Когда началась колонизация планеты Сибрайт, земляне выстроили космопорт с магазинами, складами, ремонтными мастерскими. Затем появились бордели, игорные дома, пивные бары, салуны, антрепренеры и проститутки. Это стало постоянно разрастающимся нарывом на теле планеты, и люди назвали его Бумтаун — как все другие города, которые были основаны на других планетах.

Бумтаун, подобно всему на свете, изменялся вместе со временем. Он рос, ветшал, перестраивался, сносился с земли, вырастал заново, переносился на несколько миль ближе к побережью, возвращался обратно, сгорал в пожарах, уничтожался землетрясениями и вырастал вновь.

— Теперь, — подумал Хан, наслаждаясь видом города в ярком утреннем свете, — он стал прекрасен, как никогда.

В чистой воде бухты, на берегу которой раскинулся город, как бы обнимая ее, плавали туристы. Они мечтали найти древние монеты или предметы старины.

Да, Бумтаун стал очень красивым городом. Сюда даже переместилась часть правительства. Однако жителям города было свойственно чувство юмора, и, несмотря на свою респектабельность, город продолжал называться прежним именем, Бумтаун, как уже несколько тысяч лет. Любая попытка придумать новое кончалась провалом.

Привлеченные названием, сюда в поисках приключений стекались различного рода авантюристы. Но их ждало разочарование, Бумтаун стал городом ленивым, роскошным, красивым — городом-сибаритом. Люди здесь поздно просыпались, и Хан упрекнул в этом и себя. Он поспешно допил кофе, расплатился с официантом и вышел из полупустого кафе, понимая, что опаздывает.

Направляясь к Мидлехиллу, в сторону деловых кварталов, он думал над тем, что ему известно, и пришел к выводу, что известно ему очень мало.

Хану было двадцать с небольшим. Он почти окончил школу коммерсантов, был умен, хорошо сложен, пользовался успехом у ленивых и капризных секретарш Бумтауна. Директор школы сказал ему, что если он хочет получить интересную работу, то должен явиться в один из офисов на Мидлехилле, в определенное время войти в комнату 900 и давить. Давить — было девизом гильдии коммерсантов. Давить, невзирая на экономические неурядицы, пожары, опасности и прочие обстоятельства. Но если ему дадут работу и он справится с ней, то получит диплом коммерсанта, лицензию.

А теперь он опаздывает. Хан ускорил шаг и перехватил взгляд проходившей девушки, прекрасно одетой. Видимо, она спешила на работу. Ее яркое платье, легкое и прозрачное, давало возможность насладиться зрелищем прекрасной фигуры. Хан краем глаза взглянул на свое отражение в витрине магазина. Что же — стройный, элегантный, уверенный в себе, собранный. Так ему казалось. Из стекла на него смотрел темноволосый симпатичный парень с чертами лица, которые более критичный наблюдатель счел бы слишком резкими. Но Хан не был настроен критически. Он видел себя — высокого, одетого по моде и достаточно красивого.

Он подошел к нужному зданию и вошел, не встретив у дверей швейцара или охранника… Возле двери с цифрой 900 он остановился, чтобы придумать удовлетворительное объяснение своего опоздания, хотя был почти уверен, что оправдываться не придется. В Бумтауне все опаздывали. Приходить раньше или вовремя считалось вульгарным. Он постучал и вошел в дверь, которая не скользила, как во всех новых зданиях, а открывалась по-старому.

Комната была залита ярким утренним светом, проникающим через открытую дверь балкона. Другого освещения в комнате не было. Через дверь балкона был виден Стилшин Океан, по которому бежали волны с белыми гребешками. Сама комната была очень большая, отделана натуральным камнем. Вместо мебели тут и там стояли цветочные вазы, в некоторых росли миниатюрные деревья, по всей вероятности, очень старые. По отсутствию показной роскоши, вычурности каждый мог понять, что в этой комнате жили леры.

Их было девять, и они, очевидно, ждали его, так как с его появлением сразу стали рассаживаться вокруг низкого столика на балконе. Четверо из ожидавших были землянами. Хан сразу понял это по их нетерпеливым жестам и яркой одежде. Остальные пятеро были леры. И об этом можно было сразу Догадаться по их выдержанному поведению и скромной одежде без украшений. Это свидетельствовало о высоком положении леров.

К Хану приблизился грузный мужчина и представился как Екеб Хетрус, региональный координатор. Тут же подошли и другие — Дариус Виллакампо, Нури Ормансоглу и Таддес Меребус. Они не называли своих титулов, что заставило Хана насторожиться. Раз они не упомянули о титулах, значит, эти титулы либо очень высоки, либо очень низки. Скорее, первое. Вероятно, они из Службы Безопасности, так как люди оттуда всегда отличаются скрытностью.

Леры были интереснее Хану, тем более, что они редко встречались в этой части галактики. Как ему и говорили, он не смог различить у леров мужчин от женщин. Во всяком случае, сначала. И те, и другие были похожи на стройных детей, и только на лицах начинали появляться слабые признаки зрелости. Все они были приблизительно одинакового роста, примерно футов пяти.

Хан хорошо знал, что леры произошли от людей как результат проводившейся в раннюю атомную эру программы ускоренной эволюции человека. В процессе исследований проводились манипуляции с ДНК, и в конце концов был осуществлен скачок на следующую стабильную ступень эволюции. Однако после этого проект подвергся критике как со стороны людей, так и со стороны подопытных экземпляров, которые к тому времени уже образовали свое общество. В течение нескольких сотен лет сосуществовали сотни миллиардов людей и несколько тысяч леров. Леры открыли способ передвижения со скоростью, превышающей скорость света, тайно построили космический корабль и улетели. Однако к тому времени земляне уже сильно зависели от леров в области разработки новых технологий. Поэтому сразу после того, как леры покинули землю, произошла переоценка ценностей. Вскоре леры и люди снова вступили в контакт, правда, не такой тесный, и совместно колонизовали много новых планет. Все же они старались держаться подальше друг от друга.

Хан ощутил нечто вроде трепета, когда ему стали представляться леры. К тому времени, когда было исследовано более сорока новых миров, еще нигде не была обнаружена разумная жизнь. Кое-где попадались следы иных цивилизаций, но они не поддавались расшифровке. Так что леры были для людей чужой расой, иной формой разума.

Первым представился Дефтерхад Сирт. Хан еще из школы помнил бейсик и поэтому знал, что Сирт не имя, а обозначение женщины, для которой пора деторождения осталась позади. Она была очень спокойна и уверена в себе, как те огромные камни, которыми была облицована комната. Второй и третий леры были соответственно Валь-варкой и Ленкуриан Хаорен. Они были неотличимы друг от друга но Хан, приглядевшись внимательнее, заметил, что это мужчина и женщина. Четвертый лер был спокойным, почти флегматичным, но темные блестящие глаза светились весельем. Лер ничего не говорил, он стоял неподвижно, спрятав руки в карманы.

Пятый, ближайший к нему лер показался Хану женщиной очень молодой, моложе всех остальных леров. Девушка назвала свое имя: Лизендир Срит-Карен. Так и есть — она молода, даже просто девочка, хотя Хан не мог определить ее возраста. Примерно от шестнадцати до двадцати восьми. По манерам ее можцо было сразу догадаться, что она здесь самая младшая.

Хан даже забыл, что она представительница другой расы — он увидел в ней просто молодую девушку. У нее было строгое лицо без каких-либо особенностей. Волосы ее очень красивого светло-коричневого цвета до уровня ушей были коротко обрезаны.

У нее был маленький точеный нос и широкий чувственный рот. По земным стандартам ее нельзя было назвать красивой, но она была привлекательна своей чистотой. Самым замечательным в ее лице были глаза — большие и серые. Зрачки заполняли почти весь глаз, оставляя совсем немного для белка. Хан не смог выдержать взгляда этих внимательных глаз. Он взглянул на Ленкуриан, другую молодую женщину — лера. Да, он не ошибся, Лизендир была гораздо привлекательнее.

Хетрус сделал несколько вступительных слов, затем предложил прослушать запись и сразу нажал кнопку. Хан понял, что запись была сделана службой безопасности — разговор некоего коммерсанта Эдо Ефрема. Хан не узнал имени и предположил, что коммерсант работает не в системе Сибрайт, а на какой-то другой, отдаленной.

Вот что он услышал.

— Говорите, коммерсант Ефрем.

— Хорошо. Как я уже упоминал, я направился к Челседону, чтобы немного поторговать и посмотреть, есть ли там для нас перспективы. Редко кто забирается в такую даль, и я был уверен, что смогу продать мелочи, что захватил с собой. Я прибыл ночью, когда трудно было что-либо разглядеть. Мы сели прямо возле базара и стали ждать утра. Но никто не пришел. Я послал Капитана пройтись по окрестностям, привести кого-нибудь. Спустя некоторое время он вернулся. К моему удивлению, с ним были и люди, и леры. Раньше я не летал на Челседон и не знал…

— Мы знаем эту особенность Челседона. Продолжайте.

— Хорошо. Чтобы не тянуть время, сразу скажу, что они подверглись нападению. Мы слышали о таких нападениях и раньше, но впервые видели свежие следы ограбления. Я облетел всю планету и увидел многое. Везде разрушения. Некоторые кратеры еще не остыли. Очевидно, преступники прилетели, захватили планету, ограбили, взяли пленных. Они оставались около месяца, а затем неожиданно улетели. На планете уничтожено почти все. Я оставил жителям все, что мог, и помчался обратно.

— Вы слышали описание грабителей?

— Да. И это еще одно обстоятельство, которое беспокоит меня. Оно противоречит здравому смыслу. И леры, и люди заявили, что грабители — леры-варвары. Волосы у них либо сбриты, либо связаны в пучки. Одеты они только в набедренные повязки, тела в татуировке. Да, это определенно леры.

— Жители уверены?

— Абсолютно.

— А что с пленными?

— Насколько нам удалось выяснить, захвачены в основном люди, леров немного. Сначала местные считали, что пленные взяты с целью получить выкуп, но чем больше проходило времени, тем вероятнее становилось, что пленные захвачены в рабство. Самое странное, разбойники забирали только жителей определенного типа. Возможно, слово «тип» не совсем правильно. Они использовали слово из языка леров, которое переводится как «субраса» или «тот, кто принадлежит к племени». Они забирали пленников, не считаясь с принятыми стандартами красоты или полезности. Именно это беспокоит меня. Как это вам нравится — грабители и рабовладельцы! А кроме того, насколько я знаю, никто не слышал, чтобы леры совершали подобное. Они хорошо дерутся, когда приходится, но никогда не были агрессивными.

— Вы не знаете, каким оружием пользовались грабители? Как выглядел их корабль?

— Нет. Ни того, ни другого. Никто не видел, кйк образовались кратеры. И никто не видел корабля. Некоторые слышали его ночью, но видели только огни. Мне непонятно, чем вызван налет. Ведь на Челседоне всего лишь несколько ферм и шахт. Нет крепостей, нет огромных богатств.

— Известно, откуда они?

— Очевидцы говорят, что они назвали себя Воинами Рассвета. Но это ни о чем не свидетельствует. На всех планетах бывают рассветы. Единственное, что я могу предположить, — они издалека.

— На каком языке они изъяснялись?

— Леры Челседона сказали, что это был весьма искаженный Синглспич — Единый Язык леров. Его весьма трудно понять. А некоторые слова исковерканы так, что разобрать их вообще невозможно.

Хетрус выключил магнитофон и, помолчав заговорил:

— Эту запись мы воспроизводили специально для Хана и Лизендир. Остальные уже слышали ее раньше. Сейчас я сообщу кое-что еще специально для них, поскольку им тоже все это известно. Вы уже знаете, что леры возникли в результате форсированной эволюции человека на земле. Сбежав с земли, леры основали мир, который назвали Кентен — Первый дом. Много лет с лерами не было контактов частично из-за невозможности этого, но больше из-за взаимного недоверия. Когда эти две расы вошли в контакт, начался долгий период мучительного сближения, который завершился Большим Компромиссом. Люди и леры разделили вселенную. Если на планете появлялась колония людей, леры не претендовали на нее, и наоборот.

Так длилось много лет.

Иногда возникали конфликты, но местного значения, они быстро улаживались. Чем дальше проникали люди и леры во вселенную, тем труднее давалась колонизация. И тогда было решено, что пора осуществлять совместное заселение, посмотреть, что получится, когда люди и леры будут жить вместе. И первая попытка увенчалась успехом — это был Челседон.

Хетрус замолчал, вступила Ленкуриан. Говорила она торопливо и очень тихо, почти шепотом. Тем не менее все прекрасно слышали ее.

— Когда мы прослушали пленку, то, естественно, заинтересовались. Заметим, что бандиты были лерами, хотя откуда они, никто не мог сказать. И поведение леров было абсолютно ненормальным. Все это беспокоило нас, и мы очень хотим продолжить расследование.

Снова заговорил Хетрус.

— Естественно, все должно делаться тайно. Мы почти ничего не знаем. Вполне возможно, этот район галактики находится под наблюдением. Вот почему мы выбрали вас двоих. Хан ждет назначения. Лизендир тоже в настоящее время свободна. Каждый может предположить, что вы просто путешествуете. Нас привлекли не какие-либо ваши выдающиеся способности. Может быть, другие кандидатуры оказались бы лучше. Однако у вас больше преимуществ другого плана: ни у того, ни у другого нет семьи, а отношения чисто деловые. Мы заготовили корабль, вооруженный катер и кое-какой товар. Вы полетите на Челседон как бы для торговли и там продолжите расследование. Ефрем поторопился улететь оттуда, вам спешить некуда. Можете идти по следу, куда бы он ни завел, а в работе вы прекрасно дополните друг друга.

Хан и Лизендир подняли глаза. Она как будто прочла его немой вопрос и спокойно ответила с легким оттенком пренебрежения:

— Я Лизендир, девушка Карен Брейд возраст по земному стандарту двадцать шесть лет.

Хану показалось, что когда она заговорила, то сразу потеряла всю свою женственность, стала совсем другой: свирепой, дикой, агрессивной. Он подумал, что она умеет так же легко включать свою женственность, как и выключать ее.

Хан сказал:

— Я Хан Киллинг. Могу спросить, чему ты обучалась?

— Можешь. Я получила фиолетовую степень в школе борьбы.

Хан вежливо кивнул. Он ощутил, как дрожь пробежала по его спине. И не мудрено! Один на один с не совсем обычной спутницей в долгом путешествии. Девушка-лер по земным стандартам в высшей степени сексуальна, что в обществе леров вполне нормально. Это, разумеется, приятно. Но она одновременно специально обученный убийца — такой, кого боятся даже в мире леров. Он снова взглянул на нее. Девушка выглядела вполне по-женски: мягкая, нежная, расслабленная. Кожа у нее была светлая и гладкая, но Хан прекрасно знал, что она легко может расправиться со всеми, находящимися в комнате, изувечить их в мгновение ока. По земным стандартам она была вроде человека, великолепно владеющего приемами борьбы каратэ и кунг-фу. Кроме того, она великолепно владела всеми видами оружия, «не покидающего руки», как говорили леры.

