Тут недавно позвонило мне одно слишком доброе и невероятно снисходительное издательство и предложило напечатать некоторые записи из моего дневника. И что, вы думаете, они выбрали? Рассказы о моей многотрудной жизни? Описание нелегкой судьбы свиньи Бертрана Орландовича? Будни хорька Епы, в конце концов?! А вот нет и нет! Они хотят тексты об Александре!!!

Это мой муж, если кто не в курсе. Какая ирония судьбы! Пишу-то я, а им подавай Александра! Всегда он на моем горбу выезжает! Но я не гордая, муж так муж. Редко кто честно и нелицеприятно пишет о своих мужьях, а ведь правдивое описание супружеских отношений – это очень и очень полезное чтение для подрастающего поколения!

Вот теперь вычитываю старые странички о сложных наших с ним отношениях. Отредактированное буду выкладывать здесь частями. Может, кто не читал, а может, забыл. Тег поставлю «из раннего мужа».

И ничего-то я не собиралась вспоминать и записывать. Какие ещё мемуары в мои зеленые 45 лет, когда вся жизнь ещё впереди?!

Но мой единственный муж Александр громогласно объявил: «Все! Я завёл тебе аккаунт в Живом Журнале, работай!»

Я сначала вздрогнула от неожиданности, но потом немного успокоилась. Ведь до этого Александр уже завёл мне целых двух сынов, и то ничего, справилась. А уж с блогом-то точно совладаю.

Но о чем писать-то? Чем я таким замечательна? А вот мужем и замечательна, прославлю его в веках! И при этой мысли мстительная улыбка осветила мое лицо. Единственное, что меня оправдывает, это то, что все в моем повествовании правда и ничего, кроме правды. Хотите реальную, а не литературную историю про жизнь-любовь-страдания? Тогда садитесь и слушайте.

Итак, из раннего мужа. Ой, ну нет, ну правда, ой-ой.

Старалась я удержаться изо всех сил. И рот зажимала, и глаза выпучивала, головой трясла, чтобы даже мысль об этом через уши вытрясти. Не смогла, не получилось. Так что, если что, – не виноватая я!

Итак, про любовь, то есть про мужа. Знаете ли, после 25 лет совместной жизни эти понятия становятся либо синонимами, либо антонимами. У меня синонимы! Ура! Тьфу-тьфу! Это я не на вас, не отодвигайтесь от экранов телевизоров!

Итак, как все начиналось? Ну, все это – муж там, любовь-морковь, дети даже.

Восемнадцать лет мне было…

Ой, чегой-то даже самой уже не верится. Хотя… Если хорошенько подумать, то та, восемнадцатилетняя, и есть я истинная! Я просто очень невнимательная и рассеянная (привет, мамуля), поэтому и забыла себя цветущую-худющую где-то там в прошлом.

Теперь приходится довольствоваться какой-то возрастной теткой. Ладно, ничего, я уже почти привыкла, хотя до сих пор иногда, подходя к зеркалу, строго спрашиваю: «Вы к кому, женщина?!»

Ой, я опять про себя, а хотела про мужа.

Вот так всю жизнь – все ему, ему, единственному. Приготовлю ему – съем, уберу ему – напачкаю, сошью ему – порву.

Хе-хе! Как начнешь врать – так не остановиться.

Да не шила я ему в жизни никогда ничего. Единственное, что я сшила за все время своего существования, – это трусы-мутанты на уроке труда в средней школе. Их даже учительница, привыкшая ко всему, сильно испугалась и даже хотела отправить меня к мальчикам делать табуретки.

Но пожалела – не отправила. И я теперь ни трусы шить не умею, ни табуретки делать. А-а! Бедная я, бедная, кто же меня такую замуж возьмет?!

А вот взяли, взяли!!!

Он, муж-то мой горемычный, и взял! У него, правда, зрение не очень, минус большой, мерзнет значит.

Наверно, ему просто теплого чего-то захотелось. А я – теплая. Что да, то да. По крайней мере до тех пор, пока муж текст этот не прочтет.

У меня, горемышной, вообще почему-то все женихи в очках были, кроме одного военного таллинского и одного журналиста, тоже иногороднего.

Правда, закрадывается у меня теперь подозрение: может, они очки на родине прятали?

Папа мой очень жалел их, женихов, очень. И очками их недальновидность оправдывал. Пытался всю правду в трубку им телефонную прокричать, когда я ворковала с любезненькими дружками: «Видел бы ты ее сейчас, дурень, – кричал правдолюб-папенька, – у нее на носу прыщ, а в голове – дрищ!» Мама моя его била за это немножко, она же не хотела всю жизнь со мной прожить в одной квартире.

Так вот, мне восемнадцать, а ему…Ха! Слушайте, а ведь он уже тогда старый был, ему 23 стукнуло!

Как был старым, так старым на всю жизнь и остался, где же мои глазоньки были?!

Между прочим, это абсолютная правда. Всем, кому нет двадцати, особи на третьем десятке кажутся почти ископаемыми. Я вот в 17 в университет поступила, и наступила у меня дружба с девочкой одной, а ей 21!

И эта девушка стала со мной амурными своими переживаниями щедро делиться: «Замуж мне, – говорит, – наверное, идти надо позжее. Я ведь молода исчо!» А я думаю: «Ха, молода! Вот что он, старческий маразм, с людями-то делает!»

Так вот, не пожалела я своей молодости, стала общаться я с этим своим будущим (интонация при прочтении в этом месте должна быть точно такая, с которой девочки слово «бывший» на форумах о разделе совместно нажитого имущества употребляют). Потому что намучилась я с ним, девчонки, до кровавых ментальных мозолей.

Во-первых, он был невидим и неосязаем, гнусно фантомен и при этом навязчив (че-то получается похоже на сопроводиловку к фильму о паранормальных явлениях).

А он и был этим явлением (хе, ещё хуже стало, когда он окончательно материализовался). Дело в том, что мы с ним долгое время, примерно полгода (удавитесь, любители быстрых и необременительных отношений), только по телефону разговаривали. И я (о время! о нравы!) ему первая позвонила (в рифму: своей рукою вырыла могилу! сама ему, дурная, позвонила!).

А дело было так. Второй курс, студенческая картошка! Кто был – поймет, кто не был – объяснять бесполезно.

На картошке, в духе лучших сталинских кинолент, в меня влюбляется бригадир бригады. На его счастье, картошку я собираю плохо (для этого он мне даже выдал ведро без ручки, чтобы случайно не собрала хорошо), и у него есть повод проводить со мной долгие воспитательные беседы, для этого отпуская в леса на свободу всю бригаду.

А еще я регулярно не успеваю на автобус, который развозит нас по картофельным полям, и он задерживает автобус и всю бригаду, ожидаючи меня. А еще… короче, никто уже не работает, в бригадире кипит страсть, вся бригада сидит ошпаренная.

Пришлось мне срочно сбежать в Москву, дабы не срывать окончательно сбор картофеля на Бородинских полях. Уважительная причина для дезертирства – свадьба близкой подруги.

Чувствуя, что жертва ускользает, бригадир дал мне телефон своего лучшего друга. Официальный повод – сигарет пусть привезет, неофициальный – пущай присмотрит за девушкой.

Вот он и присмотрел! По телефону. С осени до весны названивал мне этот дружок без перерыва, уж не знаю, зачем и почему. Может глаза мои ему понравились по телефону или походка приглянулась?

Но я вот лично не могла общаться так долго с человеком, которого никогда не видела (утопитесь, любители виртуальных романов).

Это я на картошке

И вот как-то часа в два ночи, после непродолжительной трехчасовой беседы, высказала этому человеку-невидимке мои претензии. Он, горестно покряхтев, понял, что время безопасных отношений по телефону прошло, и нехотя изъявил готовность явиться предо мной аки Сивка-Бурка. Спросил только обреченно: «Когда?»

Впервые почувствовав свою власть над ним, грозно приказала я:»Сейчас же!»

Мама дорогая, и он согласился! Что же делать? Ночь, у меня папа мирно спит дома, а на улицу меня после одиннадцати – ни-ни: строгого воспитания домашняя девочка!

Одно хорошо – в ночи меня плохо видно. Значит, буду красавицей. Положила я на грудь безмятежно похрапывающему папахену записочку, что гулять ушла, квартирку заперла и – шмыг – на лавочку у подъезда. А там ОН!!

Ура!!!

Блин, не видно же ничего! Только очки поблескивают, отражая свет дальнего фонаря. Увидела я эти очки, и весь задор мой куда-то улетучился.

«Э-э, – думаю, – очкарик, значит, – никуда от меня не денется, пополнит коллекцию влюбленных в меня очкариков. Как скучно жить, господа!»

Попрощалась я с очкариком ночным вежливо, домой пришла, записочку с мирно спящего папули аккуратно сняла. И ничто, ничто мне не подсказало, во что я вляпалась!

А он – то благовоспитанный очкарик, раз уже был со мной тет-а-тет в ночи, пытается благородно выправить ситуацию, зовет меня, зазноба моя, в консерваторию.

А у меня на носу и в голове зачет по литературе зверски-ужасный:

– Увольте, – говорю, – не можу я! А он всхлипывать натуральным образом начинает: что, мол, я теперь без консерватории жить должен? И зачем меня мама родная на такие муки родила?!

Я, надо сказать, опешила несколько. Всегда уважаю в людях то, чего сама, убогая, лишена. Например, любви большой к консерватории. Вот, думаю, очкарики никудышные! И загнуться ведь, наверное, без музыки могут. Глазков-то нет, ушами одними мир постигают, бедолаги. – Ладно, – говорю, – поехали.

Ну, консерватория как консерватория. Громко очень.

Сижу. Вдруг чувствую: носитель очков как-то приваливаться ко мне начал. «Наверное расчувствовался», – думаю, глянула – мама! – да он спит натуральным образом!!!

Я такое до этого только в каком-то кино видела. Там отрицательный герой в консерватории уснул, и героиня сразу тогда поняла, что он – убийца и злодей. Я не глупее героини, тоже это сразу поняла. Все, думаю, прощай, май лав, прощай. Есть у меня очкарики и пободрее тебя.

Музыка кончилась, злодей встрепенулся и говорит: «Хорошо-то как! Не заметил, как время пролетело!»

Понравилось ему, ироду, на мое плечо слюнки сонные пускать.

Довез он меня до дома, расшаркивается. А я молчу изо всех сил, так как ежели я рот открою, то и убить нечаянно могу. У меня ж зачет в голове в незачет превращается! И все это ради того, чтобы этот меломан на мне выспался. Молчу. Соплю. А он мне: «Грустная ты какая-то. Я думаю, у тебя живот болит. Ты ничего жирного или пучащего не ела?»

А-а-а!!!! Пучащего!!!! На первом, можно сказать, свидании!!!! Это точно все.

Нет, не все оказалось.

Фу, как долго про любовь писать. Ну и ладно. Любовь, знаете ли, короткой не бывает, а если и бывает, то это не любовь (убейтесь аб стену, казановы!!).

Ну, дорогие слушатели, продолжим про мужа. Про мужей коротко не бывает. Жены целую жизнь им кости моют, никак не добьются желаемого результата.

Так вот, опечаленная после консерватории, думаю: фигушки, пусть отрицательные герои жизнь своим героиням в фильмах портят. А я обойдусь. Человек, заснувший в консерватории, наверняка является носителем многих других скрытых пороков.

И какой-то он малахольный: спит в общественно значимых местах. Такой и в ЗАГСе задрыхнет. А я хочу, чтобы все было красиво и романтично.

Вот, как, например, у моих мамы с папой.

Папуля старше мамы на 19 лет, ВСЕГО на год младше ее собственного отца, моего деда Фёдора.

Но папа такой заводной и бодрый всю жизнь был!

Когда моя мама решила представить его своим родителям и привезла в цековский пансионат «Клязьма», в котором они тогда отдыхали, папуля мой прям из кожи вон лез, чтобы понравиться будущим родственникам.

Папуля в те далёкие дни:)

И бутылочку коньячка, что привёз им в подарок, для тонуса оприходовал (бабушка-то и дедушка в рот спиртного не брали, но им, по мнению папули, конечно, приятно было хоть посмотреть, как это другие гарные парни делают), и анекдоты всякие про советскую власть говорил (дедушка-то был убежденный коммунист, ему, по мнению папы, наверняка интересно было послушать правду о родной партии), а под конец визита, на пляже, в трусах, стал вокруг моей несчастной бабушки на руках ходить (дедушка же бабушкин на целый год его старше, ей же хотелось, по мнению папы, молодым мужиком полюбоваться).

Мамуля в те далёкие дни

После всего этого кошмара бабушка моя, мама Аня, юрисконсульт и дама очень строгих манер, негромко, но твердо заявила своей дочке-невесте: «Чтобы больше я здесь эту старую обезьяну никогда не видела!»

Вот это страсти, вот это я понимаю! А тут что? Сон разума какой-то.

Однако звонит мой спящий царевич и зовет меня в театр. «Не выспался что ли в консерватории? – мрачно думаю я. – Теперь в театре для разнообразия всхрапнуть собрался?!»

Однако, что характерно, не отказываюсь. Отрицательные герои для юных девиц почему-то гораздо привлекательнее, чем положительные. Кстати, не только для девиц.

У одной моей знакомой сынуля – отличник, очкарик, спортсмен разрядник (по шахматам, конечно) влюбился. Да как! Ну, чисто крышу пацану снесло. А избранница его – королевишна. Дымит, как паровоз, пьет, как сапожник. Правда, про внешность ничего плохого сказать не могу. Да и никто не может. Ни плохого, ни хорошего. Чтобы внешность обнаружить, надо было бы раскопки проводить, слишком много косметики она на себе носила, зато одежды совсем немного. Мама пацанская со слезой в голосе его вопрошает: «Сыночка, ну что ты в ней нашел?» А он, задохлик непуганый, книжный ребенок, и отвечает: «Мама! Она же настоящая амазонка!»

Так что книжные дети всегда в опасности. Жизни реальной они не знают, все постигают через литературные образы. Так и я, доверчивая, книжная и нежная, попалась в лапы своему амазону. Тут придётся сделать паузу, мне надо высморкаться – уж очень себя стало жалко!

Бабуля в те далёкие годы

Ладно, решаюсь, интересно в конце концов, что он в театре придумает? Может, обувью в артистов бросаться начнет или по стульям в партере прыгать? Они, амазоны, непредсказуемы. Согласилась, короче, я.

А он и говорит: «Вот и хорошо. Я за тобой на машине заеду!»

Опаньки!!!! А я его амазоном! На машине! своей! 86 год, на минуточку! Эх, думаю, ошиблась. Человек-то достойный оказался!

Надо соответствовать. Свистать всех на верх! Полная боевая готовность! Даешь шелковую черную юбку с цветком.

Эта моя (ну, ладно, ладно, изначально мамина, но она ее мне почти добровольно отдала!) юбка была в кругах моих подружек (Ленка, Натулик – чмок-чмок) очень важным индикатором серьезности ситуации. Когда мы куда-нибудь все вместе собирались, например на практику в Таллин, они всегда спрашивали, беру ли я эту юбку. И если ответ был утвердительным, их чемоданы тоже комплектовались в соответствии с положением о готовности номер раз.

Так вот, представьте себе: шелковая юбка с цветком! белая ажурная шерстяная кофточка! лаковые лодочки! французские духи! Вот такая я в то время была девочка-девочка (не то что сейчас – усатая бабка с клавой наперевес – кхе-кхе).

Стою у подъезда, жду своего героя. Рядом бывшие одноклассники на лавочке сидят, тоже ожидают дальнейшего развития событий. Много ли событий на Кунцевском районе?!

Вдруг из-за угла дома в столбе черного дыма и страшного грохота несется ко мне нечто.

Вот такое, только хуже

Это был старенький горбатый запорожец с моим кавалером внутри. Я, девочка из хорошей семьи, не то что на таких раньше не ездила, я таких даже никогда и не видела!

А мне предстояло залезть в утробу этого облезлого чудища, продолжающего извергать клубы дым и даже, как мне со страху показалось, пламя.

Позже этот горе-автомобилист торжественно сообщил всей моей семье, что у него было что-то не так с выхлопной трубой. Так прям и сказал, подсовывая под наши с сестрой брезгливо наморщенные носы перевязанную грязным бинтиком руку: «Обжег об СВОЮ выхлопную трубу, она у меня что-то плохо работает». На что моя сестра, в те свои юные годы язва еще та, скептически заметила: «Лечить тебе надо, Саша, твою трубу, а то к старости еще и не то будет!»

Да, но сколько ни рассуждай, – надо лезть, шофер уже от нетерпения сучит ножками, подпрыгивая на драном дермонтиновом сидении. О, моя юбка! О, моя юность! Ну нет. Женщин нашей семьи так просто не сломать, моя баба Лиза в чапаевском отряде медсестрой была.

И я села, вернее вползла. И мы, оглушая окрестности ревом межпланетных ракет, выдвинулись навстречу новым диким приключениям.

Прямо сериал какой-то получается, «Санта Барбара» или там «Богатые тоже рыдают», хотя у нас это больше было похоже на киноэпопею «Нищим вовсе не до смеха».

Поскольку тряслись мы в этом ящичке для посылок, называемом «Запорожец», прижав колени к ушам и мечтательно глядя вперед.

Ну что будешь делать! Опять в угоду стилистической привлекательности текста завираюсь. Не было там мечтательности, да и где, собственно говоря, вы видели мечтательное содержимое посылки? Александр, решительно выдвинув фиолетовый, подсвеченный свежей щетиной подбородок вперед, неотрывно глядел на дорогу, похоже продвигая этот пепелац вперед исключительно усилием воли. Я же, пользуясь моментом, изящно скосив глаза, стала изучать своего ямщика. Правда, муж утверждает, что я вообще в молодости была косая. Но это он зря. Просто в юности столько всего интересного вокруг, что глаза разъезжаются. Это сейчас, офигев от разнообразия бытия, я тупо смотрю вперед, чтобы, не дай боже, еще какое-нибудь безобразное разнообразие не пробралось в мою жизнь.

Рассматривая данную особь мужеского полу, я даже несколько прищурилась (ой, только сейчас сообразила, что он-то видел! Косая узкоглазая красотко с задранными к длинному носу длинными ногами пытается из этой позиции таращить на него любопытные глазки!

Прищурилась я не из кокетства. Мне никогда бы в голову не пришло прищуриваться, чтобы понравиться, потому что в позиции прищуривания мои невеликие глазки исчезали вовсе и перед обалделым кавалером возникала симпатичная мордочка редкого вида землеройки слепой, прославившейся отсутствием глаз как таковых. Зажмуриться пришлось, так как был слишком лучезарен объект изучения.

Ярко-фиолетовое лицо (у этого брюнета щетина приятного цвета фиолет появлялась через час после бритья) приятно контрастировало с блистательными оранжевыми ботинками. Клетчатая рубашонка, такой же бренд конца 80-ых, как и колбаса за 2.20, радовала глаз. Серенькие брючата, слегка задравшись, демонстрировали всем желающим и нежелающим собранные в гармошку синенькие носочки и худенькие бледные ноги, поросшие густыми черными кудрявыми волосами. Цепкие обезьяньи ручонки крепко сжимали пластмассовый руль, а большие лохматые ушки, казалось, колыхались на ветру.

Столько впечатлений за раз я переварить не могла и обессиленно откинулась на спинку сидения. Обессиленная не менее моего спинка с видимым облегчением упала вниз. Мои прекрасные ноги с еще с большим облегчением отлипли от ушей и рванулись вверх. Теперь на ветру колыхались не только волосатые уши, но и две худые длинные ноги. Водитель, с осуждением глянув на меня, спросил только: «А тебе родители так ездить в машине разрешают?» То есть сразу переложил вину своего креслица на меня. Типо это не оно сломалось, а я сама в томной неге закинула ноги на приборную панель!

Еще бы! Машину-то свою дорогую он давно знает, а меня первый раз видит! Не отвечая хаму, я изящно расположила колени опять параллельно ушам, оправила юбку и приготовилась к худшему.

Говорят, театр начинается с вешалки. Для моего мужа любое помещение начинается с туалета. Теперь, с высоты своего жизненного опыта, я думаю, что таким образом проявлялась обычная самцовая привычка метить территорию. Но тогда я испуганно недоумевала, глядя, как пятый раз проносится передо мной с искаженным гримасой фиолетовым лицом этот меломан-театрал.

«Где тут туалет?! – шипел он в бессильной ярости, нарезая вокруг меня круги. Мне же оставалось только глупо улыбаться и сочувственно пожимать плечами. Это сейчас с высоты моего жизненного опыта я сразу прекращаю этот цирк раскатистым окриком: «Дома поссать не мог?»

И не надо мне тут лицемерно воротить нос. Это выстраданное правило на все случаи жизни. Я бы даже могла оформить его в пословицу: «Если дома не посрешь, далеко ты не уйдешь!» Я вообще специалист по выдумыванию народных мудростей. Помню, мой старшенький, ученик первого «А» класса, подкатил ко мне в очередной раз с домашним заданием. А я занята чем-то была, и вообще у меня его палочки и нолики уже полпечени разрушили, лучше бы я пила, чесслово. Так вот это ангельского вида дитя и вопрошает писклявым голоском: «Мамочка, а что такое народные приметы-поговорки, в которых упоминаются животные?» А я, не долго думая, и говорю: «Ну, это, сынок, например так: «Если гуси летят низко – у них видны пиписки!»

Угадайте теперь, чей пример в первом «А» оказался самым популярным? Прости меня, сынок, за свое счастливое детство!

Ну вот, наконец нашел он свой приют уединенного мечтателя и расслабился.

Прошли в зал, успели даже до конца спектакля. Театр, кстати, оказался даже и не театр вовсе.

Вечно, Александр, вы мне какие-то суррогаты навязываете!

Это был клуб, куда хитростью и материальными посулами заманили несколько стареньких артистов, которые, видимо, от организаторов этого действа просто убежать не успели. И вот тихо шелестят они о своем на сцене, а в зале заводская крепкая молодежь (это был заводской клуб) елозит, переговаривается, чем-то булькает из горла, ожидаючи обещанной опосля дискотеки. А мы сидим тихо. Я радуюсь, как та лягушонка из коробчонки, что жива осталась после такого путешествия, а сокровище мое ненаглядное опять носом клюет. Очки у него на носу запотели в тепле, ножки худосочные во сне рефлекторно подергиваются, и такой он на фоне этой грубой активной молодежи милашка! Тихий такой, серьезный, молчаливый. А что, думаю я, есть нечто такое в спящих мужиках!

Вот, например, мой папуля. Придет с работы, поужинает и ляжет на диван газеты просматривать. Глядь – а через минуту уже газеты его просматривают, лежа на его лице. И звук такой уютный из-под газет доносится: хр-хрр-хрррр.

И сразу нам с сестрой так тепло становилось, и радость охватывала, что мы не безотцовщины!

Правда, в школе меня классная руководительница Нина Никодимовна отчитывала: «Николаева, почему твой папа опять спал на родительском собрании?» И грудью так строго на меня выдвигалась. А грудь у нее была, скажу вам! Она, когда вслух читала нам некрасовское: «Сидит, как на стуле, двухлетний ребенок у ней на груди…» – всегда на свою грудь показывала. А на ее-то груди, как на лавке в трамвае, три взрослых мужика усядутся!

Я, конечно, пугалась наездов учительницы и домой плакать бежала.

«Папа, – взываю жалобно, – ты почему опять на родительском собрании уснул и храпел, заглушая Крокодиловну?» А он мне с бесконечной любовью: «А че такова?! Я в класс вошел, а там доска почета лучших учеников, и ты, доча, среди них. Я и уснул от скромности, чтобы, когда тебя хвалить начнут, не слышать».

М-да. Любой психолог вам скажет, что каждая девушка ищет в избраннике отца. Вот и у меня эти два образа – спящей везде худосочной Сашки-букашки и могучего храпуна папахена наложились один на другой, и так хорошо стало! Не знала я еще тогда, что он и на заводе своём на полке для книг, подвешенной на стене, спит. Тогда бы призадумалась. А пока, в плену своих иллюзий, любуюсь я ботинками цвета оранж и мечтаю…

Вот он, краля моя, на защите Родины. Бедная Родина!

P.S. Мужу текст понравился

Да, пазл, из разных кусочков состоит. И в зависимости от того, на какой из них мой взгляд падает, меняется и вся картина. То есть мой муж еще и калейдоскоп. Игрушечка он, короче, моя драгоценная (не надейтесь, эротоманы, пока еще речь о другом. Но будет и на вашей улице праздник!)

Тогда, в театре, если вы помните об этом, верные читатели, мой взгляд притянули оранжевые ботинки – вещь совершенно инопланетная на территории СССР.

На всем пространстве бывшего Союза мужчинам разрешалось носить одежду и обувь только серо-черных-темно-болотных цветов. Остальные оттенки означали крайнее свободомыслие, граничившее с полным противопоставлением себя обществу.

«А он не так уж прост», – решила я. Все, что происходило дальше, я могу объяснить только одним: гипноз! я стала жертвой гипноза!

При чем тут ботиночки? – спросите вы. Очень просто. Помните, гипнотизер, чтобы ввести свою жертву в транс, машет у нее перед носом какой-то блестящей фигней. Роль этой фигни и сыграли ботиночки ослепительного Александра. Смотрела я на них, смотрела, и как-то начало мне все вокруг нравится.

И чудесная винтажная карета, ожидающая нас у входа в этот храм искусства. И прынц мой брюнетистый, полный тишины и мужского достоинства. Поэтому после спектакля безропотно влезла я в проржавевший Запор, сложилась телом согласно инструкции, и мы без приключений вернулись к месту отправки.

Выпихнув галантно меня из машины (самостоятельно вылезти из накренившегося запорожца было трудновато) и прощально сверкнув очками, мой спутник исчез в темноте. Ни тебе прощального поцелуя в щечку, ни слов о будущих встречах. Неужели этот Плюшкин презрел меня за порчу его креслица драгоценного?

Печально и безутешно смотрела я в темноту, откуда еще долго доносились бравурные звуки его волшебной выхлопной трубы. И я, как крыса за волшебной дудочкой Нильса, была готова бежать в ночь за этими чарующими звуками, разрывающими тишину города.

Но, знаете ли, девичья честь – это вам не фунт изюма. Я уже научилась неплохо ее защищать, давая по лбу и другим слабым местам приставучим ухажерам. А тут сплошные непонятки. С одной стороны, он уже два раза спал рядом со мной. С другой – даже за руку не подержал. Мозг мой кипел (может, не мозг? – о, моя юность! о, моя неопытность!)

