<p>ИСТОРИЯ КАТУЛЛА</p>
Катулл пишет Лесбии, пишет цезарю.Он не то что не может с собою справиться —Полетит к голубю, полетит к сизарю.У него нет другого оружия,Нету щита и доспеховЕго сердце кровоточитИ голова кружитсяНе совсем от успехов.Скорее, от ужаса.Его частушки ходят по городуПод его окном рыдают красавицыИ народ визитками обменивается.Слухи как эпидемия распространяются,Что печален Катулл, утонченный пьяницаЕму наплевать на судьбу местной словесности.Боль у него в голове как пьявица.Наружное и внутреннее принимаются,Но не способствуют.Он дурно ориентируется на местности,Но прекрасно держится.Он часто плачет и отворачиваетсяВ своем таинственном лесу.Воробышек умер, Лесбии нездоровится.Ничего существенного, за вычетомНевозможности, невероятностиВстретитьсяНичего по-настоящему катастрофическогоТакие истории неважно кончаются,Но необъяснимо завораживаютВозможно, это свидетельство маниакальностиЭкстремальной ситуации9.11, 02, 03, пожарная лестницаСобора города НамюраПоскользнулся во сне на улицеНа груди отпечаталась стопа предшественницыПредстоятельницы……………………………………………………..Катулл визжит от боли, повизгивает от боли,Как маленькая собачка.Плачет, когда никто не видит.Впрочем, не особо стесняется тоже.У него совсем нет мужества,Мужеложества, женоненавистничестваОн усирается от ужасаОн идет, идет, едет, едет,И скрыт его маршрутОт радаров совецких разведчиков.Его в зарницу больше не берут,Как волчицу и пляшущую человечицу– Ему кажется, что тело течет.Он знает своих наперечет,По списку снайперов,Но и своим не слишком доверяет.Порядок измерим его чутьем.Чутье никто не измеряетИзмерщиков – к стенке,Думает он муторно; нет аппаратаЛетательного, как в семнадцатом веке.Остались одни православные иерархи.Когда же изменится эта страна? эти порядки?Как много противоречащегоЕго чувству прекрасного, настоящего,Когда мужчины плачут, музы подначивают,Девушки не торгуются, а открываютсяНавстречу глубокой нездешней печали,А благодарные юношиЕбутся чисто из благодарностиИ восторга, даруя блаженство?Без ревности и зависти?А?Сам-то Катулл обычно ревнует до помрачениясознательности.Вообще, он озадачен.Он иногда так истощен,Что не в состоянииОтвечать на деловые звонки.Его естественное обаяниеУже не покрывает представительские.Цезарь и его кликаСовсем потеряли приличия.Они думают, что их дела важнее болезни Лесбии,Важнее смерти воробышка.Как они могут так думать, они совсем охуели,Думает Катулл; его тушкаГотовится к операции, он волнуется:Как там медные ножи хирургов, остры ли? Горяч лиогонь? Дадут ли цикуты?Наконец, как там семейная гробницаНа случай дурного исхода?Философствовать – готовиться к смерти,И он-то готов, но вот как остальные?Чувствуют ли ностальгию по настоящему?На пошли бы нахуй все остальные,пластиковые и стальные?Злые клоуны? умеющие заставить его работать Золушкой?Он сомневается.Он еще находится в этом мире.Ему необходимо сосредоточиться.Боги не любят рассеянных,Дающих невыполнимые обещания,Делающих опрометчивые заявления.Кажется, надо признать, что его воплощение – женщина,Так получается,Выбранное им по доброй воле и в трезвой памятиИз желания спасти окружающих.А это означает полное погружение в безднуИ редкое обращение к вышестоящим товарищам.И ему кажется,Что он живет не в последний раз,И никого об этом не предупреждает,И уходит в библиотеку.……………………………………..я живу быстроумираю молодойкаждое утрокак дым надо водойкак написал мне когда-то один музыкант и поэтэту историю ставит поутру соседКатулл учит девочку, хочет девочку,Хохочет над мальчиком, пинчарит деточку,Мочит ласточку, уже не плачетСухую корочку, дрочит палочкуВообще не думает, что это значитЕго сексуальность немного печалитсяОт него отдельно. Он с нею соглашается,Но не особенно заморачивается.Он понимает, что стигматизирован.Ему стыдно, что он муж мертвой девушки.Ему кажется, что это крайне значимо.Но этого никто не замечает.