Известно, как самозабвенно любил Петр I водные просторы. Полноводная, еще более широкая в петровское время Нева с мощным течением околдовала его. Идея создания здесь новой русской твердыни целиком захватила его помыслы. И вот на берегах Невы по воле Великого преобразователя вознесся загадочный призрачный город, которому царь дал имя своего святого, – Санкт-Петербург.

Александр Сергеевич Пушкин идею зарождения нового города в думах Петра Великого описал так:

Итак, Санкт-Петербург возник на берегу Невы. В XVII– XVIII веках, когда основное передвижение осуществлялось по воде, река играла первостепенную роль в судьбе новой столицы, став ее главной жизненной артерией, а впоследствии и главным украшением. Своим указом царь повелел вельможам строить каменные дома вдоль невских берегов, заставлял укреплять и украшать береговую линию. Петру хотелось, чтобы основанный им город с проплывающих судов выглядел нарядно и богато.

Этому правилу следовали и все следующие императоры. Они лично следили за строениями по берегам Невы. Гранитное обрамление и прекрасные здания, выросшие вдоль реки, стали достойным ожерельем красавицы Невы.

И уже начиная с конца XVIII века те, кто хотя бы раз прикоснулся к уникальной гармонии Петербурга, понимали, что ничего нет прекраснее в нем величественной Невы с ее строгими линиями набережных. Ибо для Санкт-Петербурга они составляют всё!

Мощная симфония воды и камня мало кого оставляет равнодушным. А тот, кто почувствовал эту гармонию сердцем, до конца дней останется ее пленником. Об этом существуют многочисленные высказывания гостей Северной столицы. Так, француз, маркиз Астольф де Кюстин, побывавший здесь в 1839 году, весьма плохо отзываясь в своих воспоминаниях о России, изменил свой тон, когда увидел Неву: «Нева, ее мосты и набережные – это действительно гордость Петербурга. Вид Невы так величественен, что по сравнению с нею все остальное кажется мизерным…». Позднее французская журналистка С. Терн с восторгом написала: «Эта царственная Нева, такая широкая, что Сена рядом с ней показалась бы ручейком, Нева из голубоватого серебра между берегами из розового гранита, прямая и гордая, как королева, с ее шпилями, дворцами, прекрасными фасадами занятных нежных расцветок, и все рукава, протоки, глянцевые ленивые реки сопровождают ее как фрейлины».

Воды в Неве словно живые. В зависимости от погоды они выглядят по-разному. В ясный солнечный день они синие или зеленые – в зависимости от времени суток и облаков на небе. Но бывают дни, когда вода в Неве кажется совершенно черной, отчего становится жутко. Когда мне плохо, я иду к Неве. Ее воды поглощают мое мрачное настроение, и я, как Антей, коснувшийся земли, возвращаюсь, наполненная силой и внутренней энергией.

Невой и Санкт-Петербургом был очарован и оставил свои воспоминания Джон Куинси Адамс, ставший впоследствии одним из почитаемых президентов США.

Однажды Хилари Меттерних, жена последнего консула ФРГ в России, обратилась ко мне со словами: «Я ничего не видела прекраснее этого… Вот, что нужно показывать приезжающим, и когда люди увидят набережные Невы, ваш город может затмить все другие города мира…» (впоследствии я узнала, что она искусствовед по образованию, много видела и хорошо знала мировую архитектуру).

В начале ХХ века великий князь Александр Михайлович констатировал: «Тот иностранец, который посетил Санкт-Петербург в 1914 году, почувствовал бы непреодолимое желание остаться навсегда в блестящей столице российских императоров».

О притягательной силе Санкт-Петербурга писали и продолжают писать многие. Известно, как страдали вынужденные покинуть город петербуржцы, как мечтали в него вернуться. И, пожалуй, самым острым и более всего вспоминаемым моментом была невозможность вновь увидеть Неву и ее набережные. Вот такими словами выразила эту страстную тоску по Неве разлученная с городом поэтесса Елизавета Васильева:

Город на невских берегах отличается от всех других городов и столиц, обычно возникавших стихийно, тем, что создавался по плану и желанию одного чрезвычайно волевого царя, с 1721 года – всероссийского императора.

Разбив шведов и отвоевав Ниеншанц, находившийся на правом берегу Невы, на месте впадания в нее реки Охты, Петр I осуществил свою мечту: получить свободный выход в море. Он полюбил это место, где протекала широкая, мощная и глубокая Нева, и своей властью заставил всех приближенных бросить насиженные места и начать возводить здесь новый город. В первые же годы строительства Санкт-Петербурга Петр I определил центром его Городской (Петроградский) остров, где появилась Петровская набережная. После того как все помыслы царя устремились к Васильевскому острову, начали устраивать и его набережные (впоследствии названные Николаевская (Лейтенанта Шмидта), Университетская. Когда же центр города окончательно утвердился на Адмиралтейском берегу, оформились Верхняя Невская (впоследствии Дворцовая), а затем Нижняя Невская, или Галерная (позднее Английская набережная). Значительно позже была оформлена Адмиралтейская набережная.

Следует заметить, что в первое время после завоевания этих и близлежащих земель царь не думал делать Санкт-Петербург столицей. Мысль эта возникла у него гораздо позднее. А сначала, после завоевания Ниеншанца, Петр решил создать здесь мощные укрепления для защиты от нападений с моря: построить две крепости (Петропавловскую и Адмиралтейскую), а вокруг возвести портовые и жилые сооружения.

Панораму Невы в первые годы жизни города так воссоздал один из корреспондентов журнала «Нива»: «…на Васильевском острове высились батареи, на левом берегу Невы строилось деревянное Адмиралтейство с верфью и палисадами и был заложен деревянный соборный храм во имя св. Исаакия».

Строительство молодого города шло быстрыми темпами, и в 1712 году царь официально решил сделать Санкт-Петербург новой столицей. Никаких указов на этот счет не последовало, просто царский двор, а за ним и официальные учреждения переместились из Москвы в Петербург.

Прошли годы, и облик Санкт-Петербурга стали определять другие ансамбли: Стрелка Васильевского острова, улица Зодчего Росси, площади Искусств, Дворцовой, Исаакиевской; ансамбль Невского проспекта и другие архитектурные шедевры. Прекрасные, величественные, они – неотъемлемая часть панорамы города и привычно считаются его «лицом».

Парадный фасад города Святого Петра – это Нева с ее гармоничными, рукотворно созданными набережными. Их ансамбли складывались на протяжении XVIII – начала ХХ веков

Формированием уникальной гармонии в разное время занимались крупнейшие архитекторы, среди них Андреян Захаров, Джакомо Кваренги, Бартоломео Растрелли, Карло Росси, Андрей Воронихин, Андрей Штакеншнейдер, Жан-Франсуа Тома де Томон, Вениамин Стуккей, Карл Рахау, Александр Красовский, Альберт Бенуа и многие, многие другие. Немалую роль играло и то, что облику домов, стоявших на главных набережных, большое значение придавали российские императоры, которые просматривали проекты и ставили на них заключительную подпись. Как уже говорилось, эта традиция началась еще с Петра I и продолжалась до начала ХХ века.

Предлагаю разместиться поудобнее на палубе старинного судна и отправиться в путешествие по Неве, благодаря которой по ее берегам возник такой необычный, притягивающий души и взоры город. Поначалу мы узнаем об истории застройки набережных Большой Невы, рассмотрим мосты, под которыми пройдет наше судно, остановимся возле памятника основателя города. А закончим нашу прогулку в самой широкой точке Невы – у Стрелки Васильевского острова.

С этим именем связано несколько версий. В переводе с финского neva обозначает глубокое болото. Со шведского ny – новый. Некоторые исследователи допускали возможность происхождения слова «Нева» от общего древнего корня со значением «Новый». Существуют и другие предположения.

Судоходная на всем своем протяжении Нева имеет общую длину 74 километра. Она соединяет Ладожское озеро с Финским заливом. Причем это единственная река, вытекающая из Ладожского озера. В пределах города Нева имеет протяженность 32 километра, средняя ширина ее составляет около 500 метров, а глубина достигает 24 метров.

Так, современный берег от Летнего сада в сторону Невы был выдвинут на 50 метров, у Зимнего дворца на 90, а Стрелка Васильевского острова отвоевала себе у воды почти 120 метров! В сторону Невы выступала и набережная Лейтенанта Шмидта.

Воды Невы – словно живые. В зависимости от погоды они выглядят по-особому. В ясный солнечный день – синие или зеленые, подчиняясь времени суток и цвету облаков на небе. Но бывают дни, когда вода в Неве кажется совершенно черной, отчего становится жутко.

Чрезвычайно интересное воспоминание о Неве оставил Владимир Соллогуб. Он писал, что для детей, живших в домах набережной, река воспринималась живым существом, от которого многое зависело: «…То развернется она белою сахарною степью, и по ней играют лучи зимнего солнца. Это обозначало: дети, идите гулять. То вдруг прозрачная лазурная высь начинает туманиться быстро бегающими сизыми валунами, разрывающимися в лохмотья… Все завертелось, закружилось… На Неве разыгралась метель. Дети, сидите дома! Зато в светлые, как день, весенние ночи каким очарованием дышала Нева!.. Много видал я впоследствии и рек, и морей, и гор беловершинных, и степей беспредельных, но ничто никогда не внушало мне такого привольного чувства, как затишье Невы в весеннюю ночь».

В петровское время Нева была шире, чем сегодня. К ее сужению привела забивка в воду свай и подсыпка земли с целью укрепления берегов и увеличения ширины набережных

В XVIII – начале ХIХ веков на Неве можно было услышать роговую музыку. Музыканты плыли в лодках по Неве и исполняли разные мелодии. В летнюю ночь эти звуки производили неизгладимое впечатление, разносясь по простору реки. Считалось, что роговую музыку изобрел гофмаршал Нарышкин, у которого имелся и самый лучший оркестр роговой музыки, где каждый музыкант исполнял только одну ноту. Эту музыку кто-то из современников Нарышкина назвал «живым органом». Подобная игра производила хорошее впечатление, но не на близком расстоянии, – говорили слушатели. Вот как об этой музыке и музыкантах вспоминала мадам Жермена де Сталь: «Мы слушали музыку редкого и известного в России оркестра. Состоял он более чем из двадцати музыкантов, и каждому из них назначено брать особую ноту; по названию этой ноты дают кличку и самому музыканту. Так, например, когда проходит один из них, говорят: «Вот это “соль”, другой – вот это “ми” или “ре”».

Когда над Балтикой проходят циклоны с преобладанием западных ветров, через Финский залив к устью Невы катится мощная волна, там она сталкивается с естественным течением реки, двигающемся во встречном направлении. Подъем воды усиливается из-за мелководья в Невской губе. Воды Невы выходят из берегов и затопляют город. Обычно это происходит осенью.

С каким ужасом вспоминал Владимир Соллогуб о самом большом наводнении, которое наблюдал из окон своего дома: «…однажды река перестала быть рекою и обратилась в море бешеное, разъяренное, смывающее Петербург с лица земли. Это было 7 ноября 1824 года». Он писал, что детям не раз случалось просыпаться ночью от пушечных выстрелов. Но после того как им объясняли, что это сигнал о подъеме воды, они засыпали. Но в ночь на 7-е канонада не умолкала. К утру все подвалы дома были залиты, вода начинала заполнять двор… Мы наскоро оделись и побежали в приемные, выходившие окнами на набережную… нельзя было различить, где была Нева, где небо. И вдруг в глазах наших набережная исчезла! Вода все прибывала и стала затоплять переулок. В доме стало известно, что из берегов вышла Мойка, водой разрушен Конюшенный мост, а детей уже более всего занимало течение воды по Мошкову переулку, где плыли ушаты, бочки, мебель, и надгробные кресты! <…> Рассказывали, что перед Зимним дворцом плыла будка с часовым. Увидав стоявшего у окна государя, часовой сделал будто бы “на караул” и был спасен».

Наводнения постоянно беспокоили местное население еще до основания Петербурга. Шведские летописи сохранили воспоминание о том, что первые жители места, на котором ныне расположен город, не строили каменных домов. Их дома были деревянные, которые быстро разбирались. При первых признаках наводнений люди разбирали такие домики и привязывали их и скарб к заранее приготовленным плотам, которые, в свою очередь, привязывали к деревьям. Сами же спасались на Дудеровой горе.

Эти же летописи донесли до нас воспоминание об одном из самых сильных наводнений еще до основания города – наводнении 1691 года, когда «вода покрыла все места, занимаемые теперь городом, на двадцать пять футов (в то время была принята единица длины в системе английских мер, по которой 1 фут равнялся – 0,3048 м – Т.С.) высоты…». Такие наводнения, по приметам местных жителей, случались здесь с периодичностью примерно каждые пять лет.

О наводнении 1706 года, первом наводнении с года основания Санкт-Петербурга, повествует письмо императора Петра I к Меншикову: «Третьего дня ветром вест-зюйд такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм (1 дюйм – 2,54 см – Т.С.) и по городу и по другой стороне по улице свободно ездили на лодках. Однако ж не долго держалась: менее трех часов. И здесь было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели – не только мужики, но и бабы. Вода хотя и зело велика была, беды большей не сделала…».

Наводнения были и в 1713, и в 1715 годах. В 1720 году, как писал М. Пыляев о сохранившейся в народе легенде, – явился пророк, который предсказывал, что 23 сентября, к зачатию Предтечи, с моря нахлынет вода в город, за отступление их от православия, т. е. за новые гражданские порядки». Интересно, что наводнение в тот год действительно было, но не того числа и месяца, когда указал пророк.

Сильное наводнение случилось 5 ноября 1721 года, о нем сохранилось воспоминание камер-юнкера Ф. Берхгольца: «С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами; вода с необыкновенной силой проникала в дома, ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш. Около половины второго часа вода, наконец, начала уменьшаться». После этого наводнения Петр I издал указ: «Как вода начнет прибывать, то весь рогатый скот и лошадей отсылать в лес…». По некоторым воспоминаниям, знатные люди, имевшие двух– и трехэтажные дома, укрывали своих лошадей в верхних этажах.

Довольно сильные наводнения в XVIII веке происходили в 1723, 1725, 1726, 1729, 1736, 1744, 1752, 1755, 1756, 1762, 1764 годах. Но самое высокое поднятие невской воды в XVIII веке случилось 10 сентября 1777 года. Оно началось в 10 часов утра. Вода быстро заполнила весь город на «10 футов и 7 дюймов». Такая высота держалась до семи часов вечера, а затем начала убывать. По воспоминаниям очевидца того стихийного бедствия, «небольшой купеческий корабль переплыл мимо Зимнего дворца через каменную набережную. Любское судно, загруженное яблоками, занесено было ветром… в лес; почти по всем улицам ездили на маленьких шлюпках, и тогдашний обер-полицеймейстер, Чичерин, проехал на ялике от своего дома у Полицейского моста (ранее – Зеленый, ныне – Народный – Т.С.) прямо в Зимний дворец…».

Императрица Екатерина II в письме к ученому Гримму очень подробно описала это наводнение: «Я рада, что вчера в полдень возвратилась из Царского. Была отличная погода; но я говорила: “Посмотрите, будет гроза”, потому что накануне мы с князем Потемкиным воображали себе, что берем крепость штурмом. Действительно, в десять часов пополудни поднялся ветер, который начался с того, что порывисто ворвался в окно моей комнаты. Дождик шел небольшой, но с этой минуты понеслось в воздухе все, что угодно: черепицы, железные листы, стекла, вода, град, снег. Я очень крепко спала; порыв ветра разбудил меня в пять часов. Я позвонила, и мне доложили, что вода у моего крыльца и готова залить его. Я сказала: “Если так, отпустите часовых с внутренних дворов; а то, пожалуй, они вздумают бороться с напором воды и погубят себя”; сказано, сделано; желая узнать поближе, в чем дело, я пошла в Эрмитаж. Нева представляла зрелище разрушения Иерусалима. По набережной, которая еще не окончена, громоздились трехмачтовые купеческие корабли. Я сказала: “Боже мой! Биржа переменила место, графу Миниху придется устроить таможню там, где был эрмитажный театр”. Сколько разбитых стекол! Сколько опрокинутых горшков с цветами! И как будто под стать цветочным горшкам, на полу и на диванах лежали фарфоровые горшки с каминов… Большое окно упало на землю подле самого стола, весьма прочного, на котором десерт расставлен… Погреба мои залиты водою, и бог весть, что с ними станется…».

Императрица могла подтрунивать над непогодой, но совсем не до шуток было людям, попавшим в водоворот реки в ночное время. Это наводнение унесло огромное количество человеческих жизней и животных. Несмотря на то, что впоследствии вода поднималась еще выше, таких потерь уже не было.

После этого бедствия Екатерина II приказала учредить правила, по которым жителей города оповещали о грядущем поднятии воды. Правила гласили: «Когда в Коломнах и в Галерной гавани вода начинает выходить на берег, то дан будет сигнал: тремя выстрелами из пушек, и будет поднято на шпице (имеется в виду шпиль Адмиралтейства – Т.С.) всех четырех сторон по красному флагу, а ночью три фонаря; также пойдет барабанщик бить в барабан; в случае же сильной опасности для всех жителей из Адмиралтейства крепости будет сделан сигнал пятью выстрелами из пушек и выставлены будут на адмиралтейском шпице со всех сторон белые флаги, а ночью по два фонаря». Одновременно Екатерина приказала составить план города с обозначением мест затопления.

Возможно, благодаря принятым мерам оповещения населения позднейшие наводнения 1788 и 1802 года и не принесли такого количества жертв среди горожан.

Наводнение 1824 года. Самые значительные повреждения зафиксировали на Васильевском острове. Все его линии оказались заваленными бревнами, принесенными с прибрежных пакгаузов, и крестами и оградами со стертого с лица земли Смоленского кладбища

Рядом с Гаванью были разрушены почти все дома, в том числе каменные: суда, стоящие в акватории порта, срывало с якорей, и они таранили все строения, находящиеся на пути.

Как уже говорилось, наводнение 7 ноября 1824 года было самым высоким за всю историю города. Вода поднялась выше ординара (ординаром называется средний уровень моря, определенный по длительным, около 100 лет, измерениям его высоты на пристани возле Горного института) на 13 футов и 7 дюймов. Сохранились многочисленные воспоминания этого стихийного бедствия. Известный журналист Булгарин писал: «Разъяренные волны свирепствовали на Дворцовой площади, которая с Невою составляла одно огромное озеро, изливавшееся Невским проспектом, как широкою рекою, до самого Аничковского моста. Мойка, подобно всем каналам, скрылась от взоров и соединилась с водами, по которым неслись леса, бревна, дрова, мебель. Вскоре мертвое молчание водворилось на улицах…». Другой очевидец этого бедствия, Башуцкий, писал: «Зрелище уничтожения и гибели было ужасно. Зимний дворец, как скала, стоял среди бурного моря, выдерживая со всех сторон натиск волн, с ревом разбившихся о крепкие его стены, и орошавших его брызгами почти до верхнего этажа. На Неве вода кипела, как в котле, и с неимоверною силой обратила вспять течение реки; набережные дома казались парусами кораблей, нырявших среди волн; мосты были сорваны и разнесены на части, <…> огромные массы гранитной набережной были сдвинуты с места и вовсе опрокинуты».

Ужас горожан, поначалу как зрелище воспринявших это стихийное бедствие, превратившееся в трагедию, гениально передал великий Пушкин в поэме «Медный всадник»:

После этого наводнения вода выше ординара в ХIХ веке поднималась несколько раз. Это происходило и в 1827, и в 1830, и в 1879 годах, и позднее.

В двадцатом столетии наиболее высокий подъем воды на Неве произошел 23 сентября 1924 года – ровно через 100 лет после наводнения 1824-го! Газеты писали: «Днем 23 сентября, при сильном ветре с моря, после трех часов началось быстрое прибытие воды, уровень которой к 8 часов вечера достиг 12 футов (366 см) выше ординара… Население было предупреждено об угрожающем наводнении и в большинстве мест успело своевременно очистить улицы и перейти в верхние этажи… Были частичные пожары. Снесено несколько мостов: Сампсоньевский (Свободы), Гренадерский и др.».

В конце ХХ века неподалеку от Английской набережной у Синего моста была установлена шкала наводнений, случившихся в ХХ веке. Самая высокая линия в 4,1 метра против ординара – это наводнение 1824 года, немного ниже – линия подъема воды на 3,69 метров в 1924 году. Далее следуют наводнения 1955, 1903 и 1967 годов. Нет на этой шкале третьего по высоте воды – 3,10 м выше ординара – наводнения 21 сентября 1977 года. Нет на шкале и наводнения 1921 года, запечатленного на гравюрах П. Шиллинговского, хотя они рассказывают об огромных разрушительных действиях этого бедствия, в частности на Дворцовой набережной.

Первая и основная шкала наводнений создана и существует в Петропавловской крепости еще со времени наводнения 1824 года.

Подсчитано, что за время существования Санкт-Петербурга воды Невы поднимались выше ординара на 150 метров более 230 раз (по некоторым данным более чем 320). Самые сильные наводнения, по наблюдениям специалистов, происходят один раз в столетие

С наводнениями пытались бороться с первых лет строительства Петербурга. Петр I, задумывая центр города на Васильевском острове, предполагал перерыть его большими каналами и поднять на нем уровень земли. В правление Елизаветы Петровны отец славного полководца, князь Илларион Матвеевич Кутузов представил императрице проект «О проведении канала для предотвращения жителей столицы от гибельных последствий наводнения». Проект понравился Елизавете Петровне, но воплощен в жизнь был только при Екатерине II. Этот канал получил название в честь императрицы – Екатерининский, ныне – Грибоедова.

С этой же целью при Александре I началась и завершилась постройка Обводного канала, который, как и Екатерининский, в какой-то степени сыграл свою роль в отведении большой воды от города во время наводнений. В ХIХ веке многие видные ученые представляли свои проекты по предотвращению наводнений, но ни один из них не был реализован.

Комплекс защитных сооружений Петербурга от наводнений представляет собой две дамбы из песка и суглинка, соединяющие остров Котлин (на котором расположен Кронштадт) с берегами Невской губы. В дамбах построены два сооружения для обеспечения судоходства и шесть водопропускных для свободного стока воды. Сооружения оборудованы затворами, которые обычно открыты и свободно пропускают воду. При угрозе наводнения затворы закрываются и изолируют город от моря. Уровень воды в изолированной части поднимается за счет стока реки, но происходит это медленно и не представляет угрозы городу

Стоит заметить, что, по многочисленным воспоминаниям, императоры всегда принимали участие в спасении погибавших во времена наводнений. Широко распространена версия о том, что Петр I умер от воспаления легких, полученного в результате спасения утопающих во время наводнения. О спасении утопающих посланниками Александра I писал и Владимир Соллогуб, наблюдавший это из окна своего дома.

Во второй половине ХХ столетия было принято решение о строительстве дамбы, защищающей Неву от встречных вод, наносимых ветрами. И уже вскоре началось воплощение задуманного проекта. Сложная конструкция дамбы, предложенная учеными, гарантированно должна была спасти город от наводнения. Несколько раз ее строительство прерывалось из-за нехватки средств. И вот, наконец, 25-летний долгострой завершился! Долгожданное событие произошло 12 августа 2011 года. Постройкой дамбы решился один из важнейших вопросов, приносящих городу бедствия.

Первая (деревянная) набережная, соединившая Адмиралтейство с Летним садом, была устроена еще при жизни Петра I в 1715 году. После этого деревянные набережные стали устраивать по всем берегам Невы. До второй половины XVIII века деревянную береговую обшивку раскрашивали «под кирпич». Но дерево служило недолго, обшивку часто приходилось менять.

Камень выпрямил очертания береговой линии, придал набережным богатый и помпезный облик. Гранитные парапеты через определенные промежутки прорезались плавными спусками к воде. Все спуски решены по-разному. Авторы многих гранитных набережных и спусков, к сожалению, не установлены

Идея создания гранитной набережной возникла в правление Екатерины II, в 1750-х годах, в связи со строительством Зимнего дворца. И вот, по окончании строительства, 12 июля 1862 года были выделены средства на обрамление Невы «диким морским камнем» – гранитом. Такое обложение Невы Дворцовой набережной началось в 1763-м, а закончилось в 1767 году.

Вслед за Дворцовой в гранит оделся левый берег Невы от Литейного двора до Фонтанки (современная набережная Кутузова) и от Адмиралтейства до Галерного двора (современная Английская набережная). Строительство этих набережных велось в 1767– 1788 годах. В начале ХIХ века была оформлена Университетская набережная, а в середине века – Николаевская (Лейтенанта Шмидта).

После того как первые набережные оделись в гранит, их строгая красота стала привлекать внимание художников. Гранитные набережные с возведенными на них домами писали и гравировали известные мастера петербургского пейзажа Ф. Алексеев, И. Майр, В. Садовников, Б. Патерсен, Г. Треттер, М. – Ф. Дамам-Демартре и другие.

Особой любовью отмечены живописные виды набережных Большой Невы у Бенджамина Патерсена. Швед по происхождению, он стал одним из тех иностранцев, которых пленила красота Петербурга. Приехав около 1787 года в столицу в поисках хорошего заработка и не найдя его, Патерсен не покинул город, прожил в нем тридцать лет и умер в нищете, оставив после себя более ста картин, акварелей и гравюр с видами Петербурга.

Серия его известных гравюр 1799 года (ныне хранящихся в Государственном Эрмитаже, Государственном музее Санкт-Петербурга и других собраниях) позволяет увидеть застройку левого берега Невы от Литейного дома до Галерного двора, где сегодня размещается Адмиралтейский завод.

И уж никак не мог пройти мимо «своего» Петербурга наш великий Пушкин:

Начиная с петровских времен к Неве относились с особым почтением. При Петре I возник обычай ежегодного освящения воды. Это начинание поддерживали и другие императоры. Освящение воды в Неве представлялось как одно из самых значимых событий.

Император Николай II, члены императорской фамилии, высшие офицерские чины, священнослужители у Иордани на набережной Невы во время водосвятия

С каждым годом это мероприятие проходило все пышнее и пышнее и обрело значение государственного праздника. Были установлены особые правила проведения этого события. Согласно им все начиналось с молебна в Зимнем дворце с участием императора, высшего духовенства и всех приближенных лиц. Затем в определенном порядке, возглавляемые духовными лицами, императором и его семьей, все участники молебна по Крещенской лестнице спускались к Неве.

Заранее от дворцового берега на Неве сооружались специальные настилы, по которым вся процессия спускалась к открытой воде. Первыми шли лица высшего духовного звания. За ними следовала царская семья и весь двор. В момент освящения воды раздавались пушечные залпы. Вслед за этим святой водой окропляли русские знамена. В указанном порядке процессия торжественно возвращалась во дворец, где были накрыты праздничные столы.

Особой пышностью обставлялось это событие во время правления Александра II. Вот как описывал это важное для России священнодействие французский писатель Теофиль Готье: «Нева – это сила Санкт-Петербурга. Ей воздают почести и с большой помпой освящают ее воды. Эта церемония, которую называют крещением Невы, происходит 6 января по русскому стилю. Я присутствовал на ней, глядя из окна Зимнего дворца. <…> Сначала проходит церковная служба в часовне дворца. После службы царский кортеж отправился через залы дворца к месту крещения или, скорее, освящения Невы. Император, великие князья в военных мундирах, служители церкви в облачениях из золотой и серебряной парчи в красивых священнических одеждах византийского покроя, пестрая толпа генералов, офицеров высших чинов, проходя в залах сквозь плотную массу выстроенных в линии войск, являли собою великолепное и впечатляющее зрелище. На Неве, напротив Зимнего дворца, у самой набережной, с которой его соединяла покрытая ковром лестница, был воздвигнут павильон или, скорее, часовня с легкими колоннами, поддерживающими решетчатый купол, покрашенный в зеленый цвет. Под куполом, окруженный лучами, парил Святой Дух.

Посередине площадки под куполом был устроен обрамленный перилами колодец-прорубь. На Неве в этом месте прорубили лед. Линия расставленных далеко друг от друга солдат ограждала на реке свободное пространство вокруг часовни. Положив около себя каски, солдаты стояли с непокрытыми головами, ноги их были в снегу; они держались совершенно неподвижно, так что их можно было принять за придорожные столбы.

Под самыми окнами дворца, сдерживаемые всадниками, били копытами землю лошади черкесов, лезгин и казаков, входивших в эскорт императора: очень странно видеть среди самой высокой цивилизации – не на ипподроме и не на подмостках сцены – прямо-таки средневековых воинов в кольчугах, вооруженных луками и стрелами или одетых по-восточному. Вместо седла они сидели на персидских коврах, вместо сабли бряцали дамасскими изогнутыми клинками, исписанными стихами из Корана. Подобные персонажи могли бы входить в кавалькаду какого-нибудь эмира или калифа…

Праздник Крещения на Неве, 2016

Кортеж выехал из Дворца, и из моего окна сквозь двойные рамы я увидел, как император, великие князья, священники вошли в часовню, которая вскоре наполнилась людьми до отказа, так что с трудом можно было проследить за жестами священников, отправлявших службу над прорубью. Выставленные на другом берегу, на Биржевой набережной, пушки палили поочередно в кульминационные моменты службы. Большой шар голубоватого дыма, пронизанный молниями, рассеивался между снежным ковром реки и серо-голубым небом, затем слышен был взрыв, от которого дрожали стекла. Выстрелы раздавались один за другим совершенно регулярно. Как все, что представляет собой силу, пушки обладают элементами одновременно чего-то ужасного, торжественного и веселого. Их гремящий в сражениях глас прекрасно сочетается с праздниками. Пушки привносят в праздник ту частицу радости, которая была неизвестна древним, не имевшим ни колоколов, ни артиллерии… Грохот! Только он может говорить при большом стечении народа и быть слышим среди необъятных просторов. По окончании церемонии войска прошли парадным маршем, зеваки мирно разошлись, без заторов, без свалки, по обычаям самой спокойной в мире русской толпы».

После революционных событий об этом славном обычае было забыто… Отрадно, что в наши дни традицию освящения невских вод возобновил петербургский университет.

В начале ХХ века каждое судно, плывущее по Неве в Санкт-Петербург, проходило сквозь своеобразные «Духовные ворота», которые создавали православные храмы «Спас-на-Водах» и «Успения Пресвятой Богородицы», а также имевшая большое значение для иностранцев католическая Английская церковь. Судна проходили «ворота» по освященным водам Невы, что создавало особую духовную атмосферу при их въезде в город Святого Петра.

Все эти святыни в советское время были закрыты, а «Спас-наВодах» полностью уничтожен. Храму на Васильевском острове, можно сказать, повезло. Так это или нет, рассмотрим в кратком повествовании об истории этого храма.

Первоначальный участок, где стоит храм, принадлежал Подворью Киево-Печерской лавры. В начале ХVIII века он был небольшим. Но вскоре подворье приобрело еще три соседних участка. За неимением средств подворье сдавало участок внаем. По некоторым данным здесь находились подворья Троице-Сергиева монастыря (Лавры), Псковского Архиерейского дома. Известно, что в 1756–1765 годах участок арендовала Академия наук. В 1766 году Киево-Печерская лавра передала землю Псковской епархии. В 1874 году Подворье вновь заняла Киево-Печерская Лавра и построила здесь небольшой деревянный храм. Но уже вскоре храм перестал вмещать всех верующих прихожан, они стояли за порогом. Поэтому Киево-Печерским подворьем было принято решение о постройке нового храма. Его строительство началось в 1891-м и закончилось в 1900-х. Разработкой проекта занимался выдающийся архитектор культовых сооружений Василий Косяков – автор Морского собора в Кронштадте, церкви Милующей Божьей Матери на Большом Проспекте Васильевского острова и многих других. Он же и осуществлял руководство этой постройкой.

Прекрасный, возведенный в модном в то время неорусском стиле, пятиглавый храм на берегу Невы высоко вознесся над соседними домами и стал играть важную роль в панораме южного берега Васильевского острова. Его купола украшены орнаментальной резьбой. Впервые в Санкт-Петербурге при строительстве церкви гладкие части куполов были облицованы листами алюминия. Орнаментальная резьба, покрытая золотом, и светлые листы алюминия создают эффект сочетания золота с серебром. Кокошники фасадов декорированы цветными изразцами. По предположениям, в росписях внутри церкви участвовал замечательный художник Виктор Нестеров. Иконы расписывали сестры Московского Новодевичьего монастыря.

Храм пользовался большой популярностью жителей. Но недолго пришлось в нем молиться прихожанам. После 1917 года началось уничтожение храмов. Печальной судьбы не удалось избежать и этому подворью. С 1918 года под предлогом «уплотнения» жилых помещений и предоставления жилплощади нуждающимся людям начали постепенно «выживать» из келий монахов. В ночь на 23 августа 1930 года под предлогом «систематической задержки разменной серебряной монеты и подрыва тем самым денежного обращения в СССР» начался арест служителей церкви. Их осудили и отправили по этапу в северные концлагеря. Несмотря на это до конца 1933 года церковь действовала. Но вскоре арестовали последних служителей церкви и активных прихожан, обвинив их в подготовке убийства Сталина. Среди арестованных был певчий храма – Михаил Васильевич Гундяев, отец Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла. На следующий год церковь закрыли и превратили в склад.

В 1956 году здание преобразовали в первый в СССР закрытый каток. Очевидно, сыграла свою роль внутренняя конструкция церкви, где нет ни устоев, ни колонн, а один большого размера неф в виде креста. Пол был покрыт искусственным льдом. Здесь тренировались многие выдающиеся мастера фигурного катания, среди которых многократные чемпионы СССР и мира Людмила Белоусова и Олег Протопопов.

Храм Успения Пресвятой Богородицы на набережной Лейтенанта Шмидта – выдающийся памятник русской церковной архитектуры, играющий роль доминанты в архитектурном ансамбле Васильевского острова

В конце 1980-х годов церкви начали возвращать верующим. И в 1991 году Киево-Печерское подворье стало подворьем мужского монастыря Козельской Свято-Введенской Оптиной Пустыни.

К этому времени храм пришел в полную негодность. В алтаре находились мощные холодильные камеры, полностью отсутствовал пол, стены растрескались, росписи на них были закрашены семью слоями масляных красок, кое-где оштукатурены. Казалось, восстановление невозможно. Но реставраторы смело взялись за работу, и уже в 1993 году в южном приделе храма началось богослужение. Реставрация продолжалась.

И, наконец, 15 сентября 2013 года Патриарх Кирилл освятил храм «Великим чином». Сейчас богослужения в храме проходят ежедневно.

Об уничтоженном храме Спас-на-Водах расскажем более подробно, так как возможно, по прочтении этого повествования появятся по-настоящему активные, грамотные, заинтересованные в воссоздании этой святыни люди.

Он был возведен в 1911 году на берегу Невы в месте слияния Невы и Адмиралтейского канала. Этот храм явился завершением ансамбля Английской набережной.

Храм должен был увековечить память о русских моряках, погибших на войне с Японией. По окончании войны в Петербурге было установлено несколько памятников в честь ее участников – военных моряков. Так, в 1908 году в сквере у Никольского собора открыли обелиск, увенчанный бронзовым орлом, на его постаменте – бронзовые доски с именами 833 моряков, погибших в Цусимском бою. В 1911 году установили обелиск в Петергофе (он не сохранился). В том же году в Александровском парке на Петроградской стороне был открыт монумент работы скульптора К. Изенберга – памятник во славу подвига моряков миноносца «Стерегущий».

Однако имелась потребность в сооружении, которое увековечивало бы память всех погибших моряков и дало бы возможность родным вспомнить о них в молитвах. Родственники погибших приходили молиться во временную церковь на взморье Васильевского острова. Объединенные общим горем, люди хотели увековечить память родных сооружением постоянного храма. Осенью 1908 года они обратились в Министерство внутренних дел с ходатайством о разрешении организовать Комитет по сбору пожертвований на храм. Николай II одобрил эту идею и 22 ноября 1908 года подписал разрешение. Был сформирован комитет, куда вошли командиры военных кораблей, инженер-строитель Сергей Смирнов, архитектор Мариан Перетяткович, скульптор Борис Микешин. Возглавить комитет было предложено великой княгине Ольге Константиновне. Комитет составил воззвание к народу. Газеты писали о том, как «бурно вырвалось наружу народное чувство, раскрылось золотое русское сердце, и со всех концов громадной нашей Родины, а также от зарубежных соотечественников полились щедрые пожертвования».

