Журналисты были взбудоражены и оживленно переговаривались. Людская толпа, подобно змее, огибавшая подиум стартового комплекса, замерла в ожидании зрелища. Оливия Грин — учитель истории государственной средней школы — почти не волновалась. Хотя она не спала всю ночь в ожидании старта, мысленно перелистывала страницы своей жизни, но к утру взяла себя в руки и была спокойна, как океан в сентябре.

Конкурс «Женщина в космосе» привлек внимание всей Америки. Дамы разных профессий — от парикмахеров до банкиров, утверждали, что полет в космос — главная мечта их жизни. Организаторы этого нереального шоу — корпорация «Ранс» — считали, что каждая молодая девушка, потренировавшись несколько месяцев, сможет лететь в космос. На конкурс поступило восемнадцать тысяч заявок, а во второй тур прошло только сто человек, и Оливия была среди них. Сам президент на торжественной церемонии, транслировавшейся по всем телеканалам страны, объявил имена победительниц национального конкурса. Соединенные Штаты Америки с замиранием наблюдали, как президенту подали белый длинный конверт. Президент улыбался.

— Женщина-американка покоряет космос, и мы преклоняемся перед ней. Я с глубоким почтением назову имена победительниц, — и вскрыл конверт.

Оливия думала, что ослышалась. Сначала он произнес имя медсестры Барбары Ралинаф, а потом, хитро прищурившись, добавил:

— Дублер Оливия Грин, учитель, штат Джорджия.

Оркестр заглушил ответ-благодарность Барбары Ралинаф, словно случайно оказавшейся позади президента. Оливия, наблюдавшая за происходящим дома по телевизору, расплакалась — и это были слезы счастья. Произошедшее казалось нереальным, невозможным, как, например, выиграть миллион долларов в казино Лас-Вегаса. Но факт остался фактом — она стала дублершей астронавта, и шанс, что Оливия Грин полетит в космос, очень высок, по крайней мере, она это чувствовала.

Оливия никогда не задумывалась над вопросом, что такое абсолютное счастье. Но теперь она ощущала его. Земля будто уходила из-под ног, дыхание перехватывало, сердце выпрыгивало из груди, губы сами по себе расплывались в улыбке, на глазах неожиданно проступали слезы радости.

Телефон звонил не переставая: родители, ученики, друзья, коллеги поздравляли и радовались успеху Оливии, отмеченной самим президентом. Позвонил директор школы, где она работала.

— Мы хотим устроить праздник в вашу честь на площадке перед школой. — Она поняла, что директор расплывался в улыбке, как ученик, получивший высший балл по всем предметам одновременно.

— Спасибо. — Оливия склонила кудрявую голову и подмигнула себе в зеркале.

Через полчаса Оливия Грин шла по дороге в школу и вдруг увидела своих учеников. Майкл и Алекс бежали ей навстречу.

— Вы самая крутая учительница в штате! Мы гордимся вами! Когда президент назвал вашу фамилию, мы громко кричали «ура!».

— Спасибо, ребята. — Ей были приятны восторги мальчишек, непосед и хулиганов, которые, впрочем, любили историю, а значит, немножко и ее как преподавателя дисциплины.

Школьный ансамбль настраивал инструменты, множество народу толпилось на школьном дворе, все спешили ее поздравить, пожать руку и получить автограф. Оливия чувствовала себя известной актрисой, к примеру Линдой Картер, или Джейн Фондой, или Шерил Лэдд. Кто-то принес яркие шары, и скромная площадка перед средней школой стала напоминать сказочное представление: играла музыка, поднимались в воздух цветные лепестки, словно смешались радуги, и дети кричали «ура!». Оливии пришлось обратиться к тем, кто пришел ее поддержать:

— Дорогие мои друзья! Когда нужно принимать решение, необходима порция одобрения от коллег и учеников. Вы подарили мне веру в победу, без вас я бы не приняла решения участвовать в конкурсе, без вас у меня не было бы сил дойти до конца. Спасибо, что вы помогли мне осуществить мечту! Мечту, которая может сбыться только в нашей стране.

Ее последние слова заглушили аплодисменты.

Милая дамочка преклонного возраста пробралась к Оливии сквозь толпу и закричала в ухо:

— Я голосовала за вас при опросе общественного мнения в нашем штате. У вас учится мой внук. Дети считают вас настоящим учителем, вы даете им веру в себя без алкоголя и антидепрессантов.

— Спасибо, спасибо вам, — отвечала Оливия.

Она еще долго общалась с людьми около школы и вернулась домой совершенно вымотанной.

«А ведь работу придется оставить как минимум на год. Да, какой астронавт из меня получится, еще неизвестно», — с этими мыслями Оливия наконец заснула.

Центр подготовки астронавтов корпорации «Ранс» напоминал группу отелей, но в каждом корпусе все было распланировано под космические задачи. Оливию Грин поселили в одноместном номере, напротив номера, на двери которого висела табличка «Барбара Ралинаф».

— Ну и хорошо, что мы рядом. Дублер должен сопровождать основной состав.

Она нашла на тумбочке список всего отряда, отряда профессионалов, в который добавлены две женщины. В полет отправятся только десять человек.

Кто из них? Палец двигался по списку. «Кларк Брен Блиэс, Мэриленд — 200 часов полета». «Анкид Мэрин Джилл, Техас — 240 часов полета».

— Боже, у меня нет даже минуты полета! Меня обязательно забракуют, не допустят. — Оливия была в отчаянии.

Утром вся группа собралась на занятия и для начала получила форму зеленого цвета, утвержденную корпорацией.

— Мы как лягушата, — пошутил высокий молодой человек, который и оказался Анкидом Джиллом.

— Лягушата-астронавты. — Шутку подхватили и начали было забавляться дальше, но в класс вошел капитан, и наступила тишина.

Несколько месяцев в Центре подготовки пролетели как один день, такими плотными и насыщенными они были. Каждый астронавт работал на свою задачу, Оливия знала, как поддерживать психологический климат, как снимать учебный фильм, как вести дневник полета. В технические детали она глубоко не погружалась, она мало что в этом понимала, но курс по перспективам развития межконтинентальных полетов девушка прослушала, впрочем, как и другие, по проблемам космической биологии и медицины.

Время словно остановилось, оно было заполнено, забито, плотно начинено занятиями, так похожими друг на друга.

Женщины и мужчины тренировались отдельно, но все специальные занятия включали в себя полеты на самолетах, упражнения в условиях кратковременной невесомости, вращение на центрифуге и вестибулярные тренировки. Вся группа испытывала действие гипоксии, повышенного давления и разнонаправленных ускорений. Организм Оливии справлялся со всем легко, было огромное желание дойти до конца, однако чувство тревоги ее не покидало. Часы, дни, месяцы складывались в отрезки времени и словно застывали. Она уже перестала верить в полет, скучала по школе и противилась тому, что надвигалось на нее внезапно, как ураган.

Но ураган, циклон, торнадо, вихрь показались бы легкими ветерками по сравнению с тем, что пришлось испытать Оливии. Желание стать астронавтом было в ней так велико, так сильно, что она смогла преодолеть все невозможные препятствия. У нее осталась одна конкурентка — Барбара — и целый год ожидания полета. Через двенадцать месяцев руководство доложило, что отряд астронавтов к полету готов.

Оливия нервничала. Она все время наблюдала за приветливой Барбарой и грустно констатировала, что ее надеждам не суждено сбыться: Барбара с блеском справлялась со всеми учебными заданиями. Газеты пестрели ее фотографиями: Барбара на прогулке, Барбара пьет кофе с подругами, Барбара с любимым мопсом.

Но за два дня до окончания подготовки Барбара Ралинаф сломала ногу на парашютной тренировке, и дублер Оливия Грин стала первой.

16 января 1987 года корабль с десятью астронавтами отправлялся в полет. Событие века транслировалось по всем телеканалам США, и, конечно, весь класс Оливии Грин, ее двадцать любимых учеников в сопровождении директора школы, преодолев тысячи миль, приехали на стартовую площадку. Поездку оплатила школа, которая гордилась, что ее педагог Оливия Грин войдет в историю Америки. Корабль стартовал под громкие и бурные аплодисменты толпы.

Через шестьдесят секунд, то есть ровно через минуту после старта, появилось белое облако, увеличивающееся в размерах, и раздался взрыв. Взрыв был таким сильным, что в стартовом комплексе выбило стекла. На глазах испуганных зрителей как будто рушился небесный купол: куски корабля, обломки аппаратуры и техники падали с неба, рискуя покалечить всех, кто был на космодроме. Миллионы людей замерли у экранов телевизора. Все десять членов экипажа погибли.

Барбара Ралинаф стояла в толпе провожающих, и ее сжатые кулаки побелели, как корпус разбившегося космического шаттла. Не прошло и получаса, как она обнимала Оливию Грин и желала ей удачи.

Спасатели приехали быстро, тушили пожар, разбирали обломки. Через час после катастрофы выступил президент, на его лице не было привычной целлулоидной улыбки, он не скрывал слез.

— Это были герои Америки, мы будем помнить о них. — Каждое слово давалось ему с трудом.

Корпорация «Ранс» начала расследование, была назначена Комиссия парламента для контроля за расследованием. Погибшие астронавты посмертно были награждены медалью почета США, и на гранитной плите братской могилы, их последнего приюта, высекли слова: «Здесь покоится гордость Америки».

Она бежала за поездом, но никак не могла его догнать. Проводница с флажком явно видела Юльку, но демонстративно отвернулась.

— Подождите! Подождите! — Голос срывался.

Поезд набирал ход, и не было никакой возможности его догнать. В купе остались ее чемодан и сумка с документами и деньги. Девушка осталась одна на пустом перроне в чужом городе. Грязная собака подошла к ней и молча наблюдала, как Юля давится слезами.

Она открыла глаза и поняла, что плачет.

— Господи, как хорошо, что это был сон!

Этот дурацкий уходящий поезд стал ей сниться очень часто, обычно Юля догоняла его, вскакивала на подножку, находила свое купе. Но вот так, чтобы остаться одной на перроне, с грязной собакой… Бррррр…

Юлька встала, как была в ночной рубашке, села за компьютер. Нашла в Интернете сонник. В толковании снов на букву «п» ни поезд, ни проводница не значились, а вот информация по собаке разнилась. Если собака белая — к благополучию, если рыжая — к недоброму человеку. Юля попыталась вспомнить, какого цвета была собака, но не смогла. Псина была грязная, и только. Значит, собака к другу, раз других объяснений нет.

«Дался мне этот поезд! Я вообще последний раз лет десять назад на поезде ездила, привязался он ко мне! Рыдала, опять же, безутешно! Как же, чемодан уехал, документы тоже. Бредятина сплошная! А вот слезы снятся к радости и утешению, хоть в чем-то да повезет. Знать бы еще, где радость и в чем утешение?»

Она прошла на кухню и включила кофеварку. До начала рабочего дня — целая вечность, час времени. Этого хватит, чтобы принять душ, сделать макияж и покайфовать с чашечкой «кофея». Главный начнет газетную планерку в десять, а значит, на любимую работу можно пойти пешком.

Юля написала свое первое стихотворение во втором классе, оно так понравилось классной руководительнице Ольге Сергеевне, что его тут же поместили в стенгазету. Посвящалось стихотворение маме и было по-детски наивное и милое. С тех самых пор Юля Сорнева была самым активным участником конкурсов чтецов, а свои стихи записывала в отдельную тетрадку, авось пригодятся. В десятом классе ее сочинения были лучшими в школе, поэтому поступление на факультет журналистики стало логичным продолжением школьных литературных успехов. В городскую газету «Наш город» ее взяли уже на третьем курсе журфака, но сначала только внештатным корреспондентом, и два года она ходила в выходные дни на спортивные мероприятия, а потом отписывалась колонкой. Спортивная тема ее не вдохновляла, но она знала, как правильно строить тексты, как брать интервью, материалы были неплохие, но обычные, ничем не выделяющиеся и не запоминающиеся. Она честно старалась, читала спортивные подборки в Интернете, заглядывала на страничку «Отечественного спорта» и недоумевала, зачем известный спортивный комментатор в который раз обещает побриться наголо, если сборная России не выйдет в плей-офф. Юлька ни за что бы не рассталась со своими шикарными волосами из-за каких-то неумелых футболистов. Другое дело, военная или гражданская журналистика, где можно проявить себя как личность. Но где взяться такой журналистике в провинциальном городке? Спортивную тему наконец отдали вновь пришедшему в газету журналисту Гоше, а Юля, которая теперь работала в газете на постоянной основе, выполняла задания главреда и писала в основном на социально-политические темы, и ей это нравилось гораздо больше, чем томиться на спортивных площадках.

В редакции было шумно, Юля раздвинула на своем столе бумаги и среди них нашла кружку. Утро в редакции начиналось с чаепития, это было традицией — пить чай и обсуждать городские новости. Они, то есть новости, имели обыкновение скапливаться у ответственного секретаря газеты Милы Сергеевны. Она знала, что происходит в городе, потому что везде у нее были «свои девочки» — секретарши, знакомые, знакомые знакомых, родственники знакомых, одноклассники знакомых и родственников, и эта цепочка не кончалась. Каждое «звено» информационной цепочки Милы щедро делилось тем, что знало, а если и не знало наверняка, то добавляло что-то от себя.

— У зама мэра по социальным вопросам — сын-наркоман.

— Что вы такое говорите, Мила Сергеевна?! — возмущалась корректор Римма. — Как же его назначили отвечать за социальные вопросы?

Мила держала паузу и помешивала чай красивой ложечкой.

— Девочка моя, я всегда говорю то, что знаю наверняка, только вот источник свой выдать не могу!

— Да какой это источник, сплетни это! А журналист не может сплетнями заниматься.

— Журналист может все! Сплетни, моя дорогая, это неверные сведения, а мы любые сведения проверяем — верные, неверные и выбираем, какие сочтем нужными. Материал можно сделать и на слухах, и на сплетнях, было бы желание.

— А как же достоверность?

— Достоверность, когда ты точно уверена, что в этом слове надо поставить букву «а», а не «о». Остальное называется журналистским мастерством.

— То-то вы недавно с фотографией депутата Семешова лажанулись!

— Так он сам виноват, прислал свое фото в кепке, а оно в кепке никак не ложилось, я и попросила другую фотографию, без кепки. Он, как оказалось, в командировку уехал, газету сдавать надо, вот мы с верстаком небольшую прическу ему приделали. Кто же знал, что он в жизни лысый? Ничего, Семешов не расстроился, до сих пор смеется, говорит, у меня давно таких кудрей не было.

Юлька развеселилась, потому что живо представила, как лысый депутат увидел свою косматую голову на фотографии в газете.

— Мила Сергеевна, вы неотразимы! Любые промахи переводите в успехи, и эта позиция мне нравится!

— Семешов потом конфеты в редакцию приносил, извинялся, что в командировку не вовремя уехал. Римке конфет не досталось, вот она и злится.

— Скажете тоже!

— Все на планерку! — раздался зычный голос секретарши из приемной, и компания двинулась по коридору в кабинет Главного.

Егор Петрович Заурский рулил местной газетой лет двадцать, сколько помнила Юля местную газету, столько там был Заурский. Он первый в городе решил сделать независимую прессу и не прогадал, газета стала его удачным бизнес-проектом, творческой реализацией, делом всей жизни, семьей. Сегодня на планерке главред был зол.

— Наш тираж падает. Еще в прошлом месяце газета держала тираж двадцать тысяч, а в этом месяце — восемнадцать. Вы слышите, восемнадцать! Это катастрофа, дети мои!

Заурский почему-то всех называл «дети мои», и даже Милу Сергеевну, которая в дети ему никак не подходила по возрасту. Отдел продаж в лице шустрого Арсения Римьянова тут же рапортовал:

— Не смертельный это возврат, Егор Петрович! Были времена и похуже, потом тираж восстанавливали.

— Ты что, обстановки не знаешь? Нынче в стране кризис. Люди на наше чтиво не хотят деньги тратить, две тысячи человек не хотят! Значит, нет у нас материалов, которые бы читались запоем, рассказы о которых передавались бы по городу. Включаем все свои мозги, дети мои, давайте креативить, идеи разрабатывать, придумывать, чем покорять читателя.

Мила Сергеевна скривилась:

— Да мы и так конкурс за конкурсом проводим, рекламодателей во все места зацеловали. Может, люди стали о пищеварении заботиться и газет советских не читать, как у Булгакова?

— Ваши шутки неуместны! — рявкнул Заурский. — Думаем, думаем!

— Вас срочно прокуратура! Возьмете трубку? — в дверь заглянула секретарша Сонечка.

— Давай сюда прокуратуру! — Главный взял телефон, и его настроение резко поменялось. В глазах зажегся интерес, словно к ближнему свету добавился дальний.

— Не может быть, не может быть! — Он начал приплясывать около кресла. Что вы говорите! — Мы будем через полчаса. Все равно никто, кроме нас, эту информацию не даст, муниципальной газете, что кормится из бюджета, даже не разрешат к вам приблизиться. Она власть критиковать не смеет.

Есть! Эксклюзив есть! Тот самый, для читателей! Только что звонил городской прокурор, он обнаружил у себя в кабинете подслушивающее устройство и уверен, что это — дело рук нашего мэра. Через полчаса пресс-конференция в его кабинете специально для нас. — Главред оглядел собравшихся. — Юлечка! Собирайся, нынче твой выход.

Юлька взвизгнула от такой журналистской удачи, и через пятнадцать минут редакционная машина была у здания городской прокуратуры.

Он любил открывать домашний сейф. Сейф был вмонтирован в стену подвала, потайная дверь замаскирована под кирпичи, и о том, что хранилище денег в жилище существует, знал только он. Мужчина каждый раз пересчитывал тугие пачки, гладил их заскорузлыми пальцами, вдыхал аромат. Ему казалось, что деньги пахнут по-особому: нереальным благополучием, счастьем, пальмами, морем — тем, что он никогда в жизни не видел. Он мог разговаривать с купюрами односложными фразами, которые, как ему казалось, деньги понимали.

— Как хорошо! — каждый раз произносил мужчина, когда подкладывал в сейф еще одну тоненькую пачку.

Жена, наверное, догадывалась, что есть место, где супруг держит накопления, но искать его «захоронку» у нее и в мыслях не было, а если бы мысль возникла, то у нее не было бы шансов найти что-либо.

Роман Шарулев был патологически жаден не только по отношению к родным и близким, он даже на себя не тратил лишнюю копейку.

Он был десятым ребенком в семье. Жили они в деревне под Томском. Жили бедно, голодали. Мать с отцом выбивались из сил, много работали, но прокормить такую ораву было сложно. Донашивая за старшими братьями обноски, Роман ненавидел свой старый дом с залатанной крышей, корову-кормилицу, которую нужно было выгонять утром и загонять вечером, трех своих сестер, которые вечно подтрунивали над ним и больно щипали. С восьми лет он жил в томском интернате и уже тогда знал, что в деревню к семье не вернется никогда, и хотел скорее забыть потрескавшиеся от работы черные руки отца, вечно грустные глаза матери и тяжелые кулаки старших братьев. Роман цеплялся за жизнь так крепко, словно бульдог, и не было такой силы, способной его оторвать.

Он с детства чувствовал себя обделенным, ему постоянно чего-то не хватало, и желание сэкономить — на продуктах, одежде, а потом на чувствах, — стало для него нормой. Шарулев не мог делиться тем, чего у него не было: материальными благами, светлыми эмоциями и чувственными переживаниями. В его голове был постоянно включен калькулятор, то и дело производящий вычисления.

— Шестьсот минус двадцать пять и плюс шестнадцать… и так далее.

Роман окончил институт и уехал в небольшой сибирский город, на легендарное предприятие, где изготавливались космические летательные аппараты. Несмотря на высшее образование, взяли его только рабочим, но пообещали место инженера, нужно было только подождать. Ждать Роман умел, и ждать пришлось недолго, шесть месяцев. Этого времени вполне хватило, чтобы у него возникли «отношения». С противоположным полом у Романа как-то не ладилось, он стеснялся своих бело-розовых рук с яркими рыжими веснушками, не умел общаться с девушками и, самое главное, не хотел на них тратиться. Ведь если пригласить девушку на свидание, к примеру в кино, то надо как минимум купить два билета, а не один, а потом еще к этому может добавиться попкорн, мороженое и, не дай бог, шампанское. Девушкам только палец в рот положи, они заглотят руку по самое плечо.

Инспектор отдела кадров Танечка, куда Роман пришел устраиваться на работу, сразу почувствовала, что он холостой, и перешла к активным действиям.

— Роман, я приглашаю вас в кино, — без церемоний объявила она, когда Шарулев заполнял анкету для приема на работу.

— Я не хочу в кино. — Он стеснительно улыбнулся.

— Вы просто не знаете, какой замечательный фильм в прокате. Я куплю билеты и вам позвоню.

Шарулеву понравилось, что билеты покупает не он, поэтому поход в кино состоялся, как и прогулка в парке, где Таня покупала для них обоих мороженое.

Танечка уже дважды была замужем, и каждый раз неудачно, поэтому находилась в постоянном поиске и экспериментировала. Роману не надо было ни о чем беспокоиться — за все платила Таня. Она же проявляла всяческую активность в других направлениях, и ему оставалось только одно: не сопротивляться и «плыть по течению».

В результате продолжившихся отношений и последующей свадьбы Роман решил для себя сразу два жизненных вопроса: устроился технологом в сборочный цех и женился, прописавшись в квартире у родителей молодой супруги. Тане он сказал, что никого из родных у него нет, померли, Роман давно утратил связь с семьей, не виделся и не хотел вспоминать.

Родители жены помогали им материально, купили дочери однокомнатную квартиру, родился сын, и Шарулев был счастлив, у него появилось свое жилье, своя семья. С этого самого времени он начал вести тетрадь расходов и доходов, которая потом плавно перекочевала файлом «дом» в ноутбук. Роман приучил жену отчитываться за каждый потраченный рубль и ежемесячно тщательно все анализировал.

— Ты зачем покупаешь так много хлеба? Он черствеет, мы выкидываем его. Это преступление — выкидывать хлеб. Ты когда-то задумывалась над этим? — пенял он жене.

Татьяна не только задумывалась, но и прикидывала, что же будет, если родители перестанут ей подкидывать деньги? Она просто «пойдет по миру», потому что с таким режимом экономии нужно сидеть на хлебе и воде. Есть ли толк в том, что тридцать лет, изо дня в день, она помогала мужу двигаться по карьерной лестнице от инженера до начальника главного сборочного цеха режимного предприятия оборонки, если за каждую покупку приходилось «держать ответ». Осознание того, что ее избранник является Скупым рыцарем, пришло к ней слишком поздно, ей очень хотелось выйти замуж. Уже потом Татьяна Шарулева поняла, что бороться с этой чертой характера мужа невозможно, и если бы она в самом начале разглядела скупердяйские наклонности избранника, то скоропалительно удалилась бы из его окружения.

Сегодня ей предстоял нелегкий разговор с Романом по поводу поездки на отдых. «Заходить нужно будет издалека», — решила Татьяна.

— Роман! Мне девчонки в бане говорили, что на озере Балатон хорошая грязь. Говорят, она лечит радикулит, а у тебя он хронический. Опять всю зиму будет «спину стрелять». Мы столько средств изводим на лекарства, все безрезультатно. Может быть, один раз съездить и хорошо пролечиться?

«Девчонками в бане» на самом деле были дамы бальзаковского возраста, жены начальников, ныне пенсионерки, посещающие оздоровительный центр предприятия. Про рекомендации и озеро Таня все придумала, просто ей уже давно хотелось куда-нибудь в отпуск. Именно уехать, а не выращивать помидоры и разводить кур на коттеджном участке.

— Грязь для спины здорово! — согласился муж.

— А может, поедем, Рома? Это не так затратно, папа денег подкинет на дорогу. А то ты опять работаешь и работаешь, себя не бережешь.

— Не получится! На предприятии проводится Совет Главных, у меня там и блок целый работы, и гости на мне. Не получится.

Ответ Татьяна знала заранее, и хорошо, что он нынче не завелся по поводу высоких цен на авиабилеты. А еще во время подобных разговоров об отдыхе он рекомендует жене поправить здоровье в местном профилактории, куда ей выделят бесплатную путевку.

Ничего не получалось, да и о чем можно договариваться с мужчиной, который не оставляет чаевые в ресторане, постоянно высчитывает, прикидывает и старается выгадать даже в мелочах? Если Шарулеву посчастливится купить что-то на сто рублей дешевле, то он радуется этому факту и постоянно вспоминает «необыкновенное везение». А подарки? Скромные букетики цветов и конфеты с коньяком, который он потом выпивает сам, подчеркивая свою щедрость. Если бы ему не надо было появляться на корпоративных мероприятиях в сопровождении жены, не соответствовать статусу руководителя, то не видать бы Татьяне золотых украшений и новых платьев, которые каждый раз покупаются со скандалом, да и то половину денег дает папа.

— Это очень дорого, Таня, — настойчиво говорит муж. — Ты ведь отрежешь этот ценник с платья? Там платья висят подешевле!

— А ты думаешь, твое руководство не отличит Италию от Турции? Хорошо, я могу пойти в старом купальнике!

После этих слов он недовольно морщился и словно выдавливал из себя:

— Хорошо, покупай, — и потом не разговаривал три дня.

Куда он копит деньги? У гроба карманов нет, Татьяна хочет получать удовольствие от жизни сегодня, а не слушать разговоры про какую-то «обеспеченную старость», она уже пенсионерка, в конце концов. Интересно, а может, ее муж хочет заткнуть за пояс долгожителя Китая, которому было двести пятьдесят шесть лет?

Когда-то в молодости она пыталась заняться его перевоспитанием, понимая, что чувства не измеряются хрустящими купюрами. Татьяна говорила своему мужу, что он самый понимающий, щедрый, заботливый, и удивлялась, что Шарулев соглашался, но потом говорил другое.

— Ты пойми, не обязательно ездить на дорогой иномарке, достаточно скромной машины.

Единственное, чего Роман не терпел и что могло поменять решение, — сравнение с сослуживцами не в его пользу, которые ездили на дорогих иномарках и покупали своим женам бриллианты. Таня чувствовала, как у него что-то скрипело внутри хрипло и натужно, как жернова, которые перемалывали его принципы в пыль, и ему приходилось соглашаться на то, что для него было несвойственно.

У Шарулевых не было друзей, потому что друзья — это прежде всего расходы. Когда женился их сын, Шарулев-старший срочно улетел в командировку в Москву, возможно, была такая производственная необходимость, но Таня догадывалась, что он просто не пережил бы количества гостей, которых умудрились пригласить на свадьбу молодые. Деньги на свадьбу сына ей пришлось взять у отца, который не переставал удивляться зятю.

— Ладно, он тебе платье лишнее не купит. Вам, женщинам, сколько ни покупай платьев, все мало. Но сын-то у него один, его свадьбу по-человечески надо отметить, а он сбегает в Москву!

— Да, папа, его не переделаешь, а может, и правда дела в Москве неотложные.

— Ага, знаю я его дела! Лишнюю сотню не потратить. Зять называется — бутылки мне за всю жизнь не поставил, а за мой счет пить, так пожалуйста.

— Не цепляйся к нему, папа. Какой есть, такой уж есть. Я приспособилась к нему.

— Ну, дочка, «прынца» ты отхватила. Наверное, на мои похороны деньги копит, да я вас не порадую, помирать не собираюсь.

Но свадьба сына уже была семейной историей, нынче Татьяне во что бы то ни стало хотелось убедить мужа отдохнуть, найти аргументы. Безвыходных положений, как известно, почти не бывает.

Но мысли Романа сейчас были заняты предстоящим Советом Главных и интригой, которая там развивается. Доклад поручено делать ему, и обязательно нужно закрепить мотивацию смежников при голосовании.

Высшее руководство было в Москве, оттуда координировалась работа всех оборонных заводов, на которых сосредотачивалось производство космических аппаратов. Последний год Совет Главных склонялся к мысли утвердить сибирское предприятие как ведущее. Что последует дальше, Шарулев хорошо знал, кроме прямых федеральных инвестиций и увеличения заказов на производство космических аппаратов, будут новые федеральные программы, а все это деньги, миллиарды государственных денег, от которых нужно суметь отщипнуть кусочек, чтобы и государству осталось, и тебе, любимому, на жизнь хватило. Его калькулятор всегда считал правильно в свою пользу.

Прокурор Иван Николаевич Кочетов поссорился с местным градоначальником Вадимом Сергеевичем Вороткиным. Подобная история уже была описана у Николая Васильевича Гоголя, но если в классике причина ссоры понятна и очевидна: один назвал другого «гусаком», то между Кочетовым и Вороткиным пробежала «черная кошка по кличке Коррупция».

Краевая прокуратура настаивала на раскрытии коррупционных дел на подведомственной территории. А раз руководство громогласно объявляет войну с коррупцией, то должны быть и громкие дела, а они никак не склеивались. Настырный Кочетов закидал администрацию письмами, представлениями, запросами, проверками. Вадим Сергеевич, поняв, что прокурорские не отстанут, пытался усовестить Ивана Николаевича и в сердцах ему пригрозил.

— Это вы мне угрожаете? — спросил Кочетов.

— Я всего лишь предупреждаю. Вы парализовали нашу работу, Иван Николаевич!

— Работайте в рамках законодательства — и вопросов к вам не будет. А пока письменно ответьте, почему приобрели мазут для городской котельной по завышенной цене?

— Мы уже написали вам ответ.

— Надеюсь, что ознакомлюсь. А потом другие вопросы задам.

— Например?

— Как вам удалось, работая в должности главы города, всего за два года купить квартиру в столице в центре Садового кольца? У вас в мэрии станок денежный имеется?

Прокурор немного блефовал. Он, проживший всю жизнь на одну зарплату, понимал без объяснений, что даже десяти мэровских окладов не хватит на те материальные блага, которыми так откровенно пользовался Вороткин, но все обвинения голословны, без доказательств, и он занимается непозволительной для прокурора провокацией. Вадим Сергеевич, в свою очередь, имел эти бонусы на рабочем месте давно, расслабился и поверил, что так может быть всегда. Каких-то «прокурорских», позволяющих грубо разговаривать с ним, он терпеть не собирался.

— А вы уверены в своей информации? А то ведь по судам за ложь затаскаю.

Конфликт разрастался, как по цепной реакции, в него втягивалось все больше и больше людей. Прокурор начал глубоко изучать вопросы, связанные с самой персоной мэра, а через неделю случайно обнаружил в своем кабинете прослушку. Один «жучок» нашелся в телефонном аппарате, а второй был прикреплен к проводу телевизора и включался, когда вилку втыкали в розетку. Прокурор до недавнего времени был уверен, что уж его-то кабинет вне контроля. Ивана Николаевича накрыл приступ бешенства, он нервно мерил шагами кабинет и кричал:

— Скажите, как такое возможно, что у прокурора… у городского прокурора стоит прослушка?! Почему не производите следственные действия? — Это он кричал в адрес следователей. — Я найду, кто это сделал, и сотру в порошок, а пока… — Он аж задохнулся, и его и без того красная толстая шея налилась кровью и стала багровой. — Я обо всем расскажу журналистам, чтобы у этого чиновничка назад дороги не было, и он не вздумал со мной играть в кошки-мышки.

То, что прослушка была делом рук Вороткина, Иван Николаевич не сомневался.

— Может, зря, журналистов позвали? — тихо спросила секретарша.

— Не зря! Я знаю, что делаю. Журналисты должны увидеть все своими глазами и понять, что у меня не приступ сумасшествия.

Кочетов не привык отступать от своих намерений, потому что считал себя настоящим мужиком, особенно когда речь шла о справедливости. Он не сдавался и не прогибался под давлением начальства, которое в конце концов предпочитало с ним не связываться. Но когда человек упертый, он не всегда просчитывает последствия своих действий, и иногда его борьба со злом приносит столько зла окружающим и проблем ему самому, что лучше бы он ни за что и не боролся.

На пресс-конференции Юля Сорнева только и успевала делать пометки, она сильно волновалась — шутка ли, прослушка у прокурора, но потом решила развеять свои сомнения.

— Иван Николаевич, вы утверждаете, что прослушка поставлена главой администрации Вадимом Сергеевичем Вороткиным. У вас есть доказательства?

— Я основываюсь на профессиональном опыте, — ушел он от ответа.

— Вы убедились, что в вашем кабинете обнаружены отпечатки Вороткина или кого-то из городской администрации?

— Идут следственные действия, и я ничего не могу представить в доказательства. Но сегодня я делаю официальное заявление: в моем кабинете обнаружено прослушивающее устройство, и это дело рук Вороткина.

Юля вылетела с пресс-конференции как ошпаренная. Материал словно жег, нуждался в срочном написании, но Юле, конечно, требовался совет главреда.

— Да уж, подкинул черт нам этот матерьяльчик. — Заурский не знал, радоваться или огорчаться.

— Вы ведь сенсацию хотели, вот и сенсация на первую полосу. Я не помню, чтобы у нас в газете раньше такое было.

— Ладно ты, молодая, не помнишь, но и я, старый черт, такого не помню, а я работаю здесь столько, сколько не живут.

— Скажете тоже, Егор Петрович! — от души рассмеялась Юлька. — Что делать-то будем? У меня сенсация практически готова.

— Мне это напоминает «Черного лебедя». Теорию ливанского ученого Нассима Талеба, экономиста и философа. «Черными лебедями» он назвал редкие неожиданные события, которые могут повлечь за собой неожиданные последствия.

— Не знала. А может, заголовок дать: «Черный лебедь прокурора Кочетова».

Юля уже начала писать текст, и слова сами складывались из букв и соединялись в предложения.

— Вот такие бы темы всегда были, что не оторваться.

Вскоре Егор Петрович Заурский был вызван в кабинет мэра. Глава администрации Вадим Сергеевич Вороткин нервно ходил по кабинету из одного угла в другой.

— Вы, конечно, понимаете, что материал о пресс-конференции прокурора давать нельзя?

— Нет, не понимаю. — Главред понял все и сразу, но решил не сдаваться.

— Вы идиот или только прикидываетесь?! — Вороткину было не до церемоний.

— Прикидываюсь!

— Я так и понял. Слушайте меня внимательно. С прокурором у меня действительно недопонимание, не конфликт, я подчеркиваю, а недопонимание. Он, для того чтобы отличиться перед Генпрокуратурой, просто не дает нам работать.

Градоначальник действительно свято уверовал в то, что прокуратура мешается у него под ногами. Когда-то начальник отдела кадров строительной компании Вадим Вороткин был далек от политики, но судьба позабавилась над ним, начальство решило, что он должен представлять предприятие в администрации. Выполнение поручения затянулось, Вадим дослужился до мэра и быстро понял, какую материальную выгоду, по сравнению с хилыми возможностями отдела кадров, можно извлечь из власти. Это дураки типа Кочетова бьются за непонятную справедливость, которой по определению быть не может. Но шум в прессе ему не нужен совсем.

— Про пресс-конференцию рассказывать нельзя!

— Вы серьезно так думаете?

Мэру казалось, что журналист смеется над ним. Вороткин уже жалел, что затеял переговоры, с такими нельзя договориться, их надо уничтожать.

— Егор Петрович, сейчас не то время, чтобы раскачивать лодку.

— Времена всегда не те. Знаете, Вадим Сергеевич, вы разбирайтесь с прокурором сами. Какие у вас отношения, меня это не касается. У меня есть официальное заявление официального лица, оснований не давать его у меня нет.

— Вы уверены в своем решении?

— Я человек законопослушный, а по закону, если информацию распространяет официальное лицо, заметьте, я каждый раз акцентирую, что прокурор официальное лицо, он и несет всю ответственность. Так что, Вадим Сергеевич, если вы будете судиться, то не с газетой, а с прокурором. Я могу быть свободен?

— Вы очень пожалеете, если публикация выйдет.

— Конечно, конечно.

Егор Петрович вышел из кабинета Вороткина в прекраснейшем настроении. Конфликт с мэром — это то, что газете сегодня нужно. Подумать только, утром он не предполагал, что день сложится так удачно.

Егор Заурский решил, что для этого выпуска тираж нужно поднять до максимума: слухи о пресс-конференции прокурора уже гуляли по городу, и число потенциальных читателей, несомненно, увеличится. На первой полосе газеты, — а не секрет, что газета начинается и продается именно с первой полосы, — верстак придумал суперколлаж: человек, похожий на Вороткина, под столом устанавливает микрофон, а на столе крупными буквами написано: «Прокуратура». Главреду первая полоса понравилась, она «цепляла», привлекала внимание, возникало желание узнать, что дальше. В Юльке он тоже не ошибся, статья получилась яркая, убедительная, эмоциональная и немного смахивающая на газетную «утку». В этом и состоял особый драйв, все написанное было правдой. Выходу макета газеты предшествовала бессонная ночь главреда, который то и дело задавал вопрос: «А тебе это надо?» И получал свой же ответ: «Да! Иначе гнать тебя, Егорка, из журналистики поганой метлой. Вороткины приходят и уходят, а ты работаешь в газете и работаешь, вон сколько мэров пережил. А что до угроз, так это не первый и не последний раз и к ним не привыкнешь. Это как дождь, вот он моросит, значит, и реакция должна быть соответствующая — раскрой над собой зонтик — и тебя не замочит».

Он выпил коньячка, и тяжесть на душе уменьшилась до копеечной монетки. Жена что-то бормотала во сне, и Егор заботливо укрыл ее одеялом.

— Не спишь. Опять про свою работу переживаешь? Ложился бы уже. Не вздумай коньяк пить!

За много лет совместной жизни они научились понимать друг друга без слов, и когда вдруг ночью ему хотелось сесть за компьютер, потому что текст складывался в голове и требовался немедленный выход, она тоже просыпалась, чувствовала, что его в постели нет.

Собственно, сегодня у него никаких других вариантов решения не было, материал он даст, несмотря на возможные противодействия власти. Ну, скупят чиновнички весь тираж, но тема-то долгоиграющая, ее тянуть можно долго. Мэр сначала расскажет, что прокурор врет, потом прокурор выступит и будет обличать мэра. А газета — она трибуна для этих выступлений. Общественность повозмущается, одни депутаты будут мэра защищать, другие — прокурора. Кстати, по своим каналам Заурскому удалось выяснить, что «жучки» очень дорогие, сделаны по последним технологиям, являются дефицитом на черном рынке и были установлены профессионально. Вороткина, скорее всего, интересовали диалоги в служебном кабинете, но вряд ли Иван Николаевич многословил по телефону, а на своем рабочем месте обсуждал что-то сверхважное. Заурский вдруг вспомнил классику жанра, так сказать хрестоматийный пример, о котором рассказывали на лекции: в 1945 году послу США в СССР Авереллу Гарриману пионеры подарили американский герб. Растроганный посол повесил подарок советских детишек у себя в кабинете. Почти через десять лет американцы узнали, что в гербе было установлено подслушивающее устройство.

Интересно, кто-то чинил прокурорский телефон? Когда рассказывают о прослушке телефонных линий в Совете Европы, то вроде и удивления нет. Капиталисты понимают, каким товаром является информация, а у нас в стране только что и командуют — «пущать или не пущать». Заурский вспомнил перекошенное недовольное лицо мэра и решил, что хлеб он свой ест не зря.

Егор Петрович стал журналистом случайно. Еще в школе с приятелем шутки ради он выпускал классную газету. Газета выходила каждый день, благо на задней парте, где они сидели с другом Венькой, ребята могли спокойно заниматься своими делами. Они старательно записывали новости с уроков, подсчитывали средний балл оценок за день, и у них выходило, что если взять три пятерки отличницы Леночки и двойки отпетого хулигана Генки, то средняя оценка по классу всегда хорошая. Венька хотел стать журналистом, более того, его сестра Рая вышла замуж за известного сибирского журналиста Юрия Новикова, и пример был у него перед глазами. Новиков вел радиоальманах «Молодость Сибири», его голос знал весь край, его узнавали в магазинах и на улице. Люди предлагали темы для передач, брали автограф, фотографировались и приглашали в гости.

— Я тоже буду известным, — заявлял Веня.

— Ты, может, чего не догоняешь? Это ведь надо людям помогать. К тому же ты в трех словах шесть ошибок делаешь, меня рядом не будет, кто ошибки исправлять станет? — возражал Егор.

Журналист Юра Новиков Егору тоже нравился, он совсем не задавался перед мальчишками, пел песни под гитару, рассказывал о походах в тайгу, о том, как готовит программу про ветеранов Великой Отечественной, и выходило у него все так складно и интересно, что было понятно, занимается человек любимым делом.

— Такая идея с ветеранами возникла, чтобы каждый из них рассказал, где встречал победу, и программа получила название «Моя Победа». Старики плакали и вспоминали этот день. — Юра помолчал. — Я тоже плакал вместе с ними.

В десятом классе Веня стал печататься в местной газете, но заметки были маленькие и какие-то неинтересные.

— Мне надо при поступлении на журфак приложить публикации, это засчитывается как творческий конкурс. — Он потупил глаза. — Новиков договорился, что напечатают.

— А ты интересно писать не пробовал? Смотри, ты пишешь про школьную спартакиаду сплошные штампы.

— Попробуй сам без штампов!

— Да без проблем. Скажи, о чем надо написать.

Веня оживился:

— Про чемпионат школы по шахматам, ты же в этом разбираешься.

— Напишу, ладно. Проба пера! Гонорар — пополам.

— Да мне не платят.

— Ну, будущий гонорар пополам.

— Заметано!

Редакция местной газеты отметила хорошие тексты юнкора, и Веня благополучно получил справку о публикациях для поступления в вуз. Заурский грезил физматом, но на экзаменах недобрал баллов и отправился в армию. Веня поступил в Сибирский университет на факультет журналистики. Письма от друга сначала регулярно приходили в дальневосточную воинскую часть, но потом приходить перестали. Когда Егор Заурский вернулся из армии, он узнал, что Венька погиб, утонул, спасая ребенка.

Осенью Егор подал документы в Сибирский университет на факультет журналистики, и поэтому с пути-дороги ему не свернуть, он живет и работает за двоих, за себя и за друга Веньку.

Новое задание казалось Юле скучным. Накануне Дня космонавтики записать интервью с генеральным директором «Орбитальной группировки» Владимиром Николаевичем Яценко.

— Егор Петрович, тоскливо это, пресно, тухло. Скучно, наконец!

— Юля, ты забыла, в каком городе мы живем! — Он ткнул пальцем вверх. — Половина спутников, что болтаются «там», выходят из наших сборочных цехов. Да, это не скандал с прокурором! Но в чем состоит мастерство журналиста? Сделать из любой информации фурор, фейерверк. А ты… Тоскливо! Тоже мне, молодежь перспективная называется. В бой, девочка моя, в бой!

Юлька скривилась. Производство спутников, даже если оно крутое, удел специалистов, и она пока совершенно не понимала, что же такое интересное у Яценко можно спросить. Журналисты — профессиональные дилетанты, и должны разбираться во многих вопросах. Она, конечно, «пошерстит» Интернет и поговорит с папой.

Юлин отец, Евгений Валерьевич Сорнев, космонавтику считал своей судьбой. Когда-то, окончив Баумановское училище, он серьезно увлекся летными машинами и даже написал заявление в отряд космонавтов. В космический отряд его не приняли по состоянию здоровья, поставили диагноз «гипертония», но его нестандартные технические мысли заметили и предложили работу в научном центре космодрома Байконур. В разное время космодром назывался по-разному: «Научно-исследовательский испытательный полигон № 35 Министерства обороны, полигон Тюра-Там», в переводе с казахского означающее «священное место», еще назывался «Южным», но Байконур, самое удачное и «очеловеченное» название космической площадки. Евгению Сорневу Байконур заменил многое. Его картина жизни состояла из одной работы, только работы и еще работы. Любимая и единственная дочь Юля в основном росла без него — с бабушкой, а потом враз стала взрослой, самостоятельной и красивой девушкой, которую он зачастую стеснялся и с которой не знал как себя вести. Когда еще была жива его мама, она подробно рассказывала, как они жили без него эти «командировочные полгода», и обязательно говорила, что нужно делать: куда с дочерью пойти и о чем поговорить. Потом мамы не стало, Евгений Валерьевич растерялся, он не знал, как поддерживать отношения с дочкой, Юля уже заканчивала институт, работала и, как казалось ему, в отце особо не нуждалась. Отец и дочь виделись редко, между длинными полугодиями работы было несколько выходных, он приезжал в город на побывку, они шли гулять в парк, и он просто слушал дорогую ему девушку, которая становилась все больше и больше похожа на мать. А Юлину мать он очень любил до сих пор. Но об этом думать было нельзя, потому что сердце начинало колотиться так сильно и неистово, что вскипала кровь, и потом несколько дней Евгений Валерьевич не мог ни спать, ни работать, что было для ученого такой специальности непозволительной роскошью. По книгам профессора Сорнева теперь учили в его Баумановском, а он и дальше погружался в глубокие научные космические изыскания, и на прочие проявления жизни он обращал мало внимания.

Ничего интересного Юлька в Интернете не нашла, лишь наукообразные доклады с сухими текстами, значит, следует идти от противного.

— Надо биографию его поизучать, спросить о хобби, например. Ну, какое может быть хобби у генерального директора «Орбитальной группировки»? Есть ли у него время на развлечения? Может быть, спорт? Сейчас модно быть здоровым, особенно в его возрасте.

Ничего оригинального на ум не приходило, а раз так, нужно отдаться спокойному течению мысли, и вопросы сами собой материализуются. Жаль, что не получилось пообщаться с отцом, у него очередная важная и срочная работа.

Кабинет генерального директора Яценко Юле понравился. Здесь даже по атмосфере чувствовалось, что хозяин волевой, основательный и серьезный.

— Здравствуйте!

Яценко появился из-за маленькой, почти потайной, незаметной двери, искусно замаскированной в стене. Юля вздрогнула от неожиданности. Владимир Николаевич остался доволен своим внезапным появлением и произведенным эффектом.

— Что, напугал вас? Это я, как Карабас-Барабас, живу за нарисованной дверью.

— Тогда вы — папа Карло. Это он жил в каморке под лестницей! — попыталась пошутить Юля. Начало диалога ей не понравилось. Глаза у генерального были злые, остро сверлили, как буравчики, а сам он заметно нервничал.

— Ну что же, давайте записывать интервью, тема понятна. Мне кажется, что люди, живущие в этом городе, должны знать, чем занимается наше предприятие, и гордиться его делами вместе с нами.

— Вы поэт, Владимир Николаевич! Спасибо, что согласились на интервью. — Она перестала волноваться, потому что поняла, что волнуется он, это было удивительно и явно не связано с ее интервью.

Юля начиталась в прессе его публикаций, тексты были пространные и касались глобальных задач космической отрасли. Генеральный «Орбитальной группировки», как ей казалось, витиевато отвечал на вопросы, из ответов вообще было непонятно, что он за человек. Юлька приготовилась к обратному: ей требовалось расшевелить, раскопать его душевную глубину, если таковая имеется, обострить проблемы: немало спутников улетело «за бугор», и есть о чем поговорить с генеральным.

— Срочный звонок, извините. — Яценко опять скрылся за дверью.

Секретарь, пожилая и строгая женщина в деловом сером костюме, принесла чай и внимательно посмотрела на Юлю.

— Пока Владимир Николаевич говорит по телефону, выпейте чаю. — Она натужно улыбнулась.

«Строгая, даже походка солдатская, выкидывает вперед ноги, словно на плацу», — подумала Юля.

Впрочем, на плацу Юлька никогда не бывала и, как учат маршировать солдат, не имела представления, но она была уверена, что походка у секретарши солдатская, а характер — железный. Дверь в стенке так и не открывалась, и девушка оглядела кабинет, пытаясь дополнить представление о его хозяине. Но ее ждало разочарование, рабочий стол был кристально чист, письменные приборы стояли в строгом порядке.

«Человек-маска, причем маска прочная, открываться не хочет».

У дальней стены стоял стеллаж, и его содержимое плохо просматривалось с ее места. Юля еще раз посмотрела на дверь, из-за которой никто выходить пока не собирался.

— Ну и сиди в своей каморке, а я поглазею по сторонам.

На стеллаже отдельная полка была занята под фотографии: Яценко с космонавтами, с руководителями страны и классика — с Учителем, гением космонавтики Ильей Гладковым. Владимир Николаевич на фотографиях или улыбался, или смотрел куда-то в сторону. А вот наконец то, что она хотела увидеть, — сувениры, макеты причудливых космических кораблей.

— Вот это проектировал папа, называется «Ураган». — Юля погладила холодный металлический корпус и посмотрела на часы.

— Владимир Николаевич! Может, мы встретимся в другое время? — Она подошла к закрытой двери, из-за которой раздался громкий хлопок, но ответа не последовало.

— Может быть, ему стало плохо. — Юля осторожно толкнула дверь, которая противно заскрипела и открылась.

— Владимир Николаевич! С вами все в порядке?

По центру небольшой комнатки лежал доктор технических наук, видный ученый, генеральный директор «Орбитальной группировки» Владимир Николаевич Яценко, и во лбу у него была большая дырка.

Юлька с трудом сдержала крик и порыв немедленно рвануть за секретаршей, но вовремя остановилась и сделала несколько снимков на свой супертелефон последней модели. Журналистская сущность заставила ее вести себя именно так.

На первую полосу газеты кадр получится впечатляющий. Яценко лежал, разбросав руки и ноги, словно замер в какой-то позе йоги, и только кровоточащее отверстие в голове лишало ситуацию комизма. Юле сначала не было страшно, но тело начала бить крупная дрожь. Страх навалился, накинулся, взял за горло буквально за пару минут. Юля закричала, и в кабинете тут же появилась «железная секретарша».

— Что случилось?

Юлька показала пальцем на лежащего мужчину, который только что называл себя Карабасом-Барабасом. Несостоявшийся герой ее интервью Владимир Николаевич Яценко был мертв.

За два дня до встречи журналиста Юлии Сорневой с генеральным директором «Орбитальной группировки» Владимиром Яценко состоялся Совет Главных. Он начинался в десять, аудиторию медленно заполняли мэтры российской космонавтики. На самом деле Совет был неформальной организацией, где принимались решения рекомендательного характера, но потом эти предложения обрастали якорями и трансформировались в важные постановления правительства.

Глава космической отрасли Дмитрий Бразгин открывал Совет Главных, он был хмур и сосредоточен.

— У нашей отрасли сегодня непростые времена. — Тяжелая фраза словно застыла в атмосфере аудитории.

Тяжелые времена были не только в отрасли, но и в семье Бразгиных. Их единственный сын, Мирон, будучи в нетрезвом состоянии, сбил пешехода и скрылся с места происшествия. То, что с сыном давно творилось неладное, Дмитрий Олегович замечал, но это были какие-то маленькие отрывки, кусочки, частицы отношений отец — сын, всегда сложных и непредсказуемых.

Дима познакомился со своей будущей женой Еленой еще в институте, они сразу понравились друг другу. Вернее, Лена первая обратила внимание на спокойного и взвешенного однокурсника, сдававшего сессии на одни пятерки. При повторном рассмотрении он показался ей интереснее, чем напыщенные московские мальчики.

— Дима, тебя закадрили, — подшучивали однокурсники.

У девушки, кроме сумасбродного характера, было огромное преимущество: московская прописка и папа генерал. Лично к этому достижению она усилий не прикладывала, она такая была, и все тут. Поэтому Диме со временем предстояло сделать выбор — стать «вечным адъютантом» при генеральской дочке или ехать по распределению куда-нибудь во Владивосток. Уезжать из столицы не хотелось, как и возвращаться на родину в Нижний, и выбор был сделан рациональный, в пользу женитьбы на Леночке. Дима не то чтобы пожалел об этом, но осознавал риски, — потеряв свободу, он расставался и с чувством собственного достоинства.

Бразгин молча сносил упреки тещи, что ее дочь могла выбрать партию и получше, и недовольные взгляды тестя-генерала, который переводил его с работы на работу в поисках денег. Супруга Леночка трудиться не собиралась и порхала с подругами в поисках развлечений.

От всей ситуации, что сложилась вокруг Дмитрия, у него появилось чувство страха, которое притаилось где-то глубоко внутри. Сначала он боялся остаться без московской прописки, потом, когда эта проблема разрешилась, боялся потерять денежную работу. Когда родился Мирон, страх на время исчез, но тут Диму ждал удар по самолюбию. В свидетельстве о рождении у мальчика стояла фамилия жены и ее папы-генерала — Попов. Дима не выдержал.

— У моего сына должна быть моя фамилия — Бразгин.

— У нашего сына должна быть правильная фамилия, с которой можно успешно устроиться в жизни, — парировала Леночка.

— Он должен быть Бразгиным, — настаивал Дима.

