На арене выступала группа мальчишек: они на бегу жонглировали мечами и перебрасывали их друг другу. Все они как один были ловкими, невысокого роста. Мечи одновременно взмывали вверх, едва не сталкиваясь в воздухе, но все-таки пролетая мимо, и, словно намагниченное железо, плотно прилипали к рукам мальчиков. Каждый раз, когда клинки взлетали, в воздухе раздавался чистый звук китайского гонга, напоминавшего мне корейский гонг квэнгвари, который делали из меди или латуни. Что до мальчишек, то, по мне, их стайка смахивала на шайку малолетних преступников.

Скрестив руки на груди, я смотрел на арену. Я заранее настроился поумерить свои восторги, пусть даже зрелище оказалось бы действительно захватывающим. Виртуозное искусство китайских акробатов, их удивительная гибкость вызывали у меня лишь чувство жалости. Я понимал, что в цирке опасность воспринимается как дело само собой разумеющееся. Именно в цирке после долгих и упорных тренировок артисты демонстрируют нам пределы физических возможностей человека. Поэтому, находясь здесь, я испытывал не восхищение, а сострадание.

Пока я был погружен в размышления, мальчики на арене встали таким образом, что из их стройных фигур образовалась настоящая человеческая башня. В завершение номера они повторили трюк с перебрасыванием клинков; когда они закончили, разразился шквал аплодисментов. В каждой руке мальчишки держали по три меча: по команде они вскинули их вверх и отправили в полет в разные стороны. Когда звуки гонга стихли, юные циркачи одновременно сделали сальто и слаженно приземлились. Их руки ловко подхватывали брошенные мечи, которые в точно рассчитанное время падали обратно. Почти все клинки вернулись к акробатам, только один со звонким лязганьем упал на арену. Несмотря на неверную траекторию, он не причинил никому вреда — но в зрительских рядах все равно возбужденно зашумели. Вот бы он слегка задел кого-нибудь так, чтобы выступила кровь, подумал я. Артисты, словно желая успокоить зрителей, резво убежали за кулисы, не забыв выполнить напоследок еще несколько прыжков.

У меня улучшилось настроение. Ошибки циркачей действуют на меня сильнее, чем самые поразительные трюки. Я думаю, что люди, пришедшие в цирк, как правило, в душе ждут, что любой артист рано или поздно оступится. Возможно, втайне они даже желают не просто стать свидетелями фантастического успеха исполнителей, а посмотреть на их промахи. Я думаю, по этой же причине чем труднее и замысловатее трюк, тем в большее возбуждение приходят зрители. Ведь только цирк, представляющий опасность для жизни, — это настоящий цирк.

После того как мальчишки исчезли за кулисами, на арену выбежала группа девочек. Они сразу принялись жонглировать, подхватывая руками и ногами самые разные предметы: коврик, стул и даже огромный кувшин. Я закрыл глаза. Однако даже с опущенными веками я по-прежнему видел, как в воздухе кувыркается огромный кувшин. Я начал колдовать над картинкой, словно выжженной на сетчатке моих глаз. Тарелка и кувшин, секунду назад вращавшиеся, разлетелись на мелкие кусочки.

Внезапно горло пронзило болью. Секунду спустя она передавалась каждой клеточке моего тела. Вздрогнув, как от испуга, я посмотрел на брата, сидящего рядом. Он замер с открытым ртом, целиком поглощенный происходящим на арене. Мои глаза отыскали шрам, четко выделявшийся на его шее.

— Здорово, правда? — прошептал брат, наклонившись так, что его губы почти прижимались к моему уху.

Его голос был очень слабым и каким-то свистящим, как если бы у него внутри сидел воздушный шар, из которого периодически вырывался воздух. Но стоило брату заговорить немного громче, как из его горла начинал раздаваться громкий скрипучий звук, будто кто-то орудовал ножовкой. Поэтому, чтобы что-то сказать, брат всегда наклонялся к уху собеседника, но и это редко давало положительный результат. Когда люди слышали его речь, они обыкновенно недоуменно хмурили брови, а у него самого каждый раз краснело лицо, как у девушки, которую заставили публично поделиться своими секретами.

Способность выделять человеческий голос из этого дребезжащего металлического визга была лишь у меня. Собственно, эта способность и была причиной, по которой мне пришлось отправиться с братом в Китай, чтобы найти для него невесту. Конечно, я не мог всю жизнь заменять брату голос, но в моих силах было помочь ему подыскать жену. За четыре дня мы рассчитывали встретиться с шестью-семью девушками. Посещение цирка и экскурсия являлись приложением к поездке.

— Интересно, правда? — снова спросил меня брат.

— Да, интересно. — Я тоже ответил шепотом.

За то время, пока освещение на арене то гасло, то вспыхивало, в ее центр, с потолка до самого пола, опустилось длинное зеленое полотно. Оно слегка колыхалось, было таким легким, невесомым, что, казалось, могло взлететь от одного лишь человеческого дыхания. На полу, в центре арены, лежал кокон из ткани светло-зеленого цвета; из-за незначительного размера он выглядел скорее продолжением полотна, чем отдельным предметом.

Подул ветер, по зеленому полотну стали разбегаться мягкие волны. Вместе с порывами ветра до нас донесся тихий звук флейты. Ее звук вдохнул жизнь в комок свернутой ткани. Сначала из него появились изящные руки и ноги, словно проклюнулись свежие почки на дереве, затем маленькая головка, и вот кокон превратился в девочку. Светло-зеленый костюм, плотно облегавший ее тело, был гладким как шелк и сверкал на свету.

Девочка начала подниматься к куполу, наматывая полотно на обе лодыжки. Плотно натянутый зеленый материал походил на восходящую к звездам лестницу. Священную лестницу из эфира, по которой могут шествовать лишь жители небес. Девочка не спешила. Она очень медленно сворачивала и разворачивала, скручивала, обматывала полотно вокруг себя. Несмотря на невероятную плавность ее движений, в моих ушах стоял такой звон, будто на арене буйствовала вся труппа. Удерживаясь в воздухе на отрезах ткани, девочка привязала край полотна на одну ногу и, перевернувшись вниз головой, раскрыла руки. Сначала, закрепив полотно, она свернулась калачиком, словно плод какого-то растения, затем широко раскинула руки и ноги в разные стороны и обратила лицо в сторону арены — на такой высоте она казалось бабочкой, которая только что выбралась из куколки и расправила крылья.

Она напоминала и жалкую мошку, что силится вырваться из липких сетей, и грациозного паука, играющего со своей паутиной. Но у меня почему-то возникло чувство, что там, наверху, отчаянно бьется не ее, а мое тело. Каждый раз, когда она совершала очередной разворот, когда изгибалась, повиснув на тонкой ниточке, мне передавался ее страх, по телу пробегал озноб. Было такое ощущение, будто к лицу липнет неизвестно откуда прилетевшая паутина. Я чувствовал одновременно и щекочущее возбуждение, и ужас. Внезапно в цирке стало тихо. Только еле слышная мелодия флейты время от времени начинала плыть по воздуху. Так в лесу шумят листья под налетающими порывами ветра. Не так я представлял себе цирк. Это было красивее, чем просто опасность. Я тряхнул головой и принялся внимательно смотреть.

Девочка, накручивая на себя полотно, стала медленно подниматься к потолку. В какой-то момент звучание флейты оборвалось, и она тоже замерла. Она была полностью укутана зеленой тканью, едва виднелось только лицо. Всё смолкло. Над ареной воцарилась страшная тишина. Тут девочка развернула полотно и сорвалась вниз. Она упала в одно мгновенье, словно осужденный на смерть через повешенье, у которого из-под ног выбили доску, словно птичка, потерявшая на лету сознание.

— Осторожно! — воскликнул я, невольно подавшись всем телом вперед. Хотя мой голос был таким же тихим, как голос брата, когда тот шептал мне на ухо, но прозвучал он ясно и отчетливо. Возглас, сорвавшийся с моих губ, будто мне не принадлежал, как если бы моим ртом заговорил чужой человек. И пусть мое восклицание заглушили крики других людей, неожиданно для себя я смутился.

Тело девочки не коснулось арены. Между полом и ее головой оставалось пространство, в которое с трудом можно было втиснуть кулак. Когда она, обертывая вокруг себя полотно, заново начала свое восхождение, у меня вырвался легкий вздох облегчения.

Мы с братом встретились глазами. Потирая рукой шею, он смотрел на меня, но я чувствовал, что его взгляд, проходя насквозь, упирался в пустоту. Я сглотнул слюну, горло перехватило.

Тем временем девочка поднялась вверх на тросе, словно фея, возвращающаяся в небо, и цирк погрузился в темноту.

Я поеду в Корею. Я стану его голосом, буду исполнять его волю и рожу ему ребенка. Я стану ему верной женой. Я обязательно стану счастливой.

Обещание превратилось в надежду, но та, полыхнув пламенем, тут же угасла. На ее месте осталась лишь ноющая боль. Налетевший порыв ветра ударил мне в грудь, и внутри что-то разорвалось, словно сердце пробило случайной пулей. Все то, за что я держалась прежде, с сухим шелестом рассыпалось на куски, точно внезапно высохшие листья.

Я попыталась вспомнить лицо нагыне[6]. Однако в сознании всплыла лишь неясная форма, четкого образа не было. Вместо него на память пришло лицо его младшего брата, сидевшего рядом во время нашей первой встречи. Это настороженное выражение невозможно было забыть. Узкие, как у змеи, глаза, изучали и, казалось, ощупывали меня. Я предприняла еще одну попытку восстановить в памяти облик мужа, но, кроме скрипучего смеха, напоминавшего лязганье ножовки, так и не смогла ничего вспомнить.

В эти дни ветер уже переставал кусаться, да и дул без прежней ярости. Даже на льду на озере Циннянь, где всю зиму катались на коньках дети, стали понемногу проступать полыньи. Чуть погодя ивы на озере начнут сбрасывать снежные шубы, и не успеешь глазом моргнуть, как укутаются нарядной нежной зеленью. Гостиница «Циннянь», выставив на показ свои ребра-колонны, стояла серая и неприглядная. Это здание выглядело точно так же, как и когда я в первый раз приехала сюда несколько лет тому назад. Сумерки тихо опускались на землю. Сидя в сгущающейся темноте, которая слоями ложилась на линию горизонта, я рассеянно смотрела на озеро.

— Я вижу, ты давно ждешь, — послышался запыхавшийся голос моей подруги Ёнок — я и не заметила, как она подошла. — Прости, немного задержалась: клиента обслуживала, — извинилась она и быстро схватила мою руку.

— А тебе можно отлучаться? — Мне пришло в голову, что я, вероятно, доставила ей неудобства.

— А что может мне помешать? — Она говорила таким уверенным тоном, что я сразу успокоилась. — Да, кстати, я тут принесла твои вещи и зарплату.

Ёнок передала мне плотно завернутый в бумагу конверт с деньгами и сумку. «Вроде пришла на работу с пустыми руками, — мельком подумала я, — а вот, гляди ж ты, сколько вещей накопилось — вся сумка забита». Правда, здесь не было ничего ценного: рабочая одежда, бутылка с остатками масла да туалетные принадлежности. Когда я посчитала, то оказалось, что прошло уже два года с тех пор, как мы вместе с Ёнок стали работать массажистками.

— Ну, как идет подготовка к отъезду? — поинтересовалась она с участием.

— Было бы что готовить. На следующей неделе съезжу в Шеньянь, получу визу — вот и все приготовления. Но почему ты одна, ты не связывалась с Хвасун? Надо было прийти вместе с ней.

— Я сейчас не могу до нее дозвониться, — ответила она с заметным раздражением. — Говорила ведь ей: если ваши отношения продлятся хотя бы год, и то будет очень хорошо, а если он исчезнет — так вообще счастье. И хоть бы что, поверь, сколько бы я это ни твердила, все мимо ее ушей. А теперь, как я и предупреждала, ее любовник открыто гуляет с другой девушкой.

— Тот парень из Южной Кореи? — уточнила я, пытаясь припомнить бывшего друга Хвасун. — А что с ней самой-то стало?

— Да вот я и рассказываю, — продолжила Ёнок, уже не скрывая свою злость. — После того как он ее бросил, она часто прибегала ко мне — все рыдала, плакалась о том, как же так могут перемениться чувства. А сейчас я даже не знаю, где она живет. Вот встречу — надаю прямо по ее бесстыжей роже, может быть, хоть тогда немного успокоюсь.

— Так что с ней стало? — повторила я, испытывая смутное чувство тревоги за Хвасун. — Почему она до сих пор не скопила даже на небольшой магазинчик? Ведь он каждый месяц выдавал ей на расходы по две тысячи юаней?

— Так она же бегала по всяким злачным местам, все деньги спускала на игровые автоматы. Углядит какую-нибудь вещь, ей скажут, что это из Кореи — так она с ума сойдет, если не купит ее. Она ведь была твердо уверена, что однажды он заберет ее с собой в Корею. А я так злилась на нее тогда: сил не было смотреть, как она ходит размалеванная, точно проститутка, — мы вечно из-за этого ругались, я все пыталась мозги ей на место вправить. Да видно благодарности от нее не дождешься, черствая совсем стала, теперь и не звонит мне.

— Вот оно как, оказывается. Я с ней давно не общалась. И все же я думала, что она хотя бы с тобой еще дружит.

Ёнок рассказала мне, что, проработав в бане Чхонсудон всего три месяца, Хвасун сошлась с одним парнем из Кореи и стала жить с ним. У нее был красивый смех, она хорошо знала корейский язык, поэтому пользовалась популярностью у мужчин из Кореи. Через некоторое время после начала их совместной жизни она, вместо того чтобы разминать кому-то мышцы, сама стала ходить на молочный, медовый и яичный массаж. Приглашала своих подруг, угощала их, делала дорогие подарки и в конце концов спустила все деньги. Выслушав эту историю, я почувствовала себя так, словно ледяной ветер снова, еще раз, ударил меня в грудь.