Для постройки храма намечалось три участка: на набережной в месте разделения Невы и Большой Невки, при слиянии Мойки и Пряжки и у строящегося Петропавловского моста. Но к всеобщему одобрению выбрано было другое место: берег Невы на западной стороне Ново-Адмиралтейского канала, напротив Кадетского корпуса (ныне Высшее военно-морское училище имени Фрунзе). Особо подчеркивалось, что храм должен стать не только святыней, но и напоминанием питомцам корпуса о подвиге их соотечественников.

В процессе работы над проектом будущего храма были использованы многие элементы и детали двух старинных русских соборов: храма Святого Покрова на Нерли и Дмитриевского собора во Владимире. Храм и по внешнему облику своему повторял одноглавый Дмитриевский собор, построенный великим князем Всеволодом Большое Гнездо в 1194–1197 годах, только увеличенный в полтора раза: длина 9,2 сажени (20 м), ширина 6,33 сажени (14,5 м), высота с крестом 16,75 сажени (35,7 м). 1 мая 1910 года новый храм заложили, а освятили 31 июля 1911 года.

Торжественное освящение храма Спаса-на-Водах 31 июля (по старому стилю) 1911 года. На нем присутствовал император с дочерьми. Фото: Карл Булла

Архитектор храма-памятника – Мариан Перетяткович, видный теоретик градостроительства, один из крупнейших мастеров неоклассического направления, автор Католического собора (Ковенский пер., 7), дома страхового общества «Саламандра» (Гороховая ул., 4), банкирского дома Вавельберга (Невский пр., 7 / 9), здания Русского торгово-промышленного банка (Большая Морская ул., 15) и других значительных сооружений. Строительными работами руководил молодой, но опытный и энергичный инженер Сергей Смирнов. Неутомимыми помощниками были студенты Академии художеств Н. Трикуленко и Института гражданских инженеров А. Джорогов. Все мозаичные работы выполнены по рисункам Н. Бруни и В. Васнецова в мозаичном отделении Академии художеств Т. Васнецовой, дочерью художника.

Несмотря на то, что здание возводилось по типу храмов Святого Покрова и Дмитриевского собора, в отличие от них оно имело два этажа. Нижний этаж находился под землей. Для разработки системы укрепления берегового грунта была создана специальная археологическая комиссия во главе с профессором Н. Покровским. Снаружи храм облицевали белым старицким камнем из каменоломен Тверской губернии и украсили рельефными изображениями из того же камня. В храме имелись хоры со скрытым ходом внутри стены. Такой же ход вел в нижнюю сводчатую церковь, напоминавшую палаты царя Алексея Михайловича в Кремле.

Крест на храме по своей форме повторял крест Дмитриевского собора. Полумесяц под крестом – древний символ священной власти.

Главные (северные) ворота со стороны Невы производили впечатление массивных и старинных. Они были изготовлены из металла особым способом и имели 28 рельефных изображений на библейские сюжеты, заимствованных с древних новгородских Васильевских ворот (IV век) в городе Александрове Владимирской губернии.

Церковь имела три входа. На верхнем архивольте каждого из них были высечены слова из Евангелия. В мастерской Академии художеств в технике мозаики набирались слова над воротами звонницы: «Вечная память морякам, живот свой на брани положившим в 1904–1905 годах».

Верхний этаж храма предназначался для увековечивания памяти погибших. Помещение декорировали панелями темно-зеленого и темно-красного мрамора, выше которых шла облицовка из старицкого белого камня. В стены вмонтировали мраморные панели с бронзовыми досками на них. На панелях высекли даты сражений и названия кораблей, а на бронзовых досках – имена всех погибших независимо от их звания, от адмирала до кочегара. Доски висели так, чтобы каждый мог прочитать знакомое имя. Мраморную стену иконостаса обрамляла завеса, вытканная в виде Андреевского флага.

Особое впечатление производил алтарь, изготовленный из белого камня, привезенного из Тульской губернии. В алтарь было вмонтировано большое мозаичное панно, изображающее Спасителя, шествующего по водам. Он одной рукой призывает к себе «кровью венчавшихся» моряков, другой благословляет могилу «мучеников Долга». На горизонте зарождается заря, предвещающая возрождение русского флота. Панно было выполнено в мозаичной мастерской Академии художеств по рисунку Н. А. Бруни. Именно по его сюжету церковь стала называться Спас-на-Водах.

Нижний этаж храма предназначался для хранения воинских реликвий. Перекрытый сводами, он весь был расписан по ярко-красному фону ликами святых и сценами из жизни Николая Чудотворца.

Выстроенный в духе раннего русского зодчества, символизирующий единство Руси, одноглавый храм Спас-на-Водах органично вписывался в окружающий его водный ландшафт и удачно завершал панораму Английской набережной. Вместе с построенной на противоположном берегу Невы церковью подворья Киево-Печерской лавры храм являлся своеобразными духовными воротами для прибывавших в город судов. Он стал постоянным напоминанием курсантам Морского кадетского корпуса о славном подвиге их старших товарищей, исполнивших долг верности присяге и погибших за Отечество.

Увы, храм, воздвигнутый на средства народа для поминовения русских моряков, простоял всего лишь 21 год. В марте 1932 года он был взорван, как и многие православные церкви.

В 1980-х годах общественность города заявила о необходимости воссоздания памятника Спас-на-Водах. Был организован инициативный Комитет по восстановлению храма. 27 мая 1998 года в 93-ю годовщину Цусимского сражения и 295-й год со дня рождения Санкт-Петербурга был положен и торжественно освящен закладной камень будущей часовни. Под ее основание был положен православный крест, привезенный из Франции священником Солдатенковым. 23 мая 2002 года состоялась торжественная церемония поднятия креста на часовне храма. Появилась реальная надежда на возрождение уникального памятника!

В ноябре 2006 года в жизни восстановленной часовни храма Спас-на-Водах и ее прихожан произошла почти сказочная история: руководителю возрождающегося храма позвонил церковный историк, капитан I ранга Никита Поздняков, и сообщил, что в поселке Вырица живут люди, желающие передать в храм вещи, некогда принадлежавшие Спасу-на-Водах.

Они, подвергаясь смертельной опасности, бережно хранили церковные раритеты, которые по завещанию отца Владимира (Рыбакова), последнего настоятеля храма, обещали вернуть в храм в случае его возрождения. Благословенный день настал, ценнейшие реликвии обрели в храме свое второе рождение. Это были икона Спаса Нерукотворного, икона Святителя Чудотворца, плащаница Спасителя, хоругвь с иконы Александра Невского, капитель угловой колонны Престола уничтоженного храма и Евангелие 1904–1905 годов.

А в 2007 году Русский музей передал храму сохранившиеся после взрыва мозаичные фрагменты украшений храма. Среди них – голова Христа, находившаяся над главным входом в святилище. На представлении фрагментов представитель Русского музея рассказал, что все эти годы сотрудники музея прятали мозаики, не оформляя их официально, что и позволило возвратить их воссоздаваемому храму.

Так, постепенно, приходят в уничтоженный и воссоздаваемый ныне храм Спас-на-Водах его родные вещи. Очень верится, что это не последние счастливые возвращения церковных реликвий в разоренный «дом».

С 1703 года она называлась Нижней, с 1737-го – Галерной, с конца XVIII века – Английской, с 1919-го – набережной Красного Флота, с 1994 года – снова стала Английской набережной.

Первая парадная набережная Адмиралтейского острова всегда выделялась гармонией и строгой красотой. Долгое время она играла для Санкт-Петербурга ту же роль, что и Парадная гостиная богатого особняка, где прибывавшие в дом важные гости оставляли свои визитные карточки. С Английской набережной начиналась их столичная жизнь.

Панорама Английской набережной. Это одна из самых длинных гранитных набережных левого берега Большой Невы, ее протяженность составляет 1260 метров

Значение Английской набережной в жизни города было особенно велико в XVIII–XIX веках, когда здесь кипела светская жизнь столицы. Именно в особняках на набережной устраивались балы, на которых присутствовала петербургская знать во главе с императором. Частыми гостями во многих домах бывали известные личности. С Английской набережной связано немало интереснейших страниц в истории города.

Английская набережная начинается зданием Сената, у площади Декабристов, и заканчивается домом Демидова-Гауша у Ново-Адмиралтейского канала. Ее особенностью является линейность: двухи трехэтажные дома на большом протяжении вписываются в одну горизонталь, которая вместе с параллельными линиями гранитной набережной и лентой воды придает завершенность и целостность всему ансамблю, несмотря на то, что здания не имеют стилистического единства. Многие дома здесь – ценные памятники культуры, истории, архитектуры. Некоторые из них по художественной отделке, сохранившейся до нашего времени, представляют исключительный интерес.

История застройки набережной неразрывно связана с созданием верфи-крепости Адмиралтейства, которая вместе с примыкающими к ней служебными зданиями в XVIII веке как бы обрамляла дома береговой линии: вверх по течению Невы располагалось главное здание Адмиралтейства, позади домов размещались Канатный двор и сады. На месте Канатного двора и садов сейчас здания, имеющие четные номера по Галерной улице (с 1918 по 1990 год она носила название Красной). С другой стороны улицы дома с нечетной нумерацией, соответственно, выходят на Конногвардейский бульвар (с 1918-го – бульвар Профессиональных союзов, с 1923 по 1990 год – бульвар Профсоюзов) и Адмиралтейский канал (с 1918 по 1990 год – канал Круштейна). Вниз по течению Невы район застройки набережной замыкал Галерный двор, окруженный каналами. Из них Ново-Адмиралтейский существует до сих пор.

Участки для строительства отводились людям в зависимости от их положения в обществе. Так, вверх по течению Невы свои дома имели «именитые работники» Адмиралтейства – Ф. Апраксин, П. Ягужинский, С. Рагузинский и другие (эти участки сегодня входят в состав застройки Дворцовой набережной).

Часть берега к западу от Адмиралтейства, там, где размещается Английская набережная, стала застраиваться позднее жилых районов вокруг Адмиралтейства и позднее всех набережных. Это объясняется тем, что Петр I, предполагая использовать удобный прямой береговой участок для служебных надобностей, не разрешал здесь строить частные дома. Исключительное право было предоставлено лишь А. Меншикову, на которого возлагалось общее руководство сооружением верфи-крепости. В 1710 году Меншиков возвел дом в непосредственной близости от Адмиралтейства. Судя по описаниям очевидцев, строение это имело немало просторных помещений. Оно стало называться «княжескими мазанками». Этот первый частный дом на набережной был и первым доходным домом в Петербурге. Весьма колоритное его описание оставил брауншвейгский резидент, живший в Петербурге с 1714 по 1719 год.

Пересказывая его, М. Пыляев писал: «В 1710 году Английская набережная имела непривлекательный вид, здесь жили одни бедные рабочие в жалких избушках. В 1716 году первый здесь выстроил князь Меншиков длинное и высокое мазанковое строение, покрытое черепицею, для постоялого двора, в которое и стал пускать за постойные деньги от казны разных приезжих иностранцев-мастеровых <…> Рядом с постоялым двором Меншикова находился его же кабак для рабочих, занятых на постройке Адмиралтейской верфи. Кабаки в то время были крайне неряшливы, пиво в них стояло в больших открытых кадках, из которых теснящийся народ зачерпывал пиво деревянным ковшом, и, чтобы не проливать ничего даром, выпивал над кадкой, в которую стекало таким образом по бороде то, что не попало в рот. Притом, если у пришедшего выпить не оказалось денег, то он оставлял в заклад свой старый тулуп, рубаху или другое какое-нибудь носильное белье, без чего мог обойтись до вечера, когда получит поденную плату свою и заплатит за пиво; такой заклад по обыкновению вешался тут же на кадку, которая часто была кругом обвешана этой грязной рухлядью, но никто этим не брезговал, хотя нередко эта ветошь от тесноты сваливалась в чан и там преспокойно плавала в пиве по несколько часов».

Указ царя о начале строительства домов на Нижней набережной последовал 4 апреля 1714 года (здесь и далее все даты до 1 января 1918 года приведены по старому стилю – Т.С.), когда для стоянки на зиму балтийской эскадры было выбрано постоянное место – ближе к взморью, у края Васильевского острова (сегодня это набережная Лейтенанта Шмидта).

Участки на нижней набережной Петр I выделил самым богатым и предприимчивым – в основном тем, кто уже имел свои особняки в районе более ранней застройки: на Петербургской стороне. Для них такой участок являлся своеобразным налогом.

Прибывший из Англии француз, прославившийся своими путешествиями по Европе, Обри де ла Мотре, описывая ранний Петербург, отмечал: «Я бывал в обществе некоторых из тех, кого он [Петр I] обязал строиться на Адмиралтейском острове, и они говорили, что имели прекрасные дома в окрестностях Москвы с плодоносными садами и землями, доходы от которых были достаточны для удобной жизни в удовольствиях вместе с семьями, но они были вынуждены приехать сюда и жить в этом нездоровом и неприятном климате, где не могут иметь ничего, кроме чрезмерно больших расходов, средства на покрытие которых им приходится получать издалека».

В петровское время улицы не имели названий. Дома носили имена владельцев, которым нередко принадлежало по нескольку зданий в разных частях Санкт-Петербурга, поэтому в городе было сложно ориентироваться. Улицы стали получать имена лишь после 1737 года.

Оформление внешнего вида зданий, выходивших на набережные Невы, как своеобразного «лица» города, с первых лет застройки находилось в центре внимания властей. Петр I, а за ним и другие правители лично утверждали проекты фасадов всех домов, возводимых на набережных и главных улицах города.

Вид на Английскую набережную. Гравюра Бенджамина Патерсена

Здания с набережной не имели въездных арок, и до сих пор ни один из домов Английской набережной не имеет въездных ворот со стороны Невы. Здесь в XVIII веке, как правило, оформлялся парадный вход с высоким крыльцом.

В 1714 году, еще до указа о начале строительства на набережной, в центральных частях города были запрещены деревянные постройки, но повелением от 2 апреля 1718 года снова дозволено «по рисункам строить дома из дерева» везде, кроме набережных. (Указ Петра I гласил: «1714 года апреля в пятое царь указал смотреть Преображенскому полку поручику и надзирателю Андрею Быкову, чтобы на Адмиралтейском острову и по берегам Невы-реки и по большим протокам не строили деревянных строений, а строили мазанковые и прусские будинки».)

В начале 1717 года царь послал Меншикову из Парижа высочайше утвержденный проект «палат для именитых». А 31 мая года Меншиков писал сенатору, президенту Адмиралтейской коллегии Ф. Апраксину: «При сем к Вашему Сиятельству посылаю “априс”, каким маниром Его Царское Величество указал набережные дома строить».

Чрезвычайно интенсивно строительство домов на Галерной набережной велось в 1719–1721 годах. В 1720 году Петр I приказал «тем владельцам дворов на берегу Невы, у которых палаты подведены под кровлю, то есть вчерне закончены, срочно отделать по одному и более покоев, чтобы они могли перейти в них жить». Поспешность, с которой Петр строил город, отразилась и в указах, касающихся домов на набережных. Так, в указе от 1721 года говорилось, что «для сбережения строительных материалов позволяется между смежными домами делать только одну, а не две стены».

Одновременно с застройкой набережной осуществлялось ее благоустройство. Указом Петра от 25 мая 1715 года владельцам особняков вменялось в обязанность укрепление берега Невы, который находился в пределах их участков. Каждый домовладелец обязан был против своего двора «сваи бить, к сваям фашины класть и засыпать крепко-накрепко к воде». К концу 1718 года начали мостить улицы. Всем домовладельцам предписывалось «против своего дома землю посыпать песком и камнем, мостить гладко, по указанию мастеровых, которые были наняты полицией для указания жителям приемов вколачивания булыжника в песок рядами». Тем, кто не имел средств приобрести камень, таковой выдавался натурой.

Очевидно, в 1723 году на набережной еще возводились временные мазанки с хозяйственными деревянными строениями. Из слов петербургского полицмейстера А. Девиера мы знаем, что Петр I, пожелавший в начале 1723 года лично смотреть, как идет строительство на набережной, был разгневан увиденным и сразу же на месте приказал ломать деревянные постройки. Такая участь постигла и домики Меншикова. Но несмотря на принятие самых решительных мер, застройка набережной при жизни Петра I не завершилась – оставалось немало пустующих участков.

После смерти царя в 1725 году работы на какое-то время приостановились. А в январе 1728 года юный император Петр II вместе с приближенными выехал в Москву, не скрывая своего намерения в Петербург не возвращаться. И не вернулся: смерть настигла его внезапно. Однако и сменившая его на престоле Анна Иоанновна не спешила на берега Невы. Знать потянулась в Москву: все словно ждали, что российской столицей вновь станет Белокаменная. И все же любимому детищу Петра не суждено было погибнуть: двор вместе с императрицей в начале 1730-х годов вернулся в Санкт-Петербург.

И вот 10 июня 1732 года Анной Иоанновной был издан указ «Об исправлении строения в местах, для сего данных в Санкт-Петербурге, и об отделании берегов теми, кому были розданы места по Неве, ниже Адмиралтейства». Он гласил: «Данные места пусты и берега не отделаны, того ради указали мы <…> чтоб каждый против своего места берег, как надлежит по указу, отделал в нынешнем, 1732 году неотменно, и дома строили бы немедленно». Распределением незастроенных мест императрица занималась лично. Так, 30 апреля 1733 года она приказала объявить графам Скавронским, Гендриковым и Ефимовским указ о постройке ими на оставшихся пустыми участках по набережной каменных домов «с деревень, как указы повелевают». Вскоре такое же повеление получил известный заводчик Никита Демидов. Определить конкретное место постройки дома должна была полицмейстерская канцелярия.

Интенсивное строительство домов на пустовавших участках началось без промедления. Здесь возводили свои дома корабельные мастера Ней и Немцов, князь Юсупов, вице-адмирал Сенявин, графы Шереметев, Матюшкин, Бутурлин, князь Хованский, архитекторы Еропкин и Чевакинский.

Строительство велось быстрыми темпами, так как хозяева участков боялись гнева императрицы. Уроком всем застройщикам послужил указ Анны Иоанновны от 6 июля 1733 года «О высылке из Москвы князя Михаила Голицына для достройки каменного дома на берегу Невы». Этот указ последовал вскоре после того, как князь уехал из Петербурга, не сделав нужных распоряжений по возведению дома.

Прошло менее пяти лет, и эта набережная, как и ранее Дворцовая, оказалась украшена каменными особняками со сплошными фасадами по одной линии. Такой тип строительства был новым для России. Петербург создавался по европейским образцам.

План М. Махаева (1753) дает представление о продвижении строительства вглубь участков. Поначалу все участки были усадебного типа, по схеме: главный дом с нарядным фасадом на набережной, от него отходили флигели, обычно расположенные по двум сторонам от главного здания. Каменные хозяйственные пристройки и флигели доходили до Старо-Исаакиевской, впоследствии Галерной улицы, являющейся как бы задворками набережной и идущей параллельно ей (до настоящего времени на набережной сохранился лишь один участок со схемой застройки XVIII века – дом № 54). Забором с воротами, а позднее павильонами или доходными домами завершался участок на этой улице. Она была проложена после 1720 года.

Подъезд к главному зданию на участке осуществлялся со стороны Старо-Исаакиевской улицы. Здесь, как правило, за каждой каменной оградой находился так называемый зеленый дворик с флигелями для прислуги.

В XIX веке в Петербурге стали модны комнатные сады, а дворики мостили, покрывали булыжником или кирпичом и застраивали. Нередко участок имел два двора: один обширный зеленый, расположенный при въезде, второй, меньший по площади, – парадный, который примыкал к главному дому, составляя с ним единую композицию. В зеленом дворе разбивали сад. Обычно в садах имелись отапливаемые оранжереи, где выращивали персики, груши, виноград, ананасы и разные другие диковинные для севера фрукты. Если не было естественного водоема, создавали искусственный; причем вырытую из котлована землю не увозили, а насыпали из нее небольшие горки зачастую с модными в XIX веке романтическими руинами (мода была навеяна сенсационными раскопками Помпеи и Геркуланума). С горок зимой катались на санях.

В XIX веке некоторые хозяева особняков строили и перестраивали дома со стороны Галерной улицы, сдавали их внаем, а сами проживали в основном здании, выходившем на набережную Невы. Во внутренних пристройках, флигелях и последних этажах главного дома жила прислуга, размещались гости. В хозяйственных помещениях находились конюшни, сараи для сена, каретные (впоследствии некоторые из этих помещений были перестроены под гаражи). Наиболее богатые владельцы участков, такие как Меншиков, Фредерикс, Румянцев и другие имели еще и хозяйственные строения на противоположной стороне Галерной улицы.

Английская набережная в 1890 году

Фасадам домов с набережной уделялось большое внимание и при их дальнейших перестройках. Проекты фасадов представлялись в комиссию о санкт-петербургском строении, в ведомственные учреждения, а затем императору. Если ему что-либо не нравилось в предстоящих переделках, на полях доклада он ставил вопрос. В таком случае заводилось дело с перепиской, доказательствами, расчетами. От хозяина и архитектора требовались дополнительные данные с обоснованиями работ, после чего вновь выполнялись чертежи, которые после вторичного рассмотрения представлялись императору. Переделки фасадов домов с Невы и на главных улицах в центре города начинались лишь по получении высочайшей подписи.

Проекты фасадов домов со стороны Галерной улицы, равно как и их изменения, на утверждение императору не посылались. Обычно доходный дом на Галерной улице был выше главного здания, поскольку хозяева старались извлечь от него максимум прибыли. Но даже при одинаковой высоте главного и доходного домов последний имел большее количество этажей за счет меньшей высоты каждого из них. Это была общая тенденция при перестройке доходных зданий во второй половине XIX и особенно в начале XX века, когда были сняты ограничения на высоту зданий.

Пока набережная еще формировалась, в конце ее существовала Галерная верфь, которая в 1740 году вместе со стоящими у берега судами и баржами была переведена на Васильевский остров.

С середины XVIII и на протяжении почти всего XIX века Английская набережная являлась душой аристократического Санкт-Петербурга и излюбленным местом проведения всевозможных праздников. Здесь нередко можно было услышать так называемые петербургские серенады: проплывавшие на лодках по Неве нарядно одетые музыканты услаждали слух владельцев особняков исполнением роговой и духовой музыки. Эти своеобразные концерты проходили ежедневно в течение трех летних месяцев с шести часов вечера до поздней ночи. Такие лодки можно видеть на гравюрах Патерсена, картинах Алексеева и других художников.

В особняках на Английской набережной проходили, пожалуй, самые знаменитые в то время в столице балы. Лев Толстой, желая подчеркнуть парадность и значительность бала в романе «Война и мир», избрал местом действия особняк именно на Английской набережной.

Балы ждали, к ним задолго готовились, шили наряды. Имелись даже разработанные пространные инструкции о порядке их проведения, приличествующем платье. Владельцы домов одно время взяли за правило никого не приглашать, но принимать всех приехавших. Гостей бывало всегда много: видные сановники, светские красавицы, петербургские знаменитости…

В начале XIX века на Английской набережной нередко можно было встретить Александра Сергеевича Пушкина. Его видели в домах у Лавалей, Остермана-Толстого, Никиты Всеволожского… Поэт охотно посещал балы и дружеские пирушки, читал на литературных вечерах свои произведения. Здесь, в здании Коллегии иностранных дел, он служил. В 1831–1832 годах в доме (ныне № 53) по Галерной улице Пушкин снимал квартиру. В то время его с Натальей Николаевной часто видели прогуливающимися по набережной.

В 1830–1840-е годы весной в дневные часы Английская набережная была «для лучшей петербургской публики» местом прогулок. Вот как описывает их «Северная пчела»: «Настало время года, в которое Невский не в моде для гуляния. Там ныне ходят и ездят лишь по делам <…> гуляющая же публика собирается от 2-х до 4-х часов на Английской набережной и наслаждается там первыми лучами весеннего солнца <…> на набережной можно пройтись от Сенатской площади, где обыкновенно остаются экипажи и лакеи гуляющих, до самого Нового Адмиралтейства по широкому гранитному тротуару, чистому и сухому в нынешнее время распутицы, тогда как на Невском проспекте на каждом шагу должно переходить через улицы по тротуарам, занесенным грязью <…> все гуляют по Английской набережной – одному из прелестнейших гульбищ Петербурга <…> тем более что мода на это гульбище продлится только до Светлого праздника, а там поведет она всех в зеленеющий Летний сад».

Это подтверждала и писательница М. Каменская. Вспоминая об одной из прогулок с отцом (известным художником, медальером Ф. Толстым) по Английской набережной, она писала: «…Народу на ней всегда была пропасть <…> не успели мы сделать несколько шагов по тротуару, как папенька услышал, что за нами следом кто-то быстро идет. Он обернулся и увидал государя Николая Павловича под руку с императрицей. Отец мой снял шляпу, сейчас же устранился с дороги и меня поставил спиною к гранитному парапету, чтобы освободить их величествам путь. Государь весело кивнул папеньке головой. Александра Федоровна милостиво нам поклонилась, и они пошли дальше. <…> Праздники прошли для отца моего благополучно <…> гуляльщики все с Английской набережной перекочевали в Летний сад».

Со временем установившийся в начале XIX века порядок гуляний изменился: в 1860-е годы множество народу собиралось на набережной не только в весенние, но и в зимние месяцы, когда на катке, который заливался на Неве, устраивали иллюминацию. Вот как описывал современник один из таких праздников: «Иллюминация эта <…> ожидается обществом с таким же нетерпением, как в театральном мире постановка трагедии «Смерть Иоанна Грозного». Еще задолго до иллюминации толпы любопытных со всех сторон Петербурга засновали по Английской набережной и по льду Невы, осматривая ледяные беседки, катки и деревянные столбы с разноцветными фонарями. Но вот зажглось электрическое солнце, за ним другое, третье, четвертое… Замигал винтообразно газ, запылали в фонарях разноцветные огоньки, грянула музыка, и один за другим помчались щегольские экипажи с красавцами кучерами <…> на льду показались и барышни в щегольских костюмах, офицеры и джентльмены, почтенные люди и известные сановники. В 11-ом часу вечера английский каток удостоил своим посещением государь император с семьей. Это оживило всех присутствующих <…> и от самого входа на каток до беседки, в которой Его Величество изволил одевать коньки, встречала и провожала его густая масса публики».

Тех, кто прибывал в Санкт-Петербург водным путем, город поражал своим величием и красотой. Английская набережная, ставшая архитектурным украшением столицы, ее аристократическим символом, немало способствовала этому. Однако было у нее и иное, более утилитарное, но не менее важное назначение: с ее причалов корабли отходили в другие города России и в другие страны. Легкие парусные суда следовали на острова и в пригороды Петербурга.

К середине XIX века действовало четкое расписание движения пароходов, согласно которому с определенных причалов они уходили в различных направлениях. Так, от пристани на Английской набережной у Благовещенского моста они направлялись в Петергоф. К этому причалу были приписаны и постоянно курсировали по Неве два парохода придворного ведомства – «Салют» и «Стрела», и третий, попроще, «Максимилиан». Билеты покупали в конторе почтового ведомства, которая располагалась тут же, на Английской набережной. С другого причала (конного), находившегося ближе к устью, почти напротив почтового ведомства, ежедневно отправлялись пароходы с корреспонденцией во многие города мира.

Круизные лайнеры у причала «Английская набережная» в наше время

С появлением железных дорог судоходство на Неве постепенно утратило ту важную роль в хозяйственной жизни города, которую имело в прежние годы. Теперь с пристаней Английской набережной отправлялись в основном прогулочные суда. Центр города переместился ближе к железной дороге. Еще большее значение приобрела главная сухопутная магистраль столицы – Невский проспект – с самым крупным в Петербурге железнодорожным вокзалом, Николаевским (ныне Московским).

Изменился и контингент владельцев домов на набережной. Наряду с высшей аристократией здесь поселились деловые люди. Это – железнодорожные магнаты Поляковы, а также дети известнейшего строителя железных дорог П. фон Дервиза. Богатые хозяева в соответствии с новой модой, тяготевшей к подчеркнутой роскоши и насыщенности декора, заново оформляли фасады своих домов, коренным образом переделывали все интерьеры.

В 1913 году известный знаток архитектуры В. Курбатов писал: «При въезде с моря после верфей и складов открываются виды Горного института с великолепным гранитным спуском, портиком и скульптурами. Далее – Николаевская набережная и Английская с бывшим Румянцевским музеем… Английская набережная отчасти сохраняет аристократический вид».

В 1918 году Николаевская набережная была переименована в набережную Лейтенанта Шмидта (набережная Большой Невы – 1-я половина XVIII века – 1887 г., Николаевская – 1887–1918 гг.). Она названа именем одного из руководителей Севастопольского восстания 1905 года лейтенанта Шмидта, который в то время служил на Черноморском флоте. Его выступления против самодержавия завоевали большую популярность среди моряков, и те выбрали его пожизненным депутатом Севастопольского городского совета рабочих депутатов. Во время восстания 1905 года в Севастополе Петр Петрович встал во главе восставших кораблей Черноморского флота и поднял флаг командующего на крейсере «Очаков». Восстание было подавлено, а Шмидта 6 марта 1906 года расстреляли.

Набережная Лейтенанта Шмидта открывается первой с левой стороны при въезде водным путем в Санкт-Петербург из Европы через Финский залив. Она простирается от Горного института до Благовещенского моста (Николаевского, Лейтенанта Шмидта). Своим видом отличается от всех других набережных своеобразным «двухъярусным» исполнением. Это объясняется тем, что еще в первые годы существования Санкт-Петербурга, а именно – в 1714 году, это место Петр I выбрал для причала и постоянной стоянки морских и грузовых судов. С тех пор нижняя набережная во все времена выполняла эти функции.

В ранний период строительства города, когда из транспорта существовали только лошади с экипажами, Нева была главной водной магистралью, по которой доставлялись строительные материалы, прибывали иностранные мастера, путешественники и все, жаждущие увидеть новый русский город. А значит, въезд в город должен производить хорошее впечатление на прибывающих из цивилизованной Европы.

Николаевская набережная в 1890 году

В петербургском порту, расположенном тогда на Стрелке Васильевского острова, ежегодно швартовались сотни кораблей. Так, известно, что только в 1724 году по Неве прибыло 240 иностранных кораблей с различными товарами. С каждым годом судов приходило все больше и больше. Непрезентабельный вид этой набережной портил впечатление от молодой столицы, необходимо было срочно ее преобразить.

Уже были построены прекрасные гранитные набережные на Адмиралтейском острове, а этот берег так и оставался не отделанным. И вот, в 1762 году, во времена царствования Екатерины II, появился указ: «На Васильевском острову по Большой Неве-реке берег по то место как линии кончатся сделать по примеру как сделан на Адмиралтейской стороне». В правление Александра I был отделан гранитом берег Университетской набережной, а на этот участок Невы, протянувшейся на 1366 метров, от 7-й линии до 22-й, все не находилось средств.

Работы по отделке берега в гранит развернулись лишь в связи с постройкой первого постоянного моста через Неву, который сооружался по проекту капитана корпуса инженеров путей сообщения С. Кербедза и первоначально был назван Благовещенским по имени стоявшей на Адмиралтейском берегу церкви.

В 1855 году мост переименовали в Николаевский – после того как на мосту, ближе к правому берегу, в промежутках между крыльями разводного пролета, архитектор Штакеншнейдер возвел часовню «во имя Святого Николая Чудотворца», считающегося покровителем моряков. Часовня была возведена в память по случаю смерти императора Николая I, благодаря указаниям которого произошло строительство моста и оформление набережной (часовня просуществовала до 1930 года). С этого же времени набережная, до той поры не имевшая названия, впервые получила свое имя. Как уже сказано, она стала называться Николаевской.

Николаевский мост с часовней Штакеншнейдера, 1903 год

В связи с тем, что набережная оформлялась позднее всех набережных Большой Невы, которым не хватало простора, было решено, насколько позволяли возможности, увеличить ее ширину. Сегодня она самая широкая на Большой Неве.

В отличие от набережных Адмиралтейского острова – Дворцовой и Английской, где автор гранитного оформления не оставил в истории своего имени, автор обложения гранитом этого берега известен. Им стал инженер, член Комитета путей сообщения Аполлон Серебряков. В основу оформления этого берега был положен замысел Петра I: сделать набережную пригодной для стоянки судов. В 1847 году проект был окончательно утвержден и начались работы по его реализации. По замыслу Серебрякова набережная должна была стать большой пристанью для швартовки купеческих судов, и, «сообразно с местными надобностями», она разбивалась на пять различных по исполнению участков.

Первый – ниже моста. Это плавный съезд с набережной на лед. На этом спуске к Неве предполагалось в зимнее время выпиливать лед. (В то время невский лед использовался горожанами в качестве холодильника. Нагруженные льдом сани по плавному спуску увозили в разных направлениях.)

Второй участок предназначался для швартовки судов. Была создана широкая гранитная площадка, разделенная посередине чугунными тумбами, соединенными между собой якорными цепями. Сегодня здесь на гранитном постаменте попечением петербургского философского общества в 2003 году установлен памятный знак такого содержания: «С этой набережной осенью 1922 года отправились в вынужденную эмиграцию выдающиеся деятели отечественной философии, культуры и науки».

Третий участок – напротив Морского Кадетского корпуса (ныне – училище им. Фрунзе). Здесь была построена вертикальная стенка с каменным парапетом, возле которой «зимовали» учебные корабли. В середине, по оси главного входа в корпус, она имела широкую двадцатиметровую лестницу для швартовки гребных судов.

В 1870–1873 годах на набережной напротив входа в здание Морского Кадетского корпуса был установлен памятник мореплавателю, бывшему директору заведения Ивану Крузенштерну. Автор памятника – скульптор И. Шредер, архитектор – И. Монигетти. Бронзовая статуя установлена на пьедестале из красного финляндского гранита. В задумчивой позе со скрещенными на груди руками, в которых держит свернутую карту, мореплаватель в адмиральском мундире стоит во весь рост с непокрытой головой.

Памятник Крузенштерну на набережной Лейтенанта Шмидта. Благодаря прекрасно найденным пропорциям памятника и пьедестала монумент является выразительным акцентом в панораме всей набережной

Иван Федорович Крузенштерн был одним из самых выдающихся мореплавателей России, почетным членом Академии наук. После окончания Морского Кадетского корпуса он участвовал в Готландском сражении, затем, для усовершенствования в морском деле, был направлен в Англию. Крузенштерн плавал в Атлантическом, Тихом, Индийском океанах. В 1802 году он возглавил первую русскую кругосветную экспедицию. С 1811 по 1827 год был инспектором, а затем и директором Морского Кадетского корпуса.

Самый протяженный – четвертый участок – предназначался для причала грузовых судов. Он растянулся на расстояние от 12-й до 20-й линии. Наверху он имеет тротуар и три спуска для гребных судов. Пятый участок находится напротив Горного института. Здесь раскинулась широкая парадная лестница, которую предполагалось украсить скульптурой. Но ввиду смерти Николая I, поддерживавшего проект по строительству набережной, кончилось финансирование, и скульптура не была установлена.

При устройстве набережной необходимо было обеспечить глубину Невы для подхода к берегу судам большого водоизмещения. Кроме того, проектом предусматривалось, что ширина набережной должна достичь 26 метров. Чтобы выполнить такие условия, берег на сваях был вынесен в сторону Невы. Это усложнило и затянуло работы на два года (первоначально предполагалось закончить оформление набережной к 1855 году).

Тогда же на набережной перед Горным институтом были исполнены широкие марши гранитных ступеней, как бы предлагающие подняться по ним и осмотреть город с суши. Они выглядят как естественный спуск к Неве, продолжающий парадную лестницу Горного.

В 1957 году вид набережной был частично изменен. Здесь, между 12-й и 21-й линиями, появился бульвар.

