Я рассказываю эту историю от первого лица, хотя не принимал в ней никакого участия: я не хочу притворяться перед читателем, будто знаю больше, чем говорю. Как все было — описано точно, почему — об этом пришлось догадываться, и, возможно, мои предположения покажутся читателю неверными. Тут никто не может сказать что-либо наверняка. Но для того, кто интересуется душой человека, нет более увлекательного занятия, чем поиски побуждений, вылившихся в определенные действия. Подробности этой злополучной истории я узнал совершенно случайно. Как-то мне пришлось дня два-три пожить на одном из островов к северу от Борнео, и начальник округа любезно предложил мне остановиться у него. Перед тем я некоторое время путешествовал в самых примитивных условиях и теперь был рад отдохнуть. Когда-то этот остров имел и некоторое значение и собственного губернатора, но времена изменились, и теперь ничто не напоминало о лучших днях, кроме внушительного каменного дома, где прежде обитал губернатор, а ныне обосновался начальник округа, сетовавший, впрочем, на непомерную величину своего жилища. Однако это был удобный дом — с огромной гостиной, столовой человек на сорок, просторными высокими спальнями. Он понемножку ветшал — сингапурские власти весьма благоразумно не желали раскошеливаться на его ремонт, — но мне он нравился: тяжелая массивная мебель придавала комнатам строгую торжественность, — и это забавляло меня. Сад возле дома был так велик, что хозяева не могли содержать его в порядке, и постепенно он превратился в непроходимые тропические заросли. Начальник округа Артур Лоу был человек невысокого роста, лет под сорок, спокойный и неторопливый, у него была жена и двое детей. Лоу так и не сумел обжить эти пустынные хоромы, они жили по-походному, словно беженцы из мест, охваченных эпидемией, и только и ждали, когда их переведут в другую, более привычную для них обстановку.

Мне они сразу понравились. Начальник округа был обходителен и приветлив, с чувством юмора. Не сомневаюсь, что свои многочисленные служебные обязанности он исполнял превосходно, и при этом он всеми силами старался избежать официального тона. У него был острый, но не злой язык, речь его пестрела жаргонными словечками. Приятно было смотреть на него, когда он играл со своими детишками. Семейная жизнь, несомненно, пришлась ему по вкусу. Миссис Лоу была очень милая маленькая женщина, пухленькая, темноглазая, с прелестными бровями, не красавица, но, бесспорно, привлекательная. У нее был здоровый вид и веселый нрав. Супруги вечно пикировались между собой, и каждый как будто находил в другом очень много смешного. Хотя их шутки не были ни остры, ни новы, им самим они казались такими уморительными, что вы невольно смеялись вместе с ними.

Мне кажется, они были рады мне, особенно миссис Лоу, — ведь, кроме распоряжений по дому да присмотра за детьми, ей нечем было занять свой досуг. На острове было так мало европейцев, что всякий интерес друг к другу у них давно иссяк; и не успел я прожить там и дня, как получил приглашение от миссис Лоу погостить у них неделю, месяц, а то и год, В день моего приезда Лоу устроили обед и позвали к себе всех местных служащих: правительственного инспектора, доктора, учителя, начальника полиции. Приглашенные явились со своими слугами, чтобы было кому прислуживать за обедом. На следующий день мы обедали втроем, и за столом нам подавали только слуга мистера Лоу и мой, с которым я путешествовал. Принесли кофе, и мы остались втроем. Лоу и я закурили сигары.

— А я вас встречала раньше, — сказала миссис Лоу.

— Где?

— В Лондоне. На одном из приемов. Я услышала вашу фамилию, когда вас кто-то назвал, показывая кому-то. Это было у леди Кастеллан, в доме на Карл-тон-Хаус-Террас.

— Ах, вот как! Когда же?

— В нашу последнюю поездку домой в Англию, У нее на вечере еще давал представление русский балет.

— Помню. Года два-три назад. Удивительно. Значит, вы тоже там были?

— Вот и мы тогда удивлялись, — сказал Лоу, улыбнувшись своей милой, скромной улыбкой. — Нам ведь никогда раньше не случалось бывать на таких приемах.

— Вечер произвел сенсацию, — заметил я. — Самый блестящий прием сезона. Вам, наверное, очень понравилось?

— Ах, этот вечер был для меня мучением, — сказала миссис Лоу.

— Не будем забывать, Би, это ты настояла на том, чтобы пойти туда. Вообразите себе нас среди этой расфранченной толпы. На нем был фрак, который я носил еще в Кембридже, а он и тогда не отличался элегантностью.

— Я купила себе платье у Питера Робинсона нарочно для этого дня. В магазине оно казалось таким Нарядным. Но там, на вечере, я была словно последняя замарашка. И зачем я его покупала, зря только деньги выбросила.

— Подумаешь, какая беда. Нас ведь все равно ни с кем не познакомили.

Я хорошо помнил тот вечер. Великолепные залы в доме на Карлтон-Хаус-Террас были разубраны тяжелыми гирляндами желтых роз, в одном конце огромной гостиной соорудили сцену. Для танцоров сшили костюмы времен регентства, а один композитор специально написал музыку к двум прелестным балетам, в которых они танцевали. Глядя на это, трудно было отрешиться от прозаической мысли, что такая затея, пожалуй, стоила немалых денег. Леди Кастеллан была красивая женщина и превосходная хозяйка, но вряд ли кто заподозрил бы ее в излишней доброте; к тому же она знала так много людей, что не могла думать о ком-нибудь в отдельности больше, чем о других, поэтому я никак не мог понять, чего ради она пригласила на свой роскошный праздник этих двух неприметных маленьких людей из далекой колонии.

