Волк попытался нащупать телефон, который вибрировал и пытался уползти от него по ламинированному полу. Темнота постепенно рассеялась и уступила место незнакомым очертаниям его новой квартиры. Когда он сполз с матраса и потянулся к трубке, мокрая от пота рубашка прилипла к телу. Он нажал кнопку ответа, назойливое жужжание прекратилось, и от этого стало немного легче.

– Волк, – сказал он, нащупывая на стене выключатель.

– Это Симмонс.

Он включил свет, а когда желтоватое неоновое сияние напомнило ему о суровой реальности, тяжело вздохнул – настолько жгучим было желание тут же его выключить. Его крохотная спальня состояла из четырех стен, видавшего виды двойного матраса на полу и одинокой лампочки под потолком. В этой коробке, способной вызвать приступ клаустрофобии, было невыносимо душно и благодарить за это следовало домовладельца, до сих пор бегавшего за предыдущим нанимателем, который не вернул ему ключ от окна. Обычно в Лондоне жары не бывает, но Волку «посчастливилось» совместить переезд с одним из редких для Англии периодов зноя, продолжавшимся вот уже почти две недели.

– Только не говори, что ты рад, – сказал Симмонс.

– Который час? – зевнул Волк.

– Без десяти четыре.

– У меня выходной. Сегодня же суббота.

– Забудь. Я жду тебя на месте преступления.

– За рабочим столом? – полушутя спросил Волк, до этого ни разу не видевший, чтобы шеф покидал офис.

– Смешно. На этот раз я позволил себе немного проветриться.

– Что, совсем плохо, да?

На другом конце провода повисло молчание, потом Симмонс ответил:

– Дело дрянь. Ручка есть?

Волк порылся в одной из коробок, наваленных у двери, нашел шариковую ручку и приготовился писать на тыльной стороне ладони.

– Говори.

Уголком глаза он заметил на кухонном шкафчике какое-то мерцание.

– Квартира сто восемь… – начал Симмонс.

Когда Волк вошел в крохотную, плохо оборудованную кухоньку, его буквально ослепило стробоскопическое голубоватое сияние, врывавшееся через небольшое окно.

– …Тринити Тауэрс… – продолжал Симмонс.

Волк выглянул из окна, посмотрел вниз и увидел у многоэтажного дома напротив столпотворение полицейских автомобилей, журналистов и эвакуированных жителей.

– Хиббард-роуд, Кентиш-таун? – перебил его Волк.

– Хмм… Как, черт возьми, ты узнал?

– Я же детектив.

– В таком случае будешь подозреваемым номер один. Давай спускайся.

– Хорошо. Я только… – Волк умолк на полуслове, услышав, что Симмонс уже повесил трубку.

В промежутке между непрекращающимися проблесками полицейских маячков он увидел на стиральной машине постоянно горевший оранжевый огонек и вспомнил, что вечером, перед тем как ложиться спать, засунул в нее одежду, в которой обычно ходил на работу. После чего озадаченно оглядел нескончаемый ряд абсолютно одинаковых картонных коробок, выстроившихся вдоль стены.

– Твою мать…

Пять минут спустя Волк уже прокладывал путь в толпе собравшихся перед домом зевак. Он подошел к полицейскому и сунул ему под нос удостоверение личности, надеясь беспрепятственно миновать кордон, но юный констебль выхватил карточку из рук Волка, внимательно ее изучил и окинул скептическим взглядом импозантную фигуру в пляжных шортах и выцветшей футболке с надписью «’93 Bon Jovi: Keep the Faith».

– Детектив Лейтон-Коукс? – с сомнением в голосе спросил он.

– Да, детектив-сержант Коукс. – От звука своего претенциозного имени Волк вздрогнул.

– Тот самый Коукс… что устроил бойню в суде?

– Мое имя произносится «Вильям»… Вы позволите? – Волк махнул рукой на дом.

Парень отдал детективу удостоверение личности, поднял ленту ограждения и пропустил его.

– Вас проводить? – спросил он.

Волк посмотрел на свои цветастые шорты, голые коленки и парадные туфли.

– Да нет, думаю, я и сам дойду.

Полицейский ухмыльнулся.

– Четвертый этаж, – сказал он Волку, – поднимаясь наверх, будьте осторожны, район здесь полное дерьмо.

Волк еще раз тяжело вздохнул и пошел дальше, взмахнув над головой полицейской карточкой, хотя и сам не понимал, зачем ему понадобился этот жест. Миновав пропахший отбеливателем холл, он вошел в лифт. Кнопок второго и пятого этажей не хватало, остальные покрывало засохшее коричневое пятно. Призвав на помощь все свои дедуктивные способности, он определил, что это в равной степени может быть дерьмо, ржавчина и кока-кола, сунул руку под футболку и нажал кнопку, через ткань уткнувшись пальцем в лицо гитариста Ричи Самбора.

В свое время он перевидал сотни подобных, совершенно одинаковых лифтов: безликих железных коробок, устанавливаемых муниципалитетами по всей стране. Ни покрытий на полу, ни зеркал, ни фурнитуры, одни лишь лампочки, да и те забраны толстым стеклом. Что-то украсть или сломать в такой кабинке, делавшей жизнь неимущих обитателей дома чуточку богаче, было нельзя, поэтому они ограничивались лишь тем, что разрисовывали из распылителей стены всякими непристойностями. Перед тем как двери разъехались в стороны на четвертом этаже, Волк успел лишь прочесть, что Джонни Рэтклифф, с одной стороны, «педик», с другой – «магазинный воришка».

В притихшем коридоре скопилось человек десять. Большинство из них выглядели потрясенными и на прикид Волка смотрели с явным неодобрением. Исключение составил лишь мужчина с бейджиком эксперта – завидев детектива, он одобрительно кивнул и поднял вверх большой палец. Слабый, но знакомый запах по мере приближения к открытой двери в конце холла становился все сильнее. Дух смерти. Его не спутаешь ни с чем другим, и те, кто с ним непосредственно сталкивается, быстро привыкают к этому смрадному букету из спертого воздуха, дерьма, мочи и разлагающейся плоти.

Волк уже собирался переступить порог, но в этот момент услышал звук приближавшихся шагов и отступил назад. В дверь выскочила молодая женщина в мундире коронера и упала на колени. Ее стошнило прямо на пол у его ног. Он стал вежливо дожидаться удобного момента, чтобы попросить ее посторониться, но в этот момент до его слуха донесся дробный стук каблучков. Детектив инстинктивно отпрянул назад и увидел, что в коридор выскользнула детектив-сержант Эмили Бакстер.

– Волк! Что это ты затаился? – прогрохотал в молчаливом коридоре ее голос. – Как тебе это нравится? Нет, я серьезно!

Она опустила глаза на полулежавшую между ними женщину, извергавшую на пол содержимое желудка.

– Вы не могли бы блевать где-нибудь в другом месте?

Женщина покорно отползла в сторону. Бакстер схватила Волка за руку и возбужденно потащила в квартиру. Почти на десять лет моложе его, Бакстер была с Волком примерно одного роста. В полумраке унылого холла ее темно-каштановые волосы стали черными. Обворожительные глаза, как всегда, были подведены черной тушью, что делало их поистине огромными. Одетая в приталенную блузку и элегантные брюки, женщина окинула его взглядом, в котором явственно проглядывало озорство.

– Мне не говорили, что сегодня можно вырядиться в штатское.

Волк решил не заглатывать наживку, по опыту зная, что если сохранять спокойствие, она быстро утратит интерес к его экстравагантному наряду.

– Чемберс страшно расстроится, что не увидел тебя в таком виде! – лучезарно заявила она.

– Я бы тоже с удовольствием поменял труп на круиз по Карибскому морю.

Огромные глаза Бакстер удивленно распахнулись:

– Разве Симмонс тебе ничего не сказал?

– А что он должен был мне сказать?

Она потащила его за собой через битком набитую полицейскими квартиру, освещенную тусклым светом дюжины расположенных в стратегических точках фонариков. Запах пока еще не стал всепоглощающим, но с каждым мгновением становился все сильнее и сильнее. Волк мог поклясться, что его тошнотворный источник был уже близко – об этом свидетельствовал рой мух, неистово жужжавших у него над головой.

Квартира отличалась высокими потолками и полным отсутствием мебели. Она была значительно больше той, где поселился Волк, хотя ничуть не симпатичнее. Пожелтевшие стены зияли дырами, из которых торчали ветхозаветного вида провода, голый пол покрывали пятна расплавленной изоляции. И ванная, и кухня выглядели так, будто в них не делали ремонт с 1960-х годов.

– Так что Симмонс мне не сказал? – вновь спросил он ее.

– Это целая история, Волк, – сказала Бакстер, – такое в жизни полицейского бывает только раз.

Детектив ее не слушал, мысленно определяя размеры второй спальни и задумываясь над тем, не содрали ли с него лишних денег за крохотную коробку в доме напротив, почему-то называемую квартирой. Они прошли в битком набитую гостиную, и Волк машинально стал рыскать глазами по полу, выискивая среди ног и всевозможного оборудования тело.

– Бакстер! – Женщина остановилась и нетерпеливо повернулась к нему.

– Чего Симмонс мне не сказал?

Несколько человек, сгрудившихся у нее за спиной у широкого окна от пола до потолка, отошли в сторону. Не успела она ответить, как Волк, будто споткнувшись, застыл на месте и устремил взор на единственный источник света, который находился в комнате еще до прихода полицейских: небольшой прожектор, освещающий темную сцену…

Обнаженное тело, скрючившееся в неестественной позе, казалось, парило в футе над заскорузлым полом. Виднелась только спина покойного, сам он, казалось, смотрел в огромное окно. Сотни практически невидимых нитей поддерживали фигуру в нужном положении, но для надежности ее еще закрепили двумя промышленными железными крючьями. Волку понадобилось некоторое время, чтобы определить самую жуткую деталь этой сюрреалистичной сцены: к белому туловищу была приставлена черная нога. Не в состоянии понять, что предстало его взору, он сделал еще пару шагов. Подойдя ближе, детектив заметил гигантских размеров стежки, удерживающие вместе разрозненные части тела: черную и белую мужские ноги; большую белую мужскую руку и загорелую женскую; спутанные иссиня-черные волосы, тревожно спадавшие на стройное, покрытое веснушками белое женское тело.

Бакстер вновь подошла к нему, явно смакуя выражение отвращения на его лице.

– Он не сказал… что тело у нас одно, а жертв шесть… – весело прошептала она ему на ухо.

Волк опустил глаза. Он стоял в том месте, куда гротескное тело отбрасывало тень. На полу диспропорции силуэта еще больше бросались в глаза, сочленения казались еще уродливее.

– Какого хрена здесь делают журналисты? – закричал Симмонс, не обращаясь ни к кому конкретно. – Клянусь честью, дыра, через которую в этом отделе утекает информация, вполне под стать пробоинам «Титаника». Увижу, что с газетчиками кто-то разговаривает, выгоню к чертовой матери.

Волк улыбнулся, прекрасно понимая, что Симмонс лишь играет роль строгого руководителя. Они были знакомы вот уже больше десяти лет и до истории с Халидом Волк даже считал его другом. На самом деле за личиной напускной бравады начальника скрывался умный, способный и внимательный офицер полиции.

– Коукс! – направился к ним Симмонс. Он был чуть ли не на фут ниже Волка, уже разменял шестой десяток и отрастил авторитетное брюшко. – Мне не говорили, что сегодня можно вырядиться в штатское.

Волк услышал, что Бакстер тихо захихикала, и решил прибегнуть к той же тактике, которой воспользовался в разговоре с ней, то есть не обращать внимания. Повисла неловкая пауза. Симмонс повернулся к Бакстер и спросил:

– Где Адамс? – спросил он.

– Кто?

– Адамс. Твой новый напарник.

– Может, Эдмундс?

– Ну хорошо. Эдмундс.

– А я откуда знаю?

– Эдмундс! – полетел по забитой людьми комнате крик Симмонса.

– У тебя новый напарник? – спокойно спросил Волк, не в состоянии скрыть в голосе нотку ревности, услышав которую, Бакстер улыбнулась.

– Я при нем нянька, – прошептала она. – Его перевели из отдела по борьбе с финансовыми преступлениями. На своем веку он видел не больше пары трупов и наверняка после этого плакал.

Молодому человеку, протолкавшемуся к ним через толпу, было лет двадцать пять, не больше. Стройный, как тополь, он выглядел бы безупречно, если бы не спутанные рыжеватые белокурые волосы. Парень держал в руке открытый блокнот и заискивающе улыбался начальнику.

– Что говорят эксперты? – спросил Симмонс.

Эдмундс пролистал несколько страниц.

– Элен заявила, что в квартире до сих пор не найдено ни капли крови. При этом криминалисты подтверждают, что части трупа принадлежат разным жертвам. Их варварски ампутировали, вероятно с помощью обычной ножовки по металлу.

– Чего-нибудь нового Элен не сообщила? – фыркнул Симмонс, брызгая слюной.

– Ну как же… Ввиду отсутствия крови и сокращения кровеносных сосудов в местах ампутации…

Симмонс закатил глаза и посмотрел на часы.

– Мы можем с уверенностью сказать, что конечности отрезали уже у трупов, – закончил молодой полицейский, явно довольный собой.

– С Эдмундсом в ее рядах полиция у нас работает на грани фантастики, – с сарказмом в голосе произнес Симмонс. И тут же заорал: – Может, ты сотрешь с лица эту идиотскую рекламную улыбку для безголовых, будто сошедшую с пакета для молока? Спасибо.

Эдмундс тут же погрустнел. Волк перехватил взгляд Симмонса и про себя ухмыльнулся. В свое время они оба с лихвой натерпелись подобных оскорблений, входивших в обязательную программу подготовки полицейских.

– Я лишь хотел сказать, что кому бы ни принадлежали эти руки и ноги, их владельцы тоже мертвы, – смущенно пролепетал Эдмундс. – К более определенным выводам эксперты придут, когда обследуют трупы в лаборатории.

Волк увидел в темном окне отражение тела. Вспомнив, что он еще не видел его спереди, он обошел труп, желая наверстать упущенное.

– Что-нибудь узнала, Бакстер? – спросил Симмонс.

– Немногое. Легкие повреждения замочной скважины, не исключено, что дверь вскрывали. Полицейские опрашивают соседей, но пока им не удалось найти свидетелей, которые что-нибудь видели или слышали. Да, кстати, с электричеством в квартире полный порядок, просто кто-то вывернул все лампочки, за исключением той, что горит над жертвой. Такое ощущение, что нам хотели устроить демонстрацию… или шоу.

– Ну а ты, Волк? Мысли какие-нибудь есть? Волк!

Детектив отвлекся, заглядевшись на темнокожее лицо.

– Прошу прощения, тебе с нами, случаем, не скучно?

– Нет. Извини. Даже в такой жаре труп только-только начал пованивать, а это означает, что убийца либо прикончил всех шестерых минувшей ночью, что маловероятно, либо хранил тела в морозильнике.

– Согласен. Надо отправить кого-нибудь проверить все промышленные холодильники – в супермаркетах, ресторанах и прочих подобных заведениях, – сказал Симмонс.

– Не забудь поинтересоваться у соседей, не слышал ли кто звук дрели, – добавил Волк.

– Но ведь дрель – вещь совершенно обычная, – выпалил Эдмундс и тут же об этом пожалел, увидев обращенные на него три пары злобных глаз.

– Скорее всего, киллер готовил свой шедевр заранее, – продолжал Волк, – и поэтому не мог допустить, чтобы к моменту нашего появления конечности беспорядочно свисали с потолка или валялись бесформенной массой. Железные крючья вбиты в несущую конструкцию. Кто-нибудь должен был слышать грохот.

Симмонс согласно кивнул и приказал:

– Бакстер, пошли кого-нибудь, пусть поспрашивает.

– Босс, на минутку, – попросил Волк после того, как Бакстер и Эдмундс ушли. Он натянул одноразовые перчатки и отвел с жуткого лица прядь волос.

– Узнаешь?

Симмонс обошел труп, присоединился к Волку, стоявшему у окна, из которого веяло прохладой, и присел на корточки, пытаясь лучше разглядеть темнокожее лицо. Несколько мгновений помолчал и пожал плечами.

– Это же Халид, – сказал Волк.

– Не может быть!

– Присмотрись получше.

Симмонс бросил еще один взгляд на безжизненную физиономию трупа, и скептическое выражение на его лице постепенно сменилось глубокой озабоченностью.

– Бакстер! – закричал он. – Бери Адамса…

– Эдмундса.

– …и поезжай в тюрьму Белмарш. Найдешь начальника и скажешь, что вам нужно срочно повидаться с Нагибом Халидом.

– С Халидом? – потрясенно переспросила Бакстер, машинально глянув на Волка.

– Да, детектив, с Халидом. Как только увидитесь с ним, сразу мне позвоните. Вперед!

Волк выглянул на улицу и поднял глаза на свою квартиру в доме напротив. Многие окна оставались темными, в других застыли возбужденные лица, снимающие происходящее внизу на мобильные телефоны в надежде запечатлеть что-нибудь ужасное, чтобы утром порадовать друзей. В тусклом свете увидеть сцену убийства было нельзя, в противном случае у подоконников выстроились бы целые ряды кресел.

Волк посмотрел на свои окна, расположенные парой этажей выше. В спешке он забыл выключить свет. Ему даже удалось разглядеть в самом низу кучи коробку с надписью «Рубашки и брюки».

– Полное дерьмо!

Симмонс вновь подошел к Волку и потер усталые глаза. Они молча стояли по обе стороны подвешенного тела, глядя, как первые признаки рассвета оскверняют темное небо. Пение птиц пробивалось даже через стоявший в квартире гам.

– Что, увидел самую жуткую в своей жизни картину? – устало пошутил Симмонс.

– Почти, – ответил Волк, не сводя глаз со светлой полоски на темно-синем небосводе, которая становилась все больше и больше.

– Почти? Хочешь сказать, что в мире бывает что-то похуже?

Симмонс еще раз с отвращением посмотрел на свисавшее с потолка тело, составленное из разрозненных конечностей.

Волк слегка похлопал по вытянутой руке трупа. На фоне темной кожи и идеально накрашенных темно-красных ногтей ладонь казалась бледной. Кисть висела на нескольких десятках тонких шелковых ниточек, еще дюжина удерживала на месте указательный палец.

Коукс убедился, что их никто не слышит, нагнулся к Симмонсу и прошептал:

– Палец указывает на окно моей квартиры.

Бакстер оставила Эдмундса дожидаться разболтанный лифт, а сама ринулась вниз по пожарной лестнице, где бесконечной вереницей поднимались замерзшие, раздраженные люди, которым, наконец, разрешили вернуться домой. На полпути она вытащила удостоверение личности, рассудив, что если ничего не предпринять, то двигаться против плотного потока будет гораздо труднее. Первоначальное возбуждение, вызванное ночными событиями, вот уже несколько часов как прошло, и утомленные бессонной ночью жители дома испытывали по отношению к полиции лишь негодование и враждебность.

Когда она наконец ворвалась в вестибюль, Эдмундс уже спокойно дожидался ее у входной двери. Бакстер прошла мимо него и ступила на улицу, в прохладное утро. Солнце еще не взошло, но безоблачное небо над головой свидетельствовало, что зной и не собирается спадать. Эмили выругалась, увидев, что толпа журналистов и зевак, собравшихся у полицейского ограждения, всколыхнулась и отрезала ее от стоявшей на обочине «Ауди А1».

– Ни слова! – рявкнула она Эдмундсу, который с привычной элегантностью проигнорировал тон приказа, в данном случае совершенно излишнего.

Они подошли к заграждению, отделявшему их от лавины вопросов и вспышек фотокамер, поднырнули под ленту и стали пробираться сквозь толпу. Услышав, что Эдмундс у нее за спиной постоянно извиняется, Бакстер от злости до хруста сжала зубы. Повернувшись, чтобы уничтожить его взглядом, она вдруг наткнулась на коренастого детину с громоздкой телекамерой в руках и непроизвольно выбила у него ее из рук. Камера упала на мостовую с хрустом, стоившим не одну тысячу фунтов стерлингов.

– Черт… извините… – сказала она и отработанным до автоматизма жестом вытащила из кармана визитную карточку столичной полиции.

За годы службы она израсходовала их несколько тысяч, раздавая направо и налево, будто долговые расписки, и тут же забывая о посеянном ею хаосе.

Детина все еще стоял на коленях перед разбросанными по земле останками камеры с таким видом, будто потерял близкого человека. Карточку из пальцев Бакстер вырвала чья-то женская рука. Детектив подняла глаза и увидела уставившееся на нее злобное лицо. Несмотря на ранний час, журналистка была идеально загримирована для появления на экране телевизора. Мешки под глазами, заметные на лицах у всех остальных, скрывались под толстым слоем румян. Высокая, с вьющимися рыжими волосами, в симпатичном, но строгом костюме из пиджака и юбки. Женщины в напряженном молчании уставились друг на друга. Эдмундс в ужасе взирал на происходящее. Ему и в голову не приходило, что наставница может так опешить.

Наконец Бакстер удалось надеть привычную маску равнодушия.

– Андреа.

– Эмили, – ответила женщина.

Бакстер повернулась к ней спиной, перешагнула через вывалившиеся на асфальт внутренности видеокамеры и зашагала дальше. Эдмундс не отставал ни на шаг. Перед тем как детектив завела двигатель, он трижды проверил, хорошо ли застегнут ремень безопасности. Машина резко сдала назад, ударилась о край тротуара, подпрыгнула и устремилась вперед, оставляя позади медленно уменьшавшиеся в зеркале заднего обзора синие огни проблесковых маячков.

С момента, когда они покинули место преступления, Бакстер не произнесла ни слова. Пока они неслись по пустынным улицам столицы, Эдмундс прилагал отчаянные усилия, чтобы не закрыть глаза. Обогреватель «Ауди» наполнял приятным теплом роскошный салон, который Бакстер захламила компакт-дисками, наполовину использованными тюбиками губной помады и коробочками от фастфуда. Когда они миновали мост Ватерлоо, за городом занялась заря, высветив на фоне золотистого неба невыразительный силуэт собора Сент-Пол.

Эдмундс все же уступил напору отяжелевших век, задремал, больно ударился об окно со стороны пассажирского сиденья, но тут же выпрямился, злясь на себя за то, что опять продемонстрировал слабость в присутствии старшего по званию полицейского.

– Значит, это был он? – выпалил парень.

Он отчаянно старался завести разговор, чтобы отогнать навалившуюся дрему.

– Кто?

– Коукс. Тот самый Вильям Коукс.

До этого Эдмундс видел Волка лишь несколько раз, и то мельком. И обратил внимание, что коллеги, общаясь с этим многоопытным детективом, ни на секунду не забывали об окружавшем этого человека ореоле знаменитости, который явно был ему неприятен.

– Да, тот самый Вильям Коукс, – тихо произнесла Бакстер.

– Мне не раз рассказывали о том, что тогда случилось. – Он сделал паузу, ожидая с ее стороны сигнала, что в эту тему углубляться не стоит. – Вы же на тот момент уже были с ним знакомы, да?

Бакстер молча вела машину с таким видом, будто Эдмундс был для нее пустым местом. Мысль о том, чтобы обсуждать столь значимый для нее вопрос со стажером, казалась ей глупой. Он уже собрался было достать из кармана телефон, чтобы чем-нибудь себя занять, как Эмили неожиданно ответила:

– Мы с ним были напарники.

– И он действительно совершил все то, в чем его потом обвинили?

Эдмунд знал, что ступил на скользкий путь, но желание прояснить этот вопрос перевешивало риск навлечь на себя гнев Бакстер.

– Подтасовка улик, нападение на обвиняемого…

– Не без того…

– Ничего себе… – помимо своей воли протянул Эдмундс, больно ударив по самолюбию Бакстер.

– Не смей его судить! – взорвалась она. – Ты понятия не имеешь, что представляет собой эта работа. Волк точно знал, что Халид и Киллер-Крематор – одно и то же лицо. Знал, и все. А еще знал, что он вновь возьмется за свое.

– Но дело должно основываться на законных уликах.

Бакстер горько усмехнулась.

– Подожди пару лет и тогда сам увидишь, как эти куски дерьма каждый раз выходят сухими из воды. – Она на мгновение умолкла, чувствуя, что раздражается все больше и больше. – В нашем деле нельзя делить все на черное и белое. То, что сделал Волк, неправильно, но он поступил так от отчаяния и из самых лучших побуждений.

– Даже когда жестоко набросился на человека в битком набитом людьми зале судебных заседаний? – с вызовом в голосе спросил Эдмундс.

– Тогда особенно, – ответила Бакстер, слишком занятая своими мыслями, чтобы обращать внимание на его тон. – Он просто сломался, не выдержал давления. Когда-то все мы дадим слабину, и ты, и я, все. Нам остается лишь молиться, чтобы когда это произойдет, рядом были люди, готовые нас поддержать. Когда беда случилась с Волком, его не поддержал никто… даже я.

Эдмундс ничего не сказал, уловив в ее голосе сожаление, и стал ждать, когда Эмили продолжит. Если, конечно, захочет.

– За это его собирались с треском уволить. Все жаждали крови, власти хотели примерно наказать «впавшего в немилость детектива». Но потом, холодным февральским утром, рядом с сожженным телом школьницы полиция застукала некоего типа. Кого конкретно – догадайся сам. Если бы Волка на суде послушали, девочка до сих пор была бы жива.

– Святой Иисусе! – воскликнул Эдмундс. – Так вы думаете это он… это его голова?

– Нагиб Халид – детоубийца. У преступников тоже есть свои стандарты. Ради его же безопасности Халида заперли в одиночной камере тщательно охраняемого бокса в тюрьме особого режима. К нему никого не допускают, не говоря уже о том, чтобы позволить кому-то выйти оттуда с его головой под мышкой. Смех, да и только.

Повисла еще одна напряженная пауза, и Бакстер окончательно поняла, что лишь напрасно теряет время. Эдмундс подумал, что этот разговор был самым плодотворным за те три с половиной месяца, что они работали вместе, и вернулся к предыдущей теме, тоже незаконченной:

– Удивительно, что Волка вообще восстановили в полиции.

– Нельзя недооценивать могущество общественного мнения и упорное стремление властей ему следовать, – презрительно бросила Бакстер.

– А вы, похоже, не одобряете его возвращения.

Эмили ничего не ответила.

– То, что он не понес наказания, для правоохранительной системы стало не лучшей рекламой, правда? – сказал Эдмундс.

– Не понес наказания? – недоверчиво протянула Бакстер.

– Ну… его же не посадили в тюрьму.

– Лучше бы посадили. Адвокаты в попытке сохранить лицо добились его принудительного помещения в психиатрическую лечебницу. Сказали, что стресс спровоцировал «абсолютно нехарактерную реакцию».

– И сколько раз человек должен выказать «нехарактерную реакцию», чтобы окружающие в конце концов поняли, что она для него как раз характерна? – перебил ее Эдмундс.

Бакстер его замечание проигнорировала:

– Законники заявили, что он нуждается в постоянном лечении, потому что обладает… асоциальной личностью. Нет, не так: страдает от диссоциативного расстройства личности.

– Но лично вы в это не верили?

– По крайней мере, в тот момент, когда он только-только лег в больницу. Но когда огромное количество людей без конца называет тебя сумасшедшим и пичкает огромным количеством таблеток, в конечном счете ты и сам засомневаешься в собственной психической полноценности, – вздохнула Бакстер. – Поэтому в ответ на твой вопрос скажу так: кто-кто, а уж Волк наказание точно понес – год пребывания в больнице Святой Анны, понижение в должности плюс бумаги по бракоразводному процессу в почтовом ящике по возвращении домой.

– И жена бросила его, хотя он по всем пунктам доказал свою правоту?

– Что тебе сказать? Она просто сука.

– Вы с ней знакомы?

– Рыжеволосая журналистка, которую мы только что встретили у дома.

– Так это была она?

– Андреа. Вбила себе в голову идиотскую мысль, что между мной и Волком что-то было.

– Что вы с ним спали?

– А что же еще?

– Но… ничего подобного не было?

Эдмундс затаил дыхание. Он знал, что своими словами переступил тонкую грань, к которой перед этим незаметно приблизился. Разговор выдохся. Бакстер проигнорировала его бестактный вопрос, нажала на газ, двигатель взревел, и машина во всю мощь понеслась по обсаженной деревьями автостраде.

– Что значит мертв? – заорала Бакстер на начальника тюрьмы Дэвиса.

Она вскочила на ноги. Эдмундс и начальник остались сидеть за огромным столом, занимавшим собой чуть ли не все пространство безликого кабинета. Дэвис морщился, медленными глотками потягивая обжигающий кофе. Он всегда старался приезжать на работу пораньше, но потерянные полчаса скомкают ему весь день.

– Сержант Бакстер, информацию подобного рода вам должны сообщать местные власти. Мы же обычно не…

– Но… – попыталась вклиниться в его монолог Эмили.

Начальник продолжал, на этот раз уже более твердым тоном:

– Заключенный Халид, отбывавший срок в одиночной камере, заболел и был переведен в лазарет. Потом его перевезли в больницу Королевы Елизаветы.

– С каким диагнозом?

Начальник вооружился очками для чтения и открыл лежавшую на столе папку.

– В рапорте сказано «удушье и тошнота». Около восьми часов вечера его перевели в отделение интенсивной терапии по причине «отсутствия реакции и низкого уровня кислорода в крови, несмотря на проведенное лечение». Вы понимаете, о чем идет речь?

Главный тюремщик поднял глаза и увидел, что Бакстер с Эдмундсом с понимающим видом закивали головами. Но когда он вернулся к рапорту, они переглянулись и недоуменно пожали плечами.

– Полицейские из местного отделения выставили у его палаты круглосуточную охрану, надеясь, что он выживет, и провели у дверей в общей сложности двадцать один час. Он умер около одиннадцати утра.