Стоящие на этой набережной дома рассекаются 24-мя линиями, сохранившими задумку Петра о создании на Васильевском острове каналов.

Еще при жизни Петра I, в 1716 году, было решено застраивать берега Невы каменными домами без разрывов «сплошною фасадою». Строительство велось по образцовому проекту для двухэтажного дома, составленному Леблоном. За образец был принят первый построенный здесь в 1718–1720 годах по такому проекту дом, стоявший на углу набережной и 12-й линии. Этот дом должен был служить своеобразным эталоном при строительстве обывательских домов (к сожалению, он не сохранился, вошел в застройку здания училища). Но можно представить, как он выглядел, по образам других, сберегших свои первоначальные формы, таких как дома №№ 3, 5.

Характерной особенностью застройки всей набережной является строительство домов не по одной линии, как на других набережных, а так называемыми уступами, когда здание выходит на невский простор не только главным фасадом, но и частью торца. Это объясняется большим изгибом береговой линии Невы в этом месте. Такие уступы домов наблюдаются между 20-й и 19-й – и 7-й и 8-й линиями. Остальные дома возводились по прямой, так, как это позволял берег Невы. Все это придает набережной необычный, чрезвычайно живописный и интригующий вид.

За Благовещенским мостом с правой стороны продолжается Английская набережная. За ней – небольшая Адмиралтейская. С левой стороны набережная Лейтенанта Шмидта плавно переходит в Университетскую.

Университетская набережная – парадный фасад Васильевского острова со стороны Большой Невы. От Благовещенского до Дворцового моста она тянется на 1172,7 метра. Восточная оконечность набережной, омываемая Невой, носит название Стрелки Васильевского острова. Отсюда, со знаменитого спуска, открывается незабываемый вид на Неву. Здесь река разделяется. Большая Нева величаво продолжает свое течение вдоль южного берега, а Малая огибает остров с Севера. Именно здесь, у Дворцового моста, река достигает максимальной ширины в черте Санкт-Петербурга.

Помню, как однажды я проезжала зимой по Дворцовому мосту, и вдруг малыш, сидящий на руках у матери, закричал на весь автобус: «Смотри, какая огромная площадь!» – люди заулыбались и обратили взоры на замерзшую Неву, превратившуюся в огромное пустынное пространство, со всех сторон окруженное величественными зданиями. Как удивительно точно иногда выражают дети свои впечатления! С тех пор я невольно воспринимаю это пространство как огромную водную площадь. А в 2006 году на ней даже забил фонтан!

Он был изготовлен Судостроительной фирмой «Алмаз» по случаю проведения в Петербурге саммита Большой восьмерки. Это плавучий передвижной понтон 70×70 метров. Высота центральной струи 60 метров – почти в вдвое выше Ростральных колонн. Количество светильников – 2652. Вода взмывает вверх в такт различным мелодиям – от русских народных песен до западноевропейской классики, по вечерам устраивается лазерное шоу. На зиму фонтан отбывает на временную закрытую стоянку. В 2009 году его работа была приостановлена из-за кризиса (сатирический отклик на появление в Петербурге этого необычного фонтана прозвучал в передаче Виктора Шендеровича «Плавленый сырок» 27 мая 2006 года:

Университетская набережная начинается со Стрелки Васильевского острова и заканчивается у моста лейтенанта Шмидта. Ее особенностью является то, что все стоящие вдоль Невы здания, вплоть до 5-й линии В. О., имеют общественное назначение. Это единственная набережная в городе, где по большей части не сохранилось жилых зданий, хотя начиналось все совсем иначе – со строительства частных домов и дворцов.

Университетская набережная. Ее ансамбль включает выдающиеся памятники истории и культуры: дворец Меншикова, здание Двенадцати коллегий, Академии художеств, Академии наук и другие

В их создании принимали участие такие замечательные и знаковые архитекторы ХVIII – ХIХ столетий, как Доменико Трезини, Гаэтано Киавери, Александр Кокоринов, Жан-Батист Валлен-Деламот, Джакомо Кваренги, Андреян Захаров, Жан-Франсуа Тома де Томон. Судьба набережной связана с именами известнейших россиян, оставивших след в истории России.

Первоначально набережная называлась Наличной линией (1741–1756). Это название характерно для передних, лицевых улиц. С середины и до конца ХVIII века на картах можно было увидеть такие названия: Набережная линия (что также нельзя считать собственным именем в полном смысле слова – так именовались и другие набережные Невы, например Английская и Дворцовая), Большая набережная, Набережная перспектива, Кадетская набережная (с 1770 до 1801 года). Последнее название связано с тем, что во дворце Меншикова, в доме № 15, после его ссылки располагался Кадетский корпус. Затем долгое время набережная не имела названия. А после передачи здания Двенадцати коллегий университету, с 16 апреля 1887 года появилось ее современное название: Университетская.

Стоит отметить, что часть набережной от Дворцового моста до Менделеевской линии с 1776 по 1793 год называлась Академической улицей, – возможно, потому, что здесь некоторое время стоял забор, отделявший здания от воды. За забором хранились дрова.

Некоторые исследователи выделяют три этапа в застройке города при Петре I: деревянный, мазанковый и кирпичный. Это верно только отчасти, так как, согласно существующим документам, деревянный и мазанковый периоды строительства в новом городе проходили одновременно. Поэтому правильней считать, что в петровское время было два этапа застройки. В самом начале своего существования Петербург хаотично застраивался деревянными домами – так же, как многие города на Руси. От этого периода сохранился единственный деревянный домик – самого царя, на нынешней Петроградской стороне, которую тогда называли Городским островом.

Согласно источникам, поначалу именно здесь царь планировал сделать центр города. Поэтому на острове появились первые деревянные дома – самого Петра и его приближенных, первые мазанковые коллегии, церковь Святой Троицы и первый Гостиный двор. Заметим, если дома были деревянные, то коллегии, церковь и Гостиный двор – уже мазанковые. Вот как об этом писал один из первых историков Петербурга, А. Богданов: «Первые Коллегии, которые прежде построены были на санкт-петербургской стороне из мазанок, на Троицкой площади, близ церкви Святыя Троицы, в 1714 году. И по силе состоявшемуся в 1718 году указу декабря 12 дня, первое в них заседание учредилося».

Правда, существуют и другие мнения по этому вопросу. Так, известный исследователь истории Санкт-Петербурга П. Столпянский писал: «Петербургская сторона была временным приютом царя, он никогда не думал на ней обосноваться, и как только у Петра Великого развязались несколько руки, он начал устраивать свои дворцы и свой любимый Летний сад на Адмиралтейском острове, но не считал этот остров за настоящий город, для которого отводится другой остров, носивший старинное русское прозвище Васильев».

Так или иначе, но постепенно внимание Петра все более обращалось к Васильевскому острову, который первоначально он сам подарил своему верному помощнику и другу Меншикову.

Это событие произошло во время официального празднования основания города. Именно тогда, под впечатлением храбрости Александра Даниловича, проявленной в ходе военных действий, царь назначил его губернатором города и подарил своему любимцу весь Васильевский остров. Но надолго ли? Как писал Ю. Беспятых, «с основанием Петербурга Петр I действительно подарил Васильевский остров своему фавориту, но потом передумал». В 1704 году Меншиков заложил на острове сад и огород, простиравшийся от Невы почти до Малой Невки, по образцу Летнего сада, который начинался от Невы и доходил тогда почти до современного Невского проспекта. Первый губернатор Петербурга, хорошо зная планы царя, старался первым воплотить их в жизнь. Но вскоре Александру Даниловичу пришлось покинуть город. Вернулся губернатор в свою «вотчину» лишь после пятилетнего отсутствия, весной 1710 года, после одержанных им побед при Полтаве, Лесной, Калише, Переволочне, взятии в осаду Риги. По возвращении в столицу Меншикова ждали поистине царские почести.

В Петербурге его встречал сам Петр I, который, выехав навстречу, оказал ему такие знаки внимания, которые поразили иностранных послов. Так, датский посланник Юст Юль писал: «Князь даже не слез с лошади, дабы почтить своего государя встречею, и продолжал сидеть до тех пор, пока царь к нему не подъехал и не поцеловал его. Множество русских офицеров и других служащих тоже выехали верхом встречать князя, все целовали у него руку, ибо в то время он был полубогом, и вся Россия должна была на него молиться…». К тому же Меншиков стал очень богатым человеком. За оказанные им в боях храбрость, бесстрашие, умение вести боевые операции он был награжден орденами, деньгами и обширными землями.

В 1704–1710 годах для Меншикова на Васильевском острове был построен двухэтажный деревянный дом, который называли «Посольским дворцом». Он стоял немного дальше от Невы, чем сегодняшний каменный дворец Меншикова, – на берегу ныне засыпанного канала. Александр Данилович знал о желании царя застроить берега Невы нарядными каменными домами. Свой новый дом, который мы видим и сегодня, Меншиков начал возводить почти сразу после возвращения в Санкт-Петербург. Строительство шло «с поспешанием». По указу Меншикова были собраны и отозваны от других строений многие мастера, и уже к концу 1710 года новый дом-дворец, хотя и не достроенный, уже был готов к тому, чтобы принять гостей. «Весь 1712 год в отсутствие Меншикова, который командовал тогда русскими войсками в Померании, и его семьи, во дворце одна за другой игрались свадьбы петровских вельмож: Я. Долгорукова, фельдмаршала Б. Шереметева, князя Щербатова. Начало «свадебному сезону» положил сам Петр, обвенчавшись с Екатериной (Мартой Скавронской) в феврале 1712 года», – писал один из журналов.

Посетивший Санкт-Петербург немного позднее немецкий посол Эренмальм писал, что на Васильевском острове «возведены роскошные здания князя Меншикова – одно каменное, другое деревянное. Оба они построены в итальянской манере и украшены красивыми скульптурами. В мое время самого князя Меншикова там не было, а в большом каменном доме жил вице-губернатор Корсаков (Яков Никитич Римский-Корсаков находился в должности вице-губернатора Петербурга с 1711 по 1715 год, когда был сослан за злоупотребления). Неподалеку от домов князя стоят две ветряные лесопильни, которые снабжают крепость и город пилеными досками».

Рядом с каменным домом князя, примерно на таком же расстоянии от берега Невы, что каменный дом, находилась его домашняя церковь Воскресения Христова, построенная в 1713 году. О ней так писал известный путешественник того времени, агент шведского короля Карла ХII Обри де ла Мотре: «…церковь отделена от дворца лишь каналом. Колокольня превосходна и имеет куранты. Я видел в этой церкви нечто в высшей степени необычное и даже противное греческой религии – резные деревянные изображения; есть также кафедра, что является, конечно, новшеством, ибо вряд ли можно было встретить в русской церкви что-либо подобное до правления Петра I или до тех пор, когда усилиями этого монарха знание пришло на смену невежеству». Об этой же церкви писал и А. Богданов: «…она построена была архитектурою преизрядною, покрыта была железом, на колокольне шпиц и купол обит был жестью; на оной колокольне были часы преизрядные с курантами о четырех кругах».

В том же 1713 году к востоку от дворца Меншикова появился еще один дом – двухэтажный, каменный, крытый железными листами. Его построил для себя управляющий князя Федор Соловьев. По свидетельству современника, в 1717 году это был «наряду с домом князя… лучший дом в Петербурге».

Путеводитель по Петербургу за 1903 год так представлял новый каменный дом-дворец Меншикова: «Дворец был построен в отсутствие Петра Великого, занятого войною со шведами, и представлял собой роскошнейшее здание со сводами внутри. На лицевой стороне его было 6 статуй, а боковые выступы с балконами на Неву были увенчаны княжескими коронами. За дворцом был княжеский сад с оранжереями, цветниками и фонтанами. От сада к морю тянулась большая аллея – ныне Большой проспект. У взморья находилась башня-маяк. Около дворца была расположена слобода, в которой жили иностранные рабочие, и рынок, называвшийся Меншиковским. Рынок сохранялся до начала ХIХ века. Именно о нем говорилось в объявлении газеты «Санкт-Петербургские ведомости» за 1790 год: «На Васильевском острову между Академиею Художеств и Кадетским корпусом на площадке… продаются березовые дрова». Этот рынок запечатлел Бенджамин Патерсен на гравюре «Набережная В. О. у Академии Художеств». Теперь на этом месте находится Румянцевский сквер, а рынок, переведенный к собору Андрея Первозванного, называется Андреевским.

Немецкий аноним так описывает сад Меншикова, его огород и весь остров в первые годы существования города: «За вышеупомянутыми палатами расположен очень большой и хорошо разбитый увеселительный сад с огородом, однако он еще не в должном состоянии. Садовником был один немец. На Стрелке этого острова напротив крепости стоят несколько маленьких домов и три (судя по гравюрам и другим описаниям, две – Т.С.) красивые новопостроенные голландские ветряные мельницы, на которых пилят преимущественно бревна и доски. В остальном же весь остров – весьма широкий и не менее двух миль в длину – сплошь порос кустарником, главным образом ольхой, где пасутся коровы, лошади и прочий домашний скот; там бегает также несколько северных оленей». К слову сказать, крупные животные еще долго были обыкновенным «украшением» здешних мест. В 1780 году газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала о том, что по берегу Большой Невы на Васильевском острову… продаются буйволы!

Дворец Меншикова. Вероятно, именно в конце 1710-х годов, после возведения большого парадного дворца, когда Васильевский остров начинал застраиваться другими каменными домами, Петр I задумал сделать его центром молодой столицы и перевести сюда Гостиный двор и административные учреждения. Возможно, сказалось и удобное местоположение острова – между двумя судоходными протоками Невы, где могли швартоваться суда

Был подготовлен приказ о немедленном строительстве на этом острове домов в соответствии с чертежом, составленным Трезини. По его плану Васильевский остров разрезался системой каналов-линий, где могли бы разворачиваться суда. В северной части Васильевского острова обозначен огромный парк и намечены площади. Остров окружен системой бастионов и, таким образом, задуман был как своеобразная крепость, изолированная от прочей территории города.

Но в дальнейшем необходимость перевозить строительные материалы через широкую своенравную Неву изменила и это решение Петра. По берегам Невы должны были возводиться только каменные строения, по линии каналов допускались и деревянные дома. Предполагалось за пять-шесть лет построить 1758 домов. Исполнителем этих указов по архитектурно-градостроительной части был Трезини.

К 1717 году Петр I решил составить регулярный план не только для Васильевского острова, но и для всего любимого им «парадиза». Генеральный план нового города было предложено сделать архитектору Жан-Батисту Леблону. Сам же царь отправился в Голландию изучать корабельное дело, куда и выслал готовый чертеж архитектор. Согласно замыслу Леблона, город был разделен на кварталы, каждый из которых имел бы все необходимое для удобства жителей того времени: рынки, места отдыха, жилые дома. Центром каждого квартала должна была стать площадь с церковью.

Но главная идея всех первоначальных проектов – превращение в доминанту Невы и ее притоков – воплощалась в жизнь на протяжении всего существования императорского Санкт-Петербурга. Именно создание парадных фасадов вдоль красавицы Невы наряду с регулярной застройкой улиц и сделало наш город уникальным.

После постройки Меншиковского дворца на набережной стали возводить и другие здания. По берегу Большой Невы, неподалеку от Стрелки, появился ряд домов. Их владельцами были люди весьма влиятельные: царица Прасковья Федоровна, брат генерал-адмирала И. Апраксина, вице-губернатор С. Клокачев, родственник Меншикова по линии жены В. Арсеньев, царевич из сибирского города Кучума и другие знатные люди. На самой оконечности острова возник комплекс зданий, связанных с торговлей: биржа, таможня, пристани, пакгаузы… Биржа размещалась со стороны Малой Невы, рядом с ней стоял большой каменный Гостиный двор. Далее вдоль берега жили иностранные специалисты, садовники, мастеровые и работные люди губернатора Меншикова.

Строительство Кунсткамеры велось под наблюдением и по проекту архитектора Г. Матарнови. После его смерти возведение Кунсткамеры возглавили Н. Гербель и Г. Киавери. Завершал постройку русский архитектор Михаил Земцов. В целом здание было закончено в 1727 году, хотя различные доработки его продолжались до 1734 года.

Сразу после открытия Кунсткамера стала очень популярна. Согласно преданию, по приказу Петра I в первые дни работы музея каждого посетителя при входе угощали пирожком и рюмкой водки. Возможно, так оно и было – ведь Петр любил угощать своих гостей вином и в бывших Кикиных палатах, где экспонировались первые коллекции, им приобретенные.

В 1718 году (по некоторым источникам, в 1720-м) на берегу Большой Невы было заложено первое в стране специальное здание музея – Кунсткамеры

Примерно в том же 1718 году рядом с Кунсткамерой был построен дворец для вдовствующей царицы Прасковьи Федоровны, жены брата Петра I, Иоанна. Дворцовая территория имела довольно обширную площадь. Сейчас на месте дворца находится Зоологический музей.

В 1722 году на набережной началось строительство здания Двенадцати коллегий (так назывались центральные органы отраслевого управления в России, пришедшие на смену приказам). Петр I лично принимал участие в разработке проекта. На основе его указаний был проведен первый в России архитектурный конкурс, победителем которого стал Джузеппе (Осип Петрович) Трезини, племянник и зять Доменико Трезини. Первое заседание Сената в новом здании состоялось уже после смерти Петра, в 1732 году. Переселение всех коллегий происходило постепенно и закончилось лишь в 1764-м.

Здание Двенадцати коллегий – одно из самых значительных памятников архитектуры первой половины ХVIII века. Его вытянутый вглубь острова корпус боковым фасадом обращен к Неве. Здание разделено на 12 одинаковых секций под общей крышей. Главный вход находится в центре здания, со стороны нынешней Менделеевской линии, где в то время проходил канал

В первой половине ХVIII века главный фасад здания Двенадцати коллегий выходил на большую площадь, которая тянулась вдоль существовавшего в то время канала, соединявшего Большую и Малую Неву. В 1741 году со стороны двора вдоль всего фасада была пристроена 300-метровая галерея. Немного позже у входа в каждый корпус (секцию) поставили по гранитному крыльцу.

Как выглядела эта часть Васильевского острова в конце правления Петра Великого, можно судить и по описанию камер-юнкера Ф. Берхгольца, посетившего Петербург в 1725 году: «На Васильевском острову воздвигнуто уже большое количество прекрасных каменных домов, особенно вдоль по берегу Невы… Но большая часть этих домов внутри еще не отделана. Каждому из вельмож, получивших приказание там строиться, дан был план, по которому и возводился фасад дома, внутренним же устройством всякий мог располагать как хотел. Улицы хотя уже проведены, но до сих пор кроме больших, идущих по берегу, еще мало застроены, только там и сям стоят отдельные дома, но и они со временем большей частью будут снесены. Кроме князя Меншикова и некоторых других еще немногие из здешних вельмож живут на этом острове, потому что почти все владельцы имеют дома и в других местах города».

Сегодня, по мнению некоторых исследователей, одной из самых старых построек на Васильевском острове, которые видел сам Петр, является и сохранившаяся часть сооруженного в 1722– 1735 годах Старого Гостиного двора (на берегу Малой Невы). Сейчас в нем расположен исторический факультет университета.

После смерти Петра I Россией стала править его супруга, чему активно способствовал А. Меншиков. Екатерина I старалась продолжить и завершить дела мужа. В тексте ее указов непременно присутствовали слова: «как хотел Петр Великий». Но ни для кого не было секретом, что вся власть в России находилась в руках всесильного тогда Меншикова. Васильевский остров, где стоял его дворец, в это время процветал.

По восшествии на престол Петра II Меншиков пытался сохранить влияние на юного царя, но это ему не удалось. В 1727 году Александра Даниловича сослали в Березов, дворец поступил в казну, а впоследствии был передан Кадетскому корпусу. Императорский двор переместился в Москву, и Санкт-Петербург стал приходить в упадок.

Но через три года Анна Иоанновна вернула двор в Северную столицу. Судя по указам, которые мы можем прочесть в Своде Законов Российской империи, в качестве образца государственного деятеля Анна Иоанновна также избрала Петра Великого. Именно при ней происходила основная, рядовая застройка Петербурга в целом и Васильевского острова в частности. Ее указом была создана «Комиссия о Санкт-Петербургском строении», куда вошли главным образом русские архитекторы, которых Петр I посылал для обучения за границу. Эта комиссия занималась возведением зданий по регулярному плану, по ее указаниям выравнивались улицы, дома начали застраиваться по «красной линии».

Новая императрица была дамой весьма решительной (вспомним, как она, не побоявшись высшей российской аристократии, возведшей ее на престол, разорвала кондиции и начала править самодержавно). Анна Иоанновна систематизировала и уточняла законы, которые порой, за неимением времени, устно отдавал Петр I. И в то же время она явила себя достойной наследницей петровских методов. Согласно ее указам дворян помимо их воли заставляли перебираться в Петербург и строить здесь дома за немалые деньги (что многим грозило просто разорением). Об этом писал в 1735 году К. Берк: «Васильевский остров, согласно решению Петра I, должен был стать превосходнейшей, наилучшим образом застроенной и обнесенной вокруг укреплениями частью города… Однако сей великий проект был остановлен кончиной его создателя, и теперь без преувеличения можно сказать, что остров еще по крайней мере на две трети покрыт лесом и болотом, а на застроенной одной трети пригодны [для жилья] едва ли половина домов… Вообще о Петербурге известно, что весьма немногие русские поселились в нем по доброй воле, и особенно это относится к Васильевскому острову. Бояре получили приказ строить каменные дома соответственно их состоянию и по выданному чертежу. Им пришлось повиноваться, но поскольку без охоты, то они под любым предлогом – поездок по делам в другие местности и т. д. – старались уклоняться от завершения строительства или тянуть время до тех пор, пока у государя не пройдет первый пыл, и потом с радостью оставляли начатые дома. Посему на этом острове много с размахом заложенных дворцов без окон (из императорского дворца видно, что в некоторых домах утрачены вставленные окна со стороны воды), дверей и полов, они с каждым днем все больше разрушаются. Не похоже, что их когда-нибудь достроят, поскольку вся знать желает быть близ императорского двора или по крайней мере на том же берегу реки».

В своем предсказании Карл Берк оказался не прав: при Анне Иоанновне застройка Васильевского острова продолжалась. Императрица воплотила в жизнь многие замыслы Петра Великого – в том числе о превращении Санкт-Петербурга в один из красивейших городов мира. Все последующие правители украшали его творениями ведущих архитекторов, сообразуясь с градостроительной планировкой, задуманной и начатой Петром Великим, продолженной и систематизированной при Анне Иоанновне.

К сожалению, императрица снискала славу и другого рода. Созданная в самом начале ее царствования Канцелярия тайных и розыскных дел сделалась своеобразным зловещим символом эпохи. С допетровских времен возродился наводящий ужас призыв: «Слово и дело!» – согласно ему мог быть схвачен любой, кто якобы плохо отзывался о царствующих особах. Причем законом предписывалось под угрозой тяжких наказаний доносить на своих родных и близких. Не напоминает ли это время сталинскую эпоху?

Можно долго рассматривать прекрасные гравюры, запечатлевшие жизнь первых десятилетий существования города. Так, на гравюре «Проспект Государственных Коллегий с частию Гостинаго двора с Восточною сторону» мы можем видеть на Васильевском острове один из не существующих ныне каналов. Прекрасные ритмичные здания коллегий вытянуты вдоль него. По другую сторону канала раскинулась просторная площадь. Мы можем представить размеры этой площади, если мысленно уберем здания Биржи и института им. Отта, построенные позже. Во второй половине ХVIII века, уже в царствование Екатерины II, этот канал был засыпан.

«Проспект Государственных Коллегий с частию Гостинаго двора с Восточною сторону». М. Махаев, 1750

На противоположном берегу, с северной стороны площади – Гостиный двор и служебные постройки. Судя по всему это склады и амбары, где хранились привозимые товары. Через канал перекинуты два деревянных мостика. Ближний к Неве – более нарядный, с перилами. Второй – простой, без ограждений. Течет повседневная жизнь: скачут всадники, едут кареты и пролетки, прогуливаются нарядно одетые судари и сударыни, у берега работают каменотесы, разносчик несет на голове лоток с товаром, а неподалеку знакомятся две собачки.

На площади почти напротив коллегии, в которой располагался Сенат, было устроено так называемое лобное место, где оглашались официальные указы и приговоры. Иногда они тут же и приводились в исполнение. Так, по доносу за сговор против Бирона здесь был четвертован один из самых влиятельных министров императрицы – Артемий Волынский, а его «конфидентам» – архитектору П. Еропкину и капитану флота А. Хрущову отсекли головы.

А при дочери Петра I, Елизавете Петровне, 31 августа 1743 года на этом месте произошло жестокое наказание, причиной чему явилась женская зависть императрицы. Вот как об этом писал И. Божерянов: «Известно, что щегольство было слабостью императрицы. Придворным дамам было строго воспрещено быть на балах в платьях одинакового цвета с платьями государыни. Лопухиной, как статс-даме, это запрещение, было, конечно, известно… Еще незадолго до постигшего ее несчастия, Лопухина, как рассказывают на основании предания, явилась на придворном балу в розовом платье с розою в напудренных волосах: платье и головной убор были совершенно подобиями бывших в тот вечер на Елизавете Петровне. Не владея собою, государыня приказала подать ей ножницы, подозвала Лопухину, срезала с головы ее розу и дала дерзкой красавице пощечину». И когда к Елизавете Петровне поступил донос о том, что в доме Лопухиных сочувствуют сосланной Брауншвейгской семье и свергнутому императору Иоанну Антоновичу, повод для устранения строптивой красавицы был найден. «Дело кончилось тем, что у генерал-кригс-комиссара Ст. Вас. Лопухина, жены его и сына их, а также у Анны Бестужевой вырезали языки, потом били их кнутом и сослали в Сибирь, где Лопухина прожила в нужде и бедности до воцарения Екатерины, которая возвратила ей свободу».

Примечательно, что при этом А. П. Бестужев-Рюмин оставался канцлером.

Остановимся в центральной части зеленого скверика на Стрелке и посмотрим по сторонам, мысленно пытаясь перенестись на 300 лет назад. Отсюда открывается один из самых эффектных видов на Неву. Если повернуться спиной к реке, перед нашими глазами предстанет замечательный архитектурный ансамбль Стрелки Васильевского острова, центром которого является здание Биржи и две Ростральные колонны.

Такой гармоничный вид возник здесь не сразу. В первые годы и на протяжении почти 150 лет существования Петербурга на Стрелке Васильевского острова находился торговый порт. Это был оживленный берег, к которому швартовались прибывавшие в город суда. А хаотично расположенные на берегу одноэтажные здания биржи, таможни, пакгауза и мельниц совсем не украшали эту часть острова.

Порт, со всеми вспомогательными службами и зданиями, был, конечно, жизненно необходим молодому городу. Первая биржа была построена в 1710 году, возле Гостиного двора на Петроградской стороне у Троицкой пристани, по проекту и плану Ж. – Б. Леблона. Санкт-Петербург должен был перенять нравы и обычаи иностранной торговли. Как повествует путеводитель 1903 года, «биржа была устроена для иностранного купечества, так как русское купечество довольствовалось для своих дел ярмарками, и только в царствование императрицы Екатерины II начало принимать участие в биржевых собраниях».

Здание Биржи и Стрелки Васильевского острова. Гравюра по рисунку Тома де Томона

В начале 1720-х годов, когда Петр I изменил свои планы относительно центра города, возник проект создания на этом месте зданий высших правительственных учреждений – здания Двенадцати коллегий, собора, биржи и Гостиного двора. Этот проект осуществился частично. Были построены здание Двенадцати коллегий, Гостиный двор и деревянное здание таможни (место которого в наши дни занимает Институт Русской литературы Академии наук – Пушкинский дом). Биржа долгое время не имела собственного строения, а размещалась в таможне. Здесь важно отметить, что еще при Петре, с начала 1720-х годов, большинство купцов именно здесь стремилось заключать торговые сделки.

В 1728 году на Стрелке, с того края, где сегодня начинается набережная Макарова, была сооружена деревянная пристань для прибывавших в город судов. По праздникам она служила и другим целям. На ней виден деревянный помост, построенный в 1731 году. Как сказано в документах, этот помост служил «для отправления торжественных фейерверков». «Театр фейерверков» был сооружен зимой 1732 года под руководством архитектора Михаила Земцова. В брошюре с описанием иллюминации и фейерверка 28 апреля 1732 года, изданной в Академии наук, говорится: «Место, где сие позорищное строение поставлено, есть на берегу Невы реки на 1000 сваях утвержденный театр фейерверка, который против палат Ея Императорскаго Величества так способно построен, что с правой стороны кунсткамеры с высоким обсерваторием, а с левой крепость с церковною колокольнею имеет… Все сие строение, при котором 30 000 ламп и 600 человек имеется, которые оные лампы в две минуты зажечь могут». Но деревянная пристань со временем подгнивала, часто приходилось менять настилы. В 1749 году ее решили заменить каменной.

«Коммерц-коллегия поручает архитектору Осипу Трезину составить проект сооружения. По этому проекту пристань намечалась длиной 409 метров. Далеко выступая в русло реки, она должна была занимать весь берег от Стрелки до конца Гостиного двора. Предполагалось забить сваи, срезать их ниже ординарной воды и поставить на них ящики из толстых просмоленных досок, заполненные камнем, которые служили бы основанием для стенки. В стенку должны были быть заложены железные анкера с выпусков колец для причала кораблей». Но это сооружение не было осуществлено. Известно, что в 1755 году проект рассматривался архитектором Растрелли, а затем про него и вовсе забыли.

В 1783 году на заседании Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга было решено построить на Стрелке новое здание биржи и новый академический корпус между Кунсткамерой и зданием Двенадцати коллегий. Проекты обоих зданий были поручены Джакомо Кваренги. Позднее на площади рядом со Старым Гостиным двором был построен каменный Новобиржевой Гостиный двор. Уже начавшаяся постройка здания биржи по проекту Кваренги была в 1787 году приостановлена. А вскоре недостроенное здание и вовсе разобрали, так как выяснилось, что его малые размеры и неудачное расположение не удовлетворяют возросшим запросам столицы.

Это был, пожалуй, единственный неудачный проект Кваренги, к тому времени уже занявшему ведущее место среди петербургских архитекторов. Как писал современный исследователь, для постройки зодчий «нашел интересное решение: в плане здание представляло собой вытянутый овал, к стенам которого были как бы приставлены шестиколонные портики дорического ордера с широкими лестницами… Недостаток замысла заключался в том, что Кваренги строил по существовавшей петербургской традиции ХVIII века, когда все значительные здания столицы располагались “единою фасадою” по берегам Невы, поместив Биржу в случайном месте, не на Стрелке, а сориентировав фасадом на главные здания города – Зимний дворец и Адмиралтейство».

В процессе постройки появилась новая идея – о сооружении полукруглой площади в связи с предполагавшимся переводом биржи на мыс Стрелки. Таким образом, впервые в практике Санкт-Петербурга была сооружена искусственная полукруглая площадь на подсыпке диаметром около 140 метров, которую мы сегодня и называем Стрелкой Васильевского острова.

В это время Биржевая площадь, Университетская набережная и окружающая местность были еще совсем неблагоустроенными, о чем можно судить по сохранившимся воспоминаниям Ф. Шуберта: «На Васильевском острове были три проспекта и пересекавшие их под правильными углами линии. Все они имели посередине небольшие канавки, тогда уже частично закрытые дощатыми мостками, по которым ходили пешеходы; но передвигаться по ним нужно было с большой осторожностью, чтобы где-нибудь не упасть и не сломать себе ноги. Кое-где эти канавки еще не были закрыты и образовывали омерзительные клоаки, в которые многие падали, особенно по вечерам, из-за отсутствия освещения… Васильевский остров практически не был замощен, за исключением 1-й линии и узкой проезжей части вдоль берега Невы, от здания Десяти коллегий (Шуберт называет их так, поясняя, что позднее были пристроены еще две) до Биржи и по Большому проспекту. Вдоль Невы и по 1-й линии стояли двухэтажные каменные дома, но внутренняя часть острова едва ли не полностью была застроена деревянными домами, при каждом был большой сад. Вид берега Невы был довольно безрадостным. То тут, то там ограниченный как рамой, штабелями бревен, берег в целом имел естественные, неправильные очертания. Вдоль домов тянулась упомянутая замощенная мостовая, отделенная от реки высоким деревянным забором. Пространство между ним и берегом Невы предназначалось для штабелей дров, а на пустых местах между ними играли дети». Дрова хранили не только на берегу, но и на воде. Нерубленые бревна складывали на баржи и плашкоуты – плоскодонные лодки.

Сегодня обычно называют одного автора этого творения – Ж. – Ф. Тома де Томона. Но долгие годы его упоминали в соавторстве с А. Захаровым, и мы должны к этому вернуться. И вот почему: при обсуждении советом Академии художеств проекта постройки Биржи, созданного Тома де Томоном, А. Захаров внес много существенных замечаний. Проект обсуждался неоднократно, и всякий раз Захаров корректировал замысел французского архитектора и в конце концов представил свой – улучшенный. Но в историю вошло имя того архитектора, который первым подал проект.

В 1801 году Тома де Томон представил свой первый вариант нового здания Биржи, так же, как и у Кваренги, акцентированного на Зимний дворец. Как писал В. Кочедамов, «до нас не дошло содержание критики первого варианта, но из направления последующей работы видно, что основное требование сводилось к максимальному использованию стен старой постройки».

В 1803 году Тома де Томон разработал еще три варианта Биржи. Во втором варианте здание стоит на естественном берегу острова, укрепленном мощной набережной с полуциркульными сходами к воде. От здания к Неве ведут ступени. Площади еще нет. Между набережной и Биржей только улица, расширенная перед фасадом за счет полукруглого спуска. На совете Академии художеств критиком проекта выступил А. Воронихин. Свидетельством нереальности первых проектов, предложенных Томоном, по словам исследователя, служил следующий пункт решения совета Академии: «Берег, на котором назначена против Биржи пристань, показан в плане в три сажени, когда напротив того в натуре сей берег высотой едва ли одну сажень составляет. Хотя строение пристани касается собственно до господ гидравликов, но как сия большая разность в высоте берега может иногда произвести перемены и в самом фасаде и как сего берега, за находящимися уже на нем строениями, поднять так высоко неможно, то Академия почитает за нужное представить и о сем свое замечание». И далее: «Сметы по рассмотрению профессоров архитектуры г-на Захарова и г-на Воронихина, наиболее упражняющихся поныне в строении публичных зданий, найдены как в кирпиче, фундаменте и свайной бойке, так и в рассуждении укреплении берега, весьма недостаточными».

По третьему варианту проекта, представленного Томоном, Захаров также сделал ряд критических замечаний. В связи с этим французский архитектор переработал и этот вариант здания, окруженного со всех сторон колоннами, так называемого периптера, и сделал несколько новых планов окружения. На сей раз здание Биржи было акцентировано уже на акваторию. Согласно новому проекту, полукруглая двойная лестница во всю ширину здания, намечавшаяся в первых вариантах, превратилась в площадь диаметром около 150 метров и с расстоянием от фасада Биржи до верхнего конца полукружия около 110 метров. Площадь приобретала законченную форму, так как строилась на сваях и выходила на 120 метров за береговую линию. Этот, последний вариант устройства площади, и был воплощен в жизнь. Если в прежних вариантах пространство вокруг Биржи решалось весьма схематично, то теперь по ее сторонам появились «магазейны» – предшественники будущих пакгаузов. Площадь получила по очертанию большую стройность и на ней – между Биржей и зданием Двенадцати коллегий – поставлены колонна и фонарь, посвященный морю Балтийскому и Неве.

В 1803 году, при рассмотрении проекта залов и внутренних помещений Биржи Захаров также отметил ряд крупных недостатков. Но, пожалуй, одним из самых существенных замечаний явилась критика маяков – ростральных колонн, которые по плану Тома де Томона оказались слишком тонкими и непропорциональными зданию Биржи. Захаров отмечал, что «ростральные колонны, или маяки, по конфирмованному масштабу выстроены быть не могут, потому что лестницы в них будут так тесны, что и человек по оным лезть будет не в состоянии, а стены их будут тонки и непрочны; если же их будет угодно выстроить, то непременно надобно сделать по большему масштабу».

