Paula Brackston

THE WITCH’S DAUGHTER

Бесс бежала. Ясного ночного неба и жирной луны было довольно, чтобы озарить ей путь. Она страшилась рассвета, ведь с ним ее отсутствие должны обнаружить, и тогда начнется охота. Кандалы, по-прежнему замкнутые на ногах, даже при крошечном шаге колотили ее по лодыжкам, с каждой свисало единственное звено, оставшееся от разорванных цепей. Железо впивалось в молодую кожу, и вот следом за Бесс уже потянулась кровавая полоса. Ее босые ноги шлепали по мелкой грязи, повторяя путь, столь знакомый, словно он был отпечатан в мозгу, отчетливо нанесен на карту, так что свернуть с него, выбежав за околицу деревни и устремившись к лесу, было нельзя. И все же короткая дорога казалась длиннее, чем обычно, деревья словно отступали от Бесс, отстранялись от ее клокочущего страха, не становясь ближе, как бы она ни мчалась.

Это обман зрения. Всего лишь игра лунного света и тени. Вперед, без колебаний!

В ушах отдавалось собственное дыхание, достаточно громкое, чтобы разбудить спящего некрепким сном в доме на отшибе, стук сердца вдруг загремел так, что его нельзя было не услышать. Она прибавила ходу, и ее, наконец, укрыли под своей сенью первые тонкие деревца. В зарослях тьма была совсем иной. Лунные лучи пробивались сквозь молодую весеннюю листву, дробясь и рассыпаясь, а корни и колючие кусты цеплялись за платье Бесс. Она бежала вперед. Вскрикивала, обдирая стопы о камни. С плеском перебралась через ручей, и студеная вода на мгновение притупила боль ее ран, прежде чем песчанистая лесная земля не начала снова с каждым шагом забиваться все глубже и глубже в разорванную плоть. Ухнула сова, недовольная появлением Бесс. Барсук втянул морду обратно в нору, ожидая, чтобы помеха ушла с пути.

Прохладный ночной воздух жег беглянке горло. Кашляя и задыхаясь, она все равно не замедляла шаг и не заботилась о том, чтобы поберечься после стольких часов заточения в тюремной камере, где было не пошевелиться. Здесь, по крайней мере, было чем дышать. Бесс взобралась на пологий холм и остановилась, ухватившись за ствол высокого ясеня, чтобы устоять на ногах. Лес она чувствовала на вкус, языком: мох, серебряный лишайник, бегущий сок деревьев. А кроме того, было еще два ясных, осязаемых ощущения: ее собственный страх и море. И то и другое – соленое, и то и другое напоминало об ужасе и свободе. Она всмотрелась туда, куда вела тропинка, в глубину леса. Там крылось спасение от тех, кто держал ее в неволе. Там ждал ее он, и у него были наготове лошади, припасы, план и место ночлега. Она оттолкнулась от дерева, собрала оставшиеся силы, но что-то ее удержало. Что-то внутри велело ей подождать. «Подумай, – сказало оно, – подумай, чего будет стоить такая свобода».

Далекий звук заставил ее вздрогнуть. Собаки! Они вот-вот настигнут беглянку; мешкать нельзя. Но голос внутри было не заглушить. «Подумай», – остерегал он.

Мама? Как мне быть?

В ответ ночной ветер наполнил ее ноздри запахом моря. Лай собак со стороны деревни стал громче, теперь за ним слышались голоса. Внимание Бесс привлекло движение впереди, во тьме. Она, без сомнения, различила очертания всадника и лошадей. Те, кто охотился за ней, лишат ее жизни, это девушка знала точно. Но какую цену она заплатит Гидеону за свободу?

Нет. Я к нему не пойду. Не пойду…

Она повернула и бросилась по тропинке, шедшей на восток, прочь от деревьев, прочь от голодных собак, прочь от него. Через пару мгновений вырвалась из леса и помчалась по пружинящему дерну, по открытой местности, к тому единственному, что ей осталось, – к морю. Она не столько услышала, сколько почувствовала, что он преследует ее. Оглянуться девушка не смела. Когда она добралась до тропинки среди скал, над горизонтом поднялось влажное солнце, за которым тянулся по морю горький кровавый след. Плоский, без теней, дневной свет пришел на смену ночи, и Бесс оказалась на виду. На скале, у обрыва, беглянка остановилась. Глядя в сторону деревни, она видела пылавшие в сером сумраке факелы и различала смутные, лишенные черт фигуры, быстро приближавшиеся к ней. Даже сквозь завораживающий шум волн беглянка услышала, как бьют оземь копыта. Он не звал ее, но она узнала его голос у себя в голове: «Бесс! Бесс! Бесс!»

Девушка не хотела оборачиваться. Встреться она с ним взглядом, воля оставила бы ее. Внизу, под высокой водой, не было видно песка, только глубокое море и дробящий кости известняк и кремень. Солнце взобралось выше, и, подняв глаза к облакам, Бесс увидела небо, возвещавшее конец света, прежде чем шагнула вперед, в никуда.

В первое утро в коттедже «Ива» я проснулась на рассвете, под густой снегопад. Окрестности робко кутались в горностаевый мех, дожидаясь, пока смогут открыться мне при более близком знакомстве. Небо ненадолго зарделось, поманив ускользающим теплом. Из окна спальни, как я и ожидала, открывается прекрасный вид на деревню Метрейверс. Домик мой стоит на возвышенности за лугом, он приятно отделен от скопления коттеджей под соломенными кровлями и короткого ряда кирпичных домов, образующих центр деревни. По краям луга, который также может похвастаться ручьем в меловых берегах и прудом для уток, обосновались почта и магазинчик, постоялый двор с претензией и автобусная остановка, с которой ребятишек забирают в школу, а пенсионеры ездят на еженедельный рынок в Пасбери. Церковь стоит на другой стороне луга, чуть в глубине, ее почти полностью скрывают могучие тисы. По улице за церковью можно выйти к каналу, который убегает на восток, к Пасбери. От крыльца дома я замечу любого, кто идет в мою сторону, а скромные заросли во дворе обеспечивают мне уединение. Я самостоятельно могу выбирать, когда видеть людей, а когда не быть на виду.

Я изо всех сил стараюсь быть неприметной, насколько позволяет моя, скажем прямо, необычная внешность. Женщина, которая живет сама по себе, всегда привлекает внимание, особенно если она чем-то отличается от прочих. Из этих соображений я собираю свои длинные волосы в свободный хвост и часто ношу шляпу. Отец говаривал, что у меня осенние волосы и что это, наверное, оттого, что я родилась в сентябре. Что верно, то верно, цветом кудрей я удалась под стать этому времени – смесь лощеного блеска спелых каштанов и яркой дубовой листвы, отливающей медью, когда год клонится на убыль. Сам по себе такой цвет, даже в сочетании с исключительной длиной волос, не вызывал бы любопытства. А вот то, как эти насыщенные тона оттеняют широкую белую прядь, сбегающую ото лба справа, заставляет незнакомцев присматриваться. Это не серебристая отметина зрелости, это снежно-белая полоса, ледяной мазок, словно богиня зимы коснулась меня и оставила след. Хотела бы я, чтобы происхождение этого «подарка» было так безобидно. Но правда куда мрачнее.

К тому же я высокая и, несмотря на изрядный возраст, по-прежнему живая и сильная. Судя по внешнему виду, мне не дашь больше пятидесяти. Я одеваюсь удобно и практично, так чтобы не привлекать внимания. Сейчас, похоже, моду можно приспособить к капризу любой женщины, и свои длинные юбки, любимые богатые ткани, дорогие мне предметы одежды, собранные за много лет скитаний по земле, я могу носить, выглядя всего лишь немножко чудаковатой.

Уверена, коттедж после некоторых изменений хорошо подойдет для моих нужд. Я собираюсь проложить дорожку от задней двери к ручью, который бежит под ивами, давшими дому имя. Изгородь из остролиста по переднему краю двора надо бы засадить погуще, а еще нужно будет отыскать место для бузины, березы и рябины, когда придет время. Сад предстоит полностью перекопать и как-то исправить нехватку тени с западной стороны дома. Огороду там будет хорошо, но места много, а любые другие посадки точно засохнут. Дом пока пусть остается как есть, лишь бы дурная погода не помешала мне работать на улице. Если ночь нынче выдастся ясная и лунная, я промерю огород и размечу его ореховыми прутиками. Может, даже отважусь выйти на ночную прогулку, хотя вряд ли дойду до опушки большого леса, который виден на горизонте за домом. Он манит меня, но я еще не готова туда отправиться. В другой раз.

В такой ясный день, как сегодня, когда все кругом свежо и устремлено в будущее, легко на какое-то время забыть о прошлом. Словно оно не может бросить тень на незапятнанный снег. Имболк[1] – мое любимое время для поисков дома, оно знаменует взгляд в будущее, ожидание возрождения и обновления. Но расслабляться нельзя. Нельзя позволять себе утратить бдительность. Живописные окрестности, конечно, вполне безобидны, такими же, предсказываю, окажутся по большей части и мои соседи. Опасность, как всегда, придет издалека. Она не сидит в засаде, а неотступно следует за мной. Мне нельзя становиться уязвимой, поддавшись иллюзии безопасности.

Снег все еще окутывает долину, хотя его уже запятнали. Судя по следу, оставленному брюхом барсука, по моему заднему двору проходит его тропа. Нужно будет отговорить барсука выкапывать мои молодые растения, когда придет Остара[2]. Тропинка перед калиткой почернела, а деревня стала напоминать месиво из бурых садов и серых, бугристых изваяний, оставленных детьми. Острожные пешеходы вытоптали в ледяной воде на скользких тротуарах плотные островки осевшего снега. Все мы на время обрели причудливую походку. Каждый шаг короче, чем ожидаешь: или срываешься, оскользнувшись, или неловко напрягаешь мышцы, когда ноги разъезжаются по слякоти. Люди слишком заняты погодой, чтобы причинять мне беспокойство.

Я начала работать в саду, но земля в чудовищном состоянии из-за тающего снега. Мало что можно сделать, разве что распланировать все и предварительно расчистить. Это вынудило меня заняться домом. Комнаты в нем удивительно маленькие и низкие, две в передней части, две позади, и на первом этаже, и на втором, из-за чего спереди он похож на кукольный домик с окнами по обе стороны от входа. Мне не нравится, что дверь открывается прямо у подножия лестницы, но с этим ничего не поделаешь. Чтобы это изменить, нужно перестраивать дом, нанимать рабочих, а чужие люди рядом на несколько недель – это цена, которую я не готова заплатить.

Из передней комнаты выйдет прекрасная гостиная, хотя я редко буду ею пользоваться. Столовую можно приспособить для сушки растений и хранения масел и травяных подушек. Основная работа ждет меня в кухне. Сегодня я провела там много времени, прикидывая, где лучше расставить настойки и мази. В кухне отличная угольная печь, пол выложен квадратной плиткой, стеклянная дверь в сад выходит на запад. Я разожгла печь, бросила в нее пучок шалфея и благословила дом его резко пахнущим дымом. Стоя с закрытыми глазами и наслаждаясь покоем и радостью, наполнявшими мое новое жилище, я уловила тихий царапающий звук. Волосы у меня на шее встали дыбом, казалось, по хребту ползет гусеница. Я открыла глаза и посмотрела туда, откуда исходил звук. Тревожиться было не о чем. Древесная мышь с желтой шейкой грызла оконную раму. Я отодвинула защелку.

– Доброго тебе утра, – сказала я. – Может, зайдешь?

Мышь пару мгновений смотрела на меня блестящими, как росинки, глазами, а потом шмыгнула в открытое окно. Когда она скользнула мимо меня, а ощутила, как холодны ее голые ушки. Мышь обежала кухню кругом, прежде чем устроиться возле плиты, и принялась мыть лапки. Я принесла ей кусочек хлеба.

– Заключим договор, – заявила я. – Скажи своим, чтобы не трогали мои припасы, а я за это буду каждый день оставлять тебе поесть на подоконнике. Согласна?

Мышь прервала свое занятие. Ни звука это крохотное создание не издало; я поняла, что она приняла мои условия. Избавить припасы от внимания мышей – это стоит нескольких крошек.

Я уже расставила по местам дубовый стол, комод и шкафчик с ящиками, который как раз встал рядом с глубокой раковиной; развесила на дальней стене полки для многочисленных банок. В кухне, по счастью, и тепло, и светло, здесь будет приятно работать. Прошлой ночью лунные лучи падали сквозь окна, на которых нет занавесок, и омывали комнату жемчужным светом.

Позже я вышла в рощицу и зажгла свечу, призывая духов и фей леса. Я пригласила их показаться, заверив, что им здесь рады и что я не отниму у них дом, принадлежащий им по праву. Я в их лесу гостья, и пока я здесь, буду пользоваться им бережно и уважительно.

Снег стаял, и его сменил стальной мороз, а это значит, что садом я по-прежнему заняться не могу. Тем не менее у меня получилось уделить внимание изгороди из остролиста, – она его давно требовала, – и расчистить место для новых растений. Изгородь, судя по всему, частично насадили, когда строили дом, что, как я понимаю, было больше ста лет назад. Кажется, это случилось так давно, мир столько вращался и содрогался за минувшее столетие. И все же для меня это лишь глава из жизни. По совести сказать, у меня больше общего с древним дубом на деревенском лугу, хотя сомневаюсь, что он видел столько весен, сколько я.

Пока я трудилась над остролистом, прискакала белка, поглядеть, чем я занята. Отличная особь с длинным хвостом и густым серебристым мехом. Я позвала ее, чтобы подошла поближе, и она с радостью забралась по руке ко мне на плечо и уселась там. Общество диких созданий утешает, а их доверие радует. Я поняла, что за мной наблюдают. Разумеется, я постоянно начеку, чувствую, когда на меня смотрят, но в этот раз я не встревожилась. Присутствие незваного гостя было мирным. Я остановилась и потянулась, расправляя уставшую спину, а белка тем временем спрыгнула и поспешила прочь. На дорожке я увидела худенькую девочку. Одета она была не по погоде, мерзла и переминалась с ноги на ногу в модных сапогах. Она смотрела прямо на меня, и на ее приятном лице читалось любопытство.

– Доброе утро, – сказала я и выжидающе замолчала.

– Здрасте. – Голос у незнакомки был мягкий. – Что это вы делаете?

– Как видишь, – я указала совком, – чиню изгородь.

– Холодновато, как по мне, в саду-то возиться.

Она потерла руки и стала на них дышать.

Я гадала, сколько ей лет. Ростом она была ниже меня, но большинство женщин ниже. Может, пятнадцать? Шестнадцать? Граница взрослости смещается от десятилетия к десятилетию, взад и вперед, теперь я уже не могу точно угадать возраст. Облегающая одежда и явное желание выставить напоказ тело говорили о молодой женщине, а неуверенный голос и речь указывали на неловкого ребенка. Семнадцать, решила я. Немногим больше, чем было мне, когда рухнул мой мир. Когда меня выбросило в будущее, где предстояло скрываться и жить в одиночестве.

– Мне нравится этот дом, – призналась девочка. – Забавно, как он наверху устроился и следит за деревней. У него окна, как глаза с улыбкой, правда?

– Можно и так сказать.

– Я увидела дым над трубой, – продолжила она. – Здесь никто не жил, когда мы приехали. Вы, значит, тоже тут недавно?

– Да, это так.

– Мы месяц. А кажется, что уже вечность.

Она махала руками – и от волнения, и чтобы согреться.

– Тебе не нравится деревня?

– Да нет, место нормальное: поля и все такое, но делать-то здесь нечего.

– Нет того, к чему ты привыкла?

– Не, мы из Бейзингстока сюда переехали. А до того жили в Далвиче. Бог знает, где окажемся потом. Маме просто стукнет вдруг – и все, мы собираем вещи. Она думает, мне в деревне будет лучше. Меньше вариантов во что-нибудь вляпаться. Но тут скорее меньше вариантов на хоть какую-то жизнь.

Я посмотрела на нее внимательнее. В этом юном создании было что-то – что-то притягательное, честное, доверчивое, что редко видишь в незнакомцах. Я поймала себя на том, что думаю, не предложить ли ей чашку горячего шоколада, чтобы согреть озябшие пальцы. Но нет. Приветить безобидных соседей, познакомиться с ними, было бы так легко – но я не должна этого делать. Я снова занялась своим делом, отвернувшись от девочки.

– В такой день надо надевать теплое пальто, – посоветовала я ей.

Я чувствовала, что она еще мгновение смотрела на меня, а потом услышала, как девочка пошла прочь. Признаюсь, тело сковал холод, от которого не избавишься, сколько бы ни трудился в саду. Вскоре я ушла в дом и стала хлопотать в кухне, не желая думать о суровой правде, заставившей отослать девочку. Видит небо, я привыкла жить сама по себе; нельзя сказать, что мне такое положение вещей незнакомо. И тем не менее уединение и одиночество разделяет лишь одно содрогание. Я живу, сознавая, что друзей у меня нет не по выбору, а по необходимости, ради моей же безопасности, ради безопасности любого, кто ко мне приблизится.

Я занялась распаковкой оставшихся коробок. Есть нечто утешительное в созерцании заставленных полок, поэтому к моменту, когда на место была водружена последняя банка маринованной свеклы, я стряхнула с себя печаль. Блестящие ряды стекла и припасов указывали на порядок и надежность. В тот вечер я зажгла в кухне только свечи и села у печи, открыв заслонку, глядя, как горит яблоневое полено. Вид его согревал меня не меньше, чем жар, который оно давало. Облачена я была, как привыкла зимой, во много слоев удобной одежды: сорочку из тонкого шелка, мягкие шерстяные рейтузы, хлопковую рубаху, тяжелую репсовую юбку, подметавшую пол, и два легких свитера. Сапожки из кожи тюленя подарил мне рыбак-инуит, когда я жила на обширных ледяных равнинах Севера. Я стащила через голову вязаный полушерстяной свитер. Пряжа потрескивала, когда я его снимала. Мелкие искорки проскочили в сумраке между нитками и моими волосами, внимательный глаз мог бы их заметить. Я повернулась к столу и налила в лампу немножко масла, чтобы согрелось. Розмарин. Вскоре комнату наполнили восходящие к потолку испарения. Как всегда, запах напомнил о матери. Глаза у нее были голубые, как цветы розмарина, а влияние на мир таким же мощным и придающим сил, как аромат этого растения. Даже сейчас я вижу, как терпеливо она учит меня связывать пучки ветвистых стебельков и подвешивать их для сушки. Мне было не больше шести. Она вставала у меня за спиной, обхватывала руками и склонялась, чтобы помочь детским неловким пальчикам. Меня окутывала безграничная материнская любовь, я вдыхала мамин природный сладкий запах. В ней было столько терпения. Столько нежности. Столько решимости научить всему, что она знала, разделить со мной свои удивительные познания. Жесточайшая из пыток в мои немалые годы – то, что скорбь не убывает, не спадает ниже привычного уровня. Она просто длится, она – мой единственный спутник в океане времени.

Все еще холодно, но мороз чуть ослаб. Сегодня я совершила вылазку в деревню. Я сознавала, что откладываю ее. Я не хочу заводить никаких знакомств с соседями, кроме самых поверхностных, но понимаю, что держаться совсем наособицу неправильно. Быть затворницей означает казаться загадочной сверх того, что могут вытерпеть деревенские жители в теперешние новые времена. Лучше позволить себе вежливо обмениваться с людьми кивками, приветствиями и репликами о погоде. Я стараюсь в разговорах быть скучной, до грубости, если этого не избежать. Делюсь только самыми необходимыми сведениями с теми, кто захочет достроить за меня невыразительную историю. Так меня могут оставить в относительном покое. Однако я не думала, что встречу в деревенском магазине, куда зашла за кое-какой бакалеей, ту девочку-подростка. Моя немногословность во время нашей прошлой встречи ее явно не отпугнула, она, похоже, была даже рада меня видеть.

– Как изгородь? – осведомилась девчушка.

– Понемногу обретает форму, спасибо.

– Вы будете красить стены снаружи? – спросила она. – Я как-то видела похожий домик, светло-голубой, с белыми рамами и синей дверью. Такой сказочный. Было бы супер.

Она смотрела на меня сияющими от своей придумки глазами.

Я задумалась, чем ей так интересен мой дом. Она, как и в прошлый раз, была одна. У нее что, нет друзей? Насколько я знала, девочки-подростки редко ходят поодиночке. Я напомнила себе, что она тоже здесь новенькая, и, возможно, у нее еще не было времени завести друзей.

– Я об этом не думала, – ответила я. – Цвет стен не так уж важен.

После чего продолжила выбирать покупки, надеясь, что на этом все и кончится, но она повлеклась за мной по проходам, как назойливая цветочница.

– А собака у вас есть? У вас отличный сад для собаки, и лес сзади. Мама мне не позволяет завести. Говорит, от шерсти пылесос забьется.

– Нет. Собаки нет.

Я сняла с полки пакет коричневого сахара.

– Ой, я тоже люблю коричневый. Особенно хрустящий. С хлопьями. Вы хлопья любите? Вот они, тут, смотрите. Медовые или кокосовые? Нет, такие худые, как вы, наверное, мюсли едят. Вы мюсли любите?

Широко улыбаясь, она взяла коробку.

Я холодно на нее взглянула.

– Не многовато вопросов? – поинтересовалась я, продвигаясь к прилавку и желая поскорее уйти.

– Вот и мама так говорит. Но, с другой стороны, как я что узнаю, если не буду задавать вопросы?

– Еще один.

– Да, это у меня, наверное, само собой выходит.

Она хихикнула; радостный звук, словно весенний дождь бьет по луже.

Мне сдавило грудь, когда я поняла, что она напоминает мне не меня саму, только моложе, а Маргарет, мою любимую, милую маленькую сестричку. Маргарет, с ее легким шагом и живым смехом. Маргарет, обожавшую меня так же сильно, как я обожала ее. Да, в открытости и невинности этой девочки было что-то схожее с натурой Маргарет. Я кивнула, благодаря хозяйку магазина, протянула деньги. Когда я повернулась к двери, девочка оказалась передо мной; она загораживала дорогу и словно ждала чего-то.

– А ты не должна быть в школе? – спросила я.

– Учитель на курсах. У нас свободный день, занимаемся дома.

– Тогда тебе надо туда, заниматься?

Девочка оказалась достаточно хорошо воспитана, чтобы покраснеть.

– Я пришла за валентинкой, – сказала она. – Только не могу выбрать. Смотрите.

Она показала на открытки, выставленные у прилавка.

– Смешную, секси или романтическую, как думаете?

– Зависит от того, для кого она.

Подросток покраснел еще гуще и уставился себе на ноги.

– Для Майкла Форестера.

– И какой он, Майкл Форестер?

– Отпад. Всем нравится. Особенно девчонкам. Он еще спортсмен отличный. Легкая атлетика, регби, плавание. Всегда побеждает. Такой крутой.

– Судя по всему, эго у него достаточно раздуто и без тебя. Я бы не стала тратить деньги.

– Ой нет, он милый. Как-то передо мной дверь придержал. И «привет» сказал.

– И сколько ты уже носишь факел во имя этого идеала?

– Что?.. А, не знаю. Я с ним только месяц назад познакомилась.

Голос у нее упал до шепота, весь ее вид говорил о мучении невзаимной любви. Девочка была довольно хорошенькой, но уверенности в себе ей явно не хватало. И еще кое-чего. Несмотря на всю показную лихость, она казалась немного не от мира сего, что странным образом выглядело симпатичным для взрослого, но среди ровесников должно было стать недостатком. Теперь я поняла, как, наверное, одинока эта девочка. Она не вписывалась. Была чужой. Сейчас, когда она за собой не следила, одиночество исходило от нее болезненными волнами. Звук колокольчика над дверью магазина избавил меня от необходимости и дальше давать советы.

– Доброе утро, миссис Прайс. Теган, как ты, дорогая? Как мама? А, вот и наша загадочная новая соседка, простите, что до сих пор не наведался к вам, поприветствовать в Метрейверсе.

Я обернулась и увидела толстого бородатого мужчину, протянувшего мне руку. Глаза у него светились жизнелюбием, улыбка была широкой и сердечной, но от одного его вида у меня застучало в висках. В этом не было его вины. Откуда ему было знать, как на меня подействует присутствие священника? Откуда догадаться, какую ярость пробуждает во мне его церковь? Церковь, которая осудила мою мать и отняла ее у меня. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но от его одеяния все еще исходил слабый запах вина причастия. Рука его по-прежнему была протянута ко мне. Он ждал. Ждала девочка. Ждала за прилавком миссис Прайс. Всего мгновение, но оно определит мое положение в деревне на время, что я тут проживу! Я распрямила плечи и выдавила улыбку, прижимая к себе покупки.

– Прошу прощения, – сказала я, кивая на пакеты.

– О, не волнуйтесь, – он улыбнулся и опустил руку. – Я – Дональд Уильямсон. Меня чаще всего можно найти в доме викария. Не стесняйтесь, заглядывайте; Мэри будет рада с вами познакомиться.

– Спасибо. Я пока разбираю вещи, но на будущее запомню.

Я стала протискиваться мимо него к выходу, борясь с отвращением, которое вызывала во мне подобная близость представителя его братии.

– В любое время, – пробубнил он. – И надеюсь увидеть вас в воскресенье. В десять. Мы всем рады.

Я захлопнула дверь, чтобы не слышать дальнейших увещеваний, и направилась домой. Даже спустя столько времени я, оказывается, едва могла скрыть свои чувства к церковнику. Все основания испытывать подобные эмоции у меня были, но я все равно на себя злилась. Глупо, нужно лучше владеть собой, нелепо пылать яростью по отношению к каждому безвредному священнику, с которым столкнешься. Я еще не перешла деревенский выгон, когда меня вдруг пронзило дурное предчувствие. Как бы ни выбила меня из колеи встреча со священником, я поняла, что это – отдельная угроза. Остановилась. Подняла подбородок и медленно осмотрелась. Ни движения. Ни тени. Ничего необычного. Молчащие домики, крытые соломой. Тихая улица. Пустая автобусная остановка. Утки, с бодрящей пошлостью крякающие на пруду. Бояться нечего. И все же я испытала немалое облегчение, добравшись до укрытия в коттедже «Ива» и быстро закрыв за собой дверь.

Ясное небо, как раз для первого дня торговли на рынке в Пасбери. Я встала до рассвета, чтобы загрузить машину товаром. Машина эта, с любой возможной точки зрения, вещь неоднозначная. Старый «Моррис Тревеллер», небольшой и дешевый в обслуживании, но с вместительным багажником и удобными задними дверями; в нем легко возить травяные чаи, масла, лосьоны, мыло, соленья-варенья и вино. Однако он требует весьма утомительной бумажной работы. Нельзя иметь машину и в то же время сохранять тайну личности. Раз в несколько десятков лет мне приходится изобретать себя заново, в основном чтобы соответствовать законам о транспорте и дорожном движении. Тем не менее я признаюсь, что испытываю к самому автомобилю определенные теплые чувства. Я редко езжу на дальние расстояния, но без машины торговать на рынке было бы сложно, а этот прилавок для меня – существенный и единственный источник дохода. И, конечно, он позволяет тем, кому я нужна, меня отыскать. Даже в этот просвещенный Век Водолея я не могу повесить на дверь табличку: «Ведьма. Заклинания и зелья на все случаи жизни». Нет. Нужно подстраиваться, приспосабливаться и являть внешнему миру… приемлемое лицо. Машина не желала заводиться, но на заклинание отозвалась. Двигатель я оставила включенным, пока заканчивала погрузку и закрепляла дверцы веревкой. Я как раз запирала дом, когда услышала, как машина глохнет. Не думая, я собралась, замерла и повторила заклинание. Помедлив секунду, двигатель снова ожил и радостно запыхтел. Лишь вернувшись к машине, я заметила, что у калитки стоит Теган, и по ее лицу было совершенно ясно, что она наблюдала, как я на расстоянии управляюсь с мотором. Она улыбалась, глаза у нее блестели. Я отодвинула ее и заперла калитку.

– Прости, я спешу, – сказала я.

– Куда вы?

– В Пасбери, и если буду копаться, не успею разложить прилавок.

– На рынке? Круто. Можно и мне поехать?

– Что?!

– В Пасбери. С вами. Я бы помогла.

– Спасибо, я замечательно справляюсь сама.

– Да ладно. Вам не надо мне платить. Просто подвезите, а я помогу разгрузиться.

Она кивнула в сторону багажника, потом нагнулась и заглянула в заднее стекло.

– А что там вообще?

Я посмотрела на девочку. Как всегда, слишком легко одета для такой прохладной погоды, и какая-то потерянная, от чего я не могла просто отмахнуться.

– Ты почему не спишь в такую рань? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Мама разбудила, когда с ночной смены пришла. А опять уснуть не вышло. Она вырубилась, как выключатель нажала, – девочка пнула камешек. – Мне не хотелось там сидеть, даже поговорить не с кем.

– Мать не будет волноваться, где ты?

– Нет.

Я вздохнула. Я бы предпочла обойтись без общества болтливого подростка, но отказать было трудно.

– Садись. И не трогай ничего, особенно дверную ручку. Она все время… ну вот! Что я сказала?

– Извините.

– И пристегнись. Меньше всего сейчас нужно, чтобы ко мне привязался какой-нибудь дотошный полицейский.

Городок Пасбери ничем не примечателен, но магазинов и разных услуг в нем хватает. Сам рынок, честно говоря, уныл. Торгует вперемешку дорогой едой, антиквариатом сомнительного происхождения, товарами для домашних животных, фарфором в густой глазури и одеждой со срезанными ярлыками. Я оставила за собой небольшое торговое место, но расположено оно удачно: в устье главной улицы, где проходят почти все покупатели по дороге с автостоянки и автобусной остановки – или к ним. Теган от души поработала, помогая разложиться, она явно не спешила меня покидать. Заинтересовалась товаром настолько, что я быстро утомилась объяснять ей, что к чему. Я вручила ей горсть монет.

– Сходи, купи нам горячего попить, – велела я.

Едва она ушла, молодая женщина с прогулочной коляской остановилась у прилавка и, нахмурившись, склонилась к маслам. От нее веяло таким беспокойством, такой злостью, что я отступила на шаг назад. На скуле у нее, у самой линии волос я заметила лиловое пятно. Она поймала мой взгляд и повернулась, чтобы волосы свесились вперед, но поняла, что я видела синяк. Веки у младенца были красные, но он спал в коляске.

– А для чего это? – спросила женщина, тыкая в пакет с листьями розмарина.

– Помогает при ревматизме. И при болезненных месячных. Листья заваривают как чай.

– Чай? Запах мерзкий. А это для чего?

– Это мазь с алоэ вера. Бальзам от ожогов, укусов насекомых и всякого такого.

Она положила баночку обратно на прилавок. Мне было жаль бедняжку, такую молодую – и так явно несчастную. Я указала на пузырек с маслом бергамота.

– Это очень помогает поднять настроение.

– Ха! Мне для этого лучше рома с колой.

– А это избавляет от негативной энергии.

– Есть что-нибудь, чтобы избавиться от мужей-сволочей, которые изменяют?

Тут я все поняла. Я достала из коробки, стоявшей с моей стороны прилавка, маленький флакон синего стекла. На этикетке было лишь изображение полумесяца.

– Возможно, вам стоит попробовать несколько капель этого. – Я протянула ей флакон, и она подозрительно на него уставилась. – От них человек становится… внимательнее, – пояснила я.

Она рассмеялась, потом взглянула мне в глаза.

– Сколько?

– Сначала проверьте, сработает ли. За следующий можете заплатить, если останетесь довольны.

Мой первый торговый день в Пасбери тянулся медленно, но я уловила кое-какой интерес. Я давно выяснила, что тем, кто впервые сталкивается с моим товаром, часто требуется время, чтобы набраться смелости и купить. Но чего-чего, а времени у меня предостаточно. Теган все утро провела со мной, неохотно согласившись сесть на автобус домой, только когда я настояла. Мне было ни к чему недовольство ее матери, а я знала, что девочка не спросила разрешения уехать из деревни. Я купила ей на завтрак пирог и дала денег на автобус до Метрейверса.

Она говорит, что с радостью будет каждую субботу меня сопровождать. Посмотрим.

Саженцы остролиста, которые я заказала, сегодня утром доставили, и земля наконец-то достаточно мягка для работы. Я плодотворно трудилась час, засаживая расчищенные прогалы, и довольна тем, что получилось. Я давно смирилась с тем, что могу работать в саду, не загадывая вперед надолго, поскольку знаю, что нигде не могу особенно задержаться. И все же задиристые кустики остролиста, как бы медленно ни росли, уже через несколько месяцев крепко вплетутся в изгородь. И меня утешает сознание того, что они проживут еще долго, когда я двинусь дальше. Остролист – одно из самых сильных защитных растений в саду, мне без него не обойтись. Пусть сам по себе кустарник не обеспечит безопасности, но он составляет мощную часть моего викканского арсенала. Потом я распаковала свой запас травяных саше и развесила сладкие букетики в дверных и оконных проемах.

Погода сделалась не по сезону мягкой, и цветочные луковицы развили бурную деятельность, о которой им, возможно, придется пожалеть, когда вернется мороз. Я воспользовалась моментом и перекопала огород. Упорный труд, требующийся для того, чтобы превратить такую обширную поляну с кочковатой травой в грядки, поднял настроение. Может быть, я и невероятно древняя, но мне повезло сохранить здоровье и живость ума. Проведя за работой целое утро, я разделась до рубашки, подол моей юбки был в грязи. Земля здесь хорошая – глинистая, вода не застаивается, но уходит не так быстро, чтобы возникали трудности с поливом. Нельзя поддаваться соблазну слишком рано все высадить. Это ложная весна. Занятно: долгому путешествию по этой планете сквозь годы так и не удалось научить старую ведьму терпению. Мама корила меня за его недостаток, и я все так же дергаюсь и раздражаюсь, когда мне приходится ждать дольше, чем кажется разумным.

Я как раз налегала на вилы, когда прямо рядом со мной возникла Теган. Ее внезапное появление испугало, но куда больше меня встревожило то, что я не услышала, как она подошла. Я заметила, что девочка сменила свои нелепые сапоги на кроссовки.

От нее не укрылось, как я вздрогнула.

– Простите. Я звонила в дверь, потом поняла, что вы копаете. Ух ты, вы это все сама? Наверное, вымотались.

Я невольно улыбнулась ее словам.

