Сколько власти и влияния ни имей — умирать все равно приходится.

За ним смерть пришла в Новый год. Кругом суета, мишура, счастливые лица. А у него с каждым взрывом петарды остается все меньше сил. Собственный голос становится все тише. Разноцветное сияние гирлянд сливается в бесформенное пятно.

Жаль было умирать. Опыт, умения, мудрость, что накопил за долгую жизнь, — куда все уйдет? «Останется в близких, в детях, в команде» — болтовня это. Сын добросовестно притворяется, что слушает наставления, но живет своим умом. И обязательно совершит те ошибки, что и он сам когда-то. Так устроен мир. Переделывать бесполезно.

Обжигающе холодные звезды смотрели в глаза, прощались. Сын сидел рядом, как положено, держал за руку. Но ладошка подрагивала: чувствовалось — не терпится ему сорваться. Побежать, зашуметь, закричать. Скоро все закончится! Он станет здесь главным!

Отец закрыл глаза. Силы покидали, время торопливо бежало к полуночи. Вот-вот перед мысленным взором пронесется собственная жизнь — от рождения до последних минут. Быстрая, безжалостная перемотка. И не вклиниться в нее, не изменить. Все обиды видишь, что нанес, все глупости, все бездарно убитое время.

Старик терпеливо ждал последнего кино. Но вместо него вдруг увидел коробочку-комнату. Одну из миллионов комнат, что прячутся за окнами обычных домов. Ковер на полу, в уголке елка. Под елкой пластмассовый дед-мороз. За накрытым столом две женщины: мать и дочь. Провожают старый год, по глоточку прихлебывают шампанское.

— Давай, милая, выпьем. Нормальный год был. Пусть уходит спокойно. — Поднимает бокал мать.

— Да ну, — морщит нос взрослая дочь. — Скучный. И ничего хорошего не случилось.

— А что тебе надо? Все живы — и слава богу.

Дочь — обручального кольца нет — скептически тянется чокаться.

Комната вдруг тонет в снежном вихре. И старик отчетливо — как всегда перед смертью — понимает: мама с дочкой доживают последние спокойные часы. Очень скоро именно это скучное бытие будет разбито. В осколки и прах. До чего жаль обеих! Но помочь он уже не мог.

Дышать становилось все труднее, горло перехватил спазм.

— Позаботься о них, — с трудом вырывается у него.

Сын, глядя в глаза, равнодушно кивает:

— Да, папа.

Где-то далеко начинают бить куранты. Над столицей и окрестностями поднимается радостный рев, хлопают шампанские пробки, юные дурочки поджигают бумажки с желаниями.

И точно в этот момент перед глазами старика вспыхивает бенгальским огнем его собственное бытие, от рождения до смерти. А из немощного тела уходит жизнь.

Арина Горошева прикурила сигарету. Дым бултыхнул в легкие, пронзил мозг. Как хорошо! Затянулась еще раз — жадно, с самого утра не курила.

Город предвкушал Новый год. Таджики отчаянно зазывали на елочный базар — тридцать первого вечером, поздновато. Витрины мигали, не жалея электричества, и даже чахлый «Металлоремонт» украсил окно гирляндой.

Но Арина радовалась сигаретке куда больше, чем грядущему празднику. Просто чудо, что им не хватило майонеза. Мама разворчалась, назвала дочь разгильдяйкой — зато отправила в магазин!

— Только пулей, Аришка, пулей. Девять часов, пора старый год провожать!

Окна квартиры выходили на улицу, и девушка покорно изобразила поспешную ходьбу, почти бег. Не сомневалась: мама стоит у окна, смотрит вслед.

Но завернула за угол и сразу сбавила обороты. Тридцать первое, вечер, многие что-то забыли купить к праздничному столу. На очередь в магазине можно хоть полчаса списать.

Она с сожалением затоптала окурок. Задумалась: выкурить еще одну? Надо накуриться всласть, больше ведь в старом году не получится. Но смолить подряд не слишком вкусно, да и мама может учуять. Нотации читать перестала, зато глупыми фактами из Интернета давит с удовольствием. «До половины курящих женщин жалуются, что не смогли сделать карьеру». Охота была слушать глупости.

Арина сунула в рот жвачку. Помимо покупки пресловутого майонеза предстоял целый ритуал. Сначала, минут пятнадцать, жуешь резинку. Потом разгрызть кофейное зерно. На закуску — «Антиполицай».

С одной стороны, смешно: в тридцать два года прятаться от мамы. Зато те девчонки в оркестре, что живут без призора, по две пачки в день выкуривают. А ей удается держаться — на уровне семи сигареток. Или вообще двух — как сегодня.

Арина до сих пор — и всегда! — жила с мамой. Отец умер совсем молодым. Мама уверяла: подобных мужчин — красивых, мужественных, добрых — больше не существует. Аришка, пока была девчонкой, верила на слово. Стала постарше — подолгу разглядывала отцовское фото. И начала сомневаться. Лицо у папы обычное, скуластое, неприветливое. И работал всего-то мастером на железной дороге. А мама — на полном серьезе! — его с Бельмондо сравнивает. Из фильма «На последнем дыхании».

Арине — вероятно, фамильная черта! — тоже нравился этот французский артист. Но вот с отцом у Бельмондо, по ее мнению, не имелось решительно ничего общего. Жан-Поль — бог. Папочка — обычный, русский трудяга. Судя по маминым оговоркам, еще и выпивал.

Впрочем, поспорить Арина все равно не могла. Родителя она не видела — тот умер за месяц до ее рождения.

А отчима мама в дом так не привела. Потому всю жизнь было у них дома женское царство.

И с мальчиками у Арины отношения не клеились.

Детство, юность, студенчество прошли крайне скучно. Одноклассницы влюблялись и целовались. Одногруппницы отдавались и выходили замуж. А у нее ни единого серьезного романа.

Нельзя сказать, что она была полным изгоем. Скорее, товар пониженного спроса. Недодали ей: красоты, аппетитности, остроумия. Фигура нескладная — мама ласково называла «коряжкой». Лицо блеклое, губы ниточкой, глаза, словно у кошки — желтые. Но главное: уверенности в себе не хватало. А сама на мужиков вешаться, как иные крокодилицы делают, не хотела. Да и мама постоянно долдонила: нельзя себя первому попавшемуся отдавать.

На последнем курсе музыкального училища Арина, однако, решила: получать диплом девственницей — совсем несовременно. Ну, и улыбнулась однажды такому, как сама, бедолаге. Очкарик, дохлячок. Да еще на отделении духовых инструменов учился, а всем известно, что туда самых бесталанных прилаживают.

Очкарик от ее внимания воспрянул, закружил гордым павлином. На первом свидании тарахтел: любовь, навсегда, надо ехать к нему домой. Арина тряслась от страха, но терпеливо вынесла: лизание в прихожей, хватание за грудь. На диван оба упали почти красиво, но дальше пошло хуже. Вместо оргазма со звездами — неумелое тыканье. Ощущение, будто внутрь карандашик засовывают. А когда действо закончилось, о любви больше ни слова. Очкарик пружиной вылетел из постели, лихорадочно расправлял покрывало, бормотал: «Родители скоро придут».

Арина ушла с удовольствием. И с удовольствием забыла бы про смешную свою «любовь». Только через пару недель она почувствовала себя плохо. Сначала испугалась: забеременела. С первого и единственного неудачного раза. Однако ни тошноты, ни головокружения, ни ощущения, что внутри новая жизнь. Она долго боялась идти к врачу. А когда решилась, приговор ошарашил. Интеллигентный очкарик заразил ее гонореей.

Арина рыдала, доктора утешали: «Радуйся, что не СПИД».

Лечить дурную болезнь оказалось долго и неприятно. Но главный побочный эффект: девушка окончательно уверилась в том, что мужчины — абсолютное зло. Смотрела теперь на сильный пол — словно злющая кошка на собаку. Какие там романы — в ответ на маленький комплиментик сразу щетинилась. Хотя коллектив у них далеко не монастырь.

Арина, по настоянию мамы, закончила сначала музыкальную школу, затем училище и теперь работала в оркестре. Второразрядном — в основном по домам культуры выступали — но все равно богема! Вольные нравы. Трубачи, барабанщики, короли контрабаса юным скрипачкам прохода не дают. Постоянно вокруг шебуршение, романы, измены и свадьбы.

Одна Арина, после того как резко отшила одного, другого, третьего, была свободна от посяганий. И даже дирижер (у него все цыпочки и козочки) остерегался оглаживать вечно хмурую третью скрипку по тощей попе.

Мама замуж не торопила. Но в последние пару лет забеспокоилась. Минимум раз в неделю (впрочем, довольно вяло) говорила: что нужно решать вопрос с личной жизнью, ребенка заводить.

Дочь хмуро бурчала в ответ:

— Не хочу.

Однажды, впрочем, попыталась найти себе пару через сайт знакомств. Но там врали — куда похлеще очкарика с его гонореей. Арина честно выложила свое реальное фото и поначалу удивлялась: почему на нее, самую обычную, сплошь писаные красавцы клюют? Пару раз соглашалась пойти на свидание, стояла у памятника Пушкину, с надеждой вглядывалась в мимо идущих. Но к ней подкатывали — вместо брутальных самцов! — кривоногие, потертые дядьки. Да и те редко брали на себя труд хоть цветочек подарить или комплимент сказать. Сразу к себе тянули или въедливо выспрашивали: «А ты москвичка? Своя квартира есть?»

Коллеги по оркестру советовали: забыть про замуж и заниматься сексом «для здоровья». Однако Арину на разгул не тянуло. Организм не требовал, а насильно себя заставлять — какой смысл? Чем терпеть обжимания и чьи-то слюни, куда милее — завалиться на диван. Включить телевизор, грызть семечки, болтать с мамой.

Изредка их слаженный дамский коллектив разбавлял дядя Федя. Друг семьи. Мужчина с импозантной сединой. Довольно известный юрист. Когда-то он помогал маме решать наследственное дело. Пока двигались вместе через пару судов, нашли у себя много общего и сдружились. Но Арина подозревала: у родительницы с ним роман. По крайней мере, дядя Федя на Бельмондо был похож больше, чем родной папочка.

Но внешне и мама, и дядя Федя держались как добрые знакомые. Речи вели без капли фривольности. Любили на пару давать Арине советы. Дядя Федя безропотно выполнял в их доме традиционно мужские работы: чинил розетки, вешал ковры, люстры. А еще он был далеко не бедным. И давно завоевал право дарить им обеим дорогие подарки. Снабжать ананасами, авокадо и черной икрой.

Арина никому не признавалась, что ей очень нравится этот мужчина. Но дядя Федя держался с ней исключительно дружески. А девушка сравнивала себя с ним и понимала: шансов нет. Он — красив и успешен. Она — ноль без палочки. Да и мама однажды припечатала: «Не стыдно глазки строить? Дядя Федя тебе в отцы годится!»

Арина вздохнула. Вошла в магазин, долго гадала, в каком отделе искать майонез (обычно покупками она не занималась). В очереди на кассе к ней подкатил пьяненький подросток. Уставился, как загипнотизированный, в ее желтые глаза. Потом одухотворенно молвил:

— С Новым годом! Пусть все мечты исполнятся!

Арина, в честь праздника, не стала привычно буркать, чтоб отстал, и даже неуверенно улыбнулась. Малолетка просиял, придвинулся ближе:

— Пива возьмешь? А то мне не продают.

Она отвернулась.

Подросток не обиделся, переместился в конец очереди, начал обольщать двух подвыпивших тетенек. Те заливисто хохотали в ответ на его неумелые комплименты. И не просто в положение вошли, а еще (Арина подслушала) собрались за пиво из собственных карманов платить.

«Вот позвоню сейчас и сообщу, что несовершеннолетним спиртное продают», — разозлилась она.

Даже сфотографировала телефон горячей линии, и взялась его набирать — но потом звонок сбросила. Праздничный вечер. Кому сейчас дело до подростка с его пивом? Да и зачем под новый год подставу затевать? Что она — баба-яга какая-то?

Впрочем, ее очень часто бесили сущие мелочи. Плохой запах в маршрутке. Дядька с полосатой сумкой в метро. Рекламные проспекты на полу в подъезде. Глупое хихиканье девчонок на автобусной остановке.

«Когда секса нет — тетки всегда злые», — уверял барабанщик из их оркестра.

Может, он и прав.

Но загадывать под бой курантов желание: найти себе мужа — она не станет. Все равно не сбудется. Сколько раз уже пробовала.

Мама — настоящий электровеник. Пока Арина ходила в магазин, успела и мясо в духовке запечь, и бутерброды икрой намазать.

Стол в большой комнате перед телевизором оказался полностью накрыт. Елка мигала огнями. На экране Ипполит в зимнем пальто и шапке принимал душ.

Арина поморщилась. Мама перехватила ее взгляд, кивнула:

— Тоже не люблю.

Взяла пульт, переключила: дядьки в бабских платочках острят, зрители заученно смеются.

— Еще хуже, — буркнула Арина.

Мама спорить не стала. Вдруг предложила:

— А давай «Профессионала» посмотрим!

За стенами у соседей пели, смеялись. Телевизоры грохотали одинаковой новогодней программой. А мама с дочкой почти до полуночи любовались великолепным Бельмондо.

Арина привычно всплакнула, когда тело героя пробили пули.

Мать вздохнула:

— Был бы твой отец жив!

Арина улыбнулась:

— А кто лучше: папа или дядя Федя?

— Ну, каков Федор в быту — я не знаю, — безапелляционно отозвалась мать. — Он у нас, скорее, роль играет. Спаситель, хранитель. А что под оболочкой скрыто — кто ведает?

Арина не стала спорить. Но подумала: будь дядя Федя тираном — вряд ли бы его единственная дочка, пару лет назад перебравшаяся в Англию, каждый год уговаривала отца вместе встречать Новый год.

Больше темы мужчин не касались. Поглядывали в телевизор, не очень празднично, зато уютно и мило болтали. Оливье — в этот раз основой для него стали креветки — получился выше всяких похвал. «Личный» Аринин салат — курица, гренки, китайская капуста — вышел суховат, но мама тактично промолчала. Соседи давно повылезали во двор, лупили в небо петардами, орали пьяными голосами.

Арине, после еды и шампанского, отчаянно хотелось курить.

Она делано зевнула:

— Может, спать пойдем?

— Как? — мама округлила глаза. — А Дед Мороз?

— Но ты ведь мне утром подарок сделала!

— То я. А от Деда Мороза смотри под елкой.

Арина смутилась. Она еще за завтраком вручила маме набор золотисто-коричневых теней (подчеркивать «фамильные» глаза) и считала тему презентов исчерпанной.

Но послушно встала, пошла смотреть.

Под елкой лежал обычный, без картинок и подписей, конверт.

А внутри — дочка своим глазам не поверила! — два билета на московские гастроли театра Ла Скала.

— Мам! — восторженно взвизгнула Арина. — В партер! Они ведь по восемь тысяч! С ума сошла!

— Но ты сама говорила, что очень хочешь сходить.

— Да мы вместе сходим, о чем ты! Но все равно: так дорого! Могли бы по «Культуре» посмотреть.

— Брось! — отмахнулась мать. — Ты музыкант, и должна слушать своих коллег вживую.

— А как ты билеты достала? Их в продаже ведь вообще не было. Еще и спекулянтам доплачивала?!

— Обижаешь. Есть квота, которую через кассы обязаны провести. Поехала к шести утра — к десяти очередь подошла.

— Мам, ну, просто супер! В оркестре все от зависти полопаются!

— Может, с кем-то оттуда пойдешь?

— Ой, да ну! Мне с тобой интересней.

И ведь не соврала почти. Маманчик, конечно, деспот. И переспорить ее невозможно — что поделаешь, бывший завуч. Зато лишь от нее Арина не ждала никакого подвоха. Единственный человек, кто всегда, безусловно на ее стороне. И любому обидчику дочери глотку порвет.

Да и в быту удобно. Квартира всегда вымыта, еда есть. Счета оплачены, набойки, химчистка, даже мелкий ремонт — все на маме. И никогда не жалуется: «Вот, мол, я тебя кормлю-обстирываю». Ведет хозяйство легко, быстро и с удовольствием.

Арина водрузила билеты на комод, попросила:

— Не убирай. Буду каждый день любоваться. Спасибо тебе, Дед Мороз!

Мама взглянула как-то странно:

— А какое ты желание ему загадала?

— Ну, нельзя ведь говорить, — смутилась дочь.

— Хоть намекни.

— Да глупость я загадала, — призналась Арина.

— Все исполнится, — серьезным голосом заверила мама.

— Ты окончательно вошла в роль? В смысле, Деда Мороза?

— Нет, Аришка. Просто странное ощущение — будто я вижу, что будет дальше.

— Мам, ты чего? — встревожилась дочь.

— Нет-нет, не волнуйся. Это пока не Альцгеймер. Скорее, просветление. Случается иногда в моем возрасте. «Старица предсказывает будущее». Или «открылся портал» — как молодежь говорит. Но такое случается редко. Раз в году, в новогоднюю ночь.

— Ну, тогда признавайся.

— Все у тебя изменится, доченька. И путешествия будут. И новая работа. И любовь.

Арина опешила. Она, действительно, пока били куранты, успела произнести про себя: «Хочу сбежать из оркестра. Чтобы другие люди рядом. Другая страна. Другая жизнь».

И в этот момент грянул гимн.

— Откуда ты знаешь? — почти со страхом спросила она у матери.

Та расхохоталась:

— Аришка, да у тебя что в детском садике, что сейчас: все на лице написано. Давай еще по бокалу — и баиньки.

Они прикончили бутылку шампанского, разошлись по своим комнатам.

Арина не ложилась. Стояла у окна, смотрела, как взрываются фейерверки. То и дело на цыпочках подкрадывалась к двери маминой комнаты — та похрапывала, и это было очень удобно.

Наконец, когда храп стал стабильным, дочь накинула пальто и вышла на балкон.

Первая сигарета в новом году показалась особенно вкусной. И спалось после нее хорошо, сладко. А снилось — как они с мамой на гастролях Ла Скала. Почему-то не в партере, а в третьем ряду боковой ложи теснятся, пытаются хотя бы что-то разглядеть. Но вместо сцены видно только прожекторы. И кусочек оркестра — барабанщик мрачно отбивает трагический ритм.

Арина проснулась от запаха кофе. Очень в мамином духе. Вскочить — первого января! — в несусветную рань, перемыть посуду, да еще и дочку побаловать. Придет сейчас с подносом: кофеек, оладушки. И зачем нужен муж?

На часах полдень, за стенами тихо. Соседи (она сквозь сон слышала, как те бузят) наконец угомонились.

— Мам! Я проснулась! — капризно, будто маленькая девочка, выкрикнула Арина.

Вот сейчас простучит по коридору уверенной поступью завуча, откроет дверь, проворчит несердито:

— Лентяюшка ты моя.

Нет. По-прежнему тишина. Мамуля не дождалась, пока дочка пробудится? Приготовила завтрак и отправилась релаксировать? Красивой жизни она не чуралась: наполняла ванну водой, бросала пенную бомбу и нежилась по часу. На лице маска, в руке журнальчик.

Значит, придется за кофе самой идти.

Арина неохотно выползла из постели. Вот еще одна прелесть жизни без мужчин. Спишь в удобной пижаме и не надо спросонья первым делом чистить зубы или хвататься за расческу. И шаркать можно. И спину держать не обязательно.

Открыла дверь комнаты, выкрикнула:

— Ма-ам!

Тихо. Заглянула в ванную — пусто. На кухне тоже никого. И никакого кофе — запах, по-видимому, спросонья померещился. Мама решила начать новую жизнь (иногда на нее находило) и отправилась бегать или на лыжах? Нет, глупость. За окном метель, небо серое.

Спит? Да сроду она не вставала позже девяти. Говорила: «Школьная закалка».

— Куда ты делась-то? — произнесла Арина раздраженно.

И решительно распахнула дверь маминой спальни.

Обалдеть! Одеялом до подбородка укуталась и не шевелится! Может, ночью проснулась, читала, а сейчас разоспалась?

Арина собралась тихонько закрыть дверь — пусть спит. Но вдруг увидела: на полу, на боку, валяется граненый стакан. Хотя беспорядков — в любом виде — мама не выносила.

Может, ей плохо?

— Мам! — Дочка решительно подошла к постели.

Лицо спокойное, на губах улыбка. Не похоже, будто что-то болит.

Но все-таки Арина потрясла ее за плечо.

Мама не шевельнулась. Зато глаза вдруг приоткрылись. И уставились на Арину неживой, пустой желтизной.

— Мам! — отчаянно повторила девушка.

Отбросила одеяло. Схватила родную руку. Та была теплой. Но едва дочь ее отпустила — безжизненно упала на кровать.

Арине стало жутко. Не сводя глаз с улыбающегося лица, она приложила ухо к маминой груди.

Сердце не билось.

«Это сон. Я сплю».

Впилась ногтями в ладонь. Больно.

Сначала глупая мысль: «А кто кофе мне сварит?»

Только потом перевернула маму на спину. Начала неумело давить на грудь, делать искусственное дыхание. Никакого толку. Только ребро хрустнуло. И глаза окончательно перестали закрываться.

Тогда Арина расплакалась.

Ревела долго. Жалела маму, жалела себя. Терзалась: почему она вчера ничего не заметила? Почему рано утром не заволновалась, не заглянула к мамочке в спальню?

Но не было никаких предвестников. Мама в честь праздника подкрасилась, уложила волосы. Глаза блестели, голос, как всегда, звучал уверенно, звонко. Немного странно, что вдруг пророчествовать взялась — но под Новый год иногда у самых обычных людей сверхспособности проявляются, Арина в Интернете читала.

Да мама никогда и не болела ничем. В доме даже аппарата для измерения давления не имелось.

Вспомнился дремучий анекдот: «Отчего он умер? — От гриппа. — Ну, это не страшно».

«Надо дяде Феде звонить!»

Арина схватила телефон. Но даже до гудков не дошло — робот сразу заверил, что «абонент недоступен». Да, он ведь сейчас в Лондоне. Московский телефон выключил, наверно.

Девушка изо всех сил стралась не глядеть на мамино заостряющееся лицо. Протянула руку, взяла с тумбочки записную книжку. Где-то должен быть телефон дядь-Фединой дочки. Надо дозвониться, достать его. Попросить: пусть прилетает! Как ей со всем справляться — самой?!

Но номера не нашла. У мамы вообще не записнушка — скорее, ежедневник. Показания счетчиков. Время работы обувной мастерской. Цитаты. «О бессмертии мечтают миллионы людей — тех самых, которые мучительно думают, чем бы занять себя в дождливый воскресный вечер».

«Мама! Тебе, что ли, просто стало скучно? Надоело со мной?! И поэтому ты ушла?»

Арина снова заревела.

Размазывала по лицу слезы, растравляла рану. Краем сознания думала: «Надо ведь делать что-то?»

Мама настолько отстранила ее от всего бытового, что Арина просто не представляла: куда ей звонить? В «Скорую» — вроде поздно. В похоронную контору? А где взять номер? Или сначала в полицию надо?

Первое января. Два часа дня. Арина робко набрала с городского «02». Долгие гудки. Наконец недовольный женский голос:

— Что у вас случилось?

— У меня мама умерла.

— Каким образом?

Арина опешила:

— Я не знаю.

— Смерть насильственная?

— Господи, нет, конечно. Она просто не проснулась утром!

— Выпивали вчера?

— Ну, немножко. Новый год ведь был.

— Понятно. Высылаю наряд. Но быстро не ждите. Вызовов много.

Однако в дверь позвонили минут через десять.

Арина — заплаканная, взвинченная, напряженная — успела себя накрутить. Ждала: сейчас полицейские станут допрашивать ее. Ловить на слове. Задавать неудобные вопросы. Она ведь пыталась сделать маме искусственное дыхание, изо всех сил давила на грудь, пока внутри что-то не хрустнуло. Вдруг ее сейчас обвинят в маминой смерти? Арестуют, посадят в тюрьму…

«Ты такая тетеха, Арина. Совсем не умеешь за себя постоять».

Мама часто выдавала странные, несовременные словечки.

Арина заранее ссутулила спину и отворила дверь с видом, будто ее сейчас возведут на эшафот.

На пороге стояли двое мужчин в одинаковых черных костюмах. Девушка озадаченно смотрела на грязновато-белые рубашки, траурные галстуки. Следователи вроде и не должны ходить в полицейской форме. Но почему они так странно оделись?

— Где труп? — деловито произнес один из мужчин.

Арина отступила:

— Там. В спальне.

Второй гость приказал:

— А вы со мной на кухню.

Арина покорно поплелась.

Гость сел напротив, извлек толстый блокнот, открыл на чистой странице. Вытащил ручку — черно-красную, словно гроб. Зловеще молвил:

— Ну-с. Начнем.

В этот момент в дверь снова позвонили. Арина подскочила.

— Спокойно! — строго приказал человек в черном. — Я открою сам.

Она покорно осталась на табуретке. Гул недовольных голосов. Человек пять, не меньше. Наконец женский взвизг:

— Дайте мне пройти!

Фантасмагория. Полицейские в сериалах всегда жалуются, что некому работать. Но зачем приезжать целым взводом, если просто умер человек? Или это специально, чтобы ее расколоть? Заставить во всем признаться?

Нервы на взводе. Да, мамины глаза были абсолютно мертвы, когда Арина вошла в комнату. Но, может, ей показалось? Может, это она убила ее? Дурацким и неумелым искусственным дыханием?!

Однако ее никто допрашивать не спешил, в то время как перебранка в коридоре набирала обороты. Злые следователи спорят с добрыми? Нет, Арина, тут что-то не то. Пойди — и разберись.

Девушка робко выглянула из кухни. Давешние парни в черных костюмах напирали на толстую тетку, оттесняя ее к двери. Та уперлась ногой в обувной шкафчик, отталкивала их и вопила:

— Никуда я не пойду!

А в дверь снова сначала звонят, потом входят. Двое в зеленых пижамах, сверху бушлаты. В руках носилки. На спорщиков из коридора ноль внимания — сразу к Арине:

— Договорчик подпишите. И оплату, будьте любезны. Семь тысяч двести.

— Какие семь тысяч? — окончательно растерялась она.

— А что, тело в доме будем держать? — фамильярная ухмылка в ответ. — Так уже сладеньким тянет. Через пару часов — вонять начнет.

И Арина вспомнила: мама когда-то зачитывала ей из газеты, что у похоронных агентов жесткая конкуренция. Едва узнают про труп, слетаются, стервятники. Но откуда они проведали? Она ведь только в полицию звонила!

— Быстро все пошли вон! — жалобным голосом произнесла осиротевшая дочь.

Маму бы послушались. Но на нее никто не взглянул. Парням в черных костюмах наконец удалось вытолкнуть толстую тетку за дверь, и теперь они напирали на санитаров:

— Чего приперлись? Еще полиции не было!

Те спорить не стали. По-хозяйски уселись — один на обувную тумбочку, второй на пуфик. Прислонили носилки к стене. Заявили:

— Мы подождем.

А двое в костюмах обступили Арину:

— Пойдемте, пойдемте, ласточка. Мы вас с прейскурантиком ознакомим, хорошую скидочку дадим. Время сейчас, жаль, неудачное. Кладбища не работают, морги многие закрыты. Но мы все устроим, милая, не волнуйтесь.

Мама бы обязательно, прежде чем заключать договор, обзвонила с десяток фирм. Сравнила цены. Может, ей тоже? Этих заставить уйти — и начать самой выбирать похоронную контору? Выгадывать копейки на маминой смерти, со страхом оглядываясь на комнату, где лежит труп?.. А если все агенты бесцеремонны, как эти двое? Им только позвонишь — а они определят телефонный номер, адрес? Явятся в квартиру, начнут давить на нее — всей толпой?

— А у нас и с полицией связи, и с поликлиникой, и с собесом, — продолжали заливаться соловьями чернокостюмные. — Быстренько вам и справочку о смерти выдадим, и компенсацию от государства оформим.

Нет. Лучше побыстрее со всем покончить.

Арина, морщась, проглядела каталог гробов. Выбрала венок. Кладбище. Согласилась, что маме обязательно будет нужен хороший макияж.

— Кафе можем хорошее посоветовать, для поминочек. — Напирали парни. — Всего две с половиной тысячи с персоны.

Ну и цены у них!

— Нет, кафе мне не нужно, — твердо произнесла Арина.

Да и вообще она не знала, кого звать на похороны. Близких подруг у мамы не было. Приглашать соседок? Бывших коллег? Своих сослуживцев из оркестра?

Измученными глазами посмотрела на парней, попросила:

— А можно… все это потом? Мы ведь не сегодня ее хоронить будем.

— Нет, нельзя! — дружно возмутились агенты. — Обо всем надо сразу договориться. Праздники. Народ мрет. Автобусов нет. Могилы копать некому.

Циничным мальчикам совсем плевать на ее горе. Они пришли сюда работать. Кстати. А чем им платить?

Арина растерялась. Декабрьская зарплата иссякла. Январскую еще не выдали. У мамы в ящике тумбочки всегда лежат деньги на хозяйство, но там от силы десять тысяч. Остальное на сберкнижке. Банк первого января, разумеется, не работает.

Едва заикнулась, что мало денег, парни оживились еще больше:

— Ничего страшного! Оформим микрокредит.

Мама и про это рассказывала. Чуть ли ни тысячу процентов потом придется заплатить.

— Да что вы, девушка! — обиделись похоронные агенты. — Ставка, как в банке. Один процент в день.

«Почему у меня нет друзей? Нет мужа? Нет вообще никого?!» — в отчаянии думала Арина.

Она подписывала какие-то бумаги, но думала совсем не про похороны. Что она будет делать — да хотя бы сегодня вечером, когда тело мамы увезут в морг?

Смотреть — одна! — телевизор? Читать книгу? Играть на скрипке?! Заканчивать мамину вышивку?

Ей казалось: мамин дух сейчас тут, в кухне. Сидит на табуретке, жалостливо смотрит на дочь.

С кем ей теперь поболтать? Кто погладит ее по голове? Кто пуговицу пришьет, наконец? Арина даже этой нехитрой науке не научилась. Зачем — если мама с иголкой-ниткой управлялась куда ловчее.

— Может, ты мне хотя бы приснишься, — пробормотала дочь.

— Итого с вас сто тридцать четыре тысячи, — подвел итог похоронный агент.

Сумасшедшая сумма. Но мама всегда говорила: похороны стоят дорого. Только откладывать на них так и не начала.

Пятого января в полдень Арина стояла на Крымском мосту. Всю ночь была пурга, и сейчас девушку со всех сторон обступала засахаренная в снегу Москва. Крыши машин одеты в белые шапки, старушки-оригиналки отряхивают от светлого пуха зонты, и только незамерзшая черная река нарушает уютный лубок.

Арина тщетно пыталась зарядиться от столицы праздником, беззаботностью, снегопадом. Заставляла себя смотреть: на миганье гирлянд, молодняк в дед-морозовских колпаках, мелюзгу, что идут с елок, важные, с чемоданчиками конфет. Но глаз все равно резало беспощадным стеклом: вот ритуальный автомобиль пробирается сквозь праздничную толпу разноцветных машинок. На двери темного, закрытого на праздники офиса висит табличка: «Выхода нет». Пьяный бомж вопит-разоряется: «Жизнь — дерьмо!» А ледяная, аппетитно-черная Москва-река завораживает окончательно.

Сначала Арина встала у моста просто посмотреть вниз. Но едва встретились ее глаза, полные слез, и ледяное течение — будто колдовство случилось. Зловещее, мрачное. По крайней мере, оторвать взгляда от воды девушка больше не могла. Все ниже наклонилась через перила и глядела, глядела. Кричала про себя: «Прочь! Уходи! Глупо. И холодно. И больно. И бессмысленно, наконец». Но все сильнее хотелось: один прыжок — и больше нет страданий. Плыть по стылому, равнодушному течению. И не чувствовать боли, горя, одиночества.

Ничего не изменится на планете Земля, если она уйдет. Что сейчас Арина никому не нужна. Что умрет — ни один человек не заплачет. Зато, после прыжка и полета она, несомненно, встретится с мамой. Та, конечно, страшно рассердится — она всегда ругала за бессилие и трусость. Но ведь не выгонит — обратно с того света на Землю.

«В квартире бардак, — цеплялся за жизнь мозг. — Колготки, трусы нестираные. Перед людьми стыдно. И «Профессионала» бы посмотреть. Еще хоть раз».

Но вода в реке из плоской словно в объемную превращалась. Наступала со всех сторон. Уговаривала. Обволакивала.

И прохожих нет, никто не остановит.

Арина, не сводя глаз с манящей ледяной глубины, закинула ногу на парапет. Совсем не высокий, маняще скользкий. Две секунды — и все.

Но тут за спиной что-то лязгнуло, заскрежетало. Кажется, машина тормозит. Тяжелая. Оборачиваться Арина не стала.

Переждать, пока уедет? Или прыгать прямо сейчас?

Подтянулась легко на руках, хотя сроду не занималась никакой физкультурой, села на ледяные перила.

И вдруг услышала жалобный голосок:

— Тетя! Тетя!

Она рванулась было вперед, вниз. Что ей до чужих, впечатлительных детей?

Но мелкое исчадье оказалось шустрым — вцепилось изо всех жалких силенок ей в куртку.

Стряхивать детские руки — и все равно туда?

У ребенка психическая травма будет. В газетах потом напишут — про безжалостную эгоистку-самоубийцу.

Арина, наконец, обернулась. Хмуро спросила белобрысого пацана лет восьми:

— Что тебе?

Тот шмыгнул носом:

— Меня с тлоллейбуса выкинули.

— Кто? — Арина по-прежнему сидела на парапете.

— Контлолел. Сволось! — прокартавил малыш.

— Тебе билет купить? — саркастически спросила она.

— Не, — решительно помотал головой пацанчик. — Домой меня доведи.

— С чего бы?

— Боюсь один. — Голос жалобный, но улыбнулся нахально.

Внешне мальчишка напомнил ей одноклассника-хулигана. Арина была тайно в него влюблена и мечтала: чтобы тот ей склеивал косички скотчем и подкидывал в портфель червяков. Но мальчик Аришке даже никакого обидного прозвища не придумал. Просто не замечал скромную желтоглазую одноклассницу.

Магия воды чуть ослабла. Но с парапета девушка так и не спустилась. А шустрый чертенок вдруг — прыг! — и рядом уселся.

— Обалдел? — перепугалась она. — Быстро слезай.

— Неа, — смеются под белобрысой челкой глаза. — Я боюся. Ты меня сними.

Слезла. Грубо стянула мелкого за шкирку. Зашипела:

— Все. Иди отсюда.

— Ну, те-отя! — заныл мальчишка. — Мне две доло-оги больсых пелеходить! Мамка лугаться будет, что я один!

На форумах часто истории пишут. Как в трудную минуту прибьется к человеку котенок или щенок. Отогреет, от решительного шага огородит, будет в жизни утешеньем служить. А ей, что ли, ребенок попался? Нет, усыновлять его она точно не станет. Дети — страшная морока.

Строго сказала:

— Так и быть. До дома доведу.

А завтра — пересмотреть «Профессионала», убрать в квартире и вернуться к мосту.

Арина взяла пацана за руку. Ладонь ледяная. Как у мамы — когда она в гробу лежала. Куртешка дрянь, тоненький синтепон, шапки нет, обут в кроссовки.

— Закаляешься?

— Че дали, то и надел, — сурово ответил мальчишка. И поторопил: — Посли, сто ли?

Всю дорогу пытался болтать, но Арина не слушала. Сроду ее не интересовали детские проблемки и чужие мамки. Рука мальчишечья тепла не давала, так и осталась холодной до самого дома.

Пришли к облезлой, будто приплюснутой к земле пятиэтажке. Арина удивилась. Ей всегда казалось, что Крымский мост — район модный, застроен сплошь сталинскими исполинами или новоделами бизнес-центрами.

— Наш дом давно снести обесяют, — просветил малец. — Но тут коммуналки, ласселить слозно. Мамка судится. Хочет, стоб тлехкомнатную дали.

— Все! — Арина с облегчением выпустила детскую руку. — Беги к своей мамке.

— Ты меня до конца пловоди! — сурово велел парнишка.

И потащил за собой в подъезд — дыра-дырой, в углу кошачья миска, по всей лестнице рекламные листовки пестрят.

Поднялись на второй этаж, мальчишка позвонил.

Арина удивленно отметила: пацаненок вдруг подобрался, сутулую спину выпрямил, челку пятерней расчесал. Строгая, видно, мамка.

Но дверь вместо женщины отворил высокий, очень худой мужчина в широких, как йоги носят, штанах. Глаза ласковые, лицо приветливое. Улыбнулся Арине, будто давно ее знает и любит.

А предатель-малец Арину толкнул своими ручонками — чуть мужику не в объятия. И доложил тоном ябедника:

— Вот. С моста собилалась плыгать.

Арину бросило в краску. Мужчина в йоговских штанах сделал шаг вперед. Положил руки ей на плечи. Усмехнулся:

— Ты знаешь, что д’Артаньян тоже хотел покончить с собой?

— Отпустите меня!

— А его друг Атос сказал: «К этой глупости всегда успеешь прибегнуть. Ведь только она непоправима».

Арина хотела крикнуть: что это не его дело. И вообще пусть все оставят ее в покое! А мелкому — врезать хороший подзатыльник. Заслужил.

Но дядька продолжал держать ее в объятиях и внимательно смотреть в глаза. Как-то особенно у него выходило. Будто и сердце ее, почерневшее от горя, видит, и душу — пустую после маминой смерти.

И Арина вдруг пробормотала:

— Да я не то что специально собиралась. Просто остановилась, взглянула случайно с моста в воду, и…

— Проходи. — Мужчина аккуратно взял ее за плечо.

Его рука, в отличие от ладошки пацана, обожгла кожу, будто грелка после мороза.

— Я посел, дядя Йова? — спросил малец.

И будто ветром его сдуло.

Арина послушно вступила в длинный коридор. Ни единой вешалки или шкафа. Никаких полочек для обуви. Стены увешаны фотографиями. На всех — море и солнце. Восходы, закаты или яркий луч, пробивающий черную грозовую тучу. Где-то в недрах заунывно напевает женский голос. Арина (по музыкальной литературе всегда была «пятерка») узнала: мантра. Исполняет Дэва Премал. Пахнет ароматными палочками и куркумой. Филиал Индии — неподалеку от Крымского моста.

Йова щелкнул пальцами — еле слышно, показалось Арине. Но одна из дверей немедленно открылась, оттуда выскочила девушка — тоже очень худая, в просторных штанах. Присела перед гостьей на корточки, улыбнулась снизу вверх:

— Вашу обувь?

Арина смутилась окончательно. Сроду ее никто не разувал. Да и что у нее за носки? Может, рваные, грязные? Она просто не помнила.

Но Йова не дал и слова вымолвить. Глаза в глаза — будто тайну страшную поверял — произнес:

— У нас очень приятный пол из пробки. И подогрев. А вся обувь в отдельной комнате остается.

— Зачем?

— Чтобы не тащить в квартиру энергетику с улицы. Плюс элементарная гигиена.

Она не придумала, что возразить.

Носки, к счастью, оказались не рваными, а почти новыми, махровыми, со смешными лягушками. Арина вспомнила: их осенью мама подарила — чтоб дочка не мерзла, пока отопление в квартире не дадут.

В носу сразу зачесалось.

Йова убрал руку с ее плеча, развернул к себе лицом, прожег синью глаз. Спросил:

— Медитацию с поющими чашами любишь?

— Э-ээ… а что это?

— Это способ вернуться к тем, кто тебе дорог, — внушительно произнес мужчина.

— Вы о чем? — со страхом спросила она.

— Ну, у тебя ведь беда? Потеря? Кто погиб? Ребенок, муж?

— Мама.

— Давно?

— П-пять дней назад.

— Значит, она еще здесь. На земле, — уверенно произнес Йова. — И ты сможешь ее увидеть. Я охотно тебе помогу.

Арина постаралась взять себя в руки. Ты что, малышка, с моста не прыгнула, так в другую беду лезешь? Что это за квартира? Что от тебя хочет этот странный мужик?

Она спросила, как могла, сурово:

— Кто вы такой?

Мужчина взглянул удивленно:

— Лев Балаев. Вы меня разве не знаете?

— Откуда мне вас знать?

— Я читаю лекции. Издаю книги, записываю диски. Провожу ретриты и семинары. В социальных сетях почти миллион подписчиков.

— Вы йог, что ли, какой-то? — с презрением спросила Арина.

Девица, принимавшая обувь, уничижительно взглянула на гостью. Но ничего не сказала. Юркнула за одну из дверей.

Лев Балаев внушительно проговорил:

— Я не занимаюсь стандартной йогой. Я переворачиваю всю жизнь человека. Исцеляю от любого страдания. Хотите, чтобы та, кто умерла, продолжала вас радовать?

Арина печально махнула рукой:

— Бросьте. Мертвые уходят навсегда.

— Ошибаетесь.

Лев снова щелкнул пальцами. Помощница, (наверно, специально стоит ухом к двери и прислушивается к зову) явилась мгновенно. Гуру одарил ее улыбкой — куда, правда, менее щедрой, чем досталась Арине. И велел:

— Расскажи про себя.

Девица вытянулась перед ними почти по стойке «смирно». Только глаза — не по уставу — смотрели в пол.

Пробормотала:

— Потеряла в один день всех близких. Родителей. Мужа. Дочь. Мы в отпуск собирались. Большой семьей. А меня услали в командировку. Они полетели сами. И все… разбились.

В глазах девушки блеснула слеза, но мгновенно высохла под взглядом гуру. Тот строго молвил:

— Зина. Ты ведь сейчас счастлива?

Она взглянула на него глазами преданной собаки:

— Да. Да! Мне очень, очень, очень у вас хорошо!

— А это просто квартира? — осторожно спросила Арина.

— Я не практикую в квартирах, — с достоинством произнес Балаев.

А Зина поспешно объяснила:

— У нас здесь официально зарегистрирован антикризисный центр. Проходят занятия. А те, кому совсем плохо, могут даже ночевать оставаться.

Мама бы обязательно насторожилась. Взяла бы светлоликого дядечку и его покорную помощницу за жабры: а кто учредитель вашего центра? Кем он финансируется? По каким методикам работает?

Арина, может, тоже бы решилась задать вопрос — но Лев не дал. Строго произнес:

— У меня очень жесткое расписание. Но я всегда готов перекроить его ради того, кому тяжело. Пойдем. Проведу с тобой персональную медитацию.

— Не поможет мне это, — вздохнула Арина.

Балаев снисходительно улыбнулся. Зато Зина набросилась на нее, как коршун:

— Вы что?! Да Лев Людовикович персонально ни с кем уже давно не работает! Вам исключительная возможность дается!

— Ладно, Зина, достаточно. — Отмахнулся от девушки широкоштанный. — Не будем заниматься саморекламой. И держать нашу в гостью в коридоре тоже невежливо. Не упирайся, милая. Ты не пожалеешь.

И Арина покорно пошла. Хотя мама — увидь она сейчас дочку — безусловно, ее отругала бы. Чужая квартира, странный мужик. Комната тоже будто для сексуальных утех предназначена. Горка матов в углу — вот и вся меблировка. Стены увешаны постерами. В этот раз не солнце — обнаженное женское тело. Снято красиво, почти целомудренно, но Арина совсем занервничала.

Лев ее смущения не заметил. Снял верхний мат, расстелил посередине помещения. Велел:

— Ложись.

— Э-э… зачем?

— Тебе надо голову освободить. От темных мыслей.

— А как вы… это делать будете?

Она отчаянно покраснела. И вдруг поняла, что ей все равно. Подумаешь — забыться в чужой квартире. На жалком коврике, в чужих объятиях. Для человека, который только что собирался прыгать с Крымского моста, — абсолютная мелочь.

Йог (или кто он там был) продолжал смотреть ласково, но без малейшей искры вожделения.

Бережно — будто отец строптивую дочку — потрепал ее по щеке. Велел:

— Доверься мне. Ложись. На спину, руки-ноги свободно. И глаза закрывай.

«Да пусть будет что будет!»

Арина исполнила волю хозяина, сомкнула очи, стала боязливо ждать: что случится дальше? Он сразу навалится на нее? Или сначала начнет обхаживать, медленно раздевать, ласково водить по телу пушистым перышком?

Но ничего сексуального не произошло.

Арина вдруг услышала металлический, утробный, до глубины души пробирающий гул. Приоткрыла глаза, осторожно скосила взгляд.

Лев уселся от нее на внушительном расстоянии. Ноги скрещены, в руках что-то вроде горшочка для меда и пестик. Этим пестиком он водит по кромке емкости, та гудит. Неприятный звук, очень тревожный. Похоронный оркестр напоминает.

— Закрой, пожалуйста, глаза, — попросил ее мужчина. — А теперь представь. Ты на крыше высотного здания. Рядом твои лучшие друзья. Они взяли тебя за руки и за ноги. Раскачали. И бросили вниз.

Арина еле удержалась, чтоб не расхохотаться. Боялась маньяка, а оказалась в лапах тихого сумасшедшего.

Йог, похоже, заметил улыбку на ее лице. Но не смутился. Спокойно продолжил:

— И вот начался твой полет в бездну. Ты летишь все быстрее и быстрее. Но тебе совсем не страшно, потому что ты никуда не приземлишься. Воздух вокруг теплый и черный. Тебе ничего не мешает. Тебе спокойно и хорошо. Скорость падения увеличивается, ветер свистит в ушах, все быстрее, быстрее! Мысли не успевают возникать в твоей голове. Они сначала пытаются остаться с тобой, но постепенно отстают. Замирают. Превращаются в картины на стенах. Ты видишь их, но они тебя больше не затрагивают. Ты просто пролетаешь мимо.

И по своей чаше ударил.

Арина с удивлением почувствовала: она вправду куда-то летит. А еще тепло стало и морем запахло.

— Твои руки начинают тяжелеть. От кончиков пальцев, через предплечье и локоть, они наливаются свинцом. Тяжесть охватывает все тело. И только в области межбровья ты ощущаешь поразительную легкость. Будто кто-то положил туда прохладную тряпочку. А теперь ты чувствуешь, как через эту точку тебя наполняет волшебный солнечный свет. Лови его лучи, купайся в них!

И Арина (в сон, что ли, провалилась?) вдруг оказалась на морском берегу. Причем была она не собой нынешней, а совсем маленькой девочкой. В своем любимом матросском костюмчике, который носила до третьего класса.

Откуда-то извне она слышала голос — Лев Людовикович что-то вещал про бурные океанские волны и золотистый песок. Но Арина видела не океан, а наше простецкое Черное море. Пляж с крупной галькой, мутноватое мелководье. Толстые тетки вгрызаются в кукурузу. А она — парит над землей и напряженно вглядывается: в купальщиков, в каждый коврик на берегу. Мозг лениво перебирает варианты: «Я мертвая? Или я в прошлом?»

Она, точно, бывала на этом пляже. И кукурузу покупала у старичка в тельняшке — вот он и сейчас ходит с корзиной, совсем не изменился.

— Дайте мне! — крикнула Арина.

Но продавец в ее сторону не обернулся. Зато она вдруг увидела — у самой воды, на пансионатном покрывале, устроилась мама. Бежевый купальник, «Остров Крым» в руках. Лицо умиротворенное.

— Мам! — бросилась к ней дочка.

Арина была почти уверена: мама ее тоже не услышит.

Однако женщина отложила книгу и вскочила:

— Аришка! Наконец-то!

На секунду стало очень страшно. Но руки у мамы теплые, а глаза совсем живые. И голос строгий:

— Дочка! Ты почему в квартире такой бардак развела? Мою чашку любимую разбила?

— Откуда ты знаешь?!

— Отсюда все видно, — грустно улыбнулась мама. И продолжила упрекать: — А еще я теперь точно знаю, что ты куришь. Пожалуйста, немедленно брось.

— Мам! — Арина смотрела на нее преданно и опасливо. — А мы с тобой сейчас где?

— Я — совершаю свое последнее путешествие по местам, где была счастлива. А ты оказалась со мной, потому что я очень о тебе беспокоюсь.

— А мы можем остаться вместе? — с надеждой спросила дочь. — Навсегда?

— Нет, — покачала головой мама. — Если ты уйдешь с земли до срока, то окажешься совсем в иной сфере. Не делай глупостей. Мы можем видеться и так.

…Когда Арина открыла глаза, в зале ничего не изменилось. Остались гулкость, пустота, неуют. Обнаженные женщины на стенах и горка матов в углу. Лев Людовикович сидел неподалеку. Чаша с пестиком стояла рядом. Броситься ему на шею? Расцеловать? Она поддалась порыву, вскочила.

Мужчина остановил взмахом руки:

— Никаких резких движений. Спокойно сядь. Закрой глаза. Глубоко подыши.

Арина безропотно исполнила указание.

— Хорошо. — Наконец позволил он. — Теперь можешь подойти.

И указал на пол рядом с собой.

Он сидел на коврике, ноги хитро перекрещены, засунуты одна под другую, будто индийский йог с картинки.

Арина не то что так — по-турецки не сядет, коленки обязательно противно хрустнут.

Секунду она поколебалась. Встала коленями на теплый пол. Уложила попу на ноги. Лев улыбнулся:

— Правильно. Поза ученика. Что-то практиковала?

— Э… в школе ходила на акробатику. Два месяца.

— Понятно.

Что за улыбка у него! Будто тот самый золотистый свет из медитации обволакивает.

Однако собственный разум (остатки разума) отчаянно сопротивлялись обаянию йога. Он просто гипнотизер или кто-то в этом роде. Ввел ее в транс, внушил невесть что.

Арина жалобно произнесла:

— Я видела маму. Это была галлюцинация?

Лев рассмеялся:

— Ты на учете у психиатра состоишь?

— Нет.

— У тебя когда-нибудь были видения? Бред, психозы?

— Никогда. Но мама ведь умерла! Как я могла ее видеть? Разговаривать с ней?! Откуда она узнала, что я чашку ее любимую разбила?

— Потому что в земле только тело. А дух человека вечен.

— Мама сказала: я смогу ее видеть.

— Да.

— А у меня получится — самой входить в такую медитацию?

— Конечно, нет. Но я готов помочь в твоем трудном пути.

— Но как вы это делаете? Вы гипнотизер?

