Ламокс скучал и хотел что-нибудь скушать. Впрочем, желание покушать было его нормальным состоянием. Существа той породы, к которой он относился, всегда были не против чем-нибудь подзакусить, даже если только что сытно пообедали.

Скука для него была менее типичной. Причиной ее было то, что приятеля и самого близкого друга Ламокса, Джона Томаса Стюарта, не было поблизости, так как ему вздумалось куда-то пойти со своей подружкой Бетти. Вроде бы ничего особенного не случилось, но Ламокс знал эти признаки и понимал ситуацию: Джон Томас достиг такого развития и возраста, когда будет все больше и больше времени проводить с Бетти или другими подобными ей и все меньше и меньше с Ламоксом. Затем наступит долгий период, когда Джон Томас практически не будет тратить время на Ламокса, и затем появится новый Джон Томас, который вскоре станет достаточно взрослым, чтобы с ним было интересно играть.

Исходя из уже полученного опыта, Ламокс признавал этот цикл необходимым и неизбежным, и тем не менее в ближайшей перспективе ему грозила скука. Он вперевалочку равнодушно бродил по заднему двору дома Стюардов ни на что не глядя; ни кузнечик, ни кролик — ничто не привлекало его внимания. Какое-то время он понаблюдал за муравьиной кучей. Похоже, они перетаскивали свой дом: бесконечная цепь муравьев тащила небольшие белые личинки в одном направлении, а навстречу тянулась цепочка возвращающихся за новыми личинками. На это было потрачено полчаса.

Когда муравьи надоели, он направился к своему жилищу. Его седьмая нога случайно ступила на муравьиную кучу и разрушила ее, но случившееся не привлекло его внимания. Домик его был как раз таких размеров, чтобы в него можно было втиснуться, и представлял собой постройку из ряда уменьшающихся помещений. То, что было на его дальнем конце, вполне подходило бы для собачьей конуры.

За его жилищем возвышались шесть куч сена. Ламокс лениво вытянул пучок травы из одной и пожевал, но еще раз брать не стал, поскольку уже взял столько, сколько, по его представлению, можно было украсть так, что никто этого не заметит. Ничто не могло воспрепятствовать ему съесть всю кучу, за исключением осознания, что Джон Томас сильно раскричится на него и может отказаться на неделю чесать его садовыми граблями. По заведенным правилам, Ламокс не должен прикасаться ни к какой пище, кроме приходного фуража, до тех пор пока это не разрешит ему хозяин. Ламокс обычно следовал правилам, так как ненавидел скандалы и его унижало неодобрение.

Кроме того, сена он не хотел. Сено у него было на прошлый ужин, и сегодня на ужин, и будет на ужин завтра. Ламоксу хотелось чего-нибудь более существенного, с более завлекательным ароматом. Легкой походкой он прокрался к низкому заборчику, отделяющему несколько акров заднего двора от остальной части двора миссис Стюарт. Этот забор был лишь символом, обозначающим линию, которую ему не следовало пересекать. Однажды, несколько лет назад, Ламокс пересек ее и попробовал розовые кусты… всего лишь попробовал, так, для разнообразия питания, но миссис Стюарт подняла такой шум, что ему становилось плохо даже от одного воспоминания об этом. Вспомнив и содрогнувшись, он поспешно удалился от забора. Но он заприметил несколько розовых кустов, которые не принадлежали миссис Стюарт, а значит, по мнение Ламокса, не принадлежали никому — они росли в саду миссис Донахью, на следующем дворе к западу. Имелась возможность, о которой Ламокс уже задумывался, — добраться до этих «ничейных» розовых кустов.

Участок Стюартов был обнесен бетонной стеной высотой в десять футов. Ламокс никогда не пытался через нее перебраться, хотя в нескольких местах обгрыз ее верх.

В задней части двора в ограждении был пролом, где границу их собственности пересекала водосточная канава. Пролом в стене был перекрыт массивной решеткой из бревен восемь на восемь дюймов, скрепленных очень тяжелыми болтами. Вертикальные бревна были углублены в русло ручья, и подрядчик, возводивший это сооружение, заверил миссис Стюарт, что оно остановит не только Ламокса, но и стадо слонов, и вообще все, что слишком велико, чтобы пролезть между бревнами.

Ламокс знал, что подрядчик ошибался, но его мнения не спрашивали, и он не был на это в обиде. Джон Томас тоже не выражал своего мнения, но, казалось, подозревал правду. Уж слишком подчеркнуто он приказал Ламоксу, чтобы тот не свалил решетку.

Ламокс подчинился. Он попробовал ее на вкус, но бревна были пропитаны чем-то, придающим им невероятно противный привкус, и потому он оставил их в покое.

Но за силы природы Ламокс ответственным себя не чувствовал. Около трех месяцев назад он заметил, что весенние дожди размыли водосточную канаву настолько, что два вертикальных бревна уже не уходят в дно, а просто стоят на сухом русле ручья. Ламокс задумывался об этом уже несколько недель и нашел, что легким толчком бревна можно немного раздвинуть внизу. А если толкнуть посильнее, то образуется вполне достаточный промежуток, и при этом не придется сваливать решетку.

Он неуклюже побрел, чтобы все это проверить. Последним дождем русло ручья размыло еще больше, одно из вертикальных бревен висело в нескольких дюймах от дна канавы. Те, что были рядом, едва касались земли. Ламокс простодушно улыбнулся, осторожно просунул голову между двумя большими столбами и слегка подтолкнул.

Над его головой раздался звук ломающегося дерева, и решетка неожиданно подалась. Удивленный, Ламокс вытащил голову и посмотрел вверх. Верхний конец одного из бревен восьмидюймовой толщины сорвался с болта, и теперь оно держалось лишь на нижней горизонтальной балке. Плохо, подумал про себя Ламокс, но ничего не поделаешь. Он был не из тех, кто плачет о свершившемся. То, что случилось, давно должно было случится. Несомненно, Джон Томас будет сердиться… ну а между тем, в решетке была дыра. Он опустил голову, как футбольный нападающий, и медленно, как бы на низкой передаче, двинулся напролом. Раздался протестующий треск ломающегося дерева и более резкий звук лопающихся железных болтов, но Ламокс не обращал на все это внимания, теперь он был уже снаружи, совершенно свободный.

Он встал как гусеница, подняв ноги — первую и третью, вторую и четвертую, — и осмотрелся вокруг. Хорошо быть на свободе! Почему он раньше этого не сделал? Много времени прошло с тех пор, как Джон Томас выводил его хотя бы на короткую прогулку.

Он еще осматривался, вдыхая воздух свободы, когда внезапно был атакован какой-то недружелюбной тварью, бешено лающей на него и визжащей. Ламокс узнал ее. Крупный английский дог, с хорошо развитой мускулатурой, который был беспризорным и свободно бегал по округе. Они часто обменивались через решетку оскорблениями. Ламокс ничего не имел против собак, за время своего долгого пребывания в поместье Стюартов он с несколькими из них вступил в светское знакомство и находил, в отсутствие Джона Томаса, приятную компанию. Но этот дог — другое дело. Он возомнил себя хозяином всей округи, задирал других собак, терроризировал кошек и неоднократно вызывал Ламокса на драку.

Сейчас Ламокс улыбнулся ему, широко открыл рот и тонким девчоночьим голоском, шедшим откуда-то глубоко изнутри, обозвал дога очень плохим словом. Собака оторопела. Скорее всего, она не поняла, что именно сказал Ламокс, но почувствовала, что ее оскорбили. Затем она пришла в себя и возобновила атаку, лая громче, чем когда-либо, поднимая отвратительный шум, бегая вокруг Ламокса и делая быстрые выпады с боков, пытаясь схватить его за ноги.

Ламокс стоял, приподняв туловище, и наблюдал за псом, не шевелясь. К своему первому замечанию он добавил замечание о происхождении собаки и ее привычках. Наконец, он утвердился в мысли, что этот дог — просто невыносимый тип. Но на седьмом круге пес оказался как раз на том месте, где располагалась бы первая пара ног Ламокса, встань он на землю всеми восемью конечностями. Ламокс неуловимо быстро наклонил голову, как лягушка, ловящая муху. Его рот раскрылся как дверца платяного шкафа, и поглотил дога.

Неплохо, решил Ламокс, разжевав и проглотив собаку. Совсем не плохо. А самая вкусная вещь — ошейник. Он немного поразмышлял, не возвратиться ли назад через решетку, после того как он немного перекусил, и притвориться, что вообще никуда не выходил? Но там были еще эти бесхозные розовые кусты, и нет сомнения, что Джон Томас не позволит ему выйти на такую прогулку еще раз. Он почти прокрался вдоль задней стены участка Стюартов и наконец свернул на участок Донахью.

Неприятности Джона Томаса Стюарта одиннадцатого казались ему единственными в своем роде и доставляющими невыносимые мучения, и все же он был не один такой, даже в окрестностях Уэствилля. Маленький мистер Ито страдал от неизбежной болезни — пожилого возраста. Эта болезнь спустя какое-то время его доконает. Бессчетное количество других людей молча страдали за запертыми дверями от приступов тихого отчаяния, которое может коснуться и мужчины, и женщины, по причинам финансовым, семейным, здоровья или внешнего вида.

Еще дальше, в столице штата, губернатор безнадежно уставился на кипу бумаг — свидетельские показания, которые, без сомнения, отправят в тюрьму его старого и самого верного друга. Еще дальше, на Марсе, разведчик покинул потерпевший аварию вездеход и отправился в долгий пеший путь назад, к базе. Ему так и не удастся его завершить.

Невероятно далеко, в двадцати семи световых годах, звездный корабль «Боливар» совершал межпространственный переход. Из-за дефекта в крошечном реле это произошло на одну десятую секунды позже, чем следовало. «Боливар» будет блуждать среди звезд много-много лет, но так и не найдет путь домой.

Непостижимо далеко от Земли, посреди местного звездного скопления, раса обитающих на деревьях ракообразных медленно вымирала под натиском молодой и более агрессивной расы земноводных. Пройдет несколько сот земных лет, прежде чем ракообразные вымрут, но исход этого противостояния уже не вызывал сомнения. Это заслуживало сожаления по человеческим меркам, поскольку раса ракообразных обладала умственными и духовными способностями, гармонирующими с человеческими чертами характера до такой степени, что сотрудничество с ними могло бы обогатить земную цивилизацию. Но когда первый землянин высадится там в будущем, спустя одиннадцать тысяч лет, ракообразные уже давно будут мертвы.

И снова на Земле, в столице Федерации, его превосходительство высокочтимый Генри Гладстоун Кику, магистр гуманитарных наук (Оксон), доктор гонорис кауза литературы (Кейптаун), кавалер различных орденов, постоянный помощник министра инопланетных дел, не беспокоился о ракообразных, поскольку никогда о них не узнает. Его также не беспокоил звездный корабль «Боливар» — хотя еще побеспокоит. Помимо самого корабля, потеря одного из пассажиров вызовет цепную реакцию головных болей у мистера Кику, затем у его родных и близких.

Мистер Кику отвечал за все и вся, что находилось за пределами земной ионосферы. Все, что касалось отношений между Землей и любой другой частью исследованной вселенной, также лежало на его плечах. Даже дела, внешне выглядящие чисто земными, также были под его попечительством, если затрагивали или затрагивались в любой мере чем-либо, что было внеземным, межпланетным или межзвездным по характеру. Действительно, очень широкий диапазон.

Беспокоящие его проблемы включали в себя такие вещи, как импорт марсианской песчаной травы, соответствующим образом мутированной для тибетского плоскогорья. Учреждение мистера Кику не давало согласия на эту идею до тех пор, пока не произведено тщательное математическое моделирование возможного влияния на австралийскую овцеводческую промышленность и десяток других факторов. Подобные вещи делались осторожно, всегда с оглядкой на такой ужасный пример, как Мадагаскар и марсианские ягоды. Экономические аспекты задержки этого решения мистера Кику ничуть не беспокоили, неважно, скольким он при этом наступил на их любимую мозоль. Другие же вопросы не давали ему спать по ночам — такие как решение не давать полицейского эскорта студентам, обучающимся в Годдарде в порядке студенческого обмена с Проционом-7, несмотря на очень реальную опасность для них со стороны провинциальных землян, обремененных предрассудками против существ с неземным расположением конечностей или глаз. Цефалоподы этой планеты были весьма чувствительным существами, и нечто подобное полицейскому эскорту было у них наказанием для преступников.

Конечно, у мистера Кику был очень большой штат помощников, а также, разумеется, помогал ему и сам министр. Министр делал доклады, встречал очень важных посетителей, давал интервью и многими другими способами облегчал невыносимый без такой поддержки груз для мистера Кику, и мистер Кику первый это признавал. До тех пор, пока нынешний министр вел себя хорошо, занимался своим делом, брал на себя заботу о появлении в обществе и позволял помощнику министра заниматься делами министерства, он получал одобрение мистера Кику. Но если бы он не стал сам тащить свой груз, а переложил бы его на других сотрудников, мистер Кику смог бы найти способ избавиться от него. Но прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как он однажды счел необходимым принять столь решительные меры. Даже самого молодого свежеиспеченного политического деятеля можно впрячь в повозку.

Мистер Кику еще не сформировал свое мнение относительно нынешнего министра. Он об этом даже не думал. Вместо этого он изучал листок с синопсисом, прикрепленный к объемистой папке проекта «Цербер» — интереснейшего предложения относительно исследовательской станции на Плутоне. На его пульте зажегся предупреждающий сигнал, он поднял голову и увидел, что дверь между его кабинетом и кабинетом министра раскрылась. Вошел министр, насвистывая «Забери меня поиграть в мячик». Мистер Кику мотива не узнал.

— Привет, Генри. Нет-нет, не вставай.

Мистер Кику и не собирался вставать.

— Здравствуйте, господин министр! Чем могу быть полезен?

— Ничего, ничего, — министр остановился у стола Кику и взял лежавшую на нем папку с проектом. — Над чем вы сейчас ломаете голову? «Цербер»? Генри, это же чисто организационный вопрос. Почему мы должны об этом беспокоиться?

— Некоторое аспекты, — осторожно заметил мистер Кику, — имеют к нам прямое отношение.

— Ну да, понятно. Бюджет и тому подобное. — Его взгляд упал на выделенную жирным шрифтом строку: «Расчетная стоимость: три с половиной миллиарда и 7,4 человеческих жизней». — Что это? Я не могу просить Совет утвердить такое. Это нереально.

— Это лишь прикидка, — невозмутимо сказал мистер Кику. — Первоначально было свыше восьми миллиардов и более ста жизней.

— Я имею в виду не деньги. Но это вот… Вы фактически просите Совет, чтобы он подписал приговор семи и четырем десятым человека. Нельзя так поступать, это негуманно. И скажите мне все-таки, что за дьявольщина эти четыре десятых человека? Как вы можете убить часть человека?

— Господин министр, — терпеливо ответил его подчиненный, — любой проект, более значительный, чем повесить качели возле школы, подразумевает вероятную потерю человеческой жизни. Но здесь фактор риска очень низок: это значит, что работа на строительстве «Цербера» будет в среднем безопаснее, чем если бы человек оставался на Земле. Таков мой предварительный расчет.

— Да? — министр снова взглянул на черновик проекта. — Но тогда почему бы так и не сказать? Выставить все в лучшем свете, как это принято?

— Этот доклад только для меня, то есть — только для нас. В докладе для Совета будут подчеркнуты принятые меры предосторожности и не будет включен расчет на смерти, что, все-таки, является лишь предположением.

— Гм-м-м, предположением? Да, конечно, — министр положил доклад и, казалось, потерял к нему интерес.

— Что-нибудь еще, сэр?

— А, да. Генри, старина, вы знаете этого высокопоставленного чиновника с Раргиля, которого мне следует сегодня принять? Доктор… как его там?

— Доктор Фтаемл, — мистер Кику бросил взгляд на контрольное табло на своем столе. — Ваша встреча через час и семь минут.

— Я как раз об этом. Боюсь, мне придется попросить вас заменить меня. Извинитесь перед ним и тому подобное. Скажите ему, что важные государственные дела…

— Сэр, я бы этого не советовал. Он ожидает, что его примет официальное лицо вашего ранга — раргилиане такие дотошные, когда дело касается формальностей.

— О, да этот туземец наверняка не увидит разницы.

— Этот — увидит, сэр.

— Ну пусть думает, что вы… В общем, мне все равно. Но меня здесь не будет, и точка. Генеральный секретарь пригласил меня на партию в теннис, а приглашение от Генерального секретаря — это, хочешь не хочешь…

Мистер Кику знал, что это не соответствует действительности, но сохранил это в себе.

— Хорошо, сэр.

— Благодарю тебя, старина.

Министр вышел, посвистывая. Когда дверь за ним закрылась, мистер Кику со злостью ударил по ряду клавиш на своем пульте. Теперь он был блокирован и к нему невозможно было пробиться по телефону, видеоканалу или любыми другими средствами, за исключением, разве что, кнопки аварийной сигнализации, которой за двенадцать лет лишь один раз воспользовался министр. Кику облокотился на стол, закрыл голову руками и запустил пальцы в густые волосы на макушке.

Эта неприятность, та неприятность, еще одна неприятность… Зачем он уехал из Африки? Откуда у него взялась эта тяга к общественной деятельности? Тяга, уже давно превратившаяся в обыкновенную привычку.

Он выпрямился, открыл средний ящик стола. Тот весь был заполнен проспектами с рекламой недвижимости в Кении. Он вытащил несколько проспектов и вскоре занимался сравнением относительных достоинств. Хоть здесь была какая-то ложка меду: иметь богатство в более чем восемьсот акров земли, половина которой обработана, и семь действующих колодцев на своем участке. Он посмотрел на карту и фотоснимки и почувствовал себя значительно лучше. Спустя некоторое время он убрал проспекты и закрыл ящик. Теперь он признался себе, что хотя то, что говорил шефу, было правдой, его собственная нервная реакция происходила, главным образом, от преследовавшей его всю жизнь боязни змей. Будь доктор Фтаемл кем угодно, но не раргилианином, или будь раргилиане не медузогуманоидами, он бы не возражал. Конечно, он знал, что те щупальца, что растут на голове раргилианина, не змеи, но его желудок в это не верил. Надо бы найти время для гипнотического сеанса перед тем… впрочем, нет, времени не оставалось. Придется вместо этого принять таблетку.

Он со вздохом перевел переключатели в их нормальное положение. Его корзина для входящих документов тотчас же начала наполняться, и все индикаторы запросов связи зажглись. Но лампочки горели янтарным светом, мигающе-красного среди них не было, и он не стал обращать на них внимания, а взглянул на то, что падало в корзину. Большинство бумаг были просто обычной информацией о текущих делах: какие меры уже приняты его подчиненными или их подчиненными. Иногда он проверял существо вопроса и предложенное по нему решение, потом бросал доклад в прожорливую пасть корзины для исходящих документов.

Поступил некий радиотайп, необычный в том смысле, что дело касалось существа, которое было неземным, но не классифицированным по типу и происхождению. Связанный с ним инцидент был не столь важным — какая-то чепуха в одной из деревень в западной части континента. Но тот факт, что замешано неземное существо, автоматически требовал доклада от местной полиции в министерство, а отсутствие классифицированности не позволяло принять меры согласно инструкции. И вот в результате — этот доклад…

Мистер Кику никогда не видел Ламокса и не проявил бы к его делу какого-то интереса, даже если бы и увидел его. Но Кику твердо знал, что каждый контакт с теми, кто «оттуда» — единственный в своем роде. Вселенная безгранична в своем многообразии. Предположить без знания, сделать вывод по аналогии, принять неизвестное за не требующее доказательств — все это означало возможность катастрофы.

Мистер Кику глянул на свой список, чтобы посмотреть, кого бы он мог туда послать. Любой из его служащих мог действовать в качестве представителя первичной и высшей юридической инстанции в любом деле, касающемся неземных существ. Но кто сейчас на Земле и свободен? Гм-м-м.

Сергей Гринберг вполне подходящий человек. А служба коммерческой информации может денек-другой обойтись без своего начальника.

Он щелкнул переключателем.

— Сергей?

— Да, шеф?

— Занят?

— И да, и нет. Подрезаю ногти и пытаюсь придумать, за что налогоплательщикам следовало бы увеличить мою зарплату.

— Думаешь, надо? Посылаю тебе светокопию. — Мистер Кику нашел фамилию Гринберга на передающем устройстве, бросил светокопию в корзину исходящих документов и подождал несколько секунд, пока не увидел на экране, как Гринберг вынул ее из своей корзины для входящих документов.

— Прочти.

Гринберг ознакомился.

— Я слушаю, шеф.

— Свяжись с местным судьей и сообщи, что мы вмешиваемся в это, затем слетай и разберись, в чем там дело.

— Ваше желание для меня — приказ, мой повелитель! Ставлю два к одному, что это все-таки земное существо.

— Пари не будет. Ты, вероятно, прав. Но всякое бывает. Мы не можем рисковать.

— Я свяжусь с этими провинциалами. Где находится эта деревня? Уэствилль, или как ее там?

— Откуда я знаю? Текст перед тобой.

Гринберг глянул на сообщение.

— Э-э-э… Вы что думаете? Это же в горах… Такое может занять две-три недели, шеф. Как вам это понравится?

— Затратишь больше трех дней — вычту из ежегодного отпуска. — Мистер Кику отключился и вернулся к своим делам.

Он ответил на десяток вызовов и с таким энтузиазмом принялся за разбор дел, что вскоре показалось дно его корзины входящих документов — но ненадолго. Затем заметил, что настало время для приема раргилианина. Тело его покрылось гусиной кожей, и он поспешно полез в стол за одной из специальных таблеток, которые врач советовал принимать не слишком часто. Едва он успел ее проглотить, как зажегся сигнал от приемной министра.

— Сэр, пришел доктор Фтаемл.

— Проводите его. — Мистер Кику пробормотал какое-то заклинание на своем родном языке — вероятно, одно из тех, что его предки использовали против змей.

Пока дверь раскрывалась, он придал своему лицу выражение, подходящее для приема посетителей.

Вмешательство Министерства инопланетных дел в дело Ламокса не отложило слушание, а наоборот, ускорило его. Мистер Гринберг позвонил окружному судье, договорился с ним, что воспользуется его залом суда, и попросил все стороны и свидетелей быть в суде к десяти часам следующего утра — включая, разумеется, и это неземное чудовище, из-за которого весь сыр-бор разгорелся. На последнее требование судья О'Фаррел обратил особое внимание:

— Это создание — оно вам тоже нужно?

Гринберг сказал, что он решительно за то, чтобы это неземное существо присутствовало, поскольку именно его участие в деле было причиной вмешательства Министерства.

— Судья, мы, люди из Министерства, не любим совать нос в ваши местные дела. Увидев его и задав свидетелям несколько вопросов, я, вероятно, смогу откланяться, что будет удобнее для нас обоих. Именно это якобы внеземное существо — причина моего приезда. Единственная причина. Поэтому — пусть оно присутствует, ладно?

— Видите ли, оно довольно велико. Возможно, слишком, чтобы приводить его в зал суда. Я, правда, его уже несколько лет не видел, но, думаю, оно с тех пор только выросло — а даже в то время было слишком велико, чтобы находиться в помещении. Не могли бы вы посмотреть на него на месте?

— Можно, хотя я придерживаюсь убеждения, что все, относящееся к слушанию дела, должно быть собрано в одном месте. Где оно находится?

— Под арестом по месту жительства, вместе со своим владельцем. Они живут за городом, в нескольких милях отсюда.

Гринберг на минуту задумался. Будучи человеком непритязательным, из тех, которым все равно, где есть и спать, он, когда касалось дел Министерства, действовал по принципу перекладывания всей беготни на других. Иначе ему не удавалось бы справиться с громадной нагрузкой делами.

— Мне не хотелось бы выезжать в провинцию, поскольку я планировал придержать свой корабль и завтра, по возможности, после полудня вернуться в столицу. Это очень срочно… имеет отношение к марсианскому договору.

Последнее было стандартной выдумкой Гринберга, когда он хотел поторопить кого-либо не из Министерства.

Судья О'Фаррел пообещал, что все устроит.

— Мы сделаем временный загон на лужайке около здания суда.

— Прекрасно! До завтра, судья. Благодарю вас за все.

За два дня до того, как Ламокс вырвался на свободу, судья О'Фаррел отправился на рыбалку. К его возвращению в городе уже навели порядок, а в силу установленного им для себя принципа, он старался не слушать и не читать газетных сообщений или разговоров, касающихся дел, которые ему, возможно, предстоит вести. Позвонив шефу дорожного патруля Драйзеру, он не предполагал, что могут быть какие-то затруднения с перемещением Ламокса.

Шеф Драйзер высунулся из верхнего люка своей машины.

— Судья, у вас голова на месте?

— Хм, священник, что вас беспокоит?

Драйзер пытался возражать, но судья отмел все его доводы. Тогда они оба позвонили мэру. Мэр побывал на той же самой рыбалке, и потому встал на сторону О'Фаррела. Он сказал:

— Шеф, вы меня удивляете. Мы не можем позволить, чтобы важный чиновник решил, будто мы настолько отсталы, что не способны справиться с подобным пустяком.

Драйзер тяжело вздохнул и позвонил в компанию «Горные Штаты: стальные и сварочные работы».

Как только О'Фаррел и Гринберг вошли в зал, бейлиф закричал:

— Порядок в суде!

Разговоры стихли, присутствующие стали занимать места на стульях. Какой-то молодой человек в шляпе, обвешанный фотоаппаратурой, встал на пути двух официальных лиц.

— Внимание, — сказал он и сфотографировал их. — Еще раз… улыбочку, судья, как будто ваш поверенный только что сказал вам что-то смешное.

— Одного раза достаточно. И снимите шляпу, — бросил О'Фаррел, проходя мимо. Молодой человек пожал плечами, но шляпу не снял.

При их приближении секретарь суда поднял голову. Его лицо было красным и потным. Перед ним на судейском месте были разложены его принадлежности.

— Извините, судья, — сказал он. — Один момент.

Он склонился над микрофоном и произнес:

— Проба. Раз, два, три, четыре… Цинциннати. Шестьдесят шесть. — Он поднял голову. — Я уже намучался с этой записывающей системой.

— Надо было проверять раньше.

— Пожалейте меня, судья, может, найдете кого-нибудь в помощь. Но сейчас ничего страшного. Я проверял эту систему, она работала нормально, затем включил ее без десяти десять, полетел транзистор, и столько времени ушло, чтобы найти неисправность…

— Ладно, — раздраженно ответил судья, недовольный тем, что это случилось в присутствии высокопоставленного лица. — Может, все же уберете свое оборудование с моего места?

Гринберг поспешно сказал:

— Если для вас это не принципиальный вопрос, я бы не стал использовать место судьи, а устроил бы заседание вокруг большого стола, по типу военно-полевого суда. Мне кажется, это ускорит дело.

Лицо О'Фаррела стало печальным.

— Я всегда в этом суде придерживаюсь старинных обычаев. Это мне кажется наиболее пристойным.

— Очень может быть. Но, полагаю, те из нас, кто занимаются регулярной судейской практикой, повсюду приобретают местные плохие привычки. Но что поделаешь? Взять, к примеру, Минатар: предположим, вы сделали из вежливости попытку при ведении дела поступать в соответствии с их обычаями. Они полагают, что судья достоин освистания, если не прочистил свой желудок непосредственно перед тем, как уселся в судейском кресле. После этого он должен оставаться там без пищи и воды до тех пор, пока не примет решение. Откровенно говоря, я бы не согласился на такую работу. А вы?

Судья О'Фаррел почувствовал раздражение от того, что этот речистый молодой человек провел параллель между приличествующими для суда ритуалами и подобной языческой практикой, и с беспокойством вспомнил о трех кусках пшеничного пирога с сосисками и яйцами, с которых начал этот день.

— Да… другие времена, другие планеты, другие обычаи, — недовольно пробурчал он.

— Именно так. Благодарю вас за снисхождение. — Гринберг дал указания бейлифу, они начали сдвигать столы присяжных поваренных вместе в один большой стол, и только тогда до О'Фаррела дошло, что вообще-то он привел эту старую поговорку с целью возражения. Вскоре примерно полтора десятка человек сидели за составным столом, и Гринберг послал бейлифа за пепельницами.

Он повернулся к секретарю, который сейчас сидел за своим пультом в наушниках, скрючившись над приборами в странной позе, типичной для всех радиотехников.

— Ваше оборудование работает?

Секретарь прижал большой палец к указательному.

— Все в порядке.

— Очень хорошо. Суд начинает заседание.

Секретарь заговорил в микрофон, объявляя время, дату, характер и юрисдикцию суда, имя и титул официального представителя, осуществляющего контроль, и при этом неправильно произнес имя Гринберга. Тот не стал его поправлять. Вошел бейлиф, неся в руках столько пепельниц, сколько смог ухватить, и поспешно заговорил:

— Да, да, пусть все, кто имеет отношение к заседанию этого суда…

— Не беспокойтесь, — перебил его Гринберг. — Благодарю. Сейчас настоящий суд проведет предварительное слушание по любому и всем пунктам, относящимся к действиям, совершенным в прошедший понедельник существом внеземного происхождения, проживающего в данной местности и известного под именем «Ламокс». Я имею в виду этого громадного зверя в клетке на улице. Бейлиф, сходите, сфотографируйте его и приложите фотографию к делу.