Начальник снял очки и захлопнул папку.

– Боюсь, что больше мне вам нечего сообщить. За дополнительной информацией обращайтесь непосредственно в больницу. У вас все?

Он сделал еще глоток горячего кофе и отодвинул чашку подальше, опасаясь опрокинуть на себя крутой кипяток. Бакстер и Эдмундс встали, собираясь уйти. Эдмундс улыбнулся и протянул начальнику руку.

– Спасибо, что уделили время… – начал он.

– Здесь нам больше делать нечего! – резко бросила Эмили, переступая порог.

Эдмундс смущенно отнял руку и побежал за ней. Дверь наподдала ему под зад. Но не успела она захлопнуться, как Бакстер резко повернулась, вихрем влетела в кабинет и выпалила последний вопрос:

– Черт. Чуть не забыла. Когда Халида увозили из больницы, вы точно уверены, что у него была голова? – Начальник ошеломленно кивнул. – Спасибо.

Комната для совещаний отдела по раскрытию убийств и других тяжких преступлений грохотала аккордами песни «Гуд вайбрейшнз» в исполнении «Бич Бойз». Волку всегда легче работалось под музыку, к тому же час был еще ранний и он вполне мог себя ею побаловать, не досаждая окружающим.

Теперь на нем была мятая белая рубашка, темно-синие джинсы и единственная, незаменимая пара туфель – «Лоук Оксфордс» ручной работы, которые стали для него самой экстравагантной и дорогой в жизни покупкой. Детектив смутно помнил те времена, когда их у него еще не было и ему, вконец измученному после девятнадцатичасового дежурства и поспавшему каких-то пару часов, приходилось надевать сшитую явно не по его мерке обувь.

Он увеличил громкость, не замечая зажегшегося экрана телефона, лежавшего рядом на столе. Волк сидел один в комнате, которая запросто вмещала три десятка человек и использовалась настолько редко, что даже сейчас, спустя год после ремонта, в ней по-прежнему стоял запах нового ковролина. Вдоль стены тянулась стеклянная матовая стена, отделявшая совещательную комнату от помещения, в котором работали сотрудники отдела.

Подпевая невпопад в такт музыке, детектив взял со стола еще одну фотографию и в припляс подошел к большой доске, стоявшей в передней части комнаты. Прикрепил ее, отступил на шаг назад и полюбовался проделанной работой: увеличенными снимками различных частей тела, наложенными друг на друга и образующими две версии жуткой фигуры – вид спереди и вид сзади. Волк еще раз вгляделся в восковое лицо, надеясь, что он не ошибся и что теперь ему будет спаться чуточку лучше, зная, что Халид наконец мертв. К сожалению, Бакстер после посещения тюрьмы пока так и не подтвердила его догадку.

– Доброе утро, – произнес за спиной голос с грубоватым шотландским акцентом.

Увидев входившего в комнату напарника, Волк тут же уменьшил громкость и отказался от танцевальных па. Детектив-сержант Финли Шоу служил в их отделе дольше остальных. Человек он был спокойный, но вместе с тем и суровый, от него вечно пахло табаком. В возрасте пятидесяти девяти лет он обладал обветренным, задубелым лицом и носом, который ему неоднократно ломали и который ни разу не сросся правильно.

Когда Волк после «инцидента» вернулся в строй, Финли стал для него «нянькой», точно так же, как для Эдмундса детектив Бакстер. Они заключили между собой джентльменское соглашение: Волк берет на себя львиную долю работы, а Финли, медленно дрейфующий к пенсии, за это подписывает еженедельные рапорты наблюдения за ним.

– Две левые ноги получились просто отвратительно, – проскрежетал Финли.

– Я скорее музыкант, нежели художник, – сказал в оправдание Волк, – и тебе это известно.

– Что-то я сомневаюсь. Я лишь хотел сказать, что… – Финли подошел к стене и ткнул пальцем в снимок, который Волк приколол последним, – у тебя здесь две левые ноги.

– Ха!

Волк порылся в куче фотографий с места преступления и, наконец, нашел нужную.

– Знаешь, время от времени я специально проделываю подобные штучки, чтобы у тебя сложилось впечатление, будто ты мне по-прежнему нужен.

– Кто бы сомневался, – улыбнулся Финли.

Волк заменил фотографию, и они с коллегой уставились на пугающий коллаж.

– В семидесятых годах я принимал участие в расследовании похожего дела, – сказал Финли. – Чарльз Тенисон. – Волк пожал плечами. – Он оставлял нам части тел: там ногу, здесь руку. Поначалу мы думали, что это случайность, но оказалось, что это не так. На каждом фрагменте было что-то вроде метки. Он всячески давал нам понять, кто их убил.

Волк подошел ближе к стене.

– У нас на левой руке присутствует кольцо, а на правой ноге шрам от операции. Для отправной точки негусто.

– Не волнуйся, будут и другие зацепки, – сухо бросил Финли. – Человек, не оставивший после такой резни ни капли крови, не случайно подсунул нам это кольцо на руке.

В благодарность за эти рассуждения, заслуживающие самого внимательного рассмотрения, Волк громко зевнул прямо Финли в лицо.

– Кофейку? К тому же мне надо покурить, – сказал Финли. – С молоком и два сахара?

– Неужели нельзя запомнить? – спросил Коукс, когда Финли направился к двери. – Обжигающий, двойной, с капелькой молока и обессахаренным карамельным сиропом.

– С молоком и два сахара! – воскликнул Финли, выбежал из комнаты для совещаний и чуть не столкнулся в дверях с коммандером[4] Ванитой.

Элегантно одетую индуску Волк узнал сразу – она регулярно появлялась на экране телевизора, а также присутствовала на одном из бесчисленных заседаний и комиссий, через которые ему пришлось пройти, чтобы восстановиться в полиции. Причем, насколько он помнил, выступала против. Когда он замешкался, уступая ей дорогу и отходя к доске, она остановилась и сказала:

– Доброе утро, детектив-сержант.

– Доброе.

– У меня такое ощущение, что это не отдел по расследованию убийств, а цветочный магазин.

Волк в замешательстве посмотрел на отвратительный коллаж за спиной, чуть не во всю стену, перевел взгляд обратно на коммандера и понял, что она показывает на офис, где на столах и сейфах для бумаг красовалось несколько дюжин экстравагантных букетов.

– Вот вы о чем. Их присылают уже целую неделю, – объяснил он. – По-видимому, это связано с делом Муниса. Такое ощущение, что местные жители, все как один, решили завалить нас цветами.

– Приятно, когда услуги оцениваются по достоинству, – сказала Ванита. – Вы не знаете, где Симмонс? В кабинете его нет.

На столе громко завибрировал телефон Волка. Он посмотрел на номер, высветившийся на экране, и нажал кнопку ответа.

– Я могу вам чем-то помочь? – несмело спросил он.

Кончики губ Ваниты приподнялись в легкой улыбке.

– Боюсь, что нет. Журналисты рвут нас на части, и комиссар жаждет решить вопрос с ними как можно быстрее.

– Я думал, общение с ними – это ваша обязанность, – сказал Волк.

– Сегодня я возьму выходной, – засмеялась Ванита.

В этот момент они увидели Симмонса, направлявшегося в свой кабинет.

– В жизни, Волк, часто бывает, что создают проблемы одни, а решают их другие… Кому, как не вам, этого не знать.

– Как видишь, у меня нет ни капли свободного времени. Я хочу, чтобы ты пошел к этим стервятникам и поговорил с ними от моего имени, – сказал Симмонс с такой искренностью в голосе, что ему даже можно было поверить.

Через две минуты после ухода коммандера начальник вызвал Волка в свой крохотный кабинет. Размером комната была не больше четырех квадратных метров. Всю ее меблировку составляли письменный стол от ИКЕА, малюсенький телевизор, ржавый сейф для документов, два вращающихся стула и пластиковый табурет (на тот случай, если в апартаменты решит набиться целая толпа). От мысли о том, что придется выступать перед камерами, на душе у Волка стало пакостно, в подобные минуты он чувствовал себя так, будто поднялся по лестнице, но вдруг оказался в тупике.

– Я? – с сомнением в голосе переспросил он.

– А то кто же! Газетчики тебя обожают. Ты же Вильям Коукс!

Детектив вздохнул:

– Может, отдать им на съедение индивидуума, который стоит ниже меня в пищевой цепочке?

– Ага, я как раз только что видел уборщика в мужском нужнике. Но будет лучше, если пойдешь ты.

– Хорошо, – пробурчал Волк.

Зазвонил лежавший на столе телефон. Симмонс взял его и ответил. Волк встал, собираясь уйти, но начальник махнул ему рукой, веля остаться.

– Он рядом. Я выведу тебя на громкую связь.

За ревом двигателя голос Эдмундса был едва различим. Волк проникся к нему сочувствием. Он по опыту знал, что Бакстер была отчаянным водителем.

– Мы едем в Больницу Королевы Елизаветы. Неделю назад Халида увезли туда и поместили в отделение интенсивной терапии.

– Живого? – раздраженно рявкнул Симмонс.

– На тот момент да, – ответил Эдмундс.

– А сейчас?

– Он умер.

– А что с его головой? – напряженно спросил Симмонс.

– Как только что-нибудь выясним, сразу же вам сообщим.

– Фантастика! – Симмонс нажал кнопку отбоя и тряхнул головой. Потом поднял глаза на Волка. – Писаки ждут тебя на улице. Скажешь им, что у нас шесть жертв. Они это знают и без нас. Добавь, что сейчас мы их идентифицируем, а когда покончим с этим, сначала свяжемся с семьями и только после этого предадим все имена огласке. Не говори, что части тел сшили вместе… свою квартиру тоже не упоминай.

Волк ехидно поклонился и вышел из комнаты. Закрыв за собой дверь, он увидел Финли, который направлялся к нему с двумя пластмассовыми стаканчиками в руках.

– Я уж заждался! – крикнул Волк через весь офис, теперь набитый сотрудниками, заступившими в дневную смену.

Не надо забывать, что пока резонансные преступления затмевают собой жизнь тех, кто так или иначе к ним причастен, остальной мир продолжает жить своей привычной жизнью: одни люди убивают других, насильники и воры разгуливают на свободе.

Проходя мимо стола, заставленного пятью огромными букетами, Финли повел носом и Волк увидел, что его глаза повлажнели. Подойдя ближе, Шоу громко чихнул и выплеснул кофе из обоих стаканчиков на покрытый ковролином пол. Волк огорчился.

– Мерзкие цветы! – заорал Финли. После того как он стал дедушкой, жена запретила ему ругаться. – Погоди, сейчас схожу принесу по новой.

Волк хотел было попросить его не беспокоиться, но в этот момент увидел, что из лифта вышел курьер с огромным букетом в руках. Судя по виду, Финли был готов его убить.

– С вами все в порядке? – спросил неряшливый молодой человек. – У меня букет для мисс Эмили Бакстер.

– Какой ужас, – проворчал Финли.

– Это уже то ли пятый, то ли шестой. Она, наверное, красавица? – спросил туповатый курьер, застав Волка врасплох своим неуместным вопросом.

– Э-э-э… она… очень… – замямлил Волк.

– По правде говоря, мы никогда не оцениваем детективов с подобной точки зрения, – вклинился в их разговор Финли.

– Это зависит от… – начал Волк и посмотрел на Шоу.

– Да-да, я хотел сказать, она действительно красива, – брякнул Финли, больше не в состоянии выступать с позиций бесстрастного наблюдателя, – но…

– На мой взгляд, каждый человек по-своему уникален и красив, – мудро заметил Волк.

Они с Финли кивнули друг другу, безупречно разрулив потенциально опасную ситуацию.

– При этом он никогда бы… – заверил Финли курьера.

– Точно никогда, – согласился с ним Волк.

Парень тупо уставился на детективов.

В этот момент на пороге кабинета вырос Симмонс. Увидев, что Коукс все еще здесь, он заорал:

– Волк, ты еще здесь!

Тот повернулся к курьеру спиной.

– Поставь на стол в углу, – посоветовал он и ступил в обленившийся лифт, молясь, чтобы в толпе репортеров, с которой ему предстояло столкнуться, не оказалось его бывшей жены.

В приемном покое больницы Королевы Елизаветы Эдмундсу и Бакстер пришлось ждать целых десять минут. Кафе и газетный киоск «Дабл'ю-Эйч Смит» были закрыты. Когда Бакстер еще раз взглянула на чипсы «Монстер Манч», в этот момент для нее недоступные, в животе у нее заурчало. Наконец к сестринскому посту подкатил болезненно разжиревший охранник, и сидевшая за столом негостеприимная дама ткнула в них пальцем.

– Эй! – крикнула она, будто подзывая собаку. – Джек вас проводит.

Охранник явно был не в духе. Превозмогая себя, он медленно повел их к лифту.

– Вообще-то мы торопимся, – резко бросила Бакстер, не в состоянии справиться с раздражением.

К ее огорчению, толстяк после этих слов стал еще апатичнее.

Впервые он заговорил, только когда они вышли из лифта на цокольном этаже:

– «Настоящие» полицейские не доверили нам, презренным охранникам, такую мудреную работу, как сидеть у двери палаты, и решили взять эту миссию на себя. Большое дело сделали.

Они зашагали по узкому коридору.

– Когда тело спустили в морг, за ним кто-нибудь присматривал? – миролюбиво спросил Эдмундс в попытке смягчить сердце озлобленного секьюрити, вытащил блокнот и приготовился записать ответ.

– Я, конечно, могу только строить предположения, – намеренно неторопливо начал толстяк, – но полиции следовало бы подумать, что после смерти, как правило, люди уже не опасны. Хотя, повторяю, это лишь мое предположение.

Охранник самодовольно улыбнулся собственной остроте. Эдмундс глянул на Бакстер, ожидая, что она тряхнет головой или поднимет подопечного на смех за глупый вопрос, но детектив, к его удивлению, встала на его защиту:

– Мой коллега просто хотел у вас выяснить, хотя и безуспешно, охраняется ли морг.

Они подошли к веренице безликих двустворчатых дверей, и толстяк надменно постучал похожим на колбаску пальцем по приклеенному к стеклу стикеру с надписью «Не входить».

– Больше вам от меня ничего не нужно, уважаемая?

Бакстер проскользнула мимо несносного типа и придержала перед Эдмундсом дверь.

– Спасибо, вы вели себя, как настоящий… козел! – сказала она и захлопнула ее прямо перед носом охранника.

В отличие от совершенно бесполезного секьюрити, патологоанатом – мягкий мужчина чуть за пятьдесят с аккуратно подстриженной бородкой, которая так шла его волосам, проявил себя человеком знающим и энергичным и за каких-то пару минут нашел карту Нагиба Халида как в бумажном варианте, так и в виде компьютерного файла.

– По правде говоря, я не присутствовал при вскрытии, но если верить бумагам, причиной смерти стал тетродотоксин. Его следы были обнаружены в крови.

– И этот тетоксин…

– Тетродотоксин, – поправил Эмили патологоанатом без малейшего намека на снисходительность в голосе.

– Ну да, он самый. Что он собой представляет? Как он мог попасть в организм заключенного?

– Это природный нейротоксин.

Бакстер и Эдмундс с непонимающим видом уставились на него.

– Яд. Скорее всего, он принял его с пищей. В большинстве случаев смерть от тетродотоксина наступает вследствие употребления иглобрюхих рыб и некоторых деликатесов, хотя лично я больше склоняюсь к «Ферреро Роше».

В животе Бакстер вновь болезненно заурчало.

– Значит я должна сейчас вернуться в офис и сообщить старшему инспектору, что Киллера-Крематора убила какая-то рыбка? – спросила она, явно не в восторге от услышанного.

– Мы все умрем, одни так, другие иначе… – пожал он плечами, будто извиняясь, – тетродотоксин содержится и в других организмах, таких как морские звезды и улитки. Думаю, не ошибусь, если причислю сюда и жаб…

Бакстер его слова, похоже, не убедили.

– Желаете взглянуть на тело? – через мгновение спросил патологоанатом.

– Если вас не затруднит, – ответила детектив.

Раньше подобных слов Эдмундс от нее не слышал.

– Могу я поинтересоваться – почему?

Они подошли к стене с большими, полированными металлическими морозильниками.

– Чтобы взглянуть, осталась ли у него на плечах голова, – ответил Эдмундс, что-то царапая в блокноте.

Патологоанатом взглянул на Бакстер. Он ожидал, что она улыбнется или извинится за черный юмор коллеги, но детектив лишь кивнула головой. Врач немного смущенно подошел к нужному ящику в нижнем ряду и медленно его выдвинул. Когда их взорам предстал печально известный серийный убийца, все трое затаили дыхание.

Темнокожие ноги были покрыты старыми шрамами и ожогами. Затем появились кисти и пах. Бакстер обескураженно посмотрела на два уродливых пальца на левой руке и тут же вспомнила ночь, когда из камеры предварительного заключения вышел забрызганный кровью Волк. На следующий день начальство забросало ее вопросами о том, что случилось, но она сказала, что ничего не знает.

Вот на свет Божий показалась грудь, покрытая шрамами от операций, перенесенных Халидом после нападения Волка. Наконец ящик со щелчком остановился, и они уставились на собственные отображения, искаженные металлической поверхностью, – в том самом месте, где у покойников обычно бывает голова.

– Ни хрена себе!

Возвращаясь в Сатуарк, Эдмундс даже не сомневался, что Бакстер вот-вот собьет какого-нибудь велосипедиста, а когда они выехали на встречную полосу, понеслись по набережной и чуть не передавили пешеходов, пытавшихся перейти улицу в том месте, где их выплюнул вагон на станции метро «Темпл», закрыл глаза.

За решеткой «Ауди» Бакстер прятались синие проблесковые маячки. В нерабочем состоянии заметить их было нельзя, впрочем, во включенном тоже, судя по количеству тех, кому удалось избежать столкновения в самый последний момент. Ручку двери Эдмундс отпустил только тогда, когда Эмили свернула со встречки и поехала по своей полосе, лавируя в плотном транспортном потоке. Чтобы не въехать в зад двигавшегося впереди автобуса, Бакстер притормозила, оглушительный рев двигателя ненадолго стих, и стажер услышал, что у него звонит телефон. На экране высветилась фотография Тиа, привлекательной чернокожей женщины лет двадцати пяти.

– Привет, милая, у тебя все в порядке? – крикнул он в трубку.

– Привет. Ты исчез посреди ночи, потом в новостях рассказали об этом деле и я… Я лишь хотела убедиться, что с тобой все хорошо.

– Мне сейчас некогда. Я тебе потом сам перезвоню.

Голос Тиа прозвучал расстроенно:

– Хорошо. Будешь ехать домой, купи молока. – Эдмундс вытащил блокнот и сделал пометку – в аккурат под определением тетродотоксина. – И пару бургеров с говядиной, – добавила девушка.

– Ты же вегетарианка!

– Купишь бургеров! – нетерпеливо повторила Тиа. – Он добавил их к списку покупок. – Потом «Нутеллы»…

– Боже праведный, что вы делаете? – взвизгнул он.

Бакстер посмотрела на Эдмундса: он заорал, как баба, глаза его расширились от страха. За несколько мгновений до этого она заложила крутой поворот и лихо крутанула руль, лишь на миллиметр разминувшись с другой машиной.

– Черт бы его побрал! – облегченно засмеялась она.

– Ладно… договорились… – сказал Эдмундс, едва переводя дух. – Все, мне пора, целую.

Они проехали мимо будки охранников и по пандусу спустились в подземный гараж Нью-Скотленд-Ярда, не дав Тиа даже попрощаться, потому как телефон тут же потерял сигнал.

– Моя невеста, – с улыбкой объяснил Эдмундс. – На шестом месяце. – Бакстер окинула его бесстрастным взглядом. – Беременна. На шестом месяце.

Женщина и бровью не повела.

– Прими мои поздравления. Я вот думаю, как это мы, детективы, можем так долго спать? Хотя с хнычущим по ночам ребенком тебе это точно не грозит.

Бакстер кое-как припарковалась и повернулась к Эдмундсу:

– Послушай, ты ведь все равно не будешь расследовать убийства. Может, лучше не тратить попусту мое время и сразу вернуться в отдел по борьбе с финансовыми преступлениями?

Она вышла и с силой хлопнула дверцей. Эдмундс остался сидеть один. Его потрясла не ее реакция, не бездушие и даже не явное отсутствие интереса к его будущему отцовству. Просто он подозревал, что Эмили первой сказала ему в лицо правду, и боялся, что она окажется права.

Время тянулось медленно, часы уходили впустую, и в затаившем дыхание офисе постепенно установилась атмосфера обиды и гнева. Самой горячей темой, которую шепотом обсуждали сотрудники, стала вопиющая несправедливость, проявившаяся в том, что такую «знаменитость», как мэра, окружили повышенной заботой и вниманием, а других, не столь известных в городе жертв, бросили на произвол судьбы. Бакстер подозревала, что этот новый эгалитаризм в устах самых шовинистически настроенных и узколобых людей, которых она когда-либо знала, обуславливался не столько желанием сделать мир чуточку справедливее, сколько стремлением возвысить себя в собственных глазах. Хотя, если честно, они говорили дело.

Сотрудники, оставшиеся при своем мнении, то и дело поглядывали на дверь, чуть ли не желая, чтобы что-нибудь произошло – просто чтобы оправдать доставленные им неудобства. И это несмотря на то, что у всех накопилось столько бумажной работы, составлявшей малоприятные девяносто процентов работы детектива, что вполне можно было и посидеть. Горстка полицейских, вернувшихся после тринадцатичасового дежурства, оттащила к стене белую демонстрационную доску, на которой Волк разместил свой жуткий коллаж. Не в состоянии поехать домой, они выключили в комнате для совещаний свет, чтобы хоть немного отдохнуть перед следующим дежурством.

Когда к Симмонсу с просьбой выпустить его в виде исключения обратился седьмой человек, он вышел из себя и после этого донимать его подобными вопросами больше никто не осмелился. У всех были свои серьезные причины, он прекрасно понимал, что его энергичные действия самым отрицательным, а то и непоправимым образом скажутся на расследовании других важных дел, но сделать ничего не мог. Старший инспектор сожалел, что это случилось именно с Тернблом, потому как их дружбу ему потом обязательно припомнят, хотя окажись на месте мэра любой другой фигурант списка, он принял бы точно такое же решение. Мир наблюдал за испытанием, выпавшим на долю столичной полиции. Если она проявит себя слабой, уязвимой и неспособной предотвратить убийство, зная о нем заранее, то последствия будут самыми что ни на есть разрушительными.

В виде дополнительного затруднения в его кабинете, как у себя дома, обосновалась коммандер, поэтому ему временно пришлось расположиться за свободным столом опытного дознавателя, детектива-инспектора Бенджамина Чемберса, улетевшего отдыхать на Карибы. Ему стало интересно: а до Бена долетели новости об убийствах? Смог бы он пролить свет на столь запутанный случай, если бы был рядом?

Бакстер все утро разыскивала хозяина квартиры, в которой был обнаружен труп. Она думала, что до этого в ней жила семья, не так давно сыгравшая свадьбу, и их новорожденный ребенок. Эмили считала, что конечности мужа и жены тоже могли использоваться при составлении трупа, и не желала надолго задумываться о судьбе беззащитного маленького ребенка. Но потом с облегчением обнаружила полное отсутствие сведений о регистрации брака и поняла, что скупые сведения, предоставленные доверчивому владельцу жилья, были чистой воды ложью.

Когда она через час созвонилась с ним опять, он признал, что действительно пошел по неофициальному пути и согласился брать плату наличными в виде опускаемого в почтовый ящик конверта. Сообщил, что конверты все сохранил, что лично с нанимателем не встречался, и взмолился, чтобы детектив не сообщала никуда о его незадекларированных доходах. Уверенная в том, что налоговые органы его в любом случае рано или поздно поймают, Бакстер, не желая создавать себе лишних проблем, двинулась дальше, потратив впустую несколько часов.

Эдмундс, пристроившись в уголке ее стола, напротив, пребывал в приподнятом настроении. С одной стороны, это было обусловлено его местом, расположенным прямо под потолочным вентилятором, постоянно обдувавшим голову струей холодного воздуха, с другой, что гораздо важнее, значительным прогрессом в прозаичном деле, порученном ему Бакстер.

Получив задание узнать, откуда тюрьма получает питание, он быстро выяснил, что в подавляющем большинстве еда готовилась на месте, но после масштабной забастовки, потрясшей рынок продуктов в две тысячи шестом году, некая компания под названием «Комплит Фудс» стала осуществлять поставки специализированных завтраков, обедов и ужинов для заключенных-мусульман. После его звонка администрация пенитенциарного заведения подтвердила, что Халид был единственным узником, которому постоянно доставляли специализированное питание без клейковины. А когда в «Комплит Фудс» признали, что в настоящий момент проводят внутреннее расследование, поводом для которого стали две жалобы тех, кто был госпитализирован с диагнозом «отравление» после приема аналогичной пищи, с трудом скрыл охвативший его восторг. Своими успехами ему очень хотелось произвести впечатление на Бакстер, явно потерпевшую поражение.

Начальник участка «Комплит Фудс» объяснил, что блюда готовят ночью, чтобы ранним утром развести их по тюрьмам, больницам и школам. Эдмундс попросил его составить список сотрудников, дежуривших в ту смену, а также подготовить записи камер видеонаблюдения к их визиту, назначив его на следующий день. Он уже снял трубку, чтобы связаться с компаниями, обратившимися с жалобами, абсолютно уверенный как в диагнозе пациентов, так и в прискорбном результате, но в этот момент его похлопали по плечу.

– Извини, парень, но босс попросил, чтобы ты сменил у двери Ходжа. Нам с ним нужно кое-что сделать, – сказал человек с мокрым от пота лицом, блаженно закрыл глаза и встал под поток холодного воздуха.

Из туманных объяснений полицейского Эдмундс сделал вывод, что на самом деле тот спасал какого-нибудь дружка от многочасового и умопомрачительно скучного дежурства у двери. Он посмотрел на Бакстер, ища у нее поддержки, но женщина лишь пренебрежительно махнула рукой. Молодой человек положил трубку и нехотя поплелся сменить полицейского, дежурившего у входа в допросную комнату.

Андреа вышла из такси, оказалась в тени Херон Тауэра, третьего по высоте лондонского небоскреба, и подняла глаза на самые верхние его этажи, затмевавшие собой солнце. Шаткая, долговязая мачта на крыше этой далекой от всякой гармонии конструкции нелепо рвалась ввысь, отчаянно претендуя на вип-статус в ущерб эстетике и, судя по внешнему виду, структурному единству.

Более подходящей штаб-квартиры для отдела новостей найти было нельзя.

Женщина вошла в огромный холл и машинально направилась к эскалаторам, даже не подумав сесть в один из шести прозрачных лифтов, которые с угрожающей скоростью возносили нетерпеливых бизнесменов к их офисам. Медленно поднимаясь над полом, она залюбовалась огромным аквариумом, занимавшим целую стену вестибюля, и поглядела на безупречных сотрудников, которым, по крайней мере внешне, не было никакого дела до семидесяти тысяч литров морской воды в бухте из толстого слоя акрила.

Глядя на пестрые цветки кораллов и мирных рыбок, снующих туда-сюда в благословенно теплой воде, Андреа думала о своем новом увлечении – дайвинге. И чуть было не споткнулась, когда движущаяся лента эскалатора вырвала ее из задумчивости и бесцеремонно вытолкала на неподвижный пол.

О том, что вскоре следует ждать преступления, ей сообщили по телефону в три часа ночи. Встретившись, наконец, с Волком и передав ему зловещий конверт, обнаруженный в почтовом ящике, она вместе с оператором провела еще четыре часа у здания Нью-Скотленд-Ярда, каждые тридцать минут обеспечивая обязательные прямые включения. В итоге ей пришлось без конца пережевывать одну и ту же информацию, выдавая ее в эфир, но порадовать зрителей сообщением о том, что на мостовой перед закрытыми дверями штаб-квартиры лондонской полиции наблюдается повышенная активность или происходят какие-то захватывающие события, она так и не смогла.

После одиннадцатичасовых новостей ей позвонил главный редактор Элайджа Рид, велев ехать домой и пару часов отдохнуть, но она категорически отказалась. У нее не было никакого желания лишать себя возможности освещать события, обещавшие стать самым сенсационным в ее жизни репортажем после преступлений Киллера-Крематора (тем более что сама она уже была в курсе мрачного содержания конверта, а с боссом этим открытием ей только предстояло поделиться). Наконец он ее все же убедил, сказав, что при малейших признаках активности сразу же ей позвонит.

Она устроила себе приятную получасовую прогулку под солнцем – мимо окруженных лужайками роскошных особняков, дальше вдоль Белгрейв-сквер-Гарден, а потом через Найтсбридж к большому четырехэтажному дому в викторианском стиле, где она жила вместе со своим женихом и его девятилетней дочерью. Андреа закрыла бронированную входную дверь и поднялась на последний этаж в спальню, обставленную просто, но со вкусом.

Она задернула шторы и, не раздеваясь, улеглась в полутьме прямо на покрывало. Потом протянула руку к сумке, вытащила телефон и включила будильник. Затем достала папку с фотокопиями снимков, переданных Волку, прижала ее к груди и закрыла глаза, остро ощутив, насколько важны они для полиции, для обреченных фигурантов списка – и для нее самой.

Потом она, не в состоянии уснуть, больше полутора часов лежала на кровати, созерцая высокий потолок и лепные украшения, окружавшие антикварную люстру, а заодно обдумывая моральные и правовые последствия, которые наступят после того, как она поделится имевшимися у нее уликами с Элайджей. Она ни на секунду не сомневалась, что Рид бесстыдно выставит все двенадцать фотографий на всеобщее обозрение. Тактичная ремарка, что «некоторым зрителям снимки могут показаться шокирующими», лишь подогреет нездоровый интерес публики. Андреа мрачно подумала, будут ли в этот момент смотреть телевизор родственники жертв, чувствуя, что смутно знакомые фрагменты тел их одновременно очаровывают и отталкивают.