Пришлось возвращаться в родное гнездо на четырнадцатом этаже. Папа с мамой никогда не расспрашивали меня о моей личной жизни… Просто я все всегда рассказывала сама, вот, как вам, например. Вообще-то с мамой было трудно говорить на всякие темы, касающиеся личных отношений.

Вот, к примеру, рассказываю я ей об отношениях одной мой однокурсницы с молодым человеком: «Ну, – говорю, – любит он ее»…

– А, – тут же расставляет правильные акценты мамуля, – жениться, значит, собирается (интонация только утвердительная).

– Почему жениться? – в свою очередь удивляюсь я.

– А как же? Ты же сказала «любит», – в свою очередь удивляется мама.

И сидим мы такие удивленные и смотрим друг на друга. Мы с сестрой не приучены были вести разговоры о таких личных вещах с мамой. Один только такой разговор могу припомнить.

Четвертый класс. В приподнятом настроении кричу маме с порога: «А нам сегодня биологичка рассказывала, как дети получаются!»

«Ну и как?»– без всякого интереса, явно только для того, чтобы меня не обидеть, вопрошает родительница. Захлебываясь от впечатлений, близко к тексту пересказываю. «Какая гадость!» – с чувством резюмирует моя мама.

М-да. После такой слушательской реакции стало понятно, что эта тема у нее не в почете. Зато в школе нас просвещали, старались. Соберет нас биологичка отдельно от мальчиков.

Ха! А с ними в это время трудовик беседовал. Наверное, о том, как буратин строгать!

Так вот, сидим мы, хихикаем в кулак, а она нам так торжественно: «Главное – это сберечь честь! Вот ужасный случай был как-то в школе. Девочка бегала-бегала по коридору и не сберегла!!! У нее были дни особенные, она неловко подпрыгнула – и все упало и все все увидели!!! Всей школе позор!!!!»

Мамочки, да после таких ужастиков нам ночью кошмары снились. А ведь злосчастной девочке можно было только посочувствовать. Ее вина лишь в том, что она родилась в то страшное время, когда не было прокладок (да-да, я сказала это ужасное слово. А что, в рекламе можно, а мне – нет?!). И не надо быть ханжами! Лично я очень благодарна людям, их придумавшим, а также рухнувшим границам державы, через которые они переползли и начали победное триумфальное шествие по нашим просторам. Долой бересту и ласточкины гнезда, сбросьте с себя оковы страха опозоренные девочки!!!

Неудивительно, что после таких содержательных бесед мои одноклассницы начали рожать в восьмом классе.

Тогда приехала специальная комиссия и провела специальные предупредительные акции, которые заключались в том, чтобы всех мальчиков отсадить от девочек и наоборот. Умные педагоги, наверное, думали, что старшеклассницы беременеют прямо на уроках. Мы с моим соседом по парте Епишиным пытались отстоять наше право разделять вдвоем первую парту в среднем ряду. Мы страшно сроднились еще с начальной школы и совсем не боялись забеременеть друг от друга. Но, увы.

В то давнее время школа тоже была еще тем источником мудрости и знаний.

Знания? Ну, знания мы умели добывать сами. Каждый из нас был сам себе и Яндексом и Гуглом. И мы всегда делились с другими полученной информацией. Так, мы с моей в то время лучшей подругой Иркой Фоминой, обнаружив у меня дома на антресолях неплохую коллекцию журнала «Плейбой», тут же притащили лучшие, на наш взгляд, номера в школу.

Тогда такого ни у кого не было, а мой папа постоянно ездил за границу и привозил всякое невиданное. Понятно, что после этого мы с Иркой чувствовали себя опытными и зрелыми женщинами, и в нашем третьем «Г» нас все уважали.

Что-то я несколько удалилась от предмета моего повествования. Итак, родителям вполне хватало того, что их ребенок в 10 часов вечера был дома, и они не приставали с расспросами. И хорошо, так как и рассказывать-то было нечего.

На следующий день Александр пришел уже ко мне домой. Видимо, по его понятиям, человек, потративший столько сил на культурное образование дочери, может быть представлен родителям.

Войдя в квартиру, он решительно выдвинулся на кухню, где пряталась уже привыкшая прятаться от всех моих друзей мама. Апосля мама всегда с большим чувством вспоминала: «Какой Саша был воспитанный мальчик! Все Настины кавалеры – шмыг – и к ней в комнату. А он сразу ко мне подошел поздороваться».

Хотя лично я думаю, что он просто шел на запах еды. Он до сих пор, как домой приходит, сразу на кухню бежит. Хотя мамочки там давно нет.

Так вот, из кухни он не спеша притопал в мою комнату, сел на стул, удобнее устроился на нем и замер. Я что-то щебетала, что-то делала, он же, ровно и доброжелательно глядя на меня, молча восседал на стуле.

Посидев часа 2–3, Александр распрощался с нами. Все это стало повторяться каждый вечер: мама – стул – прощание – мама – стул – прощание – мама…

Не-е-т! Я поняла, что схожу с ума. Я перестала замечать его на стуле, тем более он так скромно у стеночки сидел, а не на середине комнаты.

Ко мне приходили подруги, друзья – он сидел и доброжелательно молчал. Мне даже никто из друзей о нем и вопросов-то не задавал, чего задавать-то? Видно же: беда в семье – больной родственник, хорошо что не буйный. Дошло до того, что я при нем своих поклонников принимать стала. Помню, сижу я на диванчике с Мишей Б. Он с гитарой, песни мне поет, ручку целует, усами щекоча. А в углу Сашкины очочки поблескивают.

Ушел Миша, Сашка расшаркивается тоже и говорит: «В одном этот кретин прав: платье тебе это, правда, идет». И уходит, полный спокойного достоинства.

А где сцены ревности? Правда, мой папа, по маминым рассказам, тоже всегда стойко держал удар. Как-то гуляла моя юная мама с папой и еще одним поклонником, преподом университетским. Препод маме всяко на ушко шепчет, на лавочку усаживает, а бедный папуля где-то в стороне и не видно его уже даже. Сидят они, юная ветреница и ее соблазнитель на лавке, милуются. Вдруг у них за спиной что-то как рванет: бах-тара-рах!

– Что это было? – в ужасе спрашивает университетский ботан. Что сейчас разорвалось? – Ничего, – радостно отвечает папа, – это я подобрался к вам тихонько и пукнул!

Надо ли говорить, что скоро мама была лишена всякого выбора. Папа остался один. И все же это была честная борьба! А тут…

Ну, все, думаю, хватит тут моей честью девичьей играть. Надо его волочь на улицу. Может, на свежем воздухе взбодрится.

Повод тащить всегда у меня был: вечерние прогулки со спаниельшей Санькой никто не отменял.

И вот на следующий день, решительно развернув Александра из кухни, вытащила на стадион около школы – выгуливать собачку. Нарезаем мы круги по стадиону, нарезаем, уже сил нет. Несчастная коротколапая псина уже на спине за нами едет, влекомая поводком. А результата нет. Все как всегда, только стула не хватает. И он явно, не скрывая от меня, по нему скучает!

А это мой папуля, который не терялся, даже будучи окружённым хищными женщинами

Остановилась я тогда, посмотрела на него осуждающе. Затрепыхался он, друг сердешный, задергался, а деваться-то некуда! Поздно пить боржоми, батенька! Назвался, знаешь ли… Короче, пришлось ему меня поцеловать. Только я внутри себя ликующее проорала: «Ага!!! Попался!!!» Он и говорит: «Зря мы это с тобой сделали». И смотрит так грустно. Нет, все, больше не могу, сейчас расплачусь. Тогда я про себя его кретином обозвала, а теперь с высоты своего опыта думаю: а может, у него видение како было. Может, он все заранее третьим глазом увидел. И детей наших будущих орущих и кошек под столом на кухне гадящих и кроликов рычащих. Все видел и не убежал! Мой герой!!!

Мы близимся к кульминации. Какое непростое слово! Тем более что «кульминация» в нашем конкретном случае приведет к тому, что рубрика «из раннего мужа» сменится на тег «из раннего родительства».

Вот так всегда: стремишься к звездным вершинам, думаешь, что там, за горой, – цветущие сады… А там – газики, колики, Болики и Лёлики. Впрочем, не будем забегать вперёд.

Постепенно удалось его немного отучить от стула. Гуляли по-прежнему практически молча, ну, настолько, насколько это вообще применимо ко мне.

То есть я говорила, а он вздрагивал крупом, косил на меня смуглым глазом, как молодая необъезженная лошадка. «Ничего, – мстительно думала я, – не таких укрощали!»

Был уже у меня опыт общения со взрослыми мужчинами, скажу без ложной скромности. Причем, в 15 лет! Стал оказывать мне знаки внимания один взрослый 25-летний очкарик (наверное, меня злая фея при рождении, понимая, что веретено я все равно в руки не возьму, приговорила к очкарикам). Так вот этот пожилой очкарик охмурял меня долго, соблазняя большими порциями пломбира за 48 копеек. Я с удовольствием пломбир кушала и таскала ухажера все по тому же стадиону возле школы. А из-за угла школы горящими от возбуждения глазами за мной наблюдали девчонки нашего класса. Такого прекрасного старого поклонника не было ни у кого!

Наконец, он пригласил меня на дачу. Мама хорошо знала этого ботана и его родителей, поэтому, приставив ко мне в качестве дуэньи девятилетнюю сестру, с легким сердцем отпустила нас на природу. Я была, как всегда, небесно хороша. Распущенные длинные волосы, синие джинсы, ветровка и глупая ухмылка – все было при мне. Шофер торжественно распахнул перед нами с сеструхой дверцу черной «Волги» (и как я так деградировала за какие-нибудь 4 года. Из «Волги»-то в «Запорожец»!)

Все-таки пожилые женщины ценятся меньше. Говорила же я, что девятнадцать – это старость. Вот и доказательство.

Короче, мы с сестрой спокойно уселись в членовоз. «Волгой» нас было не удивить. У папули тоже была служебная «Волга» с шофером. И вообще наша мамуля очень боялась, что нам задурит какой-нибудь богач голову своим златом и серебром, и всячески доказывала, что не в деньгах счастье. Знала бы она, кого мы выберем в мужья, боялась бы другого.

Ну, про благосостояние моего избранника вы уже все поняли. Сестра оказалась еще круче. Свой объект обожания она безошибочно вычислила в районной больнице, где в семнадцать лет отходила от наркоза после операции аппендицита. И вот, в посленаркозном отходняке, она увидела Его. Когда на следующий день увешанная сумками и сумочками с разными заморскими яствами мама ворвалась в палату, Дашка ей гордо заявила: «Ничего не возьму. Тут бедный молодой человек лежит, которого никто не кормит. Значит, и я есть не стану». Стеная и заламывая руки, мамуля поперла сумки домой. До сих пор не могу понять, что мешало нашей впечатлительной девочке слопать все это вместе с голодным бедолагой?

Так вот, действительно, этот мальчик был из настолько бедной семьи, что даже школьную форму ему покупал город. Сеструха почему-то решила, что этого недостаточно для страдальца, и вышла за него замуж. Так что мамуля зря трепетала, представляя, как злобные богатые буржуины тащат ее крошек в золотую клетку. Из-за этой навязчивой фобии она даже просила папашку водить меня в самые шикарные по тем временам закрытые рестораны для иностранцев, куда у папы, известного журналиста-международника, был открытый вход. Дабы никто на свете не мог мне потом пустить золотую пыль в глаза.

Как сейчас помню: плотно накормив меня обедом и украсив своим свитером и юбкой, со слезами на глазах отправляет меня мама в этот рассадник разврата. Зато папа доволен: наконец-то ему предложили такое клевое педагогическое мероприятие по воспитанию дочи!

И вот мы в ресторане. Шик-блеск. Меню написано по-русски, и по-английски, и по-французски. Но ни в одном варианте невозможно понять ни слова, такие диковинные блюда предлагаются. Папахен заказывает коньячку. Официант, полусклонившись, подобострастно вопрошает: «А что будет пить дама?» Отец в растерянности озирается по сторонам: «Какая дама?!» Взгляд его упирается в расфуфыренную и гордую меня. «А-а, – говорит любящий папка, – это што ли дама? Ха! Нет, пить она не будет!»

После чего папа с чувством начинает трапезничать, а я сижу баран-бараном. Есть я не хочу (спасибо, мамочка, за вкусный обед!), а выпить мне не налили.

Я это все к тому, что к роскошной жизни в советском исполнении мы с сеструхой привыкли и плевать хотели и на «Волгу» и на дачный поселок ЦК, куда нас везли.

Теперь открою маленькую тайну: этот влюбленный старичок был еще и приемным сыном моего деда (у нас в семье так все запутано, что я не хотела грузить вас всем этим, но тогда не знала бы, как объяснить вам тот факт, что в поселке нас встречал мой важный и представительный дедуля).

Приняв нас в свои могутные объятия, дед Фёдор повел всех на лодочную станцию – покататься.

Любезный и улыбчивый лодочник придерживал плавсредство, ухажер, назовем его здесь Вован, поскольку, как говорится, еще живы все участники событий, залез в лодку, туда же козой скаканула сестра. Занесла свою ножку над днищем и я. Надо сказать, что всю жизнь меня отличало от других людей необыкновенное изящество в движениях и врожденная грациозность.

Не было того шкафа, в который я бы с размаху не врезалась, того камня на дороге, на который бы я не упала, как подрубленный пулей боец молодой из известной песни. Вот и сейчас, перенеся центр тяжести на закинутую ногу, я не удержалась и с «протяжным криком у-у, как подрубленная ветка повалилась на траву» (это цитата из любимого диафильма про Плюха и Шваха), а я, конечно, повалилась не на траву, увы, а в воду, перевернув в процессе полета лодку с сестрой и Вованом.

Дед Фёдор, профессор и сочинитель речей для больших партийцев

И вот картина маслом: Дашка радостно погружается в прибрежную тину, Вован с истошным воплем «Где мои очки?» плескается в мутной воде. Себя я, конечно, со стороны не видела, поэтому лучше процитирую письмо моей сестры, которое она мне скинула на мыло пару дней назад:

«А еще давай рассказывай историю, как твои длинные прекрасные ноги загорали на берегу, в то время как голова с ушами каталась на лодочке, а задница мирно покачивалась на волнах».

Как видно из этого письма, чувство юмора у нас наследственное. И читая такие послания, я ощущаю наше с сеструхой родство душ!

Примерно так, как в ее письме, все и было. Только еще и дедушка носился по берегу и вопил почему-то не «Спасите моих любимых внучек», а «Какой позор! Какой позор!»

Короче, все, кроме Дашки, не оправдали моих надежд. Мой рыцарь спасал свои очки, а не меня, прекрасную, дедушка готов был отдать многое, чтобы оказаться подальше от своих потерпевших крушение внучек. Одна сестренка, радостно хихикая, пыталась уговорить Вована бросить поиски, аргументируя это тем, что без очков ему будет рядом со мной гораздо комфортнее.

Унылая, с мокрыми длинными волосами, мокрыми синими джинсами и мокрой кривой ухмылкой выползла я сама кое-как на берег. Дедуля поменял регистр чувств. Из бездушного чиновника, который только и опасается, чтобы сановитые коллеги не увидели его внучек в образе двух водяных, он опять стал любящим дедулей и поволок нас сушиться. Надо сказать, что такие эмоциональные переходы мучили его до тех пор, пока это жуткое ЦК не сдохло, и тогда чары окончательно рассеялись, и он стал просто дедушкой.

Обсохнув, мы выдвинулись гулять по кукурузным полям. Надо сказать, что к тому времени я так устала от непривычной еще для меня роли роковой женщины, что подговорила свою сестру найти початочек кукурузы поувесистее и запустить его в головешку незадачливого героя-любовника. К чести моей сестры надо сказать – она долго отказывалась, но я, как всегда, убедила бедную малышку, что это будет страшно весело. М-да, страшно-то было, весело вряд ли. Початок с густым чмокающим звуком ударился о белобрысую головушку, на носу которой красовались счастливо обретенные в пучине речной очки.

Я, не на шутку испугавшись, укоризненно изрекла: «Даша! Ты что делаешь?!» Офигев от такого вероломства, сестра с гневным воплем ринулась от нас в заросли кукурузы. Надо ли говорить, что нам пришлось долго ее искать и романтике в тот день не было места в наших душах.

Ну так вот, опыт куращения (читай книгу «Малыш и Карлсон», чтобы понять, что такое куращение) пожилых мужчин у меня был. Долгие осенние прогулки по колено в грязи пошли Александру (это мы так изящно опять вернулись к причине моих девичьих слез) на пользу. Он даже стал что-то такое интересное бормотать по телефону. При личных встречах – не осмеливался: вдруг какие-нибудь его нежности спровоцируют меня и я повалю его прямо в грязь школьного стадиона?

Позвонив как-то утром и узнав, что его звонок разбудил меня, он страстно признался, что хотел бы будить меня по утрам лично. Опешив, я замолчала. Как понимать сию сентенцию, то ли это предложение руки и сердца, то ли призыв к греховному сожительству вне брака? Подумав, что, скорее всего, речь шла о последнем, я, оскорбленная, поспешила закончить беседу, вышедшую за рамки приличий.

Прогуливались мы недалеко от дома. Кунцево тогда было не столько престижным, сколько заводским районом. И я всегда искренне беспокоилась за своих попутчиков, никогда не уводя их из-под яркого света фонарей. А все равно не уберегла сладенького моего!

Как-то днем звонит он мне и говорит, что сегодня не придет. Я в полных непонятках: за полгода ни дня не пропустил, а тут вдруг. А он так спокойно продолжает: «У меня, – говорит, – глаз ножиком порезан. Напали на меня нехорошие люди, когда я вчера вечером от тебя возвращался». Я даже не поверила сначала, а потом все во мне медсестринско-материнское встрепенулось. «Бедняга, – думаю я, – кому же ты теперь без глазика нужен?» И побежала я сама к нему, взяв в качестве средства первой помощи пакетик карамелек.

Прибегаю – дверь мне его радостная мама в валенках открывает. Удивилась я, городской ребенок, валенки до этого на взрослых людях только в сказочных экранизациях видевшая. Но все мысли прежде всего о нем, бедняге нашинкованном. «Как он, – со слезой в голосе спрашиваю будущую свекровь. «А че ему будет, – жизнерадостно отвечает она. – Он у нас живучий. Один раз пьяный в 17 лет в деревне на морозе уснул. И то жив остался. Правда, я думаю, поотморозил себе там нафиг все», – продолжает свекровь, делая характерный жест, не оставляющий никаких сомнений в том, что она собственно имеет в виду.

Обогащенная такой информаций, захожу я в комнату к страдальцу. Повязка на глазу есть, повязки на том месте, куда показала свекровь, – нет. И то ладно. Скормила я ему карамельки и домой понуро пошла. На следующий день у меня даже милиционер участковый дома был, выспрашивал, кто из моих ухажеров хотел комсомольца зрения лишить. А мне уж не до зрения, я все о других его увечьях думаю. Сразу понятно стало, почему он так тихо на стуле сидел, почему на улице от меня шарахался и целоваться не хотел. И я со всем комсомольским задором сама себе дала клятву вылечить инвалида. И я победила недуг: через месяц мы уже ждали ребенка!

Да, ладно. Вполне хватило трехкомнатной родительской квартиры на Можайке (с/у раздельный, лоджия и балкон). Уместились все. Даже беременная жена Сашкиного друга Воробьева, которая быстро забрасывала в себя что-то из стоящего на столе и так же быстро убегала в туалет рычать на унитаз.

Токсикоз, знаете ли. Я к тому времени уже тоже знала, что это такое, и с завистью провожала взглядом несущуюся галопом в туалет жену Воробьева. Как сильно мне хотелось составить ей компанию, кто бы только знал!

Но, на мой пуританско-спартанский взгляд, блюющая на свадьбе невеста – это как-то не очень романтично. Хотя, если припомнить, токсикоз не самое тяжелое мое переживание в этот самый радостный для каждой девушки день. Это, конечно, слоган со свадебных сайтов сегодняшнего дня.

Боже, несчастные современные женихи и невесты. Во что они превратили свои свадьбы! Неужели они не понимают, что на фоне белоснежных лимузинов, заморских ресторанов и дизайнерских букетов – жених и невеста – самое слабое звено. Их даже и не разглядеть среди всего этого. А отфотошопенная свадебная сессия? Через год сама недавняя невеста, найдя эти фотографии, будет долго пытать мужа, на ком это он женился до нее. То ли дело свадьбы конца 80-х. Жених, невеста, свидетели (необязательно), бутылка водки (обязательно) и, как правило, все.

Так, что-то опять в сторону. Ладно, так и быть, поскольку меня читают наши дети, а они умом и сообразительностью не в родителей пошли, начну с самого утра того дня, на котором жизнь написала несмывающимся маркером слово «Свадьба».

Итак, утро. Дашка (моя сестра, если кто успел забыть) возбужденно хихикает. Ей тринадцать. В этом возрасте свадьба кажется чем-то в крайней степени неприличным и поэтому захватывающим.

Папашке моему приходится каждую минуту напоминать о торжестве, потому что он то и дело стремится вывалить на обеденный стол свои бумажки и, наконец, спокойно погрузиться в своё писательство. Мамашка моя с тревогой поглядывает на входную дверь. С тех пор, как я сообщила ей, что скоро она станет бабулей, эта бедная жертва любовных романов пребывала в уверенности, что в самую последнюю минуту гнусный опытный мужик (да-да, именно в это брутальное чудище превратился в ее глазах воспитанный и неупитанный мальчик Саша) бросит ее девочку и приплод, уж если не в пучину вод, что было бы, по мнению мамы, хоть каким-то выходом из ситуации, то точно на руки ей, страдавшей с раннего детства младенцефобией в острой форме.

Она была бы счастлива, по-моему, если бы у нее открылся редкий дар рожать сразу тихих пенсионеров, в пижаме и с газетой. Она бы умилялись на них, протирала лысинки влажной тряпочкой и варила супчики. А ДЕТИ – это ужас-ужас! Все мое детство заполнено страшными мамочкиными историями о том, какими монстрами и упырями, выпившими ее кровь и мозг, были мы с сестрой до того, как нам исполнилось три года.

«Вот просыпаюсь я утром, а ты, Настя, вся в какашках. Кровать вся в какашках, стены все в какашках. И ты ешь их, эти какашки!!!»

Правда, очень похоже на популярные раньше, а может и теперь, детские страшилки: «Черная рука открыла дверь, черная рука вползла в комнату! Черная рука схватила тебя!!!»

М-да, сейчас я бы уже нашлась, что ответить. Мама, дорогая, в твоем рассказе ты проснулась УТРОМ, сама, а не в полночь от леденящего сердце вопля безумного младенца. И твой ребенок уже сам себя накормил и ничегошеньки от тебя не требовал. На что тебе жаловаться, а?!

Но в детстве мы с сестрой дрожа слушали эти страшилки о младенцах. Бедная мамуля не хотела нас пугать, она просто сама до одури боялась малявок. Очень неудобная, кстати, для матери семейства фобия, гораздо лучше бояться летать самолетами. Говорю со знанием дела, поскольку сама всегда ждала от своих младенцев всяческих пакостей. То мне казалось, что дитя, зашедшееся в гневном вопле, сейчас не выдержит и лопнет, то приходило стойкое осознание того, что еще одна минута – и лопнут мои собственные барабанные перепонки. Лысые, с перекошенными злобными, красными от постоянных воплей гномьими рожами, они, эти ангелочки, по-моему, могут напугать и самого мужественного самурая, а не то что бедных неопытных мамашек.

Так вот, мало того, что она не сводила взгляда с входной двери, у нее еще хватало такта повторять:» Он не придёт, точно не придёт на свадьбу… Я так и знала».

Я вяло пыталась сквозь волны токсикоза ее разубедить. На самом деле в тот момент я тоже предпочла бы пучину вод свадьбе, так плохо мне было.

Папашка, уловив краем уха суть дискуссии, тут же включился: «Ха, вот мой друг Ливка три раза из-под венца сбегал. И если на две первые свадьбы он просто не являлся, то на последней из окна ЗАГСа выпрыгнул, со второго этажа между прочим. Сломал ногу, но так и не женился!»

Закончив сию жизнеутверждающую тираду, папуля победно оглядел притихшую аудиторию: зеленую меня, побледневшую еще больше мамашку и по-прежнему заливающуюся смехом счастливого идиота сестру. Но в этот нелегкий момент в дверь позвонили. Молнией метнулась в прихожую мать невесты, распахнула дверь и… отпрянула.

Перед ее глазами радостно маячило нечто, не знакомое ей и пугающее. Увидев, что происходит что-то необычное, мы ринулись по направлению к застывшей у порога родительнице. И увидели тоже.

Лысенький, дрожавший всей оголившейся пупырчатой шеей, синенький, как баклажан, чьей-то безжалостной рукой втиснутый в костюмчик для детей от 7 до 10 лет цвета лежалого птичьего помета…

Короче, мы узнали его только по оранжевым ботинкам. Это был он, амазон, то есть мой рыцарь. Раньше наиболее заметные дефекты его внешности скрывали прекрасные черные густые волосы. Теперь перед нами стояла голая правда. Хотя лично я предпочла бы красивую ложь.

Моя мамуля, которая еще и детективы любит, уверена, что все это было сделано для того, чтобы, во-первых, избежать свадьбы, а во-вторых, убить ее окончательно. Раз уж он растоптал ее молодость, сделав бабушкой, что ему помешает, собственно говоря, довести ее и до могилы. Тем более в маминой голове очень была сильна логическая связка «бабушка-могила» (до появления в нашем семействе Сашки связка, правда, была несколько иной: «дети-могила»). Зато теперь, когда она уже прабабушка, ей море по колено: не боится уже никого и ничего.

Узнав любимого по ботинкам, я, распихав родственников, в наивной надежде расколдовать чудовище бросилась ему на шею и поцеловала. Увы, сказки врут и в этом. По-прежнему передо мной стояли те же яйца, только в профиль, поскольку он отвернул свое лицо от моих слюнявых поцелуев.

Теперь уже сам жених, поняв по нашим лицам, что он оказался в ситуации Мумми-троля, когда тот надел шляпу Волшебника и превратился в чудище, в котором никто не хотел признавать милого Муммика, начал скороговоркой объяснять:

«Э-э, вот постригся… Э-э, вот костюмчик школьный выпускной отыскал…»

В очередной раз его природное красноречие выручило его, все с облегчением перевели дух. И только у меня впервые мелькнула, чтобы потом прочно поселиться в голове, мысль: «Кажется, я поторопилась…»

От грустных пророческих размышлений отвлекли гости, которые не замедлили ввалиться за женихом. Первыми были, конечно, свидетели. Моя подруга Катька. Особа крайне рассудительная для своего возраста. Я ее любила нежно за то, что она никогда не считала непозволительной роскошью озвучивать все, что в данный момент она чувствует. Так, студенты в университетском буфете не раз слышали ее полнозвучное: «О-о, меня распучило!» Жаль, на бумаге не передать интонацию в полной мере.