— Сию минуту, ваша честь.

— Суд объявляет, что слушание может перейти в окончательное решение по любому или всем пунктам в любое время, если суду будет такое угодно, при условии, что все факты, относящиеся к делу, и все возражения будут им рассмотрены. Другими словами, если вы не будете ничего скрывать, то нам, возможно, хватит одного дня. И, да — суд принимает прошения, петиции и устные заявления относительно вышеупомянутого существа.

— Вопрос, ваша есть.

— Да?

— Если суду будет угодно, у меня и у моего клиента нет возражений, чтобы всё, в чем мы заинтересованы, было рассмотрено на предварительном следствии. Но вернемся ли мы к общепринятой процедуре, когда будем подходить к концу?

— Этот суд, собираемый по правилам Федерациии и действующий в соответствии со сводом законов, называемым «Обычаи цивилизации» и состоящим из соглашений, договоров, прецедентов и так далее, между двумя или более планетами Федерации, или с другими цивилизациями, с которыми планеты — члены Федерации, имеют дипломатические отношения, не придерживается местных процедур. Целью настоящего суда является нахождение истины, и через это — достижение справедливости… справедливости по закону. Суд не будет попирать местные законы и обычаи, за исключением тех случаев, когда они вступают в противоречие с более высокими законами. Но там, где местные обычаи носят чисто ритуальный характер, суд будет игнорировать формальности и заниматься своим делом. Вы поняли меня?

— Полагаю, да, сэр. Я могу выдвинуть возражение позднее. — Маленький мужчина средних лет, говоривший это, казался смущенным.

— Любой может возразить в любое время и по любой причине и быть выслушанным. Вы можете даже просить об отмене моего решения. Однако… — Гринберг дружелюбно ухмыльнулся, — сомневаюсь, что от этого будет заметная польза. До сих пор мне удавалось довольно удачно утверждать свои решения.

— Я не имел в виду, — поспешно ответил мужчина, — что суд недолжным образом…

— Конечно, конечно, давайте продолжим.

Гринберг взял в руки пачку бумаг.

— Гражданский иск «Торговая корпорация Бон Марше» против Ламокса, Джона Томаса Стюарта одиннадцатого… (Его имя все еще не дает мне покоя, — сказал он в сторону судьи О'Фаррела.)… Мари Брандли Стюарт и др., и другой такой же от страховой компании, обслуживающей «Бон Марше». Вот еще один, ответчики те же, выдвинутый К. Ито и его страховой компанией; один от города Уэствилля, ответчики те же… и еще один от миссис Изабеллы Донахью. И некоторые материалы следствия — по поводу характеристики опасного животного, затем, касательно преступного содержания того же, еще — о халатности, и наконец, о нарушении общественного порядка…

Джон Томас постепенно становился белым. Гринберг взглянул на него и сказал:

— Не так уж и много пропустили, сынок, да? Приободрись же! Приговоренному всегда дают хорошо поесть.

Джон Томас выдавил из себя улыбку. Бетти нашла под столом его коленку и похлопала по ней.

В стопке бумаг был еще один документ. Гринберг переложил его к другими, не зачитывая. Это было прошение, подписанное шефом дорожного патруля, от имени города Уэствилля, с просьбой, чтобы суд приговорил к уничтожению это опасное животное, известное под кличкой «Ламокс».

Гринберг поднял голову и огляделся:

— Теперь — кто есть кто. Вы, сэр?

Это было адресовано адвокату, задававшему вопрос о процедурах. Он представился Альфредом Шнейдером и заявил, что выступает как от «Бон Марше», так и от ее страховой компании.

— Рядом со мной мистер Деграсс, управляющий магазином.

— Хорошо, дальше, пожалуйста.

Гринберг установил, что все главные обвинители со своими поверенными уже на месте. Список включал, кроме него самого, судьи О'Фаррела, Джона Томаса, Бетти и шефа Драйзера еще и следующих: Миссис Донахью и ее адвоката, мистера Бинфилда, мистера Шнейдера и мистера Деграсса от «Бон Марше», мистера Ломбарда, поверенного города Уэствилля, поверенного от страховой компании мистера Ито и сына самого мистера Ито (действующего от имени отца), патрульных Карнеса и Мендозы (в качестве свидетелей), матери Джона Томаса с адвокатом их семьи, мистером Постлем.

Гринберг обратился к Постлю:

— Полагаю, вы действуете также и от имени мистера Стюарта?

Бетти криком прервала его:

— О Боже, нет! Я представляю Джонни.

Брови Гринберга поползли вверх.

— Я как раз собирался выяснить, что здесь делаете вы. Так вы его поверенный?

— Ну, я его адвокат.

О'Фаррел наклонился к нему и прошептал:

— Это абсурд, господин уполномоченный. Конечно, она не юрист. Я знаю эту девочку. Весьма высокого о ней мнения, но, честно говоря, не думаю, что она на это годиться. — И он строго добавил: — Бетти, тебе здесь нечего делать. Уходи отсюда и перестань валять дурака.

— А теперь послушайте, судья…

— Один момент, девушка, — перебил ее Гринберг. — У вас есть какие-нибудь формальные основания, дающие вам право выступать в качестве адвоката мистера Стюарта?

— Конечно, есть: я — именно тот адвокат, который ему нужен.

— Ммм-да, сильное основание. Хотя, возможно, и недостаточное. — Он обратился к Джону Томасу: — Это так?

— Э-э… да, сэр.

— Не делай этого, сынок! Она получит отвод, — зашептал судья О'Фаррел.

— Именно этого я опасаюсь, — прошептал в ответ Гринберг. Он нахмурился и обратился к мистеру Постлю. — Вы готовы действовать от имени обоих? И матери, и сына?

— Да.

— Нет! — закричала Бетти.

— Что? Не будут ли интересы мистера Стюарта защищены лучше, если дело будет в руках поверенного их семьи, а не в ваших? Нет, не отвечайте. Я хочу, чтобы ответил мистер Стюарт.

Джон Томас покраснел и невнятно выговорил:

— Я не хочу его.

— Почему?

На лице Джона Томаса появилось выражение упрямства. Бетти презрительно сказала:

— Потому что его мать не любит Ламокса. Вот почему.

— Это неправда! — пронзительно закричала миссис Стюарт.

— Правда. И это древнее ископаемое, Постль, повязан с ней одной веревочкой. Они оба хотят избавиться от Ламокса.

О'Фаррел кашлянул в носовой платок. Постль покраснел. Гринберг серьезно сказал:

— Девушка, вы встанете и извинитесь перед мистером Постлем.

Бетти посмотрела на уполномоченного, потупила взор и встала, затем смиренным голосом произнесла:

— Мистер Постль, простите, что вы ископаемое. Я имею в виду, простите, что я сказала, что вы ископаемое.

— Садитесь, — сказал Гринберг спокойно, — и впредь следите за своим языком. Мистер Стюарт, ни от кого не требуется принятие адвоката вопреки желанию. Но вы поставили меня перед дилеммой. Юридически вы несовершеннолетний, и выбрали в качестве адвоката другого несовершеннолетнего. Это будет не очень хорошо выглядеть в деле, — он потер подбородок. — Не будет ли это выглядеть так, что вы или ваш адвокат, или вы оба пытаетесь направить судебное разбирательство по неправильному пути?

— О нет, сэр. — Бетти выглядела чопорной и целомудренной, но это была как раз одна из тех возможностей, на которую она рассчитывала, не говоря об этом Джонни.

— Гм-м…

— Ваша честь…

— Да, мистер Ломбард?

— Меня поражает нелепость этого. Девушка не имеет положения. Она не член адвокатуры, и, очевидно, она не может выступать в качестве поверенного. Мне не хотелось бы очутиться в положении человека, советующего суду, но не вызывает сомнений, что следует вывести ее за барьер и назначить адвоката. Могу я допустить, что общественный защитник — присутствует здесь и готов к делу?

— Можете допустить. Это все, господин городской поверенный?

— О да, ваша честь.

— Теперь позвольте мне указать, что суд находит бестактным с вашей стороны давать суду указания, и впредь этого не делайте.

— Да, ваша честь…

— У этого суда будет еще возможность делать свои ошибки. Согласно обычаям, по которым собирается этот суд, не обязательно, чтобы адвокат был формально квалифицированным, по вашему выражению — «был членом адвокатуры», дипломированным адвокатом. Если вы находите это правило необычным, позвольте заверить, что наследственные юристы-священники с Дефлаи находят такое еще более удивительным. Но только подобное правило вполне может быть применено в любом месте проведения суда. Тем не менее, благодарю вас за ваше предложение. Прошу встать общественного защитника.

— Я здесь, ваша честь. Сайрус Эндрюс.

— Благодарю вас. Вы готовы?

— Да, но понадобится переговорить наедине с моим подзащитным.

— Естественно. Итак, мистер Стюарт, что вы скажете, если суд назначит мистера Эндрюса вашим адвокатом или в качестве партнера вашего адвоката?

— Нет! — ответила Бетти.

— Мисс Соренсон, я обращаюсь к мистеру Стюарту.

Джон Томас посмотрел на Бетти.

— Нет, ваша честь.

— Почему нет?

— Я отвечу на этот вопрос, — встряла Бетти. — Я умею говорить быстро, поэтому я и адвокат. Мы не возьмем мистера Эндрюса, поскольку городской поверенный против нас из-за этой катавасии, связанной с Ламоксом, а городской поверенный и мистер Эндрюс являются партнерами в юридических делах, когда не ведут в суде подобные показательные баталии.

Гринберг повернулся к Эндрюсу.

— Это верно?

— Ну да, мы юридические партнеры, ваша честь. Понимаете, в таком городке…

— Вполне понимаю. Я также понимаю возражения мисс Соренсон. Благодарю вас, мистер Эндрюс. Садитесь.

— Мистер Гринберг?

— Что еще, девушка?

— Я бы могла частично вывести вас из этого затруднительного положения. Видите ли, у меня было нехорошее предчувствие, что какой-нибудь любитель вмешиваться в чужие дела попытается отстранить меня от участия. Поэтому мы оформили это заранее. Я его полувладелец.

— Полувладелец?

— Да. Ламокса. Вот, смотрите, — она вытащила из своей сумочки бумагу и протянула ее Гринбергу. — Купчая. Все по закону и как положено. По крайне мере, должно быть. Я взяла текст из учебного пособия.

Гринберг изучил документ.

— По форме все правильно. Дата вчерашняя, что с гражданской точки зрения означает, что вы имеете право при желании защищать ваши интересы. Но это не имеет силы в случае уголовных дел с более ранней датой.

— Ха! В данном случае нет никакого уголовного дела.

— Это нам еще предстоит решить. И не говорите «ха», это не юридический термин. Остался только вопрос, может ли лицо, подписавшее документ, продавать то, что числится в этом документе. Кому принадлежит Ламокс?

— Как кому? Джонни! Таково было завещание его отца.

— Да? Это оговорено в завещании, мистер Постль?

Мистер Постль пошептался с миссис Стюарт, затем ответил:

— Это оговорено, ваша честь. Это живое существо, называемое Ламокс, является движимым имуществом Джона Томаса Стюарта, младшего отпрыска этой семьи. Интересы миссис Стюарт осуществляются через интересы ее сына.

— Замечательное завещание. — Гринберг вручил купчую секретарю. — Подшейте это к делу.

Но Бетти на этом не успокоилась.

— Если хотите, ваша честь… назначьте любого, на ваш выбор. Но так, чтобы я могла сказать свое слово.

Гринберг вздохнул.

— Будет ли какая-нибудь польза от того, что я назначу кого-нибудь?

— Полагаю, что нет.

— Внесите в протокол. Пусть будет отражено, что вы оба, после должного предупреждения, настаиваете на том, чтобы защищать себя сами. Суд с сожалением берет на себя защиту ваших прав и советы относительно закона.

— О, не огорчайтесь, мистер Гринберг. Мы вам доверяем.

— Меня бы больше устроило, если бы это было не так, — сказал он сухо. — Но давайте двигаться дальше. Вот тот джентльмен в конце зала… кто вы?

— Вы меня, господин судья? Я представляю здесь «Галактик Пресс». Меня зовут Хови.

— Да? Секретарь даст материал для прессы потом, после расшифровки стенограммы. А если кому-нибудь понадобится, я сам позднее буду доступен для интервью. Но никаких снимков меня с этим существом Ламоксом. Здесь есть кто-нибудь еще из прессы?

Встали еще двое.

— Бейлиф сейчас поставит вам стулья за барьером.

— Хорошо, судья, но сначала…

— За барьер, пожалуйста. — Гринберг обвел вокруг взглядом. — Думаю, что все… Нет, джентльмен вон там… Ваше имя, сэр?

Человек, к которому он обращался, встал. На нем был строгий пиджак и серые в полоску шорты, и держался он с чувством собственного достоинства.

— Если суду будет угодно, мое имя, сэр, Омар Эскланд, доктор философии.

— Суду это не угодно, как, впрочем, и не неугодно, доктор. Являетесь ли вы одной из сторон по какому-либо из решаемых этим судом вопросов?

— Да, сэр. Я нахожусь здесь в качестве amicus curiae, друга суда.

Гринберг нахмурился.

— Суд предпочел бы сам выбирать себе друзей. Изложите суть вашего дела, доктор.

— С удовольствием, сэр. Я официальный исполнительный секретарь «Лиги сохранения Земли для людей».

Гринберг подавил стон, но Эскланд не заметил этого, поскольку смотрел вниз, извлекая большую рукопись.

— Как хорошо известно, с самого начала немыслимой практики космических путешествий наша родимая Земля, данная нам божественным законом, все больше и больше наводняется живыми существами… я бы сказал — зверями… сомнительного происхождения. Пагубные последствия этого дьявольского заполонения видны на каждом…

— Доктор Эскланд!

— Да, сэр?

— Какое вы имеете отношение к этому судебному заседанию? Вас кто-нибудь уполномочивал по какому-либо из решаемых здесь вопросов?

— Если ответить коротко, то нет, ваша честь. В более широком смысле, я являюсь защитником всего человечества. Общество, которое я имею честь…

— У вас есть какое-либо дело к самому суду? Может быть, петиция?

— Да, — мрачно ответил Эскланд. — У меня есть петиция.

— Представьте ее.

Эскланд порылся среди своих бумаг и вытащил одну из них. Ее передали Гринбергу, который даже не попытался с ней ознакомиться.

— А сейчас для протокола вкратце изложите характер вашей петиции. Говорите ясно и четко в ближайший микрофон.

— Итак… да будет угодно суду, общество, представителем которого я имею честь быть, Лига, если позволите сказать, охватывающая все человечество, молится… нет, требует, чтобы этот внеземной зверь, который уже нанес опустошение сей честной общине, был уничтожен. Такое уничтожение одобрено и, да, его требуют те священные…

— В этом и состоит ваша петиция? Вы хотите, чтобы суд отдал приказ об уничтожении неземного существа, известного под кличкой Ламокс?

— Да, но кроме того, у меня с собой полный набор аргументов. Я могу привести неопровержимые аргументы…

— Один момент. Слово «требует», которое вы сейчас употребили — оно фигурирует в вашей петиции?

— Нет, ваша честь, оно вырвалось у меня из сердца, от полноты чувств…

— Ваше сердце привело вас к неуважению к суду. Вы не хотели бы выразиться иначе?

Эскланд вытаращил глаза, потом недовольно сказал:

— Беру это слово назад. У меня не было намерения проявлять неуважение к суду.

— Очень хорошо. Петиция принята. Секретарь, зарегистрируйте ее. Решение в отношении петиции будет оглашено позднее. Теперь, что касается речи, которую вы хотите произнести. Судя по размеру вашего манускрипта, я полагаю, вам потребуется на это примерно пара часов?

— Думаю, двух часов будет достаточно, ваша честь, — ответил Эскланд, несколько успокоенный.

— Хорошо. Бейлиф!

— Да, ваша честь!

— Не могли бы вы где-нибудь раздобыть ящик из-под мыла?

— Ну как же… Думаю, да, сэр.

— Отлично. Поставьте его на лужайке перед зданием суда. Доктор Эскланд, мы все любим произносить речи… Так что — наслаждайтесь этим. Ящик из-под мыла на ближайшие два часа — ваш.

Лицо доктора Эскланда стало цвета баклажана.

— Вы еще услышите о нас!

— Не сомневаюсь.

— Знаем мы таких! Предатели человечества! Отступники! Вы играете с…

— Выведите его!

Бейлиф с застывшей усмешкой вывел Эскланда. За ними последовал один из репортеров.

— Ну, теперь, кажется, все в порядке, — спокойно сказал Гринберг. — Перед нами несколько вопросов, но у них одна и та же совокупность фактов. Если не будет возражений, мы выслушаем свидетельские показания для всех рассматриваемых вопросов вместе, затем перейдем к рассмотрению каждого вопроса в отдельности. Есть возражения?

Адвокаты посмотрели друг на друга. Затем поверенный мистера Ито сказал:

— Ваша честь, мне кажется, было бы справедливее рассматривать каждый иск вне связи с другими обстоятельствами.

— Возможно. Но если мы поступим так, то будем заседать здесь до Рождества. Мне не хотелось бы заставлять столь занятых людей несколько раз повторять перед судом одно и то же. У вас есть право настоять на отдельном разбирательстве фактов по вашему иску — но при этом имейте в виду, что ваш подопечный сам несет все дополнительные издержки.

Сын мистера Ито потянул адвоката за рукав и что-то сказал ему. Адвокат кивнул и заключил:

— Мы согласны с общим слушанием в отношении фактов.

— Очень хорошо. Есть другие возражения?

Возражений не было. Гринберг повернулся к О'Фаррелу.

— Судья, эта комната оборудована детекторами лжи?

— Да, но вряд ли ими когда-нибудь пользовались.

— Мне они нравятся, — он повернулся к остальным. — Детекторы лжи будут включены. Никто не принуждает вас пользоваться ими, и всякий, кто не захочет, будет приведен к обычной присяге. Только этот суд — это является его привилегией — дает юридическую оценку того факта, что кто-либо отказался пользоваться детектором лжи.

— Ну, держись, проныра, — прошептал Джон Томас Бетти.

— За меня не беспокойся, ловкач! Сам держись! — прошептала Бетти ему в ответ.

Судья О'Фаррел обратился к Гринбергу:

— Понадобится некоторое время, чтобы настроить детекторы лжи. Не прервать ли нам заседание на ланч?

— О да, ланч. Внимание всем… суд не станет удаляться на ланч. Я попрошу бейлифа принять заказы на кофе и сэндвичи, или на что вам будет угодно, пока секретарь налаживает детекторы лжи. Мы поедим здесь, за столом. А пока… — Гринберг достал сигарету и вертел ее в руках. — У кого-нибудь есть спички?

Высокочтимый мистер Кику, заместитель министра инопланетных дел, открыл ящик стола и осмотрел свою коллекцию таблеток. Без малейших сомнений, язва желудка снова давала о себе знать. Он выбрал одну из таблеток и снова уныло вернулся к делам.

Прочитав приказ из технического бюро, что все межпланетные корабли класса «Пеликан» должны быть возращены на Землю, чтобы в обязательном порядке пройти модернизацию, мистер Кику не стал затруднять себя изучением предлагаемого технического отчета и подписал распоряжение с пометкой «немедленно к исполнению». Затем бросил приказ в корзину для исходящих документов. За безопасность проведения космических полетов отвечало БюТех, сам Кику не разбирался в технических вопросах и разбираться не хотел, он обычно утверждал решения своего главного инженера — или же увольнял его и брал другого.

Но он угрюмо сознавал, что финансовые магнаты, которым принадлежат корабли класса «Пеликан», скоро начнут зудеть над ухом министра — и совсем скоро министр, не имея твердой почвы под ногами и смущенный их политической властью, начнет прогибаться перед ними.

У мистера Кику были уже некоторые сомнения насчет этого нового министра, не принявшие пока четких очертаний.

Следующий документ был лишь для информации и направлен к нему по заведенному порядку, потому что все, касающееся министра, должно попадать к нему на стол, неважно, насколько это было обыденным. Вопрос действительно был обыденным и не представлял важности: в синопсисе было сказано, что организация, именующая себя «Друзья Ламокса» и возглавляемая некой миссис Беулой Маргатройд, требует аудиенции у министра инопланетных дел, и ее направили к специальному помощнику министра по общественным отношениям.

Дальше мистер Кику читать не стал. Уэсли Робинс зацелует их до смерти, и ни он, ни министр не будут побеспокоены. Он позабавил себя мыслью наказать министра, напустив на него миссис Маргатройд, но это было всего лишь сиюминутной фантазией: время министра следовало беречь для действительно важных дел, а не тратить его по пустякам. Любая организация, именующая себя «Друзья того или этого», всегда состоит из кого-то одного, преследующего свои корыстные интересы, и обычного ассортимента крикунов и профессиональных фанатиков. Но такие группы способны причинять неприятности, поэтому нельзя давать им то, что они требуют.

Он направил бумагу в архив и взял меморандум от БюЭкон: на большой дрожжевой завод в Сент-Луисе попал вирус, это грозило нехваткой протеина и более строгим распределением продуктов питания по карточкам. Даже голод на Земле не представлял прямого интереса для мистера Кику. Но взгляд его был задумчивым, пока счетная машина в его голове не выдала несколько цифр. Затем он вызвал своего помощника.

— Вонг, вы видели БюЭкон Ау0428?

— Думаю, да, шеф. Это про дрожжевой завод в Сент-Луисе?

— Именно. Вы что-нибудь сделали по этому поводу?

— Ничего. Я полагаю, это не моя епархия.

— Вы так полагаете? Ваши аванпосты входят в ваши дела, как по-вашему? Просмотрите отгрузочное расписание на последние восемнадцать месяцев, скорректируйте его с Ау0428 и составьте план. Можете заняться, наконец, разведением австралийских овец. Мы не можем допустить, чтобы наши люди ходили голодными из-за того, что какой-то недоносок в Сент-Луисе уронил в чан с дрожжами свои грязные носки.

— Да, сэр.

Мистер Кику вернулся к своей работе. Он с сожалением отметил, что был слишком резок с Вонгом. Но знал, что его нынешнее внутреннее состояние — не из-за Вонга, а из-за доктора Фтаемла.

Нет, не из-за доктора Фтаемла — из-за самого себя. Он знал, что не должен питать расовых предрассудков на этой работе. Сознавал, что сам относительно защищен от преследований, которые могли возникнуть из-за другого цвета кожи, волос или контуров лица, — как раз по той причине, что странные существа, подобные доктору Фтаемлу, заставляли людей смотреть на различия рас Земли как на крайне незначительные.

И все же… Он ненавидел даже тень Фтаемла, и ничего не мог с этим поделать. Ладно бы он носил тюрбан — всё ж было б ничего… но эти гадкие змеи на голове, извивающиеся как черви в банке… О нет! Но раргилиане гордились ими. По их поведению можно было предположить, что всякий, у кого их нет, не может считаться разумным существом.

Спокойно!.. Фтаемл — вполне неплохой парень. Он пометил себе в записке, что надо бы пригласить Фтаемла на обед, но не слишком это откладывая — пока глубокий гипноз еще будет действовать, подобный обед не должен быть мучительным… От этой мысли язва снова дала о себе знать.

Ну почему бы этому чудовищу не подстричься? Представив себе доктора Фтаемла выглядящим в духе героев Честерфильда, обкорнанным, с головой в шишках и буграх, мистер Кику улыбнулся и возобновил работу, чувствуя себя лучше. Следующим документом был краткий отчет о командировке… А, да! Сергей Гринберг. Хороший мальчик. Он уже потянулся было за ручкой, чтобы утвердить резолюцию, даже не дочитав до конца, но вместо того, чтобы подписать, он задержал взгляд на документе еще полсекунды, затем нажал кнопку.

— Пришлите полный отчет о командировке мистера Гринберга, из которой он вернулся несколько дней назад.

— Вы знаете исходящий номер, сэр?

— Ну, то дело о вмешательстве… отыщите его. Погодите, кажется Рт0411, датировано субботой. Жду его прямо сейчас.

Он едва успел разделаться с полудюжиной бумаг, как зазвенел звонок доставки и небольшой цилиндр упал на его стол. Он вставил его в читающее устройство и поудобней уселся в кресле. Большой палец правой руки лег на клавишу регулирования скорости продвижения по экрану текста.

Менее чем за семь минут он ознакомился не только с полной стенограммой процесса, но и с отчетом Гринберга обо всем, что произошло. Мистер Кику мог прочитывать по меньшей мере две тысячи слов в минуту с помощью этого механизма, устные же отчеты и личные беседы он рассматривал как потерю времени. Но когда с полученными материалами было покончено, он решил выслушать устный отчет. Кику наклонился к коммуникатору внутренней связи и щелкнул тумблером.

— Гринберг?

Сергей Гринберг поднял голову от стола.

— Доброе утро, шеф.

— Зайди ко мне, пожалуйста, — он проигнорировал обычный обмен любезностями в начале разговора.

Гринберг решил, что шефа опять беспокоит его желудок. Но уже поздно искать какое-нибудь срочное дело вне здания министерства. Он поспешил вверх по лестнице и, войдя, сказал со своей обычной жизнерадостной улыбкой.

— Как поживаете, шеф?

— Утро доброе. Я прочитал твой отчет.

— Ну и как?

— Сколько вам лет, Гринберг?

— Э-э… Тридцать семь.

— Гм-м… Каково ваше должностное положение в настоящее время?

— Сэр? Дипломатический работник второго класса… на должности первого класса.

Но какого черта? Ведь дядя Генри знал ответ… Он даже знал размер штиблет… Поскольку был он стар и сед.

— Класса, вполне достаточного для того, — подхватил Кику, — чтобы быть назначенным послом или старшим помощником посла. Сергей, как вы додумались до такой ужасной глупости?

Мускулы челюсти у Сергея напряглись, но он ничего не сказал.

— Ну?

— Сэр, — холодно ответил Гринберг, — вы значительно старше меня и гораздо более опытны. Могу я спросить, почему вы так ужасно грубы?

Рот мистера Кику дернулся, но он не улыбнулся.

— Вполне оправданный вопрос. Мой психиатр говорит, это от того, что я анархист и занимаю не свое место. А теперь садитесь, и мы обсудим, почему вы такой слабоумный. Сигареты в ящике стола.

Гринберг сел и, обнаружив, что ему не от чего прикурить, попросил огня.

— Я не курю, — ответил Кику. — Но мне казалось, что эти сигареты — самозажигающиеся. Попробуйте.

— Да, так и есть, — сказал Сергей и закурил.

— Вот видите, Сергей, вы плохо пользуетесь своими глазами и ушами. Как только этот зверь заговорил, вам следовало тут же отложить слушание до тех пор, пока мы не узнали бы о нем всё.

— М-м-м… Вероятно.

— Вероятно! Сынок, твой подсознательный сигнал тревоги должен был звенеть как будильник у кровати в понедельник утром. Ты же — позволил вовлечь себя в осложнения, когда решил, что процесс уже закончен. И кем? Девчонкой, попросту ребенком! Я рад, что не читаю газет; спорю, они вдоволь потешились над нами.

Гринберг покраснел. Он-то газеты читал.

— Затем, когда она опутала вас по рукам и ногам, вы, вместо того, чтобы ответить на вызов… Как ответить? Отложив заседание, конечно, и приказав провести обследование, с которого и нужно было бы начать, ты…

— Но я же приказал провести обследование.

— Не перебивай меня, я хочу, чтобы ты подрумянился со всех сторон. И тогда ты поспешил вынести решение, подобного которому не было со времен, когда Соломон приказал разрубить ребенка пополам. Какое заочное юридическое училище ты заканчивал?

— Гарвард, — угрюмо ответил Гринберг.

— М-м-м… Наверное, не следовало быть к тебе столь строгим. Но что же ты делаешь дальше? Сначала ты отклоняешь прошение местных властей об уничтожении этого чудовища в интересах общественной безопасности. Затем ты отменяешь собственное решение, удовлетворяешь прошение и разрешаешь убить его — для чего теперь требуется только формальное одобрение Министерства. Все это — за десять минут. Если тебе захотелось подурачиться, к чему было замешивать в это Министерство?

— Шеф, — смущенно сказал Гринберг. — Я совершил ошибку. А когда заметил ошибку, то сделал единственное, что мог: отменил свое решение. Зверь действительно опасен, а в Уэствилле нет подходящих сооружений, чтобы изолировать его. Будь это в моей власти, я приказал бы его уничтожить сразу же, не обращаясь в Министерство за утверждением… за вашим утверждением.

— Кг-хм…

— Сэр, вы не были на моем месте. Не видели, как треснула толстая стена. Не видели всех разрушений.

— На меня это не производит впечатления. Вы когда-нибудь видели город, сокрушенный термоядерным взрывом? Что значит какая-то одна стена здания суда?.. Вероятно, какой-нибудь жулик-подрядчик недостаточно укрепил ее.

— Но, шеф, вы бы видели клетку, которую он сломал перед этим! Стальные двутавровые балки, сваренные между собой. Он переломил их, как соломинки.

— Здесь вроде бы сказано, что вы обследовали его, когда он находился в этой клетке. Почему вы не проследили за тем, чтобы его изолировали так, чтобы он не мог выбраться?