Но силы в семейном споре были неравны, и он отступился. Новый страх, что у него могут отнять сына, навалился сильней и безжалостней.

Но сегодня он впервые в жизни подумал о том, что жена с родителями настояли правильно, и у его сына другая фамилия, иначе новость о том, что сын Бразгина — преступник, красовалась бы на первых страницах газет.

Мирон, окончив модный институт по специальности «военный переводчик», никак не мог найти себя. Дмитрий Олегович пытался поговорить с ним по душам.

— Мирон, у тебя твердая почва под ногами, ты определяйся, чего ты хочешь?

— Я пока не знаю.

— Ну, если бы тебе было лет двенадцать, я бы согласился, а сейчас — нет. Институт ты хороший окончил.

— В этот институт вы меня с матерью затолкали, да дед подпинывал. А я не хочу переводить чужие мысли. Я хочу иметь свои.

Лена, пришедшая с очередного модного показа, вклинилась в разговор.

— Конечно, сынок, это очень важно — найти себя. У тебя вся жизнь впереди, никуда не торопись.

Бразгин не выдержал.

— А он и не торопится, мамочка! Его все в жизни устраивает. Папа ему дает денег, дед купил машину. Зачем ему вообще двигаться?

— Что ты меня все время машиной попрекаешь?!

— Правда! — вступилась за сына мать. — Как что, сразу говоришь, что он избалованный. Надо радоваться, что у ребенка все есть.

— Я в возрасте нашего «ребенка» имел свою семью.

— Это потому, что ты удачно женился на мне.

Дальше разговор не имел смысла. Мать и сын хитро переглядывались — наша взяла.

В тот памятный день жена позвонила Бразгину, и он сразу понял, что произошло несчастье.

— Дима, Димочка, приезжай домой! — Он не помнил, когда она его так называла последний раз. Наверное, на свадьбе.

Дома его ждали испуганный Мирон и заплаканная Лена. Как оказалось, вчера ночью сын был с друзьями в баре, хорошо выпил и, когда возвращался назад, сбил человека.

— Он лежал на дороге, папа. Я не видел его, честное слово, не видел! Там была кровь, он стонал. Я так растерялся.

— Не волнуйся, сынок, все будет хорошо, — успокаивала его мать.

— Не будет, — вдруг сказал Дмитрий Олегович. — Мы воспитали подлеца, Лена. Наш сын бросил раненого человека.

— Дима! Вместо того чтобы думать, как спасать ребенка, ты морали читаешь?!

— Ты права, воспитывать уже поздно.

— Надо срочно искать адвоката! Я позвоню папе. — Лена кинулась к телефону.

— А ты сам ничего не хочешь сделать? Найти того человека, которого ты сбил, прийти с повинной в полицию, найти адвоката, наконец? Только сам, Мирон. Сам! Или военных переводчиков учили только транслировать чужеземные мысли, а свои выветрились совсем?

Мирон опустил глаза.

— Папа сейчас приедет и все попробует уладить, — обрадованно сказала Лена.

— Ну, вот видишь, сын, сейчас приедет «скорая помощь» в виде дедушки-генерала, а может, уже и с адвокатом, так что не волнуйся. Можешь пить дальше за рулем и куролесить.

— Отец, зачем ты так?

— Да что ты за такой жестокий человек, Бразгин! — кричала Лена.

— Да, да, — согласился Дима и ушел в свою комнату.

К страху, который постоянно жил в его душе, добавилась тревога, и он чувствовал, что силы его организма истощаются.

Выступая с докладом на трибуне, Дмитрий Бразгин не мог избавиться от чувства вины. Может, он зря так с сыном? Вон, другие детки и не такое выкидывают, и все им сходит с рук. Главное, чтобы не пронюхали журналисты. Поэтому свою планируемую пресс-конференцию он отменит под любым предлогом, потому что какой-нибудь писака-проныра может что-нибудь разведать и задать вопрос, на который ему отвечать совсем не хочется. О проблемах космической отрасли он расскажет журналистам в следующий раз. Да и нечем тут гордиться: последние два года спутники с завидной точностью падали в океан. В одних случаях отказывало оборудование, и спутник терял управляемость, в других — просто не долетал до своей орбиты, потому что на старте взрывалась ракета, которая выводила спутник на заданную траекторию. По каждому инциденту работала межправительственная комиссия, выводы которой были весьма обтекаемые — «человеческий фактор». На самом деле это означало, что в крушении ракеты «Удар-М» виноват конкретный «слесарь Иванов», который загадочно перепутал полюса у датчиков угловой скорости на борту ракетоносителя.

Информационные агентства захлебывались в потоках новостей, называя взрыв «Удара-М» диверсией, потому что перепутать полюса у датчиков было невозможно, к каждому был подключен провод разного цвета. Чтобы перепутать провода, надо чтобы узел собирал «слепой слесарь Иванов».

Доклад закончился, начались выступления, и Бразгин с пристальным вниманием наблюдал за присутствующими, среди которых выделялся генеральный директор «Орбитальной группировки» Владимир Николаевич Яценко, в космической отрасли слывший корифеем, если считать, что космонавтика — это тоже искусство. Он был первым учеником основателя отрасли Ильи Гладкова, и фотография, где Гладков смотрит на ученика с любовью, давно обошла все российские издания. Владимир Николаевич периодически объявлял о том, что уходит на пенсию, и любил слушать, как он незаменим, говорил о преемнике и некоторым даже обещал свою должность. Но Дмитрий знал точно — Яценко никуда и никогда не уйдет, он не такой породы, он монумент, которого не сдвинешь и который еще при жизни умудрился сделать из себя легенду.

Вечером дома он с удивлением обнаружил, что в квартире нет ни жены, ни сына, а на кухне сидит тесть, бывший генерал, и пьет его водку.

— Не ожидал, зятек? — спросил он, поправляя редкие, как сломанные зубья у расчески, волосы.

— Не ожидал, — честно ответил Бразгин.

— Садись, налью. Водка, кстати, из твоего холодильника, как и закуска.

— Наливайте. — Дима поставил на пол портфель.

Тесть бывал у них дома нечастым гостем, в основном для того, чтобы удовлетворить материальные потребности дочери, повоспитывать зятя и внука.

— У вас что-нибудь случилось? — поинтересовался Дима.

— Случилось. Ты же знаешь, что Лена мне позвонила и рассказала, что произошло с Мироном.

— Знаю. Вы приезжали с адвокатом, — кивнул Бразгин. Ему совершенно не хотелось обсуждать эту историю с тестем.

— Не знаешь! — угрюмо произнес генерал. — Адвокат все придумал и пообещал вытащить мальчика из этого дерьма.

— Понятно.

— Да ничего тебе не понятно! Этот молодой остолоп отказался от услуг адвоката и пришел с повинной в полицию. Сказал, что должен свои проблемы решать сам. Лена сейчас тоже в полиции, ждет его.

— Может, это его настоящий мужской поступок?

— Да какой, к черту, поступок?! Он себе жизнь сломал!

— Пусть он попробует разобраться со своей жизнью хоть раз сам.

Тесть заплакал, беззвучно, его старческие слезы текли из выцветших глаз.

— Стараешься для вас, стараешься, а вы не цените.

Дима налил в стопку водки, выпил и впервые подумал о том, что неважно, какая сейчас фамилия у его сына, с фамилией он еще разберется, главное, что Мирон не трус и не подлец, а то, что было, — временная слабость, которую он поможет ему преодолеть.

Сразу после Совета Главных Владимир Яценко возвращался из Москвы домой. Мужчина не любил летать на самолетах, не любил смотреть в окно при взлете и восхищаться уменьшаемым ландшафтом. Он боялся полетов и успокаивался только тогда, когда можно было выпить. Только в расслабленном состоянии генеральный директор «Орбитальной группировки» Владимир Николаевич Яценко мог преодолеть долгие часы в воздухе, которые разделяли его город и столицу.

Его давно считали ярким ученым в космонавтике, приглашали на заседания правительства, а уж коллегии без него не проходили. Яценко и сам привык к тому, что он незаменимый, что его докладами восхищаются, его цитируют, и его фото часто украшает журнал «Космические полеты». Наставник был бы доволен. Тут он себя оборвал:

— Ну, привык ты врать!

Профессор Илья Сергеевич Гладков вряд ли вспомнил бы студента Вову Яценко. Хотя, наверное, вспомнил бы, предмет «Двигатели космических аппаратов» он сдавал Гладкову несколько раз, а потом ходил в НОС — научное общество студентов и даже сфотографировался вместе с ученым. Да сухарь и зануда был этот профессор, что с ним так все носились! Подумаешь, пришли в его, а не в другую голову хорошие идеи. Экзамен у Володи Гладков принимал так, как будто издевался над ним.

— Ну что, молодой человек, слабо готовы вы к экзамену, очень неясное представление в вашей голове о динамике двигателей.

Яценко злился и смотрел на худые руки преподавателя в темных старческих пятнах и молчал. Ему бы получить заветную тройку с первого раза, не больше, а то в деканате лишат стипендии, Гладкову этого не понять.

— Тройку я вам поставлю, но это должно быть стыдно. Двигатели — будущее космонавтики. Кстати, я тут разработал очень интересную тему по двигателям. — Профессор постучал ладонью по своей папке, которая лежала на столе.

Когда буквально через минуту Илья Сергеевич вышел к кому-то из аудитории, Яценко машинально вытащил из профессорской папки несколько исписанных листков. У него не было никаких планов по этому поводу — он объяснял позже себе случившееся «приступом озорства и хулиганства».

В общежитии Володя внимательно посмотрел наброски и вдруг понял идею, связанную с электромагнитными волнами.

— А если учитель заметит пропажу?

С тех пор Володя Яценко издалека начал наблюдать за жизнью профессора Гладкова, которого, как казалось, ничего не волновало, кроме науки. О пропаже бумаг из папки Гладков ни на кафедре, ни в деканате разговоров не вел. Илья Сергеевич был человеком рассеянным. Он вообще не смотрел по сторонам, а только себе под нос и все время что-то бурчал. Его открытия двигали космическую науку, он делился радостью со студентами, и когда случайно посмотрел чуть дальше носа, то увидел очаровательную студентку Лидочку, на которой тут же женился. Лидочка быстро стала ассистенткой профессора, сопровождала его за границу и вела все дела в России. Профессор Гладков умер через пару лет после женитьбы, Лидочка впала в депрессию, а Володя Яценко, не случайно оказавшийся рядом, хорошо умел утешать девушек. Ему нужны были оставшиеся записи из папки.

Он был вообще упорным и настойчивым в достижении цели, потому что часто наблюдал, что одни воплощают мечты в реальность, а другие опускают руки при первой же неудаче. Яценко хотел быть хозяином своей судьбы, лучшим из лучших, а не ведомым исполнителем, и пусть он пока не хватал с неба звезд, он верил, что его час настанет. А пока до этого далеко, и нужно использовать не колеблясь обстоятельства и любые шансы.

Нужный момент он почувствовал сразу, как узнал о смерти Гладкова, и якобы случайно встретил в институте вдову профессора Лидочку. Завязать разговор с интересующей его особой не составило никакого труда, женщина попала под его обаяние.

Яценко знал, что ему нужны незаконченные научные работы профессора Гладкова, которых осталось великое множество. У него была конкретная цель, и если ради нее требовалось войти в доверие к десяткам «Лидочек», он бы сделал это не сомневаясь. У него ничего не было для хорошего старта, только амбиции, которые бередили почем зря и которые он собирался реализовать любой ценой. Платили за него в этом случае другие — сломанной судьбой, несбывшейся надеждой.

На процесс завязывания прочных отношений с Лидочкой ему понадобилась пара месяцев, а бумаги профессора, которые ему удалось тогда заполучить, работали на Яценко уже двадцать пять лет. Как эти четверть века ему удавалось удерживаться на плаву, известно только ему и богу. А сколько было желающих столкнуть, сдвинуть его, уменьшить заслуги перед отраслью. Где они теперь? Ау!

Он периодически рассуждал о том, что скоро уйдет на покой, и со смехом наблюдал, как начинает возню его окружение, как жуки в банке.

— Что будете пить? — Красивая стюардесса прервала его воспоминания и стояла совсем близко, были видны синие пульсирующие венки на нежной шее.

— «Хеннесси», и побольше. Еще лимон.

Стюардесса улыбнулась, ей был знаком этот тип пассажиров — статусные видные мужчины, боящиеся летать на самолетах. Коньяк был хорош, он знал толк в напитках.

— Вам стало легче? — Девушка продолжала улыбаться, словно не было в самолете легкой тряски, называемой умным словом «турбулентность». Его руки стали влажными, а в кончиках пальцах покалывало.

— Конечно, легче, а вот когда сядем в Москве, будет совсем хорошо.

— Вы не переживайте, у нас опытный экипаж, все будет замечательно.

— Конечно, конечно.

Молодая стюардесса напомнила ему дочку. Анечка также мило улыбалась и всегда была в хорошем настроении. Он дал единственной дочери хорошее английское образование, она занимается делом, которое ей нравится, — дизайнер одежды, но разве он мог предполагать, что будет саднить сердце, потому что ее нет рядом? Дочь была такой же напористой, как и он. Анечка быстро стала чересчур самостоятельной, сейчас снимает квартиру на берегу Темзы и редко звонит, а когда звонит он, то слышит общие фразы:

— У меня все в пределах нормы, не беспокойся!

Что это значит? Какая у нее норма и что будет, если установленные ею же параметры поменяются, он не понимал. Он очень любил дочь, она была его частью, его кровинкой. Жаль, что у него только один ребенок. И, может, зря не послушал тогда жену Веру, которая была против далеких путешествий их дочери. Впрочем, он всегда сам принимал решения. Нет, он тысячу раз прав! Детям из страны нужно уезжать, нет у нас стабильности, с экономикой творится неладное, доллар с евро скачут вверх…

В салоне объявили посадку, и Яценко снова напрягся.

— Вот сейчас самолет сядет, и в следующий раз поеду на поезде. — Он знал, что этого никогда не будет, три дня дороги большая роскошь, но мысленно успокоился тому, что у него может быть выбор.

Коллегия его утомила. На вечный вопрос: почему падают спутники, у него есть свое мнение, но он его никогда не выскажет, потому что оно опасно, слишком много в отрасли воруют. Предшествующий Бразгину начальник, например, очень намекал, что ему для решения всех жизненных вопросов не хватает десять миллионов рублей. Владимир Николаевич, конечно, осадил его мягко: нет у предприятия таких денег на «откаты», в результате федеральное финансирование задержалось на такие непотребные сроки, что он еле перекрыл недостающие финансы банковскими кредитами. Ничего, он привык держать удар! Яценко умеет быть ласковым и обаятельным, когда этого требуют обстоятельства, перешагивать через тех, кто был рядом, забывать хорошее, но не прощать обиды. Народ — это только масса, из которой можно «лепить» необходимое, которую нужно использовать, пусть с помощью лжи, интриг, коварства. Яценко неважно, кто и что о нем думает, он расчищает себе дорогу к намеченной цели. Он добился всего, чего хотел, но успокаиваться и «почивать на лаврах» ему нельзя, слишком много желающих «укусить» его побольней, подставить подножку и посмеяться за спиной. Таких людей он быстро вычислял и отдалял от себя навсегда. Ему ближе и понятней такие, как Ромочка Шарулев, который, заходя к нему в кабинет, словно сгибался напополам от усердия.

— Вызывали, Владимир Николаевич?

Ромочкины руки трясутся от напряжения и страха перед генеральным.

Пока Шарулев ему нужен, а если нужда отпадет, как ступень у космического корабля, то о Роме как о бывшем сотруднике на предприятии и не вспомнят.

Яценко вообще не любил ворошить старые истории и никогда не жалел о своих прошлых решениях, только вот последние месяцы память почему-то возвращала его к Лидочке Гладковой, чьей доверчивостью и беззащитностью он нагло воспользовался.

— Старею, что ли! — вслух сказал он.

Его прошлое — это приобретенный опыт, без которого не было бы настоящего и, он надеется, будущего. Владимиру было привычней вспоминать былое в лучшем свете, чем оно было, приукрашенное и преувеличенное. Сегодня его жизнь не стоит на месте, и ему не хочется причалить к спокойной гавани и отдохнуть, острых ощущений ему не занимать.

Взять хотя бы этот полет на самолете! Нет, он еще покажет всем своим соратникам. Кстати, дрянное шампанское было на банкете после коллегии, да и вообще он устал там от разговоров о стапелях, двигателях и пусках.

— Ну, Юля, ты даешь! На твоих глазах произошло убийство! Ты просто вляпалась! И я вместе с тобой! — Заурский мерил шагами свой просторный кабинет.

— Что вы, Егор Петрович, как ледокол двигаетесь — туда-сюда?

— Сорнева, а ты настоящий ледокол когда-то видела?

— Не видела, но вы на него похожи!

— А на кого ты похожа? Чудо! Что с корифеем космонавтики сделала? Как все произошло?! Какой черт тебя понес на интервью? — Заурский спохватился, вспомнив, что «черта» организовал именно он. — Ну, дети мои!

— Вы наговорите, Егор Петрович, это не я! Я его не убивала.

— И на том спасибо, Юля. Я не сомневался.

— Я уже вам все рассказала, как и следственной группе, а тем аж два раза, они с первого раза ничего не успели записать. Ошибки в протоколе делают — кошмар, а еще высшее образование имеют! Я пока ошибки не исправила, протокол не подписала.

— Ошибки — это круто, Сорнева. Это по-нашему! Все остальное откуда?

— Не знаю я, клянусь, не знаю. Я этого Яценко первый раз в жизни видела. Я ждала его в кабинете, вопросы готовила и вдруг хлопок услышала, но не подумала, что это выстрел. Может, он там шампанское решил открывать, в своем тайном кабинетике? Он вообще странно себя для корифея космонавтики вел, бегал за эту дверку, бегал. Зачем бегал? Непонятно!

— Зато с тобой все понятно. Нам сейчас следствие на «хвост упадет», будет поддавливать, и это… — он задумался, — и это, Юльчик, совсем неплохо! — Настроение главреда заметно улучшилось. — Итак, все шипит, кипит и булькает. Мы будем версии следствия излагать, даже если это наши версии и слабые, но мы благодаря тебе, случайно оказавшейся в нужное время и в нужном месте, волею обстоятельств втянуты в криминальную историю, имеем право и на свое виденье. А ты молодец, фотографии успела сделать. Газета выйдет завтра, вот будет многим сюрприз. Тираж опять поползет вверх.

— Егор Петрович, — Юля помялась, — мне не очень понравился Яценко, по крайней мере по ощущениям, но я действительно зачем-то оказалась там во время убийства. Какую-то миссию я должна дальше выполнить? Я хочу начать свое расследование этого убийства. Вы мне добро даете?

— У нас нет вариантов, Сорнева. Давай согласуем принципиальные действия. Только не двигайся как слон в посудной лавке, чтобы не покрушить пространство вокруг.

— Какой я вам слон? Я мышка маленькая и юркая, которая везде пролезет. Хочу пока информацию набрать, в Интернете поискать про персону Яценко, с соратниками и женой поговорить.

Юля не сказала о главном: она очень надеялась на отца, это как раз тот случай, когда папа должен помочь. Папа, как никто, разбирается в хитросплетениях космонавтики.

Но уйти в этот день из редакции без разговора с коллегами не получилось. Мила Сергеевна уже два раза под разными предлогами заглядывала в кабинет главреда и делала «страшные глаза». Около ее стола толпился народ, практически вся редакция вместе с верстальщиками газеты.

— Наконец дождались! Рассказывай, — выпалила Мила Сергеевна и с завистью добавила: — Везучая ты, Юлька, сначала прослушка, потом убийство. Уж не припомню, кому из журналистов так везло.

— Скажете тоже, Мила Сергеевна, — протянула журналист Наташа. — Это же стресс какой! Я вот не хочу ничего такого.

— Поэтому и сидишь на «социалке», — огрызнулась Мила. — А Юлю читатели сразу запомнили. Ну давай, рассказывай! Как тебе в голову пришло его сфотать? Я бы в обморок плюхнулась.

— Ой, не знаю, сфотографировала, и все. Я тоже сначала впала в ступор, а потом затрясло всю.

— А фотографировала когда?

— В процессе ступора и сфотографировала. Да особо и рассказывать нечего. Нервничал он почему-то. Вроде большой начальник, а бегал в свой потайной кабинет, как пацан, по телефону с кем-то разговаривал. Знаю точно, что не понравилась я ему, не смогла психологически настроить на беседу, и знаю, что интервью не получилось бы. Не срослось у нас с ним сразу. Не понравились мы друг другу.

— Да придумываешь ты все! Интервью не состоялось. Это бывает.

— О! Спасибо, Мила Сергеевна! Я знаю, как будет называться статья: «Несостоявшееся интервью». Спасибо за идею.

— Спасибо в карман не положишь, — заулыбалась ответсек. — Думаю, что убийством будет заниматься центральный аппарат Следственного комитета. Яценко был слишком важной фигурой.

Уже вечером дома Юля прокручивала в голове события дня, о которых она умолчала в редакции. Она действительно сначала не чувствовала страха, у нее не было истерики, Юля долго общалась с ребятами из следствия, которые были немногословны на комментарии и только твердили:

— Выясняем обстоятельства убийства. За комментариями обратитесь в пресс-службу.

Причем эту фразу по очереди произносили все пять человек, один из которых, серьезный мужчина лет сорока, беседовал с Юлей.

— Да не нужны мне ваши комменты и пресс-служба не нужна. Пусть они сами ко мне за информацией обратятся, — заявила ему Юля.

То, что на месте происшествия оказался журналист, сыщикам явно не понравилось.

— Журналисты народ наблюдательный, может, вы обратили внимание на какую-то деталь, что-то вас насторожило?

— Я первый раз в его кабинете. Яценко тоже видела живьем впервые.

— А до этого?

— До этого про него лишь читала. Вы запоминаете мои ответы? Я уже говорила, что его раньше никогда не видела. Никогда!

— Кто договаривался с ним на интервью?

— Спросите у нашего главреда, мне кажется, что это инициатива пресс-службы предприятия, ведь через две недели — День космонавтики, народный праздник. Я задание получила от главного редактора нашей газеты Евгения Петровича Заурского.

— В чем состояло ваше задание?

— Записать интервью.

— А конкретно?

— Конкретно и записать. То есть я задаю вопросы, а он отвечает.

— Какие вопросы вы задавали?

— Скажите, — Юлька не выдержала, — вы учились в школе для умственно отсталых?

— Что? — возмутился следователь.

— Я же сказала, что вопросы задать не успела и вообще, кроме приветствия, ничего не произнесла, он почти сразу же ушел в кабинет, который замаскирован в стене.

Она думала, что загадочное убийство такой личности, как Яценко, может перевернуть науку космонавтику, в которой, как в любой отрасли, уже все «схвачено», денежные потоки определены и идут в «накатанном» направлении. Сейчас акценты сместятся так сильно, что «Орбитальная группировка» может потерять центр тяжести, а фигура при смещении центра тяжести теряет устойчивость даже в положении равновесия. Это непреложный закон физики.

Следователи то топтались в громадном кабинете убитого, то что-то измеряли в маленькой потайной комнатке. Юлька пыталась разглядеть, что они там делают, но тщетно, всю панораму плотно закрывала широкая мужская спина. Строгая секретарша вмиг перестала быть строгой и «железной», по ее щекам текли слезы, помада потеряла цвет, а высокие каблуки ее черных туфель, так подходивших к деловому костюму, нервно царапали ковровую дорожку в кабинете. Женщина комкала в руке платок и повторяла:

— Кошмар! Не может быть, какой кошмар! У него сегодня запланировано столько встреч. Это невозможно.

— Не будет уже никаких встреч. — Юля протянула ей стакан с водой. — Возьмите себя в руки, уже ничего сделать нельзя. Примите мои соболезнования. Вы, наверное, давно с ним работаете. Каким он был человеком?

— Это вы! Вы зря сегодня к нему пришли! А я вас оставила с ним наедине!

— Я?! Да вы с ума сошли? Ваша пресс-служба просила интервью, я вообще в кабинете простояла зря.

— Он не хотел с вами встречаться. Он говорил мне это! А теперь ко мне лезете со своими дурацкими вопросами!

Тут один из следователей активно заинтересовался тем, что говорила секретарша.

— Вы только что сказали, что у Владимира Николаевича были основания негативно относиться к Сорневой?

Дама замерла, помолчала и выпалила:

— Он вообще не любил журналистов, называл их выскочками. Говорил, что с ними одно напряжение.

— За это не убивают, — встряла Юлька. — Пусть он как хочет нас называет, то есть называл, хоть горшками. Нашу профессию многие не любят.

— Вы не ответили на вопрос о журналистке Юлии Сорневой, — не глядя на нее, следователь обращался лишь к секретарше.

— А Сорнева — это кто?

— Это я. Юлия Сорнева, — усмехнулась Юля.

— Я вспомнила вашу фамилию. Я выписывала вам пропуск.

— Я так и не понял, — настаивал следователь, — были у убитого с журналисткой Сорневой неприязненные отношения?

— Не знаю. Я говорю, что он просто не любил писак! — сердито глядя на Юлю, повторила секретарша.

— Вы знаете, мне абсолютно наплевать, любил ли ваш начальник журналистов и меня лично. Абсолютно! — разозлилась Юлька.

Она вспоминала эту неприятную сцену, тело убитого Яценко в кабинетике, и мурашки побежали по коже.

— Папочка, приезжай быстрей и помоги мне разобраться, почему убивают «космических менеджеров», обласканных государством и правительством. Кто мог желать смерти известному и успешному Яценко?

Краевой прокурор надрывно кричал в телефон:

— Ты что, посоветоваться не мог?! Зачем пресс-конференцию созвал, чудило? Мне в Генеральной прокуратуре пообещали погоны снять, если мы этот политический скандал не потушим. Просто пожар получился.

— Странная у тебя реакция, товарищ Хоркин, очень странная. Прокурорским прослушки втыкают, а мы молчим и тушим. Может, в пожарные переквалифицироваться?

— Да в том-то и дело, что не молчим, а тут же журналистов зовем! Тяжело было мне позвонить, Иван Николаевич?

— Тяжело, честно, тяжело. У меня просто приступ ненависти случился, если бы не выплеснул все эмоции, инфаркт бы получил.

Хоркин знал, что Кочетов будет искать любые законные пути для доказательства, и если не получится это сделать с первого раза, то повторит десятый, только борьбу не прекратит, не из такого он «теста».

— Инфаркт, похоже, у меня будет.

— Прорвемся. Ты результаты проверки знаешь? Когда будем Вороткина привлекать?

— В том-то и дело, что знаю. Отпечатки пальцев там твоего сотрудника — старшего помощника прокурора Ивлева. Только без глупостей, Иван Николаевич, без глупостей…

Но Кочетов его уже не слушал и скомандовал секретарше:

— Пусть Ивлев зайдет.

— Слышал я, что ты, Виталя, увольняешься! — без обиняков начал прокурор.

— Это с чего вы взяли, Иван Николаевич! Какие-то очередные слухи о прокурорских.

— Нет, дорогой Виталя. После того как мне сообщили, что твои отпечатки пальцев у меня на столе, делать тебе здесь нечего, раз ты меня, сволочь, продал. За сколько тебя Вороткин купил, даже уточнять не буду. Надеюсь, ты не прогадал.

Кочетов всегда говорил правду, то и дело вспоминал Максима Горького — «правда плохо пахнет». Прямолобый правдоруб, он иногда оказывался в собственной ловушке, люди не любят честность, да и зачем рассказывать, что друзья безразличны, жена надоела, а работой совсем не хочется озадачиваться. Как показывает практика, лучше тот, кто поддакивает или разводит руками, а кто честен, в итоге оказывается для многих врагом.

— Иван Николаевич, можно я объясню…

— Не надо, а то могу спустить тебя с лестницы. Ты знаешь, что я человек горячий, а здесь третий этаж, кости переломаешь, мне потом больничный оплачивать.

Виталий Ивлев вышел от прокурора, он знал крутой нрав своего начальника, да и как объясняться с Иваном Николаевичем, он пока не придумал. Прослушку Ивлев не ставил, но видел, как ребята из отдела городской безопасности два месяца назад поздно вечером заходили в кабинет прокурора. Кочетов был тогда в командировке, а Ивлев задержался на работе. Уже после нежданных визитеров он зашел в кабинет прокурора, сразу все понял, но решил, что связываться не будет. У начальников свои разборки, а если туда сунуться, то вполне можно остаться без головы, впрочем, и сейчас ему предлагают уволиться.

— Придется действительно к Вороткину обращаться, он мне когда-то место юрисконсульта предлагал, а то ведь прокурор работать не даст, будет грызть и грызть.

Иван Николаевич Кочетов остро переживал предательство Ивлева, ведь он взял Виталю на работу сразу после института и доверял ему.

— Старый черт, так тебе и надо! Уши развесил, болтаешь почем зря, а тебя враг слушает, да еще свои сдают.

Кочетов был человеком без компромиссов и делил жизнь на черное и белое. Он был не способен идти на уступки и лавировать. Прокурор, привыкший выносить обвинения, считал, что компромисс оправдывает подлость в отношениях и закрывает глаза на многое.

— Ты упертый! — говорила жена и была права, потому что он умел либо любить, либо ненавидеть.

Сейчас Кочетов ненавидел Вороткина и думал, как и на чем его подловить. Результатов проверки деятельности администрации по госзакупкам еще не поступило, но он уже знал, что это будет поводом для новой проверки и, даст бог, возбуждения уголовного дела. С журналистами, конечно, он поторопился, получилось, что обвинил мэра, а сподлючил его сотрудник, но делать шаги назад не собирался. Он вспомнил большие серые наивные глаза молодой журналистки, которая просто смотрела ему в рот и кивала при каждой произнесенной им фразе.

— Больше с журналистами не встречаюсь, интервью не даю. А Вороткин не посмеет сказать, что это клевета. Ему все равно недолго осталось вихляться на мэрском кресле.

Еще три месяца назад, когда скандал только-только назревал, умные люди предлагали ему встречу с мэром под коньячок. Иван отказался, не мог он себя пересилить и тянуть коньяк за одним столом с Вороткиным:

— Себя уже не переделать!

Последние месяцы он втайне от всех ждал перевода в столицу. В свое время он хорошо поработал по «узбекскому делу» в составе столичной следственной группы и даже получил благодарность и подарок, часы с гравировкой, от министра. Часы давно сломались, но Кочетов хранил их в рабочем столе, на приглашения переехать на работу в столицу, которые он периодически получал от министерских, долго отказывался, но в последний разговор, что состоялся три месяца назад в командировке, согласился. Уж очень надоел ему этот маленький городок, тесно тут настоящему профессионалу, дела мелкие, пакостные, а труда затрачивается немерено.

Бросать все надо к черту, работу здешнюю и Вороткина. Но побежденным Кочетов отсюда не уйдет, догрызет этого негодяя. Тратить свое время на Ивлева он не будет, сделает подарок предателю Витале, пойдет на тот самый компромисс, который не признает, но на который решился, чтобы дальше не погружаться в клубок хитросплетений.

Его предавали и раньше, первая жена, красавица курса Эля, в которую он влюбился сразу и бесповоротно. Девушка была необыкновенно хороша собой, тоненькая, как березка, с серыми глазами и длинной косой.

— У тебя простоквашные глаза, — сказал он Эле в самом начале знакомства.

— Почему простоквашные? Белые, что ли, как у сваренной рыбы?

— Простоквашные, потому что светлые, нежные, глубокие, в них можно утонуть.

— Болтун, какой, Иван, ты болтун.

Она звала его строго и серьезно — Иван, и никак больше, ни тебе Ванечки, Ванюшки. И он сразу вспомнил эти ее глаза, у журналистки, которая приходила к нему, глаза были похожи на Элькины.

Они поженились на пятом курсе: Иван больше не мог пережить, что они должны расставаться на какое-то время, он хотел, чтобы они были вместе раз и навсегда, днем и ночью, в радости и в горе. Только так и не иначе, и Эля ему это обещала. Он устроился на работу сторожем, чтобы содержать семью, засыпал на лекциях, но был самым счастливым человеком, потому что Эля была рядом. Их одноместная кровать в двенадцатиметровой комнате общежития казалась ему верхом совершенства, потому что молодая жена спала у него на плече и он слышал ее дыхание. Как он любил Эльку, просто до невозможности!

В тот вечер на дежурстве у него разболелся зуб, и случайно забежал его сменщик, которого удалось уболтать остаться вместо Ивана до утра. Кочетов вернулся домой и увидел, что в коридоре Элю обнимает их сосед, а она смеется — весело и задорно. У Ивана словно помутилось в голове, он ударил ее по лицу и выбежал из общежития. Институт он бросил и ушел в армию, а когда вернулся, то Эля уже уехала по распределению. Развели их быстро, но острая душевная боль осталась и все время саднила, как старая рана.

Иван окончил юридический, вгрызался в работу, нагружал себя так, что организм скрипел и сопротивлялся. Женился он поздно и только потому, что его нынешняя жена сама проявила инициативу, а он не стал противиться и подумал, что так ему станет легче и он сможет забыть девчонку-березку с простоквашными глазами. Легче стало совсем немного, но вот парадокс — Элька не забывалась. Может, зря он тогда, не разобравшись, разрушил, растоптал? Может, надо было спросить, выслушать да вдарить по соседу, чтоб не смел трогать его жену. Но тогда ему показалось, что Эле нравились прикосновения чужого мужчины. Где-то Иван прочитал, что компромисс — это искусство разделить пирог таким образом, чтобы каждый думал, что ему достался самый вкусный и большой кусок. А если совсем не хочется есть, что тогда?

Она опять отставала от поезда и бежала за ним, бежала. Ошметки грязи вылетали из-под колес и попадали в лицо, поезд набирал скорость и быстро удалялся.

— Подождите меня, подождите!

Юля открыла глаза. Опять дурацкий сон с поездом! Действительность была гораздо приятней и позитивней, чем сон, солнечные лучи щекотали нос и разбегались по лицу веселыми зайчиками. Юлька чихнула и рассмеялась. Она вспомнила, как радовались вчера за нее коллеги, как поздравляли с выходом новой громкой статьи. Наконец ее заметили, оценили материал. А ее следующая публикация будет еще лучше, Юля это знала и была счастлива. Егор Петрович в нее поверил, помог, а она уж расстарается, не подведет Главного. Сенсация досталась ей, и она воспользовалась улыбкой судьбы. Весь тираж газеты ушел влет, и вечером пришлось допечатывать, а все оттого, что читатели хотели прочесть именно материал журналистки Сорневой.

«Вы очень смелая» — так говорили люди, звонившие в редакцию, и благодарили ее.

Юля понимала, что ее смелость тут совсем ни при чем, вернее — это не ее смелость, а Егора Петровича, если бы он не сказал «добро», статьи не было бы совсем, а уж писать ее учили на журфаке целых пять лет.

Отец приедет из командировки через неделю, и у нее есть время пригласить девчонок из редакции, чтобы отметить первую яркую статью, — закатить пир на весь мир. Она купит хорошего красного вина, говорят, что оно полезно для организма, купит фруктов и закажет суши. Готовить Юля не любила, но сейчас так много продается всякой вкусной еды, что уметь готовить совсем не обязательно. Единственное, что плохо, ответсекретарь Мила — женщина курящая, и квартира пропахнет сигаретным дымом.

Юля вспомнила, как, будучи абитуриенткой, она впервые увидела курящую женщину. Ну так вот сложилось в ее жизни, что до семнадцати лет она не видела, как женщины курят. Она вообще почти не знала курящих людей. Папа не курил, его друзья тоже, а школьный сторож дядя Федя, куривший на заднем дворе, делал это украдкой и был пожилым человеком, вроде для него это было нормой жизни. Она даже до сих пор помнит, что звали эту курящую девчонку Нина Уфимцева и как она сказала Юле, смотревшей на девушку удивленными глазами:

— Ты что глазками-то меня сверлишь?

— Мне кажется, курить не очень правильно.

Нинка зашлась от смеха:

— Тебе неправильно — ты не кури, а я буду.

Уже потом, когда чуть ли не каждая вторая девчонка с курса смолила сигаретку, Юля укоряла себя: «Дебилка великовозрастная, взялась народ поучать…»

Но курить так и не пробовала.

Для нее на первом курсе вообще произошло много жизненных открытий. В комнате студенческого общежития они жили втроем, познакомились и подружились, откровенничали, и Юля опять удивлялась, но уже ничего не говорила вслух, когда ее соседка Шура рассказывала о своей семье.

— У меня папка очень красивый, и дамочки к нему просто липнут. Как там сейчас мать без меня управляется? Мы тут недавно с мамой ходили бить любовницу отца. А нечего на чужих мужиков заглядываться!

Юля про себя решила, что Шура все придумала, чтобы интересней рассказать, недаром на факультете журналистики учится, вымысел здесь приветствуется.

«Какая такая любовница отца! Бред! Мой папа вообще никогда не обсуждал других женщин, а чтобы вот так… Бред!» — думала Юля.

«Наивная дурочка ты была, журналист Сорнева. Все твои беды в личной жизни от того, что ты не можешь снять свои «розовые очки», они стали уже частью твоего лица, словно приросли к нему. Жизнь тебе уже понаставила много подножек, а ты ждешь какой-то неземной любви. Тебе Игоря не хватило? Скоро тридцатник грохнет, а ты прикидываешься ласковой пони и бегаешь по кругу, а на самом деле — ты старая рабочая лошадь. Ну, хватит самокопаний! — И она набрала телефон Милы Сергеевны. — Надо устроить праздник!»

Редакция, словно большой муравейник, у каждого своя траектория движения, на первый взгляд не совпадающая, и редакционная работа непосвященному непонятна — ходят люди, кофе пьют, разговоры разговаривают, а потом раз — и выходит газета. Как кажется, что нет проще сооружения муравьиной кучи — всего лишь стожок сена, а там проросли корешки, дают всходы растения, и фундамент муравейника получается такой крепкий, что не смоет его ливень и не снесет ветер. Внутри муравейника — целый муравьиный город с подземными галереями и куполами, каждый «житель муравейника» имеет свою профессию, как и в газете, — у каждого своя задача, но труд артельный, и поэтому, как муравьишки передвигаются по отдельным тропкам, так и люди, к одной большой дороге каждый несет только ему понятную ношу. Если кто-то думает, что между муравьями и творчеством связи нет — глубоко заблуждается. Образ муравья-труженика часто используется в сказках, баснях, детских рассказах, в мифах и легендах, а уж если вспомнить Сальвадора Дали, на картинах которого встречаются муравьи, вопрос снимется сам собой, именно муравьи стали символом творческого порыва. Юлька любила эту «муравьиную неуспокоенную творческую жизнь».

Редакционные девчонки пришли вовремя. Мила говорила за нее тосты, но как лесники все время говорят о лесе, журналисты — только о своей работе, и ответсек газеты здесь была лидером информации.

— Уедет скоро прокурор, помяните меня, уедет. Он перевода ждет, мне жена прокурорская шепнула.

— А зачем ему тогда скандал с Вороткиным?

— Да это Вороткин прокурора недооценил, прослушку сунул, нашел кому!

— И что будет?

— Ничего! Кочетов уедет с репутацией борца с коррупцией, которому пытались помешать. В выигрыше только прокурор и наша Юлька. Молодец, девчонка, написала остро, живо, интересно. Народ оторваться не может. В общем, давай за тебя выпьем.

Дамы чокнулись бокалами, и Мила продолжала:

— Мне и дома у тебя понравилось. Говоришь, папа ученый, на Байконуре работает?

— На Байконуре.

— Может, о нем написать в День космонавтики? Наверное, ему есть что рассказать.

— Нет, девочки, у него тематика работ закрытая, я сколько его в детстве выспрашивала, только отшучивался, говорил, что нажимает на кнопку и запускает космический корабль.

Римма зашептала на ухо Миле:

— Только про мать не спрашивай, матери у нее нет.

— Спасибо, Риммасик, а то бы ляпнула. Юля! А курить у тебя можно?

— Нельзя, но если очень хочется!

Мила не дослушала ответ, закурила сигарету и затянулась.

Хорошая девчонка Юлька, открытая, честная, без подлости, есть нюх на молодежь у главреда.

До интервью с Владимиром Яценко тогда оставалось десять дней.

В руководстве «Орбитальной группировки» царили паника и растерянность. Яценко был не просто генеральным директором, а целой космической эпохой предприятия, многие заказы фирма получала благодаря его личным связям и его авторитету, да и держалась так долго на плаву во многом из-за его персоны. Поэтому его смерть, да не просто смерть, а убийство, расценивалась как катастрофа, как, например, непредвиденное падение метеорита на землю.

Комиссию по похоронам руководство Космического управления поручило возглавить первому заму Яценко. Слухи об убийстве распространялись по городу с космической скоростью. Новость обсуждалась на предприятиях, в офисах, в очередях, в автобусах, и не было в городе человека, который бы не выдвинул свою версию. Первое заседание комиссии по организации похорон было несколько сумбурным, и начальник пресс-службы Лариса Кошкина только и успевала делать пометки.

— Думаю, что прощание надо организовать в городском Доме культуры.

— Может, в Доме офицеров?

— Нет, Дом культуры в центре, а «офицеры» на окраине. Народу будет много.

— Да, обещали из отряда космонавтов делегацию прислать. Делегация будет из Космического управления. Всех надо разместить, накормить.

— С семьей посоветоваться бы. Узнать, когда дочь прилетает.

— Да, да, я сегодня к Вере Михайловне иду, мы договорились на встречу вечером. — Первый заместитель Николай Николаевич Серегин очень волновался, процедура хоть и печальная, но должна пройти на высшем уровне.

Вера Михайловна Яценко принимала соболезнования. Она была женщиной, про которых говорят «со следами былой красоты», но это былое проглядывало так ярко, сочно и свежо, что многие молодые могли только завидовать. В черном обтягивающем траурном платье Вера Михайловна, при сохранившейся фигуре, была похожа скорее на возрастную модель, чем на безутешную вдову. Серегин подумал: «Красавица, она и в горе красавица, зачем только шеф с пресс-службой спутался, с безмозглой Лариской Кошкиной. Никогда его не понимал».

— Николай Николаевич, у меня нет особых пожеланий, лишь бы было все по-христиански. Владимир Николаевич не верил в бога, да, собственно, ни во что он не верил, только в свою работу. Может, вы, как человек, знающий космос, скажете: что Там? — Она показала пальцем в потолок. — Ответите, есть ли Бог?

Серегин замялся, он не знал, что говорить, и светскую беседу о Боге поддерживать не хотел. Он вообще хотел, чтобы побыстрее прошли эти похороны, Космическое управление назначило бы нового генерального, а он спокойно ушел бы на пенсию — выращивать огурцы у себя на участке. Работать с Яценко ему всегда было очень сложно, тот не терпел другого мнения, кроме своего, был авторитарен и всех, кто пытался ему возражать, называл «враждебной силой». Собственно, последние годы соратники ему не возражали, а только заглядывали в рот, чтобы услышать очередной важный начальственный тезис. В диалогах генеральный директор был прямолинеен, как карандаш «два тэ», и агрессивен, в своих решениях он не сомневался ни разу. Серегин устал от каждодневного напряжения и очень хотел тихой и спокойной жизни. Нового генерального он просто не переживет, не подстроится, не привыкнет, потому что все силы, вся жизненная энергия потрачены на Яценко. Разговоры о его убийстве ходят всякие, но обсуждать смерть Яценко с кем-то Серегин боялся. У шефа было столько врагов в отрасли, он обладал удивительным качеством не только наживать врагов, но и постоянно раздражать их, что выстрелить могли многие. Думать об этом Серегину не хотелось.

— Вера Михайловна, не знаю я про Бога. Вот должны приехать на прощание космонавты, они точно могут рассказать, что там на небесах.

— Никто точно не знает, Николай Николаевич. Никто.

— Вы лучше скажите, дочь приезжает?

— Да, завтра утром самолет. Вот, посмотрите, сколько телеграмм с соболезнованиями. — Вдова показала на стол, где лежала груда бумаг. — Ему бы понравилось. Что там говорит следствие?

— Не знаю. Изучают обстановку, ищут.

— Не можете вы не знать! Вы же работали с ним, видели его чаще, чем я. Вы вместе ездили на выставки за рубеж, вы были с ним на совещаниях. Володя не страдал хроническими болезнями. Для своих шестидесяти он был бодр, подтянут. Вы знаете, что он каждое утро обливается холодной водой! Обливался…

— Нет, не знал я этого, Вера Михайловна. Он, конечно, был жизнелюб. И я не представляю фирму без него. Кто выстрелил? Чей это был заказ? Одному Богу известно.

— Вы же только сказали, что ничего не знаете про Бога.

— Не знаю, но и про убийство мне известно не больше, чем вам.

— А что журналистка? Что она говорит? Ведь это она могла его убить!

— Не думаю. Это случайная девочка из местной газеты. Она даже не успела ни одного вопроса задать.

— Она могла видеть убийцу. Могла! Стояла ведь совсем рядом.

— По данным следствия, Владимир Николаевич был в маленьком кабинете, пуля прошла в крохотное окно.

— Следователи совсем молоденькие мальчишки, не найдут они ничего. Тыкаются как котята, — вздохнула Вера Михайловна.

— Следственная бригада из Центрального аппарата прилетает завтра, пять человек.

— У меня к вам личная просьба, Николай Николаевич, не откажите. Чтобы вашей Брошкиной или Кошкиной, как ее там, в общем, пресс-службы на похоронах не было, а то, не ровен час, выкину ее прямо из ритуального зала. — В голосе женщины появились металлические нотки. — Вы меня поняли?

В ответ Серегин только кивнул.

Проводив гостя, Вера Михайловна прошла в комнату и села в любимое кресло мужа. Завтра приедет Анечка, прекрасное их с Володей произведение, — умница и красавица. Она живет в Англии и предпочитает мутную Темзу быстрым сибирским рекам. Вера должна поддержать дочь, девочка была близка с отцом. Она все сделает как положено: поможет дочери, выдержит эту процедуру — прощание, панихиду, выдержит и мысленно простит его.

Когда-то Вера очень сильно Володю любила, до одури, до мурашек по коже, до синяков под глазами, которые появлялись после бессонных ночей. Чтобы обратить на себя внимание студента-пятикурсника Володи Яценко, она, первокурсница, записалась в научное общество и сидела там, на занятиях, абсолютно ничего не понимая. Вечером в общежитии Верочка находила какое-то срочное дело в коридоре третьего этажа, где была его комната, например, оказывалось, что именно там хорошо работает плитка и можно приготовить что-нибудь вкусненькое для девчонок. Именно на общежитской кухне она и попалась ему на глаза.

— Что стоим, кого ждем? — Он явно много выпил.

Вера, конечно, не могла признаться, что вот уже целую неделю караулит его и что над ее влюбленностью смеются девчонки-соседки.

— Ты хочешь выпить?

— Хочу, — смело сказала она.

Она хотела быть рядом с Володей, и неважно, пить пиво, гладить рубашку, кормить обедом или просто смотреть в глаза. Еще год она делала именно это. Нет, не вглядывалась в его глаза, а была его сиделкой, когда он заболел гриппом, прачкой, когда требовалось постирать одежду не только ему, но и всем ребятам из комнаты, писарем, когда нужно было переписать лекцию, и психологом, когда у Володи случилась безответная любовь, — в общем, другом, «своим парнем». Когда-то Вера играла в школьном театре, и ей казалось, что Володя, ее нынешний режиссер, дает ей разные роли, и она хорошо с ними справляется. Главная роль, его жены, ей тоже достанется, нужно только потерпеть. Они подали заявление в ЗАГС, когда Вера сказала о беременности, но Володя честно предупредил:

— Не люблю я тебя, Верка, зачем замуж тащишь?

— Я тебя люблю, Володечка. Одной любви нам хватит, вот увидишь. Если один человек любит, другой обязательно откликнется.

— Не обещаю. — Он был категоричен. — Но ребенок не должен расти без отца.

Ничего у них не получилось. Ее герой Володя Яценко очень быстро «сошел с пьедестала», а разочарование, как ледяной дождь, пришло к Вере так скоро, что она впала в долгую депрессию. Винить было некого, она так хотела быть с ним, хотела и получила его. Вера привыкла к своему одиночеству, к тому, что мужу абсолютно на нее наплевать, поэтому она сейчас спокойна, невозмутима и уравновешенна. Яценко любил, боготворил только одну женщину — драгоценную дочку Анечку. Вера Михайловна была его «группой сопровождения».

— Чего тебе не хватает? — обычно грубо спрашивал он. — Живешь вся в шоколаде, с жиру бесишься.

Вера обычно не отвечала на его провокации, чтобы не нарваться на очередной скандал. Вначале она убеждала себя, что любить достаточно ей, потом радовалась, как он любит дочь, а потом поняла, что ее любви больше нет. Не может любовь долго существовать на пепелище, ей нечем подпитываться, некуда пускать корни. Пепел нужно развеять и жить дальше, но жить без Володи Вера так и не научилась.

Горло распухло, глотать было очень больно, да и температура у Юли поднялась высокая.

— Иди домой, лечись, — отправила ее Мила.

Лечиться Юлька ненавидела, как и болеть, тем более что она сейчас собирает материал для статьи про убийство Яценко. Честно говоря, ей было немного страшновато: она пока в «слепом» поиске, основанном на обычном любопытстве, а требовалось выявить круг лиц и сферу деятельности тех, чьи интересы мог затронуть генеральный директор «Орбитальной группировки». Без помощи Заурского ей не обойтись, а дальнейшее будет зависеть от тех фактов, которые окажутся у нее в руках, и других причин, что станут ей известны. Ее преимущества: встречи с людьми, интервью, благодаря которым она сможет рассмотреть человека как под микроскопом, его поведенческий репертуар. Это своего рода анкетирование, психодиагностика, контент, анализ. Она поймет, вычислит мнения, мотивы, тенденции поведения. Она подготовит сценарий интервью так, что даже спонтанные ответы отразят реальную действительность и подлинную мотивацию.

К вечеру Юле стало совсем плохо, казалось, что распух даже язык, потому что невозможно было не только им шевелить, но и разговаривать. Сипящим голосом она вызвала «Скорую». Через полчаса в ее квартиру постучался молодой человек в белом халате с чемоданчиком.

— На что жалуемся?

Отвечать Юля не могла и написала ответ на тетрадном листке: «Не могу говорить, все распухло в горле».

— А вы пастилку сосать не пробовали? — растерянно спросил парень в белом халате.

«А вы правда врач?» — нацарапала она.

— Нет, я фельдшер. Врачи на других вызовах. Что, совсем говорить не можете?

«Не могу». Ей даже смеяться было больно, таким нелепым и потерянным выглядел фельдшер.

— Я умею только острые боли снимать. Простудные заболевания не мой профиль. Но вы же сама, наверное, знаете, чем лечиться?

«Знаю, знаю, спасибо за то, что приехали и меня повеселили», — продолжала писать Юля.

— А может, мы куда-нибудь сходим вместе? — предложил вдруг парень.

«Вы это всем больным предлагаете?»

— Нет, только вам.

«Я, как видите, к свиданию не готова».

— Но вы наверняка скоро поправитесь, а я вам позвоню.

«Уж езжайте, фельдшер, спасать других. Я как-нибудь сама».

Утром Юле стало легче, она вспомнила паренька-фельдшера и засмеялась.

— Вот такие незадачливые доктора народ лечат. А еще в женихи набивался!

Нет, после Игоря у нее надолго пропало желание заводить романы с молодыми людьми. С Игорем она случайно познакомилась на спортивном кроссе, когда для бега собрались студенты с разных факультетов университета. Он сразу выбрал ее из сотни других.

— Девушка, я могу побежать вместе с вами или за вами? Меня Игорь зовут.

Они с подружкой Шурой смеялись, была великолепная весенняя погода, солнце резвилось на небе и брызгало теплыми лучами, и все участники кросса понимали, что кафедре физкультуры важен не результат, а сам процесс и зачет всем обеспечен.

— Мне он нравится, но он запал на тебя, — шепнула Шура.

— Посмотрим, Шурочка, посмотрим.

Игорь и еще несколько ребят пристроились на беговые дорожки девушкам в затылок и так пробежали все три километра. На последнем километре Игорь потерялся.

— Ухажер-то исчез!

— Да и ладно, Шура, нам до финиша добежать надо.

На финише уже стоял Игорь и протягивал холодную колу.

— Да здравствуют лучшие спортсменки журфака! Ура, товарищи!

Он увязался за девушками в общежитие и развлекал их до вечера, жарил картошку, пел под гитару и просто рассказывал про свой родной город Норильск, про холодные зимы, про то, что в конце лета тундра синеет от ягод голубики, которых там огромное количество, и можно собрать сразу десять ведер. На следующий день Игорь встретил Юлю в коридоре университета и решительно сказал:

— Сегодня у нас поход в кино!