Хан слышал рассказы об этой секте. И ему не хотелось проверять на себе их истинность. От понимал, что не сможет взять верх над девушкой, даже имея лучевой пистолет: у нее слишком хорошая реакция. И он решил не общаться с ней совсем. Она, видимо, поняла ход его мыслей по движению лицевых мускулов.

— Хорошо, Хан. Ты знаешь, кто я. Значит, у нас не будет проблем.

Одна из причин, почему леры и люди старались избегать друг друга, заключалась в проблеме секса. Леры считали людей примитивами и не желали иметь с ними ничего общего, в том числе интимных отношений. Они не были способны иметь детей до окончания периода юности, то есть до тридцати лет, но сексуальное влечение начиналось у них с десяти лет. И они могли заниматься сексом совершенно свободно, не боясь последствий. Поэтому не возбранялись и родственные связи. Но в зрелом возрасте, если возникала связь между человеком и лером, потомства тоже не предвиделось — это предусматривалось программой эволюции.

Леры и люди отличались друг от друга не только физически. Людям общество леров казалось слишком сельскохозяйственным, статичным и перегруженным сексом. Леры считали общество людей механистичным и торопливым. Отношения леров друг с другом были прямыми и честными. Они не старались скрыть своих симпатий и антипатий, как люди. Если приходилось сражаться, они не уклонялись от борьбы, однако не применяли оружия, которое действует на расстоянии, «покидает руку». Они разработали методы борьбы, с помощью которых могли справиться с любым врагом. И, наконец. Деторождаемость у леров была чрезвычайно низкой, поэтому каждый из них был обязан сделать все возможное в этой области. Люди же, напротив, использовали все формы контроля за рождаемостью — и тем не менее планеты, которые они колонизовали, быстро перенаселялись.

Вспомнив все это, Хан понял, что ему не придется вступать в любовные игры с этой девушкой. Отлично! Пусть она по специальности убийца, зато он знаток торговли, техники, пилотирования кораблей. Он позлорадствовал про себя, что вряд ли она знакома со всем этим: леры не стремились давать детям широкое образование.

— Я принимаю предложение, — сказал Хан.

Хетрус кивнул. Остальные тоже.

— Хорошо, что вы согласились работать вместе. Можете вылететь, как только будете готовы, но мы бы хотели, чтобы это произошло как можно скорее. Корабль готов. Над этим потрудились и люди, и леры. Он называется «Палленбар», что в переводе с языка леров означает «Жемчужная волна». Когда соберетесь, сообщите на пункт управления.

Лизендир поднялась с места:

— Я готова лететь сейчас. Быстрее начать дело — значит быстрее его закончить.

Хан тоже встал. Он думал над этим поэтическим названием корабля, вызывающем видение кораблей, плывущих по морю над белыми парусами. Но совсем не нужно быть лингвистом, чтобы понять, что оно вовсе не подходит военному судну, предназначенному для уничтожения и разрушения. Лучше было бы назвать его «Кость в зубах». Он сказал:

— Мне нужно сделать еще кое-что, отдать некоторые распоряжения.

Хетрус перебил его.

— Не нужно, мой мальчик, не нужно. Все, что тебе может понадобиться, уже на корабле. Директор школы коммерсантов позаботится об остальном: о бумагах, делах. Уверен, ты поймешь…

— Другими словами, нечего откладывать, — прервал его Хан.

— Мы, конечно, не настаиваем, оставляем решение за тобой.

— Хорошо. Раз дело обстоит так, я готов. Я тоже хочу закончить с этим побыстрее…

Он говорил это для Лизендир, но она либо пропустила его слова мимо ушей, либо сделала вид, что не слышала…

Все время, пока они добирались до космопорта, Лизен-дир была в напряжении. Она не смогла полностью расслабиться, даже когда взлетел корабль. Перед взлетом она тщательно осмотрела все помещения, проверила отсеки, трапы, но только через несколько дней сказала, что Палленбер чист. Хан согласился с ней, хотя в душе сомневался. В свете того, что произошло, это казалось маловероятным.

Однако он был занят все эти дни, проверяя и рассчитывая провизию, товары для торговли, оценивая состояние оружия. Несколько раз он выходил на связь с Хетрусом. В результате они узнали, что в квартире оказался труп Ефрема. Что касается лера, то о нем ничего не удалось выяснить, как и о западне, устроенной в квартире, хотя Хетрус проделал большую работу. Леры, которые присутствовали во время беседы, тоже ничего не знали.

Тем временем корабль вошел в субпространство. Хан установил курс, и пошла обычная работа. Было решено, что один из них будет бодрствовать во время полета. Лизендир не была в восторге от того, что ей пришлось учиться управлять кораблем, но она перенесла это стоически, даже согласилась разбудить Хана, если произойдет что-либо необычное. Для этого ей пришлось поступиться своим высокомерием. Хан, разумеется, не ожидал, что потребуется его вмешательство, но осторожность никогда не помешает.

— Интересно, — подумал он, — как она будет будить его, если возникнет необходимость. Может, она использует свое искусство, после чего он уже будет не в состоянии что-либо сделать. Да нет! Вряд ли она пойдет на это без особой причины. Будет действовать в полном соответствии с общепринятыми правилами общения.

Однако через несколько дней он выяснил то, что его волновала. Была его очередь спать, но он проснулся раньше, лежал в полусне в своей каюте и вдруг ощутил, что здесь находится кто-то еще. Он лежал и ждал. Через некоторое время, которое показалось ему вечностью, Лизендир наклонилась и мягко, почти нежно, положила ему руку на плечо. Хан почувствовал слабый запах. Это был запах ее, а не ароматических веществ. От него кружилась голова. Он кивнул, стараясь сделать вид, что спал и она разбудила его. Хан надеялся, что она ничего не заметила.

— Уже пора?

— Нет. Я разбудила тебя раньше. Мне стало скучно и захотелось поболтать. Мы не приспособлены для одиночества, понимаешь?

— Да, да, конечно. Я чувствую то же самое. Но не хотел тревожить тебя.

Это был намек на ее высокомерие. Если она и поняла его, то не обратила внимания.

— Хорошо. Буду ждать тебя в рубке.

Она повернулась и вышла так же бесшумно, как вошла. Хан в очередной раз восхитился ее грацией. Сначала он не замечал ее совсем, но время шло, и легкость, бесшумность ее движений все чаще привлекали его внимание. Она двигалась без всяких видимых усилий, как течет ручей среди стволов деревьев. Хан понимал, что такие движения отрабатывались многими поколениями.

Мысли Хана потекли дальше. Это была вовсе не такая девушка, с какими он имел короткие, ни к чему не обязывающие связи. У Лизендир были женственные соблазнительные формы, в чем он имел уже возможность убедиться, хотя ее одежда должна была это скрывать. Но на самом деле она намекала, возбуждала эротические желания. Он был уверен, что с точки зрения леров она была хороша, молода, соблазнительна. И, конечно, легко доступна — разумеется, при обоюдном желании. Однако для него все обстояло совсем не так.

Хан прервал себя. У него были сильные подозрения, что в этом плане ему с Лизендир ничего не светит. Он не знал, может ли что-нибудь быть между ними, эмоционально или физически. Сексуальность леров была хорошо известна людям, но о связях леров и людей говорили редко. А те немногие рассказы, которые он слышал, носили отпечаток детских выдумок. Ведь воображение детей, особенно в области сексуальных отношений, совершенно оторвано от реальности. Хан оделся, причесал бороду и направился в рубку. Одна из стен комнаты, самая большая, была экраном преобразователя, на котором высвечивалось реальное пространство, хотя в это время корабль двигался в субпространстве. Преобразователь мог перестраиваться в широком диапазоне частот и сейчас был настроен под спектр зрения леров. Рубка освещалась только свечением экрана и других приборов. На экране была видна тьма космоса, усыпанная звездами, которые в углах экрана заметно перемещались. Лизендир сидела в кресле пилота и смотрела на открывающееся перед ней зрелище. Если она и заметила Хана, то не подала вида.

— Ты когда-нибудь летала раньше? — спросил он, чтобы начать разговор.

Он прекрасно знал, что она летала, так как должна была добраться в систему Сибрайт.

— О, много раз, но еще никогда не видела таких чудес, — восторженно сказала она после короткой паузы. — Эта бесконечность и притягивает меня, и беспокоит… В ней заключено столько! Сейчас я понимаю, насколько я ничтожна.

Хан согласился, но только частично. Он не мог понять, почему на нее так подействовала бесконечность пространства. Какая разница, где находишься, в глубинах бесконечного космоса или на поверхности планеты, если ты все равно существо, живущее и работающее в ограниченном интервале времени. Но он ответил:

— Да, это потрясающее ощущение. Я понимаю его. И тем не менее мы должны делать то, что нам предназначено.

— У меня дома, на Коттене, наш Исс, где живет племя, находится возле моря. Вокруг громоздятся горы, дикие, непроходимые. Я часто смотрю на море из нашего сада. Волны, игра света, постоянно меняющийся ветер — все это создает ощущение безвременности. Море говорит мне: «Я здесь, меня ласкает ветер, меня любит свет. Я было здесь до того, как сюда пришли леры, и буду здесь после того, как они уйдут». Волны развлекают меня своей бесконечной игрой.

Она снова замолчала, поглощенная бескрайним мраком космоса и мириадами сверкающих звезд. Хан попытался представить ее родную планету, но не смог. Он знал о клановой структуре общества леров, но не мог представить себе ее реально.

Клановая структура общества леров, так называемая брейд, диктовалась низкой рождаемостью — примерно два ребенка на весь период способности женщины производить детей, длящийся десять лет. Но здесь играли важную роль и другие элементы: например, долгий период высокой сексуальной активности без рождения детей, который делал отдельного индивидуума независимым и одиноким по своей природе, или короткий период деторождения с длительным сроком беременности в восемнадцать месяцев. А кроме того, в построении структуры общества сыграли большую роль их первоначальная малая численность и бедный набор генов. Существующие на Земле модели общества не удовлетворили леров, и они изобрели свою, которая позволила расширить набор генов и как можно более полно использовать возможности деторождения. Эта модель была совсем не похожа на человеческие, основанные на наследственности, кровном родстве.

Модель леров объединяла социальную структуру общества весьма сложным способом.

Клан начинался с пары — мужчины и женщины одного возраста в периоде деторождения. Они производили на свет ребенка — старшего. В тридцать пять лет мужчина и женщина находили себе новых партнеров. Каждая пара производила ребенка — тура, которого называли вторым. После этого первоначальная пара соединялась и производила на свет последнего ребенка — реса — младшего. Все они жили под одной крышей.

В период деторождения те дети, что были кровно связаны между собой, составляли ядро следующих поколений. Неры (старшие) и тесы связывали другие кланы. Таким образом, каждое поколение разделялось на три ветви. Этот процесс расширял набор генов и предотвращал вырождение.

Как только новое поколение достигало возраста деторождения, первоначальная пара могла оставить дела в клане в руках молодых и жить по своему усмотрению. Некоторые оставались в клане, некоторые уходили.

Вот так строилась структура общества леров, и лишь немногие из землян могли похвастаться, что понимают сложные взаимоотношения между ними. На некоторых планетах люди пытались воспроизвести модель общества леров, но это никогда не продолжалось долго. Слишком различными были эмоциональные, сексуальные и в особенности материальные отношения. Структура, изобретенная лерами, служила максимальному использованию деторождаемости. У людей она действовала, как бензин, подливаемый в огонь.

— Расскажи мне о своих друзьях, своей семье, своем клане. Что ты изучала в школе? Мне кажется, что знаешь обо мне намного больше, чем я о тебе, — попросил Хан.

Она отвернулась.

— Ты знаешь, я — нер. Закончила школу и еще не доросла до тех лет, когда могу начать новый клан. Я была главой дома — как у вас старшая сестра для младших детей. Но эта роль постепенно сходит на нет. Младшие братья — Деллиран и Фоллиран — слушаются меня, но прекрасно знают, что им нужно только ждать. У вас старшие руководят всеми, у нас же младшие завладевают домом, титулом. Даже родителям приходится уходить, когда дети вступают в период деторождения.

— Куда ты решила уйти? Почему они не дали тебе остаться?

Она рассмеялась тихо, спокойно. Хан впервые слышал ее смех. Это доставило ему удовольствие.

— О, это зависело только от меня. Я свободна и могу делать, что хочу. Старшие тоже свободны. Некоторые собираются в маленькие общины, коммуны — хотя это не совсем то, что у землян. Другие занимают посты в правительстве или уходят в бизнес. И лишь немногие становятся Мнатами — мудрецами. Эти живут поодиночке, реже парами, в лесах или горах.

Хан слушал все это с удивлением. Он всегда считал, что у леров существует понятие брака, совместного проживания. Оказалось, все не так, но отношения между лерами регулировались более сложными и жесткими правилами. Однако он все еще не был удовлетворен.

— Все это хорошо, — сказал он. — А как насчет бедных и богатых? Или у вас их нет?

Она ответила, не задумываясь. Видимо, не замечала сарказма или вообще не воспринимала его.

— О, у нас есть и бедные, и богатые. Но это относится не к отдельным личностям, а к клану. Когда ты уходишь из клана, берешь только немного личных вещей. Мы знаем, что собственность порабощает. Каждый из нас имеет только необходимое. Не больше. Иногда некоторые леры приобретают очень много, но в конце концов все переходит в общую собственность. Что же касается правительства, каждый клан выполняет у нас определенную функцию. Одни пекут хлеб, другие строят дома и так далее. Существует клан, члены которого занимают определенные ключевые посты в правительстве. Они специально готовятся к этому. А мы, Карены, выполняем функции, подобные тем, чем у вас занимаются полиция и суд. Законы у нас просты, так как мы, как и все, презираем нечестность. Поэтому я изучала законы и философию, так как только умный человек может взять право судить и наказывать.

— Значит, ты хорошо знаешь структуру общества леров?

— Конечно. А ты любишь, когда тебе читают? — неожиданно спросила она. — Я могу почитать тебе «Книгу Закона», «Путь мудрости», «Комментарии четырнадцати мудрецов». В ней собраны высказывания четырнадцати поколений моих предков. Могу назвать их имена.

Хан засмеялся.

— А что еще?

Лизендир задумалась на мгновение, затем лицо ее просветлело, и она сказала:

— Если наше путешествие будет долгим, я могу научить тебя нашему языку Синглспич — обычному языку. Мультиспич тебе не постичь, но я могу рассказать о нем, так как я специалист и в том, и в другом. Кроме того, я могу научить тебя скользящим цифрам, которые бывают очень полезны.