— Вы давно знакомы с леди Кастеллан? — спросил я.

— Совсем не знакомы. Получили приглашение и поехали. Мне захотелось взглянуть, что она собой представляет, — сказала миссис Лоу.

— Очень умная женщина, — заметил я.

— Вероятно. Когда дворецкий доложил о нас, она и понятия не имела, кто мы такие. Но секунду спустя она вспомнила. «А, друзья покойного Джека. Прошу вас, располагайтесь так, чтобы удобно было смотреть. Лифарь вам страшно понравится. Он бесподобен». И тут же покинула нас, чтобы встретить новых гостей. Но взгляд ее на секунду задержался на мне. Она словно спрашивала, что мне известно, и сразу поняла, что мне известно все.

— Что за чушь, дорогая. Как можно все это понять, вот все то, о чем ты говоришь, только раз взглянув на человека? Да и откуда тебе знать, что она думала в ту минуту?

— А вот знаю. Одним-единственным взглядом мы сказали друг другу все. Я уверена, что испортила ей вечер!

Лоу засмеялся, я улыбнулся тоже — такое торжествующее злорадство было в ее голосе.

— Болтаешь лишнее, Би, — сказал он.

— Вы с ней друзья? — спросила меня миссис Лоу.

— Как вам сказать. Пятнадцать лет мы встречались с ней то там, то здесь. Я часто бывал на ее вечерах. Она умеет превосходно устраивать их.

И приглашает именно тех, с кем бы вам хотелось увидеться.

— Что вы о ней думаете?

— Леди Кастеллан — заметная фигура в Лондоне. С ней приятно беседовать, на нее приятно смотреть. Она любит музыку, живопись, покровительствует искусствам. А вы что о ней думаете?

— Стерва она, — весело, с решительной откровенностью сказала миссис Лоу.

— Вот это приговор!

— А ты расскажи ему, Артур. Лоу минуту колебался.

— Не знаю, имею ли я право… — Тогда я все расскажу сама.

— Би ненавидит эту женщину, — усмехнулся Лоу. — Но история и в самом деле неприятная.

Лоу выпустил в воздух ровное колечко дыма и долго следил за тем, как оно таег.

— Артур, мы ждем, — напомнила ему миссис Лоу.

— Так вот. Это случилось незадолго до нашей последней поездки в Англию. В то время я был начальником округа в Селангоре. Однажды мне сообщили, что в нескольких часах езды от Селангора, в небольшом городишке вверх по реке умер белый. До этого я не слыхал, чтобы там жил кто-нибудь из европейцев. Поеду, решил я, посмотрю сам. Вызвал катер и отправился. Приехав на место, сейчас же принялся за расспросы. В полиции знали только, что этот человек жил здесь уже два года у китаянки в доме на Базарной улице. Базар этот был весьма живописным местом. Высокие дома в два ряда, между ними деревянный настил, у берега укрепленный на сваях, вдоль улицы над лавками навесы от солнца. Я взял с собой двух полицейских, и они привели меня к жилищу покойного. В нижнем этаже была медная лавка, комнаты верхнего этажа сдавались. Хозяин лавки повел меня по темной шаткой лестнице, где отвратительно пахло китайскими кушаньями. Наверху он кого-то позвал. Дверь нам отворила немолодая китаянка. Я заметил, что лицо у нее все распухло от слез. Она не сказала ни слова и пропустила нас в комнату. Это была крохотная каморка под самой крышей, с оконцем на улицу. В комнате царил полумрак: навес над окном затенял свет. Мебели почти не было, только простой некрашеный стол да стул со сломанной спинкой. На циновке у стены лежал мертвый человек. В комнате стояло такое зловоние, что тошнота подступала к горлу, и я сразу же велел отворить окно. Сильнее всего ощущался запах опиума. На столе, рядом с небольшой керосиновой лампой, я заметил длинную иглу — что это значит, я знал. Трубки не было, ее, видимо, спрятали. Мертвый лежал на спине, он был одет в грязную куртку и в саронг. У него были длинные каштановые с проседью волосы и короткая борода. Да, это был белый. Чтобы установить, умер ли он естественной смертью, я внимательно осмотрел его. Кожа да кости, но знаков насилия нет. Похоже, что умер от голода, подумал я. Задал, как водится, несколько вопросов хозяину и китаянке. Полицейские подтвердили их слова. Оказалось, он сильно кашлял, иногда кровью, да и вид его говорил, что без туберкулеза здесь, пожалуй, не обошлось. К тому же, по словам хозяина лавки, он был страстным курильщиком опиума. Ну что ж! Мне все было ясно. Подобные случаи хоть редки, к счастью, но все-таки имеют место: европеец сбивается с пути и доходит постепенно до крайней степени нищеты и деградации. Было похоже на то, что китаянка любила этого человека. Два последних года она поила и кормила его на свои скудные гроши. Я объяснил, что делать дальше, а сам задумался над тем, кем мог быть этот человек. Возможно, он был служащим какой-нибудь английской фирмы, а может, работал приказчиком в одном из английских магазинов в Сингапуре или в Куала Лум-пур. Я спросил у китаянки, не осталось ли от него каких-либо вещей. Здесь, в этой убогой комнате, мой вопрос прозвучал нелепо, однако китаянка подошла к стоящему в углу чемоданишку, открыла его и извлекла оттуда четырехугольный пакет толщиной в две сложенные вместе книги, завернутый в старую газету. Я заглянул в чемодан. Ничего сколько-нибудь ценного там не было. Я взял пакет.