Его привязанности теперь отличаютсяОт более-менее общепринятых:Какие-то случайные девчонки и пидоры,Амбициозные провинциалы, столичные штучки.Он бросает родных и отчаливаетВ город, где по-прежнему напивается.Мало об этом задумываетсяИ не хочет встречаться с себе подобными.Вопросы интервьюеров его озадачивают.Он с трудом уворачивается,Но слово за слово.Его вообще более не волнует истина,Только экстремальные состояния: см-ть, предательство,Вопросы стиля, имперские войны, жутковатыепутешествия,Короткие, но действенные, как цикута.У Катулла, как известно, хуевое здоровье,Но это не предмет общественной дискуссии.И Лесбия! Лесбия! Она является ночамиВместе с мертвым воробышком! Они играют! Целуются!Он просыпается от рыданий! Он смотрит на еефотографииВ Петродворце и Павловском парке; он отворачиваетсяК портрету Николы-Угодника.Но она так прекрасна, ее жесты, как звезды,Ее кисти, ее щиколотки, ее попа; это невыносимо,эта невинность и это блядство.Он никогда не видел ничего более совершенного.Конечно, в этом месте он все-таки заморачивается.Он продолжает любить мертвую,Не хочет признавать смерти,Не хочет в этом признаваться.Он живет в каком-то виртуальном отчаянии,В таинственном лесу,Где все еще возвращается, разворачиваетсяКак вертоградРайскийТоварищиВедут себя так, как будто они – цезарь,Плюющий на общественные приличия.Они готовы писать эпитафииСтроить достойные надгробияОн готов разбить об стенку голову(И периодически разбивает),Только чтобы этого не было.Только бы вернуть живые созвучия,Блядскую правду, мучительные многоточия,НеправедныеБомбардировки городов, где он могПоноси́ть ее как подорванный.Из истории литературы известноЧто римский кликушаУмер раньше своей голубкиКакая-то ужасная все-таки сверху степень отчетливости……………………………………….Он живет быстро, умирает молодым.Над водою – пули дум-дум, дынц-дынц, дым-дым,Лодка уходит в другую страну.На щеках мертвеца – индейский грим.Поднимите над ним простыню, натяните над ним.Ибо входит жених выше самых высоких мужей.Он приснится под утро, он скажет: сбежал.Знаешь, там был один пацан,Мы сговорились и подняли, вместе смоглиЭти доски и гвозди и комья земли.И никто из свидетелей не отрицал.Я держал его руку и он мою, знаешь, держал.И потом доложу:Я стопу поцелую тому пацану.Наконец я признаю: Он прав.Я прошу Его всех друганов: поддержите его, помогите ему,Я пускай догорю, можжевеловый куст, до корней догорю,Но найдите дорогу ему.…………………………………………………..как сухая щепа после молньи, как медленный расовый дубкак сухие дрова и сухая листваомертвелое дерево молния в лоба была ведь когда-то живаи вода протекалаэто все не вопросы ума, не предмет мастерствакак сухая игла, как сухая звезда волшебствасреди черного света гравера сухая игла гробовая иглаподними леденелого лбао, возможна ли женщине мертвой хвала?да, конечно, возможна и необходимачтоб она понимала и там, что любима……………………………………………….а потом я устала всем говорить, что ты умерпо мобильному телефонутвоему с фотографиямилюбимых мальчиков и девочеки я его более не включаюна звонки более не отвечаюлежу только и плачувниз мордойцыганской……………………………………………КАТУЛЛ ПРИТВОРЯЕТСЯ, ЧТО ОН ОРФЕЙ, И СПУСКАЕТСЯ В АД
В сущности, нет никакой преградыМежду миром живых и миром мертвых.Это какая-то сильная заморочка,Что эта преграда есть.Вспомнить свои сны.Мать стоит под окном,Хочет вернуться назад.Но твоя глупость и страхНе позволяют ейВойти в этот дивный дом,В ее отцовский сад,В сад ее мужа,В ее мужской, мужеский сад.В дом с садом, которыйСажали ее мужчины,Сначала ее отец,Потом ее муж, мой отец.Там есть мое окно.Оно выходит туда,Где весною обычно цветет абрикосИли под снегом полгода стоит.Почему-то онаПросит меня впустить,Как будто сама не могла,Через мое окно.Я говорю: входи.Но еще не могу понять,Почему она там стоитИ никак не может войти —Оттого ли, что умерла?И я не могу это принять?И я не могу отворить?