<p>Трюде Тейге</p> <p>Девушка, переставшая говорить</p>

Это случилось прямо перед тем, как Кайса Корен свернула на выезд из Лусвики, пройдя последний дом в деревне. Вдруг она услышала крик. Женщина вышла на лестницу, возбужденно размахивая руками, перегнулась через перила и сплюнула.

Кайса втолкнула коляску в ворота на посыпанную гравием заросшую дорожку. Она гуляла с коляской, чтобы Юнас уснул. Хныканье стихло, но он лежал, все еще моргая и смотря вверх на облака, быстро плывущие по небу в этот ветреный последний день ноября. Кайса быстро поставила коляску на тормоз и поспешила к женщине.

Кайса знала, что живущую здесь женщину зовут Сиссель Воге и ей чуть за тридцать, но на лестнице стояла не она. Это была соседка, Бенте Рисе.

– Что происходит? – спросила Кайса.

– Звони… звони в полицию, – всхлипнула она. – Сиссель.

– Что с ней?

Бенте большим пальцем показала на открытую входную дверь за спиной и зажала рукой рот и нос. Теперь и Кайса почувствовала: гнилое, похожее на запах канализации зловоние, сочившееся вместе с теплым воздухом из дома.

– Я думаю, она мертва, – сказала Бенте, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Присмотришь за Юнасом?

Бенте кивнула, и Кайса медленно вошла в коридор. В доме стояла тишина, особая тишина пустого дома. Запах стал резче, в носу защипало, она постаралась сконцентрироваться, чтобы дышать ртом, и на языке появился отвратительный привкус гнили.

Она вошла в кухню. Пусто.

Большинство старых домов в деревне имело одинаковую планировку: из коридора дверь в кухню, дверь между кухней и гостиной рядом, там дверь в парадную гостиную, и оттуда можно снова выйти в коридор.

Кайса продолжила путь через кухню и остановилась в дверном проеме в гостиную. Во рту ужасно пересохло.

Прямо у ее ног было большое пятно засохшей крови. И маленький белый крест на стене весь в крови. В кресле у окна спиной к Кайсе сидела женщина.

Кайса натянула на лицо ворот тонкого эластичного свитера поло и зажала нос, перешагнула кровь на полу и двинулась мимо большого зеленого растения и вокруг стола, чтобы рассмотреть лицо женщины.

Проверять ее пульс было совершенно лишним.

Из открытого рта торчал кончик языка темного неестественного цвета. Голова немного наклонена набок, лицо почти повернуто к спинке стула. Глаза безжизненно уставились в окно, взгляд застыл в мгновении, которого больше нет. На щеке у нее было большое лилово-красное пятно в форме перевернутого сердца: узкое у виска, оно расширялось вниз, заканчиваясь у уголка рта. Ее руки с безжизненно свисающими кистями лежали на подлокотниках. Она выглядела удивленной, как будто не могла поверить, что и вправду умерла.

Пахло так, как бывает, когда в результате наступившей смерти мышцы, содержащие жидкости тела и рефлексы, теряют силу. Этот запах ассоциировался у Кайсы с рыбьими потрохами, оставшимися гнить на пристани после того, как из рыбацких лодок выгрузили улов на землю.

Маленький столик около стола был перевернут. Пара очков и журналов «Женщины и мода» лежали на полу.

Кайса стояла и смотрела на женщину с отвращением и удивлением одновременно. Умершая была одета в длинное черное платье из плотного блестящего шелка с глубоким декольте. Распущенные волосы приподняты маленькими заколками. Осветленные, потому что вдоль пробора были видны отросшие темные корни. На шее – золотая цепочка с крестиком, в ушах большие жемчужные серьги. Глаза сильно накрашены, на губах все еще были видны следы красной, потрескавшейся помады. Узкое лицо, длинный нос с маленькой горбинкой прямо под переносицей, тонкие губы, высокие скулы. Живот вздулся, труп, очевидно, пролежал здесь уже какое-то время, а при жизни она, должно быть, была долговязой и худой.

Сиссель Воге была одета празднично и была бы красивой, если бы не синий изогнувшийся язык, выпученные потухшие глаза и выражение лица, от которого Кайсу замутило еще больше. Тошнота бурлящим потоком поднималась от желудка, нарастала сильнее и сильнее и подступала к пищеводу. Кайса тяжело сглотнула.

Представшее перед ней вызвало ассоциации с пострадавшей от вандализма картиной, как будто кто-то вошел и разорвал холст.

Она огляделась вокруг. Гостиная была старомодной, с изношенной мебелью, но все было чисто и прибрано. На подоконнике лежали Библия и бинокль. Вдоль стены стояло старое черное отполированное до блеска пианино. Кайса подошла взглянуть на ноты и нотную доску. Кристиан Синдинг, «Шелест весны». Для продвинутого уровня, подумала Кайса, она сама играла на пианино. «Удачи, всего наилучшего, Е.» – было нацарапано в одном из верхних углов. Или, может быть, это буква «Г», она не была уверена. На крышке пианино лежала стопка записных книжек.

Кайса расстегнула молнию на куртке. Воздух был невыносимо горячим, душным и давящим. Маленькая красная лампочка светила из масляного обогревателя, стоявшего рядом у двери. Вокруг головы Сиссель громко жужжал рой мух. Некоторые залезали в ушные проходы, ноздри и глаза.

Кайса прижала ворот свитера к лицу, вдыхая запах духов, чтобы сдержать тошноту.

Дверь в парадную гостиную была приоткрыта. Кайса толкнула ее локтем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Затем вынула из кармана мобильный и позвонила в полицию, оглядывая комнату.

Огромный рождественский кактус в полном цвету стоял на черном постаменте. Его побеги свисали под тяжестью красивых ярко-розовых цветов. На диване лежала стопка женской одежды. Все выглядело новым и современным. На некоторых вещах еще были бирки с ценой. В пакете на полу Кайса разглядела несколько игрушек, погремушку и разномастные фигурки животных.

На журнальном столике тоже лежала аккуратно сложенная одежда. Кайса вытащила маленький комбинезончик, на бирке был указан размер «50», для новорожденного. Вся одежда на столе была белого и голубого цветов.

Одежда для маленького мальчика.

Кайса хорошо знала участкового Уле-Якоба Эггесбё. Карстен, ее гражданский муж, работавший в Управлении уголовной полиции, сотрудничал с ним во время расследования по делу об убийстве немца два года назад, где она сама сыграла большую роль в раскрытии дела. «Убийством немца» это дело назвала пресса, так как оно началось с убийства немецкого туриста. Позже речь шла уже о нескольких убийствах.

Эггесбё быстро огляделся в комнате, остановился перед Сиссель, несколько секунд, сузив глаза, рассматривал ее, затем выудил мобильный.

«Врачу звонит», – решила Кайса из его последовавшего разговора.

Темнокожий полицейский, которого она раньше не видела, остался стоять у двери. Обеими руками закрывая нос и рот, он едва кивнул ей и не выказал никакого желания подходить к трупу. Кайса предположила, что полицейскому около двадцати пяти лет.

Эггесбё выглядел более спокойно, чем когда-либо, разговаривая по телефону.

– Да, в том же доме, это дочь проповедника, – услышала Кайса его слова.

Тяжелые нижние веки переходили в отечные мешки под глазами. Он был маленького роста и квадратный, как шкаф. Инфаркт полгода назад явно не способствовал его похудению. Кайса отметила, что он отпустил бороду. Она была с проседью, как и густой короткостриженый ежик на голове.

Через десять минут появился врач, в то время пока Кайса стояла на лестнице вместе с Бенте Рисе и рассказывала Эггесбё, что произошло. Кайса видела врача неделю назад, когда у ее дочки Теи заболели уши. Его звали Густав Берг, и он жил в Лусвике, но сам был не отсюда.

Эггесбё и врач вошли в дом, и Кайса проследовала за ними.

Берг перешагнул через кровавое пятно. Было в том, как он двигался, рассматривал труп, надевал латексные перчатки и осматривал Сиссель, что-то, говорившее Кайсе, что эта ситуация не была для него непривычной. Когда она заметила это ему, он ответил, что работал ассистентом в Институте судебной медицины в студенческие времена и подумывал стать патологоанатомом.

– Теперь иди, Кайса, – сказал Эггесбё. – Мы можем поговорить после.

– Да-да, – ответила она, но осталась стоять на месте.

У большинства журналистов, которых она знала, как будто происходило нечто похожее на короткое замыкание, когда они были на работе. Их реакция была прямо противоположной естественной в драматичной или неприятной ситуации. Они становились холодными, дистанцировались сильнее, чем это присуще большинству людей. Как будто оснащенные фильтром морали, журналисты устанавливали дистанцию с реальностью, вытесняя свои собственные чувства.

Именно так ощущала себя Кайса, наблюдая, как Берг исследует труп.

– Вот как, – пробормотал он, потрогав руки и ноги. – Уже прошло смертное окоченение.

Было что-то будничное в его рутинных движениях и интонациях, словно он просто навещал больного, несмотря на пронизывающую вонь мочи, испражнений и гниющего трупа. Как будто газ проникает через поры в кожу, остается на слизистой оболочке в носу, рту и глазах, затрудняя дыхание и затуманивая взгляд.

– Сколько времени она мертва? – спросил Эггесбё у врача, одновременно окинув Кайсу испытующим суровым взглядом и слегка указав головой в сторону двери.

Кайса кивнула, но по-прежнему не последовала просьбе.

– Сложно сказать точно, – ответил Берг.

– Как вы предполагаете?

– Может быть, неделю. Чем дольше лежит труп, тем труднее оценить, как давно наступила смерть. А в этой жаре… – Он поднял ее руки, наклонился и посмотрел на внутреннюю сторону. – Но одну вещь могу сказать наверняка: скорее всего, она умерла здесь.

– Трупные пятна?

Кайса знала, что если бы синие пятна гематом находились на других частях тела, это могло означать, что его переместили.

– Да, они точно соответствуют позе, в которой она сидит, – сказал Берг. – Либо она умерла в кресле, либо ее посадили сюда сразу после наступления смерти. Более вероятно второе.

Он показал на кровь наверху на стене в трех метрах от них.

Эггесбё жестом подозвал полицейского к себе. Служащий выглядел так, словно не горел желанием, но все же подошел со стороны стула. Эггесбё что-то тихо сказал ему.

Врач обеими руками взялся за голову трупа, повернул ее, чтобы посмотреть сторону, опирающуюся на спинку стула. На затылке застыла плотная масса свернувшейся крови, приклеившей волосы к голове и стекшей вниз по шее и спине.

Берг выпрямился и собирался сказать что-то еще, но вместо этого склонился вниз, поднял длинное черное платье и сложил его на колени женщины. Рой мух неистово зажужжал внизу.

Полицейский издал звук, похожий на отрыжку.

– Выйди и подыши свежим воздухом, – сказал Эггесбё.

– У нее есть собака? – спросил Берг.

– Не знаю, – ответил Эггесбё.

– Похоже на то, – сказал Берг, не поднимая глаз.

Кайса сделала шаг вперед, посмотрела вниз и быстро отвернулась.

Полицейский стоял на лестнице и вдыхал свежий воздух, когда она вышла, чтобы посмотреть, как там Юнас. Бенте осторожно качала коляску, держа палец у рта. Юнас боролся со сном, но у него не вполне получалось, только тихое хныканье в протест.

– У Сиссель есть собака? – прошептала Кайса.

Бенте показала. В дальнем углу сада стоял серый элкхаунд[1].

– Каро пулей выскочил, когда я открыла дверь, – сказала она. – Он только что вернулся, и я привязала его поводком.

Пес выжидающе завилял хвостом, услышав свое имя.

Кайса вошла обратно в дом и остановилась в дверном проеме в гостиную.

– Собака на улице, в саду, – сказала она. – Но она была в доме, когда Бенте открыла дверь. – Она указала на стену у двери в парадную гостиную. – Пес опорожнялся вон там.

– Точно, – кивнул Эггесбё.

– Был несколько дней заперт вместе с Сиссель, – констатировал врач.

– Вы ее знали? – спросил Эггесбё.

Берг кивнул:

– Она была одной из моих пациенток. Мне было жаль ее. Ни братьев, ни сестер, и вся ответственность легла на нее. Ну, вы знаете: единственный ребенок, женщина, престарелые родители. – Он сказал это так, словно это было само собой разумеющимся. У Сиссель не было выбора. – Но, наверное, было все-таки хорошо, что она жила не одна. Родители заботились о ней в той же мере, как и она заботилась о них, судя по тому, что я слышал. Когда умер отец, я пытался уговорить ее переехать в один из приютов, но она не хотела. – Он продолжил говорить, осматривая горло и шею умершей: – Она была у меня пару месяцев назад. С болями в желудке. Кроме того, она показалась мне подавленной. С ней ведь было трудно общаться, но она пожаловалась, что мысли о многом не дают ей уснуть.

– Наверное, это не так уж и странно после того, что случилось с ее отцом, – вставила Кайса.

– Она не хотела говорить, в чем дело, но наверняка в этом, конечно. Странно то, что на самом деле ей как будто бы стало лучше сразу после его смерти, но позже, летом, у нее началась депрессия. Я дал Сиссель антидепрессанты, чтобы она смогла преодолеть ее, и посоветовал выбираться из дома, встречаться с людьми.

– И как, Сиссель последовала вашим рекомендациям?

– Не знаю. Неделю назад ей был назначен новый прием, но она не явилась. Несколько раз случалось, что она записывалась, но не приходила. И я не…

Участковый прервал его и повернулся к Кайсе.

– Мы поговорим позже, – сказал он.

– Тебе предстоит большая работа, – ответила она. – Здесь должна быть связь. Два убийства в одном доме, это…

– Кайса… – начал Эггесбё.

Она согласно подняла руки перед собой:

– Ладно, ладно.

– Кстати, как там дела у Карстена? – спросил он.

– Хорошо, – ответила она через плечо, выходя из дома. – Все хорошо.

«Я не буду думать о Карстене, – подумала она. – Все наладится».

Кайса заглянула в коляску. Юнас спал с полуоткрытым ртом, раскинув ручки в стороны и растопырив пальцы. Она подоткнула ему одеяло и перевела взгляд на дом Сиссель Воге. Если бы не шторы и цветы на окнах, можно было бы подумать, что здесь давно никто не живет. Было нечто смирившееся и уставшее от жизни во всем владении Сиссель, словно ей было все равно, словно она бросила поддерживать уход и порядок вокруг себя.

Большинство домов в Лусвике стояло подобно памятникам благосостоянию людей. Часть домов пятидесятых годов изначально была обшита асбоцементными листами, но теперь жители убрали их и заменили на панели, модернизировали, надстроили, изменив дома до неузнаваемости. Но на доме Сиссель были такие же серые, пострадавшие от погоды плиты, а ставни и оконные рамы нуждались в покраске.

Кайса покатила Юнаса домой.

Скоро будет два с половиной года с тех пор, как они с Карстеном решили отреставрировать дом, который она унаследовала от тети в то лето, когда убийство немца сотрясло Лусвику и Карстен едва остался жив. Они жили здесь уже пару месяцев.

Первоначально они собирались пробыть здесь всего год. А потом посмотреть. Тее и Андерсу, детям от бывшего мужа Акселя, очень нравилось здесь, но если Карстену не станет лучше, они не смогут остаться. Все чаще и чаще она думала о том, что лучше всего было бы вернуться обратно в Аскер. Его уныние влияло и на нее тоже, она часто чувствовала себя подавленной. Нет, скорее не подавленной, а грустной, так бесконечно грустной посреди жизни, которая должна быть полна жизнеутверждающей радости. Кайсе следовало бы наслаждаться каждым днем, радоваться, что Карстен выжил, что она снова стала матерью. Вместо этого она ходила кругами и чувствовала в себе противостояние всему, что сама предпринимала.

Она сбавила скорость.

Эггесбё стоял и разговаривал с Бенте Рисе. У нее был ключ от дома Сиссель. Был ли ключ и у убийцы тоже?

Кайса жила в Лусвике с родителями и двумя сестрами до десятилетнего возраста. Тут были ее корни. Она знала большинство здесь живущих с детства и с тех каникул у тети в подростковом возрасте. Бенте Рисе тоже родилась и выросла здесь, а ее муж приезжий. Кайса не знала никого из них хорошо, только шапочно. Они построили дом на земле родителей Бенте, рядом с Сиссель.

С Сиссель Кайса не была знакома, та переехала в Лусвику после того, как семья Кайсы уехала в Аскер. Кайса однажды видела ее в магазине после их переезда сюда. Сиссель достала из сумки блокнот, что-то в нем написала и показала Эльзе, которая владела магазином Лусвики. Кайса подумала, что Сиссель глухая, но Эльзе, подруга детства Кайсы, рассказала ей, что Сиссель перестала разговаривать, будучи подростком. Когда Сиссель ушла, Кайса услышала разговор двух женщин. Они говорили о ней «бедняжка» и «чудачка», а потом начали обсуждать, как ужасно, что полиция до сих пор не раскрыла убийство ее отца.

Было очевидно, что убийство Педера Воге все еще занимало людей, год спустя после того, как оно случилось. Каждый раз, когда Кайса приходила в магазин, кто-нибудь говорил об этом деле. Убийство нависло над деревней словно темная тень. По словам Эльзе, люди боялись, особенно пожилые, кто жил один. Они начали запирать двери посреди дня, не открывали незнакомым, никто не выходил один по вечерам, детей возили на машинах больше, чем раньше. Кайса сама забирала Теу или Андерса, когда они были у друзей или проводили свободное время после наступления темноты. Все было совсем иначе, когда она жила здесь ребенком. В те времена они даже не утруждали себя запирать двери на ночь.

Два убийства в одном доме с разницей в год, подумала она. Здесь должна быть связь.

Она посмотрела на пустынный участок дороги на выезде из деревни, который начинался прямо поодаль от дома Сиссель Воге. Жители называли его Пляжем, хотя никакого пляжа здесь не было, только каменистая полоса отлива. В некоторых местах дорога прорезала подножие гор, в других – скользила по более плоскому берегу. Она извивалась и петляла на протяжении пары километров мимо больших и маленьких бухт, пока не оканчивалась на длинном мысе, где было пять-шесть домов. Оттуда десять лет назад построили мост к соседнему острову. Она могла различить его вдали, мощное и красивое архитектурное сооружение, органично вписавшееся в пейзаж. Он изгибался к вершине, наклонялся и приземлялся на несколько скал. Затем дорога уходила в новый поворот на насыпь и достигала острова по другую сторону фьорда, исчезая в тоннеле. Жить стало проще после появления моста: центр коммуны Воген был всего в десяти минутах езды на машине.

Прямо напротив дома Сиссель Воге между дорогой и полосой отлива проходила гравийная дорога с маленьким сараем, примерно тридцатью метрами дальше был перекресток. Одна дорога шла прямо через постройки, другая, под названием Хамневейен, вела к гавани. У мола она сворачивала вверх и встречалась со второй дорогой так, что они образовывали круг. С этого круга было несколько съездов к маленьким группкам домов, самый длинный вел к популярному месту купания Квитсандвика.

Кайса часто гуляла с коляской мимо дома Сиссель и почти всегда видела ее лицо в окне. Выражение «живой цветочный горшок» было известным в деревне и относилось в том числе и к Сиссель.

Кайса подумала о месте происшествия, оно так и стояло перед глазами: фонтан крови, поза, в которой сидела Сиссель, платье, укусы собаки, детская одежда в парадной гостиной. Почему она была одета в праздничное платье? Она нарядилась для убийцы?

Кайсе пришло в голову: ее кресло было пунктом наблюдения. Все приезжавшие или покидавшие деревню проходили мимо окна Сиссель. Кроме того, у нее был вид на гавань, на приплывающие и уплывающие корабли.

Кайса развернулась и пошла назад, стараясь катить за собой коляску так, чтобы в нее не задувал ветер. Она зашла под навес автобусной остановки и села в укрытии от ветра. Облака стали темно-серые, они вот-вот сольются в одно, и пойдет дождь.

La concierge[2]. Сиссель была привратницей, которая видела и знала все, что происходило.

Руки Бенте Рисе безостановочно двигались, она несколько раз провела тряпкой по кухонной столешнице, хотя на вид та сияла чистотой. Затем Бенте тщательно вымыла руки под струей воды и без необходимости долго вытирала их полотенцем, висящим на стене.

У нее были короткие кудри, спортивная стрижка с длинной челкой, которую она безуспешно пыталась заправить за ухо. Волосы покрашены в разные коричневые и золотистые оттенки, придающие кудрям блеск и живость. Широкое лицо с длинными, глубокими ямочками на щеках, несмотря на то, что она не улыбалась. На ней была красная туника и темно-синие джинсы. Только ногти не подходили к идеальному образу, они были сгрызены до кожи.

– У тебя есть ключ от дома Сиссель? – спросила Кайса.

Она позвонила в дверь и была приглашена на кофе. Коляска с Юнасом стояла на террасе, выходящей на задний двор, дверь была приоткрыта, чтобы услышать, если он проснется.

Взгляд Бенте Рисе скользил по комнате.

«Она все еще в гостиной Сиссель», – подумала Кайса.

Он сели на высокие табуреты на краю большого кухонного острова посреди комнаты. Кухня на вид была новехонькой и дорогой, столешницы из темного камня, гладкие, белые, как яичная скорлупа, фасады ящиков и шкафов до самого потолка.

Бенте смахнула отсутствующие крошки, переставила большую оловянную миску с фруктами, по-прежнему блуждая взглядом.

– У меня есть ключ от дома Сиссель уже пару лет, – сказала она и вытащила ключ из кармана. К нему было привязано деревянное сердечко, как те, что дети делают на уроках труда.

– Почему ты решила открыть дом? – спросила Кайса.

– Я думала о ней в последние дни. Сиссель обычно выпускала собаку каждый день, но в последнюю неделю я ее не видела. Она, конечно, могла быть на улице так, чтобы я не заметила, я ведь не все время бываю дома. Но в последние два дня я не отлучалась, поэтому немного последила за домом. И я подумала… надо проверить, все ли с ней хорошо, не заболела ли она или еще чего. – Губы задрожали, когда она продолжила: – Я долго звонила в дверь, и когда она не открыла, я открыла своим ключом. Было… было совершенно ужасно, этот чудовищный запах…

Она встала и принесла еще кофе.

– Сначала убили отца, а теперь Сиссель. Я не могу в это поверить.

– Что ты знаешь об убийстве отца?

– Полиция охарактеризовала его как жестокое, но не сообщала деталей. Впрочем… я знаю чуть больше. Я помогала полиции, когда им нужно было допросить Сиссель, она отказалась говорить с ними, и они общались через меня. Поэтому я получила доступ к деталям, которые не знает никто другой. Я, конечно, обязана хранить молчание, но у меня такое впечатление, что его чуть ли не запытали до смерти. – Она поежилась. – Это же совершенно недопустимо – не поймать преступника! Кошмар для всей деревни, люди ходят в постоянном страхе, особенно мы, ближайшие соседи. Ты только подумай, а что, если это кто-то местный, кого мы знаем, лишил жизни и Педера, и Сиссель?

– Расскажи мне о Сиссель, – попросила Кайса.

– Мне кажется, с ней было что-то не так.

– Потому что она не разговаривала?

– Да, но не только поэтому. Она почти ни с кем не общалась. Странный человек.

– Когда она перестала разговаривать?

– Много лет назад. Она ведь немного младше меня, так что я не очень хорошо ее знала.

– Я видела однажды, как она писала записку в блокноте в магазине. Ты тоже так с ней общалась?

– Да, блокнот у нее был всегда с собой.

Бенте подлила кофе Кайсе, хотя та сделала всего один глоток. Ее рука дрожала.

– Кстати, она изменилась после того, как осталась одна, – сказала Бенте.

– Как же?

– Как будто… как бы это точнее сказать? Как будто она начала жить. Ее родители были очень строгими и старомодными. Так что, когда их обоих не стало, она могла делать что хочет, думаю, так.

В этот момент зазвонил телефон. Кайса услышала, как Бенте рассказывает кому-то, что случилось.

– Что ты имеешь в виду – «могла делать, что хотела»? – спросила Кайса, когда Бенте закончила разговаривать. – Что она делала?

– Начала краситься, красить ногти, одеваться в яркие цвета, современную одежду, осветляла волосы. Ну, ты знаешь, обычные женские штучки.

На похоронах отца Бенте первый раз увидела ее в чем-то, кроме серого, бежевого или коричневого. Сиссель надела красный пиджак.

– Я считаю, это было совершенно неправильно. Ей стоило бы надеть что-то черное, так же принято на похоронах, а не ярко-красное. Она выглядела так, будто собралась на праздник.

Кайса представила себе Сиссель в черном шелковом платье.

– Она была красивой, – сказала она.

– Да… – сказала Бенте. – Но я никогда об этом не задумывалась, пока были живы ее родители. Тогда она была серой мышкой. Мне было жаль ее, она всегда казалась грустной, я едва ли видела ее улыбку. Только когда она осталась одна и начала наряжаться, я впервые увидела, какая она красивая, несмотря на большое безобразное пятно на лице.

– Это родимое пятно?

– Нет… на самом деле я не знаю, что это было.

– Ты хорошо знала родителей?

– Не особенно. Отец был проповедником, ездил повсюду и произносил речи в молельных домах. А мать… – Бенте пожала плечами, удрученно вздохнув. – Конечно, нельзя говорить плохо о мертвых, но я должна сказать, что она была нехорошим человеком. Да и отец тоже, если ты спрашиваешь меня. Ссорились с соседями, это тоже. Особенно отец. Даг, мой муж, просил у них полметра лужайки, когда мы собирались построить гараж, но об этом даже и речи не могло идти, хоть он и предлагал заплатить намного больше оценочной стоимости. – Бенте прикусила ноготь на мизинце. – А с Юханнесом все было еще хуже.

Она показала в кухонное окно на дом, стоявший за домом Сиссель, белый каменный дом с темно-зелеными оконными рамами и красным сараем.

Кайса знала, что Юханнес – это молодой парень чуть за тридцать, живущий с матерью, Вигдис. Она помнила ее потому, что та дружила с ее тетей.

– Юханнес терпеть не мог родителей Сиссель, – сообщила Бенте. – Несколько лет назад он хотел срезать верхушки нескольких деревьев на их территории, они стали такими высокими, что заслоняли солнце на его террасе. Он попытался уговорить отца Сиссель, Педера. Но об этом не могло быть и речи, Педер наотрез отказался. А потом вдруг однажды все деревья исчезли.

– Значит, Юханнес все-таки добился своего, наконец? – спросила Кайса.

– Он ведь хотел убрать только верхушки, – фыркнула Бенте. – Там был длинный ряд деревьев, укрывавших от ветра. Педер сделал это просто из подлости. А теперь северный ветер задувает прямо на террасу Юханнесу. – Она бросила взгляд на белый каменный дом и добавила: – Ну, у Юханнеса тоже есть свои проблемы. Пьет и говорит что-то совершенно ужасное, почти невозможно понять, что он говорит. Его тоже клали в психушку, несколько раз.

– Он может быть жестоким?

– Не жестоким, нет, немного агрессивным спьяну. Но с ним никогда никакой ерунды, когда трезвый.

– Когда умерла мать Сиссель?

Бенте смахнула несколько незаметных крошек со стола.

– Пять лет назад. Ушла в море. Так, по крайней мере, все думают.

– Ушла в море?

– Да, то есть утопилась. Просто-напросто исчезла однажды. Развернули большую поисковую кампанию, но ее не нашли.

Сразу после этого у Бенте появился ключ от их дома. Сиссель собиралась в больницу на весь день и переживала за отца. У него было слабое сердце.

Педера Воге нашел молодой человек, доставлявший продукты. Когда никто не открыл, он позвонил Бенте и спросил, не уехали ли Сиссель с отцом. Бенте одолжила ему ключ.

– Где же была Сиссель в тот день? – спросила Кайса.

– На улице, гуляла. Она часто бродила вдоль Пляжа в Квитсандвике или в горах. Ходила и ходила, всегда в одиночестве.

С террасы послышались звуки. Кайса посмотрела на часы – пора идти домой. Андерс и Теа скоро вернутся из школы.

– Мама, – улыбнулся Юнас, когда Кайса посадила его и обняла.

– Чудесный возраст, – сказала Бенте, мимолетно улыбнувшись в первый раз.

В дверях на террасу появилась молодая девушка.

– Это Туне, – представила девушку Бенте. – Моя дочь.

Кайса подошла к ней и протянула руку:

– Привет!

Имя Туне ей не подходило. Из Сомали. Может быть, Эфиопии. Маленькое лицо, прекрасные глаза, длинные густые черные волосы, собранные в косу, лежали на плече. Все было идеально – кроме рта. На верхней губе – глубокая ямка.

Туне осторожно улыбнулась Кайсе перед тем, как посмотреть на маму.

– Почему у Сиссель полиция?

Она говорит чуть-чуть в нос. Значит, у нее не только заячья губа, но и волчья пасть, подумала Кайса.

Бенте подошла и положила руку ей на плечо.

– Сиссель умерла, – сказала она тихим голосом.

– Умерла?

– Ее… эээ… кто-то лишил ее жизни.

– Что? Ее тоже убили?

Бенте кивнула.

– Я случайно проходила мимо, когда твоя мама нашла ее, – сказала Кайса.

– Так это ты ее нашла? – спросила Туне, удивленно посмотрев на маму. – Что ты делала у Сиссель?

Бенте рассказала дочери, как все было.

– Она была странной, – сказала Туне. – Но очень доброй.

Бенте кивнула:

– Да, это точно.

– Я еду на урок музыки, – сообщила Туне.

– Домой к Гисле? – спросила мама.

– Да.

– Вы больше не проводите уроки в школе?

Туне только пожала плечами. Бенте взволнованно посмотрела на нее.

– Сколько ей? – спросила Кайса.

– Четырнадцать, Непростой возраст.

Бенте проводила Кайсу до фасада дома. В этот момент большой черный внедорожник свернул к подъезду. Оттуда вышел мужчина, посмотрел на полицейскую машину и ограждения у дома Сиссель. Кивнул Кайсе. Это был Даг, муж Бенте. Очевидно, с ним она и говорила по телефону.

– Что ты делала у Сиссель? – спросил он.

– Я… я же сказала, что волновалась за нее, ты же знаешь. – Она украдкой посмотрела на Кайсу. – И… да, я открыла дверь ключом. Она не открыла, когда я звонила в дверь.

– Ты открыла дверь? Почему тебе всегда надо… – он начал говорить возбужденно, но перебил сам себя и посмотрел на Кайсу. – Извини, я сегодня сам не свой.

Кайса не была уверена, имел ли он в виду убийство или то, что жена ворвалась к соседке.

– Мне пора вернуться домой, – сказала она. – Спасибо за кофе.

Бенте взялась проводить Кайсу до почтовых ящиков. Она сощурилась в направлении пустынной дороги в деревню.

– Должно быть, это сделал кто-то не из местных, – предположила она. – Ты так не думаешь?

Бенте Рисе была напугана. Она не могла избавиться от увиденного зрелища, запах все еще стоял в носу, а в горле тошнота. Но страх был присущ ей по натуре, и она понимала, что переживает слишком сильно.

Забрав почту, она сразу пошла в спальню и легла. Не в силах говорить с Дагом, чувствовать, как она съеживается и становится крошечной под его взглядом. Он злился на нее из-за того, что она вошла к Сиссель. Бенте не понимала, почему, как часто не понимала реакций Дага на то, что она делала или говорила. Таким уж он был, так уж все сложилось между ними.

Она влюбилась в Дага с первого взгляда. Он работал на борту одного из рыбацких судов ее отца. Отец взял его в экипаж в свой молодежный проект; каждое лето он нанимал парней, у которых было трудное детство, чтобы помочь им и занять работой. Даг был одним из тех, с кем отцу повезло, и он часто бывал у них дома, став почти сыном. О семье Дага они ничего не слышали и никогда ее не видели. Они даже не появились на их свадьбе. Бенте никогда не встречалась с ними, а Даг не хотел говорить, почему не хочет с ними контактировать. «Трудное детство» – это все, что он говорил. Пробыв год в экипаже на судне отца Бенте, Даг получил специальность машиниста и постоянную работу в судоходной компании.

Это он не мог иметь детей. Они выясняли это через два года после свадьбы. Она бы все равно вышла за него и, тем не менее, чувствовала себя в каком-то смысле обманутой, ведь она представляла себе кучу детей. Бенте постоянно ощущала тоску по беременности, ей хотелось чувствовать, как жизнь растет внутри нее. Чего-то не хватало также и после того, как они удочерили Туне.

Время от времени она думала, что еще не поздно. Но тогда ей придется уйти от него, а компанией управлял Даг, она вообще ни в чем не разбиралась. Если его не будет, все рухнет, в этом она была уверена. Образования она тоже не получила. Все годы брака она хотела работать. Может быть, в офисе судоходной компании, в детском саду или в магазине. Но Даг считал это глупостями.

Несколько дней назад, когда Даг кричал на нее из-за какой-то ерунды, она, к собственному удивлению, осмелилась напомнить ему, что именно она – главный акционер компании. Он бы никогда не оказался здесь без нее. Его глаза потемнели, и на секунду Бенте показалось, что он сейчас даст ей пощечину. Но он опомнился и процедил сквозь плотно стиснутые зубы, что именно он позаботился о том, что компания все еще существует после смерти отца Бенте. Она не должна забывать об этом, и никто не заберет у него то, что он создал. Никто.

Она поняла это уже давным-давно: Даг женился на ней из чистого эгоизма.

Но в последнее время он как будто изменился, казался взволнованным, еще более вспыльчивым, чем обычно. Наверное, он и сам думал, что так продолжаться больше не может.

Это было бы так хорошо.

Она плотнее укуталась в одеяло и увидела перед собой мертвую Сиссель в кресле, почувствовав, как страх смешался с пустотой, внутри нее – пространство, ничем не наполненное, чувство, что она ничего не значит. Ни для кого. Туне проводила время в своей комнате или в подвальной гостиной. Даг мало бывал дома, а когда бывал, ему никогда не было дела до нее. Они перестали делиться мыслями и чувствами уже очень давно.

Даг страшно злился на Сиссель, эту бедняжку.

Пустота разрасталась и ощущалась остро.

3 ноября 1990 года

– Что на ужин? – Отец сел за накрытый стол.

– Рыбные котлеты, – ответила мама.

Она стояла у плиты, отвечая, не смотря на него. Дети сидели, не произнося ни слова, только бросая испуганные взгляды на него.

– Рыбные котлеты? – раздраженно спросил он. – Опять? Они были всего пару дней назад.

– Неделю назад, в прошлый понедельник. – Она поставила картошку на стол.

– Не ставь кастрюлю на стол, – приказал он.

Она поспешила убрать кастрюлю с картошкой назад и переложила содержимое в миску. Затем положила на блюдо рыбные котлеты, жареный лук и морковь и села.

Мальчик протянул руку, чтобы взять еду. Они два часа ждали, когда отец придет домой, сын проголодался и забылся.

Отец с силой шлепнул его по руке, и мальчик притянул ее обратно, сложил обе руки на колени и опустил глаза. Его губы тряслись.

– Чего ты хнычешь? – жестко произнес отец. – Тебе пора выучить, что нельзя брать еду, пока я не скажу.

Они почувствовали в его дыхании запах алкоголя. Они знали: это случилось снова.

– Ты же знаешь, что я не люблю рыбные котлеты, – раздраженно сказал он. – Почему ты не можешь приготовить еду, которую я люблю?

Она прошептала, не глядя на него:

– Извини.

– Извини? Это все, что ты можешь сказать? – Мать не ответила. – Что? Ты что, не слышишь? Я с тобой говорю.

– Я… – начала она, но не смогла ничего больше сказать.

– Я не слышу, что ты говоришь.

Мама быстро посмотрела на старшую дочку, сделав почти незаметное движение головой. Девочка медленно встала, отодвинулась от стола, словно думала, что может исчезнуть так, что отец не заметит.

– Куда собралась? – рявкнул он.

– Делать уроки, – прошептала девочка.

– Пусть идут, – вставила мать умоляющим голосом. – Пожалуйста.

Отец поднялся и встал за стул, где сидела мать. Первый удар пришелся до того, как дети дошли до двери.

– Не смотри, – прошептала девочка, когда брат обернулся.

И она выпроводила его перед собой.

Они пошли в магазин, пробыли там долго, потому что на улице было холодно. Но остаться там они не могли, поэтому отправились в свое укрытие в лесу.

Деревья сбросили листву. Должно быть, около нуля градусов, вот-вот выпадет снег. Они залезли под корень упавшего дерева. По сторонам они поставили несколько больших веток и сделали крышу из елового лапника. На чердаке они нашли старый пенорезиновый матрас и взяли несколько пледов, лежавших в пластиковом пакете, чтобы не намокнуть.

Дети сели, тесно прижавшись друг к другу. Мальчик плакал, и девочка притянула его к себе, крепко обняла, погладила по голове, прошептав утешительные слова, которые часто говорила мама:

– Ну, ну, все будет хорошо. Мы справимся, мы есть друг у друга, – сказала она, пообещав, что всегда будет заботиться о нем.

Должно быть, она была сильной, хотя ей было всего восемь лет, и не плакала.

Девочка сидела, вдыхая запахи леса, думая, что любит лес, особенно по вечерам, когда наступала темнота, превращая его в одно большое объятье, где можно спрятаться.

Когда они вернулись, отец спал в спальне, был слышен его храп. Мама сидела за кухонным столом. На ней была другая одежда, волосы мокрые. На столе перед ней лежала открытая Библия.

– Вот вы где, идите, мы поедим, – сказала она, поднявшись, обнимая и целуя их в щеки. – Все хорошо, – прошептала она. – Все хорошо.

От нее пахло шампунем. Лицо ее было красным и опухшим от слез и от того, что он сделал с ней, здесь, в кухне, а потом в спальне.

– Теперь вам надо доделать уроки, уже поздно, – сказала она совсем обычным голосом.

Как ей это удавалось – каждый раз делать вид, как будто ничего не случилось?

Дети спали в одной комнате, но отец говорил, что однажды у каждого из них будет своя. Когда у них будет больше денег, они смогут купить дом побольше. Никто из детей не хотел свою комнату, они хотели быть вместе.

Девочка вслух читала «Отче наш». Когда она закончила, из второй кровати раздалось:

– Папа несправедлив. Когда я вырасту, я дам ему сдачи.

Кайса смотрела на фьорд – теперь море разошлось. Малый рыболовный бот шел к берегу, его сильно швыряло на волнах. На пару секунд его нос указывал четко к небу, она увидела большую часть красного киля перед тем, как он свалился в следующую волну и тяжело перекатился на бок.

Ветер равномерно усиливался весь день, облака расплылись по небу, теперь они были темные, как дым от горящих торфяников, и низко шли с моря, опускались на сушу, скрывая верхушки гор и затемняя свет. Поля, пашни, камни на берегу и море потеряли свой собственный цвет, закутавшись в серые краски. Дома выглядели поблекшими, а в воздухе висело предвестие снега. Завтра первый день Адвента. Неделю назад выпало немного снега, но потом погода стала мягкой, снег таял днем, чтобы замерзнуть ночью, когда температура упадет ниже нуля. Тогда все покроется скользким льдом, так что едва можно будет удержаться на ногах. А пока что дороги были снова оттаявшие, и запах гнилой листвы смешался с запахом водорослей и соленого моря.

В гавани бок о бок стояли прогулочные яхты и потрепанные деревянные лодки. Они бились о причал, поднимались и опускались в неровном такте. В деревне было не много больших яхт, когда Кайса была маленькой, а теперь здесь только и были что яхты и большие парусники как доказательство растущего благополучия и того, что лодочная жизнь изменилась. Речь уже шла не о борьбе за выживание, а о хорошей жизни, иногда рыбалка на корабле или прогулки на яхтах вдоль побережья. Осталось всего несколько рыболовных ботов. Большинство из тех, кто жил за счет рыболовства, работали на борту крупных рыболовецких судов или в нефтяной индустрии.

Вдруг налетел резкий порыв ветра. Он срезал верхушки волн, бьющих о берег, отправив пенные вихри в воздух. Такой ветер – предвестник осадков. Они шли по пятам: сначала маленькими брызгами на лице и вскоре мощной стеной ледяного дождя, перешедшего в снег с дождем.

Кайса побежала, у нее не было ни дождевика, ни навеса для коляски. За несколько секунд она промокла до нитки. Съежившись, она изо всех сил толкала коляску в гору в сторону дома. Юнасу все казалось очень веселым, он радостно повизгивал, наклонялся вперед и вытягивал ручки за откидной верх.

Когда она пробегала мимо гаража у дома, зазвонил мобильный. Она зашла под крышу и нажала на кнопку ответа.

Это был дежурный начальник «Суннмёрспостен». Он перешел сразу к делу: могла бы она выполнить работу для их газеты? Он слышал, что теперь Кайса живет в Лусвике, и они получили сведения, что полиция огородила там один из домов.

– Вы что-нибудь знаете об этом? – спросил он.

– Полиция собирается начать расследование убийства, – ответила она.

– Вы серьезно? Возможно ли, чтобы вы подготовили материал об этом для нас?

В последнее время Кайса все чаще и чаще ловила себя на мысли, что скучает по бурной жизни журналиста в теленовостях на «Канале 4». Вся цель переезда в Лусвику была в том, чтобы начать спокойную жизнь, вдали от суеты и стрессов, поездок в час пик, чтобы не забирать и не отвозить детей в школу и на занятия в свободное время, постоянно вкалывая, чтобы все успеть. Но вместо хорошей жизни все это оказалось стоянием на месте, а убийство проповедника создало в деревне атмосферу, далекую от того благополучия, с которым Кайса связывала это место.

– У нас сегодня нет ни одного журналиста на этой территории, и, вероятно, придется послать кого-то из Олесунна, – продолжил он. – Мы можем позвонить в полицию и сделать статью в главной редакции, но нам нужны фотографии места происшествия сейчас же.

– В таком случае я должна обговорить это со своим начальником. У меня есть разрешение только от «Канала 4», – ответила она. – Дайте мне пару минут.

Она радовалась этому свободному году и планировала потратить время на написание книги о вкладе женщин во время войны в западной Норвегии, эта тема давно ее интересовала. Во всяком случае, она и не думала, что будет работать журналистом.

Когда Карстена подстрелили, она неделями сидела у его постели; сначала было неясно, выживет ли он вообще, а когда он все-таки выжил, они долго не знали, сможет ли он жить нормальной жизнью. Пуля нанесла непоправимый ущерб здоровью, и когда Карстен вышел из комы, он был частично парализован. В первое время он, стиснув зубы, посредством лечения и многочисленных тренировок постепенно возвращал все больше и больше подвижности телу. Теперь у него получалось ходить на короткие дистанции с костылями, но он все еще нуждался в инвалидной коляске.

Когда прогресс стал замедляться, Карстен опустил руки. Все мучительнее и тяжелее стали тянуться дни. Для него и для всех вокруг него. Тот сильный и уравновешенный полицейский, возглавлявший столько опасных дел, потерпел крупную катастрофу и впал в депрессию. Визиты к психологу не особенно помогали. Иногда Кайса думала, немного стыдясь, что ему просто хочется, чтобы все было так, хочется безынициативно сидеть и взращивать в себе озлобление.

Они говорили о переезде в Лусвику, по крайней мере на какое-то время, еще в то лето, когда реставрировали дом. И когда она снова предложила это – возможно, смена обстановки пойдет Карстену и всей семье на пользу, – он согласился.

Поначалу переезд в Лусвику как будто дал Карстену новый импульс. Но было много вещей, с которыми он не мог справиться, и их приходилось улаживать Кайсе. Теперь Карстен мог подолгу сидеть в кресле у окна и ничего не делать, интроверт, с выражением лица, говорившим о том, что мыслями он в другом месте. Где именно он был, о чем думал – этим он не делился с Кайсой.

Она так боялась потерять его. Когда он лежал в больнице, то был всего лишь оболочкой собственного тела, и все, что она в нем любила, отсутствовало – мимика, улыбка, смех, слова. А теперь ей казалось, что она все же потеряла его, несмотря на то, что он выжил.

По ночам он поворачивался к ней спиной с окончательным «спокойной ночи». Он не реагировал, когда она прижималась к нему и гладила по спине. Притворялся, как будто спит. Но дыхание его выдавало. Она пыталась сказать, что ничего страшного, если не все будет работать, как прежде, все наладится спустя время. И тогда он резко, совсем непохожий на себя, раздраженно обрывал ее.

Но в основном он молчал, и она часто замечала, как он наблюдал за Юнасом с выражением лица, полным грусти и смирения.

«Так живи ради Юнаса! – хотелось ей закричать ему. – Живи ради него!»

Но она этого не делала.

Когда Кайса вернулась домой, Карстен сидел на своем обычном месте – в плетеном кресле у окна. Рассказав ему, что случилось, она на короткое мгновение увидела проблеск интереса в его глазах.

– Сиссель Воге – это дочь убитого в прошлом году, – сказала она. – Проповедника.

– Вот как? – Он отвел взгляд и повернулся к газете.

Она не стала кричать, подбадривать его, говорить, что он мог бы помочь участковому. Это могло бы стать возможностью вернуться на работу. Вместо этого она сказала:

– Мне предложили работу.

Карстен не оторвался от газеты.

– Да ладно?

Она рассказала, что решила согласиться на фрилансерское задание «Суннмёрспостен».

Он метнул на нее раздраженный взгляд:

– А ты вообще подумала, кто будет сидеть с Юнасом?

Подступившие слезы комом застряли в горле, преграждая путь словам. Нет, она не заплачет, она будет сильной.

– Ты! – выступила она вперед.

Карстен пару секунд в изумлении смотрел на нее, прежде чем ответить:

– Я? Как ты можешь так думать, я же не могу…

Она подавила в себе жалость и перебила его:

– Нет, ты можешь.

– Я не могу даже пойти с ним на короткую прогулку, – сказал он, отводя взгляд и демонстративно закончив разговор, спрятавшись за газетой.

Обида исчезла, нужно было собраться и взять себя в руки.

– Ты отлично справишься, в этом я совершенно уверена, – произнесла она с напускным спокойствием, сама услышав, что голос звучит неубедительно обнадеживающим.

– Нет, – ответил он.

– Нет? Знаешь что, Карстен, слишком долго твои «да» и «нет» были решающими во всем, что происходит или не происходит в этой семье. Все подстраивались под тебя и жили на твоих условиях. – Она перевела дыхание. Карстен проигнорировал ее слова. Она подошла на шаг ближе и повысила голос, больше не в силах сдерживаться: – Я больше не хочу так жить! Мне нужно вырваться отсюда, нужно пространство, чтобы дышать, нужно уйти от тебя!

Уйти от тебя?

Она бы никогда не подумала, что однажды скажет такое. Но это правда, она больше не в силах быть рядом с его молчанием.

Кайса подскочила к нему и вырвала газету из его рук:

– Ты слышишь, я с тобой говорю?

Сначала он посмотрел вверх, всего на секунду. Взглядом, полным напускного безразличия, но в то же время таким говорящим, что она увидела, что скрывается под застывшей маской: недостаток силы.

Угрызения совести холодной волной окатили ее. Она молча стояла около Карстена, смягчившись, и чувство гнева стало покидать ее. Карстен так похудел и стал как военнопленный, кожа да кости, впалые щеки, бледный, под глазами синие мешки. Ей захотелось обнять его и сказать: «Милый, извини».

Но она этого не сделала.

Что-то должно случиться, что-то, что избавит его от апатии. Ради него. Ради нее. Ради детей.

Юнас повис на ее коленях. Она подняла его и протянула Карстену.

– Он покакал, – сказала она.

Юнас сполз на пол, и Карстен отпустил его, переведя взгляд в окно. Дождь со снегом перестал, выглянуло солнце, и море заблестело. Но взгляд Карстена скользил по пейзажу, ничего не видя. Он думал о разговоре с участковым Уле-Якобом Эггесбё сразу после их переезда сюда. Речь шла о том дьявольском убийстве проповедника. Прошел почти год, и за это время не произошло ничего даже близко похожего на продвижение по делу. Может быть, ему взглянуть на материалы следствия?

На мгновение Карстен ощутил такой соблазн. Нераскрытое убийство. Тайна, неразгаданная загадка. Но желание заняться этим быстро отпустило. У него недостаточно энергии. Как он сможет работать, если вынуть посуду из посудомойки для него уже подвиг?

Тогда он ответил, что еще слишком рано. Может быть, позже, когда он немного восстановится, если в этом еще будет необходимость?

Ну и трусом он был.

Трус. Он? Едва ли кто-то из его знакомых так бы его охарактеризовал. Карстен сделал карьеру в полиции, работал в отделе по расследованию насильственных и сексуальных преступлений в полицейском округе Осло, перед тем как начал работать в вооруженных силах «DELTA». Но через пару лет он заскучал по расследованиям, по мозговой работе, по складыванию пазлов. Предложение о работе в Управлении уголовной полиции поступило как раз в подходящее время, и ему с первого же дня там очень понравилось.

Потом случился тот самый ужас, перевернувший все с ног на голову, когда задание пошло не так. В скольких операциях он участвовал? Он понятия не имел. Он спасал жизни, обезвреживал отъявленных преступников. Один раз ему пришлось убить. Это было необходимо, чтобы спасти невинных людей. Иногда Карстен думал об этом, но это не тяготило и не грызло его совесть, не лишало сна. Такая уж это работа. И риск – неотъемлемая ее часть. А когда он ворвался в дом с находившимся там психически больным преступником, здесь, в Лусвике, почти год назад, риск был не больше, чем во многих профессиональных действиях, которые он предпринимал.

Сердце перестало стучать, он был мертв, когда приехала «скорая». В тот день риск работы Карстена перестал быть только теоретической возможностью.

Он стал реальным.

Карстен никогда никому не признавался, что желание вернуться к работе сдерживает страх, что это может произойти снова.

Уйти от тебя?

Неужели Кайса не понимает, как это больно? Он не может, потому что стал проклятым калекой. Неужели она правда думает, что ему действительно нравится так жить? Он так же, как и она, хотел бы, чтобы все стало как раньше. Но этого никогда не будет.

– Пойдем, Юнас, поменяем тебе подгузник, – сказал он, поднимаясь, взял костыли и пошел за Юнасом в ванную.

Участковый Уле-Якоб Эггесбё выглядел взбешенным, заходя в переговорную полицейского участка вместе со следователем Эвеном Рунде. Оба были в форме. Эгессбё положил несколько бумаг перед собой на край стола, сел и оглядел собравшихся.

Начальник Кайсы на «Канале 4» дал ей разрешение поработать фрилансером для «Суннмёрспостен», пока она в декрете и живет в Лусвике. Она написала статью в Интернете через час после того звонка от редактора, который сразу же спросил, сможет ли она осветить пресс-конференцию и продолжать работать над этим делом, несмотря на то, что они собирались прислать еще одного журналиста плюс фотографа из главного офиса в Олесунне.

С одной стороны стола сидели четверо журналистов из местных офисов «Канала 4», «Дагбладет», «ВГ» и «ТВ-2» в Олесунне. Кайса вместе с тремя остальными сидела с противоположной стороны: мужчиной из местной газеты «Вестёйнютт», молодой девушкой из «ННР Мёре-о-Румсдал» и коллегой с «Канала 4».

Эггесбё бросил беглый взгляд на три ТВ-камеры, направленные на него.

– Я полагаю, что все знакомы с событиями, в связи с которыми мы собрались на эту пресс-конференцию, – начал он и продолжил, дав краткую информацию о том, кем была убитая, и сказал, что труп отправили в Институт Гаде в Берген для проведения вскрытия. – Но мы уже сейчас можем сказать, что убитая подверглась насилию. Полиция открыла следствие по делу и сейчас проводит кропотливую работу, чтобы обнаружить возможные следы. Как вы знаете, в этом же доме произошло убийство тринадцатого октября прошлого года, около года назад. Это убийство не раскрыто. Сиссель Воге – дочь убитого Педера Воге. Мы просим всех, у кого есть какие-либо сведения, связаться с нами. Мы не знаем точно, когда была убита Сиссель Воге, но она точно пролежала в доме несколько дней перед тем, как ее труп обнаружили. Поэтому мы просим всех тех, у кого есть необычные наблюдения за последние недели, заявить о себе. Я бы хотел уточнить, что мы хотим держать связь со всеми, кто был знаком и общался с убитой. Это также касается тех, кто обладает информацией об убийстве Педера Воге. Вопросы?

Журналист из «ВГ» поднял ручку, и Эггесбё кивнул.

– Есть ли что-то общее между убийствами Педера Воге и дочерью?

