Жила-была маленькая девочка, ее звали Юля, и она очень хорошо понимала, что такое любовь. У девочки была мама. Строгая, красивая и всегда немножечко чужая. Когда Юлька была еще совсем-совсем маленькой, главным маминым достоинством ей казались восхитительные туфли. Черные, лаковые, с тяжелыми квадратными каблуками и причудливой блестящей пряжкой, они с неудержимой силой манили ее к себе, в глубины стенного шкафа. Мама доставала дочку из-за вороха платьев, звонко смеялась и разрешала померить туфли. Юлька всовывала в них ножки, подтягивала вечно сползающие красные колготки и ждала, ждала, затаив дыхание, когда же произойдет чудо и волшебные башмачки унесут ее на край света. Нет, она вовсе не хотела улетать от мамы, но у нее было одно желание, которое она, наверное, не доверила бы даже золотой рыбке.

Только эти волшебные туфли Юлька могла бы попросить поднять ее в воздух и доставить прямо во дворец к доброй фее. Добрая фея, конечно же, спросила бы:

— Чего ты хочешь, смелая девочка?

И она бы ответила:

— Я хочу драгоценную корону и огромный букет цветов для мамы. А для себя белое платье до полу, и чтобы со звездочками. И медаль, на которой написано: «Самой хорошей и послушной дочке».

А потом Юлька прилетела бы домой, навела порядок в коробке с игрушками и украсила квартиру цветами. Она много раз представляла себе, как это будет. В замке заворочается ключ, дверь скрипнет. На пороге появятся папа и мама. Папа сядет на корточки и поможет маме снять сапоги с блестящими жатыми голенищами. Мама повесит на плечики коричневый плащ с огромными круглыми пуговицами. В каждой пуговице отразятся по три сверкающих лампочки, и, наверное, целых сто лампочек вспыхнут в мелких холодных брызгах, которые упадут с маминых волос, когда она слегка тряхнет головой. Потом мама пройдет в комнату, увидит белые цветы, золотую корону и все поймет. Она еще будет стоять как вкопанная, гордая и счастливая, когда папа принесет на руках Юльку. А на шее у девочки будет висеть медаль «Самой хорошей и послушной дочке». И мама наденет корону и крепко прижмет к себе Юльку, потому что поймет, что дочь на самом деле хорошая и послушная и что ее стоит любить. И Юлька почувствует, что теперь имеет право каждый день вот так прижиматься к маме, потому что она принесла для нее самый красивый подарок на свете, потому что она стала примерной девочкой, потому что она заслужила мамину любовь…

Потом девочка подросла и стала часто приводить домой разных подружек. Она любила доставать с верхней полки шкафа альбом и показывать заветную фотографию. На фотографии молодая, потрясающе красивая женщина.

— Какая-нибудь артистка? — гадают девчонки. Юлька молча мотает головой и чувствует, как ее распирает от гордости. У женщины на снимке прямые, черные как смоль волосы, низко подстриженная челка и юные сочные губы. А глаза у нее, как у кошки, огромные и пронзительные.

— На Панночку из «Вия» похожа… — восхищенно шепчет одна из девчонок.

— Только еще лучше, — подхватывает другая. И Юлька понимает, что пришло время наслаждаться победой.

— Это моя мама, — небрежно бросает она и видит, как в глазах подруг загорается зависть. Теперь уже неважно, что мама редко гладит по голове и что прижиматься к ее коленям как-то страшно и неловко. Никому ведь не придет в голову прижиматься к коленям великолепной Панночки? Зато это ее, ее собственная мама. Юлька качается на волнах славы и даже не замечает негромкого вопроса:

— А ты, наверное, на папу похожа, да?

Девочке девять лет. В пионерском лагере «Радуга» жарко и скучно. Простыни на кроватях противные и шершавые. Спать совсем не хочется. Впрочем, из всей палаты дрыхнет только одна Ира Демина, толстушка с тонюсенькой белой косой. Остальные сидят по-турецки, потому что это очень модно, и рассказывают друг другу страшные истории про черных кенгуру и пирожки с ногтями. Про мальчиков не говорят. Стоит ли тратить время на этих безобразных, грубых и глупых существ? Люция Плотникова из соседней палаты дружит с Максимом Дорофеевым, и поэтому над ней все смеются. Не то чтобы девчонкам не понятна эта «любовь»… Слава Богу, почти все уже пережили первое волнующее чувство к соседу по парте. То, которое заставляло трепетать молодое наивное сердце и выливалось в отчаянное: «Я без Вадика Копысова жить не могу!» Нет, вслух, конечно, говорилось что-то вроде: «Я бы его в унитазе утопила!» Но, Боже, как страдала и металась при этом душа! А потом пришло понимание. Ясное и четкое осознание того, что любви достойна только девочка. Потому что с девочкой не нужно перекидываться дурацкими записочками и целоваться под партой, зато можно играть в «классики», обмениваться календариками и долго-долго разговаривать о жизни…

В тихой палате № 12 кипят страсти. Обитательницы борются за право быть подружкой роскошной Лариски Неверовой. У нее карие глаза с загнутыми кверху ресницами, ямочки на щеках, алый рот и длинная, до попы, коса. Лариску постоянно донимают мальчишки, и верные наперсницы без устали гоняют их от своей любимицы. Реальных претенденток на право называться ее подругой — двое. Танька Кириллова, потому что она тоже симпатичная, и Юлька Максакова, потому что она очень хорошо понимает, что такое любовь. Любовь — это когда кто-то сильный и красивый обращает на тебя внимание, и ты чувствуешь себя нужной и от этого счастливой. Любовь — это когда хочется смотреть, не отрываясь. Любовь — это когда можно сидеть рядом и знать, что тебя не прогонят. Любовь — это когда есть человек, который согласится взять то тепло и нежность, которые ты так хочешь отдать…

Еще пару дней назад у них с Танькой были примерно равные шансы, но вчера Юлька сочинила стихотворение, которое посвятила Ларисе. «Не назову тебя красивой, Ларисой, чайкой назову…» — это не понравилось. Зато вполне благосклонно было принято продолжение про водопад волос, сияние глаз и прелесть улыбки. Теперь Юлька сидит с Ларисой на одной кровати, и богиня заплетает ей косу. Тонкие волосенки туго натягиваются на висках, отчего голова превращается в «тыковку», а выпирающие скулы делают девочку похожей на монголку. Юлька тает от счастья, и ее лицо на какое-то мгновение даже теряет свою некрасивость… Серая и незаметная «мышка», готовая на любые жертвы. Идеальная подруга. Девочка, которая так хочет, чтобы ее любили…

«Ну, почему, почему мне сегодня так не везет?» — огорченно размышляла Юлька, выходя из павильона Бутырского рынка с полупустым пакетом в руках. Нет, она, конечно, купила кое-что из овощей и зелень, но курицы, нежной, откормленной домашней курицы на рынке не оказалось. А ведь так хотелось сделать настоящее чахохбили, с томатами и красным вином. Уложить золотисто-розовые, истекающие соком куски на старинное бабушкино блюдо, украсить все это великолепие ломтиками лимона и поставить на стол среди свечей… Да, именно среди свечей. Такой праздник немыслим без бронзовых подсвечников, янтарных наплывов воска и искрящегося в бокалах хорошего вина. Подумать только, всего четыре месяца назад в ее жизни не было Юрки! Как, а главное, зачем она жила до него? Чем дышала, о чем думала все эти двадцать три года? Он пришел, и все остальное стало мелким и неважным…

Татьяна стояла возле сверкающей витрины бутика на Садовой-Триумфальной, неторопливо курила и поглядывала на дорогу. Резкий ветер трепал ее волосы и относил далеко в сторону сигаретный дым. Юркин синий «БМВ» не появлялся. Да в общем-то еще было очень рано. Если бы маленькое кафе на углу оказалось открыто, она бы сейчас мирно попивала кофе и не дергалась, зная, что через десять или через пятнадцать минут теплая жесткая ладонь все равно ляжет к ней на плечо, а потом Юра наклонится, отведет в сторону тяжелую прядь рыжеватых волос и поцелует ее в излюбленное местечко между шеей и ухом. Правда, излюбленным это местечко было скорее для него. Таня понимала, что по идее эта зона должна быть эротической, что, возможно, кто-то из предыдущих женщин Коротецкого и возбуждался от этого нежного покусывания, но сама она не ощущала ничего, кроме щекотки. Впрочем, поцеловать ее он умудрится и на улице, но, конечно же, первым делом начнет извиняться за то, что ей пришлось ждать, стоя на ветру. Как будто это по его приказу закрыли несчастное маленькое кафе! Таня обернулась. Табличка «Закрыто», висящая на стеклянной двери с внутренней стороны, почему-то едва заметно качалась. Хотя откуда бы внутри взяться ветру? «Пылесосят они там, что ли?» — лениво подумала Татьяна и скосила глаза на сигарету. До фильтра оставалось еще около сантиметра, но она с явным сожалением все-таки кинула ее в урну. Окурок попал на самый край покрытой серебристой краской чаши, покачался-покачался, а потом все-таки свалился вниз к пустым банкам из-под колы, измятым бумажкам и банановым шкуркам. Курить надо было бросать. Врач в консультации, заполнявшая неимоверно длинную анкету, узнав, что у Татьяны есть вредные привычки, неодобрительно сощурилась:

— Пьете? Курите?

— Курю.

— Много?

— Полпачки в день.

— Ага, — докторша склонилась к своему листочку и поставила против одной из строчек жирный красный восклицательный знак. — Отец ребенка курит?.. Хотя при такой мамаше это уже не имеет значения. Собираешься рожать, бросай курить. Иначе плод будет развиваться неправильно… Рожать-то будешь?

— Н-не знаю. — Таня обвела глазами кабинет. Белые капроновые шторы, какие раньше висели в детских садах, большой письменный стол с ворохом карточек и направлений на анализы, зловещее, похожее на приспособление для пыток кресло за ширмой и прозрачный шкаф с коробками из-под лекарств и противозачаточных средств на крашеных полочках. И непонятно зачем среди этих коробок — детская пластмассовая лошадка на колесиках. Беззащитная и в тоже время отважная, случайно умудрившаяся прорваться сквозь мощную батарею «Постиноров», «Марвелонов» и внутриматочных спиралей. — Не знаю, — повторила Татьяна еще раз, — нужно подумать.

— А чего тут думать-то? Тебе что, шестнадцать лет? Пора бы уже и мамой становиться.

— Кстати, вы уверены, что я беременна?

Толстая докторша, пораженная невообразимой дерзостью вопроса, даже всплеснула руками.

— Нет, Наташенька, вы слышали? — она обратилась за поддержкой и сочувствием к акушерке. — Эта мадемуазель сомневается. Если бы я не была уверена в своих диагнозах, я бы здесь не сидела, уж поверьте мне! Все ваши одиннадцать-двенадцать недель при вас. Хотите убедиться — сделайте ультразвук.

— Но я же ничего не чувствую: ни тошноты, ни слабости. Ничего!

— Наверное, у вас девочка, — улыбнулась молодая еще акушерка с изрытым оспинами, но все-таки милым лицом. — Говорят, девочка маму жалеет.

Татьяна тоже улыбнулась в ответ и снова принялась отвечать на бесконечные вопросы врача. Из кабинета она вышла с растрепанной кипой направлений на анализы в руках и глубоким сомнением в душе. Родить ребенка сейчас означает поставить крест на едва начавшейся актерской карьере. Академический отпуск, как минимум, на год. Да что там на год! Год кормить и еще девять месяцев носить. Впрочем, уже не девять, а шесть. Значит, уже месяца через три с институтом нужно будет завязывать: не ходить же в самом деле на фехтование или в танцкласс с выпирающим вперед животом!

На улице стало еще холоднее. Татьяна поняла это, выглянув в окно возле регистратуры и увидев нахохлившихся, угрюмых ворон с мокрыми блестящими перьями. Вороны сидели на раскачивающейся ветке тополя и даже не каркали, а лишь безрадостно взирали на проходящих внизу людей. Люди торопились, зябко ежились в своих пальто и куртках и наклоняли головы вниз, чтобы хоть как-то защитить лицо от хлесткого безжалостного ветра. Хорошо чувствовала себя, наверное, только приземистая тетка, очень кстати вырядившаяся в полушубок из нутрии. На голове у нее была китайская кепочка из ангоры с козырьком и потешным шнурочком, завязанным бантиком, а на ногах — молодежные высокие ботинки, плотно облегающие полные икры. Тетка периодически приставала ко всем выходящим из консультации молодым женщинам, раскрывая перед ними объемистый пластиковый пакет и темпераментно размахивая свободной правой рукой. «Наверное, предлагает заранее приобрести какие-нибудь комплекты для новорожденных, — подумала Таня. — Надо будет как-нибудь умудриться обойти ее стороной». У нее почему-то возникала чуть ли не аллергическая реакция при контакте с уличными торговцами, начинающими беседу с бравурно-радостного: «Вам очень повезло. Сегодня компания… (дальше следовало название, обычно иностранное) проводит расширенную распродажу своей продукции. Вашему вниманию предлагаются…» И так далее… Всех этих людей объединяла готовность говорить быстро и вроде бы непринужденно, фальшивая улыбка и холодный страх перед бедностью и неизвестностью в глазах. Тетка погналась за молоденькой девчонкой с округлившейся фигурой. А Таня быстро намотала на шею клетчатое кашне, застегнула на все пуговицы узкое черное пальто и почти бегом вышла из консультации. Она не успела пройти и десяти шагов, когда с ужасом поняла, что торговка возвращается. Ее пакет по-прежнему был таким же полным, а взгляд оставался взглядом охотницы. Татьяна внутренне напряглась и приготовилась ответить что-нибудь вежливое, но достаточно твердое. Но, к ее удивлению, тетка прошла мимо, удостоив ее лишь мимолетным взглядом. «Наверное, я совершенно не похожа на женщину, которая в принципе может быть матерью, — подумала Таня с неожиданной горечью и сама удивилась этому чувству. — Неужели это ребенок на меня так действует? Да, он, собственно, и не ребенок еще, а так, несколько бессмысленно пульсирующих клеточек… И зачем он мне сейчас, когда через месяц, сразу после возвращения Селезнева из Испании, начнутся кинопробы. А там, чем черт не шутит, может, и дадут главную роль? Во всяком случае, режиссер говорит, что шансы у меня неплохие. И начать свою кинокарьеру с таким партнером, как сам Сергей Селезнев, — это просто подарок судьбы. Пусть говорят, что он может играть только движением мышц. Это говорят те, кто не видел его работ в театре». Мысли с будущего ребенка плавно перетекли на кино вообще и учебу в частности. Татьяна быстро шагала по направлению к метро и размышляла о том, что в последний раз пластический этюд у нее получился просто безобразно и над речью надо бы поработать, потому что звук «ж» все равно проскальзывает и свистит. Она незаметно проводила языком по небу, пытаясь найти одну-единственную нужную точку, которая поможет ей справиться с упрямым «ж», когда прямо перед ней остановилась прогулочная коляска. Таня успела подумать, как же все-таки странно устроена жизнь. Иногда события в ней разворачиваются, как в дешевой мелодраме: стоит только подумать о том, чтобы сделать аборт, как вот вам, пожалуйста, — молчаливым укором коляска перед носом. Впрочем, укор не был молчаливым. Довольно крупное дитя, в пестром комбинезоне, отчаянно ругалось на своем детском языке и норовило оторвать голову у резинового зайца.

— Ой, девушка, — затараторила молоденькая мамаша с такой скоростью, словно через пять минут ее жизнь должна была кончиться, а так необходимо успеть сказать что-то важное, — помогите мне, пожалуйста, последите за ребенком. Коляска, конечно, никуда не денется, а вот Настенька испугается. У меня, понимаете, берет ветром сорвало, вон там за ветку зацепился. Нужно быстрее достать, а то он еще дальше улетит.

Татьяна посмотрела в том направлении, куда указывала суматошная мамаша. На довольно низко наклонившейся ветке березы на самом деле висела какая-то сиреневая тряпочка. Ветер раскачивал ветку из стороны в сторону, и беретик, зацепившийся самым краешком, грозил вот-вот сорваться вниз.

— Бегите, конечно, — Таня опустилась на корточки перед коляской и посмотрела девочке в лицо. Малышка не была хорошенькой, щеки ее свисали чуть ли не на воротник, глазки под светлыми бровками казались слишком уж маленькими. Единственным ее достоинством, пожалуй, были нежные и свежие розовые губки. И она, сложив эти губки в трубочку, сначала зафырчала, как автомобиль, а потом довольно метко плюнула Татьяне в лицо. Таня отерлась и зачем-то понюхала кончики пальцев. Ей вдруг показалось, что даже детские слюнки и то пахнут молочком. И еще она поняла, что точно так же пахли бы и слюночки ее дочери, той, которая никогда не сможет плеваться, потому что через пять, ну, самое большее через семь дней ее уже не будет.

Прибежавшая мамаша быстро поблагодарила Татьяну и помчалась, катя впереди себя коляску, дальше по аллее. Маленькие колеса заскрипели, как несмазанные петли двери. Две вороны тяжело взлетели с дерева и тут же грузно опустились обратно. Таня снова пошла своей дорогой. Она была уже почти уверена, что актерский дуэт Самсонова — Селезнев не состоится, и размышляла над тем, как и когда сказать Юре про ребенка…

«О Господи, и надо же было умудриться назначить встречу именно в этом кафе!», — Таня в который раз с ненавистью оглянулась на вход с табличкой «Закрыто». Она уже начинала серьезно замерзать, пальцы не хотели держать очередную сигарету, поэтому от попытки закурить пришлось отказаться. Вдруг подумалось, что это и к лучшему: маленькая девочка там, внутри, не получит лишней дозы никотина. Но если продолжать стоять вот так, на перекрестке семи ветров, то можно основательно простыть, и ребенку это тоже не понравится. Татьяна уже собиралась зайти в гастроном, чтобы погреться (Бог с ним, с Коротецким, приедет — подождет!), когда темно-синий «БМВ» вырулил из-за поворота. Юрий выскочил из машины чуть ли не бегом.

— Ты почему здесь стоишь? — он прислонил свои теплые ладони к ее ледяным щекам. — Мы же договорились в кафе? Я задержался, думал, ты сидишь в тепле и уюте и попиваешь свой любимый кофе…

Татьяна лениво кивнула на дверь. Юра, слегка прищурившись, прочитал объявление и покачал головой:

— Быстро в машину, греться!

Она не заставила себя долго упрашивать, почти не чувствуя собственных ног, дошла до автомобиля и рухнула на переднее сиденье. И только тут ее стал бить озноб. Самый настоящий, при котором кожа покрывается пупырышками, а зубы начинают громко и часто клацать. Таня коротко и судорожно вздрагивала и согревала дыханием озябшие скрюченные пальцы.

— Слушай, может быть, нам сегодня лучше поехать домой? — Коротецкий посмотрел на нее с тревогой. — Мне кажется, ты совсем заледенела.

— Нет, — Татьяна помотала головой. — Я совсем не уверена, что в другой раз у меня будет время. Да и кто знает: может быть, никакое платье не подойдет? До свадьбы остается всего месяц, а я еще понятия не имею, что на себя надену.

Юрий усмехнулся:

— Ты не обижайся, но мне почему-то всегда казалось, что для тебя такие мелочи не имеют значения… Нет, не в том смысле, что ты не следишь за своим гардеробом. Просто я думал, что свадьба для тебя — такое же рядовое событие, как, скажем, поход в ресторан. Поэтому ты наденешь какую-нибудь блузку с юбкой или вообще с брюками, пройдешься щеткой по волосам и отправишься в ЗАГС.

— Ну и зря ты так думал. — Таня легонько прикоснулась ладонью к его гладко выбритой щеке, но, заметив, как он передернулся от прикосновения все еще холодных пальцев, убрала руку. — Я выхожу замуж за человека, которого люблю, и хочу, чтобы это был самый незабываемый день в моей жизни.

Юрий нежно взял ее руку с колен и прижал к своей щеке, как будто извиняясь за свою невольную судорогу.

— Я тоже люблю тебя, моя радость!

До салона «Весна» доехали минут за десять. Коротецкий, подав Татьяне руку, помог ей выйти из машины перед довольно скромным на первый взгляд магазинчиком с полукруглым бело-голубым козырьком над входом. Вывеска «Весна» была увита диковинными искусственными цветами, выглядевшими, впрочем, довольно мило. У самых дверей их встретила женщина лет сорока с аккуратно уложенными светло-русыми волосами, в которых кое-где пробивалась седина. Татьяна вдруг подумала, что сорок лет — оптимальный возраст продавца Салона для новобрачных. Вкус сорокалетней женщины не перегружен архаичными воспоминаниями, и в то же время она, с высоты своего возраста и опыта, может давать ценные советы восторженным невестам, зарящимся на все пышное и блестящее.

— Что бы вы хотели посмотреть? — дама улыбнулась с профессиональной мудростью. — Костюм для жениха? Платье для невесты?

— Платье для невесты, — ответил Юрий, приобнимая Таню за талию.

— Хорошо, — продавец окинула ее оценивающим взглядом. — Для такой чудесной фигурки мы обязательно что-нибудь подберем.

Татьяна прекрасно знала, что ее «фигурка» отнюдь не была чудесной, понимала, что и эта женщина тоже видит, даже через пальто, ее плохо развитую грудь и чересчур низкие бедра. Но она все же покорно улыбнулась и пошла вслед за продавщицей к кронштейнам, на которых висели белоснежные свадебные наряды. Сразу пропустив ряды платьев с кринолинами и глубокими декольте, Таня попросила показать ей что-нибудь попроще. Женщина одобрительно улыбнулась одними уголками губ. Видимо, ей внушил уважение вкус необычной невесты с блеклой, невыразительной внешностью. Она провела ее в самый конец салона и указала на застекленную витрину. Юрий, оставшийся у входа и не допущенный к выбору свадебного наряда, вытягивал шею, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть, но Татьяна погрозила ему пальцем и сделала «суровое» лицо. Она не хотела, чтобы ей мешали, ведь выбор предстояло сделать серьезный. По крайней мере, здесь было из чего выбирать…

Собранные вместе, наряды представляли великолепную коллекцию, но по отдельности в каждом из них находился то один, то другой недостаток. Платье с «капелькой» на спине и юбкой годе казалось очень элегантным, но для него нужны были идеально длинные ноги, костюм из жакета и строгой юбки отдавал уже немного приевшейся консервативностью. Татьяна хотела вернуться к кронштейнам, когда взгляд ее упал на еще одну маленькую витрину, заключенную в золоченную раму и поэтому напоминающую высокое старинное зеркало. На витрине висело одно-единственное платье. Оно было молочно-белым, не очень длинным, с едва заметными изредка пробегающими по ткани искорками и фигурным вырезом на груди. Таня влюбилась в это платье мгновенно. Она сказала «беру», отмахнувшись от мелькнувшей мысли о том, что через месяц в таком наряде уже, наверное, будет заметен ее выступающий животик. «Ну и что? — сказала она сама себе. — Это ужасная глупость: стыдиться собственного ребенка и прятать его». Любезная продавщица подобрала к платью классические итальянские лодочки на шпильке и хотела было предложить небольшую укороченную фату, но Татьяна уверенно отказалась:

— Нет, фаты не надо. В крайнем случае, я вплету в волосы несколько белых цветов.

Юрий заплатил за покупки, и они снова вернулись в машину. Радостное возбуждение, охватившее Таню в свадебном салоне, быстро спало. По телу опять пробежала противная дрожь, губы пересохли. Она положила ладонь на лоб: горячие пальцы коснулись столь же горячей кожи. Разницы в температурах она не ощутила. И все же по тому, что ей стало больно водить глазами, Татьяна поняла, что заболевает. Коротецкий посмотрел на нее обеспокоено:

— Я же говорил, что нужно было ехать домой. Ты вся какая-то красная, и глаза блестят…

— Ничего, все нормально. Я выпью чаю с медом, согреюсь, залезу в кровать и завтра буду как новенькая.

Дома ей на самом деле полегчало. Она даже не стала ложиться в постель, а переодевшись в теплый длинный свитер, встала к плите жарить отбивные. По телевизору шла очередная серия «Дежурной аптеки», сопровождаемая утробным гоготанием за кадром. Молодая и довольно симпатичная актриса картинно размахивала руками, подчиняясь «гениальному» замыслу режиссера. Татьяна вздохнула. Блестящей возможности сыграть вместе с Сергеем Селезневым, похоже, не суждено воплотиться в жизнь. А через полтора года, когда кончится декретный отпуск, в России тоже начнут снимать такие сериалы, так что карьеру придется начинать с роли пятнадцатой подруги второй хозяйки какой-нибудь прачечной или кафе. Нет, конечно, добрый дядюшка Михал Михалыч может вложить средства в любой кинопроект, оговорив в условиях, чтобы его любимой племяннице дали главную роль. Но зачем это? Ведь при таком раскладе, сыграй она даже гениально, вся съемочная группа будет шушукаться за спиной и кулуарно утверждать: «Иванова в той роли, которую купили для Самсоновой, действительно показала бы высший класс, но деньги есть деньги!»

Отбивные аппетитно скворчали, распространяя по всей кухне восхитительный запах сочного мяса. Таня достала из холодильника вчерашний салат, банку с солеными огурцами и села на табурет возле стены. Ей было жарко, так же, наверное, как и маленькой беспомощной девочке внутри. Юрий сам разложил отбивные по тарелкам, сам налил чай и даже после ужина сам убрал со стола, отправив Татьяну в постель.

Она уже почти спала, изредка пробиваясь вспышками сознания сквозь дрожащую радужную пелену, когда почувствовала на своей груди прикосновение жадных ласкающих рук. Это было так не вовремя, что Таня даже застонала. Видимо, Коротецкий истолковал ее стон по-другому, потому что он тут же удвоил старания, норовя если не высосать, так выкусить ее равнодушный сосок из мягкой груди. Его руки со ставшими вдруг невыносимо жесткими пальцами тискали ее плечи, а она смотрела поверх его покачивающейся вверх-вниз русой макушки на белый с черной окантовкой шкаф и с раздражением думала о том, что ее будущий муж совершенно не оригинален и невыносимо последователен. Сейчас пять минут поласкает ее грудь, потом скользнет вибрирующим языком к пупку, потом разведет ее ноги и, прежде чем опустить лицо к светлому кудрявому холмику, отклонится назад, окинет ее всю традиционно восхищенным взглядом и прерывисто вздохнет. Но когда Татьяна и в самом деле почувствовала на своем животе трепетное касание горячего языка, ей вдруг стало мучительно стыдно. Ну, не отвратительно ли в самом деле срывать свое плохое настроение и плохое самочувствие на человеке, который изо всех сил старается, чтобы ей было хорошо? Она, вытянув руку, положила свою мягкую горячую ладонь ему на спину. Острая широкая лопатка зашевелилась под ее пальцами, как спутанное крыло. Тане вдруг показалось, что Коротецкий хочет сбросить жаркую руку, прилипшую к его коже, как горчичник. И откуда вдруг взялась эта совершенно безумная мысль?

«Наверное, я просто не до конца проснулась». Татьяна сильно зажмурила глаза и резко открыла их, надеясь, что исчезнет гудящий, тяжело ворочающийся в голове туман. Но вместо этого по белой дверце шкафа шустро побежали разноцветные веселые пятнышки. Юрий возился там внизу, между ее ног, сопя и изредка вскидывая лицо вверх. А она не чувствовала ничего, кроме вины за то, что ничем, абсолютно ничем не может ему сегодня ответить. Через пару минут Коротецкий скользнул туда, внутрь ее, жестким и нетерпеливым пальцем, а потом, как ему, наверное, показалось, незаметно, рассмотрел его при свете ночника. Татьяна, не в силах оторвать голову от подушки, скосила глаза и увидела, что палец влажно блестит от его собственной слюны. Но Юрий уже решил, что она готова, и вошел в нее быстро и резко, больно натянув кудрявые волоски и, кажется, надрывая нежную тонкую кожицу. И пока он двигался в ней, перенося вес тела то на левую, то на правую сторону, Таня думала о маленькой девочке, которой наверняка сейчас так же тяжело и тоскливо.

Сергей позвонил поздно вечером, когда Юля уже собиралась ложиться спать и расхаживала по квартире в розовой в белый горошек пижаме. Пижама была почти детской: кофточка со шнурочком, завязывающимся на бантик, штанишки длиной до колена. В общем, ничего эротичного. Поэтому с появлением Юрия ее надолго сослали в ящик на антресолях и снова на свет Божий извлекли только вчера. Мягкая фланель пахла свежестью и горячим утюгом, кофточка с широкой проймой не стесняла движений. Юля подошла к зеркалу, расслабила плечи и несколько раз мотнула туда-сюда безвольно висящими руками. В зеркале отразился смешной, нескладный паяц. Тогда она слегка изогнула правую бровь и приподняла уголки губ в улыбке, полной собственного достоинства. По ту сторону стекла появилась любовница Селезнева. Снова паяц, и снова любовница, и опять паяц… Юлька еще пару раз взмахнула руками, как ветряная мельница, остановилась и угрожающе произнесла:

— Паяц вам еще покажет!..

Сегодня она впервые поняла очевидную вещь: ее травят, как зайца с прижатыми ушами, в ужасе бегущего через поле. Во главе стаи борзых несется, конечно же, Галина, а Тамара Васильевна и Оленька трусят следом, предпочитая придерживаться политики наблюдения. С Галиной, допустим, все ясно, но эти двое!.. Ведь они могли бы в любой момент остановить начавшуюся травлю, но почему-то не сделали этого. Тамара Васильевна из-за своей вечной мудрости невмешательства, а Оленька — просто потому, что наивной дурочкой, способной только бессмысленно разевать розовый ротик, быть удобнее всего. И ведь как охотно все поверили, что мужчина, приехавший в банк с цветами, — это не Селезнев! Даже Зюзенко, вроде бы так искренне восхищающаяся тем, что увидела «живого актера», предпочла промолчать после Галининого «сеанса разоблачения». Это значит, что никому не интересна чужая счастливая любовь… Чужие страдания и проблемы? Это да! Ведь тогда можно тихо порадоваться, что в твоей собственной жизни не произошло ничего подобного, что ты по-прежнему остаешься добропорядочным членом общества, не погрязшем в пороке и лжи, как некоторые… Они хотели несчастную запутавшуюся девочку? Они получат умную, сильную женщину, которая счастлива в любви и привыкла сама строить свою жизнь!

Телефон зазвенел, когда Юлька, переполненная пока абстрактными планами мести, собралась уже умыться косметическим молочком и забраться под одеяло. Она сползла с дивана на пол, подняла трубку и плечом прижала ее к уху. Пальцы ее быстро и суетливо завязывали тесемки на пижамной кофточке, как будто невидимый собеседник мог узреть ее обнажившуюся грудь.

— Алло! Алло! — кричал Сергей.

— Алло! — откликалась Юля, досадуя на то, что он, видимо, звонит из автомата и поэтому ее не слышит. Закончив «сражаться» с тесемками, она наконец перехватила трубку руками и поняла, что все это время кричала мимо микрофона.

— Алло, — сказала она уже спокойнее, поднеся трубку к самым губам.

— О, теперь я тебя слышу. Наверное, на линии какие-нибудь помехи, — голос Сергея сразу же утратил тревожную окраску. — Ну, рассказывай, как у тебя дела?

— Всяко!

— Это в каком смысле?

— У моих коллег появились некоторые сомнения, — Юлька постаралась произнести это шутливым тоном, чтобы не обидеть Сергея, который так старался, но, видимо, он почувствовал ее напряжение и плохо скрываемую ярость.

— Так, рассказывай все с самого начала и по порядку…

— А что рассказывать. Галина, ну, ты ее помнишь, так вот, она сказала, что ты не похож…

В трубке повисла пауза, а потом Палаткин расстроенным и каким-то обескураженным голосом спросил:

— Так и сказала: не похож?

— Нет, ну не совсем так. Она привела кучу аргументов в пользу того, что ты не можешь быть Селезневым. Одну тактическую ошибку допустила я, а три — на твоей совести… Но ты только не огорчайся, ничего страшного не произошло. Если у тебя еще есть желание мне помочь, то я придумала еще один вариант…

— Излагай!

— А чего тут излагать? — Юля, поежившись, подобрала под себя ноги. Топили плохо, и она уже начала потихоньку замерзать. — Нужно найти видеомагнитофон и кассету с каким-нибудь фильмом Селезнева. Дело в том, что главный твой огрех — отсутствие какой-то «фирменной кошачьей пластики, которая нарабатывается годами». Мне кажется, что при желании можно выучить несколько характерных для Селезнева жестов, попытаться перенять походку, манеру держать голову. Наверное, все это не так и сложно… Но сейчас без толку об этом говорить, видеомагнитофона у меня нет, и где его взять напрокат, я пока не знаю…

Последнюю фразу она проговорила уже несколько упавшим голосом. Одно дело — воображать сладостные картины триумфа и покорные лица побежденных противников, и совсем другое — излагать свои идеи потенциальному исполнителю. Юлька вдруг отчетливо поняла, что она просит не о малюсеньком одолжении, а чуть ли не требовательным тоном сообщает, по сути, малознакомому человеку, что он должен провести несколько часов перед видеомагнитофоном, изучая кассету и пытаясь копировать жесты актера. Наверное, Сергею тоже не понравилась ее напористость, потому что он на некоторое время замолчал.

— Послушай, — произнес он после паузы. И Юля услышала в его голосе знакомые интонации Коротецкого. В последнее время Юрий часто говорил с ней таким тоном, когда хотел сказать что-то неприятное, но необходимое и не был уверен, что будет понят правильно.

— Не надо ничего объяснять. Я уже поняла, что перегнула палку… На самом деле твое второе появление и не обязательно. Галина просто бесится, вот и выдумывает всякие гадости…

— Да я вовсе не об этом хотел с тобой поговорить. — Палаткин, кажется, даже немного разозлился. — Я хотел сказать, что видеомагнитофон есть у меня. И если ты не против, то можно купить кассету и посмотреть ее хоть прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — Юлька взглянула на будильник. Часовая стрелка приближалась к одиннадцати. — Тебе не кажется, что сейчас поздновато… Да и потом, как я доберусь от тебя домой?

— Ты вполне можешь переночевать у меня. Я живу один в трехкомнатной, так что место найдется… Ну, а если не захочешь остаться, я отвезу тебя домой на машине… Ну так что, я за тобой заезжаю?

