Вещь. Я напоминаю себе потерянную кем-то второпях вещь, когда добираюсь до Шелковой улицы. На часах 21:53. Фонари еще не горят, но движение уже стихло, прохожих почти нет, и сгущающуюся тишину нарушают редкие автомобили.

Я нахожу дом номер двадцать один. Это ветхое двухэтажное сооружение из грязно-белого кирпича, с остатками штукатурки и желтой краски на стенах. Я думал, что таких домов больше в городе нет… В паре окон горит свет, остальные темны. Я обхожу дом вокруг. Во дворе старая голубятня и несколько весьма подержанных машин. Я обнаруживаю два подъезда и пустые скамейки. Больше нет ничего. Ни одного намека на предстоящее веселье или какое-то подобие бала. Похоже, Серж был прав, чудес на свете больше нет, а боги рекламируют майонез.

Я поминаю добрым словом верстальщика и замечаю открытую дверь, ведущую в подвал. Судя по закопченной трубе тянущейся вдоль стены до самой крыши, в подвале была котельная, и она действовала, пока не провели газ.

Возле входа в подвал на складном стуле восседает старик в байковой рубахе, кепке и брюках в полоску. Я подхожу к нему:

— Здравствуйте, не подскажите это дом двадцать один?

— Он самый, ага, ищешь чего?

— Да… уже, наверное, нет.

— И это правильно, ага. Зачем искать коли у тебя и так все есть?

— Это вы о чем? — удивляюсь я.

Старик подмигивает и говорит:

— А вона у тебя на майке написано: «Бог внутри», стало быть, так и есть. — Он улыбается, обнажая босые десны.

— Нуу… — я развожу руками, не зная, что ответить.

А старик продолжает:

— Людей много стало, с виду все одинаковые, добрые, стало быть, а что у них внутри и не понятно. Все в себе, ага. Говорят одно, а поглубже копнешь, у кого деньги в башке, у кого власть. Кто-то подлость вынашивает, кто-то жене изменяет. Не хотят жить спокойно, не хотят.

— Наверное…

— А может, выпьешь со мной, ага? — спрашивает старик.

— Да не, я лучше пойду.

— Ты не сомневайся, чистый продукт! — говорит он и вытаскивает из-под стула бутыль, заполненную наполовину желтой жидкостью, на горлышко надеты два пластиковых стакана. — Прямо, как тебя ждал, взял, понимаешь, две емкости.

— Это что? — инстинкт самосохранения подсказывает мне, что пить это не следует ни в коем случае.

— Чистый спирт на мандаринах настоянный, ага. Сам делал. Тут главное-то что? Главное мандарины не чистить, целиком в спирт класть, и в прохладное место на месяц, а лучше на два. Тогда и цвет, и аромат и без закуски можно. Ты попробуй. — Старик наливает треть стакана и протягивает мне.

Пахнет мандаринами и новым годом. Подступает давно забытое чувство ожидания праздника. Я закрываю глаза и опрокидываю стакан. Спирт, заполняет каждую клеточку тела. Я чувствую ускорение пульса, словно застоявшаяся кровь разгоняется по венам, медленно, как паровоз. Я слышу резкий свист и шорох крыльев. Открываю глаза и вижу над головой вечернее небо и стаю голубей. Я чувствую головокружение и сажусь на корточки.

Старик на стуле улыбается.

— Что это было? — спрашиваю я.

— «Городовуха». Сам городовой меня делать научил. — Говорит он.

— Кто?

— Городовой, в этом доме жил. Хороший был человек, ага. На аккордеоне играл, бывало, выйдет во двор вечером и говорит: «Ну что, устроим бал?» — Бал?

— Ну да, танцы. Народу много приходило, считай, весь двор был заполнен. Многие с проблемами своими приходили. А он никому не отказывал, всех выслушивал и часы заводил. Эх, хорошо жили… Я тогда истопником работал.

— Какие часы? — я чувствую, что голос стал немного чужим и звучит издалека.