— А ты меня спросил?

— Вот пришел спросить, а разве ты можешь отказать такому симпатичному физику?

Юлька поняла, что сопротивляться бессмысленно. После глупого американского фильма они долго гуляли по набережной и говорили, говорили, говорили. Он был полностью самостоятельным, этот молодой человек по имени Игорь, и решения принимал и за себя, и за Юльку. Ее сначала это забавляло, но потом девушка научилась ускользать от «норильского» напора, выстраивая логические и эмоциональные барьерчики. Когда он спохватывался, было уже поздно.

— Ты должна слушаться своего мужчину, он определяет, что нужно семье.

— Игорь, пока у нас нет семьи, можно я побуду вольной девицей?

Целый год их отношений пролетел так быстро и был полон позитива, эмоций, удерживающих любовь на плаву. Юля поняла, что что-то произошло, когда вернулась с зимних каникул. Внешне все оставалось по-прежнему, Игорь шутил и балагурил, но он не ездил на каникулы в свой Норильск, готовился к экзаменам. И что-то витало в атмосфере комнаты, что-то, что беспокоило Юлю. Вечером Шура сама завела разговор.

— Уж не знаю, Юлька, что ты скажешь, но мы с Игорем встречаемся.

— В смысле?

— Игорь ночевал здесь у нас в комнате, — она пожевала губы, — со мной. В клуб ходили, там крепко выпили, потом пришли в нашу комнату и две недели из постели не вылезали.

— Я не ослышалась, Шура? За эти две недели, что я уезжала на каникулы?

— Я давно его люблю и первая его увидела на кроссе. А ты его у меня увела. Он говорит, что ты его напрягаешь своей самостоятельностью.

Юлька собрала сумку с вещами.

— Ты куда?

— Все хорошо, Шура, все нормально, я пока у девчонок поживу, мне надо побыть одной, — и закрыла за собой дверь.

На телефонные звонки Игоря Юля не отвечала, и когда через несколько дней он разыскал ее в аудитории, она уже сумела взять себя в руки.

— Юлечка, прости меня, дурака, с каждым могло случиться.

— Со мной не могло.

— Да забудь ты про эту Шурку, она сама ко мне привязалась.

— Мне надо идти, лекция уже началась. — Она смотрела мимо него, потому что боялась увидеть его страдальческие глаза, боялась, что может простить.

— Тебе что, лекция важнее наших отношений?

— Игорь, у нас нет больше отношений. Были, теперь нет. Это мое окончательное решение.

— Мы же любим друг друга, никакая Шурка не может нас поссорить.

— Мне надо идти, извини. — Она вернулась в аудиторию.

Юля чувствовала, что она словно застыла, покрылась гипсом. Внутри организм как-то существует, но Юлька на самом деле умерла, умерла для Игоря, окостенела, завернулась в плотный кокон, и ей надо пережить предательство любимого, стиснуть зубы и не сломаться. Через три месяца состоится защита диплома, она уедет в свой город и забудет о физике Игоре, больно ранившем ее сердце. Уехать она уехала, только забыть не смогла.

Уже потом, на выпускном, в ресторане «У сопки», девчонки болтали, что Шура ждет ребенка, и жалостливо смотрели в ее сторону. Юля улыбалась, пила шампанское и танцевала весь вечер, но это опять была внешняя картинка, душа болела и разрывалась на части. Она словно изматывала себя, барахталась и тонула в морской пучине и никак не могла выбраться на берег и глотнуть воздуха. Юлька пошла из ресторана пешком и увидела Игоря, стоявшего у дверей общежития.

— Юля, прости меня, дурака. Ну прости! Давай уедем и забудем эту глупую историю. Не нужна мне никакая Шурка, мне никто не нужен, кроме тебя.

— Не получится, Игорь, ничего больше не получится. Извини.

— Черт возьми! Из-за того, что твоя подруга накинулась на меня, я остался виноват?

— Изнасиловали бедного мальчика, накинулись и изнасиловали. Расскажи это в другом месте, может, тебе поверят.

— Ну и пошла ты!

На улице цвела черемуха, и от цветочного дурмана кружилась голова, а из соседнего окна громко хрипел Лепс:

— Пламя к утру станет золой, всякой любви настает конец. Только звучит в пустоте ночной это танго разбитых сердец.

Но любовная история уже в прошлом, а начинать сбор материала для статьи нужно сейчас. Свои эмоции от первого журналистского метода, наблюдения, Юля пока никуда приспособить не может: слишком они противоречивые и не вяжутся с образом «сильной и яркой» фигуры Яценко. Сейчас она попробует описать свои созерцания как положено, словно фотографию: дата, время, место, предметное окружение. Жаль все-таки, что интервью не состоялось, быть может, она смогла бы почувствовать, ухватить ниточку, которая так бы пригодилась ей нынче.

Начальнику сборочного цеха Роману Шарулеву было некогда обсуждать убийство генерального директора и сочинять версии. Через месяц предстоял очередной пуск «Курьера-16», монтаж запаздывал, а значит, и график испытаний мог сорваться. Вчера вышла из строя секция на стапеле, поэтому сборка приостановлена, а секцию надо надежно укрепить. Домой он пришел уставший поздно вечером, и все, что говорила Таня, ему казалось глупым и неуместным.

— Все обсуждают, что Яценко убили из-за того, что отказался «откаты» давать вашему Космическому управлению.

— Таня! Где ты слышала эту ерунду? Сейчас люди будут говорить все что угодно. Ты не повторяй!

— Я, между прочим, молчала, когда наши дамочки про него судачили.

— Вот и молчи, за умную сойдешь.

— А ты сам-то что думаешь?

— Мне про это думать некогда, следствие на это есть, пусть там думают. У меня работы невпроворот, спутник на выходе, аврал, то одно сыпется, то другое.

Жена словно его не слышала.

— А еще одна версия, что из-за женщины его убили!

— Конечно, как без бабы. Даже если ее нет, вы ее обязательно придумаете. За что я спокоен, теперь тебе есть о чем со своими тетками поговорить. Кстати, сколько сегодня потрачено на продукты? Я не вижу чеков.

— Чеки в моей сумке, сейчас отдам, — разозлилась Таня. Что бы ни случилось, даже убийство большого начальника, а ему лишь бы проверить расходы семьи. Она привыкла лукавить, прятать дома купленные на папины деньги вещи, чтобы не раздражать домашнего скупого рыцаря.

Скоро у невестки день рождения, и предстоит убедить мужа купить Алене золотые сережки, сын у них единственный, и невестка должна ему соответствовать. Интересно, что может быть более весомым аргументом для Романа? Татьяна давно перестала ходить с ним по магазинам, потому что когда он спрашивал цену, то мог злобно заорать, не стесняясь ни жены, ни других покупателей:

— Вы что, все тут с ума посходили?! У вас кто-нибудь за что-нибудь отвечает!

Таня стояла рядом и краснела от стыда. А как Роман контролировал строительство коттеджа, меняя одну бригаду на другую, устраивая скандалы по любому поводу из-за дороговизны отделочных материалов, мебели! Интересно, сколько он на этом сэкономил и сколько тогда стоят ее потраченные нервы?

Утром Романа Шарулева вызвал Серегин:

— Роман Петрович, вы знаете, что после смерти Яценко должность генерального директора фирмы освободилась. Через неделю наше кадровое управление будет отсылать в Москву список резерва. Думаю, что вам стоит принять участие в конкурсе.

— Я не готов, Николай Николаевич.

— А кто, мой дорогой, был готов к тому, что Яценко убьют? К такому не подготовишься заранее. Но жизнь продолжается даже при таких печальных обстоятельствах.

— А вы сами?

— Я уже вышел в тираж погашения. Дождусь, кого назначат, и спокойно пойду на пенсию, или, если советником оставят, может, еще поработаю, буду советовать что-нибудь мудрое. Вот тебе сейчас советую. Шанс, что тебя назначат, — маленький, но он есть. Может, ставку на варяга сделают, на москвича. Хотя какой москвич поедет работать в Сибирь? Они дальше Садового кольца выезжать не любят.

Весь рабочий день Роман думал о разговоре с Серегиным. Он считал свою должность начальника цеха престижной и мечтать о таком карьерном взлете не мог в силу нереальности возможного события. Но если судьба дает ему шанс и намекает, что может выдать очередной счастливый лотерейный билет, почему бы не попробовать? Это ведь совсем другие возможности и другие деньги.

Дома Шарулев нарисовал схему референтных лиц, принимающих окончательное решение по назначению. Конкурс, это ведь для отмазки, для того чтобы народ поверил, что на руководящую должность можно выбирать достойного из достойных. В космической отрасли Роман Петрович привык хорошо зарабатывать, но если зарабатывать еще больше, то жизнь будет интересней. Любая государственная программа, проходившая через его цех, «худела» на несколько миллионов, как, например, вагон, шедший от одной станции до другой, из нагруженного становился полупустым. И все было по закону: акты выполненных работ, накладные и прочие необходимые документы имелись. Зачем ему деньги, много денег, он объяснить не мог, нужно, и все. Здесь сказывалось и голодное детство, и лишения, которые терпел маленький Ромка и о которых так хотел забыть, и как раз деньги были тем средством, которое помогало стирать память прошлого. Дома он поделился с женой:

— Таня, мне предложили участвовать в конкурсе на должность генерального директора предприятия.

— Ой, Роман. Кто предложил?

— Серегин. Ты же знаешь, я стоял в резерве.

— Роман, у нас много кто и на кого стоит в резерве. Только места можно никогда не дождаться, это я тебе как бывший кадровик говорю.

— Какие еще советы даст бывший кадровик?

— Хочешь, я с папой поговорю, у него связи в министерстве, которое сейчас управление, остались, может, какие людишки есть, чтобы слово замолвили. У тебя только ведь в Москве Нестор?

— Ну да, Несторов Павел Анатольевич. Правда, давно не виделись, не созванивались, но ради таких дел можно и материализоваться, напомнить, как в одной общаге на сессии все время хотели жрать. Жрать и спать, и больше ничего. Пашка удачно женился на москвичке, стал сам москвичом, устроился в Министерство обороны, а потом плавно перешел к изучению космоса. Но у него последние три года проблемы были, там пришли новые люди, старых всех от дел отстранили, может, он уже и не в «космосе».

— Роман, не звонить, а лететь надо, брать командировку и лететь. Не телефонные это разговоры. Паша — человек осторожный, был крупным чиновником, не станет он с тобой ничего по телефону обсуждать.

— Ты права, жена. Буду думать.

В постели они оба не могли долго заснуть. Таня представляла, какие возможности появятся у нее, если Роман выбьется в большие начальники. Сколько будет новых знакомых, как будут завидовать ей и обсуждать ее нынешние приятельницы. Только как ему сказать, что надо купить новый костюм и хватит, черт возьми, экономить. А ей обязательно надо похудеть, купить несколько красивых платьев.

Тане казалось, что уже с этим предложением, поучаствовать мужу в конкурсе, повеяло другой, сладкой жизнью, где будут приемы, выставки, вернисажи, тусовки по поводу и без повода, где ее наконец заметят, оценят по заслугам. Что она видела в своей жизни? Закомплексованного и скупого мужа, скрывавшего свою многодетную родню. Но ведь на то она и проработала всю жизнь в отделе кадров, что знает многое об этой бедной в прямом смысле слова семейке, не один запрос в его район делала. Бумаги писала, ответы читала и рвала, потому что выправила, вычистила анкету мужа и получалось действительно, что он сирота, и ее это устраивало, не приходится помогать и содержать ораву родственников. Мужу этого не надо, он от них отказался, а ей и подавно не хочется ничем заморачиваться.

Роман ворочался рядом, любимая подушка казалась ему тяжелым камнем.

«Может, и не ввязываться лучше. — Он все время сомневался. — Сейчас меня все устраивает: положение, зарплата. А если ты сломаешь шею, Ромочка?! Если такого корифея, как Яценко, грохнули, что говорить про такую «пузатую мелочь», как я? Вдруг и год не разрешат поработать? В космической отрасли такие деньги крутятся, это Яценко мог себе многое позволить и даже не делиться с управлением, подмять, как снегоуборочный комбайн, все под себя, а ты не сможешь, «кишка тонка» у тебя».

Он вспомнил один из разговоров с директором, когда тот, запаковывая при нем новые пачки долларов в большой портфель, приговаривал:

— Учись, Ромка, как тянут соки из предприятия некоторые «космические жучки». Пакую для них подарочек, пакую, но не значит, что отдам. Жалко мне с этими «навозниками» деньгами делиться.

Вдруг ему в голову пришла неприятная мысль — ему предстоит потратиться. Шарулеву соображение показалось кощунственным, его процесс накопления денег казался иногда таким медленным, временами пробуксовывал или откатывался назад на поводу у сиюминутных желаний супруги. С этим надо заканчивать! Схема заработал деньги — потратил деньги для него не годится. У него деньги копятся не ради денег и элементарной жадности, как считает Татьяна, он экономит, и это чувство доставляет ему огромное наслаждение, как обладание нереальной мечтой.

Роман провел бессонную ночь, а утром решил, что едет к Несторову за советом, а дальше посмотрит, как будут развиваться события, но свою голову в петлю без страховки он совать не будет. Кто-то ведь выстрелил и убил генерального. А Яценко считал, что он будет жить вечно.

Подготовка материала об убийстве генерального «Орбитальной группировки» для статьи в газету занимала все ее время. Вместе с главредом Егором Петровичем Заурским Юля составила план и начала день за днем, по маленьким крупицам, собирать информацию о Яценко. Все, что написано в Интернете и в книгах о космонавтике, никуда не годилось, потому что там не было главного: намека на тайну, на мотив убийства, а мотив необходимо найти. Юльке было теперь не до фейсбука, где она прежде часто «зависала» и общалась с друзьями, особенно обширной была переписка с Кевином.

Он написал ей на страничку фейсбука первый, глазастый американец Кевин, в синей кофте, с взъерошенным чубом.

«Джулия, как живет Россия сегодня?»

Она ответила основательно и обстоятельно. Юлька завела страничку в социальных сетях год назад. Странный и необъяснимый этот формат — социальные сети, невидимые тонкие нити опутывают всю планету, живут в компьютерах, телефонах и разных гаджетах, давая возможность людям общаться друг с другом без преград. Она обсуждала свою газету в Интернете, комментировала статьи — в общем, продвигала и привлекала внимание к своему любимому печатному детищу «Наш город». Переписывалась с бывшими одногруппниками, одноклассниками, читателями, горожанами, со знакомыми и незнакомыми людьми.

Американец Кевин Снатс, окончивший Калифорнийский институт технологий, писал чаще других, его интересовало буквально все: как русские относятся к американскому президенту, что думают про международную политику и экономику.

— Опять политинформацией занимаешься, — шутила Мила Сергеевна, когда Юлька сочиняла ответы американцу. — Слушай, у тебя почти готовый материал: письма к американскому другу.

— Вообще, классная идея! Пусть письма копятся, сейчас у меня на первом плане убийство, эпистолярный жанр пока отложим, но за идею спасибо.

— Пользуйтесь. — Мила Сергеевна была довольна.

Юля не решилась рассказать в редакции все до конца, потому что последние письма из Америки были о чувствах молодого человека к ней, и она даже хотела больше не отвечать ему. Зачем? Какой смысл? Но, подумав, все же написала:

«Кевин! Ты молодой и образованный парень, зачем ты ищешь любовь в Интернете? Ведь я могу оказаться, например, бабушкой на инвалидной коляске. Оглянись вокруг, наверняка ходят мимо тебя настоящие красивые девушки. Влюбись, ухаживай. Не трать на меня время, мы с тобой просто дружим, Кевин. Не придумывай ничего и не мешай мне работать, в конце концов!»

Но Кевин был упрям и не сдавался и писал по-русски, смешно коверкая предложения:

«Доброе утречко! Как вы делаете сегодня и как ваши выходные так далеко? Я надеюсь, что здорово. Джулия, чувство любви, что я держу в моем сердце для вас, глубже, чем любая океана или моря, я просто хочу, чтобы ты мог видеть, как много ты для меня. Если бы вы только могли удержать меня, то, возможно, вы чувствовали бы мою любовь к тебе, что горит пламя достаточно высокой, чтобы продлиться. Если вы хотите, чтобы я, как Ваша любовь столько, сколько я хочу, чтобы ты моей любви, то так тому и быть. Моя любовь и доверие все, что я должен дать вам, запечатанный с честностью во всем и, как проходит время, это может стать сильнее, чтобы выполнить желания вашего сердца. Хотя расстояние может сохранить, кроме нас, вы всегда будет встроен глубоко в моем сердце. Напиши мне свой телефон».

Юля терпеливо отвечала:

«Кевин! Я писала тебе про дружбу между народами и ничего больше. Тебе понравилась моя фотография? Но это только фото, не более, я живой человек со своими проблемами. Не ищи девушек в Интернете, любая из них может оказаться маньячкой, спамом, фейком. Не будь наивным, американский ковбой. Пока обойдемся без телефонного номера».

К своему удивлению, она привыкла к его письмам и даже стала ждать их. Омар Хайям, ничего не зная про социальные сети, не зря предупреждал: никогда не позволяйте вашим ушам верить в то, чего не видели ваши глаза. У Юли не существовало зависимости от социальных сетей, ей не требовался суррогат общения в виртуальном мире, но послания из Америки обладали какой-то особой энергетикой, магией, кружили голову и давали надежду на любовь. Надежду, которая жила глубоко в ее душе и, как оказалось, просто ждала своего часа. Юля гнала мысли о том, что ей приятны признания Кевина, впрочем, редкую девушку слова любви оставят равнодушной, даже если она никогда не видела того, кто пишет ей любовные тексты. Ее тревожили письма американца, но история с Игорем не забывалась.

«А вот Игорь знает номер моего сотового и не позвонил ни разу, — иногда вздыхала она. — Хотя о чем бы мы говорили?»

Юля не знала ответа, но и он не звонил, значит, надобности в ней не было.

Игорь, Игорь, Игореха. Она начала забывать его лицо, но стоило только подумать о нем, как на душе скребли кошки, становилось грустно и печально.

«Может, я зря не стала бороться за свою любовь? Может, напрасно отошла в сторону? Теперь вот читаю глупые письма «американского ковбоя», который живет у теплого океана и наверняка решил пошутить над русской девчонкой».

Но сама Игорю она звонить не будет, хотя у него через месяц день рождения и есть повод — позвонить, чтобы поздравить. То-то удивится его жена, а может, и не жена совсем, Юля до сих пор не знает, женился он на Шуре или нет. Наверное, женился, Шурка своего не упустит. А она… Она может вгрызаться, вцепляться в работу, а что касается личных дел, то тут Юля предпочитает отойти. Со временем станет легче, но оно так плохо лечит, вопреки поговорке.

Но как интересно пишет Кевин, словно чувствует ее болевые точки, ее желание любить, ее ожидание этого чувства. Юля погружалась в интернет-пространство, она знала, что многие с его помощью пытаются преодолеть проблемы и одиночество, но пока ее главной проблемой был поиск информации для журналистского расследования.

Личность и имидж Владимира Николаевича Яценко были сформированы множественными позитивными публикациями в прессе.

Юля внезапно вспомнила плачущую секретаршу Яценко, как она сжимала мокрый платок в своей руке и утверждала, что ее начальник не любил журналистов. Надо начать с нее, чего бы это ни стоило! Преданная секретарь, которую никто не замечает, знает о своем шефе гораздо больше, чем написано в любой энциклопедии. Вопросы Юля, конечно, сформулирует. Но не о проблемах же космонавтики ее спрашивать? И будет ли женщина с ней разговаривать? Нужно найти таких людей, которые убедят ее быть откровенной с журналистом Сорневой.

«Я даже не помню, как ее зовут! — сообразила вдруг Юля. — Помню только строгий костюм и туфли на высоких каблуках. Надо, во-первых, узнать ее имя, в этом поможет пресс-служба предприятия, а потом посоветоваться с Заурским».

Как выяснилось, хранительницу приемной генерального директора Яценко звали Тиной Григорьевной Вараксиной. Но как завязать с ней беседу, Юля придумать не могла, в голову ничего не приходило, кроме примитивных шаблонов при встрече.

— Здравствуйте, вам тоже на этот автобус?

Реакцию секретарши Юля предвидела, когда женщина ее узнает, то просто вызовет полицию.

Но этого удалось избежать, и даже совет главреда не потребовался. Вечером в универсаме Юля увидела давнишнюю бабушкину знакомую — тетю Аню, а с ней, она не поверила своим глазам, — Тину Григорьевну.

— Юлечка, как ты? Давно ты ко мне не заходила. — Тетя Аня обрадованно обняла девушку.

— Как вы, тетя Аня? Как ваше здоровье?

Строгая и деловая секретарша оказалась родственницей тети Ани.

— Это Жени Сорнева дочка, ученого, я тебе про него рассказывала и про Юлечку тоже. — Тетя Аня любила Юльку.

Тина Григорьевна ее, конечно же, узнала, но в полицию звонить теперь не собиралась.

— Никогда бы не подумала! Я и фамилию вашу не запомнила, такой был тяжелый день, — сказала она после продолжительной паузы. — Значит, это вы тете Ане продукты покупаете?

— Бывает, иногда покупаю, — согласилась Юлька и сразу же затараторила: — Я искала вас, Тина Григорьевна. У меня проблемы на работе после убийства вашего шефа. Вы же знаете, я ни одного вопроса задать не успела. Мне поговорить с вами нужно.

— Принес тебя тогда черт, — в сердцах сказала женщина. — Теперь проблемы у всех. Давай вместе тетю Аню до дома проводим и поговорим по дороге.

— Давайте, — с радостью согласилась Юля. — Пожалуйста, расскажите мне про Яценко. Каким начальником он был? Обычно секретари подмечают то, чего не увидят чужие глаза.

— Да я недавно в приемной, из канцелярии несколько месяцев назад перевелась. Каким был руководителем? Как ракета на старте. Шел по жизни с огромной скоростью, все, что не по его, просто отходило на второй план. Любил, когда о нем хорошо писали, если написанное не нравилось, ругался и просил внести издание в черный список.

— А много нашего народа в черном списке?

— Хватает, — успокоила Вараксина. — Женщины его любили, и я чувствовала, когда у него свидание, он в такие дни на вечер ничего не планировал и говорил, что уйдет пораньше.

— А жена?

— Жена у него есть и дочка Анна, живет в Англии. Одно другому не мешало. Только я подробностей не знаю, не спрашивай, да и знала бы, не сказала. Еще он был властный, резкий, мстительный, многие его боялись. Именно боялись, а не уважали.

— А вы? Вы тоже боялись?

— Первое время да, аж руки тряслись, когда кофе наливала, а потом привыкла.

— Все равно у вас глянцевый портрет получается.

— Какой есть. Он почему-то от всех словно какой-то подлости ждал и говорил, что каждый человек способен на низость и предательство. От этого становилось не очень уютно.

— Начальник, который всегда сомневается в подчиненных?

— А может, так и надо. Люди часто говорят одно, а делают другое. А еще, совсем недавно, он вдруг спросил меня — это хорошо, когда есть сын? У меня сын, — пояснила Тина Григорьевна, — и я даже просила Владимира Николаевича посодействовать в его трудоустройстве на предприятие.

— И что вы сказали?

— Ответила как есть, что сын — это очень хорошо, для каждого отца. Сын продолжатель рода.

— Но у него, вы сказали, дочь?

— В том-то и дело. А спрашивал он про сына. Я и удивилась.

— Спасибо, Тина Григорьевна, вы мне очень помогли. — Они уже почти дошли до дома тети Ани. — А Яценко взял вашего сына на работу?

— Нет, он отказал, ответил, что нет сейчас такой возможности. Владимир Николаевич не любил помогать даже тем, кто рядом с ним.

«Ну что же, еще одно интервью в общую копилку. Все ответы адекватные, затруднений не возникало, дополнительная информация получена», — мысленно подвела итог Юля.

Для нее не было неожиданностей: Яценко потреблял гораздо больше, чем отдавал, и был черствым человеком.

Прокурор Иван Николаевич Кочетов нервничал, в последний момент его включили в состав оперативной группы, которой поручили заниматься убийством Яценко в качестве замруководителя, как представителя территории. Но вся основная информация, координация действий оставались за москвичами. Кочетов не любил московских выскочек, были среди них, конечно, профессионалы, но он называл их всех выскочками, и ему с трудом удавалось сдерживать себя на совещаниях. Ивану Николаевичу казалось, что москвичи зря тыкают местных сыскарей носом и, самое главное, им абсолютно наплевать на то, что происходит в других городах, кроме столицы. Впрочем, после окончания этого дела он отбудет на новую работу, в Генеральную прокуратуру, так что к выскочкам надо привыкать.

Кочетов не поддержал странную, на его взгляд, версию следователей, названную «провокацией».

— Ребята, это моя позиция, а вы доказывайте свою правоту. Провокация — это подстрекательство к ответным действиям. А какие ответные действия могут быть у генерального директора этого предприятия? Запустить вне плана спутник? Отложить планируемый запуск? И то и другое возможно с разрешения правительства, но там ничего об этом не знают. Какие могут быть ответные действия? Ученые и конструктора восстанут против Кремля? Глупости. Правительство? Оно и так трясется перед каждым пуском, потому что, как ни космический запуск, какая-нибудь проблема всплывает. На мой взгляд, здесь надо проводить финансовую проверку предприятия и рассматривать версию личной неприязни.

— Яценко был очень известен. В каждой энциклопедии про него написано, — заметил один из следователей.

— Но кто-то выстрелил в него, и кто-то был заказчиком. Заказчик знал, что после убийства поднимется шум, но это его не остановило, значит, он уверен, что на него не выйдут. А мы должны выйти, иначе зачем мы хлеб едим? Но тверд наш хлеб, за него погоны снять могут. Версии слабенькие.

Кочетов еще раз полистал результаты экспертизы — снайперская винтовка «чистая». Темных пятен в биографии нет, не просто человек — ангел с крылами. Может, все-таки причина — деньги. На космос тратится много из федерального бюджета, человек слаб, мог и генеральный директор кому-то пообещать и не заплатить. Надо хорошенько мозги включить.

Кочетов не любил происшествия с большими начальниками, а Яценко был как раз из таких. Большие начальники ворочали большими деньгами, а значит, всегда был соблазн эти деньги прикарманить. Весь Интернет пестрит историями о хищениях руководителей, например один гендиректор не достроил океанариум и прикарманил государственные миллиарды.

В ракетно-космической отрасли сразу говорят о создании преступного сообщества, сразу массово обыскивают, задерживают. Занимается этим сейчас в основном ФСБ, их организации выдан карт-бланш, структура остается в полутени и продолжает докладывать Кремлю о провинившихся чиновниках. Надо подобраться к информации про Яценко, на каждого есть компромат, даже на «великих и с крылами».

Кочетов внимательно изучил протокол обыска, что проводили в кабинете Яценко. В личных вещах ничего особенного: фотографии дочери, фотографии директора с известными учеными, гостями предприятия. На групповых снимках Владимир Николаевич всегда стоял в центре и серьезно смотрел в объектив, говорят, убитый был крутым мужиком, мог «пошинковать» любого, за словом в карман не лез.

Взгляд прокурора задержался на популярном фото: Яценко и Гладков, вернее Гладков и Яценко. Здесь генеральный директор был еще Володей, молодым человеком, не было никакой суровости во взгляде, а только обожание к Учителю.

А может, где-то дамочка в деле замешана? Вон, в Министерстве обороны от дам образовались большие проблемы, краснеют нынче генералы, что недоглядели за своим бабьим войском, когда те химичили с финансовыми документами. Дамочки знали про военных много, если их надолго закрыть, проблемы генералов удвоятся, вот и дали кому пять лет, кому десять — условно. Уж не позорились бы судейские, лучше уж сразу бы путевки в санаторий выписали. Да, все проблемы от дам-с, вот только свою первую любовь, свою первую жену Эльку Кочетов дамой никогда не называл, он говорил ей: «Моя девочка, мой ангел», — и больше никогда в жизни не произносил этих слов. Все коллеги считали прокурора скупым на эмоции, деревянным. А он знал, что если бы прожил жизнь вместе с Элькой, был бы другим человеком, совсем другим.

Иван вздохнул, он не прожил, он промучился, терпел, сцепив зубы, а когда было совсем тяжко, закрывал глаза и вспоминал ее руки, ее волосы, ее дыхание. Он стряхнул с себя Элькино наваждение.

— Личная тема отрабатывалась? Знаете, молодые люди, в американской армии супружеская неверность рассматривается как серьезная провинность, она делает участника связи уязвимым для шантажа.

— Ничего серьезного, — пожал плечами молодой следователь.

— А вдруг обещал и не женился?

— Смеетесь, Иван Николаевич? Ему сколько лет было.

— Ой, молодежь, молодежь. Он был мужчина в самом соку. Это вы не догоняете. Петрэус подал в отставку с поста главы ЦРУ в ноябре две тысячи двенадцатого года после того, как стало известно, что он вступил в интимную связь с журналисткой, автором его биографии, а он тоже был далеко не мальчик. — Прокурор встал с неудобного стула. — У нас, между прочим, тоже журналистка имеется.

— Ага, она хотела купить у него секреты родины, а он ей отказал. Да она даже интервью не успела записать, это отражено в материалах дела.

— Яценко часто давал интервью?

— Часто. А это было аккурат перед Днем космонавтики, почитаемым праздником «Орбитальной группировки». Существовала официальная договоренность на материал через пресс-службу, это подтверждено показаниями главного редактора газеты Егора Заурского.

— Надо еще раз побеседовать с журналисткой. Пригласите ее на завтра.

Кочетов узнал журналистку сразу — та самая девчонка с простоквашными глазами, как у Эльки. Когда он давал это глупое интервью о прослушивающем устройстве, она сидела напротив с диктофоном, кивала в такт его словам и смотрела так искренне-сочувствующе, что он даже испытал раздражение — что напишет эта пигалица о серьезном скандале?

Оказалось, он заблуждался, статья получилась интересной, яркой, сочной, прокурор даже представил перекошенное лицо мэра Вороткина, когда тот читал газету. Девчонка его провела, она оказалась острой на язычок, язвительной и умной.

— Здравствуйте, Юля Сорнева. — Иван Николаевич улыбался. Она снова прикинулась тихой серой мышкой, но его обмануть уже не удастся. — Мне очень понравилась ваша статья в газете.

— Спасибо. Если вдруг кто опять прослушивать будет, зовите. — В ее глазах искрились смешинки.

— Нет уж, не дозволим больше. Юлечка, вы толковый журналист, умная девочка, вы последняя видели Яценко живым, поэтому я вас попрошу, напрягите память, вспомните детали, что-то необычное.

Девушка достала блокнот, полистала его и грустно сказала.

— Вы знаете, для меня все казалось необычным, я первый раз была у Яценко в кабинете, впервые разговаривала с ним. Он почему-то нервничал, бегал с телефоном. Я его вообще раздражала, сразу не понравилась. Еще он мне показался агрессивным. Я не смогла настроиться на его волну, что неправильно, журналист должен чувствовать своего героя, симпатизировать ему, а тут был обратный случай. Секретарша его тоже меня невзлюбила. Короче, облом по полной программе. Я потом думала, какое же интервью могло бы у нас получиться?

— Вы ничего не придумываете?

— Вы меня спросили о наблюдениях, я отвечаю. Могу замолчать. И что он к своему телефону привязался, особенно странно. Бегал с ним, сердился.

— Если вы не встречались с ним раньше, то отчего вдруг такое раздражение?

— Вот и я думаю — отчего? Значит, не был он расположен на интервью, у него имелись другие дела в это время, поважней, вот он и злился. Причем возникли дела совершенно внезапно, но в этот день и в это время.

— Вы, как журналист, что думаете, почему могли убить Яценко? Вы же об этом будете писать? У вас же будет версия для читателей?

— Работа у меня такая — писать. Пока это — констатация факта убийства. Может, вы мне что-то интересное сегодня расскажете? Вы опрашивали жильцов дома, откуда стреляли?

— Вы решили теперь у меня интервью взять? — Кочетов в ней не ошибся, она явно будет продолжать эту криминальную тему, но откровенничать с прессой не собирался. — Вы, если что-то узнаете, обязательно сообщите следствию.

— А вы поставьте мне прослушку, и я буду у вас на «поводке».

Кочетов подумал: «Язва, молодая, но язва. Подколола его при случае, не упустила. Обманчивы эти красивые глаза».

Впрочем, он не узнал ничего принципиально нового, раздражение против журналистки не повод для выстрела.

Версии в группе отрабатывались, обрастали подробностями, но не было ни одного подозреваемого. Жильцы дома, с чердака которого выстрелили и которыми интересовалась шустрая журналистка, ничего не видели и не слышали. На чердак в этом доме ходить не принято, да и незачем. Но допустить, чтобы это дело перешло в «бесперспективный висяк», прокурор не имел права.

Москва встретила Романа Шарулева солнечной и ясной погодой. На деревьях зеленела листва, и казалось, что это маленькие зеленые бабочки трепетно сложили крылышки на ветках и вот-вот их расправят. В парке гуляли молодые девушки с колясками, малыши пили из красивых бутылочек, а их мамочки говорили по сотовым телефонам.

До встречи с Несторовым оставался ровно час, и Роман решил посидеть на скамейке и погреться на солнышке. От встречи старых одногруппников сегодня зависит многое, у Романа есть контакты и чиновники, работающие в космических кругах, но открытый разговор он может вести только с Павлом. Кстати, почему его звали Нестор, он подзабыл, скорее всего, производная от фамилии Несторов.

Павел удачно женился, хотя Роман считал, что его семейная жизнь тоже удалась, Татьяна, конечно, так и не научилась экономить, но для дома и семьи всю жизнь старалась, сына вырастила. Правда, он никогда ее страстно не любил, как бывает в книжках, да и особо не задумывался над этим, женщина — это служение мужчине, забота о нем и умение подчиняться. Шарулев вспомнил, как Пашка приехал возбужденный после московской практики.

— Девушку встретил, — не девушку, а мечту!

— Да зачем ты ей нужен, деревня?

— Кому деревня, а кому любовь.

Подробностей Роман не знал, но Павел женился на москвичке сразу после защиты диплома. Потом он пару раз приезжал к ним в город, приходил в гости.

— Тебя можно сразу узнать. — Плотный мужчина стоял около скамейки и с усмешкой смотрел на Романа.

— Нестор! — Они обнялись.

— Смотрю, сидит мужчина, на девчонок глазеет.

— Мне такие девчонки уже в дочки годятся!

— Ладно! Ты как огурчик! Вон моя машина стоит, двигаемся.

В ресторане, куда они приехали, витали чудесные ароматы.

— Один из лучших московских ресторанов, сейчас я закажу вкуснейшее мясо.

— А помнишь, Паша, как мы мясо при разгрузке вагонов воровали, заталкивали, кто куда мог, я однажды холодную печенку в штаны засунул, еле через проходную прошел. Девчонки нас в общаге уже ждали. Какой ужин тогда был! Вкус того мяса до сих пор помню.

— Это потому, что мы были молоды. Как здесь готовят мясо, не готовят нигде. И не смотри на цены, я угощаю! Ну, давай ближе к делу, ты же из Сибири прилетел не мясо есть. Рассказывай! Отчего у вас убивают генеральных директоров?

Роман долго и путано рассказывал про Яценко, про предложение Серегина и про то, что он приехал посоветоваться с Нестором, потому что поддержки и совета ждать ему не от кого.

— Рома, честно скажу, я предполагал твои настроения. — Собеседник был осторожен. — Я не так близок с людьми, что принимают решение о назначении руководителя «Орбитальной группировки», но попробовать можно. Мне самому выгодно, чтобы там стоял знакомый мне человек, да не просто знакомый, а друг юности, который мне тоже при случае руку протянет.

— Я в долгу не останусь.

— Там еще ФСБ коршуном кружит, без их согласования назначение не состоится.

— Так я вроде секреты родины не выбалтывал, за рубежом убежища не просил.

— Этого недостаточно, чтобы возглавить легендарное предприятие. — Павел Анатольевич пристально посмотрел собеседнику в глаза. — Надо поделиться.

— Чем? — спросил Роман, хотя сразу понял, что речь пойдет о деньгах.

— Тем, чем надо делиться, — лаконично ответил Несторов.

Неужели Ромочка действительно думает, что Павел по старой дружбе сделает все, что он захочет? Это один из физических законов космической отрасли — закон сохранения энергии. Он работает и в космосе, и на земле, хотим мы этого или нет, поэтому и не прижилась у нас бесплатная медицина и бесплатное образование. У всего есть своя цена.

— Платить? — Роман растерялся. Оправдывались его самые худшие предположения. — Если я плачу, то должен быть уверен в результате. А сколько?

— Понимаешь, Ромочка, дорогой мой провинциал. Это Москва, дружок, и здесь московские законы и правила. Если бы я один тебе мог помочь — это одно, но я буду просить других людей, а они потребуют компенсировать их труд, так что я ничего обещать не стану. Они пока соберут информацию о конкурсе, о тех, кто влияет на результат. У них будет несколько вариантов решения проблемы, эти результаты они сообщат. Сообщат также о возможных результатах, оценят шансы кандидатов, ты ведь не один будешь. Люди работают в системе, и называется это аналитическим подходом. Но принимать решение тебе.

— Послушай, Нестор, мне нужен результат. Какой смысл просто так тратить деньги?

— Мне тоже нужен и важен твой результат, но пока мы ходим по замкнутому кругу и с закрытыми глазами. Для начала принимай решение по предварительной аналитике.

— А без нее никак?

— Ты не изменился, Рома, тупишь при принятии решений, экономишь «на спичках». Вспомни, это называется «узкая рамка», когда многообразие возможных решений сводится только к двум вариантам: «да» или «нет».

— Сколько?

Павел взял салфетку и написал цифру.

— Это очень много! — Роме стало плохо от одной мысли, что деньги придется отдавать.

— На долгие размышления времени нет. Неделя, не больше. Вот-вот активизируются другие кандидаты. Кстати, почему у тебя до сих пор нет ученой степени?

— Не думал над этим.

— А ты подумай. Срочно надо ставить защиту твоей кандидатской на ученый совет.

— Ты меня так взял в оборот и все увеличиваешь скорость! При чем здесь кандидатская?

— Ну а ты как хотел — назвался груздем, полезай в кузовок. Кстати, надо посмотреть условия конкурса, чтобы вычеркнули наличие ученой степени. В общем, думай, Ромочка, ты ищешь хомут на свою шею и сам решай. Кстати, думаю, что ваш Яценко замешан в финансовых махинациях отрасли, у нас в России так просто не стреляют. А мясо здесь лучшее, согласен?

— Лучшее, — кивнул Шарулев, но ему было не до мяса.

Он видел, что Павел лукавит, имеет он влияние на тех, кто принимает главные решения, к нему прислушаются. Сколько денег он отдаст соратникам, а сколько заберет себе, неизвестно. Отдавать свои кровные, просто так, за одни посулы? Шарулев никогда не любил транжирить: не менял телефоны, не пил вина, не курил. У него и мечты по большому счету не было. Должность? А если все сорвется? Гарантий Несторов не дает. Какое решение будет правильным?

В гостинице было холодно.

— Экономят, черти, уже отопление выключили!

Роман спустился в бар и, немного посомневавшись, решил нарушить свои принципы и выпить, слишком напряженный и необычный сегодня был день. Бармен, молодой парень, делал что-то невероятное, жонглировал стаканами, разрезал в воздухе фрукты, и все это действо заканчивалось яркими красками коктейля в тонком изящном стакане.

— Шоумен! — смеялась девушка в красных колготках с ярким макияжем и огромными ресницами. Она сидела на стуле совсем рядом, декольте подчеркивало ее красивую грудь.

— Угостите девушку коктейлем! — обернулась она вдруг к Шарулеву.

Он напрягся, девушка была с претензиями и, похоже, «дорогая». Роман, удивляясь сам себе, заказал ей коктейль с вишенкой. Он обычно сторонился таких девиц, но состояние стресса, в котором он находился нынче, позволяло ему делать то, что раньше казалось неуместным и неприличным. Глаз привычно «зацепился» за прейскурант. Дорого!

— Спасибо, мужчина! Вы мне понравились. — Девушка взяла его ладонь. — Давайте я посмотрю ваши линии судьбы. Я вижу, что вы сейчас должны принять очень важное решение. Очень важное, от этого зависят все ваши дальнейшие поступки.

— Так на ладони написано? — У него появилось чувство тревоги. Что могут знать эти примитивные «красные колготки»? Неужели и вправду можно что-то читать по руке? Роман не верил в эти дамские глупости, но девушка не отставала.

— Не верите? Хотите, еще что-то скажу? У вас много разрывов на линии жизни, все сходится в треугольник, вы закрытый человек. Странно, но у вас нет линии родителей, первый раз такое встречаю. Вам часто не хватает своей энергетики и надо подпитываться чужой. И еще, вы очень любите делать подарки!

Он слушал и кивал, понимая, что все сказанное о нем вымысел, подозревая, что такая история рассказывается всем и каждому.

— Хотите, я вам передам часть своей энергии?

Роман молча кивнул. Девушка в красных колготках обратилась к бармену:

— Принеси заказ в номер, как обычно. — Спросила у Романа: — У тебя какой номер? — И, услышав ответ, просто сказала: — Ну пошли.

— Как тебя зовут?

— А как тебе нравится? Выбирай: Маша, Лора, Таня.

Она почувствовала, как он нервно напрягся, и усмехнулась:

— Маша. Меня зовут Маша. Просто Мария.

Утром Роман проснулся рано, красные колготки валялись на стуле, а девушка спала на животе, раскинув руки.

— Вставай, мне скоро уезжать.

Она открыла глаза и улыбнулась:

— Какой ты классный мальчик, мне было хорошо.

Он наблюдал, как девица одевалась и красные колготки снова плотно облегали ноги.

— Тебе понравилось? — продолжала мурлыкать она. — Я работаю в этой гостинице, но, если захочешь, буду приезжать в другую.

Роман положил деньги на столик, ему впервые не было жалко с ними расставаться. Он чувствовал себя Джеймсом Бондом, не меньше, словно напитался женской энергетикой. Потоки энергии будто закручивались в его теле, накапливались, устремлялись в самые отдаленные уголки, накладываясь друг на друга, и это пространство невозможно было поколебать.

— Думаю, что этого достаточно, мне тоже было хорошо. Давай свой номер телефона, мало ли, вдруг пригодится.

В аэропорт он ехал с готовым решением принять участие в конкурсе на место генерального директора. Он заплатит сейчас эту нереально астрономическую сумму. Он должен занять кресло генерального, потому что потом он сможет вернуть и потраченные деньги, и заработать еще. У него нет вариантов — кто не рискует, тот может вылететь из обоймы. Или, может, лучше вылететь, чем лежать с простреленной головой, как Яценко?

Руководитель Космического управления Дмитрий Бразгин участвовал в закрытом совещании Следственного комитета. Докладывал начальник СК Анатолий Маслов. Его лицо выражало усталость, как будто он последнюю неделю провел в засаде и совсем не спал.

— По факту убийства Владимира Яценко отрабатывается несколько версий: рассматривается хозяйственная деятельность предприятия, личные связи убитого, версия с провокацией. Есть еще версия зарубежных контактов.

— О провокации можно подробней. — Бразгин напрягся. — Управлению только провокаций не хватало! — И отметил, что Маслову его реакция не понравилась.

— Я могу сформулировать это по-другому: передел сфер влияния.

— Мы что, похожи на криминальные группировки? Предприятие работает стабильно, на Совете Главных все проголосовали, чтобы оно стало головным в своей сфере.

— Я не знаю, на кого вы похожи. — Бразгин сразу понял, на что так прозрачно намекает Маслов. Недавно научно-производственное объединение «Разбег» обвиняли в создании преступного сообщества и в хищении трехсот миллионов рублей, на предприятии проходили обыски, задержали двух заместителей генерального директора.

Бразгин опустил глаза, а Маслов, почувствовав, что нащупал «больное» место, продолжал, повышая голос:

— Мы расследуем убийство. Генеральный директор «Орбитальной группировки» был застрелен с чердака соседнего дома. Пуля попала через небольшое окно прямо в голову, и Яценко умер на месте. Создана специальная следственная группа, которую возглавил местный прокурор Иван Кочетов. На работу его группы я очень надеюсь.

Совещание быстро закончилось, и ничего, кроме общих постановочных фраз, Бразгин не услышал. За что убили Владимира Николаевича, так и осталось непонятно. А что говорить журналистам на пресс-конференции — неясно вдвойне. Придется сделать бесстрастное лицо и тоже произносить ничего не значащие тексты, потому что ничего конкретного он сказать не может. «Следственные действия проводятся», — разве этим журналисты удовлетворятся?

Дмитрий Бразгин давно знал Яценко, который был человеком на язык острым и мог просто так, походя, обидеть любого. Он крепко «сидел на своем месте», имел негласную защиту на уровне правительства. Только все же помешал он кому-то, помешал! Иногда он доводил своих коллег подколками и придирками до белого каления, и Бразгину доставалось тоже. Яценко мог нахамить и оскорбить, это тоже было в его неуемном характере. Он позволял себе очень многое, и все-таки кто-то его остановил. Кому-то он перешел дорогу? Знать бы кому! Или лучше не знать?

Ощущение тревоги на пресс-конференции пришло к Дмитрию Олеговичу сразу. На этот раз журналисты были ленивы и неактивны. Убивают в стране, к сожалению, часто, и какой-то из Сибири, пусть даже генеральный директор космического предприятия, для масштабов страны и столичных писак был просто невидимой песчинкой, а песчинки, как известно, не разглядеть невооруженным взглядом. Журналистов больше интересовали хищения и обыски в «Разбеге», но к этим вопросам Бразгин был готов и бодро говорил, что коррупцию надо искоренять и управление, которым он руководит, приложит все усилия и обязательно улучшит, углубит, возьмет на контроль и будет координировать. Кажется, он напрасно переживал.

— Скажите, Дмитрий Олегович, а это ваш сын в нетрезвом состоянии сбил человека и скрылся с места происшествия? — Вопрос корреспондента прозвучал так громко, что Бразгину показалось, что грянул гром.

Дмитрий побледнел. Только вчера Мирона выпустили под залог, и они с Леной встречали его около следственного изолятора. Жена все время плакала и повторяла:

— Его посадят в тюрьму. Его посадят, а ты ничего не хочешь сделать.

Дмитрий предпочел не отвечать, потому что знал, что адвокат сделал все возможное и невозможное. Вместе с адвокатом он встречался с потерпевшим, который до сих пор лежал в больнице с черепно-мозговой травмой, они обговорили сумму для лечения, которая его устроит. Адвокат утверждал, что максимум наказания, что грозит Мирону, — колония сроком до года, но это как решит суд, вероятен и условный срок. И по месту отбывания можно пытаться договориться.

Мирон за несколько дней, что они не виделись, изменился, осунулся, и на его лице застыло выражение страдания.

— Мирон, все самое страшное уже случилось. Главное, человек остался жив. Я думаю, что ты сделаешь для себя выводы, а мы с матерью постараемся тебе помочь. Это не конец твоей жизни, ты больно споткнулся. Но ты поднялся и больше по этой дороге не пойдешь.

— Спасибо, папа! Я дождусь суда, и, если мне дадут условно, я хочу отсюда уехать.

— Мирон! Куда уехать. Это Москва! — недовольно сказала Лена.

— Что ты привязалась к нему со своей Москвой! — раздраженно произнес Дмитрий Олегович. — Он мужчина, и пусть сам принимает решение. Страна у нас большая.

— Я хочу уехать в Сибирь, — проговорил сын.

Добавило эмоций в семейный разговор появление тестя и тещи. Бабушка тихо плакала, приговаривая:

— Бедный, бедный ребенок.

Дед-генерал, понимая, что происходит своеобразный семейный совет, но их мнения не спрашивают, уговаривал жену:

— Ну, что ты, в самом деле! Все в прошлом, мужик жив, лечение оплатят, внук твой дома, и все обойдется. Зря он в армии не служил. Да и Сибирь не так далеко, мужчина должен себя испытать, в конце концов, а то ты тут его залюбила и зализала.

Бразгин удивленно посмотрел на тестя.

— Спасибо.

Лена заплакала, а Дмитрий вдруг почувствовал, что последние дни с ним творится что-то неладное: исчезло его привычное состояние страха, как будто прошло заболевание. А он так долго мучился и жил с этим ощущением, научившись его контролировать. И сегодня он тоже никого не боялся.

— Да, мой сын совершил омерзительный поступок. Слава богу, человек остался жив. И мой сын искренне раскаивается и сделает выводы.

— Вы отмазываете сына от тюрьмы?

— Нет, и это можно проверить. Мой сын понесет наказание, то, которое заслуживает.

Все. Пресс-конференцию можно завершать.

— Спасибо, надеюсь, все вопросы закончились.

Бразгин поднялся и вышел из аудитории, его ноги дрожали.

В приемной дожидался заместитель.

— Дмитрий Олегович! Тут такое дело. Всплыл последний контракт по «Орбитальной группировке», он лежал на согласовании в управлении.

— Что значит всплыл? Про этот контракт нам было неизвестно? Давай подробности. — Бразгин знал слабость своего зама, когда тот волновался, то начинал заикаться.

— В общем, мне позвонили из экономического отдела, доложили, что у них на согласовании контракт с зарубежным предприятием «Modyll» на изготовление платформы и разгонного блока последней модели спутника.

— Это же закрытая тематика, оборонка. Министерство обороны три шкуры спустит за это.

— Последняя модель действительно в закрытой тематике, но вдруг Яценко получил по своим каналам разрешение в правительстве?

— Я надеюсь, что контракт не согласовали.

— Визы там нет, но мы связались с сибиряками, и на фирме подтвердили, что у них находится согласованный экземпляр, они даже получили предоплату, Яценко за три дня до убийства отправил транш другому зарубежному партнеру через наше московское представительство.

— А разгонный блок?

— Отгружен за две недели до смерти Яценко.

— Спасибо, подготовьте мне все данные, я буду разбираться.

Заместитель закрыл за собой дверь, а Дмитрий устало опустился в кресло. Ну, Владимир Николаевич! Теперь ко всем версиям Следственного комитета можно добавить еще одну, самую правдоподобную, и он, наверное, знает, кто мог заказать мэтра космической отрасли Владимира Яценко.

Следственный комитет роет в «Разбеге» и жаждет, жаждет результата, а мы и принесем им себя на блюдечке. Ешьте, граждане следаки, не справившихся «космических» деятелей.

Бразгина выгонят с треском, с шумом, с космической скоростью.

— Куда там хотел уехать Мирон? В Сибирь?

В Сибири живет и работает его одногруппник — Женька. Евгений Валерьевич Сорнев, теперь известный ученый. Женька всегда отличался от других ребят, когда те пили пиво или бегали на танцы, он самозабвенно учился, записывал лекции в толстую тетрадку и не пропускал занятий. У него была какая-то неутолимая жажда к знаниям, и, если бы не было перерывов в занятиях, он мог учиться круглосуточно.

Дмитрий сегодня же вечером наберет его номер и спросит, не нужны ли ему опытные кадры? И что он так долго держался за Москву?

— А Лена? — спросил он себя.

Лена поедет с ними, у нее нет вариантов, ее мужчины решили сбежать в Сибирь за трудностями, а это значит, что настоящая жена и мать должна отправиться за ними. Он сам виноват в том, что позволил ей ничего не делать целыми днями и оставаться капризной генеральской дочкой. Дима поговорит с ней вечером честно и откровенно и скажет, чтобы она начала собирать чемоданы. В трудные минуты семья должна быть вместе.

Юля забралась на диван, накрыла ноги пледом, включила ноутбук и подумала, что может не справиться с работой. Практически пустой разговор получился с секретаршей Вараксиной, да и хорошо, что вообще получился.

С чего это Юлька решила, что секретарши обязательно спят с начальниками, а потом рассказывают об этом журналистам? У нее в голове сложился единственный образ Яценко как монстра, который всех вокруг себя держал в страхе и не считал возможным помочь своей секретарше с трудоустройством сына. Маленькая, но очень выразительная деталь.

Другая забавная тонкость: он не любил журналистов, но это даже не смешно. Каждый второй начальник, который дает интервью, не выносит их брата на дух. А все потому, что руководители уверены в своей неповторимости, неуязвимости, и если отвечают на вопросы, то считают свои ответы образцом профессионализма. Иногда даже жаль их разочаровывать, но Заурский утверждает, что своих героев надо любить. Извините, Егор Петрович, но Яценко Юля полюбить не успела, времени не хватило.