— А ты знаешь, что теперь в Чхонсудоне больше всего завидуют именно тебе? Другие девушки, даже собрав все документы, годами ждут встречи с женихами. А у тебя все так быстро получилось. Да и я помню, как ты расстраивалась из-за своей фигуры. Чего ты теперь кислая сидишь? Радоваться надо такому везению!

— Какой там везение, просто так вышло.

— А муж-то тебе часто звонит? Он, верно, хороший человек?

— Он не может звонить… — пробормотала я, вспоминая скрипучий, хриплый голос. — Давай пойдем куда-нибудь поужинаем. Я угощаю, — добавила я и, не слушая возражения упирающейся Ёнок, схватила ее за руку и потащила в направлении ресторана.

Вечер еще не наступил, однако окрестности площади Шидай и улицы кругом кишели людьми. Центр города был заполонен кафе, ресторанами и увеселительными заведениями на любой вкус. Служащие, получавшие пятьсот юаней, или учителя, зарабатывавшие по тысяче юаней, гуляли «по-корейски»: соря деньгами, переходили из одного ресторана в другой.

Мы повернули к недавно открывшемуся ресторану Хайсяньчэн. Это заведение, специализировавшееся на рыбных блюдах, располагалось в чистеньком, только что отстроенном здании. В аквариуме, установленном перед рестораном, резвились незнакомые мне рыбы. Крепко сжимая руку Ёнок — та дергала меня за рукав, уговаривая пойти в место поскромнее, — я распахнула дверь. Когда мы уселись и заглянули в предложенное меню, выяснилось, что в целом списке блюд тоже нет ни одного знакомого. Я сделала заказ, доверившись рекомендациям официанта.

— Что ты творишь? — с осуждением шепнула мне Ёнок так, чтобы не расслышал официант. — Закажи подешевле.

— Сегодня будет так, как я хочу! — заявила я решительно. — Я ведь даже прощальный банкет не устроила как следует. К тому же мы теперь долго не увидимся.

— И все-таки это неправильно. Послушай, как мы вдвоем все это съедим? — ужаснулась Ёнок, вытирая руки влажным полотенцем и оглядывая тарелки. — И зачем ты так говоришь? Мы ведь не навсегда прощаемся.

Глядя на нее, я лишь слегка улыбалась. Ёнок опустила чайник, который держала на весу, и, пошарив в сумке, вытащила оттуда пластырь — за долгие часы работы в массажном салоне всегда приходилось расплачиваться болью в руках. Точно в подтверждение моим мыслям, спину прошило болью, и я издала жалостный стон. Ёнок тотчас уложила меня на кушетку и, забыв про собственную усталость, принялась разминать мне мышцы. Такой уж она была.

Мы трудились день и ночь, но все, что нам доставалось, — это тупая, ноющая боль в запястьях и гроши, именуемые зарплатой. У Ёнок на переносице уже выступил пот. Она имела привычку после каждого сеанса массажа ходить в сауну и даже во время отдыха сидела в парной, поэтому поры у нее на коже были широко открыты. Стоило ей немного напрячься, как пот начинал струиться по ложбинке между ее грудей, а когда она работала в полную силу, он падал с ее лица крупными каплями.

— Хорошо ты устроилась все-таки — теперь уж больше никакого массажа. Давай быстрей ищи работу, а когда найдешь, не забывай про подругу.

— Как я могу забыть тебя! Ты тоже скорее…

Я хотела посоветовать Ёнок тоже обратиться в брачное агентство, но потом передумала. Она была энергичнее и жестче многих мужчин. Когда девушки из нашего салона ходили по норябанам[7] или другим местам развлечений, она никогда к ним не присоединялась. Но что там ни говори, а массаж не та работа, которой можно заниматься на протяжении долгого времени. Какой бы энергичной и сильной ни была Ёнок, неизвестно, сколько она еще так протянет.

— Попроси на работе тебе помочь.

— Да что толку? Мужики из персонала, все как один, думают лишь о том, как бы развлечься да пофлиртовать. От них и так пользы никакой — только ветер в голове, а из-за того, что я уперлась и не гуляю с ними, у них и интереса нет мне помогать. Ну, допустим, стала бы я участвовать в их попойках — и что? Только долгов бы набрала кучу. Я считаю, что это все как-то неправильно, поэтому и не хожу никуда.

— Да, все верно, но вдруг получится место получше выбить? Если делать массаж по-европейски, с использованием масла, то устаешь не так сильно, да и денег больше. А если специализироваться на корейском массаже, разминать только пальцами, так и запястья потом болят, и от зарплаты мало что остается. А ведь масло недорого стоит! — возмущено доказывала я. — Если бы ты договорилась с начальством, то тебя могли бы перевести на европейский массаж? Я что, не права?

— Не беспокойся, — бодро ответила Ёнок. — Хоть я и выгляжу хилой, руки у меня крепкие. Пока коплю на свое жилье, ничего с ними не случится.

— Когда ты должна освободить дом? — спросила я с участием.

— Я не знаю, — загрустила Ёнок. — По плану строительство должно скоро начаться, но почему-то до сих пор не поступило приказа сверху. Вон, еще в прошлом годы выстроили новое здание — шикарный дом в традиционном китайском стиле — и так и оставили неоштукатуренным. Даже свинарники все опустели. Заброшенных домов становится все больше. Не знаю, сохранилась ли сейчас хотя бы половина старых зданий. Разве могли мы в детстве предположить, что то место такая достопримечательность? Мы-то думали: лежит кучка камней и лежит, — кто же знал, что эти развалины настолько ценные? Когда нам сообщили, что их будут восстанавливать, мы не придали услышанному особого значения. Нам что-то говорили, показывали осколки черепиц, но мы все равно не понимали, каким образом такая мелочь может затронуть нашу жизнь. Какие-то осколки черепиц — да кому они нужны! Отец так тот и не думает переезжать, каждый день только и занимается тем, что играет в мачжонг[8]. Дети тем более ведут себя легкомысленно.

— А куда вы девали всех овец?

— Да их теперь, — сказала она, махнув рукой, — наверное, меньше десяти голов осталось.

— Ты сказала бы ему, чтобы он поискал работу в Ёнгире, — посоветовала я.

— Да разве легко деньги зарабатывать? — тихо, с печалью в голосе, произнесла Ёнок. — Если бы так, разом, можно было всего добиться, каждый второй бы моментально превращался бы в богача. В жизни так не бывает. Но если ты будешь упорным, то непременно добьешься успеха, верно? — Голос ее окреп, из него исчезли грустные нотки, а лицо стало решительным. — Когда накоплю немного денег и куплю подержанную машину, позову старшего брата к себе. В Ёнгире, конечно, много таксистов, но неужели он не заработает себе на кусок хлеба?

В словах Ёнок чувствовалось тщательно скрываемое отчаяние и жалость. Она приехала из села Бохайчжэня уезда Ниняньсян в провинции Хейлунцзян. Это было маленькое село, в котором насчитывалось, в лучшем случае, около тридцати домов. В его окрестностях целую вечность лежали какие-то развалины, но только в прошлом году всем сказали, что эти руины будут восстанавливать, а всех жителей переселят. Хотя сама Ёнок могла жить при бане Чхонсудона, где располагался массажный салон, она, естественно, беспокоилась о своей семье.

В то время как другие не рожали, жалуясь, что им и одного ребенка много, родители Ёнок подарили ей двух сестренок и братика. Малым народам Китая разрешалось иметь двух детей, но за каждого следующего ребенка надо было платить штраф. Родители Ёнок заплатили за своих детей штраф, но так и не смогли зарегистрировать их в ЗАГСе, поэтому ее брат и сестренки превратились в невидимок — людей, которых в этом мире официально не существовало. По этой самой причине они не могли пойти в школу, им трудно было отыскать хорошую работу. Ёнок никогда не сорила деньгами и почти все заработанное посылала домой, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как постоянно терпеть нужду.

Первым из блюд принесли холодный салат с креветками, приправленный ароматными травами. Ёнок налила мне вина и пододвинула еду поближе ко мне.

— В Корее ты куда поедешь? В Сеул?

— Ну, я точно не знаю, но мне сказали, что я отправлюсь в город Пучхон, это недалеко от Сеула.

— А, Пучхон… — Она несколько раз повторила название «Пучхон», словно стараясь его накрепко запомнить.

Последовав ее примеру, я тоже попробовала произнести это слово вслух. Звуки, сорвавшиеся с моих губ, показались мне какими-то чужими, странными. Положив в рот кусочек рыбы, я плотно сжала губы и принялась жевать. Но то, что я жевала, напоминало по вкусу не рыбу, а какую-то лекарственную траву. Рот сводило от горечи.

Мы с Ёнок неторопливо ели и по-дружески болтали. Усердно работая палочками, мы обе делали вид, что все в порядке: я не замечала ее покрасневшие глаза, она — мои тяжелые вздохи. За обедом мы приговорили бутылку белого вина, поэтому лица у нас раскраснелись.

Дул по-настоящему холодный ветер. Его резкие порывы обжигали лицо. Ёнок, со словами, что «без денег все будут меня презирать», сунула мне в ладонь две свернутые пополам банкноты по сто юаней.

— Это от меня. Больше дать не могу. Не думай ни о чем, живи хорошо. И еще, — она сделала небольшую паузу, — мой совет: не иди по стопам Хвасун, ты поняла?

Я молча кивнула. Когда она направилась обратно в баню Чхонсудон, я незаметно положила в ее карман конверт с моей зарплатой. Я в последний раз посмотрела на нее — казалось, что ей на плечи давит непосильная тяжесть.

Я устало зашагала по улице. От воздуха, грузом оседавшего в легких, пахло дымом и углем. «Интересно, — пронеслось в голове, — когда я поеду в Корею, буду ли я скучать по этому запаху?» Глубоко вздохнув, я стала оглядываться по сторонам. Густая желтая пыль лежала на улице, словно хлопковое одеяло. Моя голова тоже вся была покрыта желтой пылью.

Мать с братом сидели рядом на низкой деревянной скамейке. Мать смотрела на персиковое дерево, а брат — в сторону горы. Она ждала появления цветов, а он — девушки. Судя по их виду, они сидели так уже несколько часов.

Мать сидела неподвижно, сгорбившись, и казалась похожей на старое высохшее дерево, с которого с шелестом облетает кора. Впрочем, нет, она действительно походила на дерево, но этот ствол оголила не старость, а зима. На первый взгляд оно может показаться мертвым, но придет весна — и на этом дереве сначала набухнут бутоны — хранилища тайных желаний, а затем разом, одновременно, распустятся цветы.

В течение всей зимы мне чудилось, что над матерью кружила смерть. В воздухе витала ее тень. Теперь уже стало очевидно, что сахарный диабет матери вылечить не получится. Морщины у нее над бровями сейчас лежали гуще, мешки под глазами стали еще больше. А прошлой зимой из-за осложнений пришлось сделать операцию: левую ногу отрезали до самой лодыжки. Мать прооперировали, но до сих пор временами у нее вырывались болезненные стоны: она говорила, что из-за плохого кровообращения нога немеет.

И все же я думал, что она вряд ли уйдет из этого мира в ближайшее время. Она обязательно доживет хотя бы до того дня, когда персиковое дерево распустит свои цветы. Желание матери увидеть эти цветы всегда поражало меня своей силой. Обычно, когда опадали цветы персика, она начинала ждать, что ветер принесет ароматы сирени и пионов, а стоило тем сбросить свои лепестки, как она принималась мечтать о бутонах циннии, про которые говорят, что они трижды распустятся и опадут, прежде чем можно будет есть свежий рис. Кто знает, быть может, когда персик снова пышно зацветет, мама избавится от ауры смерти и к ней вернутся жизненные силы.

Моя мать — не тот человек, который легко расстанется с жизнью. Проживая свои дни в предвкушении цветения персика, она отказывалась умирать, потому что до сих пор не забыла тягуче-сладкий вкус персикового сока. Ни мрачные прогнозы врача, ни черные пятна, покрывшие ее лицо, ни высокий уровень сахара в крови, приведший к операции по удалению пальцев, ни прочие осложнения — ничто не могло убедить ее отказаться от этого напитка.

Брак моего старшего брата мог бы стать тем необходимым стимулом, чтобы самочувствие матери этой зимой немного улучшилось. Она как-то призналась мне, что не сможет упокоиться с миром до тех пор, пока он не женится. Именно мать организовала нашу поездку в Китай на поиски невесты. Теперь, когда он женился, она заявила, что должна увидеть хотя бы первого внука и что уйдет с легким сердцем лишь после того, как тот начнет сам переворачиваться на животик, ходить, говорить… Я подумал, что, когда придет этот момент, она обязательно найдет еще какой-нибудь предлог, чтобы жить дальше.

Я очень устал. Я вечно улыбался, но думал лишь о том, как уехать из дома, караулил подходящую возможность. Мне хотелось снять этот груз со своих плеч и отбросить его как можно дальше. Я не хотел и не мог допустить, чтобы он и дальше камнем висел на моей шее. По крайней мере, мне нужен был кто-то, кто мог бы разделить эту ношу со мной. Я вспомнил лицо девушки. При встрече она напомнила мне жалкого, мокрого птенчика, только что вылупившегося из яйца и верившего, что первое существо, увиденное им в этом мире, — это его мама. Именно такими глазами девушка смотрела на моего старшего брата, не подозревая, что он сам нуждается в ее защите.

Когда мы приехали в Китай, первой нас встретила даже не будущая невеста брата, а желтая пыль. Она долетала и сюда, оседлав сильный ветер, пролетев над Дуньхуа, родным городом девушки, и над Западным морем. Брат вдыхал воздух, словно в этой желтой пыли могли сохраниться нотки ее запаха. Запаха девушки, которая пообещала, что приедет через месяц, но дала о себе знать лишь два месяца спустя. Мне подумалось, что к тому времени, когда она доберется к нам, персик будет уже весь в цвету.