Или думаю, что так и есть,И ей не надо сюда?Мне страшно ее впустить?Тогда я была глупа.Никак не могла решить.Тогда я не видела призраков дня.Тогда я не видела призраков ночи.Только слышала слабые голосаКогда отвлекалась в трамвае.Тогда я не знала, что призраки здесьЛюбимые мертвые на небесахОдни упокоены, другие молчатВслепуюИ смотрят, как русские после войныС большим сожалением, будто больныНа насСолдатыИх до́мы зеленые возле домовЖивых. Мы строили после войны,Как жатвы. Как жертвы. Как жабры, дышали.Хотели дышать. Многоэтажные дети страны.Мы были бессмертны, отважны,Как русские дирижабли, в будущем сожженыВ высоких слоях атмосферы.Как страстотерпцыСмирившиеся с запахом серы……………………………………В общем, берешь его/ ее за рукуИ говоришь: пошли.Я никогда не оставлю тебя.Я тебя не покину.Я всегда буду с тобой.В общем, то же, что и живым.Там не страшно.Там только ужасно странно И легко потеряться.Это и напрягает.А они еще не привыкли.Поэтому их надо все время держать,Все их первое время,Типа пуповина,Когда ты и мать, и детеныш.Это ужасно тяжелая работа.Ты должен быть абсолютно сосредоточен.Наверное, это немного похожеНа работу диспетчера аэропортаВо Франкфурте или в Пекине.Много людей разных национальностейМного звуковых дорожекМного картинок на мониторе.Короче, это ужасно ответственно.К тому же ты еще и живешь дикое горе,Такое горское, архаическое, шахидское,Но ты его не боишьсяПотому что занят реальной помощью.Типа 9.11Тот, кто умер,В гораздо большей растерянности, чем ты.Он, признаться, в серьезном ахуе.Твоя задача —Постоянно находиться на связи.Говорить, что все хорошо, что мы справимся,Мы посадим наш самолетИ пассажиры не пострадают.В это трудно поверить,Когда ты знаешь эту жалкую обшивку,Степень износа техникиИ распиздяйскую лихость русских пилотов.Ничего, мы все равно справимся.У русской скорой помощи тоже не хватаетМедикаментов и машинНо мы-то не можем себе позволитьРаботать как русская скорая помощь, на пораженье.Это финальная игра.Никакого дополнительного времени.Никаких пенальти.Нужно работать очень точно.Главное, все время говорить человеку:Я тебя люблю и никогда не покину.Но без этого, знаете, сантимента,Без жалости к себеДовольно холодно, с сильной волей.Отправлять его в то пространство,Которое ему подобает.Которое ему принадлежит, но он еще не готов.Выше, выше, до самого облакаКто хочет – до РимаКто хочет – до русского садаС лампой и чаем, как попсовый писатель Булгаков.Кажется, тонкости стиляНе слишком необходимыВ тамошних обстоятельствах.Главное – сосредоточиться.Не отвлекаться.Тогда проходятся все таможни.Открываются визы.Лично вы – нечто вроде консульства.И дальше не ваше дело,Как пройдет путешествие.Сколько будет стоить экскурсияИ какой звезды достанется отель.Главное – делать свою работу.Не заморачиваться.Как монахи бардо тёдолКак русские попы(Они врубаются, несмотря на ужасыМестной отчетности)Определенное мужество,Конечно, потребуется.Навык устойчивости.Некоторая начитанность.Понимание, что нет никакой границыМежду мирами……………………………………….COMING SOON:
«КАТУЛЛ ДУМАЕТ, ЧТО ОН ЭДИП, И ОТПРАВЛЯЕТСЯ К ПСИХОАНАЛИТИКУ»
«КАТУЛЛ, РОВНО КАФКА, ПРИСТУПАЕТ К АРХИВАЦИИ И ПУТАЕТСЯ В ПОКАЗАНИЯХ»
……………………………………Бледные тени секса его тревожат.Он что, не может без ебли? Да нет, он можетИ даже хочет без нее обходиться.Ему не нравится эта человеческая традицияНапоминающая об экстрадиции,Эмиграции и других способахВыдворения за пределы родины.Просто он чувствует, что он жив.Это огромное достижениеПосле двух лет нестерпимого траура.Как даун вспоминает таблицу умноженияИ понимает: не все потеряноИ улыбается своей немного кошмарной улыбкой.Так, неуверенно.Он смотрит на запястья собеседницыВ кафе и догадывается:Он сжал бы сейчас эти запястьяИ его на мгновение перекашиваетИррациональная молния.Он плохой христианинНе понимает, как в этом каяться,Рассказывать священнице,Женщине, прости Господи,С похотливым блеском в очахПри церковных при свечах.