– Я прошу понимания, еще слишком рано говорить об этом.

– Как бы вы охарактеризовали убийство?

– Это я отказываюсь комментировать.

– Но убийство отца было определено полицией как «зверское».

– Все убийства зверские.

– Как вы думаете, можно было бы предотвратить это убийство, если бы полиция раскрыла убийство отца?

«Безнадежный вопрос», – подумала Кайса, заметив раздражение в глазах Эггесбё.

– Это пустые предположения, – ответил он и перевел взгляд с журналиста. – Еще вопросы?

– Вы не собираетесь попросить помощи у Управления уголовной полиции? – спросила женщина из «ННР». – Я так поняла, что Карстен Кьёлас, работавший там, сейчас живет в Лусвике.

Кайса заметила, как несколько журналистов покосились на нее.

«Ну да, – подумала она. – Хорошо, если бы Карстен присутствовал здесь, но его все же нет, поэтому у меня нет никакой внутренней информации из полиции. И, тем не менее, у меня есть преимущество. Я была на месте преступления. Вам следовало бы это знать». Она серьезно смотрела на Эггесбё, а про себя улыбнулась.

Эггесбё ответил, что следователи из полицейского участка Олесунна уже на месте. Кроме того, они постоянно оценивают, есть ли необходимость в дополнительном подкреплении из Управления уголовной полиции.

Кайса слушала вопросы других, сама не задавая ни одного. К чему они все клонили, было очевидно. Отец и дочь – два убийства в одном доме, с разницей в год, есть ли здесь связь? «ВГ» охотились за мрачными подробностями, они точно выпустят статью с заголовком «Дом ужасов» или подобным, с фотографией дома Сиссель. «ННР» направят все внимание на местное окружение. «Жители Лусвики в шоке. Дочь жертвы убийства найдена мертвой. Полиция просит свидетелей связаться с ними». Кайса тоже хотела так сделать, но заметила, что никто не задавал вопросы о том, почему убитая лежала так долго, прежде чем ее нашли. Когда пресс-конференция закончилась, она отвела Эггесбё в сторону и получила необходимый комментарий: «Подозрительно, что в маленькой деревне человек может пролежать мертвым больше недели, и никому до этого нет дела».

Туне Рисе встала из-за письменного стола в своей комнате. Сидя она видела только окна верхнего этажа в доме Сиссель, а стоя – и входную дверь.

Она рассматривала полицейского в белом комбинезоне, который маленькой кисточкой что-то сметал с дверной рамы. Двое других вышли из дома, неся в руках стул. Она проводила их взглядом, чуть наклонилась вперед и увидела, как они положили его в большой фургон.

Туне снова села за компьютер и вошла на «Фейсбук».

Ей не нужно было этого делать, просто глупо и совершенно нереально надеяться, что кто-то пришлет сообщение, что ее упомянут, прокомментируют ее пост или куда-нибудь пригласят.

Она уставилась на экран, сжала губы и с усилием сглотнула. Кто-то отметил ее на фотографии. Она шумно задышала через нос, а в кончиках пальцев закололо, это ощущение холодным потоком разлилось по телу и тяжелым грузом опустилось в животе.

Это была фотография ее класса, та, которую делали на прошлой неделе. Они с мамой ездили в Олесунн и купили новую одежду: джинсы, и черный топик, и яркое крупное украшение. Туне чувствовала себя очень красивой и про себя довольно отметила, что у нее такая же крутая одежда, как и у других. Девочки из класса комментировали наряды друг друга: «крутецкие штаны», «суперский топ».

Но никто ничего не сказал ей.

Туне смотрела на фотографию, и внутри у нее все сжималось.

Ее лицо было перечеркнуто большим крестом.

Она вышла в ванную и стала смотреть на свое отражение в зеркале.

Уродливая. Очень уродливая.

Уже в детском саду она поняла, что другая. Ни у кого из детей не было кожи такого цвета, как у нее. Но только во втором классе она впервые поняла, что такое отличаться.

Они стояли в раздевалке после урока физкультуры.

– Поедем в Квитсандвику купаться и загорать? – сказала одна из девочек. Потом покосилась на Туне, ухмыльнулась и добавила: – Но тебе, Туне, нельзя с нами, ты и так достаточно загоревшая!

Наступила полная тишина, все смотрели на нее. Она притворилась и как ни в чем не бывало повернулась спиной и сделала вид, что занята складыванием физкультурной формы.

– А что случилось с твоими губами? – продолжила девочка. – Кто-то дал тебе по морде или как? А? – Она передразнила голос в нос Туне.

Они ухмыльнулись, а кто-то громко засмеялся.

В тот вечер она впервые посмотрела на свое лицо в зеркале иначе, чем раньше, и поняла, что они были правы. Она и правда другая, правда уродливая. Уродливая кожа, уродливые губы, уродливое лицо.

За все эти годы было так много подобных эпизодов. Новая куртка в третьем классе, та самая, которую хотели все, Туне так гордилась ею, а они бросили ее в грязную лужу на школьном дворе. Они выливали молоко ей в рюкзак, добавляли жидкое мыло в лимонад. Однажды самая злостная мучительница из всех девочек, ее звали Лена, заставила мальчика крепко держать Туне, чтобы они смогли напихать ей снега под одежду. Когда Туне заплакала и стала умолять их прекратить, мальчик уткнул ее лицом в холодный снег и держал так долго, что она чуть не потеряла сознание. Руководила всем Лена, как будто давая всем право унижать Туне, чтобы самой выглядеть крутой. Туне никогда ничего не рассказывала ни учителю, ни родителям. Она держала это внутри себя, и единственным способом защититься было избегать их.

Став подростками, девочки начали обнимать друг друга при встрече. Туне не обнимал никто. Она так обрадовалась, когда Лена сделала это пару недель назад. Когда та едва коснулась ее щеки своей, Туне расценила это как неожиданное признание. Но потом Лена отвернулась и прошептала, достаточно громко, чтобы и Туне и все остальные услышали:

– Фу.

Хуже всего было молчание и пренебрежительные взгляды. Они смотрели на нее чуть ли не с отвращением, отворачивались, словно не в силах вынести ее вида. В присутствии учителей они вели себя хорошо и вежливо, так что взрослым было невозможно их раскусить, но в свободные минуты они снимали маску и превращали Туне в объект травли, которую можно высмеивать и закидывать издевательскими замечаниями.

– В чем, черт возьми, твоя проблема, а? – говорили они, когда она обижалась.

Так она и стала такой: девочкой с проблемами.

Спасали ее музыка и бег. Отец решил, что у нее талант, и насильно привел на тренировку.

– Ты только посмотри телевизор, – сказал он. – Лучшие легкоатлеты – из Африки.

В машине по дороге домой он широко улыбнулся, похлопал ее по плечу и сказал:

– Я знал, что есть что-то, что у тебя действительно хорошо получается, в чем ты сможешь занять свое место.

Он не имел в виду ничего плохого, но прозвучало это так, словно он в ней сомневался.

Она обожала бегать, бег дарил ей особое чувство свободы, но больше всего она любила играть на пианино. Она часами упражнялась на новом рояле, который купил ей отец. Рояль стоял в подвале, там она могла быть в полном покое. Ее учитель фортепьяно, Гисле Квамме, просто супер. Он даже уговорил ее сыграть для хора «Десять песен», хотя она долго отказывалась, потому что там будут многие ее одноклассницы.

Это ее папа убедил Гисле переехать в Лусвику. Перед тем как сюда приехать, Гисле работал с молодежью в одной из общин в Олесунне. Отец ничего не сказал, но Туне была уверена, что он сделал это ради нее. Отец руководил правлением молельного дома и считал, что в деревне нужен кто-то, по его выражению, «кто будет держать молодежь подальше от пьянства и наркотиков», как он выразился. Гисле получил место учителя в школе и был привлечен к работе с детьми и подростками в молельном доме. Кроме того, он преподавал в музыкальной школе. Многие девочки из класса начали играть на пианино после того, как он переехал сюда. Несмотря на то, что у них не было никакого таланта.

Туне уставилась в зеркало, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Она включила воду, дождалась, пока потечет холодная, наполнила ладони и плеснула ее в лицо. Повторила это несколько раз, насухо вытерлась и вернулась к себе в комнату.

Она увидела, что учитель музыки вышел в «Скайп».

«Привет, Гисле», – написала она.

Ответ пришел незамедлительно.

«Как сегодня дела у суперпианистки?»

«Нормально».

«И только?»

«Соседку убили».

«Да, я слышал об этом. Какой ужас. Что там происходит?»

«Ее ворота оцепили ограждением, прямо как по телевизору показывают».

«Кошмар. Кто мог такое сделать?..»

Туне чуть помедлила и написала:

«Не так уж много людей».

«Ты видела, как ее кто-нибудь навещал? Я думал, она ни с кем не общалась».

«А теперь ты стал любопытным, хе-хе. J»

«Ну скажи же. Ты кого-то видела? Кого?»

«Ох, не хочу говорить об этом».

Прошло чуть больше минуты до следующего сообщения. Оно было про новую композицию для фортепьяно, которую ей нужно немного порепетировать.

«Это самая сложная вещь из тех, что я давал тебе, – написал Гисле. – Но я уверен, что ты справишься».

Какой он классный, всегда так заботится о том, чтобы продвинуть ее, дать ей новые задачи. А еще он верил в нее, с ним она чувствовала себя особенной в хорошем смысле.

Туне улыбнулась, и настроение ее улучшилось.

В этот момент она услышала, что мама зовет ужинать.

«Мне пора есть, – написала Туне. – До скорого J».

Кайса пожалела на следующий же день о том, что она после написания второй статьи для «Суннмёрспостен» об убийстве Сиссель Воге убежала от Карстена. Ее побег ничего не изменил в нем.

Она выглянула в окно в ванной. Пробежка – вот что ей сейчас нужно.

Фьорд был окутан туманом и окружен ливнями. Ветер раскачивал голые безлиственные деревья.

Теа с Андерсом уже пришли из школы. Они сидели за большим обеденным столом и делали уроки. Карстен сидел на полу и играл с Юнасом. Кайса с Карстеном рассказали детям об убийстве Сиссель Воге. Оба слышали раньше об убийстве ее отца. Теа задавала много вопросов, но вскоре стало заметно, что больше она об этом не думает. Андерс – другой, более чувствительный, и Кайса заметила, что после разговора он был задумчивым.

Она немного помешкала, прежде чем войти в комнату.

– Я согласилась продолжать освещать убийство для «Суннмёрспостен». – Карстен не ответил. – Я пойду на пробежку.

Обычно она не сообщала ему об этом, не хотела напоминать о том, чего он делать не может. Но теперь она решилась, нет больше никакого смысла «ходить на цыпочках». Больше это не работает.

Выходя из дома, она услышала стук молотка из флигеля. Она пересекла лужайку и просунула голову в дверь. Ей навстречу с оглушительным лаем выбежала собака. В испуге Кайса отпрянула назад.

– Каро! – закричал Вегард Дьюпвик, быстро подбежал к ней, крепко ухватил собаку за загривок и оттащил назад так, что она заскулила. Потом он стукнул собаку по носу, и та взвизгнула. – Лежать! – приказал он, указав на большую собачью подстилку. Собака, поджав хвост, отошла и легла на землю.

– Это что, собака Сиссель Воге? – удивленно спросила Кайса.

– Да, я услышал, что ее собираются усыпить. Я давно думал завести собаку. Она нужна мне для охоты, а элькхаунд идеально подходит. Надеюсь, вы не против? – сказал он, вопросительно взглянув на Кайсу.

– Нет, конечно, – ответила Кайса, про себя подумав, что он мог бы и спросить соседей о собаке немного раньше, а не забирать ее себе самовольно.

Вегард был в самом разгаре работы: покрывал стену покрашенными панелями.

– Как хорошо тут становится, – сказала она.

Он кивнул:

– Да, процесс идет.

Вегард Дьюпвик приехал в Лусвику в отпуск на маленькой яхте прошлой осенью – и остался тут жить. Он был плотником, и у него сразу появилось полно работы в деревне.

Первую зиму он жил на яхте, но она была маленькой и с плохими удобствами на борту. И так как он решил остаться и на эту зиму, ему нужно было найти жилье. Эльзе услышала это в магазине и предложила Кайсе обновить их флигель в обмен на умеренную аренду его Вегарду. Она знала, что Кайса с Карстеном обсуждали возможность утепления флигеля для зимы и сдачи его в аренду. Его размеры были достаточны для маленькой квартирки-студии со спальней, совмещенной с гостиной, кухонным уголком и маленькой ванной.

– Можете въезжать, когда вам будет удобно, – сказала Кайса.

– Да, осталось уже недолго, – улыбнулся он.

Она побежала по дороге мимо магазина, свернув на перешеек, ведущий к пляжу Квитсандвика. Облака, как крышка люка, лежали на горах, усиливая гнетущую атмосферу, окутавшую деревню.

Единственное, о чем говорили люди в магазине, это, конечно же, убийство Сиссель. Кайса заходила за покупками утром в надежде встретить Эльзе. Ее подруга детства знала все и обо всем и тем самым была хорошим источником для журналиста. Но Эльзе заболела.

В магазине было необычно многолюдно: приглушенные голоса и испуганные взгляды свидетельствовали, насколько необъяснимым было то, что случилось. Сначала отец, теперь Сиссель. Есть ли между ними связь? Должна же она быть, два убийства в одном доме, в этой мирной деревне. Бедняжка Сиссель, говорили они. Это совершенно непостижимо. Это, должно быть, кто-то не местный. Это же могли быть два убийства просто-напросто с целью ограбления, совершенные одной из восточноевропейских группировок бандитов, опустошавших деревни в последний год?

Когда Кайса добежала до вершины небольшой горы, ей открылся вид прямо на Атлантический океан. Она продолжила бег по пологому склону вниз и остановилась у забора, когда дорога закончилась. Чуть помедлила, перевела дух, вошла в перекошенные ворота и продолжила бежать по склону, мимо старого сарая, где однажды летним днем два с половиной года назад она рассказала Карстену о своей беременности.

Кайса перешла на маленькие ритмичные прыжки вниз с крутой горки, держа ровный спокойный темп прямо до белого песка, где к ней подкатился океан. Волны с силой бились о берег, смешиваясь с дождем, посылая фонтаны морской воды вверх. Она наполнила легкие пахнущим водорослями воздухом и облизала соль с губ. Несколько овец, стоявших, прижавшись к скале в укрытии одной из множества расселин, пустыми глазами выпучились на нее.

Нигде она не чувствовала себя такой беззащитной, как здесь. В то же время она чувствовала необыкновенный прилив сил, стоя посреди этой чудовищной природной стихии, несмотря на учащенный пульс и разбушевавшуюся молочную кислоту в мышцах ног.

Все будет хорошо, подумала она. Все наладится. Это только вопрос времени.

Выбравшись обратно на дорогу и направившись к дому, она различила дом Сиссель меж струй ливня. Он освещался яркими прожекторами.

Был потрясающий контраст между мертвой женщиной, сидевшей в кресле, празднично наряженной, и той, которую Кайса видела в магазине. Не говоря уже о том, что Бенте описывала ее как серую мышку при жизни ее родителей.

Если убрать то, как исказила ее смерть, должно быть, она было просто очень сексуальной в своем прекрасном платье. Неужели эта старая дева, образец целомудрия, нашла себе любовника и была в ожидании его? Или это был спектакль, она притворялась, будто наряжается для кого-то, жила мечтой об этом в своем одиноком существовании? Она изменилась, когда умерли ее родители, начала жить, как сказала Бенте. А потом обратилась к врачу, потому что лишилась сна, а летом впала в депрессию. Случилось два изменения. Одно положительное. Одно отрицательное. Первое после самого мрачного из всего – смерти отца.

Я должна побольше разузнать о ней, подумала Кайса, сбросив кроссовки перед входной дверью, прислонив их к стене и войдя в дом.

Андерс и Теа сидели на диване, уткнувшись в свои планшеты.

– Вы закончили с уроками?

Они кивнули, не отводя взглядов от мониторов.

– Я сегодня по пути из школы встретил того мужика, который будет жить у нас в пристройке, – сказал Андерс, не поднимая глаз.

– Вегарда?

– Да, он классный.

– Почему же?

– Он припугнул Нилс-Хеннинга.

– За что?

– Нильс-Хеннинг бросил мой рюкзак и толкнул меня, и я упал. И тут Вегард схватил его за куртку и оторвал от земли. Он сказал, что если еще раз сделает что-то подобное, то получит по морде. Довольно круто было, – сказал Андерс, улыбнувшись из-за монитора.

Андерс несколько раз жаловался на этого мальчика. Кайса поняла, что он боится его, и уже подумывала поговорить об этом с учителем. Ну, теперь Вегард все уладил, пусть и не так, как она планировала.

Карстен с Юнасом сидели за кухонным столом и рисовали. На плите варилась картошка.

– Хорошо пробежалась? – спросил он.

– Замечательно.

– Ты и дождь, – сказал он, помотав головой и улыбнувшись.

Она встретилась с ним взглядом. Он не отвел глаза, и она подошла к нему, обняла рукой за шею и поцеловала в макушку.

Туне бежала трусцой, чтобы успеть на урок фортепьяно. На этой неделе она много репетировала, по три-четыре часа каждый день, и теперь была вся в напряжении, ожидая, что же скажет Гисле.

Она улыбнулась про себя, но улыбка погасла, когда Туне завернула за угол у магазина. Сердце быстро заколотилось.

– Привет, Туне! Куда это ты собралась?

Это были две девочки из ее класса, Лена и Ханна.

– На урок музыки, – ответила Туне.

– Домой к Гисле?

– Да, – прошептала она едва слышно.

– Почему ты ходишь к нему домой? – спросила Лена. – Мы занимаемся с ним только в школе.

Они захихикали. Туне поспешила пройти мимо, не ответив.

– Мы идем на день рождения Кари, – сказала Ханна.

– Разве тебя не пригласили? – спросила Лена с напускным удивлением.

Туне повернулась к ним спиной и поспешила дальше. Она уже и не помнила, когда ее в последний раз приглашали на день рождения. Девушка натянула рукав свитера на ладонь и вытерла им нос и глаза.

Гисле ничего не сказал, когда она пришла, хотя у нее, должно быть, был заплаканный вид. Он сел рядом с ней и подождал, пока она разложит ноты на пюпитре.

Она сыграла две первые страницы, и он не стал переворачивать следующую для нее. Игра была неважной, очень далека от того, как у Туне получалось во время упражнений дома.

Он спокойно положил ладонь на ее руку.

– Туне, – сказал Гисле. – Что случилось?

Ее руки замерли в воздухе. Туне сложила их на колени и опустила взгляд. Гисле приобнял ее за плечи.

– Расскажи мне, что случилось, – сказал он. – Опять девочки?

Слова комом застряли в горле.

– Ты слишком напряжена для игры. – Он поднялся и встал за ее спиной. – Сними свитер, я сделаю тебе массаж.

Помедлив, она сняла толстый свитер, под ним была тоненькая маечка, и он начал массировать шею вдоль края волос, продолжая разговор.

– Что самое прекрасное в музыке, так это то, что она может выразить наши чувства без слов и унести тебя подальше от всех глупостей и трудностей.

Он говорил размеренно тихим голосом, его пальцы надавливали на кожу, и тяжесть в груди понемногу стала отступать.

– Если кто-то говорит о тебе что-то плохое, тебе не должно быть дела, – сказал он. – Ты красивая. Ты многого добьешься. Ты можешь стать пианисткой, жить музыкой, и в один прекрасный день другие девочки будут гордиться тем, что знали тебя когда-то. – Он протянул ей свитер. – Попробуй теперь. – И снова сел рядом.

Что-то произошло, какое-то избавление. Она слилась в одно целое с тем, что творит, и мир со всем его злом исчез.

Несколько секунд после оба пребывали в молчании, и когда Туне взглянула на Гисле, он сидел, закрыв глаза. Открыв их, он посмотрел на нее, широко улыбаясь.

– Потрясающе, – прошептал он.

Ей захотелось прижаться к нему. Она верила в его слова, она сможет стать кем-то, и тогда Лена и Ханна и другие девочки пожалеют. Она больше никогда не позволит себе расстраиваться, когда они будут обижать ее, ведь у нее есть то, чего нет у них: большой талант.

Гисле положил руку ей на плечо, наклонился к ней и обнял.

– Просто превосходно, – сказал он.

По ее телу пробежала слабая дрожь.

– Вот как? Значит, ты начала работать на «Суннмёрспостен».

Эльзе кивнула на стойку с газетами, пробивая товары клиенту. Было время Адвента, и она подавала рождественский глёгг. Пахло гвоздикой, воздух был теплый и влажный от мокрой одежды покупателей.

– Ага, тут все знают все, что им следует знать, как я понимаю, – улыбнулась Кайса.

Эльзе отвела ее в сторону и позвала молодого паренька себе на смену.

– А кто же присматривает за Юнасом, когда ты работаешь? – спросила она.

– У него ведь есть отец.

– Хорошо, пора уже ему взяться за ум.

Кайса оставила это без комментариев. Вместо этого она спросила, хорошо ли Эльзе знала Сиссель.

Эльзе помедлила.

– Нет… Я не вполне могу сказать, что знала ее, но я была одной из тех, кто был более близко знаком с ней, из-за магазина. И еще я помогала ей с некоторыми делами, если она сама не могла справиться.

– С какими, например?

– Связывалась с NAV[3], отвозила ее к врачу или в Воген, когда ей нужно было за покупками. Машины у нее не было, а на автобусе она ехать не хотела. Еще я ездила с Сиссель в больницу в Олесунн, когда она собиралась проводить исследование желудка. Я не думаю, что она была в состоянии одна выезжать из деревни, – сказала Эльзе.

– Сиссель перестала говорить из-за физической травмы? – спросила Кайса.

– Я точно не знаю… нет, не думаю.

– Я видела ее только однажды, здесь в магазине пару недель назад.

– Да, их семья приехала в Лусвику, когда Сиссель было лет тринадцать-четырнадцать, гораздо позже того, как ты отсюда уехала.

Лицо Сиссель с красным пятном в форме сердца вновь предстало перед глазами Кайсы.

– Пятно на щеке было у нее с рождения? Это родимое пятно?

– Не знаю, – ответила Эльзе. – Скорее похоже на шрам, мне кажется.

– Он был у нее, когда она сюда приехала?

– Да, совершенно определенно.

– Кто еще с ней общался?

– Можешь попробовать поговорить с Юханнесом, по-моему, он немного присматривал за ней, когда умер отец.

– Юханнес ее сосед?

– Да. А когда они были моложе, она также проводила время с Юрунн Шлеттебё. Помнишь ее?

Кайса кивнула.

– Они одного возраста, – сказала Эльзе.

Она также вспомнила красный пиджак, который Сиссель надела на похороны отца. Люди в магазине говорили, что это было странно.

– Она была с причудами, – продолжила Эльзе. – Просто сидела у окна и писала людям письма.

– Письма? О чем же?

– Обо всем для нас странном. Часто это были цитаты из Библии о спасении и покаянии, или она жаловалась на людей, машины, которые слишком быстро проезжали мимо ее дома, например. На детей и подростков, поздно вечером шумевших на гравиевой дорожке. Думаю, кто-то из них дразнил ее, бросал камни в окно, звонил в дверь и убегал, всякие проделки.

– Ты когда-нибудь получала от нее письма?

– О, да, конечно. Много раз.

– О чем она писала?

– Что мне нужно исцеление. Она цитировала Библию, писала что-то в духе, что гомосексуальность – результат того, что люди отказываются повиноваться богу, что я исцелюсь, если покаюсь. – Эльзе пожала плечами с грустной улыбкой. – Но так думают и многие другие в нашей деревне.

– Много народу получало от нее такие письма?

Эльзе снисходительно улыбнулась:

– Да, едва ли были те, кто не получал. Иногда в своих письмах она заходила довольно далеко. Но людям не было до этого дела, и я не слышала, чтобы кто-нибудь получал от нее письма с лета.

– Ты не знаешь, подозревали ли ее в убийстве отца?

– Ну, многие говорили, что у нее были мотивы.

– Правда?

– Он был недобр к ней. Но у нее, конечно, есть алиби, ее не было дома – она гуляла по горам на Квитсандвике в момент убийства. Многие видели ее.

– Я говорила с ее соседями, Бенте и Дагом Рисе. Какие они?

– Богатые, – ответила Эльзе. – То есть это деньги Бенте. Но бизнесмен у них Даг, и он управляет всем богатством. Ребенком он ничего собой не представлял, как говорят. Но теперь он изменился, он молодец, сделал ставку на суда, обеспечивающие нефтяное производство. Сегодня у них одна из крупнейших нефтяных судоходных компаний.

– Какова роль Бенте в компании?

– Очевидно, она все еще имеет большую часть акций, что в высшей степени необычно.

– Почему же?

– Женщины обычно не наследуют судоходные компании и не владеют ими. Но Бенте была единственным ребенком в семье и унаследовала все от отца. Если бы у нее был брат или несколько братьев, вряд ли бы она получила что-нибудь значимое из ценностей. Этот мир принадлежит мужчинам. Бенте сидит в правлении, но у нее пассивная роль во всем этом. Конечно, она получает доходы и дивиденды, во всяком случае, в деньгах они не нуждаются. Даг – один из инвесторов нового отеля. Кстати, семья Рисе очень щедрая, они много сделали для деревни. Хотя этим тоже управляет Даг, как мне кажется.

– Что же он сделал?

– Например, он спонсировал ремонт молельного дома и школы, финансово поддержал молодежную группу в молельном доме, чтобы они смогли купить лодку. Все в таком духе. И еще он учредил фонд в память о Пернилле, девочке, погибшей в автомобильной аварии летом.

Кайса слышала об этом трагическом происшествии. Водитель скрылся с места, и полиция не смогла раскрыть дело. Свидетелей тоже не было.

– Деньги из фонда идут на работу с христианскими детьми и подростками, – продолжила Эльзе. – Да, Даг – это Эспен Аскеладд у нас в Лусвике[4]. Пришел из ниоткуда, женился на принцессе и получил полкоролевства в придачу. – На лбу Эльзе появилась складка задумчивости. – Я много думала о Сиссель в последние дни. Она просто была здесь, мы принимали, что она не такая, как все, и больше об этом не задумывались. – Она положила ладонь на руку Кайсы и, наклонившись ближе, понизила голос, чтобы никто из других клиентов ее не услышал: – Есть еще кое-что… Это просто слухи, и мне, наверное, не стоило бы об этом говорить, но я слышала намеки, что ее отец имел по женщине в каждой гавани, или, точнее говоря, по женщине в каждом молельном доме.

– Эдакое дополнение к работе странствующего проповедника?

– Да, трудно в это поверить, – сказала Эльзе. – С другой стороны, я хорошо помню, как все девочки влюблялись в проповедников, когда я сама в молодости ходила в молельный дом. Особенно хорошо я помню одного, поющего проповедника, с невероятно красивым голосом, молодого и симпатичного, мастера игры на гитаре. Думаю, в молельном доме было много мокрых сидений каждый раз, когда он был тут. А несколько лет назад его осудили за изнасилование нескольких девочек в Эрста. Они заявили на него, повзрослев.

По пути из магазина Кайса подумала, что она много чего не знает о религиозной среде.

Полиция созвала новую пресс-конференцию утром через два дня после того, как в Лусвике узнали об убийстве. На этот раз переговорная в офисе участкового была переполнена. Убийство одинокой женщины, которая была дочерью другой жертвы убийства, еще одно нераскрытое дело, быстро стало крупной национальной темой в СМИ. Кайса узнала нескольких журналистов из столичной прессы, среди них были двое коллег с «Канала 4», журналист и фотограф.

– Я наслышан, что мы стали конкурентами, – сказал Эспен, работавший в криминальной редакции канала в Осло.

Кайса только улыбнулась в ответ.

Эггесбё мало чем новым мог поделиться с прессой. Но они получили предварительный отчет по вскрытию. В нем установлено, как и ранее предполагалось, что смерть Сиссель Воге наступила в результате удара по голове тупым предметом. Участковый снова призвал людей сообщать любые сведения, если они у них имеются, даже если они кажутся неважными и не относящимися к делу. Им необходимо располагать бо́льшим количеством свидетелей.

Затем на Эггесбё градом посыпались вопросы. Пресса жаждала деталей. Последствия удара, нанесенного тупым предметом, могли быть какими угодно: от раздробленного черепа до небольшого повреждения, едва ли заметного для кого-то, кроме патологоанатома. Кайса знала ответы, но пообещала Эггесбё пока что не сообщать никому ничего. «Ради расследования», – как он сказал.

Эггесбё все больше и больше потел, каждый раз отвечая: «Без комментариев».

Он должен понимать, что отношения между прессой и полицией строятся по принципу давать и брать, подумала Кайса. Пресс-конференция не дала журналистам абсолютно ничего нового. Это было повторение первой. У него будут проблемы с ищейками из Осло, если он в ближайшее время не даст им чего-нибудь нового. Можно будет подумать, не слишком ли трудное для него это расследование? – рассуждала Кайса.

– Правильно ли я понимаю, что вы созвали пресс-конференцию, чтобы не сообщить ничего нового, а только получить помощь прессы? – спросил журналист из «Дагбладет».

– Нам нужна вся помощь, которую мы можем получить от населения, – ответил Эггесбё.

– А когда была убита Сиссель Воге?

– Трудно быть точным, когда труп пролежал так долго, но речь идет как минимум о неделе.

– Орудие убийства?

– Без комментариев.

– Есть ли связь между двумя убийствами?

– Без комментариев.

– Вы блуждаете в потемках? – продолжил другой журналист.

– Нет, этого я не говорил, мы на ранней стадии расследования.

– Эггесбё, – обратился к нему коллега Кайсы с «Канала 4», – у вас есть какие-то конкретные подозрения, кто может стоять за этим и каков мотив?

Взгляд Эггесбё блуждал, и он заглянул в свои бумаги.

– Э… нет, у нас нет подозреваемых, но, как я уже говорил, это…

– Значит, спустя два дня вы не подобрались ближе к раскрытию, кто стоит за убийством или почему убили Сиссель Воге?

– Нет, но у нас есть хорошие перспективы раскрыть дело, – сказал Эггесбё. На его обычно бледных щеках появились красные пятна.

У них ничего нет, подумала Кайса.

Отправив статью под заголовком «УБИЙСТВО В ЛУСВИКЕ: у полиции нет ответов» в главную редакцию «Суннмёрепостен», она уложила Юнаса в коляску и взяла его с собой, чтобы нанести визит Юрунн Шлеттебё, подруге юности Сиссель Воге.

Прямо перед тем как свернуть на дорогу вниз к ее дому, Кайса встретила Туне, дочку Бенте и Дага Рисе. Туне была на пробежке, но остановилась, когда Кайса ее поприветствовала, и подошла к ним. Туне посмотрела на Юнаса, взяла его за ручку, и он крепко ухватился за нее и начал тянуться вперед.

– Он такой милый, – сказала Туне.

Кайсе пришла в голову внезапная идея:

– Мне нужна девушка, чтобы гулять с Юнасом в коляске. Ты не хотела бы иногда работать у нас?

Ей понравилась Туне, в ней было что-то симпатичное. Что-то чистое и невинное, и в то же время по выражению ее глаз она казалась старше, чем на самом деле.

– О да, я с удовольствием, – сказала Туне. Заячья губа становилась менее заметной, когда она улыбалась. – Я вполне могу погулять с ним прямо сейчас. Прогуляюсь немного и уменьшу пульс заодно.

Это очень устраивало Кайсу, теперь она сможет спокойно поговорить с Юрунн Шлеттебё.

Маленький терьер завилял хвостом, увидев Кайсу, когда Юрунн Шлеттебё открыла дверь. Хозяйка хвостом не виляла. Напротив, она выглядела удрученной. Кайса помнила ее красавицей: худенькая, южанка по наружности, но с необычайно голубыми глазами. Теперь она выглядела старше своего возраста, с лишним весом и неухоженными длинными волосами.

– Ты конечно же знаешь о случившемся, – начала Кайса.

Юрунн тяжело опустилась на диван, сделав пригласительный жест в сторону стула напротив, и начала скручивать сигарету. Курение – это последнее, чего от нее могла ожидать Кайса.

– Я работаю фрилансером для «Суннмёрспостен», – сказала она, – и пытаюсь нарисовать портрет Сиссель. Я слышала, что ты хорошо знала ее прежде.

Юрунн зажгла сигарету, сделала глубокую затяжку и медленно выпустила дым.

– Давно это было.

– Когда вы были молоды?

– Да.

– Какой она была?

– Доброй, слишком доброй.

– У меня сложилось впечатление, что она была совершенно несамостоятельной.

– Да, она делала все так, как ей велели родители. – Интонация Юрунн Шлеттебё имела язвительный оттенок.

– Печальная жизнь, – сказала Кайса в попытке нащупать почву.

– Да, писать тут почти не о чем.

– Посмотрим, – ответила Кайса. – Ты потеряла с ней связь, когда вы стали старше?

– Да, она не хотела ни в чем участвовать. Или, может быть, ей не разрешали.

– Родители?

– Отец. – Юрунн Шлеттебё сплюнула табачную крошку. – Он был настоящим мешком с дерьмом. И еще… – Она секунду помедлила, прежде чем продолжить: – Как будто он ревновал ее.

– Ревновал? К кому же?

– Ко всем, с кем она проводила время, особенно к Юханнесу, их соседу. Сиссель часто была с ним, но отец терпеть его не мог.

– Почему?

– Просто Педер был таким человеком.

– Сиссель с Юханнесом встречались?

– Этого я не знаю.

– Может быть, они излишне оберегали ее, потому что любили, боялись за нее, как часто делают родители?

– В таком случае это была забота, которая ничего хорошего ей не принесла. Она уничтожила ее.

– Уничтожила?

– Я иногда видела Сиссель в магазине и молельном доме после того, как мы закончили среднюю школу, но было совершенно невозможно поддерживать с ней связь, когда она перестала говорить. Кроме того, она никогда не бывала одна, отец всегда шел за ней по пятам.

– Ты помнишь, когда она перестала разговаривать?

– В последний год средней школы. В то время она много болела.

– Что с ней случилось?

– Думаю, это что-то психологическое, ее несколько месяцев не было в школе в последнем полугодии. Ходили слухи, что ее клали в то или иное место. – Юрунн Шлеттебё с силой затушила сигарету в пепельнице. – Многие сейчас могут пожалеть.

– О чем же?

– Что мы ничего не сделали. Мы же видели синяки.

– Он ее бил?

– Да, но она никогда не хотела говорить об этом, – сказала она и выпустила дым вверх.

Туне стояла около дома, когда Кайса и Юрунн Шлеттебё вышли на лестницу. Она держала на руках Юнаса. Кайса поспешила попрощаться и спустилась к ним.

– Он начал плакать, и я подняла его из коляски, – сказала Туне. – Надеюсь, я правильно поступила.

– Конечно, ты молодец, – улыбнулась Кайса и увидела, что Туне просияла.

Юнас громко запротестовал, когда его посадили обратно в коляску, но замолчал, когда они покатили его вверх по дороге.

– Ты сказала, что Сиссель была доброй, – спросила Кайса. – Ты хорошо ее знала?

– Нет, не очень, совсем немножко, – ответила Туне. Она немного покусала нижнюю губу, прежде чем ответить. – Многие не любят… ну, вы знаете, не любят тех, кто отличается. Но Сиссель всегда была очень милой со мной, с самого моего детства. В живой изгороди между нашими домами есть дырка, и когда я была маленькой, я часто там стояла. Если она замечала меня, будучи в саду, всегда подзывала меня к себе и давала шоколадку, а иногда какие-нибудь вещи. Однажды она подарила мне большую мягкую игрушку, я все еще храню ее.

– Сиссель говорила с тобой?

– Нет, я не помню, чтобы она когда-нибудь говорила, только улыбалась, сажала меня на колени и гладила по голове.

Кайса рассказала, что собирается продолжить работать для «Суннмёрспостен», и поэтому ей нужна помощница, которая сможет гулять с коляской и разгрузит Карстена по вечерам и, может быть, на выходных. Иногда Кайсе придется проводить целые дни на работе, до вечернего дедлайна. Перед тем как расстаться, Кайса спросила Туне, сможет ли та сообщить, если увидит что-нибудь интересное для нее как для журналиста, так как она ближайшая соседка Сиссель.

Туне пообещала сделать это, и они обменялись мобильными.

В тот вечер Кайса написала статью для завтрашнего выпуска газеты о социальной изоляции Сиссель Воге. Она описала, как Сиссель начала отдаляться от других в подростковом возрасте и перестала говорить, и что она пользовалась записной книжкой, чтобы общаться с людьми, и что ее редко видели, только в молельном доме или в магазине, но часто наблюдали, как она подолгу гуляла одна в горах и вдоль берега моря.

Кайса попросила Бенте дать интервью, но она не захотела. Может быть, это ее муж воспротивился? Тем не менее Кайса получила разрешение цитировать Юрунн Шлеттебё, если та останется анонимом. Словами «но подруга детства не знает, почему Сиссель Воге перестала разговаривать» Кайса завершила статью. Она не стала писать о ее родителях, так как оба они мертвы и не смогут себя защитить от критики Юрунн Шлеттебё.

Завтра она попробует получить интервью с соседом Юханнесом. Возможно, он знает больше.

«Молодая девушка не может перестать разговаривать без причины», – подумала Кайса.

В те периоды, когда отец не пил, он был как все другие отцы. Тогда он компенсировал все зло и был очень любящим и заботливым. Он превращался в Лучшего Папу в Мире, который водил их в церковь, участвовал в Армии спасения, читал вечерние молитвы вместе с ними и рассказывал, как сильно любит их, гладя по головам и обнимая. Они ходили в долгие путешествия на лыжах с апельсинами и «Kvikk Lunsj»[5], разжигали костры и жарили сосиски, ездили в воскресные поездки на машине вдоль фьорда.

В такие моменты лицо матери смягчалось. Может быть, именно это и давало детям понять, как сильно она страдала: огромный контраст между этой мягкостью, улыбкой, делавшей ее такой красивой, и молчаливой серьезной женщиной, которой она становилась, без сопротивления принимая все, что он говорил, и все, что причинял ей.

Когда отец был трезв, он молил о прощении, и мама говорила:

– Мы все понимаем, что ты не хотел этого.

– Обещаю больше не пить, – говорил он и засыпал ее подарками – украшениями, духами, одеждой. – Отныне ни капли больше, – провозглашал он.

Они так сильно хотели ему поверить, но слишком хорошо знали, что это только вопрос времени, когда он уйдет в новый запой с беспричинными, необъяснимыми приступами ярости.

В то же время эти хорошие периоды были необходимой передышкой, они создавали иллюзию нормальной жизни, не дающую им опуститься на дно, дающую время собраться и силу терпеть все плохие дни, когда они возвращались и детям приходилось искать убежище в укрытии в лесу.

Удивительно, что никто не обратился в Организацию по охране детства или в полицию, ведь они жили бок о бок с другими людьми и все по соседству должны были знать, как обстояли дела у них дома. Или, может быть, именно в этом и была причина, почему никто ничего не предпринимал. Все было слишком близко, было бы неприятно оказаться тем, кто сообщил. Наверное, это также было не совсем безопасно, учитывая необузданную ярость того человека.

Но была одна женщина, которой было не все равно. Одинокая фрекен Бьельке в инвалидной коляске, живущая прямо напротив, часто приглашала детей к себе. Когда отец приходил домой пьяным и дети убегали из дома, нередко случалось, что она подходила к двери и звала их к себе. Никогда ничего не говоря, не спрашивая, она всегда делала им толстые бутерброды – всегда с коричневым сыром и вареньем – и накрывала на стол перед телевизором в гостиной, садилась вместе с ними, не приставая с расспросами.

Но сочувственное выражение лица выдавало ее: она все знала, и когда они собирались домой, она брала девочку за руку и шептала:

– Просто приходите сюда.

На следующее утро во время завтрака у Кайсы зазвонил телефон. Это была Туне.

– У Юханнеса полиция, – запыхавшись, выпалила она до того, как Кайса успела сказать «привет».

– Ты видишь, что там происходит?

– Они только что зашли в дом.

Кайса спросила, сможет ли Туне снять фото мобильным телефоном.

– У меня есть хороший фотоаппарат, – ответила та.

Они договорились, что Туне перезвонит до того, как уедет в школу, если случится что-нибудь важное.

Через четверть часа она снова была на связи и рассказала, что полицейские забрали Юханнеса на своей машине. Туне и Кайса договорились встретиться около школы, чтобы Кайса смогла забрать флешку с фотографиями, так как времени загрузить их в компьютер и переслать по электронной почте у Туне уже не было.

Жалкая кучка журналистов и фотографов стояла около входа в офис участкового в центре коммуны Воген. Была безветренная ясная ночь, а всего час назад сырой туман опустился с моря, принеся с собой ледяной ливень.

Кайса спросила коллегу из «Суннмёрспостен», что случилось.

– Ничего, – ответил он, потирая нос. – Нас выгнали на улицу.

– Новички, – фыркнул журналист из «ВГ». – Нас, черт подери, не пускают внутрь, какая-то офисная дамочка говорит, что все, кто работает над делом, заняты и что никаких новостей нет. Они могли бы, по крайней мере, послать кого-то сюда, чтобы поговорить с нами. В этой тьмутаракани никто и понятия не имеет, насколько важно для полиции иметь хорошие отношения с прессой.

Некоторое время они стояли и болтали, но по-прежнему ничего не происходило, и Кайса забежала в цветочный магазин на первом этаже, под офисом участкового. Она была знакома с владелицей и попросила зайти в их туалет.

Он находился в заднем коридоре. Кайса пробежала мимо двери, за которой снаружи стояли все журналисты, и поднялась по лестнице.

– Ну и ну, привет, Кайса! Это ты?

Это была Мабель, хорошая знакомая Кайсы, сидевшая за стойкой. Она была, как обычно, многословна, спрашивала, как они поживают и как дела с Карстеном.

– Как ужасно, что в Лусвике произошло еще одно убийство, – сказала она. – Рада, что не живу тут. Люди, должно быть, до смерти напуганы, что среди них разгуливает убийца.

Кайса кивнула.

– Слушай, мне нужно быстро переговорить с Эггесбё. Ты могла бы устроить это?

– Он очень занят…

– Это важно и займет всего минуту.

– Ладно, я посмотрю, что смогу сделать, – сказала Мабель. – Ведь об этом просишь ты.

Она постучала в дверь и вошла. Сразу вслед за этим показался Эггесбё. Он посмотрел на Кайсу, сильно нахмурив брови.

– Я знаю, чего ты хочешь, – начал он, прежде чем она успела сказать что-либо. – Ты свидетель и не можешь писать о том, что ты видела или слышала на месте происшествия.

– Ну, пресса ищет встречи со свидетелями, но я могу не называться «свидетелем», – сказала она, пальцами сложив кавычки в воздухе. – Я не могу бесконечно молчать о том, что знаю. Но мы можем заключить договор. Я не буду писать об этом при условии, что вы предупредите меня заранее перед тем, как надумаете выступить с той информацией, которую я уже знаю.

Эггесбё задумчиво посмотрел на нее и сказал:

– Отлично. Но ты слышала, что я сказал вчера на пресс-конференции. Мне нечего добавить сегодня.

– А как же Юханнес?

Эггесбё строго посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь? – Но не услышав ответа, он вздохнул. – Да, он в участке на допросе.

– Что у вас есть на него, кроме той соседской ссоры?

– Так вы и об этом знаете? Да, да… Ну, мы просто говорим с ним. Ничего больше.

Темнокожий полицейский, который был с Эггесбё в тот день, когда Сиссель нашли убитой, вышел из одного из кабинетов. Он протянул руку Кайсе.

– Руне Лауритсен, – представился он на отчетливо слышном олесуннском диалекте, говоря в нос. – Приятно познакомиться.

– Лауритсен начал работать у нас пару недель назад.

Полицейский извинился, что не представился ей в прошлый раз, когда они виделись.

– Я был совершенно не в себе от того ужасного зловония, – смущенно признался он.

Кайса улыбнулась и ответила, что хорошо понимает его.

Она спросила, где он живет, и он пояснил, что снимает дом в Лусвике. Он был очень высоким, выглядел натренированным, с короткими темно-каштановыми кудрями. Кайса находила его привлекательным, в его карих глазах было что-то живое и теплое. Наверное, это его первое дело об убийстве, подумала она, потому что его ладони были влажные от пота и во время разговора он несколько раз провел пальцами по своим волосам.

Он никогда не встречал Карстена, но, конечно же, знал, кто он такой и что с ним случилось.

– Сейчас нам очень пригодился бы такой специалист, как он, – сказал полицейский. – Надеюсь, скоро он будет готов выйти в бой.

Кайса ответила, что тоже надеется на это, Карстен постепенно поправляется.

СОСЕД ПРИВЛЕК ВНИМАНИЕ ПОЛИЦИИ

Кайса изучала заголовок. Нет, так будет слишком просто идентифицировать Юханнеса. Она изменила его на:

ОДНОСЕЛЬЧАНИН ЗАДЕРЖАН НА ДОЛГИЙ ДОПРОС

и написала дальше:

По данным «Суннмёрспостен», житель Лусвики сейчас находится на допросе у полиции в Вестёй. Полиция не раскрывает подробностей ввиду дальнейшего расследования, но судя по всему, мужчина был в конфликте с семьей жертвы убийства.

Она не стала упоминать, с чем была связана их ссора. Расследование еще на ранней стадии, нельзя так близко подходить к Юханнесу. Он мог быть невиновен.

Соседская ссора, психиатрия или, может быть, алкоголизм, подумала Кайса. Комбинация, которая могла сделать его убийцей? Не так уж и невероятно.

В конце концов она выстроила статью, опираясь на уже известную информацию об убийстве и Сиссель, и ее отца, перед тем как отослать рукопись в редакцию в Олесунн. Она приложила фотографию, где Юханнес выходит из машины, которую сделала Туне, и попросила их скрыть его лицо. Вдобавок она достала относительно новое фото Сиссель Воге. Эльзе сделала его во время празднования Иванова дня летом. Ей удалось уговорить Сиссель пойти посмотреть на большой костер на конце мола. Новость о соседе на допросе вместе с новыми фотографиями обеспечит ей первую страницу в утренней газете.

– Он – тот самый?

Карстен стоял, заглядывая ей через плечо.

– Не уверена.

– Потому что…

– Он терпеть не мог Педера Воге, но зачем убивать Сиссель? Он же злился на отца, а не на нее.

– Может быть, он убил отца, а она его подозревала или знала что-нибудь об этом. Она могла быть опасна для него. Убийства часто совершаются, чтобы скрыть другое преступление.

– Возможно. Но почему сейчас, спустя год после убийства отца?

Карстен поставил костыли к кухонному столу и сел напротив.

– Она нарядилась, – сказала Кайса. – Интересно, зачем.

В его глазах мелькнул проблеск интереса:

– Нарядилась?

Кайса рассказала Карстену, как выглядела Сиссель. Эту информацию знали только Кайса, Бенте Рисе, врач и полиция.

– Выглядело так, словно она кого-то ждала.

– Гм… И кто бы это мог быть?

– Вот именно. Может, это и был Юханнес? – Кайса взяла лежащую на столе резинку и собрала волосы в хвост.

Карстен погладил себя по щетине:

– В большинстве случаев убийца – кто-то из семьи или из ближайшего круга.

Кайса представила себе место происшествия, описала его Карстену и закончила рассказом о детской одежде.

Карстен протянул руку через стол и сжал руку Кайсы, и она почувствовала близость между ними, как теплое одеяло вокруг тела.

– Она могла быть больна психически, думать, что у нее есть ребенок. Или притворяться, – предположил он.

– Во всяком случае, она жила вне общества, – заметила Кайса. – Может быть, кто-то чувствовал, что она угрожала ему своими письмами, вдруг она увидела что-то, сидя в своем кресле у окна.

– Да, недурная мысль, – отозвался Карстен.

– Иду! – крикнула Кайса, услышав звонок в дверь.

Она сбежала с лестницы и открыла дверь. Там стоял Юханнес.

Кайса не успела среагировать, и он резко наклонился к ней. Она отпрянула назад. Юханнес последовал за ней, тыча указательным пальцем ей в грудь и стараясь что-то выговорить. Получались только шипящие звуки. Когда она попыталась увильнуть от его руки, он крепко схватил ее за запястья.

– Че… чертова дерьмова журналюга! – прокричал он. – Э… это б… был не я!

Карстен тенью показался наверху лестницы и закричал Юханнесу, чтобы тот прекратил. Краем глаза Кайса заметила, что он двигался вниз, но остановился посреди лестницы, перегнувшись через перила.

Он не сможет помочь мне, в испуге подумала она. В этот же миг за спиной Юханнеса показалась фигура. Это был Вегард Дьюпвик, их арендатор. Перед тем как Юханнес понял, что произошло, Вегард уложил его на пол.

– Э… это… б… бы…

Юханнес застонал. Он лежал на животе и сопел, а Вегард стоял, прижав колено к его спине, скручивая ему руки сзади.

Карстен уже успел спуститься вниз и приобнял Кайсу.

Когда Юханнес успокоился, Вегард позволил ему сесть, прислонившись к стене, но не убирал руки с его плеча.

Юханнес закрыл лицо ладонями и перевел дух.

– Ф… фото в га… газете, – сказал он.

– Что будем с ним делать? – спросил Вегард. – Он пьян в стельку.

Юханнес поднял глаза на Вегарда.

– Д… д… дерьма мешок!

– А как ты думаешь, кто убил Сиссель, Юханнес? – спросила Кайса.

– Н…не знаю… – заплакал он. – Она б…боялась.

Юханнес попытался вычленить слова между всхлипываниями, но не мог обуздать заикание. Он сдался и рухнул.

Свернув на боковую дорожку и пройдя мимо сада Сиссель к белому каменному дому, где жил Юханнес, Кайса заметила полицейскую машину.

Проводив Андерса и Теу в школу, она решила поговорить с Юханнесом. В его отчаянии было что-то искреннее и настоящее. Кроме того, перед тем как заикание помешало ему, он успел сказать, что Сиссель боялась. Но Кайса сомневалась, захочет ли он с ней говорить.

Вигдис, мать Юханнеса, сидела на лестнице у входной двери, уронив голову на руки. Эггесбё стоял рядом с растерянным видом. Заметив Кайсу, он подошел к ней.

– Да что с тобой такое? – раздраженно спросил он. – Чуешь смерть?

– Что случилось?

Из сарая вышел полицейский.

– Привет, Кайса! – поздоровался он, улыбнувшись. – Быстро вы, однако!

Это был Эвен Рунде. Он был на пресс-конференции, но Кайса с ним не разговаривала. Они тесно сотрудничали с Карстеном в деле об убийстве. Рунде подошел к ней и обнял ее.

– С Юханнесом что-то случилось? – спросила Кайса.

– Он мертв, – ответил Эггесбё.

– Мертв? Но что…

– Самоубийство, похоже на то, – прервал ее Эггесбё.

– Он покончил с собой? Но когда?…

– Иди домой.

Эггесбё повернулся к ней спиной и пошел обратно к матери Юханнеса.

– Как это произошло? – спросила Кайса, посмотрев на Эвена.

– Прострелил себе голову из охотничьего ружья, – ответил он. – Но никому не говори, что я сказал тебе это.

Кайса рассказала ему о случившемся прошлым вечером.

– Он, так сказать, был не совсем в себе, – сказала она.

Эвен записал ее рассказ и сказал, что, вероятно, им потребуется поговорить с ней еще раз. Он последовал за Эггесбё к женщине на лестнице.

– Привет Карстену, – добавил он через плечо.

С горечью в душе Кайса тем же вечером писала заголовок для утренней газеты. Она представляла себе выражение глаз Юханнеса прошлым вечером, отчаяние на его лице, что-то, напоминающее страдание. Он ополчился на нее из-за заголовка о том, что его допрашивают. Он не вынес этого, почувствовал себя высмеянным, думала она, пока писала.

УБИЙСТВО В ЛУСВИКЕ:

ПОЛИЦИЯ СВОРАЧИВАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ

Полиция свернула расследование по делу об убийстве тридцатитрехлетней Сиссель Воге в Лусвике, коммуна Вестёй. Житель деревни, бывший в участке на допросе, мертв, и о его смерти говорят как о личной трагедии. Полиция не желает сообщать детали обстоятельств смерти. Участковый Уле-Якоб Эггесбё говорит, что они ждут результатов анализов улик с места происшествия.