Все приготовления к встрече были завершены. Мы с братом наклеили новые обои, заново выложили пол, купили мебель. Пока мы работали, брат расхаживал по комнате, весь измазанный обойным клеем. Мать сидела у себя в уголке и, поглаживая новые обои, бормотала: «Красиво… красиво». Обои были розовые, в мелкий цветочек. В итоге мы поклеили новые обои и в комнате матери, где стены пропитались запахом лекарств.

— Перед глазами летают какие-то мушки, — бубнила мать себе под нос, ни к кому особенно не обращаясь и размахивая перед собой руками.

Когда она моргала, в уголках ее глаз выступали слезы, походившие на гнойные выделения. Брат, мельком взглянув на нее, снова уставился вдаль.

— Когда приедет невестка, мы пойдем любоваться цветами. Можно сходить во дворец Кёнбоккун[11] или в ботанический сад Чхангёнкун[12].

Услышав эти слова, брат повернулся к матери и улыбнулся. У него сразу улучшилось настроение, он просиял, решительно поднялся на ноги и с разбегу выполнил стойку на руках.

«Сейчас начнется», — понял я. Когда он принимался делать сальто, остановить его бывало нелегко; в такие минуты я не мог долго смотреть на него.

Брат с самого детства мечтал показывать акробатические номера. Спрыгнуть с высокого забора, быстро залезть на дерево, исполнить какой-нибудь трюк, стоя на заднем сиденье несущегося на полном ходу мотоцикла, — все это было его собственным цирком. Он искренне наслаждался проявлениями восторга, который испытывали наблюдавшие за ним люди.

Я тоже любил цирк брата. Когда он, балансируя на мчащемся по кругу мотоцикле, поднимал правую ногу, я во все горло орал от восхищения «Ура!» и бежал за ним. И хотя я громко добавлял: «Опасно! Будь осторожен!» — в душе мне хотелось увидеть еще более зрелищные и опасные трюки. Брат, вдохновленный моей реакцией, смело выполнял свои номера. Я же преисполнялся чувством собственной важности, пока бегал за ним, словно я тоже был членом цирковой труппы. Тогда я и не задумывался, что моя поддержка может довести брата до беды.

Несчастье произошло из-за телеграфного столба, поваленного в грозу накануне. В тот роковой день брат выполнял акробатический трюк на мотоцикле. Все случилось в тот момент, когда он, стоя на заднем сиденье, замер, широко раскрыв руки и устремив взгляд вверх, в небо. Провисший провод телеграфного столба резко впился ему в горло, обмотался вокруг шеи. Брат взлетел, словно птица, но его полет над землей длился недолго — он буквально воткнулся в землю. Тогда я подумал, что это был лучший номер, который он когда-либо показывал. Брат, лежавший на земле, с прикушенным языком, с проводом вокруг горла, выглядел смешно. Я прыгал вокруг него, вне себя от восторга, думая, что все это всего-навсего ловкий трюк.

Если то, что брат остался жив, считать везением, то да, ему повезло. Но, сохранив жизнь, он потерял голос, но не только его. Похоже, что вместе с голосом он утратил все дурные мысли, которые только могут быть у человека. С того самого дня он стал простодушен, точно дурачок. С другой стороны, по мнению большинства, он действительно просто превратился в дурака.

Я спрашивал себя: «Если бы я не любил цирковые представления брата, если бы я вовремя заметил провисший провод, то с ним бы ничего не случилось?» Но сколько бы я ни успокаивал себя, сколько бы ни бил себя в грудь, говоря, что я тут ни при чем, чувство вины не проходило. Это неприятное ощущение, не покидавшее меня с того самого злополучного дня, не сделало меня добрее, наоборот, оно превратило меня в человека черствого и холодного. В конце концов, раздраженный этими бесконечными разговорами, я придрался к тому, что мать ошиблась в названии ботанического сада, и с досадой сказал:

— Сейчас его уже не называют ботаническим садом Чхангёнвон. Кроме того, с вашей ногой — какой еще ботанический сад? Не заставляйте других напрасно страдать… — тут я осекся, прикусив язык.

Я сглупил. Сейчас начнется старая песня о цветах. Я замолчал.

— Тем не менее считается, что любоваться цветами лучше всего в ботаническом саду Чхангёнвон. Говорят, что там много вишневых деревьев, посаженных еще в годы японского правления. Когда они цветут, там каждую ночь собираются люди. Они фотографируются на память, разглядывают окружающих, просто гуляют. Говорят, что даже если просто немного постоять в тени тех деревьев, сразу почувствуешь себя хорошо. Интересно, азалия уже вся отцвела? Каждую весну я ела хвачжон[13], поджаренный в масле с листьями рододендрона, хризантемы и дикорастущей лилии, — с грустью в голосе произнесла мать. — Жаль, что сейчас мне приходится обходиться без этого вкуса. В последнее время, даже когда я глотаю кашу из чабсаля[14], она кажется мне нежной, точно лепесток азалии. Ты помнишь, как красива азалия в это время года? — спросила она меня и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Твой отец тоже очень любил есть хвачжон, макая его в мед, и чжочхон[15] тоже любил. Ты помнишь, что здесь было персиковое поле? Когда расцветал персик, было на что посмотреть. Даже жители Сеула и Инчхона приезжали любоваться цветами. Они собирали лепестки и опускали их в воду, а потом даже умывались в ней. Впрочем, все это осталось в прошлом. Теперь вот зрение настолько испортилось, что я почти не вижу. Конечно, я согласна с тобой, какое там любование цветами, мне лучше поскорее умереть, тогда и вам всем станет легче. И что это за страсть к цветам, что заставляет меня жить и мучить тебя? В конце концов, наверное, я умру еще до того, как распустятся цветы. Ты согласен со мной? Ведь доктор тоже так говорит? Ноги гниют… чем скорее я уйду, тем вам…

— Да, уйдемте! Прошу вас, давайте все скорее уйдем отсюда! — резко прервал я ее речь.

Мать и брат замерли, уставившись на меня. Я смутился. Я тоже не понимал, почему у меня вырвались эти слова. «Неужели ты пытался сказать, что хочешь отправиться на тот свет вместе с матерью?» — недоуменно спрашивали обращенные ко мне глаза матери и брата.

— Давайте сходим. Я хотел сказать, когда жена брата приедет, давайте все пойдем и во дворец Кёнбоккун, и во дворец Чхангёнкун. Пойдем и цветами полюбуемся, и жареные хлебцы поедим… Надо еще посмотреть на фейерверк и устроить невестке вечеринку, — мямлил я, глядя себе под ноги.

Однако я чувствовал, что у меня не получится разрядить обстановку. Брат молча встал и медленно зашагал в сторону клеток с утками. Покормив их, он, вероятно, вернется на прежнее место и снова станет рассеянно смотреть вдаль. Мать по-прежнему неподвижно сидела на скамейке и смотрела на персиковое дерево.

Я стоял в нерешительности, невидящим взором глядя в сторону персиковых деревьев. Солнце палило нещадно, и казалось, что его лучи хлещут по спине, словно кнут.

Это была самая настоящая весна. Дул легкий ветерок, ярко светило теплое весеннее солнце. Из последних дней зимы я сразу попала в разгар весны. Рядом со мной устроились приветливо улыбающаяся мать и добрый муж. От них, как и от всего вокруг, веяло только теплом.

Стоял удивительно спокойный весенний день. Время было после полудня. Сидевшая подле меня мать любовалась цветением персика, пока незаметно не задремала, подложив руку под голову. Теплый солнечный свет падал на ее лицо. Слышался только тихий шелест ветра, запутавшегося в ветвях деревьев, и слабое дыхание матери, лежащей рядом. Лепестки пышно цветущих цветов, словно крылья бабочки, которую кто-то спугнул, раскрывались, вздрагивая даже от легкого дуновения. С каждым порывом ветра солнечные лучи, проглядывавшие сквозь розовые лепестки, будто бы рассыпались вместе с цветами. Я невольно принялась тихонько напевать себе под нос.

Внезапно в моем сознании возник образ сагвабэ, усыпанных белоснежными цветами. Весной их белые лепестки напоминали снежинки, медленно падающие на широкое поле. Я вспомнила беззаботное детство, когда мы с подругами бегали по полю и собирали цветы в небольшие плетеные корзины. Стараясь, чтобы лепестки не увяли от тепла наших рук, мы осторожно дотрагивались до них тонкими деревянными палочками. Потом корзинки, полные лепестков цветов, нежно розовели в лучах заката.

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула полной грудью. Казалось, что сам воздух был пропитан сладковатым ароматом. Медовый запах цветов сразу вызвал воспоминания о вкусе фруктового сока. Этот был запах оставленной мною далекой северной родины; вдохнешь его — и сразу же во рту чувствуется вкус сагвабэ. Глаза внезапно стали горячими, подернулись слезами. От вдруг нахлынувших воспоминаний желание петь совершенно пропало, и я невидящим взором уставилась на персиковое дерево.

Внезапно налетел ветер и высушил мои слезы. В ту же секунду передо мной промелькнула пара трепещущих крылышек. Это была крошечная белая бабочка с гладкими крыльями без какого-либо узора.

— Ой, какая маленькая бабочка, — вырвалось у меня.

Возможно, мой голос прозвучал слишком громко, потому что мать, тихо лежавшая до этого, поднялась со своего места.

— Раз цветы распустились, — сказала она, ласково глядя на меня, — то неудивительно, что бабочки летают повсюду. Они тоже, наверно, считают, что ты настоящий цветок.

— Извините меня, — смутившись, попросила я. — Я вас нечаянно разбудила… а вы ведь так сладко спали.

— Я не спала, — все так же мягко возразила она. — Не переживай, я просто лежала с закрытыми глазами. В такой чудесный весенний день, да еще когда невестка сидит рядом, разве могу я уснуть? Скажи-ка, тебе так приглянулась эта бабочка?

Мать пригладила растрепавшиеся волосы и, проворно схватив меня за руку, широко улыбнулась.

— Говорят, увидеть весной белую бабочку — к большому счастью, — тихо призналась я.

— И что же это за большое счастье, которое так радует мою невестку?

— Понимаете, у меня на родине белая бабочка означает любовь, она — знак того, что семейная жизнь сложится удачно. Поэтому у нас дома, когда девушки шли собирать цветы, они вечно соревновались, стараясь найти белую бабочку. Ведь если не только цветы соберешь, но и бабочку увидишь, то все у тебя в жизни будет хорошо. Поэтому я и радуюсь.

Говорят, что если первая бабочка, увиденная весной, будет белого цвета, то ты встретишь любимого. Любимый человек… Что-то тяжелое сдавило мою грудь и тут же отпустило. В глазах матери, любовавшейся цветами, тоже отчего-то застыла пустота. Повернув голову, она смотрела в сторону, куда улетела бабочка. Но той уже не было видно, — вероятно, она спряталась за стеблем цветка. Да и кто знает, может быть, это была вовсе не бабочка, а всего лишь белый лепесток.

Эта весна застала меня врасплох. Солнечные дни наступили так внезапно, что я никак не могла прогнать из души какую-то неясную тревогу. Я не была готова к встрече с весной. Стоя на холодном северном ветру, я пыталась избавиться от тоски по любимому. Ведь иначе не получится почувствовать всю ласку этой теплой весны. Освободив свое сердце от оков воспоминаний, я крепко сжала руку матери.

— Из-за своей ноги, — печально сказала она, — я даже не могу насладиться цветением деревьев, а ведь весна проходит. Издревле считалось, что ноги у женщины должны быть красивыми, а я вот, желая прожить подольше, отрезала себе ногу…

Она смотрела на свою прооперированную ногу, скрытую подвязанной брючиной. Я тоже молча перевела на нее взгляд. Мать вернулась к любованию цветами, но ее руки продолжали поглаживать изуродованную ногу, и время от времени я слышала тяжелые вздохи.

— В городе Лунцзине, где я жила, растут плодовые деревья сагвабэ. В Китае их называют точно так же, как и у чжосончжогов, этнических корейцев Китая. Видимо, так вышло потому, что один эмигрант из Кореи привез с собой в Китай саженцы яблонь и там привил их на грушах, росших в Ёнбёне. Говорят, что он привил саженцы на трех деревьях, однако они прижились только на одном. На той яблоне созрели удивительные плоды, по виду напоминающие яблоко, а по вкусу — грушу. Теперь это главная диковинка Ёнчжона. Я слышала, что самый большой фруктовый сад Лунцзиня называют манмугвавон — «сад из деревьев сагвабэ», он занимает площадь в десять тысяч пхён[18]. Вот поэтому деревья, так полюбившиеся жителям Китая, сохранили название, данное им чжосончжогами.

Когда я смотрю на лепестки цветов персика, кружащиеся в воздухе, я мысленно возвращаюсь в те самые сады. Пройдет совсем немного времени, и весь Лунцзинь заполнится их цветом.

Теперь, находясь наедине с матерью, я порой первая заводила разговор. Поступая так, я игнорировала этикет, но у этой дозволенности была причина. Все дело было в чаше для риса с цветочным узором. Каждый раз, когда я доставала ее, меня охватывало волнение, потому что, даже живя в Яньцзы, я пользовалась ею не слишком часто. И хотя она стоила всего десять юаней, у нас дома ее очень берегли. Я считала, что, увидев такую простенькую чашу, мать хорошо если не засмеется, но она, к моему удивлению, обрадовалась и с видимым удовольствием взяла ее в руки. «У меня тоже когда-то была чаша с точно таким же рисунком, я клала в нее рис и хлеб», — поделилась она и несколько раз с нежностью провела по ней ладонью. Потом она невозмутимо достала один из стоявших в ряд чистых пластиковых контейнеров и аккуратно поставила на его место чашу.

— Да? Интересно, какой вкус у сагвабэ?