А может быть, ей прекратить реагировать на высокопарные «космические исследования» и взять за основу бытовую версию, потому что пока никакой версии, в принципе, нет? Юльке это даже понравилось, Яценко ведь был интересным мужчиной, и Тина Григорьевна открыто говорила про его женщин.

А излюбленная тема для разговоров женщин — это их мужчины, даже если они не рядом. Юля где-то в умной статье читала, что мужчина рядом с женщиной любит прежде всего свое состояние.

Какое состояние нравилось Яценко? Он переставал быть монстром и чувствовал себя романтиком? Это уже интересно, новое трактование и осмысление полученных журналистом фактов. Она начнет изучение темы со встречи с законной женой и дочерью Яценко. Ну что ж, индуктивный метод, от частного к общему, ее еще никогда не подводил.

Юля тут же набрала номер сотового телефона супруги Яценко и удивилась ее молодому голосу.

— Вера Михайловна, здравствуйте! Вас беспокоят из газеты «Наш город». Журналист Юля Сорнева. Мне очень надо встретиться с вами.

— Девушка, я не встречаюсь с журналистами, не даю интервью. И прошу меня не беспокоить. — Голос женщины оскорбленно звенел. — Я вообще не выношу журналистов, которые подглядывают в замочные скважины.

Понятно, это у них семейное.

— Вера Михайловна, дело в том, что я последняя, кто видел вашего мужа в живых, мне нужно просто поговорить. — Юля пошла ва-банк. С той стороны трубки помолчали и тяжело вздохнули:

— Вы та самая журналистка?

— Та самая. Юлия Сорнева. Я не собираюсь за вами следить.

— Хорошо, приходите завтра в семнадцать. — Вдова продиктовала адрес.

Юле необходимо было продумать сценарий встречи, ведь основополагающая структура личности образована шестнадцатью исходными чертами, и ей надо задавать свои вопросы так, чтобы потом ответы можно было уложить в какую-то базовую модель, учитывающую способности, темперамент и динамические черты. Вопрос-провокацию она тоже приготовит: знала ли Вера Яценко о других женщинах своего супруга?

Юле надо было почувствовать эмоциональное состояние жены убитого, вывести ее на воспоминания о его молодости, чтобы получить зацепку. Она соберет все «портреты» из окружения Яценко, выстроит матрицу и вычислит того человека, что имел самую яркую мотивацию свести счеты с Яценко.

Утром Юля решила, что на встречу нужно одеться как можно проще, чтобы выглядеть в глазах супруги генерального директора простоватой девушкой, которой выпало счастье постоять рядом с ее «звездным мужем», и кто знал, что так случится…

Целый день она провела в редакции, но ровно за пять минут до назначенного времени стояла у входа в шикарный дом Яценко.

Вера Михайловна принимала Юлю в зеленом длинном платье, именно принимала, потому что другого определения этому процессу не было и быть не могло. Большой зал в коттедже сиял позолотой, блестели зеркала, и кремовые шторы в этом праздничном великолепии дополняли атмосферу роскоши.

— Как у вас красиво! Здесь можно устраивать балы. И вы такая красивая! — не удержалась Юля.

Вера улыбнулась:

— Не до балов мне нынче.

— Извините меня. Я сказала, что первое на ум пришло. У вас правда очень красиво. Музей отдыхает. Просто представила, как двигаются тут женщины в длинных платьях, мужчины во фраках. Девятнадцатый век, моя любимая эпоха. Вера Михайловна, вы простите меня, что я навязалась на встречу.

— Ты очень часто извиняешься. Не типично для журналистки. Так что ты хотела?

— Я понимаю, что вам не до меня, но так сложилось, что в тот день я приходила к… — Юля запнулась, она хотела сказать к убитому, — к вашему мужу на интервью. Я так и не задала ни одного вопроса, потому что он вышел позвонить по телефону, а потом случилось то, что случилось. — Она перехватила внимательный взгляд Веры Михайловны. — Теперь я хочу написать о Владимире Николаевиче статью, и мне необходимо поговорить с вами и с вашей дочерью.

— Аня улетела домой, в Англию.

— Так быстро? Она совсем не скучает по России?

— Нет, не скучает. Говорит, что Англия самая лучшая страна для жизни. Там у нее теперь хорошая работа. Отца похоронили, и она улетела через два дня.

— Жаль, я думала, успею и с ней поговорить.

— Да что Анюта могла бы сказать! Папа был для нее кумиром, а она для него принцессой, чьи желания исполнялись мгновенно. Они были единым целым. Это он ее убеждал, что из России надо уезжать, а когда она уехала учиться, затосковал, загрустил, запереживал. Но я вам уже говорила, что не даю интервью и не хочу никаких статей о нем. Не хочу ничего.

— Да я понимаю, — подхватила Юля. — Сейчас у вас тяжелые времена, но, к сожалению, я обязана о нем написать. Поймите и вы меня, впервые убили героя моего интервью. У меня тоже шок, стресс, а главный редактор не отступает, заставляет написать. А как я могу написать, не встретившись с вами? — Она говорила почти правду. Сейчас она пустит в ход вопросы-фильтры, уточнит смыслы и предложит варианты тех или иных факторов. Что выберет супруга убитого?

— Хорошо, — согласилась женщина. — Только и вы тогда ответите на мои вопросы.

От ее взгляда не скрылись дешевые потертые джинсы и явно китайская кофточка в блестках, такую не носила даже ее горничная.

— Договорились! — Начало Юльке понравилось. Если у вдовы есть к ней вопросы, это даже интересно. — Вера Михайловна, расскажите, каким человеком был Владимир Николаевич. Про то, какой он замечательный ученый, организатор, директор, я уже знаю. Об этом много информации. Он легенда космической отрасли, это понятно. Он ученик основателя отрасли, это тоже всем известный факт. Но мне хотелось бы что-то живое: что он любил, что его раздражало, что приводило в восторг. Вы ведь с юности знакомы, когда он не был корифеем, космическим мэтром, а просто молодым человеком. Почему такая красавица, как вы, обратили на него внимание?

— Тут ты ошибаешься, девочка, — улыбнулась Вера. — Я первая влюбилась в него, первая, а он меня не замечал. Знаешь, сколько девчонок на него вешалось!

— Он был такой неотразимый мачо?

— В нем была какая-то неведомая сила, как сейчас говорят, харизма. Он отличался от всех ребят нашего общежития особой энергетикой. Я влюбилась в него с первого взгляда.

— А он?

— А он меня не любил, никогда не любил, девочка. Вот в чем парадокс. Не жди от меня рассказа о счастливой семейной жизни. Мне сейчас терять нечего. Но писать об этом нельзя, разрушать иконы не полагается. Я приложила столько усилий, чтобы стать его женой, и ничего не получила взамен. Но ты же не за этим пришла? У тебя умненькие глазки, Юлечка, и ты понимаешь, что я не буду развенчивать ореол героя. Он не любил меня, и что же, я знала это с первого дня, я знала это всегда. Насильно мил не будешь. Я занималась его бытом, нашим домом и, конечно, дочерью. Володя любил, когда у нас бывали гости, он вообще был гостеприимным человеком, и я «держала» дом и старалась соответствовать его требованиям. Жизнь без любви — тяжелый, утомительный труд, не дай бог тебе узнать это. Никогда не выходи замуж без любви, обязательно люби сама.

— Почему вы так откровенны со мной?

— Не люблю врать, хотя делала это часто. Могу я сейчас позволить быть сама собой и говорить то, что думаю?

— Ну, в общем, да.

— Потому что надоело. Так бывает. Копится, копится соль в растворе — и раз, выпадает в осадок. Можешь считать, что я тоже «выпала в осадок».

— А вы никогда не пытались изменить жизнь? Вы такая красивая!

— Попытки могли приравняться к расстрелу.

— Он не хотел вас отпускать?

— Я никуда не собиралась уходить, но я знаю, что ему бы это не понравилось. Володя был самолюбивым человеком, да и потом, я приложила столько усилий, чтобы стать его женой. В общем, в демонстрациях не было смысла. Мы понимали друг друга и, несмотря ни на что, были близкими людьми.

Вера вдруг вспомнила, как муж кричал на нее, когда заболела маленькая Аня.

— Ты что, не видела, что у ребенка ангина?!

Она оправдывалась как могла, вызвала врача, брызгала дочке в горло лекарством, давала жаропонижающее, а он не разговаривал с ней целую неделю, потому что она совершила страшный, по его мнению, поступок, не уследила за дочкой.

— Он был хорошим отцом, — сказала Вера.

— Вы уже говорили об этом.

— Да, я помню.

Вера помнила и другое: когда муж приходил поздно вечером и от него не пахло, нет, от него несло сладковатыми женскими духами, от одежды и волос.

— Что надо? — нетрезвым голосом спрашивал Володя.

— У тебя все нормально? — У жены был традиционный вопрос.

— У меня все зашибись.

— У меня аллергия на женские духи, которыми ты пропах.

— А мне плевать. — Он умел обижать.

Яценко делал ей невыносимо больно, когда разговаривал так, как будто она была предметом домашнего интерьера: стулом или люстрой.

Вера Михайловна подумала, что обо всем остальном девочке в дешевой китайской кофте знать необязательно. Разве может она понять то, что творилось в Вериной душе? Но и сейчас, когда в доме пустота и никто не закричит из прихожей: «Это я, Вера», — ее душа неспокойна. Она сама выбрала Володю, и претензии предъявлять нужно только к себе.

— Я и так сказала тебе много лишнего.

— Я обещаю, что не буду использовать ваши откровения в статье. Большое спасибо, это поможет мне понять его образ. Вера Михайловна, вы тоже хотели у меня что-то спросить…

— Надеюсь, он не мучился перед смертью?

— Все произошло очень быстро, я думаю, что нет.

Юлька вышла из коттеджа по ухоженной плиточной дорожке, и все вокруг было так правильно: подстрижено, вымощено, устроено и организовано, что радовался глаз. Но сердце, сердце саднило от встречи, потому что в этом роскошном доме не было главного — любви. А вот материала для исследований у Юли теперь много.

Иван Кочетов не любил столицу, пафосную и высокомерную, презирающую людей и загоняющую их в толпы. Конечно, здесь было красиво, но людской поток омывал улицы, площади и бульвары, и побыть наедине с этой великой красотой не представлялось возможным.

«Как я буду работать здесь, когда переведусь? Жена тоскует по столице, ей, видите ли, культурных мероприятий не хватает, засыхает она без культуры в Сибири. Тоже мне, театралка, Добролюбова от Добронравова не отличит».

Иван Николаевич свернул на Петровку и задержался. В каждый свой приезд он останавливался вот так, на несколько минут, чтобы полюбоваться величественным зданием усадьбы графа Воронцова, где обрела нынешнее жилище Генеральная прокуратура. В летящих в небо колоннах была строгость композиции, простота, понятность, и олицетворяли они сегодня не графское благополучие, а прокурорские непредвзятость и независимость от других ветвей власти.

— Иван Николаевич, с приездом! — Старый приятель Алексей Петрович Герасименко его обнял. Он был в штатском и не переставал вытирать пот с лица.

— Жара нынче стоит невозможная.

— Да у нас лето тоже хорошее выдалось, помидоры на даче знаешь какие зреют!

— Ты, Иван Николаевич, брось свои помидоры, у нас есть дела поважнее. Убийство Яценко на контроле там. — Он показал пальцем вверх. — Сроки продлили, а что толку? Версии одна слабей другой.

— Ты думаешь, я на даче этим летом был? Ошибаешься, это жена про помидоры сказала. Проверка финансовая в «Орбитальной группировке» заканчивается, скажу, что вопросы есть, в том числе и по кредитам, но такого, чтобы лишить Яценко жизни, — нет.

— Есть, Иван, есть, не зря выстрел был. Завтра встречаешься со специалистами из Космического управления, изучишь документы, а сегодня жду на ужин домой. Жена плов приготовит, бутылочку красного я купил. Водка в такую жару не полезет.

— Алексей, пробей мне одного человечка по московской базе. Жену гения российской космической отрасли Лидию Ивановну Гладкову. Хочу наведаться к ней, поговорить о прошлом Яценко. Если он так дружил с Учителем, она должна его помнить. Может, ниточки его убийства идут из былого.

— Ты думаешь, она что-то может знать? Она жива еще?

— Вот и прошу тебя узнать, жива она или нет, если умерла, кто из родственников остался. Алексей, ты же знаешь, что в нашем деле и прошлое иногда приходит к настоящему и берет его за горло, да так цепко, что не отвертишься.

— Иван, ты мне скажи, чем история закончилась с прослушкой?

— Ничем. Выгнал своего помощника с работы. Знаю, что работа Вороткина, а доказательств нет. Сначала взбеленился, а потом решил плюнуть, все равно ведь к осени сюда переезжать. Иногда надо принципами поступаться.

— Ты? Не поверю! Ты пересолишь, да выхлебаешь! Ты без компромиссов, Иван! Получается, что мы, прокурорские, сами за себя постоять не можем. Ты ведь прогремел почти на всю Россию, одно время в Интернете новость про тебя была самой читаемой.

Пока они пили кофе, секретарь положила Герасименко на стол адрес.

— Ну вот, нашлась твоя дама. Телефон домашний есть, позвонить можно.

— Сотового почему нет? Тоже мне, Генеральная прокуратура называется. На Горбушке телефонная база спокойно продается.

— Мы закон обязаны соблюдать. — Алексей Петрович хитро улыбнулся. — Машину дать?

— Не откажусь!

Кочетов спускался по высокой лестнице. Прокурорские работники то и дело сновали туда-сюда, и у каждого были в руках толстые папки. Вдруг рядом с ним такая папка упала на ступеньку, листочки разлетелись по лестнице, и женщина бросилась их собирать. Иван Николаевич наклонился, подобрал несколько бумажек и протянул женщине.

— Спасибо. — Она была расстроена. Кочетов вдруг увидел перед собой знакомые и когда-то так любимые «простоквашные» глаза, что сначала не поверил. Этого не могло быть по определению. Невозможно! Она давно стала для него фата-морганой, призраком, миражом, его несбыточным желанием. Перед ним стояла Элька. Она была такая красивая, что у него зажгло внутри.

— Элька. Элька?! Что ты тут делаешь?

— Иван? — Ему показалось, что она растерялась и обрадовалась. Нет, правда обрадовалась, потому что в глазах загорелись и заплясали огоньки. — Я тут работаю. А вот ты что тут делаешь? Ты ведь в Сибири прокуроришь?

Ему показалось это обидным.

— Слова-то какие нашла — прокуроришь. Я, между прочим, на сибирской передовой, здесь в командировке, а осенью перевожусь в Москву совсем, будем вместе в Генеральной прокуратуре работать. Элька, я так рад встрече с тобой. Может, посидим где-нибудь, хоть расскажешь, как жизнь сложилась. Семья, дети? — Он не хотел ее отпускать ни под каким предлогом. Сотни раз Иван представлял себе эту встречу, в мечтах он обязательно спасал ее от злых хулиганов, оползней и селей, наводнений и прочих катастроф. Но встретиться средь бела дня, на лестнице Генеральной прокуратуры… Какая-та насмешка судьбы. Эля молчала.

— Ты стала такой красивой, что я тебя не сразу узнал.

Он врал. Он узнал бы ее из тысячи, с завязанными глазами, дотронувшись до руки, он чувствовал ее энергетику, а когда-то и тело, нежное и любимое. Ивану хотелось застонать, завыть, схватить ее на руки и унести отсюда куда-нибудь, где они могли быть только вдвоем. Он не ожидал от себя такой реакции.

— Иван. — Она по-прежнему звала его именно так, строго и серьезно. — У меня обед через час. За углом, через два дома есть небольшая кафешка, называется «Уют». Давай там встретимся, а сейчас, извини, я должна идти работать с документами.

Эля прижала к груди папку, как самую дорогую вещь на свете, и начала подниматься по лестнице.

— Через час, Иван, через час.

Он уже ничего не понимал. Кочетов готов был ждать ее не только час, но и год, век, лишь бы она пришла. Она обещала прийти и, значит, придет, она не умеет врать, его красавица Элька. У нее еще со студенческих времен было какое-то обостренное чувство правды. Он пытался объяснить ей, что люди врут не потому, что хотят врать, а потому, что не хотят говорить правду. Правда опасна и мало кому нужна, правда обнажает пороки людей. Иван тоже был за правду, и в этом они очень похожи, но ему хотелось уберечь от ошибок любимую.

— Ты ископаемое, Элька. — Она соглашалась, но по-прежнему не врала.

Он предрекал ей адвокатскую деятельность, а она вон ходит в строгом костюме по ступенькам Генеральной прокуратуры.

«Сколько же мы не виделись? Семнадцать лет! Целая вечность, целая жизнь без нее. Как будто и не жил. Тоже, дурак, разбалагурился, «чушню» какую-то понес. Как жила она все это время, что делала, кого любила, с кем спала?»

Чувство нежности так заполняло его, что не было нигде пустого места, пустой клеточки. Господи, как он любил, как любит ее! И любовь не прошла, не улетучилась, не исчезла, а воспряла, восстала мгновенно, как только Иван увидел Элю. Напрасно все эти годы он убеждал себя, что все кануло в Лету, что он стал другим и избавился от «зависимости по имени Элька». Вранье! Он любит ее так сильно и так страстно, что готов встать у высоких классических колонн, построенных графом Воронцовым, и кричать о любви к Эльке так громко и сильно, чтобы оглохли все прокурорские.

Кочетов стукнул кулаком об колонну и быстрым шагом пошел разыскивать кафе. Он займет там столик и будет сидеть до тех пор, пока она не придет, хоть целую вечность. Он дождется ее, потому что без нее он не может дышать.

Это был тот самый поезд. Юлька его сразу узнала: потертые вагоны, грустные проводницы. Только поезд не ехал, а стоял. Бабушки на перроне наперебой предлагали картошку, желтую, разваристую, обильно сдобренную маслом. Юля сглотнула слюну, ей так захотелось картошечки, и вдруг к ней подошла женщина и протянула кулек.

— Кушай, Юлечка, пока картошка теплая.

— Мама, мамочка! — Она не сразу узнала ее. — Ты где была, мамочка? Ты не уедешь без меня?

Мама взяла ее за руку, и Юльке стало легче дышать, она брала картошку двумя пальцами и заталкивала в рот.

— Не испачкайся. — Мама улыбалась.

— Мамочка, это наш поезд?

— Это мой поезд, Юлечка.

— Мама, мамочка, не уезжай!

— Я вернусь, ты будешь с папой.

— Мама, мамочка! — Юля подскочила на кровати в слезах. Она видела, видела любимое мамино лицо, чувствовала тепло ее рук, пусть даже во сне.

Тут она услышала, как повернулся в скважине ключ, это мог быть только отец.

— Папа! — Она накинула халат и пошла в прихожую.

— Не стал звонить, извини, что разбудил. Вот приехал на побывку, на целую неделю.

— Да не поверю, что на неделю, через два дня загрустишь, затоскуешь и рванешь на свой Байконур.

— Не рвану, устал нынче, тяжелые были испытания. Хочу отдохнуть, отлежаться дома. Как ты на это смотришь, дочь?

— С удовольствием, папа. Я смотрю на это с удовольствием.

Евгений Сорнев распаковал сумку.

— Вот конфеты местного производства и зефир, знаю, что любишь. Ложись, спи, утром поговорим.

— Нет уж, знаю я тебя. Сначала раздразнил девочку зефиркой, а потом заставляешь ее спать. Не пройдет твой номер, сделаю сейчас нам с тобой ночной чай. Потом спать, мне на работу утром. Кстати, по работе я хотела с тобой посоветоваться.

— Сначала накормите меня, напоите, а потом спрашивайте, — пошутил он.

— Ой, конечно, конечно, прости меня.

Отец был самым родным и близким для нее человеком, она всегда удивлялась одноклассницам, когда те рассказывали про конфликты с родителями, Юля не могла конфликтовать по определению. Папа часто находился в командировке, девочка жила с бабушкой, и каждый отцовский приезд был для нее настоящим праздником. Кто же в радости выясняет отношения? А еще он был самым добрым, самым замечательным человеком на свете и любил ей рассказывать сказки, которые сочинял сам, о красивых космических феях с других галактик, о неизведанных планетах и летающих космических кораблях.

— Ну что там у тебя, дочь? — Они сидели на кухне и пили чай. — Вам в газету требуются ученые?

— Нет, пап, мне лично требуется консультант. — И Юля рассказала историю несостоявшегося интервью с Владимиром Николаевичем Яценко.

— Ну, Юльчик, такого твоего участия в судьбе Яценко я не предполагал. Я знаю, что его убили, но то, что рядом находилась моя дочь и тоже подвергалась опасности… Может, ну ее, твою газету?

— Пап, ну какая опасность? И какое участие? Ты говоришь как следователь. Я пришла к Яценко на интервью, а его убили, без моего ведома. Когда в него стреляли, я разглядывала в кабинете грамоты и сувениры. Никакой опасности быть не могло!

— Нет, могло! Была вероятность оказаться с ним рядом во время выстрела.

Юля видела, что отец расстроился.

— Папк! Все в прошлом! Я даже испугаться не успела, честное слово!

— Ну, Юля!

— Ты лучше помоги мне, пожалуйста! Ты не можешь не знать про Яценко. Если не ты, то люди, которые с тобой работают. Я веду сейчас журналистское расследование, мне нужна твоя помощь.

Отец вздохнул.

— Интересный у нас с тобой ночной чай получается. — Он погрузил ложку в сахарницу, набрал сахар с горкой и зазвенел ложкой, размешивая горячий напиток в своей любимой красной большой кружке. — Я ей про опасность, а она мне про свое расследование! Да, конечно, я знал Володю Яценко, учились в одном институте. Извини, но он в молодости был противным типом, любил слабый пол, ни одной юбки не пропускал.

— Пап, а за что извинять? Мне он тоже не понравился.

— Уже в зрелом возрасте я видел его на пусках космических аппаратов на космодроме в общей компании. Один факт в его биографии меня всегда удивлял.

Юлька насторожилась:

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, у меня нет фактов, но когда и как он вдруг стал любимым учеником Гладкова — не понимаю. Володя Яценко учился неважно, помню, летательные аппараты трижды сдавал. Когда его приблизил к себе Илья Сергеевич? Не помню. Хотя Володя мог к любому втереться в доверие. Илья Сергеевич тоже иногда совершал странные поступки, например женился на своей студентке Лидочке. Девушка была милая, симпатичная, смешливая, не устояла перед харизмой Учителя.

— А он? Ну, Учитель, Гладков?

Юля боялась пошевелиться, обычно сдержанный и немногословный, отец рассказывал очень интересно. Вот так она готова сидеть с ним хоть каждую ночь.

— Учитель был необычным человеком. Он не был женат, вернее, когда-то давно у него была семья, но жена и дети эмигрировали в Америку, а он остался. Он был женат на своей кафедре, на своей науке, на своих открытиях, на своей лаборатории. Нам казалось, он вообще не видел женщин, да и на студентов смотрел исключительно как на неодушевленные предметы, и вдруг Лидочка становится его женой. Кстати, она прекрасно справлялась с этой ролью. Илья Сергеевич помолодел, его взгляд стал живым, и пуговицы на его пиджаке были крепко пришиты, а не болтались, как солнечная батарея у спутника.

— Но Яценко-то что?

— Об этом надо спросить Лидочку. Лидию Ивановну. Что делал Яценко около ее мужа? Как стал лучшим учеником? Лидочка боготворила Учителя.

— Папа, может, все проще? Мужчина в годах полюбил хорошенькую девушку, да и, слава богу, она продлила ему жизнь. Каждый мужчина получает женщину, которую заслуживает.

— Ты права, ребенок. Что бы ты ни дал женщине, она даст тебе больше.

— Папа… — Голос Юли задрожал. — А твоя любимая женщина, моя мама, что дала она тебе и как погибла? Мы ездили с ней куда-то на поезде? Почему мне снится один и тот же сон? Я догоняю уходящий поезд, плачу, в нем уезжает мама, а сегодня во сне она взяла меня за руку…

Юля с трудом сдержала слезы.

— Папа! Ну почему в нашей семье до сих пор хранятся страшные тайны?! За окном двадцать первый век, а я не могу ничего узнать про самого близкого человека, маму. Папочка, оглянись вокруг, я выросла, а ты меня продолжаешь оберегать, как будто мне пять лет. Папа. — Она погладила его по плечу. — Я помню ее, смутно, но помню, особенно когда убеждаю себя, что мне она запомнилась. У нее были такие красивые глаза и такая замечательная улыбка. — Она все-таки расплакалась. — Ну что ты молчишь. У нас нет ни одной ее фотографии! Это ненормально! Я вру, что моя мама погибла в ДТП. Я не могу сказать своим друзьям, своим коллегам, что в нашей семье разговор о маме — запретная тема. Что я ничего не знаю про свою мать. Меня сочтут сумасшедшей! Может, ты когда-нибудь расскажешь мне о ней?

— Это не моя тайна.

— Ну, я же появилась на свет каким-то образом?! Может, меня зачали в пробирке? Или я от суррогатной матери? Сейчас это модно. В моем свидетельстве о рождении в графе «мать» стоит имя бабушки. Бабушка действительно заменила мне маму, но она не могла быть фактической моей матерью, она была матерью тебе. У нас с тобой ведь не может быть одна мать? Тогда ты должен быть моим братом, а не отцом. Может, вы взяли меня из детского дома?

— Юля, не говори ерунды. Ты моя родная дочь.

— Ну хоть скажи, при чем тут поезд, который я догоняю чуть не в каждом сне? Я устала гоняться за призраками прошлого. Я скоро стану шизофреничкой.

— Не станешь, у тебя хорошая наследственность. — Голос отца звучал хрипло. — У нас есть водка?

— Коньяк годится? — Она достала стопки и бутылку.

Ночной чай плавно перешел в ночные откровения отца и дочери. Отец налил себе полную стопку и выпил.

— Ты права, ребенок, но у меня все время не хватает смелости рассказать тебе о матери. Раньше об этом нельзя было говорить, нельзя распространяться и сейчас, хотя уже прошло столько времени, но тайна осталась тайной. Я не знаю, почему тебе снится поезд. Может, потому, что ты хочешь изменить свою жизнь, поезд — это движение.

— Папа, я приму любую правду, даже если моя мама умерла в тюрьме, где сидела по статье за измену родине. Я все пойму. — Она увидела, что в глазах у отца появились красные прожилки, как будто в них капнули гранатовый сок.

— Не было никакой измены родине. А ее родиной были Соединенные Штаты Америки.

— Папа, что ты говоришь? — Юля ожидала всего чего угодно, но сейчас просто растерялась. — Какая Америка? При чем тут Америка? Я ничего не понимаю!

— Ты меня не простишь.

— Папа, я не банк, который выдает кредиты прощения. Я живая, папочка! Пожалуйста, не молчи!

Он набрал полную грудь воздуха и произнес на одном дыхании:

— Твоей мамой была американская космонавтка Оливия Грин. Она погибла шестнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года при запуске космической экспедиции. Корабль взорвался через минуту после старта. Почти никто не знал, что у американской космонавтки есть дочь в России. Материалы о катастрофе, в которой погиб весь экипаж, до сих пор не рассекречены. Об этом нельзя было говорить долгое время, прости меня, Юлечка.

Он вытащил из портмоне старую затертую фотографию.

— Вот, это Оливия. Твоя мама была учителем истории, жила в штате Джорджия и выиграла в конкурсе «Женщина в космосе», который проводила американская корпорация «Ранс». Она так мечтала о полете.

Юлька не могла вымолвить ни слова, ее словно оглушило, и она потеряла свое место в пространстве. Она растерялась настолько, что ее как будто несло огромным безудержным течением, она не могла с ним справиться. Но в этом странном, болезненном состоянии души, когда размываются грани реальности, исчезают условности, она вдруг увидела себя со стороны и поняла, что все сказанное отцом правда. Слезы текли по ее лицу. Юле казалось, что она узнала миловидную женщину, которая приходила к ней в снах.

— Мамочка, мамочка, милая моя мамочка. Это была ты, я сразу поняла. Это ты, мамочка.

Отец и дочь обнялись и плакали вместе о несбыточном, о невероятном, о невозможном, о неожиданном, о том, чего нельзя вернуть и никогда нельзя забыть.

Роман Шарулев вернулся из командировки в отличном настроении. Любовное приключение привело мужчину в романтический восторг. Так бывает, когда мужчина средних лет впервые изменяет жене. Роман, несомненно, уважал свою супругу и продолжал к ней хорошо относиться, но свежих ощущений ему давно не хватало, и наконец он их получил. Роман никогда не пользовался услугами девушек легкого поведения, считал даже разговоры об этом ниже своего достоинства, тем более это требовало расходов, а тут попался просто и примитивно.

Девушка ему понравилась, она не напрягала, не требовала, она отдавала себя, и это было самым главным преимуществом их встречи. Более того, его метания, быть или не быть, закончились тоже в тот вечер. Роман вдруг почувствовал силу, не только мужскую, которая в нужный вечер не подвела, но и мощную энергию своего человеческого ресурса. Он словно ощутил себя лидером, способным завладеть всем миром. Сила его энергии будто реализовывала мысли и принимала нужную форму, заряжала его как батарейку энерджайзер. Шарулев был готов свернуть горы, исчезло раздражение, напряжение, утомление. Он был готов к переменам.

Жена Татьяна встретила его вопросом:

— У тебя что-нибудь случилось? Вокруг тебя словно воздух наэлектризован. Как ты съездил, Роман?

— Да сразу и не расскажешь. Задачу решил, с Нестором встретился.

— Ну и что Павел Анатольевич? Как он там? Когда приедет в гости?

— Ну, что ты докопалась, Таня?! Дай в себя прийти, такая сложная была поездка. Устал с дороги.

Он прошел мимо жены в душ, а потом плюхнулся с наслаждением на кровать.

— Я переживаю. — Она застыла у двери. — Несторов тебе что-нибудь пообещал?

— Он пообещал передать мои деньги в надежные руки, поговорить с нужными людьми.

— Какие деньги? Тебе что-нибудь обещали?

— Таня, тебе сколько лет? Пообещать — не значит жениться. Сколько он от этих денег отщипнет — непонятно, да и передаст ли кому надо, тоже вопрос. Всем только и нужны что деньги, деньги, деньги. — Роман начал раздражаться.

— Ладно, не заводись.

— Пока одни вопросы. Конкурсная комиссия начинает прием заявлений.

— Я так понимаю, что ты решение уже принял. Скажи мне какое?

— Наверное, я рискну, Татьяна Алексеевна, рискну. Соберу последнее, что отложено на безбедную старость, в туесок и поеду к Нестору на поклон. Характеристика и послужной список у меня самые что ни на есть положительные. Ученой степени нет, но справку из аспирантуры, что я защищаюсь через три месяца, я достану.

— А что будет через три месяца?

— Ты как будто вчера на свет родилась! Будет нормальная ученая работа, кандидатская диссертация, и на это деньги найду. Кандидатская, конечно, больше для понтов. Кандидат или доктор новый директор — зачем и кому это надо? Предприятием должен руководить опытный практик. Почему, ты думаешь, слетают с орбиты спутники? Да потому что делают их руки-крюки, один винт не довертит, другой шайбу не дотянет. Всего ничего, кажется, а разлетается космический блочок на кусочки, а потом важная комиссия с таким же важным видом говорит — человеческий фактор. У меня, когда очередная сборка идет, я из цеха не вылезаю, не сплю, не ем, сам проверяю все сложные сборки, и у меня отказов нет.

— Что-то боязно мне, Рома. Слишком тяжела шапка Мономаха.

— А ты не боись, Таня, я тоже не лыком шит. Ну проиграю я конкурс, меня с начальника цеха пока никто не увольнял, буду работать как работал. Но, — он поднялся с постели на локте, — я буду генеральным. Буду!

— Отдыхай, утро вечера мудренее. Ты хорошо подумаешь завтра.

— Я все сказал. Закрой дверь.

Роман был, как никогда, уверен в себе и вдруг подумал о том, что в следующий раз он сделает Маше подарок. Эта мысль была для него настолько дикой и неправдоподобной, что он захохотал во весь голос.

Татьяна спустилась в кухню, она какой-то женской интуицией почувствовала, что с мужем произошла перемена, но еще не могла определить, какой здесь поставить знак, плюс или минус. Но перемена есть, и значительная, и она повлечет за собой следующие изменения в их жизни.

Татьяна не зря проработала всю долгую производственную жизнь в отделе кадров и знала, что проверка таких персон, как генеральный директор значимого оборонного предприятия, ведется основательно, глубоко и структурой ФСБ.

Много лет назад молодой и наивный Роман ничего не сказал жене о своих многочисленных родственниках, которые у него имелись, но это не значит, что она про них ничего не знала. Кадровики обычно поддерживали отношения с фээсбэшниками, а у Татьяны эти отношения были очень близкими, там работал ее одноклассник Николай. Николенька, с которым они периодически встречались и были полезны друг другу в производственной деятельности и личной жизни. Ту информацию, которой делился с Таней любовник, она складировала в своей памяти, зная, что сведения ей обязательно пригодятся. Сейчас наступил как раз тот случай, когда Николай должен помочь, и при проверке личного дела ее мужа никак не должна всплыть информация, что его родственники живы и здоровы, более того, один из братьев осужден за кражу на три года. Роман про это не знает и не ведает, но Николай, держащий руку на пульсе, ей об этом рассказал. Эта информация сейчас очень опасна, и Татьяна решила наведаться к любовнику.

Здание ФСБ располагалось на задворках городского центра и искусно пряталось посреди зелени и дворов. Николай вышел на крыльцо через несколько минут после ее звонка.

— Татьяна, что за спешка? — Николай был мужчиной импозантным, моложавым, как будто время над ним не властно.

— Мне нужна твоя помощь. — Она нервничала. Если он откажет, то о должности Ромочке придется забыть.

Но Татьяна Алексеевна недооценивала старого друга. Он уже знал, что кандидатура Шарулева будет рассматриваться на пост генерального «Орбитальной группировки», знал и прикидывал, какую выгоду он может получить от этого назначения. Пока Татьяна излагала свою просьбу, Николай успел сформулировать интерес для себя — ему тоже пора менять место работы, и должность зама по безопасности уникального космического предприятия Николая бы устроила. Он засиделся в здании ФСБ, и ему уже намекали на возраст, самое время «делать ноги». Карьерное продвижение мужа давней любовницы было ему на руку.

— Танюша! Не волнуйся ты так. По моей информации, у Романа хорошие шансы. Данные о его родственниках — это моя личная информация, а я, ты знаешь, своим личным делиться не привык. Рома, как я понимаю, о своих родственничках не в курсе. Он делает вид, что их нет, а ты делаешь вид, что ему веришь.

— Николай, я за помощью пришла, а не за твоим толкованием ситуации! Мне нужна твоя помощь.

— А мозги мне куда деть, женщина? Мозги у меня еще со школы хорошо варят, и ты об этом знаешь. Надо было мне, Танюша, на тебе жениться. С родственниками у меня все в порядке.

— Николай, ты мне лучше скажи, ты поможешь?

— Сказал, расслабься. Помогу! Но мне тоже будет нужна твоя помощь. У нас с тобой отношения всегда были взаимовыгодные. Думаю, что твоему мужу потребуются люди, имеющие опыт работы в органах. Ты и обрисуешь мою кандидатуру с такими плюсами, что у него не будет вариантов отказать. Я должен получить эту должность.

— Николай, его пока никто не назначал. Объявлен конкурс, там своих подводных камней и камушков хватает. Если все сложится, все получится, я буду очень стараться, но я не имею на мужа такого влияния в кадровых вопросах, ты же знаешь. У него одна слабость — деньги.

— А ты подумай, подумай, времени предостаточно.

Они расстались напряженно, и Татьяна весь обратный путь думала, что люди из этого ведомства своего не упустят. Когда-то она на вечере встречи выпускников не устояла перед знаками внимания Николая и заглотила его наживку, как глупая рыба, вместе с крючком. Сейчас ей от Николая не избавиться, но если у него есть потребность, он может помочь. Но сможет ли она выполнить его просьбу? Впрочем, пока они делят шкуру неубитого медведя.

Николай был доволен разговором. Его влияние в городе после такого назначения усилится, а уж применение этому он всегда найдет. Не зря он соблазнил Таньку, как знал, что это может ему пригодиться, жаль, что простовата она, не хватает ей змеиной хитрости и изворотливости, а то можно было бы замечательные дела закрутить. Уж скорее бы назначили ее скупца генеральным, Николаю будет выгоден карьерный рост мужа любовницы.

Юле хотелось громко произносить это имя — Оливия… Оливия Грин. Моя американская мама. Как вкусно звучит мамино имя — О-ли-вия. Оно бледно-зеленого цвета, как оливки, как зелень в саду.

Юлька задыхалась от слез, от любви к ней, такой далекой и незнакомой, той, что дала жизнь и сама ушла из жизни, молодая, красивая. Юля исследовала весь Интернет, фотографий того происшествия, на удивление, было очень мало. Про Оливию добрые слова писали ученики, астронавты-дублеры, но нигде, нигде не было информации о семейном положении Оливии Грин и о том, что в России осталась у нее маленькая дочка Юлька, которой так было нужно материнское тепло.

Папа в тот вечер говорил полунамеками, но она, как настоящий журналист, понимала, что стоит за тем или иным недосказанным словом. Больше всего отец обращался к понятию «государственная тайна». Слово за слово, и Юля начала восстанавливать историю отношений ее родителей, историю загадочную и покрытую тайной.

Папа влюбился в Оливию Грин в то время, когда по приглашению американской корпорации «Ранс» приехал читать лекции для астронавтов. Среди группы, которую он обучал, Евгений сразу увидел девушку с необыкновенно красивыми серыми глазами, которые завораживали. Он не мог оторвать взгляда от симпатичной американки.

Несколько вечеров подряд они гуляли по городку, болтали о пустяках и совсем не подозревали, что очень скоро любовь накроет их с головой, вспыхнет, как шаровая молния, и у них не будет других вариантов. Евгений понял это первым, молчаливый, стеснительный Юлин папа, но тогда его стеснение исчезло куда-то, ему хотелось говорить, нет, петь о любви к этой загадочной американке.

— Ты пугаешь меня, Джон. Я теряюсь и смущена. — Оливия нервничала.

— Я люблю тебя, Оливия, люблю.

— Ты понимаешь, что это невозможно — американка и русский. Мы из разных миров. Мы с разных планет.

— При чем тут национальность, страна, язык! Я люблю тебя, моя милая девочка, моя дорогая. Мы будем вместе, чего бы нам это ни стоило.

Каждую свободную минуту, как только она выдавалась, Евгений и Оливия проводили вместе, и казалось, что оба потеряли голову…

Когда лекции закончились и ему нужно было уезжать в Россию, Оливия сказала, что ждет ребенка. Она плакала, потому что понимала, что полет будет невозможен, ее отстранят от тренировок, летать в космос беременным не полагалось.

— Джон, что будет с нами? Что будет со мной? Что будет с нашим ребенком? Ты уезжаешь в свою далекую страну.

— Милая, я не могу остаться сейчас, но поверь, что я решу все эти вопросы. Ведь самое главное — это наша семья, когда мы вместе и в радости и в горе.

— Теперь моя мечта не осуществится, и я из гордости Америки стану ее позором, — плакала она.

— Разве ребенок это позор, Оливия? Я люблю тебя, я люблю нашего ребенка.

— Я тоже люблю тебя, Джон. Я буду ждать от тебя известий.

Как только Евгений Сорнев вернулся в Россию, он принял решение, обратился к своему руководству за помощью и честно все рассказал. Он верил, что международный скандал не возникнет, если его поддержат. Любовь, она ведь не спрашивает, из которого ты государства и какие у тебя цели в жизни.

Генерал сначала побагровел, потом долго сокрушался.

— Мальчишка! Ну что ты наделал, мальчишка?! Русских девчонок тебе мало? На кой черт сдалась тебе американка?

— Я люблю Оливию. Помогите нам, я вас никогда ни о чем не просил. Теперь прошу.

Через восемь месяцев молодому и перспективному ученому Евгению Валерьевичу Сорневу привезли белый конверт из одеял. В нем спала кукольная девочка, к ней прилагались пеленки, бутылочки со смесью и прочие детские прибамбасы.

— Это твоя дочь, — сказал генерал. — Ее разрешили забрать. Мать ребенка отдает девочку тебе. Оливия Грин осталась в отряде астронавтов.

Евгений отвез дочку своей маме, которая долго пребывала в шоке от такого «подарка», и погрузился в работу как ошалелый. Он обещал Оливии, что все устроит, устроит их жизнь вместе с дочерью, но она выбрала космос, она не смогла отказаться от своей мечты и звания «гордость Америки». Ему передали дочь, как обычную посылку, без записки, без объяснений. Евгений должен был принять выбор любимой женщины, принять и простить. Это было очень трудно: не затаить на сердце обиды, не искать виновных, сохранить в душе добро и любовь. Евгений сумел, и ему не пришлось задумываться о том, как можно простить то, что простить невозможно.

Он мечтал, что, когда Оливия вернется из полета, они встретятся все втроем и тогда он выполнит обещание, которое давал: они будут жить вместе как одна семья, здесь, в России. Он будет любить своих девочек, он любит их и сейчас больше жизни.

На этом кино, которое придумала Юлька, заканчивалось, дальше шли титры и слезы, которые текли из глаз, когда она произносила имя мамы: О-ли-вия.

— У тебя что-нибудь случилось? — Главред чувствовал Юлькино состояние, словно отец родной, но даже ему она не готова была ничего сказать.

— Нет, голова разболелась просто.

— В твоем возрасте голова должна только от любви кружиться.

— Ну, вы скажете!

— Я-то как раз правильно говорю. В общем, так, Юлечка, я тут тоже вписался в твое журналистское расследование, и мой вклад в твою командировку в Москву — два телефона. Достал номерочки по случаю, у своих коллег журналистов. За эту услугу им отработать чем-то еще нужно. Держи. Это телефон вдовы ученого Ильи Сергеевича Гладкова, Лидии Ивановны, а другой телефончик институтского друга Яценко — Максима Геранина. Он работает замом по кадрам в одной из московских космических корпораций. С ним поговорили мои друзья, и он не удивится твоему звонку. Надеюсь, что после встречи с тобой Геранин останется в живых.

Юля просто подпрыгнула.

— Егор Петрович, миленький! — Она расцеловала Главного в обе щеки. — Вот это удача. А то я еду в командировку с заданием: пойди туда, не знаю куда. Большое вам человеческое спасибо!

— Спасибом не отделаешься, Сорнева. Материал с тебя на десять по пятибалльной шкале.

— Я не подведу, вы же знаете.

— Знаю, знаю.

Ну, вот и движется ее журналистское расследование от персоны к персоне, и, может быть, в далекой столице удастся обнаружить факты о Яценко, которые тщательно скрываются окружением. Работа со множеством источников информации, людьми, документами, личное наблюдение могут способствовать тому, что на поверхность всплывут необходимые данные и материалы. Любой сбор информации едва ли не самая сложная работа, но Юля уже так много знает о Владимире Николаевиче, словно училась у него, работала рядом, сидела в аудитории на его выступлениях. У Юльки хватит усердия отобрать из общего информационного потока то, что может быть полезным и значимым.

Самолет в столицу отправлялся без задержки. Юлька любила летать, ей нравилось ощущение набора высоты, когда все вокруг уменьшается и становится крошечным, — реки превращаются в тоненькие полоски, а леса — в зеленые отметины. Облака почти прикасались к самолету и казались мягким и пушистым одеялом. Она вытянула ноги и думала, думала про маму до самой посадки.

Москва ей показалась горячим каменным мешком. Солнце стояло так высоко и жарило так сильно, что дома парили, создавая водяную баню. Спрятаться от огненного шара было невозможно, его лучи проникали сквозь листья деревьев, нагревали фонтаны и прожигали кожу сквозь платье. В душном воздухе разум словно заволакивало чем-то непонятным, в висках стучало, давило на глаза.

— Вот это лето! — Юля сняла босоножки и села на скамейку у фонтана, в котором брызгалась и визжала ребятня.

Максим Петрович Геранин долго не отвечал на звонок, но этим Юлю не возьмешь, она будет набирать номер и ждать ответа столько, сколько нужно. Юлька почти расплавилась на скамейке, когда он ответил.

— Геранин слушает!

— Максим Петрович! Меня зовут Юлия, я журналист из Сибири, готовлю материал о Владимире Николаевиче Яценко. Он трагически погиб, вы знаете. Вы учились с ним. — С той стороны телефонной трубки вздыхали и сопели. Юлька прибавила в голосе нотки обаяния и просьбы: — Максим Петрович, ваш сокурсник был легендарной личностью, много сделал для космической отрасли России, как и многие с вашего курса, вы тоже в их числе.

С той стороны трубки продолжали вздыхать:

— Мне говорили, что вы будете звонить!

— Я займу в вашем графике только пятнадцать минут, пожалуйста!

— Хорошо, подъезжайте, меня очень просил с вами встретиться один известный журналист. Я не смог ему отказать. — И продиктовал адрес, голос оказался хорошо поставленным баритоном, неожиданно приятным.

«Уж теперь ты никуда от меня не денешься! — улыбнулась Юля. — А Егору Петровичу большая благодарность за такую протекцию».

Юлька отлипла от скамейки и двинулась к офису Геранина. Ему было невдомек, что идти ей минут десять, не больше.

Кабинет Максима Петровича был среднестатистическим офисным кабинетом, на прямоугольном столе аккуратно и по порядку разложены документы — бумажка к бумажке, ручка к ручке, степлер к карандашику.

Юлька вспомнила свой стол, где бумаги раскиданы самым нелепым образом, сразу найти ручку в этом хаосе не представлялось возможным. Ее производственное место скорее напоминало «рабочий окоп».

— Ну-с? — Максим Петрович так и сказал: «Ну-ссс», и это прозвучало так нелепо среди хай-тека и образцово-показательной чистоты, что Юля с трудом сдержала смех. — Что вы хотели, милая девушка?

— Хотели совсем немного, чтобы вы рассказали, каким был Владимир Николаевич Яценко в молодости, когда вы были студентами. Какой предмет он больше всего любил? Чем увлекался? Какие отношения были у него с друзьями, с девушками? Какие книги он читал? Любил ли бегать лыжный кросс? Кто был для него героем? Кому он хотел подражать?

— Вы сказали, пятнадцать минут, а это три дня рассказывать. Мне обещали, что вы на меня ссылаться не будете. — Он пытался спрятать руки, которые его выдавали. Руки тряслись так мелко и часто, словно листья на ветру, и не заметить вибрацию было невозможно. Да и сам Геранин покраснел и покрылся потом. Юлю вдруг осенило: «Да он же боится! Боится! Но кого и чего? Моих простых и примитивных вопросов о боге космонавтики Яценко? А может, и не боге вовсе?»

Кофе не лезло ему в горло, напиток был дрянной, с мерзким привкусом. Иван Николаевич поморщился. Впрочем, никакой, даже самый божественный напиток не пришелся бы ему сегодня по душе. Он корил себя, что не смог скрыть радости при виде Эльки.

«Тоже мне, а еще прокурор! Ты должен был бесстрастно, холодным и спокойным тоном произнести: «Здравствуйте, Эльвира Александровна! Рад вас видеть. Как ваши дела, семья, муж, дети? Как работа?»

А вместо этого он расплылся, как оладушек на сковородке, и радостно зашипел. Что она подумает о нем? Да, впрочем, что ей про него думать? Если бы Элька хоть чуть-чуть о нем думала, то не разрешала бы чужим мужикам вставать рядом с ней. За эти годы она ни разу ему не позвонила, не нашла.

А он сам? Женился глупо, безрассудно. Нынешняя его жена Арина Геннадьевна приехала однажды в составе комиссии по надзору. Работала комиссия в прокуратуре целый месяц, изучала справки-бумажки. Иван запомнил эту женщину Арину только потому, что голос у нее был такой громкий, что ему резало уши, а шума он не любил. Результаты проверки обмывали в ресторане, он тоже был приглашен, как начальник, и после ресторана вся компания в прекрасном настроении завалилась к нему в холостяцкое жилье. Дома выпили еще и еще, и она осталась у него ночевать. У Ивана иногда ночевали женщины, но, как говорится, — «ничего личного», утром они уходили домой, и он благополучно забывал об их существовании. Эта дама вела себя по-другому. Утром Арина уходить не спешила, с наслаждением пила кофе, осматривалась в двухкомнатной прокурорской квартире.

— У тебя когда поезд? — бесцеремонно спросил он. — Я тебя провожу.

— А я в отпуске с сегодняшнего дня. Тридцать шесть дней. Я у тебя погощу, ты не возражаешь?

Выставить женщину, с которой ночью делил постель, ему показалось неудобным. Иван нехотя кивнул.

Первые дни по возвращении домой ему были непривычны и приготовленный ужин, и вымытый пол, и, что говорить, регулярный секс. Арина ему не нравилась, вернее, не вызывала острых ощущений и эмоций. Но женщина была ему удобна, делала все, как полагается, и не задавала лишних вопросов.

Когда отпуск ее закончился, оказалось, что Арина перевелась в их город и устроилась на работу в суд. А однажды вечером сказала ему:

— Иван, я делаю тебе предложение — женись на мне. Тебе со мной будет хорошо. Я не буду тебе докучать, сделаю твой быт, твою жизнь удобной.

Он подумал и согласился, они поженились. За все время совместной жизни Иван Николаевич не мог сказать о своей супруге что-то плохое, Арина действительно старалась для дома, для семьи, готовила вкусные обеды, стирала рубашки, не беспокоила вопросами о работе, и он на время забыл об Эльке. Так бывает, когда человек устает воскрешать в памяти былое, где с ним поступили несправедливо, где его предали, и начинает просто жить, вопреки. Воспоминания об Эльке приходили редко: иногда она смеялась в его снах, в ветреную погоду, словно ее рука гладила его по голове, а совсем недавно она смотрела на него глазами юной журналистки. Его Элька, девушка-березка.

Сейчас он ждет ее в кафе с названием «Уют» и пытается справиться с нахлынувшими воспоминаниями.

Иван увидел Элю тотчас, когда она зашла в дверь и направилась к его столику. Мужское сердце забилось так сильно, что Иван задержал дыхание, ему показалось, что сердце стучит так громко, что могут сбежаться все повара.

— Иван, давай обедать, я голодная. — Эля говорила так, будто они вчера расстались и не было почти двадцати лет молчания.

Он одергивал себя: «Ну что ты волнуешься, как мальчишка, честное слово, пацан!»

— Я правда очень рад тебя видеть. Давай рассказывай, как ты и что?

— Нормально, — улыбнулась она. — Нет в моей биографии особо ярких страниц. Все просто и буднично. Работала на Урале, много работала, потом перевели в Подмосковье, потом в Генеральную прокуратуру. Научной работой занялась, докторскую недавно защитила, теперь я доктор юридических наук. Вот как-то так, без надрыва.

— Не удивлен, ты всегда была умная.

— Ой, Иван, писать научные труды сложно, надо всегда быть в курсе нового, а для этого времени не хватает.

— А семья? — он не отставал.

— Дочка у меня, красавица и умница. Взрос-лая уже.

— А муж?

Почему она молчит про мужа? Ему надо было это знать. На кого она его променяла?

— Мужа нет.

— В каком смысле?

— Иван! Ты, как всегда, категоричен. Я рассказала про себя, теперь твоя очередь.

Его слегка отпустило. Раз мужа нет, это меняет дело, хотя объяснить, что меняется, он не мог.

— Да что я? Рутина, сплошная рутина. Работаю как сумасшедший по сорок восемь часов в сутки. Дослужился до городского прокурора, вот закончу одно дело и перевожусь к тебе поближе, в Генеральную прокуратуру. Возьмешь меня на буксир, будешь мне наукообразно объяснять юридические закавыки, у тебя это всегда хорошо получалось.

— Значит, Алексей тебя уговорил и ты переводишься к нам? — Ивана царапнуло это «к нам». К нам — это к кому? К ней и Алешке? А он собирался к нему в гости!

Он глотал теплый суп и не чувствовал вкуса.

— Как сложилась твоя семейная жизнь, Иван?

— Сложилась как сложилась, не хорошо и не плохо. Сложилась, и все.

— Время тебя не поменяло. Не хочешь, не говори. — Она улыбалась.

Ивану вдруг захотелось вскочить, схватить ее за плечи и потрясти с криком: «Поменяло, Элька! Все поменялось! Тебя со мною не было!» Но вместо этого он глупо улыбнулся:

— Ну, ты же не одна была все это время?

— Одна, Иван. Так сложилось, что одна. Те, кто ко мне сватался, не нравились моей дочери, а без ее согласия я не могла решиться на такой шаг.