— Ничего подобного. Я никогда не вторгаюсь в сознание людей. Просто помогаю выйти из рамок. Стать такими, какими вам дано природой. Я ничего тебе не внушал. Лишь отпустил твои собственные зажимы и вернул в истинный мир.

— А в этом мире есть моя мама?

— Конечно. — Он не колебался ни секунды. — Смерти не существует. И люди вечны до тех пор, пока мы о них помним.

На маминых похоронах кто-то говорил похожее. Тогда Арина готова была вцепиться в оратора и выцарапать ему глаза. А вечером, после поминок, нюхала мамины шарфы, ревела в ее подушку. Не сводила глаз с фотографии. Умоляла: «Приди ко мне. Приснись».

Но спала, когда забылась под утро, в хаосе кошмаров. И проснулась в слезах.

Мама не появилась.

— Как мне научиться этой вашей медитации?

— Надо освоить много специальных техник. Приходи завтра на занятия. Мы начинаем в девять утра. Для начала сходишь на три сессии. Освободишься в семь. У тебя деньги есть?

— А… сколько надо?

— Сколько сможешь. Пятьсот. Тысячу. Полторы. Мы не проверяем, кто сколько жертвует.

— Спасибо! — Взглянула она просветленно.

— Будь здорова.

Лев Людовикович дотянулся до ее висков и легонько сжал их в ладонях.

И Арина — впервые со дня маминой смерти — вдруг мучительно захотела есть. Не глотать любую подвернувшуюся пищу, а именно слопать что-нибудь вкусное. Пиццу из дровяной печи. Икру на свежем хлебе.

Лев щелкнул пальцами. Его помощница явилась мгновенно.

— Проводи! — велел он.

Арина прошла по коридору, чувствуя себя, словно бредет в приятном, теплом тумане. Сунула ноги в горячие (на батарее их, что ли, держали?) сапожки. Уже на пороге понизила голос, спросила:

— А твои — муж, дочь, родители — они тоже к тебе приходят?

— Почему приходят? — удивилась Зина. — Мы живем вместе. Как раньше и жили.

«Быть такого не может», — жалобно пискнул разум.

Но Арина велела ему замолчать. Вышла из гостеприимного дома. В бодром темпе дошагала до первого встретившегося кафе. Вошла, заказала огромную пиццу с креветками и поймала себя на том, что улыбается. Тоже впервые со дня маминой смерти. Да и раньше она улыбалась нечасто.

Когда поела, вышла на улицу. Привычно достала сигареты. Вынула одну, прикурила. И вдруг почувствовала — ничего более мерзкого она не пробовала никогда в жизни.

Раскашлялась, вышвырнула пачку и зажигалку в урну. И зачем она травила себя столько лет?

Первый день после новогодних каникул на работе прошел предсказуемо. Коллеги наперебой хвастались, как провели праздники. Первая скрипка, старая и толстая тетка, позволила себе Таиланд, виолончелистка-стажерка — юная и большеглазая — уела старшую коллегу Мальдивами с новым другом. Горнолыжники уезжавшие форсили перед теми, кто позволил себе только ближнее Подмосковье. Трубачи, все как один, явились с красными лицами — говорили, что обветрились на зимней рыбалке. Запах перегара подтверждал: действительно, пили. А предъявить рыбу никто не требовал.

Арина в общих бахвальствах традиционно не участвовала. Пока мама была жива, на зимние каникулы они по Золотому кольцу путешествовали. Или по монастырям. Подобные маршруты в оркестре не слишком котировались. Но Люська, с которой рядом сидели, все-таки поинтересовалась:

— А ты как время провела?

— Четвертого января маму похоронила, — буркнула Арина.

— Ой! — растерялась коллега. — Мои сочувствия. То есть соболезнования.

— Спасибо, — с каменным лицом отозвалась Арина.

Больше третью скрипку никто не беспокоил. Ближе к концу рабочего дня подошел дирижер, велел:

— Зайди завтра в бухгалтерию. Там тебе матпомощь.

Взглянул пристально:

— Чувствуешь себя нормально? Работать можешь?

— Вроде не фальшивлю, — вымученно улыбнулась Арина.

— Правильно, — похвалил шеф. — Молодец. Держи себя в руках.

Еще неделю назад от столь скудных слов поддержки она бы заревела в три ручья. Но сейчас за плечами была почти неделя в антикризисном центре.

Арина ходила туда каждый день. К девяти утра, как на работу.

Терпеливо сносила множество глупостей. Пели мантру — каждый день разную, но по сто раз. Проводили женские практики — раскрывали, с помощью упражнений и песнопений, центр энергии. Расположен он был в неприличном месте, Арина страшно смущалась. Слушали лекции Балаева — очень странные, все в кучу. История древних инков мешалась с горячими призывами не есть глютен. Разумная, на первый взгляд, теория чакр прерывалась горячими призывами не вставать позже пяти утра. «Я леплю из вас совершенных людей», — любил повторять Лев Людовикович.

Паства благодарно кивала. Но Арина видела: все, как и она, ждут десерта. Медитации. Выхода в потусторонний мир.

Ученики лягут на маты, гуру достанет свою поющую чашу — и можно будет улетать. Прочь с земли. В рай.

Правда, рай общественный оказался куда скромнее персонального — того, что Балаев устроил ей в день знакомства. Маму Арина, конечно, видела. Но поговорить получалось не всегда. Иногда та являлась лишь тенью. Или шла далеко впереди — никак не получалось догнать. Балаев говорил: «Учись. Молись. Жди. Все придет».

Другие девочки (Арина, хоть и стеснялась, расспрашивала их в перерывах) достигли гораздо большего просветления. Кто-то умел управлять снами: «Моего зайчика нет со мной днем, но ночью он всегда рядом». Иные могли и безо всякой поющей чаши и расслабляющих слов вогнать себя в транс. «Но с Львом ярче получается, красивее».

Иногда Арине поручали: вымыть пол, убрать в кухне или приготовить на всех салат из фермерских овощей. Повинность она исполняла с улыбкой.

А вот основную свою работу — в одночасье возненавидела.

Кому нужен их жалкий оркестр? В чем радость — ездить по подмосковным домам культуры, играть в полупустых залах? Зачем тратить драгоценное время: учить свою партитуру, потом бесконечно репетировать?

А главное: оркестр отнимал ее от мамы.

Когда человек только отбывает повинность, это видно сразу.

Дирижер прежде вообще ее не замечал, а теперь все чаще останавливал репетицию. Прикрикивал:

— Ты, желтоглазая с хвостиком! Опять опоздала на полтакта!

Арина краснела, пыталась сосредоточиться, но через полчаса делала новый ляп.

Дирижер терпел десять дней. На одиннадцатый велел остаться. С кислым видом спросил:

— Чем я могу тебе помочь?

Арина удивилась:

— Я думала, вы меня увольнять позвали.

— Ну, что мы — звери? — укоризненно проговорил он. — У тебя психологическая травма. Да и где я скрипачку найду — на твою зарплату?

— Мне нужен отпуск, — быстро сказала она.

Дирижер прищурился:

— Будешь сидеть в квартире и рыдать?

— Нет, — заторопилась Арина. — Я хожу в антикризисный центр, мне там помогают.

— Что еще за центр?

— Ну… частный.

— Не знаю, как тебе там помогают, — безапелляционно молвил босс. — Но играть скоро совсем разучишься.

Вырвал из блокнота листок, написал что-то, протянул.

— Вот, держи. Телефон нормального врача. Обязательно позвони и сходи.

— А зачем мне к врачу?

— Уж поверь опытному, — усмехнулся дирижер. — Депрессию лучше в самом начале поймать — чем потом в дурке валяться полгода.

— Нет у меня никакой депрессии! — возмутилась Арина.

— Ой, слушай. Я с вашей творческой братией двадцать лет работаю. Вижу каждого насквозь. Попьешь таблеточек — слабеньких, безобидных — и будет полный нормуль.

— За психичку меня, значит, считаете, — буркнула Арина.

Сунула листочек в сумку, пообещала:

— Позвоню обязательно.

Зашла в туалет и порвала бумажку в мелкие клочки.

Надо уволиться. А с голоду не умереть ей Лев Людовикович поможет. Надо попроситься в центр на постоянное место жительства. Она согласна и готовить, и убирать. Даже на секс согласна. Только бы позволили присутствовать на медитациях.

Федор Константинович долго не мог поверить в смерть давней подруги. Просто в голову прийти не могло. Ведь в ночь на первое он звонил Горошевым. Приятельница веселым голосом отчиталась: сидим за столом, смотрим «Профессионала», оливье с креветками удался.

— По нашему телевидению больше ничего нет? — усмехнулся он.

— Арина сказала: Бельмондо стоит пятерых Киркоровых.

Федор вздохнул. Неразумно поощрять дочкино затворничество. Арина от рождения бука, вечно комплексовала: лицо не то, фигура не такая. Ее бы отдать в командный спорт или в театральную студию, пусть самую что ни на есть любительскую. Встряхнуть, раскрепостить. Но матери больше нравилось, когда дочка под рукой. Вместе бесконечно чаевничать, смотреть по телевизору старые фильмы. Кто еще из молодых девушек в сотый раз плачет над старомодным «Профессионалом»? Но «Секс в большом городе», что он однажды принес, Арине решительно не понравился. И «Амели» не пришлась по душе. И «Голодные игры».

Федор Константинович с огорчением забрал диски. Подруга довольным тоном прокомментировала: «Зато с моей Ариной есть о чем поговорить».

Ну да. Поддержать беседу про «Осенний марафон», «Берегись автомобиля» и прочие старые фильмы девушка могла свободно. Только как ей это поможет выйти замуж?

О трагедии в семье Горошевых Федор узнал только на Крещенье.

До того просто не до Арины с ее мамой было. Англия затянула. Внук, дочкин сын, очаровательный Тоби не давал скучать. И сад — Федор любил в нем возиться. А еще в Ковент-Гарден на гастроли — очень удачно! — приехала российская балетная труппа. Федор пересмотрел множество постановок — за смешные деньги, в сравнении с ценами родимого Большого театра.

А когда позвонил одиннадцатого — телефон в квартире Горошевых не ответил. «Аринка на работе, мама в магазин, наверно, пошла», — решил он. И снова не проявил настойчивости.

От каникул прихватил еще неделю, вернулся в Москву и лишь девятнадцатого наконец застал Арину и узнал, что случилось.

Рассердился:

— Почему ты мне сразу не позвонила?

— А где мне ваш лондонский телефон было брать? — буркнула девушка.

Это верно. Его подруга не держала записных книжек. Дочь могла банально взять материн аппарат и всех абонентов обзвонить, но от Арины активности (какой бы то ни было) ждать не приходилось.

— И что ты сейчас? Как?.. — осторожно произнес он.

— Нормально, — спокойно ответила девушка. — Я ушла из оркестра, теперь на новой работе.

— На какой?

— В антикризисном центре.

— Чем занимаешься?

— Клиентов привлекаю.

— Ты?! Привлекаешь клиентов?! — Федор опешил.

Арина дорогу спросить стеснялась, на рынке сроду не спорила — даже если ее нагло обсчитывали. Как она может кого-то там привлекать?

— Что еще за центр?

— Антикризисный центр духовного развития.

— Арина, ты сегодня вечером будешь дома?

— Э-э… я точно не знаю.

— Совсем вечером. В девять, в десять.

— Я не всегда прихожу домой, — промямлила она. — Иногда остаюсь ночевать. В центре.

Час от часу не легче.

Но давить на девушку он не стал. Спокойно спросил:

— Хорошо. В какой день ты точно сможешь меня принять?

— Ну, не знаю, — в ее голосе засквозило раздражение. — Давайте в выходные. Только в квартире у меня не убрано. И никаких разносолов не будет.

— Я переживу.

Едва положил трубку, Федор вбил духовных развивальщиков в поисковик. Официально такой организации не существовало. Но ссылки имелись. Много восторженных: «Здесь меня сделали счастливой!» И не меньше гневных: «Шарлатаны. Дурманят людям мозг, обдирают как липку».

Арина, значит, для этой чудесной организации клиентов находит. Все понятно. Не прошло и месяца — неприспособленное создание в секту попало.

И что теперь прикажете делать? Хватать за руку, тащить из вредного антикризисного центра прочь?

Но послушается ли его тридцатидвухлетняя особа?

«Никуда не денется — если я ее к себе домой заберу». — Мелькнула вдруг мысль.

Федор замер. Прислушался к себе.

Он искренне симпатизировал Аришке. Давно. С ее подростковых времен. Едва видел неприкаянную мордаху, печальный взгляд, сердце сразу екало. Что за бытие у девчонки. Живет рабыней при властной мамочке. В тепле и комфорте — но без намека на счастье.

Очень хотелось отогреть ледышку. Показать ей другую жизнь. Сделать, в конце концов, женщиной.

Но Аринина мать клялась: девочка считает его очень старым. Хихикает над его сединами.

И он верил. Может быть, зря?

Ее предложение: помогать в центре с уборкой Лев Людовикович сразу отверг:

— Очередь из желающих. И хозяйка ты, Арина, не самая лучшая.

Она потупилась. Чего оправдываться? Мыть посуду и полы начала только сейчас. Прежде мама все делала.

Взглянула на гуру жалобно:

— Я хочу к вам каждый день приходить, но приходится еще на работу. А вы не можете меня только на медитацию пускать? Я бы тогда успевала.

— Арина, исключено. — Он сурово помотал головой. — Нужно проходить весь комплекс в целом. Для тебя нужно. Иначе бессмысленно. Никаких результатов не добьешься.

— Тогда буду только по выходным, — печально вздохнула она.

— Есть еще вариант. Приводи в центр новичков. Один человек — один день для тебя. Жилье, питание, вся дневная программа.

— Жилье?

— Многие остаются. Не хотят тратить время на дорогу.

— Но я совсем не умею работать с людьми, — потупилась Арина. — Меня никто не послушает.

— Надо знать, где искать. В ночном клубе успех вряд ли будет. Тебе нужны те, кто переживает горе. Иди на кладбище. В церкви. На Крымский мост, — усмехнулся Лев. — Где ты сама стояла. Только не надо обещать: «Вы, мол, встретитесь со своими близкими». После подвигов Грабового это пугает. Упирай на психологическую помощь. Очень эффективную, практически бесплатную.

Арина не сомневалась: ничего у нее не получится. Но все-таки решила попробовать. Все лучше, чем возвращаться в постылый оркестр.

Первую клиентку нашла случайно. Приехала проведать мамину могилку и увидела — в соседней аллее, подле свежего захоронения, рыдает девушка.

Арина молча подала ей воды. Когда беднягу начала колотить дрожь, сняла с себя шарф, укутала.

— Че те надо? — Наконец обратила на нее внимание потенциальная клиентка центра.

— Ничего. У меня тоже мама три недели назад умерла. Понимаю, как тебе плохо.

— Ничего ты не понимаешь!

— Мы жили вдвоем. Больше у меня никого не осталось.

— Значит, ты не любила ее! — взвыла девица. — Не ходила б иначе с довольной рожей!

Арина не обиделась. Спокойно отозвалась:

— Страдала побольше тебя. Собиралась с собой кончать. Спасибо, сняли — прямо с Крымского моста. И отвели в антикризисный центр.

— Это что еще такое? Типа дурки?

— Нет. Никаких таблеток. Чистая психология. Много всякой мутни, конечно. Но помогли. Знаешь чем? Я маму во сне стала видеть. Каждую ночь.

— Да ладно!

— Честно. На кладбище с тех пор езжу — больше не плачу. Спокойно с ней разговариваю, рассказываю, как у меня день прошел. И уверена: она меня слышит.

— Брехня! — решительно отозвалась девица.

— Не хочешь, не верь, — Арина поднялась с ледяной кладбищенской скамейки. — Шарф можешь себе оставить.

— Хотя… — слезы у девушки начали подсыхать. — Чего б не попробовать? Водка уже не помогает.

Приехала вместе с Ариной в антикризисный центр. Скептически улыбалась. И даже осмелилась задавать ехидные вопросы во время лекции Балаева. Но после медитации вышла с просветленным лицом. Бросилась Арине на шею:

— Спасибо тебе! Я… я просто не думала! Она совсем рядом со мной была!

Лев Людовикович Арину похвалил. Пообещал приятнейший бонус: за каждого клиента, что новенькая приведет, Арине дополнительный бесплатный день. Такая очень приятная пирамида.

Она воодушевилась, бросилась на новую охоту. И ей везло куда больше, чем пробивным да напористым.

Народ привык гнать настойчивых свидетелей Иеговы с порога. А скромная девушка, которая ни на чем не настаивала и сама только что потеряла мать, убеждала куда эффективнее. За пять дней работы Арина себе целый месяц в антикризисном центре обеспечила.

С удовольствием уволилась из оркестра.

Но в самом конце января Лев Людовикович объявил: на весь февраль он уезжает. Паломничество в Индию. Хампи. Варанаси. Другие святые места.

— Кто желает, может ехать со мной.

Озвучил сумму — для Арины неподъемную.

— А нам что делать? — жалобно загудели неплатежеспособные клиенты.

— Центр продолжит свою работу, — оптимистично заверил Балаев. — У меня много учеников. Они будут проводить медитации вместо меня.

Но только в первый же вечер без гуру Арину ждало жесточайшее разочарование. Начиналось все как при Льве. Мягкие слова настройки. Пронизывающие звуки поющей чаши. Тело привычно расслабилось. Мозг слегка поплыл. Арина привычно устроилась перед черным экраном закрытых глаз. Какое кино покажут сегодня? Вчера — они с мамой ездили в лес, долго бродили без особых успехов, а потом вдруг вышли на поляну, просто усыпанную опятами. Веселились, соревновались: кто больше грибов настрижет.

Но тщетно она вглядывалась в черноту. Обычно, когда Лев практику проводил, в какой-то момент Арина переставала слышать его голос, полностью погружалась в себя, в свой внутренний мир. Но сегодня до нее доносилось и бормотанье инструктора-девушки, и громыхание чаши. А картинки никакой не было. Только мысли в хаосе мчались.

Когда практика закончилась, новая ведущая усадила паству в позу учеников, заверила: настроиться на волну группы непросто. Кто не смог увидеть своих близких сегодня, обязательно встретит их завтра.

Но только и назавтра Арина неплохо расслабилась, отдохнула. Даже увидела мини-сон: почему-то вдруг дядю Федора. А мама — опять к ней не пришла.

— Мама, сколько лет январю?

— Почему спрашиваешь?

— Ты в туалете книжку оставила. «Январь, старик в державном сане, садится в ветровые сани».

— И что тебя смущает?

— Почему он старик — если это месяц только первый?

— Поэт Игорь Северянин так решил.

— А ты тоже считаешь, что январь — старик?

— Нет. Я думаю, он — совсем мальчик. Хороший, но не всегда разумный. Примерно такой, как ты.

— Да ладно! А почему у него тогда получается? Все заморозить, вьюгу, метель запустить?

— Но ты ведь у меня тоже сильный. Пакеты из магазина всегда несешь.

— Мам! Давай не про меня — про январь!

— Я про него и говорю. Январь кое-чему уже научился, но многое ему пока не под силу. Поэтому часто ошибается. Знаешь, как его в народе называют? Просинцем.

— Кем-кем?

— Январь так яростно и неумело морозит, что мелкие речки замерзают до дна. Вода выступает на поверхность и лед в просинь красит. Вот почему просинец.

— А я тоже не всегда могу себя контролировать. Витьку только напугать хотел, а теперь у него фингал. Меня в школе ругают.

— Вот видишь. Но все равно маленьким и неразумным быть лучше, чем старым и мудрым.

— Зато взрослым можно делать что хочешь.

— Успеешь ты еще поделать что хочешь. Все впереди. Жизнь только разгорается.

— Мам, опять ты про меня. Расскажи лучше про Январь.

— А что Январь? Ростом он с тебя. Только светленький. Кожа бледная, волосы совсем белые. Любит бегать — тогда получается вьюга. Часто злится — тогда ударяет мороз. Но он добрый. Искренне хочет людям помочь.

— Как?

— Помнишь, я тебе читала повесть Пушкина «Метель»? Ты там не все понял.

— Да все я понял!

— Там ведь именно январь чудо сотворил. Чтобы девушка замуж не вышла за нелюбимого — сбил обоих с дороги.

— Значит, он хороший.

— Да. Он хороший, но шаловливый. Как все дети.

Арина водила его за нос почти неделю и только в самом конце января соизволила принять. Поначалу Федор Константинович опешил — прежними в квартире остались лишь планировка и мебель. Аринина мать ненавидела пыль, каждый день, словно хищная птица, высматривала: нет ли где залежи? Намывала полы, протирала каждую висюльку у люстры. Пока мать была жива, дочка иногда тоже снисходила до тряпки. Но сейчас хозяйство пришло в полный упадок. Пол в прихожей затоптан, пыль скаталась в клубочки, грязная посуда по всей квартире. «Но бутылок-бокалов нет, — отметил Федор. — Уже хорошо».

Аришка никогда особо не интересовалась спиртным, но сейчас, когда потеряла единственного близкого человека, мало ли что?

Он попросил чаю.

— Сейчас, — кивнула Арина.

Бухнула в чашку пакетик. Традиции заброшены. Ее мама всегда священнодействовала. Заваривала в чайнике. Добавляла травы.

— Печеньки есть деревянные, — предложила гостеприимная хозяйка.

— Давай.

Мужественно проглотил старинное курабье. Сама Арина к угощению не притронулась.

— Чего не ешь?

— Аппетита нет.

Федор взглянул внимательно. Девушка бледная, безучастная. Под глазами круги. В отчаянии прыгнула кому-то в объятья и забеременела?

— Засверлили вы уже меня глазами своими, — буркнула Арина. — Не волнуйтесь. Не пью, не курю, по мужикам не шляюсь. А беспорядок — мое личное дело.

Хотя бы признает по-прежнему, что он имеет право: знать об ее жизни.

— Ариша, — Федор отхлебнул невкусного чая, — а можно я тоже схожу в твой антикризисный центр?

— Да что вы привязались к нему? — психанула девушка. — Это не секта, не вертеп. Обычный йоговский клуб.

— А чего ты тогда так в него рвешься?

— Ну… люди там приятные. Полезным вещам учат.

— Например?

— Как дышать, чтобы подавить гнев. На ощущениях сосредотачиваться.

Взглянула с вызовом:

— А главное — как о своих проблемах забыть. Причем без всякого алкоголя и наркоты.

— Слушай, ну поделись тогда. У меня на работе не все гладко идет. Приходится коньяком стресс снимать.

— Спиртное — путь слабых, — презрительно молвила Арина, похоже, гуру своего процитировала.

— А что делают сильные?

Спросил с искренним интересом. И Арина мигом перестала ершиться, посмотрела жалобно:

— Они умеют контролировать свои сновидения. Могут общаться с кем угодно. Я несколько раз с мамой встречалась. Разговаривала с ней. Курить бросила — потому что она меня попросила.

Федор опешил:

— Ты действительно ее видела?

— Да.

— Но как это возможно?

— Не понимаю я, как. Уже в Интернете искала, книги читала. Вроде обычная восточная практика. Называется йога-нидра. Сначала полное расслабление, потом концентрация на всех частях тела. Дыхание по особой схеме. Пытаешься холод почувствовать, жару. Чтобы тело тяжелым стало, потом невесомым. А дальше — перед тобой вроде как экран открывается. И ты одновременно спишь и не спишь. Но можешь видеть, очень ярко: людей, события. Фильмы целые. Учитель наш говорит: это отражение ума. Вот я и видела самое дорогое.

Федор молчал, переваривал. Йога-нидра, значит. Что-то слышал. Довольно безобидное. Вроде как обычная релаксация. Но никто и нигде не писал, что во время этой практики можно встречаться с мертвыми.

Вслух произнес:

— А ты дома не можешь делать эту свою нидру?

— Нет, — вздохнула Арина. — Мысли бегут, мешают. Расслабиться не могу. Надо с учителем практиковать.

И вдруг разрыдалась:

— Но сейчас он уехал, и все кончилось! Другой инструктор ведет, и ничего у меня не выходит. Экран черный есть, а мамы нету. Я зову ее, кричу — и не вижу больше. А я не могу без нее, понимаете?!

Федор отставил чашку. Подхватил худышку на руки, отнес на диван, укрыл пледом, сел рядом. Еще долго слушал: про гения по фамилии Балаев, про то, что тот спас ее от самоубийства, и как Арине хочется снова оказаться рядом с мамой.

А когда слезы у его подопечной наконец высохли, деловито произнес:

— Арина, а зачем тебе это?

— Что?

— Ну, быть с мамой?

— Мне плохо без нее!

— Мне тоже плохо. Но она умерла. Отпусти ее. Пусть уходит.

— Нет! — отчаянный, детский выкрик.

— Душа мертвого неспокойна, когда ее с Земли тревожат.

— Но я не могу одна!

— Эх, — вырвалось у него. — Зря мама держала тебя на цепи. Птенцы должны вылетать из гнезда. А ты так и осталась воробушком.

— Не говорите так!

— Хорошо, не буду. Но давай, раз ее уже с нами нет — попробуем с тобой новую жизнь построить. Без мамы.

— Как? — она взглянула дико. Опасливо забилась в угол дивана.

Да. Дикого зверька легко не приручишь.

Федор улыбнулся:

— Мне приятель из турфирмы навязал путевку на две недели. Горела и совсем сгорела. Выезжать надо было вчера. Но сегодня тоже примут.

— Не поеду я никуда!

Пришлось наврать:

— Ко мне, между прочим, тоже приходит твоя мама. Во сне. Безо всякой йога-нидры. И насчет дома отдыха — это она попросила.

Арина взглянула просветленно:

— Правда?

— Честно. Так и сказала: «Арине надо развеяться. Помоги ей, пожалуйста». Номер люкс. Подмосковье. Сосновый лес. Миллион развлечений: лыжи, коньки, косметологи. Питание, спа, бассейн — все включено. И даже фитнес-инструктор положен.

— Что я там делать буду? — возмущенно спросила Арина.

Вот он, продукт старорежимного воспитания. Девочки должны пить чай и смотреть телевизор с мамой, но никак не разъезжать по пансионатам.

— Ариша, — мягко произнес Федор Константинович. — Тебе тридцать два года. Любая ровесница тебе скажет: в этом возрасте обязательно надо ходить к косметологу. И мышцы нужно подкачать. Пусть ты худая, но когда кожа висит — некрасиво.

— Мне все равно, — отмахнулась она. — Для кого стараться-то?

— А ты журналы глянцевые тоже не читаешь? — с нарочитым ужасом спросил он.

— Не-а. Только «Антенну».

— Вот и зря. В модных журналах из номера в номер пишут: красивой надо быть — исключительно для себя.

— Мне это все равно не грозит, — вздохнула Арина. — Хоть обходись по косметологам — уродиной была, уродиной останусь.

— А просто для удовольствия? Знаешь, какое чудо — тайский массаж? Или шоколадное обертывание? Куда приятнее твоей йоги-нидры.

— А вы на это все ходили, можно подумать.

— На массаж я все время хожу. А про обертывания мне дочка рассказывала. Что каждый раз улетает в нирвану.

И продолжил напирать:

— Ну вот, что, скажи, тебя держит? С работы ушла. Инструктор твой любимый уехал. Путевка все равно пропадет.

Может, предложить ей вместе поехать? Нет. Перепугается окончательно.

— Буду там белой вороной, — проворчала она.

— Не понравится — звони. Привезу обратно.

И Арина обреченно произнесла:

— Пристали как банный лист. Что делать. Деньги ваши. Давайте съезжу.

Хуже всего было идти на завтрак. Арина старалась пораньше, но все равно: в ресторане пара столов всегда занята. И как будто специально усаживаются, чтобы на нее глазеть.

Она и так не красавица, а утром — чудовище. Глаза заплывшие, лицо серо-бледное. Местный врач ее даже на консультацию позвал. Осмотрел, велел меньше жидкости вечерами и обязательно высыпаться. А как прикажете спать? После маминой смерти она — будто пружинка срабатывала — стабильно подскакивала в четыре утра. И все, сна ни в одном глазу. Овец считать бесполезно. Единственное, что помогало, — стакан теплого чая с сахаром. Лучше два. Заснуть удавалось, но лицо утром отекало безбожно.

А пансионатная публика выглядит, будто каждого еще в постели косметолог обиходит. Румяненькие, свежие. Нарядные.

Арина, вспоминая их с мамой поездки в дома отдыха, собиралась ходить на завтрак в спортивном костюме. Но первый раз надела и поняла: в тренд не попала. Дальше спускалась в ресторан в джинсах и водолазках. И все равно полностью терялась среди чужих ярких красок, стильных кардиганов, твидовых брючек, ярких пончо, элегантных шалей.

Будь в пансионате обычный заезд, оказалось бы легче. Но, как назло, сейчас студенческие каникулы. И некрасивая худая девушка с желтыми глазами почему-то весь молодняк чрезвычайно веселила. Только ленивый в остроумии не упражнялся. Беззлобно. Без угрозы. «Вон печальная селедка пошла». «Унылое создание уныло ест свою унылую свеклу». А одна из студенточек, когда стояли рядом на раздаче за обедом, вежливо спросила:

— Скажите, вы в библиотеке работаете?

Придумывать себе легенды Арина не умела, поэтому ответила правду:

— Нет. Я играю на скрипке.

И вызвала просто гомерический взрыв хохота.

Поначалу было обидно, потом просто внимание обращать перестала.

Все равно в пансионате оказалось лучше, чем в квартире. Тут хотя бы смертью не пахнет. А с остряками-студиозусами Арина старалась не пересекаться. В бассейн ходила вечерами, когда остальные на дискотеке. В спортивный зал являлась рано утром. Персональный тренер, который вроде бы входил в стоимость, внимания ей не уделил. Окинул единственным оценивающим взглядом, сухо сказал: «Захотите поработать на тренажерах — я к вашим услугам». Но своим видом дал понять: лучше не подходи.

Арина с опаской оглядела сооружения, похожие на орудия пыток, и решила: ни бицепс, ни трицепс ей качать не нужно. Выбрала самое простое: крутить педали велотренажера и смотреть телик, шагая по беговой дорожке.

Девушка изо всех сил старалась, чтобы у нее не было времени для раздумий. Составила себе плотное расписание. Плавала, бегала, гуляла, каталась на лыжах. Даже на ингаляции и в соляную пещеру ходила — в вечно пустое медицинское отделение. Но забыться все равно не получалось. Хотя горе сейчас было иным, чем в январе.

Тогда она именно по матери тосковала. А сейчас — особенно когда встречи в астрале прекратились — больше жалела саму себя. Как получилось, что жизнь сквозь пальцы утекла? Чего она добилась за целых тридцать два года? Ни мужа, ни детей, ни друзей. А умение очень средненько пиликать на скрипке достижением не назовешь.

В милом мире, рядом с мамой, было так хорошо, что и стремиться никуда не хотелось. Уют, дом, телевизор. Полное понимание. Непреходящее чувство безопасности. А сейчас даже непонятно, с чего начинать. Идти в институт? Но на кого?! Искать новую работу? Где и кем?!

Ох, стало бы все как прежде. Когда мама рядом с ней.

Арина несколько раз пыталась использовать технику Льва Людовиковича, чтоб вызвать мамочкин образ, попросить у нее совета. Но ничего не выходило.

И тогда она — совершенно случайно! — разработала собственный метод. В шутку назвала его «медитация лыжных гонок».

Поначалу Арина собиралась освоить горные лыжи — благо в пансионате имелись и подъемник, и отличная горка для новичков. Но на ней все время торчали насмешники-студенты, и девушка решила не подставляться. Начнет падать у всех на глазах — еще больше издеваться станут.

Зима, лес кругом. Можно и на обычных покататься.

Равнинные лыжи популярностью не пользовались. Арина еле нашла старичка, который открыл ей прокат. Зато инвентарь достался — новенький, легкий. Никакого сравнения с деревяшками, на которых они с мамой катались.

В рекламном проспекте пансионата заверяли, что лыжню в лесу каждый день прокладывает специальный человек. На деле им оказалась сама Арина. Поначалу небольшие круги нарезала — боялась заблудиться, потом стала забираться все дальше и дальше в лес.

Она каталась в любую погоду. И особенно ей нравилось нестись по лесу в сумерках, да еще когда метель. Краски смазаны, снежинки в лицо, ветер свистит, лицо горит, лес нависает черно-белым куполом. И очень легко представить, что мама тоже рядом с ней. Только чуть-чуть отстала.

А если разогнаться до предела своих возможностей, когда сердце стучит из последних сил, дыхания не хватает, — то наступало еще более странное, на грани яви и сна, состояние. Арина мчится, ветер вышибает слезы — и возникают полностью фантастические картинки. Будто ей всего двенадцать, и она в совсем другом доме отдыха — вместе с мамой. Там завтракать все ходят в лыжных штанах и тапочках. А на ужин дают вкуснейшие макароны с печенкой. Но все равно получается голодновато, поэтому отдыхающие обязательно ходят на лыжах в ближайшую деревню. В местном сельпо очень вкусная селедка и серый, часто еще теплый хлеб. Арина и вкус, и запах его ощущала. А главное — чувствовала невидимое присутствие и постоянную защиту мамы.

Постепенно она привыкла, что зимний лес — принадлежит только ей. Ей одной что-то шепчут высоченные ели, ради нее, единственной зрительницы, с деревьев торжественно и печально осыпается снег.

Но однажды, когда вьюга завывала особенно яростно, Арина выехала на свою любимую полянку и опешила. На поваленном дереве, спиной к елке, сидел человек. Неподвижный, безучастный. А вокруг — ни лыжни, ни следов.

Она перепугалась. Из какого он мира — настоящего или того, что двадцать лет назад? Или вообще мерещится? Холод, ветер, хлопья снега в лицо — а фигура совсем застывшая. Только огонек сигареты мерцает.

Просто развернуться и прочь? Но любопытство пересилило. Подъехала поближе, робко спросила:

— Вы кто?

Видение медленно повернуло голову в ее сторону. Пыхнул ароматный дымок. Румяные щеки, несерьезная щетинка вместо усов. Да это мальчишка совсем! Даже не студент — школьник.

Он повращал глазами, сфокусировал взгляд. Медленно проговорил:

— Печальная селедка приплыла.

Арина отшатнулась.

Парень столь же тягуче, будто слова давались с огромным трудом, продолжал:

— У тебя янтарные глаза. Как у тигра. И лицо мадонны. Потерявшей младенца.

И вдруг сунул ей сигарету:

— На. Затянись.

Арина даже в школе, когда начинала курить и сигареты добывать было совсем непросто, никогда ни за кем не докуривала. Брезговала. Тем более зачем это делать сейчас, когда она уже больше месяца, как бросила? Но было в лице мальчишки что-то неземное и очень властное.

И она, словно бы под гипнозом, взяла сигарету и затянулась.

Сразу закашлялась, на глазах выступили слезы. Парень, по-прежнему медленно и смазанно, констатировал:

— Диагноз ясен. Девственница. Слушай урок. Сначала набираешь дым в рот. Потом затягиваешься. Очень медленно. В три приема. Вот так, на весь объем легких. Поняла?

— Это… наркота? — с ужасом спросила Арина.

— С ума сошла! Это березовая кора.

— Врешь.

— Береза — символ России. Однако сильно недооценена. Поверь: цепляет потрясающе. И хмель приятный, легкий.

— Нет, я не буду.

— Значит, никогда не найдешь.

— Кого?

— Ты постоянно рыщешь здесь, в лесу. Значит, кого-то потеряла, — ухмыльнулся он.

Краска бросилась в лицо. Откуда он знает?

Арина пробормотала:

— Я просто катаюсь на лыжах.

— Не ври мне, я сейчас просветлен. Вижу тебя насквозь.

И взгляд — мутный, властный. Исподлобья.

Снова протянул сигарету, и Арина, хотя когда-то обещала маме не прикасаться к токсинам — а как еще эту березовую кору назвать?! — послушно затянулась. На сей раз по правилам. Глубоко.

В первую секунду не почувствовала ничего. Потом вдруг в лицо ударила кровь, в мозгу застучало приятными молоточками. Парень показался ужасно милым.

А дальше случилось чудо.

В лесу, всего метрах в десяти, мелькнула такая знакомая мамина сиреневая куртка.

Арина поспешно сунула сигарету мальчишке и бросилась за ней.

— Ты куда? — крикнул вслед парень.

Она не обернулась. Мама! Рядом, здесь.

«Арина, прекрати! — уговаривал разум. — Тебе показалось. От этой коры — совсем ум за разум».

Но девушка все разгонялась и разгонялась. В ушах свистел ветер. Где-то вдалеке звенел мамин голос: «Арина, быстрее! Я тебя жду!»

Погоня продолжалась с километр, а потом мама обернулась, помахала ей рукой и растаяла в воздухе.

Арина остановилась. Поморгала. Все.

«Действие березовой коры кончилось», — ехидно констатировал разум.

«Но я видела ее!» — упорно отозвалась она.

И уныло поплелась назад.

До поляны, где встретила курильщика, добиралась почти час. Не сомневалась: мальчишка давно ушел. Но нет: все еще сидит. Совсем повалился на дерево, глаза закрыты. Куртка, шапка припорошены снегом. Смеркалось, метель усиливалась. Что с ним? Накурился до смерти?

Арина с опаской приблизилась, тронула за плечо:

— Эй, ты живой?

Бледные, подернутые синевой губы пробормотали:

— Селедка… я в прекрасном, солнечном мире.

Руки ледяные, на щеках белые пятна.

— Ты замерзнешь! Умрешь!

— Нет, янтарь-девушка. Я просто уйду в другой, лучший мир.

Арина растерянно оглянулась. Шесть вечера. Тьма кромешная. Черные купы елей нависают над головой. Мобильник то и дело вылетает из зоны приема. Снега — по бедра, а то и глубже.

— Как ты пришел сюда?

— По воздуху.

И правда: ни намека на следы. Хотя сегодня метель, ее лыжня тоже еле заметна. Но все-таки видна.

— Эй, слышишь меня? Я сейчас домчусь до пансионата и пришлю кого-нибудь за тобой.

— И плохого ма-альчика Костю буду-ут опять руга-ать! — голосом капризного ребенка протянул парень.

— Кто тебя будет ругать? С кем ты приехал?

— С ма-амочкой.

— Как ее зовут? В каком она номере?

— Ладно, шучу.

Он тяжело поднялся. Пошатнулся. Уперся руками в ель. Пробормотал:

— Тут где-то лыжи валяются.

— Где именно?

Показал неопределенно рукой. Арина послушно присела на корточки, начала разгребать снег. Мальчик Костя насмешливо за ней наблюдал. Когда девушка выкопала маленькие охотничьи лыжи, принял их из ее рук как должное. Вместо «спасибо» хмыкнул:

— Ангелы тебя не простят.

— Чего?

— Самая лучшая смерть — тихо замерзнуть в нирване. Был бы сейчас в раю, на лютне играл. А тут тебя черт принес.

Она вгляделась в его лицо. Юное, точеное, очень красивое. Спросила с искренним любопытством:

— Сколько тебе лет?

— Можешь поржать. Пятнадцать.

— Так ты что, правда, сюда с мамой приехал?!

Костя неловко пристегнул лыжи. Буркнул:

— Она рвалась. Я отшил. Слава богу, студент. Имею право ездить один.

— Как это: в пятнадцать лет и студент?

— А вот так. Маменька самоутверждалась. С пеленок третировала и своего добилась. Дитенок-вундеркинд получился. Ток-шоу, журналисты. Костя Клыков, самый юный студент психфака. Неужели не слышала никогда?

— Не-а.

— А я тебе автограф хотел дать. Ладно, потащились домой.

Арина хотела пойти первой, но мальчишка не дал:

— В жизни бабе не доверю дорогу искать.

Спорить она не стала. Покорно ждала сзади, когда Константин оступался. Врезался в дерево, падал в снег.

— Будь ты неладна, сельдь! — ворчал парень. — Лыжню проложила кривую!

А она восхищенно думала: вот бывают ведь такие люди. В пятнадцать лет — студент. Красивый, уверенный в себе. Она его старше вдвое, но безоговорочно готова искать ему лыжи, пропускать вперед, терпеть упреки.

До пансионата добрались только к восьми.

— Ужин йок, — констатировал мальчишка. — Значит, они нас сами вынудили. Теперь — для разнообразия! — попробуем кору дуба.

— Что?!

— Неужели не слышала никогда? Отличное народное средство. Ее даже в аптеках продают.

— Ты издеваешься надо мной?

— Селедка, я, наоборот: расцвечиваю твою жизнь красками! — хмыкнул он. — К тому же кора дуба прекрасно отбивает аппетит.

— Костя! Но ведь это… вредно!

Мальчик отвернулся от нее. Фонарь бросал на его лицо бледно-мертвенный отблеск. Слова звучали глухо:

— Но уже пора идти отсюда. Мне — чтобы умереть. Вам — чтобы жить. А кто из нас идет на лучшее, это никому не ведомо, кроме бога.

— Что это?

— Последние слова Сократа, — вздохнул Костя. — Ладно, забей. У меня в башке таких фенечек миллион. Ну что? Пошли курить?

— Нет, спасибо.

Она секунду поколебалась и добавила:

— Ты щеки отморозил. Надо помазать чем-нибудь.

— Пойдем к тебе. Помажешь.

— Но…

— Селедка, не трясись. Насиловать не буду. Мне просто хочется, чтоб кто-то рядом был.

И ощущение, будто магнитные волны от него исходят, притягивают.

«Поймают нас в моем номере. Что дядя Федя скажет?» — в отчаянии подумала она.

Но Костя уже властно взял ее вялую ладошку своей сильной рукой. Велел:

— Веди.

В комнате — сразу расположился как хозяин. Достал из мини-бара бутылочку коньяку, орехи. Открыл, хлебнул, передал ей:

— Аперитив.

— А в пятнадцать лет разве алкоголь можно?

— Ой! — хихикнул он. — Сельдь, так это ведь ты нарушила закон! Меня к себе в номер привела. Тебя теперь могут за совращение малолетних привлечь! Лет пять дадут.

Она отчаянно покраснела. А Костя цыкнул:

— Быстро пей, пока я в полицию не заявил!

И снова она послушно исполнила его волю, глотнула обжигающего пойла.

— Умничка. Прямо хоть женись на тебе.

Арина опустила голову. Промолчала.

— Девки на моем курсе в таких случаях говорят: «Сначала пиписку отрасти!» — хихикнул Костя. — А ты чего такая вялая, сельдь?

— У меня мама умерла, — вырвалось у Арины.

— И че? Кайф. Бабки. Свобода! Я б только радовался.

— А у меня хорошая мама была, — вздохнула девушка.

— Да неужели? — хмыкнул он. — Хорошие — дочек замуж выдают и внуков в школу водят.

— Не говори так!

— У нас пока свобода слова. У нормальных матерей счастливые дети. — Он скрипнул зубами. — А из тебя что выросло?

«Откуда он знает? Так много знает — обо мне?!»

Но Косте уже надоело вести беседы. Решительным тоном он подвел итог:

— В любом случае моя волшебная кора дуба исправит любой трабл[1].

Вытащил из внутреннего кармана трубочку папиросной бумаги, какие-то ошметки в целлофане — по виду и правда похоже на дерево, пахнет опилками. Велел Арине:

— Ножницы мне подай.

Она притащила маникюрные. Пока Костя священнодействовал, робко напомнила:

— Тебе щеки надо помазать.

— Надо — бери сама и мажь, — отрубил он.

Арина в ответ промолчала. Но мазь положила на стол. Константин к тюбику не притронулся. Ловко скрутил две сигаретки. Одну протянул ей и глумливо произнес:

— Командир корабля желает вам счастливого полета.

Щелкнул зажигалкой — однако папироски не поджег. Сердито произнес:

— Чего ты трясешься? Смотреть противно.

— Боюсь, — честно призналась она.

— Чего? Говорю тебе: кора дуба — лекарственное растение. Оно не запрещено.

— Другого. У меня ведь настоящее видение было. От единственной затяжки. Когда мы березу курили.

— Счастливка, — вздохнул он. — Это бывает: когда не по-детски вштыривает. С ерунды.

— А что сейчас со мной будет?

— Тебе будет хорошо.

— А что я увижу?

— Сельдь, да без разницы, что ты увидишь. Тебе экспериментировать обязательно надо!

— Зачем? — Арина не удержалась от улыбки.

— В терапевтических целях. Ты себя в зеркале видела? Ходишь, озираешься затравленно, как хорек. Для тебя любое, что дает раскрепощение, — эликсир.

— А вдруг я с ума сойду?

— Не волнуйся. Ты для этого слишком занудна.

Ничего у них с красавчиком-подростком не случилось — хотя Арина (очень втайне) надеялась.

Пришли в себя одновременно. В разных концах комнаты. Он развалился на ее кровати. Она скрючилась в кресле. В окошко робко просился скудный февральский рассвет.

— Ох, сельдь! Ну, у тебя и видок! — хихикнул Костя.

— А ты красивый, — спокойно отозвалась в ответ.

Что он там ей за лекарственные растения дал — бог весть. Но раскрепостило ее мощно, ярко, полностью.

Настроение беззаботное, детское, летнее. Может, разбежаться и бухнуться на кровать, перепугать Костю?

Но его взгляд сказал: «Не смей».

И Арина покорно отправилась в ванную. Долго умывалась, массировала лицо, похлопывала веки. И в зеркале себе даже почти понравилась. Надо ей подчеркивать желтый цвет глаз подводкой кофейного цвета. И худые щеки тоже можно румянами маскировать, где-то она читала.

Вышла из туалета с улыбкой.

— Чего сияешь, селедка? — усмехнулся Костя.

— Ой, ты, наверно, не поверишь. Мне было так хорошо! Я летала всю ночь. Индия, море, Арктика, джунгли какие-то, дикари. Драки, карнавалы. А я — все время сверху, у людей над головами. Все видно и безопасно. Фонтаны Лас-Вегаса видела. Катманду — еще до землетрясения, когда все ступы были целы. Китов на Мадагаскаре.

— Класс! — оценил он. — А я просто дрых. Башка, блин, дурная. Ладно, пойду перья чистить. Сколько времени?

— Девять.

— Блин, в десять маман явится. Повезет меня обратно в тюрьму. Дай коньяку еще.

— Не дам. Твоя мама на меня тогда точно в полицию заявит.

— Трусиха противная, — буркнул Костя.

Арина услужливо предложила:

— Давай, лучше тебе кофе сварю. У меня кипятильник есть.

— Спасибо, милая моя селедка, — усмехнулся он. — Как мне тебя осчастливить за твою доброту?

И вдруг бережно достал из внутреннего кармана аккуратную бархатную коробочку:

— Держи. От сердца отрываю.

Арина с любопытством взяла. Шальную мысль: «Вдруг внутри кольцо?!» безжалостно отогнала.

Открыла. Заглянула. Внутри — крошечная таблетка. Запаяна в целлофан.

— Это что? — растерянно пробормотала Арина.

— Волшебный эликсир.

— Чего-чего?

— Особая, только избранным доступная таблетка. Просто запиваешь ее водой — и начинаешь путь к себе. Через тернии к звездам. Ну, говори быстро: берешь?

— Нет, — решительно произнесла Арина.

— Блин. Старая, но глупая. Все тебе расчехлонивать надо!

— Чего?

— Ой-е! Ты узбечка, что ли? По-русски не понимаешь? Икслеймить. Разжевывать. В рот класть. Сколько тебе лет? Тридцать или два?!

— Тридцать два, — глупо улыбнулась она.

— Ну вот. Почти угадал. Ума только не нажила. Ты про Альберта Хофмана хотя бы слышала?

— Нет.

— А про Станислава Грофа?

— Откуда?

— Вот темнота. Это знаменитые психиатры. Исследователи. Это экспериментальное лекарство всю их жизнь перевернуло. «Я почувствовал, как удар божественной молнии выбил мое сознание из тела. Я перестал осознавать присутствие ассистентки, лаборатории, психиатрической клиники, Праги и всей планеты. Мое сознание распространялось с невообразимой быстротой и мгновенно достигло космических измерений. Границ и различий между мной и мирозданием больше не существовало». Понимаешь, сельдь?! Ты тоже свою жалкую жизнь перевернуть сможешь!

— Нормальная у меня жизнь. Переворачивай лучше свою.

— Эх ты! — Костя вздохнул. — Как тебе еще разжевать? Этого эликсира в открытом доступе нет. Я с огромным трудом добыл. Можно сказать, с риском для жизни. И дарю тебе от души. А ты мне трэш гонишь.

— Костя… А может, мы вместе? — робко предложила Арина.

— Доза на одного. Вдвоем только зря испортим. Три секунды тебе. Берешь?

— Беру, — решительно произнесла она.

— Жир!

— Что?

— Супер. Вау. Бинго! Уговорил. Валяй, сельдь. Пробуй. Горжусь тобой. Только не забывай: ты и так уже за рамками статистики.

— Это как?

— Рыба дольше двадцати пяти лет не живет.

Костя тяжело поднялся и ушел, нарочно громко хлопнув дверью.

Арина вернулась домой и сразу бросилась к компьютеру. Что еще за таблетки, от которых сознание достигает космических высот? И разве проводят сейчас такие эксперименты? Вроде чем-то подобным занимались гитлеровцы, когда издевались над пленными. Но в наши дни? Да еще по своей воле?

Однако Костя не наврал. Официальные научные опыты проходили во многих странах, и участвовали в них исключительно добровольцы — причем желающих целая очередь. Нынче эксперименты запретили, но полуподпольных последователей все равно осталось изрядно. И людям после волшебного лекарства такое виделось, что просто не верилось. Прошлое, будущее, жизнь, смерть — никаких границ.

Правда, и платить приходилось. Восхищенные отчеты перемежались криминальными сводками. Самоубийства, необратимые изменения психики.

Взять бы и выбросить проклятую коробчонку.

Или решиться и попробовать?

Костин подарок лежал на столе. Просто протяни руку, достань таблетку и проглоти. А дальше — новый, яркий мир. Несомненная встреча с мамой. Или — об этом в сети тоже писали — способности у нее откроются. К живописи, стихосложению. Да хотя бы на скрипке проклятой станет играть, как Сара Чанг[2]!

Но вдруг станет совсем плохо? Она начнет буянить? Выбросится из окна? Ведь все научные эксперименты с загадочным лекарством обязательно проходили в присутствии врачей. Реаниматологи, набор «Антишок». А ей кто поможет, если что?!