— Они выглядят как яблоки, но кожура у них плотнее, мякоть не вязкая, как у яблока, а мягкая, как у груши. Когда положишь в рот кусочек, сразу почувствуешь сладковатый вкус и вместе с ним — мягкую прохладу. Было бы здорово когда-нибудь вместе съездить в Китай, тогда вы смогли бы их попробовать. Когда колосья риса, поспевая, становятся желтыми, огромное количество людей на машинах отправляются в те места, где с деревьев свисают огромные, размером с кулак взрослого человека, плоды сагвабэ. Их замораживают и потом едят даже зимой. Замороженные груши называют тунни. Если сильно замороженные тунни опустить в воду и дать оттаять, из них выделится сладкий сок с неповторимым вкусом.

— Ты так хорошо все описала, что у меня просто слюнки потекли, — сказала мать, мечтательно улыбаясь. — Здешние персики тоже очень сладкие. Только, чтобы по-настоящему насладиться их вкусом, надо есть их, полностью очистив от кожуры, так, чтобы сок лился до локтей. Он настолько сладкий, что когда ешь персик, то весь мир в этот момент становится желтым. Хотя, честно сказать, не знаю, доживу ли до того времени, когда поспеют персики. Думается мне, что вряд ли.

— Зачем вы так говорите? Вы ведь еще совсем не старая! Не волнуйтесь, вам еще предстоит поесть и персиков, и сагвабэ. Ведь издавна считается, что персик обладает целительными свойствами, разве не так? А поскольку вы сейчас смотрите на свежие, только распустившиеся цветы персика, то я уверена: жить вы будете долго-долго. Ложитесь и продолжайте любоваться, а я пока сделаю вам массаж. Руки у меня с виду слабые, но массаж я делаю хорошо.

Сначала со словами «Не стоит этого делать» она отталкивала мою руку, но в конце концов уступила моим настойчивым просьбам и легла на живот, как я просила. Осторожно приподняв ее ногу, я начала делать массаж. Когда я усилила нажим, массируя всю ногу от огрубелой стопы до лодыжки, она тихо застонала. Поймать ритм тока крови, размять мышцы было нелегко, потому что ее тело опухло.

— Ты же не сбежишь? — произнесла мать, словно во сне. — Ты же не такая, как другие девушки, которые выходят замуж и сразу думают, как бы сбежать?

— Я на них не похожа, — успокоила я ее.

— Конечно, ты должна быть другой. Если жить, скрывая такие помыслы, то рано или поздно тебя настигнет расплата. Не поступай, как те девушки.

Я хорошо знала истории про девушек, которые выходили замуж, с самого начала преследуя корыстные цели. Я слышала, что встречались даже женатые пары, которые для того, чтобы поехать в Корею, тайно разводились и снова воссоединялись уже там, или девушки, которые вовсе отказывались от исполнения супружеских обязательств, стоило им только получить въездную визу. Но, с другой стороны, я слышала, что было немало случаев, когда девушка отправлялась в Корею с добрыми намерениями, а возвращалась оттуда растоптанная и униженная. Говорили, что были несчастные, которые выходили замуж за пожилого мужчину, а потом сбегали от него, потому что он, словно сексуальный маньяк, требовал от них секса по несколько раз на дню, а были и такие, кто пострадал от рук алкоголика. Я слышала, что был даже один случай, когда девушка, окончившая университет и работавшая у себя на родине учительницей, вступив в брак с корейцем, была вынуждена надрываться, работая на свиноферме. Позже она с огромным трудом добилась развода и вернулась обратно в Китай.

— Как я могу куда-то уйти, когда вы находитесь в таком состоянии? Не переживайте. Я думаю, что те девушки сбегали, оттого что не могли достичь взаимопонимания со своей новой семьей. А мы с вами так хорошо понимаем друг друга.

— Ты не обижайся на меня, — простодушно попросила мать, — я так говорю не потому, что не доверяю тебе. Извини меня, старую, глупость сказала. Я думала, что, когда ты приедешь, мы пойдем любоваться цветами. Но, к сожалению, вишни в ботаническом саду Чхангёнвон уже отцвели. И все же, попозже, когда придут сыновья, ты попроси их отвести тебя туда. Запомни одну вещь: женщина никогда не добьется любви мужчины, если не будет хитрой, как лиса. Лишь немного капризничая, она может узнать о том, любима или нет. Мой старший сын тоже умел покапризничать, правда в шутку, он с детства любил придуриваться. Все пытался развеселить нас таким образом, понимаешь? Он заботливый, ты же сама видела: говорит, что уходит купить корму, а сам до последнего не отпускает твои руки. Это все потому, что он очень похож на своего отца. Пока тот был жив, он обожал баловать меня. Ты знаешь, когда я забеременела старшим сыном, я чувствовала себя очень плохо: меня страшно тошнило. Что я только не пробовала, тошнота не проходила. Время тогда было тяжелое, денег едва хватало на мешок риса — только им и питались, а он как-то раз, раздобыв неизвестно где, принес мне целую связку бананов. Уж не знаю, то ли они и вправду помогли, то ли все дело было в том, что меня шокировала цена, но тошнота прошла. Тебе тоже надо поскорее родить. Неважно кто будет: мальчик или девочка, я вот думаю, что если бы я родила девочку — хорошенькую, вроде тебя, — то, наверное, мой муж не ушел бы из жизни, затаив в душе обиду. Весной он ездил бы с ней на гору Намсан любоваться цветами в ботаническом саду Чхангёнвон, а летом в Аннян — есть виноград. Если бы он был жив, то наверняка все твердил бы: «Наша дочка то, да наша дочка это» — очень бы ее любил. Когда он покинул этот мир, я хотела уйти вместе с ним. А теперь, с этой изуродованной ногой, как я смогу посмотреть ему в глаза, когда поднимусь в небеса?

Речь матери то прерывалась, то снова продолжалась. Размяв мышцы ног, я перешла к массажу поясницы. Тут мне показалось, что откуда-то доносится жужжание пчел. Заканчивая массаж, я взяла мать за руки и потянула ее на себя, в этот же миг послышался звук машины, въехавшей во двор. Я посмотрела в окно и увидела, как дверь автомобиля открылась и из салона выбрался мой муж. Он широко улыбался.

— Получит женщина любовь мужчины или нет, все зависит от нее самой. Ты поняла? Я ни разу не показывалась перед мужем в неряшливом виде. Ты тоже попроси моего старшего сына, чтобы он купил тебе красивые наряды, и не забывай про массаж лица. Помни, что женщина должна уметь очаровывать!

Мы с матерью рассмеялись, глядя друга на друга, словно люди, связанные общим секретом. Я мельком взглянула на персиковое дерево. Лепестки, поблескивая розовым цветом, медленно облетали, подхваченные легким ветерком. Мне почудилось, что среди них я заметила стайку бабочек. Они порхали, оставляя в воздухе облачка белой пыльцы и исчезая одна за другой. Это было похоже на сон.

В просветах между ветками гинко синело небо. Ветви этого старого дерева, словно широко раскрытые крылья птицы, оседлали ветер. Его шум напоминал плеск волн, доносящийся издалека. Вокруг стояла тишина, и лишь иногда, будто во сне, мне слышался призрак смеха детей. Время было после полудня. Впервые за долгое время выдался тихий и мирный денек.

Все случилось в тот момент, когда я, убаюканный пением ветра, носившегося по волнам, задремал, отключившись от реальности. Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Приоткрыв глаза и прикрыв их рукой от солнца, я посмотрел на стоявшего рядом мужчину. Это был брат. Я медленно встал.

— Почему вы так быстро вернулись? — с тревогой спросил я.

Брат выглядел страшно взволнованным. Его затылок был мокрым от пота, а лицо исказилось от страха, — казалось, он был готов в любой момент расплакаться. Он безостановочно что-то шептал, но я не мог понять, что именно. Чем громче он пытался говорить, тем более отрывистыми и неразборчивыми становились его слова, для меня они превращались в пароль, который невозможно было разгадать.

— Не волнуйтесь, говорите медленнее, — попросил я, стараясь держать ровный тон и одновременно прогоняя остатки сна. — Что случилось, из-за чего вы так взволнованы?

— Нету! Она исчезла!

В этот момент холод прошел по позвоночнику, меня прошиб озноб. Брат был один. Я не мог поверить в то, что девушка, которая буквально несколько минут назад ушла осматривать музей в компании мужа, которая держала его за руку и ни на секунду не отпускала ее, которая смотрела на него с такой чарующей улыбкой, — эта девушка — исчезла.

— Больно… музей… исчезла…

Это были единственные слова, которые я сумел вычленить из хрипов, похожих на скрежет ножовки по металлу.

— Хёнсу стало плохо? Где она сейчас?

Но брат уже не мог говорить, он лишь, отчаянно жестикулируя, показывал в сторону музея. Здание музея, напоминавшее высокую, массивную башню, имело несколько устрашающий вид.

— Что случилось? Где ты оставил жену? Почему пришел один? — вмешалась мать, как раз проснувшаяся в это время.

От ее вопросов брат совсем расстроился. Он стал скрипеть еще громче, отчего у него на шее вздулись вены, а у меня от его резкого голоса побежали по коже мурашки. Я схватил его за плечо и, сильно тряхнув, сказал:

— Брат, не волнуйтесь, послушайте, что я вам скажу. Я не знаю, что произошло, может быть, она просто ненадолго отошла в туалет и скоро придет сюда, ведь она помнит, что мы остались на этом месте. Вы с мамой побудьте здесь. Если вы уйдете, то хёнсу может вас не найти. Вы понимаете, о чем я говорю? Я говорю, что нам нельзя уходить всем вместе. Вы оставайтесь здесь, а я поищу ее. Вы поняли?

Несмотря на показную уверенность, я преисполнился дурными предчувствиями. В голове рождались догадки — одна страшнее другой. Ни с того ни с сего я вспомнил цирковое представление, на которое мы ходили в Китае. Я вспомнил девочку, поднимавшуюся к потолку при помощи зеленого полотна. «Может, хёнсу исчезла так же, как та девочка? — мелькнула мысль. — Исчезла, словно фея, отыскавшая свой наряд с крыльями и улетевшая в небеса? Может быть, с ней тоже случилось подобное?»

Шагая по дороге, ведущей от ворот Гончхунмун к музею, я внимательно смотрел по сторонам, но не заметил никого, кто бродил бы под палящим солнцем, — только малыши из детского сада, весело галдя, обедали в тени палатки. Я искал везде, где только мог: на прогулочной дорожке, выложенной камнями, возле водяной мельницы, в местах отдыха, даже в туалете, но ее нигде не было. Если верить карте, то, чтобы выйти из дворца на улицу, она должна была пройти мимо павильона Хянвончжон. Я повернул в сторону музея.

За столом регистрации было пусто. Женщина, работавшая в сувенирной лавке, в ответ на мои сбивчивые расспросы только слегка пожала плечами и тут же отвернулась. Я зашел в первый выставочный зал, который попался мне на пути. Там стояла тишина. Я двинулся вперед, размахивая руками, как астронавт, делающий первые шаги на незнакомой планете, где нет ни привычной гравитации, ни воздуха, которым можно дышать. Мое внимание привлек негромкий звук — то совсем затихающий, то набирающий силу. Кто-то плакал.

Это была она. Она сидела в углу, зарывшись лицом в ладони. Сквозь просветы между ее тонкими пальцами прорывались сдерживаемые рыдания. Я осторожно приблизился к ней и мягко положил руки на ее плечи. Мое сердце бешено колотилось, я ничего не соображал. Я слышал только ее тихий плач. Когда я коснулся ее вздрагивающего плеча, она вцепилась в мои руки. Медленно подняв голову, она посмотрела на меня. Но ее взгляд будто бы проходил сквозь меня и тонул в пустоте. В ее влажных глазах плескалась какая-то неизбывная печаль. Видеть это было невыносимо.

Я взял ее за подмышки, поднял на ноги и бережно обнял. В этот момент у нее подкосились ноги, словно последние силы оставили ее. В полуобморочном состоянии она стала похожа на умирающую пичужку. Я погладил ее по спине — осторожно, словно трогал мягкие перышки, словно я мать, защищающая своего птенца.

— Почему вы пришли только сейчас?

У меня закружилась голова, потемнело в глазах, как если бы я стоял на краю крутого обрыва. Я узрел перед собой глубокую, темную реку. Заключив девушку в объятья, я прыгнул с обрыва, и мы оба рухнули в воду. Я опускался все ниже и ниже, словно мне к ногам привязали огромный камень. Мне захотелось остаться в реке навсегда. Здесь было темно и холодно, как во владениях смерти, мое погружение могло длиться бесконечно. «Сколько же прошло времени?» — мелькнуло в голове. Но тут девушка перестала плакать и тут же отстранилась от меня. Меня мгновенно выбросило из мрачных глубин на поверхность, в глаза ударил резкий, точно взмах плети, солнечный свет.

Девушка украдкой вытерла слезы, снова превращаясь в знакомого мне сдержанного и собранного человека. Мне пришлось убрать руку с ее плеча. Ее лицо выражало непоколебимое спокойствие, словно ничего и не произошло. Только слезинки, повисшие на кончиках ресниц, напоминали о том, что она плакала, но даже эти следы минутной слабости она быстро смахнула рукавом.

— Вас что-то беспокоит? — тихо спросил я ее.

Мой голос дрожал. Она едва заметно покачала головой:

— Нет, все нормально.

Она приняла строгий вид и, оглянувшись, направилась к выходу.

Именно тогда перед нами возник брат. Хотя нет, это было не совсем так: на деле он стоял как вкопанный, не двигаясь с места и даже не шевелясь. Глядя на выражение его лица, невозможно было сказать, как долго он находился там и что он видел, а что нет. Он все еще выглядел испуганным, и я чувствовал облегчение, но вместе с тем меня не отпускало ощущение настороженности. Я не мог ступить и шага. Мне хотелось что-то сказать ему, но в голову ничего не приходило. Девушка, подбежав к брату, схватила его за руку, он обнял ее, и только я продолжал стоять, не шевелясь, пока они вместе, став единым целым, не покинули павильон. Я пришел в себя, лишь когда в зал с громкими криками ворвался какой-то мальчик.

— Эй, прекрати кричать, — велел я ему.