Но представьте себе Катьку тех далеких дней. Красивая фигуристая брюнетка, разодетая родителями-дипломатами во все мыслимые и немыслимые шелка и меха, она вообще очень серьезно относилась к приему пищи и не допускала никаких вольностей в столь важном деле. Однажды в том же студенческом буфете мы девичьей стайкой клевали что-то, как вдруг к нам подошла еще одна знакомая и начала речь о чем-то занудном и не совместимом с приятным приемом пищи, по Катькиному мнению. Грозно стукнув кулаком по столу, моя подруга изрекла: «Сгинь! У меня из-за тебя желудочный сок перестал выделяться!»

Можете себе представить, как я уважала такого человека. Кстати, именно она во многом виновата, что я стала женой Амазона в оранжевых ботинках. Первый раз я привела к ней домой Сашку, чтобы вместе с ней похихикать над этим забавным волосатым худышкой. Однако, к моему вящему изумлению, Катька сразу приняла в свою душу этого экзота вместе с ботинками и авто. Тут уж и я стала присматриваться к нему серьезнее, понимая, что человек, столько знающий о пищеварении, не может ошибаться.

Сашкиным свидетелем был бородатый Иваныч. Человек, который все сердце потратил на любовь к женам своих друзей. Сам, робкий и мнительный, он абсолютно не доверял своему выбору. Другое дело – выбор друзей. Они не могут обмануться. И жена его друга тут же становилась его Дульсинеей. То, что эта любовь была платонической и беззаветно-безответной, еще больше радовало Иваныча. Ввалившись в дом, он сразу охватил своим взором меня, зеленую и прекрасную, и далее уже не отходил. В ЗАГСе даже пришлось Сашке его немного потеснить, так как Иваныч все время пытался встать на место жениха. Но о росписи чуть позже.

Сейчас же мы толпимся у двери, собираясь ехать в ЗАГС, а моя мама, пытаясь перекричать нас всех, встревоженным голосом спрашивает у каждого, не знает ли он случайно, сколько этажей в загсе?

Только что прочитала свадебную прелюдию маме. Она тут же внесла архиважные, с ее точки зрения, уточнения.

Во-первых, фееричная трапеза с какашками произошла и вовсе в ее отсутствие.

Она к зубному уехала и оставила меня на подругу. Которая собиралась стать оперной певицей!

Последнее мама с нажимом повторила несколько раз, но суть данного смыслового акцентирования так и осталась мной не постигнута. То ли таким образом мамуля дала мне понять, что не на абы кого оставила малютку, а на целую оперную диву. То ли, наоборот, интонационным выделением мама пыталась подвести меня к мысли, что все эти театральные гении – люди ненадежные и младенцев на них оставлять нельзя.

Ну, как бы там ни было, будущая оперная певица ушла кататься на лодочке с кавалерами, чьи имена утеряны для истории. Вот тут, в блаженном одиночестве, в собственной кроватке, я и повеселилась. Мне даже не понадобился Карлсон, который, как известно, разносит брошенным младенцам вареную колбасу.

Я была сама себе цех по производству колбасок. Мне кажется, это, конечно, очень важное дополнение, однако никакого решающего значения для общей выводной части не имеет. Потому что я в детстве слышала эту историю без добавления всяких оперных певиц, катающихся на лодочке.

Второе уточнение от мамули: мама сказала, что больше всего она боялась, что сбежит жених моей младшей сестренки Дашки, а за Сашку как-то не так сильно. Представляете, какого высокого мнения была мамуля о своих девочках? Какие-то прям монстры. Тут же на ум приходит картинка из моей любимой книжки сказок. Привязанная к дереву царевна, к которой приближается дышащее огнем и смрадом чудище. Роль чудища мама великодушно отдала нам с Дашкой, а сама осталась переживать, что нет подходящего дерева для привязывания бедных крошек-женихов.

Да, насчет жертв. Так оно и есть на самом деле, жертва, иначе и не скажешь. Я сейчас долго вглядывалась в фото Александра.

Бедное тщедушное существо, очки просто тянут его голову к земле (а может, он в то время вообще еще плохо держал головку), и если бы не сапоги по подбородок, которые придают ему хоть какой-то вид существа, наделенного плотью, скорее всего, он вообще не был бы виден за своей винтовкой. Боже мой, как же я не боялась его обнимать, это же могло плохо кончиться для него!

Но, к чести своей, должна сказать, что никогда я не просила его, как, например, увиденная мной как-то осенью 100-килограммовая невеста у Вечного огня, взять меня на ручки.

А вот та невеста не знала жалости. Голосом иерихонской трубы она взывала к щупленькому и заметно пьяненькому жениху, канюча, как дебильный младенец-гигант: «На ручки! На ручки!»

Стоявшие рядом родственники и гости, оторвавшись от горлышек бутылок, загудели следом: «На руки, бери ее на руки. Сфоткаем на память!» Моментально протрезвевший жених-замухрышка, встав на цыпочки, пытался шелестеть что-то увещевательное в мясистое ухо своей красотки. Тщетно. Сзади ему отрезала пути к отступлению такая же надутая гренадерша, только постарше и заметно усатая, видимо, мать невесты. Я сама, нечаянно проходившая в эти минуты Александровским садиком, металась между желанием убежать и избегнуть финала этой, как вы понимаете, совсем не смешной истории и естественным желанием каждого нормального человека полюбоваться тем, как ближний его подвергается мучениям и пыткам.

Я была моложе и беспощаднее, чем теперь, и в итоге осталась наблюдать. Суетливой мелкой рысью жених обежал свою невесту сначала справа, а потом слева. Увиденное настолько повергло его в шок, что, уже не выбирая пути и дороги, он как-то резко кинулся к заднему фасаду этой огромной кружевной туши, как-то неуловимо быстро сделал ей что-то вроде подсечки, надеясь, наверное, что, когда она будет падать, ему удастся подхватить ее.

Но то ли он не успел, то ли в последний момент вспомнил, сколько у него еще дел на этой земле, и отдернул руки. Короче, весь этот огроменный тюк тюля и искусственных кружавчиков рухнул прямо на мокрый осенний асфальт. В то же самое мгновение мы с женихом как-то очень слаженно отвернулись от этой душераздирающей картины и бросились прочь в одном направлении. Жених бежал быстрее, я скоро потеряла его из виду. Лично я убежала, потому что было очень страшно. А жених, наверное, неожиданно вспомнил, что забыл выключить дома утюг.

Так вот, эта сцена навсегда осталась в моем сознании, и я дала себе клятву никогда так не мучить своего будущего жениха. Есть ведь много других чудесных и менее травматичных способов издеваться над родным человеком. Так что, дорогой читатель, вытри слезы и перестань рассматривать Сашкино фото. Ему ничего не грозит.

Если вы помните, остановились мы прошлый раз на том, как вся честная компания выдвинулась в ЗАГС. Убранство жениха я вам уже описала. Но, поверьте, невеста тоже не была голой.

На свадьбу мама мне купила чудненький вязаный ярко-розовый костюмчик. Примерно такой, какой покупают своей годовалой девочке родители, у которых до этого уже родились три сына. То есть такой прям утрированный девчачий поросячий прикид. Правда, вместо вязаных ползунков у меня была юбчонка.

С обувью тоже все было хорошо. Светлых туфель мы не достали. У меня, конечно, были чудесные синие в белую полоску кроссовки «Адидас», за которыми я простояла в очереди 4 дня у магазина «Спорт» на Пионерской. Но сколько я их не мерила вместе с розовым комплектом, что-то меня не удовлетворяло.

Пришлось достать старые белые босоножки. Все бы ничего. Но моя собачка Санька в младенческом периоде смены зубов съела носочек одной босоножечки. Однако поскольку мои ножные или ноговые, как вам больше нравится, пальцы все равно свисали примерно сантиметров на 5 из босоножечек-маломерок, практически ничего не было заметно со стороны. Одно «но»: на улице лежали метровые сугробы, а у меня босоножки с тремя ремешками. Впрочем, это были уже совершенные мелочи и придирки. Зато у меня были белые колготы. Их каким-то чудом раздобыла моя любименькая университетская подруга Леночка. Видимо, она не пожалела на это никаких сил и средств. Уж очень ей было жалко меня.

Она впервые увидела моего суженого, когда мы все вместе были в гостях у моей подруги Катьки. Леночка, как сейчас помню, была в нежно-голубом широком платьице для беременных: уже скоро должен был родиться ее первенец. Как все беременные, Леночка в тот момент очень открыто проявляла все свои эмоции.

Поэтому, увидев моего жениха, она просто беззвучно заплакала. Большие крупные слезы катились из прекрасных больших голубых глаз и падали на прекрасное голубое большое платье. Леночка, эта картина до сих пор стоит перед моими глазами! Прости меня, что я не пощадила твоих беременных чувств.

Так вот, белые прекрасные колготы, по мнению моей подруги, должны были хоть чуть-чуть скрасить мне жизнь с тем ужасом, который я бездумно впустила в свою жизнь (справедливости ради хочу сказать, что сейчас Леночка уже не плачет, когда видит Сашу. Человек, знаете ли, ко всему привыкает).

Итак, у нас были не только чумовые прикиды, у нас был целый свадебный кортеж!!! Ну, с горбатым запором голубенького цвета вы уже близко знакомы. Но у подъезда стояла еще одна шикарная тачка: друг Воробьев, облазив в течение года все промышленные помойки города Москвы, собрал из того, что ему удалось найти, практически родные Жигули второй модели. Целый год он шкурил, смазывал, заворачивал-проворачивал, шпаклевал. И – вуаля. Машина мечты готова!

Гордый Воробьев ловко оседлал кресло из кожзама и выдвинулся на родину предков, в деревню. Уж очень ему хотелось посмотреть, как опупеют и пожелтеют от зависти селяне, у которых он в отрочестве таскал на огородах все, что плохо или слишком хорошо лежало, и которые обещали ему в те славные дни юности тюрьму, виселицу и порку одномоментно.

Резво мчался железный франкенштейн по проселочным пыльным дорогам, пока на его пути не возникло мычащее колхозное стадо. В приоткрытое окно Воробьев безмятежно наблюдал, как суетящийся пастух в кепочке перегоняет коровушек через дорогу. Вдруг одна не в меру любопытная животинка вплотную боком придвинулась прямо к левой дверце машины. Воробьев высунул длинную руку атлета из приоткрытого окна и дернул корову за…. Муж романтично считает, что за вымя, а я, стоя на путях социалистического реализма, думаю, что за хвост. Координат Воробьева у нас нет. Два года назад мы встретили его с женой в Ашане, но спросить при жене, за что же он дернул корову, постеснялись.

Короче, корова в ответ нанесла прямой удар копытом прямо в дверцу новосклеенного авто. И грустный Воробьев, как ежик из известной песни, уже с дырочкой в левом боку поехал дальше.

Теперь вы понимаете: более торжественной процессии нельзя было и представить. Педантичная и суровая Катька выстроила нас перед машинами и попросила показать уши, руки и документы. Уши и руки были у всех, документы не взял легкомысленный свидетель Иваныч. «Ага, – сказала Катька, – вот из-за тебя их и не распишут». Все задрожали, но быстро нашли выход из ситуации.

Иваныча запихали в Запор, за руль Запора посадили еще одного Сашкиного друга – Гришку по прозвищу Грязный Конец. Такое ужасное прозвище досталось ему совершенно незаслуженно и случайно. Как-то на участке около нашей дачи мы большой компанией сидели на деревянной лавке у костра и жарили шашлыки. Гришка сидел с краю, задумчивый и интеллигентный, как всегда. К костру подошел еще кто-то из наших друзей, и я попросила Гришку подвинуться. «Не могу, – грустно произнес он, – у меня грязный конец». И все. И навсегда.

И теперь в разговорах постоянно: «Какой-какой Гришка? А! Тот, у которого…» Как вы понимаете, это характеризует не с лучшей стороны только маловоспитанных друзей Гришки, но уж никак не его самого. Сам же Гришка, доблестный друг и верный товарищ, тут же помчался с Иванычем за его паспортом, а мы, бибикая, хихикая и кукарекая, поспешили на встречу с несчастными доверчивыми работниками ЗАГСа, которым было бы лучше, право, в этот день не выходить на службу.

…Мамочке я сообщила о том, что собираюсь замуж, без всякой патетики и подготовительных мероприятий.

Мало мы щадим в молодости родителей! Мама побледнела, позеленела, покраснела, и все это как-то единомоментно. В глазах ее читалась напряженная работа мысли. Она, бедняга, наверное вспомнила, что единственный ее со мной разговор об интимных отношениях уместился в одном ее, правда идущем из глубины души, восклицании: «Какая гадость!»

Поэтому, горестно вздохнув, она начала: «Я надеюсь, ты в курсе, что супружеские отношения подразумевают…» Тут она запнулась, видимо подыскивая адекватную замену существительному «гадость». Я, желая облегчить ее участь, жизнерадостно перебила: «И еще. Мы ждем ребенка…»

Несколько минут мама беспомощно открывала и закрывала рот, пока не произнесла сакраментальное: «Надо же, такой с виду воспитанный мальчик, а оказался опытным мужиком. Раз – и ребенок». Я до сих пор так и не спросила у нее, почему только опытные мужики способны к продолжению рода, поскольку по-прежнему избегаю таких разговоров с мамой, боясь нарваться на какую-нибудь еще более шокирующую информацию. Надо сказать, что моя мама всю жизнь очень даже положительно относилась к женским любовным романам. Зная ее природную скромность и стыдливость, я как-то аккуратно спросила у нее: «Мам, ты же избегаешь всяких там разговоров об ЭТОМ. Как же ты читаешь все эти романы? Там ведь сплошные любовные сцены.»

«Я всегда их пропускаю,» – гордо изрекла мамуля. Взяв лежавшую на ее диване книжку с целующейся разноцветной парочкой на обложке, я стала листать ее. Через десять минут было абсолютно понятно, что маме для чтения остаются только две первые и половина последней страницы из трехсот.

То, что мамочка с интересом и сочувствием следила за приключениями книжных любовников, совершенно не означало, что она готова увидеть такую героиню в своей тощей малахольной дочке. А что делать? Выбора-то у нее уже не было. Надо было сбывать с рук непутевую девку. Для этого были вызваны в гости, по всем правилам традиционного сватовства, папа и мама жениха. Ну, о жизнерадостности моей свекрови вы уже все наслышаны. Как всегда сияющая, возникла она на пороге нашего дома и, окинув меня доброжелательным взглядом, на всякий случай уточнила: «Я ведь говорила тебе, что он все себе отморозил?» Я обреченно кивнула. «Вот и хорошо, – еще больше просияла Зина Санна. – Потом не жалуйся». Это она опять вспомнила о том, как мой будущий муж уснул пьяный на морозе в деревне. И после этой ночевки в снегах был уже, как она считала, не вполне укомплектован. А моя свекровь – человек чести. Никогда не попытается обманом сбыть подпорченный товар.

Правда, мне в этой истории до сих пор многое не понятно. Во-первых, муж не пьет. Не так, как все мужики, не пьет. А вообще в рот не берет. Что с ним случилось там, на природе? Я лично думаю, что он просто шел по улице, дышал свежим воздухом, ему было хорошо, и он уснул. У моего мужа удивительная особенность, передавшаяся ему от его отца: в минуты душевной радости или горести он сразу засыпает. Какой-то правильный энергосберегающий клапан у мужской части этого семейства установлен внутри. Как только накал чувств – бац, выключились. Перезагрузка. Я смогла наблюдать воочию волшебную эту саморегуляцию уже тем вечером, когда родители наши роднились на кухне. Делали они это без нас, мы были в моей комнате. Зайдя чуть позже на кухню, я в изумлении остановилась: во главе стола с младенческой счастливой улыбкой на лице спал мой свекр, уже любовно укутанный мамой в наш коричневый плед. Вокруг него, как вокруг симпотного языческого божка, кружком сидели все остальные. Более мирной и душевной картины нельзя было и представить.

Итак, знакомство состоялось. Папа веселился (он всегда веселился), мама горевала (она всегда печалится). Сестра Дашка ликовала и праздновала избавление от египетского ига. Она справедливо решила, что теперь мой вредный характер уже не ее головная боль, а проблема юного мужа. С тех пор и до сего дня она с большой нежностью относится к моему мужу, хотя и считает, что 25 лет жизни со мной не могли не повредить его психике. Поэтому любить и его и меня она предпочитает на расстоянии, по телефону.

Начался второй этап культурной программы. Мы отправились в ЗАГС.

– А свободных дней нет! – так приветствовала нас жрица капища по имени ЗАГС. – Только через три месяца. Все выходные заняты, остались только будние дни.

– Нам подходит, – легкомысленно заявил будущий муж, – давайте в будний!

Тетенька посуровела лицом:

– Как вам только не стыдно, молодой человек! Девушка такая молоденькая, ей праздника хочется наверняка. Это, может, вы каждую неделю теперь жениться собираетесь. А для нее это на всю жизнь память!

И тетенька перевела свой взгляд на меня и мягко спросила:

– А ты когда хочешь, деточка?

Зардевшись, я робко озвучила свою мечту:

– Мне очень хотелось бы первого апреля! Смешно будет!

Тетенька потемнела лицом окончательно:

– Я вижу, молодые люди, вы сюда шутки шутить пришли. Записываю вас в очередь. Может, за три месяца одумаетесь!

Сконфуженные, но не побежденные, зажав в потных кулачках пригласительные билеты в специальные магазины для новобрачных, мы выдвинулись уже навстречу свадьбе.

Не могу никак смириться с тем, что самые важные и прекрасные события в жизни современного человека почему-то обязательно связаны с неприятными государственными уче-ре-ждениями и ждениями в бесконечных очередях. Даже в морге. «Подождите, подождите, – кричит бойкий распорядитель. – Куда лезете, ваш покойник третий в очереди.»

ЗАГСы там, роддома тоже довольно неприятными обычно бывают. Все мы, бедолаги, затеряны между справками и казенными домами. Постоянно нам пытаются прикрепить какую-нибудь дурацкую бирочку. В роддоме на руку, в морге на ногу. И всегда на них вранье еще какое-нибудь напишут.

На клочке роддомовской клеёнки, которую прикрепили на розовую ручку моего прекрасного сына было написано «Николаева Анастасия Владимировна, мальчик, 3 кг 300 г». То есть ни слова правды!

У сыночка и имя другое, а если эта бирочка относилась ко мне, то я еще до сих пор не превратилась в мальчика, несмотря на возраст. И веса-то у меня такого никогда не было, даже в младенчестве. Фу, приучают малышей к вранью с молодых ногтей. Понятно, все это крепится, чтобы не перепутать детей. Но, во-первых, путают, такие случаи известны. А во-вторых, с бирочкой сразу ощущаешь себя на производстве или фабрике, человеческий конвейер какой-то, право.

Вот раньше человек приходил в мир уже в родном доме, в окружении улыбающихся родственников. Уходил из мира в родном доме, в окружении, ну… не знаю, не знаю, но, по крайней мере, тоже родственников.

И когда бракосочетался, главной в этом действии была уж точно не тетенька госслужащая с золотой собачьей медалью на шее. Если вы мне не верите, что все так мрачно, вот, пожалуйста, несколько примеров патогенного воздействия казенных стен на человека в момент его наибольшей душевной уязвимости.

Картина первая. Огромный холл роддома. Весь такой больничный, с этим специальным запахом лекарственным, везде белые халаты, режущий свет, какие-то очереди. И это в такой тонкий и сладкий момент первой встречи новенького человека со своей семьей!

Правда, нынешняя косорылая ориентация на товарно-денежные отношения по-своему разнообразила больничную атмосферу. Теперь у входной двери больнички мечутся не только ошалевшие родственники и обалдевшие от них медработники, а еще и хищные фотографы, которые, пользуясь временной неадекватностью новоиспеченных отцов, пытаются впарить им свои услуги: «Папаша, папаша, постойте. Этот момент больше не повторится, надо бы заснять. А то как вы докажете потом ребенку, что именно вы его отец и сами забирали его из роддома?»

Ошалевшие папаши сначала глубоко призадумываются, а потом, поняв, что, действительно, доказательств-то на руках нема, покорно дают вывернуть себе карманы в обмен на фото странного качества. На этих фотошедеврах счастливый отец выглядит так, как будто его снимали через метровую водяную преграду, а выражение лица и поза страдальца уже окончательно убеждают всех, что перед нами неплохо сохранившийся, правда еще не всплывший утопленник. Вместо младенца эти профессионалы запечатлевают пук кружавчиков. А глядя на молодую мать на этих снимках, невольно хочется сказать: «М-да, все, отрожалась, бедняга».

Нельзя позволять посторонним людям так издеваться над собой! Для издевательств есть родственники. Однако мало кто может дать достойный отпор этим хищным предпринимателям. Я лично горжусь тем, что знаю такого человека. Это известный в своих кругах батюшка, отец Д. Когда он приехал в роддом забирать матушку и своего пятого ребенка, к нему тут же подпрыгнул гадкий щуплый папарацци со своими орудиями пыток и стал кричать: «Э-э, святой отец, а – святой отец, скажите, а где папаша ребеночка, надо договориться о съемке?» То есть он подумал, что батюшку (отец Д. в рясе был, конечно) молодые родители взяли для крутизны, а значит – выписка с размахом. Могут и цыгане подтянуться, и цирковая акробатка на лошади прискакать. Стало быть, надо подсуетиться – пахнет немалой наживой.

Ха, не знал он нашего любимого отца Д.

С любовью осмотрев мелкого суетливого фотодельца с высоты своих прекрасных и объемных двух метров и по-доброму улыбнувшись в раскидистую черную бороду, спокойно и доброжелательно, прекрасно поставленным голосом батюшка изрек: «А нет отца, знаете ли. Не изволил появиться, подлец эдакий, сбежал-с». И бережно взяв из рук опешившей матушки сверточек с голубой ленточкой, отец Д. достойно и неторопливо покинул сие вместилище суеты сует.

Конечно, простые смертные на такое не способны, кишка тонка. Им можно только посоветовать разрядить нервозную обстановку легкой шуточкой и не принимать все происходящее вокруг уж слишком серьезно. Вот, например, мой сыночек Никитка хорошо умеет снять напряжение веселой прибауткой. Нос ему, правда, уже ломали. Но шутить он не перестал даже в самые торжественные моменты своей жизни.

В один прекрасный день, тоже в роддоме, держа на руках свой родной сверточек, он рассеянно прислушивался к нежному воркованию тещи: «Ой, смотрите, сколько вокруг малышей. С голубыми ленточками – мальчики, розовые – девочки, а наш-то в зеленом мешочке, кто же он, а?»

– Овощ, – моментально и невозмутимо ответил мой мальчик, хороший журналист и достойный сын своей матери (если что, нос ему сломали не в этот раз).

Вообще, от самого человека многое зависит. Можно сделать веселыми даже собственные похороны. Вот, например, исторический факт. Давным-давно житель Санкт-Петербурга барон Берг, человек состоятельный и остроумный, оставил, умирая, наказ вскрыть его завещание прямо в день похорон, над гробом, при обязательном присутствии всех его родственников и кредиторов. И вот торжественный момент. Нотариус вскрывает пакет и зачитывает текст всем присутствующим: «Не желая оставить никого из родственников и кредиторов без внимания (присутствующие обмениваются многозначительными торжествующими взглядами), вменяю себе в святую обязанность поделить между ними все, что имею.

Завещаю им прежде всего хорошенько вглядеться в черты моего прекрасного лица, чтобы оно навсегда запечатлелось в их памяти. Затем взять мои руки и по русскому обычаю положить их крестом на груди, причем большой палец каждой длани вложить между указательным и средним, чтобы получился символический знак отрицания. И то, что покажет моя правая рука, завещаю моим милым родственникам, а что покажет левая – кредиторам».

Так что, как видите, хорошей шутке найдется место на любом мероприятии. Однако мой Александер, стоя перед загсом, так не считал. Ему было в этот момент не до шуток. В его нежную плоть безжалостно впивался мальчиковый костюмчик, беспощадно затянутый мамой галстук не давал дышать, только что коротко оболваненная голова нещадно чесалась.

Поэтому из худенького, украшенного большим кадыком горла раздался вопль не мальчика, но мужа. «Быстро все, – кричал Александр, протаскивая меня через строй белоснежных расфуфыренных невест, – бегом, уроды, не отставать. Еще пять минут – и я сдохну здесь!»

Мы, топая как стадо слонов, неслись по коридору, сзади нас уже догонял оперативный Иваныч, размахивая обретенным паспортом. Шумной толпой мы вкатились в Зал Торжеств.

Скажу вам честно: несмотря на такое помпезное название, ничего торжественного я там не увидела. Разве что, там была все та же государственная тетенька, которая учила нас жить, когда мы подавали заявление на вступление в брак.

Теперь она, правда, для каких-то сакральных целей нацепила на мощную шею медальку на ленточке. Правда, может, я зря злобствую? Может, она честно получила эту медаль на соревнованиях по метанию ядра среди пенсионеров в сверхтяжелом весе?

Еще торжественности, по замыслу устроителей этого чудовищного действа, должны были добавить крошечный старичок с баяном и огромная тетя с арфой, жавшиеся в углу у окна. Как только мы с трудом затормозили на пороге зала, что было сделать нелегко, поскольку последние, желая быть первыми, напирали сзади, тетенька с медалью властно вскинула вытянутую руку вверх.

Я ошарашенно застыла. Неужели мы должны ей ответить тем же?! До сих пор я думала, что так приветствовали входящих только в нацистской Германии. Но нет, это было не приветствие. Это был призыв к тишине и вниманию. Не скрывая своего отвращения (надо же, она нас узнала!), тетенька грозно спросила: «Как вы желаете войти в этот зал? Под вальс Мендельсона или под музыку Вивальди?»

На что мой будущий муж весьма неучтиво прохрипел, вращая глазами: «Я желаю войти в этот зал быстро и в тишине.»

– А не получится, – злорадно взревела тетенька, – принимая вызов. – По сценарию сначала музыка. За нее вы уже заплатили.

– А я сейчас еще денег дам, чтобы ее только не было, – не сдавался Александр.

Тетенька перевела взгляд на невесту, ожидая от меня поддержки, но тут, видимо вспомнив про мою просьбу при подаче заявления перенести свадьбу на первое апреля, совсем поникла и сказала негромко: «Ладно, идите».