А если у нее зависимость разовьется? Непреодолимая?! Необязательно ведь наркотики принимать — на лекарства тоже можно подсесть.

Плохо быть трусихой.

Арина металась по квартире и не могда себе места найти. В пансионате хотя бы все время дела были, а здесь — только тишина и тоска. Идти некуда, стремиться не к чему.

Из оркестра она ушла. В антикризисный центр не тянуло. Даже на кладбище ездить (еще недавно получала горькое, но удовольствие) — теперь совсем не хотелось.

Арина забила в поисковик Костю Клыкова. Была уверена: самый юный студент психфака обязательно где-то отметился. Но нет. Ни слова. Константин, факультет психологии, самый молодой студент — ни единого совпадения. Наврал он все. Или нет? Ей то и дело вспоминалось точеное лицо юного Аполлона. Может, подъехать к факультету психологии к концу занятий? В темных очках, лицо шарфом замотать. И взглянуть на него, хотя бы издалека?

Нет. Если он правда там учится — увидит. Узнает. Поднимет на смех.

Может быть, посоветоваться с дядей Федей?

Но тот — типичный homo sapiens. Отговорит. Таблетку отберет и выбросит. «Но мне ведь и надо — чтобы кто-то мною командовал, направлял!»

Уже потянулась набрать знакомый номер. Но тут телефон зазвонил сам.

Костя? Или дядя Федя? Почувствовали, насколько ей плохо?!

Но голос в трубке был женский, вкрадчивый:

— Арина? Это вам из антикризисного центра звонят. Почему вы нас забыли? Не приходите на занятия?

Обычно, когда ее упрекали, Арина сразу начинала оправдываться. Но сейчас бухнула:

— Я приду, когда Балаев приедет.

— А Лев Людовикович уже в Москве. И сегодня вечером проводит медитацию. Количество мест ограничено, но вас, любимого клиента, мы всегда рады видеть.

Арина едва не взвизгнула от восторга:

— Серьезно? Сегодня медитация?! Да, я буду. Буду обязательно!

— Тогда мы вас ждем. В пять часов.

Вот и решение всех проблем! Да она такой эксперимент проведет — никаким Хофманам и Грофам не снилось! Усилит экспериментальное лекарство медитацией с сильным учителем. Это ведь вообще фантастика! Отчет потом тоже можно будет в Интернете опубликовать.

Сейчас три. Волшебное средство — как сообщал Интернет — начинает действовать не сразу.

Арина решительно положила в рот аккуратненько-белую таблетку. Запила водой. И, пока сознание оставалось на месте, помчалась мыть голову.

Арина не знала, какими будут последствия, но предвкушение ее измотало. Пока одевалась — теплая куртка, шарф, зима бесится, в окно бьется то ли снег, то ли град — не сводила с зеркала глаз. Вдруг сейчас фатально расширятся или сузятся зрачки? И ее остановят полицейские — у входа в метро они вечно кучкуются, цепко смотрят в глаза пассажирам. А если начнет тошнить? Закружится голова, и она упадет под поезд?!

Вызвать, пока не поздно, рвоту — и к черту эксперимент. Но прошло уже полчаса. Без толку. Препарат попал в кровь. Надо быстрее до антикризисного центра добираться. Там ей хотя бы из окна выкинуться не дадут.

Арина поспешно выбежала из дома. Миновал час. Она со страхом вглядывалась в прохожих. Боялась увидеть вместо тетки с сумкой-тележкой какую-нибудь Медузу Горгону. Но пока что все шло нормально. Единственная странность — снежинки, что летели в лицо, не холодили, а, наоборот, обжигали.

В метро стало похуже. Банкетка напротив и все пассажиры на ней вдруг, ни с того ни с сего, взмыли под потолок. Арина едва удержалась от вскрика. Она отчаянно прошептала:

— Этого нет!

И банкетка послушно вернулась на место.

А старик, что сидел рядом, проворчал:

— Есть, детка, есть. Грипп идет. Чертов февраль.

— Ерунда. Февраль кончился, — отрезала она. Хотя прежде никогда не вступала в разговоры с попутчиками.

— Кончится он только сегодня. В полночь, — зловеще проговорил старик.

И в ушах у нее вдруг зазвенели куранты. Отчетливо, громко. Сначала хриплая мелодия гимна. Потом удары. Зловещие, прямо в сердце.

Арина взвизгнула.

— Пьяная? — укоризненно взглянул дедок.

К счастью, объявили ее остановку. Арина осторожно — пол начинал качаться — покинула вагон.

От метро бежала бегом. Снег гнался за ней. Прохожие пролетали мимо — как телеграфные столбы, если из окна поезда смотришь.

Ворвалась в знакомый подъезд, выдохнула: тихая гавань!

Мир на короткое время встал на место. Стены, потолок, дверь. Зина, бессменная приемщица обуви, с очами долу.

— Намасте, Арина.

— Намасте.

Разулась, отдала сапожки.

А под потолком вдруг пролетела синичка.

Арина заморгала. На Зинаиде внезапно появилась тога, в руках лютня, голос громовой, будто церковные колокола:

— Про-ро-роходи в за-а-а-ал!

Ухватиться за стену. Удержаться. Аккуратно, Арина. Собери всю силу воли. Главное, дойти до мата и упасть на него.

Удалось.

Разговоры, мимо ходят, кто-то обращается к ней. А она — на хрустальной белой лодке. Плывет меж облаков. И радостно, и грустно. Грустно оттого, что уголок сознания понимает: никакое это не просветление. Просто чудятся-видятся разные глупости.

Но тут, наконец, запела тибетская чаша. Зазвучал голос Балаева. И в Арининой голове разом взорвалась тысяча звезд. Взрыв разнес мозг, мысли, тело на миллионы крошечных элементов. Она не видела маму, не видела никого. Только шарик Земли — аккуратный, как на снимке из космоса. Страшная боль от потери тела и безумная радость от того, что теперь она часть Вселенной. А высший разум — это просто светловолосый человек. Он сидел рядом с Ариной (хотя нет, не с ней — ее тела ведь не было!) и просто говорил. Она не понимала ни слова, но впитывала его мудрость как губка.

Медитации Арина не слышала. Ее вообще не было — растворилась, исчезла. Переместилась в другой мир.

Пришла в себя от того, что ее били по щекам. С трудом открыла глаза. Земля. Мерзость.

— Что-о-о с то-обой? — прогремел голос Балаева.

Она отвернулась. Попыталась сбежать — обратно в черное, беззвездное небо. И ей удалось. Хотя краем сознания чувствовала, как ее поднимают, куда-то ведут.

Стены кружились, ходили ходуном. То сжимались вокруг, то разрастались до размеров бального зала. Голос Льва гремел в ухо:

— Пиши!

Арина смеялась. Отталкивала его руку.

Она не понимала, что от нее хотят.

— Ты невменяема-а-а! — грохотал голос. — Пиши расписку, что была на медитации по доброй воле-е-е!

Лицо Балаева морщилось, расплывалось:

— Пиши! Нам не нужны неприятности-и!

Арина хотела сказать, что не будет никому жаловаться. Зачем? Сама виновата. Но не могла вымолвить ни слова.

— Пиши, черт возьми! — бушевал Лев Людовикович.

Ладно. Пусть. Раз надо — так надо.

Она приняла ручку, что ей совали. Вывела под диктовку гуру:

— Горошева Арина Николаевна…

Поставила подпись.

А дальше все завертелось еще быстрее. Арина чувствовала: ее засовывают в куртку, обматывают горло шарфом, натягивают сапоги. Куда-то ведут.

Звезды продолжали вертеться. Арине казалось, что она взлетает.

Один квартал, другой. Ей хотелось идти все быстрее и быстрее. В какой-то момент поняла: двое, что ее провожали, исчезли. Ну, конечно. Они просто люди. А она — часть эфира. Наконец можно воспарить. Раствориться во мгле. Стать звездой в черном небе.

Арина побежала. Ноги не касались земли.

Визг тормозов она не услышала. Зато увидела глаза: отчаянные, навыкате. И еще циферблат. Ровно полночь. Февраль закончился. Наступил месяц март.

А дальше небо навалилось, собралось вокруг складками, засосало в воронку. И больше она ничего не помнила.

— Мам, я уроки сделал и заслужил чипсы. Пойдем до магазина пройдемся.

— И не заикайся, не пойду. Сейчас еле от машины добежала. Погода ужасная, снег в лицо бьет, ветрище.

— А почему такая погода противная?

— Как почему? Потому что февраль. А у него два друга — метель и вьюга.

— У тебя стих получился. Сама придумала?

— Нет. Народная мудрость.

— А почему февраль такой злющий?

— В деревнях говорят, из-за того, что коротышка. Что мало дней ему дадено.

— Какая разница — двадцать восемь или тридцать!

— Но я думаю, тут причина другая. Возраст у февраля нехороший.

— В смысле?

— Сколько ему лет, как ты думаешь?

— Ну, если январю — как мне… А в декабре год умирает — тогда второму месяцу, наверно, лет пятнадцать.

— Вот именно. Подросток. Они всегда вредные. Вот и февраль вредничает. Насылает то метель, то дождь ледяной.

— А почему подростки вредные?

— Потому что рост, сила — как у мужика взрослого, а ума еще не нажили. Хотят все решать сами, но не выходит. Вот и злятся.

— У нас за школой восьмиклассники прячутся, курят и матом ругаются. Они плохие, да?

— Ну… Многие из них курить потом бросят. И ругаться тоже не будут. Побесятся — и нормальными ребятами станут.

— А беситься обязательно?

— Нет. Но когда слишком долго делаешь то, что скажут, — это надоедает. Скажу тебе по секрету: меня мама до четырнадцати лет заставляла на ночь выпивать кружку молока.

— С пенками?

— Да. И в седьмом классе я взбунтовалась.

— Начала курить?

— Ну… было дело.

— А я курить никогда не буду! Это теперь не модно. И тебя всегда буду слушаться!

— Давай на диктофон запишу, мой хороший! А лет в четырнадцать дам послушать.

Арина проснулась на чужом диване. Открыла глаза, увидела перед собой стену. Обои роковые — розы истекают кровью. Она лежала, свернувшись в клубок, укутана с головой колючим одеялом. Где она? Почему на подбородке что-то мешается? Осторожно ощупала рукой: вата, сверху лейкопластырь. Правая рука (разглядела в полумраке под одеялом) исцарапана, перемазана — зеленкой и грязью.

Она вспомнила вчерашнюю ночь. Звезды. Бесконечный полет сквозь Вселенную. Фары машин, вой моторов — цветомузыка. Ноги не касаются земли. Потом вспышка, удар. А что было дальше?

Она осторожно отвернулась от стены. Комнатка площадью метров десять. Абсолютно незнакомая. Шторы смешные — желтый тюль, те, что плотные, — синего цвета. Будто украинский флаг. На фоне обоев с розами совсем весело. Не удержалась, хихикнула. Арина, тебе плакать надо! Или вчерашнее снадобье все еще действует? Делает мир смешным и прекрасным?

Арина сбросила щетинистое одеяло. Ого! Хорошо она где-то свалилась. Джинсы порваны на коленке — сквозь прореху видны засохшая кровь и грязь. Свитер цел, зато попробовала левую руку согнуть и едва не взвизгнула. Отвернула рукав, нахмурилась: кисть, запястье, предплечье — опухшие, синие. Неужели перелом? Пошевелила еще раз — боль шарахнула по всему телу, отдалась в челюсть.

В квартире тишина, клацают старомодные часы. Рядом с диваном кто-то поставил табуретку. Стакан с водой, пара конфет и почему-то бокал с вином.

Угощение трогать не стала. Поднялась с незнакомого ложа. Ого, как голова кружится! Пойдешь в туалет и вместо двери врежешься — в сервант с хрусталем. Зачем десятиметровую комнатушку забивать бокалами и вазами?

Она снова села.

Дверь приоткрылась. Арина разинула рот и закрыть не смогла.

На пороге стоял Бельмондо. Не умудренный, как в «Профессионале», и не потертый, как сейчас, а совсем молодой. Чуть обезьянье, неземного обаяния лицо. Прекрасная фигура. Кисти и стопы — точеные, божественных пропорций. Рассматривать, не дыша — словно Аполлона в Пушкинском музее.

Футболка, джинсы не скрывают — подчеркивают божественный торс. Как жаль, что она не художник.

— Проснулась? — спросил артист на чистом русском.

— Вы кто? — со страхом выдохнула Арина.

— Тимур.

Приблизился, протянул руку. Лосьон у него опьяняющий

Арина осторожно поместила на коленку больную левую. Правую робко вложила в ладонь незнакомца.

Он молчал, улыбался. Она не выдержала первой.

— Почему… почему я у вас?

Оторвать взгляд от прекрасного лица Арина не могла. И с удивлением заметила: в глазах неземного красавца Тима что-то дрогнуло, метнулось. Разве боги могут смущаться?

Впрочем, голос остался уверенным, беззаботным:

— Я тебя спас.

— От чего?

— А ты не помнишь, что вчера случилось?

Могло случиться что угодно. В этом Арина не сомневалась.

Почти произнесла: «Не помню».

Но в уши вдруг ударил визг тормозов, пляска фар. И она неуверенно вымолвила:

— Меня машина сбила.

По прекрасному лицу промелькнула досада.

А в глубине ее мозга кто-то абсолютно незнакомый строгим голосом произнес:

— Он тебя сбил. Лови момент, овца!

Кто ей шепчет в уши? Всевышний? Дьявол?

И девушка повторила, куда тверже:

— Я помню: меня сбила машина.

— Да, — неохотно кивнул Тимур.

— Почему я тогда не в больнице?

— Да там удар был не сильный. Ты и не лежала почти. Сразу встала и пошла куда-то.

И смотрит внимательно.

Ага. Сам признаваться не хочет. Арина в жизни никого не допрашивала — не тот характер. Но сейчас произнесла вкрадчивым тоном доброго следователя:

— А ты здесь при чем? Проходил мимо и меня спас?

Тим вздохнул. Врать не стал.

— Нет. Я был за рулем.

— Ага! Значит, ты меня и сбил!

— Да ты сама под колеса бросилась!

«Вышел. Помог. Привел к себе. Хотя мог бы просто сбежать, и никто бы его не нашел сроду. Я ведь ничего — ничегошеньки! — вчера не соображала!»

Он взглянул на Арину своими отчаянно-синими:

— Я решил: зачем ГИБДД вызывать? Ранений серезных у тебя вроде нет. Так, шок небольшой. А тут начнутся: разборки, полиция, больница. Ну, и привез к себе. Раны перевязал. Спать уложил. Решил: утро вечера мудренее.

Тим сел на краешек дивана, покаянно оттенил глазищи ресницами:

— Но если хочешь, мы можем сейчас в полицию сообщить.

От близости его тела у Арины закружилась голова.

— Ты актер? — пробормотала она.

— С чего ты взяла? Я тренер.

— По карате?

— По теннису.

Сидел теперь совсем рядом. Обоняние обострилось.

Гель для душа, лосьон, туалетная вода и еще, очень очевидно: коньяк. Ну, или какая-нибудь текила. Явный отзвук вчерашнего. «Да ты пьяный был, тренер!» Интересно, когда водитель подшофе, а сбитый пешеход под кайфом — кто больше виноват?

Тот, кто за рулем. Мама ей когда-то объясняла.

Пару месяцев назад Арине и в голову бы не пришло выкручивать руки. Да кому — принцу, богу! Но сегодня все изменилось. У ее ног, в ее полной власти — мужчина мечты. Разве можно упускать такую возможность?

И она едко произнесла:

— Хорошо ты придумал — с места аварии сбежать.

— Но тебе ведь сейчас лучше? — с надеждой спросил Тимур.

— Как сказать. Рука, похоже, сломана, — Арина показала на левую плюшку-конечность. — И голова очень болит.

— Давай тогда поедем в больницу, — с готовностью отозвался он. — Тут рядом есть платная, я узнал. Все расходы я оплачу.

«Ах ты, хитрец! — усмехнулась девушка про себя. — Уже и больницу платную подыскал. Чтобы все шито-крыто, никуда не сообщили».

Обычно, в присутствии даже гораздо менее уникальных мужчин, Арина бесповоротно терялась. Смотрела в пол, мекала и никак не умела выторговывать себе преференции.

Но вчера она побывала в бездне. И вынесла оттуда четкое, уверенное ощущение: все в жизни — неспроста.

И Лев Людовикович зачем-то ей был дан. И Костик с его березовой и дубовой корой. А сейчас наступил абсолютно новый этап.

Она решительно произнесла:

— Ни под какие колеса я не бросалась. Спокойно шла по переходу. На зеленый свет.

— Какой зеленый? — опешил красавец. — И перехода там не было! Ты выскочила на дорогу как бешеная!

— А почему ты тогда полицию не вызвал? — спокойно спросила она. — Я была бы сама виновата. Мне мама рассказывала: когда сбили узбека, который кольцевую перебегал, у водителя даже «права» не отобрали.

И взглянула на Тима почти с вызовом.

Неужели он вчера не заметил, что жертва — вообще, ну ничегошеньки не соображает?

Похоже, нет. Принял ее опьянение за шок. Вот это повезло!

— Нехорошо, — произнесла Арина назидательно, словно бы чужим голосом. — Людей сбивать, а потом скрываться с места аварии. И подкупить пытаться.

— Вот, значит, как! — с горечью молвил красавец. — Я с тобой по-человечески. А ты по закону хочешь. Ладно. Давай по закону. Сама в полицию позвонишь — или мне?

Ей очень захотелось его обнять. Но новый, кто-то неведомый, вселившийся в нее после вчерашнего безумия, едко произнес:

— По закону уже поздно. Ты с места происшествия скрылся.

— Да и надо было бы! Там камер нет, — в сердцах выдохнул Тимур.

Арина снисходительно улыбнулась:

— В Москве камеры повсюду. А зачем ты вино мне на тумбочку поставил? Чтобы я хлебнула спросонья? И тебе потом доказательство, что пьяная, сама виновата…

Тимур взглянул на нее печально:

— Ты мне вчера такой беззащитной показалась. Я тебя укрывал ночью. По голове гладил, когда ты во сне стонала.

И придвинулся поближе.

От сильных, спортивных мужчин и пахнет по-особенному. Волнующе, терпко. Арина давно заметила. Жаль только, такие мужчины на нее никогда внимания не обращали.

Он положил руку ей на грудь.

Она забормотала — совсем глупость:

— Не трогай меня. Когда сотрясение мозга, нельзя. Нужен полный покой.

И тут Тимур ее поцеловал.

Арина в жизни ничего подобного не испытывала. Предыдущий опыт, вялый, холодный язык в своем рту — вспоминала с дрожью. А здесь ее будто швырнули в жаркий, мощный, но абсолютно безопасный костер. Он полыхал, словно мартеновская печь, но вместо увечий приносил невыносимое удовольствие.

Она думала, что не умеет отвечать на поцелуи. Но уже через пару секунд поняла, что сама вгрызается в Тима будто дикая, оголодавшая самка.

— А ты горячая штучка! — прошептал он ей на ухо.

И повалил, прижал к дивану.

В левую руку остро стрельнуло болью.

Арина застонала, но не вырвалась из объятий.

— Милая ты моя девочка, — шептал Тим. — Милая, хорошая. Я так испугался вчера за тебя!

И целовал ее все крепче, все увереннее. Повязка с ее подбородка слетела, он виновато пробормотал:

— У тебя кровь идет.

— Кровь — любовь! — лихо отозвалась Арина. — Рифма!

В глазах Тима полыхнуло торжество. Его руки продолжили срывать с нее одежду, чужое тело властно давило на вчерашние ссадины, но боль волшебным образом обращалась в неземной восторг.

Арина, когда думала — чисто теоретически — об отношениях с мужчинами, всегда боялась: любой партнер сразу угадает в ней полную неумеху. Но то ли вчершний стресс вкупе с экспериментальным лекарством, то ли поразительная красота Тима, то ли все вместе раскрепостили ее небывало. Своим глазам не поверила, когда увидела правую (здоровую) руку на Тимовой ширинке. И не смутилась ни капли, когда оказалась без одежды и он начал ее целовать прямо в горячий треугольничек между ног.

«Такого не бывает!» — пронеслось в голове за секунду до его оргазма.

А потом ее сначала ударило где-то внизу, потом тепло расплескалось по телу, стрельнуло вулканическим извержением в мозг.

И немедленно захотелось еще, еще!

Застонала от счастья, когда он ворвался в нее. И снова, спустя минуты, испытала блаженство.

«Арина, я тебя поздравляю, — она словно услышала ехидный мамин голос. — В тридцать два года ты наконец поняла, для чего существуют мужчины».

Тим осторожно лег рядом. Преданно заглянул в глаза:

— Ты простила меня?

Она не сомневалась ни секунды, как ответить.

— Конечно, нет. Сейчас я приму душ и пойду в полицию.

Он внимательно взглянул ей в глаза:

— Как я могу тебя остановить?

— Тебе придется для этого потрудиться, — усмехнулась Арина.

И ощущая себя совершенной шлюхой, она отдалась новым объятиям Тима.

Потом Тим повел ее завтракать. Кухня, как и единственная комната в квартире, выглядела совсем не по-мужски. Будто в музее, выставлены крупы в архаичных металлических баночках. Чай — по запаху совсем обычный, пересыпан в роскошную, расписанную золотом жестянку. В посудном шкафчике стеклянная дверь завешена изнутри рушничком с жизнеутверждающим слоганом: «Чай пить — не дрова рубить».

— Чья эта квартира? — спросила Арина.

Тимур поморщился:

— Мамина.

Странно. А где тогда его жилье?

Задать вопрос не успела.

Тимур, наливая ей чай, ослепительно улыбнулся:

— Я бездомный. Ты про это хотела спросить?

— Как это?

— Только прописан здесь. Но права жить не имею.

— Почему?

Спросила — и ужасно смутилась. Забормотала:

— Ты не подумай ничего, я… Я просто…

Он хмыкнул:

— А что, это мысль! Скажу маман: сбил девушку, она, в качестве компенсации, квартиру требует. — Вздохнул: — Это ее добьет.

— Да не требую я у тебя ничего! — Даже слезы от обиды выступили.

Тим взглянул внимательно. Произнес:

— Спасибо. Я понял. А бездомный я потому, что наивная мама стабильно вкладывала в меня по комнате каждые пять лет. Сначала у нас трехкомнатная квартира была. Почти в центре. Потом «двушка» на ВДНХ. Дальше пришлось и ее менять — на эту хибару. Тогдя я и поклялся, что никаких жен сюда не приведу. И сам жить не буду. Здесь одному тесно.

— А почему… вы переезжали? — Арина снова смутилась, быстро добавила: — Не хочешь — не отвечай!

— Ну, первый раз я грохнул старушку. Топором, — начал загибать пальцы Тим. — Пришлось откупаться. Потом, э… директора школы часами по голове. Он меня вызвал за «двойки» ругать, а я его такими чугунными часиками, каслинского литья. По башке.

— Ты издеваешься? — неуверенно спросила она.

— Слушай, ты прямо марсианка! — хихикнул он. — Конечно, издеваюсь. Пей чай.

Налил себе. Сел напротив. Задумчиво произнес:

— Что мне с тобой делать-то?

На языке вертелось: она давно — и полностью! — его простила. Бог может возвращаться на Олимп. А она сейчас уйдет домой, и всю жизнь будет вспоминать: бездну, сквозь которую летела под действием вчерашнего зелья. И рай на час, что ей дал молодой человек-совершенство.

Но кто-то внутри нее снова властно велел: «Молчи».

Арина отвернулась к окну. Не во двор смотрела — ввысь.

Небо сине-морозное, на градуснике минус двенадцать. Но воробьи чирикают с оптимизмом. Предрекают — весна рядом, просто пока прячется.

А Тимур вдруг произнес:

— Я завтра в Питер узжаю. Поедешь со мной?

— Поеду, — Арина не сомневалась ни секунды.

— Но там типа общаги. Кухня общая, удобства в коридоре.

— Ты на стройку, что ли, завербовался?

Он хмыкнул:

— Нет, так низко еще не пал. Работаю по специальности. В Питере новая теннисная академия открылась. Меня туда тренером взяли. На испытательный срок.

— Так это ведь замечательно!

— Да, — нахмурился он. — Просто потрясающе. Самый настоящий Ю Эс Опен[3].

— Чего?

— Неужели ты никогда не мечтала его выиграть? — усмехнулся Тимур.

Арина, чтоб совсем дурочкой не казаться, предпочла промолчать.

Он одним махом допил пустой чай. Поднялся из-за стола. Подвел итог:

— Ладно. Безумная ночь — дурной день. У тебя паспорт с собой?

— Зачем?

— Пошли за комп, билет тебе купим.

Деталей Тимур не знал, но почему-то надеялся, что общага окажется в центре.

— В Питере, Арина, коммуналки — в самых чумовых местах. На канале Грибоедова, напротив Мариинского театра. У нас бы дипломаты и бизнюки жили. А у них — бабульки с алкашами.

Но с вокзала их повезли через весь город. Сначала Арина, никогда не бывавшая в Питере, ахала: вот Нева! А это ведь крейсер «Аврора»! Но державная красота домов с каждым километром блекла, окраины становились все более унылыми, а потом и перечеркнутую табличку: «Санкт-Петербург» миновали. Вдоль трассы потянулись убогие магазинчики, рынки, шиномонтажи, унылые зимние поля. Тимур обернулся к шоферу:

— С пути сбился?

— Нет. Приехали уже! — Неразговорчивый дядька блеснул золотом зубов. И резко свернул влево. Прямо в лес.

Замелькали коттеджи, но машина протряслась на колдобинах дальше. Лес становился все гуще. Тимур — Арина видела — внутренне кипит. Наконец посреди могучих сосновых куп показалось жилье. То были четыре потрепанные двухэтажки — и ничего больше. Со всех сторон к ним подступали деревья. Дома стояли квадратом, глядели друг на дружку деревянными (ни единого стеклопакета) окнами. На площадке перед строениями теснились машины, меж ними играли дети.

— Бывшее общежитие лесной академии, — провозгласил водитель. — Один этаж снимаем для нашего персонала.

Арина выбралась из машины. Огляделась, вздохнула, закашлялась. Может, и глушь, но зато воздух какой потрясающий! Пахнет морем и хвоей. Никогда не вдыхала подобного сочетания.

Шофер обернулся к ней:

— Чего кашляешь? Болезная, что ли? Тогда тебе сюда нельзя.

— Почему?

— Тут отопления нет. А если обогреватель включать — ползарплаты сожрет.

— Отель моей мечты, — буркнул Тимур.

Шофер помогать с багажом не стал. Красавец благородно потащил Аринин чемодан, и девушка едва не расплакалась от счастья. Ее совсем не испугали дома в лесу и предостережения водителя. Подумаешь! Главное, что в одной комнате с ней будет жить удивительный, самый лучший в мире мужчина.

А общежитие — это даже интересно. На кино похоже. Длинный узкий коридор, фанерные дверцы комнат. Внутри помещения, что отвели им, — двухъярусная кровать, тумбочка, крючки на стенах. Шкафа не имелось.

— Редкостная дыра, — проговорил Тимур. — Я, конечно, спец по баракам. Но в таком еще не бывал.

Арине комнатка, наоборот, показалась уютной и милой. Она села на нижнюю койку. Посмотрела на Тимура. Глупо улыбнулась:

— Я вижу только единственный недостаток. Не хватает двухспальной кровати.

— И шампанского на завтрак, — он вздохнул, закрыл лицо руками, добавил потерянно: — А я-то, дурак, мечтал. Что в двадцать пять — уже будет только бизнес-класс, «Мариотт», повар, массажист, свита.

— Ты… ты, что ли, какой-то теннисной звездой был? — с восхищением взглянула на него Арина.

— Не был я никакой звездой, — посуровел Тимур. — Не стал. Не смог. Хотя всю жизнь на это положил. А мать — все деньги свои. Квартиры наши куда девались? Продавали, чтобы мои тренировки оплачивать, по турнирам ездить. И вот результат. Куча побед по юниорам. А по взрослым — единственный титул — чемпион Рязанской области. И то потому, что сильные не приехали. Вот мой потолок. Лучше уж в тренеры.

Арина женским чутьем (проснулось в ней, наконец!) догадывалась: любая другая на ее месте просто прижалась бы сейчас к нему крепко-крепко и начала целовать. Но ей было очень страшно. Вдруг сейчас скажет: «Отстань. Не до тебя»?

И она, чтобы отвлечь Тима от грустных мыслей, предложила:

— Пойдем посмотрим кухню? Ну, и еще что тут есть?

— Иди, — сказал с видимым облегчением. — Я здесь посижу.

И, прямо в ботинках, плюхнулся на кровать.

Арина быстренько исследовала этаж. Туалетов целых три, и даже не очень грязные. Душевая тоже приличная, только холодная: окно изрисовано морозом. На кухне — семь штук электрических плит. Несколько рабочих столов. За одним ревела над луком тетка лет сорока. Мимолетно взглянула на Арину, вяло спросила:

— Ты в академию?

— Ну, вроде да, — смутилась Арина.

— Тренерша?

— Н-нет.

— А кем будешь?

— Не знаю пока.

Арина решила перехватить инициативу:

— А вы кто?

— Наталья Максимовна. Повариха, — представилась женщина. — В буфете работаю.

— А я Арина. Скажите, Наталья Максимовна, тут магазины есть поблизости?

— Щаз. Все из Питера тащим, — буркнула женщина. — На горбу своем, если машины нет.

— Зато можно грибы собирать, — ляпнула Арина.

— Времени у нас нет — по лесу шляться, — повариха продолжила с ожесточением кромсать лук.

Арина вернулась в комнату.

Увидела у Тима в руках коньячную фляжку.

— Быстро ты вернулась, — проворчал он.

Но прятать флягу не стал. Сделал щедрый глоток. Предложил:

— Хочешь?

— Да нет. В поезде пиво ведь пили, — пробормотала она.

— Что твое пиво в такую погоду, — Тим зябко повел плечами. — Подумать только: включать обогреватель — дороже, чем пить коньяк.

Ну вот. Завтра пойдет на работу, а от него будет перегаром пахнуть.

— Надо тебе кофейных зерен купить, — заботливо произнесла Арина. — Мама говорила: самое надежное средство. Никакой «антиполицай» не сравнится.

— Я от тебя умираю.

После выпитого Тим подобрел, разрумянился. Сам посадил ее к себе на колени, прижал, властно помял грудь. Арина постаралась поудобней устроить больную левую руку. Хорошо, хоть перелома у нее не оказалось (успела перед отъездом заскочить в травмпункт). А Тим — тот даже не поинтересовался, как она себя чувствует. Но девушка совсем не обиделась. Все справедливо. Богам никогда нет дела до проблем простых смертных.

Сотрудников в академию возил служебный автобус. В восемь утра туда, в девять вечера обратно, других вариантов не имелось. Тим ворчал:

— А если у меня тренировки — в двенадцать, в три и в пять? Все остальное время что делать?

Арина робко спросила:

— Может, надо было в Питер на машине поехать?

Тим фыркнул:

— Ага. Доехали бы. До первого гибэдэдэшника.

— Почему? — не поняла она.

— Морду мне всю снесла и еще спрашивает, — раздраженно отозвался Тимур.

Арина постаралась беззаботно улыбнуться:

— Я снесла? Не может такого быть. Мне хоть бы что, а машина разбита?

— У вас, теток, по девять жизней. А у авто — только одна.

Она решилась наконец спросить напрямую:

— Тим, а ты меня с собой взял только для того, чтобы я в полицию не пошла?

Тим взглянул испытующе. Уверенно проговорил:

— А ты бы и так не пошла.

— Зачем тогда?

— Тебе правду?

Она внутренне обмерла, кивнула.

— Ладно. Сама попросила. Я люблю мясо, салаты — поесть, короче, нормально. Всякую бабскую муть: убирать, стирать, гладить — терпеть ненавижу. Значит, нужна женская рука. А кто б еще со мной поехал в этот барак?

Арина в кои-то веки не растерялась:

— Любая приезжая. Всеми когтями бы вцепилась.

— Не скажи. Девчонки в столицы за другим едут. Кому бриллианты нужны, кому институт. А туалет в конце коридора у них самих дома есть. Так что считай, у нас бартер. С меня секс. С тебя домашнее хозяйство. Устраивает?

— Вполне, — улыбнулась она. — Мне в радость тебе готовить и убирать. Только работать я тоже хочу.

— Где?

— Где и ты. В академии. Чтобы не спускать с тебя глаз.

— Слушай, Арина. — Тим поднял бровь. — Еще три дня назад мне казалось — ты тишайшее существо. А сейчас уже руки выкручиваешь.

— Я меняюсь. Под твоим влиянием.

— Я вижу, — протянул он. — И краснеть по любому поводу ты тоже перестала.

«Смешно краснеть после того, что мы с тобой ночами творим».

— Так устроишь меня?

— А кем ты можешь?

— Да кем возьмут. Администратором. Посудомойкой. Да хоть мячи собирать!

Он развеселился:

— Арин, бол-бои — это только на крупных турнирах. А когда тренируешься — за мячами лично кланяешься.

Однако сам Тимур этого не делал.

Арина в первый же день обратила внимание: остальные тренеры подбирают желтые кругляши наравне с детьми. Один Тим, отыграв корзину, усаживается на скамейку с телефоном. Играет, просматривает Фейсбук. И совсем не торопит своих воспитанников. Те тоже не спешат: выстроят на ракетке целую башню, несут аккуратненько, а потом вдруг все уронят, собирают по новой.

Осуждать Тима Арина не смела. Просто боялась: вдруг ему выговор влепят, премии лишат? Но вскоре подслушала: администратор с неприкрытым пиететом расхваливала кому-то в трубку:

— У нас все тренеры — минимум кандидаты в мастера спорта. А еще Тимур Волынский с этого года две группы ведет. Да, тот самый. Он когда-то юниорский «Ролан Гаррос» выиграл.

Интересно, это очень круто? Арина спросила у одной из спортсменок. Та с удовольствием объяснила: в мире есть четыре самых крупных турнира. И Тимур, когда ему было шестнадцать, выиграл тот из них, что в Париже.

— В шестнадцать лет?! — поразилась Арина.

— Ну, это как бы не совсем настоящий турнир. Лайт-версия для подростков. «До взрослого ему — как до Плутона и обратно». Андрей Рублев[4] сказал.

— Кто?!

— Ох, темнота! Ну, рыженький такой, симпатичный!

Спортсменка убежала в душевую.

Арина вспомнила одухотворенное лицо актера Анатолия Солоницына из фильма Тарковского. Для нее — он единственный Рублев. А есть, значит, еще какой-то? Никогда она ничего не поймет в теннисном мире.

Администратором в академию ее не взяли. Опыта нет, плюс робкий характер видно за километр. Менее почетные должности уборщиц тоже оказались плотно оккупированы — гостьями из Казахстана и Киргизии. Единственное, что предложили, — девочкой на побегушках в буфете. Мыть посуду, таскать продукты. Когда турниры, полно народу — делать сэндвичи и резать салаты. Зарплата — процент от выручки. Крошечный.

Но Арина не возражала. Буфет — отличное место. Расположен замечательно: на втором этаже, метров на пять выше уровня кортов. Будто зрительный зал со всеми удобствами. Здесь и столики стояли, и диваны, и даже зачем-то пианино, всегда, впрочем, закрытое, со строгой табличкой: «НЕ ИГРАТЬ!»

В буфете и рядом постоянно болтался народ. Отдыхали между тренировками тренеры и спортсмены, родители пили кофе, не сводя со своих чад глаз. А когда у Арины выпадала свободная минутка, она наблюдала за Тимуром. Как он ходит. Как эффектной и гибкой пантерой отбивает чахленькие, детские мячи. Как склоняется к мальчику или девочке, поправляет ракетку, помогает сделать удар. Как улыбается, сердится. Даже когда Тимур явно кокетничал с Ингой Матвеевной, красивой и молодой спортивным директором, Арина не сердилась. Все правильно любимый делает, начальство надо задабривать.

Сама она прилагала все силы, чтобы не броситься к Тимуру, едва он голову поднимет, едва посмотрит в сторону кафе. Все казалось — он не просто случайно взглянул, а ее зовет. Хотя умом понимала: с какой стати? Тем более что буфетчикам и прочему низшему персоналу вообще не позволялось выходить на корты. Там особое покрытие, только в кроссовках или в специальной сменной обуви можно.

Из-за стойки буфета видно многое. Арина внимательно наблюдала за теннисными ребятами, за их родителями. Быстро поняла: разумных людей среди них нет. Ни одного. Каждый, в большей или меньшей степени, одержим: победами, кубками, славой, пресловутым «Ролан Гарросом». Когда в академии проходили турниры — в основном на них съезжались подростки, но иногда и дети лет девяти, — страсти кипели, слезы лились. Будто бразильский сериал смотришь. Утонченные, интеллигентнейшего вида мамы, когда их чада проигрывали, витиевато матерились. А отцы соперников по корту, бывало, пытались прямо здесь, в буфете, схватиться врукопашную. Победители ликовали и требовали у родителей бонусов: кто шоколадку, а кто и айфон. Побежденные рыдали, и утешали их редко. Чаще добивали: «Сам виноват, подачи не было, в корт не попадал».

Арина однажды не выдержала, шепнула буфетчице:

— Дурдом. Хоть бы пожалели ребенка.

Наталья Максимовна со знанием дела отозвалась:

— Если жалеть — чемпиона не вырастишь.

И Тимур вечером подтвердил:

— Да, сюсюкать нельзя. Я, когда проигрывал, меня тренер сразу на корт гнал. Прикинь: два часа на турнире отбегаешь, сил вообще нет. А он тебя еще пару часов шпыняет — влево, вправо, к сетке. На полной скорости. Я потом до раздевалки дойти не мог — падал.

«Но только ты все равно не стал чемпионом», — грустно подумала Арина.

А сколько детей из академии выбьется в звезды? Один, может, двое. Остальным останется, как Тиму, идти в тренеры, накидывать мячики и лишь мечтать о славе и полетах бизнес-классом.

Впрочем, чего на теннис пенять? В собственной профессии, музыке, очень похожая ситуация. Редкие счастливчики колесят по миру, остальные — собирают полупустые залы в домах культуры.

Арина — редкий случай среди скрипачек — никогда не хотела выступать соло. До обморока, до икоты боялась, что сфальшивит. Одна. На сцене. Перед черным и страшным зрительным залом.

И ей было чрезвычайно жаль крошечных, тонконогих детей, которые метались по огромному пространству корта. Слабенькими руками отбивались от сильных, злых, подкрученных, резаных (она потихоньку усваивала терминологию) мячиков.

В конце марта, когда не только уверенный в себе Тим, но и робкая Арина вполне прижились в академии, здесь проходил особо нервный турнир. Младшая буфетчица толком не знала — то ли путевку куда-то на европейский чемпионат разыгрывали, то ли просто высокая категория, а значит, феерия рейтинговых очков для победителя. Она, из-за своей стойки, видела одно: атмосфера в их «амфитеатре» искрит и вот-вот что-нибудь взорвется. Дети в отчаянии швыряли ракетки на корт, родители вопили: «Возьми себя в руки, слабак!» Кто-то из неудачников проиграл подачу и со всей силы запулил мяч на сторону соперника. Победитель еле успел отскочить. Его родители завопили на обидчика:

— Придурок! Мы тебе шею свернем!

«Придурок», мальчишка лет десяти от роду, затравленно пошаркал принимать подачу. Его соперник подбросил мяч, замахнулся. Ударить не успел — уже другой голос выкрикнул:

— Промахнись!

И парень промазал. Сначала первую подачу, потом вторую.

— Браво! — выкрикнули из амфитеатра.

Судья рявкнул:

— Штрафное очко принимающему! Пятнадцать — ноль![5]

— С какой стати? — возмутились теперь уже другие родители.

И тут Арина не выдержала. Решительно откинула буфетную стойку.

— Пошла разнимать? — хихикнула Наталья Максимовна.

Но девушка на разъяренных зрителей не взглянула. Подошла к запыленному пианино. Откинула крышку. Она училась на отделении струнных, на фортепиано особо играть не умела. Но подобрать по слуху даже для средненькой выпускницы музучилища нет проблем. Сразу, со слуха, заиграла бессмертного Боярского:

— Все пройдет — и печаль, и радость. Все пройдет — так устроен свет…

Краем глаза увидела: стихают разговоры. Родители и прочая публика изумленно оборачиваются. На чей-то робкий бас: «На турнире музыка запрещена!» раздается сердитое шиканье.

А на кортах по-прежнему свистят мячи. Вскрикивают игроки. Раздается бесстрастное: «Аут. Сорок ноль. Гейм, сет и матч…»

Арина сыграла еще пару песен. «Синий Зурбаган». Мамину любимую «Очи черные».

Когда захлопнула инструмент и встала, почувствовала всеми фибрами: напряжение спало. Родители по-прежнему не сводили глаз с кортов. Но многие из них улыбались. Иные даже мечтательно.

— Вот ты даешь! Играешь не хуже, чем в ресторане. А с виду — простушка полная, — встретила ее Наталья Максимовна. И предрекла: — Но Людоед тебе все равно устроит: за срыв регламента.

Людоедом звали владельца академии. Огромного, чрезвычайно некрасивого, громкоголосого мужика. Его даже Тимур побаивался.

А уж робкая Арина, когда шеф однажды подошел широкой поступью к стойке буфета, присела на корточки. Ох и хохотала потом Наталья Максимовна.

Но о том, что нарушила сегодня регламент, — не жалела. А выгонят — ей даже лучше. Тимур ведь работал только с маленькими детьми, которые в турнирах подобного уровня не участвовали. Соответственно, и ему в клубе в такие дни было нечего делать. Сидел дома. Пил. Арина очень надеялась, что в одиночестве. А у нее — самая горячая пора, полно клиентов, возвращалась и падала без сил. Даже объятия любимого не радовали, пока чуть-чуть не отдышится.

После награждения (победил, между прочим, тот самый «придурок», что швырял мячи на враждебную часть корта) Наталья Максимовна ехидно сообщила:

— Иди. Людоед зовет.

И Арина впервые поняла, что страшного дядьку совсем не боится.

Уверенной поступью вошла в кабинет, почти весело спросила:

— Мне писать заявление?

Она уже успела распланировать, чем займется, став домашней хозяйкой. Повесит наконец шторы. Испечет Тиму давно обещанные пироги. Почитает каких-нибудь книг про теннис, чтобы говорить с любимым на одном языке.

Но Людоед вдруг спросил:

— Образование у тебя какое?

— Среднее специальное. Музучилище, — пожала плечами она.

— Компьютер знаешь?

— В Интернет выходить умею.

— А с таблицами работать?

— Ну, это, наверно, не очень сложно.

— Тогда тебе сегодняшний вечер, чтобы освоить. И с понедельника заступай.

— Куда?

— Будешь администратором. Два через два. Сорок тысяч.

С ума сойти! В буфете — едва получалось десять.

— Но я… я никогда не работала с людьми!

— Зато ты чувствуешь, как с ними надо, — улыбнулся Людоед. — Хотя сначала я хотел тебе голову оторвать.

— Ой, мне так жаль их! — вырвалось у Арины.

— Кого?

— Да всех, кто звезд растит. И кто в звезду не вырос.

— Ты мне эти разговорчики брось, — погрозил Людоед пальцем. — Пока люди мечтают — академия процветает.

— Я понимаю, — грустно кивнула Арина. И осмелилась: — У меня, знаете, давно идея есть, как атмосферу сделать более позитивной. Давайте, когда турнир заканчивается, чаепитие устраивать. Для игроков, родителей, судей. Недорого обойдется — чай, канапе какие-нибудь простые. Может быть, даже шампанское. Дешевенькое, российское. Сами видите, какие все нервные. А так чуть-чуть расслабятся. Я поиграть на пианино могу, если люди попросят.

— Вот любят москвичи все обязательно улучшать, переделывать, — проворчал Людоед.

— А разве это плохо?

— Нет. Но выделять тебе исполнителя я не собираюсь. Напросилась — делай сама. В свободное от основной работы время.

— Буду, — решительно отозвалась Арина.

И только когда вышла из начальственного кабинета, поняла, как много потеряла. Буфет — он ведь на втором этаже. Всегда можно было на Тимура посмотреть. А администратор сидит при входе, на первом. И тренеры туда нечасто заглядывают. Хотя о чем она? На стойке есть видеонаблюдение. Наблюдать за Тимуром на экране компьютера — это даже современнее.

— Мам. Ты знаешь такую песню — «Миллион алых роз»?

— Знаю.

— Она очень глупая.

— Почему?

— Потому что неправда. Никто не будет целый миллион роз какой-то девчонке покупать.

— А Пиросмани купил.

— Кто?

— Это грузинский художник. Очень был талантливый, но бедный. Он влюбился в актрису Маргариту де Севр. И чтобы завоевать ее сердце, потратил все, что имел, на цветы для нее.

— Да ладно!

— Он купил несколько огромных повозок. Там были не только розы, еще бегонии, лилии, настурции, пионы, сирень. И усыпал цветами всю улицу возле гостиницы, где жила актриса. Получился настоящий ковер — выше колена.

— А что сделала она?

— Поцеловала его. И уехала. А художник умер в полной нищете.

— Мам! А когда в марте коты орут — это тоже любовь?

— Тоже. Писатель Булгаков считал, что именно в марте любовь поражает. Как молния. Как финский нож.

— А как выглядит месяц март?

— Молодой парень. Двадцать пять лет. Сильный, красивый.

— А он добрый или злой?

— Он всякий. Есть пословица: «Март неверен: то плачет, то смеется».

— Ты любишь этот месяц?

— Я его ненавижу. Но всегда жду.

Холод и сырость — у них в общаге любимые темы. Стылый апрель, Питер, ветер с Невы задувает, кусает за нос. Дома ходят не в тапочках, а в валенках или в уггах. Щели в окнах заткнули ватой, самые экономные раскаленные кирпичи приносят в комнату — от них тоже тепло. Привести бы сюда кого-нибудь из крутых клиентов академии, показать, как живут тренеры с мировым именем.

Тимур свое временное место жительства ненавидел люто. Даже порывался на собственные средства квартиру снять. Но Арина знала, что он почти всю зарплату откладывает, мечтает купить жилье, поэтому отговорила:

— Ничего, милый. Потерпим.

Она изо всех сил наводила в их убогой комнатухе уют. Виды Петербурга на стенах, подушечки на кровати, денежное дерево на окне. И самое главное — всегда улыбаться. Никаких жалоб. Хотя уставала на новой должности зверски. Раньше казалось: ну что у администратора за работа? Похихикать с охранником. Улыбнуться клиенту. Приструнить спортсменов. Всех обязанностей: принять деньги, сказать, кому на какой корт. Ключи от шкафчиков в раздевалке выдать.

Но в реальности вышло: не улыбчивое безделье, а сплошная борьба. Клиенты норовили стащить полотенца и царапали на парковке чужие машины. Спортсмены кидались рулонами туалетной бумаги и пачкали туалеты. Рассеянные тренеры записывали по несколько клиентов на одно время. Родители забывали оплачивать обучение.

И виноват во всем оказывался администратор.

Арина давно передумала кончать с собой, но в первые дни реально хотелось добежать до залива (благо рядом) и кинуться в черную бездну. Или хотя бы спокойно, наедине с собой порыдать. Невозможно с ее тихим голосом и мягким характером противостоять потоку бесконечных проблем.

Обычные люди еще ладно. Но в теннисе куда больше звезд.

Именитых спортсменов укрощать получалось легче всего — для них у Арины всегда имелся резервный корт и бонусы: пригласительные в кино, жетоны на массажное кресло. Тренер — человек подневольный, как и она сама, его всегда просто попросить можно. Сложнее оказалось с богатыми родителями.

— Температура в помещении — шестнадцать градусов. Как можно тренироваться в таком холоде? — вопила мамаша в шиншилле.

— Почему занятие по ОФП перенесли, а нас не предупредили? — грохотал отец, за спиной которого грозно хмурились два личных охранника.

Оправдываться бесполезно, только еще громче начнут орать. «Всех посылать», как советовал Тимур, тоже нельзя. Приходилось проявлять смекалку.

Мозг, изрядно обленившийся за тридцать два года на диване да перед теликом, на новый лад перестраивался с трудом. Но кое-что уже получалось.

Гневливую мамашу Арина пригласила на бесплатную тренировку:

— Вы сами поймете, плюс шестнадцать — самая комфортная для спортивных нагрузок температура.

Суровому отцу на «Бентли» подарила купон на десять литров бензина (с ближайшей заправки прислали, в рекламных целях). И ведь взял, не побрезговал!

Людоед ругался: Арина чрезвычайно быстро расходовала бонусы и щедро раздавала бесплатное время на кортах. Рычал:

— Разорить меня хочешь?

— Нет, — смело отвечала Арина. — Я открыла новый закон. Подари человеку рубль — он у тебя купит на сто.

И Людоед, перед которым дружно трепетал весь коллектив, замолкал.

— Ты становишься наглой, — констатировал Тимур.

Она устало вздыхала:

— Брось. Я самый добрый администратор в мире.

Наглость — броня, иначе не выжить. Но при любой возможности Арина всех жалела. Поддерживала. Утешала.

Для спортсменов специально выискивала подбадривающие истории: что не обязательно с самого детства блистать, очень многие входят в первую сотню только после двадцати пяти. Толстушкам обещала, что теннис преобразит их фигуру. Неповоротливым клялась, что всего год тренировок — и они станут ловкими и шустрыми. Очкарикам приводила научный факт: постоянно наблюдать за полетом желтого мяча чрезвычайно полезно для зрения.

А еще она постоянно что-то придумывала.

Накануне турниров по собственной инициативе обзванивала всех, кто записался. Напоминала.

— Глупое занятие, — ворчал Тимур. — Как можно забыть про турнир?

— Забывают, представь. А еще несколько человек всегда болеют. Кто-то уехал — тоже не предупредил. Минимум пять-шесть мест всегда появляется, а в листе ожидания народу полно.

— Вот они и должны звонить, спрашивать, нет ли местечка.

— Да ладно. Мне не сложно. А люди радуются.

Другое ее изобретение тоже сразу стало популярным.

На всех кортах стояли видеокамеры. Арина предложила: записывать, для желающих, тренировку или матч на турнире на диск. И хотя Людоед назначил за услугу целых восемьсот рублей (при себестоимости почти нулевой), клиенты «кино про себя» охотно покупали.