Мальчик остановился прямо передо мной и продолжил вопить. Только тогда я снова стал воспринимать окружающую действительность: к предметам возвращались их очертания, каждая мелочь бросалась в глаза. Я заторможенно покрутил головой. Самым первым экспонатом, привлекшим мое внимание, была модель кузницы, где изготовляли железные доспехи племени кая[21]. В зале раздавались удары молота по железу и уханье работающих мехов. Последнее напоминало голос брата, когда тот нашептывал мне что-то на ухо. Даже сейчас я почти слышал его слова. Мое лицо стало горячим, как железо, раскалившееся в огне, а все тело болело, словно по нему прошлись молотком. У меня закружилась голова. Спасаясь от звона металла в ушах, я невольно сделал шаг назад. Ноги подогнулись, я сел на пол.

Металлический звон все не желал исчезать. С трудом подняв голову, я увидел перед собой каменный саркофаг. Это был украшенный пестрой росписью гроб из потерянного королевства Пархэ. Камень давно покрылся зеленым мхом и плесенью, но постепенно мне удалось разобрать надписи. Оказалось, что передо мной находилась настоящая гробница с настенными фресками. Надпись гласила, что в этой гробнице похоронены принцесса Пархэ и ее муж. «Может быть, тогда, сжимая в объятьях хёнсу, я прыгнул не в глубокую, холодную реку, а в эту сырую, темную гробницу?» — подумалось мне. Я осторожно поднялся и стал пристально рассматривать внутреннее помещение гробницы, словно там скрывались все ответы. Но внутри никого не было.

Я выбежал из выставочного зала со стремительностью человека, спасающегося бегством. Казалось, миновала целая вечность, пока я обнимал жену брата, хотя в реальности прошли считанные минуты. Я не мог поручиться, что все случившееся не пригрезилось мне. Сон, набежавший, точно волны во время прилива, исчез без следа. В голове не осталось ни одной мысли. Лишь слова девушки: «Почему вы пришли только сейчас?» — эхом отдавались в сознании. Я стоял перед музеем и курил. Дым от сигареты в этот яркий солнечный день горечью оседал на языке и ел глаза.

Мама сидела, прижав голову девушки к своей груди. Брат, примостившийся рядом, гладил ее по спине. Но хотя она принимала ласки, а не дарила их, у меня почему-то создалось впечатление, что утешительницей здесь выступала именно она. Наконец девушка встала и неспешно пошла вперед. Брат не отпускал ее руку, а мать, прихрамывая, старалась идти с ней вровень. Их плотно соприкасавшиеся плечи казались мне неприступной крепостной стеной, предупреждавшей, что мне не следует вторгаться за нее. Они будто говорили, что эти люди никогда не расстанутся. Я, как отставший путник, следовал за ними на отдаленном расстоянии. Когда мы приблизились к павильону Кёнхверу[22], мать, шедшая впереди, остановилась и, показывая куда-то рукой, сказала:

— Давайте сфотографируемся и пойдем.

В той стороне обнаружился киоск, в котором туристам предлагали сфотографироваться в традиционных корейских свадебных костюмах. За стеклом витрины висели фотографии людей в таких же костюмах, на том же фоне. Пока брат с женой переодевались, я разглядывал фотографии. Снимки были бледными, выцветшими, как прошлогодний календарь.

Брат нарядился в свадебный костюм жениха, а девушка, помимо платья невесты, надела головной убор чжокдури. Переодевшись, они встали рядом, спиной к павильону Кёнхверу. Брат улыбался так же широко, как во время свадьбы в Китае, а она, скромно потупившись, поглаживала вышитые на одежде пионы. Только когда фотограф придвинул камеру, она робко подняла голову и с нежной улыбкой посмотрела в объектив. Пока фотограф возился с аппаратурой, я сделал снимок своим фотоаппаратом. Рамка видоискателя, в которую были заключены фигуры жениха и невесты, виделась мне неким знаком. Зловещим предостережением, говорившим, что есть нечто, к чему я ни в коем случае не должен прикасаться.

В конце концов он ушел. Собирался уйти, даже не попрощавшись. Ускользнуть еще до рассвета, намеренно выбрав время, когда муж спал, и отправиться в далекий Китай. В то время как все остальные стремятся и не могут сбежать оттуда, он добровольно едет в эту беспокойную страну.

После того как умерла мать, мы с мужем жили лишь ожиданием возвращения его младшего брата. Ее смерть была слишком неожиданной. Я долгое время не могла прийти в себя, как если бы меня ударили дубовой битой прямо по голове. Я постоянно плакала. У меня было такое чувство, словно я потеряла единственного ребенка, словно у меня парализовало половину тела, моя душу болела, а сознание было как в тумане. Если бы от моих слез исчезла эта страшная пустота и вернулась мать, я бы охотно проплакала и сто дней. Однако я не могла позволить себе просто сидеть и рыдать. Теперь у меня был муж, который лежал рядом, устроив свою голову на моих коленях, напоминая мне ребенка с ослабленным иммунитетом. Если бы я не взяла себя в руки, то он, наверно, так и не смог бы оправиться от своего горя. Поэтому я собралась с силами и привела в порядок тело и душу, которые уже вынесли все страдания, какие могли вынести.

После летнего солнцестояния началась настоящая жара, и если приток клиентов в ресторане можно считать счастьем, то наше счастье пришло вместе с ней. Когда работаешь, легко не думать о плохом. Даже к мужу, который все еще временами принимал отрешенный вид, постепенно возвращались силы. На закате мы с ним садились под лагерстремией и наблюдали, как заходит солнце. Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я пела ему песни или рассказывала истории, услышанные в детстве. И в его руки, заботливо ухаживавшие за птицей и огородом, тонким ручейком потекла сила.

Я вытащила чашу с цветочным узором и, налив туда воды, отнесла ее под лагерстремию. Это была та самая чаша, которую так любила мать. Облетевшие с кустов цветы медленно плавали внутри чаши. Порой, когда я тосковала по матери, я садилась под дерево и смотрела на цветы, плавающие в чаше. Если я смотрела на них достаточно долго, то поверх моего отражения в воде постепенно начинало проступать лицо матери. Я дружески беседовала с ней, с почтением расспрашивала ее о здоровье, все — будто наша встреча произошла наяву. Она, как и раньше, рассказывала мне о цветах и фруктах или пересказывала древние истории. Здесь, внутри чаши, расписанной цветами, она всегда улыбалась. Так мать жила под лагерстремией.

Когда младший брат мужа возник на пороге с мешками продуктов, меня охватило желание похвастаться перед ним всем этим. Мне захотелось показать ему лицо матери, спрятавшейся в чаше, вновь обретшего спокойствие мужа и поле, где тот работал. Но он не дал мне такой возможности. Его сообщение об отъезде в Китай было как гром среди ясного неба, и я почувствовала, как пустота отвоевала еще кусочек моего сердца.

Позже, когда я стала вспоминать младшего брата мужа, то мне приходили на память не его узкие, колючие глаза, а худая жилистая грудь; сильная грудь, которая послужила опорой для моего ослабевшего тела. Хотя наше объятье в тот день длилось краткий миг, я живо помнила ощущение прикосновения к его твердой груди. Когда он сказал, что ему надо куда-то уехать, я почувствовала, что теряю последнюю опору. Теперь, без него, меня собьет с ног даже легкий ветерок.

В окно уже начинала проникать свежесть утра. Я заколебалась. Глядя на удалявшуюся фигуру брата мужа, я вдруг осознала, что мне хочется остановить его, удержать, хоть за руки схватить. Честно говоря, я так и не разобралась в своих чувствах: было ли среди них желание, следуя за ним, вернуться в Китай. Я тихо встала и, не включая свет, аккуратно написала на листке бумаги номер телефона Ёнок. Я подумала, что она сможет помочь ему чем-нибудь, когда он окажется в Китае. Затем я осторожно открыла дверь и выскользнула из комнаты.

Он стоял под ветвями лагерстремии. Его фигура в белесом предрассветном тумане казалась очень одинокой. Мне вдруг захотелось погладить его по спине. Если я поддамся порыву, может быть, он останется и никуда не поедет? Я бесшумно подошла к нему. Он не заметил моего приближения.

Я смотрела ему в спину. В его осанке ощущалась сила, решительность. Из-за его плеча поднимался сизый дымок. Это заставило меня остановиться. Я заметила вслух, что вредно курить на пустой желудок, а про себя подумала, что отпускаю его из дома, даже не накормив завтраком. А ведь для человека, отправляющегося в дальний путь, завтрак — лучшее подспорье. Но я ничего не могла для него сделать, и это мучило меня.

Хотя я и первая прервала молчание, на самом деле мне нечего было ему сказать. Я мельком взглянула на лагерстремию, на дерево, под которым покоилась мать, и подумала: «Могли бы эти красные бутоны заставить его остаться? Смогут ли вернуть его?» Мне захотелось любыми способами остановить его. Внешне я спокойно приняла его решение, хотя и не знала, как к нему отнесется мой муж. Однако если в мире и существовал человек, способный удержать его, то все равно этим человеком была не я. В его глазах читалась твердая решимость уехать.

Без лишних слов я передала ему номер телефона Ёнок. «Но почему я даю ему ее телефон?» — мелькнула мысль. Что творилось в моей душе? Почему я так поступала? Может быть, я предполагала, что ему понравится Ёнок, или хотела, чтобы она приехала в Корею, вырвалась из нищеты, или беспокоилась о нем, который, как и я сама когда-то, отправлялся в чужую страну.

Все это длилось какие-то секунды. Я посмотрела ему в глаза. Это было слияние. В наших глазах отразилось одно и то же чувство. Его сложно было описать, но оно приводило в смущение и заставляло испытывать неловкость. В тот момент я ощутила порыв бросить все, увязаться за ним и вернуться в Китай. Мне показалось, что он был бы не против, но я сознавала, что так поступать нельзя. Я быстро развернулась и устремилась к дому.

Еще не успев открыть дверь, я услышала его шаги, удаляющиеся по засыпанной гравием дороге. «Все-таки уходит», — пронеслось в голове, сердце кольнуло. Но вместо сожаления я испытывала чувство облегчения. Если бы он не уехал, то мое смятение и та странная, волнующая дрожь, проникшая в мою душу, усиливались бы день ото дня и однажды накрыли бы меня с головой. Я не была уверена, что справилась бы, если бы это страшное чувство стало неуклонно расти. Я успокоила свое сердце.

Я постаралась отворить дверь комнаты как можно тише, чтобы муж не проснулся. Но если, когда я уходила, он еще мирно спал, то сейчас он сидел посередине комнаты и моргал с растерянным видом. Словно ребенок, которому приснился кошмар, он смотрел на меня снизу вверх с таким лицом, что, казалось, вот-вот расплачется.

— Юнхо нет, — произнес муж, низко склонив голову.

Я молча обняла его.

«Да, он уехал. Оставил нас вот так… мать ушла, ваш брат уехал», — говорила я про себя, поглаживая его по голове. Когда я ласкала его, в моей душе тоже воцарялся покой. По ладоням распространялось тепло. Я вспомнила то, другое, прикосновение и то умиротворяющее тепло, которое ощущала в краткие мгновения, пока мы стояли, взявшись за руки. Все это время я гладила мужа по спине, стараясь и сама обрести утраченное спокойствие.

Теперь я должна буду присматривать за ним. Пока я была в Китае, и даже после — до того как умерла мать, я не догадывалась, что мне достанется столь тяжелая ноша. Мной медленно овладевал страх. Стиснув голову руками, я пыталась прогнать страх и успокоиться.

Внезапно муж приподнял голову и посмотрел на меня. Но я никогда не видела прежде у него такого пронзительного взгляда. Это был взгляд дикого животного, которое, оскалив клыки и вздыбив шерсть, стережет свою добычу.

— Куда ты ходила? — резко спросил он.

У него шее вздулись вены. Его голос был похож на скрип металла, когда тот распиливают ножовкой. Внезапно его глаза вспыхнули злым огнем.

Мой голос задрожал. Это был неуверенный голос человека, совершившего плохой поступок.

Когда я уже было решила, что страшная вспышка миновала, он вдруг схватил меня за предплечье с силой профессионального массажиста. Я попыталась вывернуться и освободиться от его хватки, но он не отпускал меня. Швырнув меня на пол, он принялся грубо, намеренно причиняя боль, срывать с меня одежду. Дрожа от страха, не зная, что делать, я перестала сопротивляться. Муж, в отличие от прошлого раза, не медлил. «Разве не у него были бесконечно теплые и ласковые руки?» — пронеслась у меня мысль. Но сейчас те же руки стали жесткими и грубыми — чужими. Незнакомые руки шарили по моему телу и терзали его.

— Что на вас нашло, что вы ведете себя, как дикое животное? — с трудом выдавила я.

Но мои слова его не остановили. Он будто превратился в жестокого зверя. Когда я осталась полностью обнаженной, он тоже быстро сбросил с себя одежду. Увидев, как ко мне склоняется белая, заплывшая жиром грудь, я закрыла глаза. Он взял меня безо всякой нежности.

Мое тело не было готово к близости. Мышцы были напряжены, внутри все было сухо. В момент, когда муж вошел в меня, тело пронзила острая боль, словно мою плоть разорвали напополам. Внутри меня бушевал яростный шторм, лил дождь. Буря растерзала мое тело, превратила его в кровавое месиво. Стихия швыряла его из стороны в сторону, а сознание заволокло густым туманом. Налетев, словно тайфун, муж брал меня без толики жалости. Наконец все закончилось: он приподнял голову и сладостно застонал.

Постепенно буря улеглась, он зарылся лицом мне в грудь. Его хриплое дыхание походило на дыхание смертельно раненного дикого зверя. Лишь некоторое время спустя он оторвался от меня и перевернулся на спину. Все тело болело так, словно по нему прошлись ногами. Мне стало страшно.