Нам стало ее даже как-то жалко. И мы, притихшие, встали полукругом перед ее столом.

– Давайте сюда кольца, – уже совсем буднично произнесла она. Сашка, стоявший справа от меня, стал хлопать себя по карманам. Стоявший слева Иваныч, уже травмированный потерей в нужный момент паспорта, машинально стал хлопать и по своим карманам.

Тетенька смотрела на нас все с возрастающим интересом. Наконец, тоненькие золотые ободки были не без труда извлечены из тесных жениховских брючат. Тетенька взяла кольца, прокашлялась и с чувством произнесла: «Сегодня закончилась ваша счастливая молодость!»

Больше ей ничего произнести не удалось. Может, конечно, и удалось, но слышно не было. Потому что мы хохотали как безумные, вопили и желали друг другу счастливой старости. Тетенька быстро свернула процедуру, отдала нам бумаги, заставила расписаться и указала на дверь. Таким же веселым стадцем мы вывалились на улицу и стали распихиваться по машинам.

«А кольца? – вдруг встрепенулся мой уже муж. – Кольца-то где?» – заорал он, поднеся к носу волосатую ручку безо всяких признаков кольца.

«Стибрила!!! – радостно взревел Воробьев, видимо вспомнив бандитское детство в московских подворотнях.

– Навешала нам лапши на уши, а сама колечки-то тю-тю!»

Этого Александр выдержать уже не мог. С ревом раненого бизона ринулся он обратно прямо в загсовую ненасытную пасть. Мы, юные упыри, чувствуя близкую кровь, бросились за ним. Невесты, увидев нас снова, уже сами послушно расступились и вжались в стены. Александор распахнул створчатые двери зала и проорал: «Отдайте кольца!» Стоявшие прямо у дверей только вошедшие чужие невеста и жених покорно протянули ему свои, минуту назад вынутые из кармана колечки. Занавес.

Когда, выручив все-таки свое забытое золото, мы расселись по машинам, воробьевская беременная жена, не получившая при таком раскладе никаких приятных эмоций в загсе, заявила: «Рано еще домой ехать. Нужно цветы возлагать».

Приняв идею на ура, мы задумались, а куда возлагать-то? Наше Кунцево не больно-то на памятные места богато. «О! – вдруг вспомнил Иваныч. – Тут недалеко возле булочной есть бюст Багрицкого. Там и возложим.» Бюст, действительно, был.

Стоял он на странном месте, прямо напротив булочной. Поэтому взгляд известного поэта был навсегда прикован к горам баранок и батонов в витрине. Вдоль витрины стояла ожидающая конца обеденного перерыва очередь человек из двадцати. 40 глаз внимательно наблюдали, как мы аккуратно складываем охапки цветов у грязного, закаканного голубями памятника.

Проделав все с надлежащей случаю торжественностью, мы было тронулись домой. Но не тут-то было. Воробьевская жена не знала усталости: «Э-э, – завопила она, – разворачиваемся назад. Надо забрать цветы, пока эти бабули из очереди их на рынок не сволокли». И мы послушались: беременным перечить нельзя. Под недоуменными взглядами окончательно опупевших любителей хлебо-булочных изделий мы быстро сгребли свои букеты и были таковы.

Дома, конечно, нас уже ждал накрытый стол и гости. И все было мирно. Все ели, пили, шутили. Единственно что. Александр решил отменить в этот день все шумовые эффекты и поэтому запретил гостям кричать «горько». Да гости-то особенно и не обиделись. Им было и так негорько, а целоваться они очень быстро начали друг с другом, благополучно забыв про нас.

Во главе стола, как всегда, уютно и спокойно, озаряя весь стол светом тишины, спал свекр. Те из гостей, кто знал об удивительной способности моего свекра моментально засыпать в минуты душевных волнений, не обращали на это никакого внимания. Те же, кто был не в курсе, почтительно и пугливо поглядывали на тихо спящего среди буйного застолья человека, предполагая, что это специально приглашенный на свадьбу медиум, который вот-вот в сонном трансе начнет изрекать предсказания молодоженам.

Притомившийся командовать парадом Александр вышел продышаться на балкон. Не спускавшая весь вечер с него глаз мамуля молнией метнулась за ним.

– Саша, Саша, – застонала она, яко горлица, – вбежав за зятем на лоджию. – Все не так плохо, на самом деле все даже очень хорошо! Не надо этого делать! У нас 14 этаж, – бормотала она, пытаясь оттащить моего мужа от балконных перил. Он же, в свою очередь, с ужасом глядел на маму, не понимая, что она ему хочет сказать и зачем выпихивает его с балкона. Ему же никто не рассказывал про папиного друга, выпрыгнувшего в окно загса, чтобы спастись от брачных уз.

Мама же, травмированная этим рассказам, решила, что Саша просто не успел в ЗАГСе осуществить задуманное и теперь будет сигать уже с 14 этажа.

Вот так на балконе и сложились основные амплуа, с которыми долго не могли расстаться мои самые близкие родственники. Мама считала себя спасительницей моего брака в целом и Сашки, в частности. Александр стал считать себя несчастным лохом, на которого взвалили душевное, но душевнобольное по женской линии семейство. Однако все это не мешало нам всем нежно любить друг друга, что было нелегко в границах одной, пусть даже трехкомнатной квартиры.

Продолжение следует. Так как моя сказка свадьбой не заканчивается!

– ликвидации пресности, а не жизни, конечно.

А все-таки можно понять мудрейших авторов древности, которые неизменно заканчивали свое повествование свадьбой.

Действительно, а дальше-то что? Жизнь обычная малоинтересна для посторонних, они сами заняты своей собственной жизнью, только чужой им и не хватает. Нет, можно, конечно, ввести в повествование какую-нибудь сюжетную интригу и приковать к своей книге внимание читателей. Ха, да что там книга, я знаю специалистов, которые могут внести интригу в вашу собственную, а не в выдуманную жизнь, да так, что мало не покажется.

Вот, например, ровно год назад стою я на службе в храме. Воздух наполнен дыханием приближающегося поста. О постном подвиге говорит нам и отец Павел, оглядывая своих прихожан: «Дорогие мои, – с любовью и некоторой грустью начинает батюшка. Затем еще раз бросает взыскующий взгляд на наши лица и продолжает уже гораздо веселее: «Не все из нас доживут до конца этого поста…»

Дальше уже трудно внимательно слушать, потому что гораздо интереснее смотреть на стоящих в храме, чьи лица медленно, но верно приобретают землистый оттенок.

М-да, литература о разного рода предсказаниях, которая в последнее время стала так интенсивно выпускаться, сделала свое дело. Мы теперь на всякий случай каждое духовное лицо подозреваем в таких способностях. Отец Александр рассказывал нам, как к нему пришла женщина и стала жаловаться, что ей предстоит авиапутешествие, а она очень боится разбиться.

«А чего тут бояться, все хорошо в любом случае будет, мы вас обязательно отпоем», – ласково утешил батюшка чадо трепещущее.

Чадо, конечно, выжило, но, по ее собственным словам, стало теперь совсем седое, хорошо хоть не лысое. Так батюшка нас от мнительности исцеляет. И искренне недоумевает, когда жалуемся ему на свои страхи. Вот, говорит, приходит ко мне девушка и говорит, что она смерти очень боится и постоянно думает об этом, извелась вся. А я ей отвечаю: «Счастье-то какое, не каждый монах стяжает постоянную память смертную. А вам Господь просто так дал, сразу. Как же вам повезло».

Зная это, я почти не удивилась, когда батюшка на мой вопрос, где искать его, если ему не случится быть в храме, ответил: «Митинское кладбище, участок 123»(примечание для активных паломников: название кладбища и номер участка изменены, батюшка, слава Богу, еще с нами).

Умеют наши отцы внести некоторую живинку в жизнь нашу, чтобы мы наконец встряхнулись и огляделись. А то так течет себе жизнь, журчит, и написать-то про нее практически нечего. Вот поэтому все свадьбой и заканчивают, подразумевая, что дальше и так все понятно: дети, работы, заботы.

Вот и мы так ровно и тихо зажили в недрах нашей кунцевской квартиры, которая стала уже напоминать небольшой суетливый муравейник. Папуля так вообще был очень рад, что я завела нового домашнего питомца. Он вообще на ура принимал всю ту живность, которую мы с сестрой заводили. Хотя доставалось от этих зверят больше всего именно ему. Он и гулял с ними, и кормил и, конечно, любил и защищал от ворогов.

Так, например, была у нас с сестрой собачка породы бигль по имени Гай. Честно говоря, чудовищное существо. Я из-за нее на всю жизнь осталась уродцем. В моем отрочестве эта удивительно сильная псина протащила меня по всем окрестным помойкам, поэтому руки у меня длинные, как у мартышки. И ноги длинные, как у жирафа, так как затормозить я его не могла и все время прогулки бегала. Не только меня эта собачка изводила, и на всех остальных домочадцев у нее тоже сил хватало. Так, например, мамуля и теперь нет да вспомнит, как купила она раз курочку на рынке…

Жили мы тогда на госдаче, на Сходне. Поля, леса, речки и овражки. Никаких тебе заборов единоличных, никаких шести соток, красота! И вот купила наша мамочка у селян курочку упитанную и радостно приволокла ее в наше гнездышко. Только в дому поняла добытчица, что курочка-то себя не контролирует, то есть воняет (это я по мотивам старого анекдота о спящей протухшей рыбе: а вы всегда себя во сне контролируете?). Повздыхала-повздыхала мама и отнесла покойницу на помойку.

Проходит минут 15. Курицы нет, запах усиливается. Встревоженная мать дозором обходит жилище свое и видит: на террасе сидит счастливый Гай, около него лежит безучастная ко всему курица.

Мама отважно отбивает законную добычу у псины, хватает лопату и бежит в ближайший лесок, чтобы предать несчастную земле. Вернувшись с чувством исполненного долга, мама понимает, что у нее нервный срыв: она чувствует уже ставший навязчивым куриный запах повсюду. Мамуля не хочет принять тот факт, что это месть покойницы и теперь запах, как тень отца Гамлета, будет с ней до гробовой доски, и опять несется по дому, уже изрыгая недостойные матери семейства проклятия и потрясая своими маленькими, но крепкими кулачками в воздухе.

И – о счастье! Это, слава мирозданию, не она сдвинулась на куриной теме, это Гай выкопал куренка гораздо быстрее, чем она закопала, и теперь пытается спрятать его под бабушкиной кроватью. С победным криком сильнейшего мама выхватывает куря из оскаленной пасти кобеля и несется к реке Сходня. Мы с сестрой несемся за ней. Река Сходня, конечно, больше похожа на ручей, но уж больно мама в эти минуты напоминает нам Катерину из «Грозы» в финале пьесы. На наших глазах мама, лихо гикнув, швыряет синее лысое тельце в пучину вод. Если вы думаете, что теперь я вам в подробностях опишу, как мама ночью видела сон, в котором белая убиенная полуразложившаяся куриная дева, обмотанная речной травой, оставляя за собой мокрые следы, медленно приближалась к маминому ложу, так я этого делать не буду. Хватит с вас и услышанного.

Тот же Гай в Москве имел обыкновение сбегать от безутешного отца, обычно это происходило перед какими-нибудь важными мероприятиями типа моих экзаменов. И вся семья вместо сна понуро бродила по улицам, пугая прохожих хриплыми воплями: «Гай, ко мне!» Гай же, как я сейчас думаю, был все время где-то поблизости и откровенно тащился, глядя на наши страдания. Почему я уверена, что он был рядом? Очень просто. Стоило нам вернуться домой и упасть в слезах на койки, предварительно напоив валерианкой отца, которой на одной ноте беспрерывно повторял: «Я чувствую, я просто знаю: больше мы его никогда не увидим! Никогда!», – как ровно через пять минут раздавался протяжный мерзкий вой прямо под окном родительской спальни.

Хочу отметить, что дом наш состоял из 16 этажей и 12 подъездов. Это была первая такая громада в Москве. И как только это собачье исчадие, которое никогда не ходило в школу, могло с такой точностью вычислить наши окна?!

Я уже не говорю о том, что громкость и сила этого воя была такова, что на 14 этаже, при закрытых окнах, мы все вскакивали с постелей и выбегали на балкон. Где уже могли без помех любоваться нашей пропажей. Осчастливленный отец летел пулей к своему собачьему блудному сыну. И часов в семь утра воссоединившаяся семья могла соснуть часок перед началом трудового дня.

Еще много можно рассказывать о Гае, мы все-все помним, такие раны не заживают. И то, как он в березовом лесочке, услышав призывный выкрик моего деда: «Гай, зайцы, ату!», схватил дедову шапку, упавшую с дедовской головы в тот момент, когда тот ринулся показывать собачке, в каком направлении драпанула дичь, и стал терзать ее в клочья. Шапку, конечно, а не дичь. И как он, нажравшись от души коровьего навоза, облевал всю великолепную цековскую дачу деда. Но я думаю, уже и без этого ясно, что трудно было эту собаку любить, легче удавить. А вот папа любил, искренне и нежно. И однажды вступил за нее в неравный бой…

У нас во дворе каждый вечер прогуливал своего дога большой молодой человек, высокомерно из-за спины своего гиганта поглядывающий на остальных собачников. И этот молодой человек имел скверную привычку спускать свою громадину с поводка. А громадина имела скверную привычку набрасываться на всех собак, особенно на тех, что меньше ростом. Бигль, если вы не в курсе, порода хоть и боевая, но небольшая, сантиметров 40 в холке. Поэтому папа не раз выхватывал из пасти чудовища нашего малыша. А потом, потеряв всякое терпение, подошел к хозяину и вежливо попросил, чтобы тот не спускал с поводка своего агрессора. В ответ этот молодой болван схватил моего папочку за воротник пальто и проорал ему прямо в лицо: «Спускал и буду спускать. А ты, старый хрыч, вали отсюда, пока жив».

Да, папе моему в то время было почти шестьдесят. Но глупый молодой человек не знал, что мой папа военный офицер, фронтовик, бывший боксер, хотя, по-моему, бывших боксеров не бывает. Вот и поплатился за это. Папочка его слегка отшлепал и велел больше не шалить.

И что вы думаете! Этот неразумный человек, вместо того, чтобы сказать папочке спасибо за науку, подал на него в товарищеский суд, по месту прописки, заявление об избиении. Что тогда началось в нашем доме!

Мамы в Москве не было, она уехала на какой-то слет одаренных молодых писателей. С нами жила бабушка, мама Аня, юрисконсульт и дама очень четких представлений о правилах этикета. Она была в шоке.

«Володя, – взывала она к отцу, – что же ты делаешь?! Ты же замглавного журнала «Огонек». Это такая высокая должность. Суд сообщит на работу, что теперь со всеми вами будет?!»

Перед мысленным взором мамы Анечки уже проходили вереницей скорбные фигуры: безработного папы, ободранных и голодных нас с сестрой, рыдающей молодой, но уже разжалованной из талантливых мамы-писательницы.

«Анна Андревна, – не стоит переживать, – спокойно и уверенно произнёс папашка, – пойдемте со мной на суд и вы все сами увидите». И бабушка увидела…

За длинным, покрытым старой бархатной зеленой тканью столом сидел высокий пожилой суд в количестве пяти особей. Перед судом, жалобно кривя еще до сих пор пятнистое личико, примостился пострадавший. Бравой шаркающей походкой в помещение вошел седовласый старец. На груди его висели ордена и медали, глаза излучали любовь ко всем, кто бы ни встретился на его жизненном пути.

– Владимир Дмитриевич! – грозно начала председательша суда. – На вас поступила жалоба. И мы не можем понять, как вы, на глазах всего двора, могли избить этого молодого человека! Какой пример вы подаете подрастающему поколению? Мы должны будем сообщить куда следует о вашем безобразном поступке.

– Одну минуточку, – миролюбиво перебил папа. Я не буду ничего говорить в свое оправдание. Слова – это пустое. Позвольте мне только ознакомить вас с некоторыми документами, имеющими непосредственное отношение лично ко мне. Так вот, я в руках держу удостоверение о том, что я ветеран войны. Впрочем, об этом вы и без меня уже знаете. А знаете ли вы, что я еще и инвалид войны? И как вы себе представляете, что я, инвалид, старый человек, практически пенсионер, смог избить этого пышущего здоровьем молодого спортсмена?»

Председательша ошалело переводила взгляд с понурого седовласого старичка на двухметрового синякастого обла и обратно. Сложная работа мысли читалась в ее, декорированном большими роговыми очками, взоре. Наконец, она, резко обернувшись к жертве нападения, громко вскричала:

– Молодой человек, и как вам только не стыдно оговаривать такого уважаемого пожилого человека. Если вы напились и с кем-то подрались, это не повод для оговора!!!

Теперь вы понимаете, почему папа искренне принял в сердце свое Сашу, который был гораздо спокойнее Гая, хотя и менее симпатичным.

Папочка со своим первым внуком Никиткой

Я, сеструха и Гай

Моя мама очень удивилась этому. «Ну как же так, – вопрошала она отца, – все-таки чужой человек в доме, тебе не мешает это?» (Я думаю, мамочке было просто тяжело 24 часа в сутки следить за тем, чтобы Александр не открывал балконную дверь (смотри предыдущую историю, чтобы понять сию интригу).

– Неа, – радостно гудел папа. – Мне не мешает.

А это мы с Гаем такие гламурно-салонные

На самом деле он был счастлив, что наконец в его доме появился еще один самец. Потому что ему было трудно одному сражаться с нашим женским батальоном. А сражения эти иногда были весьма нешуточные.

Да, конечно, папа бывший офицер флота и боксер, всю жизнь был в отличной физической форме. Каждое утро мы слышали из большой комнаты геканье и гыканье: папа делал зарядку, параллельно слушая, как он это называл, врагов, то есть Би-би-си. Потом он работал над рукописью, затем мчался на службу. И так каждый будний день. Ловкий, быстрый, необыкновенно остроумный и обаятельный, он всегда был победителем. Но нас-то было больше!

Мамуля, я, Дашка. Но надо сказать, что папа сам виноват, что попал в это кольцо вражин женского пола. Были ему сигнальчики сверху, когда он познакомился с мамулей, были.

Мамулю нашу тихой крошкой никак не назовешь. Она, конечно, шифруется, таращит и без того немалые голубые глазки, трясет головушкой покаянно. Однако частенько проговаривается, и тогда каждый может увидеть ее истинное лицо.

Вот, например, в таких выражениях она описывает одну из своих самых любимых драк с единственным братцем Виктором: «Что-то он мне такое не такое сказал, а я как раз на свидание собиралась. Так я как схвачу огромную кипящую кастрюлю борща – и за ним. А он, вопя, как подлый трус, – на лестничную площадку выпрыгнул в одних трусах и носках. А я дверь-то входную и закрыла на замочек. Так он в трусах на лестничной площадке и просидел часа три, пока родители не пришли». В конце своего рассказа мамуля пытается сокрушенно потрясти головой, а на самом деле довольно потирает ручки, подпрыгивая на стуле и ностальгически жмурясь.

Уверена: она жалеет о том, что давно не гоняла полуголого братца по квартире, ей явно этого не хватает в ее нынешней жизни.

Хотя, если подумать, дяде Вите обижаться не на что. Ведь именно мама сделала из него человека. Во всяком случае, она так утверждает. Все детство она била его и лупила нещадно, пользуясь своими возрастными и весовыми преимуществами, пока наконец Витька-шестиклассник не сказал ей: «Все, Светка, капец тебе. Щас я как натренируюсь и убью тебя!» И движимый этой благородной целью щупленький и маленький шестиклассник, закусив губу, каждый день перед школой стал выбегать в холодное утро на стадион. Днем он мучил турник, записался в спортивную секцию. И уже близка совсем была его сокровенная мечта о сестроубийстве, как вдруг все опять сорвалось.

Он же не знал, что у нее есть секретное оружие под кодовым название «борщ кипящий». Но теперь он был уже спортивным и умным парнем (пришлось из двоечника превратиться в отличника, поскольку двоечник не смог бы замести следы после убийства сеструхи) и мог постоять за себя. Даже когда на него вечером напали отморозки с ножом, он, схватившись голой рукой за лезвие, смог обратить их в бегство. Отморозков с ножом, да, смог победить. Сеструху с борщом – фигушки.

Она была круче всех вооруженных бандюг. И Витька, так и не смирившийся с крушением мечты, уехал жить в Америку, где мог спокойно делать вид, что он сирота и сеструхи у него никогда и не было.

Правда, последнее время он стал что-то частенько звонить маме и справляться о ее здоровье. Надеется, наверное, что старушка ослабла и он, наконец, может ее навестить. Так вот, дядя Витя, не верь! Она тебя специально заманивает, а сама может одной рукой поднять всех своих детей, внуков и правнуков!

Папу мама никогда не била, она его любила и защищала. Однажды они с папой шли по улице Горького и столкнулись нос к носу с какими-то нехорошими хулиганами. Один их этих бяк схватил молоденькую маму грязной ручищей за лицо. Тогда папа схватил за лица всех, кого мог достать.

А мамуля, увидев, что папочку обижают, своей сильной правой ногой, которую она натренировала на Витьке, стала бить этих неумных ребят в нижнюю чакру. И что вы думаете, хулиганы быстро поняли, что они – ложные хулиганы, а истинные – это мои мама с папой, и убежали. Не просто убежали, а оставили на поле боя драгоценный в то время томик Бабеля. Какие-то начитанные хулиганы были. И этот томик до сих пор вещдоком у нас дома хранится, напоминая о боевых подвигах моих родителей.

Женский батальон

Как настоящая бандитка, мамуля еще любила азартные игры. Мои мама и папа рассказывают, что когда мне было около года, они настолько опупели от роли кормящих и укачивающих, что их мозгов по вечерам хватало только на игру в дурака. Но играли они, прямо скажем, кудряво. Так, однажды они договорились, что тот, кто выиграет (ой, нет, не могу, и эти люди мне запрещали ковырять в носу!), написает на проигравшего. Азарт был такой, какого никогда не было в закаканном мухами Лас Вегасе. Искры летели от карт. Проиграла мамуля. Папуля пожалел ее и просто полил из чайника. Затем выиграла мамашка. Угадайте, она его только обдула в карты или все-таки обдула на самом деле? Я-то знаю точный ответ, а вам не скажу! Ну разве что за умеренное вознаграждение.

Но именно с того времени в русском языке выражение «обдуть в карты» стало крылатым. Как вы понимаете, у такой матери не было шансов произвести на свет божий тихих малышечек. И только великий герой папа мог, хоть и с потерями, существовать в нашем змеином кольце. А как тяжело ему приходилось, я расскажу чуть позже. Не отходите от голубых экранов, мои крошки!

Да, папе приходилось с нами нелегко. Про маму я вам уже рассказала, но маму папа выбрал все же сам, поэтому и не роптал. А мы с сестрой, так сказать, были бесплатным бонусом к ней. «Мамуля, зачем нам эти дети?» – всегда грустно вопрошал папа, с подозрением косясь на нас.

Но мама почему-то считала, что дети должны быть и все тут. Хотя папу ей до конца в этом так убедить и не удалось. «Они кричат мне прямо в ухо, – жалобно хныкал отец, – нам было так хорошо вдвоем». Но, как говорится, поздно пить боржоми, если мы уже народились. Как только я появилась на свет, папа понял, что ему заново придется завоевывать маму. Так как ее время теперь полностью было занято мной.

Я уже говорила, что папа не привык отступать перед трудностями. И он умел отваживать маминых воздыхателей. Вспомнить хотя бы университетского препода, которого он моментально ментально уничтожил, наставив на него указательный палец, громко пукнув и провозгласив торжественно: «Вы убиты!» Вся романтика улетучилась из головы несчастного опозоренного ботана. И долго он не мог смотреть на женщин вообще. Женился этот очкарик уже где-то ближе к пятидесяти. Но со мной так просто было не разделаться. Пукала я не хуже папы уже в младенчестве (гены, знаете ли), а орала вообще значительно лучше. И меня надо было кормить (папа ел сам), убаюкивать (папа засыпал самостоятельно, его надо было просто накрыть газетой). То есть папа проигрывал по всем позициям. Тогда папа решил действовать не напролом, по-гусарски, как обычно, а хитро, в обход.

Каким-то чудом он добыл мамуле архидефицитные французские духи, огромную бутыль. Мамуля была счастлива, но и я не дремала. Дремали они, мои родители, пока моя пухлая шаловливая младенческая ручка, просунувшись между прутьев кроватки, схватила с подоконника чудесную бутыль и щедро расплескала ее по комнате. Секретное оружие отца было уничтожено, ему пришлось сдаться на милость победителя.

Поняв, что я прочно угнездилась в его семье, папа задумался о том, не могу ли я хоть чем-то радовать и его. И довольно быстро придумал. Уже когда мне было всего три года, он всегда брал меня с собой в пивнушку (правда, не каждый день такая лафа была), заказывал себе и мне по кружечке пива, и мы чудесно проводили воскресный вечерок. (Ювеналы, ку-ку! Можете забрать меня в детдом, если сумеете втиснуть мое пухлое немолодое тельце в детскую кроватку!)

Дело в том, что я уже с года хорошо говорила полными предложениями, и все больше о чем-нибудь вечном, поэтому и пиво со мной было пить интересно. Не только папе и маме было со мной не скучно, но и остальным гражданам тоже. Однажды везла меня мама как-то в переполненном автобусе из садика. Мама кое-как, держа меня на одной руке, а другой схватившись за поручень, раскачивалась над головой какой-то одуванистой старушенции, сидевшей прямо перед ней. Полюбовавшись минуты две этой седовласой прелестницей, я громко (тихо говорить до сих пор не умею) спросила у нее: «Бабушка, а у тебя дети есть?» Старушка вздрогнула и подняла глаза. Увидев крошечную кудрявую девочку, свесившуюся с маминой руки прямо к ее лицу, бабуля сладко прсюсюкала: «Есть, моя радость, есть». Не реагируя на заигрывания, я сурово продолжила допрос: «А внуки есть у тебя?»

– И внуки есть, и правнуки, – совсем растаяла пожилая дама.

И тут я гаркнула уже на весь автобус: «И чего тебе тогда дома-то не сидится, только место в автобусе занимаешь!»

Сколько лет прошло, а мама до сих пор с удовольствием вспоминает этот случай. Удобно иметь ребенка, который скажет за тебя то, что тебе самой сказать хочется, да колется.

