Это роман о жизни Фридриха фон Харденберга, еще до того, как он прославился под именем Новалиса. Все уцелевшие произведения, письма к нему и от него, дневники, официальные и неофициальные документы опубликованы в пяти томах между 1968 и 1988 годами в издательстве «W. Kohlhammer Verlag». Первыми редакторами были Рихард Самуэль и Пауль Клукхон, и я перед ними в неоплатном долгу.

Описание операции без наркоза по поводу ампутации молочной железы заимствовано главным образом из письма Фанни дʼОрбли к ее сестре Эстер Берни (30 сентября 1811 года).

Якоб Дитмалер сразу понял, уж не такой дурак, что они с другом угодили к тому в гости аккурат в день стирки. Никуда, тем более в громадный дом, третий по размерам во всем Вайсенфельсе, не следовало заявляться в такое время. Матушка Дитмалера управляла стиркой трижды в год: у них в хозяйстве постельного белья и белого исподнего лишь на четыре месяца хватало. Рубашек у него было всего восемьдесят девять штук, не более. Но на Клостергассе у Харденбергов густая несвеже-белая пурга простынь, наволочек, чехлов, корсетов, сорочек, нижних юбок и кальсон, из верхних окон засыпавшая двор, где слуги и служанки с важным видом ей подставляли большущие корзины, — свидетельствовала о том, что здесь стирают в году всего однажды. Это могло не означать богатства и, в данном случае, Дитмалер знал, не означало, но было верным признаком долгого житья на одном месте. И обширного семейства. Исподнее детишек и молодых особ, вперемешку с более солидными размерами, кружилось и порхало, будто детишки сами пустились влёт.

— Ну, Фриц, ты, кажется, меня совсем некстати притащил. Уж предупредил бы, что ли. Сам посуди, удобно ли чужому для твоего почтенного семейства человеку стоять по колено в вашем белье.

— Откуда же мне знать, когда они затеют стирку? — отвечал Фриц. — Да ты не бойся, тебя здесь все равно встретят с распростертыми объятиями.

— Фрайхерр топчут белье неразобранное, — вмешалась ключница, высовываясь из нижнего окна.

— И сколько же, Фриц, вас всех в семействе? — спросил Дитмалер. — Этакая уйма вещей! — и ни с того ни с сего вдруг гаркнул: — Понятия «вещь в себе» не существует!

Фриц, направившийся было через двор, остановился, огляделся и потом важным, властным голосом прокричал в ответ:

— Господа! Взгляните на эту бельевую корзину! Сосредоточьте вашу мысль на бельевой корзине! А теперь, господа, помыслите о мыслях бельевой корзины!

Собаки в доме зашлись лаем. Фриц подозвал одного из державших корзину слуг:

— Дома отец и матушка?

Мог и не спрашивать, где ей еще быть, матушке. Тут во двор выбежали приземистый юнец, неустоявшегося облика, помоложе Фрица, и светловолосая девочка.

— Здесь, тем не менее, мой брат Эразм и сестра Сидония. Они здесь — чего же нам еще?

Оба кинулись на шею Фрицу.

— Сколько же вас всех в семействе? — опять спросил Дитмалер. Сидония тянула ему руку, улыбалась.

«Здесь, средь скатертей, младшая сестра Фрица Харденберга смутила мой покой, — думал Дитмалер. — Этого мне только не хватало».

Она говорила:

— Карл где-то тут, и Антон, и Бернард, но нас, конечно, больше.

На пороге, зыбучая, как тень, бесплотней тени, их встретила фрайфрау фон Харденберг.

— Матушка, — сказал Фриц. — Это Якоб Дитмалер, он учился в Йене тогда же, когда Эразм и я, а теперь он ассистентом у медицинского профессора.

— Нет еще, — поправил Дитмалер. — Когда-нибудь и стану, я надеюсь.

— Я ездил в Йену, знаете, повидать друзей, — Фриц продолжал. — И залучил его к нам на несколько деньков.

Взгляд фрайфрау отобразил чуть ли не ужас — взгляд затравленного зайца.

— Дитмалеру необходим глоточек коньяку, чтоб поддержать в нем жизнь хотя на несколько часов.

— Так он больной? — в смятении отозвалась фрайфрау. — За ключницей, стало быть, послать.

— К чему нам ключница, — сказал Эразм. — У вас же у самой есть ключи от буфетной.

— Да-да, конечно, — она глядела на него с мольбой.

— Ключи у меня, — вмешалась, наконец, Сидония. — С тех пор как сестрица замуж вышла. Я вас проведу в буфетную, и не тревожьтесь.

Тут только фрайфрау опомнилась и пригласила в дом сыновнего приятеля.

— Супруг не может сию минуту вас принять, он на молитве.

И, сбросив это испытанье с плеч, она не стала их сопровождать по обветшалым комнатам и еще более обветшалым коридорам, заставленным старыми добротными мебелями. По малиновым стенам поблеклые прямоугольники остались на память о картинах. В буфетной Сидония разлила коньяк, Эразм провозгласил тост — за Йену.

— Stoss an! Jena lebe hoch! Hurra![1]

— Нашли что славить, — усмехнулась Сидония. — В этой Йене Фриц и Асмус только зря деньги переводили, вшей набирались да слушали разный философский вздор.

Она вручила братьям ключи и вернулась к матери, которая так и стояла на том самом месте, где ее оставили, недвижно наблюдая приготовленья к большой стирке.

— Матушка, вы мне не дадите немного денег, талеров шесть-семь, — кой-что устроить для нашего гостя.

— Милая моя! Да что ж еще устраивать? Кровать, слава Богу, в комнате, какую ему выделили, стоит.

— Да, но слуги там держат свечи и повадились Библию читать в свободные часы.

— Но, милая моя, зачем же ему в комнату соваться средь бела дня?

Сидония предположила, что ему, может быть, захочется что-то записать.

— Записать? — предположение дочери поставило фрайфрау в совершеннейший тупик.

— И ему для этого понадобится стол, — Сидония воспользовалась своим преимуществом. — А на случай, предположим, ежели ему захочется помыться, нужен кувшин, и таз, и ведро.

— Но, Сидония, неужто он умыться у колодца не умеет? Все братья твои так моются.

— И в комнате даже стула нет — куда он платье на ночь будет складывать?

— Платье складывать! Холодно еще, что ж на ночь раздеваться! Я и сама-то на ночь не раздеваюсь, и летом даже, вот уж лет двенадцать!

— И однако родили нас восьмерых! — вскрикнула Сидония. — Упаси меня Боже от такого замужества!

Это замечание фрайфрау пропустила, кажется, мимо ушей.

— Но ты о другом не подумала. Как бы отец голоса не возвысил.

Сидония и бровью не повела.

— Придется этому Дитмалеру мириться с отцом и с тем, как мы живем, а нет, пусть убирается к себе домой, скатертью дорожка.

— Так почему бы ему и с нашими гостевыми не смириться? Фриц ему рассказывал, я думаю, о нашем простом, богобоязненном обычае.

— Но разве богобоязненность непременно за собой влечет отсутствие урыльника? — поинтересовалась Сидония.

— Что за речи? Да что с тобой, Сидония? Или ты стыдишься родительского дома?

— Да, стыжусь.

В свои пятнадцать лет Сидония вспыхивала, как спичка. Не просто вспыльчивость, горячность — жар души отличал всех юных Харденбергов.

И Фрицу загорелось повести друга на реку, пройтись по тропке, проторенной по-над рекой, говорить и говорить: о стихах, о назначенье человека.

— Об этом мы где угодно можем говорить, — возразил Дитмалер.

— Но я хочу, чтоб ты увидел, как мы живем, — объяснял Фриц. — Всё по старинке. Мы в Вайсенфельсе старомодны, зато у нас здесь покой, у нас здесь heimisch[2].

Один из слуг, из тех, что стояли подле корзин, но облеченный уже в темную ливрею, явился при дверях и доложил, что Хозяин рады будут принять сыновнего приятеля у себя в кабинете, до обеда.

— Старый враг у себя в логове! — крикнул Эразм.

Дитмалеру сделалось неловко.

— Я за честь почту представиться твоему отцу, — сказал он Фрицу.

Стало быть, Эразм в отца пошел: тучный фрайхерр, учтиво приподнявшись из-за стола в сумеречном кабинете, оказался вдруг приземист; и был он в ночном бумазейном колпаке — от сквозняков. Но в кого тогда у Фрица — мать, та зыбкость, эфемерность, не более, — его угловатая худоба, высокий рост? Зато — в точности, как старший сын, — фрайхерр заговорил с места в карьер, мысли только и ждали случая вырваться словами.

— Милостивый государь, я прибыл в дом ваш, — залепетал Дитмалер, и тут же фрайхерр перебил:

— Дом этот не мой. Правда, я купил его у вдовы фон Пилзах для нужд семейства, когда назначен был директором в Управление соляных копий Саксонии, и пришлось переехать в Вайсенфельс. А подлинное именье Харденбергов, дом и угодья, те — в Обервидерштедте, в княжестве Мансфельд.

Дитмалер отвечал учтиво, что за счастье бы почел посетить также и Обервидерштедт.

— И увидали бы одни руины, — сказал фрайхерр, — и скот некормленый. Однако владения эти наследственные, затем и стоят упоминанья, да-с, а лучше я, воспользовавшись случаем, спрошу у вас, правда ли, что мой старший сын Фридрих спутался с молодой особой из среднего сословия?

— Не слыхивал, чтоб вообще он с кем-то путался, — Дитмалер возмутился. — Но так или иначе, думаю, едва ли можно его мерить общей мерой, он философ и поэт.

— На жизнь он будет зарабатывать, однако, помощником инспектора на соляных копях, — отрезал фрайхерр. — Но не буду больше вас допытывать. Вы гость, стало быть, как сын мне, и вы мне не попеняете, если я себе позволю кое-что спросить о вас самих. Сколько вам лет, чем в дальнейшем вы предполагаете заняться?

— Мне двадцать два года, я учусь, намереваюсь стать хирургом.

— Покорны ли вы воле отца?

— Отец мой умер, фрайхерр. Он был штукатур.

— Об этом я вас не спрашивал. Случалось ли вам нести печальные потери в семействе вашем?

— Да, сударь. Я потерял двух младших братьев в скарлатине и сестру в чахотке, всех за один год.

Фрайхерр стянул колпак, в знак уваженья, надо понимать.

— Должен вам дать один совет. Вы молоды, вы студент, и, если вас охватит страсть к женщине, бегите вон, на вольный воздух, и гуляйте, гуляйте на просторе как можно дольше. — Он обошел комнату, сплошь уставленную книжными шкафами, в которых однако много полок пустовало. — Так-с, и какие, скажите, суммы располагаете вы тратить в неделю на спиртное, а? И на книги — отнюдь не молитвенники, понимаете ли? Сколько на новый черный плащ, без изъяснения причин, почему ваш старый вдруг пришел в негодность? Какие суммы, а?

— Вы задаете мне свои вопросы, фрайхерр, выказывая недовольство вашим сыном. Вы сами обещали, кажется, меня больше не допытывать.

Харденберг был, собственно, еще не стар — на шестом десятке, — но сейчас он глянул на Дитмалера, опустив, понуря голову, совсем по-стариковски.

— Ваша правда, совершенная ваша правда. Я воспользовался случаем. Случай, в конце концов, тот же соблазн.

И положил руку гостю на плечо. Дитмалер встревожился, недоумевая, хотят ли его толкнуть, пригнуть, или фрайхерр на него оперся, или то и другое вместе. Видно, он привык, фрайхерр, всем своим весом налегать на тех, кто посильней, на крепких сыновей, на дочку даже. Дитмалер чувствовал, что вот-вот треснет у него ключица. «Жалкое же я зрелище собой являю», — он думал, но вот уж он стоял на коленях, а Харденберг, досадуя на собственную немощь, цеплялся, чтобы не упасть, за край тяжелого дубового стола, потом за ножку. Дверь отворилась, прежний слуга явился, на сей раз в войлочных туфлях.

— Не прикажут ли фрайхерр развести огонь в печи?

— Побудь с нами, Готфрид.

Поскрипывая, опустился старик подле хозяина. И стали они, в точности как старая чета, бок о бок склоненная над поверяемыми счетами, в особенности, когда фрайхерр вдруг вскинулся:

— Где малыши?

— Слуг детишки, ваше сиятельство?

— Само собою, но и наш Бернард.

Был в доме у Харденбергов ангел, Август Вильгельм Бернард, с волосами светлыми, как пшеница. После некрасивой, в мать, Шарлотты, после старшего сына, бледного, глазастого Фрица, после крепыша и коротышки Эразма, беспечного Карла, великодушной Сидонии и прилежного Антона, на свет явился белокурый Бернард. Тот день, когда пришлось его переодеть в штанишки, был для матери ужасен. Она, за всю жизнь свою едва ль хоть раз о чем-нибудь просившая для себя самой, заклинала Фрица:

— Поди к нему, поди к твоему отцу, проси, моли его, пусть позволит моему Бернарду еще немного походить в платьицах!

— Но матушка, что я ему скажу? Бернарду, кажется, уже шесть лет.

В таком возрасте, думала Сидония, давно пора бы понимать, что такое любезность к гостю.

— Ну, почем я знаю, сколько он у нас пробудет, Бернард. Он с собой привез большой чемодан.

— Чемодан весь книгами набит, — сказал наш Бернард. — И еще он с собой привез бутылку шнапса. Думал, видно, что у нас в доме такого не водится.

— Бернард, ты был у него в комнате.

— Да, заглянул.

— И открывал его чемодан.

— Да, хотел посмотреть, что там лежит.

— Ты так все и оставил или прикрыл крышку?

Бернард замялся. Он не мог припомнить.

— Ну хорошо. Неважно, — продолжала Сидония. — Ты, конечно, должен во всем признаться господину Дитмалеру и просить у него прощенья.

— Когда?

— Еще до темноты. Всегда лучше не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

— И что я ему скажу? — закричал наш Бернард. — Я ничего ему не портил!

— Сам знаешь, батюшка мало тебя наказывает, — улещивала его Сидония. — Не то что нас наказывали. Ну, разве что, велит тебе курточку поносить наизнанку денек-другой, для острастки. Вот мы позанимаемся музыкой до обеда, а там пойдем вместе к гостю, и ты возьмешь его за руку и спокойно с ним поговоришь.

— Ах, как вы все мне надоели! — крикнул Бернард и бросился от нее прочь.

Фриц обходил огородные грядки, вдыхал запах распахнутых цветов фасоли и вслух, во весь голос, читал стихи.

— Фриц, — окликнула Сидония. — У меня Бернард потерялся.

— Не может быть!

— Я его отчитывала в утренней комнате, а он вдруг от меня как дунет, вскочил на подоконник и спрыгнул в сад.

— Но ты за ним послала кого-нибудь из слуг?

— Ах, лучше не надо, Фриц, они матушке доложат.

Фриц на нее глянул, захлопнул книжку и объявил, что сам отыщет братца.

— За волосы его приволоку, если что, только вам с Асмусом придется покамест занять моего друга.

— А где он теперь?

— У себя в комнате, читает. Отец совсем его уморил. Кстати, в комнате у него все было перевернуто вверх дном, и чемодан открыт.

— Он сердится?

— Нисколько. Как видно, счел, что и это тоже обычай Вайсенфельса.

Фриц надел фризовое пальтецо и без раздумий заторопился к берегу. Всему Вайсенфельсу известно было, что малыш Бернард в воде не тонет, он водяная крыса. Хотя плавать он не умел, как, впрочем, и отец. Семь лет прослужив в Ганноверском войске, не раз быв в деле, фрайхерр частенько переправлялся через реки, но пускаться вплавь ему не приходилось. Бернард однако всегда жил у воды, и жить без нее, кажется, не мог. Он вечно околачивался возле парома, в надежде на него скользнуть, не уплатив положенных трех пфеннигов за переправу. Этого родители не знали. В Вайсфельсе существовал некий заговор великодушия, многое таили от фрайхерра, щадя его благочестие, во-первых, а во вторых, чтоб ненароком не раздразнить его свирепый нрав. Солнце закатилось, но в небе еще медлила багряная полоса. Мальчика у парома не было. Только гуси стайкой да несколько свиней, которым ход на справный мост Вайсенфельса воспрещался, дожидались последней переправы.

Вот когда Фриц не в шутку испугался. Опережая его, воображенье уже неслось на Клостергассе, вот ключница навстречу: «Но, молодой барин, что за груз вы волочете в дом? Ох, что воды-то, воды, все полы мне тут зальете, я, небось, за них в ответе».

Мать давно забрала себе в голову, что судьба судила Бернарду быть пажом, если не при дворе курфюрста Саксонского, так уж при князе Мансфельдском или при герцоге Брауншвейг-Вольфенбюттельском, а значит, Фрицу предстояло в скором времени таскать братца от одного двора к другому в надежде где-нибудь поприличней его приткнуть.

Плоты лежали под мостом, почти вдаваясь в берег, рядом с легко покачивавшимися, связанными сосновыми бревнами, ждущими возобновления сплава. Сторож по очереди прилаживал ключи из связки к двери сарая.

— Вы не видали, тут мальчик не пробегал?

— Должен был прийти мальчишка, обед принесть, — сообщил сторож, — да не пришел, поганец. Сами видите, и никого на тропке.

Пустые барки в ожидании ремонта были пришвартованы у другого берега. Фриц кинулся по мосту. Он бежал, и развевался плащ, все видели, дивились. Слуг, что ли, у фрайхерра не нашлось, кого спослать? Барки опадали на швартовах, со скрипом, стуком. У причала Фриц спрыгнул вниз — было невысоко, с полсажени, не больше, — на ближний барк. Внизу метнулось что-то, животное как будто, побольше собаки.

— Бернард!

— Никогда я не вернусь! — крикнул Бернард.

Он побежал по палубе, потом испугался, как бы не свалиться на соседнюю, влез на планшир и повис, держась обеими руками, башмачками нашаривая опору. Фриц схватил его за обе цевки, и — в тот же миг барки вдруг сместились, как это бывает, непостижимо, всем строем сразу, сблизились, и Бернарда, все еще висевшего на руках, зажало между ними. Жалостный кашель, слезы, кровь из носу, все хлынуло, как воздух из лопнувшего шара.

— И как же мне теперь тебя вытаскивать? — кричал Фриц. — Негодный ты шалопай!

— Отпусти меня! Дай умереть! — пыхтел Бернард.

— Нам бы только пробраться вперед, а там я тебя вытащу.

Но самый инстинкт жизни, кажется, на миг оставил мальчика, и Фрицу пришлось все делать самому: тянуть, протаскивать братишку между двух бортов — тот только упирался. Будь дело на том берегу, глядишь, кто-то из прохожих и подсобил бы, но нет, вообразили бы чего доброго, подумал Фриц, что на глазах у них свершается убийство. Барки сделались поуже, под ними мерцала колышущаяся вода, и он подтянул ребенка, как мокрый куль. Лицо у того было не бледное — красное, багровое.

— А ну-ка, поднатужься, ты же не хочешь утонуть?

— Ну утону, и что? — взвизгнул Бернард. — Сам говорил, смерть — вещь пустяшная, лишь перемена состоянья, не более.

— Ах, чтоб тебя! Не твоего это ума дело! — Фриц крикнул ему в самое ухо.

— А Mütze[3] где?

Мальчик обожал свой красный колпачок, и вот он был потерян. Заодно Бернард потерял передний зуб, свои штанишки, и остался в длинных миткалевых кальсончиках, подпоясанных тесемкой. Фрица, как большинство спасателей, вдруг одолела злость на любимого, спасенного.

— Пиши пропало, Mütze теперь уж подплывает к Эльбе.

Но тотчас устыдясь своего гнева, он поднял мальчика и усадил к себе на плечи, чтобы нести домой. Вознесенный Бернард сразу несколько ободрился.

— А можно, я встречным помахаю?

Пришлось Фрицу пройти вдоль всего лодочного ряда до того места, где железные ступени встроены были по отвесу и где он мог подняться, не ссаживая братца.

Как же тяжел бывает мальчик, когда вконец распустится.

Возвращаться в таком виде на Клостергассе, конечно, нельзя было. Но Асмус с Сидонией уж сочинят какую-нибудь небылицу под предобеденную музыку. А в Вайсенфельсе есть не одно местечко, где можно обсушиться. Снова перейдя мост, он еще немного прошел вдоль Саале, потом два раза свернул влево, один раз вправо, — в книжной лавке у Северина уже зажегся свет.

Покупателей в лавке не было. Бледный Северин, в длинной рабочей робе, при свете снабженной отражателем свечи вчитывался в один из тех пожелтелых листов, какие милей душе книгопродавца любого чтения.

— О, Харденберг! Вот не ждал. Поставьте мальчика, прошу вас, на газетный лист. Вот тут как раз «Leipziger Zeitung», вчерашний нумер.

Северин ничему не удивлялся.

— Мальчик провинился, — сказал Фриц, опуская на пол Бернарда. — Сбежал на барки. И когда он успел так вымокнуть, ума не приложу.

— Kinderleicht, kinderleicht[4], — сказал Северин добродушно, но добродушие его относилась только к Фрицу. Детей Северин не жаловал: все они губят своими каракулями книги. Он прошел в самую глубь лавки, открыл деревянный баул и вытащил оттуда большую вязаную шаль, из тех, какие крестьянки носят.

— Скинь рубашонку, я тебя закутаю, — сказал он. — Шаль эту твой брат может мне не возвращать. И зачем ты всем причинил столько хлопот? Хотел уплыть куда-то, отца с матерью покинуть?

— Нет, конечно, — Бернард отвечал надменно. — Барки все пришвартованы, на ремонте. Как им уплыть, на них и парусов-то нет. И я не хотел уплыть, я хотел утонуть.

— Вот не поверю, — отозвался Северин. — И лучше бы ты мне этого не говорил.

— Он любит воду, — вмешался Фриц, поневоле вступаясь за свое, родное.

— Оно и видно.

— Я сам люблю! — вскрикнул Фриц. — Вода — чудеснейшая из стихий, даже прикасаться к ней — отрада Северин, возможно, не находил отрады в том, что вода залила ему весь пол. Он был человек сорока пяти лет от роду, в глазах у Фрица «старый Северин», обладал немалым здравым смыслом и не смущался превратностию счастья. Прежде он был беден, не успешен, в поте лица, с утра до вечера, за ничтожное жалование трудился на хозяина лавки, потом, когда хозяин умер, женился на вдове и вошел во владенье имуществом. Весь Вайсенфельс знал это и одобрял. Именно такой здесь представлялась мудрость.

Поэзию, при всем при том, Северин высоко ценил — почти так же, как свои листы. Он предпочел бы видеть молодого своего приятеля Харденберга и впредь поэтом, не обремененным службой инспектора на соляных копях.

На всем пути домой Бернард оплакивал потерю Mütze. Из всего, чем он владел, только красный колпак этот и был свидетельством революционных его пристрастий[5].

— Не знаю, как ты раздобыл его, — увещевал его Фриц, — но, попадись он на глаза отцу, тот все равно велел бы слугам выбросить его на мусорную свалку. И пусть это будет тебе уроком, чтоб неповадно было трогать собственность гостей.

— В республике не будет собственности, — отвечал наш Бернард.

Фрайхерр фон Харденберг родился в 1738 году и с малолетства вступил во владение Обервидерштедтом, что на реке Виппер в княжестве Мансфельд, а также домом и угодьями в Шлёбене, что под Йеной. В Семилетнюю войну, верный своему суверену, в составе ганноверского легиона бился он на полях сражений. Но вот был заключен Парижский мир, фрайхерр вышел в отставку. Вскорости он женился, но в 1769 году оспа поразила все города вдоль Виппера, и молодая жена его оспой умерла. Фрайхерр тогда ходил за зараженными и умирающими, а тех, чьим семьям не по средствам было место на кладбище, погребал прямо в Обервидерштедте, который был некогда монастырем и потому стоял на освященной земле. Он пережил глубокое религиозное обращение, он, но не я! — возмущался Эразм, едва подрос настолько, что задался вопросом, что это за зеленые холмики подступили к самому дому. «Но не я! Об этом он подумал?»

Над каждой могилой было скромное надгробье и на нем высечены слова: «Он/она, родился/родилась тогда-то — воротился, или воротилась, домой тогда-то». Излюбленная эпитафия моравских братьев. Фрайхерр отныне исповедовал веру моравских братьев, а для тех всякая душа по смерти пробуждена, обращена. Душа человека сразу обращается, едва почует опасность, поймет, какова эта опасность, и услышит собственный свой крик: «Он Бог мой!».

После смерти жены прошел год с небольшим, и фрайхерр женился снова, на юной родственнице, на Бернардине фон Бёльциг.

— Бернардина — какое глупое имя! Неужто другого у тебя нет?

Другое имя было: Августа.

— Ладно, впредь буду звать тебя Августой.

В минуты нежности она бывала — Густель. Августа, как ни робка, оказалась плодовитой. Через двенадцать месяцев на свет явилась первая дочь, Шарлотта, еще год спустя Фриц.

— Как придет время заняться их образованием, — решил фрайхерр, — пошлю обоих к братьям, в Нойдитендорф.

Нойдитендорф, что между Эрфуртом и Готой, был как бы выселки Гернгута. Гернгут же был то место, где моравским братьям, пятьдесят лет тому бежавшим от гонений, дозволили осесть с миром. По учению моравских братьев, дитя, родившись в упорядоченный мир, должно стать его достойным. Подобной цели служит просвещенье, оно готовит дитя для Царствия Божия.

Нойдитендорф был место тихое, как и сам Гернгут. Никак не колокол — гобои и кларнеты созывали учеников на классы. Послушание царило здесь ненарушимое, ибо кроткие наследуют землю. Ходить полагалось по трое, дабы третий мог доносить Предигеру, какой предмет избрали для беседы остальные двое. С другой стороны, учитель не вправе был наказывать ученика, покуда гнев в нем не остыл, ибо несправедливость наказания вовеки не простится.

Дети мели полы, ходили за скотиной, косили луга и метали стога, драться им строго воспрещалось, ни даже мериться силой в играх. Тридцать часов в неделю отводились на обучение наукам и наставление в вере. Всем предписывалось быть в постели на закате и хранить молчанье до пяти утра, когда они вставали. По завершении любого общинного труда — побелки курятников, к примеру, — выносились длинные столы для «трапезы любви», и все садились рядом, распевали гимны, и каждый оделялся рюмочкой домашней наливки, даже самые маленькие дети. Полный кошт обходился в восемь талеров за девочку и в десять талеров за мальчика (эти едят побольше, да им еще латынь подавай, и древнееврейскую грамматику).

Шарлотта фон Харденберг, старшая, вся в мать, показала отличные успехи в классах для девиц. Рано выйдя замуж, она отбыла на житье в Лаузитц. Фриц уродился сонным, как будто туповатым. В девятилетнем возрасте он перенес тяжелую болезнь, исцелясь, вдруг сразу поумнел, и в тот же год был отправлен в Нойдитендорф.

— Но в чем он оплошал? — допытывался фрайхерр всего несколько месяцев спустя, когда Предигер, от лица старейшин, просил его забрать сына из заведенья. Он, Предигер, вовсе не желал бы осуждать бесповоротно какое бы то ни было дитя, но принужден был объявить фрайхерру, что Фриц вечно задает вопросы, но ответов не желает слушать.