И еще она активно рекламировала своего любимого Тимура.

Когда в клуб приходили или звонили — записать дитя в школу тенниса, — Арина всегда особо подчеркивала: одну из ребячьих групп ведет победитель международных турниров. Расхваливала Тимура Волынского, заверяла, что он исключительный педагог и прекрасный психолог. И вообще, лучший тренер — тот, кто сам когда-то выигрывал престижные соревнования.

Людоед однажды проходил мимо стойки. Задержался. Послушал.

Когда Арина положила трубку, хмыкнул:

— Я прямо ревную.

Ее бросило в краску.

А начальник свои густейшие брови еще больше насупил. Зашел к ней за загородку. Интимно шепнул на ушко:

— Твой Тимур — полный ноль. Бросай его побыстрей.

Тишайшая Арина взорвалась:

— Как вы можете так говорить?!

— Ну, значит, он тебя бросит, — предрек начальник.

Засмеялся и ушел.

Арина сначала кипела. Потом стала припоминать: а Тимур, хотя бы однажды, сказал ей «спасибо»? За ужин, уют, заботу? И ночи у них становились все спокойнее. Частенько любимый вообще выскальзывал из ее объятий. Жаловался — устал, голова болит.

Но она по-прежнему любила Тима безумно. И делала для своего бога все что могла.

Обычно группы формировались в сентябре, но у Тимура ее стараниями в апреле набралось еще восемь новых учеников. Целых четыре с половиной часа в неделю совместные тренировки, плюс почти всех детей записали на индивидуалки. Хорошие деньги.

Но Тимур только недовольно закатывал глаза:

— Арина, зачем? Сил уже нет от этой малышни!

— Зато ты теперь самый знаменитый тренер в Петербурге!

От лести он добрел, ворчать переставал. Но чем-то порадовать Арину в ответ ему и в голову не приходило.

Она всячески настаивала, чтобы Тим как можно больше откладывал. Будет справедливо, если он заработает на жилье именно теннисом. Спортом, который когда-то отнял у него все.

Тимур иногда порывался пойти в ресторан, прогуляться по магазинам. Она отговаривала. Он не настаивал. Однажды Арина сама его пригласила — в Мариинский театр. Давали «Жизель», Тимур украдкой зевал. Арина не сводила глаз с блистательной Вишневой. Но поглядывала и на оркестр, (сидели сбоку, в первом ряду ложи бельэтажа). Думала: как она могла — полжизни потратить на музыку? И ведь до пенсии бы просидела — в своем убогом — не чета Мариинскому театру — коллективе. Жалкой третьей скрипкой. Нет, нынешняя жизнь куда интереснее!

Арина совсем не скучала по прежней работе, по своей квартире, по Москве. Только маму вспоминала. Да, та была резкой и властной. Частенько давила на дочь. Но у них вся жизнь была общая. А с Тимуром — делили только постель.

И существовать вместе долго и счастливо они точно не будут. Если вдруг с ней что случится — Тимур быстренько сбежит. Он не из тех, кто катает в коляске инвалида-жену. Красавцы мужчины вообще не обязаны ни о ком заботиться.

Хотя девчонки — что в академии, что в общежитии — ей очень завидовали. Постоянно лезли с вопросами:

— Как ты его подцепила?

Арина загадочно улыбалась в ответ. Не рассказывать же, что была под кайфом и бросилась под колеса его машины.

— И ведь верный какой, не гуляет, — вздыхали дамы.

Она отшучивалась:

— Негде ему гулять.

В общежитии — мгновенно доложат. В академии — он у нее постоянно перед глазами. С администраторской стойки на экране компьютера видно куда лучше, чем из буфета.

Тим — Арина сама удивлялась! — проявлял чудеса стойкости. Занимался ведь не только с детьми. Взрослые тоже с удовольствием ходили на его тренировки. Особенно женщины. Молодые, холеные, на хороших машинах.

И все, будто сговорились, ракетку в руках никогда не держали. Тимуру обязательно приходилось вставать близко-близко, накрывать ладонь клиентки своей рукой, показывать хватку. Вместе делать удар. А девицы — зловредные создания — подступали все ближе, норовили прижаться. Призывно губы облизывали.

Арина, чтобы не расстраиваться, в такие минуты отворачивалась от экрана. И печально думала: «За дядей Федей — следить не надо было бы».

По другу семьи она очень скучала. И тот, видно, о ней беспокоился. Звонил — раза два или три в неделю. Но Арина не поднимала трубку. Что она ему скажет? Что влюбилась как кошка? И умчалась в другой город с другим?!

…В конце апреля наконец запахло весной. Соленый ветер с Невы дохнул югом. В академии стали формировать группы на летние сборы. Те, кто победнее, собирались в Сестрорецк. Большинство — в Хорватию. Тимура, конечно, тоже позвали.

Арина перепугалась:

— Я тут одна останусь?

Тим кисло улыбнулся:

— Людоед и тебя хочет взять.

— Да ты что? — опешила она. — Я поеду за границу?!

— Ой, подумаешь, Хорватия.

— Ты-то везде был. А я ни разу.

— Да ладно!

— Честно. Мы с мамой в Турцию собирались, но… не успели, — вздохнула Арина.

И опять Тим даже не спросил: почему не поехали и где ее мама.

Ничего. Главное, что он рядом.

Арина — вдохновленная радужными летними перспективами — начала заваливать академию новыми идеями. Даже впервые замахнулась на чисто теннисную испостась — придумала турнир «Тренер плюс ученик».

Обсудить новшество решила с Тимуром. Тот хмыкнул:

— Это как? Я и шестилетка какая-нибудь? Вместе играем пару?

— Для детей есть другой формат. «Родитель плюс ребенок», — блеснула она эрудицией. — А я имею в виду взрослых. У тебя ведь полно учеников на «Гелендвагенах». Выбираешь самого богатого — и предлагаешь ему, как знак особого отличия, сыграть с тобой пару. Он, естественно, счастлив и горд. Платит взнос — и тебе гонорар. Любой. Какой скажешь.

Тим задумался. Потом спросил:

— Ты имеешь в виду мужскую пару или микст?

Еще месяц назад Арина бы опешила. Но сейчас — уверенно отбарабанила:

— Да какую угодно. Хоть женскую. Главное, чтобы один был профессионал, а другой любитель.

— Не пойдет никто, — протянул Тимур. — Есть ведь специальные соревнования, «Pro-Am»[6], кто хочет — на них ездит.

— Брось. «Pro-Am» — это для опытных. Там некоторые любители круче профессионалов бьют, — Арина снова продемонстрировала, что основательно подготовилась к разговору. — А я про «чайников» говорю. Которые вообще впервые в жизни соревноваться будут. Для них это потрясающий, новый опыт. Да еще в паре с чемпионом «Ролан Гаррос». Я бы не отказалась.

— Арина, я не выдержу, если еще и тебя придется учить, — закатил глаза Тимур.

— Шучу, — вздохнула она. — Поздно мне теннису учиться. Да и некогда. Так что насчет турнира?

— Может сработать, — кивнул Тим.

— Хочешь ты — Людоеду предложить?

— С ума сошла? — возмутился он. И гордо добавил: — Мне чужие идеи не нужны. Сам пробьюсь.

«Все-таки он идеальный!» — мелькнуло у Арины.

И на следующий день пошла к шефу.

Тот слушал рассеянно и явно думал о чем-то своем. Арина переживала: может, она сбивчиво говорит? Или придумала глупость? Сохранять уверенный вид получалось все труднее.

Но закончила напористо:

— Что скажете?

Голос предательски дрогнул.

— Неплохо, — вяло отозвался Людоед. — Но у нас и так все выходные забиты турнирами.

— Последнее воскресенье мая свободно, — мгновенно подсказала она.

— Ладно, — начальник отмахнулся. — Подумаю. — И вдруг спросил: — Ты в Хорватию собираешься?

— Ну… вы ведь сказали, что берете, — смутилась Арина.

— А загранпаспорт есть?

— Да.

Он метнул на нее пристальный взгляд из-под кустистых бровей:

— Тебя вообще что-нибудь в России держит? Кроме кобеля твоего?

Арина вспыхнула, голос сорвался окончательно:

— Зачем вы так говорите?

Упрекать босса — верный путь, чтоб вышвырнул вон. Однако к ней Людоед всегда благоволил.

Буркнул:

— Ты мне рот не затыкай!

Взглянул внимательно:

— Так есть что-нибудь еще?

— В смысле?

— Родители, дети? Обязательства, кредиты?

— Н-нет, ничего такого.

— Я в Америке теннисную академию открываю, — бухнул он. — В Палм-Бич. Администратора хочу отсюда взять. Поедешь?

— В Америку?! — Арина опешила. Спросила совсем глупость: — А зачем я вам там нужна?

Подмигнул:

— А ты мне нравишься.

С удовольствием наблюдал, как она краснеет.

— Но какой от меня толк? Английского не знаю…

— Там много не надо. Минимум выучишь.

Арина смущенно пробормотала:

— А Тим?..

— Тимур тоже поедет, — раздраженно отозвался Людоед.

— Тогда и я, — мгновенно ответила она. И осмелилась поинтересоваться: — А чем вам в Питере плохо?

— Эта академия тоже останется, — пожал плечами начальник. — Но в Палм-Бич — совсем другие перспективы. Аренда копеечная. Лето круглый год. Можно только на открытых кортах играть.

— А кто там учиться будет?

— Сначала наши, — уверенно проговорил Людоед. — А потом и американцы подтянутся.

Федор Константинович никак не мог понять — что происходит с Ариной?

Вернулась из пансионата — даже не позвонила. Домашний телефон молчал. Мобильник тоже. Поехал к ней домой — заперто. Аринина мама давно дала ему ключ, но Федор никогда им не пользовался. Сейчас тем более не хотелось — врываться в совсем чужую ему квартиру. Но если с девушкой что случилось?

Пока раздумывал, приоткрылась соседская дверь. Старушечий голос с готовностью доложил:

— Съехала она.

— Как съехала? Куда?

— Кто знает? — буркнула бабка. — Чемодан собрала, такси вызвала — и тю-тю.

— Когда?

— Дык… март только начался. Второго, что ли?

«В доме отдыха с кем-то познакомилась? И перебралась к нему?»

Сердце кольнуло обидой. Попытался отогнать деструктивное чувство — не получилось.

Нет. Гордая девушка не позволит себе — уйти к первому встречному. Может, в свой антикризисный центр сбежала? Федор нашел телефон, позвонил. Его заверили: Горошева не появлялась уже больше месяца.

К апрелю беспокойство совсем одолело. Взялся набирать ее номер дважды в день. Телефон выключен. Или просто длинные гудки. И только в середине месяца отозвалась:

— Да, дядь Федь?

Ни в чем упрекать не стал.

— Соскучился. Хочу на чай напроситься.

— Не выйдет, — вздохнула Арина. — Я в Санкт-Петербурге.

— Отдыхаешь?

— Нет, работаю.

— Где?

— В теннисной академии.

— Преподаешь музыку? — пошутил он.

— Нет. Я администратор! — голос почти веселый.

— Когда вернешься?

— Не знаю. Когда надоест.

Стойкое ощущение: она не одна. Разговаривает с ним, а кто-то рядом ее внимательно слушает. И мнение этого человека для Ариши чрезвычайно важно.

— Тогда привет любимому городу, — спокойно отозвался Федор Константинович. — Я могу тебя навестить, если буду в командировке?

На секунду запнулась, потом произнесла со значением:

— Конечно. Вы ведь мамин друг.

— А где тебя там искать?

Снова запнулась:

— Ну… живу я далеко от города. Но можете прийти в академию «Матчбол». Это на Крестовском.

Похоже, все-таки с мужчиной она. Нашла себе пару.

«А ты все прощелкал».

Или пока нет?

Руководитель питерского филиала — давний друг Федора и надежный человек — по выходным играл в большой теннис.

Детективное практически поручение воспринял рьяно и уже через пару дней доложил: Арину в город на Неве привез тренер Тимур Волынский. Красивый, успешный, молодой. Она влюблена как кошка. Ходит за ним бледной тенью.

— Он не обижает ее?

Коллега смутился:

— Так глубоко я не копал. Понаблюдал за ними, кое с кем поговорил. Смотрит свысока. Но вроде не бьет. И не гуляет. Арине все завидуют — этот Тим в академии первый парень на деревне.

«Молод и красив. Не то что я».

Не унижаться. Выкинуть из головы глупые мечтания. Постараться забыть девчонку. Найти себе наконец — подругу своего возраста. Или хотя бы лет на пять-семь моложе.

Федор с горя шарахнул полстакана коньяка, завалился спать. И приснился ему странный сон. Обычно Аришка виделась несчастной, грустной. Даже в объятиях Морфея — хотелось ей помогать. Но сегодня девочка выглядела аппетитно, солнечно. Глаза блестят. Одета соблазнительно: шелковое платье в обтяжку. Стоит на пирсе, весело машет ему. Куда только делись вечная хмурость, надутые губы. Улыбается, притопывает ножкой от нетерпения:

— Дядь Федь! Пошли купаться быстрей!

Хватает его за руку, тянет к краю волнореза.

Он смеется:

— Аришка! Ты ведь всегда прыгать боялась!

Она хохочет в ответ:

— Я и к вам раньше подойти боялась.

— А теперь?

— А теперь хочу в любви признаться. Пока не поздно!

— Ну ничего себе!

— Простите, дядя Федечка! — Улыбается лукаво. — Мне надо было давно вам сказать. Только я все не решалась. Ну что? Прыгаем?

И они вместе врезаются в теплую воду.

Проснулся в поту, встрепанный. Машинально пощупал соседнюю подушку — холодна и пуста. Мчаться в Питер? Отбивать Арину у мальчишки?

Но куда ему тягаться — с молодым красавцем теннисистом?

Признать, что все потеряно?

Впрочем, Федор тоже играл в теннис. И часто побеждал — хотя тренировался мало, да и возраст не юный. Но ему очень помогал один тактический ход. Не атаковать самому, но вынудить противника ошибиться. Или даже не вынуждать — просто спокойно перебить через сетку несколько сильных мячей. А дальше соперник сам бросит мяч в сетку или аут.

В юридической практике прием тоже срабатывал безошибочно.

Вот и сейчас Федор решил его применить.

В конце концов, столько лет ждал — пара-другая месяцев ничего не изменит.

В конце апреля работа навалилась, накрыла цунами. Итоговые турниры, на подходе летние сборы. Дамы активно тренируются перед пляжным сезоном, спортсмены вышли на летние корты и теперь постоянно врываются в клуб в грязных кроссовках, пачкают пол кирпично-красным, трудно отмываемым грунтом. У стойки постоянно кто-нибудь трется.

В последних числах безумного месяца Арина потеряла голос. Решила: ничего страшного, просто связки перенапрягла. А слабость, что ощущается во всем теле, после зимы накопилась.

Однако местный доктор, когда пришел ругаться, что у него в кабинете не убрано, вдруг оборвал гневную речь на полуслове. Перегнулся через стойку, приложил руку к ее лбу:

— Детка моя, да у тебя жар!

И, не слушая возражений, за руку выволок из-за конторки, отвел к себе, измерил температуру, послушал легкие, посмотрел горло, вынес вердикт:

— Домой немедленно. И чтобы три дня тебя здесь не было.

Арина не послушалась. Попросила одну из уборщиц сбегать в аптеку, напилась парацетамола и почти воспрянула духом. Но через пару часов доктор явился снова. Уже не один — вместе с ним Людоед. Шеф, чуть не впервые, никаких ее возражений слушать не стал. Махнул таксисту (возле академии всегда дежурили) и лично вручил водителю тысячную купюру.

Пришлось повиноваться. Пока ехала — хотя бы успела полюбоваться разгаром весны, веселым, будто на детском рисунке, небом. И барачный их поселок сейчас, в окружении нежно зеленых деревьев, показался почти райским уголком. Арине даже привиделось: под их окном, на жалком подобии клумбы, подснежник проклюнулся!

Она немедленно бросилась смотреть. Нет, показалось. Зато увидела Тима. Он стоял в одной майке, спиной к окну. По телефону разговаривал. До чего у него фигура красивая!

Арина хотела уже встать на цыпочки и постучать, но вдруг услышала через открытую форточку:

— Ты гарантируешь, что я могу ее послать?

Что за странный разговор?

Арина присела под окном, вжалась в стену.

Тимур молчал — видно, слушал.

Потом язвительно произнес:

— Сразу не мог. Она в полицию хотела идти. Нет. Сейчас не хочет. Да нет у нее никаких повреждений! Царапины зажили. Рука болела — прошла давно. Ты точно уверена, что ее никто слушать не будет?

Пылающие щеки. Ледяной кирпич. Голос Тимура наполнен ненавистью. Значит, он все это время просто боялся, что она засудит его?! А как же их яркие ночи? Его влажный лоб на ее груди?!

А Тимур вдруг заорал на кого-то, неведомого ей:

— Да видеть я ее уже не могу! Все раздражает, все! Как она ходит. Голосок такой мерзкий, шелестящий. Лицо вечно виноватое!

Да, Тим. Ты отличный актер. «Что он в ней нашел?» — дружно чесали языки коллеги, спортсменки, мамашки. Вот вам ответ: ни-че-го. Он банально ждал, пока у жертвы пройдут синяки. И пока она влюбится в него до полного беспамятства.

Прежняя Арина залилась бы слезами. По проторенной дорожке кинулась к реке. Тут рядом Нева, понтонный мост. Куда круче, чем с Крымского прыгать.

Только не факт, что после смерти будет рай и она встретится с мамой.

Зато здесь, на Земле, Тимур с облегчением вздохнет. Начисто сотрет ее из памяти. И возьмет себе девушку по душе. Кого? Амбициозную спортсменку? Богатенькую дочку на папином «Порше»? Актрису, фотомодель? Да кого захочет — только пальчиком поманит. Молодой. Красивый. Спортивный. Не бедный. В академии у тренеров — Арина знала — ставки разные, и Тимуру, ее стараниями, платят по высшей.

— Нет, — сквозь зубы пробормотала она.

Да, синяки прошли. Но она все равно может заявить, что он сбил ее на машине. Он — преступник!

«Арина, брось. Глупо. И зачем? Уйди достойно. Ты ведь понимала — сразу поняла! — что Тимур — это не навсегда».

Но гнев сжимал горло, рвался из груди. Ворваться в комнату? Дать ему пощечину на прощание?

Она не заметила, что ее когда-то любимый — по-прежнему в одной майке и джинсах, в домашних уггах — выскочил на улицу. Подошел с улыбкой:

— Аришка! Ты что тут прячешься? Я тебя в окно увидел!

— Дрянь! — выдохнула она.

Мама так ее однажды назвала. За мелочь — «тройку», что ли, затерла в школьном дневнике.

По прекрасному лицу мелькнула тень. Недоумение, испуг. Потом осознание.

— Я все слышала.

Он кивнул спокойно:

— Я догадался.

— Знаешь, что больше всего обидно? — беспомощно пробормотала она. — Ты ночами спал. Такой красивый. Посапывал смешно. Иногда бормотал что-то. А я могла целый час сидеть — на тебя любоваться.

Он улыбнулся. Презрительно. Надменно.

Арина всхлипнула:

— Неужели ты совсем, ну совсем ни капельки меня не любил?

— А я никогда не врал тебе про любовь. — Красивое лицо скривилось в гримасе отвращения. — Да, я спал с тобой. Ты мне готовила и убирала. До поры эта сделка меня устраивала. Теперь — нет.

Он неприкрыто считал секунды, когда она разревется. В отчаянии кинется прочь. Но Арина вдруг почувствовала — подзабытое ощущение! — она снова летит сквозь бездну. Тело невесомое и одновременно очень тяжелое. И можно творить, что пожелаешь. Кувыркаться в безвоздушном пространстве. Петь. Танцевать. Все ненастоящее. Никто не увидит.

Она размахнулась — и резко, быстро, отчаянно врезала Тимуру в лицо. Не смешную дамскую пощечину — настоящий удар. Снизу, под подбородок.

Спортсмен никак не ожидал нападения. Не то что блок поставить, отклониться не успел. И девушка увидела замедленную съемку. Его голова дергается. Шаг назад, ноги подогнулись. Рухнул прямо на бетонную стену. И сполз по ней на землю.

— Арина! — услышала она словно сквозь вату. — Ты рехнулась?!

Обернулась, увидела: от парадной бежит буфетчица Наталья Максимовна.

А Тим лежит и не шевелится.

В «Скорую» Арину не пустили.

— Вы ему не жена? Значит, добирайтесь сами.

Она напрочь забыла про свою простуду, про температуру. Оглашенной фурией мчалась по грязи и лужам — два километра! — до трассы, где можно было поймать машину. В больницу ворвалась потная, встрепанная. И — впервые в жизни! — не встала дисциплинированно в очередь. Растолкала толпу у окошка справочной, выкрикнула:

— Волынский Тим! Тимур! По «Скорой»!

Пожилая сотрудница неумело ткнула в клавиатуру компьютера. Пробурчала под нос:

— Вроде в травме должен быть… Нету. А, вот оно что. Его нейрохирурги забрали.

— Куда?

— Оперируют. Гематома у него.

— Гематома? Это ведь синяк… — растерянно пробормотала она.

— В голове гематома, деточка, — назидательно произнесла старуха-регистраторша. — Операция часа два длится. Потом в реанимацию повезут. Завтра приезжай. Сегодня все равно не пустят.

— Нет.

Но ее никто больше не слушал. Толпа вытолкала девушку и снова сомкнулась.

Арина добрела до жесткой банкетки. В голове звенели слова буфетчицы:

— Ты блаженная? Ты что наделала?! Ты ведь убила его!

«Вот вы и квиты», — насмешливый — точно не ее! — голос. Снова раздвоение личности. Как тогда, после экспериментального лекарства и медитации.

Арина приложила ледяную руку к пылающему лбу. Забавно. Можно греться.

Зубы стучали. В сапожках хлюпала вода.

Предательство Тима, ссора, ее преступление — мелкими, далекими стали казаться.

Она обняла себя руками, пытаясь побороть озноб, но все равно тряслась, словно жалкий, замерзший щенок.

Но питерцы — душевные люди. Подошел один, второй. Пытались разговорить, узнать адрес, отправить домой. Арина лишь мотала головой. Тогда откуда-то явилось одеяло. Чай. В рот совали таблетки, под спину подложили подушку. И к полуночи, просидев полдня в странном дремо-кайфе, она воскресла. Открыла глаза. Сбросила одеяло. Машинально пощупала лоб. Прохладный и влажный. Вокруг никого. Больничный холл пуст, только охранник дремлет в своем закутке. И окошко информации призывно мерцает. Пригладила кое-как волосы, подошла. Пожилая дама взглянула с укором:

— У нас посещения до восьми.

В Москве бы давно вывели, какой ты ни есть больной. А в Питере — только мягко упрекают.

— Тимур Волынский, — жалобно взглянула на регистраторшу Арина.

И та расщедрилась на скупую улыбку:

— Прооперировали. Все хорошо. Я сказала врачу, что ты тут ждешь. Он разрешил зайти на минуточку.

— Правда? — просветлела лицом Арина. — Спасибо вам, спасибо!

— Реанимация. Второй этаж. Позвони, тебя пустят.

«Хоть бы коробку конфет ей подарить».

Но ларек в холле, конечно, оказался закрыт.

«Врачу тоже надо что-нибудь принести. Завтра. Все завтра».

Арина взлетела по щербатым ступенькам. Робко нажала кнопку звонка.

Открыл усталый врач, усмехнулся:

— А, влюбленная. Ну, надевай бахилы, иди. Проснулся твой разлюбезный. Глазами хлопает.

Она прошла за доктором. Тимур лежал страшно бледный. Голова забинтована. В подключичной вене катетер.

Врач без церемоний потрепал его за плечо:

— Подъем, красавчик! К тебе леди пришла!

Тимур распахнул глаза. Видел, похоже, с трудом. Поморщился, зажмурился. Наконец сфокусировался на ней.

— Громче говори. Он после наркоза, слышит плохо, — посоветовал врач и отошел.

— Тим. Прости меня. — Арина опустилась перед кроватью на колени.

Он молчал.

— Это как будто не я была, — покаянно прошептала она. — Сама не понимаю, как вышло!

— Уходи, — хрипло выдавил он.

— Я уйду. Сейчас уйду. Я только сказать тебе хотела — я не со зла.

— Уходи. — Теперь в слабом голосе звучала угроза.

Она подползла на коленях еще ближе к кровати. Спросила униженно:

— Ты простишь меня?

Демоническая улыбка на иссиня-белом лице:

— Счет по сетам сравнялся. Теперь я тоже могу тебя засудить!

— Тим, да, пожалуйста! Суди. Я виновата. Я все приму. Я просто извиниться перед тобой хотела.

— Арина, все! — Он попытался отвернуться от нее на бок. Застонал. Не смог. Выплюнул: — Уходи! Ненавижу тебя!

Как он может так говорить? Ее любимый, самый лучший в мире Бельмондо? И куда ей теперь идти?

Она привычно подумала про Неву — и поняла, что сейчас туда прыгать точно не станет. Температура снова поднялась, ее опять начинало трясти, и мысль о ледяных водах реки вызвала ужас.

Забрать завтра трудовую книжку из академии — и в Москву. И дяде Феде позвонить. Хотя бы поговорить с ним по-человечески.

— Мама! Зачем ты меня на эту продленку сдала?! И еще так долго за мной не приходишь! Я весь измаялся!

— Ты весь что?

— Ну, измучился!

— Ладно, мученик. Пошли. Как думаешь, слово «маяться» откуда произошло?

— От маятника?

— Нет. От мая.

— А чего в нем плохого?

— Бесхлебица. Старые запасы съели, до нового урожая далеко.

— И в супермаркетах хлеба не было?

— Нигде. Ждали лета.

— Ой, я тоже жду! Мы скоро на море поедем?

— Пока не скоро. Через месяц.

— Так долго еще!

— А мне, наоборот, нравится.

— Что я на продленке и тебе не мешаю?!

— Да нет, глупенький. Нравится ждать чего-то хорошего. Представлять: как мы с тобой прилетим, выйдем из самолета, а воздух уже совсем другой. Соленый, горячий. И я прямо слышу, как ты завизжишь, когда первый раз купаться полезешь.

— Не буду я визжать. Я уже взрослый.

— А тебе разве не нравится мечтать, как все будет?

— Нет.

— Почему?

— Потому что все равно получится по-другому. Я раньше думал, что самый счастливый буду, когда ты мне велик подаришь. А потом, помнишь, как коленки разбил?

— Но они ведь зажили. Хотя в целом ты прав. Когда мечта сбывается — часто ощущаешь какую-то пустоту. Но я именно в мае мечтаю чаще всего.

— Почему?

— Месяц такой. Все впереди. Лето, солнце, отпуск. Может быть, новая жизнь.

— А помнишь, ты мне про двенадцать месяцев рассказывала? Как выглядит май?

— О, он самый лучший из всех. Почти сорок лет. Уже не юн, еще не стар. Умен, но пока не зануден. Знает, что хочет. И все трудности для него — мимолетны. Как майские холода.

В академию Арина ехала со страхом. Вдруг ее там полиция ждет? А даже если нет, буфетчица, конечно, всем растрезвонила. Что тихоня Арина так врезала своему любимому, что тот теперь в реанимации лежит.

Она и подумать не могла, что первая и единственная любовь закончится столь бесславно. Практически уголовщиной.

Но ведь и началось у них тоже с уголовщины. Тимур верно заметил: поквитались. Один-один. Стыдно-то как! Но разве может быть иначе у желтоглазой коряги? Маменькиной дочки? Старой девы со стажем?

Еще и простуда не желала отступать. Щеки пылают, ладони ледяные, по спине бродят мурашки озноба.

Администратор-сменщица посмотрела с удивлением:

— Ты же на больничном!

— Я… я на минутку, — растерялась Арина.

Здесь ничего, что ли, не знают пока?

Куда идти? Оформлял на работу ее Тимур. Просто унес трудовую книжку и сказал на следующий день выходить. Значит, в отдел кадров? Но Арина, хотя и проработала в академии целых два месяца, даже не представляла, где он находится.

И будто в спину толкнули — отправилась на второй этаж. Первым делом взглянула на пятый корт. Тимуровы малыши бьют по плюшевым[7] мячикам. А тренер теперь другой — Инга Матвеевна. Лицо недовольное. Понятное дело. Директору, пусть и спортивному, в кабинете куда уютнее, чем на корте.

Арина подошла к стойке буфета. Наталья Максимовна сузила глаза:

— Совести вообще нет.

— Почему? — Арина растерянно улыбнулась.

— Как только наглости хватило сюда явиться!

— Уволиться.

— Тогда ладно, — процедила бывшая коллега. — Тихушница, ангелочек. А какая гадина оказалась!

У Арины задрожали губы:

— Я… я не хотела. Случайно вышло!

— Кому другому сказки рассказывай! Случайно! Будто я не видела, как ты его об стенку приложила. Эх, заяву бы Тимуру накатать на тебя! Чтоб лет пять дали!

— Пусть пишет, — твердо произнесла Арина. — Его право.

— Не будет он писать, — вздохнула буфетчица. — Звонил мне сегодня. Просил, чтоб молчала. Я ему говорю: с ума сошел? Учить надо таких, как ты! Но Тимур уперся: нет, и все. С женщинами не воюет. Принц, блин, на белом на коне.

— Прямо сегодня звонил? — радостно спросила Арина.

— Да, — недовольно буркнула хозяйка буфета. — Его в палату перевели, телефон вернули. Завтра вставать разрешат. — И лукаво произнесла: — А ты его разве не навещала?

— Нет, — покачала головой Арина. — Он не хочет меня видеть.

— Ну, хоть на это ума хватило! — порадовалась буфетчица. — Освободился наконец из твоих цепких лап. Будет у наших девчонок праздник!

— Где отдел кадров? — поморщилась Арина.

— В Караганде! Нету его у нас. Увольняться — к Людоеду иди. А печать — потом в бухгалтерии.

Начальник принял Арину первой, хотя в приемной сидели еще трое. Сразу потребовал:

— Что у вас с Тимуром?

Покрывать себя Арина не стала:

— Мы поссорились. И я… я его ударить решила. Не рассчитала — он упал, ударился головой о стену. Оказалась гематома. Это такой мешочек с кровью, прямо над мозгом.

— Чушь! — перебил Людоед.

— Но так и было, — она пожала плечами.

— В тюрьму хочешь? Умышленное причинение вреда здоровью. Человек в больнице — значит, средней тяжести. Срок до пяти лет. Теперь еще раз: ты его ударила?

Она с вызовом посмотрела на шефа:

— Да! — И зачем-то прибавила: — Он заслужил.

— Наше жертвенное создание сознательно идет на эшафот, — хмыкнул Людоед. Насупил брови. Рявкнул: — Все, хватит! Запоминай, как было на самом деле. Вы ругались, кричали друг на друга. Стояли рядом. А потом вдруг Тимур не удержал равновесие и упал. Сам. Сам упал и врезался в стену.

— Но это неправда. И нечестно.

— Тимур подтвердит, — уверенно отрубил Людоед. — Он мне пообещал.

— Когда?

— Сегодня.

— Вы его уволить пригрозили, если он правду расскажет? — Аринины глаза округлились, налились слезами. — Почему вы меня защищаете? Ведь это я виновата!

— Фух, как с тобой тяжело! — Откинулся в кресле начальник. — Все. Ни слова больше про Волынского. Ты в Америку едешь?

— Нет, — твердо ответила она.

— Почему?

— А зачем теперь?

— Ох ты дура! — Пожал плечами шеф. — Хочешь здесь остаться? Полуживого забавлять?

— Не говорите так!

— Тимуру твоему и без тебя найдутся желающие подушки поправить, — безжалостно доковеркал Пушкина Людоед. — А ты отправляйся в Соединенные Американские Штаты.

Крутанулся на кресле, открыл сейф. Вынул конверт. Перебросил через стол. Велел:

— Посмотри.

Ее паспорт с визой. Три стодолларовые купюры. И билет в красивой синей обложке.

— Вылет завтра, — прокомментировал начальник. — Из Пулково.

— Но мне надо домой съездить! В Москву.

— Зачем?

Она хотела повидать дядю Федю. И съездить на мамину могилку. Но пробормотала совсем другое:

— У меня летних вещей никаких.

— Ничего, — глаза Людоеда весело полыхнули. — В Америке купишь. — И посерьезнел: — Арина, доверься чутью взрослого человека. Тебе надо убираться отсюда, как можно скорее.

— Зачем?

— Твой разлюбезный теперь на голову стукнутый. Сегодня идет на мировую, а завтра может и передумать.

— Пусть передумывает! Я перед ним виновата.

— Опять-снова! Заучи накрепко. Он — упал сам. Я — как работодатель — оплачиваю ему лечение. А твое дело — тихонько исчезнуть и человека в искушение не вводить. Поняла?

— Поняла, — она опустила голову.

Пол в кабинете у начальника красивый. Паркет желто-солнечный, теплый.

Надо решаться:

— А вы тоже приедете в Америку?

— А ты по мне скучать будешь?

Она смутилась окончательно.

Но мозг лихорадочно соображал. Арина никогда не видела шефа с другими женщинами. Но может ли быть, что всесильный начальник, миллионер, вдруг обратил внимание на нее, ничтожную желтоглазую?

Людоед выбрался из-за начальственного стола, подошел. Властной рукой поднял ее опущенный подбородок. Взглянул в глаза, подмигнул:

— Ты мне нравишься, Аринка. И я хочу тебе помочь.

— Зачем вам это? — пробормотала она.

— Считай, я оберегаю редкое растение, — усмехнулся он. — Все, иди. Завтра улетаешь, послезавтра на работу. Майских праздников в Америке нет.

Арина давно привыкла — ее никогда не замечают. Толкают, отворачиваются, делают вид, что не слышат вопрос. Мама когда-то объяснила: всему причиной отсутствие гало-эффекта. Нужно быть красивым. Тогда тебе всегда подскажут, помогут и подарят кольцо с бриллиантом. А на коряжек вроде нее все смотрят, будто их нет.

Но в Соединенных Штатах оказался какой-то совсем другой гало-эффект.

Такой сутолоки, как в аэропорту Майами, Арина не видела никогда. На летном поле толкучка из самолетов. Сотни «рукавов» — и по каждому идут пассажиры. На паспортный контроль — толпы, десятки тысяч! Однако суматоха строго контролировалась. К любому, кто чуть отбивался от толпы, немедленно бросались сотрудники. Раздельно, нарочито медленно вопрошали: «Откуда вы?» И направляли в очередь для американцев, европейцев, а чаще в самую длинную — где вперемешку китайцы, индусы, африканцы, россияне.

Впрочем, после паспортного контроля отлаженный механизм дал сбой. Багажных лент оказалось столько, что глазом не окинуть, и на каждой вертелись чемоданы с нескольких рейсов.

Арина нашла монитор, стала вглядываться. Цифры и города постоянно сменялись, она никак не могла понять, куда ей идти. Но впасть в отчаяние не успела. Подошла женщина. Приветливо спросила:

— What are you looking for?[8]

— Багаж, — пробормотала Арина.

— Багаж, — старательно повторила собеседница. В лице непонимание. — Багаж, багаж. А, luggage? Flight from Russia?[9]

И лично довeла до ленты, где должны были крутиться чемоданы питерского рейса.

Рядом обнаружилась недавняя соседка Арины по креслу.

— Это сотрудница? — спросила у нее Арина на правах старой знакомой.

— Нет, — покачала головой женщина. — Обычная пассажирка.

— А зачем ей возиться со мной?

— Менталитет. Американцы обожают помогать всем несчастным. А инвалиды у них вообще в экстремальном почете, — усмехнулась дама.

И отошла от Арины на пару шагов.

«Понятно. Лично ты — русская и несчастных избегаешь», — усмехнулась про себя девушка.

Она терпеливо подождала, пока багажная лента сделает два круга, но своего чемодана не увидела. И опять: всего-то — испуганно оглянулась, и сразу к ней подскочил помощник — на сей раз служащий. Громко, будто ребенку неразумному объяснил:

— Рейс из России? Ваш багаж уже сняли.

Отвел в сторонку — к груде чемоданов с бирками «Авиафлота». А потом заботливо проводил к выходу.

Теперь все. Разрегламентированное закончилось окончательно. Придется разбираться самой. Несметное количество указателей: «Tri-rail, Metro-rail, выход на парковку, просто exit, то бишь выход. А где автобус-то? До Палм-Бич, где академия, Людоед сказал, почти сотня миль. «Я обычно машину беру, но там общественный транспорт тоже развит. Разберешься!» И как, интересно, ей разбираться? Слова «вus», сколько ни искала, найти не смогла. Пошла в итоге по указателю «shuttle». Села, вместе с бодро-чемоданной толпой, в странный поезд-моно-рельс без водителя. Решила: «Пойду куда все!» Однако монорельс привез ее в огромный зал, где располагались десятки автомобильных прокатных контор. Народ быстренько рассосался по офисам всяких «Avis», «Hertz» и «Car rentals».

Арина в растерянности затопталась посредине. Вдруг — манна небесная! — услышала за спиной русскую речь. Обернулась, бросилась в молодой паре, спросила отчаянно:

— А шаттлы где?

— Вам куда шаттл? — строго спросила холеная, на немалых каблуках, мамзель.

— В Палм-Бич.

Пара переглянулась:

— Заказанный шаттл?

— Нет, мне автобус нужен! Обычный, рейсовый!

Русская красавица отвернулась, но Арина все равно разобрала: «Дикарка!»

А парень торопливо, спутница тянула его за руку, бросил:

— Тут шаттлы только до гостиниц. И в те прокаты, что вне аэропорта расположены.

Ну все. Теперь окончательно пропадай — одна в чужой стране, да с ее совсем минимальным английским. Из зоны прилета вышла, направлять и контролировать больше некому. Осталась стоять посреди зала, мешая людям пройти. Ее терпеливо, без претензий, что перегородила дорогу, обтекали. Еще и «сорри» говорили.

«Будь я тоже красавицей! На каблуках!» — отчаянно подумала Арина.

Но тут опять до нее снизошли:

— What are you looking for?[10]

— Бас. Ту Палм-Бич, — она взглянула затравленно.

Дядька — обычный прохожий — на секунду задумался:

— Bus to Palm Beach? It’s far. You’d better rent a car.

— I can’t drive.

— Well[11]… — Взглянул с нескрываемым любопытством, будто на чудо чудное из зоопарка.

«Сейчас сбежит», — поняла Арина.

— Excuse me for a moment[12].

Да ладно. Мог бы сразу сказать, что не волнуют чужие проблемы.

Но мужчина не ушел. Остановил какого-то дядьку в униформе. Завел с ним темпераментный разговор. Арина улавливала только отдельные слова: «три рейл», «Палм-Бич».

Потом все вместе отправились к стойке информации, в обсуждение вступил клерк. Он сверялся с расписанием и куда-то звонил. Арина с грехом пополам разобрала, что «три рейл» — это вроде бы электричка, но ходит редко, ждать надо больше часа. Уже хотела выкрикнуть: «Да я хоть сколько подожду!»

Но дальше начались вообще чудеса. Вдруг явился парень на электромобиле. Отобрал у Арины чемодан, закинул в багажный отсек. Ей указал на мягкое сиденье. Повез сначала сквозь дебри аэропорта, потом по улице. Километра два накрутили, пока добрались до площадки, где стояли красивые красные автобусы. Водитель снова куда-то позвонил. И наконец триумфально передал Арину на руки роскошному усатому шоферу в униформе «Red coach».

Тот уточнил:

— Палм-Бич?

— Йес.

Нарисовал рукой на ладони:

— 34.

Девушка кинулась в сумку за кошельком.

— Later[13], — покачал головой водитель и указал ей на вход.

Арина все-таки вытащила кошелек. Попыталась дать чаевые парню, что вывез ее к автобусу, но молодой джентльмен отвел ее руку:

— Don’t care[14].

Арина угнездилась в мягком кресле у окна, с удивлением подумала: «У меня тоже появился гало-эффект!»

И наконец расслабилась. Подумала:

«Пожалуй, мне тут понравится».

Автобус мчал ее по широченным дорогам, через немыслимые развязки. Пахло океаном, листья пальм трепетали на ветру. Разноцветье машин, созвездие особняков — от скромных до вызывающе богатых. Но еще интереснее люди. Девиц-конфеток, чтобы все при них: лицо, фигурка, мейк-ап, прикид — здесь почти не было. Что в автобусе, что на улицах: у каждой — обязательно хоть один изъян. Лишний вес, прыщи, спина сутулая, ноги кривые. Но ни капли при этом не стесняются. На попах любого размера — только шорты.

В академии, куда Арина добралась через пару часов, тоже показалось — она не страну сменила, а планету. В Питере все было массивным, глянцевым, эффектным, напоказ. Мраморный пол в холле, величественные диваны, буфет с замашками ресторана. А здесь — чистенький, аккуратный пионерский лагерь. Деревянные домики, пластиковая посуда в столовке, а стойка администратора — прямо на улице. Простой деревянный стол, навес, компьютер. И видеокамера единственная — только на парковке.

Арину встретила лично спортивный директор Инга Матвеевна. Обычно разговаривала сквозь зубы, но сегодня обрадовалась:

— Хоть кто-то наш, ура! Замучилась я уже с этими мексиканцами. Иди, быстро душ принимай — и за работу.

«Вообще-то в Питере сейчас три часа ночи».

Но спорить не стала. Быстро разместилась в крошечной, но со всеми удобствами, без соседок и, главное, теплой комнате. Смыла дорожную пыль. Сменила футболку. И побежала разбираться: чем работа в Америке отличается от нашей.

Оказалось, особо ничем. Обязанности точно такие: распределять корты, принимать оплату. Контролировать уборщиков. Улаживать конфликты.

— Ну, и придумывай что-нибудь, — снисходительно улыбнулась Инга Матвеевна. С кислым видом добавила: — Людоед велел тебя поощрять.

— А кто здесь учится?

— Половина наших. Из России. Родители сбагрили. Живут в домиках, ходят в местную школу. Некоторые местные, из Палм-Бич — тоже русские, в основном. Дети эмигрантов. Взрослые играют — если корты свободные есть.

— А американцы бывают?

— Ну, естественно! Это ведь Америка, — хмыкнула Инга Матвеевна.

— А… как мне с ними общаться? Я по-английски плохо.

— Это, девонька, твои проблемы. Я Людоеду говорила, что сюда кто-то с языком нужен. — Спортивный директор из России тоже не стремилась помогать растерянным и убогим.

«Ладно. Буду сама выкручиваться».

Поначалу всех аборигенов Арина встречала заученной фразой:

— Простите. Мой английский не совершенный, пожалуйста, говорите медленно.

У нас бы обязательно раздражаться начали, но добрые американцы с удовольствием общались с ней — практически по слогам. Так она понимала. Да и говорили не про теорию относительности, а на самые банальные темы. Хотим поиграть, с трех до пяти, оплата картой.

Базовый набор слов и обязанностей Арина усвоила быстро. Чего сложного? Кассовый аппарат и кардридер — точно такие, как дома. Спортсмены — ничем не отличаются. Хулиганят, плачут, мусорят.

А раз Людоед ждет от нее инноваций — пожалуйста. Идей полно.

Начала с добрых дел.

Быстро поняла: ребятам из России в академии очень одиноко. Родители и друзья далеко, язык чужой, развлечься особо нечем. Арина придумала «Открытый чемпионат академии по русским песням». А еще уговорила Людоеда арендовать по воскресеньям автобус и возить студентов: в Майами, Орландовский Диснейленд, Юниверсал-парк, Аквариум.

И на турниры стали делать трансферы — в Майами их много проходит. Ученики потом хвалились: и Джокович им дал автограф, и Маррей, и Серена Уильямс.

Но некоторых звезд можно было и в академии повидать. По указанию Людоеда тех, кто входил в первую сотню взрослого рейтинга, здесь пускали играть бесплатно. Остальных профессионалов — на льготных условиях.

Сама Арина так и не взяла в руки ракетку, но всегда ходила смотреть на тренировки продвинутых. И поражалась: откуда в людях столько сил, энергии, неистовства?

Она знала, что игроки даже из второй-третьей сотни — люди богатые и известные. Пусть призовые с таким рейтингом не велики, но почти у всех — крупные рекламные контракты. Однако держат себя куда проще, чем иные детки российских богачей. Улыбчивые, приветливые. Однажды Арина даже осмелилась спросить: не проведет ли именитый спортсмен открытый урок для учеников академии?

— No problem, — последовал ответ.

Менеджер (звезды всегда приезжали с командой) сразу открыл лэптоп, проглядел расписание, назвал дату и время. Осведомился вежливо:

— Вам подходит?

— Да… но какая оплата? — окончательно смутилась Арина.

— Никакой. Это пиар.

В тот же день она позвонила Людоеду:

— У нас через неделю сам Блейк открытый урок проводит!

— Молодец, — скупо похвалил начальник. — Скажи всем нашим, чтоб обязательно об этом в своих аккаунтах написали. И в местную газетку удочку забрось — вдруг пришлют журналиста?

Над электронным письмом в редакцию Арина билась почти сутки. Отправляла почти без надежды. Не сомневалась — бесплатно никто писать не станет, а бюджета начальник не выделил.

Однако ошиблась. И журналист пришел, и репортаж появился. А когда она отправила в газету подарок — купон на десять часов бесплатной игры — ее чуть ли ни упрашивать стали: «Обязательно сообщайте нам о таких открытых уроках! Это очень интересная тема!»

Да, контактировать с обычными американцами оказалось довольно просто. Куда сложнее Арине было с понаехавшими. Бывшие русские обожали ко всему придираться и постоянно требовали скидок. А уборщики-мексиканцы (она оказалась их прямой начальницей) вообще притворялись: будто не понимают ее английский. И работали с ленцой.

Положено им по трудовому договору: два раза в день выносить с кортов мусор. Они честно являются, пересыпают содержимое бачка в пластиковый пакет. Но чтобы поднять пустую бутылку с лавки или обертку с земли — никогда не дождешься.

Арина попробовала бороться, но быстро поняла, что чужой монастырь ей не перестроить. Куда проще самой пробежаться и навести порядок.

При желании она могла и оштрафовать — если пили на игровом поле что-то сладкое вроде колы или не потрудились после себя проволокушить[15].

Но плана по штрафам, как в ГИБДД, у них не было, поэтому Арина, как правило, прощала нерадивых. Подумаешь, забыл бросить пустую бутылку в бак. Бедные дети тренируются, под безжалостным солнцем, два, три, четыре часа кряду. В сумасшедшем темпе, почти без пауз. Странно, что они вообще еще живы. Ей-то проволокушить корт куда проще, чем изможденным тренировкой спортсменам.

«Тетя Арина в академии самая добрая», — говорили про нее.

А она себя чувствовала почти счастливой. Да, некрасива и одинока. Зато живет в отличном месте. Плюс работа интересная. Вот и получался полный баланс.

Арина с ужасом вспоминала злосчастный январь. Сумасшедший, с ароматом «дубовой коры», февраль. Март, что поманил ее ложной надеждой. Апрель, который кончился предательством. Нет. Сейчас — в мае! — ей было лучше всего.

Она, правда, скучала по дяде Феде. Корила себя: что в тяжелые дни за утешением побежала не к нему, а в секту, потом эксперименты над собой ставила. А дальше в ее жизнь ворвался вихрь. Тимур. Затмил уютного и привычного друга семьи.

Теперь просто стыдно дяде Феде звонить: после того как сбежала в Питер. За дом отдыха не поблагодарила, ни о чем не предупредила. Да и что она ему скажет: «Я в Америке, приезжайте?»

Другу семьи больше делать нечего.

«Забыть его — и все», — приказывала себе Арина.

Тем более что мысли ее занимал еще один мужчина. Громадный, страшный, с крошечными глазами. Людоед. Он столько для нее сделал! Может, у них когда-нибудь и личные отношения начнутся?

Но пока Людоед оставался в Питере. А в академию, в самом конце мая, прикатил длиннющий розовый лимузин. Арина, увидев его на изображении с видеокамеры, удивленно пронаблюдала, как из представительского авто кубарем выкатился щуплый человечек, кинулся к задней двери, открыл. Второй паренек, до невозможности похожий на первого, уже стоял рядом с открытым зонтом.

Из лимузина показалась дамская ножка. Цокнул об асфальт каблучок. Странно. В академию все приезжают в шлепках, потом переобуваются в кроссовки.

Одежда у гостьи тоже оказалась совсем не теннисная — лосины, туника с длинными рукавами. Ладно, пусть в машине кондиционер. Но тенька на кортах еще лет десять ждать — деревья только посадили.

— Кто это? — обернулась Арина к охраннику-филиппинцу.

— Hollywood star[16], — без тени сомнений отозвался тот.

Однако было в расхлябанно-американских манерах красавицы что-то безнадежно русское. Поэтому Арина сразу нацепила на лицо маску туповатой исполнительницы. Она уже знала: богачки родной закалки требуют от персонала беспрекословного повиновения.

Однако создание к стойке администратора подойти не соизволило. Сразу отправилось на первый ВИП-корт, в пристроенную прямо к нему раздевалку. Общаться с Ариной явился один из сопровождающих хлыщей. Здороваться не стал. Сразу заладил:

— We need ten towels, a bucket of ice and please no photo[17].

Знакомый акцент. Арина сама тщетно пыталась от него избавиться.

Приветливо улыбнулась пареньку:

— Добрый день! Вы можете говорить по-русски. Простите мою неосведомленность, но на кого мы записываем ВИП-корт?

Тот посмотрел дико. Процедил сквозь зубы:

— Ты че, мать? Это ведь Каролина!

— А фамилия?

Он готов был испепелить Арину взглядом:

— Каролина Клинн. Два «н».

— Я поняла, — растерянно пробормотала Арина.

На всякий случай немедленно отправила на корт одну из мексиканок с полотенцами и льдом. Сама быстренько открыла рейтинг WTA. Вот Плишкова, а где Клинн? Ничего себе! 649-я позиция. К ним вообще-то девочки из первой сотни приезжали. Сами за рулем, в скромных шортиках.

Ладно. ВИП-корт сегодня все равно пустует. Спросить бы у кого из старших товарищей — красотку Клинн бесплатно надо обихаживать или выкатить ей честный счет — за лед, полотенца и гонор?

Но будто назло, спортивный директор, все тренеры, многие из спортсменов укатили в Майами — болеть за наших на турнире первой категории. И Арина решила: она поступит по обстоятельствам.