В то утро десятки журналистов стояли бок о бок в тех же самых декорациях, давно набивших оскомину, чтобы сообщить одну и ту же информацию, отчаянно конкурируя за внимание избалованной зрительской публики. Тот факт, что преступник вступил с Андреа в контакт, давал ее каналу преимущество перед Би-Би-Си и Скай-Ньюз, которые наверняка покажут фотографии уже через несколько минут после того, как он выпустит их в эфир. Но женщина точно знала, что нужно для того, чтобы каждый телевизор в этой стране показывал только ее и больше никого:

Волк в одиночестве сидел в кабинете Симмонса. Глядя на многочисленные свежие вмятины на старом металлическом сейфе и вдавленные в ковер куски штукатурки, первые свидетели скорби старшего инспектора, он чувствовал себя так, будто вторгся на чужую территорию. Детектив ждал, ощущая в душе смущение и поглаживая влажную повязку на левой руке.

Бакстер, вернувшись в допросную комнату после того, как оттуда увели Симмонса, нашла Волка скрючившимся рядом с безжизненным телом мэра в бушующих струях рукотворного дождя. Он невидящим взглядом смотрел перед собой и едва замечал ее присутствие. Таким ранимым и потерянным Эмили еще не видела его никогда. Она мягко помогла ему подняться на ноги, вместе с ним вышла в сухой коридор и тут же ощутила устремленные на них взгляды коллег, которые с тревогой на лицах назойливо и внимательно следили за каждым их шагом.

– Отойдите, бога ради, – грозно зашипела она.

Пока они с Волком тащились через весь офис к дверям дамского туалета, женщина практически несла его на себе. Ценой немалых усилий ей удалось прислонить его к столику между двумя умывальниками и придать вертикальное положение. Она бережно расстегнула испачканную рубашку и медленно ее стянула, аккуратно отдирая расплавленную ткань от сочащейся сукровицей, покрытой волдырями раны на предплечье. Комната наполнилась запахом дешевого дезодоранта, пота и обгоревшей человеческой плоти, и Бакстер самым нелепым образом разволновалась, что кто-то сейчас войдет в туалетную комнату и застигнет ее за занятием, в котором не было ровным счетом ничего плохого.

– Сиди тихо, – сказала она ему, сняв, где было можно, обрывки одежды. После чего пошла в офис, а несколько минут спустя вернулась с аптечкой первой помощи и полотенцем, которым тут же обмотала мокрые волосы Волка. Неловким движением Бакстер разорвала пакет, приложила пластырь к ожогам и туго забинтовала израненную руку, буквально превратив ее в мумию.

Несколько мгновений спустя в дверь постучали. Вошел Эдмундс и без особого энтузиазма протянул свою рубашку – ему, против своей воли, пришлось признать, что под ней еще есть футболка. Парень хоть и был высокий, но телосложением больше напоминал сухопарого школьника, поэтому его сорочка едва прикрыла собой гору мышц Волка, но Бакстер решила, что это все же лучше, чем ничего. Застегнув большую часть пуговиц, она спокойно уселась рядом, решив терпеливо ждать столько, сколько понадобится другу, чтобы прийти в себя.

Оставшуюся часть дня Волк провел в тихом углу за составлением подробного рапорта по поводу всего, что случилось в запертой комнате, начисто проигнорировав неоднократно повторенный многими совет отправиться домой, по пути обязательно заглянув в травмпункт. Без десяти шесть он направился в кабинет Симмонса и, не без опаски, стал дожидаться старшего инспектора, которого не видел с того момента, когда тот несколько часов назад обрушил на него свой гнев.

В голове роились смутные воспоминания о Бакстер и туалетной комнате, но все это казалось каким-то далеким и нереальным. Испытывая в душе некоторое смущение от того, что утром ему не захотелось делать гимнастику (как и вообще в последние четыре года), он пожал плечами и представил, как она смотрела на его неухоженное, слегка расплывшееся тело.

Он услышал, что Симмонс за его спиной вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Босс уселся в кресло напротив, извлек на свет божий бутылку ирландского виски «Джеймсон», лед и вытащил из сумки с эмблемой сети супермаркетов «Теско» несколько пластиковых стаканчиков для пикника. После того как он сначала сообщил страшную новость вдове мэра Тернбла, а потом еще и провел пресс-конференцию, у него немного опухли глаза, в них застыла усталость. Он высыпал в два стаканчика несколько кубиков льда, щедро плеснул в них виски и, не говоря ни слова, пододвинул один из них Волку. Они молча сделали по приличному глотку.

– Насколько я помню, это твой любимый сорт, – наконец нарушил молчание Симмонс.

– У тебя отличная память.

– Как голова? – спросил Симмонс с таким видом, будто не имел к легкой контузии Волка никакого отношения.

– Лучше, чем рука, – весело ответил тот, искренне не ведая, смогли бы ее спасти врачи, если бы Бакстер не наложила повязку.

– Я могу говорить с тобой откровенно? – спросил Симмонс и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мы оба прекрасно знаем, что если бы ты тогда не натворил дел, то сейчас сидел бы вместо меня в этом кресле. Потому что как детектив всегда был лучше. – На лице Волка застыло бесстрастное, вежливое выражение. – Вполне возможно, – продолжал Симмонс, – что ты принимал бы более разумные решения, чем я, и Рэй, не исключено, до сих пор был бы жив…

Симмонс взял паузу и сделал еще один глоток виски.

– Откуда нам было знать? – отозвался Волк.

– Что? Что в ингаляторе окажется легковоспламеняющееся вещество? Что те груды цветов, которые вот уже неделю стоят в офисе, обильно посыпаны пыльцой амброзии полыннолистной?

Направляясь в кабинет начальника, Волк видел груду пластиковых пакетов для хранения вещественных доказательств.

– Чем-чем посыпаны?

– Чем-то вроде криптонита[8] для астматиков. И притащил их сюда не кто иной, как я.

Совершенно позабыв, что у него в руке лишь пластиковый стаканчик, Симмонс в бешенстве швырнул его в стену. Но тот упал на стол, лениво подпрыгнул, и уже мгновение спустя Симмонс вновь плеснул в него виски.

– Давай обсудим все до возвращения коммандера, – сказал Симмонс. – Что будем с тобой делать?

– А почему со мной надо что-то делать?

– Во время этой встречи я скажу, что над тобой нависла угроза судебного разбирательства, и посоветую, в наших общих интересах, написать рапорт об отстранении от дела… – Волк собрался было запротестовать, но Симмонс продолжил: – …ты пошлешь меня куда подальше, а я напомню тебе о том, что случилось с Халидом. Ты пошлешь меня еще раз, и тогда я неохотно позволю тебе остаться, но при этом добавлю, что если я, наши коллеги или твой психиатр забьют тревогу, ты будешь уволен. Такой вот интересный у нас будет разговор.

Волк согласно кивнул. Он знал, что ради него Симмонс руку даст на отсечение.

– Семь трупов, а из орудий убийства на сегодняшний день лишь ингалятор, цветы да рыба, – недоверчиво покачал головой старший инспектор. – Поневоле вспомнишь старые добрые дни, когда люди имели достоинство просто подойти к негодяю и убить его выстрелом в упор.

– Как не помнить… За те славные деньки! – сказал Волк, поднимая свой пластиковый стаканчик «Оптимус Прайм».

– За те славные деньки! – эхом повторил за ним Симмонс и чокнулся.

В кармане Волка завибрировал телефон. Он вытащил его и увидел смс от Андреа.

Детектив вдруг ощутил в груди смутную тревогу. Он прекрасно понимал, что бывшая супруга извиняется отнюдь не за неуместный рисунок мужского члена, который ей, вероятно, хотелось выдать за символ сердца. Волк уже собрался было ответить, но в этот момент в комнату вихрем ворвалась Бакстер, подлетела к небольшому телевизору на стене и включила его. Симмонс слишком устал, чтобы выказывать на ее поведение хоть какую-то реакцию.

– Сейчас эта сука, твоя бывшая, выступит с сообщением, – сказала она.

Андреа появилась на экране, беспардонно прервав репортаж с места событий. Глядя на нее вот так, объективно и беспристрастно, Волк вдруг понял, что раньше принимал ее красоту как нечто само собой разумеющееся – длинные рыжие волосы, заколотые будто на свадьбу или торжественный прием, и сияющие зеленые глаза, казавшиеся совершенно нереальными. Причина ее поведения тут же стала ясна. Нет, она не вела репортаж, стоя на обочине автомагистрали, и не читала текст за кадром, как заправская чревовещательница, на фоне своей реющей на экране старой фотографии и дергающейся линии графического представления звука. Трансляция программы велась из студии – в точности как она всегда и хотела.

– …что смерть мэра Тернбла, по сути, является заранее спланированным убийством, имеющим самое непосредственное отношение к шести телам, найденным сегодня ранним утром в Кентиш-таун, – произнесла она, ничем не выражая волнения, которое, как знал Волк, испытывала в душе. – Некоторым зрителям фотографии, которые мы сейчас продемонстрируем, могут показаться…

– Коукс, звони жене! Быстро! – проревел Симмонс.

– Бывшей жене, – поправила его Бакстер, и они все втроем принялись лихорадочно набирать на клавиатурах своих телефонов номера.

– Мне нужен телефон студии…

– Два наряда к дому сто десять по Бишопсгейт…

– Абонент, с которым вы пытаетесь связаться, недоступен…

Андреа на заднем плане продолжала говорить:

– …подтвердили, что преступник воспользовался головой Нагиба Халида, Киллера-Крематора. На данный момент мы не располагаем информацией о том, как Халид, находившийся на лечении в…

– Я попытаюсь связаться со службой безопасности здания! – крикнул Волк, оставив Андреа коротенькое, всего в три слова, голосовое сообщение – «Срочно мне позвони!»

– …по всей видимости, были расчленены, а потом отдельные части их тел сшили вместе, чтобы в итоге получить составной труп, – прокомментировала Андреа чередующиеся на экране жуткие фотографии, – который полиция назвала «Тряпичной куклой».

– Какие же мы идиоты! – заорал Симмонс после телефонного разговора с оперативным штабом.

Андреа продолжала, хотя ни один из троих ее больше не слушал:

– …еще пять имен и точные даты их смерти. Об этом мы расскажем через пять минут. Я Андреа Холл. Не переключайтесь.

– Неужели она и в самом деле на это пойдет? – недоверчиво спросил Симмонс Волка, не снимая руки с трубки телефона.

А когда тот не ответил, каждый из троицы возобновил свои напряженные переговоры.

Пять минут спустя Волк, Симмонс и Бакстер сидели и смотрели, как в новостной студии медленно зажигается свет. Ощущение было такое, будто Андреа все это время молча сидела в темноте. За их спинами, вокруг телевизора, который кто-то притащил из совещательной комнаты, столпились коллеги.

Все их усилия оказались напрасными.

На сообщение Волка, Андреа конечно же, не ответила. Охрана здания воздвигла у входа в студию баррикаду, поэтому попасть внутрь посланный Симмонсом наряд полиции не смог. Сам он наконец дозвонился до главного редактора, имя которого было ему хорошо известно, пожалуй, даже слишком хорошо. Он сообщил этому несносному типу, что тот ставит палки в колеса полицейским, занимающимся расследованием убийства, за что ему грозит тюремный срок. Когда же это не возымело действия, Симмонс попытался воззвать к человеколюбию, сказав, что полиция еще не ставила фигурантов списка в известность о том, что над ними нависла угроза.

– Ну что же, мы проделаем эту работу за вас, – ответил Элайджа, – а вы говорите, что я для вас ничего не делаю.

Он так и не дал поговорить им с Андреа, быстро закруглился и повесил трубку. Все, что оставалось теперь делать полицейским, это смотреть телевизор – вместе с остальным миром. Симмонс налил три новые порции виски. Бакстер, сидевшая на столе, с сомнением понюхала свой стакан, с безразличным видом залпом его выпила, собралась уже было попросить показать ей список – потому как через несколько минут тот все равно станет достоянием гласности, но в этот момент студия возобновила вещание.

Сигнал к началу эфира Андреа пропустила, Волк видел, что она охвачена тревогой, пребывает в нерешительности и терзается сомнениями. Он знал, что под столом, выдержанном в минималистском стиле, бывшая жена отбивает ногами такт – как всегда, когда нервничает. Женщина посмотрела в камеру, будто пытаясь поймать взгляды миллионов невидимых зрителей, и Волк вдруг почувствовал, что она ищет его, словно пытаясь найти выход из тупика, в который сама себя же и загнала.

– Андреа, мы в эфире, – донесся из наушника раздраженный голос, – Андреа!

– Добрый вечер, я Андреа Холл. Добро пожаловать, мы возобновляем нашу передачу…

В течение пяти минут она вкратце рассказывала о том, как развивались события до настоящего времени, без конца показывая страшные фотографии бесчисленным зрителям, которые только-только присоединились к аудитории. Дойдя до прилагавшегося к фотографиям рукописного списка, женщина стала запинаться, а когда стала читать имена тех, кому убийца вынес смертный приговор, у нее затряслись руки:

– Мэр Рэймонд Эдгар Тернбл – суббота, 28 июня

Виджей Рэна – среда, 2 июля

Джерред Эндрю Гэрланд – суббота, 5 июля

Эндрю Артур Форд – среда, 9 июля

Эшли Дэниэль Локлен – суббота, 12 июля

И в понедельник, 14 июля…

Андреа сделала паузу, но не ради театрального эффекта (весь список она прочла без излишнего драматизма, а лишь стараясь как можно быстрее дойти до конца), а чтобы вытереть покатившуюся по щеке черную от туши слезу.

Она прочистила горло, пошелестела лежавшими на столе бумагами, неубедительно намекая, что плавное течение ее речи нарушила опечатка или какой-нибудь недостающий документ. И вдруг закрыла руками лицо, а ее плечи вздрогнули так, будто она наконец поняла, что сделала, и осознание этого всей своей тяжестью обрушилось на нее.

– Андреа? Андреа? – прошептал из-за камеры чей-то голос.

Женщина опять посмотрела в объектив на свою аудиторию, явно побившую все рекорды, и ощутила величие момента. На ее лице и рукавах остались черные следы, в сложившейся ситуации казавшиеся неуместными.

– Я в порядке.

Пауза.

– …и в понедельник, четырнадцатого июля, офицер столичной полиции, возглавляющий расследование по делу Тряпичной куклы… Детектив-сержант Вильям Оливер Лейтон-Коукс.

– Плохо.

– Плохо?

– И тоскливо.

– Тоскливо.

Доктор Престон-Холл тяжело вздохнула и положила блокнот на антикварный кофейный столик, стоявший рядом с ее креслом.

– На ваших глазах умирает человек, которого вам поручили охранять, преступник, совершивший это злодеяние, заявляет о своем намерении через две недели вас убить, но мне по этому поводу вы лишь можете сказать, что вам «плохо» и «тоскливо», да?

– Может, я сошел с ума? – предпринял новую попытку Волк, надеясь, что поступает правильно.

Доктора его слова, похоже, заинтересовали. Она вновь взяла в руки блокнот и склонилась ближе к пациенту.

– Злоба присутствует?

Волк на мгновение задумался.

– Нет, по правде говоря, нет.

Доктор бросила блокнот, тот соскользнул с крохотного столика и шлепнулся на пол.

По всей видимости, если кто-то и сошел с ума, то это она.

После восстановления в рядах полиции Волк бывал в этом таунхаусе с оштукатуренным фасадом, выстроенном в георгианском стиле на улице Куин Эннз Гейт, каждый понедельник. Доктор Престон-Холл была штатным психиатром, консультирующим сотрудников лондонской полиции. Ее скромный кабинет, единственной рекламой которому служила латунная табличка у входной двери, располагался в тихом квартале буквально в двух шагах ходьбы от Нью-Скотленд-Ярда.

Доктор была так же элегантна, как и окружающая обстановка. Ей было чуть за пятьдесят, возраст ее ничуть не портил, с убеленными сединой, тщательно причесанными волосами и в неброской одежде от ведущих мировых дизайнеров она выглядела восхитительно. Держалась она строго и властно, обладая характером школьной учительницы, который настолько глубоко въедается в душу еще в юности, если не в детстве, что избавиться от него в зрелом возрасте уже невозможно.

– Скажите, вам по-прежнему снятся сны, где вы оказываетесь в больнице? – спросила она.

– Вы называете это больницей, хотя я предпочитаю другой термин – сумасшедший дом. – Доктор вздохнула.

– Только когда я сплю, – ответил Волк.

– То есть?

– Когда у меня нет возможности с ними бороться. Да и потом, я не стал бы называть их снами, это скорее кошмары.

– А я не желаю называть их кошмарами, – возразила доктор Престон-Холл. – В снах нет ровным счетом ничего страшного. Вы просто проецируете на них свои страхи.

– При всем моем безмерном уважении замечу, что вам легко так говорить, ведь вы не провели в этом аду, весьма специфическом, тринадцать месяцев и один день.

Доктор отказалась обсуждать эту тему дальше, чувствуя, что в противном случае все оставшееся время сеанса Волк, вместо того, чтобы делиться своими личными переживаниями, будет с ней спорить. Она разрезала запечатанный конверт, который детектив принес с собой, и внимательно прочла еженедельный доклад Финли. Судя по выражению ее лица, она, как и Волк, считала это бесполезной тратой времени, чернил и древесины.

– Сержант Шоу, похоже, очень доволен тем, как вы справились со стрессом последних нескольких дней. Он дал вам десять баллов из десяти. Один лишь бог знает, на чем основана его система оценок, но… для вас это неплохо, – бросила она.

В открытое настежь окно Волк невидящим взглядом смотрел на огромные дома, выстроившиеся в ряд на противоположной стороне Куин Эннз Гейт. Каждый из них содержался в идеальном порядке, а то и вовсе был отреставрирован в полном соответствии с оригиналом и теперь блистал во всей своей былой красе. Если бы не отдаленный шум беспорядочного города, готовящегося к очередной безжалостной неделе, детектив вполне мог бы оказаться в плену иллюзии и подумать, что они перенеслись в прошлое. Хотя утро за окном подбиралось к двадцативосьмиградусной отметке, в утопающую в тени комнату врывался легкий бриз.

– Пока будет длиться разбирательство, я предлагаю вам приходить ко мне два раза в неделю, – сказала доктор Престон-Холл, продолжая читать подробный рапорт Финли, который тот нацарапал своим безобразным почерком под диктовку Волка.

Детектив встал, сознательно стараясь не сжимать руки в кулаки на глазах у психиатра.

– Я по достоинству ценю вашу заботу, – не очень искренне ответил он, – но для этого у меня совершенно нет времени – мне нужно ловить убийцу.

– Вот именно! Вы сказали «мне»! В этом и заключается наша с вами проблема. Вы считаете это вашим сугубо личным делом. Вы и раньше себя так вели, правда? За поиск этого типа отвечаете не только вы. У вас есть коллеги, вам помогают, оказывают поддержку…

– Но меня это касается больше других.

– А у меня есть профессиональные обязанности, – возразила она.

У Волка появилось стойкое ощущение, что если он и дальше будет с ней препираться, она станет настаивать на трех днях в неделю.

– Значит, договорились, – подвела итог она, листая ежедневник, – в среду утром вам подойдет?

– В среду я буду делать все от меня зависящее, чтобы предотвратить убийство мужчины по имени Виджей Рэна.

– Может, тогда в четверг?

– Хорошо.

– В девять утра?

– Договорились.

Доктор Престон-Холл подписала какие-то бумаги и мило улыбнулась. Волк встал и направился к двери.

– Да, Вильям…

Волк обернулся и посмотрел на нее.

– …берегите себя.

Эдмундс рассматривал на просвет два крохотных флакончика. На одном красовалась надпись «Розовый перламутр», на втором «Шервуд». Даже после трех минут внимательного, дотошного изучения два эти лака для ногтей казались ему совершенно идентичными.

Он стоял в проходе отдела по продаже косметики, больше похожего на лабиринт и занимавшего почти все пространство первого этажа универмага «Селфриджиз». Разбросанные в хаотичном порядке стеллажи и витрины напоминали собой архипелаг в океане, передовой рубеж защиты, принимающий на себя всю мощь ударной волны покупателей, врывавшихся с Оксфорд-стрит и затем просачивавшихся дальше в магазин. Мимо него то и дело проходили посетители с одинаковыми растерянными лицами людей, потерявших в толпе своих спутников и теперь бесцельно бродивших среди прилавков с карандашами для подведения глаз, губными помадами и гелями-люминайзерами для волос, купить которые у них не было ни малейшего намерения.

– Вам помочь? – спросила безупречно накрашенная блондинка, с ног до головы одетая во все черное, обильный макияж которой не мог скрыть насмешливую ухмылку, появившуюся на ее лице, когда она увидела непокорные вихры и пурпурные ногти молодого детектива.

– Я возьму оба, – радостно сказал он и протянул девушке флаконы, нечаянно испачкав пурпурным перламутром ее руку.

Та угодливо улыбнулась и засеменила на другой конец своей крохотной империи упаковывать для Эдмундса невероятную покупку.

– Я люблю «Шервуд», – произнесла она, – но «Розовый перламутр» просто обожаю.

Эдмундс глянул вниз на два совершенно неразличимых флакона, покоившихся на дне глубокой картонной коробки, которую она ему вручила, и убедился, что положил чек в бумажник, в надежде потребовать возмещения расходов – если этого не сделать, он потратит на блестящий лак для ногтей половину суммы, отложенной на питание.

– Подсказать что-то еще? – спросила девушка, после совершения покупки вновь напуская на себя ледяную холодность.

– Да. Как отсюда выбраться?

Выход Эдмундс потерял из виду еще двадцать пять минут назад.

– Идите к эскалаторам, там прямо перед собой увидите дверь.

Эдмундс поплелся к эскалатору, но лишь оказался в другом отделе, таком же благоухающем и пугающем. Потом кивнул какому-то парню, мимо которого проходил три раза, когда выбирал лак для ногтей, и тщетно предпринял самостоятельную попытку найти выход из магазина.

Этой задержкой на пути домой, неожиданно отнявшей так много времени, он был обязан новым данным, которые появились в расследуемом ими деле. Когда криминалисты закончили работать на месте преступления, Тряпичную куклу ранним воскресным утром сразу же отвезли в экспертный отдел. Поскольку сохранить точную позу и распределение веса различных частей тела во время транспортировки было очень важно, это вылилось в трудоемкий, кропотливый процесс. Бесконечные исследования, тесты и отбор образцов заняли целые сутки, но в понедельник, ближе к одиннадцати часам утра, Бакстер с Эдмундсом все же получили доступ к трупу.

Без сюрреалистичного налета ночной сцены преступления, в безжалостном флюоресцирующем свете криминалистической лаборатории несуразная Тряпичная кукла выглядела еще отвратительнее: небрежно отрезанные куски медленно гниющей плоти в холодной прозекторской. Толстые нити, которыми они были сшиты, в напряженной атмосфере плохо освещенной квартиры казались непостижимыми и загадочными, но теперь выглядели лишь банальным уродством.

– Как продвигается расследование? – спросил Джо, эксперт-медик, напоминавший Эдмундсу буддийского монаха своей лысой головой и всепогодным халатом.

– Превосходно, еще чуть-чуть – и дело можно будет отправлять в архив! – с сарказмом в голосе ответила Бакстер.

– Но это же здорово! – ухмыльнулся врач, давно привыкший к язвительным манерам Бакстер и даже где-то им потакавший. – Может, вам вот эта штуковина поможет?

С этими словами он положил в новый пакетик для вещественных доказательств массивное кольцо.

– Нам уже ничего не поможет! – сказала женщина.

В ответ на ее слова Джо рассмеялся.

– Я снял его с левой руки трупа. Ее отрезали у мужчины. На кольце частично сохранился отпечаток пальца, но принадлежит он не жертве.

– А кому же тогда? – спросила Бакстер.

– Понятия не имею. Вполне возможно, мы что-нибудь найдем. А может и нет.

Энтузиазм Бакстер тут же сошел на нет.

– А направление поиска вы нам подсказать не можете? – спросил эксперт.

– У него… – начала Бакстер и приподняла бровь. – Или у нее… наверняка были пальцы.

Бровь опустилась. Эдмундс невольно фыркнул, а когда женщина в упор на него посмотрела, сделал вид, что закашлялся.

– Ладно, не переживайте, этим наши находки не исчерпываются, – сказал Джо.

Он показал на ногу чернокожего мужчины с красовавшимся на ней большим послеоперационным шрамом. Потом поднес к свету рентгеновский снимок. На фоне тусклых костей скелета ярким белым цветом выделялись две металлические пластины.

– Вот к этим пластинам винтами прикреплены большая берцовая кость, малоберцовая кость и бедренная кость, – объяснил Джо. – Знатная была операция. Врачи наверняка колебались между вживлением пластин и ампутацией. Тот, кто проводил это хирургическое вмешательство, запомнит его надолго.

– А для операций подобного рода не существует регистрационных номеров?

– Я, конечно же, посмотрю, но все будет зависеть от того, как давно она была проведена. На мой взгляд, шрам довольно старый.

Пока Бакстер с Джо рассматривали рентгеновский снимок, Эдмундс встал на колени и принялся более внимательно изучать правую женскую руку, пугающе тыкавшую в их собственное отражение в стеклянном окне. Каждый ноготь, аккуратно покрытый лаком, сверкал темным пурпурным перламутром.

– Смотрите, а указательный накрашен не так, как остальные! – вдруг выпалил он.

– Уже и сам заметил? – радостно воскликнул Джо. – Я как раз собирался обратить на это ваше внимание. В темноте квартиры мы не заметили, но здесь отчетливо видно, что ноготь на нем покрыт другим лаком.

– И что это нам дает? – спросила Бакстер.

Джо схватил с железного стола ультрафиолетовую лампу, включил ее и провел ею вдоль руки, которую когда-то вполне можно было назвать изящной. В пурпурном свете появились синяки и тут же стали исчезать по мере того, как источник света двигался дальше. Больше всего их было в районе запястья.

– Она дралась, – произнес эксперт. – А теперь взгляните на ногти, на них ни единого скола. Лак наносили уже потом.

– После драки или после смерти? – уточнила Бакстер.

– Я бы сказал, что после смерти. Поскольку признаков воспалительных процессов не наблюдается, она, скорее всего, умерла вскоре после того, как получила эти кровоподтеки.

– …убийца, похоже, хотел нам этим что-то сказать.

Лондон вернулся к своей привычной серости, нескончаемые бетонные пространства улиц утопали в мрачной тени домов, подпиравших собой унылое, затянутое облаками небо.

Шагая от станции метро до расположенного в нескольких минутах ходьбы Нью-Скотленд-Ярда, Волк набрал номер Андреа. На его удивление, она сняла трубку почти сразу. Реакция бывшего супруга привела ее в замешательство: она стала упорно твердить, что хотела лишь возместить ущерб, который невольно нанесла своими действиями, а заодно и помочь полиции. Доказывала, что если Рэну по всей стране будут искать миллионы пар глаз, это только пойдет на пользу, и Волк даже не нашел что противопоставить подобному образчику эгоистичной, своекорыстной логики. В то же время он вырвал у нее клятву в дальнейшем сначала обсуждать все важные подробности с ним и только потом сообщать их в прямом эфире остальным британцам.

Когда Волк вошел в офис, Финли уже трудился в поте лица и разговаривал по телефону с Королевским судом Лондона, напирая на то, что запрос, на который он до сих пор не получил ответа, представляет собой вопрос жизни и смерти. Волк сел за стол напротив него и бегло просмотрел кучу бумаг, оставшихся после полицейских ночной смены, которые хоть и приложили массу усилий, но похвастаться чем-то выдающимся не могли. Даже отдаленно не представляя, как приступить к поискам Рэны, он решил продолжить начатый коллегами трудоемкий процесс систематического просмотра банковских выписок, данных о движении средств на банковских картах и детализаций телефонных звонков.

В девять часов двадцать три минуты утра у Финли зазвонил телефон. Он зевнул, нажал кнопку соединения и сказал: «Шоу».

– Доброе утро, это Вильям Уайтакр из Национального архива. Прошу прощения, что заставил вас так долго ждать…

Финли махнул Волку рукой, чтобы привлечь его внимание.

– Ну что? Вы узнали, как его звали раньше?

– Да. Как мы и договаривались, я сейчас отправлю вам по факсу копию его удостоверения личности. Но… с учетом того, что нам удалось обнаружить, я решил сначала поговорить с вами лично.

– Что же вы нашли?

– Э-э-э… При рождении Виджея Рэну назвали Виджеем Халидом.

– Халидом?

– Мы провели проверку и выяснили, что у него был младший брат, Нагиб Халид.

– Шиацу.

– Простите, что вы сказали?

– Ничего. Спасибо вам, – ответил Финли и дал отбой.

Через каких-то пару минут Симмонс дал в подмогу Волку и Финли, решившим покопаться в туманном прошлом Рэны, еще трех полицейских. Они заперлись в совещательной комнате, подальше от шума и суеты отдела, и принялись за работу. Чтобы найти его, у них в запасе было четырнадцать с половиной часов. Время еще оставалось.

Финли задремал за рулем на крайней правой, самой скоростной полосе автострады. Но это было отнюдь не смертельно, потому как они вот уже больше сорока минут стояли в пробке. По крыше машины, заглушая его храп, барабанил дождь, и казалось, что по тонкому металлу стучат не капли воды, а камешки. Дворники давно перестали справляться с потопом, что, вероятно, и было причиной затора на дороге. Чтобы не привлекать к себе внимания, детективы взяли неприметный автомобиль, на котором проехали перед самым носом у журналистов, когда те попрятались от неожиданно разразившейся грозы. Из крайней правой, четвертой полосы движения, им не удалось бы выбраться, даже включив сирену, машины окружали их со всех сторон сплошным потоком и обочина, располагавшаяся в каких-то десяти метрах в стороне, к их досаде, была недосягаема.