— Раскроем, например, — сказал Предигер, — детский катехизис. Вот тут, то место, где наставник спрашивает: — Кто ты?

Покуда жили в Обервидерштедте, Харденберги не звали к себе соседей и приглашений их не принимали: бежали людскости, суеты. Вдобавок и средства не позволяли. Семилетняя война дорого обошлась казне, — Фридриху Второму пришлось объявить лотерею, чтобы покрыть протори, — а кой-кого из верных ему помещиков и вовсе разорила. В 1780 году четыре имения, что поменьше, Харденбергам пришлось продать, а еще в одном, Мёкритце, распродали на аукционе все нажитое. Осталось запустение — ни фаянса, ни живописи, ни штор, ни скотины. Далеко, до низкого горизонта темнели непаханые поля. В самом Обервидерштедте узкие стрельчатые окна глядели на пустые голубятни, рядами, рядами, да Gutshoff[6], чересчур просторный, чтобы его заполнить хотя бы вполовину, торчал на месте прежней монастырской часовни. Барский дом вид имел плачевный: облезлый, с отставшей черепицей, в разводах от воды, годами точившейся сквозь расшатанные желоба. Пастбище над чумными могилами иссохло. Поля истощились. Скот стоял по канавам, где сыро, выискивая бедную траву.

Поменьше и куда приютней был Шлёбен-подле-Йены, куда семейство порою наезжало. В Шлёбене был мельничный ручей, замшелые дубы, и «сердце — робко прикидывала Августа, — глядишь, и нашло бы покой». Но Шлёбен так же запустел, как и все прочие именья. Покоя в том немного, отвечал ей фрайхерр, когда тебе отказывают в продлении кредита.

Как человеку благородного сословия, мало какая денежная карьера могла открыться фрайхерру, зато своему-то Принцу он вправе был служить. В 1784 году (едва умер прежний управляющий) его назначили управляющим соляных копей курфюрста Саксонского, что в Дюренберге, Кёзене и Артерне, с жалованьем в 650 талеров, отказав ему в придачу кой-какие лесные откупа. Главные конторы соляных копей располагались в Вайсенфельсе, и фрайхерр купил там дом на Клостергассе. На Шлёбен здесь было непохоже, но Августа, покидая стылый неуют Обервидерштедта, лила радостные слезы, молясь, чтобы ей этого не зачли в неблагодарность. В Вайсенфельсе было две тысячи жителей — две тысячи живых душ, кирпичные заводы, острог, богадельня, бывший дворец, свиной рынок, и суда ходили по реке, и в искристый, зеркальный плес гляделись большие облака, и были мост, лечебница, базар по четвергам, и стлища, и много-много лавок, чуть не тридцать. Карманных денег у Августы не водилось, в лавки никогда она не хаживала, даже редко выходила из дому, иначе как по воскресеньям, но, как в неверный зимний час вдруг проглянет солнце, проклюнулась в душе у нее радость от сознанья, что столько всякой всячины и столько всякого народу оказалось рядом, под рукой.

Здесь, в Вайсенфельсе, родился Бернард, суровым февралем 1788 года. Фриц, тогда почти семнадцатилетний, был тогда не дома в Вайсенфельсе, а у дядюшки Вильгельма в Люклуме, что в Брауншвейг-Вольфенбюттельском герцогстве. Мальчик далеко ушел от своего домашнего учителя, тому приходилось ночами корпеть над физиологией и математикой, чтобы его догнать. «Что, в конце концов, ничуть не странно, — писал дядюшка, — учителя все людишки ничтожного разбора, а все это гернгуттерство — ничто, как пустое распеванье гимнов, и труды хозяйственные, отнюдь фон Харденберга недостойные. Отправь ты лучше Фрица, хотя на время, пожить у меня в доме. Ему пятнадцать, не то шестнадцать, упомнишь разве, пора бы уж различать вина, чему не научишься в Вайсенфельсе, где виноград годится разве на коньяк да уксус, а также понимать, о чем толкуют взрослые мужчины, когда они из порядочного общества». Фрайхерра, как всегда, привели в ярость замечания брата, а всего более — их тон. Вильгельм десятью годами прежде него явился в этот мир для того только, кажется, чтобы его бесить. Лицо больших достоинств — в собственных своих глазах, добавлял фрайхерр, председательствующий Саксонской ложи (Люклумской ветви) Немецкого ордена, он к месту и не к месту щеголял масонским крестом на шее, и этот крест был еще тесьмой и плисом вышит на его камзоле. Харденбергским детям он был известен как Большой Крест или Его Сиятельство. Так никогда и не женившись, он благосклонно привечал не только свою же братию помещиков, но музыкантов, политиков, философов — всех, кому положено сидеть у великого человека вкруг стола, высказывать свои сужденья и соглашаться с его собственными.

Прогостив несколько месяцев у дядюшки, Фриц воротился в Вайсенфельс, привезя от него письмо.

Фрайхерр ответил брату, благодаря за гостеприимство и сожалея, что более ничем не может его отблагодарить. Белый жилет, бриджи и камзол тонкого сукна, построенный для Фрица дядюшкиным портным, — оттого, конечно, что привезенное из дому платье для столовой Его Сиятельства оказалось недостаточно изящно, — теперь пришлось отослать моравским братьям в пользу бедных. Да и куда такое наденешь в Вайсенфельсе — здесь жизнь простая.

— Прекраснейший из Фрицев! Вот счастие тебе выпало, — решил четырнадцатилетний Эразм.

— Не знаю, — ответил Фриц. — У счастия есть свои законы, если умеешь их распознать, но тогда — какое ж это счастие.

— Да, но что ни вечер сидеть за ужином в кругу важных персон, которые тем развлекаются, что подливают и подливают тебе в бокал тонкого вина, ну, я не знаю… А какие у них там предметы разговоров?

— Натурфилософия, гальванизм, животный магнетизм, вольные каменщики… — ответил Фриц.

— Не верится. Вино для того и пьешь, чтобы забыть такие вещи. Ну а ночью, когда хорошенькие женщины, на цыпочках, скрипя ступенями, пробираются к комнате молодого дурачка, стучатся в дверь. ПОБЕДА!

— Там женщин не было. Возможно, дядюшка их не приглашал.

— Не было женщин! — Эразм изумился. — Но тогда — как же стирка?

Случались ли в Вайсенфельсе дни черней, чем тот, когда получено было письмо от Большого Креста или когда матушкин старший брат, капитан Август фон Бёльциг вдруг объявился в доме? Фон Бёльциг сражался в одном полку с фрайхерром в Семилетнюю войну, но вынес из нее совсем иные заключенья. Король Пруссии, пред которым преклоняется он без меры, признал полную свободу вероисповеданья, бойцы же прусские выказывали редкое бесстрашие и стойкость духа. Не должно ли отсюда заключить…

— Вижу я, куда ты клонишь, — сказал фрайхерр, покуда еще владея голосом.

— То есть ты согласен с моим сужденьем, — ободрился фон Бёльциг. — Ты согласен, что решительно нет никакой связи, явной, во всяком случае, между вероисповеданием человека и его достойным поведением?

— Я с тем согласен, что ты, Август фон Бёльциг — большой дурак.

Фрайфрау чувствовала, что попалась, угодила, как зернышко между двух жерновов. Ночной страх ее терзал (она маялась бессонницей): а ну как братец и дядюшка Вильгельм, разом, без уведомленья, в дом нагрянут. И что тогда ей делать, что говорить, чтоб поприличней одного из них спровадить? Дом просторный, кто спорит, но с гостями и всегда морока. Трезвонит колокольчик, слуги топают в прихожей, все на тебя наваливается вдруг, и помолиться не дадут о наставленье свыше.

В 1790 году Фрица приняли в Йенский университет, и тут же силы истории самой будто ополчились на бедную Августу. Спасибо, хоть не ее ума было это дело: не больше и не меньше задевало, чем прохудившаяся простыня или безбожность братца. Как ветер — сырой, речной, холодный — приводит к ломоте в костях, так и эти сумасбродства французские были, в ее понятии, не более, как козни, затеянные, чтобы бесить супруга.

Завтраки в Вайсенфельсе были в скромном стиле. На печи в столовой к шести утра выстраивались в ряд глиняные кофейники, кофий же, в целях экономии, частью состоял из жженой тертой моркови. На стол ставились большие глиняные чашки, блюдца и подавались горы булочек. В ночных сорочках, сонные, сходились, как сомнамбулы, парами и по одиночке, сами себе из больших кофейников наливали кофий. Часть выпивали, часть сосали с блюдец, обмакивая в них кусочки, отщипываемые от белых булочек. Покончив с этим, каждый опрокидывал чашку вверх дном на блюдце и объявлял:

— Satt![7]

Мальчики стали уже большие, Августа не любила, чтоб они толклись в столовой.

— О чем вы тут беседуете, молодые люди? — Эразм и Карл стояли у самой печки, грелись. — Сами знаете, отец не любит…

— Ему бы жирондисты очень по душе пришлись, — перебил Карл.

— Но Карл, у этих людей в голове, кажется, всё новые идеи. Новых идей отец не любит.

В январе 1793 года Фриц вдруг заявился из Йены посреди завтрака, в синем, с огромными медными пуговицами, латанном по лопаткам суконном сюртуке и в круглой шляпе.

— Сейчас переоденусь и с вами сяду.

— Привез газету? — спросил Эразм.

Фриц посмотрел на мать и смешался.

— Думается, да.

Фрайхерр в то утро, как на грех, тоже сидел за завтраком, на своем месте во главе стола. Он буркнул:

— Мог бы и знать, кажется, привез ты газету или нет.

Фриц подал ему во много раз сложенный нумер «Ienaer Allgemeine Zeitung»[8]. Бумага холодила пальцы — с дороги по морозцу в наружном кармане у Фрица от самой Йены.

Фрайхерр ее расправил, разгладил, вытащил очки и на глазах притихшего семейства склонил вниманье к тесной печати первой полосы. Сперва сказал только:

— Не пойму, что читаю.

— Конвент вынес обвинительный приговор королю, — отважился Фриц.

— Как же, слова-то я разобрал, но смысла их никак не постигаю. Они что же это? Гражданский иск вчинили против законного короля Франции?

— Да, его обвиняют в измене.

— Совсем ума решились.

С минуту фрайхерр сидел в торжественном молчании посреди кофейных чашек. Потом сказал:

— Я более не прикоснусь к газете, покуда народ французский не очнется от безумия.

И — вышел вон из столовой.

— Satt! Satt! Satt! — крикнул Эразм, барабаня по блюдцу чашкой. — Революция есть событие чрезвычайное, истолкованию не подлежит, и верно одно: республика есть путь вперед для всего человечества.

— Мир можно обновить, — сказал Фриц, — или скорей вернуть в то состояние, в каком он прежде был, ведь золотой век, конечно, существовал когда-то.

— А Бернард-то тут как тут, под столом сидит! — крикнула фрайфрау, ударяясь в слезы. — Он каждое словечко слышит, а что услышит, всё до единого словечка станет повторять.

— И слушать нечего, я и так все знаю, — объявил наш Бернард, высвобождаясь из-под жестких складок скатерти. — Ему отрубят голову, как пить дать.

— Он сам не знает, что он говорит! Король — отец, народ его семья!

— Вот золотой век вернется, и отцов никаких не будет, — объявил наш Бернард.

— Что он такое говорит! — взывала бедная Августа.

В одном она однако не ошиблась: Французская революция и впрямь ей подбавила хлопот. Супруг не то чтоб наотрез запретил газеты в доме, а стало быть, можно было это так истолковать: «Он не желает их видеть на столе в столовой, ни в кабинете у себя». И, значит, следовало изобресть для него какой-то новый способ удовлетворять свою эту неуемную любознательность на предмет французских безобразий, которые — сказать по правде — ее-то ничуть не занимали. Оно конечно, в соляных конторах, в клубе — Литературном и Научном Атенее Вайсенфельса — он и услышит разговоры на злобу дня, но чутьем долгой привычки, куда более надежным, чем на любовь, она понимала: что ни случись, он не поверит, не обоймет умом, покуда не увидит подтвержденья на сером листе газеты.

— Знаешь, мой друг, в другой раз, как будешь слугам отдавать сюртук свой чистить, пусть уголок газеты у тебя выглядывает из кармана, самый уголок.

— Матушка, после стольких лет вы не знаете отца. Он сказал, что не станет читать газеты, и он не станет.

— Но, Фриц, откуда же он знания-то будет черпать? Братья, небось, ему ничего не скажут, они с ним не толкуют о мирском.

— Weiss Gott![9] — сказал на это Фриц. — Или, разве, осмос.

Старшему сыну, считал фрайхерр, положено обучаться так, как в Германии привычно, — почаще менять университеты: год в Йене, год в Лейпциге, тут и Эразм подрастет, туда же подоспеет, затем год в Виттенберге, для изучения права, чтоб, при случае, отстоять в суде собственность семейства, какая уцелеет. Затем следует ознакомиться с началами богословия и с конституцией курфюрста Саксонского. И вместо всех этих привад, Фриц вдруг зачислился на курс истории и философии.

А потому первым же своим йенским утром он слушал лекцию Иоганна Готтлиба Фихте. Говорилось о кантовой философии, которую, слава Богу, ему, Фихте, удалось подправить, и весьма. Кант верит во внешний мир. Пусть внешний мир известен нам только чрез чувства наши и собственный наш опыт — он все же существует. А это, говорил Фихте, есть не что иное, как слабость старика. Мы все вольны вообразить какой угодно мир, и поскольку все мы воображаем мир по-разному, то и никакого нет резона верить в незыблемую существенность вещей.

Под взглядом этих глаз, похожих на ягоды крыжовника, студенты, даже отпетые, известные по всей Германии буяны, присмирели, как нашкодившие школяры.

— Господа! Уйдите в себя! Углубитесь в собственный разум!

Наглые и пьяные в свободные свои часы, теперь они послушно ждали. Каждый отстегивал чернильницу, с исподу пришпиленную к отвороту сюртучка. Одни вытянулись, как проглотив аршин, кое-кто сгорбился, прикрыв глаза. Кое-кто дрожал от нетерпения.

— Господа, представьте себе стену. — Все сосредоточились. — Представили себе стену? — Все напряглись. — А теперь, господа, представьте себе то, что представляет себе сама стена.

Фихте был сын ткача, по убежденьям якобинец. Голос его парил над залой без усилья.

— Господин на четвертом месте слева в последнем ряду, чем-то как будто недовольный…

Несчастный вскочил с места.

— Герр профессор, это оттого, что стулья в лекционных залах Йены созданы для коротконожек.

— Мое назначение на профессорскую должность утверждено будет не ранее, как в мае. Вы вправе мне задать один вопрос.

— Но почему же?..

— Спрашивайте!

— Но почему же мы воображаем стену такой, какой мы ее видим, а не иной какой-нибудь?

Фихте отвечал:

— Мы создаем мир не по прихоти воображенья, но по веленью долга. Мир нам потребен такой, чтоб содержал для нас как можно более возможностей исполнить наше назначенье. Что и оправдывает философию, немецкую философию и подавно.

В глухую ветреную ночь, при свете фонарей йенские студенты сошлись «пофихтизирен», порассуждать о Фихте и его системе. Так увлеклись, что и себя не помнили. За полночь, уж в два часа, Фриц вдруг оказался один посреди Нижнего рынка — все другие, рассыпавшись на группы, брели, пошатываясь, прочь, без него, — и громко кричал звездам:

— Я нашел изъян в системе Фихте. В ней нет места для любви.

— Ты перед его домом стоишь, — сказал мимохожий студент и уселся на брусчатку. — Его дом — нумер двенадцатый А. Двенадцатый А — тот самый дом, где живет профессор Фихте.

— Он до самого до мая еще не профессор, — отозвался Фриц. — И до тех пор мы вправе петь ему серенады. Вправе петь под его окном: «Мы знаем, в чем ошибся Фихте… В системе у него, в системе у него, в системе у него нет места для любви».

Съемное жилье было в Йене на любой карман. Что же до пропитания, беднейших студентов зачисляли на казенный кошт. Выбиралась одна какая-то обжорка, и впредь могли они столоваться только там, и то не вволю, и самое зрелище пугало: хозяин стоял над душою, торопил, чтоб поскорей освободили место, и несчастный, давясь последним дозволенным куском, плевался, что твой черт в аду. Однако даже самый жалкий из этих бедолаг непременно принадлежал к Landsmanschaft[10], к братству своей округи, пусть это было мелкое местечко, где одни картофельные поля вокруг, и больше ничего. По вечерам друзья шатались от кабака к прокуренному кабаку, выискивали еще друзей, их призывали под знамена Landsmanschaft, чтоб вместе отмстить обиду, обсудить хитроумный пункт натурфилософии или надраться, а если кто уже надрался, надраться еще пуще.

Фриц мог бы жить и в Шлёбене, но Шлёбен от Йены в двух часах пути. Сперва он поселился — благо, пустила даром — у тетушки Иоганны Елизаветы. Елизавета сетовала, что редко его видит.

— А я мечтала, что с поэтом буду часы-то провождать. Сама в молодые года стихи сочиняла.

Но Фрицу в ту, самую первую, зиму слишком долгие часы пришлось провождать со своим учителем истории, прославленным профессором Шиллером.

— Он болен, милая тетушка, болен грудью и очень слаб, все ученики в очередь за ним ходят.

— Племянничек, ты и понятия не имеешь, каково это за больными-то ходить.

— Он великий человек.

— За этими, небось, еще трудней ходить.

Профессор медицины, главный университетский лекарь, хофрат[11] Иоганн Штарк призван был к одру больного. Как и большинство коллег, он придерживался системы доктора Брауна[12]. Доктор Браун, из Эдинбурга, многих пациентов излечил, отказавшись открывать им кровь и прописав движение, занятия любовью в свою меру и вольный воздух. Он, правда, полагал, что быть живым — состояние не вполне естественное, и, дабы упредить немедленную его погибель, организм следует поддерживать, попеременно то взбадривая алкоголем, то глуша опием. Шиллер, и сам веря в браунизм, ни того ни другого, однако, принимать не стал, не покидал постели и, обложенный подушками, просил студентов, его проведывавших, обзаведясь бумагой и чернилами, писать под его диктовку: «С какою целью человек изучает всемирную историю?».

Вот тогда-то, когда выносил горшки из комнаты больного, и позже, когда следил за тем, как профессор, наконец, спускает отощалые ноги на пол, Фриц и был описан в письме критика Фридриха Шлегеля. Шлегель писал старшему и куда более успешному брату своему, Августу Вильгельму, профессору литературы и эстетики. Он, торжествуя, спешил попотчевать брата диковинкой, до которой у того пока руки не дошли.

«Судьба меня свела с одним молодым человеком, из которого может получиться многое, и тотчас же он со мною изъяснился, пламенно — так пламенно, что не могу тебе и передать. Он худ и строен, речь его в увлечении прекрасна. Говорит он втрое больше и втрое же быстрей, чем все мы прочие. В самый первый вечер он меня уверил, что золотой век воротится и что в мире решительно нет зла. Не знаю, все ли придерживается он прежнего сужденья. Его фамилия фон Харденберг».

— Этого я не забуду, — говорил Фриц, вспоминая то раннее майское утро под конец первого своего года в Йене. Тетушка Иоганна умерла воспаленьем легких, злой весенний ветер ее унес, пощадив однако профессора Шиллера, и Фриц теперь жил на Шустер гассе (нумер четвертый, второй этаж), деля съемную квартиру с дальним родственником, но куда он подевался, этот родственник, когда Фрица разбудили, выволочив голышом из постели?

— Он вместе со всеми в студенческой тюрьме, — отвечал пришедший — не друг, кажется, не знакомый даже. — Вы все шли вчера вечером…

— Прекрасно, но в таком случае, отчего же я не с ними вместе, в «Черной дыре»?

— Дорогу лучше помнили, вот вас и не зацапали. Но теперь вам следует идти со мною, вы нужны.

Фриц широко открыл глаза.

— Вы Дитхельм. Студент-медик.

— Нет, моя фамилия Дитмалер. Вставайте, надевайте сорочку, куртку.

— Я вас видел на лекциях у профессора Фихте, — вспомнил Фриц, хватаясь за кувшин с водой. — Вы еще песнь сочинили: начинается «В краю далеком дева…»

— Я люблю музыку. Поторопитесь, дело не терпит отлагательства.

Йена залегла в голой лощине, откуда не выбраться иначе, как упорно взбираясь в гору. Было всего четыре часа, но, шагая к Galgenberg[13], они чуяли, как весь душный городишко уже дымится на ранней утренней жаре. Еще не рассвело, но небо уже утончалось и поднималось в безоблачную бледность утра. Фриц понемногу вспоминал. Вчера случилась ссора, что ли, не то жаркий спор — из-за чего? — все улетучилось. Но если затеялась дуэль, сама грозящая тюрьмою, то нужен доктор, а раз почтенного доктора на такое не залучишь, значит, студент-медик.

— Я секундант? — догадался Фриц.

— Да.

Секундант в йенской дуэли призван был решать неразрешимую задачку. Студенческий кинжал, der Schläger, был с треугольным, но скругленным острием, и рана засчитывалась только треугольная, глубокая, и не иначе.

— Кто кого вызвал? — спросил Фриц.

— Иосиф Бек. Прислал письмо: у него картель, с кем, из-за чего — ни слова. Только место, время.

— Но я его не знаю.

— У вас комнаты были рядом.

— Я рад, что у него такой верный друг.

Они поднялись над туманом, вокруг просыхала уже роса, прошли калиткой в поле, с которого сейчас сбирали молодую репу. Двое студентов, мотая подолами рубах, наскакивали друг на друга — яростно и неумело, на буро-желтой, отверделой, перепаханной земле.

— Они начали без нас, — крикнул Дитмалер. — Бежим!

Кинулись через поле, но тут один дуэлист вдруг побежал через калитку, прочь, в другую сторону. Противник постоял немного, выронил свой Schläger и рухнул — правая рука — вся в крови, и хорошо бы не отсечена.

— Нет, два пальца только, — Дитмалер бросился на землю, на сорняки и грубую траву. Он подобрал эти пальцы, красные, мокрые, как ободранные, от одного пальца — один сустав, другой — с золотым перстнем.

— В рот суньте, — сказал он Фрицу. — Если в них сохранить тепло, я, может быть, как вернемся, сумею их пришить.

Такое не забудешь — держать во рту полтора пальца и этот перстень, тяжелый, гладкий на язык.

— Вся Природа едина, — уговаривал себя Фриц.

И вместе с тем (не дожидаясь указаний Дитмалера, у самого хватило здравого смысла) он покрепче сжал бормочущего, плачущего Иосифа Бека за правое предплечье, чтоб не взбухали вены. А небо вдруг, все разом, сплошь, налилось сияньем с одного зубчатого края горизонта до другого, и высоко взметнулись жаворонки. На соседний луг прокрадывались зайцы, подкормиться.

— Поскольку большой палец сохранен, рука еще сослужит службу, — рассуждал Дитмалер. Фриц давился собственной слюной, смешанной с землей и кровью, и думал: «Для медика все это занимательно. Но мне, философу, от этого не легче».

В Йену воротились на тележке дровосека, по счастью спускавшейся по изволоку. Даже дровосека (а дровосеки обыкновенно ни на что, прямо до них не касающееся, не обращают внимания) пробрали крики и стоны бедняги Бека. «Господин никак певец?»

— Езжай прямиком к анатомическому театру, — велел Дитмалер. — Ежели там открыто, я раздобудусь кишками и иглой.

Стояла ранняя рань, не купить ни опийной настойки, ни шнапса, хотя Дитмалеру, тоже приверженцу ученья доктора Брауна, и не терпелось влить того и другого побольше пациенту в глотку.

В 1791 год, к началу осеннего триместра открылась новая глава в образовании Фрица — Лейпциг. Ему исполнилось девятнадцать лет, Лейпциг, насчитывавший пятьдесят тысяч жителей, был самый большой город из тех, в каких приходилось ему жить. И оказалось вдруг, что посылаемых средств решительно ему не хватает.

— Придется переговорить с отцом, — сказал он Эразму.

— Он будет недоволен.

— А кто будет доволен, когда у него денег просят?

— Но куда ты подевал их, Фриц?

— Потратил то, что было, на насущные нужды. Есть душа, есть тело. У старика у самого, небось, когда был помоложе, были такие нужды.

— Ну, разве что до того, как с ним случилось пробужденье, — сказал Эразм мрачно. — Теперь от него сочувствия не жди. Не пойму, как ты в свои девятнадцать лет еще не понял.

В следующий свой приезд в Вайсенфельс, Фриц решился:

— Батюшка, я молод, и, со всем моим уваженьем говоря, я не могу жить, как старик. В Лейпциге мне приходится терпеть лишенья, за все время там я заказал одну-единственную пару башмаков, я отрастил длинные волосы, чтобы не разоряться на цирюльника. По вечерам ем хлеб один…

— И что ж такое хочешь ты этим сказать — не можешь жить, как старик? — перебил фрайхерр.

Фриц решил подступиться поосторожней.

— Батюшка, в Лейпциге все студенты в долгу как в шелку. Я не могу обойтись тем, что вы мне посылаете. Нас остается еще шесть ртов в доме, знаю, но есть же еще именье в Обервидерштадте, да и в Шлёбене.

— По-твоему, я про них забыл? — фрайхерр усмехнулся.

И сверху вниз провел ладонью по лицу.

— Отправляйся в Обервидерштедт, там повидаешь Штайнбрехера. Я тебе дам к нему письмо.

Штайнбрехер был управляющий фрайхерра.

— Он не в Шлёбене разве?

— Он ведает доходами и с того, и с другого поместья. Этот месяц он в Обервидерштедте.

В четыре часа утра Фриц занял место в дилижансе, который отходил в Вайсенфельсе от «Оленя» и через Галле полз в Айслебен. Во всей Европе не было медленней немецких дилижансов: кладь загружалась на некое скрипучее продленье пола над задней осью, и приходилось все снимать и загружать всякий раз, как выходил или входил ездок. Пока кондуктор управлял этой работой, возчик задавал себе и лошадям корму — черствого черного хлеба.

В Айслебене, возле «Черного малого», сидя на скамье, ждал его посланный из Обервидерштедта.

— Grüss dich[14], Иосиф, — через семь лет Фриц не забыл его. — Зайдем-ка в лавочку, опрокинем по стаканчику шнапса. — В Саксонии торговать спиртным на постоялых дворах запрещалось.

— Не хотел бы я видеть сына вашего отца за подобным развлечением, — отвечал Иосиф.

— Но, Иосиф, я тебя хотел развлечь. — Затея, очевидно, провалилась. Взяв на постоялом дворе лошадей, в глухом молчанье добрались они до Обервидерштедта.

Управляющий их ждал, хотя совсем уже стемнело. Фриц предъявил отцовское письмо и ждал, когда его изучат — дважды. Наконец он прервал неловкое молчанье:

— Господин управляющий, мой отец, кажется, вам поручает выделить мне немного денег.

Штайнбрехер снял очки.

— Но денег нет, молодой фрайхерр.

— И он погнал меня в такую даль, чтобы я это услышал.

— Полагаю, он хотел, чтобы вам это запомнилось.