— Заезжай, — ответила Юля как-то машинально и опустила трубку на рычаг. Внутренний голос говорил ей, что она поступает до крайности глупо, соглашаясь ехать на ночь глядя в квартиру постороннего мужчины. Наверное, самым правильным было бы отложить просмотр до завтра или вообще до того дня, когда она сама найдет видеомагнитофон. Но Что бы изменилось? Будет опять же пустая квартира, он и она… Да и вообще Сергей однажды уже извинился за свое поведение, и нет никаких оснований не доверять ему теперь. «Точно так же, как в случае с Андреем! — ехидно добавил внутренний голос. — Тот тоже был замечательным мужчиной, почти братиком. И тоже предлагал просто посидеть и поговорить». В конце концов, Юлька почувствовала себя мартышкой из анекдота: той, которая жалуется, что ее изнасиловали, и сообщает, что завтра пойдет на то же место. Она еще некоторое время походила по комнате, нервно теребя пальцами шнурок на пижаме и размышляя о том, как бы повежливее отказаться от поездки. Но ни одна здравая мысль в голову не приходила. Сесть на кровать и сказать: «Мужчина, я вас боюсь!»? Или, может быть, крикнуть через дверь, чтобы он убирался восвояси?.. Стрелка на будильнике продолжала двигаться с пугающей, неимоверной быстротой. Юля представила, как Сергей сейчас едет в своем джипе по ночным улицам, купающимся в разноцветных брызгах реклам, как посматривает он изредка на свои часы и как думает о чем-то своем… «И кто вообще дал мне право примерять на него маску похотливого кобеля?! — Юля резко остановилась. — Сережа согласился мне помочь, хотя ему, наверное, это и не очень приятно. Ему приходится изображать человека, который одним фактом своего рождения отобрал у него право быть первым, быть значительным, быть признанным. И делает он это ради меня!» Она быстро скинула пижаму, надела горчичное платьице из джерси и колготки и, присев на тумбочку в прихожей, стала дожидаться прихода Сергея.

Минут через десять лифт утробно загудел, клацнул створками на их этаже, потом раздался звук торопливых шагов и звонок в дверь. Похоже, тетя Наташа уже спала. Иначе она не упустила бы возможности понаблюдать, кто это пришел к ее молодой соседке в половине двенадцатого ночи.

— Проходи, — Юлька быстро открыла дверь и посторонилась, пропуская Сергея в квартиру.

— Да зачем проходить-то? — подстраиваясь под ее шепот, поинтересовался он. — Одевайся, и едем.

В общем-то в ее квартире на самом деле делать было нечего. Юля быстро накинула пальто, на всякий случай взяла с полочки под зеркалом пятьдесят тысяч и сунула их в карман. Мало ли что случится, может быть, придется добираться домой на такси? Немного подумав, вернулась к зеркалу и мазнула по губам нежно-розовой помадой. Теперь, кажется, все. Сергей стоял за дверью, засунув руки в карманы и сосредоточенно изучал рисунок на тети Наташином коврике.

— Ну что, ты готова?

— Готова, — отозвалась Юля и первой направилась к лифту.

Вишневый джип стоял прямо возле подъезда. Палаткин открыл обе дверцы, подождал, пока она усядется на переднее сиденье, и только потом сел сам. В салоне едва уловимо пахло хорошими сигаретами. Юлька откинулась на мягкую спинку, обитую ярко-красной тканью, и уставилась вперед сквозь лобовое стекло. Краем глаза она видела, как Сергей слегка удивленно посмотрел в ее сторону, потом повернул ключ зажигания и тронул машину с места. Молчание он нарушил первым.

— Надеюсь, киоск, в котором я видел нужные кассеты, еще работает…

— Можно подумать, что он один на всю Москву! Кассеты с нашим любимым Селезневым продаются на каждом углу… Я хотела сегодня купить, но потом подумала, что сначала нужно найти видеомагнитофон.

— Конечно, такой киоск не один, — неожиданно мягко отозвался Палаткин. — Просто времени уже почти двенадцать часов. Когда я ехал к тебе, он еще работал.

— Так надо было сразу зайти и купить. Деньги бы я тебе отдала.

Сергей улыбнулся так, словно услышал что-то милое и смешное:

— Юля, не надо ершиться и демонстрировать свою независимость. Я все прекрасно понял еще в первый раз. Деньги твои мне не нужны. А кассету я не стал покупать из других соображений. Представь только: подходит к продавцу Сергей Селезнев и просит фильм с участием Сергея Селезнева. По-моему, это чересчур.

— Да, — согласилась Юлька. — Похоже, что за кассетой придется идти мне.

Они остановились недалеко от метро «Войковская», возле небольшого магазинчика, освещенные витрины которого были заполнены бутылками с яркими этикетками, банками с иностранной снедью, пачками сигарет, а также видеокассетами. Полуобнаженный торс Селезнева на обложке одной из них Юля заметила, еще только выйдя из машины. Название фильма разглядеть было сложно, да она и не особенно старалась. В конце концов, сюжет не имел значения. Главное, чтобы хорошо просматривалась эта самая «кошачья пластика». Стеклянная дверь в белой пластиковой раме отворилась легко и бесшумно. Юлька зашла в магазин и сразу наткнулась на откровенно оценивающий взгляд молодого продавца. Парень и не пытался скрыть своего интереса. Он обшарил глазами ее всю, задержавшись на каждой выпуклости, на каждом изгибе тела, потом намеренно медленно перевел взгляд на автомобиль, стоящий на улице. На лице у него было написано крупными буквами: «Что, девочка, гоняет тебя хозяин за сигаретками? Видать, в черном теле держит». Самое интересное, что он даже не встал со стула, продолжая покачивать ногой в коричневом кожаном ботинке. «Вот зараза! — со злостью подумала Юля. — Наверное, владелец магазина не знает, как ты тут клиентов встречаешь. Иначе давно уже нашел бы на твое место с десяток желающих».

— Что вам угодно? — наконец соизволил разлепить тонкие губы парень.

— Мне нужна кассета с Сергеем Селезневым.

Продавец посмотрел несколько удивленно. Очевидно, он ожидал, что дама попросит водки, вина или сигарет. Потом зачем-то перевел взгляд на маленький телевизор в углу, по которому показывали довольно откровенное эротическое шоу. Видимо, это зрелище показалось ему или вообще более достойным внимания, или же просто более подходящим для молодой красивой девушки. Во всяком случае, следующие его слова просто сочились сарказмом:

— Какой именно фильм вас интересует? — он так старательно подчеркнул слово «именно», что Юле даже стало неловко за него.

— Любой.

— Извольте, — парень, не оборачиваясь, протянул руку и достал с полки, висящей за спиной, кассету. Сверившись с обложкой и убедившись, что не ошибся, он показал коробку Юле. При этом он не поднес ее близко, а продолжал держать на некотором расстоянии, словно опасаясь, что покупательница сейчас выхватит у него коробку и скроется.

— Я ее беру.

— С вас двадцать семь тысяч, — меланхолично сообщил продавец и наконец-то оторвался от стула для того, чтобы подойти к кассовому аппарату.

В машину она вернулась в отвратительном настроении. Бросила кассету на заднее сиденье, снова откинулась на мягкую спинку и закрыла глаза.

— Юля, я прошу меня извинить, — слова донеслись как будто издалека. — Я не должен был отправлять тебя в этот магазин. Просто не подумал, что ты можешь почувствовать себя неловко… В общем, извини, ладно?

— Да ничего, собственно, и не произошло. Отдала деньги, взяла кассету… Кстати, сейчас верну тебе сдачу, — она полезла в карман и тут же почувствовала, как он остановил ее руку. Остановил мягко, но требовательно, не вкладывая в это прикосновение быстрой и дерзкой мужской ласки. Юлька как-то сразу размякла и успокоилась, глаза открывать не хотелось, и она незаметно для себя задремала. Проснулась она от того, что Сергей тихонько тормошил ее за плечо:

— Вставай, приехали…

Она разлепила еще совсем бессмысленные после сна глаза и забормотала какие-то слова извинения. Палаткин улыбнулся:

— Это я виноват. Надо было сообразить, что ты после работы, а значит, хочешь спать… Вообще, я сегодня допускаю уже второй ляп! Ничего себе, галантный джентльмен, да?.. Если ты в состоянии смотреть сегодня кассету, я сейчас сварю тебе крепкий кофе.

«…И подам в постель», — мысленно добавила Юля, но промолчала и, опершись о руку Сергея, вышла из машины.

На лестничной клетке шестого этажа было темно и тихо. Кнопка лифта, дававшая хотя бы слабую ориентировку в пространстве, скоро погасла, и Юлька почти перестала различать что-либо вокруг. Она слышала, как тыкается в замочную скважину ключ, как тихонько ворчит Сергей, чиркающий возле двери все время гаснущей зажигалкой. Наверное, надо было ему помочь и самой подержать перед его лицом этот слабый язычок пламени, но ей почему-то совсем не хотелось брать на себя функции фонарщика. Где-то в уставшем полусонном мозге ленивым котом ворочалась лицемерная мысль: «Я приехала домой к чужому мужчине, что само по себе выглядит двусмысленно. Поэтому я ни в коем случае не должна делать ничего, что помогло бы быстрее попасть в квартиру. Мне не должно хотеться остаться с ним наедине». В конце концов, Сергей справился с замком, дверь бесшумно отворилась, словно скользнула куда-то внутрь, и Юля вошла в квартиру.

После легкого щелчка выключателя загорелось настенное бра, и прихожая наполнилась неярким голубоватым светом. Мебели здесь было совсем немного: тумбочка для обуви с несколькими дополнительными выдвижными ящиками, бело-голубая решетка с закругленными углами и расположенными на разной высоте крючками для одежды и высокое зеркало в такой же бело-голубой пластиковой раме. Юля вдруг с удивлением поняла, что у хозяина есть вкус, и ей отчего-то стало приятно. Сергей принял у нее пальто, повесил его на вешалку и наклонился к тумбочке, видимо, в поисках каких-нибудь тапочек для гостьи. Наконец ему удалось выудить откуда-то мужские резиновые шлепки размера этак сорок четвертого. Он повертел их в руках, оценивая длину, потом перевел взгляд на Юлькины босые ступни и, усмехнувшись, засунул тапки обратно.

— Я прекрасно похожу в колготках, — Юля взглянула в зеркало и поправила растрепавшиеся волосы. — У тебя же дома тепло?

— Тепло-то тепло. Но все равно не дело ходить босиком. Подожди, должны где-то быть еще одни, более подходящие…

Он сел перед полкой на корточки и начал вышвыривать какие-то кроссовки, ботинки и туфли прямо на пол. И вдруг среди этой груды разнообразной обуви ярким огоньком мелькнул женский велюровый тапочек. Красный, в меленький синий цветочек, он выглядел восхитительно изящным. Едва примятые на пятке велюровые ворсинки, казалось, еще хранили память о легкой женской ножке.

— Все, хватит, у нас не так много времени. Я же сказала, что похожу в колготках, — Юля сказала это и с досадой отметила, что голос ее слегка дрогнул. «Интересно, с чего бы это? — подумала она. — Неужели в отношении Сергея у меня развивается чувство собственности?» Палаткин с каким-то остервенением зашвырнул красный тапок обратно в тумбочку и быстро закидал его ботинками и кроссовками. И это не было похоже на полудетскую ярость, направленную на не вовремя выплывшую улику. Юлька вдруг ясно поняла, что, швыряя тапок, он выплескивает всю свою ненависть (а может быть, любовь?) к той женщине, которая его носила.

Видеомагнитофон стоял в гостиной. Пока Сергей возился с кассетой, Юля, удобно устроившись в мягком кресле на невысоких деревянных ножках, оглядывала комнату. Нельзя сказать, что ее особенно интересовала обстановка чужой квартиры, просто она пыталась найти хоть какое-нибудь занятие глазам, то и дело норовившим закрыться. Правда, на полках деревянного сквозного шкафа-этажерки стояло несколько книг, а рядом с оплывшей свечой в бронзовом подсвечнике лежала стопка ярких журналов. Но ведь для того, чтобы до них дойти, нужно было подняться из кресла, встать на уставшие ноги и сделать несколько шагов по пестрому бело-коричневому ковру. Юля из последних сил всматривалась в дартс, висящий на стене в коридоре, удивлялась тому, что его черно-белые поля вдруг начали вращаться, и отстраненно чувствовала, как бессильно сползает по гладкой обивке кресла ее собственная вялая рука.

— Юля, я принес тебе кофе!

Она открыла глаза. Сергей подкатил прямо к креслу стеклянный сервировочный столик, на котором стояли две маленькие чашки, сахарница и небольшая вазочка с конфетами. Юля поднесла к губам чашку и сделала несколько маленьких глотков. К сожалению, оценить по достоинству качество напитка она не могла. И все по одной простой причине: она совершенно не разбиралась в кофе. Еще в институтские годы она твердо усвоила, что любить кофе, причем отнюдь не растворимый, а молотый, только что сваренный — это стильно и просто необходимо для поддержания имиджа девушки из интеллигентной среды. А еще стильно иметь любимую кофейню, забегать туда по поводу и без повода, заказывать одну маленькую чашечку, подносить ее к губам поочередно с сигаретой и говорить с легкой улыбкой: «Ну вот, наконец почувствовала себя человеком!» Но как Юлька ни билась, все равно не могла уловить возбуждающей прелести кофе и продолжала стыдливо любить слабенький буро-коричневый напиток «Утро» в легких жестяных банках. То ли ее организм не нуждался в кофеине, то ли еще что… Вот и сейчас она отпивала кофе маленькими глоточками, думала о том, что сахара маловато, но положить еще хотя бы ложечку не решалась: это ведь уже какой-то растопленный шоколад получится… Сергей сидел в соседнем кресле и, держа в правой руке пульт, перематывал кассету. По экрану в бешеном темпе задом наперед носился Селезнев, по-лилипутски размахивающий руками. Обнаженная девица стремительно вскакивала с кровати, ловко одевалась и, пятясь, скрывалась за дверью. Все это действо совершалось в абсолютной тишине, и Юлька слышала только легкое шуршание кассеты и бульканье, с которым кофе проваливался в ее горло. Она вдруг подумала, что со стороны это слушается ужасно неприлично, и поставила недопитую чашку на край сервировочного столика.

— Ну что, давай смотреть? — Сергей повернулся к ней и быстро подмигнул одним глазом. При этом лицо его оставалось абсолютно непроницаемым, и Юля даже подумала, что это подмигивание ей померещилось.

— Давай, — она выпрямилась, словно сидела за партой. — Только давай уже с того момента, когда появляется Селезнев. Я этот фильм в кинотеатре смотрела. Минут десять мафиозные разборки будут идти без его участия.

Сергей посмотрел на нее с искренним веселым недоумением:

— Надо же! А что ж тебя на фильм с участием Селезнева понесло, если у тебя на него аллергия?

— Да какая там аллергия! — Юля вздохнула и снова взялась за чашечку. Глаза опять начали слипаться, оставалась одна надежда на кофе. — Не нужно считать меня совсем уж глупой. Я, конечно, понимаю, что умный человек никогда не попал бы в такую историю, но так уж получилось… Я знаю, что Селезнев ни в чем не виноват, и отвращение к нему у меня выработалось скорее подсознательно. Знаешь, как у павловской собаки на лампочку, так и у меня на его фамилию… Слово «Селезнев» — это теперь верный признак того, что в моей жизни начнутся несчастья… А раньше я относилась к нему вполне нормально: красивый мужик, не в моем вкусе, правда, но красивый. И ни его самодовольного лица, ни его глуповатой ухмылки я не замечала… Как, в общем, и кошачьей грации… Ладно, давай смотреть.

Сергей нажал кнопочку на пульте, и на экране возникла комнатушка в деревенском доме. Девушка, по-городскому одетая в джинсы и пестрый джемпер, возилась у переносной электроплитки, а сам Селезнев сидел за столом, уронив лицо в ладони и пальцами ероша волосы. В данный момент его тревожила судьба афганского друга, примкнувшего к некой мафиозной группировке. Сергей поставил свои локти на колени, опустил лицо и тоже принялся копошиться в волосах.

— Как, похоже? — спросил он у Юльки, не поднимая головы.

— Перестань паясничать. Ты же прекрасно знаешь, что речь шла совсем не об этом.

Он покорно выпрямился и перемотал кассету еще на несколько минут вперед. Теперь Селезнев уже бежал по какому-то лесу, раздвигая перед собой ветки руками, на поясе у него болтался длинный охотничий нож.

— Вот, смотри! — Юля даже привстала с кресла. — На самом деле есть что-то такое кошачье. Видишь, как он отклоняется от веток, летящих в лицо. Не всем корпусом, а как бы только частью тела, причем всего на секунду, и снова бежит прямо.

— Ну и что тут такого удивительного? Парень просто занимался боевыми искусствами, и больше ничего. О какой особенной грации здесь можно говорить?

— Сережа, встань, пожалуйста, — Юля развернулась в кресле и подперла рукой подбородок. — Так. А теперь пройдись.

Палаткин сделал несколько шагов по комнате. Сначала он шел нарочито неуклюже, размахивая руками, как заводной солдатик, а потом расслабил плечи, словно скинул с них какой-то груз, и пошел вполне нормально. И этого было достаточно, чтобы понять, что никакой «кошачьей грацией» здесь и не пахнет. Сергей ходил, как ходят большинство молодых мужчин: слегка вразвалочку, перенося вес тела справа налево, а не стремясь удерживать корпус на одной, мысленно прочерченной вертикальной линии. Ноги он разворачивал при ходьбе носками наружу, и даже вроде бы едва заметно прихрамывал на левую ногу. Но даже не это бросилось Юльке в глаза. Она смотрела на его смешные оттопыренные уши и почему-то не могла отвести от них взгляд. Сзади они выглядели еще смешнее, чем спереди… Черные густые волосы, ровно подстриженные на затылке, и вдруг эти светлые ушки, расположенные почти перпендикулярно к голове…

— Сережа, — она позвала его мягко и ласково, — Сережа… Мне неудобно говорить, но у тебя получается не совсем так, как нужно.

— Точнее, совсем не так? — с почему-то веселой надеждой спросил Палаткин, обернувшись. — А я и не ожидал, что все пойдет как надо с первого раза. Знаешь, что? Мне кажется, нужно разработать конкретный план и выучить только те движения, которые могут понадобиться. Стать Селезневым за один вечер я все равно не смогу. Так что давай обсуждать, какую именно картинку мы собираемся показать твоим подругам?

— Н-ну, во-первых, они должны увидеть тебя при свете дня. Если ты, конечно, не считаешь это слишком рискованным?

— Не считаю, — ответил он уверенно и спокойно. — Если никто из твоих подруг не видел настоящего Селезнева, они не могут точно знать, как он выглядит в реальной жизни. Наверняка они не полные дуры, а значит, учтут, что в гриме и при особом освещении при съемках он выглядит иначе.

— Тогда тебе нужно зайти прямо в наш экономический отдел.

— А тебе не кажется, что это будет выглядеть нарочито? Только-только вы поговорили о том, что твой друг прячет лицо. И тут он появляется и, словно на подиуме, демонстрирует себя со всех сторон!

— Да, на самом деле не очень логично выходит, — Юлька было привычно подвернула ноги под себя, но, тут же вспомнив, что находится не дома, покраснела и снова опустила их на пол.

— Сиди, как тебе удобно. Кресло и предназначено для того, чтобы в нем отдыхать, — махнул рукою Сергей. Она взглянула на него с благодарностью и осторожно подняла ноги на кресло, предварительно смахнув с колготок невидимую пыль.

— Так, может быть, — она продолжила, — нам попытаться…

— Стоп! — вдруг закричал Палаткин, срываясь с места. — Эврика! Извини, что перебиваю… Просто я придумал гениально простой способ… Только тебе я о нем не скажу. Пусть все будет сюрпризом… И не волнуйся, твои подруги на этот раз поверят стопроцентно. По такому случаю я сделаю еще кофе.

Сергей пошел на кухню, а Юлька промотала кассету немного вперед. В этом фильме должна была быть сцена, где Селезнев прощается со своей любимой девушкой, думая, что видит ее в последний раз. Что ни говори, а сыграл он в этом эпизоде совсем неплохо. Она нажала на кнопку быстрой перемотки и, видимо, пропустила нужный кусок. Во всяком случае, теперь на экране вовсю шло сражение с мафиозной группировкой, а на пороге комнаты уже стоял Сергей с джезвой в руках.

— Ах, черт, — он бросил взгляд на сервировочный столик. — Чашки-то я сполоснуть забыл. Ладно, подожди, сейчас…

Палаткин опять убежал на кухню, на этот раз подцепив длинным и гибким указательным пальцем ручки обеих кружек, а Юлька с наслаждением потянулась. Все-таки в присутствии хозяина квартиры она чувствовала себя несколько напряженно, а сейчас можно было, откинувшись на мягкую упругую спинку кресла, вытянуть ноги, помассировать икры, пошевелить пальчиками. И еще она поняла, что ей здесь хорошо. Казалось, сам воздух этого дома был пропитан ощущением покоя и надежности. А может быть, этот импульс исходил от хозяина, возившегося сейчас на кухне?

Вскоре Сергей вернулся с двумя дымящимися чашечками.

— Кстати, ты почему не ешь конфеты? — он кивнул на вазочку.

— А ты?

— Я — потому, что мне нельзя форму терять. Чуть-чуть лишнего жира, и результат уже совсем не тот.

— А я, наверное, потому, что фигуру берегу, — засмеялась Юля. — В конце концов, теперь ведь я любовница самого Селезнева. Так что мне надо выглядеть на двести процентов.

— А ты и так выглядишь на двести процентов, — серьезно отозвался Палаткин. — Ты очень красивая женщина. Единственное, что тебя немного портит, — это иногда появляющийся холод во взгляде. Как будто ты говоришь: «Я готова только принимать, а не дарить любовь». Ну, вот, что хочешь со мной делай, а я ни за что не поверю, что ты такая!

Юлька чуть не поперхнулась кофе. Так старательно репетируемые перед зеркалом независимость и гордость, те самые независимость и гордость, которых она собиралась еще добавить, чтобы изобразить счастливую возлюбленную знаменитого артиста, точной копии этого артиста совсем не понравились.

— Так тебе больше нравятся женщины, которые заглядывают мужчинам в глаза, «благодаря их за то, что они рядом»? — печально усмехнувшись, процитировала она Борьку, своего почти забытого первого мужчину.

— Нет, мне нравятся женщины, способные отдавать любовь, а не только красоваться и на светском рауте, и на кухне среди суперсовременных приборов, и в постели, обязательно заправленной простынями из черного шелка… Кстати, в том, чтобы благодарить любимого человека за то, что он рядом с тобой, я лично не вижу ничего плохого. Если, конечно, эта благодарность взаимна…

Юля, одернув платье на коленях, подтянула их к груди и подперла рукой подбородок:

— А знаешь, я вот еще, наверное, за что не люблю Селезнева… Я ведь придумывала про него и себя очень много. Например, как мы ездили с его друзьями на шашлыки. Якобы я сидела у костра и скучала, а он подошел сзади, подхватил меня на руки и закружил, закружил… Его друзья смеются над нами, поддразнивают. А мне вроде бы так хорошо. И небо надо мной кружится… Понимаешь, я рассказываю это и чувствую, что кружит меня на руках манекен. Мужчина, которого я не люблю и который меня не любит. Кружит механически, как карусель: может бросить, может снова поднять. И рук я его не чувствую, и дыхания… Отвратительно, в общем… Ну, представь, что у тебя, например, любовь с Клаудиа Шиффер. Ты же сразу ощутишь, что она чужая, что ты ей не нужен, ты же разозлишься и на нее, и на себя… Не понимаешь?

— Нет, почему же, понимаю, — Сергей посмотрел на нее как-то особенно, как не смотрел никогда раньше. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку и сцепив на затылке руки, ноги его были по-мужски широко и свободно расставлены в стороны. Юлька вдруг вспомнила, что единственное, не нравящееся ей в Юрке, — была его манера сидеть. Он обычно, забираясь на диван, плотно сжимал колени и укладывался на бок, как наложница турецкого султана.

Палаткин не шевелился и продолжал смотреть на нее этим странным, не зовущим и не оценивающим, а каким-то совершенно особенным взглядом. И от всей его фигуры, от этой непринужденной, раскованной позы веяло такой подлинной мужественностью, которую невозможно спутать ни с какой самой искусной имитацией. Точно так же, как невозможно перепутать с подделкой запах настоящих дорогих духов. Юля, смущенная и не знающая, как себя вести, поспешно перевела взгляд на экран и обмерла… События в фильме как раз дошли до того момента, когда Селезнев находит свою возлюбленную и приводит ее обратно в их деревенский домик. Теперь в кадре была уже не кухня, а спальня. Девушка сидела на самом краешке кровати, какая-то замороженная и поникшая, а он стоял перед ней на коленях и целовал ее розовые ладони. Юля прекрасно знала, что будет дальше. Этот эпизод тоже был снят весьма неплохо. Помнится, они с приятельницей обсуждали фильм и пришли к выводу, что это одна из самых волнующих эротических сцен, которые они видели вообще… Вот медленно сползает блузка с округлых плеч девушки, вот Селезнев опускает ее на кровать и на минуту приникает к ней, уткнувшись лицом в ямочку возле ключицы. Вот он расстегивает ее джинсы, вот целует колени… А вот уже девушка приникает к нему в сладкой истоме, веки ее полусомкнуты, длинные волосы волнами спадают на подушку, а бедра раскрыты как крылья бабочки, присевшей на цветок. И там над ней и в ней его сильное мускулистое тело. Юлька вдруг поняла, что смотрит на уши Селезнева, так же смешно оттопыренные, как и у Палаткина. И из этого безупречного сходства одной детали начинает вырастать целый огромный мост. Широкая, бугрящаяся мышцами спина Селезнева — спина Сергея, его ласковые и сильные руки — руки Сергея, его гибкий позвоночник — позвоночник Сергея, его слабый счастливый стон…

К лицу прихлынула жаркая, не дающая вздохнуть волна. Юля боялась повернуться. Нажать на кнопку пульта и остановить кассету? Но это только подчеркнет ее смущение. Продолжать смотреть как ни в чем не бывало? Невозможно! Потому что в этом чувствуется что-то запретное, что-то недопустимое, вроде подглядывания в замочную скважину. И вдруг она почувствовала, что Сергей ее понял, почувствовала безошибочно. Она уже знала, что произойдет в следующую секунду, и потому нисколько не удивилась, когда экран, вспыхнув на прощание синей звездочкой, погас.

— Ну что, пожалуй, пора ложиться спать? — Сергей потянулся и встал с кресла. — Я лягу здесь на диване, а ты пойдешь в спальню.

— Может быть, лучше я — на диване?

— Не спорь! — он нарочито сурово погрозил пальцем. — Тем более, я собираюсь еще раз прокрутить кассету. Кое-какие моменты с этой самой кошачьей пластикой я отметил, так что надо посмотреть внимательно.

— Ты думаешь, у тебя получится? — спросила Юлька, уже направляясь к двери гостиной.

— Я почти уверен. Говорю же, это обычная тренированность спортсмена, и ничего больше.

— Ну, тогда ладно. Покажи мне, где я буду спать.

Сердце ее все еще колотилось, и знакомая горячая волна немедленно вернулась, как только они вместе с Сергеем оказались на пороге спальни. Здесь тоже была широкая кровать с пестрым покрывалом, и на полу тоже лежал коврик, стилизованный под деревенский. Палаткин достал из шкафа чистое постельное белье, быстро и ловко поменял наволочки, простыню и пододеяльник, жестом остановив Юльку, которая попыталась ему помочь. А ей вдруг стало ужасно неловко: надо же, посветить зажигалкой перед дверью не захотела, а кровать заправлять — бросилась! И она не могла сказать, чего ей хотелось больше: немедленно остаться в спальне одной или ощутить быстрый, легкий ожог страсти, прикоснувшись одновременно с Сергеем к одной и той же простыне и на мгновение взглянув друг другу в глаза.

Палаткин ушел, пожелав ей доброй ночи. Теперь Юля была почему-то уверена, что он к ней не войдет. Она сняла платье и колготки, лифчик заботливо спрятала под подушку и забралась под одеяло. Ей казалось, что уснет она сразу же, но сон куда-то пропал. И подушка была мягкой, и постель удобной. Восхитительно свежее белье пахло лавандой. Она вдыхала его нежный аромат, изучала рисунок гардин, пронизанных желтым светом уличных фонарей, и думала о женщине, которой принадлежала красная велюровая тапка.

Она подскочила как ошпаренная, наверное, часов в семь утра. Во всяком случае, за окном было еще совсем темно. Мысль, пришедшая во сне и заставившая ее мгновенно проснуться, не стучала в висках и не ныла назойливой болью в затылке. Она ворвалась прямо перед глазами вселенской катастрофой. Юлька с ужасом осознала, что не захватила с собой косметичку! Конечно, теперь под глазами расплывчатые круги от вчерашней туши, губы ссохлись и побледнели под слоем розовой помады. Нечем даже припудрить лицо! Впрочем, если прямо сейчас растолкать Палаткина, можно еще, наверное, успеть заехать домой, а потом уже на работу. Она выбралась из-под одеяла, оделась и, аккуратно прикрыв за собой дверь спальни, прошла в ванную. Так и есть: под ресницами мелкая россыпь туши, вокруг губ неровный розовый ореол, лицо усталое и серое. Юля включила теплую воду, взяла с полочки кусок душистого туалетного мыла и, тщательно взбив на ладонях легкую пену, смыла с лица остатки вчерашнего «великолепия». Полотенцем без ведома хозяина она воспользоваться не решилась и поэтому некоторое время просидела, закинув голову назад и ожидая, пока впитаются последние капельки. Теперь к зеркалу можно было и не подходить. В самом деле, зачем портить себе настроение с самого утра? Юлька прекрасно знала, что увидит там вечную подругу с серой невыразительной внешностью, тусклыми глазами и волосами, много теряющими из-за разлуки с феном.

«Интересно, как среагирует Сергей на мое «новое» лицо? — подумала она, поднимаясь с бортика ванной. — Остается только надеяться, что он не станет ни весело изумляться, ни с сочувственной тревогой заглядывать в глаза».

В квартире по-прежнему было тихо. Она хотела уже вернуться в спальню, чтобы заправить постель, но тут заметила, что в гостиной горит свет. Ярко-желтый прямоугольник сквозь стеклянные двери падал на пол, переламывался на плинтусе и карабкался вверх по стене, из последних сил освещая нижний полукруг дарта. Юля быстро прошла по коридору, толкнула белую пластиковую раму двери и остановилась на пороге. По экрану устало шипящего телевизора, настроенного на видеоканал, бегали черные и белые полосы. Коробка от кассеты валялась посреди залитого светом люстры ковра. А Сергей спал, сидя в кресле, неудобно откинув голову назад и набок. Кадык на его шее слегка подергивался, сквозь полуоткрытые губы пробивалось ровное, едва слышное дыхание. Его небритая щека лежала на белой в широкую кофейную полоску спинке кресла, руки свисали с подлокотников. Юля остановилась в растерянности. Она собиралась разбудить Сергея, но теперь не представляла, как это сделать. Подойти и потрясти за плечо? Или просто окликнуть? Или, может быть, прикоснуться кончиками пальцев к этой жесткой и колючей щетине?.. Он проснулся сам, мгновенно разомкнув веки, и сразу же сел прямо.

— Ты давно здесь стоишь? — Палаткин потер переносицу сложенными домиком ладонями.

— Нет, не очень. Я только хотела узнать, сколько сейчас времени.

— Да уж, наверное, не мало, — он достал из кармана джинсов часы с металлическим браслетом и взглянул на циферблат. — Половина восьмого. Тебе когда на работу?

— Вообще-то к девяти. Но… я еще хотела заехать домой. Если, конечно, тебе не трудно меня отвезти.

— Никаких проблем, — Сергей встал с кресла, выключил телевизор и размял затекшие плечи. — Тогда в темпе завтракаем, а потом едем к тебе… Кстати, что тебе дома так срочно понадобилось? По-моему, одета ты нормально и выглядишь на все сто…

Юлька сдержанно усмехнулась:

— Вот видишь, а вчера выглядела на двести… Я забыла дома косметичку и, естественно, в таком виде появиться на работе не могу.

— Никогда вас, женщин, не понимал. Почему для вас имеют такое значение пара штрихов над глазами и несколько грамм туши на ресницах?.. Нет, ну есть, конечно, дамы, которым не краситься просто нельзя, но ты-то почти не меняешься?.. Ладно, пойдем на кухню.

Он подошел к двери гостиной своей обычной походкой в развалочку, в которой ни на йоту не прибавилось за ночь «кошачьей грации», и уже у самого порога обернулся.

— Юль, ты что стоишь? Я тебя чем-то расстроил?

Она присела на краешек кресла, все еще хранящего тепло его тела, оперлась рукой о подлокотник и обхватила пальцами подбородок.

— Знаешь, ты сейчас сказал «почти» не меняешься. И я вдруг поняла, что это самое «почти» отделяет меня от той настоящей возлюбленной Селезнева. Женщины, внушающие любовь неординарным личностям, и сами должны быть неординарными: красивыми и после душа, и спросонья, и после бессонной ночи…

— Пойдем на кухню, — снова добродушно повторил Палаткин. — Я так понимаю, что мне посчастливилось присутствовать при очередном приступе самокопания? Ты же прекрасно понимаешь, что в слово «почти» я вкладывал совершенно другой смысл. Без косметики ты делаешься какой-то домашней, близкой, и красота твоя кажется первозданной… Ну, впрочем, что об этом говорить? Ты сама все знаешь, в зеркало же, наверное, смотришься?

Юлька почувствовала, как к щекам ее приливает жаркая волна. «Как это он тактично выразился — «самокопание»? Мог бы сказать прямо и откровенно: «кокетство». Во всяком случае, со стороны это выглядело именно так. Сидит себе дамочка, томно закатывает глазки и говорит: «Ах, какая я некрасивая», нетерпеливо ожидая, когда же ее начнут разубеждать». Она поднялась с кресла, стараясь не встречаться с Сергеем взглядом, и тут услышала недоуменное:

— Кстати, я как-то сразу не обратил внимания… Ты, кажется, назвала Селезнева неординарной личностью?