Сигара мистера Лоу погасла, он привстал и, потянувшись через стол, зажег ее от свечи.

— Я развернул его. Внутри был еще сверток, на нем четким красивым почерком образованного человека стояло: «Начальнику округа», то есть мне, за тем шли слова: «Передать лично леди Кастеллан, Лондон, Ю-3, Карлтон-Хаус-Террас, 53». Это меня порядком удивило, и я решил просмотреть содержимое. Разрезал шнурок, и в руках у меня оказался платиновый с золотом портсигар. Легко вообразить мое изумление. Из всего услышанного я понял, что эта пара, китаянка и умерший, жили впроголодь, а тут такое богатство. Кроме портсигара, в свертке были еще письма без конвертов, написанные той же аккуратной рукой. В конце каждого вместо подписи стояло «Дж.». Всего было сорок или пятьдесят писем. Я не мог тут же прочесть их все, но и беглого взгляда хватило, чтобы понять, что это любовные письма мужчины. Я спросил у китаянки фамилию умершего. Либо она сама не знала ее, либо не захотела мне сказать. Я распорядился о похоронах и вернулся на катер. Дома обо всем рассказал Би.

Обычная ласковая улыбка тронула его губы.

— Мне пришлось быть твердой, — сказала миссис Лоу. — Сначала он не давал мне писем, но я не могла примириться с подобной чепухой.

— Ведь это чужие письма.

— Но тебе надо было узнать его фамилию.

— Хорошо, а ты-то здесь при чем?

— Фу, как глупо. Не прочитай я этих писем, я бы сошла с ума.

— Вы узнали фамилию? — спросил я.

— Нет.

— И там не было никакого адреса?

— Был, только очень странный. Письма писались на бумаге министерства иностранных дел.

— Интересно!

— Я не знал, что делать. Написать леди Кастеллан и объяснить все? Пожалуй, поставишь ее в неудобное положение. Письма необходимо передать лично — такова воля покойного. Я завернул их, как были, и спрятал в сейф. Весной мы собирались в отпуск, и я решил отложить все до тех пор. Письма эти, видите ли, были до некоторой степени компрометирующие.

— Мягко выражаясь, — хихикнула Би. — Они попросту разоблачали ее.

— Я думаю, этого незачем касаться, — заметил Лоу.

Тут они принялись спорить. Но он, видимо, противился только формы ради. Уж он-то отлично знал, что ему не удастся сохранить приличествующую должностному лицу скромность, если его жена захочет выложить мне все. У нее был зуб против леди Ка-стеллан, поэтому она не очень заботилась о ее репутации. Все ее симпатии были на стороне мужчины. Лоу старался, как мог, смягчить ее суждения. Он останавливал ее, когда она преувеличивала. Он говорил, что она дала волю воображению и вычитала в письмах больше того, что там было. Миссис Лоу настаивала на своем. Письма, очевидно, глубоко взволновали ее. Итак, ее живой рассказ и поправки мистера Лоу дали мне некоторое представление о том, что в этих письмах содержалось. Несомненно одно, они были очень трогательны.

— Сказать вам не могу, как было противно глядеть на Би, когда она упивалась этими письмами.

— Замечательные письма! Ты никогда не писал мне таких.

— Ты бы первая сочла меня за идиота, если бы я вздумал тебе так писать, — ухмыльнулся он.

— Может, и сочла бы. И все-таки я была без памяти влюблена в тебя. Только бог его знает, почему.

Постепенно ход событий стал проясняться. Автор писем, таинственный Дж., по-видимому мелкий служащий из министерства иностранных дел, безумно полюбил леди Кастеллан, и она отвечала ему тем же. Первые письма любовников были полны нежной страсти. Они наслаждались счастьем, они верили, что любовь их будет длиться вечно. Не успевали они расстаться, как он уже брался за перо. Он писал ей, что обожает ее, что она для него все на свете. Каждую секунду он думал о ней. Ее чувства, казалось, были столь же горячи: в одном из писем он оправдывался, отвечая на ее упреки, что он не пришел туда, где они могли встретиться. Он рвался к ней, но ему неожиданно поручили срочную работу, и он так страдал из-за этого.

И вдруг — удар. Лорд Кастеллан узнал все. Откуда, каким образом — можно только гадать. Он не просто подозревал жену, у него были доказательства ее измены. Произошло бурное объяснение, она оставила мужа и вернулась в дом отца. Лорд Кастеллан сообщил ей, что намерен начать дело о разводе. Тон писем сразу изменился. Дж. настаивал на немедленном свидании, она просила его не приходить к ней. Отец — против их встреч. Дж. мучился оттого, что любимая несчастна, его убивала мысль, что она страдает по его вине, он очень жалел ее, понимая, что дома ей несладко, что родители ее в ярости. Но в то же время чувствовалось, что он рад случившемуся. Для него ничто на свете не имело значения, кроме их любви. Он писал, что презирает Кастеллана. Пусть затевает процесс. Чем раньше они смогут пожениться, тем лучше.