Перед этим Волк позвонил старшему инспектору Уокеру из полицейского участка Саутхолла, который поразил его своим умом и компетентностью. Как только Рэна явился к ним, тот запер его в камере и выставил у двери часового. По его заверениям, о том, что фигурант списка в участке, знали только четыре человека, включая его самого. Приставленный к беглецу офицер по его приказу поклялся сохранить все в тайне даже от коллег, несущих патрульную службу на улице. По просьбе Волка Уокер запретил пускать в здание посторонних, сославшись на мнимую утечку газа, а своим сотрудникам велел в обеденный перерыв отправляться в соседние участки. Несмотря на опоздание, Волк был рад, что Рэна в надежных руках.

Наконец вереница автомобилей, будто приросших друг к другу, медленно тронулась с места, от чего водителям на соседней полосе, все еще стоявшей, стало чуточку веселее. В Саутхолл Волк и Финли приехали на час позже запланированного, а когда вышли из машины, в хмуром небе прогрохотали первые раскаты грома. Уличные фонари уже включили и теперь их свет отражался в суетливо мелькавших зонтах и потоках воды, которые бурлили в ливневых стоках и обгоняли машины, ползущие по автостраде с черепашьей скоростью.

Чтобы добежать от стоянки до черного хода в участок, Волку и Финли потребовалось лишь десять секунд, но за это время они промокли до нитки. Старший инспектор впустил их внутрь и тут же снова запер дверь. Он был примерно того же возраста, что и Финли, и гордо щеголял в знакомой до боли форме. Линия значительно поредевших волос на голове его не то что не портила, но даже красила – до такой степени, что казалось, будто он облысел преднамеренно. Гостей он встретил тепло, проводил их в комнату для отдыха и предложил чаю или кофе.

– Итак, господа, план касательно господина Рэны у вас есть? – спросил Уокер.

Этот вопрос он адресовал Финли, вероятно, из вежливости, как старшему по возрасту, потому как хорошо знал, что отвечает за операцию Волк.

– Мы обратились в Службу защиты свидетелей, – ответил Финли, вытирая мокрым рукавом лицо, – они что-нибудь придумают и вступят в игру, когда смогут гарантировать его полную безопасность.

– Тогда я оставляю его в надежных руках, – прокомментировал его слова Уокер. – Прошу вас, располагайтесь, будьте как дома.

– Я хотел бы с ним поговорить, – сказал Волк, когда коллега направился к двери.

Тот ответил не сразу, по-видимому, подыскивая слова, которые бы не прозвучали оскорбительно.

– Детектив-сержант Коукс, вы у нас что-то вроде знаменитости, – начал он. Волк вопросительно посмотрел на коллегу, не понимая, к чему он клонит. – Никоим образом не желая выказать к вам неуважение, должен заметить, что к этой истории вы были причастны с самого начала, не так ли?

– Что вы имеете в виду?

– То, что господин Рэна, сегодня утром топчась у дежурного, пребывал в подавленном состоянии духа. Хотел, чтобы в это дело не впутывали его жену и детей, что, с учетом обстоятельств, вполне объяснимо. Затем и вовсе раскис и стал стенать по поводу покойного брата.

– Все ясно, – сказал Волк, до которого, наконец, дошло, почему Уокер ведет себя так сдержанно. Детектива это раздосадовало, хотя он и понимал, что старший инспектор лишь делает свою работу. – Раньше я не только никогда не встречался с Виджеем Рэной, но даже не слышал о нем. Моя единственная цель состоит в том, чтобы сохранить ему жизнь. На мой взгляд, если кто-то из нас двоих во время этого разговора и будет нуждаться в защите, то это, скорее, я.

– В таком случае вы не станете возражать, если я тоже поприсутствую на вашей встрече, – ответил на это Уокер.

– Так я буду чувствовать себя в полной безопасности, – беспечно бросил Волк.

Уокер проводил его в заднюю часть здания, где располагались камеры предварительного заключения. Там в напряженном ожидании томились еще трое полицейских, осведомленных о положении дел. Старший инспектор представил каждому из них Волка и Финли, после чего попросил офицера, стоявшего на часах у двери, ее отпереть.

– Мы посадили его в самую дальнюю камеру, подальше от других постояльцев, – сообщил им Уокер.

Дверь тяжело распахнулась, явив взорам замызганный туалет, голубой матрас и подушку, лежавшие на деревянных нарах и составлявшие собой все убранство узилища. Рэна сидел, обхватив руками голову, промокшую куртку с капюшоном он с себя так и не снял. Когда за ними громко щелкнул замок, Уокер медленно подошел к задержанному.

– Господин Рэна, эти двое полицейских позаботятся о…

Рэна поднял взгляд, его глаза остановились на Волке и тут же налились кровью. Он спрыгнул с нар и бросился вперед. В этот момент Уокер и Финли схватили его за руки и оттащили назад.

– Скотина! Скотина!

Двум опытным полицейским не составило труда утихомирить Рэну, человека невысокого и довольно тучного. На его багровом лице неровными ошметками торчала трехдневная щетина. Крик, казалось, лишил его сил, он упал на кровать и зарыдал. А когда немного успокоился, Уокер и Финли его отпустили. Напряжение постепенно спало.

– По поводу брата прими мои соболезнования, – ухмыльнулся Волк, и Рэна вновь устремил на него взгляд бешеных глаз. – Что ни говори, а он был натуральный кусок дерьма.

– Скотина! – опять закричал Рэна, а Уокер и Финли схватили его за запястья, не давая встать с нар.

– Билл, черт бы тебя побрал! – жалобно вскрикнул Финли, когда ему в пах врезалась острая коленка.

– Повторите что-либо подобное, Коукс, – зло бросил Уокер, – и я даже пальцем не пошевелю, чтобы его остановить.

Волк покаянно поднял руку, отошел на несколько шагов назад и прислонился к стене. Когда Рэна успокоился, ему обрисовали сложившуюся ситуацию: о том, что он сдался, знает лишь очень узкий круг лиц; в ближайшее время его передадут на попечение Службы защиты свидетелей; он правильно поступил, что сам пришел в полицию, и теперь будет в безопасности. Когда Виджей получил достаточно информации и проникся к полицейским некоторым доверием, Финли, как его когда-то учили, с ходу переключился на допрос – спросил, знает ли он кого-то еще из убийственного списка, велел назвать имена людей, которые могли бы желать ему зла, и поинтересовался, не было ли в последнее время подозрительных телефонных звонков или других инцидентов.

– Могу я задать вам несколько вопросов по поводу брата? – спросил Финли с такой обходительностью, которой Волк от него в жизни не слышал.

Он постепенно подводил Рэну к теме, которая, по их общему мнению, была для него больным местом.

Волк, чтобы ничем не провоцировать ситуацию, отвел глаза в сторону и, не отрываясь, смотрел на дверь.

– Зачем? – спросил Рэна.

– Затем, что между фигурантами списка и его жертвами должна быть какая-то связь, – мягко объяснил ему Финли.

Волк закатил глаза.

– Спрашивайте, – сказал Рэна.

– Когда вы в последний раз виделись с братом?

– Году в две тысячи четвертом… может, в две тысячи пятом… – неуверенно протянул Виджей.

– Значит, на суде вы не присутствовали?

– Нет, не присутствовал.

– Почему? – спросил Волк впервые за последние пять минут. Уокер подскочил к Рэне, чтобы удержать на месте, но тот даже не дернулся, хотя и на вопрос тоже не ответил. – Хочешь я скажу, почему ты ни разу не явился на процесс над собственным братом? – продолжал Волк, напрочь игнорируя сердитые взгляды Уокера и Финли. – Ты заранее знал, что он виновен!

Рэна промолчал.

– Ты давно знал, что он будет делать, поэтому заранее сменил имя, чтобы от него отгородиться!

– Я понятия не имел, что он задумал…

– Знал! – крикнул Волк. – И даже пальцем не пошевелил, чтобы его остановить. Сколько лет твоей дочурке?

– Коукс! – завопил Уокер.

– Сколько? – заорал в ответ детектив.

– Тринадцать, – пробормотал Рэна.

– Твой братец, не останови я его, мог бы сжечь заживо и твою дочь! Она его знала и, вероятно, доверяла. Как, по-твоему, смог бы он устоять перед такой легкой добычей?

– Прекратите! – закричал Виджей, будто ребенок, закрывая руками уши. – Прекратите, прошу вас!

– Ты, Виджей Халид, мой должник! – заорал Волк, брызгая слюной.

С этими словами он забарабанил в дверь камеры, предоставив Финли и Уокеру право утешать хнычущего Рэну.

По последним полученным Волком сведениям, бригада Службы защиты свидетелей все еще стояла в пробке на автостраде М25. Один из полицейских, приставленных охранять камеры, приспособил на столе свой телефон, чтобы все могли посмотреть репортаж «Би-Би-Си Ньюс» об инциденте, приведшем к этой задержке. Тяжелый грузовик с прицепом опрокинулся и сложился пополам, будто складной ножик, на проезжей части, перекрыв движение. На автостраду сели два вертолета «Скорой помощи», сообщалось как минимум об одном погибшем.

Свет в камерах для арестованных зажегся опять, и на фоне бури, которая только набирала силу, они стали выглядеть немного уютнее. Финли опять уснул на пластиковом стуле. Один полицейский охранял Рэну, двое других за спиной Уокера обменивались злобными взглядами. После пятнадцати часов их двадцатичетырехчасового дежурства они чувствовали себя арестантами, точно такими же, как те, кто сидел в камерах.

Волк слонялся у двери черного хода в ожидании Элизабет, которая тоже здорово опаздывала из-за неслыханной погоды. В своем последнем смс она сообщила, что находится в пяти минутах езды от них, и велела включить чайник.

Гроза бушевала все сильнее и сильнее, и детектив через окошко в двери поглядывал на залитую водой парковку и утопающие в грязной жиже ливневые стоки. Вот угол здания на какое-то время озарился светом фар, и через минуту снаружи остановилось такси. Его задняя дверца распахнулась и выпустила наружу фигурку с капюшоном на голове и портфелем в руке, которая тут же бросилась вперед и заколотила в железную дверь.

– Кто там? – спросил Волк, не в состоянии высунуть наружу голову, чтобы взглянуть на гостя.

– А ты как думаешь? – заорал в ответ скрежещущий голос Элизабет.

Детектив потянул на себя дверь и был тут же забрызган косым, почти горизонтальным дождем, в то время как неистовый, порывистый ветер, о котором предупреждали метеопрогнозы, ворвался в комнату, набросившись на бумаги и постеры. Чтобы вновь закрыть тяжелую металлическую створку, ему понадобились все его силы.

Элизабет стащила с себя мокрый плащ. Ей было пятьдесят восемь лет, и свои седые волосы она всегда стягивала в тугой хвост. За всю свою жизнь Волк видел ее только в трех костюмах. Каждый из них в день покупки был экстравагантным и жутко дорогим, но теперь вышел из моды и обносился. При каждой встрече она неизменно заявляла, что бросает курить, но от нее все равно пахло табаком, а ее ярко-розовая помада всегда выглядела так, будто ее наносили при полном отсутствии освещения. При виде Волка на лице женщины появилась теплая, желтозубая улыбка.

– Лиз, – обратился он к ней в виде приветствия.

– Привет, мой дорогой, – сказала адвокат, швырнула плащ на ближайший стул, обняла детектива и запечатлела на обеих его щеках по звучному поцелую. При этом прижималась к нему на долю секунды больше, чем надо бы. Волк решил трактовать это как поистине материнскую заботу о его благополучии.

– Ох и мерзко же на улице, – сообщила она собравшимся в комнате, на тот случай, если они об этом еще не знали.

– Тебе что-нибудь налить?

– За чашку чая я готова умереть, – ответила она с драматизмом в голосе, вполне достаточным, чтобы убедить и гораздо большую аудиторию.

Волк совершил тактический ход и отправился готовить чай, предоставив Уокеру и его людям осуществить все процедуры в рамках обеспечения безопасности. От того, что коллегу, которую он знает столько лет, и не просто коллегу, а друга, приходится подвергать обыску, он чувствовал себя неуютно. А так хотя бы внешне все будет выглядеть, будто он не имеет к этому никакого отношения. Он тянул сколько мог, а когда вернулся в камерный блок, то увидел, что Элизабет перебрасывается шуточками с Финли, просматривавшим содержимое ее портфеля. Напарник извлек на свет божий зажигалку с гравировкой (которую она хранила из сентиментальных соображений) и две дорогие шариковые ручки.

– Все в порядке! – улыбнулся Финли.

С этими словами он закрыл портфель и вернул его Элизабет, которая сделала пару глотков и прикончила свой чуть теплый чай.

– Итак, где мой клиент?

– Я провожу тебя, – сказал Волк.

– Мне нужно поговорить с ним с глазу на глаз.

– У двери будет стоять охранник.

– Это конфиденциальный разговор, мой дорогой.

– Вот и поговорите спокойно, – пожал плечами Волк.

От его слов Элизабет улыбнулась.

– Все умничаешь, Билл, да?

Когда они подошли к камере Рэны, в кармане Волка зазвонил телефон. Полицейский, дежуривший у двери, впустил женщину внутрь и снова повернул ключ. Волк остался доволен и, перед тем как ответить на звонок, вышел обратно в коридор. Звонил Симмонс, чтобы сообщить две новости. Он рассказал, что бригада Службы охраны свидетелей наконец вновь обрела способность передвигаться и через полчаса будет у них, а потом перешел ко второму пункту, куда более противоречивому: Волку и Финли не разрешили сопровождать Рэну.

– Я поеду с ними, – твердо заявил Билл.

– У них строгий протокол, и они обязаны ему следовать, – возразил Симмонс.

– Я не позволю… Мы не можем вот так просто передать им Рэну, чтобы они увезли его бог знает куда.

– Можем. Мы выполним их требования.

– И ты на это пошел? – Босс явно не оправдал ожиданий Волка.

– Да.

– Мне нужно с ними поговорить.

– Ни за что.

– Обещаю, я буду сама вежливость. Дай мне объяснить им сложившуюся ситуацию. Какой у них номер?

Пока Волк разговаривал со старшим бригады, которая была уже на подходе, его дешевые цифровые часы пропищали полночь.

Этот тупоголовый дуболом, категорически не желавший отходить от инструкций ни при каких обстоятельствах, раздражал его все больше и больше. Полагая, что личная встреча принесет больше радости, он обозвал его онанистом и дал отбой.

– То, что у тебя еще остались друзья, можно считать чудом, – сказал Финли, вместе с остальными смотревший короткий прогноз погоды.

– Порывы ветра могут достигать скорости девяносто миль в час, – вещал искаженный динамиком голос.

– У этих парней отличная подготовка, – продолжал Финли, – не будь таким перестраховщиком.

Волк уже собрался что-то сказать, рискуя потерять одного из немногих оставшихся у него друзей, но в этот момент услышал, что дежурный полицейский открыл дверь камеры Рэны. Элизабет вышла в коридор. Не успела она лаконично попрощаться с подзащитным, как створка закрылась обратно. Шлепая босыми ногами по бежевому полу (перед этим Уокер конфисковал ее туфли на высоких до нелепости каблуках), женщина двинулась к ним. Не сказав ни слова, она прошла мимо Волка и собрала со стола свои вещи.

– Лиз? – спросил он, сбитый с толку резкой сменой ее настроения. – Все в порядке?

– Да, все отлично, – ответила женщина после того, как он набросил ей на плечи плащ.

Когда она стала застегивать непослушными пальцами пуговицы, он увидел, что у нее дрожат руки. Затем Элизабет, к полному изумлению Волка, промокнула платком навернувшиеся на глаза слезы.

– Я, пожалуй, пойду.

– Ты чем-то расстроена? – спросил Волк. – Этот мерзавец тебя обидел?

Он чувствовал, что в душе нарастает волна злобы. Ему казалось, он должен защищать эту толстокожую женщину, вынужденную каждый день отстаивать интересы самых отбросов общества, но при этом знал, что задеть ее за живое было бы издевательством, незаслуженно гадкой и злой шуткой.

– Я уже большая девочка, Вильям, – резко бросила она, – открой дверь, пожалуйста.

Волк подошел к проему и отодвинул тяжелый железный засов. Когда Элизабет ступила в ночь, в комнату ворвался еще один порыв напоенного дождем ветра, сопровождаемого отдаленным раскатом грома.

– Твой портфель! – воскликнул Волк, подумав, что женщина, вероятно, оставила его у Рэны.

Его слова, казалось, повергли Элизабет в ужас.

– Я сам тебе его принесу, тебе не надо больше видеться с этим мерзавцем, – сказал детектив.

– Я заеду за ним утром.

– Не смеши меня.

– Боже праведный, Билл, отстань от меня! – заорала она и засеменила вниз по ступеням крыльца.

– Что это было? – спросил Финли, не сводя глаз с крохотного экранчика.

Волк посмотрел вслед Элизабет, которая только что скрылась за углом дома и направилась к проспекту. В груди его медленно нарастало чувство дискомфорта. Он посмотрел на часы. Семь минут первого ночи.

– Откройте дверь! – завопил он и понесся обратно по коридору.

Встревоженный дежурный полицейский уронил ключи, но детектив поймал их на лету. Глухо щелкнул замок, Волк с силой толкнул тяжелую дверь и увидел Рэну. Тот сидел на матрасе. Вильям услышал, как за его спиной облегченно вздохнул Уокер…

…а потом еще раз взглянул на арестованного и от изумления открыл рот.

Голова Рэны подалась вперед, лицо покрывали синюшно-пурпурные трупные пятна, налитые кровью глаза неестественно вывалились из орбит. Глубоко врезавшись в кожу, шею несколько раз опоясывала рояльная струна. Из портфеля торчала еще одна, которой не нужно было больше прятаться внутри.

– Вызовите «скорую»! – заорал Волк, вываливаясь обратно в коридор и бросаясь наружу, во мрак ночи.

Он скатился вниз по скользким ступеням, пересек затопленную парковку, разбрызгивая во все стороны воду, свернул за угол и побежал в сторону проспекта. В лицо хлестал проливной дождь. Прошло лишь каких-то тридцать секунд, но Элизабет на пустынной мостовой нигде не было видно. Он бежал мимо темных витрин, осознавая, что раскаты бушующей грозы служат ему преградой. Проносившиеся мимо машины грохотали, как взлетающий вертолет, то и дело окатывая детектива потоками воды. Ударяясь о железные крыши припаркованных автомобилей, миллионы дождевых капель множились и перерастали в жуткое крещендо.

– Элизабет! – заорал он, но его крик унес порыв ветра.

Билл пробежал мимо прохода меж двух магазинов и остановился. Вернулся назад, встал в темном проеме и вгляделся во мрак. Медленно сделал еще несколько шагов, прислушиваясь, как дождь лупит по стеклянным бутылкам, выброшенным картонным коробкам и другому мусору, ковром покрывавшему невидимую взору землю.

– Элизабет, – тихо позвал он и прошел еще дальше, чувствуя, как под ногами хрустит сор. – Элизабет!

Вдруг он уловил глухой шум и почувствовал, что его отшвырнули к кирпичной стене. Вытянул руку и почти уже схватил за плащ Элизабет, ринувшуюся обратно к проспекту.

Когда на Волка вновь упал оранжевый крупчатый свет уличных фонарей, их разделяло каких-то несколько секунд. Элизабет запаниковала и опрометчиво выбежала на проезжую часть. Какой-то автомобиль-универсал дал по тормозам, пошел юзом и остановился буквально в паре дюймов от нее, добавляя к оглушительному грохоту ночи яростные вопли своего клаксона. Теперь Элизабет была от детектива в нескольких метрах. К удивлению Волка она вдруг перешла на шаг, вытащила телефон и поднесла его к уху. Быстро ее нагоняя, Вильям увидел на подошвах ног женщины кровь и грязь – до этого ей пришлось бежать босиком по скользким лужам и покрытым слякотью бордюрам.

– Дело сделано! Дело сделано! – проорала она в трубку.

Детектив уже потянулся, чтобы схватить ее, но в этот момент женщина опять прыгнула на проезжую часть. Он инстинктивно бросился за ней, понятия не имея, идут машины сплошным потоком или между ними все же есть промежутки. Элизабет задержалась на островке для пешеходов посреди широкой автострады, споткнулась и упала на проезжую часть. Поднялась на четвереньки и увидела, что Волк остановился посреди дороги. Увидела на его лице застывшие от ужаса глаза, проследила за его взглядом и повернулась – в тот самый момент, когда на нее обрушился двухэтажный автобус.

Она даже не вскрикнула.

Волк медленно побрел к фигурке, скрючившейся у края тротуара в десяти метрах от него. Он слышал, что вокруг тормозили и неслись юзом другие машины, на короткие мгновения выхватывая из мрака светом своих фар безжизненное тело. По его лицу катились слезы, он был слишком шокирован и утомлен, чтобы понять, почему его подруга это сделала.

Потрясенный водитель автобуса, пошатываясь, направился к нему, горстка его пассажиров остались наблюдать за происходящим со своих удобных сидений. На лице его застыло выражение надежды – что женщина еще поднимется, что она, может, даже не ранена, что его собственная жизнь не изменилась раз и навсегда. У Волка не было ни малейшего желания утешать и вообще что-то ему говорить. Никто не обвинит шофера в том, что он не заметил женщину, выбежавшую на проезжую часть в такую коварную погоду. Но именно он отнял у Элизабет жизнь, и в этот момент Волк не мог доверять своему характеру.

К веренице остановившихся машин присоединилась еще одна, озарив светом фар новый участок дороги, и Волк увидел разбитый телефон Элизабет, лежавший на том самом месте, где на нее наехал автобус. Он медленно подполз к нему, нажал кнопку и обнаружил, что абонент все еще на линии. Тесно прижав трубку к уху, он услышал на том конце тихое, размеренное дыхание.

– Кто это? – Когда Волк задал этот вопрос, голос его дрогнул.

Ответа не было, лишь чье-то ровное дыхание да отдаленный шум какой-то промышленной установки.

– Это детектив-сержант Коукс из столичной полиции. С кем я говорю? – вновь спросил он, хотя у него возникло чувство, что ответ ему и без того известен.

Вдали показался быстро приближающийся свет синих проблесковых маячков, но Волк все сидел, не двигаясь с места, и слушал убийцу, который, в свою очередь, слушал его. Детектив хотел изрыгнуть в его адрес угрозу, напугать, вызвать у него хоть какую-то реакцию, но понимал, что никакие слова не в состоянии выразить необузданный гнев и дикую ненависть, которые он испытывал в душе. Он и сам не знал, почему стал дышать медленнее, соизмеряясь с сопением киллера, но вскоре на том конце послышался резкий щелчок и связь оборвалась.

Карен Хоулмс тревожно ждала новой сводки о состоянии на дорогах. В предутренние часы она всегда плохо спала, а сегодня к тому же несколько раз просыпалась от бушующей за окном грозы. Не зажигая света, она вышла из своего глостерского домика с верандой и увидела, что мусорный бак на колесиках стоит посреди дороги, а целая секция забора держится только потому, что ее подпирает дверца соседской машины. Стараясь не шуметь, женщина оттащила тяжелую деревянную панель обратно, молясь, чтобы ее сварливый сосед не заметил на кузове новых царапин.

Карен испытывала ужас перед ежемесячными поездками в столицу, в головной офис компании. Коллеги в таких случаях останавливались в хороших отелях и заказывали роскошные ужины за счет работодателя, но ей было не на кого оставить своих собак, благополучие которых было для Карен высшим приоритетом.

Транспортный поток на шоссе стал заметно плотнее, и камеры замера скорости, казавшиеся бесконечными, теперь мелькали все реже, в то время как пластиковые конусы, выстроившиеся слева, указывали, что в ближайшее время на дороге начнутся ремонтные работы.

Карен нервно потянулась к ручке настройки радио, как параноик, страшась пропустить сводку. Оглянувшись назад, она увидела большой черный пластиковый мешок, лежавший между брусьями стального отбойника на разделительной полосе. Размеры и форма мешка ее как-то странно поразили. Проезжая мимо на скорости семьдесят километров в час, она могла бы поклясться, что мешок пошевелился. Когда же она посмотрела в зеркало заднего обзора, ей удалось увидеть лишь седан «Ауди», который в этот момент самым непонятным образом решил дать по газам, чуть не въехав ей в бампер, а потом обогнал на скорости километров в сто сорок, не меньше. Водитель, по-видимому, был либо слишком глуп, либо слишком богат, чтобы обращать внимание на камеры замера скорости.

Она поехала дальше, памятуя о том, что через две мили будет перекресток. Карен не успела бы остановиться, даже если была бы в чем-то уверена, хотя это было не так. Мешок, вполне вероятно, притащило на дорогу ураганом, и он шевельнулся лишь от порыва ветра, поднятого ее машиной, но женщина все равно не могла избавиться от ощущения, что внутри него что-то было и это «что-то» отнюдь не лежало неподвижно.

Оба ее стаффордширских терьера когда-то были собаками-спасателями, но потом их бросили в крупногабаритный мусорный контейнер и оставили там умирать. Мысль об этом всегда причиняла ей физическую боль. Когда полоса ремонтных работ закончилась, мимо на скорости под двести пролетел «БМВ», уверив Карен в том, что живым существам, сидевшим в нем, пребывать в таком состоянии осталось недолго.

Женщина резко крутанула руль, и ее почтенного возраста «Фиеста» задрожала всеми своими металлическими членами, когда колеса загромыхали по предохранительной полосе в виде «стиральной доски» вдоль края проезжей части и покатили к съезду с автомагистрали. Если она вернется проверить, то задержится лишь на каких-то пятнадцать минут. Сделав на развязке петлю, машина поехала в обратном направлении.

На однообразной, ничем не примечательной дороге Карен не могла вспомнить, где точно лежал мешок, поэтому когда ей показалось, что он уже близко, она поехала медленнее. Завидев его впереди, она съехала на обочину, остановилась напротив и включила аварийные огни. Затем с минуту смотрела на интересующий ее предмет, злясь на собственную глупость, потому как он лежал совершенно неподвижно, по крайней мере до тех пор, пока мимо не промчалась следующая машина и его кончик не закружился в вихре. Она включила правый поворот и уже собралась выехать на крайнюю левую полосу, но в этот момент мешок вдруг накренился вперед.

Сердце в груди Карен гулко забилось, она вышла из машины, дождалась просвета в потоке автомобилей, быстро перебежала три полосы и запрыгнула на разделительную. Женщина всем своим естеством ощущала мощь автомобилей, проносившихся всего в нескольких метрах от нее, забрызгивая ее маслянистой, грязной водой. Она встала на колени и застыла в нерешительности.

– Только не змеи, – тихо прошептала она, – только не змеи.

При этих словах в мешке опять что-то зашевелилось, и ей показалось, что рядом кто-то захныкал. Она осторожно взяла бумажный мешок и проковыряла в нем небольшую дырочку. Потом медленно ее расширила, опасаясь, как бы его содержимое вдруг не выпрыгнуло прямо под колеса автомобилей. Пребывая во взвинченном состоянии, Карен случайно разорвала мешок наполовину и отпрянула в ужасе – на асфальт упала копна спутанных белокурых волос. Связанная женщина с кляпом во рту стала лихорадочно оглядываться по сторонам, взглянула на свою спасительницу огромными глазами, в которых застыла мольба, и потеряла сознание.

Бакстер села в метро на линии «Дистрикт», доехала до «Тауэр Хилл», без особого восторга двинулась вперед, руководствуясь туманными указаниями Джерреда Гэрланда, миновала Лондонский Тауэр и вышла на оживленный проспект. Ей было непонятно, почему он не назначил ей встречу дома (где наверняка отсиживался под усиленной охраной полиции) или в редакции газеты.

Этот аморальный, эгоистичный, склонный к демагогии и не брезгующий ничем ради славы журналист неожиданно сказал, что будет ждать у церкви. Может, Гэрланд, подобно многим, решил удариться в религию в последние дни, отведенные ему на этой земле? Эмили была уверена, что верующему человеку бесстыдная напыщенность подобных епифаний, исполняемых чуть ли не на бис, казалась бы оскорбительной.

В мрачных тучах над головой стали появляться просветы, на несколько коротких мгновений позволяя солнцу погреть город. После десяти минут ходьбы Эмили увидела высокую башню церкви и свернула на боковую улочку. А когда зашла за угол в ярких лучах переменчивого солнечного света, открыла от изумления рот. Вдали, над развалинами церковных стен, возвышалась башня Сент-Данстенс-ин-зе-Ист. Толстые, раскачивавшиеся деревья рвались ввысь сквозь воображаемую крышу и торчали наружу из арочных окон; каменные стены утопали в зарослях вьющихся растений, которые ползли по ним вверх и тут же с другой стороны спускались обратно в виде густых зарослей, укрывавших внутренний дворик причудливой тенью. Картину будто вырвали из детской сказки: таинственный лес в самом центре города, спрятанный у всех на виду и совершенно невидимый из окон скучных офисных зданий, выходивших задами на сад разрушенной церкви.

Миновав железные ворота, Бакстер вошла в разрушенную церковь и вдоль ручейка, тихо журчавшего под исполинской, густо оплетенной виноградом аркой, направилась к мощеному дворику, прижавшемуся к небольшому фонтану. Какая-то парочка пыталась сделать селфи, рядом с ними кормила голубей дородная женщина. Детектив направилась к одинокой фигурке, тихо сидевшей в дальнем углу.

– Джерред Гэрланд? – спросила она.

Мужчина поднял на нее удивленные глаза. Он был примерно того же возраста, что и Бакстер. Приталенная рубашка, гладко выбритое лицо и чересчур стильная прическа придавали ему толику привлекательности. Он надменно оглядел ее с головы до ног.