— Скользящим цифрам?

— У нас нет фиксированной системы исчисления, как у вас десятичная и двоичная. Мы меняем систему в зависимости от необходимости. Мы — не последователи Аристотеля и поэтому уверены, что действительность не может быть характеризована конечным числом категорий. Теоретически мы можем использовать любую систему, но ограничиваемся лишь несколькими: шестиричной, десятичной, четырнадцатиричной. Наиболее распространенная система — с основанием девяносто четыре.

— Почему же?

— На это есть две причины. Во-первых, чтобы распространить неаристотелизм на все и, во-вторых, чтобы дети не считали по пальцам. Мы хотим, чтобы они с самого начала полностью абстрагировались, тогда потом им будет легче.

Она протянула свою руку, чтобы Хан смог рассмотреть ее. Это была красивая сильная рука, похожая на руку человека, только гораздо уже, а мизинец двигался, как большой палец. На пальцах Лизендир не было украшений, розовые ногти коротко подстрижены. У основания среднего пальца виднелась татуировка — чем-то похожая на древние китайские иероглифы Ян и Инь.

— В чем ее смысл? — спросил Хан.

— Она означает степень, которой я достигла в своем ремесле.

— Знак очень похож на китайские иероглифы. Вы что-то взяли от них?

— Да. Кое-что. Например, язык Синглспич — модель китайского, но мы, разумеется, не копировали их грамматику и фонетику. Каждый корень в Синглспиче имеет три части, а каждая комбинация — четыре значения. Но в основе системы мы базировались на английском, так как им владеет большинство людей. К тому же нам не нравится интонирование, без которого китайский язык невозможно понимать однозначно. Можно сказать, мы использовали их идеи, но на другом материале. Говорят, что рассматривался даже русский язык, который одно время был распространен на Земле, но затем стал мертвым языком. Однако строй этого языка, его структура оказались слишком примитивными, как и народ, говоривший на нем.

Хан хотел что-то сказать, но она не дала ему этой возможности, продолжала.

— Мы взяли у китайцев очень много, главное — веру в то, что все меняется, а имеющее начало должно иметь конец. Их на Земле считали отсталыми, но общество их существует гораздо дольше, чем любое из обществ, верящих в металл и камень, в неизменность. Кто не потерял надежды, будет жить вечно.

Хан поднялся, прошел на кухню, заложил программу и вернулся. Теперь они говорили о людях. Хан сразу ощутил некоторую неловкость из-за того, что ничего не знал о своих предках. А Лизендир помнила о своих всё. Странно: ведь общество леров считалось старомодным, консервативным, статичным, примитивным, и тем не менее они без всяких усилий развили такую технологию, уровня которой на Земле все еще не могли достичь. Но как общество они совершенно не менялись со временем. Их общество было на удивление однородно: леры с разных планет говорили на одном и том же языке и придерживались одинаковой социальной структуры. Люди же непрерывно менялись и мало походили друг на друга.

Своих предков Хан знал только до прадеда, который неизвестно откуда прибыл в Бумтаун и стал коммерсантом. Кажется, прежде он жил в Терсинге. Но откуда его предки, Хан не имел понятия. Впрочем, какая разница?

Хан смотрел на Лизендир и понимал, что, хорошо узнав девушку, он сможет предугадать поведение любого лера. Конечно, леры отличаются друг от друга, как и люди, но в гораздо меньшей степени. Спектр характеров людей гораздо шире, чем леров.

Еще одним барьером, препятствующим взаимопониманию Хана и Лизендир, была религия. Он описал религиозные воззрения людей, надеясь узнать что-либо о религии леров. Правящий класс в человеческом обществе всегда более или менее терпимо относился к той религии, которая в данный момент занимала умы людей. Религия была как бы константой в человеческих отношениях со времен Гильгамеша. Правда, религия, как и само человеческое общество, со временем менялась.

О религии леров — или ее отсутствии — люди почти ничего не знали. Правда, время от времени появлялись труды о предположительных верованиях леров, но более тщательное изучение указывало, что представленные теории в большей степени характеризуют воззрения авторов, чем истинное положение вещей. Хан не смог ничего узнать и от Лизендир, которая умело уклонялась от обсуждения этого вопроса. Единственное, что он выяснил, это почти религиозное отношение к оружию, действующему на расстоянии, — вроде пистолета, который они нашли в квартире Ефрема. Хан вспомнил, как неохотно она держала его в руках, а когда он захотел взять его с собой, только пожала плечами, явно не желая этого. Она сказала:

— Ни один лер не может касаться нечистой вещи. Особенно Карен.

При этом она сделала любопытный знак левой рукой — видимо, аналогичный тому, какой люди при упоминании дьявола. Это было все, что смог узнать Хан.

После этого разговора перешел на сексуальные темы. Хан вовсе не хотел касаться их, но это оказалось неизбежным. Напряжение между ними росло, и источник его был очевиден. — Хан не был новичком в этом деле и вовсе не стыдился того, чем занимался, но говорить об этом… Однако девушка с большим оживлением обсуждала свою жизнь со всеми подробностями.

Сначала они просто обменивались невинными историями, но становилось все яснее, что относятся к ним по-разному.

— Я удивляюсь, что вы, люди, ждете так долго. У нас все наоборот. Я расскажу тебе, как было со мной, но не для того, чтобы удовлетворить твое любопытство, а для того, чтобы тебе кое-что стало ясно. Видишь ли, по нашим понятиям я слишком задержалась в сексуальном развитии. Дети у нас совершенно свободны. Они могут желать, что хотят, ни в чем не знают запрета. В хорошую погоду мы все ходим голые. И всегда можно увидеть голых юношей и девушек, играющих в любовь на песчаном пляже. И никого это не интересует. Но приходит время, и тебе хочется попробовать того же.

Она замолчала, как бы пробуя на вкус свои воспоминания. Потом слабо улыбнулась.

— Итак, я несколько задержалась. Все мои друзья буквально упивались новыми ощущениями, которые они получали от своих партнеров. Однажды мы купались в море. Было очень жарко, и один мальчик, Фитгвин, очень красивый, взял меня за руку и повел на пляж. Я чувствовала себя очень странно и видела, что он тоже не был такой, как всегда. Но я только ждала. Он сказал: «Лиз, давай делать любовь вместе.» Впервые меня назвали любовным именем. Ведь до этого мы пользовались только первым слогом имени. Я сказала, что не умею. Он ответил, что покажет. Мы поцеловались и легли на теплый песок. Некоторые смотрели на нас, некоторые нет. В этом не было ничего интересного. Всего лишь двое, которые занимаются любовью. Но для меня это было совершенно новым ощущением. Я не могла понять, как жила до этого, не зная его. И я, конечно, любила Фитгвина. Потом я хотела рассказать о своих ощущениях. Но кому? Мои друзья посмеются надо мной, они ведь давно знают это. Тогда мне было уже десять лет, а они начали лет с девяти. Поэтому я рассказала матери. Та была счастлива. Ее очень беспокоило мое позднее развитие. Но я быстро научилась. Сначала это была просто игра, забава. Затем ты влюбляешься, раз за разом, это чудесно, это прекрасно, как сон. Вендьерлей был моим последним любовником. Мы долго жили вместе и надеялись, что сможем остаться вместе навсегда. Правда, и у меня, и у него были другие связи, и мы не скрывали их друг от друга. Ведь когда мы будем взрослыми, то не должны ревновать — в Иссе не может быть места ревности. Нужно научиться преодолевать ее в юности. Школа была закончена, Вендьер уехал домой. Я сначала ждала его, но время шло, и мои иллюзии улетучились. Я больше никогда не смогла обнять его, и…

Она глубоко вздохнула.

Хан, в свою очередь, рассказал ей историю своего любовного приключения, когда он думал, что жизнь для него кончилась. Правда, потом были и другие связи, но дальше было легче. Однако он признал, что начал гораздо позже нее и не мог сравниться с ней в количестве связей.

— Понимаю, почему вы столь осторожны. Для нас — это просто развлечение в юном возрасте. Ведь мы не можем родить. Расплачиваемся за расставания лишь своим сердцем. У вас же совсем другое дело. Одна ошибка — и вся жизнь может оказаться мучением, да?

— Да, — единственное, что мог ответить Хан.

— Твое имя очень похоже на имена леров. И я могла бы называть тебя Хан. Но односложное имя обычно носят у нас дети. А в тебе, должна признать, нет ничего детского.

— Я солгу тебе, если скажу, что не считаю тебя очень привлекательной, несмотря на все наши отличия, — нерешительно сказал он.

Лизендир откинулась в кресле, лицо ее стало лукавым, и она посмотрела на Хана таким взглядом, что он потерял контроль над собой. Она в одно мгновение стала прекрасной в мягком свете звезд и экрана. Хан не мог преодолеть желания заключить в объятия стройное гибкое тело, различимое под свободной одеждой.

Она заговорила мягким голосом, какого он никогда не слышал от нее и который удивительно сочетался с ее лицом, обещавшим таинства любви, с широким чувственным ртом.

— Я ощущаю то же, что и ты… Но это пугает меня. Физически мы совместимы с тобой, но говорят, что не следует заниматься любовью с людьми. И это правильно, так как леры гораздо более сексуальны, чем вы, и им нужно гораздо больше. Но все же ты мужчина, и довольно привлекательный, несмотря на твою волосатость.

Она коротко рассмеялась, затем посерьезнела. После долгой паузы она сказала:

— Тебе не следует касаться меня. Мы, леры, очень сексуальны, а я к тому же была долго без мужчины, и во мне очень сильное желание. Поэтому мы с тобой не должны делать этого, Хан.

Она встала и отвернулась.

— Теперь твоя очередь дежурить. Я сделаю упражнения и лягу спать.

Она пошла к двери.

Хан сказал:

— Но ты так и не сказала мне, что означает твое имя.

Она удивленно оглянулась.

— Сам не знаешь, о чем спрашиваешь. Но это не тайна. Оно означает «бархатная ночь». Лизендир — это мягкое ночное небо, чистое, как будто над планетой нет воздуха, на котором сквозь легкие прозрачные облака просвечивают звезды. Обычно такое небо мы видим зимой.

Хан пожал плечами.

— Это некоторый прогресс. Теперь мы знаем друг друга немного лучше.

Лизендир смотрела на него с непроницаемым видом, затем она сделала жест отрицания.

— Никакого прогресса. Только небольшое изменение.

И она исчезла за дверью.

Остаток путешествия до Челседона прошел во взаимном молчании. Но все же между ними оставалось что-то незаконченное, нерешенное, что при других обстоятельствах не составляло бы никакой проблемы.

Хан, несколько обескураженный своей реакцией на Лизендир, старался сдерживать себя и, как ему казалось, облегчить положение Лизендир. Для этого от отпустил большую бороду. Бороды были редким украшением людей в эту эпоху, только коммерсанты нередко носили их. Сначала борода Хана росла медленно, затем внезапно Стала большой и более темной, чем волосы на голове. Хану чрезвычайно она нравилась, и он проводил много времени, ухаживая за ней.

Лизендир была разочарована, как он и ожидал. Ведь мужчины-леры не имели растительности на лице, как, впрочем, и на теле. Хана чрезвычайно волновала мысль об этом, так как он предполагал, что Лизендир тоже не имела волос на теле. Вероятно, заниматься любовью с нею — все равно, что с ребенком. Но когда он видел ее умные, всепонимающие глаза, мягкие женственные движения, он тут же отбрасывал эту мысль.

В свою очередь, Лизендир старалась говорить с ним только о деле, не касаясь скользкой темы. Однако для нее это было состоянием кролика, который притворяется, что не любит капусту. Она раньше никогда не подавляла своих желаний и теперь поняла, что это — великолепное упражнение для самоконтроля.

Чтобы скоротать время, Хан учил ее управлять кораблем. Это было необходимо, так как могла возникнуть ситуация, когда один должен будет управлять кораблем, а другой работать с оружием, которого на борту корабля было много. И он понимал, что она не будет пользоваться оружием — по своим, ему не понятным причинам. Согласно документам их корабль считался вооруженным торговым кораблем. Хан знал, что хотя это допускается законами, вооруженных торговых кораблей в этой части космоса давно не было.

Хан спросил у Лизендир, как ведут войны леры, если не пользуются оружием, не покидающим руки.

— Вам, людям, это может показаться странным. «Испытай войну леров — и станешь пацифистом», — гласит одна из наших пословиц. Разумеется, у нас есть разногласия. Если дело доходит до войны, мы от нее не уклоняемся, однако поводов для войн у нас совсем немного. Мы не воюем из-за территории, из-за религии или политики. И когда приходится воевать, мы берем ножи, мечи, щиты, булавы и деремся с врагом. Когда битва кончается, сражающиеся расходятся, победитель получает то, что хотел, а проигравшие подчиняются. Леры — вовсе не пацифисты, нельзя сказать, что они не агрессивны. У нас нередки уличные драки, но при этом никогда не применяется оружие, покидающее руку, каким бы жарким ни было сражение. А тот, кто осмелится на это, будет линчеван своими же сторонниками. Это самая страшная кара в обществе леров. Кроме того, они вовсе не были беззащитны в межпланетных войнах, наказывали тех, кто осмеливался выступить против них с оружием. Леры сами не применяли в войнах оружия, действующего на расстоянии, но создали систему, вызывающую взрывы на солнце. Корабли противника разрывались на части. Если же какой-нибудь корабль оказывался на планете, врагов встречала целая армия защитников, смелых, бесстрашных, не знающих пощады.

В обмен на уроки управления кораблем Лизендир предложила Хану показать несколько боевых приемов. Хан их усвоил, но после этого у него несколько дней болели кости и мышцы. Ему пришлось довольно трудно, так как не хватало реакции и координации, которые Лизейдир были, видимо, присущи от рождения. Самое главное, что во время борьбы им приходилось соприкасаться друг с другом, это беспокоило их, хотя ни тот, ни другой не признавались.

— Лизендир, в ваших школах мальчики и девочки тренируются вместе?

— Да. Мы почти не делаем исключений для пола и физического состояния ученика, — сказала она немного возбужденно.

— Но разве физические контакты не стимулируют сексуальных отношений?

— Конечно, да. Первые шесть лет они тренируются совершенно голые. Для изучения основ движений полезно видеть сокращения мышц, чувствовать их. А если у кого-либо возникает желание, кто мешает удалиться в кусты или за угол и удовлетворить его? Ваши школьники выходят из класса, если им нужно удовлетворить естественную потребность? То, о чем ты говоришь, — тоже естественная потребность. В старших классах мы занимаемся самоконтролем, стараемся подавлять желания, если они возникают.

Обучив Хана нескольким элементарным приемам, Лизендир попыталась показать ему более сложные. Но Хан оказался совершенно неспособным учеником, и Лизендир, смеясь, сказала ему об этом.