— Я не совсем удачно выразилась, — проговорила Юля, жалко улыбнувшись куда-то в пространство, а про себя подумала, что имела в виду все же Коротецкого…

Завтрак состоял из бутербродов с печеночным паштетом, омлета и чая. Юлька сидела на табуретке в углу, серебряной ложечкой выдавливала сок из ломтика лимона и тихо радовалась тому, что Сергей не предложил кофе. Лимон был сочным, пах просто восхитительно. Светлый деревянный стол янтарной теплотой отражал сияние электрической лампочки в белом пластмассовом плафоне. На сердце у Юльки было легко и спокойно, и почему-то казалось, что за одну эту ночь Палаткин стал ей гораздо ближе. Он стоял у рабочего стола и резал длинный батон. Белоснежная, прекрасно выглаженная рубаха, в которую он успел переодеться, слегка сминалась на поясе под ремнем черных джинсов. Юля вдруг обратила внимание, что у него почти идеальная фигура: узкие бедра, широко развернутые плечи и никаких уродливых комков чрезмерно накачанных мышц.

— Так ты еще не передумала заезжать домой? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Юлька от неожиданности громко звякнула ложечкой о стенку чашки:

— Н-нет. Я же говорю, мне обязательно нужно подкраситься.

— Ну и зря. Отсутствие макияжа придает тебе какой-то особенный шарм… Уж поверь, мужчина всегда в состоянии оценить женскую красоту.

— Ну, если тебе так хочется… — произнесла она еще не совсем уверенно.

— Вот и отлично, — Сергей поставил тарелку с хлебом на стол и улыбнулся так, словно все уже было решено.

После завтрака они сели в машину и поехали в «Сатурн». Утренние улицы купались в серой дымке октябрьской сырости. Юлька сидела, пододвинувшись к приоткрытой форточке, и лицом, свободным от тонального крема, ловила быстрые прикосновения прохладного ветра. Когда впереди показалось знакомое красное здание, она даже негромко вздохнула, подумав о неизбежном восьмичасовом торчанье в четырех стенах.

— Ну что, приехали? — Палаткин припарковал джип неподалеку от входа и откинулся на спинку сиденья. Юлька скосила глаза на циферблат его наручных часов. Было еще только половина девятого, слишком рано для того, чтобы начали появляться соседки по отделу.

— Может быть, я пока посижу в машине? — она произнесла это негромко и даже просительно.

— Собираешься продемонстрировать то, что мы приехали вместе?.. Знаешь, мне кажется, что это излишне. Не надо разбрасываться на мелкие эффекты. Я тебе обещаю, что сегодня твои подруги и так убедятся в том, что я — это Селезнев.

Юля, вздохнув, нажала на ручку двери.

— Только не подведи, Сережа. Я очень на тебя рассчитываю, — сказала она прежде, чем выйти из автомобиля.

В экономическом отделе, естественно, еще никого не было. Юлька открыла дверь своим ключом, повесила пальто в шкаф и села за стол. Она уже очень давно не приходила первой и сейчас с удивлением рассматривала знакомый кабинет. Оказывается, каждое рабочее место хранило информацию о своем хозяине. Вот заботливо обмотанный шнуром чайник на тумбочке Тамары Васильевны, рядом с ним последний номер «Верены». Вот пилочка для ногтей рядом с клавиатурой Оленькиного компьютера, а вот идеально аккуратный Галинин стол, и на стене, за спинкой ее стула — несколько поблекший календарь с портретом Селезнева…

Дверь тихонько скрипнула. В щель просунулась голова Тамары Васильевны с обеспокоенными и непонимающими глазами. Она обвела кабинет взглядом, наткнулась на Юльку и только потом вошла.

— Юлечка? Вот уже не ожидала тебя так рано увидеть. Обычно я прихожу первая, пока девчонки подтянутся, уже и чайник вскипятить успеваю…

— Просто сегодня так получилось, что пришлось раньше выйти из дома.

Тамара Васильевна достала из шкафа трехлитровую банку и принялась натягивать на нее свой вязанный берет, поблескивающий мелкими капельками дождя.

— Это во сколько же ты встала? Ты ведь теперь, кажется, где-то в районе Водного стадиона живешь?

— Я ехала не из своей квартиры, — Юлька мучительно покраснела. Но женщина, кажется, нисколько не смутилась.

— У мамы ночевала? — переспросила она все с той же доброжелательной улыбкой.

— Нет, не у мамы…

Слова застряли в воздухе. Юле даже казалось, что она видит их, зависшие на мгновение, как тяжелые дождевые капли на карнизе. Ярость и злость, с которыми она собиралась бросить в лицо своим соседкам по кабинету: «Да, я любовница Сергея Селезнева!», вдруг куда-то делись. Она видела только сочувственные и уже немного осуждающие глаза Тамары Васильевны, казалось, говорящие: «Ну, хватит уже, девочка. Поиграли, и будет. Сказке пора заканчиваться».

Следующей появилась Галина, бросившая короткое: «здравствуйте» и на секунду задержавшаяся на Юльке странным взглядом. Оленька прибежала только без двух минут девять. Она вошла в кабинет как-то боком, все время озираясь назад, и, прямо в своем кожаном турецком пальто плюхнувшись на стул, потрясенно и даже испуганно выдохнула:

— Ой!..

Это ее «ой» явно нуждалось в продолжении.

— Ну, что еще случилось? — добродушно поинтересовалась Тамара Васильевна.

— Ой, я не знаю, конечно, но, по-моему, я только что видела Селезнева. И еще, вроде бы он идет к нам в банк… И самое главное, мне кажется, это действительно он… — последнюю фразу Оленька произнесла жалобно, посматривая на Галину, словно извиняясь за то, что своим сообщением заставила пошатнуться стройную систему ее доказательств. — Нет, мне, правда, так кажется… Я почти все фильмы с ним видела.

— Ну-ну, — спокойно отозвалась Галина, продолжая выравнивать и без того идеально ровную стопку бумаг на столе.

Юлька замерла. Она уже очень жалела, что не заставила Сергея поделиться с ней своими планами. А вдруг он выкинет что-нибудь такое, что она просто не успеет сориентироваться? А вдруг они начнут говорить невпопад и мгновенно станут похожими на первоклашек, забывших слова на школьной линейке, отчаянно делающих друг другу знаки глазами и беззвучно шевелящих губами. Нет, надо, обязательно надо было договориться заранее…

Изредка тишина в коридоре нарушалась звуком чьих-нибудь торопливых шагов, и каждый раз Юля вздрагивала. Но это оказывались то секретарша директора, то тетя Шура, летящая откуда-то со своим ведром и шваброй, то какой-то незнакомый мужчина в длинном драповом пальто и с кожаной папкой под мышкой. Палаткин не показывался. Конечно, может быть, Оленька и обманулась относительно его намерений зайти к ним в банк, а может быть… Юлька даже вздрогнула от внезапно посетившей ее мысли. Чем черт не шутит? Может, это на самом деле был Сергей Селезнев? А что, банк у них относительно молодой, но с хорошей репутацией. Почему бы известному артисту не разместить здесь свой вклад? И тогда вполне понятно, что свои дела он решил на первом этаже и не стал проходить мимо экономического отдела… И вдруг ее бросило сначала в жар, а потом сразу в холод. Цепким умом экономиста она внезапно окинула все возможные последствия визита в банк настоящего Селезнева и поняла, что надо немедленно уходить самой и постараться перехватить у входа Палаткина. «Что будет, если Селезнев столкнется в коридоре с моим Сережей? — Юля еще не успела как следует осознать, что мысленно назвала Сергея «своим», когда новая ужасная мысль окатила ее ледяной волной. — Что будет, если Селезневу понадобится за чем-нибудь зайти в директорский кабинет? А что? Все возможно. Все-таки гость такого ранга! Тогда он неизбежно пройдет мимо полуоткрытой двери экономического отдела, может быть, даже бросит в ее сторону равнодушный, мимолетный взгляд. И все…» Это стало бы не просто крахом, а крахом, после которого уже невозможно будет оправиться.

Ни с того ни с сего заявить, что плохо себя чувствуешь, и попросить отгул — нельзя. Нужно хотя бы создать предварительное впечатление. Юлька намеренно тяжело поднялась со стула, потерла пальцами виски и поморщилась.

— Юль, у тебя что, голова болит? — как нельзя более кстати спросила Оленька, несколько подуставшая уже ждать Селезнева и принявшаяся заниматься своими ногтями. Юля молча кивнула, достала из ящика стола пачку сигарет и направилась к дверям.

— То-то я смотрю, ты сегодня даже не накрасилась, — сочувственно бросила ей вслед добросердечная Зюзенко.

В коридоре было довольно прохладно. Аккуратно прикрыв за собой дверь, Юля направилась к туалету. Втайне она надеялась, что никто из обитательниц кабинета не сможет преодолеть свою лень и встать специально для того, чтобы опять устроить сквознячок. А значит, по крайней мере ближайшие пять минут, они не увидят Селезнева, даже если ему и приспичит идти в директорский кабинет. Курилось ей сегодня плохо. Она захлебывалась короткими нервными затяжками, кашляла едким дымом и не могла заставить свой организм вспомнить то чудесное ощущение покоя, которое обычно дарили качественные сигареты. Одно было хорошо: к тому моменту, когда красный огонек замерцал у самого фильтра, лицо у Юльки стало уже достаточно больным и изможденным. Она бросила на свое отражение в зеркале быстрый взгляд и, опустив окурок в урну, снова вышла в коридор.

Дверь экономического отдела была открыта. И не просто открыта, а распахнута ровно на девяносто градусов. Как будто кто-то, стоящий на пороге, придерживал ее за ручку, не давая ни захлопнуться, ни раскрыться настежь. Юлька сделала несколько неуверенных шагов, внимательно прислушиваясь к гулу голосов, доносившемуся из кабинета. Вот радостно повизгивает Оленька, вот вполголоса говорит Тамара Васильевна. Галины не слышно. А вот еще один, мужской голос. Юля ускорила шаг. Она уже знала, что сейчас увидит, и не ошиблась.

Палаткин действительно стоял на пороге, одной рукой упершись в косяк, а другой придерживая ручку двери. Заметив Юльку, он оставил косяк в покое и ласково обнял ее за плечи.

— Ну вот, нашлась наконец-то…

— А Сергей, оказывается, долго не мог найти наш экономический отдел. Весь первый этаж обшарил! — радостно защебетала Оленька. — Почему же ты ему не сказала, где наш кабинет находится?

— Потому что она меня сегодня не ждала, — Сергей слегка прикоснулся сухими губами к Юлиной макушке. — Юль, ты прости меня, пожалуйста, за самодеятельность… Я тут с твоими девушками поговорил… В общем… Ну, помнишь, ты вчера сказала, что тебе не верят, говорят, что все выдумываешь? Короче, я решил показаться и засвидетельствовать, что все на самом деле так, что я тебя люблю и так далее… И что это я должен гордиться тем, что ты со мной…

Она смотрела не на него, а куда-то в окно, но затылком чувствовала его дыхание, и этого было вполне достаточно. Она видела его и так, высокого, подтянутого, с этой ровной двухдневной щетиной и чудесной завораживающей улыбкой. Она видела его смешные ушки, низко посаженные на голове, слышала голос, заставляющий мягко вибрировать что-то у нее внутри. И она вспоминала видеокассету, залитую светом гостиную и его, сидящего в кресле и смотрящего на нее этим особенным странным взглядом.

— Зачем? Не нужно было этого делать, — произнесла она как в полусне.

— Конечно, не нужно. Мы и так тебе верили, — восторженная Оленька всплеснула белыми ручками. — А Сергей нам, кстати, конфет к чаю принес!

Почему это было «кстати», Юлька не поняла. Она перевела взгляд на Оленькин стол и увидела большую коробку «Ассорти», перевязанную узкой розовой ленточкой. Оленька, видимо, боялась прикоснуться к коробке, потому что та лежала так, как ее, наверное, и положил Сергей: на самом краешке, углом зависнув над полом. Палаткин продолжал придерживать Юлю за плечо и тихонько перебирал пальцами складки ткани на рукаве ее платья.

— Садитесь с нами чай пить! — вдруг спохватилась Зюзенко. — Правда же, Тамара Васильевна?

— Да-да, конечно, садитесь, — та неловко подскочила и начала суетливо разматывать чайник, путаясь в шнуре и от этого еще больше волнуясь. Когда последняя «мертвая петля» была распутана, злосчастное мулинексовское чудо вырвалось из дрожащих Тамара-Васильевниных рук, рухнуло на пол и покатилось по направлению к двери. Сергей отпустил Юлькино плечо, наклонился, поднял чайник и подал его бедной женщине, даже вспотевшей от волнения.

— Спасибо вам большое, — он улыбнулся мило и обворожительно, — но у меня, к сожалению, сейчас совсем нет времени. Как-нибудь в другой раз.

— А вы придете на вечер по случаю пятилетия банка? — снова встряла Оленька.

— Обязательно. Если Юля, конечно, возьмет меня с собой… Ну, все, до свидания. Очень приятно было познакомиться. — Он снова повернулся к Юльке и нежно поцеловал ее в висок. Ее вздрагивающие ресницы наткнулись на его губы и на мгновение замерли. И в этот самый момент она заметила ошарашенное и какое-то потерянное лицо Коротецкого. Юрий стоял в коридоре, не решаясь войти, и смотрел на нее испуганными и изумленными глазами.

— Все, мне пора, — Сергей оторвался от ее виска. — Я заеду за тобой часиков в шесть.

Она машинально кивнула и долго еще стояла у порога, наблюдая за удаляющейся по коридору одинокой фигурой Палаткина. Юлька не знала, всерьез ли он собирается за ней заехать или сказал это «на публику», и утешала себя тем, что для осуществления «плана» это уже не имеет никакого значения. Там, за ее спиной, жизнь в кабинете постепенно возвращалась в нормальное русло. Оленька, наконец-то решившаяся прикоснуться к коробке с конфетами, шурша целлофаном, вертела их и так и сяк и просила разрешения взять домой хотя бы парочку. «Для Виталика!» Тамара Васильевна сдавленно охала и сетовала, что ее больное сердце когда-нибудь не выдержит подобного стресса. Галина, молчавшая на протяжении всей этой сцены, так и не проронила ни слова. Юлька повернулась, только услышав звук, похожий на треск разрываемой бумаги. Черемисина стояла у стены и отрывала кусочки скотча, на которых держался календарь. Когда все клочки клейкой ленты были удалены, она свернула календарь трубочкой и поставила его в угол. Оленька пискнула что-то вроде «зачем ты это делаешь?», но Галина не обратила на нее ни малейшего внимания. Она подошла к Юльке почти вплотную, посмотрела ей прямо в глаза и внятно и четко, так что все смогли это услышать, произнесла одно-единственное слово:

— Извини…

Это была победа. Полная и безоговорочная. Юля боялась, что ее радостное волнение слишком явно написано на лице. Месть, которая должна была вырываться на свободу горячими языками пламени, оборачивалась радужными воздушными шариками. Яркими и безобидными. И этими шариками играли все обитательницы экономического отдела.

— Ой, я никогда и не думала, что смогу вот так, запросто, с ним разговаривать! — вопила Зюзенко.

— Ну, надо же, какой знаменитый, а совершенно не заносчивый. И чайник вот подал, — вторила Тамара Васильевна.

Только Галина продолжала стоять посреди кабинета, словно ожидая чего-то от Юльки. И глаза ее не просили ни о снисхождении, ни о жалости.

Татьяна сидела в мягком кресле, положив вытянутые ноги на пуфик, и читала последний номер «Космополитена». На двенадцатой странице был напечатан тест для молодых людей, собирающихся вступить в брак, но его она отложила напоследок. Сейчас ее больше занимала статья о новой методике «сознательных родов». Коротецкий переодевался в спальне и возился слишком долго, но Таня была этому, в общем, рада. С его приходом пришлось сразу захлопнуть самую интересную страницу, чтобы не вызывать ненужных вопросов. О ребенке она решила сказать уже после регистрации. И не потому, что чего-то боялась. Просто, как день рождения не должен совпадать с Восьмым марта, так и свадьба не должна смешиваться ни с какой другой радостью. Каждое из этих двух событий стоит того, чтобы отпраздновать его «на полную катушку». Хотя, какая уже теперь «полная катушка»? Таня прикрыла глаза и тихо улыбнулась: пить нельзя, острого есть нельзя, курить нельзя, и даже слишком бурно заниматься любовью тоже нельзя! Перспектива актерского дуэта с Селезневым казалась все менее реальной, и она уже с трудом верила в то, что еще несколько часов назад хотела делать аборт. Поясница тяжко заныла. Таня резко растерла ее кулаком, запахнула полы розового махрового халата и села совсем прямо. Кто знает, может, это будущий ребеночек дает о себе знать, а может быть, это всего лишь проявление вчерашней простуды. Температура спала, голова уже почти не болит, вот только ноги остались тяжелыми, да еще эта старушечья поясница…

Юрий появился в дверях, как всегда, неслышно.

— Ужинать будем? — спросил он как-то чересчур весело.

— Будем. — Татьяна захлопнула журнал, поднялась с кресла и, слегка переваливаясь, пошла на кухню. Ей вдруг ужасно захотелось почувствовать, как ходит женщина, которая носит большого уже ребенка.

— Не ковыляй, как уточка, — Коротецкий легонько щелкнул ее по затылку. — Ты что, готовишься к исполнению роли беременной женщины?

— Да, — ответила она внятно и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза. «Поймет? Не поймет?» Не понял…

— A-а, я-то думал, что в этом фильме ты будешь играть какую-нибудь ветреную любовницу. Ну что ж, жена — это тоже неплохо…

Он подошел к плите, сняв крышку, заглянул в сковородку и намеренно восхищенно втянул ноздрями воздух:

— Ах, как чудесно пахнет!

Татьяна остановилась у посудной полки, взявшись рукой за край тарелки. За своими переживаниями будущей матери она сразу даже и не заметила, что с Юркой что-то происходит. Ну, конечно! Эта нарочитая веселость, это нежелание помолчать хотя бы минутку. Конечно, ведь в тишине увянет искусственная улыбка и будет слышно сдерживаемое дыхание. Почему-то человеку, который сильно чем-то взволнован, всегда кажется, что он дышит слишком громко и часто, и он начинает задерживать вдох, чтобы не привлекать к себе внимание. И тогда следующий вдох, на самом деле, получается судорожным и громким. Человек старается еще больше и начинает дышать все чаще. Короче, замкнутый круг…

— Юра, — она обернулась со спокойной улыбкой на губах. — Что-то опять случилось?

И по его тону опереточного героя, которым он произнес: «С чего ты взяла?», Таня безошибочно поняла, что произошло что-то серьезное. В этот раз Коротецкого даже не пришлось расспрашивать. Он начал сам, мучаясь от осознания того, что говорить это вроде бы не нужно, и в тоже время страстно желая с кем-нибудь поделиться переполняющими его чувствами. Отложив кусок серого хлеба на край тарелки, Юрий привычным жестом потер переносицу и как можно более равнодушно произнес:

— Тань, ты помнишь Юлю Максакову, которая работает у нас в экономическом отделе?.. Ну, ты когда идешь ко мне в кабинет, все время проходишь мимо их двери, она у них вечно открыта… Она — молоденькая такая, симпатичная шатенка, сидит за вторым столом. Волосы у нее еще роскошные…

«Надо же, он назвал ее симпатичной! И волосы роскошные вспомнил, — подумала Татьяна, продолжая разрезать ножом ростбиф и чувствуя, как неприятно заныло в груди. — Еще неделю назад она была просто его бывшей женщиной. Женщиной, о которой мне не нужно было ничего знать, кроме самого факта ее существования».

— Ну-ну, что-то припоминаю… Да, сидит рядом с кудрявой блондиночкой?

— Точно! — оживился Юрий.

— И что с ней?

— Да с ней ничего… Просто по банку некоторое время назад поползли слухи, что она встречается с Селезневым… Ну, с тем самым, с которым тебе предстоит играть. Никто, конечно, не верил. А сегодня шел я мимо экономического отдела и увидел, что этот самый Селезнев стоит рядом с ней… — Коротецкий на секунду замолчал.

— Ну и что дальше? — настойчиво поинтересовалась Татьяна.

— Стоит с ней рядом и… целует ее.

Фраза далась Коротецкому с большим трудом. Но, похоже, он был рад, что наконец выговорил ее, выдрал, как больной зуб, не дающий думать ни о чем другом. Дальше пошло легче, уголки его губ слегка вздрогнули, глаза погасли, как у человека, впадающего в транс.

— Ты знаешь, она была в этот момент такая красивая… Я даже подумал: неудивительно, что ее выбрал сам Селезнев. И почему я раньше этого не замечал? Юлька все время казалась мне очень обычной, а тут оказалось, что и губы у нее чувственные, и глаза глубокие… Удивительно…

— Ничего удивительного. — Таня деловито опустила в рот кусок ростбифа и с ужасом подумала о том, как будет глотать. Незнакомая давящая боль подобралась уже к самому горлу. Она прокашлялась. — Я говорю, ничего удивительного. Эта девушка всегда казалась мне весьма и весьма симпатичной. Просто ты — не очень наблюдательный мужчина. А я так запомнила ее еще с самого первого раза…

Сегодня погода просто превзошла самое себя. Конечно, от холодного октябрьского вечера можно было ожидать мерзкого дождя и слякоти. Но чтобы к этому добавился еще и пронизывающий ветер! Селезнев, в общем-то, не относился к разряду мерзляков, но даже он успел пару раз зябко передернуть плечами, пока дошел от машины до подъезда. В окнах спальни горел свет, и он понял, что Лариса дома. Хотя куда бы она могла деться в такую погоду?

Как только он открыл дверь, то сразу почувствовал сладковатый запах ее сигарет, расползшийся по всей квартире. Лариска, при всей ее изысканности, курила неимоверную гадость, пахнущую почему-то подгнившими сухофруктами, как старая добрая «Вега».

— Лариса, — негромко позвал он от порога. Ему не ответили. Но Сергей был уверен, что она его слышит и просто не желает выходить из своего обычного для дождливой погоды легкого транса. Даже на звук его шагов она не обернулась, а лишь слегка дернула изумительным мраморным плечом, то ли неосознанно, то ли давая понять, что его присутствие все-таки замечено.

Лариса сидела на краешке кровати, поджав под себя ноги и уставившись в окно. На коленях у нее стояла пепельница со множеством окурков, а в длинных тонких пальцах с миндалевидными ногтями подрагивала очередная сигарета. Сергею никогда не удавалось поймать хоть на мгновение ее взгляд, когда она вот так смотрела в окно. Кто знает, может быть, ее светло-карие, почти желтые глаза в этот миг были просто отрешенными и распахнутыми, а может быть, в них появлялось что-то такое, что Лариса предпочитала прятать от окружающих? Во всяком случае, каждый раз она торопливо смаргивала, словно пытаясь избавиться от невидимой соринки, и ему доставался лишь мгновенный взлет черных с золотыми искорками ресниц.

Но сегодня она не спешила вернуться в реальный мир и продолжала сидеть неподвижно, лишь изредка стряхивая с сигареты длинный серый столбик пепла. Ее волнистые светлые волосы казались более тусклыми, чем обычно, особенно на фоне неимоверно яркого алого платья из тонкого трикотажа, которое заменяло ей домашний халат. Лариска вообще терпеть не могла все эти халатики, фартучки и тренировочные брючки, в которые запихивают себя большинство домохозяек. По квартире она ходила исключительно в коротком, облегающем и декольтированном, причем в основном без нижнего белья. И Сергею нравилось как бы нечаянно дотрагиваться до ее упругой груди, не замурованной в накрахмаленное кружево и начинающей призывно покачиваться при любом мимолетном прикосновении, нравилось забираться рукой под платье, когда она склонялась к кухонному столу. Иногда Лариса на это реагировала более чем благосклонно, а иногда начинала пищать, как самая обычная, не особенно сексуальная женщина. Да, в общем-то, она и была обычной женщиной со своими капризами и причудами и извечным желанием нравиться. И, как самая обычная баба, чтобы привести свое и без того безупречное лицо и прическу в порядок, она могла проторчать в ванной часа два. И сейчас, глядя на ее поникшие, как бы обессилевшие волосы, Сергей понял, что Лариса затосковала.

— Тебе грустно? — спросил он, присаживаясь на другой край кровати и раздумывая над тем, пощекотать или нет выглядывающую из-под ее попки маленькую розовую пятку.

— Да. Ты же знаешь, я плохо переношу дождь, — отозвалась она тихо и печально. — А в Италии, наверное, сейчас солнышко, и море теплое, и виноградники еще зеленеют…

— И гондольеры плавают по венецианским каналам, — привычно подхватил Селезнев. — Ты же знаешь, киска, мы не могли поехать. И уже тысячу раз с тобой об этом говорили.

— Но почему?

— Я же объяснял тебе. В театре только-только открылся сезон. Я не мог уехать, когда начинается работа над постановкой «Дон Жуана».

— Тебе что, дали роль? — Лариса развернулась и села к нему лицом, положив подбородок на колени и обвив их руками. Сергей опустил глаза. С «Дон Жуаном» что-то темнили, и он, поначалу твердо рассчитывающий получить заглавную роль, в конце концов начал сомневаться. Главный режиссер отмалчивался или деликатно уводил разговор в другую сторону, а он все упрямо не хотел верить, что дело в его последних, без сомнения успешных и, может быть, слишком кассовых фильмах.

— Нет, роли мне не дали. Но ведь ее еще не дали никому.

— Господи, за то время, пока твой ископаемый режиссер разберется со своими гениальными замыслами, мы могли бы уже съездить туда и обратно, — Лариса улыбнулась примирительно и небрежно потрепала его по волосам. Ее пальцы были твердыми и холодными, а ладошка едва уловимо пахла «Аллюром». Сергей перехватил ее руку возле тонкого запястья и быстро прижал к своим губам. Ей, как всегда, оказалось достаточно легкого намека. Лариска скользнула спиной по покрывалу, уже слегка раздвигая колени, но лишь слегка, чтобы светлый пушистый холмик показался всего на одно мгновение, и выгнулась, как потягивающаяся кошка, обвивая его шею руками и привлекая к себе.

— Ну, почему, почему мы тогда сказали всем, что уезжаем? — по-детски канючила она, подаваясь вперед бедрами, и с совсем не детской иронией наблюдая за тем, как Сергей дрожащими пальцами пытается справиться с ремнем на джинсах.

— Я же… говорил… тебе, — в паузах между словами он пытался полноценно вдохнуть, — что хочу хотя бы… немного… пожить спокойно, подумать, а не отбиваться от дурацких предложений… И вообще, — он с силой прижал к себе ее бедра и скользнул руками вверх, к лопаткам, отрывая Ларису от кровати и глядя в ее янтарные глаза, — я хочу просто побыть с тобой.

Сегодня ее потянуло на экзотику, и белоснежному постельному белью она предпочла шершавый пуфик возле телефона. Пуфик был довольно старинным, с маленькими хлипкими колесиками. И только теперь, глядя на игру света и тени на чуть выступающем, восхитительно округлом Ларискином животике и слушая, как мягко стукаются о стену ее лопатки в такт визгу плохо смазанных роликов, Сергей подумал, что ее идея купить этого мастодонта был не такой уж и плохой. В самый ответственный момент зазвенел телефон. Селезнев неловко дернулся, но горячие, напряженные ноги, лежащие на его плечах, так требовательно и в то же время просяще стиснули его шею, что он мгновенно позабыл и про чуть ли не подскакивающую трубку, и про навязчивое дребезжание, бесцеремонно царапающее уши…

Когда все закончилось, Лариса, как ни в чем не бывало мурлыкая под нос какую-то развеселую песенку, направилась в душ. Сергей проводил взглядом ее восхитительно женственную фигурку с двумя чудесными ямочками на пояснице, задвинул пуфик на место и пошел в спальню. Сегодня ему предстояло сообщить ей одну новость, которой она не должна была особенно обрадоваться. Портить настроение ни ей, ни себе не хотелось, поэтому Селезнев решил оттянуть неприятный момент. Когда Лариса вернулась из ванной, он, не вставая с кровати, кинул ей красное платье и как бы между прочим поинтересовался:

— Кстати, ты не хочешь сегодня съездить в ресторан или в клуб?

Она замерла, держа в одной руке платье, а в другой полотенце, упоительно красивая в своей первозданной наготе.

— Ты серьезно? — Лариска переступила с ноги на ногу, и с ее влажных, потемневших волос на грудь упала прозрачная крупная капля. Капля секунду-другую, как бы раздумывая, повисела на соске, а потом снова сорвалась вниз, оставляя мокрый след на животе и бедре. — Я думала, ты устал, и мы будем сегодня весь вечер сидеть у телевизора или упадем в кровать уже часов в десять…

— А ты что, против кровати? — попытался пошутить Сергей, чувствуя, как при одном упоминании об усталости начинают наливаться противной тяжестью спина и ноги.

— Да нет, конечно, нет…

Он посмотрел на нее испытующе.

— Нет, не против… Но ты же знаешь, что я просто умираю в дождь, мне надо к людям, к шуму и музыке, — Лариса улыбнулась виновато и ласково и, присев на край кровати, провела по его голени ладошкой. — Шерстистый ты мой!.. Так что, мы едем?

Уже через пять минут она носилась по квартире, гремя косметичкой, гудя феном, но так и не удосужившись одеться. Сергей продолжал валяться на кровати, сцепив руки за головой, бездумно улыбаясь и понимая, что раньше, чем через час, они из дома не выйдут. Впрочем, в клубе «Белая мышь» программа продолжалась до самого утра, так что можно было не торопиться. Он прикинул, что сегодня там по идее должен появиться Димка Санталов с подругой и Гена Авдеев, если он, конечно, прилетел со съемок в Крыму, так что компания может подобраться неплохая. Ну и черт с ней, с усталостью, пусть девочка развлекается! Правда, Генка опять будет смотреть на нее жадными глазами и ныть: «Селезнев, а Селезнев! Для меня Лариса — женщина мечты, а у тебя и так баб много. Может быть, уступишь ее мне?» Все это, конечно, не выходит за рамки дружеских приколов, но иногда начинает утомлять…

Лариса появилась из ванной ровно через сорок пять минут, потрясающе красивая в своем новом пурпурном платье с воротником-стоечкой и «капелькой» на спине. Матово поблескивающая ткань мягко струилась по ее бедрам, и Сергей даже на мгновение задумался о том, что в «Белую мышь» не страшно опоздать и еще на часок. От ее снова пышных и волнами спадающих на плечи волос веяло все тем же «Аллюром», но теперь даже знакомый запах казался другим. Более дерзким, более запретным, более манящим… Селезнев встал с кровати и подошел к ней вплотную, рука его уже потянулась к ее безупречно красивой груди, когда Лариса вскинула на него счастливый и благодарный взгляд:

— Ну что, мы едем, Сережа?

Он усмехнулся, легонько щелкнул ее по носу и ответил:

— Едем.

«Свою состоятельность самца ты сможешь доказать ей и ночью, — размышлял он, сидя перед ней на корточках и помогая зашнуровать ботинки. — А пока пусть девочка как следует отдохнет. Ты ведь и так из-за своих метаний и исканий лишил ее Италии».

Уже почти перед самым клубом из-за поворота вынырнула голубая «Волга» с кольцами на крыше и свадебными лентами на капоте. Сквозь стекло виднелся кружевной белый «холмик», склоняющийся к мужскому плечу. Видимо, в десять часов вечера невеста еще и не собиралась отправляться в брачную постель.

— Сережа, смотри! — Лариса удивленно приподняла брови и указала на свадебную машину пальцем. — Это они что, до сих пор после ЗАГСа по городу катаются?

— Не знаю, — Селезнев пожал плечами. — Может быть, просто сбежали от гостей. Наверное, им не хочется, чтобы сегодняшний день уже остался за дверями спальни.

— О! Да ты романтик! — она с нарочитым удивлением покачала головой и достала из сумочки пачку своих отвратительных сигарет и зажигалку. Сергей поморщился, уловив знакомый запах гнилых сухофруктов, а Лариска вдруг неожиданно печально спросила: — А ты, Сережа, почему на мне не женишься?

Селезнев с удвоенным усердием и утроенной озабоченностью принялся наблюдать за дорогой. Этот вопрос, в начале их отношений всплывавший гораздо чаще, теперь подавался редко, но зато с фирменной приправой из щемящей грусти и покорной безысходности. А Сергей не то чтобы не хотел, а просто не мог на него ответить. Он и сам не знал, почему не делает предложения Лариске. Она и красивая, и неглупая, и вроде бы любит его по-настоящему… Впрочем, как по-настоящему? Ему иногда начинало казаться, что все эти роли суперменов и сексуальных сверхчеловеков вытрясли из него само понятие о любви, саму способность ее чувствовать и узнавать. Остались только несколько условных рефлексов: распахнутые глаза партнерши, ее полуоткрытый рот, нежность во взгляде и расходящиеся колени… Вот она — любовь! Правда, один молодой режиссер как-то решил соригинальничать и, круша все каноны современного боевика, пригласил на роль его возлюбленной тощую замухрышку с острыми восточными скулами, жидкими волосенками и плохими зубами. Наверное, он пытался донести до зрителей другое понятие о любви. Но, за исключением неприятности поцелуя, отсутствия округлости форм и киногеничности дамы, все осталось точно таким же: распахнутые глаза и раздвигающиеся ноги… Сергей избегал смотреть на Ларису и ждал, когда призрачный след вопроса растает в воздухе. Она обычно быстро успокаивалась и сама переводила разговор на другую тему. Впрочем, сегодня пауза явно затягивалась.

— Ну, ладно, — проговорила она наконец таким тоном, будто утешала сама себя. Но Селезневу явственно почувствовался легкий отзвук ультимативности и угрозы. — Мы вернемся к этому разговору позже. Вот снимешься ты у Станченко, получишь свой гонорар, поедем в Италию… или нет, во Францию! И там все решим… Тем более будет уже полтора года, как мы вместе.

— Лариса, я отказался сниматься у Станченко, — глухо, но внятно произнес Сергей. Она не удивилась, не кивнула согласно, а только вытащила из пачки новую сигарету. Его взгляд неудержимо тянулся к этим длинным гладким пальцам с блестящими перламутровыми ногтями. Пальцы достали сигарету аккуратно и ловко поднесли ее к губам От зажигалки взметнулся легкий язычок пламени.