– Так-то лучше, – изрек он с ярко выраженным акцентом жителя Ист-Энда, – присаживайтесь.

Хотя он похлопал рукой справа от себя, Бакстер села слева. Увидев это, Гэрланд широко улыбнулся.

– Почему бы вам не стереть с физиономии эту идиотскую ухмылку и не объяснить, почему вы не назначили мне встречу в редакции? – резко бросила ему Бакстер.

– Ничего не поделаешь, газетчикам не нравится, когда у них болтаются полицейские. А почему вы не позвали меня к себе?

– Потому что детективам не нравится, когда у них болтаются франтоватые, геморройные, беспринципные журналисты… – она подняла голову, будто принюхиваясь, – к тому же распространяющие вокруг запах скверного крема после бритья.

– Стало быть, вы читали мою статью?

– Пришлось.

– Я польщен.

– Не стоит.

– И что вы об этом думаете?

– О чем? Что не стоит кусать руку…? – промолвила Бакстер, постепенно успокаиваясь.

– Да, что не стоит кусать руку, которая тебя кормит?

– Вы неправильно ставите вопрос, на самом деле он звучит следующим образом: не кусать за руку единственного защитника, который стоит между тобой и беспощадным, изобретательным серийным убийцей, положившим целую гору трупов.

На этот раз мальчишеские черты лица Гэрланда расплылись в притворной ухмылке.

– Знаете, я уже приступил к работе над материалом, который пойдет в печать сегодня. И для начала поздравил в нем столичную полицию с еще одним успешным убийством.

Бакстер стало интересно, сколько неприятностей она бы огребла, если бы съездила по роже этому субъекту, которого ей полагалось защищать.

– Но это еще не все! Полиция превзошла саму себя, и детектив Коукс теперь ведет со счетом два-ноль!

Бакстер ничего не ответила и лишь огляделась по сторонам. Гэрланд, вероятно, решил, что задел ее за больное, хотя на самом деле она лишь посмотрела, нет ли поблизости нежелательных свидетелей на тот случай, если ей не удастся сдержать свой гнев.

Пока они говорили, солнце скрылось за тучей, загадочный сад в полумраке приобрел еще более мрачный вид, и вдруг что-то тревожное появилось в образе разрушенного чуть ли не до основания храма господня, в его массивных стенах, обвитых змеями виноградных лоз, медленно подтачивавших камни, сбрасывавших их вниз и предававших обратно земле – в доказательство того, что в этом нечестивом месте не осталось ни единой души, которую стоило бы спасать.

Окончательно отказавшись в мыслях когда-нибудь устроить здесь пикник, Бакстер повернулась к Гэрланду и вдруг увидела кончик тонкой черной коробочки, торчащий из кармана рубашки собеседника.

– Ах ты скотина! – выкрикнула детектив и выхватила миниатюрный диктофон с мигающим красным индикатором записи.

– Эй, послушайте, вы не имеете права…

Бакстер швырнула аппаратик на мостовую и раздавила его каблуком.

– Наверное, я это заслужил, – с готовностью признал Гэрланд.

– Послушайте, правила таковы: у дверей вашего дома дежурят двое полицейских. Положитесь на них. С Волком сможете поговорить завтра.

– Он мне не нужен. Мне нужны вы.

– Даже не думайте.

– Послушайте, детектив, правила таковы: я не в тюрьме. Меня никто не арестовывал. Столичная полиция мне не указ, и принимать ее помощь я не обязан. К тому же ваш послужной список на сегодняшний день оставляет желать лучшего, что для меня тоже является преимуществом. Я буду с вами работать, но исключительно на моих условиях. Во-первых, мне нужны вы.

Бакстер встала, не имея никакого желания торговаться.

– Во-вторых, я хочу разыграть собственную смерть.

Детектив потерла висок и поморщилась, будто глупость Гэрланда доставила ей поистине физическую боль.

– Подумайте над моим предложением. Если я умру, киллер уже не сможет меня убить. Чтобы все выглядело правдиво, я отдам концы прилюдно.

– Вижу, вы на верном пути, – сказала Бакстер, – из вас выйдет толк.

Лицо Гэрланда озарилось, Эмили опять села рядом.

– Вы можете выступить в личине Джона Траволты… Хотя нет, погодите, это уже где-то было. Может, попробовать телепортацию… опять не то. Все, придумала: мы найдем истребитель, посадим за штурвал Волка, у которого наверняка найдется лицензия на управление им, и собьем вертолет, в котором…

– Не смешно, – неуверенно перебил ее собеседник, – вижу, вы не воспринимаете меня всерьез.

– Так оно и есть.

– На кону моя жизнь, – сказал Гэрланд, и Бакстер показалось, что впервые за время их разговора она уловила в его голосе страх и жалость к себе.

– Тогда идите домой, – ответила она, встала и ушла.

Когда Волк, не снимая туфель, наконец упал на свой негостеприимный матрас, часы показывали восемь часов пятьдесят семь минут утра. Они с Финли всю ночь работали на месте преступления – собирали улики, сдерживали толпу журналистов, проводили опрос свидетелей, составляли протоколы. Когда напарник высадил его у дома, в утренний час, когда весь город собирался на работу, оба были слишком утомлены, чтобы говорить. Волк лишь похлопал друга по коленке и вышел из машины.

Утренний выпуск новостей, который вела Андреа, он смотрел, сидя на жестком полу и запихнув в рот тост, но когда увидел свою фотографию рядом со скрючившимся телом Элизабет, тут же выключил телевизор. Затем дотащился до спальни и уснул, едва закрыв глаза.

Днем детектив надеялся показать руку одному хорошему врачу, но проспал до 6 часов вечера. Его разбудил звонок Симмонса. Поведав в двух словах о похоронах мэра Тернбла, босс вкратце рассказал о том, что было сделано за день и о гнусном освещении в СМИ событий предыдущей ночи. Потом, после неловкой паузы, поделился об открытии, сделанном Бакстер. Эксперты подтвердили, что волосы с расчески Чемберса полностью соответствуют генетическому материалу левой ноги Тряпичной куклы. А под конец напомнил Волку, что тот в любой момент может отказаться от участия в расследовании.

Коукс приготовил в микроволновке спагетти с тефтелями, но после разговора с Симмонсом у него никак не шел из головы образ забрызганного кровью фартука киллера. Просматривая раньше запись камеры видеонаблюдения, он задумался над тем, чья кровь засохла на его переднике, кто умер перед тем, как убийца добрался до Нагиба Халида, ставшего его почетным трофеем. Сейчас в этом появился определенный смысл. Киллер был вынужден убить Чемберса до того, как тот уехал из страны.

Детектив уселся перед телевизором, но вскоре обнаружил, что кошмарные ночные фотографии разлетелись по всем новостным каналам, которые бросились вовсю рассуждать, может ли Волк претендовать на столь значительную роль в проводимом расследовании. Едва проглотив две ложки спагетти, больше напоминавшего какую-то жижу, он отставил тарелку и поднялся, чтобы выбросить ее содержимое в корзину, но в этот момент раздался звонок домофона. На его беду, он до сих пор не раскупорил ни одного окна, в противном случае у него была бы прекрасная возможность одним махом избавиться и от отвратительного блюда, и от назойливого газетчика. Билл с неохотой вдавил пальцем кнопку связи.

– Вильям Коукс – козел отпущения в глазах прессы, красавец-мужчина и ходячий покойник в одном лице, – весело произнес он.

– Эмили Бакстер – эмоционально разбита и в некотором подпитии. Я могу подняться?

Волк улыбнулся, нажал еще одну кнопку, быстренько собрал разбросанные в беспорядке вещи, закинул их в спальню и запер дверь. Потом открыл Бакстер, на которой были узкие джинсы, высокие черные ботинки и кружевная блузка. Глаза ее были подведены дымчато-голубыми тенями, в дверной проем тут же просочился сладкий цветочный запах ее духов. Переступив порог комнатки, способной вогнать человека в депрессию, она протянула Волку бутылку красного вина.

Детектив в жизни не видел Бакстер в столь непринужденной одежде, хотя и знал ее тысячу лет. Она выглядела моложе, грациознее и изящнее, в таком виде ей больше подошли бы танцы и вечеринки, нежели трупы и серийные убийцы.

– Стул? – спросил он.

Бакстер обвела взором лишенную мебели комнату.

– А у тебя есть?

– Я просто спросил, – сухо ответил Волк.

Он вытащил на середину комнаты коробку с надписью «Брюки и рубашки», усадил на нее Эмили, вытащил из другой несколько бокалов для вина, взгромоздился на нее и налил по традиционному глотку.

– Да, местечко выглядит… – Бакстер запнулась с таким видом, будто у нее не было ни малейшего желания к чему-нибудь здесь прикасаться. Потом, не меняя выражения лица, перевела взгляд на Волка, на его мятую рубашку и спутанные волосы.

– Я только что встал, – солгал он, – от меня воняет, мне нужно принять душ.

Они сделали еще по глотку вина.

– Ты уже знаешь? – спросила она.

– Знаю.

– Ты не был его большим фанатом, но для меня Бен значил очень много.

Волк кивнул и уставился в пол. Раньше они таких разговоров не вели.

– Сегодня я расплакалась на груди напарника-стажера, – сказала Бакстер, буквально сгорая от стыда за собственную слабость, – мне этого в жизни не пережить.

– Симмонс сказал, это ты до всего докопалась.

– На груди стажера! Если бы на его месте был ты, все было бы в порядке.

Повисла неловкая пауза, затянувшаяся еще и оттого, что каждый из них представил Эмили в объятиях Волка.

– Мне хотелось бы, чтобы это был ты, – прошептала Бакстер, лишний раз усиливая неуместный образ, и подняла на Волка свои огромные, подведенные голубым глаза, желая увидеть его реакцию.

Он неудачно поерзал на своей коробке, внутри что-то хрустнуло, Бакстер долила в бокалы вина и наклонилась ближе.

– Не умирай, я не хочу.

Язык у нее немного заплетался, и Волк подумал, сколько она выпила перед тем, как прийти к нему. Женщина потянулась и взяла его за руку.

– Как думаешь, она считает, что между нами что-то есть?

Чтобы осмыслить это предположение, напрочь лишенное всякой логики, Волку потребовалось некоторое время.

– Андреа? – неуверенно спросил он.

– Ну да! Безумие, да? Мы оба с тобой испытываем на себе отрицательные последствия любовных отношений, но не наслаждаемся их… положительными сторонами.

Она вновь посмотрела на него широко открытыми глазами. Волк высвободил руку из ее ладошки и встал. Бакстер выпрямилась и сделала глоток вина.

– Давай пойдем куда-нибудь и поужинаем.

– По правде говоря, мне не хочется…

– Хочется, даже не сомневайся! Чуть дальше по улице есть обалденное местечко. Дай мне лишь нырнуть в душ. Выходим через пять минут.

Волк чуть ли не вприпрыжку ринулся в ванную.

Бакстер встала и почувствовала, что у нее закружилась голова. Проковыляла на кухню, допила вино и налила в бокал воды из крана. Выпила, налила еще и выпила опять, вглядываясь в окна пустой квартиры напротив, где несколько дней назад злодей, стоявший за всеми этими бедами и смертями, гордо выставил напоказ своего монстра.

В голове возник образ: Чемберс звонит Еве, скорее всего под принуждением, отчаянно пытаясь ее защитить.

Сквозь хлипкую, тоньше пергаментной бумаги стену ванной доносился приглушенный шум льющейся воды.

Эмили представила себе раздавленное тело Элизабет Тейт, лежащее под дождем. Перед мысленным взором возник черно-белый снимок, на котором Волк держит женщину за руку.

Волк под душем что-то напевал, явно не попадая в ноты.

В голову пришла мысль, что Билл может и не спастись.

Бакстер поставила бокал в раковину, взглянула в свое отражение в микроволновке и направилась в ванную. Уже второй раз за день сердце женщины забилось быстрее. Полоска света между створкой и косяком свидетельствовала о том, что запирать ее за собой Вильям не стал – может специально, а может и нет. Она положила ладонь на ручку, сделала глубокий вдох и…

Во входную дверь постучали.

Бакстер застыла на месте, не выпуская металлического набалдашника. Волк все еще стоял под душем, ни о чем не подозревая. Опять раздался стук, на этот раз настойчивее. Женщина про себя выругалась, подлетела к входной двери и распахнула ее.

– Эмили!

– Андреа!

Женщины остолбенели, между ними повисла неловкая пауза, ни одна из них не знала, что говорить. Из ванной, обмотав полотенцем бедра, вышел Волк. Направился в спальню, но на полпути вдруг осознал, что на него осуждающе смотрят две пары глаз. Он остановился, взглянул на неблаговидную картину у двери, покачал головой и скрылся за дверью спальни.

– Уютненько вы здесь устроились, – произнесла Андреа голосом, в котором в равных пропорциях смешивались возмущение и радость от того, что она во всем оказалась права.

– Думаю, тебе лучше войти, – сказала Бакстер, отступила на шаг и сложила руки на груди, будто защищаясь. – Сядешь на коробку?

– Я постою.

Пока Андреа оглядывала убогую квартирку Волка, Бакстер рассматривала ее саму. Журналистка выглядела как обычно, то есть идеально, но уныло и скучно, и ее туфли на каблуках от модного дизайнера, когда она расхаживала взад-вперед, неприятно стучали.

– Местечко, скажу я… – начала Андреа.

– Ну да… – перебила ее Бакстер, желая недвусмысленно дать понять этой состоятельной даме, что ее квартирка представительницы среднего класса не имеет ничего общего с этой лачугой.

– И какого черта Волк здесь поселился? – прошептала Андреа.

– Я полагаю, потому что ты обобрала его после развода, – зло бросила Бакстер.

– Это, конечно, не твое дело, – прошептала Андреа, – но мы собираемся продать дом и деньги поделить пополам.

Они обе стали глядеть по сторонам, не осмеливаясь нарушить неловкое молчание.

– Кстати, для сведения, – продолжала Андреа, – когда Билл вышел из больницы, мы с Джеффри оказали ему финансовую поддержку.

Бакстер подхватила опустошенную наполовину бутылку и весело предложила:

– Выпьешь вина?

– Все зависит от того, какого.

– Красного.

– Я понимаю. Откуда оно?

– Из супермаркета «Моррисонс».

– Да нет, я имею в виду… Ладно, я воздержусь.

Бакстер пожала плечами и вновь уселась на коробку.

Направляясь на встречу с доктором Престон-Холл, назначенную на девять часов, Волк забежал в офис, сел за стол и выругался, ударившись ногой о набитую битком корзину для бумаг. Хитро поглядел по сторонам в поисках другой, пустой и оставленной без присмотра, и подумал о том, что нагрузка на уборщиков отнюдь не возрастает пропорционально объему работы, свалившейся на сотрудников отдела.

Прилагая символические усилия, чтобы убрать за собой, Волк был тронут, обнаружив, что Финли в свой выходной здорово попотел, составляя отчет для доктора Престон-Холл. Вверху для него была прикреплена бумажка:

Волку пришлось сесть в поезд городской железной дороги и доехать до станции Пекхем Рай, что неожиданно оказалось для него весьма трудным делом. Чтобы хоть как-то себя вознаградить, он купил обжигающий двойной низкокалорийный маккиато с обессахаренным сиропом, но почувствовал себя чуть ли не кастратом, когда человек за ним без излишних изысков заказал: «Кофе. Черный».

Он вышел на широкий проспект и зашагал по направлению к трем муниципальным многоквартирным башням, которые гордо возвышались над окрестностями, блаженно не ведая или же попросту игнорируя тот факт, что остальные жители города считают их бельмом на глазу и снесут при первой же возможности. Как бы там ни было, архитекторы этих монстров решили выкрасить их в идеальный цвет «унылого, моросящего, сочащегося смогом серого лондонского неба», благодаря чему каждые девять дней из десяти они казались совершенно невидимыми.

Волк подошел к дому, на котором красовалась надпись «Башня Шекспира», далеко не уверенный, что великий писатель испытал бы от этого гордость, и тяжело вздохнул, оказавшись в окружении знакомых образов и звуков. Из окон торчала как минимум дюжина английских флагов с изображением Креста Святого Георгия, в знак приверженности этой великой стране или как минимум одиннадцати футболистам, регулярно разочаровывавшим своих фанатов. Пес, то ли стаффордширский терьер, то ли немецкая овчарка, без конца лаял на балконе, где хозяева выставили напоказ отвратительного вида нижнее белье, пытавшееся высохнуть под дождем, будто гротескное произведение современного искусства.

Детектива, пожалуй, можно было бы обвинить в излишней нетерпимости и снобизме, но он прожил полжизни в подобных домах, разбросанных по всему городу, и тем самым заслужил право их ненавидеть.

Оказавшись у входа, он услышал, что на задах здания кто-то кричит, обошел башню по кругу и к своему удивлению увидел неряшливого вида малого в куртке и трусах, висевшего на балконе у него над головой. Двое полицейских тщетно пытались втащить его обратно, несколько соседей высыпали на балконы с телефонами в руках, в надежде на то, что им повезет снять на камеру, как он упадет. Волк в изумлении взирал на сюрреалистичную сцену до тех пор, пока его не узнала тетка в пижаме, суетившаяся на лоджии.

– Вы тот самый детектив, которого показывали по телику? – крикнула она ему сиплым голосом.

Не в меру любопытную даму Волк проигнорировал. Свисавший с балкона мужчина вдруг прекратил орать, посмотрел вниз и увидел Билла, спокойно потягивавшего кофе.

– Эндрю Форд, я полагаю? – спросил детектив.

– Детектив Коукс? – спросил Форд с гнусавым ирландским акцентом.

– Он самый.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Валяй.

– Не здесь. Поднимайтесь.

– Иду.

Волк безразлично пожал плечами, направился к входу в здание, а Форд тем временем неуклюже забрался вверх по перилам. Когда детектив поднялся на этаж, у двери его встретила женщина-полицейский с азиатскими чертами лица.

– Рады вас видеть, – обратилась она к нему.

Когда она с улыбкой произнесла эту фразу, Волк заметил, что у нее не хватает сразу нескольких передних зубов, и почувствовал, как в груди нарастает волна негодования.

– Его работа? – спросил он, показав на рот.

– Ага, только он не специально. Стал крушить все вокруг, а я, вместо того, чтобы спокойно наблюдать, как последняя дура решила ему помешать. Сама виновата.

– Что-то он слишком нервный для охранника, вам не кажется?

– Его выгнали с работы еще год назад. С тех пор он только то и делает, что пьет да орет.

– Где он работал?

– Кажется, в универмаге «Дебенхэмс».

– А что ему надо от меня?

– Он утверждает, что знает вас.

На лице Волка отразилось удивление.

– Может, вы его когда-то арестовывали?

– Возможно.

Женщина ввела Волка в грязную, неубранную квартиру.

Если прихожая в ней была завалена журналами и DVD-дисками, то спальня и вовсе превратилась в свалку. Они прошли в крохотную гостиную, где каждый дюйм пространства занимали бутылки дешевой водки и коробки с крепким светлым пивом. Единственный диван прятался под одеялом, прожженным сигаретами в нескольких местах, все помещение пропиталось запахом пота, блевотины, пепла и объедков.

Эндрю Форд был на десять лет моложе Волка, хотя выглядел гораздо старше. Всклокоченные волосы на его лысеющей голове росли какими-то неровными клочьями. Туловище, тощее, с небольшим, но выпирающим пивным животом, казалось несуразным, кожа была нездорового, желтушного цвета. Волк в знак приветствия махнул ему рукой – прикасаться к грязной ладони хозяина у него желания не было.

– Офицер столичной полиции, руководитель бригады по расследованию дела «Тряпичной куклы»… детектив-сержант Вильям Оливер Лейтон-Коукс, – возбужденно процитировал Форд, хлопнув в ладоши, – это же Волк, не так ли? Классное прозвище. Волк в стаде овец, да?

– Или свиней, – произнес Волк, оглядывая мерзкого вида комнату и отнюдь не стремясь проявлять деликатность.

Форд посмотрел на него с таким видом, будто хотел вот-вот наброситься, но вместо этого лишь разразился хохотом.

– Ну да, ты же коп! Я тебя понял, – ответил он, даже отдаленно не догадываясь, какой смысл детектив вкладывал в свои слова.

– Ты хотел со мной поговорить? – спросил Волк, надеясь, что Бакстер позже возьмет на попечение и этого субъекта.

– Но не в присутствии этих… – начал он и вдруг перешел на крик, – …свиней!

Волк кивнул полицейским, которые тут же вышли из комнаты.

– Мы с тобой что-то вроде братьев по оружию, не так ли? – сказал Форд. – Два неподкупных стража закона.

Волка слегка покоробило, что охранник из «Дебенхэмса» назвал себя «стражем закона», но он решил не обращать внимания, хотя и чувствовал, что его все больше охватывает нетерпение.

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Я хочу тебе помочь, Волк.

С этими словами Форд запрокинул голову и громко завыл.

– Хватит дурачиться.

– Ты упустил из виду одну очень важную вещь, – самодовольно заявил Форд.

Волк спокойно ждал продолжения.

– Что я тебе сейчас расскажу! – совсем по-детски затянул Эндрю, наслаждаясь незнакомым для него чувством превосходства.

– Та симпатичная женщина-полицейский, которой ты выбил зубы…

– Индуска, что ли? – пренебрежительно махнул рукой охранник.

– …сказала, что ты знаешь меня.

– Да, Волк, я тебя действительно знаю, хотя ты меня и не помнишь, да?

– Подскажешь – вспомню.

– Мы с тобой провели сорок шесть дней в одном помещении, хотя не перебросились даже парой фраз.

– И что из этого? – неуверенно протянул Волк, надеясь, что полицейские ушли не слишком далеко.

– Эндрю Форд не всегда работал в универмаге. Когда-то он тоже был человеком.

Его слова вконец сбили Волка с толку.

– Вижу, ты до сих пор носишь мой подарок.

Волк в замешательстве поглядел сначала на свою рубашку, потом на брюки, похлопал себя по карманам и мельком глянул на цифровые часы – дешевую модель, подаренную матерью на Рождество.

– Уже теплее!

Детектив закатал рукав покрытой ожогами левой руки.

– Совсем горячо!

Волк снял часы и увидел тонкий белый шрам, обвившийся вокруг запястья.

– Ты тот самый охранник, что дежурил тогда у скамьи подсудимых? – спросил он, до боли сжав зубы.

Форд промолчал, лишь лихорадочно потер лицо, вышел на кухню и принес бутылку водки.

– Не надо меня так дешево продавать! – наконец ответил он с насмешливой издевкой. – Я Эндрю Форд, человек, спасший жизнь Киллеру-Крематору! – Он сердито хлебнул прямо из горла и по его подбородку побежал ручеек горячительного напитка. – Если бы я не проявил такого героизма, оттаскивая тебя от него, он бы подох и не убил ту маленькую девочку. Святой Эндрю! Вот какую надпись я хотел бы видеть на своем надгробии. Святой Эндрю: пособник детоубийцы.

Форд заплакал, рухнул на диван и натянул убогое одеяло, попутно сбросив на пол пепельницу.

– Вот так вот. Отправь этих свиней восвояси. Не надо меня спасать. Я просто хотел поделиться с тобой… и помочь.

Волк изумленно посмотрел на сломленного, жалкого человека, который хлебнул еще и нажал кнопку на пульте телевизора. Когда он уже занес над порогом ногу, в уши ударили включенные на всю громкость позывные детской передачи.

Бакстер почти не спала. Они с Гэрландом поужинали в «Кафе Руж», хотя улитки там, по воле случая, к тому времени закончились. Старательно изображая разочарование, Гэрланд по-быстрому заказал вместо них стейк, пока сомнительного вида французский официант не предложил им еще какой-нибудь неудобоваримый деликатес. Эмили, слишком поглощенная мыслями о неожиданном приезде Волка, была не в состоянии составить хорошую компанию. Они в подробностях обсудили вопросы, связанные с его защитой, и в десять часов вечера покинули ресторан.

Женщина не без труда дотащила сумки по узкой лестнице до своей двухкомнатной квартиры. Гэрланд предложил ей помочь, но она понимала, что если бы согласилась, он тут же разглядел бы в этом контекст, которого на самом деле и в помине не было. Эмили открыла дверь и с трудом переступила порог. В передней, приветствуя хозяйку, о ее ноги потерся кот Эхо. Окно на крыше было открыто, через него струился легкий ветерок, и в комнате царила приятная прохлада. Детектив сбросила туфли, отнесла вещи в спальню и вывалила их на толстый ковер. Потом накормила Эхо, налила себе большой бокал вина, взяла в гостиной ноутбук и забралась в кровать.

Добрые пятьдесят минут Эмили бесцельно бороздила просторы Интернета, проверяла почту, просматривала на Фейсбуке заслуживающие внимания новости за последний месяц. Подруга, ждавшая ребенка, приглашала ее погостить в Эдинбурге. В ответ детектив, обожавшая Шотландию, отправила инфантильное послание, явно не в ее духе, объяснив, что не может приехать, потому что по уши завалена работой.

Ее мысли то и дело возвращались к Волку. Он ясно дал понять, какие чувства испытал накануне вечером. И какие не испытал. Утром он схватил ее за запястья и теперь в тех местах у нее были синяки, а вечером приехал пригласить ее на ужин. Неужели он сделал это только потому, что чувствовал себя перед ней виноватым? Неужели сожалел, что отверг ее? А она уверена, что он действительно ее отверг? Утомившись от этих мыслей, Эмили налила себе еще бокал вина и включила телевизор.

Поскольку Гэрланду предстояло умереть только в субботу, убийства в рамках дела Тряпичной куклы отошли на второй план и теперь о них говорили лишь в ночных программах. В прайм-тайм по телевизору больше показывали потерпевший крушение у берегов Аргентины танкер, из которого вылилось триста галлонов нефти, образовав пятно, дрейфующее теперь в сторону Фолклендских островов. Во время ужина Гэрланд несколько вырос в глазах Эмили, но она была вынуждена признать, что даже в субботу его затмят собой маленькие несчастные пингвины, спасающиеся от наплыва маслянистой грязи.

Когда все мыслимые темы касательно утечки нефти, биржевого курса, фауны Фолклендских островов, возможной причастности к аварии террористов, вероятности миграции нефтяного пятна через Атлантический океан и угрозы загрязнения побережья Англии (не абы что) были исчерпаны, ведущие вернулись к обсуждению причин, по которым Гэрланд проявил столь публичный подход к нависшей над ним угрозе. Не в состоянии успокоить нервы, Бакстер выключила телевизор и всю ночь читала книгу.

Как только часы показали шесть утра, она включила ноутбук и зашла на сайт газеты. Из-за беспрецедентного спроса на публикуемую Гэрландом колонку «Говорит покойник» каждое утро в одно и то же время издание стало публиковать свежий выпуск, превратив свою веб-страничку в поистине бесценный участок виртуального недвижимого имущества. Навязчивое и жутко раздражающее видео с рекламой парфюмерии, косметики и последнего фильма с участием Шарлиз Терон напрочь не желало закрываться. Когда же оно, наконец, исчезло, по собственной воле на мониторе материализовалось короткое объявление, которое они приготовили вместе с Андреа. Его уже успели просмотреть больше ста тысяч человек.

Из-за того, что Гэрланд получил серьезные повреждения, характер которых до конца был неясен, его доставили в отделение экстренной медицинской помощи больницы Челси и Вестминстера, где его уже ждал специалист по ожогам. Всю поездку Бакстер держала его за руку и отпустила только после того, как властная больничная медсестра попросила ее освободить помещение.

Несколько минут спустя вторая машина «скорой» привезла Андреа и Рори. Судя по тому, что Бакстер смогла разглядеть под противоожоговой повязкой, левая рука оператора пребывала в том же плачевном состоянии, что и в отеле, в то время как на правой ладони недоставало приличного куска плоти. Рана больше напоминала след от укуса, нежели от ожога. Врач «скорой» переговорил о чем-то с медсестрой из приемного покоя и увел Рори, чтобы показать консультанту.

Бакстер и Андреа молча устроились на террасе кофейни «Старбакс» чуть дальше по улице. Гэрланда два часа назад увезли в операционную, новостей от Рори у них тоже не было. Большую часть этого времени Бакстер потратила на то, чтобы узнать, куда доставили Сэма, дабы подтвердить его невероятную историю, в которую полицейские наверняка отказывались верить.

– Понятия не имею, что произошло, – пробормотала Андреа, вертя в руках сломанную палочку для перемешивания кофе.

Бакстер ее будто не слышала. Она уже поняла, что обратиться к журналистке за помощью было одной из самых больших ошибок в ее жизни, и теперь мучилась вопросом о том, не было ли в бывшей жене Волка некоего основополагающего изъяна.

– Тебе в самом деле ни в чем нельзя верить, – сказала ей перед этим Эмили, – тебе не кажется, что все, к чему бы ты ни прикоснулась, превращается в дерьмо?

Детективу хотелось на нее наорать, но она понимала, что ничего хорошего из этого не получится, тем более что Андреа явно чувствовала себя такой же виноватой и подавленной, как и сама Бакстер.

– Я хотела ему помочь, – сказала Андреа, будто разговаривая сама с собой, – ты же сама сказала: если мы сможем спасти хоть одного из них, у Билла появится надежда.

Бакстер застыла в нерешительности, не зная, рассказывать ли ей о том, как вчера утром он не хотел выпускать ее из совещательной комнаты. Потом все же решила оставить эти сведения при себе.

– Думаю, ему не жить, – прошептала Андреа.

– Гэрланду?

– Биллу.

– Нет! Мы его спасем! – замотала головой Бакстер.

– Вы с ним могли бы… Если ты хочешь… Наверное, ты… Он был бы счастлив.

Бакстер каким-то образом уловила посыл, скрытый в туманных речах Андреа, но на вопрос не ответила.

– Мы его спасем! – еще раз твердо заявила она.