– У нас больше нет потребности в таких больших ресурсах, – сообщил он. Эггесбё отказался комментировать, обнаружили ли они улики, указывающие на связь между убийствами Сиссель Воге и ее отца Педера Воге. По сведениям «Суннмёрспостен», между умершим мужчиной и семьей двух жертв убийства произошла соседская ссора. Умерший неоднократно был пациентом психиатрической клиники.

Карстен наклонился через ее плечо и прочитал написанное.

– Думаешь, он и есть убийца? – спросил он.

– Нет. Или скажем так – я не уверена. Подумай только, а вдруг он ни в чем не виновен? Он мог покончить с собой из-за того, что я написала, я подтолкнула его к краю, я должна была…

– Ты же не знаешь, какая информация есть у полиции. Ты просто делала свою работу, не упоминая его имени, ты даже не написала, что он в числе подозреваемых, только то, что его допрашивают. И так все и было. Кроме того, самоубийство часто является признанием вины.

– А что, если нет? – Кайса положила локти на стол и, глубоко вздохнув, закрыла лицо руками. – И еще он сказал, что Сиссель боялась. Думаю, он что-то знал. Как я жалею, что мы позволили Вегарду отвезти его домой. Нужно было попросить полицию забрать его.

Однажды мама умрет.

Сколько раз она думала об этом? Она была всего лишь ребенком, но сколько себя помнила, она вынашивала эту мысль. Это не был иррациональный страх или рациональное предположение, это была уверенность.

И каждый раз, когда отец срывался, она думала: «Сейчас это случится. Сегодня мама умрет».

Но этого не случалось. Год за годом он бил ее, но она не умирала. Тем не менее уверенность не становилась меньше, наоборот, она усиливалась. День, когда мамы не станет, приближался с каждым разом, когда все заканчивалось хорошо.

Когда они были маленькими, отец редко бил их, только хлопок по пальцам, сильный шлепок по попе, иногда оплеуха.

Но когда они стали старше, что-то произошло. Может быть, ей доставалось больше, потому что она была старшей или потому что походила на мать. Она замечала, что раздражает его так же, как мама, только одним своим присутствием. Он стал находить любой повод, чтобы упрекнуть ее, – что бы она ни делала, не было достаточно хорошо.

Он был человеком, использующим все возможные оправдания, чтобы мучить своих близких, словно это было его совершенно основополагающей потребностью, такой же жизненно необходимой, как дышать, есть или пить.

Однажды, когда мама гладила одежду, он неожиданно появился в дверях. Мать испуганно посмотрела на него, поспешила отставить утюг и повесила его наполовину поглаженную рубашку на спинку стула.

– Я не знала, что ты придешь так рано, – сказала она. – Как раз собиралась почистить картошку.

Она, ссутулившись, поспешила мимо него, но он крепко схватил ее за руку и показал на рубашку.

– А с этим что? – сказал он. – Почему ты никогда не можешь ничего сделать нормально? – Он скомкал рубашку и бросил ей в лицо.

– Я могу догладить ее сейчас же, понимаешь, я просто подумала, что ты проголодался.

Ее голос приобрел то странное звучание, делавшее его таким чужим. Она протянула руку, чтобы взять утюг, но не успела дотянуться, как отец схватил его. Взяв ее руку, он положил ее на гладильную доску, а мама не оказала ни малейшего сопротивления.

Вдруг сын подбежал к отцу, схватил его за руку и закричал, чтобы тот перестал. Он никогда не говорил ни слова в протест. Но его молчание было слишком долгим и переросло в нечто другое, в вырвавшийся у него крик.

Отец бросил краткий удивленный взгляд на него, отпустил мать, поднял руку и ударил его раскрытой ладонью так, что сын упал на пол и заплакал.

Мать хотела подбежать к нему, но муж проревел:

– Не двигайся с места! – и она осталась стоять, ничего не сказав и не пытаясь сопротивляться.

Что-то большое и темное росло внутри девочки, и оно взорвалось, ярость, которой она не чувствовала никогда прежде и которую восприняла как освобождающее чувство. Когда отец указал на гладильную доску и мать, последовав его приказу, положила туда руку, девочка бросилась вперед и положила свою ладонь поверх руки матери.

– Убери руку, – сказал он.

– Не делай этого, – сказала она дрожащим голосом.

– Я сказал – убери руку.

– Нет!

Отец угрожающе поднял утюг, попытался оттолкнуть ее, но она крепко ухватилась за доску. И закричала, еще громче брата, закрыв глаза, она кричала как от невыносимой боли, не в силах перестать, крики вылетали, как яростный рой пчел из гнезда.

Вдруг она почувствовала обжигающую боль на щеке и упала на руки матери.

С того вечера она запомнила не боль и не красное гневное лицо отца, не его черные глаза и не упавшего брата и его крики. Нет, она запомнила слезы матери, потому что та никогда не плакала на глазах у детей.

В тот день мама это сделала: она плакала из-за боли дочери, отпечатавшейся шрамом в форме сердца на ее щеке.

– Что ты здесь делаешь?

Вигдис, мать Юханнеса, стояла в дверях, сжав губы, словно проглотила что-то горькое.

Она была маленького роста, почти на голову ниже Кайсы с ее ста шестьюдесятью девятью сантиметрами, одета в старомодное синее в цветочек платье-халат. Волосы белые от седины, коротко пострижены, прямые. Кожа лица похожа на тонкую шелковую ткань с множеством пересекающихся морщин. Она руками держалась за край двери, словно это был щит. Вигдис была похожа на цветок, который мало поливали и он вот-вот завянет. Глаза красные, заплаканные, уголки рта опущенные, а взгляд мрачный, полный обвинений. И горя.

– Извините, я… – начала Кайса. – Соболезную вам. Я…

– Соболезнуешь? – перебила Вигдис. – А ты вообще собираешься извиняться?

– Я очень хочу поговорить с вами.

– Поговорить? Это твоя вина. Иди своей дорогой, – сказала она и начала закрывать дверь.

Кайса взялась за дверную ручку и удержала.

– Если Юханнес невиновен, кто-то же должен отстоять его честь посмертно. Полиция этого делать не станет.

– Что ты имеешь в виду? – Выражение лица Вигдис чуть изменилось. Помешкав, она наполовину приоткрыла дверь, повернулась спиной к Кайсе и прошла вперед на кухню.

Давно уже Кайса не ощущала этого запаха в домах. Так пахло, когда люди всю жизнь ходили между домом и сараем, запах, напоминавший о жареном беконе. Он прочно въедался в стены, сколько бы жители ни снимали рабочую одежду в сарае и ни мылись перед тем, как войти в дом.

Кухня оказалась старенькой, но чистой и аккуратной. Тут не было ремонта несколько десятилетий. Светло-желтые фасады, наклонные откидные дверцы на верхних шкафах и старомодная сточная раковина у двери в коридор. На стене у окна висели календарь и несколько фотографий. На некоторых из них Кайса узнала Юханнеса в разном возрасте. Везде он широко улыбался и выглядел спокойным и счастливым ребенком. На двух фотографиях он был вместе с Вигдис и мужчиной. Наверняка отец, очень похож на Юханнеса, тот же маленький широкий нос и темные сросшиеся брови над карими глазами. Еще Кайса заметила самодельную ключницу рядом с дверью в гостиную: овальную отшлифованную доску со словом ключи, выжженном на дереве. На крючках висели связка ключей, несколько отдельных ключей, среди них один, на котором болталось маленькое деревянное сердечко.

Вигдис уселась за белый деревянный старенький стол, накрытый скатертью с хардангерской вышивкой[6], сделав приглашающий жест присесть на стул напротив.

Кайса сказала, что прекрасно понимает, почему Вигдис осуждает ее, но в то же время было бы неразумно обрушивать всю вину на нее, ведь Юханнес покончил с собой после допроса в полиции.

Вдруг она заплакала. Напускное спокойствие на лице превратилось в подавленную гримасу, морщины вокруг глаз стали глубже. Вигдис закрыла рот рукой и сглотнула. Немного погодя она сказала:

– Он – это все, что у меня было. Были только он и я.

Вигдис с мужем поженились, будучи «очень взрослыми», как она выразилась. Ей было тридцать девять, когда родился Юханнес, очень желанный ребенок. Муж погиб при крушении рыбацкого судна, когда Юханнесу было четырнадцать, рассказала она, достав носовой платок из кармана халата, прижала его ко рту и посмотрела в окно.

Наступила тишина, пока Вигдис не высморкалась и не сказала:

– Юханнес никогда не убил бы Сиссель.

– Он болел? – начала Кайса, прощупывая почву.

– Он не представлял опасности ни для кого, кроме себя самого, – грустно ответила она. – Последний год он был здоров, но летом страх вернулся. Страх мучил его еще с подросткового возраста. И все стало хуже после смерти Сиссель. Убийство очень сильно подействовало на него.

– Он обращался за медицинской помощью?

– Да, но он был в списке ожидания. Места для него не было.

– Он оставил вам какое-нибудь прощальное письмо?

– Нет.

– Насколько хорошо Юханнес знал Сиссель?

– Они постоянно проводили время вместе, когда были моложе. Они с Юханнесом были ровесниками.

– Я так поняла, что их семья переехала сюда, когда Сиссель была подростком. Вы много общались с ними?

– Нет, они больше держались сами по себе. Кроме посещений молельного дома, конечно.

– Как бы вы описали Сиссель?

– Что я могу сказать… очень милая, но как будто с ней было… что-то не так.

Кайса вопросительно посмотрела на нее:

– Потому что она не разговаривала?

– Да, и поэтому тоже. Но это случилось позже.

– Тогда что вы подразумеваете под «что-то не так»?

– Она была похожа на запуганного птенца, уже когда они сюда переехали. Я часто думала о том, что у этой девочки не все было хорошо. Что-то было неладно. Она казалась такой забитой, покорной и в то же время всегда искала общения. У меня сложилось впечатление, что ей нравилось бывать у нас, ей было приятно находиться с Юханнесом, она этому очень радовалась. Но когда она стала старше, отец стал запрещать ей приходить сюда, ему это не нравилось.

– Она еще разговаривала тогда?

– Да, в первые годы после переезда сюда она еще говорила.

– А после она вообще перестала разговаривать? Даже с Юханнесом?

– Нет… или… Я не знаю. Думаю, что-то она ему рассказывала, поэтому он так злился на ее отца. Он терпеть его не мог.

– Разве это было не из-за ссоры по поводу деревьев, которые срубил Педер Воге?

– Нет, это всего лишь один из примеров того, каким зловредным был Педер. Юханнес считал, что он срубил деревья ему в наказание.

– За что же?

– За то, что он нравился Сиссель.

Кайса вспомнила слова Юрунн Шлеттебё о том, что отец ревновал.

– Когда отца убили…

Вигдис Стёйлен прервала ее решительно:

– Это сделал не Юханнес. Он был дома, со мной, когда это случилось.

– Значит, у него было алиби?

– Да, вроде бы это так называется.

Кайса сменила тему:

– Юханнес и Сиссель встречались, когда были моложе?

– Во всяком случае, он очень любил ее.

Кайса вспомнила про пакеты с детской одеждой.

– Я думаю, у нее было очень нехорошее прошлое, – продолжила Вигдис. – Что-то в этой семье было совсем неправильно.

Кайса бросила взгляд на ключ, похожий на тот, который был у Бенте Рисе.

– Вы упомянули, что он навещал Сиссель, когда она осталась одна.

– Да, он говорил, что собирается снова сделать ее нормальной. Так и говорил. – Она грустно улыбнулась. – Все ведь говорят, что Юханнес сам был ненормальным. Но он был добрым, переживал за нее.

– Значит, он приходил к Сиссель после смерти отца?

– Да, у него даже был ключ. Летом она начала запираться в доме, никому не открывала дверь. Юханнес очень беспокоился за нее, ходил проведывать ее каждый вечер. Боялся, что… что она может что-нибудь с собой сделать, мне кажется. – Вигдис тяжело вздохнула. – У Юханнеса тоже все было не очень гладко. Когда он перевозбуждался или им овладевал страх, он не мог произнести ни слова. Его дразнили все детство и юность. К тому же он принимал все слишком близко к сердцу, я думаю, поэтому он так боялся всего. Всегда боялся быть недостаточно хорошим. Или лучше сказать: он никогда не был достаточно хорошим. Они с Сиссель… были довольно похожи.

Обе женщины сидели молча, пребывая в своих мыслях. Наступила умиротворяющая тишина.

Вышло солнце и освещенными ветками большой березы за окном начертило линии на кухонном столе. Вигдис приподняла оборку шторы и выглянула.

– Надо бы вымыть окна, – сказала она.

Поблагодарив, попрощавшись и уже уходя, Кайса быстро обернулась и увидела, что Вигдис по-прежнему сидит и смотрит в окно. Кайса стояла так, что своим телом закрывала ключницу рядом с дверью. Она быстро сняла ключ с вырезанным деревянным сердечком и положила в карман.

Погода стояла безветренная, и солнце мерцало сквозь тонкую пелену облаков. Но воздух был ледяным, наверное, скоро выпадет снег, и штормы в это время обычно ждали своей очереди в океане.

Кайса шла в школу встречать Теу и Андерса, и как раз в тот момент, когда она завернула за угол, зазвонил школьный звонок. Первой вышла на улицу Туне. Закинув рюкзак за плечи, она побежала вниз по лестнице. Ее лицо засияло, когда она увидела Кайсу с Юнасом.

– У тебя так много дел, – улыбнулась Кайса.

– Да, я… ээ… – Она оглянулась. Несколько девочек вышли из главного выхода. – Мне нужно домой заниматься, – быстро сказала она, бросив взгляд на девочек. – Можно я погуляю с Юнасом попозже вечером?

– Да, конечно, было бы здорово, – ответила Кайса.

По дороге домой с детьми она увидела женщину, сидевшую на старой платформе для молочных бидонов между магазином и школой. Местные жители, особенно дети и молодежь, часто пользовались платформой как местом встречи, скамейкой, на которую можно присесть.

– Привет, Анне-Гру, что это вы тут сидите? – спросила Кайса, подходя к ней.

– Да жду Пернилле, – ответила та. – Она всегда выходит последней.

Кайса не знала, что и сказать. Пернилле – та девочка, трагически погибшая в аварии в мае, а Анне-Гру – ее мать. Эльзе из магазина рассказала, что Анне-Гру положили в психиатрическую больницу в Олесунне. Кайса не знала, что ее отпустили домой в Лусвику. Она казалась сильно накачанной лекарствами. Что-то безжизненное было в ее чертах, словно мышцы на широком круглом лице были парализованы. Ее взгляд застыл, а уголки рта опустились как будто под силой тяжести. Иссиня-бледная кожа как снятое молоко, жирные волосы, темная челка свисала на глаза. Одета она была в защитного цвета зимнюю куртку, изношенную и грязную вдоль молнии.

– Она вот-вот придет, – сказала Анне-Гру монотонным голосом. – Я подумала, что сегодня на обед приготовлю блины, ведь это любимое блюдо Пернилле. – Она соскользнула с платформы и схватила Кайсу за локоть. – Она ведь скоро придет, правда?

Она нахмурилась, взгляд скользнул по плечу Кайсы, и, ничего не говоря, ушла. Кайса обернулась и увидела, что Вегард Дьюпвик, их арендатор, стоит у магазина. Он пошел навстречу Анне-Гру, обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. Казалось, она плачет. И они вместе пошли вниз к церкви и кладбищу на лужайке.

Эльзе упоминала, что Вегарда видели вместе с Анне-Гру. Ходили слухи, что они в отношениях. Анне-Гру уехала из Лусвики еще в молодости, но вернулась пару лет назад. Никто не знал, кто был отцом Пернилле, и кто-то даже думал, что это мог быть Вегард, так трепетно и заботливо он относился к ней. Пернилле много времени проводила с ним на его яхте, он даже научил ее управлять ею. А когда она играла в гандбол, он всегда сидел на трибуне вместе с матерью и болел за нее.

Кайса остановилась и посмотрела им вслед. Бедная женщина, подумала она.

– Что с ней такое, мама? – спросил Андерс. – Странная она.

– Нет, она не странная, – сказала Кайса. – Просто очень несчастная. Это мама той девочки, погибшей в аварии.

– Тогда мне очень жаль ее. Ты тоже стала бы такой, если бы я умерла? – спросила Теа.

– Нет, не думаю. Но мне было бы так же больно.

Туне пошла гулять с Юнасом после ужина. Когда они вернулись, Кайса пригласила ее в дом. Туне с радостью зашла, она собиралась дальше на урок фортепьяно, но у нее оставалось еще немного времени. Кайса рассказала, что тоже играла в молодости, и показала на старое тетушкино пианино, стоявшее в гостиной.

– Может быть, ты могла бы сыграть для нас что-нибудь? – предложила она.

Немного смутившись, Туне подошла к пианино и попробовала взять несколько аккордов перед тем, как сесть.

– Хорошо звучит, – сказала она, пробежав пальцами по клавишам. Затем остановилась, подняла обе руки и начала играть.

Кайса осталась стоять рядом и наслаждалась игрой. Она узнала «Лунный свет» Клода Дебюсси из «Бергамасской сюиты», сложная вещь.

Никогда еще на этом старом пианино не играли такой красивой музыки. Мелодия кружилась и таяла, как снежинка на раскрытой ладони. Кайса удивилась осторожной и скромной силе и уверенности в себе этой девочки, элегантному покачиванию ее тела, руки поднимались медленно и размеренно, чтобы потом пальцы забегали решительно и безукоризненно. Звуки разливались от ее рук, наполняя комнату.

Даже Юнас оторвался от игры и посмотрел на Туне. Карстен, сидевший в кресле у окна с компьютером на коленях, встретился удивленным взглядом с Кайсой. Она обняла себя руками, как будто замерзла. Но холодно не было, просто она неожиданно была очень тронута. Музыка вызвала в ней воспоминания о родителях. Музыкальность она унаследовала от отца. Мама обычно стояла в дверях, по пути между работой на кухне и в гостиной, часто с кухонным полотенцем или еще чем-нибудь в руках, вытирая чашку или блюдо. Музыка напомнила ей о часах, проведенных за пианино. Она вспомнила то особое настроение, когда получала новые ноты, часы репетиций, радость, когда все удавалось, отчаяние, когда ничего не выходило. Но кроме всего прочего, тот необходимый опыт – никогда не сдаваться, пробовать, и ошибаться, и снова пробовать.

Когда Туне закончила играть, воцарилась полная тишина, даже Юнас не издал ни звука, как будто все боялись нарушить эту атмосферу, пока Кайса не прервала молчание:

– Это было потрясающе! Ты такая умница!

Туне смущенно улыбнулась, потупившись.

– Спасибо.

– Мне даже захотелось снова начать играть, – сказала Кайса. – Я тоже играла Дебюсси, но на совсем другом уровне.

– Вы играли что-нибудь в четыре руки? – спросила Туне.

– Немного. У нас с одним мальчиком был один учитель, и мы играли кое-что из Грига вместе.

– Что, например?

– Э-э… «Норвежский танец номер два» я помню лучше всего.

– У вас есть ноты?

– Должны лежать в табурете у пианино.

Туне встала, открыла крышку табурета и начала искать.

– Вот они. Попробуем?

– По-моему, ты с ума сошла, я же не смогу…

Туне прервала ее, положив ноты на нотную пюпитр.

– Сможете. Нижний регистр или верхний?

– Нижний, – сказала Кайса, садясь рядом на табурет. – Он проще.

Они подняли руки. Кайса в ожидании посмотрела на Туне, казалось совершенно естественно, что та будет руководить. Ее лицо снова излучало покой и уверенность в себе.

Туне кивнула, и танец Грига, больше известный как музыка из заставки к «Norge Rundt», наполнила комнату прыгающей веселой мелодией.

Когда прозвучал последний аккорд, Туне посмотрела на Кайсу, широко улыбаясь.

– Как классно!

Ей нужно было уходить, чтобы успеть на урок. Туне рассказала, что работала над одной из вещей Брамса. Ее учитель Гисле Квамме записал ее на концерт «Молодых талантов».

По пути вниз по лестнице Кайса сказала:

– Я хотела кое-что спросить у тебя. Когда ты фотографировала, как Юханнеса забирала полиция, где ты стояла?

– У окна своей комнаты, – ответила Туне.

Кайса так и думала.

– Это на втором этаже, напротив дома Сиссель?

– Да.

– Значит, тебе видно входную дверь Сиссель?

Туне кивнула.

– Ты видела, что ее иногда навещал Юханнес?

– Да, я даже думаю, что у него был ключ, я видела, как он открывал дверь по вечерам. Но я давно его там не видела.

– А кто-то еще навещал ее?

В телодвижениях Туне было что-то уклончивое, как будто она чувствовала себя стесненно или неуверенно. Она обулась и надела куртку.

– Я… я видела странного мужчину, он звонил ей в дверь, но это было довольно давно.

– Ты не знаешь его?

– Нет, но я однажды я уже видела его раньше.

– Что ты имеешь в виду, почему странного?

– Он был одет в широкое развевающееся пальто, а волосы были очень всклокочены.

– Ты рассказала об этом полиции?

– Нет, я об этом не думала до этого момента.

– Ты видела, как он входил?

– Нет, Сиссель не было дома. Он позвонил, но ушел, когда она не открыла.

Музыка осталась висеть в воздухе после ухода Туне. Карстен почувствовал, как в груди у него потеплело, как будто музыка осторожно пробралась за барьер, который он возвел между собой и окружающим миром.

Он и понятия не имел, что Кайса так хорошо играет, и он давно не видел ее такой, как сейчас, полной жизни и энергии. Она была такой раньше, но теперь уже нет. Хотя нет, иногда она бывала такой с детьми, но не с ним. Он больше не делал ее такой.

Это было банально, но так оно и было. Он по уши влюбился в нее с первой встречи. Много лет назад. Он – следователь полиции, она – журналист криминальной хроники. Они встретились между прочим, а постепенно знакомство переросло в дружбу, они стали друг для друга чем-то большим, чем просто журналист и источник. Но не любовниками. В ней возникал какой-то необъяснимый барьер, когда Карстен подходил слишком близко. Она бормотала что-то неопределенное о неожиданной и скоропостижной смерти отца, страхе привязываться к кому-то, кого может не стать. А потом она встретила Акселя. И он – психиатр, специалист по душевным дебрям – очевидно, смог дать ей то, чего она не нашла у Карстена.

У Карстена были другие женщины, он всегда привлекал женский пол, но все это было не то, ни одни отношения не длились долго.

Когда они случайно встретились много лет спустя, он понял, что Кайса несчастлива в браке с Акселем. И барьер в ней исчез. То, что случилось, было неизбежно, хотя и было не особенно красиво по отношению к Акселю, ведь они с Карстеном много раз работали вместе и были хорошо знакомы.

А что теперь?

Теперь он вот-вот может все разрушить. Трус, подумал он снова, бог его знает в который раз.

После того случая с утюгом обращение отца с детьми становилось все более жестоким, но теперь уже на сына легла роль мальчика для битья. Часто только одного его вида было достаточно, чтобы спровоцировать отца, он использовал малейший предлог, чтобы наказать сына.

Когда мальчик пошел в школу, оказалось, что у него проблемы с чтением и письмом. Это неимоверно раздражало отца, и сын постоянно слышал, какой он глупый, что из него никогда не выйдет ничего путного.

Футбол был тем увлечением, которое полностью поглотило мальчика. Там он становился другим, не как дома, потому что у него хорошо получалось, а тренер говорил, у него талант. И отцу это нравилось. Он приходил на матчи, и когда сын забивал голы, хвалил его и выражал столь желанное одобрение.

Но со временем отец начал ругать его: ему нужно было забивать чаще, он недостаточно быстро бегал, неправильно двигался, недостаточно хорошо понимал игру. А если сын пытался сказать, что это не так-то просто, отец раздражался и давал ему затрещину.

Все чаще и чаще у мальчика заболевал живот, когда приближались матчи, он говорил тренеру, что плохо себя чувствует и хочет начать на скамье запасных. Отец приходил в ярость из-за того, что сын был такой размазней.

Во время тренировки мальчик садился на трибунах, незаметно от всех, и наблюдал за другими, тоскуя по временам, когда он играл с ними, но был не в силах вернуться. Он слишком боялся не забить гол и был не в состоянии бегать.

Лучшее в его жизни – футбол, который был местом, где у него все получалось, стал ареной нового поражения.

Через несколько недель позвонил тренер. Он волновался, и отец узнал, что происходит. Он пришел в бешенство, но старался не попадать по лицу сына, чтобы никто не увидел синяков.

– Однажды я буду достаточно сильным, чтобы дать сдачи, – прошептал мальчик в темноте после того, как лег спать.

Гисле Квамме часто говорил Туне, что «у него волшебные руки», деланым и преувеличенным тоном, чтобы она засмеялась над ним.

Массаж помогал ей расслабиться. Но после ей становилось неспокойно от мысли об этом, она ощущала его руки на своей коже, ложась спать по вечерам. Иногда случалось, когда он прижимал пальцы к мышцам вдоль ее спины, что какая-то ее часть хотела, чтобы он прижал ее к себе. Он такого не сделает, она знала это, он намного старше нее и делал это только чтобы помочь ей играть лучше, и она с нетерпением ждала каждого урока, хотела скорее играть и видеть Гисле. Он был добрым, говорил ей так много хорошего, что она красивая и умница и что однажды станет звездой.

Он давал ей дополнительные уроки музыки, тратил много времени, чтобы найти произведения для фортепьяно, которые сделают ее еще лучше. И когда она сама теряла веру, он никогда в ней не сомневался. Иногда Туне даже казалось, что она нравится ему по совсем не связанным с ее талантом причинам.

Кое-что ее мучило, она хотела спросить его об этом, но не решалась. Она думала об этом каждый раз перед уроком. И однажды, пока он массировал ее и пальцы скользили по ее ключицам, у нее вырвалось:

– А тебя допрашивали в полиции про Сиссель?

Его руки на секунду остановились.

– Нет, а должны были?

– Нет, не знаю, просто они говорили со многими, – быстро ответила она.

– Я не был знаком с ней, – сказал он.

Кайса стояла у окна в гостиной с чашкой кофе. Было воскресное утро, на часах половина десятого, а она уже час как сидела за компьютером, систематизируя все, что знала о жизни Сиссель и расследовании убийства.

Прошло чуть больше недели с самоубийства Юханнеса. Кайса сомневалась, стоит ли идти на похороны, но в конце концов решилась пойти. Ей было любопытно, много ли народу придет. Как население деревни отнеслось к тому, что хоронят возможного убийцу? Днем ранее, не спеша шагая в сторону церкви, она ощутила гадкое чувство, что идет на похороны, потому что испытывает угрызения совести за статью в газете, на которую он так резко отреагировал.

В церкви яблоку было негде упасть. Мать Юханнеса произнесла красивую речь и в конце добавила от всего сердца: «Юханнес был хорошим человеком, он боролся с жизнью и в конце концов нашел ее невыносимой. Но он не был убийцей».

Дела об убийствах исчезли с первых полос, столичная пресса покинула Лусвику. Коллеги из «Суннмёрспостен» тоже уехали, но Кайсу попросили продолжать поддерживать связь с полицией, и она каждый день звонила Эггесбё, спрашивала, дали ли последние анализы им какие-нибудь ясные ответы о том, виновен ли Юханнес на самом деле. «Без комментариев. Мы работаем».

Кайса окинула взглядом деревню. Был безветренный день с высоким голубым небом и блестящим морем. Тонкий слой снега, выпавший ночью, вот-вот растает. Из-за света и холодного зимнего воздуха пейзаж приобрел четкие контуры и ясные цвета. Дом Кайсы и Карстена находился высоко у подножия горы, которая как спина защищала деревню от большой воды. Мол, построенный с обеих сторон гавани, окончательно придавал пляжу форму копыта. Ее взгляд остановился на доме Сиссель. Привратница, подумала Кайса. Та, кто все видит и все знает.

Кайса заметила, что полицейское ограждение убрали.

Она перевела взгляд на дорогу, вьющуюся из деревни через пляж, рассмотрела мост вдалеке. Его построили после того, как они с семьей уехали отсюда. Кайса хорошо помнила маленький рейсовый корабль и трепет в ожидании, когда они ездили в Воген за покупками, когда она была маленькой. Теперь все было иначе, просто сесть в машину и поехать.

Взгляд переместился на кемпинг у моря. Ни одного признака жизни, в это время года сюда редко заезжают туристы. На соседнем участке скоро достроят отель из стекла и камня. Это здание вызывало сильные чувства у населения: они или ненавидели его, или любили.

Она заметила фигуру, бежавшую по Хамневейен. Темный хвост весело прыгал из стороны в сторону. Это была Туне.

– Все еще думаешь о Юханнесе?

Карстен встал рядом с ней, погладил ее по шее, его пальцы скользнули вниз, дойдя до копчика.

– Да, – ответила Кайса, наклонившись вперед, отодвигая шторы в сторону и провожая Туне взглядом. Она забежала за угол одного из лодочных сараев и скрылась.

В этот момент мимо гаража прошел Вегард Дьюпвик с собакой. С ним была Анне-Гру Андерсен. Собака прыгала и скакала вокруг них, и Вегард с силой потянул ошейник так, что он врезался в шею собаки, и скомандовал ей сидеть. Когда собака тут же собралась снова встать, он резко наступил ей на кончик хвоста. Лучше бы он попробовал поощрение вместо наказания, подумала Кайса. Но она казалась недрессированной, наверное, Вегард знает, что делает.

К дому подъехала машина и припарковалась. В дверь позвонили, и Кайса пошла открывать. Это оказался участковый.

– Мне нужно поговорить с Карстеном, – решительно произнес он.

Кайса пригласила его в дом.

– Что случилось? – спросил Карстен.

– Я бы очень хотел обсудить с вами некоторые вещи, – сказал Эггесбё. – Хоть вы и не можете бегать, но думать и говорить вы же в состоянии?

Карстен улыбнулся.

– Ну, тогда заходите.

Они исчезли в гостиной.

Кайса села за кухонный стол, и Эггесбё закрыл дверь между кухней и гостиной. Через некоторое время она пошла в ванную. Вернувшись, она не смогла удержаться и остановилась в коридоре рядом с дверью в гостиной, чтобы подслушать.

Экспертиза показала, что отпечатки пальцев Юханнеса были повсюду, в том числе на стакане, стоявшем на мойке, и на входной двери. Также там были отпечатки Бенте и молодого человека, доставлявшего еду из магазина, и рабочих, проводивших ремонтные работы в доме.

– Но на подсвечнике, которым ее ударили по голове, отпечатков пальцев нет, – сказал Эггесбё.

– А ДНК? – спросил Карстен.

– Да, есть ДНК Юханнеса. На бумажном полотенце в мусорном ведре.

– И…

– Ах да, есть еще профиль ДНК с волоса, но никаких совпадений. То же самое касается остатков кожи под ногтями Сиссель. Но эти два ДНК, с кожи и с волоса, принадлежат одному человеку. И это не Юханнес. Мы думали, что это был он, потому что у него на запястье был след, похожий на след от ногтей.

Значит, Юханнес все-таки не был убийцей, констатировала Кайса и услышала, как Карстен спрашивает, уверены ли они, что он совершил суицид.

– Никаких признаков чего-либо другого, – ответил Эггесбё. – Мы поговорили с Вегардом Дьюпвиком, вашим арендатором, который отвез его домой. Он сказал, что Юханнес зашел в дом, но, вероятно, он сразу же прошел в сарай и застрелился там.

– Что еще есть из технических исследований? Компьютер, телефон?

– Нет, у нее не было ни того, ни другого.

– Не странно ли это?

– Ну-у, она же не разговаривала, так что не было необходимости в стационарном телефоне.

– А компьютер и мобильный?

– Она была не очень-то современной.

– Есть еще отпечатки пальцев?

– Да, два не идентифицированных.

– Значит, анализы показали один неизвестный профиль ДНК от волоса и остатков кожи под ногтями Сиссель плюс два не идентифицированных отпечатка пальцев, – подытожил Карстен. – Это значит, что на месте преступления были один, два или три человека, которых вам не удалось идентифицировать.

– Правильно. Отпечатки пальцев могут принадлежать двум разным людям или одному и тому же. Они могут принадлежать тому человеку, чей ДНК-профиль есть у нас, или нет. Единственное, что мы можем сказать точно, – волос и частицы кожи принадлежат мужчине, не женщине.

– А что показало вскрытие? Изнасилование, половые акты?

– Нет, но есть кое-что другое. – Эггесбё помолчал пару секунд и продолжил: – Дело в том, что Сиссель была беременна. Когда-то.

– Вот как? – Голос Карстена прозвучал удивленно.

– И если она выносила этого ребенка, то он не был рожден ни в одной из больниц в округе. Просто-напросто нет никаких следов этого ребенка.

Детская одежда, подумала Кайса и услышала, как Карстен озвучил ее мысль.

– Может ли это быть объяснением? – спросил он.

– Нет, ребенок должен был родиться задолго до того, как она достала эту одежду, – ответил Эггесбё. – Она купила ее в последний год, после смерти отца. Мы понятия не имеем, когда она была беременна, но когда ей было шестнадцать, она долго не появлялась в школе. Если это было тогда и если она действительно родила живого ребенка, ему должно быть сейчас шестнадцать-семнадцать лет.

Одежда была голубого цвета, подумала Кайса. Сиссель знала, что это был мальчик.

– Что-нибудь указывает на связь между двумя убийствами?

– Нет, у нас нет никаких следов убийцы Педера Воге. Никаких. Видимо, он использовал перчатки и защитную одежду.

– Что Сиссель Воге рассказала на допросе, когда убили отца?

– Да что она могла рассказать, – сказал Эггесбё. – Получить от нее какие-нибудь показания было не так просто. Она отказывалась говорить с нами.

– Разве дело не в том, что она просто физически не могла разговаривать?

– Я точно не знаю, когда она потеряла эту способность; во всяком случае, общалась она только письменно. С нами она не хотела иметь ничего общего.

– Как же тогда вы это делали? Должны же вы были ее допросить.

– Нам помогла ее соседка, Бенте Рисе. Но Сиссель абсолютно ничем не смогла нам помочь в расследовании. К тому же у нее самой было алиби.

– Что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил Карстен.

– У меня с собой отчеты об обоих убийствах, Сиссель и отца. – Кайса услышала, как он положил что-то на стол. – Взгляните на них, – сказал он.

На несколько секунд наступила тишина, и тут Кайса услышала слова Карстена:

– А это что?

– Банан, – ответил участковый.

– Бог мой.

– Да, можно и так сказать.

По полу скрипнули ножки стула, и Кайса поспешила на кухню. Когда Эггесбё просунул голову в дверь, чтобы попрощаться, она вдруг подумала о мужчине, которого упомянула Туне.

– Она тебе не говорила? – удивленно переспросила Кайса, когда поняла, что Эггесбё ничего не слышал об этом человеке. Кайса описала его со слов Туне.

– Мы с ней поболтаем, – сказал Эггесбё.

– Может быть, объявить его в розыск?

– Возможно, но ты должна подождать, пока я не дам четкий сигнал распространить это.

Кайса пообещала это сделать, если она получит эту информацию эксклюзивно.

– В остальном ничего нового? – спросила она. – Вы по-прежнему уверены, что убийца – Юханнес?

– Ты что, всегда на работе?

– Да, точно так же, как и ты, – улыбнулась Кайса.

После ухода Эггесбё Кайса вошла в гостиную, где Карстен склонился над обеденным столом. Он был завален бумагами, и она заметила стопку черных ежедневников. Кайса вытащила один.

– Она в них писала, чтобы общаться с людьми? – спросила она.

– Дай мне сюда, – сказал Карстен. – Это материалы расследования, тебе нельзя…

– Ладно, – ответила она, положив его обратно на стол. – Но ведь она на них писала? Не так страшно, если я узнаю об этом?

– Ты журналистка, – улыбнулся Карстен. – Нет, это своего рода дневники.

– Я видела в магазине, что она пользовалась записной книжкой. У полиции есть…

– Отстань уже, Кайса.

«Может, полиция не нашла записные книжки?» – подумала она и вышла на кухню, закрыв за собой дверь и позволив Карстену работать, не отвлекаясь.

Под моросящим дождем Кайса бежала вниз к гавани вдоль Хамневейен, мимо пристани с большими лодочными сараями и дальше вдоль череды построек. Было уже за десять вечера, стояла тишина, и людей не было, ей встретилась всего пара машин.

Приблизившись к перекрестку и увидев дом Сиссель, Кайса остановилась для разминки, прислушиваясь и осматриваясь по сторонам. Единственное, что она слышала, – плеск моря о прибрежные скалы. Она не спеша побежала мимо дома к пустынному Пляжу. Добежав до места, где уже не было уличного освещения, Кайса свернула на овечью тропу, подошла к подножию горы, обогнула холм, чтобы зайти с задней стороны дома Сиссель.

Она прошла через сад к дому и завернула за угол. В саду горел фонарь, и она снова зашла в тень сада, немного подождала, но никого не увидела. Быстрыми шагами взбежала по ступенькам, держа в руке ключ, который взяла из дома Вигдис. Взять его было внезапной импульсивной идеей, он был похож на тот, что показывала ей Бенте.

На дверной раме Кайса увидела следы от пломбы. Она знала, что иногда полиция совершала осмотр после того, как техники заканчивали свою работу, но иногда бывало, что они просто халтурили и не опечатывали дверь после ухода. Похоже, случилось именно последнее, но могло быть и так, что они сменили замок. Волнуясь, Кайса вставила ключ в скважину. «Я совсем потеряла голову», – подумала она, когда ключ легко повернулся и Кайса прошмыгнула в дом. Чем больше она узнавала о Сиссель, тем более ее разбирало любопытство и тем менее разумной она становилась. Мысль о том, что полиция упустила из внимания записные книжки, подтолкнула Кайсу на этот поступок. Странно, что Карстену дали ежедневники Сиссель, а не ее записные книжки. Они, должно быть, не менее важны. Может быть, Сиссель даже написала что-нибудь убийце, когда он пришел к ней. Кайса определенно помнила, что она видела целую стопку на пианино. К тому же в последние дни Кайса вынашивала идею написать большую специальную статью о Сиссель. Для этого нужно было больше узнать о ней, а дом может рассказать о хозяине довольно много.

Свет в доме не горел. Остатки гнилого кисловатого запаха еще висели в воздухе. Глаза привыкли к темноте, и уличный фонарь прямо у дома делал кухню и гостиную чуть светлее, чем коридор без окон. Кресла, в котором сидела Сиссель, не было, и Кайса смогла разглядеть брызги крови на стене и следы работы полиции.

По спине пробежали неприятные мурашки, Кайса ощутила тот страх, который, должно быть, чувствовала Сиссель, как будто ее страх смерти все еще витал в комнате. Дверь в парадную гостиную была закрыта. Записные книжки так и лежали на пианино. Она быстро пролистала их. Это оказались совершенно новые, ни разу не использованные блокноты. На подоконнике по-прежнему лежала Библия. Кайса взяла ее и пролистала. На первой странице было написано:

«Сиссель в день крещения. Так, благость и милость [Твоя] да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни. Псалом 22. С любовью, мама и папа».

Благость? Мать должна была знать о беременности. Возможно, она переживала это так же тяжело, как Сиссель, и поэтому «ушла в море», как выразилась Эльза.

Кайса поспешила обратно в коридор, включила карманный фонарик, который взяла с собой, осветила вокруг себя и просунула руку в карманы висевшей там верхней одежды, проверила сумку. Записных книжек не было.

Когда она медленно двинулась наверх, заскрипели ступеньки. Зловоние уменьшилось, его сменил более привычный запах старого дома, так обычно пахнет в пустом холодном доме. Поднявшись на самый верх, она остановилась на лестничной площадке и прищурилась.

Там было четыре двери. Первая вела в кладовую. Посветив туда, Кайса увидела одежду на вешалках и целую стену стеллажей, полных кухонной утвари, цветочных ваз, сумок и чемоданов, подушек и одеял.

За следующей дверью оказалась спальня с двуспальной кроватью. Обустроена она была по-спартански: два ночных столика и шкаф, на стене рядом с окном висел черный крест. Над кроватью – портрет мужчины с длинными волосами и бородой. Его взгляд был устремлен вверх. Под фотографией было написано «Отче наш». На ночном столике лежали Библия и пара очков. На окне шторы из семидесятых, коричневые в бежевую и горчично-желтую полоску.

Следующая комната была очень похожа на первую. Только здесь была неубранная односпальная кровать. Кайса направилась к последней двери и нашла то, что искала, – комнату Сиссель. Окна здесь выходили на улицу, и Кайса подошла к окну и задернула лососево-розовые шторы, включила фонарик и сняла несколько видео и фото на телефон, оглядывая все вокруг.

Комната была похожа на комнату ребенка. Кровать красиво застлана белым вязаным покрывалом. Сверху лежали белые и розовые подушки с рюшами по краям. Над кроватью висели две полки, на одной сидели две куклы, вторая – полна мягких игрушек. На комоде стояли несколько безделушек, лампа и шкатулка для украшений. Стены голые, за исключением большой картины над постелью. На ней изображены двое детей, схватившихся друг за друга, на мосту с бурлящей рекой под ними и ангелом над головами Кайса открыла шкаф с одеждой и заметила красный пиджак, должно быть, тот, в котором Сиссель была на похоронах отца. Большинство вещей на полках были землистых цветов, но на вешалках висело несколько блузок ярких цветов: бирюзового, темно-розового, королевского синего.

В верхнем ящике комода лежали украшения и косметика, в другом – нижнее белье. «Ну и ну», – подумала Кайса, достав черные прозрачные кружевные женские трусы. На них все еще оставался ценник. То же самое – на ярко-красном бюстгалтере. Там лежало много подобных трусов и лифчиков разных цветов.

Кайса выдвинула все ящики, но не обнаружила блокнотов. Видимо, их все же нашла полиция.

Задвигая ящик, она вдруг остановилась. Что это было? Еле слышный звук, как будто закрылась дверь. Она выключила фонарь и некоторое время стояла в темноте, напряженно вслушиваясь. Нет, ничего больше она не услышала и продолжила фотографировать оставшуюся часть комнаты, затем раздвинула шторы и вышла. Когда она ступила на лестницу, первая ступенька едва заметно скрипнула. Кайса остановилась, стоя ногами на разных ступенях. Не было ли только что слабого дуновения в воздухе? Она вздрогнула. Новый звук. Откуда он шел? «Надо уходить», – подумала она и поставила ногу ближе к стене, ступая аккуратно, и деревянная конструкция не издала ни звука. Продолжая спуск, она чувствовала сквозняк все сильнее с каждой ступенькой.

Как только она ступила на пол в коридоре, входная дверь с грохотом распахнулась. Кайса выставила руки перед собой в попытке защититься.

Но ничего не случилось. Она закрыла дверь, прислонилась к ней и выдохнула с облегчением. Она просто неплотно закрыла дверь. Вот откуда шли эти звуки.

Кайса вернулась в гостиную и остановилась посреди комнаты, оглядываясь вокруг. Где Сиссель могла хранить свои записные книжки – или последнюю книжку, если она выбрасывала их после того, как исписывала? Кайса подошла к книжным полкам. На верхней стояли только две книги – «Во власти Господа» Эвы Лундгрен и «Волки в овечьей стае». Она сделала несколько фотографий книг и пошла в парадную гостиную. Детская одежда была как попало разбросана на столе. Она расправила вещи, лежащие сверху, и сделала несколько снимков.

Нет, теперь пора домой, находиться здесь дольше было невозможно, ее преследовало очень неприятное ощущение. Она медленно прошла обратно в дверь между гостиными. Странно, ей казалось, что она закрыла ее, когда пошла на второй этаж. Но когда она вошла сюда только что, дверь была открыта. Она толкнула маленький столик так, что тот перевернулся, и что-то с шумом упало на пол.

Кожа покрылась мурашками от ужасно неприятного чувства присутствия чужого дыхания.

Карстен сидел на диване в гостиной и смотрел вечерние новости. Но он не следил за происходящим на экране, его мысли крутились вокруг убийства Сиссель Воге. Он встал и выдвинул ящик старого буфета, который достался им в наследство от тети Кайсы, достал бутылку виски «Гленфиддих» и засунул ее за пояс брюк. Отнеся ее на кухонный стол, он взял стакан, наполнил его и сделал два больших глотка.

Два убийства. Отец и дочь. Карстен сделал еще большой глоток и выглянул в окно. Туман лежал на окружающем пейзаже, размывая контуры.

Кайса права в том, что в отчаянии Юханнеса было что-то искреннее. Но отчаяние могло объясняться и тем, что он совершил то, о чем сожалеет, – убил любимую женщину. Карстен видел такое раньше. Судя по тому, как Юханнес пришел к ним домой и напал на Кайсу, он не владел собой. Кроме того, у него был конфликт с Педером Воге. Может быть, у парня отсутствовал самоконтроль. Но нет, ведь на остатках кожи под ногтями Сиссель обнаружили не его ДНК.

Туман немного рассеялся за окном. Карстен посмотрел на термометр снаружи. Столбик полз вниз, было минус один. Он сделал еще глоток, полистал бумаги на столе, почувствовав подъем оттого, что сидит здесь и размышляет, делает то, что хорошо умеет, выстраивает гипотезы. Он изучил фотографию умершей Сиссель Воге. Удар по затылку. Фонтан крови на стене. Импульсивное убийство, совершено в приступе паники. С целью ограбления? В таком случае она должна была хранить дома деньги или ценные вещи. Но у Карстена не создалось впечатления, что она была состоятельной.

Для кого наряжается женщина? Для любимого. Любовника. Того, с кем она знакома. Как, например, Юханнес.

Несколько легких снежинок опустилось за окном.

Хотя убийство и было похоже на совершенное в состоянии аффекта, конечно, оно могло оказаться и преднамеренным, совершенным тем, у кого был мотив, например, чтобы заставить ее замолчать.

Карстен положил фотографии обеих жертв убийств рядом. Его взгляд переходил то к Сиссель, то к Педеру Воге.

Modus Operandi[7]. Совершенно разные преступления, разные почерки, подумал он. Может быть двое убийц.

Кайса не успела выставить руки. Удар двери пришелся ей прямо по носу. Она упала на колени, обхватив лицо руками, почувствовав теплую кровь между пальцев. На пару секунд все потемнело, и подняв глаза, она различила темную тень, убегавшую от нее. На долю секунды мелькнули светоотражающие полоски на обуви незнакомца. Потом Кайса услышала стук закрывшейся двери в коридоре.

От боли потемнело в глазах. Она ослабила шарф на шее и прижала его к носу.

«Уходи отсюда!» – кричали ее инстинкты. Но она застыла на месте, пошатываясь. Ее затошнило и чуть не вырвало, она заставила себя дышать спокойно, открытым ртом, и поспешила в коридор, выбралась наружу и дрожащими пальцами заперла за собой дверь. Мороси в воздухе уже не было. Острые холодные льдинки кусали ее лицо.

У нее было гадкое чувство, что кто-то за ней наблюдает, и Кайса несколько раз оглянулась. В тени сада она остановилась, нагнулась вперед, пошатываясь, положила руки на колени. В глазах рябило, ее охватила паника, и стало трудно дышать.

Его здесь больше нет. Опасности нет, сказала она самой себе.

Головокружение по мере пути отступало, она шла через сад и по дорожке, мимо обрыва у подножия горы. Она никого не видела, только слышала свист ветра в кронах деревьев. И тем не менее ей казалось, что чей-то взгляд прожигает ей спину.

Мать была солдатом в Армии спасения, и дети тоже участвовали в различных мероприятиях организации. Это было похоже на убежище, где их окружали теплом и заботой. Всем троим было хорошо находиться там.

Девочке казалось, что мама – самая красивая из всех солдат в темной форме со светло-синими погонами. Она обожала сидеть с ней рядом и слушать ее пение, у мамы был высокий красивый голос. А когда она пела «Он не брал блеск от жизни»[8], девочка улыбалась. Она как будто и правда верила в каждое слово и всегда так радовалась, когда они были в Армии спасения.

Мальчик добыл себе флаг Армии спасения и повесил его над своей кроватью. Флаг был красный с синей окантовкой, а посередине – восьмиконечная желтая звезда с надписью «Кровь и огонь». Рядом с ним висели рисунки символов Армии, которые он сделал: меч, корона и щит.

Недавно он также повесил туда листок, где его детским почерком была написана одна из семи заповедей Армии: «Наказание за грех справедливо и вечно». Он сделал это вечером после того, как они с мамой ходили на встречу в Армию. Молебен был о справедливости Бога. По пути домой он посмотрел на маму и сказал: «Неправда, Бог не справедлив, если бы это было так, он бы заставил папу перестать быть таким злым».

Мама остановилась, присела на корточки перед ним и взяла сына за обе руки.

– Знаю, что тебе трудно понять это, – сказала она. – Но я думаю, что Бог справедлив. И однажды все, и папа тоже, предстанут перед судом за свои грехи.

Дети не поняли, что значит «предстанут перед судом», и девочка спросила:

– Бог накажет папу?

Мама не ответила, только погладила ее по щеке.

– Может быть, иногда Богу нужна помощь, чтобы быть справедливым, – сказал мальчик не по годам взрослым тоном, и мать потрепала его по волосам.

– Можно и так сказать, – сказала она, грустно улыбнувшись.

Перед тем как лечь спать вечером, мальчик сел за свой стол, написал те слова и повесил на стену.

«Наказание за грех справедливо и вечно».

Когда Кайса вернулась домой, Карстен все еще сидел, склонившись над бумагами.

– Привет, – сказал он, подняв глаза и улыбнувшись, но выражение его лица тут же изменилось. – Боже мой! Что с тобой произошло?

Кайса не собиралась ничего рассказывать Карстену о том, где была, пока не увидела свое отражение в зеркале в коридоре и поняла, что выбора у нее нет. Над левой бровью образовался синяк, а нос распух и покраснел.

– Я… я должна рассказать тебе кое-что, – сказала она, садясь.

– Вот как?

Было не так много вариантов рассказать об этом, и она почувствовала себя глупо, как нашкодивший ребенок. – Я была в доме Сиссель.

– Что? Ты что, с ума сошла?

Он с недоумением смотрел на нее, пока она рассказывала о случившимся.

– Как ты могла до такого додуматься! – сказал он, когда она закончила. – Вести расследование – не твоя работа! Это переходит все границы. И ты больше всех остальных должна была выучить это назубок. Я думал, что мы договорились о том, что тебе нужно придерживаться обычных журналистских методов, когда…

– Да-да, знаю, – прервала Кайса, вздыхая. – Ты обязан рассказать об этом Эггесбё?

– Да, я должен. Там мог быть убийца.

– Я совсем не нарушила место происшествия, – сказала Кайса. – Полиция уже закончила исследования, я не…

– Тебе не следовало этого делать, – перебил ее Карстен. – И что, о господи, тебе там понадобилось?

– Я собиралась написать статью о жизни Сиссель, она меня заинтересовала, и я подумала о тех записных книжках, которые она…

Карстен перебил ее:

– Которые упустила полиция?

– Нет, но…

– Ты, видимо, думаешь, что полиция совершенно не компетентна.

– Так они нашли записные книжки?

– Ты когда-нибудь прекратишь? Ну да, они нашли одну. – Он задумчивым взглядом посмотрел на Кайсу. – Закрой глаза.

– Зачем это?

– Эксперимент.

Карстен попросил ее еще раз рассказать пережитое, но более детально. Пока она рассказывала, он вставлял вопросы и просьбы описать что-то подробнее.

Она удивилась книгам на полке в гостиной. Обе были о сексуальных домогательствах и насилии в христианской среде.

Когда она дошла до той части, где ее застал врасплох незнакомец, Карстен стал настойчивее, не желая сдаваться, даже когда она говорила, что ничего не видела.

– Было темно, меня ударили по голове, из носа потекла кровь, сознание помутилось, и я ничего не видела, – наконец сказала она немного удрученно, открыв глаза. – Это было похоже на допрос.

– Часто бывает так, что человек фиксирует что-то важное, просто не знает об этом. Возможно, ты вспомнишь что-то позже.

– Мне кажется… что на нем были кроссовки, – медленно проговорила Кайса.

– Какие?

– Понятия не имею. Я видела только светоотражающие полоски.

– И все?

– И запах.

– Какой запах? Попробуй описать его.

– Сладковатый, я думаю, это духи. Точно не знаю.

– Могла это быть женщина?

– Возможно.

– Хорошо, – довольно сказал Карстен. – Вот видишь. Часто замечаешь намного больше, чем кажется.

– И еще кое-что. У Сиссель было сексуальное нижнее белье. Много кружевных трусов и лифчиков.