В свертке были только его письма, от нее ни одного. О том, что писала она, можно судить лишь по его ответам. По-видимому, она смертельно перепугалась и никакие его слова не могли успокоить ее. Ему придется уйти из министерства иностранных дел. Он уверял, что для него это пустяки. Можно найти работу в колониях. Там заработаешь больше. Он не сомневался, что она будет с ним счастлива. Конечно, скандала не миновать, но все скоро забудется. А вдали от Англии о них вообще никто знать не будет. Только не надо падать духом. В ее письмах, видимо, появились нотки недовольства. Ее расстраивала мысль о разводе. Кастеллан отказался взять вину на себя и предстать на суде ответчиком. Она не сможет расстаться с Лондоном, здесь вся ее жизнь. Она не хочет похоронить себя в какой-нибудь богом забытой дыре на краю света.

По его ответам было видно, что он очень страдал. Он обещал сделать все, что она захочет. Заклинал ее любить по-прежнему. Сходил с ума оттого, что несчастье охладило ее. Леди Кастеллан попрекала его случившимся, а он и не защищался. Да, он один виноват во всем. Вдруг словно бы луч надежды блеснул для нее. Кто-то неведомый поговорил с Кастелланом, и тот согласился пойти на мировую. Она сообщила об этом Дж., и это привело нашего таинственного Дж. в отчаяние. Его ответ был почти бессвязен. Он снова умолял о встрече, он просил ее не терять мужества. Повторял, что она для него все на свете. Он боялся, что окружающие будут влиять на нее. Он писал, что ей надо сжечь за собой мосты и бежать с ним в Париж. Он обезумел. Несколько дней она не отвечала ему. Он ничего не понимал. Думал, что его письма не доходят до нее. Он метался, как загнанный зверь. Наконец грянул гром. Она написала ему, что, если он подаст в отставку и покинет Англию, муж согласится простить ее и принять обратно в дом. Сердце его было разбито.

— Он так и не раскусил ее, — сказала миссис Лоу.

— Было разве что раскусывать? — заметил я.

— Вы не знаете, что она писала ему, нет? А я знаю.

— Что за дурацкие рассуждения, Би. Ну разве ты можешь все это знать?

— Это у тебя дурацкие. Знаю, как нельзя лучше! Леди Кастеллан все предоставила решать ему, взывая к его великодушию. А сама в это время писала ему об отце с матерью, поминала детишек, хотя, держу пари, тут она первый раз о них вспомнила с тех пор, как они на свет появились. Она была уверена, что он любит ее так, что ради ее счастья пойдет на все, даже на разлуку с ней. Она знала, что он без колебания принесет ей в жертву все: свою любовь, жизнь, карьеру. И он пошел на это — она его заставила. Она подстроила так, что он не только все сам предложил, а еще и уговорил ее принять его жертву.

Я слушал миссис Лоу с улыбкой, но и с вниманием. Она сама была женщиной и инстинктивно знала, как при таких обстоятельствах женщина будет вести себя. Она с негодованием говорила о леди Кастеллан, однако на ее месте — и она это смутно чувствовала — вела бы себя точно так же. Бесспорно, ее рассуждения — лишь домыслы, основанные на письмах Дж., но, думается, в них есть доля истины.

На этом переписка кончалась.

Я недоумевал. Я был знаком с леди Кастеллан давно, правда не очень близко. Мужа ее я знал и того меньше. Он занимался политикой и ко времени знаменитого приема у леди Кастеллан, куда были приглашены и мы с Лоу, был уже товарищем министра внутренних дел. Мы встречались с ним только у него в доме. Леди Кастеллан слыла красавицей. Великолепная, несколько крупная фигура, прекрасная кожа, большие голубые глаза, широко расставленные, роскошные белокурые волосы. Держалась она всегда с большим достоинством и хорошо владела собой. Казалось невероятным, что эта женщина способна уступить страсти, о какой свидетельствовали письма. Она была честолюбива и, безусловно, способствовала продвижению мужа на политическом поприще. Я считал, что она не может поступить опрометчиво. Порывшись в памяти, я припомнил ходивший несколько лет назад слушок, что Кастелланы не ладят, однако подробности ускользнули от меня, к тому же, когда бы я ни встречал эту пару, у них, казалось, все обстояло благополучно. Кастеллан был крупный мужчина, с красным лицом, черными прилизанными волосами, громкоголосый, веселый и радушный, но с хитрыми, крохотными глазками, которые за всем следили и все примечали. Он был трудолюбив, хороший оратор, но говорил немного напыщенно. Пожалуй, он чересчур мнил о себе. И никогда не позволял вам забывать, что он человек с положением и богач. С людьми, стоящими ниже его, он был склонен принимать покровительственный тон.

Меня не удивило, что, узнав о связи своей жены со скромным чиновником из министерства иностранных дел, он пришел в неописуемую ярость. Отец леди Кастеллан был много лет бессменным товарищем министра иностранных дел. Какой позор — разводиться с женой из-за подчиненного ее отца! Кастеллан, вполне возможно, любил свою жену, так что его могла терзать и самая обычная ревность. Но у него была гордость и не было чувства юмора. Он боялся прослыть смешным. А в роли обманутого мужа трудно держаться с достоинством. Не думаю, что он был бы рад скандалу, который грозил его карьере. Возможно, друзья леди Кастеллан сообщили ему, что у нее на суде будет защитник. И перспектива перемывать свое грязное белье на людях ужасала его. Похоже, что на него оказали давление, и он решил, что лучше всего простить жену, позволить ей вернуться, если, конечно, любовник исчезнет навсегда. И леди Кастеллан согласилась на это.