Видеонаблюдения на кортах в академии не было, но ВИП-сектор совсем рядом, стойка администратора от него просматривается. Если кому она понадобится, можно будет мгновенно примчаться обратно.

Однако очень долго на корте было пусто. Арина засекла: переодевалась звезда тридцать четыре минуты. Потом еще десять — уже у всех на глазах — поправляла лямки у платья, шнуровала кроссовки, обвязывала волосы цветастой банданой, мазала лицо солнцезащитным кремом.

Зато разминка заняла от силы шестьдесят секунд. Пять приседаний, три наклона, покрутила кистями, и все, взяла ракетку, отправилась на хафкорт[18].

Вертлявые юноши заняли позицию по другую сторону сетки. Арина подивилась: тренеры (как и спарринг-партнеры) обычно себя ценят. Никогда не будут распахивать перед спортсменом дверцу машины, держать над ним зонт. А тут холуи-наставники в одном лице. Осмелятся ли прикрикнуть или хотя бы минимально голос повысить?

Нет. Мальчики молча и качественно работали — набрасывали Каролине мячи. Та отбивала лениво, с кислым лицом. Если нужно было хоть шаг в сторону сделать — не снисходила, пропускала. Да еще и орала на помощников:

— Куда кидаешь? Мне на ракетку играй!

К Арине подтянулись двое парнишек — оба перспективные юниоры, уже доходили до четвертьфиналов «Orange Bowl»[19].

— Теть Арин, кто это? — шепнул один.

— Каролина Клинн. 649-я ракетка.

— Круть, — хмыкнул парень.

— Сиськи нормальные, — толкнул приятеля в бок второй. Смутился, пробормотал: — Простите, теть Арин.

— На заднюю линию пошли! — выкрикнула с корта красавица.

Ее подручные поспешно переместились дальше. Каролина придвинулась ближе к сетке. Начала играть с лета. Пропустила один, второй, третий. Когда не попала по четвертому, заорала во все горло, нецензурно выругалась.

— Сто баксов. Теть Арин, иди, штраф выписывай, — хихикнул один из подростков.

Каролина кинула в их сторону злобный взгляд. Начала махать ракеткой чуть резвее. Но теперь мячи полетели в аут.

— Ржака! Надо в Youtube выложить, — один из спортсменов достал телефон.

— Даже думать не смей! — зашипела Арина.

Подросток поспешно вернул аппарат в карман, но Каролина, — нет бы за мячом смотреть! — уже швырнула ракетку на корт и заверещала:

— Не снимать! Я сказала — меня не снимать!

— Простите, — поспешила оправдаться администратор. — Он не собирался снимать. Только эсэмэску посмотрел!

Но юнцу, в отличие от нее, капризных клиенток бояться нечего. Улыбнулся насмешливо, произнес:

— Красавица, ты мячик подкручивай! А то он у тебя все время в аут летит.

— Заткни пасть, щенок! — окончательно взъярилась звезда.

— Кыш отсюда! — сделала страшные глаза Арина.

Парни мигом исчезли.

— Ты тоже пошла вон! — рявкнула на нее Каролина.

Учить заезжую звезду хорошим манерам администратор не стала. Покорно вернулась за стойку. Но за тренировкой продолжала поглядывать. Игра у Каролины явно не шла. Мячи щедро летели не просто в аут — через забор. Девица злилась. Колотила ракеткой об землю. То и дело уходила с корта, падала на скамейку. Холуи тогда немедленно подлетали к ней: один открывал зонт, второй обмахивал полотенцем. Пила воду. Ела фрукты. Обмахивалась огромным веером.

В памяти всплыло, из маминых словечек: «Комическая фигура».

Клоунов Арина не любила с детства. Поэтому, когда Каролина скрылась в раздевалке, посмотрела на часы и распечатала счет — время по прейскуранту, аренда полотенец, доставка льда. Пятьсот десять долларов владелицу лимузина не разорят.

А пока госпожа Клинн наводила красоту, решила проверить: в каком состоянии корт?

Ничего себе девушка потренировалась! Полотенца раскиданы, втоптаны в рыжий песок. Прямо на земле — банановые шкурки, очистки от апельсина. Обломки ракетки — одну все-таки разбила. И грунт после себя разровнять даже не потрудились, а корт, хотя и ВИП, специального уборщика не предполагает.

Черт с ней, с куклой?

Нет. Мимо молодые спортсмены ходят, все видят, дурным примерам немедленно следуют.

И когда приспешники Каролины — нагруженные ее ракетками — вышли из раздевалки, Арина преградила им путь. Спокойно попросила:

— Уберите, пожалуйста, за собой.

— Чего? — дружно удивились парни.

— На корте есть мусорное ведро. И волокуша.

— Ты че, обалдела? — рявкнул один из юнцов.

— Тогда я впишу уборку корта в ваш счет.

— Попробуй, — угрожающе молвил второй.

В этот момент из раздевалки выплыла Каролина. Не глядя, швырнула сумку с одеждой парням, прищурилась на Арину. Но обратилась к своим помощникам:

— Что ей надо?

— Денег хочет! — угодливо хихикнул парнишка.

— За что? — медовым голосом поинтересовалась красавица.

— Мы на корте намусорили, — заявил, почему-то торжествующим тоном, второй.

— Обалдеть! Ты кто такая? — подступила к Арине мисс Клинн.

— Арина Горошева. Администратор.

Один из холуев приблизился к звезде, что-то зашептал на ухо.

Каролина брезгливо его оттолкнула. Требовательно спросила у Арины:

— Тебя кто сюда прислал? Людоед?

— Да

— Откуда ты его знаешь?

— Я в Питере работала. В его теннисной академии.

— Тогда я поняла, — красавица демонически улыбнулась. И приказала прихлебателям: — Все. Пошли отсюда.

— Минуточку. — Арина поняла, что убирать их она не заставит. — Вам еще нужно счет оплатить.

— Засунь его себе в одно место! — обернулась на ходу Каролина.

Арина глубоко вдохнула. Выдохнула. Разбаловалась она в Америке. Хочется не понурить голову привычно, а схватить с земли камень и пульнуть вслед звездуле. Раньше столь агрессивных мыслей в голове не мелькало.

Она вернулась за стойку. Камни бросать — глупость. Может быть, позвонить шефу, пожаловаться? Или хотя бы Инге Матвеевне накапать?

Но спортивный директор вернулась с турнира поздним вечером и от Арины сразу отмахнулась:

— Не грузи, без того куча проблем. Завтра утром Людоед прилетает.

— А что так внезапно?

— Хозяин, — вздохнула Инга Матвеевна. — Уборщики, блин, ушли уже. Давай-ка сама по кортам пройдись, проверь, чтобы все чики-чики. И в раздевалках посмотри.

Была у Арины мысль — на ВИП-корте не убирать. Пусть Людоед лично взъярится на бессовестную клиентку. Но потом решила: зачем встречать хорошего человека грязью? И почти до двух ночи — словно капитан корабля с носовым платком в руках — носилась по академии, проверяла, везде ли чисто? Матросов-помощников, правда, у нее не было — если видела непорядок, бралась за тряпку сама.

А утром — как положено, в восемь — уже сидела за стойкой.

И все гадала: как встретит ее Людоед? Улыбнется? Похвалит? А вдруг сделает комплимент? Арина в честь приезда начальника даже глаза подрисовала — хотя тут, в Америке, девушки с утра не красились никогда.

Шеф появился ровно в полдень. Арина увидела — пока на экране компьютера — почти родное, свирепое лицо. Брови-кусты, хищные зубы, громадный нос. Глупо улыбнулась. Как хорошо, что он здесь.

Но вслед за начальником из джипа высунулась стройная ножка, и у Арины потемнело в глазах. Вместе с Людоедом явилась — ей чудится? — Каролина Клинн.

Но почему они вместе?

Администратор в ужасе смотрела, как шеф ведет капризную звезду — под ручку! — прямо к ее стойке. Арина вскочила. Ладони вспотели, губы дрожали.

Людоед, как она и мечтала, ей улыбнулся. Протянул руку:

— Привет, Арина. Рад тебя видеть.

— Здравствуйте.

Она быстро вытерла вспотевшую ладонь о шорты. Робко вложила в его лапищу.

— Каролина, познакомься, — Людоед обернулся к своей спутнице. — Это Арина Горошева, администратор.

Каролина насмешливо вскинула бровь:

— Мы уже виделись. Я здесь играла вчера.

— Надеюсь, Арина, — шутливо погрозил пальцем начальник. — Ты не обижала мою женушку?

— Я… нет, я только… — Администратор искренне желала, чтобы пол разверзся у нее под ногами. Но ничего не происходило.

— Значит, это и есть твоя питерская подружка? — медовым голоском пропела Каролина. — Которая не говорит по-английски, но работает в американской теннисной академии?

Людоед никогда ни перед кем не оправдывался. Но сейчас залепетал — иного слова не подберешь:

— Зато Арина отличный менеджер. И очень добрый человечек.

— Ты бы слышал, какими словами она меня крыла!

Людоед нахмурился. Каролина с удовольствием продолжила:

— А пока я тренировалась, твой отличный менеджер бросила рабочее место и болталась у моего корта. Двум подросткам глазки строила, лясы с ними точила. Сфоткать меня пытались.

— Простите, — опустила голову Арина. — Я не знала.

Она с испугом вглядывалась Людоеду в лицо.

Читала в нем разочарование и обиду.

— Я бы лично утопила такого администратора в океане. Но, так и быть, не сейчас. — Капризно пропела 649-я ракетка. — Пойдем, дорогой, кушать.

И грозный начальник послушным бычком повел ее прочь. Звезда шла близко-близко к нему. Притворялась, что внимает каждому его слову. Арина в отчаянии смотрела им вслед.

И отлично видела, когда Каролина обернулась и наградила ее таким взглядом, после которого стало понятно: «великая теннисистка» в совершенстве умеет мстить. Особенно тем, кто слабее.

Курить в академии запрещалось, но начальство нарушало. Захватило себе под курилку лучшее местечко — под сенью пальм, с видом на Атлантический океан. От спортсменов — чтобы не подражали — отгородились бамбуковой ширмой. Меблировали шезлонгами, кулером и ледовым диспенсером. Получилось уютно, даже некурящие любили захаживать.

Арина обходила курилку стороной. У тренеров свои секретики, у бухгалтерии — другие — видят ее, сразу понижают голос до шепота. Чего людей нервировать? Да и вид расслабленных тел с сигаретками расхолаживал. Как бы опять не закурить.

Но если нужно что-то вызнать — иного пути нет. Потому, едва закончилась ее смена, Арина пулей помчалась к курягам.

Застала только Ингу Матвеевну. Спортивный директор нежилась в шезлонге, пускала дымовые колечки в небо. Увидела Арину, прищурилась:

— Тебе сигаретку? Или сразу вискаря?

Администратор робко опустилась на соседнее седалище. Пробормотала:

— Все уже знают, да?

— Еще бы! — хихикнула Инга Матвеевна. — Жену шефа отправить корт убирать, это ж надо додуматься!

— Мне и в голову прийти не могло! — покаянно произнесла Арина.

— Ну, на каждом заборе объявление не висит. Шеф свою Каролину не афиширует. Официально он академию для талантливых детишек открыл. Но надо ведь чутье иметь. Раз ведет себя баба как первая борзота — значит, право имеет.

— Зачем Людоеду такая дура? — не удержалась Арина.

— Красавица и чудовище, — меланхолически молвила спортивный директор. — Классика жанра.

— И что мне теперь будет? — печально вздохнула администратор.

— Вот не знаю, — встряхнула пышной гривой Инга Матвеевна. — Каролинка — она злопамятная.

И Арина приготовилась: сегодня-завтра ее вызовут к шефу — и с позором отправят обратно в Россию.

Однако ничего не произошло. Каролина с супругом вместе съездили на шопинг в Майами — видеокамера продемонстрировала полный багажник пакетов. Пару дней ходили-ворковали по академии. Потом звезда отбыла на турнир. «Жалкий челленджер»[20], — проинформировала Инга Матвеевна. Людоед сразу стал раздражительным. Орал на бухгалтершу, на плохом английском распекал уборщиков. Но Арины гроза не коснулась. А вскоре и шеф уехал — шестьсот сорок девятая ракетка вылетела в первом круге, и парочка отправилась смотреть какой-то мюзикл в Нью-Йорк.

Работы в академии прибавилось. Отправить сюда ребенка на год — сумма малоподъемная, только олигархи могли. Но на лето прислать отпрысков позволял себе и средний класс. Убивали сразу трех зайцев: тренировки на свежем воздухе, английский, да еще в океане поплавать. Арину рвали на части: кортов не хватает, гостиница забита, молодежь требует дискотек и экскурсий. Да еще и местных тоже распустили на каникулы, а заняться в Палм-Бич особо нечем, все потянулись в теннис играть.

Шестнадцать грунтовых кортов и восемь хардов — все постоянно заняты. И если раньше расписание спокойно лежало на Аринином столе, то теперь приходилось прятать: тренеры вечно норовили записать в пустое окошечко своего. А у нее постоянно должен быть резерв. Вдруг знаменитость заедет поиграть или кому-то из перспективных юниоров дополнительное время понадобится. С деньгами тоже неразбериха: одни оплатили в Питере «все включено», с остальных — за корты надо было брать здесь. У кого-то максимальная скидка, у другого поменьше. Бухгалтерия стращала: «Ошибешься — разницу из твоей зарплаты вычтем». Базы данных стремительно распухали, тренировки планировались на две недели вперед.

— Мы тут пашем, как бобики, а Людоед со своей козой в круизе коктейли пьют, — вздыхала горестно Инга Матвеевна.

«Да лучше бы они вообще в кругосветку поехали!» — добавляла про себя Арина.

Никому, даже себе, она не признавалась — что само наличие госпожи Клинн ее глубоко уязвило. Да, Людоед ничего не обещал. Слова «Нравишься, хочу помочь!» — признанием в любви считать никак нельзя. Но где-то очень глубоко сидело: а вдруг у них что-то склеится? Считала (наивная!), он — не красавец, она — ему под стать. Могла бы получиться прекрасная пара.

Но шеф, увы, предпочел полного антипода. Красивую, дерзкую и мерзкую. Вот пусть и потонут в своем Карибском море!

Арина — нравилось ей растравлять душевную рану — изучила биографию Каролины. Девица оказалась родом из Адыгеи, теннисом занялась только в девять. Для профессионалов, которые с трех лет на корте, полный нонсенс. Но у папы — консервная фабрика, мог позволить платить за ежедневные индивидуалки, а когда дочурке сравнялось пятнадцать — отправил в Санкт-Петербург. В академию к Людоеду.

«Шеф, значит, малолетку соблазнил?!» — ужаснулась Арина.

Но в Интернете на скандал ни намека. Каролина (настоящая фамилия Дядько) проучилась в Санкт-Петербурге до семнадцати, потом отправилась совершенствоваться в Испанию. Максимальное достижение на юниорских турнирах — одна восьмая финала. Во взрослом туре — даже «челленджера» не выиграла. «Да и зачем побеждать, если в тебя влюблен богатейший человек!» — горестно думала Арина.

И поражалась, что раньше ничего не заподозрила. Ведь тут, во Флориде, теннисных академий немало. И ни одна из них не похожа на Людоедову. У Ника Боллетьери или Крис Эверт — поток, до трехсот детей одновременно. Есть учебные заведения под одного спортсмена — например академия семьи Козловых. Весь тренировочный процесс организован для единственного талантливого юниора. Но человек пять других детей тоже живут — тренируются с теми же тренерами, спаррингуют с молодой звездой. Все нацелены — как максимум на Большой Шлем. Как минимум — на бесплатный университет и игру в первом дивизионе. График жестокий: шесть часов тенниса, два часа фитнеса, плавание, видеоразборы тренировок и турниров, психологическая подготовка, учеба в школе — и все в один день.

А у них, скорее, курорт. Если приоритеты расставлять, у спортсменов сначала море с солнцем, потом английский, парки-забавы и только на четвертом месте теннис. Арина, пока не знала истины, поражалась: зачем Людоеду этот пионерский лагерь? Прибыли проект не приносил — инвестиции сделаны большие, налоги высокие, зарплаты тоже американские. Только теперь поняла: шеф просто свою пташку Каролину решил побаловать — собственной академией.

«Ну и дурак, — сердито думала Арина. — Ладно бы под новую Шарапову такой проект затеял, а то под какую-то старуху!»

Она уже выяснила: госпоже Клинн целых двадцать семь лет. В сравнении с Людоедом юница. Но выстрелить в теннисе — шансов нет никаких.

Да и нужен ли красавице спорт? Один раз приехала, потренировалась. Потом два дня отдыхала. Вылетела в первом круге турнирчика — опять отправилась восстанавливать силы. Теперь в круизе. Хотя лето для теннисистов — самый сезон.

Арина даже стала надеяться, что в ближайшее время Каролина на своих кортах не появится.

Но тут раздался телефонный звонок. На ее личный, американский номер.

Людоед. Тон сухой, деловитый.

— Я хочу провести любительский турнир.

— Когда? — Арина распахнула блокнот.

И будто обухом:

— В ближайшие выходные.

В трубке шум, музыка. Она ослышалась, иначе быть не может. Осторожно переспросила:

— Извините, пожалуйста, — когда?

— В эту пятницу регистрация. В субботу и в воскресенье игры. Сетка на тридцать два — у женщин и у мужчин.

— Но… это никак невозможно! — Взмолилась Арина. — У нас все корты на две недели вперед расписаны!

— Ничего не знаю. Отменяй. Переноси.

Она всегда старалась не перечить начальству, но сейчас выхода не было:

— Куда переносить? В понедельник — большой отъезд, а у детей по сорок часов неотыгранных!

— Не мои проблемы. Ты администратор. Крутись как хочешь, — отрезал Людоед.

Шестьдесят четыре человека. Тридцать два матча в первом круге. Если очень постараться, можно всех втиснуть на восемь кортов, а студентов…

Додумать начальник не дал. Выдал новое указание:

— Да, еще прессу обеспечь. Каролина проведет выставочный матч и два открытых урока. И начиная с четверга — чтобы на ВИП-корте никого.

Хотела Арина напомнить: любой турнир планируется — минимум за месяц. Любители, особенно в Америке, тоже имеют свой schedule[21]. А ближайшие выходные у организованных американцев железно спланированы. Так что целых шестьдесят четыре человека — да безо всякой рекламы — не придет. От силы шестнадцать.

Но Людоед и здесь опередил:

— Полную сетку не наберешь — отвечать лично будешь.

И бросил трубку. Даже на краткий американский bye[22] не разорился.

Арина так и осталась сидеть с открытым ртом. Явно не своими устами говорил шеф. Вот она — месть Каролины. Пусть администраторша сядет в лужу, ибо за четыре дня организовать турнир никак невозможно. Что теперь делать? Прямо сейчас отправить шефу письмо, что она увольняется? Нельзя. Людоед взбесится. Да и Каролина все силы приложит, чтоб ее не по собственному, а по статье выгнали.

Мама в детстве сказки читала, когда героиням, всяким падчерицам нелюбимым, давали подобные, невыполнимые задания. Но тем всегда помогали: феи, какие-то волшебные куколки, коровки — в левое ухо влезь, из правого выберись: все будет сделано. А ей к кому бежать? Инга Матвеевна ответит сразу: «Невозможно!» Американского менеджера — с его национальной страстью к планированию — вообще инфаркт хватит.

Думай, третья скрипка.

Арина в отчаянии уставилась в плотно разграфленное расписание.

Хочу домой! К маме! На диван!

Но шестеренки уже закрутились: «Есть городские корты. Две академии по соседству. У местной средней школы два грунта. Юных олигархов туда не выгонишь, а обычных студентов — придется отправлять. Пару классных экскурсий придумать на выходные. Кто-то точно искусится. С удовольствием прогуляет тренировки».

К вечеру, когда отправилась к Инге Матвеевне, расписание уже перекроила. А еще успела написать в пару газет, на городской телеканал. Сделала рассылку всем любителям, кто когда-либо играл на их кортах.

— Шестьдесят четыре все равно не будет, — предрекла спортивный директор.

— Давайте две сетки на шестнадцать, — предложила Арина.

— Людоед нас сгрызет.

— А мы еще столько же юниоров наберем. Возраст от двенадцати до пятнадцати. «Академики», местные — пусть все приходят.

— Явится пять «чайников». А спортсменам зачем играть, если рейтинговых очков не дают?

— А мы им призы. Девчонкам — сертификаты в спа-салон. Парням — бесплатный пейнтбол. И вообще будем везде рекламировать — не турнир, а «праздник тенниса». Можно местную рок-группу позвать, фуршетик устроить. Фейерверк — ближе к вечеру. Все деньги, да, понимаю — но иначе никак не выплывем.

— Ты и так не выплывешь, — предрекла Инга Матвеевна.

— Я все равно хочу уйти. Но — как Пит Сампрас. Выиграю «Большой Шлем» и сразу объявлю о завершении карьеры.

— Удивляюсь, прямо, Арина, — пристально взглянула на нее спортивный директор. — Ты наконец стала что-то из себя представлять.

— Это все ваше влияние! — подольстилась администратор.

Возвращалась к своей стойке и гадала: «А что со мной действительно происходит? Людей бояться перестала. Организовывать — научилась. К начальству — тоже умею подлизываться…»

Что за контраст с прошлым годом! Тогда — в жарком июне, на родине! — Арина сидела букой в своей оркестровой яме, вечерами смотрела в душной комнате телевизор и абсолютно никуда не стремилась. Но сейчас ощущение: будто вечная депрессивная осень на сердце навсегда сменилась разноцветьем лета.

«Пусть подольше бы так!»

Арина работала «в теннисе» уже четвертый месяц, знала всех ведущих игроков, термины, счет, много тонкостей. Но безумную страсть к победе — ради чего живут все спортсмены (любители, профессионалы — не важно) — понять так и не смогла. Почему людям настолько важно услышать «гейм, сет, матч и собственную фамилию»? Разве стоит минута триумфа (прыгают, плачут, падают плашмя или на колени) — недель и дней мучительных тренировок, огромных усилий, немалых денег?

Даже у Инги Матвеевны спросила. Та лишь усмехнулась:

— Ты в теннис не играешь и никогда не поймешь.

Да, Арина не понимала. Но очень жалела проигравших. Все вокруг посмеивались, когда парни рыдали, а у нее сердце щемило.

И сейчас — к празднику тенниса — она, в страшном секрете от остальных, приготовила для всех побежденных призы. Каждому полагался кубок — даже более красивый, чем победителям. И грамоты: «За волю к победе».

А еще поставила палатку с цветами и дала продавщице указание: тем, кто проиграл, — букет бесплатно.

— Полностью противоречит духу тенниса, — прокомментировала Инга Матвеевна.

Но Людоед, благодушный, что все пока идет гладко, защитил:

— Людям понравится.

Атмосфера действительно получилась не нервная, как на всех турнирах, а расслабленная, веселая, праздничная.

Шестьдесят четыре спортсмена не набиралось никак, и Арина — в последний момент! — пригласила участвовать семейные пары. Идея нашла живой отклик — сетка на шестнадцать человек сформировалась за сутки. Причем не только супруги играли, но и отец с дочерью, мама с сыном. А самая колоритная команда — журналисты от восторга с ума сходили — кругленькая бабуля лет шестидесяти и долговязый шестнадцатилетний внук.

Местный band грохотал рок-н-роллом, громкоговоритель то и дело зазывал:

— На третьем корте встречаются президент городского отделения Сити-банка и мэр!.. На седьмом корте мастер-класс дает неподражаемая Каролина Клинн!

Для детей натянули специальные сетки, снабдили юное поколение крошечными ракетками и плюшевыми кругляшами. Тренеры академии отчаянно создавали видимость, что малышня действительно перебрасывает мячи. Подростки, под руководством фитнес-инструкторов, соревновались в эстафете. Спортсмены — в перерывах между матчами — стояли в очереди на бесплатный массаж или подходили к специальному устройству измерить скорость своей подачи.

Людоед сиял. Каролина кисло улыбалась. Арина едва с ног не падала — пошли вторые сутки без сна — и вяло думала: «Похоже, я выкрутилась».

Она в очередной раз обежала академию, проверила, подбодрила — и, наконец, плюхнулась в шезлонг. Заслужила три минуты покоя после сорока восьми часов непрерывной нервотрепки.

Закрыла глаза. Бриз ласкал разгоряченные щеки. В голове все плыло. Может, поставить будильник, чтобы сработал минут через двадцать, и кратко, как Штирлиц, вздремнуть?

Но осуществить идею не успела — зазвонил мобильник.

— Hello! — жизнерадостно отозвалась Арина.

— Немедленно зайди ко мне! — рявкнула Каролина Клинн.

После подъема — когда носилась кометой по академии, всеми и вся командовала, — Арину накрыла беспросветная усталость. Она потерла глаза, но щипать стало только больше. Потрясла головой — мигрень лишь усилилась. Скривила рот в неизменной американской улыбке и поняла, что губы дрожат. Двое суток на нервах и кофе давали себя знать.

Чего от нее надо звезде? Открытый урок прошел почти триумфально. Дружелюбные штатовцы смотрели на теннисистку с восторгом, фотограф из городской газетки кружил вокруг, выбирал лучшие ракурсы. Автографы просили, — судя по восторженному лицу дамочки, впервые за ее спортивную карьеру. Но сейчас опять зла, аки черт.

Арина кое-как пригладила волосы и поспешила в гостиницу — уютный бревенчатый домик, где Людоед со своей супругой занимали «пентхаус» — третий этаж со стеклянной крышей.

Госпожа Клинн встретила практически в неглиже — стринги, майка до пупа. И с порога налетела на администратора:

— Что за хрень?! Где все уборщики?

Арина слегка смутилась. Весь гостиничный персонал она перебросила на подмогу официантам: таскать коробки с едой, помогать разносить напитки. Но утренняя уборка была сделана, а начальственный люкс просто вылизан, девушка лично проверяла.

И вообще у них не Four Seasons, круглосуточный room-service не предусмотрен.

Но перечить Каролине было нельзя. Арина покорно склонила голову:

— Я сейчас обязательно кого-нибудь пришлю.

— Сейчас? — иронически переспросила звездная особа. — А когда оно будет, твое сейчас? Вечером? Завтра?

— В течение пятнадцати минут, — заверила Арина.

— А мне нужно немедленно! — взорвалась Клинн. Посторонилась, взмахнула рукой на свой номер: — Я не могу в этом свинарнике находиться!

Арина заглянула в комнату. Ох, ничего себе! Повсюду мокрые полотенца, на полу попкорн — частично раздавлен, газеты, оторванные с одежды ценники, бижутерия, майки.

Каролина грубо схватила ее за плечо, потащила за собой:

— Вот что! Не буду я никого ждать. Раз у тебя уборщиков нет — иди сама и разгребай это все!

Арина опешила. С какой стати она должна выполнять красоткины прихоти?

Но что делать — опять затевать скандал? Каролина явно его и добивается. К празднику тенниса придраться не получилось — ищет теперь новый повод.

«Бедный Людоед, — жалостливо подумала Арина. — Досталось ему сокровище!»

И безропотно произнесла:

— Хорошо, я все сделаю.

Клинн явно не ожидала столь легкой победы. Буркнула:

— Только мухой. Я пока в душ.

И скрылась в ванной.

Зашумела вода. Арина быстро собрала в кучу мусор и полотенца, вынесла за пределы номера. Но как сгрести с пола крошки воздушной кукурузы? Нужен пылесос.

Чтобы не тревожить красавицу, захлопывать дверь не стала. На третьем этаже все равно посторонних нет, а подсобка рядом.

Каролина показалась из ванной с недовольным заранее лицом. Когда увидела, что номер сияет чистотой, раздосадовалась еще больше. Кисло бросила Арине:

— Ладно! Считай, что отмазалась.

Девушка шагала прочь и весело думала: «Могла бы хоть чаевые дать». А еще поражалась себе: ведь еще полгода назад она вообще не умела решать конфликты. Когда оскорбляли, стояла молча. Или сразу начинала плакать. Сейчас, конечно, тоже было бы лучше заткнуть дамочку, а не выгребать из ее номера грязь. Но все-таки прогресс налицо. Никаких слез, и ссора решена миром.

Арина взглядом хозяина оглядела академию. На Флориду накатывался вечер, соревнования уже завершились, игроки дружно скидывали кроссовки, переобувались в шлепки. Вместо газировки, к бурному восторгу публики, начали разносить шампанское. Вдруг увидела: Людоед идет к ней с двумя бокалами. Всунул один в руку, чокнулся, поднял кустистую бровь:

— Ну, за твой триумф!

Залпом выпил, отечески приобнял:

— Вот какой я цветок прекрасный вырастил!

Раньше она смущалась, краснела и с удовольствием вдыхала запах его сильного тела. Но сейчас решительно вырвалась — вдруг Каролина где-то рядом? Не хватало ей еще одной истерики!

— Чего ты дергаешься? — удивился начальник.

Он еще спрашивает!

Арина отступила на шаг назад, выпалила:

— Я хочу уволиться.

— Ты перегрелась? — искренне удивился шеф.

— Почему вы меня оскорбляете все время?!

— Ты, я смотрю, ядовитый цветочек, — усмехнулся он. — Зря тебе премию выписал.

— Могу ее вообще не получать.

— Да что на тебя нашло?

— Не хочу больше чужую грязь выгребать.

— Какую еще грязь?

— Ваша Каролина меня сегодня заставила в ее номере убирать.

Начальник смутился, но лишь на долю секунды. Расплылся в счастливой улыбке:

— Ну, что поделаешь — девушка с характером! Прости ее, она больше не будет.

Тон восторженный, взгляд телячий. Крепко ты влип, бедный Людоедишко.

— В общем, я хочу уйти, — повторила Арина.

— Хоти. Только не выйдет, — спокойно возразил начальник. — У тебя рабочая виза на год, контракт на год. Если разрываешь его досрочно — будешь неустойку платить. Там тысяч пять, кажется, долларов.

— Я не подписывала такого!

— Ты просто так спешила уехать в Америку, что даже не прочитала свой контракт, — усмехнулся Людоед. — Кстати, есть новость. Тимур твой вполне поправился. В санаторий не поехал, работает в питерской академии.

Цепко взглянул, добавил безжалостно:

— И подружка у него теперь новая. Красавица. Ездит на «Мерседесе». Юрист. А Тимур из кожи вон лезет, чтобы ей соответствовать.

— Зачем вы мне об этом рассказываете?

— Не перебивай старших. Я случайно узнал, что очаровательная дама-юрист дала Тимуру подсказку: как он может поправить свое материальное положение. Надо всего лишь подать иск против того, кто причинил тяжкий вред его здоровью. Потребовать миллионов двадцать — и пять суд с гарантией даст.

— Тимур никогда этого не сделает!

— Пять миллионов пригодятся любому, Арина. И я достоверно знаю, что иск красавица-юристка уже готовит.

— Но у меня нет таких денег!

Она сразу забыла и про Каролину, и что шарахалась от начальника. Придвинулась к Людоеду поближе.

Он с удовольствием ее обнял.

Арине вдруг показалось: кто-то смотрит на них. Внимательно, будто сканирует. Но ей было так спокойно в объятиях шефа. Пусть он принадлежит Каролине — все равно, и о скромной администраторше заботится.

Людоед щелкнул пальцами. Взял у подбежавшего официанта еще два бокала шампанского. Ворчливо молвил:

— Не умеешь ты себе достойной пары подобрать.

«Можно подумать, вы умеете», — подумала Арина.

Но промолчала.

Он легонько коснулся своим бокалом ее.

— В общем, выхода у тебя нет. Оставайся в Америке. Интерпол из-за такой ерунды тебя экстрадировать не будет.

Ущипнул — весьма нахально — ее за попу.

И велел:

— Все. Иди работай.

Арина рассеянно повиновалась. На душе — полный раздрай. Неужели Тимур собрался с ней судиться?!

Как назло, на глаза попалась курилка. Плевать, что бросила. Нужно срочно стрельнуть сигаретку, снять стресс.

Но тут взгляд упал на жестянку из-под кока-колы. На землю кто-то швырнул, хотя мусорки на каждом шагу. Арина огляделась, не видит ли кто, и со всей силы пнула банку. Удар получился в стиле Месси. Жестянка взмыла высоко вверх, перелетела через ширму, ограждавшую курилку, и приземлилась внутри.

Оттуда выскочила перепуганная Инга Матвеевна, уставилась на Арину:

— Это ты с ума сходишь?

— Сорри, — буркнула Арина. — Просто устала.

— Да ладно, устала она! — спортивный директор взглянула насмешливо. — Людоеда просто ревнуешь!

— Я?! — Арина отчаянно покраснела.

— Ой, будто не видно, как ты по нему сохнешь, — отмахнулась Инга Матвеевна. И безжалостно прибавила: — Но зря ты надеешься. Мужик может ко многим подкатывать. Только это ничего не значит. У власти всегда та, кто с ним спит. Вагина не гиря, но вес имеет.

— Инга Матвеевна, вам просто показалось, — пробормотала Арина. — Кто он и кто я? У меня и мысли такой не было!

Но голос задрожал, на глазах выступили слезы.

— Все! Не рыдать мне тут! — прикрикнула директор. — Слабачка! Два дня нормально поработала — и сдохла. Слезы, сопли, страдания. Так и быть, иди спать. Я без тебя дорулю.

«Разумеется. Хочешь, чтобы все прощались и тебя благодарили», — подумала Арина.

Но спорить не стала. Организм и правда всеми силами вопил, что больше не может: в глазах мушки, ноги дрожали.

Она доковыляла до своей комнатки, включила кондиционер, бросилась в постель и уснула, не раздеваясь.

Не успела и минуты проспать — начали колотить в дверь. Подскочила на постели, взглянула на часы: полночь. Ладно, не минута — три часа миновало. Но голова по-прежнему налита чугуном. А из зеркала на нее смотрит привидение — смертельно бледное, мрачно-желтые глаза оттенены черным.

Продолжают стучать во всю силу кулаков, орут:

— Open the door![23]

Чего им надо? В общежитии для персонала только русские, американцы сюда сроду не заглядывали.

«Что-то случилось! Крыса я, а не капитан. Не довела дело до конца, убежала дрыхнуть».

Распахнула дверь. Двое охранников. Своих — сколько раз вместе кофе пили. Но сейчас в глаза не смотрят, лица мрачные. Будто она из раздевалки стопку полотенец украла.

— Привет, — растерянно поздоровалась Арина.

Ей не ответили. Один из мужчин немедленно прошел в комнату, второй остался у входа.

— В чем дело?

Американцы переглянулись. Обоим очевидно не хотелось начинать разговор. Наконец тот, что стоял у двери, выдавил:

— Нам необходимо осмотреть ваши вещи.

— Чего? — возмутилась Арина.

Охранник умолк, опустил глаза. Но эстафету подхватил второй:

— В академии произошла кража. Поступил сигнал, что похищенный предмет находится у вас.

— Что за чушь?! — не выдержала Арина. — Вы что, обалдели?

— У нас есть достоверная информация, — упрямо продолжил второй.

— Да шел бы ты в лес! — рявкнула она по-русски.

— Вы можете добровольно предъявить ваши вещи и доказать свою невиновность, — примирительно предложил первый.

— Почему я должна что-то доказывать?!

— Это в ваших интересах. Если вы не пойдете навстречу, мы немедленно вызываем полицию. А это удар по репутации академии. И полное крушение репутации вашей личной.

— Хуан, да что с тобой? — Арина наконец вспомнила, как зовут парня. — Мы с тобой два месяца бок о бок работаем. Ты правда веришь, что я могу что-то украсть?

Хуан смутился окончательно.

Но второй — более агрессивный — с вызовом предложил:

— Дайте нам убедиться!

Арина совсем растерялась. Разумеется, она не вор. Но вдруг эти ребята ей как раз сейчас что-то и подкинут? Наркоту, например?!

Хуан словно прочитал ее мысли:

— Вы будете сами показывать свое имущество. А я стану вести видеосъемку.

— Чушь какая-то! Кто вас сюда прислал?

— Мы не уполномочены отвечать.

— Все, парни, хватит. Ничего я вам предъявлять не буду.

Напарник Хуана достал телефон:

— Тогда я вызываю полицию.

Экран большой, видно отлично: действительно, набирает «911». Людоед ее уничтожит.

— Ладно, — сдалась Арина. — Что тебе показать?

Парень сбросил звонок и мгновенно отозвался:

— Шкаф. Тумбочку. Содержимое чемодана.

— Смотри, — она распахнула дверцы.

— Нет. Достаньте все и положите на кровать.

— Окей. Только руками ничего не трогай.

Вывалила все свое невеликое добро: с десяток маек, три пары обуви. Свитер, ветровка. Дамские мелочи.

Охранник взглянул мельком. Велел:

— Теперь сумочку.

Арина хмыкнула. Дамская сумка уже второй месяц не покидала полки в шкафу. В академии ее носить незачем, а выбраться в городок некогда.

— Любуйтесь.

Вытряхнула на кровать: паспорт, кошелек, губную помаду, расческу.

— Кошелек откройте, пожалуйста.

Зло рванула молнию. Две пластиковые карточки, сорок долларов, тысячная купюра. И кольцо. Золотое, с ядовитым зеленым изумрудом.

— Хуан, сюда! — приказал второй охранник. — Снимай!

— Это не мое! — ахнула Арина.

Но парень безжалостно произнес:

— Хуан, сними еще ближе.

— Я понятия не имею, откуда это взялось!

Охранник ее не слушал. Снова вытащил телефон, набрал номер, доложил:

— Босс, мы нашли кольцо.

Коротко кивнул:

— Понял. Ждем.

Нажал на отбой и сообщил Арине:

— Сюда идет Лью-до-йед.

Охранники встали у входной двери. Не сводили с девушки глаз.

Она лихорадочно соображала. Как оправдываться? Окно в ее комнате было закрыто, дверь заперта, ключ только у нее. А где хранятся дубликаты? Арина понятия не имела.

Допустим, Каролина нашла дубликат. Это ведь явно ее кольцо! Неужели она кралась по территории академии, забиралась в ее комнату? Невозможно представить.

Больше всего Арина боялась, что Людоед явится вместе со своей пассией. Но, к счастью, тот пришел один. Цыкнул на бодигардов:

— Get out![24]

Те мгновенно исчезли.

Тяжело, уставшим слоном, опустился на Аринину кровать.

Она молитвенно сложила руки:

— Я не делала этого! Поверьте!

— Где кольцо? — сухо спросил шеф.

— Там. В кошельке.

— Достань.

— Не буду, — насупилась она.

— Почему?

— Не хочу, чтоб мои отпечатки пальцев на нем остались.

— Ох, Арина, — Людоед сам потянулся к ее кошельку. Вынул драгоценность. Небрежно бросил в карман. — Вроде и хорошая ты баба. Но почему от тебя столько проблем? С Тимуром твоим возись. Теперь еще Каролина — твоей крови требует.

— Я буду защищаться, — твердо произнесла Арина.

— Да куда тебе против нее! — отмахнулся Людоед. — Неужели сложно со всеми жить в мире?

— Я со всеми нормально. Кроме дураков. — Взглянула с вызовом.

— Так. Язык придержи, — он нахмурился. — И давай собирай вещи.

— Но я правда не брала кольцо!

— Как оно тогда оказалось в твоем кошельке?

— Каролина ваша, наверно, спаррингов своих попросила его сюда подкинуть.

— Но этого никто не видел, — пожал плечами Людоед. — А драгоценность в твоей комнате нашли при двух свидетелях. Прости, Арина, но ворам места в моей академии нет.

Она взглянула жалобно:

— Вы ведь знаете, что я не вор.

— Поэтому и не буду преследовать тебя, штрафовать. Но уйти ты должна прямо сейчас.

— Куда?

— Америка большая, — вздохнул бывший начальник. — И виза рабочая у тебя есть. Может, куда няней устроишься.

Геныч с Кузей сбежали в Америку за толерантностью. Надоело в родной России: за руки не возьмешься, в кафе сидеть приходится не рядом, а только через стол, увиделись — максимум друга по плечу потрепать. Но как ни маскируйся, все равно у нашего народа чутье на особенных. Хотя губ оба не красили, колготок не носили — а все равно на них таращились, и это еще не самое плохое. Куда чаще хихикали, шипели, ржали, а коли мимо шел истинный, немытый и пьяный мужик — обязательно норовил врезать. Да и от родителей нет покоя: причитают, то психолога домой приведут, то девицу для знакомства.

Геныч и предложил — удрать в Штаты по туристической визе. Полгода гуляешь спокойно, дальше варианты: поступить в универ, выиграть в лотерею грин-карту, или вообще политического убежища попросить. Выбрали самый теплый штат — Флориду. Пару месяцев не вылезали из океана, тратили сбережения, ворковали как голубки. Когда средства иссякли и из бунгало пришлось съехать в палатку, Кузьма начал ныть: «Мыться негде, спать холодно, пива купить не на что».

Геныч взялся искать работу. Но американцы пусть и кричали всюду про свою толерантность, зато миграционной полиции боялись как черти ладана. Туристов — без рабочего «статуса» — брали на совсем черные дела. Овощи за двадцать баксов в день собирать или посуду мыть за подобные деньги. А если хочешь нормальный доход — можно только крэк продавать. Но будет вдвойне обидно: погнаться за демократией и оказаться в наручниках.

— Поехали домой, — просился Кузьма.

Но Геныч продолжал рассылать в университеты письма. Ждать победы в лотерее «Зеленых карт». А еще каждый день просматривал объявления classifieds и однажды наткнулся: «Нужны горничная и садовник, семейная пара. Испытательный срок». И ни слова о пресловутом статусе.

Кузьму с его ранимой душой на собеседование не взял. Друг для сложных действий вообще не приспособлен. А тут ехать надо — без машины! — в дорогой квартал. Себя презентовать. Как-то обходить вечный острый угол — туристскую визу.

Домик, где искали прислугу, впечатлял — метров триста по площади, плюс участок с изысканным дизайном. Гена шел по саду, глазел на пальмы, слегка тревожился: вдруг ловушка? Американцы собеседования обычно в агентствах проводят. Сначала документы, потом груда тестов. А тут сразу к хозяину, прямо домой. Встретит сейчас какая-нибудь Шэрон Стоун с ножом для колки льда. О красавице подумал равнодушно, а вот что могут сейчас прибить — беспокоило реально. Как бедный Кузя без него будет?

Далеко в недрах дома пропел звонок, щелкнула, открываясь, дверь. Геныч заволновался еще больше. Что за странный дом? Ладно, что охранника нет при входе — все-таки не Голливуд. Но могли бы по громкой связи спросить: «Кто? К кому?» Что обнаружится в недрах особняка? Находить труп в реальности — особенно в Америке! — означало, что и тебя сначала уложат носом в пол, а только потом разберутся.

Он обернул руку носовым платком (смешно!), подтолкнул дверь. Порог переступать не стал. Крикнул:

— Is anybody here?[25]

— Иди ты уже сюда, — раздраженно отозвались по-русски.

Гена быстро и неловко сунул платок в карман. Вскинул голову. Ему навстречу со второго этажа спускалась дамочка. Алая рубашка с разрезом, кожаные брючки, черный лак на ногтях. Рыжие волосы, хищный взор.

Подошла неприлично близко, пышная грудь почти уткнулась в его торс. Геныч не любил, когда женщины стояли слишком близко. Но терпел. Разглядывал хозяйку.

Молодое лицо без морщин и дефектов не обмануло — ботокс и пластика, ей сильно за сорок. Самый возраст для бешенства матки. Вдруг объявление насчет прислуги маскировка? А сама сейчас потребует любви?

Действительно, разговор пошел не о работе.

Взглянула ему в глаза, облизнула губы, спросила лукаво:

— У тебя девушка есть?

Геныч решительно отступил. Тут, милочка, не Россия, так что вот вам со всей прямотой американских нравов:

— Меня не интересуют женщины.

Она закрыла рот жилистой ладошкой:

— Ты голубой, что ли?

Очень ему хотелось ответить «старой коровой», но удержался. Сказал спокойно:

— Вы давали объявление о работе?

— Епрст! — Тетушка неприкрыто развеселилась. — Давала. Только нам семейная пара нужна. Ты кем будешь — садовником или горничной?

— Зря издеваетесь. В Америке за это штраф, — решил припугнуть Геныч.

— Ну, пойди заяви, — отмахнулась она. И решительно добавила: — Нет у меня для вас работы. Только гомиков не хватало!

— Дискриминация.

— Слушай, хватит красивые слова говорить. Не в том дело. Мне нужен кто-то убирать, гладить, стол накрывать. А ты что можешь? Грязные носки в углу расставлять?

— Мама меня всегда сестре в пример приводила, — не растерялся Геныч. — У той в комнате бардак, а у меня все по линейке. И готовить я могу. И гладил на всю семью.

— Правда, что ли, вы как девочки? — весело отозвалась мадам. — Слушай, может, ты еще и вышивать умеешь? А то мне помощь нужна.

Геныч поморщился — успел отвыкнуть от родимой расейской простоты. Но закрепиться в милом особнячке очень хотелось! Успел оглядеться — территория шикарная, имеется выход на свой пляж. Да и хозяйка — при всех едкостях — ему понравилась. Лает громко, но кусаться не станет.

— Зря вы нас принижаете, мы хорошие люди, даже лучше обычных, — затараторил Геныч. — И нанять нас будет вам очень выгодно.

— Почему это? — заинтересовалась женщина.

— Обычной семейной паре надо не меньше трех тысяч в месяц платить. Да и кто в слуги идет, сами знаете. Пить будут, сплетничать, обворуют. А мы — абсолютно порядочные. По хозяйству все можем. А главное: нам хватит тысячи на двоих. Втрое меньше рынка.

— И в чем тогда подвох? — тетка весело тряхнула рыжей копной.

— У нас пока только туристическая виза…

— Просроченная?

— Нет. Еще два месяца. Но легко продлить на полгода. Прямо здесь, в Америке. А дальше мы учиться пойдем и право на работу получим, — вдохновенно приврал Геныч.

— Не, — хозяйка решительно покачала головой. — Мне муж сказал строго: чтоб все легально.

— А он у вас кто — наш? — осторожно спросил Геныч.

— Не, точно не ваш! — сострила тетка и громко расхохоталась немудреной шутке. — Но русский. Он у меня хирург знаменитый. На три года контракт получил, местных врачей учить.

— Ну, так тем более экономить надо, когда своим трудом живете! Зачем платить три косаря, если можно один? — перехватил инициативу Гена. — А миграционная полиция сунется, скажете: мы свои. Родственники. Приехали погостить.

— Да ни дай бог нам таких родственничков! — Снова захохотала хозяйка. И вдруг серьезно спросила: — А ты sunny side up сделать сможешь?

Геныч пока не слишком преуспел в английском, зато быстро соображал, Кузя им всегда восхищался. Думай, голова. Солнечная сторона вверх, это может быть только…

— Глазунью-то? Запросто. И омлет могу.

— Тогда ладно. Беру. Давай знакомиться. — Дама протянула ему крупную, в пятнышках кератом, ладонь. — Мария Олеговна. Хочешь — просто Маруся.

— А муж возражать не станет, что вы нас взяли?

— Да он счастлив будет! — фыркнула она.

Тут настал Генин черед удивляться:

— Почему?

Маруся подмигнула:

— Ревнивый он у меня. Сто раз предупредил — чтобы никаких мускулистых садовников. Я и смирилась: деда с бабкой придется брать. Но лучше уж вас.

Запоздало забеспокоилась. Спросила:

— Но вы… нормальные? Целоваться, краситься не будете?

— На работе — ни в коем случае, — заверил Геныч.

— Тогда ладно. Пойдем. Дом тебе покажу и будку вашу собачью. Ну, в смысле бунгало для прислуги.

В России Кузя работал редактором, и понижение до роли лакея воспринял болезненно. Тем более что Маруся сама впервые обзавелась персоналом, поэтому руководила вдохновенно. Постели ей заправляй без единой морщинки, разводы от тряпки на кухонном столе — сразу крик, комок пыли в дальнем углу — истерика. Кузя возненавидел хозяйку мгновенно и за глаза называл исключительно фурией. Гена смотрел глубже, понимал: просто скучно Марии Олеговне. Работать ей в Америке негде, светскую жизнь вести не с кем. Американцы в свою компанию не брали, дружить с местными русскими — горничными и водителями — статус не позволял. В спортклубы не ходила, благотворительность презирала. Только и оставалось: валяться на пляже да третировать «горничную и садовника». Кузя и Гена по десять часов в день мыли, чистили, скребли, оттирали, выметали. Но Маруся — будто злая мачеха в сказке — постоянно выдумывала новые поручения. Ладно, если пришить пуговицу, но как вам задание испечь торт? Икону заставляла вышивать. И постоянно ворчала:

— Вроде работаете, стараетесь, но где уют, красота, лоск? Я сама и то лучше уберу.

— Не могу больше, давай увольняться, — ныл Кузя.

Но здравомыслящий Гена считал: лучшего места работы им не найти. Жилье бесплатное, еда хозяйская. Зарплата «по-российски» — в конверте, безо всяких налогов. Океан под боком. А чтобы друг не кис, постоянно выдумывал развлечения. Они освоили серфинг. Брали напрокат велосипеды. Начали в теннис играть — в двух милях от дома обнаружилась целая академия. Кузя сначала боялся туда соваться, говорил, засмеют. Мол, взрослые дяди пришли, а ракетку держать не умеют. Но Геныч решился — и оба не пожалели. Клуб оказался наполовину нашим — хозяин русский, несколько тренеров тоже. Администратор — некрасивая девица слегка за тридцатник — вообще замечательная оказалась. Отвела им самый дальний (чтобы ни единого зеваки) корт. Тренера подобрала восторженного, если их мячи приземлялись хотя бы в метре от границ корта, обязательно кричал: «Great!»[26] Да еще скидку дала, когда Геныч вскользь упомянул, что с деньгами у них не очень.

— Давай позовем ее кофе попить, — предложил он Кузьме.

— Зачем? — изумился друг.

— Стратегия! Чтоб еще больше бонусов нам давала!