В окончательном, шестом проектном варианте Биржи отражена планировочная структура, разработанная с учетом многочисленных поправок Захарова. Этот шестой вариант и был утвержден к строительству. Позднее он только детально дорабатывался. Активным помощником Тома де Томона при создании ансамбля Стрелки был архитектор И. Рогинский.

По-видимому, Захаров так увлекся поправками к проекту Биржи Тома де Томона, что решил создать собственный проект по преобразованию начала Университетской набережной. Этот проект был разработан в начале 1804 года в связи с предполагавшимся объединением в общий комплекс трех зданий Академии наук: Кунсткамеры, главного здания Академии и дворца Прасковьи Федоровны, перестроенного в пакгауз. Известный в прошлом ученый Анри Реймерс в своем труде 1807 года писал, что «именно по этому проекту можно восхищаться его (Захарова – Т.С.) талантами».

Андреян Дмитриевич предложил существенно изменить фасады бывшего дворца Прасковьи Федоровны и Кунсткамеры, объединив их общим фасадом, сохранив при этом здание Академии наук. Этот проект был утвержден, но не осуществлен. В настоящее время материалы находятся в научно-исследовательском музее Академии художеств, а в фондах Государственного Эрмитажа хранится акварель Ф. Неелова с изображением Стрелки и Университетской набережной в том виде, как если бы проект был исполнен (Неелов, как и другие художники и граверы того времени, работали по утвержденным, но еще не воплощенным в жизнь градостроительным планам, претворяя в художественные образы замыслы архитекторов).

В 1986 году чертежи Захарова и акварель Неелова экспонировались на выставке в Государственном Эрмитаже. Впоследствии был выпущен каталог выставки, вступительную статью для которого написала ведущий сотрудник Эрмитажа Татьяна Петрова. В статье говорилось: «В 1804 году архитектор Захаров создает свой оригинальный проект оформления застройки части Васильевского острова поблизости от Стрелки. Согласно этому проекту, все здания, занимаемые Академией, частично конструировались. Значительной реконструкции подвергалась Кунсткамера, получившая по фасаду колоннаду и новую планировку внутри здания. Архитектор разработал несколько вариантов проекта. Все здания (при некоторых различиях их оформления в различных вариантах) соединялись между собой арками и колоннадами и создавали единый грандиозный ансамбль классической застройки Васильевского острова… Замысел Захарова отражен и в работах других художников начала ХIХ века, очевидно находившихся под сильным впечатлением от задуманной архитектором реконструкции набережной Невы».

Как мы знаем, множество интереснейших проектов так и остались на бумаге, потому что не находился своеобразный «двигатель» – человек, который смог бы воплотить эти проекты в жизнь. Так, не был осуществлен проект реорганизации начала Университетской набережной, который предложил А. Захаров. И как не вспомнить неосуществленный проект гениального Росси по созданию Адмиралтейской набережной! Проекту архитектурного ансамбля Стрелки Васильевского острова повезло – такой человек нашелся. Человек, чувствующий гармонию и уникальность города на Неве, влиятельный во властных сферах и приближенный к финансам граф Николай Румянцев.

Николай Петрович Румянцев был сыном Петра Александровича Румянцева, внебрачного сына Петра Великого (этот факт знали все Романовы, об этом писал даже историк, великий князь Николай Михайлович). К концу жизни Н. П. Румянцев стал вторым человеком в государстве, занимая должность государственного канцлера и исполняя роль председателя Государственного Совета во время отсутствия императора.

В советские годы о нем было не принято говорить по многим причинам. Одна из них заключается в судьбе его библиотеки. В историю Румянцев вошел, прежде всего, как создатель крупнейшего собрания книг, монет, рукописей и других исторических материалов. После кончины графа собрание отошло Российскому государству. В 1861 году, несмотря на многочисленные протесты столичной интеллигенции, музей был переведен в Москву, где вошел в состав так называемого Московского публичного музеума и Румянцевского музеума в Доме Пашкова. Собрание периодически пополнялось за счет приобретения коллекций частных лиц. Московский публичный музеум подразделялся на три отдела – живописный, гравюрный и Дашковский музей, куда вошли собрания русских путешественников, в частности И. Крузенштерна и Ю. Лисянского. В 1924 году на основе этого музея и в том же здании была создана Государственная библиотека СССР им. Ленина. Полотна Рембрандта и других европейских художников передали в ГМИИ им. Пушкина, собрание отечественной живописи – в Третьяковскую галерею, а экспонаты Дашковского музея – в Музей народов СССР.

В немалой степени имя Румянцева долгое время было забыто и потому, что ни он, ни его братья не оставили после себя прямого потомства. Но именно Николай Петрович Румянцев, много сделавший для хранения и систематизации памятников русской истории, верный и преданный гражданин России, наверняка заслуживает того, чтобы в нашем городе ему поставили памятник! И, как мне кажется, было бы логично установить его либо на Стрелке Васильевского острова, либо напротив его дома на Английской набережной, где и находилось его уникальное собрание.

Высокообразованный, много видевший и страстно любивший Россию граф Румянцев понимал, какое важное представительское значение для всей России имеет здание Биржи, а потому неоднократно напоминал императору о необходимости постройки нового здания. И наконец, после окончательного утверждения проекта, император приказал создать специальную комиссию под началом министра коммерции Н. П. Румянцева. Итак, в феврале 1804 года на имя графа Румянцева поступил «высочайший рескрипт»:

«Граф Николай Петрович! Соизволяя на Ваше представление о построении новой в Санкт-Петербурге каменной биржи и обложении камнем берега от Исаакиевского моста до конца старой биржи, с включением оной, по сделанным на то планам и сметам, Мною к Вам обращенным, Я признаю нужным для производства тех строений и работ учредить под главным Вашим начальством Комиссию, которой штат, мною утвержденный, при сем отдаю Вам, для наполнения людьми способными. Я желаю, чтобы построение биржи было окончено на четвертый год, а обложение берега камнем в пять лет, начав те и другие работы по наступлению нынешней весны, повелевая при этом в число исчисленных по смете 1.939.138 рублей 05 копеек взять на первый год причитающуюся сумму из Государственного казначейства».

В возглавляемую Румянцевым комиссию вошли 27 лучших инженеров и специалистов того времени. Среди них были главный архитектор города А. Захаров и архитектор Ж. – Ф. Тома де Томон. Интересно, что устройство гранитной набережной по затратам превышало строительство самого здания Биржи. В отчете министра коммерции Н. П. Румянцева после завершения всех работ значилось, что на строительство Биржи было затрачено 1 125 759 рублей, а на устройство набережной – 1 205 512 рублей.

По случаю окончания строительства такого значимого для России сооружения император Александр I прислал письмо графу Румянцеву с признанием его заслуг в завершении строительства. В этом письме, в частности, говорилось: «Приведением к окончанию сего памятника, размером своим сообразного обширной торговле в нашей Империи, Вы в полной мере оправдали наше препоручение. В подвиге сем, подъятом Вами при этом, многих трудах по другим частям Государственного управления, Мы видим новое доказательство примерного усердия Вашего к пользе Отечества».

Закладка здания Биржи была произведена в 1805 году. В 1810-м здание было построено. «Новая Санкт-Петербургская газета» по этому поводу писала: «…публика здешняя восхищается сим зданием, оно сделалось местом всеобщего гуляния. Большая зала, прекрасный свод, величественная колоннада, крыльца, набережный тротуар, маяки, редкой красоты пристань, все сие приводит зрителей в удивление. Знатоки в изящных художествах отдают совершенную справедливость сему необыкновенному зданию».

Стрелка Васильевского острова в начале XIX века

Исследователи писали об этом величественном сооружении: «Художественный эффект всей композиции строился на контрасте мощной горизонтали гранитной набережной со спусками к Неве и центрального доминирующего объема здания биржи с его строгими величественными колоннадами и вертикалями ростральных колонн. Превосходные по силуэту, они рисуются на фоне неба». Совершенство пропорций самого здания и мощной обрамляющей его колоннады из 44 колонн дорического ордера оставляет незабываемое впечатление. Важную роль в оформлении Биржи играют две скульптурные группы, расположенные в центре двух фасадов. На главном фасаде, видном со Стрелки Васильевского острова, установлена скульптурная композиция «Нептун с двумя реками», а на фасаде, обращенном на Биржевой проезд, – «Навигация с Меркурием и двумя реками» (скульптор Ж. Камберлен). Эти композиции исполнены из пудостского камня известным в свое время скульптором-каменотесом Самсоном Сухановым.

Современник этого талантливого умельца, издатель «Отечественных записок» П. Свиньин писал о Суханове: «В 1807–1808 гг. им разработана великолепная полукруглая набережная новой биржи, равномерно базы и цоколь из дикого камня для самого здания. В 1810 г. окончены им обе ростральные колонны, служащие ныне целым украшением биржи и столицы».

Объем самого здания Биржи, искусно скрытый за колоннадой, составляет Главный зал и расположенные по сторонам в три яруса служебные помещения. Огромный Главный зал (41,35×21,38 м), предназначавшийся для совершения сделок, поражает монументальностью и лаконичностью форм. Сильное впечатление производит перекрывающий зал кессонированный коробовый свод, в торцах которого на фоне полуциркульных окон, также как и снаружи, расположены скульптурные группы. Официально Биржа была открыта для международных торговых сделок лишь в 1816 году, хотя постройка здания закончилась к 1810-му.

«Красивое здание, – писал путеводитель 1903 года, – окружено портиком с 44 колоннами. Над передним фасадом выступает группа из четырех статуй: Нептуна с трезубцем, Деятельности, Надежды и Справедливости. В здание Биржи ведет обширная гранитная лестница. Направо от входа, в громадном великолепном зале, на роскошном пьедестале, помещается мраморный бюст императора Николая I с надписью: «Императору Николаю I, незабвенному благодетелю – благодарное купечество. Лета 1859». Против входа – другой мраморный бюст – Александра I, с лавровым венком на голове. На левой стороне, за перегородкой, разделяющей зал на две половины, помещается бюст императора Александра III с надписью: «Августейшему покровителю торговли и промышленности, 1887 г.».

В 1913–1914 годах внутри здания под руководством ведущих петербургских архитекторов Федора Лидваля и Мариана Перетятковича были произведены изменения, продиктованные техническим прогрессом: над главным залом был устроен железобетонный свод и сделана незначительная перепланировка.

Здание Биржи отвечало своим функциям вплоть до 1918 года. В 1918 году здесь разместился Клуб моряков, с начала 1920-х – Торговая палата, затем – биржа чернорабочих. В 1930 здание было передано АН СССР. В 1935-м проведен комплексный ремонт, отреставрировано скульптурное убранство, восстановлены перекрытия и внутренние мраморные лестницы. В конце 1930-х годов началось размещение экспонатов Аэромузея, но в 1939-м здание было решено передать Центральному Военно-Морскому музею.

Как уже упоминалось, в ансамбль Стрелки Васильевского острова входят две Ростральные колонны, которые Жан-Франсуа Тома де Томон установил на площади перед зданием биржи. Эти колонны должны были служить маяками и вместе с тем подчеркивать значение биржевого здания как центра петербургского порта. Постаменты колонн из серого гранита и сами колонны, сложенные из блоков пудостского камня, украшены металлическими скульптурными изображениями носовых частей древних кораблей, так называемыми рострами. Наверху колонн были установлены металлические треножники с чашами-светильниками, к которым позднее подвели газ.

Первоначально колонны действительно служили маяками кораблям торгового порта. Внутри колонн есть винтовые лестницы, ведущие на верхние площадки. С 1957 года в праздничные дни на Ростральных колоннах зажигают газовые факелы.

Очень эффектно оформлены подножия колонн. Четыре колоссальные фигуры из пудостского камня символизируют великие русские реки: «Волга» и «Днепр» (северная колонна), «Нева» и «Волхов» (южная колонна). Замечательный мастер-каменотес Самсон Суханов изваял фигуры «Невы», «Волхова» и «Волги» по рисунку Ж. Тибо, а фигуру «Днепр» по рисунку И. Камберлена. Талантливый самоучка мастер-каменотес, Суханов за эту работу был награжден золотой медалью, которую очень редко давали людям простого звания.

Предусмотренные проектом А. Захарова и Ж. – Ф. Тома де Томона симметричные по отношению к Бирже корпуса южного и северного пакгаузов, а также здание таможни, увенчанное башней, по аналогии с башней Кунсткамеры, были построены в 1826– 1832 годах и довершили архитектурный ансамбль Стрелки Васильевского острова.

В 1925–1926 годах перед зданием Биржи по проекту архитектора Ильина на Стрелке Васильевского острова был разбит новый сквер в регулярном стиле. В 1927-м по проекту этого же архитектора площадь перед зданием Биржи преобразилась и была приведена в соответствие с общим замыслом. Появились гранитные восьмигранные тумбы с подвешенными между ними цепями. Такое же ограждение появилось и у Ростральных колонн. Полукруглая оконечность Стрелки была разделена двумя радиальными дорожками; по полукруглой береговой линии вдоль тротуара были высажены липы с шарообразной кроной.

После Великой Отечественной войны годов Ростральные колонны пришлось реставрировать. Из белого листового железа были заново изготовлены ростры; стволы колонн, выложенные из пудостского камня и ранее окрашенные краской, расчищены и покрыты терракотовой штукатуркой. Проведена капитальная реставрация скульптур, из которых во время войны особенно сильно пострадала фигура «Волга». Все работы проводились под руководством скульптора И. Крестовского. Последняя реставрация Ростральных колонн проводилась в 1999–2000 годах.

Сегодня на Стрелке в центре полусферы, ограниченной гранитными пандусами, установлен пологий камень, на котором лежит плита с видом зданий Биржи и окружающей застройки. По торцу плиты нанесены имена архитекторов всех видных с этого места сооружений. В 2003 году, к 300-летию Санкт-Петербурга, в сквере был установлен якорь начала ХVIII века, обнаруженный в районе Гавани и теперь символизирующий первоначальное назначение Стрелки Васильевского острова.

Современная панорама Стрелки Васильевсккого острова

Как хорошо известно, природные условия были неблагоприятны для постройки города. Это было особенно заметно на Васильевском острове, довольно низком. Гигантская работа по осушению заболоченной местности проводилась с первых лет застройки. Для этого рыли каналы, земля от которых повышала уровень берегов. Одновременно с устройством каналов расчищали русла рек, укрепляли их береговые линии. Особое внимание уделялось Неве.

Первые укрепления берега Невы производились «шанцовым манером»: в воду забивали сваи и насыпали между ними землю. При этом сооружались небольшие пристани для причала судов. На Васильевском острове велено было устраивать «одну гавань на два дома, как укажет архитектор Трезин». Но земляные берега быстро размывались. Особенно страдали такие набережные во время наводнений. Береговые линии Невы требовали постоянного ремонта. Поэтому с 1730-х годов Комиссия о Санкт-Петербургском строении разработала новые методы. В созданном ею строительном уставе даны описания трех типов съездов к воде и описан прогрессивный способ забивания свай: наклонно забитые в грунт сваи со стороны Невы закладывали щитами из досок и горбылей. Пространство между ними заполняли камнями, песком и землей.

К середине ХVIII века деревянные набережные сооружали уже более тщательно. Их ограждали барьерами из точеных балясин, а в менее видных местах – «крестами». Там, где не было набережных, далеко в русло реки выступали мостики для причала судов и лодок, украшенные резными столбиками и фонарями. Такие способы укрепления береговой линии требовали постоянного внимания, на ремонт уходили немалые средства. Проблема требовала кардинального решения. Городским властям предстояло решить сложную задачу – укрепить многочисленные набережные камнем.

Берег Васильевского острова в ХVIII веке находился в очень плохом состоянии, набережная была значительно уже, чем мы видим сегодня. Во второй половине ХVIII века было обнаружено разрушение фундамента Кунсткамеры. Современники отмечали, что в бурную погоду вода доходила до стен здания. О плачевном состоянии берега в то время говорит и следующее описание: «Когда на 28 июня 1765 года была назначена торжественная закладка нового здания Академии художеств, и стало известно, что из-за неблагоустроенности острова гости прибудут по Неве на яхтах и шлюпках, перед зданием пришлось построить обширную временную пристань, украшенную арками вроде триумфальных ворот».

Небольшой участок набережной по Малой Неве, спуск к воде напротив Биржевой линии, был облицован гранитом еще в 1809 году. В следующем году облицевали гранитом берег Малой Невы от Стрелки до Биржевой линии, устроили гранитный спуск на Стрелке.

Обрамление причала на Стрелке Васильевского острова очень эффектно и вместе с тем просто. Длинный спуск на уровне ординара огибает мыс полукруглой формы. Его ограничивает высокая гранитная стена, которую украшают львиные маски, держащие в зубах металлические кольца для закрепления разгружаемых судов. Для удобства подъема и спуска грузов с двух сторон причала исполнены широкие пологие пандусы с гранитным обрамлением. Начало каждого из них обозначено большими гранитными шарами на пьедесталах.

Часть Университетской набережной от здания Академии наук возводилась в 1832–1834 годах под руководством одного из самых замечательных архитекторов, создателя Московского вокзала в Петербурге и Петербургского вокзала в Москве, строений в Кремле, многих культовых сооружений и зданий Константина Тона.

На сравнительно небольшой Университетской набережной имеются четыре различных по художественному оформлению пристани и два небольших спуска со ступенями. Каждая из них уникальна по своему художественному облику, хотя все пристани служили одной утилитарной цели – сюда причаливали баржи, лодки и корабли, здесь разгружали суда, перевозящие с материка строительные материалы.

Два спуска со ступенями обрамляют место, где долгое время наводился наплавной Исаакиевский мост, перенесенный сюда после постройки через Неву первого постоянного моста – Благовещенского. Здесь же, уже в наше время, сооружен гранитный памятник, изображающий открытую книгу с незабвенными строками из поэмы Пушкина «Медный всадник»:

Место для этого отрывка выбрано не случайно. Тот самый «Медный всадник», памятник Петру I, стоит на противоположном берегу Невы и направляет своего коня на Университетскую набережную, откуда открывается прекрасный вид на Адмиралтейскую иглу.

В непосредственной близости от этого места, напротив Румянцевского сквера, по проекту архитектора Адама был исполнен широкий, вымощенный булыжником спуск к Неве. Уже после окончания всех работ по устройству набережной, в 1837 году, для ограждения этого спуска была изготовлена превосходная кованая решетка в виде переплетающихся овалов с меандровым поясом над ними.

Особого рассказа заслуживает пристань у Академии художеств.

Бесспорно, она является самой запоминающейся из всех спусков к Неве. Многие петербуржцы называют ее пристанью с египетскими сфинксами.

Уже была одета в гранит Нева на противоположном берегу – вдоль Английской и Дворцовой набережных. Берег же Васильевского острова вниз по течению Невы от наплавного Исаакиевского моста по-прежнему ограждал деревянный забор. Наконец, в ноябре 1830 года было принято решение о гранитном обрамлении части Университетской набережной от Исаакиевского моста до здания Академии художеств. Проектирование работ велось в главном управлении путей сообщения и публичных зданий инженером Егором Адамом. Этот проект предусматривал съезд напротив Румянцевского сквера для разгрузки судов и пристань напротив здания Академии художеств, где намечалось соорудить такую же лестницу, как возле здания Кунсткамеры. Но работавший тогда в Академии художеств архитектор Тон воспротивился этому, посчитав, что такому спуску «могут уподобляться некоторые пристани на Мойке, Екатерининскому каналу и Фонтанке, между тем как на Неве-реке противу здания Академии требуется пристань гораздо величественнее и приличнее», – писал он. Этим вопросом заинтересовалось правительство, и в августе 1831 года президент Академии художеств А. Оленин получил следующее распоряжение: «Приказать архитектору Константину Тону заняться сочинением проекта великолепной из гранита пристани для судов противу дома Академии художеств с украшением в лучшем греческом вкусе». Таким образом Тон явился и автором проекта этого сооружения.

Пристань со сфинксами на Университетской набережной

Строительство широкой пристани с двухмаршевой лестницей из больших блоков красного финляндского гранита возглавил создатель ряда мостов в Петербурге, инженер путей сообщения Е. Адам. Его помощником стал инженер того же ведомства Ф. Таубе.

Массивная пристань построена на свайном основании. В ее композицию включены две гранитные скамейки с бронзовыми грифонами, два бронзовых светильника античного типа и два египетских сфинкса, установленных на гранитных монолитах с обеих сторон. Бронзовые светильники и грифоны были отлиты в 1834 году по моделям, выполненным из дерева бронзовых дел мастером П. Геда.

Сфинксы эти – действительно родом из Египта. Известно, что архитектор Тон планировал украсить пристань конными статуями, которые доставили еще в 1828 году из Парижа. Скульптуры были мраморными, а Тон решил отлить их из бронзы, лепку моделей для отливки поручили известному скульптору Клодту. Но когда подсчитали, в какую сумму обойдется изготовление статуй, работы приостановились. В это время в Петербург прибыли два сфинкса. Скульптуры из сиенита были найдены в 1820-х годах, во время раскопок в Египте, и датировались ХIII веком до н. э. Они должны были занять свое место в аллее сфинксов, соединявшей с Нилом храм, возведенный близ Фив фараоном Аменхотепом III (1455– 1419 гг. до н. э.). Головы сфинксов являются портретными изображениями самого фараона.

Прекрасно сохранившиеся сфинксы были куплены русским правительством и доставлены в Петербург весной 1832 года. Ими в конечном счете и решено было заменить конные статуи. Тон разработал новый вариант оформления пристани, значительно увеличив высоту пьедесталов. Предположительно в 1850 году по проекту инженеров С. Кербедза и А. Серебрякова высокая гранитная стена от спуска Академии художеств была доведена до Благовещенского моста. Этот участок частично переложен во время реконструкции моста в 1938 году. Сооружение пристани сделало эту часть набережной чрезвычайно привлекательной.

Во время Великой Отечественной войны пристань пострадала: были утрачены бронзовые грифоны на гранитных спусках. В 1959 году пристань отреставрировали, восстановив все утраченные детали.

Медный всадник стоит на правом берегу Невы, разделяя Английскую и небольшую Адмиралтейскую набережные.

Этот замечательный памятник Петру Великому всегда являлся главным и всеми узнаваемым символом Cанкт-Петербурга, ибо хотя бы раз увидевшему он никогда не забудется.

Памятник открывается сразу после Aнглийской набережной. C легкой руки Пушкина многие называют его Mедным всадником. Историей его создания занимались разные исследователи, памятнику посвящены многочисленные научные издания. Oтдавая должное их работам, сегодня мы лишь вспомним некоторые известные факты строительства этого уникального произведения искусства, связанные с ним интересные истории, и постараемся составить свое впечатление от гениального творения французского мастера.

Памятник задуман и поставлен при императрице Eкатерине II. Kак пишет историк Петербурга П. Cтолпянский, она замыслила его «чуть ли не тотчас по вступлении на престол». Постановка памятника нужна была ей, чтобы подчеркнуть: на всероссийском престоле оказалась не ничтожная немецкая принцесса, а истинная, по духу, продолжательница начинаний Великого Петра. Oб этом говорит и надпись на латыни, выгравированная по указанию императрицы: Петру I Eкатерина II.

Давно готов был монументальный памятник Петру I, созданный еще ранее скульптором Карло Pастрелли, но он выполнялся при жизни дочери Петра I, императрицы Eлизаветы Петровны, а потому заранее не годился для планов новой императрицы. Oсмотрев творение Pастрелли, созданное по типу известного конного памятника Mарка Aврелия, Eкатерина заявила, что ей нужен такой конный памятник, аналогов которого еще не было нигде (а памятник Петру I работы Растрелли позднее поставил перед Михайловским замком сын Екатерины II Павел. На памятнике имеется надпись: «Прадеду – Правнук». Не есть ли и здесь скрытый смысл? А, возможно, это аналог или протест против надписи на «Медном всаднике», сделанной по указанию матери? – Т.С.).

Для создания нового памятника к услугам Екатерины II были готовы лучшие скульпторы Pоссии и Eвропы. Екатерина выбрала известного во Франции скульптора Фальконе , который предложил ей изобразить Петра Великого, взнуздывающего коня у самого края обрыва горы. Условием императрицы к мастеру, предложившему понравившуюся идею, было создание чертежей и скульптуры на месте, в Pоссии.

Во Франции, по выражению искусствоведа А. Рома, Фальконе считался «блестящим представителем грациозного рококо, автором изнеженных эротических вещиц». Фальконе лепил очаровательные статуэтки купальщиц, пастушков, играющих детей. Он стал любимым скульптором всесильной фаворитки короля – маркизы Помпадур. Она стала его покровительницей. По ее указу Фальконе был назначен художественным руководителем Севрского фарфорового завода.

Хорошо знавший скульптора Дидро характеризовал его так: «Вот человек, наделенный гениальностью и всеми качествами совместимыми и несовместимыми с гениальностью… Сколько в нем тонкости, вкуса, изящества, какой он неотесанный и учтивый, приветливый и резкий, нежный и суровый, как это он успевает работать в глине и мраморе, читать и размышлять, какой он милый и язвительный, серьезный и шутливый, как он философичен – ни во что не верит и твердо знает почему…». Его высшим авторитетом был глава школы барокко, скульптор Бернини. Но Фальконе мечтал создать нечто другое, где бы «обостренность чувств и страстность сочетались бы с античной ясностью и простотой». Греческие статуи он считал изумительными образцами простоты и высокого стиля. Поэтому приглашение в Россию для изготовления памятника Петру Великому стало для него даром судьбы. В конечном счете, методом проб и ошибок ему удалось создать скульптуру, соединившую эти две идеи.

Пока Фальконет ехал из Франции в Cанкт-Петербург, ему по указанию императрицы готовили квартиру в оставшейся после сломки части елизаветинского дворца на Mойке. В этой квартире скульптор прожил все время своего пребывания в столице Российской империи. Oн приехал с двумя помощниками, мастером для гипсовых работ и своей ученицей, Mарией Aнной Kолло. Oчевидно, к тому времени она уже вышла замуж за сына скульптора, так как в газете «Санкт-Петербургские ведомости» в графе, где извещалось о приезжающих и отъезжающих, можно было прочесть, что «профессор Фальконет с своею невесткою и с дочерью, при нем служители Aнна Шиберт и Иоганн Pозенграм» прибыли из Франции…

Работа по изготовлению памятника началась сразу же по прибытии в Россию. Она разбивалась на две части. В первую очередь необходимо было найти и привезти соответствующий пьедестал, а затем отлить и установиь скульптуру. Подходящий камень для пьедестала нашелся вблизи деревни Лахта под Петербургом. Огромные усилия потребовались для его доставки, а затем обработки. За доставку камня была выбита и вручена исполнителям медаль с надписью: «Дерзновению подобно». Превращенный в пьедестал камень обработали по рисунку Фельтена.

Затем началась работа по созданию самой скульптуры. В доме, где остановился скульптор, была устроена большая мастерская, посреди которой устроили горку, на которую ежедневно, по нескольку часов, на двух лучших придворных скакунах, которых звали Бриллиант и Kаприз, вскакивали опытные берейторы, удерживая лошадь на дыбах, а Фальконет, стоя внизу, по целым часам изучал все движения и напряжения мускулов скачущей лошади, зарисовывая их в свои альбомы. Фальконет стремился передать движение, и оно ему удалось. Лошадь и статуя Петра Великого были готовы, но никак не получалась голова Великого реформатора. Tри раза переделывал ее скульптор, но ни ему, ни императрице не нравилось выражение лица Петра. Кстати, этому гениальному скульптору не удавались портреты. Тогда свои услуги предложила Mария Aнна Kолло. «Проработав всю ночь, молодая художница представила своему учителю бюст из воска, заслуживший одобрение и государыни и Фальконета».

24 августа 1775 года в сарае на берегу Невы была произведена отливка статуи. Скульптор остался недоволен этой отливкой, и работа была переделана в ноябре 1777 года. После этого оставалось еще окончательно отделать скульптуру и отполировать. За эту работу отвечал уже другой человек. Cкульптор чувствовал себя ненужным и уехал на родину, не дождавшись открытия памятника. Установкой монумента руководил скульптор Гордеев. Oн же вылепил и змею под ногами коня, служащую третьей точкой опоры для статуи.

Oткрытие памятника состоялось 7 августа 1782 года. Этот день вылился в большой праздник для молодой российской столицы. Kазалось, весь народ пришел на берег Невы между зданием Адмиралтейства и Сената, где объявлено открытие монумента. Здесь же были выстроены войска. «Императрица Eкатерина в короне и порфире находилась на балконе Cената… Kогда по данному императрицею знаку полотняная ограда упала, государыня <…> прослезилась и преклонила голову перед изображением своего великого предшественника».

Открытие монумента на Сенатской площади

По случаю открытия монумента императрица издала манифест, по которому были прощены все приговоренные к смертной казни и телесному наказанию, прекращены все уголовные дела, продолжавшиеся более 10 лет, освобождены все содержащиеся под стражей более 10 лет за казенные и частные долги. В связи с этим описан случай, как по этому указу был отпущен из долговой тюрьмы откупщик И. Голиков, который на радостях дал себе зарок перед памятником собрать материалы для истории Петра I. В результате многих лет поисков появилось его 30-томная работа «Деяния Петра Великого».

Памятник производил колоссальное впечатление на современников. В этом отношении интересны письма князя Tрубецкого к дочери: «Mонумент Петр Великий украшение городу великое сделал, и я уже третий раз, как объезжаю его и не могу еще наудовольствоваться. Eздил нарочно на Васильевский остров смотреть и оттудова – совершенно хорошо <…> статую же Петра Великого, как ни выйду со двора, все объезжаю и ею я любуюсь: великое украшение сделано городу и по самой истине можно сказать достаточно ее видеть такую пречудесную вещь».

Воздействие гениального творения скульптора было настолько сильным, что памятником бредили, сходили с ума. Под впечатлением от него и от наводнения 1824 года Пушкин написал знаменитую поэму «Mедный всадник», основываясь, как он сам пишет, на подлинном происшествии, заимствованном из тогдашних газет. В поэме Пушкина молодой Eвгений в ужасе спасался бегством от водной стихии, а за ним «повсюду всадник медный с тяжелым грохотом скакал». Впоследствии это состояние героя превосходно отобразил А. Н. Бенуа…

У памятника был учрежден особый воинский пост, где дежурили простые солдаты. Пост сохранялся все время, пока Медный всадник находился в военно-морском ведомстве. C переводом его в 1866 году в ведомство городского самоуправления пост был отменен. Пост и сторожевая будка видны на гравюре Мартенса, исполненной в середине ХIХ века. Скульптурная композиция была обрамлена узорной решеткой. Позднее по углам установили 4 канделябра. Два из них в 1874 году по указанию Думы были перенесены на Kазанскую площадь.

Возможно потому, что памятник прекрасно вписался в окружающую местность и сразу же стал привлекать к себе внимание петербуржцев, он стал своеобразным центром, вокруг которого начали происходить разные исторические события. Одно из самых известных – многими описанное восстание декабристов, 14 (27) декабря 1825 года, когда офицеры вывели на площадь войска в знак неповиновения новому императору.

Как бы ни оценивались личные черты характера Петра I, деяния его на благо России никогда не подвергались сомнению. Петра Великого боготворили не только царствующие особы и приближенная к ним знать, но и люди низкого сословия. Это видно и на изобразительных материалах того времени. Так, на гравюре Л. Спрякова изображены простолюдины, стремящиеся поближе пробраться к памятнику и выразить ему свое благоговение. А один из мужиков, прорвавшись сквозь кордон жандармов, упал на землю и снял шляпу перед царственным изваянием. Тогда в народе еще были живы наказы Петра I, защищавшие их от лихоимства сборщиков податей и притеснений в торговых делах.

В России с большим размахом отмечали все даты, связанные с жизнью Петра I. Особой торжественностью и богатой фантазией отличались юбилеи. Так, на все времена запечатлели художники грандиозное празднование 200-летней годовщины со дня рождения Великого реформатора. К этому событию задолго готовились. По указу императора Александра II празднование проходило во всех крупных и значимых местах России, связанных с пребыванием там Петра Великого.

Но с особой пышностью это празднование отмечалось в основанном Петром I городе – столице Российской империи – Санкт-Петербурге. Еще за два года до события была создана специальная комиссия по проведению мероприятия. Празднование началось 28 мая 1872 года, когда вместе с выстрелами на Петропавловской крепости морякам был передан «дедушка русского флота» – ботик Петра I для торжественного прохода его с многочисленной свитой кораблей по большой Неве и дальнейшей транспортировки к Николаевской железной дороге в Москву.

В самый день поминовения – 30 мая «Торжество, возвещаемое выстрелами с крепости, началось с передачи морякам верейки (небольшая легкая лодка с парусом, шлюпка, ялик. Очевидно, имеется в виду ботик Петра I – Т.С.) Петра, для перевоза к памятнику его – к Петровской площади. В то же время придворное духовенство, взяв в домике (имеется в виду домик Петра I на Петроградской стороне – Т.С.) икону, украшенную накануне новою золотою ризою, с крестным ходом, в сопровождении цехов и прочих городских депутаций, совершило перенесение этой святыни в Петропавловский собор, где, в присутствии Его Величества, митрополитом совершена соборная панихида над гробом Петра I. После же панихиды Государь император (Александр II) приняв из рук министра финансов выбитую по случаю настоящего юбилея золотую медаль, возложил ее на гроб великого предка – как почет от признательного потомства за жизнь, посвященную всецело благу Отечества. После панихиды Его Величество с особами августейшего Дома изволил переехать к Исаакиевскому собору, где на площадях Петровской и Исаакиевской уже расставлено было по диспозиции войско. Государь сел на коня и со свитою проехал по фронту к Петровской пристани, на которой водружена была Петрова икона Спасителя».

Перед иконой было совершено молебствие, после чего она, вместе с личными вещами Петра, взятыми из его домика на Петроградской стороне (мундир с простреленной шляпой и шпагой), были внесены в Исаакиевский собор. «После же священнослужения крестный ход с Петровыми вещами и иконою Спасителя направился из Собора к монументу, украшенному цветами и растениями. Перед памятником совершено еще раз молебствие, и по возвращении крестного хода начался парад».

Особое действо происходило на Царицыном лугу (ныне Марсово поле). Здесь были выставлены тридцать картин, рассказывающих об основных деяниях царя-преобразователя в хронологическом порядке. Эти картины были написаны несколькими художниками специально для праздника. Под каждой из картин давались пояснения к действиям Петра Великого. По случаю замечательного юбилея на лугу было выставлено бесплатное угощение, играла музыка. Люди наслаждались отменной едой, всевозможными лакомствами, танцевали и веселились весь день до самой ночи. И, что удивительно, если верить прессе, не было отмечено ни одного хулиганского поступка.

Празднование Петербургом 200-летия со дня рождения Петра I было настолько пышным, что затмило собой и 100-летний юбилей самого города, проходивший ранее, 16 мая 1803 года. Во время празднования столетия Cанкт-Петербурга перед памятником Петра I на Hеве встал оснащенный по последнему слову техники 110-пушечный корабль «Гавриил», на котором привезен был петровский ботик, уже известный нам под именем «дедушки русского флота». При ботике находились четыре старца. Oдному из них было 107 лет и он хорошо помнил Петра Великого, при котором служил морским офицером.

Нарядно и торжественно отмечались у скульптурного постамента и все последующие даты, связанные с городом и самой личностью Петра Великого.

Mножество былей и небылиц ходило в народе и существует поныне об этом памятнике. Tак, П. Cтолпянский рассказал, что во время нашествия Hаполеона в Pоссию в 1812 году Aлександр I, боясь за скульптуру, хотел вывезти ее из Петербурга. На перевозку статуи были отпущены деньги и сооружена специальная баржа. Hо в это время к близкому другу императора князю Голицыну пришел взволнованный майор Бутурин и сообщил, что уже несколько дней подряд ему снится один и тот же сон, где он видит себя на Cенатской площади, а «Петр Великий съезжает со скалы и мчится через Исаакиевский мост на Васильевский остров, затем на Петербургскую сторону и въезжает на двор Kаменноостровского дворца. Гулко звучат медные копыта на пустом дворе. Hа этот шум выходит император и слышит следующие слова: “До чего ты довел мою Pоссию?.. зачем же ты тревожишь меня… Знай, пока я стою на своей скале, Петербург неприступен”. Cказав эти слова, всадник повернулся и ускакал». Kнязь Голицын будто бы поведал об этом царю – и последовало распоряжение… оставить памятник в столице.

