В книгу «Воробьишко» классика отечественной литературы Максима Горького вошли хрестоматийные сказки и рассказы «Воробьишко», «Дед Архип и Ленька», «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике», которые проходят в начальной и средней школе. Яркие произведения писателя увлекут ребят и расскажут им о жизни детей в дореволюционной России.
Для младшего и среднего школьного возраста.
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey май 2017 г.
Комментарии биолога – учитель биологии Елена Андреевна Маслова и ученики 10 биологического класса ГБОУ школы № 57 г. Москвы Анна Маковская, Дарья Файзуллина, Галия Мурсалимова, Мария Крупская
© ООО «Издательство АСТ», 2017
У воробьёв совсем так же, как у людей: взрослые воробьи и воробьихи – пичужки скучные и обо всём говорят, как в книжках написано, а молодежь – живёт своим умом.
Жил-был желторотый воробей, звали его Пудик, а жил он над окошком бани, за верхним наличником, в тёплом гнезде из пакли, моховинок и других мягких материалов. Летать он ещё не пробовал, но уже крыльями махал и всё выглядывал из гнезда: хотелось поскорее узнать – что такое божий мир и годится ли он для него?
– Что, что? – спрашивала его воробьиха-мама.
Он потряхивал крыльями и, глядя на землю, чирикал:
– Чересчур черна, чересчур!
Прилетал папаша, приносил букашек Пудику и хвастался:
– Чив ли я?
Мама-воробьиха одобряла его:
– Чив, чив!
А Пудик глотал букашек и думал: «Чем чванятся – червяка с ножками дали – чудо!»
И всё высовывался из гнезда, всё разглядывал.
– Чадо, чадо, – беспокоилась мать, – смотри – чебурахнешься!
– Чем, чем? – спрашивал Пудик.
– Да не чем, а упадёшь на землю, кошка – чик! и слопает! – объяснял отец, улетая на охоту.
Так всё и шло, а крылья расти не торопились.
Подул однажды ветер – Пудик спрашивает:
– Что, что?
– Ветер дунет на тебя – чирик! и сбросит на землю – кошке! – объяснила мать.
Это не понравилось Пудику, он и сказал:
– А зачем деревья качаются? Пусть перестанут, тогда ветра не будет…
Пробовала мать объяснить ему, что это не так, но он не поверил – он любил объяснять всё по-своему.
Идёт мимо бани мужик, машет руками.
– Чисто крылья ему оборвала кошка, – сказал Пудик, – одни косточки остались!
– Это человек, они все бескрылые! – сказала воробьиха.
– Почему?
– У них такой чин, чтобы жить без крыльев, они всегда на ногах прыгают, чу?
– Зачем?
– Будь-ка у них крылья, так они бы и ловили нас, как мы с папой мошек…
– Чушь! – сказал Пудик. – Чушь, чепуха! Все должны иметь крылья. Чать, на земле хуже, чем в воздухе!.. Когда я вырасту большой, я сделаю, чтобы все летали.
Пудик не верил маме; он ещё не знал, что если маме не верить, это плохо кончится.
Он сидел на самом краю гнезда и во всё горло распевал стихи собственного сочинения:
Пел, пел да и вывалился из гнезда, а воробьиха за ним, а кошка – рыжая, зелёные глаза – тут как тут.
Испугался Пудик, растопырил крылья, качается на сереньких ногах и чирикает:
– Честь имею, имею честь…
А воробьиха отталкивает его в сторону, перья у неё дыбом встали – страшная, храбрая, клюв раскрыла – в глаз кошке целит.
– Прочь, прочь! Лети, Пудик, лети на окно, лети…
Страх приподнял с земли воробьишку, он подпрыгнул, замахал крыльями – раз, раз и – на окне!
Тут и мама подлетела – без хвоста, но в большой радости, села рядом с ним, клюнула его в затылок и говорит:
– Что, что?
– Ну что ж! – сказал Пудик. – Всему сразу не научишься!
А кошка сидит на земле, счищая с лапы воробьихины перья, смотрит на них – рыжая, зелёные глаза – и сожалительно мяукает:
– Мяа-аконький такой воробушек, словно мы-ышка… мя-увы…
И всё кончилось благополучно, если забыть о том, что мама осталась без хвоста…
В тексте воробей – недавно вылупившийся птенец, ведь потомство воробьёв вылетает из гнезда уже через десять дней. А у птенцов окрас отличается от раскраски взрослой особи, в том числе у птенцов клюв жёлтого цвета и темнеет с возрастом. Так же птенцы отличаются от взрослых птиц размерами, окраской и формой тела. Например, у молодых воробьёв тело более округлое, а перья ярче.
Да, бывают, например конечности (то есть «ножки») морских кольчатых многощетинковых червей. Они родственники обычных дождевых червей, но гораздо крупнее – до полуметра. Но здесь имеется в виду гусеница, а она совсем не червяк. Гусеницы – личинки бабочек. У некоторых других насекомых, например у жуков, тоже бывают личинки, похожие на червяков.
Вернее спросить почему: деревья качаются под ветром, так как обладают запасом гибкости, что позволяет им не ломаться. А ветер, в свою очередь, возникает из-за движения воздуха. Тёплый воздух легче холодного, он поднимается вверх, там остывает и опускается вниз.
Физически в одиночку – не может, но в данном случае воробьиха поступает согласно распространённому поведенческому стереотипу – набору передающихся из поколения в поколение поведенческих реакций. Когда у животного нет возможности убежать, оно пытается показаться противнику большим и тем самым напугать его. И очень часто хищник, не ожидающий такого отпора, пугается и отступает. А здесь воробьиха защищает своего детёныша, и поэтому особенно яростно пугает кошку.
Да, может, хотя и не сможет летать и удерживать равновесие. Ведь хвост у птиц – это руль и дополнительная опора в полёте. Без хвоста воробьихе будет сложно взлетать и лететь. Она сможет летать только с ветки на ветку, перепархивая. Держать равновесие тоже будет сложно, например, сидя на тонких ветках. Таким образом, выжить птице будет невероятно сложно.
Скворцу, отнятому у кота, бабушка обрезала сломанное крыло, а на место откушенной ноги ловко пристроила деревяшку и, вылечив птицу, учила её говорить. Стоит, бывало, целый час перед клеткой на косяке окна – большой такой, добрый зверь – и густым голосом твердит переимчивой, чёрной как уголь птице:
– Ну, спроси: скворушке – кашки!
Скворец, скосив на неё круглый, живой глаз юмориста, стучит деревяшкой о тонкое дно клетки, вытягивает шею и свистит иволгой, передразнивает сойку, кукушку, старается мяукнуть кошкой, подражает вою собаки, а человечья речь не даётся ему.
– Да ты не балуй! – серьёзно говорит ему бабушка. – Ты говори: скворушке – кашки!
Чёрная обезьяна в перьях оглушительно орёт что-то похожее на слова бабушки, – старуха смеётся радостно, даёт птице просяной каши с пальца и говорит:
– Я тебя, шельму, знаю: притворяшка ты – всё можешь, всё умеешь!
И ведь выучила скворца: через некоторое время он довольно ясно просил каши, а завидя бабушку, тянул что-то похожее на
– Дра-астуй…
Певчая птица длиной около 20 см, чёрного с металлическим отливом цвета. Зимой у скворцов появляются светлые крапинки. Клюв длинный, чёрный, весной, в сезон размножения – жёлтый. Скворцы известны своей способностью к звукоподражанию – то есть способны копировать многие звуки. Например, звуки транспорта, других животных, человеческую речь.
Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка – продавать…
Я обзавёлся хорошими снастями; беседы со старыми птицеловами многому научили меня, – я один ходил ловить птиц почти за тридцать вёрст, в Кстовский лес, на берег Волги, где в мачтовом сосняке водились клесты и ценимые любителями синицы-аполлоновки – длиннохвостые белые птички редкой красоты.
Бывало – выйдешь с вечера и всю ночь шлёпаешь по казанскому тракту, иногда – под осенним дождём, по глубокой грязи. За спиною обшитый клеёнкой мешок, в нём садки и клетки с приманочной птицей. В руке солидная ореховая палка. Холодновато и боязно в осенней тьме, очень боязно!.. Стоят по сторонам дороги старые, битые громом берёзы, простирая над головой моей мокрые сучья; слева, под горой, над чёрной Волгой, плывут, точно в бездонную пропасть уходя, редкие огоньки на мачтах последних пароходов и барж, бухают колёса по воде, гудят свистки.
С чугунной земли встают избы придорожных деревень, подкатываются под ноги сердитые, голодные собаки, сторож бьёт в било и пугливо кричит:
– Кто идёт? Кого черти носят – не к ночи будь сказано?
Я очень боялся, что у меня отнимут снасти, и брал с собою для сторожей пятаки. В деревне Фокиной сторож подружился со мной и всё ахал:
– Опять идёшь? Ах ты, бесстрашный, непокойный житель ночной, а?
Звали его Нифонт, был он маленький, седенький, похожий на святого, часто он доставал из-за пазухи репу, яблоко, горсть гороху и совал мне в руки, говоря:
– На-ко, друг, я те гостинцу припас, покушай в сладость.
И провожал меня до околицы.
– Айда, с Богом!
В лес я приходил к рассвету, налаживал снасти, развешивал манков, ложился на опушке леса и ждал, когда придет день. Тихо. Всё вокруг застыло в крепком осеннем сне; сквозь сероватую мглу чуть видны под горою широкие луга: они разрезаны Волгой, перекинулись через неё и расплылись, растаяли в туманах. Далеко, за лесами луговой стороны, восходит не торопясь посветлевшее солнце, на чёрных гривах лесов вспыхивают огни, и начинается странное, трогающее душу движение: всё быстрее встаёт туман с лугов и серебрится в солнечном луче, а за ним поднимаются с земли кусты, деревья, стога сена, луга точно тают под солнцем и текут во все стороны, рыжевато-золотые. Вот солнце коснулось тихой воды у берега, – кажется, что вся река подвинулась, подалась туда, где окунулось солнце. Восходя всё выше, оно, радостное, благословляет, греет оголённую, озябшую землю, а земля кадит сладкими запахами осени. Прозрачный воздух показывает землю огромной, бесконечно расширяя её. Все плывет в даль и манит дойти до синих краев земли. Я видел восход солнца в этом месте десятки раз, и всегда предо мною рождался новый мир, по-новому красивый…
Я как-то особенно люблю солнце, мне нравится самое имя его, сладкие звуки имени, звон, скрытый в них; люблю, закрыв глаза, подставить лицо горячему лучу, поймать его на ладонь руки, когда он проходит мечом сквозь щель забора или между ветвей. Когда солнце поднимется над лугами, я невольно улыбаюсь от радости.
Надо мной звенит хвойный лес, отряхивая с зелёных лап капли росы; в тени, под деревьями, на узорных листьях папоротника сверкает серебряной парчой иней утреннего заморозка. Порыжевшая трава примята дождями, склонённые к земле стебли неподвижны, но когда на них падает светлый луч – заметен лёгкий трепет в травах, быть может последнее усилие жизни.
Проснулись птицы: серые московки пуховыми шариками падают с ветки на ветку, огненные клесты крошат кривыми носами шишки на вершинах сосен, на конце сосновой лапы качается белая аполлоновка, взмахивая длинными рулевыми перьями, чёрный бисерный глазок недоверчиво косится на сеть, растянутую мной. И как-то вдруг слышишь, что уже весь лес, за минуту важно задумчивый, налился сотнями птичьих голосов, наполнен хлопотами живых существ, чистейших на земле.
Мне немножко жалко ловить пичужек, совестно сажать их в клетки, мне больше нравится смотреть на них, но охотничья страсть и желание заработать деньги побеждают сожаление.
Птицы смешат меня своими хитростями: лазоревая синица внимательно и подробно осмотрела западню, поняла, чем она грозит ей, и, зайдя сбоку, безопасно, ловко таскает семя сквозь палочки западни. Синицы очень умны, но они слишком любопытны, и это губит их. Важные снегири – глуповаты: они идут в сеть целой стаей, как сытые мещане в церковь: когда их накроешь, они очень удивлены, выкатывают глаза и щиплют пальцы толстыми клювами. Клёст идёт в западню спокойно и солидно; поползень, неведомая, ни на кого не похожая птица, долго сидит перед сетью, поводя длинным носом, опираясь на толстый хвост; он бегает по стволам деревьев, как дятел, всегда сопровождая синиц. В этой дымчатой пичужке есть что-то жуткое, она кажется одинокой, никто её не любит, и она никого. Она, как сорока, любит воровать и прятать мелкие блестящие вещи.
К полудню я кончаю ловлю, иду домой лесом и полями, – если идти большой дорогой, через деревни, мальчишки и парни отнимут клетки, порвут и поломают снасть – это уже было испытано мною.
Я прихожу к вечеру усталый, голодный, но мне кажется, что за день я вырос, узнал что-то новое, стал сильнее.
Мачтовый сосняк – это сосновый лес, из сосен с высокими, ровными, прямыми стволами. Действительно, раньше сосны использовали для корабельных мачт и снастей. Так как ветви у таких сосен начинаются высоко, то большая часть ствола ровная, без сучков.
Приманочная птица – это птица, которая криком или пением привлекает своих собратьев. Птицы слышат песни чужака и прилетают посмотреть и прогнать конкурента. Этим пользуются охотники – ловят подлетевших птиц. Хорошей приманочной птицей считались спокойные.
Репа – это овощ, с округлым желтоватым съедобным корнем. Репа была основным овощем в славянской кухне, такой как картофель сейчас. Её запекали и варили – «парили». Но на питательных качествах дело не заканчивалось. Репа обладает лекарственными свойствами: поэтому отваром лечили горло и зубную боль.
Осенью опадают и начинают перегнивать листья, отмирает трава. Исчезают запахи цветов и свежей зелёной травы. Остаётся запах преющей (перегнивающей) листвы, а он немного сладковатый. Чаще идут дожди, и поэтому пахнет землёй. Появляются запахи плодов: яблок, боярышника, груши, сливы и др.
У папоротников нет настоящих листьев, но у них есть прообраз листа, а точнее, целая система ветвей, лежащих в одной плоскости. Ботаническое название этому – плосковетка, или вайя. Папоротники – очень древние растения. Наверное, с тех пор у них и сохранилась способность пропускать к нижним листьям свет и струи дождя.
Сейчас её называют ополовник или хвостатая синичка. Пушистая бело-чёрно-рыжая птичка, меньше воробья и с длинным хвостом. Клюв очень маленький, короткий и толстый. Название своё получила за то, что издали напоминает круглый половник с длинной ручкой. В XIX в. птицеловы считали её самой красивой из мелких птиц России.
Поползень – это единственная птица из всех наших самых завзятых древолазов, которая умеет передвигаться на отвесном стволе вниз головой, цепляясь острыми коготками. Это небольшая подвижная птица; с плотным тельцем, большой головой и короткой, почти незаметной шеей. Грудка имеет оттенки голубовато-серого цвета.
Однажды маленький мальчик Евсейка, – очень хороший человек! – сидя на берегу моря, удил рыбу. Это очень скучное дело, если рыба, капризничая, не клюёт. А день был жаркий: стал Евсейка со скуки дремать и – бултых! – свалился в воду.
Свалился, но ничего, не испугался и плывёт тихонько, а потом нырнул и тотчас достиг морского дна.
Сел на камень, мягко покрытыйрыжими водорослями, смотрит вокруг – очень хорошо!
Ползёт не торопясь алая морская звезда, солидно ходят по камням усатые лангусты, боком-боком двигается краб; везде на камнях, точно крупные вишни, рассеяны актинии, и всюду множество всяких любопытных штук: вот цветут-качаются морские лилии, мелькают, точно мухи, быстрые креветки, вот тащится морская черепаха, и над её тяжёлым щитом играют две маленькие зелёные рыбёшки, совсем как бабочки в воздухе, и вот по белым камням везёт свою раковину рак-отшельник. Евсейка, глядя на него, даже стих вспомнил:
И вдруг слышит над головою у него точно кларнет запищал:
– Вы кто такой?
Смотрит – над головою у него огромнейшая рыба в сизо-серебряной чешуе, выпучила глаза и, оскалив зубы, приятно улыбается, точно её уже зажарили и она лежит на блюде среди стола.
– Это вы говорите? – спросил Евсейка.
– Я-а…
Удивился Евсейка и сердито спрашивает:
– Как же это вы? Ведь рыбы не говорят!
А сам думает: «Вот так раз! Немецкий я вовсе не понимаю, а рыбий язык сразу понял! Ух, какой молодчина!»
И, приосанясь, оглядывается: плавает вокруг него разноцветная игривая рыбёшка и – смеётся, разговаривает:
– Глядите-ка! Вот чудище приплыло: два хвоста!
– Чешуи – нет, фи!
– И плавников только два!
Некоторые, побойчее, подплывают прямо к носу и дразнятся:
– Хорош-хорош!
Евсейка обиделся: «Вот нахалки! Будто не понимают, что перед ними настоящий человек…»
И хочет поймать их, а они, уплывая из-под рук, резвятся, толкают друг друга носами в бока и поют хором, дразня большого рака:
А он, свирепо шевеля усами, ворчит, вытягивая клешни:
– Попадитесь-ка мне, я вам отстригу языки-то!
«Серьёзный какой», – подумал Евсейка.
Большая же рыба пристаёт к нему:
– Откуда это вы взяли, что все рыбы – немые?
– Папа сказал.
– Что такое – папа?
– Так себе… Вроде меня, только – побольше, и усы у него. Если не сердится, то очень милый…
– А он рыбу ест?
Тут Евсейка испугался: скажи-ка ей, что ест!
Поднял глаза вверх, видит сквозь воду мутно-зелёное небо и солнце в нём, жёлтое, как медный поднос; подумал мальчик и сказал неправду:
– Нет, он не ест рыбы, костлявая очень…
– Однако – какое невежество! – обиженно вскричала рыба. – Не все же мы костлявые! Например – моё семейство…
«Надо переменить разговор», – сообразил Евсей и вежливо спрашивает:
– Вы бывали у нас наверху?
– Очень нужно! – сердито фыркнула рыба. – Там дышать нечем…
– Зато – мухи какие…
Рыба оплыла вокруг него, остановилась прямо против носа, да вдруг и говорит:
– Мух-хи? А вы зачем сюда приплыли?
«Ну, начинается! – подумал Евсейка. – Съест она меня, дура!..»
И, будто бы беззаботно, ответил:
– Так себе, гуляю…
– Гм? – снова фыркнула рыба. – А может быть, вы – уже утопленник?
– Вот ещё! – обиженно крикнул мальчик. – Нисколько даже. Я вот сейчас встану и…
Попробовал встать, а не может, точно его тяжёлым одеялом окутали – ни поворотиться, ни пошевелиться!
«Сейчас я начну плакать», – подумал он, но тотчас же сообразил, что плачь не плачь, в воде слёз не видно, и решил, что не стоит плакать, – может быть, как-нибудь иначе удастся вывернуться из этой неприятной истории.
А вокруг – господи! – собралось разных морских жителей – числа нет!
На ногу взбирается голотурия, похожая на плохо нарисованного поросёнка, и шипит:
– Желаю с вами познакомиться поближе…
Дрожит перед носом морской пузырь, дуется, пыхтит, – укоряет Евсейку:
– Хорош-хорош! Ни рак, ни рыба, ни моллюск, ай-я-яй!