Она, по-видимому, натерпелась страху. Я не сужу ее так строго, как миссис Лоу. Она была очень молода, ей и сейчас еще не более тридцати пяти лет. Кто может сказать, как случилось, что она стала любовницей Дж.? Я подозреваю, что любовь застала ее врасплох и она запуталась в ее сетях, еще не успев понять, что произошло. Она и в ту пору была, вероятно, такой же сдержанной и так же умела владеть собой. Но ведь именно над такими людьми природа порой подшучивает самым неожиданным образом. Видно, она совсем потеряла голову. Каким образом Кастеллан проведал обо всем, так и останется неразгаданным. Но ясно, что она забыла всякую осторожность, если не уничтожила писем возлюбленного. Артуру Лоу показалось странным, почему в связке были не ее, а его письма. По-моему, это легко объяснить. Когда все открылось, она отослала ему те письма, что были у нее, и потребовала взамен свои. А он, естественно, хранил их, перечитывал иногда, воскрешая в памяти свою любовь, которая так много значила для него.

По-видимому, леди Кастеллан, захваченная своим чувством, не задумывалась о последствиях, и, когда беда грянула, не удивительно, что она до смерти напугалась. Как и многие другие женщины ее круга, она, вероятно, не уделяла особого внимания детям, но расстаться с ними ей было бы тяжело. Была ли она привязана к мужу — трудно сказать, но, зная ее характер, можно предположить, что богатство его и положение не были ей безразличны. Новая жизнь не сулила ей ничего хорошего. Она теряла все: великолепный дом на Карлтон-Хаус-Террас, положение в обществе, свое доброе имя. Отец не мог ее обеспечить, любовник еще и сам не имел заработка. И она поддалась уговорам семьи. Доблестного в этом мало, но понять можно.

Пока я размышлял таким образом, Лоу продолжал свой рассказ:

— Я не представлял себе, как связаться с леди Кастеллан. Дело осложнялось тем, что я не знал имени этого человека. Как бы то ни было, вернувшись в Англию, я написал ей. Объяснил, кто я такой, и сообщил, что привез ей письма и портсигар от человека, который недавно умер в моем округе. Письма, прибавил я, необходимо вручить лично. Я боялся, что она не ответит совсем или вздумает сообщаться со мной через своего поверенного. Но она ответила. И пригласила меня к себе к двенадцати часам. Знаю, что глупо, но, признаюсь, я волновался, как мальчишка, когда ступил на порог ее дома и рука моя коснулась звонка. Дверь отворил дворецкий. Я сказал ему, что леди Кастеллан ожидает меня. Швейцар взял мою шляпу и пальто, и меня провели наверх, в большую гостиную.

— Пойду доложу о вас, — сказал дворецкий.

Он ушел, а я сел на краешек стула и принялся разглядывать комнату. По стенам висели картины — все больше портреты, — чьей кисти, не знаю, очевидно Рейнольдса или Ромнея, везде восточный фарфор, золоченые консоли, зеркала. Среди этого великолепия я почувствовал себя таким жалким, таким ничтожным. От моего костюма шел запах камфары, брюки на коленях пузырились, галстук был слишком яркий. Вернулся дворецкий и пригласил меня следовать за ним. Он отворил дверь напротив той, через которую мы вошли, и я очутился в другой комнате, поменьше первой, но столь же великолепной. В конце ее, у камина, стояла женщина. Она взглянула на меня, когда я вошел, и слегка кивнула. Пересекая комнату, я испытывал страшную неловкость, боясь наткнуться на мебель. Одно утешение — может быть, я не выглядел таким дураком, каким себя чувствовал. Сесть мне не было предложено.

— Вы привезли что-то для меня. Очень любезно с вашей стороны.

Она не улыбалась. Вела себя сдержанно и как бы оценивала меня. Сказать правду, я разозлился. Кому приятно, когда тебя разглядывают, словно ты пришел в шоферы наниматься.

— Стоит ли говорить об этом! Таков долг службы, — сухо сказал я.

— То, что вы должны передать мне, у вас с собой?

Не отвечая, я раскрыл портфель и вынул оттуда письма. Она взяла их, не проронив ни слова. Взглянула. Под толстым слоем косметики лицо ее побледнело, клянусь вам. Но выражение не менялось. Я посмотрел на ее руки, они слегка дрожали. Впрочем, она тут же овладела собой.

— Извините меня, — вдруг спохватилась она, — я забыла предложить вам стул. Садитесь, пожалуйста.

Я сел. Мгновение она не знала, что делать. Письма еще были у нее в руках. Зная, что в них, я пытался представить себе ее состояние. Она ничем не выдала себя. У камина стоял письменный столик, она выдвинула ящик и положила туда письма. Потом села напротив меня и предложила мне закурить. Тогда я протянул ей портсигар, который до этого лежал у меня в кармане.

— Я должен передать вам еще и это.

Она взяла портсигар и стала молча рассматривать его. Я ждал, не зная теперь, что делать: встать и уйти или остаться.

— Вы дружили с Джеком? — вдруг спросила она.

— Нет, — ответил я. — Первый раз увидел его уже мертвым.

— Я не знала до вашей записки, что он умер. Я давно потеряла его из виду. Ведь мы были друзьями много лет назад.

Я не знал, что подумать. То ли она предполагает, что я не читал писем, то ли забыла, что в них. В ту минуту, когда она их увидела, что-то дрогнуло у нее в душе, но она мигом справилась с собой и теперь говорила почти равнодушно.

— От чего же он умер?

— Голод, туберкулез, опиум, — ответил я.