Любит мама вспомнить и ооочень важного и великого начальника в цековском пансионате, которого все партийцы до дрожи боялись и обходили за версту. Так вот, этот начальник где-то раз в две недели подходил к моим родителям и очень вежливо просил у них разрешения посидеть со мной в буфете за столом какое-то время. Получив согласие, он брал себе графинчик беленькой, мне лимонад и пирожное. И мы сидели с ним часа два, ведя напряженную и даже со стороны выглядевшую увлекательной беседу.

Весь пансионат следил за этим действом, затаив дыхание. Закончив графинчик, важное лицо за ручку отводило меня к маме, очень благодарило и исчезало на следующие две недели. До сих пор мама надеется, что я вспомню, о чем же тогда шла речь. Но ни тогда, трехлетней, ни теперь, столетней (почти), я чужих секретов, несмотря на врожденную болтливость, не выдаю.

Когда родилась Дашка, папе пришлось воевать уже на два фронта. Понятно, что сила была не на его стороне. Поэтому он старался просто не вступать в открытые боевые действия. Но иногда его терпения не хватало. Наша жизнь с сеструхой была постоянной партизанской войной. Перемирия быть не могло. На моей стороне был ум и опыт, на ее – молодость и военная закалка пятидневки – круглосуточного детского садика.

Я придумывала хитрые гадости или гадостные хитрости. Например, дождавшись, пока моя юная первоклассница уснет, я резко начинала трясти ее и кричать: «Даша, мы проспали школу. Быстро вставай и бежим.» Ошалелая со сна сестра напяливала в темноте на себя форму, хватала собранный с вечера ранец и ковыляла к входной двери. Там ее ловил опупевший отец, который никак не мог понять, куда его ребенок тащится в двенадцать часов ночи, да еще с ранцем.

Это я и Дашка

Сама Дашка, ничего особенно не выдумывая, в отличие от своей хитрой сестры, предпочитала честный кулачный бой. Как правило, кульминация этого боя неизменно приходилась на кульминацию отцовского блаженного послеобеденного воскресного сна. С ревом дикого бизона кидался разбуженный папа на нас. Но разве мы его боялись! Ха! Это он опасался нас. И не зря.

Помню одно весеннее радостное утро. Положила я большую папину тапочку на полуоткрытую дверь кухни. Думаю: войдет сейчас Дашка, чтобы позавтракать, дверь толкнет, а тапочка на ее глупую голову – плюх! Будет тут мне счастье и веселье!

Но мелкая тощая сеструха просочилась в кухню, не задев двери. Ей, тараканистой мелочи, и щели хватило, чтобы протиснуться туда и сесть пить чай. Следом за дочуркой выдвинулся на кухню папахен. Толкнув дверь, он моментально получил больно тапкой по лбу. Оглянувшись в ярости и не увидев никого, кроме пившей чай Дашки, он подскочил к ней, потрясая кулаками и вопя: «Ты зачем родному отцу тапкой в голову запустила?»

Мамуля со мной, разговорчивой

А Дашка была так восхищена моим коварством, что даже ничего вразумительного и ответить не смогла, только фыркнула так, дурочка, что весь чай свой расплевала. Пришлось новый наливать.

Увидев, что тапка упала на голову папы, я решила действовать вернее. Отследив момент, когда сестра оставила свой новый чай стыть на столе и отошла в комнату, я намешала ей щедрой рукой в чашку соли и перца. И еще сахара добавила, все же не чужая она мне. И села наблюдать. И что вы думаете! Опять вбегает на кухню неугомонный отец. Хватает чашку со стола и залпом выпивает: он на работу опаздывал.

Выпив, он, правда, на время забыл не только о том, что опаздывает, но и о том, кто он и где он. По-моему, он даже буквы забыл и речь человеческую. Потому что изо рта его вырывалось что-то среднее между «бе-бе-бе» и «ля-ля-ля». Ну, так это звучало по крайней мере.

Это я вам одно только одно папочкино утро описала. Потому что больше вы и не выдержите, слабаки. А папа выдерживал, но годы шли, сил становилось меньше. Поэтому-то он так и обрадовался, когда в квартире у нас завелся Сашка. Какое-никакое, а все ж подкрепление. А то до этого все больше тараканы заводились бесполезные. А тут вдруг целый мужик!

Свадьба, дети…

Так это все окрыляет, что, наверное, счастливые новенькие брачующиеся и новоиспеченные родители навсегда затерялись бы в пушистых белых облаках, если бы не было на планете Земля специальных людей, отвечающих за их заземление. Эти люди поставлены в таких местах, что никогда счастливцам, решившим стать ячейкой и продолжить свой род, их на кривой козе не объехать.

Какое-то тревожное чувство приближения грозных жизненных обстоятельств зашевелилось в душе моей после первой же фразы тетеньки в ЗАГСе, которая, с печалью глядя на нас, произнесла: «Дорогие молодожены, вот и кончилась ваша счастливая молодость». Мне было девятнадцать, и я несколько опешила от такого заявления. Тем более, что муж и гости, услышав сие, стали вести себя совсем неподобающе ситуации: хохотать, блеять и топать, что окончательно свело на нет торжественность момента.

Знала бы я, что ждет меня дальше. Боже мой, как же травмировали мою психику разные встречи с людьми при исполнении. Например, скажите, мои дорогие, как могла я нормально родить ребенка после того, как врач в приехавшей скорой помощи, которая должна была везти меня в роддом, спросил у жавшихся у машины мужа и мамы: «Кто из вас отец?» Согнувшись от смеха, я напрочь забыла о схватках. Более менее пришла в себя около роддома. Мы с мужем вошли в холл, предстали перед медсестрой, и она, скептически оглядев глистообразную меня с совсем незаметным животиком, строго спросила: «А вы уверены, что беременны?» После чего надежда на спокойные роды развеялась как дым. Если бы я тогда знала, что у людей бывает хуже, гораздо хуже, реагировала бы менее бурно.

Моя знакомая Ленка притащила, например, к педиатру своего полугодовалого сынишку Андрюшку. Молодую неопытную мать волновал вопрос, почему у ее сына, простите, такой маленький член. Не менее молодой и очень веселый врач, поглядев на младенца, жизнерадостно сообщил Ленке: «Мамаша, это просто у вас девочка». Утратив на секунды сердцебиение, доверчивая Ленка побелевшими губами смогла произнести только одно: «Да как же так, доктор, а я его Андрюшей назвала»…

Еще одна несчастная мать, отнеся месячную девочку к хирургу, помертвев, услышала, как он диктует медсестре: «Развитие соответствует возрасту, яички в мошонке».

Мама дорогая, да я сама однажды привела к окулисту свою 16-летнюю сестру и 27-летнего мужа, которые подцепили какой-то зверски ужасный конъюнктивит, и услышала от врача:» Спокойно, мамаша, я вылечу ваших детей». Мне на тот момент только стукнуло 21, и я, в ужасе глядя на окулиста, стала пятиться к дверям, за которыми к тому времени уже скрылись рыдающие от смеха сестра и мой бородатый муж-ребенок.

То есть медики шутят, как дышат. А вот попробуйте сами с ними пошутить– увидите, что получится. Как-то пришла я, опять простите, к гинекологу. Он вопрошает о цели визита. Уже, по-моему, странно. Ну, я и подыгрываю: «Вот, – говорю, – пришла проверить, не стала ли я самцом».

А врач мне: «Какие симптомы?»

Я: – Чего симптомы?

Врач: – Ну, того, что вы самец. Усы? Оволосение?

Я скорей доказывать, что это шутка. А врач ни в какую. «Не стесняйтесь, – говорит, – сейчас это просто массовый процесс какой-то. Мы из вас быстро опять самку сделаем, есть специальные технологии». Еле спаслась, короче. Больше с медиками не шучу.

Но опасность подстерегает вообще во всех государственных заведениях. Моя родная мама в 55 лет, как положено, выдвинулась в собес, чтобы оформить пенсию. Взяла с собой папу, который старше ее на 19 лет и пенсию уже давно получал и все в собесе знал. Приходят. Солидный, седой и сильно бородатый отец и тощая крошечная моложавая мама. Грозная собесовская тетенька сразу, не вникая особенно, требует для начала пенсионную книжку. Папа ей свою дает, тогда она спрашивает, по какому собственно вопросу ее тут отвлекают. Мама решается робко пискнуть: «Я вот хочу, чтобы мне пенсию начислили». Грозная чиновница, глядя прямо в ее испуганные голубые глаза, гневно вопрошает:» Вы же 24 года рождения. Почему до сих пор о пенсии не задумывались?!»

Надо ли говорить, что целый месяц мама изводила нас всех жалобными стонами по поводу того, что мы ее довели так, что она выглядит на 20 лет старше. Мы же безрезультатно указывали ей на тот неоспоримый факт, что на фото в удостоверении, так же, впрочем, как и в жизни, папа с окладистой бородой. И тетенька ну никак не могла, глядя на фото бороды, сделать вывод, что это и есть мама, просто невыспавшаяся. Впрочем, бывает и хуже… Но об этом позже.

А жизнь, оказывается, и после свадьбы вполне ничего себе.

Сашечка не кричал в ухо папочке, не поил его чаем с перцем и не кидался тапочками. Он был идеальным, с точки зрения мамочки, ребенком. Для мамы идеальный ребенок – это тот, кто всегда спит.

Ее больше всего устроил бы Ленин в нынешнем его состоянии в качестве ребенка. А Сашенька недалеко от него ушел. Ленин недвижим 24 часа в сутки, а Саша 22. И даже работа ему никогда не мешала предаваться самому любимому на свете занятию – крепкому сну.

Когда утром я с большими трудностями выпихивала его из койки, он, не просыпаясь, на автомате, перемещался в свою запорожистую таратайку и уже через 15 минут был на родном заводе, где как бы трудился в качестве инженера. А в действительности спал на висящей на стене полочке. На полке – это чтобы начальник не заметил. Полка была прибита высоко, а начальник – коротышка. Вбежит, глазами позыркает, носом пошмыгает – а хде тут Александр ибн инженер? «А вышел», – ему отвечают. А Санечка тогда еще не храпел, спал тихонько, сладенько, только слюнька сонная нет-нет да капнет на голову лысого коллеги, сидящего за столом под полочкой. Это сейчас, если бы он уснул на работе, то начальник не его бы искал, а место дислокации электрогенератора, перекрывающего своим громоподобным рычанием все остальные звуки. Да и на полочке он бы уже не поместился, он и на кроватке-то двуспальной уже только бочком умещается.

Ну так вот, выспится советский худосочный инженер на полочке – и прыг в машинку. А через пятнадцать минут уже дома посапывает.

Мама аж прям взволновалася вся. «А что это он у тебя спит постоянно? – спрашивала она меня. – Может, больной какой?» Вот оно, тещинское, как прорвалось! Небось, как родные детушки спят, так они здоровые, а как зятек засопел – так больной сразу. А я и чего сказать-то не знала. Сердцем чувствовала – здоровый он, а как доказать – не ведала.

Я же не вела, как вы помните, разговоры с мамой на эти темы. Это теперь я бы сказала, что самые ученые ученые американского университета Дьюка точно доказали, что чем больше человек использует свой мозг в течение дня, тем больше ему необходимо сна, чтобы восстановиться. Представляете, это какой мозговой штурм должен быть в течение двух часов, чтобы потом 22 спать! Нам еще повезло, что эти два часа он обычно ел, а потому молчал. А то бы мы обалдели от его теорий и гипотез, стихов и научных открытий. А так все мирно было. Спит – молчит, ест – молчит. От его избыточной умственной деятельности пострадала только сестра. Один раз, но на всю жизнь.

Поймав Александра на полпути от туалета к койке, она попросила его помочь ей в какой-то теме по физике. И все. До этого мы были уверены, что он знает от силы слов тридцать. А тут речь его стала низвергаться мощным водопадом. Формулы сменялись описанием физических законов, щеки его алели, а глаза блестели. Несчастная сеструха, проклиная все на свете, пыталась улизнуть из комнаты, но Саша схватил ее за руку и торжественно произнес: «Вижу: ты ничего не понимаешь, придется объяснять тебе физику с самого начала!» Сестра почувствовала, что это «начало» неминуемо приведет ее к скорому концу, и с криком пронзительным бросилась в ванну, где и просидела, закрывшись на задвижку, часа два, пока Александр не пришел в свое нормальное состояние полного и безмятежного сна. До сих пор Дашке лучше не напоминать про этот случай. В глазах ее появляется какое-то затравленное выражение, а ноги начинают мелко дрожать.

Но обычно уютный Сашечка никому не мешал заниматься своими делами.

А дел было много. Мамуля, как маленькая разбойница, нападала на неприступные советские магазины и умудрялась отбить у суровых продавцов продукты, которыми кормила всех нас. Дашка училась в школе и училась выстраивать отношения с разными человеческими особями мужеского и женского полов. К ее соратникам женского полу того времени прежде всего можно отнести тощую писклявую девицу по имени Наташка Буркова. Они вместе весело ржали над Сашкиным Запором, а несколько раньше так же весело совершали набеги на нашу домашнюю аптечку в поисках «сладеньких» пилюль. Найдя таблетки в сахарной облатке, они обсасывали их, а горькую сердцевину выплевывали за диван. Остается только радоваться, что никаких «серьезных» таблеток в доме не водилось, потому что самым опасным заболеванием в нашей семье был папин насморк. Вот он, действительно, заставлял все семейство сжиматься от страха. Как сейчас помню: по коридору с чашкой чая за папой семенит мама и жалобно молит:

– Ну выпей чайку, папочка, тебе полегчает!

– Дайте мне умереть спокойно, – голосит отец, прижимая к лицу банное полотенце. Простой носовой платок явно бы снизил градус трагедии.

Из Дашкиных мальчиковых подружек помню некоего Енютина. Он жил в нашем доме, и она питала к нему самые нежные чувства.

– Мама, дай конфет, пойду гулять с Енютиным, – гордо сообщала сестра по воскресеньям.

Туго набив карманы сладостями, сестра отправлялась на встречу со своим героем. Правда, минут через десять она была уже дома. «Ну как, ну что?» – набрасывались мы на нее с расспросами.

– Взял конфеты и ушел, – мрачно изрекала жертва мужского коварства.

Папуля в то время работал в «Огоньке», кто помнит этот журнал конца 80-х – начала 90-х, тот поймет. Это была лучшая журналистика 20 века, и отец бредил своими проектами и темами. А вся страна в бредовом угаре поиска истины стояла в огромных очередях за «Огоньком».

Что касается меня, то я выращивала внутри себя детеныша, а меня бережно и любовно выращивал внутри себя университет, а именно – факультет журналистики МГУ.

Если бы вы только знали, каким он был! Наши преподаватели, мои однокурсники! Не люди, но Человечища!

Университет для большинства из нас начался со вступительных экзаменов. Для избранных – с рабфака. И когда мы поступали, рабфаковцы уже на правах студентов первого курса помогали на экзаменах.

Душное июльское утро. Толпа абитуриентов втиснута между спиной Ломоносова и каменными ступенями журфаковского большого крыльца. У входной двери – стол. За столом грозные рабфаковцы. Они охраняют от нас эту цитадель знаний. В центре – блондинка в черной шляпе, в черном плаще и с черным галстуком. О, мама мия! Пронзительный взгляд голубых глаз из-под темной шляпы, повелительный взмах руки. Если бы я не имела счастье уже почти тридцать лет быть знакомой с этой героиней, я бы могла подумать, что это миражное явление родилось в моем воспаленном мозгу. Леночка, никто из абитуры 84 года никогда не забудет тебя. Таких людей мог породить только журфак.

Ах, что за люди собрались на нашем курсе! И тогда я знала, а теперь просто уверена, что каким-то чудом самые талантливые и красивые люди этой планеты по загадочному велению звезд собрались в тот год на первом курсе журфака. И это не только мое мнение. Я работаю на журфаке уже больше 20 лет. И до сих пор преподаватели вспоминают наш курс как самый яркий и талантливый за многие десятилетия. Я не буду перечислять громкие имена, называть явки и пароли. Мы все все сами о себе знаем. И уже достигли того возраста, когда имеем право сказать без лишней скромности: «Да, мы были лучшими!»

А мы и не могли быть другими. Нас учили лучшие учителя Вселенной.

Елизавета Петровна Кучборская. Зарубежная литература.

Маленькая, седая, в строгом черном платье, она выходила перед нами и долго вглядывалась в наши лица. Она знала: после ее лекции мы уже никогда не будем прежними.

Молча стояла она перед нами. И вдруг внезапно ее руки устремлялись вверх. Казалось, она призывает в свидетели тех забытых богов, о которых поведет свой рассказ:

«Разве можно жить, не зная описания щита Ахиллеса?» – полным трагизма голосом вопрошала она застывшую в немом восторге аудиторию.

«Разве можно?!» – уже просто кричала она. И мы все вдруг обреченно понимали, что нельзя. Что и не жили мы до того, как вошли в эту аудиторию, а прозябали в своем пустом невежестве. Мы больше не хотели этой жизни, мы отрекались от нее всей душой.

Руки, простертые в мольбе к небесам, падали. Елизавета Петровна закрывала ладонями лицо. Скорбная, сухонькая, обугленная горем фигурка в черном. Мученица. Вокруг мы – племя мучителей-приматов, не знающих пока ничего, но уже осознавших, чего мы были лишены все эти годы, уже всей душой рвущихся туда, откуда пришла эта богиня, наш лектор.

«Наверное, можно, – продолжает Кучборская, не отрывая ладоней от лица. – Но кому, скажите, кому нужна такая жизнь?!»

Нам не нужна! Мы хотим войти в ее прекрасную жизнь, хоть с щитом, хоть на щите. И мы, замерев, слушаем прекрасные сказания о человеческих страстях, над которыми не властны ни время, ни эпохи. Я до сих пор узнаю вас по глазам, птенцы Кучборской. Вы все разные, но нет в вас презренной пошлости, нет тупого равнодушия.

Любой человек – вселенная, мы поняли это на журфаке. И иллюстрацией к этой фразе был каждый из нас.

Помню, ночной порой на картошке, в темноте огромной палаты бывшего пионерлагеря мы с Наташей Крушевской обсуждаем без перерыва на сон главные вопросы бытия. Что мы тогда могли так страстно обсуждать, две совсем юные девочки? Но это было что-то очень важное, не требующее отлагательства. Дня нам никогда не хватало, и мы на плоту нашей беседы переплывали в ночь. Видимо, в тот раз дискуссия была особенно страстной, и мы потревожили спящую рядом Катю П. Не посыпаясь, она громко и отчетливо произнесла: «Всех цепями по морде. Немедленно!» Мы замерли в онемении. Катя, интеллигентная утонченная брюнетка, полиглотка, умница и красавица. Откуда вырвалось это, из каких глубин подсознания? О, Гомер! О, тугие паруса! Зачем заколдовала ты нас на всю жизнь, прекрасная наша лектор, к каким берегам ты отправила наши утлые ладьи? (Продолжение следует за вами, други мои. Следуйте и вы за ним!)

Эти строки всегда почему-то находили самый живой отклик в моей душе. Не потому, что мне противны славные, покрытые густым слоем зеленых соплей дети, вопящие, как сотни тропических попугаев и десятки мартовских котов. Что вы, кто же их таких может не любить?!

Но есть, однако, какая-то сермяжная правда в этих поэтических строках. Кто из вас, дорогие страдальцы, не обнаруживал в своей прекрасной шевелюре два-три десятка новых седых волосков после плодотворного общения с родным подростком? Кто из вас, слушая истошные крики деточки глубокой ночью, не думал о величайшей несправедливости мироздания: у лошадок, коровок, косуль и даже ежиков народившаяся малышня бодро встает сразу после рождения на собственные ножки, никогда не визжит от прорезающихся зубиков и уж тем более не ни при каких обстоятельствах не посягнет на папину машину и мамину любимую помаду с перламутром, которой и так уже мало осталось.

А эта профессия ассенизатора, о которой вы никогда не мечтали в собственном детстве? Горы зеленоватых какашек, моря писючек не только загрузят санитарными мероприятиями ваши руки, но и напрочь вынесут мозг. В густой темноте в постели с неведомо каким чудом еще живым и теплым мужем вы страстно будете обсуждать консистенцию сегодняшних какашей и количество записанных памперсов. И если ваши мнения по поводу того, какой продукт детской жизнедеятельности считать нормальным, разойдутся, вы в ночной прозрачной рубашке молнией нырнете в помойное ведро и, вытащив от из него наиболее удачный, с вашей точки зрения, обгаженный памперс, долго будете размахивать им в опасной близости от лица несчастного мужа, перед внутренним взором которого уже проносятся грустные ночи человека, потерявшего из-за ночных допросов с пристрастием всякое желание продолжать свой род.

Девочки, милые, с высоты своего жизненного опыта хочу вам посоветовать: используйте мужа бережно, при хорошем уходе он будет долго носиться и доставит вам немало радости. Ребенок, рано или поздно, уйдет со всеми своими какашками из семьи, пусть вы сейчас даже не можете этого себе представить, а муж-то останется. Только вы для него уже будете не прекрасной феей, а «той страшной женщиной в ночи с каканым памперсом в руках»! Если вы считаете, что я слишком много времени уделяю фекальной теме, зайдите на любой мамский форум, и вам станет ясно, что я промолчала!

Поговорим о них, о карапузах. Слушайте, однако какое все-таки неприятное слово «кара-пуз». Кара в переводе с татарского «черное», пуз – это, ясен пень, пузо. Если соединить – черное пузо. То есть, как я понимаю, живот – черная дыра, где исчезает все, что вы могли бы с большим удовлетворением скушать сами, а главное, – исчезаете вы сами. Ваша юность, свежесть, ваш нордический характер, ваши светские манеры. И перед обалдевшей публикой появляется фурия в остервенении вопящая: «Кому я сказала, быстро спа-ать!!!» Если бы вам в детстве показали вас самих в качестве родителя, вы бы до сих пор писались в трусы. А милые малышата выдерживают!

Как вы помните из предыдущего описания, информации о том, как собственно эти самые детушки заводятся, ни семья, ни школа нам дать не могли. Конечно, всегда можно было использовать опцию «звонок другу» или «поддержку зала», но это помогало мало. Поэтому в древности детей рожали в бессознательном возрасте. Надеюсь, вы понимаете, что я сейчас не о старческом маразме. Говоря образно, сами еще дети рожали себе детей и потом вместе росли, дерясь за игрушки и обзываясь нехорошими словами.

Когда моя бабушка, мама Аня, родила в маленьком одноэтажном сельском роддоме мою мамочку и показала в окно юному отцу, он с криком ужаса бежал прочь и потом несколько дней плакал, решив, что стал отцом космического монстра. Мне кажется, психика его после этого так и не восстановилась до конца. Хотя мамочка стала очень красивой девочкой с большими голубыми глазами и светлыми кудряшками, а затем чудесной девушкой и женщиной, он всегда поглядывал на нее с некоторым подозрением, опасаясь, видимо, что космический пришелец притаился внутри и ждет своего часа.

И надо сказать, основания так думать у него были. Чудесная девочка любила превратить жизнь своих родителей в адский ад. Когда мама Аня вела дочурку в садик, к молодой матери обычно подходил милиционер и спрашивал, у кого она сперла это истошно визжащее дитя. Небольшой костерчик на новом паркете, отрезанные для пущего роста тупыми ножницами ресницы, бешеные игры на крышах или в котлованах стройки, исправленные детской ручонкой оценки в дневниках – все это делало жизнь ее родителей, мягко говоря, нескучной. Правда, она всегда оправдывала себя тем, что в младенчестве у нее не было кроватки, отсюда и все особенности ее характера. Бабушка укладывала малютку спать в бельевой ящик, отчего у нее на все жизнь деформировался череп (читай: и его содержимое). При этих словах мамуля всегда глубокомысленно тыкала себе пальцем куда-то в район затылка. Но поскольку она у меня, хвала мирозданию, не лысая, подтвердить или опровергнуть сию информацию не могу.

Кстати, о лысых. С ними связана психологическая глубокая травма моего собственного детства.

Наш дом на Вятской, стол, уставленный парадными кушаньями, важные гости. И я, маленькая худенькая малышка с доверчиво распахнутыми в этот мир небольшими глазками. Ко мне подходит уже радостный папа и шепчет в ушко: «Видишь, доча, тетеньку в сиреневом платье за столом? Она – волшебница. Если подойти тихонько сзади и сильно дернуть ее за волосы – произойдет чудо». Как вы уже догадались – чудо произошло. А папа великодушно приписал авторство чудесной шутки срывания парика с бедной лысой тетеньки мне.

То есть иногда дети иногда оказываются даже полезны родителям, они могут использовать их и их вещи в своих интересах, пользуясь физическим превосходством и моральным авторитетом.

«Горло заболит, – кричал папуля, вырывая у меня мороженое, которое я, следуя его же инструкции, осторожно и медленно лизала. Он же заглотив свое, никогда не отказывался слопать и детское. А помню: в Прибалтике, в доме отдыха, в котором мы были вдвоем, он придумал очень интересную игру. Мы открывали балконную дверь номера, крошили на пол хлебные крошки, а потом, затаившись, ждали, когда в комнату, вожделея крошек, впорхнут голуби, которых там было немерено.

Как только несчастные птички оказывались внутри, папашка быстро захлопывал дверь и стая голубей взмывала к потолку. Весело, что и говорить. Куда веселее, чем все, столь популярные сегодня, развивающие игры. Но в один прекрасный день один сизый голубок, пролетая над папиной койкой и в панике не контролируя себя, загадил отцовскую подушку. Папуля, не на минуту не растерявшись, радостно заявил мне, маленькой: «Теперь эта подушка будет твоей!»

А сколько слез мы пролили с сестрой, когда, выводя нас на прогулку по улице Горького, где мы жили, папка звонко объявлял: «Девки (так он нас называл в хорошем настроении, в плохом мы были зассыхами). – Так вот, – девки, – говорил папа, – быстро выбирайте, что я сейчас буду громко делать, – петь или пукать?»

Папины шутки всегда становились былью, поэтому мы с сестрой начинали жалобно ныть: «Пап, давай сначала уйдем в парк, где меньше народу.» Дело в том, что папуля был напрочь лишен слуха и голоса, а пел он всегда нам только одну песню, которая начиналась так: «Я мать свою зарезал, отца свово убил, сестренку гимназистку в колодце утопил…» А уж в пуканье равных ему вообще не было, хорошо тогда по обочинам еще не стояли машины со включенной сигнализацией. Поэтому-то мы с сестрой изо всех сил и пытались отговорить отца от намеченной им культурной программы. Прослушав минут пять наши стенания и насладившись ими сполна, злодейский отец торжественно объявлял: «Не можете выбрать? Тогда я буду делать и то и другое! Сразу!» И он никогда не обманывал детей.