У Катулла в голове черный ящик,Который после катастрофы нуждается в расшифровке.Где пилоты допустили ошибку?Что остается на промысле Божий?Что на бессмысленный случайЧисто жестокоОн всё ещё сомневается,Сам себе шифровальщик и плакальщицаКак Грабовой, он требует воскрешенияДетей Беслана, приговаривая:Что, дети, страшно вам со мною,Хуаной Безумной,Венчающейся на царство,Идущей против законов божеских и человеческих?Там, в голове, осеннее кладбище,Холодная церковь с гламурнымиГероями столицы.Приехала бы служба небесной депортации,Она бы зафиксировала их лица, отобрала паспортаПроявила бы себя как настоящая милицияА так – какой-то крематорий с урнамиИ жалкие перышки царь-девицыПсалтыри над гробомУжасный холодИ еще все как-то чудовищно давили мне на плечиПригибая к землеКогда пытались обниматьВ голове Катулла кричат вороны.Что в Москве, что в Риме – ноябрь.Его не интересует человеческое.Он больше видит как Платонов и Филонов,Но притворяется Шолоховым и ПластовымС их простым натурализмом.В голове Катулла пусто, ту-ту, поехали,Он не думаетТолько чувствуетНаблюдает, записываетНоябрь, тупица, ноябрьТучи в мозгу, ветер и молнии над МосквойЧеловек сам не свойТак ведь ему и не положено.Здесь обрыв его пленки, магнитофонной записи……………………………………….Катулл совсем не мог жить после смерти Лесбии.В голове у него помутилось.Он ходил по друзьям, пьяный, и жаловался:Зачем она его бросила. Зачем покинула.Совсем как русские бабы на кладбище.Он усирается от ужасаБуквально как Митрофан ВоронежскийПосле смерти жены принявший монашествоОн ходил по друзьям и жаловался:Дайте мне вина, дайте мне водочки Конъяку, виски и пива,Желательно сразу.Дайте цикуты. Дайте мне пизды.Развлеките меня рассказамиО том, что другим-то намного хуже.Но друзья ему говорили:Шел бы ты нахуй, Катулл, римский водила,Водитель народного смысла,Московский водила, срубающий больше нашего,От Курского до Павелецкого, небось и не снилось,От Газгольдера до Белорусского, а?Чего тебе, нах, жаловаться?Мало кто мог ему посочувствоватьРазве бомжи с ближайшей станцииКогда бывали не занятыХорошей дракой и выпивкойДа он особо и не рассчитывалКатулл вспоминает свои путешествияВ римские провинции с римским воинствомТам, признаться, было не до тонкостейРимской словесности. Там были убитые,Раненые, контуженые и обоссанные.Катулл призывал на помощь все свои уменияВ медицине и психориторикеОн призывал на помощь другие силыЧеловеческие и нечеловеческие ресурсыЕго товарищи отходилиОн был почти как Блок-медбратИли военврач Константин ЛеонтьевЧехов, Вересаев, БулгаковEtcОн посетил гробницу брата. Написал элегию.Могила была немного запущена.Он прошелся веничком.Но строить новый памятник не имел времени.Войско двигалось далее. Было жарко.Они вернулись в столицу.Он нашел, что Лесбия совсем сблядовалась.Сделалась совершенно циником.Катулл и сам знал толк в жестоких шутках,Но не до такой же степени.Он умел уважать настоящее.Он жил тихо, но быстроУмер молодым на улице.Мы бы сказали: от алкоголизма,Сердце не вынесло.Не вскрывал вены, как Петроний,Представитель местного гламура.Катулл немного интересовался гламуром, но вчуже.Стиль как внешний рисунок (одежда, рабы, оргии)Его не слишком заботил.Его беспокоило соответствиеБедной души и яростного проявленияЕе метаний, выраженное в анекдоте,В карикатуре, в частушке, в надписиНа заборе; словом, нечто быстрое, действенное и бедное,Означающее распад, несовершенство,Но заряженное невыносимой яростью,На которой держится как республика,Так и империя.Как врачи, так администрация.Как мертвецы, так и плакальщицы.Как отец и мать, так любовники и любовницы.Словом, Катулл был немного Камю, точнее, Чораном.Такие людиПоявляются вне зависимостиОт режима, они будто инкарнируютсяНазло общественной глупостиИ пинаютсяЧеловеческой глупостью по заслугам.Здесь кончается история Катулла.2006