— Но проверка тюрем — это не дело Министерства.

— Молодой человек, фактор, имеющий хоть какое-нибудь отношение к тому, что «оттуда», является самым прямым делом этого Министерства. Знайте это. Когда вы будете знать это и во сне и наяву и будете пронизаны этим до кончиков ногтей, то начнете бегать как заводной, подобно какому-нибудь почетному председателю, требующему суп в благотворительном госпитале. Вам полагалась бы там держать нос по ветру, а уши — торчком, выискивая «особость ситуации». Вы прошляпили таковую и сейчас рассказываете мне об этом звере. Я прочитал отчет, я видел его снимки. Но я не чувствую его.

— Ну, это неравновесный многоногий тип: восемь ног и высотой около семи футов, по спинному гребню. Он…

— Восемь ног? А руки?

— Рук нет.

— Какие-нибудь манипулирующие органы? Видоизмененная нога?

— Нет, шеф, будь у него подобное, я бы приказал провести полное расследование сразу же. Ноги у него размером с бочонок для гвоздей, весьма неразборчив в пище. Но для чего вам всё это?

— Не бери в голову. Это имеет отношение к другому делу. Продолжай.

— Впечатление такое, что перед тобой носорог или трицератопс, хотя его артикуляция не похожа ни на что, живущее на этой планете. Зверь довольно занятный, но глупый. И в этом то и заключается опасность. Он такой большой и мощный, что вполне способен из-за своей неуклюжести и глупости покалечить людей. Он разговаривает, но примерно как четырехлетняя девочка. Звучит это так, словно он проглотил ребенка и тот говорит изнутри.

— Почему — глупый? Из твоего исторического отчета я понял, что парень считает его умницей.

Гринберг улыбнулся.

— Он судит предвзято. Зверь глупый. Я с ним разговаривал.

— И все же, я не вижу оснований для такого вывода. Решить, что внеземное существо глупо, только потому, что оно плохо разговаривает на языке землян — это как считать итальянцев глупыми, потому что они говорят на плохом английском. Такой подход неправилен.

— Но посудите сами, шеф: нет рук. Интеллект заведомо не выше, чем у обезьяны. Может, как у собаки. Вряд ли больше.

— М-да, похоже, ты слепо веришь ксенологическим теориям. Когда-нибудь наверняка из-за этого у самих ксенологов возникнут проблемы. Когда мы обнаружим цивилизацию, развивающуюся по другим принципам и не нуждающуюся в нашей системе понятий.

— Хотите пари?

— Нет. И в каком состоянии сейчас дела относительно этого Ламокса?

Гринберг несколько смутился.

— Шеф, тот доклад, который я подготовил, сейчас в лаборатории микрофильмирования. Должен быть на вашем столе с минуты на минуту.

— Хорошо. Значит, мы все же не теряли времени даром. Ну, и что в нем?

— Я наладил контакт с местным судьей, он обещал держать меня в курсе всех дел. Конечно, они не могли запереть эту тварь в местную Бастилию; по сути, у них нет такого места, где можно было бы его запереть — в этом они убедились на собственном горьком опыте. Выстроить что-нибудь солидное на скорую руку не удастся. Уж поверьте, та клетка, которую он сломал — была что надо. Но шеф патруля смог изыскать ресурс: у них есть не используемый сейчас резервуар для воды, с бетонными стенами высотой тридцать футов — часть системы противопожарной безопасности. Они сделали специальный трап, спустили его туда, а затем трап убрали. Похоже, это сможет удержать его: эта тварь не создана для прыжков.

— Звучит неплохо.

— Да, но, к сожалению, это не всё. Судья О'Фаррел сообщил мне, что шеф патруля так разгорячился, что не стал дожидаться утверждения решения министерством и занялся его исполнением.

— Что он сделал?

— Сейчас объясню. Он никому об этом не сказал, но «случайно» впускной вентиль на ночь остался открытым. Утром Ламокс лежал на дне заполненного до краев резервуара. Шеф решил, что «несчастный случай» удался, и это чудовище утонуло.

— И что же?

— Ламокс ничуть не пострадал. Он пролежал под водой несколько часов, а когда воду спустили, проснулся, потянулся и сказал: «Доброе утро».

— Вероятно, амфибия. И какие же вы предприняли меры, чтобы прекратить это самоуправство?

— Минутку, сэр. Драйзер знал, что огнестрельное оружие и взрывчатые вещества против него бесполезны… ну, вы видели расшифровку стенограммы. Во всяком случае, такие, которые можно применять в черте города. Поэтому он решил попробовать яд. Ничего не зная об этом живом существе, он испробовал полдюжины различных ядов в количествах, достаточных чтобы отравить целый полк, подмешивая их ему в пищу.

— И каков результат?

— Ламокс сожрал все. Яды не вызвали у него даже малейшего расстройства, напротив, скорее стимулировали его аппетит, так как следующее, что он сделал, — слопал впускной вентиль, и резервуар снова стал наполняться водой. Им пришлось отключить его от насосной станции.

Кику хихикнул.

— Этот Ламокс начинает мне нравиться. Так, говорите, он съел вентиль? Из чего тот был сделан?

— Не знаю. Полагаю, обычная сталь.

— Гмм… похоже, немного грубых кормов ему даже нравится. Может, у него зоб, как у птицы?

— Я бы не удивился.

— И что сделал шеф дальше?

— Пока что ничего. Я попросил О'Фаррела предупредить Драйзера, что он закончит свои дни в колонии для преступников где-нибудь за тридцать световых лет от Уэствилля, если будет так стараться и дальше. Тем не менее, он по-прежнему ломает голову над этой задачей. Его последняя идея заключалась в том, чтобы залить Ламокса в бетон, и пусть потихоньку подыхает. Но О'Фаррел сказал: нет, негуманно.

— Значит, Ламокс все еще находится в резервуаре и ждет наших действий, так?

— Думаю, что так, сэр. Вчера он был там.

— Ну что же, полагаю, он может подождать там, пока не будут предприняты другие действия. — Мистер Кику взял отчет и рекомендации Гринберга.

— Я правильно понимаю, сэр, что вы меня отстраняете? — сказал Гринберг.

— Нет. С чего вы взяли? — Кику подписал приказ на уничтожение Ламокса и бросил его в корзину для исходящих документов. — Я не отменяю решений подчиненных, за исключением тех случаев, когда увольняю их… У меня для вас другое дело.

— О-о?.. — у Гринберга проявилась жалость: он с облегчением ожидал, что шеф отменит смертный приговор Ламоксу. Что ж, очень жаль… но зверь действительно был опасен.

— Вы боитесь змей? — продолжал мистер Кику.

— Нет, скорее, даже люблю их…

— Замечательно! Хотя это то чувство, которое я не могу себе представить. Я всегда боялся их до смерти. Однажды, будучи еще мальчишкой, в Африке… ну ладно. Вы когда-нибудь работали с раргилианами? Я что-то не припоминаю.

Гринберг вдруг понял.

— У меня был раргилианин-переводчик в деле на Веге VI. С раргилианами у меня были отличные отношения.

— Я этим не могу похвастать. Сергей, есть одно дело, связанное с раргилианином-переводчиком, доктором Фтаемлом. Может, вы слышали о нем?

— Да, конечно, сэр.

— Допускаю, что как раргилианин, — слово «раргилианин» прозвучало у него как заклинание, — Фтаемл неплохой малый. Но в таком щекотливом положении могут возникнуть осложнения… а мой собственный нос потерял чувствительность из-за этой фобии. Так что я выставлю вас как своего помощника, чтобы вы держали нос по ветру.

— Мне показалось, вы не доверяете моему носу, шеф.

— Пусть слепой ведет слепого, если вы простите мне такую метафору. Возможно, вдвоем мы что-нибудь разнюхаем.

— Да, сэр. Можно вас спросить, что же именно мне поручается?

— Ну… — не успел мистер Кику ответить, как зажглась лампочка и раздался голос его секретарши:

— Ваш гипнотерапевт здесь, сэр.

Заместитель министра бросил взгляд на свои часы и сказал:

— Куда только бежит время? — Затем в коммуникатор: — Я сейчас буду.

Он продолжил разговор с Гринбергом:

— Фтаемл будет здесь через тридцать минут. Нет времени на разговоры. Мне нужно взять себя в руки. Вы найдете все материалы — все, что есть, их совсем немного, — в моей папке для дел, требующих безотлагательного решения. — Мистер Кику взглянул на корзину входящих документов, которая, пока они разговаривали, наполнилась почти до краев. — Это займет у вас не более пяти минут. Остальное время потратьте на расчистку этой груды бесполезных бумаг. Подписывайте все моим именем и придержите то, что, на ваш взгляд, мне следует просмотреть. Но пусть это будет не более полдюжины вопросов, или я отошлю вас назад в Гарвард.

Он поспешно встал, думая уже о том, что необходимо сказать секретарше в приемной, пусть запишет все, что будет происходить в ближайшие полчаса, и даст ему на просмотр позднее. Ему хотелось оценить, как работает, этот парень. Мистер Кику сознавал, что в один прекрасный день он умрет, и имел намерение позаботиться о том, чтобы Гринберг его заменил. А пока что жизнь для мальчика должна быть как можно более трудной.

Заместитель министра направился в свою раздевалку, дверь отошла в сторону и задвинулась за ним. Гринберг остался один. Едва он потянулся за папкой срочных дел, в корзину входящей документов упала бумага и одновременно с ней загорелась лампочка и зазвучал зуммер. Он взял бумагу, пробежал ее глазами до середины и понял, что она действительно срочная. Подобную же комбинация света и зуммера выдал коммуникатор, и его экран ожил. Гринберг узнал начальника бюро внешних сношений.

— Шеф? — озабоченно сказал он. Гринберг коснулся тумблера.

— Это Гринберг, — ответил он. — Я тут грею шефу кресло, пока он ненадолго отлучился. Твое сообщение пришло, Стэн. Я его читаю.

На лице Ибанеза появилось раздражение.

— Не бери в голову. Мне нужен шеф.

Гринберг оказался в затруднении. Вопрос Ибанеза был несложным, но весьма щекотливым. Кораблям с Венеры как правило давалось разрешение на посадку на Землю без задержки, так как на каждом из этих кораблей был врач, представитель общественного здравоохранения. Но «Ариэль», которому уже следовало бы стоять в порту в Ливии, неожиданно был помещен своим врачом на карантин и сейчас ждал на круговой орбите. На его борту находился министр иностранных дел Венеры — к великому сожалению, поскольку ожидалось, что Венера поддержит позицию Земли против Марса в предстоящей трехсторонней конференции.

Гринберг мог задержать решение этого вопроса до прихода шефа, мог пойти к шефу или же сам обратиться к министру через голову шефа — для чего, впрочем, нужно было принять решение и получить в результате его формальное одобрение, — или мог действовать сам, используя полученные от Кику полномочия.

Мистер Кику, конечно, не мог предвидеть чрезвычайных обстоятельств — но у шефа была дурная привычка сталкивать людей на быстрину.

Резюме Гринберга последовало очень быстро. Он ответил:

— Сожалею, Стэн, но ты не можешь поговорить с шефом. Я замещаю его.

— Да? С каких же это пор?

— Всего лишь временно, но это так.

Ибанез нахмурился.

— Слушай, приятель, лучше бы ты нашел шефа. Может быть, ты и подписываешься от его имени на текущих делах, но это дело не обычное. Нам нужно посадить этот корабль, и быстрее. А тебе не сносить головы, если примешь на себя полномочия пренебречь таким важным правилом, как карантин. Подумай сам.

Нарушить карантин? Гринберг вспомнил Большую Чуму 51-го года, еще в те дни, когда биологи наивно предполагали, что живые организмы одной планеты невосприимчивы к болезням других планет.

— Нарушать карантин мы не будем.

Лицо Ибанеза исказила болезненная гримаса.

— Сергей, мы не можем рисковать этой конференцией… Рисковать? Да что я говорю! Мы не можем выбросить десять лет работы из-за того, что у одного из членов экипажа слабая лихорадка. Карантин следует нарушить. Но я не хочу, чтобы это сделал ты.

Гринберг в нерешительности помедлил.

— Он находится под гипнозом. Ему предстоит трудная работа. Может пройти пара часов, прежде чем ты сможешь его увидеть.

Ибанез выглядел озадаченным.

— Мне надо тогда поговорить с министром. Я не рискну ждать два часа. Эта священная особа с Венеры, похоже, собирается приказать своему шкиперу повернуть домой. Мы не можем рисковать этим.

— Но мы не можем рисковать и занесением эпидемии. Давай сделаем вот что: свяжись с венерианским министром и скажи ему, что лично отправляешься за ним. Возьми скоростной разведчик. Посади на его борт министра и оставь «Ариэль» на карантинной орбите. Как только министр будет у тебя на борту разведчика — не раньше — объяви ему, что вы оба будете присутствовать на конференции в изолирующих костюмах. — Изолирующий костюм — это легкий герметический скафандр, главным назначением которого была высадка на планетах, опасность болезней которых еще недостаточно изучена. — Конечно, корабль-разведчик и его экипаж также будет помещен на карантин.

— Изолирующий костюм! Ох, он, наверное, обожает ходить в нем! Сергей, будет меньше вреда, если конференцию вообще отложить. Такое усложнение наверняка восстановит его против нас. Этот тип — ужасный гордец.

— Уверен, что костюм ему понравится, — пояснил Гринберг. — Главное, как ты это преподнесешь: «великое личное самопожертвование»… «нежелание подвергать риску заражения благополучие нашей любимой братской планеты»… «чувство долга обязывает прежде всего»… и тому подобное. Если не уверен в своих силах, захвати с собой кого-нибудь из отдела общественных отношений. И позаботься, чтобы во время конференции министра всегда сопровождал врач… в белом халате… и пара медсестер. Конференцию стоит то и дело прерывать, пока он будет отдыхать… в Зале Героев около стола поставьте для него кровать-раскладушку и больничные ширмы. Твоя задача — чтобы ко всему этому он пришел сам и отнесся как к последней в своей жизни работе. Понял? Расскажи ему обо всем этом до того, как ты посадишь разведчик… в самых мягких выражениях, конечно.

Ибанез казался смущенным.

— Думаешь, из этого что-нибудь выйдет?

— Все зависит от тебя. Отсылаю твою докладную с резолюцией продолжать карантин, а тебе рекомендую проявить инициативу по обеспечению присутствия министра на конференции.

— Ну хорошо. — Ибанез вдруг улыбнулся. — Можешь не писать резолюцию. Я пошел работать. — Он отключился.

Гринберг вернулся к столу, испытывая почти восторг от ощущения, что он бог. Интересно, как на его месте поступил бы шеф? Правильных решений могло быть много, и он чувствовал, что это одно из них. Он снова потянулся к папке срочных дел и остановился. Что-то глубоко в его сознании не давало ему покоя. Шеф не хотел утверждать тот смертный приговор, Гринберг чувствовал это. И шеф прямо сказал ему, что он поступил неправильно: следовало провести полное обследование. Однако в силу своей лояльности к подчиненным Кику не отменил предложенного решения.

Но вот теперь он сам сидит в кресле шефа. Так что же?

Не для того ли шеф посадил его сюда? Чтобы он сам исправил свою ошибку? Нет, шеф был умным, но не всеведущим. Он не мог предвидеть, что Гринберг подумает о пересмотре этого дела. И все же…

Он вызвал секретаршу шефа.

— Милдред?..

— Да, мистер Гринберг?

— Где решение по делу, которое я недавно вел?.. Рт0411? Оно вышло отсюда пятнадцать минут назад. Я хочу получить его обратно.

— Его уже могли отправить, — сказала она с неуверенностью. — Сегодня отправка работала с опозданием всего лишь на семь минут.

— Есть такая вещь, как слишком хорошая оперативность. Если приказ покинул здание, отправьте его отмену. И пришлите мне назад первоначальный документ.

Наконец он взялся за папку срочных дел. Как и сказал мистер Кику, там относительно Фтаемла было не очень много. В подзаголовке значилось: «Красавица и зверь», что его несколько удивило. У шефа было чувство юмора, но настолько своеобразное, что понять его бывало трудно.

Неожиданно брови его поднялись. Эти раргилиане, неутомимые переводчики, маклеры, брокеры и истолкователи, всегда влезали в переговоры между различными расами, но присутствие доктора Фтаемла на Земле подсказывало Гринбергу, что предстоит иметь дело с какими-то необычными негуманоидами — существами, настолько отличающимся от людей психологически и по образу мышления, что прямое общение затруднительно. Однако он не ожидал, что ученый доктор представляет расу, о которой ему никогда не доводилось даже слышать — что-то под названием «хрошии».

Возможно, Гринберг просто забыл название этого народа с именем, прохожим на чихание. Это, возможно, было какое-нибудь незначительное племя на невысоком культурном уровне, экономически маловажное или не имеющее космического сообщения. Или же они приняты в Сообщество Цивилизаций в то время, когда Гринберг по уши завяз в делах Солнечной системы. Как только человеческая раса начала устанавливать контакт с другими расами, имеющими средства межзвездного сообщения, прибавления к семье признаваемых законом «людей» стали происходить так быстро, что трудно было поспевать следить за ними. Чем больше человечество расширяет свои горизонты, тем хуже эти горизонты видны.

Или, может, он знает хроший под другим названием? Гринберг обратился к универсальному словарю мистера Кику и набрал на клавишах нужные ему слова.

Машина задумалась над этим словом, затем выдала: «Нет информации».

Гринберг попытался выбросить придыхание, допуская, что название могло претерпеть трансформацию при произношении: «Рошии». Результат был такой же: отрицательный.

Он оставил это занятие. Универсальный словарь в Британском музее был объемом не более, чем тот, что доступен из кабинета заместителя министра: он занимал целое здание в другой части столицы и имел штат кибернетиков, семантиков, энциклопедистов, беспрерывно утоляющих его голод по фактам. Гринберг мог быть уверен: что кем бы ни были эти хрошии, Федерация никогда раньше о них не слышала. И это было очень странно. На секунду дав волю удивлению, Гринберг продолжил чтение папки.

Он узнал, что хрошии уже здесь, не на Земле, но на геоцентрической орбите на высоте в пятьдесят тысяч миль, так что можно лично помахать им рукой. Теперь он позволил себе удивиться в течение двух секунд, прежде чем подойти к пониманию, что причиной того, что он не слышал про их прибытие, было то, что доктор Фтаемл в своем докладе настоятельно советовал мистеру Кику держать патрульные корабли и тому подобное подальше от незнакомого корабля и не пытаться попасть на его борт.

От дальнейшего изучения папки Гринберга отвлекло возвращение его отчета по делу Ламокса с подписью мистера Кику, утверждающей смертный приговор. С минуту он подумал, затем сделал приписку к подтверждению так, чтобы оно читалось: «Решение суда одобрено… но его следует провести в жизнь не раньше, чем будет сделан полный научный анализ этого существа. Местные власти должны сдать опеку по первому требованию, Бюро ксенологии — обеспечить транспортировку и назначить комиссию для его изучения».

Гринберг завизировал именем «Кику» изменение приказа и снова направил его на исполнение. Он со смущением признался самому себе, что приказ сработан наспех, но при этом все же был уверен: как только Ламокс попадет в руки ксенобиологов, они его уже никогда и никуда не отпустят. Тем не менее он вдруг почувствовал облегчение. Предыдущее решение было неверным, а это — явно правильным.

Его внимание вновь обратилось к хрошиям, и вновь его брови поползли вверх. Хрошии были здесь не для установления отношений с Землей, они прилетели сюда спасать одну из своих соплеменниц. Как уверяет доктор Фтаемл, они убеждены, что Земля удерживает одну из хроший, и требуют ее выдачи.

У Гринберга появилось ощущение, будто он попал в дешевую мелодраму.

Эти существа с астматическим названием выбрали неподходящую планету для игры в казаки-разбойники. Нечеловеческие существа на Земле без паспорта, без досье на них в Министерстве, без завизированного повода посещения Земли столь же беспомощны, как невеста без продовольственной карточки. Такое существо почти сразу попадет в… что за идиотизм! Оно не сможет даже пройти через карантин.

Почему же шеф просто не сказал им: крутите педали, катитесь домой?

Кроме того, с чего они взяли, что их хрошия оказалась на Земле? На чем она сюда попала? Пешком? Прилетела на лебеде? Звездные корабли не совершают посадки на планету, доставка с них осуществлялась посадочными ботами. Он попробовал представить, как хрошия разговаривает контролером этого корабля:

— Извините меня, сэр, но я убегаю из своего мира, от своего мужа в отдаленную часть Галактики. Вы не возражаете, если я спрячусь под сиденье и проберусь на эту планету?

— Нет билета — нет привета… — ответил бы контролер. Все компании, обслуживающие местные линии, ненавидят безбилетных пассажиров. Гринберг имел возможность чувствовать это всякий раз, когда предъявлял свой дипломатический пропуск.

Что-то здесь было не так… Затем он вспомнил разговор с шефом, как тот допытывался, были ли у Ламокса руки. Он понял, что шефа, должно быть, интересовало, не мог ли Ламокс оказаться исчезнувшей хрошией, поскольку у хроший, согласно Фтаемлу, было восемь ног. Гринберг хихикнул. Ламокс был не тем парнем, который мог бы построить звездный корабль и управлять им. Ни он, ни его собраться. Конечно, шеф не видел Ламокса и не знал, насколько это абсурдно. И, кроме того, Ламоксу было больше ста лет. Так что на раздачу блюд он уже опоздал.

Реальный вопрос заключался в том, что делать с хрошиями сейчас, когда те оказались в контакте с людьми. Все, что «оттуда» — интересно, познавательно и крайне полезно для человечества, а раса, имеющая собственные межзвездные корабли, представляет, разумеется, интерес в квадрате и в кубе. Без сомнения, шеф водит их за нос, в то же время налаживая постоянные отношения. Очень хорошо. Гринбергу предстоит действовать в этом же направлении, помогая шефу преодолеть его эмоциональный барьер в переговорах с раргилианином.

Он просмотрел оставшуюся часть отчета. Вся полезная информация содержалась в синопсисе, остальное представляло собой расшифровку стенограмм цветастых речей Фтаемла.

Гринберг положил папку на место и приступил к выполнению работы шефа.

Мистер Кику заявил о себе тем, что, глядя через его плечо, сказал:

— Как всегда, корзина полна.

— О, наконец-то, шеф. Да, но подумайте, какой бы она была, если бы я не рвал каждую вторую бумагу не читая. — Гринберг встал с кресла.

Мистер Кику кивнул:

— Знаю. Я сам иногда помечаю «не одобряю» каждый второй документ.

— Сейчас чувствуете себя лучше?

— Готов плюнуть ему в лицо. И что же такое есть у змей, чего нет у меня?

— Это дух.

— Доктор Морган знает свое дело. Когда у вас будут нелады с нервами, смело обращайтесь к нему.

Гринберг улыбнулся.

— Шеф, единственное, что меня действительно беспокоит, это бессонница в рабочее время. Уже не могу спать за столом, как раньше.

— Это самый ранний симптом. Механика функционирования мозга еще даст о себе знать, — мистер Кику бросил взгляд на часы. — Нет ничего от нашего друга с живыми волосами?

— Пока ничего нет.

Гринберг рассказал о карантине на «Ариэле» и какие действия он предпринял. Мистер Кику утвердительно кивнул, что было равносильно объявлению благодарности перед полком.

Гринберг почувствовал внутри приятную теплоту и продолжил рассказ: поведал о том, как пересмотрел приказ в отношении Ламокса. Он подошел к этому осторожно.

— Шеф, когда сидишь в этом кресле, все видишь под другим углом…

— Я узнал об этом много лет назад.

— М-м, да. Сидя здесь, я подумал и о том деле с Ламоксом…

— Зачем? Мы его уже решили.

— Мне так казалось. Но тем не менее… ну, все-таки… — он выпалил об изменении приказа и стал ждать ответа.

Мистер Кику снова утвердительно кивнул. Он подумал, не сказать ли Гринбергу, что это избавило его от необходимости изобретать, как бы сделать то же самое и при этом сохранить верность своим принципам, но решил, что говорить такое не стоит. Вместо этого он наклонился к микрофону:

— Милдред? Что там насчет доктора Фтаемла?

— Он только что прибыл, сэр.

— Хорошо. Восточный конференц-зал, пожалуйста, — он отключил связь и повернулся к Гринбергу. — Ну-с, молодой человек, приступим к заклинанию змей. Вы не забыли прихватить с собой флейту?

— Доктор Фтаемл, это мой коллега, мистер Гринберг.

Раргилианин низко поклонился, его двойные колени и нечеловеческая фигура делали этот жест впечатляющим.

— Мистер Гринберг известен мне по тому высокому отзыву, который дал ему мой соотечественник, удостоившийся чести работать с ним. Крайне рад познакомиться с вами, сэр.

Гринберг ответил таким же набором вежливой чепухи:

— Я давно мечтал о благодати эманации учености доктора Фтаемла, но никогда не осмеливался предположить, что мечте суждено будет воплотиться в реальность. Искренне готов служить вам и учиться у вас, сэр.

— Кхм, — прервал мистер Кику. — Доктор, это деликатное дело, по которому вы ведете переговоры, столь важное, что заслуживает большего внимания, чем смог уделить ему я вместе со всем своим штатом сотрудников. Мистер Гринберг, чрезвычайный и полномочный посол Содружества, откомандирован для этой цели.

Глаза Гринберга перескочили на шефа, но даже не расширились. Чуть раньше он уже заметил, что шеф сказал «коллега», а не «помощник», но принял это за элементарный маневр повышения престижа одной из договаривающихся сторон при составлении протокола. Такого внезапного оборота дел Гринберг не ожидал. Он нисколько не сомневался, что мистер Кику не побеспокоился об утверждении его звания Советом, но, тем не менее, шеф мог это утвердить, и верительные грамоты появятся на столе очень скоро. Как такое отразится на его чековой книжке?

Он решил, что у шефа, должно быть, предчувствие, что это дело имеет подспудную важность. А может, он просто водит этого медузогуманоида за нос?

Доктор Фтаемл снова поклонился.

— Почитаю за высокую честь иметь дело с вашим превосходительством. — Гринберг заподозрил, что раргилианин нисколько не одурачен. «Высокая честь», вероятно, подразумевала, что теперь и сам он оказался в ранге посла.

Девушка-помощница принесла напитки и закуски. Они сделали перерыв в разговоре для совершения ритуала.

Фтаемл выбрал французское вино, тогда как Гринберг и Кику, в соответствии с рекомендациями Гобсона, единственное раргилианское блюдо — какую-то дрянь, называемую вином из-за присутствия жжения на языке, но более напоминающую размоченный в молоке хлеб, а на вкус такую, словно туда добавили серную кислоту. Гринберг делал вид, что ему это нравится, но при этом лишь обмакивал губы. Он с уважением отметил, что шеф и в самом деле пил эту дрянь.

Церемония, общая для семидесяти процентов цивилизаций, дала Гринбергу время разглядеть Фтаемла. Медузогуманоид был одет в дорогую пародию на земной костюм для приемов — визитка, кружевное жабо и полосатые шорты. Это помогало скрыть тот факт, что хотя он и гуманоид с двумя руками, двумя ногами и головой наверху удлиненного туловища, он даже и отдаленно не человек, кроме как в юридическом смысле.

Но Гринберг вырос среди великих марсиан и за свою жизнь имел дело со многими другими разумными существами; потому он не ожидал, что эти разумные существа будут выглядеть как люди, и не имел предрассудков по отношению к внешней форме тела. Фтаемл, на его взгляд, был красив и, определенно, грациозен. Его сухая кожа с розово-зеленоватыми переливами по фактуре была как шкура леопарда и такой же красивой. Отсутствие носа не портило лица и компенсировалось изумительно пластичным ртом.

Гринберг решил, что свой хвост Фтаемл, должно быть, обернул под одеждой вокруг тела, чтобы выглядеть как житель Земли. Раргилиане идут на любые неудобства, лишь бы только придерживаться старинной поговорки «с волками жить — по волчьи выть». Другой раргилианин, с которым работал Гринберг, вообще не носил одежды, поскольку разумные существа на Веге VI одеждой не пользовались, и держал свой хвост торчком, как гордый кот. Воспоминания о Веге VI заставили Гринберга поежиться. Надо будет держать ухо востро.

Он взглянул на усики медузогуманоида. Ба! Да они вовсе не похожи на змей. У шефа, должно быть, невроз размером с гору. Конечно, они были длиной с фут и толщиной с большой палец, но на них не было глаз, у них не было рта или зубов — это были всего лишь усики. На большинстве планет у какого-либо вида имеются такие усики. И что же такое наши пальцы, как не видоизмененные короткие усы?

Мистер Кику поставил свою чашку, когда доктор Фтаемл поставил свой бокал.

— Доктор, вы консультировались со своими клиентами?

— Сэр, я был удостоен этого и хочу воспользоваться возможностью выразить вам благодарность за корабль-разведчик, который вы любезно предоставили в мое распоряжение для неизбежной поездки туда и обратно — с поверхности вашей прекрасней планеты к кораблю народа, которому я имею привилегию оказывать помощь. Этот корабль — могу сказать, не бросая тень на великий народ, которому служу, — более подходит для такой цели и более комфортабелен, чем вспомогательные корабли их судна.