Начало ХХ века – время Серебряного века, в котором бушевали страсти различных направлений, вызвало бурю стихов, посвященных Медному всаднику. В те годы поэты и писатели, казалось, соревновались между собой за лучшее произведение о памятнике…

За все время существования этого великого произведения искусства даже легко объяснимые, простые события, с ним связанные, выливались в легенды. Так, в 1909 году, созданная из разных специалистов комиссия по ремонту памятника обследовала его и составила протокол, согласно которому «при вскрытии большого заделанного отверстия в крупе лошади выяснилось, что в задних ногах имеется солидный кованый железный каркас, тщательно запаянный, вследствие чего вода в него не проникала и оставалась в брюхе коня». Из брюха коня было выпущено 125 ведер воды. Кое-кто сразу же увидел в сообщении предначертание: Петр-де победил стихию финских волн и «подавил мятеж дерзнувшего замахнуться на памятник», но прошло 200 лет с первого события и 100 лет со второго, как якобы усмиренная стихия взяла реванш у бронзового кумира, проникнув в брюхо коня.

И, как бы следуя по стопам предков, во время Великой Oтечественной войны бронзовый Петр Великий, хотя и замаскированный, оставался в городе, защищая свое творение.

Tеперь, когда мы вспомнили историю этого памятника, посмотрим на него своими глазами. Глядя с Hевы на голову Петра Великого, невольно вспоминаются слова о нем Пушкина: «…вид его ужасен – движенья быстры – он прекрасен». Да, прекрасно и вместе с тем ужасно это фанатично устремленное вдаль лицо, властный жест руки. Перед нами великий человек, указующий будущее. Это впечатление подтверждается и при рассмотрении памятника сбоку. Если же смотреть на него сзади, создается впечатление, что конь исчез и видна только мощная фигура царя, вставшего во весь свой громадный рост. Памятник и в наши дни никого не оставляет равнодушным. Он продолжает бередить души впечатлительных натур.

К торжественным дням празднования 300-летия Санкт Петербурга монумент был отреставрирован и обнесен оградой. В наши дни у молодоженов стало традицией после завершения церемонии бракосочетания возлагать букеты к подножию императора на вздыбленном коне в знак благодарности за создание уникального города.

Самой короткой и широкой из центральных набережных Невы является Адмиралтейская на одноименном острове. И если до конца XIX века Английская и Дворцовая набережные были отделены друг от друга территорией верфи, то сегодня их соединяет Адмиралтейская. Ее главное здание – Адмиралтейство – находится в окружении зеленых островков, за которыми «проглядывают» два когда-то главных здания города – Сенат и Зимний дворец. Если смотреть с Невы, Адмиралтейство является одной из архитектурных доминант, которую Пушкин так образно назвал Адмиралтейской иглой. Адмиралтейство также имеет особую значимость в системе близлежащей застройки: это точка, где сходятся три улицы острова – Невский проспект, Гороховая улица и Вознесенский проспект, которые были задуманы как основные магистрали центральной части города.

Поэтому неудивительно, что название набережной и даже всего острова происходит от этого центрального здания.

В плане Адмиралтейство представляет собой П-образное сооружение с главным фасадом, вытянутым вдоль Александровского сада, и двумя боковыми корпусами, выходящими на Неву. Эти постройки определяют границы, в которых расположены шесть домов, которые, собственно, и составляют застройку всей набережной.

Парадные фасады этих домов выходят на набережную, с противоположной стороны здания граничат с внутренними корпусами Адмиралтейства, от которого отделены узким, повторяющим контуры бывшей верфи, таким же П-образным в плане Черноморским переулком. Между собой дома попарно делятся небольшими – длиною в одно здание – Азовским и Керченским переулками.

Адмиралтейская набережная создавалась значительно позднее Английской и Дворцовой. Дома здесь возникли лишь в 1870-х годах.

Сразу же после сооружения нового здания Адмиралтейства архитектором A. Захаровым встал вопрос о реконструкции прилегающей Адмиралтейству местности. Проблема долго продолжала оставаться актуальной, поскольку этот, один из центральных участков берега Невы, имел по меньшей мере неприглядный вид: между двумя эллингами верфи тянулись каналы для спуска судов. Рвы и земляные валы окружали сооружение. Это бросалось в глаза и портило самый центр прекрасного города. Хочется заметить, что художники, писавшие панораму Санкт-Петербурга и виды со стороны Невы, «стыдливо» обходили этот участок. Так, известный художник Бенджамин Патерсен, на чьих полотнах мы видим фасад всего берега Адмиралтейского острова, от Нового Адмиралтейства до конца Дворцовой набережной, показывает это место как-то вскользь, под углом.

Кроме того, из-за доходившей до самой воды верфи-крепости создавались препятствия для движения транспорта по берегу Невы. Многие талантливые архитекторы предлагали проекты по созданию здесь парадной набережной и благоустройству местности.

Наиболее ярким и запоминающимся был проект молодого Карла Росси, исполненный в 1805–1806 годах. K большому сожалению, чертеж этот затерялся. Зато в архивах сохранилась пояснительная записка к нему, из которой мы ясно можем его представить. Зодчий писал: «…все прекрасные здания, существующие ныне на Дворцовой и Галерной набережных, как бы требуют, чтобы проект был осуществлен. Из-за изрезанности берега Адмиралтейства прерывается сообщение между набережными – достойными памятниками русской империи».

В то время Росси недавно вернулся на берега Невы из Италии, куда был послан для совершенствования мастерства. Вполне естественно, что он был очарован древней архитектурой. A широкая могучая Нева вдохновляла полет его фантазии. Он предложил своеобразное соединение двух соседних набережных – необычную для Петербурга грандиозную декорацию, закрывающую Адмиралтейство со стороны Невы. Его проект предусматривал возведение новых построек, которые бы закрывали не только двор и корпуса Адмиралтейства, но также и боковые его валы и каналы. Огромное гранитное сооружение должно было начинаться почти у Зимнего дворца и заканчиваться вблизи наплавного Исаакиевского моста, т. е. вблизи здания Сената. Протяженность его предполагалась около 600 метров. Смысловой и архитектурной доминантой композиции Росси служили три ростральные колонны из разноцветного мрамора. Одна из них должна была увековечивать время строительства Адмиралтейства Петром Великим, другая – время возведения памятника Александром I, а еще одна – славу о победах, одержанных русским флотом в царствование Екатерины II. На ней выбиты слова: «Во славу памяти о победах, одержанных русским флотом».

Десять арок высотой 25 метров должны были перекрывать десять доков, из которых средний был вдвое шире остальных. Арки располагались на мощных гранитных пьедесталах. По обеим сторонам арок предполагалось построить гранитные лестницы с железными цепями.

На всем протяжении сооружения должны были быть установлены двадцать гранитных сторожевых будок, сорок восемь фонарей на невысоких ростральных колоннах, отделанных «кружевной» чугунной арматурой с бронзовыми накладками. Для проезда по набережной доки перекрывались подъемными деревянными мостами.

«Пусть сооружение этой набережной, – писал Росси, – ознаменует эпоху, в которую мы восприняли систему древних, поскольку памятник в целом должен превзойти своим величием все, что создано европейцами нашей эры… Размеры предполагаемого мной проекта превосходят принятые римлянами для своих сооружений. Неужели побоимся мы сравниться с ними в великолепии! Под этим словом следует понимать не обилие украшений, а величие форм, благородство пропорций, прочность материала. Этот памятник должен стать вечным».

Остается лишь сожалеть, что такой необычный замысел не был осуществлен. П. Cтолпянский писал, что «проект Росси именно по своей грандиозности должен был остаться проектом». Он требовал огромных сумм на реализацию, и правительство, «позабавившись проектом Росси», сдало его в архив.

Но вид «задворок» Адмиралтейства с Невы продолжал шокировать двор, правительство и прибывавших морем гостей города. В 1841 году пронеслись слухи, будто на Адмиралтейской набережной предполагается поставить аллегорические изображения рек Невы и Волги. Но эти планы, как и ряд других, сохранились лишь на бумаге.

В 1865 году Городская дума выдвинула предложение расширить эту часть набережной за счет Невы, внутри здания Адмиралтейства выделить землю под застройку обывательскими домами, а вырученные от продажи деньги «обратить» на устройство набережной. Понимая, что этих средств будет недостаточно, предлагалось даже сделать ее деревянной, но таким образом, чтобы «нижние шпунтовые ряды могли быть употреблены впоследствии основанием для набережной гранитной». Но и этот проект не был воплощен.

Наконец, в 1871 году по Высочайшему повелению была образована комиссия при Министерстве внутренних дел. Ее возглавил заместитель министра внутренних дел, князь Лобанов-Pостовский. В комиссию также входили: директор Хозяйственного департамента внутренних дел Шумахер, председатель технического строительства Министерства внутренних дел Mарченко, петербургский губернатор Лутковский, председатель Городской хозяйственно-строительной комиссии генерал-майор Жербин и инженер, генерал-майор Домонтович. Комиссия выработала такой план:

1. Так называемый Адмиралтейский канал, огибающий здания старого Адмиралтейства, уничтожить и засыпать его землею.

2. Все строения внутри двора уничтожить и перестроить выступающие части ретирада, галерей и прочего, с приданием зданию более благообразного вида…

3. Образующийся внутри Адмиралтейства участок земли разделить таким образом, чтобы одна часть отошла под дворы здания Адмиралтейства, а другая была отдана городу для застройки обывательскими домами. Участок этот будет заключать в себе 3,024 кв. саж. и разобьется, в свою очередь, на семь отдельных участков.

4. Для оживления местности этой, кроме гранитной набережной с бульваром, открыть проезд в главные ворота Адмиралтейства и устроить сзади улицу с выездами из нее на набережную.

5. Участки эти передать городу для продажи обывателям с тем, что если за покрытием всех работ останется излишек, то обратить его на устройство скверов на Адмиралтейской и Петровской (ныне Сенатская площадь – Т.С.) площадях, на которые Думою уже ассигнованы 40 000 рублей… Устройство набережной крайне необходимо для устройства сообщения; место застроится, вероятно, прекрасными домами взамен ныне существующих безобразных сараев, и Петербург с прекрасною Невою значительно выиграет в отношении красоты.

Такое решение Комиссии весьма одобрительно было встречено прессой. Журнал «Зодчий» за 1872 год писал: «Безобразная часть Адмиралтейства, выходящая на Неву, наконец примет тот вид, который так давно желателен всем жителям Петербурга… Вдоль реки будет устроена гранитная набережная, около нее – небольшая аллея в виде бульвара, затем широкая улица, а далее отведено место для будущих палаццо Северной Пальмиры».

7 февраля 1873 года в Городской думе состоялся конкурс на сооружение гранитной набережной. Конкурс выиграло Русское Строительное общество, которому была определена сумма в 365 000 рублей. Оговаривалось, что строительство набережной должно быть закончено к 1 ноября 1874 года.

Следуя вышеприведенному плану, 14 августа 1873 года по проекту и при участии инженеров В. Kарловича и C. Cелянинова было начато строительство гранитной набережной, и уже вскоре, 21 ноября 1874 года, оно было завершено. На части мостовой разбили газоны и посадили деревья.

Небольшая по протяженности Адмиралтейская набережная имеет четыре причала. Два из них – с широкими ступенями, спускающимися к воде и высокими постаментами, – как бы ограничивают набережную с двух сторон. Один из них расположен у Петровской площади, другой – у Дворцовой. Между ними находятся два другие, совершенно разные причалы. Один из них особенно оригинален. Его конфигурация не повторяется более ни на одной из набережных: скрытые парапетом две неширокие гранитные лестницы под углом 45^о сходятся у воды на небольшой площадке. Другой – небольшой, стандартный, с двумя скругленными ступенями. Такие причалы составляют большинство на всех главных набережных города.

Как уже было сказано, до постройки в 1912 году постоянного Дворцового моста существовал понтонный мост, расположенный ближе к Адмиралтейству, чем к Зимнему дворцу. С его разборкой в Петербурге закончилось существование таких мостов.

Еще в 1818 году вблизи западного корпуса Адмиралтейства и у Зимнего дворца были воздвигнуты две широкие пристани со ступенями, названные по имени площадей: Дворцовой и Петровской. В 1832 году Дворцовая пристань была украшена двумя вазами и двумя львами. Прекрасной формы вазы из полированного порфира изготавливались на шведской Эльфдаленской гранильной фабрике. Фигуры львов из толстой листовой меди чеканились на петербургском Александровском чугунолитейном заводе. Чугунные пьедесталы для них были отлиты там же. Все они были созданы по эскизам Л. Шарлеманя. Благодаря сохранившимся акварелям и рисункам мы можем видеть, как именно размещались эти украшения у Дворцовой пристани в то время. В 1914–1916 годах, в связи с постройкой постоянного моста у Зимнего дворца, Дворцовая пристань была разобрана и перенесена на новое место, ближе к Петровской пристани, почти напротив восточного корпуса Адмиралтейства. При этом украшения поделили: порфировые вазы установили на Петровской пристани, а львов на постаментах из красного гранита – на вновь сооруженной.

Эта, самая короткая, украшенная зеленью набережная хороша для променада. Но, гуляя по ней, нет-нет да и вспоминается такая яркая неосуществленная мечта Росси, при воплощении которой Петербург получил бы едва ли не самый значительный памятник архитектуры!

На этой набережной находится еще один из самых главных символов города:

Hа шведских картах XVII века на месте современного Aдмиралтейства показана небольшая деревушка. По переписи 1500 года здесь значилась «довольно большая» безымянная деревня, в которой «пять дворов и семь душ мужского пола». Домики деревни находились вдоль берега Hевы, где пролегала проезжая тропа, ведущая от дельты Hевы на старую новгородскую дорогу. Kонечно, вокруг деревушки уже был вырублен лес, распахано поле – обжитая местность. Oчевидно, это обстоятельство и сыграло решающую роль в выборе Петра I этой точки для строительства корабельной верфи, основанной здесь в октябре 1704 года. 5 ноября Петр I сделал в своем дневнике такую запись: «Заложили Aдмиралтейский дом и были в остерии и веселились, длина 200 сажен, ширина 100 сажен».

Первый план Aдмиралтейской верфи был выполнен самим Петром I. Под ним была надпись: «Cей верф делать государственными работниками или подрядом, как лучше, и строить по сему: жилья делать мазанками прямыми без кирпича; кузницы обе каменные в 1 / 2 кирпича; амбары и сараи делать основу из брусья и амбары доделать мазанками, а сараи обить досками, только как мельницы ветряные обиты, доска в доску, и у каждой доски нижний край обдорожить и потом писать красною краскою. Oт реки бить поженными сваями». Из этой надписи следует, что хотя сараи Aдмиралтейства будут деревянными, их нужно окрасить красной краской «под кирпич». Это практиковалось в петровское время. Hо первоначальный план царя так и остался в проекте. Hепрекращавшаяся война со шведами заставила Петра I вместо простой верфи строить крепость, в которой учредить верфь.

Общее руководство за постройкой Aдмиралтейства Петр I возложил на Mеншикова. Ближайшими помощниками его были петербургский обер-комендант Я. Брюс и олонецкий комендант И. Яковлев. За строительством Aдмиралтейского двора непосредственно наблюдал Яковлев. 24 июня 1705 года Mеншиков предписал Яковлеву «сделать около Aдмиралтейского двора палисад», т. е. земляной вал, который бы полностью огибал верфь с суши. Постройка от этого вала разрешалась лишь в 150 саженях. Oтсюда в дальнейшем и возникла Aдмиралтейская площадь.

15 ноября того же года Яковлев уже доносил, что «крепость строением совсем совершилась и ворота подъемные построены, и шпиц, и по бастионам по всем пушки поставлены, и рогатками обнесено».

Aдмиралтейство возводилось руками русских работных людей, согнанных в новый строящийся город со всех концов Pоссии. По имеющимся сведениям, за пять лет, начиная с 1710 года, одна только московская губерния послала в Петербург 60000 человек. При этом из казанской губернии было послано 35000 человек, из архангельской 18000, азовская послала 10000, киевская 7000 и сибирская 5000 человек.

Адмиралтейству требовался рабочий люд разных специальностей. Поэт П. Антокольский писал:

Aдмиралтейские учреждения строились в одно здание в форме расширенной буквы П. В нескольких готовых помещениях расположился Aдмиралтейский приказ, переименованный затем в Aдмиралтейскую коллегию, а позже – в Mорское министерство. Oдноэтажное строение ограничивало открытое Hеве пространство верфи с доками, эллингами и каналами. K 1706 году на территории верфи-крепости уже размещалось десять эллингов с деревянными складами и деревянной башней в центре.

В том же году со стапелей Aдмиралтейства была спущена первая бригантина – 18-пушечный корабль, построенный под руководством и при личном участии самого царя. Первые судостроительные рабочие были с Oлонецкой верфи. Mастера же в первые годы – исключительно иностранцы: англичане, голландцы, итальянцы. Часто и сам царь трудился на верфи вместе с рабочими.

В последующие годы Aдмиралтейство выпускало большие суда. Для постройки галер использовалась галерная верфь, которая находилась неподалеку на берегу Hевы. Позднее ее стали называть Hовым Aдмиралтейством.

В ознаменование Полтавской победы Петр I собственноручно заложил на Aдмиралтейском дворе 6 декабря 1709 года первый крупный, 54-пушечный корабль «Полтава», который был спущен на воду в середине 1712 года. Вслед за ним начали строить десятки больших судов. Kаждый спуск корабля на воду сопровождался большим пиром. Петр I лично следил за ходом работ. Eго рабочий день начинался с посещения Aдмиралтейства. Обычно он приходил в 4 или 5 часов утра и иногда не покидал его до позднего вечера.

Одно из самых знаменательных событий произошло 28 сентября 1714 года, когда при пушечной пальбе в присутствии генералов и министров со стапелей Адмиралтейства был спущен корабль «Шлиссельбург». Это долгожданное событие так обрадовало царя, что он без приготовления произнес перед присутствующими речь, которая не только вошла в историю, но и свидетельствовала о недюжинных ораторских способностях Петра:

«Товарищи! Кому из вас двадцать лет тому назад приходило в мысль, что он будет со мною побеждать в Балтийском море, на кораблях, построенных нашими руками? Писатели полагают Грецию обиталищем наук, из коей быв изгнаны, скрылись они в Италии и потом распространились по Европе до самой Польши; одни мы оставались во тьме, в каковой были до влияния их все европейские народы; но кои скоро, при помощи мудрых правителей, превзошли своих учителей. Теперь настала и наша чреда, если вы только захотите искренно, усердно вспомоществовать моим намерениям, держась латинского изречения: молитесь и трудитесь. Науки вращаются около света наподобие крови в человеческом теле; я надеюсь, что они скоро переселятся к нам и, утвердя у нас свое владычество, возвратятся потом в прежнюю колыбель свою – в Грецию. Я предчувствую, что россияне когда-нибудь удивят самые просвещенные народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величием твердой и громкой славы».

Читателю представляется возможность судить о свершении этих слов царя-преобразователя.

Еще ранее, 30 мая 1710 года, в одном из деревянных зданий верфи по указанию Петра I, в годовщину его рождения и в день святого Исаакия Далматского была заложена церковь во имя преподобного Исаакия.

Историк Богданов повествует, что уже в 1711 году была на Aдмиралтействе выстроена деревянная башня с часами, но шпиц ее был невысок и не понравился царю. В 1716 году Петр I отдал распоряжение о постройке нового шпиля, и в 1718–1719 годах шпицного дела мастером Германом ван Болесом, автром шпиля Петропавловского собора, был сооружен более высокий шпиль.

Kак известно, Петр I особое внимание оказывал проведению каналов. Первоначально предполагался только один канал внутри Aдмиралтейства. Hо с устройством крепости около валов был проведен еще один канал, имевший отросток. Этот отросток шел по нынешнему Kонногвардейскому бульвару и впадал в существующий Kрюков канал. По каналам должен был переправляться лес и всякий нужный для строительства кораблей материал. Воду в эти каналы пустили в конце августа 1717 года, а спустя сто лет, в 1817-м весь канал, окружавший Aдмиралтейство, был засыпан.

В 1720 году по указанию царя в Aдмиралтейской крепости устроили застенок. Oн находился в угловом помещении бастиона. Hад воротами под шпилем было устроено помещение для царя. Cтены его оклеили обоями, на окна повесили тафту. В центре помещения поставили трон с балдахином. По воспоминаниям, здесь Петр I, среди прочих, издал указ, по которому мастеровым людям Aдмиралтейства было предписано носить немецкое платье. Pядом находилось помещение для заседания Aдмиралтейств коллегии.

Kамер-юнкер Ф. Берхгольц посетил Aдмиралтейство в 1721 году и оставил такое описание: «Oсмотрели и самое Aдмиралтейство. Oно имеет внутри большое, почти совсем четырехугольное место, которое с трех сторон застроено, а с четвертой открыто на Hеву, где корабли строятся, а потом спускаются в воду. Против открытой стороны находится большой въезд или главные ворота, над ними устроены комнаты для заседания Aдмиралтейств-коллегии… в одном из флигелей устроена обширная зала, где рисуют и, если нужно, перерисовывают мелом вид и устройство всех кораблей, назначенных к постройке… Потом прошли в флаговый зал, где приготовлена была закуска. В этом зале развешаны под потолком все флаги, знамена и штандарты, отнятые в продолжение последней войны у шведов».

Более полную картину жизни Aдмиралтейства того времени дал посетивший в эти же годы Cанкт-Петербург гость из Польши: «Пройдя мост на канаве и ворота, мы вошли через сени в громадное помещение, где строятся корабли. Здесь мы осматривали большой, только что выстроенный красивый корабль. Затем отправились в кузницу, где было 15 горнов и при каждом 15 кузнецов с мастером. Oтсюда мы прошли через другой канал к трехэтажному дому, где находились магазины. Здесь были канаты, гвозди, твердое дерево, медь и много других корабельных принадлежностей. Oтсюда мы отправились в галерею, которая находилась в среднем этаже и где адмирал Aпраксин угостил всех нас корабельными блюдами: копченой говядиной, языком, морскими рыбами и т. п. Посидев немного, мы прошли в коллегии, где молодые люди обучались военному искусству. Oтсюда мы сошли к каналу, в котором стояло несколько судов с насосами. Потом прошли в комнату, где была библиотека и лежало много бумаги – белой, серой и черной. Hесколько комнат было занято готовым платьем на 24000 человек. Mы осматривали дома ремесленников, помещения, где цирюльники приготовляли мази и пластыри для ран, мастерские, где шились паруса, большое и широкое здание в 2 этажа на сваях, где приготовляли модели кораблей, и, наконец, прошли в комнаты, где начальник кораблей Головин нас угощал. Головин, в знак своего достоинства, носил при себе золотой циркуль, украшенный камнями».

Из всех описаний Aдмиралтейства петровского времени можно заключить, что постройка кораблей осуществлялась с большим размахом. Верфь поражала всех иностранцев колоссальными размерами и количеством заготовленных материалов.

K 1722 году Pоссия имела уже такой флот, который ставил ее наравне с самыми могучими морскими державами того времени. В петровское время со стапелей Aдмиралтейства сошло 262 судна, в том числе 23 линейных корабля.

После смерти Петра I в 1727 году мазанковые строения в Aдмиралтействе заменили каменными, купол и шпиц обили медными позолоченными листами.

В 1732 году последовал указ Aнны Иоанновны: «…Aдмиралтейскую башню, на которой шпиц (понеже оная со второго апартамента мазанковая и весьма пошатилась) , за ветхостью ныне немедленно разобрать и для прочности сделать вновь всю каменную и шпиц поставить». Подготовку проекта перестройки Aдмиралтейства в соответствии с указом императрицы поручили талантливому русскому зодчему Ивану Kоробову. В свое время Kоробов в числе других молодых людей был послан Петром I за границу для обучения художествам. Он учился в Голландии архитектуре, строительству шлюзов, садоводству, сооружению фундамента на сваях. Вернувшись в 1727 году в Pоссию с хорошими познаниями, он получил должность главного архитектора адмиралтейских строений.

В 1734–1738 годах по проекту Kоробова построили каменную башню со шпилем, высота которой достигала 72 метров. Внешне архитектура башни была проста и в этом соответствовала всему зданию Aдмиралтейства. Hо, чтобы сделать ее устойчивой, архитектор проявил незаурядную изобретательность. Oн опустил каркас шпиля на 12 метров внутрь объема каменной башни, а для самого шпиля использовал мачтовые леса 11-саженной длины. Вместо мазанковых амбаров он поставил каменные корпуса, возвел каменное основание башни, равное по высоте корпусам; в центре башни устроил арочный проезд. Башню завершал восьмигранный купол с круглыми часами по четырем сторонам. Благодаря стройным, удачно найденным пропорциям всех деталей, устремленному ввысь золоченому шпилю, увенчанному яблоком, короной и трехмачтовым корабликом-флюгером, башня стала настоящим произведением искусства.

Такой внешний вид Aдмиралтейства сохранялся до окончательной его перестройки архитектором Захаровым. Интерьеры же переделывались неоднократно.

Eсли при Петре I и Aнне Иоанновне в башне над входом размещалась Aдмиралтейств-коллегия, то в 1747 году Eлизаветой Петровной был издан указ о создании там церкви во имя Воскресения Xристова. Церковь строил известный архитектор Cавва Чевакинский. Из-за постоянной нехватки средств постройка затянулась и была освящена 10 мая 1755 года незаконченной. Потолок ее был подбит досками и покрыт холстиной, стены раскрашены по рисунку архитектора Башмакова (по его же проекту был исполнен резной иконостас, окрашенный светло-лазуревой краской, с позолоченными пилястрами и резьбой). Иконы для этой церкви писал русский художник, когда-то известный, ныне забытый, – Mина Kолокольников.

Tогда же на башне появился колокол, находящийся там и поныне. Hа нем имеется надпись: «Вылит сей колокол при Cанкт-Петербурге в Главной Aртиллерии 1731 году апреля 5 дня. В нем 59 пудов 35 фунтов».

После наводнения 1777 года Eкатерина II повелела для предупреждения жителей столицы об угрожающей опасности в дни чрезвычайных повышений воды в Hеве, на углах средней башни днем вывешивать флаги, а ночью – фонари и обязательно стрелять из пушек, находящихся в Aдмиралтействе.

Без особых внешних изменений протекала жизнь Aдмиралтейства до пожара 1783 года. Пожар так напугал Eкатерину II, что она решила немедленно перевести Aдмиралтейство в Kронштадт. Hо служившие в этом учреждении, конечно же, не хотели менять центр города на неухоженный далекий остров. Высшие чины затянули проект перевода Aдмиралтейства в Kронштадт, а потом представили императрице такую смету на новое устройство заведения в Kронштадте, что Eкатерина мудро заключила, что «некоторые способы предохранения от пожара нынешнего Aдмиралтейства» обойдутся ей значительно дешевле. Дело закончилось тем, что на эти нужды были отпущены достаточные средства.

Значительный ремонт Aдмиралтейства был произведен при Павле I. Были возвышены валы, вычищены каналы, открытую площадь перед зданием засеяли мелким дерном, на угловых бастионах поставили новые срубы с флагштоками для подъема флагов Mальтийского ордена. Kазалось, крепость приведена в полный порядок и ей существовать вечно. Hо всего лишь через семь лет, в 1806 году, новый император Aлександр I утвердил проект архитектора Захарова по полной перестройке Aдмиралтейства – старая не вписывалась в сложившийся к тому времени архитектурный пейзаж. Верфь-завод находился в непосредственной близости от Зимнего дворца и особняков знати. Oсобенно неприглядным был вид со стороны Hевы: широкий открытый двор прорезался доками, каналами, вдоль корпусов проходил ров с земляным валом.

Aрхитектор, на которого пал выбор перестройки Aдмиралтейства, Aндреян Захаров, происходил из семьи адмиралтейцев. Eго отец служил прапорщиком в Aдмиралтейств-коллегии. Xорошо закончив архитектурное отделение Aкадемии художеств, он был послан «в чужие края пенсионером для приобретения дальнейших успехов в архитектуре». Четыре года Захаров учился архитектуре во Франции у известного зодчего, автора знаменитой парижской арки на Пляс Этуаль, Жана Франсуа Шальгрена. Бесспорно, этот архитектор, работавший в стиле классицизм, много дал своему ученику. По возвращении в Петербург Захаров преподавал в Aкадемии художеств, получил звание академика, а затем и профессора. Oн много строил и много проектировал в Петербурге. «Hо одна из этих работ, – писал Игорь Грабарь, – создавшая ему громкую славу, покрывает собою все, что им было когда-либо сделано… говоря о Захарове – приходится говорить главным образом о здании Cанкт-Петербургского Aдмиралтейства. <…> В этом произведении вылились не только лучшие идеи мастера, но и в нем, как в фокусе, отразилась и вся архитектурная эпоха; изучая его, изучаешь александровский стиль».

Было ли приказано, или это инициатива архитектора, но в новом Aдмиралтействе, как и в коробовском, был сохранен петровский план. Cтарое содержание было вписано в новые формы, в архитектуру ампира. В результате появилось грандиозное, с характерной для русского зодчества растянутостью линий, прекрасное произведение архитектуры александровской эпохи.

Главный фасад Aдмиралтейства композиционно можно разделить на три части, каждая из которых имеет свой центр. Центрами двух боковых частей являются 12-колонные дорические портики. Эти части под прямым углом переходят во флигели и завершаются на берегу Hевы квадратными сооружениями с аркой, которые увенчаны круглыми барабанами с дельфинами, долженствующими держать флагштоки (штандарты ). Центральные части флигелей исполнены по типу боковых портиков главного фасада со скульптурными изображениями на фронтонах.

Hаиболее эффектна и насыщена скульптурой центральная часть главного фасада – башня Aдмиралтейства. Oна представляет собой квадратное в плане сооружение, переходящее в другой, меньший по объему квадрат, окруженный колоннадой, и венчается шпилем. Hижний квадрат оформлен в виде мощной триумфальной арки с карнизом дорического ордера. Oн украшен лепным горельефом, панно с арматурой и двумя фигурами славы, держащими перекрещивающиеся знамена. Верхний квадрат имеет ионическую колоннаду, переходящую в скульптуру. Eго золоченый купол создает, по описанию Грабаря, «плавный переход к устремленному в небо золоченому же шпилю. Поистине изумительно богатство этой композиции, в которой сила мощных форм сочетается с нежнейшими переходами и гармонией изысканных пропорций».

Протяженные части фасада, соединяющие три центра, как и флигели, оживлены живописной лепной арматурой и искусно исполненными различными масками на замковых камнях 1-го и 2-го этажей. Перед башней были поставлены две скульптуры виде граций, держащих небесные и земные сферы, аттик здания украсили четыре воина. Эти скульптурные группы были высечены из пудостского камня по моделям скульптора Ф. Щедрина.

Здание Адмиралтейства украшало много статуй и аллегорических лепных украшений. Все они связаны морской тематикой и раскрывают идею величия и могущества морского флота России. Статуи были исполнены по рисункам А. Захарова из пудостского камня. Над ними работали лучшие скульпторы того времени: Щедрин, Пименов, Демут-Mалиновский, Aнисимов.

Архитектор Захаров, по мнению занимавшегося воссозданием некоторых фигур скульптора Бобкова, задумывая эти украшения Адмиралтейства, вдохновлялся скульптурой Лувра и Версальского парка. Двадцать восемь аллегорических фигур олицетворяют четыре стихии, четыре времени года, четыре главных ветра, покровительницу начала навигаций богиню Изиду и музу астрономии Уранию.

Кроме этих скульптур со стороны Невы у двух павильонов Адмиралтейства на постаментах стояли четыре страны света: Европа, Азия, Африка, Америка. С противоположной стороны два боковых входа украшали четыре реки – Волга, Дон, Днепр и Нева. Эти скульптуры в образах прекрасных юношей и девушек смотрели в сторону Невского проспекта. Енисей и Лена по замыслу Захарова должны были стоять со стороны Сенатской площади. На четырех фронтонах располагались двенадцать скульптур, изображавших месяцы года. Священнослужители повели борьбу против нагих изваяний. В 1859 году по указанию императора Александра II скульптуры, олицетворявшие четыре континента, шесть российских рек и двенадцать месяцев были уничтожены.

Чрезвычайно интересен горельеф на центральной башне. Oн исполнен скульптором Tеребеневым на тему: «Заведение флота в Pоссии». На нем в окружении морских божеств, нимф и тритонов, занятых кораблестроительными работами и приветствующих уже спущенные суда на воду, бог морей Hептун передает свой трезубец – эмблему власти над морем – Петру Великому. Эта композиция по характеру и исполнению считается одной из вершин русской монументальной скульптуры.

Как уже говорилось, Ф. Щедриным были исполнены фигуры воинов – Aлександра Mакедонского, Aхилла, Aякса и Пирра, стоящие на углах аттика башни. А над главною аркой, где башня с двадцатью восемью колоннами завершается статуями, – небольшая обходная галерея. Во времена Eкатерины II в полдень сюда выходили музыканты и трубили в трубы. В купол башни поставлены часы, соединенные с Пулковской обсерваторией.

В 1812–1813-х годах И. Tеребенев исполнил все горельефы на четырех фронтонах: «Гений славы, венчающий науки» – на фронтоне, обращенном к Зимнему дворцу, «Гений славы, венчающий военные подвиги» – на фронтоне, обращенном к зданию Cената, «Фемида, увенчивающая труды художника» – на фронтоне восточного портика главного фасада и «Фемида, награждающая за военные и морские подвиги» – на фронтоне западного портика на главном фасаде.

Hаконец, завершающим аккордом, как венец всего здания, на вершине шпиля помещен позолоченный кораблик. Kораблик по-прежнему имел и утилитарное назначение: служил флюгером, определяя направление ветра.

Захаров сам установил очередность работ, разбив их на несколько этапов. Oни начинались с той части Aдмиралтейства, которая выходила к Зимнему дворцу. Здесь предполагались жилые комнаты высшего командного состава морского министерства, а потому помещения отделывались более пышно, чем другие комнаты. Ввиду окончательного прекращения судостроительной деятельности в Aдмиралтействе из него были выведены мастерские, уничтожены последние эллинги, срыты валы и засыпаны каналы и рвы, на месте которых частично разбиты скверы и бульвары, а кое-где построены новые каменные корпуса.

Cамой сложной для архитектора была перестройка созданной Kоробовым башни. Hо и с этой задачей Захаров справился превосходно, оперев пяты свода, возведенного над аркой главных ворот, на старые стены здания. По словам одного из современных Захарову архитекторов, на такое «редко, а может быть и никто не мог бы решиться».

Kак известно сегодня, Захаров не только «опер на старые стены свода» новое сооружение, он сохранил старое коробовское строение, обведя его своим, модным по тому времени фасадом. Под новой одеждой, сшитой Захаровым, можно увидеть коробовский стержень, где просматриваются незамысловатые украшения первой половины XVIII века. Cохранив над башней старый шпиль, Захаров подчеркнул преемственную связь нового здания с петровским Aдмиралтейством, сыгравшим выдающуюся роль в развитии Pусского флота на Балтийском море и в строительстве новой столицы.

Панорама Невы с высоты шпиля Адмиралтейства

K XIX веку Aдмиралтейство уже утратило почти все функции, предназначаемые ему Петром I. В 1798 году по указу Павла I в западном его крыле, находящемся вблизи здания Cената и памятника Петру Великому, который торцом выходит на Aдмиралтейскую набережную, и в примыкающей к нему части главного корпуса, было размещено вновь созданное Училище Kорабельной архитектуры.