– Погодите, я, может, ещё авиатором буду, – говорит ему Евсей, а на колени его влез лангуст и, ворочая глазами на ниточках, вежливо спрашивает:
– Позвольте узнать, который час?
Проплыла мимо сепия, совсем как мокрый носовой платок; везде мелькают сифонофоры, точно стеклянные шарики, одно ухо щекочет креветка, другое – тоже щупает кто-то любопытный, даже по голове путешествуют маленькие рачки, – запутались в волосах и дёргают их.
«Ой, ой, ой!» – воскликнул про себя Евсейка, стараясь смотреть на всё беззаботно и ласково, как папа, когда он виноват, а мамаша сердится на него.
А вокруг в воде повисли рыбы – множество! – поводят тихонько плавниками и, вытаращив на мальчика круглые глаза, скучные, как алгебра, бормочут:
«Дуры! – обиженно думает Евсейка. – У меня по русскому языку в прошлом году две четвёрки было…»
И делает такой вид, будто он ничего не слышит, даже хотел беззаботно посвистеть, – но – оказалось – нельзя: вода лезет в рот, точно пробка.
А болтливая рыба всё спрашивает его:
– Нравится вам у нас?
– Нет… то есть – да, нравится!.. У меня дома… тоже очень хорошо, – ответил Евсей и снова испугался:
«Батюшки, что я говорю?! Вдруг она рассердится, и начнут они меня есть…»
Но вслух говорит:
– Давайте как-нибудь играть, а то мне скучно…
Это очень понравилось болтливой рыбе, она засмеялась, открыв круглый рот так, что стали видны розовые жабры, виляет хвостом, блестит острыми зубами и старушечьим голосом кричит:
– Это хорошо – поиграть! Это очень хорошо – поиграть!
– Поплывёмте наверх! – предложил Евсей.
– Зачем? – спросила рыба.
– А вниз уже нельзя ведь! И там, наверху, – мухи.
– Мух-хи! Вы их любите?
Евсей любил только маму, папу и мороженое, но ответил:
– Да…
– Ну что ж? Поплывём! – сказала рыба, перевернувшись головой вверх, а Евсей тотчас цап её за жабры и кричит:
– Я – готов!
– Стойте! Вы, чудище, слишком засунули свои лапы в жабры мне…
– Ничего!
– Как это – ничего? Порядочная рыба не может жить не дыша.
– Господи! – вскричал мальчик. – Ну, что вы спорите всё? Играть так играть…
А сам думает: «Лишь бы только она меня немножко подтащила наверх, а там уже я вынырну».
Поплыла рыба, будто танцуя, и поёт во всю мочь:
Маленькие рыбёшки кружатся и хором орут:
Плыли, плыли, чем выше – тем всё быстрее и легче, и вдруг Евсейка почувствовал, что голова его выскочила на воздух.
– Ой!
Смотрит – ясный день, солнце играет на воде, зелёная вода заплёскивает на берег, шумит, поёт. Евсейкино удилище плавает в море, далеко от берега, а сам он сидит на том же камне, с которого свалился, и уже весь сухой!
– Ух! – сказал он, улыбаясь солнцу, – вот я и вынырнул.
Эти водоросли называются бурыми. У них есть специальные клетки – хроматофоры, в которых находится красящее вещество – пигмент. Он придаёт им тёмно-рыжую окраску. Эти водоросли растут в основном на скалах вдоль побережья морей. Многие виды бурых водорослей находятся под охраной. Самая известная съедобная бурая водоросль – «морская капуста». Её научное название – ламинария.
Раки-отшельники живут в раковинах моллюсков, которые они находят на дне. Передвигаются они, наполовину высунувшись из раковины и волоча её за собой. Ещё у них правая клешня больше, чем левая. Левой рак собирает пищу и охотится, а правой закрывает раковину в случае опасности. Отшельник – это человек, который живёт уединённо, не любит общаться с другими. Вот и рак закрывается от всех.
На самом деле рыбы говорят между собой и издают разные звуки. Многие похожи на стук, щелчки. А например, морские петухи в Чёрном море «хрюкают». Фахаки, ядовитые рыбы тёплых субтропических морей, поют самые громкие рыбьи песни, похожие на вой сирены. Звуки позволяют обитателям морских глубин находить друг друга даже в кромешной тьме.
Нет. Морские раки всеядные, то есть едят всё: водоросли, умерших животных, растения и их плоды (например, рак – пальмовый вор любит есть кокосы). Речной рак питается водорослями и различными водными растениями, а зимой – опавшими листьями. Ест падаль. А вот живых рыб ловить у него плохо получается – ловкости не хватает.
Голотурий ещё называют морскими огурцами. Это такие морские животные, родственники морских звёзд. Их много видов. Больше всего голотурий живёт в тропических коралловых рифах. Они правда чем-то похожи на огурцы – имеют продолговатую форму тела, чаще всего их окраска зеленоватая, коричневая или чёрная. Чтобы защититься от врагов, голотурия выбрасывает свои внутренние органы наружу. Потерянные органы быстро отрастают. Рот у голотурии окружён щупальцами и напоминает пятачок, поэтому автор сравнивает голотурию с поросёнком.
Чешуя очень гладкая, она помогает рыбе быстрее плавать, облегчая скольжение в воде. Чешуйки жёсткие, они защищают рыбу от повреждений и от зубов хищников. А усы – это органы чувств рыбы. Кроме того, некоторые рыбы, например сом, используют свои усы как приманку: они сливаются с дном и машут усами так, словно это червяки.
Жабры – орган дыхания. Через жабры рыбы получают кислород. Он разносится по всему организму с помощью крови, поэтому возле жабр много капилляров. Чтобы кислород легче проникал в кровь, кожа на жабрах очень тонкая, стенки капилляров тоже. Вот текущая в капиллярах кровь и просвечивает, окрашивая жабры в красноватый цвет.
Щука – хищная рыба. Она питается другими рыбами, в том числе и лещами, но маленькими. Чтобы поймать рыбку, щука незаметно плавает вокруг неё, караулит добычу, чтобы в нужный момент ухватить её. И плавает она так, будто осторожно ходит. Иногда щука охотится из засады. Спрячется где-нибудь за корягойи поджидает, пока другая рыбка мимо не проплывёт.
Щука обычно хватает свою добычу за бок зубами. Леща не так-то просто ухватить за бок – лещ приплюснутый с боков, вертикально плоский. С крупным лещом щуке не справится – пасть так широко не откроется. Поэтому она может питаться маленькими лещиками. А ещё щука может съесть мышку или крота, случайно упавшего в воду.
Миша был мальчик-непоседа, ему всегда хотелось что-нибудь делать, и, если его не отпускали гулять, он целый день вертелся, как волчок, под ногами взрослых.
Каждому мальчику и девочке хорошо известно, что взрослые – народ, всегда занятый какими-то скучными делами, поэтому они ужасно часто говорят маленьким:
«Не мешайте!»
Мише особенно часто приходилось слышать это слово и от мамы, которая вечно была занята делами, и от папы, который целые дни сидел у себя в кабинете, сочиняя разные книжки, очень большие и, должно быть, скучные, – Мише не давали читать эти книжки.
Мама была очень хорошая, точно куколка, и папа тоже, но он был похож не на куклу, а на индейца.
Вот однажды перед весной, когда погода испортилась, каждый день шёл дождь и снег, гулять было нельзя и Миша особенно усердно мешал папе с мамой заниматься делами, папа спросил его:
– Слушай, Миша, тебе очень скучно?
– Как арифметика! – сказал Миша.
– Ну, возьми вот эту тетрадку и записывай в неё всё интересное, что с тобой случится, понимаешь? Это называется: «дневник». Ты будешь вести дневник!
Миша взял тетрадку и спросил:
– А что случится интересное?
– Я же не знаю! – сказал папа, закуривая папироску.
– А почему не знаешь?
– Потому что когда я был маленький, то плохо учился и ко всем приставал с глупыми вопросами, а сам ни о чём не думал, – понял? Ну, иди!
Миша понял, что папа намекает на него и не желает говорить с ним; он хотел обидеться, Миша, да уж очень хорошие глаза были у папы. Он только спросил:
– А кто будет делать интересное?
– Ты сам, – ответил папа. – Уходи, пожалуйста, не мешай!
Миша ушёл в свою комнату, разложил тетрадку на столе и, подумав, написал на первой странице:
«Ето дневник.
Папа дал мне хоршую тетрадку. Если я буду писать в неё что хочу, так будет интересное».
Написал, посидел немножко, осмотрел комнату, – всё в ней такое знакомое.
Он встал и отправился к папе. Папа встретил его нелюбезно.
– Ты, брат, опять явился?
– Смотри, – сказал Миша, подавая тетрадку, – вот я уж написал. Так надо?
– Так, так, – торопливо сказал папа. – Только «это» пишется через «э», и не «хоршую», а «хорошую», – иди!
– А что надо ещё писать? – спросил Миша, подумав.
– Всё, что хочешь! Выдумай что-нибудь и пиши… стихи пиши!
– Которые стихи?
– Не которые, а сам сочини! Отстань, приставала!
Папа взял его за руку, вывел за дверь и плотно закрыл её. Это уж было невежливо, и теперь Миша обиделся. Придя к себе, он снова сел за стол, развернул тетрадь и стал думать: «И чего бы ещё написать?» Было скучно. Мама считает бельё в столовой; в кухню, где всегда интересно, не велят ходить, а на улице – дождь и туман.
Было утро, четверть десятого, Миша посмотрел на часы и вдруг тихонько усмехнулся, а потом написал:
Он очень обрадовался, что у него вышли стихи; вскочил и побежал в столовую, крича:
– Мам, мам, я стихи сочинил, смотри-ка!
– Девять, – сказала мама, перекладывая салфетки. – Не мешай. Десять, одиннадцать…
Миша обнял её одной рукой за шею, а другой поднёс тетрадку прямо к носу ей.
– Да мама же! Ты посмотри…
– Двенадцать, – о, господи! Ты меня свалишь на пол…
Она всё-таки взяла тетрадку, прочитала стихи и огорчила Мишу, сказав:
– Ну, это, наверное, папа тебе подсказал, а во-вторых, «на стене» пишется через «ять» в обоих случаях.
– И в стихах через «ять»? – печально спросил Миша.
– Да, да, в стихах, – не мешай мне, пожалуйста; иди, занимайся!
– Чем?
– Ах! Ну, пиши стихи дальше…
– А как надобно дальше?
– Придумай сам. Ну, висят часы, они тикают звучно… и ещё что-нибудь, вот и будут стихи.
– Хорошо, – сказал Миша и покорно ушёл к себе. Там он написал о часах мамины слова:
но дальше ничего не мог придумать, а уж как старался, даже подбородок себе выпачкал чернилами, не только пальцы.
И вдруг, – как будто кто-то подсказал ему, – он придумал четвёртую строку:
Это правда: Мише было очень скучно, но когда он написал четвёртую строку, то ему от радости даже жарко стало.
Он вскочил и стремглав помчался к папе, но папа – хитрый человек! – запер дверь кабинета. Миша постучал.
– Кто там? – спросил папа из-за двери.
– Открой скорее, – горячо сказал Миша, – это я. Я стихи написал, очень ловко.
– Поздравляю, продолжай, – пробормотал папа.
– Так я хочу прочитать тебе!
– После прочитаешь…
– Я сейчас хочу!
– Мишка, отстань!
Миша наклонился к скважине дверного замка и прочитал стихи, но вышло так, как будто он в колодец кричал, – папа не ответил ему.
Это окончательно обидело Мишу, он снова тихонько ушёл в свою комнату, минуту постоял у окна, прижав лоб к холодному стеклу, а потом сел за стол и начал писать то, что думал.
«Папа обманул меня, что если писать дневник, так будет интересно, – ничего не будет. Это он, чтобы я ему не мешал. Уж я знаю. Когда мама сердится, он называет маму злая курица, а сам тоже. Вчера я играл в кегли его серебряным портсигаром, так он рассердился получше мамы. А сам говорит. Они оба такие. Когда Нина Петровна, которая поёт, разбила чашку, так они сказали: это ничего и пустяки, а когда я чего-нибудь разбиваю, так они говорят сто слов».
Вспомнив, как несправедливо обращаются с ним папа и мама, Миша едва не заплакал, так жалко ему стало и себя и папу с мамой; оба они такие хорошие, а с ним не умеют хорошо вести себя.
Он встал и снова подошёл к окну: на карнизе сидел, ощипываясь, мокрый воробей. Миша долго смотрел, как он прихорашивается, разглаживая жёлтым носом русые свои перья, около носа они заершились у него, точно усы у папы.
Потом Миша подумал стихами:
Дальше стихами не думалось, но и этого было достаточно. Миша почувствовал гордость собою, подбежал к столу, записал стихи и приписал ещё:
«Стихи писать очень просто, нужно только посмотреть на что-нибудь, вот и всё, а они уж сами сложатся. Пускай папа не форсит, я тоже захочу, так буду писать книжки, да ещё стихами. Научусь ставить знаки препинания и «ять» где надо, вот и буду. Рама, мама, упряма, дама. Из этого тоже можно сделать стихи, а я не хочу. Я не буду писать стихи и дневник тоже. Если вам не интересно, так и мне тоже, и не надо заставлять меня писать. И, пожалуйста, не приставайте ко мне».
Мише стало так грустно, что он чуть-чуть не заплакал, но в это время пришла учительница Ксения Ивановна, маленькая, румяная, с жемчужными капельками тумана на бровях.
– Здравствуй, – сказала она. – Отчего ты такой надутый?
Миша важно нахмурил брови:
– Не мешайте мне! – проговорил он папиным голосом и написал в тетрадке:
«Папа называет учительницу курносенькой девчушкой и что ей ещё надо в куклы играть».
– Что с тобой? – удивилась учительница, растирая кукольными лапками свои розовые щёки. – Что ты пишешь?
– Нельзя сказать, – ответил Миша. – Это папа велел написать дневник и всё интересное, о чём я думаю. Обо всём.
– Что же ты придумал интересного? – спросила учительница, заглянув в тетрадку.
– Ещё ничего нет, только стихи, – сказал Миша.
– Ошибок-то, ошибок! – воскликнула учительница. – Стихи, да. Ну, это, конечно, папа сочинил, а не ты…
Миша снова обиделся: что такое? Никто не верит ему! И сказал учительнице:
– Если так, тогда я не буду заниматься!
– Это почему?
– Потому, что не буду!
Тут учительница прочитала то, что Миша написал о ней, покраснела, взглянула в зеркало и тоже обиделась:
– Ах ты, и про меня написал, вот как! Это правда, что папа говорит?
– Вы думаете, он вас боится? – спросил Миша.
Учительница подумала, ещё раз взглянула в зеркало и сказала:
– Так не хочешь заниматься?
– Нет.
– Хорошо. Пойду спрошу, как посмотрит на это мама.
Она ушла.
Миша посмотрел вслед ей и стал писать: «Я накапризничал Ксении Ивановне, как мама папе, пусть она не пристаёт и не мешает. Если меня никто не любит, то всё равно. Потом я извинюсь перед учительницей и тоже запишу в тетрадку. И буду писать целый день, как папа, и никто меня не увидит. И обедать не буду никогда, даже когда на сладкое печёные яблоки. Не буду ночью спать, всё пишу-пишу, и пусть мама утром говорит мне, как папе, что я изведусь и у меня будут нервы. И плачет. А мне всё равно. Если меня никто не любит, так уж всё равно».
Он едва успел дописать, как в комнату вошла мама с Ксенией Ивановной; мама молча взяла у него тетрадку, и её милые глаза, улыбаясь, стали читать Мишины мысли.
– Господи, – тихонько воскликнула она. – Ах, какой… Нет, это нужно показать отцу!
Она ушла с тетрадкой в руках.
«Накажут!» – подумал Миша и спросил учительницу:
– Наябедничали?
– Но если ты не слушаешься…
– Я не лошадь, чтобы слушаться…
– Миша! – вскричала учительница, но Миша сердито продолжал:
– Я не могу учиться и думать обо всём и всё записывать…
Он мог бы сказать ещё многое, но вошла горничная и сказала, что его зовёт папа.
– Слушай-ка, брат! – заговорил папа, придерживая ладонью усы, чтобы они не шевелились, а в другой руке зажав Мишину тетрадку, – поди-ка сюда!
Папины серые глаза светились весело, а мама лежала на диване, уткнув голову в кучу маленьких подушек, и плечи её дрожали, как будто она смеялась.
«Не накажут», – догадался Миша.
Папа поставил его перед собой, сжал коленями и, приподняв пальцем Мишин подбородок, спросил:
– Ты капризничаешь, да?
– Да, капризничаю, – сознался Миша.
– А зачем это?
– Так.
– Ну, всё-таки зачем?
– Да я не знаю, – сказал Миша, подумав. – Ты не обращаешь на меня внимания, мама тоже не обращает, и учительница тоже… нет, она не тоже, – она пристаёт!
– Ты обиделся? – тихонько спросил папа.
– Ну да, обиделся, конечно…
– А ты не обижайся! – дружески посоветовал папа. – Это не я тебя обижаю и не мама, – видишь, она хохочет тихонько, валяясь на диване? И мне тоже смешно, да я уж потом похохочу…
– А почему смешно? – спросил Миша.
– Я тебе скажу почему, только после.
– Нет, почему? – настаивал Миша.
– Да, видишь ли, ты у нас очень смешной!
– Ну-у, – недоверчиво сказал Миша.
Папа посадил его на колени себе и сказал, пощекотав за ухом:
– Давай говорить серьёзно, ладно?
– Ладно, – согласился Миша и нахмурил брови.
– Никто тебя не обижал, это плохая погода обижает тебя, понял? Была бы хорошая погода, солнце, весна, ты бы гулял, и всё было бы хорошо! А в дневнике ты чепуху написал…
– Сам велел, – сказал Миша, пожимая плечами.
– Ну, брат, чепуху писать я тебя не просил!
– Может, не просил, – согласился Миша. – Я уж не помню. А у меня чепуха вышла?
– Вышла, брат! – сказал папа, качая головой.
– А у тебя, когда ты пишешь, тоже чепуха выходит? – спросил Миша.
Мама вскочила с дивана и убежала, точно у неё кофе перекипел, она даже зафыркала, как фыркает кипящий кофейник. Миша понял, что это она смеётся, но только не хочет показать, что ей смешно.
Эти взрослые – тоже порядочные притворяшки. Папе тоже хотелось смеяться, он надул щёки докрасна, ощетинил усы и фыркал носом.
– У меня, – сказал он, – тоже иногда чепуха выходит. Это очень трудно – писать, чтобы всё было хорошо и правдиво. Стишки ты придумал неплохо, а всё остальное не годится.
– Почему? – спросил Миша.
– Сердито очень. Ты у меня – критик, а я не знал этого, – ты всех критикуешь. Это нужно начинать с себя самого, ты сначала себя хорошенько раскритикуй. А то и этого не надо, давай лучше бросим писать дневник.
Раскрашивая красным и синим карандашом папину бумагу, Миша сказал:
– Давай бросим, а то это тоже скучно, как учиться. Только ты сам ведь выдумал это, – ты сказал: «Пиши, будет интересно». Я и стал писать, а ничего не случилось. Слушай-ка, можно сегодня не учиться?