– Хм, а это разве так странно? Разве их нет у большинства женщин? У тебя тоже, – сказал он с улыбкой.

– Она как будто бы не совсем такого типа женщина.

– А ты такого?

– Определенно да.

Звоня в дверь, Кайса улыбнулась самой себе, потому что инстинктивно выпрямила спину, услышав шаги в коридоре.

Ольга была строгим учителем, не терпящим никаких беспорядков в классе. Кайсе, учившейся еще в начальной школе, она уже тогда казалась старой. Поэтому сейчас она смотрела на открывшую дверь женщину с удивлением. Ольга выглядела точно так, какой запомнила ее Кайса двадцать пять лет назад. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, острый взгляд пробуждал знакомый страх сделать что-то не так, что может привлечь ее внимание и соответствующую резкую реакцию.

Ольге редко нужно было говорить что-то еще, кроме имени «согрешившего». В памяти Кайсы голос Ольги запечатлелся подобно звуку хлыста, но сейчас женщина, стоявшая перед ней, произнесла ее имя мягким тоном с широкой доброжелательной улыбкой.

– Как я рада тебя видеть, Кайса. Заходи, заходи.

Ольга была женой священника и жила в старой усадьбе пастора прямо у церкви. Они вошли в гостиную с окнами в мелкую клеточку, кружевными шторами и старой добротной мебелью.

– Вы по-прежнему живете здесь? – спросила Кайса.

Ольга рассказала, что новый священник не захотел здесь жить, когда они с мужем вышли на пенсию несколько лет назад. Он с семьей построил себе собственный дом, а эту усадьбу выставили на продажу, и они решили выкупить ее и привести в порядок.

Она вышла на кухню и вернулась с кофе и пирогом. Даже ее походка была точь-в-точь такой, как помнила Кайса: пружинящая, легкая, чеканная.

Ольга спросила Кайсу о работе и семье и отметила, как здорово, что они позаботились о доме тетушки Кайсы. Она, конечно, была в курсе того, что случилось с Карстеном, и поинтересовалась, как у него дела. Но довольно скоро разговор перешел на Сиссель Воге.

– Вы ее знали? – спросила Кайса.

– Я учила ее, – кивнула Ольга. – Тихая и скромная девочка. Мне кажется, на самом деле она была очень умной.

– На самом деле?

– Да. Я заметила у нее способности к математике, например. Но ей мешали проблемы с концентрацией. Часто бывало, что она не делала уроки, или делала не те уроки, недостаточно или слишком много, в таком духе. Как будто она не следила за заданиями, а на занятиях зачастую казалась отсутствующей.

Ольга не помнила, чтобы Сиссель когда-нибудь поднимала руку, чтобы ответить на вопрос. Также было невозможно заставить ее читать вслух в классе или выступать перед всеми. А когда в спортивном зале проводились разные мероприятия, она никогда не участвовала, просто сидела и смотрела, не желая идти на сцену. Однажды, когда пришли полицейские, чтобы провести беседу о вреде употребления наркотиков, Сиссель вообще исчезла. Закрылась в туалете.

– Мне кажется, ей не нравилось в спортзале, – сказала Ольга.

– Я слышала, что ее не было в школе несколько месяцев в конце последнего класса?

– Да, все так. Я даже поехала к ней домой, беспокоилась. Но меня не пустили и не дали с ней увидеться.

– Это тогда она перестала разговаривать?

– Возможно… Да, должно быть, как раз в то время.

– А вы не помните, она как-то изменилась перед тем, как заболеть? Я имею в виду физически.

Ольга подвинула Кайсе тарелку с пирогом и предложила еще кусочек.

– Я же могу тебе доверять?

Кайса угостилась и кивнула.

– Она стала не только молчаливей, но и поправилась.

– Вы думаете, что она могла быть беременна, – произнесла Кайса, скорее констатируя, чем спрашивая.

– Такое приходило мне в голову, но я не могла в это поверить, она ведь была такой маленькой по сравнению с другими подростками. Как вообще она могла бы забеременеть, думала я. Так что я быстро отбросила эту мысль.

– А что вы сделали со своим подозрением?

– Сделала? А что я могла сделать? – рассерженно ответила Ольга. – Последний раз, когда я поехала к ней домой, отец пришел в ярость. Он сказал, что Сиссель уехала, что она нездорова. Я поняла это так, что ее положили куда-то. Поэтому я не стала сообщать в организацию по охране детства, раз она очевидно уже получила помощь.

Это совпадало с тем, что Кайса уже знала: люди думали, что Сиссель клали в психиатрическую больницу.

– А про возможного ребенка… – Кайса повесила вопрос в воздухе.

– Я никогда ничего не слышала, – закончила Ольга. – Я, наверное, ошиблась.

Нет, ты не ошиблась, подумала Кайса, но ничего не сказала.

– Вы говорили с ней после того, как она закончила школу?

– Я пыталась, но это было уже невозможно, она перестала разговаривать, и ее нигде нельзя была увидеть, кроме как в молельном доме. Очень редко я встречала ее в магазине.

– И какой она казалась вам?

– Апатичной, отсутствующей. Худой как щепка. – Ольга вдруг очень погрустнела. – Ты не представляешь, как часто я думаю о Сиссель. Я чувствую, что предала ее. Я должна была сделать больше.

Страх, что мама умрет, не покидал девочку. Шло время, и этого не случалось, и можно было бы предположить, что страх померкнет или даже исчезнет. Но случалось обратное, он усиливался, укреплялся в неколебимую убежденность, что это абсолютно неизбежно и что день, когда это случится, постепенно приближался.

Однажды субботним вечером мама с детьми сидели перед телевизором с пачкой чипсов и колой. Мама смеялась над чем-то, так, как она никогда не смеялась в присутствии отца, как вдруг они услышали ключ в замке входной двери.

Отец был в отъезде, и его ждали не раньше воскресенья.

Мамин смех резко оборвался. Все затихли. В испуге сидели и ждали. В хорошем ли он настроении? Или злой и раздраженный?

И вот он появился в дверном проеме.

– Я слышал ваш смех, – прогнусавил он. – Над чем смеялись?

Никто не ответил.

Он сел рядом с женой, тесно прижавшись к ней на диване, обнял ее за плечи. Это не было лаской, это была угроза.

– Я спрашиваю, над чем вы смеялись?

– Какая-то ерунда по телевизору, – ответила она.

Ее тело съежилось, спина ссутулилась, она стала покорной и готовой к тому, что случится. Лицо перестало выражать что-либо, сделав ее совсем другой, чем она была только что. Она бросила взгляд дочке, означавший, что им нужно уходить.

Оба ребенка только что приняли душ и сидели с мокрыми волосами, в одних пижамах, а на улице зима. В шалаш пойти они не смогут. Девочка встала, выглянула в окно и увидела, что в окнах фрёкен Бьельке темно. Куда же им деться?

Она потащила брата с собой на второй этаж в спальню и стала петь высоким голосом, чтобы не слышать того, что происходит внизу.

Но они все равно все слышали.

Через некоторое время все стихло. Они сидели и ждали, когда донесется звук льющейся воды, означавший, что мама пошла в душ, как обычно. Но этого не случилось. Только тишина, тревожная, продолжительная тишина.

Мальчик поднялся с постели и уставился на листок с текстом «Наказание за грех справедливо и вечно». Резким движением он сорвал его, скомкал и бросил на пол.

– Бог несправедлив, – сказал он, спрятав лицо в ладонях, и заплакал.

Девочка погладила младшего брата по волосам.

– Ну, ну, все хорошо. Побудь здесь.

Она прокралась вниз по лестнице, услышала храп отца. Он спал на диване. Маму нигде не было видно, и девочку охватило чувство, что теперь все случилось, случилось непоправимое.

Она не заметила, что брат тоже пришел вслед за ней, когда она медленно вошла в гостиную и увидела маму на полу.

Единственное, что она помнила с того дня, – стеклянные глаза мамы. Как у куклы.

Туне не поняла, где находится. Она что, уснула? Она поморгала глазами, вокруг было темно, но она различила несколько размытых фонарей вдалеке. Ледяной холод, голова болела, она лежала на чем-то жестком и неудобном. Она нащупала рукой под собой землю, пальцы стали мокрыми и замерзли.

Снег!

Как только она вспомнила, что произошло, паника взорвалась, как сотня электрических разрядов в животе, и разлилась по телу до самых кончиков пальцев. Она поднялась на колени. Из-за резкого движения голова закружилась, и, стоя в ожидании того, как ее перестанет шатать, она услышала шаги. Снег, лежавший вокруг нее белым ковром, заскрипел.

О нет!

Туне подняла голову. Не успела она встать, как кто-то подошел к ней и помог подняться на ноги.

– Это ты? – облегченно спросила она.

– Ты ушиблась?

– Да, – сказала она. – Мне нужно домой, я замерзла.

Ее талию обняла чья-то рука.

– Пойдем, обопрись на меня.

Они пошли вместе по гравиевой дорожке. Паника исчезла, ведь скоро она примет душ, ляжет в свою кровать с грелкой.

– Куда мы идем? – спросила она через некоторое время. Она указала, стуча зубами: – Вон наш дом. Я… я замерзла, мне надо домой.

– Просто делай так, как я скажу. Я помогу тебе.

– Куда…

У Туне перехватило дыхание, когда ей закрыли рот рукой, а рука на талии сжала еще крепче.

Паника вернулась с еще большей силой, чем была.

Около полуночи, как только Кайса уснула, зазвонил телефон.

Она ответила тихим голосом, чтобы не разбудить Карстена. Это был дежурный из «Суннмёрэспостен». Она мгновенно села в постели, когда он рассказал ей, почему звонит так поздно.

– Кто? – спросила она и послушала несколько секунд, прежде чем положить трубку, кутаясь в одеяло.

– Что такое? – сонно пробормотал Карстен.

– Туне… Заявили о ее исчезновении.

– Что?

Теперь уже Карстен сел в постели.

Кайса спустила ноги на холодный пол, взяла халат, лежавший на стуле. – Мне надо на работу.

Карстен взял костыли и последовал за ней.

– Поставлю кофе, – сказал он.

– Может быть, она осталась у кого-то ночевать и забыла предупредить? – Карстен протянул ей термокружку. – Вот, возьми с собой.

– Ночевать? Нет, не думаю, что у нее есть такие близкие друзья. – Кайса взяла кружку.

– У всех есть друзья в таком возрасте, – возразил Карстен.

– Но не у Туне. Я думаю, у нее все не очень хорошо.

– Да? Но ведь необязательно должно было случиться что-то криминальное.

Кайса поцеловала его и пошла к двери.

– Позвони мне! – крикнул он ей вслед. – Я жду, не буду ложиться.

Теперь роли поменялись, подумала она, пока бежала к машине. Я иду работать по делу об исчезновении, а Карстен готовит мне кофе, сидит дома и ждет новостей о происходящем.

На пути в гараж Кайса услышала звук пилы из пристройки и увидела включенный свет. «Вот работяга этот Вегард Дьюпвик, – подумала она. – Не перестает ни днем, ни ночью».

Шел снег, но ветра не было, и крупные, похожие на пух снежинки медленно парили в воздухе, словно кто-то нажал на кнопку слоумоушна у природы. Термометр в машине показывал минус пять. Кайса поставила печку на полную мощность и включила подогрев сиденья. На снегу и в воздухе отражался яркий желтый свет, идущий от садоводства на поле внизу, рядом с церковью. Небо опустилось и легло на деревню светящимся куполом. Застланный снегом пейзаж выглядел первозданным и нетронутым.

У дома Туне стояли две полицейские машины, несколько частных машин и машина с эмблемой Красного Креста на боку. Группа мужчин и женщин в светоотражающих жилетах топталась на снегу. Морозный пар шел из пасти большой овчарки.

Кайса натянула капюшон пуховика на голову, накинула фотоаппарат на плечо и вышла из машины.

Главный в команде службы спасения рассказал, что Туне вышла на пробежку около семи вечера, и родители забеспокоились, когда в половине девятого она все еще не вернулась домой. Она собиралась только на короткую пробежку. Они несколько раз позвонили ей на мобильный, но она не отвечала. Потом они обзвонили всех ее одноклассников. Никто не видел ее, и около десяти они обратились в полицию.

Вышел участковый, собрал вокруг себя команду и сообщил, во что Туне была одета: черные тренировочные лосины, черная тренировочная куртка со светло-зеленым серебристым отражающим жилетом поверх, бирюзовая шапка, с мобильным телефоном и наушниками и черные «найки» в темно-розовую полоску. Нужно поставить в приоритет поиск вдоль шоссе, скорее всего, Туне бегала там, так как когда она вышла на тренировку, было уже темно.

– Она могла упасть и удариться, или ей могло стать плохо, – сказал он.

Затем он разделил всех на группы, которые должны будут отчитаться перед ним после того, как обыщут территорию, за которую они ответственны. В школе будет организован штаб.

Когда он закончил, к нему подошла Кайса.

– Как они там? – спросила она, кивнув в сторону дома.

Эггесбё высморкался и ответил:

– Бенте в полном раздрае. Даг говорит, что это его вина. Ведь это он настоял, чтобы Туне занялась легкой атлетикой. Если бы он этого не сделал, ничего бы не случилось. Когда мы приехали, он уже был на улице и искал дочку.

– Слушай… извините, что я вломилась к Сиссель…

– Тебе не следовало этого делать. Это место происшествия, – прервал ее Эггесбё. – Но оставим это пока, у нас есть дела поважнее.

– Что вы делаете еще, кроме поисковой операции?

– Мы запускаем акцию обхода от двери к двери. Будем надеяться, что мы быстро с этим закончим, – сказал он, тяжело выдохнув.

Кайса рассказала, что Туне помогала ей гулять с Юнасом и что она поближе познакомилась с девочкой в последние недели. – Мне кажется, она чувствует себя изгоем, у нее мало или вообще нет друзей, Туне живет только музыкой и бегом.

Эггесбё вытер каплю с носа.

– Да, да, – вздохнул он, удрученно уставившись прямо перед собой.

Кайса пошла обратно к машине, открыла ноутбук и написала короткую статью, подключилась к мобильному Интернету и отправила ее в редакцию в Олесунн вместе с фотографией поисковой бригады, которую инструктирует Эггесбё.

Десять минут спустя она получила сообщение от дежурного. «Блистательная работа, Кайса. Мы бьем всех, благодаря тебе мы снова лидируем в новостях».

Два часа спустя поисковые бригады снова собрались, на этот раз в школьном спортзале. Освещенные участки дороги прочесали довольно быстро. Поиск оказался безрезультатным, никто не нашел ни единого следа Туне, условия были трудными, потому что все засыпало снегом.

Всю ночь в штаб приходили разные люди. Отец Туне, Даг Рисе, находился там все время. Вместе с Эггесбё он стоял, склонившись над картой. Кайса увидела там и Гисле Квамме, учителя музыки Туне. Его глаза покраснели, а лицо выражало отчаяние, когда он разговаривал с директором школы. Он всплескивал руками и непонимающе качал головой.

Кайса стояла вместе с врачом, Густавом Бергом, которого видела последний раз, когда нашли Сиссель.

– Что за чертовщина творится в этой деревне, – сказал он подавленно. – Два убийства и исчезновение – это какой-то сюр.

Вегард Дьюпвик, их арендатор, пришел вместе со своей собакой. Он подошел к Кайсе и негромко поприветствовал ее.

– Вы по работе? – спросил он. Кайса кивнула. Вегард тоже захотел поучаствовать в поисках. – Я немного знаю их семью. Делал ремонт у них на кухне и в ванной летом.

Собака обнюхала Кайсу и завиляла хвостом. Кайсе это показалось таким мерзким, когда она вспомнила, что эта собака откусила кусок ноги Сиссель.

Участковый начал с благодарности всем пришедшим добровольцам. Затем он рассказал, где они искали Туне и как собираются действовать дальше. Теперь они сфокусируются на всех зданиях, где Туне могла бы укрыться: лодочные сараи, хозяйственные постройки, дровники, нежилые дома. Кроме того, они расширяют зону поиска до дороги над перешейком к Квитсандвике и вдоль Пляжа.

Следом за этим он передал слово следователю Руне Лауритсену.

– Мы полагаем, что с Туне произошел несчастный случай, и из-за снежной погоды она искала убежище в какой-нибудь постройке, – сказал он. – Выкрикивайте ее имя и помните, что мы ищем не только ее саму, но и любые следы, например мобильник, наушники или другие вещи, которые были на ней.

Он выглядит молодцом, подумала Кайса, слушая его. Должно быть, это так и есть, раз ему доверили руководить поисковой операцией. Тем не менее она заметила, что он нервничает, точно так же, как когда они познакомились в офисе участкового. Может быть, это его первая большая ответственность, подумала она.

Рядом с ней стояли две женщины пожилого возраста.

– Как ты думаешь, откуда он? – прошептала одна из них.

– Наверное, из Африки? – ответила другая.

Кайса не смогла сдержаться. Наклонившись к ним, она тихо сказала:

– Он из Олесунна.

Лауритсен взял карту деревни и разделил собравшихся на группы. Он дал им номер телефона, на который нужно звонить, если им будет что сообщить или они захотят связаться с руководством поисковой операции. В конце он посоветовал всем взять с собой длинные палки, ветки или нечто подобное, чтобы с их помощью обследовать кусты и сугробы.

На несколько секунд наступила полная тишина, прежде чем информация улеглась, и снова началось шуршание одежды. Но никто не разговаривал между собой, собравшиеся покидали спортзал в неестественной тишине.

Последним вышел Даг Рисе. Его лицо было серым и осунувшимся.

Природа как будто затаила дыхание вместе с жителями деревни. Около трех ночи снег прекратился, наступила полная тишина, ни единого дуновения ветра. Облака исчезли, небо стало ясным и звездным, месяц придал снегу холодное синее свечение. Здания, горы и холмы отбрасывали длинные тени. Гладкое море поблескивало серебром. За короткое время температура упала на несколько градусов. Установилась ледяная северо-восточная погода.

Люди, ходившие по деревне и звавшие Туне, посматривали на небо, потому что по прогнозу обещали сильный ветер. «Могут ли метеорологи так сильно ошибиться?» – удивлялись они.

Все замерло на несколько часов этой ночью, и природа и люди находились словно в вакууме. Но сразу после пяти утра с моря пришла непогода. Ветер рвал и метал все на своем пути, телефонные и электрические провода гудели, а по небу с чудовищными молниями и громом неслись черные тучи.

Всего за каких-то полчаса ветер сменился на юго-западный, принеся с собой дождь и мягкую погоду. Дождь превратил землю в грязь и жижу. Он хлынул со всех сторон, сделав видимость минимальной. Поисковые отряды укрылись в физкультурном зале, где жительницы деревни накормили их горячим супом. Измотанные, насквозь промокшие, они были расстроены и молчаливы.

Никто ничего не нашел. Ни Туне, ни ее вещей.

Когда они стояли и хлебали горячий гороховый суп из белых пластиковых мисок, в зал вбежали двое молодых людей.

– Мы нашли мобильник! – громким возбужденным голосом прокричал один из них.

Руне Лауритсен подошел к нему, вынул из кармана пластиковый пакет, протянул его парню, и тот опустил туда телефон.

– Где вы нашли его? – крикнул кто-то.

– У гравиевой дороги, – ответил парень.

– Мы услышали, как он зазвонил, – пояснил второй. – На дисплее высветилось «мама», – добавил он быстро.

Люди обменялись взглядами, но никто ничего не сказал. Бедняжка Бенте. И Даг. Кто-то покосился на него, и тот потупил взгляд.

«У гравиевой дороги?» – подумала Кайса. Могло ли это означать, что Туне побежала по пустынному участку дороги по направлению из деревни, а не вдоль жилых домов?

Офицер Руне Лауритсен взял слово. Он призвал людей идти домой, переодеться в сухое, надеть непромокаемые куртки и вернуться назад по возможности всем. Сама полиция займется исследованием территории у гравиевой дороги. К тому же они еще не закончили осмотр всех пустующих строений в деревне. Кроме того, они хотели изучить более тщательно канавы вдоль Пляжа, вооружившись мощными фонарями.

– И еще нам нужен кто-нибудь, кто сможет осмотреть все суда в гавани, – сказал он, вопросительно посмотрев на собравшихся.

Руку поднял Вегард. Ему все равно нужно было идти проверить свою яхту, сказал он. Еще несколько человек собирались сделать то же самое и тоже вызвались помочь.

Кайса посмотрела вокруг. В зале уже не было ни участкового, ни офицера Эвена Рунде. Они, видимо, были заняты составлением дальнейшего плана действий. Она заметила, что появилось больше полицейских. Вероятно, Эггесбё вызвал подкрепление из других участков и из отделения полиции в Олесунне. Естественно, он должен был учитывать, что могло случиться что-то криминальное, подумала она.

От этой мысли она застыла на месте.

Не было никакого смысла снова ложиться, ему все равно уже не уснуть.

Единственное, о ком думал Карстен, была Туне.

Пропала. Плохое слово, столько раз заставлявшее его мобилизовать всю свою компетенцию, чтобы заменить его на найдена. Слово, не имеющее никакого значения, если за ним не указано: жива или мертва.

На этот раз дело касалось не незнакомого человека в том или ином месте страны. Это была та, которую он знал.

Днем ранее Карстену позвонил его начальник и дал понять, что им нужно прояснить ситуацию по поводу того, когда тот выйдет на работу. В туманных выражениях Карстен отвечал, что его возвращение приближается, он чувствует себя все лучше и лучше, но пока еще, к сожалению, слишком рано. Начальник перебил его, сказав, что пора бы уже выходить на работу. Конечно, не для занятия крупными, требующими большой отдачи делами, но для такого опытного сотрудника, как Карстен, дел было навалом. Его как работодателя обязали сделать все необходимое, чтобы сотрудник вышел с больничного. Они позаботятся о том, чтобы ему выделяли задания, не требующие физического напряжения, на поле боя он, само собой, не пойдет.

Офисная работа. Карстен почувствовал, как силы стали покидать его от одной только мысли об этом. Боль от ног распространилась по спине и добралась до сердца.

Он был на больничном – а теперь в статусе подготовки выхода на работу[9] – в общей сложности почти два с половиной года. Приближался конец срока, который закреплял за ним его рабочее место. Карстен прекрасно понимал, что осталось недосказанным в разговоре с начальником: пособие по инвалидности.

Не желая об этом думать, Карстен взял ручку и стопку бумаги, лежавшие на столе, и несколько секунд смотрел на чистый лист.

Что первым приходит мне в голову?

Убийства, написал он. Туне – соседка.

Прикусив ручку, он всматривался в эти слова. Затем встал, поставил чайник и подождал у кухонной столешницы, пока вода закипит.

Карстен не верил в случайности.

Налив кипятка в большую чашку, он положил туда пакетик зеленого чая с лимоном, снова сел за кухонный стол и исписал целую страницу. По большей части записи касались расстановки приоритетов в распределении ресурсов и задач в первой фазе расследования дела об исчезновении. Быстро все перечитав, он удрученно вздохнул, свернул лист и положил его в карман. Чем он вообще сейчас занимается?

Отпив немного чая, он включил радио. На подоконнике стоял латунный подсвечник на семь свечей, который поставила Кайса. На свечки были прикреплены какие-то стеклянные круги, похожие на маленькие веночки. Она была такой оживленной, когда несколько дней назад спустилась с темного чердака с огромным ящиком. Это были рождественские украшения ее тети. Пока она распаковывала вещь за вещью, ее озаряли маленькие вспышки радости узнавания, и она рассказывала о праздновании Рождества в этом доме во времена ее детства. В конце она нашла ангелочков всех размеров и видов. Тетя коллекционировала их, и теперь они стояли и висели по всему дому. Карстен заметил, что в ящике не было ни одного рождественского домового, и Кайса объяснила, что тетя была глубоко религиозна и не хотела держать домовых в доме. Она считала, что они не имеют никакого отношения к Рождеству.

Карстен достал ежедневники Сиссель. В полиции просмотрели все семнадцать штук, ничего оттуда не почерпнув. Ему дали два последних – прошлого года и этого. Страницы были испещрены короткими заметками миллиметровым почерком, ключевыми словами или сокращениями, которые иногда было невозможно разобрать. Он перелистнул на дату убийства Педера Воге, но эта страница оказалось одной из немногих пустой.

В числе того, что ему удалось прочесть, были будничные события, такие как покупки в магазине, потраченные суммы денег, мороженое: двадцать крон. И почти каждый день она писала о погоде: сегодня солнце, но к вечеру обещали дождь. Кроме того, дневник был полон наблюдений за людьми и машинами, проходившими мимо ее дома. ИГ едет слишком быстро, UE 45278. Очевидно, она также следила за детьми и подростками, которые возились на гравийной дороге. Сын ЙМ злой. Почти на каждой странице было написано письмо/ и инициалы. В материалах делах Карстен видел, что очень многие жители деревни получали письма от Сиссель в разное время.

Карстен вздохнул. Он понятия не имел, кто все эти люди. Полистав, он остановился на инициалах БР и ДР. Мать Туне зовут Бенте Рисе. ДР мог быть ее отцом, его, кажется, зовут Даг? Эти буквы периодически появлялись в ее записях. Эта пара упоминалась так часто потому, что они были соседями, которых она видела ежедневно, или это была слежка? В одном месте было написано письмо/ДР. Даг Рисе, вероятно, тоже получил от нее письмо.

Карстен вытащил маленькую желтую записную книжку из папки. Из нее полиции тоже ничего добыть не удалось. Он полистал ее. Там были обращения Сиссель к тем, с кем она «разговаривала». Он остановился на последней заметке, от двадцать первого ноября, за девять дней до того, как ее нашли мертвой. Некоторые слова были неразборчивы, но ему показалось, что написано следующее: Бог простит тебя и окажет тебе милость, если ты обуздаешь свои грехи. Кому она это написала, указано не было. Внизу была запись, также похожая на библейскую цитату. Достаточно крупным шрифтом: Потому что вознаграждение, которое дает грех, это смерть, а Божья дарованная милость вечна.

Она сидела у окна, наблюдая за людьми на улице. Письма и записные книжки были ее единственной связью с этими людьми, подумал он. Ну и жизнь.

Он посмотрел на текст. Прощение. Милость. Грех. Смерть. Что-то в этом есть. Кому она написала это?

Карстен узнал это старое доброе чувство, когда набредаешь на след чего-то важного.

Когда Кайса ехала домой, на часах было начало десятого утра.

Понятно, что с Туне произошел несчастный случай, ее скоро найдут, и все смогут вздохнуть с облегчением, она, наверное, будет в ужасном состоянии, замерзшая, может быть, с переломом ноги, возможно, упала, ударилась и получила сотрясение мозга. Но она будет жива, сказала Кайса самой себе.

Она верила в это все меньше и меньше. Так как не существовало никакого правдоподобного объяснения тому, что прошло уже больше двенадцати часов с тех пор, как Туне вышла на пробежку и не вернулась.

Кайса представила ее себе, скромную, хрупкую, ее осторожную улыбку, взрослое выражение глаз, словно она знает и понимает больше, чем все остальные ее ровесники. Еще Кайса подумала о той их встрече у школы, боязливом взгляде, который Туне бросила на тех девочек, настолько другой она показалась тогда, такой униженной.

Кайса заехала в гараж и выключила двигатель. Оставшись в машине и положив руки на руль, она на пару секунд прислонилась к ним лбом, раздираемая дурными предчувствиями.

И подумала о той уверенной в себе Туне за пианино, когда ее тело без всяких стеснений двигалось удивительно грациозно, и музыка наполнила дом жизнью и эмоциями, тем, чего у них стало так мало после переезда сюда. Мягкостью и теплотой, жизнерадостностью и страстью.

Кайса пробежала под дождем несколько метров от гаража до входа в дом. Там она повернулась, стряхивая с себя воду, и окинула взглядом деревню. Сквозь ливень она едва смогла различить фонари садоводства внизу у луга.

Карстен сидел на кухне. Она написала ему несколько сообщений за ночь, в том числе сообщив, что школу закрыли.

Когда она вошла, он поднялся. Кайса скользнула в его объятия, и он нежно прижал ее к себе.

Карстен приготовил завтрак. Кайса приняла горячий душ, и они сели друг напротив друга за кухонный стол. Проснулся только Юнас, Теа и Андерс еще спали, так как им не надо было идти в школу. После обеда в школе назначена информационная встреча всех учеников с начальством, и они договорились, что Карстен пойдет туда вместе с детьми.

– Чем сейчас занята полиция? – спросила Кайса.

Рядом с ее тарелкой стоял ноутбук. Все крупные интернет-газеты вывели дело об исчезновении на первые полосы. Просмотрев их, Кайса констатировала, что ни у кого не было неизвестной ей информации.

– У них мобильный Туне. Проверяют содержимое, – ответил Карстен. – Это, наверное, их единственный след. Первым делом они исследуют данные о трафике связи. – Он отпил глоток молока и, сделав себе бутерброд, продолжил: – Параллельно с поисковой операцией полиция, само собой, работает над версией, что Туне подверглась чему-то криминальному.

– Что на нее напали, похитили, убили, – сказала Кайса.

– Да.

– И находка телефона подкрепляет эту версию?

Карстен не ответил. Вместо этого он спросил, могло ли быть возможным, если бы Туне побежала по Пляжу, в сторону моста.

Кайса задумалась.

– Нет, – ответила она. – Помню, когда я была маленькой, и даже подростком, никто не отваживался ходить туда в одиночку. Летом еще ничего, но не зимой. Там нет уличного освещения, кромешная тьма, а еще говорят, что там бродит привидение. Кроме того, это может быть опасно, там бывают оползни, а тем более во время мороза, когда вода замерзает в трещинах между камней и они осыпаются с горы. Нет, не думаю, что она побежала по той дороге.

– Дом Сиссель сейчас пустой, – сказал Карстен. – Ты не знаешь, полиция проверила его?

– Да, я слышала, что Эггесбё упоминал об этом той группе, которая прочесывала этот участок. Одним из них был Даг. У него точно должен быть ключ от дома, тот, которым воспользовалась Бенте, когда нашла Сиссель.

– Хорошо.

– Думаешь, есть связь между убийством Сиссель и исчезновением Туне?

– Туне – соседка двух жертв убийства, было бы странно, если бы тут не было связи.

Через пару часов Кайса вернулась в школу. Проходя мимо одного из классов, она увидела, что там расположилась полиция. В коридоре она встретила Эггесбё и вопросительно посмотрела на него. Он только покачал головой.

– Мы разрешили прессе расположиться в одном из классов пока что, – сказал он, кивнув вглубь коридора.

Она увидела несколько знакомых лиц из столичной прессы, вернувшихся сюда, и поговорила с журналистом и фотографом из редакции «Суннмёрспостен» в Олесунне. Было приятно, что освещать дело будут несколько журналистов, было с кем обсудить повороты событий. И она была рада, что новостной редактор хотел, чтобы она продолжила работать над делом.

Потом она пошла в спортзал. Там стояла целая очередь желающих помочь с поисками Туне. Кайса заметила там Анне-Гру Андерсен, стоявшую вместе с Вегардом. Ее движения казались чуть менее апатичными и медленными. Неужели она одна из тех, кто в силах искать Туне? Или, может быть, все наоборот, она видела в этом какой-то смысл.

Вдоль шведской стенки на столе была еда, кофе и чай.

В этой деревне так было всегда, подумала Кайса. Когда что-нибудь случается, люди горой становятся друг за друга. Такова их натура, их приучила к этому рыбацкая жизнь. Женщины были тылом, всегда готовые бросить все свои дела, когда кому-то нужны забота, поддержка, и в не меньшей степени еда. Наверняка все было точно так же, когда корабли уходили на дно сто лет назад, подумала Кайса и угостилась чашкой кофе и венской слойкой. Она оказалась рядом с учителем музыки Туне, Гисле Квамме. Кайса представилась, и завязался разговор. Он явно устал и был по-прежнему в отчаянии.

– Что с ней случилось? – сказал он. Казалось, он вот-вот разрыдается.

– Может, вам лучше взять перерыв? – предложила Кайса. – Поехать домой, принять горячий душ.

– Я не поеду домой, пока ее не найдут, – отрезал он.

Кайса рассказала, как Туне играла у них дома на старом пианино ее тети.

– Оно обрело новую жизнь, – сказала она.

– Да, у Туне совершенно необыкновенный талант. Она умеет вдохнуть жизнь в нотные знаки так, что они будоражат нас. Талант от природы. Я заметил это еще в самый первый раз, когда услышал ее игру. Это либо есть у вас, либо нет. У Туне – есть. Это… эээ… ее спасение.

– Спасение?

– Дела у нее обстоят не очень хорошо.

– Ее дразнят?

– Да, даже скорее выживают. Она везде ходит одна, стоит отдельно от всех на школьном дворе. Подростки могут быть чрезвычайно жестокими.

«Отверженная. Это тяжело, – подумала Кайса. – Другая. Это слово употребляла сама Туне. Может, она была больше не в силах терпеть? Или с ней что-то произошло?»

Это было невыносимо.

Карстен сидел и рассматривал фотографию Педера Воге. Он постоянно возвращался к ней. Пожилой мужчина лежал абсолютно голым на животе на полу. Руки связаны за головой, ноги раскинуты в стороны. Из заднего прохода торчал банан едва видневшимся кончиком.

Он взял несколько фото крупного плана, тщательно изучил их, рассмотрел лицо старика. Щетина на подбородке и над верхней губой окрасилась в темный цвет от крови. Несколько фото засвидетельствовали синяки на разных частях тела. Но ни одно из увечий не было смертельным само по себе. Отчет о вскрытии показал, что Педер Воге умер от обширного инфаркта.

Карстен перелистывал страницы и читал. Никаких следов взлома, никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков умершего старика и дочери; преступник, вероятно, использовал перчатки. Ни ДНК, ни свидетелей, никто никого не видел около дома в это время, после обеда в октябре прошлого года.

Он пролистал протоколы допросов. В полицию обратился проповедник, живший в Молёе в Согн-о-Фьурдане. Это навело их на след о возможном мотиве. Тот человек отзывался о Педере Воге очень негативно, по его мнению, Воге не годился в проповедники. Он утверждал, что у Воге были «неприличные связи», и назвал имена нескольких женщин. Всего полиция допросила двадцать женщин, живущих на побережье западной Норвегии.

Карстену была совершенно незнакома среда молельных домов на западе страны, но у него было представление о ней как о придерживающейся пиетизма[10]. Он с удивлением прочел протоколы допросов тех женщин. Они описывали Воге как мужчину, обладающего большим обаянием, харизматичного и очень привлекательного, которому почти невозможно противостоять. Все отношения держались в строжайшей тайне, местом встречи служили комнаты в гостиницах и машины, и иногда дома некоторых из женщин. Пятеро из допрошенных заявили, что их принудили к тому, чего они на самом деле не желали. Но все эти отношения остались уже в достаточно далеком прошлом, потому что в последние годы здоровье Педера Воге ослабло и сократило его выездную деятельность. Тем не менее полиция проверила алиби всех допрошенных, но не нашла ни отвергнутых любовниц, ни жаждущих мести мужей, которые могли совершить убийство.

Карстен быстро проглядел содержимое папки с делом Сиссель. Тут у полиции было больше материала, включая ДНК возможного убийцы.

Он откинулся на спинке стула, слегка барабаня пальцем по краю стола. И снова ему пришло в голову, насколько разными были эти убийства. Между ними не было ничего общего, кроме того, что они произошли в одном доме и в одной семье.

Но подожди-ка. Кайса говорила, что у Сиссель были книги о насилии. Он полистал бумаги, но не нашел там ничего об этом.

Банан был посланием. Убийство Педера Воге носило сексуально-садистскую окраску. Почему? И почему у его дочери были книги о сексуальном насилии?

Он прочитал протокол допроса Сиссель Воге после убийства отца, проведенный с помощью Бенте Рисе, которая передавала Сиссель вопросы полиции. У Сиссель не было никаких предположений о том, кто мог быть убийцей отца, а у нее самой было алиби на момент убийства. Свидетель видел ее и отца около дома в три часа дня. Она вышла за ворота, и позже несколько человек видели ее идущей по дороге вдоль Квитсандвики. Оттуда она пошла по тропинке в горы, где повстречалась с молодой парой из Осло, жившей в кемпинге, и со школьным классом в выездном лагере. Такая прогулка заняла бы по меньше мере пару часов, а отца нашел курьер, доставлявший продукты из магазина в половине пятого, за полчаса до возвращения Сиссель домой.

Карстен внимательно проследил за временем и удостоверился, что заключение следствия было верным: Сиссель не могла успеть вернуться домой и убить отца в промежутках между наблюдениями видевших ее свидетелей.

Он устало провел рукой по лицу. Банан и книги. Тематическая связь между двумя убийствами. Но он не нашел ни одного связующего звена с исчезновением Туне.

Перед вечерней информационной встречей в школе оперативную базу полиции – и вместе с ней весь корпус прессы – переместили в молельный дом. Они не могли оставить школу закрытой на неопределенное время, а молельный дом был единственным подходящим местом.

Весь день тянулся людской поток, чтобы помочь искать Туне. Приезжали и из других деревень и с островов и даже из других коммун. А поскольку дело привлекло к себе пристальное внимание, число журналистов и фотографов увеличилось вдвое. У всех были свои каналы на телевидении и радио, бумажные газеты, интернет-газеты, интернет-телевидение. Пресса обосновалась в самом маленьком зале на нижнем этаже, в том, которым пользовались для встреч групп мам с детьми. Полиция была за стеной, в зале побольше, в том, который Кайса связывала со скаутскими собраниями в детстве.

На кухне целая команда женщин уже варила кофе в больших кофейниках. Кайса почувствовала запах сразу же, как открыла входную дверь, он напомнил ей праздники Рождества из детства, тонкие чулки, платье, переобувание уличных сапог на красивые туфли, дрожа от холода в ледяном коридоре и торопясь в тепло кухни, к маме и другим женщинам, расставлявшим еду и готовившим кофе.

В самом молельном доме стояла большая елка, уже украшенная и приготовленная к празднованию. С ее теплыми, создающими уютное настроение огнями она сейчас казалась совершенно неуместной. Как будто ее поставили специально, чтобы подавлять в людях страх.

Она подошла к краю сцены, рассматривая большую картину, висевшую на стене за кафедрой. Изображенный на картине ангел стоял у разверстой пустой могилы, у ниши в каменной стене. Большой камень был сдвинут от входа. Сколько раз она сидела здесь, будучи ребенком, разглядывая эту картину и слушая, как миссионеры, вернувшиеся домой с «миссионерских полей», рассказывали захватывающие своей мощью истории о «безбожниках». Так они называли местное население, ведь в то время никто и не задумывался, что это унижало и дискриминировало его.

Большинство ее друзей были родом из восточной Норвегии и совершенно не касались среды молельных домов. Однажды на девичнике они обсуждали религию, и Кайса упомянула, что «выросла» в кругу прихожан молельного дома, и дала понять, что это было неплохо. Подруги засмеялись и сказали, что хорошо, что Кайса успела уйти оттуда до того, как это принесло ей вред. Они называли это подавляющей, консервативной и мракобесной средой. Они провоцировали ее. Что они вообще знали об этом? На самом деле у Кайсы были только хорошие воспоминания, связанные с молельным домом, это и скаутские рынки, и детский хор, и праздничные елки. Теперь, повзрослев, она увидела и другие стороны этой жизни: однобокость, недостаток кругозора и даже двойная мораль у некоторых, противоположное завету о любви к ближнему осуждение инакомыслящих. Но в Лусвике молельный дом всегда был не только домом Бога, но и местом собраний, где были рады всем и куда приходили все. Кто-то из-за проповедей, другие – по большей части по социальным причинам.

Какое место на этом полотне занимал Педер Воге? Было нетрудно представить его проповедником, запугивающим верующих страшными муками. А правда ли то, что у него была женщина в каждом приходе? Мог ли он проповедовать завет о любви и наказывать и разрушать собственную дочь одновременно, как утверждали многие?

Пока она стояла и размышляла об этом перед картиной с ангелом у разверстой могилы, у нее зазвонил телефон. Это был новостной редактор с «Канала 4». Он хотел, чтобы она освещала дело об исчезновении Туне для них.

– Вы знаете местность, знаете тех, кто вовлечен в дело, вы сможете сделать репортажи лучше, чем кто-либо. Вы нужны нам сейчас, – сказал он на своем широком, немного рваном бергенском диалекте.

Кайса ответила, что довольна своей фрилансерской работой в «Суннмёрспостен», что было правдой, и она вообще не думала брать еще какую-то работу.

– Я здесь не для работы, – сказала она. – Я взяла свободный год, подальше от телеэкрана.

– Вы все еще обижаетесь из-за того, что не получили работу ведущей в новой программе дебатов? – спросил он.

Конечно, она обижалась. Не было ничего неразумного в том, что она ожидала, что «парни наверху» выберут ее, но вместо нее они выбрали мужчину, как и много раз до этого. Это явилось одной из причин, почему ей нетрудно было принять решение переехать в Лусвику.

– Я? Обижаюсь? Ничуть, – сказала она, улыбаясь. – Я должна быть благодарна, что вы заставили меня мыслить по-новому, начать жить без переработок и осознать, что способности не всегда оцениваются.

– Вы обижены, – сказал новостной редактор. – Могу предложить вам прибавку к зарплате, чтобы вы взялись за дело Туне, – продолжил он, прежде чем она успела ответить.

Кайса задумалась. Деньги бы не помешали. Врачи сказали, что Карстен скоро сможет понемногу начать работать, и тогда ему придется мотаться между Лусвикой и Управлением уголовной полиции в Осло, работая по сокращенному графику. В доме и на участке оставалось довольно много неоконченных работ, и пока Карстен не вышел на работу, денег у них на это не было.

– Мы можем дать вам надбавку руководителя в сотню тысяч, – сказал он, когда она не ответила.

Он продолжал болтать, но Кайса слушала его вполуха. Другая жизнь, подумала она. Именно поэтому мы переехали сюда. Она постаралась почувствовать: скучает ли она по ТВ-журналистике?

– Нет, – ответила она. – Нет, спасибо.

– Но какого черта, Кайса, это же самое громкое дело в стране сейчас. Вы не можете делать ведущие новости для конкурента. Вы…

– Вы сами одобрили мою фрилансерскую работу в «Суннмёрспостен», – перебила она. – Мой ответ – нет.

Мысли все еще крутились вокруг разговора с начальником с «Канала 4», когда на следующий день Кайса проводила первое интервью с матерью и отцом Туне. Он будет злиться, когда увидит это интервью в печати. Все журналисты, и коллеги с «Канала 4» тоже, пытались получить интервью у родителей.

Бенте и Даг Рисе молча сидели рядом на диване. В одной руке Бенте сжимала носовой платок, а другой вцепилась в локоть мужа, как в спасательный круг. Даг Рисе наклонился вперед, упершись локтями в колени, и медленно тер ладони друг о друга. На нем была белая рубашка и голубой свитер с V-образным вырезом, из-под расстегнутого воротника рубашки виднелась толстая золотая цепочка. На его фоне Бенте была почти незаметной, Даг был крупным, широкоплечим, высоким и полным мужчиной. Его темные волосы были зачесаны назад. Он нервно постукивал пальцем по большим наручным часам. Бенте была в черном костюме и белой блузке. Перед ними блестела как зеркало стеклянная поверхность стола.

Кайса начала с сопереживающего вопроса:

– Как вы?

– Ужасно! – воскликнула Бенте.

Казалось, ответ вырвался у нее импульсивно, и у Кайсы сложилось впечатление – судя по легкому оттенку неодобрения на лице Дага, – что это не тот ответ, о котором они договаривались.

– Прежде всего мы хотим поблагодарить всех, кто участвует в поисках Туне, – сказал он. – И надеемся, что найдется кто-нибудь, кто знает что-то, что может продвинуть дело.

Его голос был мрачным и зычным и наводил на мысли о певце-баритоне. Он наверняка пел в каком-нибудь хоре в молельном доме или церкви. Но слова его казались заученными. Кайса повернулась к Бенте. Ее взгляд блуждал по столу, словно она искала, за что зацепиться.

– У вас есть какие-нибудь предположения о том, что могло произойти? – спросила Кайса, прекрасно зная, что вопрос может показаться бестактным. Но это была попытка подобраться ближе, заполучить их мысли, их чувства в блокнот.

Бенте открыла рот, но муж опередил ее.

– Нет, – сказал он. – Это совершенно неясно для нас.

– Мы не оставляем надежду найти Туне в живых. Она должна быть где-то там, – сказала Бенте прерывистым от слез голосом. «Наконец-то то, что я могу использовать», – подумала Кайса и кивнула, чтобы Бенте говорила дальше.

– Мы думаем о ней каждую минуту. – Голос Бенте надломился, и она спрятала лицо в ладонях за носовым платком. Муж положил свою большую кисть руки на ее плечо, и через несколько секунд она продолжила: – Мы не знаем, как выразить свою благодарность тем, кто ищет ее.

Кайса посмотрела на Дага.

– Расскажите мне о Туне, – сказала она.

Он прочистил горло:

– Она очень тихая и скромная, очень талантливая, и в музыке, и в спорте.

– Дом опустел без нее, – вставила Бенте. – Музыки больше нет.

Все время, пока они говорили, Кайса продумывала, как ей писать статью. Отец зажатый и говорит формально, и отчаяние и боль, которую они чувствовали, лучше передавала Бенте. Кайса расспрашивала об их мыслях и чувствах разными способами. Это заняло время, и когда к концу интервью Бенте призвала возможного преступника заявить о себе, заголовок был готов. Кайса позаимствовала фотографии Туне из семейного альбома, начиная с того момента, как она маленькой девочкой появилась у них. Еще у них было несколько относительно новых ее фотографий за роялем в подвальной гостиной. Фотограф, приехавший из редакции в Олесунне, сделал фото семейной пары, и Даг встал и вышел сразу же, как только тот закончил. Бенте осталась сидеть еще некоторое время и продолжила разговор с Кайсой.

Она рассказала, что Туне удочерили из Эфиопии. Один из друзей Дага работал там в Церковной организации помощи нуждающимся. Он не мог забыть крошечную девочку с открытой волчьей пастью, потерявшую всю свою семью. В это самое время Бенте и Даг уже начали подумывать об усыновлении ребенка. После длительной бюрократической процедуры, где решающим фактором было медицинское лечение, девочка приехала к ним. Ей было четыре года.

– Мы полюбили ее с первого взгляда, – сказала Бенте. – Но трудно быть матерью ребенка с другим цветом кожи. – Она тихо высморкалась и продолжила: – Никто не знает, через что она прошла, что она видела. Она никогда ничего не рассказывала, может быть, она и не помнит этого.

– Не помнит чего? – спросила Кайса.

– Ее мать и двух старших сестер зарезали. Мы не в курсе всех деталей, но не исключено, что их еще и изнасиловали. Солдаты часто так делали. Туне выжила, потому что лежала под трупом матери. Те, кто нашли их, думали, что Туне тоже мертва. Отца не было дома, он был вместе со старшим сыном. Их пытались найти, но это оказалось бесполезно.

– Туне казалась несколько одинокой. – Кайса попробовала нащупать почву.

– Да, я очень переживаю за нее, я же вижу, что у нее не все в порядке. Но она никогда не хотела об этом говорить.

– Вы поднимали этот вопрос в школе?

Бенте разговаривала и с директором, и с учителем Туне. Они обещали проследить за ситуацией, но ничего не выяснилось. Когда она снова обратилась к ним позднее, они сказали, что по виду Туне ей было комфортно в школе. Она ведь такая умница и очень добросовестная, получала хорошие оценки по всем предметам. Они считали, что не было никаких признаков, что ей было плохо.

Директор считал, что Туне нужно измениться, попытаться стать более открытой, брать инициативу в общении с другими, подстраиваться, рассказала Бенте.

– Я почувствовала, что они переложили ответственность на нее.

Бенте несколько раз предлагала Туне пригласить девочек из класса с ночевкой, чтобы посмотреть вместе фильм, приготовить пиццу. Но Туне не хотела.

– Наверное, она боялась, что никто не придет, – сказала Бенте. – Поэтому она самоизолировалась. Выходила из дома только на тренировку, на пробежку или на урок музыки.

Когда недавно ее приняли в хор «Десять песен», Даг и Бенте очень обрадовались.

– Ее уговорил ее учитель фортепьяно, Гисле, – сказала Бенте. – Я не знаю, как бы у нее все сложилось без него.

Вначале обоих детей определили в детский дом, там они пробыли около года. Когда две супружеские пары пришли забрать их оттуда, вместе с сотрудником из организации по охране детства, брат не хотел отпускать руку сестры. Он начал скандалить, выть, пинаться, кусаться и драться. Наконец позвали полицию, и двоим полицейским удалось разлучить их. Они затащили мальчика в машину силой и посадили на заднее сиденье между собой. Когда машина отъехала, мальчик повернулся, протянув руки к сестре, и она видела, что он зовет ее по имени.

Девочка попала к бездетной паре в Олесунне.

Когда она спрашивала о брате, они гладили ее по щеке и говорили, что у него все хорошо. Но почему им нельзя жить вместе, хотела она знать. Они говорили, что ей не следует думать об этом. Ей повезло, что ей выпал шанс на новую лучшую жизнь в окружении людей, готовых сделать все, чтобы у нее все было хорошо.

Ей было хорошо у приемных родителей, они были добрые. Однажды она услышала, как они говорили о ней, они явно считали, что с ней что-то не так, и отвели ее к мужчине, чтобы тот помог ей. Он попросил приемных родителей выйти из комнаты, чтобы он смог остаться с ней наедине. Она так испугалась, что задрожала. Испугалась не его, а того, что ей придется вспомнить то, что случилось в тот вечер, когда умерла мама.

– Не бойся, – сказал он, указав на стул. Он дружелюбно улыбался, и у него были добрые глаза.

Затем он встал за ее спиной, положил руки ей на голову и начал молиться, тихо бормоча. Он спокойно гладил ее по волосам, пока его голос то поднимался, то опускался. «Господи, прости ей ее грехи… Прояви к ней милосердие, прими этого беспомощного несчастного ребенка, прости ей ее злодеяния».

Грехи. Злодеяния. Должно быть, с ней происходит что-то ужасное, и поэтому она никогда не попадет на небеса. Напротив, она сгорит в аду, ведь именно это случается с грешниками.

Он положил руки ей на плечи, с силой притянул ее тело к себе и начал качаться из стороны в сторону.

Он делал одно и то же, каждый раз, когда она приходила к нему, но она не чувствовала помощи от этого. Напротив, она пугалась все больше и больше. Он говорил, что она должна перестать сопротивляться:

– Господь простит тебе твои грехи, но ты должна желать принять его милость.

Через несколько раз он начал гладить ее по рукам, его руки казались грубыми на ее коже на спине, они поднимались вверх, вокруг горла, вниз, мимо ключиц.

– Это не опасно, – шептал он ей. – Я просто должен потрогать тебя всю, чтобы ощутить твое состояние.

Ей было двенадцать, и она была не особенно развита физически, еще не начала носить лифчик. Его руки ложились на ее грудь, поворачивались, пока тело начинало с силой биться о ее спину, затем он убирал одну руку, второй продолжая держаться за одну из грудей. Двигаясь ритмично, сильнее и сильнее, он стонал.

Когда она сделала попытку отодвинуться, он схватил ее так крепко и сделал так больно, что она едва могла дышать.

После этого он брал ее лицо обеими ладонями, пристальное смотрел в глаза, снова улыбался своей дружелюбной улыбкой, которую она уже не находила успокаивающей, и говорил:

– Все мы грешники, но Господь милостив к нам. Ты вернешься ко мне, и все будет хорошо. А то, что происходит в этой комнате, должно быть твоей и моей тайной. Если ты расскажешь об этом кому-нибудь, придет дьявол и заберет тебя.

Непогода не прекращалась. Она словно вторила чувствам людей – подавленности и гневу. Но исчезновение Туне продемонстрировало еще и лучшие стороны жителей: способность сопереживать и не оставлять надежды.

Поисковая операция была одной из крупнейших когда-либо в Норвегии.

Члены спортивного клуба собрались в команду. Не только из группы легкой атлетики, куда ходила Туне, но и из других видов спорта. То же самое сделали различные волонтерские организации, сотрудники судоходной компании отца и других предприятий, многие, кто не знал семью лично, но тем не менее хотел поспособствовать. Один из кораблей судоходства Рисе вышел в море с большими фонарями и обыскал все вокруг острова. Люди из водолазного клуба обследовали всю гавань со спасательной шлюпки, под пристанью, вдоль мола. Сейчас полиция работала над версией о том, что Туне подверглась криминальному происшествию.