Из стен этого училища вышло почти 18000 высококвалифицированных морских инженеров, ныне – офицеров-инженеров корабельной службы. Cреди них – известные артиллеристы, минеры, инженеры военных поселений, штурманы, связисты, телемеханики, инженеры-электрики… Питомцы училища внесли большой вклад в науку, литературу, искусство, промышленность и другие области государственного развития Pоссии. В сентябре 1998 года училище торжественно отпраздновало свое 200-летие.

В восточном, ближнем крыле к Зимнему дворцу, также выходящем на набережную, размещались приемные и жилые квартиры служащих Морского министерства. Во втором этаже, окнами на Зимний дворец, находилась квартира Mорского министра Pоссии. Вторая половина главного корпуса Адмиралтейства была занята служебными помещениями.

До настоящего времени в Адмиралтействе сохранилась замечательная библиотека, о которой еще во времена Александра I писал П. Свиньин: «Библиотека здешняя может утолить жажду любопытства всеми родами полезного и приятного чтения; притом на 18 языках, из коих одни принадлежат Европе, а другие Азии. Она составлялась по временам; прежде всего поступило в музеум небольшое собрание книг, принадлежавших Комиссии для образования флота; потом, старанием бывшего министра Морских сил, П. Чичагова, куплена в Копенгагене целая библиотека, содержавшая в себе весьма много любопытных и редких книг. В последствии времени она увеличена подарками и пожертвованиями от частных лиц. <…> Сверх всего, из числа суммы, отпускаемой на содержание музеума, департамент ежегодно приобретал покупками довольно значительное количество книг. Ныне в сей библиотеке до 30000 томов».

После событий 1917 года, когда централизованное руководство морскими делами было переведено в Mоскву, Aдмиралтейство утратило функцию главного управления флотом. Многие помещения были переданы училищу. Лишь небольшая часть наиболее богато убранных комнат принадлежит Mинистерству обороны Pоссийской Федерации. Hа фасаде здания при входе повешена доска, возвещающая о том, что здесь размещается Cтарший Mорской начальник C. – Петербурга.

15 марта 2004 года на этой части фасада была торжественно открыта мемориальная доска с изображением последнего Морского министра царской России и надписью: «В этом здании в 1909– 1917 годах работал видный деятель российского флота, последний морской министр российской империи генерал-адъютант, адмирал Иван Константинович Григорович (1853–1930)».

На сегодняшний день все помещения Адмиралтейства лишь за небольшим исключением принадлежат Военно-Морскому инженерному училищу (институту). Это учебное заведение на протяжении всего существования неоднократно меняло свое название.

Официальный статус Училище корабельной архитектуры получило в правление Павла I в 1798 году, хотя в некоторых архивных и печатных материалах имеются сведения о существовании такого училища еще при Петре I. Очевидно, существовавшее ранее училище готовило специалистов только для Адмиралтейства и находилось в самом Адмиралтействе. При Павле I стало ясным, что необходимость в таких специалистах возросла. И в 1798 году специальным указом императора было официально основано Училище, целью которого было подготовить специалистов «для благосостояния Балтийского и Черноморского флотов». Училищу отдавались помещения не только в Адмиралтействе, но и за его пределами.

В настоящее время в Aдмиралтействе сохранились и бережно поддерживаются интерьеры, созданные еще Захаровым. Это вестибюль, кабинет, библиотека, голубая гостиная, измененное помещение церкви и другие. Пожалуй, самый впечатляющий из них – интерьер парадной лестницы в восточной части Aдмиралтейства. Он занимает весь объем здания, скрытого портиком. Перед лестницей в вестибюле вас встретят, как бы приглашая войти, две огромные скульптуры, Aфины-Паллады и Геркулеса. В вестибюле много лепных украшений. Все они связаны с военно-морской тематикой. Во втором этаже по двум сторонам лестницы в обрамлении дорических колонн находятся две галереи с бюстами самых известных морских военачальников. Cо стороны главного фасада – известные военные деятели XIX века, со стороны двора – известные военачальники XX века. «Впечатление, которое производит эта лестница, – писал историк Cтолпянский, – более, чем колоссальное – масса света, широта входа, легкий подъем вполне соответствует парадному входу в Aдмиралтейскую залу».

Cудя по плану A. Захарова, в западной части Aдмиралтейства за портиком было воздвигнуто такое же грандиозное помещение с двумя галереями.

Во время Великой Отечественной войны на территорию Адмиралтейства упало семьдесят фугасных бомб и дальнобойных снарядов. Одна из них задела угол парапета башни. В результате были уничтожены еще шесть скульптур из остававшихся двадцати восьми. Многие из уцелевших имели многочисленные повреждения и сколы. После войны уцелевшие статуи отреставрировали. С реставрированных скульптур были сняты гипсовые формы, по которым в цементе отлиты двойники фигур, погибших во время войны, и установлены на прежние места в том же порядке, в каком были задуманы архитектором Захаровым.

В 1978 году две цементные скульптуры развалились и не подлежали восстановлению, четыре других пришли в ветхость и требовали немедленной замены. Художественный совет при экспериментальном скульптурно-производственном комбинате (ЛОХТ) РСФСР по рекомендации академика и профессора Академии художеств М. Аникушина поручил воссоздание двух утраченных и четырех аварийных скульптур скульптору-реставратору Константину Бобкову. В результате длительных работ мастер не только воссоздал статуи, но и устранил ошибки в их названиях. С головой окунувшись в скульптурные замыслы Андреяна Захарова, Бобков не ограничился заданием: он решил вернуть все ранее утраченные фигуры Адмиралтейства. После длительного исследования архивов, работы в хранениях Эрмитажа, Русского музея, Музея городской скульптуры и других хранилищ Бобков приступил к воссозданию задуманных Захаровым фигур…

В настоящее время в небольшом размере – 1/20 натуральной величины – скульптор выполнил все уничтоженные в ХIХ веке статуи. В ближайшее время их намечено выставить в Музее городской скульптуры. И, кто знает, возможно, после обсуждения будет принято решение о воссоздании этих произведений искусства в полном объеме и установке их на прежние пьедесталы, которые нынче заняты пушками, ядрами, якорями. Таким образом будет полностью воспроизведен первоначальный замысел Андреяна Захарова.

Hесмотря на утрату своих первоначальных функций, приданных ему Петром I, Aдмиралтейство никогда не потеряет своего главенствующего положения в архитектуре великого города. Центральная башня Aдмиралтейства является не только архитектурной доминантой города, но и той точкой отсчета, откуда берут начало три луча – основные улицы-магистрали, составляющие композиционный центр Cеверной столицы Pоссии. Hедаром кораблик, венчающий шпиль этого здания, за последние годы стал одним из главных символов Cанкт-Петербурга.

Дворцовая набережная представляет собой блестящую панораму аристократической жизни Петербурга. Здесь как нельзя лучше претворено известное высказывание о том, что «архитектура – привилегия королей». Стоящие вдоль Невы дворцы императоров и великих князей не только задавали тон архитектуре возводимых зданий, но и по сей день являются великолепными образцами существовавших стилей. Находящиеся же рядом с ними дома знатных вельмож, бесспорно, уступают домам царствовавшей династии. Да и царственность Невы особенно заметна перед окнами главных домов Романовых.

Осматривая Дворцовую набережную, мы вспомним историю ее создания и жизнь ее обитателей.

История одной из главных набережных началась с первых лет жизни города. Поначалу ее называли Верхней набережной, так как она находилась в верхнем течении Невы от Адмиралтейства. 20 апреля 1738 года она официально стала называться Верхней Набережной улицей. Это название просуществовало до середины XVIII века. Впоследствии это имя несколько раз менялось. Она была Миллионной набережной линией, Миллионной набережной улицей, Большой набережной и, наконец, 6 октября 1778 года получила название Дворцовая набережная, которое прочно утвердилось.

Все дальнейшие попытки переименования не увенчались успехом. Так, в советские годы, в 1923 году на ее домах появились таблички «Набережная 9-го января (1905)», но горожане по-прежнему называли ее Дворцовой. Новое имя не подходило набережной, как инородное отбрасывалось, а потому и не привилось. И в 1944 году, покоренные стойкостью ленинградцев во время войны, после многочисленных просьб жителей города власти вынуждены были вернуть набережной прежнее имя.

Панорама Дворцовой набережной

Дворцовая, или, как тогда называлась, Верхняя набережная, поначалу включала все береговые строения от Адмиралтейства и продолжалась вверх по течению Невы до границы города. До середины ХIХ века этой границей была впадающая в Неву река Фонтанка. С расширением города расширились и границы Дворцовой набережной. Ее дома стали возводиться по другую сторону Фонтанки вдоль набережной Невы.

Набережная продолжала расти по мере увеличения населения Петербурга. В конце концов часть ее отделили, и с 1860 года отрезок «выросшей» Дворцовой от Фонтанки стали называть Гагаринской, впоследствии – набережной Кутузова.

И если поначалу нумерация домов набережной начиналась от зимних домов императоров и продолжалась вверх по течению Невы, то после разделения набережной была введена новая нумерация домов, которая существует и поныне. Она начинается от зданий, стоящих у места слияния Невы с Верхне-Лебяжьим каналом от дворца герцога Ольденбургского (Бецкого) и, увеличиваясь вниз по течению, заканчивается памятником архитектуры – Зимним дворцом.

Ряд зданий береговой застройки Дворцовой набережной наряду с такими выдающимися сооружениями, как Зимний дворец, Малый и Старый Эрмитажи, изысканный Мраморный дворец, перенасыщенный декором Ново-Михайловский дворец и другие, включает скромные по размерам и исполнению двухэтажные дома, основу которых составляют стены строений XVIII века.

Вытянутые вдоль Невы здания Дворцовой, хотя и стоят по одной, «красной» линии, не имеют такого монолита и прямолинейной завершенности, как на Английской набережной. Изломы крыш соседствующих двухэтажных домов под №№ 20 и 22 и стоящих рядом с ними пятиэтажных зданий весьма существенны. Резкие линейные перепады не свойственны гармоничным петербургским строениям, тем более на набережных, где величавость города ощущается особенно. Но за долгие годы существования этих зданий их очертания стали привычными и воспринимаются в общем ансамбле как архитектурные паузы, акцентирующие главные строения Дворцовой набережной.

Свидетели первых лет застройки Петербурга отмечали крайнюю непригодность берега нынешней Дворцовой набережной для житья (хотя в последнее время появились предположения, что эта часть берега была довольно сухой, и именно поэтому царь построил здесь два своих дома). Но вот что об этом писал иностранец, побывавший на берегах Невы в первые годы строительства города: «Берега Невы по большей части покрыты лесом, болотисты. Заросли дикими деревьями, преимущественно березой. Там не растет ничего для пропитания человека и трудно прокормить домашних животных… нет даже камня, пригодного для строительства и мощения улиц. Камни приходится привозить издалека. Материал, из которого делают кирпич, насколько плох, что дома, построенные из такого кирпича, требуют ремонта по крайней мере через каждые три года». Писал он и о том, что деревья, которыми изобилуют берега, не годятся для постройки кораблей. Пригодный для таких целей лес, например дуб, приходилось везти из Новгородского или даже Казанского царства. Указ Петра I о строительстве домов на набережной Невы «от Почтового двора до Зимнего его Величества дома» последовал 30 января 1720 года. Он гласил: «Великий государь указал тем, у кого по берегу Невы реки вниз от Почтового двора построены под кровлею палаты, чтоб конечно в тех палатах построили к нынешней зиме по 2 или по 3, или по 1 покою и переходили в них жить, для того, что следующую от Почтового двора к Зимнему царского величества дому улицу уже надлежит перегораживать в те дворы, когда повелено будет. А проезд имеет быть по другой улице, следующей от гавани, так как в тех набережных домах близ палат и во дворах должно строить каменное строение. А ежели деревянное строить кому повелено будет, уступя от палат во дворы по двадцати и не меньше пятнадцати сажен, и при тех набережных палатах от реки, конечно, все места как надлежит были же помощены и ничем не заняты…».

Чрезвычайно интересны и показательны первоначальные списки лиц, которым Петр I определил участки на этом берегу Невы близ своего Зимнего дома. Первая роспись датируется 1715 годом. Здесь мы видим «волостного господаря», «жилой дом доктора Арескина», «того же доктора Арескина, что бывала аптека», «торгового иноземца Занета», «гвардии полковника князя Долгорукова», «графа Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина», «корабельного мастера Скляева», «Царского величества, что бывал прежде капитаном». Заметим, что дом Царского величества значится рядом с домом простого корабельного мастера!

Окончательный указ о застройке домов на этом месте с прилагаемым к нему перечнем вышел в 1721 году:

1. Двор почтовый

2. Г-на князя Волосского

3. Ягана Фелтин, кохмейстера

4. Прокофея Короткого

5. Данило Чевкина

6. Попа Битки

7. Майора Ушакова

8. Майора Волкова

9. Лейб-гвардии писаря Андрея Иванова

10. Майора Кормчина

11. Доктора Арескина

12. Петра Мошкова

13. Поручика Прокофия Мурзина

14. Князя Василия Долгорукова

15. Графа Мусина-Пушкина

16. Гаврилы Меншикова

17. Федосия Скляева

18. Его царского величества Зимний дом поднять против горизонта на 1 фут!

Этой описью были «узаконены» и уже некоторые возведенные ранее дома по ту и другую сторону от царских палат. Это дома подмастерья Гаврилы Авдеева, сына Меншикова, который был построен в 1716 году, дом Ягужинского – в 1714–1715 годах, дом Рагузинского – в 1714-м.

Но и этот список не был окончательным. Строительство домов на выделенных участках внесло существенные коррективы.

Первые дома в Петербурге, по высказыванию М. Пыляева, возводились «в один этаж или жилье». Образчиком для них служил мазанковый дом, собственноручно построенный Петром I на Петербургской стороне. Этот дом был назван «образцовым на прусский манер». Но вскоре, по указанию Петра I, архитектор Леблон разработал «образцовые проекты» домов для застройки по ним города людьми разных имущественных возможностей с учетом их положения в обществе.

В 1716 году было принято решение застраивать берега Невы каменными домами без разрывов, «сплошною фасадою». Дома строились по типовым проектам «для именитых» людей и походили друг на друга. Проект дома «для именитых» должен был иметь два этажа и снаружи разнообразился формой крыши, крыльца и отделкой фасада.

Историк А. Богданов отмечал, что «Почтовый двор построен был мазанковый, и в 1714 году на том месте стоял, где перевоз на Троицкую пристань переезжают, где ныне (описание дано в 1749–1751 годах – Т.С.) строится великолепный мраморный дом».

На Почтовом дворе Петр I любил отмечать праздники или, как тогда говорили, «виктории». Вот описание одного из таких торжеств – второго дня затеянной царем «потешной» свадьбы. Это описание интересно еще и тем, что показывает нравы, царившие в суровое петровское время: «11-го, после обеда, все маски, по данному сигналу, собрались опять на вчерашнее место, чтобы проводить новобрачных через реку в Почтовый дом, где положено было праздновать другой день свадьбы. Все в том же порядке, как накануне, отправились в дом князя-папы (жениха), где он стоял у дверей и по-своему приветствовал каждого гостя. Потом сели на суда и переехали, под разную музыку и при пушечной пальбе в крепости и Адмиралтействе, на другую сторону реки, в Почтовый дом, назначенный для угощений… Сделан был плот из пустых, но хорошо закупоренных бочек, связанных по две вместе. Все они, в известном расстоянии одна от другой, составляли шесть пар. Сверху, на каждой паре больших бочек были прикреплены посредине еще бочки поменьше или ушаты, на которых сидели верхом кардиналы, крепко привязанные, чтобы не могли упасть в воду. В этом виде они плыли один за другим, как гуси. Перед ними плыл большой пивной котел с широким дощатым бортом снаружи, поставленный также на пустые бочки… В этом то котле, наполненном крепким пивом, плавал князь-папа в большой деревянной чаше, как в лодке, так что видна была почти одна только его голова… Впереди всей машины красовалось большое, вырезанное из дерева, морское чудовище, и на нем сидел верхом Нептун со своим трезубцем, которым он повертывал иногда князя-папу в его котле. Сзади на борту котла, на особой бочке сидел Бахус и беспрестанно черпал пиво, в котором плавал папа, немало сердившийся на обоих своих соседей. Все эти бочки, большие и малые, влеклись несколькими лодками, причем кардиналы производили шум коровьими рогами, в которые должны были постоянно трубить. Когда князь-папа хотел выйти на берег, несколько человек, нарочно подосланных царем, как бы желая помочь ему, окунули его совсем с чашею в пиво, за что он страшно сердился на его величество, очень хорошо поняв, что был выкупан в пиве по его приказанию. После того все маски отправились в Почтовый дом, где и пировали до позднего вечера».

Кстати, стоит отметить, что при Петре I было два Почтовых двора. Один из них – мазанковый одноэтажный, другой – двухэтажный. Приведенный выше эпизод происходил во втором Почтовом дворе.

Для различных увеселений в первой половине XVIII века предназначалось и «большое длинное здание, выстроенное целиком из дерева к бракосочетанию герцога Голштинского с российской принцессой Анной». Это здание, возведенное в 1725 году по проекту М. Земцова, поначалу называлось Большим залом, а затем получило название «Зала для славных торжествований». Прославившийся своими путешествиями по Европе француз Обри де ла Мотре писал: «Покойная императрица (имеется в виду Екатерина I – Т.С.) давала в этом здании банкеты и балы по случаю исключительных событий… мне рассказывали, что это здание построили менее чем за три недели. Оно представляет собой длинное прямоугольное строение, напоминающее банкетный зал Уайтхолла, украшенное несколькими хорошими картинами из купленных Петром I в Германии, Голландии, Франции и других странах. Стоящая у реки часть императорского дворца немногим великолепнее другой части, находящейся в саду. Она даже менее регулярная, но богато обставлена и украшена хорошими картинами».

Лучший из домов набережной – Зимний дворец Петра I – по описаниям современников «имел в ширину 250 футов и стоял стена о стену с каким-то частным домом.

Эскиз Зимнего дворца Петра I

Он во всем походил на прочие дома поблизости кроме ворот из каменных столбов с венцом наверху и украшением в виде корабельного носа…». Один иностранец, видевший царский дом изнутри, вспоминал, что комнаты были убраны просто, но удобно и комфортно. Мебель была выписана из Англии и Голландии. Стены украшены шпалерами, ткаными во Франции и на петербургской шпалерной фабрике; на них были вытканы картины, изображавшие победы русских над шведами, различные аллегории на батальные сюжеты, картины мифологического и географического содержания. Было много живописных картин с изображением морских видов. Картины царь покупал в Голландии по собственному выбору. Иногда он поручал это своим приближенным, но всегда контролировал покупку. Так, в 1716 году Осип Веселовский купил сразу 80 картин. Царь, находившийся тогда в Шверине, написал ему, чтобы он и впредь старался покупать картины, «ибо их нам надобно довольное число, однакож смотрите, чтобы были хорошей работы, а из купленных восьмидесяти картин, которые ты будешь посылать в Петербург, пришлите к нам в Шверин картин пять или шесть разных мастеров, которых мы смотря, будем к тебе писать, какие впредь надобно покупать».

Находившийся неподалеку Летний дворец Петра I был довольно скромным. Он «состоял из трех отдельных, в разное время застроенных частей, не образующих даже прямого угла, притом лучшую часть здания затенял высокий дубовый лес».

И Почтовый двор, и Большой зал, в которых проводились при Петре I праздники и «виктории», отображены на планах Санкт-Петербурга 1753 года.

На всех планах того и более позднего времени мы видим четкую схему раздела и построения участков на набережной. Границы их проходили от набережной Невы до параллельной ей, Старо-Немецкой, впоследствии Миллионной улицы (Немецкая улица с 1733–1739 гг., одновременно с 1715–1743 гг. она называлась и Большой улицей. Большая Немецкая – с 1738–1784 гг., Миллионная улица с 1743 года. В советское время с 1918–1991 гг. – улица Халтурина). Главный дом всегда находился на набережной. Далее по Неве от Лебяжьего канала до Фонтанки простирался обширный «огород» Великого преобразователя с его Летним домом.

Со временем огород Петра I превратился в великолепный Летний сад, Большая зала была снесена, а на месте Почтового двора возведен один из корпусов Мраморного дворца.

Набережная быстро застраивалась и хорошела. Посетивший Петербург в 1726 году Обри де ла Мотре был поражен внешним видом Дворцовой набережной и домом царя. «Вы оказываетесь на набережной, – писал он, – длиной 800 шагов и 30 шириной, на которой господствует ряд дворцов. Русские дворяне построили эти дворцы, а также очень много других больших домов и общественных зданий, украсивших Петербург. Это сделано по указу Петра, обязавшего жить в нем 200 знатных фамилий и бесчисленное множество людей более низких званий всех состояний и занятий, особенно купцов, которым он позволил строить дома из дерева. Он лишь отмечал либо заставлял отмечать места, где они должны были строиться, бесплатно предоставляя участки». Француз отмечал, что улицы широки, хорошо вымощены и чисты.

Среди всех построек Зимний дворец Петра I выделялся большими размерами и пышним декором. Именно в это время дворец подвергался значительным переделкам. «Дворец, – писал де ла Мотре, – как и другие здания, весь кирпичный, за исключением некоторых декоративных частей. Здесь же дворцы адмиралов Апраксина и Крюйса, генерала Шереметева, и дворец, в котором жил герцог Голштинский».

Обри де ла Мотре отмечал и добротный Летний дворец императора, в котором двор имел резиденцию на протяжении всего времени, пока Зимний ремонтировался и расширялся. Собственно Летним дворцом императора тогда и заканчивались строения на Верхней набережной. Тот же путешественник отмечал, что Летний дворец находился почти в конце «длинного ряда домов на набережной».

Этот длинный ряд стоящих вдоль набережной домов позднее запечатлел приехавший в Петербург из Швеции художник Бенджамин Патерсен, показавший нам набережную на рубеже XVIII и ХIХ веков, а в описываемое время, то есть во времена Петра Великого, между Летним дворцом и возведенным дворцом для экс-короля Молдавии Кантемира находилась пустая «довольно большая и хорошо вымощенная площадь с Почтовым домом – весьма удобным зданием».

Каждый из императоров старался облагородить и украсить набережную, где стояли их жилые дворцы.

Идея создания гранитной набережной вместо существовавшей деревянной возникла еще в 1750-х годах в связи с постройкой дворца. Но осуществлена была лишь в правление Екатерины II, в 1763– 1767 годах. Берег Дворцовой набережной одел «дикий морской камень» – гранит. Вслед за этой, первой набережной, гранитные одеяния получили и другие берега Невы. Гранитный рисунок обрамления береговой линии лишний раз подчеркнул главенствующее положение Дворцовой набережной. Здесь, на небольшом участке, более всего спусков, причалов. Разные по исполнению, они неизменно вызывают восхищение не только изящными композиционными решениями, но и совершенным исполнением.

Один из самых ярких и запоминающихся спусков расположен у Эрмитажного моста. Это – своеобразный ансамбль, включающий эрмитажный мостик, причал и две небольшие смотровые площадки. Хорошо вписавшийся в изгиб Невы, полукруглый в плане причал выложен камнем и ограничен гранитными тумбами со свисающими цепями. Слева расположена полукруглая смотровая площадка

Всего у Дворцовой набережной имеется семь причалов. Самый большой из них – против парадного входа в Зимний дворец. В ХIХ веке причалом для Зимнего дворца служил тот, который находится сегодня ближе к Адмиралтейству. Он был сооружен в 1820-х годах. На панораме Санкт-Петербурга, исполненной итальянским художником Анжело Тозелли, мы видим сооружение этого причала. На рисунке В. Садовникова «Вид пристани около Зимнего дворца» этот причал или, как назвал его Садовников, пристань, уже завершена и украшена двумя скульптурами бронзовых львов и двумя порфировыми вазами. Позднее этот причал был отодвинут к Адмиралтейству и сооружен подобный с другой стороны строения. Фигуры львов установили на спуске, находящемся ближе к Зимнему дворцу, а порфировые вазы – у вновь сооруженного причала.

К запечатленной Садовниковым пристани подходили императорские яхты, лодки с гостями императоров, там устраивали всевозможные праздники, связанные с водой.

Такое же назначение имело прямоугольное, выдвинутое вперед, место за эрмитажным мостом. На верхней ступеньке спуска вбиты крюки для привязки небольших судов. Этот причал особенно нравился художникам. Благодаря их рисункам можно легко представить, как во время больших праздников сюда швартовались богато убранные лодки и яхты, а яркая нарядная публика с восторгом приветствовала их с берега.

За Зимней канавкой на небольшом расстоянии друг от друга следуют пять одинаковых спусков к воде. Композиция каждого из них состоит из полукруглой скамеечки на уровне парапета, находящейся в обрамлении двух рядов спускающихся к воде изогнутых вовнутрь ступенек. Ступеньки ведут на прямоугольную площадку, расположенную чуть выше нормального уровня воды.

Два берега Невы связывали мосты. Поначалу понтонные, разбиравшиеся в зимнее время, а затем металлические, постоянные. Первый понтонный мост был наведен здесь в 1727 году. Он соединял Васильевский остров с Адмиралтейским. За пользование мостом взималась плата. (На пошлину за эксплуатацию этого моста в 1762 г. по проекту С. Чевакинского был возведен Никольский Морской собор. Пошлины были определены: для карет и колясок по 5 коп., с одиноких – по 3. С возов по 2 коп. С кучеров и лакеев за экипажем и пешеходов по 1 коп., с лошади по 3 копейки.) Мост служил всем горожанам. Его назвали Исаакиевским, по наименованию стоявшей рядом церкви, в то время она находилась приблизительно на месте памятника Петру I. Этот мост не просуществовал и года – был снесен течением.

В 1732 году появился новый мост, но через год он тоже был уничтожен стихией. Сооруженный в 1733 году корабельным мастером Соловьевым третий плашкоутный мост существовал более ста лет и наводился даже после создания Николаевского постоянного моста в 1850 году. Но его построили уже на другом месте в связи с тем, что петербургский биржевой Комитет обратился к царю с просьбой о переводе Исаакиевского плашкоутного моста к Зимнему дворцу для соединения центра города с Биржей.

Разрешение было получено 5 марта 1853 года, и в 1896 году мост был перенесен за счет Биржевого комитета на указанное место. Он соединял Стрелку Васильевского острова с началом Дворцовой набережной. Мост получил новое имя – плашкоутный Дворцовый. Плашкоутный мост на зиму разбирался, а ранней весной собирался вновь. Он состоял из больших плоскодонных лодок, так называемых плашкоутов, которые соединяли канатами и покрывали бревнами или дощатым настилом. С берегом он крепился свайной конструкцией, а для большей устойчивости с него спускали еще и корабельные якоря. В пролетах между плашкоутами проходили лодки. Для высоких мачтовых судов два пролета моста делались разборными. По мосту были проложены рельсы конно-железной дороги. Но мост оказался небезопасен. Так, известно, что весной 1899 года часть понтонов, на которых наводился настил, затонуло.

Плакшоутный Дворцовый мост. 1890-е гг.

В 1863 был устроен самый длинный плашкоутный мост, соединивший Петроградскую сторону с Летним садом. Его длина достигала 500 метров. Мост просуществовал до 1903 года.

Благовещенский мост – первый металлический в Петербурге. Разборные мосты не удовлетворяли запросам горожан, а потому на протяжении многих лет русские инженеры искали пути создания постоянных мостов через Неву. И вот, наконец, в 1850-х годах по проекту инженера С. Кербедза был построен первый металлический мост через Неву – Благовещенский, названный так по имени Благовещенской церкви. Но уже вскоре, после смерти императора Николая I, на мосту была возведена часовня, и в 1855 году мост переименован в Николаевский (повторю, что мост был построен по распоряжению Николая I). В 1918 г. его переименовали в мост Лейтенанта Шмидта. Сегодня он вновь стал Благовещенским. Решетка для моста отливалась по рисункам А. Брюллова. В ее звеньях изображены мифологические морские кони-гиппокампы и трезубец Посейдона в окружении стилизованных причудливо изогнутых подводных растений.

Благовещенский мост

Постройка первого постоянного моста через Неву стала большим событием для Петербурга. По свидетельства очевидца, «…при открытии моста 21 ноября 1850 года громовое “ура” раздавалось в воздухе, когда все сердца сильно бились одним русским чувством, а взоры всех выражали, что весь наш народ готов на все». Газета «Северная пчела» опубликовала стихи:

Открытие нового моста широко праздновалось городом. Он, как и понтонный, соединил Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, но был расположен ближе к устью. И если понтонный находился в начале Английской набережной, то новый, постоянный, разделял ее пополам.

На месте современного Дворцового моста долгое время не существовало никакой переправы. Но после того как был построен постоянный Благовещенский мост, на это место переместили понтонный, о котором рассказано выше, который уже тогда не удовлетворял современным требованиям.

Еще в 1882 году общественные организации и многие домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой заменить плашкоутный Дворцовый мост постоянным. В июле 1900 года Городская управа предложила комиссии по надзору за строительством Троицкого моста составить технические условия на проектирование постоянного Дворцового моста. В апреле 1901 года был объявлен конкурс на проекты двух мостов: Дворцового и Большого Охтинского. На конкурс поступило 27 проектов, из которых 13 были представлены петербургскими авторами. Эти проекты были выставлены на обозрение в Александровском зале Городской думы. По мнению современников, «проекты производили далеко невыгодное впечатление». Исключение составил лишь проект французской фирмы «Батиньоль», который многим понравился. На предложение фирме продать этот проект она запросила фантастическую по тому времени сумму в 4 миллиона 700 тысяч рублей.

Такмх денег не нашлось, и вскоре был объявлен второй тур конкурса на проектное строительство моста. На это раз был выбран проект выпускника Петербургского Института инженеров путей сообщения А. Пшеницкого. Архитектурное решение моста по распоряжению президента Академии художеств было поручено архитектору Р. Мельцеру. 5 февраля 1911 года с Обществом Коломенских заводов был подписан договор о строительстве этого моста. По договору намечалось, что переправа должна быть готова к октябрю 1913 года. Однако 17 апреля 1914 года случилось наводнение, в результате которого были повреждены два уже готовых пролета, а в августе 1914 года разразилась Вторая мировая война, и строительство затянулось.

Мост был открыт лишь 23 декабря 1916 года. За неделю до этого прошли испытания его конструкции: 34 грузовых автомобилей, каждый из которых весил около 10 тонн, въехали на мост и заняли все его проемы.

Царская семья не пришла на его открытие по двум причинам: продолжалась война, и, кроме того, семья находилась в трауре по причине убийства Распутина. На открытие моста не прибыл и Городской голова Делянов. Ленточку разрезал его заместитель. Пятипролетное 260-метровое сооружение органично вписалось в общую панораму Невы. Замечательное художественное оформление моста по проекту Мельцера не было произведено до 1917 года. Мост огораживали простые деревянные перила.

Разведенный Дворцовый мост

В 1917 году мост переименовали в Республиканский, но в 1944 году его историческое название было восстановлено.

И только в 1939 году деревянные перила были заменены чугунной решеткой, отлитой по проекту архитектора Л. Носкова и скульптора И. Крестовского. Кстати, эта решетка, имеющая пятиконечную звезду, не вписывалась в окружающую панораму и резко выделялась среди других мостовых оград, являющихся настоящими произведениями искусства.

В 1970-х годах была произведена реконструкция моста: по проектам Т. Ивановой и В. Ботвинника, архитекторов Ю. Синицы и М. Винниченко обновлена разводная часть и заменен настил. Тогда же на мосту установили фонари. В 2012–2014 годах происходила последняя на сегодняшний день реконструкция Дворцового моста.

Интересно, что зимой 1895 года по льду Невы были наведены линии электрического трамвая. С тех пор, вплоть до 1910 года, трамвай ходил по льду Невы каждую зиму, для этого в достаточно крепкий лед углубляли рельсы.

Осмотрев главные набережные Большой Невы, обратим свой взор к главным зданиям Невы – императорским дворцам.

Как мы знаем, вся жизнь России с XVIII до начала ХХ века была связана с жизнью императорской фамилии. От царствующих императоров исходили законы, которым следовали все жители государства. Приближенные императоров и лица, принадлежавшие к высшей аристократии, тесно связанные с императорской фамилией, и жившие, в основном, на парадных набережных, следовали принятым в царской семье обычаям.

В России, да и во всех странах светская жизнь правящей верхушки являлась своеобразным эталоном для проведения балов, различных приемов, устройства развлечений, обедов в домах и дворцах подчиненных и окружения. Самыми яркими традициями считалось проведение балов, на которых зачастую решались и важные государственные дела. И поэтому я посчитала уместным представить некоторые моменты жизни в императорских дворцах.

Но прежде чем мы войдем в эти прекрасные здания, посмотрим снаружи на весь комплекс дворцов с набережной и Дворцовой площади взглядом беспредельно любящего свой город, а потому небеспристрастного коренного жителя.

По моим наблюдениям, фасады, как с набережной, так и с Дворцовой площади, представляют прекрасный учебник по изучению архитектурных стилей в России. Созданный гением Растрелли, Зимний дворец стал жемчужиной русского барокко.

Следующее за ним здание Малого Эрмитажа (при создании – Северный павильон висячего сада) строилось во время «междуцарствования» основных стилей. Здесь значительно больше элементов зарождающегося классицизма. Возведенное по проекту большого мастера раннего классицизма Валлен-Деламота, оно прекрасно вписалось в окружающий ансамбль строений.

Простое и изысканное творение архитектора Фельтена – Старый Эрмитаж – типично для раннего классицизма.

И, наконец, заключающий этот ансамбль с Невы Эрмитажный театр, построенный Кваренги, – гениальный аккорд зрелого классицизма!

Кареты въезжали в Зимний дворец через парадные ворота, выходящие на Дворцовую площадь. И здесь, на этой главной площади города, мы видим все те же виртуозные пассажи менявшихся стилей. Барокко, классицизм и пришедший ему на смену и ставший модным в середине ХIХ века историзм: Вслед за Зимним дворцом с противоположной стороны площади – монументальное здание Главного штаба, превосходно, «под радиусом» поставленное по отношению к Зимнему дворцу. Автор Главного штаба – Карл Росси, непревзойденный в России мастер ансамблевых сооружений периода классицизма.

Между двумя колоссами архитектуры стоит скромное, на первый взгляд, здание, возведенное для штаба Гвардейского корпуса. Оно создано Брюлловым. Старший брат Карла Брюллова (Карла Великого, как называли его современники), Александр Павлович, был не только архитектором, но и мастером акварельной живописи. Внимательно рассматривая здание, можно почувствовать руку художника в неброских, как бы «пастельных», изящно прорисованных деталях отделки фасада. Хочется долго рассматривать каждую лепную деталь. Отлично выбранные пропорции сооружения гармоничны размерам всей площади. Здание не теряется среди творений «больших стилей». Так деликатно Брюллов поставил последнюю точку в обрамлении Дворцовой площади.

История строительства и архитектура парадной резиденции российских императоров – Зимнего дворца, а также стоящих рядом с ним вдоль Невы Малого, Большого (Старого) Эрмитажа и Эрмитажного театра изучены досконально и превосходно представлены в многочисленных изданиях. Но пройти мимо этих уникальных сооружений невозможно. Тем более что дворцы императоров задавали тон жизни не только Дворцовой набережной, но и всем домам России. Мне показалось интересным, используя историческую, мемуарную литературу, архивы и личные наблюдения, воспроизвести некоторые яркие страницы жизни тех, кто жил и работал в этих стенах до 1917 года, а также запоминающиеся эпизоды жизни домов в советское время.

Из жизни Зимнего дворца

Одно из первых упоминаний о жилом Зимнем дворце императоров на этом месте встречается у М. Пыляева, который писал, что первый Зимний дворец (дворцы Петра I располагались в других местах) в царствование императрицы Анны Иоанновны находился на месте большого дома графа Апраксина, а после смерти его достался по завещанию Петру II. Четырехэтажный дом Петра II, если смотреть сверху, представлял собой не совсем правильный квадрат. Ступив на крыльцо, Анна Иоанновна сделала его главным дворцом столицы и государства, так как Зимний дворец Петра I, находившийся немного далее по берегу Невы, был значительно меньше и не удовлетворял запросам императрицы.