Кузя насупился, но перечить не стал. Когда встретились в кафешке на берегу океана, поначалу хмурился, смотрел в стол. Гена тоже слегка побаивался, что девушка с нормальной ориентацией начнет — как Маруся — глазеть в упор. Отпускать глупые шуточки. Задавать дурацкие вопросы. Но администратор (старомодное имя Арина ей очень шло) держалась будто заправская хозяйка светского салона. Изящно вела беседу, задавала вопросы и смотрела на них словно на лучших друзей и свою единственную опору. Геныч даже не выдержал, спросил:

— Ты на психолога, что ли, училась?

— Почему ты решил? — удивилась она.

— Тебе прямо довериться хочется, выложить все, что ни спросишь.

Кузьма вдруг вскинул голову, поддержал:

— Остальные-то с нами словно со зверюшками разговаривают.

Арина усмехнулась:

— А я сама очень долго зверюшкой была. Дикой. Жили вдвоем с мамой. Ни друзей, ни мужчины. На работе — ни с кем не общалась. Даже в магазины не ходила.

— Почему?

— Там продавцы, кассиры. Со всеми разговаривать надо. А я боялась.

— И как ты смогла стать администратором? — удивился Геныч.

— Сначала тряслась. Плакать бегала в туалет. Все путала. А потом привыкла.

Произнесла спокойно, но лицо стало жестким. «Сразу видно, жизнь потрепала», — понял Гена. Но выспрашивать детали не стал. Что ему до какой-то девчонки, враждебного пола?

— А я ей завидую даже, — признался Кузьма, когда расстались.

Геныч обнял друга, взглянул в его бездонные глаза:

— Райская птица завидует воробью?

Кузя взмахнул ресницами:

— Что толку от внешности? Все равно сортиры драю. А крокодилина — клубом теннисным управляет.

— Не переживай, — твердо произнес Геныч. — Сортиры — это временно. Ты тоже будешь управлять собственным делом.

Но только что он мог предпринять? Университеты сыпали отказами или предлагали учиться за деньги. В лотерее грин-карт не повезло. И даже океан, который из России казался несбыточной мечтой, — начинал надоедать.

Чтобы еще как-то разнообразить бытие, Гена придумал купаться ночью. Осторожные американцы на подобный аттракцион решались редко, и с наступлением темноты пляжи пустели. Можно было брести в обнимку и воображать, будто они одни в целой вселенной. На Марусином кусочке пляжа никогда не сидели — любопытная дама в последнее время частенько пыталась за ними подглядывать. Брали с собой фляжку виски, коробочку с экологически чистой малиной для Кузи, фонарик — высвечивать шальных крабов, выбиравшихся на песок. Брели вдоль кромки океана. Иногда останавливались. Купались. Валялись на песке. Пили. Никто не нарушал уединения.

А однажды совсем поздно, в начале третьего ночи, услышали горький плач.

Геныч вскинул фонарик, Кузя перехватил его руку, прошипел:

— Выключи!

— Зачем?

— Мало ли. Охота тебе связываться?

Но голос был женский, и Гена вдруг подумал о сестре. Вдруг бы она так плакала одна, на темном пляже, и никто не решился ей помочь?

— Я сейчас, — сказал он Кузьме.

И пошел по направлению к темной фигурке.

Девушка сидела у самой кромки воды, океан лизал ее ноги. Лицо закрыто руками, плечи вздрагивают. Несчастная любовь, не иначе.

— Can I help you?[27] — доброжелательно произнес Гена.

Она вскинулась на его голос. И вдруг вскочила, бросилась, протянула к нему руки.

— Арина? — отступил молодой человек.

Девушку не смутила его неприязнь. Прижалась все равно, уткнулась носом в плечо. Всхлипывала, бормотала бессвязно:

— Ген, ну почему! Ну за что мне все это?!

Подошел Кузьма, затоптался растерянно рядом. Геныч наконец отцепил от себя рыдающую фемину. Достал из кармана флягу, отвинтил крышку, строго велел:

— Быстро. Пять больших глотков.

Она послушно выпила. Закашлялась. Начала рыдать еще пуще. Зубы стучали, руки тряслись. Опухшее лицо — словно из фильма ужасов. Кому могут нравиться девчонки?

Геныч неохотно пожертвовал Арине свою куртку. Сбивчивые жалобы на какого-то предателя-людоеда слушал вполуха. Больше всего ему сейчас хотелось обнять Кузьму и снова уйти в ночь. Но девушка продолжала лепетать:

— Как он мог? И куда мне теперь?!

— Тебе ночевать, что ли, негде? — вдруг встрял Кузьма.

Геныч удивленно взглянул на друга — тот обычно плевал на чужие проблемы.

— Ночевать? — растерянно переспросила Арина. — Зачем ночевать?

— Эй! Тук-тук! Время три утра!

— Не важно, — она тяжко вздохнула. — Все равно я завтра улечу.

— Куда? — продолжал активничать Кузя.

— Домой. В Россию.

— С ума сошла! — ахнул Гена. — Зачем?! У тебя ведь виза рабочая!

— Негде мне больше работать, — опустила голову Арина.

И снова начала всхлипывать: Людоед… Ей подкинули какое-то кольцо.

Геныч раздраженно отвинтил крышку от фляжки:

— Выпей еще.

А Кузьма вдруг предложил:

— Давай ее с собой возьмем.

— Куда? — Гена даже опешил.

— Ну, к Маруське. Я ей свой топчан отдам.

— Кузя, дорогой. Ты меня пугаешь, — улыбнулся Геныч.

С любовью взглянул на друга. Зачем только Кузьма притворяется — ко всему равнодушным, циничным? Сердце-то у него, оказывается, доброе.

— Конечно, давай возьмем, — кивнул он. — Тем более Маруська завтра рано утром в Лас-Вегас летит. Весь дом будет наш. Что хотим — то и делаем.

Ситуация была немыслимой. Глухая ночь, с неба щурятся звезды, недовольно ворчит прибой. А она — меж двух мужчин, словно под конвоем! — идет неизвестно куда.

Но Арине действительно все равно было, куда идти. И что делать, она не представляла. Наступит утро, что дальше? Лететь домой? Но если ее там правда ждет судебный иск? Оставаться в Америке, пока не кончится рабочая виза? А потом прятаться здесь на нелегальном положении? Еще хуже.

«Буду жить сегодняшним днем. Точнее — сегодняшней ночью».

Она ждала, что двое смешных голубеньких приведут ее в дешевую многоэтажку. В трейлер, в фанерное бунгало. Однако прошагали с километр по песку — и уткнулись в витиеватый чугунный забор. Геныч достал из кармана ключ, отомкнул калитку. Богатый участок, дорожки оттенены фонарями, листья пальм шуршат, словно дождь.

— Где это мы? — растерялась девушка.

— Наш дом, — хихикнул Кузьма. Махнул рукой на внушительное, в колониальном стиле, строение.

Но повел гостью не к нему. У другого конца ограды прилепился крошечный деревянный домик.

Дверь не заперта, изнутри полыхнуло жаром.

— Кондея нет, экономит хозяйка, — извинился Геныч.

И пропустил девушку внутрь.

Исключительно спартанская обстановка. Две узкие койки, между ними с трудом втиснулась тумбочка. На ней изящное зеркало. Зачем? Ах, ну да.

— Но… как мы тут? — растерялась Арина.

— В сарае есть отличный надувной матрас, — успокоил Кузьма.

— А это нормально? Ну, что я с вами?

Нервное напряжение спало. Ей вдруг очень захотелось свернуться клубочком на узкой койке. Натянуть до бровей махровую простынку. Закрыть глаза, заткнуть уши. Отключиться от всего несправедливого мира.

— Ложись, бедняга. Ложись, — усмехнулся Геныч.

«Кто мне послал этих двух? И зачем?..» — подумала Арина, уже засыпая.

Ответом стал странный сон. Красивый, очень похожий на Кузьму, но какой-то бесплотный мужчина шел по летнему среднерусскому лесу. Одет старомодно: босой, холщовая рубаха, домотканые штаны. Глаза — почти прозрачные, пальцы тонкие и тоже — словно просвечивают. Ноги, если присмотреться, не касаются земли. Призрак? Да. Только совсем не страшный. Улыбка озорная, мальчишеская. И ухватки — безобидно-хулиганские. Увидел: воробьи дерутся — цыкнул, свистнул, и птицы немедля упорхнули в стороны, стали отряхивать перышки. Подошел к реке, взмахнул рукой — немедля явился лось. Большой, вальяжный. Преклонил колени, как верблюд в фильмах про Египет. Дал сесть. Неспешно перевез на другой берег.

— Что мне делать? — попыталась спросить Арина.

Она почему-то не сомневалась: сказочный красавец даст ей ответ.

Губы, как часто во сне, не слушались. Но мужчина понял ее без слов. Обернул к ней безупречное, отстраненное лицо. Улыбнулся:

— Сейчас лето, Арина. А когда тепло — можно просто плыть по течению.

Подхватил ее на руки — и с размаху швырнул в реку.

Она сначала испугалась, но потом увидела: рядом плывет дядя Федя. И смотрит на нее с такой любовью, что сразу ей стало спокойно и хорошо.

Потянулась к нему — и мгновенно проснулась.

На соседней койке и на матрасе никого не было. Дверь в будочку распахнута, воздух приятный, свежий. На пороге размазаны солнечные кляксы, доброжелательно шумит океан, в саду веселятся птицы.

В углу — как вчера бросила — валяется ее дорожная сумка. По-хорошему, у Арины имелся чемодан, и разных «made in U.S.A.» успела себе прикупить за два месяца жизни в Америке. Но почти все бросила в академии. Схватила с собой «набор беженца» — пару чистых футболок, носки, расческу.

Арина быстро переоделась. Вышла на порог. Взглянула в небо. Пушистые комья облаков со всех сторон нападали на солнце, но палящее светило все равно смотрело победно, уверенно. Удивительно: она в чужом доме, с чужими, странными людьми. Но ей совсем не страшно — наоборот: интересно и весело. И вчерашний, кошмарный день почти стерся из памяти.

На втором этаже хозяйского особняка распахнулось окно.

— Доброе утро! Иди кофе пить! — весело позвал ее Геныч.

Девушка вошла в дом. Когда прежде проходила или проезжала мимо богатых особняков, гадала: каково там внутри? И сейчас ожидала увидеть маленький Версаль: паркет, антиквариат, портреты предков по стенам. Или супер-хай-тек. Или иной, тщательно выверенный и выстроенный стиль. Но оказалось: ничего особенного. Словно типовая декорация гостиницы. Банально и совсем без души. Вроде и цвет штор сочетается с цветом обоев, и в каждой комнате обязательно картина, на диванах — подушечки, настольные лампы из одного комплекта с люстрой — а все равно ощущение, будто здесь живут не хозяева, а череда постояльцев.

— Как тебе домик? — подошел к ней Кузьма.

— Какой-то он… очень скучный, — с трудом подобрала слова Арина.

Явился Геныч, кивнул:

— Это мы виноваты.

— Почему?

— Ну, хозяйка так говорит. Бездушная мужская рука. Не может ни уюта создать, ни лоск навести.

— А чего она сама не создаст?

— Тоже не умеет. Есть такие тетки: к хозяйству полностью неспособные. К тому же дом съемный, свой дизайн в нем не сделаешь.

— А почему нигде цветов нет?

Кузя с Генычем переглянулись:

— Откуда мы знаем? Хозяйка не любит, наверно.

— Ерунда, — Арину поразил собственный авторитарный тон. — Все женщины любят цветы. Давайте закажем?

— На свои деньги? — скривился Кузя.

— Клянусь: тебе воздастся. К тому же у меня в компании флористической скидка — шестьдесят процентов.

— Да ну, — продолжал упорствовать парень, — здесь и ваз нету.

— А знаешь, как мы в академии делали? Берешь стеклянную бутылку из-под сока. Обмазываешь клеем, обматываешь тесьмой. Получается самый настоящий дизайн — причем дешево и красиво. Тесьму с клеем тоже можно по дешевке, хозяйка фирмы рукодельной у нас ВИП-клиент.

— Я понял твой дьявольский план, — серьезно произнес Геныч. — Ты хочешь поразить хозяйку и выжить нас с тепленького местечка.

Прежде Арина очень смущалась, когда ее пытались — в шутку или всерьез — обвинять. Но работа администратора закалила. Она улыбнулась парню:

— Я в жизни не пойду в горничные. Давайте несите любые пустые емкости. Штук десять. А еще тряпки и средство для мытья окон.

— Зачем? Мы месяц назад мыли!

— Плохо мыли: все в разводах. А чистое окно — пятьдесят процентов порядка.

— Ты в академии, что ли, уборщицей подрабатывала? — хихикнул Кузя.

— Повторяю: я клининг — как тут говорят — терпеть ненавижу. До тридцати двух лет вообще не прикасалась к хозяйству. За меня мама все делала.

— Но все-таки научилась, — прищурился Геныч. — Зачем?

— Влюбилась. Ушла к любимому человеку в общагу. И старалась изо всех сил превратить убогое жилье в Дом.

Гена взглянул с интересом:

— Любимый оценил?

— Нет. — Арина вздохнула.

Но быстро прогнала печальное воспоминание и добавила:

— Зато — хоть и без удовольствия — я теперь могу навести уют.

Самолет из Лас-Вегаса прилетел в полночь. Супруг, привыкший спать при любой возможности, всю дорогу сладко сопел. Но Маруся не сомкнула глаз и теперь пребывала в крайнем раздражении. Какая глупость была отправиться в город порока со своим самоваром, да еще и крайне занудным! Какой там играть — муженек даже на бокс в MGM сходить не пожелал. И алкоголь цедил по капле — ему, видите ли, завтра оперировать! В итоге вышло абсолютно старческое времяпрепровождение: выставка Моне, фотографии у фонтанов «Беладжио», чинная прогулка по Стрипу.

Умом Маруся понимала: не злиться надо, а радоваться. Положительный муж, при хорошей зарплате, и прихоть ее исполнил — в Лас-Вегас свозил. А что занудный — так сама себе когда-то выбрала пару. Понимала: искрометный рубаха-парень быстренько сопьется или бросит. Лучше на себе женить тихонького, но перспективного. Сама муженька «лепила» — создавала условия, позволяла заниматься наукой. Пока тот получал копейки, на собственном горбу тянула семью. Наконец мечта сбылась. Талант супруга признали, он получил сумасшедший контракт, можно бездельничать в особняке на берегу моря. А радости — нет как нет.

Домой приехали в начале второго ночи. Супруг, по старой еще привычке, дисциплинированно отнес в стиральную машину носки с футболкой, протер руки дезинфицирующим раствором и отправился спать. Он решительно ничего не заметил. Зато Маруся — едва переступила порог — сразу замерла. Воздух в доме совсем другой. Все стеклянные поверхности надраены так, что огоньки в них мерцают. И повсюду смешные яркие вазы, в них ромашки — ее любимые цветы.

Она подождала, пока муж захлопнет дверь спальни, и решительно вышла из дома. Кузя с Геной, ночные крысы, все равно не спят. А если дрыхнут — ничего, слуг можно в любое время побеспокоить.

В окошке их домика горел свет. Маруся коротко стукнула, распахнула дверь. Никогда не видела, как парни целуются. Может, сейчас повезет?

Но сладкой парочки на месте не оказалось. Они ночами часто по пляжам уходили бродить. Зато ей навстречу вскочила девица. Нескладная, страшненькая. Глаза перепуганные и желтые, как у совы.

— Ты кто такая?! — напустилась на нее Маруся.

— Я? Я в гостях. У Гены с Кузьмой, — растерянно забормотала девчонка.

— А кто им разрешал звать гостей? — хмыкнула хозяйка.

Желтоглазая совсем скукожилась. Послушно произнесла:

— Простите. Я уйду сейчас.

И ринулась, подхватила с пола сумчонку.

Редкое смирение. Маруся чуть подобрела. Властно велела незваной гостье:

— Подожди. Где я тебя видеть могла?

В желтых глазах полыхнул испуг. Но потом дурнушка вдруг выпалила:

— Вспомнила! Вы приходили на праздник тенниса в академию. Еще выиграли конкурс по дартсу.

Да, это было круто. Толстые американские мужики — владельцы оружия, охотники! — аплодировали ее меткости. И приз, на удивление, оказался нужный — упаковка хорошего пива.

Тут и Маруся вспомнила:

— Ты, кажется, администратор? В теннисной академии?

— Была, — нахмурилась девушка.

— Почему была?

— Уволили. — Желтые глаза печально потухли.

Мария Олеговна хотела продолжить допрос, но осеклась.

В голове шевельнулась шестеренка.

— Все эти штучки с цветами — твоих рук дело?

Девушка робко улыбнулась:

— Да.

— Зачем тебе это?

— Просто так. Чтобы уют в доме был.

«Выгнать голубеньких? Нанять вместо них эту?»

Предложение уже рвалось с языка, но вместо этого Маруся произнесла:

— Пойдем со мной. Кофе выпьем.

Девица не осмелилась пискнуть, что ночь — покорно последовала за хозяйкой. И это Марусе тоже понравилось.

Привела гостью в кухню, предложила:

— Может, лучше коктейль?

— Как скажете, — снова согласилась девчонка.

С виду — абсолютно безъязыкое, беспомощное создание. Однако праздником тенниса именно она управляла. Значит, мозги имеются. И в доме сумела навести порядок.

А Марии Олеговне как раз такой человек и был нужен.

Причем совсем не в качестве домработницы.

Ждал ее там суд или нет, но Арина все равно летела в Россию.

Только вместо родной Москвы самолет нес ее в Санкт-Петербург.

Девушка не имела ни малейшего желания возвращаться в северную столицу. Но противостоять напору Марии Олеговны не смогла.

— Что тебе стоит? — уговаривала женщина. — У тебя, что ли, муж, дети плачут? Какая разница, куда лететь? Подумаешь, три дня лишних потратишь. Зато денег заработаешь. И меня выручишь. А потом — хоть в Москву. Хоть обратно сюда. Билет я тебе оплачу.

И Арина покорно согласилась исполнить чужую волю. В конце концов, веских собственных желаний у нее все равно не имелось. А выспаться в своей московской постели можно и через три дня, тут Маруся права.

Перелет прошел без приключений.

В Пулково Арина отправилась было к автобусам, но на полпути передумала. Вернулась к стае голодных таксистов. Выслушала цену — десять тысяч до центра. Торговаться, делать вид, что уходит, она не умела. Робко произнесла:

— Я могу только пятьсот заплатить.

— Тогда на трамвай, — приговорил предводитель.

Но самый пожилой из водителей выжидательно произнес:

— А за пять?

— Нету.

— Ладно. За две.

Пока ехали, ворчал:

— Зачем поехал? Выгоды никакой…

— А кто заставлял вас? — не удержалась Арина.

— Сам дурак, — самокритично признал водитель. Взглянул на нее в зеркало заднего вида, разоткровенничался: — Не люблю, когда давят, приказывают. А тихенькие, как ты, из меня веревки вьют.

— Не расстраивайтесь, — утешила Арина. — Из меня их вьют еще больше.

Четыре месяца скиталась — и теперь опять не домой едет, а в гостиницу. Да еще сомнительную, с нулем звезд. Вдруг окажется хуже, чем их лесная общага?

Впрочем, ладно. Всего несколько дней потерпеть.

Про мини-отель «Добролюбов» водитель даже не слышал. Задумчиво спросил:

— Притон, что ли, какой?

— Вроде просто маленькая гостиница. В жилом доме. — Арина назвала адрес.

— Вот наворотили! — заворчал шофер. — И литера, и корпус, и парадная! Два часа колесить будем.

— Я позвоню. Попрошу, чтобы встретили.

Арина достала мобильник. На питерской сим-карте денег оставалось совсем немного, поэтому затараторила:

— У вас сложный адрес, навигатор его не знает, вы не могли бы…

— Таких услуг не оказываем, — перебил неприветливый женский голос.

Она отпустила таксиста у дома с литерой Б, а корпус с подъездом искала еще минут пятнадцать.

Пока бродила по колодцам-дворам, подсчитывала минусы с плюсами. Самый центр, Невский в паре шагов. Тихо, гулко, совсем рядом продуктовый магазинчик и бар. Но хотя бы указатель повесили.

Подъезд, где располагалась гостиница, оказался неприветливым, грязным. Ступени выщерблены. А на входной двери, рядом с роскошной медной табличкой: «ДОБРОЛЮБОВ», красовалось грозное объявление: «За вход в уличной обуви штраф 5000 рублей!». И у порога, вперемешку, груда кроссовок, шлепок, ботинок.

Отель явно переделали из бывшей коммуналки. От входной двери тянулся длинный змей-коридор. Стойка администратора оказалась за поворотом — похоже, раньше тут была кухня. А сейчас стояли несколько столиков и кулер с предупреждением: «Горячей воды нет!»

Администратор встретила без улыбки, рявкнула:

— Паспорт! И деньги готовьте. Семнадцать пятьсот.

— Почему так много? — удивилась Арина. — Я только на три дня!

— Десять тысяч залог. Бой посуды, порча оборудования.

«Да это казарма какая-то!»

В номер ее никто не проводил. Арина сама нашла комнату под номером шесть. Отомкнула крашенную белым дверь. Смесь больницы и общаги. Грязно-белые стены, пропахший табаком ковролин. Что за глупость покрывать им полы? Ладно еще дома, но в гостинице, где топают-грязнят сотни постояльцев?!

Кровать оказалась продавленной, картина (Аничков мост, что же еще!) висела косо. В туалетном бачке подтекала вода. Не сравнить, конечно, с общагой — тепло, есть душ и подобие автономии — но все равно: сразу, по-питерски, потянуло на философию. Зачем она здесь — в «Добролюбове»? И вообще — зачем на земле? И откуда в ее жизни вдруг взялись медитации, эксперименты с «просветляющими» лекарствами, теннис? Полное ощущение, будто кто-то могущественный взялся ставить над скромной девушкой Ариной некий странный эксперимент. Хотя о чем она? Кому нужно еще эксперименты над ней ставить?

На душе окончательно посерело. Или то казенный, гостиничный номер давил?

Арина достала планшет, попыталась подключить вай-фай — на сайте гостиницы обещали: имеется на всей территории и бесплатный. Но соединение постоянно обрывалось. По-хорошему, надо было лечь спать, «у них в Америке» сейчас пять утра, а она до сих пор на ногах. Но в окно сквозь светлые шторы било солнце, и Арина решила, что лучше прогуляться, утомить себя окончательно. Робкой мышкой проскочила мимо сердитой администраторши, выбралась из двора-колодца на гремящий трамваями Литейный, и Питер с удовольствием поглотил ее, втянул в свой водоворот. Что за контраст с Америкой! Дамы с буклями и собачками, дружелюбные алкоголики, девчонки поголовно в мини-юбках, а ножки бледные, худенькие — куда им до раскормленных загорелых американок. Нагромождение вывесок, номера телефонов «кошечек» и «милашек» прямо на асфальте, какой-то институт вывесил призывный лозунг: «Лови не только покемонов, но и знания!». Особый город, удивительная жизнь. Подростки сгрудились на Невском, увлеченно слушают, как волосатый дядька копирует Цоя, печальный мим на ходулях предлагает тянуть билетики с предсказаниями, с легковых машин продают легальный кофе и подпольный глинтвейн.

Арине вдруг тоже захотелось — не наблюдать, но самой влиться в калейдоскоп Невского. Сроду не ходила по барам, но сегодня зашла. Заказала решительно большое пиво и «воблу очищенную, одна штука». Пароль для вай-фая оказался записан масляной краской прямо на столе.

Арина отхлебнула из тяжелой кружки и открыла почту.

Три письма от Марии Олеговны. Вчитываться в миллион вопросов не стала, отозвалась коротко: «Я в Питере, в отель заселилась, обо всем подробно напишу завтра».

И вдруг затренькал телефон. Арина опасливо вытащила аппарат из кармана. Кто может звонить на ее питерский номер? Симку она вставила только в аэропорту, а до того, целых два месяца, пользовалась другой, американской.

С ума сойти! Дядя Федя!

— Алло! — радостно выкрикнула Арина. — Дядь Федь! Откуда вы знаете, что я вернулась?

Он отозвался — голосом радостным, но чуть ворчливым:

— Аришка, бог ты мой! Да я просто наудачу позвонил! Где ты опять пропадала?

— Вы сейчас с ума сойдете! Я в Америке была!

Глотнула еще пива, поперхнулась, расхохоталась.

Сейчас дядя Федя начнет квохтать. Но тот спокойно спросил:

— А когда ты вернулась?

— Сегодня.

— И куда?

— Пока в Питер. Но скоро в Москву приеду. Если жизнь меня опять не подхватит, не занесет куда-нибудь еще!

— Аришка, — осторожно спросил дядя Федя. — С тобой все в порядке?

— Со мной все супер! — отозвалась она. — Но у меня джетлаг — смена часовых поясов. И я пью пиво.

— Где ты сейчас?

— Невский, дом десять!

— А где будешь ночевать?

— Литейный, какая-то там сложная литера, еще корпус, шестая парадная, третий этаж. Отель «Добролюбов», короче.

— И что ты делаешь в отеле «Добролюбов»? — хмыкнул он.

— О, дядь Федь. У меня секретная миссия! — расхохоталась Арина.

Залпом допила пиво.

С удивлением заметила: официант, молодой, видный парень, посмотрел на нее почти с вожделением.

— Иди, Аришка, лучше спать, — посоветовал друг семьи. — А утром, как проснешься, звони. Сходим вместе позавтракать.

— Так вы ведь в Москве!

— Самолет летит меньше часа.

— Но зачем вам? — глупо спросила она.

— Хочу секретную миссию с тобой разделить. Разрешишь?

— Э-ээ, — Арина растерялась, — да нет никакой миссии. Это я пошутила.

— Тогда банально угостишь меня настоящей американской жвачкой. Ты ведь привезла?

— Дядь Федь. Вы за меня волнуетесь, что ли?

— Да с чего ты взяла? Я всего лишь хочу с тобой позавтракать. Ты возражаешь?

— Нет. Конечно, нет! Приезжайте.

Арина попрощалась. Растерянно отложила телефон. Еще одно звено в нагромождении непонятностей. Дядя Федя, конечно, всегда ее опекал, однако сегодня в его голосе звучала не просто забота, но нечто большее. Он сегодня говорил как… как будто завоевать ее решил.

«Ой, дурочка, брось. Ты думала, что Людоед в тебя тоже влюблен. Ха-ха», — оборвала себя.

— Пива повторим? — игриво предложил официант.

— Спасибо, нет, — покачала она головой. И зачем-то добавила: — У меня завтра утром важная встреча.

— Тогда желаю вам огромной удачи! — широко улыбнулся парень.

Арина секунду поколебалась — и оставила ему целую сотню на чай. Потом шла в отель по залитому неугомонным летним солнцем Невскому и чувствовала себя лилипутом внутри стеклянного шара. А кто-то большой и важный наблюдает за ее уставшим, чуть пьяным лицом — и снисходительно улыбается.

Прежде бы никогда себе подобного не позволила, но в Питере можно все. Остановилась, хлопнула себя по лбу. Выкрикнула в пространство:

— Эй, кто ты? Скажи!

Никто из прохожих даже не обернулся. Невский продолжал свою суету. Вселенная молчала.

А потом в ушах вдруг отозвалось приятным мужским баритоном:

— Арина, плыви по течению. Куда-нибудь да вынесет.

Во дворе снова грохот, скрежет.

Маруся в раздражении подошла к окну. Ну, конечно. Два никчемных мыли фонарь и уронили чугунный плафон. Наверняка погнулся или краска скололась. Недотепы.

И подруга их хороша. Прислала ей два слова. Поселилась, видите ли, в отеле. Важнейшая информация! Маруся ждала от Арины совсем другого письма.

Хозяйка хотела выйти во двор и наорать на Гену с Кузьмой. Но удержалась. Все равно их не переделаешь, только выгнать можно. Но мексиканцев брать — еще хуже. Как ей все надоело здесь! Вечно яркие краски слепят глаза, муженек сутками в своей клинике, заняться решительно нечем. Можно было бы предаться бесконечным спортам, магазинам и спа, зарплата благоверного позволяет, — да только не привыкла Маруся прожигать жизнь. Не умеет. Не получает никакого удовольствия от благостного безделья. Работать бы пойти — так ей, как жене, дали туристическую визу. Значит, трудиться только нелегально можно: овощи собирать или у кого-нибудь по хозяйству, как ее двое «горничных».

То ли дело у нее раньше жизнь была! В родном Санкт-Петербурге!

Она плеснула в кофе добрую порцию бренди. Выпила маленькими глоточками. Кузя с Геной водрузили плафон на место, усердно скребли его щетками, опасливо косились на окна дома. До чего смешно: когда-то она мечтала жить в особняке на берегу океана, не бороться за выживание, иметь слуг. Но даже в голову не приходило, что намерение может свершиться. И что реальность окажется настолько отличной от розовых фантазийных картинок.

Маруся с мужем были похожи. Оба отчаянно вгрызались в работу, отдавались ей целиком, стремились достичь абсолютного совершенства. Единственная разница: супруг никогда не забивал себе голову, на что будет жить их семья. Приговаривал: «На хлеб всегда хватит». Работал в клинике за сущие копейки и был страшно счастлив, что ассистирует на операциях профессору, подает инструменты академикам и перенимает у мастодонтов бесценный опыт.

Маруся тоже после института попыталась отдаться свежеобретенной профессии. Пришла в школу учителем начальных классов. Но быстро поняла: делать здесь карьеру она не хочет. Слишком долго, муторно, трудно и шумно. А перспективы? Стать годам к сорока директором? Постоянно трястись, что вызовут в районо, влепят выговор, снимут?

Нет, горбатиться всю жизнь под начальством — это не для нее. Маруся без всякой жалости бросила местечко со стабильной зарплатой и начала искать себя. Чего только не пробовала! Возила из-за границы одежду, торговала копченой рыбой, книгами, биодобавками. Приносила в семью деньги, считала себя кормилицей. Однако любые суммы меркли, когда она видела сияющие глаза супруга, слушала его восторженные рассказы. Тот законно гордился, что на работе жизни спасал — в то время как она хитрила и жульничала.

Много раз хотела взвиться, взбунтоваться. Призвать муженька к ответу, потребовать, чтобы тот зарабатывал, а она спокойно искала себя. Но удержалась.

Однажды ей предложили — стать агентом по договорам ренты. То бишь искать одиноких бабулек и уговаривать их отписать квартиру в обмен на пожизненное содержание. На первый взгляд новое дело выглядело мерзко. Но Маруся никогда не отказывалась попробовать что-то необычное. Забавно: получится или нет? Где только таких дурных бабок найти?

Однако — на удивление! — их оказалось немало. Сетовали, что пенсия — крохи, квартплата огромная. Доверчиво слушали красочные Марусины предсказания светлого будущего. В последний момент, правда, часто срывались с крючка — у кого родственники находились, кто банально боялся. Но первая же состоявшаяся сделка принесла ей ощутимый доход. А очень скоро Маруся осознала простейшую истину: старухи — неведомо почему — ей доверяют. И глупо использовать их расположение исключительно в интересах фирмы.

Через два года она заключила личные договоры с тремя пожилыми дамами и одним игривым дедком. Все четверо проживали в центре родного Санкт-Петербурга, в коммуналках разной степени паршивости. Маруся добросовестно взяла на себя — ежемесячные выплаты, коммунальные платежи, покупку продуктов. Плюс терпеливо и совершенно бесплатно выслушивала старческие воспоминания, сетования и жалобы. Продолжала при этом работать на фирму, получала немало, но себе отказывала во всем: прокормить, пролечить и развлечь маленькую орду старичков оказалось ох как нелегко. Муж ее осуждал, укорял: нехорошо, мол, наживаться на беспомощных людях. Она огрызалась: «Я, наоборот, их счастливыми делаю!»

И когда первая из старушек умерла — долго и горько плакала. И даже освободившаяся комната, которую теперь можно было хоть сдать, хоть продать, почти не порадовала.

Маруся полностью отдалась новой работе. Она проявляла невиданную изобретательность. Покупала для старичков «социальные» билеты в Мариинский театр, выбивала для них путевки, привозила на консультации к профессорам мужниной клиники. И держала их за руку, когда они умирали.

Муж ехидно называл ее «ангелом смерти». В фирме, где Маруся работала, наоборот, укоряли за то, что слишком внимательна к подопечным:

— Если с ними возиться, они до ста лет коптить будут.

Некоторые сотрудники (ни для кого не было секретом) умело укорачивали бренное бытие стариков. Нет, никакого криминала, ни-ни. Но если забыл дать лекарство или щедро поишь склонного к алкоголю — это ведь не преступление, правда?

Однако Марусе себя укорить было не в чем. «Ее» старички прожили свои последние годы насыщенно и достойно. А она ушла из фирмы с четырьмя комнатами в коммуналках и неплохим капиталом.

— Что будет теперь? — беспокойно спросил муж, когда жена объявила, что начинает новую жизнь.

— Обмен. Сложный. Хочу отдельную квартиру в самом центре.

— Я туда не поеду, — мгновенно отозвался он. — Клиника рядом с домом, и вообще…

— А тебя никто и не зовет, — отрезала супруга. — Зачем замораживать деньги, если они могут работать?

В квартиру на тихих задворках Литейного Маруся влюбилась с первого взгляда. До Невского два шага, до Московского вокзала — пешком. И вообще все рядом: Исаакий, Спас-на-Крови, Аничков мост. Самый центр, но тишина. И коммуникации в доме свежие, после ремонта.

Целых шесть комнат, кухня тридцать два метра, потолки с лепниной. Все, конечно, придется перестраивать. В каждый номер свою ванную комнату, обязательно сделать общую столовую. Но готовить постояльцам не разрешать — провоняют весь отель. Лучше скромный, но бесплатный завтрак сервировать. Наш народ любит халяву.

Мини-отели в Санкт-Петербурге тогда только начинали появляться, и Маруся стала одной из первых. Ошибок, проблем, разочарований хватало, но она упорным танком шла к своей цели. Радовалась каждому доброму отзыву. Отмечала шампанским медленное, но неуклонное повышение рейтинга. Через два года можно было уходить с «букинга» и прочих гостиничных сайтов: образовался постоянный костяк клиентов. Бронировали за несколько месяцев, и отель был полон даже хмурым ноябрем или унылым февралем.

Но однажды вечером, когда Маруся засиделась в «Добролюбове» — в двух комнатах перекладывали пол, нужно было проконтролировать, — туда явился супруг. Выпивший и безгранично счастливый. Она вскочила ему навстречу:

— Что-то случилось?

А он, второй раз после свадьбы, подхватил ее на руки, закружил, принялся целовать:

— Маруська, рыбочка ты моя! Все, я добился, я смог! Ты теперь будешь жить как принцесса!

И огорошил: контракт в Америке. Свой дом. Оплата транспорта и прислуги. Огромная зарплата.

— Но… как я тут все брошу? — пролепетала она.

И ляпнула совсем крамольное:

— Может, ты поедешь один?

Улыбка погасла. Он растерянно посмотрел на жену:

— Но я ведь все это делал только для тебя! Я хотел, чтобы ты наконец отдохнула!

И как было отказываться?

Пришлось поехать — и отдыхать. То бишь киснуть со скуки и страдать, что ее отель теперь в чужих руках.

Маруся наняла управляющего. Тот рапортовал: все хорошо, все под контролем. Но она видела: клиентов все меньше, отзывы все хуже. Управляющий принимал глупые, не согласованные с ней решения. Например, сменил в комнатах практичный ламинат на ковролин. Заставлял постояльцев снимать у входа уличную обувь — на уборщице экономил. Рейтинг у ее детища с каждым месяцем снижался. А она ничего не могла сделать. Выгнать управляющего легко — но как отсюда, из-за океана, найдешь нового?

Несколько раз Маруся порывалась лететь, наводить порядок, но муж, внезапно ставший кормильцем, проявлял невиданный деспотизм:

— А кто меня будет дома встречать? И вообще, я не хочу оставаться один!

— Но у меня отель погибает!

— Да все с ним в порядке, — убеждал супруг. — С другого континента любая мелочь — огромной проблемой кажется.

Марусе хотелось верить его словам, но она не могла.

И тут подвернулась желтоглазая Арина. Тихоня, трусиха. Но при этом далеко не глупышка.

«Из нее выйдет отличный «тайный покупатель». — Решила Мария Олеговна.

И твердой рукой вытащила из мужниного рабочего стола пятьсот долларов — девушке на билет.

Арина проснулась в семь. В окно ломилось звонкое летнее утро. Воробьиное чириканье гулко отражалось от стен двора-колодца.

Отчаянно хотелось спать, но солнце умудрилось пробраться между домов и светило прямо в глаза. Арина сердито выпрыгнула из постели. Неужели трудно было плотные шторы повесить? Будь этот отель ее, она бы здесь все по-другому устроила.

Девушка уселась на широкий подоконник. А раньше-то здесь жалюзи имелись! Глухие, как в домах южной Европы. Вот и петли остались. Сняли, непонятно зачем. До чего жаль, когда портят что-то хорошее! И Марусю расстраивать жаль. Но ничего не поделаешь.

Она достала из дорожной сумки последнюю чистую футболку, переоделась, умылась, пригладила волосы. Рассматривать себя в зеркале даже не стала. Ясно, что вид чудовищный. Под глазами непременные синяки, на подбородке нащупывается пара прыщей. И лицо какое-то тяжелое, не свое. Наверняка отекло. Мама ей всегда говорила, что перед сном пить нельзя, а она огромную кружку пива в себя вчера вечером влила.

«Ладно, без разницы. Вряд ли на завтраке в этой гостинице меня поджидает прекрасный принц».

Прошла прямо в шлепках в небольшую столовую прямо у стойки администратора — и замерла в изумлении. Все столики свободны. Зато на диване, с чашкой кофе в руках, сидит дядя Федя. Бодрый, свежий, румяный.

Арина отступила, будто увидела призрака:

— Вы откуда?

— Прилетел первым самолетом!

Вскочил, сжал ее в объятиях:

— Американочка ты моя! Наконец-то!

Он и раньше обнимал Арину, но никогда настолько крепко.

Вчерашняя хмурая администраторша резво выскочила из-за стойки. Обратилась к девушке с неожиданным пиететом:

— Доброе утро. Вам яишенку сделать?

«Неужели прознала, что я с проверкой?» — испугалась Арина.

— Соглашайся, — посоветовал дядя Федя. — Яичница вкусная.

— А вы откуда знаете?

— Меня уже угостили. Я с шести утра тут.

— Ой, дядь Федь, ну зачем вы? — смутилась Арина.

— Чтобы ты опять не упорхнула, — тоном собственника произнес друг семьи.

Администратор ушла в кухню, они остались одни. Мужчина выпустил ее из своих крепких рук, но продолжал стоять близко-близко, не сводил с нее глаз:

— Аришка, ты какая-то совсем другая стала.

Девушка пробормотала:

— Я просто выгляжу ужасно.

— Совсем нет, — уверенно оборвал он. — В тебе появился западный лоск.

— Дядь Федь, ну что вы издеваетесь?

— Я говорю тебе абсолютную правду. — Он взъерошил ей волосы. — И горю от нетерпения выведать твои дальнейшие планы.

«Узнать, подали ли на меня в суд», — усмехнулась Арина про себя.

Но промолчала. Отозвалась неуверенно:

— Понятия не имею.

— Может быть, вернуться в оркестр?

— Снова сидеть в яме? Ни за что.

— Да. Ты действительно изменилась.

— Ага, — улыбнулась она. — Никогда бы не подумала, что смогу работать администратором. Причем хорошим ведь была, все хвалили!

— Я тоже бы не подумал. Ты в магазины-то стеснялась ходить, — кивнул он.

— Я до сих пор стесняюсь.

— Как же тогда с людьми работаешь?

— Особый метод. Никогда ничего не требую. Только прошу. И мои просьбы часто выполняют!

Он взглянул с восхищением, но Арине стало тревожно. Не показалось ей вчера. Изменился дядя Федя. В глазах — явный мужской интерес. Приятно, конечно. Но она так привыкла, что он просто старший товарищ, что сейчас реально перепугалась.

— Ваша яишенка. — Администратор с фальшивой улыбкой принесла тарелку.

— Кушай, — заботливо произнес дядя Федя. — А я тебе кофе налью.

Арина послушно прикончила яичницу. Та оказалась неплохой. А вот «шведский стол» выглядел угрожающе. Сыр с засохшими краями. Колбаса с зеленоватым оттенком. Хлеб жесткий. Кофе совсем отвратительный.

Дядя Федя взглянул на ее кислое лицо и предложил:

— Пойдем-ка мы сейчас — на второй завтрак. В «Библиотеку», там потрясающие безе с клюквой.

Она неуверенно произнесла:

— Я с удовольствием. Только не могу пока.

Мужчина расстроился неприкрыто, и Арина поспешно добавила:

— Но у меня дело буквально на час! Одно важное письмо написать!

Администратор раскладывала на экране компьютера пасьянс, но явно не упускала ни единого слова из их разговора. К счастью, дядя Федя не стал требовать деталей. Велел:

— Иди тогда быстрей. Пиши свое письмо. Но не надейся: я никуда не уйду. Буду тебя здесь караулить.

Да что с ним такое!

Арину приятно щекотало его внимание. Чего скрывать: лет в шестнадцать она начала посматривать на дядю Федю как на мужчину. Но мама однажды заметила ее робкий взгляд в сторону импозантного юриста. И когда друг семьи ушел, припечатала со свойственной ей прямотой:

— Понимаешь разницу между словами «любить» и «жалеть»?

— Ты к чему это? — смутилась Арина.

— Федор тебя просто опекает. Хочет в хорошие руки пристроить.

— А в его руки мне никак нельзя? — осмелилась девушка.

Мама взглянула презрительно:

— Ты для него слишком банальна. И по возрасту он тебе в отцы годится.

Сказала — отрезала, и Арина, как всегда, с родительницей согласилась. Она — никто, дяде Феде никак не может быть интересна.

Потом — после маминой смерти — робкий-робкий росточек надежды проклюнулся. Но друга сначала не было в Москве, а когда он вернулся, жизнь девушки уже катилась совсем по другой колее.

А сейчас — после Тимура, после Людоеда — она просто не верила в любовь.

Нет ее. Глупая выдумка поэтов.

Муж явился в десять вечера, и Маруся еле сдержала раздражение. Чем можно заниматься в клинике настолько допоздна?

Приняла пиджак, с трудом настроилась на миролюбивый тон:

— Ты чего так долго?

— Учу английский! — жизнерадостно отозвался супруг. — Клиника мне учителя наняла, количество часов не ограничено. Вот мы и засиделись!

— А зачем тебе английский? — насторожилась Маруся.

Муж хитро улыбнулся:

— Есть вариант грин-карту получить. И постоянную работу.

Тут она не выдержала. Простонала:

— О нет!

— Зарплата — почти миллион долларов в год!

— А я что здесь буду делать?!

— Тоже сможешь работать, раз грин-карта будет. Что хочешь делай. Хоть отель открывай.

— Да не хочу я здесь ничего открывать!

— Не понимаю тебя, — надулся он. — Сколько лет меня шпыняла: «Бесполезный. Денег не приносишь». Вот тебе деньги. Сколько хочешь. Нет, все равно недовольна!

Ох, закатить бы сейчас скандал. Но ведь все равно не поймет ничего.

— Ты ошибаешься, — буркнула Маруся. — Я откровенно, неприкрыто счастлива.

Вытащила из микроволновки тарелку с отбивной, грохнула об стол:

— Вот твой ужин.

И побежала проверять почту. Хотя понимала: в Питере только восемь утра, вряд ли Арина изволит подняться, да еще и поработать столь рано.

Однако письмо имелось. Маруся дрожащей рукой кликнула на «открыть».

Уважаемая Мария Олеговна!

Начну с ходу. Ваш отель находится в прекрасном месте. При этом двор — замечательный, тихий. Планировка отлично продумана. Чрезвычайно удобно, что стойка администратора и столовая находятся в отдалении от номеров. Комнаты достаточно просторные, шумоизоляция выше всяких похвал.

«Это я все без тебя знаю!» — раздраженно подумала Маруся.

Однако дальше все пошло хуже.

Но, к сожалению, есть ощущение, что многое в отеле недоработано, не продумано. В ванных комнатах имеется система «теплый пол», но она не включена. Плотных штор или жалюзи на окнах нет, и сейчас, когда белые ночи, это чрезвычайно неудобно. Постельное белье, хотя и чистое, но неприятно серого цвета и неглаженое. Номер убран небрежно: на батареях давний слой пыли, окна грязные.

И дальше еще много подобного, во всех подробностях.

Маруся внезапно почувствовала себя не тертой бизнес-леди, а обиженной школьницей. Ей захотелось выкрикнуть: «Но я-то ведь все сделала как надо! Это другие испортили!»

Она подозревала, конечно, что резолюция ее тайной покупательницы будет жесткой. Но не думала, что дела обстоят настолько плохо.

И что теперь делать? Дистанционно — из-за океана — менять управляющего? Или вовсе закрыть отель?!

Нет. Это решения поспешные. Невзвешенные. Надо — для начала! — просто плюнуть на капризы мужа и слетать в Санкт-Петербург. Хотя бы на недельку. Навести в «Добролюбове» порядок. Выгнать ленивых горничных, найти другого администратора.

«А что дальше?» — спросил здравый смысл.

— А дальше, если не найду нормального управляющего, останусь в России, — сквозь зубы пробормотала Маруся. — И плевать на грин-карту и миллионы.

Перед глазами сразу встало обиженное, непонимающее лицо мужа. Но она немедля прогнала жалостливую картинку.

— Маруся! Я тебе чайку заварил! — раздалось из кухни.

— Сейчас приду, — выкрикнула она.

Торопливо кликнула на сайт авиакомпании.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Алло! — схватила трубку Маруся.

— Привет, королева недвижимости! — раздался в трубке веселый голос.

И она радостно, будто девчонка, закричала:

— Вау! Какие люди! Сколько лет, сколько зим!

Прежде Арина никогда не прихорашивалась, если знала, что к ним идет друг семьи дядя Федя. Но сегодня, когда мужчина примчался к ней — в несусветную рань, идеально выбритый, отутюженный, — ей захотелось одеться под стать его парадным доспехам. Но, увы, ничего нарядного в ее гардеробе не имелось. А в Америке и вовсе — скатилась на постоянные шорты-футболки. Странно будет смотреться рядом с дядь-Фединым «Хьюго Боссом».

Утешила себя: «Ну, мы ведь просто завтракать идем!»

И твердо решила: в песок голову не прятать и немедленно узнать, что за метаморфоза с другом семьи. Едва вышли из гостиницы, бухнула:

— Дядь Федь! Вы за мной ухаживать, что ли, собрались?

Любый бы юнец в ответ на прямой вопрос смутился. Но зрелый мужчина спокойно ответил:

— Да.

— А с чего это вдруг? — продолжала допрос Арина. — Двадцать лет молчали и вдруг стали хвост распускать? — смутилась, пробормотала: — Простите. Я, наверно, что-то не то говорю.

Он ухмыльнулся:

— Двадцать один.

— Что?

— Я тебя знаю двадцать один год. Мы познакомились, когда ты в четвертом классе училась.

— Помню, — кивнула Арина. — Я еще тогда мечтала, что вы будете мой папа.

— Нашла папу! — вдруг обиделся он. — Я всего на пятнадцать лет тебя старше.

— Но тогда вы казались мне очень старым, — улыбнулась девушка. — Я и потом, когда выросла: всегда считала вас старшим, мудрым, заботливым другом.

— Слушай, когда ты перестанешь мне «выкать»? — скривился дядя Федя.

Но с толку не сбил. Арина гнула свое.

— Допустим, вы скрывали, что я вам нравилась. Как порядочный человек, ждали, пока я вырасту. Но почему тогда молчали, когда мне стало восемнадцать, девятнадцать, двадцать?

— Тебе правду?

— А что еще?

— Прежде ты правды боялась.

Она вздохнула:

— Теперь нет.

— Твоя мама всегда уверяла, что ты — не воспринимаешь меня как мужчину.

Арина вспыхнула.

А он остановился, развернул ее к себе лицом и спросил:

— Это так?

Девушка опустила голову. Неужели родительница намеренно пыталась их развести? Ей врала одно, ему другое? Но зачем? Берегла дядю Федю для себя? Или боялась, что дочь упорхнет?

В любом случае говорить о мертвых плохо — нельзя.

Да и Федор мог бы спросить у нее, не у мамы.

Но пока думала, как вести себя дальше, бывший друг семьи ее вдруг поцеловал — решительно, умело. Прямо посреди Невского.

Сердце отчаянно забилось, внизу живота шевельнулся приятный, теплый комок. Арина подалась навстречу мужчине и вдруг краем глаза увидела осуждающий взгляд какой-то старухи. Вырываться не стала, но очарование поцелуй потерял. Еле дождалась, пока он ее отпустит.

Нет, не готова она к столь резкой перемене.

— Ты сердишься? — внимательно взглянул на нее дядя Федя.

— Знаете, — Арина тщательно подбирала слова. — Мне просто надо все это переварить.

Его лицо посуровело, и она поспешно добавила:

— Вы столько лет успешно притворялись старшим товарищем, что я вам поверила. Докажите теперь обратное.

— Ух ты, Аришка, — он обнял ее за талию, повел дальше — вниз, по Невскому, сквозь толпу, солнечные блики, запахи сырости и выпечки. — Мало, что похорошела до сумасшествия, — еще за словом теперь в карман не лезешь! Ладно. Будем доказывать. Зайдем?

Они как раз проходили мимо надменных витрин бутика «Москино».

Девушка рассмеялась:

— Дядя Федя! Вы прямо по алгоритму действуете: «Как соблазнить за двадцать четыре часа».

— Ох ты и язва стала, — взглянул с неприкрытым восхищением.

«Неужели он не видит, какая я страшная сегодня?»

Арина машинально ковырнула прыщик на подбородке.

И вдруг ей захотелось поделиться — не с новым, пока незнакомым и неожиданным дядей Федей, но с прежним другом семьи:

— Знаете, весь этот год — прямо с первого января, когда мама ушла, — у меня такое странное ощущение: будто кто-то наблюдает за мной.

Подождала — вдруг скажет что-то ехидное? — но мужчина внимательно слушал.

Она продолжила уже более уверенно:

— Даже не просто наблюдает — взял за руку и ведет.

— Куда?

— Не пойму. Иногда кажется: в рай. Иногда — через все круги ада. Точно одно: этот человек — или нечто — сам всегда разный. То в хорошем настроении, то в плохом. Будете смеяться?