— Какой ужас! — сказала она, как обычно говорят в таких случаях приличия ради. Может, и было у нее что на сердце, да она не собиралась открываться передо мной. Оставалась бесчувственной и холодной как лед. Я видел, а возможно, мне только казалось, что она наблюдает за мной, призвав на помощь всю свою проницательность. Ей хотелось понять, известно мне что-нибудь или нет. Думаю, она бы много дала, чтобы знать точно.

— Как письма попали к вам? — спросила она.

— Все, что осталось от него после смерти, отдали мне, — объяснил я. Письма и портсигар были связаны в пакет. На нем было написано: передать леди Кастеллан, лично.

— Была какая-нибудь необходимость вскрывать пакет?

Вы бы слышали, с каким ледяным презрением это было сказано. Я почувствовал, что бледнею, а на моем лице не было румян, чтобы скрыть бледность. Я ответил, что считал своим долгом выяснить имя умершего и сообщить о его смерти родным.

— Ясно, — сказала она и взглядом дала понять, что наша беседа окончена. Она ожидала, что я поднимусь и уйду. Но я не уходил. Мне хотелось хоть немного отыграться. И я стал рассказывать о том, как я получил известие из соседнего города, как поехал туда и что там нашел. Описал все и, помедлив, прибавил, что в последние минуты его жизни возле него была только нищая китаянка.

Вдруг отворилась дверь. Я обернулся, леди Кастеллан тоже. В комнату вошел мужчина средних лет и, увидев меня, остановился.

— Прости, — заговорил он, — я не знал, что у тебя гость.

— Не уходи, — сказала она. И едва он приблизился, представила нас друг другу. — Мистер Лоу — мой муж.

Лорд Кастеллан кивнул мне.

— Я только хотел спросить тебя… — начал было он, но тут взгляд его упал на портсигар, который все еще лежал на ладони леди Кастеллан. Не знаю, заметила ли она вопрос в его глазах или нет. Но она улыбнулась ему легкой дружеской улыбкой. Да, эта женщина бесподобно владела собой.

— Мистер Лоу приехал из Малайи. Джек Алмонд умер — и вот оставил мне портсигар.

— В самом деле, — произнес лорд Кастеллан, — Когда же он умер?

— С полгода назад, — ответил я. Леди Кастеллан встала.

— Не буду вас дольше задерживать. У вас, вероятно, много дел. Вы исполнили последнюю волю Джека — я вам так за это благодарна.

— Положение в Малайе неважное, я слышал, — заметил лорд Кастеллан.

Мы обменялись рукопожатием, и леди Кастеллан позвонила.

— Вы еще побудете в Лондоне? — обратилась она ко мне, когда я уже был на пороге. — У нас на той неделе небольшой вечер. Приезжайте к нам.

— Я не один, со мной здесь жена.

— Чудесно, я пошлю вам приглашение.

Минуту спустя я вышел на улицу. Мне хотелось побыть одному. Я был ошеломлен. Как только с уст ее сорвалось его имя, я вспомнил. Так это был Джек Алмонд. Этот жалкий нищий, умерший с голоду в китайской лачуге, — Джек Алмонд! А ведь я его хорошо знал. Но разве могло прийти мне в голову, что это он. Мы не раз обедали с ним за одним столом, вместе сиживали за картами, играли в теннис. Он умирал у меня под боком, а я ничего не знал! Хоть бы он послал за мной, уж я бы сделал что-нибудь для него. Я вошел в Сент-Джеймский парк и сел на скамейку. Мне надо было хорошенько подумать.

Я понимал, что так потрясло Лоу. Я сам был потрясен не менее, — услыхав имя этого бездомного бродяги. Как ни странно, и я его знал. Мы не были на короткой ноге, но встречались у общих знакомых в Лондоне и в загородных поместьях, где вместе проводили субботние вечера и воскресенья. Много лет я ни разу не вспоминал о нем, и только этим можно объяснить мою недогадливость. Его имя, как молния, озарило память. Вот почему он бросил службу, которую так- любил! В те годы, сразу после войны, я многих знавал в министерстве иностранных дел, и Джек Алмонд считался самым талантливым среди молодых. Он мог надеяться на высшие дипломатические посты. Конечно, на все нужно время. И поэтому, когда он, отказавшись от блестящей, карьеры, поступил в какое-то коммерческое предприятие и уехал на Дальний Восток, все сочли это непростительной глупостью. Друзья всячески отговаривали его. Он ответил, что у него расстроено состояние, а на одно жалованье жить невозможно. Этому плохо верилось, уж как-нибудь можно было протянуть, пока дела не поправятся.

Я хорошо помню, как он выглядел в то время. Он был высокого роста, прекрасно сложен. Одевался с шиком, что при его молодости только шло ему. У него были блестящие черные волосы, всегда аккуратно причесанные, синие глаза, очень длинные ресницы и замечательно свежий цвет лица. Он был само здоровье. Веселый, остроумный, он был всегда душой общества. Я не знал более обаятельного человека. Обаяние — опасное свойство. Те, у кого оно есть, нередко считают, что одного этого вполне достаточно, чтобы прожить жизнь. Им поэтому всегда надо быть начеку, чтобы не поддаться таким рассуждениям. Но у Джека Алмонда обаятельность была проявлением его богато одаренной натуры. Он очаровывал, потому что был очарователен. В нем не было ни капли самомнения. Он превосходно знал языки, по-французски и по-немецки говорил без малейшего акцента; манеры его были безупречны. Вы так и видели его послом в какой-нибудь стране, блестяще играющим свою роль. Он покорял всех, и не удивительно, что леди Кастеллан так сильно увлеклась им. Воображение мое разыгралось. Есть ли что более трогательное, чем юная любовь! Прогулки по парку теплыми весенними вечерами. Танцы, когда он держал ее в объятиях. Прелесть тайны, понятной только двоим, когда они обменивались взглядами за Столом во время обедов. Торопливые, полные опасности свидания, ради которых стоило рисковать всем — когда влюбленные где-нибудь в условленном месте, известном только им одним, оставались вдвоем и забывали обо всем мире. Они вкушали вино блаженства.