Тридцать миль, обратную дорогу в Вайсенфельс, Фрицу пришлось одолевать пешком. Когда он добрался до Клостергассе, отец вернулся из управления соляными копями, но он был не один.

— Его высокоблагородие дядюшка Вильгельм пожаловал, — сообщила Сидония. — Большой Крест собственной персоной. Твои дела решают. Как со Штайнбрехером поладили? А я вот, знаешь, думаю: был бы кое-кто не старей других, а молодые не беднее стариков…

— Но, Сидония, мы куда бедней, чем даже сами могли себе представить, я в этом убедился.

— Ты же не спрашиваешь, в чем убедилась я, — ответила Сидония. — Я здесь живу, у меня больше возможностей для наблюдений, чем у тебя.

— От нас зависит, и от меня больше всех… — начал было Фриц, но тут явился Бернард и перебил:

— Главный страдалец — я. Как Большой Крест заявится, матушка все меня ему на глаза сует, думает, я его любимчик. А он детей не терпит, меня в особенности.

— Ему вино подавай получше, общество побольше, чем обыкновенно у нас бывает, — вздохнула Сидония. — Сам объявил, знаешь, когда в последний раз почтил нас своим визитом.

— Последний раз велели мне стихи читать, — Бернард гнул свое, — а дядюшка как зарычит: «На кой черт учить ребенка всякой дряни!».

— Матушки нет в гостиной, — сказала Сидония. — И что я ей теперь скажу?

— А ничего, — ответил Карл, привольно раскинувшийся на единственной софе. Карл теперь все мог себе позволить. Через неделю он отбывал на военные учения, кадетом курфюрста Саксонского карабинерского полка. И дядюшка Вильгельм совсем растаял, хоть прежде Карла не жаловал и в Люклум никогда не приглашал. Фриц, кажется, не слушал. Важная забота, какое-то тайное решение его томили. Сперва, когда он вошел, Сидония ничего не заметила, слишком ему обрадовалась, но теперь ошибиться уже нельзя было: он будто бы ввел с собой другого, стесняющегося чужака, и тот стоял и дожидался, когда его представят.

В приемной Большой Крест не стал садиться, но быстро-быстро заходил взад-вперед, всякий раз на повороте озаряя комнату своей эмблемой на синеве плаща. Фрайхерр, утомленный долгой болтовней в соляной конторе, сидел в просторных креслах и прикидывал, что если братец не стал разоблачаться, то скоро, есть надежда, уберется восвояси.

— Но где же супруга твоя, где Августа? — осведомился Вильгельм.

— Едва ли нынче вечером она к нам выйдет.

— Отчего же? Могла б меня и не бояться, чай не привидение.

— Ей нужен отдых — она слаба здоровьем.

— Ежели женщина работает, то никогда и не устанет.

— Ты никогда не был женат, Вильгельм. Но вот и Фридрих наконец. — Фриц, бледный, как полотно, вошел в гостиную и, небрежно кивнув отцу и дяде, громко начал.

— Мне нужно вам рассказать, как я решил распорядиться своею жизнью. На пути из Обервидерштедта меня осенило.

— Как же счастливо я здесь оказался, — вставил Большой Крест, — тогда именно, когда так нужен мой совет.

— Во время моих занятий в Йене, и теперь в Лейпциге, вы, дядюшка, недоумевали, зачем историю и философию предпочел я праву, а вы, батюшка, обиделись, когда я сказал, что даже и право предпочтительнее богословия. Но теперь я хочу, чтобы вы оба сложили с себя все заботы обо мне, отрясли, как прах от ног своих. Теперь я понял, что мой долг — быть солдатом. Все к тому ведет. Тогда я вам ничего не буду стоить. Я понял — меня нужно школить. У меня романтические наклонности. Казармы их легко излечат каждодневной неромантическою службой в отхожем месте, в горячечном бараке, смотрами и муштрой. Ну а потом, когда я буду в деле, мне нечего бояться, ведь жизнь, в конце концов, есть цель, не средство. Я предполагаю зачислиться в гвардии кирасиры курфюрста.

— Scheisskerl[15], заткни свою глотку! — взвыл Большой Крест.

— Так нельзя обращаться к моему сыну, вообще к сыну порядочного человека, — объявил фрайхерр. — Однако ж и он хорош, мелет невесть что, как идиот.

— Но Карл… — перебил было Фриц.

— …дельный юноша, решивший начать самостоятельную жизнь, — рыкнул Большой Крест. — А ты! Кирасиры! Да я своими ушами слышал, как ты за собственным моим столом плел, а был ты тогда в тех же годах, как нынче Карл, что жизнь была бы лучше, будь она сном, и, глядишь, сном она и обернется. По тебе ли она, твоя простая служба? Да ты и раненого-то еще в глаза не видел!

Едва отделались от дядюшки с его походной свитой телохранителей и поваров, которые весь дом заполонили, к кухне не пробраться, фрайхерр фон Харденберг призвал к себе старшего сына и объявил ему, что после года в Лейпциге, а затем года в Виттенберге, где обучится он химии, геологии и праву, ему предстоит сделать первые шаги младшим служащим в Управлении соляных копей. Эразм будет отослан из Лейпцига в Губертусберг, и там поступит в училище, готовящее лесничих — прекрасная, здоровая жизнь на вольном воздухе, пусть сам он к ней и не выказывает ни малейшей склонности. Карл уже побывал в деле, в свои шестнадцать. В составе славного полка гнал французов от Майнца. Карл предполагал часто наведываться домой. Получить отпуск от армии ничуть не трудно. Офицеру в отпуске, покуда не отрапортует о возвращении, жалованье не положено: заметный прибыток для полка.

— Ты слышал от меня про крайзамтманна[17] Селестина Юста, — начал фрайхерр. Да, что-то такое Фриц, кажется, слышал. — Он, конечно, главный окружной судья, но к тому же, хоть из его должности это не вытекает непреложно, — и лицо ответственное за сбор налогов. Я все устроил, ты едешь к нему в Теннштедт, поучишься делами управлять, присмотришься к канцелярской обыденщине, в которой ровно ничего не смыслишь. — Фриц поинтересовался, понадобится ли ему снимать жилье. — Нет, у Юстов у самих поселишься. У крайзамтманна племянница, Каролина, девица весьма положительная, ведет хозяйство, да он в придачу и женился в свои сорок шесть на вдове Кристиана Нюренбергера, покойного профессора анатомии и ботаники в Виттенберге. Очень может быть, ты и встречал ее прошлый год.

Поклажа Фрица прибыла назавтра, с дилижансом. Она состояла почти вся из книг. Сто тридцать три необходимейших названья, перво-наперво стихи, пьесы, народные сказки, потом исследования о растениях, минералах, по медицине, анатомии, теории тепла и звука, и электричества, и, кроме того, математика, анализ бесконечных чисел. И все они суть — одно, вслух говорил Фриц, грея руки над свечой в промозглом холоде чердачной теннштедской спальни. Все человеческие знания — одно. Математика все сопрягает, как электричество, мне Риттер говорил, — связующее звено между телом и духом. Математика — сам разум человеческий в той форме, какую каждый может опознать. И что, если поэзия, разум, религия суть высшая форма математики? Недостает только грамматики для общего их языка. И если любое знание может быть выражено в символах, значит, нужно засесть за работу и записать все мыслимые способы этого достичь.

— Победа! — заорал Фриц в своей ледяной спальне (впрочем, никогда ему, да и никому из его знакомых, не доводилось ни работать, ни спать, не трясясь от холода).

Второй груз книг открывали «Первые основания искусства горных и соляных производств» Франца Людвига Канкрина[18], том 1, часть 1 «Что есть минералогия». Часть 2 «Что есть искусство эксперимента». Часть 3 «Каковы виды земной поверхности». Часть 4 «Каковы виды земных недр». Часть 5 «Что есть искусство построения копей». Часть 6 «Что есть арифметика, геометрия, тригонометрия». Часть 7, отдел 1 «Что есть механика, гидростатика, аэрометрика и гидравлика». Отдел 2 «Что есть искусство горной машинерии». Часть 8, отдел 1 «Что есть плавление и отделение металлов от руд». Отдел 2 «Что есть плавление полуметаллов». Отдел 3 «Что есть приготовление серы». Часть 9, отдел 1 «Что есть разведование соли и геологическое описание солесодержащих гор». Отдел 2 «Что есть искусство вываривания соли и сооружения новых солеварен». Том 2 «Что понимаем мы под добычей соли и что есть Соляной закон».

Каролина ведала (Рахель деликатно поделила между ними все обязанности) домашними счетами, в том числе ей полагалось получать с Фрица уплату за еду и кров, и за содержанье Гауля, благополучно прибывшего из Вайсенфельса. В первую же субботу однако произошел конфуз.

— Фройлейн Каролина, отцовский поверенный должен был явиться в Теннштедт и доставить мое довольствие с сегодняшнего дня и по ноябрь, но, верно, ошибкой отправился прямо в Обервидерштедт. Боюсь, мне придется вас просить об отсрочке долга.

— Едва ли мы можем ждать, — сказала Каролина, — но я, пожалуй, покамест его покрою из денег на хозяйство.

И даже в краску ее бросило — с ней никогда почти такого не бывало — при мысли о том, как ему неловко.

— И как он с жизнью справится? — спрашивала она у Рахели. И Рахель ей объясняла:

— Он хоть и учился в трех университетах, а с жизнью справляться не научился, вот что я тебе скажу. Он старший сын, от самого себя не защищен.

Поверенный, правда, на другой день явился, но Каролине казалось, что она постояла за себя, поставила Харденберга в рамки, но не тут-то было: с самого того вечера, когда читал стихи, он на нее безбожно наседал. Одолевал своими откровенностями, весь груз их взваливая ей на плечи. Она друг его — Каролина не противоречила, — а умея обходиться без любви, он поведал Каролине: без дружбы он жить не может. Он ей доверял все-все, он говорил без умолку. Ни шитье, ни заготовка колбасы тут не были помехой. Рубя колбасу, Каролина узнала, что мир вовсе не близится день ото дня к погибели, но стремится к бесконечности. Она узнала, в чем изъян Фихтовой философии, узнала, что у Харденберга есть братишка, сущий бесенок, которого он любит без ума, и ужасный дядюшка, который вечно спорит с отцом, но они и все вечно спорят.

— И матушка?

— Нет-нет.

— Мне жаль, что вам так плохо живется дома.

Фриц испугался:

— Я виноват, я ввел вас в заблуждение. Мы все друг друга любим, мы все жизнь друг за друга отдать готовы.

И мать его молода, он продолжал, глядишь, еще родит, и его непреложный долг — скорее начать деньги зарабатывать, как можно скорее. Тут же он вернулся к Фихте, принес Каролине ворох лекций — лист за листом, образцы триад.

— Да, вот тут кой-какие триады Фихте. И знаете, что меня вдруг осенило, уже здесь, в Теннштедте. Триады эти будто про нас составлены. Вы — тезис: бледны, тихи, покойны, заключены в себе. Я — антитезис: беспокоен, противоречив и страстен, рвусь из себя вон. Остается задаться вопросом: станет ли синтез гармонией между нами или поведет к чему-то невозможному, что нам во сне не снилась.

На это Каролина отвечала, что редко видит сны.

О докторе Брауне, на которого он сразу же перескочил, она что-то такое слышала, хоть и не ведала, что браунизм есть усовершенствование всех прежних медицинских знаний и что сам доктор Браун, читая лекцию, перед собою ставил стаканчик виски и стаканчик опийной настойки, но очереди потягивая то и другое, дабы доказать, как безупречно они друг друга дополняют. Она не знала даже, что такое виски.

Еще Фриц ей сообщил, что женщина — дитя природы, а природа, в известном смысле, ее, женщины, дело, ее искусство.

— Каролина, вы непременно должны прочесть «Вильгельма Мейстера».

— Конечно, я читала «Вильгельма Мейстера», — сказала Каролина.

На мгновенье Фриц опешил, и, проворно воспользовавшись этим мгновеньем, она ввернула:

— Злит меня эта Миньона.

— Но она совсем еще ребенок, — закричал Фриц. — Дух, духовидица, более, чем ребенок. И умирает оттого, что мир не настолько свят, чтобы ее принять.

— Умирает она оттого, что Гёте не придумал, что с нею дальше делать. Вот выдал бы ее за Вильгельма Мейстера, так бы обоим им и надо.

— Уж очень вы строги в своих сужденьях, — сказал Фриц. Он быстро подсел к столу и набросал несколько строк. Каролина вместе с судомойкой низала на бечевку кольца сушеных яблок.

— Но, Харденберг, вы про мои брови написали.

— А я — вот что, я вам, пожалуй, дам ласкательное имя, — он сказал. — У вас нет его? — Большинство Каролин (а в Северной Германии это имя самое обыкновенное) зовутся — Лина, Лили, Каролинхен.

Она покачала головой:

— Нет, и не бывало никогда.

— Я буду звать вас Юстик.

Теннштедт от Йены в пятидесяти милях с лишком, и слава Богу, считал Юст. У молодого Харденберга там все еще знакомых тьма, но, по мнению Юста, лучше бы их и вовсе не бывало. К примеру, физика этого, Иоганна Вильгельма Риттера — или как его там — следовало бы упечь в приют для умалишенных, для его же пользы. Но Риттер этот еще овечка. Что больше всего поражало Юста — так это нравы йенских дам. Фридрих Шлегель, Харденбергов чуть ли не самый старый друг, — горячий обожатель жены брата своего Августа, Каролины. Но эта самая жена спуталась с Георгом Форстером, библиотекарем[19]. А жена этого Форстера, Тереза, его бросила ради журналиста, жалуясь, что муж, когда у них ребенок умер оспой, чем утешать ее, сразу же усердно принялся «за возмещение потери». Ну и Фридрих Шлегель тоже живет с женщиной десятью годами его старше. Зовут ее Доротея, она дочка философа Мозеса Мендельсона[20], женщина по видимости положительная, но у ней уже есть свой муж, банкир, как бишь его имя. Да и черт ли в имени, раз он сам тут ни при чем.

Все они умники, все революционеры, но каждый дует в свою дуду, у каждого свой план, ни от одного не будет проку. Вечно разговоры у них, мол, они в Берлин поедут, в Пруссию, а сами торчат в Йене. Оттого, как понял Юст, что в Йене намного жизнь дешевле.

Для йенского кружка Фриц был некий феномен, сельский юноша, может быть, еще не переставший расти, способный в увлечении что-нибудь раскокать, высокий и нескладный. Фридрих Шлегель настаивал на том, что это гений. «Его нужно видеть, — говорили они знакомым, — что бы ни прочитали вы о Харденберге, вы и отдаленно не поймете его так, как если бы хоть разок выпили с ним вместе чаю».

— Будешь к нему писать, — сказала Каролина Шлегель свояченице своей Доротее, — скажи, чтоб поскорее приезжал, и мы будем фихтизирен, симфилософирен, симпоэтизирен до самого рассвета.

— Да, — подхватила Доротея, — и снова все вместе соберемся у меня в гостиной. Я не успокоюсь, покуда этого своими глазами не увижу. Но почему, скажи, наш Харденберг, как приказчик какой-нибудь, бегает на посылках у скучного крайзамтманна?

— О, но у этого крайзамтманна есть племянница, — сказала Каролина.

— И сколько же ей лет?

Гауль был теперь пристроен под боком, на конюшне Юстов, и Фриц мог сопровождать крайзамтманна в его разъездах. Ему полагалось исполнять роль секретаря и набираться деловых навыков, как велел отец.

Пусть и в пристойном платье, приобретенном у старьевщика, выглядел Фриц не очень авантажно, на секретаря нисколько не похож, да и Гауль хоть кого мог испугать. Однако крайзамтманн, увидавши Фрица, сразу к нему прикипел душой[21]. Единственная предосторожность, какую счел он необходимой перед тем, как отправиться вместе по делам, была — спросить у молодого человека, так же ли он относится, как Юст однажды его понял, к следствиям событий во Франции?

— Революция во Франции не произвела того эффекта, на какой была надежда, — так он подступился к Фрицу. — Она не привела к золотому веку.

— Нет, там из нее бойню сделали, это уж определенно, — сказал Фриц. — Однако дух революции, какой с самого начала мы в ней почуяли, должен сохраниться здесь, в Германии. Он претворится в мир воображенья, им станут управлять поэты.

— Сдается мне, — сказал крайзамтманн, — что, когда ты займешься делом, лучше бы тебе распрощаться с этой твоей политикой.

— Политика нам вовсе не нужна. Так, по крайней мере, учили меня у братьев в Нойдитендорфе. Государство должно быть единою семьей, где все связаны любовью.

— Не очень-то на Пруссию похоже, — рассудил крайзамтманн.

Фрайхерру Харденбергу он писал, что отношения между ним, крайзамтманном, и молодым фрайхерром, вверенным его заботам, складываются как нельзя успешней. Фридрих выказывает прилежание примерное. Кто мог предполагать, что он, поэт, станет, не щадя трудов, себя готовя к деловому поприщу, переделывать одну работу по два и по три раза, выискивать различия и сходства слов в газетных деловых статьях, поверяя, точно ли он их понял, и все это с тем же усердием, с каким читает он свою поэзию, науку и философию. «Ваш сын, конечно, обучается на редкость быстро, быстрее вдвое любого другого смертного. И, любопытнейшая вещь, притом, что я призван наставлять его, — сообщалось далее в письме, — и в самом деле наставляю, он учит меня даже большему, обращая мое внимание к предметам, о каких я прежде не задумывался, и благодаря ему я расстаюсь со стариковскими своими предрассудками. Он мне советовал прочесть ‘Робинзона Крузо’ и ‘Вильгельма Мейстера’. Я от него не скрыл, что до сей поры к чтению изящной словесности не имел охоты».

«Что это за предметы, — фрайхерр писал в ответ, — о каких вы прежде не задумывались? Будьте так великодушны, представьте мне пример».

Юст отвечал, что Фриц Харденберг с ним говорил о сказке, какую откопал, насколько мог припомнить Юст, в трудах голландского философа Франца Гемстергейса[22], — что-то такое о всеобщем языке, о времени, когда растения, и звезды, и камни говорили так же, как и животные, и люди. Например: солнце с камнем сообщается, его обогревая. Некогда мы знали слова этого языка, и непременно снова их узнаем, ибо история вечно повторяется… — на что я сказал ему, что все возможно, ежели Господь попустит.

Фрайхерр отвечал, что сын обойдется и своим родным языком, другого никакого отнюдь не требуется для исправления должности инспектора соляных копей.

Дороги часто по зиме делались непроезжи-непрохожи, а потому Селестин Юст спешил до той поры как можно больше ездить со своим секретарем на испытании.

— Я тут еще кое-что написал, хотел бы вам почитать, потом времени не будет, — сказал Фриц Каролине. — Пока вы не услышали, это будто и не писано.

— Так это поэзия?

— Поэзия, да, но не стихи.

— Значит, это повесть? — спросила Каролина, страшась нового явленья фихтовых триад.

— Начало повести.

— Ну хорошо, мы подождем, когда моя тетушка Рахель вернется от вечерни.

— Нет, это только для вас одной.

«Отец и мать лежали уже в постелях, спали, стенные часы мерно отбивали время, ветер свистал и тряс оконницу. Спальня вдруг озарялась, когда месяц туда заглядывал. Молодой человек лежал без сна в постели, он чужестранца вспоминал, его рассказы. „Нет, не мысль о сокровище во мне пробудила такое странное томление, — говорил он сам себе, — никогда не стремился я к богатству, но желание увидеть голубой цветок меня томит. Он непрестанно у меня на сердце, я не могу вообразить, не могу помыслить ни о чем другом. Никогда я ничего такого не испытывал. До сих пор я будто спал, или будто сон перенес меня в иной какой-то мир. О столь безумной страсти к цветку там и не слыхивали. Но откуда он явился, чужестранец? Никто из нас еще не видывал такого человека. Но отчего, не знаю, одного меня так захватило и не отпускает то, что он нам поведал. Остальные все слушали то же, что и я, и никого это не занимало“»[23].

— Читали вы это еще кому-то, Харденберг?

— Никогда и никому. Да и как бы я мог? Еще чернила не просохли, но это разве важно?

И — тут же он спросил у нее с места в карьер:

— Каково значенье голубого цветка?

Каролина поняла, что сам он отвечать не станет. И она сказала:

— Молодому человеку придется уйти из дому, чтобы найти цветок. Он хочет только увидеть его, он им не хочет завладеть. Это, конечно, не поэзия, он уже знает, что она такое. Это не может быть и счастье, ему не нужен чужестранец, чтобы открыть, что такое счастье, насколько я могу судить, он уже счастлив в родном доме.

Начинала гаснуть нечаянная радость от этого подарка, его чтения, и Каролина, по обыкновенью бледная, с виду спокойная, похолодела вся. Она бы руку дала себе отсечь, лишь бы не обмануть этого пытливого, доверчивого взгляда больших, светло-карих глаз, искавших знака понимания у нее в лице.

Всего печальней было то, что, обождав немного, не выказав ни тени обиды, ни даже удивленья, он тихонько прикрыл блокнот.

— Liebe[24] Юстик, это и не важно.

В ноябре крайзамтманн возил с собою Фрица по местным налоговым службам, и сонные сидельцы поневоле встряхивались под напором молодого гостя, горевшего желаньем узнать от них всё и поскорей.

— В конторском делопроизводстве нет большой науки, — объяснял крайзамтманн, — главное, узнай, во-первых, какие поступили дела, во-вторых — до каких еще руки не дошли, в третьих, за какие принялись и вот-вот управятся, и, в четвертых, с какими уже управились. Уж что-нибудь одно из четырех, пятого не дано, и не приведи Господи, чтоб хоть одного документика не досчитались. При каждом деле должен отчет иметься, и отчет этот немедля должен быть тебе представлен в перебеленном виде. Цивилизованный мир не мог бы существовать без несчетных писарей, а те, в свою очередь, не могли бы существовать, когда бы цивилизации не требовалась такая тьма бумаг.

— Я бы, пожалуй, не вынес жизни писаря, — сказал Фриц. — Таких занятий не должно существовать.

— Революция, небось, их не отменила, — проворчал Селестин Юст. — У самой гильотины, небось, стояли, крапивное семя.

Кое-как продвигались они бок о бок, и капли собирались, и плюхались со шляп, с носов, с пушистых кончиков конских ушей, которыми животные прядали, будто сердясь на непогоду. В осенней мгле уж часто не видно было, где земля, где воздух, и утро, едва проснувшись, вечерело, не замечая дня. В три часа в окнах уж засветились лампы.

Был один из тринадцати публичных праздников, когда в Саксонии и Тюрингии даже и хлебов не сажают в печь, однако Юст уговорил главного налогового чиновника в Гройсене на часок-другой с утра не запирать дверей конторы. Фриц все еще рассуждал о том, как со временем средствами химии и без писарей научатся множить документы. Юст простонал:

— Только не предлагай ты здесь никаких своих новшеств.

— Чиновники, пожалуй, и не рады нашим наездам, — сказал Фриц, кажется, сейчас только спохватившись: до сих пор эти люди ему представлялись существами какого-то незнаемого вида.

После Гройсена был Грюнинген, а там, обнадежил Юст своего подопечного, можно немного подкрепиться, «буде предложат». Из города свернули на узкую, длинную дорогу, она сквозь строй дрожащих буков бежала взмокшими лугами, в которых еще тлела сожженная по осени трава и посылала в небо пахучие столбы дыма.

— Это грюнингенский замок. Мы заедем к капитану Рокентину.

Замок был большой, очень большой, совсем недавно строенный и отделан желтой лепниной.

— А кто такой этот капитан Рокентин?

— Тот, кто всегда держит двери открытыми, — сказал крайзамтманн.

Фриц посмотрел вперед: ворота на каретный двор под желтокаменной высокой аркой и большие двери в южной стене дома и впрямь стояли настежь. Во всех окнах расточительно горел свет. Их будто ждали в замке Рокентин. Так Фриц и не узнал, ждали их тогда или не ждали в самом деле.

Двое вышли из дому, приняли от них лошадей, и Юст с Фрицем взошли по трем ступеням главного крыльца.

— Ежели Рокентин дома, ты сейчас услышишь его хохот, — сказал Юст, стараясь, кажется, приободриться, и — тотчас же, крича на слуг, чтоб, мол, не утруждались, явился Рокентин, простирая к ним ручища и заливаясь хохотом.

— Селестин Юст, мой самый давний друг, мой бесценный друг.

— Уж и бесценный, — бормотнул Юст.

— Зачем племянницу с собой не взял, глубоко мною чтимую Каролину?

— Зато я взял с собой молодого человека, которого наставляю в деле. Герр Иоганн Рудольф фон Рокентин, бывший капитан в армии Его Высочества принца Шварцбург-Зондерхаузена, вот, имею честь представить: фрайхерр Георг Филипп Фридрих фон Харденберг.

— Мой юный-юный друг, — пророкотал фон Рокентин. Добрая ткань его камзола со скрипом натянулась, когда он снова распростер объятия. — Вы здесь не окажетесь не к месту, уверяю вас.

Слова его не вовсе потонули в шуме, производимом сворой больших собак, которые устроились в прихожей в надежде перехватить от проходящих туда-сюда что-нибудь съестное.

— Platz![25] — рыкнул их хозяин.

Прошли в залу, где в двух больших каминах жарко пылали сосновые и еловые сучья. Столов и стульев было такое множество, будто их сюда свезли для продажи с молотка. Кто эти люди, эти дети? Рокентин сам, кажется, нетвердо знал, но, делая вид, что это очень смешно, как и все то, что до сих пор он говорил, стал перечислять, загибая пальцы:

— Йетта, Руди, Мими…

— Он не упомнит никак, сколько кому лет, — перебила немолодая, тихого вида женщина, лежа на диване.

— Ну, возраст их — это уж твоя забота, не моя. А это Вильгельмина, моя дражайшая половина. И тут еще некоторые, не все, мои приемные дети — Георг фон Кюн, Ганс фон Кюн и наша Софи тоже где-то.

Фриц переводил взгляд с одного лица на другое, поклонился фрау фон Рокентин, та улыбнулась ему в ответ, но с дивана не привстала, а супруг ее, меж тем представляя гувернантку-француженку, шутливо объяснял, что та и сама-то родной язык свой позабыла, а вот тут — наш лекарь, доктор Иоганн Лангерманн, «который, к своей досаде, никак не может в нас выискать никаких изъянов», герр регирунгсрат[26] Герман Мюллер, его супруга фрау Мюллер, двое здешних стряпчих, учитель лютеранской гимназии — причем эти последние, было очевидно, заглянули в замок, не дожидаясь приглашения. В Грюнингене, кажется, больше было некуда пойти.

Георг, метнувшийся за дверь, едва доложили о новых посетителях, теперь вернулся и дергал Фрица за рукав.

— Эй, фрайхерр фон Харденберг, я на конюшню бегал, поглядеть на вашего коня. Негодный конь. Отчего вы себе нового не купите?

Фриц не замечал Георга, он никого не замечал из тех, кто, вот как приплесок на мелководье то отхлынет, то прихлынет, перемещались за спиною занимательного гостя с целью оттеснить его от всех других и поразведать, из чего он сделан. Но он все стоял — недвижно, уставясь в глубину комнаты.