– Мне по душе время от времени потрудиться, – сказала я. – Ты любишь работать в саду?

Она пожала плечами.

– Я, в общем, никогда не пробовала. Если не считать выращивание кресса на подоконнике в кухне.

– Для начала сойдет, полагаю.

Девочка будто ждала чего-то. У нее, судя по всему, нет ни единого друга, раз она приходит искать общества чужого человека в такой теплый день, когда другие подростки наверняка гогочут где-то компанией. Я протянула ей вилы.

– Давай попробуй.

Она улыбнулась, потом взяла вилы. Бестолково ткнула ими в землю, и на ее лице отразилось удивление от того, – какой незначительный след она оставила. Девочка попыталась еще раз.

– Навались всем весом. Смотри, вот так.

Я наклонилась и переставила ее руки, показывая, как работать всем телом, чтобы загнать зубцы в землю. Теган хихикнула – все тот же непобедимо радостный звук – и сделала, как я показала. Она, как выяснилось, быстро училась и вскоре вошла в ритм, медленно, но неуклонно продвигаясь по дерну.

– Не останавливайся, – велела я и зашла в дом.

Из окна я наблюдала, как она работает. Она быстро устала, но не сдалась. Я налила два стакана горячего фруктового чая и, выйдя, встала на пороге.

– Может, зайдешь, выпьешь теплого напитка?

Второй раз приглашать не потребовалось. Теган последовала за мной в кухню, взяла стакан с чаем и осторожно понюхала пар.

– Что это?

– Фруктовый чай. Шиповник с апельсином. Пей, пока горячий.

Она отхлебнула, улыбнулась и отхлебнула еще.

– Слушайте, клево. Скажу маме, чтобы купила такой.

– Я тебя как-нибудь научу, как его делать, – сказала я, сама удивившись неосмотрительности подобного обещания.

– Это ваша работа? Круто.

Девочка принялась бродить по комнате, изучая мои запасы бутылок и банок.

– Все это вы продаете на рынке… Я не думала, что еще и делаете.

Так мы взялись говорить про масла и благовония, и травяные подушки, и саше, которые я изготовляю. Я рассказала, что продаю их на рынках, а иногда через магазины. Теган это заворожило, она провела пальцами по ряду бутылочек синего стекла, остановилась понюхать корзину сохнущей лаванды.

– Крутые, – заключила она. – Вы это будете выращивать в саду?

– Да, кое-какие травы, цветы на масло и, конечно же, овощи.

Она на мгновение задумалась.

– Я не знаю, как вас называть. Вы мне так и не сказали, как вас зовут.

– Можешь называть меня Элизабет. – Я отпила чаю, потом спросила: – Теган – необычное имя, может, корнуэльское?

– Валлийское. Мама однажды на каникулы туда ездила, когда была маленькая. И на нее нашло. Честно говоря, по-моему, это единственное, что ей во мне по-настоящему нравится.

Теган смотрела мне в глаза, и короткая тишина так полнилась тоской и болью, что мне хотелось обнять девочку, как обняла бы меня мама. Вместо этого я отвернулась сполоснуть над раковиной стакан.

Теган заметила на кухонном столе мой дневник.

– Ой, а это для ваших… рецептов и всякого такого?

Она подошла и взяла книгу.

– Положи, – произнесла я чуть резче, чем намеревалась.

Обида на ее лице так меня взволновала, что я внезапно захотела, чтобы она ушла. Я не привыкла, чтобы у меня дома был кто-то еще.

– Если допила чай, то пора бежать домой. Тебе нечем заняться, но не стоит из-за этого думать, что у всех остальных так же, – сказала я Теган, стараясь не смотреть в ее огорченное лицо.

Когда она ушла, меня охватило раздражающее сожаление. Даже сейчас я не могу понять, было это из-за того, что я пустила ее в дом, или из-за того, что прогнала.

Этим вечером я несколько часов готовила масла. Сделала около десятка флаконов лавандового и столько же – перечной мяты. Работа это легкая и приятная, обычно она занимает меня, мешая задуматься о том, что я никак не могу изменить. Однако сегодня я поняла, что мысли мои блуждают. Я думала о Теган. И о Маргарет. Не могу вспомнить об одной, чтобы вторая тут же не приходила на ум. И как бы я ни старалась держать в памяти лишь счастливый образ любимой сестры, всякий раз, как я ее представляю, кожу ее заливает смертельная бледность, и я не могу этому помешать.

Оттепель продолжается; временами моросит, но и только. Теган оправилась быстрее, чем я рассчитывала, и снова явилась на следующий день, словно я и не произносила тех резких слов. Она зачастила. Не стану притворяться, что пыталась ее отпугнуть. Пожалуй, ее свежесть и жизнерадостность мне по душе. Она впитывает знания, как кусок хлеба – бульон, в который его обмакнули. Ею владеет неистовое желание учиться, и она помогла мне расчистить заросли колючих кустов в дальнем углу сада. Я выдала ей пару старых резиновых сапог и снабдила толстыми перчатками. Ничто из вещей бедного ребенка не подходит для такой работы. Я спросила ее, почему она не проводит время с новыми школьными друзьями, и она объяснила, что никто из них не живет в деревне, а на автобусе ездить дорого, да и ходят они с перебоями. Я отважилась уточнить, не возражает ли ее мать против того, что она так много времени проводит вне дома; девочке ведь нужно делать домашнее задание? Кажется, ее мама социальный работник, где-то в Пасбери. Рабочий день у нее длинный, смены разные. Она счастлива, что дочка нашла себе занятие. Об отце речь не заходила, о братьях или сестрах тоже.

Признаюсь, я позволила себе расслабиться здесь, в коттедже «Ива». С тех пор как в день встречи с преподобным Уильямсоном я ощутила угрозу, у меня не было ни дурных предчувствий, ни мгновений тревоги. Неужели я нашла безопасный приют? Неужели наконец шагнула туда, где меня не достанут протянутые когти? Мысль эта соблазнительна, и мне невыносимо омрачать ее сомнениями и осторожностью. Когда мы закончили работу, я позвала Теган вместе со мной поставить свечу в выложенный камешками круг посреди расчищенного участка. Я объяснила, что верю: здесь получится прекрасное священное место. Одно лишь небо знает, как девочка поняла это заявление, но она радостно помогала мне раскладывать камни и выбирать свечу. Когда придет полнолуние, я воскурю масло шалфея и попрошу о длительной защите.

Проливной дождь, бесконечный ледяной ветер, из-за них работать вне дома стало неприятно. Но я все-таки могу продолжать – с помощью старой зюйдвестки и резиновых сапог. Теган сегодня днем пришла ко мне прямо с остановки школьного автобуса. Едва взглянув на нее, я поняла, что раскраснелась она не только от погоды. Она стояла рядом со мной у шипящего кострища, и глаза у нее полнились слезами. Понуро Теган глядела на дым, но что ее так расстроило, не говорила.

– Трудный день? – спросила я, не желая лезть не в свое дело, но с готовностью предлагая девочке возможность поговорить о том, что ее тревожит.

Она лишь пожала плечами.

– Воздух нынче такой промозглый, – сказала я. – Зря ты без шапки. Держала бы свои неугомонные мозги в тепле.

По ее щекам скатились слезы, капнули с подбородка. Теган даже не попыталась их утереть. Внезапно она стала таким ребенком, совсем не молодой женщиной, а просто грустной девочкой, не знающей, как поделиться болью.

– Подожди тут, – произнесла я.

Зашла в дом и открыла шкаф с припасами. Выбрала маленький синий флакончик с маслом бергамота и вернулась к погасшему костру. Теган, кажется, едва заметила мое отсутствие.

– Держи. Капни несколько капель на подушку, а одну завтра перед школой на сердце.

Она взяла предложенный флакон, на мгновение уставилась на него, нахмурившись, потом подняла глаза на меня. И, наконец, улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она. – Это?..

Я не дала ей договорить.

– Ступай, – пробубнила я. – Слишком холодно, чтобы стоять просто так. А у меня дела.

Винить мне некого, кроме себя самой, из-за чего я только сильнее злюсь. Как можно было быть такой дурой? О чем я думала? Я слышу, как внутренний голос пытается оправдать мой поступок. Это был всего лишь отклик того, кто может помочь, спасти от страданий, но от этого не лучше. Прекрасная Теган ворвалась нынче днем ко мне в сад с горящими глазами, сияя от радости и изумления. Она запрыгала передо мной, так яростно размахивая под носом синим флаконом, что мне пришлось сказать ей, чтобы прекратила.

– Сработало! – кричала она. – На самом деле сработало. Вы просто офигенная! Как вы это сделали? Скажите, что там было? Что вы еще можете? Я знала, я с самого начала знала, что вы не такая, как все. Было что-то… А любовный приворот вы тоже можете? Можете заставить человека влюбиться, даже если он не хочет?

Я едва слышала остальное. Она так и стрекотала, пока я пыталась понять, что сделала, чтобы вызвать такой восторг. Наконец я подняла руки и твердо произнесла:

– Довольно! Сделай глубокий вдох и скажи медленно и внятно, что стряслось.

– Ну, я сделала все, как вы велели: накапала на подушку, немножко на сердце. Вообще-то довольно много. Вчера и сегодня. Я думала, может, это любовное зелье, что-то, чтобы Майкл обратил на меня внимание.

– Что?!

– Нет, конечно. Теперь понимаю. Но это было даже лучше! Откуда вы знали? Про Сару Я-Вся-Само-Совершенство Говард? Я вам не говорила, что она меня травит. Никогда не рассказывала, что она сделала с моим пальто, что написала на дверце моего шкафчика, и про мерзкую дохлую лягушку у меня в сумке – ведь не рассказывала же? Наверное, могла что-то сказать про то, как она меня дразнит из-за Майкла. Она не одна такая, но она хуже всех. Корова. А остальные за ней повторяют. Но теперь все!

Она снова начала махать флаконом.

Я покачала головой.

– Прости, Теган. Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь. Я дала масло бергамота. Оно помогает ощутить уверенность в себе и укрепить решимость. И все.

Она не обратила на мои слова внимания.

– Воспаление желез! Гениально же, нет?

Она разве что не прыгала от восторга.

– Ее не будет в школе несколько недель, а то и месяцев. Может, до конца четверти и половину лета. Вы даже не знаете, как я молилась, чтобы случилось что-нибудь такое. Но я не думала… а потом появились вы. В ответ на мои молитвы.

Она уставилась на меня самым обожающим и восхищенным взглядом, какой обращался в мою сторону за много десятков лет. Я с усилием заговорила, и во рту у меня странным образом пересохло. Со всем этим надо было разобраться.

– Теган, что, по-твоему, я тебе дала?

– Точно не знаю, просто что-то, чтобы избавиться от Сары Говард. – Она пожала плечами.

– Волшебное зелье?

– Ну да.

– А с чего ты взяла, что у меня может оказаться что-то подобное? – Я наблюдала, как она ищет ответ где-то у себя под ногами. – Теган? – настойчиво произнесла я.

– Как-то глупо звучит, когда говоришь это вслух, ну… потому что вы ведьма, ведь так?

Она и представить не могла, как на меня подействовали ее слова. Я на мгновение почувствовала облегчение от того, что Теган не могла заглянуть мне в глаза, потому что тогда увидела бы в них страх. Как она сумела столько подметить, когда я не заметила ничего? Я недооценила девочку, это опасно. Дождь полил сильнее, мы стояли в нескольких шагах и сотнях лет друг от друга, и капли громко стучали в напряженной тишине. Теган медленно подняла глаза, и я увидела на ее юном лице удивление. Удивление того рода, что встречается только у тех, кто достаточно молод, чтобы ум их был открыт, как море, а сердце жаждало доказательств волшебства. Если бы она только знала, кто стоит рядом с ней.

– Идем в дом, – сказала я, и мы вместе вошли в кухню.

Я велела ей сесть за стол, а сама достала из духовки суп из пастернака. Протянула Теган кружку, она обхватила ее ладонями, не сводя с меня глаз.

– Осторожнее, там жабья лапка, – предупредила я.

Глаза Теган на мгновение расширились, потом она рассмеялась, и напряжение, переполнявшее комнату, улетучилось вместе с паром от бульона.

– Что ты знаешь о ведьмах? – спросила я.

– Ну, что и все. Они варят зелья из трав. Произносят всякие страшные заклинания. Все такое. Я знаю, сейчас их полно, ну, полно тех, кто себя называет ведьмами. Нью-эйдж, вот это все. Но спорю, таких, как вы, немного. Немногие на самом деле что-то могут.

Она подула в кружку.

Я открыла заслонку печи и вбросила еще полено. Мягкие обрезки дерева, оставшиеся после нашей работы на прошлой неделе, были еще сочными, невысохшими, они громко плевались, но давали немало тепла. Я пододвинула стул поближе к огню и жестом велела Теган сделать то же, пока перекладывала под спиной подушки, чтобы было поудобнее.

– Когда мама тебя ждет домой?

– Она не ждет. В смысле, она в ночную. Ее до утра не будет.

Не в первый раз меня поразило, какую одинокую жизнь ведет эта девочка. Жестоко. Не намеренное пренебрежение, но все равно жестоко. Я на мгновение закрыла глаза и изо всех сил постаралась унять бурлящие мысли. Сделать можно было лишь одно из двух. Отрицать, высмеивать, представить все в ином свете, не принимать доводов, а потом решительно отдалиться от Теган. Такой вариант был, конечно же, разумнее, но он меня огорчал, ведь мне пришлось бы основываться на лжи и полуправде. По другому пути, однако, двинуться можно было лишь с осторожностью. Стоит пуститься в это странствие, потребуются размышление, время и внимание, потому что обратной дороги не будет. Где-то в глубине своего существа я ощутила искру волнения, проблеск надежды. Может ли быть, что спустя столько лет, столько долгих лет, я разделю с кем-то свою тайну? Что мне больше не придется скрывать правду? Эта невинная девочка разглядела сквозь мои защитные барьеры то, что не увидел больше никто, и теперь меня переполняло желание дать ей узнать себя, дать понять. И снова вспомнить то, что привело меня сюда. Я открыла глаза.

– Если готова, – сказала я, – я расскажу тебе историю о ведьмах. Историю о волшебстве, любви и утрате. Историю о том, как простое невежество рождает страх и как губителен может оказаться этот страх. Станешь слушать?

– Да, круто! Еще как стану! – Теган энергично закивала.

Я подняла руку.

– В самом деле? Ты действительно сможешь сидеть тихо, молчать и слушать?

Она снова кивнула, на этот раз медленно и осознанно. Я вздохнула; долгий выдох, освобождение.

– Хорошо, – согласилась я. – Давай я расскажу, каково это – быть ведьмой.

Год выдался урожайным. Дожди в начале лета сменились сухим теплом под плодоносным солнцем, и последний покос верхнего луга был лучшим из всех, что видела Бесс. Девушка закатала рукава, темные прядки волос, выбившиеся из-под чепца, свернулись в выемке ее хрупкой шеи, когда она наклонилась. Бурые юбки Бесс мели скошенную траву, подхватывая выпавшие стебельки, пока она собирала охапки сена. Впереди отец девушки, Джон, быстрыми, отточенными движениями взмахивал вилами, глубоко вонзая их в сено, прежде чем бросить его в стог, судя по виду – без всякого усилия. На вершине стога стоял Томас, в свои шестнадцать бывший на год старше Бесс и на голову ее выше, он ловко укладывал сено, придавая ему форму, которая позволит выдержать погоду и устоять в осенние ветра. Томас был одной масти с сестрой и такой же угловатый, этим они удались в мать, Энн, как и серьезностью, которую Томас носил, словно плащ, окутывавший плечи; но практичная манера общаться с миром и сдержанность во всем достались ему от отца.

Бесс остановилась, размяла поясницу, распрямилась, чтобы потянуться и расправить усталые мышцы. Ей нравилось на покосе: радовало сознание того, что завершился еще один цикл сева и роста, что собран добрый урожай, что животные обеспечены кормом, а значит, в грядущие зимние месяцы будет еда и у семьи. Но радость, однако, не мешала ее телу жаловаться на тяжелую работу. Жара утомляла. На мокрой от пота коже запеклась пыль, она горела из-за тысяч семян. В носу и глотке у Бесс неприятно пересохло. Она прикрыла глаза рукой, сощурившись на изгородь с подветренной стороны. Там показались две фигуры. Одна – высокая и тонкая, как сама Бесс, двигалась решительно и сдержанно; другая, – темная, шустрая, сгусток энергии, – прыгала по земле, словно та была слишком горяча для ее маленьких ножек. Бесс улыбнулась. Улыбку эту могла вызвать только ее сестра. Малышка была для семьи источником постоянной радости. Отчасти это объяснялось ее счастливым нравом, тем, какая она была хорошенькая, милым смехом, перед которым никто не мог устоять. Но дело было еще и в тяжелых годах, предшествовавших ее появлению на свет. Бесс и Томас родились быстро, без труда, но их младшим братьям и сестрам не так повезло. У Энн было два выкидыша, а двое младенцев, переживших роды, угасли у нее на руках. Еще одного, румяного мальчика, Бесс помнила: он прожил до двух лет, а потом умер от кори. К тому времени, как появилась Маргарет, семья ожесточилась, готовая к новым потерям и горю, но вскоре стало ясно, что эта малышка ухватится за жизнь обеими руками и проживет в полную силу каждый день, сколько бы их ни было впереди.

– Пришли, – сказала Бесс мужчинам.

Те побросали вилы, не дожидаясь приглашения, поскольку после утренних трудов были более чем готовы поесть.

Маргарет взвизгнула и, подбежав к сестре, бросилась в ее объятия. Бесс подхватила ребенка и кружила, пока обе они не рухнули, потеряв равновесие и хихикая, на усыпанную сеном землю.

– Бесс!

Мамин голос, она делает вид, что сердится.

– Осторожнее.

– Да уж. Хорошо.

Отец отряхнул рубашку огрубевшими руками.

– Кобыла есть не станет, если весь вкус из еды выжать.

Его попытка рассердиться оказалась еще менее успешной.

Вся семья дружно отправилась к ближайшему дубу и устроилась в его приветливой тени. Энн поставила корзину на землю и начала доставать еду, которую принесла труженикам.

– Мы напекли овсяного печенья, Бесс, смотри.

Маргарет сунула сестре под нос полотняный узелок и дернула за углы, чтобы показать угощение.

Бесс глубоко вдохнула, смакуя запах теплого печенья.

– Ммм! Маргарет, до чего хорошо пахнет.

– Хорошо? – рассмеялся Джон, принимая у Энн кувшин сидра. – Ты что, Бесс, не поймешь, что перед тобой лучшее овсяное печенье в Бэткоме, даже если тебя в него носом ткнуть?

Маргарет подпрыгнула от радости и неуклюже прошлась торжествующим колесом. Бесс смотрела, как пересохшую землю метут юбки и полы рубашки. Печенье на вкус напоминало нынешний день – с его солнечным светом, изобилием и любящими руками. Бесс хотелось, чтобы на дворе всегда стояло это время года, ленивая макушка лета, с ярким солнцем, долгими ясными днями, привольем тепла и обильной еды.

– Почему нельзя, чтобы всегда было лето? – спросила она, ни к кому не обращаясь.

– Глупости, – ответил Томас с полным ртом сыра. – Если бы всегда было лето, не было бы дождей, не было бы времени сеять, пахать, земля бы не отдыхала, не набирала соков. Фермеры бы с толку сбились.

– Ох, Томас, – Бесс легла на спину, закинув руки за голову, закрыла глаза и стала смотреть, как танцует солнечный свет на веках, – обязательно всегда быть таким рассудительным?

– Объевшись рассудительности, еще никто не умирал, – заметил Томас.

Бесс рассмеялась.

– Но и не жил по-настоящему, если ничего больше не ел.

– По-моему, ты хочешь всю жизнь провести ребенком, – сказал Томас, скорее в качестве наблюдения, чем в осуждение.

Бесс открыла глаза и посмотрела на Маргарет, плясавшую на стерне.

– Это же лето нашей жизни. С чего бы мне хотеть из него уйти? Такая свобода. Вся жизнь – возможность. А потом мы вырастаем, и выясняется, что выбора-то и нет. За нас все решено. Кем нам быть. Где селиться. Как жить.

Энн покачала головой.

– Люди по большей части были бы благодарны за дом, место и положение. За уверенность в том, кто они.

– Но не наша Бесс.

Джон помедлил, не спеша отпил сидра и продолжил:

– Наша сестра скорее полетит по воле ветра. – Он засмеялся. – Приключения за холмами или за океаном, но не в Бэткоме. Разве не так, Бесс?

– А что плохого в том, чтобы хотеть заняться чем-то другим? – Глаза девушки загорелись при мысли об этом. – Что-то изменить?

– Осторожнее, Бесс, – произнесла мать. – Такие разговоры могут счесть тщеславием. Скажут, что не по-божески это: хотеть чего-то, кроме того, что Он для тебя избрал.

Бесс вздохнула; ей хотелось, чтобы мама хоть раз позволила ей поделиться своей мечтой, не растоптав ее по суровой земле действительности.

– Смотрите! – Маргарет перестала танцевать и взволнованно указывала на дальний край поля. – Уильям! Бессин Уильям!

Щеки Бесс залились краской.

– Никакой он не «Бессин Уильям», – сказала она, встав, чтобы скрыть неловкость.

– Еще какой! – не унималась Маргарет. – Ты знаешь, что он в тебя влюблен. Все знают.

Она радостно рассмеялась.

Бесс изо всех сил пыталась сохранить суровость, но уголки рта приподнялись в улыбке.

– Никто ничего такого не знает, Маргарет.

Бесс украдкой взглянула туда, куда по-прежнему указывала пальцем сестренка. По узкой тропе между лугом и лесом ехали двое всадников. Уильям, как подобало юноше его рода и достатка, сидел на прекрасном коне цвета осеннего папоротника. Второй мужчина ехал на простом пони, коренастом и неказистом. Они были достаточно далеко, но Бесс ясно различала молодое, но серьезное лицо Уильяма. Сын сэра Джеймса Гулда, местного сквайра и хозяина Бэткомского леса, Уильям часто разъезжал по делам отца, помогая ему управлять поместьем и землями, принадлежавшими Бэтком Холлу, которым его семья владела столько поколений, что не упомнишь. Сейчас Уильям внимательно слушал своего спутника, временами кивая, и лицо у него было серьезным как никогда. Взгляд Бесс скользнул по старшему мужчине. Она знала, кто он; его темную одежду и неподобающе гордую манеру держаться трудно было не узнать. По возрасту он был ближе к отцу Бесс, чем к брату, но еще не стал с виду таким же пожившим, что для человека, ведущего простую сельскую жизнь, было странно. Гидеон Мастерс. Все знали, кто такой Гидеон, но Бесс сомневалась, что нашелся бы кто-то, кто знал мужчину по-настоящему. Он редко появлялся в деревне, не ходил в церковь, не пил эль в трактире, а показываясь в обществе, не был склонен к беседам. Жизнь угольщика и предполагала, что он большую часть времени должен проводить в домике в лесу, но Бесс все же думала, что Мастерс сам выбрал уединенное существование и скорее занялся своим ремеслом ради этого, а не вопреки. В конце концов, не испытывал же Гидеон нужды в жене или семье? Сейчас он, не глядя на землевладельца, то и дело указывал на какой-то участок леса. Потом внезапно обернулся и улыбнулся Уильяму. Даже издали Бесс видела, какая власть в этой улыбке, как она изменила его суровые черты. Как всегда, он показался Бесс странно притягательным. Наблюдая за ним, она вспомнила, как малышами они с Томасом лежали ничком в траве, подперев руками подбородки, и завороженно смотрели, как кошка грызет живую мышь. Бесс хотелось отвернуться, но она не могла, она с ужасом понимала, что нечто заставляет ее смотреть, как острые кошачьи зубы вонзаются в дергающегося грызуна. С Гидеоном было так же. Она бы предпочла не видеть его подле нежного Уильяма, и все же из двух всадников ее взгляд притягивал именно взрослый мужчина, а не юноша. В этот миг Гидеон, словно почувствовав, что за ним наблюдают, взглянул прямо на Бесс. Между ними простирался широкий луг, но девушка была уверена, что он смотрит ей точно в глаза. Она быстро отвернулась, кусая хлеб. И поняла, что на нее устремлена еще одна пара глаз. Мать пристально за ней наблюдала.

– С этим человеком лучше дружбы не искать, – вслух, для всех, произнесла Энн.

– Он наособицу держится, – согласился Джон.

– Может, ему одиноко.

Едва выговорив эти слова, Бесс пожалела, что произнесла их. Она понятия не имела, что заставило ее высказать такое соображение.

– Он предпочитает жить один, – сказала мать. – Это не одно и то же.

Дневная работа спорилась, семья сосредоточилась на том, чтобы завершить свой труд. Но когда они собрали инструменты и направились к дому, солнце уже клонилось за деревья. Длинные тени тянулись за ними по участку, остатки полуденного зноя гасли в вечернем воздухе. По дороге домой Бесс отпустила свой слух на волю, чтобы за щебетом щеглов и кружением грачей различить далекие вздохи моря. В ветреный день его можно было услышать сквозь открытую дверь дома, но по нынешнему безветрию и жаре до нее долетало только пыхтение безобидных летних волн. Ей нравилось, что их дом так близко от берега. Из сада море видно не было, но до вершины скалы идти – всего ничего. Бесс решила, что завтра, с утра пораньше, поведет Маргарет на берег, искать ракушки.

Когда они добрались до дома, Маргарет висела на руке Бесс и громко зевала. Домик стоял в низинке, его беленые стены розовели от закатного солнца, соломенная крыша, словно уютно сидящая шляпа, нависала над окнами. Из-за деревянного амбара слышалось звучное мычание коров, с нетерпением ждавших дойки. Томас и Джон достали ведра, а женщины зашли в дом.

Домик был одноэтажным, в нем имелись гостиная, коридор, комната, служившая семье спальней, и сыроварня. Здесь поддерживали прохладу с помощью тяжелых каменных плит, на которых лежало завернутое в муслин масло. На деревянных полках зрели сыры. Возле окна стояла маслобойка, за которой Бесс провела много времени, помогая матери делать блестящие кирпичики масла, которые они по пятницам продавали на бэткомском рынке вместе с хорошо расходившимся сыром блювинни. В этом отношении сыроварня была точно такой же, как любая другая на двадцать миль вокруг. Лишь дальняя стена и крепкие полки на ней отличались от общепринятого. Тут с потолка свешивались туго перевязанные пучки трав. Под ними стояли корзины с пахучими полотняными свертками. А на полках в боевом порядке красовались глиняные горшочки и керамические кувшины. В каждом содержалось снадобье, приготовленное Энн, рецепты знала она одна, лишь некоторые в последнее время стали известны Бесс. Здесь было лавандовое масло для лечения шрамов и ожогов; розмарин и мята от кашля и лихорадки; живокость, чтобы сращивать сломанные кости; чай из листьев плодовых деревьев для облегчения родовых мук; чесночный порошок для очистки крови и розовое масло, чтобы возвращать силу мозгу. Горшки меда с пасеки Джона стояли, выпятив брюшки, в ожидании плохо заживавших ран и младенцев, ослабевших после болезни. В этом темном тихом углу ничем не примечательной комнаты жили тайны исцеления и рецепты снадобий, поколениями передававшиеся от матери к дочери.

– Оставь дверь открытой, Бесс, – сказала мама. – Пусть солнце будет с нами, пока можно. Твой отец не поскупится нам на свечи, но и без них сейчас хорошо.

Бесс и Маргарет принялись накрывать на стол, пока мать разводила огонь под похлебкой. Им повезло жить так близко к лесу, к тому же их скромный участок окружали большие деревья. Это означало, что топлива им хватало, и навозом от скотины они могли удобрять поле, а не собирать его, сушить и топить им зимой дом. Маргарет принесла оловянные миски, а Бесс отправилась с кувшином в сыроварню. Она помедлила мгновение, дожидаясь, чтобы глаза привыкли к сумраку. Как ей нравилось в этой комнате! Она подошла к головкам сыра, принюхиваясь к ореховому аромату, рот у нее наполнился слюной при воспоминании о сливочной кислинке куска блювинни, когда ешь его с теплым хлебом. Потом она шагнула в угол и провела пальцем по горшкам, повторяя вслух названия того, что в них лежало, запоминая порядок, в котором все хранилось.

– Розмарин, тимьян, чеснок. Златоцвет, нет… живокость, еще живокость, чай из листьев малины…

Поставив горшок на место, она вынула пробку из бутылки и вдохнула исходившие из нее пары.

– А, сладкий шиповник!

Целительский дар матери неизменно завораживал Бесс. Она сотни раз видела, как мать готовит отвары, мази и настои, и всякий раз это ее поражало. Мудрость матери передала ей ее мать, а до того ее мать собирала травы и растения, чтобы готовить лекарства и снадобья. Бесс не хватало материнского терпения, ей хотелось быть более уравновешенной, чтобы однажды продолжить ее работу. Она знала, что ей многому предстоит научиться, и временами слышала в голосе матери раздражение, когда забывала, какой чай облегчает родовые муки или какое масло давать от глистов.

– Бесс? – позвала мать от очага. – Побыстрее там с сидром.

Девушка поспешно поставила масло на место и занялась чем было велено.

Ужинали они в привычной тишине, разве что Маргарет иногда что-то говорила да потрескивал огонь. Долгие летние вечера были благословением, но они приносили с собой тяжелую работу в поле, и никто из домашних не был настроен на оживленные беседы. Когда убрали со стола, Джон сел к очагу, где горело последнее полено, с трубкой. Томас вышел проверить скотину на ночь. Энн зажгла две свечи и уселась в любимое кресло-качалку возле девочек, которые уже достали из бельевого сундука кружево и коклюшки. Бесс не любила это суетливое занятие и никогда не бывала полностью довольна плодами своих трудов. Маргарет, напротив, от природы была способна к ремеслу кружевницы, ее ловкие пальцы быстро крутили коклюшки туда-сюда, не оставляя ни единой спущенной петли или неровной кромки. Бесс она напоминала крохотного садового паучка, плетущего паутину, на которую по утрам садится роса. Сестренка заметила, что Бесс на нее смотрит, и широко улыбнулась. Они молча обменялись едва заметными кивками, сдавленно хихикнули.

– Ну же, Бесс! – прошептала Маргарет. – Пожалуйста!

Бесс улыбнулась, но покачала головой, взглядом напомнив сестре, как близко сидит мать. Потом попыталась сосредоточиться на кружеве. Тусклый свет свечей заставлял ее щуриться на тонкие нитки, и от усилий у нее начал болеть лоб. В ней понемногу росло раздражение. Зачем губить себе зрение и испытывать терпение утомительной работой? Где написано, что она, Бесс, должна столько часов проводить за таким изматывающим трудом просто ради того, чтобы положить в семейный кошель пару монет? Мысль о какой-то состоятельной леди – без сомнения, тратившей время на куда более интересные занятия, – которая украсит себя творениями Маргарет, затянула в голове Бесс еще один узел злости. На мгновение она упустила поводья, обуздывавшие гнев, и он вырвался на волю невидимым шаром чистой энергии. Свечи на столе тут же заплевались. Потом, подпитываясь жирным топливом ненависти, пламя подросло, быстро потянулось вверх, разгораясь все ярче. Энн ахнула и вскочила на ноги. Маргарет взвизгнула от восторга.

– Да, Бесс! – выкрикнула она, хлопая в ладоши. – Да!

Комнату залил свет, точно зажгли сотню свечей. Пламя возвышалось над столом, угрожая добраться до потолка. Джон подскочил и готов был залить огонь своим сидром, но тут свечи внезапно погасли. В темноте Бесс не могла различить лицо матери, но была уверена, что слышала, как та щелкнула пальцами за мгновение до того, как пламя потухло. В воздухе тяжело висел сальный запах тлеющих фитилей. Джон запалил от очага лучину и снова зажег свечи. Лицо у Энн было суровым.

– Работа не ждет, девочки, – произнесла она.

Громкий стук в дверь так напугал Бесс, что она уронила кружево, которое сжимала в руках.

Джон впустил раскрасневшегося мальчика лет двенадцати. Он почти упал через порог, тяжело дыша.

– Это же малец Билла Проссера, – сказал Джон. – Присядь, парень. Что за черт тебя гнал?

– Наша Сара, – выпалил мальчик. – Ребенок…

Он поднял на Энн полные слез глаза.

– Вы придете, миссис? Придете?

– Разве за твоей сестрой ходит не старая Мэри?

– Старая Мэри меня к вам и прислала, миссис. Сказала, чтобы я вам передал, что ей нужна ваша помощь.

Бесс встала. Она заметила, как родители встревоженно переглянулись. Энн много раз помогала принимать роды, и все знали, как бережно она действует, но старая Мэри научила ее почти всему, что умела сама. Старуха, несомненно, была лучшей повитухой в Бэткоме. Если ей нужна была помощь, значит, дело и в самом деле плохо.

Энн поспешила в сыроварню и вернулась со своей сумкой. Взяла шерстяную шаль и протянула такую же Бесс.

– Идем со мной, – велела она и, почти вытолкнув мальчика обратно за порог, потащила его по дорожке.

– Скорее, Бесс! – крикнула она через плечо.

Девушка встряхнулась, пришла в себя и побежала следом.

Дом Проссеров, крепкий, с деревянными балками, стоял в конце главной улицы. Билл Проссер был торговцем и, в отличие от Джона, жил в собственном доме. Он не был ни огромным, ни роскошным, но бросавшиеся в глаза стоимость и качество материалов выдавали в нем жилище человека с достатком. В Бэткоме в последнее время и в самом деле появилось несколько таких жителей: торговцев, которые увидели в меняющихся временах возможность разбогатеть и улучшить свое положение. Многие из них, в том числе Проссер, добились такого успеха, что обзавелись не только деньгами, но и репутацией. В новом мире они считались не просто расчетливыми людьми, немногим лучше рыночных торгашей, просто продававших свои товары с большим размахом; теперь в них видели коммерсантов, людей сметливых, тех, кому предстоит сыграть важную роль в жизни, рождающейся из темных веков. Мистрис[3] Проссер полагала, что ее благополучие – целиком и полностью ее заслуга, поскольку она выбрала мужа за его выдающиеся качества и рассудительность, была ему хорошей женой, родила троих сыновей и трех дочерей (чудесным образом все они были до сих пор живы) и получила в награду благосостояние и положение в обществе, превосходившее все ее мечты. Она гордилась тем, что обставила дом лучшими и наимоднейшими вещами, вместе с тем, разумеется, не нарушая благочестивой умеренности. Осуществить это было непросто, тем более что товары ее мужа прибывали с дальних берегов: изысканнейшие вышивки, тончайшее полотно, прекраснейшее венецианское стекло и испанское серебро. Итог вышел поразительный, хотя несколько и посягающий на умеренность. Билл Проссер гордился своими достижениями и с радостью позволял жене украшать дом свидетельствами успеха. Еще большую радость ему доставляло то, что все его дочери удачно вышли замуж. И он, и мистрис Проссер прекрасно знали, что их зятья еще несколько лет назад были бы девочкам не по зубам. Но богатство укорачивает память света. Однако болезни и несчастью светские рамки нипочем. Как и крайне опасному делу деторождения.