Спасательные гондолы должны были быть на всех кораблях, хотя пользовались ими редко. Они были предназначены для спасения одного из членов экипажа. И вблизи, в поле тяготения планеты, они работали автоматически. В эру космических полетов люди сравнивали космос с бурным морем, и это сравнение было справедливым. Правда, таких опасных морей, как космос, никогда не было и не будет на Земле. И берега этого моря были гораздо более опасными, чем берега любого земного моря. И спасательные гондолы были предназначены для того, чтобы в целости и сохранности перенести пассажира через прибрежный прибой и острые рифы, чтобы доставить его на землю. Гондолы были малокомфортабельны, но выполняли свою функцию.

Хан и Лизендир оставались в гостинице несколько дней. Лизендир восстанавливала силы для путешествия. Руки ее зажили, хотя и не полностью восстановили свои функции. Видимо, такими они останутся до конца жизни. Лизендир больше не создавала ситуаций, могущих привести к интимным отношениям, да и Хан старательно избегал их.

Они отправились в путь, погрузив продовольствие, купленное Ханом, на вьючное животное. Это животное, меньшего размера, чем те, что тащили повозку с товарами на рынок, обладало весьма своенравным характером.

Ни Лизендир, ни Хан не имели опыта в обращении с животными, но постепенно им удалось заставить упрямца делать то, что они хотят. Однако поначалу он доставил немало хлопот. Лизендир в ярости даже как-то сказала Хану:

— От него по крайней мере будет польза. Когда у нас кончатся запасы, мы сможем съесть его!

И вол по тону замечания понял, что ничего хорошего его не ждет. Он поднял голову, опустил уши и с тех пор стал вести себя более или менее прилично.

Они ехали в горы — туда, где у них была назначена встреча. Странно, но Лизендир вовсе не хотелось покидать город, однако не возражала, понимая необходимость такого шага. Ведь они привлекали слишком много внимания, возбуждали слишком много любопытства. Леры и люди жили на Челседоне в мире, но разобщенно.

Хотя Хан и Лизендир не были в интимных отношениях, но с этой новой встречей между ними возникла иная, духовная близость. Лизендир стала более мягкой, менее требовательной, как бы не очень уверенной в себе. Иногда своими неожиданными капризами, внезапными поворотами в разговоре она напоминала ребенка. Но Хан ощутил перемену не только в ней, но и в себе.

Дорога, по которой они двигались, была пустынной. Редко встречались путники или повозки. Те случайные, кто видели их, с изумлением смотрели на странную пару. Пока они шли, Хан разрабатывал план действия.

— Мы не можем жить в Столице. Совершенно очевидно, что там есть шпионы. И, тем не менее, мы должны обосноваться где-то поблизости, чтобы не прозевать корабль. Хорошо бы заняться сельским хозяйством, но ни ты, ни я не обладаем для этого достаточными знаниями. Лучше было бы добывать золото в горах. Здесь оно мало ценится, но все-таки прокормиться можно. Пищу будем покупать на окраинах городов.

— А что если корабль так и не приземлится? — спросила она с тревогой.

Он долго не отвечал, хотя ответ ему был известен. Наконец, заговорил.

— Если так случится, то через несколько лет ты станешь чьей-то женой. Войдешь в клан.

Они замолчали, и надолго.

В течение долгого времени Хан находился в полном неведении. Пищу, хотя и невкусную, через определенные интервалы подавали в отверстие в стене. Никаких неприятных или болезненных ощущений у него не было. Правда, ему показалось, что еды дают больше, чем требуется. Вероятно, эта пища была предназначена для тех, у кого потребности в калориях выше, чем у людей. Может быть, для леров. Действительно, он уже убедился, что Лизендир ест гораздо больше, чем он. И он вспомнил обжигающий жар ее тела… Хан не мог съесть то, что ему давали, но он прятал остатки на будущее. Кто знает? Может, его перестанут кормить.

Шли дни. А может, недели. У Хана не было возможности отсчитывать время, и ему казалось, что оно тянется невыносимо долго. Свет в его камере горел все время. Он знал, что это опасно для его разума, но был уверен — леры не хотят довести его до безумства. Время от времени на него приходили смотреть Воины. Они обычно являлись по трое, и, как у всех леров, пол их был выражен очень нечетко. Однако Ефрем был, несомненно, прав в одном — они действительно выглядели, как варвары. И мужчины, и женщины были в татуировке, волосы их были украшены перьями, лентами и прочей ерундой. Никто из них не говорил с Ханом.

Хан начал заниматься собой, чтобы не сойти с ума.

Он старался представить себе корабль по звукам, которые доносились до него. И тут к нему внезапно пришла мысль, которая полностью захватила его: этот корабль, огромная крепость, вокруг которой вращаются метеориты и которая способна уничтожить целую планету, на самом деле очень стар и непременно разрушится. Только умелый уход за кораблем позволял ему еще держаться. Сколько же лет этому кораблю? Он не имел понятия. Сотни, а может, и тысячи. Хан вспомнил рассказ Лизендир о Санзирмиль. Потом прислушался.

Корабль стонал и сотрясался, изредка угрожающе поскрипывая. Хан пощупал переборку. Кажется, его камера сделана совсем недавно. Впрочем, все корабли время от времени подвергаются переделкам. Однако поверхность стен была обработана очень плохо, грубо.

Скрип и треск не прекращались. Он обратил внимание, что система снабжения воздухом временами прекращает работать. Хану было трудно дышать, к тому же в камере чем-то запахло. Все предвещало нечто плохое. Скрип становился все громче. И вдруг — тишина.

Прошло немного времени, и, к удивлению Хана, на пороге его камеры появилась Лизендир. За плечами у нее был мешок, набитый, видимо, пищевыми концентратами, лук и колчан со стрелами. Она протянула лук Хану, Лук? В космосе? Однако он принял его без возражений. Первое, что он сделал, это приготовил лук, вложив стрелу с грубым, но острым наконечником. Лизендир выглядела, как обычно. Вероятно, с ней за это время не произошло ничего плохого.

— Идем! Молчи пока. Ты не поверишь, но, мне кажется, мы можем сбежать отсюда. Мы на Рассвете.

В коридоре появился охранник. Увидев их, он замер от неожиданности. Хан без колебаний выстрелил в него. Украшенный перьями Воин рухнул на пол, издав лишь легкий стон. Лизендир взглянула на Хана, но он не смог понять, одобряет ли она его действия. Однако ведь она сама дала ему оружие и, значит, имела в виду, что он им воспользуется.

Он перезарядил арбалет, пожалев, что оружие однозарядное, и поспешил за Лизендир. Они долго шли по длинным коридорам и в конце концов очутились в рубке корабля.

— Ты сможешь управлять им? — спросила Лизендир.

— Не знаю. Черт возьми, здесь все надписи на языке леров.

— Это старое письмо. Мы такое давно не используем. Но я попытаюсь прочесть. Посмотрим…

Она переводила надписи на кнопках управления. Затем нажала одну из них и перед ними открылся люк, ведущий наружу. Корабль, а он оказался маленьким спасательным катером, медленно тронулся. Хан стал у штурвала. Управлять оказалось делом сложным: рычаги слишком чутко отзывались на его движения…

Но вот они уже летят над долиной, плоской, как стол, в пронзительных слепящих лучах света.

Хан смотрел вниз. Ему показалось, что он видит деревья, хотя он не мог сказать этого с уверенностью. Расстояние было слишком велико.

Свет был очень яркий, голубой, такого он никогда не видел раньше. Ослепительное солнце сияло на безоблачном ярко-фиолетовом небе. Все предметы отбрасывали резкие острые тени, и Хану даже показалось, что о них можно порезаться. Невозможно было сказать, какое сейчас время суток, утро или день. Далеко внизу виднелась громада корабля. Вокруг него на земле лежали метеоры.

— Он приземлился здесь для ремонта, — сказала Лизендир. — Корабль совсем разваливался, и им даже не удалось дотянуть до своей страны — она за тысячу миль отсюда, на другой стороне планеты. Здесь на корабль напали какие-то племена, вооруженные пушками и химическими ракетами. Они нанесли лишь небольшие повреждения, но Воины пришли в ярость и бросились в бой, как орда маньяков. Вероятно, они очень дорожат этим кораблем-монстром. Смотри!

Хан взглянул вниз, на долину, где шла битва. Он не мог с такой высоты видеть подробности, но зрелище было впечатляющим. В битве участвовали два отряда, даже всадники, хотя Хан не мог рассмотреть, на каких животных они сидят.

Когда они удалились от поля битвы, он сказал:

— Значит, мы на Рассвете?

— Да. Я думаю, что на этой стороне планеты живут те, кто не хочет подчиняться Воинам. Не знаю, может, Воины не могут подчинить эти земли или просто не считают нужным. Вообще-то здесь живут люди, а не леры. Это они напали на корабль. У Воинов есть даже термин для них: клеши, что означает одомашненные звери.

Хан снова взглянул назад. Там взметнулось вверх облако черного дыма. Немного погодя донесся звук взрыва, и тут же вокруг корабля показались зеленые языки пламени.

— Это сигнал вызова! — воскликнула Лизендир.

Отряды Воинов стали собираться возле небольших кораблей, сошедших с огромного корабля, вокруг которого уже стали вращаться мелкие метеориты. Затем один за другим они стали обрушиваться на долину.

Лизендир сказал:

— Они еще не знают, что мы сбежали. Оставили меня в рубке управления с тремя охранниками. Это была ошибка. Теперь Воинов стало на три меньше.

Она усмехнулась, злобно оскалив зубы.

— Один лер не может управлять этим монстром. Тут нужна команда. Поэтому я не смогла украсть этот корабль и обрушить на них их собственное оружие.

— Я думал, твои руки потеряли силу и ты уж не сможешь пользоваться, оружием.

— Сначала я дралась локтями, коленями, ногами. Однако это животное Хатингар использовал против меня оружие и, я думаю, теперь тоже могу пользоваться им.

Она улыбнулась так, что Хану стало не по себе.

Скорость их движения падала. Хан постепенно стал спускаться. Лизендир наблюдала за кораблем в заднем экране. Хан спросил ее:

— На этом корабле есть какой-нибудь источник энергии?

— Нет. Во всяком случае, я не нашла его. Думаешь, энергия поступает с корабля?

— Я полагаю, она подается с помощью микроволнового излучения. Если это так, мы скоро выйдем из зоны подачи энергии.

— Да, ты прав. Корабль набирает высоту и летит на ту сторону планеты.

Скорость полета все время падала, корабль перестал слушаться рулей. Хан выжимал из него все, что возможно, стремясь приблизиться к земле. Впереди вырастала горная громада.

— Я хочу приземлиться здесь, перед горами. Думаю, мы будем здесь в безопасности. Однако повнимательнее, подача энергии может прерваться в любое мгновение, и тогда мы рухнем.

Корабля в заднем экране уже почти не было видно. Он превратился в черную точку, а потом скрылся за горизонтом. Огни на панели управления мгновенно погасли, их корабль начал падать. Но вот — сильный удар о землю! Но оба остались живы и невредимы.

Лизендир, лежа на полу, спросила:

— Ну-ка, можешь двигаться?

— Нам нужно как можно скорее покинуть корабль.

Помогая друг другу, они выбрались наружу и побежали, затем бросились на землю, стараясь буквально вжаться в нее. Долго ждать не пришлось. Яркая вспышка на небе, немного погодя ужасающий грохот. Земля содрогалась вокруг них, покрылась трещинами. Пыль повисла в воздухе.

Хан посмотрел вверх.

— Сейчас начнут сыпаться обломки. Закрой глаза.

Лизендир встала, глядя на небо:

— Это ужасно!

— Да. Они используют против нас оружие.

— Это смертный грех, это зло.

Хан поднялся и пошел к вершине холма.

— Идем, я хочу посмотреть, что произошло.

Она отвернулась.

— Нет, я не пойду. Подожду.

Хан поднялся на холм, который послужил им укрытием. Путешествие заняло довольно много времени, и Хан совсем Выдохся. Он стоял, едва переводя дыхание, глядя на царящее опустошение. У него закружилась голова. Видимо, воздух здесь был сильно разрежен. Он сел, тяжело дыша.

Внизу, в долине, он увидел кратер. Огромный! Над ним клубилось облачко пыли. От кратера расходились трещины длиной в несколько миль. В некоторых местах долины горела трава. В чистом разреженном воздухе Хан не мог определить истинное расстояние. Может быть, миль пятьдесят — таков радиус поражения Воинов. Да, ему и Лизендир повезло. Вероятно, сюда обрушился метеорит объемом в кубическую милю. Скорость его была огромна. Да, им повезло. В долине было все мертво.

Он вернулся к Лизендир, которая ожидала его. Лицо ее выражало и любопытство, и страх, и боль. Пока он ходил, Лизендир достала из корабля мешок с провизией и лук, да еще какие-то одеяла. Теперь на первое время у них будут и кров, и пища.

Когда он подошел, Лизендир заговорила шепотом:

— Хан, какие у нас теперь шансы? Что там? Куда мы пойдем?

Он ответил:

— Не знаю.

Затем осмотрелся. С одной стороны простиралась огромная долина, с другой громоздились горы, которые спасали их. А за ними вдали возвышалась следующая цепь, более высокая, окутанная голубым туманом. Хану показалось, что до нее миль десять, хотя он понимал, что гораздо больше.

— Мне трудно оценить без инструмента, насколько эта планета нам подходит. Во всяком случае, я уверен, сила тяжести здесь чуть больше стандартной, но воздух слишком разрежен.

— Да. Я заметила, что здесь трудно дышать.

— Вероятно, мы на высокогорном плато. Высота его футов тринадцать-пятнадцать тысяч. Здесь будет очень холодно по ночам. Кроме того, нас ожидает горная болезнь, головные боли, может быть, рвота и кровотечение. Нужно выбираться отсюда. Не вижу другого пути, кроме как двигаться к горам. Там могут быть ущелья, каньоны. Черт, горы нам, конечно, не перейти. Они слишком высоки, вершины их покрыты снегом. Так что наш единственный шанс — найти ущелье. Скорее всего, за этими горами море.

Он хотел сказать больше, но не мог — не хватало дыхания. Лизендир долго смотрела на горы. Затем прикрыла глаза рукой.

— Да. Ты прав, горы очень далеко от нас. Но я согласна идти к ним — это самое разумное сейчас. Ни за что на свете не хочу идти туда, куда упал метеорит. Но ты заметил, как быстро здесь движется солнце. Вероятно, дни на планете очень короткие.

— Не смотри на солнце. Оно излучает слишком много ультрафиолета, можешь обгореть.

Они прикрылись, чем могли, собрали груз и отправились в путь.

— Не торопись, Лизендир. Дыши глубже. Мы можем не спешить.

Она улыбнулась:

— А кто торопится?