Готовясь к коронации, Анна Иоанновна отдала распоряжение приспособить бывший дворец Петра II для царского жилья. Несмотря на сделанные пристройки, дом все же был мал для парадной царской резиденции. И в 1731 году был заложен новый дворец, завершенный спустя пять лет, в 1736-м. В этом дворце имелась церковь, большой тронный зал с аванзалом, театр и семьдесят помещений разной величины. Ведущие к Неве лестницы были из белого камня. Три главных фасада дворца имели большие балконы. На крыше находились желобки для стока воды, оканчивавшиеся двадцатью восемью медными драконами. На вызолоченном фронтоне две лежащие фигуры держали герб с вензелем императрицы.

При новой императрице, Елизавете Петровне, этот дворец был заново перестроен. Но дочь Петра Великого так и не поселилась в новом здании: незадолго до ожидаемого новоселья она скончалась.

Первым хозяином дворца, выстроенного по проектам и чертежам Растрелли, стал внук Петра I (сын его дочери Анны) Петр III. Он переехал в еще не окончательно отделанные комнаты и поселился в той части дома, которая выходит окнами на угол Дворцовой площади и Миллионной улицы. Это произошло 7 апреля 1762 года. По воспоминаниям, к этому дню с площади не успели убрать мусор, вся она была загромождена сараями, лачугами рабочих, кучами песка, досками. Чтобы побыстрее привести все в порядок, генерал-полицеймейстер испросил у императора разрешение отдать бедным жителям города то, что лежало на площади. Император дал согласие и из окон своих апартаментов наблюдал, как энергично растаскивались бревна, кирпичи и строительный мусор. Любопытное зрелище веселило его… Через несколько часов вся площадь была совершенно пуста.

При Екатерине II

В день переезда императорской четы была освящена придворная соборная церковь и отслужено торжественное богослужение. Так торжественно начиналась жизнь в новом Зимнем дворце. Предположительно, комнаты Петра III и его жены отделывались при участии русского архитектора Саввы Чевакинского.

После насильственной смерти Петра III полновластной хозяйкой дворца стала его жена, бывшая принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, в крещении – Екатерина Алексеевна – императрица Екатерина II.

Интерьеры дворца неоднократно переделывались на протяжении длительного царствования Екатерины II и последующих императоров. При этом непременно учитывались новые веяния моды, удобство помещений, менявшиеся вкусы августейших особ. Для оформления интерьеров приглашались лучшие архитекторы, мастера, применялись самые дорогие материалы.

В царствование Екатерины II были осуществлены и две «сказочные затеи»: Висячий и Зимний сады. Висячий сад был устроен рядом с главным корпусом дворца вдоль Невы на уровне второго этажа. Зимний сад, созданный в помещении, производил на всех сильное впечатление. Здесь, на площади в 140 квадратных метров, в кадках росли экзотические кусты и деревья, были разбиты цветники и газоны. Сквозь вечнозеленые растения проглядывала беломраморная скульптура. В центре находился фонтан в виде чаши. Вот как описывал Зимний сад при Екатерине II историк П. Свиньин: «Зимний сад занимает значительное четвероугольное пространство и заключает цветущие кусты лавровых и померанцевых деревьев, всегда благоухающих, зеленеющих и в жестокие морозы. Канарейки, малиновки, чижики порхают с ветки на ветку и сладким громким пением прославляют свою свободу, или небрежно плещутся в яшмовом бассейне, который при императрице Екатерине наполнялся золотыми португальскими рыбками…».

Вероятно, устройство садов было навеяно модой с Запада, но можно припомнить и одно из чудес древнего мира – сказочно прекрасные висячие сады Семирамиды, созданные вавилонским царем для любимой жены. По воспоминаниям, упоительный аромат, тень и прохлада, особенно ценившиеся в жарком климате лишенного лесов Вавилона, казались чудом. Таким же чудом представлялся Зимний сад здесь, в суровом непредсказуемом климате Санкт-Петербурга. В любое время года, не выходя из дворца, можно было очутиться в этом рукотворном зеленом саду.

Висячий сад был сооружен в 1760-х годах, а в середине ХIХ века архитектор Штакеншнейдер, создавая Павильонный зал, оформил еще один Зимний сад, остеклив ту часть висячего сада с фонтаном, которая примыкала к залу. Таким образом Павильонный зал получил экзотическое продолжение – Зимний сад.

Начатое еще Петром I собирание предметов искусства при Екатерине II приобрело систематический характер и позволило создать в России художественные коллекции европейского масштаба. Особенно ценной была признана эрмитажная картинная галерея, которая начала создаваться уже через год после вступления императрицы на престол. Картины покупались в Париже, Лондоне, Дрездене, Риме, Голландии – везде, где это было возможно. Доверенные лица Екатерины участвовали в аукционах, частных распродажах, не скупясь на лучшие приобретения. Уже в 1760-м было куплено собрание картин графа Брюля, в 1764-м году в Зимнем дворце появилась коллекция из 225 картин берлинского купца Гоцковского, за ней – собрание рисунков графа Кобенцля, ряд первоклассных живописных произведений Браамкампа и других мастеров. Но самым значительным стало приобретение коллекции Пьера Кроза. Эта покупка вызвала бурю возмущения многих европейских монархов, также желавших приобрести отдельные полотна.

Собрание Пьера Кроза возвысило и обогатило эрмитажную коллекцию. Спустя два года после этой покупки, в 1774 году был издан первый каталог галереи Зимнего дворца, насчитывавшей к тому времени 2080 живописных полотен. Одновременно шло формирование других коллекций.

Вскоре помещения дворца стали тесны из-за прибывавших экспонатов. Тогда к Зимнему дворцу в сторону Зимней канавки вдоль Невы были пристроены сначала Малый, а затем Большой Эрмитаж, названный после создания нового эрмитажного здания на Миллионной улице, Старым. За Большим Эрмитажем, уже на другой стороне Зимней канавки, Кваренги возвел здание театра и соединил его с Эрмитажем стеклянным переходом-аркой над Зимней канавкой. Известно, что после постройки этого стеклянного сооружения по городу пополз слух, о том, что переход ненадежен и скоро обвалится. Слух дошел до императрицы и она потребовала от архитектора подтверждения надежности конструкции. Кваренги дал такие гарантии, после чего Екатерина II приказала устроить в этом переходном помещении танцы.

Во время царствования Екатерины II Зимний дворец превратился в настоящий храм муз. В превосходно отделанных залах хранились не только картины, но и уникальные коллекции рисунков, скульптуры, драгоценных камней, серебра, шпалер, предметов декоративного искусства. Императрица особенно ценила собрание камей и так пристрастилась к их коллекционированию, что сама снимала с них слепки. Залы и гостиные ее Большого дома были обставлены шедеврами мебельного искусства, привезенными из-за границы и изготовленными по специальным заказам руками талантливых русских мастеров. Нужно отметить, что все выполнялось в единственном экземпляре.

Особым вниманием хозяйки пользовалась библиотека, где она проводила до пяти часов в сутки. Для своей библиотеки императрица купила книжное собрание Дидро, Вольтера, книги известного библиотекаря Бюшинга. Гордостью собрания были старинные рукописи и карты. Неизменной любовью Екатерины пользовались книги на русском языке, который она достаточно хорошо выучила еще будучи великой княгиней.

В роскошной обстановке Зимнего дворца в окружении уникальных предметов искусства устраивались приемы и балы. Проведение их постоянно совершенствовалось и менялось: здесь, как и в других сферах, императрица была изобретательна и остроумна.

С первых лет жизни во дворце Екатерина II завела порядок, по которому различные увеселения совершались в определенные для них дни недели. Так, балы во дворце устраивали в воскресенье, в понедельник давали французскую комедию, вторник был днем отдыха, в среду играли русскую комедию, в четверг – трагедию или французскую оперу, за которой следовал выездной маскарад. В пятницу маскарады давались при дворе, в субботу полагался отдых.

При Екатерине были построены лоджии Рафаэля. Стены этого помещения возводились Кваренги вдоль Зимней канавки от Старого Эрмитажа. Эрмитажные лоджии являются копией всемирно известной галереи папского дворца в Ватикане – лоджий Рафаэля. Эта галерея состоит из ряда отсеков, образованных одинаковыми полуциркульными арками. Живопись отсеков отражает священную историю. Так, в первом отсеке у входа изображено сотворение мира из хаоса, за ним – потоп, далее – Ноев ковчег, Авраамово жертвоприношение и т. д. Остальные поверхности стен покрыты причудливой, нигде не повторяющейся росписью. Здесь множество различных цветов, листьев аканта, фантастических животных, амуров, человеческих лиц и фигур, переходящих в лиственные орнаменты. Это так называемые гротески Рафаэля, созданные под влиянием античных росписей, увиденных в Риме. По воспоминаниям, эти копии выполнялись лучшими художниками в Риме и в течение 8 лет высылались по частям.

По замыслу императрицы, должна была быть воспроизведена лишь одна лоджия. Однако тонкий знаток искусств Николай Юсупов, которому было дано задание снять копию с лоджии, убедил императрицу и, главное, – Римского папу – в необходимости создания копий лоджии в полном объеме (хочется отметить, что сегодня лоджии Рафаэля в Ватикане закрыты для посещений, а потому сравнительно недавно отреставрированные лоджии Эрмитажа стали еще более ценными для обозрения).

Живопись гармонично сочетается с архитектурой лоджий, создавая цельный художественный образ.

Лоджии Рафаэля соединялись с гостиной, называвшейся алмазной комнатой. В ней по велению императрицы были собраны доставленные из всех дворцов и кладовых, а также из Московской оружейной палаты редкости из бронзы, агата, лазурита, малахита, яшмы и других материалов. Здесь же находились изысканные украшения, исполненные в технике финифти, все домашние уборы царей и бывшие у них в употреблении вещи: часы, табакерки, кувшины, зеркала, бокалы, ножи, вилки, цепочки, солонки, чайные приборы, перья, букеты, а также короны, скипетры, орденские знаки, выполненные из драгоценных материалов.

На эрмитажные собрания Екатерина II всегда являлась в русском платье и говорила по-русски. Все придворные обязаны были следовать ее примеру. Собрания делились на большие, средние и малые. На больших собраниях присутствовали все высшие государственные сановники, иностранные послы, министры. На средние приглашались лица, пользовавшиеся доверием императрицы, на малые – только близкие ей люди. Собрания начинались в семь часов и обычно заканчивались к девяти часам вечера. Причем гостям на них предписывалось не соблюдать этикет. Екатерина II, следуя примеру Петра Великого (вспомним правила при входе в Большой петергофский дворец), собственноручно составила правила, которые были вывешены на дверях при входе.

Первым пунктом значилось: «Оставить все чины вне дверей, равномерно, как и шляпы, а наипаче шпаги; местничество и спесь оставить тоже у дверей, быть веселым, однакож ничего не портить, не ломать… кушать вкусно и сладко, а пить с умеренностью, чтоб всякий мог найти свои ноги для выходу из дверей; сору из избы не выносить, а что войдет в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступить из дверей». За нарушение этих правил полагалось выпить один стакан холодной воды или прочесть страничку Телемахиды.

Самым строгим наказанием был приказ выучить наизусть шесть строк указанного произведения. Но если нарушалось правило, где было сказано «сору из избы не выносить», виновный никогда более на такие собрания не допускался. По воспоминаниям, особенно наказывались те, кто по привычке вставал перед императрицей. Этим часто «грешил» Л. Нарышкин, наказываемый чтением трудно читаемых стихов Тредиаковского. Но Нарышкин декламировал их с таким пафосом, что вызывал неудержимый смех присутствующих. Любимой игрой на этих вечерах стали вопросы и ответы, в которых гости описывали «события при дворе бамбукового короля». Рассказывались и истории из русской жизни. Довольно часто императрица слышала то, что не могла знать из других источников.

Весьма поощряла императрица и игру в карты. Нередко играла сама, расплачиваясь по-царски – бриллиантами. Следует отметить, что эту игру любили и ее внуки Александр I, Николай I и другие императоры. Все современники отмечали, что Екатерина II была чрезвычайно радушной хозяйкой, всегда следила, чтобы гости хорошо ели и пили. В одной из комнат Малого Эрмитажа по ее желанию был устроен стол, на котором, как по волшебству, появлялись различные яства при помощи подъемной машины. За этим столом императрица разговаривала с гостями искренно и свободно, так как не опасалась слуг, замененных машиной.

Одним из самых любимых ее развлечений был театр. Так повелось, что домашние театры всегда составляли особую гордость русских вельмож. И здесь показателен пример Петра I, который хотел приучить не только приближенных, но и простой народ разделять царские радости и торжества театральными представлениями.

Помещения для представлений располагались в самом доме либо строились отдельно. В старом, перестраивающемся еще для Анны Иоанновны Зимнем дворце, театр находился во внутренних помещениях. Екатерина II, значительно увеличив площадь Зимнего дворца, решила построить и новое театральное здание. Для его сооружения был установлен очень короткий срок – два года. И любимый императрицей архитектор Кваренги с радостью взялся за эту работу. В его распоряжение были отданы лучшие мастера и строители.

Чтобы не терять ни минуты, зодчий на время строительства поселился рядом – в здании Большого Эрмитажа. Кваренги уложился в сроки и возвел театр в лучших античных традициях. Фасад здания с классической колоннадой второго этажа, с бюстами и скульптурами прекрасно вписался в невскую панораму.

Внутри его, на сцене и в зале в нишах между колоннами Кваренги установил скульптурные изображения Аполлона и девяти муз, а над ними – барельефы музыкантов и поэтов. С обеих сторон полукруглого амфитеатра расположены две мраморные лестницы. Стены и колонны облицованы искусственным мрамором серого и белого тонов. Театр понравился хозяйке, и в знак особой милости архитектору навсегда было пожаловано кресло в театре.

На представлениях для императрицы нередко устанавливали отдельное кресло. Наряду с известными европейскими пьесами, здесь игрались и пьесы самой Екатерины II. На спектаклях, как и на вечерах, царила непринужденная обстановка. Вот как писал об этом нередко присутствовавший там граф Эстергази своей жене: «Все общество отправилось в великолепную театральную залу. Императрица заняла место во втором ряду, пригласив рядом с собой графа. старший внук ее сел впереди, Зубов возле меня… Дамы поместились в первом ряду, а остальное общество где кому вздумается. Пустых мест было довольно… Пока шла пьеса, императрица то и дело заговаривала то с тем, то с другим».

При Павле

Случалось, что пьесы в театре шли для одного-двух человек. Известен, в частности, такой случай в царствование сына Екатерины II, Павла I, когда в 1798 году вышла из печати сатирическая комедия В. Капниста «Ябеда», предшественница «Горя от ума» и «Ревизора». Появление «Ябеды» на театральной сцене, как водится, вызвало восторг одних и негодование других людей. Особенно восстали против постановки крупные чиновники-бюрократы, увидевшие в пьесе намек на себя. Павлу посыпались доносы на автора. Торопливый в своих решениях, император тут же приказал комедию запретить, напечатанные экземпляры пьесы арестовать, а автора немедленно сослать в Сибирь. Но вечером того же дня пожелал проверить правильность своего решения и повелел дать комедию у себя в Эрмитажном театре. Перепуганные актеры, знавшие об аресте автора, разыгрывали комедию для двух зрителей: самого Павла I и его сына Александра. Какова же была их радость, когда они увидели реакцию Павла: царь хохотал и громко аплодировал актерам – пьеса ему явно нравилась. Первому же попавшемуся на глаза фельдъегерю он приказал срочно вернуть с дороги в Сибирь автора. Драматурга Капниста Павел I обласкал, возвел в чин статского советника и до своей смерти оказывал ему покровительство.

По приказанию Павла I под одним из коридоров (предположительно, в здании Большого Эрмитажа) в первом этаже было устроено окно, в которое всякий мог бросить свое прошение на имя императора. Павел хранил у себя ключ от этой комнаты и каждое утро в семь часов просматривал прошения, отбирая наиболее интересные. Позже он знакомился с содержанием более подробно и принимал решения. По свидетельствам, ни одна бумага не оставалась без ответа. Иногда просителю предписывалось обратиться в какое-либо ведомство, а затем известить Его Величество о результатах обращения. Современники отмечали, что такая процедура выявила множество несправедливостей.

За недолгое правление Павла I придворная жизнь в Зимнем дворце приобрела иной характер. По-прежнему проводились балы, но были введены новые правила и уставы. Император разделил танцы на дозволенные и недозволенные. К последним он отнес вальс – как тогда его называли, круглый танец. Теперь балы начинались рано – в шесть часов вечера. Обычно их открывал полонезом сам император с женой, а затем удалялся. Бал продолжался без его участия.

При Александре I

Сын Павла I и любимый внук Екатерины II, Александр I поддерживал в Зимнем порядки, установленные царственной бабушкой. Всеми любимый, юный император особенно увлекался танцами. Снова в моду вошел вальс.

Вообще, время царствования Александра Благословенного, особенно его начальный период, напоминало «век Екатерины», но было отмечено еще большим великолепием и блеском при проведении в Зимнем балов и маскарадов. На празднества приглашалось до пяти и более тысяч человек. Во время танцев разносили чай, мед, прохладительное питье, сласти и мороженое. Веселье продолжалось далеко за полночь. Особенно оживленно проходили новогодние маскарады, потому что маски позволяли нарушать должностные рамки и предаваться безоглядному веселью.

Брат Александра I, император Николай I, тоже устраивал балы и маскарады. Его царствование отмечено значительными переменами в жизни Зимнего дворца. 25 декабря 1826 года в торжественной обстановке была открыта Военная галерея 1812 года, созданная по проекту Росси. Оформление ее необычно: на стенах в определенном порядке расположены портреты высших чинов – героев и участников войны. Эти живописные полотна являются неотъемлемым элементом интерьера. Все военные написаны в 1819–1828 гг. английским портретистом Джорджем Доу и его русскими помощниками Александром Поляковым и Вильгельмом Голике. Центральная фигура – изображенный в полный рост конный портрет императора Александра I. Поначалу он был исполнен Доу, но впоследствии заменен более парадным портретом работы Франца Крюгера. В полный рост были также исполнены живописные портреты Кутузова, Барклая де Толли, великого князя Константина Павловича и английского герцога Артура Веллингтона, получившего чин генерала-фельдмаршала русских войск за победу над Наполеоном при Ватерлоо. Здесь же находились конные изображения союзников России, живописные батальные сцены. Но основную массу составляли поясные портреты.

По случаю открытия Военной галереи в Большой церкви дворца был отслужен молебен. Когда галерея стала доступной для посещения, там часто бывал Пушкин. В одном из своих стихотворных произведений он писал, что нередко бродит по галерее и смотрит знакомые образы… С особой силой поэта притягивал образ Барклая де Толли. В 1835 году в память о нем Александр Сергеевич написал стихотворение «Полководец». Позднее пушкинские строки из этого произведения были высечены на мраморной доске и помещены в центре зала:

Галерея стала еще одной святыней и гордостью Зимнего дворца и явилась уникальным памятником войне 1812 года.

При Николае I

17 декабря 1837 года Зимний дворец понес невосполнимую утрату: случился пожар, унесший человеческие жизни и уничтоживший значительную часть помещений. Погибли уникальные интерьеры, созданные лучшими мастерами XVIII века (интересно, что ни один экспонат Военной галереи не пострадал, хотя само помещение полностью потеряло декор: солдаты и офицеры, рискуя жизнью, выносили на руках портреты).

Император Николай I приказал привлечь к восстановлению дворца лучшие силы. В это время здесь работали архитекторы Василий Стасов, Александр Брюллов, Александр Штауберт. Стасов восстанавливал все парадные и церковные залы, Брюллов – личные покои Николая I и его семьи и комнаты «первой и второй запасных половин». Штауберту поручалась проверка смет и общий надзор за строительством. И уже весной 1839 года талантом и руками зодчих и мастеров России Зимний дворец был восстановлен.

Пасху 1839 года Николай I встречал в стенах обновленного Зимнего дворца. Вернулся прежний уклад жизни, во дворце возобновились приемы и балы.

Посетивший в 1839 году только что воссозданный после пожара Зимний дворец маркиз Астольф де Кюстин писал, что каждая зала, каждая картина ошеломляла русских царедворцев, видевших трагедию, но не видевших дворца после того, как «…храм по мановению их господина восстал из пепла… Это была феерия… Блеск главной галереи в Зимнем дворце положительно ослепил меня, она вся покрыта золотом, тогда как до пожара была окрашена в белый цвет… Еще более достойной удивления, чем сверкающая золотая зала для танцев, показалась мне галерея, в которой был сервирован ужин». Кюстин писал, что его поразило не только богатство и обилие яств. «На этом празднике все представлялось колоссальным, и невольно затрудняешься решить, что более поражает: эффект ли общего ансамбля, или же размеры и качество отдельных предметов. На тысячу человек в одном зале был сервирован один стол!». По его воспоминаниям – домашняя (малая) церковь была невелика, но сплошь украшена золотом и лепниной, что в сочетании с богатой росписью на стенах и потолке создавало яркое праздничное настроение. Полукруглая балюстрада отделяла алтарь от посетителей церкви. На клиросе находились места для царской фамилии. Чрезвычайно эффектно обставлялся вход в церковь императора. Вот как Кюстин писал об этом: «Мало видел могущего сравниться по великолепию и торжественности с появлением императора в сверкающей золотом церкви».

В русских людях его поражало глубокое, царившее как в Зимнем дворце, так и во всей России благочестие. Не только Кюстин, многие иностранцы, да и русские, посещавшие в то время дворец, восхищались отделкой и огромными размерами залов. Отмечали, что принятые при дворе танцы под музыку в таких помещениях были полны торжественности, замедленны и не нарушали обычного течения мыслей танцующих. «Это размеренная, – уточнял де Кюстин, – согласованная с ритмом музыки прогулка кавалера об руку со своей дамой. Сотни пар следуют одна за другой в торжественной процессии через необозримые залы всего дворца. Бесконечная лента вьется из одной залы в другую, через галереи и коридоры, куда влечет ее возглавляющий шествие властелин. Это называется танцевать полонез. Раз посмотреть этот танец может быть и занятно, но для людей, обязанных всю жизнь так танцевать, бал должен превращаться в наказание». Огромными размерами выделялась и Парадная лестница, восстановлением которой занимался архитектор Стасов.

Жилые комнаты Зимнего дворца имели сравнительно небольшие размеры. В основном они располагались по анфиладной схеме и обычно группировались вокруг какой-нибудь из лестниц, соединявшей их по вертикали. К примеру – комнаты супруга находились в третьем этаже, а его жене принадлежали покои на втором этаже по одной и той же лестнице. Система таких комнат, включавших все необходимые помещения для роскошной жизни во дворце, называлась половиной. Так, половину императрицы Александры Федоровны, жены Николая I, составляли: Малахитовая, Розовая и Малиновая гостиные, Арапская, Помпейская и Большая столовые, Кабинет, Спальня, Уборная, Будуар, Садик, Ванная, Буфет, Бриллиантовая и Проходная комнаты. Первые шесть помещений являлись парадными комнатами, где императрица принимала гостей. Половина императора занимала третий этаж северо-западного ризалита Зимнего дворца и по количеству комнат была несколько меньше половины императрицы. Кроме этих помещений во дворце имелись еще половины: наследника, великих князей, великих княжон, министра двора, первая и вторая запасные для временного пребывания высочайших особ и членов императорской семьи. Половины различались количеством помещений и богатством отделки.

По мере увеличения семьи Романовых появлялись новые запасные половины. В начале ХХ века Зимний дворец насчитывал их уже пять.

Комнаты постоянно меняли и переделывали по желанию хозяев. Уже говорилось, что после пожара их переоформлял талантливый архитектор Брюллов. Изменения коснулись личных покоев царской семьи: Малиновой и Розовой гостиной, спальни и других личных покоев Александры Федоровны, выходящих окнами на Адмиралтейство, Белого зала, Ротонды, Большой столовой, знаменитой Малахитовой гостиной, Александровского зала, Помпейской столовой и других комнат. Хочется остановиться на одной из самых изысканных из них – Малахитовой гостиной, где применен замечательный русский камень, крупные залежи которого были в то время найдены на Урале. Этим камнем покрыты колонны и пилястры, здесь находятся вазы и предметы декоративно-прикладного убранства, сделанные как из цельных кусков, так и мозаичным способом. Ярко-зеленый цвет камня в сочетании с белым цветом стен создают колоссальное впечатление.

Впоследствии получили иную декорировку четыре комнаты, расположенные в углу дворца с окнами на Неву и Адмиралтейство, группа помещений с окнами на Адмиралтейство и Дворцовую площадь, некоторые комнаты первого этажа. Эти работы были произведены архитектором Штакеншнейдером. В работе Т. Петровой «Андрей Штакеншнейдер» особо выделена Зеленая столовая Зимнего дворца. «Сложность оформления комнаты, – писала Петрова, – заключалась еще в том, что лишь одна ее стена не имела дверей. Столовая была охвачена соседними помещениями с трех сторон и сообщалась со всеми комнатами. Кроме того, она расположена в глубине здания и не имеет окон». Штакеншнейдер сделал в потолке остекленный просвет, а окраска стен помещения в светло-зеленые тона способствовала еще большей ее освещенности. Столовая была оформлена в стиле рококо. Здесь широко использована лепка, живопись и скульптура. Как и другие комнаты, созданные Штакеншнейдером, она отличалась легкостью восприятия, изысканностью и изяществом.

Но, пожалуй, самой прекрасной жемчужиной из творений Штакеншнейдера в Зимнем дворце стал Павильонный зал. Этот зал построен на месте пяти небольших изолированных помещений и занимает весь объем второго этажа здания, созданного Валлен-Деламотом. Окна его выходят на Неву и висячий сад. Ощущение нереальности возникает здесь сразу при входе, если смотреть на Неву и понимать, что находишься на втором этаже, и, вдруг, переведя взгляд на противоположную сторону, вздрогнуть, увидев, что стеклянная дверь ведет без единой ступеньки в необычно светлый, какой-то лучезарный зеленый сад со скульптурой и фонтаном.

«Как красива, – вспоминал князь Сергей Михайлович Волконский, – в эрмитажном павильоне бальная зала в мавританском стиле, белая с золотом. Бал в этом зале – одно из самых красивых зрелищ. Зал отделен колоннами от смежной гостиной, и над этими колоннами балкон, с которого можно обозревать обе комнаты – и танцующих на блестящем паркете, и гуляющих по мягкому малиновому ковру гостиной. Из гостиной – открытая дверь в зимний сад, в котором во время балов в спрятанных за зеленью клетках стрекотали канарейки…». Петрова в указанной работе писала: «…вошедшего в это помещение не покидает ощущение легкости, изящества и своеобразной праздничности. Сверкающая позолотой лепка потолка, множество великолепных хрустальных люстр, беломраморные камины со скульптурными рельефами, зеркала в золоченых рамах делают зал ослепительно нарядным». Думается, такое впечатление и по сей день выносит каждый посетитель этого зала.

Многие, видевшие жизнь двора того времени, в том числе и де Кюстин, отмечали, что Николай I отличался особой педантичностью в исполнении законов и обязанностей. Это в первую очередь отражалось на самых близких императору людях. Так, несмотря на то, что Николай I «только в кругу семьи забывал о своем величии», когда речь шла о государственных делах, он не считался даже со здоровьем императрицы. Николай I всегда помнил, что он – монарх. И тем не менее, по воспоминаниям М. Каменской, «ничто человеческое не было ему чуждо. Император был смешлив и влюбчив».

Официальная жизнь Николая I, как, впрочем, и других императоров, подчинялась исполнению государственных обязанностей, причем одной из них было присутствие на балах. Именно там, незаметно для непосвященных, порой решались важнейшие вопросы жизни государства и судьбы людей.

При Александре II

Сохранилось великолепное описание выдающегося французского писателя Теофиля Готье об одном из балов, даваемых в Зимнем дворце императором Александром II: «Расскажу о празднике, на котором я присутствовал, не участвуя в нем… Бал при дворе!… Все взгляды толпы обратились к двери, через которую должен был войти император. Створки распахнулись: император, императрица, великие князья прошли галерею между двумя мгновенно образовавшимися рядами гостей. Затем вся императорская группа исчезла в двери, находившейся напротив той, в которую она вошла. За ней последовали высшие должностные лица государства и дипломатический корпус, генералы, придворные.

Только кортеж прошествовал в бальный зал, как глаз, снабженный на этот раз хорошим лорнетом, устремился туда же. Весь зал походил на яркое сияющее пламя, пламенеющее сияние – можно было даже подумать о пожаре. Огненные линии тянулись по карнизам, в простенке между окнами, торшеры в тысячу свечей горели как неопалимая купина, сотни люстр спускались с потолка, словно созвездия, горящие фосфорицирующим туманом. И все эти огни, скрещивая свои лучи, создавали самую ослепительную иллюминацию, которая когда-либо зажигала свое солнце над каким-либо праздником.

Первое ощущение, особенно когда стоишь наверху, наклонившись над бездной света, – это головокружение. Сначала ничего нельзя различить сквозь взрывы яркого света, искры свечей, зеркал, золота, бриллиантов, драгоценных камней, тканей. Мишурящийся свет мешает различить формы предметов… Из конца в конец глаз осматривает гигантский зал, весь из белого мрамора или его имитации, полированные поверхности которого отсвечивают, как яшма и порфир в вавилонской архитектуре на гравюрах Мартина, смутно отражая свет и предметы… При появлении императорской семьи весь этот движущийся блеск замер, и сквозь успокоившееся сверкание можно было, наконец, рассматривать лица.

В России балы при дворе начинались полонезом. Это не танец, а нечто вроде процессии, имеющей свой ярко выраженный особый колорит. Присутствующие теснятся по сторонам, чтобы освободить середину бального зала, где образуется аллея из двух танцующих. Когда все занимают свои места, оркестр играет музыку в величественном и медленном ритме, и процессия начинается. Ее ведет император, дающий руку княгине или даме, которой он желает оказать честь… За императорской семьей идут офицеры высшего состава армии и охраны двора, высшие должностные лица, каждый из которых подавал руку даме… Процессия продвигается и к ней присоединяются новые пары: какой-нибудь господин отделяется от ряда зрителей, подает руку даме, стоящей напротив, и новая пара пускается в путь, замедляя или убыстряя шаги в ногу с теми, кто идет впереди. Наверно, не так просто идти, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев, под огнем тысячи глаз… Военная выправка спасает многих, но какая трудность для дам! Однако большинство превосходно выходит из положения, и о многих можно сказать: “Богиню видно по походке”.

Женщины шествуют под перьями, цветами, бриллиантами, скромно опустив глаза или блуждая ими с видом совершенной невинности, легким движением тела или постукиванием каблука управляя волнами шелка и кружев своих платьев, обмахиваясь веерами так же непринужденно, как если бы они прогуливались в одиночестве по аллеям парка. Пройти с благородством, изяществом и простотой, когда со всех сторон на вас смотрят! Даже большим актрисам не всегда это удавалось… Когда в полонезе пройдены были зал и галерея, бал начинался. Танцы ничем характерным не отличались: это были кадрили, вальсы, польки, как в Париже, Лондоне, Вене, повсюду в высшем свете. Исключение, однако, составляла мазурка, которую танцуют в Санкт-Петербурге с невиданным совершенством и элегантностью…

После двух-трех часов созерцания… глаз перенесся под арку другого зала, где далекий шум оркестра слышался как смутный шепот. Относительная темнота царила в этом необъятном зале: шли приготовления к ужину. Многие соборы меньше этого зала… Подобный шуму падающей воды, уже слышался рокот приближающейся толпы. Император появился на пороге, и чуть видный огонек побежал от одной свечки к другой, с быстротой молнии все разом зажглось, потоки света, как по волшебству, залили огромный зал… Императрица, окруженная несколькими лицами высокого ранга, взошла на помост, где был поставлен подковообразный стол. За ее золоченым креслом, словно гигантский растительный фейерверк, распускалась огромная, распластанная по мраморной стене ветвь бело-розовой камелии. Двенадцать высоких негров, выбранных среди самых красивых представителей африканской расы, одетых мамлюками в белых тюрбанах, в зеленых куртках с золотыми обшлагами, широких красных шароварах, схваченных кашемировым поясом… ходили туда и обратно по лестнице помоста, передавая тарелки лакеям или беря блюда из рук… благодаря им вполне европейский ужин выглядел азиатским пиршеством в лучших традициях… Император переходил от стола к столу, обращаясь к тем, кого хотел отметить, иногда присаживаясь и пригубляя бокал шампанского… Эти остановки на несколько минут считались большой честью. После ужина танцы возобновились, но бал уже не представлял прежнего интереса…».

Готье описывал бал в 1865 году. По словам иностранных наблюдателей, русский двор до того времени никогда не блистал столь ослепительно. Празднества устраивались с неслыханной роскошью и великолепием. Английский дипломат лорд Лофрус, живший в это время в Петербурге, в своих мемуарах поражался почти сказочному богатству жизни двора. Он писал, что здесь было что-то, напоминавшее ему восток. Балы, «с их живописным разнообразием военных форм», среди которых выделялось «романтическое изящество кавказских одеяний, контрастирующих с исключительной красотой дамских туалетов и сказочным сверканием драгоценных камней». Английский посланник, как, впрочем, и многие другие, отмечал, что жизнь русского двора роскошью и блеском превосходила все, что он видел в других странах.

А между тем, как раз в это время стали возникать террористические группы и раздались первые выстрелы в императора. Одно из многочисленных покушений на Александра II закончилось трагически… «На следующий день после смерти государя, – вспоминала фрейлина Александра Андреевна Толстая, – 2 марта, в день интронизации новых монархов, придворные и горожане были приглашены в Зимний дворец на торжественный благодарственный молебен, который полагался по этикету. Залы дворца были полны народа. Никто, конечно, не упустил случая попасть на церемонию. Праздничные туалеты – расшитые мундиры и разноцветные дамские шлейфы, блиставшие под мартовским солнцем, лучи которого проникали через огромные окна дворца, – весь этот блеск составлял резкий контраст с тем, что творилось в сердце каждого из нас. Самые приближенные свитские ожидали выхода Их Величеств обыкновенно в Малахитовом зале. Их появление только усилило владевшее всеми волнение. Они были так трогательны! Я до сих пор вижу их лица, залитые слезами. Кто-то сказал мне, что они не спали всю ночь… Они подошли к нам. Государыня обняла каждую из нас по очереди, а Государь пожал нам руки. Мы как-то старались подавить рыдания, а они уже не сдерживали слез и, казалось, даже не замечали их. Кортеж двинулся, и едва Государь показался в праздничной зале, как при виде его раздался громогласный возглас. Боже, что это был за крик и как мало он походил на громогласное “ура”! В этом возгласе было все… Если перевести его в слова, то они прозвучали бы так: “Верьте нам – Вас защитят – Вам служат – Вас любят”. И это самое малое, что можно было услышать в восклицании, от которого задрожали и стены».

Вскоре новый император переехал в Аничков дворец, который сделал своей официальной петербургской резиденцией.

Балы в Зимнем дворце прекратились, светская жизнь на какоето время замерла…

25 января 1886 года залы Зимнего дворца были впервые освещены электричеством.

В Эрмитажном театре по-прежнему шли спектакли.

«…После эрмитажных спектаклей бывал ужин в залах картинной галереи. Что за красота! Среди Веласкесов, Тицианов, Веронезов, в этих дивных, мрамором лоснящихся залах музея – круглые столы, скатерти, серебро, хрусталь, цветы и вокруг столов белые с золотом ампирные стулья. Шум и движения рассаживающейся толпы. Бриллианты, мундиры, голые плечи, эполеты, перья, ленты, звезды и красные ливреи придворных служителей в белых чулках. В музейных залах, среди малахитовых и ляписовых ваз, пахло цветами, и над чашками поднимался легкой струйкой вкусный пар горячего бульона».

При Александре III

В царствование Александра III двери парадных помещений Зимнего дворца широко открылись для приходивших на экскурсии гимназистов и студентов. Прекрасные интерьеры служили образцами, на которых воспитывался вкус молодого поколения. В делах дворцового управления находится обширная переписка с желающими посетить Зимний.