— Не стоит благодарности. Был рад оказать услугу другу.

— Вы очень любезны, господин заместитель министра.

— Так что же они сказали?

Доктор Фтаемл пожал плечами.

— Мне больно говорить об этом, но они непоколебимы. Они настаивают на выдаче их девочки-ребенка без промедления.

Мистер Кику нахмурился.

— Конечно же, вы объяснили им, что у нас нет их пропавшего ребенка? Мы никогда не слышали о нем и у нас нет причин предполагать, что он когда-либо был на этой планете, но есть веские причины полагать, что он никогда здесь не был и быть не мог.

— Я объяснил им это. Вы простите мою прямоту, если я переведу их ответ в терминах грубых, но безошибочных? — Он, изображая извинение, пожал плечами. — Они говорят, что вы лжете.

Мистер Кику не обиделся, сознавая, что раргилианин, действуя в качестве посредника, был безразличен, как телефон.

— Было бы лучше, если бы я лгал. Тогда я смог бы вручить им ихнее отродье, и дело с концом.

— Я вам верю, — вдруг сказал доктор Фтаемл.

— Благодарю вас. Почему?

— Вы употребили сослагательное наклонение.

— А вы говорили им, что на Земле свыше семи тысяч видов неземных живых существ, представленных несколькими сотнями тысяч особей? Что из этих особей около тридцати тысяч — разумные существа? Но из этих тысяч существ очень немногие хотя бы отдаленно напоминают по физическим характеристикам ваших хроший? И что всех этих немногих мы можем перечислить и указать как по расам, так и по планетам, откуда они произошли?

— Я раргилианин, сэр. Все это, и гораздо более, я им говорил на их собственном языке, выражая это более ясно, чем вы могли бы это объяснить другому землянину. Я донес до них значение этого.

— Я вам верю, — мистер Кику постукивал пальцами по столу. — У вас есть какое-нибудь предложение?

— Один момент, — вмешался Гринберг. — У вас есть фотография представителя хроший? Это могло бы нам помочь.

— Хрошиу, — поправил Фтаемл. — Или, в данном случае, хрошия. Простите, они не пользуются символическими картинками типа фотографий. К сожалению, я не оснащен необходимым оборудованием, чтобы сделать для вас снимки.

— Безглазая раса?

— Нет, ваше превосходительство. Их зрение вполне хорошее и довольно острое. Но глаза и устройство нервных систем очень сильно отличаются от ваших. Их аналог фотографии для вас ничего не будет значить. Даже мне трудно их понимать, хотя моя раса признана наиболее искусной в интерпретации символических абстракций.

— Хорошо… опишите нам кого-нибудь из хроший. Используйте ваш заслуженно прославленный семантический талант.

— С удовольствием. Почти все хрошии на этом судне, внешне соответствующие их военному классу…

Мистер Кику перебил его.

— Военному классу? Доктор, это военное судно? Вы мне об этом не говорили.

Доктор Фтаемл выглядел огорченным.

— Я считал бестактным оглашать столь очевидный факт.

— Да, конечно. — Мистер Кику подумал, не оповестить ли ему Генеральный штаб Федерации? Не сейчас, решил он. Мистер Кику имел сильное предубеждение против вмешательства в переговоры военной мощи, поскольку полагал, что демонстрация силы — не только признак провала дипломатии, но также уменьшает шансы на достижение чего-либо еще путем переговоров. Он мог разумно объяснить такое мнение, хотя следовал ему скорее эмоционально. — Продолжайте, пожалуйста.

— Военный класс имеет три половых разновидности, разница между ними не столь очевидна и будет вам незаметна. Мои товарищи по судну и хозяева ростом примерно дюймов на шесть выше этого стола и длиной в полтора вашего роста. Каждый имеет четыре пары ног и две руки. Руки у них небольшие, чрезвычайно гибкие и ловкие. По моему мнению, хрошии необычайно красивы, у них форма, служащая функциональности с необыкновенной грацией. Они весьма искусно обращаются с машинами, приборами и осуществляют тонкие манипуляции любого рода.

Когда Фтаемл сказал это, Гринберг слегка расслабился. Несмотря ни на что, ему все еще не давала покоя мысль, что это существо, Ламокс, могло быть той самой пропавшей хрошией — но теперь он видел, что эта мысль появилась у него лишь из-за отдаленного сходства, вызванного количеством ног… как признать страуса похожим на человека, поскольку у него две ноги. Его разум хотел занести Ламокса в какую-либо категорию и, несомненно, будет пытаться сделать это и дальше. Но пока что ни одна категория не подходила. Доктор Фтаемл продолжал:

— Но самая значительная характеристика хроший, не описываемая такими простыми параметрами, как размер, форма тела и механическое устройство, — это подавляющее воздействие силы их ума. Фактически, оно настолько подавляюще, — медузоподобный гуманоид смущенно хихикнул, — что меня почти убедили отказаться от достойного для моей профессии гонорара и считать работу на них особой привилегией.

На Гринберга это произвело впечатление. Похоже, в этих хрошиях и вправду что-то есть. Раргилиане славятся как добросовестнейшие посредники, которые скорее позволят человеку умереть от жажды, чем скажут ему, как звучит слово «вода» на местном языке, если в руках у того не будет монеты. Найм был мерилом их преданности клиенту.

— Единственное, — добавил Фтаемл, — что избавило меня от этой крайности, это знание, что хотя бы в одном я их превосхожу. Они не лингвисты. Их собственная речь, хоть и богатая и колоритная, это единственный язык, которым они когда-либо владели хорошо. Лингвистически они менее талантливы, чем моя раса. — Фтаемл распростер свои нелепые руки в жесте, который был чисто французским (конечно же, тщательная имитация), и добавил: — Поэтому я восстановил уважение к себе и потребовал двойной гонорар.

Он замочал. Мистер Кику мрачно уставился на стол, Гринберг просто ждал. Наконец Кику сказал:

— Что же вы предлагаете?

— Мой уважаемый друг, существует только одно приемлемое решение: хрошия, которую они ищут, должна быть им возвращена.

— Но у нас нет этой хрошии.

Фтаемл сымитировал человеческий вздох.

— Очень жаль.

Гринберг внимательно посмотрел на него. В его вздохе не было ни капли оптимизма. Он чувствовал, что Фтаемл оценивал это безвыходное положение как что-то до ужаса неприемлимое, и это было даже забавно. Всякий раргилианин, принявший на себя обязанности переводчика-посредника, неизменно беспокоился, чтобы переговоры были успешно завершены. Что-либо меньшее, чем успех, считалось у них потерей лица в своих собственных глазах.

— Доктор Фтаемл, — сказал Гринберг, — принимая на себя это поручение хроший, вы ожидали, что мы сможем вернуть им их девочку?

Усики Фтаемла вдруг опустились. Гринберг повел бровью и сухо заметил:

— Вижу, что вы этого не ожидали. Тогда могу я вас спросить, почему вы взялись за это поручение?

Фтаемл ответил медленно и без своей обычной самоуверенности.

— Сэр, от поручений хроший не отказываются. Поверьте мне, не отказываются.

— Гмм… эти хрошии. Доктор, вы извините меня, если я скажу, что все же вы дали недостаточно информации для понимания этих разумных существ? Вы говорите, что умственно они развиты настолько, что выдающийся гений такой высокоразвитой расы, как ваша, почти подавлен ими. Вы упоминали, что они сильны и в других областях… и что при этом вы, член гордой и свободной расы, вынуждены подчиняться их желаниям. Сейчас они здесь на единственном корабле перед лицом целой планеты — столь могущественной, что она смогла создать федерацию более обширную, чем существовала когда-либо прежде в этой части космоса. И все же вы говорите, что будет жаль, если мы не удовлетворим их невозможное требование.

— Все это именно так, — осторожно ответил Фтаемл.

— Когда раргилианин говорит, исполняя свои профессиональные обязанности, я не могу не верить ему. И все же в это трудно поверить. Эти сверхсущества… почему же мы никогда о них не слышали?

— Космос невероятно велик.

— Да, да. Несомненно, существуют тысячи рас, которых мы, земляне, нигде не встречали и никогда не встретим. Следует ли понимать, что и для вашей расы это первый контакт с хрошиями?

— Нет. Мы знаем о них давно. Скорее всего, намного дольше, чем знаем о вас.

— Да? — Гринберг бросил быстрый взгляд на мистера Кику и продолжил: — Каковы же отношения Раргиля с хрошиями? И почему об этом не было сообщено Федерации?

— Ваше превосходительство, следует ли понимать этот ваш последний вопрос как упрек? Если это так, то я должен сказать, что не могу отвечать за действия своего правительства.

— Нет, это не упрек, — заверил его Гринберг. — Всего лишь вопрос. Федерация всегда ищет возможность расширить свои дипломатические связи, насколько это возможно. Я был удивлен, узнав, что ваша раса, которая на словах заявляет о дружбе с нашей расой, знала о могущественной цивилизации и ничего не сообщила об этом Федерации.

— Позвольте мне сказать, ваше превосходительство, что я поражен вашим удивлением. Космос велик, и моя раса уже давно стала великими путешественниками. Может быть, Федерация не так спрашивала?

Что касается другого вопроса, то моя раса не имеет никаких дипломатических или каких-либо других отношений с могущественными хрошиями. Эти разумные существа занимаются, как вы говорите, своим делом, и мы очень счастливы, что, как бы это сказать… не находимся при их дворе. Прошло много лет, более пяти веков по вашему летоисчислению, с того времени, когда корабль хроший появлялся в нашем небе.

— Мне кажется, что чем больше я о них узнаю, тем больше всё становится непонятным, — сказал Гринберг. — Они остановились на Раргиле, чтобы взять переводчика, вместо того чтобы направиться прямиком сюда?

— Не совсем так. Они появились в нашем небе и спросили, не слышали ли мы когда-либо о вашем народе. Мы ответили, что знаем вас, поскольку когда хрошии спрашивают, им отвечают. Мы указали им вашу звезду, и мне выпала неслыханная честь быть избранным, чтобы представлять их. — Он пожал плечами. — И вот я здесь. Позвольте мне добавить, что я узнал о цели этого похода только тогда, когда мы были уже в глубоком космосе.

От этих его слов Гринбергу яснее не стало.

— Один момент. Они взяли вас, направились к Земле, затем рассказали, что ищут пропавшую хрошию. Именно тогда вы и решили, что миссия не увенчается успехом. Почему?

— Разве это не очевидно? Мы, раргилиане, по вашему меткому выражению, самые большие сплетники во Вселенной. Возможно, вы бы из вежливости сказали «историки», но сейчас я имею в виду более яркое определение. Сплетники. Мы бываем везде, мы знаем всех, мы говорим на всех языках. Мне не нужно было рыться в архивах, чтобы узнать, что люди никогда не были на планете-столице хроший. Если бы у вас был такой контакт, вы поневоле обратили бы на них внимание, и без войны не обошлось бы. Сколько было бы пищи для злословных сорок!.. Какая яркая метафора, надо бы увидеть сороку, пока я здесь… сколько бы это породило пересказов любопытных историй, где бы ни встретились два раргилианина! Поэтому я понял, что они, должно быть, ошибаются, и потому не найдут то, что ищут.

— Иными словами, — заметил Гринберг, — вы указали им не ту планету, взвалив тем самым эту проблему на нас.

— Позвольте, — запротестовал доктор Фтаемл, — наша идентификация была точной, уверяю вас, — не вашей планеты, поскольку хрошии не знали, откуда вы, но вас самих. Существа, местонахождение которых они хотели узнать, были людьми Земли во всех возможных деталях, до кончиков ногтей и расположения внутренних органов.

— И все же — вы знали, что они ошибаются. Доктор, я не такой хороший семантик, как вы. Мне кажется, что здесь противоречие или парадокс.

— Позвольте мне объяснить. Мы по своей профессии имеем дело со словами и знаем, как мало порой значат слова. Парадокс может иметь место в словесных формулировках, но никогда в фактах, стоящих за этими словами. Поскольку хрошии подробно описали людей Земли и поскольку я знал, что людям Земли хрошии неизвестны, то из этого заключил, — вынужден был заключить — что существует другая раса в этой галактике, подобная вашей расе, как две горошины в стручке… Горошины? Может, лучше фасолины?

— Горошины — правильная идиома, — серьезно ответил мистер Кику.

— Благодарю вас. Ваш язык так богат, мне нужно освежить его для себя, пока я здесь. Вы можете поверить?.. Человек, от которого я научился этому языку, намеренно учил меня идиомам, неприемлемым в вашем благовоспитанном обществе. Например: «Темно, как в…»

— Да-да, — быстро сказал мистер Кику, — верю. Некоторые из моих соотечественников обладают странным чувством юмора. Вы сделали заключение, что где-то в этом звездном облаке существует раса, подобная нашей, как братья-близнецы? Я нахожу эту идею статистически невероятной, на грани невозможного.

— Вся Вселенная, господин заместитель министра, невероятна на грани смехотворного. Поэтому мы, раргилиане, знаем, что Бог — великий шутник. — Медузогуманоид сделал жест, характерный для его расы, затем вежливо перевел его, воспроизведя один из наиболее принятых на Земле жестов почтительного отношения.

— Вы объяснили это заключение вашим клиентам?

— Да, и повторил его осторожнейшим образом во время моей последней консультации с ними. Результат можно было предвидеть заранее.

— Да?

— Каждая раса имеет как свои достоинства, так и свои слабости. Хроший, несмотря на их могучий интеллект, если они утвердились в каком-либо мнении, очень трудно переубедить. «Тупоголовые» — вот подходящее слово в вашем языке для описания этого.

— Тупоголовие порождает тупоумие, доктор Фтаемл.

— Прошу вас, уважаемый сэр! Я надеюсь, это не введет вас в заблуждение. Позвольте мне доложить им, раз уж я все равно должен это сделать, что вы не нашли их драгоценную хрошию, но что вы организуете новые и более тщательные поиски. Я ваш друг… не считайте, что переговоры провалились.

— Я еще ни разу в своей жизни не проваливал переговоры, — раздраженно ответил Кику. — Если не можешь кого-то переспорить, то можешь, например, пережить его. Но я не вижу, что еще мы способны предложить им. За исключением одной возможности, о которой мы говорили в последний раз… Вы принесли координаты их планеты? Или они отказались их дать?

— Координаты у меня с собой, я же говорил вам, что они не откажут. Хрошии менее всего боятся, что другие расы узнают, где их найти, — им это просто безразлично.

Доктор Фтаемл открыл портфель, который был или имитацией земной работы, или специально куплен на Земле.

— Тем не менее, это оказалось нелегко. Координаты было необходимо перевести с их представлений на те, в которых Раргиль фигурирует как истинный центр Вселенной, для чего мне сначала пришлось убедить их в необходимости этого, а затем объяснить способы описания пространства-времени, применяемые на Раргиле. Теперь, поскольку, к моему стыду, должен призвать, я не разбираюсь в ваших методах описания формы вселенной, необходимо, чтобы мне помогли перевести мое описание в принятое у вас.

— Не стоит этого стыдиться, — ответил мистер Кику, — я и сам ничего не понимаю в наших методах астронавигации. Для таких вещей у нас есть специалисты. — Он коснулся красной кнопки на столе для совещаний. — Пригласите ко мне из БюАстро.

— Сегодня они уже все ушли, — ответил лишенный телесной оболочки женский голос. — Остался лишь дежурный офицер по космическим полетам.

— Тогда — это именно тот человек, который мне нужен. И поскорее, пожалуйста.

Очень скоро мужской голос произнес:

— Доктор Уорнер, дежурный ночной офицер.

— Это Кику. Офицер, вы можете решить задачу с пространственно-временными корреляциями?

— Конечно, сэр.

— Можете перевести раргилианские данные?

— Раргилианские? — дежурный офицер тихонько присвистнул. — Трудное дело, сэр. Это сможет сделать доктор Сингх.

— Немедленно пришлите его сюда.

— Но он ушел домой, сэр, и будет только утром.

— Я не спрашивал вас, где он. Я сказал: пришлите его немедленно! Просто позвоните ему либо действуйте по тревоге, если необходимо. Мне он нужен именно сейчас.

— Есть, сэр.

Мистер Кику повернулся к доктору Фтаемлу.

— Думаю, мне удастся доказать вам, что никакой земной звездный корабль никогда не посещал планету хроший. К счастью, у нас есть данные астронавигации для каждого межзвездного путешествия. Я думаю так: настала пора для непосредственной встречи, так сказать, лицом к лицу. Благодаря вашему искусству интерпретации, я смогу доказать им, что нам некого прятать, что все средства нашей цивилизации в их распоряжении, и что мы хотели бы помочь им найти их красавицу… но ее здесь нет. Затем, если у них будут еще какие-нибудь намерения, мы могли бы…

Мистер Кику прервался, так как дверь в дальнем конце помещения открылась.

— Здравствуйте, господин министр, — сказал он бесцветным голосом.

Вошел высокочтимый господин Рой Макклюр, министр инопланетных дел Содружества Наций и Цивилизаций. Он, казалось, заметил только мистера Кику.

— Генри, вот вы где! Я ищу вас повсюду. Эта глупая девчонка не знает, куда вы ушли, но я выяснил, что вы не покидали это здание. Вы должны…

Мистер Кику твердо взял его за локоть и громко сказал:

— Господин министр, позвольте представить вам доктора Фтаемла, де факто посла могущественных хроший.

Мистер Макклюр тут же переключил внимание.

— Как поживаете, доктор? Или мне следует обращаться «ваше превосходительство»?

У него хватило такта не таращиться на медузогуманоида.

— «Доктор Фтаемл» будет вполне достаточно, господин министр. Благодарю, хорошо. Позвольте мне осведомиться о вашем здоровье?

— О, неплохо, неплохо… если бы все не свалилось на меня сразу. Да, это напомнило мне… вы не одолжите мне моего главного помощника? Я весьма сожалею, но появилось кое-что, не терпящее отлагательства.

— Конечно, господин министр. Следовать вашей воле для меня истинное наслаждение.

Мистер Макклюр внимательно посмотрел на медузогуманоида, но не смог прочесть выражения на его лице. Если у него вообще есть выражение, подумал он.

— Э-э-э, полагаю, о вас хорошо заботятся, доктор.

— Да, благодарю вас.

— Отлично. Я искренне сожалею, но… Генри, пожалуйста…

Мистер Кику поклонился раргилианину и вышел из-за стола с такой застывшей на лице маской, что Гринберг содрогнулся. Как только они отошли от стола, Кику заговорил с Макклюром шепотом. Министр оглянулся на оставшихся двоих, затем ответил, тоже шепотом, но так, что Гринберг мог уловить.

— Да, да! Это крайне важно, говорю вам, Генри. Какого черта вы потребовали вернуть эти корабли на Землю без предварительной консультации со мной?

Ответа мистера Кику расслышать не удалось. Макклюр продолжил:

— Чепуха? Вам придется самому объяснять им это! Вы не можете…

Мистер Кику неожиданно повернулся.

— Доктор Фтаемл, вы планируете сегодня вернуться на корабль хроший?

— У меня нет нужды торопиться. Я к вашим услугам, сэр.

— Вы очень любезны. Могу я оставить вас на попечение мистера Гринберга?

Раргилианин поклонился.

— Сочту это за честь.

— Я с удовольствием составлю вам компанию завтра.

Доктор Фтаемл снова поклонился.

— До завтра. Господин министр, господин заместитель министра… ваш покорный слуга.

Кику и Макклюр вышли. Гринберг не знал, смеяться ему или плакать. Ему стало неудобно за свою расу. Медузогуманоид молча смотрел на него.

Гринберг улыбнулся уголками рта и сказал:

— Доктор, в раргилианском языке есть ругательства?

— Сэр, я умею браниться более чем на тысяче языках. В некоторых из них есть такие ругательства, от которых яйца тухнут за тысячу шагов. Хотите, научу вас каким-нибудь из них?

Гринберг откинул в кресле и от души рассмеялся.

— Доктор, вы мне нравитесь. Вы мне действительно нравитесь.

Фтаемл сложил губы в хорошую имитацию человеческой улыбки.

— Благодарю вас, сэр. Ваше чувство взаимно. Позвольте мне сказать без обиды, что оказанный мне на вашей великой планете прием — из тех, что наводят на философские размышления.

— Я это знаю, и мне жаль. Мои соотечественники, большинство из них, искренне убеждены, что предрассудки их родной деревни ниспосланы им Всемогущим. Хотел бы я, чтобы это было не так.

— Вам не следует стыдиться. Поверьте мне, сэр, что это то убеждение, которое повсеместно разделяют все расы — это единственное, что у всех нас общее. Я не исключаю и свою собственную расу. Если бы вы знали столько языков… Все языки несут в себе черты своих обладателей. И идиомы каждого языка повторяют снова и снова: «Он чужеземец, а значит — варвар».

Гринберг криво усмехнулся.

— Это обескураживает, не так ли?

— Обескураживает? Но почему, сэр? Это уморительно. Это единственная шутка, которую Бог когда-либо повторяет, несмотря на то, что его юмор неистощим. — Медузогуманоид добавил: — Каково ваше желание, сэр? Будем продолжать обсуждение этого дела или подождем возвращения вашего… коллеги?

Он понял, что раргилианин, соблюдая вежливую формальность, имеет в виду, что Гринберг не может действовать без Кику. Поэтому решил, что нет смысла притворяться… и кроме того, он был голоден.

— Мне кажется, сегодня мы уже достаточно поработали, доктор. Не окажете ли вы мне честь пообедать вместе со мной?

— Я бы с удовольствием, но… вы знаете особенности нашей диеты?

— Конечно, знаю. Я провел несколько недель с одним из ваших соотечественников. Мы можем отправиться в отель «Универсаль».

— Да, конечно. — Фтаемл, казалось, был не в восторге.

— Или, может, вы предложите кое-что получше?

— Я слышал о ваших ресторанах с развлечениями… это возможно? Или это… Ночной клуб?

— Ночной клуб? — Гринберг задумался. — Ага… Клуб «Космик». Там кухня готовит все то же, что готовит «Универсаль».

Они уже собирались уходить, когда дверь приоткрылась и просунулась голова стройного щегольски одетого мужчины.

— Извините, я думал, мистер Кику здесь.

Гринберг вдруг вспомнил, что Кику вызывал математика.

— Один момент. Вы, должно быть, доктор Сингх?

— Да.

— Простите. Мистер Кику вынужден был уйти. Я за него.

Он представил Фтаемла и Сингха друг другу и объяснил суть вопроса. Доктор Сингх проглядел свиток раргилианина и кивнул:

— Это потребует некоторого времени.

— Могу я для этого быть чем-нибудь полезен, доктор? — спросил Фтаемл.

— Не утруждайтесь. Ваших записей вполне достаточно.

Получив это заверение, Гринберг и доктор Фтаемл отправились в город.

Представление в клубе «Космик» включало фокусника, восхитившего доктора Фтаемла, и девочек, понравившихся Гринбергу. Было уже поздно, когда Гринберг оставил Фтаемла в одном из специальных номеров, забронированных Министерством для гостей нечеловеческой расы в отеле «Универсаль». Гринберг зевал, спускаясь в лифте, но решил, что в интересах установления добрых отношений с инопланетянами вечер стоил затраченного времени.

Несмотря на усталость, он все же вернулся к Министерству. Прошедшим вечером Доктор Фтаемл обронил одну фразу, о которой, по его мнению, шефу следовало знать сегодня — надо найти его или оставить на столе записку. Раргилианин, в чрезмерном удовольствии от фокусника, выразил сожаление, что такие вещи вскоре должны прекратить существование.

— Что вы имеете в виду? — спросил тогда Гринберг.

— Когда могущественная Земля обратится в пар… — начал медузогуманоид, но затем замолк.

Гринберг пытался выведать у него, в чем же дело, но раргилианин отговаривался, что он пошутил, и только.

Гринберг не был уверен, что это что-либо значило. Но юмор у раргилиан обычно бывал более тонким, и он решил рассказать об этом шефу как можно скорее. Может быть, этому кораблю требовалась доза парализующих лучей, небольшая бомбочка-«щелкунчик» и вакуум внутри.

Ночной охранник остановил его возле двери.

— Мистер Гринберг… заместитель министра искал вас полчаса назад.

Гринберг, поблагодарил охранника и поспешил вверх по лестнице. Он нашел мистера Кику склонившимся над столом; корзина для входящих документов, как всегда, была полна.

Он глянул снизу вверх и спокойно сказал:

— Добрый вечер, Сергей. Ознакомьтесь вот с этим. — Он протянул отчет.

Это была обработка доктором Сингхом записей Фтаемла.

Гринберг нашел в самом конце геоцентрические координаты и быстро прикинул.

— Свыше пятисот световых лет, — заметил он. — Да еще в этом направлении. Не удивительно, что мы никогда их не встречали. Это ведь не соседи по подъезду, а?

— Не в этом дело, — предостерегающе сказал Кику. — Обратите внимание на дату. Этот расчет подтверждает претензию хроший относительно того, что их посетил один из наших кораблей.

Гринберг посмотрел — и почувствовал, как брови его поползли вверх, на лоб. Он повернулся к справочной машине и начал набирать код запроса.

— Не утруждайте себя, — сказал ему Кику. — Вы правильно подумали. «Трейл Блейзерс», второе путешествие.

— «Трейл Блейзерс», — тупо повторил Гринберг.

— Да. Нам ведь так и не удалось узнать, куда он летал, поэтому догадаться мы не могли. Но мы точно знаем, когда он летал. В точности совпадает. Эта гипотеза намного проще, чем расы-близнецы доктора Фтаемла.

— Конечно. — Гринберг взглянул на шефа. — В таком случае — это Ламокс.

— Да, это Ламокс.

— Но это не может быть Ламокс. Нет рук. И глупый, как кролик.

— Да, не может быть. Но это именно так.

Ламокс не ждал в резервуаре. Ему это надоело, и он отправился домой. Чтобы было удобнее выбраться, пришлось проделать в стене дыру, но он сделал ее не больше, чем было необходимо. Он не думал, что Джон Томас станет ругаться из-за такого пустяка. Несколько человек подняли шум, когда он уходил, но Ламокс не обратил на них внимания. Он думал только о том, как бы не наступить на кого-нибудь из них, а суету вокруг воспринял со спокойным достоинством. Даже когда они начали опылять его этими ненавистными ему веществами, он не позволил им сбить его с пути, как случилось около того большого торгового здания в день, когда он вышел на прогулку, а просто закрыл глаза и ноздри, пригнул голову и, никуда не сворачивая, следовал в сторону дома.

Джон Томас встретил своего друга на том месте, куда притащил его впавший в истерику шеф дорожного патруля. Ламокс остановился и после взаимных приветствий и обмена любезностями сделал для Джона Томаса седло, затем решительно продолжил путь к дому. Шеф Драйзер был просто вне себя.

— Поверни эту скотину назад, верни его на место, — кричал он.

— Попробуйте сами, — угрюмо посоветовал ему Джонни.

— Я посажу тебя за это! Я! Я!..

— А что такого я сделал?

— Ты… за то, что ты бездействовал. Этот зверь сломал…

— Меня там даже не было, — сказал Джон Томас, тогда как Ламокс продолжал шествовать вперед.

— Да, но… это ничего не значит. Он выбрался, и твое дело помочь закону снова посадить его под замок. Джон Томас, ты навлекаешь на себя серьезные неприятности.

— Не вижу, с чего бы это. Вы забрали его у меня, вынесли ему приговор и говорите, что он мне больше не принадлежит. Вы пытались убить его — не дожидаясь разрешения правительства… Да вы знаете об этом лучше меня. Если он принадлежит мне, то следует подать на вас в суд. Если же не принадлежит, то мне чихать на то, что он вылез из этого дурацкого резервуара.

Джон Томас нагнулся, чтобы посмотреть вниз.

— Почему бы вам не сесть в машину, шеф, вместо того чтобы задыхаясь бежать рядом?

Шеф Драйзер неохотно принял добрый совет и позволил своему шоферу посадить себя в машину. Затем высунулся и сказал:

— Джон Томас Стюарт, я не буду с тобой препираться. То, что я сделал, или чего не сделал, не имеет никакого отношения к делу. От граждан требуется помогать полиции в поддержании порядка, если это необходимо. Я требую официально — и при этом учти, что у меня включен магнитофон, — чтобы ты помог мне вернуть этого зверя в резервуар.

Лицо Джона Томаса приняло невинное выражение.

— И тогда я смогу идти домой?

— Гм! Конечно.

— Благодарю вас шеф. И как долго, думаете, он будет оставаться в резервуаре после того как я уйду домой? Или вы собираетесь взять меня на постоянную работу в полицию?

Шеф Драйзер сдался, Ламокс пошел домой. Тем не менее, Драйзер рассматривал это лишь как временное отступление. Упрямство, сделавшее его хорошим полицейским, не покинуло его. Он согласился, что для общества будет безопаснее, если зверь будет находиться дома, пока ему не удастся найти верного средства расправиться с ним. Приказ заместителя министра инопланетных дел, разрешающий ему уничтожить Ламокса, наконец поступил, и Драйзер почувствовал себя увереннее — ведь старина судья О'Фаррел весьма скептически отнесся к его рвению. Отмена этого приказа и исправленный приказ, откладывающий смерть Ламокса на неопределенный срок, к нему не поступали: новый служащий в отделе коммуникации допустил небольшую ошибку, просто перепутав два значка, и отмена приказа ушла на Плутон, а за ней и исправленный приказ.