— Ну, и что ты теперь собираешься делать?

— Ничего, — он пожал плечами. — Через месяц пробы для «Последней вспышки», а пока буду спокойно работать в театре.

— Ты же читал сценарий этой несчастной «Вспышки»! Это же абсолютно, абсолютно некоммерческий фильм. Ты, мой дорогой, слишком рано причислил себя к мэтрам, у тебя пока еще нет возможности выбирать и копаться и уж тем более отдаваться «чистому творчеству»! Тебе нужно делать имя!

Лариса говорила по-прежнему спокойным, тихим голосом, и только ее красивые яркие губы начали едва заметно подергиваться. И было что-то странное и страшное в этом контрасте равнодушного голоса и почти истерично вздрагивающих губ. Сергей нахмурился.

— Лариса, только не надо делать вид, что для тебя это новость. Мы ведь, кажется, уже обсуждали, что я больше не буду сниматься в подобных фильмах. Все! Период суперкрутых боевиков для меня закончен.

— Обсуждали! — развернулась она. И Сергей увидел, что янтарь в ее прозрачных глазах начал плавиться, снова превращаясь в кипящую смолу. — Но такого гонорара, как Станченко, тебе никто не предлагал! И потом, мой милый мальчик, ты не такой уже замечательный актер, и тебе просто повезло найти удачный образ, так будь добр, выжми из него все возможное!.. Говорить что угодно и мечтать сниматься хоть у Феллини тебе никто не запрещает, но глупо, ты понимаешь, глупо из-за каких-то дурацких амбиций лишать себя перспектив!

Селезнев повел плечами и поморщился, болела растянутая спина. Усталость, по-дружески согласившаяся подождать до утра, снова выползала наружу. Наверное, проще всего было бы успокоить Ларискины напряженно изогнутые губы поцелуем, но ему почему-то не хотелось к ней прикасаться.

— Что ты молчишь? — снова начала она.

— А о чем говорить? Ничего ведь не случилось? Я буду работать в театре и сниматься. Реже, конечно, чем теперь, но зато в тех фильмах, в которых хочется. И потом…

— И потом у тебя ничего не будет, — с жестким сарказмом констатировала Лариса. — Останутся несколько ролишек в театре, три рубля в кармане и вечный просительный взгляд: «Ну, снимите хоть где-нибудь! Ну, дайте работу!» Твое время уйдет очень быстро, и если сейчас ты сойдешь с экрана, тебя забудут уже через полгода…

От любой другой женщины можно было бы ожидать если не продолжения скандала, то хотя бы ледяной холодности или, по меньшей мере, горькой усмешки, изредка изламывающей губы. Но Лариса умела вести себя на публике. Поэтому в «Белую мышь» они вошли рука об руку, олицетворяя собой самую счастливую пару, которая когда-либо существовала на свете. Сегодня здесь выступал какой-то джазовый ансамбль. Музыка абсолютно не соответствовала настроению Селезнева, впрочем, как и излишне суетливая, тусовочная атмосфера. Но зато Лариса немного ожила. И ему даже почудилось, что в красных всполохах света напряженные и прекрасные черты ее лица смягчаются и кипящая смола взгляда снова превращается в прозрачный янтарь. Сергей шел по проходу между столиками, прижимая к себе ее обнаженный локоть, и думал о том, что, наверное, был слишком резок и непримирим и что девочку элементарно тревожит ее да, в общем-то, наверное, и его будущее.

Димки Санталова в зале не оказалось, зато Генка Авдеев был тут как тут. Уже изрядно принявший, он тем не менее не производил отталкивающего впечатления. В подпитии Генка обычно становился «очаровашкой». Так вышло и на этот раз. Авдеев сидел, откинувшись на спинку стула, одной рукой приобнимая худющую коротко стриженную девчонку, а другой, в такт музыке, размахивая фужером с шампанским. Девчонка, похоже, была ему не любовницей, а просто подружкой, слишком уж равнодушно лежала Генкина кисть на ее плече, да и она сама не прилагала ни малейших усилий для того, чтобы принять хоть сколько-нибудь сексуальную позу. Увидев Сергея и Ларису, Авдеев приветственно помахал им фужером, и несколько капель золотистого шампанского, сверкнув в воздухе, упало на его светлые брюки. Генка негромко выругался, оставил в покое плечо соседки и принялся сосредоточенно разглядывать несколько влажных темных пятнышек. Впрочем, через секунду от его озабоченности не осталось и следа.

— А, ну, и шут с ними! — он махнул рукой и указал глазами на пятнышки. Причем произнес он это таким тоном, словно пытался в первую очередь успокоить окружающих, а не себя. — Серега, Ларочка, я ужасно рад вас видеть!.. Только сегодня прилетел в Москву, пришел в эту «Мышь»… белую! А здесь ни одной родной рожи. Нет, знакомых-то, конечно, пруд пруди, а вот родных… По-настоящему родных!..

Лариса тихо улыбаясь, водила пальчиком по белоснежной скатерти, и по ее перламутровому ноготку разбегались радужные блики. Авдеев продолжал нести пьяную ерунду, а Сергей силился вспомнить, где он видел эту коротко стриженную девчонку, которая держалась в их компании как свой парень и своим поведением давала понять, что они знакомы. Минут через десять в разговоре наконец-то промелькнуло ее имя — Настя, и Селезнев сразу утратил к ней всякий интерес. Нет, он, конечно, не вспомнил, откуда знает эту девушку, но полученной информации было достаточно, для того, чтобы не поставить в неловкое положение ни ее, ни себя вопросом: «Простите, а как вас зовут?» Они немного перекусили, выпили, и Сергей, незаметно коснувшись под столом бедра Ларисы, негромко спросил:

— Ты не хочешь потанцевать?

Она не отдернула ногу и не убрала его кисть, а только тихо и грустно сказала:

— Я бы с большим удовольствием просто посидела, Сережа…

И опять ему не удалось встретить Ларисин взгляд, зато он успел заметить, как ресницы ее быстро-быстро затрепетали, словно пытаясь удержать наворачивающуюся слезу. Конечно же, она была слишком умна и для того, чтобы плакать в людном месте и тем более изображать смятение чувств. Но, похоже, разговор в машине и в самом деле сильно ее расстроил. Селезнев убрал руку и почти физически почувствовал, как между ними образовалась прозрачная холодная стена.

Они еще некоторое время поболтали вчетвером, а потом уже Авдеев попытался пригласить Ларису на танец. В этот раз она не отказалась и поднялась с места светски-вежливая и бесконечно грустная. Сергей пару раз глянул в их сторону, а потом увлекся разговором с Настей, которая тараторила, не переставая, и улыбалась жизнерадостно своим тонкогубым, но все же очаровательным ртом. Забеспокоился он только тогда, когда началась следующая композиция, а ни Авдеев, ни Лариса не вернулись к столу. Селезнев обвел глазами зал, не нашел знакомого пурпурного платья и, извинившись перед собеседницей, вышел в коридор.

Он подсознательно ожидал увидеть именно это, и все же в первый момент до боли удивился Ларискиной пошлости и неоригинальности. Пурпурное платье, скомканное и задранное на бедрах, сначала отразилось в зеркале. Но еще до того, как Сергей увидел эти голые колени и елозящие между них мужские ноги в светлых брюках, он услышал:

— Да, я люблю его и, наверное, долго еще буду любить. Но я для него — ничто, ноль, пустое место… Сережа думает, что мне нужны его деньги. Господи, какая это чушь! До сегодняшнего дня я еще надеялась, что я, Лариса Сибиркина, стану для него чем-то большим, чем постельная принадлежность… Ладно, Бог с ним, наверное, я просто должна уйти, чтобы ему не мешать…

Слова перемежались вздохами и короткими, будто случайно вырвавшимися стонами. И это было отыграно с просто блестящим актерским мастерством. Если бы не слишком хорошая акустика в гулком коридоре, отбрасывающая любой шорох от стен и потолка, как пинг-понговский шарик, если бы не чуть волочившаяся после недавнего неудачного падения нога Сергея, делавшая эхо его шагов очень характерным, он бы, может быть, и поверил в то, что Лариса не слышала его приближения…

Во всяком случае, свой промах она, видимо, поняла. Потому что когда он вежливо предложил домой вернуться вместе, она только покачала головой и ничего не сказала. В Ларисином взгляде не было уверенности, позволяющей поверить в то, что она действительно самостоятельно и осознанно приняла решение. И Сергею на какое-то мгновение захотелось прижать ее к себе, нежно и ласково, как маленькую девочку, разрешить ей поплакать и вытереть слезы, скатывающиеся по крыльям носа.

— Так не поедешь? — спросил он, не уверенный в том, какой ответ хочет услышать.

— Нет, — сказала Лариса и поправила на плече съехавшую лямочку.

За вещами она заехала на следующее утро. Покидала их в просторную сумку небрежно и быстро. Селезнев стоял в дверях спальни и наблюдал, как мелькают в ее руках ажурные трусики и лифчики с тонюсенькими бретельками, как с тихим вздохом сползают с плечиков длинные вечерние платья. Сегодня на Ларисе были обычные светлые джинсы и черная водолазка, и, наверное, поэтому она казалась гораздо более домашней, чем обычно. Он смотрел на ее золотистые волосы, высоко сколотые на затылке, на ее шею с едва заметным, легким пушком и не чувствовал ни желания, ни горечи расставания. «Наверное, я моральный урод, — в какой-то момент промелькнуло у него в голове. — Уходит близкая, может быть, любимая женщина. А я размышляю о том, что по законам жанра где-то ближе к финальной сцене она все равно должна вернуться и броситься мне на шею».

Когда с одеждой было закончено, Лариса переместилась к тумбочке и в ту же сумку принялась сбрасывать флакончики с духами, тюбики губной помады и еще какие-то разноцветные баночки. Одна из них, белая и круглая, похожая на пасхальное яйцо, выскользнула из рук и, глухо ударившись об угол кровати, раскололась на две половинки. По комнате мгновенно распространился тонкий аромат дорогого крема. Лариса всхлипнула, подтянула колени к подбородку, спрятала лицо в ладонях и заплакала. Сергей, секунду поколебавшись, все же подошел к ней и сел рядом на корточки. Ее округлые плечи никак не напоминали худенькие плечики подростка, но и они вздрагивали так, что сердце замирало от жалости. И он вдруг впервые подумал о том, что девочке, на самом деле, могло быть холодно и плохо рядом с ним, что это он, уставший от навязчивого внимания поклонниц и бесстыжей готовности множества женщин прыгнуть в его постель по первому же зову, просто разучился делиться теплом. И он задал самый глупый из всех возможных вопросов:

— Почему ты плачешь?

— Потому что это был очень хороший крем! — с неожиданной злостью ответила Лариса и, встав с пола, повесила сумку через плечо. Уже у порога она на секунду замешкалась, словно хотела что-то еще сказать. Сумка лежала у ее ног, как старая толстая собака.

— Тебя, наверное, нужно отвезти? — Сергей кивнул на баул.

— Нет! — возразила она даже как-то удивленно и, как бы сама для себя, с горькой усмешкой добавила: — Подумать только! Я по собственной инициативе расстаюсь с самим Сергеем Селезневым!.. Мама дорогая! Будет что вспомнить на старости лет…

…Это было странно, но Сергей не чувствовал острой горечи потери. Гораздо более ощутимой была обида. «Я расстаюсь с самим Сергеем Селезневым!»… Он прекрасно понимал, что Лариска сказала это специально, чтобы побольнее укусить напоследок, но если она произнесла это вслух, значит, подобная мыслишка все-таки появлялась в ее идеально красивой голове. «С самим Сергеем Селезневым»!.. Он слонялся по кухне, от подоконника к двери и обратно, стряхивая пепел с сигареты в две разные пепельницы по очереди, и никак не мог избавиться от назойливого, неприятного ощущения… Вот она, Лариса, красивая, сексуальная, протягивающая ему для поцелуя губы. Но ему ли? Ему ли, Сереже Селезневу, у которого нудно болит растянутая нога, который любит наваристый борщ и терпеть не может тараканов? Сереже ли Селезневу, который постоянно страдает от собственной несобранности и не умеет сам просыпаться по будильнику?.. А может быть, все-таки Барсу, смелому, безжалостному, овладевающему женщиной несколько снисходительно и до конца так и не отдающемуся страсти?..

Как он и предполагал, запах Ларисиных сигарет еще витал в квартире. Сергей вдруг вспомнил, что сколько бы она ни курила, волосы ее все равно пахли только свежестью и чистотой. А еще они были тяжелыми и шелковистыми, и их было приятно наматывать на палец, а потом отпускать, глядя, как упрямый локон все равно закручивается спиралью. Наверное, будь сейчас Лариска дома, она бы уже сидела перед телевизором и, вытянув вперед длиннющие ноги, смотрела сериал. В какой-то момент Селезневу даже показалось, что он слышит тихий скрип кресла… Но он хорошо знал, что в квартире никого нет и скрипеть могут разве что распахнутые дверцы шифоньера, ощерившегося рядами опустевших полок.

Найти записную книжку оказалось делом пяти минут. Так и не расставаясь с очередной сигаретой, Сергей подошел к телефону и, глядя в блокнот, набрал постоянно вылетающий из головы номер.

— Олег, привет!.. Да, я… Нет, все нормально. Слушай, приезжай сегодня ко мне после работы и Мишку с собой прихвати. Посидим, попьянствуем в мужской компании… Нет, Ларисы не будет… Я потом все расскажу… Значит, о’кей? Договорились?.. Ну, пока. Жду.

Он опустил трубку на рычаг и оттолкнул ногой к стене ненавистный пуфик…

Второй день интеллигентной пьянки в чисто мужской компании близился к концу. Олег сидел, развалясь в кресле, и лениво гонял по блюдцу последнюю оливку, то ли на самом деле пытаясь нацепить ее на вилку, то ли просто забавляясь, как кошка с мышью. Мишка придирчиво изучал этикетку на коньячной бутылке и пытался принюхаться к содержимому через пробку. Сергей, лежа на диване, целился дротиком в дартс, висящий на стене в коридоре.

— Мне кажется, братцы, мы начинаем медленно, но верно входить в стадию тупого похмельного оцепенения, — наконец провозгласил Олег, все-таки пронзив острыми зубчиками вилки несчастную оливку и отправив ее в рот.

— А что ты предлагаешь? — Мишка отставил в сторону бутылку.

— Я предлагаю выпить!

Сергей скептически усмехнулся и метнул дротик в мишень. Игла воткнулась в самый центр, пару раз качнулась влево-вправо и упала на пол. Он вдруг подумал, что Лариса сейчас наверняка заметила бы вслух, что пьяным везет, что в следующий раз он обязательно промахнется и проделает своим дурацким дротиком очередную дырку в обоях. Он продолжал ждать острой боли, как пациент, во рту которого орудует бормашиной стоматолог, но она почему-то все не приходила. Правда, ожидание само по себе было довольно мучительным. Сергей осознавал, что ему должно быть Плохо, читая в глазах друзей сочувствие и понимание, замешанное на крепкой мужской солидарности. Он понимал, что должен страдать, натыкаясь взглядом то на забытый тюбик губной помады, то на пудреницу. Но больше всего его раздражало то, что Мишка с Олегом тоже видят эти тюбики и коробочки и деликатно отводят глаза, стараясь не напоминать ему, не делать больно ему… А он не ощущал ничего, кроме обиды на то, что его предали, и неудобства от нового своего статуса мужчины, «разбежавшегося» с постоянной любовницей, почти женой…

— Кстати, а почему бы в самом деле не выпить? — Он резко вскочил с дивана, встряхнулся и взял с пола бутылку, оставленную Мишкой.

— Вот и я говорю! — одобрительно кивнул Олег. — Предлагаю поднять бокалы… то есть рюмки за твой последний фильм, после которого ты решил устроить себе такие замечательные каникулы!

— За этот фильм мы уже вчера пили четыре раза, — встрял Мишка.

— Ну и что? За хорошее кино можно и десять раз пить… Нет, Миха, ну ты скажи, могли мы когда-нибудь подумать, что из нашего оболтуса-одноклассника вырастет краса и гордость российского кинематографа?

— Ребята, ну, ладно, хватит вам уже, — Селезнев поморщился.

— Скромник! — снова заметил Мишка.

Олег откупорил бутылку, наполнил рюмки и двумя пальцами, как фишки в казино, пододвинул их к друзьям. Коньяк попался хороший и пах совсем не клопами, а чем-то маняще терпким и чуточку сладким.

— Ну что, выпьем за твою карьеру? За фильмы, призы кинофестивалей, толпы поклонниц и женщин, влюбленных… ну, и вообще…

Видимо, Олег хотел по-другому закончить тост, но на слове «женщин» осекся, явно вспомнив о Ларисе. И от этого получилось еще хуже. Повисла неуклюжая пауза, Мишка забарабанил пальцами по столу, и Сергей торопливо, боясь, как бы молчание не стало слишком долгим, с нарочитой мужской грубоватостью произнес:

— Да, замотали уже все эти бабы, честное слово!.. Понимаете, мужики, ценность запретного плода теряется, когда он становится слишком доступным. Об этой пресловутой загадке женщины я уже и не говорю. Она и всегда-то, еще в незапамятные времена была только карнавальной маской, но если раньше эту маску, по крайней мере, делали качественно, из бархата, парчи и страусиных перьев, то теперь обходятся раскрашенной папиросной бумагой. Все слишком просто, грубо и некрасиво… Женщина стала слишком доступной, чтобы оставаться по-прежнему желанной!

— Зажрался! — авторитетно заявил Мишка и печально покачал головой. — А вот скажи, Серега, ты помнишь Оксану Малькову из параллельного класса? У нее были такие легкие белые волосы и длинные тонкие ноги, помнишь?

— Конечно, помню, — Селезнев усмехнулся и смущенно потер подбородок.

— Боже, что это была за любовь!.. Ты же вроде бы для того, чтобы ее поразить, даже из окошка третьего этажа прыгал?

— О, я помню этот полет! — Олег опустошил рюмку и поставил ее на стол. — И вопли директора, несущегося по лестнице, тоже помню… Бедный-бедный Анатолий Петрович не знал, что это было началом карьеры будущего супергероя.

— А Оксанка меня все равно не полюбила, — Сергей откинулся к кресле, свесив руки с подлокотников.

— Ну, так ты же тогда еще не был Сергеем Селезневым, — пожал плечами Олег и, спохватившись, добавил уже другим тоном: — Прости, Серега, неудачная шутка…

Темнело. В окнах дома напротив почти всюду горел электрический свет. В некоторых из них то появлялись, то исчезали игрушечные темные фигурки, безликие и одинаковые, бесплатные актеры театра теней. Сергею вдруг вспомнилась популярная брошюрка по психологии, которой взахлеб зачитывалась Лариска. Книжка была уже изрядно потрепанной, и она каждый раз слюнила длинный, изящный пальчик, чтобы перевернуть страницу.

— Вот слушай. — Лариса нащупывала сзади себя кресло, опускалась в него и принималась цитировать: — «Если вы действительно чего-то хотите добиться в жизни, то недостаточно просто поставить себе цель. Нужно выбрать «исполнителя». Для этого представьте себя Мерилин Монро, Альбертом Эйнштейном, Рокфеллером и действуйте точно так, как действовал бы выбранный вами герой. «Играйте» в него даже в мелочах: ешьте так же, смотрите так же, разговаривайте так же. И многое, что прежде казалось вам недоступным, вдруг станет совсем простым»… Здорово, правда?

Тогда он покорно соглашался и энергично кивал головой, начиная подкрадываться к ее голой круглой коленке. А сейчас ему хотелось стукнуть кулаком по стене и закричать: «Я всегда был Сергеем Селезневым! Меня назвали так при рождении. И этот тип на экране со стальными мышцами и сплошной полосой везения в жизни не имеет ко мне ни малейшего отношения. Я не хочу все время играть в него. Не нужно меня заставлять!»

Ребята за столом молчали. Мишка неторопливо допивал свой коньяк, Олег сосредоточенно изучал плоский ровный экран телевизора, покрытый тоненьким слоем пыли. Сергею вдруг стало неловко. Что же это получается? Пригласил друзей только для того, чтобы они наблюдали его психологические «ломки» и следили за собственными языками: не дай Бог не сказать неосторожного слова, не дай Бог не наступить на больную мозоль!

— Вот что, — проговорил он вдруг с вымученным оптимизмом, — давайте-ка съездим в какой-нибудь ресторан или клуб, а то, сидя в квартире, закиснуть можно!

— А что, клубы тебе еще не прискучили? — поинтересовался Мишка.

— Нет, — Селезнев подошел к окну и сел на подоконник. — Только давайте выберем такой, где не тусуется актерская братия.

— Угу, — Мишка уже достал с полки шкафа газету и принялся ее внимательно изучать. — Так, так, так… Что тут нам предлагается?.. О! — Он неожиданно замер, уткнув палец в какую-то строчку. — Ну, ребята, не знаю, как на сегодня, а на субботу я обещаю вам просто грандиозное развлечение!..

… Через час они уже входили в кабинет главного администратора клуба «Старый замок». Администратором оказалась приятная женщина лет сорока — сорока пяти в элегантном английском костюме и шарфике, с легкой небрежностью замотанном вокруг начинающей стареть шеи. Она поднялась из-за стола и вышла им навстречу раскованной и в то же время безукоризненно светской походкой бывшей манекенщицы.

— Чем могу быть полезна?

Мишка прокашлялся, поправил прическу и неуверенным голосом троечника произнес:

— Понимаете, у нас друг — двойник.

Слово «двойник» в его устах прозвучало примерно так же, как олигофрен. Олег подавил смешок, а Сергей, для пущего эффекта пока прячущийся за спинами товарищей, улыбнулся. Дурацкая затея начинала казаться все более интересной. И, действительно, чем плохо сыграть самого себя? Ведь можно будет наконец выпустить пар, изобразив своего «драгоценного» экранного собрата с той долей иронии, которой он заслуживает. Здесь не нужно будет выслушивать режиссерские окрики типа:

— Эй, Сергей, что ты там мудрствуешь? Ты что, монолог «Быть или не быть» читаешь?.. Проще, проще работай. Зрителю не нужны твои душевные искания, в этом эпизоде просто выдай блок информации. Красоваться будешь в следующей сцене, когда придется ногами махать…

Да, и в конце концов, это должно быть просто забавно…

Селезнев выглянул из-за плеча Олега и увидел, как администратор благосклонно кивнула головой.

— И где же ваш друг? — произнесла она мягким, чуть глуховатым голосом.

Олег и Мишка расступились, пропуская Сергея вперед и даже слегка подталкивая его в спину. Селезнев «смущенно» потупился:

— Это я…

Женщина склонила голову к левому плечу, окинула его быстрым оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнула:

— Ну что ж, давайте познакомиться. Меня зовут Алла Кирилловна. А вас?

— А меня Сергей. — Он взял ее протянутую кисть и поцеловал с неуклюжей церемонностью провинциального увальня. Администратор тонко усмехнулась и отняла от его губ свои сухие, пахнущие дорогими духами пальцы.

— Как я понимаю, Сергей, вы — двойник своего тезки, Сергея Селезнева?

Он радостно закивал головой, затылком чувствуя, как напряглись от с трудом сдерживаемого смеха Мишка с Олегом. Селезнев уже вошел в роль и теперь даже начал получать удовольствие от этого представления. Одно его немного тревожило: в уголках глаз Аллы Кирилловны прыгали веселые искорки легкой иронии. Кто знает, может быть, они когда-нибудь уже встречались, она, естественно, узнала его, настоящего, и теперь просто принимает участие в инсценировке? Хотя, если так, то честь ей и хвала. Выходит, что в своем далеко не юном возрасте она умудрилась сохранить не только моложавую внешность, но и здоровое чувство юмора.

— Н-да… — администратор еще раз окинула его взглядом. Но на этот раз таким, каким смотрят на уже сделанную покупку, когда поздно выискивать дефекты и надо пристраивать в хозяйство вещь, за которую уплачены деньги. — Если бы вы молчали и не двигались, вас, наверное, даже можно было бы принять за него без всяких натяжек… Да, без всяких натяжек…

— Получается, что сейчас натяжки есть? — почему-то обиженно поинтересовался Мишка.

— Конечно, — Алла Кирилловна улыбнулась, подошла к своему столу и вытащила из ящика какой-то отпечатанный листок. — Но вы, мальчики, не расстраивайтесь. Это абсолютно нормально. У многих наших участников куда более серьезные проблемы…

— Нет, нам хотелось бы знать, в чем конкретно натяжки, — не унимался Михаил. — Вы только посмотрите на него: и лицо похоже, и фигура, и голос… Разве нет?

— Похожи, похожи. — Она подвинула листок на край стола и поманила к себе Сергея. — Вот, ознакомьтесь пока…

Селезнев взял листочек в руки, развернул его к свету и близоруко прищурился. Вообще-то зрение у него было превосходным, но манеру морщить лоб и щурить глаза он мгновенно придумал для того, другого Сергея, простоватого провинциала, решившего принять участие в конкурсе двойников.

— Так вот, мальчики, что я хочу вам сказать, — продолжила Алла Кирилловна, — есть такие мелкие детали поведения, которые сразу бросаются в глаза и позволяют отличить двойника, если он, конечно, специально не тренирован, от оригинала… Вот вы, Сережа, кем вы работаете?

— Тренером по карате в спортивной школе, — с ходу соврал он.

— И наверняка не часто бываете за границей?

— Да вообще ни разу не был…

— Я так и подумала, — администратор кивнула головой, но так сдержано, что не шелохнулся ни один волос в ее идеальной прическе. — Вы только не обижайтесь, Сережа, это ничуть не делает вас хуже и не лишает вашего бесспорного обаяния, но… В настоящем Селезневе есть некоторая изысканная надменность, хорошая избалованность, ощущение собственной значимости. В вас, извините, этого нет… Хотя, может быть, это и к лучшему?

Через десять минут все формальности были исполнены, Сергей подписал договор и пообещал явиться на генеральную репетицию шоу за два часа до открытия клуба. Из кабинета администратора они вышли веселыми, но несколько озадаченными тем, куда же за пять минут у Селезнева девались сразу и «хорошая избалованность», и «надменность», и «ощущение собственной значимости»…

… А субботний вечер действительно удался. Сергей, даже стоя на сцене, слышал лошадиное ржание Мишки и Олега и, воодушевленный их весельем, продолжал кривляться на полную катушку. Правда, его несколько удивило, что он не вошел даже в тройку призеров. «Нет, ну понятно, что члены жюри достаточно проницательны, чтобы заметить мою провинциальную неуклюжесть. Но заявить, что я — не очень похож, это, конечно, классика!» — размышлял он, уже переодеваясь в гримерке рядом с «Валдисом Пельшем». У соседнего столика «Харатьян» заканчивал смывать сценический грим, с наслаждением протирая чистым клочком ваты совсем юное, восемнадцатилетнее лицо. У мальчика был немного широковатый нос и совершенно счастливые глаза. «И я, старый дурак, ввязался в эту авантюру, пытаясь отнять у ребенка пальму первенства, — подумал Сергей, застегивая «молнию» на куртке. — Хотя мальчик-то победил меня влегкую, вот что странно!» Он уже предчувствовал, что сейчас попадет под прицельный огонь Мишкиных и Олеговых насмешек и ему придется давать объяснения по поводу безумной любви с Наоми Кемпбелл.

Ребята ждали его возле дверей гримерки. И на лицах их в самом деле было написано нетерпение гончих, почуявших зайца.

— Ну так что там, Серега, по поводу особых флюидов, которые исходят от тебя и притягивают женщин, секс-символ ты наш?.. Как ты говорил: «Из-за этого фокус не удастся. Меня сразу же узнают»?

— Да ну вас. Я же шутил!

— Нет, не шутил! — снова насел на него Мишка. — И эту свою шатенку, — он изобразил руками в воздухе очертания рельефной женской фигуры, — тоже от нас прятал… Нехорошо, Сергей, нехорошо!.. И когда ты с ней познакомился?

— Ну, наверное, когда подвозил ее на одном из трех своих автомобилей… Только вот запамятовал, на каком именно.

— На пылесосе «Бош», — мрачно рявкнул Олег.

Мишка и Сергей одновременно расхохотались. Селезнев, смахнув выступившие на глазах слезы, еще давясь смехом, проговорил:

— Кстати, про пылесос истинная правда. Вот говоришь с людьми честно, а они не верят!.. Это Лариска у меня выпросила…

Олег было снова приготовился деликатно отвернуться, давая другу время справиться с эмоциями, которые должны его охватить, но Сергей решительно дернул его за рукав:

— Мужики, ну хватит уже. Не могу, не могу я вымучивать из себя то, чего не чувствую на самом деле… Ну, не на сцене же, честное слово. Так что кончайте соблюдать траур. Сейчас мы купим еще коньячку и поедем ко мне домой «продолжать банкет».

Они уже шли по коридору, обсуждая, какой коньяк лучше взять, когда сзади раздался дробный цокот каблуков. Девчонка, летевшая по коридору, была довольно хорошенькой, только, пожалуй, слишком худой, и Сергей уже приготовился отпустить по ее адресу пару шуточек, когда она неожиданно остановилась прямо перед ним. Это ему не понравилось. Как не понравилась и холодная решимость фанатки, горевшая в ее зеленых глазах. «Неужели и здесь вычислили?» — с тоской подумал он и собрался сказать девице что-нибудь холодно-вежливое, но отнюдь не располагающее к продолжению беседы, когда она вдруг заявила, что хочет с ним поговорить, с таким видом, будто имела на это полное право.

Сергей шел за ней по коридору и с мстительной радостью наблюдал за тем, как некрасиво повиливают ее худые бедра. Девица очень торопилась и еще, наверное, хотела казаться холодной и неприступной, отчего спина ее напряженно выгибалась, ноги не успевали за корпусом, и, в общем, она производила безрадостное впечатление. Он ожидал чего угодно: от наивно-детской просьбы поставить автограф на фотокарточке до откровенного предложения переспать. И поэтому несколько опешил, когда девица попросила его изобразить на публике Сергея Селезнева. Сначала он даже не поверил, ища в ее словах какой-нибудь подвох. Но она говорила очень искренне, и Сергей даже преисполнился брезгливой жалости к ней, худышке с острыми ключицами, так проигрывавшей в сравнении с красавицей Ларисой и все же стремящейся любым способом примазаться к звездной славе знаменитого Барса! Он уже собирался задать ей пару едких вопросов и спокойно уйти, когда девица вдруг заявила, что на самом деле терпеть не может Селезнева и от одного его вида ее начинает тошнить. Это уже становилось интересным! Сергей попытался рассмотреть ее повнимательнее, насколько вообще это позволял сделать тусклый свет лампы над кожаным диваном, и нашел, что она довольно симпатичная. И даже слово «девица», которое поначалу так удачно к ней приклеилось, захотелось заменить на более мягкое — «девушка». А еще он почувствовал легкую обиду за Барса, наверное, схожую с тем, что ощущают родители, ругающие непутевое дитя: пусть ребенок плохой, пусть глупый, пусть избалованный, но никто чужой не имеет права называть его дураком!

— Ну так что, вы поможете мне? — с надеждой в голосе спросила девушка, представившаяся Юлей.

— Да, — ответил он, вдруг подумав, что может получиться неплохое любовное приключение, продолжительностью так в недельку или в две. Да и, кроме всего прочего, интересно попытаться сыграть самого себя уже без глупых кривляний, тем более что «романчику» это придаст некую пикантность. Чем не достойное продолжение сегодняшнего вечера?

К друзьям Сергей вернулся уже минут через десять. Видимо, в глазах его зажегся особый азартный огонек, потому что Мишка уныло констатировал:

— Ну-у, закобелял, закобелял!.. Нам прямо сейчас по домам разъезжаться и освобождать тебе квартиру, или ты собираешься своей «мадамой» разбавить нашу дружную, мужскую компанию?

— Спокойно, мужики, — Селезнев помахал в воздухе ладонью, — это будет нормальная одноактная пьеса с прологом и эпилогом. Пролог вы сейчас видели, а первый акт начнется только завтра. Я звоню ей ближе к вечеру… Кстати, ее зовут Юля. Ничего девочка, правда?

Нельзя сказать, что предстоящий вечерний звонок этой самой Юле совершенно не волновал Сергея. Наоборот, он чувствовал здоровый азарт охотника, преследующего интересную дичь. Поэтому утром, натягивая джинсы, он опустил взгляд вниз, к ширинке и вполголоса проговорил:

— Ну что, друг, похоже, будет для тебя работа!

«Юля, Юля, Юлечка… Глазки у нее, конечно, ничего, и ротик сексуальный, а вот на попке не мешало бы добавить немножко мясца… Впрочем, так еще интереснее. Этакая девочка-прутик…»

Выходя из квартиры, он подумал о том, что надо вечером убрать из ванной полотенце с «котятами». Нехорошо получится, если случайная «мадама», как выражается Мишка, вдруг решит вытереться красочными махровыми «котами», еще хранящими запах Ларискиного тела. А еще он на минуту представил, что Лариса как раз в этот момент может возжелать примирения и вернуться домой. Вот и получится классическая опереточная сцена: любовница в постели, растерянный «муж» с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, и разгневанная «жена» на пороге… Н-да, «жена»… Интересно, а почему он на самом деле на ней не женился?.. Впрочем, женщины и связанные с ними проблемы все меньше и меньше волновали Селезнева по мере того, как его джип приближался к театру. И когда впереди замаячило старинное белое здание с острой крышей и двумя рядами колонн, он уже полностью настроился на предстоящий разговор с главным режиссером.

В просторном вестибюле пахло сухой известкой и вечным ремонтом и уныло пустела стена, на которой обычно висели портреты актеров. Строительное управление, обещавшее закончить ремонт к началу сезона, естественно, клятвы не сдержало. И все бы ничего, если бы не остались недоделанными половина «гримерок» и артистам не приходилось бы из-за этого тесниться по трое у одного зеркала. Сергей прошел мимо пустого гардероба и поднялся по мраморной лестнице на второй этаж. Из полуоткрытой двери Большого зала доносились гневные вопли Семена Александровича, бессменного главного режиссера. Шла репетиция пьесы, работать над которой начали еще в прошлом сезоне.