Как страшно, что конец их любви был столь трагичен.

— Как вы с ним познакомились? — спросил я Лоу.

— Он служил у Декстера и Фармилоу. Слыхали, наверное, — пароходная компания. Место — лучше и желать нечего. Он приехал с рекомендательными письмами к губернатору и другим важным лицам. Я был в это время в Сингапуре. Помнится, первый раз мы встретились с ним в клубе. Он был отличный спортсмен. Играл в поло, превосходно владел ракеткой. Его все полюбили.

— Пил он?

— Нет, нет, — горячо запротестовал Лоу. — Он вел себя идеально. Женщины боготворили его, и не мудрено. Очень порядочный молодой человек. Таких я и не встречал.

Я обратился к миссис Лоу.

— А вы знали его?

— Почти нет. Сразу после свадьбы мы переехали в Перак. Помню, что он был хорош собой. Таких длинных ресниц я не видала ни у одного мужчины.

— Он довольно долго не брал отпуска, кажется лет пять. Не люблю банальностей, но иначе про него не скажешь — его окружала всеобщая любовь. Кое-кто сперва досадовал, что такое место досталось ему по протекции, но и они не могли не признать, что работник он отменный. Мы знали, что он прежде служил в министерстве иностранных дел. Но он никогда не задирал носа.

— Что в нем особенно пленяло, — заметила миссис Лоу, — так это бьющая через край энергия. Поговоришь с ним — и сразу встряхнешься.

— Перед его отъездом в Англию ему устроили грандиозные проводы. Как раз в это время я на пару деньков заехал в Сингапур. И попал на этот прощальный обед в ресторане «Европа». Все мы изрядно выпили. Было очень весело. Провожать его собралась целая толпа. Он уезжал на полгода. Помню, всем хотелось, чтобы он поскорее вернулся. Лучше бы он не возвращался.

— А что же случилось с ним потом?

— Точно не знаю. Меня снова перевели, в этот раз — на север.

Какая досада! Право, гораздо легче выдумывать истории из головы, чем описывать живых людей, когда не только приходится гадать о мотивах их поведения, но даже поступки их в решительные моменты жизни остаются вам не известными.

— Он был славный парень. Но друзьями мы не были. Знаете, как разборчиво сингапурское общество. Джек Алмонд принадлежал к сливкам, а мы нет. Вскоре мы переехали на север, и я о нем забыл. Но как-то в клубе я оказался свидетелем разговора между двумя моими знакомыми — Уолтоном и Кеннишчэм. Уолтон только что вернулся из Сингапура. Там проводился большой матч в поло.

— Алмонд играл? — спросил Кеннинг.

— Конечно, нет, — сказал Уолтон. — Его выгнали из команды еще в прошлый сезон.

Тут я не выдержал и вмешался.

— О чем это вы говорите?

— А вы разве не знаете? Бедняга совсем свихнулся.

— Как так?

— Пьет.

— Говорят, и к наркотикам пристрастился, — заметил Кеннинг.

— Я тоже слыхал об этом. Опиум, кажется. Так и ноги протянуть недолго.

— Если не образумится, потеряет место.

— Я ничего не понимал, — продолжал Лоу. — Кто угодно мог так опуститься, только не он. Джек Алмонд был настоящий англичанин и джентльмен в полном смысле слова. Оказалось, что Уолтон возвращался вместе с ним на пароходе из отпуска. Алмонд сел на корабль в Марселе. Настроение у него было мрачное. Но это понятно. Многие испытывают то же, покидая родину и возвращаясь к работе. Он много пил. И это иногда бывает. Но Уолтон сказал про него странную вещь — он выглядел так, будто жизнь в нем угасла. Это сразу бросалось в глаза, ведь прежде жизнь била в нем через край. Раньше мы думали, что в Англии у Джека Алмонда оставалась невеста, и теперь на корабле стали поговаривать, что она дала ему отставку.

— Я тоже так решила, когда Артур мне рассказал об этом, — заметила миссис Лоу. — Нельзя же уезжать от невесты на пять лет.

— Как бы то ни было, но все верили, что, занявшись работой, Алмонд встряхнется, но этого, к сожалению, не случилось. Он опускался все ниже. Его многие любили и пытались спасти, уговаривали его взять себя в руки. Но все без толку. Он просил оставить его в покое. Стал резок и груб, этого никто не ожидал — так он раньше был мягок со всеми. Уолтон сказал, что он стал совсем другим, — его словно подменили. Алмонда перестали принимать у губернатора, а потом и в других домах. Леди Ормонд, жена губернатора, была снобом и знала, что Алмонд из хорошей семьи, и она, конечно, отказала ему от дома только тогда, когда он совсем уж сбился с пути. Да, он был славный малый, этот Джек Алмонд. Было обидно, что с ним стряслась такая беда. Я искренне жалел его. Но не мог же я в самом деле потерять из-за этого аппетит и не спать по ночам.