Волк проснулся и обнаружил, что они опять едут по Лондону. Перед этим они с Финли получили приказ сдать Эндрю Форда отряду Службы защиты свидетелей, проехали полстраны и вернулись обратно. Ни тот, ни другой не знали, где, в конце концов, спрячут следующего фигуранта списка убийцы, но поскольку встречу им назначили на автостоянке у водохранилища Понтстисилл, они не без оснований полагали, что новым его пристанищем станет Южный Уэльс, район национального Брекон-Биконс.

За четыре часа, что длилась поездка, Форд их здорово утомил, особенно после того, как ведущие радиостанции страны сообщили о преждевременной кончине Гэрланда. Когда они въехали на станцию техобслуживания, Волк позвонил Бакстер, но в ответ услышал лишь приглашение голосовой почты. Финли скрепя сердце купил их пассажиру бутылку водки в надежде на то, что тот хоть немного заткнется и остаток пути они преодолеют чуточку спокойнее.

– Держи, Эндрю, – сказал он, вернувшись к машине.

Форд его напрочь проигнорировал, и из груди Финли вырвался глубокий вздох.

– Ну хорошо. Держи, Святой Эндрю, пособник детоубийцы.

Перед этим Форд поведал Финли свою историю о временах, когда он спас Киллера-Крематора от злобного, но благородного Волка, и после этого отзывался только тогда, когда его величали титулом, который он сам же себе и придумал. Утром он нарушил им все планы, наотрез отказавшись покидать свою убогую квартиру в Пекхеме, в итоге на встречу со Службой защиты свидетелей они опоздали и возвращаться в Лондон пришлось в час пик.

В утешение им само водохранилище оказалось приятным сюрпризом. Они вышли из машины и прислушались к реву воды. Пейзаж мог бы быть весьма впечатляющим, особенно в лучах солнца, сияющего над огромным пространством окаймленной лесами голубой воды, но его портил тонкий стальной мостик, тянувшийся от побережья к строению, которое, по всей видимости, представляло собой верхушку затопленной башни. Белые каменные стены прорезали стрельчатые окна, на шпиле, покрытом синим медным купоросом, красовался флюгер, будто убегавший от поднимавшейся воды, которая уже предъявила свои права на нижнюю часть затопленного замка.

Чуть ниже этого шаткого мостика бурлила огромная воронка – ощущение было такое, будто из Земли кто-то выдернул гигантских размеров затычку, – без конца всасывавшая воду и швырявшая ее вниз, в черную пустоту, грозя низвергнуть в пучину все, что осталось от башни. Волк с Финли полюбовались немного этой картиной и двинулись в обратный путь.

Волк громко зевнул, выпрямился на сиденье и посмотрел по сторонам, пытаясь понять, где они едут.

– Поздно лег? – спросил Финли.

В этот момент стоявшая впереди «Ауди» резко рванула на красный свет, и он с большим трудом сдержался, чтобы не выругаться и не нарушить данный жене обет.

– Всю ночь почти не спал.

Финли посмотрел на друга.

– Слушай, парень, что ты до сих пор здесь делаешь, а? – спросил он. – Сваливай отсюда. Садись в самолет и улетай.

– Куда? Моя идиотская рожа теперь красуется на страницах всех газет планеты.

– Не знаю… В тропические леса Амазонки, в австралийскую пустыню. Там вполне можно было бы переждать.

– Не могу я жить, до конца своих дней озираясь по сторонам.

– Но это куда лучше, чем отдать концы.

– Если мы его поймаем, все будет кончено.

– А если нет?

Волк пожал плечами. Ответа на этот вопрос у него не было. Зажегся зеленый, и Финли тронулся с места.

Явившись в отдел по раскрытию убийств и других тяжких преступлений, Волк не стал отвечать на звонок секретаря доктора Престон-Холл, потому как неофициально, для себя, решил, что больше не нуждается в ее советах. Поскольку она фактически объявила о его служебном несоответствии, детектив больше не желал тратить ни минуты своего бесценного времени на позиционные бои с этой старой мымрой.

У Симмонса было веское основание наплевательски отнестись к советам психиатра – преждевременная и на редкость громкая смерть Джерреда Гэрланда. В условиях, когда инициатива была не на их стороне, они за столь короткий промежуток времени не могли спровоцировать убийцу на новые шаги, в то время как сообщение, присланное Бакстер после убийства, недвусмысленно говорило о том, что отстранять Волка от дела нельзя.

Симмонс был убежден, что один не совсем нормальный детектив на улицах города куда безопаснее подспудных угроз, так или иначе связанных с серийным убийцей. Что их может ждать? Лишние жертвы? Утечка важных данных в средства массовой информации? Или убийца вновь нарушит им же утвержденный график?

Ждать от него точных повторений было нельзя.

Волк, помимо своей воли, испытывал странную признательность к беспощадному монстру, планировавшему через неделю его убить, за то, что тот позволял ему оставаться на работе. Он, конечно же, не собирался слать ему поздравительных открыток, но, как говорится, нет худа без добра…

Под влиянием импульса детектив решил съездить на выходные в Бат. Хотя о своей смерти он почти не думал, душа его тянулась к жарко натопленной гостиной дома, в котором он вырос, к говядине «Веллингтон», стараниями мамы вечно пережаренной, и к пинте пива в местном пабе с лучшим другом, которому самой судьбой было предназначено жить, работать и умереть, не удаляясь от школы дальше, чем на две мили.

Билл еще раз выслушал истории, которые отец рассказывал ему всю жизнь, и наконец понял, почему их стоит повторять с такой завидной регулярностью. И только раз, когда в разговоре возникла пауза, родители мимоходом затронули тему убийств и той угрозы, которая нависла над их сыном. Отец всегда держал эмоции при себе, хотя они наверняка подробно обсуждали это, когда он был в душе (а потом получил небольшую взбучку за перерасход горячей воды), и быстро пришли к привычному для них решению большинства жизненных проблем: он вполне может вернуться жить в свою комнату на втором этаже.

– Хотя я и сомневаюсь, что ты, парень, захочешь перебраться сюда насовсем, – доверительно прошептал отец.

Если раньше наивность родителей Волка просто бесила, то на этот раз он отнесся к ним с юмором. Отец даже рассердился на сына за то, что тот посмеялся над его мнением.

– Я, может, и не всезнайка, которых полно в ваших больших городах, но это еще не значит, что меня можно считать тупицей, – резко бросил он.

По каким-то причинам он никогда не любил столицу и даже стал относиться к сыну по-другому, когда тот покинул их «маленький скучный городок» в поисках лучшей жизни.

– Эта чертова автострада М4 стала просто опасной. Вечно на ней ведутся дорожные работы, на каждом шагу камеры замера скорости.

К несчастью, эти слова еще больше развеселили Волка, что привело отца в сильнейшее раздражение.

– Вильям-Оливер! – прикрикнула на него мать, когда Вильям-старший вышел из комнаты «приготовить чашечку чая».

Волк ненавидел ее привычку называть его сразу двумя именами. Как будто ей было мало их претенциозной фамилии. Матери казалось, что содержащийся в ней дефис скрывает за собой их скромные доходы, точно так же как безупречный сад и платная парковка перед домом – унылые комнаты внутри.

Он кое-что поделал по дому, но злополучным повалившимся забором с соседкой Этель заниматься не стал, а когда она неожиданно появилась на крыльце с явным намерением к нему привязаться, спрятался в саду.

Детектив чувствовал, что хорошо отдохнул и набрался сил на следующую неделю, но, бросив на жужжавший как улей отдел один-единственный взгляд, понял, что в его отсутствие все изменилось.

В кабинете Симмонса восседала коммандер. Сам Симмонс тем временем перебрался за стол Чемберса, попутно получив в наследство Эдмундса, который теперь сидел рядом с ним, сверкая двумя синяками под глазами. Бакстер что-то оживленно обсуждала с детективом по имени Блейк. Он не имел никакого отношения к делу Тряпичной куклы и все знали, что Эмили его терпеть не могла.

На доске в совещательной комнате в списке жертв появилось два новых имени, а на столе Волка ждала записка от Финли, который просил его подъехать в ирландское посольство в Белгрейвии, как только он «закончит сеанс промывки мозгов у психиатра». Там им нужно было взять под свою защиту Эндрю Форда. Это сообщение Волка раздосадовало, ведь он прекрасно помнил, что они оставили бывшего охранника в Южном Уэльсе и убрались восвояси. Он в недоумении подошел к столу Симмонса и Эдмундса, у которого был явно разбит нос, и небрежно сказал:

– Доброе утро. Ну и что интересного я пропустил?

Когда надпись «Внимание, эфир!» погасла, Андреа сняла микрофон, поспешно покинула студию и направилась в редакционную комнату. Элайджа назначил ей встречу на половину двенадцатого утра, и она, поднимаясь по лестнице в его кабинет, понятия не имела, что ответит, если он предложит работу, которая была мечтой всей ее жизни.

Согласившись Бакстер помочь, женщина решила уйти из этой жестокой профессии, но ложная попытка искупления самым неожиданным образом вознесла ее славу и влияние в журналистском мире до новых, невиданных высот. Так или иначе, стремясь отмыться от грязи, она закопала себя еще глубже.

Завидев Андреа, Элайджа впервые за все время сам открыл ей дверь, не дожидаясь, когда она постучит, и тем самым отнял несколько драгоценных секунд, в которых журналистка так отчаянно нуждалась, чтобы собраться с мыслями. От босса пахло потом, под мышками проступили темные пятна. На нем была приталенная рубашка небесно-голубого цвета, готовая расползтись по швам при малейшем усилии, и черные узенькие брючки, подчеркивавшие его абсурдно непропорциональную фигуру.

Элайджа предложил ей чашечку отвратительного эспрессо собственного приготовления, от которого Андреа отказалась, и произнес скучную речь. Суть ее сводилась к тому, что журналистка, к его изумлению, проявила потрясающее чутье, которого он от нее никак не ожидал. Он нажал кнопку, вывел с помощью проектора на стену за своей спиной какой-то график и, даже не глядя на него, пошел сыпать цифрами. Андреа подавила смешок, потому как половина урезанной схемы пришлась на окно кабинета и потерялась, и босс это обязательно заметил бы, если бы не был так самонадеян и повернул голову.

Журналистка рассеянно выслушала его поздравления с блестящим освещением смерти Гэрланда, будто речь шла о банальном прямом эфире, который она срежиссировала и с успехом провела. В определенном смысле так оно и было, каким бы отвратительным это ни казалось. Когда перед ее мысленным взором возник образ корчившегося в агонии Гэрланда, Элайджа наконец перешел к главному:

– …нашу новую ведущую главных вечерних новостей!

Андреа промолчала, и это его неприятно задело.

– Ты слышала, что я сказал? – спросил он.

– Да, слышала, – тихо ответила она.

Элайджа откинулся в кресле, сунул в рот пластинку жевательной резинки и с понимающим видом кивнул. А когда заговорил вновь, подсознательно тыча в нее пальцем, Андреа захотелось послать его к чертовой матери.

– Проблема, я так понимаю, в Волке, – изрек он, чавкая жевачкой. – Ты сейчас сидишь и недоумеваешь, как мне могло в голову прийти, что ты как ни в чем не бывало сядешь перед камерой и сообщишь о смерти бывшего мужа, так?

Женщина ненавидела, когда начальник вкладывал в ее уста свои собственные слова, но в данном случае он попал в самую точку, поэтому она согласно кивнула.

– Так вот, моя дорогая, все это полное дерьмо, – повысил он голос. – Интрига на том и строится! Ну подумай сама – кто станет смотреть скучное Би-Би-Си, если мы покажем, как горячо любимая жена Волка узнает о его кончине в прямом эфире? Разве такое можно пропустить?

Андреа горько усмехнулась и встала, чтобы уйти.

– Вы сами хоть понимаете, что говорите?

– Я реалист. Тебе ведь все равно придется через это пройти, так почему не сделать это на камеру, попутно превратившись в звезду? Кстати! Тебе же ничего не стоит убедить его дать накануне интервью. Какое душераздирающее будет зрелище! Прощание в прямом эфире!

Андреа опрометью выскочила из кабинета, с силой хлопнув дверью.

– Подумай! – крикнул он ей вслед. – К выходным жду от тебя ответа – либо «да», либо «нет»!

Через двадцать минут Андреа снова нужно было выходить в эфир. Она спокойно прошла в женский туалет, убедилась, что в кабинках никого нет, и дала волю слезам.

– Пустите! – заорал Форд, когда Волк, Финли и боец из Службы охраны дипломатических представительств попытались втолкнуть буяна обратно в комнату. – Вы убьете меня! Вы меня убьете!

Этот сухопарый субъект с желтушного цвета кожей оказался на удивление сильным, и троице приставленных к нему охранников с трудом удалось втащить его через порог после трех минут панических усилий. Он намертво вцепился в косяк и что было сил пинал их ногами. На заднем плане Андреа обращалась к миру, часы у нее над головой отсчитывали время, которое Эндрю осталось жить на этом свете. Потом пошел репортаж с места событий, и Волк пришел в ужас, неожиданно увидев на экране себя и коллег в тот момент, когда они пытались утихомирить Форда.

Чуть не выпустив обезумевшего клиента, он обернулся и увидел камеру – ее сжимал в руках какой-то идиот, рискованно высунувшийся в окно дома напротив. К счастью, боец Службы охраны дипломатических представительств незадолго до этого вызвал подмогу и к ним на помощь подоспели еще два человека.

– Закройте ставни! – в отчаянии закричал Волк.

Оба бойца мельком посмотрели на экран и поняли все с первого взгляда. Один из них подбежал к окну, второй схватил лягающегося Форда за ноги. Уступая натиску превосходящих сил противника, тот обреченно осел и заплакал.

– Вы меня убьете, – без конца всхлипывал он.

– В доме напротив репортеры! Уберите их! – обратился Волк к бойцам подкрепления, которые тут же кивнули и выбежали из комнаты.

– Вы меня убьете!

– Заткнись! – заорал на него Волк.

Нужно было связаться с Симмонсом. Он понятия не имел, насколько законно удерживать Форда против его воли, ведь из-за какого-то ловкого парня с камерой в руках, и может даже не одного, полицейских теоретически можно обвинить в насилии над человеком. Билл понимал, что с подобными вопросами тот будет вынужден обратиться к Ваните, но при этом знал, что ответ будет согласован с Департаментом по связям с общественностью и что коммандер в первую очередь постарается прикрыть собственную задницу.

В три часа на руке Эдмундса запиликал будильник. Он сидел в круге света, который отбрасывала жужжащая лампа, болтавшаяся под высоким потолком Центрального архива. Для молодого полицейского это был уже четвертый визит в хранилище, и он вдруг осознал, что с нетерпением ждет этих ночей полного одиночества.

Вечный полумрак казался ему спокойным и тихим, а постоянная температура приятной – в помещении было достаточно тепло, чтобы снять пиджак, но в то же время достаточно холодно, чтобы чувствовать себя бодро и не засыпать. Он глотнул воздуха, посмотрел на вращающиеся вокруг пылинки и почувствовал, что его поглотил без остатка похороненный здесь пласт истории.

Это напоминало ему бесконечную игру. В каждой из десяти тысяч совершенно одинаковых ячеек лежала головоломка, которую следовало проверить, а может быть даже решить. Эдмундсу было значительно легче сосредоточиться на брошенном ему вызове, чем задумываться над тем, что эти стандартные коробки, стоявшие аккуратными рядами и почтительно молчавшие, будто могилы в склепах, содержат в себе загубленные, порушенные жизни.

События минувшего дня с лихвой подтвердили все его подозрения. Киллер и на этот раз прекрасно знал, где искать свою жертву, якобы надежно спрятанную.

Бакстер была слишком наивна.

Да, о местонахождении Эндрю Форда мог сообщить и кто-нибудь из посольства, беда лишь в том, что это был не единичный инцидент, их предавали уже в четвертый раз. Хуже всего, что кроме него этого никто не хотел видеть.

Он опять солгал Тиа, сказав, что ему поручили выйти на внеочередное дежурство, и таким образом выторговал себе еще одну бесценную ночь, чтобы попытаться обнаружить в прошлом следы убийцы. Эдмундс был уверен, что именно здесь, где-то в этом огромном хранилище, нужно было искать первые, робкие и неуверенные шаги монстра, который сейчас несся на них на всех парах.

Вечером в понедельник он застрял на нераскрытом преступлении две тысячи восьмого года. Жертвой был доморощенный исламский фундаменталист, умерший в тщательно охраняемой камере. Эксперты определили приблизительное время его смерти, но в этот период никого из посторонних в здании замечено не было, что подтверждалось соответствующими записями камер видеонаблюдения. На теле двадцатитрехлетнего парня, до этого вполне здорового, виднелись следы удушения, но в отсутствие других улик его смерть решили списать на естественные причины.

Покопавшись в Интернете, он также наткнулся на подозрительную смерть моряка на одной военной базе. После того как Джо идентифицировал отпечаток ботинка, это направление показалось молодому полицейскому перспективным, и он послал коллегам из военной полиции официальный запрос с просьбой предоставить все материалы по этому делу, хотя ответа еще не получил.

Последние несколько часов он провел, изучая улики по делу об убийстве, совершенном в две тысячи десятом году. Наследник международной корпорации по производству электроники самым таинственным образом исчез из гостиничного люкса, несмотря на то, что в соседнем номере, в каких-то двадцати футах от него, дежурили два телохранителя. На месте преступления была обнаружена кровь в количестве достаточном, чтобы заявить о смерти молодого человека, но труп так и не нашли. Чтобы приступить к поискам убийцы, полиция не располагала ни отпечатками пальцев, ни образцами ДНК, ни записями камер видеонаблюдения, и у Эдмундса не было ни малейших оснований связывать это преступление с делом Тряпичной куклы. Он отметил у себя в блокноте дату убийства и вновь сложил материалы обратно в коробку.

Холодный воздух помогал ему быстро двигаться дальше. Он совершенно не чувствовал усталости, но еще вечером решил не позже трех часов ночи уехать домой и поспать хотя бы пару часов, перед тем как идти на работу.

Он заглянул в список, увидел, что ему осталось просмотреть еще пять дел, и тяжело вздохнул. Потом встал, поставил коробку обратно на полку и двинулся по длинному, погруженному во мрак проходу.

В конце длинного ряда высоких полок красовалась дата «Декабрь две тысячи десятого года». Вспомнив, что именно в том месяце было совершено следующее в его списке преступление, он взглянул на часы. Стрелки показывали три часа семь минут утра.

– Еще одно дело, и все, – сказал он себе, нашел нужную коробку и снял ее с полки.

Эдмундс едва мог стоять на ногах от усталости. Из архива он ушел в шесть утра и меньше чем через час уже сидел за столом. Его надежды немного вздремнуть до того, как отдел заполнят счастливчики, заступающие в дневную смену, развеялись как дым после того, как в семь часов пять минут рядом на стул тяжело опустился Симмонс. Демонстрируя жесткие профессиональные принципы и маниакальное стремление побыстрее взяться за работу, потягаться с которыми могло только рвение самого Эдмундса, он с самого утра взял с места в карьер, желая навести справки о последних семи фигурантах своего списка.

Молодой полицейский послал Тиа смс, сообщив, что ее ему очень не хватает и что он сделает все возможное, чтобы сегодня вечером вернуться домой вовремя. Даже предложил сходить куда-нибудь поужинать. Но перед тем как нажать кнопку «Отправить», застыл в нерешительности. Мысль о том, чтобы провести вечером еще несколько часов без сна, ему не понравилась, но он все же решил поднапрячься, чувствуя в душе вину за ложь – невинную, но от того не менее предосудительную.

Обнаружив во время планерки свои познания в деле расшифровки рассылаемых убийцей посланий, он неофициально стал специалистом по психологии преступников, хотя у него для этого не было профильного образования, да и оклад ему никто не повышал. Он получил от коммандера приказ составить докладную записку о последнем сообщении, которое убийца так дерзко положил в карман Волку.

Джо понадобилось совсем немного времени, чтобы убедиться, что кровь на отпечатке с бумажки в точности соответствует образцам с колючей проволоки. Из чего Эдмундс мог с уверенностью заключить, что это послание представляет собой очередную насмешку. Таким образом, киллер недвусмысленно давал им понять, что промах в Уэльсе для него ничего не значит, и самолично вручил полиции образец своей ДНК, чтобы доказать ее вопиющую неспособность его остановить. То обстоятельство, что он решил подложить записку лично, в глазах Эдмундса свидетельствовало о том, что злодей все больше одержим манией величия и что через пять дней он собирается устроить им показательный финал.

Он вздрогнул и проснулся. На экране красовалась недоделанная докладная записка, в конце последнего слова нетерпеливо мигал курсор. Компьютер даже не успел активировать скринсейвер. Молодой детектив, должно быть, буквально на мгновение закрыл глаза, но от этого почему-то почувствовал себя еще хуже. Предложив принести Симмонсу чаю, он вышел на кухню и, дожидаясь, пока закипит чайник, несколько раз плеснул себе водой в лицо над мойкой, забитой грязными чашками.

– Опять не повезло?

Эдмундс вытер лицо и застукал на горячем Бакстер, которая в этот момент воровала у него кипяток.

После бессонной ночи у него под глазами залегли тени, от них синяки, которые он получил, когда разбил о дверь нос, казались еще чернее.

– Тиа тебя, наверное, колотит? – с насмешкой спросила Эмили, изобразив на лице притворную озабоченность.

– Говорю же вам, я споткнулся о кошку.

– Да-да, я помню, «споткнулся о кошку». Уже во второй раз.

– Нет, я просто не спал.

– Что же тебе мешало?

До этого ему удавалось сохранять свои визиты в архив в тайне. Сначала он хотел рассказать обо всем Бакстер, но потом отказался от этой затеи.

– Диван, – сказал он, зная, что она с готовностью поверит в версию о семейных неурядицах. – Над чем вы сегодня работаете?

– Один малый сиганул вниз с моста Ватерлоо и утонул. Оставил после себя предсмертную записку и все такое прочее. Вероятнее всего, банальное самоубийство, но некоему констеблю, большому любителю историй о ЦРУ, дело вдруг показалось подозрительным. Потом надо будет съездить в Блумсберри, там обнаружена лужа крови. Парень, по всей видимости, самостоятельно добрался до больницы – вот тебе и разгадка.

Эмили тяжело вздохнула, но Эдмундс подумал, что ему самому придется заниматься делами куда более скучными.

– Волка видел? – спросила женщина.

– Он еще не пришел.

В проеме кухонной двери вырос Блейк. Поскольку его партнером теперь была Бакстер, он решил смахнуть с костюма несколько пылинок и причесаться.

– Готова? – спросил он.

– Иду, – ответила Эмили, вылила в раковину кофе и положила чашку на самый верх шаткой горки посуды.

Волк очень надеялся, что дождь, моросивший, когда он шагал по проспекту Пламстед, немного смоет аромат его лосьона после бритья. Обрызгав себя поганой жидкостью, которую ему подарили из самых лучших побуждений, он не забыл окропить ею и стены квартиры, в надежде, что это остановит царапающуюся за гипсокартонной плитой живность. Вопреки привычкам, он целые полчаса нервно выбирал лучший наряд и причесывался, будто на первое за десять лет свидание, но под конец пришел к выводу, что выглядит точно так же, как и в обычные дни.

По дороге он остановился у бара, торговавшего выпивкой на вынос, и захватил две бутылки вина, красного и белого, единственных марок, которые были ему известны, и то только потому, что их любила Бакстер. Потом заглянул в расположенный рядом магазинчик и купил последний оставшийся у них букет. Подвянувшие цветы выглядели столь патетично, что он всерьез задумался, не выросли ли они прямо в старой корзине, из которой их вытащили. Затем вошел в высотный многоквартирный дом, поднялся на этаж и столкнулся нос к носу с двумя дежурившими у двери полицейскими. Те, казалось, его появлению не обрадовались.

– Мы подали на вас жалобу, – с вызовом в голосе заявила женщина.

– Если меня через неделю убьют, вы будете об этом горько жалеть, – сказал Волк.

Он улыбнулся, но она осталась беспристрастной. Детектив проскользнул между ними и постучал в дверь Эшли.

– Постарайся, чтобы на этот раз она не плакала, коллега, – сказал молодой человек, определенно завидуя, что на это свидание с ужином пригласили не его.

Волк пропустил его комментарий мимо ушей, но когда прошло двадцать секунд, а Эшли все не открывала, стал обдумывать ответ, которым можно было бы заполнить эту неловкую паузу. Когда же ей все же удалось справиться с новыми замками, установленными в качестве дополнительной меры предосторожности, выглядела она сногсшибательно. Волк отчетливо слышал, как полицейский за его спиной восхищенно ахнул. На ней было светло-розовое кружевное платье, волосы спадали вниз мелкими кудряшками. Для скромного домашнего ужина она выглядела до смешного строго и торжественно.

– Вы опоздали, – бросила она и отступила назад в квартиру.

Волк неуверенным шагом двинулся за ней и захлопнул дверь, задев при этом злополучные напольные часы с горгульями.

– Обалденно выглядите, – сказал он, жалея, что не надел галстук, которого у него и в помине не было.

Волк протянул ей вино и букет. Она вежливо поставила цветы в вазу, предприняв чисто символическую попытку воскресить их из мертвых.

– Я понимаю, это перебор, но… может случиться так, что у меня больше не будет возможности нарядиться… вот я и постаралась.

Эшли открыла красное вино для себя и белое для Волка. Они устроились на кухне, завели разговор, во время которого женщина время от времени помешивала что-то на сковороде, и обсудили все положенные в подобных случаях темы, от семьи и увлечений до надежд и чаяний, используя наиболее скользкие из них в качестве мостика, позволяющего рассказать очередную занимательную историю из своей жизни. Волк неожиданно вспомнил отца. Впервые после начала истории с Тряпичной куклой и он, и она почувствовали себя совершенно нормально, будто перед ними лежало неведомое будущее, будто этот вечер со временем мог перерасти во что-то большее.

Ужин, приготовленный Эшли, оказался восхитительным. Она постоянно извинялась, что у нее «немного пригорело», хотя Волк в упор ничего такого не видел. Подав десерт, женщина разлила по бокалам остатки вина, после чего разговор стал более меланхоличным, но от того не менее увлекательным.

Эшли предупредила детектива, что после кулинарных упражнений на кухне в квартире всегда становится жарко, и когда он смущенно закатал рукава, ожоги на его левой руке не столько вызвали у нее отвращение, сколько заинтриговали. Она подвинула ближе свой стул, внимательно к ним присмотрелась, а потом нежно и будто зачарованно провела пальцами по чувствительной, покрытой шрамами коже.

Когда она подняла глаза, буквально в нескольких дюймах от него, Волк вдохнул запах клубники, исходивший от волос женщины, и уловил в ее дыхании сладковатый привкус вина…

…Волчья маска.

Волк вздрогнул, Эшли отпрянула.

Образ тут же исчез, но было слишком поздно. Очарование момента куда-то ушло, и на лице женщины отразилось полнейшее неприятие. Волк предпринял отчаянную попытку спасти вечер, обещавший стать лучшим из всех, какие были в его жизни.

– Извините, – сказал он.

– Нет, это вы меня извините.

– Может, попробуем еще раз? Знаете… ваша ладонь на моей руке, устремленные на меня глаза…

– Почему вы от меня отстранились?

– Я отстранился, но не от вас. Последним, кто подходил ко мне так близко, был человек, пытающийся нас убить… вчера.

– Вы его видели? – спросила Эшли, широко распахнув глаза.

– Он был в маске.

Волк объяснил, что произошло накануне у здания посольства. Эшли вдруг представила, как над детективом угрожающе нависает человек в волчьей маске, как он встречается с ним глазами и отказывается отвести взор, и вновь потянулась к нему. Ее ладонь вновь легла на его руку. Он вдохнул едва уловимый аромат выпитого ею вина. Женщина судорожно вздохнула и приоткрыла рот.

У Волка зазвонил телефон.

– Да чтоб вам! – он посмотрел на экранчик, едва не нажал кнопку отбоя, но все же улыбнулся, будто извиняясь, и встал, чтобы ответить на звонок. – Бакстер?.. Кто?.. Не надо… Где?.. Я через час буду.

Эшли сразу погрустнела и стала убирать со стола.

– Значит, уходите?

Волк уже обожал этот акцент и, услышав в ее голосе разочарование, чуть было не передумал.

– У моего друга проблемы.

– Почему бы ему не вызвать полицию?

– Да нет, полиция здесь не поможет. Поверьте, будь на его месте кто-то другой, я послал бы его куда подальше.

– Вероятно, этот человек много для вас значит.

– Да… хотя и жутко раздражает.

Эдмундс открыл глаза и несколько мгновений не мог понять, где находится. Потом до него дошло, что он уснул на кипе бумаг, подложив под голову руку, которую успел во сне обслюнявить. Молодой полицейский взглянул на ущелье, образованное двумя рядами полок, расходившихся в противоположных направлениях. Он полностью выбился из сил, поэтому сочетания полумрака и тишины для него оказалось слишком. Молодой детектив обхватил себя руками за плечи, чтобы немного согреться, и посмотрел на часы. Они показывали девять часов двадцать минут вечера.

– Твою мать!

Он похватал разбросанные на полу бумаги, засунул их обратно в коробку с уликами, забросил ее на полку и во весь дух помчался к выходу.

Сквозь открытую дверь в комнату врывалось яркое солнце, отбрасывая на кровать расплывчатые тени. Волк открыл глаза и посмотрел по сторонам. Он в одиночестве лежал в спальне Бакстер – полностью одетый поверх одеяла. Его разбудили грохочущие ритмичные шаги по беговой дорожке тренажера.