Картина, которую застала Бесс в спальне молодой Сары, кричала о смятении и боли. Молодая женщина и года еще не пробыла замужем, когда вернулась в отцовский дом рожать. Мужчины с суровыми бледными лицами сидели в кухне, пока женщины суетились возле испуганной роженицы. Ее мать, старшая сестра и по крайней мере две тетки толкались у кровати. Сара казалась совсем ребенком, ее влажные волосы путались на подушке, лицо горело и блестело, тело словно сковало из-за раздутого живота. Комнату освещала лишь маленькая лампа и свеча, воздух был смраден и горяч. Бесс, когда за ней закрыли дверь, зажала рот рукой. Энн быстро прошла к окну и распахнула его.

– Ах! – воскликнула мать Сары. – Моя дочь застудится от ночного воздуха в таком-то ослабленном состоянии!

– Ваша дочь упадет в обморок, когда ей нечем станет дышать в такой душной комнате, где столько народу.

Женщина постарше хотела и дальше возражать, но Энн ее остановила.

– Я пришла помочь, мистрис Проссер. Позвольте мне это сделать.

Как ни старалась старая Мэри, роды свелись лишь к часам боли, потуг и крови, а ребенок так и не появился. Сара лежала, широко распахнув глаза, сжимала руку матери, и на ее вспотевшем лице мешались усталость и страх. Сестра Сары бестолково промокала ее лоб влажной тряпкой.

Мэри отвела Энн в угол и стала тихо с ней говорить, временами вынужденно повышая голос из-за жалобных криков Сары.

– Благослови тебя Бог, что пришла так скоро, Энн. Все идет скверно. Бедное дитя уже выдохлось, а признаков того, что младенец выходит, нет.

Энн кивала, склонившись к старухе. Бесс подумала, что Мэри и сама, похоже, валится с ног. Что, по ее мнению, могла сделать для бедной девушки Энн – кроме того, что уже сотворила Мэри? Бесс следила за тем, как две женщины еще пару мгновений совещались, а потом ее мать подошла к кровати и положила руки на живот Сары.

– Тише, дитя, не бойся.

– Ох, миссис Хоксмит! – Сара ухватилась за Энн липкой рукой. – Младенец точно умрет, и я с ним!

– Нет, нет. Все так, как сказала Мэри. Твой младенец неловко лежит, вот и все. Надо его развернуть, чтобы он нашел дорогу наружу.

Она едва договорила, когда по телу Сары прошла мощная судорога. Девушка издала крик, сорвавшийся на визг, а потом перешедший в душераздирающий стон. Энн снова положила руки на живот Сары, бережно, но твердо пытаясь направить младенца, чтобы тот поменял положение. На мгновение показалось, что у нее может получиться, но потом, когда ребенок вроде бы уже был готов появиться на свет, он снова развернулся не туда. Энн не оставляла надежд. Трижды она почти справилась, но всякий раз младенец в последнюю минуту выворачивался. Энн выпрямилась, когда Сару настигла новая схватка. Бесс изумленно смотрела, как все ее тело вздымается, словно в него вселилась невидимая сила. Сила, которая должна была помочь нерожденному ребенку появиться на свет, но вместо этого, похоже, лишь приближала его смерть.

Энн тихо обратилась к Мэри:

– Ты пробовала развернуть его изнутри?

– Пробовала, – кивнула Мэри, – но она такая худышка. Мои скрюченные руки не пролезают.

Обе женщины взглянули на изогнутые подагрические пальцы Мэри, потом на руки Энн – ровные, но широкие. Тогда мать повернулась к Бесс.

– Покажи руки.

– Что?!

– Быстрее, Бесс, покажи.

Девушка сделала, как велела мать. Энн и Мэри пристально осмотрели ее руки. Потом переглянулись и посмотрели ей прямо в глаза. Энн подняла ее руки и, сжав их, заговорила:

– Бесс, слушай меня. Делай, что скажу, точь-в-точь, ни больше ни меньше. Двигайся бережно, но твердо.

– Ты что, хочешь… но я же не могу, мама, я не смогу!

– Ты должна! Только у тебя получится. Если не возьмешься, и мать, и дитя умрут нынче ночью. Ты меня слышишь?

Бесс открыла рот, собираясь и дальше спорить, но не смогла найти слов. Она принимала телят, помогая отцу, который давно оценил пользу от ее маленьких ручек. Была вместе с ним, когда ягнились овцы. Она даже сидела в комнате, когда родилась Маргарет, хотя мало что помнила, кроме решительного лица матери. Сейчас она видела на нем то же сосредоточенное выражение и понимала, что не в ее власти его изменить. Она ни о чем не успела подумать, когда мать велела принести таз горячей воды и вымыть руки. Энн вытерла их чистым полотном, потом натерла лавандовым маслом. Все это время мистрис Проссер и присутствовавшие женщины брезгливо смотрели на непривычные ухищрения. Энн подвела Бесс к кровати, потом встала сбоку от Сары и снова положила руки на ее живот. Кивнула дочери.

Бесс взглянула на распростертую перед ней молодую женщину. Ее грудь вздымалась от родовых потуг и боли. Щеки залила тревожная бледность. Она умоляюще смотрела на Бесс. Девушка склонилась вперед и медленно ввела пальцы правой руки внутрь Сары.

– Что чувствуешь, Бесс? – спросила Энн.

– Не пойму… это не голова, не руки-ноги. – Она взглянула на мать, сдвинув брови, пытаясь представить, как мог улечься ребенок в материнской утробе. – По-моему… да, я чувствую спинку младенца, а вот его плечо.

Старая Мэри тихо выругалась.

– Как я и боялась, лежит наискось.

Мистрис Проссер заплакала.

Энн не сводила глаз с Бесс.

– Найди верхний край плеча. Перебери пальцами поверх кости. Я тебе помогу снаружи, а ты должна развернуть младенца, чтобы его голова смотрела вниз.

– Места нет. Не могу ухватиться…

– Должна!

Бесс шарила кончиками пальцев, пробираясь к основанию шеи нерожденного ребенка, а потом поверх его крохотного плечика. Потянула, сперва легко, потом с усилием.

– Не идет.

Старая Мэри шагнула вперед, чтобы шепнуть Энн на ухо, но ее слова услышали все.

– У меня с собой крючья.

– Нет! – Энн была непреклонна. – До тех пор пока младенец жив, нет.

Она снова повернулась к Бесс.

– Попытайся еще, – сказала она.

Бесс делала что велели, но боялась, что ее усилия ни к чему не приведут. Скользкий младенец, казалось, накрепко застрял в этом немыслимом положении. У Бесс перед глазами встала жуткая картина. Она с пугающей ясностью вспомнила, как у отца не получилось принять особенно крупного теленка. Пробившись много часов, он сдался и послал Бесс в сыроварню за проволокой для резки сыра. Проволокой, медленными и решительными движениями, он разрезал теленка на куски, чтобы вынуть его и спасти корову. Никто не мог бы сказать, был ли тот уже мертв, когда отец принялся его резать. Бесс и сейчас видела жалкие ножки с копытцами, лежащие в кровавом месиве возле матери теленка. Сама корова умерла на следующий день. Бесс моргнула, чтобы прогнать видение. Надо сохранять спокойствие. Надо проявить упорство. Если она отступит, Саре это будет стоить жизни. Бесс удвоила усилия, запретив себе думать о том, что может навредить младенцу: тот должен выйти. Наконец она почувствовала, что он слегка изменил положение. Энн это тоже заметила.

– Не давай ему вывернуться обратно, – сказала она.

Бесс подвинула плечо младенца в сторону и ощутила, как его голова пошла вниз, к родовым путям. В этот миг тело Сары изогнулось от мощной схватки. Она уже слишком ослабела, чтобы кричать, и вместо этого издала жутковатый вой.

Старая Мэри шагнула ближе.

– Ступай вниз, детка! Не подведи. Тужься!

Последним, чудовищным усилием, взяв силы в том неведомом, что таится внутри каждой матери, роженица закричала и стала тужиться.

Бесс ахнула, когда ее руку и младенца вытолкнуло наружу. Все случилось с такой скоростью, что она едва успела схватить младенца, когда тот скользнул на пропитанные кровью простыни.

– Смотрите! – воскликнула Бесс. – Вышел! Мальчик!

Энн осмотрела младенца, который громко возражал, к облегчению всех собравшихся.

– Хвала Господу! – обрадовалась мистрис Проссер, поднося руку дочери к губам.

Старая Мэри улыбнулась беззубым ртом.

– Господу и нашей малышке Бесс, – сказала она. – Умница вся в Энн.

Девушка смотрела, как ребенка заворачивают в теплые пеленки и дают матери. Сара поцеловала новорожденного в макушку, ее лицо переменилось, с него сошла тень смерти, сменившись теплой радостью жизни. Она взглянула на Бесс.

– Спасибо, милая, – прошептала она.

– Мне не нужно другой благодарности, только бы видеть, что ты и ребенок живы и здоровы.

– Я никогда не забуду, что ты для нас сделала, – произнесла Сара, прежде чем закрыть глаза.

Бесс ощутила, как мать взяла ее за руку.

– Идем, дочка. Пусть отдыхает.

– Я боялась, у меня не получится, – призналась Бесс.

Ее мать улыбнулась. Улыбнись так кто другой, сказали бы, что это улыбка гордости.

– Ты справилась, дитя мое, – сказала Энн дочери. – Ты молодец.

Неделю спустя, утром, едва рассвело достаточно, чтобы видно было, куда идешь, Бесс взяла корзину и отправилась в лес собирать мох и лишайник для материнских лекарственных снадобий. Ранний утренний свет не давал теней, он смягчил очертания деревьев и камней, так что мир казался нежнее и уступчивее. Дойдя до края луга, Бесс остановилась. Она любила лес, и все же ей всегда казалось, что, вступая в его ветвистые объятия, она входит в другой мир. Здесь все было тайным и скрытым. Среди перепутанных корней и зеленеющего подлеска жили самые разные чудеса. Деревья создавали непостижимое и таинственное обиталище для робких и мифических созданий. Лес был местом для фей, эльфов и дриад. Местом, где жило волшебство.

Углубляясь все дальше в чащу, Бесс поняла, что ступает осторожно. Она не боялась, даже не тревожилась; скорее чувствовала, что должна выказать уважение, почтение лесным божествам, в чьи кладовые вторгалась. Она остановилась ободрать толстый, как волчья шкура, мох с затененного камня. Бережно уложила его на дно корзины и пошла дальше. На терновнике обильно рос серебристый лишайник. Она отламывала с нижних ветвей хрупкие рожки, пока не набрала достаточно. Узкий ручеек создавал прекрасные условия для влаголюбивых мхов, которые хорошо заживляют открытые раны. Бесс как раз пробиралась по камешкам через поток воды, когда услышала, вернее, почувствовала что-то неладное. Словно не звук достиг ее ушей, но изменился сам воздух вокруг. Прошла едва уловимая волна. Бесс вскинула голову и прислушалась, потом медленно двинулась в направлении того, что ее так удивило, чем бы оно ни было. Через несколько шагов она и в самом деле различила звуки. Рычание и оханье, звериные, грубые. Теперь она ясно слышала вздохи и стоны. Движение впереди заставило ее остановиться. Она отвела в сторону завесу плюща, заслонявшую вид. То, что ей открылось, заставило ее содрогнуться.

Две фигуры, одна в темных одеждах, высокая и мощная, вторая женская, – нет, девичья, – почти обнаженная, если не считать нескольких белоснежных лоскутков от разорванной сорочки. Девушка была прижата к ясеню, мужчина стоял к Бесс спиной. Она не смела шевельнуться, боясь, что они поймут, что за ними наблюдают, но вместе с тем понимала, что пара слишком увлечена друг другом, чтобы ее можно было отвлечь. Бесс уже собиралась отвернуться и тихонько скользнуть обратно в чащу, когда нечто привлекло ее внимание. Потертая веревка. Девушка была привязана к дереву. Присмотревшись, Бесс поняла, что девушка стонет не от упоения, а от боли. Она не наслаждалась вниманием пылкого любовника, ее насиловали. Бесс открыла рот, чтобы закричать, но одумалась. Нужно было сделать что-то, чтобы спасти бедную молодую женщину, но человек, способный на такое, не отдал бы свою добычу так легко. У Бесс не было оружия, чтобы защититься или пригрозить ему. Она огляделась в поисках толстой палки или тяжелого камня. В этот миг она услышала крики из глубины леса, с запада. Мужчина их тоже услышал и обернулся посмотреть через плечо. Бесс ясно видела его лицо; без сомнения, то были суровые черты Гидеона Мастерса. Черты, искаженные звериной похотью. И нечеловечески красные от ярости глаза. Девушка различила голоса тех, кто мог ее спасти, и закричала, призывая на помощь. Гидеон отступил. Пальцем поднял подбородок девушки, обращая ее лицо к себе. Глядя ей в глаза, он быстро зашевелил губами, словно произносил какую-то молитву или заклинание. Веки жертвы отяжелели, и она повалилась вперед, повиснув на веревке. Гидеон шагнул на тропу, ведшую на восток, но потом остановился. Резко развернувшись, он прищурился в сторону Бесс, разглядывая подлесок. Но та уже упала на землю. Она слышала, как он побежал через лес. Оставшись на месте, Бесс смотрела сквозь листву, дожидаясь, когда несчастную найдут. В появившихся людях она признала семью цыган, которые проходили через деревню несколько дней назад. Мать бросилась к дочери и прижалась к ней с громким плачем. Отец бесновался, ругаясь на неведомом Бесс языке и потрясая кулаком в небеса, потом отвязал дочь и понес ее прочь на руках. Бесс бросила корзину и крадучись двинулась в ту сторону, откуда пришла, не смея остановиться или побежать, пока не уверилась, что ее не увидят, что ушла достаточно далеко от места, где случилось страшное, навеки запечатлевшееся в ее мозгу. Она почти вышла на опушку, когда перед ней вырос Гидеон, преградив путь. Бесс инстинктивно отшатнулась от него, но потом гнев придал ей смелости. Она не даст ему увидеть свой страх.

– Надо же, юная Бесс Хоксмит. Я так и думал, что видел тебя.

– Дайте мне пройти.

– Сколько ты тут прячешься, а? Сколько подглядываешь?

– Я собирала мох и лишайник.

– Неужели? Что-то я их не вижу.

Бесс выругала себя за то, что бросила корзину, как напуганный ребенок. Гидеон шагнул ближе. От его тела исходило ясно ощутимое тепло и землистый запах. Бесс отвернулась. Когда он снова заговорил, она почувствовала, как он дышит ей в ухо.

– Девушка была не так уж против, как ты думаешь, – прошептал он.

Бесс развернулась к нему лицом.

– Думаю, она не сама привязала себя к дереву.

– Может, она меня попросила.

– Или вы ее заставили силой.

– Что же это за сила? Ты что, видела отметины на ее налитом страстью молодом теле? Хоть один синяк или след жестокого обращения?

– Я знаю, что видела. Знаю, что вы сделали.

Гидеон улыбнулся.

– Осторожнее, Бесс. Твой язык тебя однажды доведет до беды. Ты что, собираешься бежать домой и рассказать, что видела? Думаешь, тебе поверят?

– Я буду свидетелем девушки-цыганки, если она попросит.

– А, ну тогда вопрос закрыт. Поскольку она ничего не вспомнит о своем… опыте. Я об этом позаботился.

Он пальцем поднял лицо Бесс под подбородок, так же, как ту девушку. Бесс хотела отвернуться, но поняла, что ее взгляд прикован к его глазам. Она сжала зубы, сопротивляясь странному кружению, начавшемуся в уме. Голос Гидеона доходил до нее, как сквозь ноябрьский туман.

– Большинство уступает без борьбы. На некоторые умы легко влиять, они спокойно подчиняются сильной воле. А на другие, как твой, труднее.

Он опустил руку.

Бесс оттолкнула его и бросилась прочь, склонив голову.

– Бесс, – тихо позвал он, – не уходи, не забрав свое.

Вопреки себе девушка остановилась, оглянулась и вздрогнула. Гидеон держал ее корзину, наполненную до краев зеленейшим мхом и нежнейшими лишайниками.

– Моя корзинка! Но как?..

Она не смогла задать вопрос, потому что знала: разумного ответа не будет. Вместо этого Бесс ухватилась за плетеную ручку и пошла к дому, убегая прочь от Гидеона, мягко напевавшего «Зеленые рукава», мелодию, слишком красивую, чтобы вынести, что исходит она от такой темной и страшной души.

Прошло несколько недель с тех пор, как Теган сидела у меня на кухне и слушала историю Бесс и ее семьи. Пришла и миновала вместе с быстрыми западными ветрами Остара: они хотя бы начали прогонять зимнюю тьму. С самого равноденствия стоит мягкая и влажная погода, дарующая радость и первый весенний свет, чтобы пробудить всех нас от зимней спячки. Поделившись своей историей, я ощутила странный подъем, точно отпустила часть боли и утраты, которые носила с собой все эти годы. Конечно, Теган не знает, что история Бесс – это, по сути, история того, как я началась. С чего бы ей связывать одно с другим? Она решила, что Бесс, возможно, моя дальняя родственница, и меня устраивает, что она так думает. История разожгла в ней страсть ко всему волшебному. Девочка бесконечно расспрашивала меня о моих собственных знаниях в области магических искусств, и я в конце концов согласилась обучить ее навыкам знахарства. Я все обдумала и не вижу в этом ничего дурного, пока считаю, что подлинно избавлена от своего преследователя. Я ведь не видела примет того, что мое новое место обитания небезопасно. В намерения мои входит обучить Теган тому, что значит работать с природой, лечить и защищать. Искусство знахарки благодетельно и полезно, и я думаю, что оно ее увлечет. Она уже показала себя усердной ученицей: проводит со мной все больше и больше времени, внимательно слушает и исполняет мои задания тщательно и заинтересованно. Признаюсь, мне нравится и ее общество, и ее воодушевление. Конечно, речь не идет о том, что я допущу ее в темные области нашего ремесла. Такому волшебству не место в ее жизни. Я никому не пожелаю заплатить ту цену, что заплатила я за силу, которую решила принять. И это был мой выбор, сколько бы я ни винила обстоятельства и несчастье. Это был мой выбор! И этот выбор отвергла моя мать. Единственное, что все эти годы примиряет меня с моим решением, – это то, что я продолжаю ее работу. Лечу. Ухаживаю. Поддерживаю слабых. Это – добро, которое может творить ведьма. Должна творить. Это умения, которые я передам Теган. Мы уже начали подготовку к празднованию Белтейна[7]. Как я жду этого дня, когда солнечный бог занимает свое место владыки года и приходят тепло и изобилие. Я дала Теган книги по теме, но постоянно напоминаю ей, что на школьных занятиях все это не должно отразиться. Ее мать, с которой мне еще только предстоит познакомиться, может в конце концов воспротивиться тому, что девочка столько времени проводит со мной, если она начнет приносить из школы дурные оценки.

Прилетели первые ласточки, одна пара вернулась в старое гнездо под крышей сарая. Нарциссы перестали кивать и подняли головки. Танец весны подхватили цветущие деревья, которые в этом году особенно хороши. Вербы и яблони в рощице радуют глаз, я часами могу среди них бродить. Но нужно работать. Я по-прежнему торгую на рынке в Пасбери. Есть еще один рынок, где я могла бы выставиться, в городе неподалеку, мимо указателей которого я часто проезжаю. Город побольше и побогаче, там я, без сомнения, нашла бы покупателей на свой товар. Но я не могу себя заставить вернуться туда. Воспоминания слишком ярки и слишком болезненны, даже спустя все эти годы. Нужно сосредоточиться на запасах. У меня хватает ароматных и приправленных масел, но надо бы подготовить еще лавандовых саше и попурри. И на вино из березового сока пора клеить этикетки. Нужды у меня скромные, но за долгую зиму сбережения мои сократились. От потребности в деньгах не уйти. Как бы мне ни нравилось торговать, нужно заставить себя выставить товары на лоток. По крайней мере, так я смогу помочь тем, с кем иначе не встретилась бы. Теган намерена ездить со мной так часто, как я позволю, хотя я ее предупредила, чтобы многого не ждала.

Какой успех! Я не думала, что здешним жителям так понравятся мои изделия. Кажется, обо мне пошли разговоры. Теган в восторге от прошедшего дня, она почти с тем же удовлетворением, что и я, наблюдала, как масло с базиликом расхватали еще до трех часов. Мы отметили это мороженым у соседнего прилавка. День, однако, оказался знаменателен не только моей скромной финансовой удачей. Около полудня к столу подошла привлекательная женщина с добрыми глазами и красивыми волосами. Она притворилась, что заинтересовалась бутылочками с маслом для ванн, но я сразу поняла, что стоит она рядом со мной совсем по другой причине. В тот же миг я осознана, что́ мне так знакомо в ее чертах. Теган подала голос.

– Мама! – воскликнула она. – Ты что тут делаешь?

– Отпросилась в перерыв на подольше, чтобы повидаться с тобой, узнать, как ты. – Она помолчала и, глядя на меня, снова обратилась к дочери: – Ты нас не познакомишь?

– Ой, конечно. Мам, это Элизабет. Элизабет… моя мама. Хелен.

Она протянула руку, и я ее пожала. Только теперь я заметила под ее плащом форму.

– Рада с вами наконец-то познакомиться, – призналась я.

– Теган о вас говорит без умолку. Элизабет то, Элизабет это.

Она улыбнулась, но я не смогла догадаться по лицу женщины о ее истинных чувствах.

– Как неловко, – ответила я. – Теган мне сегодня очень помогла.

– Да, смотри, мам, мы столько всего продали. Всем нравится. Тебе тоже надо попробовать.

Она взяла баночку скраба для тела с овсяными хлопьями.

– Роскошь, а стоит всего пару монет. Давай.

– Продавец хоть куда, – заметила Хелен, взяв баночку и копаясь в кошельке.

Она протянула Теган деньги, не взглянув на покупку.

– Ладно, не буду вам мешать. Продолжайте в том же духе. Не забудь, у меня двойная смена. В холодильнике есть курица. И не жди меня.

Ее появление, похоже, никак не задело Теган, если не считать удивления в первую секунду. Думаю, ей было приятно, что мать потрудилась ее найти и что она что-то купила. Однако я уверена, что Хелен пришла на рынок не для того, чтобы порадовать дочь, а для того, чтобы посмотреть на меня. В конце концов, рынок – идеальная нейтральная земля, на которой человека можно оценить. Не было нужды в неловких любезностях, которых потребовал бы приход домой. Можно было удовлетворить любопытство самой краткой встречей. Еще мне казалось, что она в каком-то смысле предъявляет свои права на Теган. Или, скорее, напоминает мне, что она ее мать и что та проводит со мной время лишь с ее позволения. Или я пытаюсь истолковать по-своему безобидное проявление дружбы? Мне сложно судить. Я понимаю, что привязалась к Теган. Я жду ее прихода, мне нравится ее учить. Я очень хорошо сознаю, что мать девочки может запретить ей видеться со мной, если захочет. Что бы она сказала, если бы узнала, что ее дочь учится у меня магии? Я не знаю эту женщину, и все же я более чем уверена, что она бы это не одобрила. Что означает, что нам надо хранить все в тайне – Теган и мне. А тайны опасны. Начинаются они с малого, но разрастаются с каждым уклончивым ответом или прямой ложью, сказанной, чтобы их защитить. И все же, признаюсь, я нахожу близость, которая рождается в таком сговоре, непреодолимо притягательной.

Прошлым вечером, после долгого дня в саду, я пригласила Теган вместе со мной вознести благодарность Богине и стихиям. Когда начала сгущаться темнота, я взяла посох, и мы пошли к полянке в центре рощицы. Я уже несколько раз разводила там огонь в неглубоком очаге. Возле него я положила два поваленных ствола, чтобы было где сесть. Мы собрали хворост и дрова, разожгли костер. Я поставила свечи на камни, выложенные большим кругом вокруг нас. Велела Теган встать рядом и начала молитву, чтобы освятить его.

Мертвое тело уже начало смердеть. Элайза отступила в сторону, чтобы дать мужчинам сгрузить труп с каталки и пронести его за дверь, в прохладу морга. Левая рука покойника задела ее коричневую юбку, когда его проносили мимо.

– Прошу, положите тело вот там. – Она указала на свободный деревянный стол в ближнем углу. – Осторожнее.

– Не переживайте, мэм, – старший улыбнулся ей беззубым ртом. – Этому парню теперь нипочем ни удары, ни толчки.

Кряхтя, они закинули тело на выскобленную поверхность.

Элайза всмотрелась в него. В тусклом газовом свете его черты смягчились, но, без сомнения, она видела лицо человека, прожившего суровую жизнь. Все его горести отпечатались возле глаз и поперек лба, а собственная его злоба оттянула вниз углы тонкогубого рта. Свет поблескивал, отражаясь от спинок вшей, обитавших в его волосах. Петля, отправившая его в иное место, выжгла вокруг шеи отчетливую борозду. Одежда на нем была грязная. Элайза жалела его: он умер в одиночестве. Что привело его на виселицу, она не знала. Каким бы ни было его преступление, неоправданной жестокостью выглядел отказ его хоронить. Но такова судьба убийц, чье тело некому забрать и некому оплатить погребение. Его ждала участь учебного пособия для студентов-медиков при больнице Фицроя: в него погрузятся, алчно нарежут органы, станут копаться, исследовать и рассекать, не заботясь о том, кем он был или откуда пришел. Элайза задумалась, как бы выглядела, если бы история ее жизни так ясно была написана у нее на лице. Наверное, она была бы слишком чудовищна, чтобы о ней размышлять. Рука ее невольно коснулась волос. Девушка позволила пальцам скользнуть вдоль широкой пряди жемчужно-белого цвета, которую она изо всех сил скрывала, убирая под опрятный узел – память о мгновении преображения много мрачных лет назад. Помимо этого наследия, внешность ее изменилась мало. Она была уже не девочкой, но молодой женщиной. Казалось, ее тело доросло до зрелости, а потом старение замедлилось. Волшебство, которое поддерживало ее, которое подарило ей вечную жизнь, о чем говорил Гидеон, также продлевало ее молодость и силу. Элайза заметила, что внешне состарилась не больше чем на пять лет за каждый век, что прожила.

Она осознала, что двое мужчин по-прежнему стоят у нее за спиной, переминаясь с ноги на ногу.

– Пожалуйста, ступайте к мистеру Томасу. Он проследит, чтобы вам заплатили.

– Спасибо, мэм.

Они коснулись козырьков кепок и устремились прочь.

Элайза взглянула на часы, приколотые к платью. Нельзя заставлять доктора Гиммела ждать. Она поспешила вверх по лестнице из подвала в основное здание больницы. «Фицрои», как ее называли местные, открыли как учебную больницу всего четыре года назад, но здание было не новым. Из финансовых соображений была выкуплена и перестроена часть жилых домов на улице, чтобы получилось помещение, где могли разместиться и больные, и студенты. Вследствие чего множество этажей и узкие коридоры Фицроя создавали необычайные трудности, когда пациентов нужно было быстро доставить в операционный театр или морг. Операционную строили для нужд хирургии, она была хорошо спроектирована и оборудована. К тому моменту, как Элайза вошла в боковую дверь, чтобы взять белый фартук, в зале уже стоял гул, он был полон усердных студентов. Запах «карболки» мешался с запахом пота и полированного дерева. Короткая дубовая перегородка отгораживала место, где сестры, санитарки и хирурги хранили операционные облачения. По табличкам с именами над рядом крючков можно было понять, кому принадлежит фартук или халат. Раз в неделю всю одежду в пятнах крови забирали в стирку, хотя некоторые врачи суеверно привязывались к определенному халату и готовы были и дальше работать в окровавленном облачении, лишь бы не сдавать его. Элайзе такая сентиментальность была чужда. Она очень давно, от матери, знала, что чистота неразрывно связана с исцелением. Ее поражало, что профессиональная медицина лишь недавно открыла это для себя, и некоторые врачи по сию пору упрямо держались за свои грязные привычки. Она надела белоснежный фартук и крепко завязала его на пояснице. Несмотря на то что умения и опыта у нее было больше, чем у многих врачей в больнице, она знала, что надеть робу хирурга вместо формы сестры было бы вызывающе. Было довольно сложно добиться признания в столь мужском мире, не вызывая критики. Она покрыла волосы свежим чепцом и вышла в операционный театр. В амфитеатре, полукругом охватывавшем операционный стол, едва ли нашлось бы свободное место. С тех пор как в закон внесли требование по меньшей мере двухлетней анатомической подготовки для практикующих врачей, недостатка в студентах не было. По привычке Элайза быстро окинула взглядом сливавшиеся в толпе лица, ища новичков, кого-то незнакомого, кого-то, держащегося особняком. Она не чувствовала, что ей что-то угрожает, с тех пор как пришла в Фицрой, но привычка к подозрительности и настороженности глубоко укоренилась в ней за долгие годы. Ей так и не удалось полностью избавиться от ощущения, что за ней гонятся. Она знала, что невнимательность опасна. На непристойные замечания в свою сторону она привыкла не обращать внимания. Кроме пожилой сестры, которая как раз насыпала опилки в поддон для крови под операционным столом, Элайза была в зале единственной женщиной. Она понимала, что молодые мужчины видят в ней только женщину, кого-то, кого нужно соблазнять или не замечать, в зависимости от предпочтений. Она также осознавала, что многих ее присутствие раздражало, а некоторые страшно завидовали уважению, с которым к ней относился доктор Гиммел. Всем было известно, что он видит в ней свое будущее и гордится ее навыками, считая своей самой одаренной ученицей. Честно говоря, Элайза полагала, что ему нравится шокировать коллег-хирургов. Она считала, что ей повезло с учителем. Так повезло, что она пока решила воздержаться от собственной практики. Женщинам разрешили работать врачами, но хирургами они становились редко. Оставаясь в Фицрое и ассистируя доктору Гиммелу, Элайза получала возможность проводить такие операции, какие больше нигде не могла бы осуществить.

Обильно распыляя «карболку» на стол и в воздух, Элайза продолжала рассматривать обращенные на нее лица. Она заметила двух новых студентов, сидевших рядом, – у обоих одинаково густые рыжие волосы, – и вспомнила, что это братья, приступившие к занятиям сегодня утром. Потом краем глаза увидела одинокую фигуру, привлекшую ее внимание. Мужчина сидел на верхнем ряду амфитеатра, в стороне от прочих. Высокий, в темном сюртуке со сдержанным, но элегантным воротничком и серебряными пуговицами. При нем была черная трость, на которую он опирался обеими руками, упершись ею в пол перед собой. Даже в душном амфитеатре он предпочел остаться в плаще и цилиндре, шелк которого поблескивал в газовом свете. Элайза сразу поняла, что он на нее смотрит. Не как другие, лениво, рассеянно, а пристально. Внимательно. С большим интересом. Она попыталась отрешиться от внезапного ощущения беспокойства, охватившего ее, и с облегчением увидела, как открывается дверь операционной. В зал вошел Филеас Гиммел, преподаватель Королевского колледжа хирургии, а за ним санитар вкатил несчастного пациента.

Доктор Гиммел был из тех людей, кто вызывает уважение, не стремясь к этому. Он производил впечатление человека увлеченного, человека, чье профессиональное рвение было безграничным, а желание делиться с другими мудростью – подлинным. Еще у него плутовато блестели глаза и всегда была наготове улыбка, унимавшая волнение многих студентов и пациентов. Когда великий человек занял свое место в центре амфитеатра и обратился к присутствующим, словно они были публикой в театре совсем иного рода, воцарилась почтительная тишина.

– Господа! Как я счастлив видеть столько воодушевленных и внимательных лиц. Сердце мое исполняется радости при мысли, что столь прекрасные молодые люди ощутили в себе призвание прийти сюда и обучиться всему, что может предложить медицинская наука. Однажды некоторые из вас, если будет на то воля Божья, будут стоять на этом самом месте, на пороге между жизнью и смертью, куда должен ступить всякий хирург. Ради этого мгновения я прошу вас сегодня серьезнейшим образом сосредоточиться, господа. Поскольку когда оно придет, вы будете стоять здесь в одиночестве. Ответственность за пациента ляжет на ваши плечи, как бы умело вам ни помогали.

Он сделала паузу и взглянул на Элайзу.

– Все, что будет у вас при себе, – это знание и опыт, которые вы получите в процессе обучения. Я могу научить лишь тех, кто хочет учиться, господа. Учение требует смирения. Вы должны быть готовы признать свое невежество. Должны позволить наполнить себя жизненно важными знаниями, которые придут к вам посредством умения и самоотдачи тех, кто прежде вас прошел долгим путем просвещения.

Он обернулся и кивнул сестре. Вдвоем с санитаром они подняли стонущего пациента с кресла и перенесли на стол. Он был серым от боли и обеими руками держался за живот. Доктор Гиммел продолжал:

– Сегодня перед нами ясный случай, господа. Наш пациент, как, без сомнения, заметили самые недогадливые из вас, худощавый молодой человек, в добром здравии, если не считать острой боли в брюшной полости, которая и привела его к нам. После тщательного осмотра я пришел к заключению, что его аппендикс воспален и представляет опасность. Оставить его в таком состоянии означало бы вынести этому бедняге смертный приговор.

На эту реплику пациент отозвался жалобным вскриком. Доктор Гиммел кивнул.

– Безусловно, любой, у кого обнаружится такая болезнь, может считать, что его прокляли. Однако пациенту редкостно повезет, если он заболеет в пределах досягаемости вечно вытянутых рук Фицроя. Не бойтесь, мой друг. – Он прикоснулся ладонью ко лбу пациента. – Скоро ваши печали закончатся.