Спустя несколько месяцев я сам оказался в Сингапуре и, зайдя в клуб, осведомился о нем. Работу он так-таки потерял: он частенько не появлялся в конторе дня по два, по три. Мне рассказали, что кто-то устроил его на Суматру управляющим на каучуковой плантации в надежде, что вдали от Сингапура с его соблазнами он выправится. Понимаете, его до того все любили, что не могли так просто примириться с его судьбой. Но все напрасно. Он пристрастился к опиуму. На Суматре он пробыл недолго и скоро опять появился в Сингапуре. Я слышал, что его нельзя было узнать. Прежде он был таким щеголем, таким элегантным. А теперь бродил по улицам Сингапура грязный, в лохмотьях, с одичалым взглядом. Несколько старых друзей собрались в клубе и решили что-нибудь предпринять. Они еще надеялись спасти его!

Послали его в Саравак. Не помогло: он не желал, чтобы его спасали. По-моему, он сам хотел погибнуть, и как можно скорее. Затем он исчез, говорили, что он вернулся в Англию. Так или иначе, но скоро о нем позабыли. Вы, наверное, знаете, как легко затеряться человеку в Малайе. Вот почему, найдя в вонючей китайской халупе труп белого, одетого в саронг, заросшего бородой, я и подумать не мот, что это Джек Алмонд. Ведь я не слыхал о нем уже много лет.

— Только вообразите, что он пережил за эти годы! — сказала миссис Лоу, и в глазах ее заблестели слезы, потому что у нее было доброе и жалостливое сердце.

— Загадочная история, — сказал Лоу.

— Почему? — спросил я.

— Уж если ему суждено было погибнуть, отчего это не случилось раньше, в его первый приезд в колонии? Пять лет все шло хорошо. Как нельзя лучше. Пусть его сгубила несчастная любовь. Так отчего он был здоров и доволен жизнью, когда рана еще была свежа? Все те годы он был весел, как птица: казалось, у него нет никаких забот. Он стал другим, вернувшись из Лондона.

— Значит, в эти полгода что-то произошло, — заметила миссис Лоу. — Это же ясно.

— Мы никогда этого не узнаем, — вздохнул Лоу.

— Но можем предполагать, — усмехнулся я. — Вот когда на помощь приходит писатель. Хотите, я расскажу вам, что произошло в Лондоне, как это мне представляется?

— Рассказывайте!

— Первые пять лет живительным источником для него была жертва, которую он принес. У него было сердце рыцаря. Он поступился всем, ради чего стоит жить, чтобы спасти любимую женщину. Он пребывал в постоянном экстазе. Он по-прежнему боготворил ее. Любят многие, перестают любить и снова любят. Но есть люди, которые живут всю жизнь только одной привязанностью. Таким, очевидно, и был Джек Алмонд. Он был счастлив на свой лад, сознавая, что пожертвовал собой ради женщины, которая была достойна его жертвы. Она всегда присутствовала в его мыслях. И вот он поехал в Англию. Он все так же любил ее и не сомневался, что и она продолжает любить его, как раньше, сильно и верно. Зачем он вернулся? Быть может, надеялся втайне, что она не будет дольше противиться своему чувству и согласится бежать с ним. А может, ему достаточно было узнать, что он все еще ей дорог. Конечно, их встреча была неизбежна — они вращались в одном кругу. И он вдруг увидел, что больше ничего для нее не значит. Вместо пылкой, влюбленной девочки он встретил холодную, искушенную жизнью светскую даму. Он понял, что она никогда не любила его так, как он думал. Стал подозревать, что она, хладнокровно все взвесив, заставила его пойти на жертву. Он видел ее на балах, спокойную, невозмутимую, окруженную поклонниками. Он понял, что те благородные качества, которые он находил в ней, были созданы его собственным воображением. Она была обыкновенной женщиной, которая поддалась минутному влечению. Страсть остыла, и она вернулась к своему привычному образу жизни. Имя, богатство, положение в обществе, светские успехи — вот что только имело для нее цену. А он потерял все: друзей, привычную обстановку, блестящее будущее, возможность применить свои способности. Потерял все, что составляет смысл жизни! И ничего не получил взамен. Да, было от чего сойти с ума. Его ловко одурачили, и он не перенес этого. Ваш приятель Уолтон сказал правильно, да вы и сами это заметили: Джек Алмонд выглядел так, словно жизнь в нем угасла. Так это и было. Ему все теперь было безразлично. Но самое худшее, пожалуй, состояло в том, что, не заблуждаясь более относительно леди Кастеллан, он продолжал любить ее. На мой взгляд, нет ничего более трагичного, чем любить человека всем сердцем, любить, несмотря на все попытки вырвать эту любовь, и знать, что человек этот недостоин твоей любви. Вот отсюда и опиум. Чтобы одно забылось, а другое помнилось. Я говорил долго и наконец замолчал.

— Все это одни предположения, — сказал Лоу.

— Не спорю, — ответил я. — Но они не противоречат ходу событий.

— Мне кажется, он не был сильным человеком. Иначе он мог бы бороться и победить.

— Может быть. Может быть, некоторая слабость всегда идет рука об руку с таким обаянием. Может, любить так беззаветно и преданно способны лишь немногие. Может, он и сам не хотел бороться и победить. Я не берусь судить его.

Я не прибавил, боясь прослыть циником, что не будь у Джека Алмонда таких удивительно длинных ресниц, он и по сей бы день жил и здравствовал, был бы посланником в каком-нибудь иностранном государстве и находился на верном пути к месту посла в Париже.

— Перейдем в гостиную, — сказала миссис Лоу, вставая. — Надо убрать со стола.

Вот и все о Джеке Алмонде.