Ей позвонили, и она взяла трубку движением, которое он хорошо знал. У Эльки были красивые и нежные руки с тоненькими пальчиками, которые он так любил целовать.

— Сейчас я тебя с дочкой познакомлю, она прибежит сюда за деньгами, экзамены скоро сдает, поступает в институт.

— А в какой? — Он хотел бы увидеть ее дочь.

— В юридический, она с медалью школу окончила, — с гордостью сказала Эля. — Знаешь, Иван, раз так складываются обстоятельства, что ты переезжаешь в Москву и мы будем работать вместе, наверное, надо сказать тебе то, что я должна была сказать давно. С моей стороны это неправильно, наверное. — Она прикусила губу и замолчала. Она всегда так делала, когда нервничала, Кочетов это помнил хорошо.

Иван терялся в догадках, но она всегда «рубила» правду. Что за правда у нее на этот раз? Какие отношения у нее с Алексеем?

— У меня есть дочь, ее зовут Соня, Софья. Это твоя дочь, Иван. Скрывать бессмысленно и глупо. Соня знает, кто ее отец, я ей рассказала.

Иван думал, что ослышался, и ничего не смог выдавить, кроме:

— Ты назвала ее в честь моей мамы?

— Ну, в общем, да. Правда красивое имя?

И тут его прорвало:

— Как ты могла, Эля?! Как ты могла скрыть от меня рождение дочери?! Как ты могла уехать?! Как могла оставить меня одного? Что ты наделала, Эля?! — Тарелка перевернулась на столе, суп разлился, словно большая желтая слеза.

— Иван, все в прошлом. Мне не в чем перед тобой оправдываться, ни тогда, ни сейчас. Ты сам принял решение. Ты даже не счел нужным со мной поговорить. Ты как будто вытащил шашку и порубил всех вокруг, и моя голова слетела тоже.

— Да, дурак был, молодой, горячий! Разве на это можно было обижаться столько лет? — Иван не мог поверить в происходящее. У него дочь. У него и у Эли есть дочь! Этого не может быть!

— Вот я тебе и говорю, все в прошлом. А сейчас я познакомлю тебя с Софьей Александровной Кочетовой.

— Почему Александровной?

— Потому, что мой папа дал ей свое отчество. По документам я была с тобой разведена, и рожденная вне брака дочь не могла претендовать на твое отчество. Но фамилию я не меняла, уж извини, смысла не видела. Так что и я, и Сонечка — Кочетовы.

Иван обернулся к двери, куда заходила девушка, нежная, тоненькая, удивительная и прекрасная, как сама весна.

Юлька злилась на себя и на собеседника. Максим Петрович отвечал нескладно, невпопад, делал долгие паузы и что-то передвигал на своем столе.

«Да что же делается?! Как же он кадрами на своем заводе руководит?» — подумала она, но вслух сказала:

— Мне кажется, вы напрасно разволновались. Воспоминания юности — это самое замечательное, что есть у человека, мне папа так всегда говорит.

— Да, конечно. — Мужчина соглашался, но ни на один вопрос нормально не ответил, в том смысле, что содержательной информации в его ответах не было никакой. Ответы были словно облака, прозрачная вуаль, кутающая небо от чужих глаз.

— Мне так хотелось конкретики! — с досадой проговорила Юля.

Геранин удивился, задумался и выдавил:

— В Интернете же все написано. И в энциклопедиях тоже.

— Мало ли что в Интернете напишут! Все написанное там надо на сто делить.

— Да давно все было. Мы после института с Володей и виделись-то пару раз. Он же таким предприятием руководил. — Максим Петрович вздохнул, и Юлька почувствовала, что его что-то гнетет.

А Геранин мечтал, чтобы скорей эта девчонка ушла. Он солгал ей — никакой журналист его ни о чем не просил, а просили «ребята из серьезной конторы», с которыми он не хотел бы ссориться, а уж как на них вышла провинциальная журналистка, загадка. Геранин всегда стремился сохранить со всеми хорошие отношения и вечно балансировал, как канатоходец на высоте, слишком разные интересы были у людей, что его окружали. Для всех хорошим не будешь, он тратил на это время и силы, но каждый раз находился кто-то недовольный.

Вот Яценко, например, всегда так напутает вокруг себя, нагонит тумана, завяжет в тугой узел, а остальные расхлебывайте.

— Вы знаете, кто убил Владимира Николаевича? — наседала журналистка.

— Да вы что, с ума сошли?! — Скрепки с его образцового стола полетели на пол. — Что вы такое говорите? Я вас привлечь могу за клевету!

— Максим Петрович, я журналист, я могу задавать любые вопросы, работа у меня такая. Вы вообще ни на один мой детский вопрос не ответили. Что вас гнетет? Если вы дружили с Яценко, то можете о нем что-то рассказать. Вы ведь жили в одной комнате в общежитии, и, как мне кажется, в то время у вас нормально было и со слухом, и со зрением. Вы общались с Владимиром Николаевичем. Если вы его не любили, это ваше личное дело, может, у вас были основания его не любить. Я буду писать очерк, а он складывается из деталей о человеке. Человека убили, это страшно, кто-то отнял у него жизнь, жизнь, которая была посвящена работе, семье, друзьям. Мне хотелось, чтобы о нем помнили. Вы ведь помните его?

Юле показалось, что Геранин посмотрел на нее умоляюще, и она отчаялась.

— Максим Петрович, что же вам такого сделал Яценко, что на вас буквально напал паралич? Ну не хотите, давайте не будем дальше продолжать наш разговор.

Мужчина вдруг обреченно произнес:

— Не мне, Лидочке.

Юлька мгновенно схватила подачу:

— Вы имеете в виду Лидию Ивановну Гладкову?

— Да, я ее имею в виду. Лидочку Найденову. Это потом она стала Гладковой, а еще позже вдовой Учителя. Она такая наивная была, решила, что посвятит жизнь гению. Илья Сергеевич просто об нее споткнулся однажды в лаборатории, как о вещь. — Максим Петрович постучал по столу. — Она была для него неживым предметом: шайбой, винтиком, но только не человеком.

— Ученые иногда бывают рассеянны, — пробормотала Юлька.

— Случай с Гладковым — классика. Его первая семья давно переехала в Америку, а ему, конечно, нужна была сиделка, домработница, секретарша. Он даже не стал ухаживать за девушкой, а просто предложил к нему переехать.

— Она согласилась, а вы ее любили. — Юля почувствовала главное и не ошиблась.

— Да, любил! Ухаживал и хотел жениться. Лидочка сначала отвечала мне взаимностью, а когда переехала к Илье Сергеевичу, то долго извинялась передо мной и сказала, что Учитель без нее просто не сможет существовать.

— А вы? Что делали вы?

— Да я чуть с ума не сошел. — Он горько усмехнулся. — Хотел утопиться. Лидочка плакала у меня на груди и долго просила прощения.

На языке у Юли вертелся вопрос: «А при чем тут Яценко?» — но она решила, что задавать его еще рано.

— Лидочка была счастлива с профессором?

— Если бы! Илья Сергеевич ни во что ее не ставил, помыкал ею, а она терпела, молчала, вела его переписку, летала с ним в космический центр, где он руководил испытаниями. Она считала его гением. Понимаете, она жила его жизнью, не своей. Гладкову было с ней комфортно, он поимел бесплатную сиделку, секретаршу, а как терпела она его выкрутасы — уму непостижимо. Лидочка рассказывала мне и плакала.

— Вы ее продолжали любить?

— Да. Я ее любил и готов был простить глупое и безрассудное замужество, лишь бы она ко мне вернулась.

— Но ведь Илья Сергеевич вскоре умер? Вы простили Лидочку, и все было хорошо?

— Это только в сказках бывает — все хорошо. Когда умер Гладков, рядом с Лидочкой материализовался Яценко. — Геранин сжал кулаки. — Он налетел, как ураган.

— А где он был раньше?

— На месте, словно ждал в засаде. Он вообще особо не заморачивался ничем. Когда хотел — ходил на занятия, когда не хотел — спал в общаге. Все красивые девчонки были его, умел он ухаживать, что они «пищали». Характер, конечно, у него был сильный. Характер и вывозил его по жизни. Верка, первая красавица факультета, по нему с ума сходила. Умирала просто от любви. Почему? Что в нем такого неотразимого? Я никогда не понимал!

— Но ведь он же был лучшим учеником Учителя, причем любимым?

— Да Илья Сергеевич не знал о его существовании! А если вы про ту знаменитую фотографию, то он со многими фотографировался. Подумаешь, фотография! У меня такие тоже есть. — Он достал папку и вытащил много фото. На фотографиях действительно был юный щекастый Макс Геранин с Ильей Сергеевичем Гладковым. — Вовка просто позже растиражировал фотки, сделал себе легенду. Вернее, сделал из себя легенду.

— Подождите, а как же совместная научная работа с Гладковым? Даже цикл работ, связанных с двигателями космических аппаратов!

— А, это… — Геранин махнул рукой. — Это он украл у Лидочки после смерти Ильи Сергеевича. Все знали, что Учитель тяжело болен и что его дни сочтены. Тут Яценко и активизировался, диплом начал делать, с Лидочкой консультировался, а когда Учитель умер, он Лидочку и утешил.

— А вы? Почему это допустили?

— Надо было набить ему морду?

— Надо было набить, — согласилась Юлька.

Максим вспомнил, как он пытался поговорить с Вовкой о Лидочке, как долго подбирал слова, а Яценко «положил его сразу на обе лопатки».

— Ты, Максик, что, к Лидке подбираешься? Лучше у меня на дороге не стой. Рискуешь без головы остаться!

— Но у тебя роман с Верой! Как ты можешь?!

— У меня роман с тем, с кем я захочу. Сейчас я хочу полежать в профессорской кровати.

Вовка всегда был хамом. Геранин вспомнил их стычку и его передернуло.

— Выбор, в конце концов, делала Лидочка, — грустно сказал он.

— Яценко влюбился в Лидочку?

— Влюбился? Да у него нет, не было того места, которым можно любить. Просто не существовало, и все! Он вдруг решил, что Лида на данном этапе может ему пригодиться, вернее, ему пригодится научный архив Гладкова…

— То есть вы хотите сказать…

— Да я уже ничего не хочу говорить! Мне на судьбу обижаться не стоит. Я на москвичке женился, в столице жить остался, в карьере преуспел.

— А Лидочка?

— Она очень сильно переживала смерть Ильи Сергеевича. Яценко ходил за ней по пятам. А за ним следом бегала Верочка. Такой вот был круговорот отношений.

— Я вас не понимаю.

— Чего тут понимать? Я к тому времени ухаживал за своей будущей женой и посчитал неправильным, если снова начну встречаться с Лидочкой. Но я уже сказал, что она снова сделала выбор не в мою пользу.

— А Яценко?

— А у него вообще не было принципов. Он хотел состояться в космонавтике, вот он и изучал в Лидочкиной постели научное наследие Учителя, и не просто изучал, а прибрал к рукам. Она не скоро это обнаружила. Чужих научных публикаций и открытий Яценко хватило на всю жизнь.

— Вот это да! А почему Лидочка молчала? Почему в милицию не обратилась? Вы почему молчали? Как мог Яценко присвоить чужие труды и паразитировать на них?

— Я собирался жениться, и мне нужно было остаться в Москве. К чему было встревать в чужой скандал? А Лидочка… — Он помолчал. — Яценко ее и тут обманул. Она забеременела от него и родила мальчика — сына Яценко, его зовут Артем Найденов. Вот такая правда жизни.

— Вот это у вас крутая правда! А Яценко знал о сыне?

— Вот уж об этом у меня голова не болела. Не знаю. Яценко с Лидой отношений потом не поддерживал. Верка его тогда все-таки выходила, забеременела, он вроде как поупирался, но женился на ней, и они уехали в Сибирь. Только вы меня к своим журналистским делам не приплетайте, меня попросили встретиться с вами и рассказать о Яценко, я просьбу выполнил.

— Максим Петрович, а почему вы раньше молчали? Вы же соучастник преступления! Вы позволили человеку всю жизнь паразитировать на чужих трудах, присвоить чужие научные открытия и сделать себе имя!

— Ну уж бросьте! Не надо меня к Вовкиным темным делам примазывать! Это мои предположения, с Лидиных слов. Я там не был, рядом не стоял, а то, что Яценко всех на пути сметет ради своей собственной выгоды, я знаю. И потом, меня про Яценко никто и никогда не спрашивал. Она нужна вам, эта правда? Вы об этом хотели писать?

Когда журналистка ушла, Геранин вздохнул облегченно, разбередила она ему «старые раны». Кому, интересно, нужно, чтобы взрывоопасная информация о «легенде космической отрасли» Яценко стала публичной? Чей это заказ? Главное, чтобы нигде не прозвучала его фамилия. Впрочем, у девчонки диктофона не было, никто не докажет, что он вдруг разоткровенничался и сказал то, о чем стоило помолчать.

Артем Найденов точно знал, чей он сын. Мать была демократична и считала, что ребенок должен быть осведомлен о своем отце. Он впервые услышал семейную историю в шестом классе. Нужно сказать, что отсутствие отца его особо не тяготило, у каждого второго одноклассника либо отца не было вовсе, либо он был «воскресным».

Единственные исследования в мире, как отсутствие отца влияет на подростков, провели ученые Лондонской школы. Они обнаружили интересную закономерность. Мальчики, которые воспитывались в неполных семьях, где не было отца, опаздывали в половом развитии, по-видимому, огромное влияние оказывает стресс, вызванный у ребенка разлукой с отцом. Взрослея, мальчик словно копирует безответственное отношение отца к собственному сыну.

Последствий стресса Артем пока не ощущал. Мама его очень любила, непомерно баловала, он был смыслом всей ее жизни. Материальных проблем у Артема тоже не было. Наследство маминого мужа, корифея и гения космонавтики Ильи Сергеевича Гладкова: квартира в центре Садового кольца, дача были проданы за хорошие деньги, а им с матерью хватило большой «двушки».

Но однажды, в средних классах школы, Артему очень захотелось, чтобы у него был отец. На классный час в школу часто приглашали родителей, чтобы те рассказали о своей профессии, для примера подрастающего поколения. Отец одного из его друзей был обычным водителем на почте, но он так интересно рассказывал о своей работе, что Артем начал дико завидовать.

— Давай я попрошу знакомых Ильи Сергеевича прийти на классный час? — обнадежила его мама.

— Илья Сергеевич мне не отец.

— Но его друзья, это интересные люди.

— Нет, не надо.

То, что предлагала мать, было выдумкой, потому что никаких друзей умершего профессора у нее в окружении не было, были только одни подруги, которым мать бесконечно помогала.

Рассказы об отце, она называла его неприятным словом «биологический отец», были скупыми, мать отчего-то жалела хороших слов, были одни неприятные эпитеты, и история выходила грустно-криминальная. Молодую вдову Лидочку Гладкову пожалел дипломник Вова Яценко, но не просто пожалел, а обманом влез в душу и убедил, что любит.

— За мной такие хорошие парни ухаживали, — с ностальгией говорила мама.

— А почему ты выбрала его? — удивлялся Артем.

— Потому что перед ним невозможно было устоять.

— Значит, в нем было что-то хорошее? — с надеждой спрашивал он.

— Нет. — Мама не забыла обиду до сих пор. — Он так и не узнал, что я жду ребенка.

— А может, зря ты не дала ему шанс?

— У него была другая цель, он хотел украсть архив Ильи Сергеевича. Он это сделал, а потом просто исчез.

— Что же ты меня от Гладкова не родила? Был бы единственным сыном Учителя.

— У него есть дочь от первого брака и скандальная жена.

— Так они в Америке жируют, зачем им наши российские проблемы? Я бы знаешь какой бонус по жизни имел. А то неведомый папаша усвистал с архивом и, наверное, нехило устроил свою жизнь. Мать, а что ты в милицию не обратилась?

— Да ты что, Тема! Что бы я там рассказала? Что сама, по своей воле разрешила Володе посмотреть архивы, которые были нужны ему для дипломной и научной работы? Я же не знала, что он возьмет самое ценное и будет паразитировать на чужих идеях всю жизнь! Еще надо было рассказать, что мы были близки и что я забеременела? Раньше, сынок, были другие времена, и такие поступки осуждались.

— А кражи не осуждались? А что же ты потом, когда увидела его статьи и фото, не обвинила в плагиате?

— У меня не было доказательств. Правда, несколько идей я узнала. Я их помнила, потому что работала с архивами Ильи Сергеевича. Одна из них — пояс иголок, искусственное космическое образование на околоземной орбите из большого количества коротких кусков тонкой металлической проволоки, выброшенных из контейнера искусственного спутника Земли. Она устанавливает связь между любыми наземными пунктами. Гладков предложил принципиально изменить схему работы, Володя выдал это за свою концепцию. Обидно было, но мыслей, что я должна предъявить претензии к нему, у меня не было.

— А может, ты зря, мать! Меня бы еще ему предъявила, как дополнение к украденным документам.

— Тема, будет тебе! Я благодарна Володе, что ты у меня есть, вон какой хороший вырос.

Артема мать немного раздражала, она была страдалицей по жизни, словно запрограммированной на проблемы. Лидия Ивановна сама говорила, что у нее «свой крест». Но оказывалось, что «крестов» было много: больная бабушка, за которой нужно ухаживать, вечно ноющие подруги, изматывающая работа. Она всем хотела быть нужной, всем угождала, помогала.

— Ты, мать, как герои Диснея, все вместе взятые, вечно спешащие на помощь, — часто говорил ей Артем.

Однажды, наблюдая за ее очередными «помоганиями», ему в голову пришла отвратительная мысль, пришла и осталась: «Правильно отец ее бросил, правильно. С ума можно от нее сойти! Семья ее волнует мало, ее задача по жизни — переживать и страдать за других людей».

В старших классах Артем начал интересоваться судьбой отца, и выяснилось, что устроился его биологический папаша действительно неплохо. Во всех специализированных изданиях по космонавтике публиковались его научные труды и статьи, он решительно продвигался по карьерной лестнице и, наконец, занял место генерального директора крупного космического предприятия в Сибири.

Артем не только собирал вырезки из газет и журналов, но и долго рассматривал, изучал их. Сначала у него не было конкретной цели, он просто хотел больше знать об этом человеке, а потом просто не мог остановиться. Раздражение копилось медленно, нарастало как снежный ком, ему все время приходилось «держать лицо» и подавлять злость. Мелочи выводили его из себя: кипа бумаг у компьютера, вечно теряющаяся ручка, скрип дверного шкафа. Артем выкидывал бумаги, пинал шкаф, ломал ручку, но раздражение не проходило. Он решил, что пойдет по стопам отца, и не потому, что ему было интересно создавать космические корабли, а потому что юноша хотел оказаться на одной территории с отцом, даже если последний не знал о его существовании.

Артем представлял, как он найдет отца, как расскажет о своей жизни, о том, как ему не хватало мужской поддержки и внимания. Он не знал, как прореагирует Яценко на информацию о сыне, но надеялся, что тот воспримет ее нормально. Вокруг была масса историй о том, как взрослые дети находили своих родителей, не подозревающих об их существовании, как плакали отцы на плечах своих чад и просили прощения.

Мать не приветствовала его выбор профессии.

— У нас в семье слишком много «космонавтов». Может, ты поменяешь свой выбор? — она жалостливо и некрасиво кривила рот.

— Нет, мать! Я космонавтом точно не буду.

— Ты хочешь, как он. — Она вдруг догадалась. Сын ничего не ответил, и Лидия Ивановна поняла, что это правда. — Не надо к нему приближаться, сынок! Он переступит через нас, переступит и не вздрогнет. Он жестокий человек. Он монстр.

— Ты мне сама все время говоришь, что я умный. Я не буду делать резких движений, я посмотрю на него издалека.

Мать заплакала, и это тоже вызвало у Артема раздражение.

— Зачем он нам? Зачем? Жили мы без него и проживем.

— Не нам, мать, а мне. Не переживай, я сделаю все лучшим образом.

Первый раз он увидел Владимира Николаевича Яценко на научной конференции, Артем в составе делегации студентов был там в качестве слушателя. Сердце словно вдруг передвинулось куда-то из груди в горло, он чуть не задохнулся. Он вдруг увидел, как они похожи, как этот незнакомый мужчина, его отец, так же хмурит брови, делает его, Артема, движения руками и так же заразительно смеется, потирая мочку уха. Артем вначале разволновался, но потом все-таки подошел к той группе людей, где стоял Яценко.

«Вдруг он меня почувствует? Услышит зов крови, так сказать».

Артем и сам пытался понять, испытывает ли он к этому человеку какие-нибудь чувства или нет. Он смотрел, как Яценко разговаривает с коллегами, как он решителен и настойчив, как жестикулирует и сердится. Артем подошел совсем близко, и снова сердце застучало так громко, что ему казалось, отец обязательно посмотрит в его сторону, узнает, удивится, и они будут долго-долго говорить. У Яценко зазвонил телефон, и он двинулся прямо на Артема, отодвинул парня рукой, скользнул глазами, скользнул холодно и равнодушно. Вдруг Артем понял, что этот человек никогда не признает его, не станет его другом.

Права была мать, все это пустое. Но отказываться от своих мечтаний ему не хотелось. Раздражение сдавило грудь и неприятно разлилось по всему телу.

— Я сделаю так, что он повернется ко мне, я его заставлю обратить на себя внимание! Если папенька думает, что со мной можно вот так, переступить, как через ненужную вещь, и пойти дальше, он глубоко заблуждается.

Дмитрий Бразгин готовил документы для Генеральной прокуратуры, в этом ничего предосудительного не было. Космическое управление к ревизиям привычное, большие деньги государевой проверки требуют, а вот к убийствам привыкнуть невозможно. Дмитрий решил пока попридержать у себя последний зарубежный контракт сибирской «Орбитальной группировки». Он может вызвать много ненужных вопросов и ударить по репутации управления. Предприятие нельзя обвинить в неисполнении контрактных обязательств, в нарушении этапности опытно-конструкторской работы, перечень кооперации, участвующей в договоре, строго соблюдался, но многие другие вопросы Яценко трактовал вольно и в свою пользу. Часть прибыли предприятия была направлена на строительство элитного санатория у Черного моря, где ряд коттеджей просто не были оприходованы. Бразгин вспомнил один из разговоров с Яценко.

— Ну что, Дмитрий Олегович, будет время, посмотрите, что мы построили на берегах Черного моря. Трудящиеся очень довольны, третий год отдыхают там семьями.

— Надо бы тоже в море Черное окунуться.

— У нас на этот случай все предусмотрено. Отдельные коттеджи для ВИП-персон. Дмитрий Олегович, я вас приглашаю на отдых с супругой. Могу рассмотреть выделение вам персонального домика на длительный, так сказать, период.

— Предложение заманчивое.

Но про себя Бразгин подумал: «Что же ты слупишь с меня за этот домик?» Он слишком хорошо знал, что Яценко не делает предложений просто так.

Генеральной прокуратуре хватило работы над запутанными схемами другого совместного предприятия, созданного при участии «Орбитальной группировки». Именно через эту фирму осуществлялась поставка бортового оборудования по завышенным ценам. Например, маленький, но очень важный вакуумный электронный прибор — лампа бегущей волны, без которого не будет работать ретранслятор, определяющий параметры спутника, — стоит, допустим, сто рублей, а для «Орбитальной группировки» лампа закупалась за триста. А таких разных приборов только для одного спутника связи требовалось несметное количество, и арифметика удачно складывалась для тех, кто, ничего не делая, имел маленькие двести рублей с одной лампочки. Бразгин знал, что без нахрапистого Яценко схема никогда бы не заработала. Более того, Владимир Николаевич как будто специально злил, раззадоривал своих коллег-директоров смежных предприятий. Последнее заседание, где решался вопрос быть или не быть сибирской «Орбитальной группировке» головным предприятием, тоже вызвало немало обсуждений в директорском корпусе. Часть руководителей фигуру Яценко почитали, побаивались, восхваляли, другие — откровенно не любили. Бразгин вспомнил реакцию руководителя космической фирмы из Подмосковья Вениамина Шатова.

— «Орбитальная группировка» хорошо себя умеет подать, а по сути — колосс на глиняных ногах: ткни — и развалится. Если бы нам такие деньги государство выделяло, то мы бы горы свернули.

Яценко ответил резко.

— За такие слова морду бьют, и, если бы это был не Совет Главных, я бы тебе, Вениамин Назарович, вдарил от души.

Шатов перехватил взгляд Бразгина, покраснел, но замолчал.

Может, это Вениамин Назарович заказал выстрел? Он тоже директор амбициозный, нападок публичных не прощает, но самое главное, его предприятие рассматривалось головным как вариант. Но вариант не прошел, Владимир Николаевич Яценко умел выигрывать сложные партии.

Через две недели новый запуск трех космических аппаратов, а потом отчет начальника Управления космической связи перед президентским советом. Бразгин будет молить бога, чтобы спутники не рухнули. Именно так, парадоксально, человек, занимающийся космической связью, будет обращаться к всевышнему для решения своих производственных проблем.

Дмитрий Бразгин понимал, что смерть Яценко и проблемы с запуском не время для его отставки, но как знать, когда и какие времена будут к нам благосклонны? Он и доклад на Совет готовил сдержанно-обтекаемо, как последнее слово, потому что другого слова может и не быть. Бразгин не решится сказать правду о положении в отрасли и предложит из всех возможных вариантов самое непопулярное решение, путь, ведущий в никуда.

Дмитрий не сможет произнести, что ситуация похожа на лечение онкологического больного, в которого закачиваются дорогие лекарства, но все вокруг понимают, что это бессмысленно. Бразгин вслух задал себе крамольный вопрос, ответ на который не знал даже он сам.

— Зачем нашей стране космос? Когда-то СССР делал большие шаги на космической целине: первый спутник, первый космонавт, первый выход в космос, первые шаттлы-разведчики на Луну и Марс. Но это была другая страна. Сегодня мы занимаемся унизительным поиском путешественников в космос, стареющих зарубежных актрис, вышедших в тираж погашения и желающих обратить на себя внимание прессы. Это теперь наша миссия, наша идеология? Какая польза сейчас стране от того, что существует нелепо дорогая космическая отрасль? Мы потеряли наукоемкую промышленность, захлебываемся в экономических кризисах, потеряли кадры, у нас сплошные неудачи при запусках. Уж доходит до того, что сами министры и члены правительства анализируют, почему какой-то растяпа Петров или Сидоров не завернул нужную гайку в нужное место, собирая узел спутника, качают головой и списывают на человеческий фактор. Проблемы в космической отрасли имеют системный характер, и их не решишь за три года.

Ровно три года он занимает это кресло. А нужно двадцать, нет, пятьдесят лет, чтобы все восстановить. Но сначала нужно ответить на главный вопрос: «Зачем?» Если ответ не будет найден, то, значит, космос нам не нужен, и он, Бразгин, такой же приспособленец и трус, как другие.

Был трусом, потому что сейчас принял другое решение. После президентского совета Бразгин подаст в отставку, и пусть пресса судачит, что связано это с ДТП, которое произошло по вине его сына, он не обратит на это внимания, хотя достаточно начитался в газетах про их семью.

— Они же все врут, Дима! Все, от первого до последнего слова. — Жена изучала свежие газеты каждый вечер.

— Лена, если у тебя психика не выдерживает этого чтива, не мучайся, не читай.

— А твоя психика выдерживает?

— Моя да.

Семейный спор был бесконечный, как про газетные статьи, так и про предстоящий отъезд Мирона, уголовное дело против которого прекратили — пострадавший забрал заявление, но своего решения уехать из столицы Мирон не поменял.

— Дима, поговори с сыном. Он меня последнее время не слышит, отцовскую фамилию на твою решил поменять. Что за ребячество в нем играет? Все происходит с твоего молчаливого согласия.

— Неправда, Лена. Я не молчу и отъезд его одобряю.

— Да твой бред про Сибирь я слышать не хочу. Бред, Дима! Ты работаешь в такой серьезной структуре, тебя знает страна и вдруг… Не хочу обсуждать, не хочу.

— Это ты почему-то не хочешь ничего понимать.

Вчера Бразгин наконец поговорил с Женькой Сорневым, ныне известным российским ученым Евгением Валерьевичем, тот так искренне обрадовался его звонку, что Диме стало неловко оттого, что он не давал о себе знать несколько лет. Сорнев не удивился ни его звонку, ни его просьбе, только сказал, что Сибирь хорошо лечит и душу и тело. Он сам вдруг рассказал, что у его дочери сейчас непростой период, она собирает материал для статьи об убийстве Володи Яценко, и, более того, она как раз приходила к нему за интервью в тот день, когда Яценко убили. Сорнев переживал за дочь, за ее будущую статью, и не знает, как ей помочь.

Девушка-журналистка ищет материалы о Яценко. У Бразгина непроизвольно мелькнула мысль, что он-то как раз может посодействовать с информацией. Достаточно передать в прессу папку с документами, что нынче лежала у него на столе. Захотят ли журналисты связываться с убойной правдой? А почему бы нет? Он свое уже отбоялся. Как там душевно у Юрия Визбора? «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей».

Сказать, что мир тесен, ничего не сказать. Люди связаны между собою невидимыми нитями, которые обязательно пересекаются, если не сейчас, то через какой-то период времени. Бразгин когда-то читал теорию шести рукопожатий, выдвинутую американскими психологами, согласно которой любые два человека на Земле разделены не более чем пятью уровнями общих знакомых и, соответственно, шестью уровнями связей. Выводы доктрины опирались на простые данные эксперимента: жителям одного американского города было вручено триста конвертов, их надо было передать конкретному человеку из другого города, но только через своих родных и знакомых. В итоге оказалось, что каждый конверт прошел ориентировочно через пять человек и нужный адресат получил шестьдесят писем. Вот так и родилась концепция «шести рукопожатий». Бразгин вспомнил об этом после разговора с Сорневым, как будто сделал для себя открытие: это работает!

Разве можно было представить, что Дима когда-нибудь соберется к Женьке в город на ПМЖ? И он понимает, что нужно ставить Лену перед фактом, иначе слезы-вопли никогда не кончатся.

— Лена, я еду в Сибирь вместе с сыном, я думаю, что и тебе, и мне нужно быть рядом с ним, недалеко. Ты вправе принимать самостоятельное решение, но я предлагаю тебе поехать вместе.

Дима услышал ответ, который не ожидал, ответ словно из киноклассики, фильма «Офицеры»:

— Когда уезжаем, Дима?

Мужчина вжался в холодную каменную стену, поскользнулся и вцепился в балясину. Стена вдобавок была и мокрой, сверху, с потолка, стекали маленькие струйки воды. Ему нравилось его новое оружие — снайперская винтовка с глушителем, ее возможности покоряли.

Он сначала хотел отказаться от этого заказа, желания поработать в родном городе не было. Но потом он вспомнил историю, которая с ним произошла именно на этой территории, как смачно выплюнула его система, как сломали его личность, и такая ненависть захлестнула его, что он согласился. Это даже показалось ему интересным, вновь пройти по когда-то родным улицам, постоять у своей школы, побродить в парке, где бегал мальчишкой, и, наконец, медленно пройти мимо своей конторы. Он не был тут пять лет.

Он взял заказ, хотя заказчик ему не понравился: говорил как-то растянуто, прятал глаза, да и на встречу пришел в нелепой шляпе, думая, что ею можно прикрыть глаза, конспиратор хренов. Какая-то неестественность была во всем его поведении. Но он на своем веку повидал всяких заказчиков: и странных, и обычных, и высокомерных, и заискивающих, ему дела до них нет, лишь бы платили.

Мужчина получил аванс и начал изучать привычки «объекта». Он слышал о человеке, в которого ему предстояло выстрелить. В сибирском городке только ленивый не знал, что космическое предприятие возглавляет Владимир Николаевич Яценко.

Зачем заказчику смерть Яценко? Американское задание по развалу космической отрасли страны? Непохоже, не тянул заказчик на шпиона, шпионы посерьезней будут, а этот, он чувствовал, захлебывается от ненависти и злобы. За годы выполнения всяких разных особых заказов он привык не задавать вопросы, а действовать в соответствии с ситуацией.

Почему заказчик выбрал этот город, а не шумную столицу, где легче раствориться в толпе? Наверное, был какой-то, только ему одному ведомый извращенный смысл: лишить человека жизни там, где он высоко поднялся. Расправа с Яценко должна прогреметь на весь город, и это, вероятно, кому-то доставит истинное удовольствие. В Москве об убийстве мгновенно забудут, там таких драм — воз и маленькая тележка.

Если бы кто-нибудь сказал полицейскому Стасу Осипову, что он станет киллером, он бы никогда не поверил, но жизнь сыграла с ним такую злую шутку, что фантастические повести отдыхали. Еще со школы он хотел служить в полиции, и не просто хотел, а делал все, чтобы мечта стала реальностью. В старших классах Стас серьезно занялся своей физической подготовкой, выбивал в тире все тарелочки, но на юридический недобрал баллы и только на следующий год поступил в школу полиции.

Участковый Осипов свою работу любил, особо не высовывался, ходил в середнячках до того самого случая, до того самого дня, когда у него пошел другой, обратный отсчет. После двух лет службы он стал свидетелем происшествия: двое молодых людей в подворотне избивали третьего.

Стас сумел задержать одного из нападавших, вызвал наряд и «Скорую». Пострадавший, семнадцатилетний подросток, скончался по дороге в больницу от черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью. Впервые почти на глазах у него погиб человек, и Стас переживал, что не появился во дворе раньше, может, тогда мальчишку удалось бы спасти. Задержанный парень держался уверенно, тянул во рту жвачку и смотрел наглыми глазами. Участковый Осипов не выдержал:

— Что же ты, сволочь, делаешь? Кто тебе позволил людей жизни лишать?

Каково же было его удивление, когда задержанного отпустили под подписку о невыезде. Стас зашел к следователю, который вел это дело.

— Я свидетель драки, сотрудник полиции, участковый.

— Да знаю я про вас. Ваши показания есть в деле, я читал.

— Я хочу уточнить, почему задержанного отпустили?

— Потому что мы работаем по закону. Собираем доказательства, передаем дело в суд. Задержанный утверждает, что юноша напал на них, и они защищались.

— Вы шутите? Я лично видел, как двое избивали одного, ногами по голове.

— Но это ваша версия событий, а у задержанного своя. У него адвокат. Второй участник событий, про которого вы сообщаете, как утверждает задержанный, случайный прохожий, который тоже стал объектом нападения. Думаю, что он напугался вашего появления и просто сбежал.

— А еще чего он напугался?

— Зря вы так, — нахмурился следователь. — Вы занимайтесь своими делами на вверенном вам участке, мы разберемся.

Стас недоумевал, но решил не опускать рук и разыскать родственников погибшего паренька, Василия Меньшова. Парень жил как раз на вверенной ему территории, а значит, участковому было до всего этого дело, тем более он свидетель происшествия. Дверь открыла маленькая женщина с печальным лицом. Даже строгий пучок на ее затылке казался жалостливым и двигался удрученно. Говорила маленькая женщина упавшим голосом.

— Вы ко мне?

— Я ваш участковый, Стас Осипов, вот мое удостоверение.

— Проходите. После смерти Васи у нас побывало столько незнакомых людей. — Она пожевала губы.

— Я пришел уточнить, вы подавали заявление в полицию?

Женщина испуганно напряглась:

— Мне сказали, что в этом смысла нет. Васю все равно не вернешь, а мне младшего растить надо.

— А кто вам сказал, что смысла нет?

— Люди приходили от мэра нашего, Вороткина.

— При чем тут мэр?

— Вы сказали, что вы участковый?

— Я ведь удостоверение показывал. Я действительно участковый, более того, я свидетель происшествия, «Скорую» вызывал.

— Тогда почему вы не знаете, что Вася подрался с сыном мэра?

— Не знал я такого обстоятельства, теперь знаю. Ну, это же ничего не меняет. — Догадка его обожгла. — Вам заплатили?

— Какое ваше дело? Сына не вернешь. — Пучок на затылке зашевелился, и она расплакалась, не в силах сдержать слез.

Отказаться от своих показаний и перестать активничать Стаса уговаривали долго и многие, от непосредственного начальника, который вздыхал и потел при разговоре, до собственной матери, и аргумент у всех был один: тебе что, больше всех надо, зачем?

Он отвечал:

— Надо! На моих глазах насмерть забили человека, и молчать я не буду, даже если это мэрский сынок.

Неприятности на службе появлялись помаленьку: возникали незаметным легким облачком и перешли в грозовую тучу. Стас по-прежнему не вылезал с участка, поводов для этого было всегда достаточно, если по утрам сосед шумит перфоратором или вечером супруги выясняют отношения, все зовут участкового. Бытовые, личностные вопросы, утро, ночь — народу все равно.

Стаса избили рядом с домом, били с толком, приговаривая:

— Заканчивай качать права!

Потом при странных обстоятельствах из сейфа исчезло его табельное оружие, началось служебное расследование, по итогам которого Осипова уволили из органов. В этот же вечер сгорел их дом, который строил еще отец. Мама погибла во время пожара, задохнулась в дыму. Когда Стас приехал на место происшествия, то увидел только обгоревший диван и обрушенную крышу. Огонь успел выжечь все, и его жизнь тоже.

— Сволочи, какие вы сволочи, — бессильно шептал он и вытирал мужские слезы, словно дым от пожара ел глаза.

Бывший участковый как будто сломался, он уехал в Москву, устроился работать на стройку, жил в бараке вместе с остальными работягами, но случай настиг его и в бараке. К хозяину, что общался с рабочими, приехали с разборками какие-то люди, началась беспорядочная стрельба, и могла пострадать вся их бригада. Стас подобрал оружие одного из убитых налетчиков и помог хозяину, отлично помог. С тех пор его звали Беглый, и его работа хорошо оплачивалась, очень хорошо. Себе он объяснил, что уничтожает членов системы, которая отторгла его, как отторгает организм чужеродный орган. У него не было переживаний по этому поводу.

Юля Сорнева возвратилась в свой город опустошенная. Информация, которой она располагала, требовала осмысления. Вдова Ильи Гладкова Лидия Ивановна, чей телефон Юля все-таки «выдавила» из Геранина, встречаться с ней наотрез отказалась. Интервью получилось только по телефону.

— Мне нечего вам сказать. Я ничего не знаю про жизнь Володи Яценко.

— Мне хотелось, чтобы вы вспомнили молодые годы.

— А мне хотелось бы их забыть. Забыть, понимаете?

— Но ваш сын, Артем, встречался с отцом!

— Этого не может быть!

— Встречался, Лидия Ивановна, и вы это знаете.

— Я ничего знаю. Оставьте меня в покое!

Раздосадованная Юля услышала в трубке гудки отбоя. Но, конечно, не видела, как взволнованная женщина зашла в комнату к сыну.

— Зачем ты встречался с ним?

— С кем? — Артем сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Сынок, разве он для тебя семья? Зачем, зачем он тебе был нужен? Нам хорошо вдвоем. Он ничего не умел, кроме как разрушать!

— Я уже взрослый, мама, а ты продолжаешь себя вести как наседка.

Лидия Ивановна взяла в ладони лицо Артема, приблизила к себе и прошептала:

— Сынок, скажи, ведь это не ты стрелял в отца? Не ты! Ты не мог!

Юлька рассказывала свои столичные похождения Заурскому и понимала — не будь она журналисткой, она бы посочувствовала вдове профессора, не доставала бы ее. Но журналист отличается от обычного человека тем, что его задача добыть, достать информацию, а значит, зачастую задавать неприятные вопросы.

Юле сейчас надо было собрать в одну цепь разорванные информационные кусочки, а пока было много вакуума. Поведение людей, которых она расспрашивала, их отношение к Яценко было похожим, все не хотели о нем вспоминать, и, конечно, только главред подскажет, что с этим делать, и только он спасет ее мечущуюся душу. Егор Петрович, как остров в океане, где можно передохнуть, перекусить, подумать и опять отправиться в путь.

Письма от Кевина, что регулярно приходили, она теперь воспринимала по-другому, ближе. Юля, как оказалось, тоже была наполовину американкой, только просто не знала об этом. Она всегда чувствовала, что в истории с мамой что-то не так, но не знала, что конкретно. Теперь все изменилось, исчезло внутреннее напряжение, всегда присутствующее раньше, когда она думала о маме. Изменился мир вокруг, а значит, и она сама. Юля точно сейчас знает, что лучшее имя в мире, — это Оливия.

На фейсбуке оживились турки и египтяне, и ее это забавляло. «Ты очень красивая», — писали ей молодые люди. Юля понимала, что начинается курортный сезон и эти письма своеобразная «замануха» для туристов и для глупеньких девушек. Каждый третий турок и египтянин писал, что он сын шейха, и выходило, что в этих странах, как и в социальных сетях, обитают только миллионеры.

— А чем твоя история отличается, Юля? — спрашивала она себя. — Кто такой Кевин? Может, это новые приемы египтян?

Письма от Кевина были опять о любви. Словесный американский обман, чего греха таить, был ей приятен. Юля сама писала хорошие тексты, понимала их суть, но до конца так и не могла осознать, как буквы, стоящие рядом друг с другом, знаки ведь, не более, магически могут действовать на разум и волновать сердце. Словесно-буквенное очарование! Загадка, вечная загадка, и хорошо, что ответ неизвестен. Смешные письма Кевина дышали любовью, она чувствовала это.

«Доброе утро. Как вы делаете сегодня? И как ваш день так далеко? Я надеюсь, что здорово. Я просто хочу, чтобы вы знали о том, как я чувствую о вас. Я решил, что хочу быть с тобой. Заставило меня понять, это потому, что я думаю о тебе каждый раз. Это слишком странно, я думаю, что мы так подходим друг другу. Возможно, некоторые захотите поспорить, но у меня есть несколько примеров для этих бедных заблудших душ. Когда мы говорим, что это как два потерянных частей головоломки, наконец обнаруженных после стольких лет поиска, чтобы сделать головоломки полный. Когда я прочитал вашу почту, я чувствую любовь в вашем сердце, размышляя о моей собственной. Все это говорит мне одну вещь — наша любовь настоящая. Если вы спросите меня о моей мечте, моя мечта сейчас, чтобы понять вас хорошо, и знать вас больше, то сойдет туда и сделать тебя своей женой, и это будет самое лучшее, что случилось со мной в течение очень долгого времени. Я буду самым счастливым человеком на этой планете, когда это произойдет, я могу ждать этого, мечтает увенчались успехом».

Юля ответила:

«Ковбой! Извини, я не писала тебе о любви, я писала о жизни, о работе. Не обижайся, Американец, но про любовь не было ни строчки. Стоит ли обращаться к интернет-странице с чувствами? Подумай! Может, в жизни у тебя что-то такое произошло и тебе легче объясняться в любви незнакомым девчонкам из России. Спасибо, Кевин, мне приятны твои горячие признания, но почему ты на мне решил жениться? Ты меня ни разу не видел, это опрометчиво! У нас в стране так не принято, надо хотя бы познакомиться с избранницей, посмотреть ей в глаза. Кевин, ты безрассудный, ты летишь на огонь, как мотылек. Жаль, что ты не направляешь свою энергию к реальным девушкам, которые где-то рядом с тобой, Кевин, ты только разгляди их!»

Она нажала клавишу «отправить» и подумала о том, что, наверное, обидит иностранца назидательным тоном письма, хотя вряд ли перевод будет удачным, русский язык так эмоционален, так далек от делового английского, что американцу будет не понять и про мотылька, и про безрассудство. А может, правда этот американец ее судьба? Вдруг бывает такая неземная любовь на расстоянии, когда как будто кипит и плавится компьютер от любовных писем.

Но, бог с ним, с заморским женихом! Ей вообще не до женихов сейчас, ее журналистское расследование трещит по швам и ничего не получается.

— Не расслабляться, Юля! Подумаешь, тебе отказали в интервью. — Егор Петрович был категоричен. — Да еще сотни раз за твою журналистскую деятельность тебе в интервью откажут, информацию не дадут и вообще будут делать вид, что ни ты, ни газета не существуете. Разве это повод для расстройства?

— Что делать, Егор Петрович? У меня земля из-под ног уходит, я так надеялась на встречу с Гладковой-Найденовой. А то, что рассказал мне Геранин, публиковать нельзя, нас за это родственники Яценко по судам затаскают, и я слово Максиму Петровичу дала, что его интервью использовать не буду и ссылаться на него тоже. Доказательств-то нет. Вдруг это обиженные бредни за уведенную девушку.

— Ты сделала невозможное — раскрутить Геранина на откровения. Это просто колоссальная работа, девочка. Ты справилась с ней. Теперь нужно делать следующий ход.

Юля Сорнева, как и вся редакция, знала, что у Заурского непростые времена, Главный попал в немилость к мэру Вороткину из-за публикации ее же статьи. Конфликты власти и газет по всей стране традиционны, так хочется чиновникам подмять под себя «четвертую власть» и заставить их обслуживать.

— Егор Петрович, а у нас есть право на ход? Понимаете, я тут подумала: знал Яценко про сына или нет? Может, все-таки еще раз к его супруге нагрянуть? Она женщина сильная и откровенная. Она, по крайней мере, может высказаться. Если у Яценко объявился сын, то Вера должна была об этом догадываться.

— Чем больше ты наберешь интервью, чем больше проведешь встреч с очевидцами истории про Яценко, тем лучше. Не бойся повториться, похожих историй действительно в нашей жизни много, стоит лишь глянуть дальше своего носа. К сожалению, в жизни плагиат везде, и у нас в журналистике тоже. Ты же знаешь, что во всех учебниках написано, что Эдисон первым изобрел лампочку.

— Нет, не знаю, — честно ответила Юлька. — Я мало что помню из школьной программы, особенно из курса физики.

— А я помню. Так вот на самом деле это идея Тесла, а не Эдисона. Был такой серб Никола Тесла, правда, потом он получил американское гражданство и в Америке по известности мог конкурировать с любым изобретателем и ученым. Так вот лампочку, которой мы до сих пор пользуемся, изобрел Никола Тесла, который хотел помочь людям, а Эдисон хотел славы и денег. Но все теперь знают про Эдисона, а про Теслу почти забыли. Вот что значит вовремя пристроиться к идее и прибрать ее к рукам. Кстати, в Европе к плагиату относятся по-другому, не как у нас. Министр обороны Германии был вынужден подать в отставку, будучи уличенным в плагиате при написании диссертации. Но космонавтика — не банк, где есть тайна вклада и тому подобные вещи.

— Егор Петрович, ну это нравы их Дикого Запада. У нас интеллектуальное воровство процветает, и в случае с Яценко мы ничего не докажем. У нас в руках бомба, Егор Петрович, но она может не взорваться, оказаться муляжом. Что делать?

— Девочка, ну кто тебе сказал, что у нас нет выхода? Ты принесла бесценные сведения. Сейчас мы ищем сына Яценко. Думаю, что живет он в Москве и прописан в квартире у Лидии Ивановны. Этот вопрос я беру на себя, найдем сынка и раскрутим его на интервью. Семья, я говорю про Лидию Ивановну и Артема, явно в бой рваться не будет. Но представляешь, как мерзко может чувствовать себя мальчик, выросший без отца, зная, кто его отец? Артем, наверное, досконально изучил биографию несостоявшегося папаши. Я знавал такой тип мальчиков, которые выросли без отца, они желчные, они завистливые, в них все время тлеет огонек ненависти к родителю.

Егор Петрович не сразу заметил, как Юля подошла к окну.

— Ты меня не слушаешь?

— Слушаю, Егор Петрович, внимательно слушаю. Только думаю о том, как много на свете таких несчастных мальчиков и девочек, у которых в детстве не было либо папы, либо мамы. Они очень мучаются, Егор Петрович, они все время думают. Почему? Почему меня бросили, оставили? Да, они бывают злые, как маленькие волчата, потому что над ними смеются в школе, делают намеки учителя. Им бывает плохо, Егор Петрович, очень плохо.

— Юлечка, прости старого дурака! Ты совсем другой случай. — Он вспомнил, что она выросла без матери.

— А вы знаете, какой я случай? — Она не смогла сдержаться и расплакалась.

Ей нужно поделиться с кем-то про маму, она не может больше выносить это напряжение. Оно разрывает ее тело и выплескивается наружу. Она не может это терпеть и, если будет молчать, просто сойдет с ума.

Юля зарыдала еще сильнее и начала рассказывать. Егор Петрович слушал ее невероятную историю, гладил по голове и приговаривал:

— Бедная моя девочка, бедная девочка. Но теперь ты знаешь правду, и это дорогого стоит. Ты должна, ты обязана гордиться своей мамой.

Ответсек газеты Мила Сергеевна несколько раз подходила к двери, прислушивалась, заглядывала в замочную скважину и пожимала плечами, ничего не было слышно и видно.

— Что-то случилось! Что-то интересное случилось! Что они могут делать там так долго?

Наконец Юля вышла из кабинета главреда с заплаканными глазами.

— Чем закончилось ваше совещание? — полюбопытствовала Мила.

— Все хорошо, Мила Сергеевна! Мое расследование продолжается. Бомбочка у меня в руках, осталось поджечь фитилек, и кое-кто может взлететь на воздух.

Комиссия Космического управления собралась в полном составе, повестка дня того требовала. Из трех предложенных кандидатов на пост генерального директора «Орбитальной группировки» требовалось выбрать одного. Информация о каждом кандидате лежала в папочке. Папочки отличались цветами, как огни светофора: красный, желтый, зеленый. Порученцы — маститые академики, руководящие кадры Космического управления догадывались, что вопрос этот явно решенный в кулуарах, но виду не подавали. Процедуру надо было соблюсти, потому что речь шла о репутации управления, и если спутники продолжали падать, и с этим ничего нельзя поделать, то кадровой работой на земле можно и нужно было управлять.

Все кандидаты были людьми достойными, имеющими заслуги перед космической отраслью страны, но еще полные сил, чтобы заниматься серьезной руководящей работой. Была в этом конкурсе некая недосказанность, как бы парящая в воздухе. Предыдущий директор Владимир Николаевич Яценко был убит выстрелом в голову, расследование проходило в закрытом режиме, и пока о результатах никто толком не знал. Выбирать претендента на место убитого комиссии еще не приходилось.

Дмитрий Олегович Бразгин, а именно он лично собирался докладывать комиссии о кандидатурах, вспоминал недавний разговор в Следственном комитете. Важный чиновник ему доходчиво объяснял, что раскрыть заказное убийство вообще достаточно сложно. В случае с Яценко пока не нащупан мотив содеянного преступления и нет содержательной информации о преступнике. А следственная ситуация, в которой отсутствует ряд элементов криминалистической характеристики преступления, является так называемой проблемной следственной ситуацией. Была и явная дерзость совершенного преступления, что позволило сделать предположение о заезжем киллере.

Версия убийства по экономическим мотивам тоже не выдерживала критики, Яценко не был кому-то конкурентом по бизнесу, вытеснять таким образом его из руководящего кресла было безумием. Тем более что персона, которая претендовала на это кресло, в обозримой территории не просматривалась.

Тема разборок между криминальными группировками, в основном связанных с переделом зон влияния, затихла, не возникнув. Выдвигать версию о совершении убийства на бытовой почве не позволяли многие обстоятельства, главное из которых — наличие прямой заинтересованности в смерти Яценко у кого-то из близкого окружения.

Прослушав теоретическую часть о заказных убийствах, Бразгин спросил:

— И что? Что у вас в остатке? Черт возьми, вам выделили кадры, дали ресурсы, а результата нет. Версии маломальской нет!

Чиновник ехидно ответил, что им есть у кого поучиться. На развитие космической отрасли государство выделяет большие деньги, а спутники все падают и падают, а налогоплательщикам давно надо спросить Космическое управление о результатах. Неприятный получился разговор, неприятный.

Тем более чиновник явно намекал, чтобы Бразгин не лез в это дело, для человека, который дорабатывает последние дни на своем месте, он слишком любопытен.

Вчера звонил Мирон, и у него было хорошее настроение.

— Папа, твой друг юности — классный мужик! Он мне понравился.

— Кто бы сомневался!

Дима спрашивал себя, жалко ли покидать Москву? Нет, не жалко, и потом это не навсегда, они с Леной обязательно вернутся. Дмитрий Олегович уже приготовил для дочери Сорнева папку с документами о финансовых махинациях Яценко. Бразгин делает этот поступок не из желания кому-то насолить или доказать. Так он тоже избавляется от чувства страха, который, оказывается, глубоко пустил корни. Его нужно вырывать, как бы сложно это ни было. Газетам уже хватит кормить читателей байками про его семью, он даст им пищу поинтересней, порядок в отрасли нужно наводить.

А пока он сочувственно смотрел на главного кандидата на пост директора — Романа Петровича Шарулева.