– Почему? – спросил папа.
– Я лучше почитаю с Ксенией Ивановной.
– Можно не учиться, – весело согласился папа. – Только нам с тобой надобно извиниться перед учительницей, а то мы наговорили и написали про неё не… ладно!
Папа встал и, ведя Мишу за руку в его комнату, тихонько сказал:
– Конечно, это правда, что она немножко курносенькая, но лучше не напоминать ей об этом. Этого, брат, не исправишь словами, и нос на всю жизнь даётся тот или иной. Вот у тебя веснушки на носу и по всей рожице, – ладно ли будет, если я тебя стану звать пёстреньким?
– Неладно, – согласился Миша.
На этом и кончается благополучная история о том, как Миша писал дневник.
У индейцев широкое лицо, выраженные скулы, чёрные глаза, смуглая кожа, чёрные волосы. Возможно, папа Миши имел какие-то похожие черты. А ещё иногда индейцев называют краснокожими. Может, папа Миши обгорел на солнце?
Да, это происходит, когда некоторые летящие снежинки подтаивают, попадая в тёплый воздух у поверхности земли. Снежинки – это замёрзшие кристаллики льда. Когда они тают, образуется вода, и получается мелкий дождь. Вот и идёт одновременно и дождь – растаявшие снежинки, и снег – нерастаявшие.
С добрым взглядом, ласковые. У человека глаза хорошие, когда он смотрит на то, что ему нравится, знает, что произойдёт что-нибудь хорошее. Когда смотришь на близких людей, глаза блестят и как будто улыбаются.
Дневник нужен для записи наблюдений, интересной информации, чтобы не забыть её и проанализировать в дальнейшем и сохранить эту информацию. Биологи записывают в дневник свои наблюдения и делают из них выводы, например, какие птицы живут в лесу.
Наш глаз похож на шарик. Спереди у нас в глазах есть линза, она называется хрусталик. На задней стенке его находится специальный аппарат. Он называется сетчатка. Свет проходит через хрусталик и должен попасть на сетчатку, тогда человек видит хорошо, чётко. Но глаз может иметь вытянутую форму вместо круглой. Тогда свет не будет доходить до сетчатки, и человек будет плохо видеть вдаль и хорошо вблизи. Это называется близорукость. Если глаз укорочен, то человек хорошо видит предметы, которые находятся далеко, но плохо видит близкие предметы.
Раньше, когда люди писали перьями, чернила делали из сажи, чернильных грибов, дубовых галлов. Галл – это такое образование на листе дуба, которое получается из-за попадания внутрь листа личинки насекомых. В Японии и Китае использовали «чернила» осьминогов и их родственников – каракатиц. Теперь чернила делают из восков, жиров и красителей.
Нет, просто «курица» в разговорном языке употребляется как ругательство. Когда человек злится и ворчит, он похож на раскудахтавшуюся курицу. Кудахтать же курицы начинают в момент тревоги и опасности. Если опасность реальна, например кошка, то курица может и больно клюнуть.
Ощипывается здесь – щиплет свои перья клювом. Таким образом, он пытается их отжать. Когда перья воробья намокают, они становятся настолько тяжёлыми, что птица не может летать. Поэтому воробью необходимо высушить свои перья. К тому же с мокрыми перьями птицы начинают мёрзнуть. Как человек в мокрой одежде.
Все люди разные. Внешность и её особенности передаются нам от наших родителей. Кроме того, внешние признаки зависят от расы человека. Например, у представителей европеоидной расы нос выступает сильно; у негроидной – нос широкий и плоский; у монголоидной – плоский с низкой переносицей.
Щёки часто краснеют, когда нам холодно или стыдно. Когда холодно, организм старается нас согреть. Поэтому кровеносные сосуды на щеках расширяются, крови становится больше, и щёки краснеют. Когда мы смущаемся, сосуды также расширяются, а мы краснеем. Отсюда и появилось выражение «вгонять в краску» – сделать так, чтобы кто-то покраснел.
Люди одомашнили лошадей очень давно, примерно в третьем тысячелетии до нашей эры. Они специально отбирали самых послушных лошадей, чтобы этот признак сохранялся. Поэтому лошади действительно очень послушны. Они могут выполнять тяжёлую работу, помогать человеку в поле или перевозить что-либо. Лошади очень преданные и покладистые животные, но они умеют за себя постоять.
Брови нужны для того, чтобы защищать глаза. Когда мы выполняем какую-то тяжёлую работу, на лбу выступают капли пота. Брови отводят эти капли от глаз. Точно так же брови работают во время дождя. Без бровей не так просто было бы человеку выразить свои эмоции. Мы хмурим, сближаем, брови, когда сердимся. Поднимаем брови, когда удивляемся.
Погода – это состояние воздушной оболочки нашей планеты – атмосферы – в данном месте в данное время. Хорошей обычно называют солнечную тёплую погоду без сильного ветра. Плохой – пасмурную, холодную и ветреную. То, какая сейчас погода, зависит от многих причин. Например, от времени года, направления ветра, близости моря и т. д.
Усы – это волосы над верхней губой. За появление усов и бороды отвечают специальные «мужские» гормоны. Гормоны – это такие вещества. Они регулируют различные процессы в организме. У женщин их действие подавляется другими гормонами, и усы у них не растут.
Веснушки – это такие пятнышки на коже, которые образуются из-за скопления красящего вещества – меланина. Они появляются, чтобы защитить кожу от воздействия солнечных лучей. Обычно веснушки появляются у людей со светлой кожей или с рыжими волосами. У животных с голой светлой кожей веснушки тоже бывают, например, у голых кошек.
Жил-был Иванушка-дурачок, собою красавец, а что ни сделает, всё у него смешно выходит – не так, как у людей.
Нанял его в работники один мужик, а сам с женой собрался в город; жена и говорит Иванушке:
– Останешься ты с детьми, гляди за ними, накорми их!
– А чем? – спрашивает Иванушка.
– Возьми воды, муки, картошки, покроши да свари – будет похлёбка!
Мужик приказывает:
– Дверь стереги, чтобы дети в лес не убежали!
Уехал мужик с женой; Иванушка влез на полати, разбудил детей, стащил их на пол, сам сел сзади их и говорит:
– Ну, вот, я гляжу за вами!
Посидели дети некоторое время на полу, – запросили есть: Иванушка втащил в избу кадку воды, насыпал в неё полмешка муки, меру картошки, разболтал всё коромыслом и думает вслух:
– А кого крошить надо?
Услыхали дети – испугались:
– Он, пожалуй, нас искрошит!
И тихонько убежали вон из избы.
Иванушка посмотрел вслед им, почесал затылок, – соображает: «Как же я теперь глядеть за ними буду? Да ещё дверь надо стеречь, чтобы она не убежала!»
Заглянул в кадушку и говорит:
– Варись, похлёбка, а я пойду за детьми глядеть!
Снял дверь с петель, взвалил её на плечи себе и пошёл в лес; вдруг навстречу ему Медведь шагает – удивился, рычит:
– Эй ты, зачем дерево в лес несёшь?
Рассказал ему Иванушка, что с ним случилось, – Медведь сел на задние лапы и хохочет:
– Экой ты дурачок! Вот я тебя съем за это!
А Иванушка говорит:
– Ты лучше детей съешь, чтоб они в другой раз отца-матери слушались, в лес не бегали!
Медведь ещё сильней смеётся, так и катается по земле со смеху!
– Никогда такого глупого не видал! Пойдём, я тебя жене своей покажу!
Повёл его к себе в берлогу. Иванушка идёт, дверью за сосны задевает.
– Да брось ты её! – говорит Медведь.
– Нет, я своему слову верен: обещал стеречь, так уж устерегу!
Пришли в берлогу. Медведь говорит жене:
– Гляди, Маша, какого я тебе дурачка привел! Смехота!
А Иванушка спрашивает Медведицу:
– Тётя, не видала ребятишек?
– Мои – дома, спят.
– Ну-ка, покажи, не мои ли это?
Показала ему Медведица трёх медвежат; он говорит:
– Не эти, у меня двое было.
Тут и Медведица видит, что он глупенький, тоже смеётся:
– Да ведь у тебя человечьи дети были!
– Ну да, – сказал Иванушка, – разберёшь их, маленьких-то, какие чьи!
– Вот забавный! – удивилась Медведица и говорит мужу: – Михайло Потапыч, не станем его есть, пусть он у нас в работниках живёт!
– Ладно, – согласился Медведь, – он хоть и человек, да уж больно безобидный!
Дала Медведица Иванушке лукошко, приказывает:
– Поди-ка набери малины лесной, – детишки проснутся, я их вкусненьким угощу!
– Ладно, это я могу! – сказал Иванушка. – А вы дверь постерегите!
Пошёл Иванушка в лесной малинник, набрал малины полное лукошко, сам досыта наелся, идёт назад к медведям и поёт во всё горло:
Пришёл в берлогу, кричит:
– Вот она, малина!
Медвежата подбежали к лукошку, рычат, толкают друг друга, кувыркаются, – очень рады!
А Иванушка, глядя на них, говорит:
– Эхма, жаль, что я не Медведь, а то и у меня дети были бы!
Медведь с женой хохочут.
– Ой, батюшки мои! – рычит Медведь. – Да с ним жить нельзя, со смеху помрёшь!
– Вот что, – говорит Иванушка, – вы тут постерегите дверь, а я пойду ребятишек искать, не то хозяин задаст мне!
А Медведица просит мужа:
– Миша, ты бы помог ему!
– Надо помочь, – согласился Медведь, – уж очень он смешной!
Пошёл Медведь с Иванушкой лесными тропами, идут – разговаривают по-приятельски.
– Ну и глупый же ты! – удивляется Медведь, а Иванушка спрашивает его:
– А ты – умный?
– Я-то?
– Ну да!
– Не знаю.
– И я не знаю. Ты – злой?
– Нет. Зачем?
– А по-моему – кто зол, тот и глуп. Я вот тоже не злой. Стало быть, оба мы с тобой не дураки будем!
– Ишь ты, как вывел! – удивился Медведь.
Вдруг видят: сидят под кустом двое детей, уснули. Медведь спрашивает:
– Это твои, что ли?
– Не знаю, – говорит Иванушка, – надо их спросить. Мои – есть хотели.
Разбудили детей, спрашивают:
– Хотите есть?
Те кричат:
– Давно хотим!
– Ну, – сказал Иванушка, – значит, это и есть мои! Теперь я поведу их в деревню, а ты, дядя, принеси, пожалуйста, дверь, а то самому мне некогда, мне ещё надобно похлёбку варить!
– Уж ладно! – сказал Медведь. – Принесу!
Идёт Иванушка сзади детей, смотрит за ними в землю, как ему приказано, а сам поёт:
Пришёл в избу, а уж хозяева из города воротились, видят: посреди избы кадушка стоит, доверху водой налита, картошкой насыпана да мукой, детей нет, дверь тоже пропала, – сели они на лавку и плачут горько.
– О чём плачете? – спросил их Иванушка.
Тут увидали они детей, обрадовались, обнимают их, а Иванушку спрашивают, показывая на его стряпню в кадке:
– Это чего ты наделал?
– Похлёбку!
– Да разве так надо?
– А я почему знаю – как?
– А дверь куда девалась?
– Сейчас её принесут, – вот она!
Выглянули хозяева в окно, а по улице идёт Медведь, дверь тащит, народ от него во все стороны бежит, на крыши лезут, на деревья; собаки испугались – завязли, со страху, в плетнях, под воротами; только один рыжий петух храбро стоит среди улицы и кричит на Медведя:
– Кину в реку-у!..
Муку, как правило, делают, перемалывая семена злаков, чаще всего пшеницы и ржи. Бывает, что используют кукурузу и сою, ячмень. Ещё первобытные люди измельчали зёрна различных злаковых растений в муку при помощи камней. Постепенно техника измельчения муки развивалась и совершенствовалась. Сегодня для этого используют различные виды мельниц, по-разному измельчающие зерно для опрёделенных целей.
Медведи вообще не живут полными семьями – мама, папа, дети. Только мама и дети, и то пока медвежата не станут самостоятельными. Иногда вместе с мамой с медвежатами можно встретить и старших братьев-сестёр, рождённых в прошлом году.
Лукошко – маленькую корзинку – плели из веток ивы или коры. Часто использовали липовый луб – внутреннюю часть коры липы. Лукошко из всех видов корзин – самая маленькая и лёгкая корзинка. Их широко использовали, например, при посеве зёрен и семян, для ловли пчелиного роя. А ещё лукошки использовали в качестве… подушек!
Смотря с кем сравнивать. Есть более быстрые и юркие жуки, например жужелицы или скакуны. А есть и более медленные и неуклюжие, например жуки-навозники. А так божьи коровки довольно юркие насекомые. Попробуйте поймать её на листе какого-нибудь растения и сами в этом убедитесь.
Ящерицы – это небольшие животные, относящиеся к рептилиям. Маленькие потомки динозавров, очень юркие. Похожи на змеек с четырьмя лапками. Наши ящерицы обычно зелёного и коричневого цвета (см. с. 66), тропические могут быть разноцветные. Летом ящериц можно увидеть греющимися на солнце.
Конечно! Лисы – очень близкие родственники собак и, как собаки, могут сидеть. Но сидят лисы в природе очень редко. Например, когда самцы лис сторожат нору со своей самкой и детенышами. Или когда самки лис присматривают за своими детьми. Чаще, если всё спокойно, лисы ложатся и, как собаки, сворачиваются клубочком. Обычно самец лисицы («лисовин») выбирает холм или возвышенность неподалёку и оттуда наблюдает за окрестностями.
В общем-то, да. Петухи – самцы куриц – привыкли защищать от врагов и конкурентов. У одного петуха может быть несколько «жён», и всех надо оберегать. А врагов у куриц много: кошки, собаки, хищные птицы. Зачастую враги крупней, чем сам петух. Трусливый петух вряд ли справится с такой задачей.
Пепе – лет десять, он хрупкий, тоненький, быстрый, как ящерица, пёстрые лохмотья болтаются на узких плечах, в бесчисленные дыры выглядывает кожа, тёмная от солнца и грязи.
Он похож на сухую былинку, – дует ветер с моря и носит её, играя ею, – Пепе прыгает по камням острова, с восхода солнца по закат, и ежечасно откуда-нибудь льётся его неутомимый голосишко:
Его всё занимает: цветы, густыми ручьями текущие по доброй земле, ящерицы среди лиловатых камней, птицы в чеканной листве олив, в малахитовом кружеве виноградника, рыбы в тёмных садах на дне моря и форестьеры на узких, запутанных улицах города: толстый немец, с расковырянным шпагою лицом, англичанин, всегда напоминающий актёра, который привык играть роль мизантропа, американец, которому упрямо, но безуспешно хочется быть похожим на англичанина, и неподражаемый француз, шумный, как погремушка.
– Какое лицо! – говорит Пепе товарищам, указывая всевидящими глазами на немца, надутого важностью до такой степени, что у него все волосы дыбом стоят. – Вот лицо, не меньше моего живота!
Пепе не любит немцев, он живёт идеями и настроениями улицы, площади и тёмных лавочек, где свои люди пьют вино, играют в карты и, читая газеты, говорят о политике.
– Нам, – говорят они, – нам, бедным южанам, ближе и приятнее славяне Балкан, чем добрые союзники, наградившие нас за дружбу с ними песком Африки.
Всё чаще говорят это простые люди юга, а Пепе всё слышит и всё помнит.
Скучно, ногами, похожими на ножницы, шагает англичанин, – Пепе впереди его и напевает что-то из заупокойной мессы или печальную песенку:
Товарищи Пепе идут сзади, кувыркаясь со смеха, и прячутся, как мыши, в кусты, за углы стен, когда форестьер посмотрит на них спокойным взглядом выцветших глаз.
Множество интересных историй можно рассказать о Пепе.
Однажды какая-то синьора поручила ему отнести в подарок подруге её корзину яблок своего сада.
– Заработаешь сольдо! – сказала она. – Это ведь не вредно тебе…
Он с полной готовностью взял корзину, поставил её на голову себе и пошёл, а воротился за сольдо лишь вечером.
– Ты не очень спешил! – сказала ему женщина.
– Но всё-таки я устал, дорогая синьора! – вздохнув, ответил Пепе. – Ведь их было более десятка!
– В полной до верха корзине? Десяток яблок?
– Мальчишек, синьора.
– Но – яблоки?
– Сначала – мальчишки: Микеле, Джованни…
Она начала сердиться, схватила его за плечо, встряхнула.
– Отвечай, ты отнёс яблоки?
– До площади, синьора! Вы послушайте, как хорошо я вёл себя: сначала я вовсе не обращал внимания на их насмешки, – пусть, думаю, они сравнивают меня с ослом, я всё стерплю из уважения к синьоре, – к вам, синьора. Но когда они начали смеяться над моей матерью, – ага, подумал я, ну, это вам не пройдёт даром. Тут я поставил корзину, и – нужно было видеть, добрая синьора, как ловко и метко попадал я в этих разбойников, – вы бы очень смеялись!
– Они растащили мои плоды?! – закричала женщина.
Пепе, грустно вздохнув, сказал:
– О нет. Но те плоды, которые не попали в мальчишек, разбились о стены, а остальные мы съели, после того как я победил и помирился с врагами…
Женщина долго кричала, извергая на бритую голову Пепе все проклятия, известные ей, – он слушал её внимательно и покорно, время от времени прищёлкивая языком, а иногда, с тихим одобрением, восклицая:
– О-о, как сказано! Какие слова!
А когда она, устав, пошла прочь от него, он сказал вслед ей:
– Но, право, вы не беспокоились бы так, если б видели, как метко попадал я прекрасными плодами вашего сада в грязные головы этих мошенников, – ах, если б вы видели это! – вы дали бы мне два сольдо вместо обещанного одного!
Грубая женщина не поняла скромной гордости победителя, – она только погрозила ему железным кулаком.
Сестра Пепе, девушка много старше, но не умнее его, поступила прислугой – убирать комнаты – на виллу богатого американца. Она сразу же стала чистенькой, румяной и, на хороших хлебах, начала заметно наливаться здоровым соком, как груша в августе.
Брат спросил её однажды:
– Ты ешь каждый день?
– Два и три раза, если хочу, – с гордостью ответила она.
– Пожалела бы зубы! – посоветовал ей Пепе и задумался, а потом спросил снова:
– Очень богат твой хозяин?
– Он? Я думаю – богаче короля!
– Ну, оставим глупости соседям! А сколько брюк у твоего хозяина?
– Это трудно сказать.
– Десять?
– Может быть, больше…
– Поди-ка, принеси мне одни не очень длинные и тёплые, – сказал Пепе.
– Зачем?
– Ты видишь – какие у меня?
Видеть это было трудно, – от штанов Пепе на ногах его оставалось совсем немного.
– Да, – согласилась сестра, – тебе необходимо одеться! Но он ведь может подумать, что мы украли?
Пепе внушительно сказал ей:
– Не нужно считать людей глупее нас! Когда от многого берут немножко, это не кража, а просто делёжка!
– Ведь это песня! – не соглашалась сестра, но Пепе быстро уговорил её, а когда она принесла в кухню хорошие брюки светло-серого цвета и они оказались несколько длиннее всего тела Пепе, он тотчас догадался, как нужно сделать.