Улыбка ее была ласковой, но было видно, что это стоило ей больших усилий. Хан начал беспокоиться, что путь будет для нее слишком труден. Он не имел понятия, как она перенесет высоту. Скорее всего, для нее это окажется суровым испытанием, ведь леры никогда не жили в горах.

Ночь спустилась внезапно. Они даже не успели отойти подальше от того места, где приземлились. У Лизендир ужасно разболелась голова. Они устроились на ночлег возле каменной гряды. Неподалеку журчал источник. Хан понюхал воду, осторожно попробовал ее и решил, что пить можно.

Они молча и без всякого энтузиазма поели пищевых концентратов, затем нашли небольшое углубление в земле и улеглись там, крепко прижавшись друг к другу. Так было теплее. Лизендир дышала с трудом. Хан обнял ее. Он и сам чувствовал себя очень усталым, однако лучше, чем ожидал. Все-таки содержание кислорода в воздухе было достаточно высоким.

В небе сияли звезды, необычайно большие и яркие. Они казались странными, даже враждебными после ласкового мягкого света звезд Челседона.

Ночь была очень холодной. Хан оказался прав: температура здесь падала очень быстро.

Плот, сделанный из бревен и досок, плыл вниз по реке. Он был доверху нагружен мешками, тюками, коробками с товаром. Впереди и позади виднелись другие плоты, тоже груженые. Некоторые люди приветствовали с плотов фермера, другие проплывали мимо молча.

Норман Даскин, фермер, стоял на передней части плота, как бы прокладывая путь. Его две дочери, Узар Разинтира и Пелки Разинтира, гребли сзади. А по центру работали веслами Лизендир и Хан. Путь был на удивление легким: ни камней, ни отмелей, ни бурных перекатов.

Пелки объяснила, почему это так. Бурные вешние воды расчищают от камней русло реки, и все камни собираются на соляных отмелях ниже Лелиаса. Пелки, младшая дочь, была общительна и довольно миловидна, в отличие от старшей, Узар, угрюмой, молчаливой, с грубыми чертами лица. Пелки совершенно явно флиртовала с Ханом.

Лизендир заметила это и сообщила ему, вогнав его в краску. Дочери фермера нисколько не привлекали его.

Хана приводили в смятение нынешние чувства к Лизендир. Их нежные отношения друг к другу, казалось, уснули, отступили на второй план. Может, они снова расцветут, а, может, и нет. Сама Лизендар стала гораздо ближе Хану. Та величественная и недоступная, которую он встретил в Бумтауне, исчезла. Новая была непонятна ему. Может, даже больше, чем раньше. Она слишком ушла в себя, и это беспокоило Хана.

Лизендир сказала на Общем языке:

— Если у нас ничего не выйдет, ты, по крайней мере, сможешь жениться на Пелки.

Хан ответил:

— Не могу себе представить, что мне захочется взять ее в жены. Ее не назовешь соблазнительной, кроме того, она глупа.

Лизендир рассмеялась.

— Мне тоже так кажется, Хан, я просто дразню тебя.

Она сменила тему разговора.

— У людей этой планеты странный обычай. Они дают детям двойное имя, причем второе — имя отца для мальчиков и матери для девочек.

Хан продолжил разговор о Пелки.

— Почему ты решила, что я женюсь на ней? Если у меня будет только такой выбор, лучше останусь без жены.

— Напрасно. Тебе лучше взять жену, так как если я пробуду здесь долго, останусь без мужчины.

— Оставайся, в чем же дело, — полураздраженно сказал Хан.

— Это не так просто, — ответила она. — Если у меня не будет мужчины, то отомрет система воспроизводства.

— Значит, ты будешь бесплодной?

— Да. Мы устроены так, что нужно воспользоваться этой системой, либо потеряешь ее.

— Но тебе пока не стоит думать об этом. Ведь ты в таком возрасте, что критический момент наступит через годы. Я надеюсь, что к тому времени мы либо покинем эту планету, либо ты подыщешь себе партнера-лера.

— При нормальных обстоятельствах так оно и было бы. Но здесь слишком короткий дневной цикл, и, вероятно, это ускорит все процессы. Все произойдет гораздо быстрее.

Хан смотрел на темную воду. Он не мог дать ответа на ее немой вопрос.

— О, мы встречаемся уже третий раз! — сердечно воскликнул Хатингар. — Садитесь, наслаждайтесь отдыхом. Повара Эвинга искуснее, чем мои, и вообще лучшие на этой стороне планеты. Так мне говорили. Давайте, наваливайтесь, тут нет никакого обмана.

Он уселся и стал есть с видимым наслаждением. Эвинг дал знак музыкантам, те возобновили игру.

Хан и Лизендир опустились в кресла. Хан посмотрел на девушку. Она сидела неподвижно, как парализованная, глядя на двух врагов, расположившихся напротив. Хан наклонился к ней и сказал:

— Ешь, Лизен. Мы достаточно настрадались из-за этого дерьма, которое на их корабле называется пищевыми концентратами.

Лизендир посмотрела на тарелку так, как будто видела ее впервые в жизни, затем моргнула и стала есть.

— Прекрасный совет! К чему встречать будущее, каким бы оно ни было, голодными? Нам нужно хорошо поесть, подкрепиться, а, кроме того, есть о чем поговорить. А когда лучше всего дружески беседовать? За хорошим столом.

Хатингар с удовольствием играл роль радушного веселого хозяина.

Лизендир сверкнула на него глазами.

— Не представляю, о чем мы можем говорить.

— Да?

Его изумление было вполне искренним.

— Мне кажется, есть о чем. Но я должен выполнить обязанности хозяина. Позвольте представить своего друга Эвинга. А меня зовут, если отбросить всякие титулы, просто Хата.

Хан краем глаза заметил, что Лизендир вздрогнула при упоминании имени Эвинг. Хан понял в чем дело: в языке леров не было слов, оканчивающихся на двойную согласную. Их язык не допускал исключений, поэтому такое несоответствие резало ухо. Хата-Хатингар продолжал, он ничего не заметил:

— …Эвинг следит за порядком, на этой территории. И когда он обнаружил здесь вас, немедленно сообщил мне. Я прибыл сюда из страны Воинов на вашем корабле. Могу вас заверить — это великолепный корабль. Пылкий и порывистый, как молодая девушка. Я не знаю, зачем вы пришли, но теперь, когда вы здесь…

Хан постарался не выдать себя ничем при замечании о молодой девушке, но не смог. Хатингар и рассчитывал на это.

— Да. Я понимаю. Во время полета вы вступили в связь. Откуда я знаю? О, мне ведом язык тел, и от меня вам ничего не утаить.

Лизендир ответила Хатингару спокойно и холодно:

— Я сама решу свои проблемы. Когда наступит мой срок, я поступлю по закону.

— Фу! Мы уже давно наплевали на законы леров. Так что, Лизендир, если тебе нужны игрушки для тела, бери их. Это твое право, и никто не будет осуждать тебя.

Хан прервал его.

— Сейчас не время обсуждать игрушки. Мне кажется, ты в плену неверной концепции. Хата, уже давно доказано, что леры вовсе не супермены, а просто другие, не похожие на людей, гуманоиды.

— Это мы увидим потом.

Лизендир спросила:

— А какие планы относительно нас?

— Хороший вопрос — хороший ответ. Во-первых, никто не собирается наказывать вас. Тебе, Лизендир, обеспечено место в нашей Орде. И тебе, Хан, тоже. Ты будешь учить нас управлять кораблем. Вы поняли, что наш корабль, который называется «Молот в руке», уже совсем старый, и у нас с ним очень много проблем. Я знаю, ты не техник, но можешь здоров помочь нам. Оба вы — незаурядные личности. Дважды вам удалось сбежать от меня, вы сумели добраться до замка Эвинга, куда не смог пройти ни один из живущих на планете. И вы не просто выжили, вы находитесь в прекрасной форме. Так что вы нужны нам.

Эвинг добавил:

— И, разумеется, получите вознаграждение в соответствии с той службой, которую вы будете выполнять у нас. Оба вы сможете выбрать себе пару. Для тебя, девушка, проблем здесь не будет. У нас много Воинов, и ты сможешь взять столько их, скольких захочешь. Тебя, Хан, тоже ждут сюрпризы. Дело в том, что мы приручаем людей, культивируем, выводим разные виды в зависимости от возможностей каждой индивидуальности. И достигли в этом больших успехов. Мы выводим слуг, сельскохозяйственных рабочих, техников, а также людей, предназначенных для развлечения. Я знаю, что люди держат домашних животных. Леры никогда не занимались этим, и теперь мы восполнили этот пробел.

Хан спросил:

— Это новая идея или старая?

— Старая, как мир.

— Удивляюсь, что вы решились идти по этому пути, — сказала Лизендир. — Вы отказались от мудрых принципов, на которых зиждется эволюция. В вас течет кровь Сандзирми?

— Мы действительно потомки этой великой праматери. С людьми мы столкнулись позже. И совершенно случайно. Одних стали сразу приручать, других поселили на планете, чтобы они жили в состоянии дикости. Это было давно, очень давно.

Хан спросил:

— А что будет с нами, если мы откажемся от твоего предложения?

— Я дам вам мешок зерна и отпущу. Делайте, что хотите. Да, что хотите. Я хочу проучить вас, а не уничтожить. Уничтожение — не самое важное и умное дело, хотя и простое. Так что отказывайтесь и идите своим путем. Но учтите — вам не покинуть планеты. Здесь всего два корабля. Вам не поднять местных жителей — ни людей, ни леров на восстание. Они убьют вас как еретиков, если вы станете рассказывать свои басни. Ведь они выживают здесь только благодаря нашей помощи. Без нас они давно бы питались корнями и жили в пещерах. Теперь о вас. Ты прекрасно знаешь, что скоро произойдет, Лизендир. Сейчас вы любовники, но когда настанет время ее, она либо уйдет, либо возненавидит тебя. Так что вы затратите свои жизни впустую. Можете уходить. Я щедрый. Даже дам вам мешок зерна на дорогу. Идите в Лелиас и живите там, как животные.

Хан ощутил холодок отчаяния, Хата нарисовал удивительно точную картину. У них был выбор, и в то же время его не было.

Лизендир сказала:

— Все это звучит прекрасно. Жестоко, но вполне приемлемо. Однако у меня есть несколько вопросов.

— Ты получишь ответы.

Хан почувствовал торжество в голосе Хаты. Он ожидал его, но Лизендир! Что она собирается узнать у этого монстра? И тем не менее он отчетливо слышал в ее голосе интерес и любопытство. Он внимательно посмотрел на нее, но не смог прочесть ничего на ее лице. Он ощутил, как холод пробежал по его телу. Не собирается ли она предать его? Все, что связывало их в прошлом, — их отношения — все вдруг перестало иметь значение. Он взглянул на нее. Лицо, которое он так хорошо знал, стало чужим. В нем уже не было участия, нежности, не было обещания… Оно стало лицом статуи, пустым, хотя и живым, даже выразительным. Хан не увидел в нем любви. Это было лицо женщины чужой расы, поступки которой он был понять не в силах.

На следующий день Хата исчез, и Хану ничего не оставалось, как сидеть и размышлять, тем более, что когда он собрался осмотреть дом Хаты, то обнаружил запертые двери. Доступными остались всего несколько близлежащих комнат. Все они были пустыми. Да, по сути он пленник, хотя кажется свободным.

Лизендир тоже куда-то пропала. Она либо ушла с Хатой, либо была где-то в другом, недоступном ему помещении. Поэтому у Хана было много времени, чтобы поразмыслить над случившимся. И когда он перебрал в уме все факты, то выводы, которые следовали из них, оказались неутешительными. Все указывало на то, что будущее не сулило ничего хорошего — и не только ему.

Военный корабль Воинов представлял угрозу всей вселенной. Это была прекрасно отлаженная военная машина, которая в данный момент приводила в ужас две планеты — Челседон и Рассвет. Правда, на Челседоне не было космических кораблей вообще, а жители Рассвета не были вооружены ничем, кроме луков и мечей. Хан подумал, что при таких условиях он и сам мог бы править двумя планетами, имея всего лишь один Палленбер, который был гораздо меньше корабля Воинов. Воины могли бы расширить свои владения, но их корабль требовал ремонта. Поэтому им следовало торопиться.

Возникала и другая проблема. Корабль с его сложной техникой, огромной мощностью находится в руках народа, стоящего на низкой ступени культуры. Кто будет ремонтировать корабль? Заправлять его энергией? А ведь корабль мог пересечь всю галактику, его мощи хватило бы на уничтожение целой планеты. Те, кто обладал кораблем, понятия не имели об энергетических кривых, космонавигации и даже просто радиолокации. Они довели корабль до ужасного состояния. Его даже нельзя было оставить с выключенной энергетической установкой. Все это приводило к заключению, что существует какая-то высшая сила, которая тайно управляет примитивными Воинами.

И тут Хан вспомнил об аномалии, которую обнаружил, проводя измерения над планетой. Конечно, вполне возможно, Хата нарушил калибровку измерительных систем. И тем не менее Хан был уверен: в планетной системе не все укладываются в рамки его познаний. Чтобы определить это, потребовались годы изучения, наблюдений. Однако у Хана не было времени. Сейчас Хата владел двумя кораблями. Это представляло огромную силу — целый космический флот. А что если эта аномалия была вызвана каким-то неизвестным космическим кораблем, тщательно защищенным от обнаружения?

И это было не единственной тайной планеты. Вокруг нее существовало очень сильное магнитное поле. Без него на планете не могли бы жить люди из-за сильной радиации. Но магнитное поле экранирует радиацию. Тем не менее уровень ее достаточно велик, и она могла бы повлиять на жителей планеты.

Вероятно, дело обстояло следующим образом. Последователи Сандзирми украли корабль и постарались улететь подальше, где их не могли быстро обнаружить. Они нашли планету Рассвет и высадились на ней. Позже, исследуя близлежащее пространство, они обнаружили планету, заселенную людьми. Леры захватили людей, вероятно, желая сделать из них рабов. Тогда это не привлекло особого внимания: ведь в ту пору космические корабли часто пропадали без вести. В космических путешествиях всегда существовал элемент риска. Леры вернулись на Рассвет, чтобы создать новое рабовладельческое государство. Постепенно все технические навыки забылись, а новые поколения леров стали абсолютно безграмотны в техническом отношении. Корабль превратился в святыню, реликвию. Люди были приручены, порабощены, некоторые отпущены на свободу и предоставлены самим себе. О них можно было не беспокоиться. Покинуть планету они не могли, даже если бы верили в такую возможность. Постепенно и леры, и люди получили мощную дозу космического облучения. На людей это оказало действие не сразу, а скорость мутаций леров сильно возросла. К тому же они давно отказались от системы воспроизведения, которая могла бы спасти их от этого. В результате они опустились по своим потенциальным возможностям ниже людей. Правда, для людей это не имело значения: ведь они за многие сотни лет привыкли к превосходству леров над собой. Леры опускались все ниже по ступеням цивилизации. Еще несколько тысяч лет — и они забудут речь, станут общаться с помощью жестов. Они растеряют то немногое, что имеют.