Сколько часов он провел с нами, играя в морской бой, виселицу, буриме. Нередко он жухал, а выиграв, всегда час-другой посвящал веселым кричалкам такого содержания: «На детях гения природа отдыхает! «или «Волос длинный, ум короткий!»

То есть иногда дети все же могут приносить радость своим родителям. Я изо всех сил пыталась поверить в это, когда сомнений уже не осталось: скоро наш с Сашкой союз превратиться в веселую групповуху. Нас посетил аист, и я сообщила об этом своему избраннику примерно так:

Итак, мы ждали ребенка. Боже мой, что значит «ждали» в том неприличном возрасте?! Я сейчас, когда маршрутку жду, и то больше переживаю, чем тогда в ожидании первенца. Ну ребенок и ребенок! Так и быть – отдадим ему часть наших игрушек. Не все, конечно, со всеми я на тот момент расстаться была еще не готова.

Волновалась моя мама. У нее в голове никак не могло уложиться, что ее тощая маленькая ботанистая девочка скоро станет мамой. И глядя, как я начинаю непропорционально распухать, она все же предпочитала думать, что я опять подхватила какую-то детскую инфекцию.

И она поволокла меня к врачу. Своему старому приятелю, главврачу известного в Москве роддома. Только его словам о моей беременности мама могла бы поверить. Глазам своим она никогда не верила, что, собственно, и правильно при ее-то зрении.

И вот испуганно квохчущая мамуля впихнула меня в стерильно-белый кабинет этого главного специалиста по беременности. Кстати, скажите мне, пожалуйста, почему лучшие и известнейшие гинекологи и акушеры – мужчины?

Так вот, сидит этот сияющий доктор. Кстати, самые жизнерадостные врачи – это тоже мужики гинекологи и акушеры. Радуются они, потому что, глядя на несчастных раздутых, пыхтящих, отекших беременных, злорадно думают про себя: «Ха, а я-то так никогда корячиться не буду! Ура!» А на поверхности их двуличной головы нам от этого «ура» достается победная ехидная улыбочка. И вот сидит он с этой победной улыбочкой и кивает моей взъерошенной родительнице. Типа – вижу, вижу, дальше еще хуже будет. А мамуля, заламывая руки: «Она же еще совсем пионерка!»

Доктор, заметно оживляясь:» Ха, у нас не только пионеры, у нас и пенсионеры рожают! Недавно приходят ко мне на прием две бабули и дедуля. Выясняю суть вопроса. Бабуля, 59 лет, беременная. От дедули этого. А вторая бабуля – законная деда этого жена. Будущая мать ему соседкой приходится. Ну что, родили пацана. Теперь втроем с колясочкой гуляют. Кто дольше проживет, тот и дорастит!»

Мама моя так от этой информации опешила, что дальше уже вовсе перестала соображать, что явственно стало ясно в кабинете УЗИ, куда нас направил добрый доктор, чтобы мама сама убедилась, что ее дочь распухла не от укуса неизвестного науке насекомого (хи-хи, а может, материнское сердце – вещун? Сашка-таракашка-кусачая виновата!)

Краткая дополнительная информация: в те годы УЗИ было доступно практически только беременным членам политбюро. И в женских консультациях о таком исследовании ничего вообще не знали. Когда я пыталась всучить врачихе из консультации результаты УЗИ, она чуть не залезла под стол от страха и завопила, что ей вот этого не надо. Что она уже 40 лет живет без этого и помереть надеется, этого никогда не увидав.

В кабинете узист наплевал из пластмассовой белой бутылки мне на живот какими-то тягучими соплями и стал их размазывать по пузу датчиком. Я хихикала от щекотки, а мать завороженно уставилась в монитор, решив, что это что-то типа телевизора и сейчас там появится диктор и все ей объяснит.

Милый диктор не появился, а мерзкий доктор громко произнес: «Мальчик!» Мама подпрыгнула на стуле. «Нет-нет, – быстро затараторила она, – не надо мальчика, у нас только девочки, мы с мальчиками не умеем.» Видимо, тут в ее воспаленном мозгу возникла мысль, что она в магазине, и продавец быстренько поменяет товар, приняв во внимание ее возражения. Дядька-узист только хищно улыбнулся. Можно подумать, что он увидел через толщу лет, что это будет не просто мальчик, а всем мальчикам мальчик: 1 метр 96 сантиметров.

По дороге домой мама мелко тряслась и всхлипывала. Я же требовала у нее не разглашать тайну до появления младенца на свет. Не больно-то я доверяла этой чудо-технике. И не зря, как оказалось. Когда я была беременна вторым сыном и ходила на специальные курсы по подготовке к родам, у нас в группе была мамочка, которой на УЗИ пообещали крупную девочку. Она была счастлива и трясла у нас перед носом разными свежеприобретенными истошно розовыми чепчиками и ползунками. Через два месяца она родила… двух мальчиков.

Мама пообещала, и я побежала на занятия в универ. Каково же было мое удивление, когда, выйдя после последней пары на улицу, я увидела своего мужа… С цветами! «Мальчик, мальчик», – как в угаре бормотал он, пытаясь заглянуть мне в сумку. Наверное, он думал, что я там спрятала его наследника, наследство для которого он до сих пор не собрал. Мамино безумие явно оказалось заразно. Поэтому я не удивилась, придя домой, тому, что по кухне скачет мой неестественно красный отец и вопит: «Это какой же у него аппарат, а?! Еще не родился, а уже все видно!»

Хе, держитесь, миленькие мои. Просто бабка ваша щас опять вспоминать будет, як девкой была. Ой, нет, вру. Уже не девкой, а совсем наоборот.

Если вы помните (я, правда, надеюсь, что забыли как страшный сон), в мемуарах своих я остановилась на том, как дядечка-узист, безупречно в тот момент сыгравший роль злой феи, сообщил мне и моей безутешной матери, что пришел конец нашей безмятежной жизни: у нас будет мальчик.

Мамочка так и поняла, что мальчик этот будет именно у нас с ней. В те далекие годы мамуля не воспринимала моего супруга в качестве значимого биологического объекта. Он ей казался чем-то вроде новой дочкиной игрушки, не имеющей к серьезным взрослым делам никакого отношения. А вот ребенок – это да. Это более чем серьезно. Мама всю жизнь считала и до сих пор уверена, что страшнее и ужаснее маленьких детей ничего нет. Она у меня вообще-то очень мужественная, любую опасность отважно встречает лицом к лицу. Но вот дети! Здесь она все-таки предпочитает тактику отступления. Жизненный опыт ей правильно подсказывает: эти спиногрызы все равно победят, сопротивление бесполезно.

Мама не очень-то любила подробно рассказывать о тех мучениях, которым мы с сестрой подвергли ее, появившись на свет божий. Но и коротких реплик хватало вполне, чтобы представить себе общую картину разрушения:

«И вот тогда я сказала в роддоме: «Дайте мне пистолет, я скорее застрелюсь, чем разрожусь».

«После родов у меня вылезли почти все волосы – я стала практически лысая!»

«А потом ты вылила в свою кроватку весь огромный флакон французских духов. Папин подарок, мои первые настоящие духи».

«Конечно, я была в шоке, когда увидела, что ты сидишь в своей кроватке вся в какашках и размазываешь их по стене».

«Ты лазила везде как обезьянка, у тебя все ноги были в синяках. А когда баба Лиза спросила, откуда синяки, ты сообщила, что это мы тебя с отцом лупим!»

От таких рассказов у меня всегда возникали какие-то смешанные чувства. С одной стороны, хотелось извиниться за причиненные неудобства. С другой – вроде бы поздновато. Но было ясно одно: маминой психике нанесен непоправимый урон.

Историю с какашками объяснить не могу, здесь что-то глубоко подсознательное. Историю про избиение можно попробовать понять. Конечно, родители меня не били. Ну, во всяком случае до той поры, пока у меня сестра не появилась. Тогда выпороли. Ремнем. Видимо, решили, что раз детей уже много, то можно и не церемониться. Сказали, что я занавески пыталась поджечь. А я просто жгла спички и в угол возле окна припрятывала. То есть выпороли нечестно, как я считаю.

А в раннем детстве фантазии об избиении родители спровоцировали сами. Когда я долго не желала укладываться спать, они вешали на полуоткрытую дверь детской папин ремень – для устрашения. Вот в эти ночные минуты, когда я, засыпая, видела это универсальное орудие воспитания, наверное, и родились мои фантазии об избитой малютке.

Так что, как вы можете догадаться, о прелестях материнства я имела кое-какое представление.

Однако это не помешало мне класса с четвертого приступить к планированию детей. Взрослые предостережения никогда не внушали мне особого доверия. И не без оснований.

«Это кака», – говорили взрослые, показывая на бутылку с прозрачной жидкостью, и быстро, с видимым удовольствием выпивали эту каку.

«Это няма!» – говорили они и пихали в рот мне ложку мерзкой геркулесовой каши с «когтями.»

«Не будет больно», – хищно ощерясь, убеждали они у кабинета зубного врача.

Короче, и про детей я тоже не очень поверила: у взрослых такая путаница в голове! Поэтому мы с моей подругой Иркой в третьем классе упоенно мечтали о большом семействе. Я говорила, что у меня будут две девочки. Ирка хотела мальчика и девочку. Я этого никак понять не могла. Как можно решиться завести дома мальчика? Фу! Несколько забегая вперед, хочу заметить, что Ирка таки получила именно то, что хотела, – и мальчика, и девочку, и даже двух целых мужей впридачу. А у меня, страшно везучей, муж один, а из детей – мальчик и еще мальчик.

Но тогда, в счастливом детстве, я и представить себе такого кошмара не могла. Хотя мальчишки всегда присутствовали в жизни как неизбежное зло. За ними даже было иногда интересно наблюдать. Но общаться! Это совершенно невозможно. Вот, например, договариваемся мы смешанным коллективом играть в войну. Девочки сразу в кустах сооружают уютненький лазарет, складируют листки подорожника и ждут первых раненых. Мальчишки в это время беспорядочно носятся где-то поблизости. И как только госпиталь готов, бойцы вдруг ни с того ни с сего оголтелой кучей влетают в наши благоустроенные кусты, расшвыривая все и вопя, что они бросили на нас атомную бомбу. И вот какая может быть дальше игра, после атомной бомбы-то? Идиоты какие-то, одним словом.

Потом, к шести годам, общаться с ними стало еще сложнее, потому что появилось знание о том, что между мужчинами и женщинами еще происходит нечто, что в долгих скучных фильмах называется стыдным словом «любовь». Мы копировали взрослых как могли, и один из малолетних дурачков мужеского полу объявил, что любит меня. Проявлял он свои чувства странно. В столовой цековского пансионата он под столами старался подползти ко мне поближе. Взрослые хохотали. Я чувствовала себя ужасно, мне казалось, что глупость моего рыцаря каким-то образом проецируется на меня, и всяческими способами старалась спастись от него. Поэтому очень обрадовалась, когда моя постоянная летняя подружка Валечка предложила: «А давай он теперь будет в меня влюблен?» Решив, что это вариант, мы нашли моего воздыхателя и сообщили ему о результатах наших переговоров. Вьюноша состроил недовольную рожицу, но согласился. И тут, я это прекрасно помню, мне стало как-то неприятно. Что это за любовь такая? Да, мне-то он не нужен, но он не должен был так легко отказываться от меня! Пусть страдает и рыдает!

Случившееся окончательно убедило меня в том, что мальчики не совсем полноценные люди. С одной стороны, они слабо вменяемые. С другой – постыдно управляемые. Ну никакого внутреннего стержня! И в драках как-то не очень. Я, например, дралась редко, но до победного конца. И всегда только с мальчиками. И мой противник частенько убегал, завывая во весь голос. Никогда я не видела, чтобы девочка так вела себя в драках. Девочка могла визжать, кричать, царапаться, но никогда не бежала с поля битвы с воплями. В случае явного проигрыша в ход шли обманные: «Ой, мама идет!» Или: «Ой, у меня кровь льется, ты мне локоть разбил!» И драка сворачивалась.

Правда, девчонки все были ябедами. Что да, то да. После драки мы любили навестить семью противника и скорбно сообщить, что их дорогой внук, сын, младший брат дерется с девочками!!! То, что девочка в этом возрасте, как правило, была больше и сильнее своего противника мужеского пола, в расчет, конечно, не принималось.

В школе мое мнение о мальчиках не улучшилось. Они учились, как правило, хуже девочек, на переменах вели себя как буйно помешанные, форма их была в кляксах, руки черные. Они обзывались и ходили постоянно с развязанными шнурками. Приставали, пихались и делали всякие глупости.

В восьмом классе нас разбили на звенья для уборки класса. Четыре человека – два мальчика и две девочки – должны были дежурить по очереди после уроков. И вот великолепная четверка, в которую входила я, приступила к уборке. Мальчики сдвигали парты, мы возили вонючей тряпкой грязь по полу. Вдруг один из мальчишек, победно вскрикнув, вытянул в нашу сторону руку: «Я таракана поймал! Что с ним сделать?» Мы подбежали – и удачливый охотник слегка разжал кулак. Какая гадость! Из кулака торчали длинные рыжие усы.

«Съешь его!» – человеколюбиво предложила я, ожидая взрыва смеха от удачной, как мне казалось в тот момент, остроты. Однако мой одноклассник вдруг посуровел лицом и торжественно сказал: «Для тебя – съем!» И… съел! Ужасу моему не было предела. Я поняла, что мальчишки еще более безумны, чем кажется на первый взгляд.

Девочки, конечно, тоже были всякие. Но в массе своей они все же были милее. У них ленточки, бантики. С ними интересно обсуждать то, что действительно интересно нормальным людям.

Когда я уже была замужней дамой, как-то затеяла я разговор с мужем о том, что представляют из себя мальчики, а что девочки. Я ожидала каких-то принципиальных возражений и мудрых высказываний. Но муж мой сказал так: «Я вас, баб, вообще не понимаю. Лично я никогда бы ни с одним мужиком жить не стал. Они храпят, разбрасывают вещи, рыгают, чешутся. Страшны они на тело и лицо. Женщины гораздо приятнее и лучше пахнут. Вот почему мужики точно умнее: мы-то живем с женщинами, а вы с нами!»

Я была потрясена этим аргументом и впервые задумалась о том, что мужчины не так просты и неказисты, как это кажется на первый взгляд.

Я и мужчина:)

И вот теперь в моей жизни должен был появиться новый мужчина – сын. И как жить с такой новостью? Куда деть страшные воспоминания о тех странных особях мужского пола всех возрастов и калибров, которые встречались на моем жизненном пути? Не желая слушать мамины причитания о том, что она не умеет воспитывать мальчиков, я, однако же, серьезно призадумалась о своих перспективах…

Не так просто менять ни к чему не обязывающий статус «малышка» на достаточно обременительный – «мамашка». Внешне я еще вполне была пионеркой: живот как основной признак беременности, по мнению советских врачей, не спешил обозначиться. Поэтому и отношение ко мне специалистов-медиков было весьма неуважительным.

«У меня на участке три с половиной беременных», – говорила моя врачиха своей коллеге в тот момент, когда я робко заглянула к ней в кабинет.

«Вот она, половина, заявилась», – продолжала она, узрев мою смущенную рожицу. Я и не возражала. Половина так половина.

«Не нравятся мне эти юные мамаши», – сурово отчитывала меня врачиха. – «О чем они только думают, сами еще дети».

Я покаянно молчала. Эта тема звучала и у меня дома. Я чувствовала себя виноватой, с одной стороны. Но с другой – была абсолютно счастлива. У нас с мужем не было квартиры, почти совсем не было денег, зато нам сообщили, что некоторым тайным образом у нас уже есть мальчик. И нам вполне хватало такого имущества, чтобы чувствовать себя богатыми. Мне ужасно нравился мой муж. Он был такой черненький, с худенькими дистрофичными ножками, синеньким от свежей щетинки личиком. Короче, он был похож на какого-то сказочного жучка, или галчонка, или вороненка. Подумав, мы с сестрой стали называть его Каркушей.

Но у него было одно скрытое достоинство, абсолютно перекрывающее для меня все его явные недостатки: я ему весьма нравилась. И этого вполне хватало для счастливой семейной жизни.

Безоблачно текли дни, неспешно рос живот, когда вновь на сцену вышла злая фея в образе врача. И почему в моей сказке все недобрые волшебницы в белых халатах? Сама не знаю.

Как-то в очередной раз робко перешагнув порог кабинета своей гинекологини, я узрела на ее месте совершенно незнакомую мне даму. Оказалось, что теперь она ответственна за мое здоровье. Дама узнала мою фамилию, потом долго рылась в каких-то бумажках. И в конце концов, смерив меня беспристрастным взглядом очкастых глаз, процедила: «У вас, девушка, несколько серьезных венерических заболеваний. Пролечиться надо бы хорошенько до родов, а то что вы там народите мне тут!»

Наверное, если бы я была бы чуть взрослее и опытнее, я бы умерла прямо там, в этом противном, покрашенном мерзкой зеленой масляной краской кабинете. Но я была столь юна, что слово «венерические» в большей степени говорило мне о богине любви Венере, чем о какой-то инфекции. Однако даже такая безбашенная девочка, как я, поняла, что что-то тут не так.

– Как же так, – промямлила я, – две недели назад все отлично было, а теперь так плохо? Как это я могла заразиться?

Врачиха внимательно посмотрела в мои ясные детские глаза, как-то поежилась и сказала уже гораздо мягче:

– Лето сейчас, грязь везде. Наверное, сидела где или в речке купалась.

Это теперь я понимаю, что она несла полную ересь с точки зрения медицины. Но, видимо, что-то в моем облике не дало ей прямо сказать мне: «У козла своего спрашивай, откуда зараза!»

Поэтому она просто выписала мне десяток сильнейших антибиотиков, велев и мужа лечить.

Когда в аптеке мне выдали авоську таблеток, я подумала, что вряд ли это полезно для ребенка. И решила пока скармливать их мужу.

Глупейший мой молодой муж тоже как-то безропотно съел версию о речке, а вместе с ней слопал и таблетки.

Хорошо, что моя мало опытная в жизни, но начитанная мать сообразила, что происходит что-то не то. Она быстро схватила меня в охапку и отвезла в известнейшее медицинское учреждение к главному специалисту страны по всяческим таким любовным недугам. Там меня тщательно обследовали и дали заключение, что я абсолютно здорова.

Но пока суть да дело, муж послушно лопал таблеточки. Постепенно он начал чесаться и терять шерстяной покров. К счастью его, я довольно быстро протрубила отбой военной тревоги. Здоровье его, конечно, быстро восстановилось. А вот психика, увы, нет. С тех пор стоит ему хотя бы насморк подхватить, он сразу начинает подвывать: «А – а, все это из-за того, что ты меня страшными лукарствами на заре жизни накормила!» И строит мне всякие скорбные рожицы. И мне очень его жаль, я думаю даже, что государство могло бы ему дать прибавочку к будущей пенсии как жертве медицинских экспериментов.

А я, взяв выписки об отсутствии каких-либо инфекций в своем могутном организме, пришла в консультацию и потребовала показать мне результаты тех исследований, на основании которых меня решили лечить. Врачиха, дернув плечом, протянула мне серенький листик, в верхнем левом углу которого была написана моя совсем не редкая фамилия и… совсем не мои имя и отчество…Оказывается, меня пытались лечить, взяв за основу чужой анализ крови.

О молодость, о легкомыслие мое! Даже это происшествие не омрачило моей радости. Любуясь на шелудящегося после таблеток супруга, я ждала того счастливого момента, когда нас станет трое.

И вот как-то ночью я поняла, что мне не спится. И даже не сидится, и не естся! А последнее – уже очень опасный для меня симптом. Всполошившийся юный муж быстро набрал две заветные цифры. И минут через сорок перед нами стояли не двое из ларца, а две мрачные личности из белого фургона. Обреченно пошла я за ними к машине. За мной топал бледный муж и красная стенающая мать. Я залезла в эту страшную машину, на которой как-то преждевременно, на мой неискушенный взгляд, был уже нарисован крест. Врач сурово обернулся к стремящимся пролезть за мной маме и мужу. Оглядев их орлиным взором, он грозно спросил: «Кто из вас муж?!» И я сразу поняла, что попала…

Как только за мной захлопнулась массивная тугая дверь приемного покоя роддома, ночь абсурдных вопросов продолжилась.

– Вы беременная? – спросила меня кругленькая женщина в белом поварском колпачке, по-партизански выглядывающая откуда-то из-под стола. Интонация ее вопроса была какая-то недоброжелательно-недоверчивая. И я впала в ступор. Будучи человеком чрезвычайно мнительным, всегда я начинаю тормозить, когда сталкивалась с чьей-то не совсем доброй требовательностью.

– Я надеюсь, ты выучила новую теорему? – грозно спрашивала меня школьная математичка Ольга Алексеевна. И я, всегда крайне ответственно относящаяся именно к урокам по алгебре и геометрии, немедленно начинала сомневаться в своих знаниях. Шла к доске как на эшафот, судорожно сжимала дрожащими пальцами непослушный, выскальзывающий из пальцев огрызок мела и…застывала со скорбной гримасой на лице, бессознательно копируя несчастную фигурку двоечника со знаменитой и известной всем советским школьникам картины «Опять двойка». И я таки получала ее, эту самую двойку, прекрасно зная теорему.

Все мои ранние влюблённости непременно заканчивались грозным вопросом моих ухажеров: «Ты любишь меня?» Интонации в этот момент у вопрошающего были такие серьезные, а глаза столь пытливые, что я моментально начинала видеть перед собой Ольгу Алексеевну и в панике бежала прочь. Потом я могла жалеть об испорченных отношениях и упущенных возможностях, но ничего поправить было нельзя. Мой будущий муж стал мужем настоящим только потому, что он вообще не разговаривал. Все наши отношения озвучивались одной мной. Ну, знаете, так бывает, например, в мультиках, когда за всех зверей говорит один актер.

Иногда мне казалось, что мы страстно любим друг друга, и тогда я произносила пылкие любовные монологи и за него и за себя. Временами чудилось, что отношения исчерпали себя, и я скоренько изображала бандитскую разборку в духе итальянских фильмов о мафии. Нередко, правда, мне приходилось сконфуженно замолкать на самом интересном месте, когда я вдруг обнаруживала, что муж в процессе действа уже успел уснуть. С возрастом я помудрела и перестала обращать внимание на такие мелочи. Уж если мне захотелось скандала, никакой спящий муж не мог мне помешать.

Так вот, услышав такой странный в этих стенах вопрос от не менее странной тетеньки, почти полностью скрывшейся под столом, я глубоко задумалась. Беременная я или нет?

Моя мама, например, любила взбодрить меня в девичестве какой-то дикой историей о своей знакомой, которая была-была беременная, а потом взяла да сдулась! Оказалось, у нее была ложная беременность. Вспомнив это, я в панике стала ощупывать свой совсем незаметный под толстой дубленкой живот. Уф, отлегло, пузо на месте! И тут я очень вовремя вспомнила о результатах УЗИ: мало того, что я истинно, а не ложно беременная, я вообще целым мальчиком беременная!

Хотя в это поверить тоже трудно. Ну как внутри девочки может получиться мальчик? До сих пор этот вопрос иногда ночами мучает меня. Но, во всяком случае, я могла теперь с надлежащей моменту твердостью дать строгой врачихе утвердительный ответ. Призрак Ольги Алексеевны растаял, я гордо выпрямилась, тетенька решительно выдвинулась из-за стола. И сразу стало понятно ее странное телорасположение под столом. Просто это была тетя-гномик. В ней вряд ли было намного больше метра. Я опять растерялась. Во мне 1 метр 74 сантиметра. Не бог весть что в нынешний век акселерации, но все же.

В моей маме полтора метра, и когда я дотянулась до метра семидесяти, она впала в продолжительное состояние какого-то неприличного восторга. Ее ликование проявлялось так: стоило нам оказаться хоть в каких гостях, она, выждав несколько минут для приличия, срывалась со стула и начинала упрашивать каждого из присутствующих мужчин помериться со мной ростом. И если я оказывалась выше, глаза ее загорались неземной радостью. Не знаю, какие личные комплексы изживала мамуля таким образом, но я лично сгорала от стыда, и мне хотелось навсегда перестать быть человеком прямоходящим, а стать незаметной малышкой кривоползующей и уползти под стол.

Это чувство неловкости за мой немалый рост возвращалось всегда, когда рядом со мной оказывался небольшой человек. А уж гномик-врач – это было вообще что-то из области ночных кошмаров. И действия этого кошмара были ужасны: ведерная клизма на холодной клеенке, ржавый душ с холодной водой опосля. Я все четче понимала, что оказалась, если не в аду, то где-то в близком к нему месте. В конце концов крикучий злобный гном-привратник отволок меня в родильное отделение. На ноги мне нацепили матерчатые, спадающие при каждом шаге тапки, на моих худеньких плечах еле держалась безразмерная ужасная рубаха, вся в каких-то подозрительных пятнах.

Представьте себе картину. Ночь, ноябрь, длинные холодные коридоры, еле освещенные мертвенным светом белесых ламп под потолком. В этом неживом свете, поминутно теряя тапки, бреду я, спотыкаясь, вздрагивая и оглядываясь на свою суровую конвоиршу, чья голова маячит где-то как раз на уровне моего живота, в котором спряталось мое маленькое напуганное дитя. Надо ли говорить, что от ужаса даже схватки мои стали сходить на нет. Организм, внимательно изучив сигналы, поступающие от центральной нервной системы, сделал вывод, что шансов на спасение нет, и включил энергосберегающий режим. Какая уж тут родовая деятельность! Живой бы остаться!

Меня стали оформлять в родовом отделении. Рожала я по направлению от четвертого управления. Кто не в курсе, это был самый блатной блат в те далекие годы. Четвертое управление – это ЦК. В Центральном комитете Коммунистической партии работал мой дед. Он и расстарался для внучки на номенклатурные роды. В чем, правда, были мои привилегии, я так и не поняла. Тем более, что я забыла взять в роддом паспорт и даже, что значительно хуже подействовало на оформляющую меня медсестру, забыла, какую должность занимает дедуля в этом комитете.