Сделав над собой усилие, он встал и поднял туфли, которые вечером оставил у кровати. Затем прошел в залитую солнцем гостиную и вяло махнул Бакстер, которая упражнялась на тренажере – в спортивном костюме и с тем же кривобоким хвостиком на голове, который он соорудил ей накануне. Любой, кто знал ее хуже него, сказал бы, что она выглядит отдохнувшей и посвежевшей. Она всегда восстанавливалась очень быстро. Именно поэтому ей так долго удавалось скрывать почти от всех свою пагубную привычку.

Волк подошел к кухонному столу и стал варить кофе. Эмили его напрочь игнорировала.

– Ты по-прежнему держишь дома… – начал он.

Кожа Бакстер блестела от пота, она стойко выдерживала довольно приличный темп. Чтобы ответить ему, она вытащила наушники и это, ее, похоже, разозлило.

– Ты по-прежнему держишь дома запасные зубные щетки? – спросил Волк.

Когда-то они заключили неписаное соглашение, обязывавшее Эмили хранить неприкосновенный запас туалетных принадлежностей на тот случай, если Волку вдруг придется у нее задержаться. На определенном этапе это случалось с завидной регулярностью. И какими бы невинными ни были их отношения, неудивительно, что у Андреа на этот счет зародились подозрения.

– Ванная, нижний ящичек, – коротко бросила она и опять вставила в уши наушники.

Билл чувствовал, что ей хочется устроить скандал, но решил не заглатывать наживку. Это было вполне в духе Бакстер. Ей было стыдно за то, что она устроила накануне, и выражалось это посредством крайне агрессивного поведения.

Когда закипела вода, Волк налил себе чашку кофе и жестом спросил, не желает ли она к нему присоединиться. Женщина раздраженно фыркнула и выдернула из ушей наушники.

– Что?

– Я просто спросил, не хочешь ли ты кофе.

– Я не пью кофе, и кому, как тебе, этого не знать. Я потребляю только вино и всякие сомнительные коктейли.

– Значит, нет?

– Да, невысокого ты обо мне мнения. Считаешь меня несчастным куском дерьма, который даже не может о себе позаботиться, да? Скажешь, я неправа?

Решимость Волка дала трещину.

– Ничего я не считаю, – ответил он, – просто спросил, не хочешь ли ты кофе…

– Мог и не приезжать за мной, понятно? Ну да, теперь у тебя есть все основания считать себя замечательным и благородным. Сделай одолжение: не заморачивайся в следующий раз.

Чем дольше она разглагольствовала, тем больше сбивалось ее дыхание.

– Я и в этот раз с удовольствием не поехал бы! – заорал он. – Надо было оставить тебя ползать в том долбаном туалете, а не портить себе ужин!

– Ах да, ужин с Эшли Локлен. Как мило. Знаешь, я просто в восторге от ваших отношений. Надо признать, они будут развиваться быстро и успешно… пока через пару дней вас не грохнут!

– Поеду-ка я на работу, – сказал Волк, направляясь к двери, – тебе, кстати, тоже пора.

– Что ты вытворяешь! – завопила вслед ему Бакстер. – Это ведь то же самое, что придумывать корове имя по дороге на бойню!

Грохнула входная дверь, и висевшая на стене картина с видами Нью-Йорка свалилась на пол. Возбужденная выбросом в кровь адреналина, Бакстер увеличила скорость дорожки на тренажере, воткнула в уши наушники и добавила громкости.

Бакстер подумала, что разобьет свою «Ауди», что было бы весьма прискорбно, ведь она всегда ездила очень аккуратно и по праву считала себя великолепным водителем. Ей не оставалось ничего другого, кроме как поставить машину на обочине проспекта, которая после установки на углу парковочного автомата каким-то непостижимым образом превратилась из усеянной камнями стройплощадки в действующую автостоянку.

Она приехала подготовить Эшли к переезду в безопасное место, который наметили на следующий день. По приказу Ваниты их роль была проста – они с Эдмундсом увезут ее в неприметной машине и на окраине города передадут Симмонсу. После чего Эшли пересадят в другой автомобиль и отвезут на южное побережье, где ее будет ждать с катером бригада Службы защиты свидетелей. Как и раньше, о конечном пункте назначения им ничего не сообщалось.

Бакстер двинулась по коридору второго этажа. Заслышав ее шаги, двое измученных недосыпом полицейских, сидевших у двери, встали. Эмили вытащила удостоверение личности и представилась.

– Думаю, вам лучше пару минут подождать, – ухмыльнулась женщина-полицейский.

Мужчина явно скучал. Бакстер проигнорировала ее совет и громко постучала в голубую дверь.

– Мне некогда, – сказала она.

Краешком глаза она заметила, что охранники раздраженно переглянулись.

– Боюсь, они еще не встали.

– Они? – переспросила Бакстер.

В этот момент громко щелкнул дверной замок, створка распахнулась, и на пороге, застегивая пуговицы рубашки, возник Волк. Увидев Бакстер, он застыл как вкопанный и пробормотал:

– Привет.

Замешательство на лице Эмили сменилось болью и тут же уступило место злости. Не говоря ни слова, она сжала руку в кулак, отвела плечо и нанесла мощный свинг, подкрепив его весом всего своего тела. Его собственная школа, причем весьма неплохая. Удар пришелся под левый глаз и немало порадовал Эмили. Полицейские изумленно наблюдали за сценой, но ни один из них даже пальцем не пошевелил, чтобы вмешаться.

Бакстер, подозревая, что сломала палец, затрясла рукой. Потом повернулась на каблуках и зашагала прочь.

Бакстер взглянула в зеркало заднего обзора. Эшли нервно ерзала на заднем сиденье, поглядывая на битком забитые улицы, по которым они ползли со скоростью агонизирующей черепахи.

Эмили попросила сесть за руль Финли, что, похоже, поразило его больше всего в этот страшный день, по любым меркам полный потрясений. Он повез их по самой дурацкой в городе дороге, и все отпущенное ей природой самообладание женщина тратила на то, чтобы никак это не комментировать, особенно когда временный светофор впереди позволил еще двум машинам миновать вырытый в самом центре города кратер.

Бакстер категорически отказалась перекинуться с Эдмундсом даже парой фраз, не говоря уже о том, чтобы сесть с ним в одну машину и ехать целых два часа. Она представила, как молодой коллега, оставшись в отделе, все с той же глупой улыбкой на лице копается в личных вещах Волка и выискивает против него улики.

Когда к детективу на квартиру заявилась группа быстрого реагирования и вышибла дверь, дома его не оказалось. По приказу Финли они организовали засаду, а их коллеги принялись обыскивать крохотное помещение, наконец распаковав горы коробок, которые Волк после переезда использовал исключительно в качестве пылесборников.

Ситуацию в двух словах объяснили Эшли. По ее словам, она понятия не имела, где сейчас может находиться Волк, и даже не подозревала, что он отстранен от расследования. Поскольку последней с ним разговаривала Бакстер, ей не оставалось ничего другого, кроме как передать их прощальный разговор. О свинге под глаз она умолчала, прекрасно зная, что это лишь вызовет новые вопросы, отвечать на которые у нее не было никакого настроения.

В пятнадцать минут первого они взяли Эшли и повезли на парковку у стадиона Уэмбли, где в половине второго была назначена встреча с Симмонсом. Эмили уже позвонила ему и предупредила, что они опоздают. Женщины не сказали друг другу ни слова, и Финли пришлось прилагать титанические усилия, чтобы не растерять свой патентованный оптимизм и не позволить воцариться в салоне гробовой тишине.

Бакстер чувствовала себя совершенно беззащитной. На одной улице они простояли почти десять минут. Мимо них в плотной пробке то и дело сновали пешеходы, порой на расстоянии всего нескольких дюймов от их охраняемой пассажирки. Когда три машины (две на законных основаниях плюс «БМВ») проехали на красный свет, до нее вдруг дошло, где они оказались.

– Какого черта ты привез нас в Сохо? – спросила она.

– Ты же сама просила меня сесть за руль.

– Да, подразумевая, что ты выберешь нормальный маршрут.

– Это как?

– Через Шордич, Пентонвиль и Регентс-парк.

– В районе Кинг-Кросс ведутся ремонтные работы.

– Торчи теперь здесь.

Пискнул сигнал входящего смс, и Эшли украдкой взглянула на экран телефона.

– Какого черта? – крикнула Бакстер. – У вас же должны были его отобрать.

Эшли поспешно застрочила ответ, но Эмили нетерпеливо протянула руку.

– Быстро! – рявкнула она.

Эшли выключила телефон и протянула женщине. Бакстер вытащила из него аккумулятор с сим-картой и сунула в бардачок.

– Какого хрена мы должны рисковать своей задницей, пытаясь вас спрятать, если вы упорно общаетесь по телефону?

– Не кипятись, она уже все поняла, – сказал Финли.

– Знаете, когда вас отвезут в безопасное место, встаньте у дома, сделайте селфи и выложите на своей странице в «Фейсбуке».

– Эмили, говорю тебе, она уже все поняла, – взорвался Финли.

Раздался сигнал стоявшего сзади автомобиля, он повернулся и увидел, что две стоявшие впереди машины уехали. Затем нажал на газ и подъехал к светофору, который опять зажегся красным. Над перекрестком возвышалось внушительное здание «Палас-Театра».

– Это что, Шефтсбери-авеню? – в ужасе спросила Эмили. – Черт возьми, когда этот маршрут считался самым коротким, чтобы…

Хлопнула дверца.

Бакстер и Финли подпрыгнули, как ужаленные, оглянулись и увидели, что на заднем сиденье никого нет. Эмили распахнула дверцу, выпрыгнула из машины и видела Эшли, которая протолкалась в толпе туристов с одинаковыми рюкзаками на спине и исчезла за углом, свернув на Шефтсбери-авеню. Бакстер ринулась за ней. Финли рванул на красный свет, буквально на пару миллиметров разминулся с вынырнувшей сбоку машиной, выругался впервые за несколько лет и вынужденно сдал назад.

Добежав до первого перекрестка, Эшли свернула налево. Когда Эмили добежала до угла, она уже нырнула под вычурную арку Пайлоу, знаменовавшую собой вход в Чайнатаун. Бакстер пулей помчалась к проему. Высоко над улицей на красно-золотистых столбах нависала зеленая декоративная крыша. Эшли перешла на энергичный шаг, прекрасно зная, что это позволит ей раствориться в бесконечном людском потоке, двигавшемся в узком коридоре, с обеих сторон обрамленном ресторанами и кафе.

– Полиция! – заорала Бакстер, выставила вперед удостоверение личности и стала проталкиваться сквозь толпу рассеянных туристов, дефилировавших под перекрещивавшимися вдали гирляндами красных фонариков.

Вокруг смеялись и перекрикивались друг с другом на незнакомом языке хозяева торговых заведений, из открытых окон жавшихся к обочинам забегаловок вразнобой неслась музыка, а когда женщина стала лавировать среди уличных продавцов, грязный лондонский воздух наполнили незнакомые ароматы. Она понимала, что если не обнаружит Эшли в ближайшие несколько секунд, то потеряет ее безвозвратно.

Эмили увидела ярко-красный мусорный бак рядом с того же цвета столбом, выкрашенный так в виде дополнения к красочной арке. Запрыгнула на него, обратив на себя внимание самых любопытных зевак, и оглядела море человеческих голов. Эшли была метрах в двадцати от нее – двигаясь вдоль витрин, направлялась к противоположной арке Пайлоу и пабу «О’Нейл», возвещавшему о возвращении к суровой реальности.

Эмили спрыгнула вниз и побежала к выходу, расталкивая прохожих и стараясь больше не выпускать Эшли из виду. Когда до беглянки оставалось всего метров пять, она пробежала под аркой и прямо перед ней остановилась какая-то незнакомая машина. Локлен выбежала на дорогу и нырнула на пассажирское сиденье. Увидев бегущую к ним Эмили, автомобиль дал по газам, взвизгнул шинами и прыгнул вперед. Бакстер уже положила руку на окно со стороны водителя, но тот резко крутанул руль и понесся по Шефтсбери-авеню.

Когда он посмотрел на нее, она тут же его узнала.

– Волк! – в отчаянии крикнула она ему вслед.

Бакстер вновь и вновь повторяла номер машины, чтобы запомнить его наверняка. Потом, задыхаясь, вытащила телефон и позвонила Финли.

Констебль Дин Харрис привычно сидел в неудобном кресле у окна большой, но негостеприимной гостиной и читал при свете явно дорогой настольной лампы, в любое мгновение готовой сверзиться с подоконника, куда он ее поставил. На работавший без звука телевизор полицейский не обращал внимания – он включил его только за компанию, чтобы как-то пережить еще одну одинокую ночь в этом доме, к которому до сих пор не привык.

Узнав, что их коллегу привлекли к делу Тряпичной куклы, другие констебли из его подразделения позеленели от зависти. Все они совсем недавно пришли работать в полицию и в своей карьере переживали этап, когда еще считают каждый увиденный труп. «Валлиец» для них был героем, потому как единственный из всех уже стрелял в человека из «тазера»[12].

Дин всем своим видом показывал, что ему все равно, но в душе очень гордился полученным заданием. И конечно же обо всем рассказал дома, зная, что новости распространяются как вирус, не забыв при этом значительно приукрасить отведенную ему роль и даже выдумать название должности, которого уже и сам не помнил. Вот чего он не предвидел, так это что ему в течение двух недель придется в полном одиночестве стеречь девчушку, которая по чистой случайности оказалась полной тезкой истинной цели киллера.

Семья Эшли практически его игнорировала и продолжала жить своей беспокойной жизнью. Родители девочки терпели его присутствие в их доме и, конечно же, страшно злились, потому что их маленькой Эшли не разрешалось даже в ванную ходить без сопровождения, хотя и они, и он прекрасно знали, что малышка никак не связана ни с серийным убийцей, ни с кем-то еще, проходившим по этому делу. Как бы там ни было, констебль был не один. Вероятней всего, по всей стране были десятки Эшли Дэниэл Локлен, против своей воли деливших кров с полицейскими, которые так же подневольно их охраняли.

Наверху что-то громко скрипнуло и зажужжало. Дин поднял от страницы глаза, прислушался и хотел было вернуться к чтению, но забыл, на чем остановился. За две недели он научился безошибочно распознавать все особенности старого дома. Услышанный им звук издавала система отопления, включавшаяся автоматически глубокой ночью, когда понижалась температура.

Дин глубоко зевнул и посмотрел на часы. Ночные смены давались ему труднее всего. Хотя он приноровился к такому графику и проспал семь часов днем, его все равно одолевала усталость, а до шести утра было еще ой как далеко.

Парень снял очки и потер усталые глаза. А когда открыл их вновь, ему показалось, что в комнате стало намного ярче. На стенах, в ритм телепередаче, мелькали зловещие тени. Он не сразу осознал, что по какой-то причине в саду перед домом вспыхнули мощные прожектора, установленные в виде меры безопасности.

Дин встал и выглянул в высокое окно. Сенсор движения наверняка привела в действие включившаяся по таймеру дождевальная установка – струи воды синхронно выполняли свой привычный танец для одного-единственного зрителя. Кроме них, в ухоженном саду с прекрасным ландшафтным дизайном больше никого не было, поэтому констебль опять сел на стул и уставился на безмолвный экран, глядя на бессмысленные кадры, восторженно сменявшие друг друга, будто до них этим ранним утром кому-то было дело.

Через двадцать секунд дождевальная установка выключилась, яркий свет погас, и в комнате стало еще темнее обычного. Дин расслабленно откинулся в жестком кресле, решил дать глазам отдохнуть, закрыл их и тут же сморщился от боли. Вдруг веки полыхнули ярко-оранжевым светом. Констебль открыл глаза и немедленно был ослеплен белым светом, лившимся в комнату откуда-то снаружи. Он в замешательстве подошел к другому окну и увидел, что прожектора теперь направлены на дом, а сад утопает во мраке.

В дверь черного хода что-то гулко ударило. У Дина заколотилось сердце, он схватил со спинки кресла разгрузку, медленно вышел в коридор, залитый зловещим светом, и двинулся к двери, стараясь не обращать внимания на пляшущие в ослепленных глазах огоньки. Констебль слишком поздно вспомнил, что перед этим снял с себя новенький «тазер», чтобы чувствовать себя комфортнее, и прислонил его к ножке кресла в другой комнате. Он надел разгрузку, двинулся вдоль галереи унылых портретов и занес над головой дубинку, готовый в любой момент сразиться с врагом.

Свет прожекторов у него за спиной погас.

Дин погрузился во тьму и затаил дыхание. Услышав, что по коридору к нему что-то приближается, констебль в панике обрушил дубинку, но она лишь рассекла воздух и налетела на выложенную деревянными панелями стену. Он занес руку для нового удара, но в этот момент ему в лоб врезалось что-то твердое, и он провалился во мрак.

Не имея малейшего понятия, терял он сознание или нет, Дин схватил рацию и нажал аварийную кнопку передачи по открытому каналу. Исходившее от крохотного экранчика зеленоватое сияние отражалось от полированных стен, служа констеблю путеводной нитью, когда он, шатаясь, поднялся на ноги и потянулся к выключателю.

– Управление столичной полиции, пришлите подкрепление, – невнятно пробормотал он, покачнулся и уронил рацию на пол.

Констебль тяжело сполз по стене, случайно задев выключатель. Над головой ожила небольшая люстра, он увидел цепочку грязных следов, ведущую в спальню Эшли. Дин схватил лежавшую на полу дубинку, пошатываясь, поднялся по лестнице и увидел, что быстро высыхающие следы на площадке резко поворачивают к замысловато украшенной двери девочки.

Дин ворвался внутрь, взмахнул оружием, но увидел, что в комнате никого нет. Вокруг царил разгром, грязные следы на бежевом ковре вели к открытой балконной двери. Констебль выглянул в безлюдный сад, сел и прислонился к железным перилам. Уровень адреналина в его крови, позволивший на время забыть о головокружении, пришел в норму. Он вытащил телефон и в ожидании подкрепления послал смс на телефон, который ему дали сегодня утром.

– Ваша работа? – зашипела Ванита на Финли, когда он влетел в совещательную комнату. – Потом повернулась к Симмонсу и спросила: – Или, может, ваша?

Ни тот, ни другой понятия не имели, о чем она говорит. Еще больше придя в ярость от их непонимающих лиц, она схватила пульт, пробежалась по каналам и нашла тот, где за столом в студии сидела Андреа, а часы над ее головой отсчитывали время, оставшееся очередной жертве. Когда экран заполнило размытое изображение, Ванита сделала громче.

– …можно увидеть Эшли Локлен в сопровождении начальника службы безопасности аэропорта Дубая Фахада Аль Мурра, – прочла телеведущая.

В замедленном режиме побежали кадры короткого видеоролика, снятого камерой мобильного телефона.

– А здесь детектив-сержант Коукс и Эшли Локлен катят на электрокаре по терминалу номер один аэропорта Глазго.

– Это мы и без них знали, – сказал Финли.

– Погодите, – отрывисто бросила Ванита.

– Близкий к расследованию источник предоставил нам эксклюзивную информацию о том, что миссис Локлен выступала свидетельницей на процессе над Киллером-Крематором и таким образом связана с остальными жертвами дела о Тряпичной кукле. Тот же источник подтвердил, что детектив Коукс принимал участие в операции по вывозу миссис Локлен за пределы страны.

– Умная девочка, – улыбнулся Финли.

– О чем это вы? – брызнула слюной Ванита.

– Об Эмили. Не сообщила ничего существенного, но при этом дала понять, что истинной целью киллера является именно эта Эшли Локлен. Теперь ему нет никакого смысла покушаться ни на маленькую Эшли Локлен, которую охраняем мы, ни на какую-то другую девочку с теми же именем и фамилией. Она попросту сообщила миру, что у него ничего не получится.

– Она попросту сообщила миру о некомпетентности столичной полиции, из-за которой эта женщина предпочла самостоятельно попытать удачи, чем доверить свою защиту нам! – сказала Ванита.

– Она спасает свою жизнь.

– Но какой ценой?

В кабинете Ваниты зазвенел телефон. Она вполголоса выругалась и вышла, будто собачку позвав с собой Симмонса. Тот застыл в нерешительности и посмотрел Финли в глаза.

– Терренс! – опять позвала она, и Шоу с отвращением посмотрел, как коллега ринулся за ней.

– Ох уж мне это низкопоклонство, – пробормотал он про себя.

В этот момент показался Эдмундс. Он отошел в сторонку, пропуская Симмонса, и вошел в совещательную комнату. Потом открыл портфель, не обращая внимания на новости, потому что уже успел обсудить все с Бакстер.

– Стало быть, это Билл? – спросил Финли.

Эдмундс торжественно кивнул и протянул ему папку, которую вытащил из портфеля, но тот брать ее не стал.

– Я тебе верю, – сказал старый полицейский и вновь повернулся к экрану.

– С вашего позволения, замечу, что вы совсем не удивлены, – сказал Эдмундс.

– Если бы ты варился в этой каше столько, сколько я, тебя бы тоже больше ничего не удивляло. Просто становится тоскливо, не более того. В этой жизни я понял только одно – если человека долго доводить до белого каления, он рано или поздно начнет огрызаться.

– Вы не пытаетесь оправдывать действия Волка?

– Конечно нет. Но за эти годы я тысячу раз видел, как люди, в обычных обстоятельствах очень даже «хорошие», совершают ужасные поступки – мужья душат обманывающих их жен, братья защищают сестер от жестоких и агрессивных сожителей. В конце концов, начинаешь понимать, что…

– Что же начинаешь понимать?

– …что «хороших» людей попросту нет. Просто есть те, кого уже довели до ручки, и те, кто еще держится.

– Звучит так, будто вы не хотите, чтобы Волка поймали.

– Это наш долг. Некоторые из этих жертв не заслужили такой судьбы.

– А другие, по-вашему, заслужили?

– Другие – да. Ты не волнуйся, парень. Я хочу поймать его даже больше, чем ты, – потому что совсем не желаю ему зла.

Ванита и Симмонс с озадаченным и каким-то пристыженным видом вернулись в совещательную комнату и заняли свои места. Эдмундс роздал всем копии профиля их убийцы.

– У нас совершенно нет времени, – сказал он, – поэтому я собрал воедино все, что мы знаем о киллере, а потом, чтобы сузить поиск, присовокупил ряд научных предположений: европеоидный тип, рост от шести футов до шести футов четырех дюймов, лысый либо коротко стриженный, на левом предплечье и на затылке имеются шрамы, сорок четвертый размер обуви, ботинки армейского образца, выпущенные до две тысячи двенадцатого года, либо действующий, либо бывший военнослужащий. Исключительно умен и постоянно подвергает интеллект все новым испытаниям в угоду собственному эго. Эмоционально холоден, пренебрежительно относится к человеческой жизни, обожает принимать брошенный ему вызов и любит, когда его проверяют на прочность. Ему скучно, поэтому можно предположить, что он больше не служит в рядах Вооруженных сил. Театральный характер его преступлений свидетельствует о том, что они приносят ему удовольствие. Одинокий, маргинал, не женат. Учитывая лондонские цены и те деньги, что я плачу за небольшую студию далеко не в лучшем районе, живет в какой-нибудь лачуге. Те, кто идут в армию только потому, что любят убивать, как правило, стремятся к славе. Чаще всего они рано или поздно совершают что-нибудь жуткое, и их с позором изгоняют. Поскольку отпечатков его пальцев в базе данных нет, он, скорее всего, проходил лишь в качестве подозреваемого, хотя, с учетом шрамов, мог выступать и в роли пострадавшего.

– Это все лишь догадки, – сказал Симмонс.

– Но догадки, основанные на научных данных, – возразил Эдмундс, ничуть не смущаясь, – для нас это что-то вроде отправной точки. Нам надо составить список тех, кто подпадает под данное описание и был уволен со службы примерно в две тысячи восьмом году, которым датируется первое нераскрытое дело, обнаруженное мной в архиве.

– Повторю еще раз – отличная работа, Эдмундс, – сказала Ванита.

– С вашего позволения я вместе с Финли хотел бы еще немного покопаться в старых делах. А старший детектив-инспектор Симмонс очень помог бы мне, если бы приступил к составлению упомянутого списка.

Симмонсу отнюдь не понравилось, что этот желторотый птенец пытается отдавать ему распоряжения. Он уже собрался было что-то сказать, но за него ответила Ванита:

– Хорошо. Бакстер, полагаю, носится где-то в поисках Коукса?

– Эмили не будет отходить от девочки до полуночи, никакие приказы, угрозы и просьбы не заставят ее изменить решение, – произнес Эдмундс, – поэтому на вашем месте я не стал бы попусту тратить время. – Финли и Симмонс ошеломленно переглянулись. Неужели он дойдет до того, что станет приказывать коммандеру? – С каждым убийством киллер подбирается все ближе и ближе, чтобы в конечном итоге сойтись лицом к лицу. Если мы найдем его, обнаружим и Волка.

Планерка закончилась. Ванита в сопровождении Симмонса отправилась к себе в кабинет, Эдмундс задержался, чтобы поговорить с Финли наедине. Он закрыл дверь совещательной комнаты и немного замешкался, не зная как начать весьма необычный разговор.

– Финли… не знаю даже как сказать…

– Не тяни, – сказал Финли, которому явно не терпелось уйти.

– Вчера вы с Симмонсом кое-что упомянули.

– Ты не мог бы выразиться яснее? – засмеялся Финли.

– Легенда о «Фаусте», – ответил Эдмундс. – Что вы имели в виду?

– По правде говоря, я уже не помню, о чем там шла речь.

На свет появился блокнот.

– Мы говорили о жертвах, и вы сказали: «Если бы в перечне не было самого Билла, я бы сказал, что это список его личных врагов», на что Симмонс ответил «Как в легенде о Фаусте» или что-то в этом роде.

Финли вспомнил, согласно кивнул и ответил:

– Ерунда, глупая шутка.

– Не могли бы вы мне все же объяснить? Пожалуйста.

Финли пожал плечами и сел.

– Несколько лет назад мы с незначительными интервалами взяли несколько человек, свято клявшихся в своей невиновности, в то время как вокруг них громоздились горы трупов.

– Обвиняли демонов или дьявола? – спросил Эдмундс, как загипнотизированный.

– Ага, впоследствии этот прием получил известность как «Фаустово алиби», – криво улыбнулся Финли.

– И как что-то подобное можно устроить?

– В каком смысле?

– Я имею в виду на практике.

– На практике? – в замешательстве переспросил Финли. – Знаешь, парень, это всего лишь легенда.

– Ну так поведайте ее мне.

– Зачем тебе?

– Это может оказаться важным. Прошу вас, пожалуйста.

Финли бросил взгляд на часы, прекрасно сознавая, что теряет бесценное время.

– Ну хорошо. Вечерняя сказка для малышей: в этой истории присутствуют цифры, обычные телефонные номера. Ни одна живая душа не знает, кому они принадлежат, никто ни разу не сумел их отследить. Сим-карты используют для одного-единственного звонка, а потом выбрасывают. Если человек знает подобный номер и жаждет мести, ему могут предложить сделку.

– Сделка с дьяволом, – сказал Эдмундс, которого эта история очаровала.

– Ну да, – вздохнул Финли. – Но как в любой истории с Сатаной, в этой тоже кроется ловушка: сделав то, о чем ты его попросишь, он обязательно потребует взамен… – Финли умолк, поманил Эдмундса пальцем, а когда тот склонился ниже, завопил так, что молодой детектив подпрыгнул. – Твою душу!

После чего так расхохотался над нервным коллегой, что закашлялся и стал брызгать слюной.

– Как по-вашему, хоть какая-то доля правды во всем этом есть? – спросил Эдмундс.

– Дьявол, которому платят за оказанные услуги? Не думаю, – сказал Финли и вмиг посерьезнел. – Ну все, а теперь сосредоточься на делах поважнее. Договорились? – Эдмундс в знак согласия кивнул. – Вот и славно, – сказал Финли.

Ванита и Симмонс оставались в офисе соответственно до половины восьмого и девяти вечера, пока ее не сменил Эдмундс, а его Финли, явившиеся на долгое ночное дежурство. Без чего-то час к ним присоединилась и Бакстер, в полночь отославшая семейство Локлен домой в сопровождении полицейских.

Эдмундс боялся, что Тиа забросает его злобными смс и звонками за то, что он превратил их скромное жилище в дешевую мини-гостиницу для совершенно посторонних людей, но будущая мамочка целый день играла с девятилетней Эшли, а когда из квартиры ушла Бакстер, крепко уснула.

Когда Эмили вернулась в отдел, Финли взвалил на себя непосильную задачу по составлению списка уволенных военнослужащих. Эдмундс тем временем высыпал содержавшиеся в архивных коробках материалы на пол и теперь тщательно их сортировал.

Царившая ночью в офисе атмосфера всегда казалась Эмили странной. Хотя в Нью-Скотленд-Ярде было полно сотрудников, без конца подстегивающих себя кофеином, те, кто выходил в ночную смену, не любили громко орать и только тихо между собой переговаривались. Удручающий свет, заливая пустые кабинеты и темные коридоры, становился немного теплее, а телефоны, днем оравшие во всю мощь, чтобы их услышали, ночью лишь вежливо жужжали.

В шесть часов двадцать минут Финли уснул прямо на стуле и теперь посапывал рядом с Бакстер, которая взялась продолжить его трудоемкую работу. Основываясь на подготовленном Эдмундсом профиле и смело исключив огромное количество людей, получивших тяжелые ранения, из первой тысячи обработанных ими имен она оставила лишь двадцать шесть.

В этот момент рядом кто-то прочистил горло.

Бакстер подняла голову и увидела перед собой неряшливого мужчину с форменной фуражкой на голове.

– У меня там бумаги для Алекса Эдмундса, – сказал он и махнул рукой на тележку за его спиной, где аккуратно лежали материалы еще семи архивных дел.

– Да-да, он сейчас прид…

В этот момент Бакстер увидела, как Эдмундс в гневе отшвырнул коробку с доказательствами.