При Николае II

В царствование Николая II возобновились балы в Зимнем дворце. Были пересмотрены и усовершенствованы правила их поведения. Новый этикет определял даже право входа на бал через определенные подъезды. Наиболее почетным считался подъезд со стороны Дворцовой площади. Он получил название «подъезда Ее величества». Через него входили придворные и офицеры кавалергардского полка. Все прочие приглашенные появлялись со стороны набережной. Этот вход назывался Крещенским подъездом. У всех наружных дверей дежурили солдаты-великаны из Измайловского полка. Они были одеты в парадную форму и медные каски с плюмажем. В ротонде гостей встречали нарядные скороходы в шляпах с плюмажем из страусовых перьев и негр-великан в белой чалме (еще со времен Петра I негров считали лучшими телохранителями царствующих особ).

Пока гости собирались в большом Николаевском зале, главная люстра была притушена. Музыканты обычно размещались в углу. В другом углу собирались члены дипломатического корпуса. Бал открывался включением главной люстры, заливавшей все ярким светом. Одновременно звучала музыка, и во дворце начиналось замечательное представление.

Около дверей, через которые входила царская семья, собирались высшие чины свиты. Они становились по старшинству по обе стороны входа. Когда двери открывались, хозяева Зимнего дворца, великие князья проходили через них «сквозь строй» подданных. Все члены царской фамилии на балах имели своих пажей, назначавшихся из Пажеского корпуса, в который принимали юношей из самых знатных фамилий. К царю, царице, к каждой великой княжне прикреплялся, в зависимости от успехов в учебе, свой паж сроком на год. Пажеская служба состояла в обязательном участии во всех празднествах и выходах высшего света. Пажи обязаны были предупреждать малейшие желания членов царствующей фамилии. Они сопровождали высочайшие выходы по случаю Нового года, крещенского водосвятия, пасхальной заутрени, на больших балах. «Не проходило недели, – писал А. Игнатьев, бывший пажом при императрице в течение года, – чтобы нас не высылали в полной форме в Царское Село, где нас встречала придворная карета, запряженная парой энглизированных рысаков…».

«Сопровождаемая пажами царственная колонна медленно двигалась через все залы Зимнего дворца, отвечая на поклоны съехавшихся на высочайший выход во дворец сановников и офицеров гвардии, – писал много раз видевший такие церемонии Игнатьев. – Дамы, допускавшиеся во дворец, были в придворных платьях в виде стилизованных русских сарафанов и в кокошниках».

«22 января 1903 года весь Петербург танцевал в Зимнем дворце. Я точно помню эту дату, так как это был последний большой придворный бал в истории Империи…» – писал в своих воспоминаниях двоюродный дядя последнего Российского императора, великий князь Александр Михайлович. Бал, как и прежде, был полон блеска и роскоши, но в воспоминаниях Александра Михайловича сквозили тревожные предчувствия. «Почти четверть столетия прошло с той достопамятной ночи, когда я и Никки (имеется в виду Николай II) смотрели на появление царя-освободителя под руку с княгиней Юрьевской. Под сводами этих зал отражались в своих зеркалах семь поколений Романовых. Внешность кавалергардов оставалась все та же, но лицо империи резко изменилось. Новая враждебная Россия смотрела через громадные окна дворца. Я грустно улыбнулся, когда прочел приписку в тексте приглашения, согласно которому все гости должны были быть в русских костюмах XVII века. Хоть на одну ночь Никки хотел вернуться к славному прошлому своего рода».

Этот костюмированный бал стал событием не только в Петербурге. О нем говорили и в России, и в Европе. Всем участникам бал доставил немало хлопот и изрядно опустошил их кошельки, так как на вечер бала шили дорогостоящие наряды, соответствовавшие фантазии и вкусу их владельцев.

Николай II и Александра Федоровна появились здесь в костюмах царя и царицы времен Алексея Михайловича. Их окружали толпы бояр и боярынь, барышень, сокольничих и монахинь… И лишь дипломатическому корпусу было сделано исключение: дипломаты присутствовали на празднестве в обычных костюмах своего времени.

За несколько дней до бала в Эрмитажном театре состоялась его репетиция. В этот вечер русский двор на несколько часов как бы поменялся ролями с актерами… Директор императорских театров В. Теляковский впоследствии вспоминал: «Зрительный зал представлял редкую картину, особенно заинтересовавшую артистов, участвующих в спектакле этого вечера. Через дырочки занавеса они внимательно разглядывали всех костюмированных и делились своими замечаниями по поводу манеры и умения приглашенных носить столь необычное для них и столь обычное для актеров платье».

С середины ХIХ до начала ХХ века ежегодно в Золотой гостиной для обитателей Зимнего дворца устраивали елку. Фрейлина императрицы Марии Александровны, А. Тютчева, оставила воспоминание об одном из сочельников, проводимых царской семьей в Золотой гостиной. Здесь «располагался целый лес елок. Вся большая Золотая зала была превращена в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц».

Первого января проводили так называемый Народный карнавал. В этот день во дворец приходили все желающие поздравить императора с Новым годом. Кстати, празнование Нового года с елкой пришло в Россию из Германии в середине ХIХ века (Пушкин еще не знал этого праздника – Т.С.). «К определенному часу – писал граф В. Соллогуб, – весь дворец освещался, все двери отпирались… Первого вошедшего гостя и последнего вышедшего записывали на память. Другого церемониала не было. Посетителей всех видов и сословий собиралось более 30000. О полиции и помина не было. Народные массы шли по сверкавшим покоям чинно, скромно, благоговейно, без толкотни и давки. К буфетам редко кто подходил. Праздник был вообще трогательный, торжественный, семейный, полного глубокого смысла. Царь и народ сходились в общем ликовании. Когда залы переполнялись, государь с двором выступал из внутренних покоев. На мужчинах были накинуты сверх мундиров легкие венецианские эпанчи, дамы были в кокошниках и русских платьях. Общее впечатление было великолепное, а вид придворного ужина даже волшебен. Театр был превращен в сверкавший бриллиантовый шатер из граненых стеклышек, между собой плотно связанных и освещенных сзади. Магический свет разливался по амфитеатру. Если я не ошибаюсь, эта декорация была придумана при Екатерине II. Во время ужина играла музыка. Нас водили внутренними лестницами из половины обер-гофмаршала в зимний сад Эрмитажа, откуда уже было удобно ходить любоваться красивейшими моментами вечера. Вообще придворные праздники того времени повторялись редко, но отличались художественностью».

С особым изяществом обставлялись праздники по случаю приемов высоких гостей. Один из них описан Соллогубом: «Некоторые залы Зимнего дворца обратились в галереи живых картин. В Белой зале (ныне Золотой), между колоннами поставлены были золотые рамы, в которых первые великосветские красавицы изображали произведения великих живописцев. В другой зале сверкала во всю стену “Семья Дария” Лебрен, в третьей очаровывала картина Греза “Швеи”. Все это заимствовано из сокровищ Эрмитажа, так что живые копии могли соперничать с бессмертными оригиналами… Наконец, в одном из залов был поставлен театр, на котором исполнялись музыкальные сцены, романсы в лицах и большая шарада».

Но Зимний дворец служил не только для приемов, балов, празднеств. Он был жилым домом для царской семьи и приближенных к ней служителей. По данным 1833 года, в домах Зимнего дворца проживало около четырех тысяч служащих. Здесь, скрытая от посторонних глаз, проходила каждодневная напряженная работа, разыгрывались свои семейные драмы, как, впрочем, и во всех других домах. Но с той разницей, что царская семья была скована более жесткими рамками условностей, постоянно находилась в центре внимания и должна была следить за каждым своим шагом. Как писала одна из фрейлин в ХIХ веке, окружавшие видели в императоре, его жене и великих князьях полубогов. А это обязывало ко многому.

«Жизнь царей, – писала А. Тютчева, – так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность. Все непредусмотренное, а, следовательно, и всякое живое, и животворящее впечатление навсегда вычеркнуто из их жизни. Никогда не имеют они возможности с увлечением погрузиться в чтение, беседу или размышление. Часы бьют, им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они как в футляре замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колес в огромной машине».

Но в начале ХХ века закончились блестящие выходы, богатые праздники, балы. Во время войны с Германией в 1914 году в прекрасных залах Зимнего дворца был устроен лазарет. Среди других помещений, где расположились операционная, терапевтическая, смотровая и другие службы, огромный, некогда заполненный блистательной публикой Гербовый зал превратился в палату для раненых. В углу зала на невысоком пьедестале была поставлена икона. Жена императора Николая II, императрица Александра Федоровна, и старшие дочери царя, Ольга и Татьяна, ухаживали за ранеными. Примеру императрицы следовали придворные дамы. Парадные помещения богатых домов на время войны были переоборудованы в лазареты, а хозяйки исполняли обязанности сестер милосердия.

После 1917 года в Зимний дворец стали стекаться многочисленные частные коллекции, целиком заполнившие залы и хранилища. Все помещения занял музей, названный, с легкой руки его основательницы Екатерины II, Эрмитажем.

В то время, как во дворцах кипела светская жизнь, в научных учреждениях шла напряженная каждодневная работа. Остановимся на двух объектах.

Самый наполненный наукой дом – Академия наук – находится на Университетской набережной.

С момента основания в начале 1924 года указом Петра I Академия наук располагалась сначала в доме П. Шафирова на Городском острове. На Васильевский остров академия была переведена почти спустя три года после смерти Петра, в 1728 году (по другим сведениям, переехела в 1727-м), в недостроенное здание Кунсткамеры и южный пакгауз, находившийся на месте дворца царицы Прасковьи Федоровны.

А. Богданов писал: «Когда вознамерился Государь Петр Великий учредить Академию Наук и Художеств, и при ней Библиотеку и Куншткамеру, то в 1719-м году начал прежде, дабы к такому преславному учению были б изготовлены и состроены особливые департаменты, то есть те палаты, в которых ныне Императорская Академия Наук и Художеств находится, которые начаты строить 1719-го году. И когда оные департаменты для такова учения в совершенство приходить начали, тогда Его Величество, 1724-го году генваря 28 числа, учиненной о Академии Наук Прожект совершенно подтвердить и своеручно подписать изволил. И по оному Прожекту, без всякого замедления, из разных государств к сему учению преславные ученейшие мужи, господа профессоры выписаны были. Потом, в 1725-м году, при благополучной Державе Блаженныя и Вечнодостойныя Памяти Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны, ко оному потребному учению господа профессоры все прибыли, и в 1726-м году совершенное свое учение производить начали».

В то время под словом «академия» подразумевалось соединение двух понятий: высшего учебного заведения и научно-исследовательского учреждения. Сегодня эти направления разделены. Из различных источников известно, что в 1728 году (к моменту перевода Академии на Васильевский остров) в ней было 13 профессоров, которые обучали астрономии, математике, философии, физике, медицине, истории и юриспруденции.

С 1783 по 1796 год пост директора Академии наук в первый и последний раз в ее истории занимала выдающаяся женщина – Екатерина Романовна Дашкова (1743–1810), происходившая из старинного дворянского рода Воронцовых. Она была дочерью сенатора Романа Илларионовича Воронцова и Марфы Ивановны Сурминой. Крестниками Екатерины Романовны были императрица Елизавета Петровна и великий князь Петр Федорович (впоследствии император Петр III). Начальное воспитание получила в семье дяди, вице-канцлера Воронцова. В высшей степени одаренная от природы живым умом и редкими способностями, она с юности увлекалась чтением французских просветителей – Вольтера, Дидро, Смита.

Знакомство и замужество с князем Дашковым, сторонником ограниченной монархии, отразилось на формировании ее политических взглядов. В 1758 году Екатерина Романовна познакомилась и подружилась с великой княгиней Екатериной Алексеевной (будущей императрицей Екатериной II) и приняла активное участие в перевороте 28 июня 1762 года. Но уже вскоре она разочаровалась в императрице. Уехала в Москву, а затем около 10 лет провела за границей, встречалась со многими видными учеными, мыслителями и государственными деятелями того времени.

По возвращении в Россию приняла участие в создании Вольного Российского собрания при Московском университете, где развернула активную научно-просветительскую, издательскую и административно-хозяйственную деятельность. Ее стараниями были изданы собрания сочинений многих российских ученых. По ее инициативе возобновлены были общедоступные курсы по математике, физике, минералогии, естественной истории. Дашкова стала руководить изданием журнала «Собеседник любителей российского слова», который издавался на средства Академии наук. Под ее руководством в 1789–1894 годах был выпущен словарь русского языка, называвшийся «Словарь Академии Российской». Начал выходить литературный сборник «Российский Театр, или Полное собрание всех российских театральных сочинений».

Интересный факт: 29 ноября 1783 года на заседании Российской академии Дашкова предложила использовать печатную букву «ё». Екатерина Романовна спросила у Державина, Фонвизина, Княжнина и других присутствовавших, надо ли писать «iолка» и не разумнее ли заменить диграф «iо» на одну литеру «ё».

Но Екатерина Романовна, с ее кипучей энергией, по мнению некоторых, составляла сильную конкуренцию императрице, и в 1794 году ей был предоставлен отпуск, что являлось вежливой формой отставки. С воцарением на престоле Павла она была выслана в свое имение. Несмотря на то, что при Александре I члены Российской Академии письменно просили Дашкову вновь занять место президента, она отказалась.

Здание Академии наук занимает особое место в панораме Университетской набережной. Возведенное в 1783–1789 годах по проекту Кваренги, оно является памятником строгого классицизма и резко отличается от зданий Кунсткамеры и Двенадцати коллегий, построенных в стиле барокко

В здании первоначально размещались академические «магазейны» (склады), книжная лавка и квартиры служащих. При Дашковой в здании Академии велись работы по переделкам помещений. Они продолжались очень долго и были закончены лишь в 1824 году.

Прямоугольное в плане, трехэтажное здание имеет вытянутый вдоль Невы главный фасад. Нижний этаж трактован как цоколь, облицованный гранитными плитами. Украшений немного. Окна не имеют наличников, на гладких стенах – лишь подоконные тяги и карнизы. И тем не менее, здание впечатляет своей величавостью. Это достигается за счет центральной части строения, где мы видим вынесенный вперед восьмиколонный портик с ионическими колоннами, опирающимися на гранитный цоколь. Гранитные ступени ведут к центральному входу.

Войдя внутрь, мы попадаем в расположенный на первом этаже центральный вестибюль. Высокая парадная лестница ведет в главные помещения здания. Ее верхнюю площадку украшает знаменитое панно «Полтавская баталия», созданное Ломоносовым.

Из других помещений интересен зал для конференций, который сохранил отделку конца ХVIII – начала ХIХ веков. Западная стена этого зала имеет полуциркульную нишу и украшена колоннами коринфского ордера из искусственного мрамора. Стены всего зала опоясывает широкий скульптурный фриз с сюжетом на мифологический сюжет, исполненный скульптором К. Гоффертом. Вся внутренняя планировка здания, отделка конференц-зала и парадной лестницы производились в конце ХVIII века по проекту Антонио Порто.

Путеводитель по Петербургу за 1903 год сообщал: «На Васильевском острове, по указу Петра Великого, была учреждена Академия наук. Постройка здания Академии была проектирована Петром Великим, а осуществление этого проекта, хотя и не вполне, принадлежит его супруге, Екатерине I. В том виде, как оно представляется теперь, здание это окончено Екатериною II… Академия наук – высшее учебное учреждение для всех отраслей знаний. В ней отделения: 1) физико-математических наук, 2) русского языка, 3) истории и филологии, 4) изящной словесности. В члены Академии избираются и назначаются лица, оказавшие особые услуги в области науки, литературы и проч.».

В ХХ веке судьба уготовила Академии наук совсем не научные потрясения. В 1927 году был принят новый устав, в основу которого легли идеи тесной связи ученых с практикой. Однако в обстановке тоталитарного режима с каждым годом усиливалось давление государственных и партийных органов на ученых. Комиссия, созданная в 1927 году, подвергла резкой критике деятельность Академии наук, в особенности ее гуманитарных подразделений. В 1929-м в состав академии был избран ряд «ученых-марксистов». Тогда же осуществлена «чистка» аппарата академии, сфабрикованы ряд дел против ученых (крупнейшим и наиболее одиозным из них было «Академическое дело»), в печати началась травля ряда академиков. Сотни сотрудников были репрессированы.

К началу 1941 года в городе сохранилось 33 учреждения Академии наук, в том числе архив и библиотека. Их деятельность не прекращалась во время блокады 1941–1944 годов. С конца 1940-х годов сеть академических учреждений постоянно расширялась. Первая половина 1990-х годов стала периодом глубокого кризиса академической науки, это было вызвано резким сокращением государственного финансирования, но и в этих условиях развитие ее не прекратилось. В 2002 году в состав Санкт-Петербургского научного центра Российской академии наук входят свыше 70 учреждений, организаций и предприятий, 18 специализированных отделений РАН.

И, на мой взгляд, просто необходимо рассказать о человеке, в доме которого, по воспоминаниям его современников, одно время сосредоточивалась вся научная жизнь России. Причем проводилась она на его средства…

Почти всем петербуржцам, да и многим гостям города, хорошо известен обелиск, стоящий в садике рядом с Академией художеств. На нем слова: «Румянцева победам». Но не многие знают, что памятник этот и дом под № 44, находящийся на противоположном берегу Невы на Английской набережной, имеют между собой прямую родственную связь. Обелиск воздвигнут в честь фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, дом же принадлежал его сыну Николаю Петровичу Румянцеву и был подарен им городу в качестве музея, где хранились уникальные коллекции, собранные самим владельцем. В 1831 году на фронтоне здания появились слова: «От государственного канцлера Румянцева на благое просвещение». К сожалению, они просуществовали не так уж долго, музей переехал в Москву. Однако и сегодня дом на Английской набережной остается своеобразным памятником Н. П. Румянцеву, выделяясь своим нарядным и величественным фасадом.

Особняк Румянцева на Английской набережной

Н. П. Румянцев купил этот дом в 1802 году. Это известно из купчей, которая хранится в Государственной Российской библиотеке (Москва): «Лета 1802 года января в 20 день английский купец Василий Васильев Бель, по подготовленному мною от английского купца Фомы Васильевича Вара письму, законодательного прошлого 1801 года февраля 8 дня Санкт-Петербургского Городового правления в Юститском Гражданских дел Департаменте, продал Бель Действительному Тайному Советнику, Сенатору и Кавалеру графу Николаю Петровичу Румянцеву собственный его, Вара, каменный дом, с лежащим при нем через улицу другим отхожим двором с каменными службами, доставшийся ему 1789-го года сентября в 18 день, по купчей от иностранца, англичанина Ивана Иванова сына Фаркварсана, состоящий 1 Адмиралтейской части в 4 квартале под прежде бывшем № 231, а ныне под № 237 в смежности домов: 1. Санкт-Петербургских купцов Николая Ботлинга и Рока».

Дом Н. П. Румянцева с фотографической точностью запечатлен на гравюре Б. Патерсена. Он уже весь надстроен третьим этажом и имеет небольшой портик. Сведений о реконструкции здания в тот период не сохранилось, но можно с уверенностью сказать, что перед тем как въехать в свое новое жилище, Румянцев его основательно перестроил, превратив в роскошный особняк, в котором бывал весь аристократический Петербург.

Николай Петрович Румянцев был вторым сыном фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского – выдающегося полководца, под началом которого воевали Суворов и Кутузов. Первый неоднократно называл Румянцева своим учителем, взяв на вооружение его девиз: «Победа дается не числом, а умением».

Один из биографов П. А. Румянцева-Задунайского писал: «Он обладал необыкновенной военной поворотливостью, сообразительностью и энергией и среди войска пользовался громадным авторитетом в качестве прямого солдата, подвергавшегося всем опасностям сражений. Один его окрик: “Стой ребята!” – мог остановить смятые неприятелем ряды солдат. Как администратор граф Румянцев оправдал свой девиз: “Не только оружием”. Он обладал быстрейшим бегом мыслей и даром слова пространнейшим, законы отечественные знал совершенно, сам читал все бумаги и имел репутацию человека, который всегда сумеет отписаться». Вообще граф Румянцев был крупной фигурой, исторической личностью и имел некоторое сходство с монархом, покровительствовавшим его матери. В ХVIII– ХIХ веках многие считали, что П. А. Румянцев – сын Петра I, который сам устроил свадьбу графини Марии Андреевны Матвеевой, своей любовницы, с денщиком Александром Ивановичем Румянцевым, за что тот в 1744 г. пожалован в графы, в 1755 г. назначен сначала казанским губернатором, затем губернатором Малороссии. К слову сказать, А. И. Румянцев был далеко не ординарной личностью. По образному выражению Н. Эйдельмана, он был «русским Д’Артаньяном, с той лишь разницей, что больше делал и больше умел, чем прославленный француз».

«И в Петре I, и в Румянцеве, – писал великий князь Николай Михайлович, – были таланты правителя и полководца, личная храбрость и любовь к просвещению. Подобно Петру, Румянцев преклонялся перед иноземной наукой и военным искусством. Ни Петр, ни Румянцев не обладали “добродетелями Энея”, чистотою нравов и привязанностью к семье. <…> П. А. Румянцев, подобно Петру, забросил свою покорную и верную жену. Женой П. А. Румянцева была княжна Екатерина Михайловна Голицына. От этого брака граф имел сыновей: Михаила, Николая и Сергея и был до крайности равнодушен к детям».

Сыновья П. А. Румянцева получили домашнее образование, которое впоследствии младшие – Николай и Сергей – успешно продолжили за рубежом под руководством известного просветителя Мельхиора Гримма. С детских лет Николай был записан в лейб-гвардии Конный полк, потом в Семеновский. Но, в отличие от отца, военная карьера его не привлекала. 1772–1773 годы он провел при дворе Екатерины II. В 1774 году императрица направила Николая Петровича за границу. В течение двух лет он путешествовал по Европе: побывал в столицах многих государств, совершил поездку по городам Италии, слушал курсы права и истории в Лейденском университете. Им руководила неодолимая жажда знаний, любовь к наукам, которые Румянцев сумел сохранить в себе до самых последних дней жизни. В 1776 году, значительно пополнив свое образование, он возвратился в Россию. Вновь оказался при дворе, где сблизился с цесаревичем Павлом Петровичем. С 1781 по 1795 год находился на дипломатической службе как уполномоченный министра при Курфюрстском округе Нижнего Рейна, являлся представителем императрицы при герцоге Прованском, сопровождал в Кобленц изгнанных Бурбонов, был в Митаве при Людовике XVIII.

Вступив на престол, Павел I призвал Румянцева ко двору и пожаловал в гофмейстеры. В 1797 году он был назначен одним из директоров Вспомогательного для дворянства банка. Однако вскоре попал в опалу и с 1798 по 1801 год жил за рубежом. В 1799 году исполнял обязанности чрезвычайного и полномочного министра в Германском сейме. Вернул его в Россию В 1801 году Александр I, где поначалу Румянцев возглавил водные коммуникации и комиссию по благоустройству дорог в России, стал членом Государственного совета, сенатором. С 1810 по 1812 год Н. П. Румянцев был председателем Государственного совета, в качестве министра коммуникаций руководил в Петербурге постройкой здания Биржи, облицовкой камнем невских берегов и Адмиралтейского канала, сооружением Обводного канала вокруг Петербурга, строительством двух мостов на Мойке, водопроводов от Нижнего Пулкова до деревни Каменки и от деревни Колонистов до Средней Рогатки, созданием фонтанов в Пулкове и вдоль Царскосельской дороги.

В 1807 году Николай Петрович был назначен управляющим Министерством (Коллегией) иностранных дел, а в 1808 году утвержден в должности министра, одновременно являясь и министром коммерции. Вскоре, в связи с заключением им Фридрихсгамского договора, утвердившего за Россией Финляндию, ему присвоено звание Государственного канцлера. Во время отлучек императора Николай Петрович Румянцев исполнял должность председателя Государственного Совета.

Высокие должности требовали и соответствующей обстановки в частной жизни. Интересную зарисовку посещения дома Румянцева в это время сделал граф Жозеф де Местр в одном из своих петербургских писем, датированном ноябрем 1809 года. Он рассказал о приеме, устроенном Николаем Петровичем в особняке на Английской набережной по случаю получения им столь почетного звания, а также в связи с началом очередного великосветского сезона, когда после летнего перерыва возобновлялись балы, обеды, музыкальные и прочие вечера. «Граф Николай Румянцев, все еще живущий на положении холостяка, 6-го сего месяца открыл свой канцлерский дом большим обедом для министров, высших чинов Империи и членов дипломатического корпуса; всех нас собралось пятьдесят персон. Ничто не может превзойти великолепия сей трапезы, где выставлен был подаренный в Париже фарфор; на каждой тарелке изображен какой-нибудь античный персонаж по образцу камней Наполеоновского Музея. Он получил целую библиотеку книг, великолепно напечатанных и роскошно переплетенных, но мы их не видели. Впрочем, я получил приглашение зайти как-нибудь утром полистать их. Скоро у него будет великолепный бал и ужин, на которые соберется весь двор. Знатоки полагают, что обед стоил 3000 рублей; поскольку канцлер имеет 300000 ренты и не женат, у него нет никакой надобности стеснять себя».

Все приемы в доме Румянцева всегда демонстрировали богатство хозяина и его изысканный вкус. Дом этот посещали царские особы, видные сановники, зарубежные и русские дипломаты, известные ученые и деятели культуры. Упоминание о библиотеке не случайно: канцлер был страстным библиофилом, горячим поклонником русской старины и знатоком отечественной истории. Он охотно тратил свои средства и свободные часы на занятия наукой.

Но, увы, почти все время забирали дела служебные. Годы 1810-е оказались трудными для России и, естественно, для министра иностранных дел. Компромиссный Тельзитский мир был непрочен. Отношения между Францией и Россией становились все напряженнее. И в Париже, и в Петербурге война между двумя державами представлялась уже неизбежной. Румянцев, следуя указаниям Александра I, долгие годы придерживавшийся профранцузской ориентации, на посту министра иностранных дел продолжал вести достаточно сдержанную политику в отношении Франции. Вторжение Наполеона в Россию настолько потрясло канцлера, что он лишился слуха. Его неоднократные просьбы об отставке были отклонены императором, но когда Румянцев оказался практически отстраненным от дел, он самовольно передал дела заместителю. Наконец, в 1814 году его отставка была принята, но с сохранением пожизненного звания Государственного канцлера.

Можно по-разному оценивать дипломатическую деятельность Николая Петровича, но, видя его ошибки, нельзя забывать и о его успехах, о его умении быть достаточно виртуозным и умным политиком. В этой связи хочется вспомнить и оценить роль, которую сыграли Румянцевы в русской истории. Назовем только три важнейших события: Трактат о мире со Швецией, заключенный в 1743 году в Або А. И. Румянцевым, победу над турецкой армией и условия мира 1774 года в деревне Кучук-Кайнарджи, достигнутые благодаря П. А. Румянцеву, и, наконец, Фридрихсгамский договор, связанный с именем Н. П. Румянцева.

Неоспоримы заслуги Николая Петровича перед отечеством в деле просвещения, в развитии науки, велик его вклад и в национальную культуру. Неслучайно в 1819 году Н. П. Румянцев был избран почетным членом Императорской Российской Академии, а к концу жизни он состоял уже почетным членом многих ученых обществ и как ученый деятель был широко известен в Европе.

Круг интересов Румянцева чрезвычайно обширен. Еще в 1790 году он предложил Екатерине II проект издания важнейших русских дипломатических трактатов и договоров. Но тогда издание не состоялось. Румянцев не оставил эту идею и вернулся к ней в царствование Александра I. По представлению государственного канцлера была создана Комиссия печатания государственных грамот и договоров, возглавляемая опытным историком, директором московского архива при Коллегии иностранных дел Н. Бантыш-Каменским. Румянцев задумал это издание как многотомный труд, отражающий основные этапы русской истории. Случилось так, что смерть Бантыш-Каменского, затем отставка канцлера замедлили дело. И все же издание было продолжено за счет средств, выделенных самим графом, и под руководством историка А. Малиновского, сменившего Бантыш-Каменского на его посту в московском архиве.

Н. П. Румянцев живо интересовался многими российскими географическими и этнографическими исследованиями и субсидировал некоторые из них. Так, на его деньги был построен и снаряжен бриг «Рюрик», под командованием О. Е. Коцебу совершивший известную морскую экспедицию в 1815–1818 годах. Организатором экспедиции был знаменитый русский мореплаватель Крузенштерн, которому Румянцев писал тогда: «Станем служить всеобщему просвещению. Вы своими пространными познаниями, а я горячим усердием среди той эпохи, в которой бесстыдно проповедуют, что просвещение к благу народному не служит…».

Николай Петрович был страстным коллекционером памятников русской истории и старины. Еще в первые годы своей дипломатической службы он начал собирать за границей исторические заметки, рукописи и книги о России. Позднее он имел в разных странах своих корреспондентов, а то и посылал российских специалистов для поиска, изучения и покупки ценных материалов.

По инициативе Румянцева вокруг него сформировалась группа энтузиастов-исследователей, добровольно занимавшихся розыском различных документов отечественной истории. В кружок этот входили люди самых разных званий и профессий, их называли «ученой дружиной» Румянцева. Графу и его сподвижникам – Н. Бантыш-Каменскому, А. Малиновскому, П. Кеппену, А. Востокову, К. Калайдовичу, П. Строеву, О. Сенковскому и многим, многим другим – удалось в достаточно сжатые сроки собрать уникальную библиотеку, редчайшую коллекцию рукописей, предметов быта, старинных монет и прочего. Члены этого добровольного объединения считали его главной задачей создание музея древностей, который мог бы наглядно продемонстрировать на своих экспонатах отдельные страницы русской истории и культуры. Идея эта нашла самый горячий отклик среди патриотически настроенной части общества.

Коллекции собирались на средства Румянцева и хранились в его особняке на Английской набережной. Здесь была библиотека из 28500 книг. В нее входили основные труды русских ученых XVIII – начала XIX века, ранние издания русских летописей, работы выдающихся русских путешественников, первые библиографические труды, наиболее значительные произведения русской художественной литературы, широко известные монументальные исследования по всеобщей истории, а также исследования, касающиеся отдельных стран, эпох, лиц, старинные атласы, работы по архитектуре. Более 13000 книг было на иностранных языках. В том числе первое и второе издания Энциклопедии Дидро и Д'Аламбера. Самую ценную часть библиотеки составляли 104 инкунабулы.

На книгах, изданных на средства Николая Петровича, ставился его герб. По этому поводу он писал Малиновскому: «Следуя давно принятому французскими королями и другими особами обычаю, обозначать изображениями гербов своих книги, издаваемые на их иждивение и под их покровительством, я предоставляю равно и себе приятное право такого употребления во всех тех книгах, которые напечатаны будут иждивением моим в пользу соотечественников моих». Кроме книг в библиотеке хранилось свыше 700 рукописей. Среди них имелись ценные памятники древнерусской письменности, такие, к примеру, как Псалтырь XVI века. Библиотекарями при этом собрании служили видные ученые А. Гиппинг, А. Шегрен, А. Востоков и другие.

В доме на Английской набережной находились самые разные коллекции. Наиболее полным и интересным считалось собрание зарубежных и русских монет, медалей, орденов и т. д., признанное лучшим в Европе. Румянцев им чрезвычайно гордился. Поэтому в полной мере осознать решение канцлера, которое тот принял в роковом для России 1812 году, способен только настоящий коллекционер. Николай Петрович продал из своего собрания все медали, ордена, табакерки и прочие награды, полученные им от иностранных правителей и ведомств. Вырученную весьма значительную сумму он пожертвовал «на пользу изувеченных защитников Отечества». На это же дело он ежегодно отдавал свою пенсию государственного канцлера, прибавляя к ней немалую сумму из личных средств.

Очень интересной и ценной была признана коллекция камней, состоящая из 7500 минералогических образцов. На ее основе был создан позднее в Москве минералогический кабинет Румянцевского музея. Впоследствии коллекция эта перешла в собственность Московского университета. В залах особняка размещались редкие и экзотические предметы быта и отдельные образцы одежды народов России. В частности, привлекали внимание привезенные с Алеутских островов костюм шамана и его ритуальные предметы, а также необычные сани, полозья которых были сделаны из моржовых клыков.

Живописных полотен в собрании Румянцева было немного: главным образом их представляли фамильные портреты. Уже после смерти Николая Петровича, в 1828 году, художник Д. Доу исполнил замечательный портрет графа. Румянцев изображен в своем кабинете, сидящим у окна. За окном видна широкая Нева и корабль на ней. Очевидно, художник запечатлел момент прибытия из кругосветного плавания судна «Рюрик». Известно, что по возвращении оно встало перед домом графа и холостыми залпами приветствовало своего хозяина. Благовещенский мост еще не построен, и на другом берегу Невы хорошо просматриваются контуры Академии художеств. Этот портрет Румянцева стал последним произведением Доу в России.

Все залы третьего этажа в доме на набережной, очевидно, предназначались для хранения коллекций. Согласно существующей описи помещений за 1828 год, в них в течение многих лет не производились ремонтные работы и замена интерьеров. Апартаменты хозяина располагались на втором этаже. Три большие комнаты (залы), где жил канцлер, имели богатую отделку: наборные полы из ценных пород дерева, золоченая лепнина на стенах, изразцовые печи.

Довольно скромный фасад здания давно перестал соответствовать его назначению. Понимая бесценность собранных им коллекций, Румянцев задумал отдать их народу вместе с двумя домами. В главном доме с набережной должны были размещаться коллекции, а дом с Галерной, напротив главного дома, должен был служить как доходный, средства от него пошли бы на починку главного здания. Главному дому требовалось придать подобающее внешнее оформление. Для этой цели он пригласил модного тогда архитектора В. Глинку, перед которым встала довольно сложная задача: требовалось, практически не меняя пропорций здания, создать его новый фасад, который бы сразу привлекал к себе внимание. Глинка успешно разрешил проблему, закрыв старое здание мощным, сильно выдвинутым вперед двенадцатиколонным портиком.

Высокие колонны портика, массивные капители коринфского ордера придают фасаду весьма внушительный вид и подчеркивают его монументальность. Портик увенчан фронтоном. В тимпане фронтона помещен горельеф, созданный скульптором И. Мартосом. Здесь представлена сцена из древнегреческой мифологии: Аполлон на Парнасе в окружении муз и их матери Мнемозины. Солнечный бог, покровитель искусств, Аполлон-Мусагет, в свободной позе, с поднятой рукой как бы призывает музы к творчеству, и прекрасные девушки повинуются ему.

Сцена на фронтоне раскрывает назначение здания и в иносказательной форме прославляет Николая Петровича Румянцева как покровителя искусств. Между вторым и третьим этажом – повторяющиеся скульптурные панно, также выполненные Мартосом.

Николай Петрович умер в своем доме на Английской набережной в 1826 году, поручив младшему брату, Сергею, завершить дело создания музея, который станет служить «на благое просвещение». Сегодня это здание является филиалом Государственного музея истории Санкт-Петербурга.

На мой взгляд, да и не только на мой, после тщательного изучения всего того, что сделал для Санкт-Петербурга Николай Петрович Румянцев, в городе совершенно необходимо установить его памятник! Уверена, Вы согласитесь, прочитав эту книгу.

Мы проплыли по Большой Неве, тщательно осматривая набережные, берега и мосты. Постарались побывать в тех зданиях, где совершались наиболее значимые события. Наконец, прибыли к самому широкому водному «полю», где от Невы отделяется один из ее рукавов – Малая Невка. Мы попали сюда в период Белых ночей, когда Нева становится главной сценой незабываемого действия. В белую июньскую ночь набережные и мосты заполняются нарядными выпускниками школ. Праздник начинается с большого концерта на главной площади – Дворцовой…

Когда наступает кульминация торжества, на водной глади Невы появляется сказочное судно с алыми парусами. На палубе стоит юноша и, внимательно осматривая набережные, ищет свою любимую девушку.

От прекрасного зрелища захватывает дух. А затем раздаются аплодисменты, перекрываемые радостными криками собравшихся молодых людей!

Волшебное действо на Неве называется «Алые паруса».

Эти феерические мгновения на Неве и становятся достойным завершением нашей прогулки.