– Дай-ка нож! – сказал он.
Вдвоём они живо превратили брюки американца в очень удобный костюм для мальчика: вышел несколько широковатый, но уютный мешок, он придерживался на плечах верёвочками, их можно было завязывать вокруг шеи, а вместо рукавов отлично служили карманы.
Они устроили бы ещё лучше и удобнее, но им помешала в этом супруга хозяина брюк: явилась в кухню и начала говорить самые грубые слова на всех языках одинаково плохо, как это принято американцами.
Пепе ничем не мог остановить её красноречие, он морщился, прикладывал руку к сердцу, хватался в отчаянии за голову, устало вздыхал, но она не могла успокоиться до поры, пока не явился её муж.
– В чём дело? – спросил он.
И тогда Пепе сказал:
– Синьор, меня очень удивляет шум, поднятый вашей синьорой, я даже несколько обижен за вас. Она, как я понял, думает, что мы испортили брюки, но уверяю вас, что для меня они удобны! Она, должно быть, думает, что я взял последние ваши брюки и вы не можете купить других…
Американец, спокойно выслушав его, заметил:
– А я думаю, молодчик, что надобно позвать полицию.
– Да-а? – очень удивился Пепе. – Зачем?
– Чтобы тебя отвели в тюрьму…
Это очень огорчило Пепе, он едва не заплакал, но сдержался и сказал с достоинством:
– Если это вам нравится, синьор, если вы любите сажать людей в тюрьму, то – конечно! Но я бы не сделал так, будь у меня много брюк, а у вас ни одной пары! Я бы дал вам две, пожалуй – три пары даже; хотя три пары брюк нельзя надеть сразу! Особенно в жаркий день…
Американец расхохотался; ведь иногда и богатому бывает весело.
Потом он угощал Пепе шоколадом и дал ему франк.
Пепе попробовал монету зубом и поблагодарил:
– Благодарю вас, синьор! Кажется, монета настоящая?
Всего лучше Пепе, когда он один стоит где-нибудь в камнях, вдумчиво разглядывая их трещины, как будто читая по ним тёмную историю жизни камня. В эти минуты живые его глаза расширены, подёрнуты красивой плёнкой, тонкие руки за спиною и голова, немножко склонённая, чуть-чуть покачивается, точно чашечка цветка. Он что-то мурлычет тихонько, – он всегда поёт.
Хорош он также, когда смотрит на цветы, – лиловыми ручьями льются по стене глицинии, а перед ними этот мальчик вытянулся струною, будто вслушиваясь в тихий трепет шёлковых лепестков под дыханием морского ветра.
Смотрит и поёт:
– Фиорино-о… фиорино-о…
Издали, как удары огромного тамбурина, доносятся глухие вздохи моря. Играют бабочки над цветами, – Пепе поднял голову и следит за ними, щурясь от солнца, улыбаясь немножко завистливой и грустной, но всё-таки доброй улыбкой старшего на земле.
– Чо! – кричит он, хлопая ладонями, пугая изумрудную ящерицу.
А когда море спокойно, как зеркало, и в камнях нет белого кружева прибоя, Пепе, сидя где-нибудь на камне, смотрит острыми глазами в прозрачную воду: там, среди рыжеватых водорослей, плавно ходят рыбы, быстро мелькают креветки, боком ползёт краб. И в тишине, над голубою водой, тихонько течёт звонкий, задумчивый голос мальчика:
Взрослые люди говорят о мальчике:
– Этот будет анархистом!
А кто подобрей, из тех, что более внимательно присматриваются друг ко другу, – те говорят иначе:
– Пепе будет нашим поэтом…
Пасквалино же, столяр, старик с головою, отлитой из серебра, и лицом, точно с древней римской монеты, мудрый и всеми почитаемый Пасквалино говорит своё:
– Дети будут лучше нас, и жить им будет лучше!
Очень многие верят ему.
В Италии много гор, и камни бывают там самых разных цветов, в зависимости от минералов, эти горы образующиех. В Италии добывают один из самых дорогих мраморов с фиолетовым отливом. Может быть, автор его имел в виду.
При правильной постановке корзины она оказывается над позвоночным столбом, поэтому вес распределяется равномерно. На каждый участок приходится небольшое давление, к тому же распределению веса и компенсации давления способствуют межпозвоночные диски и изгибы позвоночника. Изгибы превращают позвоночник в некое подобие пружины, которая компенсирует вес за счёт распределения нагрузки и равномерного сжатия.
Ослы – сильные и выносливые животные. Их часто использовали для перевозки больших грузов. Через спину осла перекидывали широкий ремень, к которому привязывали большие корзины. Возможно, Пепе напомнил гружёного осла?
Да. Внутри яблока находятся семена. А сама мякоть – это разросшееся основание цветка. Из-за различия климата могут отличаться какие-то параметры: например, высота, плодовитость, сладость плодов, сроки созревания. Но в целом яблони не слишком различаются.
Нет, не обязательно. Время созревания зависит от многих факторов: климата, погоды, сорта дерева. На юге, в тёплое лето, груши могут созреть в конце июля – начале августа. А на севере в этот же год позднее. Есть ранние (летние) сорта. Их плоды собирают в августе, а поздние (зимние) только через два месяца, в начале октября и даже в ноябре.
Италия расположена южнее, в зоне субтропического средиземноморского климата. То есть там, во-первых, теплее. А во-вторых, гораздо более плавные переходы между сезонами. Италия располагается на берегу Средиземного моря. Летом оно нагревается, а зимой медленно остывает. Тёплое море зимой согревает Италию, как большая батарея.
Из семян шоколадного дерева – какао-бобов, из которых получают масло и какао-порошок для изготовления шоколада. В шоколад могут добавлять орехи, цукаты, изюм. Иногда шоколадную массу смешивают с молоком, получая молочный шоколад. Белый шоколад делается без добавления какао-порошка, из молока с маслом какао.
Чашечка – совокупность чашелистиков. Чашелистики – это листочки, защищающие цветок. Они зелёного цвета, и, собранные вместе, по форме напоминает маленькую чашу. Нет, у некоторых она частично или полностью исчезает.
Самое лучшее в мире – смотреть, как рождается день! В небе вспыхнул первый луч солнца – ночная тьма тихонько прячется в ущелья гор и трещины камней, прячется в густой листве деревьев, в кружевах травы, окроплённой росою, а вершины горы улыбаются ласковой улыбкой – точно говорят мягким теням ночи:
– Не бойтесь – это солнце!
Волны моря высоко поднимают белые головы, кланяются солнцу, как придворные красавицы своему королю, кланяются и поют:
– Приветствуем вас, владыка мира!
Доброе солнце смеётся: эти волны всю ночь, играя, кружились, кружились, и теперь они такие растрёпанные, их зелёные одежды измяты, бархатные шлейфы спутаны.
– Добрый день! – говорит солнце, поднимаясь над морем. – Добрый день, красавицы! Но – довольно, тише! Детям невозможно будет купаться, если вы не перестанете так высоко прыгать! Надо, чтобы всем на земле было хорошо, не правда ли?
Из трещин камней выбегают зелёные ящерицы и, мигая сонными глазками, говорят друг дружке:
– Сегодня будет жарко!
В жаркий день – мухи летают лениво, ящерицам легко ловить и есть их, а съесть хорошую муху – это так приятно! Ящерицы – отчаянные лакомки.
Отягощённые росою, шаловливо покачиваются цветы, точно дразнят и говорят:
– Напишите-ка, сударь, о том, как мы красивы утром, в уборе росы! Напишите-ка словами маленькие портреты цветов! Попробуйте, это легко – мы такие простые…
Хитрые штучки они! Превосходно знают, что невозможно человеку описать словами их милую красоту, и – смеются!
Сняв почтительно шляпу, я говорю им:
– Вы очень любезны! Благодарю вас за честь, но – у меня сегодня нет времени. Потом, может быть…
Они гордо улыбаются, потягиваясь к солнцу, его лучи горят в каплях росы, осыпая лепестки и листья блеском бриллиантов.
А над ними уже кружатся золотые пчёлы и осы, кружатся, жадно пьют сладкий мёд, и в тёплом воздухе льётся их густая песня:
Проснулись красногрудые малиновки; стоят, покачиваясь на тонких ножках, и тоже поют свою песню тихой радости – птицы лучше людей знают, как это хорошо – жить на земле! Малиновки всегда первые встречают солнце; в далёкой холодной России их называют «зорянками» за то, что перья на грудках этих птичек окрашены в цвет утренней зари. В кустах прыгают весёлые чижи, – серенькие с жёлтым, они похожи на уличных детей, такие же озорники и так же неустанно кричат.
Гоняясь за мошками, мелькают ласточки и стрижи, точно чёрные стрелы, и звенят радостно и счастливо, – хорошо иметь быстрые, лёгкие крылья!
Вздрагивают ветви пиний – пинии похожи на огромные чаши, и кажется, что они налиты светом солнца, как золотистым вином.
Просыпаются люди, те, для которых вся жизнь – труд; просыпаются те, кто всю жизнь украшают, обогащают землю, но – от рождения до смерти остаются бедняками.
Почему?
Ты узнаешь об этом потом, когда будешь большой, – если, конечно, захочешь узнать, а пока – умей любить солнце, источник всех радостей и сил, и будь весел, добр, как для всех одинаково доброе солнце.
Проснулись люди, и вот они идут на свои поля, к своему труду, – солнце смотрит на них и улыбается: оно лучше всех знает, сколько сделано людьми доброго на земле, оно когда-то видело её пустынной, а ныне вся земля покрыта великой работой людей – наших отцов, дедов, прадедов, – между серьёзным и, покуда, непонятным для детей, они сделали также и все игрушки, все приятные вещи на земле – синематограф, между прочим.
Ах, они превосходно работали, наши предки, есть за что любить и уважать великую работу, сделанную ими всюду вокруг нас!
Над этим не мешает подумать, дети, – сказка о том, как люди работали на земле, – самая интересная сказка мира!..
На изгородях полей рдеют розы, и всюду смеются цветы; многие из них уже увядают, но всё смотрят в синее небо, на золотое солнце; шелестят их бархатные лепестки, источая сладкий запах, и в воздухе, голубом, тёплом, полном благоуханий, тихо несётся ласковая песня:
День пришёл!
Добрый день, дети, и пусть в жизни вашей будет множество добрых дней!
Я скучно написал это?
Ничего не поделаешь: когда ребёнку минет сорок лет – он становится немножко скучен.
У рептилий, в частности у ящериц, нет зелёного пигмента. То есть за счет красящих веществ они могут быть чёрными, красными, жёлтыми, коричневыми, но не синими и не зелёными. Зелёная окраска возникает за счёт оптического эффекта – смешения жёлтого цвета от жёлтого пигмента с синим. А синий, в свою очередь, создаётся за счёт преломления белого света специальными светоотражающими клетками кожи. Большинство ящериц – хищники. Мелкие и средней величины виды питаются в основном насекомыми, пауками, моллюсками, червями.
Окраска пчёл и ос предупреждающая, ведь у них есть жало и они способны постоять за себя: жёлтый цвет опасности подчеркнут чёрными полосами. Мёд – продукт, представляющий собой частично переваренный в зобе медоносной пчелы нектар. Взрослые пчёлы питаются нектаром и пыльцой, а мёд они делают для своих детей – личинок, которые живут в сотах. Осы питаются другими насекомыми, нектаром, соком плодов растений, кровью с мяса.
Рдеть – гореть, краснеть. Одни из самых распространённых и живучих – красные сорта роз. Садовая красавица была выведена человеком из дикого шиповника. Дикие розы – в основном невысокие кусты. Розовый куст, если его правильно подрезать, разрастается и ветвится, создавая живые изгороди.
Бархатность – термин, используемый селекционерами для обозначения глубины, насыщенности цвета лепестка. Бархатные лепестки многие годы отбирались людьми. Но и без всякого вмешательства человека у многих растений цветки имеют яркие лепестки для привлечения насекомых-опылителей.
…Однажды в праздничный вечер он стоял на галерее цирка, плотно прижавшись грудью к дереву перил, и, бледный от напряжённого внимания, смотрел очарованными глазами на арену, где кувыркался ярко одетый клоун, любимец цирковой публики.
Окутанное пышными складками розового и жёлтого атласа тело клоуна, гибкое, как у змеи, мелькая на тёмном фоне арены, принимало различные позы: то лёгкие и грациозные, то уродливые и смешные; оно, как мяч, подпрыгивало в воздухе, ловко кувыркалось там, падало на песок арены и быстро каталось по ней. Потом клоун вскакивал на ноги и, смелый, довольный собой, весело смотрел на публику, ожидая от неё рукоплесканий. Она не скупилась и дружно поощряла его искусство громким смехом, криками, улыбками одобрения. Тогда он вновь извивался, кувыркался, прыгал, жонглировал своим колпаком; при каждом движении его золотые блёстки, нашитые на атласе, сверкали, как искры, а мальчик с галереи жадно следил за этой игрой гибкого тела и, прищуривая от удовольствия свои чёрные глазки, улыбался тихой улыбкой неизъяснимого удовольствия.
– Фот тяк! – ломаным языком и тонким голосом говорил клоун, перепрыгивая через стул.
– И фот тяк… – Он вспрыгнул на спинку стула, несколько секунд балансировал на ней, но вдруг неестественно изогнулся, упал и, съёжившись в ком, вместе со стулом замелькал по арене, так что, казалось, будто стул ожил и гонится за ним. Мальчик следил за всем, что делал клоун, и, увлечённый его ловкостью, невольно отражал и повторял на своей рожице все гримасы уморительно подвижного, набелённого лица. Он повторял бы и жесты, но был стиснут со всех сторон до того, что не мог двинуть рукой. Сзади на него навалился какой-то бородач в кучерском костюме, с боков тоже давили его. На галерее было душно; грудь, прижатая к дереву перил, болела, ноги ныли от усталости и полученных толчков, но – как ловок и красив этот клоун, и как люб он всем! Увлечение мальчика ловкостью артиста возвышалось до благоговейного чувства, он молчал, когда публика громко выражала свои одобрения клоуну, молчал и порой вздрагивал от желания самому быть там, на арене, кувыркаться по ней в сияющем костюме, смешить людей, слышать их похвалы и видеть сотни весёлых лиц и внимательных глаз, устремлённых на него. Сильное, но смутное чувство, властно охватившее мальчика, было, в общем, тёмным чувством – оно не оживляло, а подавляло своей силой, в нём было много грусти и зависти, ещё более обострявшихся каждый раз, когда у мальчика вспыхивала мысль о том, что всё это, красивое и приятное, как сон, должно скоро кончиться и опять ему придётся идти домой, в тёмную и грязную мастерскую…
А клоун встал на четвереньки, одну ногу вытянул и, прыгая по арене на другой и на руках, с визгом и хрюканьем скрылся, возбудив в публике дружный хохот. Следующим номером программы была борьба двух атлетов, потом выехала на лошади барыня в длинном чёрном платье и в шляпе, похожей на маленькое ведёрко, за ней вышли трое акробатов… было и ещё много разных «номеров», но из них внимание маленького зрителя заняли только двое артистов, ещё более маленьких, чем он сам. Исполнив трудное упражнение на турнике, они ушли, но и они не затушевали того впечатления, которое оставил клоун.
Когда представление кончилось и публика с шумом стала расходиться – мальчик с галереи всё ещё медлил уходить и смотрел на арену, где уже гасили огни. Вот там явился какой-то низенький господин с тростью в руке и с сигарой в зубах.
– Это и есть самый он… клоун-то, – сказал бородатый человек и, широко улыбаясь, добавил: – Очень я его хорошо знаю… хоша он и обрядился в настоящее…
Мальчик слышал эти слова и пристально смотрел на человека с сигарой, который стоял среди арены, что-то приказывая людям в красных мундирах, суетившимся по ней. Это – блестящий, ловкий клоун? И мальчик разочарованно тряхнул головой – не понравилось ему, что такой удивительный человек одевается, как самый обыкновенный модный барин. Вот если б он, Мишка, был клоуном, он так бы и ходил по улицам в ярком, широком атласном костюме с золотом и в высоком белом колпаке. И Мишка вышел из цирка, решительно недовольный этим неприятным превращением артиста в обыкновенного человека.
Длинная улица лежала пред мальчиком; по обеим сторонам её, как две нити крупных огненных бус, протягивались в даль фонари, оживлённо и безмолвно состязаясь с тьмой ночи, полной говора людей и дребезга пролёток. Вспоминая выходки клоуна, мальчик улыбался, а иногда, перепрыгивая через впадину на панели или вскакивая на ступеньку крыльца, вполголоса восклицал:
– Фот тяк! И фот тяк!..
И, воспроизводя на лице гримасы и ужимки, потешавшие публику, мальчик порой останавливался пред окнами магазинов и серьёзно подолгу рассматривал своё отражение на стекле.
Удовлетворённый видом своей исковерканной гримасами скуластой рожицы с маленькими, живыми, чёрнымиглазами, он весело подпрыгивал и свистал. Но уже в нём являлось нечто портившее ему настроение – память, оживлённая боязнью наказания, чувством, которое постоянно жило в худой груди Мишки, – память упорно восстановляла пред ним завтрашний день – тяжёлый, суетливый день!
Завтра утром он проснётся, разбуженный сердитым окриком кухарки, и пойдёт ставить самовар для мастеров. Потом приготовит посуду для чая на длинном столе среди мастерской и станет будить мастеров, а они будут ругать его и лягаться ногами… Пока они пьют чай – он должен прибрать их постели, вымести мастерскую, потом, выпив стакан холодного и спитого чая, он достанет из угла мастерской большую каменную плиту, положит её на табурет и с пирамидальным камнем в руках усядется растирать краски. От возни тяжёлым камнем по плите у него заболят, заноют и руки, и плечи, и спина. После обеда около часа отдыха, он уберёт со стола и, свернувшись где-нибудь в углу, – заснёт, как котёнок… а разбудят его пинком. Может быть, его заставят чистить пемзой доски, зашпаклёванные под иконы, и он, кашляя и чихая, долго будет дышать тонкой меловой пылью. И так весь день, до ужина…
Единственное приятное, что испытывал Мишка и чего он всегда с нетерпением ждал, – это приказание бежать куда-нибудь – к столяру за досками для икон, в москательную лавку, в кабак за водкой… А самым неприятным и даже страшным для него было копотливое и требовавшее большой осторожности поручение заготовить яичных желтков для красок (Краски, которыми пишут большинство икон, разводятся на желтке яиц. –
Скучную и нелёгкую жизнь изживал он…
…Дойдя до ворот хмурого двухэтажного дома, окрашенного в какую-то рыжую краску, Мишка торкнулся в калитку и, убедившись, что она заперта, тотчас же решил перелезть через забор, что и исполнил быстро и бесшумно, как кошка. Проникая во двор таким необычным путём, он избегал подзатыльника, которым непременно отплатил бы ему дворник за беспокойство отворить калитку, – ведь всегда приятно получать одним подзатыльником меньше против того, сколько вам их назначено – от судьбы. А кроме этого, Мишке было и невыгодно, чтоб дворник видел, где он ляжет спать. Хитрый мальчик для сна всегда выбирал самые укромные уголки двора – этим он выигрывал у хозяина несколько лишних минут сна, ибо поутру, для того, чтоб разбудить Мишку, – сначала нужно было найти его. И теперь он тихо пробрался в угол двора, там в узкой дыре между поленницей дров и стеной погреба зарылся в солому и рогожи, с наслаждением вытянулся на спине и несколько секунд смотрел в небо. В небе сверкали звёзды… Они напомнили Мишке золотые блёстки на атласном костюме клоуна, он зажмурил глаза, улыбнулся сквозь дрёму и, беззвучно, одними губами, повторив: «Фот тяк…», – уснул крепким детским сном.