Но парадокс заключается в том, что леры, которые способны разве только на то, чтобы бросать копья, владеют могучим военным кораблем, использующим в качестве оружия метеориты! Все это ясно указывает на то, что Воины — лишь прикрытие какого-то высшего существа. Или народа? Но что он собой представляет? Каковы его цели? Хан хотел бы сейчас очутиться на Сибрайте, чтобы доказать Хетрусу, что его подозрения вполне справедливы. Однако у Хана очень мало шансов не только о чем-либо посоветоваться с Хетрусом, но вообще остаться живым.

Прошло несколько коротких унылых дней зимы, в течение которых Хан пытался приспособиться к новой реальности. Это была сложная задача, которая усугублялась тем, что он не знал в точности, к чему должен приспосабливаться, какова новая реальность. Он пытался сопоставить все, что произошло с ним, с прошлым опытом, но увы! Все, что было с ним прежде, невозможно было сопоставить с настоящим. Исходя из прошлого опыта, он не мог представить своего будущего. Более всего его тревожило незаметное присутствие этой девушки — Устеин, которая непрестанно напоминала ему о том, что его жизнь изменилась коренным образом. То, что началось, как обычное путешествие, кончилось иным. Там не было места обычным человеческим чувствам, исчезло само понятие личности. Пока события развивались закономерно, он и Лизендир поддерживали душевное равновесие. Затем резкие изменения ситуации оторвали их от реальности. И вот теперь эта девушка, казалось, вернула его к прежним ощущениям. Но эта реальность не имела для него никакого смысла.

Что касается Устеин, она была тиха, ласкова, незаметна, полностью погружена в себя. Она жила своей особой жизнью, которая, казалось, не зависела от того, что происходило вокруг нее. Хан часто наблюдал за ней спящей. Она спала, как зверек, чутко, почти не двигаясь. Ей что-то снилось — Хан замечал это в смене выражений на ее лице. Вела себя она просто, без всякого кокетства, отвечала прямо. Возможно, она действительно считала себя всего лишь домашним зверьком, но Хан не мог сказать этого с уверенностью, так как Устеин не открывала перед ним своего внутреннего мира. Хан мог поблагодарить Лизендир, которая объяснила ему, что такое бесхитростное поведение может скрывать подлинные глубины души, в то время как открытое кокетство, умолчания могут означать всего лишь узость ума. Если это правда, то за внешней простотой Устеин скрывался сложный внутренний мир.

Время шло, и Хан все больше и больше убеждался в том, что девушка обладала исключительной красотой, но тем не менее она оставалась личностью. Выбрав ее, Хан встал перед сложной проблемой. Вопрос о постели решался легко: его приказ — основание вполне достаточное. Но общности чувств добиться было гораздо сложнее.

Хан понимал, что, несмотря на внешнюю безмятежность, эмоциональный баланс Устеин полностью нарушен. Хан стремился понять ее полностью, не хотел врываться в ее внутренний мир грубо, боясь его разрушить.

Странно, но сама Устеин, как подозревал Хан, вовсе не думала о себе как о личности. И это было вдвойне странно, потому что бомбардировка планеты космическими лучами действовала губительно на интеллект леров, а интеллект людей оставался нетронутым. И, вероятно, поэтому Устеин находилась на более высокой ступени развития, чем Воины. Другой парадокс Хан видел в сравнении Устеин с Лизендир. Лизендир была продуктом цивилизации, Устеин же не имела к ней никакого отношения и тем не менее гораздо лучше управляла своими эмоциями, чем Лизендир, которая большую часть жизни потратила на овладение этим искусством.

Зверек… Тщательно выдрессированный зверек… Никто не будет пахадъ на чистокровной лошади. Никто не запряжет ее в телегу, иначе она погибнет для будущего, пропадет многолетний труд по селекции благородного животного. И Хан боялся неправильными действиями погубить Устеин, если слишком резко, слишком прямолинейно начнет пробуждать в ней человека, личность. И чем дольше он находился рядом с ней, тем больше хотел, чтобы она навсегда вошла в его жизнь.

Он привык относиться с недоверием к слову «любовь». И Лизендир укрепила его в этом убеждении. Она была права, так как это слово имело тысячу оттенков, тысячу смыслов. Сначала Хан употреблял его только в одном аспекте, выражая желание, плотскую страсть. В его отношениях с Лизендир оно приобрело другой, более глубокий смысл. А теперь, когда рядом оказалась Устеин, совсем другие чувства захватили его. Но как бы оно ни было глубоко, оно не заслонила в его сознании Лизендир…

Хан вскоре начал беспокоиться об Устеин так же, как о Лизендир. Если его предположения хотя бы частично правдивы, они находятся в величайшей опасности, гораздо большей, чем та, которую представлял для них Хата. Хану также стало немного жалко Хату и всех Воинов. Ведь они были всего лишь безмозглым орудием в руках кого-то, даже не подозревая об этом.

Но затем он вспомнил о зле, которое могут принести вселенной Воины — смерть, разрушения, разбитые семьи… У них было ужасное оружие: бомбардировка метеоритами. Правда, это оружие могло быть использовано против планет. Если бы Хан мог забыть об опасности, грозящей вселенной, и думал лишь об одной этой планете, он бы согласился с Лизендир: пусть они тут подыхают. Правда, он постарался бы сначала вывести отсюда людей, но увы! Эти бандиты угрожали вселенной, и их нужно было обезвредить раньше, чем они смогли что-либо предпринять. И совершить это могли только они, Хан и Лизендир. А для этого Хану нужно было завладеть обоими кораблями и добиться сотрудничества с Хатой. Хорошо бы вообще не вмешивать в это дело Лизендир и сделать все это быстро, так как он слышал разговоры среди Воинов, что скоро они собираются в новый набег.

Он направился на поиски Хаты. Обойдя весь дом, он не нашел ни малейшего следа его. Хата исчез. И Лизендир тоже. Хан тщетно расспрашивал клерков и Воинов, которые или не знали, где находится их предводитель, или не хотели говорить ему. Наконец, он встретился с мажордомом и уговорил его послать Хате гелиограмму. Мажордом заметил, что он не может сказать с уверенностью, приедет ли Хата, получив гелиограмму, Хан стиснул зубы. Хата может появиться через несколько дней, а без него он не сможет выполнить задуманного. Остальные Воины либо не доверяли Хану, либо не обращали на него внимания. А почему могло быть иначе? Ведь Хан, как и Устеин, для них не был личностью. Такой же зверек, как и девушка.

Хан вернулся в свои апартаменты. Когда он вошел в комнату, то увидел, что Устеин сидит на постели за своим обычным делом: причесывает волосы цвета темной меди. Он подошел, присел рядом. Им осталось быть вместе всего несколько дней… Или же, в случае удачи, они не расстанутся никогда. Хан легонько коснулся волос девушки.

— Дай мне гребень, я хочу причесать тебя.

Устеин с удивлением подала ему гребень. Хан коснулся ее волос, чувствуя, как в нем просыпается страсть.

Вскоре они забылись.

Хан отвернулся от всех и стал программировать курс корабля. Снова повернувшись, он увидел, что одна из девушек улыбается, а другая тупо смотрит в пространство. Ему хотелось каким-то образом вернуть все в обычное состояние, но он боялся неосторожным словом разрушить то, что уже сложилось.

Нарушил тишину Хата, который спросил:

— Если все, что увидели мои глаза и услышали уши, правда, то, значит, любой злат или человек после соответствующей тренировки может с помощью этой паутины видеть все?

Ему ответила Устейн:

— Да, ты прав, все, что угодно. Но когда я жила среди своих, я ничего не знала о большом мире, и у меня не было причин интересоваться, каков он. Нет. Мы не используем свои блоки для этого, а только для историй. Мы делаем эти блоки сами — это наша гордость. Мы могли бы делать и большие, вроде того, что установлен на корабле, но у нас нет машин, источников энергии. Поэтому мы делаем только такие, которыми можно управлять руками.

Она улыбнулась как бы про себя:

— Может быть, мы смотрим истории, которые когда-то случались или произойдут в будущем. Например, история любви Корен и Джолиси. Может, она действительно имела место когда-то, где-то. Но я не хочу этого знать. Ведь мой блок может показывать как прекрасные, так и страшные истории.

— Могу я научиться управлять им? — спросил Хан.

Она подумала мгновение, затем сказала:

— Нет, вряд ли. Потому что ты слишком много знаешь, слишком много видел. Тебе следовало начать это, когда ты еще не был тесно связан с миром, когда ты только начинал учиться ходить. А леры? Нет. Им никогда не постигнуть этого. У них другой разум. Теперь, когда ты изменил мою жизнь и я познаю многое, я тоже разучусь пользоваться блоком. Год, может, два — и он превратится для меня просто в проволочную паутину. Но ты не расстраивайся. Я сама выбрала этот путь и поэтому пошла с тобой. И пока это так, мне не нужны истории.

Она посмотрела на Хату.

— Когда мы были под ними, то не имели ничего, кроме времени, превращенного в иллюзии. У нас не было времени — были иллюзии. Вот еще одна причина, почему ты не можешь научиться пользоваться блоком: ты видишь слишком много времени, а леры не видят ничего, кроме времени. Для тебя, Хан, все видится во взаимосвязи: одно передает другое. А леры считают, что все происходит само по себе. И ты, и они не правы.

Хан был поражен. Девушка, которая еще вчера была домашним животным, сейчас свободно рассуждает о взаимосвязи времени и пространства — правда, словами восьмилетнего ребенка.

Лизендир сказала:

— Я с ней не согласна, но она хочет сказать, что случайность — иллюзия времени, а само время — это иллюзия протяженности, вернее, длины.

— О, да, она поняла меня! — воскликнула Устеии. — Все правильно: у меня просто не хватает слов.

Хата хмыкнул:

— Вы можете верить пророкам и прорицателям, если хотите. Но лично я их презираю и всегда гоню, если вижу, что они бродят по городу. Все это чушь. Она — клеш. И не знает ничего.

Девушка обратилась к нему со словами, полными яда:

— Это потому, что я знаю, что ты называешь словом «ничего», потому что я всегда могу проникнуть в твои мысли, планы. Высший народ держит домашних животных! Какая чушь! Домашние животные выше своих хозяев! А все твои животные меньше, чем ничего. Дырки в бублике! Ты видишь только осколки явлений и никогда не поймешь их сути, никогда не увидишь явления в целом. Это не магия. Это инструмент, который позволяет мне видеть все так, как оно есть. Хочешь знать, что еще увидела я? Я узнала, что ты больше никогда не увидишь восхода солнца на планете!

Хата отшатнулся от нее. Было видно, что девушка напугала его.

— Пошла прочь от меня, ведьма!

— Я ничего тебе не сделаю. Ты сам придешь к тому, что ждет тебя.

Она явно разозлилась и, несмотря на свою хрупкость и отсутствие оружия, стала опасной. Хан обнял ее за плечи, стараясь успокоить. От прикосновения Устеин пришла в себя.

— Не трать времени на него, Пусть живет, как хочет. Лучше расскажи еще одну историю. Он тоже хочет услышать ее.

Она спросила:

— О чем?

— О яркой звезде. Поведай ее историю.

— О, я не могу больше пользоваться блоком, Я и так слишком долго работала с ним. Чем больше хочешь извлечь из него, тем меньше он отдает.

Она выжидающе повернулась к панели пульта. Хан снова включил прибор и проделал в необходимой последовательности вычисления. Он не понимал, что полезного может извлечь она из непонятных символов, кнопок, клавиш? Но, может быть, Устеин видит совсем другое? Ведь видит же она в беспорядочной паутине то, чего не могут увидеть они, цивилизованные люди!

— Еще раз, пожалуйста.

Он повторил все снова. Да, сомнений нет. Она видит и понимает все по-своему, но объяснить суть не может. Это все равно, что просить двухлетнего ребенка объяснить, как он ходит.

— Достаточно. Я могу воспроизвести все, но мне нужен сильный свет, дневной свет. Он позволит повысить точность движений.

Хан отрегулировал пропускание фильтра и развернул корабль так, чтобы свет звезды попадал в иллюминаторы. Устеин уже была за работой.

Она рассеянно сказала Хану:

— Хорошо, хорошо…

И замолчала, поглощенная своим блоком.

Сильный свет звезды проникал в рубку, делая все цвета более контрастными, а тени более резкими. И в этом сиянии стояла маленькая девушка с медными волосами и вертела в руках серебристую миниатюрную галактику. Тело ее было сориентировано точно под углом девяносто градусов к источнику света, глаза устремлены на сверкающие нити, рот полуоткрыт. Она шевельнула губами, как бы произнося что-то. Хан попытался угадать что именно, но не смог.

Но вот Устеин вся напряглась. Хан чисто физически ощутил это. Паутина двинулась, проволочки затрепетали, и появилась совершенно новая конфигурация. Устеин взглянула на нее, ахнула в ужасе и быстрым движением встряхнула блок, уничтожив образовавшуюся картину. Хан уменьшил яркость света, и Устеин, двигаясь, как в полусне, аккуратно сложила блок и спрятала его в мешочек. Она встала, но ничего не сказала. Выглядела она, как зомби. Хан прикоснулся к ней, но она не прореагировала. Он взял ее за плечи обеими руками, встряхнул.

— Устеин, что с тобой?!

Голос вернул ее к жизни. Она посмотрела на Хана, кивнула.

— Я сделала ошибку, захотев узнать слишком много.

— Что ты видела? Как насчет яркой звезды?

Она помолчала некоторое время, прежде чем ответить, как бы пытаясь воспроизвести все в памяти. Затем начала:

— Это было давно, очень давно. Царила тьма. Звезды, пустота, одиночество… Но вот возникло что-то. Оно начало распространяться в пространстве, затем концентрироваться в одном месте. В клубах пара возникли твердые островки, раскаленные до невообразимо высоких температур. Шло время. Некоторые островки остыли, другие оставались горячими. Прошло еще невообразимое количество лет. Холодные островки вращались вокруг горячих, и те постепенно увеличивались в размерах. Но это не могло длиться вечно, и горячие островки взрывались, один за другим.

— Где же мы в этой истории? — спросил Хан.

— Где-то около конца. Яркая звезда — один из таких островков. И если мы вернемся на планету, то пройдет не больше пяти лет, как солнце взорвется. Это случится рано утром весной. Небо будет чистым, и мы увидим… и…

Она помолчала.

— Что все это означает?

— Ты все видела и не поняла? — спросила Лизендир.

— Я вижу многое, чего не понимаю. Вот так блок и затягивает того, кто хочет получить ответы на непонятное. Ты смотришь, хочешь узнать, что будет дальше, и так до бесконечности.