— И куда все его воспитанье подевалось? — дивился Селестин, беседуя с регирунгсратом.

Там, в глубине комнаты, у окна, стояла маленькая, темноволосая девочка, лениво постукивая пальчиком по стеклу, будто хотела привлечь внимание кого-то по ту сторону.

— Софи, отчего тебе никто волос не убрал? — говорила фрау Рокентин с дивана, — без укоризны, скорей с потачкой. — И отчего ты все в окно глядишь?

— Я хочу, матушка, чтобы снег пошел. Вот бы мы повеселились.

— Время, остановись, пока она не повернется, — сказал Фриц вслух.

— Пойдут солдаты мимо, а мы их снежками закидаем, — сказала Софи.

— Софхен, тебе уже двенадцать лет, и в таком возрасте… ты, кажется, не замечаешь, что у нас гости, — сказала мать.

И тут она обернулась, будто ветром подхваченная, как у детей бывает:

— Я прошу прощенья, я прошу прощенья.

Герр Рокентин вовсе не казался хозяином большого дома в Грюнингене, он никаким хозяином и никакого дома не казался. В свои сорок, большой, нескладный, со своими благодушными порывами, уместными скорее в юной таксе, топал он по длинным коридорам замка Грюнинген.

Замок этот, собственно, и был построен пятьдесят лет тому назад отцом первого мужа жены его, Иоганном фон Кюном, сам же Рокентин в нем водворился лишь в 1787 году по случаю своей женитьбы. Но не такой он был человек, чтобы перемениться, войдя во владенье собственностью, как он не переменился бы, ее утратив, и он ничуть не устрашился, оказавшись вдруг в ответе за столько жизней.

Местная налоговая контора помещалась в небольшой сравнительно комнате по фасаду, влево от главного входа. Считалось, что Рокентин, как наследник поместья, управлял им, однако, хоть и далеко не слабосильный, он был непоседлив и долго управлять не мог ничем и никогда. Селестин Юст и его подручный быстро это смекнули.

Фриц сказал Юсту:

— Со мною что-то случилось.

Что бы это ни было, отвечал ему на это Юст, пусть случится позже, затем что служба его, да что там, долг, от него требует сейчас же идти в контору, куда в былые дни арендаторы Грюнингена сносили свое зерно, свой лес, своих гусей, а теперь вот бьются за возмещение оплаты тех полевых работ, каких давно уже не производят для курфюрста Саксонского.

— Мы вовремя успели, Харденберг, но приступиться следует немедля. На это уйдет у нас все утро, затем нас ждет добрый обед, уж ты не сомневайся, затем Nachtisch[27], за которым мы все сможем говорить и очень откровенно изъясняться, далее послеобеденный сон, а с четырех и до шести придется, верно, снова поработать.

— Со мною что-то случилось, — сказал Фриц снова.

Фриц спросил, можно ли будет ему остаться на Рождество в Теннштедте.

— Конечно можно, если только ваше семейство не будет недовольно, — сказала Каролина. — Дядюшка и тетушка будут рады от души, и мы непременно заколем поросенка.

— Юстик, со мной случилось что-то.

Он болен, да, ах, как она этого всегда боялась.

— Что такое, скорее говорите.

— Юстик, люди скажут, верно, что мы совсем недавно друг друга знаем, но ваша дружба — я не могу передать, — даже когда я далеко, я вас так живо помню, вы будто всё со мною рядом — мы как две пары часов, поставленных на одно и то же время, и когда мы снова видимся — как не бывало промежутка, мы снова бьем согласно.

Она подумала:

«А я-то, я — так и не могла придумать, что ему сказать, когда он прочитал мне начало своего ‘Голубого цветка’. Слава Богу, он не помнит».

— Я влюбился, Юстик.

— Но ведь не в Грюнингене!

И все у нее похолодело, оборвалось внутри. Фриц недоумевал:

— Но вы же хорошо знакомы с этим семейством. Герр Рокентин встретил вашего дядюшку, как самого старого друга.

— Разумеется, я хорошо их знаю. Но ведь теперь старших дочек дома ни одной, только Софхен.

Подсчеты эти она произвела тотчас же, как узнала, что дядюшка его тащит за собою в Грюнинген.

Фриц посмотрел на нее долгим взглядом.

— Софи — любовь моей души.

— Но, Харденберг, ей же еще нет и… — она пыталась совладать с собой. — И она хохочет!

Он сказал:

— Юстик, до сих пор вы понимали всё, вы всё слушали. Но, верно, мне не следовало спрашивать с вас чересчур много. Есть одна вещь, я вижу, и вещь самая важная, к несчастью, которой вы не можете понять, — свойства страсти между мужчиной и женщиной.

Каролина сама не могла объяснить, ни тогда, ни после, отчего она тут не могла смолчать. Не то вмешалась суетность — а суетность грешна, — не то холодный страх навеки утратить его доверенность.

— Не всем дано говорить о своих страданьях, — она сказала, — кто-то и разлучен с тем единственным, кого любит, а принужден молчать.

Это не была ложь. Себя она не называла. Но бурный отклик Фрица, но его горячее сочувствие больно ее уязвили. Что за могучая сила говорила ее голосом и сказала ему то, что, в конце концов, было ложь — и задумано, как ложь? Покуда милый Фриц продолжал нежно, но безудержно изливаться о препонах к счастью (он, разумеется, более ни о чем ее не спросит, нет, то, что она доверила ему, свято) — о препонах, какие еще теснее их связали, — она все больше понимала, что они сотворили — сообща, из ничего — новое и вовсе нежеланное созданье. И вот теперь их стало четверо: поэт, страстножеланная Софи, визжащая от хохота, сама она, невзрачная племянница-экономка, и вот еще — ее далекий, тайный, несбыточный возлюбленный, конечно, честный мелкий служащий, скорей всего, за тридцать, Каролина все живей его воображала — в скромном сюртучке из ноской ткани, почти наверное женатый человек, а то, кто знает, пастор. Как живой — вот только руку протяни и тронь. А ведь родился целиком из раны, какую Харденберг нанес ей, объявив, что она ничего не смыслит в свойствах страсти.

— Слова даны нам для того, чтобы понимать друг друга, пусть и не вполне, — Фриц все никак не мог уняться.

— И стихи писать.

— Да, да, конечно, Юстик, но нельзя требовать от языка слишком много. Язык сам себе цель — он не ключ к чему-то еще высшему. Язык говорит оттого, что говорить для него радость, и ничего другого он не может.

— Глядишь, с него и чушь слетит, — возразила Каролина.

— И что же? Чушь — другой язык, только и всего.

Однако на поверку оказалось, что придется Фрицу провести Рождество в Вайсенфельсе. Сидония писала, что не только Бернард очень опечалится, если он не приедет, но ему вдобавок нужно повидать новенького братика. В тепле просторной, перинной, под старинным балдахином, постели Вайсенфельса Природа не скупилась на дары, и в прошлый год зачата была и родилась Амелия, а в нынешний — Кристоф. Бернард принял известие прохладно.

— Их теперь двое еще меньше меня, теперь мне трудно будет к себе привлекать особенное внимание.

— Но ты ведь любишь маленького Кристофа, — терпеливо улещивала его Сидония, — и ты, Бернард, пока сам еще ребенок, а детство льготный срок.

— Откровенно сказать, я ненавижу маленького Кристофа. Когда же Фриц приедет? Он хоть в сочельник будет?

В Теннштедте Каролина и Рахель вместе присматривали за тем, чтобы капусту зарывали в песок на погребе, чтобы картошки зарывали в землю на дворе. Излишки съестного помещали в шкафу прямо на кухне — бедных оделять, вместе с двойною порциею шнапса, в каждом забористом глотке таившего жгучую память о лете.

О Харденберге они только и заметили другу другу между делом, — как жаль, мол, что он не может с ними быть на Рождество.

На пути в Вайсенфельс Фриц несколько задержался. Он так устроил, чтобы на часок-другой заглянуть в замок Грюнинген. Однако в тот вечер всю Тюрингию, всю Саксонию завалило снегом. Каждый куст, каждую тележную оглоблю, каждую капустную кочерыжку северо-восточный ветер одел хрустальным, белым ободком. Но вот и это все исчезло, и только белая, сплошная тьма как будто поднималась от земли и вместе падала на взбухшую твердь.

Покуда Каролина во дворе расчищала тропу к колодцу, пришло письмо от Харденберга — из Грюнингена. «Дальше, стало быть, не уехал!» В письме он сообщал ей, не очень-то, быть может, деликатно, что, отрезанный от мира; он спит и ест «в доме, самом гостеприимном в целом свете». Снег, оказывается, так глубок, что выбраться к дороге нет никакой возможности, не подвергая себя риску, а риск ненужный — недостоин человека разумного. «Я буду, я хочу, я должен, я могу здесь оставаться, и кто же станет противиться Судьбе? Я решил, что я детерминист. В другой раз Судьба может и не быть столь благосклонна».

«В таком громадном доме всегда сыщется, кому расчистить путь к дороге, — подумала про себя Каролина. — Но он и всегда-то нес так много чуши. Когда сюда приехал, объявил, что мои руки прекрасны, и скатерть, и чайный поднос».

В письмо он вложил стихи. Они кончались так:

Каролина знала, что «никогда напрасно сердце не вздыхает!» — строка, взятая напрокат из печатного письмовника. Но стихи эти ей причинили боль. Вот он, никогда не бывший обожатель, нелюбимый Verliebte[28], сотканный из ее тоски, сидит за столом, с нею рядышком, и все четверо они — тут как тут, в полном сборе. Но, по крайней мере, стихи эти — ей, и ей одной. Даже и заглавье есть: «Ответ Каролине». И она положила их в ящичек, где держала такие вещи, и повернула ключ. А потом обхватила себя обеими руками, крепко, как защищаясь от стужи.

В те два дня у Рокентинов Фриц все дивился разности меж бытом замка Грюнинген и повседневностью на Клостергассе в Вайсенфельсе. В Грюнингене не бывало допросов, ни общих молитв, тревог, ни катехизиса и страха. Гнев, если вдруг и вспыхнет, в мановенье ока испарялся, и много было такого, что в Вайсенфельсе называли пустою тратой времени. В Грюнингене за завтраком никто не стучал чашкою о блюдце, не кричал: «Satt!» Вечное хождение туда-сюда вкруг безмятежной фрау Рокентин (тоже с грудным младенчиком на попечении) представлялось образом извечного возврата, и время не оказывалось врагом.

В Грюнингене можно было всласть поминать о подвигах французов, тем никого не возмущая. Явление Георга в жилете цветов триколора не вызвало и легкого ропота удивленья. С болью Фриц сопоставлял шумные шалости Георга и странность Бернарда. И — как в Вайсенфельсе страшились наездов дядюшки Вильгельма, и молились, чтобы поскорее он убрался восвояси, так в Грюнингене всем знакомым и друзьям радовались без разбора, и привечали, расставшись хоть вчера, так, будто век не видались.

— Как наступит лето, Nachtisch будет у нас снаружи, под сиренью, — ему сказала фрау Рокентин. — Вот тогда и почитаете нам вслух.

В Вайсенфельсе после трапезы все расходились кто куда, едва отбарабанив благодарственную молитву. А сирень — Фриц и не помнил, была ли в саду у них сирень. Нет, пожалуй, не было сирени.

Занесенный снегом, быть может, всего-то на день-два, Фриц понимал, что нужно поразумней воспользоваться этим сроком.

— Ну вот, фройлейн Софи, ваше желание исполнилось, — сказал он, глядя, как она стоит у того же самого окна в Saale. Розовый детский рот приоткрылся, когда, сама того не зная, она жадно тянула кончик языка к хрустальным белым хлопьям по ту сторону стекла. Герр Рокентин, тем временем топавший мимо в сопровожденье Ханса и Георга, приостановился — спросить у Фрица о его штудиях. Каждого, кто ему попадался на глаза, всегда он расспрашивал о занятиях — привычка, усвоенная за время службы уполномоченным по набору войск под началом принца Шварцбург-Зондерхаузена. Фриц с жаром заговорил о химии, о геологии, о философии. Помянул и Фихте.

— Фихте нам объяснял, что существует одно лишь абсолютное «я», единая личность для всего человечества.

— Н-да, хорошо вашему Фихте говорить, — вскричал Рокентин. — А тут, в этом хозяйстве, у меня тридцать две личности на попечении.

— У папа́ никаких забот, — вставил Георг, — сегодня он главному садовнику был смерть как нужен, дать указания насчет заваленных канав, — а сам где-то охотился в лесу.

— Моя карьера в армии открылась, не на капустной грядке, — отвечал добродушно Рокентин. — Что же до охоты, я к ней вовсе не питаю страсти. А вышел я сегодня ни свет ни заря с ружьем, чтоб накормить свое семейство, — и, жестом фокусника, он извлек из кармана то, о чем, как видно, совсем было забыл: мертвых птиц, тесно нанизанных на бечевку. Казалось, их череда — некоторые застревали, пришлось тянуть и дергать — будет длиться вечно.

— Конопляночки! Надолго ли их хватит! — крикнул Георг. — Да я их по три сжую в один присест!

— Все считают, что мне делать нечего, — усмехнулся герр Рокентин, — а ведь, сказать по правде, теперь чуть ли не самая горячая пора, и одна из обязанностей моих — присматривать за тем, чтобы в продолженье рождественской ярмарки порядок соблюдался.

— Где эта ярмарка? — встрепенулся Фриц. Но ведь там не пофихтизируешь, — он спохватился, и — ни слова больше, молчу-молчу.

— Да в Гройсене, отсюда всего две мили, — крикнула Софи. — А больше здесь ничего и не случается, только вот летняя и осенняя ярмарка, и обе в Гройссене.

— И вы еще не бывали на Лейпцигской ярмарке? — спросил Фриц.

Нет, Софи никогда не бывала в Лейпциге. При самой мысли об этом глаза у ней просияли и раскрылись губы.

«Что, кого она мне напоминает?» — он думал. Эти буйные волосы, этот милый, вытянутый по лицу нос, совсем, совсем не в мать. И эти брови дугами. В третьем томе Лафатеровых Physiognomische Fragmente была иллюстрация, по гравюре Иоганна Генриха Липса[29] с Рафаэлева автопортрета, писанного в двадцатипятилетнем возрасте. Вылитая Софи. По гравюре, разумеется, цвета не узнать, ни оттенка кожи, только вот это выражение — райской кротости, и глаза — большие, темные, как ночь.

В те первые четверть часа у этого окна в Saale Фриц уже открыл ей свое сердце. «Теперь мне нужно узнать ее, — он думал. — Насколько будет это трудно?»

— Ежели мы решили соединить наши жизни, я хотел бы все о тебе знать.

— Да, но только не надо говорить мне «ты».

— Ну хорошо, не буду, впредь до вашего разрешения.

Он думал — нужно все же попытаться, хоть она и предпочла бы поиграть с меньшими братишкой и сестренкой. Все они сейчас были на широкой, длинной террасе между домом и садом, почти совсем расчищенной от снега. Мими и Руди, шумные, лихие, бежали рядом, толкая обручи, обитые железом.

— Lass das[30], фрайхерр, все равно ничего у вас не выйдет, — взвизгнул Руди, но, выросши в доме, где было много обручей, Фриц знал, что все у него выйдет, и, со всей силы, твердою, верною рукой запустил один обруч, потом другой, и они далеко полетели, почти исчезли из виду.

— Ну а теперь скажите мне, что думаете вы о поэзии?

— Я ничего о ней не думаю, — ответила Софи.

— Но вы не хотели бы ранить чувств поэта?

— Я ничьих чувств не хотела бы ранить.

— Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Ваша любимая еда?

— Капустный суп, — сообщила ему Софи, — и хороший копченый угорь.

— Какого мнения вы о вине и табаке?

— Их я тоже люблю.

— Так вы, стало быть, курите?

— Да, отчим меня угощал трубкой.

— А музыка?

— Ой, вот это я люблю. С полгода тому назад были в городе студенты, они играли серенаду.

— И что они играли?

— «Wenn die Liebe in deinen blauen Augen»[31]. Это, конечно, не про меня, у меня темные глаза. Но все равно было очень красиво.

Пение, ну да. Танцы, да, почти наверное, хотя на балы ее не вывозят, пока четырнадцати не исполнится.

— Вы помните, какой вопрос я вам задал, когда впервые вас увидел у этого окна?

— Нет, не помню.

— Я вас спросил, случалось ли вам думать о замужестве.

— Ой, я его боюсь.

— Вы этого не говорили, когда о нем шла речь тогда, у этого окна.

Но она повторила:

— Я его боюсь.

После того как Руди, а вслед за ним и хныкающая Мими опять вернулись, и опять были отвергнуты («Бедняжки! Совсем запыхались!» — сказала Софи), он спросил ее о вере. Она ответила с готовностью. Они, конечно, говеют, когда положено, а по воскресеньям в церковь ходят, но она не всему верит, что там говорят. Не верит в жизнь после смерти.

— Но, Софи, Иисус Христос вернулся ведь на землю!

— Ну, у него-то все хорошо получилось, — сказала Софи. — Христа я уважаю, но, если бы я сама вдруг стала ходить и разговаривать, когда уже умру, ведь это на смех курам!

— И что говорит ваш отчим, когда вы ему признаетесь, что не веруете?

— Он смеется.

— Но когда вы меньше были, что ваш учитель говорил? Был же у вас учитель?

— Да, до одиннадцати лет.

— И кто он был такой?

— Магистр Кегель, из семинарии, здесь, в Грюнингене.

— Вы его слушались?

— Один раз он на меня очень сильно рассердился.

— Отчего?

— Не мог поверить, что я так мало понимаю.

— И чего же вы не могли понять?

— Цифр и чисел.

— Числа не трудней понять, чем музыку.

— Ах, да, но Кегель меня побил.

— Не может такого быть, Софи!

— Нет, правда, он меня ударил.

— И что же сказал на это ваш отчим?

— Ах, ему нелегко пришлось. Учителя ведь надо слушаться.

— И что же магистр Кегель?

— Забрал деньги, которые ему причитались, и ушел из дому.

— Но что же он сказал?

— «On reviendra, mamzell»[32].

— Но он не вернулся?

— Нет, а теперь-то уж поздно мне учиться. — Она взглянула на него с легкой опаской и прибавила: — Вот если бы я чудо увидала, как в древние времена люди видали, я бы больше верила.

— Чудо не заставит верить! — выпалил Фриц. — Вера сама — вот чудо!

Он видел, что, как ни силится она его понять, вид у ней удрученный, и продолжал:

— Выслушайте меня, Софи. Я расскажу вам, что я перечувствовал тогда, когда я вас увидел у этого окна. Когда мы вдруг видим иных людей, иные лица… иные глаза в особенности, их выраженье, иные жесты, когда услышим иные слова, мысль обретает значение закона… и смысл жизни нам вдруг ясен, и нет уже самоотчужденья. И наше «я» на миг освобождается от вечного давленья перемен… Вы понимаете меня?

Она кивнула:

— Да, понимаю. Я уже такое слышала. Некоторые люди вновь и вновь рождаются на свет.

Фриц не сдавался:

— Я не совсем то имел в виду. Но Шлегеля тоже занимает переселенье душ. А вы — вы хотели бы родиться снова?

Она призадумалась. Потом:

— Да. Только чтоб у меня были светлые волосы.

Герр фон Рокентин уговаривал молодого Харденберга еще остаться. Пусть и заметил, что отпрыск старинного рода приволокнулся за падчерицей, он вовсе против этого не возражал, а впрочем, не в его природе было хоть что-то не одобрить. Фрау фон Рокентин, безмятежная и, кажется, в цветущем здравии, хоть и обложенная несчетными подушками, тоже кивала благосклонно. Впрочем, она упомянула, что старшая сестра Софи, Фридерике фон Мандельсло, скоро приедет домой, надолго, и составит Софхен компанию.

— Да, хорошо бы все они вернулись, — объявил Рокентин. — Разлука горька! Не так ли поется в Вене в конце года, когда разъезжаются студенты?

— Именно так, — сказал Фриц, и Рокентин, голосом глубоким, как третья штольня медной выработки, но с вовсе неуместной веселостью, завел жалостную песню:

— Scheiden und meiden tut weh…[33]

— А теперь, покидая гостеприимный кров ваш, я хотел бы заручиться вашим позволеньем написать к вашей падчерице письмо, — сказал Фриц.

Рокентин прервал пение и, собрав все скромные остатки своего чувства ответственности, сказал, что возражений не будет, если мать первая его вскроет и прочтет.

— Да-да, конечно. И я хотел бы, чтобы ей, если вы сочтете это уместным, было разрешено ответить.

— Разрешено! Да ежели бы только за этим дело стало — я разрешаю!

Фриц в дневнике писал: «Я не могу ее постичь, я не знаю ее меры. Я люблю то, чего не понимаю. Я весь — ее, но сама она не знает, нужен ли я ей. Все отчим на нее влияет, и теперь я вижу, что веселость так же беспощадна, как и набожность. Недаром она мне сказала, что хотела бы всегда видеть меня веселым. Он ведь и трубку ей давал курить.

Август Шлегель пишет, что „форма механистична, когда внешней силой, случайным приложеньем она навязана извне: так мы, к примеру, придаем некий образ мягкой массе с тем, чтобы она его хранила, отвердев. Форма же органическая — прирождённа; развивается изнутри и достигает завершенности после того, как вполне развился зародыш“.

Вот то же и моя Софи. Я не хочу менять ее, но, признаюсь, хотел бы сознавать, что, в случае нужды, и мог бы. Однако за те двенадцать лет, когда не знала вовсе, живу ли я на свете, она „достигла завершенности“. Я был бы счастливей, когда бы видел хоть какой-то путь к тому, чтобы она поняла меня.

Решить, что она не верит в будущую жизнь. Какой неслыханный, какой дерзкий вызов.

Она сказала: „Вы мне нравитесь, нет, правда“.

Она хочет для всех казаться милой, но не хочет ни к кому приноровиться. Ее лицо и тело, ее радости, здоровье — вот о чем любит она говорить. Ее собачки. Проснулся ли в ней темперамент? Ее боязнь привидений, и винопитие. Эта ее ладонь на щечке».

— Фриц!

Эразм нагнал брата, взбегая по правому пролету главного крыльца, оттесняя Луку, его метлу.

— Фриц, я ее видел, да, видел, я был в Грюнингене! Я говорил с твоей Софи, и с ее подружкой говорил, и со всем семейством!

Фриц стоял, как заледенев, а Эразм кричал:

— Лучший из братьев, она никуда не годится! — И, сам коротенький, облапил длинного брата. — Совсем, совсем не годится, Фриц, милый Фриц! Добродушная, да, но по уму она никак тебе не ровня. Великий Фриц, ты же философ, ты поэт.

Лука исчез, вместе со своей метлой поспешая к кухонной двери, чтоб повторить все, что услышал.

— Кто тебе позволил заявляться в Грюнинген? — проговорил Фриц, все еще почти спокойно.

— Фриц, она глупа, твоя Софи!

— Ты спятил, Эразм!

— Я ничего не спятил, лучший из всех Фрицев!

— Кто тебе позволил, я спрашиваю…

— У нее пустая голова…

— Лучше молчи!..

— Пустая, как новенький горшок. Фриц…

— Молчи!

Эразм не унимался. И вот, у главного крыльца, на Клостергассе, оба уже барахтались в снегу, и народ Вайсенфельса, бредя неспешно мимо, возмущался так же, как, бывало, выходками Бернарда у реки. Старшие сыновья Харденберги, гордость фрайхерра, — и чуть ли не на кулачках дерутся.

Эразм из них двоих был куда больше удручен. Пар, как из кипящего чайника, валил из него на морозе. Фриц без усилья его вдавил в железные перила.

— Я знаю, Junge[36], ты хочешь мне добра, я в этом уверен. Твои чувства — братские. Ты думаешь, я обманулся красивым личиком.

— Не думаю я этого, — сказал Эразм. — Ты обманулся, да, но вовсе не красивым личиком. Она не хороша, Фриц, она и не хорошенькая даже. Я снова повторю, что она пустоголова, твоя Софи, но — мало этого, в двенадцать лет у ней двойной подбородок…

— Что это мальчики там говорят? — тревожилась фрайфрау. Ей разрешили перебраться с младенчиком из сумрачной супружеской опочивальни в комнату куда меньше, высоко, почти чердак, где иногда хранили яблоки и, несмотря на холод, все медлил яблочный, кисло-сладкий дух. Только кормилица да горничная, служившая фрайфрау еще когда та девушкой была, туда карабкались, тяжко скрипя ступенями, — ну и Сидония, конечно, взлетала легкими, веселыми шагами.

— Ах, Сидония, друг мой, не иначе, опять они там голоса возвысили, хоть уж и не так, как вчера… Скажи, о чем там Фриц толкует?

— О духовной благодати, матушка.

Услышав этот пароль Гернгуттеров, фрайфрау успокоилась и вновь откинулась на крахмальные подушки.

— А ты в библиотеке порядок навела — отец, знаешь, любит, чтобы…

— Ну да, ну да, — приговаривала Сидония.

— Вот ты скажи мне, как по-твоему, стал Кристоф получше?

Сидония, большой знаток, ловко развернула шаль за шалью и осмотрела хиленького братца. Тот глянул на нее сурово, по-мужски, и она просияла:

— Да, он стал гораздо лучше.

— Слава тебе, Господи, слава тебе, Господи, а знаешь, не надо бы такого говорить, тоже ведь она крещеная душа, но не люблю я эту кормилицу.

— Я тотчас с ней переговорю, — встрепенулась Сидония, — и ушлю ее обратно в Эльстердорф.

— И потом?.. — Сидония решила было, что мать обеспокоена заменой, но оказалось — нет. — A-а, вы хотите перебраться вниз, в свою спальню. Нет, рано вам еще, вы слабы еще для этого. Сейчас я кофий вам пришлю.

Фрайхерр блюл старинный обычай, с которым в Вайсенфельсе многие уже распрощались, — Рождественского подведения итогов. Мать беседует с дочерьми, отец с сыновьями, сначала говорят о том, что не понравилось им в поведении детей за протекший год, что более всего понравилось. А дальше молодые Харденберги должны были, как на духу, поверять родителям все то, о чем следовало рассказать, но что они весь год таили. Фрайфрау слишком была слаба, чтобы исполнить этот долг, фрайхерр же, предполагали, из Артерна не поспеет вовремя. Но он вернулся — и точно к назначенному часу.

Сочельник выдался безветренный, хрустальный. Весь день носило эхо стук дверного молотка от кухни по дворам. Никогда, никто, придя за милостыней к Харденбергам, с пустыми руками, бывало, не уйдет, но нынче ожиданья возрастали. В Обервидерштедте — там приходилось потрудней. Дом стоял у самой границы, а тех, кто не имел прав на въезд в Пруссию и кто, сказать по чести, не был нужен ни одной стране — отслужившие солдаты, странники, бродячие артисты, побирушки, — всех несло к границе, как сносит ил и мусор к берегу реки. В Вайсенфельсе же были только городские бедняки, городские сумасшедшие да девушки, обманом обрюхаченные, которым не хватило средств на услуги творящих ангелочков подпольных повитух. Эти девушки являлись у кухонной двери, только когда совсем стемнеет.