Селезнев проскользнул в зал, неслышно притворил за собой двери и уселся в предпоследний ряд партера. Семен Александрович сидел недалеко от сцены, за специально вынесенным в проход массивным деревянным столом, и мрачно курил. Время от времени он прерывал диалог актеров на сцене яростным: «Нет!» А иногда, будучи не в силах совладать с эмоциями, вскакивал с места и начинал прохаживаться по проходу туда-сюда. Металлический замочек на его вязаной кофте неистово раскачивался, а артисты замирали, следя за Семеном Александровичем испуганными глазами. Впрочем, испуг был скорее деланным, призванным потешить самолюбие старого главрежа. Сцену сейчас занимали мэтры, которые многое могли себе позволить.

— С начала, с начала! — захлопал в ладоши Семен Александрович и снова вернулся за свой стол.

Ольга Николаевна Головина на секунду опустила лицо в ладони, встряхнула волосами и заговорила:

— Единственный мой, вы уйдете, я знаю, вы уйдете, и ничего не изменится… Я, старая дура, останусь со своими глупыми фантазиями и …нет, не перебивайте меня. Я не вам это говорю, я себе говорю, — в глазах ее блеснули слезы хорошей профессионалки, дыхание уместно сбилось, она всхлипнула и продолжила: — Да, вы уйдете, и я не могу себя заставить гордо сказать: «Прощайте!» Я, наверное, буду цепляться за ваши рукава и за… Простите, секундочку, — Головина прокашлялась, нацепила на нос очки и заглянула в текст, лежащий перед ней на столе. — Сейчас, сейчас…

— За ширинку, — радостно предположил стоящий рядом на сцене Андрей Владимирович Дульцев, только что прекрасно игравший тоску и смущение.

— Да ну тебя, Андрюха, — Головина отмахнулась, — сейчас-сейчас, найду…

— Говори: «за ширинку». Какая разница?

— Там на сцене, заканчивайте базар! — громовым голосом, в котором слышалась скрытая усмешка, провозгласил Семен Александрович. — Давайте со следующей реплики!.. А тебе, Оля, текст учить надо. Ну что ты, вчера со студенческой скамьи, что ли?

— В том-то и дело, что не вчера. Склероз замучил, — улыбнулась Ольга Николаевна, и репетиция пошла дальше своим чередом.

Сергей провел рукой по обитой красным бархатом спинке впереди стоящего кресла, сдул с ладони благородную театральную пыль и начал тихонько, на цыпочках пробираться по проходу. Семен Александрович, старенький и несколько глуховатый, услышал его, только когда он подошел уже почти вплотную.

— А, это ты? Садись, есть у меня к тебе разговор, — он кивнул на ближайший к столу ряд. — Сейчас, только вторую сцену закончим… Ты посмотри, что творят! За лето все на свете позабыли…

Селезнев опустился в противно скрипнувшее кресло и принялся задумчиво изучать собственную ладонь. Но боковым зрением он все равно видел орлиный грузинский профиль старика и блики прожекторов, играющие на его обширной лысине. Минут через пять Семен Александрович действительно объявил перерыв. Актеры с облегчением поползли в курилку, так как смолить в зале никому, кроме главрежа, не позволялось. Сцена опустела.

— Ну, садись, Сереженька, поговорим, — старик похлопал ладонью по ближайшему к себе сиденью. — Есть у меня одно интересное предложение… Я вот думаю, не взяться ли нам ближе к весне за «Игру теней»? И не попробоваться ли тебе на Антония. Хотя, что пробоваться, я просто уверен, что у тебя получится.

Селезнев саркастически усмехнулся и кивнул:

— Опять красавец в львиной шкуре с босыми ногами и страстным взглядом, да?

— Да, — подтвердил Семен Александрович. — Только не надо утрировать. Я не понимаю, чем бедный Антоний тебе не угодил? Роль, между прочим, не простая.

— Семен Александрович, когда вы мне скажете насчет «Дон Жуана»?

Главреж поморщился, протер клетчатым носовым платком начинающие слезиться старческие глаза и потянулся за новой сигаретой. Руки у него были большие, сморщенные, сплошь покрытые коричневыми пигментными пятнами. И Селезневу вдруг захотелось немедленно исчезнуть, чтобы не мучить этого больного старика. Ведь и так ясно, что ничего хорошего он сказать ему не может.

— Понимаешь, Сережа, роль Дон Жуана я все-таки решил отдать Войтову…

Сергей молча кивнул и поднялся с кресла, но Семен Александрович остановил его неторопливым, но властным жестом:

— Подожди, я еще не закончил. Ты думаешь, что с тобой поступили несправедливо, что тебя обошли, но нужно ведь думать и о Зрителе. Думать о том, для чего мы, вообще, работаем… Я ни секунды не сомневаюсь в том, что ты хороший, талантливый мальчик, но…

— Что, «но»? — не выдержал Селезнев. — Я же играл Гамлета. И играл хорошо, вы не можете этого отрицать. Почему же теперь мне не дают хоть сколько-нибудь серьезных ролей? Я что, стал глупее, холоднее, бездарнее?

Главреж печально покачал крупной головой и глубоко затянулся:

— Сережа, я все понимаю, время такое, что нужно уметь зарабатывать деньги, и ты сделал свой выбор… Ведь Гамлета ты сыграл до Барса, правда? И до Корсиканца, и до всех этих Меченых, Психованных, Калеченых?.. А теперь, если бы ты вышел на сцену в этой роли, зрители бы, в лучшем случае, смотрели на тебя как на диковинную зверюшку и искренне удивлялись: «Надо же, а он ведь еще и неплохой актер!»… Они должны сопереживать происходящему на сцене, а не думать о том, что артисту черная хламида идет ничуть не меньше, чем кимоно…

Селезнев нервно хрустнул костяшками пальцев:

— Но ведь ходят же зрители на Гафта, на Фрейндлих. На пианиста Диму Маликова же, в конце концов, ходят!

— А ты бы хотел, чтобы на тебя ходили, как на пианиста Маликова? Нет, я ничего не хочу сказать, он, возможно, прекрасный музыкант. Но ценит его исполнительское мастерство небольшая кучка меломанов, а остальные идут поглазеть, как известный певец занимается «серьезной музыкой». Тебе бы этого хотелось?.. К сожалению, Сережа, придется подождать, пока с тебя сойдет эта «плакатность» и народ подзабудет, как ты замечательно умеешь махать ногами… Все, извини, перерыв заканчивается.

Семен Александрович снова захлопал в ладоши, созывая артистов на сцену, а Селезнев встал и быстро пошел к выходу. Настроение у него было хуже некуда, и номер этой самой Юли он набрал скорее машинально. А когда на том конце провода раздался ее чистый и немного напряженный голос, он хотел даже повесить трубку. Слишком уж многое в его жизни сломал этот треклятый Барс, чтобы изображать его для какой-то свиристелки Впрочем, может быть, было бы и лучше прервать так и не начавшийся толком разговор. Потому что настроиться на легкий флирт, постепенно переходящий в горячий секс, так и не удалось. Разговор в кафе получился тяжеловесным и ни на йоту не приближающим к постели. А возле ее подъезда они так и вовсе разругались. И, глядя на торопливо удаляющуюся Юлькину фигуру, Сергей почувствовал что-то похожее на укор совести. Хотя, скорее всего, это была отнюдь не пробудившаяся совесть. Потому что это же, десятикратно усилившееся, чувство заставило его ночью ворочаться в постели, не находя себе места, сминая подушку и представляя Ларисины разведенные колени…

Когда Селезнев на следующий вечер подъезжал к банку «Сатурн», он размышлял о том, что многое себе напортил и теперь придется подождать с близким знакомством. На переднем сиденье рядом с ним валялись длинные голландские розы, купленные в качестве реквизита и призванные поразить скорее не коллег Юли, а ее самое. Теперь, наверное, нужно будет изобразить искреннее раскаяние. Хотя почему изобразить? С девочкой и в самом деле получилось не очень хорошо. А потом можно будет назначить ей очередную встречу где-нибудь поближе к дому. Ну, а уж если и на этот раз ничего не получится, то тогда пьесу придется сворачивать. Все это, конечно, интересно, но до определенной степени. Забавно поиграть в Селезнева, изображающего Селезнева, но какой смысл в игре, если в конце не положен приз?

Он ждал ее совсем недолго. Наверное, минут десять. И успел выкурить всего одну сигарету, прежде чем на крыльце появилась Юля в сопровождении какой-то блондиночки с очаровательными кудряшками. Блондиночка сразу впилась в него восторженным взглядом, а эта, сумасшедшая, еще целую вечность таращилась в небеса, прежде чем соизволила среагировать на подружкины сигналы. Сергей и не ждал, что внутри у него что-то екнет, когда шел навстречу Юле, спускающейся с крыльца с видом сомнамбулы, но надеялся получить хоть какое-то удовольствие от поцелуя… Однако губы его потенциальной сексуальной партнерши оставались твердыми и напряженными, вся она как-то сжалась. Селезнев долго не мог понять, что происходит, пока наконец-то не сообразил: она тоже не тащится от этого поцелуя ни физически, ни морально… И только тогда заметил ее испуганный глаз олененка, косящий на зрителей, и до конца поверил, что она не врет и ей действительно просто нужна помощь…

До Юлиного дома они доехали, непринужденно болтая. Девочка заикнулась о каком-то спортсмене, видимо, насолившем ей в жизни, и тут же осеклась. Даже неровные такие розовые пятнышки выступили на щеках. Сергею понравилась эта ее неожиданная стыдливость. Ему смешно было слушать ее пространные монологи о «тупоголовом, самовлюбленном красавце» и обнадеживающие реплики в его адрес: «Ничего, Сережа, пусть даже у тебя такое же лицо, но ведь ты абсолютно другой человек!» Селезнев уже жалел, что разоткровенничался с ней вчера в кафе, когда выплескивал свою ярость и обиду на Барса, лишившего его права на бескорыстную любовь женщин и признание театрального Зрителя. Не нужно драматизма и трагедий, вся эта история должна напоминать беззаботный водевильчик!

И он даже удивился, когда вечером почувствовал желание увидеть эту девушку. Впрочем, ей не шло слово «девушка», лишенное какой бы то ни было сексуальности. У Юли ведь прекрасные, нежные губы и глаза, печальные и глубокие. А еще у нее аристократические руки с красивыми узкими запястьями. И, что удивительно, довольно круглые, привлекательные колени. Он обратил на них внимание, когда сидел за рулем джипа, а острый шип розы безжалостно разрывал ее колготки, оставляя на нежной коже красноватый след… В общем, следующего вечера он ждал уже с легким нетерпением и позвонил поздно только потому, что гнал себя от телефона, внушая: «Ну, что ты как пацан семнадцатилетний, в самом деле? Успокойся, она обычная баба. Да, красивая, да, привлекательная. Да, симпатизирующая лично тебе, Сергей… Палаткин. Но, во-первых, похоже, симпатизирующая чисто по-дружески, а во-вторых, особенной ее и этот факт не делает. У нее те же две руки, две ноги и все, что полагается — между ними».

Но когда Юля вошла в его квартиру, испуганная и напряженная, он сразу понял, что не сможет вот так бросить ее на кровать, не сможет стянуть с нее колготки вместе с трусиками. Не только потому, что она не ответит, не только потому, что она не стремится к этому, а еще и потому, что он просто не хочет ее обижать. Юля сидела в кресле и пристально вглядывалась в экран телевизора, где он демонстрировал чудеса «кошачьей грации», а Сергей досадовал на так некстати вывалившуюся Ларисину тапку. Не то чтобы он не хотел уже ее возвращения, но эта худенькая девочка, сидящая рядом с ним, не заслуживала пошловатых сюрпризов в виде забытых тапок, лифчиков и использованных презервативов в мусорном ведре. Он уже не ждал от сегодняшнего вечера ничего особенного и просто тихо радовался ее присутствию, когда кассета домоталась до этой самой эротической сцены. И тогда Селезнев впервые не то что понял, а почувствовал, что Юля тоже живая, земная женщина. Она пристально смотрела на экран и медленно краснела. Он был почти уверен, что она чувствует его сейчас так же, как он ее, что ее влечет к нему: не к этому экранному герою, а к нему, настоящему, близкому… Наверное, не надо было так откровенно звать ее взглядом, потому что девочка тут же смутилась, ни с того ни с сего затеребила подол платья, забегала глазами по комнате. И тогда Сергей понял, что еще рано, и сам нажал на пульте кнопочку «стоп»…

Сначала он не придал должного значения ее патологической ненависти к экранному образу Селезнева: ну, ругается и ругается, ну делает злобное лицо — и пожалуйста. И впервые насторожился, только когда Юля мягко и совсем не сердито объяснила, что на эту фамилию у нее просто условный рефлекс: «Селезнев» — значит, сейчас будет плохо… Тогда он задумался, стоит ли приглашать ее на шашлыки, не расценит ли она это как издевательство. Но потом все-таки решился. Правда, для этого пришлось прочитать курс предварительной подготовки Мишке и Олегу. К Михаилу Сергей заехал поздно вечером, когда тот в своей холостяцкой квартире готовил антрекоты. С кухни отвратительно несло горелым мясом. Мишка размахивал полотенцем, разгоняя едкий дым, и поначалу никак не мог взять в толк, что же, собственно, от него требуется.

— Ага, значит, одноактной пьески не получилось? — ехидно поинтересовался он, когда основная масса дыма улетучилась через форточку и стало возможным зайти на кухню. — Ты садись, садись… Антрекотов теперь, сам понимаешь, не будет. А вот омлетом и бутербродами с кабачковой икрой я тебя накормлю.

— Накормлю-накормлю, не помилую? — перефразировал Сергей известные детские стихи.

— Ты разговор-то в сторону не уводи. Скажи лучше, у тебя что, с этой «мадамой» серьезно?

Селезнев улыбнулся покаянно и смущенно и кивнул головой:

— Может быть, и серьезно. Для меня, по крайней мере… Что самое интересное, она ко мне романтических чувств питает самый минимум.

— Вот это номер! — Мишка даже присвистнул и опустился на соседнюю табуретку. — Не могу себе представить: женщина не виснет на шее у великого Селезнева!

— Да, но для нее я не Селезнев…

— Прости, запамятовал… И что, вообще никаких эмоций? Даже на афишную физиономию не покупается?

С плиты снова потянуло горелым. Видимо, судьба антрекотов постигла и омлет. Мишка резво вскочил и кинулся к сковородке. Сергей щелчком сбросил со стола хлебную крошку:

— Да, не так, чтобы вообще никаких… Но, понимаешь, она ведет себя просто как какая-то тургеневская девушка. Она словно не видит моего этого «сходства» и общается со мной так, будто у меня самая обыкновенная, не прославленная физиономия. И еще она меня жалеет… Ты представляешь? Жалеет! Потому что я похож на этого «самовлюбленного тупоголового красавца»…

— На какого красавца? — уточнил Мишка, поворачиваясь.

— На самовлюбленного.

— Нет-нет, второе слово!

— На тупоголового, — с неохотой повторил Сергей.

— А, на тупоголового! — Мишка просто просмаковал это слово, и на лице его отразилось истинное наслаждение. — Ну, продолжай, продолжай…

— Так вот, она жалеет меня, потому что я получаюсь изначально лишенным возможности добиться в жизни чего-либо значительного… И Юля пытается меня подбодрить и внушить, что я значим сам по себе. Я уже думал, таких, как она, не бывает.

— И правильно думал: не бывает, — авторитетно подтвердил Михаил. Селезнев прикрыл глаза. Нарисованному им образу Юли не хватало разве что пионерского галстука на шее. Она получалась слишком правильной, слишком положительной, похожей на пионервожатую и лишенной женской манящей прелести. Ему вдруг безумно захотелось показать ее Мишке прямо сейчас, чтобы он тоже почувствовал идущие от нее теплые волны, чтобы встретился с ее немного настороженным и в то же время глубоким взглядом. Сергей вдруг с такой ясностью представил ее рядом с собой, близкую, желанную, что даже застонал. К счастью, Мишка, увлеченный отскребанием сковороды от жалких останков омлета, его не услышал.

Когда они пили чай с «икорными» бутербродами, Михаил невинно поинтересовался:

— А нам с собой женщин можно привезти? Посидим вшестером, поедим шашлыки, и Юле твоей веселее будет.

Селезнев покачал головой:

— Миш, я понимаю, что с моей стороны это несколько по-свински…

— Ничего себе «несколько»!

— Да, по-свински. Но должно быть именно так: она, я, мои друзья и больше никаких женщин.

— Ладно, не трясись, сделаем, — Мишка макнул кусок серого хлеба прямо в банку с кабачковой икрой и тут же отправил его в рот.

Сергей понимал, что Мишка язвит и издевается по привычке, а на самом деле все прекрасно понимает и уж точно не подведет. Поэтому он стоически выслушал вариации на тему своей «новой» фамилии, на прощание заявил, что ни на «Киоскова», ни на «Вигвамова», ни на «Шалашикова» откликаться не будет, и отправился домой со спокойной душой.

На самом деле все получилось даже лучше, чем он предполагал, если не считать этого чуть не случившегося прокола с гаишником. Классно вышло бы, если бы пришлось показывать ему права со своей настоящей фамилией! Но, к счастью, все окончилось благополучно. Юля просто светилась от радости и смотрела на него так, что не оставалось сомнений: она тоже что-то чувствует. И было небо со звездами, как по заказу, и белый снежок под ногами, и ее развевающиеся по ветру волосы. Правда, немного испортила настроение эта ее фраза: «Я продолжаю во всем винить Селезнева». Но Сергей успокоил себя тем, что еще «не вечер» и вовсе не обязательно прямо сейчас раскрывать карты…

Над тем, что пора «раскрыть карты», он теперь думал все чаще и чаще: и когда они вместе с Юлей ехали куда-нибудь в машине, и когда он привычным уже движением убирал каштановую прядь волос с ее виска. Но однажды он на самом деле чуть не решился. Они тогда разбирали принесенные ею журналы и газеты с его многочисленными интервью. К походу в ресторан требовалось как следует «подготовиться», и бедная девочка приволокла всю эту гору макулатуры для того, чтобы он смог выглядеть достойно и, не дай Бог, не опозорился. Сергей перелистывал журналы с неподдельным интересом. Если в начале своей карьеры он внимательно прочитывал все, что появлялось о нем в прессе, то потом напрочь забросил это «черное» дело, и теперь с удивлением узнавал о себе сногсшибательные подробности. Юля сидела на полу рядом с ним, подтянув колени к подбородку. На ней были точно такие же светлые джинсы и черная водолазка, как в тот день на Ларисе. Но она была совсем другой… И Селезнев просто таял от нежности, переполнявшей его сердце. Ему казалось невыносимым и дальше врать ей, милой, близкой, смотрящей на него ласковыми и задумчивыми глазами.

— Слушай, Юль, — он захлопнул очередной журнал и отбросил его в сторону, — а что бы ты сделала, если бы познакомилась с настоящим Селезневым?

— А ты что, можешь это мне устроить? — усмехнулась она, по-прежнему не поднимая подбородка от колен.

— Ну, а если могу?

— Я бы, наверное, побыстрее постаралась оказаться от него подальше. Этот человек приносит мне несчастье. Пусть даже на самом деле он распрекрасный и замечательный…

… Еще одну попытку он сделал в тот день, когда они готовились встречать гостей дома. Но на этот раз Юля очень некстати заговорила о своем бывшем возлюбленном. Сергей опять промолчал. Но тем же вечером, впервые целуя ее по-настоящему и чувствуя ее долгожданную, упоительную близость, он понял, что уже ни за что на свете не отдаст Юлю никакому Коротецкому и все-таки расскажет ей правду…

Еще не разлепив чуть припухших век и, в общем-то, толком не проснувшись, Сергей похлопал рукою по кровати рядом с собой. Ладонь мягко шлепнула о теплое голое плечо. Он все так же, не открывая глаз, улыбнулся. Эта недавно появившаяся привычка спросонья проверять, не потерялась ли Юлька, смешила не только его самого, но и ее. Но если обычно Селезнев просыпался от того, что она уже ворочалась в кровати, разрываясь между неодолимым желанием заснуть, натянув одеяло до самых ушей, и чувством долга, трубно призывающим ее отправляться на работу, то сегодня он первым услышал будильник! А может быть, просто первым на него среагировал? Во всяком случае, Юля старательно делала вид, что пребывает в глубоком сне и на мелко вибрирующую кнопочку нажать просто не в состоянии. Сергей приподнялся на локте, перегнулся через ее неподвижное тело и потянулся к тумбочке.

— Ну, ты и медвежуть! — донесся недовольный, ворчливый голос из-под одеяла. — Может быть, это мерзкое дребезжание я еще бы и пережила, но вот твою неуклюжесть! Ты же меня просто сплюснул!

— Вставай, засоня, — он отогнул край одеяла и звонко чмокнул ее в плечо.

— И не подумаю! У меня сегодня отгул, так что спать я буду как минимум до девяти утра.

— А как максимум?

— А как максимум до пятнадцати минут десятого…

— Ну, тогда поднимайся, уже половина. И к тому же ты уже не спишь.

Юлька пробормотала еще что-то невнятное и села на кровати, положив голову на колени и, видимо, собираясь досыпать. Но ресницы ее уже начинали нетерпеливо подрагивать, и Сергей понял, что она просто изображает невыспавшуюся, несчастную работницу финансовой сферы. Он тихонько погладил ее худенький острый локоть и пробежался пальцами вниз, от колена к щиколотке. Голая нога дернулась, Юлька вытянула вперед руки с растопыренными пальцами и с наслаждением потянулась.

— Ну, ладно, подъем так подъем, — проговорила она уже вполне миролюбиво и спрыгнула с кровати. Солнце, пробивающееся сквозь шторы, с избирательностью опытного живописца позолотило ее левый бок, ярким мазком высветив мягкий изгиб бедра и по-девичьи заостренную грудь. Каштановые волосы, уже привычно рассыпавшиеся по плечам и утратившие сонную взлохмаченность, под его тонкими лучами вспыхнули мелкими искорками. Юлька нагнулась и подняла с пола лихорадочно скинутые вчера белые ажурные трусики. Сергей сидел на краю кровати вполоборота, держа за ремень так и ненадетые джинсы, и просто смотрел на нее. Он знал, что она сейчас не чувствует его взгляда и, наверное, поэтому наклоняется и встает так свободно и естественно, и ловил себя на мысли, что ему одинаково дороги и ее ночная, сумасшедшая близость, и вот эта утренняя девичья угловатость, чистая и солнечная… Юлька, как обезьянка, вывернула руки и, даже не подумав прибегнуть к его помощи, застегнула на спине лифчик, набросила на себя халатик и только тогда повернулась.

— Ну, что, когда будет обещанный тобою сюрприз? Я хочу знать, для чего я сегодня брала отгул.

— Рано, девочка моя, рано. Для начала нужно собраться и позавтракать, — весело проговорил Сергей и состроил заговорщическую физиономию.

Идея свозить Юлю на «Мосфильм» пришла к нему в голову совершенно неожиданно. До начала проб оставалась еще почти неделя, а значит, продолжалось действие договора, и фамилию «Селезнев» в разговорах вспоминать было категорически запрещено. «А может, так даже и лучше? — подумал тогда Сергей. — Поход на киностудию, интересный сам по себе, плюс — пьянящее чувство риска, ощущение опасности и игры. Наверное, Юльке должно понравиться». Он на минуту представил себе гулкие мосфильмовские коридоры, свет прожекторов на съемочной площадке, суету гримеров и звукооператоров и восхищенные, распахнутые Юлькины глаза. Да, так и только так!.. Совсем немного, и больше для проформы, поругав себя за склонность к броским жестам, Селезнев решил, что экскурсия на киностудию станет эффектной финальной точкой во всем этом маскараде. А потом будет тихий вечер вдвоем, хорошее вино и, может быть, банальные свечи?.. Нет, это уже слишком. Будет мягкий свет ночника, подушки, пахнущие ее волосами, и хлопанье прямо под окнами дверцы соседского «Вольво»… Что ж с ним поделаешь, с этим бизнесменом чертовым, регулярно возвращающимся домой за полночь? И, наверное, Юлька разозлится, но нужно будет поймать ее искривленные яростью губы и сделать их мягкими и податливыми. Она поймет, не сможет не понять, что тот Селезнев, которого она ненавидит, тот Селезнев, который приносит ей несчастье, так и останется только экранным образом. Она почувствует но, она простит…

Когда вишневый джип выехал на Мосфильмовскую улицу, Юля заметно напряглась.

— Сережа, куда мы едем? — Она затеребила пуговицу на пальто, и Селезнев улыбнулся этому ее нервному, уже знакомому жесту.

— А какие у тебя возникают предположения на этот счет?

— Ну… Я надеюсь, ты не собираешься меня представлять настоящему Селезневу? — Юлька отвернулась к окну, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Я помню, что ты говорил однажды о нем чуть ли не как о своем хорошем знакомом. Ну, тогда, когда мы перебирали журналы, помнишь?.. Я понимаю, что все это звучит глупо, но эта улица и вообще…

— И вообще ты нарушила табу, — заулыбался Сергей. — Мне казалось, что еще два дня мы не имеем права упоминать эту фамилию в разговорах, разве не так?

— Да, все так… Но ты только скажи мне: мы едем не на «Мосфильм»?

— Почему же не на «Мосфильм», именно туда, — сказал Селезнев, разворачивая машину и подгоняя ее прямо к проходной.

У проходной, в просторечии именуемой «стекляшкой», толпились несколько не то маляров, не то грузчиков в синих, изрядно потасканных халатах. Они курили и шумно обсуждали какой-то новый проект киностудии. Причем свое мнение они излагали с таким авторитетным видом, что создавалось впечатление, что все они как минимум продюсеры. Во всяком случае, Сергей уловил несколько фраз, из которых следовало, что и с известнейшим режиссером, и со многими популярными актерами они на «ты». Впрочем, его это не особенно удивило, так же как и реплика, негромко брошенная им вслед и явно не рассчитанная на то, что ее могут услышать:

— О, Серега Селезнев пошел. Хороший мужик, правда зашибает крепко. А это жена его, что ли? Не знаю, с ней я не знаком…

Его уже давно перестала поражать откровенная фамильярность, свойственная молодому обслуживающему персоналу киностудии. Теперь почтительная вежливость пожилых гримеров и реквизиторов, работавших еще в тех картинах, которые стали теперь классикой, и по-прежнему называющих актеров по имени-отчеству стала казаться старомодной. Но Юлька, похоже, удивилась. Хотя это и не сгладило напряженности, ледяной корочкой сковывающей ее тонкие черты. Она обречено скользнула взглядом по черной табличке с надписью «Мосфильм» и как-то устало вздохнула:

— Сережа, что ты собираешься сделать?

— Ничего особенного. Просто сегодня мы сходим на экскурсию.

— Но ведь здесь же наверняка пропускная система?

— Естественно, — он энергично кивнул головой, и черная прядь упала ему на лоб. — Но мое лицо — мой пропуск… И потом, не волнуйся, я здесь не в первый раз.

Юлька, наверное, просто не нашла в себе сил удивиться и покорно последовала за ним внутрь «стекляшки». Сергей видел ее пугливую настороженность девочки-отличницы, ужасно боящейся попасть в неловкую ситуацию, видел ее расширенные, но совсем не от восторга, а скорее от отчаяния глаза и боролся с желанием признаться во всем прямо сейчас, здесь, в этом прокуренном и грязном закутке с двумя окошками для выдачи пропусков. Но что-то подсказывало ему, что она успокоится потом, когда увидит, что все получается и ничего страшного не происходит. И потом, очень уж не хотелось отказываться от придуманной романтической концовки с распахнутой кроватью, мерцающим в бокалах вином и сумасшедшими поцелуями сразу после откровенного разговора…

Почти у самого окошка Юлька попыталась заартачиться, чем привлекла к себе удивленное внимание длинноволосой блондинки, выписывающей пропуска. Женщина почти высунулась наружу, что было само по себе очень удивительно, если учесть крохотные размеры окна и высоту ее «хвоста», собранного на затылке. Заметив Сергея, она мгновенно успокоилась, и так как они не были знакомы, ограничилась чрезвычайно радушным: «Здравствуйте». Но Селезнев так стремительно кинулся к ней, словно надеялся удержать в этом неустойчивом, «полувысунутом» положении.

— Здравствуйте, простите, не знаю, как вас зовут…

— Анна Вячеславовна, — произнесла она с явным удовольствием.

— Анна Вячеславовна, вы можете мне помочь?.. Понимаете, я заранее не заказал пропуск для своей невесты, а сейчас вызванивать кого-то, просить провести…

Дама удивленно вскинула черные, явно крашеные брови:

— Так почему вы по своему пропуску ее провести не можете?

Сергей виновато заулыбался и демонстративно похлопал себя руками по предполагаемым карманам:

— Понимаете, я свой пропуск дома забыл. Меня-то, может быть, и пропустят…

— Ладно, я все понимаю, — Анна Вячеславовна зашуршала какими-то бумажками, раскрыла толстый журнал и попросила продиктовать Юлькины фамилию, имя и отчество. Через пару минут Сергей уже держал в руках маленький картонный прямоугольничек, свидетельствующий о том, что Максакова Юлия Владимировна имеет девятнадцатого ноября полное право перемещаться по «Мосфильму». Миновав вахту без проблем, они очутились непосредственно на территории. Юлька обвела взглядом открывшуюся панораму и скептически покачала головой. Действительно, восхищаться было особенно нечем. Человека, попавшего сюда в первый раз и еще живущего детскими представлениями о том, как снимается кино, наверняка должна была шокировать картина, напоминающая кадры из послевоенных фильмов: неуверенные, робкие шаги новостройки рядом с унылыми громадами полуразбомбленных домов… Совсем рядом с ними проехал трактор, оставляющий на грязно-сером снегу совсем уж безобразные песочно-глиняные следы. Справа что-то ухнуло, и с насыпи в огромную канаву, тянущуюся вдоль дороги, полетели булыжники и обломки арматуры.

— Да, печальное зрелище, — Юлька осторожно переступила из расползающейся под ногами лужи на более сухое место.

— Уж, конечно, это не Диснейленд, — авторитетно подтвердил Сергей.

Они неторопливо побрели вдоль мрачных, бурых стен, стараясь не наступать в тракторную «елочку», которая с пугающей скоростью заполнялась мутной грязной водой. Юля грустила, и в ней совсем не чувствовалось детского азарта, на который Селезнев так рассчитывал. Похоже, она просто покорилась сумасшедшей прихоти своего оригинального возлюбленного. Когда пошедшая на обгон полная женщина в распахнутом пальто поздоровалась с ними быстро и буднично, она только вскинула на Сергея тоскливые глаза.

— Сережа, откуда ты здесь все знаешь? Мы же идем в какое-то определенное место, правда?.. Ты сказал, что уже бывал здесь. Зачем? Объясни мне, что происходит?

— Я все расскажу тебе, клянусь. Но не сейчас, чуточку позже.

— Хорошо, — она согласно кивнула головой, — но тогда ответь мне на последний вопрос: что ты будешь делать, если сейчас нам навстречу выйдет настоящий Селезнев, с таким же, как у тебя лицом, с такой же небритостью, и, может быть, даже в такой же куртке?

Сергей на минуту представил себе эту картину, конкретно отдающую шизофренией, и честно признался:

— Не знаю… — но, заметив, что Юлька помрачнела еще больше, торопливо добавил: — Хотя этого просто не может произойти. Я тебе потом объясню почему. Успокойся, ладно?

В шестом павильоне «Мосфильма» было холодно, грязно и почему-то пахло общественным туалетом. Селезнев уже привычно схватился за ржавую ручку маленькой железной двери, но, увидев, как брезгливо скривилась его спутница, прокашлялся и подцепил скобу одним указательным пальцем. Они сделали несколько виражей по пустынным коридорам и вышли прямо к съемочной площадке. Это не было похоже на другой, сказочный, мир, который обещают читателям популярные книжки о кино, но все же производило впечатление. Сергей понял это по внезапно ожившим и даже заблестевшим Юлькиным глазам. Она пока могла видеть еще только кусок нарисованной на декорации стены кирпичного дома с серым фундаментом, две телекамеры, пару прожекторов и тонкие раскачивающиеся «удочки» звукооператоров. Вокруг всего этого суетились люди в совершенно обычной одежде. Похоже, шла репетиция. Селезнев никак не мог вспомнить название телесериала, который неделю назад начал снимать здесь хороший, большой режиссер Андрей Венедиктов. У Венедиктова он сыграл одну из своих первых и чуть ли не лучших ролей. Самого Андрея Селезнев увидел не сразу, и даже не увидел, а услышал, когда по съемочной площадке раздался голос, многократно усиленный микрофоном: «Внимание. Начинаем!» Тут же суетливые тетеньки в вязаных кофтах и стоптанных сапогах куда-то исчезли, операторы замерли на своих вышках. Андрей скомандовал: «Мотор!», и на весь павильон громко и истошно завопил маленький ребенок. По съемочной площадке пронесся всеобщий вздох разочарования, Венедиктов, снимая с головы огромные наушники, поднялся из-за пульта и уже без микрофона достаточно громко произнес: «Стоп, стоп, стоп. Все сначала. Утешьте ребенка, пожалуйста!»

Сергей нащупал Юлькину влажную от волнения ладонь, сжал ее в своей руке и начал неторопливо пробираться по проходу между зеленой, окрашенной масляной краской стеной и неизвестно зачем стоящими здесь картонными ящиками. Венедиктов заметил его издалека и приветственно помахал ладонью с растопыренной пятерней.

— Что ты будешь теперь делать? — сдавленно прошептала Юлька где-то за его спиной, и Селезнев с облегчением уловил в ее голосе тот самый долгожданный азарт человека, с головой бросившегося в опасное приключение.

— Ничего, — он пожал плечами, — подойду и поздороваюсь. Надеюсь, этот мужик не будет устраивать мне экзамен?