– Знаете что, – улыбнулась она, – оставьте их мне.

Когда она закрыла стеклянную дверь, на нее обрушилась настоящая лавина бумаг.

– Не понимаю, что он здесь мог найти! – в отчаянии заорал Эдмундс, сгреб с пола еще одну охапку бумаг и швырнул их в Бакстер. – Ни отпечатков пальцев, ни свидетельских показаний, ни связи между жертвами – ничего!

– Ладно тебе, успокойся, – ответила Эмили, – откуда нам знать, может того, что он обнаружил, здесь уже нет.

– И проверить это у нас нет никакой возможности, потому как криминалистические исследования он заказывал не нашим экспертам, а сегодня воскресенье, долбаный выходной, и застать кого-либо на работе нельзя. – Эдмундс тяжело опустился на пол. Он был вконец изможден, черные круги под глазами выглядели хуже чем когда-либо. – Думай! Думай! Не время сейчас тупить! – сказал он, ударив себя кулаком по макушке.

Бакстер вдруг поняла, что существенный вклад молодого детектива в расследование этого дела объясняется не стремлением продемонстрировать свое превосходство или доказать коллегам, что он чего-то стоит, но тяжелейшим бременем, которое он так необдуманно сам на себя взвалил, невероятным упрямством и упорным желанием держать все под контролем, не доверяя ни одной живой душе.

В сложившихся обстоятельствах Эмили посчитала момент не самым подходящим, чтобы сказать, до какой степени он напоминает ей Волка.

– Там тебе принесли какие-то коробки, – сказала Бакстер.

Эдмундс в замешательстве посмотрел на нее.

– Что ж вы сразу не сказали? – сказал он, вскочил на ноги и выбежал из комнаты.

Финли вычеркнул еще одно имя, сладко потянулся, позволив себе пребывать в этом блаженном состоянии целых десять секунд, и вернулся к списку оставшихся четырехсот уволенных военнослужащих, из которых ему предстояло обработать половину. В углу за своим столом сидела Бакстер, склонив голову, чтобы сосредоточиться, засунув в уши наушники, чтобы оградить себя от царившей в отделе суеты.

Эдмундс покинул совещательную комнату в явно непригодном для работы состоянии, но теперь сидел за их Симмонсом столом перед монитором компьютера и работал с какой-то незнакомой Финли программой.

Ванита с Симмонсом заперлись в ее крохотном кабинетике, чтобы посмотреть интервью с Андреа Холл и минимизировать негативные последствия ее демарша, и теперь, затаив дыхание, ждали, какую информационную бомбу предложит миру бывшая жена Волка. Хотя таймер с убийственным обратным отсчетом на время интервью убрали, полицейским не надо было напоминать, в режиме какого цейтнота им приходится работать.

Финли посмотрел на следующее по списку имя. Чтобы сузить поле поиска и максимально ограничить число подозреваемых, он пользовался сразу несколькими источниками – крупицами информации, которые им предоставило Министерство обороны, базой данных Национальной полиции, а также поисковой системой «Гугл».

Имея возможность подстраховаться и другими сведениями, он чувствовал бы себя гораздо уютнее. В конце концов, их киллера вообще могли не увольнять из рядов Вооруженных сил, в которых к тому же он вообще мог никогда не служить. Детектив старался об этом не думать. Полиции во что бы то ни стало нужно было найти Волка, поэтому они с Бакстер и дальше будут снабжать Эдмундса именами по мере их обнаружения.

К столу Эмили с напыщенным видом подошел Сондерс. Она не стала вытаскивать из ушей наушники и не подняла от списка головы, в надежде, что он все поймет и уйдет, но когда он помахал у нее перед носом рукой, стало ясно, что просто так от него отделаться не удастся.

– Сондерс, отвали! – рявкнула женщина.

– Ого! Зачем же так? Я просто подошел убедиться, что с тобой все в порядке. А то Андреа Холл сделала весьма скандальное заявление касательно Волка и некоей его «коллеги», – с мерзкой улыбкой на лице сказал он. – Мы, конечно же, догадывались, но подозревать – это одно, а…

Увидев выражение на лице Бакстер, он осекся на полуслове и попятился. Потом что-то невнятно пробормотал и исчез. Новость потрясла женщину до глубины души, и она, хоть и не без труда, признала, что ей больно. Эмили считала, что они с Андреа исчерпали эту тему и журналистка, наконец, признала, что между нею и Биллом никогда ничего не было. Но теперь та же самая женщина красовалась на экранах телевизоров всего мира и поливала грязью бывшего мужа, которому через несколько часов предстояло умереть.

Впрочем, это предательство казалось ей не столь значительным и меркло перед лицом того, что Бакстер испытывала по отношению к Волку.

Через час Финли вялыми движениями пальцев ввел в компьютер следующее имя. По сравнению с Эмили он работал куда медленнее, но при этом хотел просмотреть как можно больше фигурантов до того, как она закончит со своей половиной и придет к нему на помощь. Министерство обороны, как всегда, предоставило лишь краткую справку:

Бакстер разбудил шум дождя, стучавшего в окна ее квартиры. Не успела она открыть глаза, как в небе, где-то вдали, раздался приглушенный раскат грома. Она лежала на диване в уютном полумраке, создаваемом горевшими на кухне светильниками. В щеку больно упиралась трубка беспроводного телефона, на которой она уснула.

Частичка ее естества желала, чтобы Волк ей позвонил. Как он мог так с ней поступить? Она злилась, что ее предали, у них оставалось так много нерешенных вопросов. А может, она и впрямь для него ничего не значила? Эмили даже не понимала, чего ожидала от разговора с ним. Извинений? Объяснений? А может, подтверждения того, что Волк, ее друг, действительно спятил и его нужно считать не столько злодеем, сколько сумасшедшим?

Женщина протянула руку к мобильному телефону, лежавшему на кофейном столике, но не обнаружила ни пропущенных звонков, ни новых сообщений. Потом села, свесила с дивана ноги, пнула пустую бутылку из-под вина, а когда та с грохотом покатилась по деревянному полу, понадеялась, что соседи внизу не проснутся.

Потом подошла к окну и посмотрела на мокрые крыши. Небо озарялось молниями, разъяренные облака над головой сверкали тысячей самых разных оттенков мрачно-серого цвета.

Чем бы ни закончился сегодняшний день, она потеряет нечто для нее очень важное.

Знать бы только что. И сколько.

Добрых двадцать минут спустя сирены неожиданно умолкли, хотя эхо от них еще долго отдавалось призраками от высоких сводов купола Грейт-Холла. Когда вой в ушах постепенно затих и в зале судебных заседаний воцарилась более уместная для него тишина, до слуха детектива донесся другой звук – неровные шаги приближавшегося к двери человека. Волк никуда не уходил и продолжал сидеть в галерее. Стараясь дышать как можно ровнее, он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

В самый неподходящий момент в памяти всплыло смутное воспоминание: яркий свет, заливающий длинный коридор, оглушительный звонок телефона, кто-то подходит и отвечает. Пациент? Медсестра? Он не помнил, кто в тот момент прижимал к уху трубку телефона. Ему хотелось крикнуть, позвать на помощь, предупредить, но он, помимо своей воли, уступил перед этой иррациональной реальностью, пусть даже только на короткое мгновение.

Тот же самый страх охватил его и сейчас.

Он напряженно прислушивался к неторопливым шагам и подпрыгивал каждый раз, когда очередная старая деревянная створка с грохотом распахивалась под громоподобным ударом кулака и утробно стукалась о косяк.

На несколько секунд воцарилась тишина. Волк затаил дыхание.

Где-то внизу скрипнула натруженная петля и завибрировала открываемая дверь. Волк во все глаза смотрел на пустой зал. Вот шаги возобновились вновь, и под галереей выросла облаченная во все черное фигура. Голова пряталась в складках большого капюшона длинного плаща.

У Волка разгулялось воображение: ему казалось, что из вестибюля суда, сквозь лавину камня и пыли, лично явился Писарь Божий, ангел Метатрон, чтобы вершить над ним правосудие.

– Должен сказать… – начал Масс.

Каждый слог звучал так, будто его вырывали из него клещами. Когда он выплевывал приглушенные капюшоном слова, в искусственном свете зала поблескивали капельки слюны.

– Должен сказать, ты произвел на меня впечатление тем, что остался.

Он прошелся вдоль ряда скамеек, проводя белыми, будто у скелета, пальцами по полированной поверхности и забытым во время эвакуации вещам. Волка тревожило, что Масс даже не посмотрел на него, хотя, вероятно, точно знал, где он стоит. Волк сознательно выбрал этот зал судебных слушаний, но вдруг понял, что Масс ждал его именно здесь.

– «Любой трус примет бой, если уверен в победе, но дайте мне человека, который бросается в бой, не сомневаясь, что проиграет», – процитировал Масс, поднимаясь на помост судьи.

Когда человек в капюшоне снял со стены Меч Правосудия, в груди у Волка похолодело. Масс обхватил длинными пальцами золотистую рукоять и, звякнув железом, медленно вытащил оружие из ножен. Убийца на мгновение умолк, залюбовавшись острым клинком.

– Это сказал Джордж Элиот, – задумчиво продолжил он, когда по темным деревянным панелям побежали металлические отблески, – думаю, ты бы ей понравился.

Масс поднял над головой бесценную историческую реликвию, взмахнул ею и резко опустил на стоявший посреди зала стол.

Длинный, тяжелый, хотя и тупой клинок глубоко врезался в дерево и слегка покачнулся, когда убийца сел на скамью.

Чем дольше Волк терпел присутствие Масса, тем больше у него сдавали нервы. Он понимал, что под капюшоном скрывается обыкновенный человек – искусный, безжалостный, может даже гениальный убийца, но все же человек. Но не мог забыть ни пугающей правды о нем, которая легла в основу целой легенды, ни очарования, с которым погрузившийся в вечную апатию мир взирал на его последние деяния.

Масс не был демоном, но Волк понимал, что из всех, с кем ему когда-либо приходилось встречаться, он ближе всех стоял к Злу.

– Настоящий меч, – кивнул киллер на клинок, – причем его повесили над головами судей в зале, где всегда присутствует как минимум один подозреваемый в убийстве.

Он поднес к горлу руку и Волк понял, что монолог отнимает у него много сил.

– Ты, должно быть, любишь британцев. Даже после того, что ты сделал в этих самых стенах, они все равно больше чтут не столько безопасность и здравый смысл, сколько суету и традиции.

Масс мучительно закашлялся.

Волк воспользовался этой паузой, чтобы развязать шнурки на ботинках, хоть и не надеялся, что ему удастся подобраться к Массу достаточно близко, чтобы ими воспользоваться. Вытащив, он уже стал наматывать их на руку, но вдруг остановился – в этот момент убийца откинул капюшон с изрытого шрамами черепа.

Детектив видел фотографии, читал медицинские заключения, но они так и не дали ему более-менее точного представления о масштабе полученных бывшим солдатом увечий. Рубцы на его мертвенно-бледной коже образовывали целые реки с узкими притоками, которые то вспучивались, будто в половодье, то высыхали по мере того, как на его лице менялось выражение. Наконец, он поднял глаза и взглянул на галерею.

Проведя собственное расследование, Волк выяснил, что Масс был из аристократической семьи – частная школа для мальчиков, семейный герб, яхт-клубы. Когда-то этот человек был статен и красив. В его гнусных речах и сейчас присутствовали далекие отголоски изысканного, пусть даже и искаженного произношения, но видеть, как этот увечный, беспощадный киллер обращается к нему столь красноречиво, да при этом еще цитирует писателей Викторианской эпохи, было все равно странно.

Волк начал понимать, почему Масс отгородился от окружающих, почему так и не вернулся в семью к привычной жизни с ее неизменными атрибутами в виде благотворительных фондов и гольф-клубов, почему так отчаянно стремился возвратиться в армию: в реальном мире ему попросту больше не было места.

Блестящий ум, запертый в искалеченном теле.

Интересно, а смог бы Масс и далее оставаться нормальным членом общества, если бы его судьба сложилась иначе, если бы единственным последствием того взрыва было лишь крушение защитного фасада его аристократизма?

– Скажи мне, Вильям, на что ты надеялся? – спросил Масс. – Что маленькая Аннабель Адамс наконец упокоится с миром, зная, что за нее отомстили?

Детектив не ответил.

На лице Масса расцвела кривобокая ухмылка.

– Ну что? Ты насладился благодатным теплом, когда мэр вспыхнул, как свечка?

Волк, помимо своей воли, покачал головой.

– Нет?

– Я не хотел всего этого, – прошептал Волк, не в состоянии совладать с собой.

– Не хотел, но сделал! – захохотал Масс. – Это с ними сделал ты!

– Я повредился рассудком, меня переполняла ярость, я сам не ведал, что творю! – Волк злился на себя и знал, что своим поведением подпускает к себе Масса все ближе и ближе.

Убийца тяжело вздохнул.

– Я очень расстроюсь, если ты, подобно многим другим, скажешь, что «не это имел в виду», что «хочешь расторгнуть сделку» или что «обрел господа». Последнее мне нравится больше всего, и если ты, по чистой случайности, действительно его обрел, мне было бы чрезвычайно любопытно узнать, где же он прячется, этот маленький козел.

Масс сипло захохотал, но его смех почти сразу же перешел в душераздирающий кашель. Волк за это время успел собраться.

– А я очень расстроюсь, если ты окажешься одним из этих эксцентричных придурков, которые…

– Я не придурок! – перебил его Масс, закричав намного громче, чем Волк от него ожидал, и вскочил на ноги.

Напряженную атмосферу прорезал вой приближающихся сирен. Масс в ярости сплюнул на пол зала судебных заседаний сгусток кровавой пены. Каким бы страшным ни был охвативший его приступ гнева, детектива он только раззадорил.

– …которые объясняют собственную безысходность и извращенность голосами в голове. Ты убиваешь по тем же причинам, что и все остальные – это позволяет слабаку чувствовать себя могущественным.

– Будешь делать вид, что не знаешь кто я? Точнее что я?

– Я прекрасно знаю, кто ты, Летаниэл. Ты просто свихнувшийся эгоцентричный психопат! Никчемная пустышка! Еще один придурок в больничной пижаме.

Взгляд, который на него бросил Масс, Волка покоробил. Обдумывая ответ, он оставался зловеще спокойным.

– Я нетленен, бессмертен, я вечен! – самоуверенно заявил он.

– Вот смотрю я на тебя с этой галереи, и что-то не кажешься ты мне ни бессмертным, ни нетленным, ни вечным, – ответил Волк, стараясь чтобы его голос звучал как можно тверже. – По правде говоря, у меня такое впечатление, что ты вот-вот сдохнешь от банального насморка и мне даже не представится шанс с тобой разделаться.

Масс нервно провел рукой по глубоким бороздам на коже.

– Все это когда-то принадлежало Летаниэлу Массу, – спокойно произнес он, будто предаваясь воспоминаниям, – он был хрупок и слаб, потом сгорел в огне, и в оставшийся после него резервуар вселился я.

Он встал, выдернул церемониальный меч из деревянного стола и спустился с помоста судьи.

Сирены были уже совсем рядом.

– Пытаешься разозлить меня? Вот за это я тебя и люблю, Вильям! Ты решителен и дерзок. Когда в суде говорят, что нужны доказательства, ты их фабрикуешь. Когда жюри присяжных оправдывает подозреваемого, ты собственноручно забиваешь его чуть ли не до смерти. Тебя выгоняют, но потом берут обратно. И даже глядя смерти в лицо, ты отчаянно цепляешься за жизнь. Поверь, я в восторге.

– Ни дать ни взять мой фанат… – издевательски сказал Волк.

– Может, тебя отпустить? – спросил Масс с таким видом, будто подобная мысль только сейчас пришла ему в голову. – Да нет, ты и сам знаешь, что так не получится.

Сирены умолкли, давая понять, что все здание вот-вот заполонят собой вооруженные полицейские.

– Они уже здесь, Масс, – сказал Волк, – ты не можешь сказать им ничего такого, чего они не знали бы. Игра проиграна.

Волк встал, собираясь уйти.

– Судьба… рок. Какая жестокая вещь жизнь, – сказал Масс. – Ты даже сейчас не допускаешь мысли, что умрешь в этом самом зале. С какой стати? Все, что тебе нужно сделать, это выйти вон в ту дверь и больше не возвращаться. Давай. Иди, не жди.

– До свидания, Летаниэл.

– Как же мне грустно видеть тебя таким рабски покорным. На тебе же сейчас намордник! Это… – Масс махнул рукой на Волка. – Это не Вильям Коукс, не тот детектив, который взвешивает все шансы, принимает мудрые решения и демонстрирует здравый инстинкт самосохранения. Настоящий Вильям Коукс – это ярость и огонь, человек, которого посадили под замок, который обратился ко мне, требуя мести, человек, чуть не втоптавший убийцу вот в этот самый пол. Настоящий Вильям Коукс выбрал бы спуститься сюда и умереть.

Волк нервничал. Не понимая, чего добивается Масс, он потихоньку стал пятиться к выходу.

– Роналд Эверетт был крупный мужчина… – бросил Масс, когда Волк уперся спиной в дверь. – Около тринадцати пинт крови… А может больше? Мы договорились, что он умрет с достоинством джентльмена. Я сделал ему в бедренной артерии небольшую дырочку и он, истекая кровью на полу, рассказывал мне о своей жизни. Все было так тихо… спокойно. Через пять минут появились первые признаки гиповалемического шока. Потерю крови к этому времени я бы оценил процентов в двадцать – двадцать пять. Через девять с половиной минут он потерял сознание, а через одиннадцать его обескровленное сердце остановилось.

Волк остановился и прислушался – Масс что-то волок по полу.

– Я имел в виду вот это, – донесся где-то из-под галереи его голос, – она истекает кровью уже восемь минут.

Волк медленно вернулся обратно. По полу зала судебных заседаний тянулась широкая багровая полоса – схватив за волосы, Масс тащил за собой Бакстер. Во рту у нее был кляп из летнего шарфа, который Эмили всегда носила в сумке, руки сковывали ее же собственные наручники.

Она выглядела слабой и пугающе бледной.

– Признаюсь, мне пришлось импровизировать, – обратился Масс к Волку, направляясь вместе с жертвой в дальний угол зала, – у меня на твой счет были другие планы. Но разве мог я предположить, что она явится сюда к нам одна? Такое мне даже в голову не приходило. А она явилась, и теперь я понимаю, что иначе вся эта история закончиться попросту не могла.

Масс бросил женщину на пол и выжидательно посмотрел на детектива. Все страхи как перед самим этим лже-демоном, так и перед тяжелым мечом в его руках в душе Коукса развеялись как дым.

– Ага! – произнес Масс, тыча в Волка острием меча. – Ну наконец-то! Вот и ты.

Волк ринулся к двери и кубарем скатился по лестнице.

Масс присел и склонился над Бакстер. Вблизи можно было увидеть, что при каждом движении убийцы его покрытая кожа то угрожающе натягивается, то идет морщинами. Когда он схватил Эмили за руку, она попыталась его оттолкнуть. Ей в ноздри ударило зловоние его дыхания вперемешку с лекарственным запахом мази, которой он пользовался, чтобы справиться с экземой. Он отвел ее локоть вправо, ближе к паху, и прижал к бедру, чтобы кровь вытекала медленнее.

– Держи вот так. Как раньше, – сказал он, обрызгав Эмили слюной. – Ты не должна умереть слишком быстро.

Масс встал и поглядел на дверь.

– Значит, наш герой идет, чтобы умереть.

Где-то в глубине зала Волк слышал голоса: пожарные приехали на место происшествия раньше группы быстрого реагирования. Он перепрыгнул последние три ступеньки и побежал по великолепному вестибюлю, внутри у него все сжалось, бок прострелила острая боль. Все свое внимание он сосредоточил на двери зала судебных заседаний, отчаянно пытаясь не обращать внимания на поистине церковные декорации: со своего стула у подножия горы Синай на него взирал Моисей в белых одеждах, в полете застыли высеченные из камня херувимы, а лики архиепископов, кардиналов и раввинов, проповедовавших слово Господне, лишний раз подчеркивали притязания Масса.

Есть Бог. Есть Дьявол. Среди нас разгуливают демоны.

Волк попал ногой в небольшую алую лужу, вытекавшую из-под двери, и ворвался в зал заседаний. Бакстер по-прежнему лежала в дальнем конце, у скамьи подсудимых, ее кровь стекала на деревянный пол в том самом месте, где его уже когда-то обагрил Халид. Он ринулся к ней, но между ними встал Масс, занеся над головой меч.

– Дальше не надо, – сказал он.

Его физиономия расплылась в отталкивающей ухмылке.

Бакстер понимала, что вот-вот потеряет сознание. Ее кожа была липкой и холодной, к горлу с каждой секундой все больше подступала тошнота. Она подползла к свидетельской трибуне и привалилась к ней спиной, по-прежнему держа Волка на мушке, не зная, можно ли полагаться на то, что она всегда о нем знала. Билл отошел от Масса и посмотрел на лежавшего у его ног изувеченного человека, будто удивляясь напору своей жестокости.

Бакстер видела, что Масс хоть и лежал без чувств, но все же дышал. С того места, где она сидела, было хорошо видно, как подымается и опускается его грудь. С каждым глотком воздуха, который он с таким трудом вдыхал разбитым носом и губами, было слышно, как клокочет кровь. И хотя убийца страдал вполне заслуженно, Эмили, помимо своей воли, немного сочувствовала этому списанному за ненадобностью телу, лежавшему лицом вверх на полу зала судебных заседаний.

Эта схватка закончилась задолго до того, как с ним разделался Волк.

Где-то недалеко послышались крики, вырвав Волка из состояния оцепенения. Он бросился к Бакстер.

– Не прикасайся ко мне! – закричала она, явно его испугавшись.

Детектив увидел, что ее палец вот-вот нажмет спусковой крючок, и, морщась от боли, поднял руки.

– Я могу тебе помочь, – сказал он, удивленный ее реакцией.

– Не подходи!

Волк вдруг увидел, что его рукава пропитаны темной, багровой кровью.

– Ты меня боишься? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Да.

– Это… это не моя кровь, – заверил он ее.

– И ты думаешь, что от этого я буду думать о тебе лучше? – недоверчиво спросила Бакстер. Слова давались ей с трудом. Она кивнула на умиравшего в углу человека и прошептала:

– Посмотри, что ты наделал! Чудовище.

Волк протер забрызганные кровью Масса глаза.

– Да, но только когда меня вынуждают им быть, – грустно произнес он.

Коукс прилагал все усилия, чтобы не опускать руки, глаза его блестели от слез.

– Я бы не смог причинить тебе вреда.

В ответ на эти слова Бакстер лишь горько усмехнулась.

– Смог бы. Ты уже это сделал.

Эмили почувствовала, что ее решимость тает, Волк выглядел уязвленным.

В здании что-то гулко грохнуло – группа быстрого реагирования продолжала зачистку.

– Сюда! – закричала Эмили, отчаянно желая, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Ее веки дрожали, не давая сфокусировать взор.

– Волк, мне нужна правда. Это твоя работа? Ты натравил Масса на этих людей?

Волк замялся.

– Да.

После этого признания у Бакстер будто вышибло дух.

– В тот день, когда умерла Аннабель Адамс, – продолжал он. – После восстановления в рядах полиции, я стал просматривать дела… Я не думал, что это правда! Не верил! До тех пор, пока две недели назад не увидел этот список.

Он посмотрел Бакстер в глаза.

– Я совершил страшную, ужасную ошибку, но приложил столько стараний, чтобы ее исправить. Я не хотел всего этого.

Бакстер немного сползла на пол и стала жадно хватать ртом воздух.

– Ты мог бы прийти ко мне и рассказать…

Она говорила все медленнее, пистолет в руке становился все тяжелее. Когда Эмили попыталась сжать его сильнее, он качнулся в сторону.

– Как? Явиться к тебе и признаться, что все это натворил я? Как ты себе это представляешь? – Волк выглядел точь-в-точь таким же убитым и подавленным, как на печально известной фотографии рядом с Элизабет Тейт. – Рассказать, что я поступил так со всеми этими людьми, в том числе и с нашими друзьями?

Лужа крови, в которой сидела Бакстер, будто доставляла ему физическую боль.

– Признаться, что я поступил так с тобой?

Глаза Бакстер увлажнились, и по щеке неохотно покатилась слеза. У Эмили не было сил скрывать ее от Волка, поэтому она безропотно позволила упасть ей на окровавленный пол.

– Меня бы отстранили от дела, – сказал Волк, – может быть даже начали служебную проверку. Я подумал, что буду полезнее в отделе, потому как был уверен, что смогу его найти. – Он махнул рукой в сторону Масса. – К тому времени я уже проделал всю подготовительную работу.

– Я хотела бы тебе верить, но…

Организм Бакстер, наконец, сдался. Пистолет выскользнул из ее руки, упал на колени, и она повалилась на бок.

Из Грейт-Холла вновь донеслись крики и отдающийся эхом грохот приближающегося, но пока еще невидимого врага. Волк вожделенно посмотрел на дверь за свидетельской трибуной. Он отдавал себе отчет, что ему грозит арест, а путь к свободе никто не охранял…

Он мягко опустил голову Бакстер на пол, сложил пропитанный кровью плащ Масса и подсунул его женщине под ноги, чтобы приподнять их и снизить нагрузку на утомленное сердце. Волк сильнее стянул ее импровизированный жгут и вскрикнул от боли, когда в раненом плече что-то сдвинулось. Эмили вдруг вновь пришла в себя и ей показалось, что ее нога, в которой в такт слабеющему сердцу медленно пульсировала боль, вот-вот взорвется. Волк стоял перед ней на коленях, зажимая рукой рану.

– Нет, – пробормотала Бакстер, попыталась оттолкнуть его и сесть.

– Лежи тихо, – ответил он и осторожно помог ей лечь обратно на пол, – ты отрубилась.

Чтобы эти слова дошли до ее сознания, понадобилось несколько секунд. Она быстро оглядела зал, попыталась понять, где находится, и заметила, что пистолет по-прежнему лежит у ее головы. Затем, к изумлению Волка, протянула ему ладошку. Волк взял ее и как можно нежнее сжал своими грубыми пальцами.

Что-то щелкнуло, запястье обжег холодный металл.

– Ты арестован, – прошептала Бакстер.

Он инстинктивно дернулся и обнаружил, что прикован наручником к вялой, безжизненной руке Бакстер. Потом ласково улыбнулся, ничуть не удивившись, что Эмили не позволила банальному покушению на убийство испортить ей день. Он сел на пол рядом с ней и зажал кровоточащую рану.

– То письмо… – начала Бакстер.

Несмотря на все, что случилось, она считала своим долгом все ему объяснить.

– Сейчас это уже не имеет значения.

– Мы с Андреа так волновались за тебя. Пытались помочь.

Масс в противоположном конце зала утробно застонал и вдруг перестал дышать. Бакстер бросила на него встревоженный взгляд, но на лице Волка читалась надежда.

Еще через пару секунд убийца громко хрюкнул и задышал вновь.

– Скотина, – прошептал Волк.

Бакстер осуждающе посмотрела на него.

– О чем ты думала, когда решила прийти сюда в одиночку? – спросил Волк.

В его голосе слышались злость, беспокойство и крохотная доля восхищения.

– Хотела спасти тебя, – прошептала Бакстер, – найти до того, как ты умрешь.

– Ну и как для тебя это все обернулось?

– Не самым лучшим образом, – улыбнулась Эмили.

– Чисто! – донеслось из Грейт-Холла эхо хриплого голоса.

Она услышала грохот ботинок полицейских и перехватила взгляд Волка, нетерпеливо устремленный на вереницу открытых дверей.

– Мы здесь! – позвал он.

В этот момент Бакстер вдруг осознала, что он не предпринял ни единой попытки оправдать свои действия, не попытался убедить ее отпустить его и не попросил придумать какую-нибудь историю, чтобы потом его признали невиновным. Впервые в жизни этот человек, вместо того чтобы искать лазейку, взял на себя ответственность.

– Сюда! – опять крикнул он.

Эмили опять взяла его за руку, но в этот раз уже без подвоха.

– Ты не бросил меня, – с улыбкой сказала она.

– Ценой неимоверных усилий, – самодовольно усмехнулся он.

– Но ведь не бросил. Я знала – ты не оставишь меня в беде.

По запястью скользнул металл, и Волк в изумлении посмотрел на свою руку, больше не скованную наручниками.

– Иди, – прошептала Бакстер.

Он не двинулся с места, продолжая с силой прижимать к ее ноге свою ладонь.

Грохот бегущих ботинок приближался со скоростью несущегося на всех парах поезда.

– Иди! – приказала она, приподнялась и привалилась к свидетельской трибуне. – Волк, пожалуйста!

– Я тебя не брошу.

– Ты и так оставался со мной больше, чем нужно, – в отчаянии попыталась убедить его Эмили, вновь чувствуя, что слабеет, – помощь уже близко.

Волк открыл рот, чтобы ей возразить.

Шум нарастал, искаженные хрипы раций и бряцание оружия с каждым мгновением слышались все отчетливее.

– Нет времени! Беги! – взмолилась Бакстер, тратя последние остатки жизненных сил, чтобы его оттолкнуть.

Волк совершенно растерялся, но все же поднял с пола плащ и направился к небольшой двери за свидетельской трибуной. На пороге замешкался, повернулся и посмотрел на Эмили. В его темно-голубых глазах не осталось ни тени того монстра, который перед этим рвал Масса на части.

И вышел.

Бакстер посмотрела на убийцу, не уверенная, что он выживет, и вдруг вспомнила, что надо спрятать пистолет. Опустила правую руку, но пальцы нащупали лишь пол. С огромным усилием Эмили повернула голову и увидела, что оружия нет.

– Вот гад! – улыбнулась она про себя.

Когда в зал ворвался отряд полицейских в черном, детектив подняла высоко в руке свое удостоверение личности.