В библиотеке — свечи, прикрепленные к каждой веточке еловых лапок, ждали огонька. Столики покрыты были белыми скатертями, для каждого — свой столик. И на каждом — румянозапеченной миндальной массой выложено имя. Подарки сами не были помечены. Сам догадайся, кто даритель, а то и вовсе не узнаешь.

— А что мы в этот сочельник будем петь? — спросил Карл.

— Не знаю, — ответила Сидония. — Папаша любит Райхардта[39].

— Бернард, — сказал Карл. — Не вздумай съесть эти миндальные буквы.

Бернард оскорбился. Он уж два года, как разлюбил сласти.

— Еще я вот что вам скажу, — объявил Бернард. — Это последний год, когда меня заставят петь дискантом. Зрелость на носу.

— А я вот что хотел бы знать, — крикнул Эразм. — Я от тебя хочу услышать, наш милый Фриц, что ты скажешь отцу, когда он спросит с тебя отчет за прошедший год. Ты знаешь, и я тебе писал, что на меня ты всегда и во всем можешь положиться. Но скажешь ли ты ему, как мне сказал, что не только ты влюблен, в том нужды нет оправдываться, как птице нужды нет оправдываться в том, что она летает, но что влюблен ты в двенадцатилетнюю девчушку, которая хохочет, сквозь растопыренные пальцы глядя на пьяного в снегу?

— А мне ничего не рассказал, — с упреком протянул Карл.

Бернард, хоть и был привязан к Фрицу, всегда с восторгом предвкушал всякого рода конфузы.

— Я ничего ему не расскажу такого, что недостойно Софи, — объявил Фриц. — Имя ее значит мудрость. Она моя мудрость, она моя истина.

— Фройин, свечи! — вбегая в дверь, вопил Лука. — Ваш почтеннейший батюшка спускаются в библиотеку!

— Да-да, Лука, ах, помоги же мне. — Лука оставил дверь открытой, и все увидели: слуги в полном сборе квадратиками фартуков белеют в сумраке прихожей. В Грюнингене в такой праздник дым стоял бы коромыслом, — не то на Клостергассе.

А в библиотеке — от огоньков на лапнике бежали тени по стенам, по потолку. В тепле все задышало еще вольней и глубже, густей, смолистей, зеленей. И по столам, наваленные на блестящих жестяных листах, пускали искры золоченые каштаны и птицы в клетках, куклы из белого мякиша, молитвенники, Фрицевы игольники, крошечные бутылочки Kolnischwasser[40], вышивки Сидонии, безделки, резаные из ивы и березы, перочинные ножички, и ножницы, и ложки с черенками, уж до того замысловатыми, что в руку не возьмешь, печатки и гравюрки. И в сравненье с этим веселым блеском — каким усталым, загнанным, изнеможенным, несмотря на всю круглость свою, было лицо фрайхерра Харденберга. Он остановился у дверей, давая распоряжения Луке, и Фриц сказал Карлу:

— Он стар, а я — я ничего не делаю, чтобы ему помочь.

Фрайхерр вошел и, совершенно противу обычая, уселся в кресла. Семейство смотрело на него во все глаза. Всегда в сочельник он становился за этой обитой кожею конторкой, расчищенной от подарков и свечей, — в самой середине библиотеки.

— Что это он? — пробормотал Эразм.

— Не знаю, — шепнул Фриц в ответ. — Шлегель говорит, что Гёте тоже себе купил такие кресла, но, сидя в них, он теряет способность думать.

Отец заговорил и, словно отбивая такт, он ударял ладонью по глубокому подлокотнику.

— Вы ждете, что я стану рассматривать ваше поведение за прошедший год, ваши успехи, оплошки ваши. Вы ждете, что стану вас расспрашивать о том, что вы еще не открывали мне. Вы собирались — да что! в том долг ваш, — правдиво мне ответить. В этот сочельник, сочельник 1794 года, я исповедей от вас не жду, я вам не стану задавать вопросы. И что причиной? А то, что будучи в Артерне, я получил письмо от стариннейшего друга своего, от прежнего Предигера у братьев в Нойдитердорфе. Письмо рождественское, и в нем он мне напомнил, что мне пятьдесят шесть лет, и уж недолго мне осталось бременить собою землю, таков закон природы. Предигер наставляет меня не укоризны ради, нет, он мне напоминает, что день этот — день несказанной радости, когда все люди, мужчины и женщины, становятся не более, но и не менее, как дети. А потому, — прибавил он, тяжелым взглядом обводя сверканье и блеск деревянных ложек, золотых орехов, — и сам я в этот священный день стал совершенно, как дитя.

Ничего менее детского, чем взрытое морщинами, широкое лицо фрайхерра под высокой лысиной, нельзя было себе представить. Предигер, как видно, и не пытался. Братья, обученные радости, верно, забывали о том, как трудна бывает радость, а многие совсем ее не знают. Фрайхерр фон Харденберг с усильем поднял взгляд, упертый в стол.

— А музыка — у нас разве не будет музыки?

Бернард, разочарованный нежданной отцовой мягкостью, утешенный, однако, смущенным видом старших, взобрался на библиотечную стремянку, рассчитанную на достиженье самых верхних полок, и запел, голосом еще совсем детским, нежнейшей чистоты. «Родился Он, Его возлюбим».

Ангельский голос стал сигналом для ждавших под дверью слуг, и все вошли, внесли двухлетнюю Амелию, которая смело тянулась ко всему, что блестит, и толстый сверток, в глубине таивший младенца Кристофа. Пламя уже подбиралось к веткам, свечи оплывали, и шипели, и плевались, и пускали сладкий, тонкий дым, когда Сидония невозмутимо их гасила. Все стихло — в дрожащих пятнах тьмы и света все отыскивали свои столы.

Эразм был с Фрицем рядом.

— А теперь — что ты скажешь отцу?

А ничего. Фриц привык благодарно принимать то, что пошлют Судьба и Случай, а потому он воспользовался случаем и ничего не сказал. Отчуждение Эразма печалило его куда больше, нежели разлад с отцом.

В Нойдитендорфе научился он, хотя сам думал, что ничему учиться там не хочет, по примеру моравских братьев чтить случай. Случай — есть то же проявленье Божьей воли. Останься он среди братьев, жену, и ту ему, глядишь, выбирали бы по жребию. Случаю было угодно, чтобы письмо Предигера поспело в Артерн раньше, чем ожидалось, и, благодаренье случаю, можно было отодвинуть разговор о женитьбе на Софи ближе к тому времени, когда он сам сможет зарабатывать на жизнь. Но случай, Фриц хорошо знал это, всякую минуту мог вернуть отца ко всегдашней вздорной нетерпимости. Он ведь сам сказал, что весел, — сегодня, и надолго ль его станет.

На Сильвестерабенд[41], шесть дней спустя после Рождества, Фриц получил от Софи письмо.

— Она — моя мудрость, — сказал на это Фриц.

Явившись на день в Грюнинген — поздравить с новым 1795 годом, — Фриц спросил у хаузхерра Рокентина:

— Отчего ей невозможно больше ко мне писать? Разве я так опасен?

— Милый Харденберг, ей невозможно больше писать оттого, что она еле-еле писать умеет. Пошлите за ее учителем, его порасспросите! Конечно, ей бы следовало побольше заниматься, ха-ха-ха! Небось бы научилась письмецо любовное грамотно настрочить.

— Грамотность мне не нужна, мне нужно, чтоб они были куда длинней.

Следующее письмо от Софи гласило:

Когда он опять был в Грюнингене, крепкая белокурая женщина вошла в комнату с ведром в руке.

— Господи, совсем из ума вон, и зачем оно мне понадобилось, — и она плюхнула ведро на крашеные доски.

— А это моя старшая сестра Фридерике, — заторопилась Софи. — Она теперь фрау лейтенант.

Совсем не в мать, думал Фриц, и на сестру нисколько не похожа.

— Фрике, а он вот хочет, чтобы я ему еще письмо написала.

— Нет, фрау лейтенант, — сказал Фриц, — я хочу, чтобы она мне написала много сотен писем.

— Что ж, попытка не грех, — сказала Мандельсло, — но для этого чернила понадобятся.

— А в доме нет их? — отозвался Фриц. — Вот и у нас такая же история, то мыло все вышло, то еще что-нибудь такое.

— У нас всего в избытке, — сказала Мандельсло. — Чернила есть у отчима в кабинете, да и в других комнатах. И везде мы можем брать все, что нам заблагорассудится. Но Софи чернилами пользуется редко.

Софи вышла. Оставшись наедине с крупной, белокурой особой, Фриц уступил порыву и тотчас к ней обратился за советом.

— Фрау лейтенант, полагаете ли вы уместным мне спросить у вашего отчима о согласии его на мою помолвку с…

— Ну, тут я совсем вам не советчица, — сказала она спокойно, — сами глядите, достанет ли у вас смелости. Хитрость вся не в том, о чем просить, но в том, чтоб выбрать время. Полагаю, и мнение вашего батюшки тоже следует принять в расчет.

— Разумеется, — сказал Фриц.

— Ну и пусть они уютно усядутся вдвоем, выкурят по трубочке. — Фриц пытался и не мог вообразить подобную картину. — Таким манером все может быть улажено без слез. Мой-то супруг был сирота. Ему, когда явился к отчиму меня сватать, не нужно было принимать в расчет никого, кроме сестры-вековухи, но с ней все просто, он ее содержит.

— Благодарю вас за совет, — сказал Фриц. — А знаете, женщины, мне кажется, лучше понимают дело жизни, чем мы, мужчины. Мы их лучше нравственно, зато они могут достигнуть совершенства, мы — не можем. И это несмотря на то, что они вдаются в подробности, мы же — обобщаем.

— Уж я такое слышала. И чем подробности вам не угодили? Тоже ведь и подробностями кто-то должен заниматься.

Фриц мерил шагами комнату. Разговор на него так же действовал, как музыка.

— Более того, — он говорил, — в каждой женщине, я верю, есть то, в чем Шлегель столь многим мужчинам отказывает, — прекрасная душа.

— Очень возможно, — согласилась Мандельсло. — А что думаете вы о моей?

Сказала, и сразу осеклась, и будто не она сказала. Фриц меж тем подошел почти вплоть к ней, к ведру, уставил в нее свой блестящий, диковатый взгляд.

— Не смотрите на меня так! — вскрикнула она. — Я совсем тупая. И муж тупой. Мы с ним двое тупых людей. Да что с нас возьмешь! О нас только подумать, и вы расплачетесь от скуки.

— Но я не нахожу…

Она прикрыла себе уши руками.

— Нет уж, молчите! Мы, тупые, согласны, чтобы умники правили миром, и мы готовы работать по шесть дней в неделю, лишь бы у них дело спорилось, лишь бы сами понимали, что творят.

— Не обо мне речь! — вскрикнул Фриц. — Речь о вашей душе, фрау лейтенант.

Но тут воротилась Софи, без пера, без бумаги и чернил. Заигралась с какими-то новыми котятами у горничной в кладовке.

— A-а, так вот они где, — обрадовалась Мандельсло. И сразу вспомнила, зачем несла это ведро: котят топить. В подобных случаях слуги малодушно увиливают от исполненья собственного долга.

Каролина в жизни не видела Эразма, но еще он стоял у двери, еще слуга о нем не доложил, а уж она знала, кто он такой. Низкорослый, щуплый, и круглое лицо, и глаза — не большие, не сияют, но это — брат Фрица. И еще она знала, она слышала: ему время возвращаться в Хубертусберг, к началу нового семестра, и, кажется, он даже опоздал.

Селестина Юста и Рахели дома не было. Сейчас обоих занимала покупка садового участка, совсем близко от их улицы, рукой подать. Там они будут выращивать спаржу и дыни, и построят садовый флигель — Парадиз земной. А потому они отправились к соседям пить кофий и — обсуждать свой план, уже и так всем известный до наимельчайшей подробности. Каролину, разумеется, тоже приглашали. Но в последнее время она редко выходила из дому.

— Кроме меня вас, боюсь, и принять некому, — она сказала. — Брат ваш, конечно, все живет у нас, но он сейчас поехал в Грюнинген.

Эразма сюда несла волна приязни, порыв сочувствия к Каролине, верней, к той Каролине, какую он вообразил, в согласии, конечно, с отношением к ней Фрица. Вдобавок ему загорелось разделить свое смятенье оттого, что в жизнь вторглось такое существо, как эта Софи, разделить с той, которая заведомо его поймет. И в то же время он хотел разузнать побольше о девчонке: последний разговор с братом не оставлял надежд из него самого выудить еще хоть слово, ни даже в письмах.

— Фройлейн, я с вами буду говорить со всею откровенностью.

Она просила называть ее Каролиной.

— Вы хорошо знаете замок Грюнинген, не так ли? Ваш дядюшка Юст часто там бывает и, конечно, брал вас иногда с собой.

— Брал, да, — сказала Каролина. — Но что хотелось бы вам узнать, и…

Но Эразм перебил:

— Что вы о ней думаете? Что она, собственно, такое?

— Я, конечно, более дружна со старшею сестрой, но та теперь вышла замуж и уехала.

— Скажите мне всю правду, Каролина.

Тогда она спросила:

— И вы никогда не видели Софи фон Кюн?

— Видел. Явился в замок Грюнинген и постучался у дверей, как постучался к вам. Забыл о приемах порядочного человека, забыл об оправданьях своим поступкам. Я, кажется, с ума схожу.

— Стало быть, вы ее видели. Скороспелая, в некотором роде. Изящная походка. И волосы хороши, темные волосы, это сильный пункт. — Впервые она взглянула прямо в лицо ему. — Как он мог?

— А я-то ждал, что вы мне объясните. Я сюда явился в надежде, что вы мне ответите на этот вопрос, а еще оттого, что…

Каролина нашла в себе силы, тряхнула колокольчик.

— Пусть нам принесут чего-нибудь подкрепиться, хоть мы не голодны.

— Конечно, не голодны, — подтвердил Эразм, однако, когда угощение явилось, он ел Zwieback[42] и пил вино в свою меру.

Ему двадцать, только двадцать лет, она думала. Ему меня жалко. Никогда уже не будет он так сочувствовать другому человеку, которого совсем не знает. Но мне не нужно, чтобы меня жалели.

— Погодите минуточку, — она сказала. И оставила его одного, и он не знал, что делать, — есть одному в комнате неловко было, — и вернулась со стихами, которые прислал ей Харденберг.

Эразм сидел, униженный, смущенный — не передать словами.

— Вчетвером, Каролина, я так понимаю — вчетвером — за этим вот столом. Стало быть, есть кто-то еще, кого вы знаете и любите.

— Так сказано в стихах, — уклончиво отвечала Каролина. — Вот, сами можете прочесть, если угодно.

Она ему передала стихи: слова разлетались по двум страницам сразу.

— И расточительность какая! Оборотик пропадает.

— Он и всегда так пишет.

— А вы ведь думали, я в Харденберга влюблена?

— Прости меня, Господи, я думал, да, — наконец-то выдавил из себя Эразм. — Он о вас так часто говорил… Я, видно, слишком восхищаюсь братом. Вот и попритчилось, будто бы все к нему питают те же чувства. Истинно рад, что обманулся… но ведь мы оба будем точно так же относиться к… Не думайте, я не буду несправедлив к девчонке, и… Каролина, вы только поймите меня правильно, хоть мы с Фрицем были так близки, я знал всегда, что придет день, когда он во многом будет для меня потерян, и я всегда надеялся, что, когда этот день придет, я сумею довольствоваться тем, что останется на мою долю, но, Каролина, разочарование должно иметь пределы… и… хоть мы, конечно, будем точно так же относиться к…

Каролина закрыла лицо руками.

— Как он мог? Как он мог?

Января 8 дня

Нынче снова мы были одни и все и больше ничего.

Марта 17 дня 1795 года был тринадцатый день рождения Софи. За два дня до этой годовщины она обещала Фрицу выйти за него замуж.

16 июня Карл, всегда отличавшийся предупредительностью, прислал два золотых кольца из Лютцена (где он стоял) брату в Теннштедт.

21 августа снова он писал из Лютцена, где, по словам его, он «прозябал» по заключении Базельского мира[43].

«Шлю тебе стремя со стременным ремнем в придачу, и две соломенные шляпы, из которых на одной я оставил ленту, ибо сие есть новейшая мода. Другую можно носить в согласии с собственным вкусом». Одна шляпа предназначалась Эразму для передачи Каролине, вторая Софи; пусть Фриц сам распределит. Посылалась еще корзинка для шитья — матушке, и, повторно, Фрицев золотой перстень, отосланный обратно в Лютцен и ныне гравированный, как Фриц просил, одною буквой «с». Работы этой не мог исполнить золотых дел мастер ни в Теннштедте, — месте глухом, где о моде на соломенные шляпы не слыхали, где даже в лавках соломенные шляпы не водились, — ни, уж тем паче, в Вайсенфельсе, где поднялся бы шум, пошли бы толки. У фрайхерра Харденберга всё не испрашивали благословенья. Самое имя Софи фон Кюн при нем не поминалось.

У Рокентинов, напротив того, можно было и не испрашивать благословенья. Они были рады-радешеньки новому счастью в доме. Фрица позвали в крестные к маленькому Гюнтеру. Георг толковал ему, что, раз надумал жениться, сам Бог велел купить нового коня. Гауля давно пора пустить на кошачий корм.

Хаузхерр Рокентин, как ни странно, ничуть не оскорблялся мыслью, что Харденберги могут его счесть себе неровней. «Мала она еще замуж выходить. Наладились ли регулы у ней — и то ведь я не знаю. Вот исполнится пятнадцать — тогда все затруднения и решим».

Фриц подумывал, не сделать ли Селестина Юста, доброго отцова друга, своим доверенным лицом, не попросить ли его посредничать между Грюнингеном и Вайсенфельсом.

— Э-э, попросить-то можно, да что толку, — добродушно возразил ему на это герр Рокентин. — Крайзамтманн, как ты, может быть, заметил, меня считает дураком.

Фриц решил найти мастера помоложе. Решил найти такого мастера, чтоб душу вкладывал в работу, и — остановил свой выбор на Йозефе Хофманне из Кёльна, которого присоветовал Северин.

Хофманн явился в Грюнинген в конце лета, когда еще хороши дороги, и вечерний свет, и с собой привез ранец, чемодан, кисти, папки. За работу положено было ему шесть талеров, и Фриц намеревался их выручить от продажи кое-каких своих книг. Самого Фрица в Грюнингене не было: занят был сверх всякой меры, но намеревался выбраться при первой же возможности. Художник припозднился, затем, что припозднился дилижанс. Рокентины в полном сборе сидели за столом. Все были извещены о портретисте, но и не думали его дожидаться.

Слуги вносили уже супы, один из пива, сахара, яиц, один луковый с ягодами шиповника, один хлебный на капустном отваре, один из коровьего вымени, приправленного мускатным орехом. Было здесь и тесто, замешанное на масле буковых орешков, и селедка маринованная, и гусь под паточным соком, и крутые яйца, и яблоки, запеченные в тесте. Весьма опасно — уж в чем-чем, а в этом немецкие доктора все соглашались — не содержать желудок постоянно битком набитым.

Приятного аппетита!

Горы, Альпы, вареного картофеля в длинных струях пара стояли в самом центре стола, так, чтобы каждому удобно было в них целиться серебряною вилкой. И очень быстро, как под лавиной, горы разваливались, оседали.

— Ой, вы только не смотрите на меня сейчас, Herr Maler[44], — Софи кричала через стол. — Не разглядывайте вы меня так, а то у меня сейчас рот будет набитый.

— Любезнейшая фройлейн, никогда я не стану делать ничего подобного в первые минуты знакомства, — сказал спокойно Хофманн. — Я оглядываю стол, только и всего, определяя наличие или отсутствие истинной души во всех присутствующих.

— Ах, Gott, вот уж я не думаю, чтобы вас куда-то приглашали обедать дважды! — сказала Мандельсло.

— Хочу вам дать один совет, — сказал герр Рокентин, перегибаясь к центру стола, чтобы поддеть еще картофелину. — Это моя старшая приемная дочь. Не отвечайте ей, если то, что она сказала, вам обидно.

— Что тут обидного? Я только думаю, что фрау лейтенант художников совсем не понимает.

— Мы знаем Харденберга, — сказала Мандельсло. — Он поэт, а это то же самое, что и художник. Правда, мы и его еще не очень понимаем.

И хаузхерр и жена его были оба «от земли». Сельские жители. Художник Йозеф Хофманн родился и воспитывался на задворках Кёльна. Отец его, дамский сапожник, пристрастился к пьянству и утратил всё искусство, которым обладал. Хофманн поступил в Дрезденскую академию в числе беднейших студентов, да и сейчас перебивался с хлеба на воду, сбывая свои сепией рисованные дали, излучины реки и убедительно жующие рыжие стада. После таких набегов на природу его опять манили скученность и грязь родного места. Здесь, в замке Грюнинген, он себя чувствовал чужим. Поглощать в таких количествах съестное он не умел, был не приучен, и он не понимал, кто все они такие — люди за столом. Но нет и нет, он не желал сдаваться. Пришел мой час, своего случая я не упущу. Мир еще увидит, на что я способен.

Он все понял: солнечный свет будет обливать стоящую фройлейн Софи, — только что кончилось детство, она на пороге счастья, осуществления судьбы; дополнит же портрет сестра, солдатская жена, — притулившаяся в тени жертва бабьей доли. Да, и еще надо будет их попросить, чтобы позировали подле одного из мелких памятников при дороге, он таких много заприметил на пути в Грюнинген. Теперь они служат межами и скоту полезны — скот чешется об них. Надписи пусть будут видны, но неразборчивы в косых лучах. Все эти идеи так у него роились, теснились в голове, нахлынули с силой поэзии самой, что он, отложивши нож и вилку, вдруг сказал — вслух, совсем не в лад тому, что говорилось за столом:

— Да-да, там, именно там.

— Где? — спросила фрау Рокентин, наконец увидев в нем еще один предмет для своего сочувствия.

— Я хотел бы изобразить обеих дочерей ваших подле фонтана, они будут сидеть на каменных ступенях — побитых, стертых временем ступенях. Вдали пусть будет промельк моря.

— От моря-то мы далеконько, — проговорил с сомненьем Рокентин. — Оно отсюда эдак миль за сто восемьдесят. На предмет стратегии это всегда будет для нас беда.

— Мне дела нет до ваших стратегий, — объявил юный художник. — Кровопролитие меня не занимает. А кроме этого, вне этого — о чем говорит вам море?

Но никому из присутствующих ни о чем оно не говорило — соленая вода, и только. И никто — кроме разве Рокентина, который стоял когда-то в Ратцебурге с Ганноверским полком, — никогда не видел моря.

Фрау Рокентин сказала безмятежно, что, когда она еще молоденькой была, морской воздух считался страсть каким вредным для здоровья, а что уж там на этот счет постановили доктора теперь, ей неизвестно.

Все в доме недоумевали, как это фройлейн Софи заставят сидеть смирно, да еще столько, сколько нужно. Миниатюрщик-то, родич пожилой, ее совсем не заставлял сидеть, просто обвел ее тень на куске картона. Хофманн покамест сделал несколько летучих набросков: фройлейн фон Кюн бежит, фройлейн фон Кюн наливает из кувшина молоко. После чего он, кажется, впал в глубокую задумчивость и почти не выходил из своей комнаты.

— Хоть бы уж Харденберг скорей приехал, — вздыхал Рокентин. — Мы рады этому художнику и, я полагаю, хорошо сделали, отведя ему одну из верхних сушилен под мастерскую, но не могу сказать, чтоб он себя здесь чувствовал как дома. Ну, женщины-то уж, небось всё это уладят.

Под «женщинами» он разумел, конечно, Мандельсло, но и ту Хофманн вывел из терпения.

— Он же обучался, кажется, как обучается сапожник союзки ставить, или солдат — стрелять врагов. Так пусть уж взялся бы за карандаши и кисти, да приступил к работе.

— Так-то оно так, да видно, он сходства не ухватывает, — говорил Рокентин. — Этому не обучишься, с этим родиться надо. Вот каким манером все ребята — Дюрер, Рафаэль, все эти ребята — свои деньги зарабатывали.

— Не думаю, чтобы Хофманн до сих пор много денег заработал, — усомнилась Мандельсло.

— Тут-то вся и хитрость. У них денег куры не клюют, только они вида не показывают, ну, если сходство умеют схватывать.

Софи жалела Хофманна, и по привычке утешать, перенятой от матери, просила его показать привезенные с собой рисунки и расхваливала все подряд, — они ей и в самом деле представлялись чудом мастерства. Хофманн в конце концов вздохнул:

— Вы и сами рисовать учились, я уверен, достойнейшая фройлейн. Вы должны мне показать свои работы.

— Нет, ничего не выйдет, — ответила Софи. — Как учитель рисования уехал, я всё порвала.

«И вовсе она не так глупа», — подумал Хофманн.

Фриц не решался взять с собой художника на Клостергассе, где он непременно проговорился бы родителям насчет Софи. Делать нечего, пришлось его выпроводить из «Дикаря» и усадить в дилижанс, который отправлялся в Кельн.

Сразу идти домой Фрицу не хотелось, и он тихо побрел прочь из города и забрел на кладбище, которое так хорошо он знал. Вечер уже вовсю синел над ясной желтизной, и северное небо стояло легкое, сквозное, и делалось прозрачней и прозрачней, будто бы с тем, чтоб кончить откровеньем.

На кладбище вели железные ворота с золочеными вензелями по навершию. Муниципалитет Вайсенфельса предполагал расщедриться еще и на железную ограду, но покуда к воротам примыкал лишь деревянный палисад, кое-как уберегавший освященную землю от набегов пасторской скотины. Стоя по колено в пресвитерском навозе, коровы без любопытства смотрели на прохожих. Фриц шел мимо поросших травою всхолмий, вместе с зелеными межами почти уж канувших в туман. Как водится на кладбищах, валялись на земле забытые предметы — железная стремянка, корзинка для еды, даже лопата, — будто здесь непрестанно кипит работа, и вечно ей мешают. Кресты, железные, каменные, как прорастали из земли, и те, что меньше, стремились дотянуться до высоких. Иные повалились. Кладбище, в дни общих празденств служащее местом семейственных прогулок, заброшенным не назовешь, однако ж и ухоженным вы бы его не назвали. Повсюду торчали сорняки, бродило несколько гусей. Жалящие насекомые, взлетев с навозного двора, с кладбищенской земли, висели в нездоровом воздухе победной тучей.

Похрустывание и топот пасторских коров слышались и там, где старые могилы или пустые еще участки, отрезанные друг от друга загустевающим туманом, стали зеленеющими островами, стали зеленеющими покоями для одиноких дум. И на одном из них, чуть впереди, юноша, почти мальчик, стоял в прозрачной тьме, поникнув головой, весь белый, тихий и безгласный, сам как памятник. Вид его для Фрица был утешен, он знал, что юноша этот — хоть и живой, не смертен, но что теперь меж ними нет границы.

И Фриц сказал вслух:

— Мир внешний есть мир теней. Он забрасывает тени в царство света. Как все изменится, когда сокроется тьма, и тени минут. Вселенная, что ни говори, внутри нас. И путь ведет вовнутрь, всегда вовнутрь.