Элайза шагнула вперед с подносом, на котором помещались флакон синего стекла и кусок корпии. Она следила, как доктор аккуратно положил ткань поверх рта и носа пациента и накапал на нее строго отмеренное количество хлороформа. Перед ее мысленным взором промелькнула картина другой операции, лет пятьдесят или больше назад, до того как она пришла в Фицрой. До того как хирургия обрела благословение надежной анестезии. Элайза помнила, с какой поспешностью приходилось действовать хирургу. Вспомнила крики, превращавшиеся в вопли, когда пила для кости врезалась в бедро пациента. Вспомнила ужас на лице молодого человека и то, как он бился в сдерживавших его путах, пока боль и изнеможение милосердно не лишили его чувств. То были мрачные дни для работы хирурга. Однако Элайза быстро поняла, что есть способы, которыми она может облегчить ужасные страдания. Месмеризм[12] практиковали годами, и, несмотря на то что его не одобряли, он был законен. Она могла прикинуться месмеристкой и воспользоваться магией, чтобы притупить ощущения пациентов и полностью лишить их чувств. Когда месмеризм запретили, она вынуждена была это прекратить из страха, что откроется подлинная природа ее умения. Только первые опыты с эфиром и хлороформом позволили ей возобновить работу.

Теперь она наблюдала, как молодой человек на операционном столе мирно погрузился в глубокий сон. Его мужество подвергнется испытанию позже, во время опасных дней выздоровления. Если, конечно, он переживет операцию.

Доктор Гиммел уверенно приступил к работе, продолжая в процессе обращаться к студентам. Он взял с подноса скальпель и сделал умелый надрез. Сестра склонилась вперед, чтобы стереть с раны кровь. Элайза подставила под протянутую руку хирурга набор расширителей.

– Как видите, господа, насколько бы эффективна ни была анестезия, хирург все же сталкивается с вечной опасностью потери крови. Неконтролируемое кровотечение остается второй по частоте причиной смертей на операционном столе. Без сомнения, вы неоднократно читали об этом во время занятий, но ничто не заменит возможности увидеть это лично.

Пока он говорил, кровь стекала вязкой струйкой со стола ему на ботинки. Не прерываясь, доктор ногой подтолкнул поддон с опилками на место. Один из самых бледных студентов упал в обморок.

– К счастью, область, в которой сегодня сосредоточены наши усилия, не содержит никаких крупных артерий, и поэтому мы можем спокойно продолжить, зная, что все, что мы видим, как бы драматично оно ни выглядело, в смысле кровопотери, по сути, незначительно. А, вот и объект, доставляющий неприятности.

Элайза протянула хирургу скальпель и зажим. Он захватил кишку над раздутым аппендиксом и попытался сделать еще один надрез, чтобы удалить его. К своему ужасу, Элайза увидела, что он промахнулся и отсек кусок здорового кишечника. Доктор помедлил, потом попытался снова, нахмурившись и низко склонив голову, чтобы заглянуть в брюшную полость. Снова хлынула кровь. Несколько секунд прошли в непривычном молчании. Капля пота сбежала по выемке между глазом и носом доктора Гиммела и повисла на краю ноздри. Наконец скальпель нашел свою цель. Элайза поймала удаленную часть кишечника в миску, пока хирург зашивал разрезанные внутренности. Потом он распрямился.

– Теперь моя ассистентка зашьет рану. Наблюдайте и учитесь, господа. Обратите внимание, шитье более не является исключительно женским занятием. Сами вы должны будете делать столь же аккуратные и надежные швы, какие сейчас умело накладывает Элайза.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони, запачкав его кровью.

Позже, в кабинете доктора, Элайза села за бюро у открытого окна и сделала запись об утренней работе. С улицы доносился колокол омнибуса, направлявшегося в Шордич, и перестук неугомонных колес двуколок, влекомых лоснящимися лошадьми. Погода стояла теплая, и Элайза на мгновение задумалась о том, как приятно было бы погулять по прохладной тени Риджентс-парка. Розовый сад в это время года был уже не в самом расцвете, но все еще благоухал и полнился радостными цветами. Она пообещала себе, что сходит туда в следующий выходной. За ее спиной сидел за широким столом красного дерева непривычно тихий доктор Гиммел. Элайза посматривала, как он трет закрытые глаза, держа очки в руке. Она знала, что его беспокоит случившееся во время апендэктомии, но не ей было заводить об этом разговор. Будь его небрежность единичным событием, она, возможно, и не задумалась бы о ней, но женщина не впервые видела, как он ошибается в ответственный момент во время операции. Доктор все еще был тем же блистательным, нестандартно мыслящим человеком, который очаровал ее почти пять лет назад. Он по-прежнему излучал отвагу и талант, позволявшие первым внедрять методы и техники, которых могли побояться другие хирурги. Но что-то изменилось. Что-то в его способностях претерпело изменения, и итог был тревожным.

Заметив, что Элайза за ним наблюдает, он поспешил вернуться к обычному своему распорядку дня.

– Что ж, дорогая моя, посмотрим, какие испытания ждут нас завтра.

Он взял журнал с расписанием, лежавший перед ним, и прищурился, разбирая почерк секретаря.

– Удаление почки утром – частная операция, увы, не для студентов. А после обеда, да, новая пациентка. Интересная. Ее направил сюда собственный врач. Пишет: «Мисс Гестред – молодая особа из хорошей семьи, чья жизнь до сих пор позволяла ей получить любое лечение и уход, и тем не менее от процветания она далека. Ее общее состояние ухудшается с вызывающей тревогу стремительностью. Она не жалуется ни на боли, ни на неприятные ощущения какого-либо характера, но очевидно страдает, и если проблемой не заняться, можно предполагать трагический исход». Он не предполагает, от какой болезни страдает бедная женщина. Это нам предстоит определить самим.

– Вы подозреваете рак? – спросила Элайза, перейдя комнату и встав рядом с ним.

Доктор Гиммел улыбнулся; он снова был мудрецом, говорящим с любимой ученицей.

– А если и так, – спросил мужчина, – где мне следует его искать в подобном случае?

– Я бы предположила печень.

– Какова ваша гипотеза?

– Общеизвестно, что рак этого органа может не вызывать боли до поздних стадий заболевания. Симптомы также соответствуют печеночной недостаточности, не позволяющей пациентке усваивать питательные вещества из еды, несмотря на здоровый аппетит.

– Прекрасно, доктор Хоксмит. Боюсь, вы вскоре займете мое место за этим столом, если я не буду держать свои соображения при себе. Вы будете ассистировать при осмотре этой молодой женщины. На сегодня, думаю, мы достигли немалого. Можете отдохнуть во второй половине дня.

– Но обход… и я думала, на три часа назначена еще одна операция.

Доктор Гиммел отмахнулся.

– Ничего такого, что не могло бы подождать. Боюсь, я сегодня не в лучшей форме. Устал после трудной недели, без сомнения, не более того. – Он поднялся. – Тем не менее я удивлю миссис Гиммел, явившись домой пораньше, и доставлю ей удовольствие, позволив суетиться вокруг меня, хотя бы раз.

Элайза взяла объемистый кожаный саквояж и бросила в него учебник по анатомии, прежде чем защелкнуть замок. На мгновение она задумалась, не пойти ли на прогулку, но быстро решила, что парк подождет. Неожиданно освободившийся день можно было занять куда более полезными вещами.

Она с легким сердцем вышла из главных дверей больницы и повернула налево вдоль шумной улицы. Мальчишка-газетчик с острыми, как у летучей мыши, ушами кричал, стоя на перевернутой коробке. Цыганка попыталась сунуть лаванду Элайзе в ладонь. Даже на широких улицах вокруг Фицрой-сквер было оживленное движение. Повозки, двуколки, омнибусы и телеги боролись за место, не обращая внимания на выкрики пешеходов, пытавшихся пробраться через толчею. Элайза прошла два коротких квартала до Тотенхемкорт-роуд, где села в омнибус, шедший на восток, заплатив шесть пенсов за место внутри. Омнибус, стуча по брусчатке, ехал мимо роскошных домов, прокладывая путь среди постоянно сменявшегося человеческого пейзажа. Он взобрался по склону через Хай-Холборн и рывками двинулся через город. Элайза не привыкла пересекать Лондон иначе как в час пик, и ее приятно удивляло сравнительно небольшое количество людей. Только на Уайтчепел-роуд людское бурление вокруг стало знакомым: густым и буйным. Здесь широкие проспекты Фицровии сменились узкими переулками и запруженными народом улочками. Исчезли изящные высокие дома с приподнятыми цокольными этажами и величественными входными дверями. Тут жилье строили, исходя только из его количества и наличия убежищ. Ряды небольших домиков стояли спиной друг к другу, словно ожидая нападения, «ногами» к улице. В них было по две комнатушки на первом этаже и по две, поменьше и с низким потолком, на втором. Помимо них, имелись мрачные доходные и работные дома, пивные, склады и всемогущие фабрики, машины коммерции, тащившие состав, доставлявший деньги прямиком от ноющих мышц бедняков в обитые бархатом сундуки богачей. Элайза шла сквозь быстрое течение толпы. Находясь среди такого количества людей, она чувствовала, что ей ничто не грозит. Здесь женщины, мужчины и дети становились частями огромного единого тела, были уже не отдельными личностями, а фрагментами колосса, живого, дышащего и размножающегося гиганта – городской бедноты. Здесь Элайза могла спрятаться. Здесь ее было не найти. Не раскрыть. Не достать. На что надеяться человеку, который стал бы искать в этом хаосе одинокую фигуру? Даже если он обладает силой Гидеона Мастерса. Здесь Элайза, по крайней мере, могла оставить осторожность, пусть и ненадолго.

Она прошла извилистым путем через пятничный рыночек на Катберт-стрит, остановившись, чтобы купить с тележки яблоко. Расплачиваясь за покупку, она заметила Бенджамена Дэвиса, стоявшего в дверях портновской мастерской и наслаждавшегося теплом последних августовских дней. Портной и его жена были добры к Элайзе, они приняли ее, когда она только приехала. Ей нравилось общество пожилой пары, и она часто обедала у них, в комнатах над мастерской. Они помахали друг другу, прежде чем Элайза пошла дальше. Шарманщик на другой стороне улицы заиграл вальс, под который, казалось, двигались все в толпе, стараясь не натыкаться друг на друга. Пару минут спустя она добралась до своей входной двери. Вернее, до входной двери здания, принадлежавшего миссис Гарви, где Элайза жила уже почти три года. Когда-то этот дом был кондитерской лавкой, его глубокий эркер далеко выдавался на улицу. За кружевной занавеской ясно виднелся силуэт квартирной хозяйки. Это было ее любимое место, там она сидела, наблюдая за соседями. Мало что достойное внимания ускользало от жадных глаз миссис Гарви.

Элайза взялась за дверную ручку, и тут ее охватило сильнейшее ощущение, что на нее кто-то смотрит. Она на мгновение замерла, а потом резко обернулась. На другой стороне улицы мелькнул темный силуэт, а может быть, лишь его тень, когда он скользнул в узкий переулок, шедший вдоль пекарни. По улице текла быстрая людская река, но Элайза все же заметила кого-то, кого не должно было быть. По ее телу пробежала дрожь. Она открыла дверь и вошла в дом, с грохотом захлопнув ее за собой. Миссис Гарви выскочила из комнаты быстрее, чем вспугнутый заяц. Дамой она была статной и одеваться любила так, чтобы подчеркнуть изгибы своего тела. Даже не будь на ней кринолина, она все равно заполнила бы собой узкий коридор.

– Вы рано вернулись, как я посмотрю. Вам нехорошо, доктор Хоксмит?

Заботило ее не столько здоровье жилички, сколько лакомое чувство предвкушения новостей.

– Нет, вовсе нет. Доктору Гиммелу нездоровится. Он отправил меня домой.

– А! Я всегда знала: хороший врач себя до чахотки доведет, так он с этими пациентами возится. Такой славный человек. Пожалуйста, обязательно передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, хорошо?

– Конечно.

Элайза протиснулась мимо миссис Гарви, почти теряя сознание от запаха фиалок. Квартирная хозяйка даже не попыталась отойти в сторону. Она раскрыла веер и принялась истово махать им под брылями щек.

– Ох, эта жара, – простонала она. – Стоит ли удивляться, что кто-то болеет? Нечем дышать, честное слово. Воздуха нет. Опять начнется холера, помяните мое слово, доктор Хоксмит. Запомните, окажется, что я была права.

– Несомненно, миссис Гарви, а теперь, прошу меня простить, я хочу открыть клинику.

– Что? Сейчас! Среди дня! Нет, доктор Хоксмит, думаю, что нет. Мы так не договаривались. Клиника открывается вечером, так мы условились. Про день речи не было.

– Я понимаю, час неурочный…

– Весьма!

– Однако мне кажется, что возможность эта выгодная. Клиника в последнее время так загружена.

Она поймала исполненный ужаса взгляд пожилой женщины и улыбнулась самой лучезарной своей улыбкой.

– Может, вы не будете против, только сегодня?

Миссис Гарви сделала гримасу, потом глубоко вздохнула, и кружева на ее груди затрепетали от выдоха.

– Хорошо. В этот раз. Но это не должно войти в привычку. Мне нужно заботиться о репутации. Попросите своих дам соблюдать осторожность, пожалуйста.

В задней части дома имелась небольшая квадратная комната со скромным окном, выходившим на мощеный двор. Нечто вроде прихожей соединяло комнату с внешним миром посредством толстой двери. Через эту дверь Элайза впускала пациентов. Три вечера в неделю, начиная с восьми, она прилагала усилия, чтобы осмотреть, дать совет и назначить лечение всем пришедшим женщинам, которые приходили с болезнями, травмами и жалобами столь же разными, сколь различны были они сами по возрасту, фигурам и росту. Что их объединяло, так это ремесло, поскольку все они были проститутками. Когда Элайза много лет назад приехала в Лондон, ее поразило и опечалило, какую жалкую жизнь влачили эти женщины. Они вынуждены были стоять на улице, продавая свое тело и достоинство, подвергая опасности жизнь и здоровье, отдаваясь на милость любого пьяницы, у которого завалялась в кармане пара шиллингов, опороченные, изгнанные, всеми презираемые и никому не нужные. Несправедливость осуждающего общества, обрушившаяся на этих женщин, побудила Элайзу к действию. Она не могла ничего сделать с тем, что люди думали о тех, кому повезло меньше, чем им, или изменить то, как они судят других. Никак не могла умерить презрение и даже насилие со стороны мужчин, которые пользовались услугами проституток, или изменить положение вещей, при котором сильному полу удовольствие доставалось без осуждения и нападок. Что она могла сделать, так это помочь женщинам лечиться. Она убедила миссис Гарви, потратив немало усилий и денег, что дело это богоугодное и достойное, что ее положение в обществе не пострадает из-за того, что клиника располагается в ее владениях. Напротив, положение ее упрочится. Женщины станут пользоваться только черной дверью, не будут приходить, когда не будет самой Элайзы, и не появятся в одурманенном состоянии. Когда стало известно, что есть женщина-врач, готовая лечить несчастных за любые деньги, какие те соберут, девочки, начиная с двенадцати лет, и беззубые бабки двинулись на Хебден-лейн, 62. Однажды случилась неприятность, когда перевозбудившийся клиент устал ждать снаружи, под высокой стеной, окружавшей двор, и ворвался в дом. Девушка, которую он искал, пришла в бешенство и набросилась на него с настольной лампой, и остальные бывшие в доме женщины вытащили пару из здания, пока их не услышала миссис Гарви. Элайзу тем не менее предупредили, что еще одно подобное происшествие, и клинику закроют. С тех пор ночные леди сами патрулировали округу, не позволяя своим ухажерам приблизиться к дому или к их любимому доктору.

Элайза подняла окно, прежде чем настежь распахнуть дверь и открыть калитку во двор, на которую она повесила деревянную табличку со своей фамилией, потом вернулась в дом. Она на свои деньги купила в комнату письменный стол и стул, которые миссис Гарви потребовала ей показать, чтобы осмотреть на предмет гнили и жучков, прежде чем мебель внесут в дом. Стояла в комнате и кушетка за ширмой, где Элайза могла осмотреть пациенток. В широком шкафу с навесным замком хранились повязки, бинты, снадобья и мази собственного изготовления, а также те из обычных лекарственных средств, что она могла себе позволить купить в больничной аптеке.

Несмотря на неурочный час, прошло всего несколько минут, и в клинику вошла молодая женщина. Элайза сразу ее узнала и пригласила сесть.

– Как ты себя сегодня чувствуешь, Лили? – спросила она, беря пациентку за руку, чтобы поддержать девушку и вместе с тем тактично проверить ее пульс. Как Элайза и ожидала, он частил.

Лили с благодарностью села на жесткий стул, кутаясь в шаль, несмотря на то что в комнате было жарковато.

– Не знаю, доктор, право, не знаю. То у меня все в порядке, прямо бодрая, а то вымотанная, как спотыкающийся мул. Едва бедные ноги таскаю.

– Ты принимаешь лекарство, которое я дала в прошлый раз?

– Конечно, а то, смотрите.

Она вытащила пустой флакон из висевшего на поясе кошелька.

– Видите? Ни капли не осталось. И кремом я тоже мазалась, и все такое. Но что-то разницы никакой.

Элайза бережно повернула голову девушки вбок и осмотрела шею.

– Болячки выглядят получше.

– Да, стало лучше. Но сил мне это не прибавило. А как я заработаю на жизнь, если едва могу с постели встать?

Девушка замолчала и поглубже уселась на стуле.

Элайза заметила, как Лили похудела по сравнению с прошлым разом. Болячки и уродливые воспаления на коже и в самом деле пошли на убыль, но теперь девушка, казалось, совсем лишилась сил. Элайза улыбнулась ей и похлопала по плечу.

– Не волнуйся, – заверила она. – Я тебе кое-что дам.

Она подошла к шкафу и вынула из кармана большой ключ. Отперла замок, открыла дверцу и взглянула на ряды банок. Она понимала, что, по правде говоря, мало чем может помочь Лили. Ей слишком хорошо было знакомо безжалостное развитие сифилиса, и она с болью осознавала, как ограничены ее возможности в его лечении. Все, что она могла сделать, – это облегчить симптомы. Ей было ясно, что Лили вошла в печальную стадию болезни. Дальнейший ход событий не был жестко определен, но серьезные различия встречались редко. Девушка пока что избежала самых очевидных повреждений, часто поражавших лицо, и лишь поэтому могла продолжать работать. Элайза объяснила ей заразную природу заболевания и предупредила, что она не должна передавать ее клиентам, а значит, и своим подругам. Но она понимала, что у девушки нет другого источника средств к существованию. Перед нею открывалась мрачная перспектива бреда, безумия и мучительной смерти. Когда придет время, Элайза сделает все, чтобы обеспечить несчастному созданию место в одном из наиболее терпимых учреждений. Она протянула Лили две бутылочки.

– Это новая порция того лекарства, что ты уже принимала, – сказала она, – а это настойка, чтобы придать тебе сил. Принимай ее осторожно, Лили. Слишком большая доза окажет обратное действие.

– Спасибо, доктор. Добрая вы душа.

В такие минуты, сталкиваясь с вызывающим жалость страданием, Элайза чувствовала соблазн использовать более сильные стороны своего мастерства. Она знала, что ее способности ведьмы вполне позволяют остановить неумолимое продвижение болезни. Вылечить девушку полностью она не в силах, но избавить ее от проклятия болезни и жалкого краткого будущего можно. Но Элайза давно дала себе обещание. Обещание, которое, она была в этом уверена, единственно и делало ее недосягаемой для Гидеона, поскольку призвать эту мощь значило бы в итоге призвать и его. Обещание, позволявшее ей жить той одинокой жизнью, которая ей досталась в наследство. Она не станет прибегать к темным искусствам. Никогда. Будет использовать только таланты целительницы, навыки и средства, которым обучила ее мать. Больше ничего. Даже сейчас. Даже ради бедняжки Лили.

Быстрые шаги в прихожей возвестили приход новой пациентки. Гибкая фигурка в яркой одежде, шляпка дерзко сдвинута набекрень, лицо озарено улыбкой.

– Говорят, тут есть доктор, который меня посмотрит без денег. Это правда? – спросила она, входя в комнату.

Элайза хотела ответить, но захлестнувшее ее дурное предчувствие не дало говорить. На нее нахлынул такой страх, что на мгновение она лишилась дара речи. Что-то было в девушке, стоявшей перед ней, она была как-то связана с чудовищным насилием. Перед внутренним взором Элайзы на мгновение встал образ: эта девушка лежит, залитая свежей кровью, ее тело страшно изуродовано. Выпотрошено. Элайза закрыла глаза и прогнала прочь ужасающую картину. Потом взяла себя в руки и подошла к столу, чтобы открыть журнал.

– Вас верно известили, – ответила она, беря перо. – Я приму вас, как только закончу с Лили. Назовете свое имя?

– Мэри, – ответила девушка. – Меня зовут Мэри Джейн Келли.

Уже в одиннадцатом часу Элайза наконец оказалась в тишине своей комнаты над клиникой. Она съела легкий ужин за письменным столом и теперь хотела одного – лечь. Сняв верхнюю одежду, она ненадолго присела в сорочке и нижней юбке за туалетный столик у окна. Она так и не освоилась с корсетом и считала его одним из худших изобретений моды, что ей довелось испытать. Из зеркала на нее взглянуло усталое отражение. Какое бы удовлетворение Элайза ни находила в помощи тем, кто иначе не смог бы позволить себе врача, как бы ни нравилась ей работа в Фицрое, к концу дня она всегда уставала. Дело было не только в том, что она подолгу работала. Ей не хватало близких людей. Женщина давно приняла то, что у нее не будет своих детей. Она наверняка знала, что бессмертие принесло с собой бесплодие. На то, чтобы полностью смириться с этим, ушло много лет, но она понимала, что это на самом деле благословение. Как бы Элайза могла растить детей, а потом видеть, как они стареют и умирают, пока она продолжает свое бесконечное странствие? Нет, она осознала, что изначально не была создана для материнства. К тому же у нее были пациенты, о них надо было заботиться, их поднимать. Многие в самом деле походили на детей, лишенных матерей: одинокие, никем в мире не любимые. Дар Элайзы позволял им помочь, и она охотно это делала. Но она скучала по своей семье. Даже после стольких лет боль, причиненная смертью родных, и пустота, оставшаяся после их ухода, не уменьшались. А что до мужчины, которого можно полюбить, который обнял бы ее, заставил бы ощутить себя живой, способной чувствовать женщиной, а не каким-то неестественным созданием… Любовники у нее, конечно, были, но Элайза быстро выучилась не позволять себе привязываться. Как могла она остаться с одним мужчиной, стать ему женой и подругой? Сколько лет прошло бы, прежде чем он понял бы, что она не может родить детей и что она больше не смертная? Что тогда? Что ей, ходить за ним в старости, а потом двинуться дальше? Она никогда с таким не сталкивалась. Гидеон об этом позаботился. Каждый раз, когда Элайза была близка к тому, чтобы обрести счастье, Гидеон отнимал его. Куда бы она ни уехала, сколько бы раз ни меняла внешность и имя, в конце концов он всегда ее находил. Это был лишь вопрос времени. Как она могла позволить кому-то дорогому оказаться на пути такой опасности, такого зла?

Элайза распустила косу и принялась тщательно ее расплетать, вспоминая, как расчесывала Маргарет, чьи волосы блестели, как крыло черного дрозда. Потом она забралась в узкую кровать, откинув покрывало, поскольку ночь стояла почти такая же теплая и душная, каким был день. Она забылась беспокойным сном. Сном, который тревожили не столько сновидения, сколько совсем другое. Столько воспоминаний. Столько жизней, которые она прожила. Столько поворотов, за которые свернула в вечной надежде отделаться от того, кто предъявлял на нее права. Того, кто никогда не позволит ей освободиться. В ее сон шагнул наблюдавший за нею призрачный силуэт, который она заметила днем; шагнул, напоминая, что она всегда будет чувствовать себя дичью, по чьему следу идет один и тот же мужчина.

Когда я заканчивала историю Элайзы, Теган слушала с удивительным вниманием, и глаза у нее горели. Я видела, что рассказ разжег в ней огромное любопытство и интерес к самой сути волшебства.

– Так она снова сбежала? – спросила Теган.

– Да. Едва-едва. Но ей пришлось оставить доктора Гиммела, не простившись и ничего не объяснив.

– А остальные? Медсестра и Роланд, они умерли?

– Да. Им никак нельзя было помочь.

Теган поднялась и принялась расхаживать по комнате; ее воображение воспламенилось.

– Представь, – взволновалась она, – представь, каково это: уметь так колдовать. Лечить людей. – Она остановилась и взглянула на меня. – Убивать. Это же сильная штука. И очень опасная.

– Может быть, если попадет в дурные руки.

– Ну, этот Гидеон, похоже, просто жуть. Но зачем Элайзе от него убегать? Зачем прятаться? Она ведь могла бы его победить, если бы подготовилась? Какую-нибудь западню устроить, что-то такое?

– Не забывай, Гидеон был ее учителем. Он наставлял ее в волшебстве. Он знал все возможные уловки и обманы. Он бы понял, что Элайза задумала, едва ли не раньше, чем она сама. Поэтому часто единственным выходом для нее было внезапно исчезнуть, прежде чем он успеет ее остановить.

Я замолчала, чтобы понаблюдать за Теган и дать ей немного успокоиться.

Она еще какое-то время меня расспрашивала, пока я наконец не подняла руку, призывая к тишине.

– У меня к тебе вопрос, Теган, – проговорила я.

– Да?

– Ты готова, по-настоящему готова стать моей ученицей и изучить мастерство? Готова посвятить время, мысли и внимание стремлению к магии? Готова чем-то жертвовать, упорно трудиться, быть трудолюбивой, прилежной и серьезной? Готова защищать знания, который получишь, соблюдать обычаи ведуний и использовать то, чему научишься, лишь во благо? Готова, Теган?

Она прекратила вышагивать по комнате и встала рядом со мной. Я поднялась. Девочка посмотрела мне в глаза без колебаний и в кои-то веки не дергаясь, не болбоча и не прыгая, как кузнечик, с одной мысли на другую. Медленно вдохнула.

– Да, я готова, – произнесла она. – Готова.

– Тогда добро пожаловать, Теган, – сказала я и протянула к ней руки.

Она просияла улыбкой лучезарного счастья и бросилась ко мне. Прижав ее к себе, я задумалась о том, когда в последний раз девочку обнимала ее собственная мать.

Трудно поверить, что прошло столько месяцев с моей последней записи. Что за лето! Я не могу вспомнить, когда в своей жизни ощущала такой покой – и вместе с тем так плодотворно работала. Теган занялась учебой с большим воодушевлением, как, по-моему, я всегда и ожидала. Она поглощает знания, словно умирающая от голода девушка вкусную еду. У нее быстрый ум, и она ничего не боится. Пару раз мне пришлось отругать ее за недостаток терпения, но, коль это и мой недостаток, не мне проявлять суровость. Ее роман продолжается, но с возлюбленным девочки я пока не знакома. Возможно, она приняла близко к сердцу то, что я говорила о приоритетах, и не хочет, чтобы парень отвлекал ее, если его затронет то, чем мы тут заняты. Или, возможно, она ему ничего не рассказывала и не знает, как объяснить. Как бы то ни было, меня устраивает ее безраздельное внимание, когда она со мной. Время, которое она проводит где-то еще, меня не касается.

Я приняла решение: пришел момент по всей форме ввести Теган в круг мастерства. Мне казалось, что обряд посвящения викканскому образу жизни, торжественность ритуала помогут ей принять свои занятия всерьез и почувствовать, что здесь ее место. Обычно обряд проводят под новой луной, но я выбрала Луну меда, которая была несколько недель назад. Традиционно это время считают временем преображения, так можно ли было найти лучший момент для перемены в Теган, ее превращения из девочки в молодую ведунью?

Мы дождались, пока ночь окутает все вокруг, и пошли к каменному кругу в роще. Я одолжила Теган одну из моих мантий, прекрасное одеяние из тяжелого шелка, подаренное мне членами ковена в Мумбаи больше столетия назад. Когда я увидела Теган в облачении, у меня перехватило дыхание.

– Я нормально выгляжу? – спросила она.

– Ты чудесна.

Она слегка покраснела. Я почувствовала, что девочка нервничает, и взяла ее за руку.

– Идем, – сказала я и повела ее через сад в рощу.

За несколько недель Теган, как я ее учила, начала собирать предметы для ладанки: ракушку с Бэткомского пляжа, перо молодого зимородка, скорлупку яйца крапивника, пустую куколку бабочки. Она завернула их в мох, перевязала прядями своих волос и положила в маленький бархатный мешочек, который специально для этого выбрала. Когда мы дошли до круга, я велела ей положить амулеты на плоский камень с восточной стороны. Я зажгла свечу, которая должна была полностью сгореть, прежде чем ладанку снова тронут. После обряда амулеты станут первым из ее собственных викканских средств защиты.

Теган начала обходить круг с песнопениями, призывая стихийных духов и зажигая свечи по сторонам света. Голос ее был непривычно неуверенным.

Я сошла с поезда в Сен-Жюстине, в двенадцати километрах к юго-западу от Пашендейля, там, где, по сути, был всего лишь полустанок. В мирное время по его платформе ступало немного ног, дожидавшихся нечастых и полупустых поездов. Теперь, даже среди ночи, когда большинство людей предпочло бы спать, будь у них выбор, он стал местом безостановочного движения, местом важным и значительным. Здесь высаживались возвращающиеся части, раненых грузили в поезд, многих на носилках, остальных на костылях, все были вымотаны боями и твердо устремлены домой. Вместе с небольшой группой хирургов и медсестер я пробралась сквозь толчею, от которой кружилась голова, и вышла со станции на главную улицу. Сен-Жюстин был всего лишь деревней, и деревней ничем не примечательной. Если бы не его расположение у железной дороги и не гибельная близость к фронту, я бы, скорее всего, никогда не услышала об этом местечке и не увидела его. Но теперь оно навеки врезано в мою память: одно его название вырывает меня из настоящего, но оно неразрывно связано с болью и потерей. Слово само по себе звучит красиво, и губы, произнося его, невольно улыбаются: Сен-Жюстин… Я никогда не видела места, сильнее склонившегося под грузом человеческих страданий и горя. На главной улице в то время имелось несколько пустых магазинов, кафе, пекарня, лишенная тепла и запахов, церковь с забранными досками витражами, покинутая школа и парочка неприметных домишек. Жилые здания понемногу исчезали, по мере того как дорога поднималась на небольшой холм, по другую сторону которого был поставлен временный госпиталь. Или, правильнее сказать, первичный пункт приема раненых (ПППР) номер 13, Сен-Жюстин. Номер 13 ему вполне подходил. Он состоял из множества палаток, шатров и деревянных времянок. Под летней луной белая, словно кость, парусина тускло блестела и выглядела неподобающе яркой. Если бы можно было отрешиться от топота марширующих ног, лающих приказов, стонов с носилок, которые поспешно проносили мимо, и от далекого гула тяжелой артиллерии, можно было бы вообразить, что натолкнулся на огромную, щедрую ярмарку накануне открытия. Но не слышать эти звуки было невозможно. Я и теперь слышу их бессонными ночами.

Я приметила вход в приемный шатер и вместе с угрюмой девушкой по имени Китти из добровольческой части первой помощи предложила свои услуги сестре, которая попалась нам навстречу: широкоплечей девушке, из-под белого чепца которой выбивались надо лбом рыжие кудри.

– А, свежие лица. Отлично! Надеюсь, вы поспали в дороге; здесь вам это удастся редко. Идите за мной, я отведу к старшей сестре, – сказала она, ни на секунду не останавливаясь; шла девушка быстрым, каким-то неженским шагом. – Я Арабелла Гау-Стрэппингтон, но, ради всего святого, зовите меня Стрэп; пока это все выговоришь, глядишь, война кончится.

Мы шли сквозь бесконечный поток врачей, сестер, санитаров, носильщиков и ходячих раненых. Стрэп пересекала местность удивительно резво для кого-то столь крупного, и ее сестринская форма раздувалась, как парус под ветром. Мы с Китти спешили следом.

– Не робейте перед нашей дорогой начальницей, – бросила Стрэп через плечо. – Широко замахивается, да не больно бьет. Ну, пока не ударит, конечно.

Она засмеялась собственной шутке так, что у нее затряслись плечи, а ее хохот потонул в звуках стрельбы.

Женщина отвела нас к палатке поменьше, где находился пост начальства. Старшая сестра Рэдклифф, избегавшая более официального «комендант», была внушительным существом. Она источала деловитость и здравый смысл и держалась как человек, привыкший, что его беспрекословно слушаются. Мы стояли перед ней, а она сидела за столом. Несмотря на то что Стрэп нас представила, старшая сестра не спешила заканчивать то, что писала. Наконец она положила перо и взглянула на нас поверх очков в стальной оправе. Вздохнула, словно была разочарована качеством новобранцев. Сверилась с журналом.

– Младшая сестра Уоткинс…

– Да, старшая сестра. Китти Уоткинс.

Девушке было не больше двадцати пяти лет, однако на лице ее застыло выражение немолодой усталости.

– В ДЧПП с 1916 года, – прочла старшая сестра. – Небыстро вы откликнулись на призыв, да?

Она взглянула на Китти с искренним недоумением.

– Да, старшая сестра. То есть нет, старшая сестра. – Китти быстро разволновалась под столь изучающим взглядом, и ее выговор кокни стал заметнее. – Я дома была нужна. Мама болела. А младший брат, ну, ему всего двенадцать…

– И что, ваша мать выздоровела?

– Нет, старшая сестра. Умерла, мэм.

На мгновение Рэдклифф замолчала, и я гадала, не выскажется ли она относительно неэффективности усилий Китти. Вместо этого она просто сказала:

– Очень жаль. Будьте любезны, не называйте меня «мэм». Ваш пост будет в палатке эвакуации.

Она переключилась на меня.

– А вы?..

– Элиз Хоксмит.

– Профессиональная медсестра, как я вижу. – Она сняла очки и посмотрела мне прямо в лицо, проверяя, отважусь ли я не опустить глаза. – И что бы вы назвали среди своих важнейших навыков?

– Я больше двух лет ассистировала в хирургическом отделении и операционной в больнице Святого Фомы в Манчестере. Мне очень нравится эта работа, старшая сестра. Но, разумеется, я с радостью возьмусь за все, что от меня потребуется.

– Конечно.