За несколько недель до заседания комиссии Роман потерял аппетит. Он еще трижды летал в Москву на переговоры, его водили на смотрины, как обезьяну на веревочке. По крайней мере, он чувствовал себя зверюшкой, на которую смотрят как на диковинку и прикидывают, на что она способна. Павел Анатольевич, он же Нестор, к его удивлению, развил бурную деятельность.

Деньги Роман привез, оторвал, отодрал почти с кровью и слезами, так ему не хотелось с ними расставаться. Но Павел, похоже, старался от души. Все заинтересованные лица смотрели на Шарулева с интересом. Роману иногда казалось, что вместо зрачков у них в глазах находятся денежные знаки. Он напряженно подсчитывал, во сколько обойдется ему этот проект, потому что смета на одни деловые ужины и обеды уже зашкаливала, все счета складывались и хранились.

Денежные купюры, любовно сложенные в стопочки в сейфе, таяли, и Роман приходил в ужас от того, что он может стать нищим. Он сразу вспоминал детство, ораву братьев и сестер, вечно голодных, с одной парой обуви на несколько человек. Роман не любил эти воспоминания, они давались ему с трудом, он не хотел возвращаться в безрадостное прошлое, потому что между прошлым и настоящим была слишком большая пропасть. О том, что это прошлое есть, ему намекнул фээсбэшник, который был откровенней других.

— Вы же понимаете, — мужчина словно цедил буквы, — у нас, как в медицине, здоровых нет, есть недообследованные.

Роман вжался в кресло, намек ему показался плохим знаком, однако удар он держал.

— Конечно, если поискать, у нас в России на каждого компромат есть.

— Я про это и говорю. Ваша кандидатура нас пока, — фээсбэшник подчеркнул последнее слово, — пока устраивает. Если мы будем работать в контакте над, так сказать, секретами родины, значит, все у нас получится.

Роман не возражал. Вечером они с Несторовым подводили итоги.

— «Главную службу кураторов страны» ты вроде прошел, сначала они непонятно напрягались, ваших местных запросили, те что-то замежевались. Пауза была затянувшейся, но все обошлось.

— Паша, я все еще переживаю. Гарантий-то нет. Деньги с меня содрали мама не горюй, а будет ли результат, непонятно.

Мысль, что деньги пришлось отдать просто так, была Шарулеву невыносима.

— Рома, не свисти! Я уже глохнуть от тебя начал. Я, по-твоему, чем занимаюсь? Работаю как раз на твой результат.

Почти каждый вечер девушка по имени Маша была с ним. Когда Роман набрал ее телефон и напомнил о встрече, она не удивилась. Не могла же она честно рассказать, что не помнит его лица, как лица десятка других мужчин, и всем произносит одни и те же фразы.

— Ах, это ты, милый. Конечно, я скучала.

Ей было удобно, что появился постоянный клиент, мужчина холеный, серьезный и, самое главное, при деньгах. Деньги для нее были главным фактором, только каждый раз, когда он расплачивается, его лицо словно перекашивает гримаса. Надо ей поближе присмотреться, может, он болен?

Маша уже поняла, что давить на мужчину ни в коем случае нельзя, это вызывает обратную реакцию, с ним нужно обращаться мягко. Она постоянно хвалила Романа за бережливость и подчеркивала, что лучше один раз потратиться на хорошую вещь, чем регулярно выкидывать деньги на плохую.

Роман, получая каждый вечер новую порцию ласки и горячих объятий, тоскливо думал, как ему будет не хватать Маши. Мысль, которая пришла внезапно, показалась ему оригинальной. Когда он станет генеральным директором, то увезет Машу с собой, выделит ей служебную квартиру. Кто-то же должен скрашивать его тяжелую рабочую жизнь и снимать постоянное напряжение? У нее это очень хорошо получается.

Если бы на свете проводился конкурс счастливчиков, он бы обязательно выиграл. Иван Кочетов осознавал, что до встречи с Элей он не жил, а существовал. Он знал, что формулу человеческого счастья определить невозможно, нужно просто научиться позитивно ощущать каждую минуту своей жизни и радоваться ей. Иван стал замечать и любить повседневные мелочи: движение облаков, голоса птиц, шелест листвы. Это было для него так странно, так неожиданно, но так приятно.

Как он не видел этого раньше, что люди вокруг улыбаются? Почему ему не нравились компромиссы? Ведь самое лучшее — это договориться.

После встречи с Элей и дочерью в кафе его жизнь круто поменялась. Нет, он остался тем же, серьезным мужчиной, принимающим решения и берущим ответственность за них. Но он не знал, не догадывался даже, что где-то без него столько времени жила его плоть и кровь, его дочь, дочь его любимой женщины. Соня, Сонечка, Софья, которой дали имя в память о его матери. Мама была бы счастлива, ей нравилась Элька, и, когда они расстались, он долго не говорил этого маме, чтобы ее не расстраивать. Она все же об этом узнала.

— Сынок, в жизни редко встречаются такие девушки, как Эля. Жаль, что ты не уберег свое счастье. Ты пожалеешь об этом.

Иван тогда отмолчался, правда, пожалел, но возвращать прошлое он не собирался, потому что сам видел, как жену обнимал сосед. Ему так казалось, что обнимал и что ей это нравилось. Наверное, все было не так, как рисовала ему картинки ревность, да и сосед был дурной, лип ко всем девчонкам на этаже. Дать бы ему тогда по роже, ему, а не Эльке, она, конечно, была ни при чем, ей не могли быть приятны приставания соседа. Сколько времени, сколько счастливого времени он упустил!

Кочетов ни на секунду не сомневался, что Соня его дочь, и не потому, что Эля всегда говорила правду, он видел в Сонечке свои черты, свои глаза, резкий поворот головы, длинные пальцы. Она вся была его девочкой и действительно походила на его маму. Эля просила не делать резких движений.

— Иван, твоя жизнь идет по накатанной колее, у тебя семья. Стоит ли все ломать, крушить. Общайся с дочерью, сколько считаешь нужным.

— Ты смеешься надо мной?! Я узнаю, что у меня растет дочь, она выросла без меня, Эля! Ты предлагаешь мне оставить все как было? У меня не получится, уже ничего не получится. Мне надо закончить дело по убийству Яценко, я уеду через два дня в Сибирь, только вот встречусь с одной дамочкой, участницей этого процесса. Я вернусь, и мы будем вместе. Вместе, Эля, и только смерть разлучит нас. Ну, конечно, если ты этого захочешь! Я больше не исчезну из вашей жизни, ни под каким предлогом.

Эля смущенно смотрела на него и только повторяла:

— Ой, Иван, Иван, тебя время не изменило. Ты так же категоричен. Давай попробуем. Попробуем и не будем строить долгих планов.

— Нет, Эля, строим! Я от вас теперь никуда, и не надейся!

— Глупый мой мальчик! — Она смеялась. — Мы сами уже от тебя никуда не денемся.

В состоянии оглушительного счастья он провел в столице оставшиеся командировочные дни.

Визит к Лидии Ивановне Гладковой носил чисто ознакомительный характер. Его гнало чутье, которое подсказывало, что в этой истории случайных людей нет. Они все тем или иным образом связаны с Яценко. Как оказалось, у Лидии Ивановны был взрослый сын, сотрудник одного из предприятий космической отрасли, но дома его не было, а вот Лидию Ивановну Кочетов застал.

— Про меня последние десятилетия забыли, а тут прямо столько народу хотят со мной пообщаться.

Иван Николаевич напрягся:

— Какой народ, Лидия Ивановна? Я, например, расследую убийство Яценко.

— Да это я так, к слову. Журналисты вдруг активизировались, им все жареное подавай.

— Журналисты, они такие. — Он вспомнил девочку из местной газеты. — Лидия Ивановна, вы, конечно, знаете об убийстве Владимира Яценко?

Она перекрестилась:

— Знаю, конечно, страшную смерть он принял, страшную.

— Мне бы нужно вас опросить.

— Опрашивайте, спрашивайте, но я не видела Владимира больше двадцати лет. Наш разговор мне кажется бессмысленным.

— Вот это вы напрасно. Бывает, что прошлое делает вираж, приходит в настоящее и заставляет платить по счетам.

— Вы думаете, это я убила Яценко? У меня много к нему претензий, слишком много, но я его действительно не видела больше двадцати лет.

Она была очень напряжена, и Кочетов это чувствовал, чувствовал он и то, что женщина явно что-то знает про выдающуюся космическую личность Владимира Николаевича Яценко, знает о его прошлом, но говорить на эту тему не хочет.

— Может, вы вспомните кого-то из друзей его юности, с кем у него были, в прошлом, конечно, конфликты, неприязненные отношения?

— Нет, я такого не помню. Были какие-то ребята около него, они вообще любили ходить группами, придут на кафедру толпой к Илье Сергеевичу, а потом этой же толпой пойдут в кино.

— А вы с этой толпой не ходили?

— Нет, я помогала мужу. Он много занимался научной работой.

— И все-таки, каким был юноша Володя Яценко? Чем выделялся среди всех?

— Чем? — Она на секунду задумалась. — Наглостью, пробивным характером, бесцеремонностью. Но у него было изумительное обаяние, перед ним никто не мог устоять. Извините, не хочу о нем говорить.

— Да, похоже, он не изменился.

Разговор как-то сам собой сошел на нет, и Иван Николаевич поспешил проститься. На обратной дороге его не покидало ощущение, что он упустил что-то важное, вот только знать бы что!

Когда он вернулся из командировки, его ждала хорошая новость из отдела криминалистики. Новость, которая выводила дело из потенциальных «висяков». Смазанные отпечатки пальцев на металлической балке, что была на чердаке, с трудом, но удалось восстановить, нашлись они в местной полицейской базе и принадлежали бывшему сотруднику Станиславу Михайловичу Осипову. Такого поворота Кочетов не ожидал. Когда в киллеры идут бывшие полицейские, это означает, что у нас совсем не работают с кадрами, если упускают такое, или у человека произошла какая-то жизненная драма, что он поменял плюс на минус. Или бывший участковый случайно прогуливался на чердаке?

Личное дело Стаса Осипова теперь изучала вся следственная группа. Итогом его двухлетней службы была резолюция начальника полиции, оставленная красными чернилами: «Уволен из органов без права на восстановление».

На самом деле история Осипова была странной и шита белыми нитками. Из сейфа в отделе полиции было похищено табельное оружие. По факту исчезновения проводилась доследственная проверка. Исчезнувших из сейфа пистолетов, как следовало из докладной, было два. В конце рабочего дня пистолеты, как и положено, были сданы в дежурную часть, где оперативный дежурный сложил их в сейф. В этот день сдавали оружие сотрудники Осипов и Смирноватов. Первая странность заключалась в том, что точную дату пропажи оружия не установили. Ход служебной проверки был на контроле у прокуратуры. Иван подумал о том, что нужно поискать след в своем ведомстве. Вторая странность была в факте возбуждения уголовного дела не только в отношении оперативного дежурного, ответственного за сохранность оружия, но и участкового Стаса Осипова. О другом сотруднике, Смирноватове, о его исчезнувшем пистолете, никакой информации не было.

«Может, это просто ошибка? — размышлял прокурор. — Пистолет Смирноватова нашелся, а Осипова нет. Отсюда и применяемые к нему меры взыскания — увольнение из органов. Но если бы он сам потерял оружие, тогда другое дело, а здесь есть копия журнала с записью о сдаче пистолета с росписью дежурного. Чем же так мог насолить скромный участковый, что попал под колеса собственного ведомства?»

В личном деле Осипова больше ничего интересного не было.

На совещании оперативной группы приняли решение о задержании Стаса Осипова и объявлении операции «Перехват». То, что предполагаемый киллер еще в городе, было маловероятно, но Кочетов настаивал, что нужно проверить все связи Осипова, всех родственников и знакомых. Человек, который вдруг с чего-то вернулся в родной город для выполнения заказного убийства, все-таки живой человек, и ему захочется пообщаться с теми, с кем он был близок когда-то.

Москвичи возражали, и в их позиции тоже была своя правда.

— Он профессионал, он не может допустить каких-то контактов. Это нам повезло. Один шанс из тысячи, когда на месте преступления остаются отпечатки. В этом месте, чтобы подойти к окну, надо наклониться под балкой, а рядом с балкой в эти дни текла вода, и ему пришлось наклоняться еще ниже, вот он и схватился за перекрытие. ЖЭКу надо объявить благодарность за такую халатность, иначе бы нам не видать никогда отпечатка пальца.

Против операции «Перехват» москвичи не возражали. Кочетов вызвался сам разыскать Олега Смирноватова и побеседовать с ним. Может, беседа ничего и не даст, например, Смирноватова тоже уволили из органов, но эта информация находится в его личном деле или в отделе кадров.

Он начнет с отдела кадров, только сначала сделает звонок своим девчонкам, Эле и Сонечке. Сегодня вечером поговорит с женой, все расскажет начистоту, чего таиться в его-то возрасте? У Арины не должно быть претензий, нет у них ни любви, ни детей, и ничего другого, ради чего он должен терпеть эту женщину. Эля его ни о чем не спрашивает, но он знает самое главное: он любит ее, он любил ее всю свою жизнь. Он любит Сонечку, и без них теперь его жизнь невозможна.

А сейчас он должен сосредоточиться на работе. Ему надо встретиться со Смирноватовым, потянуть за эту ниточку, чтобы понять, кто заставил бывшего полицейского взять в руки оружие.

Что делает человека разумного человеком убивающим? На этот вопрос пытались ответить многие, кто-то винит дурную наследственность, врожденный порок, пограничное состояние психики или разрушение внутреннего мира. Однако все умные теории не объясняют и малой доли совершаемых убийств. Что же произошло с бывшим участковым Стасом Осиповым?

Если бы Юля Сорнева не стала журналистом, она бы обязательно стала фотографом, да кем угодно, только не космонавтом и не ученым. Космос стал разрушительным фактором для их семьи: унес жизнь мамы, загрузил проблемами отца. Она недоверчиво усмехалась, когда читала о космическом туризме. Кто же будет тратить двадцать миллионов долларов на рискованное космическое происшествие? Но оказалось, что ответственные мужи всерьез собираются открыть космодром в Арабских Эмиратах и рассчитывают на ежегодный поток туристов до десяти тысяч человек.

— Я бы тоже слетала. — Ответственный секретарь газеты Мила Сергеевна была женщиной решительной. — Ну, если, конечно, кто-то мне поможет материально. Вот до Луны, например, шесть суток лететь, всего-то! Я, может, за это время хорошо бы похудела, в космосе ведь нет рядом холодильника и жрать не захочется. — Она затянулась сигаретой.

— Вы оригиналка, Милочка Сергеевна, — развеселилась Юлька. — Полет в космос как проект для похудания. Вам надо обязательно зарегистрировать свое ноу-хау.

— Напрасно, Юлечка, шутишь! Вот найду спонсора и рвану на Луну. Будете обо мне писать. Тебе дам эксклюзивное интервью и селфи на фоне лунного кратера сделаю.

— У меня, Мила Сергеевна, свое селфи с космосом, завязанное на человеческих судьбах. Не устаю фиксировать кадры в своей голове.

— Между прочим, селфи сейчас самый модный и востребованный жанр. Ты читала, что девушка выстрелила себе в голову, фотографируясь с пистолетом. Селфи делала, понимаешь ли! Селфи с пистолетом! Сумасшедшая. Случайно нажала на спусковой крючок, теперь госпитализирована с тяжелым ранением.

— Милочка Сергеевна, где вы эти истории страшные берете?

— В Интернете, Юлечка, такие журналисты, как вы, про это пишут.

Юлька сейчас была озадачена совсем другим, сбором информации о сыне Яценко. В небольших городках есть свои преимущества: человек не может там потеряться, как, например, в Москве, где он растворяется в общей толпе, как сахар в кипятке.

Юля ждала главреда, который задерживался на встрече, на которую пошел, чтобы помочь Юльке найти в информационных потоках Артема Найденова.

Мила Сергеевна скучала, от нее ушел очередной муж, и она снова находилась в поиске.

— Что твой американец, Юлечка? — Тема мужчин для нее была нынче актуальной.

— Не знаю, — искренне ответила Юлька. — Американец как американец. Романтичный, настойчивый, письма про любовь пишет.

— Да ты что? А ты молчишь!

— Мила Сергеевна, скажите, как можно влюбиться в фотографию? В страничку фейсбука? Я не имею представления, может, он душевнобольной. Этого не определить на расстоянии. Как я могу отвечать про любовь?!

— Молодежь нынче прагматичная и рациональная! У меня знакомая дама по переписке ездила в Лос-Анджелес знакомиться с женихом, за его счет. Пожила у него месяц, потом домой вернулась. У американцев менталитет другой, они наших дурочек-славянок охмуряют письмами, а те и рады стараться упорхнуть из страны. У кого это получается, у кого нет.

— Мила Сергеевна, я не собираюсь искать мужчину по Интернету. Это мой принцип. Я хочу глаза его видеть, да и вообще знать, что это человек, а не спам.

— Ой, Юлька, ты молодая еще, у тебя есть время глаза разглядывать, а у меня нет такой роскоши. Вот поживешь с мое, тоже будешь хватать женихов на лету, даже в Интернете.

Их содержательный разговор прервал Егор Петрович Заурский.

— Заждалась? — Он обратился к Юле, но инициативу сразу перехватила Мила.

— Потеряли почти, — ответствовала она.

На самом деле Юлька никого не теряла. Главред предупредил, что разговор будет долгий и раньше восемнадцати его можно не ждать, а было всего десять минут седьмого. Миле Сергеевне очень хотелось узнать, что интересного добыл Егор Петрович для Юлии Сорневой, да и вообще девчонка начала руководить начальством, что, конечно, не дело, и, если Мила почувствует, что ситуация начнет выходить за пределы, она выскажет Егору Петровичу все, что думает про него и Юльку. Девочка, конечно, хорошая, перспективная как журналист, но зря он с ней носится как с писаной торбой.

В это время в кабинете главреда Юля доставала блокнот, она поняла по внешнему виду Заурского, что он принес интересную информацию, его глаза хитро блестели.

— Ну что, докладываю, Артем Найденов бывал в нашем городе довольно часто, приезжал в командировки на предприятие «Орбитальная группировка», жил здесь по два-три месяца. Участвовал в пусконаладке космических аппаратов, говорят, он неплохой специалист в своей области. С первого по четырнадцатое апреля он тоже был здесь, в городе. Мне думается, что Яценко знал о своем незаконнорожденном сыне, более того, Артем должен был с ним встречаться. Надеюсь, что ты представишь эту картину. Мальчик в профессии идет по стопам отца, думаю, что мать рассказала ему о том, что документы Ильи Сергеевича Гладкова были присвоены Яценко. Артем должен был с ним встретиться, должен, и встречи он искал. Иначе зачем так долго жить в незнакомом городе? Ради чего? Если ради того, чтобы посмотреть на отца, поговорить с ним, потребовать, наконец, компенсации за украденные документы, то его пребывание здесь понятно и оправданно.

— А если эта версия провальная? Он хотел просто общения! — Юля растерялась от такого напора главреда.

— Ты предлагай свою версию, предлагай.

— Я боюсь вашу историю продолжить. Ведь получается, что у Артема было много претензий к Яценко. Мало того, он их с матерью бросил, за всю жизнь ни разу не вспомнил о них, но еще всю жизнь паразитировал на украденных у Ильи Сергеевича документах. Яценко сделал себе на ворованном наследии ученое имя, придумал легенду про любимого ученика! Это ведь подло, Егор Петрович, подло.

— Юля, не устоял Яценко перед соблазном.

— Знаете, они похожи друг на друга.

— Они, это кто?

— Космические корабли и люди, которые их создают. Сегодня передали, что произошла авария при пуске ракеты «Полет», разрушился подшипник двигателя. Вот Яценко тоже был разрушенным подшипником, внешне изъянов не видно, но ракета не полетит. Он присвоил себе чужое и возомнил себя гением, Учеником великого Учителя. Но ведь за этим ничего не было — пустота. Как он мог так жить, Егор Петрович? Как он мог спокойно спать?

— На эти вопросы он уже тебе не ответит.

— Но тогда получается, что у Артема были все основания выстрелить в своего так называемого папашу. Как вы думаете, Егор Петрович?

— Может быть, может быть. Сыновья, они иногда странным образом вмешиваются в отцовскую жизнь. Знаешь, что тут у меня? — Заурский потряс пачкой документов.

— Нет, — честно сказала Сорнева.

— Любопытная история, как сын мэра до смерти избил человека. Здесь протокол, который изъяли из дела и подменили другим, показания участкового, Стаса Осипова, который был свидетелем. Вот бы его разыскать.

— Где вы это взяли?

— Я не только руководить умею, но и работать. А у Вороткина скоро выборы.

— А если он купит нашу газету?

— Не успеет, мы опубликуем это раньше.

Он практически стал нищим, вместо денежных купюр в его сейфе зияла пустота. Деньги для Романа Шарулева всегда были самым главным в жизни, ее смыслом. Он, конечно, понимал, что могут существовать и другие ценности: семья, любовь, дружба, но все это для него существовало как бы вторично, на периферии, потому что без денег не бывает крепкой семьи, без денег долго не проживет любовь и расстроится самая крепкая дружба. Рома хорошо помнил, как мама считала мятые рубли, грязные монеты, чтобы купить детям обувь, и как ему сандалий вечно не доставалось, он привык бегать босиком, и его ноги болели и чесались от грязи и холода. Роман Петрович хорошо помнил и свой первый «откат», полученный за подпись в сомнительном акте выполненной работы на стапеле спутника. Брать эти деньги в руки он сначала даже боялся, но купюры так мягко и нежно легли в его ладонь, что он успокоился и понял, что брать деньги за рискованную работу можно и нужно. Позже он совсем перестал бояться и брал, и давал деньги множество раз, испытывая почти гордость, что он может в отличие от других так зарабатывать.

Относиться к деньгам легко, как делал это их генеральный Владимир Яценко, он так и не научился. Роман всегда тратил деньги с трудом, ему было тяжело расставаться с заветными бумажками. Сейчас только одно его могло спасти от катастрофы — назначение на должность генерального директора. Тогда он не только восполнит потраченные запасы, но и сможет сколотить неплохое состояние. Роман знал, что итоги финансовой проверки удивили несведущих, он был в какой-то мере доверенным лицом генерального, хотя побаивался его напора, хамства и злых шуток.

Итоговое заседание конкурсной комиссии начиналось через два часа, и Шарулев бессмысленно накручивал километры вокруг здания Космического управления, ему нужно было просто убить время. Занятие пустое, но необходимое. Воробьи купались в пыли и выхватывали друг у друга семечки, раскидываемые сердобольными прохожими.

«Все как у людей, — подумал он. — Так же готовы выщипать перья и хвосты за место под солнцем».

А если его не назначат? Нестор странно не появляется, и телефон его недоступен. Как поведут себя фээсбэшники? Что нароют они в его биографии? Вдруг всплыли родственники, от которых он решил отказаться? Ему стало тяжело дышать, как только он представил эту картину. Самое страшное, что деньги никто возвращать не собирается, это были его риски, его решения, и Нестор не раз предупреждал об этом. Думать о том, что он потерпит фиаско, не хотелось, да и зачем материализовывать то, что для него будет трагедией. Какая, к черту, трагедия, он сойдет с ума! Сколько ему понадобится времени, чтобы пополнить сейф в прежнем объеме, он не знал, но от одной только мысли хотелось застонать, закричать, стукнуться о скамейку и разогнать счастливых воробьев. Вместо этого Шарулев поправил рубашку и галстук и пошел к массивной двери.

— Перед смертью не надышишься, — сказал Роман себе.

В приемной он увидел спокойного и невозмутимого Нестора, который начал мигать ему обоими глазами, и сразу понял, что все будет хорошо. Он их сделает, черт возьми! Он возглавит лучшее космическое предприятие России. Он создаст еще лучшее, лучшее в мире и, конечно, заработает для своей страны много денег на космических проектах. Для страны и для себя.

Банкет по случаю победы в конкурсе на должность генерального директора Романа Петровича Шарулева закатили в одном из лучших ресторанов столицы. Благодарственные письма, развешанные на стенах, говорили о том, что именно этому заведению вручены такие влиятельные премии, как «Серебряная ложка» и «Оранжевый апельсин». Роман Шарулев не был гурманом и названия «Яичные гнезда с карбонарой» и «Испанский омлет девятнадцатого века» ему ни о чем не говорили.

— А что, в девятнадцатом веке как-то по-особому разбивали яйца? — обратился он к Нестору.

— Какие яйца? — не понял тот.

— Ну, те, про которые в меню написано.

— Ну, ты, дружок, провинциал! Чтобы продать, тебе не то напишут. Если что в меню не понимаешь, название блюда незнакомое, пропусти и не заморачивайся. Сегодня твой праздник, твой день, ты выиграл в лотерею. Комиссия решила вопрос в твою пользу. Остались формальности. Бразгин должен на основании решения комиссии издать приказ. Вот тогда дело можно считать решенным. Кстати, ты в курсе, что он увольняется?

— Начальники приходят и уходят, нам не привыкать. Павел, тебе спасибо, без твоей помощи и поддержки ничего не получилось бы.

— Сочтемся, Ромочка, мы свои люди.

Роман поежился и подумал: «Значит, придется еще платить».

— Может, ты зря Бразгина в ресторан пригласил, теперь это не имеет смысла? — усмехнулся Нестор.

— Может быть, — согласился Роман, слушая приветственную речь Дмитрия Олеговича.

Вечером в номере его ждала Маша.

— Как я соскучилась, — ворковала она.

Девушка давно искала себе постоянного покровителя. Роман был доволен, слегка пьян, и его тянуло на откровения.

— У меня получилось! Помнишь, ты мне шутливо гадала, что я должен принять решение?

— Конечно, помню, милый!

— Кстати, а почему ты обратила на меня внимание?

— Ты выделялся среди всех мужчин, ты мне понравился. — Она привычно врала, но ему услышанное понравилось.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной!

— В Сибирь? — Она рассмеялась. — Но у вас очень холодно. И что я там буду делать? Ты хочешь на мне жениться? Давай только не сейчас, мое свадебное платье еще не готово.

Рома оценил ее шутку и заулыбался. Сегодня был его праздник, день триумфа, и он подсознательно чувствовал, что женщина никуда от него не денется. К его огромному удивлению, он даже решил купить ей подарок, так сказать, в знак особой признательности, и зашел в соседний магазин. Шарулев поймал себя на мысли, что ему не жалко, не жалко купить Маше маленькую безделушку, представляя, сколько радости она вызовет. Роман долго выбирал брошку с голубым камешком под ее глаза, и когда услышал, сколько украшение стоит, махнул рукой.

— Беру!

Маша обдумывала предложение любовника. Здесь, на обслуге в столичной гостинице, у нее были туманные перспективы. Она стареет, съемная квартира дорожает, найти подходящие варианты для заработка становится все труднее и труднее, а тут такой свежий провинциальный экземпляр. Прижимистый немного и старающийся это скрывать, но она чувствовала, что как-то сумела совпасть с его идеалом мечты, поэтому у нее хорошие перспективы. Она согласится.

— Милый, а что я там буду делать, в Сибири?

— Я найду тебе занятие по душе.

Оказывается, тратить деньги на любимую женщину это очень приятно.

Личное дело бывшего участкового Станислава Осипова было тоненькое, всего-то несколько листков, и Кочетов просмотрел его сразу: родился, учился, характеристика из школы, благодарственное письмо после первого года работы и приказ об увольнении. На фотографии был запечатлен совсем юный темноволосый мальчишка.

— Что же с тобой произошло, Осипов, что?

— Вы мне? — крикнула кадровичка из соседней комнаты.

— Да я тут вслух удивляюсь, а где же результаты работы комиссии по факту исчезновения из сейфа пистолета? Можно посмотреть личное дело вашего сотрудника Смирноватова?

— Здесь все, что есть. А вот про Николая Сергеевича Смирноватова. Пожалуйста! — Она подала Кочетову папочку потолще.

Этот сотрудник на фотографии прокурору сразу не понравился наглым взглядом. В его личном деле тоже отсутствовала какая-либо информация о пропаже оружия. Может, это была не кража, а какой-то спектакль ставили в полиции? Зачем? Какой финал у этой пьески? Кто был автором? Но была еще и прокурорская справка, согласно которой в ходе проверки выяснилось, что Осипов и Смирноватов пистолеты дежурному сдавали, а кто проник в помещение и украл оружие — неизвестно. Однако пистолет Смирноватова нашелся в этот же вечер, а оружие Осипова — нет. Вероятно, поэтому и меры наказания были разными. Но наказывать нужно было дежурного, он отделался только выговором. Из всего этого складывалось, что ничего не складывается. Нужно было обязательно найти провинность, за которую можно уволить Осипова.

— Развели в полиции черт знает что! Пистолеты гуляют по отделению, то исчезают, то находятся, и никому за это ничего не бывает.

Он сегодня же пригласит на беседу Смирноватова и получит ответы на свои вопросы.

Но Николай Смирноватов появился только на следующее утро.

— Здравствуйте. — Он широко улыбался. — Искали меня, говорят, а я же в отпуске, на рыбалку ездил.

— Рыбалка — это хорошо. А у нас убийство расследуется, поэтому ваша помощь очень важна и нужна.

Смирноватов продолжал улыбаться, и Кочетова это уже раздражало. Он ничего не мог с собой поделать, не нравился ему этот полицейский, категорически не нравился.

— Я прошу вас вспомнить своего сослуживца Станислава Осипова и историю с пропавшим оружием.

Смирноватов словно онемел, его лицо покрылось крупными каплями пота, и он засопел неожиданно громко.

— Да уже разбирались все. Я объяснительную писал, Стас тоже писал, уже столько лет прошло. Мой пистолет нашелся, там должно быть написано. — Он потыкал пальцем куда-то в сторону.

— А пистолет Осипова нет, исчез, и все. Вы как-то пробовали для себя это объяснить? Дежурному сдали два пистолета, а нашелся один. Логики нет.

— А зачем? Разбирались ведь. — Кочетову показалось, что еще немного, и Смирноватов заскулит, как побитый щенок. — Мой пистолет нашелся, — повторил он.

— Значит, недостаточно разбирались, надо еще разобраться. Давайте сначала. Пистолета исчезло два?

— Два.

— А нашелся один?

— Один.

— Ну, вот не нравится мне эта полицейская арифметика.

— Я не знаю ничего, правда.

— Я вас просил поделиться собственными соображениями. У вас в отделении часто из сейфа пропадает оружие?

— Не знаю.

— А я знаю. По статистике прокуратуры, это единственный случай. — Кочетову казалось, что он разговаривает с мраморной скульптурой.

— Николай Сергеевич, вы меня слышите?

Собеседник едва кивнул и вытер пот грязным платком.

— Как Осипов реагировал на происшествие?

— Не помню, переживал, наверное. У него вообще тогда проблемы начались, он свидетелем по драке проходил. — Когда тема пропавшего оружия поменялась на другую, Смирноватов чуть оживился. — Да там история неприятная была. На его участке случилась драка, парнишка молодой умер по дороге в больницу, Стас свидетелем драки был, а ничего доказать не удалось, вот он и нервничал, что преступников отпустили. А как их не отпустить? Доказательств недостаточно было. Мы же по закону работаем.

Вечером у Кочетова на столе лежала вся необходимая информация. Картина прорисовывалась любопытная. Стас Осипов обивал пороги и просил заслуженного наказания для двух преступников, забивших семнадцатилетнего пацана до смерти. Задержанные утверждали, что действовали в рамках самообороны, Василий Меньшов бросился на них сам, такая немотивированная юношеская агрессия, а Осипов в темноте не разглядел, кто кого бьет, и обвиняет их напрасно.

Фамилия одного из участников драки была хорошо знакома Кочетову. Это был сын городского мэра Александр Вороткин. Вот почему вокруг дела образовался сильный туман, и свидетель Осипов никому не был нужен, он был даже опасен.

В квартире, где когда-то проживал Вася Меньшов, открыли не сразу. За дверью долго крутили замок, шаркали тапочками, но Кочетов терпеливо ждал. Он, конечно, мог послать сюда кого помоложе, не ходить самому, но ему было важно почувствовать атмосферу, чтобы понять мотив действия Осипова, и картина понемногу складывалась. Мазки были легкими, чуть заметными, но уже прорисовывались детали. Дверь открыл молодой человек лет восемнадцати.

— Привет, я из следственной бригады. Меня зовут Иван Николаевич Кочетов. Это ты тапочками шаркал? Я думал, бабуля тут живет.

— Да это я в мамкиных тапочках шел, они тяжелые, но теплые.

— А мама где?

— Мама умерла в прошлом году. Я один теперь живу, на заводе работаю. Никита Меньшов меня зовут.

— На заводе, это хорошо, это правильно. — Кочетов изложил цель своего визита. — Я прошу тебя про брата погибшего рассказать. Каким Вася был? Злым? Добрым? Мог он в драку кинуться?

— Да знаю я про ту драку, все думают, раз я маленький был, то ничего не понимаю. Васька шины автомобиля проколол хаму этому.

— Какому хаму? И почему хаму?

— Сашке Вороткину, он раньше в нашем доме жил, наглый такой, а теперь съехал. Он тогда нашего старого дворника-киргиза матом послал, сломал и закинул на крышу его метлу, самого толкнул за то, что дворник ему замечание сделал.

— За что сделал замечание?

— Мне Вася рассказывал, что Сашка с дружком просто издевались над дворником, кидали демонстративно мусор, смеялись над ним. Он не выдержал и пригрозил им. Вот они и напали на него, Сашка с дружком. Васька это видел, но, когда прибежал, они уже смылись. Он дворника жалел очень.

— И решил отомстить?

— Ну да, полиция ведь не стала бы связываться с мэрским сынком. Он проколол шины, а Сашка догадался, а может, кто и подсказал. А Вася был хороший, правильный.

Мила Сергеевна порхала и находилась на седьмом небе от счастья. Ее идею провести в газете конкурс селфи главред не только поддержал, но и похвалил.

— Мила, ты молодцом! Мы привлечем молодежную аудиторию, она снимать сама себя любит. Давай продумаем технические моменты. Меня интересуют качественные фото, чтобы в газете их можно было рассмотреть и устроить зрительское голосование. Портреты ведь нынче пишут не художники, а сами люди. На сайте газеты эти фото будем выкладывать. Только тематику определи, что будет фоном. Селфи на фоне чего? Или это просто набор лиц, в смысле, портреты современников?

— Конечно, конечно, Егор Петрович, в каждой идее должна быть своя идеология. Селфи с известными людьми, наверное, не пойдет, где тут у нас известных лиц набрать? Разве какой театр на гастролях заблудится.

— Мне жанр селфи симпатичен, — подала голос Юля. — Очень интересно наблюдать за тем, как люди видят себя, как проявляют эмоции. Кстати, селфи Мишель и Барака Обамы набрали за сутки более трех миллионов просмотров.

— Нам бы такую популярность, — усмехнулся Заурский.

— Я придумала! — воскликнула Мила Сергеевна. — Придумала, как назвать конкурс! «Селфи-Позитив». Пусть это будут улыбки, красивые лица.

— Мне нравится, — поддержала Юля.

— Если дамы «за», я присоединяюсь, — кивнул главред.

Планерка закончилась, и Мила Сергеевна вышла из кабинета, всем своим видом демонстрируя превосходство. «Мои идеи одобрены, не все молодежи креативить».

— Ты задержись. — Заурский кивнул Юле. — Я хочу услышать твои результаты.

— Егор Петрович, найти Артема в нашем городе пока не представляется возможным, его многочисленные командировки закончились с гибелью отца. Он в Москве. Ребята, с которыми он здесь общался, ничего особенного сказать не могут, не знают про его родственников. Звонил он при них пару раз матери, вообще, говорят, Артем немногословный. Опять лететь в Москву — большая роскошь для редакционного бюджета. Сотовый Артема недоступен, но ребята обещали отзвониться, если он появится. Интервью с людьми из окружения Яценко я набрала много: и начальника пресс-службы Ларису Кошкину опросила, и первого зама Шатова, и много кого еще, просто целая коллекция портретов. Обрабатываю.

Каждый день Юля анализировала собранные материалы и раскладывала, отмечала их в своей таблице по специальной психосемантической шкале: активная, раздражительная, невзрачный, притягивающая, оживленный, доброжелательный, несобранный, пассивный, напряженная, унылый, пренебрежительная. Убитый был тираном, и люди, которые соприкасались с ним, постоянно терпели унижение и моральный прессинг. Юля подметила, что многие приносили в жертву желания, способности, карьеру, таланты, возможности, любовь. Но еще Бернард Шоу сказал: «Если вы начинаете с самопожертвования ради тех, кого любите, то закончите ненавистью к тем, кому принесли в жертву себя». Жертва восстала. Для того чтобы окончательно убедиться в своей догадке, ей еще нужно время.

— А как ваши дела? — поинтересовалась Юля у главреда. — Вы слышали заявление мэра, что он еще не принял окончательного решения об участии в следующих выборах?

— Поэтому и сомневается, что статья выходит завтра.

— А это кто? — Она увидела фотографию на столе Заурского.

— Тот самый участковый, Стас Осипов, который был свидетелем драки, только его почти сразу уволили из органов. Завтра, после выхода материала, прокуратура должна принять решение о пересмотре дела.

— Выразительное лицо.

— Да уж, переехал мэр его судьбу. Кстати, мэрский сынок нынче бизнесмен, занимается через подставную фирму поставкой питания в школы. Думаю, что недолго ему осталось ходить на свободе.

— Вы верите, что справедливость восторжествует?

— Не сомневаюсь и прилагаю к этому все усилия. Более того, мне только сегодня сказали, что отпечатки убийцы Яценко принадлежат Стасу Осипову.

— Егор Петрович, мне страшно!

— Несправедливость порождает насилие, агрессию. Непростой клубок образовался.

— Егор Петрович, я сегодня снова собираюсь к вдове Яценко. Мне нужно кое-что уточнить. Она может быть в курсе личных обстоятельств мужа. Интересно, а Вера Михайловна знает, что он присвоил чужие научные труды?

— Это смотря какая жена.

— Она, между прочим, производит яркое впечатление. Умная, красивая, но несчастная.

— Да это тебе показалось, девочка. У нее дом — полная чаша, муж был начальник, она и сейчас поездку в Карловы Вары может себе позволить хоть каждый месяц.

— Егор Петрович, вы меня удивляете. При чем тут Карловы Вары? Разве может в этом заключаться счастье?

— Молодая ты еще, Юлька, не буду тебя грузить, но Карловы Вары — это счастье. Ладно, ты действуй по обстоятельствам, журналист Сорнева. И, пожалуйста, будь помягче с Милой Сергеевной, у нее начались приступы профессиональной ревности. А этого нельзя допустить, дети мои.

План интервью у Юли был готов, и в подтексте предложений она расставила несколько зацепок, приманок, на которые обязательно клюнет красивая вдова по имени Вера. Женщина звонку Юли не удивилась, она вообще была в приподнятом настроении.

— А-а-а, вы та самая девочка из газеты? Скучаете без меня?

— Вера Михайловна, мне нужно с вами еще раз встретиться, я испытываю трудности в подготовке материала о Владимире Николаевиче. Мне нужна ваша помощь, пожалуйста.

— Приезжайте.

— А можно сейчас?

— Можно и сейчас. — Яценко была на удивление покладиста.

Юлька затолкала диктофон в карман и крикнула в приемную:

— Я на встречу, буду часа через два.

Своих героев, людей, у которых она брала интервью, Сорнева, конечно, встречала по одежке. Уже потом, когда собеседник раскрывался, внешняя оболочка и то, во что она упакована, не имели никакого значения. Значение имели душа, чувства, переживания, настроения, увлечения.

Вера Михайловна была просто красавицей, это Юля отметила в свой первый визит, но тогда супруга Яценко была печально-трагична, а сегодня изысканно-величава. Юле нравилось, когда женщины бальзаковского возраста смотрелись как сексуальные красивые дамы с огоньком в глазах. Она искренне сказала:

— Вера Михайловна, вы очень хорошо выглядите. Впрочем, как всегда.

Краем глаза Юля заметила два бокала. Вокруг, как бы ни парадоксально это звучало, царило настроение радости. Даже свежие розы вызывающе выглядывали из вазы.

— Спасибо, от прессы и юных девушек комплименты всегда приятны. Какая помощь от меня требуется. Чай будете?

Юля кивнула, она выпьет хоть десять чашек чая, лишь бы наладить душевный контакт с этой непростой дамочкой, получить ответы на свои вопросы. Юля чувствовала, что Вера Михайловна закрыта от нее, она словно в скафандре, и внешне нет ни малейшей зацепки, чтобы проникнуть внутрь, а Юле необходимо ее внутреннее пространство.

Сервиз, в котором подали чай, был под стать хозяйке, такой же красивый, изысканный, с золотистыми розочками.

— Вера Михайловна. — Юля вдруг почувствовала себя минером, такое напряжение было вокруг, что каждый неосторожный шаг мог разорвать еле наметившиеся тоненькие душевные ниточки взаимопонимания. — Вера Михайловна, пусть мой вопрос вам покажется неуместным, бесцеремонным, нетактичным, но я должна его задать. Это не войдет в интервью. О женщинах… — ее фраза была специально недосказана, словно повисла в воздухе, наэлектризовывая его.

— О любовницах моего мужа? — заулыбалась Вера. — Так это все в прошлом. Были и исчезли как дым, он за это в аду будет гореть. Мужчины — существа полигамные. Каждый получает, что хочет.

Юля смотрела в глаза красивой женщине, и в них вспыхивали огоньки радости, интереса, возбуждения. Такие женщины способны на поступки.

— Спрашивайте что хотите, я сегодня добрая.

— Догадывались ли вы, что научные труды, которые якобы писал ваш муж в больших количествах, ему не принадлежат? Он позаимствовал их у Ильи Сергеевича Гладкова, у так называемого своего Учителя.

— Почему так называемого? — Вера Михайловна засмеялась, и Юля поняла, что она знает правду.

— Вам смешно? На самом деле Илья Сергеевич не подозревал о существовании любимого ученика Володи Яценко. Это уже версия самого Владимира Николаевича, версия, кстати, красивая. О том, что Яценко позаимствовал научные труды, мне рассказала Лидия Ивановна Гладкова.

Ничего такого вдова профессора ей не рассказывала, но Юля пошла ва-банк.

— Это вам Лидка рассказала? Ей доверия нет, — усмехнулась Яценко.

— Почему? Она вдова известного ученого, и ей поверят.

— Она брошенная женщина, а это совершенно другое. Не знаю, не помню, что он там в юности делал, кого любил, кого бросал. Это истории других женщин, не мои.

— Вера Михайловна, а вы знали о том, что у Яценко и вдовы Гладкова был сын Артем?

— Я не знаю, о ком вы говорите. Я ничего не знаю ни про какого сына, — прошелестела Вера Михайловна побелевшими губами. Юле показалось, что даже золотистые розочки на чайной чашке потускнели.

— Скажите, а у вас есть любовник? Вы же сами сказали, что я могу задавать любые вопросы.

— Идите вы к черту со своими вопросами и не портите мне настроение!

Искать Стаса Осипова в городе было бессмысленно. Он вылетел первым рейсом в Москву. Сердце саднило. Кто-то словно подшутил над ним, заставив вернуться в родные края. Что за прихоть такая, убивать в родном гнезде?! У него был большой соблазн остаться в своем городе, пройти по знакомым улицам, постоять у школы и, конечно, зайти в знакомое казенное здание полиции, подойти к дежурному и рявкнуть:

— Участковый Станислав Осипов прибыл!

Вот было бы шуму в полицейских коридорах. Нет, рисковать так он не мог, хотя около школьной ограды Стас постоял минут десять, вспоминая свой выпускной и Таю в воздушном розовом платье, которую он так и не посмел поцеловать. Говорили, что она выскочила замуж за крутого бизнесмена и теперь гуляет по улицам Нью-Йорка. А он остался здесь и не встретил свою единственную, так, чтобы на всю жизнь, и, наверное, уже не встретит, потому что его жизнь больше ему не принадлежит. Он человек с оружием по вызову, он лишает жизни тех, за кого ему платят.

Когда-то, еще в школе полиции, приезжий лектор рассказывал о заказных убийствах. Стас даже запомнил устрашающую цифру — ежегодно в России совершается до двухсот заказных убийств. Убивают банкиров, коммерсантов, конкурентов, лидеров преступных групп, а вот про руководителей космической отрасли тогда статистика молчала. Выступавший утверждал, что раскрываются заказные убийства плохо, бороться с ними могут лишь специалисты высшей квалификации. Еще из той лекции Стас запомнил, что агрессия и агрессивность — это также синонимы выживания, действия и созидания.

Сегодня у него была своя теория, где он считал, что убийства в его исполнении служат идее справедливости, восстанавливают справедливость, иначе коррупционная машина власти подавит вокруг все живое, сломает человеческие жизни, как сломала его, Стаса, жизнь. Он откликался на прозвище Беглый и вполне ощущал себя человеком без роду и племени, только вот поездка в родной город заставила сердце тоскливо ныть.

Свой «объект» он знал со школьной скамьи, у многих одноклассников родители работали в «Орбитальной группировке» и отзывались о своем руководителе хорошо. Стас видел его на школьном сборе, когда Яценко рассказывал о космической программе страны, и это было так интересно и зажигательно. Но он тоже был человеком системы, и кто-то решил его из этой системы выщелкнуть.

«Хватит ностальгировать», — приказал себе Стас.

Какие перспективы были в его родном городе? Адвокат Саши Вороткина, мужчина импозантный и гладкий, очень прозрачно намекал ему на это.

— Вы подумайте хорошо, может, в темноте вы не разглядели, кто кого бил? Ребята утверждали, что они оборонялись от этого мальчишки. Думаю, что я докажу суду, что это была самооборона без превышения.

— У меня другая точка зрения, — упирался Стас.

— А вы хорошо подумайте.

Так и произошло, как говорил адвокат. Только тогда неприятности накрыли Стаса с головой. Нападение хулиганов, несмотря на то что ему повредили нос, можно было пережить. Но вот куда делось оружие? Он вспомнил, как орал на него Колька Смирноватов:

— Козел! Это все из-за тебя. Ты никак не можешь уняться со своей правдой! Тебе что, больше всех надо?

— Ты сам козел, — огрызнулся Стас. — Не лезь в мои дела. Я же не говорю, что ты не оформил последнюю кражу на своем участке, а пошептался с задержанным, и все осталось шито-крыто.

— Да пошел ты, правдоискатель! Нам сейчас за пропажу оружия впаяют.

— Мы оружие сдавали дежурному. Не мы теряли, чувствуешь разницу?

Стас был спокоен — и напрасно. Пистолет Смирноватова каким-то чудесным образом нашелся, и все попытки Стаса узнать у него, откуда появилось украденное оружие, ничем не закончились. Коля потел, блеял что-то невразумительное и повторял:

— Отстань ты от меня! Отстань! Я ничего не знаю и знать не хочу!

Стас наконец отстал, не получив ни одного ответа. Он писал докладные начальству, записывался на приемы, пытался доказать свою правоту и совсем отчаялся, когда на пожаре погибла мама.

Смирноватов встретил его в тот день и почти прошептал:

— Говорил я тебе, правдоруб хренов, не лезь ты в это дело с мэрским сынком, не лезь. А теперь что? Поезд с рельсов уже не сойдет, а ты лежишь на рельсах, догоняешь?

В съемной московской квартире Осипова все было стандартно: типовой диван, шаблонная кухня из светлого дерева и он сам, усредненный мужчина неопределенного возраста. Только профессия была редкой — убийца. Первый заказ Хозяин предложил не сразу, через два месяца после того, как он бросился его защищать в криминальных разборках. На следующий день на стройке Стаса перевели на более престижную и легкую работу, а денег заплатили в два раза больше. Через несколько дней Хозяин пригласил его к себе «для разговора». Беседа получилась забавной. Хозяин рассказывал про трудности строительного бизнеса в Московской области, про «нехороших людей», которые «положили глаз» на этот бизнес и хотят забрать лучшие заказы, про свою семью, где растут два сына и нужно дать им образование. Стас слушал, и речь мужчины ему казалась плавно-бархатной, что он начал засыпать.

— Да ты меня не слушаешь?

— Вы простите, меня в сон клонит, в бараке спится плохо.

— А мы тебе квартиру снимем, если вот сейчас подружимся с тобой. А то я тебе тут про себя все рассказал, а ты в ответ молчишь.

— У меня очень короткая биография.

— Ничего, я послушаю.

И Стас рассказал о себе все. Собственно, скрывать он ничего не собирался, ну, служил в полиции, работа как работа, не лучше и не хуже другой. Ну, выкинули его из органов, искал свою правду, пошел вопреки системе, ну озлобился он на весь свет, это тоже понятно.

Стас прошлым полицейским чутьем понимал, что Хозяин — лидер одной из организованной преступной группировки, но на другой стороне были такие же преступные группировки, называвшие себя по-другому: администрация, управление внутренних дел, местная полиция. Их возглавляли такие же паханы, только они имели в реальной жизни должности, но суть была одна и та же. Если одна сторона отторгла его, хотела уничтожить, а вторая пригрела, значит, он будет воевать, но воевать там, где его принимают, дают кров, дают заработать и ценят, наконец. Та, другая жизнь была так далеко, что казалась миражом, и вот она опять обрела реальные черты.

«Зря я взял этот заказ, сомневался, но взял».

Работы у него хватало, вначале заказы приносил Хозяин, и деньги от каждого пятого заказного убийства он отдавал в общак преступной группировки. Стасу денег хватало. Он знал, что иногда Хозяин давал объявление в газету:

«Принимаем заказы на индивидуальную работу, возможен выезд в другой регион».

Случайных звонков практически не было, работа хорошо оплачивалась, но все же основная часть заказов приходила через знакомых Хозяина, по личным каналам. Осипов не помнил лиц своих жертв, так только — смутные силуэты.

Заказ из родного города принес сам Хозяин и попросил:

— Не отказывайся от работы, меня просили серьезные люди. Заказчик сам хочет с тобой встретиться и пояснить детали.

Стас не приветствовал встреч с заказчиками, но Хозяину отказать не мог. Особого толка от этой встречи не было, маленький человек в шляпе, закрывающей глаза, рассказал о чердаке напротив и о том, что заказ надо исполнить в течение трех дней, пока «объект» снова не улетит по делам в Москву.

Два дня Стас просидел на чердаке совершенно безрезультатно, а на третий день ему повезло. Не повезло Яценко. Стас наблюдал, как он заходил в комнату отдыха и выходил, а потом на какое-то мгновение подошел к окну. Стасу этого времени вполне хватило, и он нажал на курок. В окошке что-то метнулось, но он больше туда не смотрел, в этом не было необходимости, он сделал свою работу, не подвел Хозяина. Он вышел через соседний подъезд по черному ходу и быстро ушел в направлении школы, по такой знакомой и не раз пройденной дороге.

Почему его стали называть Беглый, он не знал, да, впрочем, об этом не задумывался. Беглый так Беглый, и на свое прозвище откликался. О том, что ничего нет случайного в жизни, он понял в своем городе в тот вечер, когда работа была закончена. Он сбежал из родного города, сжег все мосты, но от себя не убежишь, не спрячешься. Стас сделал свою обычную работу и ничего более, но что-то надорвалось внутри, и он почувствовал это, что-то изменилось.

Однажды Артем все-таки решился и подошел к нему. Для себя он называл Яценко папашей, местоимением «он», по фамилии, но никак не отцом.

Это была очередная конференция, посвященная проблемам космонавтики, где спорили о перспективах и путях развития отрасли. Неожиданно интересным был доклад о космической программе Китая, где намечалось создание новой серии исследовательских искусственных спутников Земли, объединенных в многофункциональную космическую систему, предназначенную для промышленного освоения космических технологий. Китайские ученые презентовали нестандартный проект добычи природных ископаемых на Луне, они заявляли, что добыча может решить энергетический кризис, обеспечив человечество энергией на десять тысяч лет вперед за счет редкого элемента гелий-3.

Гелий-3 очень редко встречается на Земле, а вот в лунной пыли его достаточно, гелий можно извлечь из нее, нагрев до шестисот градусов, и полученный элемент отправлять на Землю.

Артем видел, как реагировал на этот доклад Владимир Николаевич Яценко, как оживленно он что-то шептал соседу и комментировал в перерыве.

— Китайцы молодцы! Обгоняют нас на повороте. Гелий-3 можно использовать для питания термоядерного реактора. Это прорыв в атомной энергетике. Космос и атом — это будущее не только Китая, но и России. — Тут Владимир Николаевич развернулся к Артему и спросил: — Вы тоже так считаете, молодой человек?

— Да, это очень интересный проект. Скажите, мы можем с вами поговорить?