Когда я попыталась подняться, муж резко схватил мою руку. К счастью, он снова стал нежным, как прежде. Он крепко держал мою ладонь двумя руками, точно ребенок, обнимающий во сне куклу. Затаив дыхание, я не стала вырывать свою руку. Его лицо было безмятежным, словно ничего не случилось.

Я осторожно встала, но одну мою руку по-прежнему сжимал муж. Прохладный ветер обдувал мое голое тело, и я замерзла. Я не знала, как вытерпеть этот холод. Глядя на лицо спящего мужа, я принялась прокручивать в памяти случившееся. Что такого увидели добрые и ласковые глаза мужа? Что означает та грубая, дикая сила, овладевшая моим телом? Неизвестно по какой причине, но в тот миг его лицо показалось мне каким-то чужим.

«Кто же этот человек, который лежит рядом со мной?» — повторяла я, обращаясь в пустоту и глядя на незнакомое лицо. Я совсем не знала его. Кто же он на самом деле?

Раздался пароходный гудок. Якорную цепь намотали на лебедку, и корабль под названием «Дон Чхун Хо», сделав плавный разворот, направился к выходу из гавани. Когда лебедка встала в положение стопора, металлический трос туго натянулся и матросы, как по команде, забегали по судну. Пассажиры на верхней палубе с интересом наблюдали, как корабль покидает порт; в основном это были туристы, одетые так, словно собрались на прогулку в горы. В толпе на берегу мелькали фигуры розничных торговцев, со всех ног летевших к местам, где производилась посадка. Посадка начиналась примерно за два часа до отправления, но несчастные перекупщики неслись, словно боялись опоздать, толкались, чтобы первыми сесть на корабль. Они протискивались сквозь давку с таким остервенением, точно не на борт готовились подняться, а спешили сесть в последнюю спасательную шлюпку тонущего корабля. Когда они в конце концов оказывались на палубе, с их лиц смывало выражение напряженности и они начинали слоняться туда-сюда по кораблю.

Отведя меня в одноместную каюту номер шесть, где на полу лежали японские татами[33], Санвон тут же ушел и больше не возвращался. Несмотря на небольшие размеры комнаты, здесь сумели бы разместиться четыре человека, по крайней мере если бы они лежали прижавшись друг к другу. Но ящик, стоящий у одной стены, и одежда Санвона, развешенная на веревке вдоль другой, делали и без того маленькую каюту еще более тесной. Кроме того, аккурат в центре одной из стен красовалась оленья голова. Чучело не только не вписывалось в каюту по своим габаритам, но и просто выглядело уродливо. У монстра были причудливо искривленные рога, жесткая бурая шерсть и пластиковые глазные яблоки желтого цвета. Чучело загромождало собой всю каюту, словно древнее украшение пиратского корабля. Некоторое время я разглядывал глаза оленя, а затем отправился на палубу.

Работали двигатели, в нижней части судна гигантские лопасти загребали воду; корабль медленно отдалялся от причала. Люди на палубе следили за работой матросов, переходя за ними с одного места на другое и делая снимки. Но вскоре матросы покончили со своими обязанностями и скрылись из виду, а корабль прошел мимо маяка и наконец оставил порт Сокчхо позади — впереди было только море. Пассажиры постепенно разбредались, и вскоре на палубе стало пусто: лишь в воздухе витал противный запах масла и гулко шумели работающие двигатели.

Влажный горячий ветер хлестал по лицу. Внезапно меня охватило непреодолимое желание вернуться обратно домой, но берег был уже очень далеко. Теперь я мог вернуться только в каюту Санвона, где обитала оленья голова. С сигаретой в зубах я побрел в сторону кормы. Белая пена на воде рисовала длинную борозду, уходящую в направлении порта. Подперев подбородок ладонью и облокотившись на перила, я смотрел, как в волнах рождаются и тут же гибнут белые островки. Пенная борозда казалась мне вытянутой в линию горной грядой Сораксан.

— Что ты тут стоишь, уставившись на воду, точно малое дитя? — раздался веселый голос Санвона. — В будущем оно еще тебе надоест.

Он внезапно появился у меня из-за спины и, дружески хлопнув по плечу, протянул пачку сигарет. Я только что курил, и больше в общем-то не хотелось. Но, немного подумав, я все-таки вытащил сигарету из пачки и прикурил от протянутой зажигалки. Мы с Санвоном смолили молча. Дым от сигарет тут же растворялся в воздухе, уносимый морским ветром.

— Что, голова идет кругом, растерялся? — снова пошутил Санвон чуть погодя. — Ничего, ты мигом освоишься.

— Знаешь, а корабль движется намного медленнее, чем я ожидал.

— Ну, все же быстрее, чем плывет человек, — улыбнулся он. — Пойдем, я должен представить тебя.

Санвон выбросил окурок в море и, развернувшись, не оглядываясь, зашагал вперед. Я в последний раз посмотрел на отдаляющийся порт, будто желая сказать ему «до свидания». Еще недавно смутно видневшийся вдали массив Сораксан теперь скрылся за горизонтом. С неясным сожалением глянув на последний проплывающий мимо буй, болтавшийся на воде, я направился к двери, за которой исчез Санвон.

За дверью обнаружилось казино. Хотя громкого звания «казино» это место явно не заслуживало: просто комната, где стояло несколько столов, за которыми можно было распивать алкоголь и резаться на игральном автомате «Скачки». Она не дотягивала даже до уровня игрового зала для взрослых в нашем районе. Как только я вошел, Санвон, стоявший возле игрального автомата и явно поджидавший меня, двинулся к выходу из казино. В этот момент из автомата вместе с сигналом, извещающим о начале скачек, послышался стук копыт.

Пока мы двигались по кораблю, минуя на своем пути коридор с каютами членов экипажа, лестницу, камбуз и еще один коридор, Санвон здоровался с каждый встречным, не забывая, впрочем, познакомить и меня. В отличие от его суетливой манеры реакция людей в основном была спокойной, если не сказать — равнодушной. Они просто протягивали руку для рукопожатия и с бесстрастным лицом возвращались к работе или шли по своим делам. Наконец, пройдя узкую лестницу, мы уперлись в рулевую рубку.

— Знакомьтесь, это мой друг, — громко объявил Санвон. — Он сегодня впервые плывет на корабле. Вы не будете возражать, если я покажу ему мостик? — вежливо спросил он помощника капитана и, повернувшись ко мне, добавил: — Смотри, здесь капитанский мостик.

— Ну что, ты хочешь еще одного заделать моим матросом? — недовольно осведомился капитан корабля.

— Господин капитан, вам же надо проверить каюты, что вы делаете на мостике? Скоро настанет пора готовить ужин, а вам ведь и за этим проследить придется, не так ли? Верно я говорю, господин помощник капитана? — дурашливо пропел Санвон, шагнув к помощнику капитана и игриво приобняв его за талию.

Помощник капитана, мужчина крепкого телосложения, с сединой в волосах, развернувшись всем корпусом, легко оторвал от себя его руки. Что касается капитана, то он смерил Санвона суровым взглядом и вышел из рубки с раздраженным видом человека, вынужденного заниматься ненавистной бумажной работой. Как только дверь за ним закрылась, Санвон, до сего момента стоявший навытяжку, расслабился и насмешливо заметил, покосившись на дверь:

— Какой там капитан, весь корабль величает его «кхым-кхым»[34], «кхым-кхым» он и есть. Лучше бы не о других беспокоился, а гайморит свой вылечил.

— Еще раз надерзишь ему, — строго предупредил помощник капитана, — и больше ноги твоей на корабле не будет. Ты понял?

— Что? Да если бы он не задирал меня, разве стал бы я дерзить? Нет, вы видели когда-нибудь, чтобы я первым его задевал? — возмутился Санвон и, стерев довольную усмешку, изобразил нарочито серьезную мину.

Помощник капитана, никак не реагируя, посматривал в мою сторону. У него было ничего не выражающее, совершенно бесстрастное лицо.

— Это мой единственный друг, поэтому прошу вас принять его как следует, — обратился Санвон к остальным членам экипажа и добавил уже для меня: — Поздоровайся, это мой старший брат.

— Ах ты, сукин сын, и как наша мать умудрилась родить такого негодяя, как ты?

Санвон лишь посмеивался, не обращая внимания на оскорбления. Он преспокойно расхаживал по рулевой рубке, объясняя мне назначение рулевого прибора, радара, эхолота и других устройств. Я же, слушая его речь, поглядывал в панорамное окно.

На палубе стояла женщина с распущенными волосами, развевавшимися на ветру. Перегнувшись через бортик, она смотрела на нижнюю часть корабля, и ее поза отчего-то рождала смутное ощущение опасности. Когда помощник капитана тоже куда-то ушел, Санвон принес мне его бинокль. Он обещал, что, если повезет, можно увидеть стаю китов. Плотно прижав бинокль к глазам, я стал вглядываться в море. Плывущая над мачтой дневная луна закрыла собой весь обзор. Опустив бинокль, я посмотрел на ту часть палубы, где стояла женщина, но ее там уже не было, она исчезла.

Когда мы спустились из рулевой рубки, вдруг заработали корабельные репродукторы, сообщавшие, что настало время ужина. В вестибюле было тесно и шумно; большинство пассажиров выстроилось в длинную очередь, тянувшуюся до самого входа в ресторан, но некоторые явились еще только приобрести талоны на питание. Санвон, мельком оценив блюда, выставленные за стеклом на стенде, качнул головой и, широко размахивая руками, направился в каюту. Стоило нам открыть дверь, как из каюты вырвался горячий воздух, принесший терпкий, пряный аромат рамёна. В центре каюты была водружена кастрюля немецкой фирмы «Кочер», а вокруг нее сидели мистер Сон, деливший каюту с Санвоном, и незнакомая мне женщина средних лет.

— Если это засечет наш «кхым-кхым», он придет в бешенство. Сколько вы сварили? — шутливо поинтересовался Санвон.

— Ну, что ж, тогда придется еще раз поднять мечи и сразиться с ним насмерть, ничего не поделаешь, — пошутила женщина в ответ и добавила: — Мы тут оставили вам немного, поэтому сходите, хоть закуски принесите, что ли.

— Тетушка, — с упреком в голосе произнес Санвон, — вы не знаете всего положения вещей, а ведете себя, как хозяйка. Эй, мистер Сон, ты зачем привел сюда эту женщину и чего она командует? В будущем хоть налог какой таможенный вытребуй с нее, понял?

Женщина пропустила слова Санвона мимо ушей, только насмешливо приподняла вытатуированные синеватые брови и тут же, склонившись над тарелкой, начала с причмокиванием поглощать рамён. Санвон отпер свой ящик, вытащил оттуда консервы и снова закрыл его на замок; потом из ящика появились бутылки с минеральной водой и фрукты. Каждый раз, когда надо было достать из ящика что-то новое, он открывал его, выуживал искомую вещь и опять запирал свой ларец.

Скоро влажный воздух напитался запахом еды, в каюте было душно, стало тяжело и неприятно дышать. Мистер Сон, который курил сигареты одну за другой, вытащил корейские карты хватху, и мигом, точно по волшебству, тесная каюта превратилась в уменьшенную версию игрового зала. Неизвестно, как экипаж пронюхал, что здесь играют в хватху, но не успели мы начать, как в помещение начал стекаться народ. Я тихо выскользнул из каюты.

В вестибюле по-прежнему толпились и шумели пассажиры. Среди них были те, кто, заранее сняв рубашку, пробирался в туалет с полотенцем на плече, и те, кто, заглянув в магазин беспошлинной торговли, примеривался к ценам на сигареты или водку. Протискиваясь сквозь толпу, я ненароком наступал на ноги и тем и другим.

В банкетном зале, где разместились всего лишь несколько обеденных столов, было темно и тускло, атмосфера стояла самая унылая. Здесь в основном сидели русские. Под безжизненным светом неярких ламп они жевали хлеб, и выражения лиц у них были на редкость мрачными.

В прохладном казино тоже обнаружилось несколько человек, которые, приклеившись к игровым автоматам, бросали в них мелочь. Когда одна женщина выкрикнула что-то, махнув чеком с номиналом в тридцать тысяч вон, сидевшая за столом работница казино встала и принесла ей корзину с медными монетами. Игровой автомат не имел ручного рычажка: в него кидали монету, и барабаны с картинками, изображавшими арбуз или вишни, сами начинали вращаться, а затем сами же останавливались.

Палубу окутывала тьма, и только из иллюминаторов в каютах просачивался блеклый свет. Из-за плотных пелены облаков небо и море казались абсолютно черными. В таком непроглядном мраке невозможно было даже предположить, откуда мы плывем и куда держим курс. Тяжелый, пропитанный солью морской воздух противно обволакивал руки, ветер носился, огибая мачты и задувая в уши. Волны разыгрались до такой степени, что корабль стало заметно раскачивать. Вскоре качка настолько усилилась, что, даже держась за перила, я с трудом дошел до своей каюты.

Здесь осталось всего несколько человек, которые поочередно бегали в туалет, безудержное веселье стихло. В наступившей тишине шум от борьбы корабля с волнами слышался отчетливее. Походя ударившись плечом о стену, я все-таки пробрался в каюту. В помещении в беспорядке валялись смятые банки из-под пива, пакеты из-под сладостей, пачки сигарет. Игра, которая шла с раннего вечера, до сих пор не закончилась. Люди, сталкиваясь головами, по-прежнему тянули из колоды карты, только некоторые игроки поменялись. Пошатываясь от качки, я отыскал в одном углу место для ночлега.

— Ты в порядке? — безмятежно поинтересовался Санвон, не поднимая глаз от карты хватху. — Мы как раз проходим город Вонсан. Не переживай, скоро погода наладится.

Мистер Сон возразил ему, заявив, что Вонсан мы уже прошли, кто-то встал и вышел, кто-то пил пиво. Люди обменивались непонятными мне шутками, чокались банками с пивом, хлопали картами об стол. Я же прилег в углу и, свернувшись, попытался уснуть. Видимо от непрерывного курения самочувствие было отвратным, будто меня недавно вырвало. Ворча себе под нос: «Чертово море перед Вонсаном», я провалился в сон.