Она снова надела очки, сделала в журнале две быстрые пометки и отложила его.

– Для начала отправим вас в палатку реанимации. Посмотрим, сколько радости вам это принесет. Сестра Стрэппингтон, покажите им жилье.

Утро настало быстро. Мы с Китти нашли столовую и встали в очередь за едой. На завтрак был слабый чай и серая каша. Я поискала Стрэп, но ее нигде не было видно. Я задумалась, сколько может продолжаться ее дежурство. Она работала, когда мы прибыли, и сейчас ей уже, несомненно, нужно было поесть и отдохнуть. Оглядев осунувшиеся бледные лица вокруг, я увидела мрачную решимость, скрывавшую печальную покорность. Китти тоже это заметила и была грустнее обычного. Я доела, сказала ей что-то ободряющее и отправилась в реанимационную палатку. Мне потребовалось провести внутри совсем немного времени, чтобы понять, что старшая сестра Рэдклифф решила меня испытать. В предоперационной и операционной были бы действие, лечение и надежда. Палаты ухода позволяли тем, кто был еще слишком слаб для переезда, немного подлечиться перед дорогой или получить необходимую помощь. В палатке эвакуации пациентов готовили к вожделенной транспортировке домой или к возвращению на фронт. Реанимация была лимбом. Чистилищем. Здесь те, кто был слишком слаб для операции, как бы они в ней ни нуждались, должны были цепляться за жизнь и ждать улучшения, которое часто не наступало. Здесь страшно обожженные и слишком уязвимые, чтобы вынести суету обычной палаты, извивались за ширмами и подвергались самым разным болезненным и часто не помогающим процедурам. Здесь полумертвых после мучения на грязных участках «ничьей земли» в течение долгих, полных страха дней, страдавших от ран в одиночестве, без помощи, укладывали на подогревавшиеся кровати в отчаянной попытке вернуть тепло их отказывавшим сердцам и гниющей плоти. Я вскоре узнала, что здесь умирало больше людей, чем в любой другой части ПППР. И умирали они медленно, мучаясь от боли.

– Сестра Хоксмит! – голос Рэдклифф рывком вывел из оцепенения. – Я не знаю, как поставлено дело в палатах Святого Фомы, но здесь времени стоять просто так нет.

– Прошу прощения, старшая сестра.

– Капралу Дэвису нужно сменить повязки. – Она коротким кивком указала на ближайшую кровать, потом прошла дальше. – Когда закончите, займитесь рядовым Спенсером и капралом Бэйнсом. У поста сестры на входе в палатку вывешен список повязок и процедур на день. Будьте любезны прочесть его, как только начнется дежурство. Я не собираюсь снова напоминать вам о ваших обязанностях.

– Да, старшая сестра.

Я достала из шкафа в центре комнаты свежие бинты и поспешила исполнить ее распоряжения.

Капрал Дэвис был невысоким краснолицым молодым человеком с копной черных волос и голубыми глазами, потускневшими от боли и усталости.

– Не позволяйте этому человеку сбить вас с толку, сестра, – сказал он с мягким валлийским выговором. – Она – наше секретное оружие, понимаете? Когда на фронте кончатся мужчины, мы ее пошлем. И тогда немцам ничего не светит.

Он попытался рассмеяться, но чудовищно закашлялся, все его тело сотрясали болезненные спазмы. От усилия он еще больше ослабел и затих. Я взглянула в его историю. Изрешечен шрапнелью во время обстрела на ночной операции. Не мог пошевелиться, пролежал три дня в яме с водой, пока до него смогли добраться с носилками. Сами по себе его раны были в основном неопасны, но их количество не поддавалось осмыслению. Лицо его почти не пострадало, а каска, без сомнения, спасла ему жизнь, но грудь и живот были испещрены порезами и рваными ранами, во многих до сих пор торчали острые куски металла, поскольку он был слишком слаб для операции. Почти все его ребра были сломаны во время взрыва, крупный осколок разбил левый коленный сустав, большую и малую берцовую кости. Правую ногу почти оторвало у щиколотки. Он говорил, что холод грязной воды не дал ему сойти с ума от боли, а угол, под которым правая нога торчала вверх, помешал истечь кровью. Он даже сумел залепить рану на лодыжке грязью, чтобы остановить кровь. Но слякоть и холод, сохранившие ему жизнь, теперь были повинны в том, что, без сомнения и надежды, должно было его убить. Грязь и горячий металл в ранах заразили их, заставив плоть вокруг каждого болезненного разрыва и пореза побагроветь и распухнуть. Единственное, что теперь могло помешать отраве в крови убить его, – это пневмония, полученная в водной ловушке. Две смертельные болезни состязались в зловещей гонке, силясь отнять у бедняги жизнь. Я занялась долгим трудом по смене повязок. Несмотря на мучение, которое должно было его терзать, он не произнес ни слова жалобы и даже не застонал, когда я отрывала корпию от его влажной воспаленной кожи. Я не впервые изумилась тому, сколько отваги может быть в человеке; силой духа, которой наделены некоторые. И человеческой способности причинять столь безжалостные страдания своим братьям.

Я шла по списку пациентов, которым требовалось сменить повязки. У каждого следующего солдата набор повреждений казался еще ужаснее, чем у предыдущего; были потерявшие зрение и напуганные, были до неузнаваемости обожженные, были лишившиеся конечностей и беспомощные. И каждый сносил страдания со спокойной стойкостью, которая заставила меня стыдиться себя. Поначалу я думала, не потому ли они так тихи, что слишком слабы, чтобы жаловаться, или потому, что просто отказались от борьбы и ждут смерти. Но я быстро поняла, что дело не в этом, по крайней мере у большинства. Каждый из них был заточен в собственной муке, и одному небу известно, какие ужасы они переживали заново в темнейшие мгновения ночи, но все-таки мужчины смогли найти силы, чтобы продолжать бороться. Не это ли, думала я, называется «быть настоящим солдатом»? Уметь не только сражаться на поле боя, но и одолевать демонов, снова и снова, бесконечно, во всем, что тебе выпадает? Очень немногие в реанимации желали смерти, а тех, кто ее ждал, едва ли можно было за это винить.

В конце своего дежурства, спустя где-то двенадцать часов после того, как я развернула первую повязку, с единственным получасовым перерывом на обед жидким супом, я снова вернулась к капралу Дэвису. Он беспокойно спал, дыхание его было поверхностным и неровным. Внезапно парня разбудил жестокий приступ кашля. Он попытался подняться, и я поспешила ему помочь. Он склонился вперед, харкая кровью, борясь за вдох отказывающими легкими. Когда солдат наконец снова осел на подушку, его слабое дыхание сопровождалось ужасным булькающим шумом. Он взглянул на меня полными паники глазами и сжал мою руку.

– Не дайте!.. – выплюнул он.

– Шшшш, не надо пытаться говорить.

– Не дайте… – снова попробовал парень.

Каждое слово давалось ему с геркулесовым усилием.

– Не дайте мне утонуть!

Я позволила ему вцепиться в свою руку и заставила себя смотреть ему в глаза. Он знал, что его ждало. Часы, возможно, дни борьбы за каждый вдох, когда он будет давиться, выворачиваться наизнанку и задыхаться, и в конце концов утонет в собственной крови. Я медленно опустила его руку на грудь, подоткнула одеяло. Поискала слова утешения, надежды, ободрения, которые могла бы сказать, но не нашла. Потому что надежды не было. И он, и я это знали.

Я отошла от его постели и выскочила из палатки. Снаружи было темно, и воздух веял блаженной чистотой и прохладой. Я пошла, склонив голову, не зная, куда иду, желая одного: уйти подальше от страданий в реанимации. Повернув за угол, я столкнулась со Стрэп.

– Вот же! – Она поймала мою руку, когда меня повело в сторону. – Стой-ка, старушка. Мы не можем еще и тебя в потери записать.

Она посмотрела в мои глаза повнимательнее.

– Ты уработалась, похоже. Идем, пора сесть и передохнуть.

Женщина завела меня за домик сестер, и мы сели на ступени заднего крыльца, которым редко пользовались. Мы сидели, не обращая внимания на мокрое дерево и грязь, пачкавшие нашу форму, не заботясь ни о чем, кроме необходимости прерваться. Она вытащила из кармана пачку сигарет и предложила мне. Видя, что я колеблюсь, сестра сказала:

– Почему бы и нет. Это единственное, что тут всем позволено.

Она зажгла спичку, я склонилась вперед. Какое-то время мы сидели и молча курили. Я потерла виски, гадая, как ей удалось остаться такой жизнерадостной, учитывая, с чем ей приходится иметь дело день за днем. Моя усталость не осталась незамеченной.

– Нет нужды спрашивать, как тебе в реанимации, – произнесла она. – Скверная работа. Я там сама пару месяцев была. Чудо как отпускает, когда переводят в ПРЕДОП, не обижайся.

– Некоторые такие молодые.

– Дети. Совсем дети.

– И мы так мало можем.

– У нас лучше получается людей на куски разрывать, чем потом их склеивать, вот тебе горькая правда. – Она прислонилась к дверному косяку. – И всегда так было, мне кажется.

– В ПРЕДОПЕ у них хотя бы надежда есть, – сказала я; меня слегка тошнило после третьей затяжки. – В реанимации… большинству из них даже до операционной не дотянуть. Некоторым бы лучше…

– Не говори так! – Стрэп внезапно вышла из себя. – Все что хочешь говори, но никогда, никогда в жизни не произноси того, что сейчас собиралась сказать. Мы здесь, чтобы лечить, чтобы помочь им поправиться.

– И ты в самом деле веришь, что так лучше для всех? Что мы их латаем и отсылаем домой, невзирая на их состояние, не считаясь с тем, как ужасно будет их… существование?

– Конечно. Приходится. Иначе в чем смысл? – Ее голос снова стал привычным. – В чем, черт возьми, смысл?

Я взглянула на сильное открытое лицо и подивилась ясности ее мыслей. Ее целеустремленности. Решимости. Подумала об обожженном мальчике на угловой койке, от которого осталась одна тень, о бессмысленных страданиях капрала Дэвиса и не смогла согласиться со Стрэп. Жизнь любой ценой? Хотела бы я разделять ее пыл, но, увы, не могла. То ли потому, что считала, что есть страдание, которое нельзя вынести, то ли потому, что временами воспринимала жизнь как проклятие. Может ли смерть быть так ужасна? Разве не бывает так, что она как раз и нужна? Или я думала об этом, потому что мне в смерти было отказано? Я не могла знать наверняка.

Стрэп встала, втоптала окурок в землю пяткой.

– Идем, – радостно заявила она. – Лучше нам поужинать. Соберись – ужасы в реанимации ничто по сравнению с тем, что тут подают под видом тушеного мяса.

Когда мы вошли в столовую, в нос ударил запах еды. Он был так омерзителен, что я не понимала, как кто-то вообще может здесь сидеть, не говоря уже о том, чтобы есть клейкую массу из зловонного мяса и пересоленной подливки, которая булькала в животе.

– Хотела бы я сказать, что к этому привыкаешь, – пробормотала Стрэп, закатывая рукава, – но было бы жестоко дать тебе ложную надежду. Просто молись, чтобы посылки из дома побыстрее доходили, и, бога ради, напиши всем знакомым, кого можно уговорить прислать нам «Боврила»[13] и печенья.

Час спустя, пока мой желудок силился удержать отвратительный ужин, которому его подвергли, я быстро помылась холодной водой, сняла форму и забралась в белье под одеяло. Сил вытащить пижаму не нашлось, желания отнимать драгоценное время у сна, тоже. Оказалось, решение было мудрым. Часа не прошло, как я закрыла глаза, когда меня потрясла за плечо Китти.

– Просыпайся, Элиз! Старшая сестра говорит, все должны быть на месте через пять минут. Давай шевелись!

– Что такое? – спросонья спросила я.

Зашнуровав ботинки, я встала.

– Атака захлебнулась. К нам движется конвой санитарных машин. Боюсь, нужны все руки.

Я быстро надела форму и побежала за Стрэп. Старшая сестра Рэдклифф стояла у домика медсестер, раздавая приказы.

– Стрэппингтон, Хоксмит, в приемную палатку. Быстрее, пожалуйста.

Стрэп взглянула на меня.

– О Господи, – пробормотала она, – тебя действительно бросают сразу на глубину, старушка. Ладно. Держись и не думай, что можешь совершить чудо. Тебе это понадобится.

Она сунула мне пачку сигарет.

– Но ведь времени на перекур наверняка не будет…

– Это не тебе, гусыня, а солдатам. Им чаще всего только это и нужно. И к тому же только это ты для них и сможешь сделать.

Я собиралась пойти за ней, когда почувствовала, что на меня смотрят. Конечно, я всю жизнь провела, оглядываясь через плечо и все время ожидая, что меня могут отыскать. Так вело бы себя любое существо, за которым охотятся. Но когда я оказалась во Фландрии, я уже много лет не чувствовала, что он рядом. Что Гидеон рядом. Я относила это на счет того, что стала чаще переезжать. И не прибегала к волшебству. Каковы бы ни были причины, я, по-моему, несколько десятилетий не оказывалась в его обществе. И даже сейчас, когда я остановилась, потому что меня охватило ощущение, что кто-то внимательно на меня смотрит, я была уверена, что это по-прежнему не он. Дух был мощным, но предельно благим. Я чуть повернула голову и осмотрела толпу, суетившуюся вокруг. Вскоре я его обнаружила. Высокий, широкоплечий молодой солдат. Офицер, судя по форме. Усы пышнее, чем у большинства, глаза добрые. Он опирался на трость, но в остальном выглядел сильным и подтянутым. Стоял совершенно спокойно, глядя прямо на меня. Среди хаоса и страха он казался островком покоя. Мира. Я смотрела на него и ощущала неожиданную и смущающую тоску по дому в Уэссексе. Я озадаченно продолжала смотреть на него, то есть смотреть на то, как он на меня смотрит. В темноте с расстояния в двадцать ярдов его лицо трудно было различить. Я не думаю, что видела его, скорее, установила с ним мысленную связь. Мы стояли неподвижно, захваченные странной встречей, пока я не услышала, как Стрэп меня окликнула, и не ожила, придя в движение. Спотыкаясь, я поспешила сквозь толпу санитаров и сестер к приемному покою. Когда я оглянулась, солдата уже не было.

Я так плохо спала, что к пяти утра оставила все попытки взбодриться. Выскользнула из общежития и покинула пункт дезинфекции, направившись прочь от звука орудий. Темнота только начала редеть, превращаясь в предрассветную бледность, так что дорогу я видела хорошо. Я вышла из деревни и двинулась через поля, еще не тронутые войной, если не считать заброшенности. Счастьем было избавиться от безумия палаток и их трагических обитателей. Здесь я могла убедить себя, что нормальная жизнь, чем бы она ни была, все еще продолжается. И будет продолжаться за пределами хаоса, бесновавшегося всего в нескольких милях отсюда. Я нашла замшелую калитку и оперлась на нее, чтобы посмотреть, как взойдет солнце. Свет начал меняться, придавая плоскому пейзажу, простиравшемуся передо мной, янтарный отлив. Запели первые дневные птицы: жаворонки, грачи и вьюрки. В траве соперничали за внимание маки и ноготки, такие чистые, такие яркие в не знающей стыда красоте. Мне так нужно было напомнить измученному сердцу, что жизнь продолжается и есть еще что-то хорошее, что его можно отыскать, даже в этом страшном месте. Я обнаружила, что плачу. О тех, чьи глаза навсегда закрылись, кто больше не увидит этой прелести. Об оставшихся дома матерях, которые потеряли своих мальчиков и больше не найдут в жизни радости. О том, что все это бессмысленно. О своей собственной бесполезности. Я больше не могла не замечать тихий голосок в голове. Древний голос, голос, который я заглушала, который отказывалась слышать после того, что случилось в Фицрое. Я обещала себе, что отвернусь от волшебства. Что больше никогда не привлеку к себе Гидеона, прибегнув к волшебству, и не подвергну невинных его злой власти. И потому я жила лишь наполовину, жила во лжи, влача бесполезное и жалкое существование, отрицая то, кто я на самом деле. Опираясь на калитку, окруженная красотой и добром, я понимала, что дольше притворяться не могу. Смелость раненых меня пристыдила. Что я за трусиха, если ставлю свою безопасность выше их? Что я за женщина, если откажу в помощи и заботе тем, кому они так насущно необходимы? Что я за ведьма, если не направлю весь свой дар на то, чтобы исцелять? Я прекратила плакать и подняла лицо к солнцу. Ощутила, как его теплые лучи омывают мои черты. Напиталась его силой. Вдохнула сладкий деревенский воздух.

– Да будет так, – произнесла я вслух. – Да будет так!

Когда я вернулась в ПППР, завтракать было поздно, поэтому я сразу пошла в палатку реанимации. Уже подходя к ней, я услышала странные звуки: сдавленные, нездешние крики, от которых по коже побежали мурашки. Капитан Дэвис томился в кошмарном бреду.

Я оглядела палатку. Остальные пациенты отворачивались, не желая встречаться со мной глазами. Всех их явно угнетало страдание товарища. Солдат с койки за спиной зашипел сквозь сжатые зубы.

– Сделайте так, чтобы он замолчал, сестра, – взмолился он. – Ради бога, пусть он прекратит!

Я отдежурила в тумане смятения и тревоги. Я знала, что должна сделать, но сознавала, каков риск и какие могут быть последствия, если меня раскроют. Я ждала. В шесть вечера врач закончил обход, и я проследила, как старшая сестра Рэдклифф направляется через лагерь на свой пост. Я осталась вдвоем с другой сестрой, нервной девушкой из-под Лондона.

– Иди поужинай, – предложила я ей. – Я закончу.

– Уверена?

– Сегодня тихо. Я справлюсь. Иди. Если поспешишь, может, и свежего хлеба к ужину отхватишь.

Дольше убеждать ее не потребовалось, она убежала почти вприпрыжку. Я убедилась, что пациентам удобно, что все они спокойны, а потом тихо загородила койку капрала Дэвиса ширмами. Взяла его историю и прочла, как его зовут. Дэнни. Не Дэниел, а Дэнни. Кому-то он был сыном, мужем, может быть, отцом. Дэнни Дэвис из далекого края, где высятся горы, зеленеет трава и летят по небу облака. Я взглянула на хрипящую, трясущуюся фигуру на кровати и подумала, как жестоко, что он должен страдать – и так далеко от дома. Подошла и опустилась рядом с ним на колени. Протянула руку, взяла его за кисть. Он шевельнулся и посмотрел на меня. Парень не спал, просто прикрыл глаза, чтобы не видеть мерзости причиняющего боль мира, в котором бодрствовал.

Я посмотрела ему в глаза и склонилась ближе.

– Я не могу тебя вылечить, Дэнни. Мне очень жаль, но не в моей власти обратить вспять то, что сотворили с твоим бедным телом. Я не могу сделать тебя прекрасным молодым человеком, каким ты был, по крайней мере, не здесь. Но я могу помочь; могу прекратить твои страдания. Дэнни, я в силах отправить тебя в чудесное место, где нет боли, где все – счастье и любовь, где ты станешь собой. Понимаешь?

Он смотрел на меня из-под трепещущих век. Сперва солдат никак не откликнулся на мои слова, но потом, почти неразличимо, но вполне внятно, кивнул.

– Ты действительно этого хочешь, Дэнни? Скажи. Я должна знать наверняка.

Его дыхание ускорилось. Губы болезненно зашевелились. Наконец он, казалось, из самого сердца хрипло выдохнул одно-единственное неистовое слово:

– Да!

Я кивнула и выпрямилась. Закрыла глаза, но продолжала мягко держать его за руку. Медленно сосредоточила разум и направила душу. Я заглянула глубоко внутрь, в самую суть себя, напряженно ища кое-что. Я искала давно погребенное сокровище. Постепенно оно начало оживать. Сперва рывками, а потом со все возрастающей силой и скоростью во мне приливом поднялось волшебство, наполняя мое существо заново. Оно струилось по венам; разбегалось по нервной системе; стучало в сердце. Оно охватывало меня. Я чувствовала, как лучусь силой, чувствовала, как она удивительна. Так хорошо было снова стать цельной, после столь долгого сна и одиночества. Я открыла глаза. Дэнни пристально за мной следил, но я не увидела на его лице страха. Я откинула голову и начала шепотом произносить заклинание. Сперва тихо, потом так громко, как отважилась, чтобы не потревожить спящих по другую сторону ширмы. Я снова и снова повторяла заклинание, вкладывая в каждое слово все томление бесплодных, засушливых лет. Почти сразу на мой призыв ответили. Они пришли к нам. Вьющаяся зеленая дымка становилась все гуще и ярче, и вскоре я различила лица и меняющиеся очертания сестер. Дэнни крутил головой, пытаясь уследить за вращением прекрасных фигур, танцевавших вокруг него и над ним. Я сжала его руку, уверенная, что он не почувствует боли. Воздух полнился всепоглощающим запахом роз. Дэнни посмотрел на меня, в его глазах было изумление.

– Не бойся. Летние земли – дивное место. Ступай. Будь свободен. Стань силен и счастлив.

Мои сестры вращались вокруг него все быстрее и быстрее, пока не взлетели единым пульсирующим водоворотом. Там, среди них, я увидела дух Дэнни. То была не несчастная, разбитая скорлупка человека, которая лежала передо мной. То был Дэнни, ставший здоровым, живым и юным. Он взглянул на меня сверху и улыбнулся – улыбкой, исполненной такой радости, что у меня закапали слезы. В это мгновение я поняла, что поступила верно. Что бы ни ждало меня, каковы бы ни были последствия, именно это я должна была сделать. Другого пути не было. Внезапно, в мгновение ока, фигуры исчезли. Палатка снова была тиха и неподвижна. Тело Дэнни опустело. Я отпустила его безжизненную руку и поспешила наружу.

В общежитии сестер все спали. Я села на кровать, сердце все еще колотилось, ум клокотал, тело горело. Впервые за очень долгое время я чувствовала себя по-настоящему живой. Я сидела почти час, не в силах переключиться на обыденные занятия – раздеться, лечь в постель. Как бы то ни было, я точно знала, что не смогу заснуть. Меня поглотили воскресшие воспоминания, вновь проявившиеся связи, блаженство волшебства наполняло мое существо. Я так забылась, что не заметила, как в домик вошла старшая сестра Рэдклифф; я не видела ее, пока она не встала передо мной. Вздрогнув, я вскочила на ноги, уверенная, что мое изменившееся состояние не останется незамеченным. Женщина сурово посмотрела на меня, твердо поджав губы.

– Хоксмит, – произнесла она еще строже, чем обычно. – Прошу вас в мой кабинет. Сейчас же.

Не будет преувеличением сказать, что старшая сестра отконвоировала меня к себе. Я собралась с силами, ожидая, что последует. Капрала Дэвиса, думала я, наверняка обнаружили. Я могла лишь предполагать, что кто-то что-то сказал о том, что я сидела с ним вскоре после окончания дежурства. Может быть, другие пациенты услышали из-за ширмы странные звуки? Увидели призраков или разобрали заклинания? Я не давала ему лекарств. Никаких свидетельств того, что имела какое-то отношение к его смерти, конечно же, не было. Однако, несмотря на крайне тяжелое состояние, Дэнни не должен был так быстро умереть. Старшая сестра Рэдклифф села за стол и, к моему удивлению, тихо пригласила сесть и меня.

– Я внимательно наблюдала за вами с самого вашего приезда, сестра, – сказала она. – Признаюсь, кое-какие методы, которые вы используете, кажутся мне, скажем так, нетрадиционными. Однако вы показали себя работящей, прилежной, знающей и, что, возможно, важнее всего, способной сохранять голову на плечах.

Я растерялась. Последним, чего я ждала от старшей сестры, была похвала.

– Благодарю вас, – ответила я.

– В мирное время я ожидала бы этих качеств от всех своих сестер без исключения. Однако у нас не мирное время. Мы в чрезвычайных обстоятельствах, и многим нашим девушкам в голову бы не пришло размотать бинт, если бы не война. Достаточно сказать, что они большей частью не прирожденные медсестры. По сути, лишь немногих я считаю достойными этого названия. Но мы должны наилучшим образом использовать то, что есть. С учетом этого моя задача – проследить, чтобы наиболее квалифицированную помощь получили те, кому она необходима, а это часто означает, что мои лучшие головы оказываются слишком загружены, и им приходится нелегко.

Она замолчала, и я подумала, не ждет ли сестра, чтобы я что-то сказала. Я все еще понятия не имела, к чему ведет эта речь, поэтому сидела смирно и продолжала молчать.

– Короче говоря, – продолжала старшая сестра, – я столкнулась с дилеммой. Должна ли я любой ценой удержать самых опытных сотрудников здесь, в ПППР, где, как мне известно, их таланты найдут должное применение? Или мне следует, как меня попросили, уступить пару ценных умелых рук полевому госпиталю, которому прискорбно недостает персонала?

– Полевой госпиталь? На фронте?

– Именно.

Она вытащила из аккуратной стопки бумаг на столе письмо и изучила его.

– Прошение поступило от командующего офицера. Он просто так не просит.

– Так принято? Посылать сестер, сестер-женщин, так близко к зоне боевых действий?

– Не принято. Но скоро большое наступление. Я не выдаю тайн, говоря об этом, поскольку вы слышали, как союзники в последние дни бомбили позиции немцев. Это предшествует приказу о наступлении. Полагают, что может даже стать последним рывком. Продолжительный артиллерийский огонь носил такой характер, что считается, что риск для наших людей снижен до минимума. Больших потерь не ждут. Однако число солдат, участвующих в операции, велико, и есть мнение, что военврачам понадобится помощь. Все ПППР просили кого-то командировать.

Она подняла глаза от письма.

– Ну как, Хоксмит, считаете, что справитесь с заданием?

– Да, старшая сестра. Я готова делать, что потребуется… и польщена, что меня попросили.

– Не стоит. Я бы послала сестру Стрэппингтон, но ее мы не можем лишиться. Вы – следующая кандидатура. Соберитесь к утру. Вас отвезет одна из санитарных машин, вместе с необходимыми медицинскими материалами. А теперь идите и поспите.

Я неуверенно встала.

– Благодарю вас, старшая сестра, – проговорила я. – Я не подведу.

Я уже почти дошла до двери, когда она снова подала голос: – Еще кое-что… Капрал Дэвис скончался прошлым вечером.

Я была рада, что стою к ней спиной. Придав лицу самое бессмысленное выражение, какое могла, я обернулась.

– Мне жаль это слышать, старшая сестра, – сказала я.

– Вот как? В самом деле, сестра? Надо же. – Она, прищурившись, взглянула на меня и вернулась к своим бумагам. – Не задерживайтесь, – добавила она.

На следующий день я наскоро попрощалась с Китти и Стрэп и забралась на переднее сиденье санитарной машины. На крыше капота у нее виднелась глубокая рваная рана. Водитель с мрачным удовольствием сказал, что это след от шрапнели, оставленный опасно близким знакомством с немецким снарядом. Я затолкала саквояж под ноги и ухватилась за лишенную дверей раму фургона без ветрового стекла, с грохотом выкатившегося из Сен-Жюстина в сторону фронта. Вскоре мы съехали с дороги на ухабистый проселок, связывавший железнодорожную станцию с линией фронта. То был основной путь для всех поставок, самая прямая дорога для доставки раненых в госпиталь и для частей, направлявшихся в окопы. По мере того как санитарная машина приближалась к позициям артиллерии союзников, звук пушек становился совершенно ужасающим. И чем дальше мы отъезжали от деревни, тем более зловещим делался пейзаж. Пропали поля овсяницы и полные птиц живые изгороди. Пропали следы обычных сельскохозяйственных работ. Бесконечное чередование фургонов, бомб, ног в сапогах и идущего не по сезону дождя превратило равнинные поля в грязную пустошь. Кругом была лишь серо-бурая сырость, испещренная заполненными водой воронками от снарядов. Грязь заполняла зигзаги траншей и входы в землянки. Кое-где сохранилась колючая проволока, все, что осталось от прежнего рубежа продвижения армии: предыдущая линия, проведенная где-то на карте и перенесенная раной на кожу пейзажа, зазубренная, колючая, напитавшаяся кровью молодых парней. Дождь, шедший без перерыва много дней, не собирался прекращаться. Но и он не мог смыть пятен, оставленных бойней на уютной деревенской местности. Не мог он и очистить землю от всепроникающего зловония смерти. Запах был непреодолим. Я прижала руку ко рту, поражаясь, что никто из проходивших мимо солдат, казалось, не замечал невыносимой вони, заполнявшей ноздри и угрожавшей тошнотой. Я вынуждена была сделать вывод, что они больше его не различают, так привыкли к этому смраду. То был запах застоявшейся воды и гниющей растительности, кордита и дыма, но прежде всего – разлагающейся плоти. Я столько раз сталкивалась с ним прежде, по стольким поводам… Дохлая овца за изгородью. Чумной труп, оставленный в доме слишком надолго. Бродяга, которого никто не хватился, разлагающийся в переулке. Больничный морг в теплый день. Его ни с чем нельзя спутать.

Наконец санитарная машина остановилась.

– Вот, дальше не поеду, – предупредил водитель. – Разгружу медикаменты, отсюда их отнесут дальше, в полевой госпиталь. Если подождете чуток, можете с солдатами пойти.

Я выбралась из фургона, двигаясь неловко из-за противогаза, висящего на ремне поверх тяжелой шинели, и постаралась не путаться под ногами у тех, кого созвали таскать ящики и носилки. Водитель не скрывал стремления уехать и, как только сгрузили последнее, завел чихающий мотор и отбыл.

– Держитесь ближе, – обратился ко мне проходивший мимо сержант. – Смотрите под ноги, сестра. Мы ведь не хотим вас потерять. Так, ребята. Давайте доставим все это начальнику госпиталя как можно быстрее.

От передних траншей мы находились довольно далеко, но дороги не было. Вместо этого мы ступили на сложную систему настилов. Доски покрывал слой скользкой грязи, местами они накренялись под неудобным углом. Некоторые провисали и ходили ходуном, когда мы с трудом по ним перемещались, поэтому я поразилась, увидев, что по тем же временным дорогам тащат фургоны снабжения и, даже орудия, лошадей и мулов. Животные стоически продвигались вперед. Должно быть, они привыкли к какофонии и вспыхивавшим перед ними огням и перестали их замечать. Или просто предельно устали. Мы отошли в сторону, пропуская упряжку. С морд лошадей падала пена, их гнедые бока блестели от пота, таких усилий им стоила работа. Копыта разъезжались на предательских досках, но они все равно тянули ярмо, бережно понукаемые погонщиком, сидевшим верхом на самой крупной лошади из четверки. На задней паре ехал орудийный расчет. За повозкой шел офицер. Походка его была уверенной и быстрой, хотя и не совсем ровной. Когда он поравнялся со мной, я узнала в нем солдата, которого видела возле приемной палатки. Он увидел меня и остановился. Удивленно улыбнулся, и я поняла, что делаю то же в ответ. Мгновение спустя мы осознали, что на нас смотрят.

– Прошу прощения, сестра, – сказал он. – С манерами на линии фронта не очень.

В его голосе слышались смех и едва заметный след каледонского происхождения.

– Лейтенант Кармайкл, 9-й батальон, Королевский Шотландский полк, удивлен, но рад вас видеть.

Он протянул мне руку, и я ее пожала.

– Сестра Хоксмит. Меня прислали из ПППР в Сен-Жюстине, на помощь полевому госпиталю.

– А, вот как они это называют.

– Простите?

– Это не то чтобы госпиталь. Скорее улучшенный пункт первой помощи, если честно. Но вы, не сомневаюсь, именно та, кто нам нужен. Я вас сам отведу. Вам понравится начальник. Выглядит так, словно его малейшим ветерком сдует, но на деле – боец. Лучшего и желать нельзя.

Я пошла с ним рядом, хотя для этого пришлось замедлить шаг.

– Вам ведь нужно сейчас восстанавливаться, лейтенант. Ваша нога…

– С ней все в порядке, благодарю за заботу. Спринтером мне, возможно, и не бывать, но вереск я все еще могу топтать с рассвета до заката. Как по мне, неплохая проверка физической формы.

Он внезапно замолчал и поднял глаза к небу. Казалось, парень слышит нечто, чего не слышу я. В одно мгновение он повалил меня наземь и закрыл своим телом. Только упав на доски, я услышала приближающийся снаряд. Случайный обстрел был быстрым и безжалостным. Я зажмурилась и закрыла голову руками бессмысленным машинальным жестом, пока убийственный металл рассекал воздух и взрывался в нескольких ярдах от места, где мы съежились. Звук снаряда сменился криком лошадей. Мы с трудом поднялись. Трое солдат были убиты, они приняли на себя основную силу удара. Погибли, потому что им не повезло, а наша удача решила, что мы должны выжить, вот и все. Лошади в ужасе бились и рвались с настила, увлекая тяжелый груз в грязь. Одной в грудь попал кусок шрапнели, она безжизненно лежала на боку, а остальные три метались и кричали в илистой воде, доходившей им уже до брюха. Артиллеристы взобрались на гаубицу. Погонщик цеплялся за спину лошади, отчаянно пытаясь успокоить охваченное паникой животное. Его слова терялись в хаосе и шуме, лошади рвались, неистово пытаясь освободиться из топкой грязи, куда забежали.

– Вылезайте! – крикнул солдатам лейтенант Кармайкл. – Взбирайтесь по орудию!

– Надо отвязать лошадей, сэр! – ответил погонщик, наклоняясь, чтобы ухватить цепи и ремни, ушедшие под воду.

– Времени нет.

Лейтенант расставил других солдат живой цепью, чтобы добраться до артиллеристов, которые стояли на коленях на краю лафета; над жидкой грязью торчал лишь ствол орудия, его быстро засасывало.

– Оставьте лошадей, погонщик, это приказ! Сейчас же, пока мы еще можем вас достать!

Молодой солдат покачал головой.

– Нет, сэр! Не могу!

Вес утонувшего орудия быстрее увлекал обреченных лошадей в грязь. Их борьба была бесплодна. Через несколько мгновений над мутной водой виднелись только их головы; безумные глаза, расширенные розовые ноздри.

Лейтенант Кармайкл схватил стоявшую неподалеку приставную лестницу.

– Капрал, держите край, – велел он, выбрасывая лестницу вперед, поверх грязи.