— Часы, как часы, да и не часы вовсе. — Старик достает из кармана папиросы и закуривает. — Корпус один, циферблат, да пружина внутри. Он их мне перед смертью отдал. Заводи их, говорит, каждый день, не забывай. Я и заводил, только завода всего на день хватало. Разобрал я их, думал, починю — подольше тикать будут, ага. Шиш что вышло. Там только одна пружина да маятник оказались. Заведешь пружину — день тикают, потом снова заводи. Так и завожу, каждый день, привык уже.

— Можно посмотреть? — спрашиваю я.

— Да запросто! — Старик вытаскивает из кармана брюк часы-луковицу, на белой цепочке. — Городовой говорил, что это первые карманные часы в городе, от деда его в наследство достались.

Часы действительно похожи на луковицу чуть сплюснутую с боков, стальной корпус, стекло помутневшее от времени, сквозь него виден циферблат без стрелок с двадцатью четырьмя делениями. Эмаль на циферблате пожелтела и местами облупилась. Я прижимаю часы к уху и слышу тиканье, похожее на стук капель тихого дождя по старому медному карнизу.

— Зачем нужно заводить часы без стрелок? — спрашиваю я, возвращая часы.

— Не знаю. Городовой говорил, что если часы встанут, жизнь в городе остановится. Врал, конечно, но мне то и не важно. Я их завожу, и молодость свою вспоминаю, городового, аккордеон его. Ага…

— Понятно. Ладно, пора мне. — Я поднимаюсь и разминаю затекшие ноги.

— Может, еще посидим, хлопнем по стаканчику?

— Да не, спасибо. Пойду я. Вещи собирать надо, уезжаю из города.

— А что так? — удивляется старик.

— Долго рассказывать.

— А ты вкратце попробуй. — Прищуривается старик.

— Ну, если вкратце, то, похоже, что мои часы забыли завести. Жизнь, как будто остановилась. Не чувствую я удовольствия от процесса. Здесь не чувствую.

— Оооо… А ты полагаешь, где-нибудь там удовольствие появится? Неа. Человек штука странная — ищет все время чего-то, понять других пытается. А себя понять не может, да и не хочет. И невдомек людям, что все, что нужно для счастья уже в них заложено. Нужно только заглянуть в себя, стряхнуть пыль с чувств и вперед!

Отчего-то мне по душе эта простая бытовая философия.

— Понимаешь меня, ага? Возьми тряпочку, сделай влажную уборку, ты ж молодой еще, нечего хандрить! Приберись внутри, вон у тебя на майке все написано, там же бог — ему не приятно, когда в хате не прибрано.

Мне становится смешно, и я смеюсь, так как не смеялся уже лет десять.

— Вот, молодец! Вижу, отпустило тебя. — Говорит старик и грозит узловатым пальцем. — А то удумал, брошу все, уеду, счастья искать буду. Запомни, сынок, не важно где ты живешь, не важно как, важно, что за штука у тебя внутри творится. Ага. Запомни.

— Ладно, ага. — Улыбаясь, я подражаю манере старика. — Ага.

— Ну и хорошо. Бывай. — Говорит старик. — Держи пять.

Я подаю руку и чувствую на ладони округлую тяжесть. Старик подмигивает и говорит:

— Мне часы уже без надобности, да и наследников нет. А ты, вроде, человек хороший, ага. Забирай их себе. И заводить не забывай, а то неровен час и вправду жизнь в городе остановится. А я уже старый стал, слабый. Чую до зимы не дотяну. Сегодня, вот, пришел с котельной простится, всю жизнь, почитай, в ней проработал. Вот растоплю последний раз, пару лопат уголька подброшу и все.

— Может не надо? — я пытаюсь отказаться от подарка.

— Надо, надо. Все. Ступай отсюда. Ходят тут всякие, от работы отвлекают. — Бурчит старик и, охнув, поднимается со стула.

Бывший истопник спускается в подвал, держась за стены, и, что-то бормоча под нос.