Так что Драйзер сидел в своем кабинете, зажав в руке смертный приговор, и думал о том, как же убить этого зверя. Электротоком? Наверное, можно — но он даже представления не имел, какое напряжение для этого нужно. Перерезать ему глотку, как свинье? У шефа были серьезные сомнения насчет того, что удастся найти подходящий по размерам нож и что эта скотина будет вести себя смирно.

Огнестрельное оружие и взрывчатка были бесполезны. Хотя… Заставить это чудовище широко открыть рот, затем выстрелить прямо ему в глотку зарядом, который разорвет все его внутренности на куски. Убить его мгновенно, да. У многих животных есть броня — у черепах, носорогов, броненосцев — но всегда снаружи, а не изнутри. Это животное не было исключением. Шеф Драйзер несколько раз заглядывал внутрь этой огромной пасти, когда подсовывал отраву. У зверя, может, снаружи броня, но внутри он был розовым, влажным и мягким, как и все прочие.

Итак, этот парень Стюарт прикажет зверю подержать пасть открытой и… нет, это не подойдет. Парень увидит, что к чему, и скорее всего не станет приказывать зверю открывать пасть… и тогда вдовы нескольких полицейских потребуют пенсии. Парень, конечно же, вел себя нехорошо… вполне неплохой парень, но ступил на плохую дорожку и может угодить в тюрьму.

Нет, лучше отправить парня под каким-нибудь предлогом в город и выполнить полученный приказ, пока его не будет. Зверя можно заставить открыть пасть и сказать «ааа» во время кормежки, например, держа перед ним пищу.

Он взглянул на часы. Сегодня? Нет, ему хотелось придумать способ, а затем отрепетировать это дело так, чтобы все прошло как по маслу. Завтра утром… Лучше забрать парня сразу же после завтрака.

Джон Томас оставался с Ламоксом недолго, поскольку сказать правду заставить себя не смог, а больше говорить было не о чем. Ламокс чувствовал, что мальчик расстроен, и пытался расспрашивать его. Наконец Джон Томас взял себя в руки и сказал:

— Ничего не случилось, говорю тебе! Замолчи и ложись спать. И смотри, чтобы оставался у меня во дворе, а то я ноги тебе переломаю!

— Да, Джонни. Мне и самому не понравилось выходить наружу. Люди вытворяют всякие странные штуки.

— Теперь помни об этом и больше так не делай.

— Не буду, Джонни. Честное слово.

Джон Томас вошел в дом и лег в постель. Но заснуть не удавалось. Спустя некоторое время он встал, набросил одежду и поднялся на чердак. Дом был очень старый и имел настоящий чердак, на который поднимались по приставной лесенке через люк в чулане на верхнем этаже. Раньше туда вела лестница, а когда на крыше устроили посадочную площадку, это пространство понадобилось для установки лифта.

Но чердак при этом сохранился, и теперь это было личное владение Джона Томаса. Его комнату мать иногда убирала, хотя это было его обязанностью, — и тогда могло случиться все, что угодно. Могли потеряться бумаги, они могли быть уничтожены или даже прочитаны, поскольку мать полагала, что между родителями и детьми не должно быть секретов.

Поэтому все, что касалось только лично его, он держал на чердаке, — мать никогда туда не заглядывала, поскольку от лестницы у нее кружилась голова. Здесь была маленькая, почти без доступа воздуха, очень грязная комнатка, которую ему полагалось использовать только как хранилище. Ее действительное применение было самым различным: несколько лет назад он разводил здесь змей; здесь же он держал небольшую коллекцию книг, какая есть у каждого мальчика в его возрасте и которую он не обсуждает с родителями; у него был даже телефон: звуковое удлиннение обычного видеофона, который стоял в его спальне. Этот телефон появился как практический результат изучения физики в старших классах школы, и ему пришлось изрядно потрудиться, поскольку проводку нужно было делать только тогда, когда матери не было дома, и так, чтобы она ее не заметила. И еще ее надо было сделать так, чтобы техники компании ее не обнаружили.

Этот телефон работал, хотя и был сделан не по правилам. Джон Томас добавил вспомогательную цепь, которая включала лампочку предупреждения, если кто-либо снимал трубку и подслушивал на каком-либо другом аппарате в доме.

Сегодня у него не было желания кому-то звонить, а прямое сообщение с общежитием, где жила Бетти, в это время суток не разрешалось. Ему просто хотелось побыть одному и полистать какие-нибудь книги, в которые он не заглядывал уже давно. Джонни пошарил рукой под столом и щелкнул тумблером. Там, где, казалось, была только стена, открылась панель. В открывшемся таким образом шкафу были книги и бумаги. Он вынул некоторые из них.

Одна из тетрадей была дневником его прадедушки из второго путешествия «Трейл Блейзерс». Этому дневнику более ста лет, и по нему было заметно, что он прошел через многие руки. Джон Томас читал его раз десять и предполагал, что его отец и дедушка читали эту тетрадь не меньшее количество раз. Все страницы были очень ветхими, многие из них — подклеены.

Джонни перелистывал дневник, осторожно переворачивая страницы, и скорее проглядывал его, чем читал. Глаза его загорелись при виде памятного абзаца:

Джонни спустился вниз в коридор и прислушался, стоя у двери комнаты матери. Он, конечно, не ожидал, что услышит что-нибудь, потому что спальня была звукоизолирована; его действия были инстинктивными. Потом он прошел в свою комнату и быстро собрал там все необходимое. Прежде всего, надел походную одежду и напялил альпинистские ботинки. Затем взял спальный мешок, который обычно лежал у него в столе: он достал его и засунул в боковой карман куртки, а устройство для наполнения воздухом и подогрева положил в нагрудный карман. Затем собрал другие вещи, необходимые для путешествия в горах, рассовал их по карманам, и наконец был почти готов.

Пересчитав свои наличные деньги, он тихо выругался. Почти все его сбережения лежали на банковском счете, и сейчас не было никакой возможности забрать их. Ну что ж, с этим ничего не поделаешь… Он начал спускаться вниз, затем вспомнил, что не сделал кое-что важное, и снова вернулся к письменному столу.

«Дорогая мама, — написал он, — пожалуйста, скажи мистеру Перкинсу, что я отказываюсь от соглашения с ним. Ты можешь использовать деньги, предназначенные на мое обучение, чтобы оплатить ущерб, нанесенный Ламоксом. Лами и я на некоторое время собираемся уйти, и не надо разыскивать нас. Мне очень жаль, что приходится поступать так. Но я должен это сделать».

Он перечитал записку, подписал еще кое-что, добавил: «Я люблю тебя», — и подписался.

Затем он начал писать записку Бетти, разорвал ее, снова попробовал написать, и наконец решил, что пришлет ей письмо, когда у него будет, что сказать ей. Он спустился вниз, положил записку на обеденный стол, залез в чулан и набрал продуктов на дорогу. Несколько минут спустя он тащил на себе мешок, наполненный банками и брикетами, направляясь в загон к Ламоксу. Его друг спал. Сторожевой глаз Ламокса не шелохнулся. Джон Томас зашел к нему сзади и дал пинка, вложив в удар всю силу.

— Эй, Лами, проснись!

Звездный зверь открыл остальные глаза и зевнул. Затем сказал тонким голоском:

— Привет, Джонни!

— Собирайся. Мы идем на прогулку.

Ламокс выпрямил ноги, поднимаясь, так что по спине у него словно прошла волна.

— Хорошо.

— Сделай для меня седло. И еще место вот для этого.

Джонни поднял мешок с продуктами. Ламокс послушно сделал все, о чем его просили. Джон Томас закинул мешок на спину животного и взобрался сам. Вскоре они уже передвигались по шоссе.

Проснувшись, Джон Томас не сразу понял, где находится. В спальном мешке было тепло, сам он прекрасно отдохнул и чувствовал даже какую-то расслабленность. Постепенно в его сознании всплыло, где он и почему здесь находится, и он выглянул из мешка. Солнце стояло уже высоко, его лучи приятно согревали. Ламокс был рядом.

— Привет, Лами!

— Привет, Джонни! Ты спал долго. Ты спал громко.

— Неужели?

Он вылез из мешка, натянул на себя валявшуюся рядом одежду и отключил спальный мешок. Затем повернулся к Ламоксу — и вздрогнул от удивления.

— Ох, что это?

Возле головы Ламокса лежала раздавленная туша, словно кто-то наступил на нее. Это был мертвый медведь-гризли весом примерно сотен в шесть фунтов. По-видимому, из его рта хлестала кровь, сейчас она засохла. Ламокс посмотрел на него.

— Это завтрак, — объяснил он.

Джон Томас посмотрел на тушу с неодобрением.

— Не для меня, — сказал он. — Где ты его достал?

— Я его ловил, — ответил Ламокс с глупой улыбкой.

— Не «ловил», а «поймал».

— Я и в самом деле его поймал. Он пытался напасть на тебя, а я его поймал.

— О, это здорово! Спасибо!

Джон Томас снова посмотрел на медведя, отвернулся и открыл свой мешок с запасом продовольствия. Он достал из мешка консервную банку с яичницей и ветчиной, вскрыл крышку и стал ждать, пока содержимое подогреется.

Ламокс воспринял это как сигнал и приступил к завтраку. Сначала он съел медведя, затем пару молодых сосенок, несколько булыжников, приятно хрустевших у него на зубах, а затем пустую консервную банку из-под завтрака Джонни. После этого они спустились к ручью. При этом Джонни внимательно следил за небом. Ламокс запил свой завтрак, выпив несколько бочек чистой горной воды. Джонни наклонился и тоже попил, затем ополоснул лицо и руки и вытер их рубашкой.

— Что мы теперь будем делать, Джонни? — спросил Ламокс.

— Нужно опять отправиться под те деревья и тихо сидеть там до наступления темноты. Тебе будет лучше притвориться скалой.

Он пошел вверх по берегу. Ламокс следовал за ним.

— Ну-ка, остановись, — сказал Джон Томас. — Я хочу осмотреть твои припухлости.

Ламокс остановился и нагнул шею, чтобы хозяину не пришлось тянуться вверх. Джонни осмотрел опухоли с беспокойством. Они увеличились и, похоже, стали неправильной формы, словно изнутри что-то выпячивалось. Джонни пытался припомнить, как определить, злокачественная ли опухоль. Кожа на припухлостях растянулась и истончилась настолько, что в некоторых местах выглядела просто как толстая кожа, ничуть не напоминая обычную броню Ламокса. Она была на ощупь сухой и горячей. Когда Джонни дотронулся до левой припухлости, Ламокс отпрянул.

— Это так чувствительно? — с беспокойством спросил Джонни.

— Ну просто невыносимо, — ответил Ламокс.

Он распрямил ноги, подошел к ближайшей сосне и стал тереть о нее свои припухлости.

— Эй! — воскликнул Джонни. — Не делай этого. Тебе будет больно.

— Очень чешется. — Ламокс продолжал тереться о сосну.

Джон Томас подошел к нему, напустив на себя строгость. Но как только он приблизился, одна из припухлостей вскрылась. Он с ужасом наблюдал за этим.

Появилось что-то темное, мокрое и шевелящееся. Надорванная кожа некоторое время мешала этому выбраться наружу, затем оно освободилось и повисло наподобие тропической змеи, висящей на ветви дерева. В течение какого-то времени Джонни именно так и казалось, что это нечто наподобие гигантского червя-паразита, прогрызшего изнутри отверстие в теле своего несчастного хозяина. Он винил себя в том, что заставил Лами карабкаться по горам, в то время как тот был поражен этой ужасной болезнью.

Ламокс облегченно вздохнул и пошевелился.

— Фух! — сказал он удовлетворенно. — Вот так гораздо лучше.

— Ламокс, как ты себя чувствуешь?

— Как обычно. Почему я должен чувствовать себя как-то иначе, Джонни?

— Как — почему? А вот это что такое?

— Что? — Ламокс огляделся вокруг. Странный отросток вытянулся вперед, и он посмотрел на него. — Ах, это… — ответил он, как бы считая незначительным пустяком. Конец отростка вдруг раскрылся, подобно распустившемуся бутону, и Джонни наконец понял, что это такое.

У Ламокса выросла рука.

— Э-э, ты слишком забегаешь вперед, — предупредила Бетти. — Знаешь старую шутку о том, как адвокат одного человека стал убеждать своего клиента, что нельзя посадить в тюрьму за то, что он сделал?

— А что он сделал?

— Это неважно. Во всяком случае, его клиент в ответ заметил: «Но, господин адвокат, ведь я разговариваю с вами уже из тюрьмы!» Я хочу сказать, что решение по делу «Лебедя» — это всего лишь теория, а нам нужно сделать так, чтобы Ламокса не удалось найти до тех пор, пока мы не добьемся нового суда и пересмотра решения.

— Да, понимаю. Думаю, ты права.

— Я всегда права, — с гордостью признала Бетти. — Джонни, я ужасно хочу пить. Думать — это тяжелая работа, мне после нее всегда хочется пить. Ты не приносил сюда воду из того ручья?

— Нет, не приносил.

— А ведро у тебя есть?

— Да, где-то было.

Он порылся в карманах, нашел его и вытащил. На минуту задержался, расправляя, придавая ему форму, затем сказал:

— Сейчас принесу воды.

— Нет, дай я сама. Мне хочется размяться.

— Доставка грузов по воздуху?

— Не поучай бабушку.

Она взяла ведро и спустилась вниз по холму, придерживаясь деревьев до тех пор, пока не достигла берега. Джонни смотрел на ее статную фигуру, когда она шла, освещенная лучами солнца, проникающего сквозь листья, и думал, какая же она хорошенькая. И голова у нее работает не хуже, чему у мужчины, и внешность приятная. Да, эта проныра — девчонка что надо.

Она уже возвращалась, осторожно неся пластиковое ведро.

— Ну, давай, — предложила Бетти.

— Сначала ты.

— Я уже напилась из ручья.

— Ладно. — Он сделал большой глоток. — Знаешь, Бетти, не будь ты так упряма, была бы отличной девчонкой.

— Это кто из нас упрямый?

— И, кроме того, у тебя очень красивое лицо, — продолжил он. — Если ж не принимать во внимание эти два недостатка, ты, в общем-то, не…

Закончить ему не удалось. Она нырнула головой вперед и нанесла ему резкий удар. Вода из ведра облила его и частично ее. Они начали бороться, и борьба эта продолжалась до тех пор, пока он не скрутил ей руки за спиной, сделав ее беспомощной.

— А теперь скажи: «Извини, пожалуйста», — предложил он.

— Черт тебя подери, Джонни Стюарт, извини, пожалуйста.

— Скажи это более сладким тоном.

— Могу сказать тебе даже с сахаром, а потом все равно плюну ядом. Отпусти меня.

— Хорошо.

Он встал на ноги. Она откатилась и села. Они оба были грязные, исцарапанные, несколько помятые, но, тем не менее, оба в отличном настроении. Ламокс наблюдал за этим фальшивым боем с интересом и без какой-либо тревоги, поскольку Джонни и Бетти никогда бы не поссорились по-настоящему. Он прокомментировал:

— Джонни мокрый.

— Это точно, Лами. И еще неизвестно, отчего он такой мокрый. — Она смерила Джонни взглядом с головы до ног. — Будь у меня бельевые прищепки, повесила бы тебя сушиться на дереве — за уши, конечно.

— Сейчас так жарко, что я высохну через несколько минут.

— А я не промокла. Лётный костюм не пропускает воду. Ты же выглядишь как котенок, которого окунули в воду.

— Не имею ничего против.

Он улегся, нашел сосновую иголку и стал жевать ее.

— Послушай, проныра, здесь же просто чудесно! Мне так хочется, чтобы не нужно было идти куда-то к этой шахте….

— Знаешь, что я тебе скажу? После того, как разберемся с этими запутанными делами и все будет в порядке, то перед началом учебы вернемся сюда на несколько дней. Возьмем с собой и Ламокса. Правда, Лами?

— Конечно, — согласился Ламокс. — Ловить зверей. Бросать камни. Будет весело.

Джон Томас посмотрел на нее с упреком.

— Чтобы после этого о нас говорил весь город? Ну уж нет.

— Не будь таким чопорным. Все равно мы уже здесь, не так ли?

— Сейчас — другое дело. Чрезвычайные обстоятельства.

— Ох уж мне эта «хорошая репутация»!

— Ну, знаешь, кто-то должен следить за такими вещами. Мама говорит, что молодой человек должен начинать волноваться там, где его девушка перестает беспокоиться о последствиях. И еще говорит, что в старые времена было все по-другому.

— Да, конечно, все было по-другому. И в будущем станут говорить то же самое. И эта пластинка повторяется снова и снова. — Бетти стала задумчивой. — Джонни, похоже, ты слишком много внимания уделяешь тому, что говорит твоя мама.

— Полагаю, так оно и есть, — признал он.

— Мне кажется, тебе пора бросать эту привычку, иначе не найдется ни одной девушки, которая согласилась бы выйти за тебя замуж.

Он улыбнулся.

— Да, только это меня и спасает.

Она потупила взор и покраснела.

— Я не имела в виду себя, и не хочу, чтобы ты… видишь ли, я забочусь о тебе только для практики.

Джонни решил, что дальше в эту сторону лучше не продолжать.

— Честно говоря, — сказал он, — часто бывает так, что человек вырабатывает привычки и затем ведет себя в соответствии с ними. И измениться ему очень трудно. Например, у меня есть тетя, — тетушка Тесси, может, помнишь ее? — так вот, она верит в астрологию.

— Да ну? Невероятно!

— Совершенно точно. И ведь она не выглядит сумасшедшей, не так ли? Но в этом вопросе — действительно ненормальная. Просто даже неудобно каждый раз, когда она говорит об этом. А мама настаивает, чтобы я ее вежливо слушал. Будь мне позволено сказать, что у нее не порядке с головой, то куда бы ни шло, так нет: я должен выслушивать все, что она говорит, да еще притворяться, что принимаю все всерьез, что считаю ее взрослым и разумным человеком. А на самом деле она не сумеет сосчитать дальше, чем до десяти, без помощи счет.

— Счет?

— Ну, знаешь, такое устройство, с косточками, которые можно передвигать туда-сюда. Я говорю «счеты», потому что не могу представить, что она когда-нибудь научится пользоваться более современной техникой. Ей просто нравится быть такой слабоумной. А я должен притворяться, что мне это тоже нравится.

— А ты не делай этого, — внезапно сказала Бетти. — Не слишком считайся с тем, что говорит мама.

— Проныра, ты ведешь подрывную деятельность!

— Извини, Джонни, — ответила она мягко и добавила. — Я никогда не рассказывала тебе, как разошлась со своими родителями?

— Нет, этого ты мне не рассказывала. Вообще-то, это твое личное дело.

— Да, это мое дело, но, думаю, тебе-то могу рассказать. Наверное, после этого ты поймешь меня лучше. Наклонись ко мне.

Она взяла его за ухо и начала нашептывать. На лице Джона Томаса постепенно проступило выражение величайшего удивления.

— Ну? Не может быть!

— Факт. Они, собственно, никогда и не отрицали этого, поэтому мне даже не пришлось ничего доказывать. Именно из-за этого все так и получилось.

— Просто не понимаю, как ты могла мириться с этим.

— Я и не мирилась. Пошла в суд, разошлась с ними и получила официальную опекуншу, которая без всяких глупых мыслей. Но послушай, Джонни, я ведь не для того обнажила перед тобой свою душу, чтобы удивить. Наследственность — это еще не все, не сама личность. Ведь ты — это не совсем то же, что твои родители. Ты — не повторение своего отца или своей матери. Дело все в том, что ты начинаешь понимать это несколько поздновато. — Она выпрямилась. — Будь самим собой, упрямец, и имей, наконец, мужество творить, может быть, даже глупости, но свои собственные. Не старайся быть похожим на кого-нибудь и повторять чужие глупости.

— Послушай, проныра, когда ты вот так это объясняешь, оно кажется разумным…

— Но это и в самом деле так, потому что я всегда рассуждаю разумно. Как у тебя насчет продуктов? Я голодна.

— Да ты так же прожорлива, как и Лами! Мешок с продуктами вон там.

— Что, уже обед? — спросил Ламокс, услышав свое имя.

— Послушай, Бетти, я не хочу, чтобы он вырывал деревья — по крайней мере, днем. Сколько еще у нас есть времени, прежде чем нас найдут?

— Думаю, не больше трех дней, даже учитывая, что этот лес довольно велик.

— Ну… я взял еды на пять, просто на всякий случай.

Он выбрал несколько сухих пайков и дал их Ламоксу, не открывая — Ламокс предпочитал их есть вместе с банками: они внезапно становились у него во рту горячими, когда он их надкусывал. Он покончил со своим пайком прежде, чем Бетти успела открыть свою банку. После еды Джонни вернулся к тому же вопросу.

— Бетти, ты и в самом деле считаешь… — он внезапно прервался. — Ты ничего не слышала?

Она прислушалась, затем медленно утвердительно кивнула.

— Какая скорость?

— Не более двухсот.

Он кивнул.

— Значит, они ищут. Ламокс, не шевели ни одним мускулом.

— Не буду, Джонни. А почему мне нельзя шевелить мускулами?

— Делай, что тебе говорят.

— Не волнуйся, — посоветовала Бетти. — Возможно, это всего лишь разведка. Скорее всего, под этими деревьями они не смогут обнаружить нас визуально или с помощью приборов наблюдения. — Однако выглядела она весьма озабоченной. — Да, хотелось бы мне, чтобы Лами был сейчас в туннеле шахты. Если у кого-нибудь хватит ума воспользоваться избирательным сканером и пролететь вдоль дороги, по которой мы шли, нас обнаружат.

Джон Томас вовсе не слушал ее. Он наклонился вперед, приложив ладони к ушам.

— Тихо, — прошептал он. — Они возвращаются.

— Не паникуй. Возможно, они летят зигзагами, прочесывая местность.

Но, говоря это, она уже понимала, что это не так. Звук приближался, затем завис над ними и стал очень высоким. Она посмотрела вверх, но толща ветвей над головами и высота, на которой находился аппарат, не позволяли увидеть его. Внезапно они увидели свет, настолько яркий, что когда он погас, солнечный свет казался тусклым. Бетти глотала воздух.

— Что это было?

— Ультрафиолетовая вспышка при фотографировании, — мрачно ответил Джонни. — Они проверяют то, что им удалось увидеть на экране.

Звук над их головами стал более высоким, затем вдруг почти стих. Ослепляющая вспышка повторилась.

— Делают стереоскопию, — торжественно сказал Джонни. — Теперь они действительно нас обнаружат, даже если до этого лишь подозревали, что мы здесь.

— Джонни, нам нужно срочно куда-нибудь спрятать Ламокса, увести его отсюда.

— Как? Мы ведь не можем вывести его на дорогу, чтобы предоставить им возможность сбросить на него бомбу. Нет, крошка, наш единственный шанс — в том, что они, может быть, примут его за скалу. Очень хорошо, что я приказал ему стоять неподвижно, — добавил он. — И мы тоже не должны двигаться. Может быть, они уйдут.

Но и эта слабая надежда исчезла. Послышался звук двигателей еще четырех воздушных кораблей. Джонни считал их.

— Этот занимает позицию с юга, тот, похоже, с севера. Вот, они блокируют западное направление. Берут нас в окружение. Да, обложили нас со всех сторон, проныра.

Она посмотрела на него. Лицо ее было смертельно бледным.

— Что же делать, Джонни?

— Что делать? Думаю, ниче… Слушай, Бетти, что я скажу. Тебе нужно пройти под прикрытием деревьев до самого ручья. Захвати свой ранцевый вертолет. Затем пройдешь по ручью подальше и поднимешься в воздух. Лететь нужно будет очень низко, над землей, пока не выберешься из-под того зонтика, который над нами раскинули. Они позволят тебе уйти. Ты им не нужна.

— А ты что будешь делать?

— Я? Останусь здесь.

— Ну тогда и я тоже остаюсь.

— Не доставляй мне лишних проблем, малышка. Здесь ты будешь мне только мешать.

— А что ты сможешь сделать один?

— У меня есть вот что, — мрачно ответил Джон Томас, вытаскивая из-за пояса нож. — Кроме того, Ламокс умеет бросать камни.

Она взглянула на него и истерически рассмеялась.

— Что? Камни? О, Джонни!..

— Во всяком случае, без боя они нас не возьмут. А тебе нужно уходить отсюда побыстрее. Ты нам мешаешь.

— Нет.

— Послушай, проныра, сейчас не время спорить. Уходи отсюда как можно скорее. Я остаюсь с Ламоксом. Это мое дело и мое право. Он мой.

У нее на глазах проступили слезы:

— А ты мой большой, глупый недотепа!

Он начал было что-то ей отвечать, но не смог. Его лицо исказилось от усилия сдержать слезы. Ламокс зашевелился, почувствовав напряженность ситуации.

— В чем дело, Джонни? — спросил он тонким голосом.

— Что? — ответил Джон Томас, его голос срывался. — Ничего не случилось. — Он протянул руку и похлопал своего друга. — Вовсе ничего не случилось, Джонни с тобой, старина.

— Все в порядке, Бетти?

— Да, — подтвердила Бетти слабым голосом. — Все в порядке, Лами.

Она почти шепотом обратилась к Джону Томасу.

— Наверное, это будет очень быстро, Джонни, да? Он даже ничего не почувствует.

— Да, я надеюсь на это. Эй, послушай! Если ты через полсекунды не исчезнешь, то мне придется стукнуть тебя как следует и отвести к ручью. Похоже, только так удастся спасти тебя от взрыва.

Она медленно покачала головой и ответила без гнева и без страха:

— Уже слишком поздно, Джонни, и ты это знаешь. Не надо ругаться — просто возьми меня за руку.

— Но… — он замер. — Ты слышишь?

— Да. Прибыли еще корабли.

— Похоже, они заключили нас в восьмиугольник — чтобы быть совершено уверенными, что мы не ускользнем.

Внезапно раздался звук, напоминающий удар грома, и ее ответа он не услышал. Затем раздался гул снижающегося корабля, и на этот раз они увидели его, не более чем в тысяче футах над их головами. С небес раздался голос с металлическим отзвуком:

— Стюарт! Джон Стюарт! Выходи на открытое место.

Джонни вытащил из-за пояса нож, запрокинул голову и крикнул:

— Ну-ка, пробуйте взять меня!

Бетти смотрела на него, ее лицо сияло. Она потрепала его по руке.

— Скажи им, Джонни, — прошептала она. — Вот каков мой Джонни!

Похоже, у того, кто разговаривал с ними голосом великана, был микрофон направленного действия, потому что он ответил:

— Мы не хотим причинить вред тебе или кому-либо другому. Поэтому сдавайся и выходи.

В ответ Джонни бросил односложное проклятие и добавил:

— Мы не собираемся выходить.

Громовой голос продолжил:

— Последнее предупреждение, Джон Стюарт! Выходи! Причем с пустыми руками. Мы пошлем за тобой корабль.

Джон Томас прокричал в ответ:

— Попробуйте посадить свой корабль! Мы разобьем его, — и добавил хриплым голосом, обращаясь к Ламоксу: — У тебя есть камни, Лами?

— Да, конечно. Что, Джонни, сейчас будем бросать?

— Нет, пока не нужно. Я скажу тебе, когда бросать.

Голос умолк, корабль пока не опустился. Вместо этого какой-то другой корабль внезапно опустился и завис в сотне футов от макушек деревьев и примерно на таком же расстоянии от подростков. Он начал медленно двигаться, описывая окружность, оставаясь от них на прежнем расстоянии. Послышался странный режущий звук, и огромный лесной гигант рухнул на землю. За ним упало следующее дерево. Казалось, какая-то невидимая рука, держащая огромный нож, протянулась от корабля к Земле и подрезала деревья. Корабль, двигаясь очень медленно, прорубил вокруг них просеку.

— Зачем они это делают? — шепотом спросила Бетти.

— Это специальный корабль, которым пользуются в лесничествах. Отрезают нас от остальной части леса.

— Но почему? Зачем они это делают? Почему бы им сразу не покончить со всеми нами?

Ее начало трясти, и ему пришлось обнять ее.

— Не знаю, моя проныра. Охоту ведут они.

Корабль завершил круг, затем повернулся к ним передом и замер. Почти с ювелирным искусством, как дантист, удаляющий зуб, оператор корабля выбирал одно дерево за другим, выдирал его из земли и отбрасывал в сторону. Он выбирал следующее, затем опять… Постепенно в сторону, где застыли в ожидании беглецы, прокладывалась широкая просека. Сделать что-либо они были неспособны, оставалось только ждать. Корабль лесничества наконец удалил последнее закрывающее их дерево, и силовое поле корабля отбросило его с таким шумом, что Ламокс даже заскулил от ужаса. Джон Томас, сохраняя самообладание, похлопал рукой его бок.

— Спокойно, друг! Джонни с тобой.