Поэтому отнеслись ко мне как к Дмитрию-самозванцу. Но все-таки определили в пустую темную палату с одинокой скрипучей железной кроватью. Посидев с часок на холодной панцирной сетке, слегка декорированной тощим матрасом, я вышла поискать туалет. Но тут же была возвращена в свою камеру неумолимой властной рукой медсестры. Сестра велела мне пользоваться ночным горшком под койкой. Нагнувшись и узрев мерзкий железный горшок, я чуть не взвыла от горя. Все детсадовские кошмары вернулись ко мне. Я не могла поверить, что этот ненавистный атрибут казенного детства догнал меня и здесь. Однако делать было нечего, и я решительно дернула горшок на себя. Упс! Супрайз! Горшочек оказался полным. Ну, честно говоря, уже не таким полным. Часть его содержимого украсила мой больничный прикид. Обтекая и теряя тапки, я опять потащилась на дежурный пост. Тут уже потеряла терпение медсестричка:

– Не буду я тебе новую рубаху давать, – закричала она. – Все равно скоро еще хуже изгваздаешься.

На этой патетической ноте она закончила свой монолог, втащила меня в больничную камеру и вколола целый шприц снотворного. Видимо, не хотелось ей всю ночь наблюдать, как по коридору взад-вперед, роняя тапки и стеная, ползает тощее обосранное чудище, которое всего лишь часа два назад было милой и ухоженной маминой дочкой и любимой мужниной женой-красавицей.

До сих пор мне кажется, что лечение схваток снотворным – не самая удачная идея. Но, насколько мне известно, этот чудесный терапевтический прием используют и в наши дни под кодовым названием «медикаментозный сон». Типа чтобы мамаша будущая отдохнула. А что там с ребеночком происходит, который, собственно, уже на подходе, никогда никого не интересовало?

Я, в жизни не видевшая никаких лекарств, кроме анальгина, вырубилась замертво.

Шли часы. Моя мама, не находившая себе места от тревоги, заставила мужа искать частные ходы в данное заведение. Спустя какое-то время был обретен врач местного значения, которого попросили отыскать меня и посмотреть, что происходит. Врач все сделал и с легким сердцем сообщил моему мужу, что я крепко сплю. Моя мама, понимавшая, что в нормальных родах надолго не уснешь, сделала вывод, что, видимо, я уже померла, а компетенции врачей не хватает для того, чтобы отличить временный сон от вечного. Короче, дома началась паника.

К вечеру следующего дня я стала очухиваться. Во рту пересохло, правда и рубаха стала сухой. Но все равно было ужасно холодно. Из незаклеенного окна дуло, вместо одеяла мне полагался коротенький фрагмент простыни. И я была совершенно одна. И я чувствовала, что сейчас тресну. Приоткрыв дверь, стала звать сестру. Минут через десять она появилась, быстро осмотрела меня и заорала: «Ты чего разлеглась, ты рожаешь уже, быстро бегом в родзал, никого нет с тобой тут возиться!»

И глупая я, покорно подхватив вонючую рубашонку и окончательно наплевав на тапки, побежала в родзал. Счастье, что мой умненький мальчик в это время, видимо, растопырил свои ручки и ножки, чтобы не вывалиться на пол, и дождался, пока я вскарабкаюсь на железный высокий стол, где через минуту он и появится на свет.

Рядом со мной рожали еще три женщины. Все мы разродились в течение следующих пяти минут. И, понятно, у врачей, действительно, был аврал.

Как только малыш закричал, его схватили и унесли. Таких нежностей, как раннее прикладывание к груди или выкладывание на живот, в те суровые времена и знать не знали.

Меня же лихо перебросили на каталку, шлепнули лед на живот и выставили в коридор. И вот, лежа там, я пыталась осмыслить, что же произошло со мной? Я родила своего мальчика – но его нет со мной, у моего мужа появился сын, но мужа тоже нет здесь, у моих родителей теперь есть внук. Но где же они, мои папа с мамой? Ни одного родного лица вокруг. И я поняла, что, помимо своей воли, стала участницей какой-то жестокой и неправильной игры.

Это чувство еще более усилилось, когда на следующий день мне не принесли малыша на кормление.

– У него нервный крик, надо дать ему отдохнуть от родов, – так объяснила отсутствие ребенка на кормлении педиатр.

«Ничего себе, – думала я, – неужели ребенку надо отдыхать от матери, которую он и видел всего минуты две в жизни? Чушь какая. Я и то от своей не кричу нервным криком, хотя общаюсь с ней уже 20 лет.»

И я написала мужу, что нас нужно спасать из смертельных объятий советской медицины. Мой муж тогда работал в Филатовской больнице. Его коллеги, движимые чувством сострадания, тут же приехали в роддом на машине скорой помощи, осмотрели нашего сына и потребовали немедленно выдать его мне.

Через час я держала чудесную Каркушу-2 в своих объятиях. Это действительно была Каркуша номер два. Он поразительно был похож на своего отца. Только синенькая щетинка отсутствовала. Потом он, конечно, изменился и стал похож на себя самого. Но в первые недели был вылитый папаша. Когда со вторым ребенком произошла та же история с кратковременной похожестью на отца, я придумала теорию, объясняющую данный феномен. Ребенок рождается копией отца для того, чтобы этот самый отец признал его и не съел. Как, например, это могло произойти в дикие доисторические времена. Без такого умилительного сходства большинство отцов просто выбросили бы своих противно пищащих потомком из пещеры прямо в пасть саблезубым тиграм. И род человеческий бы прекратился, не успев начаться.

– Странно, – задумчиво рассуждала педиатр через день. – Нервный крик прекратился.

Я-то отлично понимала, что ничего странного в этом нет. Ребенок просто решил, что остался сиротой, раз матери рядом не наблюдается. Вот и оплакивал свою незавидную участь. А когда ему вернули мать – сразу успокоился.

Но теперь уже у меня начинался нервный крик, когда моего мальчонку уносили в детскую. Я стала часами простаивать у детской палаты. Добрая медсестричка спросила, как моя фамилия, и вынесла мне сверточек. К сверточку была привязана бирочка, на которой не было ни слова правды: «Николаева Анастасия Владимировна, мальчик, 3 300». А на самом деле в кулечке лежала не Анастасия Владимировна, в 20 лет ставшая почему-то мальчиком, а самое любимое на свете дитя. Мое!

– Значит, это ваш такой красивый малыш? – улыбаясь, сказала милая сестричка.

Мне, конечно, любезен был мой первенец. Но что касаемо красоты, как-то слишком смело это прозвучало над красной курносой мордочкой. Поймав мой смущенный взгляд, сестричка решительно потянула меня за рукав, приглашая зайти. Я вошла: много-много сверточков лежало в кроватках. Желтые, оранжевые, ошпаренно-красные, синенькие. Те, которые не спали, кривили личики в каких-то ужасных гримасах и истошно орали. Я стала пятиться к дверям.

– Теперь поняли, что ваш настоящий красавчик? – по-прежнему улыбаясь, прочирикала сестричка.

Она преподала мне важнейший пример правильного отношения к действительности. Как только вам кажется, что в жизни все не так, оглянитесь вокруг. Муж не подарил цветы? А вон соседкин муж, хрюкая, под забором ромашки ищет, лежа на животе и пуская пьяные слюньки.

Ребенок двойку принес? Фигня! Подружкина дочка в пятнадцать лет вообще в подоле принесла!

После такого сравнительного анализа жизнь сразу хорошеет на глазах!

Мои родные и близкие тоже поддерживали меня как могли. Например, писали в роддом записочки:

«Бедненькая! Намучалась? Дальше еще хуже будет!» – это первые две строчки из письма моей подружки. У нее уже был дитенок, и она знала, о чем говорит.

«Мы все волновались за тебя. А у твоей мамы, пока ты рожала, отнялись ноги», – это из поздравительной записочки моей родной тети. Вчитавшись в текст, я в одной рубашке с четвертого этажа сбежала на первый, сметая по дороге всех, кто пытался меня затормозить. Дрожа, я нервно накручивала диск телефона, пытаясь дозвониться домой. «Так, – стучало у меня в голове, – теперь у меня на руках не только младенец, но и мать-инвалид. Господи, а что же сейчас с бедным папой?» Когда я наконец дозвонилась, слезы рекой лились по моему лицу. Оказалось, что тетя просто пошла на поводу у образного стиля повествования. У мамы ноги от страха за меня подкашивались, вот и все. И я поняла, что, пока я еще окончательно сама тут не подкосилась, надо сматываться.

– Знаешь, что делал твой муж, пока ты была в роддоме? – спросила меня мама в день выписки, скорбно поджав губы. Сердце мое провалилось в пятки. А глазах замелькали грудастые разбитные цыганки, размахивающие цветными юбками прямо перед лицом моего беспечного мужа, уже готового упасть в бездну разврата…

Вот бегает сейчас по дому маленький мой внук Добрыня Никитич. И все в нем прекрасно. Ручки, ножки пухленькие – несказанно хороши. Глазки – губки – слов нет! Попа и та обалденно хороша. Смотришь – глаз отвести сил нет. И бывает же на свете такая красота!

Со своими личными детьми как-то немного иначе все. Нет, собственные пупсы тоже прекрасны, спору нет. Но когда смотришь на них, в голове не рафаэлевские купидоны и мысли карамельно-умилительные, а длинный бизнес-план; гуление малыша звучит в ушах заводским гудком, призывающим к труду и обороне.

Так, ручки… Опять какую-то дрянь в рот потащил. Отнять!

Ножки… Сейчас опять за порог лапой зацепится. Подхватить!

Ротик – губки… Кормить пора!

Глазки, прекрасные глазки… Да заснет он когда-нибудь или нет?!

Весь мир съеживается до размеров этого крохотного тельца. В голове – консистенция и цвет сегодняшних какашек. Начинаешь завидовать Страшиле: у того по крайней мере хоть солома вместо мозгов, а у меня теперь только вот это самое…

Разговоры с мужем начинают напоминать ночной бред обкурившегося торчка:

– Странно он дышит, странно… Ты прислушайся!

В ночной темноте двое склоняются над колыбелью.

– Так вроде еще дышит, значит все нормально, – с грацией вальсирующего слона шутит муж.

– Почему еще?! Что, может и перестать дышать?!!!

– Это я скоро перестану дышать. Успокойся ты наконец уже!

Остановка дыхания мужа абсолютно не интересная тема. Разве можно сравнить с ней обсуждение утренней отрыжки малыша. Она была какая-то обильная, пузырящаяся, в ней был виден фрагмент чего-то желтого. Может, это свернувшееся молоко? А если нет? А что тогда? Скорее советоваться на форум!

– Девочки, из моего младенца лезет что-то желтое!

– Что значит – понос? Какой понос изо рта может быть, вы чего?

Нет, форум не поможет, надо звонить врачу. Так, доктор тоже не вариант, пробурчал, что все нормально, отмахивается от проблемы, бездушный!

Надо звонить мамуле. Вот мама – человек. Сорок минут с ней обсуждали, что лезло из нас сестрой в месячном возрасте. Сразу легче стало. Все-таки из моего поменьше лезет. Ой, опять обкакался. Чего-то все зеленое такое. Быстро на форум!

– Девчонки, теперь зеленое лезет!

– Почему изо рта? С чего вы это взяли?

Отмороженные они все какие-то на форуме этом. И вообще там у всех дети какие-то неправильные. Одни много едят, другие слишком мало. Одни кучу памперсов за день уделывают, другие все в себе хранят. Ни одного нормального. Ой, надо тоже посчитать памперсы. А если он успел в один два раза пописать?! Значит, надо не только считать, но и взвешивать их! Ой, забыла отнять от веса описанных памперсов вес сухих. Придется пересчитывать! Что значит – подойди к ребенку? А сам не можешь? Как это тебе не удастся покормить его?! Отец все должен уметь, так на форуме пишут! Ладно-ладно, я знаю, что у тебя еще грудь не выросла, иду, не ори.

Как выживают дети среди таких сумасшедших взрослых?

Просто дети – страшно живучие существа. Их и в прорубь бросают, и за руки – ноги раскручивают, а им хоть бы хны. Вот если бы меня сначала в прорубь ледяную упихали, а потом над головой голую раскрутили, я бы точно окочурилась. Правда, зрители бы тоже до финала не дожили. А эти бутузы только толще и румянее становятся.

Издеваются над ними родители по-черному. Катают на жаре под тридцать градусов в пластиковой закрытой коляске и двух комбезах или, наоборот, в одной пеленочке укладывают зимой спать на балкон. Развешивают над кроваткой младенческой буквы и слоги и страшно воют каждый день, тыча рукой в эти разноцветные буковки. Так месячный ребенок, по их мнению, должен осваивать слоговое чтение. Неудивительно, что у наших детей к одиннадцатому классу вырабатывается стойкое отвращение к печатному слову.

Ой, да уже в животе младенцам жизни нет. Прикрепят мамаши будущие к животу специальные наушники и давай глушить детку то музыкой классической, то народными песнями да былинами. Некоторые особенно продвинутые даже «Эхо Москвы» включают для пуза своего. Чтоб ребенок сразу знал, кто правый, а кто левый, на подсознательном, так сказать, уровне.

А ведь ему, бедному, даже ушки не заткнуть и уж тем более дверь в свою комнату не захлопнуть.

Хорошо, что все же умеют малявки эти отомстить своим поработителям. Две-три бессонные ночи, – и они, родители бестолковые, уже шелковые. И про слоги забыли, и на «Эхо Москвы» плевать хотели. Тихо так сидят, скромненько, правда, иногда, задремав, со стула падают.

Все это было и в моей истории.

Мы принесли Никитку домой и развернули. Разбуженный мальчик, как крошечный китенок, пустил вверх маленький фонтанчик. «Ох!» – от удивления сдулась моя мама. Такое она видела первый раз в жизни. «Ха-ха-ха!» – победно заколыхалась свекровь. Вырастив одного мальчишку, она знала, чего от них ждать.

Распереживавшаяся мама побежала на кухню курить. Положив ребенка в кроватку, выдвинулась за ней и я.

– Знаешь, что делал твой муж, пока ты мучалась в роддоме? – выпустив струю дыма в полуоткрытое окно, спросила мама.

Ну, Бунин, Куприн, Мопассан – еще в отрочестве зачитаны до дыр. Поэтому я могла предложить маме немало версий ответа на этот вопрос. Мало ли на что способен молодой мужчина в отсутствии жены! Но я не могла представить, чтобы все это он вытворял прямо на глазах моей мамочки, своей законной тещи! И я предложила маме озвучить ее версию.

– Он покупал себе ботинки, пока ты мучилась – скорбно поджав губы, процедила мама. – Представляешь?!

До меня никак не доходил горестный пафос ее речений. Мыслями я была там, возле маленькой деревянной кроватки. Муж, ботинки, мама…

Я явно отплыла от берегов взрослой страстной жизни, вообще-то так и не успев набегаться по заливным топким лугам серьезных отношений. Мою лодку опять стремительно уносило туда, где молочные реки и кисельные берега. Да что там говорить! Я сама превращалась сейчас в молочную реку, и я знала того путника, который готов припасть к ней. Снисходительно улыбнувшись маме, я вернулась в страну детства. Где были важны только эти крошечные ручки, эта шелковая макушка, легкое сопение у плеча, родное тепло маленького мальчика, любимого и родного.

Грустно и одиноко сидел на стуле в гостиной мой взрослый мальчик-муж. В отличие от мамы он знал: я уже далеко и звать меня бесполезно…

Как можно говорить о муже, а цикл этих рассказов назван, как вы помните, «Из раннего мужа», и не упомянуть о его родной матери?! Мать мужа, если на неё внимательно посмотреть со стороны жены мужа, называется свекровь.

Свекровь – фигура серьёзная в иерархии семейных ценностей. Поэтому, в знак особого почтения, я упомяну ее тут даже не один, а три раза. Так обычно в любых сказочных заклинаниях делается!

Итак, триптих о свекрови. Часть первая.

Нет, девчонки, можете меня вычеркнуть, закидать помидорами, обвинить в ереси, а я свою свекровь люблю и уважаю. Она у нас супер-кибер-транс-Женщина. Транс – это к тому, что мы частенько всем семейством впадаем в транс, когда узнаем о ее приключениях.

Узнаем всегда, так сказать, постскриптум. Свекровь, как настоящий герой, о подвигах своих распространяться не любит. Иногда мне кажется, что единственная достоверная информация о ней, которой мы владеем, это то, что в нашей семейно-криминальной группировке у нее погоняло Баба Зина. Ее частые беседы за жизнь нередко ставят нас в тупик.

«Эх, девки, – вещает она нам с сестрой, – что бы у меня в жизни с мужем ни происходило, я никогда о разводе даже не помышляла. Муж – это святое, это на всю жизнь». И ровно через минуту после этой сентенции: «Когда я разводиться решила и приехала к своей маме, она и говорит: «Нет уж, у тебя есть муж, ты его сама выбрала, к нему и езжай».

Короче, умеет наша бабуля так запутать пароли и явки, что только держись. Но иногда ее любовь к конспирации все-таки выдает в ней настоящего резидента.

Сижу я дома, к экзаменам в аспирантуру готовлюсь, муж с ребенком в деревне, свекровь на даче. Звонок. Свекровь, запыхавшись:

– Я все узнала. Они возвращаются раньше из деревни, сегодня будут!

Я: – И чего?

Свекровь (несколько обиженно): – Не знаю я чего, мое дело предупредить!

Вот она женская солидарность и шпионские навыки на страже семьи! У мамули моей, правда, свекровь тоже была золото. У нас, наверно, в цепочке ДНК заложены отличные свекрухи.

Правда, мамочка со своей свекровью несколько жестковато, на мой взгляд, обошлась, но у нее были смягчающие обстоятельства.

Дело в том, что папина мама была человек душевнейший, хохочущий, припрыгивающий и изливающий на всех потоки неиссякаемой радости. Когда ей было к 80-ти, она с радостью бегала с внучками, то есть со мной и сестрой, на аттракционы в парк Горького. Вращаясь на жутком инквизиторском колесе, она в упоении вопила:

– Товарищи, ловите мои очки, у меня улетели очки!!!

Мы с сестрой тряслись от ужаса, ожидая, что следующим номером будет свободный полет вставной челюсти. Но обошлось. Хотя в другое время она очень любила с этой челюстью в руках носиться за нами по квартире, страшно завывая и закатывая глаза. Это была игра в Бабу Ягу. И как только мы заиками не остались, не представляю.

Так вот, наша бабуля, отважно съезжающая почти в восемьдесят лет с крутой горы на картонке прямо под ноги опупевших родителей, имела еще, простите за грубость, некоторые экстрасенсорные способности. Иначе как объяснить тот факт, что в компании коммунистов она начинала выкрикивать лозунги о необходимости свержения правящего строя в СССР, в присутствии диссидентов говорила о масштабности гуманитарных завоеваний социализма, евреев услаждала антисемитскими анекдотами и так далее, и тому подобное.

И ведь никогда не ошибалась в выборе темы, даже в незнакомой компании! А мои родители в тот, не очень для них радостный день, ждали БОЛЬШОГО папиного начальника, накрыли шикарный стол и дрожали, как вдруг выяснилось, что хлеба-то дома и нет! Папа рванул в булочную. Только он вышел – звонок в дверь.

Мама открывает, а там – о-ля-ля – бабушка, ейная свекровь то есть. Мама навалилась своей совсем не мощной грудью на дверь и пискнула: «Не пущу!» (Чтобы вы оценили ее гражданское мужество, позволю себе заметить в скобках, что мама моя – это полтора метра концентрированной робости и деликатности. Так, например, если ее обсчитывали в магазине, она бежала со всех ног прочь из магазина, чтобы не смущать кассиршу. Я дико возмущалась в таких случаях, а мама говорила: «Представь, как ей будет неприятно, если я укажу ей на ее ошибку».)

Понятно поэтому, что моя мама легла на дверь, как на амбразуру, от отчаяния. И ейная свекровь, на мгновение утратив облик легкости бытия, грозно спросила: «Это почему еще ты меня в квартиру не пускаешь?!!» И тут мама выдала, сама не ожидая от себя такого, сиплым шепотом: «У меня любовник…»

Бабушка на секунду застыла, потом серьезно-понимающе кивнула и на цыпочках выдвинулась к лифту. Надо ли говорить, что она никогда и никому про это не рассказала.

Начальник был спасен, папа полностью поддержал маму, сказав, что он сделал бы то же самое. Так что бабушке все же повезло: она не услышала фразу о любовнике от своего сына.

При такой наследственности у меня просто не могло не быть хорошей свекрови. И тоже партизанки. Приезжаем как-то на дачу – она лежит. Странно. Это ей совсем не свойственно. Обычно она бурит, копает, строгает или, на худой конец, просто висит на стене, окрашивая ее. Нет, вру, просто висеть на стене она тоже не могла, она висела там с шутками и прибаутками.

Одну из таких шуток до сих пор не может забыть моя сестра, которая столько лет прожила с нами на даче, что моя свекровь была уже, конечно, немножко и ее свекровью. Так вот, сидит моя сестра на унитазе, расслабленная и спокойная. И вдруг – в окне (да, мои миленькие, у нас в туалете на даче было окно, как раз сзади унитаза) на уровне форточки появляется сияющее приветливое перевернутое лицо Бабы Зины. То есть собственно лицо несчастная сеструха уже увидела, когда обернулась на ликующее:

– Хи-хи, Дашка, привет, а это я!

Это бабушка стену красила и как раз сверху спускалась, когда увидела мою сестру на унитазе и, конечно, не могла не поздороваться.

Ну, так вот. Лежит старушка и кряхтит. Мы в тревоге – что такое? А бабуля нам рассказывает о старости и ревматических болях в спине, столь свойственных ее почтенному возрасту. Мы, как лохи, ведемся. И только дня через два мой муж что-то начинает подозревать и решительно заявляет:

– Слушай, мать, еще неделю назад у тебя никакой старости не было. Колись!

И мы узнаем, что этот божий одуван решил крышу чинить и свалился с нее прям на землю. Для тех, кто не в курсе, дача у нас четырехэтажная (четвертый этаж – высокий чердак). Муж долго трясет головой и выдает: «Мам, а нормальный бы человек уже давно насмерть разбился!»

Надо ли говорить, что еще дня через два Баба Зина бодро рассекала по участку.

Да, смелости и решимости ей не занимать. В лихие 90-е муж мой дал ей газовый пистолет– бабушка круглый год жила на даче, мало ли что. Так он – пистолетик – так ей приглянулся, что она не расставалась с ним никогда. И очень он вообще шел ей.

Ехала она как-то на народном транспорте – электричке – и подвалили к ней лохотронщики, почувствовав в бедной пенсионерке легкую добычу. Предложили они ей сыграть в лотерею. А бабушка и рада. Она последний раз играла в такие игры в пионерском лагере. Так весело время провела: и утюг выиграла, и фен. Ну, никогда ей еще так не везло в азартные игры. А потом ее товарищи по играм почему-то стали грубо требовать у нее денег. Бабушка – хвать из сумочки пистолет и говорит им нежно: «Сейчас застрелю вас на фиг…»

Моя любимая свекровь – источник радости для всей семьи

Они сразу поверили. Не поверить было нельзя. Во-первых, она немножко не так сказала, а во-вторых, ее мама председателем колхоза была и при Сталине, и при немцах, и никто ее одолеть не мог. А дочка – вся в маму, и лицом, и статью. Бежали жулики с позором, оставив все бабуле, рады были, что хоть ноги унесли.

Такой характер не единожды выручал бабушку, а однажды спас от смерти. Когда в молодости она была серьезно больна, и врачи сказали ей, что шансов практически нет, Баба Зина, тогда еще мама Зина, громко ответила им:

– Ерунда какая, дураки вы сами, у меня дети еще маленькие!

Встала, ушла из больницы и выжила. И до сих пор живет, любимое мороженое жует и нас радует.

История следующая про Бабу Зину. Слабонервных просим отойти от экранов: сюжет включает погребение жмурика.

Но не все сразу, в порядке живой очереди, так сказать. Этот эпизод произошел на заре нашей с мужем семейной жизни.

Итак, начали.

Ну, значицца, слухайте опять про мою Бабу Зину. А че делать-то? У меня за всю жизнь всего-то одна свекруха и была. Бедная я, бедная. Да, ладно, нечего себя жалеть: моя свекровь десяти других стоит. Только я ее не продам, сколько бы за нее ни давали, фигушки.

Так вот. Муж мой совсем спиртного на дух не переносит. Вот и не пьет никогда, болезный. А тут как-то – хлопочу себе на кухне, беды не чую. Слышу: дверь входная вроде хлопнула, и… тишина.

Вышла я в коридор: вода в ванной льется, и дверь в неё приоткрыта маленько.

Заглядываю: а там муж плавает в хлам просто. Это его друзья, хорошие парни, занесли в ванную и оставили отмокать, гнева моего праведного побоялись и смылись неопознанными.

Стою я, чего делать – не знаю просто: вытащить – не вытащу, утопить – вроде жалко, новенький еще муж-то, совсем почти не ношенный.

А тут звонок телефонный. Баба Зина на проводе: «А позови мне, – говорит, – сынка мово прекрасного!» А я такая злобно-печальная и отвечаю: «Никак не могу исполнить ваше приказание, товарищ генерал. Ваш сынок пьян в зюзю и в ванной ныряет, и если я тут с вами разговоры разговаривать буду, так он и утопнуть могет».

Свекровь минуточку помолчала и спрашивает: «Отвертка у тебя дома имеется?» Я, заинтригованная совсем, отвечаю утвердительно. «Так вот, – продолжает добрая свекровь, – у вас на кухне табуреточка такая стоит, от которой ножки отвинчиваются. Отвинти скорее одну и иди как следует его отлупи ножкой этой, пока он ничего не соображает. А потом, утром, как спросит он, кто его отделал, отвечай смело, что дружки его так изуродовали, а в следующий раз и вообще жизни лишат! Тогда он пить-то больше никогда и не будет!»

Я настолько от такой инструкции к применению мужа и табуретки очумела, что чуть про утопленника своего не забыла. С тех пор я с великим состраданием и уважением стала на свекра своего поглядывать: это сколько же мужику вынести пришлось на пути к своему счастью!

Для особо впечатлительных уточню: советом свекрови я не воспользовалась, придумала более гуманный способ – перекрыла горячую воду. А когда замёрзший купальщик стал печально отщелкивать зубами разные мелодии, намекнула, что знаю одно тёплое место, и промотивировала его этим переместиться в постельку.

А Баба Зина не только лучший в мире кодировщик от алкоголизма. Она еще… Ой, вот это только между нами!

Она – чудотворка! Творит чудесатые чудеса.

Этот случай из новейшей истории. Живет у нас на даче вместе с Бабой Зиной большой такой клювасто-когтистый попугай. Редкая сволочь, хочу вам сказать. Кусается, подлец, глазом злобным косит на всех. Ничего не говорит, только смеяться, как Баба Зина, научился. Вот и ржет целыми днями, сверкая злобными глазами и скрежеща огромными когтями.