— Вы хотите устроиться на работу в нашу космическую фирму? Это в отдел кадров, я не провожу частных собеседований на конференциях.

— Нет, у меня есть работа в Москве, на смежном космическом предприятии. У меня к вам личный разговор, уделите мне десять минут, пожалуйста.

Яценко знакомо нахмурил брови, удивленно посмотрел на него и произнес:

— Через семь минут в комнате отдыха для ВИП-персон, это рядом, организуют кофе. Подходите, поговорим. Но у меня будет только десять минут, не больше.

— Я уложусь в это время, а продолжать ли разговор дальше, будет уже вашим решением. — Его последнюю фразу Яценко не услышал, он продолжал восхищаться с собеседником космической программой Китая.

Он зашел в комнату отдыха бодрой походкой и направился к оробевшему Артему.

— Ну, молодой человек, что такого из разряда личного вы хотели мне сказать?

— Дело в том, Владимир Николаевич, — он не стал держать паузу, а выпалил на одном дыхании, — я ваш сын. Ваш и Лидии Ивановны Гладковой, в девичестве Найденовой. Меня зовут Артем Найденов. Вот, в общем, и все, что я хотел вам сказать.

Яценко молчал и пристально смотрел Артему в глаза.

— Странно узнавать о существовании сына в преклонном возрасте. Что же Лида мне раньше ничего не сказала, не написала никогда, не позвонила?

— Ну, вы же знаете, что мама решает все чужие проблемы и никогда не повесит на человека решение своих проблем.

Артем вдруг решил, что ничего не будет говорить ему о пропавших документах Гладкова и о своих претензиях к несостоявшемуся папаше. Его сердце вмиг отмякло, и он даже почувствовал что-то вроде радости от встречи. Волнение улеглось, ненависть и раздражение, которые заполняли его раньше, полностью исчезли. У Артема возникло ощущение, что отец своим появлением снял этот негатив, как снимают паутину с деревьев.

Владимир Николаевич медленно пил кофе из крохотной белой чашки. Чашка утопала в его крупной ладони и казалась игрушечной.

— Ну, что же, жизнь иногда преподносит фантастические сюрпризы. Расскажи про себя, Артем. — Яценко не назвал его сыном, и это больно резануло ухо и неприятно отозвалось в душе. — Космические программы подождут, когда такие дела есть на Земле.

Артем начал рассказывать. Собственно, длинной речи не предполагалось: родился, учился и, конечно, всегда хотел познакомиться с отцом.

— А что твоя мать, в смысле Лида, рассказывала обо мне?

— Особенно ничего не рассказывала, но и не скрывала. Говорила, что вы были наглым молодым человеком, что любила вас и не осуждает.

— Мы с ней не очень хорошо расстались.

— Да, вы бросили ее и уехали.

— Я не знал, что она ждет ребенка.

— А если бы знали?

— У меня нет ответа на этот вопрос. Это было слишком давно, слишком. Но я бы помогал тебе. Без отца расти мальчишке плохо. Я из тех людей, что не бросают своих детей. Почему ты не нашел меня раньше? Я бы многое мог дать тебе, помог бы встать на ноги.

— Что теперь об этом говорить? Я вырос и, слава богу, нормально рос, без комплексов.

Они разговаривали долго, кофе в маленькой белой чашке давно остыл, но даже непосвященному было понятно, что беседуют два близких человека, их встреча и болезненна, и радостна, и волнительна.

Вечером Артем пришел к Яценко домой. На этом визите отец настаивал.

— Слушать ничего не хочу! Мне нужно познакомить тебя с женой, показать свой дом. С Анной, с сестрой, я познакомлю тебя позже, она живет в Англии. Кстати, а у тебя какие планы на жизнь? Что ты пошел по моим стопам, одобряю, космонавтика перспективна. А дальше что? Какие задачи ты себе поставил? Ведущий инженер?

— У меня была главная жизненная задача — найти вас, познакомиться с вами. Я ее решил, а все остальное приложится. Ведущий инженер, между прочим, тоже неплохо.

В холле шикарного дома их встретила шикарная женщина. Артем просто открыл рот от удивления, казалось, от нее исходило необыкновенное свечение, так она была хороша.

— Это моя жена, Вера Михайловна, — обыденным тоном проговорил Яценко. — А это, Вера, мой сын. Я узнал о его существовании только сегодня.

— Сын? — удивилась она. — Ты ничего не перепутал?

— Нет, это мой сын и сын Лиды Найденовой.

— О-о-о! Прошлое приходит к нам в дом на своих ногах, — язвительно сказала Вера Михайловна.

— Не паясничай. Я сам удивился, но сегодня Артем подошел ко мне на конференции, и я рад этому.

— А ты, что, тест ДНК делал? — Женщина вела себя так, будто Артема рядом не было, лишь пустое место, которое не нуждалось в том, чтобы эта красивая женщина обратила на него свое внимание.

— Нет, ДНК не делал и не собираюсь, в этом нет необходимости. Артем мой сын, и, давай, корми нас ужином.

На щеках женщины загорелись два алых пятна. Артем понял, что он Вере Михайловне не понравился. Совсем не понравился, а она ему, вот парадокс, понравилась сразу. Таких женщин, как она, он никогда в своей жизни не встречал.

Глава следственной группы Иван Николаевич Кочетов уже многое понял о подозреваемом в убийстве Яценко бывшем участковом Стасе Осипове. Понял он и про другого участника давних событий: Смирноватов знает историю исчезновения и своего пистолета, и пистолета Осипова. Это одна история, в которой каждый из участников имел свою линию поведения. Смирноватов не будет откровенничать со следствием, потому что для него это может иметь серьезные последствия.

Иван предполагал, что именно Николай Смирноватов украл оба пистолета, а потом свой пистолет подкинул. Кто заставил его сделать такой поступок? Вероятно, те, кто покрывал Сашу Вороткина и его друзей. Но Кочетову требовалось добавить еще несколько деталей в портрет бывшего участкового. И в отделе кадров ему подсказали, с кем можно поговорить. Сослуживец Осипова нынче командовал городским управлением ДПС, а начинал вместе со Стасом участковым. Петр Веретенников не удивился визиту прокурора.

— Я никогда не сомневался, что кому-то история с исчезновением оружия и всем остальным, что грязным комом свалилось на Стаса, покажется странной и кто-то начнет задавать руководству полиции неудобные вопросы.

— Какие, например?

— Почему не было возбуждено уголовное дело и не проведена проверка по факту избиения юноши сыном Вороткина. Мальчик скончался.

— Его звали Вася Меньшов. Петр, у вас, как у человека думающего, есть ответы на эти вопросы?

— Да здесь и думать не надо. Нашему мэру очень надо было, чтобы об этой истории все забыли, а Стас не забывал. Ему все равно было, кто преступник — сын мэра или губернатора, известный политик или бомж. Если виноват — должен отвечать по полной. Оказывается, в реальности все имеет значение, и, если твой отец при власти, значит, закон работает на тебя. Сначала Стаса избили, накинулись трое и измолотили дубинками, он почти два месяца с кровоподтеками ходил, ребра и нос ему сломали. Потом эта странно сочиненная история с пистолетами.

— Петр, а кто его избил? Факта нападения на участкового в личном деле не зафиксировано.

— Иван Николаевич, вы как будто первый год в органах работаете. Стас пошел против системы. Не нашли нападавших. Назвали их «неизвестными». А почему в личном деле ничего не записано — это уж не ко мне вопрос.

— Хорошо, давай, как ты говоришь, к странно сочиненной пистолетной истории вернемся. Мне она показалась спектаклем.

— Правильно показалось. Да у Смирноватова все на лбу написано про эти пистолеты.

— Может, что и написано, но доказательств нет.

— Стас его тогда прижал, а он верещал и только говорил, что просили его не лезть в дело мэрского сына, вот и все проблемы оттуда.

— Это тебе Осипов рассказал?

— Кто же еще! А потом еще хуже. Дом у Стаса сгорел, пожар сильный был, и мать в пожаре погибла. Все сгорело дотла, он у меня несколько недель жил, черный ходил весь, как грач. Лежал, молча смотрел в потолок и все спрашивал меня: разве так можно с живыми людьми? А что я ему мог ответить?

— Ну, допустим, озлобился он на весь мир, на все человечество. Что он собирался делать?

— Он замолчал, просто замолчал. Лежал и смотрел в потолок. А потом сказал, что уезжает, решил устроиться на работу на стройку в Подмосковье, там рабочих набирали. Обещал позвонить, но не позвонил. Я сам звонил много раз, сотовый был недоступен. Вот, в общем, и все. Растворился Стас где-то.

— Скажи, Петр, а он хорошо стрелял?

— Да, стрелком он был отменным. А почему вы спрашиваете?

— Ну, есть кое-какие соображения. Пока говорить не могу.

— Со Стасом случилось что-то плохое?

— Пока не знаю.

— Иван Николаевич, если что вдруг узнаете про Стаса, дайте знать. Мы дружили.

— Договорились, Петр. — Кочетову понравился собеседник, и он знал, что правда об Осипове его искренне огорчит.

Тем временем в Москве и ее окрестностях, по месту предполагаемого проживания Станислава Осипова, начались разыскные мероприятия. В людской столичный и околостоличный поток словно закинули большое сито с мелкими ячейками, которые отбирали информацию нужного формата, нужного размера. Фотографии Стаса распространялись не только среди участковых, но и среди добровольных помощников: служб такси, дежурных метро, аварийных служб, а также осведомителей.

Неофициальные полицейские сводки говорят, что сведения осведомителей помогают ежегодно раскрывать более половины преступлений. Обычно это люди, которые при разных обстоятельствах нарушили закон, но остаются на свободе. Не потому, что их не поймали, а потому, что на них есть достоверный компромат, который в любую минуту может перерасти в уголовное дело. Когда происходит преступление в их районе, они должны попытаться узнать, кто к этому причастен. Осведомители несли информацию по крупицам, по частицам, по молекулам, над ней работали профессионалы, сравнивая, изучая, сопоставляя, анализируя. Кажущаяся неопределенность информации, ее неполнота заставляли делать выбор в пользу одной или большего числа возможностей. В результате информационные элементы связывались в информационные потоки и работали на решение оперативно-служебных задач.

Криминальная обстановка Подмосковья складывалась, можно сказать, исторически, чему способствовал институт прописки. Москвичам, попадавшим в места не столь отдаленные, запрещалось возвращаться после отсидки домой. Они могли получить разрешение проживать только за пределами сотого километра. На тот же километр полиция отправляла бомжей со всей Москвы. Учитывая взаимосвязанность и взаимозависимость поселения, в подмосковных криминальных структурах не было разброда и шатания, и зачастую они становились мощнее столичных. Причем эти группировки пребывали в весьма дружественных отношениях с местной полицией.

Именно в результате кропотливой аналитической работы специалисты установили, что в Подмосковье усилила влияние преступная группировка, возглавляемая неким Хозяином, который по паспорту именовался Антоном Павловичем Жожкиным.

— Почему вдруг Хозяин? — удивился Кочетов, читая отчеты. — Уж лучше бы псевдоним Чехов взял. Фантазии на это не хватило?

— Чехов — это неинтересно. Кто сейчас про Чехова знает в их кругах? — возразили ему молодые коллеги. — А Хозяин — это круто, по крайней мере устрашающе.

Еще одна многозначительная деталька попала в полицейскую машину по сбору информации. Один «добровольный помощник органов» рассказал, что какой-то авторитет в серьезном мужском разговоре намекал на благодарность Хозяину за то, что помог в важном и серьезном кадровом вопросе с конкурентами, и процитировал «вождя народов»: «Нет человека, нет проблемы».

Информацию немедленно проверили, и действительно оказалось, что несколько месяцев назад у этого авторитета застрелили конкурента, что было в коммерческом раскладе ему очень на руку. Убийство так и не раскрыли.

С авторитетом «начали работать» и «зашли» со всех сторон, подняли старые дела и пригрозили сроком. Он подтвердил, что слышал от важных людей, что у Хозяина появился «новый вид услуг» — заказные убийства, сам он, конечно, услугами не пользовался, но братва утверждала, что работает стрелок качественно. Значит, рядом с Хозяином объявился киллер, который и выполняет заказы.

За Хозяином, за Антоном Павловичем Жожкиным, была организована грамотная круглосуточная слежка, изучался распорядок дня, привычки, контакты. «Объект» вела целая бригада наружного наблюдения из нескольких экипажей, глаз не спускали ни днем ни ночью.

Антон Павлович внешне казался добропорядочным гражданином, имел семью: жену и двух сыновей, возглавлял строительную фирму.

На строительных объектах в основном работали нелегальные мигранты, и под видом очередной операции «Нелегалы» облавы провели во многих районах Подмосковья. С теми, кого задержали на хозяйственных постройках фирмы Жожкина, работали отдельно и показывали фотографию Осипова. Наконец его узнал один старый узбек.

— Был такой парень, был. Драка тогда началась, приехали с разборками к Хозяину прямо на стройку, стреляли, мы все в барак спрятались, а этот… — Узбек ткнул в фотографию Стаса. — Он подобрал автомат и Хозяина защищал. Я видел из окна барака. Смелый парень, хороший, Хозяина спасал.

— Вы потом его видели?

Узбек задумался и почесал почти черные от работы ладони.

— Нет, не помню, это не вчера было.

— Это очень важно.

— Да была бы голова, а тюбетейка найдется. Может, Хозяин другую работу ему нашел. Стройка — работа тяжелая. — Он потряс смуглыми и худыми руками.

Составленные по итогам рейда сотни административных протоколов не шли ни в какое сравнение с полученной информацией. Стас Осипов работал у Жожкина, они были знакомы, и он отличился, защищая главаря преступной группировки по кличке Хозяин.

— Вот она, судьба бывшего участкового — рисковать жизнью ради преступника, — грустно отметил Кочетов.

Слежка за Жожкиным позволила получить сведения, которые не содержатся ни в одной базе данных. Деловые контакты и связи, свободное времяпрепровождение и увлечения. Увлечением у «объекта» была игра в бильярд. В бильярдном зале Антона Павловича тоже сопровождали сотрудники, которые разыгрывали партии, выполняя удары, напрягая мышцы и концентрируя внимание не столько на поверхности стола, сколько на контактах Жожкина. И не зря. В один из вечеров к бильярдному столу, где катал шары Хозяин, подошел мужчина, очень похожий на Стаса Осипова. Они поговорили всего несколько минут, и мужчина ушел, но этого времени оперативной группе хватило, чтобы «вести» Осипова до дома. Теперь московский адрес бывшего участкового был известен, и дом находился под круглосуточным наблюдением.

— Молодцы, какие молодцы московские ребята! Были без сна, без отдыха, но вычислили, нашли, — радовался Кочетов.

В официальных документах эта сумасшедшая до кровавого пота работа называлась просто и безвкусно — оперативно-следственные мероприятия.

Она портит хорошее настроение Веры Михайловны своими вопросами? Юлька хмыкнула, это было что-то новенькое.

После того как Сорнева для себя открыла истину, она взбодрилась, как перед боем. Ей надо сейчас понаблюдать за женщиной, есть такой метод журналистской работы. А может, она ошибается? Убийство — серьезный риск и требует большого хладнокровия. Когда терпению наступает предел, из кокона выходит нечто скрытое и таившееся. Но если животное убивает ради пищи, то человек — ради мести? А как потом жить?

У Веры Михайловны на ее лице вновь появилась дежурная улыбка, а Юля, чтобы заполнить паузу, глотнула чай.

«Эта женщина крепкий орешек, — думала она. — Но для крепких орешков есть специальное приспособление — щелкунчик, а можно еще молотком, либо об дверной косяк. Было бы желание, вариант всегда можно найти! Но с этой женщиной мужу надо было договориться, ломать ее и «колоть» нельзя, эффект получился обратный».

— Вы хотите знать о моих любовниках? Зачем? Это тоже надо для статьи? А вы можете написать правду, что когда Яценко бесился, то становился просто неуправляемым? Я жила как в замкнутом круге и даже полной грудью дышать не смела. Девочка, ты думаешь, что это маленький круг? Да он включает абсолютно все отношения человека, абсолютно все! Любовники?! Если бы он что-то заподозрил, то просто прибил, потому что об этом могло узнать окружение. Это бросило бы тень на него. А он интересовался только собой. — Вера Михайловна вздохнула. — Пейте чай, Юлечка. Чай у меня не просто хороший, первоклассный.

— Вера Михайловна, вы со мной были достаточно откровенны, и это дорогого стоит, почему вы сейчас отрицаете очевидное? Вы знаете Артема Найденова? Сына вашего мужа? Я ведь умею работать с информацией, это моя профессия. Я точно знаю, что Артем — сын Владимира Николаевича Яценко.

— Ну, мало ли кто сыном или дочерью назовется?

— Вы умная женщина, зачем отрицать реальность?

— Странная ты девочка. Приходишь ко мне, ковыряешься в моем белье и удивляешься, что я не ликую от счастья? Не радуют меня ваши вопросы! Хорошо, ну знаю я Артема, видела его один раз в жизни. — Она гордо кивнула. — Что же следует из этого?

— Скажите, как мне его найти? Мне очень нужно.

— С чего вы решили, что я знаю, как его найти? Милая девочка, я вообще не вижу здесь причинно-следственных связей. Ну, был у Яценко грех молодости, что сейчас прошлое ворошить, как опавшие листья? Не вижу в этом смысла. Володя с ним познакомился случайно, я поняла, что мальчик подошел к нему сам и представился. Ну, был он у нас дома полчаса. Я не хочу, чтобы в городе об этом судачили, мне разговоров про мою семью и так хватает. Мой муж, — она поправилась, — мой покойный муж не был ангелом с крылами, с разными дамочками легкие романчики заводил, потому что девицы были в шаговой доступности. Женщины к нему сами липли.

— Вы не пытались с этим как-то бороться, что-то сделать?

— Вы шутите? Бороться с Яценко? Это самоубийство. Вам зачем все эти замшелые истории?

— Вы правы, но если бы я волею обстоятельств не была вовлечена в эту ситуацию, не находилась бы во время выстрела в кабинете Яценко, может, я так не интересовалась бы его жизнью и его прошлым.

— Ну что с того, что Артем был у нас? Причем, повторяю, единственный раз? Его привел Володя. И все эти годы он не знал о существовании сына. Я надеюсь, что это не попадет в прессу. Я беспокоюсь о своей репутации. Яценко уже нет, но есть много знакомых, друзей, коллег, сослуживцев, дочь, наконец. Обо мне и так слишком много говорят.

— Вера Михайловна, это плата за известность, за публичность, за должность мужа, за его большую зарплату, за ваше благосостояние. За все в жизни надо платить, простите за банальность. Если Артем даст мне интервью, оно появится в газете. Увы, это моя работа. Я вас, конечно, понимаю, но у меня нет вариантов.

— Что за работа у вас такая, Юлечка, копаться в человеческом мусоре, который уже давно выброшен на свалку? Давайте закончим этот ненужный и бессмысленный разговор.

Чай уже не помогал продолжить общение, и Юлька направилась к двери. Ей будет что рассказать Егору Петровичу Заурскому, в том числе о том, сколько литров первоклассного чаю она выпила, чтобы понять, почему Яценко не оставил жене шанса.

— Вера Михайловна, а вы знаете Стаса Осипова?

— Первый раз слышу. — Ни один мускул на красивом лице женщины не дрогнул. Но глаза, глаза пылали наслаждением победы и ненавистью.

Когда Юльке говорили, что она копается в грязном белье, она соглашалась. Еще в студенчестве, в рамках учебной программы, не раз проводили дискуссии на подобные темы: можно ли проявлять излишний интерес к чьей-либо личной, интимной жизни или к неприглядным, скандальным подробностям чьих-либо взаимоотношений, чьей-либо деятельности и так далее. Выводы были однозначны — это один из приемов работы журналиста, и, чтобы вывести человека на чистую воду, иногда нужно прополоскать много грязного белья. Только делается вся эта работа ради чистых помыслов, тогда все сразу объясняется и встает на свои места.

Вера Михайловна не оставила ей вариантов. Уже потом, когда Юля села за статью и разложила на столе фотографии, документы, переданные папиным другом, соединяла один факт с другим, заполнила таблицы, которые будто начали давить своей тяжестью, картина прорисовывалась понятная.

«Я каждый день по капле выдавливаю из себя раба», — чеховская фраза словно была подсказкой. Это он о жертвенности. Выдавливать раба — это попытка перестать быть жертвой, когда в душе накапливается осадок от обиды, раздражения, ненависти и злости. Сначала жертва ненавидит себя, а потом своего мучителя.

Самолюбивая Вера, которая терпела всю жизнь давление властного мужа, его любовниц, не выдержала, плюс ко всему этому вскоре появился сын. В это же время был загнан несправедливостью в угол жизни Стас. Как Вера вышла на бывшего участкового? Как смогла убедить его совершить преступление? Сколько заплатила? Все это выяснится дознанием, а ее журналистское дело — найти причинно-следственные связи человеческих отношений, которые рвутся под напряжением обмана, лжи, предательства и подлости. В личной истории она изменит фамилии, она назовет Веру «женщиной из окружения Яценко». Юля образно даст понять читателям, что большая часть жизни «космического бога» основана на лжи, подлости и предательстве, которая разрушала все вокруг. В качестве документальных аргументов она приведет цитаты из справок и актов проверки. Такое опасное селфи с космосом у нее получается. Юля не подвела Заурского.

Генеральный директор «Орбитальной группировки» Роман Петрович Шарулев был раздражен. Время, когда он упивался должностью и прилагающимися к ней почестями, пролетело мгновенно. Он ощутил, что несвободен, и дело, конечно, было не в фактическом перемещении в пространстве, Роман был повязан обстоятельствами, обещаниями, договоренностями. Он чувствовал себя как жук, попавший в паутину, и чем активней он двигался, тем больше в этой сети запутывался. Самое противное, что не он эти обязательства брал, они были чужими, не он подписывал договора, а вся тяжесть ответственности легла на него. Самыми сложными оказались обязательства перед государством, которое четко диктовало Федеральными программами объемы выпускаемой предприятием продукции, то есть количество спутников, но рассчитываться за свои заказы не спешило. А все вокруг словно сговорились и только и делали, что отвлекали Романа от работы.

Сегодня к нему на встречу напросился мэр Вороткин. Роману так не хотелось вникать в проблемы власти, когда своих дел по горло, но отказаться он не мог. Впрочем, неизвестно, сколько еще останется Вороткин у власти. Кресло под мэром качалось. Местная газета опубликовала скандальный материал о его сынке, и теперь папаше продолжение политической карьеры не светит. В отношении сынка идет проверка. Вороткину надо было лучше приглядывать за своим чадом. Вон Бразгин, сколько власти в руках было у человека, а тоже «сгорел» из-за сыночка. Шарулев помнил, как Дмитрий Олегович проводил пресс-конференцию, писак мало интересовала космическая тематика и убийство Яценко, зато привлек факт, что сын Бразгина сбил человека. Хорошо, что Романа бог миловал, но с сыном надо поговорить обязательно, события, они ведь как сообщающиеся сосуды, одно от другого очень сильно зависит.

Разговор с мэром не складывался, каждая из сторон понимала, что хочет, только их желания не совпадали.

— Если я буду участвовать в выборах, то могу рассчитывать на вашу поддержку?

Роман подумал, что это уже наглость со стороны власти. «Заляпался сам и меня хочешь измазать?»

— У нас сейчас другие времена, народ нельзя на работе агитировать, не имею права.

— А на финансовую поддержку можно рассчитывать?

— Вот это точно нет. — Шарулев даже оскорбился. — Деньги на ветер?

Плохо же мэр его знает. Нет, с деньгами очень напряженная ситуация. Не получится.

Вороткин так и отправился из его кабинета ни с чем.

Пусть он занимается своими выборами сам, Роман с политическими трупами дел иметь не собирается. У него по горло своих обязательств. Да не просто своих, а навязанных. Это люди, которых надо принять на работу, да не просто на работу, а на хорошую должность. Пожелания, которые нужно исполнять как приказы, их было много и от нового начальника Космического управления, и от Нестора, и от собственной жены, наконец, которая вынудила взять на работу заместителем по безопасности своего одноклассника Николая.

— Я тебя хоть однажды о чем-то просила? — кричала Татьяна.

— Не просила и не надо! — огрызался он.

— Он тебе, между прочим, помогал, я к нему обращалась.

— А почему я об этом не знаю?

— Потому что он из той конторы, которую лучше не знать!

Она допекла его так, что Роман был вынужден согласиться, и Николай Петрович Панин стал работать у него замом. Кстати, как раз об этом назначении он не пожалел, Панин — мужик оказался толковый, грамотный.

С большим удовольствием он сделал только одно кадровое назначение — посадил себе в приемную Машу, которая на время, она подчеркивала это, на время решила перебраться в его город. Съемную квартиру в Москве он продолжал для нее оплачивать, и здесь выделил ей из директорского фонда служебную квартиру, дал хорошую зарплату и давал мелкие поручения, чтобы девочке не было скучно. Утром они вместе пили кофе в его кабинете, и она умела подавать ему кофе так, что у Романа целый день было хорошее настроение.

Плохо дела обстояли только на одном «фронте»: Черноморском побережье, где, как выяснила проверка, санаторий действительно был построен с нарушениями и несколько коттеджей были оформлены на супругу Яценко — Веру Михайловну.

— Как он умудрился это провернуть? — имея в виду Яценко, озадачивался Шарулев. — Не побоялся проверок, снятия с должности, недовольства и гнева от руководства Космического управления… Потому что в его решениях все было не только на грани фола, он позволял себе нечто запредельно-невозможное.

Владимир Яценко не знал тормозов, казалось, что и жить он собирался вечно и качать деньги в свой карман тоже. А Роману нужно было принять решение, создать комиссию, обнародовать правду, сообщить в Космическое управление и поиметь кучу проблем. Другой вариант заключался в том, чтобы информацию купировать по-тихому, документы переоформить, но уже учитывая свой интерес. А интерес был большой, земля на этой благодатной территории всегда в цене, только оформить ее надо с умом, на доверенного человечка. Здесь как раз и пригодился заместитель по безопасности, который за очень короткое время стал своим. Землю решили оформлять на его тещу, а также на родственников жены Татьяны. Но нужно разговаривать с собственниками нынешними, прояснять их интересы, то есть встречаться с Верой Михайловной Яценко.

Роман ее побаивался, как побаивался и ее мужа. Была в этой женщине какая-то скрытая могучая сила, которая парализовывала его волю. Он решил, что встретиться надо не на работе, а напроситься к ней в гости, другой вариант в голову не приходил. Дома он решил посоветоваться с Татьяной.

— Мне нужно поговорить с супругой Яценко по производственной необходимости. Подскажи, как мне с ней себя вести? Я раньше ее побаивался. Может, зря переживаю?

— Не зря, правильно делаешь, что осторожничаешь. Вера, она та еще стерва! Красивая, холодная, всегда бесилась, что Яценко мог спокойно сходить «на сторону», что не ценил ее, не понимал.

— Ты наговоришь, они ведь нормально жили.

— Разве с Яценко можно нормально жить? Он любого хотел скрутить в бараний рог, инакомыслия не терпел. А Верка, она сносила все молча.

— А ты откуда знаешь, раз она молчала?

— Интуиция отдела кадров. В общем, ты спросил — я ответила.

Роман так и не понял, что хотела сказать Татьяна. То, что Яценко был очень непростым человеком, он знал, но зато какой умище, сколько научных открытий, прорывов, нестандартных решений. А бабская логика, она и есть бабская, что с нее возьмешь? Ему все равно надо встречаться с очаровательной вдовой, и Роман набрал ее номер телефона. Взволнованно и путано начал объясняться, женщина его перебила:

— Роман Петрович, раз надо, значит, надо, приходите без каких-то объяснений.

Вера Михайловна его ждала. Роман оглядел великолепный дом Яценко с некоторой завистью, отметив про себя, что непременно в ближайшее время займется вопросом приобретения нового элитного жилья, благо запасы денег в любимом сейфе начали пополняться, что его очень радовало.

Вдова Яценко была очень красива. Он сразу увидел и лебединую шею, и тонкие запястья. Роману захотелось зажмуриться от этой грации, изящества и блеска. Женщина словно стояла на пьедестале, так была недоступна и величава, и дотянуться до нее простым смертным было не дано.

«Маша простовата у меня, молода, хороша, но до Веры ей, — он даже не находил сравнения, — как до Венеры».

Вслух комплиментов он решил не произносить, а то подумает чего-нибудь зря.

— Вера Михайловна, я разбираю дела Владимира Николаевича, и есть вопросы, ответы на которые знаете и которые можете решить только вы.

— Неужели? — Она улыбалась. — Может, кофе? Коньяк? Виски?

Он решил выпить коньяку.

«Чего разволновался, как школьник? — уговаривал себя Роман. — От близости с красивой женщиной? Она тебя сейчас проглотит с потрохами, Ромочка, проглотит и не поперхнется!»

Вера Михайловна молча выслушала его запутанную историю про санаторий и коттеджи у Черного моря, про незаконность всего, что замешано было Владимиром Николаевичем, и удивленно спросила:

— Позвольте, Роман… Можно, я буду вас называть как прежде? Роман, я ко всему этому незаконному, как вы выражаетесь, оформлению собственности какое имею отношение?

— Как? — Он искренне удивился. — Коттеджи оформлены на вас. Они были куплены на деньги предприятия и стали вашей собственностью. Ваш муж провернул эту незаконную сделку.

Но Веру Михайловну не так просто было сбить с толку.

— Роман, я готова вам помочь. Но есть только один путь решения этого вопроса, обращайтесь в суд. Я сообщу об этом своему адвокату.

— Ну, это же шум, скандал. Ни мне, ни вам, ни предприятию это не надо.

— Мне нет дела до вашего предприятия. Мои документы в порядке, поверьте. Я совершенно спокойно выиграю это дело. — Вера Михайловна была невозмутима.

— А если я напишу заявление в Следственный комитет?

— Это ваше право. У нас свободная страна, и каждый обращается туда, куда считает нужным.

— Вера Михайловна, я предлагаю вам хорошо подумать.

— Вы считаете меня глупой женщиной?

— Нет, почему?

— Потому что предлагаете мне подумать. Я всегда думаю, Роман, поверьте, всегда. Я никогда не сделаю шага, не подумав. Прежде чем вам отвечать, я думаю тоже. — Она рассмеялась. — Какой вы забавный, однако. Взять и подарить предприятию дома, которые принадлежат мне… Это вы не думаете, товарищ Роман, когда делаете мне такое странное предложение.

Шарулев возвращался от нее ни с чем. Она пока переигрывала его, пока, но будет ли он делать ответный ход, он пока не знал. Коньяк был хороший, отличный, настоящий коньяк.

После поездки в родной город у него внутри что-то сломалось. Так бывает, что часы идут исправно, показывая точное время, а потом какая-то крохотная песчинка попадает в часовой механизм, шестеренки начинают скрипеть, стрелки перестают двигаться. Что-то начало царапать в душе, сначала маленьким коготком, а потом все сильнее и сильнее. Вдруг проснулся внутренний голос, голос совести, который нашептывал:

— Докатился, участковый Осипов, домытарился, работаешь на побегушках у преступников. Сам преступником стал. Сколько человек ты лишил жизни? Не страшно, Стасик, что спросят с тебя за каждую загубленную душу?

Он пытался отвечать внутреннему голосу, то есть отвечать самому себе, но получалось неважно, единственное, что ему удалось хорошо, так это гаркнуть во все горло:

— Замолчи! Заткнись!

И голос прятался куда-то, на время затихал, но только на время, а потом вылезал из укрытия и снова гудел:

— Дожил! Устроил стрельбу в своем городе. Ох, знала бы мать! А Тая? Сколько крови на тебе.

— Да нет давно матери, а Таи и не было никогда, случайный всплеск юношеской любви. Отстань! Надоел! Мне по-другому не выжить. Они сами меня выкинули. Сами!

— А на идиотов зачем равняться?

Эти диалоги были долгими, мучительными, тяжелыми, от них настроение становилось дурным. Голос совести вызывал у него страдания, Стас понимал, что, когда совесть чиста, о ней не думаешь и делаешь свое дело дальше. Вечерами, чтобы заглушить внутренний раздор с самим собой, он шел гулять, наматывал километры. Становилось чуть легче, голос на время прогулки замолкал, затихал. В один из таких вечеров он увидел на скамейке плачущую девушку, она громко всхлипывала и растирала щеки маленькими кулачками. Он не собирался останавливаться рядом с нею, но внутренний голос вдруг встрепенулся и громко спросил: «Ослеп, что ли? Спроси, что у нее случилось?»

Стас не ожидал от себя такого участия, он старался особо не общаться с посторонними, но к девушке подошел и был внимателен, как в прежние времена, когда приходил к гражданам на помощь.

— Что-то случилось?

— Сумку украли, выдернули прямо из рук и убежали, а у меня там документы и деньги, — всхлипывая, ответила она. — Что я делать буду? Как домой вернусь? — И девушка опять зарыдала.

— Денег было много?

— На обратный билет домой, — сквозь слезы проговорила она.

— Ты где живешь?

— Нигде, я приезжая, в институт не поступила. Из Екатеринбурга я. Издалека. На сегодняшний поезд должна была успеть. Как я теперь без денег и документов?

— Ну, это разве издалека? Это Урал. Я вот из Сибири.

— А вы что тогда в Москве делаете?

— Живу здесь, работаю.

— А я теперь не знаю, что делать…

Стаса осенило:

— Послушай, сейчас уже поздно принимать решения, давай переночуешь у меня. Утро вечера мудренее.

Она растерялась:

— Я вас совсем не знаю, это неудобно.

— А сидеть всю ночь на лавке будет удобно?

— Я на вокзал хочу пойти, может, кого знакомого встречу.

— Это глупо. Какие знакомые? Москва огромный город!

— Тогда не знаю. — Она вздохнула.

— Ну, в общем, меня Стас зовут.

— Меня Нина.

— Будем считать, что официальное знакомство состоялось. Вставай, сидеть тут холодно, я живу недалеко, пешком дойдем.

Нина покорно встала:

— Похоже, выбора у меня нет. Вы — мой спаситель.

Внутренний голос, выслушав диалоги, нашептывал: «Ты с ума сошел! Зачем тебе это надо, Робин Гуд хренов?! Зачем тебе эта девчонка? Плакала бы на своей скамейке! Спалит она тебя, ох, спалит!»

Но Стас его уже не слышал, настроение стало приподнятым. Может он в жизни себе хоть раз позволить безумие? Тем более такое хорошенькое безумие.

У него дома Нина вначале держалась скованно.

— Все, что я могу тебе предложить, — яичница. Будешь?

— Буду. — Она тряхнула кудряшками и смущенно добавила: — Есть хочется.

— Это замечательно! Я сейчас. — Он включил плиту и поставил маленькую сковородку, попутно отмечая, что в этой квартире у него никогда посторонних людей не было.

Они ели яичницу, пили чай с пастилой и говорили. Нина расстраивалась, что в медицинский поступить не удалось.

— Обязательно приеду на следующий год. Вот паспорт новый выправлю и приеду опять в Москву.

— А в Екатеринбурге что же, медицинского вуза нет?

— Есть, но у меня мама заканчивала Первый медицинский, я хотела по ее стопам. А здесь такая преступность высокая, сумки воруют. Мне про это говорили.

— Рот, наверное, раскрывала, Ниночка, по сторонам смотрела на московские достопримечательности. Ведь у кого попало сумки не срывают, только у зазевавшихся девчонок.

— Было такое. Что же делать, Стас?

— Надо было вообще сразу идти в полицию, заявление писать, может, по горячим следам и нашли бы твою сумку.

— Я полиции не верю!

— Вот те раз, заявления с Урала. Это отчего?

— Не верю, и все! Сколько случаев знаю, когда к ним обращались за помощью и ничего не получалось. Есть ли смысл заявление писать? Но я подумаю.

— Заявление писать надо в любом случае, вероятность того, что найдут, — невысокая, деньги твои потрачены, а вот паспорт наверняка просто выкинули, и кто-то его мог найти. А пока давай спать, Нина, я себе постелю на кухне, а ты в комнате на диване.

Девушка затихла, заснула почти сразу, а он долго вертелся и думал, что у него тоже могло быть свое кучеряшковое счастье, которое бы любило его, а он любил ее, и родились бы дети, обязательно сыновья, и вечером они бы пили чай и говорили, как прошел день, смеялись, целовались. Но эта жизнь сейчас не для него.

— Размечтался! — крякнул голос. — Привел девчонку с улицы и размечтался.

— Отстань ты! — ему хотелось завыть от отчаяния и невозможности осуществить простое житейское счастье, так необходимое каждому человеку.

Вдруг в комнате закричала Нина, громко и протяжно. Он подскочил к дивану.

— Нина, ты что?

— Мне страшно, страшно! Они приснились мне, которые сумку вырвали.

— Глупышка. — Он обнял ее и прошептал: — Девочка моя, здесь тебя никто не обидит, никто. Я буду охранять твой покой. — Он целовал ее долго и нежно, и ему вдруг на мгновение показалось, что ничего невозможного нет, а счастье, вот оно, рядом, до него можно дотронуться. Потому что ведь неспроста кто-то с небес послал ему этот плачущий на скамейке подарок, девушку с редким именем Нина.

Эта встреча неслучайна, она нужна ему для понимания чего-то важного, для чего-то существенного, для того, чтобы оттащить его от края пропасти, к которой он подошел так близко. Стас устал, он очень устал убивать, он больше не хочет брать в руки оружие.

Говорят, что для каждого человека предназначен кто-то другой. И наконец сейчас он не одинок. Он не хочет и не будет думать о расплате за прошлые деяния, и пусть эта встреча несвоевременна, пусть в этот момент Стас еще не готов принять в свою жизнь другого человека, но он не может отказаться от этой девушки. Не откажется. Нет такой силы, которая заставила бы его это сделать.

Казалось, что материала для статьи у нее достаточно и все складывается, но не хватало важной детали — встречи с Артемом Найденовым, чтобы понять, как развивалась история отношений отец — сын. Чем она закончилась? И если бы не главред Заурский, то не бывать бы встрече с Артемом, который оказался в очередной командировке в их родном городе, и даже никуда лететь не пришлось.

Они договорились встретиться на городской аллее.

— Ты извини, что я так настаивала на встрече с тобой.

— Мама говорила, что вы звонили. Она стала много нервничать и волноваться после гибели отца.

— Артем. — Юля подыскивала слова. — Понимаешь, Владимир Николаевич был местным «космическим богом» для нашего города, для «Орбитальной группировки». Я понимаю, что в его личности, как, впрочем, в любой яркой личности, много неоднозначного.

Она решила пока промолчать про украденное научное состояние Гладкова, вдруг Артем не захочет об этом говорить, а ей нужен разговорчивый собеседник. Пока она услышала, что в словах про отца звучит нежность и уважение. «Поэтому, если хотите интервью, журналист Сорнева, то затолкайте свои представления о Яценко куда подальше и врите, врите про «космического бога», иначе Артем выскользнет из ваших объятий».

— Я встречалась с Владимиром Николаевичем перед его гибелью, чтобы взять интервью. Мне он показался мощной фигурой.

— Да, он таким и был.

— Артем, не нам с вами судить, почему так сложилось у вашей матери и вашего отца, но вы общались с отцом, и можете мне рассказать, каким он был? Каким вы его узнали? Совпал ли он с вашими ожиданиями?

Артем довольно кивнул:

— У нас было только две встречи, совсем мало, мы только начали узнавать друг друга — и его убили. Он мешал кому-то, его боялись, он действительно был сильным, мог сломать любого.

— Зачем?

— В смысле?

— Ломать зачем?

— Ну, это я к слову, если ему что-то надо было — добивался любой ценой, он был упрямый.

Артем рассказал про первую встречу и про вторую, когда отец приезжал в Москву, на трехдневную конференцию, и все три дня они провели вместе. Он взахлеб говорил, что они делали, где обедали, куда ходили, как отец обещал познакомить со сводной сестрой Анной, которая живет в Англии.

— Он был близким мне, понимаете, близким и понятным. Матери я ничего не рассказал, а то она как узнала от вас, что я с ним встречался, так и решила, что я его убил. Бред несет какой-то, плачет.

— А вы не убивали?

— А вам сенсации захотелось? Как примитивно! Нет, не убивал. Когда подростком был, все представлял нашу встречу, ненавидел его и правда хотел убить. Считал, что он меня предал, а оказалось, что он про меня вообще не знал. Ну разве нормально это? Мне мать сказала, что он мой отец, а ему не посчитала нужным. Тоже мне, страдалица! Это она лишила меня отца.

— Вы теперь осуждаете мать?

— Я жалею, что раньше не нашел отца.

— С Верой Михайловной вы тоже знакомы?

Артем вспыхнул, как фейерверк, и Юля была озадачена. Она спросила что-то лишнее?

— Да, отец меня ей представил.

— Красивая женщина.

— Да, она действительно роскошная женщина, я таких не встречал.

Юля почувствовала, что в этих небрежных словах было больше, чем просто восхищение. Еще два провокационных вопроса для психологического портрета, и, опаньки, оказалось, что сынок влюбился в мачеху! Что же, Вера Михайловна хоть и в возрасте, с ума свести может. Жаль, что этот вопрос Артему напрямую задать нельзя.

Они проговорили больше часа, как старые знакомые, и, прощаясь, Юля пообещала, что обязательно отправит ему газету со статьей. И уже когда все вопросы для интервью закончились, она рискнула спросить:

— Вы же, конечно, знаете, что Владимир Николаевич Яценко присвоил труды Ильи Сергеевича Гладкова?

— Нет, не знаю, — отрезал Артем. — А если отец чем и воспользовался, так ему это было нужней. Не вам его судить!

И Юля увидела в его глазах жесткость, высокомерие и презрение, совсем недавно именно так смотрел на нее сам «космический бог» Владимир Яценко.

Она шла домой с мыслью о том, что самомнение Артема, усилившееся после встречи с отцом, вскоре получит мощный, разрушительный удар.

Дома ее ждал отец и два письма от Кевина, который собирался в Россию, к ней в гости.

«Я скучаю по тебе, я думаю про нас, думаю каждый день. Если ты хочешь, мы поженимся, Джулия. Я хочу держать тебя в моих руки».

Уставшую от сложного разговора Юльку это разозлило, и Кевину досталось за всех: за высокомерного Артема и его, ломающего всех, папашу. И написала, не скрывая раздражения.

«Ковбой! У нас в России приходят в гости, когда их зовут. Я не звала тебя. Россия слишком сложная страна для вас, американцев. Что ты будешь делать в России? Я не собираюсь за тебя замуж. Я тебя никогда не видела. Я журналист, я работаю с текстами и понимаю, что написать можно все что угодно, ковбой. У нас есть такое выражение, бумага все стерпит. Оглянись вокруг, десятки американских девушек хотели бы с тобой познакомиться, у тебя прекрасное образование, но почему ты бороздишь Интернет в поисках своего счастья? Не пиши мне больше, мальчик-спам из Интернета, не трать на меня свое драгоценное время, американец. У вас санкции против России, они распространяются и на американскую любовь. Ты, наверное, не знал, Кевин. Теперь будешь знать».

Он может обидеться, этот американский мачо. Ну и пусть! Ей совсем его не жалко. Хотя, по правде сказать, ее не каждый день зовут замуж и объясняются в любви.

Когда Юля зашла в квартиру, то поняла, что у отца что-то произошло. Она уловила это не сразу, но, посмотрев на его сгорбленную спину, ее словно толкнули в плечо.

— Папа, ты здоров?

— Да, но у меня есть к тебе разговор.

— Давай. — Она поняла, что речь пойдет о серьезных вещах, и терялась в догадках. — Папа, не тяни кота за хвост, не вздыхай. Ты здоров, все остальное я переживу.

— Юлечка, доченька, нам разрешили побывать на могиле мамы.

— Как?! Это правда, папочка! Этого не может быть! Скажи, что ты не шутишь!

— Да, я получил по дипломатическим каналам специальное разрешение. Каждый год на месте гибели проводится митинг, мы с тобой включены в состав присутствующих, как специалисты Байконура.

— Папа, какое это счастье! Наша семья хоть на какое-то время соединится, побудет вместе. Думаю, что маме это очень понравится.

Они долго сидели на кухне и говорили о том, что привезут на могилу горсть российской земли, потому что в России остались родные люди Оливии Грин.

Отец уснул, а она всю ночь обрабатывала материал и только под утро закончила писать статью, в которой нашла место и для истории о сыне Яценко, Артеме Найденове. Собственно, если бы он не был «космическим сыном», он бы не заинтересовал ее ни при каких обстоятельствах. Артем был еще молод, и она, конечно, изменит его фамилию и биографию, но так, что умный читатель обо всем догадается сам. Предстояло еще переговорить с главредом, отпроситься на три дня для поездки и начать переживать, какой будет ее первая встреча с мамой.

Егор Петрович Заурский был тем человеком, про которого она могла сказать — наставник. Наставник не только в профессии, но и в жизни. Только ему Юля могла рассказать о предстоящей поездке в Америку.

— Я очень боюсь, Егор Петрович, я еще не свыклась с мыслью, что американский астронавт Оливия Грин — моя мама, и вот совсем скоро мы будем стоять у ее могилы.

Егор Петрович первым делом прочитал ее материал, где была сильная, живая история Владимира Яценко, история людей, которые его окружали. Журналистские версии обретали реальные очертания и ощущения. Сенсация была в каждой газетной строчке, образы получились яркими и впечатляющими. Сюда грамотно вплетались разоблачительные, весомые факты и документы, напоминая порой детективные хитросплетения. Авторские размышления опирались на сопоставления, находки, результаты журналистского поиска. Важные части материала логично и естественно укладывались в текст. И все в целом однозначно будет эмоционально воздействовать на читателя.

— Ну что же, молодец! Только очень большой объем написала, сокращать надо. Ты же знаешь, что краткость — сестра таланта, а в твоем случае это сомнительная родственница. Еще немного, Сорнева, и ты будешь уважаемым человеком, специалистом по космическим технологиям.

— Я не хочу по космическим технологиям, слишком много хлопот в космическом пространстве.

Главред посмотрел на нее с сочувствием.

— Не волнуйся, девочка, все будет нормально. Вернешься, статья как раз выйдет.

Юля хотела сказать, что ей это совсем неважно, потому что предстоящая встреча для нее стала самым главным в жизни, но подумала, что Заурский может обидеться.

Если бы кто-то потом ее спросил, как она съездила на могилу к маме, Юля вряд ли смогла бы связно об этом рассказать, потому что все казалось таким нереальным, словно кадры из чужого кино. В кадрах были они с отцом, держащиеся за руки, стоящие у большой братской могилы с надписью: «Здесь покоится гордость Америки» — «Here lies the pride of America». Юля гладила холодный гранит и шептала про себя:

— Здравствуй, мамочка!

Вслух этого произносить было нельзя. Она знала дату, которая перечеркнула жизнь их семьи, 16 января 1987 года. Юля не слышала, что говорили выступающие на митинге, да и не смотрела на них, ее взгляд был устремлен на высокий барельеф, уходивший к звездному небу, туда, где нашла свой последний приют Оливия Грин.

Никто на митинге памяти не обратил внимания на уставшего седого мужчину и девушку, которые держались за руки, словно их кто-то мог оторвать друг от друга. Девушка все время плакала и то ли гладила, то ли трогала гранитную могильную плиту. Только женщина в инвалидной коляске, Барбара Ралинаф, заметила, что у плачущей девушки такие же светлые глаза, какие были у ее подруги, Оливии Грин.

Иван Николаевич Кочетов не просто злился, у него был приступ ярости. Он перечитал местную газету дважды, вникая в суть написанного: сын Лидии Гладковой — это сын Владимира Яценко. Журналистка рассуждала, кто убил генерального директора «Орбитальной группировки», и подсказывала, что ответ надо искать в окружении Яценко и этой женщины. В статье было много такого, от чего прокурор бушевал.

— Чертова кукла! Как?

Как эта милая девочка с «простоквашными» светлыми глазами обошла его, мэтра сыска, такого опытного и незаменимого? Зачем вмешивается в расследование?

«Идиот! — сказал он себе и в оправдание добавил: — Люди, конечно, лучше откровенничают с другими людьми, чем со следствием. Снять с нее штаны и отлупить бы хорошенько! А то выплеснула свои эмоциональные догадки на страницы газеты, и делай с ними что хочешь».

Он должен был согласиться, что статья получилась хорошей, чувствовалась журналистская хватка. Артема Найденова после публикации в газете немедленно разыскали и пригласили для беседы.

«Да, девочка, недооценил я тебя, впрочем, вся молодежь нынче такая. Палец в рот не клади — откусят».

Собственная дочь тому пример. Отношения с Соней складывались непросто, девочка она была с характером, ей досталось Элькино правдорубие и его упрямство. Адская смесь получилась, честное слово.

— Я вас так себе и представляла, — сказала она ему с вызовом.

— Так это как? — поинтересовался Иван. Ему очень хотелось дочери понравиться.

— Таким резким, что не так — сразу расстрел.

— Почему расстрел?

— Мне, кажется, это ваш метод работы.

— Тогда уж дуэль, — пошутил он.

Каждый раз при встрече она пикировалась, пока Элька не вмешивалась в этот процесс.

— Да уймитесь вы оба! Иван! Соня! Что за словесные упражнения?! От вас прямо голова идет кругом.

Они замолкали, но ненадолго. Обычно первой начинала Эля.

— Иван, неужели ты не понимаешь, это у нее реакция такая на твое внезапное появление? Повышенный эмоциональный фон. От тебя дочь взяла все плохое.

— А от тебя, конечно, только хорошее. — Они говорили как родители, прожившие вместе много лет и переживающие за своего ребенка.

Соне отец понравился, да не могло быть по-другому, она его дочь, она чувствовала и понимала.

— Бедная мамочка, любила его всю жизнь, так замуж никогда и не вышла. Но дождалась! Дождалась своего счастья, и отец тоже светится как молодой.

Соня видела, как родители смотрят друг на друга, как отец при каждом удобном случае дотрагивается до маминой руки, и ей тоже радостно за мать, и, конечно, она прикусит свой острый язычок и не будет доставать отца. Соня была девушкой современной, мама давно рассказала ей о своих отношениях с ее отцом, об их любви, о его тяжелом характере и о глупой стычке, когда он не поверил ей.

В общежитии у них была комната, а кухня общая, одна на коридор. Эля готовила ужин, правда, Ивана не ждала, потому что он был на работе. Пьяненький сосед ввалился на кухню и мерзко хихикал:

— Элька, а меня сегодня покормишь?

Она отмахнулась, поскольку не терпела соседа, и вышла в коридор.

Парень потянулся за ней, поскользнулся и начал валиться на девушку. Эля успела краем глаза заметить, что в коридоре появился Иван, как вспыхнули бешенством его глаза. Потом он ударил ее, не разбираясь. Она вскрикнула, понимая, что он со своей мужской колокольни однозначно оценил увиденную ситуацию. Кочетов исчез из ее жизни, разорвав их отношения, и она не успела ему сказать, что ждет ребенка.

Соня знала, что мама всю жизнь любила отца и отвергала все предложения о замужестве от мужчин, которые были хорошими партиями. Это Соня понимала уже сегодня.

Теперь, как в кино, они случайно встретились и решили никогда не расставаться, дорогие и родные ей люди.

Тем временем у Кочетова не все спокойно получилось с Ариной. Расстаться без проблем, как он хотел, не получалось. Честно сказать, с ней он ничего особенно не желал, просто привык, что у него дома находится женщина, он не уточнял для себя, что посторонняя, иначе было бы совсем отвратительно. Иван сказал ей обо всем честно: о том, что встретил свою первую жену и единственную любовь Элю и что есть у них совместная дочь, о которой он не знал, и что принял решение жить вместе с ними.

— Ты с ума сошел? — Арина недоумевала. — У тебя ведь перевод готовый в Москву. Мы сколько раз обговаривали, что уезжаем.

— Я уезжаю один к Эле и Соне.

— А как же я?

— Ты принимай решение, какое считаешь нужным. Если хочешь переезжать тоже в столицу, так это твой вопрос.

— Издеваешься? Это как я без тебя перееду?

— Арина, бесполезный это разговор. Я подаю на развод.

— А я напишу письмо в Генеральную прокуратуру, пусть знают, каких они приглашают сотрудников! — Она орала так громко, что в серванте зазвенела посуда.

— Не понимаю, зачем тебе это надо? Парткомов нынче нет, в личную жизнь никто не вторгается. И потом, я не оставляю тебя одну с грудными детьми.

Иван собрал чемодан и ушел, но осадок от неприятного разговора и сцен, теперь уже бывшей семейной жизни, остался.