Юля промолчала, но он готов был поклясться, что сейчас она нервно прикусила нижнюю губу и крепко сжала в кулачок свободную руку. Венедиктов выбрался из-за пульта и пошел им навстречу, перешагивая через валяющиеся на полу провода. Он был худ, невысок ростом и в своем джинсовом костюме казался совсем молодым. Наверное, если бы не глубокие морщины на высоком выпуклом лбу, ему можно было бы дать лет тридцать. Андрей пожал руку Сергея и устремил на Юльку ласковый взгляд больших карих глаз. Женщины, работавшие с ним на съемочной площадке, уже знали, что этот взгляд означает дружеское расположение и ничего больше, но новенькие поначалу смущались, подозревая режиссера в не совсем чистых намерениях. Однако Юля была слишком напряжена и встревожена, чтобы обращать внимание на мужские взгляды. Селезнев почти физически ощущал волны страха, исходящие от нее, когда она пересохшими губами соглашалась с тем, что погода безобразная, осень не похожа на осень и «Мосфильм» не производит должного впечатления. Да тут еще и Венедиктов некстати ляпнул:

— А ты, Серега, изменился. Даже не пойму, что в тебе стало другим, но какой-то ты не такой. Может быть, это счастливая любовь на тебя так действует, а? — он игриво кивнул круглой головой в сторону Юльки.

— Да, наверное, — Сергей обнял ее за плечи и прижал к себе. Потом Андрей заговорил о своих планах, о том, что хочет снять нормальную картину, для которой есть совершенно классный сценарий, но, естественно, нет денег. Принялся вспоминать опыт их совместной работы, забавные эпизоды во время съемок, адресуя этот разговор, естественно, в первую очередь Юле. Селезнев внимательно прислушивался к его словам и тщательно взвешивал собственные реплики, чтобы, не дай Бог, не показать излишнюю осведомленность, не назвать кого-нибудь из общих знакомых по имени-отчеству и не подкинуть новую тему для беседы, которая будет с энтузиазмом принята. Все это время он косил одним глазом на площадку, пытаясь понять, когда же гримеры и звукооператоры закончат свою подготовительную работу и начнет сниматься новый дубль. Но Андрей первым проявил весьма уместную инициативу.

— Послушай, Юле же, наверное, не очень интересно слушать наш треп? Ты же ее сюда привел показать, как кино снимается, правда? Так пусть она сядет на стульчик вон там, у стены, а мы с тобой еще поболтаем.

Она подняла на Сергея вопрошающий взгляд, встретила молчаливое одобрение и вслед за Венедиктовым пробралась к ряду стульев позади телекамер. Похоже, приключение начинало ей нравиться, тем более что на площадке появилась всенародно любимая Анна Чернышева. На Анне Александровне, прекрасно выглядевшей в свои годы, было длинное пышное платье, стилизованное под девятнадцатый век. Она устало выплыла из-за кулис, опустилась прямо на перила дома и закурила. Возле центральной камеры молодая актриса, играющая то ли кормилицу, то ли няньку, тетешкала на руках настоящего младенца, зареванного, красного и поэтому похожего на совенка. Младенец, по всей видимости, периодически порывался опять завопить, и тоже молодой, но уже довольно известный Белоголовцев, одетый в чиновничий фрак, смотрел на него с безнадежным отчаянием.

— Нет, ну я же не могу кричать свой текст, — жаловался он «кормилице» и пытался показать ребенку корявую «козу». — Даже если мне микрофон перед носом повесить, все равно это маленькое чудовище меня переорет.

— Ты, наверное, не любишь детей? — неодобрительно интересовалась актриса, продолжая вместе с младенцем ритмично сотрясаться всем телом.

— Люблю, очень люблю, — возражал Белоголовцев, — но так съемочный день может закончиться, а мы и пяти минут не сделаем.

Откуда-то из-под лестницы вынырнула гримерша с раскрытой коробочкой, напоминающей палитру художника. Мягкой пуховкой прошлась по лицам кормилицы и чиновника, не прекращающим разговора, и снова исчезла.

— Внимание. Начинаем! — взревел Венедиктов. Чернышева загасила сигарету, поднялась с перил и скрылась внутри дома. Ребенок снова сложил губки «сковородником», «приготовившись» к новому дублю. И съемки пошли своим чередом…

Сергей стоял возле режиссерского пульта и смотрел на Юлю. Она сидела на стуле, немного подавшись вперед, и во все глаза наблюдала за происходящим на площадке. Уголки губ ее едва заметно вздрагивали, словно готовясь приподняться в удивленной и радостной улыбке, руки уже не теребили несчастную пуговицу, а спокойно и неподвижно лежали на коленях, придерживая снятый с головы берет. Сцена оказалась достаточно длинной, ребенка удалось утетешкать, и дальше все пошло без проблем. Нельзя сказать, чтобы актеры особенно выкладывались, они просто отрабатывали свои деньги с добротным профессионализмом. Когда эпизод наконец-то закончился, Селезнев подошел к Юле и сел рядом с ее стулом на корточки. Ее нога в тонких капроновых колготках незаметно подвинулась и коснулась его колена.

— Тебе нравится? — спросил он почему-то полушепотом, хотя в самом этом вопросе не было ничего криминального и разоблачающего.

— Да, — тоже прошептала она. — Только знаешь, странно как-то. Совсем близко от меня Белоголовцев, Чернышева… Их, кажется, можно потрогать рукой, а какого-то бешеного удивления нет… Нет, я конечно, восхитилась в первый момент, но потом очень быстро привыкла. Наверное, это потому, что я до конца не верю в происходящее. Ну, как будто идет фильм про то, как снимается кино, а я смотрю его по телевизору.

Селезнев, улыбнувшись, кивнул, тихонько залез пальцем за краешек ее ботинка и погладил теплую ногу, плотно облитую тоненькими блестящими колготками. Они посидели еще минут десять, а когда впечатления начали уже повторяться и наслаиваться одно на другое, Сергей предложил Юльке поехать домой. Она легко согласилась, на цыпочках вышла из-за ряда телекамер и даже как-то озорно помахала Венедиктову рукой на прощание. И уже когда за ними с визгом захлопнулась ржавая дверь мосфильмовского павильона, с беззаботной радостью проговорила:

— Спасибо тебе… Нет, правда, спасибо. Ты ведь опять рисковал из-за меня. Но мне было очень интересно. А еще мне ни чуточки не стыдно, потому что все эти люди видели и знают настоящего Селезнева. Ни им, ни ему не будет плохо от этой сегодняшней авантюры. Мы ведь по большому счету никого не обманули, правда?

— Правда, — совершенно искренне ответил Селезнев и поцеловал ее прямо здесь на улице, прислонившись к стене и наверняка оставляя на собственной коричневой куртке оранжевые следы кирпичной пыли.

Впереди уже замаячила неказистая коробка проходной, когда у них за спиной раздались торопливые шаги и сбивчивое, хрипящее дыхание. Сергей обернулся, продолжая придерживать Юльку за талию, и увидел Стаса Краснова, который остановился в двух шагах, похлопывая себя по груди и силясь что-то произнести. Стас выполнял обязанности менеджера и одновременно ассистента режиссера в последней картине, принесшей Селезневу приз за лучшее исполнение главной мужской роли, и был известен своей суматошностью и влюбчивостью. На него совершенно убойно действовала любая смазливая мордашка: будь то новая актриска, костюмерша или вообще случайная девушка, которую угораздило поинтересоваться у Стаса, который час. Но, видимо, в этот момент его гораздо больше волновали деловые вопросы, потому что на Юльку он бросил лишь беглый взгляд.

— Серега, — просипел он основательно подсевшим голосом, — куда ты так несешься? Я же кричать тебе не могу.

— Да я вообще-то иду совершенно спокойно, — Селезнев пожал плечами, одновременно пытаясь для Юльки изобразить некоторую растерянность. — А что случилось-то?

— Ты мне сначала объясни, почему ты не в Италии? Мы и домой тебе не звоним, потому что думаем, что ты по заграницам разъезжаешь.

— Вернулся уже, — Сергей неопределенно мотнул головой. — А в чем дело?

— Ты остаток денег за «Золотую пулю» получать собираешься?

Селезнев приятно поразился. Не то чтобы у него наступил финансовый кризис, но деньги лишними никогда не бывают. Тем более он планировал подарить Юле какое-нибудь хорошее колечко. Нет, не обручальное, пока только свидетельствующее о помолвке. Если она, конечно, не убьет его после сделанного признания и согласится продолжить отношения… Он покосился на нее, стоящую рядом и заматывающую вокруг запястья тонкий ремешок сумочки… Нет, конечно же, все закончится хорошо, как в старой доброй мелодраме. Иначе просто и быть не может!

— Ты что, насчет денег серьезно? — он снова повернулся к Краснову.

— Серьезнее и быть не может, — просипел тот. — Все нормальные люди уже получили. Если приедешь завтра сюда с утра пораньше, и ты получишь. Только пообещай, что появишься, а то я с твоими десятью тысячами долларов после работы по вечерней Москве шарахаться не намерен. Проломят башку и спасибо не скажут… Так приедешь?

— Приеду-приеду, — успокоил его Сергей.

— Честное слово?

— Честное.

— Ну, смотри мне, — Стас погрозил пальцем, развернулся и потрусил обратно, перепрыгивая через смерзшиеся комки земли и по-обезьяньи болтая длинными руками.

Юлька молчала всю дорогу до проходной и, только когда они уже садились в джип, очень серьезно спросила:

— Сережа, зачем ты ему пообещал? Человек же привезет деньги, будет ждать, а никто не приедет.

— Почему это никто не приедет? Я приеду, — невозмутимо отозвался Сергей, поворачивая в замке ключ зажигания. Он был почти уверен, что она воспримет это как шутку, и поэтому без всякой задней мысли «выдал» блок прикольной информации. — А что, ты же сама видела, какая у них тут шарашкина контора. Документы никто не проверяет, на подпись — не смотрит. Получу денежки, и закатимся с тобой на Канары. А Селезнев пусть остается с носом, у него этих долларов и так — куры не клюют, правда?

— А если ты встретишься с ним возле кассы и он вызовет милицию? — каким-то бесцветным голосом поинтересовалась Юлька.

— Не вызовет, — беззаботно махнул рукой Сергей. — Он, знаешь, вообще вторую неделю на даче в Ельцовке пьянствует. Ребята ему водочки приносят и никуда не выпускают. Вот так! — он едва заметно улыбнулся своей спонтанной и довольно удачной находке. — А ты думала, откуда я знаю, что мы с ним сегодня не встретимся?.. Самое смешное, что когда он вернется, ему никто не поверит, что он не получал денег. Скажут: допился мужичок до зеленых чертиков. Так что дело безопасное.

Юля промолчала и отвернулась к окну. Селезнев, глядя на нее, ощутил легкое неудобство и подумал уже о том, что надо разрядить ситуацию, когда она вяло спросила:

— Значит, ты все это заранее продумал, да? И поход на «Мосфильм» был не для меня, а для того, чтобы разведать обстановку?

Сергей повернулся и посмотрел на Юльку оценивающим взглядом. Нет, она не притворялась. Эта пронзительная обида маленького обманутого ребенка, прозвучавшая в ее словах, была совершенно искренней. Она сидела нахохлившись, как больной воробей, и казалась совершенно безразличной и смирившейся. Но в этой упрямой напряженности, с которой она изучала однообразный пейзаж за окном, в нарочитом развороте головы, во всем читалась последняя отчаянная просьба: «Скажи мне, что все это неправда! Объясни, что я просто запуталась!» Селезнев, как маленькую девочку-школьницу, подергал ее за прядь волос:

— Юлька, эй, Юлька!.. Ты что, поверила, что я говорю серьезно? Господи, каким же ты иногда бываешь ребенком! Да ерунда это все!.. Ну, хочешь, я поклянусь, что не собираюсь красть никаких чужих денег? Хочешь?

— Не надо клясться. И больше шутить так не надо, — она попыталась изобразить на своем лице подобие улыбки. — Давай больше не будем об этом говорить.

Как только Юлька закончила фразу, уголки ее губ снова неудержимо поползли вниз, а ресницы мелко-мелко задрожали. Сергей вздохнул. Ситуация становилась все более неприятной. Он вдруг подумал о том, что по идее сейчас и надо объясниться, вот только настроение совсем не подходящее. До дома они доехали, не сказав друг другу ни слова. Юлька сразу же прошла в спальню, сняла с себя бежевый шерстяной костюм и забилась под одеяло, сказав, что у нее ужасно болит голова. Селезнев немного посидел рядом с ней, гладя холодную, равнодушную кисть, но скоро понял, что ее тяготит его присутствие. Тогда он достал из шкафа банный халат и отправился в душ. «Поговорить нужно будет сегодня же вечером, — думал он, подставляя лицо под упругие теплые струи и проводя пальцами по намокшим волосам. — Пусть только немного отдохнет и успокоится… Надо же, как нехорошо получилось с этими деньгами!»

Из-за мерного шума хлещущей из душа воды Сергей не мог слышать, как Юля, уже полностью одетая, выскользнула из спальни, набрала какой-то телефонный номер, сказала неизвестному собеседнику несколько слов и почти бегом выскочила из квартиры…

Симона, похоже, не особенно удивилась, когда Юлька отказалась приехать к ней домой. Во всяком случае, она не стала настаивать, а только быстро и деловито оговорила место, где они встретятся. «Наверное, ее задержали какие-нибудь непредвиденные дела», — размышляла Юля, сидя на скамейке в парке и уже минут десять вынужденно разглядывая каменного медвежонка, уныло торчащего посреди неработающего осенью фонтана. Медвежонок был серым и обшарпанным, мягкие снежные хлопья, сыплющиеся из пухлой тучи, как перья из дырявой подушки, образовали на его голове подобие маленькой шапочки. Но, похоже, малышу все равно было холодно, потому что он судорожно вцеплялся каменными лапами в железную трубу, из которой в летние дни, наверное, вырывался веселый и искрящийся сноп воды. Кроме этой грустной картины, смотреть в парке было вообще не на что. Остальные скамейки вокруг фонтана пустовали, облетевшие деревья вяло шептались друг с другом. Кругом валялись клочья бумаги, окурки и смятые банки из-под пепси-колы. Изредка по какой-нибудь аллее проплывала мамаша с колясочкой и снова скрывалась в серой безрадостной дымке. Юлька поежилась. Несколько случайных снежинок, осевших на краю белого шарфа, растаяли и теперь холодными каплями стекали по шее вниз, к ключицам. Наверное, правильнее было бы просто поговорить по телефону? Но она не хотела об этом думать, как и не хотела признаваться самой себе, что ей просто страшно и нужно видеть перед собой хоть мало-мальски сочувствующее лицо. «Дожила! — криво усмехнулась она, поднимая воротник пальто и выправляя из-под него загнувшиеся упругим валиком волосы. — Досочинялась и довралась до того, что за советом и помощью приходится обращаться к женщине, которая в принципе не может быть моей подругой. К женщине, которая, по идее, должна меня ненавидеть, как когда-то я ненавидела ее… А что остается делать, если все остальные пребывают в уверенности, что мой жених — самый натуральный Селезнев?» Неожиданно за спиной послышались легкие торопливые шаги. Юлька обернулась. Симона шла по самой короткой дороге, огибая деревья и перескакивая с бугорка на бугорок. Она явно спешила, и ее рыжеватые волосы, собранные на затылке в «хвост», яростно мотались из стороны в сторону. Сегодня на ней была длинная белоснежная куртка с отороченным мехом капюшоном и кремовые джинсы, заправленные в короткие полусапожки. И Юлька вдруг подумала, что не такая уж она и страшная, как кажется на первый взгляд.

— Ну, что у тебя случилось? — сразу переходя к делу, спросила Симона, усаживаясь на лавочку и доставая из кармана куртки пачку сигарет. Тут же с тонкой березовой ветки сорвался прямоугольный холмик снега, и несколько снежинок мягко осели прямо на ее ресницы. Она, часто заморгав, смахнула их указательным пальцем, как смахивают лишние комочки туши, и снова повернулась к Юльке. Во взгляде ее не было ни любопытства, ни притворного дамского сочувствия, ничего, что могло бы насторожить или оттолкнуть.

— Таня, скажи мне, пожалуйста, — Юлька поморщилась, почувствовав, с каким холодным официозом прозвучала эта ученически правильно начатая фраза, — можно ли на «Мосфильме» получить гонорар за фильм без подписи и паспорта?

— Ну, это кому как! — Симона щелкнула зажигалкой и поднесла язычок пламени к самому лицу. — Наверное, мэтрам и знаменитостям можно… Да, хотя там сейчас такая странная система с этими спонсорскими проектами и одними бумажками «для души», а другими — для налоговой, что, наверное, можно всем, кто непосредственно участвует в работе над картиной… А что, возникли какие-то проблемы с твоим Сергеем?

Вопрос завис в воздухе, как нож гильотины, готовый вот-вот сорваться вниз. Юлька, конечно, знала, на что шла, когда просила Симону о встрече. Она прекрасно представляла, что им вдвоем придется копаться в не очень приятных вещах, но не ожидала, что это будет так больно.

— Да, с Сергеем, — произнесла она еле слышно. — Только прошу тебя, не делай поспешных выводов. Этот человек очень дорог мне, и я просто, наверное, не смогу слышать о нем гадости… То есть, я хотела сказать, жестокие слова, то есть…

— Давай ближе к делу, — Симона глубоко затянулась, выпустила изо рта струйку дыма и спрятала зажигалку обратно в карман. Пока Юлька говорила, сбиваясь с одного на другое и густо сдабривая свой рассказ оправдательными комментариями, она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, и только изредка подносила сигарету к губам. Постепенно усилился ветер. Теперь деревья уже не шептались, а хлестали все еще упругими ветками серое кисельное небо, и снежинки взвивались прямо перед носом в лихом, сумасшедшем танце.

— А почему ты решила, что Сергей и в самом деле хочет взять эти деньги? Он же сказал тебе, что пошутил, — спросила она, когда Юля закончила.

— Я бы очень хотела в это верить, но не складывается… Понимаешь, во-первых, еще в самом начале нашего знакомства он сказал, что ему самому будет полезно попытаться изображать Селезнева. Значит, он просто хотел проверить свои силы?.. Во-вторых, он намекал, что знаком с ним. Откуда, если бы эта история не была правдой? Да и потом, он точно знал, что мы не встретимся с Селезневым на «Мосфильме» ни сегодня, ни завтра… Тань, он был уверен в этом, поэтому не боялся ни капельки! И обещал мне все объяснить потом. Вот и объяснил…

Симона бросила окурок в нечто зеленое и ржавое, что когда-то было урной, и засунула руки глубоко в карманы куртки.

— Знаешь, что в этой истории мне кажется особенно странным? — проговорила она задумчиво. — То что не подгоняется твой Сергей под образ этакого гангстера-самоучки… Или, может быть, я просто разучилась разбираться в людях? Во всяком случае, на меня он произвел приятное впечатление. И еще я не понимаю, зачем ему понадобились эти десять тысяч долларов? И деньги не Бог весть какие, и живет он отнюдь не бедно… Что-то здесь не то…

— Зато я понимаю, — Юлька принялась смахивать с колен налетевший снег с излишней и поэтому бросающейся в глаза тщательностью. — Только это сложно объяснить… Понимаешь, не деньги ему нужны, а какое-то детское злорадное ощущение мести. Ему ведь очень тяжело жить с таким лицом. Сергей, конечно, шутит, что все это чепуха, и прикрывается всякими умными и правильными фразами. Но я-то вижу, как от одного упоминания этого Барса или Меченого его аж передергивает. Я просто боюсь, что у него развился комплекс неполноценности. Сережа внушил себе, что он ничтожество по сравнению с этим болваном, и пытается хоть как-то отыграться. Ты думаешь, он не понимает, что не прав? Прекрасно понимает! И я бы не удивилась, если бы он, получив деньги, бросил их в лицо этому пьяному уроду, который сейчас закладывает за воротник на пустой даче… Господи, если бы я была в этом уверена!

— А почему ты не попыталась с ним поговорить?

Юлька плотнее запахнула полы пальто, на которые снова налетели снежинки, и втянула голову в плечи. Что она могла сказать? Рассказать Симоне про давний, полудетский сон, который одно время снился ей с пугающей периодичностью? Ей виделся Борька, ее первый мужчина. И в этом сне у него были совершенно безумные, слезящиеся глаза. Она сидела с ним вдвоем в запертой комнате, и где-то в коридоре тяжело и страшно ухали приближающиеся шаги. Юля теребила Борьку и кричала ему прямо в лицо, что надо бежать, а он только бессмысленно улыбался и норовил сорвать с люстры какие-то невидимые пленки с чудесными, по его словам, фотографиями. Тогда она, уже испугавшаяся своей догадки, начинала задавать ему простейшие вопросы, и он отвечал невпопад, все так же странно улыбаясь, А шаги все приближались. И она понимала, что Борька сейчас живет в каком-то своем параллельном мире, что надо сначала вытащить его из этой страшной комнаты, а уже потом приводить в чувство. Он все поймет, обязательно поймет и осознает, что никаких пленок на люстре не было и что на календаре не «колесо», а «среда». Главное, чтобы сейчас он остался жить… Ей только на секунду почудилось то страшное Борькино выражение в глазах Сергея, когда они возвращались с «Мосфильма». Всего на секунду…

— Я не могу рисковать, — в конце концов сказала она, глядя прямо в Симонины блеклые глаза. — У меня слишком мало времени.

— Ну, тогда идем, — Симона легко поднялась с лавки и стукнула сапогом о сапог, сбивая налипший снег.

— Куда? — опешила Юлька.

— На вокзал, естественно. Если я не ошибаюсь, то до твоей Ельцовки ехать с Савеловского. Операция будет иметь кодовое название «На волю птичку выпуская…». Кстати, можешь называть меня подпольной кличкой Симона. Тебе ведь так привычнее, правда?

Через час они уже тряслись в полупустом вагоне пригородной электрички. Остановки объявляли быстро и невнятно, и Юля каждый раз мучительно прислушивалась, боясь пропустить нужное название. Кроме всего прочего, под их вагоном был закреплен то ли трансформатор, то ли рефрижератор, или еще какая-то гадость. Во всяком случае, и стены, и мутные стекла, и деревянные скамейки беспрестанно мелко вибрировали, как будто где-то совсем рядом работал отбойный молоток. Симона устроилась возле окна и казалась на удивление спокойной. Похоже, ее даже забавляло это приключение. Сидящий через проход дед откровенно бомжевского вида несколько раз попытался завести с ней знакомство, дурным голосом напевая частушку «Вижу, вижу бабу рыжу» и кося игриво заплывшим глазом, но она никак не отреагировала. И дед направил свои «чары» на скромную девочку в коричневом полушубке из искусственного меха, штудирующую учебник для первого курса по высшей математике. Ближе к дверям трое парней в камуфляже резались в карты, бросая их на сиденье звонко и с оттяжкой, при этом успевая заглатывать бутылочное пиво и громко матюгаться.

— Слушай, а если там будут такие же? — негромко спросила Юля, стараясь не привлекать к себе внимания любвеобильного деда.

— Ой, умоляю тебя! — Симона отвернулась от окна. — Ну, что твой Палаткин, вор в законе или крутой политик? С каких бы таких доходов ему охранников на даче ставить? Даже если все так, как ты предполагаешь, а я в этом очень сомневаюсь, то там валандается парочка таких же спортсменов, как он. Они мирно бухают вместе с Селезневым и в любом случае не захотят связываться с милицией. Так что мы быстро объясним ребятам, что товарища артиста ждут в Москве, а нас послали в качестве гонцов, погрузим этого Селезнева в электричку и завтра доставим на «Мосфильм»… Кстати, ты не боишься, что твой Сергей тебя потеряет, если ты не вернешься домой ночевать?

— Я ему записку на телефоне оставила: «Срочно уезжаю к подруге, буду завтра вечером». Так что с этим вопросом все нормально.

— А с каким ненормально?

— Ну, я не знаю… — Юлька потерла безымянными пальцами переносицу. — Может быть, в самом деле нужно было сначала с ним поговорить? А то получается, я сбежала, сразу расписавшись в собственном бессилии и признав, что он нацелился на преступление…

Симона чем-то пошуршала в кармане и достала упаковку фисташек в целлофане.

— Хочешь? — она протянула пакет Юле. Та сложила ладошку лодочкой и подождала, пока на нее высыплется горстка орехов. Вагон по-прежнему мелко вибрировал, и вместе с ним тряслись фисташки на ладони. Она смотрела на эти маленькие светлые «камушки» и чувствовала, как к горлу подкатывает горячий комок. В том, что в электричке едут две девушки, и одна, между прочим, при разговоре предлагает другой орехов, конечно же, не было ничего необычного. Но рядом с ней ехала не просто девушка, а невеста, свадьба которой не состоялась по ее, Юлькиной, вине. И можно было сколько угодно утешать себя фразами типа: «На чужом несчастье счастья не построишь», и «Она сама виновата, она первая увела Юрку», легче от этого не становилась. Симона, в свое время, честно добилась своего, пленив Коротецкого то ли умом, то ли независимостью, не важно чем! А она в ответ разыграла целый мошеннический спектакль, обманула всех, кого только можно было обмануть… И эта некрасивая и «выпендрежная» Симона, которая запросто могла поставить ее на место и все же предпочла не прибегать к «запрещенным приемам», а теперь вдруг стала ангелом-хранителем, едущим вместе с ней в грязной электричке в какую-то Богом забытую Ельцовку на поиски пьяного и дурного Селезнева. Она сидела рядом и запросто предлагала ей фисташки, как закадычной школьной подружке. И во взгляде ее не было холодного блеска ледяной мудрости женщины, снизошедшей к более слабой сопернице…

— Таня, — стараясь проглотить комок, сдавливающий горло, проговорила Юлька, — я тебе все в жизни испортила, да?

Симона взглянула на нее с некоторым удивлением, отсыпала фисташек себе на ладонь и как-то даже весело возразила:

— Наоборот. Во-первых, говоря детсадовским языком, «я первая начала». А во-вторых, я должна быть тебе благодарна за то, что с Коротецким мы разобрались в наших отношениях сейчас, а не лет через десять, когда у нас бы уже была куча общих воспоминаний и детей…

На какое-то мгновение Юле показалось, что в глазах ее промелькнула пронзительная собачья тоска, но лишь на мгновение. Потому что уже в следующую секунду Симона принялась активно грызть фисташку.

— Так ты не закончила по поводу своего Палаткина, — она ловко и быстро направила разговор в другое русло. — Ты жалеешь, что с ним не поговорила?

— Да, — честно призналась Юлька, чувствуя, что и ее эта тема больше устраивает. — Понимаешь, я просто испугалась за него, поэтому и сорвалась, как заполошная с места. А ведь это получилось не очень-то красиво. Любовь, любовь!.. Я же просто бросила его одного наедине со своими проблемами.

Симона хмыкнула и ссыпала пустые скорлупки обратно в пакет:

— Если хочешь, можем слезть на ближайшей станции и отправиться обратно в Москву.

— Нет, — покачала головой Юлька, — раз уже решили, давай доедем до Ельцовки…

На станции Ельцовка не было не только вокзала, но даже самого захудалого навеса. Симона первой спрыгнула со ступенек и посторонилась, давая дорогу Юле, которая с грациозностью каракатицы пыталась слезть на перрон, едва не наступив при этом на длинный подол своего бежевого пальто. Сразу за крохотной бетонной платформой, припорошенной снегом и обнесенной гнутой и ржавой железной оградой, начиналась снежная пустыня, за пустыней — лес. И уже совсем вдали, в просвете между деревьями виднелись низенькие, отнюдь не элитные домишки.

— Не нравится мне все это, — покачала головой Симона, прохаживаясь по краю перрона и, видимо, соображая, с какой стороны безопаснее спрыгнуть. — Нигде дыма не видно. Или здесь живут пингвины, или зимой вообще никто не живет. Никогда не поверю, чтобы нормальные люди в такой холод печку не топили.

— А что же мы будем делать? — несмело осведомилась Юлька. За последние два часа она уже несколько раз ловила себя на мысли, что передала бразды правления в Симонины руки, а сама приняла на себя роль если не стороннего наблюдателя, то уж безвольной принцессы на горошине. Впрочем, как раз Симону такое положение дел, похоже, устраивало. «Наверное, именно этой своей спокойной уверенностью и способностью не терять голову в критической ситуации она и нравилась Коротецкому, — размышляла Юля, продолжая мотаться за ней по перрону, как ниточка за иголкой. — Они могли бы стать идеальной парой. Самому Юрке как раз этой рассудочности и силы и не хватало».

— Так что мы будем делать? — переспросила она еще раз.

— Ничего. Пойдем в деревню, — спокойно сообщила Симона, прыгнув в снег и провалившись по щиколотку. Юля сползла следом, и они потихоньку начали пробираться к лесу, оставляя на снежной целине глубокие четкие следы обуви и широкую полосу, тянущуюся за полами бежевого пальто, которое Юлька зачем-то придерживала, как юбку с кринолином. Дойти до леса оказалось делом совсем не простым. То и дело на пути попадались то смерзшиеся тяжелые комья земли, то непонятные выбоины. Подол пальто очень скоро отяжелел, цепляя на себя не только грязь, но еще и неизвестно откуда взявшийся сухой репей. Симона бодро вышагивала впереди в своих джинсах и удобных полусапожках и изредка оборачивалась для того, чтобы проверить, не потерялась ли попутчица. Небо из серого постепенно становилось закатно-розовым, от деревьев начали отползать все более длинные и заостренные тени. Юльке вдруг стало страшно.

— Тань, — спросила она только для того, чтобы что-нибудь спросить, — неужели правда все эти байки про бесконечно пьянствующих актеров? Ну, не могу я поверить, что известный артист может сидеть вот так неделю в какой-то заброшенной деревне в обнимку с бутылкой водки и даже не вспомнить, что его где-то ждут?

— А что, артист не человек? — философски вопросила Симона, бросив под елочку пакет со скорлупками. — Понимаешь, каждый пьет в меру желания и возможностей организма, независимо от того, дворник он или художник. А то, что атмосфера на съемках к пьянству располагает, это, говорят, правда. Я то, конечно, не эксперт, но вот моя знакомая с факультета менеджмента кино рассказывала, что преподаватель на лекции спросил: чем грозит простой на съемках и почему менеджер должен его предотвращать всеми доступными и недоступными методами? Ну, они кинулись выдвигать версии по поводу денежек, которые тикают, по поводу планов, которые не выполняются. А преподаватель, милый такой, седенький дедушка, и заявляет: «Простой опасен тем, что вся съемочная группа немедленно забухает. И вывести их из этого состояния будет чрезвычайно трудно!» Вот именно такую лексику и использовал, «забухает», говорит… Так что, суди сама…

Лес, издали казавшийся довольно густым, закончился неожиданно быстро. Они остановились под елкой, которая тощей колючей лапой указывала прямо на деревню, и осмотрелись. Действительно, дыма нигде не было видно. И, кроме всего прочего, большинство домов вообще прекрасно обходились без труб. Это был типичнейший дачный поселок, зимой впадающий в глубокую спячку и оживающий только к маю.

— Н-да, — покачала головой Симона, — придется прогуливаться мимо окон и смотреть, не мелькнет ли где человеческий силуэт.

От этих ее слов, сказанных совершенно обычным тоном, у Юльки по спине побежали мурашки. Ей было одинаково неприятно представлять как встречу с бесплотным привидением, так и стычку с реальным «качком», пьяным и агрессивным. И напрасно она пыталась убедить себя в том, что эти парни на даче — друзья Сергея, а значит, совсем не плохие и не глупые люди. Здесь, в этой молчаливой заброшенной деревне, где не было слышно даже карканья ворон, все казалось зловещим и мрачным. Да и Сережа был слишком далеко, чтобы ее защитить.

И все-таки больше всего пугала тишина. Они медленно шагали от дома к дому, вынужденно вслушиваясь в скрип снега под собственными ногами. Юлька всегда считала, что скрипеть может только зимний, слежавшийся снег. А оказывается, ей просто не хватало тишины, чтобы услышать: плачут даже самые тоненькие и одинокие снежинки, ломающиеся под безжалостными подошвами… Увлекшись романтическими сравнениями, она даже немного успокоилась и поэтому вздрогнула от неожиданности, когда Симона, резко остановившись, подняла вверх указательный палец и прошептала:

— Есть!

Дом, перед которым они стояли, отличался от остальных чрезвычайно маленькими габаритами. Это был скорее не дом, а домишко с крохотной кривоватой крышей и плохо прокрашенными ставнями. Юлька взглянула в ту же сторону, куда смотрела Симона, и увидела частые и свежие следы на снегу. Больше всего их было у самого крыльца. Возникало ощущение, что несколько человек долго топтались у порога, не решаясь войти.

— Пойдем, — кивнула Симона и толкнула калитку. Юлька почувствовала, что внутри у нее все начинает противно дрожать, как перед экзаменом в институте. Ей предстояло встретить Селезнева, живого, настоящего, и она совсем не была к этому готова. Нет, она, конечно, заранее настроила себя на то, что увидит человека, у которого будут Сережины глаза, Сережина небритость и даже, возможно, Сережина улыбка. Но только сейчас вдруг поняла, что не сможет его ненавидеть. Каким бы он ни был: пьяным, безвольным, опустившимся. Кто-то другой внутри нее привычно возмутился: «Он же испортил жизнь и тебе, и Сергею!» Но она уже ничего не могла поделать с навязчивым видением, стоящим перед глазами: со старой деревянной табуретки навстречу ей поднимается мужчина с маленькой коричневой родинкой под правым ухом, гладко зачесанными на висках волосами и печально-ироничным взглядом…

Дальше все происходило, как в кино. Симона решительно толкнула дверь, оказавшуюся незапертой, они ввалились в крохотную прихожую. Из угла комнаты за шифоньер метнулась странная фигура в синем балахоне. Потом дверь еще раз хлопнула сзади, и раздался удивленный и недовольный голос:

— А вы, собственно говоря, кто такие?

На пороге стоял высокий черноволосый парень, даже отдаленно не похожий на Селезнева. На нем были только серые старомодные брюки и какая-то ужасная фуфайка, накинутая прямо на голые плечи.

— Вы откуда взялись? — спросил он, переводя взгляд с Юльки на Симону. В это время за шифоньером раздался шорох, и существо в балахоне выползло на середину комнаты. Им оказалась совсем еще молодая, белокурая и голубоглазая девица, закутанная в шерстяное одеяло. Судя по тому, что девица переминалась с одной голой ноги на другую, одежды на ней было еще меньше, чем на парне.

— Максим, я так испугалась, — пропищала она, пятясь к кровати. — Дверь открывается, и вдруг заходишь совсем не ты.

— Извините нас, пожалуйста, — первой нашлась Симона. — Мы просто не туда попали.