Он лег на нее, распределив вес, и пополз к окаменевшему погонщику. Добрался до него, как раз когда бедную лошадь поглотила трясина. Мучительный стон сменился разрывающей сердце тишиной, которую тревожил лишь непрекращающийся грохот пушек. Офицер ухватил молодого солдата за руку и затащил на лестницу. Тот был слишком потрясен, чтобы сопротивляться, просто лежал рядом и трясся, пока орудийный расчет и двое других солдат вытягивали лестницу обратно в безопасное место. Лейтенант сел на доски и обнял всхлипывавшего парнишку, оба они были покрыты грязью, и слезы молодого солдата промывали чистые дорожки на его облепленном глиной лице.

Все спокойно возвращались к своим обязанностям. Погибшие лежали достаточно близко, чтобы их забрать и похоронить. Других потерь чудом не было. Лейтенант Кармайкл велел артиллеристам отвести погонщика обратно в расположение. Потом встал передо мной и взял меня за руки.

– Вы не пострадали? – спросил он.

– Я цела. Только уронила саквояж.

Я принялась озираться. Он заметил саквояж и поднял его. Взяв за руку, он повел меня по короткому настилу, ведшему к одной из траншей.

– Идемте, – сказал он. – Начальник госпиталя может еще немножко подождать. В землянке есть бренди.

Мы спустились по неровным и скользким ступенькам в траншею. Я удивилась, насколько она глубокая и узкая. Как может человек час за часом, день за днем, часто и ночь за ночью проводить в таком неприветливом, сыром, вонючем месте? Траншеи были длиной в сотни ярдов, но шли зигзагом, чтобы лучше защищать их обитателей от взрывов, так что виден был только небольшой отрезок впереди. От этого развивалась клаустрофобия, а защиты особой не было. В случае прямого попадания снаряда, вроде того, которое я только что видела, никакой надежды выжить ни у кого в траншее не было бы. Молодой солдат сидел на корточках перед крохотной печкой, полностью погрузившись в помешивание тушеного мяса в наспех сделанном жестяном котелке. Другой прислонился к мешкам с песком и тихо играл на губной гармошке. Мое внимание привлекло движение на земле. В мусоре копошилась крыса, самая огромная из всех, что я видела. Она была жирной, лоснящейся. Сперва я подумала, что это странно, зная, насколько скудны пайки на фронте и как ревностно охраняют продовольствие. Потом до меня дошла чудовищная правда. Этим тварям еды хватало. У них был неограниченный источник мяса, свежеубитого снайпером, или шквальным огнем, или пулеметом, мяса, лежавшего на пустошах «ничьей земли». Теперь я увидела: узкий проход кишел грызунами, на многих шерсть от грязи стояла иглами, на других запеклась кровь. Я почувствовала, что меня тошнит, и спустилась за лейтенантом по еще одному короткому лестничному пролету. В землянке было на удивление сухо, на полу лежали доски, разсместились четыре койки, шкафчик, а посередине – стол и стулья. Снаружи проникало мало света, поэтому с гвоздей в балках свисали два керосиновых фонаря, покачивавшихся с каждым содроганием атакуемой земли. Когда глаза привыкли к сумраку, я различила две фигуры: одна стояла у стола, вторая лежала на одной из нижних коек.

– Прошу, садитесь. – Лейтенант Кармайкл отодвинул для меня стул и снял фуражку, чтобы ее отряхнуть. – Это лейтенант Мейдстоун, а вот то ленивое создание – капитан Тремейн. Вскрывайте НЗ, Мейдстоун.

– Это мне по душе, – сказал усатый офицер, – общество и коктейли. Прямо как дома в Беркшире.

Капитан пошевелился и медленно поднялся с койки. Он был высоким и худым, но двигался скованно, словно от жизни в траншеях проржавели его суставы.

– Вот, – показал выпивку Мейдстоун, – НЗ, или Не Залеживается, как мы это называем. «Бокалы», прошу вас.

Втроем мы подняли жестяные кружки, и он плеснул в них бренди. Мы действительно походили со стороны на компанию, наслаждающуюся напитками перед обедом. Если бы только не дальний гром артиллерии. Не вонь гниющей плоти, достигавшая ноздрей. Мы пили молча. Лейтенант Кармайкл улыбался. Лейтенант Мейдстоун в открытую пялился, и я гадала, сколько он не видел женщин. Капитан Тремейн встал слишком близко, и мне было не по себе. Потом, к моему изумлению, он подался еще ближе, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Солдат меня обнюхивал! Эта дикая выходка не осталась незамеченной. Мейдстоун громко расхохотался.

– Тремейн, так и по лицу можно получить! – сказал он.

– Хммм, – пробормотал тот, медленно открыв глаза, – оно бы того стоило.

Мейдстоун снова рассмеялся. Я украдкой взглянула на лейтенанта Кармайкла и с облегчением увидела, что ему это происшествие вовсе не кажется забавным. Как и мне. Более того, стало неспокойно. Плечи окутало холодом, из-за чего я невольно поежилась. Нелепость этого поразила. После того что я пережила на настиле, после всех ужасов, с которыми пришлось иметь дело в ПППР, почему меня так выбило из колеи чье-то безобидное нахальство? И, словно мне нужен был ответ на этот вопрос, из траншеи за пределами землянки донесся плаксивый звук губной гармошки молодого солдата; глиняная стена и расстояние искажали мелодию, но это, без сомнения, была она – та самая песня, от которой в сердце неизменно поселялся страх.

Дождь полил еще сильнее. Было не холодно, почти безветренно, дождь просто беспрестанно и безжалостно поливал размокшую землю и уставших от сражения солдат, чей мир сократился до нескольких миль кровоточащей земли. Лейтенант Кармайкл повел меня дальше по извивающемуся настилу к месту назначения. Солдат объяснил, что здесь я должна ждать начальника госпиталя, а сам он зайдет вечером, чтобы убедиться, что все хорошо. Мужчина не был обязан принимать на себя роль моего защитника, но я не возражала. Честно говоря, я была рада, что снова его увижу. Я чувствовала, как меняюсь в его присутствии; оно оказывало на меня такое воздействие, о котором я уже почти и забыла.

Полевой госпиталь был, по сути, всего лишь заброшенным немецким дотом. Я не могла поверить, что эта единственная тесная темная комнатка – все, что у нас есть. Сооружение, безусловно, было основательным и, судя по виду, пережило множество взрывов, но оно казалось таким крохотным. Я все еще озиралась, не в силах вымолвить ни слова, когда появился начальник госпиталя, заслонивший драгоценный свет, падавший сквозь дверной проем. Он был, как и сказал мне лейтенант, худым, как прутик, мужчиной с растрепанными седыми волосами и жидкими усами. Изможденное лицо и общее сходство с покойником не внушали уверенности, что он и о себе-то может позаботиться, не говоря уже о других. Однако стержень у него действительно был стальной.

– А, подкрепление! – провозгласил он, увидев меня, и сгреб мою руку, чтобы пожать ее с неожиданной энергичностью. – Капитан Янг, необычайно рад вас видеть.

– Сестра Хоксмит, – ответила я, – на подкрепление я, боюсь, мало похожа, но…

– …вас бесконечно долго ждали, и толку от вас, несомненно, больше, – заверил мужчина.

Отпустив руку, он прошелся по бетонной коробке.

– Нам повезло, что у нас есть этот дот, – сказал он. – Прошлый пост первой помощи я разворачивал в землянке. В глубине траншей очень удобно, но адова работа затаскивать и вытаскивать носилки. И парой мешков с песком и деревом от снарядов не заслонишься.

Он с гордостью похлопал по грубой стене.

– А вот это справляется отлично. Могут стрелять из самого крупного калибра, все без толку. Какая, на самом деле, ирония: мы извлекаем выгоду из инженерного мастерства противника.

– Разве дот не маловат? – спросила я.

– По сравнению с чем? Нет-нет, не волнуйтесь; простор – не однозначное благо. Чем больше места, тем больше носилок можно принять и тем больше скапливается раненых. Так их приходится отсылать быстрее. Без колебаний. Вы ведь не склонны колебаться, сестра? Нет, – ответил он на свой же вопрос, – вижу, что не склонны. На это не будет времени. Мы здесь для того, чтобы расчищать дыхательные пути и надежно останавливать кровь, чтобы раненые могли пережить транспортировку в ПППР. Вот и все. На рюшечки с оборочками времени нет. Забудьте про очистку ран. Перевязали и отправили.

– Но ведь, – начала я, – возможность сепсиса…

– …куда меньше, чем возможность того, что на голову раненого упадет бомба, если мы начнем их выстраивать в очередь снаружи. И не раздавайте морфин, как конфеты, ни при каких условия. Сберегите его для тех, кому без него не обойтись.

Я задумалась, как это определить, и представила, что откажу в обезболивающем мучающемуся от боли солдату. На мгновение закрыла глаза. Я могла кое-что сделать. В моем распоряжении были другие средства. И я знала, что могу с их помощью облегчить страдания. Как с капралом Дэвисом.

– Вы хорошо себя чувствуете, сестра? – спросила капитан Янг. – Не склонны терять сознание? Не слабы желудком, надеюсь?

– Вполне хорошо.

– Последнее, что нам нужно, – это женщины, падающие в обморок на каждом шагу…

Настала моя очередь перебить.

– Уверяю вас, я не собираюсь падать в обморок. Даже если и собиралась бы, сомневаюсь, что тут для этого хватит места.

Он взглянул на меня с изумлением, совершенно не уловив шутки, скорее, восхищаясь моей логикой.

– Именно, сестра, именно. Значит, никаких обмороков. Отлично, отлично. А теперь, если вы мне поможете, разложим запасы. Все должно быть под рукой, понимаете? Организация – ключ ко всему.

Моя землянка была всего в нескольких ярдах от дота, и в ней по-прежнему сохранились следы пребывания немецких солдат, покинувших ее, когда союзники отбили несколько пядей земли и продвинули линию фронта немного в глубь Фландрии. Коробка из-под немецкого печенья с улыбающимся ребенком на крышке, он наслаждался одним из brötchen[14], которых тут давно не было. Под низкой койкой лежала разорванная фотография молодой женщины. В тишине землянки, в непривычное мгновение безделья, пока ум блуждал, я осознала, что шестое чувство пришло в движение; было какое-то беспокойство в той части меня, что интуитивно понимает, что произойдет. Удивляться нечему. Обстоятельства, время и место, где я пребывала, были так залиты жертвенной кровью, так полнились криками раненых и умиравших, были так насыщены страданием, что стоило ожидать, что и силы зла сюда явятся. Поле битвы окружает темная энергия, питающаяся насилием и жестокостью войны. Это пугающая сила. Могущественная сила. И ею пользуются те, кто практикует темные искусства. Я передернулась, пытаясь отрешиться от идеи, что Гидеона привлечет подобное место. В этот миг мне остро недоставало общества подруг – медсестер из ПППР. Услышав легкие шаги на деревянных ступенях у себя за спиной, я обернулась и увидела крохотную женщину, чья слишком длинная шинель тащилась по грязи, а чепец, казалось, сейчас свалится на глаза.

– А, здравствуйте, дорогуша, – произнесла она. – Мне сказали, тут есть сестра. Я Энни Хиггинс.

Она протянула маленькую ручку.

– Элиз Хоксмит. Вас тоже прислали из ПППР?

– Да, из Бомонда.

Она расстегнула шинель и огляделась, ища, куда ее повесить.

– Да уж, мрачноватое местечко, правда? Ну и ладно. Не думаю, что мы тут надолго.

Она села на нижнюю койку и осмотрелась. От нее исходило материнское тепло. Женщина была намного старше сестер, которых я встречала на фронте, и я задумалась, что ее сюда привело.

– Я рада, что вы приехали, – сказала я, садясь с ней рядом. – Чувствую, нас завалит работой.

– Ну, постараемся сделать, что сможем. Больше никто не сумеет. Так всегда говорит мой Берт.

– Берт – ваш муж?

– Да, дорогуша. Двадцать пять лет, как мы женаты. Было в прошлом месяце. Было бы, если бы Господь его уберег.

Она взглянула на меня, потом опустила глаза.

– Потеряла мужа на Сомме. Все не привыкну говорить про него в прошедшем времени. Кажется, он еще со мной, если вы меня понимаете.

Я кивнула.

– Вы здесь из-за этого? Из-за него?

– Он сделал что мог. Будет по справедливости, если и я сделаю. Вы учтите, я бы не пошла, если бы наш мальчик, Билли, все еще воевал. Ему же надо было кому-то писать домой, так ведь? Но теперь его тоже нет.

Она замолчала.

– Мне так жаль, – пробормотала я. – Потерять и мужа, и сына…

– Я не первая и, боюсь, не последняя. Что толку сидеть дома и жалеть себя. – Она сделала усилие и храбро улыбнулась. – Лучше найти занятие. Посмотреть, не смогу ли я помочь.

Теперь она глядела на меня, и по ее доброму лицу с тонкими чертами было видно, какое горе она пережила, какую боль и невыносимую утрату. Я знала, что она станет раненым настоящим утешением. И еще я знала, что они отчасти облегчат ее горе. Я положила руку поверх ее рук.

– Тогда мы сделаем что можем, мы с вами, – сказала я. – Постараемся изо всех сил.

Было уже к полуночи, когда нам выдали пайки, а койки стали пригодны для ночлега. Энни забралась на нижнюю и сразу же крепко заснула. Я собиралась ложиться, когда услышала, как меня окликает знакомый голос, и на пороге землянки появился лейтенант Кармайкл.

– Надеюсь, не потревожил. Хотел убедиться, что у вас есть все необходимое, – произнес он, снимая фуражку и входя в сырую комнатушку.

– Вы так добры, что побеспокоились, лейтенант, – ответила я, – но мы не остались без присмотра. Сестра Хиггинс здесь.

Я кивнула на спящую фигуру под серым одеялом.

– А, хорошо, – согласился он, понизив голос. – Значит, все хорошо.

Видя, что он колеблется, я шагнула в сторону.

– Не посидите пару минут? – спросила я. – Уверена, я все равно не усну, когда так близко палят пушки.

Он позволил себе еле заметно улыбнуться и сел со мной на низкую скамью.

– Не уверен, что смог бы уснуть без них, – признался солдат. – Привык к их звуку.

– Причудливая колыбельная.

– И не говорите.

Я заметила, что ему удалось счистить часть грязи с формы, а что-то, должно быть, смыло дождем. Мне было все еще трудно стереть из памяти то, как он обнимал плачущего молодого артиллериста.

– Вы очень храбро себя повели, когда понеслись лошади, – сказала я. – Тот бедный солдат наверняка бы их не оставил, если бы вас там не было.

– Воронки – это смертельные ловушки. Я видел, как люди в них тонули за секунды. Даже танки. Засасывает. Жуткая смерть.

– А есть хорошая?

– Наверное, я должен думать, что есть. Иначе как я, все понимая, подниму завтра людей в атаку? Большая часть из них не вернется, знаете ли.

– Но обстрелы… ведь оборона врага должна была ослабнуть?

– Должна. Они могли отступить и дождаться, когда все кончится. Может, враги и утратили позиции, но ничего особо значимого. Мы даже не знаем, сохранились ли проволочные заграждения. Если да, то мы окажемся в западне. И мы лишились элемента неожиданности. Если пойдем вперед под прикрытием шквального огня, они поймут, что мы атакуем, едва смолкнет тяжелая артиллерия.

Его костяшки побелели – он крепче сжал фуражку.

Мы какое-то время помолчали.

– Знаете, – произнес он наконец, – по-моему, больше солдат здесь гибнет от того, что тонет, чем от других причин. Представьте себе, так далеко от моря. Нет, я понимаю, на пунктах очистки все иначе, и дома многие страдают от страшных ран, от которых никогда не оправятся. Но никто не видит, что творится тут, на передовой, где сплошная трясина и вонючая вода. Дело в амуниции, кроме всего прочего. Ранцы такие тяжелые, и винтовки, и противогазы, и бог знает что еще, без чего никто не выходит. Если попадут, пулей или шрапнелью, неважно, если только не отбросит, все падают плашмя. Ничком или навзничь, разница невелика, и начинают тонуть. Некоторые теряют сознание. Другие просто шевельнуться не могут. И тонут. Просто так. В гнилой воде. У носильщиков несколько дней уходит на то, чтобы подобрать погибших после рывка. Некоторых даже не находят. Просто уходят в грязь. И каждый раз, как мы отвоевываем немножко этой адской земли, мы идем по ним. Мы это уже не первую неделю делаем. Если наступаешь на твердую землю, то, может быть, у тебя под ногой погибший союзник. От этой мысли дурно делается. Дурно.

Мне было глубоко его жаль, и я страшно хотела взять его за руку, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но не могла. Во-первых, это было бы ложью. Не было гарантий, что мы снова увидимся. Я не могла принудить себя снисходительно произносить пустые слова ободрения и оптимизма. Но было нечто еще, заставлявшее удержаться. Я понимала, что, сиди со мной рядом и делись своими страхами перед грядущей битвой любой другой солдат, я бы без колебаний взяла его за руку. Разве я не верила всю жизнь в целительную силу прикосновения? Но с этим солдатом нужно было думать о большем… О зарождающихся чувствах к нему. О том, как от его голоса я затаивала дыхание. О том, как оживало мое тело под его взглядом. О том, что я уже много часов думала о нем, представляла его, хотела быть с ним. И было что-то в том, как я себя чувствовала подле него, что-то, из-за чего мне казалось, что я дома. Я вспомнила, как подумала о доме детства в Бэткоме впервые, когда увидела его. Рядом с ним рождалось ощущение, что я там, где мое место. Ощущение такое сильное и непривычное для меня, что оно пугало.

– Не надо говорить о войне, – сказала я. – Расскажите о своем доме. О жизни до всего этого безумия. Вы сказали, что сможете топтать вереск.

– Вы запомнили? Как странно. Посреди этого бедлама запомнили про вереск.

– Расскажите, прошу вас.

Я ощутила, как напряжение уходит из его тела, когда он начал рассказывать про свой дом в шотландских горах. Натянутые мышцы вокруг его рта расслабились, и с красивого лица пропало загнанное выражение.

– Место, где живет моя семья, называется Гленкаррик. Удивительный край. Дом каменный и нелепо большой, но совершенно волшебный. Его построили в четырнадцатом веке, и, думаю, сейчас в нем не теплее, чем было тогда, но я его обожаю. С башен западного крыла видно на тридцать миль во все стороны. Если взглянуть на юг, увидишь деревню Гленкаррик Росс, которая изначально была частью наших земель. На севере и на востоке холмы и открытые пустоши, самый прекрасный пейзаж из возможных. А если повернуться на запад, клянусь, можно почувствовать соль моря, которое лежит за синим горизонтом. Летом, когда вереск в самой поре, воздух полон пения жаворонков и куликов, а пчелы из наших ульев делают чудесный мед, навещая цветы. Конечно, там есть и благородные олени, и выдры в речке неподалеку, и самые быстрые в мире горные зайцы. Я раньше охотился; все охотились. Теперь, после всего этого, сомневаюсь, что снова когда-нибудь возьму в руки ружье.

Он закрыл глаза и откинулся на грязную стену землянки.

– Когда тут совсем скверно, каждый раз, как я боюсь, что не смогу сделать то, что от меня требуется, я закрываю глаза и переношусь в Гленкаррик. Если я сосредоточусь, то услышу, как мяучат канюки и щебечут жаворонки. Чувствую запах мокрых папоротников осенью или вкус терна с деревьев, которые растут на воле за домом.

Он сидел неподвижно, как камень, затаив дыхание. Я смотрела на него и вместе с ним стремилась оказаться в таком месте. Внезапно его глаза распахнулись, и он посмотрел прямо на меня.

– Хотел бы я вас туда отвезти, – признался солдат. – Когда-нибудь.

– Может быть, и отвезете.

– Знаете, я бы очень хотел, чтобы вы меня называли Арчи. Что скажете, пойдет?

– Думаю, очень даже пойдет, – согласилась я. – А вы можете звать меня Элиз.

– Элиз? – казалось, он удивлен. – Странно. Никогда бы не подумал, что вас так зовут.

– Нет? А какое имя мне бы, по-вашему, подошло?

Он несколько секунд подумал, а потом сказал:

– Бесс. Хорошее шотландское имя. Да, точно, Бесс. Что, что-то не так? Что случилось? Я вас расстроил, простите…

– Нет, ничего.

Я постаралась взять себя в руки, зная, что на лице должны были отразиться изумление и потрясение от его выбора. Я должна была бы испугаться, возможно, и все же, услышав свое имя, свое подлинное имя, произнесенное нежным голосом Арчи… я не встревожилась. Совсем нет. Я поняла, что хочу снова и снова слышать, как он его произносит.

– Вы меня не расстроили, – уверила я. – Наоборот.

Я улыбнулась ему, самой сердечной улыбкой, какой одаривала кого-либо за долгие-долгие годы.

– Бесс очень даже подойдет, – уверила я. – Правда.

Было еще темно, когда мы с Энни поднялись и отправились в полевой госпиталь к рабочим местам. Доктор Янг был уже там и взволнованно мерил шагами небольшое помещение. Внезапно, прямо перед рассветом, смолкли пушки. Тишина, пришедшая на смену их реву, была ужаснее, чем звуки выстрелов. Она полнилась таким напряжением, таким ожиданием и страхом. Энни сжала мою руку.

– Удачи, дорогуша, – сказала она.

Доктор Янг пренебрежительно отмел это пожелание.

– Я бы не стал надеяться на удачу, сестра. Ее нехватка всех сюда как раз и привела. Полагайтесь на собственные способности, вот мой совет.

Его последние слова едва не потонули в звуках пронзительных свистков и криках. Был отдан приказ атаковать. Я помню, что испытала что-то вроде воодушевления, когда голоса солдат слились в боевой клич, и тут же на меня нахлынуло омерзение от того, что я так отреагировала. Несколько секунд слышались лишь решительные выкрики и огонь наших винтовок. Потом заработали пулеметы. Я увидела, как омрачилось лицо доктора Янга.

– Предполагалось, что их нет, – он высказал вслух то, о чем думали мы все. – Предполагалось, что пулеметы уничтожены обстрелом. Их не должно было остаться.

Остались. Вскоре воздух гремел от непрекращающегося звука смертоносного оружия, сотнями косившего наступавшие части. Мы едва поняли, каков будет итог, когда к входу в дот начали подносить первых раненых.

– Сестра Хиггинс! – пролаял приказ доктор Янг, не отрываясь от работы. – Вы не на парад их наряжаете. Закрепите несчастную повязку и беритесь за следующего. У нас нет времени на красоту. Санитары! Этот готов, и вот тот тоже. Отнесите их дальше и возвращайтесь. Будет еще немало, – сказал он, пытаясь левой рукой остановить фонтан артериальной крови, бивший из лежавшего перед ним молодого капрала. Через несколько минут дот был полон, и солдат стали оставлять снаружи. Я вышла, чтобы обработать мужчину с ранением в ногу и другого, получившего пулю в плечо. И услышала, как доктор Янг выкрикнул мое имя.

– Сестра Хоксмит, будьте любезны!

Я поспешила внутрь.

– Оставайтесь в помещении!

– Я просто пыталась…

– Так не пытайтесь. От вас не будет толку, если на голову упадет снаряд. Позаботьтесь о том, чтобы обрабатывать раненых побыстрее, тогда освободится место для новых. Вы не должны заниматься пациентами за пределами дота. Никто из вас. Это понятно?

Мы заверили его, что поняли. Но я все равно с трудом могла сосредоточиться на работе, зная, что всего в нескольких футах в грязи лежат беспомощные, опасно раненные люди. Меня схватил за руку пехотинец, которому я перевязывала рану на голове.

– Проволока! – с широко открытыми глазами, задыхаясь, произнес он. – Господи, проволока.

– Шшш, лежите тихо. Мы вас скоро переправим отсюда.

– Их там поймали. Как кроликов в силки. Чем больше бьешься, тем больше режет. Легкая мишень. Томми Баррет рук лишился. Я видел, как их отстрелили. На что ему было надеяться, когда запутался в проволоке? На что?

– Доктор Янг, я могу дать немного морфина солдату? У него ранение в голову, нужно лежать спокойно, но он так возбужден…

– Если бы у меня остался морфин, я бы вам его дал, сестра.

– Кончился?

– Полчаса назад. Есть немного бренди, но поберегите его.

Временами казалось почти благословением то, что не было ни минуты говорить с ранеными; что я могла им сказать? Я стиснула зубы и взяла пример с доктора Янга. Час за часом мы накладывали повязки, шины и жгуты. Раздавали воду и бренди. Кошмар продолжался и продолжался. Возле дота оставляли все больше солдат.

– Почему они не остановятся? – спросила Энни. – Зачем посылают новых, если все так безнадежно?

Доктор Янг обрушился на нее.

– Придержите язык! Если парни не сочли достойным спорить с приказом, это не ваша забота. Вот тот артиллерист, скорее всего, потеряет руку, если вы ему не поможете. Сестра Хоксмит, займитесь им, пожалуйста.

Он встал возле самодельного операционного стола. На нем лежал солдат, чье звание и возраст было невозможно определить, так он был залеплен грязью. Парень не кричал и не жаловался, но дышал поверхностно и быстро, а его тело было напряжено от боли. Я увидела, что его ранило шрапнелью в живот.

– Так, – сказал доктор Янг, низко наклонившись к лицу пациента. – У тебя внутри скверный кусок железа. Его надо вынуть. Я могу это сделать здесь, или можешь подождать, пока доберешься до ПППР. Дело в том, что, пока доедешь, все может стать довольно дурно. Должен тебе сказать, морфина не осталось. Так что, как поступим?

С величайшим усилием солдат заговорил:

– Лучше выньте его, сэр. Если не против.

– Молодец. Эй, вы, – позвал он двоих санитаров, принесших носилки, – подержите парня, хорошо?

Когда они подошли, на лице солдата мелькнул страх.

– Это не потребуется, – сказала я.

Доктор Янг бросил на меня строгий взгляд.

– Он должен лежать неподвижно, сестра.

– Будет. Дайте секунду.

Я взяла молодого человека за руку.

– Смотри на меня, – начала я. – Просто смотри на меня, и все.

Я заставила себя отрешиться от всего, кроме лица парня. Взглянула в блуждающие глаза и удержала его взгляд. Прижала его руку к своему сердцу.

– Видишь, как медленно оно бьется? Твое может так же. Отпусти все. Ни о чем не думай. Ничего не слушай, только мой голос. Ничего не чувствуй, только биение жизни под рукой. Я ничему не дам с тобой случиться.

Произнося эти слова, я слегка покачивалась из стороны в сторону, не моргая и не давая ему отвести глаза. Вскоре его дыхание замедлилось, пульс стал ровнее. Взгляд остался рассеянным, но глаза не закрылись. Тело расслабилось. Я повернулась к доктору Янгу.

– Теперь он готов, – заключила я.

Санитары ждали приказа. Доктор Янг лишь мгновение колебался, прежде чем отослать их прочь. Он взял скальпель и начал надрезать кожу вокруг входного отверстия. Солдат не вздрогнул, он по-прежнему лежал тихо. Доктор Янг взглянул на него и продолжил. За пару минут он ушел достаточно глубоко, чтобы открыть кусок шрапнели. Янг вытащил его хирургическими щипцами и быстро наложил на рану шов. Я бережно отпустила руку солдата и погладила его по щеке. Он пару раз моргнул, потом улыбнулся.

– Так, – сказал доктор Янг, – отправляем тебя в ПППР. Молодчина, сестра. – Он повернулся ко мне. – Я, конечно, слышал о месмеризме, но никогда не видел на практике. Признаюсь, до сего дня я бы назвал себя скептиком. До сего дня!

– Я рада, что смогла помочь.

– Держитесь неподалеку. Возможно, до конца дня снова понадобятся ваши таланты.

Казалось, бою не будет конца. Как ни пытались мы поспеть за потоком раненых, нас заваливало. Доктор Янг все безжалостнее решал, кому позволить остаться, а кого вообще принять. На капрала, поддерживавшего хромавшего солдата с обильным кровотечением, он прикрикнул:

– Только тех, кто на носилках!

– Он и был, сэр, но его сбросило снарядом, а санитаров убило, – пояснил капрал.

Доктор Янг громко прищелкнул языком, но сам осмотрел раненого. Все большую тревогу вызывали снаряды, рвавшиеся ближе и ближе. Один разорвался неподалеку, так что затряслись стены, и я на мгновение подумала, что на пациентов обрушится крыша. Она устояла, едва-едва, а взрывы, казалось, звучат совсем рядом.

– Мы ведь за линией фронта, – прошептала я, обращаясь к доктору. – Зачем неприятель тратит снаряды?

– Они, понятно, знают расположение всего, что когда-то было их бункерами, – ответил он, – и понимают, что мы их будем использовать.

– То есть они в нас нарочно целятся?

В ответ на мой вопрос земля снова содрогнулась.

У меня не было времени думать ни о чем, кроме работы, но образ Арчи снова и снова возникал перед внутренним взором. Я пыталась его удержать, словно это могло уберечь парня. Каждый раз, когда вносили офицера, я задерживала дыхание. Ближе к концу ужасного дня я и в самом деле увидела знакомое лицо. То был капитан Тремейн, с которым я встретилась в землянке и который так меня выбил из колеи. У него были пулевое ранение выше левого колена и глубокие порезы на руках – от колючей проволоки, подумала я, – но жизни парня ничто не угрожало. Я перевязала его раны и отважилась спросить об Арчи.

– Не видел его с тех пор, как мы выступили, – ответил он. – Нас поставили довольно далеко друг от друга.

Все время, пока я работала, он смотрел мне в лицо, и у меня по позвоночнику побежали знакомые мурашки. Даже сейчас у него хватало наглости похотливо пялиться. Мне пришлось заставлять себя закончить перевязку. Я встала.

– Постарайтесь не шевелиться, – велела я. – Мы отправим вас со следующей бригадой санитаров.

Я занялась солдатом, который страшно кашлял в углу. Увидела, что пуля вошла в живот под углом, и, скорее всего, его легкие наполнялись кровью. Я опустилась возле него на колени и взяла его за руку. Он захлебывался и плевался, отчаянно пытаясь дышать, каждый спазм причинял истерзанному телу новую боль. На его мучение было горько смотреть. Я знала, что он тонет и что ничего нельзя сделать, чтобы его спасти. Приблизив губы к нему, я прошептала:

– Шшш, не бойся. Слушай меня. Ты не почувствуешь боли. Никаких страданий. Засни глубоким, дающим силы сном. Спи. Спи.

Пока я говорила, он перестал судорожно кашлять, его веки затрепетали и закрылись. Дыхание стало неглубоким. Я слышала в глубине груди парня бульканье, но он больше не боролся и не страдал. Он просто спал, и спать ему предстояло, пока его тело не откажет и душа наконец не освободится. Я встала и, обернувшись, увидела, что капитан Тремейн за мной наблюдает. Я хотела пройти мимо, но он схватил меня за запястье.

– Сильные у вас средства, сестра, – спокойно произнес капитан. – Весьма сильные.

Я вырвала у него руку. Собиралась ответить на его замечание, но тут увидела, как Энни выскользнула на улицу. Как и меня, ее беспокоило то, что за ранеными никто не смотрел и не оказывал им помощь. Я взглянула на доктора Янга, но он не заметил, как она вышла. Тогда я снова посмотрела на капитана Тремейна.

– Я была бы вам благодарна… – начала я, но выражение его лица заставило меня замолчать.

Я сознавала, что рядом падают снаряды, и для меня свист одного не отличался от другого. Но на опытный слух капитана Тремейна они очень отличались. Он снова схватил меня и уронил на пол рядом с собой, и тут прямо у входа в дот разорвалась мина. За взрывом последовала туча бетонной пыли. Все в доте закашлялись. Когда воздух начал проясняться, я услышала, как доктор Янг кричит:

– Сестра Хоксмит? Вы целы?

Я кое-как поднялась на ноги и потянула за собой капитана Тремейна, чья раненая нога причиняла ему сильную боль и не давала двигаться без посторонней помощи.

– Все в порядке, доктор, – откликнулась я.

– Стены выдержали и, слава богу, крыша тоже. Где сестра Хиггинс?

Теперь я вспомнила, как Энни вышла из безопасного помещения госпиталя. Я выбежала наружу. Повсюду были изувеченные тела и стонали раненые. Энни лежала рядом с молодым пехотинцем. Я рухнула рядом с ней на землю.

– Энни? Энни?!

Она медленно пошевелилась, открыла глаза.

– Я знаю, доктор Янг велел нам оставаться внутри, – сказала она, – но эти бедные мальчики… – Женщина улыбнулась. – Они совсем как мой Билли. Им просто нужно немножко заботы. Материнское участие, понимаете?

Я кивнула.

Она прищурилась, и ее лоб пересекла морщина.

– Мы сделали, что могли, постарались изо всех сил, так ведь? – спросила она.

– О да, Энни. Изо всех сил, – ответила я, глядя, как свет жизни гаснет в ее добрых глазах.

Три изматывающих часа спустя атака завершилась. Пулеметы стихли. Когда из дота выносили последние носилки, доктор Янг обратился ко мне:

– Поезжайте с ними, сестра. Здесь больше нечего делать.

Поглядев мне в лицо и верно поняв растущее на нем отчаяние, он крепко стал мой локоть.

– Вы сегодня спасли много жизней. Есть те, кому помочь можно. – Его голос пресекся, он тяжело сглотнул. – А есть другие…

Он покачал головой и не закончил предложение.

Я пошла вслед за ранеными по настилу к ожидавшим санитарным машинам. Мне приходилось слышать о людях, оцепеневших от шока, от чудовищного опыта. Как я желала такого избавления от боли, терзавшей мое сердце. Я пыталась убедить себя, что сделала все, что могла, и я знала, что хотя бы это – правда. Я использовала навыки медсестры, я призвала всю свою женскую стойкость и прибегла к волшебству, как должно ведьме – чтобы облегчать страдания и целить. Мимо меня тащились усталые солдаты, и я вглядывалась в их лица, но не находила Арчи. Выжил ли он, гадала я. Почему-то я верила, что выжил, хотя и знала, что ставка эта ненадежна. Столько погибших. Он, должно быть, повел своих людей на те страшные пулеметы, в безжалостную проволоку. И все же что-то внутри меня знало, что он жив. Я словно ощущала его силу, была с нею как-то связана, и она по-прежнему горела ярко.

Я забралась в последнюю санитарную машину. Водитель завел двигатель и начал отъезжать. И тут, поверх шума дребезжащей машины, я услышала, как меня зовут. Зовут настоящим именем.