Русский порт Зарубино производил впечатление жалкого, грязного городишки. Здесь на открытом месте были свалены горы угля, и прямо к ним подходила железная дорога; здесь стояли дома, похожие на одинаковые прямоугольники, а все портовые здания были покрыты черной пылью и оттого выглядели еще мрачнее.

Такой предстала мне земля, на которую мы сошли после более чем часового ожидания в аванпорту. Однако, едва успев ступить на землю, нам пришлось тут же сесть в автобус. Автобус был старый, не оснащенный кондиционером. В него набилось столько людей, что салон стал казаться еще более узким и тесным, чем был на самом деле; даже пейзаж, мелькавший за окном, не выходило рассмотреть из-за забившего все пространство багажа. Я настолько устал после семнадцатичасового плавания по морю и долгой поездки на автобусе, насколько это вообще было возможно. Глаза жгло, словно туда попал песок, приходилось все время смаргивать, все тело ломило, лицо осунулось; какая-то тяжесть постоянно придавливала мое тело к земле, словно гравитация на незнакомой планете.

Мы по очереди прошли через российскую таможню, пограничников и зал отправления, и всякий раз автобус стоял бесконечно долго. Никто не мог объяснить нам, сколько еще надо ждать и чего мы, собственно, ждем. Когда автобус останавливался, даже ветер, врывавшийся в окно, оказывался не в силах прогнать духоту, становилось трудно дышать. Челноки, едва сев в автобус, устраивались, прижав к себе свои вещи, и тут же начинали клевать носом. Во время прохождения китайской таможни процедура предоставления карантинной декларации и иммиграционных форм тоже отнимала много времени. Только после прохождения таможни Чжаннёнчжа в Хуньчуне мы вздохнули с облегчением.

Мы с Санвоном и мистером Соном погрузились в микроавтобус, уже ожидавший нас. Наш корабль отплывал через два дня. Обычно отплытие планировалось на следующий день после прибытия в порт, но мистер Сон объяснил, что отправление «Дон Чхун Хо» во Владивосток переносится на один день. Когда мне требовалось что-то разъяснить, то эту обязанность обыкновенно брал на себя не Санвон, а мистер Сон. Что до Санвона, то он был очень занят тем, что отвечал на бесконечные телефонные звонки или сам постоянно звонил куда-то.

Микроавтобус выехал из города Хуньчунь и направился в сторону Яньцзи. Яньцзи. Название города промелькнуло в голове и сразу отозвалось вереницей воспоминаний о событиях, связанных с ним. Я сам не заметил, как мыслями вернулся в день свадьбы брата. Свадьбы, которая представлялась мне такой смешной и нелепой. Я вспомнил танцующих на помосте гостей, толпу, где нельзя было разобрать, кто есть кто, и общие танцы, когда каждый плясал, как умел. В то время я даже представить не мог, что когда-нибудь вернусь сюда. Я просто радовался тому, что женитьба моего брата, который медленно проваливался в безумие, подарит мне свободу. Я боялся, что этот скоропалительный брак расстроится и мне скажут вернуть девушку обратно, поэтому даже сейчас я горел желанием как можно быстрее покинуть Яньцзи.

Мы въехали в город. Я лишь сутки назад покинул Сокчхо, поэтому и теперь ощущал себя, словно прибыл в один из провинциальных городков Кореи. Возможно, такое чувство возникло под влиянием многочисленных надписей на корейском, красовавшихся в верхней части вывесок. Кафе «Ынха», «Центральная баня», салон «Русский массаж», «Питер Чу — съемка свадебных мероприятий», Вольница выпускников факультета «Красота и хирургия», супермаркет «Сестры», дом «Пять мошенников», парикмахерская «Побэдонибаль», «Ю — четвертая форма» — эти и множество других надписей, о содержании которых можно было лишь гадать, проплывали за окном микроавтобуса.

Как только мы очутились в Яньцзи, я отправился на встречу с предпринимателем, занимавшимся продажей женьшеня. Он рассказал, что в последнее время стало популярным сжигать древние леса на горе Чайбаньшань, чтобы выращивать женьшень подсечным земледелием. Ужин начался рано и продолжался долго. Всякий раз, когда кто-то поднимал рюмку, все остальные с громким криком: «Конбэ!»[35] — опрокидывали в себя свои порции. Расправившись с блюдом, напоминавшим корейский чжонголь[36], мы перешли в дом, где жарили шашлыки. Побыв там какое-то время, мы переместились в норябан, где наше застолье продолжилось. Водка была крепкой — я быстро опьянел.

Комната в норябане оказалась настолько просторной, что в ней могли бы разместиться тридцать человек, и еще место осталось бы. Чуть погодя пришли девушки — по одной на каждого гостя; стол был заставлен бутылками с пивом и закусками. Некоторые мужчины потягивали пиво, другие танцевали, неприлично близко прижимая к себе девушек. Мы поочередно горланили корейские песни, песни чосончжогов, китайские песни. Каждый раз, когда песня заканчивалась, кто-нибудь тут же провозглашал новый тост. Пол стал грязным от пива, лившегося через края бокалов, и ореховых скорлупок. От непрекращающихся песен и выпитого алкоголя меня тошнило. Я тихо поднялся со своего места и выскользнул из здания.

Я вышел на улицу, но пойти было некуда. Сев перед входом, я принялся оглядываться по сторонам. Повсюду сверкали вывесками норябаны, кафе, массажные кабинеты. Можно было подумать, что жители города только и делали, что ели, пили, пели и ходили на массаж. На вывеске над очередным норябаном была изображена девушка, и на секунду мне померещилось, что с рисунка на меня взирает жена брата, надевшая ханбок[37]. Я снова посмотрел на нее. Ее голову украшал венок из цветов; на картинке она, стыдливо опустив глаза, отвечала на вопрос распорядителя церемоний. Я сознавал, что меня до сих пор, как магнитом, тянуло к хёнсу. Но поверх ее милого образа наслаивалось призрачное лицо брата. Тряхнув головой, я прогнал навязчивые видения.

— Что, перепил чуток? — Санвон, пошатываясь, подошел ко мне.

Я ничего не ответил и молча вытащил из кармана сигарету. Когда он присел рядом, я прикурил ему сигарету и затянулся сам.

— Вероятно, к концу недели все будет готово. Я не знаю, почему ты все-таки решился принять мое предложение, но раз пошел на это, то работать надо будет как следует, ясно?

Я лишь кивал, как китайский болванчик. Тут Санвон притянул меня к себе и обнял за плечи. Затем он отвел взгляд и, уставившись в невидимую мне точку, начал заплетающимся языком рассказывать:

— Ты знаешь, что ни в коем случае нельзя показывать, если ты стал тайгоном? Знаешь, что? Страх. В момент, когда я выкажу страх, его увидят другие люди, и тогда я пропал. Если тебе больно, ты лжешь, что не чувствуешь боли, если опьянел, ты лжешь, что ты трезв как стеклышко, даже если ты умер, лги, что ты жив… Ты понял, что это за работа? До того, как твой страх обнаружат, ты должен раздавить его. До того, как его обнаружат…

У меня создалось впечатление, что Санвон говорил все это не мне, а самому себе. Он как заведенный твердил: «До того, как обнаружат», а потом вдруг встал и, широко размахивая руками, поплелся обратно в дом, напевая на ходу незнакомый мне мотивчик. Неизвестно почему, но в эту минуту Санвон показался мне бесконечно одиноким человеком. Посидев еще немного, я вернулся к своим спутникам. Уже через пару минут я сидел в обнимку с предпринимателем, торговавшим женьшенем, и распевал с ним хором неприличные песни. Слова Санвона помогли мне понять, как жить дальше.

Сколько сочжу мы выпили, сколько прошло времени — я не имел ни малейшего представления об этих вещах. Я помнил лишь, как из норябана мы потащились куда-то еще, как наконец улеглись и как к нам пришли женщины; как меня выворачивало наизнанку и как я долго сидел, уткнувшись головой в мусорное ведро, и прощался с содержимым своего желудка. В каюте было не продохнуть из-за перегара и въевшихся в стены помещения запахов специй. Я чувствовал, как кто-то тянет меня за руки и несильно бьет по ноге. Мне чудилось, что я отправляюсь в очень далекое место.

Вперед меня заставлял идти ветер. Он нежно ласкал мою худую грудь и руки, изуродованные рубцами. Постепенно набирая силу, он становился резким и толкал меня в спину. И я испытывала благодарность, даже когда полы моего пальто разлетались в стороны, а кожу кусал холод. Если бы не ветер, я бы не знала, куда шагать, откуда взять силы, чтобы перебирать ногами. Ветер был плеткой, хлеставшей душу, он нес мое омертвелое тело. Мне оставалось только упрямо двигаться дальше, как привыкшая к ударам кнута лошадь или вол.

Я шла по дороге, вдоль которой ровной линией выстроились уличные фонари. Изредка по улице, будто выпущенные из лука стрелы, проносились машины. Всякий раз, когда мимо меня пролетала очередная, я с трудом сохраняла равновесие, задетая мощными воздушными потоками. Пальто, надетое в спешке, совершенно не грело, холодный воздух морозного утра забирался под тонкую ткань. Я не чувствовала ни ног, ни щек, они словно онемели. Единственным напоминанием о тепле на этой дороге был мутный свет уличных фонарей. В бескрайнем ночном небе даже звезды не горели. Мечтая заполучить хотя бы эти крохи тепла, я, выбиваясь из сил, шла к желтым огням.

Я не могла с точностью сказать, сколько прошло времени, как далеко я уже забралась и куда надо идти дальше. У меня не было никакого плана, я даже думать не пыталась. Мысли лишь замедляли мою поступь, рождали страх, уговаривали пойти на компромисс. Поэтому я делала шаг за шагом, бездумно, неуклонно, смотря только себе под ноги и изредка поглядывая на море.

Тротуар, выложенный разбитой и потрескавшейся плиткой, в просветах между квадратами которой местами показывалась земля, в конце концов закончился. Путь мне преградила дорога, но сколько бы я ни оглядывалась в надежде заметить переход через нее, его нигде не наблюдалось. Я начала спускаться по каменной террасе, чтобы перебраться на другую сторону, как вдруг меня ослепил яркий свет. Пронзительно заверещал клаксон. Глаза сами собой закрылись, я застыла на месте.

Когда я снова открыла глаза, на меня летел грузовик. Он промчался мимо, обдав меня холодной волной. Только сейчас я действительно осознала, что ушла из дома, бросив все. Понимание пришло в тот момент, когда появившийся из ниоткуда автомобиль слепящим светом фар выхватил мою фигуру из тьмы. Я не могла пошевелить даже пальцем. Зубы стучали, меня протряхивало крупной дрожью.

«Что я наделала? — роились в моей голове мысли. — Позабыв обо всем, в порыве чувств бросилась бежать — в домашних тапочках, без вещей. Неужели в глубине сердца я собиралась вернуться обратно? Да, наверное, все произошло именно так потому, что я надеялась возвратиться еще до того, как проснется муж, сделать вид, что ничего не случилось, притвориться, будто вышла ненадолго во двор».

Обернувшись, я окинула взглядом пройденный путь. Шоссе, которое вело к дому мужа, осталось за спиной. Дорога, с двух сторон обрамленная тротуаром, виднелась неясно, словно глубокая, мрачная река. Когда я ступила на нее, мне почудилось, что вокруг образовалась воронка, а мои ноги обвили темные водоросли. Я стояла, точно островок посреди бурных вод, травинка, дрожащая под штормовыми порывами, охваченная страхом от того, что перейти реку было невозможно, а воротиться назад — немыслимо.

В брачном агентстве в ответ на мои вопросы мне заявили, что после совершения бракосочетания они не несут никакой ответственности за жизнь невесты. Я не ожидал многого, но после такого категоричного отказа на душе стало еще тяжелее. Брат же, схватив директора агентства за руку, тряс ее ладонь и непрестанно плакал. Упрямо вцепившись в ее руку, он кричал так, словно она отобрала у него последнюю надежду. Его лицо потемнело от отчаяния.

Женщина, директор брачного агентства, скрестив руки на груди, смотрела на нас с холодным выражением лица. Ее презрительная улыбка как бы говорила, что решение девушки бежать из дома вполне понятно. Эта улыбка была приговором для брата: она утверждала, что найти его жену не удастся.

Я оторвал брата от нее. Мне хотелось немедленно уйти из этого места, таща за собой брата. Но, встретившись с ним взглядом, я уже не смог так поступить. Его влажные от слез глаза умоляли меня: «Не стой столбом, сделай что-нибудь! Ты же можешь!» Этот взор, полный искренней мольбы, было совершенно невозможно игнорировать. Я постарался обуздать свой гнев.

— Скажите, — как можно спокойнее произнес я, — а нельзя ли тогда узнать телефоны других ваших клиентов, которые входили в состав нашей группы? Есть же среди них те, кто женился? Может быть, их супруги перезванивались.

— По правилам, — все так же холодно ответила директор агентства, — я не могу предоставлять вам личную информацию о ком-либо. Потому что та сторона может и не желать…

— Какие к черту правила! Вам только телефон мне дать! — взорвался я, не в силах больше терпеть ни ее высокомерие, ни презрительное отношение к нам.

Громко крича, я взмахнул рукой, случайно задев цветочный горшок с орхидеей. От удара горшок опрокинулся на цементный пол и разлетелся на мелкие осколки. Все присутствующие на мгновение уставились на учиненный мной погром. Никто не двигался. Лишь листья орхидеи трепетали, будто от шока.

Тишину разбил звук открываемой двери; в проеме появилась какая-то старая женщина. Она была небедно, но неряшливо одета: наряд ей совсем не шел; она осторожно шагала, опасливо оглядываясь по сторонам. Затем, быстро окинув взглядом помещение, она подошла ко мне и спросила:

— Здесь находится фирма, которая помогает подыскать невесту, верно?