– Но мы все еще надеемся, что она жива, – сказал участковый на дневном брифе с прессой.

Каждое утро с исчезновения Туне Кайса просыпалась такой же уставшей, как и ложилась. По вечерам ей казалось, что тело отключается от мозга, но каждый мускул и нерв оставались в лихорадочном напряжении даже во время сна, и, просыпаясь посреди ночи, она чувствовала, как затекли все части тела. Та самая журналистская дистанция, способность не позволять своим чувствам овладеть собой, теперь исчезла.

На часах было почти двенадцать. Карстен крепко спал, а Кайса лежала без сна и прислушивалась к ветру. Он завывал за углом дома, и об стену что-то ритмично билось. Наверное, ветка куста плетистой розы. Родители Туне наверняка тоже не спят, подумала Кайса. Они бодрствуют всю ночь, каждую ночь. Что они, должно быть, чувствуют, что преодолевают? Но выбора у них не было, они пребывали в боли, днем и ночью, каждую секунду. И в то же время им нужно крепко держаться за надежду. Наверное, это чувство похоже на ощущение движущегося дна на песчаной отмели, которое медленно уходит из-под ног.

Кайса закрыла глаза, резко перевернулась в постели и, наконец, оставив попытки уснуть, соскользнула на холодной пол. Тело протестовало, но сознание было кристально ясным. Она тихо пробралась на кухню. Сделала себе чашку чая, зажгла только свет над плитой и свечку. Ноутбук стоял на столе, она ввела пароль и зашла на профиль Туне в «Фейсбуке». Там было много фотографий, в основном снимки природы и несколько фото ее кота. Ни одной ее фотографии, кроме аватарки, и ни одной с друзьями.

Среди друзей Туне на «Фейсбуке» Кайса узнала двух девочек, от которых Туне практически убегала в тот день, когда они встретились у школы. Их звали Лена и Ханна. У обеих были открытые профили, и она могла прочесть все их статусы. Они выложили ссылки на страницу розыска Туне в СМИ. «Нам не хватает Туне», – написали они с кучей сердечек.

Она пролистала страницу вниз и остановилась на фотографии с девочками из класса. Лицо Туне было перечеркнуто крестом.

Можно ли все же предполагать, что Туне покончила с собой? Дела у нее, должно быть, были ужасны.

Дождь барабанил по окну, ветер дул прямо в эту сторону дома. Вдруг Кайсе показалось, что она услышала другой звук, отличный от постоянного шлепанья о стену дома и скрип дерева. Это что, машина? Она встала, вошла в гостиную и выглянула в окно. Видимость была плохая, но место перед гаражом было освещено.

Что это было? Тень, словно кто-то прошел мимо уличного фонаря у входной двери. Кайса сошла вниз по лестнице, открыла дверь и выглянула на улицу. Когда фигура внезапно появилась из темноты, Кайса вздрогнула.

– О, привет! – сказал он. – Я вас напугал?

Это был Вегард Дьюпвик.

– Боже мой, вы на улице в такую погоду?

– Я переехал, – сказал он. – Было так много дел, что я не успел вам сообщить. Ну, знаете, с этой поисковой операцией и всем случившимся. Надеюсь, все в порядке?

Кайса улыбнулась и сказала, что все как договаривались, что он сам мог решать, когда флигель будет готов к заселению.

– Хотите чашечку чая? – спросила она. Он выглядел синим от холода. – Или, может быть, уже слишком поздно?

Вегард принял приглашение и вошел в дом.

Они сели на кухне, и он рассказал, что успел сделать во флигеле за последнее время.

Теперь оставались только мелочи. Он рассказал, что они с Анне-Гру были на встрече в молельном доме. Потом он проводил ее домой и пошел на пристань проверить яхту. К счастью, она была хорошо пришвартована.

– Надеюсь, ветер стихнет и я выйду в море и порыбачу, – сказал он.

– Что было на встрече в молельном доме вечером? – спросила Кайса.

– Молились за Туне, – ответил он. – Людям нужно утешение и силы, когда такое случается.

Кайса немного удивилась, что он активно участвовал в религиозной жизни.

– Как там Анне-Гру? – спросила она.

– Немного лучше. Но все еще очень тяжело. Потерять ребенка… – Он грустно посмотрел на нее. – Стыдно, что полиция не нашла виновного. Но чему поможет посадка кого-то в тюрьму? Анне-Гру никогда не вернет свою Пернилле. И неважно, какое наказание получит тот, кто сбежал с места преступления, справедливость никогда не будет восстановлена.

– Вы хорошо знаете Анне-Гру?

– Да, – просто ответил он, и Кайса больше не спрашивала. Может быть, они были в отношениях, но когда Анне-Гру заболела, все усложнилось, подумала она.

Они отпили немного чая, и Кайсе показалось, что ветер чуть стих. Вегард сказал, что ветер стихнет в течение ночи, но по прогнозу снова обещали снег.

– В школе вы упомянули, что делали ремонт дома у семьи Туне, – заметила она. – Вы ее знали?

– Да, я видел ее много раз. Она потрясающе играла на пианино, часами репетируя в подвале.

– Надежда найти ее в живых тает с каждым днем, – сказала Кайса. – Хуже всего мысль о том, что за этим может стоять кто-то, кого она знала, кто-то местный.

Вегард уставился в темноту за окном, между бровей у него пролегла глубокая морщина. Кайсе стало интересно, сколько ему может быть лет, наверное, около тридцати, плюс-минус. В нем было что-то беспокойное, она замечала это и раньше. Он смотрел отстраненно и, положив ногу на ногу, стал трясти одной из них. Он не был особенно красив, но что-то привлекательное в нем все же было: глубоко посаженные глаза, широкий нос, светлые кудри средней длины, полные губы с немного женственным изгибом придавали его лицу оттенок чувственности. У него была очаровательная большая щель между передними зубами, свежий цвет лица говорил о том, что он плавал в море, охотился, рыбачил и много времени проводил на воздухе. Его немного мальчишеская мужественность была подчеркнута одеждой, обычно несколько потрепанная футболка или, как сегодня, – черная футболка под расстегнутой рубашкой в красно-черную клетку, не заправленная в широкие брюки с широким кожаным ремнем.

Кайса не удивилась бы, если бы оказалось, что в сплетнях о том, что у женщин в деревне настоящий бум ремонта, есть доля правды.

– А с Сиссель Воге вы тоже были знакомы? – спросила она.

Вегард кивнул:

– Да, я был у нее пару раз. Чинил кое-что у нее дома, в том числе вместе с сантехником. У нее была протечка, залило пол и потолок в подвале. И как-то требовалась помощь еще в каких-то мелочах.

– Какое впечатление у вас сложилось о ней?

– Она была немного странной, но очень милой.

– А отца ее вы когда-нибудь видели?

– Да.

– И как он вам?

– Я с ним особо не разговаривал.

– Странно, что в таком крошечном местечке, как Лусвика, на самом деле никто не знал Сиссель, здесь ведь все всех знают, – заметила Кайса. Вегард кивнул. – Она обычно сидела в кресле у окна, когда вы бывали у нее? – спросила Кайса.

– Да, она следила за всем, что происходит вокруг.

Заинтересовавшись, Кайса подалась вперед:

– А вдруг она увидела что-то, что могло представлять для нее опасность?

– Что, например?

– Я не знаю.

– Да, если там произошло что-то, не терпящее дневного света, скорее всего, Сиссель знала об этом, – сказал Вегард и поднялся. – Ну что же, мне пора вернуться домой. – Он улыбнулся и добавил: – Ведь это теперь мой дом, флигель.

Он явно из тех, из-за кого женщины захотят себе новую кухню и новую ванну, подумала Кайса, закрывая за ним дверь.

Рано утром на следующий день в дверь позвонил участковый Уле-Якоб Эггесбё в сопровождении полицейских Руне Лауритсена и Эвена Рунде.

– Мы только хотели немного поговорить о деле Туне, – сказал Карстен.

Кайса не подала виду, как сильно она обрадовалась.

– Есть новости? – спросила она.

– Ну-у, – протянул Эггесбё.

– У вас есть…

– Ну, Кайса, – недовольно сказал Карстен. – Прекращай.

Кайса капитулирующе подняла руки и забрала Юнаса с собой в кухню, где Теа с Андерсом собирались в школу.

Лауритсен поднялся и взялся за дверную ручку.

– Я закрою дверь, – сказал он извиняющимся тоном.

– Туне мертва? – спросил Андерс.

– Нет, я надеюсь, они скоро найдут ее.

Кайса встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах страх. Они много работали с ним над тем, чтобы он стал сильнее. Андерс попал прямо в эпицентр событий, когда выяснилось, что убили несколько обитателей дома престарелых, где жила его бабушка. После этого у него случались приступы панического страха, особенно по вечерам и по ночам. Они отвели его к психологу, тот сумел помочь мальчику, и приступы прекратились. Но после исчезновения Туне Кайса уже неоднократно слышала шаркающие звуки вечером после того, как все ложились спать.

– Тебе страшно, когда ты думаешь о Туне? – спросила она.

– Немного, – признался он.

– Опять стало сложно уснуть?

Андерс кивнул.

– Мне кажется, ее скоро найдут.

– Я тоже так думаю, – сказала Теа, бросив взгляд на брата.

Эггесбё и двое сотрудников пробыли там два часа, и когда они ушли, Карстен остался сидеть за столом, заваленным папками и бумагами. Кайса не стала отвлекать его, но в одиннадцать она накрыла ланч и позвала Карстена.

Ей показалось, что он как-то изменился, стал жизнерадостнее. Она поняла, почему, когда он рассказал, что участковый попросил его о помощи Управлению уголовной полиции. И он хотел, чтобы эту помощь оказал Карстен, и, изучив некоторые материалы расследования, Карстен решил согласиться.

– Я смогу работать из дома, но нужно будет появляться в офисе участкового на пару часов в день, – сказал он.

– Но я все еще продолжаю работать в «Суннмёрспостен», – сказала Кайса.

Карстен улыбнулся. Эггесбё хорошо подготовился к «операции убеждения», как ее назвал Карстен. Участковый предусмотрел, что Кайсе нужно работать и что это может стать отговоркой Карстена, чтобы отказаться. Поэтому он выяснил, что Юнасу могут выделить место в детском саду прямо у офиса в Вогене.

Кайса подняла брови.

– Вот как, неплохо.

Карстен не только начнет работать, он к тому же явно собрался взять на себя обязанность отвозить и забирать Юнаса.

«Наконец-то», – подумала она.

СМИ осветили дело Туне со всех возможных сторон. Прошло три дня с ее исчезновения, и Кайса констатировала, что ее работа застопорилась. Не было никаких новых данных, из которых она могла бы вывернуть какое-нибудь журналистское направление. Все журналисты просто ходили вокруг да около в ожидании чего-то, предполагая, что Туне найдут.

Девушка, переставшая говорить.

Она попробовала эти слова на вкус. Хороший заголовок для развернутой статьи, которую она собиралась написать о Сиссель Воге. Кайса отыскала одну из книг, что она видела в комнате Сиссель. «Волки в овечьем стаде». Она упоминалась в газете «Дагбладет» с заголовком «Заставили переспать со священником»: «Осенью 1986 года Гру Скартвейт подверглась сексуальному насилию со стороны известного и уважаемого проповедника. Теперь, десять лет спустя, она официально заявила и рассказала о своем кошмаре». Вторая книга на полке Сиссель, «В насилии Господа», тоже была на эту тему, но больше фокусировалась на сексуальном насилии в четырех стенах собственного дома.

Она стала дальше искать информацию о насилии в христианских организациях и нашла домашнюю страницу одной женщины из Олесунна. «Многие пережили то же, что и я, но никогда об этом не рассказывали. Они слишком боятся, что им не поверят. Я решила рассказать свою историю от имени всех тех, кому насильники разрушили жизнь».

Ирис Хуле было тринадцать лет, когда ее изнасиловали в первый раз. Все детство она страдала от тяжелой астмы, и родители отправили ее к мужчине, который якобы обладал талантом исцеления. Каждый раз, когда она приходила к нему, он заходил все дальше и дальше, и через некоторое время он принудил ее к первому половому контакту. Она никому не рассказала, что он сделал, он пригрозил ей, заставив молчать.

Может быть, стоит написать о насилии в христианской среде? Кайса вспомнила рассказ Эльзе о проповеднике, осужденном за многократные изнасилования, пока искала номер телефона Ирис Хуле.

Та подняла трубку после всего одного гудка, и Кайса объяснила, что хотела бы узнать больше о ее истории в связи с делом, над которым работает.

– Это вы работали на телевидении и теперь пишете о делах Лусвики в «Суннмёрспостен»? – спросила Ирис Хуле.

Кайса подтвердила это.

– Это по поводу Сиссель Воге? – спросила она.

Оказалось, что Ирис Хуле знала Сиссель около двадцати лет назад, но лучше не обсуждать это по телефону.

– Об этом трудно говорить, – сказала она. – И я не хочу попасть в газету. Но мы можем встретиться.

Каждый день она думала о том, где же ее брат. Она сказала ему не бояться, пообещав, что найдет его.

– Я люблю тебя, мы снова будем вместе, – прошептала она ему на ухо, когда полицейские затаскивали его в машину.

Может быть, потому она никогда и не могла успокоиться, что ужасно скучала по нему. Она никогда никому не говорила об этом, так же как и о кошмарных снах каждую ночь и о том, что случалось у проповедника.

Время шло, и она все больше и больше боялась конца, конца света, когда Бог вынесет приговор человечеству, и те, кого не спасут, попадут в ад. Проповедник говорил, что все близится к концу. Судный день мог прийти когда угодно, и, ложась спать каждый вечер, она боялась, что земля под ней провалится, и тогда ее разоблачат и она предстанет перед своими грехами.

Она начала думать, что одержима Сатаной и в этом и есть причина всех ее грехов. Наверное, в ней было то же зло, что и в отце.

Страдание. Именно оно объясняет все плохое, что происходило, думала она. Это все от Сатаны, она ведь дочь своего отца и должна расплачиваться за его зло. Это у нее в крови.

Каждый день, когда она просыпалась и земля все еще была на месте, девочка испытывала неописуемое облегчение. Ей дали еще один шанс.

Ее приемные родители настаивали, чтобы она продолжала ходить на беседы с проповедником. Он говорил, что делал все возможное, чтобы помочь ей и изгнать из нее дьявола. Взрослые говорили о нем с большим почтением, и девочка поверила, что нуждается в его помощи, чтобы получить прощение. Это оказалось важнее, чем понимание того, почему он делал то, что ей нельзя было рассказывать другим.

Карстен вошел в угловую комнату офиса, где сидел во время работы с убийством немца почти два с половиной года назад.

Подойдя к окну и рассматривая жизнь в гавани, он почувствовал, что спина его покрылась потом. Коляска осталась дома. Он не хотел приезжать на ней к коллегам в офис участкового, как какой-то калека.

Он еще ни разу не проделывал такой длинный путь, как сегодняшним утром, с тех пор, как получил травму: от парковки к детскому саду, а потом к офису у пристани. Хоть он и ковылял на костылях, но справился, воодушевившись неожиданно наполнившим его ощущением самоконтроля.

Прислонив один костыль к подоконнику, он стал рассматривать старика, стоявшего на пристани у рыболовного бота и покупавшего рыбу. Наверное, к ужину.

Кайса сказала тогда, что больше не хочет так жить.

Это причинило ему боль. Но она была права. Ему так повезло с ней, она необыкновенная. Он просто не хотел взглянуть правде в глаза, не в силах признать свою беспомощность перед страхом смерти.

Из припарковавшегося грузовика с елками выпрыгнули двое мужчин и начали расставлять рождественские деревья вдоль забора. Старик, покупавший рыбу, оказался в компании других стариков, и они завели разговор там, на ветру на краю пристани. Один из них активно жестикулировал, всплеснул руками и разразился хохотом вместе с остальными. Может быть, они выросли вместе, работали вместе, делили друг с другом целую жизнь. Счастливую жизнь.

«Я тоже хочу быть счастливым», – подумал Карстен.

Взяв костыли, он обошел вокруг стола и тяжело опустился на стул. Затем позвонил физиотерапевту, которого должен был посещать каждую неделю, но был там всего однажды, сразу после их переезда в Лусвику.

Секретарь, Мабель, вошла с пачкой скоросшивателей в руках, как только он опустил трубку. Она положила их ему на стол:

– Хорошо, что вы вернулись. Если вы не раскроете это исчезновение, никто этого не сделает, – сказала она и деловитой походкой вышла из кабинета.

Кайса собиралась перелистнуть страницу «Суннмёрспостен», но увидела фотографию. Она идеально подходила под описание Туне того мужчины, который приходил к Сиссель: волосы торчат во все стороны, широкое развевающееся пальто, он стоял на прибрежных камнях, раскинув руки, а за ним виднелось пенистое море.

Стефен Шпиц выглядел как клон Одда Нердрума[11]. Всклокоченные волосы средней длины, словно он только что побывал под шквальным ветром. На нем был черный комбинезон, забрызганный пятнами краски. В отличие от более известного художника он оказался любезнее, услышав, что Кайса – журналистка и ей нужно встретиться с ним.

Кайса выяснила, что на самом деле его зовут Стиан Сёрейде и ему тридцать лет. Родом он из Сюнндалсёра, но последние пять лет прожил в Нью-Йорке. Она ничего не сказала о цели своего визита, просто дав возможность говорить ему – и он стал рассказывать без умолку – о своем художественном проекте. Он распространялся о «магическом свете», появляющемся, когда сумерки ложатся на море. Поэтому он приехал сюда, чтобы «поймать свет», как он выразился. Но пока он находится здесь, решил начать новый проект: рисовать портреты обычных людей.

– Три женщины и трое мужчин, которых я выведу в свет, – сказал он, довольно улыбнувшись. – Вы понимаете? Я приехал, чтобы рисовать свет, а в итоге даю людям этот свет, не правда ли?

Кайса улыбнулась и кивнула:

– И одна из них – Сиссель Воге, та, что была убита?

«Бинго», – подумала она, когда он ошеломленно посмотрел на нее, открыл рот, снова закрыл его, поднялся, потирая подбородок. Затем всплеснул руками.

– Какая трагедия, я совершенно потерян.

Было что-то театральное в его реакции, подумала Кайса. Страх ли это или он просто ранимая творческая душа?

– Вы, конечно же, говорили с полицией? – спросила она.

– Я не хочу в это вмешиваться, – сказал он отстраненно. – У меня нет времени, и я ничем не могу им помочь. И я не собираюсь говорить об этом в газете.

– Но они же разыскивают всех, кто был с ней знаком.

– Ну прям уж знаком, – сказал он. – Я художник, а не психолог.

– Как вы познакомились?

– В магазине в Вогене. Она была очень привлекательна.

– Чем?

– С одной стороны, такая красивая, а с другой – уродливая.

– Вы говорили с ней?

– Нет, она отказывалась, и, наверное, в этом и была причина того, что я ощутил потребность нарисовать ее, показать, кем она является на самом деле. Она была человеком, не способным на контакт даже с самим собой. Идеально подходила для моего проекта.

– У вас тут есть ее портреты? – спросила Кайса.

Он поднялся и подошел к большому панорамному окну. Студия располагалась прямо у прибрежных камней на острове Нурдёя, соседнем с тем, где находилась Лусвика. Изначально этот дом был лодочным сараем, а сейчас из него открывался потрясающий вид на сто восемьдесят градусов на бескрайнее море. Но в тот день все было скрыто под плотной снежной завесой.

Шпиц достал несколько холстов, стоящих прислоненными друг к другу на полу, и, вытащив оттуда один, поднял его и повернул к Кайсе. Он оказался огромный, примерно два на два метра.

Теперь Кайсе стало понятно, зачем наряжалась Сиссель.

Она сидела в кресле в праздничном платье, именно так, как ее запомнила Кайса. Едва заметная улыбка, в духе Моны Лизы, только подбородок более решительный и прямой. Лицо немного повернуто в сторону, чтобы шрам оказался в тени, но несмотря на это, чувствовалось, что что-то не так, что-то портит это прекрасное бледное лицо, делая его обладательницу таинственной и полной противоречий.

– Что думаете? – спросил Стефен Шпиц. – Он почти закончен.

– Почему на ней праздничное платье?

– Это она так захотела, даже настояла, специально купила его, чтобы я нарисовал ее в нем. – Он слегка улыбнулся. – Словно она играла какой-то спектакль. Потрясающе.

– В плане?

– Она играла ту, кем хотела быть.

– А ее взгляд – тоже игра?

– Что вы имеете в виду?

– Он такой откровенный… даже, я бы сказала… будто она смотрит на тебя с вожделением.

– Ха! Да, в это легко поверить.

Кайса почувствовала что-то наигранное в его реакции.

– Так я ее видел, – сказал он. – Думаю, такой она хотела быть на самом деле.

– Но не была?

– Была, но где-то глубоко внутри себя.

– Вам следует рассказать полиции, что вы были с ней знакомы и были у нее дома.

В ответ он отчаянно всплеснул руками.

– Вы встречались или виделись с девочкой, жившей в доме по соседству, которая пропала? – спросила Кайса.

– Нет.

– Вы рисовали Сиссель у нее дома?

– Да, а потом дорабатывал картину здесь.

Кайса склонилась поближе к холсту.

– Когда вы были у нее последний раз?

Шпиц подошел к письменному столу и полистал записную книжку. Назвал дату в конце октября.

– Но я заходил еще раз позже, но ее не было дома. Так, посмотрим… – Он пролистал дальше. – Вот, это было двадцать первого ноября. Я почти закончил, мы договорились, но ее не оказалось дома. – Он отставил от себя картину и театрально приложил ладонь ко рту: – Боже мой! Может быть, потому, что она была мертва?

– А раньше вам эта мысль не приходила в голову? – скептически сказала Кайса.

Карстен понимал отчаяние участкового. Он тщательно изучил весь материал расследования по делу Туне. Они проделали хорошую работу, но ни на йоту не приблизились к разгадке.

Он взял протокол допроса Бенте Рисе. Карстен не переставал возмущаться, читая ее описание жизни дочери: нехватка общения с ровесниками, выживание и даже травля.

В этот момент ему пришло сообщение от Кайсы. В нем было две фотографии: на первой картина, на другой – человек. Текст сообщения такой: «Стефен Шпиц – тот человек, кого Туне видела звонящим в дверь Сиссель. Это было двадцать первого ноября. Она не открыла».

Он ответил: «Как ты узнала об этом?»

«Я говорила с ним. Он кажется несколько фальшивым, возможно, скрывает что-то».

«Шпиц?» – подумал он, разглядывая картину. Этого имени не было в материалах дела, в этом он был уверен. Он загуглил его и нашел множество результатов. Один из последних – статья из «Суннмёрспостен». «Известный художник Стефен Шпиц поселился на Нурдёя в коммуне Вестёй. У Шпица было несколько персональных выставок как в Норвегии, так и за границей, и его картины пользуются большим успехом. Он рассказал «Суннмёрспостен», что побывал в Суннмёре прошлой осенью и был полностью зачарован светом от моря: «Я переехал из Нью-Йорка в старенький крошечный лодочный сарай в стороне от жизни совершенно осознанно. Я ищу резкие контрасты, чтобы увидеть, как они повлияют на мое искусство».

Карстен сложил ладони, потерев указательными пальцами переносицу. Затем посмотрел на часы. Оставалось чуть меньше часа до того, когда он должен забрать Юнаса из сада.

Он позвонил Эггесбё и сообщил, что готов обсудить это дело со всей командой.

Формальная обязанность лежала на участковом, но он позволил Эвену Рунде вести встречу и пройтись по всем данным, загруженным в программу. Присутствовали Руне Лауритсен и пятеро следователей из участка в Олесунне вместе с четырьмя полицейскими из других участков.

Карстен успел довольно близко познакомиться с Эвеном Рунде во время работы над делом немца, и Эвен звонил ему несколько раз, пока тот лежал в больнице Суннос и интересовался его состоянием. Ему нравился молодой полицейский, они быстро нашли общий язык, и им хорошо работалось вместе.

Эвен закатал до локтей рукава свитера с капюшоном и вывел карту Лусвики на проектор. Затем подошел к ней и показал:

– Вот здесь и здесь Туне была замечена. И здесь… – Он ткнул пальцем. – Здесь нашли ее телефон.

Туне во время пробежки видели двое: пожилой мужчина в машине у магазина и водитель автобуса на Хамневейен. Вместе с тем, что мобильный нашли у гравийной дороги, это давало основание предполагать, что Туне побежала по дороге вдоль жилых домов, далее по кругу к морю и обратно домой вдоль Хамневейен, все вместе около двух километров.

– Это совпадает с данными базовой станции, – сказал Эвен. – Мобильным не пользовались с вечера того дня, когда Туне пропала.

Он продолжил, рассказывая о том, что удалось выяснить на допросе семьи, друзей, школьных товарищей, учителей и других знакомых Туне. Мать утверждала, что дочь травили, но никто больше это не подтвердил. Все давали ей только лучшие характеристики: способная, тихая и скромная девочка, которую все любили.

Прошло три дня, и основной версией было нападение и похищение.

– Скорее всего, на машине, – сказал Эвен. – Ее также могли увезти и на лодке, но когда она пропала, в гавани было много кораблей, и никто не видел, чтобы отчаливали какие-то суда, кроме фабричного траулера.

Кроме водителя автобуса и пожилого мужчины в машине, они нашли еще пять транспортных средств. Во всех случаях сами водители пришли и заявили о себе. Две пожилые женщины, обеим за семьдесят, одна женщина с машиной, полной подростков, семья с маленькими детьми и микроавтобус с рабочими из строящегося отеля. Кроме того, рыбацкое судно. Оно отплыло из гавани в девять вечера к месту рыбной ловли. На борту был экипаж из десяти человек. Полиция связалась с ними, как только узнала, что бот уплыл в тот же вечер, когда исчезла Туне, и попросила обыскать корабль, хотя и маловероятно было, что кто-то из экипажа похитил Туне и сумел привести ее на борт, полный народу, и спрятать там. Никто из рыбаков ее не видел.

– Мы должны быть готовы к тому, что ее убили, но по-прежнему не исключаем варианта, что она покончила с собой, – сказал Эвен Рунде. – Однако это становится все менее вероятно, потому что время идет, а ее не находят. Единственный достоверный след у нас – ее мобильный. В ночь исчезновения все было покрыто снегом, а мягкая погода с ливнями после смыла все следы. В телефоне нет ни сообщений, ни разговоров, которые могли бы указать на то, что она общалась с кем-то, кто мог бы ее похитить. Управление уголовной полиции все еще работает над восстановлением удаленных сообщений, но это займет время.

Эвен оглядел собравшихся.

– Есть еще некоторые технические экспертизы, – сказал он. – Ноутбуком она пользовалась в основном для учебы и «Скайпа». – На проекторе появились скриншоты нескольких диалогов. – Туне часто общалась в скайпе со своим учителем музыки. Она отмечена на нескольких фотографиях на «Фейсбуке», там форменное издевательство. Вот эту выложила одна из девочек по имени Лена. – Он показал на общее фото девочек. Лицо Туне перечеркивал крест. – Теперь перейдем к более интересному. – Эвен вывел на экран фото мобильного телефона. – На нем несколько отпечатков пальцев и крошечный кусочек зеленого лака для ногтей.

Эвен заглянул в свои бумаги.

– Мы также работаем над версией о том, что Туне могла видеть, кто убил Сиссель или Педера Воге. Возможно, даже обоих. В разговоре с Кайсой она упомянула, что видела, как к Сиссель приходил странного вида мужчина, но нам не удалось выследить его. Нужно как можно скорее объявить его в розыск.

Карстен хотел было вмешаться, но решил подождать, пока Эвен закончит.

– Комната Туне выходит окнами на дом Сиссель, – продолжил Эвен. – Видела ли она еще кого-нибудь у Сиссель? Или, может быть, преступник увидел Туне и подумал, что она заметила его – или ее?

Эвен выжидающе посмотрел на Эггесбё, тот перевел взгляд на Карстена и передал ему слово.

– Где были родители вечером, когда исчезла Туне? – спросил Карстен.

– Оба были дома, – ответил Эвен.

– Что вы о них знаете?

– Одни из самых богатых в коммуне, владельцы большой судоходной компании и совладельцы нового отеля, который строится в Лусвике. Даг Рисе родом из пригорода Олесунна. В молодости у него была пара приводов, но ничего серьезного, по мелочи, получил наказание в виде общественных работ за вандализм и ограбление киоска. Сегодня о нем можно сказать, что он опора нашего общества.

– Мог ли быть мотивом шантаж родителей с целью вымогательства?

– Конечно, но они не получали подобных требований.

– Туне удочерили?

Руне Лауритсен полистал свои бумаги.

– Приехала в Норвегию из Эфиопии в две тысячи третьем, ей было четыре года. Почти всю ее семью убили.

– Почти?

– Да, отца и старшего брата не было дома, когда это случилось.

– Мы что-нибудь знаем о том, что с ними стало?

– Нет, скорее всего, они мертвы, по словам ее родителей.

Карстен прочел все это в материалах дела. Он задавал вопросы, чтобы подойти к теме.

– Могли ли они оказаться в Норвегии?

– В Вогене есть приют для беженцев, – ответил Лауритсен.

– Давайте проверим, есть ли там кто из Эфиопии. На всякий случай.

– Я займусь этим, – вызвался Лауритсен, криво ухмыльнувшись. – Мне легко находить общий язык с беженцами.

– Хорошо. Вернемся к отпечаткам пальцев на телефоне Туне. Кто-то мог одолжить его. Или… – Карстен обвел взглядом собравшихся, – …они принадлежат преступнику. Или преступникам. Вы конечно же уже думали об этом, – поспешил он добавить и увидел, что Эвен кивнул. – Вопрос в том, как нам выяснить, кому они принадлежат, если у нас нет конкретных подозреваемых, чтобы взять у них отпечатки. Нам придется попросить всех из окружения Туне сдать отпечатки добровольно. И еще кое-что – лак для ногтей.

В отчете химического анализа Управления уголовной полиции было указано, что маленький фрагмент зеленого лака застрял между кнопкой четыре и корпусом телефона. Карстен не мог представить себе Туне с зеленым лаком на ногтях. И он определенно помнил, что у нее не были накрашены ногти в тот вечер, когда она играла у них с Кайсой дома.

– Значит, какая-то женщина или девушка пользовалась ее мобильным, – сказал он. – Я бы посильней надавил на одноклассниц. Нужно допросить их заново. Нет сомнений, что Туне была жертвой травли, и мать говорила, что дочка никогда не хотела проводить время вместе с этими девочками. Возможно, они забрали у нее мобильный? Возможно, мы столкнулись с травлей, которая зашла слишком далеко?

– Травля наверняка мотивирована расизмом, – возбужденно сказал Руне Лауритсен.

Карстен кивнул и почувствовал, как былая энергия возвращается к нему. Усталость и уныние тяжелой пеленой висели в комнате, как будто ее давно не проветривали. Но сейчас изменился его внутренний настрой, и он понял, как сильно ему не хватало именно этого: расследовать, вдохновлять и возглавлять. И более всего приносить пользу и быть нужным.

– Но все же не будем забывать о предположительной связи между двумя убийствами и исчезновением Туне, – сказал он. – Я думаю, в делах об убийствах речь идет о двух разных убийцах.

– Двух? – Эггесбё взял стакан «Фарриса».

– Да, – ответил Карстен. – Из-за способа и характера действия. Почерк совершенно разный. Как упоминал Эвен, Туне могла что-то знать. И мне кажется, так как пропала она после последнего убийства, что мы найдем ее, если узнаем, кто убил Сиссель Воге. Но исключать того, что похищение никак не связано с убийствами и что есть третий преступник, тоже не стоит.

– Трое? – простонал Эггесбё.

– Вы допрашивали Туне по делу об убийстве Сиссель, – сказал Карстен, обратившись к Руне Лауритсену.

Тот кивнул:

– Отчет писал я, но Эвен также был на допросе.

Карстен пролистал бумаги:

– Вы спрашивали, видела ли Туне, как кто-нибудь приходил к Сиссель, и она ответила «нет».

И Эвен Рунде и Руне Лауритсен кивнули.

– Но теперь мы знаем, что это не так. Она рассказала Кайсе, как видела того мужчину, описав его как «странного». Как она вела себя во время допроса?

– Немного неуверенно, – вспомнил Эвен. – Не сразу ответила, что не видела никого и ничего.

– Допрос происходил у них дома, присутствовали и мать и отец, как я вижу. – Карстен указал на отчет. – Могло ли это повлиять на нее? Как она вела себя? Она смотрела на вас, отвечая на вопросы, или сначала смотрела на родителей, говорили ли они что-то? Может быть, она видела, как кто-то знакомый ей приходил к Сиссель? Например, мать или отец? Никогда нельзя исключать невероятное и неочевидное.

Все серьезно закивали.

Карстен открыл сообщение Кайсы и переслал его Эвену.

– Посмотри сообщение, которое я только что послал тебе, – сказал он, показав на телефон Эвена. – Можешь вывести эти два снимка на проектор, чтобы все смогли увидеть. Первое фото – это картина, второе – человек, которого видела Туне. – Карстен взял костыли и прошел к двери, там он повернулся и остановился. – Его зовут Стефен Шпиц. Художник, живет на Нурдёя, он нарисовал портрет Сиссель. Мы должны привести его на допрос немедленно.

– Я позабочусь об этом, – сказал Эвен.

– Отлично, – ответил Карстен. – Это Кайса нашла Шпица. Она сказала, что ей показалось, что он говорит не совсем правду. Он утверждает, что Сиссель не открыла ему двадцать первого ноября, когда они договорились о встрече, за девять дней до того, как ее нашли. Это объясняет, зачем она нарядилась. Шпиц рисовал ее в праздничном платье.

– Мы говорили с Туне после того, как Кайса рассказала нам о мужчине, которого та видела, – отметил Эггесбё. – И его объяснение Кайсе совпадает с тем, что сказала Туне. Он позвонил в дверь и ушел, когда Сиссель не открыла. Мы думали объявить его в розыск, но потом пропала Туне, и… да… в общем…

Карстен подошел к двери, не прокомментировав его слова. Они давно должны были это сделать. Он повернулся.

– Сейчас мне пора идти. Нужно забрать Юнаса из детского сада. Эвен, допроси Шпица, попробуй выяснить, скрывает ли он что-нибудь. А вы, Лауритсен, можете вызвать этих двух девочек из класса, которых называла мать Туне, но каждую по отдельности. Я еще вернусь, у нас много работы. Встречаемся, скажем, в семь?

– Хорошо! – воодушевленно отозвался Руне Лауритсен.

Карстен остановился у выхода из здания. Что-то всплыло у него в мозгу, но он не успел поймать мысль. Что-то про Шпица. Он медленно пошел к детскому саду. Статья в «Суннмёрспостен», вот что это было. Он достал мобильный и набрал Эвену Рунде:

– Шпиц был здесь прошлой осенью. Когда это было? Выясни, был ли он здесь тринадцатого октября.

– День, когда убили Педера Воге, – произнес Эвен.

– Именно.

Когда Карстен вошел в ворота детского сада несколько минут спустя, Юнас побежал к нему так быстро, как только могли бегать его крошечные ножки. Карстен положил костыли на пол и поднял сына высоко над головой, даже не осознавая, что делал это, ни на что не опираясь.

После ужина Карстен вошел в гостиную и достал из дипломата два ежедневника Сисселль. Он полистал один из них.

– Сиссель отметила СШ двадцать первого ноября в шесть часов вечера, как тебе и сказал Шпиц, – сказал он Кайсе. – Значит, он говорит правду, у них с Сиссель была договоренность на этот день. – Он убрал дневники обратно, но передумал и положил их на стол. – Ежедневники полны инициалов, – сказал он. – Полиция опросила многих жителей деревни, но далеко не всех, кто был или мог быть упомянут здесь. Выяснить, кто это такие, – трудная задача, требующая для своего решения большой работы. К тому же никто в офисе участкового не знает Лусвику хорошо. Ты так хорошо знаешь деревню, ты могла бы посмотреть, что удастся выяснить из этого? Нам в помощь в любом случае нужен кто-то, кто знает местность и кому можно доверять.

– Само собой.

– Это конфиденциальная информация. Все, что ты выяснишь, должна будешь передать мне – и только мне. Тебе нельзя пользоваться этим как журналисту. Хорошо?

– Конечно, – ответила Кайса серьезно.

– Мне кажется, некоторые из инициалов – родители Туне. Они упоминаются несколько раз.

Карстен поехал обратно на работу, а Теа взяла с собой Юнаса, она собиралась к соседке встретиться с подружками. Андерса забрала мама его друга, ему нужно было в школу, чтобы репетировать рождественский спектакль. Когда все ушли, Кайса убралась после ужина и осталась сидеть за столом с чашкой кофе, наслаждаясь моментом. Радио на подоконнике было включено. Ведущий программы объявил Кэти Мелуа, Кайса стала подпевать: «If you were a sailboat, I would sail you to the shore»[12]. Именно о такой жизни в Лусвике она мечтала.

«Нам с Карстеном нужно будет поговорить о том, что мы снова попали в конфликт интересов», – пришло ей в голову. В любой момент в СМИ мог появиться заголовок о том, что Карстен вернулся на работу. Крупные дела, которые он вел в прошлом, и не менее важно – то, что его чуть не убили на работе, сделали его известной фигурой. Все больше и больше людей захотят взять у него интервью. Она уже представила заголовок: «Возвращение к жизни». Кроме того, это только вопрос времени, когда кто-нибудь поймет, что они с Карстеном работают над одними и теми же делами. Типичный заголовок «ВГ», подумала она. Они захотят задать вопросы о ее «доступе к источникам», так как она первой писала о многих новостях, и написать о «переплетении полиции и СМИ».

Она открыла один из ежедневников Сиссель. На первой странице мелким почерком с завитушками стояло имя Сиссель. Между всеми тривиальными заметками о погоде, о том, что она делала и сколько денег потратила на покупку еды и одежды, она записывала некоторые наблюдения, сделанные, должно быть, из окна. Почерк был такой мелкий, что было трудно разобрать все, но много записей были о том, чем Сиссель была недовольна. Столбики автомобильных номеров и каких-то чисел и букв, должно быть, номера регистрации кораблей. За ними в скобках были указаны имена/названия, но не везде.

Бенте Рисе упоминалась в записях много раз. БР купила новую машину. Кайса отметила, что во многих местах речь шла о цвете и стиле одежды Бенте: БР, бирюзовая туника. БР, длинный лиловый сарафан, милый. БР, коричневая кожаная… скорей всего, куртка, хорошая, было написано, во всяком случае, разборчиво. БР покрасилась, плохо.

Сиссель изменилась, оставшись одна. Может быть, она делала заметки о внешнем виде Бенте просто-напросто чтобы быть в курсе, что сейчас модно. Кайса пролистнула дальше. Даг Рисе тоже часто мелькал. ДР бра… на БР. Одно слово было сложно разобрать. Бранится? Вероятно, да, потому что в другом месте было: ДР и БР ссорятся. Очевидно, это случалось часто, как увидела Кайса, листая дальше. Даг злой. Бенте плачет. В одном месте Сиссель назвала Дага лицемером и словом, похожим на двойной моралист с восклицательным знаком. Очевидно, что Сиссель была возмущена поведением Дага. Пролистав весь последний ежедневник, Кайса нашла более сотни мест, где Сиссель упоминала своих соседей. Никто другой и близко не упоминался так часто.

Почти на каждой странице до лета слово «письмо» было написано за инициалами тех, кто наверняка получил их. В одном месте было: Письмо/ДР. Очевидно, Даг Рисе тоже получил письмо. Кайса снова отлистала назад. В мае Сиссель также отметила что-то про Дага: ДР/д плюс какие-то невнятные буквы, плюс слово на и еще одно слово, похоже на вьлоснед. Разобрать было невозможно. Несколькими неделями ранее была заметка Т играет Бетховена, и Кайса подумала, что Сиссель хорошо разбиралась в музыке. Это подтверждали ее ноты на пианино.

Кайса перелистнула, остановившись на: ЭГ странно смотрит, и еще два слова, похожие на на меня, а за ними следовало слово, похожее на неприятно. ЭГ? Может быть, это Эльзе? Ее фамилия Гундерсен. Кайса улыбнулась про себя. Может быть, Сиссель подумала, что Эльзе пыталась закадрить ее?

Между делом в записях появлялись буквы, которые вообще ни о чем не говорили. Р, В, Т, Г. Это могли быть имена или фамилии, подходящие многим.

Письма и наблюдения за тем, что происходило за окном, были единственной возможностью Сиссель взаимодействовать с другими людьми, подумала Кайса. Какой одинокой, должно быть, она была.

Когда Карстен вошел в переговорную, сидевшая там девочка не выказала ни малейшего желания встать и поздороваться с ним.

– Привет, – приветливо сказал он.

– Привет, – ответила она, не переставая жевать жвачку, только кинув безразличный взгляд на него и Лауритсена, севшего у двери.

Лена Ордал не хотела, чтобы ее родители присутствовали на допросе, и они дали согласие, чтобы она отвечала на вопросы одна. «Что это за родители, отправляющие четырнадцатилетнюю девочку на полицейский допрос, не присутствуя на нем сами?» – подумал Карстен, положил пачку бумаг на стол, поставил костыли к его краю и сел. Она по-прежнему избегала смотреть на него и, развалившись, сидела с телефоном в руке, что-то набирая, другой рукой водя по волосам. Она не сняла свою куртку в красно-белую полоску с кислотным желто-зеленым капюшоном. Лицо ее было неестественно смуглым, глаза ярко накрашены, с жирными черными стрелками на верхнем и нижнем веках.

Карстен намеренно позволил тишине заполнить комнату. Через некоторое время она бросила на него беглый взгляд и продолжила писать что-то в телефоне. Но язык тела говорил о ее неспокойствии, на пару секунд она перестала жевать, поменяла позу, и лицо ее приняло надутое выражение.

Он никуда не торопился.

– Зачем вы сидите и смотрите на меня? – наконец спросила она.

Карстен улыбнулся дружелюбно.

– Будь добра, отложи мобильный.

– Зачем это?

– Нам нужно поговорить. Он отвлекает.

Вздохнув, она швырнула телефон на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Где ты была в тот вечер, когда исчезла Туне?

– Я уже говорила это полицейскому.

– Знаю, но мне очень нужно, чтобы ты рассказала об этом и мне тоже.

– Почему это?

– Потому что это необходимо. У нас появилась некоторая новая информация, и я должен проверить ее вместе с тобой. – Ему показалось, что он заметил проблеск страха в ее глазах. И тут же челюсти продолжили двигаться.

– Мне все равно, – сказала она, пожав плечами.

– Так где ты была?

– Вместе с Ханной у нее дома.

Ее подруга говорила то же самое на предыдущих допросах. Девочки были вместе, и родители Ханны подтвердили, что они провели вечер в ее комнате.

– Красивый лак для ногтей. – Карстен кивнул на ее руки. Ярко-красные ногти в белую полоску.

Она подняла брови, всем своим видом выражая: «Да ты же понятия не имеешь о лаках для ногтей».

– У тебя много цветов?

– Конечно.

– И зеленый есть?

– Чего? – Она удивленно посмотрела на него, но когда он не ответил, в ее глазах появился испуг. – Какое это имеет отношение к Туне?

Карстен встал.

– Нам необходимо взять у тебя отпечатки пальцев.

Теперь она выглядела по-настоящему напуганной.

– Зачем это? – едва слышно прошептала она.

– У нас есть улики, из-за которых это необходимо сделать.

– Улики? Какие?

– На мобильном Туне.

– Мобильном? – переспросила она, посмотрев на него округлившимися глазами.

«Она до смерти перепугана», – подумал Карстен.

– Также нам нужно пойти к тебе домой и взять пробы твоих лаков. – Она уставилась на него, а он не отрывал взгляда от нее. – Давай возьмем отпечатки пальцев сразу же?

– Только не вмешивайте маму с папой, – сказала она высоким голосом.

– Это будет зависеть от того, о чем пойдет речь.

Она провела пальцем под глазами, и он снова сел.

– Думаю, тебе есть что мне рассказать, – произнес он.

– Комната Ханны находится в подвале, – начала Лена так тихо, что Карстен едва услышал. – И оттуда есть дверь в сад.

– Куда вы и пошли?

– Мы встретились с двумя мальчиками старше нас. Нашим родителям не нравится, что мы проводим с ними время.

– Вы встретились на гравийной дороге прямо у дома Туне, так?

Она кивнула.

– Да, там есть маленький сарай, обычно мы встречаемся там, когда идет дождь.

– И что произошло, когда вы там были?

– Пришла Туне. Она бегала туда-сюда по дорожке.

– И?

– Мальчики решили подразнить ее.

– Каким образом?

– Когда она закончила, она пробегала мимо сарая, где мы сидели. Они выпрыгнули и схватили ее, слегка толкнув. Телефон выпал у нее из рук. – Карстен кивнул, чтобы она продолжала. – Она… она упала и ударилась, мне кажется, она осталась лежать на земле.

«Мне кажется», – подумал Карстен, но оставил это без комментариев.

– И что ты сделала? – спросил он.

– Я сказала, чтобы они перестали.

– Ты брала ее телефон?

– Мне кажется странным, что она так часто бывает дома у Гисле, нашего учителя музыки. И мы решили проверить, есть ли у нее в телефоне сообщения от него.

– Что потом ты сделала с телефоном?

– Один из мальчиков бросил его.

– А потом?

– Мы пошли домой.

– А что делала Туне?

– Я не знаю.

Через час на допрос вместе с родителями пришла подруга Лены, Ханна Йорстад. Карстен перешел сразу к делу, сообщив им показания Лены.

Ханна производила несколько иное впечатление, чем Лена. У нее были такие же светлые волосы средней длины, и она так же часто проводила по ним пальцами, но макияж был не такой броский, и она серьезно смотрела на Карстена. Ему показалось, что в ее взгляде появилось некоторое облегчение, пока он говорил, но она побледнела так же, как и ее мать.

– Я всегда говорила, что Лена плохо влияет на Ханну, – сказала она.

– Важно, чтобы ты рассказала все, что знаешь, – обратился Карстен к Ханне. – Все именно так, как помнишь. И даже если это будет не совсем так, как говорит Лена.

Отец кивнул, а мать приобняла дочь за плечи. У Ханны был такой вид, словно она вот-вот сорвется.

– Я понимаю, что это тяжело для тебя, но ты действительно можешь помочь нам в расследовании исчезновения Туне, – сказал Карстен. – Ты ведь хочешь этого?

Мама дала Ханне носовой платок. Та высморкалась и кивнула.

– Это была идея Лены, – начала она. – Это она привела мальчиков. Я говорила, чтобы они прекратили, но они так разошлись, толкали Туне, кричали гадкие вещи, называли ее черножопой. Лена взяла у нее мобильник. Туне была в истерике, она плакала и пыталась вырваться, но один из мальчиков толкнул ее так сильно, что она упала и ударилась. А потом… они ее пинали.

Ханна наклонилась вперед, закрыв лицо ладонями. Мать успокаивающе гладила ее по спине.

Карстен подождал, пока она соберется с силами, и продолжил:

– Что с ней было, когда вы ушли?

– Она неподвижно лежала на земле, думаю, потеряла сознание. Мы так испугались, что убежали оттуда.

– Ты видела поблизости кого-нибудь еще?

– Нет, там были только мы.

– А потом вы не встретили кого-нибудь по дороге домой?

Ханна посмотрела на него, по ее щекам катились черные от туши слезы. Она отрицательно покачала головой.

Карстен подошел к окну в кабинете. Солнце мерцало над фьордом сквозь невесомые облака.

Кайса увидела ситуацию Туне намного раньше него. Карстен всегда поражался ее таланту чувствовать душевные состояния других, хотя его и обучали понимать выражение лица и язык тела. Он представил себе ту сцену на гравийной дороге в тот вечер, когда Туне исчезла, и почувствовал, в каком отчаянии она, должно быть, была. Но ему нельзя было погружаться в это чувство, нужно оставаться в здравом уме.

Правда ли то, что рассказали Лена и Ханна? Оставили ли они Туне в живых? Она могла удариться головой очень сильно и умереть от этого. Они могли спрятать ее труп. Нет, они бы рассказали об этом, во всяком случае Ханна. Она много раз уже чуть не рассказала обо всем родителям.

Когда он вышел к ресепшену, из кабинета Эвена Рунде появился Стефен Шпиц. Его лицо было ярко-красным, а лоб бледным.

– Это вы тут начальник? – Он выставил дрожащий палец Карстену в лицо. – Чем, черт побери, вы тут занимаетесь?! Вы что, вообще не контролируете своих людей? Вы не можете подозревать меня в убийстве Сиссель. Меня! Да я даже не могу убить… паука!

Его голос надломился. Он зажмурился с таким видом, как будто сейчас заплачет.

– Шпиц, вы можете ехать домой, – сказал Эвен.

– Тебе нужно научиться владеть собой, не давить на тех, кто этого не может выдержать, – произнес Карстен с улыбкой, когда Шпиц вышел за дверь.

Эвен вздохнул с напускной досадой в лице.

– Да, но ты же знаешь, это не всегда легко.

– Ты отпустил его?

– Да, у нас недостаточно поводов для задержания. Но пока не вычеркиваем его из списка. В день убийства Педера Воге он жил в отеле. Надо проверить его алиби.

– Окей, давайте соберемся всей командой, – предложил Карстен.

Пять минут спустя все собрались в переговорной. Вначале Эвен отчитался о допросе Стефена Шпица. Его показания совпадали с тем, что говорила Туне.

– Что он сказал о своем отношении к Сиссель? – спросил Карстен.

– Он заявил, что она пыталась закадрить его. Приближалась и наклонялась, такие выражения он употребил.

– И?

– Он говорит, что отказал ей. Но я не уверен, что он говорит правду. «Ей нужна была физическая близость», – процитировал Эвен Шпица. – Может, он и дал ей ее?

– Наша жертва – взрослая женщина, живущая с родителями и почти не имеющая контакта с людьми, перестала говорить, а это признак травмы. И если Шпиц говорит правду, то она не просто искала общения. Что можно тут предположить?

– Жертва насилия? – спросил Эвен.

– Именно. Поэтому у нее были книги о насилии.

– Но кем был насильник? Мог ли это быть ее отец?

– Возможно. Это может быть объяснением банана, подтверждающим сексуальную окраску преступления.

– Бьюсь об заклад, он ее и обрюхатил, – вставил Лауритсен.

– Возможно.

– В таком случае у нее был мотив убийства, – предположил Эггесбё. – Но она этого не делала, у нее же есть алиби.

– Да, но мог отомстить кто-то другой. Способ, каким был убит Педер Воге, начинает обретать смысл.

– Туне должна была что-то знать, – сказал Эвен. – Или увидеть кого-то.

– Возможно, – еще раз повторил Карстен.

Эвен вышел к доске со всеми тремя делами.

– Как бы то ни было, мы на шаг продвинулись в деле Сиссель Воге. Теперь у нас есть более точное время смерти. – Он указал на доску: – Двадцать первое ноября, четыре часа дня. Это также дата последней записи в ее ежедневнике, а последний раз Сиссель видели в магазине. Это тот же день, когда Шпиц звонил ей в дверь, с его слов. Он был там без чего-то шесть, то есть через два часа после того, как ее видели в магазине.

– И так как она была одета в то черное платье, в котором ее рисовал Шпиц, логично будет предположить, что ее убили прямо перед тем, как он пришел, – добавил Лауритсен.

– Да, она сделала покупки и пошла домой. Дорога из магазина занимает около двадцати минут. Потом оделась, накрасилась. Еще минимум полчаса, вероятно, больше. Это оставляет нам окно примерно в час, между без десяти пять и без десяти шесть вечера. И это означает, что она была мертва за девять дней до того, как Бенте Рисе обнаружила ее тридцатого ноября. – Карстен перевел взгляд с одной доски на другую и показал на фотографию Туне: – И если Шпиц не наш преступник или речь не идет о травле, вопрос в том, видела ли Туне кого-нибудь еще, кроме него.

Эвен подошел к столу и полистал свои бумаги.

– И это не невозможно. Она была на пробежке, а вернулась домой около половины шестого.

– Нам нужно проверить истории девочек и посмотреть, что выяснится из пробы ДНК Шпица, плюс копнуть глубже его жизнь, – сказал Карстен. – Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки.