Он спешил на Клостергассе, с кем-то поскорее поделиться тем, что видел, но Сидония сразу сбила его вопросом, кто этот молодой человек, который так проникновенно говорил с ним в «Дикаре» — их Готфрид углядел. — О, это, видно художник, бедный! — Но почему же бедный? — удивился Фриц. — Да Готфрид говорит, у него в глазах стояли слезы. — И что ж портрет? Он написал его? — спросил Эразм. — Нет, — сказал Фриц, — у него не получилось.

Уж как он сам хотел простить Эразма. Они теперь обыкновенно ни словом не поминали о Софи. Фриц смотрел на брата, как на упрямого язычника.

— Но эскизы-то хоть есть? — спросила Сидония.

— Есть несколько эскизов, — ответил Фриц. — Так, легкие наброски — линия-другая, облако волос. Он заявляет, что ее нельзя нарисовать. Мой перстень — вот что меня тревожит, на нем предполагалось поместить уменьшенный портрет. А теперь я должен довольствоваться этой миниатюрой, будь она неладна.

— Никак не можешь оставить в покое свой перстень, — сказал вернувшийся из школы Бернард, бесшумными шагами вступая в комнату. — Вечно тебе надо гравировать его, опять гравировать. Без всякой гравировки лучше было бы.

— Да ты его не видел даже, — сказала Сидония. — Никто из нас не видел. — Она улыбнулась старшему брату. — А тебя, признайся, нисколько не печалит мысль о Том, что твою Софи нельзя нарисовать?

Еще всерьез не принявшись за работу, но заключив заранее по Артерну, каково придется ему хлебнуть, Фриц отправился в Йену, повидать друзей. Тридцать миль Гауль готов был одолеть, хоть и без особенного рвения.

— Харденберг, — говорила Каролина Шлегель, — сто лет, как в Йену глаз не кажет.

— Будем надеяться, что мы вдоволь его наслушаемся, как бывало, — протянула Доротея Шлегель, — пока он не свернет на Грамматишештрассе и не начнет распространяться про Абсолют.

Иоганн Вильгельм Риттер, частый гость у нее в доме, ей напомнил, что Харденберга нельзя мерить общей меркой, даже общей меркой Йены, где пятнадцать обитателей из двадцати — профессора.

— Для него нет истинной границы между видимым и невидимым. Все существующее тает в мифе.

— То-то и беда, — перебила Каролина Шлегель. — Бывало, он нам растолковывал, как с каждым днем мир все стремится к бесконечности. А теперь, мы слышим, вдруг занялся добычей и производством соли и бурого угля, а уж они-то в мифе не растают, пусть Харденберг хоть из кожи лезет вон.

— Сам Гёте управлял серебряными приисками герцога Веймар-Саксонского, — вставил ее супруг.

— И весьма неудачно. Гёте обанкротил эти прииски. Что до Харденберга, он, я полагаю, со своими прелестно справится, вот чего я не могу ему простить. Он станет наконец совершенно меркантилистиш. Женится на этой племяннице крайзамтманна, сам, глядишь, в свое время крайзамтманном заделается.

— Мне жаль, что он себе позволил стать мишенью для насмешек, — сказал Риттер.

— Но мы же не над философией его смеемся, даже не над этой соляной манией. А просто оттого, что у него большие руки-ноги, — сказала Каролина Шлегель. — Мы все его любим.

— Любим от души, — сказала Доротея.

Рокентины, у себя в Теннштедте узнала Каролина Юст, позвали Фрица в крестные к маленькому Гюнтеру, новому младенчику. «По рукам-по ногам опутать его хотят», — подумала она.

Эразм, единственный союзник, ей писал из Хубертусберга:

«Я готов смириться с тем, как уж изъяснял вам, что буду играть в жизни Фрица куда более скромную роль, и себя заранее убеждаю в том, что я уже смирился. Но ведь не с тем, не с тем, что его отнимет у нас жадное дитя. Казалось бы, раз Софи фон Кюн — дитя, она непостоянна, она еще переменит, глядишь, свое решение. А вот поди ж ты — я не могу сказать, чтобы мысль эта тешила меня».

Фриц вернулся в Теннштедт и сразу прошел на кухню, объявляя, что слишком пропылился на летних дорогах, чтоб сразу вваливаться в гостиную.

— А крайзамтманн где? Где фрау Рахель?

Где они — да какая тебе разница? — вертелось на языке у Каролины. Тебя так долго не было, ты можешь наконец поговорить с той, кто в самом деле тебя поймет. Не ты ли говорил, что мы — как две пары часов, поставленные на одно и то же время? Вслух она сказала:

— Они в садовом флигеле. Да! Он построен наконец.

— О! Надо взглянуть, — сказал Фриц. Он умывался у колодца, но, когда она накинула шаль, с глубокой нежностью прибавил:

— Милый Юстик, не надо думать, что я забыл, о чем мы толковали так недавно.

Каролина как раз думала, что он забыл все-все — или почти все. Потом, утершись полотенцем, он повторил:

— Никогда напрасно сердце не вздыхает, Юстик. — И она сама не знала, печалиться ей, или нет. Во рту стояла горечь — как смертная слюна.

Двадцать минут целых идти с ним вместе, к этому саду, — на задворках под названьем Runde[47]. Он ей предложит руку. Но ведь на каждом шагу соседи и знакомые станут приставать: «Ах, фрайхерр, никак вы из Йены воротились». — «Да, из Йены». — «Ах, мы так рады вас видеть в добром здравии, так рады, что вы из Йены воротились». А сами, как поутру встают в Теннштедте, так ввечеру, небось, там же ложатся спать — примерно восемнадцать тысяч раз подряд.

— А теплынь-то, теплынь, — неслось со всех сторон. — В этакую погодку, все бы жить и жить.

Участок Юстов был невелик и без деревьев, но они его купили уже возделанный, засаженный: овощи, жимолость, махровые розы. Сам флигель был построен так, как должны строиться флигели, заказанные одному из двух мастеров-плотников Теннштедта, и живописно обшит резными и позолоченными досками. Название не поражало скромностью: Der Garten Eden[48].

Юсты сидели в дымном облаке крайзамтманновой трубки, рядышком, на новенькой скамье, у новенького входа. Больше на скамье никто б не уместился. Тоже — общий замысел местных садовых флигелей. Оба смотрели блаженным взглядом в сторону Runde в удушливом, слоистом запахе: жимолость, хмель, табак.

— Привет вам, благословенная чета! — Фриц крикнул издали.

Юст и сам не мог бы отрицать: в последнее время он просто помешался на подробностях постройки. Он возил Фрица в Артерн — ради ученичества, чтобы слушал все внимательно, вникал в противоречья солеваров. Но хотя велел Фрицу вести дотошнейшие записи, домой вернулся он все с той же нетерпеливой, жадной мыслью о точном размещении Vorbau, портика для своего флигеля. Под каким углом будет туда заглядывать утреннее солнце? Солнца закатного, каждому известно, лучше избегать.

Даже теперь, пока Рахель расспрашивала о своих йенских приятельницах (без прежней легкой колкости, заметил Фриц), крайзамтманн опять свернул на свой Vorbau. Селестин Юст, всегда казалось Фрицу, знал, что такое довольство, но никак не страсть, — и потому мог быть сочтен счастливым человеком. Теперь Фриц понял, как он ошибался. Самое недовольство — вот что делало Юста поистине счастливым. Хотя, кроме как разрушив и снова перестроив весь флигель, с Vorbau уже решительно ничего нельзя было поделать, Юст не мог угомониться, он без конца достраивал и перестраивал его у себя в уме. Вселенная, что ни говори, внутри нас.

Софи к Фрицу: …У меня кашель и насморк, но мне, кажется, легче, когда я думаю о вас. Ваша Софи.

В Грюнингене, не успел Фриц уйти, Мандельсло спросила у Софи, зачем та помянула свою боль в боку:

— Сама же говорила — мы ничего ему не скажем.

— Он ничего не должен знать, — подтвердила Софи важно.

— Так зачем же ты сказала?

— Ну, хотела просто поговорить про это, пока он здесь. Он ничего не заметил, знаешь, Фрике, я смеялась, и он ничего не заметил.

К началу ноября боль не унялась. Это была первая серьезная болезнь Софи, собственно, вообще первая ее болезнь. Сначала думали не ставить в известность Фрица, но 14 ноября, в полдень, когда он вернулся в дом Юстов, горничная, девушка Кристель, внося ему кофий, сообщила, что его дожидается посыльный. Посыльный был из Грюнингена. Чувства у Кристель были смешанные: она хотела во что бы то ни стало удержать молодого фрайхерра в доме. Заявился, наконец, а стало быть, думала Кристель, он наш, он барышнин.

«Сначала я не очень испугался, — писал Фриц Карлу, — но узнавши, что она больна, — моя Философия больна, — я известил Юста (мы только-только начали с ним поверять счета) и без дальнейших объяснений отбыл в Грюнинген».

— Что ж я теперь фройлейн Каролине-то скажу, — разволновалась Кристель. — Оне вон на базар пошли.

— Скажешь точно то же, что мне сказала, она к этому точно так же отнесется, — был его ответ.

Боль у Софи в боку была первым признаком опухоли, сопряженной с чахоткой. Эти боли, считается, иногда проходят сами собой. Хофрат Фридрих Эбхарт надеялся на такой исход, он полагался на свой опыт. О браунизме он ничего не знал.

В своих «Elementae Medicinae»[49] Браун приводит таблицу возбудимости при всех видах расстройств, в которой идеальное соотношение означено цифрою 40. Фтизис, начальная стадия чахотки, в этой таблице далеко не достигает 40. Браун, следственно, в случаях фтизиса предписывал для поддержанья в пациенте желанья жить — разряды электричества, алкоголь, камфару, наваристые супы.

Ни одно из этих средств доктору Эбхарту на ум не приходило, меж тем диагноз он поставил верно. Оно неудивительно: каждый четвертый пациент доктора Эбхарта умирал чахоткой. Фройлейн фон Кюн молода, конечно, но молодость в таких случаях — не сильная подмога пациенту. У доктора Эбхарта не было случая послушать начало «Голубого цветка», но приведись ему такое, он бы мигом распознал, что сей цветок обозначает.

Кашель Софхен вскоре оттеснил Гюнтеров кашель в тень. При кашле этом ее так же распирало, как от смеха, и ей приходилось, бедной, не только боль терпеть, но и не хохотать.

А что, если бы боли вовсе не существовало? Когда они были все маленькие в Грюнингене, Фридерике, тогда еще не Мандельсло, но уже всегда при деле, соберет их, бывало, всех вместе после вечерни и рассказывает воскресную историю.

«Жил-был один честный купец, — она рассказывала, — и у купца у этого никогда не болело ничего, не то, что у нас с вами. От роду у него не болело ничего, и так дожил он до сорока пяти, и, когда заболел, совсем не догадался, звать доктора и не подумал, и вот однажды ночью слышит он: отворяется дверь, — сел купец на постели и видит в ярком лунном свете кто-то незнакомый входит в комнату, а это — Смерть».

Софи не могла понять, в чем суть истории.

— Вот повезло ему, да, Фрике?

— Ничуть не повезло. Боль для него могла бы стать остереженьем, он понял бы, что болен, а так — остереженья никакого не было.

— Не надо нам остережений, — галдели дети, — без них хватает непонятного.

— Но у того купца не осталось времени обдумать свою жизнь, покаяться.

— Каются одни старухи да говнюки! — орал Георг.

— Ты, Георг, несносен, — сказала Фридерике. — Тебя пороть бы надо в школе.

— Меня порют в школе, — сказал Георг.

Хофрат прописал: прикладывать к больному боку Софи припарки на льняном семени, и они были такие горячие, так жгли, эти припарки, что на коже оставался невытравимый след. Льняное семя пахло сквозным лесом, грузными мебелями, тяжелыми смазными сапогами ночного сторожа, — их бесперебойно поставляет муниципалитет, ведь сторож обходит улицы во всякую погоду, — еловой свежестью, сосной. Так ли, иначе ли, Софи понемногу полегчало.

«Liebster bester Freund[50], — писал Фрицу Рокентин, — каково поживаешь? Здесь у нас все идет опять по-старому. Софхен пляшет, скачет и поет, требует, чтобы ее везли на ярмарку в Гройсен, ест за обе щеки, спит, как сурок, держится прямо, как сосна, забросила отвары и лекарства, принимает ванну дважды в день здоровья ради и чувствует себя, как рыба в воде».

«Порой хотелось бы мне быть таким вот хаузхерром, — писал Фриц Карлу из Теннштедта, — всё ему трын-трава, однако ж то, что на сей раз он сообщает, есть истинная правда. Моя милая, моя бесценная Философия не спала ночей, горела в лихорадке, два раза у ней шла горлом кровь, она шелохнуться не могла от слабости. И этот хофрат — возможно, кстати, он дурак — подозревал воспаленье печени. А теперь — с двадцатого ноября — нам сообщают, да мы и собственными глазами можем убедиться, что всякая опасность миновала».

Он просил Карла прислать с надежным человеком две сотни устерсов — этих прямо в Грюнинген, для ублажения болящей, — а в Теннштедт, самому Фрицу, зимние штаны, его шерстяные чулки, его santés (теплые шарфы под камзол), материю для зеленой куртки, белый кашемир на камзол и штаны, и шляпу, и не одолжит ли его Карл своими золотыми эполетами. Он объяснит потом, зачем ему все это занадобилось, и он приедет в Вайсенфельс и там пробудет, пока der Alte[51] гуляет со старыми друзьями в Дрездене на ярмарке, как водится у них раз в году.

Странно — в Теннштедте была своя ярмарка, и даже, как водится, со своею особинкой — Kesselfleisch[52]: свиные уши, пятачки, обрезки сала со свиной шеи варятся в шнапсе, приправленном перечною мятой. Над большими железными котлами витает дух хлева, дух перечной мяты. Есть и музыка, с позволения сказать, и торговцы из окружных деревень выходят из рядов, и в пляс — ради сугрева. Каролина давно привыкла ходить на эту ярмарку, сначала ходила с дядей, потом уж с дядей и его женой, и на этот год опять туда отправилась.

— Эх, молодая еще, и всем взяла, да жаль суженого нет, свиным пятачком ее попотчевать!

Дядюшка сказал:

— Тебе бы не мешало, кстати, в замок Грюнинген понаведаться, поздравить их с выздоровленьем дочери. И почему ты на той неделе со мною не поехала, когда мне пришлось по делу быть у Рокентина?

Каролина никогда не спрашивала и сейчас не спросила, что думает дядя о Харденберговой помолвке — ведь он о ней, давно, конечно, знал, — и как он относится к тому, что фрайхерра держат в неведенье так долго. Ему и самому, она не сомневалась, неприятно таиться от старого приятеля, тем более фрайхерр ему доверился, поручил пригляд за старшим сыном. Но она не сомневалась и в том, что дядюшка, как большинство мужчин, считал лишь то, что облечено в слова — и лучше в слова написанные, — достойным своего вниманья.

Для посещенья Рокентинов крайзамтманн нанял коня, рессорную двуколку. Остановились в Гебезее, где господский дом принадлежал семейству Олдерхаузен — семейству, то есть давно почившей первой супруги фрайхерра. «Теперь имение в упадке. Н-да, не повезло».

В «Черном парне» спросил он шнапсу и внимательно оглядел племянницу, за несколько месяцев впервые, поскольку, любя ее, как прежде, благополучие и здоровье Каролины всецело поручил Рахели. Крайзамтманн чувствовал, что он как будто в чем-то виноват.

— Тебе, поди, надоело слушать про этот дом и сад, душа моя?

Она улыбнулась. Не в том, стало быть, ее печаль, — про себя отметил Юст. Надо иначе приступиться. У женщин — у них в разном возрасте разные печали, но что-то их уж вечно точит.

— Да, я вот все забываю тебе сказать, я в Треффурте, тому несколько недель, знаешь, видел твоего кузена Карла Августа.

Та же улыбка.

— И мою сестру, твою тетку Луизу, и я…

— И вы подумали, что из нас бы вышла неплохая парочка. Но я уж сколько лет не видала Карла Августа, и он меня моложе.

— А ни за что не скажешь, Каролинхен. Ты немного бледненькая всегда, но…

Каролина положила кусок сахару, налила немного воды себе в стакан.

— И не надо вам с тетей Луизой хлопотать о моей будущности, дядюшка. Уж подождите, пока все надежды минут и позади останется берег юности, печали.

— Это из поэмы из какой-то, что ли? — спросил Юст с подозрением.

— Да, из поэмы из какой-то, что ли. Сказать вам по правде, мне мой кузен совсем не нравится.

— Милая, сама же ты сказала, что уж сколько лет его не видела. Я, кажется, могу тебе в точности напомнить, сколько лет.

В верхнем внутреннем кармане зимнего сюртука Юст держал тесно исписанный дневник за последние пять лет, и он стал охлопывать карман, как бы в надежде, что дневник на это отзовется.

— Кузен был тогда противный, он и теперь противный, — продолжала Каролина. — И он вдобавок, я уверена, гордится своим постоянством.

— Уж чересчур ты неподступна, Каролина, — сказал дядюшка, морщась, как от боли, и она подумала, что он, кажется, разоткровенничался больше, чем хотел, и лучше бы не дать ему терзаться, а то ведь он, чего доброго, сейчас начнет терзаться из-за того, что оскорбил ее чувства. Но отвлечь его всегда нетрудно было.

— Меня, признаться, избаловал Харденберг, — она сказала. — Признаться, разговоры с поэтом мне голову вскружили.

Прибыв в замок Грюнинген, с облегчением она узнала, что Рокентин уже отбыл по делам. Крайзамтманн поспешил за ним следом. Каролина поздоровалась с безмятежной хозяйкой дома, повосхищалась Гюнтером, которому было доставлено колечко слоновой кости, для зубов, вместе с фарфоровой коробкой конфет для Софи, марципанами и пряниками для Мими и Руди и еще парочка кроликов — в хозяйство.

— Добрая, щедрая душа, — сказала фрау Рокентин. — Жилец ваш, Харденберг, здесь, знаете, и брат его Эразм, да, на сей раз Эразм. Он частенько с собой привозит кого-нибудь из братьев.

Сердце Каролины невпопад стукнуло и покатилось.

— Я думаю, Харденберг сегодня вернется с нами вместе в Теннштедт, — она сказала.

— Ах, да-да, а сейчас они в утренней комнате. Здесь всем рады, неважно, кто придет, — сказала фрау Рокентин, и для нее это было и впрямь неважно. — Только вот я не знаю, на что Харденберг этакую тьму устерсов прислал. Вы любите устерсов, милая? Они же портятся, в конце концов.

Утренняя комната. Харденберг, Эразм, Фридерике Мандельсло, Георг, в первый раз, как видно, мучающий флейту, несколько собачек, Софи в бледно-розовом платьице. Когда Каролина ее видела в последний раз, она ее не отличала от остальных детей. Она и сейчас показалась ей ребенком. Каждую ночь Каролина молилась Господу, чтобы ее избавил от собственных детей, пусть даже не совсем таких, как эта Софхен.

Харденберг уселся рядом со своею Философией, запрятав глубоко под стул ножища. Эразм тотчас шагнул навстречу Каролине, с радостным лицом: не ожидал, Софи привела в восторг, совершенно неподдельный, эта коробка конфет; она больше не будет жевать табак, да ну его, отныне — одни конфеты.

— У тебя от них рези будут, — сказала Мандельсло.

— Меня и так вечно распирает. Я уж Харденбергу говорю, пусть он меня зовет своей пищалкой.

Каролина повернулась к Эразму — как к единственному, выжившему после кораблекрушения вместе с нею. «Много ли мне надо, — она думала, — хоть минутку разделить с кем-то, кто чувствует то же, что и я». Эразм принял ее руку в свою горячую ладонь, что-то начал было говорить, но минутка прошла, и снова он повернулся к Софи с ласковой улыбкой, с бессмысленной улыбкой, как у пьяного.

И этот тоже, поняла Каролина, и этот влюблен в Софи фон Кюн.

В стихотворенье на тринадцатый день рождения Софи Фриц писал: не верится, но было время, когда он не знал Софи, он тогда был «вчерашним человеком», беспечным, легкомысленным и прочее. Вчерашний человек отныне и вовеки ступил на верную стезю.

— Но он такой противный был, Фрике, — рассказывала Софи сестре, — и мы поссорились, и все, все кончено между нами.

Это было тем более несправедливо, что Софи сама только и нарывалась на ссору с Фрицем: подруга, Йетта Голдаккер, сказала, что им с Харденбергом непременно нужно поссориться. Милые должны браниться, Голдаккер пояснила, от этого крепчают узы. Из-за чего браниться? — Софи спросила. Из-за любой безделицы, и чем пустяшнее, тем лучше. Однако — они сидели-разговаривали с полчаса, а то и меньше — и вдруг ее Харденберга взорвало, будто какую-то пружину в нем перекрутили, и пружина лопнула:

— Софи, вам тринадцать лет. И как проводили вы время до сих пор? В первый год, я полагаю, вы улыбались и сосали грудь, как теперь Гюнтер. Во второй год, ведь девочки скорее развиваются, чем мальчики, вы научились говорить. Первое слово ваше было — да, какое слово? — «дай!» В три года жадность ваша возросла, вы допивали сладкое вино из рюмок взрослых. В четыре вы научились хохотать, и вам это пришлось по вкусу, вы стали хохотать над всем и вся. В пять лет вас взялись воспитывать. К одиннадцати, ничему не научившись, вы обнаружили, что стали женщиной. Вы испугались, думаю, вы побежали к милой матушке, и та объяснила вам, что тревожиться не надо. Потом до вас дошло, что при вашей щедрой внешности — не темной и не светлой — вам нужды нет узнавать, и уж тем более говорить — ничего разумного. Ну а теперь вы плачете, конечно, чувствительность сама, посмотрим же, надолго ли вас хватит, моя Философия…

Он не умеет себя вести, — рыдала Софи. Так говорили ей, когда бывали ею недовольны, более сильного упрека она не знала. Фриц отвечал, что был в Лейпцигском, Йенском и Виттенбергском университетах, и уж там, верно, научился себя вести получше, чем какое-то тринадцатилетнее дитя.

— Тринадцатилетнее дитя, подумай, Фрике! Можешь ты такое вообразить, можешь ты такое объяснить?

— Но сам-то он как объяснил?

— Сказал, что я его измучила.

В последовавших письмах Фриц себя честил невоспитанным, неучтивым, невозможным, недостойным, несносным, наглым и бесчеловечным.

Мандельсло ему советовала это прекратить.

— В чем бы ни была причина ссоры, она ее забыла.

— Но не было причины, — сказал Фриц.

— Тем хуже, все равно она ее забыла.

Тогда же он обратился с ходатайством к принцу Фридриху Августу Третьему в Дрездене о соискании места инспектора соляных копей, на жалованье, у курфюрста Саксонского.

У Фрица было одно дело — вести записи, молча отмечая все, что можно, на собраниях дирекции, которые проводились при соляных службах Вайсенфельса. Председательствовал фрайхерр фон Харденберг, ему споспешествовали директор соляных копей берграт Хойн и инспектор соляных копей берграт Зенф[53]. Фамилия приводила в восторг Бернарда — инспектор соляных копей Зенф! — и только Бернард вслух поминал несчастный случай, который знали все: Зенф подделал роспись, протратив назначенные для казенной стройки суммы на возведение собственного дома, попался и был присужден к двум годам каторги, позже замененным на восемь недель тюрьмы.

— Вот жалость, — говорил Бернард, — а то бы можно с ним поболтать о том, каково сидеть на хлебе и воде.

— Сам можешь поставить этот опыт здесь, дома, когда вздумается, — отвечала Сидония.

Хойн был из совсем другого теста. Всего на несколько лет старше обоих своих коллег, он казался дряхлым и сам себя называл «Старым Хойном, живым архивом соляных копей». В длиннополом сюртуке грубой ткани, в которую будто изначально впряли пыль, он был как те подземные духи сумерек, которые редко, нехотя, показываются на белый свет — и не к добру, не к добру. Быть может, это из-за белесой кожи так казалось, из-за миганья, скрипа. «А ходящий-то архив, поди, страдает ревматизмом». Хойн, дай срок, мог ответить на любой вопрос. Сверясь с гроссбухами — затем разве, чтобы убедиться: они подтверждают все цифры и детали, какие он сам уже назвал. «Попробовали бы не подтвердить», — думал Фриц.

В Зенфе, напротив, дотлевала подавленная сила редкого ума, вследствие дурацкой незадачи обреченного не пользоваться впредь своей изобретательностью. Через определенные промежутки времени каждому, кто связан с копями и солеварнями, дозволялось представлять в письменном виде свой план усовершенствования работ. В тщательно продуманном труде, который некогда, он надеялся, будет увенчан его именем, Зенф предлагал: соль Тюрингии и Саксонии выпаривать отныне не в железных чанах над древесными кострами при температуре восемьдесят градусов по стоградусной шкале, но — пользуясь солнечным теплом. Потребуется куда меньше солеваров, и домов для них не надо строить. Когда же от проекта использования солнечной энергии грубо отмахнулись, Зенф предложил удвоить число колес на тачках, вывозящих рапу на поверхность. «Директор фрайхерр фон Харденберг рассмотрел этот план, — записал Фриц, — и отметил кратко: „Quad potest fieri per pauca non debet fieri per plura“[54]. (Где можно обойтись меньшими средствами, ими ограничься.) Инспектор соляных копей Зенф с жаром возражал, что этак не сдвинешься вперед, мелочная экономия есть путь к застою. Так или иначе, в грядущем девятнадцатом столетии, когда, если верить Кантову пророчеству, человек научится, наконец, властвовать собой, и самим тачкам, надо полагать, не будет места. Директор соляных копей Хойн заметил, что, если так, не стоит и время тратить на усовершенствование их. Инспектор Зенф сказал, что решение директора для него закон, но он не станет прикидываться, будто им доволен».

— Я исполнял все, что вы мне поручали, — Фриц сказал отцу, — и впредь буду исполнять, буду даже еще больше стараться. Но вы не можете от меня ожидать, что за несколько месяцев я сделаюсь как старый Хойн.

— Не могу, к несчастью, да и не ожидаю, — отвечал фрайхерр, — даже если тебе суждена долгая жизнь, Вильгельму Хойну ты уподобишься едва ли.

Прежде, обходя округу, Фриц любовался древними вершинами. Теперь он жадно озирал предгорья, кряжи, взором старателя в них прозревая медь, серебро, лигнит. Как настоящий горный инженер, облачась в серую робу и штаны шахтера, он спускался в штольни.

— Твой сын готов поселиться под землей, — говорил Юст фрайхерру. — Он и на свет не хочет вылезать… Я остерег его, конечно, чтобы руки шахтерам отнюдь не пожимал, они это могут счесть дурной приметой. Он огорчился.

Фриц покрывал страницу за страницей схемами разведки новых залежей лигнита, описаниями способов, как усовершенствовать обжиг извести, метеорологическими сводками, которые могли помочь при очистке рапы, доводя ее до более высоких результатов, заметками о правовой стороне солеварения. Но он себя видел и геогностом, натуралистом, который, как сам он говорил, явился «на совсем новую землю, к темным звездам». Горное дело представлялось ему не наукой — искусством. Кто, как не поэт, художник, услышит разговор утеса со звездой? А эти кряжи и предгорья с их драгоценным грузом металлов, угля, соли — не суть ли они следы тех троп, какие проложили издревле, ступая по земле, звезды и планеты?