— А куда вы еще хотели попасть? — усмехнулся Максим, протиснувшись между Юлькой и шифоньером и усевшись на корточки перед топящейся допотопной «буржуйкой». — Во всем поселке сейчас только три живых души: мы и сторож. Нормальные люди сидят в своих городских квартирах.

«А вы-то что здесь делаете?» — чуть не спросила Юля, но вовремя опомнилась. Достаточно было взглянуть на эту милую парочку, чтобы все понять. Наверняка они ощущали себя тут Адамом и Евой и соглашались мириться разве что с присутствием сторожа, который, по всей видимости, не тянул на роль Змея-искусителя. Быстро успокоившаяся девица высунула из-под одеяла смешную тощую ногу, протянула ее к «буржуйке» и теперь шевелила синими пальцами, чтобы согреться. А «грозный» Максим смотрел на эту цыплячью лапку с таким ласковым восторгом, словно она была верхом совершенства. И Юлька вдруг подумала, что у крыльца так много следов, потому что эти двое стояли там и целовались, прежде чем зайти в дом, бросить сумки и спрятаться на пару дней от всего мира.

— А вы точно уверены, что здесь, кроме вас, никого нет? — поинтересовалась более прозаично настроенная Симона.

— Абсолютно точно, — пискнула девица с кровати. — Сторож всегда ругается, что нас одних сюда нелегкая носит. Да если бы кто был, мы бы знали, правда, Максим?

Максим поправил на плечах фуфайку и вполне резонно предложил:

— Да вы сами у сторожа спросите. Его дом последний справа по этой улице. Хотя, не думаю, что он скажет вам что-нибудь другое…

Сторож Антон Павлович не был артистом, но пил с чувством и основательно. Во всяком случае, свое имя-отчество он пытался выговорить в течение как минимум трех минут. Потом печально слушал историю заблудившихся девиц, тяжело вздыхал и никак не мог понять, чего они от него хотят. А когда наконец, уяснил, то энергично замахал руками:

— Нет-нет, никого здесь уже с октября нет… Эти только, шальные, ездят. То ли им родители встречаться не разрешают, то ли просто любиться негде. А так, чтобы мужики где пили? Нет, не было такого, точно не было… А Ельцовка одна, это правильно. Но мужиков нет.

На столе перед ним стояла наполовину пустая бутылка «Смирновской» водки, банка с солеными помидорами, а на тарелке лежала тонко порезанная полукопченая колбаса. Дедушка тоскливо посматривал почему-то именно на эту поблескивающую хрящиками колбаску и, видимо, ждал, когда гостьи уйдут, чтобы закончить трапезу.

— Спасибо вам большое, мы, наверное, тогда пойдем, — проговорила Юлька неуверенно, стараясь поймать взгляд Симоны.

— А куда? — живо осведомился старичок. — Если к шальным, то у них спать негде, да и замерзнете там…

— Вообще-то мы собирались на электричку, — Юля даже вспотела от нехорошего предчувствия. Симона молчала, видимо, уже все поняв. Сторож пожал плечами с таким видом, словно приглашал невидимых зрителей удивиться вместе с ним, все-таки взял с блюдца кусок колбасы и, как-то сразу подобрев, радостно сообщил:

— Электричек-то сегодня уже не будет! Завтра уедете. А сегодня ночуйте у меня. На одной-то кровати, небось, поместитесь?

Юлька наконец-то взглянула в белесые глаза Симоны и поняла, что им ничего больше не остается.

Проснулись они рано. За окнами было еще довольно темно, но дедушка-сторож уже с полчаса ворочался на своей кровати и не давал спать ни себе, ни окружающим. Симона первой выбралась из-под одеяла и потрясла его за плечо.

— Антон Павлович, — прошептала она торопливо, — Антон Павлович, вы не знаете случайно, во сколько первая электричка?

Трезвый Антон Павлович был гораздо менее радушным, но зато значительно более полезным в плане информации. Он не стал улыбаться и подмигивать, а просто достал из ящика комода потрепанный листочек и сунул его под нос Симоне… До перрона они бежали бегом, не разбирая под ногами ни ям, ни колдобин. Юлькино пальто, украшенное по подолу черной оторочкой, цеплялось за все сухие стебли, но ей уже было все равно. И все-таки они не успели. Электричка хлопнула дверями прямо у них перед носом. Следующая подошла только через пятьдесят минут.

— И все же, как ты думаешь, почему мы не нашли Селезнева в Ельцовке? — в очередной раз спросила Юлька, когда они забрались в вагон и уселись на лавку.

— Я тебе уже тысячу раз говорила, — отозвалась Симона, похоже, устраиваясь подремать. — Есть два варианта: либо твой Сергей действительно пошутил, и тогда можно считать, что мы покатались просто так, для собственного развлечения. Либо он просто соврал тебе про Ельцовку, и Селезнев где-то совсем в другом месте…

— Да, я все это понимаю, но ты-то к какому из этих двух вариантов склоняешься?

— Ну, если бы ты спросила меня об этом вчера, я бы твердо сказала, что к первому, а сейчас уже и не знаю…

Юлька, спросившая просто так и вполне уверенная, что услышит совершенно определенный, согревающий душу ответ, даже вздрогнула от неожиданности:

— В каком смысле не знаешь?

— В прямом. Я тут вчера ночью подумала, что твой Сережа — далеко не дурак и, значит, мог элементарно просчитать твое поведение. В милицию ты на него заявлять не пойдешь, на «Мосфильм» тебя никто не пустит, да и не подставишь ты его таким образом… Что остается? Ты кинешься в Ельцовку освобождать Селезнева. На это потратится целый день, а завтра, то есть уже сегодня, будет поздно. «Денежки получены и в сумочку положены…» Вот что ты станешь делать, если он уже на самом деле получил эти несчастные десять тысяч?.. Не знаешь? Вот то-то и оно!

Юльке не хотелось даже думать о подобной расчетливости Сергея. Ей все время казалось, что они с Симоной говорят о каком-то другом человеке. У того, о ком они разговаривали, должны были быть холодные, скучные глаза, равнодушная улыбка и почему-то обязательно длинные бледные пальцы. Она представила себе сначала Сережины смуглые руки с широкими жесткими ладонями, выступающими синими прожилками и длинным белым шрамом между большим и указательным пальцами правой кисти, а потом вдруг — руки Коротецкого. Даже мимолетное воспоминание о Юрии вызвало у Юльки чувство брезгливой замаранности, да и пальцы у него были как раз длинными и бледными. Но она вдруг с поразительной ясностью поняла, что даже он, казавшийся ей теперь холодным и отвратительным, не стал бы брать этих денег. Ну, не стал бы, и все! Господи, как же должно было быть плохо Сережке, если он и в самом деле на это решился?

До самой Москвы Симона дремала, спрятав лицо в воротник собственной куртки и занавесившись от всего мира распущенными рыжими волосами. Юлька спать даже и не пыталась, хотя голова тяжело гудела после ночи, проведенной в душной комнате на узкой, жесткой кровати. Она внимательно вслушивалась в названия станций, которые объявлял торопливо булькающий женский голос, и пыталась представить, сколько еще ехать до Москвы и что она скажет Сереже, войдя в квартиру.

В результате так ничего путного и не придумав, она растолкала Симону уже перед самым Савеловским вокзалом. Та мгновенно открыла светлые, еще дурные со сна глаза, энергично встряхнула головой и заявила:

— Так, я предлагаю прямо сейчас поехать ко мне, почистить одежду и все спокойно обмозговать. У меня на «Мосфильме» есть кое-какие знакомства, не на уровне дирекции, конечно, но все же… Так что, может быть, что-нибудь придумаем.

— Нет, — Юлька решительно мотнула головой, — я все-таки должна поговорить с ним. Непростительной глупостью было заминать разговор вчера, и сегодня я уже не имею права на подобную ошибку… Ну, не сможет Сережа врать мне! Можешь считать меня наивной дурочкой, но я почему-то это точно знаю. И еще мне кажется, что он меня немножко любит. А значит, наверное, попытается объяснить, зачем он это делает…

Они расстались уже в метро. Симона взяла с нее клятвенное обещание позвонить, как только хоть что-нибудь прояснится, и вышла на Кольце. А Юлька, забившись в самый угол вагона и стараясь не привлекать внимания окружающих к грязному подолу своего пальто, поехала до «Цветного бульвара».

Дверь она открыла своим ключом и сразу поняла, что в квартире никого нет. И дело было даже не в абсолютной, давящей на уши тишине, а в каком-то особом ощущении напряженности, витавшем в воздухе. Она почему-то почувствовала потребность тоже двигаться неслышно, чтобы не тревожить этого пугающего безмолвия. Осторожно повесив пальто на крючок, Юлька на цыпочках прошла по коридору и заглянула в гостиную. Здесь все было в идеальном порядке, если не считать валяющейся на кресле домашней рубахи Сергея. Ее черный рукав безвольно свисал с подлокотника, как рука спящего человека. И Юлька вдруг вспомнила, как когда-то, безумно давно, в этом же самом кресле спал Сергей. Она тоже тогда остановилась на пороге и долго смотрела на него. Просто смотрела и все. И еще слушала его дыхание, со свистом вырывающееся сквозь полуоткрытые губы… А сейчас его не было, и он ушел, явно торопясь, потому что иначе обязательно бы повесил рубаху в шкаф. Юлька подошла к креслу, опустилась рядом на колени и прижала к лицу равнодушный рукав, едва заметно пахнущий сигаретным дымом и Сережиной туалетной водой. Конечно, презрев поэтические законы, но зато соблюдя законы физики, уже не хранила никакого влекущего тепла тела и была просто рубахой, шелковой и холодной. Но Юльке все равно казалось, что Сергей где-то там, вдалеке, чувствует ее прикосновения. И она целовала каждую пуговичку по отдельности, по-детски загадывая: пусть он пошутил, пусть он не поехал ни за какими деньгами, пусть понял, что он лучше, в тысячу раз лучше этого самого Селезнева, и поэтому не должен ничего доказывать ни чужому дяде, ни себе самому…

Юлька подняла голову от кресла, когда услышала едва заметное щелканье стрелки настенных часов, неохотно переползающей с места на место. Она обернулась. Часы показывали одиннадцать часов утра. И она как-то спокойно и равнодушно поняла, что в первый раз в жизни прогуляла работу. Впрочем, сейчас это волновало ее меньше всего. Юлька перетащила в гостиную телефон, отметив, что ее записки уже нет на тумбочке, уселась на ковер, подтянув колени к подбородку, и набрала телефон справочного. Угрюмая и агрессивная тетка-диспетчер, успевшая уже с утра возненавидеть весь мир, два раза вешала трубку, кидая на прощание что-то вроде: «Вы, девушка, разберитесь, какой конкретно телефон вам нужен! А то что это значит «Мосфильм»?! «Мосфильм» большой!» На третий раз Юля попала на юную девушку, которая, сжалившись, предложила ей на выбор телефон заведующего складом и еще секретариата. Позвонила она, естественно, в секретариат, но когда на том конце сняли трубку, все заранее продуманные слова куда-то улетучились из ее головы.

— Алло! Алло! — нервно повторяла молодая женщина в секретариате. — Говорите, вас не слышно!

— Простите, пожалуйста, — каким-то не своим голосом проговорила Юлька, — я могла бы как-нибудь связаться со Стасом Красновым.

— С кем, с кем? — переспросила секретарь таким тоном, будто ее спросили о чем-то неприличном.

— Со Стасом Красновым, — потерянно повторила Юля, уже начиная осознавать всю нелепость своей затеи.

— А вы куда, собственно, звоните?

— На «Мосфильм».

— Но куда именно? Вы попали в секретариат… Маша, — весело спросила женщина уже кого-то, по-видимому, сидящего с ней рядом. — К нам случайно на работу новенькую не принимали, по фамилии Краснов и по имени Стас?

Где-то там захохотали, а потом Юлька, судорожно прижимающая трубку к уху, различила вдали неуверенный голос:

— Краснов? Это тот, который в объединении «Лик» работает?.. Ну да, его вроде бы Стас зовут…

— Девушка, — снова вернулась к разговору секретарша, — ваш Краснов в «Лике» работает, что ли?

— Я не знаю, — честно призналась Юлька. Женщина только саркастически хмыкнула и снова пропала.

— Я диктую вам телефон приемной президента кинообъединения «Лик», — сообщила она через пару минут. — Попробуйте там поискать своего Краснова…

Второй звонок дался Юльке легче. И когда дама из приемной заверила ее, что Стас сейчас обязательно снимет трубку, она уже и не особенно волновалась. Почему-то она была почти уверена, что все тревожащие ее страхи сейчас развеются по воздуху, как пепел, еще хранящий форму сгоревшей газеты, но уже невесомый и обреченный. Она точно знала, что скажет и о чем спросит, поэтому, когда Краснов подошел к телефону, первым делом внятно представилась:

— Здравствуйте, вас беспокоит Юлия Максакова. Мы с вами вчера случайно встретились на «Мосфильме», я была с Сергеем Селезневым…

Фамилия Селезнев далась ей без видимых усилий, а Стас, порывавшийся что-то спросить в самом начале, теперь только удовлетворенно мурлыкнул:

— Да-да, конечно, я вас помню!

Хотя вряд ли можно было в полной мере назвать мурлыканием тот гибрид сипения, хрипа и попыток придать голосу раскованную сексуальность, который выдавливался из его горла.

— Да, я вас помню, — сказал Стас, — на вас еще был совершенно очаровательный беретик с хвостиком. Так чем могу быть полезен?

— Понимаете, мы с Сергеем должны были встретиться после того, как он заедет к вам за деньгами, я уже полчаса стою у метро, а его все нет… Я хотела узнать, может быть, его задержали где-нибудь?

Краснов сдержанно усмехнулся, и Юлька мгновенно представила себе весь стандартный набор мыслей, промелькнувший в его голове: «Ага, Селезнев одной сказал, что на работе, а сам к другой поехал. Как бы деликатнее выразиться, чтобы его не подвести?»

— Девушка, — выговорил он наконец, видимо, изгибая в ироничной улыбке свои толстые губы, — вообще-то, Сергей уже получил деньги, но вполне возможно, что он задержался у режиссера. Так что не волнуйтесь, никуда он не денется, приедет к вам, как миленький…

— Спасибо, — отрешенно пробормотала Юлька и опустила трубку на рычаг.

Значит, он все-таки сделал это… Значит, получил эти злосчастные десять тысяч. Интересно, что он будет с ними делать? Вот так запросто пойдет в магазин и будет покупать на них хлеб, колбасу, носки? Да и, в конце концов, цветы для нее?.. Юля отползла от телефона и прислонилась спиной к креслу. Самым странным казалось ей то, что чувство, которое она испытывала к Сергею, никуда не ушло. Она ожидала, что появится брезгливость, холодность, может быть, даже ненависть, но только не эта пронзительная тоска и неодолимое желание прижаться к его груди и заплакать. А что он скажет, если броситься ему на шею и попросить, потребовать отдать эти деньги? Потом можно будет потихоньку вернуть их Стасу и уговорить не поднимать шума. Но что делать, если Сережа откажется? Не вставать же, в самом деле, на подоконник, угрожая прыгнуть вниз? Ну, швырнет он эти доллары ей под ноги, ну, обзовет глупой истеричкой, и что дальше?.. Скандал, возможно, замнется. Но как будут смотреть в глаза друг другу они, как сможет после этого всего любить ее Сергей? Ее, видевшую его унижение и заставившую пойти на попятный? Юля еще раз провела ладонью по рукаву черной рубашки, тяжело поднялась и подошла к окну. Внизу у подъезда неуклюже разворачивалась между лавочками и бордюром соседская «Вольво» с тонированными стеклами. Бабушка с палочкой терпеливо ждала, когда водитель наконец-то выведет своего «крокодила» на дорогу. И вдруг Юлька поняла с мгновенной, ослепительной ясностью, что она будет делать. Решение показалось ей таким простым, что она даже удивилась, как не додумалась до этого раньше. Она кинулась к своей сумочке и прямо на ковер вывалила все ее содержимое. Под кресло покатился тюбик губной помады, с глухим стуком выпал кожаный кошелек и массажная щетка. Но Юлька перебирала только маленькие листочки бумаги. Вот прокомпостированный автобусный талон, интересно, что он здесь до сих пор делает?.. Вот обрывок какого-то рекламного объявления, кажется, по поводу языковых курсов ЕШКО… Вот еще один талон, только целый… Вот квитанция за электроэнергию… Нужная бумажка нашлась в самой сумке. Она каким-то чудом зацепилась за подкладку кармана и сиротливо высовывала оттуда измятый, пожухший краешек. Юлька сразу почувствовала, что это именно она, и кинулась к телефону, даже не успев еще как следует прочитать семь торопливо нацарапанных цифр…

Андрей сидел в кресле-качалке, стоящем на середине комнаты и по идее должен был бы ощущать себя хозяином. Но ему почему-то казалась, что он кожаными ремнями пристегнут к креслу стоматолога. Прямо в глаза било неизвестно откуда вылезшее солнце. Конечно, можно было бы запросто встать, задернуть салатовые шторы, и в комнате тут же повисла бы зеленоватая дымка весеннего леса. А еще можно было бы пересесть на диван, так и к пиву ближе, и от окна подальше. Но на диване уже сидел Черт, по паспорту именуемый Лавриненко Алексей Леонидович, и тихо улыбался каким-то своим мыслям, глядя Андрею прямо в глаза. Нет, наверное, халат стоматолога Лавриненко бы не пошел, как, впрочем, не шла и джинсовая рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. Не понятно, почему вообще его прозвали Чертом, вот Лордом было бы в самый раз… Андрей снова на минуту представил Черта в бархатной домашней куртке, обязательно вишневого цвета, и со свободно повязанным вокруг шеи платком-галстуком. Да, в таком наряде он бы смотрелся органично, и эта его аккуратная темная борода, и эти волнистые волосы, длиной чуть ли не до плеч, были бы, наверное, к месту… Лавриненко, прихлебывая ледяное пиво из хрустальной кружки, продолжал буравить его пронзительно голубыми глазами, и Андрей опять почувствовал себя неловко. Ну что он мог еще сделать? Он уже сказал, что вернет деньги. Вернет, чего бы это ему ни стоило. Самое интересное, что Черт еще в самом начале пресек все эти разговоры, примирительно помахав рукой и заявив, что он верит, конечно же, верит и поэтому никаких клятв ему не нужно.

«Нет же, продолжает сидеть. А зачем собственно? Пугает? Хочет, чтобы я надолго запомнил эти его ледяные глаза?» — с ненавистью подумал Андрей, потянувшись за очередной бутылкой пива. То ли он выпрямился слишком резко, то ли от волнения пальцы стали влажными, но холодная бутылка «Тверского», как рыба, выскользнула из рук и полетела на пол. И все бы еще ничего, но, падая, она задела вставную полочку стеклянного столика. От полочки со звоном откололся внушительный кусок стекла и свалился прямо Андрею на тапку. Он понимал, что сейчас надо нагнуться, подобрать этот осколок и злосчастную бутылку, но под насмешливым взглядом Черта собственная неловкость казалась такой мучительно постыдной, а тапки в красно-черную клетку — такими дедовскими… А еще у него в голове промелькнул вопрос: способна ли лягушка испытывать злость по отношению к удаву, который ее гипнотизирует? Если нет, то, значит, для него не все еще потеряно. Он злился, ужасно злился на Лавриненко, который мог ходить в сколь угодно глупых тапочках и при этом чувствовать себя королем. А может быть, он имеет право быть королем, потому что никому ничего не должен?

— Давай-ка принесем еще пивка из холодильничка, — наконец выдал Черт, на первый взгляд вполне миролюбиво улыбаясь, — а то это уже нагрелось, пальцы жжет.

Он наклонился сам, быстро поднял бутылку и отодвинул ее к батарее. Андрей плотнее стиснул зубы. Он бы мог перешибить хлипкую спину Лавриненко не то что одним ударом, одним плевком, но почему-то не делал этого. И даже, наверное, не из-за ребят в адидасовских трико, ждавших у подъезда. Не настолько Черт крут, чтобы содержать целую армию «шестерок». Ну, сколько их там? Двое, трое от силы… В общем-то, это не проблема. Просто в самом Лавриненко, несмотря на узкие плечи и впалую грудь, было что-то пугающее. И к тому же над Андреем висел долг. Долг, который он просто обязан был отдать, но не мог этого сделать вот уже два месяца. А проценты продолжали тикать стабильно и неумолимо…

— Так как же насчет пива? — снова поинтересовался Черт и, взяв с дивана пульт, принялся щелкать каналами. Андрей терпеть не мог, когда изображение на экране сменялось слишком часто. Его до дрожи, до мурашек по спине раздражали даже видеоклипы.

И еще он знал, что Лавриненко это известно.

— Сейчас пиво будет, — произнес он, стараясь скрыть клокочущую в горле ярость, и неторопливо пошел на кухню. Первым делом он взбешенно саданул кулаком по косяку, а вторым — прижался горячим лбом к холодной дверце стиноловского холодильника. Импортное чудо техники молчало, окажись на его месте наша «Бирюса» она наверняка загудела бы утробно и успокаивающе. Андрей знал, что на нижней полке стоят еще четыре бутылки, и лелеял слабую надежду, что как только пиво закончится, Черт уйдет. И в самом деле, не может же пытка длиться бесконечно? Лавриненко уже достаточно унизил его, причем умудрился это сделать, не говоря ни одного оскорбительного слова и соблюдая все нормы приличия. Но надо было держаться. Он сам виноват, что влез в эту аферу с акциями неизвестной алмазодобывающей компании, и теперь не имел права открывать рот, пока тикал «счетчик», набравший уже одних процентов на десять тысяч долларов…

Телефон зазвенел громко и неожиданно. Андрей тихо выматерился и, взяв из холодильника все четыре бутылки, пошел в комнату. Вот только телефонного разговора ему сейчас и не хватало. Может быть, сказать, что ужасно занят, и повесить трубку? Но тогда Черт взглянет на него с этой своей насмешкой победителя: мол, вон до чего я тебя довел, даже по телефону поговорить боишься! Впрочем, он посмотрит так в любом случае: так что разговаривать или сразу опускать трубку на рычаг — разницы нет никакой… Андрей вошел в комнату, поставил бутылки на стол и подтянул к себе телефонный аппарат.

— Алло, — сказал он, стараясь проявлять как можно меньше эмоций и при этом не смотреть на Черта, — я вас слушаю.

В трубке что-то зашуршало, а потом взволнованный женский голос торопливо заговорил:

— Андрей, это ведь вы, правда?.. Вы, я вас узнала. А вот вы меня, наверное, нет?.. Меня зовут Юля, и знакомство у нас с вами было шапочное и, наверное, не очень для вас приятное. Но… мне очень нужна сейчас ваша помощь. Пожалуйста!

Связь была хорошей, и голос ее слышался довольно ясно, но Андрей никак не мог вспомнить, где его слышал. Он действительно не мог даже представить, кто она такая… Юля? Знакомство не очень приятное?.. Это та, что ли, из «Праги»? Ну да, знакомство не ахти какое! Потом пришлось у венеролога, наверное, месяц лечиться… Нет, та вроде бы была Наташа, точно, Наташа… Юля, Юля… Кто такая?

— Андрей, — снова почти закричала она в трубку, — Андрей, куда вы пропали?

— Простите, — он помялся, — а вы не могли бы поконкретнее напомнить, где мы с вами встречались…

Он затылком чувствовал насмешливый взгляд Черта. Да уж, разговор — глупее не придумаешь. Может быть, и в самом деле, положить трубку? Тем более что эта истеричная девица, скорее всего, второй раз звонить не будет.

— Мы с вами встречались только один раз. Вы подвозили меня на своей машине до банка, а потом дождались с работы. И еще вы неожиданно пришли ко мне в гости с «Чин-чином», ну, и видеокассетой. Она в пакете осталась…

Андрей вспомнил ее сразу же. Ну, конечно, эта девушка с блестящими каштановыми волосами и зелеными глазами. Красивая! Еще пальто у нее было такое светлое, то ли серое, то ли бежевое, сделанное по фигуре. А дверь она ему открыла в безбожной розовой майке, сквозь которую откровенно просвечивали соски. Правда, потом эта Юлечка переоделась во что-то длинное и закрытое со всех сторон, а ближе к финалу вечера, который должен был ознаменоваться бурным сражением в постели, залепила ему пощечину… Он тогда ушел, сказав на прощание что-то умное и правильное, но потом долго усмехался, вспоминая эту девушку. И почему-то совсем не держал на нее зла… А вот теперь, надо же, она сама позвонила, да еще в такой неподходящий момент! Андрей вдруг почувствовал неодолимое желание прикрыть трубку ладонью и начать разговаривать с Юлей шепотом, но это было бы совсем уж глупо. Поэтому он только прокашлялся и спросил спокойно:

— Так что у тебя случилось?

Она заговорила быстро и сбивчиво, и по мере ее рассказа у Андрея все больше и больше округлялись глаза.

— Ну, ты даешь, подруга! — выдохнул он в конце концов. И тут же за спиной раздался спокойный и даже веселый голос:

— Что-нибудь интересное? Может быть, поделишься впечатлениями?

Как никогда раньше, ему захотелось послать Черта к черту, но он только кивнул, ненавидя себя за эту вынужденную покорность.

— Андрей, я могу приехать к тебе, чтобы поговорить? — неожиданно спросила Юля. — Телефон, конечно, телефоном, но дело слишком серьезное… Или ты сейчас занят?

— Давай перенесем этот разговор на какой-нибудь другой день, — поморщился он.

— Но это срочно! Очень срочно!

— Юль, ну, прямо не знаю… Я действительно сейчас занят…

— Отчего же? — снова вмешался в разговор Лавриненко. — Как я понимаю, к тебе хочет приехать дама? Ну так и пусть приезжает. Мы вместе выпьем пива, а потом я уеду и оставлю вас наедине.

Предложение казалось очень заманчивым. Черт с ним, с Чертом, пусть послушает начало их разговора, пусть даже, в конце концов, немного потренируется в насылании своих неотразимых чар. Главное, потом он уйдет, и не будет больше этого невыносимого, бесконечного унижения.

— Юля, — проговорил Андрей торопливо, — тогда приезжай прямо сейчас. Записывай адрес…

Когда на том конце провода раздались короткие гудки, он повесил трубку и сел, на этот раз не в кресло, а верхом на стул, обхватив его спинку руками. Говорить вроде бы было не о чем. Тем более, он чувствовал, что Черт хочет расспросить о Юле, и не ошибся…

— А эта твоя подружка, она симпатичная? — поинтересовался Лавриненко, втягивая в себя шапку пены, поднявшуюся над кружкой.

— Да, — отозвался Андрей бесцветным и скучным голосом. В общем-то, эта девушка была для него никем, и все же говорить о ней с Чертом не хотелось.

— И, как я понял, у нее проблемы?

Лавриненко не конкретизировал вопрос, но стало ясно, что тему развить просто необходимо. Андрей тоже налил себе пива, совсем немного, половину кружки, только для того, чтобы смочить пересохшее горло, и недовольно пробурчал:

— Да какие там проблемы! Детство какое-то. Боевиков, наверное, насмотрелась, вот и придумывает себе трудности на пустом месте…

— Интересно-интересно, — Черт с нарочитой простотой подпер ладонью щеку, — расскажи, пожалуйста, поподробнее.

Андрей понимал, зачем ему это нужно. Не из-за самой Юли, конечно же… Сдалась Лавриненко какая-то неизвестная девица вместе с ее проблемами! Черт просто хочет подчеркнуть его униженность. Вот, мол, сидишь ты здесь, такой крутой и здоровый, с литыми мускулами и бычьей шеей, и боишься сказать мне даже слово поперек. И кроме всего прочего, удовлетворяешь мой каприз, рассказывая про какую-то свою девицу, хотя это никого, кроме тебя и ее, конечно же, не касается…

— Она говорит, — Андрей с натугой выдавил из себя первую фразу, — что живет с парнем, безумно похожим на актера Селезнева. И вот этот ее кент вместо Селезнева получил десять тысяч долларов на киностудии. А она теперь боится, что его в тюрягу засядят… Короче, девушка просит, чтобы я помог ей инсценировать ее похищение, потребовал с этого мужика выкуп в десять тысяч баксов и отдал деньги ей. А она уже потихоньку вернет их на киностудию.

— Боже мой, какая прелесть! — Черт покачал красивой головой. — Просто «Кавказская пленница»! «Невеста сама безумно хочет, чтобы ее украли!» И ты, значит, будешь в роли Шурика? Грандиозно, грандиозно!

Он захохотал, откинувшись на спинку дивана и обнажив ровный ряд острых желтоватых зубов. Впрочем, успокоился он так же резко, как и развеселился.

— Вот что, — он посмотрел на Андрея внимательно и выразительно, — я бы очень хотел взглянуть на эту твою Юлечку. Ее история кажется мне достойной внимания…

Юля появилась примерно через полчаса. Сегодня на ней была красная куртка и черные джинсы. Она, похоже, сильно торопилась, потому что не успела поправить прическу перед дверью и так и вошла с взлохмаченными ветром волосами и сбившейся челкой. Черт, конечно же, не удержался и вышел в прихожую. Но на Юлю его присутствие произвело исключительно неприятное впечатление. Андрей встретил ее настороженный и вопросительный взгляд и успел только успокаивающе кивнуть.

— Здравствуйте, меня зовут Алексей, я старый добрый друг Андрея. Меня можно не стесняться, — Лавриненко протянул ей маленькую и изящную руку. Юля неуверенно пожала его пальцы, и тут Черт запечатлел на ее кисти особый поцелуй «со значением». Она вежливо улыбнулась и быстро отвела глаза. Ей явно было не до ухаживаний. Но Лавриненко больше и не спешил проявлять галантность. Во всяком случае, роль швейцара и гардеробщика он доверил Андрею. И пока тот снимал с Юли куртку и вешал ее на плечики, Черт только осматривал ее фигуру беззастенчиво и внимательно.

Пить пиво она отказалась, что, наверное, было и к лучшему. Андрей ни секунды не сомневался, что Лавриненко тут же отправил бы его за новой партией бутылок. А ему очень не хотелось, чтобы Юля видела его униженным. А еще он не знал, как начать разговор. Не знала и она… Юля сидела на диване, неестественно выпрямившись и уронив руки на колени. Уголки ее губ мелко-мелко подрагивали, и Андрею даже показалось, что она вот-вот заплачет. Но Черт взял инициативу в свои руки.

— Юлечка, — он сел совсем рядом с ней, так что его колено даже коснулось испуганно отдернувшегося бедра, — милая, несчастная Юлечка. Я в курсе ваших проблем и надеюсь, что смогу вам помочь. Но мне нужно знать адрес вашего друга, чтобы прикинуть, как лучше организовать ваше похищение.

На слове «похищение» Черт лишь мягко улыбнулся, словно пытался показать, что находит ее план рискованным, но правильным и, уж точно, не смешным. Андрей похолодел. Он не понимал, зачем Лавриненко нужна эта авантюра, но чувствовал, что что-то здесь нечисто. Господи, если бы можно было отмотать время назад, он ни за что не позвал бы сюда эту девушку, придумал бы тысячу причин, тысячу объяснений. Ну, не убил бы же его, в конце концов, за это Черт?

— Адрес? — Юля взглянула на него почти обрадованно. — Пожалуйста…

Лавриненко не стал ничего записывать, но сразу после того, как услышал номер дома и квартиры, извинился, сказал, что ему необходимо позвонить, и вышел из комнаты, неся в руках телефонный аппарат. Вернулся он минут через десять, удовлетворенный и даже повеселевший.

— Да, Юленька, — заявил он с порога, — все даже проще, чем я предполагал. Как раз в этом районе есть нужные ребята, которые запросто сыграют роль крутых мафиози. Так что, не волнуйтесь, все будет нормально. А сейчас извините, нам нужно переговорить с Андреем. Это займет буквально пять минут. Посидите здесь, хорошо?

Она с готовностью кивнула и втиснулась в самый уголок дивана, то ли стремясь занять как можно меньше места, то ли демонстрируя, что не хочет подслушивать их разговор…

— Ну что, дружочек мой, Андрюша, — сказал Черт, как только они остались вдвоем на кухне, — у тебя появился реальный шанс поправить свое материальное положение. Тебе предлагается молчать в тряпочку и всячески убеждать восхитительную Юлечку принять нашу помощь. А взамен я прощаю тебе все проценты, выключаю «счетчик» и продляю срок выплаты долга еще на два месяца. Ну, как, интересное предложение?

Андрей почему-то первым делом посмотрел на дверцу холодильника, ту самую, в которую он еще час назад упирался пылающим лбом. Выключается «счетчик», прощаются проценты!.. Нет, так просто не бывает! Это же полностью меняет все. Нужно поднапрячься совсем немного, и кончится эта унизительная зависимость. И потом можно будет никогда больше не иметь дела с Лавриненко.

— А почему такая щедрость? — спросил он осторожно.

Черт улыбнулся мечтательно и, как всегда, чуть насмешливо:

— Да дельце-то с Юлечкой сулит немалую прибыль. Такую, что все твои проценты с лихвой перекроет. Ты, главное, не мешай, Андрюша, и все будет «тип-топ».

— Но какая еще прибыль? Деньги ведь нужно будет вернуть ей!

— Получит, получит она свои десять тысяч, — Лавриненко успокаивающе махнул рукой. — Девочка-то твоя, смазливенькая и глупенькая! И мошенничает по-мелкому… Я сейчас навел по своим каналам справки и убедился в правильности моих предположений. По этому адресу действительно проживает наш замечательный российский артист Сергей Селезнев, а вовсе не его двойник. Юлечка, видимо, очень расстаралась в постели и тем его пленила, раз она уверена, что он станет платить за нее выкуп. Деньги она, конечно, собирается забрать себе… Но только вот что я думаю: у господина Селезнева ведь долларов должно быть гораздо больше? Так, может, и потребовать с него тысяч сто? Ну, и припугнуть традиционно, что, в случае чего, девочку грохнем, а?

— А после того, как он заплатит, мы отпустим ее вместе с десятью тысячами? — с фальшивой заботой спросил Андрей, содрогаясь от омерзения к самому себе.