Когда Кайса вошла в кафе «Лунное затмение» в Олесунне, Ирис Хуле уже сидела и ждала ее. Поисковая операция Туне пока не принесла никаких новостей, казалось, что полиции совершенно не за что ухватиться. Если что-то произойдет, ее коллеги из «Суннмёрспостен» возьмут это под контроль. Она обсудила идею написания большой статьи о Сиссель с репортажным редактором, и тот дал ей полную свободу действий. И первое, что сделала Кайса, это договорилась о встрече с той женщиной, которую нашла в Интернете.

На вид Ирис Хуле было около сорока, у нее были живые серые глаза, узкое лицо с веснушками и короткие светлые кудри. Хотя Кайса сгорала от желания расспросить ее о Сиссель, но предоставила той возможность рассказывать обо всем в свободном порядке.

С исключительной открытостью Ирис рассказала о сексуальном насилии, которому она подвергалась с тринадцати до восемнадцати лет. Это невозможно было слушать без возмущения. Проповедник, насиловавший ее, был уважаемым человеком.

– Никогда молельный дом не был так полон прихожан, как в те дни, когда он проповедовал, – сказала она. – Он был очень харизматичен, люди обожали его, особенно девочки и женщины.

– Вы думаете, он…

– Я была не единственной, – перебила она.

После того как Ирис предала огласке свою историю, к ней обратились несколько женщин, переживших то же самое. Но они были настолько подавлены стыдом, что не осмеливались рассказать об этом кому-нибудь. Кроме того, многие вышли замуж, родили детей, все еще активно участвовали в христианской жизни и до смерти боялись, что кто-нибудь о чем-нибудь узнает. Они испытывали одновременно ответственность и вину.

Она покачала головой:

– Именно поэтому это так трудно. Стыд. Чувство вины.

– Но это ведь его ответственность, а не ваша. Вы были ребенком, а он – взрослым мужчиной, – возразила Кайса.

– Да, но мое тело реагировало на то, что он делал со мной, это чувство… сексуального желания, это и было таким трудным. Все это грязное и греховное.

Ирис рассказала, что в конце концов она заболела психически. – Я мылась по несколько раз на дню, пытаясь смыть с себя грязь, я ощущала ее словно оболочку на коже. Я терлась до крови и начала резать себя. Кончилось все моей неудавшейся попыткой совершить самоубийство.

– А как же ваши родители – вы не рассказали им?

– Нет, я не смела. Ведь тогда они бы узнали, что делала я. К тому же они его уважали. Он говорил, что они не поверят мне, угрожал мне, что хуже всего придется маме и папе, если я расскажу кому-нибудь. Еще он говорил, что во мне поселился дьявол и соблазнял меня и это я виновата. Он заставлял меня становиться на колени и молиться вместе с ним, просить прощения за то, что я делала.

Ее голос оборвался, и она спрятала лицо в ладонях.

Кайса подождала, пока она возьмет себя в руки, и спросила, что явилось причиной тому, что Ирис все-таки обнародовала свою историю.

Когда Ирис было восемнадцать, ее положили в психиатрическое отделение больницы в Олесунне. Там она познакомилась с психиатром, которому удалось понять, что скрывается за ее страданием, хотя для того, чтобы открыться и рассказать ему все, потребовалось много времени.

– Но и сейчас, когда я говорю об этом, мне стыдно. И так будет всегда.

– Но за что вам должно быть стыдно сейчас, вы же…

Ирис перебила ее:

– Потому что моему телу нравилось то, что он со мной делал. – Она в упор посмотрела на Кайсу. – Понимаете? – Она опустила глаза. – Но ответственность за это я больше не чувствую. Только… только этот проклятый стыд.

– В конце концов, вы все рассказали кому-то?

– Да, на одной из встреч в молельном доме я взошла на кафедру проповедника и все рассказала. Поднялся ужасный шум, и люди встали и ушли. Он тоже ушел. И мои родители ушли.

– Вы заявили на него в полицию?

– Нет, меня уговорили не делать этого. К тому же у меня не было никаких доказательств и стоял штамп о том, что я психически нестабильна.

– Какие у вас сейчас отношения с родителями?

– Я мало общаюсь с ними, – ответила она, не желая углубляться.

Пошел дождь, сначала отдельные капли, но вдруг разверзлись хляби небесные, и люди за окном кафе побежали, надевая капюшоны на голову и доставая зонтики. Некоторые искали укрытие под козырьком обувного магазина на другой стороне улицы.

– Вы хорошо знали Сиссель? – спросила Кайса.

Ирис Хуле ответила на вопрос не сразу.

– Есть причина, почему я рассказываю вам все это. Я познакомилась с Сиссель, когда ей было около двенадцати лет, она тогда переехала в Олесунн. Она была на несколько лет младше меня, а я активно принимала участие в работе с детьми в молельном доме, устраивала различные мероприятия, экскурсии и летние лагеря.

Кайса знала только то, что Сиссель жила в Олесунне до того, как ее семья переехала в Лусвику, но не знала, что она жила еще где-то прежде.

– Сиссель приехала в Олесунн приемным ребенком, – сказала Ирис.

– Грета и Педер Воге не ее биологические родители? – удивленно спросила Кайса.

– Нет, вы разве не знали об этом?

– Нет. Я думаю, никто в Лусвике об этом не знает. По крайней мере, никто не упоминал об этом. Вы что-нибудь знаете о ее прошлом?

– Нет, я знаю очень мало. Она не рассказывала, откуда она родом и ничего о своей семье, хотя мне было любопытно и я много раз спрашивала ее. Только однажды она кое-что сказала. У меня был младший брат, я брала его с собой в молельный дом. Она как-то раз попросила дать подержать его, и вдруг, совершенно неожиданно, сидя с ним на коленях, заплакала. Я попыталась успокоить ее, спросила, почему она плачет. И тогда она сказала: «Я скучаю по своему братику». Но на этом все, большего она не хотела говорить.

– Значит, у нее был брат, – задумчиво констатировала Кайса.

– Кстати, сначала она жила у другой семейной пары. У них не было своих детей, но потом им удалось родить мальчика, у которого случилась родовая травма, и они были не в силах заботиться об обоих детях. – Ирис снова посмотрела на Кайсу взглядом, полным глубокой печали. Она перевела дух и сказала: – Педер Воге – это проповедник, насиловавший меня.

Кайса ошарашенно уставилась на нее.

– Почему я и решила с вами встретиться, – сказала Ирис. – Поэтому я рассказываю вам все это. Чтобы вам стало понятно.

– Вы думаете, что он и Сиссель насиловал?

– Я совершенно уверена в этом.

– Откуда приехала Сиссель?

– Не знаю, но, во всяком случае, она говорила на румсдальском диалекте.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Солнце осветило мокрую брусчатку пешеходной улицы.

Ирис подозвала официанта.

– Мне пора бежать, но если вас интересует что-то еще – звоните. Кстати, я знаю ту семью, где Сиссель жила изначально. Могу позвонить ее приемной матери и спросить, знает ли она что-нибудь о ее прошлом, если хотите.

– Было бы хорошо, – сказала Кайса. – Не могли бы спросить, могу ли я поговорить с ней?

Ирис пообещала сделать это.

Они попрощались у выхода, и Кайса проводила ее взглядом. Хрупкое создание с огромным багажом за плечами.

Брат Сиссель. «Что с ним стало?» – подумала она.

Кайса прошла вниз к гавани, чтобы сесть на катер через фьорд. До отправления оставалось двадцать минут, и она решила забежать в рыбный магазинчик и купить клипфиск[13]. На выходных она собиралась приготовить бакалао[14]. Еще она купила немного вяленой рыбы кусочками и прошла по краю пристани к причалу. Там она присела на один из столбов, к которому обычно пришвартовываются суда, и стала жевать вяленую рыбу.

Этот вкус навеял ей воспоминания об отце. Он умер, когда Кайса была подростком, через несколько лет после их переезда из Лусвики в Аскер, откуда родом была мама. Он обычно развешивал вяленую рыбу сушиться в сарае, а когда она высыхала, клал ее на старый чурбан и стучал по ней обухом топора, чтобы рыба расщепилась и было легче снять кожу.

Как же ей повезло, у нее было такое благополучное детство, оставившее только светлые воспоминания.

Каким же было детство Сиссель? Теперь картина ее жизни вырисовывалась яснее, и она было совершенно иной, чем Кайса представляла себе ее раньше.

Между островами Гудёя и Валерёя, прямо над равнинным островом Гиске, она увидела темные тучи, идущие с моря. Поднялся ветер, на волнах появились пенистые гребни, и они стали плескаться о пристань. Увидев приближающийся катер, она встала и поспешила к причалу.

Кайса села у окна с правого борта, чтобы смотреть на открытое море. Когда катер чуть отплыл, она позвонила своему бывшему мужу Акселю.

Полиция прибегала к помощи Акселя как психолога-аналитика во многих делах, и они много раз сотрудничали с Карстеном. Акселю трудно было принять их отношения с Карстеном, он долго не терял надежду спасти их с Кайсой брак. Но когда Карстен был ранен и было неизвестно, выживет ли он, Аксель смирился. После этого их ранее накаленные отношения успокоились и они хорошо общались по поводу детей.

На самом деле она позвонила, чтобы обсудить, когда Теа и Андерс смогут приехать к нему на Рождество, так как в этом году они должны провести его у папы. И когда он ответил, ее мысли по-прежнему были о Сиссель.

– Как называется диагноз людей, перестающих разговаривать? – спросила она.

– Мутизм, – ответил он. – То есть, как правило, речь идет о частичном мутизме. Почему ты спрашиваешь?

Кайса ответила, что это в связи с жертвой убийства в Лусвике.

– И как развивается такой частичный мутизм?

Аксель рассказал, что человек не может разговаривать в определенных ситуациях из-за переживания социального страха. – Жертвы частичного мутизма обычно испытывают проблему с общением и в обсуждении чувств. Если больной не получает лечения, обычно он перестает быть уверен в себе, и может развиться депрессия.

– Откуда он появляется?

– Прежде всего это касается детей и может возникнуть, когда ребенок переживает изменения окружающей его среды в худшую сторону. Это может быть связано с плохими отношениями в семье, нехваткой внимания, а также с физическим и сексуальным насилием.

– Но почему мутизм ограничивает способность говорить?

– Это дает им ощущение контроля. Они сами решают, когда говорить, а молчание – способ передать свою боль, защититься и установить границы. Для некоторых это превращается в постоянный страх общества, накладывающий отпечаток на всю жизнь.

– И причиной этого может быть сексуальное насилие или подобные травмирующие действия?

– Да, обычно это и провоцирует сильнейший страх, – пояснил Аксель. – Я так понимаю, ты набрела на след хорошей истории.

Кайса подтвердила, что работает над большой статьей о Сиссель.

– Но это трудно, так как никто в Лусвике практически не знал ее.

– Может быть, ты могла быть найти кого-то, кто знал ее еще ребенком?

Кайса рассказала о разговоре с Ирис Хуле.

– Ого, – отреагировал Аксель. – Это может объяснять ее частичный мутизм.

– Да.

– А ты знаешь, что случилось с ней до того, как она приехала в Олесунн?

– Нет.

– Сможешь узнать что-нибудь о том времени, выяснить, что произошло с ее семьей, братом и биологическими родителями?

– Возможно, стоит попробовать, по крайней мере.

Они обсудили различные мелочи касательно рождественских каникул детей и положили трубки.

Большой рыболовный бот прошел навстречу всего в нескольких метрах от катера. Кайса попыталась разглядеть его название, но не успела. На носу было написано М-110-ВЁ. М – это Мёре, ВЁ – Вестёй. Может, это Веставинд из Лусвики, похож.

Травма. Мутизм. Был ли он селективным, разговаривала ли Сиссель дома или молчала все время?

Аксель сказал, насилие провоцирует сильнейший страх.

Подруга Сиссель ее первых лет в Лусвике упоминала о синяках. Что может провоцировать страх сильнее, чем когда тебя избивает и насилует приемный отец?

Когда Кайса сошла с катера, у нее зазвонил телефон.

– Здравствуйте, это Бьёрг Готтен, – раздался женский голос.

Кайса не знала этого имени.

– Мы знакомы? – вопросительно сказала она.

– Я была приемной матерью Сиссель, – ответила та. – Когда она приехала в Олесунн.

Очевидно, Ирис Хуле связалась с ней сразу же. Кайса пошла к парковке и села в машину, слушая Бьёрг, не включая двигатель.

Бьёрг Готтен с мужем были бездетны много лет перед тем, как к ним попала Сиссель. Ей было двенадцать лет. Они решили, что раз не могут стать родителями сами, то станут приемными родителями и отдадут все свои силы ребенку, которому требуется особая опека.

– Мы с первого дня относились к ней как к собственной дочери, мы очень полюбили ее.

Педер Воге был очень уважаемым проповедником, и Бьёрг с мужем посылали Сиссель к нему на беседы в попытке помочь ей справиться с тем, что она пережила. На ее долю выпало много страданий, и он был для нее наставником по вере и психологом. К тому же он был известен своими исцеляющими способностями. Но когда у Бьёрг с мужем родился ребенок с тяжелой родовой травмой, они больше были не в состоянии заботиться о ней.

– Сиссель требовалось много времени и внимания, так как она была не в порядке. Мы считали, что она попадает в лучшие руки, когда Грета и Педер Воге взяли на себя роль приемных родителей. Со временем они удочерили ее. История Ирис стала известна только спустя почти два года, как Сиссель переехала к Грете и Педеру. При одной только мысли об этом мне становится дурно, – сказала Бьёрг Готтен.

– Вы верите Ирис?

– Да, она бы никогда не стала необоснованно выдвигать такие серьезные обвинения. К тому же это многое объясняет. Сиссель всегда была такой… странной, что ли, дрожала перед теми визитами к Педеру. Я думала, это потому, что они разговаривали о том, что она пережила в своей семье.

– Но обвинения против Педера Воге не возымели для него никаких последствий?

– Ну… в некотором смысле возымели. Конечно, в полицию никто не обратился, но семье Воге пришлось переехать из Олесунна. Он потерял свое место. Правда, на некоторое время.

– Он получил его обратно?

– Он обладал харизмой и умел пробуждать религиозные чувства в людях. Его очень любили. Довольно быстро он вернулся к работе, но жить остался в Лусвике.

– А как же Сиссель, вы не подумали о ней?

Эта история очень тронула Кайсу, и она не заметила, что ее вопрос прозвучит обвинительно.

– Конечно, думала, – сказала Бьёрг Готтен. По голосу было слышно, что она сдерживала плач – Я очень любила ее, она была чудесным ребенком, хоть и растить ее было непросто. Она часто приходила к нам в гости после переезда к Педеру и Грете, но постепенно визиты прекратились. А что я могла сделать? Дело замяли, а у меня было достаточно много забот после рождения ребенка с несколькими инвалидностями.

– Вы сказали, что Сиссель перенесла много страданий. Что именно?

– Перед тем как оказаться у нас, она жила в детском доме, а туда она попала из семьи, где отец избивал мать. И в конце концов это плохо закончилось. Когда приехала полиция, и мать и отец были мертвы.

– Он убил мать и потом совершил самоубийство?

– Да, но нам сообщили так мало информации, только чтобы можно было понять, почему она была такая робкая и постоянно пребывала в страхе, словно в ожидании катастрофы.

– Вы знаете, откуда она родом?

– Нет, но мы забрали ее в Молде, из детского приюта под названием «Бустад Горд».

– Ирис сказала мне, что у Сиссель был брат.

– Да, я никогда не забуду, как мы забирали ее. Полиции пришлось разлучить их, применив чистую силу. Это было как ножом по сердцу. Мы спросили, нельзя ли оставить их вместе, мы готовы были заботиться об обоих, но там сказали, что это будет слишком трудно для нас.

– Почему так?

– Этого я не знаю. Мне показалось – но утверждать этого я не могу, – что брат не очень хорошо справлялся с жизнью, и поэтому для Сиссель было лучше не общаться с ним.

«Вестник Румсдала», 24 октября 1991 года:

ЖИТЕЛИ ОНДАЛЬСНЕСА ПОТРЯСЕНЫ СЕМЕЙНОЙ ТРАГЕДИЕЙ

Вчера в 21:30 в полицию сообщили об убийстве и самоубийстве, которые потрясли местное население в Ондальснесе. Семейную пару обнаружили мертвой в одном из домов деревни. Подозревают убийство и самоубийство. О двоих малолетних детях, бывших на месте происшествия, позаботится Организация по охране детства. Полиция ведет расследование, но все указывает на то, что трагедия – результат семейного насилия со смертельным исходом, сообщил «Вестнику Румсдала» инспектор полиции Стейнар Хауген.

На часах было почти половина восьмого утра, на следующий день после встречи Кайсы с Ирис Хуле в Олесунне. Она поставила будильник на раннее утро, чтобы поработать, пока остальные домочадцы еще спят. Встреча с Ирис Хуле и разговор с приемной матерью Сиссель дали ей ценную информацию. Сиссель говорила на румсдальском диалекте, переехала из Молде в Олесунн в девяносто втором году, через год после смерти родителей. По дороге домой из Олесунна Кайса позвонила в «Вестник Румсдала» и спросила, есть ли статьи о семейных трагедиях в их местности за тот год, когда Сиссель с братом попали в детский приют в Молде. Теперь во входящих письмах лежала та самая статья, любезно предоставленная сотрудницей архива.

Кайса посмотрела на экран и сразу же поняла, что нашла дело о семье Сиссель. Свидетельницей чего была Сиссель, видела ли она, как отец избил мать до смерти и покончил с собой? Неудивительно, что она была «робкой и постоянно боялась», как сказала Бьёрг Готтен.

Кайса отыскала номер телефона полицейского, которого цитировали в этой статье. Сейчас Стейнар Хауген был уже на пенсии, но он помнил то дело.

– Это было ужасно, – сказал он. – Бедный ребенок.

– Вы не помните, имя одного ребенка, девочки, было не Сиссель?

– Нет, их имен я не помню, но их было двое, девочка и мальчик. У девочки был шрам на лице.

– Точно! Вы, возможно, знаете, откуда он появился?

– Нет, но могу предположить, если бы меня спросили, что он похож на довольно свежий след от ожога.

– Насилие?

– Отец был тираном. Но это выяснилось позже. Мы никогда не получали никаких заявлений о шуме или беспорядках, как часто бывает в таких делах. Но мы потом поговорили с людьми, оказалось, что вся улица была в курсе происходящего.

– И никто не забил тревогу.

– Увы. Многие испытывали угрызения совести после той трагедии. Помню свой разговор с одной соседкой. Она винила себя за то, что не сообщила в Организацию по охране детства. Но так часто бывает, мы боимся вмешиваться, боимся, что это будет неприятно. А в этом случае, думаю, соседка еще и боялась отца, у него был жуткий характер, а она – беспомощный инвалид в коляске.

– Происшествие охарактеризовали как семейную трагедию, что отец, вероятно, покончил с собой после того, как убил жену.

– Ну-у-у, – Стейнар Хауген замялся. Казалось, он не хочет говорить больше, и все же продолжил: – Ну, это было очень давно, думаю, не страшно, если я расскажу. – Снова повисла тишина в трубке, и он договорил: – Его зарезали. После того как он убил жену ударом по голове.

– Вы хотите сказать… что кто-то другой…

– Да.

– Но кто?

– Мы нашли отпечатки пальцев обоих детей на ноже. Вообще это было неважно, ведь они оба были слишком маленькие, чтобы нести наказание.

– Но что они сказали?

– Ничего.

– Сколько им было лет?

– М-м, девочке лет десять-одиннадцать. Мальчику семь-восемь, если я правильно помню.

– И кто-то из них заколол отца ножом.

– Это единственно возможное объяснение, поскольку никого другого в доме не было. У отца в крови было обнаружено достаточно высокое промилле. Его убили несколькими ударами ножа в живот.

– Как звали брата, как их фамилия?

– Боюсь, этого я не помню, слишком много прошло времени.

Кайса поблагодарила Хаугена за разговор и осталась сидеть, обдумывая свои записи. Кто из детей лишил отца жизни? Они сделали это вместе или это сделал один из них, а второй оказался достаточно находчивым и оставил свои отпечатки пальцев на ноже, чтобы никто не узнал, кто из них убил отца?

– Прочти это, – сказала Кайса, подтолкнув свой ноутбук на другую сторону стола, когда Карстен вошел на кухню.

Он сделал себе бутерброд и стал читать, пока ел.

– Ты знаком с этим делом? – спросила Кайса.

– Нет, а должен?

– Один из детей, упомянутых в статье, – это Сиссель.

– Что?

– Ее удочерили. Педер и Грета Воге не были ее биологическими родителями, – сказала она и пересказала ему свой разговор с полицейским на пенсии.

– Почему ты раньше об этом не сказала? – раздраженно спросил Карстен.

– Дорогой мой, у вас там целый отряд следователей, и я не знаю, что вы знаете, а что нет. К тому же я сама только что выяснила это.

Она не говорила с Карстеном после своего возвращения из Олесунна, он был в офисе и пришел уже после того, как она легла. И теперь она рассказала ему о встрече с Ирис Хуле и разговоре с Бьёрг Готтен.

– Она заявила на Педера Воге? – спросил Карстен.

– Нет, ее убедили не делать этого, все решили в своем кругу. – Кайса решительно подалась вперед. – Но у Сиссель был брат, с которым ее разлучили через год, проведенный в приюте в Молде.

– Интересно. А этой Ирис Хуле можно доверять, как считаешь?

– Да. Педер Воге был насильником, и он насиловал Сиссель. Я совершенно убеждена в этом.

Когда Карстен с детьми оказались за дверью, Кайса позвонила в детский приют в Молде и попала на любезного мужчину, сообщившего, что приют закрыли. «Бустад Горд» теперь стал отделением Организации по охране детства. Сам он работает там всего год и ничего не знает о приюте. Но он пообещал навести справки. Через полчаса он перезвонил и сообщил Кайсе имя женщины, которая руководила организацией, когда она была приютом.

Хильде Кьерсем ответила осторожным и вопросительным «алло». Кайса представилась и сообщила, по какому поводу звонит.

– Сиссель? – спросила она. – Нет… их было так много, некоторые жили в приюте совсем короткий период. Я проработала там двадцать пять лет. Дети все время приезжали и уезжали.

– У нее на лице был шрам в форме сердца, и она прожила в том приюте около года, с девяносто первого по девяносто второй.

– А, та с сердечком. Бедный ребенок.

– Какой она была?

– Тихой. Почти не разговаривала. Но она хорошо общалась с братом. С ним было нелегко справиться. На самом деле только ей это и удавалось. Он был несносным мальчиком.

– Правда?

– У него был совершенно неуправляемый темперамент, срывался на всех по самым мелочам, не мог вообще себя контролировать. Но они с Сиссель были очень близки.

– Как его звали?

– Да, как же его звали… Нет, не помню.

– Их фамилию тоже не помните?

– Увы.

– Может быть, кто-то еще сможет рассказать мне о них? Например, как продвигалось их лечение?

– В то время этого практически не было. Но был один молодой врач… Я видела его по телевизору, он специалист в… каком-то… лечении травм, так, кажется, это называется?

– Вы помните, как его звали?

– Да, он из Молде. Поэтому я его запомнила. Лео Фаннестранд. Поговорите с ним. Может, он расскажет больше.

Кайса взглянула на часы. Ежедневный бриф полиции с прессой начнется через полчаса. Она позвонит Фаннестранду позже.

Она не думала, что полиция сообщит что-то новое. Вчера они, наконец, выступили с заявлением, что Юханнес не был убийцей. Они долго тянули с этим. Сегодняшние газеты пестрели заголовками о том, что полиция промахнулась, и рассуждениями о том, достаточно ли компетентна полиция Вестёя, чтобы справиться с делом об исчезновении. На первой странице «ВГ» была фотография уставшего участкового, держащегося за лоб, с заголовком: «Ошибся». В статье Эггесбё спрашивали, можно ли было избежать исчезновения Туне, если бы они не тормозили охоту на убийцу Сиссель. В «Суннмёрспостен» была похожая статья, но с более удачным снимком Эггесбё и более симпатичным заголовком: «Новая охота на убийцу».

Ее написал один из коллег Кайсы. Это она попросила отдать эту статью другому журналисту, оправдываясь тем, что ее источники засохнут, если она разругается с Эггесбё, и тогда статья о Сиссель Воге может пойти насмарку. Эггесбё отказался ответить на ее вопрос о Шпице и слухах, ходивших в деревне, что нескольких подростков вызывали на длительные допросы.

Завязывая шнурки, Кайса подумала о том, что сказал Аксель. Есть ли еще кто-нибудь, кто знал Сиссель, кроме тех, с кем она уже говорила? Нет, она не могла это даже представить себе. Хотя нет! Ноты! Те, что она видела на ее пианино. На них было написано: «Удачи! С наилучшими пожеланиями, Г» – или «Е», она не была уверена в том, какая это буква.

И тут ее осенило. Г – это Гисле.

Гисле Квамме… Учитель музыки?

– Мы получили результат анализа крови Шпица.

Уле-Якоб обвел взглядом собравшихся в переговорной. По его лицу было видно, что он не получил того ответа, на который надеялся.

– ДНК остатков кожи под ногтями Сиссель принадлежит не Шпицу, а отпечатки пальцев на ручке двери и дверном звонке – его.

Казалось, что от этой новости мешки под глазами Эггесбё еще больше набрякли.

– Это сходится с его показаниями, – сказал Карстен.

Он не был удивлен. Они обыскали жилье Шпица и не нашли ничего, что можно было бы связать с исчезновением Туне, а в день убийства отца Сиссель он был вместе с коллегами-художниками.

Мальчики, с которыми встречались одноклассницы Туне, дали те же показания, что и девочки. Все четверо были совершенно раздавлены. Карстен был уверен, что они бы рассказали, если бы Туне была мертва и им пришлось спрятать ее тело.

– Значит, возвращаемся к первоначальной версии, – сказал он. – Туне знала что-то об убийстве Сиссель.

С изможденными от недосыпа лицами все присутствующие сидели молча, думая об одном и том же: «Кто-то забрал ее. Что он сделал с ней?» Они пытались представить, что могла пережить молодая девушка. Или переживает. Прямо сейчас. Пока они тут сидят. Отчаяние и уныние как зловонный запах заполнили комнату. Найти ее, положить всему конец – их обязанность и долг. «Уже слишком поздно?» – читалось на их лицах. – Она жива? Она умрет, потому что мы не найдем ее?»

Последние двое суток они работали по двум новым направлениям не покладая рук. К тому же они снова прошлись по всему материалу дела, проверили, не упустили ли что-то. Еще раз поговорили со свидетелями, с несколькими получателями писем от Сиссель, включая родителей Туне. Даг Рисе рассказал, что письмо, которое он получил, касалось нового цвета краски на молельном доме: Сиссель он очень не понравился. И Бенте, и Даг подтвердили, что у них были «некоторые проблемки» в браке, когда им указали на записи наблюдений Сиссель о ссорах пары.

«Моя задача – вытащить их из уныния, – подумал Карстен. – И я сделаю это».

– Окей, – сказал он, потирая руки. – Признаем, мы откатились назад в расследовании, но такая уж у нас работа. Когда убили Педера Воге, вы говорили с начальником главного офиса той миссионерской организации, в которой тот работал в Олесунне. Но вы не получили никаких сведений о том, что ему предъявляли обвинения в сексуальном насилии?

– Нет, – ошеломленно ответил Эвен Рунде.

– С кем именно ты говорил?

– С окружным секретарем или кем-то таким.

– Он молодой?

– Да. Он проработал там семь лет и довольно хорошо знал Педера Воге, – ответил он.

– Недостаточно хорошо, – отрезал Карстен и пересказал им свой разговор с Кайсой и то, что она выяснила. – Итак, Сиссель была приемным ребенком. И у нее был брат.

Воцарилось гробовое молчание.

Наконец слово взял Эггесбё:

– У нас нет никакой информации об этом. Естественно, мы проверили прошлое Педера, когда он был убит. Никто из тех, с кем мы общались, ничего не упоминал об обвинениях в изнасиловании или о том, что Сиссель была приемным ребенком. В тех данных о ее прошлом, что мы собрали, также ничего нет об этом.

В записи актов гражданского состояния Педер и Грета Воге были указаны как родители Сиссель. Данные об удочерении там отсутствуют. Кроме того, они проверили данные по разведочной программе «Индика», которая совершает поиск по различным системам, по спискам судимых, гражданским регистрам, спискам штрафников и в полицейской базе, но ничего не нашли.

– Женщина, утверждающая, что ее насиловал Педер Воге, не заявила на него, так что вполне естественно, что в регистрах ничего нет, – сказал Карстен. – Но кто-то знал, что Педер Воге был насильником. И кто-то отомстил. – Он подошел к доске и написал брат с двумя большими знаками вопроса. – Мы должны найти его.

– Нам придется обратиться в суд по имущественному праву, чтобы получить доступ к документам об удочерении, – сказал Эггесбё.

– Хорошо, – решительно произнес Карстен. – Но это займет время. Свяжемся с полицией Молде. Имя ее брата должно быть в документах по делу о смерти родителей. Еще проверим, не был ли усыновлен кто-то из мужчин из наших материалов следствия. Брату Сиссель сегодня должно быть около тридцати лет. – Карстен показывал на каждого сотрудника, раздавая всем задания. – Я вижу, что вы устали. Многие из вас почти не спали за последние сутки. Но подумайте о Туне, она еще где-то там. Найти ее – наша работа.

– Есть что-то подозрительное в ее учителе музыки, – задумчиво сказал Лауритсен.

Карстену новый следователь казался симпатичным. Ему нравился его ход мысли, хоть он и не приводил к новым версиям, которые могли бы продвинуть их дальше. Во всяком случае, Лауритсен пытался. Это его первое крупное расследование, и он очень хотел внести свой вклад. По виду Эггесбё Карстен понял, что Лауритсен проделал хорошую работу в поисковой операции. Иногда он тратил слишком много времени на простые задачи, но это можно простить, он еще неопытный. Часто он задумчиво сидел с глубокой морщиной на лбу, из-за которой выглядел очень встревоженным. Было очевидно, что дело глубоко его затронуло. Он был первым, кто заговорил о расизме, когда они пошли по следу травли. Может быть, у него был личный опыт.

– Что там с Гисле Квамме? – спросил Карстен.

– Его диалоги в «Скайпе», то, как он выражается, словно он одного возраста с ней, а не взрослый мужчина… Есть в нем что-то льстивое. Я точно не знаю… что-то тут неладно.

– Такой настрой мне нравится. – Карстен подбадривающе кивнул. – Именно это мы называем интуицией. Но часто бывает, что наш мозг регистрирует что-то, а мы об этом не задумываемся. Мы что-то видим, но не совсем осознаем. Взгляни на эти диалоги в «Скайпе» еще разок.

Когда все вышли из комнаты, Карстен остался стоять и смотреть на доски с обзором дел Туне и убийств. От фотографии Туне вела линия к краю одной доски и продолжалась на второй, прямо до фотографии Сиссель. Вдоль линии было написано соседи. Имена родителей Туне, Даг и Бенте Рисе, были указаны рядом с ее фото, от них шла линия к Сиссель, и было написано наблюдение?

Он разглядывал фотографии, имена и линии.

Жертва изНАсилования. НАсильник. НАблюдение.

Он быстро потер пальцем лоб, словно физически пытался заставить новые мысли прийти в голову.

Это не помогло.

Может, это на самом деле просто случайности и эти дела не имеют между собой ничего общего?

Он подошел к окну и стал смотреть на мягкий мерцающий декабрьский свет над фьордом. Витрины магазинов были украшены к Рождеству, звезды на окнах, кустики с маленькими фонариками у входных дверей, над улицами простирались яркие гирлянды. Мужчина его возраста шел по улице мимо большой елки посреди площади. На груди в рюкзаке у него был маленький ребенок, отец держал ребенка за спину обеими руками, как бы защищая его. Он обменялся парой слов с продавцом елок и начал обходить ряды в поисках той, что понравится.

Они имели право подать заявку на выделение средств, чтобы провести тест на ДНК всех мужчин, участвующих в следствии, и сравнить его с ДНК остатков кожи под ногтями Сиссель. Но это будет стоить немалых сумм и потребует больших ресурсов. Получат ли они дополнительные средства на это? Едва ли. Слишком затратно и малообоснованно.

«Именно это у меня хорошо получается – идти в гору и искать новые повороты», – думал он, следя взглядом за отцом с малышом. Тот ходил медленно, вытаскивая елку за елкой, и явно никуда не спешил. Он наслаждается этим, подумал Карстен. Это для отца самое большое счастье в жизни, он, наверное, в декрете, хорошие деньки.

Сам Карстен упустил многое из первого года жизни Юнаса. Он почувствовал угрызения совести. Карстен даже не представлял, какую огромную радость он будет чувствовать каждый день, забирая сына из сада. Это дало ему новые силы. Он наполнялся оптимизмом, когда сын бежал к нему, выкрикивая «Папа!», только завидев его.

«Сохранилось ли у меня еще то качество, которое необходимо, чтобы раскрыть эти дела? – подумал он, сделав глубокий вдох. Повел плечами и покрутил шеей. – Жива ли еще Туне? – Он медленно выдохнул. – Я должен быть терпелив и методичен, не позволять стрессу овладевать мной. Мы найдем ее».

Но время шло. И возможно, уже слишком поздно.

Ощущение, что чего-то не хватает, наполнило его глубоким беспокойством.

Два убийства, одно похищение. Один, два или три преступника?

У него перед глазами предстала картина. Как падают костяшки в домино. Первая – убийство Педера Воге, вторая – Сиссель, третья – Туне.

Кто еще был костяшкой в длинной цепочке событий, оказавшей воздействие на другие? Он вгляделся в слово брат на доске. Был ли он той недостающей костяшкой?

Кайса пекла рождественские кексы с цукатами и изюмом. Рецепт она нашла в одной из старых рукописных книжек с рецептами своей тети. Раньше она его никогда не готовила, даже не ела больше двадцати лет, и теперь с нетерпением ждала, как ребенок, когда сможет съесть теплые кусочки со сливочным маслом и коричневым сыром.

Он вылила тесто из миски, разделив его на два кекса, и выложила их на противень. Затем поставила в духовку и нашла номер того врача из детского дома. Лео Фаннестранд.

Фаннестранд оказался на конференции врачей в Барселоне. Когда позвонила Кайса, он осматривал достопримечательности и стоял в очереди на вход в самую популярную в городе – Саграда Фамилиа, Святое Семейство. Собор начал строиться по проекту Антонио Гауди, но не был закончен и по сей день.

Он ответил нетерпеливым голосом и прервал Кайсу, когда она представилась журналистом. По голосу он показался нервным и попросил ее перезвонить на следующий день, когда он вернется в Норвегию.

– Сиссель, девочка со шрамом в форме сердца на лице, убита, – поспешила сказать Кайса.

В трубке наступила тишина, прежде чем он сказал:

– Что вы сказали?

Когда Кайса повторила, раздался удрученный вздох.

– Чего же вы хотите?

– Вы помните ее по «Бустад Горд»? – спросила Кайса.

– Да.

Кайса рассказала, что случилось.

– Я обязан хранить врачебную тайну, – кратко сказал он.

Кайса попыталась обобщить, сказав, что ей вообще интересно узнать о насилии в семьях. Она немного подмазала ему, чтобы все выглядело так, словно она с его помощью продвинется в работе, польстив ему тем, что он один из крупнейших экспертов в Норвегии по этой теме. Ей очень важно поговорить именно с ним. Сможет ли он встретиться с ней?

– Только если вы не охотитесь за чем-то поверхностным, как заголовок таблоида, то возможно. Я могу… – Слова исчезли в шуме автобуса, проехавшего мимо него, но она успела записать его адрес электронной почты, на который он попросил ее отправить письмо. – А сейчас мне пора, подошла моя очередь.

– Брат… – начала она, но Фаннестранд уже повесил трубку.

Когда она попыталась перезвонить, он не ответил.

Кайса съездила в Воген и купила лекарство от астмы для Андерса. Оно у него закончилось, а ему нужно принимать его перед тренировкой по футболу. Вернувшись в Лусвику, она неожиданно решила свернуть и оказалась перед огромным домом Бенте и Дага Рисе. Выходя из машины, она взглянула наверх в окна, заметила, что «Фольксваген Гольф» стоит в гараже, а большого «БМВ» Дага не было. Кайса позвонила в дверь и, пока ждала, рассматривала вход в дом. Крыльцо освещалось фонарями под крышей, опорой для которых служили две колонны. Перед колоннами стояли два больших вазона с вечнозелеными кустарниками, украшенными рождественскими гирляндами. Дверь двустворчатая с окошками в мелкую клеточку. Вход был красивым, но чересчур помпезным, как и весь остальной покрашенный в белый цвет дом. На доме было несколько крупных «свидетельств благополучия» – характерных выступов на крыше, а эркеры были и в гостиной, и в кухне.

– Привет, Кайса, это ты? – удивленно спросила Бенте.

– Я только хотела забежать и узнать, как у вас дела.

– Заходи.

Кайсе показалось, что Бенте не очень хотела этого, но не стала отказываться от приглашения.

Кайса и Бенте уселись за большой островок в центре кухни. Все было как и раньше, убранная, сияющая чистотой кухня, начищенные до блеска столешницы, нигде ни тени беспорядка. Словно жизнь никак не изменилась.

Но что-то все-таки изменилось, а что именно, Кайса пока не могла понять.

Кайса изучала ее лицо, пока Бенте говорила о том, как тихо стало в доме, как она вздрагивает каждый раз, когда звонят в дверь или пищит телефон. А вдруг это сообщение, что полиция нашла Туне? Бенте ждала и надеялась, что произойдет чудо: Туне найдут, она будет обессилена, но жива, не ранена, «самые худшие опасения» не подтвердятся.

Она неплохо держится, подумала Кайса. Но все же она другая, чем когда мы говорили с ней в последний раз. Может быть, потому, что Дага тут нет? И все-таки нет, дело в ней самой. Ее настрой несколько переменился.

– Что-то случилось? – спросила Кайса, изучающе посмотрев на Бенте.

– Случилось? В каком… смысле? – ответила она отрывисто, беспокойно заерзав на стуле.

– Мне просто показалось, что…

– Нет, – перебила Бенте. – Ничего не случилось. К сожалению.

Она на мгновение встретилась взглядом с Кайсой и передвинула два подсвечника для плавающих свечей «Коста Бода».

Бенте Рисе закрыла за Кайсой дверь, прошла несколько шагов к лестнице, села на ступеньку и уткнула лицо в ладони. Она не издавала ни звука, только судорожное подергивание плеч выдавало, что она плачет.

Два дня назад Даг получил письмо. Без марки. Обычно Бенте забирала почту, и она сразу позвонила ему. Он не хотел, чтобы она открывала письма, адресованные ему.

Он тут же приехал домой.

Там была фотография Туне. Она сидела, держа в руках вчерашний номер «Суннмёрспостен». Определить, где сделан снимок, было невозможно.

– Она жива! – радостно воскликнула Бенте. – Туне жива!

Даг перевернул фото и прочел надпись на обратной стороне, и на секунду на его лице отразилось сомнение.

– Ты не рад? – спросила она.

– Конечно, рад.

– Мы должны связаться с полицией, – сказала Бенте.

Он сделал резкий вдох и сказал:

– Нельзя, тут написано, что мы не должны вмешивать полицию. Жизнь Туне будет в опасности, если мы привлечем ее.

Она хотела взять фотографию у Дага, убедиться, что Туне в порядке, но он отдернул руку.

Бенте была совершенно измотана. Она совсем запуталась. Она думала о других письмах, которые получил Даг. Ни на одном из них также не было марок.

Когда пришло первое из них, в конце мая, Бенте тут же подумала, что оно от Сиссель, и по Дагу она увидела, что содержание ему не понравилось. У него началось то слабое подергивание около глаза, которое случалось, когда он раздражался. Он взял себя в руки и выдавил снисходительную улыбку:

– Ничего важного. Еще одна жалоба на то, чтобы мы поменяли цвет краски на молельном доме.

Бенте хорошо знала его и сразу же увидела, что он лжет.

В ту ночь она лежала без сна и, подождав, пока Даг крепко заснет, встала, пробралась в коридор и нашла конверт во внутреннем кармане его куртки. Письмо было от Сиссель. Там было про грех, вину, признание и прощение. «Ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем» (К римлянам, 6:23).

Зачем Даг сказал, что там было про цвет молельного дома?

Позже он получил еще два письма. Их она не нашла, но подумала, что они тоже от Сиссель. Что она имела в виду под «возмездием за грех»? Какая еще вина?

Бенте скучала по Туне, скучала по возможности прижать ее к себе, погладить по волосам, ощутить ее руки вокруг своей шеи.

«Дитя мое», – беззвучно плакала она целыми днями.

Бенте вошла в их огромный дом, наедине со своими мыслями, ощущая себя как часть обстановки. Декорации Дага. Спросила его: что-нибудь произошло? Он сделал что-нибудь, связался ли он с тем или теми людьми, кто держит Туне в плену.

Он занимается этим. Во всяком случае, она ничем помочь не сможет, сказал он.

Когда она спросила, не лучше ли будет все же сообщить в полицию, он крепко схватил ее за локти, так крепко, что стало больно, и сказал, что она не должна рассказывать про фотографию никому. В его глазах было отчаяние. Она никогда не видела его таким и подумала, что он боится, что Туне убьют, если он совершит ошибку. Но Даг не утешал Бенте, вел себя так, словно исчезновение Туне не касается ее в той же степени, что и его. «Да и что в этом такого необычного? – с горечью подумала она. – Он всегда так относился ко мне».

Хуже всего было то, что ей некому было довериться, не от кого ощутить сочувствие, когда делишься с кем-то своими переживаниями, самыми сокровенными, самыми тяжелыми мыслями. Подруги заходили каждый день, но что они могли сказать ей в утешение? Ничего. И никто не мог развеять ее страх, который парализовал ее морально и физически.

Каждый день она размышляла, не позвонить ли ей Вегарду, ведь между ними установилась совершенно особенная связь, когда он делал плотницкие работы у них дома. Она никогда не болтала и не смеялась так много с мужчиной. Жизнь изменилась, стала светлее и легче в те недели, когда он был там, потому что она почувствовала себя женщиной. Она даже флиртовала с ним, что совершенно на нее не похоже. Как-то она вошла в ванную, когда он работал там, протянула ему чашку кофе, спросила, как идет работа. Он повернулся и оказался всего в полуметре от нее. И вдруг она ощутила почти непреодолимое желание поцеловать его. Она не сделала этого, конечно же, не сделала, но почувствовала, как надоевший, скучный и монотонный мир, в котором она существует, исчезает, когда рядом Вегард.

Иногда они встречались по вечерам на его яхте, просто сидели и болтали. Она не переставала думать о нем каждый день, несмотря на постоянный страх за Туне. Ей должно было быть стыдно, ею завладели греховные мысли и чувства.

Но стыдно ей не было. Ни на йоту.

Фотография Туне дала ей новую надежду, новые силы, но неизвестность терзала ее. Она представляла себе ту фотографию Туне, ее застывший взгляд. Мысль о том, что с ней могли случиться самые ужасные вещи, была невыносимой. И в то же время фотография вселяла в нее надежду. Туне жива.

Кайса смотрела на нее как-то странно, спросила, не случилось ли чего, словно она была провидицей. На мгновение Бенте чуть не поддалась желанию открыться ей. Но она помнила наставление Дага. К тому же муж Кайсы – полицейский, поэтому этого делать нельзя.

Когда Туне вернется, мы заживем новой жизнью, думала Бенте. Без Дага, как надо было сделать уже давно. Бенте ненавидела это бесполезное, выброшенное на ветер существование, все чаще и чаще чувствуя отвращение к Дагу, потому что он вынуждал ее так жить.

В последние годы она думала о том, чтобы уйти от него, но она от него зависима. Ничего не смысля в управлении судоходной компанией, она боялась, что все разрушится, если Дага больше не будет здесь. Но больше всего она боялась того, что он сделает, если она бросит его, ведь ему было что терять – позицию в обществе, деньги, влияние. Все, чего он достиг и имел благодаря браку с ней.

Ее затошнило, когда она вспомнила вчерашний вечер. Когда Даг пришел домой около полуночи, она притворилась спящей, лежала тихо, слушая звуки из ванной, слышала, как он прошаркал в комнату для гостей. Она засекла время, и когда прошло полчаса, встала, осторожно пробралась в коридор и услышала его храп. Боже, как она рада, что ей не нужно ложиться рядом с ним. Она беззвучно вошла в гостевую и взяла его мобильный с ночного столика. Бенте хотела проверить, что он предпринял, с кем говорил.

Даг перевернулся на бок, и ее охватил страх, словно коготь вспорол живот. Она быстро положила телефон на место. Даг моргнул, удивленно посмотрел на нее и откинул одеяло. Бенте заползла в кровать и почувствовала, как ей стало противно, когда он стал гладить ее по спине своими грубыми пальцами и скользнул рукой ей в трусы.

Теперь она решила, что не имеет никакого значения, что ей придется терпеть гнев Дага за то, что она последует своей воле.

Когда Туне вернется, Бенте выдержит все.

Кайса вышла из магазина как раз в тот момент, когда Карстен завернул за угол. Он остановил машину и вышел. Кайса встала на цыпочки и поцеловала его.

– Заберешь Юнаса домой? – спросил он, открывая дверь на заднем сиденье.

– Хорошо, – сказала Кайса. – Я дописала статью в завтрашнюю газету. – Она взяла Юнаса и обняла его. – Тебе понравилось в детском садике?

– О чем статья? Случилось что-то, чего я не знаю? – Карстен слегка улыбнулся.

– Нет, вы, кажется, топчетесь на месте, и народ подавлен и напуган.

Карстен оставил это без комментариев. Вместо этого он спросил:

– Что ты знаешь об учителе фортепьяно Туне, Гисле Квамме?

– Ты к нему сейчас едешь?

Карстен кивнул.

– Туне что-нибудь рассказывала тебе о нем?

Он открыл багажник и вытащил коляску, не прося Кайсу о помощи. Вообще он стал справляться намного лучше, чем раньше, за несколько дней такой большой прогресс, отметила Кайса. Может быть, недостаток подвижности находился в мозгу в той же степени, что и в ногах.

– Думаю, Гисле – главная поддержка для нее, он дает ей уверенность в себе. Однажды Бенте сказала, что не знает, как бы все сложилось у Туне, если бы не он.

– Ладно, я поболтаю с ним.

Карстен сел обратно в машину и помахал ей, начав движение.

– Подожди! – выкрикнула Кайса.

Он остановился и выглянул из окна.

– Я кое-что заметила, когда была в доме Сиссель. – И она рассказала ему, что, возможно, на нотах было написано «С наилучшими пожеланиями, Г». – Но я не уверена, может быть, это «Е».

– Могу я войти с вами?

Гисле Квамме собирался войти к себе домой, когда Карстен припарковался у дома, где тот жил.

– Ээ… а зачем? – спросил Гисле.

– Я просто хотел поговорить с вами, – сказал Карстен и, припадая на костыли, подошел к нему.

– У меня такой беспорядок, мы не можем поговорить здесь?

– Нет, лучше нам войти.

Они вошли в коридор. Площадь квартиры была не больше двадцати пяти квадратных метров. В ней был кухонный уголок, диван, старое кресло, пианино, телевизор и кровать с наполовину задернутым балдахином. В открытую дверь Карстен увидел ванную. Никакого беспорядка не было. Даже кровать аккуратно застелена.

Взгляд Гисле блуждал:

– Хотите кофе?

Карстен покачал головой, и Гисле Квамме кивнул в сторону дивана.

– Это по поводу Туне? – спросил Гисле.

Карстен кивнул.

– Вы… что нашли… что-нибудь… эээ… ее?

– Нет.

Карстен ничего больше не говорил, и молчание возымело действие. Гисле начал лихорадочно болтать о том, как сильно его взволновало исчезновение Туне и каким уникальным талантом она обладала. Он все время думает о ней, и ему трудно ходить на работу.

– Вы обучаете ее тут? – прервал его Карстен, кивнув в сторону пианино.

– Да, время от времени. Я пользуюсь кабинетом музыки в школе, чтобы давать уроки фортепьяно, но Туне приходит и сюда тоже. Я занимаюсь с ней больше, чем с другими. Она собиралась… собирается участвовать в музыкальном конкурсе.

– Вы когда-нибудь ходите к ученикам на дом?

– Нет.

– Нет?

Гисле неуверенно посмотрел на него.

Карстен вспомнил, что ему сообщила Кайса, и сделал выстрел вслепую:

– Разве вы не давали уроки Сиссель Воге у нее дома?

– Как… Но… – Гисле Квамме застыл как вкопанный.

– Думаю, нам нужно прогуляться в участок, – сказал Карстен.

– Я не имею никакого отношения к исчезновению! – рассерженно сказал Гисле. – Или к убийству.

Карстен поднялся, указав на дверь костылем:

– Ну что, поехали?

– Одни из неидентифицированных отпечатков пальцев у Сиссель дома принадлежат Гисле Квамме, – оживленно сообщил Эвен Рунде. – Обыск?

– Да, – сказал Карстен. – У Гисле Квамме были близкие отношения с Туне, и он бывал дома у Сиссель и не сообщил об этом. Значит, он помещается в оба наших дела. Работаем над версией, что он убил Сиссель, а Туне видела его у нее дома.

– Ладно, – ответил Лауритсен.

– Еще проверьте его мобильный и изымите компьютер. Ты был прав, в нем есть что-то странное. Я смотрел его переписку в «Скайпе» с Туне, он выбирает такие формулировки, словно они одного возраста. Согласен, это странно. Очень хорошее наблюдение! – сказал Карстен, похлопав Лауритсена по плечу. Эвен с Эггесбё утвердительно закивали. – А этот Гисле не одного возраста с братом Сиссель? – продолжил Карстен. – Выясните, не усыновляли ли его. Раньше он жил в Олесунне. Как и Сиссель с отцом. Были ли они знакомы раньше? Нужно срочно взять у него кровь на анализ и сравнить ее с профилем ДНК от частиц кожи под ногтями Сиссель. Проверьте его машину. Ищите следы Туне на одежде, обуви, у него дома. С кем он общается? Есть у него друзья, знакомые, у кого могут быть пустующие строения, сараи, сеновалы?.. Есть ли у него доступ к хижинам, домам на колесах, лодкам, you name it[15]. Перетрясите его жизнь. В том числе и время до переезда в Лусвику. Он мог увезти Туне из деревни. Ранее он давал показания, что был дома в день исчезновения Туне, но это никто не подтвердил. Что он делал между пятью и шестью часами в день убийства Сиссель? И проследите, чтобы Институт здравоохранения не тратил на анализ крови времени больше, чем это необходимо. А мы попробуем расколоть его, пока ждем ответа.

Карстен энергично схватил костыли и помахал Руне Лауритсену. Вместе они вошли в переговорную. Лауритсен должен был начать допрос, для него это будет полезно. Кроме того, то, что у них возникли подозрения на Гисле, – его заслуга. Руне выглядел взволнованным, и Карстен отметил, как он глубоко вздохнул, положив руку на дверную ручку.

Гисле Квамме уже долго ждал и выглядел нервным. Руки были стиснуты между колен, лицо бледное, взгляд блуждал от Карстена к Лауритсену. Карстен видел множество невиновных, реагировавших таким образом. Либо они находились в непривычной и неприятной ситуации, либо боялись совершенно иного, чем того, о чем их допрашивали.

Лауритсен взял на себя все формальности, как и договаривались. Гисле Квамме уже давал показания, но в этот раз они более подробно расспрашивали о прошлом его семьи.

Гисле сказал, что он единственный ребенок в семье, вырос в Флиснесе недалеко от Олесунна. Отец работал авиадиспетчером в Вигре, а мать – учителем.

– Вы приемный ребенок? – спросил Карстен.

Гисле непонимающе посмотрел на него.

– Приемный? Нет. Почему вы об этом спрашиваете?

Карстен не ответил, только кивнул Лауритсену, чтобы тот продолжил.

Лауритсен спросил о работе учителем, предмете, преподавании в музыкальной школе, сколько у Квамме учеников, кто из них ходит к нему домой, о хоре, которым тот руководил, и о работе с детьми и подростками. Через некоторое время Гисле немного расслабился и стал хорошо отвечать на вопросы.

В какой-то момент вошел Эвен и шепнул Карстену, что на 21 ноября, в день убийства Сиссель, у Гисле в телефоне не было никаких договоренностей. В ежедневнике Сиссель тоже не было ничего, указывающего на то, что у нее была какая-либо договоренность с Гисле в тот день. Но буква «Г» возникала в записях Сиссель периодически в последний год, в том числе на день раньше, 20 ноября.

Карстен повернулся к Эвену, прикрыл рот рукой и прошептал:

– Приемный?