Она замолчала и снова впала в транс, глядя в никуда.

Хан потормошил ее. Безрезультатно. Только после третьего зова она пришла в себя, обняла Хана и взмолилась:

— Не нужно заставлять меня смотреть ваши истории, в которых я ничего не понимаю, но чувствую, что в них таится опасность.

Она прикоснулась к Лизендир.

— Я снова здесь, во времени, в котором я живу.

Хан повернулся к Хате.

— Она видела прошлое и будущее твоего солнца. Оно взорвется. Через пять лет. Так что у тебя есть время эвакуировать народ с планеты. И как можно дальше. Мы тоже вернемся к людям и увезем их.

Устеин вошла в рубку управления, возбужденная и испуганная, и проговорила:

— Хан, там чьи-то чужие следы на снегу. Это не наши… О! — она замолчала и спокойно вошла в рубку. Затем закрыла за собой дверь, встала рядом с Ханом и сбросила с себя одеяло.

— Это лучевой пистолет, — сказал Эвинг. — Он очень хорош на небольшом расстоянии, как здесь. Я поставил его на максимальный радиус поражения. Конечно, он не убьет с первого выстрела, но ожоги будут очень сильными, смерть наступит не сразу. Я знаю, эта девушка натренирована для войны, и чтобы нейтрализовать ее, буду держать под прицелом вас двоих.

Он замолчал, дав им время на обдумывание. Они не сомневались, что Эвинг не будет говорить зря. Лизендир спокойно сидела в кресле пилота, ничего не говоря и не двигаясь.

Эвинг, увидев, что его поняли, продолжал:

— А теперь за дело. Программа проста. Ты переправишь нас в мой мир, где и останешься. Высший Совет обсудит создавшуюся ситуацию и попробует найти выход. Помните — сон мне не нужен.

Хан отчаянно пытался найти хоть какую-то возможность спасения и, чтобы выиграть время, спросил:

— Значит, я был прав относительно ситуации на планете?

— Да. Воины не понимали ее. Они были слишком примитивны. Но мы недооценили способности людей — тебя, например, или этого Хетруса с Сибрайта. Он что-то заподозрил с самого начала. Я смог только добиться, чтобы изучить положение двоих некомпетентных людей. Естественно, вы не должны были что-либо обнаружить здесь, и совет ничего не узнал бы от вас. Если бы вы что-либо обнаружили, то должны были бы просто исчезнуть. Но ты оказался более пронырливым и изворотливым. И девушка хорошо дополняла тебя. Да, я недооценил вас обоих. Во всяком случае, тебе удалось исключить эту планету из наших расчетов, основать здесь базу для дальнейших операций. Ты понял с помощью измерений, что звезда этой системы скоро взорвется, но к этому времени мы надеялись закончить подготовку к установлению правильного порядка будущих событий.

— Каких?

— Тебе это теперь неинтересно.

— Удовлетвори мое любопытство.

— Пожалуй, это не повредит. Ты все и сам предполагал. Мы надеялись вызвать войну между людьми и лерами. Ты сам знаешь, что нет войны более жестокой, чем между родственниками. Конфликт должен был ослабить и людей, и тогда мы спокойно завоевали бы ваш мир. Мы — старая цивилизация и не можем представить себя среди пионеров новых миров. Снова воевать с дикими, зверьми? Вырубать леса?..

— Твоя внешность настоящая или это просто маскарад?

— В основном, настоящая. Но, разумеется, с небольшими ухищрениями, чтобы не возбуждать подозрения у Воинов. Вообще-то мы похожи на леров. Но хватит! Поговорить можно и по дороге. Садись, или стой, если хочешь, но давай трогаться в путь. Помни, жизнь людей этой деревушки — это цена за любое подозрение, которое ты вызовешь у меня.

— Я буду стоять и говорить Лизендир, что включать.

Хан лихорадочно соображал:

— Они по образу мышления больше похожи на людей, чем на леров. За это можно зацепиться! Идея! Она должна сработать!

Чем больше Хан думал, тем больше утверждался в мысли, что идея должна сработать. Во всяком случае, она поможет выбить пистолет из руки Эвинга. А там посмотрим!

Хан подошел к панели управления, Эвинг спросил:

— Тебе не нужен курс?

— Пока нет. Ты когда-нибудь летал на наших кораблях?

— Нет. Только на своем.

— Тогда позволь объяснить кое-что. Я не хочу возбуждать никаких подозрений своими действиями. Когда мы путешествуем в пространстве, то ориентируемся на заранее установленные точки, координаты которых заложены в памяти корабля. Я не знаю, где твоя планета, поэтому мне придется пользоваться ручным управлением. А сейчас я должен определить точные координаты корабля по теории Гейзенберга.

— Хорошо. Только делай это побыстрее и без фокусов. Ты знаешь, что будет иначе. Сначала эта девушка, а потом рыжеволосая клеш. Ты же не хочешь, чтобы они страдали? Тогда поторопись… Время бежит…

Хан кивнул, поморщившись. Если он ошибается…

— Теперь так. Мы входим в космос…

Устанавливая курс на выбранную точку, он незаметно посмотрел на Лизендир и Устеин. На их лицах не мелькнуло ни единой мысли — обе были сама пассивность. Это хорошо. То, что он хочет сделать, будет успешно, если они не выдадут его. Значит, они не должны узнать ничего заранее. Нельзя вызывать у Эвинга подозрение, что он делает что-то не то.

Корабль достиг намеченного пункта, двигатели отключились. Теперь оставалась только ручная коррекция, которую выполнила Лизендир, поставив корабль в искомое положение. Звезда, к которой они стремились, оказалась в центре главного экрана. Она сияла, как укор. Ведь все теперь знали, что конец ее неотвратим.

Пора!

Хан повернулся к Эвингу:

— Мне нужен прибор для измерений. Он в маленькой сумке. Пусть девушка подаст его.

— Как он выглядит?

— Для тебя это всего лишь моток проволоки.

— Ты уверен?

— Ты что-нибудь понимаешь в астронавигации?

— Нет. Этим занимается команда.

— Тогда позволь мне решать самому, что предпринять.

Хан повернулся к Устеин. Девушка выпрямилась, но она все еще не понимала его. Беспокойство было написано на ее лице.

— Ты уверен, что тебе нужно именно это, Хан? Это опасно, и я не понимаю….

— Ничего, ничего. Подай мне блок, Устеин. Я знаю, что делаю.

Хан почувствовал раздражение. Если она скажет хоть слово об истинном назначении блока…

Но она этого не сделала. Наклонившись над сумкой, Устеин вынула блок, размотала его и неохотно подала Хану. Свои сомнения она не могла скрыть.

— Возьми! Только будь осторожен. Когда им пользуется кто-то другой…

Хан оборвал ее:

— Ничего! Я буду иметь это в виду.

Он взял блок, рискнув бросить взгляд на Лизендир. В ее глазах мелькнула искра. Она Поняла! Хан посмотрел на Эвинга. Внезапно тот заинтересовался блоком и внимательно смотрел на него. Хан, игнорируя это, поднял блок так, чтобы на него попал свет звезды. Он надеялся, что сейчас похож на астронавигатора, производящего измерения.

— Любопытно, — думал он, держа его перед собой и глядя на игру переплетений проволоки. — Как же она использует эту штуку? Как переводит все это в материальные символы? Как, воспринимает их? Он вглядывался, стараясь найти что-либо, за что можно зацепиться взглядом. Ничего! Лишь игра света. Оптическая иллюзия. Но по этим линиям можно бесконечно двигаться мысленно. Это как гипноз. Можно усыпить самого себя — и ничего больше.

Он неохотно оторвался от блока и посмотрел на часы. Прошло десять секунд. От какого момента? Неважно. Времени уже не было. Оно превратилось в иллюзию, он даже видел его в сплетении мерцающих линий и узлов.

Но вот все вокруг сдвинулось с места: рубка управления, корабль. Все поплыло, растаяло. Он сам стал двигаться, течь, менять форму, перемещаться. Он превратился во что-то нематериальное, не имеющее массы, живущее вне времени и пространства. Он ощущал, как его существо растекается по вселенной, пропуская сквозь себя звезды-гиганты, целые созвездия. Он стал волной, захлестывающей вселенную…

Стоп! Не уменьшение скорости, а просто мгновенная остановка. Он один. Нет, не один. Есть другие. Где-то тут.

— Нет, — сказал он себе, пытаясь найти какую-то оценку, подобрать известные символы, разорвать цепь незнакомого, осознать себя. Хан оказался в рубке, где уже находились Эвинг, Устеин, Лизендир и он сам. Нет, нужно уйти отсюда, черт их подери, и немедленно. Он посмотрел назад. Там ничего не было. Вселенная, окружающая его со всех сторон, исчезла. Как теперь он может выйти отсюда, если не знает, как попал сюда? Как добраться до места, если не знаешь, где оно?

Хан услышал шипенье воздуха, нагнетаемого вентиляторами, увидел приборы на панели управления, снова ощутил бег времени, почувствовал блок, который держал в руках, и теперь уже мог отвести от него взгляд. Да, он вырвался из его чар, но он видел, ощущал…

Но, стоп! Хан взглянул на часы. Пятнадцать секунд. Абсурд! Или, может, стрелки прошли целый круг? Нет! Хан заметил, как обмякло его напряженное тело. Да, эта штука опасна. Он обернулся к Устеин, посмотрел на нее так, будто видел впервые. Она ответила ему взглядом, означавшим, что ему удалось вырваться из чар блока. Вырваться и остаться самим собой.

Она заговорила, разорвав мертвую тишину.

— Ты провел измерения?

Теперь она все поняла.

— Да. Это оказалось очень просто.

Он повернулся к Эвингу.

— Я все сделал. Дьявольски трудно набрать курс на внешние области. Думаю, что у вас есть способ попроще.

— Что это за штука у тебя? — не ответив на вопрос, спросил Эвинг.

— Калибратор. Мы пользуемся им редко, только когда приходится прокладывать курс между двумя открытыми точками. Наши машины хорошие, быстрые, но они ограничены. С помощью калибратора мы получаем цифры, которые затем вводим в машину.

— Ты закончил? Дай посмотреть эту штуку. Никогда не видел ничего подобного.

— Ну что ж, мне бы нужно еще кое-что проверить, но…

— Дай ее мне! Я хочу рассмотреть! Не могу понять, как она устроена…

Он вдруг замолчал, не закончив фразы. Его остекленевшие глаза были прикованы к блоку.

— Да, он ближе к человеку, нежели к леру, — напомнил себе Хан.

— Это электрооптическое устройство. Смотри в него, следя за проводами, за сочленениями, поворачивай под разными углами, чтобы было лучше видно.

Эвинг взял блок и стал вертеть его, не отрывая взгляда от играющих светом проволочек. Пистолет все еще был направлен на Лизендир, но он уже забыл о нем. Хану даже стало на мгновение жалко его, но он вспомнил, кто перед ним.

Эвинг что-то неразборчиво пробормотал, и Лизендир, слушая его голос, двинулась. Она не должна была прерывать его. Эвинг сейчас оказался в положении рыбы, которая сама себя поймала на крючок.

Хан сказал:

— Тебе нужно побольше света, Эвинг.

И повернул ручку на панели, открыв на экране светофильтр. В рубку хлынули лучи света. Устеин и Лизендир соскользнули на пол, но Эвинг ничего не заметил. Его остановившиеся глаза были устремлены на сплетение проводов. Рука с пистолетом опустилась, палец отпустил спусковой крючок. Лизендир осторожно отобрала у него пистолет. Хан снова повернул ручку, светофильтр закрыл экран, ограничив доступ в рубку, которая вновь погрузилась в полутьму.

Эвинг не изменил положения. Он все еще держал в руках блок, устремив взгляд в непроницаемые глубины переплетения проводов. Хан, Лизендир и Устеин стояли рядом, но Эвинг не реагировал, просто не замечал их.

Лизендир спросила:

— Больше у него нет оружия?

— Нет, — ответил Хан, а Устеин взволнованно заговорила:

— Сначала я не поняла, что собирается делать Хан, а потом смекнула. Хорошая штука! Я бы до этого не додумалась. Смотри!

Она подошла к Эвингу и взяла из его рук блок. Для этого пришлось приложить усилие, так как он не желал выпускать его. Но вот Эвинг вздрогнул, зашевелился, все еще продолжая смотреть туда, где только что был блок.

Устеин подошла к нему сзади и ударила под колени, а затем подхватила, чтобы он не упал на спину. Она повернулась к Хану:

— Прекрасная штука! Но это стоило мне моего блока — слишком дорогая цена за таких, как Эвинг.

— Что же случилось?

В голосе Устеин прозвучал гнев.

— Я же говорила тебе, что если долго смотреть в него, он захватывает. Именно это и произошло с Эвингом, и теперь в блоке его дух. Теперь тот, кто будет пользоваться блоком, часть его духа перенесет в свой мозг. Если его дух силен, то он может полностью завладеть тобой.

— Как это может быть? Это же просто гипноз!

— Нет, нет. Это очень опасно. Этого нельзя допускать. Нельзя, чтобы кто-нибудь пользовался им.

С этими словами Устеин изо всех сил стала мять сплетение проводов, стараясь не смотреть на них. Затем она бросила исковерканный моток на пол и начала его топтать, пока он не превратился в комок и стал неузнаваемым.

— Лизендир, у тебя пистолет. Сделай узкий пучок света, узкий и мощный. Сожги блок, уничтожь! Расплавь!

Ее повелительный голос не допускал возражений.

— Не думайте об Эвинге. Он жив, только лишен разума. И я не знаю способа вернуть его. Пистолет! Быстрее! Нужно сделать это сейчас, пока я еще решительна. Потом будет поздно.

Лизендир настроила луч пистолета, направила его дуло на моток проволоки и стреляла до тех пор, пока на полу не остался комок оплавленного серебра.

Устеин долго смотрела на него, затем вздохнула и снова стала сама собою. Изменения в ней происходили постепенно. Хан даже не заметил, что она стала нормальной.

— Ну вот. Дело сделано. Это тело не может быть полезным нам, его можно выбросить в ночь.

— Но он еще жив! Может, попытаться вылечить его?

— Нет. Он все равно скоро умрет. Блок забрал от него все, в том числе жизнь. Он оказался более чувствительным к нему, чем я или Хан, менее защищенным. Блок захватил его, когда он был в твоих руках, Хан. Так мы скажем в твоем мире. Нам поверят.

— Мы не можем как-то помочь ему? Привести его в чувство?

— Нет. Я не знаю никого, кто оправился бы от этого. Посмотри на Эвинга — он уже мертв. Не могу сказать, как это происходит, но знаю, что это неминуемо. Когда блок захватывает человека, он должен быть очищен огнем. Если бы мы сейчас не уничтожили его, то им воспользовалась бы я, и мой дух вошел бы в блок, а дух Эвинга поселился в моем теле. Вы получили бы Эвинга в моем теле, и не думаю, чтобы вам хотелось этого.