— Естественно, друг мой, естественно, — Черт похлопал его по плечу. — Ты, как всегда, понял все совершенно правильно…

Юля ждала их в комнате, сидя все в той же позе. Казалось, что за время их отсутствия она даже ни разу не вздохнула. Потому что прядь волос, выбившаяся из прически и приклеившаяся к уголку губ, осталась на прежнем месте.

— Юля, — Лавриненко слегка сжал ее холодную безвольную кисть, — мы вам поможем, это решено. Но и вы тоже должны войти в наше положение. Понимаете, нужны какие-то гарантии того, что вы не захотите дать делу обратный ход и не обвините потом нас же во всех смертных грехах…

— Я даю вам честное слово, — залепетала она, наконец-то решившись быстрым движением смахнуть волосы из уголка рта.

— Честное слово, это, конечно, хорошо… Но еще лучше было бы, если бы вы на магнитофон наговорили примерно следующий текст: «Я, такая-то, такая-то, сама организовала собственное похищение с целью получения от моего любовника денежного выкупа. Вся сумма, в долларах, поступает в мое полное распоряжение»… Я не думаю, конечно, что эта запись понадобится. Но пусть будет, правда?

— Правда, — согласилась Юля. Но от взгляда Андрея не ускользнуло то, что она мучительно покраснела. Да, похоже, прав оказался Черт. Иначе чего бы ей стесняться? Нормальные деловые отношения с обычными гарантиями…

— Продиктуйте, пожалуйста, текст еще раз. Я плохо запомнила, — попросила она после некоторой паузы. — И я прямо сейчас наговорю его вам на магнитофон.

— Ну, зачем же, прямо сейчас? — укоризненно покачал головой Черт. — Как я понимаю, дело у нас с вами срочное, и оно — прежде всего. Так что мы быстренько садимся в машину и едем в один милый загородный домик. Там вы дождетесь своих денег, прекрасно проведете время, а заодно и поможете нам уладить необходимые формальности.

— Господи, как я вам благодарна! — Юлька неуверенно протянула руку и быстро коснулась пальцами волосатого запястья Черта. — Просто не знаю, чтобы я без вас делала.

— Любой нормальный мужчина поступил бы на моем месте точно так же, — улыбнулся он и поднялся с дивана…

Пальто висело на вешалке, наверное, с самого утра, потому что грязь на его подоле к семи часам вечера стала уже абсолютно сухой и серой.

«Интересно, где же все-таки ее носило? — подумал Сергей, в очередной раз выйдя в коридор и взглянув вначале на пальто, а потом на свое запястье. — И где, кстати, носит до сих пор?»

По металлическому корпусу часов разбегались праздничные лучики света, но настроение у Селезнева было отнюдь не праздничным. За последние полчаса он смотрел на циферблат уже третий раз, и единственной положительной эмоцией, из тех, которые он при этом испытывал, было чувство уверенности в том, что небо не упало на землю, мир не перевернулся и время продолжает свой размеренный ход. Часы показывали без десяти семь, а Юлька все не появлялась. После ее вчерашнего исчезновения прошло уже больше суток, и — ни звонка, ни записки. Ведь она же была дома, пусть совсем недолго, пусть пару минут, но ведь для того, чтобы черкнуть два-три слова на бумаге, времени много не надо!

Сергей прошел на кухню, включил чайник и уселся у стола, подперев голову руками. Есть не хотелось, как, впрочем, и пить. Но чайник уже загудел, и Селезнев взглянул на поднимающийся из носика пар с легким недоумением. Лампа, висящая под потолком, отбрасывала на стол ровный желтый круг света, и прямо посредине этого круга стояла забытая еще вчера вечером белая чашка с остатками кофе. Похоже, Юля на кухню даже не заходила, иначе она обязательно сполоснула бы ее и поставила кверху донышком в шкаф для посуды… Сергей выдернул из розетки шнур радостно пискнувшего чайника и снова сел на табуретку, бессмысленно уставившись в окно. Он испытывал сейчас что-то вроде удивления, обращенного внутрь себя. Ему было двадцать девять лет, он уже успел перезабыть чуть ли не половину своих многочисленных и скоротечных романов, а теперь просто по-щенячьи тосковал. Селезнев даже представить себе не мог, что будет так скучать без Юльки, что ему будет так важна ее постоянная, гарантированная близость… Ну, вот где она? Почему не позвонит, почему не объявится? И на работе ее сегодня не было?..

Сергей подъехал к банку ровно в пять часов, чтобы не дай Бог ее не пропустить. Планы с нежным объяснением в спальне теперь казались ему смешными и выдержанными в духе дешевой мелодрамы, особенно после того, как вчера Юлька исчезла из дома, не удосужившись хотя бы просунуть голову в дверь ванной и сообщить, что уходит. Надо, надо, конечно, было еще тысячу лет назад расставить все по местам. Она уже жила в его квартире, привычно засыпала на его кровати, да, стирала его рубахи, в конце концов! А он все продолжал изображать графа Монте-Кристо, умного и загадочного…

На улице постепенно темнело, люди, один за другим, выходили из здания банка, а Юли все не было. Но Сергей продолжал терпеливо ждать и почувствовал что-то похожее на легкую тревогу только тогда, когда на крыльце появилась Тамара Васильевна под ручку с кудрявой блондиночкой из того же экономического отдела. Блондиночка стрельнула взглядом в сторону вишневого джипа, что-то быстро сказала своей спутнице и, спустившись по ступенькам, подбежала к машине. Селезнев открыл дверцу и вышел ей навстречу.

— Здравствуйте, — сказала она уже без всякого смущения, просто, как старому знакомому, — вы что-то хотели передать от Юли?

— От Юли? — он удивленно приподнял бровь. — А что, она сегодня не была на работе?

Блондиночка несколько смешалась. Она явно не ожидала такого поворота событий, навевающего воспоминания о мексикано-венесуэльском сериале. В ее светлых глазках вспыхнуло откровенное любопытство, замешанное на легком и скорее даже приятном волнении, розовые губки приоткрылись.

— Нет, не была… — она зачем-то поправила на голове капюшон. — А мы думали, что вы куда-нибудь вместе поехали. Она ведь на вчера отгул просила, и вообще… А что, что-нибудь случилось?

Сергей пожал плечами и постарался улыбнуться как можно естественнее:

— Нет, ничего… Она вчера ночевала у мамы, вот, наверное, и задержалась по каким-то семейным делам. Меня просто весь день не было дома, поэтому я не в курсе последних событий.

Блондиночка понимающе кивнула головой, но взглянула на него как-то недоверчиво. Селезнев попрощался с ней, сел в джип, подождал, пока она снова подойдет к Тамаре Васильевне, и повернул ключ зажигания. Разворачиваясь, он успел заметить в зеркальце заднего вида, что обе женщины по-прежнему стоят у крыльца и, наблюдая за его маневрами, что-то оживленно обсуждают. Впрочем, его не особенно волновали выдвигаемые ими версии. Ситуация, конечно, получилась довольно глупая, но что теперь поделаешь? Нужно быстрее ехать домой, ведь Юлька уже наверняка там. Написала же она в записке, что будет завтра, то есть уже сегодня вечером… Сергей все еще пытался отмахнуться от легкого чувства тревоги, уже поселившегося в его сердце.

Сегодня с утра ему везло. Он быстро получил обещанные Стасом деньги, решил все свои дела на «Мосфильме». Потом заехал в ювелирный магазин на Красной Пресне и купил для Юльки изящное колечко с тремя маленькими изумрудами и ажурными золотыми листиками. Заскочил в супермаркет, взял кое-каких продуктов и пару бутылок французского шампанского. Долго выбирал цветы у уличной торговки и наконец остановился на пушистых желтых хризантемах. Но самое главное, по дороге до «Сатурна» он ни разу не попал в «пробку», приехал довольно рано и поэтому смел надеяться, что уже в половине шестого они с Юлькой будут дома, но ее на работе не оказалось… И вот теперь вишневый джип летел по шоссе, золотому от света фонарей, а Сергей успевал лишь автоматически реагировать на дорожные знаки и сигналы светофоров. Он не видел ни сверкающего по обочинам какого-то новогоднего снега, ни радостного вечернего оживления на улицах, ни смешных адидасовских реклам с изображением человеческой ступни, висящих на каждом придорожном столбе. Селезнев хотел верить в то, что она встретит его у порога, домашняя и немного смущенная, но, честно говоря, не очень удивился, когда, войдя в темную квартиру, услышал только мерное тиканье часов в повисшей ватной тишине…

Сергей встал из-за стола, выключил на кухне свет, прошел в спальню и упал на кровать, сцепив руки на затылке. Он тупо разглядывал стену, оклеенную светлыми, в мелкий цветочек обоями, и думал о том, что Юлиной маме звонить еще рано. Ни к чему пока ее волновать, да и вечер еще не кончился. Звонок в дверь может раздаться в любую секунду. Возможно, сейчас Юлька уже нажимает кнопку лифта на первом этаже, нетерпеливо давит на нее еще и еще раз, в ожидании того, что красный глазок погаснет на секунду, прежде чем загореться вновь. Скорее всего, она в своей алой курточке и джинсах, а на улице-то сегодня прохладно… Замерзла, наверное, бедная! Надо будет загнать ее в ванную отогреваться, а самому пока накрыть стол. Сергей так явственно представил себе, как Юлька ежится и подпрыгивает возле вешалки, потом стягивает с себя джинсы и начинает энергично растирать ладонями посиневшие икры, что даже не удивился, когда услышал звонок в дверь. Он быстро вскочил с кровати и кинулся открывать. Но на пороге стояла совсем не она…

Лариса очень мало изменилась за то время, что они не виделись. Да и прошел-то, собственно, всего месяц. Селезнев только сейчас впервые задумался о том, как многое в его жизни перевернулось за какие-то три-четыре недели. Вроде бы, кажется, одна женщина сменила другую, место роскошной белокурой любовницы заняла зеленоглазая шатенка, и все… Вот только слово «любовница» почему-то совсем не подходило Юльке…

Его бывшая женщина стояла в дверях и смотрела так, словно впервые видела в нем что-то, неизвестное ни ему самому, ни окружающим. Ее светлые волосы, распущенные по плечам, матово блестели, белоснежный полушубок в голубом свете бра казался почти лазурным. Лариса молчала, и только ее безупречные темно-розовые губы слегка подрагивали. Сергей сделал шаг назад, приглашая ее войти, но, видимо, на его лице явно отражались и растерянность, и разочарование, потому что она негромко спросила:

— Ты ведь не ждал меня, правда?

— Да, не ждал, — честно ответил он.

И оба они вложили в это слово одинаковый смысл: «ждал» — значит, «хотел увидеть».

— А я вот пришла, — усмехнулась Лариса и все же сделала шаг вперед, несколько демонстративно поставив ногу в белом остроносом сапожке на коврик. Намеренно или нечаянно, но разрез на ее строгой юбке распахнулся, обнажив круглое, безукоризненное колено.

— Знаешь, Ларис, — Селезнев поморщился, — сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений. Да и выяснять уже нечего. Мы с тобой все решили…

— Ты решил? — переспросила она, сделав акцент на слове «ты».

— Да, теперь уже и я… Так что лучше тебе будет уйти. Не обижайся, ладно?

Лариса часто-часто закивала и вдруг, упав на колени, схватила его руку и начала покрывать ее мелкими торопливыми поцелуями. Она гладила его пальцы, прижималась холодной щекой к тыльной стороне кисти и что-то быстро и сумбурно говорила. Среди этих судорожных всхлипываний Сергей различил только две фразы: «Я люблю тебя! Я умру без тебя!» Опомнившись, он резко отдернул руку, так резко, что голова Ларисы дернулась, как у куклы. Она осела на пол и заплакала горько и безутешно. Селезнев присел рядом с ней на корточки и неуверенно погладил по светлым пушистым волосам. Успевший в свое время привыкнуть к самым крайним проявлениям чувств поклонниц, вплоть до угрозы выпить уксус на его глазах, если он не согласится подарить поцелуй, Сергей впервые чувствовал сейчас острую, невыносимую жалость. Он предполагал, что Лариска может вернуться, и думал только о том, что надо не забыть отдать ей тапки. А теперь она плакала, сидя перед ним на полу, и по ее красивым, мраморным пальцам стекали водянистые черные струйки туши.

— Ну, успокойся, не надо… Ну, перестань, — он вдруг подумал, что надо принести из ванной влажное полотенце, и встал, похлопав ее по плечу. И в этот самый момент зазвенел телефон. Сергей кинулся к нему, запнувшись о неуклюжий пуфик, и лихорадочно крикнул в трубку:

— Да, я слушаю!

— Сергей Александрович? Здравствуйте, — раздался на том конце вежливый и спокойный мужской голос.

Он быстро оглянулся. Лариса уже отняла ладони от покрасневшего лица и теперь внимательно прислушивалась, даже не пытаясь скрывать свой интерес.

— Да, здравствуйте…

— Я хотел бы поговорить с вами по поводу вашей подруги Юли. Вам интересна эта тема?

— А можно без лирических вступлений? — спросил Сергей, начиная злиться.

— Можно и без вступлений, — охотно согласился мужчина. — Мне кажется, что ее жизнь стоит сто тысяч долларов. А вы как считаете?

Все это напоминало Селезневу набивший оскомину сюжет боевика. Причем в одном фильме, с таким поворотом событий и даже с похожим текстом, он сам снимался… Да-да, кстати, текст был именно таким, только сумма другой, но тогда и булка хлеба стоила двести рублей!

— Это что, розыгрыш? — поинтересовался он, стараясь скрыть раздражение. Ведь если это звонит кто-то из знакомых, то потом каждое его неосторожное слово будет рассмотрено и осмеяно.

— Можете пока считать так, если хотите, — добродушно отозвался собеседник. — Подождите, убедитесь, что Юля действительно не у подруги и не у мамы, а потом начинайте собирать деньги. Я позвоню вам через три дня, думаю, этого времени будет достаточно, и сообщу, где и когда вы сможете передать сто тысяч… Да, ну, и, естественно, вы, как умный человек, понимаете, что с милицией связываться не нужно. Вам это, конечно, ничем не грозит, а вот Юле…

— Где она? — закричал Сергей, хрипло сорвавшись в конце фразы, и одновременно услышал короткие гудки в трубке и хлопанье входной двери за Ларисиной спиной…

Таня в который раз за вечер сняла телефонную трубку и услышала совершенно нормальный сплошной гудок. Значит, дело не в неисправности связи. Почему же тогда она не звонит? Ведь прошли уже почти сутки с того момента, когда Юля должна была появиться. Ну, сказано же было ей, что не надо ввязываться в эту сомнительную авантюру, но разве она слышала хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, когда совершенно заполошным голосом кричала в трубку телефона-автомата про свою неземную любовь и абсолютное доверие к этому Сереже…

— Таня, Таня! — Юлькин голос пробивался сквозь шорох, шипение и скрип. — Ты меня слышишь? Я звоню из метро, уже выехала из дома и вдруг вспомнила, что обещала держать тебя в курсе…

— Палаткин получил деньги? — прокричала Татьяна, стараясь раздельно произносить каждый слог.

— Да, но не в этом дело… Я придумала, как выпутаться из этой ситуации. У меня есть один знакомый, не так, чтобы очень хороший, но все-таки… В общем, у него есть друзья в полукриминальном мире, но сам он — нормальный мужик, честное слово. Я хочу попросить его разыграть мое похищение. С Сережи запросят выкуп в десять тысяч долларов, отдадут его мне, а я потихоньку верну деньги на «Мосфильм».

— Юля, это ерунда какая-то! С чего ты взяла, что деньги отдадут тебе, что тебя не скинут в овраг и не присыпят снежком?

— Но ты же сама говорила, что десять тысяч долларов — не такая уж и большая сумма!

— Ну, это для кого как, — снова закричала Таня, потому что Юлин голос начал куда-то пропадать. — Да и потом, ты уверена, что Палаткин согласится платить?.. Алло, алло, ты куда делась?

— Я здесь, — Юля произнесла так четко, словно была совсем рядом. — Понимаешь, я люблю его, я знаю его и я верю ему. Так что за этот пункт плана можешь не волноваться, о Сереже больше говорить не будем, ладно?

— Ладно. Тогда жди меня в метро, я сейчас оденусь и приеду. Ты на какой станции?

— Спасибо, Тань, но времени очень мало. Я сама… Да и волноваться не о чем. Я думаю, Андрей позвонит ему сегодня же вечером, и ближе к ночи Сергей заберет меня домой. Я позвоню тебе сразу же, обещаю.

— Но хоть координаты этого своего знакомого оставь!

Татьяна под диктовку, переспрашивая по десять раз, записала телефонный номер и разъяренно зашвырнула блокнот в угол. Этот Палаткин нравился ей все меньше и меньше…

И вот прошел вечер, ночь и утро. Юля не звонила. Таня несколько раз набирала номер Сергея и постоянно слышала один и тот же угрюмый ответ: «Юли нет, и когда будет — неизвестно». Она пыталась расспросить подробнее, но Палаткин только невежливо вешал трубку. Пятый раз звонить в семь часов вечера было уже просто глупо. Татьяна зашла в комнату и села на диван. В углу негромко работал телевизор, по первой программе шла передача «Угадай мелодию». Она вдруг вспомнила того, другого Пельша с конкурса двойников, его ужимки на освещенной разноцветными софитами сцене, и Юлю, худенькую, напряженную, с судорожно закушенной губой, сидящую за прозрачным с золотой окантовкой столиком и сжимающую тремя пальцами тонкую ножку хрустального фужера. Тогда Таня и представить не могла, что ее будет волновать судьба этой девочки. Ей до сих пор казалось странным, что они вместе ездили в какую-то дурацкую Ельцовку, что спали на одной кровати, о чем-то говорили…

Нет, Татьяна совсем не любовалась собственным великодушием, предупредить Юлю о скором возвращении настоящего Селезнева она решила, еще лежа на больничной кровати и разглядывая серый прямоугольный штамп на наволочке. По коридору, как привидения, бродили женщины в длинных шелковых и байковых халатах. Почти у всех них были китайские тапочки со стремительно отклеивающимися подошвами, мучнисто-белые лица и руки, болезненно упиравшиеся в поясницу. В ее палате лежало всего три человека. Одна, молодая и красивая двадцатишестилетняя переводчица, все время плакала. Она долго и упорно лечилась от хламидиоза совершенно убойными антибиотиками, а ребенка все-таки потеряла, причем уже третьего. Другая, русоволосая и смешная, похожая на мишку Гамми, раскидывала так и этак: с одной стороны — жалко ребеночка, а с другой — теперь снова можно пить вино, ездить на отдыхаловки и ни в чем себе не отказывать. Сама Таня о девочке старалась не вспоминать. Возможно, тогда она просто насильно вытеснила воспоминания о том живом, что шевелилось в ней, ненужными, в общем-то, мыслями о Юле. Может быть… Но сейчас она не могла отделаться от навязчивого страха, выползающего из углов, как вечерний серый туман…

Когда Татьяна застегивала белую куртку и заправляла брюки в сапоги, в «Угадайке» заканчивалась суперигра. Свой телевизор она уже выключила, но подбадривающие возгласы Пельша упорно проникали через стенку. Соседская бабушка любила включать свой персональный допотопный «Изумруд» на полную громкость. Таня прикинула, что сейчас начало девятого, дома у Палаткина она появится примерно без двадцати, значит, еще сегодня можно будет успеть что-нибудь сделать. Если, конечно, ее худшие предположения оправдаются…

Он распахнул дверь после первого же звонка, подался вперед и разочарованно замер, посмотрев на нее довольно недружелюбно. Татьяна заметила, что его знаменитая двухдневная селезневская щетина стала неровной и клочковатой.

— Здравствуйте, — произнес Сергей глухо, — вы ко мне или к Юле?

«Ко мне»? — промелькнуло у ней в голове. — Интересно, зачем бы это я должна приходить к нему? Может быть, он меня просто не узнал? А может быть, мается манией величия и считает, что все женщины должны стремиться с ним поближе познакомиться?.. Хотя, вполне возможно, что он просто продолжает играть роль: ведь по легенде мы должны сниматься в одном фильме… Да, если так, то парень далеко не глуп».

— Я к Юле, — она сделала шаг, чтобы пройти в квартиру, но Палаткин остановил ее жестом.

— Подождите, Юли нет дома и, наверное, сегодня не будет. Что-нибудь ей передать?

— Значит, сегодня не будет? — спросила Таня угрожающе и отвела его руку, упирающуюся в косяк. — Можешь считать меня хамкой, но я все равно пройду и поговорю с тобой… Господи, какое же ты все-таки дерьмо! Мерзкий, озлобленный человечишко, изнывающий под тяжестью собственной зависти и ненависти к настоящему Селезневу.

Глаза Палаткина сверкнули, как ей показалось, недобро, но она, не дав ему вставить и слова, продолжила:

— Да, я все знаю про тебя, и это, в общем-то, не важно. Во всяком случае, меня не касается… Но меня касается то, что происходит с Юлей. Она же любит тебя, как это ни глупо с ее стороны. И если ты не способен на любовь, то веди себя, по крайней мере, как мужик!.. Она уже вчера вечером должна была быть дома! Тебе что, стало жалко этих краденых десяти тысяч? Ты ведь их не зарабатывал, сволочь!

— Стоп, стоп, стоп! — Палаткин цепко схватил ее за плечо и чуть ли не силой втащил в квартиру. — А теперь рассказывай все по порядку: почему десять тысяч и откуда ты об этом знаешь?

Таня с ненавистью сбросила его руку и прислонилась спиной к двери.

— Пойдем в комнату, — коротко бросил Сергей. Он следил за тем, как она снимала куртку и сапоги, так внимательно, словно боялся, что она передумает и убежит. И только когда Таня осталась в драповых брюках, длинном сиреневом джемпере и толстых вязаных носках, развернулся к ней спиной.

«Ну, что он может мне сделать? В худшем случае, заедет по морде, — размышляла она, следуя за ним по темному коридору и с неприязнью прислушиваясь к звуку работающего в гостиной телевизора. — Надо же, развлекается! Ясно, что он в курсе дела, раз так в меня вцепился, и, однако, это не настолько его взволновало, чтобы отказаться от просмотра телепрограммы».

Однако телевизор молчал, зато говорили двое мужчин, сидящих на диване. Когда Таня вошла в комнату, они оба одновременно закрыли рот и посмотрели вопросительно даже не на нее, а на Палаткина, стоящего за ее плечом.

— А сейчас вот эта девушка по имени Татьяна, — он слегка подтолкнул ее в спину, — объяснит нам, что происходит. Мне кажется, она знает больше, чем мы. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься! — она демонстративно уселась в кресло, без спроса достала из лежащей на столе пачки сигарету и закурила. Сергей ничего не сказал, а сидящий на диване светловолосый парень в черной водолазке посмотрел на нее внимательно и не без интереса.

— Да, ты не ошибаешься, — повторила Таня, — я знаю много. И думаю, что тебя тоже пора просветить. Юля, чтобы вернуть на студию украденные тобою чужие деньги, сама организовала собственное похищение. Но связалась она с людьми, которых едва знает. Я просто не успела ее остановить. Если бы ты внес выкуп сразу, то все, скорее всего, было бы нормально, а сейчас я уже начинаю серьезно беспокоиться за ее жизнь.

Палаткин сдавленно простонал и крутанулся вокруг собственной оси, мучительно сжав голову ладонями. Белобрысый на диване как-то странно хмыкнул, а второй, широкоплечий, чуть полноватый, но красивый, задумчиво произнес:

— Да уж…

— Я знал, что бабы — дуры, но не думал, что до такой степени! — продолжать стонать Сергей, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это же надо, целый женский отряд организовался, чтобы спасти несчастного Палаткина и наставить его на путь истинный… И самое ужасное, что я сам, сам во всем виноват!

— Н-да, — кивнул белобрысый, — напортачил ты порядочно… И все потому, что не можешь без своих дурацких вывертов. Что ж, теперь придется разгребать.

— Девушка, — обратился он уже к Тане, — вы хоть что-нибудь знаете о людях, к которым обратилась за помощью Юля.

— Да, — она, начиная чувствовать себя все менее уверенно, стряхнула пепел с сигареты, — у меня записан телефон этого парня… Но это, в общем, и все.

— Так, прекрасно! — белобрысый вскочил с дивана и принялся мерить гостиную шагами. А Татьяна вдруг подумала, что у него хорошие глаза умного и порядочного человека. — Таня, — он резко остановился рядом с ее креслом, — сейчас вы расскажете нам все медленно и по порядку. Кстати, давайте познакомимся. Меня зовут Михаил. Вот этого типа на диване — Олег…

— А меня — Сергей, — не к месту влез Палаткин. Она смерила его скептическим взглядом и отвернулась. За спиной раздался шорох выдвигаемого ящика, шелест каких-то бумаг. Таня принципиально не стала поворачиваться, хотя и Олег, и Миша с удивлением наблюдали за действиями Палаткина. Но он подошел к ней сам, наклонился, опершись смуглой рукой о белый, в широкую кофейную полоску, подлокотник кресла, и протянул самый обычный паспорт.

— Посмотри, пожалуйста, — он горько усмехнулся. — И предупреждаю заранее, паспорт я не крал…

Таня открыла первую страничку, чувствуя на себе его странный взгляд, и обмерла. В графе «фамилия» четким и красивым почерком паспортистки было написано «Селезнев»…

Они сидели в гостиной втроем и мрачно курили, когда в дверном проеме появился Михаил.

— Ну, что, други мои, все не так уж плохо, — сообщил он, барабаня пальцами по косяку. — Телефонный номер принадлежит Коваленко Андрею Евгеньевичу, проживающему, согласно прописке, в гордом одиночестве, работающему в товариществе с ограниченной ответственностью «Статус». В явной уголовщине гражданин Коваленко не замечен, и вообще, похоже, не особенно крут. Я тут попросил у ребят, чтобы его телефончик послушали, но по идее надо бы посадить «клопа» на одежду…

— Миша работает в ФСБ, — сдержанно пояснил Тане Селезнев и снова отвернулся. Она все еще избегала встречаться с ним взглядом, хотя и не чувствовала за собой никакой вины. Сергей кинул в пепельницу незатушенный окурок и откинулся на спинку кресла, не обращая внимания на то, что по комнате пополз противный, лезущий в глаза дым. Здесь и так было ужасно накурено, но эта вьющаяся сизая змейка раздражала не столько запахом, сколько видом. Олег, вздохнув, подвинулся на край дивана и двумя пальцами выловил дымящийся «бычок».

— Не дергайся, — он посмотрел на Селезнева и неодобрительно покачал головой. — Ты же слышал: телефон прослушивается, осталось только прицепить «жучок», и мы сможем проследить за большинством его контактов…

— Да, но когда это делать? Когда цеплять «клопа», когда организовывать слежку? У нас осталось два дня, всего два дня! И столько денег я за это время найти не смогу.

Часы все тикали и тикали. Таня даже удивилась, почему не заметила их просто непристойной навязчивости еще в тот раз, когда приходила сюда с Коротецким. Теперь они монотонно нагнетали напряжение. Миша отлепился от двери, подошел к шкафу и, повертев в руках бронзовую статуэтку, тоже посмотрел на белый циферблат с простыми прямоугольными коричневыми стрелками. Тане вдруг показалось, что и его раздражает бесконечное тиканье, а статуэтку он в ладони взвесил так, словно прикинул: что будет, если запустить ею в эти часы и заставить их заткнуться? Она откусила загнувшийся заусенец у ногтя большого пальца, поморщилась и помотала в воздухе кистью. Курить больше не хотелось, да и сигарет осталось мало, пусть уж достаются мужчинам…

— Знаете, Миша, — Таня произнесла это, не оборачиваясь, но чувствуя, что он оставил в покое статуэтку и теперь внимательно ее слушает, — у меня к вам два… нет, три вопроса. Во-первых, как быстро вы можете достать «клопа», во-вторых, насколько трудно его устанавливать. Ну, и в-третьих, дома ли сейчас Коваленко?

— Установить «клопа» просто, достать я его смогу примерно часа через полтора, а Коваленко еще пятнадцать минут назад снимал трубку… Это все, что вас интересует?

— Да, — она спокойно кивнула. — Просто у меня появилась одна интересная идея…

Юлька проснулась и резко села на кровати. Голова тяжело гудела, на смятой правой щеке залегли красные полоски. Она разгладила ладонью сбившееся покрывало и подошла к окну. Ну, конечно, небо уже совсем темное, и ни звездочки! Только луна, обгрызенная с одного края, унылая и глупая, да кое-где на внутренней стороне забора горят непонятные красные лампочки… Говорят же умные люди: нельзя спать на закате — нет, решила все-таки проверить на собственном опыте! Юля энергично помассировала корни волос, стараясь вызвать прилив крови к голове, поправила перекосившийся ремень на джинсах и с размаху плюхнулась в мягкое белоснежное кресло, затаившееся в углу. Кресло только тихо вздохнуло, покорно принимая ее в свои объятия. Она, не глядя, взяла с подноса, стоящего на журнальном столике, блестящее зеленое яблоко, ну прямо, как из рекламы зубной пасты, задумчиво повертела его в руке и в конце концов уронила на ковер. Оно упало с глухим стуком и тяжело покатилось к ножке кровати, преодолевая сопротивление длинного, мягкого ворса.

Спальня, которую ей любезно предоставили, была рассчитана на супругов. Широкая черная кровать с огромным овальным зеркалом в изголовье, две черные тумбочки с белой отделкой, на одной из них — белая фарфоровая ваза с хризантемами, на другой — яркие и бестолковые журналы, да еще пульты от телевизора и видеомагнитофона. Черная подставка для телевизора, черные дверцы встроенного шкафа, черный журнальный столик на тонких, похожих на стебли, ножках, и, по контрасту, ослепительно белая обивка кресел, белоснежный ворс ковра и белое покрывало на кровати, сшитое из какой-то удивительной ткани, мягкой и нежно-пушистой, как листья фиалки. Сейчас оба бра над тумбочками были включены, и от них по стене разбегались пучки света, по форме похожие на песочные часы. Верхний конус «часов» золотил тяжелую раму картины в духе Матисса…

Окна на шестом этаже погасли уже через минуту после того, как гости вышли из подъезда.

— У меня такое ощущение, что медовый месяц у них начался еще до свадьбы! — заметил Олег, пряча руки в карманы и поеживаясь. Зима, начавшаяся в этом году чуть ли не в октябре, отметила свой официальный приход двадцатиградусным морозом.

— Да, — согласился Мишка, бросив красноречивый взгляд на окна. — Ну, ничего, пусть люди радуются жизни. Они заслужили!.. Это надо же, какая романтическая история, просто классическая мелодрама!.. Чем не сюжет для фильма, правда? — спросил он, уже обращаясь к Татьяне.

Она только спокойно кивнула и улыбнулась. Мороз крепчал. На стоянке возле дома терпеливо дожидался автомобиль Олега. Сам хозяин машины переминался с ноги на ногу, видимо, плохо представляя, как уехать, не предложив даме подбросить ее до дома, и в то же время сделать так, чтобы их вынужденное уединение с Мишкой не выглядело подстроенным. Наконец сам Михаил, устав делать ему «многозначительные» глаза, как-то лениво произнес:

— Да, вам-то хорошо, вы сейчас по домам разъедетесь, а мне еще по делам нужно в район Белорусского вокзала съездить, причем «Форд» мой уже три дня в ремонте… Ну, ничего, такси возьму… Кстати, Таня, тебе же вроде тоже куда-то в ту сторону?

— Ты удивительно проницателен, — усмехнулась она, — особенно если учесть, что вы с Сергеем в тот вечер, когда я внедряла «клопа», уже довозили меня до подъезда… Олег, а тебе разве не по пути?

— Нет, мне в Текстильщики! — неуклюже соврал он, умудрившись при этом покраснеть, как первоклассник.

— Ну, что ж, на такси так на такси, — согласилась Таня, надевая на голову капюшон…

Они шли по Малому Каретному переулку. Мишка смотрел на золотистые ауры снежной пыли, колеблющиеся возле фонарей, и на золотые Танины волосы, выбивающиеся из-под капюшона. На них тоже оседали прозрачные и ломкие снежинки… Он видел ее профиль и слегка подрагивающие светлые ресницы, видел ее плотно сомкнутые губы, пытающиеся скрыть ироничную усмешку, обращенную скорее внутрь себя. Таня молчала, размышляя о чем-то своем. В этой белой куртке с капюшоном, отороченным легким, пушистым мехом, она казалась похожей на Снегурочку.

— С такси получилось очень глупо? — решился он спросить наконец.

— Нет, почему? — она пожала плечами. — Только Олега жалко. Так ему неудобно было, бедняжке…

Таня повернулась, и свет фонаря, нырнув прямо в ее глаза, высветил их невозможную, прозрачную глубину.

— А может быть, мы могли бы с тобой как-нибудь встретиться?.. Ну, еще до свадьбы Юльки с Серегой, — неуверенно проговорил Мишка.

Она улыбнулась, тихо и непонятно, и абсолютно искренне сказала:

— Не знаю…

А снег все шел и шел. От окна, занавесившегося от всего мира дрожащей снежной пылью, отошла худенькая девушка в мужской рубашке, достающей ей чуть ли не до колен. Ступая босыми ногами по ковру, она вернулась к кровати и легла рядом с темноволосым мужчиной, тут же привлекшим ее к себе. Нежно пощипывая губами жесткие волоски на его груди, девушка задумчиво произнесла:

— А во дворе так тихо, и нет никого, только фонари над подъездами светят. Ребята уже ушли.

— А ты рассчитывала, что они еще полчаса будут топтаться под нашими с тобой окнами? — поинтересовался он.

— Ты знаешь, мне кажется, Мишке нравится Симона. Что-то он в ее обществе становится подозрительно робким и несловоохотливым… Как ты думаешь, у них что-нибудь получится?

Мужчина перевернулся на живот, отогнув теплую прядь каштановых волос, поцеловал ее в шею и сказал уверенно и в то же время ласково:

— Не знаю, как у них, потому что Мишка — жук еще тот, но у нас с тобой получится абсолютно точно!

Конечно, больно и страшно, когда любимый человек уходит к другой. Но Юле Максаковой добавляет горечи слишком навязчивое сочувствие коллег, и тогда она выдумывает красивую сказку о своем романе с известным киноактером. Постепенно сослуживцы начинают считать ее самой обыкновенной лгуньей.

И Юля близка к отчаянию, но неожиданная встреча в ночном клубе «Старый замок» — и вымысел становится явью…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.