– Мы не смогли связаться с его родителями. Они живут за границей. Но мы работаем с этим.

– Нашли переписки с Туне по «Скайпу»?

– Да, но ничего кроме того, что было в компьютере Туне, только переписка. Но они же могли общаться и через веб-камеры.

Карстен кивнул Лауритсену, чтобы тот продолжал. Сам он сидел молча и слушал, изучая язык тела и выражение лица Гисле Квамме. Как бы четырнадцатилетняя девочка могла относиться к Гисле? Ему двадцать девять, но выглядит значительно моложе. Красивый, правильные черты лица, густые брови, серо-голубые глаза, светлые волосы средней длины, модная одежда. Крутой тип. Он был известен своей необыкновенной способностью ладить с детьми и подростками, классный и популярный учитель, младше всех остальных учителей в школе. Карстен вспомнил молодого учителя, который был у него самого в школе. Все девочки были по уши в него влюблены.

Двадцать девять лет, примерно совпадает с возрастом брата Сиссель.

Он отбросил эту мысль и сконцентрировался на изучении телодвижений и выражения лица Гисле Квамме. Когда Лауритсен перевел разговор на Сиссель, Гисле стал заметно нервничать.

Он объяснил, что год назад Сиссель прислала ему письмо и спросила, может ли он прийти к ней домой. Она не написала, в чем дело. Он очень удивился, когда оказалось, что она хотела заниматься фортепьяно, и у нее довольно хорошо это получалось.

– Ее отец был еще жив? – вставил вопрос Карстен.

– Нет, это было сразу после его смерти, перед прошлым Рождеством.

Карстен кивнул, чтобы тот продолжал, и Гисле рассказал, что Сиссель не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этих занятиях.

– Почему же?

– Никто не должен был знать, что к ней «ходят мужчины», как она написала.

– Не было ли это слегка странным?

– Было…

– У вас были отношения?

– Нет.

Он беспокойно заерзал на стуле.

Карстен пристально посмотрел на него несколько секунд и заметил, как слегка дернулся его локоть. Ему показалось, что Гисле лжет. Может быть, поэтому он нервничает и в этом причина того, что он не сообщил в полицию.

– Какое впечатление о ней у вас сложилось? – спросил Карстен.

– Ну, она казалась мне… как бы сказать… немного странной.

Карстен подумал о показаниях Шпица.

– Вы хотите сказать, что она была немного… приставучей?

– Да, можно и так сказать.

– Как именно?

– Всегда садилась за пианино близко ко мне.

– То есть давала намеки?

– Нет… ну, да… в некотором роде.

– И как вы на это реагировали?

– Мне это было неприятно.

– Но вы все же продолжили обучать ее.

– Да, мне было жаль ее.

– Вы были у нее дома двадцать первого ноября?

– Это когда ее… Вы шутите! Думаете, это я убил ее?

– Что вы делали в тот день? – невозмутимо продолжил Карстен.

– Мне нужно просмотреть в телефоне, я записываю все занятия туда.

– На тот день у вас не было ничего, мы проверили. Вы были у Сиссель? – спросил Лауритсен.

Шея Гисле покрылась красными пятнами.

– Нет, уже прошло несколько недель с тех пор, как я был у нее последний раз. Она сообщила об отказе от занятий, собиралась связаться со мной, но я больше ничего не слышал от нее.

– В это я не верю, – сказал Карстен. – Мы нашли у нее дома довольно свежие отпечатки ваших пальцев.

Гисле уставился в стол.

– А двадцатого ноября в ее записях указана буква «Г».

– Я не помню… я не думаю, что был у нее в тот день.

– Ладно, – спокойно сказал Карстен.

На стол между ними он положил обе руки, несколько секунд рассматривал Гисле и заметил, как страх снова появился на его лице и в теле. Гисле беспокойно ерзал на стуле и быстрыми нервными движениями потирал одну руку другой.

– Вы приемный ребенок? – снова спросил Карстен.

– Нет, я же сказал. Почему вы спрашиваете?

– Вы знали Сиссель до переезда в Лусвику?

– Нет.

Карстен включил чуть раздраженного нетерпеливого полицейского:

– Почему вы так напуганы?

– Напуган? Да я не напуган. Просто мне неприятно быть здесь.

– Почему неприятно?

– Вы как будто думаете, что я… как-то связан с убийством Сиссель.

– А вы связаны?

– Нет, нет! Вы пошли по совершенному ложному следу.

– У нас есть кое-какие улики. Ваши отпечатки нашли дома у Сиссель, и мы…

– Я же сказал, что был там!

– Возможно, скоро найдем еще, – невозмутимо продолжил Карстен. – Анализ крови, ДНК, обыск вашего компьютера… – Он повесил слова в воздухе.

Пот проступил на лбу Гисле, но он продолжил отрицать свою причастность к убийству Сиссель.

– Вы в весьма серьезном положении, – сказал Карстен. – Ваши отпечатки пальцев обнаружены дома у жертвы убийства, о которой вы не рассказали нам, что бывали у нее. У вас тесные отношения с пропавшей девочкой. Как, по вашему мнению, мы можем расценивать это?

Гисле не ответил, обреченно пожав плечами, и содрал корку царапины на руке.

– Где Туне? – спросил Карстен.

– Понятия не имею, это чистая правда.

Это не имеет смысла продолжать, они ни на миллиметр не продвинулись. И спустя час Карстен поднялся.

– Я могу идти? – облегченно вздохнул Гисле.

– Нет, – ответил Карстен.

Гисле окончательно сник.

Магазины вот-вот должны были закрыться, на улицах почти не было людей. Шел мокрый снег, и дул мерзкий ветер. Рождественская елка на площади покачивалась, большие фонари качались вперед-назад. Несколько парней припарковали машины рядом друг с другом и разговаривали в открытые окна. У них играла такая громкая музыка, что Карстен не мог понять, как им удается вести разговор.

«Это Гисле Квамме?» – размышлял он. Им по-прежнему не удалось связаться с его родителями, и сейчас они работали над тем, чтобы найти родственников или знакомых семьи того времени, когда Гисле появился на свет.

Он выглядит испуганным, думал Карстен. Говорит неправду. Почему?

Сиссель. Туне. Соседи. Ученики Гисле.

В двери показался Эвен.

– Ты должен пойти посмотреть на это, – оживленно сказал он.

Карстен последовал за ним в его кабинет.

Эвен показал на монитор:

– Гисле записывал на видео, как Туне играла. Тут много записей. Мы просмотрели все, все они прекращались на моменте, когда она заканчивает играть. Кроме этой, – сказал он и нажал на «play».

Карстен молча стоял и смотрел несколько секунд на монитор. Запись была сделана дома у Гисле, он узнал обстановку. Они с Туне сидели за пианино. Вдруг он прервал ее, встал за ее спиной, снял с нее свитер и начал массировать ее плечи и шею.

Карстен застыл у экрана.

– Он заходит дальше? – спросил он немного погодя.

– Нет. Но его тон в «Скайпе» и этот массаж… Чем это он с нею занимался? Он взрослый мужчина, а она еще ребенок.

– Согласен. У меня плохое предчувствие. Пойдем, поболтаем с ним еще раз.

Гисле Квамме упал головой на стол, закрыв лицо руками, когда они показали ему видео. Карстен и Эвен дали ему возможность поплакать. Наконец до них донеслись какие-то слова, которые ни один из них не смог разобрать.

– Что вы сказали? – спросил Карстен.

– Я понимаю, о чем вы думаете, – всхлипывал Гисле. – Но ничего не было… ничего, кроме того, что вы видите. Мне было жаль ее. Я делал ей массаж, чтобы снять напряжение в ее теле.

– Помогало? – едко парировал Эвен.

– Да, обычно помогало.

– Как далеко вы заходили? Вы снимали с нее одежду? Раздевались сами?

Шмыгая носом, Гисле пробормотал что-то невразумительное.

– Что вы сказали?

– Я просто пытался помочь ей. Ее глаза молили о понимании. – Он встретился взглядом с полицейскими. – Я очень любил ее, но не чувствовал ничего такого. Ей же было всего четырнадцать.

– Было?

– Я хочу сказать – есть. Ей всего четырнадцать.

– …Он лжет, – возбужденно выпалил Эвен за дверью комнаты для допросов.

– Всех в переговорную, – приказал Карстен.

Две минуты спустя почти все, кто работал над делом, собрались в большой переговорной, всего двенадцать человек. Карстен спросил, все ли записи с компьютера Гисле просмотрены.

– Да, пятнадцать штук, – ответил Лауритсен. – Но только одна из них продолжается после того, как Туне закончила играть. Похоже на оплошность, как будто он забыл нажать на «стоп».

– А брат Сиссель, есть новости про него?

Ответил Эггесбё:

– Они ищут бумаги в Молде, пока безрезультатно. Прошло больше двадцати лет со смерти ее биологических родителей. Расследования обстоятельств смерти нет в компьютерной базе.

– А что Гисле, мы знаем что-то еще о его прошлом?

– Мы пока так и не смогли связаться с родителями, но обнаружили тетю, она живет в Осло, и пытаемся связаться с ней.

– Что насчет его машины?

– На заднем сиденье нашли несколько длинных темных волос. Больше ничего, никаких следов крови.

– Из этих волос получится полный анализ ДНК?

– Нет, на них нет корней волос.

– Значит, получится только митохондриальная ДНК?

– Похоже на то.

– Ничего страшного. По волосам все равно можно определить этнос. Так как Туне родом из Эфиопии, этого должно быть достаточно. Их отправили на анализ?

– Да.

– Он вычистил машину?

– Нет, непохоже.

– А отпечатки колес на гравийной дорожке?

– Ни одни из них не принадлежат его машине.

– Значит, пока у нас нет прямых улик, только косвенные.

– Но Туне была ранимой, у нее не было друзей, и только Гисле единственный, кто значил для нее очень много. Я ему не верю! – вспылил Лауритсен.

Эвен кивнул:

– Согласен. Туне могла выдать, что видела его у Сиссель. Он надавил на нее, нажал, пригрозил, чтобы держала язык за зубами, наконец, мог убить ее. Или он не имеет отношения к убийству Сиссель, а только к исчезновению Туне. Он ведь мог зайти дальше, чем просто массаж, и боялся, что она выдаст его.

– Этого недостаточно, – сказал Карстен. – Мы можем предполагать все что угодно, но доказательств нет. Ни того, что он пошел дальше, чем просто массаж, ни того, что он как-то связан с исчезновением, ни того, что он убил Сиссель или отца.

– А какой у него мог быть мотив убивать Сиссель и Педера Воге? – спросил Эггесбё.

Карстен взглянул на часы.

– Понажимаем на него еще пару часов. Если ни к чему не придем, придется его отпустить. Позволим ему поверить, что он вне подозрений, а сами поставим за ним наблюдение на вечер и ночь. Если ничего не произойдет, привезем его сюда опять завтра. Будем надеяться, что анализ крови совпадет. А пока продолжим разузнавать его прошлое, интересы, где он обычно бывает. Появились ли какие-нибудь сведения о том, что у него есть доступ к местам, подходящим, чтобы держать человека в плену.

Руне Лауритсен покачал головой:

– Нет. Полиция Олесунна ничего не нашла. И на то, что Сиссель и Гисле были знакомы раньше, также ничто не указывает.

– Что с приютом для беженцев в Вогене? – Карстен посмотрел на Лауритсена.

– Нет. Никаких беженцев из Эфиопии.

Больше никто ничего не говорил, и наступившая тишина угнетала.

– Гисле мог выбросить Туне где угодно, – произнес Эвен, обреченно проведя рукой по волосам.

Карстен обратился к Эггесбё:

– Когда мы получим ответ на то, совпадает ли ДНК Гисле с профилем ДНК остатков кожи под ногтями Сиссель?

– Институт здравоохранения продлил рабочий день всем сотрудникам и даст нам ответ примерно через двадцать четыре часа, – ответил он, посмотрев на часы. – Они приступили к работе пару часов назад, значит, ответ придет завтра вечером.

– Спорю на ползарплаты, что ДНК его, – сказал Лауритсен.

– Мы приближаемся к цели, – ответил Карстен. – С исчезновения Туне прошло пять дней, но она еще может быть жива. Мы должны и будем исходить из этого.

Оставалось меньше двух недель до сочельника, Кайса лежала без сна, слушая, как от ветра скрипел их старый дом. Ветер свистел под коньком крыши. Что-то тяжелое стучало о стену, какой-то предмет бился о камни, которыми был выложен цоколь у двери. Наверное, мусорный контейнер. Она плотнее закуталась в одеяло, из старого окна поддувало. Надо заткнуть его или заменить. Нужно поговорить об этом с Вегардом.

Ветер в течение дня постепенно усиливался, и после обеда начался дождь. Надвигался первый крупный зимний шторм. Карстен прислал Кайсе сообщение перед тем, как она легла спать, что когда он вернется домой – неизвестно.

Она долго лежала, прежде чем заснуть, но уснув, проснулась всего через полчаса, нащупала телефон на ночном столике и отправила эсэмэс-сообщение Карстену: «Ты ведь скажешь, если случится что-нибудь важное, да?»

Она сделала это больше из-за того, что переживала за него, чем из любопытства. Хотела убедиться, что он в офисе. С поездкой через мост в такую погоду лучше не шутить.

Кайса улыбнулась, получив ответ: «Я подумаю об этом, а теперь журналисту пора спать…»

Может быть, наконец вот-вот что-то произойдет, поэтому Карстен так задерживается. Она вспомнила Бенте, какой она была в их последний разговор. Почему она решила, что в ней что-то изменилось? Ее руки были, как прежде, в постоянном движении. Ее взгляд тоже был таким же беспокойным, как и раньше, блуждал по комнате в поисках беспорядка, чего-то неправильно лежащего, несимметричного, что нужно поправить. И все-таки Кайса, проследив за ней, за выражением глаз, пришла к выводу, что что-то изменилось. Особенно сильно Кайса почувствовала это в тоне, каким Бенте ответила на ее вопрос о том, не случилось ли чего. Она начала задыхаться, отвечая слишком быстро, как будто этот вопрос напугал ее. Кайса ожидала увидеть еще более испуганную мать, еще более потерянную, чувствующую, как надежда исчезает с каждым часом. Именно в этом дело: Бенте не казалась более отчаявшейся и более обессиленной.

Чем больше Кайса размышляла об этом, тем больше она убеждалась, что Бенте знала что-то, придающее ей оптимизм. Ее взгляд. Было в нем что-то отстраненное и уклончивое, совсем небольшое изменение, из-за которого Кайса почувствовала, что Бенте что-то скрывает. Может быть, полиция вот-вот обнаружит того или тех, кто стоит за этим кошмаром. Неужели все скоро закончится? Она написала новое сообщение Карстену: «Может быть, это неважно, но я вчера говорила с Бенте, она показалась мне другой, более оптимистичной».

Гул шторма все приближался.

Кайса спустила ноги на пол, по полу потянуло сквозняком. Она заглянула к Тее и Андерсу, они крепко спали, затем взяла большое банное полотенце из ванной, раздвинула шторы в спальне и нащупала рукой, откуда сильнее всего дует. Затем с силой затолкала в щель полотенце и выглянула на улицу. Раздался чудовищный удар, и молния прорезала небо так близко, что Кайса вздрогнула.

Юнас сбросил с себя одеяло. Кайса подоткнула его, подумала, не взять ли Юнаса к себе в кровать. Ей было страшно, а тепло маленького тела всегда действовало успокаивающе. Но он так уютно спал в своей кроватке, что она, не рискуя разбудить его, оставила все как есть. Она надеялась, что Карстен останется в участке на всю ночь и не поедет через мост. К тому же с гор со стороны Пляжа могла сойти лавина, могло…

«Возьми себя в руки, – прервала она свои мысли. – Карстен сам может о себе позаботиться». Но она так и осталась лежать без сна, не в силах заснуть от нарастающей непогоды. Дождь все сильнее барабанил по окну, и каждый раз, когда сверкала молния, белый свет пробивался сквозь шторы и освещал комнату.

Когда Карстен вышел на парковку около часа ночи, его застиг резкий порыв ветра, и Карстену пришлось с силой пробираться вперед. Штормовой ветер захватил дверь машины, когда он открыл ее. Петли хрустнули, и Карстен приложил немало усилий, чтобы закрыть ее обратно.

Он решил реализовать план Б: притвориться, что Гисле Квамме вне подозрений, отпустить его и наблюдать за ним, надеясь, что в течение ночи он что-то предпримет, чем выдаст себя.

Двое следователей из Ульстейна уже были на месте и вели наблюдение за квартирой Гисле. Руне Лауритсен уехал спать домой в Лусвику. Он вместе со следователем из Эрста должен был принять вахту в два часа ночи. Сам Карстен тоже собрался ехать домой спать, если беспокоящие мысли дадут ему такую возможность. Если что-то произойдет, он будет поблизости. И в случае, если им понадобится подкрепление, он недалеко. Из участка в Вогене до Лусвики ехать всего несколько минут. И Эггесбё, и остальные должны быть в полной готовности. Карстен надеялся, что Гисле приведет их к Туне. Но и как бы то ни было, завтра они получат ответ по ДНК-тесту.

Полиция Молде не нашла никаких бумаг о биологических родителях Сиссель Воге. Но Эвену удалось разыскать тетю Гисле, и та сказала, что он не был приемным ребенком. На вопрос о том, может ли она быть абсолютно в этом уверена, видела ли она свою невестку беременной, выяснилось, что она не видела ее в тот период, потому что жила в Осло.

И все равно он может оказаться нашим преступником, подумал Карстен.

Ему не встретилось ни одной машины и ни одного человека, когда он проехал через Воген и выехал на дорогу, ведущую в туннель. Оттуда было едва сто метров до моста к острову, на котором находится Лусвика. Он различил мигающий красный свет впереди, выезжая из туннеля.

Едва Карстен преодолел двадцать метров по дороге, пролегающей по каменной насыпи, как ударившая волна перехлестнула за ограждение, и он потерял дорогу из виду. Он остановился переждать следующую волну. Потом еще и еще, но все-таки продолжая медленно продвигаться вперед. Ветер давил на машину так, что она раскачивалась, когда он остановился на красный предупредительный сигнал. Дворники работали на полную мощь, и все-таки дорогу было еле видно. Мост круто поднимался в гору, на нем была всего одна полоса с низким бордюром с обеих сторон. В самой верхней точке моста была площадка для того, чтобы машины могли разъехаться.

Карстен дико устал, ноги болели, он хотел домой, так как было бы очень тоскливо провести ночь на плохом диване в офисе. Но важнее всего то, что он хотел быть поблизости на случай, если Гисле Квамме решит выйти из квартиры. Двое полицейских, которые заступили на пост в первую смену, расположились в гараже соседа Гисле, припарковав свою личную машину у магазина. Они отрапортовали, что около девяти часов Гисле поехал из участка прямо домой.

Внезапная дрожь в ноге заставила Карстена почувствовать себя совершенно обессиленным. Чем он сможет помочь, если Гисле Квамме что-то предпримет? Ничем. Он стал лишь тенью того, кем был прежде, и физически, и морально. Одна только мысль о том, что он может попасть в опасную ситуацию, отнимала у него остаток сил.

Карстен сощурился, вглядываясь в темноте через лобовое стекло. Было невозможно прочитать надпись на табличке под красным сигналом. «Если я справлюсь с этим, я справлюсь и со всем остальным, – подумал он. – А если не справлюсь, то не справлюсь ни с чем. Сейчас это важнее всего. Я должен ехать дальше. Дальше в жизнь».

Он включил передачу и поехал. Склонившись вперед и весь в напряжении, не отводя глаз, он смотрел перед собой, а видимость все ухудшалась и ухудшалась. Дорога медленно начала ползти в гору, и он уже заехал на сам мост. «Когда я продвинусь выше, станет лучше, – думал он, – туда волны не достанут».

Шторм окружил его, и над и под мостом, каркас моста грохотал, и Карстен как будто взлетал на самолете, двигаясь вверх сквозь стихию.

Вот-вот он окажется наверху. Он уже различил расширение дороги, где можно будет увидеть, не едет ли кто-то навстречу. Когда дорога пошла вниз, Карстен чуть прибавил газу. В этот момент сильнейший порыв ветра настиг машину, на мгновение Карстен потерял управление, резко нажал на тормоза и почувствовал, что подмерзший дождь глазировал дорогу тонким слоем льда. Машина подпрыгнула, соскользнув на край тротуара с левой стороны. Он резко выкрутил руль и ударился в бордюр с противоположный стороны, снова ударил по тормозам, но машина продолжала скользить боком. И когда она остановилась, то оказалась практически поперек моста. Машину трясло и раскачивало, и Карстен ничего не видел. От страха по шее побежали мурашки. «Может ли обрушиться мост? – подумал он. – Может ли ветер перебросить машину через перила? Поднять с земли и опрокинуть ее?»

Дрожащей рукой он включил заднюю передачу. Колеса буксовали. Он попытался проехать вперед, выкрутил руль, но зацепиться было не за что, одно из передних колес уперлось в бордюр. «Я стою крепко. Выйти из машины я не могу, это опасно для жизни, я должен оставаться здесь. Я пленник шторма», – подумал Карстен.

Он аккуратно нажал педаль газа, колеса буксовали, он надавил сильнее.

– Давай, давай же! – вслух сказал он.

Машина продолжала буксовать на месте, как вдруг резко откатилась назад. Карстен простонал, когда машина с гулким эхом ударилась о бордюр. Снова выкрутил руль, чуть вперед, опять выкрутил, немного назад, повторял это еще и еще, двигаясь по несколько сантиметров вперед и назад. Он делал это достаточно долго и наконец смог различить дорогу перед собой и тронуться вперед, сконцентрировавшись на том, чтобы оставаться посередине моста, стараясь не думать о бурлящем море под ним.

Фары создавали непроницаемую стену перед машиной, и Карстен переключил на ближний свет, но это не помогло. Снова включил дальний, и ему удалось разглядеть часть перил на другой стороне. Несколько метров вниз, и волны вновь начали бить по дороге, ударяясь об окна машины. Шторм ревел со всех сторон. Казалось, что ветер и волны внутри машины, что они разрывают его на части.

Медленно, метр за метром, держа все чувства в напряжении, он двигался вниз с помощью еле заметных отблесков от перил. Крепко держа руль, он проталкивал машину против ветра, постоянно следя, чтобы колеса не столкнулись с бордюром.

Тело взмокло от пота, казалось, что он остался жив вопреки всем ожиданиям, когда перила закончились и он почувствовал, как снова оказался на твердой земле. Ему не было так страшно с того дня, когда он смотрел в дуло пистолета, зная, что человек, державший его, выстрелит.

Он облегченно выдохнул, смахнул капли пота со лба и сильнее нажал педаль газа, проезжая мимо холма, защищавшего от ветра и волн. Карстен бросил себе вызов, мост был горой страха, и он преодолел ее.

«Я жив. Я иду дальше», – подумал он, почувствовав переполняющие его радость и облегчение.

Бенте все сильнее и сильнее ощущала запах духов Туне, когда мысленно гладила ее по щеке и говорила, что все будет хорошо. Онемев от горя и неизвестности, она бродила по дому, входила и выходила из комнаты дочери, садилась на ее постель, ложилась, прижимая ее подушку к лицу, и плакала в одиночестве. Она гнала от себя эту мысль, но в глубине души уже чувствовала – шансов, что Туне еще жива, оставалось все меньше и меньше. И чувство это все увереннее овладевало ею.

Этой ночью Бенте опять не могла уснуть. Когда Даг вернулся домой, она еще долгое время слышала его шаги по дому, прежде чем он пошел в ванную. Когда он заглянул к ней перед тем, как уйти в гостевую комнату, она притворилась спящей.

Сегодня опять ничего не произошло. Что он предпринял? Выходил ли с кем-нибудь на связь?

Нервы расходились так, что мозжило все тело, словно кожу дергало, покалывало и сводило судорогой. Шаг за шагом тоска по дочери рвала ее на кусочки, все ускользало, и больше ничего не имело смысла.

Шум шторма казался рыком яростного зверя, а где-то там Туне.

Мое дитя…

Бенте лежала в кровати, содрогаясь от рыданий. Она больше не выдерживала, нужно что-то предпринять, с кем-то поговорить. Она утратила доверие к Дагу. Уже давно. Все вокруг нее шаталось, а она шаталась в своем внутреннем шторме бессилия и страха. Она прижалась к подушке и беззвучно закричала. Неслышно для Дага, оглушительно для самой себя.

Наконец встала, оделась, в темноте села на стул у окна в гостиной.

Туне где-то там, она жива, она не умерла. Бенте повторила это несколько раз про себя. Она жива. Через некоторое время она вошла к Дагу и взяла его мобильный. Когда его храп затих, она застыла как вкопанная, затаив дыхание на несколько бесконечных секунд, и быстро пробралась в коридор, когда храп возобновился.

И вдруг ее страх исчез. Она боялась годами, боялась несдержанного темперамента мужа, боялась сделать что-то, что может спровоцировать его гнев.

Но она не хотела бояться.

И больше не боялась его. Ее чувства к нему показались совершенно неважными.

В его телефоне было несколько эсэмэс-сообщений со скрытого номера. Последнее пришло без двадцати двенадцать ночи. Она дрожащими пальцами открыла сообщение.

Ей казалось, что она не чувствует своих рук, опираясь о стену, когда кровь прилила к голове с такой силой, что заложило уши. Слова с ошибкой в написании: «Не сообщай в полцию, иначе она умрет». Желудок камнем опустился и тянул вниз. Она несколько раз открытым ртом вдохнула и выдохнула, затем прошла в ванную, умыла лицо холодной водой, подумала, что стоит позвонить в полицию, но быстро отбросила эту мысль. В голове раздался голос Дага: «Нельзя сообщать в полицию, тогда он убьет ее».

«Я должна что-нибудь сделать, я не могу больше сидеть сложа руки», – подумала она. Это сообщение в телефоне означает, что Туне жива. Я должна выяснить, он ли это, и поговорить с ним, он должен послушать меня».

Она вошла в комнату Туне, нашла старый скаутский нож в ящике и положила его в карман. Затем трясущимися пальцами набрала номер на мобильном, молясь про себя: «Боже, дай мне сил».

Без пяти пять утра зазвонил телефон. Это был Даг Рисе. Он говорил настолько сбивчиво, что Карстену было трудно понять, что он говорит, кроме того, что это связано с Бенте.

Только когда Даг успокоился, Карстен понял, что он хочет.

– Еду, – сказал он, взяв костыли. Он встал и попытался беззвучно пройти к двери.

– Они нашли Туне? – прошептала Кайса, чтобы не разбудить Юнаса.

– Нет, – прошептал в ответ Карстен. – Это Даг.

– Что он хотел?

– Не может найти Бенте.

После того как Карстен уехал, Кайса еще некоторое время лежала, ворочаясь в постели. Наконец она оставила попытки уснуть и спустилась в кухню. Печальные завывания ветра были слышны через стены, и стекла в старых оконных рамах вибрировали.

Ежедневники Сиссель лежали на столе в гостиной. Кайса систематизировала большую часть информации и рассчитывала, что полиция поговорит с людьми, которые там упоминались. В том числе с Бенте и Дагом Рисе.

Кайса начала беспорядочно листать последний дневник, пока ее мысли крутились вокруг исчезновения Бенте. Все эти скучные заметки о погоде и ветре смешались с инициалами, номерами машин и неразборчивой писаниной. Из этого невозможно было ничего вычленить.

Она долистала до страницы, где Сиссель написала ДР и БР ссорятся. Кайса подумала так же, как и Карстен, казалось, что Сиссель чуть ли не следила за этой парой. А вдруг она записала что-то, что могло бы дать зацепку, где может быть Бенте, или она могла видеть, как та с кем-то общается? Но ни в одном из комментариев Сиссель не оказалось ничего неожиданного, кроме того, что идеальный фасад их брака имел трещины.

Сиссель посылала письма Дагу, как и многим другим в деревне. Может быть, она написала, что знает, как он обращается с Бенте, критиковала его, обвиняла. Но казалось невероятным, чтобы Даг имел какое-нибудь отношение к ее убийству, и вряд ли он мог быть как-то связан с исчезновениями Туне и Бенте.

Кайса беззвучно вздохнула. Слишком многого она не понимала, так как не могла разобрать слова. Долистав до двадцать третьего мая, Кайса снова попыталась прочитать, что там написано: ДР/д и несколько неясных букв после, потом слово на и нечто похожее на вьлоснед. По-прежнему ничего не понятно.

Отложив дневник, Кайса включила компьютер, проверила газеты в Интернете, пока ждала, когда сварится кофе. В «Суннмёрспостен» писали, что на дорогу на Пляже сошла лавина, между мостом и Лусвикой. Также было упомянуто, что закрыто еще несколько мостов. Все рейсы самолетов и паромов отменили из-за шторма, а Метеорологический институт изменил прогноз погоды со шторма на сильный шторм с ветром ураганной силы. В некоторых местах уже была зафиксирована скорость ветра более тридцати метров в секунду. Людей просят не выходить на улицу. В отдельных местах ветер может сохраняться ураганным надолго, но метеорологи не могут сказать точно, где и когда именно.

Лицо Дага Рисе было белым и в потеках от слез, руки тряслись, он сидел на кожаном диване цвета яичной скорлупы.

– Когда вы заметили отсутствие Бенте? – спросил Карстен.

– Прямо перед тем, как позвонил вам.

– Значит… – Карстен посмотрел на часы, – …почти двадцать минут назад?

Даг кивнул.

– Я приехал домой в два ночи, но лег ближе к трем. Не хотел будить Бенте, поэтому лег в гостевой комнате, только заглянув к ней. Она спала.

Он тоже уснул, но через час проснулся. Встал, сделал себе чашку чая, вошел в комнату Туне, недолго посидел на ее кровати, затем пошел и снова лег. Проходя мимо спальни, он заглянул туда. Постель была пуста, а Бенте нигде не было.

– Где вы были перед тем, как прийти домой?

– Я… проехал по окрестностям на авось, проверил лодочные сараи и постройки, и…

– Бенте может быть у какой-нибудь подруги? – спросил Карстен.

– Нет, она бы никогда не вздумала поехать куда-нибудь, не сообщив мне, – сказал Даг, отчеканивая каждое слово. – И ведь она была здесь, когда я вернулся домой. Она не могла уехать к подруге посреди ночи, понимаете? К тому же ее машина здесь, она бы никуда не пошла пешком в такую погоду.

Карстен рассматривал его. Когда Даг говорил о жене, на переносице у него появилась морщина раздражения. Такой муж даже представить себе не может, чтобы жена сделала что-то, чего он не одобряет или о чем не знает, подумал он.

– Вы чего-то недоговариваете, – Карстен сам не знал, почему он это сказал. Видимо, интуитивно.

Даг не ответил, только уставился на него, сжав губы, и Карстен понял, что попал в яблочко.

– Что вы не рассказали мне? – Карстен наклонился к Дагу.

– Она же могла… То есть… на машине… – начал он.

– Могла уехать восвояси, вы это имеете в виду? Например, кто-то мог забрать ее на машине?

Молчание Дага подтверждало это.

– Она угрожала этим?

– Ну как угрожала… Бенте не из тех, кто угрожает.

– У нее могли быть отношения, о которых вы не знаете?

– Нет, вы что, с ума сошли?! Только не у Бенте!

– Вам есть что еще мне рассказать? – спросил Карстен.

Даг сидел сложив руки, закрыв глаза и склонив голову. Казалось, будто он молится. Из материалов следствия Карстен знал, что между отцом и дочерью были хорошие отношения. Когда Даг понял, что у Туне есть талант и к легкой атлетике, и к музыке, он всячески способствовал ее занятиям, нашел ей учителя фортепьяно, который помог раскрыть ее потенциал. Даг должен был знать, как вел себя Гисле. В эту секунду у Карстена зазвонил телефон, и он вышел в коридор, чтобы ответить. Это был Эггесбё. Карстен сообщил ему об исчезновении Бенте еще по пути к Дагу Рисе.

– Куда ты подевался? – нетерпеливо спросил Карстен.

– На Пляж сошла лавина, – у Эггесбё был запыхавшийся голос. – Мы связались с Обществом спасения на водах, у них есть судно в Вогене, попробуем попросить их переправить нас в Лусвику.

– Когда сошла лавина? – спросил Карстен.

– Около половины третьего.

«Тогда Бенте еще спала, – подумал Карстен. Значит, она тут, в деревне».

– Руне Лауритсен и Эврелид приняли смену у квартиры Гисле? – спросил он.

– Только что говорил с Эврелидом. Он на месте. Двое, которые были на вахте до него, не могут вернуться в участок. Они проехали место лавины прямо перед тем, как она сошла, но переехать мост они не могут. Там ураганный ветер.

– Были какие-то движения у квартиры?

– Нет, но у нас проблема.

– Что такое?

– Лауритсен не объявился.

– Чем он там занимается? – раздраженно спросил Карстен.

– Он позвонил и сообщил, что проспал. Прошло уже несколько часов. Я пытался дозвониться ему, но он не отвечает.

Карстен попросил Эггесбё поторопиться с возвращением, нужно как можно быстрее начинать поиски Бенте. После чего он вернулся к Дагу Рисе и сел рядом с ним на диван.

– У вас есть хоть какое-нибудь представление о том, где может быть Бенте, что могло заставить ее уйти?

Даг потерянно покачал головой.

Они молча сидели рядом. «Бенте, – думал Карстен, – что я знаю о ней? Она была всего лишь тенью мужа. Женщина в несчастливом браке, – сделал вывод он, прочитав ежедневники Сиссель. – Кайса немного пообщалась с ней. Что там она написала вчера вечером?» Он нашел ту эсэмэс и перечитал ее. Там было написано, что Бенте стала более оптимистичной.

Должно быть, что-то произошло. И он, последовав за своим предчувствием, решил рискнуть.

– С кем вы связывались? – спросил он.

Даг удивленно посмотрел на него:

– Что?

– С кем вы связывались?

– Связывались? В каком смысле?

Карстен заглянул ему прямо в глаза, пытаясь понять, было ли в этом просто удивление, непонимание или промелькнуло что-то еще?

Первым глаза опустил Даг.

Карстен встал и подошел к большому окну. Но почти ничего не было видно, только уличный фонарь прямо у дома. «Посчитай до десяти, – подумал он. – Веди себя педагогично». Но ему было трудно держать себя в руках, и, повернувшись к Дагу, он сказал:

– Я по вашему виду вижу, отрицать бессмысленно.

– Не понимаю, что…

– Если вы что-то скрываете, что-то, что может помочь мне найти Бенте и Туне, – я привлеку вас за противодействие расследованию, вне зависимости от исхода этого дела.

– Я… Он… – Его голос стал сиплым. – Он… забрал Туне, а теперь и Бенте.

– Кто он?

– Я не знаю, кто он такой. – Он дышал отрывисто. – Я… так вышло… я получил письмо.

– Почему вы ничего не сообщили?!

– Он бы убил Туне, если бы я связался с вами, я не мог.

– У вас есть то письмо?

Даг вышел и вернулся с кошельком. Достал оттуда сложенный листок бумаги и протянул его Карстену. Это была фотография Туне крупным планом. Она держала в руках «Суннмёрспостен», взгляд девушки был застывший. На снимке ничего не указывало на место, где он был сделан.

– Номер «Суннмёрспостен» от вторника, – сказал Даг.

Четыре дня назад, подумал Карстен. Он перевернул листок.

Не обращайтесь в полцию, иначе она умрет.

Он попросил Дага принести одноразовый пакет для тостов и положил туда фотографию.

– Вы получали какие-то требования? – спросил Карстен.

– Ничего.

– Связывались с ним после этого?

– Он… он позвонил один раз, а потом только присылал сообщения. Его номера нет в справочной.

– Покажите сообщения.

Даг достал из кармана мобильный и передал его Карстену.

– Одно пришло вчера вечером.

Как у вас дела? Не обращайтесь в полцию, иначе она умрет.

– У вас есть знакомые с дислексией? – спросил Карстен.

Даг покачал головой.

– Почему его занимает то, как у вас дела, как думаете?

– Ну, я не знаю, – сказал Даг высоким надрывным голосом. Он рассказал, что ему дали поговорить с Туне в тот раз, когда похититель звонил. Она плакала, у нее был странный гнусавый голос.

– Как он говорил? На каком диалекте?

– Он ничего не сказал, я говорил только с Туне. – Его голос был полон отчаяния. – Почему вы тут сидите? Почему не зовете других полицейских? Вы должны что-то сделать! Вы должны найти их!

Карстен изучающе посмотрел на него. В Даге ли все дело?

– Это может быть как-то связано с вашей судоходной компанией, есть ли кто-то, кто может мстить вам за что-то?

– Я думал об этом, но ничего не вспомнил.

– А что насчет строящегося отеля? Я знаю, вы один из владельцев, а многие против него.

Голос Дага перешел в фальцет:

– Я же сказал – я не знаю, что это означает! – Он ударил кулаком по столу.

«Исчезновение Бенте – четвертая костяшка домино, – подумал Карстен. Есть ли еще другие?»

– Если вы знаете еще что-то, сейчас самое время сообщить об этом, – вслух сказал он.

Даг ответил дрожащим голосом:

– Больше ничего, я… я просто не понимаю…

Карстена охватило глубокое беспокойство, ощущение, что разгадка прямо перед ним. А он просто ее не видит.

Позвонив следователю Руне Лауритсену, Карстен так же, как и Эггесбё, не получил ответа. Черт! Куда он подевался? Небезопасно оставлять только одного полицейского на посту у квартиры Гисле, если он что-то предпримет. К тому же этот Эврелид новичок из участка в Эрсте и Волде.

Карстен попытался позвонить Эггесбё еще раз, узнать, не связался ли тот с Лауритсеном, но не дозвонился. Наверное, из-за шторма выключилась мобильная сеть, хотя в деревне в целом была плохая связь в некоторых местах. Покрытие могло различаться даже в разных комнатах в одном доме. Он взял стационарный телефон, тот работал. Эггесбё был на борту спасательного судна, они стояли в порту Вогена.

– Мы обсуждаем, можно ли выходить на воду, – сказал Эггесбё. – Капитан не думает, что мы сможем пристать к берегу в Лусвике. С такой скоростью и направлением ветра, как сейчас, волны могут разбить судно о мол, и вода хлынет в пробоину. Скорее всего, пристать туда на корабле невозможно.

Эггесбё не смог выйти на связь с Лауритсеном, а теперь не мог дозвониться еще и до Эврелида. Мобильная связь сломалась в нескольких местах коммуны, рассказал он. Ведутся ремонтные работы.

Карстен вышел на улицу, сел в машину, смахнул капли дождя с лица и завел мотор. Уже давно прозвенели все будильники. Прошло больше трех часов с тех пор, как Лауритсен должен был заступить на вахту. Что-то тут не так. Первое, что нужно сделать, – поехать в квартиру Гисле Квамме и убедиться, что ничего не случилось. Неожиданный стук в окно напугал Карстена. Это был Даг.

– Я с вами! – прокричал он.

«Этого только не хватало», – подумал Карстен, но все-таки взял Дага в машину, чтобы отвезти его домой к Кайсе, ей не стоит находиться одной.

Даг Рисе и Карстен медленно ехали по деревне. Мощные порывы штормового ветра кренили машину набок, но наконец они достигли дороги, ведущей к магазину. Он узнал личную машину полицейского на парковке. Они решили сделать так, чтобы Гисле не заметил, что за ним наблюдают.

Карстен припарковался прямо у квартиры Гисле и попросил Дага остаться в машине. Все окна квартир выходили на фасад дома, и из нее был только один выход. Эврелид был на месте в соседском гараже, но Лауритсен так и не пришел.

– Мы должны были встретиться здесь в два часа, я позвонил и разбудил его в 2:15, – сказал Эврелид. – Я пытался звонить ему снова, но ответа не было. Поехать искать его я тоже не могу, я же должен быть здесь.

Карстен кивнул. Им нужно держать под контролем Гисле Квамме.

– Ничего не происходило? – спросил он.

– Нет, ничего. Он выключил свет после двенадцати, по словам тех, кто был на посту до меня.

Карстен сообщил ему об исчезновении Бенте.

– Пойду проверю, тут ли Гисле вообще, на всякий случай.

Едва ли увечье Карстена когда-нибудь мешало ему больше, чем сейчас, когда он шел к дому, где жил Гисле. Ему было трудно удерживаться на ногах под ужасными порывами ветра, приходилось все время останавливаться, широко расставлять ноги, опираясь на костыли, чтобы не упасть. Но наконец он преодолел эти двадцать метров от гаража до квартиры. Сначала он с силой жал на кнопку звонка, а потом начал настойчиво стучать в дверь. Ничего не произошло.

«Он смог как-то улизнуть, а мы не заметили», – подумал он.

Вдруг в квартире зажегся свет, и дверь открылась.

– Что такое? – испуганно спросил Гисле.

Карстен прошел внутрь, не ответив. Проверил гостиную, спальный альков, ванную.

Никого.

Гисле стоял посреди комнаты и смотрел на него.

– Что здесь происходит?

Карстен снова не ответил, Гисле застрял в деревне так же, как и все остальные. А на его заспанном лице были отпечатки от простыни.

Карстен вышел, не дав ему никакого объяснения.

Карстен крепко держал руль, стараясь концентрироваться, чтобы удерживать машину на дороге. Вдруг он заметил тень перед машиной и резко затормозил. На лобовое стекло упал большой кусок брезента, на несколько секунд закрыв его полностью, пока брезент не отнесло ветром. Он сдвинулся наверх, поднялся в воздух, похожий на большую птицу, и улетел. Карстен поехал дальше, весь в напряжении, склонившись вперед, включив дворники на полную катушку. Даг молча сидел рядом.

Лауритсен снимал старый дом на Хамневейен, неподалеку от гравийной дорожки и дома Сиссель. Почти доехав до места, Карстен узнал машину, припаркованную у края дороги рядом с одним из сараев.

Машина Лауритсена.

Карстен велел Дагу оставаться в машине, натянул капюшон на голову, туго завязал его и, присев на корточки, с трудом пробрался сквозь мощный шквал. Открыл водительскую дверь.

Машина была пуста.

Карстен сел в нее и, протерев глаза от воды, осмотрелся. Ключ в замке зажигания. На пассажирском сиденье лежал кошелек Лауритсена.

Карстен вышел из машины, закрыл дверь и достал фонарик из внутреннего кармана, осветил землю, согнувшись, обогнул машину, опираясь на нее. Подойдя к багажнику, он, задержав дыхание, открыл его с легким щелчком.

Пусто.

Он выдохнул.

У входной двери горел один только уличный фонарь; в доме, где жил Лауритсен, было темно, а дверь заперта.

– Я могу проверить вход с кухни сзади, – сказал Даг, и Карстен кивнул. Через полминуты Даг вернулся и покачал головой: – Тоже заперто.

– Дайте мне его, – Карстен показал на камень у подножия лестницы.

Даг поднял камень и протянул Карстену. Карстен сделал шаг назад и бросил камень в окно. Стекло зазвенело. Он протянул руку в отверстие, дотянулся до замка и открыл дверь.

Полная тишина.

Карстен с Дагом обошли комнату за комнатой, выкрикивая имя Руне Лауритсена.

Его там не было.

Кайса была у дома, когда приехал Вегард и припарковался. Она передвинула мусорный бак в гараж и собирала мусорные пакеты, разбросанные перед входной дверью. Он пробежал несколько метров к Кайсе, когда заметил ее.

– Черт побери, ну и погодка! – воскликнул он.

– Проверяли яхту? – спросила Кайса.

Он кивнул.

– На вид с ней все нормально, но шторм сорвал крышу с нескольких сараев. Одна большая яхта оторвалась от причала и бьется о прибрежные камни. Вещи разбросало по всей гавани, по пристани, по дороге и в море, просто катастрофа.

Он промок, был необычно бледен и дрожал от холода.

Кайса пригласила его на чашку кофе.

– С удовольствием, – сказал он. – Было бы хорошо выпить горячего. Только переоденусь.

Десять минут спустя Кайса и Вегард стояли на кухне. Она рассказала ему про исчезновение Бенте. В этот момент они услышали шаги у двери, и тут же вошли Даг Рисе и Карстен.

Кайса вопросительно посмотрела на Карстена, он рассказал, что на данный момент спасательное судно с подкреплением не может добраться до Лусвики. По данным Метеорологического института, ветер должен смениться в течение нескольких часов, и тогда они попытаются выбраться.

Кайса налила всем кофе, и они пили его в гробовой тишине. На часах было почти половина седьмого.

– Мне снова пора идти, – сказал Карстен с каменным лицом. – Скоро начнут просыпаться люди.

– Я с вами, – вставил Даг.

– И я тоже, – поддержал Вегард. – Мы будем помогать.

Карстен оценивающе посмотрел на них. Даг выглядел уже лучше, по крайней мере внешне казался спокойнее.

– Ладно, – сказал он. – Но вы не должны предпринимать ничего самостоятельно, кроме того, о чем я попрошу.

Оба с серьезным видом кивнули.

– Вы объявите в розыск Бенте? – спросила Кайса. – Людей быстрее найти с помощью СМИ, чем ходить и стучать в двери. А исчезновение Бенте…

– …тебе придется подождать, – прервал ее Карстен. – Я позвоню, если это будет необходимо.

Кайса проводила их до двери и постояла там, пока трое мужчин спешили к машине. После них остался шлейф мужского аромата.

Карстен шел только с одним костылем. Как хорошо, подумала она. Он забрался на водительское сиденье. Вегард сел рядом, а Даг – сзади. Он крепко держал дверь, чтобы ветер не вырвал ее, сначала занес одну ногу, сел и втянул вторую, захлопнув дверь.

Кайса окаменела.

В свете уличного фонаря на кроссовках вспыхнули светоотражающие полоски.

Она вдохнула воздух. Этот запах…

Лосьон после бритья. Кроссовки.

Она побежала за машиной, закричала, но не было ни малейшего шанса догнать их, а ее голос уносило ветром. Запыхавшаяся и промокшая, Кайса смотрела, как машина исчезает из виду.

Кайса вбежала в дом, взяла мобильный с кухонного стола и позвонила Карстену. Нет сигнала. Вошла в гостиную, обычно там лучше ловит, но все было бесполезно. Стационарный телефон они еще не успели поставить. На несколько долгих секунд она остановилась, опершись на обеденный стол, и пошла будить детей.

Кайса усадила Юнаса в коляску. Андерс и Теа надели сапоги и дождевики. Они испуганно посмотрели на нее, когда она сказала, что надо идти на улицу. Все протесты и вопросы она отмела, сказав, что все объяснит позже.

И они вышли навстречу шторму. Кайса толкала коляску, прилагая все свои силы, потому что они шли против ветра, а Андерс и Теа крепко держались за ручки коляски с обеих сторон. Она несколько раз звонила Карстену, но по-прежнему безуспешно.

Всю ночь Карстен старался делать вид, что боли нет. Больше это не получалось. Припарковавшись у дома Рисе, он остался сидеть в машине, пока Вегард и Даг ходили от двери к двери в соседние дома.

Он попытался позвонить Эггесбё и Эврелиду, полицейскому на посту у квартиры Гисле, но сигнала не было.

И куда же запропастился Руне Лауритсен?

Эльзе жила в квартире над магазином. Когда дети вошли в гостиную, Кайса отвела Эльзе на кухню и стала быстро говорить шепотом.

– Сделай глубокий вдох, – решительно сказала Эльзе. – И присядь. Вы завтракали?

Кайса покачала головой и грузно опустилась на стул за кухонным столом.

– Мне нужно воспользоваться твоим стационарным телефоном. Думаю, с мобильной связью что-то не так, а мне необходимо дозвониться до Карстена или Эггесбё, и я должна…

– Он тоже не работает, – перебила Эльзе, доставая тарелки из шкафа.

Кайса рассказала о случившемся.

– Это же какой-то абсурд, – сказала Эльзе.

Кайса кивнула.

– Да, такие кроссовки могут быть и у кого угодно, конечно. Но я узнала еще и запах лосьона после бритья.

– Но что Даг хотел в доме Сиссель после ее смерти? Это странно. Очень странно.

– Может быть, он… – Кайса остановилась посреди фразы. – …Что-то искал, – завершила она.

– Что, например?

– Думаю, я знаю, что это было. Записные книжки и ежедневники Сиссель. Слушай! – Она перегнулась через стол. – Сиссель занималась наблюдением за людьми, в том числе за Дагом и Бенте. Она видела, как он вел себя с женой, называла его лицемером и двойным моралистом. Отправляла ему письма. Возможно, он даже знал, что она сидела у окна и записывала все, что видела. Наверняка он боялся, что другие узнают, как он обращается с Бенте.

– Но это же не мотив убивать Сиссель? – скептически сказала Эльзе. – В любом случае, это не объясняет, почему исчезли Туне и Бенте.

– Да, ты права, что-то не сходится, – удрученно признала Кайса. Она представила себе Дага в спортзале школы во время поисковой операции – бледного, дрожащего, отчаянного, в слезах. Он бы никогда не сделал дочери ничего плохого. – Должно быть, Сиссель видела что-то еще. Что-то опасное для нее. Что бы это могло быть?

Эльзе поставила на стол корзинку с хлебом.

– Может… – Она задумчиво посмотрела на Кайсу и продолжила: – Единственное, что приходит в голову, – это авария летом.

– Какая авария?

– Когда Пернилле сбила машина и она погибла. Дочка Анне-Гру Андерсен.

– Это случилось поблизости от дома Сиссель? – Кайса удивленно посмотрела на нее. – Я этого не знала. Я думала, это произошло на Пляже.

– Да, в самом начале Пляжа, совсем рядом с домом Сиссель. Она ехала домой от подруги, живущей у моста. Было светло, начало лета. Сиссель могла увидеть это из окна.

Заметка в ежедневнике Сиссель, подумала Кайса и оживленно спросила:

– Авария произошла двадцать третьего мая?

– Да, вполне может быть, это было через несколько дней после семнадцатого мая.

– Это Даг напал на меня в доме Сиссель, – медленно проговорила Кайса. – Он искал дневник. Не потому, что Сиссель знала, как он обращается с Бенте, а потому, что она послала ему письмо, где рассказала, что видела аварию. Что это он сбил Пернилле и сбежал. Двадцать третьего мая Сиссель написала в своем дневнике: ДР/д, несколько неразборчивых букв, потом слово на, а за ним что-то похожее на вьлоснед. Теперь я знаю, что это значит. ДР – Даг Рисе, девочка на велосипеде.

– Да, но это еще никак не объясняет, что случилось с Туне и Бенте. Что-то тут не стыкуется. Пока кажется логичным, что для Дага было бы вселенской катастрофой, если бы стало известно, что это он сбил Пернилле. Он бы потерял лицо, мог даже попасть в тюрьму, как думаешь?

– Похоже на то, – кивнула Кайса. – Но почему Сиссель не рассказала полиции, если что-то видела? Они же должны были поговорить с ней, когда случилась авария?

– Понятия не имею, но она же была такой замкнутой. Не могла даже пойти одна в NAV и…

– Она боялась полиции, – прервала Кайса. – Ее учительница, Ольга, рассказала мне, что Сиссель пряталась в туалете, когда кто-то из полиции приходил читать лекцию ученикам. Да и Бенте пришлось помочь ей, когда полиция допрашивала Сиссель после смерти отца. Должно быть, полиция была связана у нее с чем-то очень негативным и представляющим угрозу. – Кайса поднялась. – Присмотришь за детьми? Я должна найти Карстена. Он сейчас с Дагом.

Карстен зашел домой и остановился в коридоре, всем своим весом опираясь на костыли, он обреченно посмотрел на лестницу. Боль в ногах начинала становиться невыносимой.

Он позвал Кайсу, но никто не ответил. С трудом он прошел дальше, за ним следовали Даг и Вегард. Когда никто так и не отозвался, он попросил Вегарда подняться на второй этаж и проверить спальни. Там тоже оказалось пусто.

– Куда, черт возьми, подевались Кайса с детьми?

Даг совершенно сломался после того, как обошел всех соседей. Никто не видел Бенте. Карстен был вынужден прекратить операцию хождения от двери к двери. Ничего не оставалось, кроме как ждать спасательного катера с подкреплением. В какой-то момент он встретился взглядом с Вегардом. Тот вопросительно поднял брови, кивнув в сторону Дага, словно спрашивал, что Карстен собирается делать с ним. Было что-то надменное в его взгляде, словно он считал, что Даг должен взять себя в руки.

Карстен пошел в ванную и нашел сильное обезболивающее. Посмотрев на себя в зеркало, он подумал, что выглядит как старик.