«Что было, то повторится вновь, — он писал, — но на каком витке истории они вернутся и будут бродить средь нас, как некогда бродили?»

Каролина Юст мужественно выслушивала все, что он узнавал и чем ему не терпелось поделиться. Она сидела за шитьем, покуда Фриц продирался сквозь дебри «Продолжения отчета о приобретении угленосного участка земли под Мертендорфом».

— Когда эти данные подтвердятся, не может быть решительно никаких сомнений относительно будущих схем приобретения, и смело можно утверждать, что крестьяне непременно значительно поднимут цены в сравненье с…

— И ведь как пить дать, поднимут, — сказала Каролина. — Но когда вы делали этот отчет?

— Я его не делал, он уже был сделан. Мне следует учиться делать отчеты об отчетах. В этом, если угодно, меня наставлял ваш дядюшка.

— Вы были его лучший ученик. Едва ли он когда возьмется за другого.

— И тем не менее отец не принимает меня всерьез.

— Это вы сами его всерьез не принимаете.

— Не ему ли, отцу, следовало похлопотать о месте для меня, о месте с жалованьем? Я мог бы рассчитывать сначала хоть на 400 талеров.

Она молчала: вдевала новую нитку в иголку.

— Юстик, а ведь как часто вы подсчитывали, небось, сможете ли вы с ним вести хозяйство на такую сумму!

Ага, его воображенье, стало быть, обскакало ее собственное, и горькая разлука с Нежеланным вдруг обернулась денежным вопросом! У Нежеланного, выходит, нет оплачиваемого места, у него жалованья нет! Каролина возмутилась. Как бы она ни раскаивалась с первой же минуты в своей выдумке, но выдумка была — ее, и более ничья. Это она, она сама, пусть сдуру, создала Нежеланного, и ее коробило, что из него делают недотепу (ему же, как-никак, за тридцать!), неспособного содержать жену. Его уничижают. Нет, надо огорошить Харденберга.

Обыкновенно это легко ей давалось. И она ему сказала — вполне правдиво, — что хоть от всей души сочувствует ему в поисках места, но относительно профессии самой, она должна признаться, ее посещают известные сомненья. Эразм займется лесным хозяйством, если окончит курс в Хубертусберге. Карл и Антон будут солдаты, тут, положим, не ей судить, не ее ума это дело, но — извлечение солей и минералов из земли… ах, да видела она, не раз видела все эти солеварни в Халле и Артерне, видела, вдыхала этот удушливый желто-темный дым над взвесями под Фрайбургом и не может об этом думать иначе, как о насилии над Природой, которая никогда не стала бы творить подобного уродства.

— Мы ведь так часто, Харденберг, с вами говорили о Природе. Не далее как в среду вы говорили за столом, что, хотя культура человеческая и промышленность могут развиваться, Природа пребудет неизменной, и наш первейший долг уважать те требования, какие она к нам предъявляет, и… — не удержалась, перешла черту, какую сама же себе запретила преступать, — вы говорили, что Софи — сама Природа.

И — зажмурилась, чтобы не видеть его лица. А Фриц уже кричал:

— Ах, Юстик, и ничего-то вы не поняли! Горное дело не вымогает у Природы ее тайн, оно их высвобождает! Вообразите, что в недрах вы обнаруживаете плененных, древних сынов Матери-Земли, которых мы затаптываем в грязь! Да по мне, это как встреча с Королем металлов, который с надеждой вслушивается в стук кирки и ждет, когда старатель одолеет все препятствия, чтоб вывести его на свет! Его освободить, Юстик! Что чувствует Король металлов, впервые подставляя лицо солнечным лучам!

Тут бы ей сказать: «Прелюбопытные теории, а на собрании дирекции вы их, случаем, не излагали?», но слова не шли с языка. Тот же самый голос читал ей первую главу «Голубого цветка». Фриц меж тем уже тащил из папки новую страницу, исписанную острым ломким почерком — еще отчет об отчете, на сей раз итог, и схемы, схемы: точки кипения поваренной соли, соляные удобренья.

За два дня до четырнадцатилетия Софи, 15 марта 1796 года в годовщину своей помолвки — все не благословлённой, все даже не объявленной отцу — Фриц отправился к теннштедтским ювелирам, чтобы снова изменили его перстень. На перстне, он объяснял, должен быть крошечный портрет Софи, по той миниатюре, которая никому не нравилась — но делать нечего. Правда, это выражение лица, вспугнутое, ждущее, было на ней схвачено, да и смешенье это — темного со светлым. На обороте велел он выгравировать слова — Sophie sey mein schuz geist — Софи, будь моим ангелом-хранителем. В стихах на день рожденья он писал:

В июне 1796 Фриц наконец-то написал и отцу, и матери.

Хофрат Эбхарт, правда, не очень знал, что делать дальше, но к такому обороту он привык. Он замечал, что для пациентки его в замке Грюнинген слишком большое общество, слишком много шума, слишком много собачек, птичек, слишком много посещений Харденберга с его дикими речами. На несколько дней он упрятал ее в санаторию, в которой сам имел долю, при Вайсензее. Санатория, к сожалению, казалась сырой и душной в сравненье с замком Грюнинген. «Дом обезлюдел», — стонал Рокентин, затем что и Георга, едва стал малый похож на человека, отослали в Лейпциг, в школу. Не больше двадцати шести душ теперь за стол садятся. Свои заботы Рокентин убрал за край сознанья, как убирают на полку крысоловку, до времени хотя бы, раз стала не нужна.

— Ну, и что же он говорит, фрайхерр? — спросила Мандельсло.

— Я к нему послал письмо, — ответил Фриц, — и к матушке, я объяснил им…

— …то, что они и так, конечно, знают. Сами же рассказывали, как тогда еще, когда ваш йенский друг, помощник хирурга Дитмалер, гостил у вас, папаша ваш его допытывал на сей предмет. Разве что имени Софхен он не знает, покуда письма не получил.

— Мне об одном нужно у вас спросить, — Фриц не отступал. — Будем друг с другом откровенны. Что, если вдруг отец откажет мне в благословении? Что, если он решит меня разлучить с моей Философией, с владычицей моего сердца? Живя здесь, в этом раю, вы и представить себе не можете, что такое неправедная власть.

— Я знаю, что такое разлука, — проговорила Мандельсло.

— Отец сам дважды был женат. Мне двадцать четыре года, никакой закон курфюрста Саксонского не может меня осудить, в случае, ежели вступлю в брак против его воли, как и мою Софи, когда ей исполнится четырнадцать. Последует она за мной, скажите, Фридерике, бросит ли вызов свету, откажется ли от него, чтобы быть со мной?

— На что вы жить-то будете?

— То немногое, что нам нужно, я заработаю солдатом, писарем, журналистом, ночным сторожем.

— Эти занятия для знати все запрещены.

— Под другим именем.

— … и в другой стране, полагаю, если бумаги выправите, — не угодно ли на юг?

— Ах, Фрике, юг, вы знаете его?

— Откуда? — отвечала Мандельсло, — кто станет меня возить на юг? Разве мужний полк отправили бы в край лимонных рощ в цвету[55].

— Да, да, но вы не ответили на мой вопрос.

— Вы хотите, чтобы она оставила дом, где с тех пор как себя помнит… Ради Бога…

— Вы полагаете, у ней не достанет храбрости?

— Храбрость, когда не понимаешь, во что ввязываешься, не лучше, чем невежество.

— Какие речи, Фрике! Храбрость — не просто стойкость, нет, это способность творить собственную жизнь, как бы ни препятствовали нам в этом Бог и человек, творить, чтоб ежедневно, еженощно она была такой, какою вы ее вообразили. Храбрость нас делает мечтателями, храбрость нас делает поэтами.

— Она не сделает из Софхен хорошую хозяйку, — сказала Мандельсло. Фриц это пропустил мимо ушей и повторил отчаянно:

— Последует она за мной? Снесет расставанье? — моя любовь ей облегчит его — последует она за мной?

— Господи, прости меня, боюсь, что да.

— Чего же тут бояться?

— Я вам запрещаю к ней подступаться с этим.

— Вы мне запрещаете…

— …не я, так найдется кому запретить.

— Вы это про кого?

— А то вы не знаете?

Фрайхерр фон Харденберг писал крайзамтману Юсту:

Крайзамтманн Юст отвечал фрайхерру фон Харденбергу:

Могу только повторить то, что уж и прежде говорил, что я знакомил твоего сына со вседневными правилами, какие понадобятся ему в его карьере, и, разговаривая с ним, я сам прозревал иные горизонты.

Слуги высыпали за ворота дома на Клостергассе. Фортепьяно привезли, фортепьяно, фрайхерр выписал, из Лейпцига.

Передвигать рояль умеет всякий, а уж подавать советы о том, как следует его передвигать, и подавно. Да не сюда, балда! Чуть поправей бери! А ножки-то, ножки свинтить, оно б сподручней было!

Когда рояль наконец-то упокоился в салоне, выпростанный из-под мешковины и соломы, стало видно какая это красота — редкая в суровой обстановке Харденбергов. С роялем этим, правда, пришлось-таки заранее намаяться: фрайхерр, давно обрекший на замену клавесин, никак не мог решить по части самого рояля, то ли от Готтлиба Зильбермана его выписывать, то ли от Андреаса Штайна[58]. «Инструменты Зильбермановы звучней, — наставлял его в письме брат Вильгельм, — но туше у них тяжеле, чем у Штайновых. Зато за Штайновыми, поди, надобно в Вену спосылать».

— Вильгельм будет меня учить, — бушевал фрайхерр, — да он одну ноту от другой не отличит. Лошади на конюшне у него, и те вернее подпоют мелодии, чем их хозяин.

И — продолжал выслушивать и отвергать советы.

— Французские мастера всех лучше, — уверял старый Хойн. — Сбежав от неприятностей в Париже, все они подались в Лондон и поселились в Британском музее. Там про них и разузнаете.

Спросили бы у фрайфрау, она бы сказала, что рояля вообще она не любит, что звук его считает скучным в сравненье с искристым звоном клавесина, всегда ей певшим о девичьей поре. Клавесин, ныне выселяемый из дому, был тот самый, который она перевезла с собою в Обервидерштедт сразу после свадьбы. Он был французский, под крышкою картинка: руины храма в лунном свете. Но от беспощадной здешней сырости, — Саале сама, в любой сезон, тайком, тишком, капризно выбирает время, когда разлиться, выйти из берегов, — он весь заплесневел. Картинка замутилась, клавиши стали похожи на старческий, щербатый рот. Что ни вечер, приходилось клавесин настраивать, а поутру все шло насмарку. И кто-то, кажется, от него поотвинтил отдельные детали.

— Конечно, всё свалят на меня, — говорил Бернард.

Карл в самом деле возмущался, что стоит ему уехать в полк, Ангелу разрешают творить Pfuscherei[59] на клавесине.

— Все равно ты не можешь играть так, как Антон, — возражал Бернард. — И все равно всё это пустят на дрова.

В конце концов фрайхерр приобрел инструмент у Иоханнеса Цумпе, одного из Зильбермановых учеников — прочитал о нем в «Zeitung». Без братниных советов обошелся, и на том спасибо.

Призвали Антона. Антон, только тем, считалось, и озабоченный, чтобы подражать Карлу, оказался вдруг незаменимым, главным. Играть умели все в семействе — Эразм мог что угодно подобрать по слуху, очень музыкальна была Сидония, но никто не умел играть так, как Антон.

У рояля Цумпе была третья педаль[60], она позволяла длить звук нижних трех октав, на самые же верхи, как и на все остальные ноты, воздействовали правая и левая педали, каждая по-своему. Антон, отринув всякую помощь, засел один в салоне. Хоть при покупке дома в требования фрайхерра такое не входило, салон у Харденбергов изначально был построен как музыкальная комната, где легкий воздух преданно приподнимает ноту и нехотя роняет, нежно обласкав.

Другого такого вечера, как не бывало, так, верно, никогда больше не будет в Вайсенфельсе. Гости ждали, хотя не имели к этому привычки; даже в этой проветренной, просторной зале лица приятно, фруктово закраснелись, но здесь неуместно было бы заняться привычным осмотром туалетов, советуя, переча, щурясь, то приближаясь, то отступя, или побаловаться свежей сплетней, а после перейти к гусиным ножкам, ветчине, наливкам, сладким пирожкам, потом все это снова спрыснувши спиртным, и разбрестись, беседуя приятно, по домам, а там уж кое-как добраться до постели. Ни на что такое сегодня расчета не было. Нетерпенье ознобом продирало гостей, не щадя и самых стойких.

А Рокентинов нет как нет, и суженой. На кухне повар принудил-таки безвинно-виноватого, брыкавшегося гонца встать на колени и молиться о благополучном прибытии хозяев.

— Да прибудут они, — он лепетал, — только фройлейн Софи тормошить нельзя, болела она недавно.

Один фрайхерр был безмятежен: дав согласие на помолвку, он сразу сделал кое-какие распоряжения, ему и в ум не приходило что-то в них менять. Через пятнадцать минут все двинутся наверх, слушать фортепьяно, потом — ужин, и сам он не сядет во главе стола, будет ходить между гостей и останавливаться то возле одного, то возле другого стула, а Фриц со своею нареченной будут сидеть рядком, и снова будет музыка и, если здоровье Софи позволит, танцы. На те шесть с половиною минут, пока длится перемещенье в музыкальную комнату, можно себе позволить проведать старого друга Штайница унд Крайна, который клюет носом там, где оставил его Готфрид.

— Харденберг, что это я тут пью такое? Это и есть то, что у них зовется пуншем?

— Да, и, говорят, Фриц сам все это намешал.

— Так это еще и мешают?

— Да, как будто.

— Пустая трата времени, Харденберг.

— Велю подать тебе чего-нибудь другого.

— Харденберг, а кто такие эти Рокентины?

Фрайхерр только головою покачал.

— Увы, мой старый друг! — вздохнул граф.

Большая лестница всех вознесла наверх, все расселись на выцветших, потрепанных, из дальних углов и закоулков извлеченных стульях. Лишние свечи загасили. Антон, четырнадцатилетний мальчик, выказывая красные цевки из-под рукавов первого кадетского мундирчика, уселся к Цумпе, где было посветлей.

— Я начну с Иоганна Фридриха Райхардта, — отважно объявил Антон. — Я сыграю одну его революционную песню.

— Что такое, мой мальчик? — громко спросил фрайхерр.

— Начал бы ты, Антон, с какой-нибудь религиозной музыки, — вскрикнула мать с решимостью отчаяния. — Сыграй нам лучше «Wie sie so sanft ruhn»[64].

Антон повернулся к ней, кивнул. И вот рояль сам подал голос, мирный, ясный.

Звуки отрезали их от шума Клостергассе. Но вдруг двери музыкальной комнаты распахнулись, хлынул свет из коридора. Готфрид, явно едва скрывая растерянность, но — делать нечего, — честь честью доложил о Рокентинах, и явились: фрау фон Рокентин, прекрасная, но сонная как будто, в бледно лиловом платье, хаузхерр, укрощенный Георг. Но где она?

— Вот, приказали мне выступить в авангарде, — гремел Рокентин. — Падчерица отдохнет минуточку-другую у вашей лестницы.

И — двинулся на хозяев, громадный, грубый, хлопая в ладоши.

— Воронье пугало, — прошелестела Луиза Брахманн. — Господи, спаси, как на ярмарку явились, в работники наниматься.

Фрайхерр приветствовал гостей с безукоризненной любезностью, подал знак Готфриду, тот взялся зажигать погашенные свечи. Антон посреди фразы прервал игру, сложил руки.

Где нареченная? — с жалостью и любопытством шептались пожилые гости. — Небось, расслабленная, на руках внесут.

Но Софи — в сопровожденье преспокойной Мандельсло — чуть не вбежала в залу, нетерпение само, бледна, да, правда, но зато жива, бодра, порывиста и, сразу видно, что готова веселиться. И вся в шелках — китайских, что ли, — откуда еще их ввозят, такие узорные шелка? И волосы все забраны под белую шапочку, нареченной как раз подстать. В руке — белая, одна-единственная роза.

— Харденберх?

Да здесь он, здесь.

— А они говорили, чтобы я не ехала.

На том и кончиться бы выступлению Антона, но Мандельсло, едва ступивши за порог, сообразила что к чему, высмотрела фрайфрау, подсела к ней и ее уговорила, что всем необходимо дослушать музыку до самого конца. С переднего ряда вставали, освобождали места для вновь прибывших. Антон кивал, потом исполнил кое-какие гимны братьев из Цинцендорфа, потом потешил публику ариями из Singspiele[65], а потом… что это он сыграл потом?.. такая пиеска дивная, я ее и не знала, неужто Антон сам сочинил на случай?

Никто ее не знал, все прикрывали глаза блаженно.

В заключение Антон сыграл «Каприччио на отъезд возлюбленного брата», сочинение Иоганна Себастьяна Баха. Все вздыхали из глубины души.

Но кое-кто с нетерпением ждал ужина, предвкушая обмен кольцами, после чего папаша будущего жениха объявит, что собрался отдать за сыном по части мебелей, перин, и прочая, и прочая и, может быть, укажет все по списку. Но не таков был обычай Харденбергов. Фрайхерр только встал, на несколько мгновений отсрочивая неизбежное жеванье и питье, сказал, что счастлив сам и счастлива жена их всех приветствовать, и попросил вместе с ним вознести короткую молитву.

Еще предполагалось, что танцев после ужина, по причине недавней болезни фройлейн Софи, не будет. Но Софи молила, чтобы играли музыканты.

Мандельсло ей напомнила, что доктор Эбхард, довольный, кажется, что может наконец сказать хоть что-то определенное, запретил танцы наотрез.

— Жалко, его здесь нет, — крикнула Софи. — Уж я бы его закружила в вальсе, да у него бы все мозги вскипели.

Она сидела между своею матерью и фрайфрау, матерью Харденберга. Фрау Рокентин, как почти всегда, улыбалась. Ах, хорошо бы Антон еще сыграл, повторил бы ту пиеску, которую исполнил под конец, ведь помнила, ведь знала, и жаль, что малыша с собою не взяли. А мужний громкий голос — что ж, и первый муж был невозможно шумный, на это вниманье обращать, — что на шум ветра в поле.

Фрайфрау меж тем одна боролась с демоном робости. Единственная рюмочка арака мало ей помогла. В глубине души — но это, кажется, грех в помыслах — внешность будущей невестки сильно ее разочаровала. Софи, конечно, не лишена милой, веселой живости, но это живость ребенка. Не потому ли, что сама всегда была невзрачна, но фрайфрау придавала особенное значенье рослости, вальяжности, царственной красе. Может, девочке бы лучше выпустить волоса из-под шапчонки этой. Фриц говорил, они у нее темные.

Поскольку его суженой запретили танцевать, Фриц по очереди выводил знатных лиц Вайсенфельса, чтобы ей представить, в их числе кое-кого и помоложе, собственных друзей. «Счастлив представить вас фройлейн фон Кюн, которая мне оказала честь… Это Софи, моя истинная Философия… Это Софи, мой ангел-хранитель на всех путях моих…»

— Ах, да не слушайте вы его, — отвечала она на поздравленья. И удерживалась, как бы не притопнуть ножкой. Музыка входила в душу, все тело проницала: Софи себя чувствовала, как бутылка содовой. Наконец-то щеки у нее чуть-чуть порозовели.

— Не слушайте вы его… когда он говорит такое, я хохочу.

И принималась хохотать.

В целом, Софи произвела хорошее впечатление. Конечно, вовсе не такой жены можно бы ожидать для Харденберга. Но она была безыскусственная, и это нравилось. Природа всегда нравится.

«Интересно, а сколько денег за ней дают?» — спрашивали друг у друга.

Фриц знал, что Софи — лысая, но верил, что темные ее волосы снова отрастут. Он знал, что Софи не может умереть.

— Что человек решил, все он сможет сделать, — говорил он Селестину Юсту, — а женщина тем паче.

Только бы не упустить время. Софи нуждается в лечении получше, нуждается в самом лучшем лечении. Придется ехать в Йену.

— Они едут советоваться со Штарком. Но у кого им поселиться? — спрашивал Фридрих Шлегель. — У Харденберга в Йене была тетушка, да тетушка-то умерла, с год, что ли, тому. И эта его Философия, кажется, на попечении сестрицы, офицерши.

— Ну, и отец Харденберга, der Alte, тоже, полагаю, будет наведываться, — сказала Каролина Шлегель. — Проверять нашу веру и нравственность. Горе свободным, горе не присно поминаемым в молитвах!

Йенский кружок, хотя немилосердный, был гостеприимен. Но кончился учебный год, наступала в городе жара, желтая, глинистая почва рассыхалась, шпиль Staatkirche[67] плавился и мрел на зное. Все готовились разъехаться на летние вакации. Один бедный Риттер забился на свой чердак, только его и видели.

Софи и Мандельсло меж тем уже устроились в квартире на Шауфельгассе. Комнатенки были тесные, и приходилось карабкаться на три лестничных марша, но жилье им присоветовали из-за хозяйки, фрау Винклер, привычной к больным девицам. Собственно, в самой натуре фрау Винклер скоро обнаружилось прямо-таки пристрастие к болезни и ко всему, что с ней сопряжено. Это бесило, но зато значило, что кружку с горячею водою уж непременно она притащит наверх — в любое время дня и ночи.

— Это входит в число услуг, моя милая барышня, — объясняла фрау Винклер.

По крайней мере, уговаривала себя Мандельсло, здесь без церемоний — в Грюнингене их тоже было не слишком много — и Софи, бедняжка, здесь может чувствовать себя, совсем как в собственном кукольном домике, где те же узорные фаянсовые кружки смиренно ждут своего часа, столпившись на кухонной полке. Однако, по правде сказать, она сомневалась в собственном выборе, и ей пришлось призвать на помощь все свое мужество, прежде чем сломить печать первого письма фрайхерра. Не могла же она знать, что дядюшка Вильгельм, нагрянувший незвано в Вайсенфельс давать советы, объявил, что в Йене нет жилья (кроме разве бывшего дворца, где имеет обычай останавливаться Гёте), хоть мало-мальски достойного нареченной старшего племянника.

— Комнаты, сдаваемые жильцам, все на верхотуре, под самой крышей, там только голубей кормить. Я знаю Йену, вам не в пример, как свои пять пальцев. А эта старшая сестра, поверьте моему слову, и на чердаке готова поселиться. Женщины всегда довольствуются малым.

Фрайхерр тотчас написал к фрау лейтенантше Мандельсло, что намеревается приехать, дабы повидаться с нею, едва представится возможность, но что меж тем он всецело полагается на ее выбор.

Дневник Фридерике, июль 1796

Софхен взялась было вести дневник, но писать ей трудно и больше незачем мучиться понапрасну. Летописцем буду я.

Мы живем неплохо в наших комнатенках. Чем просто-напросто послать за обедом для Софи в «Розу», я сама его стряпаю, дабы не оскорбить чувств нашей хозяйки. Но воздух Йены вреден для меня, он и для всех, пожалуй, вреден: не оттого ли все эти профессоры и литераторы вечно друг на друга дуются. Стоит жара. Все понемногу разъезжаются — на загородные прогулки, на вакации. Улицы, где их жилье, пустынны.

Друг Харденберга, Фридрих Шлегель (кажется, покуда еще не профессор), посетил нас вчера вечером. Тоже вот-вот пустится в какое-нибудь путешествие. Я принимала его одна. Софи отправилась с фрау Винклер смотреть на военный парад. Я, слава тебе Господи, ими сыта по горло. Но моей милой сестричке, чуть только боль отпустит, все кажется забавно. И она становится почти такой же, какой была всегда.

Ну так вот, Фридрих Шлегель. Он философ и историк. Я и бровью не повела под его тоскливым, но острым взглядом. Он мне сказал:

— Фрау лейтенант, ваша сестра фройлейн фон Кюн тщится заставить свой ум работать так, как работает ум Харденберга, как если бы кто тщился выучить полуручную птицу петь человечьим голосом. Попытки ее обречены, а прежние ее идеи, уж какие-никакие, отныне пришли в расстройство, и она сама не знает, чем их заместить.

Я его спросила:

— Вы хоть знакомы с моей сестрою, герр Шлегель?

Он ответил:

— Покуда нет еще, но я уверен, что она — пример известного, легко опознаваемого типа.

На это я ответила:

— Она моя сестра.

Потом Софи вернулась в сопровожденье фрау Винклер, и та сообщила, слегка разочарованная:

— Я думала, барышня без памяти упадет, а она вот не упала.

Воротясь в Йену, профессор Штарк произвел осмотр больной и посчитал неизбежной операцию. Он вставит дренажные трубки, выведет яд. Нет иного средства избавить от опухоли милую фройлейн. Требуется согласие отчима из Грюнингена. И через двадцать четыре часа оно пришло.

— А жалко, если мы пропустим фейерверк в день рождения курфюрста, — вот единственное возражение Софи.

— Отчим с матушкой все мне оставили расхлебывать, все подробности, — сказала Мандельсло Дитмалеру, которого одной из пренеприятнейших забот были беседы с родственниками пациентов. — И следовало бы послать за ее нареченным. Он уехал в Теннштедт. Но вы, конечно, хорошо его знаете…

— Нет, не то чтобы хорошо, но я его знаю, кажется, давно, — отвечал Дитмалер. — Кажется, его брат Эразм, еще в Йене.

— Нет, вчера уехал, я присоветовала. Зачем ему здесь торчать, ни ему, ни нам никакого проку. Но Харденберг, конечно… Ну, хорошо, назовите мне день и час, когда профессор намерен оперировать. И запишите. Естественно, и так я не забуду, но запишите, вот сюда, ко мне в дневник.

Но метода профессора Штарка была иная. Он обыкновенно норовил выдать как можно меньше сведений об операции, тем более о часе. Чтобы сберечь нервы пациентов. Чтоб родственники не нагрянули задолго до того, как будет нужно. Дитмалер, разумеется, все это знал, но был не вправе разглашать. И поневоле собирался лишний раз тащиться на Шауфельгассе с разъяснениями.

— Комната, отведенная для этой цели, в любое время должна быть готова, — он продолжал упрямо, — и припасите побольше старых чистых простынь и еще — старое чистое исподнее тончайшего полотна.

— Готова в любое время, а мы не знаем даже, когда понадобится! — вскинулась Мандельсло. — У нас две комнаты, и только две. Это вот гостиная, а в спальне сейчас спит моя сестра. Можете мне поверить.

Дитмалер замялся:

— А остальное?

— Вы полагаете, мы навезли сюда тюками старое чистое исподнее тончайшего полотна? Не махнуть ли нам обратно в Грюнинген?

— Нет, пациентке нельзя ездить.

— Скажите лучше, вашему профессору не хочется.

— Я этого не говорил. Велика ли спальня?

— Да такая же, как эта комната. Не повернешься. Скажите ему, пусть с собою никого, кроме вас, не приводит.

— Пожалуй, это я могу вам обещать. А хозяйка ваша? Готова ли помочь?

— И еще как готова.