…Проснуться его заставило странное ощущение: ему показалось, что левая нога его быстро бежит куда-то и тащит за собой всё тело. Он с испугом открыл глаза.
– Чертёнок! – укоризненно говорила кухарка, дёргая его за ногу: – Опять ты спрятался? Вот я ужо – погоди! – скажу хозяйке…
– Это я, тётенька Палагея, не прятался, – вот, ей-богу, не прятался! – И Мишка, вскочив на ноги, убеждённо перекрестился.
– Черти тебя спрятали?
– А я пришёл и было везде заперто… дядя Николай стал бы ругаться, – ну я – махать через ворота… – скороговоркой объяснил Мишка, зорко следя за руками тётеньки Палагеи.
– Иди, иди, шишига, ставь самовар-от, ведь уж скоро шесть часо-ов…
– Это я чичас! – с полной готовностью воскликнул Мишка и, довольный тем, что так дёшево отделался, сломя голову побежал в кухню.
Там, бодро возясь около самовара, позеленевшего от старости, пузатого ветерана с исковерканными боками, Мишка вступил в беседу с кухаркой.
– Ну уж в цирке вчерась – ах тётенька! здорово представляли! – щуря глаза от удовольствия, сказал он.
– Я тоже было хотела пойти, – угрюмо отозвалась кухарка и со злым вздохом добавила: – Да разве у нас вырвешься!
– Вам нельзя, – серьёзно сказал Мишка, и так как он был великий дипломат, то, ответив кухарке сочувственным вздохом, – пояснил свои слова: – Потому вы вроде как на каторге…
– То-то что…
– А уж был там паяц один… ах и шельма!
– Смешной? – заинтересовалась кухарка оживлением Мишки.
– Тоись просто уморушка! Согнёт он какой-нибудь крендель – так все за животики и возьмутся! – живо описал Мишка, держа в руках пучок зажжённой лучины.
– Ишь ты… люблю я этих паяцев… клади лучину-то в самовар – руки сожжёшь.
– Фюить! Готово!.. Рожа у него – как на пружинах… уж он её и так кривит и эдак… – Мишка показал, как именно паяц кривит рожу.
Кухарка взглянула на него и расхохоталась.
– Ах ты… таракан ты… ведь уж перенял! Ступай убирай мастерскую-то, ангилютка.
– И фот тяк! – пискливо крикнул Мишка, исчезая из кухни, сопровождаемый добродушным смехом Палагеи. Прежде чем попасть в мастерскую, он подбежал в сенях к кадке с водой и, глядя в неё, проделал несколько гримас. Выходило настолько хорошо, что он даже сам рассмеялся.
…Этот день стал для него роковым днём и днём триумфа. С утра он рассказывал в мастерской о клоуне, воспроизводил его гримасы, изгибы его тела, пискливую речь и всё, что врезалось в его память. Мастеров томила скука, они рады были и той незатейливой забаве, которую предлагал им увлечённый Мишка, они поощряли его выходки и к вечеру уже звали его – паяц.
– Паяц! На-ко вымой кисти!
– Паяц! Принеси лазури!
И Мишка, чувствуя себя героем дня, белкой прыгал по мастерской, всё более входя в роль потешника, гримасничая и ломаясь. Эта роль, привлекая к нему общее и доброе внимание мастеров, льстила его маленькому самолюбию и весь день охраняла его от щелчков, пинков и иных поощрений, обычных в его жизни. Но – чем выше встанешь, тем хуже падать, это ведь известно…
Вечером, пред концом работы, один из мастеров, писавший поясной образ св. великомученика Пантелеймона, подозвал к себе Мишку и сказал ему, чтобы он поставил икону, ещё сырую, на окно; Мишка, кривляясь, схватил образ и… смазал пальцем краску с ящичка в руке св. целителя… Бледный от испуга, он молча и вопросительно взглянул на мастера.
– Что? Дорвался? – ехидно спросил тот.
– Я нечаянно-о… – тихо протянул Мишка.
– Дай сюда…
Мишка покорно отдал ему икону и потупился.
– Давай башку!
– Господи! – умоляюще взвыл Мишка.
– Ну?!
– Дяденька! я…
Но мастер схватил его за плечи и притянул к себе. Потом он, не торопясь, запустил ему пальцы своей левой руки в волосы на затылке снизу вверх и начал медленно поднимать мальчика на воздух. Мишка подобрал под себя ноги и поджал руки, точно он думал, что от этого тело его станет легче, и с искажённым от боли лицом повис в воздухе, открыв рот и прерывисто дыша. А мастер, подняв его левой рукой на пол-аршина от пола, взмахнул в воздухе правой и с силой ударил мальчика по ягодицам сверху вниз. Это называется «встряска», она выдирает волосы с корнями и от неё на затылке является опухоль, которая долго заставляет помнить о себе.
Стоная, схватившись за голову руками, Мишка упал на пол к ногам мастера и слышал, как в мастерской смеялись над ним.
– Ловко кувыркнулся, паяц!
– Это, братцы, воздушный полёт.
– Ха-ха-ха! Мишка, а ну-ка ещё посартоморталь!
Этот смех резал Мишке душу и был намного острее боли от «встряски». Ему приказали подняться с пола и накрывать на стол для ужина. В кухне его ждало ещё огорчение. Там была хозяйка – она поймала его и начала трясти за ухо, приговаривая:
– А ты, чертёнок, спи, где велят, а не пря-чься, не пря-чься, не пря-чься.
Мишка болтал головой, стараясь попасть в такт движениям хозяйкиной руки, и чувствовал едва одолимое желание укусить эту руку.
…Через час он лежал на своей постели, под столом в мастерской, сжавшись в плотный маленький комок так, точно он хотел задавить в себе боль и горечь. В окна смотрела луна, освещая голубоватым сиянием большие иконостасные фигуры святых, стоявшие в ряд у стены. Их тёмные лики смотрели сурово и внушительно в торжественной безмятежности своей славы, лунный свет придавал им вид призраков, смягчая резкие краски и оживляя складки тяжёлых риз на их раменах.
Без дум, весь поглощённый чувством обиды, мальчик покорно ожидал, когда это чувство затихнет… а блестящие краски икон постепенно вызывали воспоминания о вчерашнем вечере, о красивых костюмах ловких, гибких людей, которые так свободно прыгают, так веселы и красивы…
…И вот он видит арену цирка и себя на ней, с необычайной лёгкостью он совершал самые трудные упражнения, и не усталостью, а сладкой и приятной негой они отзывались в его теле… Гром рукоплесканий поощрял его… полный восхищения пред своей ловкостью, весёлый и гордый, он прыгнул высоко в воздух и, сопровождаемый гулом одобрения, плавно полетел куда-то, полетел со сладким замиранием сердца… чтоб завтра снова проснуться на земле от пинка.
Скелет у змеи есть, а её позвоночник может состоять из сотен прочно соединённых позвонков. Количество позвонков достигает 141–435. Для сравнения: у человека их всего 33–34. Эта особенность подарила змеям потрясающую гибкость тела.
Гримасничать человеку позволяет большое количество мимических мышц. Выражение лица – очень важная составляющая общения, с его помощью мы передаём эмоции. Каждая мышца отвечает за небольшой участок: например, есть мышца, опускающая уголок рта и другая мышца, поднимающая уголок рта. Мимические мышцы бывают «радостные» и «грустные».
Лошади – очень удобные для цирка животные. В их диких предках заложен инстинкт: если опасно – убегай. Этим активно пользуются дрессировщики в цирке – часто мы видим лошадь, бегущую по кругу. Облегчает процесс дрессировки и то, что лошадь в природе – животное стадное; для домашней лошади человек занял место вожака, которому нужно подчиняться. Не будем забывать и о том, что в цирке мы следим не только за движениями самой лошади – не меньший интерес вызывает у нас искусство наездника. Человек давно оценил: рост и ширина спины лошади удобны для верховой езды.
Цвет глаза человека зависит от особенностей его радужки, или радужной оболочки глаза. Чёрный и коричневый (карий) цвет глаз определяется тем, что в радужке много тёмного пигмента – меланина. А вот синих «красок» в глазу нет. В синих, голубых или серых глазах меланина мало, а цвет, который мы видим, – результат рассеивания света в радужке. Кстати, по этой же причине небо и воду мы видим голубой и синей.
Раньше для изготовления красок использовали минералы, животных и растения. Растирая в порошок охру, получали жёлтую и оранжевую краски, размельчая малахит – зелёную, киноварь – алую, из толчёного угля выходила чёрная. Пурпурную краску получали из моллюсков, красную – из насекомых. Иногда рисовали разноцветной глиной. Порошок нужного цвета смешивали с водой – и краска готова. Иногда в краску для вязкости добавляли клей, или яичные белки, или молоко.
Кошка передвигается бесшумно благодаря тому, что ходит не на всей стопе, как человек, а на пружинистых пальцах. Кроме того, толстые мягкие подушечки позволяют распределять вес равномерно по всей поверхности. К тому же когти большую часть времени спрятаны в специальных складках кожи обманчиво мягких лап, что тоже способствует бесшумности ходьбы.
Самовары делали из меди. Со временем золотисто-розовые предметы из меди покрываются патиной – плёнкой зелёного цвета. Такой цвет патине придаёт карбонат меди, образующийся в присутствии воды под действием углекислого газа.
Лучина – длинная щепка сухого дерева, предназначенная для растопки печи, освещения избы. Получали её, отделяя щепки от полена специальным длинным ножом – косарем. Для освещения лучину вставляли в специальную металлическую подставку, светец, а рядом ставили тазик с песком или водой.
Пытаясь настигнуть жертву или же спасаясь от преследователя, представители животного мира совершают порой огромные прыжки. У некоторых зверей лучше получается прыгать в длину, а у других – в высоту. В лесу найдётся немало хороших прыгунов: белка и заяц, лягушка и кузнечик. Но рекорд по прыгучести принадлежит крошечным насекомым. Кошачья блоха может подпрыгнуть вверх на 34–35 см, что превышает её собственный рост почти в 130 раз! В длину блоха прыгает на расстояние, в 60 раз превышающее её собственную длину тела. А ещё одна крошка – цикада-пенница способна подпрыгнуть на высоту до 60–70 см.
Ловкость – способность выполнять нужные движения правильно, быстро переключаться с одного движения на другое. Ловкий человек хорошо умеет контролировать своё тело, что зависит от особенностей нервной системы. Гибкость – способность принимать любую позу. Она зависит от эластичности мышц и подвижности суставов. Человек становится менее гибким на холоде; мы плохо гнёмся утром, самые гибкие мы в середине дня.
Ожидая паром, они оба легли в тень от берегового обрыва и долго молча смотрели на быстрые и мутные волны Кубани у их ног. Лёнька задремал, а дед Архип, чувствуя тупую, давящую боль в груди, не мог уснуть. На тёмно-коричневом фоне земли их отрёпанные и скорченные фигуры едва выделялись двумя жалкими комками, один – побольше, другой – поменьше, утомлённые, загорелые и пыльные физиономии были совсем под цвет бурым лохмотьям.
Костлявая и длинная фигура дедушки Архипа вытянулась поперёк узкой полоски песка – он жёлтой лентой тянулся вдоль берега, между обрывом и рекой; задремавший Лёнька лежал калачиком сбоку деда. Лёнька был маленький, хрупкий, в лохмотьях он казался корявым сучком, отломленным от деда – старого иссохшего дерева, принесённого и выброшенного сюда, на песок, волнами реки.
Дед, приподняв на локте голову, смотрел на противоположный берег, залитый солнцем и бедно окаймлённый редкими кустами ивняка; из кустов высовывался чёрный борт парома. Там было скучно и пусто. Серая полоса дороги уходила от реки в глубь степи; она была как-то беспощадно пряма, суха и наводила уныние.
Его тусклые и воспалённые глаза старика, с красными, опухшими веками, беспокойно моргали, а испещрённое морщинами лицо замерло в выражении томительной тоски. Он то и дело сдержанно кашлял и, поглядывая на внука, прикрывал рот рукой. Кашель был хрипл, удушлив, заставлял деда приподниматься с земли и выжимал на его глазах крупные капли слёз.
Кроме его кашля да тихого шороха волн о песок, в степи не было никаких звуков… Она лежала по обе стороны реки, громадная, бурая, сожжённая солнцем, и только там, далеко на горизонте, еле видное старческим глазом, пышно волновалось золотое море пшеницы и прямо в него падало ослепительно яркое небо. На нём вырисовывались три стройные фигуры далёких тополей; казалось, что они то уменьшаются, то становятся выше, а небо и пшеница, накрытая им, колеблются, поднимаясь и опускаясь. И вдруг всё скрывалось за блестящей, серебряной пеленой степного марева…
Эта пелена, струистая, яркая и обманчивая, иногда притекала из дали почти к самому берегу реки, и тогда сама она была как бы рекой, вдруг излившейся с неба, такой же чистой и спокойной, как оно.
Тогда дед Архип, незнакомый с этим явлением, потирал свои глаза и тоскливо думал про себя, что эта жара да степь отнимают у него и зрение, как отняли остатки силы в ногах.
Сегодня ему было более плохо, чем всегда за последнее время. Он чувствовал, что скоро умрёт, и хотя относился к этому совершенно равнодушно, без дум, как к необходимой повинности, но ему бы хотелось умереть далеко, не здесь, а на родине, и ещё его сильно смущала мысль о внуке… Куда денется Лёнька?..
Он ставил перед собой этот вопрос по нескольку раз в день, и всегда при этом в нём что-то сжималось, холодело и становилось так тошно, что ему хотелось сейчас же воротиться домой, в Россию…
Но – далеко идти в Россию… Всё равно не дойдёшь, умрёшь где-нибудь в дороге. Здесь по Кубани подают милостыню щедро; народ всё зажиточный, хотя тяжёлый и насмешливый. Не любят нищих, потому что богаты…
Остановив на внуке увлажнённый слезой взгляд, дед осторожно погладил шершавой рукой его голову.
Тот зашевелился и поднял на него голубые глаза, большие, глубокие, не по-детски вдумчивые и казавшиеся ещё больше на его худом, изрытом оспой личике, с тонкими, бескровными губами и острым носом.
– Идёт? – спросил он и, приложив щитком руку к глазам, посмотрел на реку, отражавшую лучи солнца.
– Нет ещё, не идёт. Стоит. Чего ему здесь? Не зовёт никто, ну и стоит он… – медленно заговорил Архип, продолжая гладить внука по голове. – Дремал ты?
Лёнька неопределённо покрутил головой и вытянулся на песке. Они помолчали.
– Кабы я плавать умел, купаться бы стал, – пристально глядя на реку, заявил Лёнька. – Быстра больно река-то! Нет у нас таких рек. Чего треплет? Бежит, точно опоздать боится…
И Лёнька недовольно отвернулся от воды.
– А вот что, – заговорил дед, подумав, – давай распояшемся, пояски-то свяжем, я тебя за ногу прикручу, ты и лезь, купайся…
– Ну-у!.. – резонно протянул Лёнька. – Чего выдумал! Али ты думаешь, не стащит она тебя? И утонем оба.
– А ведь верно! Стащит. Ишь как прёт… Чай, весной-то разольётся – ух ты!.. И покосу тут – беда! Без краю покосу!
Лёньке не хотелось говорить, и он оставил слова деда без ответа, взяв в руки ком сухой глины и разминая его пальцами в пыль с серьёзным и сосредоточенным выражением на лице.
Дед смотрел на него и о чём-то думал, щуря глаза.
– Ведь вот… – тихо и монотонно заговорил Лёнька, стряхивая с рук пыль. – Земля эта теперь… взял я её в руки, растёр, и стала пыль… крохотные кусочки одни только, чуть глазом видно…
– Ну, так что ж? – спросил Архип и закашлялся, посматривая сквозь выступившие на глазах слёзы в большие сухо блестящие глаза внука. – Ты к чему это? – добавил он, когда прокашлялся.
– Так… – качнул головой Лёнька… – К тому, что, мол, вся-то она эвона какая!.. – Он махнул рукой за реку. – И всего на ней понастроено… Сколько мы с тобой городов прошли! Страсть! А людей везде сколько!
И, не умея уловить свою мысль, Лёнька снова молча задумался, посматривая вокруг себя.
Дед тоже помолчал немного и потом, плотно подвинувшись к внуку, ласково заговорил:
– Умница ты моя! Правильно сказал ты – пыль всё… и города, и люди, и мы с тобой – пыль одна. Эх ты, Лёнька, Лёнька!.. Кабы грамоту тебе!.. далеко бы ты пошёл. И что с тобой будет?..
Дед прижал голову внука к себе и поцеловал её.
– Погоди… – высвобождая свои льняные волосы из корявых, дрожащих пальцев деда, немного оживляясь, крикнул Лёнька. – Как ты говоришь? Пыль? Города и всё?
– А так уж устроено Богом, голубь. Всё – земля, а сама земля – пыль. И всё умирает на ней… Вот как! И должен потому человек жить в труде и смирении. Вот и я тоже умру скоро… – перескочил дед и тоскливо добавил: – Куда ты тогда пойдёшь без меня-то?
Лёнька часто слышал от деда этот вопрос, ему уже надоело рассуждать о смерти, он молча отвернулся в сторону, сорвал былинку, положил её в рот и стал медленно жевать.
Но у деда это было больное место.
– Что ж ты молчишь? Как, мол, ты без меня-то будешь? – тихо спросил он, наклоняясь к внуку и снова кашляя.
– Говорил уж… – рассеянно и недовольно произнёс Лёнька, искоса взглядывая на деда.
Ему не нравились эти разговоры ещё и потому, что зачастую они кончались ссорою. Дед долго говорил о близости своей смерти. Лёнька сначала слушал его сосредоточенно, пугался представлявшейся ему новизны положения, плакал, но постепенно утомлялся – и не слушал деда, отдаваясь своим мыслям, а дед, замечая это, сердился и жаловался, что Лёнька не любит деда, не ценит его забот, и наконец упрекал Лёньку в желании скорейшего наступления его, дедовой, смерти.
– Что – говорил? Глупенький ты ещё, не можешь ты понимать своей жизни. Сколько тебе от роду? Одиннадцатый год только. И хил ты, негодный к работе. Куда ж ты пойдёшь? Добрые люди, думаешь, помогут? Кабы у тебя вот деньги были, так они бы помогли тебе прожить их – это так. А милостыню-то собирать – не сладко и мне, старику. Каждому поклонись, каждого попроси. И ругают тебя, и колотят часом, и гонят… Рази ты думаешь, человеком считают нищего-то? Никто! Десять лет по миру хожу – знаю. Кусок-то хлеба в тыщу рублей ценят. Подаст да и думает, что уж ему сейчас же райские двери отворят! Ты думаешь, подают зачем больше? Чтобы совесть свою успокоить; вот зачем, друг, а не из жалости! Ткнёт тебе кусок, ну, ему и не стыдно самому-то есть. Сытый человек – зверь. И никогда он не жалеет голодного. Враги друг другу – сытый и голодный, веки вечные они сучком в глазу друг у друга будут. Потому и невозможно им жалеть и понимать друг друга…
Дедушка воодушевился злобой и тоской. От этого у него тряслись губы, старческие, тусклые глаза быстро шмыгали в красных рамках ресниц и век, а морщины на тёмном лице выступили резче.