— Мог бы. Но со мной тоже происходят не очень тривиальные вещи.

— Какие?

— Ты знаешь, что частенько мне снилась?

— Вы не говорили. — Смутилась Арина.

А он задумчиво продолжал:

— Эротики в тех снах почти не было. Всегда хотелось тебя пожалеть, приголубить. Но в этом году ты мне стала являться во все более и более соблазнительных образах. Рассказать, в каких?

— Не надо. — Покраснела девушка. Спросила смущенно: — А когда это у вас началось?

— Первый раз — в середине апреля.

«Я как раз тогда поняла, что с Тимуром у нас все под откос катится».

— Но я значения не придал. Сон — и сон, — улыбнулся дядя Федя. — Но потом — дело было после Пасхи — я на кладбище поехал. Твою маму проведать. Пока убирал, ограду подкрашивал — ничего. А потом сел на лавочку, и как ножом в сердце: где Аринка? Как она? Сколько можно ждать? И главное — чего ждать?! Понял: хочу тебя услышать, немедленно. Схватил телефон, стал набирать — прямо оттуда, с кладбища. Сначала длинные гудки, потом ты звонки сбрасывала.

— Какого числа это было?

— Точно не помню. Двадцать девятое, кажется.

Тот день, когда я Тимуру врезала.

— И с тех пор ты приходишь ко мне почти каждую ночь, — улыбнулся Федор. — Пока, правда, только в мечтах. Но я очень жду, когда они станут реальностью.

«Просто неописуемо, — ахнула про себя Арина. — Будто там все увидели и решили: Тим — сволочь, мне нужен совсем другой мужчина. И приготовили на его роль дядю Федю».

Солнце золотило Зимний дворец, Нева искрила, будто она не северная река, а Карибское море. Девушки дружно скидывали кофты и кардиганы, мужчины шли без пиджаков. Арине, наоборот, вдруг стало холодно, будто вьюжным декабрьским вечером.

Она возмущенно произнесла:

— Но тогда получается, что нами манипулируют!

— Кто?

— Бог знает. Колдуны какие-то. Или инопланетяне.

— И что в этом плохого? — беспечно улыбнулся Федор. — Высшие силы — без разницы кто! — просто дали нам разглядеть то, что мы сами не видели.

Остановился. Развернул ее к себе. Спросил требовательно:

— Твое сердце сейчас свободно?

В памяти мелькнуло совершенное лицо Тимура и мигом померкло. Людоед проскользнул еще более бледной картинкой.

— Да, — опустила глаза Арина.

— Тогда будь со мной!

И снова тянется целоваться.

Ничего себе!

Арина отступила на шаг. Улыбнулась.

— Хитрый вы. Сами двадцать один год думали. А меня в один день хотите завоевать.

Он не смутился. Заменил поцелуй в губы на дружеское чмоканье в щеку. Весело произнес:

— Ладно. Раз натиск не удается — начнем планомерную осаду. Завтра подарок тебе вручу.

— Какой?

— Увидишь.

Больше ничего вытянуть из него не удалось. Весь день гуляли по Петербургу, ели пирожные, заходили в «Пряности и радости», катались по каналам на кораблике, вечером — наудачу! — пошли в Мариинку, и повезло: досталось два лишних билета на творческий вечер Ульяны Лопаткиной.

Дядя Федя вел себя безупречно. Никаких больше провокаций, все, как раньше, — сыпал анекдотами, накинул ей на плечи пиджак, когда с Мойки повеяло прохладой, заботливо настаивал, чтобы она обязательно выпила чаю «осадить» жирноватый шашлык.

В полночь проводил до гостиницы.

— А вы где ночевать будете? — спросила — и мгновенно смутилась.

— Я снял номер в «Коринтии». Завтра с утра у меня одно дело, а в двенадцать — приду сюда.

— Дядь Федь, я, может, завтра уже в Москву поеду.

— Нет, — отрезал он. — Никуда, пожалуйста, не уезжай. Москва без тебя восемьсот семьдесят лет стоит — и еще один день потерпит.

Поцеловал в щеку — и ушел в белую ночь.

«Раньше сутулился — а сейчас спина прямая, — отметила Арина. — Прямо молодец-удалец».

Вошла в отель. Как велели правила, сбросила у входа сандалии, а потом долго ворочалась без сна на продавленной кровати.

Давно обещанный джетлаг настиг Арину спустя два дня после приезда. Сначала провертелась в постели до семи утра, а потом сморило настолько, что будильника не услышала. Подскочила — будто ее толкнули — без пяти двенадцать.

Взглянула на часы, в ужасе выпрыгнула из кровати. До чего неудобно! Опаздывать — то есть доставлять другим неудобства — Арина ненавидела.

Понеслась в ванную. Зубная щетка в левой руке, правой — пригладить волосы, неудобно ужасно, поцарапала губу, вырвала чуть ни целую прядь. Из коридора — будто ее подгоняют — шум, грохот. Вдруг показалось: американская знакомая Маруся кого-то гневным голосом распекает. Ну вот. Галлюцинации от нервов.

Лихорадочно натянула футболку — позавчерашнюю, других не было. В одну минуту первого примчалась к ресепшен — и поняла, что до сих пор спит. Потому что дяди Феди, который, как и она, никогда не опаздывал, видно не было. Зато у стойки администратора действительно стояла Маруся. Яростно выгребала из ящиков стола какие-то бумаги.

— Ой, — не удержалась девушка. — Вы приехали?!

Хозяйка хмуро взглянула на Арину:

— А чего оставалось? После всего, что ты мне понаписала?!

Прежняя администраторша забилась грустной мышью в уголок холла, сверлила их обеих ненавидящим взглядом.

— Чего зыркаешь? — напустилась на нее всевидящая Маруся. — Давай, пошла прочь!

— А трудовая?

— Потом заберешь. Я пока подумаю, по какой статье тебя уволить! Чтоб больше никуда не взяли!

— Вы не имеете права! — осмелилась неприветливая дама.

— Я здесь все имею, — зловеще пообещала Маруся. И строго велела Арине: — Пойди горничных мне найди — и сюда их.

«А они меня послушают?»

Но спорить с хозяйкой не стала. Толкнула в дверь с табличкой: «Только для персонала».

Две золотозубые то ли казашки, то ли киргизки спешно запихивали в сумки — чашки, плошки, полотенца — по виду все отельное.

— Вас хочет видеть Мария Олеговна, — сообщила Арина.

— А ми нет. Ми не хочем! — дружно залопотали женщины. — Ми уходим, сейчас прямо!

— Не задерживаю, — проявила инициативу Арина. — Только посуду отельную верните. И полотенца.

Голос у нее тихий, без властных ноток. И в отеле она никто — постоялица. Но женщины почему-то послушались, дружно начали разгружать сумки. Однако решить проблему миром не успели. За спиной Арины показалась Маруся, мгновенно оценила диспозицию, взвилась:

— Стырить хотели?

— Нет, нет! — в ужасе запричитали женщины. — Ми порядок наводить, после себя все чисто оставить!

Мария Олеговна продолжала раздуваться.

«Как кобра», — беззлобно подумала Арина и примирительно произнесла:

— Они только свое собирали, ничего отельного не трогали.

Жалко бедных гастарбайтерок. Пусть лучше хозяйкин гнев на нее обрушится. Однако Маруся бушевать не стала. Цыкнула на женщин:

— Ладно, брысь отсюда.

Те мгновенно испарились.

Мария Олеговна рассеянно потерла лоб:

— А что я сегодня делать буду? Двое съехали, четверо заезжают.

— Никаких проблем, — поспешно произнесла Арина. — Я уберу.

Женщина взглянула насмешливо:

— Других дел нет?

Дядя Федя, наверно, уже пришел, ждет в холле. Но девушка твердо произнесла:

— Надо ведь вам помочь.

— Ну, попробуй, — хмыкнула Маруся.

Опустилась устало на стул, яростно вдарила кулаком по батарее:

— Ты представить не можешь, до чего обидно! Всю душу в этот отель вложила, а теперь опять с нуля начинать.

— Раз четверо заезжают — уже не с нуля, — подбодрила Арина. — Только давайте это ужасное объявление насчет обуви прямо сейчас снимем.

— Уже сорвала, — устало усмехнулась Маруся. Взглянула скептически на Арину: — Ты постели-то умеешь стелить?

— Лебедя из полотенца не сверну. А белье сменить — дело нехитрое.

Арине искренне было жаль эту шумную, предприимчивую, а сейчас абсолютно растерянную женщину. Дядю Федю только надо предупредить, что никакого свидания не будет.

В холле друга семьи не оказалось, и девушка вытащила телефон.

— Дядя Федечка? — виновато произнесла в трубку. — А вы где?

— В парке «Дубки». Любуюсь заливом.

— Но мы вроде встретиться договаривались?

— Так тебя ведь Маруся припахала! — весело отозвался тот.

— Э… ну да, — окончательно смутилась Арина. — А вы откуда знаете?

— Я знаю все, — тоном оракула отозвался он. — Раньше семи она тебя из когтей не выпустит. Тогда позвонишь. Я буду неподалеку.

Снова накатило ощущение: жизнь — бурный поток. Как подхватил в январе — так и несет по одному ему ведомому руслу. Куда волной выбросит — неведомо. Но мчаться — непредсказуемо, быстро, повинуясь чужой воле, — в чем-то даже приятно.

Арина нашла подсобку, где хранились моющие средства. Отыскала шкаф с чистым бельем. Распечатала упаковку с резиновыми перчатками. Поймала себя на странной мысли: ей проще чужую грязь убрать, чем идти на свидание с дядей Федей. Странно тот себя ведет. Получается, и Марусю знал, и что она сегодня приедет. А ей почему не сказал?

Ладно, выяснит потом. Пока что Арина рьяно взялась наводить чистоту. Сначала хотела — выскоблить все идеально, но быстро поняла: одним махом давнюю грязь не выгребешь. Что в отеле главное лично для нее? Чтобы сантехника идеально чистая и никакой пыли по углам. Вот на этом и сосредоточилась.

Когда Арина домывала унитаз, в комнату заглянула Маруся. Окинула внимательным взором потное лицо горничной. Спросила недоверчиво:

— Ты правда концерт Венявского играла?

— Солисткой никогда не была. А у третьей скрипки партия простая. — И немедленно задала встречный вопрос: — Откуда вы дядю Федю знаете?

— Так он у меня в «Добролюбове» постоянный клиент был. Попал случайно — когда на Новый год все «Астории» с «Гельвециями» расхватали. Ну, и стал с тех пор ездить.

— Вообще-то он довольно крутой, — недоверчиво произнесла Арина. — И сейчас в «Коринтии» остановился.

— А у меня по сервису не хуже было. А по цене — в пятнадцать раз дешевле, — заверила Маруся. — И по отзывам на «букинге» — почти десятка. — Помрачнела, добавила: — Теперь-то назад не отыграешь.

— Почему нет? — решила подбодрить ее Арина. — Вы ведь вернулись!

— Да не вернулась я никуда, — тоскливо произнесла женщина. — Муж скандал закатил. Так что через неделю обратно.

Глаза — словно у печальной собаки. Жаль, утешать ее некогда.

— Мария Олеговна, — смущенно произнесла Арина. — Можно я с уборкой закончу?

— Вот смотрю я на тебя — и понять не могу: где подвох? — пробурчала Маруся.

Резко обернулась, вышла из номера.

Арина, улыбаясь, домыла унитаз. Сняла грязные перчатки. Аккуратно развесила чистые полотенца. С сожалением оглядела сверкающий порядок. Бедные профессиональные горничные, тяжело им, наверно. Вычищать, намывать — а на следующий день разгребать еще большую грязь. Но раз в жизни — даже интересно.

Без пяти минут два номера для четырех гостей были готовы. Арина — потная и взлохмаченная — виновато доложила хозяйке:

— Там, конечно, генеральная уборка нужна, но времени мало, я бы никак не успела.

— Ладно. Иди, душ прими. — Маруся по-прежнему выглядела чрезвычайно недовольной.

Но Арина заметила — хозяйка не просто ужасалась, она тоже занималась делами. В столовой появились свежие цветы, на стойке администратора — репертуар театров, в шкафу, помимо брошенных постояльцами книг, — настольные игры и одноразовые тапочки в запечатанных пакетах.

И как просияло лицо Марии Олеговны, когда гости — пожилая, настороженная пара — взяли ключи и вдруг похвалили:

— Хорошо у вас, уютно!

Арина прошла в свой номер. Позавчерашняя не очень свежая футболка превратилась в откровенно грязную. Остались только самолетная и вчерашняя. И даже она, далеко не спец по кокетству, понимала: на встречу с дядей Федей нужно надеть что-то другое. Но отпустит ли ее Маруся быстренько сбегать в магазин? «Хотя вообще-то я свободный человек», — напомнила себе Арина.

И снова вышла на рецепцию.

Мария Олеговна повернулась к ней от экрана компьютера, властно велела:

— Кофе мне свари!

И Арина (ха-ха, свободный человек!) немедленно кинулась исполнять.

Хозяйка и в кухне успела внести инновации: рядом с древним кулером красовалась новенькая кофеварка.

А любит хозяйка… ну да, в итальянском стиле, в Америке вместе пили. Двойной эспрессо без сахара и обязательно стакан холодной воды.

— Пожалуйста. — Арина поставила поднос на стойку.

— Не сюда. За стол, — поморщилась Мария Олеговна. — И себе тоже сделай.

Дорогие с виду капсулы Арина тратить не стала — налила себе растворимого. В кружку с отбитой ручкой.

Маруся увидела — критически подняла бровь:

— Да, подлиза ты знатная.

И, прежде чем девушка придумает, как ответить, бухнула:

— Хочешь отелем управлять?

Кружка едва не вылетела из рук.

— Зарплата пятьдесят тысяч и полный карт-бланш. Подтянешь по отзывам хотя бы до восьмерки — начнешь получать проценты от прибыли.

Арина неловко поставила свой кофе на стол. Заметила: от влажной посуды на пластиковой поверхности остался развод. Пробормотала:

— Нужно скатерти. Или такие салфетки типа циновок.

— Да нужно здесь очень многое! — досадливо произнесла Маруся. — Кто только делать будет? Ну, рискнешь? Или ты только критиковать умеешь?

Арина молчала. Лихорадочно думала. Потом твердо произнесла:

— Я не смогу.

— Это еще почему? — возмутилась Маруся.

— Я ничего не понимаю в финансах. И никогда никем не руководила.

— Ерунда, — отмахнулась Мария Олеговна. — Бухгалтера вместе найдем. А горничных приструнить не сложнее, чем уборщиков в теннисном клубе.

Неумолимый поток продолжал волочь за собой, не оставлял никаких шансов выйти на берег.

— Но я хочу домой! — отчаянно произнесла Арина.

— Я тоже, — парировала хозяйка. — Но кому сейчас легко? Да и дома — что тебя ждет? Пустая квартира и никакой работы.

«Дядя Федя все разболтал!»

— По-моему, куда лучше — жить в центре Питера и управлять отелем, — почти с завистью произнесла Мария Олеговна. И подмигнула: — А в помощники я тебе твоих друзей пришлю.

— Кого-кого?

— Ну, Кузьму с Геной. Они давно в Россию хотят. Пусть едут. Горничные из них так себе, но хотя бы воровать не будут.

Арине очень-очень хотелось крикнуть: «Да, я согласна!»

Но она понимала: делать этого нельзя.

Не хватало только взяться за новое, ответственное дело. А потом узнать, что на нее в суд подали и все силы надо тратить на защиту. Или вообще обратно в Америку сбегать.

— Ну что? Ты согласна?

— Мне нужно время подумать, — твердо отозвалась Арина.

— Сколько?

— Не знаю. Пару дней.

— Федор Константинович на моей стороне, — подмигнула Маруся. — Соглашайся.

— Пожалуйста, — Арина моляще прижала руки к груди, — не давите на меня! Не хочу больше необдуманных поступков совершать.

— Ну, думай, — фыркнула Маруся. — Хотя я бы на твоем месте не колебалась ни секунды.

В девять вечера Арина наконец умудрилась остановить стремительный бег Марии Олеговны и отправить ее отдыхать в один из свободных номеров.

— Но ты никуда не уходи, — строго велела хозяйка.

— Куда я пойду, если администратора нет? — пожала плечами Арина.

— Федор Константинович пусть тут с тобой посидит, — отдала последнее указание Маруся.

И наконец отправилась спать.

«А я так и осталась — во вчерашней футболке», — грустно подумала Арина.

Но зря боялась за свой затрапезный наряд — дядя Федя все равно смотрел на нее словно на королеву.

Вручил букет из тридцати трех алых роз. Улыбнулся:

— Ну, как тебе в новой должности?

— Ох, дядь Федь. Я не решила еще ничего, — честно отозвалась она.

— Ты просто боишься. Зря, — наставительно проговорил друг семьи. — Я за тебя поручился. Наврал, что ты со школьных лет — изумительный организатор. И всегда мечтала управлять отелем.

— Вот и будете нести материальную ответственность, если что, — буркнула Арина.

— Брось. Ты справишься.

Походкой хозяина зашел за администраторскую стойку. Властно обнял. Взглянул в глаза:

— Как по мне, лучше бы ты вернулась в Москву. Но я не деспот. Понимаю: раз выпал шанс, надо его использовать. Работай. Спасай Марусин отель. А я к тебе приезжать буду. Каждые выходные. С инспекцией.

— Мария Олеговна вас тоже тайным покупателем наняла? — пошутила Арина.

— Нет. Буду ездить по личной инициативе. — Он нежно, но без вчерашней страсти, коснулся поцелуем ее губ. Произнес виновато: — Аришка, ты только не бойся меня. Я вчера погорячился.

— Да о чем вы говорите, дядь Федь!

Она сама — очень нежно — поцеловала его в щеку. Пробормотала:

— Я просто сама еще ни в чем не разобралась.

— Я подожду, — улыбнулся он. И повторил: — Но от тебя не отстану. Даже не надейся.

Возможно, существовали обходные пути. Найти юриста или частного детектива. С кем-нибудь из питерской академии поболтать.

Но Арина решила: она — в последний раз! — посмотрит в лицо Тимуру. И задаст ему прямой вопрос: да — или нет?

«А если «да» — станешь угрожать, что тоже на него в суд подашь?» — хмыкнуло подсознание.

— Не знаю, — отозвалась Арина.

Вдруг подумала: «Может, дядю Федю попросить, чтоб помог? Для него какой-то тренер — рыбешка мелкая, несерьезная».

Нет. Стыдно.

Когда набирала телефон Тимура, руки не дрожали. Но аппарат оказался выключен.

«Может, он в Хорватии? Хотя нет. Людоед говорил: в Питере остался».

Съездить в общежитие?

Лучше в академию.

Предупредила Марусю, что отлучится на пару часов — и отправилась.

Крестовский остров цвел бурным летом. Народ предавался релаксу — велики, ролики. Прямо на лужайке шло занятие йогой.

Теннисные корты — видно издалека — тоже не простаивали.

Арина неторопливо прошлась вдоль ограждений. Отметила: разболтались тут все, без нее, да без Людоеда. Грунтовые корты не политы — в воздухе столбы пыли. Зонтики попадали. Волокуши порваны.

Знакомых игроков не встретила. Тренеры, что накидывали мячики детям, тоже все новые. Разумеется — всех проверенных забрали в Америку и Хорватию.

Робко, прежней, всего боящейся Ариной вошла в клуб.

— Добрый день, чем могу помочь? — неохотно поднялась ей навстречу незнакомая администраторша.

Просто спросить ее, где Тимур?

Девушка не решилась. Улыбнулась робко:

— Скажите, а Наталья Максимовна у вас еще работает?

— Буфетчица-то? Да. У себя. Можете подняться. Только бахилы наденьте.

Арина взлетела на второй этаж. Первым делом уставилась на пятый — Тимуров — корт. Он, как и все остальные, был пуст. Разумеется. Летом на крытых только в дождь играют.

Наталья Максимовна со скучающим видом смотрела «Пусть говорят».

— Здравствуйте, — Арина приблизилась к стойке.

Женщина вздрогнула. Схватилась за сердце. Пробормотала:

— Ох, свят, свят!

— Не ждали? — улыбнулась девушка.

Бывшая коллега продолжала смотреть с ужасом. Пробормотала шепотом:

— Опять ты явилась. Как только наглости хватает!

— А почему я не могу сюда прийти?

— Не знаешь, что ли, ничего?

— Что я должна знать?

— Тимур-то твой, — она продолжала шептать. — Тю-тю!

— В смысле?

— Умер! Неделю назад!

— Как умер? — Арина вцепилась в стойку.

— Играл с юниорами. Жаркий день. Солнце. Один из спортсменов попросил на счет. Тимур согласился. Выигрывал — под ноль. Но иногда приходилось бегать — мальчишка настырный оказался. Ну и добегался. Вдруг упал — и все.

— Не может быть. — Из глаз брызнули слезы.

Наталья Максимовна взглянула безжалостно:

— Врачи сказали: инсульт. Скорей всего, последствия травмы. Той самой.

— Но я…

— Да, Аринка. Везучая ты, — злобно произнесла буфетчица. — Не успел он на тебя в суд подать.

И вдруг разулыбалась, спросила:

— А чего ты в Питер-то приехала?

— Дела.

— Делова-ая, — хмыкнула Наталья Максимовна. — На кладбище-то хоть сходишь к нему?

Арина не ответила.

Пулей сбежала вниз. Прямо в бахилах выскочила на улицу.

Что за год? Что за бред? Почему вся ее жизнь — цепь каких-то нелепиц?

Она попыталась вспомнить лицо Тимура — но не смогла.

Зато вместо него привиделся дядя Федя — такой расстроенный, когда она отвергла его поцелуи.

Арина не успела заметить, как закончилось лето. И когда осень золотила деревья, обрушивала на каналы ворохи желтых листьев — тоже не замечала. Их маленький коллектив — Кузя с Геной, бухгалтер и она, капитан корабля, — ночевали и дневали в «Добролюбове».

А если выбирались — только к поставщикам. В налоговую. В СЭС. К пожарным.

Проверки и придирки сыпались сотнями. Пожилая бухгалтер качала головой:

— Ощущение, будто специально копают. Может, кто на помещение метит?

— Так в собственности помещение. Как его отберешь?

— Ну, может, жильцы жалуются. Не хотят, чтобы в их подъезде отель был, — вздыхала женщина.

— С жильцами Мария Олеговна договорилась. Кому-то приплачивает даже, чтобы не вредничал.

— Значит, мало приплачивает. — Вздыхала бухгалтер.

И мужественно готовила новые документы, отбивала атаки.

Гена с Кузей, помимо уборки номеров, вдохновенно взвалили на себя еще кучу обязанностей. Снабжали посетителей настольными играми, находили авторские экскурсии, сами спроектировали компактное устройство для сушки зонтов.

Арина — помимо общего руководства — занималась косметическим ремонтом. Меняли ковролин на дешевое, но приятное акриловое покрытие, возвращали на место жалюзи.

Дядя Федя — как и обещал — приезжал проведывать.

С каждым разом она чувствовала, что все больше и больше рада его видеть. Всегда сама брала под руку. Охотно рассказывала обо всех проблемах и достижениях. Расспрашивала — про Москву и работу. Подспудно ждала: ну, сейчас, ну, сегодня — он ее поцелует. Или позовет к себе в номер. Или подарит кольцо.

Однако дядя Федя смотрел ласково, но лихого удальства, что так смутило Арину в июле, больше не демонстрировал.

Иногда Арине казалось: он ждет, когда девушка проявит инициативу сама.

В другой раз чудилось: мужчина к ней вообще равнодушен. Ответь она на его страсть тогда, летом, — уголек обратился бы в мощный костер. А сейчас — без подпитки — любовный жар просто погас, обратился в золу.

«Но он ведь приезжает ко мне! — Утешала себя Арина. Но мгновенно бралась растравлять рану. — А скорее всего, просто в Питер он ездит. Всегда говорил: любимый город. И Маруся его попросила за мной присматривать».

Может — в стиле Джулии Робертс из фильма «Красотка» — однажды встретить Федора обнаженной? В одном лишь мужском галстуке?

Но Арина продолжала стесняться своей нескладной фигуры. Да и не настолько она осмелела, чтобы вот так — в лоб! — предлагать себя мужчине.

Так, в сомнениях, терзаниях и работе, пролетели август, сентябрь, октябрь.

И только в конце ноября она поняла: будет дальше тянуть — просто потеряет. Потеряет по-настоящему любимого человека.

— Мама, а почему мне грустно?

— Все время?

— Нет. Только по утрам. Когда надо в школу идти.

— Это, мой дорогой, называется осенняя хандра.

— А почему она?

— Ну, сам подумай: солнышка нет, небо серое. Листья на деревьях желтеют. Бабочки не летают, трава пожухла. Вот и у тебя настроение плохое. Но ты не переживай. Это только один такой месяц. Про него даже пословица есть: «Ноябрь капризен: то плачет, то смеется».

— Смеется, потому что иногда на небо солнце выходит?

— Да. А еще потому, что многое сделано. Урожай собран. Птенцы выросли. Дети окрепли и загорели. Есть чем гордиться.

— А почему тогда плачет?

— Потому что ноябрь — сумерки года. Все идет на спад. День короче, погода хуже. Подступает зима.

— А я сегодня тоже едва не заплакал.

— Почему?!

— Березу пожалел. Она такая грустная стоит, ни одного листика не осталось.

— Но ведь весна все равно придет. И твоя береза снова станет самой красивой. И купаться на речку опять будем ходить. И фейерверки из папоротников пускать.

— А если кто-то не доживет до весны?

— Ты… про что?

— Ну… дерево зимой может замерзнуть. А какой-нибудь старенький человек умереть.

— Но все равно ведь никто и ничего не исчезает бесследно. Дерево — успело летом разбросать семена. А у старичка, конечно, есть дети и внуки. Они будут смотреть на его портрет и рассказывать ему про весну.

— И он ее снова увидит? Сверху, с неба?

— Конечно. Весну отовсюду видно. Есть одно хорошее стихотворение. Андрей Белый написал. Ну, не морщись, не морщись. Я тебе только маленький отрывок прочту.

— А чего, нормально. Я только про мужичонку не понял.

— Ну, дело и не в нем. Жди весны, сын. Она обязательно придет.

Арина проснулась от того, что в окно стучал дождь. Капли яростно бились в стекло, в приоткрытую форточку пахло морем и штормом. Арина с минуту полюбовалась стихией, но дальше в голову полезло бытовое. Нужно поменять чахлый коврик у входа на более мощный. Выложить еще несколько зонтов для бесплатного проката. Проверить, не текут ли окна.

Но толком побороться с осенним ненастьем не успела. К обеду в игру вступил мороз. Кузя взглянул на уличный термометр, по-девчачьи запричитал: «Ничего себе перепады! Было ноль, стало минус десять! Понятно, почему голова раскалывается!»

Вытащил дурно пахнущую мазь, взялся втирать в виски.

— В туалет иди! Все здесь провоняешь! — цыкнула Арина.

Накинула куртку, вышла во двор. Завороженно остановилась под вековой липой — единственным их зеленым насаждением. Дерево сплошь покрыла ледяная глазурь. Голые ветки растерянно проглядывали сквозь массивную стеклянную корку.

Подошел Гена. Встал на цыпочки, взялся за ближайшую ветвь. Сучок отломился с хрустальным звоном, остался у него в руках. Арина рассердилась:

— Ты чего делаешь?

— Я как лучше хотел, — пробормотал парень. — Надо дерево спасать.

— Раньше надо было. Встряхнуть как следует. Еще до мороза, — вздохнула она. — А теперь поздно, наверно.

— Кто мог знать? Гидрометцентр молчал. Но вы не волнуйтесь. Деревце Пушкина пережило. И сейчас очухается.

Арина не сводила глаз с закованной в лед красавицы. До чего непредсказуема жизнь! Еще вчера липа неспешно и горделиво сбрасывала последние желто-зеленые листья. А сегодня — недвижима и мертва.

Так и люди: вечно тянут, ждут, надеются, что решится само. И только в смертный час понимают, сколько всего не успели сделать.

Она сама уже три месяца водит дядю Федю за нос. Глупая, детская игра: «да» и «нет» не говорите». Хотя решение — собственное, окончательное — давно приняла. Но никак смелости не хватает его озвучить.

Я вас люблю. То есть, прости, — тебя.

Тридцатое ноября — хорошая дата для того, чтобы решиться на эти слова.

Арина решительно махнула Гене:

— Пошли.

Пока поднимались в отель, парень — он сегодня на выезде-заезде — успел дать полный отчет: заселение — сто процентов, сыр от нового поставщика за завтраком смели подчистую. Номер первый сегодня вечером захотел в БДТ. А влюбленная пара из четвертого просит экскурсию по крышам, но как их туда вести, когда такой гололед?

— На коньках, — фыркнула Арина.

— Вы шутите? — опасливо покосился Гена на управляющую.

— Предложи им вместо крыш Дом страха на Невском. И Кузю сегодня из гостиницы не отпускай.

— Боитесь, что поскользнется? Носик разобьет? — хихикнул Гена.

Арина не любила, когда сладкая парочка подчеркивала, кто из них мальчик, а кто девочка. Поэтому сурово произнесла:

— На два дня передаю «Добролюбов» в ваши руки.

— А вы куда? — округлил глаза помощник.

— А у меня выходные. Первые за три месяца.

— Не верю, — покачал головой Кузя. — Все равно придете проверять.

— Возможно, — улыбнулась Арина.

Перед отъездом имелось искушение переделать миллион дел, но волевым усилием она отлепилась от стойки администратора. Поднялась в свою комнатку. Вещи в сумку покидала мгновенно. Чем дольше собираешься, тем больше сомнений. И поезд можно пропустить. А ей очень хотелось успеть на «Сапсан», что уходил в час дня.

Первоначальный план был по-девически глупый: явиться к дяде Феде в офис прямо с вокзала. В стиле «Иронии судьбы». Броситься на шею (плевать, что кругом народ). Прошептать: «Я хочу быть с тобой!»

Но быстрая езда и умиротворяющее мелькание печальных ранне-зимних пейзажей слегка вправили мозг. Человек на работе — совещания, подготовка контрактов, переговоры — и тут она. В джинсах, голову мыла позавчера, пропахла поездом. Перед сотрудниками человека опозорит, а то и встречу важную сорвет. Нет, спонтанность отменяется.

Домой нужно заехать сначала, вот что. Собраться с мыслями, привести себя в порядок. Сколько она не было в родной квартире? Со второго марта, целых восемь месяцев. Цветы, конечно, давно погибли. Мамочки, а еще ведь квартплата, свет, телефон! Арина столь рьяно погрузилась в новую жизнь, что забыла напрочь обо всех бытовых глупостях. Городской аппарат, конечно, отключили. Пени за квартплату накапали. А вдруг ей уже какую-нибудь заглушку на канализацию поставили?! Арина — сотрудник гостиницы — отлично знала об этой модной и эффективной репрессии. Едва должники лишались возможности сходить по нужде и принять душ — мигом бежали расплачиваться.

«Сколько, кстати, заплатить-то придется по всем долгам?» — задумалась девушка. Прежде она никогда в глаза не видела квитанций — мамулечка ограждала. Ну, уж, наверное, не больше, чем ежемесячно приходится выкладывать за коммуналку в мини-отеле.

«Вообще я, конечно, лапша, — корила себя управляющая гостиницей. — Как можно — просто бросить квартиру, и все? Ящик почтовый наверняка взорвался. А если воры? Потоп?! Можно было хотя бы соседям телефон оставить…»

Но она столь спешно покидала Москву — тогда, в марте, в новую жизнь, с Тимуром! — что и в голову подобные глупости не пришли. А потом тем более стало не до квартирных жировок.

«Ладно. Сейчас все улажу», — самонадеянно подумала Арина.

И уверенно вставила ключ в родную дверь.

Замок скрипнул, но не открылся.

«Заржавел». — Девушка начала отчаянно ворочать ключом.

И вдруг дверь отворилась.

На пороге светилась улыбкой отрешенная простоволосая женщина средних лет. Взгляд плавал, никак не мог сфокусироваться на гостье. Но голос звучал приветливо:

— Вы к нам, сестра?

Арина в ужасе отступила. Помутнение мозга? Забыла собственный адрес? Да нет, родной дом, привычно грязный подъезд, даже царапина на дверном дерматине осталась.

— Вы кто такая? — сердито спросила у сладкоголосой.

Та взглянула скорбно:

— Мы не ждем здесь тех, кто приходит с агрессией.

И попыталась закрыть перед носом Арины дверь.

Раньше — когда она была букой-скрипачкой — врата пред ней захлопывались многократно. Но теперь Арина управляла гостиницей — и научилась врываться даже в налоговую инспекцию, причем в неприемные часы.

Поэтому подставила под дверь ногу, нелюбезно оттолкнула эфемерного стража, ввалилась в родной коридор. Мой ты бог! Ничего не осталось от прежней квартиры и прежней жизни! Обои в цветочек безжалостно содраны, стены покрашены в больнично-белое. И картины, картины — в рядок, словно в гостинице. Изображения бессмысленные: переплетенье труб, хаос треугольников, овалы, вписанные друг в друга. Единственное более-менее разумное — закат над морем. Но вместо одного солнца почему-то целых три.

Страшная догадка вцепилась в солнечное сплетение.

— Вы эти, как вас… антикризисный центр? — со страхом спросила Арина.

— Мы — центр помощи попавшим в сложную ситуацию, — с достоинством отозвалась женщина. И, как попугай, повторила: — Но мы принимаем только тех, кто пришел к нам с миром и добротой. А от вас исходят отрицательные энергетические волны.

— Но это моя квартира! — в отчаянии выкрикнула Арина. — Убирайтесь отсюда! Немедленно!

Отрешенная дама взглянула непонимающе. Но увещевающих речей больше вести не стала. Ловко сдвинула одну из картин, вдавила кнопку — не какой-нибудь эфемерный звон колокольчиков, самая настоящая сирена взвыла.

Из бывшей Арининой комнаты — первая дверь налево — немедленно явился худющий, волосы в хвостик, парень.

С виду хиляк, но подступил решительно:

— Вы кто? Что вам нужно?!

— Я хозяйка этой квартиры! — Арина в ярости топнула ногой.

Парень расплылся в улыбке:

— А! Та самая Арина Николаевна! Так проходите, пожалуйста! Мы давно вас ждем!

Бросил простоволосой:

— Молочный улун нам подай.

И распахнул перед Ариной дверь ее комнаты.

Четыре стены, пол, потолок, груда матов в углу. Блеют мантры, курятся благовония.

Арина не решилась переступить порог. Голос вдруг сел. Она прохрипела:

— Я здесь живу! Всю жизнь!

Худосочный сочувственно улыбнулся:

— Арина Николаевна! У вас проблемы с памятью? Вы ведь сами договор дарения подписывали. В здравом уме, при двух свидетелях. Никто не принуждал.

— Я? Подписывала договор?!

— Ну конечно. Вот ваша копия!

Отодвинул одну из картин, открыл сейф, легко нашел папку, протянул:

— Пожалуйста! Двадцать восьмое февраля! Заверил нотариус Терентьев.

— Я не подписывала ничего!

— Ариночка Николаевна, посмотрите внимательно. Вот подпись, имя, фамилия, отчество — вашей рукой написаны. Паспортные данные совпадают.

— Но я этого не делала!

Хотя уже вспомнила и поняла. Самой себе только боялась признаться. Экспериментальное лекарство. Полет по ночной Москве. Она была в ту ночь в антикризисном центре. Предвосхищала удивительную, срывающую крышу и маски медитацию. А после того как она впала в беспамятство, ее выдворили. «Вы не в себе, Арина. Уходите». И на прощание велели подписать бумажку, что она претензий не имеет. Но на самом деле — то был юридический документ. Спасибо тебе, антикризисный центр.

Теперь вместо квартиры у нее на руках договор дарения. Три прошитые, с гербовыми печатями странички — вот и все, что осталось от родимого дома. От их с мамой жизни.

— Я этого так не оставлю! — пообещала парню Арина.

Тот снисходительно улыбнулся:

— Бороться бесполезно. Можно оспорить завещание. Но договор дарения — нереально.

— А где все мои вещи?

— Раздали, — пожал плечами парень. — Сестрам, в дома престарелых. Большую часть — на помойку отнесли.

— Кто вам такое право давал?

— Читайте гражданский кодекс! У вас целых полгода было, чтобы квартиру освободить!

Взглянул снисходительно, добавил:

— Впрочем, компенсацию за имущество можем обсудить. Но на много не надейтесь. Тысяч пятнадцать от силы.

Арине вдруг стало холодно. В окно бились жесткие ледяные капли.

— Тут вся моя одежда была, — пробормотала она.

— Кто вам мешал прийти-то за ней? — безжалостно парировал хилый юноша. — Говорю же: полгода честно весь ваш хлам хранили. Но всему есть предел!

— И куда мне теперь идти? — беспомощно произнесла она.

Парень отозвался мигом:

— Можете оставаться! На клининг, готовку нам люди всегда нужны. Бесплатное питание, комната на четверых.

Потрясающая перспектива. Остаться домработницей в собственной квартире.

— И Лев Людовикович скоро приедет. Сможете его медитации слушать, — продолжал искушать юноша.

Она вспомнила безумный, на грани мистики и сумасшествия январь — и сразу дурно стало. Нет, никаких больше медитаций. Ни за что она не войдет еще раз в реку беспощадных иллюзий. Да и маму встречать — сейчас! — ей совсем не хотелось. Вдруг тот свет существует и с него все видно? И мама знает, что дочь профукала квартиру?

Тощий юноша начал аккуратненько теснить ее к двери:

— Очень было приятно повидаться, Арина Николаевна. Но у меня к вам больше вопросов нет.

Врезать в исходящее гримасами лицо? Стоп, Арина. Ты уже пробовала драться. С Тимуром, в апреле. Не повторяй.

Она позволила вытолкать себя на лестничную площадку.

Что делать? Куда идти?

Одинока. Бездомна. Песчинка в безжалостном мире.

Хотя нет, погодите. Она ведь приехала в Москву к дяде Феде! Вот к нему и надо бежать!

Арина взглянула на часы — семь вечера.

Время непонятное. Домой он добраться явно не успел. Но и с работы уже мог уйти.

Коли сюрприза — красавицы со свежей прической и макияжем на пороге офиса — не получилось, девушка достала мобильник. Набрала личный номер: абонент недоступен. Странно. Обычно дядя Федя отвечал ей всегда. Подождать минут десять, набрать снова? Или он увидит — сам перезвонит?

Но она стояла в чужом-своем подъезде. В ужаснейшем настроении. И чего-чего, а ждать — хотелось меньше всего.

Решила набрать приемную.

Арина до сих пор остерегалась острых на язык секретарш, поэтому тон получился просительным:

— Вы не могли бы меня с Федором Константиновичем соединить?

— Он сейчас на встрече! — бодро проинформировала помощница. — Велел категорически: не беспокоить!

— А когда встреча закончится?

— Пути бизнеса неисповедимы, — важным тоном ответствовала секретарь.

— Но хотя бы примерно? — упорствовала Арина.

— Не думаю, что очень скоро, — смилостивилась церберша. — Я только что в переговорную вино и крекеры подала.

Обсуждают — или уже обмывают?

Какая разница? Все равно идти больше некуда.

Напротив офиса дяди Феди есть кафе. Она тоже возьмет себе одинокий, угрюмый бокал вина и будет ждать, когда он появится.

В метро пришлось ехать в самый час пик, и после двух переходов в плотно стиснувшей ее толпе Арина чувствовала себя не просто грязной — натуральным бомжом. Кем она, собственно, теперь и была.

Едва добралась до кафе, первым делом кинулась в туалет. Волосы под шапкой сбились, засалились. От свитера неприятный запах — по счастью, воняло хотя бы пылью, а не потом. Арина, опасливо косясь на дверь, протерла влажной салфеткой подмышки. Но толку-то! Дезодоранта нет. Она вообще ничего из средств ухода с собой не взяла — знала, что в квартире оставалось полно еще маминых лосьонов, кремов. И косметики целый чемодан — мамусик красилась куда более умело и эффектно, нежели ее непутевая дочь.

Кое-как пригладила волосы. Умылась казенным мылом — кожу сразу стянуло, начало щипать. Из недр сумки выудила губную помаду — давно забытую, засохшую, некрасиво бордовую. Бледное лицо и кровавые губы — совсем не годится. Стерла. Еще раз набрала личный номер дяди Феди. По-прежнему недоступен. Что-то затянулись у него переговоры — с вином и крекерами.

Арина вернулась в зал. Села за столик у окна. Заказала бокал красного. Вместо крекеров ей предложили кроссини — сухие, хлебоподобные палочки.

Позвонить Гене с Кузей? Ох, Арина, брось. Что тебе до чужого отеля — когда ты сама бездомная?

Дядя Федя теперь подумает: она решила ответить на его чувства просто потому, что ей жить стало негде. Фу, как нехорошо.

Залпом махнула бокал вина.

И замерла.

Массивная дверь офисного здания напротив кафе распахнулась. Оттуда выпорхнуло изящное создание — серое с меховой оторочкой платье, красные сапожки, норковая шубка цвета пыльной розы. Лицо холеное и уверенное. Ни единой морщины, но глаза умные, цепкие — верное отличие следящей за собой зрелой женщины от пустоголовой модельки.

А вслед за ней показался — дядя Федя! Ее любимый мужчина. Выглядел он до неприличия счастливым и молодым и просто обволакивал красавицу в шубке волнами обожания. Придержал дверь, немедленно подхватил под руку, повел, уверенно и заботливо, по скользкому тротуару.

Бокал выпал из рук, покатился по столу. На белой скатерти алой кровью проступили винные капли.

Она потянулась подхватить — не успела. Звон, осколки взмывают над ресторанным паркетом, к столику с недовольным лицом бежит официант.

А дядя Федя распахивает перед спутницей водительскую дверь красной «Инфинити». Та изящно садится, протягивает ему руку для поцелуя. Мужчина рьяно прижимается к ней губами.

Арине не видно его лица, но энергия — буйная, яркая, сексуальная — чувствуется сквозь стекло.

— Вы хотите еще вина? — ворчливо спрашивает официант.

— Н-нет. Только счет.

Арина вскакивает. Снова садится. Красная машина уезжает. Дядя Федя остается на тротуаре. Смотрит вслед пижонской скоростной колеснице. Улыбается.

«Он не поехал с ней! Значит, еще не поздно! Значит, я еще могу!»

Но на столе, к сожалению, стоит ваза. Серого металла. И в ней отлично видны — желтые глаза. Невыразительное лицо. Тонкие, некрасивые губы. Смысл тебе с ней соревноваться, Арина?

Она с надеждой глянула на телефон. Пусть дядя Федя увидит ее звонки! Пусть перезвонит!

И он действительно достал из кармана аппарат. Включил. Пальцы летают над экраном.

«Я тут! Позвони мне! Пожалуйста!»

Но Федор Константинович убрал телефон в карман. Торопливо зашагал к своей машине. А ее аппарат молчал.

— Ваш счет, — протянул папочку официант.

Кислое вино. Каменно-жесткие кроссини. И бой посуды — 500 рублей.

Арина из последних сил усмехнулась:

— В приличных заведениях за разбитый бокал с клиента не спрашивают.

Халдей не ответил. Но всем своим видом давал понять: «Уж вы, девушка, в приличных заведениях вряд ли завсегдатай».

«Ошибаешься», — подумала Арина.

У нее еще оставалась единственная цель в жизни. Последний якорь. Мини-отель, что в ее руках снова стремительно набирал очки. Никому не озвучивала дерзких планов, но мечтала: еще годик, и обгонит, по рейтингу в booking.com, саму Марусю-основательницу.

«Прочь из Москвы, сюда я больше не ездец», — так в школе перевирали классика мальчишки. А как будет правильно? Вылетело из головы напрочь.

Безропотно оплатила счет. Вышла из ресторана. Куртка расстегнута, снег бьет в грудь, до метро с километр. Не ездец. Не ездок. Не ездун. Беги, Арина, беги.

Глупость, глупость! Зачем ей отель? Наоборот, оставаться надо. Бороться за квартиру. С дядей Федей хотя бы поговорить.

Но чем больше бил ветер в лицо, чем яростнее ее останавливал — тем быстрее Арина шагала. Быстрее на Ленинградский вокзал. Билет на ближайший поезд до Питера. И обязательно где-нибудь еще выпить. Потому что иначе она просто не заснет. Будет рыдать всю дорогу.

Девятичасовой поезд до Санкт-Петербурга большим спросом не пользовался. Кому охота приезжать в пять утра?

Арина оказалась одна в целом купе. Шустрая проводница попыталась было подселить ее к двум другим тетенькам, но девушка решительно отказалась. Пить алкоголь расхотелось. Слез тоже не было. Спать не ложилась. Смотрела, как мелькают за окнами Москва, Химки, ближние, дальние пригороды. В голове — ни идей, ни мыслей. Только рваные кусочки воспоминаний. Январь, холод, ледяной Крымский мост. Маленький мальчик, ее спаситель. Потом вдруг февральский лес. Замерзающий беспечный подросток. Их мимолетная — то ли дружба, то ли роман. А ведь из-за него — милого и несчастного — Арина квартиру потеряла. Хотя чего на парня пенять? Он ведь не силой в нее снадобья из дубовой коры впихивал. Сама решение приняла. Зато и награда тоже была. Любовь. Настоящая, как в сказке. Перед глазами замелькало роскошное тело Тимура, его безжалостные объятия, сладкие поцелуи. И пусть он предатель — все равно лучшими месяцами в ее жизни будут лихорадочные март и апрель.

Арина полностью потеряла счет времени. Очнулась в половине второго, когда уже проехали Бологое. Мобильный телефон вдруг пискнул — и мгновенно затих. Она схватила трубку. На определителе значилось: Кузя. Зачем она ему понадобилась в такое время?

Немедленно перезвонила — два, три, четыре гудка. Перепуганное «алло!» — и звонок сорвался. Кинулась набирать снова — нет сотовой сети. Бологое давно позади, темень, сплошные леса.

Разнервничалась. Выключила телефон. Включила. Один штришок. Набрала Кузю снова — недоступен. Теперь на ресепшен. Боялась, что снова не дозвонится, но неожиданно услышала очень близкие, четкие, громкие гудки. Однако никто не ответил. Хотя в отеле действовало железное правило: ночной портье должен отзываться немедленно.

В ярости швырнула телефон на пол. Арина, ты что делаешь?

К счастью, не разбился — только трещина на стекле. И звонок — из громкого превратился в еле слышный. Теперь Гена. Времени два часа ночи. Нажала на прием. Руки дрожат.

— Что, Гена, что?!

Хорошо, что на связи мужик, а не ранимый, трепетный Кузя.

Однако в Генином голосе громко дрожали всхлипы:

— Арина Николаевна! У нас пожар!

— Что? — ахнула она.

— П-проводку замкнуло! В-весь второй этаж полыхает!

Зажала телефон ухом. Вцепилась ногтями в лицо. Выдохнула:

— А люди?

— В-вывели. Но отель… он очень сильно горит!

Гена попытался сказать что-то еще, но голос его захрипел, засипел — и связь снова оборвалась.

Арина аккуратно положила телефон на так и не разобранную постель. Взглянула на себя в зеркало — щеки перечеркнуты алыми полосами. Сделаем клеточку? Снова вонзила ногти в лицо. Перечеркнула царапины. Красиво получилось. Хоть в «крестики-нолики» теперь играй.

Истерически расхохоталась. Вот теперь — точно все.

Телефон зазвонил вновь. Дядя Федя. С ума сойти — как он вовремя!

— Да, дядя Федечка, слушаю вас! — хихикала, не могла остановиться. — Что вам не спится-то? Поздно уже, те-омная ночь!

— Арина, — голос его строг и сух. — Почему мне звонит Геннадий? У вас правда пожар? Ты не пострадала?

— Ой, дядь Федь, сколько сразу вопросов! — Она продолжала любоваться собою в зеркале, ногти впивались в кожу все глубже и глубже. — А я тоже вас хотела о многом спросить! Кто покупал красный «Инфинити»? Вы? Или она сама?

— Какой «Инфинити»? — растерялся мужчина.

— А за шубу норковую — тоже вы заплатили?

— Арина, что с тобой?

— Да мне, впрочем, без разницы. Живите как знаете. Мне и без вас та-ак хорошо!

— Арина, ты где? — В голосе звучала искренняя тревога.

Но она твердо отозвалась:

— Да ладно уж, дядь Федь. Не придуривайтесь. Вам на меня плевать — и мне на вас тоже!

— Аришка, любимая! О чем ты говоришь?!

Лицо уже все в крови. Она вцепилась себе в волосы. Выдернула клок. Не удержалась. Ойкнула.

— А еще я квартиру потеряла! Подарила секте! Своей рукой договор подписала. Ну правда — я большая умница?!

Нажала на отбой. Снова набрала Гену. Из последних сил прохрипела:

— Его можно… будет восстановить?

Мужественный Гена всхлипнул:

— Ариночка Николаевна. Мы с Кузькой все сделали. Пожарных вызвали, сами все пытались залить. Но дом, блин, старый. Перекрытия деревянные… Там все к черту сгорело.

— А что я скажу Марусе? — тоскливо произнесла она.

— Но вы не виноваты ни в чем! Это проводка! Пожарные сказали, можно будет на ДЭЗ иск подать! Они обязаны компенсировать.

Ага. Несчастный, полунищий ДЭЗ станет восстанавливать отель.

Арина истерически рассмеялась.

Ну что? Подводим итоги?

Новый, счастливый год.

Три новых места работы.

Намбер ван. Продержалась март и апрель. В итоге нанесла коллеге тяжкие телесные повреждения, впоследствии приведшие к смерти, и спешно сбежала.

Намбер два. Трудилась май и июнь. Потом тоже уволили. За кражу.

И, наконец, номер три. Стремительный взлет карьеры. На нее положились, доверили гостиницу — дело всей Марусиной жизни! Но она и ее уничтожила.

Снова пискнул мобильник. Теперь эсэмэска. От дяди Феди. Странная. Большими буквами: «В КОТОРОМ ЧАСУ — ТОЧНО! — НАЧАЛСЯ ПОЖАР?»

Да о чем он? О чем они все? Разве имеет это теперь хоть какое-нибудь значение?

Арина изо всех сил рванула окно — ей нужен был свежий воздух. Увы, оказалось задраено наглухо. Телефон снова звонил, его писк вонзался в мозг хуже бензопилы.