— Ты можешь сделать новый блок? Или взять другой у злат?

— Нет. Ни то, ни другое. Все блоки индивидуальны, в чужом я буду видеть ложь. Помнишь историю с Карен и Джолиси? Так вот в чужом блоке я вдруг вижу, что Джолиси убивает Карен каким-нибудь страшным способом. Сильные эмоции останутся, но примут другое выражение. Понимаешь? В блоке есть только «как», а не «что». Это я наполняю содержимым «что».

Устеин наклонилась к телу Эвинга и стала подталкивать его к люку, чтобы вытолкнуть в космос. Лизендир подошла помочь. Он был не тяжел, и девушки без труда справились. Хан открыл люк, тело Эвинга исчезло.

Наконец, они вернулись к пульту, и Хан выставил курс прямо на Сибрайт, затем показал Устеин ручку запуска двигателей и сказал:

— Возьмись за нее покрепче и поверни.

Девушка улыбнулась Хану, посмотрела на Лизендир и нерешительно повернула ручку. Корабль лег на обратный курс. Устеин еще долго не отпускала ручку, опасаясь, что иначе все окажется сном. Наконец, она убедилась в реальности происходящего и отпустила ручку, чему-то улыбаясь.

На планете Кентен, первом доме леров после того, как они покинули Землю, царила весна, ранняя весна — время года, когда появляется первая зелень и теплые солнечные дни перемежаются холодными, напоминая, что зима еще жива и надеется остаться на планете.

По городку, расположенному на берегу пролива, соединяющего два больших города, Хан возвращался в чайный-домик. Там его ждала Устеин. Он шел, наслаждаясь теплым дождем, сырым ветром, запахами моря, и обдумывал свое донесение Хетрусу.

Хетрус направил его сюда, в маленький городок Пленкхандер, названный так в соответствии с законами леров, которые гласят: чем меньше город, тем длиннее у него должно быть название.

Но донесение мало беспокоило его. Оно было, скорее, формальностью, так как роль Хана в событиях на Рассвете закончилась по его собственному желанию — в основном этого хотела Устеин. Они все трое прилетели на Кентен в городок Пленкхандер провинции Яльвен, чтобы выдать замуж Лизендир и самим зажить нормальной жизнью. Хан размышлял, проходя мимо залитых дождем витрин магазинов, что приключения хороши для тех, кто их ищет, а лично он их больше не хочет, насытился. Пусть мечтают о подвигах те, кто всю жизнь провел за прилавком магазина.

Они прилетели на Кентен, оставили Палленбер в главном порту и приехали сюда. Как Хан и ожидал, Хетрус хотел, чтобы они полетели на Рассвет руководить эвакуацией. Но Хан отказался, так как Лизендир нужно было подумать о своей судьбе. У Устеин тоже были проблемы: ей предстояло многому учиться. Хетрус щедро расплатился с ними, подарил корабль.

— Вы его заслужили, — сказал он и оставил их в покое.

Хан слышал, что планета леров отсталая, но это слово совсем не передавало милого очарования, которым она была полна. Здесь было приятно вести ленивую, расслабленную жизнь. Здесь Хан видел только людей-леров и ощущал только реальность жизни. Это было именно то, в чем нуждались и он, и Устеин.

Пленкхандер был назван по имени моста, переброшенного через пролив, соединяющий два моря. Мост был старый, ему было больше лет, чем прошло со времени заселения родной планеты Хана. Устеин очаровало это местечко, да и Хан не хотел покидать его, упоенный покоем и тишиной.

Они сняли комнату в небольшом, но удобном отеле и ждали, когда Лизендир устроит свое счастье. Ни Хан, ни Устеин не могли помочь ей в этом. Они ждали, и чем дольше они жили в безмятежном городе, тем яснее становилось, что они не уедут отсюда и тогда, когда у Лизендир появится семья.

Хан уже приближался к чайному домику, низкому стеклянному зданию, украшенному куполом. Он посмотрел вперед, надеясь увидеть в толпе Устеин. Да! Ее рыжие волосы были видны издалека. Таких не было ни у кого, они спадали пышным каскадом на плечи. Она спокойно сидела за столиком и прихлебывала чай. Ее умиротворенный взгляд был устремлен на море, тоже спокойное и безмятежное.

Хан вошел в домик, стряхнул воду с плаща, повесил его на вешалку и заказал себе чая. Затем подсел к Устеин.

Она обернулась, и на лице ее появилось такое выражение тепла и любви, что у него заныло в груди.

— Ты соскучилась ждать меня? Связь — очень долгое дело.

— Нет, нет. Я учусь жить у леров. Они живут совсем не так, как Воины. Мне хорошо здесь, и все больше хочется остаться. Тут не бывает скучно. Ты же знаешь, я могу часами смотреть на море, оно мне рассказывает ласковые истории, где не происходит ничего плохого, и которые никогда не кончаются и не надоедают. У нас на Рассвете не было морей. Только озера — скучные, мертвые, соленые озера. В них никто не жил, они противно пахли. Но море — чудо! Еще больше, чем космос. Но я знаю, что должна увидеть в твоем мире еще очень многое, и очень этого хочу.

Она посмотрела на его серьезное лицо и продолжала:

— Мальчик сказал, что для тебя получено сообщение. О чем оно?

— Для клешей подобрали планету подальше от Рассвета. Ее держали в резерве, но случай особый, и планету отдали Рассвету. Узнав тебя, я теперь уверен, что злат смогут приспособиться в новом мире. Даже наоборот, нам придется приспосабливаться к ним. С дикими людьми Рассвета тоже решен вопрос. Они вольются в человеческую цивилизацию и приобщатся к ней, правда, не сразу. Не знаю, что будет с лерами Рассвета. Тут два мнения. Одни хотят оставить их на Рассвете и предоставить собственной судьбе, другие — эвакуировать. Но ни те, ни другие не желают внедрять их в свою цивилизацию. Странно, но леры всегда упорно боролись против разделения расы на леров и людей, а сейчас у самих расовая проблема.

— Леры странные. Очень странные. Еще больше, чем я думала. Те, на Рассвете, были обыкновенные. Здесь, на Кентене, они мягкие, добрые, но могут быть и жестокими по отношению друг к другу. Однако я не могу себе представить целую планету клешей или диких людей. Что с ними случится потом?

— Понятия не имею. Никогда не слышал ни о чем подобном. Я полагаю, возникнут племена, причем сильные будут подавлять и эксплуатировать слабых. А как бы действовала ты на их месте?

— Я даже сейчас этого не знаю. Думаю, они должны создать общество. Если этого не получится, они одичают. Ведь они в общем-то примитивны. Видишь, Хан, я знаю, кто я. И не стыжусь.

Попав в цивилизованный мир, Устеин, наконец, стала носить одежду, хотя ей это не особенно нравилось. Одевалась она по моде леров, причем платье закрывало ее полностью.

Но однажды, находясь дома, она сбросила платье и, показывая Хану прекрасную нежную грудь, гордо сказала:

— Сколько поколений трудилось, чтобы получилась кожа такого цвета.

Затем она подняла подол, чтобы продемонстрировать ноги, покрытые пушистым мехом цвета меди.

— А это? Но все приходится закрывать, так как обычаи здесь другие!

Но тем не менее ей нравилось подбирать одежду, она забавлялась этим, как ребенок игрушками.

Лизендир не очень одобряла ее стиль одежды, но должна была признать, что вкус у Устеин есть и она быстро вошла в струю моды. Теперь она отличалась от леров только цветом волос и хрупкостью телосложения. По стандартам леров, она была даже маленькой.

Хан все еще думал о новой жизни, которая ждет клешей.

— Я боюсь, когда они объединятся в племена, начнутся войны и всякая несправедливость. Но Хетрус сказал, что пошлет на планету людей, которые поддержат относительный порядок.

— Да, они будут воевать. Мужчины — драться из-за женщин, и наоборот. Я слышала, что такое случалось и на Рассвете.

Она испуганно подняла брови.

Затем оба, не сговариваясь, стали смотреть на море. Неброские цвета дождливого дня плавно и незаметно переливались, переходя от одного оттенка к другому. Вскоре дождь прекратился, облака на западе окрасились в теплые тона. Море стало серебряным, по нему покатились спокойные волны, вызывающие гипнотическое действие. Они стали говорить о Лизендир, о ее трудностях; ища подходящего мужа, она много времени проводила в поездках.

Устеин была еще более, чем Хан, озадачена обычаями леров в отношении создания семьи. Леры сделали семью чисто социальным явлением, а не личным делом каждого.

Устеин допила чай, грациозно поднялась и потянулась, как экзотическое животное.

— Я хочу спать. Пойдем домой?

— Прекрасная идея! Я долго смотрел на волны, и мне тоже захотелось спать.

Они накинули плащи и вышли из чайного домика, чтобы вернуться в отель по извилистым улочкам, все еще блестевшим от дождя. Все вокруг обещало на завтра хорошую погоду. Они были на улице почти одни. Конец дня, все магазины закрыты, тихий вечер опускался на Плекхандер.

Когда они поднялись в комнату, где жила и Лизендир, когда бывала в городе, то увидели, что она здесь и собирает пожитки. Она казалась очень усталой, но на лице ее светилось нечто, и они догадались, что ей сопутствовала удача.

Она слабо улыбнулась и сказала:

— Теперь мы можем пожелать мне счастья.

— Значит, ты нашла себе мужа? — спросил Хан.

— Да. Ирония судьбы. Весь день я провела в горных районах и рыбацких деревушках. Там ужасная грязь, и мне совсем не хотелось войти в рыбацкую семью. Но когда я вернулась, меня ждало письмо. И представьте! Сколько поисков и мытарств — тщетных, так что я уж испугалась, что никто не захочет меня — и вот: иос находится совсем рядом, за мостом, по дороге на пляж. Меня приглашают второй женой.

Хан подумал с минуту и спросил:

— Ты думаешь, что сможешь быть счастлива с ними?

— После того, что я испытала, после клятв, которые нарушила? Это хорошие леры, спокойные, а мне именно это и нужно. Проводите меня!

Все втроем вышли на улицу и остановились возле фонаря. Лизендир не смогла справиться с волнением. Они стояли и смотрели друг на друга. Лизендир понимала, что Хан и Устеин читают все на ее лице.

Она сказала:

— Да, это правда. Теперь это мой дом. До сорока лет. Прямо здесь, в Плекхандере.

Она осмотрелась. На деревьях сверкали капли дождя. Запах моря наполнял воздух, и с берега, который был совсем рядом, слышался неумолчный гул прибоя. Волны лизали коричневый песок, не давая ему просохнуть.

— Это трудно представить, — сказала Хан.

— Тебе. Но не мне.

Они шли к востоку, миновали старый каменный мост и, пройдя еще несколько сотен метров, подошли к низкой стене, увитой виноградом. Иос был окружен деревьями, и вход в дом ярко освещен. Лизендир дернула за веревку, раздался звон колокола. Они вошли в сад, и сразу из дома выбежала девочка, хотя она была в таком возрасте, что пол ее еще невозможно было определить. За нею появилась женщина-лер, которая встала возле двери, ожидая их приближения. Она была низенькая, смуглая, миловидная, хотя красивой назвать ее было нельзя. Видимо, она занималась хозяйством, так как волосы ее были перевязаны платком. Хан заметил, что руки у нее были красные от работы, но сильные и красивые. Она была лет на пять старше Лизендир.

Девочка бегала вокруг них, затем подбежала к Лизендир, обняла и прижалась к ее щеке. Затем повернулась к Хану и засмеялась. Хан едва подавил желание рассмеяться в ответ при виде ее беззубого рта. В женщине был какой-то шарм. Лицо у нее было уже и более овальное, чем у Лизендир, волосы темнее. У нее были мягкие полные чувственные губы и прямой взгляд глаз цвета моря во время шторма.

Она сказала:

— Я Хветмерлейи. Жаль, мужа нет дома. Он на виноградниках и пробудет там несколько дней.

Голос ее был чистый, прозрачный.

— Вы останетесь с нами на этот вечер? Располагайтесь, пожалуйста, я буду счастлива.

И они вошли в дом под деревьями. За ужином рассказывали о своих приключениях Хветмерлейи, которая с плохо скрытым изумлением слушала их. Если Хан отклонялся от течения рассказа, Устеин и Лизендир поправляли его. К концу вечера Хан заметил, что и Лизендир, и Хветмерлейи стали более доверительны друг к другу. В отношениях между ними появилась теплота. Он вообще-то сомневался, что Хветмерлейи тепло примет Лизендир: ведь она провела с мужем много лет, вырастила ему детей, а теперь сама привела в дом новую жену. В свой дом… Хан пытался вообразить, как это будет, но не смог.

Они знали, что Лизендир входит в клан людей, что на синглспиче означает «вино». Хветмерлейи все больше нравилась Хану. Она была доброжелательная, теплая. И, подумал он, может быть, Лизендир повезло, теперь ее жизнь наполнилась. Она была довольна, когда узнала, что Хан знает немного синглспич, и настояла, чтобы он и Устеин взяли с собой бутылку ее вина. Она много говорила о муже Ториандасе.

Она подозревала, что Ториандас ушел на виноградники, чтобы найти ей нового мужа. Видимо, он обладал мрачным юмором, так как пообещал привести горького пьяницу.

Устеин громко рассмеялась:

— И что ты с ним будешь делать?

— О, быстро перевоспитаю, — ответила она беспечно. — Или выгоню.

Вскоре Хан заметил, что Хветмерлейн клюет носом. Да и Лизендир начала зевать. Леры рано ложились спать. Поэтому они распрощались без особых церемоний и собрались уходить.

Лизендир пошла к двери проводить их, а Хветмерлейн осталась чуть позади, чувствуя, что они хотят что-то сказать друг другу. Во дворе было темно, дождь прекратился, слышался только шум прибоя. Где-то вдали по булыжникам протарахтела телега.

Устеин нарушила тишину:

— Лизендир Люден, я желаю, чтобы в твою жизнь пришло то, что нашли и постараемся сохранить мы.

— Это хороший дом. Я думаю, что приживусь здесь. Не буду с вами прощаться навсегда, так как надеюсь, что скоро увидимся. Я буду видеть вашу жизнь, вы — мою, некоторое время мы будем идти рядом.

Она замолчала, прикусив губу, затем порывисто обняла обоих и побежала в дом. В дверях она остановилась и крикнула:

— Много вам счастья! И побольше детей!

Затем она скрылась в доме.

Устеин и Хан повернулись и пошли домой, вдыхая сырой ночной воздух и слушая шум прибоя. Они перешли каменный мост и пошли по темным улицам, погруженные в мысли, изредка касаясь друг друга.