Он подумал, что им следовало бы уйти под прикрытие уцелевших деревьев, но затем решил, что это бесполезно. Затем корабль, вырывавший деревья, ушел в сторону, его место занял военный корабль. Он быстро опустился на землю в конце просеки. Джонни сглотнул воздух и сказал:

— Вот теперь, Лами, ты должен бросать камни в любого человека, который появится из этого корабля.

— В самом деле, Джонни?

Ламокс протянул руку к боеприпасами, но ему так и не удалось взять камень. Джон Томас почувствовал себя так, словно его по грудь погрузили в жидкий бетон, который тут же затвердел. Бетти охнула, а Ламокс заскулил, затем проговорил тонким голосом:

— Джонни, мои камни прилипли?

Джон Томас с трудом ответил:

— Все в порядке, малыш. Не надо бояться. Просто оставайся на месте. Бетти, у тебя все в норме?

— Просто тяжело дышать, — с трудом ответила она.

— Теперь бороться бесполезно. Мы все равно у них в руках.

Мистер Кику чувствовал себя хорошо. Съеденный завтрак не лежал в желудке неудобоваримым комом, так что не требовалось рыться в столе в поисках таблеток и доставать для успокоения рекламные проспекты недвижимого имущества. Трехсторонняя конференция проходила как надо и марсианская делегация, похоже, уже склонялась к тому, что нужно. Не обращая внимания на желтые сигнальные лампочки, на своем столе, он начал напевать: «Франки и Джонни друг друга любили. Оба клялись вечно верными быть…»

У него был неплохой баритон, но слух совершенно отсутствовал.

Но самое лучшее из событий — что запутанная и глупая история с хрошиями почти завершилась, и при этом никто не свернул себе шею. Добрый старина Фтаемл полагал, что есть шансы установить дипломатические отношения — настолько хрошии были довольны тем, что удалось найти их потерянную соплеменницу.

Дипломатические отношения со столь могущественным народом, каким являлись хрошии, очень важны… Они должны стать союзниками, хотя для этого потребуется какое-то время, возможно, не очень длительное. Поскольку при виде Ламокса они повели себя весьма почтительно, чуть ли не преклоняясь перед ним.

Оглядываясь назад, можно сказать, что многие вещи, ранее вызывавшие недоумение и замешательство, сейчас стали совершенно понятными. Кто мог предположить, что существо, огромное как дом и возрастом около ста лет — всего лишь ребенок? Или кто мог предположить, что представители этой расы обретают руки только тогда, когда становятся достаточно взрослыми, чтобы ими пользовался? А кроме того, почему эта хрошия была настолько больше других представителей той же расы? Именно из-за ее размеров Гринберг и он сам сделали неправильные выводы. Интересно еще отметить… Да, пожалуй, лучше привлечь ксенологов, чтобы они во всем разобрались.

Ну, неважно. В настоящее время Ламокс уже был на пути к кораблю хроший. Конечно, не будет никакого шума, церемоний, никаких сообщений для прессы. Опасность миновала. А могли ли они на самом деле превратить Землю в пар? Но все-таки лучше не пробовать, все хорошо, что хорошо кончается. Он вновь начал напевать.

Он все еще пел, когда вдруг зажегся сигнал экстренного вызова, и последние строки песни он выдал прямо в лицо Гринбергу. Последние слова были: «Это все такая ж правда, как и звезды, что над нами». Затем он добавил:

— Сергей, ты можешь петь тенором?

— Какое это имеет значение, шеф? К тому же, мелодию вы переврали.

— Ты мне просто завидуешь. Итак, что тебе нужно? Ты проводил их, и все в порядке?

— Нет, шеф. Возникли некоторые осложнения. Тут у меня находится доктор Фтаемл… Можем мы прийти к вам?

— Что случилось?

— Давайте отложим это до того, как окажемся с вами наедине. Может, нам встретиться в одной из комнат для совещаний?

— Приходите ко мне в кабинет, — мрачно сказал Кику. Он отключился, открыл ящик стола, выбрал таблетку и проглотил ее.

Гринберг и медузогуманоид явились без промедления. Гринберг тотчас же плюхнулся в кресло, словно его покинули силы, вытащил сигарету, пошарил по карманам в поисках спичек, затем отбросил сигарету в сторону. Мистер Кику официально приветствовал доктора Фтаемла, затем сказал Гринбергу:

— Итак…

— Ламокс не улетел.

— В чем дело?

— Ламокс отказался улетать. Все остальные хрошии находятся в крайне взволнованном состоянии. Я отдал приказ, чтобы были установлены заграждения, изолирующие ту часть космопорта, где находится их корабль. Нам нужно что-то делать.

— Да? Конечно, развитие событий приняло неожиданный характер, но я все-таки не понимаю, почему мы должны нести ответственность за это. Из-за чего он отказывается улетать?

— Ну… — Гринберг с мольбой во взгляде посмотрел на Фтаемла. Раргилианин сказал бесстрастным тоном.

— Позвольте объяснить, сэр. Эта хрошия отказывается вступить на палубу корабля без своего любимого домашнего существа.

— Домашнего существа?

— Речь идет о подростке, шеф. Джон Томас Стюарт.

— Именно так, — согласился Фтаемл. — Хрошия утверждает, что воспитывала Джона Томаса в течение долгого времени и отказывается возвращаться домой, если не сможет взять Джона Томаса с собой, и в этом отношении она выразилась совершенно недвусмысленно.

— Я понимаю, — согласился Кику. — Если говорить обычным языком, можно сказать, что этот мальчик и хрошия привязаны друг к другу. В этом нет ничего удивительного, потому что они росли вместе. Но хотя Ламокс не может смириться с тем, что они расстанутся, все же ему придется смириться. И Джону Томасу тоже. Насколько я понимаю, он тоже поднял шум из-за этого, однако мы велели ему помалкивать и отправили домой. То же самое нужно сделать и с хрошией: скажите ей, чтобы она замолчала, и если нужно, даже заставьте ее войти на корабль, пусть они сами ее забирают. Я полагаю, ведь именно за этим и прибыли сюда эти инопланетяне.

Раргилианин ответил:

— Позвольте мне сказать, сэр, что, изложив это, как вы изволили заметить, обычным языком, я, похоже, утерял смысл сказанного мною. Этот вопрос я обсуждал с нею на ее языке.

— Вот как? Она так быстро выучила язык своей расы?

— Нет, она давно его знает. Хрошии, господин заместитель министра, знают свой язык с того самого момента, как вылупляются из яйца. Вероятно, можно было бы прийти к заключению, что именно такое знание языка, почти на уровне инстинктов, и есть главная из причин, почему им так трудно изучать другие языки. Поэтому они никогда не владеют другими языками хорошо. Хрошия говорит на вашем языке, но, пожалуй, не лучше, чем большинство землян в возрасте четырех лет, хотя она, как я понимаю, познакомилась с этим языком около ста лет тому назад. Но что касается языка их расы, то она изъясняется на нем с удивительным совершенством, как я обнаружил к своему сожалению.

— Ну и что же? Пускай себе говорит, слова не могут причинить нам вреда.

— Да, она действительно говорила многое… Она отдавала приказы командующему экспедицией и, в частности, приказала немедленно вернуть ей ее домашнего любимца. В противном случае, по ее утверждению, она останется здесь и будет продолжать воспитывать Джона Томаса.

— И, — продолжил Гринберг, — командующий передал нам ультиматум: немедленно отдать им Джона Томаса, а иначе будут приняты меры.

— Приняты меры? Очевидно, вы имеете в виду… ну, наверное, то же, что и я, — сказал Кику.

— Да. Это означает, что состоится фейерверк, — просто ответил Гринберг. — Теперь, когда я побывал на их корабле, предназначенном всего лишь для сообщения между основным кораблем и Землей, могу себе представить, на что они способны.

— Вы должны понять, сэр, — добавил доктор Фтаемл искренне, — командующий так же расстроен этим, как и вы, но обязан выполнять пожелания этой хрошии. Спаривание было запланировано более двух тысяч лет назад, и они так легко не откажутся от своих планов. Он просто не может допустить, чтобы она осталась здесь, и при этом не может силой заставить ее покинуть Землю. Он очень расстроен.

— Мы тоже расстроены, — сказал мистер Кику и принял еще две таблетки. — Доктор Фтаемл, у меня есть сообщение для ваших клиентов. Передайте его, пожалуйста, в точности.

— Да, я сделаю это, сэр.

— Пожалуйста, скажите им, что их ультиматум с презрением отвергнут. Скажите им…

— Сэр! Я умоляю вас…

— Слушайте меня. Скажите им, и при том не смягчайте выражений, что мы всеми средствами пытались помочь им, что и удалось сделать, но, однако, на нашу доброту они ответили угрозами. Скажите им, что их поведение недостойно цивилизованней расы, и наше предложение принять их в члены Содружества Цивилизаций отменяется. Скажите им, что я плевал на них. Найдите в их языке какое-нибудь идиоматическое выражение соответствующей силы. Скажите им, что свободные люди лучше умрут, но не позволят, чтобы ими помыкали.

Гринберг широко улыбнулся и потряс сплетенные ладони древним жестом, выражающим одобрение. Доктор Фтаемл побледнел, это было заметно даже под роговой оболочкой, покрывающей его лицо.

— Сэр, — сказал он, — я очень сожалею, что вы просите меня передать подобное послание.

Кику язвительно улыбнулся.

— Передайте это послание в том виде, как я его изложил вам. Но перед этим найдите возможность переговорить с хрошией Ламоксом. Сможете вы сделать это?

— Безусловно, сэр…

— Скажите ей, что командующий экспедицией в своем рвении, кажется, способен убить человеческое существо по имени Джон Томас Стюарт, и обязательно добейтесь, чтобы она поняла характер этой угрозы.

Раргилианин изогнул рот, чтобы изобразить широкую улыбку.

— Извините меня, сэр, я недооценил вас. Оба послания будут доставлены в нужной последовательности.

— Это все.

— Я желаю вам самого лучшего здоровья, сэр.

Раргилианин повернулся к Гринбергу и положил ему на плечо свою гибкую руку.

— Дорогой брат Сергей! Мы однажды уже нашли с вами выход из очень схожей ситуации. А сейчас, с помощью нашего вдохновителя, мы с честью сумеем выйти из еще более сложной ситуации, не правда ли?

— Воистину так, доктор.

Фтаемл вышел. Кику повернулся к Гринбергу.

— Немедленно доставь сюда мальчишку Стюарта, сам лично… и его мать тоже привези. Он еще несовершеннолетний, не так ли?

— Да, он несовершеннолетний. Шеф, в чем ваш план? Не собираетесь ли вы передать его им, после того как нанесли этот отличный удар по зубам?

— Именно это я и собираюсь сделать — но на моих условиях. Я не намерен допустить, чтобы эти бродячие бильярдные столы помыкали нами. Мы воспользуемся им, чтобы получить то, что нам нужно. А теперь — действуйте.

— Уже бегу.

Мистер Кику остался за своим столом разбирать бумаги, сосредоточившись на этом лишь наполовину, подсознательно же непрерывно обдумывал проблему Ламокса. У него было сильное предчувствие, что именно сейчас наступил момент, когда земное человечество может перехватить инициативу и добиться превосходства. Необходимо лишь решить, как правильно использовать эту ситуацию. Он находился в благодушном настроении, когда дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокочтимый господин Рой Макклюр.

— Вот ты где, Генри! Ну, собери, пожалуйста, все свои душевные силы, старина… Сейчас здесь будет Беула Маргатройд.

— Беула что?

— Беула Маргатройд. Та самая Беула Маргатройд.

— Я про нее ничего не знаю.

— Да что ты говоришь, старина! Ты вообще смотришь стереовидение?

— Нет. Если удается, я не смотрю его.

Макклюр с неудовольствием покачал головой.

— Генри, вы, очевидно, слишком мало общаетесь с людьми. Вы зарылись в своей работе, нажимаете на кнопки, и не знаете, что вообще происходит в мире!

— Возможно.

— Определенно так. Вы потеряли контакт с реальным миром, старина… А вообще-то, это, наверное, даже и к лучшему, что вам не приходится иметь дело с людьми.

Мистер Кику позволил себе слабо улыбнуться.

— Вероятно, именно так.

— Держу пари, три к одному, что вы не знаете, кто сейчас лидирует в мировом чемпионате.

— В мировом чемпионате? Вы говорите о бейсболе? К сожалению, у меня в последние годы нет времени, чтобы следить за соревнованиями по крикету.

— Вот видите. Именно это я имею в виду. Как вообще можно путать крикет и бейсбол?.. Ну ладно. Дело не в этом. Поскольку вы не знаете, кто такая знаменитая Беула Маргатройд, я вам это скажу. Она, так сказать, мать знаменитого Пиджи-Виджи.

— Пиджи-Виджи? — переспросил мистер Кику.

— Ну полно, вы просто разыгрываете меня. Та самая, которая сделала знаменитую серию книжек для детей. Ну, знаете: «Пиджи-Виджи на Луне», «Пиджи-Виджи отправляется на Марс», «Пиджи-Виджи и космические пираты».

— К сожалению, я ничего об этом не знаю.

— Ну, в это очень трудно поверить. Разве у вас нет детей?

— Есть. Трое.

— Сейчас Пиджи-Виджи очень популярен, — продолжал мистер Макклюр. — Это, в общем-то, действительно незауряднее явление. Все дети следят за этими передачами, но они настолько забавны, что и взрослые стараются не пропускать их. Вы понимаете? Пиджи-Виджи — это такая небольшая куколка ростом в один фут. Пиджи-Виджи — это он. Он пересекает огромные космические пространства, спасает людей, убивает пиратов и взрывает их корабли. Все это делает грациозно, как бы между прочим… Дети просто обожают его. И в конце каждой передачи он выходит, держа в руках тарелку с детским завтраком фирмы «Ханки». Они вместе едят и разговаривают. Вам нравится «Ханки»?

Мистер Кику пожал плечами.

— Нет.

— Ну, не страшно, вы просто притворитесь, что едите завтрак. Я считаю, что это — лучшая передача, рекламирующая завтраки, за все времена. Ее смотрят все.

— Неужели это настолько важно?

— Настолько важно? Старина, да вы представляете, сколько людей завтракают каждое утро?

— Нет, не представляю. Но, надеюсь, их не слишком много. Я иногда предпочел бы, чтобы мне не нужно было завтракать.

Мистер Макклюр взглянул на свои часы.

— Так, нам надо бы поторапливаться. Технический персонал уже расставляет свою аппаратуру. Она может появиться здесь в любой момент.

— Технический персонал?!

— Как, разве я не сказал? Миссис Маргатройд будет брать у вас интервью, а Пиджи-Виджи — сидеть у нее на коленях и тоже принимать участие в интервью. Они вставят это в очередную программу. Думаю, такое будет очень полезно для нашего Министерства.

— Нет.

— Как? Мистер Кику, правильно ли я вас понимаю?

— Господин министр, — сказал Кику напряженным голосом. — Я просто не могу этого делать… Я… боюсь выступать перед телекамерами.

— Что? Но ведь это абсурд! Именно вы помогли мне на открытии трехсторонней конференции. И говорили без всяких шпаргалок в течение тридцати минут.

— Это другое дело. Тогда был серьезный деловой разговор специалиста со специалистами.

Министр нахмурился.

— Мне не хотелось бы настаивать, если это действительно вас так нервирует, но дело в том, что миссис Маргатройд хотела провести интервью именно с вами. Видите ли, дело в том… — Макклюр выглядел несколько смущенным. — Пиджи-Виджи всегда говорит, что нужно проявлять терпимость по отношению к представителям других рас. То есть, что все мы — братья, несмотря на цвет кожи… Ну, всякие такого типа вещи. И мы хотим, чтобы именно это услышали телезрители. Так что…

Мистер Кику твердо ответил:

— К сожалению, я вынужден отказаться.

— Да ну бросьте! Неужели вы будете принуждать меня оказывать на вас давление официально?

— Господин министр, — спокойно ответил Кику, — дело в том, что в мои служебные обязанности не входит быть актером стереовидения. Конечно, если вы отдадите мне приказ в письменной форме, мне придется подчиниться. Но я передам этот приказ нашему юридическому отделу, чтобы они высказали свое мнение и дали вам официальный ответ.

Мистер Макклюр ухмыльнулся.

— Генри, вы можете быть очень упрямым, я просто удивляюсь, как вы сумели так высоко подняться по служебной лестнице.

Мистер Кику ничего не ответил. Макклюр продолжал:

— Я не допущу, чтобы вы использовали против меня административные правила, я сам опытный старый лис. Хотя, откровенно говоря, не ожидал, что вы так поступите со мной.

— Очень сожалею, сэр. Действительно сожалею.

— Я тоже сожалею. Но все же попытаюсь убедить вас в том, что это очень важно для нашего Министерства, независимо от того, могу я приказывать вам в этом отношении или нет. Видите ли, дело в том, что Беула Маргатройд — как раз та сила, которая стоит за группой «Друзья Ламокса», и поэтому…

— «Друзья Ламокса»?

— Я знал, что ваше отношение к этому изменится. В конце концов, эта заварушка началась при вашем участии. Поэтому…

— Ради всего святого, скажите мне, что представляет собой эта группа «Друзья Ламокса»?

— Ну так почему бы вам самому не провести интервью с ними? Все дело в том, что если бы я не составил компанию для ланча с Уэсом Робинсом, мы могли вообще отстать от событий…

— Да, припоминаю, был от них какой-то меморандум. Самое обычное дело.

— Миссис Маргатройд — не «обычное дело». Это я и пытаюсь втолковать вам. Ваши люди, которые занимаются прецедентами и написанием отчетов, просто-напросто потеряли контакт с обычной публикой. Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что именно по этой причине вы никогда не сможете подняться на самую вершину служебной лестницы.

— Этого я хотел бы в последнюю очередь, — сказал мистер Кику мягким тоном.

— Вот как? — министр выглядел слегка удивленным. — Я имел в виду, что наверху — место для политика, тонко чувствующего пульс времени. Хотя не могу не признать, что профессиональная подготовка у вас очень хорошая. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Сэр, я полагаю, что имеются различные сферы применения для различных талантов — моего и вашего. Но продолжайте. Возможно, в настоящий момент я действительно отстал от хода событий. Меморандум группы «Друзей Ламокса», скорее всего, приходил среди прочих служебных документов, просто я его не запомнил.

— Возможно. Я вовсе не собирался критиковать ваше отношение к делу, Генри. Скорее, проблема в том, что вы работаете слишком много… И мне кажется, что мир вовсе прекратит свое существование, если вы в один прекрасный день не заведете его. Теперь насчет этого дела с обществом «Друзья Ламокса». Дело в том, что нашему министерству довелось вмешаться в судебный процесс где-то на западе Соединенных Штатов. Вы должны знать об этом, поскольку посылали туда одного из своих людей. Речь шла об этой хрошии Ламокс. Решение суда, — собственно, наше решение, — сводилось к тому, что нужно уничтожить это существо. Между прочим, Генри, вы позаботились о том, чтобы человек, ответственный за это решение, был наказан?

— Нет, сэр.

— Почему же? Сделаете это позже?

— Нет. Он вообще не будет наказан. Принятое им решение — на основании тех фактов, что тогда имелись — было абсолютно правильным.

— Я смотрю на это несколько иначе. Пожалуйста, пришлите мне его дело. Я займусь этим сам.

— Сэр, — мягко сказал мистер Кику, — вы, вероятно, желаете принять решение об административном наказании, противоречащее моему решению?

— Ну, как сказать… Я хочу просто посмотреть это дело.

— Но если ваше решение будет противоположным моему, вы получите на стол мое заявление об уходе, ввиду того, что я больше не могу быть вам полезным.

— В чем дело, Генри? Не делайте глупостей.

Министр забарабанил пальцами по крышке стола Кику.

— Черт побери, давайте будем друг с другом откровенны. Я знаю, что вы, деловые люди, профессионалы, можете быть весьма серьезным противником, если этого захотите. Но и я не вчера начал заниматься политикой, и пока остаюсь на этом посту, намерен поддерживать здесь дисциплину. Разве это не моя привилегия?

— Да, это — ваша привилегия.

— И, к тому же, это моя обязанность. Возможно, вы правы в отношении этого человека, кем бы он ни был. Обычно вы правы, иначе не оставались бы на своем месте так долго. Но дело в том, что в мои функции входит пересмотр некоторых решений, если я сочту это необходимым. Но что бы ни случилось, я считаю, что у вас нет никаких оснований подавать заявление об уходе с работы до того момента, пока я действительно не изменю какое-то из ваших решений. Поскольку вы сами начали этот разговор, должен сказать вам, что если мне придется изменить какое-то ваше решение, то одновременно с этим я буду вынужден попросить вас написать заявление об уходе. Но до того, как я это сделаю, пожалуйста, продолжайте оставаться на своем месте и выполнять свои обязанности. Достаточно ли ясно я выразился?

— Вполне достаточно. Я поспешил, господин министр. Его дело ляжет на ваш стол.

— Я еще раз обдумал этот вопрос и хочу сказать, что не нужно этого делать. Не беспокойтесь. Если речь идет об одном из ваших фаворитов…

— У меня нет фаворитов, господин Макклюр. Я никого из них не люблю.

— Иногда у меня создается впечатление, что вы относитесь неприязненно даже к самому себе, что вы и сами себе не нравитесь. Итак, на чем мы остановились? Ах, да! Итак, когда вы совершили эту нелепую ошибку в отношении этих хроший, миссис Маргатройд увидела в этом возможность для себя совершить доброе дело. Полагаю, она хотела, главным образом, разнообразить свою программу, внести в нее что-то новенькое, неважно что. И вот Пиджи-Виджи начал рассказывать своим маленьким друзьям об этом ужасном происшествии и попросил их написать ему и присоединиться к обществу «Друзья Ламокса». В течение первых двадцати четырех часов они получили более трех миллионов ответов. К настоящему времени наверное половина всех малышей на этом континенте — и никому не ведомо, сколько на других — являются членами общества «Друзья Ламокса». И они поклялись защитить его от преследований.

— Ее, — поправил мистер Кику.

— Да?

— Впрочем, извините. Скорее, ни то, ни другое не соответствует действительности. У хроший шесть различных полов. Можно назвать Ламокса и он, и она. Вообще, тут понадобится введение в наш лексикон новых слов. Но не в этом суть.

— Хорошо, это для меня не существенно, — согласился Макклюр. — Но если мы и вправду не будем больше ничего сообщать о Ламоксе, то, боюсь, наши малыши начнут революцию. Я и в самом деле так думаю. И, кроме того, поклонниками Пиджи-Виджи являются многие взрослые. Учитывая все это, можно, фигурально выражаясь, сказать, что наше министерство заработало фингал под глазом. Но Беула Маргатройд согласна выступить вместе с нами и помочь выйти из этой ситуации. Она проведет с нами интервью, я буду отвечать на общие вопросы, а вы поможете мне, сообщая некоторые детали — речь будет идти о том, что нужно проявлять терпимость в отношении любого существа, и о том, как наше министерство намеревается защищать права наших негуманоидных друзей. Ну, обычная наша линия. Затем Пиджи-Виджи спрашивает, что случилось с Ламоксом, и вы отвечаете всем малышам, что Ламокс на самом деле оказался чем-то вроде сказочного принца или принцессы, о чем никто поначалу и не подозревал, и как Ламокс отправился к себе домой на небо. Это будет великолепно, — и Макклюр добавил: — Это все, что вам нужно будет сделать. Они могут вставить в передачу еще кадры, как Ламокс входит на корабль хроший и машет всем рукой на прощание. Затем все мы съедаем по чашке «Ханки» — ну, пищи для завтрака, — но не беспокойтесь, я позабочусь, чтобы ваша чашка была пустая. Пиджи-Виджи поет свою обычную песенку, «Небесный жаворонок». Конец. Это займет не более двадцати минут и будет очень полезно для нашего министерства.

— Нет.

— Но Генри… Ну хорошо. Можно сделать так, что вам даже не придется притворяться, что вы едите «Ханки»…

— Нет.

— Генри, вы ведете себя просто невозможно! Неужели вы не согласны с тем, что это, в конце концов, наше дело — помочь понять нашим малышам их ответственность и занять правильную позицию в нашем сложном веке, веке Содружества Цивилизаций.

— Нет, не согласен. Это дело их родителей и учителей, никак не правительственного учреждения. Наше министерство и так перегружено непосредственно своими задачами, все усложняющимися по мере появления новых ксенологических проблем.

Про себя мистер Кику добавил: «Даже если бы я согласился, поедание „Ханки“ не помогло бы достичь какого-либо результата».

— Вы очень узко смотрите на мир, Генри. И я бы сказал, что у вас бюрократический взгляд на вещи. Вы хорошо знаете, что мы оказались в весьма неприятной ситуации в связи с этой проблемой хроший, и имеет место еще ряд проблем, таких как «Общество сохранения статус кво», которое истошно призывает к изоляции, и «Лига сохранения Земли для людей» — они буквально наскакивают на нас. Все это делает работу министерства весьма затруднительной.

Кроме того, у нас сейчас есть возможность настроить общественное мнение против этих сборищ сумасшедших, а вы не хотите помочь нам. Вам не приходится иметь дело с людьми из «Общества сохранения статус-кво» и «Лиги сохранения Земли для людей». Они вас не беспокоят, потому что я принимаю их натиск на себя и не допускаю их к вам.

— Мне очень жаль, сэр, но, думаю, вам вообще не следует тратить на них время. Вы, без сомнения, знаете, что за каждым действием этих обществ стоят финансовые мотивы, хотя они и кажутся сборищами психов. Пусть коммерческие организации с интересами, прямо противоположными их интересам, воюют против них, — такие, как, например, транспортные компании, импортеры или исследовательские компании. Мы же занимаемся международными отношениями. Когда нам докучают различные группы, пытающиеся оказать на нас давление, пусть с ними имеют дело наши специалисты по контактам с общественностью. В конце концов, это их работа, и за это они получают деньги.

— Но ведь я сам, в конечном счете, не кто иной, как специалист по контактам с общественностью, только более высокого ранга, — сердито ответил Макклюр. — У меня ведь нет никаких иллюзий в отношении моей проклятой работы.

— Это не совсем так, сэр. На вас лежит ответственность за политику, которую мы проводим. Я же — лишь исполнитель этой политической линии в рамках своих должностных обязанностей.

— Да? Именно вы и устанавливаете политическую линию. Ездите на мне, как всадник на лошади. Сейчас я все более начинаю это осознавать.

— Мне искренне жаль, сэр. Похоже, что сейчас каждый участвует в формировании общественного мнения и политической линии… даже швейцар… в какой-то степени. Это совершенно неизбежно. А что касается меня, то я просто стараюсь выполнять свою работу.

Личный секретарь мистера Кику вызвала его по связи.

— Мистер Кику, министр у вас? Его ожидает миссис Беула Маргатройд.

— Я буду сию минуту, — ответил Макклюр.

Кику спокойно добавил:

— Милдред, займи ее чем-нибудь ненадолго — мы несколько задержимся.

— Хорошо, сэр. Помощник министра уже занимается этим.

— Прекрасно.

— Никакой задержки не будет, — сказал Макклюр мистеру Кику. — Если вы не желаете сотрудничать — что ж, ничего не поделаешь, хотя вы меня и разочаровали. Но я не могу заставлять ее ждать.

— Присядьте, господин министр.

— Что?

— Присядьте, сэр. Даже могущественная миссис Маргатройд будет вынуждена подождать. Сейчас сложилась весьма опасная ситуация, о которой вам придется доложить Совету. Возможно даже, что сегодня вечером придется собрать специальное заседание по этому вопросу.

— Что? Что вы имеете в виду?

— Я как раз занимался обдумыванием всего этого перед тем, как вы вошли, и собирался доложить об этом вам, сэр. В течение всего нашего разговора я пытался объяснить вам, что наше министерство занимается, в общем-то, более важными вещами, чем реклама «Ханки».

Министр уставился на него, затем протянул руку к письменному столу Кику.

— Эй, Милдред, говорит министр. Сообщите, пожалуйста, коммодору Мурфи, что, к сожалению, мне придется задержаться, и ему необходимо сделать все возможное, чтобы миссис Маргатройд не испытывала никаких неудобств.

— Хорошо, господин министр.

Макклюр повернулся к мистеру Кику.

— Итак, Генри, хватит читать мне нотации. Излагайте по существу.

Мистер Кику начал подробный отчет о новом кризисе в отношениях с хрошиями. Макклюр слушал без комментариев. Как только мистер Кику закончил рассказывать об отклонении ультиматума, аппарат связи на столе вновь ожил:

— Шеф, это Мурфи. Миссис Маргатройд говорит, что должна уйти, у нее назначена деловая встреча.

Макклюр повернулся к аппарату.

— У нас приватная связь?

— Конечно, сэр.

— Пожалуйста, Джек… мне придется задержаться еще на несколько минут. Попробуй чем-нибудь развлечь ее.

— Но…

— Можешь даже заняться с ней плотской любовью, если потребуется. А сейчас — отключайся. Я занят.

Он вновь повернулся к мистеру Кику и ухмыльнулся:

— Генри, вы снова поставили меня в неловкое положение. Мне не остается ничего другого, как только поддержать вашу игру.

— Могу ли я спросить, а что бы вы сделали на моем месте?