– Бесс! Бесс! – У борта машины возник Арчи.

Водитель неохотно надавил на педаль тормоза.

– Побыстрее, сэр, – рявкнул он. – Этим ребятам нечего здесь задерживаться дольше необходимого.

Он кивнул в сторону раненых в кузове.

– Секунду, капрал. Всего секунду.

Арчи сжал мои руки.

– Бесс, слава богу, ты цела.

– Я знала, что ты жив. Просто знала!

– Я тебя еще поведу по прекрасным вересковым холмам, вот увидишь.

Он улыбнулся.

Машина тронулась. Арчи, хромая, шел рядом, мои руки выскальзывали из его ладоней.

– Я приеду к тебе в ПППР, – крикнул он вслед. – Как только смогу!

Я высунулась из кабины и махала ему, пока его не заслонил марширующий строй и он не потерялся в море цвета хаки. Сев на место, я задумалась о том, как человеческое сердце может одновременно испытывать и отчаяние, и радость.

В общежитии сестер в ПППР царило невиданное оживление: доставили почту. Прошло всего три дня после моего пребывания в полевом госпитале, и мне еще предстояло заново обрести чувство реальности и нормальной жизни, потому у меня не получалось присоединиться к всеобщей радости от прибытия запасов «Боврила», печенья и пирожков. Стрэп стояла у печки, грея свой обширный зад и грызя имбирное печенье. Китти устроилась на постели, читая и перечитывая письмо от младшего брата. Сама я сидела на койке, испытывая что-то среднее между облегчением от того, что покинула линию фронта, и беспокойством от стремления увидеться с Арчи. Я пыталась сосредоточиться на работе, но все, казалось, возвращало мысли к нему. Особенно сильное напоминание лежало в палатке ухода в лице капитана Тремейна. Его рана заживала быстро, но недостаточно для меня. Мне было нелегко находиться рядом с ним, хотя я и не могла понять почему. Из-за него становилось не по себе, но я была уверена, что он не представляет настоящей опасности. В нем не было ничего от Гидеона, и все же меня что-то беспокоило. Я все время крутила в памяти минуты, которые провела в землянке с Арчи, Тремейном и лейтенантом Мейдстоуном. Меня охватило сильное ощущение опасности, но из-за чего? Сам Тремейн продолжал отпускать нежеланные и неподобающие замечания, и я очень хорошо понимала, что он видел в полевом госпитале кое-что из моих нетрадиционных методов лечения. Я старалась избегать его и надеялась, что мужчину скоро отправят домой, в отпуск, оправляться от ранения. По крайней мере, я могла держаться за надежду, что скоро снова увижу Арчи. Я получила от него записку, и мы собирались провести два дня увольнения вместе в ближайшую субботу. От мысли об этом, как у подростка, кружилась голова. За эти мгновения радости, слитой с печалью, приходилось платить; меня немедленно охватывало чувство вины. Как я могла думать о веселье, смехе, даже о любви, когда столь многие погибли или продолжали страдать? Правильно ли это? Стрэп заметила мое выражение лица, застав врасплох.

– Господи, Элиз, у тебя, похоже, несварение. На, съешь. Ничего, что помогало бы лучше, тут не найдешь, – сказала она, предлагая мне свое драгоценное печенье.

Я взяла одно из вежливости.

– Спасибо.

– Ну как, слышно что-нибудь от твоего солдата?

Я уже поведала ей, как зовут Арчи и как мы встретились на фронте. От природы я не была склонна делиться такими вещами, но я так по нему скучала, а разговор о нем хоть как-то делал его ближе, хоть на мгновение. Я оглянулась, чтобы убедиться, что нас не услышат.

– Он прислал записку.

– Записку, говоришь? Ну это что-то.

– У него увольнительная на сорок восемь часов, начиная с субботы.

– Что тебя, разумеется, совершенно не заинтересует, поскольку ты прекрасно знаешь, что по правилам сестрам с офицерами встречаться нельзя.

– Конечно.

– И знаешь, если наша дорогая начальница пронюхает о связи между одной из своих сотрудниц и мужчиной в форме, последствия будут самые неприятные.

– Крайне неприятные, надо думать.

Стрэп отошла от печки и села рядом со мной.

– Так где вы с ним встречаетесь? – улыбнулась она.

– Я должна сесть на поезд до Жиронды, в трех станциях отсюда. И ждать на платформе, а он меня найдет.

– Тайное свидание! Как до смешного романтично.

Моя улыбка угасла.

– А может быть, просто смешно.

– Почему?

– Не знаю, все это как-то неправильно. Я собираюсь радоваться жизни, украдкой, забыв, зачем мы здесь прежде всего.

Я провела рукой по волосам и опустила плечи. Стрэп так просто было не взять.

– Так, послушай-ка меня, сестра Работаю-Пока-Не-Свалюсь Хоксмит, – забавно произнесла она. – Если кто и заслужил пару часов отдыха, так это ты. Я прямо настаиваю, чтобы ты хорошенько порадовалась жизни и совершенно забыла, зачем мы здесь. В этом весь смысл! Бог ты мой, девочка, мы сами не знаем, когда нам хорошо. Я в последний раз что-то делала украдкой, когда забиралась обратно в дортуар в школе. Живи полной жизнью, я так скажу. А потом возвращайся и расскажи нам, лишенным любви созданиям, как все было. Я, в общем, понимаю, что ты можешь и не захотеть распространяться о своих прегрешениях…

– Прегрешениях! – я рассмеялась. – Стрэп, ты придаешь сил. Если бы можно было разлить по флаконам то, из-за чего ты всегда такая жизнерадостная, мы бы все палаты освободили.

– Имбирное печенье, – заявила она, откусывая от нового. – На них легион может в поход выступить, клянусь.

Мы похихикали, и я поняла, сколько уже не слышала собственного смеха.

Дни ползли медленно, пока, наконец, не настал субботний вечер. У меня не было одежды, кроме формы, и я впервые ощутила, как не хватает красивого наряда. Я вымыла голову, ополоснула волосы, добавив в воду немного драгоценного розового масла, и одолжила у Китти помаду. Хотя я и старалась сделать вид, что ничего особенного не происходит, остальные, должно быть, почувствовали мое волнение и безжалостно дразнили меня, пока мне не удалось улизнуть. Я положила все необходимое для ночлега в небольшую сумку, которую одолжила у Стрэп, не желая привлекать внимания к тому, что я, вообще-то, собираюсь уехать на два дня. И две ночи. Семичасовой поезд до Жиронды был забит солдатами в увольнении и добровольцами, все были настроены на краткую передышку от мрачных будней войны. Некоторые ехали на побережье, на лодочную станцию. Другие, как я, довольствовались несколькими часами так далеко от Сен-Жюстина, как позволяли пропуска.

Я нашла место у окна и смотрела на покинутый пейзаж, пока локомотив, пыхтя и дымя, мчался прочь от фронта. С каждой милей местность становилась все более нормальной, более мирной. Под заходящим солнцем поднимались посевы, пасся скот и кружили над вековыми деревьями грачи, готовясь на ночлег. Я ощутила, как во мне шелохнулось волнение. Не только при мысли, что увижу Арчи, но и от осознания того, что есть надежда, что все когда-нибудь снова наладится.

Когда мы добрались до Жиронды, было уже совсем темно. Я пошла по платформе, прочь от людского потока, двигавшегося к выходу. Затаившись в тени, стала ждать. Когда поток иссяк до ручейка и последние пассажиры вышли, я почувствовала, как в животе все сжимается. Арчи не было видно. Появится ли он вообще? Не обманываю ли я себя насчет искренности его чувств? А потом, внезапно, я его увидела. Он осторожно сошел с поезда, перенося вес тела на левую сторону из-за больной ноги. Он стоял на платформе один. Я вышла из темного угла, где ждала. Он увидел меня и сразу заулыбался, поспешив ко мне. На мгновение мы замерли, молча глядя друг на друга. Потом Арчи рассмеялся и предложил мне руку.

– Что ж, сестра Хоксмит, – начал он, – я диагностирую нервное возбуждение и прописываю два больших бокала лучшего местного вина, какое найдется. Что скажете?

– Отличное средство. – Я взяла его под руку и позволила повести себя в город.

– И еще, – продолжал он, – я прописываю немного великолепного cassoulet мадам Анри и чашку-другую лучшего кофе за пределами Парижа. Как думаете, пойдет это нам, немощным пациентам, на пользу?

– Думаю, прогноз благоприятный, и прием лекарства нужно повторять с небольшим интервалом.

Кафе Анри размещалось на боковой улочке рядом с небольшой площадью, представлявшей собой центр городка. Мы нырнули под навес и открыли дверь, оказавшись в мире доброжелательного тепла, света и веселья. Было понятно, что Арчи бывал здесь и раньше, поскольку мсье Анри встретил его как любимого сына и провел нас к уютному столику в углу. Кафе было почти заполнено, и нам пришлось протискиваться между других посетителей. Мсье Анри отодвинул для меня стул и с поклоном подал меню.

– Что сегодня стоит заказать, Альбер? – спросил Арчи.

Мсье открыл блокнот и облизал карандаш. Заговорил с рычащим акцентом, глотая слова.

– А, лейтенант Кармишель, я очень рекомендую cassoulet[15]. Мадам Анри сама готовила, и оно, – он изобразил на лице восторг, – magnifique![16]

– Значит, cassoulet.

Мсье Анри забрал у нас меню и удалился, выкрикнув пожилому официанту указание принести нам вина tout de suite[17].

Арчи склонился вперед.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я за тебя выбрал, – сказал он, понизив голос. – Дело в том, что все остальное в меню «отсутствует» с тех пор, как началась война. Боюсь, или cassoulet, или ничего. Но ты не разочаруешься. Оно всегда превосходно.

– Даже magnifique.

– Именно.

Официант принес бокалы и бутылку вина, которую открыл не без труда и поставил рядом с Арчи.

– Как ты вообще обнаружил это место? – спросила я.

– Меня привел один из наших офицеров, в мое первое увольнение. Если уж мы все равно вдали от дома, то нигде больше я оказаться бы не хотел. Тебе нравится?

Я осмотрелась. Стены были выкрашены в темно-красный цвет, но его почти скрывали викторианские картины, в основном маслом. Были местные пейзажи; были портреты, видимо, завсегдатаев, и особенно парадные – мсье и мадам Анри над дверью в кухню. Барная стойка отполирована и вытерта тысячами рукавов, пока их хозяева требовали вина, абсента или кофе. С высокого потолка по центру зала свисала впечатляющая люстра черного стекла, углы освещали парные бра. Слева от бара стояло пианино. В оконной нише помещались два стола, занятые компанией подвыпивших солдат. По их форме и акценту я заключила, что они австралийцы. Большую часть посетителей составляли солдаты, кроме немолодой пары в углу и небольшой стайки молоденьких француженок со свежими лицами, сидевших в центре и делавших вид, что не замечают откровенных восхищенных взглядов мужчин. Весь зал полнился радостным гулом, волнением и флиртом, запахом кофе, вина, одеколона и решительным ощущением joie de vivre. То была Франция, какой она казалась всегда, какой останется вечно. Все это на миллион миль отстояло от зверства, которое творилось всего в нескольких перегонах поездом отсюда. Я поняла, о чем говорила Стрэп: было бы грешно не радоваться жизни в таком месте. Возможность насладиться нормальным, дружелюбным человеческим общением действительно нужно было не упустить и смаковать до последней капли.

– Очень нравится, – ответила я Арчи, когда он передал вино.

Я взглянула на него, поднеся бокал к губам.

– Не могу представить, где бы мне хотелось оказаться сильнее.

– И я.

– Даже не в Гленкаррике?

– Нет. Сейчас все совершенно. Давай за это выпьем и навсегда сохраним в памяти, сколько бы это «навсегда» ни означало.

Мы выпили, глядя друг другу в глаза. Я чувствовала, что Арчи может смотреть на меня и понимать меня, видеть глубь моего существа. В этом понимании было что-то волшебно утешительное. Словно одиночество грустных лет, которые я прожила, не касалось меня, пока он вот так смотрел. Арчи словно читал мои мысли – его лицо стало серьезнее. Он поставил бокал.

– Думаю, я должен кое-что объяснить, – сказал он. – Я являюсь единственным ребенком, мы с отцом были очень близки, но я больше похож на мать. Отца, увы, уже нет. Я страшно по нему скучаю, как и мама. Она никогда не уедет из Гленкаррика. Наверное, отчасти поэтому дом столько для нас значит – там был отец. Там он и есть. Как бы то ни было, моя мать – исключительный человек. Она выросла в Эдинбурге, но переехала в горы, где познакомилась с отцом. Они полюбили друг друга с первого взгляда. – Он помолчал, улыбнулся и продолжил: – Думаю, отец сразу понял, что она не такая, как все. Ему было все равно. Он принял ее такой, какая она есть. Хотя в его семье некоторые считали ее немного… странной. Но она вскоре освоилась в Гленкаррике, и местные ее обожали. Им легче было принять ее… необычные таланты.

Он отпил еще вина.

– Дело в том, что моя мать – медиум. Она этого не скрывает, не извиняется и ничего не объясняет. Она просто наделена способностью общаться с духами, которые перешли в иной мир, как она это называет. Меня это никогда не пугало, даже когда я был маленьким. Я рос среди странных сеансов и незнакомцев, которые вдруг появлялись на пороге и просили, чтобы мать помогла им связаться с ушедшими близкими. Она никого не прогоняла. Когда я был малышом, лет восемь-девять, наверное, мама увидела кое-что и во мне. У меня был дар. Сперва она заметила, что я говорил о мальчике, который приходил ко мне каждую ночь. Отец списывал это на сны или на воображаемых друзей. Не думаю, что ему так уж хотелось признавать, что в семье появился еще один «особенный». Но мама тут же поняла, что мой гость был духом. Призраком, если хочешь. Он стал первым из многих. После я часто встречал в темное время самых разных людей. Большей частью они жили в Гленкаррике. Иногда я помогал матери связываться с чьими-то друзьями и родными. Как я сказал, меня это никогда не пугало. Мы просто так жили.

Он замолчал, когда появился мсье Анри с дымящимися тарелками cassoulet.

– Мадам, прошу вас. Надеюсь, вам понравится.

– Пахнет чудесно, – сказала я.

– Лейтенант Кармишель, bon appétit.

– Благодарю вас, Альбер.

Когда он отошел от стола, мы оба с изумлением уставились на еду. После недель на пайке и мерзкой снеди из столовой еда, стоявшая перед нами, была действительно великолепна. Я чувствовала запах майорана и розмарина, чеснока и сладкого лука среди томатов, бобов и щедрых кусков кролика и колбас. Никогда еще я не предвкушала, как примусь за еду, с таким наслаждением. Но мне очень хотелось, чтобы Арчи продолжал. Я не хотела, чтобы этот порыв искренности ушел в никуда.

– Продолжай, – попросила я. – Ты рассказывал про свою маму. Про себя. Пожалуйста, не останавливайся.

– Знаешь, я никому и никогда об этом не рассказывал. Ни единой душе. Никому. Но хотел поведать тебе. Хотел, чтобы ты поняла. Хотел, чтобы ты увидела, – он запнулся, – что я понимаю тебя.

В это мгновение, казалось, весь зал, кроме нас, перестал существовать. Я больше не осознавала ничего, кроме совершенно удивительного мужчины, сидевшего напротив. И подлинного смысла его слов. Он знал меня. Он знал, кто я! Мне не нужно было скрываться или притворяться. Пытаться объяснить или найти оправдание. Его способность видеть то, чего не видели другие, устанавливать связь с иным миром означала, что я перед ним полностью открыта. Я не была сестрой Элиз или Бесс. То есть я была ими, но не только. Я была всем, чем когда-либо становилась. Элизабет Энн Хоксмит. Родившаяся, когда мир был куда моложе. Ставшая из простой знахарки бессмертной. Раз и навсегда, к добру или к худу, ведьмой. Сердце мое запело от радости. Я не смогла удержаться, слезы потекли и закапали с подбородка. Слезы чистого счастья!

– Осторожнее. – Арчи протянул платок. – Альбер обидится, если ты начнешь досаливать его и без того совершенное cassoulet.

– Ты не… не презираешь меня?

– Презираю тебя! – он покачал головой и потянулся через стол, чтобы взять меня за руку. – Любовь моя, дорогая моя, милая Бесс. Я тебя обожаю. Мое сердце принадлежит тебе, полностью и целиком. Навсегда.

Я позволила ему стиснуть мою руку. Арчи улыбнулся.

– Ладно, – сказал он, – давай поедим.

Мы только принялись за божественную еду, когда я заметила, что внимание Арчи привлек кто-то, вошедший в кафе. Его лицо помрачнело, я обернулась и увидела в дверях лейтенанта Мейдстоуна в сопровождении двух офицеров. Он приметил нас и с улыбкой подошел к нашему столу.

– Кармайкл, ах ты темная лошадка, – он хлопнул Арчи по спине и улыбнулся. – Так-так, сестра Хоксмит, припоминаю. Как приятно вас снова видеть.

– Лейтенант Мейдстоун, надеюсь, у вас все хорошо.

– Тип-топ, дорогая. Тип-топ. Слушайте, а это неплохо выглядит. Я слышал об этом месте, но сам здесь впервые. Думаю, закажу миску того же.

– Редж, старина! – окликнул его один из парней, стоявший у бара. – Не держись за кошелек, иди сюда и заплати за выпивку.

Лейтенант Мейдстоун улыбнулся и слегка поклонился.

– Развлекайтесь, детки, – выдал он, прежде чем повернуться и направиться к бару, пробираясь между столов.

Арчи, казалось, необъяснимо встревожило появление приятеля.

– Как далеко нужно уехать, чтобы уединиться на этой несчастной войне? – недоуменно произнес он.

– Мужчина такой веселый, – сказала я. – Наверное, там, в землянках, легко становятся друзьями.

Я поддела на вилку бобы.

– Лейтенант Мейдстоун мне не друг, – тихо ответил Арчи.

Я удивилась. Бросила взгляд через плечо. Лейтенант оживленно беседовал с мсье Анри, который, казалось, вполне рад разговору. Но в Мейдстоуне и правда было что-то подавляющее. Я вспомнила, как он и капитан Тремейн таращились на меня в землянке. Вспомнила, как не по себе мне было. Я посчитала, что это из-за капитана, но Арчи явно видел что-то в лейтенанте Мейдстоуне. Я перестала есть и начала сосредотачиваться на нем, чтобы настроить чутье ведьмы, но Арчи заставил меня переключить внимание на него.

– Я не хочу тебя торопить, – произнес он с явно переменившимся настроением, – но мы можем доесть и уйти? Я нашел место, где мы можем побыть вдвоем. Наедине.

– Да, конечно, – согласилась я. – Мне бы этого хотелось. Очень хотелось…

Мы молча доели ужин в странном напряжении, предвкушая грядущую ночь.

Арчи подозвал мсье Анри, и после того, как они долго заговорщицки шептались, нас выпустили через кухню и черный ход. Во дворике позади кафе осанистый ресторатор откинул парусину и явил миру блестящий мотоцикл. Анри протянул нам ключи и с удовольствием расписал его качества. Арчи пристегнул мою сумку сзади и помог мне забраться на пассажирское место. От трех решительных толчков мотоцикл, взревев, ожил. Я вцепилась в Арчи, прижавшись к его сильной теплой спине. Мы выехали из Жиронды и повернули по проселку на юг; я никогда не чувствовала себя счастливее. Я не знала, куда мы едем и сколько времени займет дорога. Я полностью доверяла Арчи. Мы были вместе, мы сбежали от войны, впереди у нас было бесценное время, и пока мы могли думать лишь о себе. Больше ничто не имело значения. Мы ехали по дороге, становившейся все уже, по темной сельской местности. Должно быть, где-то полчаса спустя Арчи свернул на ухабистую тропу. Мы проехали ферму, с грохотом промчавшись по мощеному двору. Страдавший артритом пес поднял тревогу, но дверь дома не открылась. Мы объезжали рытвины и ямы на тропе, делавшейся все более ухабистой, пока не добрались до крохотного домика, окруженного небольшой березовой рощицей. То было одноэтажное каменное жилище с крутой крышей и толстой трубой, из которой в тихий ночной воздух поднимался призрачный дымок. Арчи остановил мотоцикл и выключил двигатель. Тишина вокруг стояла великолепная, ее не нарушало ничего, только временами ухала сова или тявкала где-то лиса. Арчи взял сумку и пошел к низкой деревянной двери, которая оказалась не заперта. Я шагнула через порог и вдохнула древесный дым и запах срезанных цветов. Арчи снял с каминной полки масляную лампу и поднес к фитилю спичку. Комната словно собралась в мерцающем свете. Несколько часов назад здесь развели огонь, он ярко и жарко горел в очаге. На выскобленном сосновом столе посреди комнаты гордо стояла ваза роз и коробка с бакалеей. К столу были придвинуты два деревянных стула, у огня имелось кресло-качалка и выцветшее кожаное кресло. В дальнем углу стоял умывальник с тазом и кувшином. На стене висело зеркало. Рядом с ними расположилась железная кровать с толстой перьевой периной и лоскутным покрывалом.

– Боюсь, тут не Ритц, – сказал Арчи, зажигая в медном подсвечнике свечу и ставя ее на стол. – Но все это наше на остаток выходных. Нас никто не потревожит. Фермер – кузен Альбера.

– Здесь чудесно, – прошептала я, – просто чудесно.

В голову пришла мысль, и я не смогла удержаться, чтобы не спросить:

– Ты уже… уже был здесь? С кем-нибудь?

– Ни с кем, – он покачал головой, а потом шагнул ближе и взял меня за руки. – Честное слово, я не склонен увозить красивых молодых медсестер в уединенные дома посреди ночи. Я был тут лишь однажды, один. Мне очень нужно было передохнуть от фронта, но отпуск всего на пару дней длился. Мне хотелось тишины. Побыть где-нибудь, где можно успокоиться, хоть на какое-то время. Я сказал об этом Альберу. Он хороший человек. Старик предложил мне пожить здесь. Когда я поведал, что снова хочу погостить в этом доме, теперь с другом, что ж, он все устроил. Как-то обнадеживает, что среди всех этих несчастий встречаются такие небольшие проявления добра, правда?

Я улыбнулась и кивнула.

– Поверить не могу, что это все нам.

Я обошла комнату, коснувшись грубой балки над камином, задержавшись, чтобы понюхать пышные розы, вбирая тепло и спокойствие дома.

– Только нам…

– А теперь, – он потер руки и заглянул в коробку с припасами, – посмотрим, какое угощение нашел для нас мсье Анри.

В коробке обнаружились свежий хлеб, головка сыра, несколько помидоров с восковым налетом, коричневые яйца, яблоки, горшочек меда и даже немного драгоценных кофейных зерен. Помимо этих волшебных радостей имелся штопор и две бутылки красного вина. Арчи улыбнулся, подняв одну из них к свету.

– Найду бокалы, – проговорил он и стал копаться в единственном в комнате шкафчике.

Я расстегнула шинель, сбросила ее с плеч и накинула на один из кухонных стульев. Я твердо знала, куда хочу сесть, но что-то заставляло колебаться. К креслу-качалке я подошла медленно, словно оно могло начать двигаться без предупреждения. Я поняла, что Арчи на меня смотрит. Наверное, мое поведение казалось ему странным. Для него это было просто кресло. Для меня – такое мощное напоминание о матери, что здесь, в этом домике, так похожем на дом моего детства, чувства, которые я долго подавляла, грозили меня переполнить. Я осторожно прикоснулась к гладкому дереву. Кресло качнулось и тихонько скрипнуло; едва заметное качание, легчайший звук. Я села и прислонилась к круглым деревянным прутьям спинки. Медленно привела кресло в движение. Оно плавно набрало ход. Свет огня сбоку от меня слегка размывался, когда я качалась взад и вперед, взад и вперед. Я взглянула на Арчи, который стоял с бокалами в руках и ждал, когда я его замечу.

«Он знает, – подумала я, – знает обо мне так много».

Я улыбнулась, понимая, что не делала этого с такой частотой и таким подлинным счастьем уже очень, очень давно. В ту секунду я ощутила вину за то, что наслаждаюсь жизнью, когда многие страдают всего в нескольких милях, за пустошами. Я могла лишь догадываться, с какими противоречивыми чувствами боролся Арчи.

– Так трудно, правда, – заметила я, – забыть других? Выбросить из головы ужасы войны и просто… быть здесь.

Он кивнул, глядя на чернильного цвета вино в бокале, и тяжело опустился в старое кожаное кресло.

– Мне повезло, – сказал он, – в первую неделю у меня был отличный командир. Его звали Брунсвик. Он заметил, что я не хожу в увольнение, и поговорил со мной. «Уезжайте отсюда всякий раз, как представится случай, – говорил он. – Уезжайте и не думайте о том, что тут. Только так можно сохранить рассудок». Он был прав. Теперь он, конечно, мертв, но это не умаляет его правоты. Я научился делать то, что он велел.

– По-моему, отличный план. Больше никакой войны, пока не уедем отсюда. Договорились?

– Никакой войны. Я за это выпью.

В тот вечер мы пили вино и разговаривали до глубокой ночи. Размышляли о нашем детстве и о жизни до того, как впервые услышали о Пашендейле. Я так хотела узнать побольше о его семье, о том, откуда он, о нем самом. Мне вспомнилось то, что он сказал в кафе, и я захотела – мне стало необходимо – узнать больше.

– Ты говорил, что помогал матери, поддерживал в работе медиума. Что у тебя дар. Он у тебя по-прежнему есть?

Арчи позволил себе печально улыбнуться, и его лицо изменилось.

– Думаю, сейчас это был бы не столько дар, сколько проклятие. Здесь, в этом бедламе, что за измученные души пришли бы ко мне, если бы я мог их видеть? Что бы они сказали? – Он покачал головой. – Уверен, я бы этого не вынес.

Арчи замолчал, налил нам еще вина.

Когда он продолжил, его голос стал хриплым от чувств.

– Мне было пятнадцать, когда прервалась моя связь с ушедшими. В одночасье. Как будто внутри задули свет. Я чувствовал утрату, словно потерял семью. Понимаешь?

– Да, понимаю. Потерять эту связь… конечно, ты почувствовал себя очень одиноким. Но почему? Почему все изменилось? И почему именно тогда, ты знаешь?

Он покачал головой.

– Мама сказала, что это как-то связано с тем, что я вырос, только так она могла это объяснить.

– Я слышала, что дети от природы более восприимчивы. Чувствительны к колебаниям, отличным от тех, что существуют в нашем, нормальном мире, мире бодрствования. Становясь взрослыми, люди выходят за пределы волшебства. И все же твоя мать…

– Моя мать – исключительная женщина. Мне до нее далеко. Моя связь была непрочной. Дар работал, только когда его усиливало то, что я был ребенком. Он не смог пережить сурового превращения в мужчину.

– Но ты до сих пор сохранил чувствительность. Должен был сохранить. Иначе как ты… понял про меня?

– Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что ты совершенно особенная, Бесс. От тебя исходит свет. Мощная сила.

– Конечно, мощная. Хотя я за нее не всегда благодарна, она не постоянно делает меня сильнее.

Я отвернулась и посмотрела в догоравший огонь. Жар проел ореховое полено, и обнажился старый медный гвоздь, поэтому среди рыжих языков пламени плясал один зеленый.

– Иногда я чувствую себя проклятой. Когда позволяю выкручивать себе внутренности всякими «что было бы, если бы». Что было бы, если бы я могла спасти мать? Что бы случилось, будь я сильнее и сумей противостоять Гидеону? Могла у меня быть простая жизнь, с мужем, семьей, домом, в котором можно было бы остаться навсегда, любить и чувствовать себя защищенной?

Я ненадолго прикрыла глаза, отгоняя привычную боль. Открыв их, я увидела, как глубоко мои горькие слова тронули Арчи.

– Прости, – сказала я. – Нельзя печалиться. Не здесь. Не сейчас. Наверное, я позволяю себе обо всем этом думать из-за тебя. Потому что откуда-то знаю, что ты поймешь. Поймешь, каково это…

– Отличаться от остальных?

– Да, но не только. Больше. Быть связанным с чем-то еще, с чем-то удивительным, и все же не принадлежать полностью и ему. Мы словно подвешены между двух миров.

Арчи кивнул.

– Понимаю, любовь моя, – мягко произнес он. – Понимаю. Но все не так плохо, правда?

Он склонился вперед, и глаза его засияли от любопытства и священного трепета.

– Я к тому, что то, что было у меня, что я мог, было, конечно, особенным, но все это незначительно по сравнению с тем, что умеешь ты, какая ты. Я понимаю, когда ты говоришь об одиночестве, правда, понимаю. И у меня разрывается сердце при мысли о том, что все эти годы с тобой рядом не было никого, тебе некому было довериться, не с кем разделить свой дар и свою жизнь. Это тяжело, Бесс. Но волшебство!

Я улыбнулась, от его мальчишеского воодушевления поднялось настроение.

– Да, – согласилась я, – волшебство великолепно. Чувствовать, как оно бежит по венам, как заполняет тебя целиком, ум, тело и душу… с этим ничто не сравнится. Я лишь проводник этой силы, не больше. Но в эти мгновения я благословлена, я знаю. И да, когда я переживаю это чудо, когда вижу, сколько добра оно может принести, и сознаю, что я – часть этого добра, я больше не одинока. На кратчайший миг – не одинока. В это время невозможно чувствовать себя отделенной от мира.

– Похоже, это счастье.

– Да. Счастье. И все же…

– За него приходится дорого платить.

Между нами повисла тишина, и мы какое-то время сидели в молчании. Слова больше были не нужны. Впервые с тех пор, как умерла мама, я поверила, что меня – все, что я есть, – полностью принимает другое человеческое существо.

Мы говорили и слушали друг друга, пока не догорело до алого свечения последнее полено, и тогда Арчи забрал из моих рук бокал и притянул меня к себе. Мы стояли перед угасающим огнем, обнявшись так, словно ничто не смогло бы нас разделить. Он поднял руку и прикоснулся к белой пряди в моих волосах. Я смущенно отстранилась, но он покачал головой и пальцами провел вдоль нее, туда, где ее удерживали шпильки. Он бережно освободил волосы и посмотрел, как они рассыпались по плечам. Склонился вперед и нежно поцеловал снеговой след, мерцающую прожилку, в которой угадал знак волшебства, шедшего сквозь меня. Одной рукой он подхватил меня под волосами, второй крепко обнял за талию. Коснулся губами моих губ, и мы слились в самом сладком поцелуе за всю мою жизнь. В тепле от углей мы раздели друг друга, медленно, с бесконечной осторожностью. Тени от лампы и укоротившейся свечи заполняли изгибы и выемки наших тел, неровные пятна света золотили очертания плеч, наклон бедер. Арчи поднял меня на руки и отнес в постель. От холода простыни я ахнула, но знала, что это ненадолго. Арчи оказался изобретательнейшим и волнующим любовником. В нем я нашла тот безупречный баланс нежности и агрессивности, который дарит изысканно бурный и удовлетворяющий секс. Мы уснули, перепутавшись конечностями, соединившись сердцами, окутанные нежной гармонией старого дома и глубокой любви.

На следующее утро, когда я проснулась в теплой постели, Арчи не было. Сперва меня пронзило страхом, но потом я различила звук топора, рубившего возле домика дрова. Я выбралась из постели, завернулась в покрывало. Открыла дверь, увидела веселый солнечный свет и утреннее небо младенчески-голубого цвета. Воздух был по-осеннему свеж, он оживил мой сонный мозг. Арчи стоял спиной ко мне возле кучи бревен и мерно махал топором, рубя дубовые и ясеневые поленья. Я хотела окликнуть его, но остановилась. Вместо этого я молча послала ему свои мысли.

«Я собираюсь сварить кофе, будешь?»

Он перестал рубить дрова и, обернувшись, улыбнулся. Положил топор и пошел в мою сторону. Он меня слышал? Мой голос прозвучал у него в голове или просто так совпало, что он решил именно в это мгновение прервать работу и пойти ко мне? Арчи встал рядом со мной и нежно отвел мои волосы с лица.

– Не раньше, чем отнесу тебя в постель и снова займусь с тобой любовью, – сказал он, отвечая на мой вопрос.

Я не ожидала, что наша способность поддерживать связь друг с другом окажется настолько велика. О, что это была за радость! Я бросилась в его объятия, по дороге дав шелковистому покрывалу соскользнуть с моих плеч. Арчи, рассмеявшись, отнес меня в дом.

Спустя какое-то время, когда мы сидели перед заново разведенным огнем, прихлебывая горький кофе, меня посетила невероятная, фантастическая мысль. Она была столь немыслимо важна, могла так изменить жизнь нам обоим, что я задохнулась. Пару мгновений я не знала, как озвучить ее вслух. Арчи сидел передо мной в обшарпанном кожаном кресле, расслабленный после занятий любовью, освеженный мытьем в холодной воде и крепким кофе, и понятия не имел, что я собираюсь предложить. Или имел? Насколько глубоко, часто и успешно он мог проникать в мои мысли и угадывать, что я думаю, если я не хотела, чтобы он это знал? Я допила кофе, опустилась на колени у его ног и взяла его за руки. Он взглянул сверху на мое сияющее лицо.

– Ну? – спросил любимый, дожидаясь услышать, что меня так вдохновило.

Если он уже знал, то не сказал, позволив мне подбирать слова самой.

– Присоединяйся ко мне, – прошептала я, потом повторила четче: – Присоединись ко мне! Стань таким, как я. Сделай шаг, который я сделала столетия назад, и стань бессмертным. Останься со мной навеки. Я могу это сделать для тебя, для нас обоих. Я знаю, у меня хватит сил, если возьмусь. Я уверена, что смогу. Подумай, любовь моя. Больше ни расставаний, ни смертей. Мы разделим жизни друг с другом, нам не придется больше быть одним.

Я встала, выпустив его руки: слишком разволновалась, чтобы усидеть на месте.

– Подумай, что это будет означать, что мы сможем. И у тебя всегда будет чудесный дом, где ты сможешь жить вдали от всего мира. Никто нас не потревожит: ты сам сказал, что местные любят твою семью. Они не станут задавать вопросы из-за того, что мы долгожители. Они этого не испугаются, в отличие от прочих. Разве ты не видишь? Это могло бы стать ответом.

Я горячо прониклась этой возможностью, меня преобразила мысль о том, чтобы навеки разделить нашу любовь, никогда больше не оставаться одной и не бояться. Арчи встал и обнял меня.