Мое сердце оборвалось. Передо мной встал образ матери, которая точно так же совсем недавно приходила в этот офис. Тогда, после обстоятельного собеседования, она сказала мне: «Я старалась поменьше говорить о том, что касалось твоего старшего брата, но изо всех сил пыталась показать, какой хорошей свекровью я стану. Я боялась допустить даже небольшую ошибку. А теперь, когда увидела его свадьбу, мне и жалеть не о чем. Можно и уходить с легким сердцем». Голос матери, прозвучавший в моем сознании, ободрил меня.

Директор брачного агентства, порывшись в ящике, передала мне документы. Аккуратно положив их в карман, я вышел из офиса. За последние месяцы я научился добиваться своего любым способом — криком, спором, нарушением правил. Этот навык я приобрел, раз за разом проходя КПП, снова и снова вставая перед сотрудником таможни. Во рту скопилась горькая слюна.

Из всех тех, кто в составе группы ездил в Китай на поиски невест, в итоги женились только двое: мой старший брат и мужчина с пятном на лице. Тот самый мужчина с большим красным пятном на лице, который без конца кашлял и шмыгал носом, словно напевая что-то себе под нос. Я помнил, как он заявился, держа под руку выбранную девушку.

Как только он понял, кто ему звонит, из его голоса ушла всякая приветливость. После того, как мы поздоровались, как полагалось, я поинтересовался, хорошо ли ему живется с супругой. Тут его манера речи резко изменилась: вместо безразличных замечаний из телефона стали доноситься яростные крики.

— Даже не говори мне о ней, — орал он. — Я выбрал ее из-за миловидного лица, но она непочтительно вела с моей матерью — садилась за стол вся разукрашенная и без толики смущения уплетала обед, приготовленный свекровью. Говорила, что встречается с подругами, а возвращалась только к ночи. Разве так должна вести себя приличная невестка? Я долго терпел ее выходки, а стоило молвить ей пару слов о наболевшем, как она тут же ушла из дома. Уехала в город Тэгу — сказала, что там живет ее родная сестра. Эта упертая даже наняла адвоката и теперь требует развода. Что она ему такого наплела, что он утверждает, будто я обманул ее и жестоко обращался с ней? Она ухитрилась даже расходы на адвоката повесить на меня, я у нее кругом виноват оказался. И никакой благодарности за то, что я привез ее из Китая. Если только встречу эту сволочь — плесну кислоту ей в рожу.

Не слушая моих возражений, он что-то долго орал в телефон, а затем без перехода бросил трубку. Мое лицо горело, словно не на девушку, а на меня плеснули кислотой. Брат же стоял рядом и грыз ногти, лишь мельком посматривая на меня. Отворачиваясь, я вдруг заметил, что по его лицу пробежала черная тень, а взгляд стал каким-то колючим. В этом взгляде таилась не ненависть и не отчаяние, а некая страшная сила, от которой бросало в дрожь.

Все длилось какие-то секунды, но мною овладели сомнения. Я подумал: «Обычно брат добр и ласков, так что означает эта мрачность? Может быть, он так упорно ищет жену не потому, что тоскует по ней, а потому, что ненавидит ее за побег? И, вообще, что же за беда заставила ее бежать?» Она исчезла, бросив все, как ящерица, которая в случае опасности отбрасывает свой хвост, не взяла с собой ничего: ни паспорт, без которого совсем никуда, ни регистрационную карточку иностранца, ни сумку, ни деньги, — и это все, зная, что чосончжогов, попавшихся при полицейской проверке, сотнями депортируют из страны…

Я внимательно посмотрел на брата, словно в его чертах скрывался ключ к ответам на все загадки. Солнце село и было уже темно, но я не отводил глаз. Брат стоял, опустив голову, то сцепляя, то расцепляя пальцы. Глядя, как кривятся его губы, можно было предположить, что он вот-вот расплачется, но я не находил в себе жалости. Не знаю почему, но я не мог избавиться от ощущения, что он меня обманывал.

Высадив его у дома, я закрыл дверь машины и вывернул на улицу. Мне не хотелось возвращаться, но куда поехать, я тоже не знал. Я просто гнал, куда глаза глядят. Я пролетел перекресток, от расстройства беспорядочно нажимая на клаксон и педаль газа.

Во мне вспыхнуло желание выплеснуть весь гнев на брата, который потерял девушку. Мне хотелось обвинить именно его и всю вину за ее исчезновение возложить на него, потому что это он не смог как следует присмотреть за своей женщиной. Мне хотелось выведать у него тайную причину ее побега. Почему она оставила брата, хотя знала, что он даже о себе не мог позаботиться? За окном неясной тенью промелькнула фигура брата.

Я нажал на тормоз. Машина, чудом избежав столкновения с быком моста, промчалась мимо, оцарапав кузов. Заверещал клаксон грузовика, ехавшего следом. Остановив машину, опустив голову на руль, я некоторое время восстанавливал дыхание. Потом я медленно поднял голову: сбоку на опоре моста висел маленький плакат с надписями типа: «Брак с вьетнамской девушкой», «Добро пожаловать в Корею», «Успех гарантируется»… С плаката на меня смотрел брат. Широко, весело, добродушно улыбающийся брат.

Все вокруг сияло белизной. Во дворе висело свежевыстиранное белье. Белоснежные простыни, пододеяльники, наволочки весело развевались на ветру. Рядышком стояла мама: она тщательно растряхивала белье, чтобы складки разгладились, и развешивала его на веревках. Из-за ее спины выглядывали березы — строгие блюстители чистоты. Их сочные зеленые листья, сверкавшие на солнце, казалось, так и просились на ладонь…

Мне чудилось, что мой брат стал совершенно другим человеком. Он, словно деревенский дурачок, надев нарукавную повязку, бегал по «Дон Чхун Хо» и везде совал свой нос. Если кто-то устраивал ночные посиделки, он опрометью несся в камбуз и возвращался с самой разнообразной снедью, какая только попалась ему под руки; а если кто-то начинал поносить капитана, он мчался, чтобы взять того за шиворот и хорошенько встряхнуть.

Члены экипажа, поощряя такое поведение брата, не успевали менять ему нарукавные повязки. Все тягостные обязанности, вся грязная работа теперь доставалась ему.

Когда мы заходили в порт Хуньчуня, он шлялся вместе с Санвоном, напиваясь до поросячьего визга и снимая проституток, или тайком пересекал границу, проходящую по реке Туманган.

Такая активность, с одной стороны, говорила о том, что худшее для него осталось позади, но с другой — он словно бесновался от отчаяния; я не мог ни контролировать его, ни предложить ему поддержку. Ведь лишь со мной он по-прежнему держал себя холодно и равнодушно.

Когда мне удавалось вырваться, я садился в автобус и мчался в Яньцзи к моей Ёнок. До самого отплытия я лежал в ее объятьях и вел бесконечные разговоры о брате и его цирковых номерах, о времени после полудня, когда мне случалось задремать под шелест весеннего ветра, обдувавшего цветущие деревья, о матери, навечно уснувшей под лагерстремией. Она внимательно слушала меня и с нежностью гладила по волосам.

Когда я засыпал рядом с ней, мне снились мать, брат и девушка. В моих грезах стояла весна, щедро сыпавшая лепестками цветов, и я каждый раз возвращался в эти яркие дни. Иногда мне являлся образ мужчины, уплывавшего в море на маленьком плоту.

Пока я наслаждался ласками Ёнок, прошла зима и наступила весна: повсюду распустились цветы. Вся плантация фруктовых деревьев вспыхнула белым цветом — то цвели сагвабэ. Дул теплый весенний ветер. Откуда-то издалека доносился голос Ёнок. Весна вернулась в мир, когда я уже отчаялся ждать. А вместе с весной ко мне вернулся и брат.

Игра с глупыми нарукавными повязками когда-нибудь должна была кончиться, — это было лишь делом времени. Люди устали от клоунских выходок брата, чувствовали себя неловко из-за его чрезмерной преданности и навязчивости. Теперь они хмурили брови, вставали и уходили, едва он начинал кривляться. Брат же, видя это, становился еще более угодливым и прилипчивым. Если на него не обращали внимания, он злился, а когда что-то было ему не по душе — хватал все подряд и расшвыривал куда придется. В конце концов он страшно надоел всему экипажу корабля своей драчливостью и наглостью, благодаря которой он мог в любое время дня и ночи заявиться хоть на мостик, хоть в машинное отделение. После того как он в третий раз схватил капитана за воротник, тот выделил ему отдельную каюту. Получив в свое распоряжение собственное помещение, брат снова замкнулся в себе.

Но он вернулся. Он вернулся ко мне прежним братом, который ничего не мог сделать без меня. По крайней мере я так думал, глядя, как он спокойно лежит возле меня. Он только сейчас, кажется, осознал, что ему безопаснее находиться рядом со мной. Помотавшись от Кореи до Китая, он в конце концов возвратился ко мне. И я успокоился.

В природе цвела весна, но на «Дон Чхун Хо» все еще лютовала зима. Жесткий контроль на таможне не давал послаблений. Строгая проверка товаров и четкие ограничения по весу приводили к тому, что люди сворачивали челночный бизнес. Сократился не только объем сельскохозяйственных продуктов, перевозимых за границу, но и самих тайгонов на корабле тоже, кажется, стало меньше.

Мрачную атмосферу траура, царившую на судне, оживила русская цирковая труппа, возвращавшаяся на родину с гастролей. Артисты возвращались гораздо позже намеченного срока: приходилось продлевать гастроли из-за того, что было мало зрителей.

Но еще до того, как они поднялись на борт корабля, среди экипажа пошли многочисленные рассказы, анекдоты, связанные с цирком. Российский цирк с его более чем тридцатилетними традициями считался лучшим в мире в том, что касалось работы с крупными животными. Медведи, разъезжающие по тросу, кошки на роликовых коньках, львы, готовые подставить брюхо, стоило дрессировщице щелкнуть кнутом. Все, кто побывал на представлении, только и говорили о том, как лев прыгал через огненный обруч, а красавица-дрессировщица бесстрашно засовывала голову прямо в пасть зверю.

Слушая их рассказы, я представлял себе жестокую картину: лев, расколов череп дрессировщицы, как грецкий орех, разбрасывает кровавые куски ее плоти по арене; люди, дрожа от ужаса, в панике пытаются выбраться; хищники с диким ревом бросаются на самых неуклюжих зрителей. И хотя ничего подобного не произошло, без происшествий все равно не обошлось. Виновницей оказалась одна из лошадей.

— С лошадью с самого начало было что-то не так, видимо, она болела, — вещал капитан, временами прерываясь, чтобы откашляться. — Кхым. Дело в том, что в самый ответственный момент она не смогла согнуть ноги. Оно, конечно, понятно: усадят в ряд пять таких животин — как тут без несчастного случая? Кхым. Нет, смотреть на это было здорово, ничего не скажу. Вы только представьте: наездник, сделав сальто, приземляется в аккурат на круп белой лошади! Но вот в тот момент, когда она должна была перепрыгнуть через пять лошадей, сидящих в ряд, все и пошло наперекосяк, кхым-кхым.

В день, когда произошло несчастье, капитан был единственным человеком из экипажа «Дон Чхун Хо», находящимся в цирке. Теперь вокруг него образовался плотный круг из желающих узнать подробности, которыми он охотно делился. Когда он рассказывал, даже Санвон с глазами, горящими, как два зажженных фитиля, протиснулся в толпу и внимал, ловя каждое слово.

— Внезапно самая последняя в ряду лошадь почему-то поднялась, кхым. И стоило ей встать, как другие лошади, которые до этого сидели вполне спокойно, тоже распрямили ноги, поэтому летевшая над ними белая лошадь рухнула вместе с наездником. Тогда животные совсем обезумели: стали прыгать, носиться по арене, как сумасшедшие… В одно мгновенье арену поглотил хаос. Не знаю, выжил ли тот наездник, кхым. Уж очень жестко его потоптали.

Больше всего любопытных интересовала лошадь, из-за которой произошел несчастный случай, и безжалостно растоптанный циркач-наездник. Кто-то заявил, что лошадь не виновата, поскольку, вероятно, она была больна, а кто-то другой, напротив, высказал мнение, что такое животное необходимо убить. «Говорят, что карантинная станция не даст разрешение на высадку больной лошади. Лошадь, которая не пройдет медицинский осмотр, пусть она хоть умирает и нуждается в помощи ветеринара, не может спуститься с корабля — она все равно что труп. Из-за нее и другие животные тоже не сойдут на берег. Поэтому дрессировщики скорее под покровом ночи сбросят ее в море и сделают вид, будто ее вообще не было, чем признают, что она больна или умерла от болезни», — в один голос утверждали члены экипажа.

Люди до поздней ночи курсировали между палубой «В», где находились клетки с животными, и банкетным залом, где собрались русские, чтобы проверить слухи, ими же и распущенные. Но слухи были, кажется, всего лишь слухами. Опустилась глубокая ночь, но ничего так и не случилось. Когда все члены цирковой труппы, до того активно пившие водку и распевавшие песни, разошлись по своим помещениям, тайгоны тоже понемногу успокоились.

Отперев дверь в каюту, я увидел брата, спавшего лицом к стене. Я не хотел его будить, поэтому не мог пересказать ему слухи, ходившие по кораблю, — о цирковой труппе и лошади. Я вошел и, тихо притворив дверь, присел рядом с ним. Я смотрел на его сутулую спину, на сильно поредевшие и поседевшие волосы. С одной стороны, когда брат вернулся, я успокоился, с другой — по-прежнему чувствовал себя одиноким. Глядя на него, я не мог избавиться от странного ощущения, словно я вижу старую лошадь, неуклонно теряющую силы. Наблюдать, как он волчком крутится по всему судну, было легче. Я лег, прижавшись к спине брата. Она была теплой.

— Спасибо за то, что вы вернулись, — прошептал я. — Больше ни о чем не беспокойтесь, вам достаточно просто быть рядом. Теперь все нормально. Все нормально.