— Да, — Макклюр нахмурился, — я, вероятно, ответил бы так же, и даже выразился бы более резко. Понимаю, что я, наверное, не додумался бы нанести им сокрушительный удар при помощи самого чудовища Ламокса. Это с вашей стороны было очень хорошо придумано.

— Понимаю, сэр. Теперь, исходя из того, что мы официально отклонили ультиматум, какие предварительные меры вы, как министр, приняли бы? Хочу уточнить, что мне не хотелось бы, чтобы наше Министерство рекомендовало Совету отдать приказ о переходе на военное положение.

— К чему такие крайности? В подобном нет никакой необходимости. Я бы приказал околоземным войскам приблизиться к Земле и уничтожить их там, в космосе, в нашем пограничном пространстве, откуда они осмеливаются угрожать нам. Для этого потребуется не больше сил, чем для обычной полицейской акции.

Мистер Кику некоторое время подумал.

— Пожалуй, именно это вы и сделали бы. А если предположить, что их корабль не удастся уничтожить и он нанесет ответный удар?

— Что? Это нелепо!

— Господин министр, единственная вещь, которую я твердо усвоил за сорок лет работы на этом месте — это то, что когда приходится иметь дело с пришельцами оттуда, никакая возможность не может быть нелепой.

— Но, черт… Генри… вы действительно верите, что они могут причинить нам какой-то вред? Вы просто испугались. — Он внимательно посмотрел в лицо Кику. — Или, может быть, вы что-то скрываете? У вас есть какие-нибудь доказательства, что они в состоянии претворить в жизнь эти немыслимые угрозы?

— Нет, сэр.

— Тогда в чем же дело?

— Господин Макклюр, в моей стране примерно триста лет назад обитало некое очень воинственное племя. Небольшая группа европейцев предъявила им какие-то требования, которые назывались «налоги». Глава племени был храбрым человеком, воинов у него было много, и все они имели хорошую подготовку. Они знали, что у пришельцев есть ружья, у них самих тоже было несколько ружей, но в основном они полагались на свою храбрость и многочисленность. Они хорошо спланировали нападение и захватили врага в глубоком каньоне. Так им казалось.

— И что же?

— Они до того никогда не слышали о пулеметах. Но узнали, что это такое, слишком поздно, потому что были храбры и шли и шли вперед на эти предметы. Этого племени больше нет. Никто из них не уцелел.

— Если вы пытаетесь напугать меня… ну, не будем об этом. Но все же вы меня не убедили. В конце концов, мы не какое-то племя неграмотных дикарей, поэтому тут нельзя проводить параллели.

— Возможно. И все же пулемет того времени был лишь небольшой модернизацией обыкновенного ружья того же времени. У нас имеется оружие, перед которым пулемет — детская игрушка, и все же…

— Не хотите ли вы сказать, что эти хорусские имеют оружие, против которого наши последние достижения в этой области столь же бесполезны, как и дубинка? Честно говоря, просто не могу в это поверить. Мощь ядерной энергии абсолютна во всей Вселенной, вы это знаете, и я это знаю. У нас эта мощь есть. Нет никакого сомнения, что они тоже обладают этой силой. Но нас в миллионы раз больше, и, кроме того, мы на своей территории.

— Именно так рассуждал и вождь племени.

— Да, но все-таки ситуация у нас несколько другая.

— В мире ничего не бывает абсолютно одинаковым, — устало ответил мистер Кику. — Я не имел в виду какое-то магическое оружие, выходящее за рамки физических представлений. Я просто хотел показать, к чему может привести хотя бы небольшое улучшение уже известного оружия. Какая-нибудь мелочь, о которой у нас знают хотя бы теоретически. И, конечно, я не могу судить об этом, поскольку плохо представляю себе подобные вещи.

— Я тоже в них не ориентируюсь, но не сомневаюсь, что… Слушайте, Генри, я хочу отдать приказ об этой полицейской акции, и притом немедленно.

— Да, сэр.

— Да не сидите же с каменным лицом и не повторяйте беспрерывно: «да, сэр». Ведь вы же не знаете наверняка, каким оружием они располагают. Так что, отчего бы мне не отдать такой приказ?

— Не имею принципиальных возражений, сэр. Не желаете воспользоваться специальными средствами связи? Или, может быть, желаете, чтобы командующий авиакосмических сил явился сюда?

— Генри, без сомнения, вы — самый сердитый человек на всех семнадцати планетах. Ведь я всего лишь спросил, почему бы мне этого ни сделать?

— Не вижу никаких препятствий для этого, сэр. Могу только сказать, почему я не рекомендовал бы это делать.

— Ну?

— Потому что не знаю наверняка. Потому что опасаюсь всех негуманоидов, не уступающих нам в разумности. Потому что ощущаю страх, как человек, робкий от природы и стоящий перед лицом сверхъестественного. И поскольку не знаю наверняка, то не стал бы играть в русскую рулетку, ставка в которой — вся наша планета: я бы предпочел начать словесную войну и затянул бы эту войну как можно дольше. Вы желаете отдать приказ сами, сэр? Или мне следует принять все это на себя, до последних мелочей?

— Перестань поддевать меня. — Министр в упор уставился на своего заместителя, его лицо приобрело багровый оттенок. — Полагаю, следующее, что вы сделаете, будет угроза уйти в отставку.

Мистер Кику изобразил скромную улыбку.

— Господин Макклюр, не в моих правилах собираться уйти в отставку дважды за один день. Нет, я подожду, пока закончится эта «полицейская акция». Затем, если мы оба останемся в живых, а я окажусь неправ в главном, то моя отставка будет необходимостью. Позвольте мне добавить, сэр, что я искренне надеюсь на вашу правоту. Я предпочел бы спокойно провести свою старость, вместо того чтобы получить моральное удовлетворение от своей правоты посмертно.

Губы Макклюра зашевелились, но он ничего не сказал. Мистер Кику продолжил:

— Могу ли я сделать официальное предложение господину министру?

— Что? Ну конечно. По правилам — это даже необходимо. Итак, говорите.

— Позвольте указать вам на необходимость нападения в самое ближайшее время. В таком случае мы можем чего-нибудь добиться, а если промедлим, то многое потеряем. БюАстро может очень быстро сообщить нам орбиту вражеского корабля.

Кику наклонился к пульту связи, но аппарат ожил еще до того, как он коснулся клавиш.

— Шеф? Это Мурфи. Я сделал все возможное, но она…

— Скажи, что я не смогу увидеться с ней.

— Сэр!

— Скажи это повежливее… ну, ты знаешь, как это делается. А теперь заткнись и больше не вызывай меня.

— Есть, сэр.

Мистер Кику вызвал БюАстро.

— Мне немедленно нужен главный специалист по баллистике. Картье… Сделайте так, чтобы нас никто не мог подслушать с вашей стороны. С нашей это уже сделано. Имейте в виду, что это секретно. Итак, я хочу получить сведения об орбите…

Макклюр протянул руку и выключил связь.

— Хорошо, — сказал он свирепо. — Вы меня переблефовали.

— Я не блефовал, сэр.

— Хорошо, вы убедили меня, что у вас на плечах неглупая голова. Я не могу слепо рисковать жизнями пяти миллиардов людей, так же как и вы. Чего вы хотите теперь? Чтобы я встал на колени?

— Нет, сэр. Но вы освободили меня от тяжести. Благодарю вас.

— Вас освободили от тяжести? А как насчет меня? Теперь скажите, как вы собираетесь сыграть дальше, ведь я все еще не в курсе дела.

— Хорошо, господин министр. Во-первых, я собираюсь послать за этим мальчиком, Стюартом…

— Стюартом? Зачем?

— Чтобы убедить его, что ему необходимо лететь. Мне нужно его согласие.

Министр посмотрел на него так, словно не верил своим ушам.

— Вы понимаете, Кику, что после того, как мы отвергли их ультиматум, это похоже на капитуляцию?

— Нет, это вовсе не так.

— Мне неважно, в какие политические формулировки вы это облечете. Мы ни в коем случае не отдадим парня! Я не хочу слепо рисковать, но то, что предлагаете вы, это и вовсе никуда не годиться. Я не отдам ни одного человека-землянина, невзирая ни на какое давление. И могу вас уверить, что Совет с этим согласится. Существует такая вещь, как человеческое достоинство. Кроме того, должен добавить, что я в высшей степени удивлен и возмущен.

— Могу ли я продолжать, сэр?

— Что ж… Продолжайте. Говорите.

— У меня вовсе не было намерения отдавать мальчика. Практика показала, что в искусстве дипломатии удовлетворение всех запросов — порочный метод. Если бы я имел намерение принести этого мальчика в жертву, то сейчас, наверное, внутренне аплодировал бы тому недовольству, которое вызвали у вас мои слова. Но ваша отповедь прозвучала впустую.

— Но вы же сами сказали…

— Извините, сэр, я знаю, чтò сказал. И послал за мальчиком для того, чтобы узнать его собственное желание. Исходя из того, что я о нем уже знаю, могу почти с уверенностью предполагать, что он сам захочет поехать. И не просто захочет, а очень захочет.

Министр покачал головой.

— Пожалуй, именно это мы ему и не позволим, даже если он настолько сумасшедший, что сам захочет этого. Девятьсот световых лет от дома! Нет, мы не можем этого допустить. Это все равно, что дать ребенку яд.

— С моей точки зрения, все это выглядит совсем не так, сэр. Если у меня будет его согласие, то я смогу использовать этот козырь во время переговоров, как туз в рукаве. В этих переговорах нас интересует очень многое. Ставки слишком высоки. Например, их наука, торговля с ними, их техника, совершенно новые представления о космосе, а также те возможности, которые сейчас мы даже не можем ясно себе представить.

Макклюр беспокойно заерзал в своем кресле.

— Я по-прежнему не уверен, что нам не следует нанести удар. Все-таки мужчины должны оставаться мужчинами, нельзя жить без риска. Мы не можем преклонять колени и головы перед подонками, которые нам угрожают. Мне это просто совершенно не нравится.

— Господин министр, если мой план не сработает или если вы не одобрите мои действия, то мне останется только присоединиться к вам и выкрикивать в небо угрозы. Мы будем с ними торговаться — но торговаться, как мужчины.

— Ну, продолжайте… Расскажите мне все остальное.

Супруга мистера Кику позволила ему на следующее утро спокойно выспаться. Она делала это иногда, исходя из того, что никакой кризис не может быть настолько важным, чтобы рано будить человека, когда ему так нужен отдых. Добравшись до своего кабинета, он обнаружил в нем Уэсли Робинса, специального помощника министра по контактам с общественностью, спящим в его кресле. Робинс не был дипломатом, не хотел им быть и всегда подчеркивал этот факт.

— Доброе утро, Уэс, — мягко сказал мистер Кику.

— Что это такое? — спросил Робинс, протягивая заместителю министра газету «Кэпитал Таймс». — Ты это уже видел?

— Нет, — мистер Кику раскрыл газету.

— Двадцать три года работаю в прессе, и вдруг… вдруг меня кто-то обошел как раз по моей теме.

Мистер Кику прочитал:

Миссис Стюарт, напротив, газеты читала. Гринбергу с большим трудом удалось убедить ее прибыть в столицу и привезти с собой своего сына, потому что он все еще не мог прямо объяснить ей, зачем это нужно. Но все же он убедил ее, и она согласилась отправиться с ним на следующее утро.

Когда Гринберг в назначенное время приехал за ними, то обнаружил, что стал персоной «нон грата». Миссис Стюарт находилась в величайшем возбуждении и буквально всунула ему в руку газету. Он бросил взгляд на статью.

— Да? Я уже видел эту чепуху в гостинице. Конечно, это всё чушь.

— Я уже пытался объяснить это своей матери, — сказал Джон Стюарт скучным тоном, — но она не желает ничего слушать.

— А ты помолчи, Джон Томас! Итак, мистер Гринберг, что вы можете сказать в свое оправдание?

У Гринберга не было готового удовлетворительного объяснения. Увидев эти новости в газете, он попытался дозвониться до мистера Кику, но Милдред сообщила, что шеф у министра вместе с мистером Робинсом и их нельзя беспокоить. Он сказал ей, что позвонит позже, смутно опасаясь, что неприятности на этом не закончились.

— Миссис Стюарт, вы, конечно, знаете, что газетные сообщения очень часто искажают факты. Даже и слова не было сказано о том, чтобы отдавать кого-то в заложники, и…

— Как вы можете говорить такое, когда именно вот это прямо говориться здесь, в интервью с министром инопланетных дел. Кто может знать об этом лучше? Думаете, вы? Или все-таки сам министр?

Гринберг имел по этому поводу особое мнение, но не позволил себе его высказать.

— Пожалуйста, миссис Стюарт, выслушайте меня. Газетные сообщения нельзя понимать буквально. Этот нелепый отчет не имеет ничего общего с истинным положением дел. Я прошу вас приехать в столицу просто за тем, чтобы вы в спокойной обстановке встретились с помощником министра.

— Но я к этому вовсе не стремлюсь! Если помощник министра хочет меня видеть, пусть приезжает сюда.

— О да. Он приедет, если это будет необходимо. Мистер Кику — настоящий джентльмен, и он не попросил бы леди приехать к нему, не будь так загружен государственными делами. Вы знаете, что сейчас проходит межпланетная конференция?

На это она ответила с самодовольным видом:

— Я придерживаюсь правила не уделять никакого внимания политике.

Гринберг вздохнул.

— Некоторым из нас, к сожалению, приходиться этим заниматься. Мистер Кику не может сейчас приехать сюда сегодня как раз из-за этой конференции. Мы надеялись, что вы согласитесь поехать к нему в качестве частного лица.

— Мистер Гринберг, я без особой охоты согласилась на это, но теперь вижу, что вы меня обманываете. Откуда мне знать, что ваше объяснение — не уловка с вашей стороны, чтобы удался ваш план, в результате которого мой сын будет передан этим чудовищам?

— Мадам, клянусь честью официального представителя Федерации. Уверяю вас…

— Не кидайтесь высокими словами, мистер Гринберг. А теперь, с вашего позволения…

— Миссис Стюарт, я умоляю вас. Если вы хотя бы…

— Мистер Гринберг, не заставляйте меня быть с вами грубой. Вы мой гость, но мне сказать вам больше нечего.

Гринберг отступил. Он огляделся, надеясь, что, может быть, увидит мальчика и сумеет поговорить с ним, но Джон Томас за время их разговора незаметно скрылся. Гринберг отправился обратно в гостиницу, но вернуться в столицу, не выполнив свою миссию, он не мог. Однако он решил, что сейчас спорить совершенно бесполезно, нужно дать ей время успокоиться.

Он попросил водителя аэротакси высадить его на крыше гостиницы, чтобы избежать репортеров, но там его уже ожидал какой-то человек, вооруженный видеокамерой для записи интервью.

— Полмомента, господин специальный уполномоченный! Меня зовут Хови. Как насчет того, чтобы сказать несколько слов по поводу сообщения министра Макклюра.

— Без комментариев.

— Другими словами, вы согласны с его словами?

— Без комментариев. Я спешу.

И это было правдой. Он хотел скорее позвонить и выяснить, что же там, черт возьми, произошло?

— Минуточку, прошу вас. Я всего лишь корреспондент местной службы информации. Мне хотелось бы написать статью до того, как ведущие газеты пошлют сюда своих тяжеловесов, которые меня в момент отодвинут.

Гринберг немного оттаял. Не было никакого смысла вступать в противостояние с прессой, к тому же этот паренек говорил дело. Он знал, как это бывает, когда кто-нибудь более солидный приезжает, чтобы заняться проблемой, которая начиналась как твоя собственная.

— Хорошо. Но, пожалуйста, покороче. Я действительно очень спешу. — Он вытащил сигарету. — У вас не найдется спички?

— Конечно.

Они закурили. Хови продолжил:

— Люди говорят, что это интервью министра, имевшее эффект взрыва — лишь дымовая завеса, и что вы приехали сюда, чтобы забрать мальчика Стюарта и отдать его этим хрошиям. Что вы скажете насчет этого?

— Без коммен… Нет, я не это хотел сказать. Пожалуй, вот какие мои слова вы можете процитировать: ни один гражданин Федерации никогда еще не был и никогда не будет передан где-либо в качестве заложника любой посторонней власти.

— Это официальное заявление?

— Да, это официальное заявление, — твердо ответил Гринберг.

— В таком случае, что же вы здесь делаете? Я знаю, что вы пытаетесь забрать с собой мальчика Стюарта и его мать и увезти их в столицу. Округ столицы по закону не является частью Северо-Американского Союза, не так ли? И если вы доставите его туда, то наши местные или национальные власти уже не смогут защитить его.

Гринберг сердито покачал головой.

— Любой гражданин Федерации в столичном округе находится как у себя дом. Он обладает там всеми теми же правами, как и в любом другом месте.

— Тогда почему же вы хотите, чтобы он оказался там?

Гринберг начал быстро и гладко врать:

— Джон Томас Стюарт обладает знаниями особенностей физиологии хроший, которых не имеет ни одни другой землянин. Мы хотим воспользоваться его помощью во время переговоров с ними.

— Да, это похоже на правду. «ПОДРОСТОК ИЗ УЭСТВИЛЛЯ ПРИЗВАН НА ДИПЛОМАТИЧЕСКУЮ СЛУЖБУ». Сойдет для заголовка?

— Да, звучит неплохо, — согласился Гринберг. — Итак, вы получили от меня достаточно информации? Я действительно очень спешу.

— Вполне, — согласился Хови. — Я сам добавлю сюда что-нибудь еще, чтобы получилось около пяти тысяч слов. Благодарю вас, господин специальный уполномоченный. До свидания.

Гринберг спустился в свой номер и заперся, затем повернулся к видеофону, намереваясь позвонить в министерство. Но не успел он этого сделать, как видеофон зазвонил сам.

С экрана на него смотрел шеф Драйзер.

— Господин специальный уполномоченный Гринберг…

— Как поживаете, шеф?

— Вполне неплохо, благодарю вас. Но, мистер Гринберг, я только что разговаривал по видеофону с миссис Стюарт…

— Да? — Гринберг внезапно почувствовал необходимость принять одну из тех пилюль, которыми пользовался его шеф.

— Мистер Гринберг, мы всегда готовы сотрудничать с джентльменами из вашего министерства.

Гринберг попытался поставить его на место:

— Вот как? Вы называете сотрудничеством попытку убить хрошию, даже не испросив на это разрешения?

Драйзер покраснел.

— Это была всего лишь ошибка. Я хочу вам сказать совсем не это.

— И что же вы хотите сказать?

— Сын миссис Стюарт пропал. Она почему-то думает, что он у вас.

— Да? Она ошибается. Я не знаю, где он.

— Это действительно так, господин специальный уполномоченный?

— Шеф, я не переношу, когда меня называют лгуном.

Тем не менее, Драйзер продолжал гнуть свою линию.

— Извините, но должен добавить кое-что еще. Миссис Стюарт не хочет, чтобы ее сын уезжал из нашего города. Полицейский департамент поддерживает ее в этом на все сто.

— Это вполне естественно.

— Не поймите меня неправильно, господин специальный уполномоченный. Вы — весьма влиятельное официальное лицо, но для нас — всего лишь один из граждан, и если вы начнете нарушать порядок… Я читал сообщения в газетах, и они мне совсем не понравились.

— Шеф, если вы обнаружите, что я делаю что-либо противозаконное, то я даже буду настаивать, чтобы вы выполнили свой долг.

— И я его выполню, сэр, определенно выполню.

Гринберг отключился и начал было набирать номер, но затем передумал. Будь у шефа новые инструкции, он, конечно, уже прислал бы их ему. А Кику очень не любил, если его оперативные агенты постоянно спрашивают у него, что делать, как маленькие дети бегут к маме при малейшем признаке неприятности. Ему необходимо изменить настроение миссис Стюарт — или же придется здесь и перезимовать.

Пока он размышлял об этом, снова зазвенел звонок.

Он включил аппарат и увидел перед собой лицо Бетти Соренсон. Она улыбнулась и сказала:

— С вами разговаривает мисс Смит.

— Как вы поживаете, мисс Смит?

— Спасибо, ничего. Я по делу. Моего клиента, некого мистера Брауна, заставляют совершить вынужденное путешествие. Он хочет знать следующее: у него имеется друг в том городе, куда он должен направиться, и если он совершит это путешествие, то удастся ли ему встретиться со своим другом?

Гринберг быстро продумал ответ. Конечно, остальные хрошии будут окружать Ламокса, кишмя кишеть вокруг него, как мухи, и, наверное, опасно разрешать мальчику отправиться туда, где их так много. Он был уверен, что это не входило в намерения мистера Кику. Но полиция может создать блокирующее поле по всему периметру космопорта, если в этом будет необходимость. Хрошии не обладали какими-то сверхъестественными возможностями.

— Скажите мистеру Брауну, что он сможет увидеть своего друга.

— Благодарю вас. Да, мистер Джонс, когда вы планируете нас забрать?

Гринберг несколько замялся.

— Для мистера Брауна убудет лучше, если он совершит свое путешествие, воспользовавшись коммерческой авиалинией. Минуточку, — он нашел расписание, обычно имевшееся в каждом гостиничном номере. — Итак, есть рейс из порта штата примерно через час. Сможет он добраться туда за это время?

— Да, конечно. Но… есть некоторые проблемы… финансового плана…

— Гм-м… Предположим, я дам взаймы. Лично вам. Вам, а не мистеру Брауну.

Она ухмыльнулась.

— Это будет очень мило с вашей стороны.

— Есть ли у вас соображения относительно того, как мне лучше передать вам деньги?

У Бетти такие соображения были — кафе под названием «Шоколадный бар» как раз напротив Центральной Высшей Школы. Через несколько минут он уже ожидал внутри него, потягивая какое-то месиво из шоколада и молока. Появилась Бетти, он передал ей конверт, после чего она вышла. Гринберг оставался там еще некоторое время, до тех пор пока уже не мог больше переносить вида содержимого своего стакана, затем вернулся в гостиницу.

Он выждал два часа, после чего позвонил миссис Стюарт:

— Мне только что сообщили, что ваш сын самовольно отправился в столицу.

Он подождал, пока она успокоится, затем добавил:

— Миссис Стюарт, я все еще нахожусь в Уэствилле, но скоро полечу в столицу. Не согласитесь ли вы отправиться со мной? Мой корабль быстрее, чем коммерческие авиалинии.

Полчаса спустя они вылетели в столицу.

Мистер Кику вернулся в свой кабинет, причем желудок его пошаливал. Но он не стал предпринимать против расстройства никаких действий. Вместе этого склонился над столом и сказал:

— Сергей, загляните ко мне.

Гринберг вошел и положил на стол две катушки с записями.

— Как я рад отделаться от всего этого. Фу!

— Пожалуйста, сотрите их, а затем забудьте обо всем услышанном.

— С удовольствием.

Гринберг положил катушки в углубление на столе.

— Шеф, почему вы не сделали ему укол милосердия?

— К сожалению, не мог.

— Уэс Робинс был довольно-таки грубоват. У меня осталось такое чувство, словно я подглядывал в замочную скважину. Почему вы захотели, чтобы я ознакомился со всем этим? Мне вовсе не обязательно было об этом знать. Или необходимо?

— Нет, но когда-нибудь вам потребуется знать, как все это делается.

— Да. Шеф, вы действительно собирались уйти в отставку, если бы он вас уволил?

— Не задавайте глупых вопросов.

— Извините. Ну, а как эта проблема?

— Она не хочет пускать его.

— Нет?

— Но это неважно. Он все равно поедет.

— Она будет вопить как сумасшедшая, собирая всех газетчиков.

— Конечно, — мистер Кику наклонился над столом. — Уэс?

— Мистер Робинс находится на похоронах министра иностранных дел Венеры, — ответил женский голос, — вместе с господином министром.

— Ах, да. Попросите его, пожалуйста, зайти ко мне, когда он вернется.

— Да, мистер Кику.

— Благодарю вас, Шизуко, — помощник министра повернулся к Гринбергу. — Сергей, когда вам поручили эту миссию, временное назначение дипломатическим чиновником первого класса было утверждено в качестве постоянного.

— В самом деле?

— Да. И к вам, конечно, будут обращаться газетчики. Вы теперь занимаете высокую дипломатическую должность с постоянным статусом. Я не буду заявлять, что назначение постоянное, в течение девяноста дней, чтобы за это время кое-кто немного успокоился.

На лице Гринберга не отразилось никаких эмоций.

— Очень мило, — сказал он. — Но за что? За то, что я регулярно чищу зубы? Или потому что мой портфель всегда натерт до блеска?

— Вы направляетесь на Хрошиюд в качестве руководителя миссии. Мистер Макклюр будет послом, но я сильно сомневаюсь, что он когда-нибудь выучит их язык — что, конечно, означает, что вся тяжесть переговоров ляжет на вас! Поэтому вам необходимо выучить их язык хотя бы в минимально необходимом объеме, и немедленно. Вы меня понимаете?

Гринберг понял это следующим образом: «Макклюр будет говорить с ними через тебя, а значит, тебе придется отсеивать все сказанные им глупости».

— Да, — проговорил он задумчиво, — но как насчет доктора Фтаемла? Возможно, посол предпочтет использовать в качестве переводчика его, а не меня. — А про себя он добавил: «Шеф, ведь вы не подложите мне такую свинью? Макклюр может сотворить какую-нибудь глупость через Фтаемла, а не через меня, и в этом случае я окажусь в безвыходном положении в девятистах световых лет от Земли без вашей поддержки».

— К сожалению, — сказал Кику, — Фтаемла с вами не будет. Я был вынужден попросить его остаться здесь качестве переводчика для контактов с той миссией, которую оставят хрошии. Он уже принял эту должность.

Гринберг ухмыльнулся.

— Займусь этим всерьез. Я уже начал немного изучать язык хрошии. Он несколько странноват, и после таких разговоров болит горло. Но когда же они успели согласиться на все это? Может, я что-то проспал? Это случилось, пока я был в Уэствилле?

— Они еще ни на что не согласились, но сделают это.

— Восхищаюсь вашей уверенностью, шеф. Мне они кажутся такими же упрямыми, как миссис Стюарт. Фтаемл рассказал мне, пока вы беседовали с ней, что они усиленно нажимают в вопросе с мальчиком Стюартом. Теперь, когда вы знаете, что он согласен поехать, не пора ли их успокоить? Фтаемл очень волнуется. Он говорит, что единственное, что мешает им напасть на нас, это опасение разгневать Ламокса, друга Стюарта.

— Нет, — ответил Кику, — мы пока еще не будем говорить им об этом. Не сообщим даже доктору Фтаемлу. Я хочу, чтобы они некоторое время пребывали в ожидании.

Гринберг выдавил из себя смешок.

— Шеф, — медленно произнес он, — не означает ли это, что мы напрашиваемся на неприятности? Или они вовсе не такие могущественные? Если нам придется мериться с ними силами, сумеем ли мы победить?

— Очень сомневаюсь в этом, но в наших руках мальчик Стюарт — и это козырная карта.

— Надеюсь, что так оно и есть. Я, конечно, не собираюсь оспаривать ваш опыт, но риск слишком велик. Может, стоит сообщить об этом людям?

— Да. Но мы не будем сообщать.

— По-прежнему продолжаем всё скрывать?

— Сергей, — сказал он медленно, — с тех пор, как первая ракета достигла Луны, наше общество непрерывно находится в состоянии кризиса. Три столетия ученые, инженеры и исследователи постоянно осваивают новые районы космоса, обнаруживают новые опасности, попадают в новые ситуации. И каждый раз политикам приходится буквально склеивать из кусков разрушенное, преодолевая те же трудности, что и жонглер, работающий со слишком большим количеством предметов. Это неизбежно. Но каким-то образом нам удавалось сохранить республиканскую форму правления и поддерживать демократию. Мы можем гордиться этим. Но существующая сейчас демократия — не настоящая, и таковой быть не может. Мне кажется, наш долг состоит в том, чтобы поддерживать, это общество в состоянии равновесия, пока оно не приспособится к этому чуждому и ужасающему миру. Конечно, приятно было бы обсуждать каждую проблему, решать спорные вопросы голосованием и во всех делах отдавать приоритет коллективному мнению большинства. Но очень редко удается добиваться результата таким простым способом. Гораздо чаще, когда возникает опасная ситуация и решается вопрос жизни или смерти, мы уподобляемся лоцману на корабле. Разве может лоцман в это время вступать в дискуссию с пассажирами? Или же его задача состоит в том, чтобы, используя все свое умение и опыт, безопасно доставить их домой?

— В вашем изложении все выглядит убедительно, шеф, но у меня есть сомнения в том, что вы правы.

— У меня тоже есть сомнения, — ответил мистер Кику. — Я хочу созвать конференцию с участием хроший на завтрашнее утро.

— Замечательно, сейчас скажу об этом Фтаемлу. За одну ночь они вряд ли что-либо предпримут.

— Но поскольку они все-таки беспокоятся и планируют, что им делать, то мы отложим это еще на день день и заставим их беспокоиться еще больше. — Кику задумался. — Передайте, чтобы доктор Фтаемл сказал им следующее: «Наши обычаи требуют, чтобы та сторона, которая больше заинтересована в переговорах, перед их началом прислала подарки, поэтому они должны нам их прислать. Передайте ему, что ценность подарков показывает серьезность намерений договаривающейся стороны. Слишком бедный подарок может оказать неблагоприятное воздействие на исход дела.