Лёнька не любил его таким и немного боялся чего-то.
– Вот я тебя и спрашиваю, что ты станешь делать с миром? Ты – хилый ребёночек, а мир-то – зверь. И проглотит он тебя сразу. А я не хочу этого… Люблю ведь я тебя, дитятко!.. Один ты у меня, и я у тебя один… Как же я буду умирать-то? Невозможно мне умереть, а ты чтоб остался… На кого?.. Господи!.. за что ты не возлюбил раба твоего?! Жить мне невмочь и умирать мне нельзя, потому – дитё, – оберечь должен. Пестовал семь годов… на руках моих… старых… Господи, помоги мне!..
Дедушка сел и заплакал, уткнув голову в колени дрожащих ног.
Река торопливо катилась вдаль, звучно плескалась о берег, точно желая заглушить этим плеском рыдания старика. Ярко улыбалось безоблачное небо, изливая жгучий зной, спокойно слушая мятежный шум мутных волн.
– Будет, не плачь, дедушка, – глядя в сторону, суровым тоном проговорил Лёнька и, повернув к деду лицо, добавил: – Говорили обо всём уж ведь. Не пропаду. Поступлю в трактир куда ни то…
– Забьют… – сквозь слёзы простонал дед.
– Может, и не забьют. А вот как не забьют! – с некоторым задором вскричал Лёнька, – тогда что? Не дамся каждому!..
Но тут Лёнька вдруг почему-то осёкся и, помолчав, тихонько сказал.
– А то в монастырь уйду…
– Кабы в монастырь! – вздохнул дед, оживляясь, и снова начал корчиться в припадке удушливого кашля.
Над их головами раздался крик и скрип колес…
– Паро-о-м!.. Паро-о-гей! – сотрясала воздух чья-то могучая глотка.
Они вскочили на ноги, подбирая котомки и палки.
Пронзительно скрипя, на песок въехала арба. В ней стоял казак и, закинув голову в мохнатой, надвинутой на одно ухо шапке, приготовлялся гикнуть, вбирая в себя открытым ртом воздух, отчего его широкая, выпяченная вперёд грудь выпячивалась ещё более. Белые зубы ярко сверкали в шёлковой раме чёрной бороды, начинавшейся от глаз, налитых кровью. Из-под расстёгнутой рубахи и чохи, небрежно накинутой на плечи, виднелось волосатое, загорелое на солнце тело. И от всей его фигуры, прочной и большой, как и от лошади, мясистой, пегой и тоже уродливо большой, от колёс арбы, высоких, стянутых толстыми шинами, – разило сытостью, силой, здоровьем.
– Гей!.. Гей!..
Дед и внук стащили с своих голов шапки и низко поклонились.
– Здравствуйте! – гулко отрубил приехавший и, посмотрев на тот берег, где из кустов выползал медленно и неуклюже чёрный паром, стал пристально оглядывать нищих. – Из России?
– Из неё, милостивец! – с поклоном ответил Архип.
– Голодно там у вас, а?
Он спрыгнул с арбы на землю и стал что-то подтягивать в упряжке.
– И тараканы с голода мрут.
– Хо, хо! И тараканы мрут? Значит, аж крошек не осталось, всё поели? Ловко едите. А вот работаете, должно, погано. Потому, как хорошо работать станешь, не будет голоду,
– Тут, кормилец, главная причина – земля. Не родит. Высосали землю-то мы.
– Земля? – тряхнул казак головой. – Земля всегда должна родить, на то она и дана человеку. Говори: не земля, а руки. Руки плохи. От хороших рук камень не отобьётся, родит.
Подъехал паром.
Двое здоровых, краснорожих казаков, упираясь толстыми ногами в пол парома, с треском ткнули его о берег, покачнулись, бросили из рук канат и, взглянув друг на друга, стали отдуваться.
– Жарко? – оскалил зубы приехавший, вводя на паром свою лошадь и дотрагиваясь рукой до шапки.
– Эге! – ответил один из паромщиков, глубоко засунув руки в карманы шаровар, и, подойдя к арбе, заглянул в неё и повёл носом, сильно втянув в себя воздух.
Другой сел на пол и, кряхтя, стал снимать сапог.
Дед и Лёнька вошли на паром и прислонились к борту, посматривая на казаков.
– Ну, едем! – скомандовал хозяин арбы.
– А ты не везёшь ничего с собой попить? – спросил у него тот, что осматривал арбу. Его товарищ снял сапог и, прищурив глаз, смотрел в голенище.
– Ничего. А что? разве в Кубани воды мало?
– Воды!.. я не о воде.
– А о горилке? Не везу горилки.
– Как же это ты не везёшь? – задумался спрашивавший, уставив глаза в пол парома.
– Ну-ну, едем!
Казак поплевал на руки и взялся за канат. Переезжавший стал помогать ему.
– А ты, дед, что же не поможешь? – обратился паромщик, возившийся с сапогом, к Архипу.
– Где мне, родной! – жалобным тоном и качая головой, пропел тот.
– И не надо им помогать. Они и одни управятся!
И, как бы желая убедить деда в истине своих слов, он грузно опустился на колени и лёг на палубе парома.
Его товарищ лениво ругнул его и, не получив ответа, громко затопал ногами, упираясь в палубу.
Отбиваемый течением, с глухим шумом плескавшим о его бока, паром вздрагивал и качался, медленно подвигаясь вперёд.
Глядя на воду, Лёнька чувствовал, что у него сладко кружится голова и глаза, утомлённые быстрым бегом волн, дремотно слипаются. Глухой шёпот деда, скрип каната и сочный плеск волн убаюкивали его; он хотел опуститься на палубу в дремотной истоме, но вдруг что-то качнуло его так, что он упал.
Широко раскрыв глаза, он смотрел кругом. Над ним смеялись казаки, причаливая паром за обгорелый пень на берегу.
– Что, заснул? Хилый ты. Садись в арбу, довезу до станицы. И ты, дед, садись.
Благодаря казака нарочито гнусавым голосом, дед, кряхтя, влез в арбу. Лёнька тоже прыгнул туда, и они поехали в клубах мелкой чёрной пыли, заставлявшей деда задыхаться от кашля.
Казак затянул песню. Пел он странными звуками, отрывая ноты в середине и доканчивая их свистом. Казалось, он развивает звуки с клубка, как нитки, и, когда ему встречается узел, обрывает их.
Колёса жалобно скрипели, вилась пыль, дед, тряся головой, не переставая кашлял, а Лёнька думал о том, что вот сейчас приедут они в станицу и нужно будет гнусавым голосом петь под окнами: «Господи, Иисусе Христе»… Снова станичные мальчики будут задирать его, а бабы надоедать расспросами о России. Нехорошо в эту пору смотреть и на деда, который кашляет чаще, горбится ниже, отчего ему самому неловко и больно, и говорит таким жалобным голосом, то и дело всхлипывая и рассказывая о том, чего нигде и никогда не было… Говорит, что в России на улицах мрёт народ, да так и валяется, и убрать некому, потому что все люди обалдели от голода… Ничего этого они с дедом не видали нигде. А нужно всё это для того, чтобы больше подавали. Но куда её, милостыню, здесь денешь? Дома – там можно всегда продать по сорок копеек и даже по полтине за пуд, а здесь никто не покупает. Потом приходится эти куски, иногда очень вкусные, выбрасывать из котомок в степи.
– Сбирать пойдёте? – спросил казак, оглядывая через плечо две скорченные фигуры.
– Уж конечно, почтенный! – со вздохом ответил ему дед Архип.
– Встань на ноги, дед, покажу, где живу, – ночевать ко мне придёте.
Дед попробовал встать, но упал, ударившись боком о край арбы, и глухо застонал.
– Эх ты, старый!.. – буркнул казак, соболезнуя. – Ну, всё равно, не гляди; придёт пора на ночлег идти, спроси Чёрного, Андрея Чёрного, это я и есть. А теперь слезай. Прощайте!
Дед и внук очутились перед кучкой тополей и осокорей. Из-за их стволов виднелись крыши, заборы, повсюду – направо и налево – к небу вздымались такие же кучки. Их зелёная листва была одета серой пылью, а кора толстых прямых стволов потрескалась от жары.
Прямо перед нищими между двух плетней тянулся узкий проулок, они направились в этот проулок развалистой походкой много ходивших пешком людей.
– Ну, как мы, Лёня, пойдём – вместе или порознь? – спросил дед и, не дожидаясь ответа, прибавил: – Вместе бы лучше – мало больно тебе подают. Не умеешь ты просить-то…
– А куда много-то надо? Всё равно ведь не поедаем… – хмуро ответил Лёнька, оглядываясь вокруг.
– Куда? Чудашка ты!.. А вдруг подвернётся человек да и купит? Вот те и куда!.. Деньги даст. А деньги дело большое; ты с ними небось не пропадёшь, как умру-то я.
И, ласково усмехаясь, дед погладил внука рукой по голове.
– Ты знаешь ли, сколько я за путину-то скопил? А?
– А сколько? – равнодушно спросил Лёнька.
– Одиннадцать с полтиной!.. Видишь?!
Но на Лёньку не произвели впечатления эта сумма и ликующий тон деда.
– Эх ты, малыш, малыш! – вздохнул дед. – Так порознь, что ли, идём?
– Порознь…
– Ну… К церкви приходи, буде.
– Ладно.
Дед свернул в проулок налево, а Лёнька пошёл дальше. Сделав шагов десять, он услыхал дребезжащий возглас: «Благодетели и кормильцы!..» Этот возглас был похож на то, как бы по расстроенным гуслям провели ладонью с самой густой до тонкой струны. Лёнька вздрогнул и прибавил шагу. Всегда, когда слышал он просьбы деда, ему становилось неприятно и как-то тоскливо, а когда деду отказывали, он даже робел, ожидая, что вот сейчас разревётся дедушка.
До слуха его ещё долетали дрожащие, жалкие ноты дедова голоса, плутавшие в сонном и знойном воздухе над станицей. Кругом было всё так тихо, точно ночью. Лёнька подошёл к плетню и сел в тени от свесившихся через него на улицу ветвей вишни. Где-то гулко жужжала пчела…
Сбросив котомку с плеч, Лёнька положил на неё голову и, немного посмотрев в небо сквозь листву над его лицом, крепко заснул, укрытый от взглядов прохожих густым бурьяном и решётчатой тенью плетня…
Проснулся он, разбуженный странными звуками, колебавшимися в воздухе, уже посвежевшем от близости вечера. Кто-то плакал неподалёку от него. Плакали по-детски – задорно и неугомонно. Звуки рыданий замирали в тонкой минорной ноте и вдруг снова и с новой силой вспыхивали и лились, всё приближаясь к нему. Он поднял голову и через бурьян поглядел на дорогу.
По ней шла девочка лет семи, чисто одетая, с красным и вспухшим от слёз лицом, которое она то и дело вытирала подолом белой юбки. Шла она медленно, шаркая босыми ногами по дороге, вздымая густую пыль, и, очевидно, не знала, куда и зачем идёт. У неё были большие чёрные глаза, теперь – обиженные, грустные и влажные, маленькие, тонкие, розовые ушки шаловливо выглядывали из прядей каштановых волос, растрёпанных и падавших ей на лоб, щёки и плечи.
Она показалась Лёньке очень смешной, несмотря на свои слёзы, – смешной и весёлой… И озорница, должно быть!..
– Ты чего плачешь? – спросил он, вставая на ноги, когда она поравнялась с ним.
Она вздрогнула и остановилась, сразу перестав плакать, но всё ещё потихоньку всхлипывая. Потом, когда она несколько секунд посмотрела на него, у неё снова дрогнули губы, сморщилось лицо, грудь колыхнулась, и, снова громко зарыдав, она пошла.
Лёнька почувствовал, как у него что-то сжалось внутри, и вдруг тоже пошёл за ней.
– А ты не плачь. Большая уж – стыдно! – заговорил он, ещё не поравнявшись с ней, и потом, когда догнал её, заглянул ей в лицо и переспросил снова: – Ну, чего ты разревелась?
– Да-а!.. – протянула она. – Кабы тебе… – и вдруг опустилась в пыль на дорогу, закрыв лицо руками, и отчаянно заныла.
– Ну! – пренебрежительно махнул рукой Лёнька. – Баба!.. Как есть – баба. Фу ты!..
Но это не помогло ни ей, ни ему. Лёньке, глядя, как между её тонкими розовыми пальцами струились одна за другой слезинки, стало тоже грустно и захотелось плакать. Он наклонился над нею и, осторожно подняв руку, чуть дотронулся до её волос, но тотчас же, испугавшись своей смелости, отдёрнул руку прочь. Она всё плакала и ничего не говорила.
– Слышь!.. – помолчав, начал Лёнька, чувствуя настоятельную потребность помочь ей. – Чего ты это? Поколотили, что ли?.. Так ведь пройдёт!.. А то, может, другое что? Ты скажи! Девочка – а?
Девочка, не отнимая рук от лица, печально качнула головой и наконец сквозь рыдания медленно ответила ему, поводя плечиками.
– Платок… потеряла!.. Батька с базара привёз… голубой, с цветками, а я надела – и потеряла. – И заплакала снова, сильнее и громче, всхлипывая и стонущим голосом выкликая странное: о-о-о!
Лёнька почувствовал себя бессильным помочь ей и, робко отодвинувшись от неё, задумчиво и грустно посмотрел на потемневшее небо. Ему было тяжело и очень жаль девочку.
– Не плачь!.. может, найдётся… – тихонько прошептал он, но, заметив, что она не слышит его утешения, отодвинулся ещё дальше от неё, думая, что, наверное, от отца достанется ей за эту потерю. И тотчас же ему представилось, что отец, большой и чёрный казак, колотит её, а она, захлёбываясь слезами и вся дрожа от страха и боли, валяется у него в ногах…
Он встал и пошёл прочь, но, отойдя шагов пять, снова круто повернулся, остановился против неё, прижавшись к плетню, и старался вспомнить что-нибудь такое ласковое и доброе…
– Ушла бы ты с дороги, девочка! Да уж перестань плакать-то! Пойди домой да и скажи всё, как было. Потеряла, мол… Что уж больно?..
Он начал говорить это тихим, соболезнующим голосом и, кончив возмущённым восклицанием, обрадовался, видя, что она поднимается с земли.
– Вот и ладно!.. – улыбаясь и оживлённо продолжал он. – Иди-ка вот. Хочешь, я с тобой пойду и расскажу всё? Заступлюсь за тебя, не бойся!
И Лёнька гордо повёл плечами, оглянувшись вокруг себя.
– Не надо… – прошептала она, медленно отряхивая пыль с платья и всё всхлипывая.
– А то – пойду? – с полнейшей готовностью громко заявил Лёнька и сдвинул себе на ухо картуз.
Теперь он стоял перед ней, широко расставив ноги, отчего надетые на нём лохмотья как-то храбро заершились. Он твёрдо постукивал палкой о землю и смотрел на неё упорно, а его большие и грустные глаза светились гордым и смелым чувством.
Девочка искоса посмотрела на него, размазывая по своему личику слёзы, и, снова вздохнув, сказала:
– Не надо, не ходи… Мамка не любит нищих-то.
И пошла от него прочь, два раза оглянувшись назад.
Лёньке сделалось скучно. Он незаметно, медленными движениями изменил свою решительную, вызывающую позу, снова сгорбился, присмирел и, закинув за спину свою котомку, висевшую до этого на руке, крикнул вслед девочке, когда она уже скрывалась за поворотом проулка:
– Прощай!
Она обернулась к нему на ходу и исчезла.
Приближался вечер, и в воздухе стояла та особенная, тяжёлая духота, которая предвещает грозу. Солнце уже было низко, и вершины тополей зарделись лёгким румянцем. Но от вечерних теней, окутавших их ветви, они, высокие и неподвижные, стали гуще, выше… Небо над ними тоже темнело, делалось бархатным и точно опускалось ниже к земле. Где-то далеко говорили люди и где-то ещё дальше, но в другой стороне – пели. Эти звуки, тихие, но густые, казалось, тоже были пропитаны духотой.
Лёньке стало ещё скучнее и даже боязно чего-то. Он захотел пойти к деду, оглянулся вокруг себя и быстро пошёл вперёд по переулку. Просить милостыню ему не хотелось. Он шёл и чувствовал, что у него в груди сердце бьётся так часто, часто и что ему как-то особенно лень идти и думать… Но девочка не выходила из его памяти, и думалось: «Что с ней теперь? Коли она из богатого дома, будут её бить: все богачи – скряги; а коли бедная, то, может, и не будут… В бедных домах ребят-то больше любят, потому что от них работы ждут». Одна за другой думы назойливо шевелились в его голове, и с каждой минутой томительное и щемящее чувство тоски, как тень сопровождавшее его думы, становилось тяжелее, овладевало им всё более.
И тени вечера становились удушливее, гуще. Навстречу Лёньке попадались казаки и казачки и проходили мимо, не обращая на него внимания, уже успев привыкнуть к наплыву голодающих из России. Он тоже лениво скользил потускневшим взглядом по их сытым крупным фигурам и быстро шёл к церкви, – крест её сиял за деревьями впереди его.
Навстречу ему нёсся шум возвращавшегося стада. Вот и церковь, низенькая и широкая, с пятью главами, выкрашенными голубой краской, обсаженная кругом тополями, вершины которых переросли её кресты, облитые лучами заката и сиявшие сквозь зелень розоватым золотом.
Вот и дед идёт к паперти, согнувшись под тяжестью котомки, и озирается по сторонам, приставив ладонь ко лбу.
За дедом тяжёлой, развалистой походкой шагает станичник в шапке, низко надвинутой на лоб, и с палкой в руке.
– Что, пуста котомка-то? – спросил дед, подходя ко внуку, остановившемуся, ожидая его, у церковной ограды. – А я вон сколько!.. – И, кряхтя, он свалил с плеч на землю свой холщовый, туго набитый мешок. – Ух!.. хорошо здесь подают! Ахти, хорошо!.. Ну, а ты чего такой надутый?
– Голова болит… – тихо молвил Лёнька, опускаясь на землю рядом с дедом.
– Ну?.. Устал… Сморился!.. Вот ночевать пойдём сейчас. Как казака-то того звать? А?
– Андрей Чёрный.
– Так мы и спросим: а где, мол, тут Чёрный Андрей? Вот к нам человек идёт… Да… Хороший народ, сытый! И всё пшеничный хлеб едят. Здравствуйте, добрый человек!
Казак подошёл к ним вплоть и медленно проговорил, в ответ на приветствие деда:
– И вы здравствуйте.
Затем, широко расставив ноги и остановив на нищих большие, ничего не выражавшие глаза, молча почесался.