Она отперла дверь, пулей промчалась по грязному ковру сонного коридора. Открыла дверь в тамбур, с наслаждением вышвырнула мобильник в щель между металлическими пластинами пола. Аппарат мгновенно исчез. Арина долго стояла между вагонами, с наслаждением вдыхала запахи мороза и угля.

В четыре утра из штабного вагона вышли двое полицейских. Они терпеливо пытались добиться у босой растрепанной девушки: что у нее с лицом. Почему она рыдает. Как ее фамилия, куда едет.

Но Арина зажимала уши, чтобы не слышать вопросов. Сбрасывала одежду, когда ее пытались укутать. Вырывалась, не хотела уходить из промозглого тамбура. Прибежала проводница, забормотала растерянно:

— Это пассажирка из второго купе. Когда садилась, вроде нормальная была. Только наглая.

— Пьяная?

— Да нет вроде.

Один из полицейских принюхался, пробормотал:

— Да, не пахнет.

Второй достал телефон.

— И куда вы ее теперь? — с жадным любопытством спросила проводница.

— В психушку. А куда еще? — с сожалением вздохнул пожилой полицейский.

Дальше была насквозь промерзшая «Скорая». Врачи. Уколы. Потом, очень мимолетно, в памяти мелькнула больница — от нее остался только немыслимой длины коридор и старшая медсестра в высоком крахмальном колпаке, словно у повара. Здесь Арину продержали день и ночь — на койке без матраса, с крошечной плоской подушкой. Она почти все время проспала. Изредка ее тормошили, задавали вопросы. Язык с трудом шевелился, пробовал отвечать — а дальше она опять валилась на бок и засыпала.

К вечеру персонал проявил настойчивость. Поднял, облачил в валенки с ватником, двор, снова «Скорая». Окно закрашено, но сверху узкая щель. Сосны сменились многоэтажками. Арину совсем не интересовало, куда они едут. Сжалась в великоразмерном ватнике словно птенец, задремала. Очнулась в другом больничном парке. Тут приличнее. Дорожки расчищены, здание с колоннами. И палата на двоих — сантехника сверкает, жалюзи тактично скрывают решетки на окнах.

— Здесь круто! — представила заведение соседка по палате. — Есть тренажерка, зимний сад. Пойдем покажу!

Арина даже не взглянула в сторону говорившей. Еле дождалась медсестру с уколом — и облегченно провалилась в безмятежное забытье.

На следующее утро новые врачи устроили настоящий допрос. Арина честно отвечала: она бомж. Работала в отеле, но он сгорел. Любила человека, но он бросил. Адрес — в смысле, бывший адрес? В сумке должен быть паспорт. Звонить? Нет. Звонить я никому не хочу.

Дальше долго терзали тестами. Требовали сегодняшнее число, любимый цвет, зачем-то площадь треугольника. На середине испытания Арина начала рыдать. Сжалились. Отпустили в палату.

И больше не трогали. Позволяли, сколько хочешь, лежать. Привозили и молча увозили нетронутую еду.

— Тебе питание внутривенно вводят, — просветила соседка по палате.

Арина прекрасно понимала, что находится в психбольнице, и ее это не огорчало. Статус — ерунда. Зато психичке не надо думать о пропитании, крыше над головой. Ее не смеют обвинить, что погубила чужой бизнес. Не к чему ни стремиться, ни нервничать. Ни давать взятки, ни спорить с поставщиком, ни ругаться в налоговой, ни отчитывать разгильдяев Кузьму и Гену.

И думать о дяде Феде тоже не надо.

Арина попробовала прикинуть, сколько тянулось ее сладкое, сонное, беспечное состояние. В Москву из Питера она рванула тридцатого ноября. В больнице оказалась на следующий день. А сейчас уже в холле поставили елку. По телевизору каждые десять минут дребезжат «джингл беллс» и идет реклама майонеза. Новый год, похоже, совсем близко.

— Мне главный врач лично бокал шампанского обещал! — хвасталась соседка.

Сумасшедшая соврет — недорого возьмет. Не дают в психушке спиртное. Зато здесь есть удивительные, одним махом решающие все проблемы укольчики.

Но как-то ночью — несмотря на традиционную вечернюю дозу — Арина проснулась такой, как раньше.

Минут пять повалялась — сна ни в одном глазу. Тело сильное, бодрое. Часов у нее не было, но на тумбочке у соседки будильник: полночь. Жалюзи не закрыты. В черный квадрат окна стучит снег. Подвывает метель, деревья во дворе тревожно раскачиваются.

Арина села на постели. И вдруг поняла: «Надо идти».

Вопроса «куда» не возникло. Соседка безмятежно похрапывала.

Девушка накинула халат, сунула ноги в тапки, выглянула в коридор. Медсестра на посту уронила голову на журнал, свет настольной лампы ей прямо в глаза — а она все равно спит. Арина на цыпочках прокралась мимо. Сестринская не заперта. Заглянула. На вешалке пара синих бушлатов — персонал надевает, когда между корпусами надо бегать. Ватник при халате и тапках — не великая защита для холодной декабрьской ночи. Девушка пошарила глазами: штаны бы какие найти! Но брюк видно не было, и она решила идти так.

Уличный термометр уверял: за окном минус десять.

Но других вариантов не было. Она знала: ей обязательно нужно выбраться отсюда.

На главный вход, где дежурят двое чоповцев, соваться не стала. Вспомнила: соседка хвалила служебный. Там, мол, единственный старичок, вечно спит, спокойно можно выбраться покурить.

Так и оказалось. Дед безмятежно дремал над кроссвордом. Входная дверь закрыта на несерьезную щеколду. Первый Рубикон пройден.

Куда теперь? И снова никаких сомнений. Ей нужно в парк, в самый дальний его уголок.

Больничные дворники-узбеки все утро расчищали дорожки, но метет с вечера, снега уже по щиколотку, матерчатые тапки промокли, ноги мгновенно заледенели.

«Замерзну и умру», — пискнул разум.

Безумие оборвало: «Иди! Вперед! Быстрее!»

Поплотнее запахнула ватник, ускорила шаг. Фонари вдоль дорожек светят радостно — настоящий дом отдыха. Неожиданно метрах в десяти впереди промелькнула фигура в знакомом пуховике. Арина уже видела ее. В феврале. В доме отдыха. Мама? Пришла за ней?! Наконец-то! Начала черпать тапками снег, побежала. Казалось, фигура призывно машет рукой: мол, догоняй.

Парадная аллея быстро закончилась, ее сменила тропинка. Темнота, черное небо нависает, в шаге ничего не видать. Морозный воздух обжигал горло, дрожь сотрясала тело. Мамин силуэт растаял.

Но что-то влекло и влекло — неумолимо, вперед. Снега теперь по колено. Смешно будет замерзнуть насмерть во дворе психушки. По идее, давно пора упереться в забор, но пространство словно растянулось. Только снег в лицо и холодный ветер за шиворот.

И тут впереди — Арина глазам своим не поверила — показался костер.

Сразу вспомнилась детская сказка — «Двенадцать месяцев». Девушка нервно хихикнула. Ей, коряжке в больничном бушлате, все равно ничего не светит. Красавец Апрель благосклонен только к красавицам.

Остатками здравого смысла понимала: костер, как и мама, ей банально чудится, но все равно: мотыльком летела на огонь. Пламя все ближе, отчетливее, потянуло дымом, стало теплее. Узбеки-уборщики греются? Да кто им позволит правила пожарной безопасности нарушать?

Подошла еще ближе и убедилась: реальным здесь не пахнет. У огня — единственная фигура. Вряд ли из реальной жизни. Мужчина. Царственная осанка, властный, надменный взгляд. Соболиная шуба. Шапка оторочена мехом. Глюк.

Арина подошла ближе, растерянно заморгала.

Человек сидел на высоком, почти как трон, стуле. Пожилой, глаза проницательные. Чем-то на дядю Федю походил.

Гостье не удивился, махнул властно рукой, повелел:

— Приблизься.

Она повиновалась. От огня веяло жаром, онемевшие ноги сразу начали оживать.

— Впервые я смотрю в глаза Арине. — Старик в собольей шубе не сводил с нее глаз. — Садись.

Щелкнул пальцами — явилась табуреточка. Вдвое ниже, чем его трон.

«Точно бред, — окончательно уверилась девушка. — Эй, сумасшедшая! Просыпайся!»

Изо всех сил ущипнула себя за руку. Больно, будет синяк. А мужчина вместе со своим королевским троном никуда не делся. Улыбнулся снисходительно:

— Я из плоти и крови. Можешь потрогать.

Арина послушно протянула руку. Коснулась сильной, шершавой ладони. Холодная, но твердая, не призрак какой-нибудь. Кто это? Тоже, получается, псих? Из тех, кто себя Наполеонами мнят? Но откуда соболью шубу взял? Из какого Эрмитажа трон? И как не боится костры в саду психиатрической клиники разводить?

Задать вопрос не успела — старик отозвался:

— Мне обязательно нужен лес. И огонь. Такие правила.

— Но кто вы? — наконец осмелилась она.

— Меня зовут Год, — с достоинством представился сумасшедший.

— God? В смысле — Бог? — взглянула недоверчиво.

— Арина, перестань ерничать, — старик ласково улыбнулся. — Я здесь специально, чтобы с тобой поговорить. И у меня не так много времени.

— О чем нам говорить?

— Как о чем? О твоем годе, конечно. Он ведь был замечательным!

— Вы издеваетесь? — возмутилась Арина. — Да я потеряла все, что могла! Я сумасшедшая!

— Брось, — царственно отмахнулся старик. — Ты абсолютно нормальна. Материальные потери — мелочь, испытание. И скулить не надо. Лучше вспомни: что с тобой случилось хорошего.

— Хорошего?! Ничего.

Возможно, не следовало говорить с психом всерьез. Но ничего с собой поделать она не могла. А мужчина приказал:

— Давай вспоминай. Четко, по месяцам. Начинай с января.

— Хорошо, — горько усмехнулась она. — Первого января — у меня умерла мама.

— Точка отсчета, — грустно кивнул он. — Я увидел ее смерть часа за три. Она подняла бокал. Пообещала тебе, что новогоднее желание сбудется. За спиной твоей мамы уже стояли. Знаешь, ее могли бы забрать еще до полуночи. Но черные силы тоже бывают милостивы. Вам позволили дождаться боя курантов. Потом ты заспешила на балкон, покурить. А твоя мама легла для того, чтобы больше никогда не проснуться.

Каждое его слово, словно ледяной каплей, впивалось в мозг. Арину начала бить дрожь. Она наклонилась на своем стульчике, вцепилась в колени старика. Спросила в страхе:

— Откуда вы знаете? Кто вы?

— Я все тебе объясню со временем. Но пока расскажи мне, что было дальше.

— А что дальше? — Она не хотела ни вспоминать, ни говорить, но слова лились сами собой. — Кошмар. Я и представить не могла, до какой степени страшно остаться совсем одной. Мама — она очень здорово видимость создавала, что вокруг меня жизнь, события, все динамично. Ее знакомые, ее идеи, театры, концерты. Весь быт на ней. Магазины, отпуска. А тут я вдруг осознала, что сама — вообще никто. Ничтожество. Ничего не могу и не умею. И тогда я решила — зачем мне вообще жить?

— Я знаю, — кивнул старик. — Большой мост, не знаю, как называется. Ты стоишь. Смотришь вниз. Я понимаю: сейчас прыгнешь. А у меня совсем нет сил — схватить тебя за шкирку и оттащить. Ты помнишь, кто тебе помешал?

— Помню. Ребенок, — поморщилась Арина. — Прицепился как банный лист. Я, мол, заблудился. Боюсь. Хочу к маме. С виду — лет восемь, не больше. Как его могли отпустить одного? Но прыгать на его глазах я не стала.

— На то и был расчет, — хмыкнул дед.

— Вы о чем?

Отмахнулся. Властно велел:

— Продолжай.

— Пацан врал, что хочет домой. Но привел меня к какому-то шарлатану.

— Да. Лев Людовикович, — усмехнулся Старик.

— Вы его знаете?!

Он снова оставил вопрос без ответа. Задумчиво молвил:

— Шарлатан — он, конечно, шарлатан. Но на тот момент — для тебя оказалось благо. Ты тосковала без мамы. Хотела ее видеть, любой ценой. И тебе дали такую возможность. Ты успокоилась, стала чувствовать себя защищенной. И больше не думала о собственной смерти.

— Знаете, мистер Год, — саркастически произнесла Арина. — У всех когда-то умирают близкие. И все — каким-то образом переживают, выбираются. Если вы такой могущественный и все знаете — нашли бы мне нормального врача, психотерапевта. Друга! Так нет: вы меня в секту отправили. В курсе, что я в итоге квартиры лишилась?

Старик склонил голову:

— Я виноват. Я был мал и глуп.

— Чего?!

— Арина, ты читала в детстве сказку «Двенадцать месяцев»?

— Ага, — ей вдруг стало весело. — Маршак написал.

— Красиво придумано, — улыбнулся старик. — С изюминкой — как у вас на Земле говорят. Но по факту — не совсем верно.

Не хотела спрашивать — опять вырвалось само:

— Почему?

И он с готовностью ответил:

— Потому что не существует никаких прекрасных двенадцати молодцев. Год — он один. И с января по декабрь проживает полноценную — человеческую — жизнь. Год — это я.

— Вы издеваетесь?

Задумчиво взглянул в костер, перевел взгляд на Арину. Сказал — без грамма жалости к себе:

— Сегодня двадцать первое декабря. Мне осталось десять дней. А потом — я умру.

Арина расхохоталась:

— Год. Просто Год. Это круто. Куда там Наполеонам! Кто, говорите, у вас лечащий врач?

Он словно не услышал. Продолжил задумчиво:

— На планете больше семи миллиардов человек. Обычно Год не снисходит до жизни одной песчинки. Но я случайно увидел глаза твоей мамы — тогда, за минуту до боя курантов. Столько мольбы в них было! Столько страха за любимую дочь. Она была уверена: без нее ты на Земле пропадешь. А у меня тоже есть сердце. Плюс я был юн — если не сказать мал. Вот и решил самонадеянно, что смогу тебя оберегать. И взялся тебя опекать. Начиная с пятого января.

Алина вцепилась руками в виски, проговорила жалобно:

— Ну, не может, не может такого быть!

— Твое право — верить или не верить. Но ты ведь не будешь спорить, что этот год сильно отличался от твоих предыдущих тридцати двух?

Властно взглянул на нее. Приказал:

— Давай продолжай вспоминать. Что дальше было. В феврале.

— Ну, я бросила работу. Продолжала ходить в антикризисный центр. Видела маму. Потом дядя Федя меня отправил в дом отдыха.

Старик поморщился:

— Мне нужно только одно. Самое знаковое событие. Чем — или кем — тебе запомнился февраль?

И она догадалась:

— Тот парень? Костик?

Старик улыбнулся:

— Верно. Тот самый юный студент. Кстати, его, как и меня, ты тоже встретила в лесу.

— Но он-то мне что хорошего сделал?! Из-за его эликсиров я вообще чуть не сгинула!

— Дурак, — самокритично склонил голову старик. — Подросток. Тоже по-своему хотел помочь. Вытащить тебя в какую-то новую жизнь. Красивую, яркую. Иную.

— Но это был ад! Я совсем обезумела! Бросилась под машину!

— Зато на пороге ада ты встретила Любовь!

— Любовь? Это вы про кого говорите?!

— А как же прекрасный принц Тимур?

— Он предатель! Негодяй! Полная сволочь! Он просто боялся, что я на него в полицию заявлю! Поэтому и жил со мной!

— Но давал тебе много. Нежность. Страсть. Падения, взлеты. Надежду, отчаяние. Плотское счастье. А что кончилось все быстро — так весна всегда такая. Хмельная и быстротечная. Ты жалеешь, что он был прекрасен, аки античный Бог?

— Нет, но…

— Прости, Арина, но ты девушка обычная. А мужчины — у вас на Земле — только на красивую картинку идут. Где мне было отыскать для тебя принца? Совершенного во всех отношениях? Какого ты себе в мечтах представляла? Пришлось пойти на хитрость. Принудить Тимура к любви.

У Арины голова окончательно пошла кругом. Взглянула беспомощно, пробормотала:

— Хорошо. Допустим. Вы — Год, Бог, волшебник. И это вы их всех присылали мне. Сначала мелкого пацана на мосту. Потом, в феврале — Костю. В марте — Тимура. Так, что ли?

— Не совсем, — тонко улыбнулся Год. — Повторяю: за двенадцать месяцев я проживаю целую жизнь. Новогодняя ночь — рождение. Следующий бой курантов — смерть. Пока на Земле январь — я дитенок. В феврале становлюсь подросток. Неопытен и незрел. С управлением погодой справляюсь, а влиять на людей пока не могу. Догадалась?

— Нет.

— Глупышка. Это ведь я сам к тебе приходил. В разных своих воплощениях. Неужели не видишь во мне мальчика с моста? Или Костика?

Она внимательно всмотрелась в испещренное морщинами лицо. Честно произнесла:

— Ничего похожего.

— Тем не менее. Это был я, и…

— Неувязка, — перебила она. — Третьим был Тимур. А он — теперь мертв.

Старик хитро улыбнулся:

— А кто сказал, что я был Тимуром? К марту мне исполнилось двадцать пять, и я уже кое-чему научился. Да и некогда было, признаться, — любовь крутить. Даже с такой милой девушкой, как ты. Поэтому пришлось отправлять к тебе настоящего человека.

— Не могли поприличнее найти, — иронически попеняла Арина.

— А ты зря видишь только плохое, — попенял старик. — Тимур — не совершенство, спорить не буду. Но ведь это он тебя привел в новую среду. Познакомил с интересными людьми. Дал возможность в другую страну поехать. Где интереснее — сидеть в оркестровой яме или в Америке, теннисной академией управлять?

— Ничем я не управляла. «Шестеркой» была, обычным администратором, — буркнула Арина. — Да и выгнали меня оттуда.

— Доченька моя, — дед моляще сложил руки в меховых перчатках, — но не мог ведь я все триста шестьдесят пять дней с тобой одной цацкаться?! Я тебе дал старт. Согласись, не всем так везет. Без опыта, без образования, без языка иностранного — за границу на работу поехать. Начальник над тобой тоже оказался хороший, я убедился. Ну, и занялся другими делами. А ты себе что возомнила?

— А я решила: Людоед… ну, вроде влюбился в меня, поэтому и помогает…

Старик хмыкнул:

— Ох. Жизнь прожил — а женщин так и не понял.

— Вы ведь сами сказали, — Арина посмотрела жалобно, — что у меня внешность никакая. Вот я и думала, что Людоед мне под стать. Он ведь тоже некрасивый.

— Наивное создание. Даже я — далекий от ваших людских страстей! — знаю, что миллионер — в отличие от бедного тренера — может выбирать любую. Хоть принцессу, хоть королеву.

— А мне и в голову прийти не могло, что эта мерзкая Каролина — его женщина! Что он для нее целую академию построил. Она хамила мне — я ей ответила!

— Ты еще легко отделалась, — хмыкнул Год. — Да и повезло тебе, что я как раз Атлантический океан облетал. Увидел: на пляже знакомое создание слезы льет. Ну, и опять пришлось тебя за уши тащить. Нашел этих двух чудиков, Кузю с Геной. Потом Марусю с ее гостиничкой.

Она взглянула просветленно:

— Да. Отель в Питере — это было самое лучшее.

— А дядя Федя? — старик смотрел проницательно.

Арина поникла:

— Не знаю.

— Ты не любишь его?

Взглянула жалобно:

— Я всегда его любила. Лет с шестнадцати. Но мама убедила: дядя Федя — не для меня. Слишком взрослый и слишком красивый. А потом, когда она умерла, — его рядом не оказалось. Появился — у меня уже другая жизнь. Медитации, эликсиры. Тимур. А когда в июле снова встретились и Федя мне в любви объяснился — я просто испугалась.

— Чего? — усмехнулся старик.

— Не знаю. По-моему, после Тимура, после Людоеда я считала, что не заслуживаю нормальной любви. Но я все равно потом поняла, что не могу без Феди. Примчалась сама в Москву. И увидела, что он с другой. И тут все один к одному как пошло. Квартиру отняли. В отеле пожар. Вот мозг и взорвался.

Слезы текли по лицу, превращались в льдинки. Она стряхивала их с губ, придвигалась ближе к костру, но холод все равно сковывал, давил. А от старика, что сидел рядом, и вовсе веяло могильной изморозью.

— Прости, — тихо произнес Год. — Я уже старый. Тепла не осталось. Согреть не могу.

— Да плевать мне на вас! — не выдержала Арина. — Старый — не старый! Что вы вообще несете: прекрасный год, замечательные двенадцать месяцев! Да все стало гораздо, в миллион раз хуже — с тех пор как вы в мою жизнь встряли!

Старик не обиделся:

— Ох, люди. Никак не поймете вы, что все, везде и всегда — взаимосвязано. Один месяц следует за другим. Без марта нет апреля. Без унылого ноября не наступит Новый год. Так и в вашей жизни: без падений нет взлетов. Без испытаний — не набрать силу. Без разочарований — не научиться любить.

— Так что я получила-то в итоге?! — вскричала Арина. — Мамы нет. Я бездомная. Любимый бросил. Бизнес погубила. Новый год буду встречать в психушке!

— Внученька ты моя, — мягко улыбнулся он. — Пусть так. Но ты забыла главное. Прошлый Новый год встречала совсем другая Арина. Нелюдимая. Неумеха. Девушка, которая никогда и ни к чему не стремилась. Но теперь ты совсем иная! Ты умеешь бороться. Спорить. Общаться с людьми. Улаживать конфликты. Управлять бизнесом. Ты можешь любить, ты познала страдания. Ты живешь!

— Нет! — отрубила она. — Я хочу, чтобы все вернулось, как было. Чтобы опять в оркестр. И снова жить с мамой. Вместе встречать Новый год…

— Тайком курить на балконе и загадывать желания, которые никогда не сбудутся. Эх, Арина, Арина. Ты меня разочаровала, — нахмурился старик.

Махнул рукой — и мгновенно погас костер.

Снег усилился, раскаленные поленья злобно зашипели. Вихрь снежинок взметнулся прямо перед ее лицом, залепил глаза. На короткий миг слепота — а когда смахнула мокро-снежную муть, никакого трона и старика на нем больше не было. Снег рядом с нею оказался не тронут, свеж. Искорки на дровах стремительно меркли. Холод уже не просто бил до костей — неумолимо превращал тело в мрамор.

И дикая усталость навалилась.

Арина вдруг поняла: вот сейчас она действительно может со всем покончить. Немедленно. И греха самоубийства не будет. И прыгать никуда не надо, не надо бояться удара, колких объятий воды. Достаточно сейчас лечь в снег — и все. Конец убогой, бессмысленной жизни.

Она опустилась на колени. Странно. Когда стоишь — пробирает до костей. А так совсем не холодно. Легла на бок, подтянула колени к груди. Сейчас ее заметет ледяным покрывалом — и наконец все. Навсегда. Будет только мама и старый дом отдыха на морском берегу, куда они вместе ездили каждое лето.

Она вспоминала их уютную квартиру. Тикают кухонные ходики. Мама печет печенье «из мясорубки», тихонечко напевает. Телевизор бормочет каналом «Культура». Мятный чай, книга на коленях. Скорее, скорее вернуться в любимый, выстроенный годами мир!

Но нирваны не наступало. В мозг кололо больным:

«Я умру — а моя квартира достанется сектантам. И Маруся будет проклинать, что я ее отель угробила и потом ничем не помогла. И дядя Федя расстроится…»

Снег уже покрыл ее на сантиметр, ноги онемели, не двигались.

— Черт бы вас всех подрал! — онемевшими губами выговорила Арина. — Я хочу умереть!

Вьюга взвыла, хихикнула.

Арина же собрала последние силы — и встала на четвереньки. Земля не хотела отпускать, тянула к себе. Метель помогала — придавливала сверху. Ветер бил в глаза. Холод делал тело деревянным. Но она все равно поднялась. Два шага с огромным трудом. Потом веселее. Дальше еще быстрей. И наконец побежала. Темно, страшно, пусто. Но где-то неподалеку — она знала — жилье. И плевать, что это психушка. Главное, там тепло. Там жизнь.

Служебный вход так и оставался не заперт. Ворвалась — тапки оледенели, ватник, волосы заметены снегом. Но охранник — будто по заказу — продолжает дремать. И сестра на посту даже не шевельнулась.

Арина прокралась в палату. Сбросила на пол промокшую одежду, свернулась комочком под одеялом. Мысли путались. Год, снег, парк. Дядя Федя. Костер. Пожар. Она очень быстро согрелась, глаза стали закрываться. Повернулась на бок, чтобы устроиться поудобнее, и почувствовала: что-то мешает.

Неохотно привстала — и еле удержалась, чтобы не завопить. В свете палатного ночника отлично видно: на краешке ее постели поместился совсем крошечный мальчик. Арина в изумлении шарахнулась. Откуда он взялся?! В детях она не понимала, но этому явно и месяца нет. Глаза бессмысленные, ни единого зуба, зато крошечная ручонка уверенно тянется к ней.

Скинуть его на пол? Позвать на помощь?

Арина, веди себя как нормальный человек.

Девушка осторожно вложила в ладошку ребенка свой палец. Младенчески морщинистое лицо немедленно скривилось в гримаске-улыбке. А в ушах зазвучал голос недавнего знакомого из зимнего парка:

— С новым годом, Арина!

И она вдруг поняла: младенец — точная копия старика. Тот же овал лица, те же морщины.

— Я умираю, Арина, мне осталось всего несколько дней, — спокойно продолжал стариковский голос. — Но ты не волнуйся. На Земле будет мой сын. И теперь он станет заботиться о тебе.

Хлопнула форточка, в палате повеяло ледяным ветром. Ночник мигнул и погас. Навалилась кромешная тьма. На своей койке заворочалась соседка. Арина боялась шевельнуться, чтобы не потревожить малыша. По коридору зашаркали шаги. В палату заглянула дежурная сестра. В руках фонарик. Луч заплясал по проходу между кроватями. Потом задержался на каждой из пациенток. Арина попыталась прикрыть маленького одеялом, но сразу поняла: ее койка пуста. Старый год вместе со своим сыном ушли. А точнее, конечно, их просто никогда не было.

Арина проснулась поздно. Жалюзи открыты, палата залита солнцем. Соседняя койка пуста. На тумбочке завтрак. Гренки, ветчина, сыр, мандаринка, кофе. Поднос накрыт прозрачной пластиковой крышкой.

Прежде ей было абсолютно все равно, что ее окружает. Сейчас будто впервые увидела. И сразу озадачилась: это вообще традиционно для психбольниц? Подавать в постель еду — вполне себе ресторанного качества?

Туман, что окутывал ее последние дни, стремительно рассеивался. Безразличие сменялось любопытством. Арина встала. Прошлась по палате, посмотрела туда, сюда. Полы-то в больничке паркетные. Матрас на кровати итальянский. На соседкином стуле небрежно брошен свитерок от «Армани».

И никаких ужасов вроде смирительных рубашек или ремней. Даже на уколах не настаивают. Только сейчас вспомнила, что девушка в белом халате ее всегда спрашивала:

— Колоться будем?

Арине нравилось состояние кокона, куда проваливаешься после инъекции, поэтому она торопливо кивала.

А сегодня проспала уколы — никто будить не стал.

Что за странное заведение?

В палату вернулась соседка. Удивленно взглянула на Арину. Хихикнула:

— Ты воскресла?

— Э… а я что — была мертвой?

— Хуже. Ты была зомби. Замерла в одной позе и с потолка глаз не сводила. С тоски умереть.

— Да ладно. Я в туалет вроде ходила.

— Ну, ходила. А как меня зовут, знаешь? Две недели, между прочим, вместе лежим.

Арина смущенно опустила глаза.

— Ладно, прощаю, — милостиво произнесла девушка. — Юлькой меня зовут. — И добавила вкрадчиво: — Может, еще и завтракать будешь?

— А что? Выглядит аппетитно. — Арина послушно сняла крышку с подноса.

— Ох, вот радость-то! — просияла Юлька. — А то я уж хотела в другую палату проситься. Думала, ты совсем крейзи.

— А ты не крейзи? — осторожно поинтересовалась Арина.

— Еще не знаю. Врачи пока не определились, — вздохнула та. — Но вообще это не дурдом, а клиника неврозов.

Арина проглотила кусочек ветчины. Высший сорт. В отель они куда более дешевую покупали.

— Это, что ли, платная больница? — поинтересовалась у соседки.

— Ты что, с луны? Еще как платная. Самая крутая в Питере! Десять тысяч в день.

— А кто же за меня платит? — растерянно произнесла Арина.

— Ты меня спрашиваешь? — усмехнулась Юлька.

«Не Кузя ведь с Геной скинулись. Дядя Федя, значит. Больше некому».

И сразу в памяти всплыл последний вечер в Москве. Наблюдательный пункт у окна кафе, нервный бокал вина. Дядя Федя целует руку красавице в красных сапожках. Нож в сердце: он предатель. Он любит другую! Разрыдалась, бегом на вокзал. Но ведь дядя Федя просто проводил некую девушку до машины, и да, ей, Арине, не перезвонил, хотя она очень ждала. Не очень приятно, конечно, но обвинять в измене — как-то слишком поспешно. Хотя бы поговорить надо было для начала.

«Я, что ли, правда — сумасшедшая?»

— Юль, а отсюда позвонить можно? — спросила Арина.

— Да сколько хочешь. Только, ты ведь пока в астрале была, мобильник, наверно, совсем разрядился.

— Мобильник? У меня его нет, — Арина вспомнила, как зачем-то вышвырнула телефон под колеса поезда. Действительно, ненормальная.

— На, звони с моего! — Юлька щедро протянула айфон со стразиками.

Арина взяла аппарат. Но набирать знакомый номер не стала — положила телефон на тумбочку. Задала новый вопрос:

— А тут зеркало есть?

— Да. В туалете. Не замечала?

— Нет, — Арина схватилась за голову. — Слушай, как это может быть? Две недели, ты говоришь, лежала — не шевелилась. Не ела. Ничего не помню. А сейчас вдруг все стало нормально?

— Ну, ты ведь не шизофреник. А эмоционально-депрессивный ступор всегда проходит внезапно. Как и начинается.

— Что ты сказала? Ступор?

— Ну, это такое кратковременное расстройство. Возникает, если сразу много всякой фигни наваливается. Близкий умер, любимый бросил, бизнес квакнулся. Что у тебя стряслось-то?

— Да у меня много чего стряслось, — вздохнула Арина. Но развивать тему не стала. — А какие лекарства мне кололи, ты знаешь?

— О, целую кучу всяких. Называется барбамил-кофеиновое растормаживание, — с важным видом произнесла Юлька. — Но вообще, ступор для психиатрии — это вроде ангины. Противно и тягомотно, но лечится без проблем.

Арина понимала: соседка по палате ждет алаверды, ответных расспросов. Но только ее ни капли не интересовала Юлькина история. Хотелось окончательно сбросить с себя пелену сна. А еще побыстрее увидеть дядю Федю.

Девушка прошла в ванную. Внимательно изучила отражение в зеркале. Странно. Вроде две недели в кровати провалялась. Лицо должно быть отдохнувшим. Однако вид — словно у драной кошки. Щеки ввалились, под глазами синяки. Волосы сбились в грязный ком. На носу черные точки. Вся правая щека покрыта прыщами.

На пороге показалась вездесущая Юлька. Со знанием дела прокомментировала:

— Побочка. Лекарства-то сильные! Бифидобактерии и косметолога тебе в помощь!

— Где я здесь косметолога возьму?

— На первом этаже. И парикмахерская там, и фитнес-клуб.

— В больнице?!

— Да какая это больница? Тут горемык с неврозами только этаж. А остальные — худеют. Детокс делают, антистресс. Пойдем к старшей сестре, она запишет.

Явление Арины в коридоре произвело фурор. Медсестра выскочила из-за своей стойки, напустилась на Юльку:

— Соседка в себя пришла? А ты молчишь?!

— А чего такого? Мы доктора во время обхода хотели порадовать.

— Василий Семенович! — звонко завопила медсестра.

Из ординаторской, в халате нараспашку, выскочил красавец блондин в роговых очках. Арина его смутно помнила.

— Вот, полюбуйтесь. Еще вчера ей капельницу ставила. А сегодня ожила. И сразу требует ее к косметологу записать.

Доктор засветился улыбкой:

— Так самое время для спящей красавицы! Новый год на носу! Арина, здравствуй! Как себя чувствуешь?

— Да… ничего вроде.

Не рассказывать ведь ему про мощнейшую ночную галлюцинацию. Про деда Года с его костром и параноидальным бредом.

— Голова не кружится? В глазах не двоится?

— Нет. Только слабость небольшая.

— Ну, с этим мы справимся, витаминки прокапаем, — жизнеутверждающе заверил врач. — Ты только сразу бегать не начинай. Тихонечко, десять минут походила — потом полчасика полежать.

— А можно ей у косметолога полежать? — встряла Юлька.

— Почему нет — если есть такое желание?

— Ну, девчонки, вы даете! — проворчала старшая сестра.

Но за телефон взялась. У мастера очень удачно нашлось «окошко», и уже через полчаса Арина старательно дышала ароматом календулы, в то время как ее кожа распаривалась и готовилась к чистке.

В косметическом салоне вообще ничего не напоминало больницу — разве что клиентки приходили в спортивных костюмах и тапочках. А в остальном — царствовали роскошь и Новый год. В холле топорщится елка, игрушки авторские — флакончики духов, имитации заколок, губных помад, щеточек для туши, маленькие зеркальца. Тихонько — не то что в рекламе майонеза — звенят колькольчики «Джингл беллз». Администратор красуется в кокетливом новогоднем колпачке, униформа украшена бантом из мишуры.

Арина крайне редко бывала у косметологов и только глазами хлопала, когда в нее начали стрелять огромным списком срочных и абсолютно необходимых процедур. Она безоговорочно согласилась на чистку (еще мама всегда говорила, что для кожи очень полезно). Но что еще за дарсонвализация? Малотравматичный пилинг? Пластифицирующая маска? Хиро-массаж?

— Все процедуры — без реабилитационного периода и с мгновенным эффектом, — щебетала администратор. — Ничего более серьезного, вроде мезотерапии, мы в канун праздников не делаем. Советую вам взять максимальную программу-уход «Роскошь и релакс». Всего два часа — и полное преображение!

— И цвет глаз изменится? — усмехнулась Арина.

Поток рекламы из уст администраторши на секунду притормозил, но немедленно понесся с новой силой:

— После косметолога я могу вас записать на мейкап, там ваши необычные глаза оттенят, подчеркнут и максимально украсят. Ну и, конечно, надо что-то делать с прической. Простите, но золотистый цвет глаз предполагает совсем иной цвет волос!

Арина никогда не связывала свои глаза с благородным металлом — какое золото, просто желтые они, как у кошки. Волосы тоже прежде не красила. Но сейчас, видно, еще не оправилась от ступора, поэтому соглашалась на все. А администраторша склонялась над журналом и восторженно восклицала:

— Вам удивительно, просто редкостно повезло! Визажист сегодня свободен, и у нашего лучшего парикмахера есть местечко!

Улыбнулась еще шире:

— Как вы будете платить?

Арина глупо улыбнулась:

— Не знаю.

«Сейчас и погонят меня отсюда поганой метлой».

Однако администратор продолжала сиять:

— Вы ведь у нас лежите? Фамилия, имя? Ага, вижу. Никаких проблем. У вас неограниченный кредит.

И Арину немедленно поволокли преображаться.

— А когда я освобожусь? — робко спросила она.

— Часам к семи вечера, не раньше, — сообщила администратор. — Но вы не волнуйтесь, вам подадут сначала легкие закуски, а потом обед.

«Как бы мне дяде Феде позвонить?»

Просить у сладкоголосой девушки телефон неудобно. Да и вряд ли дядя Федя по ее свистку мгновенно примчится из Москвы, как он летом сделал.

«Но зачем тогда мне идти к визажисту, к парикмахеру? Чтобы Юльку и медсестер в отделении поразить?»

Открыла уже рот, чтоб сказать, что она только к косметологу пойдет.

Но в ушах вдруг голос — очень знакомый по вчерашней вьюжной ночи.

— Арина, порадуй старика. Хочу тебя увидеть прекрасной царевной!

Вот так. Из ступора выбрались — но галлюцинации продолжаются.

— Чертов дед, — еле слышно пробормотала она.

Администратор переспросила:

— Вы про Деда Мороза? Уже знаете, да? Сегодня он обязательно придет. Часа в четыре. Как раз у вас пауза будет — между косметологом и визажистом. Всех клиентов ожидают приятные подарки. Ну, пойдемте делать из вас королеву?

И Арина покорно отправилась — на чистку. Легкий пилинг. Хиро-массаж. Пластифицирующую маску. В воздухе витали ароматы хвои. Из музыкального центра шумели морские волны. Косметолог не отходила ни на минуту. Даже пока клиентка лежала с маской, делала ей массаж рук. Арина незаметно задремала. Проснулась от оглушительного звона колокольчиков. Открыла глаза, заморгала. Она одна, лежит, укрыта до подбородка, в косметологическом кабинете. А рядом — Дед Мороз. Артист из продвинутых. Костюм бархатный, борода приклеена аккуратно, голос прекрасно поставлен:

— С Новым годом, Арина! С новым счастьем!

И достает из мешка плоскую коробочку. Довольно большого формата. Упакована в разноцветную бумагу, бант, печать, ее имя шрифтом под старину.

— Вам подарок!

— От кого это? — растерялась она.

— Ну, вы ведь желание загадывали? — ласково произнес Дед Мороз. — Вот я его и исполнил!

А когда Арина потянулась к коробке, шутливо притянул подарок к себе, покачал головой:

— Сначала стишок!

Ну что за глупая ситуация! Она лежит в халате, под одеялом. Неужели вскочить сейчас, встать на табуретку?!

— Не помню я стихов, — пробормотала жалобно.

— Тогда не дам подарок, — поддразнил Дед Мороз.

Ладно. Мама любила Мандельштама. Часто его цитировала. И сейчас Арина повторила, как попугай:

— Как-то слишком грустно, — не одобрил Дед Мороз.

Но подарок протянул.

— С Новым годом, Арина! — заученно грянул напоследок.

Вышел из кабинетика.

Она села на кушетке. Нетерпеливо разорвала бумагу. Коробка. В ней две пластиковые непрозрачные папки на застежках-молниях. Странный подарок — для клиента косметического салона.

Открыла одну. Единственный документ — на плотной гербовой бумаге, с печатью. Свидетельство о праве собственности. Объект права: квартира, количество комнат — 2, общая площадь 55,4 метра. Ее московский адрес. Выдано совсем недавно — двадцатого декабря. Субъект права: Горошева Арина Николаевна.

— Так не бывает, — прошептала несчастная.

Схватила вторую папку. Тоже документ, только побольше — на десятке страниц. Страховой полис. Объект страхования: мини-отель «Добролюбов». Адрес: Санкт-Петербург, Литейный проспект… Страховые риски — целый список (два слова — «пожар» и «поджог» — подчеркнуты красным маркером). Страховая премия: двадцать миллионов рублей. Договор действует — с нуля часов первого декабря.

— Боже мой!

Она отбросила бумаги. Слезы заливали лицо.

Пожар — она точно запомнила — начался после того, как проехали Бологое. Значит, в час ночи, не раньше. Договор уже действовал.

И получается, все можно будет исправить! Двадцать миллионов — огромная сумма. С избытком хватит, чтобы снова сделать «Добролюбов» конфеткой!

В кабинет вернулась косметолог, напустилась на клиентку:

— Вы что делаете? Вам сейчас нельзя плакать! Все мои труды насмарку пойдут!

Но Арина продолжала реветь. А косметолог беспомощно ей протягивала салфетку за салфеткой.

И когда в кабинет вошел дядя Федя — Арина не удивилась. Но заплакала еще горше. И не сомневалась: сейчас тот выхватит собственный носовой платок и тоже бросится утирать ей слезы.

Однако друг семьи только махнул сотруднице салона — мол, выйди. А потом сел на ее место, вертящийся круглый стульчик, и непочтительно расхохотался.

Поток рыданий мигом оборвался.

— Вы надо мной смеетесь? — обиделась Арина.

Мог утешить. Мог поспорить. Но не сказал ни слова. Ловко перемахнул со стульчика на край кушетки — и уверенно — пожалуй, даже нахальней Тимура — поцеловал ее в губы.

Дыхания не хватало. Не эвфемизм, Арине реально нечем было дышать. Сердце не справлялось, останавливалось. Слишком быстро случилось превращение: из безродной, нищей сумасшедшей — в счастливую, любимую женщину.

Обычно даже с Тимуром Арина хотя бы краешком сознания, но думала. Как она сейчас выглядит. Что последует — за поцелуем. Но сейчас — выкинула из головы напрочь все. И если бы дошло до секса — прямо здесь, в косметическом кабинете! — сама стала бы срывать с дяди Феди одежду.

Но он отпустил ее. Бережно поправил распахнувшийся халатик. А у Арины в голове стучало: «Я продажная. Это я из-за квартиры, что ли? Из-за отеля? Да нет! Я ведь просто люблю его!»

Взяла его за руку. Приложила к своей щеке. И спросила:

— Когда?

Понимай как хочешь.

Но дядя Федя ответил именно на тот вопрос, что она не озвучила:

— Ты мне всегда нравилась. Очень. Но то, наверно, еще не любовь была. Симпатия. И только в последнее воскресенье июня я понял, что не могу без тебя.

Она взглянула с недоумением:

— Но я ведь в Америке тогда жила!

— Я туда приезжал.

— Как?

— Очень просто. Прилетел в Майами. А оттуда поехал в славный город Палм-Бич.

Арина опешила:

— Ты хочешь сказать?..

— Да. Я провел последнее воскресенье июня в некоем теннисном клубе. И даже получил там бесплатный бокал шампанского.

— Но почему ты не подошел? — возмутилась она.

— Не успел, — развел руками. — Сначала ты была занята, не хотел отвлекать. А потом тебя утащил огромный бровастый человек. И я решил не мешать.

— С ума сошел! Это ведь Людоед!

— Кто?

— Ну, мой начальник! Я просто ему докладывала: что и как.

— Но он тебя обнимал.

— Да это у него манера такая! Абсолютно ничего не значит!

— Откуда же я знал?

— Федя… — ее губы задрожали. — Ты так был мне нужен — в тот ужасный день!

Мужчина наконец вытянул из кармана давно ожидаемый ею платок. Вытер остатки ее слез.

— Я хочу знать, что у вас было с моей мамой, — Арина решила выяснить все до конца.

Никаких пауз — начал отвечать с ходу.

— Когда-то — очень давно! — пытался атаковать. Она отшила. Но оказалась мудрой женщиной. Смогла удержать меня при себе. А еще она очень сильная была. Непоколебимая. Я приходил к ней за оптимизмом. Энергией напитывался — твоя мама щедро ее раздавала. А потом — подросла ты.

— Ну, и почему ты молчал?! — вырвался крик души.

— Мама сказала: ты смеешься надо мной. Называешь напыщенным стариком.

— Федя, да ты что?

— Я не поверил. Но решил: дыма без огня не бывает. И ты ведь тоже никак не проявляла своих чувств.

— Но мама… — начала было Арина.

И умолкла.

— Твоей маме очень не хотелось, чтобы ты отпочковалась. Это ведь довольно комфортно — держать при себе взрослую дочь. Напарницу. Собеседницу. Если понадобится — пресловутый стакан воды подаст.

— Ох, почему тебя рядом не было, когда она умерла!

— Аришка, я сам — так себя корю. Что не забеспокоился. Не примчался. Не помог. И что едва не упустил тебя.

— Целый год потеряли, — с укором произнесла она. — Ты знаешь, куда я тридцатого ноября ехала?

— Всю голову сломал.

— К тебе. Все бросила — и помчалась. А в квартиру решила зайти — просто душ принять после поезда, прихорошиться. Когда увидела, что там происходит, — тут же стала звонить. Ты не отвечаешь. Секретарша сказала: переговоры. Я к офису. Засела в кафе напротив. Ну, и увидела. — Взглянула укоризненно.

Он посмотрел непонимающе:

— Что увидела?

— Как ты с красавицей миловался.

— С кем?!

— Ну, такая фифа… в сером платье, норковой шубке и в красных сапожках.

Он так сильно откинулся на узкой кушетке, что стукнулся в стену затылком. Арина бросилась гладить ушибленное место. Дядя Федя захохотал:

— Так вот оно что! А я-то себе едва мозг не вывихнул! Чего ты взбрыкнула, почему убежала? Да ты хоть знаешь, кто эта красавица?

— Я знаю только, что ты с ней переговоры вел. С вином и крекерами, — буркнула Арина. — А потом еще руку поцеловал. И вслед смотрел глазами влюбленными.

— Ну ты фантазерка, — хмыкнул. — Глаза влюбленные, только подумать. Да эта дама — подруга твоего Тимура. Богатая наследница. Юрист. И большая дрянь.

Арина открыла рот. Захлопнула. Пробормотала:

— А какие у тебя с ней дела?

— А такие, что милая красавица однажды — в запале — поклялась тебе отомстить: за смерть Волынского.

— Но я…

— Ариночка, милая, я все знаю. Его инсульт — безусловно, несчастный случай. Но когда женщина теряет любимого — ей очень хочется найти врага. И ты отлично подошла на эту роль.

— А ты откуда узнал?

— Ну, я ведь за тобой все время присматривал. Тем более когда ты стала отелем руководить. Дело непростое. Опыта у тебя нет. Да и Маруся попросила — если что, подстраховать. Вот и понял довольно скоро: что бесконечные проверки, СЭС, налоговая — они не просто так. Стал выяснять — и легко нашел, кто за всем стоит. Встретился с дамочкой. Сначала пытался уговорить. Потом подкупить. А тогда — как раз тридцатого ноября, когда она ко мне приезжала, — понял: красотка решила уничтожить твой бизнес. И это сделает. А мое дело чести: придумать, как ее остановить.

— Дядь Федь… — растроганно пробормотала Арина. — Ты такой умный, оказывается!

Он приосанился:

— Спорить не буду. Но — как честный сумасшедший — признаюсь: решение придумал не я.

— А кто?

— Мне дали очень своевременный совет.

— Кто?!

— Черт его знает. Какой-то абсолютно незнакомый мне старик.

— Он тебе приснился?

— Нет. В тот день я проводил твою врагиню до машины. Сел в свою. И тут дедуля в окошко стучится. Я ему милостыню — он монетки в карман. Потом говорит — я слово в слово запомнил: «Отель «Добролюбов» сегодня ночью подожгут». И прочь.

Я из машины выскакиваю, бегу за ним — а он будто по воздуху. Никак не могу догнать. Решил: значит, и незачем. Остановился. Стал кумекать. Раз прозвучало слово «Добролюбов» — явно неспроста старик. Не пустой бред. И я тогда понял, что предпринять. Просто застраховать твой отель! Немедленно. Дал взятку, чтоб оформили без осмотра, и тем же вечером заключил договор.

— Я знаю, кто этот дед был, — сквозь слезы улыбнулась Арина. — Только ты все равно не поверишь.

— Расскажи. Мне можно.

— Это Год. Нынешний год. Главный над всей планетой. Он мне помогает.

— Ну, на столь высокий статус старичок не тянул, — с сомнением протянул Федор. — Скорее, походил на обычного бомжа.

— Не обижай его, — погрозила пальчиком Арина. — А то рассердится! Расскажи лучше про квартиру.

— А что тут говорить? — пожал плечами он. — Здесь я безо всяких чудес справился. Оснований отчуждать жилплощадь у тебя никаких. Договор дарения заверен на дому. Репутация у нотариуса — хуже некуда. Даже до суда не дошло — твой антикризисный центр мигом на мировую пошел. Ну, и небольшую сумму я им пожертвовал. На развитие медитативных техник.

Арина покосилась на комок цветастой бумаги и обрывки ленточек в углу. Виновато пробормотала:

— А у меня тебе никакого подарка нет.

Он не растерялся ни на секунду:

— Мне не надо подарка. Просто ответь на один вопрос.

— Какой?

— Ты его знаешь. Мы с него начинали.

Внимательно взглянул ей в глаза:

— Когда?

Арина обняла Федора крепко-крепко:

— Да хоть сейчас, дядь Федь. Жаль только, я макияж не успела сделать.

От английского trouble — проблема.

Известная американская скрипачка, обладательница премии Эвери Фишера и премии Международной музыкальной академии Киджи.

U. S. Open — открытый чемпионат США по теннису.

Молодой российский теннисист Андрей Рублев имеет в виду «Ролан Гаррос» для юниоров, который проходит параллельно со взрослым турниром.

То есть первое очко в гейме выиграл подающий — хотя даже не смог ввести мяч в игру.

Профессионал плюс любитель, популярный формат соревнований. Взнос за участие в турнире и гонорар профессиональному теннисисту платит любитель. Денежный приз (в случае выигрыша) обычно делят пополам.

В последние годы маленькие дети в России тренируются по программе «Минитеннис». Она предполагает не стандартные мячи, а мягкие. Дети в возрасте 4–5 лет используют так называемый «красный мяч» — он больше по объему, но гораздо легче по весу, чем обычный. Тренеры с иронией называют такие мячи «плюшевыми».

Что вы ищете? (англ.)

А, багаж! Рейс из России? (англ.)

Что вы ищете? (англ.)

— Автобус в ПалмБич? Это далеко. Вам лучше арендовать машину.

— Я не умею водить.

— Ну, тогда… (англ.)

Извините, я на минутку (англ.).

Потом (англ.).

Не берите в голову (англ.).

То есть выровнять грунт при помощи специального приспособления.

Голливудская звезда (англ.).

Нам нужно десять полотенец, ведерко льда. И просьба не фотографировать (англ.).

Ближняя к сетке половина корта. Игровая разминка всегда начинается здесь.

Самый престижный в мире юниорский турнир, проводится в Америке.

Турнир низкой категории с очень небольшим призовым фондом.

Расписание (англ.).

Пока! (англ.)

Откройте дверь! (англ.)

Прочь отсюда! (англ.)

Тут есть ктонибудь? (англ.)

Замечательно, великолепно (англ.).

Я могу вам помочь? (англ.)