Гринберг снова ухмыльнулся.

— Очевидно, вы задумали какой-нибудь фокус, но я его не понимаю. Фтаемл знает, что наши обычаи вовсе не требуют всего этого.

— Можешь ли ты убедить его, что это один из существующих обычаев, с которым он просто еще не сталкивался? Или лучше рассказать ему обо всем откровенно? Я вижу в нем какое-то противоречие. Он лоялен к своим клиентам, но его симпатии — на нашей стороне.

— Лучше с ним не играть. Но убедить раргилианина лгать, когда он выступает в качестве профессионального переводчика… Я сомневаюсь, что он сможет это сделать.

— Все это нужно подать таким образом, чтобы оно не выглядело как ложь. Скажите ему, что это очень старый обычай, — и это действительно правда, — и что мы пользуемся этим обычаев только в том случае, когда обстоятельства достаточно серьезны, — а сейчас это на самом деле имеет место. Дайте ему какое-нибудь подтверждение, предоставьте возможность понять вашу цель и добейтесь, чтобы перевод был такой, какой нам нужен.

— Это можно сделать. Но для чего, шеф? Чтобы казаться более значительными, чем мы есть на самом деле?

— Именно так. Нам приходится вести переговоры с позиции слабости, и поэтому необходимо уже с самого начала хоть в чем-то захватить инициативу. Я надеюсь, что роль просителя, явившегося с подарками, имеет универсальную символику, которая для них означает то же, что и для нас.

— Допустим, они на это не пойдут? Я имею в виду подарки.

— Тогда нам придется подождать, пока они не изменят своего решения. — Кику добавил: — Начинайте подбирать людей для вашей миссии. Завтра представьте мне списки.

Гринберг тяжело вздохнул.

— А я-то хотел сегодня пораньше лечь спать.

— При вашей должности на это трудно рассчитывать. Да, и еще, как только закончится эта конференция, пошлите подходящего специалиста, чтобы посмотреть на их корабле, какие изменения нужно сделать, чтобы разместить пассажиров-землян. Затем мы сообщим об этом хрошиям.

— Минуточку, шеф. Я предпочел бы один из наших кораблей. И может оказаться, что у них вовсе не найдется для нас места.

— Наши корабли тоже последуют за ними. Но хрошия Ламокс полетит вместе с остальными хрошиями, а молодой Стюарт будет вместе с Ламоксом. Поэтому наша миссия должна разместиться также и на их корабле, чтобы мальчика сопровождали другие земляне.

— Да, теперь понял. Извините.

— В нем найдется для них место. Они оставят здесь свою собственную миссию, или же никто никуда не полетит. Сотня хроший освободит достаточно места для размещения сотни наших людей.

— Другими словами, шеф, — сказал мягко Гринберг, — вы настаиваете на заложниках?

— Заложники, — строго сказал Кику, — это такое слово, которое никогда не должен употреблять ни один дипломат.

Он вернулся к своему рабочему столу.

Джон Томас Стюарт одиннадцатый хотел присутствовать на конференции, и поэтому пришлось прямо запретить ему это, чтобы он не попал туда. Он находился в отеле "Универсаль", в номере из нескольких комнат, который ему, вместе с матерью, предоставили, и играл в шашки со своим телохранителем, когда там появилась Бетти Соренсон вместе с мисс Хольтц. Майра Хольтц, оперативный агент службы безопасности Министерства инопланетных дел, скрывала свою полицейскую профессию под очень приятной внешностью. Инструкции, выданные ей мистером Кику в отношении Бетти, содержали следующее: "Следить за ней очень внимательно. У нее есть талант вызывать беспорядки".

Два телохранителя поприветствовали друг друга, а Бетти сказала:

— Привет, Джонни! Почему ты не там, где раскуривают "трубку мира"?

— Меня туда просто не пустили.

— И меня тоже. — Она осмотрелась. — А где же герцогиня?

— Ушла по магазинам, я все еще получаю от нее воспитательную дозу молчания. Она уже купила семнадцать шляпок. Что ты сотворила со своим лицом?

Бетти повернулась к зеркалу.

— Тебе нравится? Это называется "космические трассы", последний крик моды.

— Ты выглядишь как зебра, заболевшая корью.

— Ну, ты просто деревенщина. Эд, а вам нравится, не правда ли?

Эд Коуэн поднял глаза от доски с шашками и поспешно сказал:

— Не знаю. Жена говорит, что у меня вообще нет никакого вкуса.

— Большинство мужчин лишены вкуса. Джонни, мы с Майрой пришли, чтобы пригласить вас обоих повеселиться в городе… Что вы думаете на этот счет?

Коуэн ответил:

— Мне это не нравится, Майра.

— Это была ее идея, — ответила мисс Хольтц.

Джон Томас возразил Коуэну:

— А почему бы и нет? Мне уже надоели шашки.

— Ну… мне приказано, чтобы между нами и Министерством постоянно имелась возможность для связи. Вы сейчас можете потребоваться в любую минуту.

— Это не проблема, — сказала Бетти. — У вас же есть при себе карманное устройство? Во всяком случае, у Майры есть.

Коуэн покачал головой:

— Нет, давайте не будем рисковать.

— Я что, арестована? — настаивала Бетти. — Или, может быть, Джонни арестован?

— Нет, это всего лишь меры предосторожности.

— Тогда можешь поцеловать его в зад, Джонни. Или — оставайся и играй с ним в шашки. А то, может, пойдем, Джонни?

Коуэн взглянул на мисс Хольтц. Та осторожно сказала:

— Я полагаю, в этом ничего плохого не будет, Эд. Мы же будем вместе с ними.

Коуэн пожал плечами и встал. Джонни сказал Бетти:

— Я не могу появиться с тобой на людях, когда ты выглядишь вот так. Сначала пойди и умойся.

— Но, Джонни, я затратила два часа, чтобы наложить эту косметику.

— И, конечно же, за счет налогоплательщиков?

— Ну и что?

— Пойди и умойся. Иначе мы никуда не пойдем. Вы согласны со мной, мисс Хольтц?

Специальный оперативный агент мисс Хольтц, кроме обычной косметики, имела только изображение цветка на левой щеке. Она задумчиво сказала:

— Бетти не нуждается в этом. По крайней мере, в ее возрасте.

— Ну, вы просто пуритане какие-то, — резко ответила им Бетти, показала Джонни язык и медленно проследовала в ванную. Когда она вышла, лицо ее было розовым и чистым.

— Теперь я чувствую себя голой. Ну что ж, пойдемте.

Затем произошла небольшая перепалка в лифте, в которой победил Эд Коуэн, и они направились на крышу, чтобы взять аэротакси для осмотра города, вместо того чтобы идти по улицам.

— Вы оба, ребята, за последнее время стали слишком известны. Ваши фотографии были во всех газетах. А в этом городе всяких психов больше, чем в любом сумасшедшем доме. Я не хочу, чтобы у нас были какие-нибудь неприятности и несчастные случаи.

— Если бы ты не позволил застращать меня, то сейчас меня было бы не узнать.

— Но он, во всяком случае, легко узнаваем.

— Мы могли бы его тоже украсить. Любое мужское лицо тоже можно улучшить с помощью косметики.

Они поднялись на лифте на крышу и взяли аэротакси.

— Куда летим, шеф?

— О, — сказал Коуэн, — просто полетим над городом, посмотрим достопримечательности. Оплата почасовая.

— Как пожелаете. Но над бульваром Солнц пролететь я не могу. Там какой-то парад или что-то в этом роде.

— Я в курсе.

— Послушайте, — вмешался Джонни, — отвезите нас в космопорт.

— Нет, — встрял Коуэн. — Только не туда.

— А почему, Эд? Ведь я еще не видел Ламокса. Я хочу посмотреть на него. Может, он плохо себя чувствует.

— Это одна из тех вещей, которые тебе нельзя делать, — сказал ему Коуэн. — Корабль хроший на отдельном огражденном пространстве, вне нашей досягаемости.

— Но ведь можно посмотреть на него с воздуха, не так ли?

— Нет.

— Но…

— Да не спорь ты с ним, — сказала Бетти. — Мы наймем другое такси. У меня есть деньги, Джонни. Пока, Эд.

— Послушайте, — начал возмущаться водитель такси, — могу довезти вас хоть до Тимбукту. Но не могу бесконечно висеть над посадочной площадкой — за это можно получить нагоняй от полиции.

— Хорошо, направляемся в космопорт, — сказал Коуэн, махнув на все рукой.

По периметру территории площадью в несколько акров, на которой располагались хрошии, стояло заграждение. В одном месте оно было разобрано для прохода делегации по бульвару Солнц, но весь путь был огражден по тротуару до самого здания Министерства. Посредине огражденной территории стоял посадочный бот хроший, приземистый и очень неуклюжий, размерами почти с земной звездолет. Джонни посмотрел на него и задумался, как все должно выглядеть на Хрошиюде. При этой мысли он почувствовал себя неуютно, не потому что боялся, а потому что еще не сказал Бетти, что улетает. Он несколько раз уже пробовал начать этот разговор, но всякий раз что-то не клеилось. А поскольку сама она никогда не касалась этой темы, он считал, что ей пока об этом ничего не известно.

В воздухе были и другие наблюдатели. Внизу собралась немногочисленная толпа зевак, вытянувшаяся вдоль заграждений. В столице ничто долго не вызывало удивления, ее жители утверждали, что привыкли ко всему, да и сами хрошии не были столь уж фантастическими существами в сравнении с доброй дюжиной некоторых других дружественных рас, членов Федерации.

Хрошии целой группой расположились у основания своего корабля. Они проделывали какие-то непонятные манипуляции с установленными там предметами. Джонни пытался сосчитать их, и подумал, что это занятее похоже на попытку угадать число монет в бутылке. Дюжина уж точно, но может и больше.

Такси зависло неподалеку от выстроившихся в линию патрульных полицейских машин. Внезапно Джонни воскликнул:

— Эй, вон Лами.

Бетти наклонилась вбок, вытянув шею.

— Где, Джонни?

— Вон, с той стороны от их корабля, — он повернулся к водителю. — Послушайте, мистер, вы не могли бы облететь, чтобы мы оказались ближе вон к тому месту, так близко, насколько нас подпустят.

Водитель повернулся к Коуэну. Тот кивнул. Они обогнули полицейские машины и двинулись к кораблю хроший с другой стороны. Водитель выбрал место между двумя полицейскими аэрокарами и немного далее от корабля. Ламокс теперь был виден совершенно отчетливо. Около него находилась группа хроший, над которыми он возвышался.

— Был бы у нас бинокль, — сказал Джонни. — Я не могу рассмотреть его как следует.

— У меня в бардачке есть бинокль, — сказал водитель.

Джонни достал его. Это был простой оптический инструмент, никакой электроники. Но Ламокса теперь стало видно лучше. Он смотрел прямо в лицо своего друга.

— Как он выглядит, Джонни?

— Выглядит нормально. Немного похудел, мне кажется. Может, они его плохо кормят?

— Мистер Гринберг сказал мне, что они вообще его не кормят. Я думала, ты знаешь об этом.

— Что? Они не должны поступать с ним так плохо!

— Не думаю, что мы можем что-то сделать в этом отношении.

— Ну ладно. — Джон Томас опустил стекло и попытался получше разглядеть происходящее внизу. — Послушайте, мистер, вы не могли бы опуститься и подлететь еще чуточку поближе? Мне хочется получше разглядеть его.

Коуэн покачал головой. Водитель проворчал:

— Я не хочу никаких ссор с полицейскими.

Но он все же подвинул вперед свою машину, пока не оказался на одной линии с полицейскими аэрокарами. Почти в тот же момент из ближайшего аэрокара раздался усиленный мегафоном голос:

— Эй, там, номер 84, куда лезете на своей консервной банке? Выбирайтесь оттуда поскорее.

Водитель произнес что-то нечленораздельное и начал выполнять приказ. Джон Томас, все еще держа бинокль у глаз, произнес:

— Ну вот… — затем добавил. — Интересно, услышит ли он меня? Лами! — закричал он в окно. — Эй, Ламокс!

Хрошия подняла голову и стала озираться. Коуэн схватил Джона Томаса и попытался закрыть окно, но Джонни отпихнул его.

— Идите вы к черту! — зло сказал он. — Я уже достаточно долго подчинялся вам. Ламокс! Это я, Джонни! Здесь, наверху. Иди сюда…

Коуэн наконец затащил его в машину и закрыл окно.

— Я знал, что нам не следовало выходить из номера. Водитель, давайте выбираемся отсюда.

— С преогромным удовольствием.

— Но не удаляйтесь от полицейского кордона. Я хочу видеть, что происходит.

— Выбирайте что-нибудь одно.

Чтобы видеть, что происходит, бинокля не требовалось. Ламокс направился к барьеру, прямиком в сторону аэротакси, разбрасывая остальных хроший направо и налево. Он достиг заграждения и даже не сделал попытки перепрыгнуть через него.

— Боже мой, — тихо произнес Коуэн. — Но силовое поле остановит его.

Не остановило. Ламокс несколько замедлил ход, но его могучие ноги продолжали ступать вперед, словно пронизанный силовыми линиями воздух был густым болотом. С неумолимостью ползущего ледника хрошия продвигалась в сторону аэротакси.

И другие хрошии тоже прошли через пролом в заграждении. И прошли далее, несмотря на то, что силовое поле было усилено до предела. Коуэн видел, как Ламокс, вырвавшись на свободу, миновав зону действия поля, помчался галопом, а люди разбегались перед ним. Коуэн крикнул:

— Майра, свяжись с военными, а я установлю контакт с Министерством!

Бетти схватила его за руку.

— Не делайте этого!

— Что? Опять вы вмешиваетесь? Заткнитесь, или твой затылок попробует твердость моей ладони.

— Мистер Коуэн, выслушайте меня внимательно, — быстро заговорила она, — совершенно бессмысленно звать кого-либо на помощь, Ламокс не послушает никого на свете, кроме Джонни, а они не послушают никого, кроме Ламокса, и вы это прекрасно знаете. Поэтому приземлитесь, чтобы он мог поговорить с Лами, иначе пострадает огромное количество людей, и в этом будете виноваты вы.

Оперативный агент службы безопасности первого класса Эдвин Коуэн внимательно посмотрел на нее, и в его сознании пронеслась вся его прошлая карьера, а также надежды на будущее. Затем он почти мгновенно принял важное решение.

— Приземляйтесь, — выпалил он. — Опускайтесь на землю и выпустите меня и этого парня.

Водитель простонал:

— Это вам придется оплатить дополнительно, — но приземлился так быстро, что их встряхнуло. Коуэн распахнул дверь и вместе с Джоном Томасом выскочил наружу. Майра Хольтц попыталась удержать Бетти, но это ей не удалось. Та тоже выпрыгнула из аэротакси в тот момент, когда оно уже оторвалось от земли.

— Джонни! — визгливо пропищал Ламокс и раскрыл могучие руки в жесте, который во всей Галактике означает приветствие. Джон Томас подбежал к звездному зверю.

— Лами! У тебя все в порядке?

— Конечно, — сказал Ламокс. — А почему могло быть не так? Привет, Бетти!

— Привет, Лами!

— Хотя я очень голоден, — добавил Ламокс задумчиво.

— Мы все это изменим.

— Очень хорошо. Но мне сейчас не полагается есть.

Джон Томас хотел что-то ответить на это удивительное замечание, но тут ему на глаза попалась мисс Хольтц, уклоняющаяся от наскоков одной из хроший. Другие хрошии вокруг были, похоже, в нерешительности, не зная, как им действовать в сложившейся ситуации. Когда Джонни увидел, что Эд Коуэн достал свой пистолет, он встал между этой хрошией и Майрой и сказал:

— Ламокс, это мои друзья. Скажи своим друзьям, чтобы оставили их в покое, и давайте побыстрее вернемся туда, за заграждение.

— Как пожелаешь, Джонни.

Хрошия проговорила что-то на визгливом языке своей расы, и все остальные немедленно подчинились ей.

— И, пожалуйста, сделай для нас седло на спине. Мы с тобой покатаемся и обо всем поговорим.

— Конечно, Джонни.

Они сели верхом, причем Джонни помог взобраться Бетти, и поехали в сторону пролома в заграждении. Когда Ламокс вновь достиг места, где начиналось действие силового поля, он резко сказал что-то одному из хроший. Тот пронзительно крикнул хрошию, стоявшему внутри заграждения, и силовое поле внезапно исчезло, так что они прошли беспрепятственно.

— Запускайте ее.

Мистер Кику собрал все свои душевные силы, в последний раз глянул на поднос с чаем и, обведя вокруг взглядом, убедился, что небольшая комната для конфиденциальных переговоров соответствует требованиям момента. Пока он занимался этим, дверь открылась, вошла Бетти Соренсон и сказала сладким голоском:

— Здравствуйте, мистер Кику! — и безмятежно уселась напротив него.

— Как поживаете, мисс Соренсон?

— Можете называть меня Бетти. Все друзья зовут меня так.

— Благодарю вас. Мне хотелось бы быть одним из них.

Он оглядел ее и содрогнулся: Бетти экспериментировала с новой косметической модой, в основе которой были полосы, что делало ее лицо похожим на шахматную доску. Кроме того, она была одета в новый наряд, в котором выглядела старше своих лет. Мистер Кику вынужден был напомнить себе, что о вкусах не спорят.

— Итак, моя милая девушка, цель нашей с вами встречи такова… что я не знаю, с чего начать.

— Не торопитесь, я не спешу.

— Может быть, хотите в чаю?

— А давайте я налью вам? Может, так у нас установится более дружеская обстановка.

Он позволил ей сделать это, затем непринужденно откинулся в кресле со своей чашкой, хотя на самом деле чувствовал себя весьма неуютно.

— Полагаю, вы получили удовольствие от пребывания здесь?

— О, еще бы. Я раньше не могла ничего купить себе, не пересчитав предварительно всю мелочь. Мне кажется, блага неограниченного счета для покупок должны быть доступны каждому.

— Можете продолжать наслаждаться этим обстоятельством. Уверяю вас, что это не пробьет, фигурально выражаясь, заметной бреши в нашем бюджете. Это наш секретный фонд. А вы сирота, не так ли?

— По закону — сирота. Но я — "свободный ребенок". Мой опекун — Уэствилльский дом свободных детей. А почему вы спрашиваете об этом?

— В таком случае, вы еще несовершеннолетняя?

— Это зависит от точки зрения. Я, например, считаю себя совершеннолетней, а вот закон утверждает, что это не так. Но, слава Богу, разница будет существовать совсем немного.

— Гм-м, да. Впрочем, должен признаться, мне это известно.

— Я так и думала, что вы все знаете. Но зачем тогда спрашиваете?

— Ну, как бы вам объяснить… Позвольте рассказать небольшую историю. Вы когда-нибудь содержали кроликов? Или кошек?

— Да, у меня была кошка.

— У нас возникла некоторая проблема в отношении хрошии, известной под именем Ламокс. Конечно, ничего катастрофического, наше соглашение с ними не подвергалось каким-либо изменениям, поскольку мы получили заверения со стороны Ламокса. Но, как бы вам это сказать, если мы окажем Ламоксу кое-какую услугу, то это еще больше улучшит ситуаций. Во всяком случае, появятся более хорошие перспективы.

— Мне кажется, пора бы назвать вещи своими именами, если уж все равно придется это делать. В чем дело, мистер Кику?

— Ну… нам обоим известно, что хрошия Ламокс в течение долгого времени была как бы домашним животным в семье Джона Томаса Стюарта.

— Да, конечно. И как все интересно обернулось в конце концов, не правда ли?

— Согласен. И кроме того, Ламокс был любимцем отца Джона Томаса. И так было в течение четырех поколений.

— А как же иначе? Что может быть лучше такого домашнего животного?

— Вот в этом-то как раз все и дело, мисс Соренсон, Бетти. Все выглядит так с точки зрения Джона Томаса и его предшественников… Но всегда есть по меньшей мере две точки зрения на каждую проблему. С точки зрения Ламокса, она… он не был домашним животным. Совсем наоборот, Джон Томас был его домашним животным. И Ламокс с большим удовольствием занимался своим хобби, то есть разведением Джонов Томасов.

Глаза Бетти широко раскрылись, она принялась хохотать, затем закашлялась.

— Мистер Кику! О, это невозможно!

— Я говорю совершенно серьезно. Все зависит от точки зрения, причем вторая точка зрения более оправдана, учитывая сравнительную продолжительность жизни. Ламокс вырастил уже несколько поколений Джонов Томасов. Это было единственное хобби Ламокса, которое его по-настоящему интересовало. Конечно, немного похоже на детскую игру, но ведь Ламокс был и все еще остается ребенком.

Бетти взяла себя в руки и смогла проговорить, с трудом сдерживая смех:

— Разводить Джонов Томасов! А Джонни знает об этом?

— Да, знает, но ему я объяснил это несколько по-другому.

— А миссис Стюарт об этом знает?

— Ну… я решил, что нет необходимости ей это рассказывать.

— А можно мне сказать ей об этом? Я хочу увидеть, какое у нее будет лицо! Джонов Томасов… Боже мой!

— Думаю, это будет жестоко, — строго сказал мистер Кику.

— Да, наверное. Хорошо, не буду этого делать. Но все равно я буду мечтать об этом. Можно?

— Все мы имеем право мечтать. Но продолжим. Ламоксу доставляло удовольствие это безобидное хобби, и эта хрошия хотела бы продолжать заниматься своим хобби неограниченное время. Вот это и есть причина, по которой мы оказались перед лицом того странного факта, что хрошии не смогли беспрепятственно улететь, забрав с собой найденного детеныша. Ламокс желает продолжать разводить Джонов Томасов.

Он замолчал в нерешительности. Наконец Бетти сказала:

— Ну, мистер Кику, продолжайте.

— Бетти… А каковы ваши личные планы, мисс Соренсон?

— Мои? Я свои планы ни с кем не обсуждаю.

— Гм-м. Извините, если я вмешиваюсь в ваши личные дела. Понимаете, в каждом предприятии имеют место необходимые для его существования условия. И Ламокс, мне кажется, знает об условиях, сопутствующих его хобби, если можно так выразиться. То есть, если мы хотим получить кролика… — и вдруг замолчал в нерешительности.

Она внимательно посмотрела на его смущенное лицо.

— Мистер Кику, вы, наверное, хотите сказать, что нужно по меньшей мере два кролика, чтобы получить еще одного.

— Да, именно так. Это часть того, что хотел сказать.

— В самом деле? Почему же тогда вы говорите обиняками? Наверное, вы хотели сказать, что даже Ламоксу очевидно, что то же самое относится и к Джонам Томасам?

Он смог только оцепенело кивнуть.

— Бедный мистер Кику… Наверное, для вас легче было бы изложить это в письменном виде? Похоже, мне придется и дальше приходить вам на помощь. Вы, наверное, предполагаете, что я смогла бы сыграть в этом деле какую-то роль?

— Я, право, не хотел вмешиваться во что-то личное, но мне действительно необходимо знать о ваших… намерениях.

— То есть, имею ли я намерение выйти замуж за Джона Томаса? Других намерений у меня в отношении Джонни и не было.

Мистер Кику кивнул.

— Благодарю вас.

— Нет, конечно, я не собираюсь сделать это специально для того, чтобы доставить вам удовольствие.

— Нет, вы не так поняли меня. Я благодарю вас за то, что вы помогли мне.

— Все благодаря Лами. Чудесный старина Лами. Да, Лами не проведешь.

— Полагаю, теперь уже все улажено?

— Вы так считаете? Я еще не сделала ему предложения. Но я это сделаю… Я ждала, когда до отлета корабля останется совсем немного. Вы же знаете, каковы мужчины… Они такие нервные и невыдержанные. Я просто хотела не оставлять ему времени для волнений. А что, ваша жена сделала вам предложение сразу или подождала, пока вы сами для этого созреете?

— Ну, как вам сказать… обычаи моего народа несколько отличаются от ваших. Сначала ее отец договорился с моим отцом.

Бетти была шокирована.

— Но это же рабство! — сказала она с содроганием.

— Безусловно. Но я не чувствовал себя несчастным, — он встал. — Очень рад, что наш разговор завершился так успешно.

— Минуточку, мистер Кику. Я хотела бы уточнить несколько деталей. Что вы конкретно делаете для Джона Томаса?

— Хм?

— Ну, как выглядит его контракт?

— Ах, это? Что касается финансовой стороны, то мы не поскупимся. Большую часть времени он будет уделять своему образованию, но я думаю дать ему номинальный ранг в посольстве — специальный атташе или что-нибудь в этом роде.

Бетти некоторое время сохраняла молчание.

— Поскольку вы тоже отправляетесь с ним, то, конечно, было бы разумно и вам дать какое-нибудь полуофициальный статус. Например, помощник по особым поручениям, конечно, с соответствующим жалованием. Это принесет вам неплохие накопления, если вы вернетесь… Когда вы вернетесь.

Она покачала головой.

— Джонни не карьерист, а вот я — да.

— В самом деле?

— Джонни должен быть послом на планете хроший.

К мистеру Кику с трудом вернулся дар речи. Наконец он смог произнести:

— Моя милая леди! Но ведь это невозможно!

— Это вы так думаете. Вот смотрите, господин Макклюр струсил и поставил вас в неудобное положение. Можете говорить, не скрывая. У меня уже есть связи в вашем министерстве. Он поступил именно так, и потому эта должность сейчас свободна. И она как раз подходит Джонни.

— Но, дорогая моя, — сказал он слабым голосом, — это вовсе не та работа, которую может выполнять неподготовленный мальчик… хотя я и очень высокого мнения о мистере Стюарте…

— Макклюр на этой должности выполняет чисто декоративные функции, не так ли? А Джонни не будет просто пустым местом. Кто больше всех знает о хрошиях? Именно Джонни…

— Дорогая моя, я признаю, что у него есть специальные знания по данному предмету, и мы, конечно, воспользуемся этими знаниями. Но быть послом? Нет.

— Да.

— Может быть, атташе? Это очень высокий ранг, однако я согласен пойти на это. Но послом должен быть мистер Гринберг. Нам нужен на этой должности дипломат…

— Что трудного в том, чтобы быть дипломатом? Или, иначе говоря, что такого может сделать Макклюр, чего не сумеет сделать мой Джонни, и сделать лучше?

Мистер Кику глубоко вздохнул.

— Вы загнали меня в угол. Все, что я могу сказать, это то, что есть такие ситуации, когда я должен действовать в обход существующих правил, но есть и другие ситуации, когда я не могу поступать так. Будь вы моей дочерью, я бы вас сейчас отшлепал.

Она улыбнулась ему.

— Уверена, вы со мной не справились бы, но не в этом дело. Мне кажется, вы просто не понимаете ситуации.

— В самом деле?

— Да, не понимаете. Джонни и я очень нужны вам во всем этом деле. Мне кажется, в особенности Джонни.

— Да, в особенности Джонни. Что касается вас, то вы не так важны… Даже учитывая потребность в новых Джонах Томасах.

— Может быть, вы хотите проверить ваше утверждение? Вы, наверное, думаете, что вам удастся вытолкнуть Джона Томаса Стюарта с этой планеты хотя бы на один дюйм, если я этого не захочу?

— Гм-м… это интересно.

— Мне это тоже интересно. Но, во всяком случае, я достаточно уверена, чтобы дать вам шанс попробовать это. Если окажется, что я права, то где вы тогда очутитесь? Вас снова ждет то же самое продуваемое ветром поле и поиск выхода из тяжелого положения. А Джонни вам уже не будет помогать.

Мистер Кику подошел к окну и выглянул на улицу. Затем повернулся к ней.

— Хотите еще чаю? — вежливо осведомилась Бетти.

— Благодарю вас, нет. Мисс, у вас есть представление о такой должности, как "чрезвычайный и полномочный представитель"?

— Я уже слышала такое выражение.

— Это тот же ранг и то же жалование, что и у посла, но назначается он в особых случаях. У нас как раз особый случай. Мистер Гринберг будет послом и возложит на себя всю ответственность, а Джону Томасу будет дан особый, чисто номинальный ранг.

— Ранг и жалование, — сказала она. — Я вошла во вкус, мне понравилось торговаться.

— Хорошо, и жалование, — согласился он. — Милая девушка, ваши моральные принципы — как у тропический змеи, а кожа — как у бегемота. Очень хорошо. Будем считать, что мы договорились. Если, конечно, вам удастся убедить своего молодого человека согласиться с этим.

Она хихикнула.

— Это для меня не составит труда.

— Я имел в виду другое. Я делаю ставку на его здравый смысл и природную скромность против вашей бойкости. Думаю, он согласится и на должность помощника секретаря посольства. Ну, там видно будет.

— Да, там посмотрим. Кстати, где он сейчас?

— Кто?

— Его нет в гостинице. Разве он не у вас?

— Собственно говоря, да, он здесь.

— Хорошо, — она подошла и потрепала мистера Кику по щеке. — Вы мне нравитесь, мистер Кику. А теперь пусть Джонни придет сюда и нас оставят вдвоем. Мне потребуется не больше двадцати минут, и вам совершенно не нужно ни о чем беспокоиться.

— Мисс Соренсон, — задумчиво сказал мистер Кику, — хорошо, что вы не потребовали ранга посла еще и для себя.