– Я покажу тебе такие чудеса, – сказала я ему. – Научу всему, что знаю. Ты настроен на это, в тебе есть искра волшебства, восприимчивость к другому миру, все это не отнять. Ты представить себе не можешь, каким счастьем наполняет твое существо сила магии, дар целительства и вечной жизни. Вместе мы будем счастливы. Нам ничто не будет грозить.

Я закрыла глаза и положила голову ему на грудь, чувствуя, как ровно бьется под моим ухом его сердце.

– Позволь сделать это для тебя. Для нас обоих, – закончила я.

Он поцеловал меня в голову и поднес губы к моему уху. Когда Арчи наконец заговорил, голос его был слаб и срывался от чувств.

– Ох, Бесс, моя милая, милая Бесс, – прошептал он, прижимая меня к себе. – Так жаль, но я не могу сделать того, о чем ты просишь. Не могу…

Я отказывалась верить в то, что услышала. Прижавшись к нему, я хотела, чтобы он произнес слова, которые безмерно изменили бы мое существование.

– Арчи, подумай, как бы это могло быть. Как чудесно. Как волшебно. Мы вдвоем…

– Я знаю, но все равно не могу.

Теперь я отстранилась. Надежда и радость тут же сменились болью и гневом.

– Ты хочешь сказать, что можешь, но не хочешь, – сказала я. – Почему нет? Я думала, я верила, что ты меня любишь. Что ничего не хочешь, кроме как быть со мной.

– Так и есть, правда.

– Тогда что нас может остановить? По какой причине не хочешь, чтобы мы были вместе?

– Я жажду, чтобы мы были вместе, любовь моя. И мы будем. Но я не такой, как ты. И никогда не буду. Сколько меня ни учи, какие заклинания ни накладывай, это не изменится. Да, у меня есть дар, есть способность проникать за завесу, отделяющую наш мир от грядущего. Я благодарен за него. Я им дорожу. Но это не волшебство, Бесс. Я обычный человек с необычным даром. Я не ведун. Я не могу измениться до неузнаваемости, чтобы стать таким, каким ты хочешь меня видеть. Я такой, какой есть. Ты такая, какая есть. И я тебя за это люблю.

– Но это в твоих силах, Арчи, я знаю. У тебя хватит восприимчивости, у тебя есть связь с другим миром – твоя мать, и врожденная способность слышать мысли. Помимо этого, требуется только, чтобы я прибегла к своему мастерству, а ты этого пожелал. Вместе мы сможем справиться.

– Любовь моя, я ни секунды не сомневаюсь в чудесной силе твоего волшебства. Я знаю, то, что ты предлагаешь, осуществимо. Нет, прошу тебя, постарайся понять. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Я принимаю, что между нами пропасть. Я знаю, ты любишь меня. Но меня, Бесс, – простого смертного меня. И я хочу, чтобы ты меня так и любила. Таким, какой я есть. Не как… твое творение. Не изменившегося так, что я сам не смогу себя узнать. Если я чему и научился на этой злосчастной грязной войне, то это тому, что нужно быть верным себе. Настоящему, грубому, несовершенному себе. Я не могу вступить за тобой в круг мастерства, Бесс. Я хочу, чтобы мы разделили друг с другом жизнь такими, какие мы сейчас. Я готов к последствиям. Я целиком отдам себя тебе, сколько бы времени у нас ни было. И будет ли то надолго или на коротко, на душе у меня будет спокойно, потому что мне будет позволено любить тебя.

– Как ты можешь думать о любви и знать, что она закончится смертью? – Теперь я дала волю гневу, не в силах смирить бурю чувств. – Ты что, будешь счастлив состариться, когда я останусь молодой? Ослабеть и умереть у меня на глазах, когда я не смогу тебе помочь, спасти тебя? Ты обречешь любимую на мучительное одиночество, в котором я вынуждена была прожить всю свою жизнь, когда есть иной путь?

– Нет, Бесс, не для меня.

– Тогда то, что ты ко мне чувствуешь, – это не любовь! Не может этого быть!

Я ринулась из дома и бежала, пока не добралась до ясеня на другой стороне пашни. Там я рухнула на землю и позволила себе заплакать. Казалось, когда я решила, что нашла, как прекратить пытку одиночеством, лишенное любви блуждание, каким была моя жизнь, мои надежды перечеркнули. Я была слишком расстроена, чтобы ясно увидеть здравое зерно в том, что думал Арчи, и понять мудрость его слов. Лишь позже я поняла, что он был прав.

Я услышала за спиной тихие шаги. Арчи стоял рядом, но не пытался ко мне прикоснуться.

– Бесс…

Я не тронулась с места. Он медленно опустился рядом со мной на колени.

– Бесс, – повторил он с такой нежностью, с такой тоской, что я больше не могла сердиться.

Я обернулась и зарылась в его теплые объятия.

– Значит, на то время, что нам отпущено, сколько бы его ни было, – прошептала я.

– Да, любовь моя, сколько бы ни было.

Вернувшись в ПППР, я обнаружила, что могу работать с большим желанием и энергией, чем раньше. Я неохотно приняла условия, на которых Арчи хотел строить наши отношения и совместное будущее. Конечно, я понимала, что он прав; мы те, кто мы есть. Немного остыв, я осознала, что люблю его таким, какой он есть, и не хочу его менять, не хочу переделывать основательно. Мы переживем эту войну, уедем в Гленкаррик, и у нас будет общее будущее; вот и все, что имело значение. А пока нужно работать. Я с облегчением узнала, что капитана Тремейна выписали и отправили домой. Арчи выслушал все, что я рассказала ему о Гидеоне, и предупредил, что чувствует некое присутствие среди своих людей. Рядом был кто-то, отличавшийся от всех. Кто-то темный. Я заверила его, что всегда настороже. И все же, как бы подозрительно я ни относилась к Тремейну, я не думала, что он – Гидеон. Возможно, он был всего лишь обычным человеком, чье поведение меня задело, и все. Но мне было непросто отмахнуться от того, что, когда мы с ним впервые встретились, играли «Зеленые рукава».

Во вторник утром Стрэп, Китти и меня отрядили осмотреть койки в палатке ухода. Многих раненых отправили домой, так что пациентов было меньше десяти, и старшая сестра Рэдклифф увидела в этом возможность перевернуть матрасы, отскрести тумбочки и вообще заняться вещами, которыми в другое время можно было пренебречь.

– Вот, это поднимет тебе настроение, – театральным шепотом сказала Стрэп, протягивая мне сложенный листок бумаги. – Его дал водитель санитарной машины. Попросил передать тебе.

Я взяла записку, развернула ее, и мое сердце забилось сильнее при мысли об Арчи. Стрэп деликатно отошла в сторону, пока я читала короткое сообщение.

Я удивилась. Совсем не в духе Арчи было что-то устраивать, извещая так поздно. Он как никто понимал, как трудно улучить пару минут или часов и выбраться из ПППР, чтобы повидаться с ним и чтобы об этом не узнали. Но, с другой стороны, иногда ему давали увольнительную в последний момент. Я взглянула на часы. Была уже половина шестого. Я сунула записку в карман и посмотрела на Стрэп.

– По мне, – заявила она, вытряхивая из пачки сигарету, – если человек тяжело работал, то заслужил немножко отдыха.

Она откинулась на постель, прямо в башмаках, зажав сигарету между зубами, и закрыла глаза.

– По мне, это очень даже правильно, – закончила она.

Старая школа под мелким дождем, плевавшим на ее серые стены, выглядела мрачно. Ворота во двор были не заперты. Я открыла их и прошла по пустой площадке, покинутой так давно, что не осталось ни рисунков, нарисованных мелом, ни даже следов краски, только призрачное эхо детских голосов. Дойдя до главной двери в здание, я замешкалась. Она точно должна была быть закрыта. Я оглянулась, но никого не увидела. Унылая погода и постоянные воздушные налеты прогнали людей из домов, если только их ничто не вынуждало остаться. Я дернула большую медную ручку и вздрогнула, когда замок со щелчком поддался. Толкнув дверь, я вошла внутрь. В вестибюле гуляли сквозняки, он был освещен только серым светом, падавшим сквозь дверной проем за спиной. Я подошла к первой двери внутри, которая стояла чуть приоткрытая. Она громко заскрипела, когда я толкнула ее. Я оказалась в помещении, где, должно быть, шли основные занятия. Оно было достаточно большим, чтобы рассадить несколько десятков детей, его наполнял пыльный свет, просачивавшийся сквозь высокие окна. У одного края внушительной настенной доски стояла кафедра. Все столы и стулья вынесли, их, безусловно, реквизировали для военных нужд – или сожгли как дрова отчаявшиеся жители деревни. В дальнем углу комнаты стояло пианино, а справа от него большой шкаф с распахнутыми дверцами, за которыми виднелись пустые полки. Каблуки ботинок с оскорбительной громкостью стучали по гладкому деревянному полу. Я медленно подошла к доске и провела пальцами по шероховатой поверхности. Что случилось со всеми детьми? Я задумалась. Где они теперь?

Мои мысли оборвал звук пианино. Я резко обернулась. Инструмент стоял под таким углом, что я видела только его заднюю стенку, пианист был полностью от меня скрыт. Музыка была незнакома, просто ноты, гаммы и арпеджио. Я открыла рот, чтобы позвать Арчи, но что-то заставило помедлить. Я не могла припомнить, чтобы он упоминал, что играет на пианино. И хотя не было никаких причин, почему бы ему не уметь играть, это как-то не вязалось с ним. Я пошла на музыку, не желая говорить, но пока не готовясь бежать. Потом, когда до деревянной задней стенки оставалось несколько шагов, я начала различать в случайных нотах мелодию. Мелодию, которую хорошо знала. Очень хорошо. То были «Зеленые рукава». Ноги замерли. В кровь хлынул адреналин, ударил в кончики пальцев и заставил сердце колотиться за ребрами. Тут-то я и учуяла кислый сернистый запах, который впервые почувствовала в Бэткомском лесу столько жизней назад. Первой ясной мыслью был укор себе за то, что была такой легковерной. Неужели годы, когда я скрывалась от преследователя, так немногому меня научили? Неужели чутье ведьмы так измучено скорбью и страданиями войны, что я не смогла уловить присутствие опасного врага? Выходило, что да. Потому что я стояла всего в нескольких ярдах от того, кто хотел по меньшей мере меня уничтожить, а вероятнее – забрать мою душу. Бежать было некуда. Ничего не оставалось, кроме как встретиться с ним лицом к лицу. Я заставила себя пойти вперед и обогнуть пианино. Отвратительная мелодия продолжала играть, и я увидела пианиста: он сидел, склонив голову, поглощенный сосредоточенной игрой на клавишах. Когда я подошла, мужчина не торопясь выпрямился и с улыбкой повернулся ко мне. То была та же обходительная улыбка, которой он поприветствовал меня при первой нашей встрече в землянке.

– Дорогая моя, я начал думать, что ты не придешь, – сказал лейтенант Мейдстоун, продолжая играть, – мне нужно больше верить в силу истинной любви.

В его устах слово «любовь» прозвучало нелепо, жалко и гадко. Наконец, мелодия кончилась, и он развернулся на рояльной табуретке лицом ко мне. Прищурился.

– Ты побледнела и похудела, Бесс. Думаю, война тебе не на пользу. Что до меня, то я нахожу ее энергию… бодрящей.

Он встал, потянулся, раскинув руки, принимая темную силу, которая всегда витает там, где творится насилие.

В этот миг я ощутила болезненную тоску по Арчи, по его утешению и любви.

Ох, Арчи. Арчи. Арчи…

Я подняла подбородок, решив не показывать страх.

– Ты никогда не устанешь за мной гоняться, Гидеон? – спросила я. – Никогда не захочешь отпустить, избавить от своей одержимости?

– Одержимости, вот как? Ты так это видишь? Возможно, ты права. Я не собираюсь отдавать то, что принадлежит мне по праву. Что мне задолжали. Что ты обещала.

– Я ничего не обещала.

– Ты знала условия сделки, Бесс; не притворяйся, что нет. Я предложил тебе силу, и ты ее взяла. Это было твоим решением, помнишь?

– И за это решение я расплачиваюсь. Не проходит ни дня, чтобы я не пыталась все исправить, использовать свой дар во благо другим. Лечить. Прекращать страдания больных.

– Прошу, Бесс, допусти, что у меня чуть больше здравого разумения и я чуть лучше понимаю твою натуру. Ты можешь пытаться себя убедить, что ты не такая, как я, что ты – святая на службе угнетенных и нуждающихся. Я это и раньше слышал. Я тогда не поверил и не верю сейчас. Правда в том, что мы с тобой одинаковые.

– Нет!

– Да, совершенно одинаковые. Мы не хлипкие белые ведьмы, заботящиеся о травах и зельях. Мы бессмертные чародеи, Бесс; мы преодолели смерть темными искусствами. Та же сила, что поддерживает во мне жизнь, питает и тебя.

– Нет! Ошибаешься!

– Да! Ты это знаешь. Чувствуешь. И более того, дорогая моя, мучающаяся Бесс, ты этого хочешь. Так же, как когда-то хотела меня.

– Неправда!

Я решилась бежать, но лейтенант сотворил вихрь, который закружил меня, так что я не могла двинуться вперед. Когда наконец воронка отпустила, я рухнула на пол. Подняла глаза и увидела, что фигура Мейдстоуна начала размываться. Его черты, казалось, сперва исказились, а потом растаяли, и в них уже нельзя было узнать человека. Он превратился в пульсирующий, вращающийся сгусток света и энергии. Миазм этот горел рыжим и дымно-красным цветом. Потом я различила мелькание плоти, крови, костей – и вот передо мной стояло новое существо, полностью оформившееся, плотное и осязаемое, как обычный человек. Гидеон. Он не изменился с тех пор, как мы жили вместе, когда я была еще девочкой. Гидеон. Наделенный той же злой силой, той же завораживающей аурой, той же яркой внешностью, что когда-то отталкивала и притягивала меня. С трудом я поднялась на ноги.

– Я тебя не хочу! Никогда не хотела!

– Ты же знаешь, что это ложь. Или, может быть, ты забыла. Не помнишь, Бесс? Не помнишь, как томилось по мне твое тело? Как мечтала, чтобы я пришел к тебе ночью? Как лежала без сна в постели, желая, чтобы я к тебе прикоснулся? Не помнишь?

– Ты меня околдовал. Я была не в себе.

– Напротив, ты была больше в себе, чем когда-либо до или после того. Зачем бороться с истинной природой? Со своей судьбой? Ты ведь знаешь в своем смятенном сердце, что мы предназначены друг другу.

– Я никогда не буду твоей! Никогда!

Я собрала всю силу и вскинула руки, призывая волшебство, прося сестер помочь мне, сосредотачивая энергию в одном пронзительном луче света. Я ударила волной силы по Гидеону. Неожиданная быстрота и ярость удара застали его врасплох, и он, шатаясь, отступил, закрыв лицо рукой. На мгновение я подумала, что он упадет, но вскоре колдун пришел в равновесие. Опустил руку и нахмурился, глядя на меня.

– Честное слово, Бесс, ты не сидела без дела со времен нашей последней встречи. Сила волшебства растет. Ты же не станешь отрицать, что, когда все твое естество пронизывает магия, чувствуешь себя восхитительно? Разве это не прекрасно? Разве не божественна чистая сила колдовства?

– В ней нет ничего чистого.

– Она тебя оживляет. Ты бы видела, как от нее преображаешься. Представь, каковы мы были бы вместе, любовь моя. Только представь.

– Я скорее умру, чем стану существовать рядом с тобой.

– К несчастью, не тебе выбирать, не так ли? Ты, конечно, могла бы добиться телесной смерти, но тогда я бы был наготове, чтобы потребовать твою душу. Жалко терять такое сокровище, я бы с куда большей охотой взял тебя к себе – живую, дышащую и чувствующую.

Он начал подниматься в воздух, его ноги без усилий оторвались от земли. Потом Гидеон поплыл вперед и навис надо мной, его черная одежда и мрачное лицо превратились в смертоносное облако, которое грозило полностью поглотить. Я хотела бежать, но с непривычки волшебство отняло все мои силы. Гидеон медленно опустился, обнял меня, придвинул лицо к моему, и его губы вздернулись, открыв неестественно острые зубы. Дыхание колдуна горячо било в щеку. Я почувствовала, как его язык очерчивает мои губы, проверяя и пробуя их на вкус. Я попыталась вырваться, но ноги обмякли.

– Отпусти меня, – прошептала я, слабея. – Пожалуйста, отпусти.

– Тише, Бесс, – произнес он, привлекая все ближе, поднимая за собой, так что мы повисли рядом в дымном облаке темного волшебства. – Не бойся. Я давно этого ждал. Мы оба ждали. Время пришло. Здесь, среди того безумия, что сотворили эти глупые смертные. Пей силу, которую высвобождает их бесплодная драка. Питайся ею, как я. Соединись со мной в вечном счастье.

Я чувствовала, как воля слабеет. Меня приводила в ужас близость колдуна, его прикосновения вызывали отвращение, и все-таки я чувствовала, как во мне просыпается желание. Словно его власть надо мной было так сильна, так превосходила все, что я могла понять, что у меня не было против нее никаких шансов. Я была уверена: лишь мгновения отделяют меня от того, чтобы исчезнуть навсегда, стать его навечно, когда ясный и сильный голос ворвался в мое отупленное сознание.

– Отпусти ее! – слова Арчи полнились едва сдерживаемой яростью. – Я сказал, отпусти!

Гидеон перехватил меня, чтобы гневно взглянуть на Арчи, стоявшего на пороге. И зарычал, увидев, что в руке у него револьвер. Нездешний гул эхом отдался в груди колдуна и заставил содрогнуться мое тело.

– Как ты смеешь! – зашипел он на Арчи. – Какое право имеешь становиться между нами. Она моя!

Колдун сгреб меня за шкирку и поднял.

– Моя! Я могу делать с ней все, что пожелаю.

Он потряс мое тело, как тряпичную куклу.

Арчи кричал, чтобы он остановился, целясь из револьвера прямо ему в голову.

– Отпусти ее, или я выстрелю.

Гидеон взревел и, сотворив свободной рукой шар сернистого огня, метнул его в сторону двери. Арчи отпрыгнул влево, но пламя зацепило плечо любимого. Он катался по земле, чтобы сбить огонь, но не мог погасить, пока тот не прожег саржу мундира. Я чувствовала запах тлеющей материи. Гидеон поднял руку, чтобы выпустить второй заряд.

– Нет! – закричала я, сумев наконец собраться.

Я выставила против его заклинания свое, сбив ему прицел, так что огненный шар упал на пол, не причинив никому вреда. В ярости Гидеон швырнул меня на землю. Я почувствовала, как треснуло ребро, когда ударилась о деревянный пол.

– Бесс! – Арчи поднялся на ноги.

– Осторожнее!

Я видела, что Гидеон вращается, набирая силу, готовясь нанести удар.

Арчи поднял револьвер и выстрелил, но Гидеон растворился в воздухе и появился в дальнем углу. Солдат выстрелил снова, но, прежде чем пуля долетела до Гидеона, он сделался бестелесным, словно облако, и позволил свинцу пройти насквозь, не задев себя, прежде чем опять обрести тело. Я с болью села и подняла руки, призывая отчаянную силу. Арчи я послала безмолвное предупреждение, не зная, получит ли он его, но точно понимая, что наша единственная надежда – сражаться вместе.

Подожди. Подожди, пока я его не остановлю.

Арчи взглянул на меня, прежде чем укрыться за пианино, чтобы избежать нового огненного удара. Он взглянул мне в глаза и кивнул. Я занялась Гидеоном, благодаря нашу удачу и его самоуверенность: он не заметил, что произошло между мной и Арчи. Пусть считает себя несокрушимым, подумала я; гордыня колдуна станет причиной его падения. Я глубоко вдохнула, глубже, чем ловец жемчуга: втягивала воздух, пока мне не начало жечь легкие. Про себя я призвала сестер-ведьм, умоляя помочь мне, защитить, встать со мной рядом и избавить мир от столь гнилой и опасной души. Я ощутила, как в тело мое вливается мощь древних, сила волшебства, опасное могущество сверхъестественного. Я собрала крупицы этой силы и швырнула ее в Гидеона. Он отлетел назад и ударился о стену класса. Испустил рев ярости, но не смог шевельнуться и сойти с места.

– Давай, любимый! Давай! – закричала я.

Арчи выпрыгнул из укрытия и прицелился. Гидеон понял, что не сможет спастись от пуль, которые будут в него выпущены. Он был в ловушке. Мне показалось, что на мгновение я увидела, как на его лице мелькнул подлинный страх. Но его быстро сменила ярость.

– Что? – проревел колдун. – Вы смеете выйти против меня со своим жалким оружием и омерзительной привязанностью друг к другу!

Его черты исказились, став чудовищным ликом в чешуе, с рогами, с кровавыми глазами и змеями, кольцами выходившими из ноздрей. Тело чернокнижника удвоилось в размере, одежда облетела с него лохмотьями, и над нами встал хвостатый зверь с раздвоенными копытами, с грудью и руками великана. Арчи застыл перед этим видением.

– Стреляй, Арчи! Стреляй в него!

Но он не мог шевельнуться. Ужасная тварь, воплотившийся дух Гидеона, скалилась, истекая слюной.

– Такой смелый, твой солдатик, правда? – рассмеялся он. – Смотри, как дрожит. Смотри, как трясутся его руки, теперь, когда он знает, против кого посмел пойти. Ты думал, что все сделаешь ради прекрасной Бесс, да? А теперь тебе не хватает даже смелости воспользоваться своим глупым оружием. Теперь ты видишь, что встало против тебя, и все твои слова обращаются в ничто. Какое разочарование, да, любимая Бесс? Видеть такую слабость в ком-то, кого ты решила почтить своим вниманием.

Гидеон бился в магических путах, которыми его связали, но я знала, что скоро сила закончится.

– Арчи! Арчи, пожалуйста…

– Не трать слова, Бесс. Должен сказать, я ждал от тебя большего. Ты правда предпочла его мне? Ты что, действительно хочешь провести свою жизнь с… этим?

Начало мутиться перед глазами, заболели мышцы. Усилие, которого требовало заклинание, выпивало последние капли энергии.

– Знаешь, Бесс, – усмехнулся Гидеон. – Мне это надоело. Достали эти игры. Надоело твое добродетельное сопротивление. Даже, должен признаться, надоела ты.

Он испустил долгий зловонный выдох.

– Возможно, наконец все же пришло время завершить начатое.

Я нахмурилась, не понимая, каковы его намерения. Я старалась удержать его и собраться с мыслями.

– Завершить?

– Да, почему нет. В конце концов, есть другие женщины, другие ведьмы. А это безответное желание, все это начинает казаться… унизительным.

– Ты хочешь сказать… хочешь заявить, что отпустишь меня?

Мой голос звучал не громче шепота.

Гидеон сжал зубы и заговорил сквозь источенные желтые клыки.

– Отпущу тебя. Отпущу тебя! Ха! Меня больше не унизит глупая женщина. Ты меня недостойна! Но ты заплатишь за упрямство, за глупый отказ принять истинную судьбу. Ты заплатишь за это жизнью!

Сказав это, он склонился вперед и вырвался из пут, словно их и не было. Двумя звериными прыжками он рванулся ко мне. Я закрыла голову руками: бессмысленная попытка себя защитить. Я ждала рокового удара. Но он не последовал. Гидеон остановился. Я до сих пор не знаю, что заставило его замешкаться. Могло ли быть так, что в этом дьявольском существе сохранилась крупица человеческой души, какая-то искра любви, которая остановила его руку? Что бы это ни было, оно дало мгновение, в которое Арчи решил действовать. Видя, что сейчас произойдет, он принял быстрое, жизненно важное решение. Гидеон собирался использовать всю свою колдовскую силу, чтобы убить, это было ясно. Человеческая пуля не могла его остановить. И у Арчи не было времени увести меня от опасности. Он сделал единственное, что ему оставалось. Единственное, что сделает ради возлюбленной человек, который любит безрассудно, больше жизни. Он закрыл меня собой в тот самый миг, когда Гидеон ударил. Демоническая энергия, которая обрушилась на него, предназначалась мне. Она была достаточно сильна, чтобы оборвать жизнь колдуньи, ведьмы, владеющей волшебством. У Арчи против нее не было шансов. Но все равно, встав на пути гнева Гидеона, он сохранил самообладание и спустил курок. Выстрел попал в цель за мгновение до того, как магия боевым топором столкнулась со смертным телом Арчи, сломав ему позвоночник и отняв короткую жизнь, прежде чем я успела даже выкрикнуть его имя. Гидеон взревел, когда из плеча хлынула кровь. Нежданная боль от раны заставила колдуна закружиться и заскулить; комната наполнилась нездешними звуками, и мне пришлось зажать уши руками. Жуткий облик изменился, потом еще и еще… он обернулся вороном, вылетел из комнаты, и больше я его не видела.

Задыхаясь, я поползла к Арчи. Его лицо было таким нежным. Таким мирным. Я погладила бледную щеку любимого, заливая ее слезами.

– Ох, Арчи! Арчи, жизнь моя. Я так виновата. Прости меня, – плакала я.

И тут с удивительной ясностью я услышала его голос у себя в голове.

На все время, что нам отпущено, любовь моя. Сколько бы его ни было.

Теган слушала мою историю в молчании. Когда я закончила, она отвернулась. Мы сидели возле догоравшего костра всю ночь, и теперь, на ленивом рассвете, свет угасавших углей стал тусклее. Я подбросила поленьев и отряхнула с ладоней мох. Мне было очень жаль Теган. Ей предстояло со стольким побороться. Уложить в голове. А время было не на нашей стороне.

– Теган, – начала я ласково, но с твердостью, которую, как я знала, она не могла не заметить в моем голосе, – ты должна его увидеть, должна узнать, что он такое на самом деле.

– Нет, – она покачала головой. – Я не хочу. Не могу. Я позволила ему прикасаться к себе! Мы…

– Знаю. Но теперь ты должна его увидеть. Идем.

Я взяла ее за руку и повела по дорожке вдоль ручья, к пруду, находившемуся в нескольких ярдах от нас. Подвела ближе к кромке воды и указала на темную поверхность.

– Взгляни в этот пруд и назови его имя, чтобы точно знать, чему мы противостоим.

Теган нехотя подалась вперед. Встала на колени и склонилась над водой. Мышонок, ставший ее постоянным спутником, спал у нее в кармане, но теперь вышел посидеть на плече. Теган громко шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Потом глубоко вдохнула и дрожащим голосом сказала:

– Иэн. Покажи мне Иэна.

Мгновение ничего не происходило; потом вода начала вращаться, как в водовороте. Она кружилась и кружилась, пока не замерцала и не запульсировала. Потом поверх воронки стало проявляться лицо. Выплыли привлекательные черты Иэна. И, едва сложившись, начали меняться. Сперва они потемнели и сделались более резкими, лицо все еще было красивым, но, безусловно, изменилось. Я сразу узнала Гидеона. Потом оно исказилось, снова меняясь. Теган громко заплакала. На наших глазах черты его лица растворились в воде и опять слились в ужасающее, жуткое обличье. Лицо из ночного кошмара. Демон. Чудовище.

Теган встала, спотыкаясь, отступила от пруда и закрыла глаза руками. Я подошла и обняла ее.

– Шшш, не надо, – сказала я. – Все хорошо. Оно ушло. Ушло.

– Оно-то ушло, – всхлипнула она, указывая дрожащим пальцем на отражение в пруду, – но он не ушел. – Она в отчаянии взглянула мне в глаза. – Не ушел же, правда? Он все еще здесь.

Теперь она ясно видит то, что я в сердце своем знала уже давно. Пруд показал истинную природу человека, в которого влюбилась Теган. Он может предстать нежным молодым бродягой, но за его красивыми глазами таится нечто чудовищное. И эта тварь причинит Теган страшный вред, если я ее не остановлю.

Я медленно кивнула.

– Да, – согласилась я. – Он все еще здесь. И мы с тобой этого так не оставим, правда?

Мы долго говорили о том, что нужно сделать. Я понимала, что Теган нужно больше времени, чтобы переварить события минувшей ночи. Я велела ей остаться дома, сказать, что простудилась или что-нибудь такое, чтобы избежать встречи с Гидеоном: принять, что не существует такого человека, как Иэн, и просто побыстрее дать себе с этим освоиться. Не каждый день система необходимых представлений и знаний о том, как устроен мир, переворачивается с ног на голову. Теган молода и часто импульсивна, но у нее светлая душа и доброе сердце. Она знает в глубине себя, что хорошо, а что дурно. Она также понимает, что с Гидеоном надо будет разобраться, раз и навсегда. При мысли о том, что ей придется проводить с ним время, она пришла в ужас: не была уверена, сможет ли изображать чувства к нему и вести себя как обычно в его присутствии. Я сказала, что она должна это сделать. Возбудить в нем подозрения сейчас, когда мы еще не готовы, было бы очень опасно. Она сможет лишь недолго избегать колдуна. А потом должна будет одурачить. Я надеюсь, что мы сможем притворяться до кануна Дня всех святых. Сделать нужно много, и я должна подготовиться. Уверена, благоприятный день нам поможет. В этот праздник отошедшие духи рядом, они с нами, и они мне понадобятся. Хотя канун Всех святых – это ночь поминовения и общения с мертвыми, это, вопреки популярному мифу, вовсе не время тьмы или страха смерти. Еще мне нужно придумать, как перенести наше столкновение на благословенную землю. Я не питаю иллюзий – сила Гидеона намного превосходит мою. Я должна сделать все, что в моей власти, если хочу его победить. Неподалеку есть место, которое как раз подойдет для нашей цели. Логично, если мы наконец вернемся туда, Гидеон и я. Я знаю, что откладывала посещение того места, где все началось, где я, Элизабет Хоксмит, ведьма, пустилась в долгое удивительное путешествие. Без сомнения, эта местность изменилась, но сам лес под защитой и по-прежнему стоит, хотя и стал меньше. Деревья существуют вне времени!

Мы были очень заняты, готовясь к грядущей битве. Пришлось неподобающе ускорить обучение Теган, но необходимость требует скорости. Для начала мы неделю занимались ритуалами, каждый из которых был связан с особенностями и силой конкретного дня. Мы усердствовали с заклинаниями и чарами во вторник: этот день посвятили сопротивлению злым силам. Теган было нелегко вырваться из плена любви; мне придется приложить все усилия, чтобы освободить ее от черной власти Гидеона. В конце недели я освятила два амулета: серебряный пятиугольник для себя, чтобы усилить волшебство, и аметист для Теган. Этот камень связан с праздником Самайн, он поможет ее защитить.

Вчера я попросила Теган остаться на ночь, чтобы мы могли провести ритуалы и обряды, ослабляющие Гидеона. Она очень хотела участвовать, но, когда мы шли в рощицу, я почувствовала, что девочка нервничает. Ночь была непроглядно черна, Теган держала свечу низко, и я не могла разобрать, какое у нее выражение лица. Однако раздраженная нотка в голосе ее выдала.

– Он сможет нас услышать? – спросила она.

– Услышать?

– Когда мы будем читать заклинания. Я не про голоса, просто, ну, как-то уловить, что мы что-то говорим или делаем.

Мы добрались до центра рощицы, и Теган поставила узел с вещами, который я доверила ей нести.

– Любое волшебство посылает сигналы, – ответила я. – Так что да, он будет знать, что мы… что-то делаем.

– Но он поймет, что это против него? Чтобы его ослабить?

Я видела: ей нужно, чтобы ее успокоили. Сохранить доверие можно было только честностью.

– Да, – сказала я. – Он быстро увидит, что именно мы затеяли.

– Это опасно? Он не попытается нас остановить?

– Зная Гидеона, я подозреваю, что его это просто развеселит.

– Что? Он будет над нами смеяться?

– Над нашими попытками ему грозить – да.

Теган насмешливо фыркнула.

– Ну офигеть! Эта тварь меня напугала до полусмерти, а теперь думает, что это смешно!

Теперь она рассердилась, и я была этому рада. Она топталась по поляне, разжигая костер и бормоча ругательства.

– Пусть посмеется, – заверила я. – Лучше, если он не сочтет нас настоящей угрозой. Так мы сможем и дальше собирать всю помощь, какая найдется, и он нам не помешает. Вот, брось лавровые листья в огонь. Потом подойди к каменному алтарю. Именно ты должна написать его имя на пергаменте.

– Почему я? Это за тобой он гонялся веками, а не за мной.

– В единстве есть сила, Теган. Чем больше участия ты примешь в обрядах, чем слаженнее мы будем работать, тем лучше у нас получится.

Она склонилась над низким камнем и нацарапала на грубом кремовом пергаменте слово «Гидеон».

– Хорошо. Теперь сверни его, подойди ко мне и встань рядом, поближе к огню. Сначала я прочитаю молитву, чтобы обратиться к ушедшим, помочь тем, кто мог задержаться между мирами. Если я помогу им обрести истинный дом, они решат помочь нам, когда придет время. Потом мы предадим письмена огню.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на ворочавшемся во мне волшебстве. Воздух поздней осени был прохладным, но спокойным. С дуба за спиной одобряюще ухнула сова. Тихие голоса невидимых созданий шептали вокруг. Я раскинула руки в сторону огня и начала:

Я взмахнула руками, и к алым и рыжим языкам пламени присоединились голубые, желтые и зеленые искры. Теган ахнула.

– Подойди ближе, – сказала я и снова повысила голос.

Имболк – один из четырех праздников ирландского календаря, отмечаемый в начале февраля.

Остара – древнегерманское божество, связанное с приходом весны.

Мистрис – обращение к замужней женщине в англоязычных странах.

Колдовство (лат.).

Фамильяр – волшебный дух, служивший ведьмам.

Перевод А. Беломорской.

Белтейн – кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая.

Помочи – подтяжки, помогающие ребенку передвигаться.

Гримуар – книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов.

Атам – магический ритуальный нож.

Ковен – традиционное обозначение сообщества ведьм, регулярно собирающихся для обрядов.

Месмеризм – особая сила, благодаря которой можно внушать свои мысли другому.

«Боврил» – мясной экстракт для бульона.

Булочка, кондитерское изделие.

Мясное ассорти (фр.).

Великолепно!

Тот час же.

Перевод А. Беломорской.

Немезида – в древнегреческой мифологии крылатая богиня возмездия.

Неопытная и наивная девушка (фр.).