На работе Кочетов сдавал прокурорские дела, подготовил запрос о возобновлении дела по факту смерти Василия Меньшова, в котором бывший участковый Стас Осипов, ныне член криминальной группировки, проходил свидетелем. Вопрос по пересмотру дела он согласовал во всех инстанциях, и не потому, что там был замешан мэрский сын, а у Кочетова был конфликт с мэром Вадимом Вороткиным, а потому что искренне считал, что зло должно быть наказано. Тем более здесь он должен газете сказать спасибо за статью — разоблачение мэра, который теперь просто «политический выкидыш», а его сыну грозит тюрьма. Но за остальное он продолжал на газету злиться.

Иван Николаевич, проработавший в органах длительное время, знал многое о психологии преступной группы, общался с «долгопрудненскими» и «коптевскими», знал и о том, что в стране отсутствует система борьбы с организованной преступностью и принимаемые меры носят выборочный характер. Криминальное пространство сохранялось вместе с российской государственностью, и последнему нечего было противопоставить этому злу. Коррумпированный чиновничий аппарат тоже был традиционной формой российской организованной преступности.

Наблюдение за квартирой, которую снимал в столице Стас Осипов, продолжалось круглосуточно. Как оказалось, жил он в квартире вместе с девушкой, из квартиры они выходили редко, только вечерами иногда гуляли, взявшись за руки. Брать решили киллера в квартире, а то, не дай бог, на улице стрельбу затеет. Ему было что терять, бывшему полицейскому Осипову. Конечно, идеальный случай, если бы его задержали на месте преступления, но, вероятно, новых заказов на убийство ему не поступало. Наружное наблюдение вообще отмечало, что вел он себя как обычный влюбленный, дарил девушке цветы и много говорил с ней. Парочка обычно шла гулять в парк, и за деревьями было видно, как долго и страстно они целовались.

Нина благодарила бога, что у нее в Москве украли сумочку, без паспорта, конечно, плохо, и нужно время, чтобы его восстановить, но разве все эти проблемы могут сравниться с тем, что она встретила любовь всей своей жизни! Стас был внимательным, ласковым, нежным. Она чувствовала, что его что-то гнетет, что есть у него какая-то тайна, которая не дает ему спокойно спать, потому что он вскидывался по ночам, Нина тоже просыпалась, Стас видел, что рядом она, и только тогда успокаивался.

— Тебя что-то беспокоит, Стас?

— Нет, с чего ты взяла?

— Не знаю, мне кажется, что ты мечешься, тревожишься.

— Наверное, ты права, мне предстоит работа на выезде, и лучше, если ты уедешь на время в свой Екатеринбург. Паспорт я тебе сделаю, не волнуйся, это не проблема. Я вернусь из поездки и заберу тебя к себе уже навсегда.

Стас обманывал. Он неосознанно чувствовал какой-то дискомфорт, образовавшуюся вокруг тревожную тишину, как предвестье катастрофы, трагедии, гибели. Стас знал, что после всего этого должно наступить облегчение, но он не может рисковать Ниной, поэтому должен убедить ее уехать под любым предлогом.

Когда он посадил девушку на поезд Москва — Екатеринбург, они долго целовались на прощание.

— До свидания, милый, я буду ждать твоего звонка. — У Нины было хорошее настроение.

А Стас был уверен, что больше ее не увидит, но те мгновения счастья, что он испытал, будут всегда жить в его сердце.

Вечером его взяли в съемной квартире. Стас Осипов не оказывал сопротивления, не кричал, не закатывал истерик, вел себя достойно, если так бывает с киллерами. Его внутренний голос осторожно спросил:

— Ты доволен? Ведь знал, что, сколько веревочке ни виться, конец будет один.

— Знал, — ответил голосу Стас. — Сейчас мне легко и спокойно. Я устал, я сломался, я больше не хочу. Как хорошо, что Нину успел отправить домой. Сказал, что приеду к ней через неделю, обещал, что мы поженимся. Бедная моя девочка. — Бог с ней, с Ниной! Что будем делать? Что у них есть на тебя? — Да какая разница, какой из моих выстрелов они вычислили. Я действительно устал.

Кочетов вылетел в Москву. Он хотел сам допрашивать бывшего участкового. Пока Стас все время молчал. Мужчина смотрел на окно и думал о том, что винить ему некого, он ничего не смог сделать, чтобы спасти мальчика Васю Меньшова, не смог спасти маму и сломался от несправедливости системы. Обиделся, ушел в себя и начал мстить. Глупо, несправедливо, лишая жизни ни в чем не повинных людей.

Иван Николаевич решил, что «церемониями» ему заниматься некогда.

— Молчите? А мне и не нужно, чтобы вы говорили. Я знаю о вас достаточно, Стас Осипов. Кстати, со слов вашего сослуживца Петра Веретенникова тоже.

— О! И Петьку достали. — Он подумал и неожиданно для себя спросил: — Как он там, Петька?

— Нормально, работает там же, в полиции, продвигается по служебной лестнице. Про тебя хорошо говорил, переживает, что ты потерялся.

— Вот видите, нашелся теперь. Вернее, нашли. Только, пожалуйста, не давайте мне с ним свидания. Ни с ним, ни с Ниной.

— Почему? Стыдно?

— Вы полагаете, что я буду каяться в своих грехах? Не буду, нет у меня такой привычки.

— Я даже понимаю мотивы твоего поведения, причину твоей озлобленности. Хочу тебе сказать, что возбуждено новое уголовное дело по факту избиения Василия Меньшова и пропажи твоего оружия. Пусть запоздалая правда, но она восторжествует, иначе зачем мы топчем эту землю?

— Вы думаете, это кому-то нужно? Зачем искать вчерашний день?

— Нужно, и младшему брату погибшего Васи Меньшова, и твоему другу Петру, и твоим ребятам, которые служили с тобой. Коле Смирноватову тоже нужно. Наконец, правосудию.

— Ну да, особенно Смирноватову. Я в это давно перестал верить.

— А почему? Почему ты решил, что один гад, пусть даже влиятельный, может перечеркнуть чью-то жизнь?

— А если таких гадов много?

— Прости за банальность, значит, надо объединяться нормальным людям, чтобы таких гадов бить вместе.

— Где же вы раньше были, товарищ начальник?

— Рядом, в этом же городе, ты просто меня не увидел.

Вечером в Москву до Кочетова дозвонилась та самая журналистка Юля Сорнева.

— Скажите, а я могу рассчитывать на интервью со Стасом Осиповым? Вы мне можете посодействовать в этом?

Ну, это уже была наглость высшей степени.

— Я подумаю, — гаркнул он. — Если только после суда.

— Твой совсем свихнулся, привез проститутку из Москвы, та заполонила собой приемную и теперь решает, кто будет встречаться с Романом Петровичем, а кто нет. — Николай Петрович Панин рассказывал это Татьяне, лежа с ней в одной постели. Они теперь редко, но выбирались на встречи — ей нужна была информация о делах мужа и предприятия, а ему просто потому, что привык встречаться с этой женщиной, и еще в знак благодарности. Она сдержала свое слово и устроила его на работу. Заместитель генерального директора по безопасности не самый легкий хлеб, но Николая это устраивало, здесь можно спокойно сидеть до пенсии и даже дольше.

— Какую проститутку? — Татьяне было неприятно.

Она, понятное дело, с основанием встречалась со старым любовником, потому что хотелось эмоций на стороне, хотелось почувствовать себя желанной. Благостное беспроблемное женское существование иногда приводит к желанию получить эмоции любой ценой. С одноклассником Николенькой они стали любовниками после одного из вечеров встречи выпускников, он тогда развелся, а ей надоел пресный и жадный до безумия Шарулев и вся скучная, напряженно-экономная семейная жизнь.

У Татьяны не было моральных угрызений, она выходила замуж за Романа, потому что он был «хорошей партией». Женская интуиция ей подсказывала, что любовная история с Паниным будет ей приятна, но сходить с ума, умирать от любовной лихорадки, от желания просто дышать одним воздухом с этим человеком она не собиралась. Таких страстей Татьяна Шарулева боялась и не хотела. Николай ей был нужен не для того, чтобы серьезно влюбиться, а чтобы отойти на время от семейных рутинных дел, где контролируется каждый рубль.

Слова Николая о любовнице ее мужа Татьяну задели, но она не хотела этого показывать, поэтому лениво сказала:

— Да придумывают люди! Стал вот он генеральным — и пошли разговоры, а раньше Роман был неинтересен.

Про себя она подумала, что он удавится, если потратит на кого-то лишнюю сотню. Разве она могла ошибаться?

— Так у него девка недавно и появилась. Я думал, ты знаешь. Не переживай, Танюша, это бонус к должности. Вообще, он у тебя трусоват, мелковат, жадноват. Пытался Веру Яценко раскрутить, но обломался, а она, конечно, десяти мужикам даст фору. — В постели у любовников нет запретных тем, Николай чувствовал свое мужское превосходство перед Шарулевым и в присутствии Татьяны слегка подтрунивал над ним. — Мне ведь надо доложить по своим каналам, как решается вопрос с собственностью у самого Черного моря, вернее, как не решается. Ему еще поставили задачу разобраться с предприятиями, которые насоздавал Яценко.

— Докладывать обязательно? — Татьяна была осведомлена о проблеме и от мужа, и от любовника.

— Конэшно, мое назначение не только ты пробивала, но и родная Контора. Мне теперь перед ней отчет держать.

— А передо мной?

— А тебе я уже все отработал, дорогая. — Он хлопнул ее по тугой ягодице.

Когда Николай Панин слушал рассуждения Шарулева, то подсмеивался над ним, особенно когда тот рассказывал о том, как боялся Яценко.

Владимир Николаевич Яценко был монстром, он принимал самостоятельные решения, а Шарулев из тех «премудрых пескарей», кто «жил — дрожал, умирал — дрожал», словом, все время боялся. Чтобы оградить себя от такой ситуации, Панин все свои действия заранее согласовывал с Конторой, даже провокации по недвижимости, с которыми он вышел к Шарулеву, поэтому за свое стабильное существование и место под солнцем был спокоен. Пусть Ромочка беспокоится, что не выполнил рекомендации Космического управления, не принес им результат на блюдечке с той самой каемочкой. Но это Николая не волнует, вот разве что любовнице лишнее брякнул, про Ромочкину даму, да, впрочем, переживет, сама не святая.

Кстати, встречи с Татьяной тоже согласованы с руководством, она еще может ему пригодиться. Дорогая одноклассница Танечка, наверное, расстроилась из-за своего дурочка, глупая. Ну, пусть немножко попереживает, поскандалит с гулящим мужем.

Но Панин недооценил свою любовницу. Татьяна не собиралась скандалить, выяснять отношения, устраивать семейные сцены. Она волновалась за то, что такие девки могут запросто подставить ее мужа, теперь занимающего высокий пост, и раскрутить его на финансовые траты, чего по жизни не удавалось ей. Вот обидно! Она знала такой женский типаж, не раз наблюдала его в жизни. Милые на мордашку девочки «хватают нужные штаны» и потом ими вертят. Мужчины, очарованные молодым телом, настолько расслабляются, что отключают мозги. Они уверены в том, что молодая девчонка влюбляется в его исключительность, умную бесконечность, и ей неважно, что ему давно «за», у него лысинка с проплешинкой, отвисший живот и семья и он не собирается ничего в жизни менять. На самом деле девочки четко нацелены на толстые кошельки, на дорогие подарки и на хорошее содержание. В среде ее знакомых были случаи, когда даже браки заключались подобным образом, молодая и красивая вела «папика» в ЗАГС, нашептывая ему на ушко о своей неземной любви. Кому хватило года проживания вместе, кому меньше, но Таня не знала ни одной истории со счастливым концом. Папики возвращались к прежней семье, обобранные, потерянные, возмущенные наглостью молодой девахи, а прежние жены не только принимали их обратно, но еще и утешали. Неужели она недооценивала своего благоверного?

— Надеюсь, он до этого не дойдет, чтобы из семьи собраться?!

Татьяна вспомнила, в каком эмоциональном подъеме он возвращался из Москвы, она относила это к его переговорам и движению к должности, но, вероятно, тогда и зацепила его эта московская деваха. Нужно было действовать, не ради себя, а ради своего мужа, ради семьи. Она осторожно начала разговор вечером, за ужином:

— Как дела на работе?

— На следующей неделе с Паниным лечу в командировку к Черному морю, Яценко столько запутанных вопросов оставил, столько оборванных концов, что плохо соображаю, как сведу все воедино.

— Маша с тобой едет? — Она поняла, что вопрос хорошо услышан, его руки напряглись.

— Кто? — переспросил Роман.

— Любовницу с собой берешь?

— Тань, что ты придумываешь? — Он изображал возмущение.

— Ромочка, я так долго с тобой прожила, что мне нет необходимости спрашивать, правда ли это. Я знаю, что правда. Думаю, что подцепил ее в столице в своих командировках. Не знаю только, как ты попался на крючок московской проститутки и почему решил на нее раскошелиться. Это за счет нашей семьи?

Роман молчал. Татьяна продолжала:

— Я переживаю за тебя, Роман. Ведь если знаю я, значит, знают и другие. Представляешь, как тебе моют кости подчиненные, как судачат у тебя за спиной? Я умная женщина и не буду бить посуду о твою голову, но очень хочется, честное слово. Давай договоримся так… Я не думаю, что у тебя это серьезно и ты собрался уходить из семьи. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься. — Его голос звучал глухо.

— Тогда, значит, с Машей надо прощаться. Я не знаю, насколько ты далеко зашел в обещаниях и в подарках, но надо остановиться. Рома, ты слышишь?

Он кивнул.

— Девушку нужно вернуть на то место, где ты ее подобрал, и забыть об этом недоразумении. Это реально?

— Реально.

— Тогда будем считать, что мы договорились. — Татьяна подлила ему в кружку чаю, а про себя зло подумала: «Мачо недоделанный, так ловко прикидывался скупым, а на девку потратился!»

Это почему-то было оскорбительней всего.

Николай Панин не мог предполагать о действиях Татьяны, он сочинял отчет для Конторы о действиях нового генерального директора «Орбитальной группировки» Романа Шарулева, контракт с которым был заключен на год, с припиской «испытательный срок — три месяца». Три месяца еще не прошли, и Шарулев пока не выдерживал испытаний ни деньгами, ни возможностями, ни женщинами. Он хотел стать самостоятельной фигурой. Но кто же позволит ему это сделать? Это ведь у галактики нет четкой границы, а у человека все по-другому.

Задержанный по подозрению в убийстве Владимира Яценко бывший участковый Стас Осипов начал давать показания. Но теперь Кочетов считал, что нужно обязательно встретиться с Артемом Найденовым. Была версия, что заказчик убийства Яценко — его сын, либо Артем мог знать заказчика. Версия про женщину, что подкинула журналистка, тоже казалась правдоподобной. Но Иван Николаевич в нее не верил.

Улик против Артема, за исключением того, что он был в этот день в городе, в командировке, не было, поэтому формат определился как «беседа».

Артем Найденов был скорее похож на мать, но что-то жестко-надменное, вызывающее, яценковское, было в его взгляде и жестах.

— Вы не поясните, что случилось, меня привезли прямо с работы, как арестанта. У моего начальника глаза на лоб полезли, когда ваши люди нарисовались в нашем офисе.

— Обстоятельства, Артем, обстоятельства. Нам стало известно, что вы сын Владимира Николаевича Яценко.

— Первый раз слышу, чтобы задерживали за родственные связи. — Он был спокоен.

— Вашего отца застрелили, и вы в числе подозреваемых, Артем. Вы скрывали свою связь с Яценко, а в день его убийства вы были в командировке на космическом предприятии «Орбитальная группировка». Но ваши коллеги утверждают, что за пять дней вы появились на работе всего пару раз. Вас мало интересовали производственные вопросы, вы приходили всего на пару часов, а потом исчезали в неизвестном направлении.

— Я был в цехе, на испытании.

— В каком цехе? На каком испытании? Кто вас видел, кто стоял рядом? Почему вы ненавидели отца?

— Да с чего вы взяли?! Мать наслушались? Это она все время жужжала мне в ухо, что я должен его ненавидеть. Да если бы я его убил, зачем бы согласился давать интервью в газете? Я похож на самоубийцу? Стрельнул, а потом потащился к журналистке и начал размазывать слезы по лицу.

— Ну, пресса, допустим, вас сама нашла и раскрутила.

— Какого черта! Зачем? Я только обрел отца, только нашел его, он пригласил меня домой, он меня принял, я только почувствовал, что такое отец. Вам не понять!

— Откуда вам знать это. Мне-то как раз и понятны ваши чувства, когда через много лет обретаешь вдруг родного человека. — Иван подумал о Сонечке.

— Я плакал, когда узнал, что произошло, думал, как сказать матери, но ведь скрыть невозможно, об этом рассказывали все телеканалы. Отец был известным ученым. Мы встречались всего несколько раз, он жалел, что я не нашелся раньше. Зачем мне было убивать его? Зачем?! Я только его нашел. — И Артем заплакал, как маленький мальчишка, растирая слезы по щекам.

— Вы общались с отцом, может, он нервничал? Боялся кого-то? Может, делился с вами чем-то?

— Нет, ничего такого не было. Я представлял его сильным и решительным, оно так и было. Но мне показалось, что со мной его душа дрогнула и размякла. А может, просто показалось…

Кочетов понял, что заходит в тупик, убить Яценко мог решиться только тот, кто его хорошо знал, а у Артема не хватило бы характера.

— Ваш отец буквально перед смертью звонил своей жене Вере Михайловне, но она была недоступна. Какие у них были отношения?

Артем перестал плакать и замер, и тут Кочетов почувствовал, что в воздухе возникло что-то необъяснимое, какое-то напряжение, исходившее от молодого человека. Женщина в окружении? Неужели она? Иван Николаевич никак не мог сосредоточиться, схватить и понять что-то главное, и вдруг его осенило, ударило, как шаровой молнией.

— Вам нравилась Вера Михайловна, да? Такая женщина не может не увлечь. Она действительно хороша, это я говорю вам как мужчина.

Артем кивнул, напряжение продолжало витать в воздухе.

— Артем, ваш отец погиб, и вы, как единственный сын, должны нам помочь раскрыть это убийство. Здесь важна каждая мелочь, любая деталь. Ничего необыкновенного, зазорного, неприличного нет в том, что вам понравилась жена вашего отца. Это у вас наследственное — выбирать одну женщину, это может передаваться от отца к сыну.

— Вы так думаете?

— Уверен, Артем. Я, как опытный человек, в этом абсолютно уверен.

— Я ей сначала не понравился, я это понял, когда отец привел меня к ним домой. Она смотрела словно сквозь меня и, даже когда разговаривала со мной, меня не видела.

— Вы долго были в гостях?

— Пару часов. Отец мне показывал фотографии своих родителей, моей сводной сестры Анны.

— А чем занималась Вера Михайловна?

— Она сначала сварила нам кофе, а потом просто сидела в кресле и листала журналы. Отец кидал на нее раздраженные взгляды, не знаю почему, но она даже не привстала со своего места.

— Вы с ней встречались потом?

Артем покраснел:

— Да, она мне позвонила сама на следующий день, сказала, что отец нормально добрался до Москвы, он буквально на день летал в командировку.

— И вы пришли к ней домой в отсутствие отца?

— Да, она позвала меня, сказала, что извиняется за вчерашнее, что я стал для нее полной неожиданностью, и она не могла это скрыть, и что хочет познакомиться со мной поближе.

— Знакомство состоялось?

— Да. — Артем кивнул и замолчал.

Не мог же он рассказать этому «деревянному» следаку, что потерял голову от любви сразу же, как увидел Веру. Как он мучился, как нервно касался губами кружки, в которой она подавала им кофе, и ему казалось, что он ощущает женский запах.

«Ты сошел с ума!» — твердил он себе, но сердце ныло, и дух захватывало при мысли о ней. Артем не спал всю ночь, он то и дело прокручивал в голове картинки, как Вера протянула руку для приветствия, как покачивала лебединой шеей, как по-девичьи поджала ноги в кресле. Чувство, вспыхнувшее мгновенно, моментально, искрометно, стремительно набирало обороты. Артем понимал, что это невозможно, ничего не получится, но он даже не хотел об этом думать, ему уже было неважно, почему такое с ним произошло. Он просто любил, страдал и любил.

— Итак, вы пришли к ней домой на следующий день. О чем говорили? Что делали?

Если бы он мог так просто ответить на этот вопрос. Артем зашел в их дом, как тот Ежик из мультика про туман. Ему было настолько тепло и хорошо, что хотелось тут быть вместе с ней целую вечность. Он не хотел даже представить, что может быть как-то по-другому. Они пили чай, и Вера задавала ему разные житейские вопросы: как он учился, как выбирал профессию, как жили они с матерью все это время, а потом вдруг взяла его за руку и повела в спальню.

Он сразу забыл и про отца, и про то, что поступает по отношению к нему некрасиво. Была только женщина, женщина, которую он по-сумасшедшему любил, которую хотел, которой шептал нежные слова, как возникали они в его голове в этом любовном тумане. Ему хотелось говорить с ней и говорить.

— Милая, ты моя милая. Ты моя единственная. Я так тебя люблю.

— Мой дорогой мальчик, — ее слова словно рассыпались ярким бисером, а потом каждая бусинка словно нанизывалась на нитку, которая обвивала его душу, и ему не хотелось выбираться из этого плена, из этого тумана, так здесь было хорошо.

Артем словно очнулся. Кочетов смотрел ему в глаза.

— Что вы делали, Артем? Вы меня слышите?

— Мы просто общались, пили чай. Она удивительная женщина. Разве общаться запрещено?

Кочетов все понял: и про вспыхнувшую любовь, про которую было написано на лице у Артема Найденова крупными буквами, и про то, что Вера Михайловна нашла способ подчинить себе сына Яценко. Она действительно была умной, решительной женщиной и все рассчитала.

Новый начальник Космического управления читал докладную записку, представленную отделом ФСБ, в которой был сделан грамотный анализ по ситуации с недавно назначенным Романом Шарулевым, читал и нервничал:

«Похоже, напрасно Бразгин сделал ставку на Шарулева. Мы обозначили конкретно его вектор поведения, а он начал свою игру».

Хвостов после Яценко осталось так много и таких проблемных, что, если их не решить, они могут стать проблемой всего управления и лично его. Надо было срочно принимать меры, потому что нынешний генеральный «Орбитальной группировки» мог просто заиграться. К тому же эта сомнительная деятельность совместных предприятий. Где это видано, чтобы с ЛБГ — маленькой лампы бегущей волны можно за год наварить целое состояние? Прокуратура уже все коленки сбила в кровь в поисках коррупционеров, а тут бери — не хочу их голыми руками.

Новому начальнику не хотелось начинать свою деятельность со скандала. Это непозволительно. И вообще, он должен взять в аппарат своих людей, расставить по важным местам тех, кому он доверяет, чтобы потом не искать счастья в Сибири, как его предшественник. Он пригласил зама.

— Вот что, надо исправлять свою кадровую ошибку. Мы думали, что Шарулев расшибет лоб, чтобы выполнить поручения, а он не шевелится. У него испытательный срок три месяца?

— Да, так по контракту.

— Надо, чтобы после этих трех месяцев он внезапно заболел, занемог и по состоянию здоровья покинул пост директора. Так бывает, не рассчитал человек свои силы, перенапрягся и решил перейти на другой, более легкий участок.

— У вас есть варианты, кто может стать генеральным?

— Есть! У меня всегда есть варианты.

Он подумал и назвал фамилию верного человека.

— У него, по крайней мере, громадный опыт работы в нашей отрасли, он спит и видит себя директором фирмы головного предприятия. Он знает и чтит наши законы, и, наконец, он не любил и вечно конфликтовал с Владимиром Яценко. Он задушит, задавит его начинания на корню.

— А может, поступить по-хитрому? — Заму хотелось остаться на своем рабочем месте. — Вы помните, что муж нашего экономиста — заместитель главного редактора «Московского комсомольца». Она, кстати, хороший специалист. Давайте мы устроим утечку информации, напишем материал о проблемах предприятия. Проблемы в отрасли есть, журналисты любят их пожевать, давайте дадим им ту пищу, которая будет полезна нам.

— Я не могу понять ход твоих рассуждений.

— Я всего лишь говорю о том, что надо неприятности перекраивать в успехи.

— Что ты собираешься перекраивать?

— Ситуацию в нашу пользу. Во-первых, вы сейчас прилагаете все усилия, чтобы сдвинуть с места Шарулева, как не оправдавшего доверия. Пусть об этом побеспокоится пресса, общественное мнение, так сказать. Давайте скинем небольшой фактический материал, например про коттеджи на Черном море, в «Московский комсомолец» и в местную прессу сибирского городка. Во-вторых, это отведет внимание писак от падения наших спутников, тема недвижимости будет тут хороша. Ну и самое главное, третье, вы встанете над схваткой и примете важное кадровое решение по замене. А дальше пусть Шарулев скажется больным или мертвым, нас это будет волновать в меньшей степени.

— Я не готов так быстро подписаться под твоей идеей, хотя есть в ней, несомненно, заманчивая новизна. Но я не люблю журналистов.

— Я не предлагаю вам их любить, я предлагаю их использовать. Обычно они используют нас, а сейчас в наших целях я предлагаю использовать журналистов. Тем более наш экономист — дама понимающая. И вы не можете не предвидеть, что вот это, — зам показал на докладную записку, — окажется на столе в Управлении делами и там могут взгреть. Удар придется по вашей персоне.

— Хорошо, — после минутного размышления ответил начальник, — давай начинай подготовку, проговаривай, а я дам отмашку, когда это запустить. Наверное, ты прав, пора выходить из окопов. Тем более журналистам можно подать информацию так: заявим, что тема санатория на Черном море тщательно от сотрудников предприятия скрывается, это тоже почти правда. Одни прячут, другие ищут, такая вот игра. Журналисты схватят черты реальности, вызовут интерес и расскажут, «что такое хорошо и что такое плохо». А мы в Космическом управлении не роботы, а живые люди, которые отреагируют на публикацию и исправят положение дел.

Заместитель понял, что его аргументы возымели действие, зря бывший начальник не послушал его сразу, заму сразу не понравился этот невнятный Роман Шарулев, нашедший сразу много друзей, которые ходатайствовали о его назначении.

Понятно, почему просили за него, деньги наверняка возил портфелями. Несторов ничего так просто делать не будет, даже если поддерживает легенду о старых друзьях, которым надо помогать.

Заместитель решил, что экономисту он ничего рассказывать не будет, а попросит о встрече с ее мужем, женщина не должна отказать, ведь речь идет о репутации не только ее нового руководителя, но и родной космической отрасли в целом. Таких жучков, как Шарулев, случайно поднявшихся на высокую должностную орбиту, надо истреблять сразу, без сожаления. Тем более что ФСБ дает карт-бланш на коррупционные расследования как в масштабах страны, так и на отдельно взятых территориях.

Об аварии с ракетами-носителями нового пуска и потерей спутника связи новый начальник Космического управления узнал ночью, он все время был на связи с космодромом. Уже утром газеты вышли с материалами о системном кризисе в космической отрасли, а его пригласили на доклад к вице-премьеру. Ему мягко пояснили, что принимаемые аварийными госкомиссиями масштабные меры не дали результата, выводы были скоротечными и права на ошибку у него нет. Надо найти причину, внести необходимые конструктивные изменения, произвести кадровую замену — словом, выводить отрасль из кризиса. Через неделю его доклада с предложениями ждут в Государственной думе.

Утром он пригласил заместителя и дал поручение заняться проблемами «Орбитальной группировки». Муж экономиста был журналистом опытным и сразу смекнул, чего от него хотят.

— Наверное, это все-таки коммерческий материал, раз речь идет о такой высокопоставленной персоне?

— Сколько он может стоить?

Журналист написал цифру на бумажке.

— Причем предлагается договор с газетой от любого юридического лица, и мне, за старание и понимание ситуации.

— Хорошо, — сказал заместитель, скрипнув зубами: «Чертовы журналисты берут немалые деньги».

— А если вместо вас годовую премию получит ваша жена?

— Давайте так, она получит половину моей суммы, а половину вы все-таки отдадите мне. За мной ведь еще организация материала в местной прессе.

Вечером журналист нашел электронный адрес местной газеты, написал душевное письмо главному редактору Заурскому, с которым был знаком, и отправил скан материалов, которые получил от руководства Космического управления. Сибирские журналисты будут счастливы, не так часто в маленьких городках происходят подобные разоблачения. Он подумал и добавил свой сотовый телефон, мало ли какая оказия, надо обязательно удостовериться, что публикация будет.

Стас Осипов верил и не верил в то, что говорил ему прокурор Кочетов. Разве возможно снова возбудить уголовное дело против мэрского сынка? Разве кто-то поверит, что оружие у него украли? Разве кто-то поверит, что подожгли его дом? Возможно, поверили бы участковому Стасу Осипову, но никак не киллеру по кличке Беглый. Он вспомнил, что, когда делился с сослуживцами недоумением, жаловался на несправедливость, кто-то привел ему оригинальный пример, из которого следовало, что справедливость — это понятие строго субъективное.

— Вот лев, когда гонится за стаей антилоп и ловит одну из них. Для нее жизнь несправедлива. Антилоп было много, а поймал и съел лев именно ее. А для льва — это вполне справедливо, съесть то, что поймал.

Стас тогда подумал о том, что очень похож на разорванную львом антилопу. Сегодня, проводя долгие часы в камере, уставший и разбитый, он понимал, что, как бы несправедлив ни был наш мир, в справедливость нужно верить, за нее нужно биться, тогда она действительно появится.

— К вам на свидание просится ваш друг Петр Веретенников. Он прилетел в Москву.

— Нет, я не хочу никого видеть, мне не нужно никаких встреч.

Стас подумал, что его душа, зачерствевшая за последние годы, повидавшая кровь и убийства, не сможет пережить малости: осуждающего взгляда бывшего друга. Что ответит он ему?

— Нет, я не хочу никаких свиданий.

Хорошо, что Нина давно в своем Екатеринбурге, она не узнает, что почти целый месяц жила с киллером, целовала его, готовила ему еду, рассказывала о своих девичьих грезах и строила с ним планы на жизнь. Стас чувствовал себя смертельно измученным, словно прошел в пути многие километры, не смыкал глаз днем и ночью, невидимый и неведомый для своих жертв, ставший сам жертвой обстоятельств.

Иван Кочетов видел в нем перемены, хотя в глубине души не сомневался, что участковый Стас Осипов с обостренным ощущением справедливости даст о себе знать и осудит киллера Беглого. Это было действительно так, совесть жгла душу Осипова таким мучительным огнем, что он проклинал себя и понимал, что с совестью ему предстоит разговор длиною в жизнь, если жизнь ему оставят после всего того, что он совершил.

— Вы единственный, кто может нам помочь в деле об убийстве Яценко. Вы видели заказчика? Вы встречались с ним?

— Да. Он был каким-то странным, шляпа закрывала глаза, руки в черных перчатках, низкий хриплый голос.

— Что еще вам показалось странным.

— Такое ощущение, что он был в гриме, по крайней мере хотел остаться неузнанным. Только вот я думаю, зачем тогда лично он приходил на встречу со мной, так законспирировавшись, мог бы передать заказ через Хозяина.

— О встрече с заказчиком вас предупреждал Жожкин?

— Да, он был моим банком заказов.

— И все же давайте попробуем нарисовать фоторобот и воспроизвести внешность заказчика, пусть и со шляпой вполлица.

Когда работа по ориентировке была закончена, Кочетов осторожно спросил:

— А вам не кажется, что это была женщина?

Стас тряхнул головой:

— Ну, конечно! Конечно, женщина! Запах, женский запах, каких-то вкусных и пряных трав. Теперь я понимаю, почему мне казалось все странным и нереальным. Это была женщина, переодетая, которая хотела казаться мужчиной. Она сделала заказ на Яценко.

Изучение женщин в окружении Владимира Яценко было проведено давно, и оперативные данные на Веру Михайловну Яценко принесли немало интересного. Она летала в Москву за несколько недель до убийства мужа и могла встречаться с Осиповым. Но самое важное подкинули коллеги-москвичи.

«Зря я на них злился, — покаялся Кочетов, — хорошие ребята попадаются и в столице, просто работа у нас такая, очень нервная».

Вера Яценко училась в институте в одной группе с Валей Жожкиной, и девушки дружили. У Вали Жожкиной был старший брат Антон Павлович Жожкин, и по информации Валентины, с которой побеседовали оперативники, ее подруга юности Верочка не так давно встречалась с ней. Валя не удивилась, так как Верочка раз в полгода звонила ей, и старые студенческие связи поддерживались. В последний ее приезд подруги тоже вспоминали юность, свою группу, друзей-приятелей, знакомых и родственников. Вера попросила телефон и координаты Валиного брата, Антона, он когда-то давно учился в строительном вузе и захаживал к девчонкам в общежитие.

— Нет, никакого романа между моим братом и Верочкой не было и быть не могло. Она до самозабвения любила Володю Яценко. Сколько слез было выплакано в общежитскую подушку из-за него. Она ведь в молодости занималась в театральном кружке и придумывала образы для своего Володечки, чтобы он обратил на нее внимание: один день была женщиной-вамп, другой — наивной простушкой, а в третий — неотразимой соблазнительницей.

— Это приносило результаты?

— Она неохотно делилась результатами, Вера закрытый человек. Просто поставила себе цель, что он однажды заметит ее, очаруется и влюбится на всю оставшуюся жизнь. Он действительно на ней женился, она забеременела и добилась того, чтобы он стал ее мужем. Кстати, Вера говорила, что Яценко хороший отец, Анечку он любил и вообще хотел много детей, сына-наследника хотел.

— Вера Михайловна рассказывала вам о своей семейной жизни?

— Нет, она никого не пускала на личную территорию. Всегда говорила о муже уважительно, но никогда не называла его по имени, только Он.

— Валентина Павловна, под каким предлогом Вера Михайловна попросила у вас телефон брата?

— Ни под каким, просто сказала: «Дай Антошкин телефон». Я и дала. Вера бы все равно не ответила, зачем ей Антон. Да я и не спрашивала, поняла, что надо. К нему и раньше люди шли за решением разных вопросов, у него в строительном бизнесе связи, может, ей тоже помощь нужна была. Это она с виду такая сильная, жесткая, неприступная, а внутри у нее такой огонь горит!

— Она способна на неординарные поступки?

— Я знала Веру в молодости, мы тогда были близки очень, о любви говорили много, такие девичьи разговорчики по ночам. Она была категоричной, ей нужен был только Володя и никто другой. Ну, это все в молодости, а потом она мало рассказывала о себе, в основном про Анечку. Муж ее подавлял. Володя сделал хорошую карьеру, он настоял, чтобы Вера не работала, а занималась воспитанием дочери. Собственно, зачем гробиться, если дом — полная чаша? Убирается и готовит прислуга, можно заниматься, чем душе угодно.

— Например, чем?

— Например, собой. Женщина вообще не должна работать, я вон пластаюсь с утра до вечера, похожа на сморщенный лимон, а она какая красавица, загляденье.

— У вас есть хоть какие-то предположения, зачем ей был нужен ваш брат?

— Я потом звонила Антону, сказала, что Вера приезжала, что просила его координаты, чтобы он не удивился.

— А он удивился?

— Нет. Он ответил, что Вера уже связалась с ним.

— Вы не спросили зачем?

— Нет, на Верины владения лучше не заходить. Когда у нее был период острой любви к Яценко, она перезнакомилась и подружилась со всеми его многочисленными девушками. Я не знаю, как она это сделала, к гадалке ходила, включала свое обаяние или внутренние силы, но девушки исчезли, отошли от ее любимого Володечки. Он достался ей непросто. Поверьте, если Вера что задумает, она ни перед чем не остановится, такой у нее характер. И ничего никому не скажет.

Она отдала ему все: свой самый яркий период цветения, свою любовь, свою нежность, всю себя без остатка. Вера помнила состояние оглушительного счастья, когда выходила замуж за Володю Яценко. Она ощущала себя победительницей, самой красивой невестой на свете, только не видела, что жених не светился от счастья, а тихо жаловался друзьям:

— Женюсь по залету, подловила меня Верочка.

— Не парься особо, все равно рано или поздно надо жениться. Верка красивая, да и любит тебя по-сумасшедшему.

— Мне что, ее сумасшествие на хлеб намазывать?

— Ну, у тебя же других вариантов рядом нет. Или ты влюблен в кого-то безнадежно?

Он пожал плечами:

— Да просто жениться не хочется, но придется. Ребенок не может расти без отца.

Его раздражало все: ее неуемное желание обустроить их жилье, стремление помочь своими советами. Володя Яценко в этом совсем не нуждался, он знал, чего хочет от жизни, как будет строить карьеру, как заниматься наукой. Его грели труды Гладкова, которые он умыкнул у глупой и несобранной страдалицы Лидочки. Разве так можно — оглохнуть, ошалеть от любви к нему, что практически не контролировать научное наследие Ильи Сергеевича? Что за глупые создания, эти дамочки! Он выносил бумаги из ее квартиры ежедневно, практически не таясь, а ей даже в голову не пришло проверить содержимое большого рабочего стола. Лида только «плавилась» от счастья и готова была служить своему Володечке, как золотая рыбка.

Когда родилась Анечка, его душа на время оттаяла. Дочь напоминала его маленького и вызывала такое чувство щемящей нежности, что хотелось ее ото всех защитить. Яценко внешне был сильным и упрямым, даже суровым, но дочери позволялось все, он был с ней мягок, податлив, ласков.

Вера оставалась для него чужой планетой в какой-то другой системе координат, как, например, Сатурн. Его не волновало, сколько колец вращается вокруг планеты и как они отражают свет, есть ли там твердая поверхность. Сатурн просто был на своем месте.

Страдания и переживания Веры накапливались и накапливались. Она читала литературу, где психологи утверждали, что жизнь без любви очень даже возможна. Женщине надо больше ухаживать за собой и жить интересами мужа. Вера не искала развлечений на стороне, но интересы мужа при всем желании разделить не могла, он не пускал ее в зону своих интересов. Анечка подрастала, а у Веры Михайловны складывалось ощущение, что петля на ее шее, на ее жизни затягивается все туже и туже. Осознанно или нет, но она противоречила себе и всему окружающему миру. Иногда ей хотелось рыдать и биться головой об стену.

Вера иногда казалась себе андерсеновской Русалкой, роль, которую она так любила и которую играла в школьном театре. Сказочная героиня решается на самопожертвование ради любви и, чтобы быть рядом с принцем, принимает человеческий образ, идет на невыносимые муки, ради него отдает свой прекрасный голос. Сказка была печальной, но утверждала светлый и чудесный мир благородства и высокой любви.

В ее мире была одна пустота, разочарование, разбитые надежды.

— Мне надо уйти от него, мне надо уйти! Но как дочь? Он мне никогда ее не отдаст. Где я буду жить? На что? Вопросы, которые она себе задавала, казались ей неразрешимыми, а собственное положение зыбким и шатким.

Впечатляла только мощь ее мужа. Она догадывалась, что он списывает научные труды, и даже однажды залезла в его стол, убедилась в этом, но плагиат Яценко ее меньше всего волновал.

Когда Анюта выросла и улетела из родного гнезда, Вере стало совсем плохо. Она убеждала себя, что у нее есть достаток, собственность и безбедная жизнь ей, в принципе, обеспечена. Значит, нужно терпеть и еще раз терпеть, ради чего, она сформулировать не могла. Зачем ей такая жизнь? Холодная и склизкая, как старая жаба. У нее не было подруг, так, приятельницы, с которыми женщина могла перемолвиться несколькими словами о природе и погоде. А муж… Муж совсем перестал ее замечать.

Когда он привел в дом великовозрастного мальчика и радостно сообщил, что это его сын Артем, она была оглушена. Зачем она столько лет терпела от него унижения? Чтоб подавать чай его незаконнорожденному сыну? Сыну Лиды Найденовой. Артем «запал» на нее сразу, она увидела это опытным женским взглядом и про себя подумала: «Ну, вот этого мне еще не хватало!»

Когда муж проводил Артема, то вернулся к ней и начал радостно рассуждать о зове крови, о бедном мальчике, который страдал столько лет без отца, и что справедливость наконец восторжествует. Яценко не только собирался с ним общаться, но хотел разделить нажитое имущество между двумя детьми, а она совсем не бралась в расчет, как будто Веры не было. Владимир Николаевич всегда хотел сына, наследника, продолжателя его дела, и он внезапно появился в их жизни, молодой, тщеславный.

— Зачем тебе этот случайный парень, Володя?

— Это мой сын, а случайная здесь ты. Не нравится — проваливай из моего дома, не держу.

Вера не осознала, в какое мгновение пришла к ней такая мысль, но она поняла, что убьет его. Убьет, другого варианта у нее не было, потому что ее жизнь не должна заканчиваться грязной точкой, которую пытался поставить ее муж. Не получилось из нее Русалочки. Далекая планета Сатурн взорвалась, оставив после себя облако пыли, и это никто из окружающих не заметил.

На следующий день Яценко улетал в Москву, найти в его телефоне номер Артема было делом техники. Ей хотелось унизить его именно так — лечь в постель с его сыном. Яценко никогда бы не понял этот шаг, от этого в ее душе все пело и торжествовало. Артем попался на ее удочку с одного взмаха, он был готов прибежать сразу после ее звонка, и Вере не надо ничего было придумывать, все произошло само собой.

Сынок был очарователен в постели, стеснялся и краснел, но в нем было столько чувственности, столько страстного желания, что она на время забылась. Ей было просто хорошо, она вдруг ощутила себя любимой женщиной и открыла на мгновение неизведанную бездну, куда хотелось погружаться без оглядки. Когда все закончилось, Вера даже почувствовала грусть, а потом откинула все эмоции и решила, что она победительница. Она простилась с Артемом без сожаления, он больше не входил в ее планы, а свои планы она собиралась реализовывать в ближайшее время.

Остальные действия были рассчитаны до мелочей: встреча с подругой Валей, координаты Антона, встреча с Антоном, на которой она убедила его помочь ей. В отличие от его сестры Вера знала еще со студенческих лет, что Антоша всегда был при мутных делах, при знакомом криминале, и она не ошиблась. Антон обрюзг, постарел, толстый живот лежал на коленях, но хватка у него осталась прежней.

— Верочка, ты хорошо подумала?

— Хорошо, Антон. Поверь, я не собираюсь тут вытряхивать душу, но решение мое твердое. Помоги мне.

— Верочка, денег твоих хватит на исполнение заказа. Только смотри, про угрызения совести — это не сказки, ты женщина эмоциональная, можешь сорваться. Не пожалей.

— Это было давно, Антон, когда я могла плакать и переживать. Я выплакала все слезы.

К исполнителю она пошла сама, ей хотелось, как в случае с Артемом, поглядеть в глаза тому, кто положит конец ее мучениям. Она чувствовала, что киллер пытался тоже рассмотреть ее, но мужская одежда и шляпа позволили остаться неразгаданной.

«Театр одного актера, — подшутила она над собой, — вернее актрисы, актрисы-неудачницы, так и не примерившей на себя роль любимой женщины».

В юности она считала, что самое главное: поймать любимого в свои сети, и думала, что это будет радовать ее вечно. Напрасны были все ее ухищрения, наряды, ужины при свечах и кажущийся близкий он. Все его мысли были далеко от нее. Нелюбимой не говорят нежных слов, не целуют и не дарят цветов. Вера всю жизнь гонялась за иллюзорным и тленным. Любовь — это приобретение счастья, ее любовь была жертвенна, но опасность заключалась в том, что нелюбимая женщина, истосковавшись по прекрасному чувству, рано или поздно будет искать выход.

Когда в ее красивый и ухоженный дом постучалась полиция, она не удивилась, словно ждала, что за ней придут. На ее красивом лице не дрогнул ни один мускул.

— Мне можно допить кофе?

— Наверное, нет, допить кофе получится в следующий раз.

Она понимающе отставила чашку и сказала, наверное, только себе самой:

— Я ни о чем не жалею. Только о том, что вышла замуж без взаимной любви. Нужно, чтобы любила не только ты, а любили тебя. Но чтобы понять это, надо прожить жизнь.

Настроение у Юли было отвратительнейшее. Свершилось то, чего она так долго ждала и о чем мечтала, — ей позвонил Игорь. Она сначала даже не узнала его голос и растерялась:

— Вы кто?

— Быстро же ты меня забыла, Юлечка, — проговорил он скороговоркой, и она догадалась, кто может произнести такую фразу.

— Давай через полчаса встретимся в центре, на нашем месте? — предложил он, как будто они расстались только вчера у кинотеатра и строили совместные планы на завтра.

В кафе, где они встретились, Юлька за столиком давилась мороженым и искала внутри себя нотки радости для встречи с человеком, которого когда-то любила. Внутри была пустота, ничего не шевельнулось и не екнуло.

«Да что же это я, чурбанка бесчувственная?! Он нашел меня, приехал, рассказывает, старается, а я не могу вымучить даже улыбку. Я ведь так хотела, чтобы он позвонил, так ждала, так мечтала».

— Юлечка, ты слышишь меня? Я свободен. Я развелся, я приехал к тебе. Я предлагаю выйти за меня замуж.

— А я разве собиралась за тебя замуж? Не помню такого! Извини, мне на работу, у нас большая общая планерка, я не могу отсутствовать.

— А наша встреча — это не повод для отсутствия на твоей планерке?

— Нет, Игорь, это не повод. Прошло очень много времени, целая вечность.

— Я так скучал по тебе, Юлька, я так скучал! Я буду здесь еще три дня. Мы увидимся?

— Конечно, конечно. — Она вытерла салфеткой сладкий рот.

— Мы должны еще встретиться, мне нужно многое тебе рассказать.

— Да, непременно увидимся. Извини, я не могу опоздать на планерку.

Она встала и пошла, совершенно уверенная, что никаких встреч больше не будет. Пустота, одна пустота в душе, и Юлька послушает свою душу. Игорь уже вчерашний день, былое, и нет смысла его возвращать и удерживать. Вот и произошло то, о чем она так мечтала. Игорь не просто позвонил, он приехал, он здесь и даже зовет ее замуж. А Юля Сорнева уже ничего не хочет, чувства перегорели, остался один пепел от обмана, она открывала не ту дверь, поэтому сейчас у нее разочарование. Юле надо сбросить этот груз фальшивого и ненастоящего, а настоящее у нее есть, оно живет в письмах, в письмах о любви с другого континента, они дают ей жизненную силу.

Кабинет главреда был полон. Раз в неделю все собирались на большую планерку: и верстаки, и литературные редакторы, и блуждающие по информационным полям журналисты. Обсуждался вышедший номер газеты «Наш город» и планировался следующий номер.

— Сорнева, ты опять с новой статьей «Селфи с космосом» у нас в передовиках. Фельетон — жанр по нынешним временам редкий — получился убойным, ярким, образным. Думаю, что под генеральным директором Шарулевым кресло закачается.

— Не захваливайте молодежь, — вступила Мила Сергеевна.

— Юля, не вижу радости на твоем лице, — удивленно проговорил Главный.

— Егор Петрович, да какая мне с этого радость? Мы пошли на поводу у столичных коллег, передрали их материал, ну добавили местной тематики. Да по сравнению с тем, какие деньги уходят из федеральной казны, наши шуршания на Черноморском побережье — мелочовка. Потом у меня такое ощущение, что меня попользовали? Кому и зачем это нужно, чтобы вокруг Шарулева пожар разгорелся? Ракеты бы научились запускать, а то кричим на каждом углу: «Космос! Космос!» Я где-то читала, что осторожность в словах выше красноречия.

— Это сказал Фрэнсис Бэкон, английский философ, — пояснил всезнающий Заурский.

— Вот я как раз нарушила эту заповедь. Мне неловко за свой материал, за то, что, наверное, сломала карьеру и жизнь человека. Я устала от своего селфи с космосом.

— Кстати, Бэкон был привлечен к суду по обвинению во взяточничестве, осужден и отстранен от всех должностей.

— Вы меня не слышите, Егор Петрович. Я говорю про Шарулева, героя моего фельетона. Его ведь снимут с должности?

— Он ушел сам по состоянию здоровья. Это их космические заморочки, и они нас не касаются.

— Касаются, в том-то и дело, что касаются. Нас просто использовали втемную.

Народ потихоньку расходился, и Юля осталась одна с главредом.

— Ну, что случилось, Юлечка? Ты на себя не похожа.

— Да много чего, Егор Петрович, всего не перескажешь. Бог с ним, с фельетоном, кто-то нас попользовал, а потом мы их. В жизни все взаимосвязано. Мне очень больно, что я оказалась права. У Веры Михайловны внутри сейчас огонь да пепелище. Можно материал про космическое предприятие и его обитателей в будущем будет писать кто-то другой? Понимаете, я вторгаюсь в человеческие судьбы, наполняю их своей энергетикой, проецирую это все на себя. Мне тяжело, Егор Петрович, какой-то груз судеб.

— Юля, у нас работа такая. Мы должны проникать в душу героев, иначе любой материал будет мертвый.

— Вы поняли, зачем она сделала это?

— Мне кажется, он ее сломал, сломал как женщину, как человека.

— Она так спокойно рассказывала про свою жизнь без любви, и я кивала, соглашалась, что жизнь без любви возможна, а в глазах у нее полыхало ликование мести. Можно ли прожить без любви?

— Возможно, в жизни все возможно. Такая плата за жизнь без любви тоже возможна. Юля, ты устала, тебя поездка на могилу матери вымотала. Тебе, девочка, надо отдохнуть или замуж, тогда отдыхать будешь на работе.

— Мне сегодня уже предлагали замуж.

— То-то, я смотрю, ты смурная. Пока берут, Сорнева, надо идти.

— Да ну вас, Егор Петрович.

— Это да ну вас, молодежь! У тебя время тикает, уходит. Это я тебе как мужчина, а не как главред говорю.

— Егор Петрович, я хочу написать о маме. Я еще не знаю, какой это будет жанр, как я буду собирать материал, ведь много закрытых документов, но я очень хочу. Это просто дело моей жизни.

— Юлечка, это замечательно, когда дочь собирается писать о своей матери и считает это делом своей жизни. Если нужна помощь — обращайся.

Она вышла в приемную в опустошенном состоянии, она знала это свое состояние творческого бессилия, когда заканчивается какой-то этап. Знала, как ей из этого состояния выходить — снова нагрузить себя той самой работой, от которой уходили силы и которая эти силы давала.

Кто-то топтался в приемной Заурского, и Юлька, проходя мимо, подумала, что где-то видела этого парня. Она споткнулась, словно увидела привидение.

— Этого не может быть. It is impossible!

— Джулия, ты не ответила, согласна ли ты выйти за меня замуж? — Перед ней стоял Кевин Снатс.

— Кевин! Ты сумасшедший! Ты прилетел из Америки, чтобы об этом спросить?

— Да, Джулия, я не могу жениться на тебе без твоего согласия. Ты пишешь письма, и я между строчек вижу твою любовь. Я полгода учу русский.

— Кевин! Зачем ты приехал? — Юлька растерялась, но в его глазах было столько света и любви, столько щемящей душу теплоты и нежности, что она почувствовала, как комок подкатывает к горлу.

— У тебя карие глаза, Кевин. Я хотела посмотреть в твои глаза.

Она вдруг поняла, что поступок Кевина продиктован не безрассудством, а силой любви, любви, которая сейчас озаряет даже маленькую редакционную приемную и которая накрывает ее с головой, светлая и неземная, такая, о которой мечтает каждая женщина.

— Наши американские самолеты хорошо летают. Я прилетел, чтобы ты жениться.

— Кевин, ты настоящий? — Она взяла его за руку.

— Я так хотел тебя видеть. Я люблю тебя, Джулия. Мне надо много тебе сказать.

— У нас впереди целая жизнь, ковбой.

Чувство огромной радости заполняло каждую ее клеточку, ее американское счастье стояло рядом, и она видела его влюбленные глаза.

В приемную то и дело заходили люди, все жали руку Кевину, смеялись и говорили:

— О’кей.

Юлька поняла, что американца надо спасать, а то русские журналисты могут «разорвать его на сувениры».

— Пойдем со мной, Кевин. — Она ощутила в его прикосновении уверенность и нежность одновременно.

Девушка и молодой человек спустились бегом по лестнице, а в редакции еще долго обсуждали, что никакие американские санкции не могут повлиять на любовь, и, черт возьми, хороший этот парень, Кевин, взял и прилетел, чтобы жениться. Истинный мужской поступок.

Теперь Юльке не отвертеться, а редакция с удовольствием гульнет на свадьбе. Ответсек газеты Мила Сергеевна со знанием дела утверждала, что у журналисток в основном рождаются мальчики.