Лёнька смотрел на него пытливо, дед моргал своими старческими глазами опросительно, казак всё молчал и наконец, высунув до половины язык, стал ловить им конец своего уса. Удачно кончив эту операцию, он втащил ус в рот, пожевал его, снова вытолкнул изо рта языком и наконец прервал молчание, уже ставшее томительным, лениво проговорив:
– Ну – пойдёмте в сборную!
– Зачем? – встрепенулся дед. У Лёньки дрогнуло что-то внутри.
– А надо… Велено. Ну!
Он поворотился к ним спиной и пошёл было, но, оглянувшись назад и видя, что оба они не трогаются с места, снова и уже сердито крикнул:
– Чего ж ещё!
Тогда дед и Лёнька быстро пошли за ним.
Лёнька упорно смотрел на деда и, видя, что у него трясутся губы и голова и что он, боязливо озираясь вокруг себя, быстро шарит у себя за пазухой, чувствовал, что дед опять нашалил чего-то, как и тогда в Тамани. Ему стало боязно, когда он представил себе таманскую историю. Там дед стянул со двора бельё и его поймали с ним. Смеялись, ругали, били даже и, наконец, ночью выгнали вон из станицы. Они ночевали с дедом где-то на берегу пролива в песке, и море всю ночь грозно урчало… Песок скрипел, передвигаемый набегавшими на него волнами… А дед всю ночь стонал и шёпотом молился Богу, называя себя вором и прося прощения.
– Лёнька…
Лёнька вздрогнул от толчка в бок и посмотрел на деда. У того лицо вытянулось, стало суше, серее и всё дрожало.
Казак шёл впереди шагов на пять, курил трубку, обивал палкой головки репейника и не оборачивался на них.
– На вот, возьми!.. брось… в бурьян… да заметь, где бросишь!.. чтобы взять после… – чуть слышно прошептал дед и, плотно прижавшись на ходу ко внуку, сунул ему в руку какую-то тряпицу, свёрнутую в комок.
Лёнька отстранился, дрогнув от страха, сразу наполнившего холодом всё его существо, и подошёл ближе к забору, около которого густо разросся бурьян. Напряжённо глядя на широкую спину казака-конвоира, он протянул в сторону руку и, посмотрев на неё, бросил тряпку в бурьян…
Падая, тряпка развернулась, и в глазах Лёньки промелькнул голубой с цветами платок, тотчас заслонённый образом маленькой плачущей девочки. Она встала перед ним, как живая, закрыв собой казака, деда и всё окружающее… Звуки её рыданий снова ясно раздались в ушах Лёньки, и ему показалось, что перед ним на землю падают светлые капельки слёз.
В этом почти невменяемом состоянии он пришёл позади деда в сборную, слышал глухое гудение, разобрать которое не мог и не хотел, точно сквозь туман видел, как из котомки деда высыпали куски на большой стол, и эти куски, падая глухо и мягко, стучали о стол… Затем над ними склонилось много голов в высоких шапках; головы и шапки были хмуры и мрачны и сквозь туман, облекавший их, качаясь, грозили чем-то страшным… Потом вдруг дед, хрипло бормоча что-то, как волчок завертелся в руках двух дюжих молодцов…
– Напрасно, православные!.. Неповинен, видит Господь!.. – пронзительно звизгнул дед.
Лёнька, заплакав, опустился на пол.
Тогда подошли и к нему. Подняли, посадили на лавку и обшарили все лохмотья, покрывавшие его маленькое тельце.
– Брешет Даниловна, чёртова баба! – громыхнул кто-то, точно ударив по ушам Лёньки своим густым и раздражённым голосом.
– А может, они спрятали где? – крикнули в ответ ещё громче.
Лёнька чувствовал, что все эти звуки точно бьют его по голове, и ему стало так страшно, что он потерял сознание, вдруг точно нырнув в какую-то чёрную яму, раскрывшую перед ним бездонный зев.
Когда он очнулся, его голова лежала на коленях деда, над лицом его наклонилось дедово лицо, жалкое и сморщенное более, чем всегда, и из дедовых глаз, испуганно моргавших, капают на его, Лёнькин, лоб маленькие мутные слёзы и очень щекотят, скатываясь по щекам на шею…
– Оклемался ли, родной?! Пойдём-ка отсюда. Пойдём, – отпустили, проклятые!
Лёнька поднялся, чувствуя, что в его голове налито что-то тяжёлое и что она вот-вот упадёт с плеч… Он взял её руками и закачался из стороны в сторону, тихо стоная.
– Болит головонька-то? Родненький ты мой!.. Измучили они нас с тобой… Звери! Кинжал пропал, вишь ты, да платок девчонка потеряла, ну, они и навалились на нас!.. Ох, Господи! за что наказуешь?!
Скрипучий голос деда как-то царапал Лёньку, и он чувствовал, что внутри его разгорается острая искорка, заставляя его отодвинуться от деда дальше. Отодвинулся и посмотрел вокруг…
Они сидели у выхода из станицы, под густой тенью ветвей корявого осокоря. Уже настала ночь, взошла луна, и её молочно-серебристый свет, обливая ровное степное пространство, сделал его как бы у́же, чем оно было днём, у́же и ещё пустынней, грустнее. Издалека, со степи, слитой с небом, вздымались тучи и тихо плыли над ней, закрывая луну и бросая на землю густые тени. Тени плотно ложились на землю, медленно; задумчиво ползли по ней и вдруг пропадали, точно уходя в землю через трещины от жгучих ударов солнечных лучей… Из станицы доносились голоса, и кое-где в ней вспыхивали огоньки, перемигиваясь с ярко-золотыми звёздами.
– Пойдём, милый!.. идти надо, – сказал дед.
– Посидим ещё!.. – тихо сказал Лёнька.
Ему нравилась степь. Днём, идя по ней, он любил смотреть вперёд, туда, где свод неба опирается на её широкую грудь… Там он представлял себе большие чудные города, населённые невиданными им добрыми людьми, у которых не нужно будет просить хлеба – сами дадут, без просьб… А когда степь, всё шире развёртываясь перед его глазами, вдруг выдвигала из себя станицу, уже знакомую ему, похожую строениями и людьми на все те, которые он видел прежде, ему делалось грустно и обидно за этот обман.
И теперь он задумчиво смотрел вдаль, откуда выползали медленно тучи. Они казались ему дымом тысяч труб того города, который так ему хотелось видеть… Его созерцание прервал сухой кашель деда.
Лёнька пристально взглянул в смоченное слезами лицо деда, жадно глотавшего воздух.
Освещённое луной и перекрытое странными тенями, падавшими на него от лохмотьев шапки, от бровей и бороды, это лицо, с судорожно двигавшимся ртом и широко раскрытыми глазами, светившимися каким-то затаённым восторгом, – было страшно, жалко и, возбуждая в Лёньке то, новое для него, чувство, заставляло его отодвигаться от деда подальше…
– Ну, посидим, посидим!.. – бормотал он и, глупо ухмыляясь, шарил за пазухой.
Лёнька отвернулся и снова стал смотреть вдаль.
– Лёнька!.. Погляди-ка!.. – вдруг всхлипнул дед восторженно и, весь корчась от удушливого кашля, протянул внучку что-то длинное и блестящее. – В серебре! серебро ведь!.. полсотни стоит!..
Руки и губы у него дрожали от жадности и боли, и всё лицо передёргивалось.
Лёнька вздрогнул и оттолкнул его руку.
– Спрячь скорей!.. ах, дедушка, спрячь!.. – умоляюще прошептал он, быстро оглядываясь кругом.
– Ну, чего ты, дурашка? боишься, милый?.. Заглянул я в окно, а он висит… я его цап, да и под полу… а потом спрятал в кустах. Шли из станицы, я будто шапку уронил, наклонился и взял его… Дураки они!.. И платок взял – вот он где!..
Он выхватил дрожащими руками платок из своих лохмотьев и потряс им перед лицом Лёньки.
Перед глазами Лёньки разорвалась туманная завеса и встала такая картина: он и дед быстро, насколько могут, идут по улице станицы, избегая взглядов встречных людей, идут пугливо, и Лёньке кажется, что каждый, кто хочет, вправе бить их обоих, плевать на них, ругаться… Всё окружающее – заборы, дома, деревья – в каком-то странном тумане колеблется, точно от ветра… и гудят чьи-то суровые, сердитые голоса… Этот тяжёлый путь бесконечно долог, и выход из станицы в поле не виден за плотной массой шатающихся домов, которые то придвигаются к ним, точно желая раздавить их, то уходят куда-то, смеясь им в лицо тёмными пятнами своих окон… И вдруг из одного окна звонко раздаётся: «Воришки! Воришки! Воришка, ворёнок!..» Лёнька украдкой бросает взгляд в сторону и видит в окне ту девочку, которую давеча он видел плачущей и хотел защищать… Она поймала его взгляд и высунула ему язык, а её синие глазки сверкали зло и остро и кололи Лёньку, как иглы.
Эта картина воскресла в памяти мальчика и моментально исчезла, оставив по себе злую улыбку, которую он бросил в лицо деду.
Дед всё говорил что-то, прерывая себя кашлем, махал руками, тряс головой и отирал пот, крупными каплями выступавший в морщинах его лица.
Тяжёлая, изорванная и лохматая туча закрыла луну, и Лёньке почти не видно было лица деда… Но он поставил рядом с ним плачущую девочку, вызвав её образ перед собой, и мысленно как бы измерял их обоих. Немощный, скрипучий, жадный и рваный дед рядом с ней, обиженной им, плачущей, но здоровой, свежей, красивой, показался ему ненужным и почти таким же злым и дрянным, как Кощей в сказке. Как это можно? За что он обидел её? Он не родной ей…
А дед скрипел:
– Кабы сто рублей скопить!.. Умер бы я тогда покойно…
– Ну!.. – вдруг вспыхнуло что-то в Лёньке. – Молчи уж ты! Умер бы, умер бы… А не умираешь вот… Воруешь!.. – взвизгнул Лёнька и вдруг, весь дрожа, вскочил на ноги. – Вор ты старый!.. У-у! – И, сжав маленький, сухой кулачок, он потряс им перед носом внезапно замолкшего деда и снова грузно опустился на землю, продолжая сквозь зубы: – У дити украл… Ах, хорошо!.. Старый, а туда же… Не будет тебе на том свете прощенья за это!..
Вдруг вся степь всколыхнулась и, охваченная ослепительно голубым светом, расширилась… Одевавшая её мгла дрогнула и исчезла на момент… Грянул удар грома и, рокоча, покатился над степью, сотрясая и её и небо, по которому теперь быстро летела густая толпа чёрных туч, утопившая в себе луну.
Стало темно. Далеко где-то ещё, молча, но грозно, сверкнула молния, и спустя секунду снова слабо рыкнул гром… Потом наступила тишина, которой, казалось, не будет конца.
Лёнька крестился. Дед сидел неподвижно и молча, точно он сросся с стволом дерева, к которому прислонился спиной.
– Дедушка!.. – прошептал Лёнька, в мучительном страхе ожидая нового удара грома. – Идём в станицу!
Небо снова дрогнуло и, снова вспыхнув голубым пламенем, бросило на землю могучий металлический удар. Как будто тысячи листов железа сыпались на землю, ударяясь друг о друга…
– Дедушка!.. – крикнул Лёнька.
Крик его, заглушаемый отзвуком грома, прозвучал, как удар в маленький разбитый колокол.
– Что ты… Боишься… – хрипло проговорил дед, не шевелясь.
Стали падать крупные капли дождя, и их шорох звучал так таинственно, точно предупреждал о чём-то… Вдали он уже вырос в сплошной, широкий звук, похожий на трение громадной щёткой по сухой земле, – а тут, около деда и внука, каждая капля, падая на землю, звучала коротко и отрывисто и умирала без эха. Удары грома всё приближались, и небо вспыхивала чаще.
– Не пойду я в станицу! Пусть меня, старого пса, вора… здесь дождь потопит… и гром убьёт!.. – задыхаясь, говорил дед. – Не пойду!.. Иди один… Вот она, станица… Иди!.. Не хочу я, чтобы ты сидел тут… пошёл! Иди, иди!.. Иди!..
Дед уже кричал глухо и сипло.
– Дедушка!.. прости!.. – придвигаясь к нему, взмолился Лёнька.
– Не пойду… Не прощу… Семь лет я тебя нянчил!.. Всё для тебя… и жил… для тебя. Рази мне надо что?.. Умираю ведь я… Умираю… а ты говоришь – вор… Для чего вор? Для тебя… для тебя это всё… Вот возьми… возьми… бери… На жизнь твою… на всю…. копил… ну и воровал… Бог видит всё… Он знает…. что воровал… знает… Он меня накажет. О-он не помилует меня, старого пса… за воровство. И наказал уж… Господи! наказал ты меня!.. а? наказал?.. Рукой ребёнка убил ты меня!.. Верно, Господи!. Правильно!.. Справедлив ты, Господи!.. Пошли по душу мою… Ох!..
Голос деда поднялся до пронзительного визга, вселившего в грудь Лёньки ужас.
Удары грома, сотрясая степь и небо, рокотали теперь так гулко и торопливо, точно каждый из них хотел сказать земле что-то необходимо нужное для неё, и все они, перегоняя один другого, ревели почти без пауз. Раздираемое молниями небо дрожало, дрожала и степь, то вся вспыхивая синим огнём, то погружаясь в холодный, тяжёлый и тесный мрак, странно суживавший её. Иногда молния освещала даль. Эта даль, казалось, торопливо убегает от шума и рёва…
Полил дождь, и его капли, блестя, как сталь, при блеске молнии, скрыли собой приветно мигавшие огоньки станицы.
Лёнька замирал от ужаса, холода и какого-то тоскливого чувства вины, рождённого криком деда. Он уставил перед собою широко раскрытые глаза и, боясь моргнуть ими даже и тогда, когда капли воды, стекая с его вымоченной дождём головы, попадали в них, прислушивался к голосу деда, тонувшему в море могучих звуков.
Лёнька чувствовал, что дед сидит неподвижно, но ему казалось, что он должен пропасть, уйти куда-то и оставить его тут одного. Он, незаметно для себя, понемногу придвигался к деду и, когда коснулся его локтем, вздрогнул, ожидая чего-то страшного…
Разорвав небо, молния осветила их обоих, рядом друг с другом, скорченных, маленьких, обливаемых потоками воды с ветвей дерева…
Дед махал рукой в воздухе и всё бормотал что-то, уже уставая и задыхаясь.
Взглянув ему в лицо, Лёнька крикнул от страха. При синем блеске молнии оно казалось мёртвым, а вращавшиеся на нём тусклые глаза были безумны.
– Дедушка!.. Пойдём!.. – взвизгнул он, ткнув свою голову в колени деда.
Дед склонился над ним, обняв его своими руками, тонкими и костлявыми, крепко прижал к себе и, тиская его, вдруг взвыл сильно и пронзительно, как волк, схваченный капканом.
Доведённый этим воем чуть не до сумасшествия, Лёнька вырвался от него, вскочил на ноги и стрелой помчался куда-то вперёд, широко раскрыв глаза, ослепляемый молниями, падая, вставая и уходя всё глубже в тьму, которая то исчезала от синего блеска молнии, то снова плотно охватывала обезумевшего от страха мальчика.
А дождь, падая, шумел так холодно, монотонно, тоскливо. И казалось, что в степи ничего и никогда не было, кроме шума дождя, блеска молнии и раздражённого грохота грома.
Поутру другого дня, выбежав за околицу, станичные мальчики тотчас же воротились назад и сделали в станице тревогу, объявив, что видели под осокорью вчерашнего нищего и что он, должно быть, зарезан, так как около него брошен кинжал.
Но когда старшие казаки пришли смотреть, так ли это, то оказалось, что не так. Старик был жив ещё. Когда к нему подошли, он попытался подняться с земли, но не мог. У него отнялся язык, и он спрашивал всех о чём-то слезящимися глазами и всё искал ими в толпе, но ничего не находил и не получал никакого ответа.
К вечеру он умер, и зарыли его там же, где взяли, под осокорью, находя, что на погосте его хоронить не следует: во-первых – он чужой, во-вторых – вор, а в-третьих – умер без покаяния. Около него в грязи нашли кинжал и платок.
А через два или три дня нашёлся Лёнька.
Над одной степной балкой, недалеко от станицы, стали кружиться стаи ворон, и когда пошли посмотреть туда, нашли мальчика, который лежал, раскинув руки и лицом вниз, в жидкой грязи, оставшейся после дождя на дне балки.
Сначала решили похоронить его на погосте, потому что он ещё ребёнок, но, подумав, положили рядом с дедом, под той же осокорью. Насыпали холм земли и на нём поставили грубый каменный крест.
Иногда в реках, особенно горных, случается резкий подъём воды из-за сильных ливней. Дождевая вода, в большом количестве стекая по склонам в реку, размывает почву и приносит с собой муть и грязь. И тогда вода в реке становится мутной, а течение из-за большого объёма воды быстрым. Река Кубань, о которой идёт речь в рассказе, берёт своё начало в Кавказских горах, рядом с одной из самых высоких гор – Эльбрусом, и впадает в Азовское море. Длина реки без притоков – 870 км.
Загар – это потемнение кожи из-за солнца. На ярком солнечном свете клетки кожи начинают активно производить специальное вещество – меланин, которое поглощает солнечный свет, защищая более глубокие слои кожи и внутренние органы от невидимого солнечного света – ультрафиолета. С одной стороны, ультрафиолет нужен человеку, для выработки витамина D. Этот витамин способствует формированию скелета. С другой – в больших количествах он вызвать заболевания кожи. Поэтому загорать надо с осторожностью.
Пелена вообще – это, то что обволакивает, закрывает со всех сторон. Как детская пелёнка – кусочек ткани, в который заворачивают младенца. Эта, из рассказа, пелена – поднимающийся воздух от нагретой земли. На открытых пространствах, например в степях, солнце сильно нагревает землю, и тёплый воздух поднимается вверх. Потоки воздуха искажают, размывают, заволакивают пейзаж, который видит человек. Как будто человек смотрит через тонкую полупрозрачную ткань.
Покос – луг, на котором косят траву, заготавливая сено для коров, коз, овец. Разлив – территория около реки, которая весной в половодье заливается водой. Вода приносит с собой питательные вещества. Когда половодье проходит, трава на удобренной, плодородной почве вырастает особенно большой и питательной.
Слёзы – это специальные выделения слёзных желёз, расположенных около глаз. Они очень нужны – увлажнять глаза, смывать с поверхности глаза мелкие соринки. В слёзах есть обеззараживающее вещество, которое называется лизоцим, и вещества, которые вырабатываются у человека при стрессе – огорчении, усталости, боли. Когда мы плачем, эти вещества уходят из организма, и нам становится луше.
Нет, сам лён не белый. Он зелёный, как и большинство растений. Цветы у него голубые. Но белая льняная ткань и нити. Их делают из стеблей льна. В процессе обработке стебли льна теряют свой зелёный цвет и обесцвечиваются, становятся белыми.
Сытый – наевшийся и больше не хотящий есть. Но здесь имеется в виду человек богатый, не испытывающий нужды. У него нет проблем с покупкой еды, и он не понимает, что другие люди могут не иметь возможности купить себе еды. Поэтому дед и говорит, что сытый человек – зверь. Голодный человек – бедный, он сталкивался с нуждой и понимает, что у других людей тоже могут быть проблемы.