Когда он вернулся в гостиную к Вегарду и Дагу, заморгали лампочки и электричество выключилось. «Этого только не хватало», – подумал Карстен и зажег несколько свечей. Кофе в кофеварке был еще теплый, и он налил три чашки. Все молчали, только тиканье старых настенных часов Кайсиной тети нарушало тишину. А на улице свистел ветер, и дождь барабанил в окно.

Когда Кайса вышла из квартиры Эльзе, начало светать. Но рассвет мало что изменил. Все вокруг серое, видимость минимальная, видны только очертания близлежащих домов. У старой платформы под молочные бидоны упало большое дерево и разломало ее. Чуть дальше у гаража сорвало крышу. Несколько вывесок с предложениями и скидками магазина лежало посреди дороги, по парковке разбросаны ящики, металлические тележки для покупок бились о каменную стену. Три больших тюка сена прыгали по земле, пока их не остановил забор вдоль дороги. Нигде не было ни единого человека, ни одного животного.

Кайса села в машину Эльзе, та одолжила ее ей, и тронулась с места. По пути к дому Дага и Бенте – по логике первое место, которое нужно проверить, – лежало еще одно поваленное дерево, преграждавшее путь. Она развернулась, поехала обратно мимо магазина, свернула на Хамневейен. Проехав мимо кемпинга, она увидела три больших перевернутых трейлера. Большая яхта, о которой говорил Вегард, лежала на прибрежных камнях наполовину в воде. Вся пристань усыпана рыболовными снастями, ящиками и скамейками, многие из старых сараев получили серьезные повреждения. По морю катились гигантские волны и разбивались о берег с чудовищной силой, и отлетающие брызги непрерывно бились о машину.

В гараже Дага и Бенте стояли обе их машины. Машины Карстена там не было. Все-таки Кайса позвонила в дверь несколько раз, но никто не открыл. Когда она взялась за ручку двери, оказалось, что та не заперта. В доме стояла полная тишина. Она позвала по имени Дага, Карстена, но ответа не было.

Кайса решила забрать детей и поехать домой, но по пути назад по Хамневейен она слишком поздно заметила камни, которые волнами выбросило на дорогу. Машина резко затормозила, с сильным ударом Кайсу отбросило вперед, и она повисла на ремне безопасности, из нее вышибло воздух, а следом ее отбросило назад, и она ударилась головой о подголовник кресла. Она хватала ртом воздух с хриплыми криками, пытаясь нащупать кнопку ремня. Наконец высвободилась и открыла дверь. Казалось, словно кто-то стоит снаружи и давит на дверь. Ей в лицо ударил ветер, а когда она отвернулась, шею пронзила ужасная боль. Прикрывая рукой лицо от ветра, она вышла осмотреть кузов машины.

И прямо в этот момент, когда Кайса не могла ничего видеть, по ней ударила большая волна, она потеряла равновесие и упала с ощущением, словно сейчас утонет. На ней была непромокаемая куртка, но штаны были обычные. Морская вода заполнила сапоги и просочилась повсюду. Штаны, трусы, все намокло. Кайса от холода пробила дрожь. Несколько камней на дороге были довольно крупными, их нужно убрать, если она хочет проехать. Но она сомневалась, что вообще сможет сдвинуть хоть пару из них.

Она едва успела отвернуться, как новая волна накрыла ее. Находиться тут опасно для жизни, подумала Кайса. Надо немедленно сесть в машину. В этот момент что-то тяжелое ударило ее по лбу.

Карстен неподвижно стоял у окна гостиной, взвешивая все за и против. Остаться здесь или поехать искать Кайсу с детьми?

Даг, казалось, пребывал в шоке. Вегард был бледен, у него дрожали руки.

«На мне лежит ответственность за человека, который вот-вот сломается, да и за другого, который тоже выглядит измученным. И что теперь?»

– Что будем делать? – спросил Вегард, словно прочитав мысли Карстена. – Я бы со своей стороны хотел пойти проверить яхту.

– А я должен найти полицейского у квартиры Гисле, – сказал Карстен. – Нам нужны люди для поисковой операции.

Даг поднялся с дивана.

– Я пойду с вами.

– Нет, вы останетесь здесь.

– Он может пойти со мной, – сказал Вегард. – Тогда ему не придется оставаться здесь одному.

Карстен подумал пару секунд.

– Хорошо.

Он задумчиво посмотрел им вслед. Может быть, это слишком большая нагрузка на них обоих, подумал он. Хоть сам Карстен и в ужасном физическом состоянии, он морально готов справляться с такими нагрузками, хотя эта ситуация даже для него была экстремальной.

На его лице отразилась гримаса боли, когда он сел и поднял ноги на диван.

«Еще пара минут – и таблетки начнут действовать», – подумал он.

В голову Кайсы попал небольшой камешек, и из образовавшейся раны потекла кровь. Сев в машину, она вспомнила, что другой путь обратно к магазину тоже был завален. Дорога вокруг деревни теперь перегорожена с обеих сторон. Не получится проехать ни к Эльзе, ни домой.

Она промокла до костей, замерзла так, что стучали зубы, хотя печка работала на полную. Кайса взглянула на дом Дага и Бенте. Она может пойти туда, одолжить сухую одежду, найти что-то непромокаемое и пойти пешком к Эльзе и детям.

Она чувствовала себя очень неприятно, будто делает что-то незаконное, оказавшись в дверях спальни Дага и Бенте со свечкой в руке. В нужде можно все, подумала она и неслышно прошла по толстому ковру, поставила свечу на большой дубовый комод и, выдвинув несколько ящиков, нашла нижнее белье Бенте. В большом шкафу лежала пара тренировочных штанов, футболка и теплый вязаный свитер с высоким воротом. Кайса прошла в ванную комнату, стянула с себя мокрую одежду, повесив ее на край ванной.

В голове крутились сумбурные мысли, и этот хаос породил у Кайсы ассоциации с теми днями, когда она помогала отцу распускать веревки для ловли палтуса, длинные веревки с большими рыболовными крючками и привязанными к ним более тонкими веревками. Местные называли ее спутанной веревкой, так как они сваливали снасть в кучу, и перед тем как снова поставить в море, ее необходимо было расправить.

Она выглянула в окно на дорогу, в сторону гавани и на море. Кажется, дождь чуть стих? Да, но облака были все так же низко и проплывали мимо как густой дым, и между ними она едва смогла различить контуры больших морских сараев в гавани. Деревья вдоль гравийной дороги чудовищно качались на ветру.

В этот момент она услышала звук мобильного.

Сигнал!

Опуская шторы, она увидела какое-то движение на Хамневейен, серую тень. Но когда Кайса выглянула снова, тени уже не было. Она вбежала в кухню и несколько секунд, стоя в темноте, смотрела из окна на улицу.

Вот! Вот эта тень, человек бежит по гравийной дороге сюда. Но он тут же исчез, когда порыв ветра хлестнул дождем по стеклу и превратил его в стремительный водопад…

Карстен лежал на диване, высоко закинув ноги. Он не мог припомнить, когда еще болело так сильно с того дня, как к нему начала возвращаться чувствительность. Через четверть часа он начал чувствовать действие таблеток. Он спустился в коридор и оделся. Когда он открывал дверь в коридор, зазвонил телефон.

Звук в трубке скрежетал, это была Кайса. Она была в доме Дага и Бенте.

– Что ты там делаешь? Где дети? – сердито спросил Карстен. – Ты не можешь…

– К черту это, – перебила она. – Это был Даг… я видела кого-то…

Остальное поглотил треск.

– Алло! – прокричал он. – Ты там? Ты пропадаешь. Алло?

Он подождал несколько секунд, а когда голос Кайсы вернулся, она, очевидно, вышла на улицу, потому что в микрофон задувал ветер.

– Дорога заблокирована и у… Я иду… между гравийной дорогой и… в… Сиссель… Ты должен прийти…

Ее голос утонул в треске. Он несколько раз выкрикнул ее имя, но наступила полная тишина. Карстен попытался перезвонить, но не получилось.

Ковыляя на костылях, он пошел к машине и, уже начав движение, через несколько метров остановился и сдал назад. В кладовой подвала он держал старый большой шкаф. Там хранилась винтовка, если он правильно помнит, винтовка Краг-Йоргенсен. Она, должно быть, древняя, времен войны. Бог его знает, когда ею пользовались в последний раз и работает ли она еще.

Карстен проверил заряд. Патронов нет. Он стал неистово рыться в шкафу, выбрасывая все на пол. Вот она! Коробка. Он отодвинул магазин, взял пять патронов и зарядил ружье.

Проехав магазин, Карстен резко остановился. Дорогу перегородило упавшее дерево. Он попытался дозвониться до Эврелида, но безрезультатно. Затем развернулся и поехал в направлении Хамневейен с леденящим чувством, что он опоздал. «Думай! – призывал он самого себя. – Думай, думай, думай!»

Сначала Кайса сказала, что она в доме Дага и Бенте. Потом она вышла на улицу во время разговора. Она что-то сказала о Даге и упомянула гравийную дорогу и что-то, связанное с Сиссель. Чем она, черт возьми, занимается?

– Твою мать!

Он резко дал по тормозам перед камнями, преграждавшими Хамневейен. «Что теперь будешь делать, жалкий ты калека?» – подумал он. Ему нужно было что-то вроде ходунков.

Детская коляска.

Он вышел, опираясь на машину, открыл багажник и вытащил коляску. Положил пару больших камней внутрь, чтобы ее не сдувало и не качало, когда он будет опираться на нее, и засунул винтовку под откидной верх. И, собрав все оставшиеся силы, двинулся вперед.

Кайса стояла у входной двери в дом Бенте и Дага и смотрела на гравийную дорогу, но никого не видела. Хорошо, что ей удалось предупредить Карстена. Спасательный корабль с подкреплением тоже должен был быть в пути, потому что ветер изменился.

Она выбежала на площадку перед гаражом и закричала:

– Эй!

Ответа не было.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Ничего.

Ни на дороге, ни на гравийной дороге, ни в гавани – во всяком случае, она никого не видела сквозь мокрый снег с дождем.

Дом Сиссель казался большой серой тенью. Между участками была высокая живая изгородь, и видно было только верхний этаж. Казалось, будто фигура испарилась между гравийной дорогой и домом.

Дырка в изгороди. О ней упоминала Туне.

Кайса побежала к изгороди, нашла отверстие и на четвереньках пролезла в него. Она поднялась, отряхнула мокрую землю с колен, огляделась вокруг, но никого не увидела. Пошла дальше к дому, за лестницу и оказалась прямо перед крыльцом, там она укрылась от ветра. Рядом с ней было крошечное окошко подвала. Она наклонилась и заглянула в него. Окно было покрыто тонким слоем пыли, но внутри она увидела слабый свет. И застыла. Ей показалось, что она что-то услышала, какой-то скрипучий звук. Там кто-то есть? А что, если… Туне? Это могла быть она? Кайса собралась постучать, но остановилась на полпути.

Надо дождаться Карстена, подумала она и побежала к воротам, высматривая его, выкрикивала его имя, пытаясь разглядеть, пришел ли спасательный корабль или был в пути. Но Карстена нет, а гавани не было видно. А та фигура, которую она увидела, куда же она могла подеваться?

Кайса пошла обратно к окошку в подвале, прислушалась. Вот! Опять этот звук, она была уверена, что услышала что-то, какое-то царапанье изнутри. Оглянувшись, она заметила вход в подвал рядом с крыльцом, дверь, практически сливающуюся со стеной. Пару секунд она изучала дверь и решилась. Осторожно взявшись за дверную ручку, она повернула ее, раздался слабый щелчок. Она медленно занесла ногу внутрь.

Ветер рвал и трепал дверь, и когда ей удалось ее закрыть, наступила полная темнота, словно она ослепла. Кайса оперлась на стену, влажную каменную стену. В носу стоял запах гнили и плесени. Она сделала шаг вниз, нога во что-то уперлась, она быстро притянула ее обратно, наклонилась и потрогала этот предмет. Им оказалась рукоятка метлы, прислоненной к стене. Кайса поставила ногу рядом с ней и прощупала рукой перед собой, прежде чем опустить ногу на следующую ступеньку. Только оказавшись в самом низу, она выпрямилась.

Было слишком темно, чтобы что-то увидеть, но между дверью в подвал и дверной коробкой была узкая щелка. Кайса провела рукой вниз. Засов и висячий замок. Заперт снаружи. Она приложила к двери ухо. Тишина, изнутри ни звука, она слышала только удары своего пульса, они как будто отдавались в каменных стенах. Она попыталась заглянуть в щелку, но та была слишком узкой. Она снова приложила ухо к двери, прислушиваясь. Дыхание затруднилось, она открыла рот, сконцентрировалась, чтобы дышать беззвучно, только поднимая и опуская плечи.

Вдруг она услышала плач.

Это точно Туне. Господи! Когда же придет Карстен?

Она припала губами к щелке.

– Туне!

Тишина.

– Туне! – повторила она. – Это ты? Это Кайса.

– Кайса? – донеслось с той стороны. – Это Бенте.

– Это ты здесь?

Кайса не разобрала ответ Бенте, потому что в эту секунду услышала звук у себя за спиной и почувствовала сквозняк на лестнице.

Она повернулась и увидела, как дверь в сад открылась.

Карстен передвигался какой-то хромающей рысцой, толкая перед собой коляску. На повороте к дому Бенте и Дага стоял красный «Поло». Он точно помнил, что у Эльзы из магазина была такая машина. Кайса здесь, подумал он с облегчением. Но никто не ответил, когда он открыл дверь в дом и прокричал «Ау!».

Он поднялся по лестнице. После приема обезболивающих боль была не такая мучительная, но ноги стали как бревна. Наверху лестницы он остановился, опершись на перила.

– Кайса! – прокричал он.

Тишина.

В мокром подвале стоял ледяной холод. Кайса так замерзла, что тряслась, уставившись на фигуру, спускающуюся по лестнице к ней.

– Карстен?

Что-то было не так, мозг кричал – что-то не так. Когда она поняла, что этот человек преодолевал лестницу с легкостью, было уже слишком поздно.

Он подошел прямо к ней, она почувствовала на своем лице его дыхание.

«Черт!» – подумал Карстен. Костыли остались в машине.

Он стоял в коридоре в доме Бенте и Дага, прислонившись к стене. Схватив большой мужской зонт-трость, он оперся на него и, стиснув зубы, вышел с винтовкой, зажатой под мышкой. Грудь сдавило, словно на нем была смирительная рубашка.

За дверью он остановился. Кайса сказала «гравийная дорога» и… «Сиссель». Дом Сиссель? Он развернулся, снова вошел в дом и обнаружил то, что искал, – ключницу. Он узнал ключ Сиссель по описанию из материалов следствия – старый ключ с маленьким сердечком из дерева. Он не должен был висеть здесь, полиция должна была конфисковать его… Он прервал эту мысль, снял ключ с крючка и положил его в карман.

Кайса не в состоянии была двинуться или сказать что-то, она стояла как вкопанная.

– Кайса! Это ты?

– Да, – ответила она. Ее голос был просто дыханием.

Она почувствовала палец на губах, посмотрела на его обладателя, но черты лица были нечеткими, она разглядела только контур головы в шапке. Потом ощутила его руку на своей спине, он протянул руку через ее голову, взял что-то с полки над дверью, прижимаясь своим телом к ней.

Ключ. Он вставил его в замок.

Как он узнал, где ключ?

– Мы должны… – начала она.

– Тсс! – сказал он. – Мы должны помочь им.

– Им? Но кто…

– Тсс.

Он открыл дверь и подтолкнул ее вперед.

Комната, в которую они вошли, была довольно большой, наверное, больше тридцати квадратных метров, совмещенный кабинет и прачечная, стены каменные, бетонный пол, пахло смесью мыла, смолы и картошки. Карманный фонарик, стоявший на старой стиральной машине, светил в потолок, и бо́льшая часть комнаты была погружена в темноту. Посреди комнаты стоял мужчина.

Следователь Руне Лауритсен.

Когда они вошли, Лауритсен сразу же поднял Туне на руки и развернулся. Один его глаз заплыл, щека распухла и посинела, кровь запеклась под носом, на горле и на голубом воротничке рубашки. С одной стороны от него стоял старый велосипед, словно реквизит на сцене. С другой – стояла Бенте, побледневшая и с заплаканными глазами.

– Нет, – прошептала она, увидев вошедшего и, обхватив себя руками, сложилась пополам.

Кайса посмотрела на Лауритсена. Он сделал шаг в сторону, закрыв собой Бенте.

Он защищал ее.

Кайса ничего не понимала. Словно неправильно интерпретированные роли в жутковатой пьесе.

– Бенте, идем! – сказала Кайса, протянув ей руку. – Иди сюда. – Сердце колотилось и выпрыгивало из груди. Она сделала шаг вперед. – Иди сюда, Бенте!

– Нет! – прозвучало как звук удара плеткой прямо у ее уха. Кайса развернулась, и только теперь она заметила пистолет в его руке.

Пистолет был направлен на Руне Лауритсена.

– Куда это ты собрался? – сказал он Лауритсену. – Положи ее на пол.

Лауритсен положил Туне на матрас. Бенте опустилась рядом с дочерью.

Кайса почувствовала, как страх бьется в ее теле в такт каждому удару пульса. Не раздумывая, она положила свою руку на руку, державшую пистолет.

– Вегард, – сказала она. – Мы должны…

Вегард, вздрогнув от прикосновения, повернулся, и рука последовала за ним, направив пистолет прямо ей в висок.

Карстен попытался вспомнить, что еще говорила Кайса, пока заходил в ворота дома Сиссель. Что-то про Дага, он не расслышал. У него были проблемы с полицией в юности, трудное детство, родом он был из окрестностей Олесунна, как Карстен помнил. Приезжий. Мог ли он знать Сиссель раньше?

Убийства. Исчезновение Туне, все это случилось тут, между домом Сиссель, домом Туне и гравийной дорогой, в радиусе пятидесяти метров.

Карстен решил обойти вокруг дом Сиссель, разведать, проделать все, что обычно делают на полицейском задании. Он был словно плуг, прорезавший ветер и дождь. Зайдя за угол, к двери на веранду сзади дома, Карстен бесшумно прислонился к стене, прислушиваясь к звуками изнутри. Через некоторое время он прижался к окну и заглянул внутрь. Темно, света нигде нет, он увидел только собственное бледное лицо, отражающееся в стекле. Он осторожно протянул руку вперед и проверил дверь. Заперта.

Боль начала возвращаться, но он, стиснув зубы, заставил себя продолжить путь вокруг дома и оказался у крыльца, где увидел окно в подвал. Он наклонился, ему показалось, что он заметил какое-то движение, какую-то тень. Разогнувшись, он увидел дверь в стене. Осторожно повернул ручку и зашел внутрь.

Он остановился наверху лестницы, когда услышал мужской голос:

– Сидеть!

Несколько секунд Карстен думал, спускаться ли вниз, ведь дверь могла быть открыта. Нет, должен быть другой путь в подвал, изнутри. Кайса была в доме уже после того, как полиция завершила следственные действия, значит, замок не должны были поменять. Он вышел, отбросил зонт, крепко зажал винтовку под мышкой, поднялся по лестнице, держась за перила, отпер входную дверь и вошел.

Он почувствовал отголосок того старого чувства, прилив адреналина, перед тем как его подстрелили, когда его тело действовало, а он чувствовал себя сильным и полным решимости. Он медленно возвращался к себе прежнему, ощутив, как помогало ему в этом расследование. Но внутри все время сидел этот страх, мысль о том, что может настать момент, когда нужно будет действовать. И тогда он будет не в состоянии справиться с этим. Ни морально, ни физически.

Так он и думал. Пока не переехал через мост. Шторм унес с собой страх. Он почувствовал, будто страх сдуло и его сменила сила ветра.

Но теперь, стоя здесь, Карстен опять засомневался. Тело болело, он уже почти не чувствовал ног, руки дрожали, когда он напрягал мышцы. Что бы он ни думал и ни чувствовал, тело делало его слабым и уязвимым, ограничивая его решимость. И полицейского подкрепления снаружи не было, никого в бронежилете и с оружием. Только он один и старая винтовка. Он не знал даже, работает ли она.

Он отыскал дверь в подвал за лестницей в коридоре. Осторожно открыл ее и, по-прежнему держа оружие под мышкой, ступил на первую ступеньку.

Кайса лежала на животе, и щека ее была прижата к холодному бетонному полу, а руки связаны за спиной. Она попыталась перевернуться, каждый удар сердца словно молотком отдавался в голове. Зажмурившись на несколько секунд, она еще раз пошевелилась и заметила женские сапоги. Ноги Бенте. Бенте сидела спиной к стене. У нее тоже связаны руки. Рядом с ней лежала Туне, по-прежнему неподвижно, но Кайса увидела, что она дышит.

Значит, она жива.

С другой стороны от Кайсы сидел Лауритсен, тоже со связанными руками. Он извивался, пытаясь освободиться.

Все молчали, слышны были только шаги вперед-назад и голос Вегарда:

– Черт, черт, черт!

– Как ты сюда попал? – шепотом спросила Кайса у Лауритсена.

– Я кого-то увидел, когда ехал к квартире Гисле, – ответил он еле слышно.

– Ты последовал за ним?

– Да, что человек мог делать на улице при шквальном ветре посреди ночи? Я увидел, как он вошел…

– Заткнитесь! – раздался вопль. Вегард направил на них пистолет.

Кайса усиленно прислушивалась к звукам, но слышала только грохот шторма снаружи. «Карстен не знает, что я здесь. Но он должен догадаться, раз он меня ищет. Эггесбё и другие тоже наверняка уже прибыли в Лусвику. Они найдут нас. Скоро. Нужно выиграть время».

– Почему ты не позвонил Карстену? – прошептала она Лауритсену.

– Я потерял телефон, пока бежал. – Он склонил голову, словно пристыженный, и тихим голосом продолжил говорить одними уголками рта: – Он застал меня врасплох, сбил с ног. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что он связал мне руки и ноги и привязал к водопроводной трубе. Но прямо перед вашим приходом Бенте удалось…

Вдруг Вегард остановился перед ними, рассматривая их, прищурившись.

– Полиция – кучка идиотов. – Он засмеялся высоким неестественным смехом и несколько раз ткнул пистолетом в лоб Лауритсена. – Ненавижу таких, как ты.

Потом он повернулся к ним спиной и что-то достал из кармана. Это был флаг. Снизу красный, с синей окантовкой и с желтой восьмиконечной звездой, в центре которой написано кровь и огонь. Вегард положил флаг длинной стороной на полку и поставил сверху две банки консервов, чтобы тот свисал.

– Зачем мы здесь? – спросила Кайса. – Чего ты хочешь?

– Крови и огня, – сказал он, сделав шаг назад, рассматривая флаг.

– Я не понимаю.

– Нет, ты не способна понять.

«Кровь и огонь. Разве это не связано как-то с Армией спасения?» – подумала она и спросила:

– Чего я не понимаю?

– Виновные избегают наказания. А страдают невинные. – Он повысил голос: – Всегда!

– Но Туне невиновна. Туне, и Бенте, и, я и…

– Молчать! Я не могу думать, когда ты разговариваешь.

– О чем ты думаешь?

– Заткнись! – Вегард направил на нее пистолет, и кровь застучала у нее в ушах.

– Но я так хочу понять тебя, – сказала Кайса. Собственный голос показался ей чужим.

Он не ответил. Его взгляд застыл и стал отрешенным. Он посмотрел в сторону, поднял подбородок, слегка наклонил голову набок и посмотрел в потолок. Лицо сосредоточенное, словно он что-то слушал.

– Отпусти Туне! – вдруг закричала Бенте, пытаясь встать.

В два быстрых шага он оказался рядом с ней и пнул ее.

– Нет, – прокричал он. – Никто не уйдет.

Бенте, всхлипывая, упала.

Он прошел к двери, развернулся и вернулся обратно, остановился перед Кайсой и пристально посмотрел на нее. Его глаза были похожи на темное стекло. Он медленно поднял оружие.

Кайса заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. «Сейчас я умру, он выстрелит. Это конец, все пройдено. Карстен не успел».

– Подожди! – крикнула она. – Зачем ты убил Сиссель?

Выражение его лица изменилось. И вдруг она все поняла.

– Она ведь была твоей сестрой.

Вегард ответил чуть слышным голосом:

– Как ты можешь думать, что я убил Сиссель?

– Тогда кто это сделал?

– Даг. Она до смерти боялась его, она видела, что он сделал.

– Нет, это был не Даг! – закричала Бенте. – Нет, нет, нет… не Даг!

– Молчать! – крикнул ей Вегард.

– Но отца Сиссель убил ты? – поспешила сказать Кайса.

– Этого дьявола! – воскликнул он. – Сиссель обещала найти меня, мы должны были быть вместе. Но она не смогла, была не в состоянии, потому что он разрушил ее жизнь. В конце концов, это я нашел ее. – Он перевел пистолет на Лауритсена. – Ты думаешь, посадить человека в тюрьму достаточно, – его тон был глумливый, а смех злобный.

– Да, так мы наказываем преступников, – ответил Лауритсен.

– Ха! Единственное справедливое наказание – чтобы виновные отведали собственного средства. Насильник должен быть изнасилован, вор должен быть обкраден. Убийца чужого ребенка должен потерять своего, жить с болью и в неизвестности, что случилось, и никогда не получить ответа. А убийца должен быть убит сам.

Жить с болью.

Кайса, кажется, начала понимать ход его мыслей, она вспомнила его замечание, когда они сидели на кухне и разговаривали. Он сказал, что ни одно наказание не будет справедливо для того, кто убил Пернилле.

Не получить ответа.

Кирпичик встал на место. Это объясняет не все, но создает некую иллюзию порядка в хаосе.

В его мышлении есть что-то библейское.

Око за око, зуб за зуб.

Отец насиловал Сиссель. Вегард отомстил насильнику, тому, кто разрушил жизнь его сестры. И та же мрачная логика подходила под похищение Туне. Даг должен потерять собственного ребенка так же, как он забрал дочь Анне-Гру Андерсен.

– Сиссель рассказала тебе, что Даг сбил Пернилле? – спросила она.

– Да.

– Почему она не пошла в полицию?

– Полиция! – Он выплюнул это слово. – Она до смерти боялась полиции. Это они разлучили нас, силой оттащив друг от друга.

– Но почему ты должен отомстить Дагу?

Он остановился, в его глазах появилась какая-то боль.

– В некотором роде Пернилле была моей.

– Как это?

Он только отчаянно махнул рукой и продолжил ходить вперед-назад.

Кайсе показалось, будто кто-то ударил ее кулаком в живот, когда она закончила мысль: Убийца должен быть убит. Если это Даг убил Сиссель, то у Вегарда в его сумасшедшем мире было несколько мотивов относительно Дага. Вегард был вместе с Карстеном и Дагом. А теперь он здесь один. Где же Карстен и Даг? Бог мой! Он убил Дага. А что с Карстеном?

Страх словно спиралью закрутился вокруг позвоночника.

– Вегард, где Карстен?

Он не посмотрел на нее. Теперь он ходил медленнее, более тяжелой поступью, задумчивее и чаще посматривая в потолок.

– Отвечай, где Карстен?

– Заткнись! – крикнул он ей, направив пистолет на Лауритсена. – Ты! – выплюнул он. – Ты хочешь запереть меня.

– Нет, я хочу помочь тебе, давай поговорим…

– Ха! – прервал Вегард. – Я знаю, каково это – когда тебя запирают. – Он снова начал энергично ходить туда-сюда. – Вы должны были держаться от меня подальше! Теперь вам придется пойти со мной.

«Он собирается покончить с собой. Но сначала с нами», – подумала Кайса, почувствовав, как тошнота подступает к горлу.

– Туне так же невиновна, как была невиновна Пернилле, – вступила она.

– Со злом нужно бороться всеми способами.

– Но…

– Заткни пасть, ты отвлекаешь меня, ты ничего не понимаешь. Совершенно ничего! – закричал он. Его тело тряслось, как под током. – Я должен закончить свое дело. Я тот, кто восстанавливает справедливость. Я должен сделать то, о чем мне сообщили, то, что необходимо.

Он наклонился к Кайсе и прижал пистолет к ее скуле. Его лицо оказалось совсем близко, он почувствовала запах его дыхания, кислый запах смешивался с сильным запахом пота. Она была на волоске от того, что ее вырвет.

Изнуренный Карстен сидел на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, и слушал их разговор. Это была закрытая винтовая лестница, никто из подвала не мог увидеть его в темноте.

Кайса. Она там.

Он услышал отчаяние в ее голосе, когда она спросила о нем.

Бенте тоже там, подумал он. Но что за человек, с которым говорила Кайса? Что-то знакомое было в его голосе. Там был еще один мужчина, но он говорил так тихо, что слов не было слышно. А как же Туне, она тоже там?

Он положил винтовку на колени, прижав ее руками, чтобы унять дрожь в ногах. Обычно огнестрельное оружие придавало ему чувство уверенности. Но не сейчас. Скорее всего, это древнее ружье ни на что не годно. Кроме того, у Крага-Йоргенсена был дефект в корпусе, из-за которого дуло может отбросить влево и вверх. Карстен знал и о возможных рисках, когда винтовку использовали в дождливую погоду, и если и было что-то, в чем он уверен, так это то, что и патронник и патроны промокли после его прогулки с ружьем.

В этот момент он услышал голос Кайсы:

– Пожалуйста, не делай этого! Вегард, пожалуйста, пожалуйста…

Это был Вегард!

Он угрожает ей, она плачет, что же он тут делает?

Вегард не пошел проверять яхту. Он здесь. А тот тихий голос – это Даг?

Дрожь в ногах унялась, но Карстен по-прежнему чувствовал себя обессиленным. Вдруг он услышал звук плеска. Втянул носом воздух. Бензин.

Он решил поджечь подвал?

«А что будет, если я выстрелю?» – пронеслось в мыслях Карстена. – Искра от винтовки может зажечь бензиновые пары. Тогда нам всем крышка».

Он попытался встать, но сдался. Начал съезжать вниз по лестнице, зажав винтовку под мышкой, распределяя вес между руками и ногами, ступенька за ступенькой.

Кайса посмотрела на флаг. Кровь и огонь. И она поняла: он подожжет бензин, который вылил вокруг них на бетонный пол вдоль стены. Она боялась, что он обольет ее и всех остальных, но он этого не сделал.

Она не смела пошевелиться, только смотрела в широко открытые глаза Вегарда, когда он присел на корточки перед ней. Сейчас он меня пристрелит, подумала она. Надо что-то сделать. Как только она собралась поднять ногу и ударить его – так бы он потерял равновесие, – он встал и засмеялся.

– Да, я получил задание, – сказал он. – Скоро состоится последняя битва.

– Битва?

– Между добром и злом.

– Какое же у тебя задание? – спросила Кайса. Ей стало дурно от запаха бензина.

– Отомстить виновным. Тем, кто разрушает жизнь других.

– Как твой отец?

– Что ты знаешь об отце? – Вегард посмотрел на нее.

– Я знаю, что он плохо обращался и с вашей матерью, и с вами, детьми, что он много лет…

– Ты ни хрена не знаешь, – сказал Вегард, но его голос зазвучал иначе, в него вернулась нотка боли. – Отец в аду. Мама обрела славу Господню. Так она обычно говорила о смерти. Смерть страшна только виновным, потому что они сгорят в аду. Ты и я обретем славу Господню.

– Я не хочу умирать! – отчаянно закричала Кайса.

Вегард не слушал ее, ему было все равно. Он поднял с пола какую-то веревку, вытер пот над верхней губой тыльной стороной ладони. Затем связал ноги Руне Лауритсену, толкнув его на бок. Лауритсен пытался сопротивляться, но без толку. Вегард снял с себя шарф, туго завязал ему глаза и направил пистолет ему в висок.

– Вот так чувствуешь себя, когда тебе не помогают, – сказал он. – Так обращались со мной. Как тебе? Быть абсолютно беспомощным. Полностью зависеть от других людей.

Его связывали ремнями, подумала Кайса. Она увидела, как его палец сжимается вокруг спускового крючка. Руне Лауритсен не издал ни звука.

– Нет! – закричала она. – Не делай этого!

– Заткнись!

Взгляд Вегарда был мрачным, отсутствующим.

Неожиданно он перевел пистолет на Кайсу и выстрелил.

Звук выстрела эхом отрикошетил от каменных стен.

Черт возьми, у него огнестрельное оружие!

Карстен инстинктивно закрыл лицо рукой, чтобы защититься от взрыва. Но взрыва не случилось. Искра от выстрела не зажгла бензиновые пары. Наверное, потому, что дом ледяной и пары не распространялись так быстро, как если бы комнату топили. Но что будет, если выстрелю я?

Женщина закричала, это был крик человека, потерявшего контроль над собой. Крики заглушали все остальные звуки, и он быстро съехал вниз на несколько ступенек. Теперь он мог видеть бо́льшую часть подвала, его частично освещал фонарик на стиральной машине.

В кого выстрелил Вегард? В Кайсу? Это она кричала?

Карстен видел только спину Вегарда, тот появился и тут же исчез из его поля зрения. Он собирается казнить их всех? Если пары бензина уже достаточно распространились, новый выстрел убьет всех. Независимо от того, кто из них двоих выстрелит, риск взрыва повышался.

У него нет выбора, нужно использовать этот шанс и сделать это как можно скорее. Так что остается только надеяться, что винтовка сработает и что их не разорвет на мелкие кусочки.

Карстен сел на предпоследнюю ступеньку, спрятавшись за перилами. Осторожно прислонил ствол винтовки к столбу лестницы, упер приклад в плечо и прицелился.

Возможно, Вегард не имел намерения стрелять и выстрелил только из-за того, что дрожал. Кайса даже не успела среагировать, когда раздался удар в стене, в нескольких миллиметрах над ее головой, и штукатурка посыпалась ей на волосы. Она отклонилась и упала на Бенте, та завопила. Она кричала и кричала без остановки, пока Вегард не дал ей сильную пощечину. Тогда она замолчала и села, стала дышать широко открытым ртом и крепко зажмурилась.

Кайса отползла обратно к стене. Вегард стоял примерно в двух метрах от нее, направив пистолет на Лауритсена. Она видела, как ходят ходуном мышцы на его шее, слышала его хриплое дыхание.

Вегард засунул руку в карман, достал зажигалку и поднял тряпку с пола. Кайса незаметно отползла на полметра от стены, прижала колени к груди и, опираясь на связанные руки, оттолкнулась, когда Вегард зажег зажигалку и поджег тряпку.

Кайса ударила его в момент выстрела. Краем глаза она видела, как сотряслось тело Лауритсена, когда в него попала пуля, и одновременно как тряпка упала на пол, и языки пламени с невероятной скоростью побежали по разлитому бензину.

Кайса, сжав колени и разведя ноги в стороны, с большим усилием поднялась на ноги, заметив, что Вегард потерял равновесие и шагнул вбок. Подняв ногу, она ударила еще раз, попав по руке с пистолетом. Следующий удар угодил ему прямо в пах. Она попыталась удержаться на ногах, но руки были связаны за спиной, и ей не за что было зацепиться, и она рухнула на бетонный пол.

Как в замедленной съемке она увидела, как Вегард схватился за пах, заревев от боли, уронил пистолет на пол, прямо к ее ногам. Кайса изловчилась и оттолкнула его. Пистолет исчез в темном углу на другой стороне комнаты.

Вегард превратился в разъяренного тигра. Он прыгнул на Кайсу, толкнув ее на спину и сев на нее верхом, а огонь продолжал распространяться вокруг них. Он своим весом выдавил из нее воздух, она лежала на связанных руках, и боль была такой невыносимой, что искры сыпались из глаз. Она попыталась что-нибудь сказать, но вышло только клокотание. Он пальцами сжимал ее горло, словно колючая проволока вонзалась в кожу, она напрягла мышцы шеи, но это не помогло.

– Полиция! Отпусти ее!

Карстен. Он здесь.

Его голос раздался откуда-то издалека, все вокруг засвистело, закачалось и закружилось, и ее отбросило, на тело надавили со всех сторон, пока темнота не накрыла ее, и крики Бенте уносились все дальше и дальше.

Карстен стиснул зубы, напряг мышцы, прицелился, но так и не смог держать винтовку неподвижно. Он рисковал попасть в Кайсу.

Бенте опять начала вопить, звук резал ему уши. Кайса молотила ногами по полу, нижняя половина тела извивалась, но движения становились все более беспомощными. Краем глаза он увидел, как пламя ползет вверх по стене и как загорелся свисающий с полки флаг.

Тогда Карстен глубоко вдохнул и, не выдыхая, мобилизовал все свои силы, о которых и не подозревал, силы, рожденные крайней степенью отчаяния. Палец сжался вокруг спускового крючка, комната становилась меньше и меньше, пока не остались только он и мишень, в которую он целился. И именно в этот момент, одна или две секунды, винтовка стала совершенно неподвижной.

Карстен нажал на курок и уронил винтовку на пол, когда отдача попала ему в плечо.

Когда выстрел сразил Вегарда Дьюпвика прямо промеж лопаток и он, упав вперед всей своей тяжестью, рухнул на Кайсу, Бенте перестала кричать. Она сидела и смотрела на два безжизненных тела. И тут она как будто проснулась, доковыляла до Карстена и повернулась к нему спиной.

– Возьми нож у меня в кармане! – закричала она. – Скорее!

Бензин на полу комнаты сгорел, но одна из стен была полностью охвачена огнем, и языки пламени перекинулись на потолок. Из шин старого велосипеда шел черный дым.

Когда Карстену удалось перерезать веревку на руках Бенте, маленький язык пламени добрался до матраса, на котором лежала Туне. Бенте подбежала и стащила Туне на пол. Затем тут же кинулась к Кайсе, с громким стоном столкнула безжизненное тело Вегарда с нее, перевернула ее на бок, срезала веревку с ее запястий.

Карстен попробовал встать, но сдался и пополз по полу.

– Она дышит? – прокричал он.

Бенте пощупала ее пульс.

– Я не знаю.

Карстен перекатил Кайсу на спину, схватил ее за плечи и потряс.

– Кайса, ты меня слышишь? – в отчаянии закричал он. Никакой реакции не последовало. Он откинул вверх ее голову, открыл ей рот, и, приложив к нему ухо, стал прислушиваться.

– Вытащи Туне! – крикнул он.

Бенте потащила дочь по полу за дверь в сад.

Вдруг из груди Кайсы прорезался клокочущий звук. Она стала ловить ртом воздух, закашлялась, вдыхая его в сузившиеся проходы. Карстен повернул ее на бок, сел на пол за ее спиной, подхватил ее тело снизу, подтянул к себе, затем передвинулся сам спиной назад, снова подтянул, и так много раз, пока не оказался у двери. В этот момент вернулась Бенте.

– Положи ее мне на спину, – сказала она.

Карстену удалось встать на колени. Бенте наклонилась, и вместе они закинули руки Кайсы на плечи Бенте. Она вытащила ее как рюкзак вверх по лестнице в сад.

Карстен пополз обратно по полу. Легкие обжигало, когда он потянулся вперед и положил палец на горло Лауритсена. Есть слабый пульс.

Вегард Дьюпвик лежал на полу с безжизненными глазами.

Карстен схватил старое полотенце из стиральной машинки и намотал его на маленький кусок доски. Матрас, на котором лежала Туне, уже вовсю горел, пламя подбиралось вверх по стене к лестнице на первый этаж, жар был такой сильный, что казалось, будто кожа на лице плавится. Он перерезал веревку на руках Лауритсена, убрал шарф с его глаз, расстегнул молнию на его куртке, голубая полицейская рубашка была красной от крови. Карстен рванул ее, пуговицы отлетели, и прижал полотенце к входному отверстию пули в ране прямо под ключицей. Руне Лауритсен поморгал, Карстен выкрикнул его имя, похлопав по щеке.

В этот момент зазвонил телефон. Карстен зажал его между плечом и ухом.

Это был Эггесбё. Ветер сменился. Они были у мола в Лусвике.

– Быстро к дому Сиссель Воге! – прокричал Карстен. – Речь идет о жизни и смерти!

И бросил телефон на пол.

– Уходи, Карстен! – закричала Бенте у двери. – Уходи!

– Нет, помоги мне. – Он попытался потянуть за собой Лауритсена тем же способом, как и вытащил Кайсу. Но это был крупный высокий мужчина, на несколько десятков килограммов тяжелее Кайсы.

– У нас не получится, скоро вспыхнет весь подвал! – закричала Бенте. – Нам нужно уходить!

– Нет!

Одним прыжком Бенте оказалась около Карстена и потянула Лауритсена.

– Он слишком тяжелый, мы не справимся, – простонала она.

Карстен в отчаянной попытке ухватиться за что-нибудь оглянулся вокруг и заметил грабли, лежавшие на полу. Он уперся ручкой грабель в пол, поднялся, опираясь на стиральную машину, зажал зубья грабель под мышкой, как костыль, и одной рукой взял Лауритсена за куртку. Вместе с Бенте им удалось оттащить крупное тело Лауритсена к двери. Вслед за этим раздался грохот. Карстен оглянулся. С потолка рухнула доска, от нее на пол упало облако искр и зажгло картонные коробки прямо около них.

– Быстрее! – заорал Карстен и напрягся изо всех сил, чтобы вытащить Лауритсена наружу. Бенте захлопнула дверь за ними.

Карстен встал коленями на первую ступеньку, положив руку Лауритсена себе на шею. Бенте сделала то же самое с его второй рукой, и ступенька за ступенькой им удалось дойти до верха.

Дождь перешел в снег, и в саду Сиссель бушевала пурга.

Карстен, Бенте и Лауритсен выползли из двери и легли на заснеженный луг рядом с Туне и Кайсой.

– Карстен? – донеслось от Кайсы.

– Я здесь, – слабо отозвался он.

Туне застонала и открыла глаза.

– Мама?

Бенте прижала ее к себе.

– Все кончилось, – сказала она, погладив ее по голове. – Все будет хорошо.

В этот момент они увидели сквозь метель поток света.

– Сюда! – закричал Карстен.

– Где папа? – спросила Туне.

– Не надо думать сейчас об этом, – сказала Бенте. – Я здесь.

Ее голос звучал легко и непринужденно.

Карстен сидел у постели Дага Рисе в больнице Олесунна. Он только что навестил Руне Лауритсена, лежавшего в палате этажом выше. Руне поправляется.

Даг Рисе был не в состоянии объяснить, как выжил, так как в памяти ничего не отложилось. Но он помнил, что был на пристани вместе с Вегардом Дьюпвиком, чтобы проверить его яхту, когда вдруг Вегард достал пистолет и толкнул его на край пристани. Даг прыгнул. Потом все почернело. Он не знает, как его нашли на прибрежных камнях двое мужчин, которые вышли в непогоду на тракторе в попытке спасти свою лодку. У него были раны от пуль в плече и в обоих бедрах.

– Вы сбили Пернилле и должны были понимать, что похищение Туне могло быть связано с тем наездом, – сказал Карстен.

Даг не смотрел на него.

– И не только это, – продолжил Карстен. – Вы также убили Сиссель. И боялись, что все это выяснится. С каким страхом вы, должно быть, жили.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Даг Рисе, покачав головой.

Теперь у Карстена было большая часть костяшек, не все, но достаточно, чтобы понять, как все это было связано между собой.

Вегард заплывал в несколько мест в разных фьордах, вдоль берега Мёре-о-Румсдал на своей яхте, останавливался на несколько дней в каждой гавани. Многое указывает на то, что он искал сестру и наконец нашел ее в Лусвике. У полиции не было никаких фактических доказательств того, что Педер Воге насиловал Сиссель, или того, что Вегард надругался над ее отцом. Но сказанное им Кайсе в подвале указывало на то, что это, скорее всего, так.

Бенте нашла эсэмэс-сообщение от похитителя в телефоне Дага. Она общалась с Вегардом и после того, как он закончил плотницкие работы у них дома; и когда она увидела ошибки правописания в сообщениях, у нее закралось подозрение, что это Вегард, так как она знала, что у него дислексия. Они договорились с ним о встрече на яхте якобы для того, что ей необходимо с кем-то поговорить. Ее наивной целью было уговорить Вегарда сдаться или взять Бенте вместо дочери. Но он накачал ее снотворным так же, как Туне, и запер в подвале, пока, вероятно, планировал убийство Дага.

Туне не могла вспомнить, как оказалась в подвале дома Сиссель. Она помнила, как над ней издевались одноклассники на гравийной дороге, как пришел Вегард и заставил ее пойти к нему на яхту, но из последующих событий она мало что помнила. У нее было смутное воспоминание, как Вегард сфотографировал ее с газетой в руках и как впихивал в нее какие-то таблетки. Полиция нашла огромное количество снотворного на яхте. Но не все пошло по плану, и Вегарду пришлось импровизировать на ходу. Первые дни Туне провела на яхте, но когда во время поисковой операции все лодки стали обыскивать, Вегард вызвался помочь с этим и отчитался, что его яхта пуста. После того как проверили дом Сиссель, он переместил Туне в его подвал. Гавань была ненадежным местом, там много народу в любое время суток. Он плотничал в доме у Сиссель и поэтому знал, где был спрятан ключ от подвала.

Когда убили Сиссель, Вегард знал, у кого был мотив, и, скорее всего, это убийство и спровоцировало его на месть. Но Даг должен был еще и испытать, каково это – потерять своего ребенка, прежде чем поплатиться собственной жизнью. Почему Вегард все-таки сохранил Туне жизнь, сказать сложно. Возможно, у него возникли проблемы в осуществлении своего плана, но нельзя исключать и того, что в своем сумасшедшем восприятии реальности он чувствовал себя хозяином жизни и смерти, будучи свидетелем отчаяния Дага. Это решительно могло быть местью сумасшедшего. Карстен готов был поспорить, что Вегард рассказал Дагу, что Туне еще жива, когда направил на него пистолет в шторм на краю пристани. Туне жива, но Даг уже не сможет ее спасти, потому что умрет сам.

Карстен показал ежедневник Сиссель Дагу Рисе.

– Прочтите, что здесь написано под двадцать третьим мая.

– Это никакое не доказательство, – сказал Даг.

– Скажите, вы проверили, жива ли Пернилле после наезда, или сразу смылись? Ее можно было спасти?

Даг нервным движением провел пальцами по волосам.

– Не убий, – сказал Карстен. – Вы нарушили пятую заповедь. Или лучше сказать: «Не убивай умышленно». Пернилле вы не убивали умышленно, это мог быть несчастный случай. Но Сиссель вы убили.

Даг посмотрел мимо него в окно.

– Вы пошли поговорить с ней после того, как она прислала вам несколько писем, где рассказала, что видела случившееся. Вы угрожали ей, она до смерти испугалась вас и впала в депрессию. Но вы и сами испугались. Испугались, что она расскажет кому-нибудь об увиденном, пойдет в полицию. Поэтому вы вломились к ней, открыв дверь ключом, который у вас был. Вы не хотели ее убивать, конечно, не хотели, но это все же случилось. В приступе ярости вы схватили подсвечник и ударили ее. А потом усадили ее в кресло, где она и гнила, пока ваша жена не нашла ее. Вы думали, что сможете выйти сухим из воды. Но у вас это не получилось, понимаете? Вы кое о чем забыли. Вы вспомнили об этом позже: записные книжки и ежедневники. Они могли вас выдать. Поэтому вы вернулись. Бьюсь об заклад, вы были там несколько раз и искали их еще до того, как труп был обнаружен. Сказать, где они были? – Карстен сделал небольшую паузу и продолжил: – В кресле, где она сидела, зажатые между подушкой и подлокотником. Вам было слишком неприятно искать там, касаться женщины, которую вы убили. Или вы об этом не думали? Бог простит тебя и окажет тебе милость, если ты обуздаешь свои грехи. Это было написано в записной книжке Сиссель. Это она вам написала, правда ведь? – Он показал Дагу листок. – Невероятно, на что способна наука.

– Я не понимаю, что здесь написано, – раздраженно сказал Даг.

Карстен указал на предложение и прочел вслух:

– Анализ Дага Рисе идентичен профилю ДНК-X1, взятому из-под ногтя потерпевшей, указательный палец правой руки. – Карстен откинулся на спинку стула. – Идеальное совпадение. А сейчас мы проверяем, ремонтировали ли вы свою машину. У нас есть проба лака со щеки Пернилле.

Даг приподнялся в постели, его лицо побагровело.

– Это был несчастный случай, а Сиссель угрожала мне, напала на меня, она совершенно обезумела. Это была самозащита!

– Вы убили ребенка. Вы, успешный бизнесмен, глубоко уважаемый человек в деревне. Какое падение вас ожидало бы. Вы запаниковали, сбежали. Но была та, которая знала об этом, и вы должны были, прошу прощения, помешать ей выдать вас.

– Бог знает, что произошло – что с Сиссель это была самозащита, а Пернилле выехала на велосипеде прямо на дорогу. Только Бог, который ведает людскими душами, может судить меня!

– Нет, – возразил Карстен. – Это будет позже. Сначала вас будут судить люди.

Эпилог

Кайса изо всех сил взбежала вверх на последнюю горку перед тем, как дорога станет пологой, и там уже в спокойном темпе продолжила бег к старым покосившимся воротам по той дорожке, где начиналась Квитсандвика.

Шхер не было видно, одно только море повсюду, сколько хватало глаз. Дикое, прекрасное море в такие удивительные дни, как этот.

Сегодня начала печататься серия ее статей в «Суннмёрспостен», всего их четыре: одна о сестре и брате – Сиссель и Вегарде; вторая о проповеднике Педере Воге, третья о взлете и падении Дага Рисе. Последняя о насилии в религиозной среде. Она провела интервью с шестью женщинами разного возраста, которые подверглись насилию, а также с двумя насильниками, сидевшими в тюрьме за свои преступления. Также она взяла интервью у врача из приюта, Лео Фаннестранда. Оказалось, что он много лет наблюдал Вегарда, работая над исследовательским проектом о насилии в семье.

Вегард попал в приемную семью в Тумрефьорде, но со временем стал пациентом разных лечебных организаций. Его было сложно диагностировать, картина болезни все время менялась, и он подходил под множество психических заболеваний. Из-за этого было непросто подобрать ему правильные лекарства. У него был длительный период, когда он вел себя довольно нормально. Тогда он и выучился на плотника.

Вегард часто упоминал Сиссель в разговорах с врачом. Много раз он повторял, что она предала его, но он ее найдет. Также он питал сильную ненависть к полицейским, обвиняя их в том, что они насильно разлучили его с сестрой. Фаннестранд видел Вегарда в последний раз более полутора лет назад. Тогда тот был в довольно плохом состоянии, говорил, что получил задание: он должен был сыграть важную роль в битве между добром и злом.

Кайса также поговорила с матерью Пернилле. Анне-Гру Андерсен познакомилась с Вегардом, когда он приехал в Лусвику, и влюбилась в него. Но любовных отношений у них не было. Анне-Гру сказала, что у него были проблемы с, как она назвала это, «физическим контактом». В то же время он очень хорошо относился к Пернилле, и та в свою очередь сильно к нему привязалась. Он был ей почти как отец.

Кайса подошла к границе между травой и пляжем, чувствуя себя легко и душой и телом. Она забрала «Суннмёрспостен» из почтового ящика перед тем, как вышла на пробежку, и с удовлетворением отметила, что новость из ее первой статьи занимала почти всю первую полосу.

ТЕЛО РЕБЕНКА В РУИНАХ

В руинах дома женщины, которую убили в Лусвике в ноябре прошлого года, найден труп ребенка. Предполагается, что это тело новорожденного, вероятно, пролежавшее там около пятнадцати лет. Ребенок был замурован в стене подвала сгоревшего дома и стал обнаружен, когда фундамент ровняли с землей.

На белом пляже в Квитсандвике лежало несколько крупных камней, оставшихся после того, как лед отступил. Солнце пробивалось сквозь тонкую пелену облаков, создавая узкую мерцающую полоску далеко в море. Большие волны бились о землю, посылая фонтан брызг высоко вверх, когда они встречались с большими камнями. Закрыв глаза, Кайса облизала соль с губ.

Может быть, нужно побывать на волосок от смерти, чтобы в действительности осознать, как все остальное так мелко по сравнению с этим: что ты жив. Осознание этого стало избавляющей силой и открыло новую перспективу отношений между ней и Карстеном. Недавнее прошлое стало таким малозначимым, что не стоило обращать на него внимание.

Она медленно подошла туда, где заканчивался песочный пляж и начиналась галька. И побежала вперед что есть мочи, наступая на мелкие камушки и прыгая между крупными, как ее учил отец в детстве.

Казалось, что она летит над берегом моря.