— Фрау лейтенант, мне бы не хотелось с вами ссориться. Быть может, стоит взглянуть на все иначе? Я вас могу заверить в самом глубоком участии профессора. Он даже мне сказал, что намеревается сам делать перевязки.

Она пожала ему руку: краткое перемирие, не более.

Фрау Винкель обсуждала предстоящий визит профессора по всей округе, с кем только могла, «чтоб недоразумения не вышло, когда крики-стоны пойдут. Еще решат, что распря тут какая».

— Ну да, жилица хозяйку душит, — поддержала Мандельсло.

Фрау Винкель, ей подчинявшаяся, как рабыня, смогла (поскольку кончилась большая стирка) ссудить их старыми чистыми простынями. Строго говоря, в Саксонии такого понятия, как простыни, пришедшие в негодность, не водилось, но иные были лет на тридцать-сорок старее прочих. Держа их на ярком солнечном свету, фрау Винкель показывала, до какой изящной тонкости они сносились.

— Ах, да спрячьте вы эти простыни, и довольно о них, принесите мне недельный счет и кофию, — оборвала ее Мандельсло.

Софи дома не было — поехала кататься по полям с супругой пастора, чьи проповеди слушали они по воскресеньям. Выехали пораньше, чтобы не жариться на солнце, ехали дорогами под сенью тополей.

— Благодарю вас, фрау пастор, вы были так добры, вы так добры, и вы, конечно, будете добры ко мне и меня простите, что я так скоро устаю.

— Мне, может быть, позволят навестить фройлейн Софи на той неделе? — спросила пасторша, но тут учтиво вмешалась Мандельсло, сказав, что, к сожалению, они еще не знают, чем им придется заниматься на той неделе.

Меж Йены и Артерна, меж Йены и Лангензальцы, меж Йены и Дюрренберга метался Фриц по дорогам, в тучах летней пыли, среди толп беженцев и солдат. В тетради у себя он записал:

Софи перенесла вторую операцию по вытяжке гноя, 8 августа 1796 года. Третья — в конце августа — была решительно необходима за тем, что первые две не принесли успеха. Профессор Штарк говорил, что все идет так, как следовало ожидать. Силы больной не убывают, гной в количестве умеренном. Конечно, осень — да, осень всегда опасная пора, особенно для молодых.

На обоих отцов эта третья операция оказала глубокое действие. Шумливость Рокентина, упрямое желанье все видеть в розовом свете, сомнительные шутки — все исчезло, и не постепенно — в одночасье, будто сжалась гигантская рука, разом выжав из него надежду. Фрайхерр, со своей стороны, впервые в жизни сомневался, нет, не в основах своей веры, но в вопросе о том, что делать дальше. До самого конца августа оттягивал он посещенье Йены. Но тут уж решился — ехать, взять с собою как можно больше членов семейства, и в Шлёбене заночевать. Отчасти это была еще попытка избавиться от братца, который загостился в Вайсенфельсе. «Я здесь останусь, брат, покуда не увижу, что мои советы не нужны более».

— Очень хорошо, — сказал фрайхерр, — ты, стало быть, не едешь в Шлёбен.

И велел приготовить только шесть или семь спален.

Для них самих и для недельных запасов съестного понадобились обе кареты и четверка многострадальных лошадей. Фриц уже приехал в Йену, Антон оставался в военном училище в Шульпфорте, зато Карл был дома: половину офицеров его полка уволили по отпускам, когда Саксония вышла из коалиции против французов, — и была еще Сидония, был еще Эразм. Бернарду не хотелось ехать, но того менее хотелось ему оставаться в Вайсенфельсе с младенчиком, слугами и дядей.

В Йену собрались чем свет, в пять часов. В утренней комнате им подали почти не удобоваримый кофий. Снаружи, на краю долины, висели длинные перистые облака и будто ждали, когда рассвет, растопив, сотрет их с неба. Сам Шлёбен еще лежал в тени, только взблескивал вдруг ручей.

— У меня такое чувство странное, вы не поверите! — сказал Карл. — Так бы и сидел, кажется, у этого окна и ждал, когда развиднеется.

— Нас тут как околдовали, — сказала Сидония. — Пока не тронемся отсюда, не поймем, до чего мы несчастны. Приехали навестить бедного Фрица, а сами никогда еще не были от него дальше. Мне стыдно даже, так у меня покойно на душе.

— Satt! — и Эразм громыхнул кофейной чашкой.

Карл им растолковал, что ничего подобного отец не вправе предпринять. Шлёбен наследован фрайхерром от дяди, Фридриха Августа, в 1768 году, и как заповедное поместье закреплен за старшим сыном, Фрицем, который родился спустя четыре года. Хоть это ничуть не умаляет щедрости, одною жалостью внушенной жертвы, какую готов принесть фрайхерр. Бернард, правда, считал, что немножко умаляет.

Фрицу в те дни докучал во сне упрямый образ, маяча на краю сознания. Наконец Фриц посторонился и его впустил. Снова он был студент, и снова в Йене, и слушал Фихте, лекцию о природе «я», как вдруг он понял, что никакого Фихте слушать ему не надо, и понапрасну он теряет время здесь, когда друг его Харденберг живет, оказывается, отсюда всего в двух часах конского хода, в Шлёбене. Конь его был ненадежен, добрался он до места, когда совсем стемнело. Он постучался в дверь, ее отворила девушка с темными волосами. Он решил, что это жена его друга Харденберга, но спрашивать не стал. Две недели жил он в Шлёбене желанным гостем. Когда же настала пора разлуки, хозяин выслушал его благодарность, но впредь просил не возвращаться.

Фриц все записал — уж как запомнил, — уложив в один абзац. Ему тогда пришлось быть в Теннштедте, и он спросил у Каролины Юст, можно ли ей это почитать.

— Всё как прежде, — говорил он, озираясь, как бы в недоумении, — эта гостиная, камин, и ваши дядюшка и тетушка уже легли, и это чтение.

А Каролина думала: раньше он не так говорил. Можно подумать, наш сосед какой-нибудь.

Фриц открыл тетрадь.

— Должен вам сказать, мой рассказ — про сон.

— В таком случае, я стану слушать только ради нашей давней дружбы, — отвечала Каролина. — Разве вы не знаете: людей занимают только собственные сны.

— Но он не раз мне снился.

— Час от часу не легче.

— Сны не заслуживают такого небреженья, Юстик, — он ей сказал. — Они в ответе за кое-что, чего семь лет уж не бывало в философском цехе дураков.

Он читал ей вслух, а она думала: семь лет тому назад я его не знала.

— Годится это для начала, Юстик?

— Дайте, я сама глазами пробегу.

Потом она спросила:

— А эта девушка — какова она была собой?

— Неважно. Важно то, что она отворила дверь.

С сентября из окружных боров тянулись в Йену телеги с дровами на зиму. Ветки по верхам возов скреблись в окошки по переулкам, устланным прутьями и сучками, что твой грачевик. Вдруг на панели открывался лаз и благодарно принимал с грохотом ссыпавшиеся бревна. А тут и солить приспело время, и громадные бочки с уксусом гремели по стремянкам в пряную, темную вонь погребов. Каждый дом, как мог, приготовился к зиме, тая сокровища уксуса и топлива. Студенты возвращались, и шлюхи, сказала Мандельсло, небось, в отпуску на стороне пытали счастья, в Лейпциге, в Берлине. Возвращались они в Йену на скромных дрожках, но к Шауфельгассе и близко не совались. Софи огорчалась, ей бы хотелось на них глянуть. Профессора тоже воротились восвояси, и выпускали свое расписание на предстоящий семестр. Бесплатные открытые лекции, куда больше лекций приватных и кое-какие приватиссимо, эти — самые дорогие. Курс лекций профессора Штарка о женских болезнях, приватиссимо.

Фриц в Теннштедте получил с Шауфельгассе письмо, писаное незнакомым почерком. По подписи увидел: от лейтенанта Вильгельма Мандельсло, от самого супруга в отпуске из принца Клеменса полка, что стоит в Лангензальце. Он ему пишет, объяснял лейтенант, по приказу супруги. Самой Софи трудновато долго сидеть за письменным столом, супруга просит извинить ее многообразными женскими хлопотами («Это они нарочно ему дело приискали», — решил Фриц), и, следственно, ему поручено представить рапорт о состоянии больной. Вопреки сказанному, Софи вложила в конверт записку, сообщая, что чувствует себя очень хорошо, только иногда, к сожалению, очень больна и шлет ему тысячи поцелуев.

В конце ноября срок отпуска истек у лейтенанта, он отбыл, быть может, не без облегченья, обратно в Лангензальцу. Быть может, догадавшись, что в дальнейших видах супруги ему отводится место весьма скромное.

Шлегели и иже с ними глаз не казали на Шауфельгассе, целиком доверясь сообщениям Дитмалера. Дитмалер же только и мог сообщить, что лихорадка Софи то возвращается, то отступает, что рана, снова и снова затягиваясь снаружи, затем лопается, и гной течет внутрь. Штарк прописал увеличенную дозу опия, Дитмалер его дважды в неделю доставляет.

— Желаю вам успехов на вашем поприще, — сказала Мандельсло. Они собрались в Грюнинген — на Рождество и в марте, ко дню рождения Софи.

— Да, ей же весной исполнится пятнадцать лет, — говорил Дитмалер Каролине Шлегель. — Остается уповать на исцеленье телом и душой.

— Ну, я не знаю, — сказала Каролина Шлегель. — На одно Харденберг может уповать, что она постарше станет, но и это, может быть, окажется ей не под силу.

Дитмалер думал про себя: «И что меня держит в этой Йене, с этими людьми, в этой стране. Мне нужно только, чтобы кто-то повлиятельней замолвил за меня словцо. Не податься ли мне в Англию. Правда, доктор Браун умер, но двое сыновей его, по расчету Дитмалера, практиковали в Лондоне. Ну а матушка, уж я присмотрю за тем, чтобы она вовремя получала деньги, а то пусть со мною едет».

— Фриц, лучший из братьев, — сказал Эразм. — Позволь, я тебе помогу. Покуда не решено, где будет место первой моей должности, я только бременю собою землю. Позволь мне сопровождать твою Софи и Мандельсло, когда они тронутся обратно в Грюнинген.

Дело не терпело проволочки: по зимним дорогам не провезешь больную. Мандельсло уже все почти уладила. Наняла крытую карету, присмотрела за тем, чтобы, на случай заморозков, с шипами подковали лошадей, выслала вперед тяжелую поклажу, наведалась к профессорше, к Штарковой супруге, вручила прощальный дар: серебряные золоченые ножи для спаржи, слуг оделила чаевыми, вымучила из себя письмо к Шлегелям и не мешала фрау Винклер рыдать у ней на плече кряду полчаса. Эразму оставалось только скакать обочь кареты — круглолицый, невнушительный конвой — и быть начеку на каждой остановке. От Грюнингена в десяти милях он пришпорит коня, чтобы предупредить об их приезде. Какая-никакая, все польза для Софи, конечно, польза небольшая. Истинным же побуждением Эразма была сильнейшая из всех известных человечеству потребность: себя терзать.

В первый день тронулись поздно и покрыли только десять миль. В Меллингене «У медведя» Софи тотчас унесли наверх.

— Уже заснула, — сказала Мандельсло, когда Эразм зашел в общую комнату гостиницы, распорядясь поклажей. Племяннице хозяина было поручено сторожить сон Софи и — если что — немедля кликнуть Мандельсло.

Угомонившись наконец, она сидела между неверным мерцанием свечей и светом печи, с арочной приступкой, на которой сушились башмаки и ставились кушанья для сохраненья жара. С одного боку на лицо ей падало сиянье, его золотя, и Эразму на миг почудилось, что это вовсе и не Мандельсло.

— Abendessen[69] сейчас подадут, — она сказала. Ему же думалось: святая воительница, ангел битвы.

— Я была на кухне, — она продолжала. — Тушеные свиные ножки, сливовое варенье, хлебный суп.

— Мне кусок в горло не полезет, — сказал Эразм.

— Оставьте, мы саксонцы с вами. Мы можем славно отобедать, даже когда у нас разбиваются сердца.

Эразм вздохнул:

— До сих пор, по крайней мере, ей не стало хуже из-за дороги.

— Не стало хуже, нет.

— Но эта боль…

— Я бы на себя ее приняла, если бы можно было, — сказала Мандельсло. — Так часто говорят, но едва ли чувствуют. Я — чувствую. Но желать того, чего не может быть, — не просто тратить время, но терять впустую, а за то, что теряем впустую, мы еще ответим.

— Годы вас научили философии.

К его изумлению, она вдруг улыбнулась, спросила:

— И сколько же, вы полагаете, мне лет?

Он смешался:

— Не знаю… я про это никогда не думал.

— Мне двадцать два года.

— Как мне, — он лепетнул в испуге.

Нельзя сказать, чтобы хаузхерра Рокентина очень уж любили в Грюнингене, но по хохоту его скучали. Человек беззлобный, он по-прежнему распростирал ручища, принимая друзей в объятья, свистал собак на охоту, но, будто какая пружина в нем сломалась, он не хохотал.

Ничуть не странно, что он поехал в город, к магистру Кегелю: совершенно в его духе — он никогда не мог позвать кого-то в Шлосс и там спокойно дожидаться. Странно то, что с ним отправилась жена. Даже и теперь, во время треволнений, она была бездеятельна или, мягче говоря, спокойна. И вот к заледенелому главному подъезду подали двуколку, оба в нее влезли, и Рокентин, усаживаясь, отчаянно расколыхал рессоры со своего боку.

— Вот точно такая же была погода, — он говорил, — когда Селестин Юст впервые привез к нам Харденберга.

— По-моему, тогда снег шел, — предположила фрау Рокентин.

Магистр Кегель, уйдя от дел, жил со своими книгами в маленьком домике подле городской библиотеки. Он поздравил Рокентина с возвращением приемной дочери из Йены. Все в округе скучали по фройлейн Софи. Он верил от души, что с Божьей помощью здоровье ее поправляется, но в Шлосс Грюнинген являться вовсе не имел намерения.

— Все занятия, какие от меня требовались в вашем доме, я проводил. Мне себя не в чем упрекнуть, но результаты всегда равно меня удручали. Ваши двое младших мне еще не были доверены — но бедной фройлейн Софи, по моему глубокому убеждению, ни под каким видом не следует даже и пытаться, когда она больна, постичь то, что оказалось для нее неодолимым, когда она была здорова. Я полагаю, это решительно ни с чем не сообразным. Одна пантомима выйдет.

— Но Софи этого хочет, — сказал Рокентин.

— И за что бы она желала взяться?

— По-моему, ей бы хотелось изучать что-то такое эффектное, — с жаром заговорил Рокентин, — или, лучше сказать, достопримечательное, чтобы удивить своего суженого.

— Я, кажется, совсем не тот, от кого можно эффектов ожидать, — сказал магистр, оглядывая скромные свои пожитки. — И еще, кажется, я могу воспользоваться случаем и вам сказать, что Харденберга чересчур баловали в вашем доме.

— Всех молодых всегда балуют в нашем доме, — печально согласился Рокентин. Он чувствовал, что Кегель вот-вот наотрез откажется прийти. Фрау Рокентин до сих пор не говорившая ни слова, и тут ничего не сказала. Возможно, она ни о чем и не думала. Однако Кегель пристально в нее вгляделся, когда она вставала со стула, слегка кивнул и сказал, что, ежели не воспоследует иных указаний, он явится в Шлосс в среду на той неделе, «но мне бы не хотелось помешать леченью».

— Вот уж чего вы можете не опасаться, — успокоил его Рокентин, — Софхен теперь на попеченье Лангерманна, а тот ничего ей не прописывает, только козье молоко.

Доктор Лангерманн, заместивший доктора Эбхарда, был уютный, старомодный домашний доктор, пользовавший все достаточные семейства Грюнингена. По его личному мнению, фройлейн Софи только травили чем-то в этой Йене. Выздоровление придет весной: весной козье молоко особенно полезно.

В Вайсенфельсе толковали о конференции по нейтралитету, которая вот-вот должна была открыться в городе, однако же, к смятению лавочников, так и не открылась, о бедах Пруссии, о смерти в Санкт-Петербурге старой блудницы вавилонской[70], о нареченной Харденберга. Но сам Фриц теперь со старыми друзьями не знался, ни с Брахманнами, ни даже с Фредериком Северином. «От него теперь приветливости не жди, — им говорила Сидония, — как кончит свою конторскую работу, сразу поднимается к себе. Стучи не стучи, не отвечает. Он удалился в царство разума». На это Северин заметил, что царств у разума много. «Фриц занялся алгеброй», — ответила Сидония.

В комнате у Софи было тесно, воздух спертый — густой, как вино. И шум, гам: малыши визжали пронзительно, наперебой, голос Георга подражал кому-то — у него был особенный голос, для подражаний, вопили-гоношились птицы в клетках, лаяли, как ополоумевшие, собаки.

— Я не могу вести урок в таком бедламе, — вскричал магистр Кегель, едва слуга ввел его в комнату. — Сделайте милость, уведите отсюда хоть бы собак. Где фрау лейтенант Мандельсло?

— Отчим ее упросил спуститься, прибрать у него в кабинете, — объяснил Георг.

— A-а, Георг, давненько я тебя не видел.

Софи, заваленная шалями, лежала на маленькой кушетке.

— Ах, магистр, милый, Георг как раз… Георг сейчас…

— Он сейчас, он как раз изображал меня. Я все прекрасно понял, когда к двери подходил.

Георг, оставленный за старшего, уже подросток, отпущенный из школы домой на Святки, весь залился краской. Обиженно расщебетались птицы в клетках.

— Примите, фройлейн, мои соболезнования по случаю того, что пришлось вам перенесть и что еще вам предстоит, — сказал старик, а потом, повернувшись к малышам: — Вы о сестре своей подумали? Не видите вы разве, как она переменилась?

— Мы сперва заметили, — сказала Мими, — а теперь уж и не можем вспомнить, какая она раньше была.

«Счастливцы», — подумал Кегель.

— Позвольте им остаться, пусть они останутся! — вскрикнула Софи. — Ах, знали бы вы, какая скука была в этой Йене, все время, ну, только, может быть, в самом начале… И раз уж я опять дома…

— Харденберга вы не ждете?

— А мы не знаем, когда он отбудет, когда явится, — сказал Георг. — Он член семейства, может не докладываться.

Магистр сделал знак няне, чтобы увела Мими с Рудольфом. А сам укрыл шалью птиц, все еще всполошенных и что-то бормотавших в клетках. Потом уселся в кресла в ногах кушетки и вынул книгу.

— Ах, магистр, мой старый Fibel[71]! — вскрикнула Софи.

— Нет, это книга для учеников более умудренных, — он ответил. — Это извлечения, из которых мы узнаем, что думали древние римляне, то есть кое-кто из них, о дружбе.

— Какой вы добрый, что пришли… — с усилием выговорила Софи. — Уж вы меня простите… мне так не хотелось бы вас обижать… Я теперь не смеюсь, то есть так, как прежде.

— Мои чувства вовсе не важны. Были бы важны, мне бы не следовало идти в учителя.

В дверях стояла Мандельсло.

— И вы не знали, что Софи ни под каким видом нельзя смеяться и кричать, пока рана совсем не заживет?

— Честное слово, я не знал, — простонал вконец расстроенный Георг.

— Конечно, ты не знал, — сказал магистр.

— Какая же я глупая, — сказала вдруг Софи. — Какой кому от меня прок на этом свете.

Рокентин ввалился следом за Мандельсло.

— Пришел урок послушать, — он сообщил через ее плечо, приноровив свой голос, как ему казалось, к комнате больной. — Надеюсь набраться пользы.

— Все, кто это услышит, извлекут для себя пользу, — сказал Кегель, — но для фройлейн Софи довольно будет получаса.

— Вот и я им говорил, — вставил Рокентин.

— О ком это вы?

Да обо всех и вся, кого только удалось ему скликать по дороге сюда из кабинета — Мими и Руди — опять Мими и Руди — с няней, и молодой лакей, и две сиротки, которым из милости дали работу в бельевой и чьих имен никто не знал, и носивший козье молоко мальчишка, обыкновенно не допускаемый дальше порога. Иные робко теснились сзади, но хаузхерр широким жестом их пригласил войти, воспользоваться случаем, который, он их убеждал, едва ли еще когда представится.

— А я ведь сам не знаю, что там Цицерон про дружбу говорил.

Софи всем простирала руки. Ее смех и кашель тонули в гаме. Собачонки, прижавши уши, наперегонки пустились к ней на постель, лизать лицо.

Магистр Кегель захлопнул книгу.

«Эти люди, в конце концов, рождены для радости,» — он подумал.

Софи умерла в половине одиннадцатого утра 19 марта, два дня спустя после своего дня рождения. Весть дошла до Фрица в Вайсенфельс два дня спустя. Каролина Юст тоже получила письмо, от одной из старших сестер Софи, где описывалось, как бедной девочке «в ее фантазиях» все мерещилось, будто бы она слышит стук копыт.

Фриц стал прославленным писателем уже после смерти Софи. В феврале 1798-го он объявил другу, что впредь намерен публиковать свои произведения под старым родовым именем Новалис, значащим «расчищающий новые земли». Под этим именем он опубликовал «Гимны к ночи» и работал над множеством замыслов, какие-то из них довел до конца, какие-то остались в отрывках. История про голубой цветок, получив название «Генрих фон Офтердинген», так и осталась незаконченной.

В декабре 1798-го Фриц обручился с Юлией, дочерью советника Иоганна Фридриха фон Шарпентье, профессора математики в горной академии Фрайбурга. Ей было двадцать два года. Он теперь успешно трудился в дирекции соляных копий и был назначен судьей вне штата в округе Тюрингия. Фридриху Шлегелю он тогда писал, что его ждет, кажется, очень интересная жизнь. «Хотя, — он прибавлял, — лучше бы я умер».

В конце 1790-х молодые Харденберги в свой черед, один за другим, почти не противясь, стали умирать от легочной чахотки. Эразм, всех уверявший в том, что кровь горлом идет у него потому, что он чересчур много хохочет, умер на Страстную пятницу 1797 года. Сидония дожила до двадцати двух лет. В начале 1801 года Фриц, тоже с признаками легочной чахотки, вернулся в отцовский дом в Вайсенфельсе. Лежа при смерти, он просил Карла поиграть ему на рояле. Когда подоспел Фридрих Шлегель, Фриц сказал ему, что совершенно изменил весь план своей истории о голубом цветке.

Бернард утонул в Саале 28 ноября 1800 года.

Георг в чине первого лейтенанта пал в 1812 году в битве под Смоленском.

Год спустя после смерти Фрица Каролина Юст вышла замуж за своего кузена Карла Августа.

Мандельсло развелась с мужем и вышла за генерала Бозе. Она дожила до семидесяти пяти лет.

Золотой перстень Фрица с надписью «Софи будь моим ангелом-хранителем» лежит в муниципальном музее Вайсенфельса.

Содвинем бокалы! Да здравствует Йена! Ура! (нем.) (Здесь и далее — прим. перев.)

По-домашнему, уютно (нем.).

Шапка, колпак (нем.).

Здесь: дети, дети (нем.).

Красный колпак был головным убором санкюлотов во время Великой французской революции.

Здесь: господский амбар (нем.).

Сыт (нем.).

«Йенской общей газеты» (нем.).

Бог знает! (нем.)

Землячество (нем.).

Придворный лекарь (нем.).

Джон Браун (1735–1788) — шотландский врач, прозван Парацельсом XVIII в.

Виселичная гора (нем.).

Здравствуй (нем.).

Говнюк (нем.).

Иоганн Вильгельм Риттер (1776–1810) — немецкий физик, химик, философ-романтик. Сделал ряд важных открытий в области электрохимии, открыл ультрафиолетовую (невидимую) часть электромагнитного излучения. Обыгрывая его фамилию (Риттер по-немецки — рыцарь), Новалис о нем писал: «Он рыцарь, мы все оруженосцы».

В переводе с нем. окружной судья.

Франц Людвиг Канкрин (1738–1816) — немецкий инженер, архитектор, металлург.

Георг Форстер (1754–1794) — немецкий натуралист, этнолог, журналист, революционер.

Мозес Мендельсон (1729–1786) — немецкий философ, критик, переводчик.

И после смерти Новалиса даже написал его трогательнейшую биографию.

Франц Гемстергейс (1721–1790) — голландский философ, представитель мистически-поэтического неоплатонизма.

Так начинается первая глава неоконченного романа Новалиса о голубом цветке «Генрих фон Офтердинген», при жизни автора не опубликованного. Первая его часть вышла только в 1802 г.

Милая (нем.).

Место! (нем.)

В переводе с нем. — советник муниципалитета.

Десерт, так же и посиделки после трапезы (нем.).

Возлюбленный (нем.).

Иоганн Каспар Лафатер (1741–1801) — швейцарский писатель, богослов и поэт, автор книги «Сто правил физиогномики». Иоганн Генрих Липе (1758–1817) — немецкий художник.

Оставьте (нем.).

«Когда любовь в твоих голубых глазах» (нем.).

«До встречи, мамзель» (искаж. франц.).

Разлука горька… (нем.).

Кнехт Руперт — персонаж немецкого фольклора, помощник святого Николая. То же, что наш Дед Мороз.

Бог знает! (нем.).

Мальчик (нем.).

Утро, поздно (нем.).

В опьянении (нем.).

Иоганн Фридрих Райхардт (1752–1813) — немецкий композитор, автор церковной музыки, романсов на стихи Шиллера и Гёте.

Одеколон (нем.).

В переводе с нем. Новый год, вечер святого Сильвестра.

Сухарики (нем.).

Базельский мирный договор Пруссия, положив начало распаду антифранцузской коалиции, заключила с Конвентом 5 апреля 1795 г.

Господин художник (нем.).

Простое пиво (нем.).

Слава Богу (нем.).

Круг (нем.).

Эдем (нем.).

«Основы медицины» (лат.).

«Самый дорогой, самый лучший друг» (нем.).

Старик (нем.).

Мясо в котле (нем.).

В переводе с um. — горчица.

«Там, где можно достигнуть многого малым, не следует употреблять большего» (лат.).

«Ты знаешь край лимонных рощ в цвету?» Песня Миньоны из романа Гёте «Ученические годы Вильгельма Мейстера». Перевод. Б. Пастернака.

«Христос среди учителей» — картина Альбрехта Дюрера (1471–1528), написанная в 1506 г. на евангельский сюжет.

Вишневая настойка.

Знаменитые фортепианные мастера XVIII в.

Халтура, безобразие (нем.).

Педали были тогда нововведением, только что изобретены (в 1783 г.).

Вечер (франц).

«Бродвуд и сыновья» — английская фортепианная фабрика, основанная в 1728 г.

Прихожая (нем.).

«Они (святые) покоятся так тихо» (нем.). Сочинение Фридриха Бухардта Бенекена (1760–1818), немецкого пастора и композитора, переложившего на музыку множество псалмов и других религиозных текстов.

Комическая опера (нем.).

Шотландский танец (нем.).

Главный собор (нем.).

Управляющий поместьем (нем.).

Ужин (нем.).

Екатерина II умерла 17 ноября 1796 г.

Букварь (нем.).

Крепость на Рейне у Майнца долго выдерживала натиск французов, но была вынуждена сдаться 12 июля 1793 г.