Если воздух очень горячий он высушивает кожу и вызывает ощущение ожога. То же, кстати, происходит и при морозах. А вот восприятие температуры зависит ещё и от других факторов, например от ветра и влажности. Чем сильней ветер, тем быстрее сохнет кожа, тем сильней ощущение обжигания. При высокой влажности ощущения ожога не возникает даже при высоких температурах. В бане человек способен терпеть температуры больше 100 °C, но несколько минут.
Зубы состоят из очень твёрдого вещества – дентина и покрыты тонким слоем другого твёрдого вещества – эмали. Состав и дентина, и эмали сложный и включает в себя много разных веществ. Но в них присутствует много фосфата кальция, а он белого цвета. В эмали есть вещества, придающие ей слегка желтоватый оттенок. Если зубы не чистить, то на них образуется зубной камень. Он коричневого цвета.
Пегий – пятнистый, разноцветный. У лошадей пегий окрас – когда лошадь любого цвета – рыжая, чёрная, серая – но с белыми пятнами. Пятна могут быть разных форм и размеров и в любом количестве. Пегими бывают не только лошади, но и другие животные. Например, собаки или свиньи. У них пятна могут быть любого цвета, не только белого.
Канаты раньше делали из пеньки – ниток, которые изготавливали из стеблей конопли. В стеблях некоторых растений очень прочные сосуды. Сосуды – это тоненькие трубочки внутри растения, по которым движется сок. Если вы сорвёте лист подорожника, то увидите свисающие из места отрыва «ниточки». Это и есть сосуды растения. Только у подорожника они легко рвутся, а у льна, крапивы – нет. Эти ниточки-сосуды скручивают много раз в верёвки и канаты.
Как правило, когда происходит спазм – резкое сжатие – кровеносных сосудов. Тогда головной мозг начинает испытывать недостаток кислорода и потихоньку отключается. Мы ощущаем это как головокружение. Причины спазма могут быть очень разные, например духота.
Здесь пыль – частички высохшей почвы. В степях почвы чёрного цвета. Их так и называют – чернозёмы. Чёрный цвет почв – признак плодородности. Чем толще чёрный слой почвы, тем он чернее – и тем плодородней почва. Возникает такой цвет из-за перегноя, гниющей травы.
Осокорь – это вид лиственного дерева. Одна разновидности тополей, его ещё называют тополь чёрный. Чёрный – потому что его молодые листья тёмно-коричневого цвета, почти чёрные. А «осокорь» – от старого слова «оскорняжить», что означает снять шкуру. Из шкур животных делают одежду. Но шкуры, высыхая, твердеют, становятся жёсткими. Чтобы этого не происходило, их вымачивали в настое измельчённой коры тополя. Кора тополя содержит дубильные вещества, которые пропитывают шкуру, и потом даже при высыхании она не твердеет, а остаётся мягкой и эластичной.
У дерева вишни очень тонкие ветви. Созревающие плоды – вишни слишком тяжёлые для таких тонких веток. Под тяжестью вишен ветви начинают изгибаться. То есть свешиваться. Если бы у вишни ветви не были такими гибкими, то они бы просто ломались.
Пчелы очень тяжёлые насекомые, и им надо очень быстро поднимать и опускать крылья, чтобы удержаться в воздухе. Крылья, рассекая воздух, создают звук – жужжание. Кроме пчел многие насекомые при полете жужжат. Например, жуки. И чем крупнее жук, тем громче он жужжит. Жужжат мухи. А комары настолько быстро машут крыльями, что мы слышим не жужжание, а писк.
В гортани находятся голосовые связки – две эластичные «ленточки», с помощью которых человек издаёт звуки. Когда человек говорит, воздух из лёгких проходит сквозь гортань и колеблет голосовые связки. Чем громче голос, тем сильней колеблются голосовые связки.
Бурьян – густые заросли высокой сорной травы – полыни, крапивы, репейника. Сорная трава – трава, растущая на соре, мусоре. Например, на мусорной куче или на заброшенном огороде. Возможно, слово «бурьян» произошло от устаревшего значения слова «бурить» – раскидывать, разбрасывать.
Ершится – от слова «ёрш». Ёрш – это маленькая, с ладошку, пресноводная рыба. Знамениты ерши своим спинным плавником со множеством колючек. Когда рыба расправляет – поднимает свой плавник, все колючки поднимаются, и ёрш становится очень колючим, так, что в руки его взять очень сложно. Делают так ерши в момент опасности, показывая готовность к защите.
Не только грозу, но и дождь вообще. Перед дождём воздух насыщается водяным паром – мельчайшими капельками воды. Маленькие капельки собираются в большие тяжёлые капли, которые падают на землю в виде дождя. А влажный воздух неподвижный, «тяжёлый», и в нём трудно дышать. Ещё во влажном воздухе меньше кислорода. Всё это вместе создает ощущение духоты.
Биение сердца – его сжатие, сокращение. Во время сокращения сердце сжимается, и кровь, которая была в нём, выплёскивается в сосуды. По сосудам, сохраняя скорость, которую ей придало сокращение сердца, она разносится по всему телу. С током крови по телу переносится кислород и питательные вещества, достигая каждого органа человека: желудка, кишечника, головного мозга, печени, почек и всех остальных. А от органов кровь уносит углекислый газ и вещества-отходы.
Стадо – это группа парнокопытных животных. Парнокопытные животные – те, у кого есть раздвоенные копыта. Раздвоенные, двойные копыта – два копыта в виде двух половинок круга. Вообще, копыта – это такие своеобразные толстые разросшиеся ногти. Получается, что корова каждой ногой опирается только на два пальца. Точнее на ногти этих пальцев. И бывает стадо не только коров, но свиней, коз, овец.
Да, пшеничный хлеб – из пшеничной муки. То есть из перемолотых семян пшеницы. Бывает ещё ржаной хлеб, из ржаной муки. Ржаную муку получают, перемалывая семена растения под названием рожь. Бывает кукурузный хлеб, из кукурузы. Бывает ячменный хлеб, из ячменя.
Пролив – это узкий участок водоёма, моря или озера, соединяющий более широкие участки, покрытые водой. Пролив может быть между островом и берегом водоёма или между двумя островами. Волны – движение воды – шевелили песчинки. Песчинки тёрлись друг об друга, издавая скрипучий звук. Песчинки – это кристаллы вещества кварц. У них острые грани – углы. Песчинки тёрлись друг об друга своими острыми гранями, и получался скрипучий звук.
Репейником называют лопух. Головки репейника – лопуха – это соцветия, его цветы. Соцветие – это много маленьких цветочков, собранных вместе на одном стебле. Так цветы гораздо заметнее для пчёл, шмелей и других насекомых-опылителей. По форме соцветия лопуха округлые, как маленькие головы. А красные лепестки цветков торчат сверху как короткие волосы. Кстати, чтобы привлечь насекомых, цветы выделят сладкий нектар и вкусный запах. И репейник не исключение.
Потому что луна вращается вокруг земли. Когда луна появляется на нашей половине планеты, мы её сначала видим низко над горизонтом. Потом луна поднимается над горизонтом, описывая полукруг, как будто забирается на горку – «всходит». Когда она уходит на другую сторону планеты, то снова опускается, становится ближе к горизонту. И, наконец, скрывается за горизонтом. И всё, мы её не видим – «луна зашла».
Степь – это ровная, большая – многие десятки километров – территория, поросшая травой. Степи бывают на юге. Деревьев в степи мало, часто это специально посаженные лесополосы вдоль дорог. Кустарников тоже немного, и они растут по оврагам. Летом в степи очень сухо, деревьям и кустарникам просто не хватает воды. Так как деревьев нет, то и нет тени, и в летом в степи негде скрыться от горячего солнца. Трава в степи летом подсыхает и становится жёлтой, пожухлой.
Серебро – это благородный металл, как золото и платина. Благородными их называют, потому что они практически не изменятся с течением времени, в отличие от других металлов. Железо, например, ржавеет на воздухе, а медь покрывается налётом. Золото, серебро и платина сохраняют свой блеск на века. К тому же эти металлы очень редко встречаются в природе, что придаёт им ещё бо́льшую ценность.
Кощей – это персонаж русских сказок, злой волшебник, воплощение смерти. Возможно, слово «Кащей» происходит от слова «кость», и часто его рисуют как очень худого, костлявого человека. Вторая версия происхождения имени «Кощей» от старого слова «касть». «Касть» означало «мерзость, мусор, дрянь». Кощея в сказках можно победить. Но очень сложно. Свою смерть он старательно прячет. Чаще всего в яйце, спрятанном в утке, которая спрятана в зайце, сидящем в сундуке. А сундук зарыт под дубом далеко на морском острове.
Молния – это электрический разряд огромной силы, в миллионы раз больше, чем в розетке. Разряд такой силы разогревается и начинает светиться. Поэтому мы видим молнию, как вспышку света в виде зигзага или дерева. Гром – громкий звук. Гром возникает из-за движения воздуха на пути молнии. Скорость распространения света больше скорости распространения звука, поэтому мы сначала видим молнию и только потом слышим гром. По разнице во времени можно определить, как далеко гроза. Скорость звука примерно 330 м/с. Нужно подсчитать, сколько секунд прошло между вспышкой света и громом, потом разделить на 3, и получим примерное расстояние в километрах.
Тучи – это скопление мельчайших капелек воды и льдинок. Высоко в воздухе, там где образуются грозовые тучи (около 10 тыс. км) очень холодно – до –65 °C. Когда туча «собирается», льдинки трутся друг о друга, разогреваются и тают. Получаются маленькие капельки воды. Когда их становится много, они сливаются, тяжелеют и падают на землю в виде дождя. Дождь идёт не сразу, потому что льдинкам надо растаять, а маленьким капелькам воды соединиться.
Ни в коем случае! Деревья в степи редки и растут поодиночке. А любой высокий отдельно стоящий предмет – дерево, столб – будет притягивать молнию – очень сильный электрический разряд. Разряд такой силы, как молния, попадая в предмет, поджигает его. Человек, находящийся рядом, может погибнуть. В лесу, где деревьев много, и они все примерно одинаковой высоты, под деревом можно спрятаться от дождя во время грозы.
Чтобы их ловить. Капкан – это ловушка для животных. Сейчас капканы металлические, состоят из двух дуг, соединённых пластинкой-педалью с пружиной. Если животное наступит на пластинку, то сработает пружина и дуги капкана, как челюсти, сомкнутся на лапе животного. На дугах капкана, как и на челюстях, есть зубцы, чтобы животное не выскользнуло. И волк, и любое другое животное может попасться. Охотничьи капканы запрещены во многих странах.
Да, вороны – стайные птицы. Они очень общительны и легко собираются в большие группы – стаи. Поводов для сбора много. Например, кто-то напал на птенца. Тогда на тревожные крики родителей собираются все вороны-соседи, кружа над обидчиками. Или вдруг нашлось много еды. Обычно стая – 20–60 птиц. Но на совместных ночёвках собирается до пары сотен. А на местах кормёжки, например на свалке, ворон может быть несколько сотен.
Море – огромное, лениво вздыхающее у берега, – уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых узоров звёзд. Кажется, что небо всё ниже наклоняется над морем, желая понять то, о чём шепчут неугомонные волны, сонно всползая на берег.
Горы, поросшие деревьями, уродливо изогнутыми норд-остом, резкими взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые контуры их округлились, одетые тёплой и ласковой мглой южной ночи.
Горы важно задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни волн упали чёрные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены – все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, ещё скрытой за горными вершинами.
– А-ала-ах-а-акбар!.. – тихо вздыхает Надыр-Рагим-оглы, старый крымский чабан, высокий, седой, сожжённый южным солнцем, сухой и мудрый старик.
Мы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы, одетого тенью, поросшего мхом, – у камня печального, хмурого. На тот бок его, который обращён к морю, волны набросали тины, водорослей, и обвешанный ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море от гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны, обращённой к горе, оно вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью глубоких трещин, бегают тени.
Мы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба находимся в том настроении, когда всё кажется прозрачным, одухотворённым, позволяющим проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме желания думать.
А море ластится к берегу, и волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более повышенная и шаловливая нота – это одна из волн, посмелее, подползла ближе к нам.
Рагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем:
– Верный Богу человек идёт в рай. А который не служит Богу и пророку? Может, он – вот в этой пене… И те серебряные пятна на воде, может, он же… кто знает?
Темное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами на нем появляются небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин гор и теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее ей навстречу, на берег и камень, у которого мы лежим.
– Рагим!.. Расскажи сказку… – прошу я старика.
– Зачем? – спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.
– Так! Я люблю твои сказки.
– Я тебе все уж рассказал… Больше не знаю… – Это он хочет, чтобы я попросил его. Я прошу.
– Хочешь, я расскажу тебе песню? – соглашается Рагим.
Я хочу слышать старую песню, и унылым речитативом, стараясь сохранить своеобразную мелодию песни, он рассказывает.
«Высоко в горы вполз Уж и лёг там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.
Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень…
А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…
Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.
Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…
С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твёрдый камень…
Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…
Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:
– Что, умираешь?
– Да, умираю! – ответил Сокол, вздохнув глубоко. – Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!
– Ну что же – небо? – пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!
Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.
И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет…»
Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повёл очами…
Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье тёмном и пахло гнилью.
И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:
– О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..
А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..»
И предожил он свободной птице: «А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты ещё немного в твоей стихии».
И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошёл к обрыву, скользя когтями по слизи камня.
И подошёл он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и – вниз скатился.
И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья…
Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.
А волны моря с печальным рёвом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве…
В ущелье лёжа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.
И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.
– А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полётам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать всё это, взлетевши в небо хоть ненадолго.
Сказал и – сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.
Рождённый ползать – летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся…
– Так вот в чём прелесть полётов в небо! Она – в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам всё знаю! Я – видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье – землёй живу я.
И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.
Блестело море, всё в ярком свете, и грозно волны о берег бились.
В их львином рёве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:
«Безумству храбрых поём мы славу!
Безумство храбрых – вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истёк ты кровью… Но будет время – и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!
Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
Безумству храбрых поем мы песню!..»
…Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и я молчу, глядя в даль моря. На воде всё больше серебряных пятен от лунных лучей… Наш котелок тихо закипает.
Одна из волн игриво вскатывается на берег и, вызывающе шумя, ползёт к голове Рагима.
– Куда идёшь?.. Пшла! – машет на неё Рагим рукой, и она покорно скатывается обратно в море.
Мне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего волны. Всё кругом смотрит странно живо, мягко, ласково. Море так внушительно спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, ещё не остывшие от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По тёмно-синему небу золотым узором звёзд написано нечто торжественное, чарующее душу, смущающее ум сладким ожиданием какого-то откровения.
Всё дремлет, но дремлет напряжённо чутко, и кажется, что вот в следующую секунду всё встрепенётся и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. Эти звуки расскажут про тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонёк, и увлекут с собой душу высоко в тёмно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звёзд тоже зазвучат дивной музыкой откровения…
Длинные, узкие облака, похожие на перья. Образуются высоко в небе, в верхних слоях атмосферы. Обыкновенно белого цвета. Различают несколько видов и разновидностей облаков, но основным считают перистые нитевидные облака. Обычно возникают в хорошую погоду.
Окрас волосам и шерсти придаёт вещество, которое вырабатывается клетками в основании волоса. Это вещество называется меланин. А с возрастом его вырабатывается меньше, и волосы становятся белыми – седыми. Так происходит и у животных, и у людей.
Тина – это длинные, тонкие, похожие на нити водоросли зелёного цвета. Представляют собой плавающие в воде или покрывающие дно и подводные камни, скопления, скользкие на ощупь. Наверняка каждый из вас видел, как «зацветают» пруды, когда вода становится зелёной. Так вот, в некоторых случаях, это именно из-за тины.
Это одна из самых обычных неядовитых змей. Тёмно-серого или чёрного цвета с жёлтыми пятнышками по бокам головы. Змеи сворачиваются в клубок, чтобы сохранить тепло. Просто змеи длинные, и их клубочек похож на узел.
Ущелье – это узкое пространство между двумя крутыми горными склонами. Ущелье образуется, когда река как бы промывает щель в горе. Дно ущелья может быть не заполнено рекой полностью. Ущелье с вертикальными стенками называют каньоном.
Сокол – это небольшая хищная птица, чуть меньше голубя. У неё острые когти, длинные крылья и выемка, или «зубы», на режущих краях клюва. Это помогает ему крепче хватать добычу. У сокола длинные лапы с загнутыми когтями. Когтями птица чаще всего и хватает добычу, и несёт её в своё гнездо или в другое тихое, укромное место. Иногда соколы едят прямо на лету. Соколы известны своим стремительным полётом в момент охоты на мелких птичек.
Летают соколы на высоте, как правило, не больше километра. Чаще на высоте нескольких сотен метров. Есть птицы, поднимающиеся гораздо выше. Например, африканские грифы. Гуси во время перелётов держатся на высоте около 5 км. Для сравнения – самолёты летают на высоте 10—11 тыс. км. А рекорд по высоте полёта принадлежит африканский сипу, который в 1973 г. столкнулся с гражданским самолётом над африканской республикой Кот д’Ивуар на высоте 11 277 м.
У птиц температура тела выше, чем у человека. У разных видов птиц от 37 до 45 °C. Связано это с более быстрым обменом веществ у птиц. То есть птицы очень быстро переваривают пищу, очень быстро получают из неё энергию и очень быстро производят отходы. При полёте нужно много энергии для работы мышц, и быстрый обмен веществ обеспечивает бесперебойное её поступление к мышцам. А чем выше температура тела, тем быстрее происходит превращение веществ.
Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы.
В этом крике – жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей, – стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут, – им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
Всё мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утёсы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.
Буревестник с криком реет, чёрной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
Вот он носится, как демон, – гордый, чёрный демон бури, – и смеётся, и рыдает… Он над тучами смеётся, он от радости рыдает!
В гневе грома, – чуткий демон, – он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, – нет, не скроют!
Ветер воет… Гром грохочет…
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.
– Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
– Пусть сильнее грянет буря!..
Буревестник – это такая большая птица, живущая у моря, родственник чайки и очень похожий на неё. Буревестник питается рыбой, поэтому обитает вблизи морей. Самки и самцы буревестников отличаются лишь тем, что самки немного меньше самцов. Эти птицы обычно имеют белую, серую, коричневую или чёрную окраску.
Птицам очень сложно контролировать полёт из-за сильного ветра. Их просто-напросто сносит. Птицу может захлестнуть волной, если она будет слишком низко. Или швырнуть о камни. Да и летать особенно незачем: чайки летают над морем в поисках рыбы. А во время сильного волнения не очень-то и порыбачишь. Волны мешают разглядеть и поймать рыбу. Во время бури чайки предпочитают сидеть на берегу, спрятавшись в расщелине.
Буревестники действительно лучше других морских птиц приспособлены к полёту и могут летать даже во время сильного ветра. В сильную бурю они поднимаются выше шторма, пережидая его в воздухе или они подлетают поближе к суше. «Буревестник» – несущий весть о буре. Видя птиц, стягивающихся к суше, люди понимали, что скоро будет шторм.