А соседи мне с легким испугом: «А чего это ваша бабушка целыми днями хихикает, да ещё так громко?» Они чего, интересно, думают, что я ей дурь какую в чай подсыпаю? Не будешь ведь всем говорить, что это за нее дебильный попугай ухихикивается.

Так вот. В один прекрасный день вхожу я в комнату, где клетка с этой птичкой стоит, и вижу: птичка-то тю-тю, оставила нас. То есть, говоря нормальным языком, сдохла скотина. Лапки вверх вытянула, шейка набок, глаза такой мерзкой белой шторкой занавесила. Я как давай орать: «Баба Зина, баба Зина, Кузя окочурился!»

Свекровь притопала, наклонилась, очки на носу поправила, посмотрела внимательно и говорит: «Точно!»

Она у нас спокойная такая. Когда наша черепашка, пятнадцать лет в доме прожившая, уползла на радугу, бабушка, чтобы мы без любимого животного тосковать не стали, сварила трупик, панцирь хорошенько вычистила и крошке-сыну подарила. Так что я теперь не боюсь, как он в армии служить будет. После бабушки ему любой армейский дед младенцем покажется.

Так вот. Оглядела бабуля птичье тельце. Схватила в одну руку жмурика, в другую – лопату. И пошла последний долг отдавать другу своему пернатому. Ямку вырыла, Кузю туда шмякнула. А я в качестве печального родственника стою и стенаю (пользы от меня, как всегда, никакой, но стенаю я классно).

Стала Баба Зина удобнее птичку в ямке устраивать, как вдруг Кузя как заорет, как вцепится в бабушкин палец. Тут мы все трое уже орать начали: я – громче всех. Жив оказался курилка! Баба Зина, торжествуя и истекая кровью, его в клетку отнесла. А я вот до сих пор думаю: то ли птичка в обмороке была, то ли попросить Бабу Зину и меня собственноручно похоронить, если че, а?

Эх, вот что мы точно умеем – это разговоры разговаривать. Только спросите у нас хоть про что. Хотите – про политику, хотите – про искусство или про всякие сложные межличностные отношения, про все расскажем. Там, где не хватит слов, – жестами покажем.

Но есть, знаете ли, все-таки разные степени освоения и понимания этого мира. Его, во всех сложных сочленениях, не каждый может с достаточной степенью точности вербализировать. И я горда, что знаю человека, который придумал и ввел в практическое применение гениальную классификацию всего живого на земле.

Если вы еще не догадались, кто это, с радостью дам вам ответ: ну, конечно, уже знакомая всем вам Баба Зина.

Вокруг Бабы Зины как великого и неиссякающего источника живой энергии никогда не мелела река всякой живой живности. Иногда эта река становилась настолько полноводной, что наш слабый разум просто отключался при виде нее. Так, например, какое-то время наша бабуля царствовала в окружении шестнадцати! кошек, одного аргентинского дога и одного злобного попугая амазонского.

Ну, дог и попугай, положим, были нашими старыми знакомыми. А вот шестнадцать кошек… Ума не приложу, откуда они взялись в нашем дачном домике. Но факт есть факт. Почти два десятка разнокалиберных котов и кошек носились по дому, орали, висели на шторах, вываливались из холодильника вместо продуктов, шипели, урчали и виднелись шерстяными клочьями на всей нашей одежде.

Конечно, эта банда своим коллективным кошачьим мозгом быстро поняла, что даже Баба Зина не в силах воспитать их.

Хотя все вы уже наслышаны о фантастических педагогических талантах моей свекрови, которая не только при помощи ножки от табуретки в пять минут кодировала от алкоголизма, но исцелила раз и навсегда от всех болезней всех без исключения своих родных, лишь сообщив им, что теперь она верит только в уринотерапию и именно с ее помощью будет их оздоравливать.

Зная, насколько наша бабушка хитра и находчива, мы ни минуты не сомневались в том, что она найдет способ претворить свой план в жизнь. Конечно, живыми и в сознании, мы никогда бы не стали глушить мочу стаканами. Но бабуля, имея беспрепятственный доступ на кухню, могла бы доливать этот живительный эликсир в суп или чай. Поэтому мы навсегда разучились даже чихать около нее.

Но мы – не шестнадцать кошек, кошек так просто не воспитать. Кошки объединились и стали сами воспитывать Бабу Зину. Ночью, например, каждая из этих зверюг считала своим долгом подойти к бабушкиному ложу и взреветь мерзким голосом, призывая ее немедленно открыть дверь в большой мир.

Только бабушка после экстренного выпуска кошки на улицу размещала свое уставшее за день тело в кровати, следующая зверюга начинала когтить одеяло и рваться на волю. Так и носилась всю ночь бабуля, открывая-закрывая дверь и что-то тихо приговаривая. Сначала мы, следуя логике событий, думали, что бабушка тихонько материт своих хвостатых питомцев. Но когда прислушались, были немало удивлены. Иногда, открывая дверь очередной усатой гулене, Баба Зина с чувством говорила так: «Иди-иди, тварь поганая! Шагай отсюдова!» Звучало это грозно и осуждающе.

А иногда произносила совсем другой текст и с другой интонацией: «А-а, иди-иди, шишок маленький.» Эта фраза звучала нежно и проникновенно. Мы были немало заинтригованы и стали изучать ситуацию более детально.

Баба Зина собирается сгонять в сельпо на своём мопеде

Оказалось вот что. Взрослые, взматеревшие коты и кошки у бабушки проходили по классу тварей поганых, тогда как юные и малые особи обозначались шишками маленькими. И так это было здраво и понятно!

Вот только мой младший сын что-то загрустил. Думал он, думал и не выдержал, спросил у меня: «Мама, а как ты думаешь, я уже тварь поганая или пока еще шишок маленький?»

Вот так-то, миленькие мои, вот что значит качественная классификация. Она даже ребенка заставляет задуматься над вечными вопросами бытия.

Самое важное в жизни мы не выбираем. Родителей там, детей, внешность собственную. Да что там говорить, мы даже воспоминания собственные не выбираем. Говорят, детские воспоминания очень важны. Психологи используют их без зазрения совести для того, чтобы отыскать в обрывках детской памяти причину всего в нас ныне происходящего. Родители для того, чтобы мягко, но постоянно взращивать в нас комплекс вины, мы сами извлекаем их из захламленной кладовки прошлого, когда хотим понять наших детей и объяснить самим себе их странные, с точки зрения взрослого, поступки.

Но все же мы не помним очень многого, воспоминания весьма избирательны. Вдруг высветится какая-то случайная сценка, а вокруг нее темнота. Зачем, к чему я ношу в голове это уже столько лет?

Не, не помню. Такого не припоминаю. Никаких колясок-кроваток. Может, человек вообще не запоминает то, что обычно, стандартно и правильно. Вот моя мамуля, например, помнит, как ее укладывали спать в ящик от шкафа: послевоенные нищие годы сделали детскую кроватку предметом роскоши. И теперь мамуля в особо проникновенные минуты нашего общения предлагает мне пощупать то углубление в черепе, которое у нее, по ее же словам, от такого неправильного младенчества образовалось. А у меня все правильно было, поэтому ничего такого о кроватках не помню.

Одно из первых моих воспоминаний вас разочарует, я сама его рассматриваю с вполне объяснимой брезгливостью. Но я же решила только правду писать, вот и придётся нам всем сейчас пострадать за неё. За правду всегда страдают. Вот попробуйте, например, своему начальнику на работе честно сказать, что вы о нем думаете, сразу пострадаете!

Самое раннее воспоминание. Ванна, пупсы резиновые по воде скачут, мама входит-выходит, водичка тепленькая. Вдруг раз – какая неприятность! Рядом с пупсами какашка моя плавает, не тонет. В моем младенческом сознании быстро мысли проносятся: ай-ай, мама заметит, вытащит меня, а хочется играть с пупсами, хочется отстаться в теплой водичке. Пытаюсь голой пухлой ножкой отфутболить подальше улику. Не получается.

Вот такое младенческое воспоминание. Я что его выбирала? Да я бы такое никогда в жизни не выбрала бы! И зачем мне это? О чем оно мне сигнализирует? О том, что я никогда не буду отменять свои планы, несмотря ни на какие обстоятельства? Или о том, что я засранка редкостная и пытаюсь это всячески скрыть от окружающих?

Следующее воспоминание относится уже, видимо, к тому периоду, когда я более или менее научилась контролировать свою физиологию. И меня потянуло на возвышенное.

Родительская комната. В руках у меня нарезанные длинные белые полоски бумаги. И с ними я бегаю от одной стены к другой. Полоски шуршат и трепещут в руках. У меня полное ощущение, что вот-вот я взлечу. Воспарить мне мешает окрик родителей. Они, видимо, ничего вдохновляющего не могут разглядеть в ребенке, который, топоча как слон, носится из угла в угол, зажав в потных кулачках обрывки бумажек.

Ладно, это воспоминание какую-никакую службу мне сослужило. Я старалась никогда не прерывать бессмысленные, с моей точки зрения, занятия моих сыновей, если, конечно, они не угрожали их жизни и не происходили на глазах у изумленной публики. Пусть мне и хотелось сказать, что пузыри из слюней – это неэстетично, или, например, состриженные со всех моих кукол волосы, спрятанные к тому же под подушкой, – это глупо. Я сдерживалась. Может, это была игра в парикмахера или воздухоплавателя, отправляющегося в полет на чудесном шаре из собственных слюней.

Только однажды я попросила сына Еремея не отдирать обои от стены в коридоре. На что, правда, он мне вполне резонно заметил: «А мне очень нравится». Нравится человеку очень. Что ты сделаешь? Разводить китайские церемонии с текстами типа: а рабочие старались – клеили, или – а квартирка наша будет некрасивая, ободранная? Да он тоже старается – дерет маленькими пальчиками намертво приклеенные обои. И такая стена ему лично кажется более красивой.

Хорошо, оставлю собственных детей. Они вообще мальчики. А мальчики – это вам не девочки ни одной минуты.

Воспоминание третье. Вот тут мне уже пять, к шести. Папа приносит маме ордер на новую квартиру. Квартира – хорошо, папа в роли радовестника не очень. Так, по крайней мере, в этот момент думает мама, не замедлительно озвучивая эти свои мысли. А на мой детский неискушенный взгляд все отлично. Папуля весело так колеблется в проеме двери, так призывно и мощно размахивает ордером на квартиру, что мама, не выдержав, выхватывает бумажку у него из руки и убирает подальше. Веселый не только от счастья папа еще какое-то время размахивает осиротевшей рукой, пока не замечает, что главнейшего для него на тот момент документа не наблюдается. Всполошенный отец кидается к маме, вопрошая, где же? На что мама мстительно замечает, что из-за такого ненормального папиного поведения она бумажечку тю-тю, в помойное ведро выбросила. Доверчивый папуля, не долго думая, ныряет с головой в помойку, я хохочу в восторге, мама стонет.

Следующий кадр того же воспоминания: папа храпит на моей маленькой постельке, ноги трогательно свисают. Я, достав из игрушечного докторского набора пластмассовую трубочку, по очереди внимательно выслушиваю каждую его пятку.

Это я:)

И вот что следует из этого воспоминания? Что мой отец увлекался излишне горячительными напитками? Нет, не было этого. Более того, у папы была уникальная особенность практически не реагировать на алкоголь. Пьяным я его никогда не видела, хотя застолья в нашем доме были не редкостью. Может быть, это тайное указание на то, что мама в глубине души считала, что папе место рядом с мусором? Опять мимо. Мама всю жизнь обожала и боготворила отца, как, собственно, и он ее. И вот зачем в моей копилке памяти такая бесполезная безделица? И ведь не избавишься. Есть и все тут.

Ладно, думаю. Может, все же дело в том, что человек запоминает что-то необычное, выделяющееся на ровной глади реки жизни?

Иду смело к мужу и прямо спрашиваю, а какое его самое раннеее воспоминание? Муж долго мечтательно смотрит куда-то в угол кухни, тяжело кряхтит и, наконец, выдает: «Помню, как я писаю на забор».

Да уж. Вряд ли этот процесс был для него чем-то необычным.

И вот интересно мне, это только наша семья обладает такими во всех смыслах сомнительными младенческими воспоминаниями или у других тоже с этим не очень?

И все же самые первые впечатления о мире обычно туманны, загадочны, несолидны в конце концов. Пеленки-распашонки, пустышки-неваляшки – какое отношение все это имеет к нашей нынешней взрослой и серьезной жизни? Ровным счетом никакого.

А вот чуть позже начинается куда более интересный отрезок жизни.

Дошколенок уже на многое способен и помнит немало.

Мой мир в те золотистые ясные времена был трехчастным. Первая часть традиционная – дом. Но не могу сказать, что у меня много воспоминаний о моей домашней жизни.

Я на полу в детской, на зеленом толстом ковре в розовых крупных цветах, строю дом из немецкого конструктора. Помните, были такие красно-белые и даже с окошечками. Разной длины детальки. И базовая пупырчатая дощечка в качестве фундамента для строительства. Ух! Любименькое.

Остались в памяти в основном всякие необычные эпизоды: моя баба Лиза, сделав себе из картошки огромные челюсти и вставив их рот, бегает, завывая за мной. И хотя за минуту перед этим я с удовольствием наблюдала за процессом превращения картофелины в зубы, ужас охватил меня дичайший. Никаких сомнений не было: это конец!

Прекрасно помню, как папа, о чем-то задумавшись, взял в руки вместо портфеля стул, ловко ухватив его за спинку. И таким макаром выдвинулся к входной двери, чтобы идти на работу. Я была в восторге. А безжалостная мама отняла стул и вручила нашему Рассеянному с улицы Вятской его чемоданчик.

Папуля частенько чувствовал себя чужим в мире обычных вещей и людей. Однажды он захотел быть настоящим мужиком: взял железную дверную цепочку и стал прибивать ее железными гвоздями в нужном месте. Приколотить ему удалось исключительно собственную руку. Истекающего кровью отца опять спасла мама.

Он катал меня на санках. И я до сих пор помню, как же это здорово – ехать и сгребать рукой в варежке снег с белых сверкающих дорожек.

Папа читал по вечерам сказки, лежа рядом со мной на диване. Тут, правда, надо было очень внимательно за ним следить: прочитав несколько предложений, он, выронив книжку из рук, начинал громко храпеть. Сразу надо было быстро пихануть его кулачком в бок и заорать: «Папа, не спи!» Папуля встряхивался и с возмущением говорил: «Я сплю? Ничего подобного. Я задумался. Тут ведь есть над чем подумать?»

Его добрые карие глаза светились лукавством, и он первым начинал хохотать. Если вы соедините в вашем воображении Карлсона, Винни Пуха и Мумми Папу с его мемуарами, вам удастся немного понять, каким был мой папа в моих глазах.

Хорошо помню и няню Елизавету Ивановну, строгую солидную даму в очках. Сама она выросла в детском доме, и у нее не забалуешь. Она могла хорошенько взгреть даже моих подруг по играм во время прогулки. Но при этом она никогда не обижала меня и была очень справедлива. На все мои «хочется» у нее был один ответ: «Хочется – перехочется, перетерпится». Обычно так и происходило. Очень, на мой взгляд, правильная жизненная установка.

К понятию «дом» тогда вплотную примыкало такое явление, как «дом мамы Ани». Мама Аня – это мамина мама. И когда я родилась, она была еще совсем молодая и не захотела, чтобы ее называли бабушкой. Вот и стала мамой Аней. Потом, спустя лет двадцать, когда у нее народились правнуки, мама Аня стала требовать для себя почетного звания «бабушка». Но было поздно. К тому времени уже и родные дети звали ее исключительно мамой Аней.

У мамы Ани я сразу становилась такой девочкой-девочкой. С бабушкой жила тогда ее младшая дочка Наташа – совсем юная девушка, и вот она-то бесконечно наряжала меня, расчесывала, брала с собой на свидания. В бабушкиной квартире спала я на большой двуспальной кровати вместе с мамой Аней. И каждый вечер она мне рассказывала прекрасные сказки, длинные, с запутанными сюжетами и обязательными принцессами. Я слушала бабушкин ночной сказочный шепот, ветер, врываясь порывами в приоткрытую форточку, шевелил белые тюлевые занавески, таинственно мерцал в свете фар проезжающих на улице машин огромный лакированный шкаф напротив нашего ложа. Мама Аня любила меня так сильно, что рядом с ней и только рядом с ней я чувствовала себя настоящей сказочной королевой. Напяливала на себя ее чудесные шелковые комбинации, накручивала на шею и руки многочисленные бусики и часами зависала у трехстворчатого зеркала.

Мама Аня

Когда к бабушке приходили гости, я танцевала цыганочку и пела песни. Именно в том доме на Кутузовском проспекте расцветали пышным цветом все мои таланты. И никогда больше в жизни я не была так восхитительна, таинственна и соблазнительна, как там. Когда в красной в черных кружевах комбинашке я стояла перед зеркалом, я знала точно: весь мир лежит у моих ног. И бабушка – лишь одна из тех, кто сражен наповал моей невиданной красотой. Потом я, увы, потеряла это высокое и во многом истинное чувство, а вот мама Аня до самого своего конца не уставала мне рассказывать, как я прекрасна. Может, так было потому, что я была очень на нее похожа?

Но самая развеселая жизнь была тогда, когда мне удавалось освободиться на время от всех родственных связей и сбежать на волю в окружении таких же отвязных малолетних дикарей. Такое случалось только летом, в пансионате на Клязьме. Там была огромная охраняемая территория, и родители отпускали меня одну гулять. Как я помню это восхитительное ощущение самости, полноту своего включения во все вокруг!

Сейчас ничего подобного со мной уже не происходит. Я все время при чем-то или при ком-то. Дети, работа, готовка, уборка. Постоянно прилагаюсь к чему-то. А тогда ветер свободы в ушах, быстро перебираешь тоненькими ножками, чтобы скрыться от всевидящего ока родных. И вокруг столько всего! Можно собирать и жевать заячью капусту, ползать в кустах, наблюдая за муравьями, пытаться проникнуть в подвал корпуса или, напротив, на чердак. Никаких страхов и ограничений. Весь мир твой.

Однажды муж маминой сестры Игорь, возвращаясь берегом Клязьмы с работы в пансионат, увидел, что я с восторгом прыгаю на доске многометровой вышки для прыжков в воду. Позеленев от ужаса, он подбежал поближе и стал кричать, чтобы я спустилась. Ага! Ищи дурочку! Я раскачивалась все сильнее. Игорь тогда в последней надежде быть услышанным проорал мне о том, что только что он видел моих родителей и они сказали ему, какой чудесный сюрприз приготовили для своей дочки. Через пять секунд я была на земле. А еще через две меня тащили за ухо домой, применяя в качестве весомых аргументов легкие пинки. Коварство взрослых не знает границ!

И именно там, в пансионате, я получила первое признание в любви. Не могу сказать, что оно меня сильно воодушевило: я не знала, что надо делать в такой ситуации и чувствовала себя очень неловко. Там же я получила первую роль в детском спектакле. И сразу главную! Я должна была изображать капризного мышонка из известной сказки Маршака. Я долго репетировала, а вот выступить на сцене так и не пришлось: папа увез меня с собой в Прибалтику, к морю.

И вот третья часть моей жизни была государственная. Это когда я посещала госучреждение, называемое «детский сад». Это были тоска и мрак.

Поздняя осень, вечер. Уже темно, мне пять лет, я стою перед зданием своего детского сада и смотрю на окна домов, со всех сторон окруживших его. Окон много, почти все они светятся таким густым желтым светом, и там, за ними, мамы и дети, папы и дети. И я всей душой ощущаю сиротство. У меня пятидневка, я останусь здесь, ночью меня обязательно разбудят и посадят на холодный железный горшок (и это в пять лет-то!), а утром начнется пытка кашей. Не такой, как у бабушки, с вареньем, а мерзкой с комками. А еще у меня плохо получается подпрыгивать в такт, и музыкальная тетенька заставляет меня одну выходить из строя и подпрыгивать перед всеми под дружный смех более удачливых прыгунов. И еще надо все время очень слушаться, а то вчера Шурик ползал перед сном под кроватью и его посадили в сушилку, в темноту…

Я слишком помню детство. Поэтому до сих пор с некоторой настороженностью прохожу мимо детских учреждений. Конечно, у каждого свой опыт, но все же…

Наша общественно полезная жизнь начиналась с садика. Я, например, ходила в ведомственный сад на пятидневку. Это когда ребенка отдают беспечным родителям только на субботу-воскресенье. Ведомственный садик считался большой удачей: кормежка лучше, пригляд внимательнее.

Ну, не знаю, не знаю. Суп с вареным луком был, рыбий жир – полная столовая ложка в каждую глотку ежедневно.

Насчет пригляда тоже не уверена. Я, впрочем, с ранних лет сама за собой приглядывала. А вот мой двоюродный братишка в том же садике сбежал из-под опеки мудрых руководителей-воспитателей.

Их группу в полном составе к зубному повели. Мой умный братик резонно решил, что зубоврачебное кресло не то место, где он хотел бы оказаться, и спрятался в кустах на территории садика. Когда группа, шаркая пыльными сандалями, понуро скрылась за углом корпуса, братишка бросился к воротам. Короче, он смог добраться от Давыдково до Пионерской, будучи четырех лет от роду. Подбежав к родной двери, он стал что есть силы жать на звонок. Из-за двери раздался голос нашей прабабушки: «Хто там?»

– Это я, твой внук, Илюша, – прорыдал испуганный малыш.

– Нет, – исключила такой вариант прабабушка, – Илюша в садике! Иди отсюдова, мальчик!

Уж не знаю, как сумел доказать бедный ребенок свое родство с суровой бабулей, но она таки его впустила. Через час за беженцем приехала делегация из садика. Мальчик залез под огромную супружескую постель, и достать его никто не мог. Тогда находчивые воспитатели принесли швабру и вытащили беженца на свет божий. Так что пригляд был и тогда не очень. Особенно по ночам, когда оставалась одна нянечка, которая, как правило, крепко спала. И детки были предоставлены сами себе. Так, моя близкая знакомая, тоже посещавшая такую пятидневку, рассказывала, что с ней ночью случился конфуз. Что, кстати, частенько бывает с трехлетками. Она проснулась в мокрой кроватке, страшно испугалась позора и пошла в туалет – стирать простыню. Бедное маленькое дитя!

Думаю, в своих страданиях она была не одинока. Иначе зачем нас всех по ночам будили и высаживали на холодный железный горшок? В свои пять лет я воспринимала это как чистое издевательство. Помните расхожую фразу: в неволе не размножаюсь?

Так вот, я в неволе даже не писаю. Поэтому нянечка еще и костерила меня в ночи на чем свет стоит. Я только закусывала губу от страшной обиды: я же никогда не писаюсь, чего она ко мне пристает?

Днем нас тоже воспитывали. У нас были какие-то занятия. То мы рисовали грибы-мутанты, то писали буквы. На музыкальных занятиях подпрыгивали и учили стихи. Стихи еще туда-сюда, а вот подпрыгивать в такт у меня получалось фигово. Я всегда о чем-то своем думала. Глядь – вся группа уже проскакала зайчиками до другой стены, а я в отрыве от коллектива на стульчике сижу. Очень ругалась музыкальная тетенька и заставляла меня в гордом одиночестве скакать под смех однокашников. Стихи я выучивала легко, и первыми же детсадовскими строчками довела родителей до слез.

Звучали они так: «Я маленькая девочка, танцую и пою. Я Ленина не видела, но я его люблю!» Вернее, так они должны были бы звучать, если бы я в свои три года выговаривала все буквы. Но в моем исполнении слово «люблю» неизменно превращалось в «убью». Родители рыдали от смеха и заставляли меня повторять и повторять этот поэтический шедевр. До сих пор мама с удовольствием вспоминает об этой декламации.

Да, еще нас кормили. Я уже говорила об этом. Но не упомянула, как это делали в те далекие времена. Если ты, например, не съедал что-то, особо мерзкое на твой неискушенный взгляд, тебя могли оставить сидеть за столом надолго. Был еще более кардинальный прием – вылить содержимое тарелки несчастному малоежке за шиворот. Такое обычно проделывали с мальчиками.

Еще мы гуляли. Тут весь фокус был в том, чтобы быстро и качественно одеться. Копуш ждали репрессии. Так, мой муж рассказывал, что его за медлительность голым поставили на виду у всей группы. Поэтому примерно двадцать лет нашей совместной жизни ушло на его реабилитацию.

Были еще и другие наказания: оставить почти одетого ребенка сидеть в раздевалке на все время гуляния или посадить в сушилку.

Наверное, было и что-то веселое и бодрящее в садовских буднях. Но я запомнила это. И еще жуткий запах горелой каши и ложного кофе.

Поэтому, когда я сегодня любуюсь на наших государственных мужей, всегда думаю о том, что и железного горшка они в детстве не избежали и вкус рыбьего жира им родней родного. Вопрос: почему же они так далеки от народа? Может, опять начать их высаживать на горшок?:)

Игровое детство у любой девочки в мое время начиналось с обязательного толстого медведя. Мне кажется, медведь тогда был просто обязателен для каждого ребёнка. Как и пластмассовая красная лошадь с колечком на спине. Но в ролевые игры не очень поиграешь с лошадью и медведем.

Для длительных игр нужны были куклы. Всегда под руками был очередной толстомордый блестящего пупс с лицом вечного идиота и со скрюченными ножками. Этого милого уродца, завернутного в платочек, можно было укачивать и укладывать спать. Но дешевые целлулоидные голыши, сколько их ни убаюкивай, всегда упрямо таращили нарисованные глупенькие голубенькие глазки. Такая нерезультативная игра быстро надоедала.

И я начинала подыскивать вечно бодрствующему пухляку кукольных родителей. На роль матери семейства было много претенденток, лучше всего, на мой неискушенный взгляд, подходила капризная кудрявая девица в длинном платье. Она была похожа больше других на мамашу своим невеселым выражением лица.

С папашей, как и в реальной жизни, все обстояло намного хуже.

Не было в моем детстве кукол-мальчиков. Буратино и Карлсон не в счет, это не мужчины! Даже в трехлетнем возрасте я понимала, что деревянный мальчик и толстячок с пропеллером никогда не смогут познать радость отцовства. Выручал меня пластмассовый негритенок. Именно он всегда был отцом в моих играх. Меня нисколько не смущал его угольно-черный цвет. Раздражало только полное отсутствие одежды и неснимающиеся белые бусы. Рядом с моими разнаряженными в кружевные платьица девочками он выглядел как-то разнузданно и несерьезно. Но выбора у бедных кукол не было. Не выходить же им было замуж за мишку или плюшевого зайца? Поэтому приходилось несчастным создавать семью с голым неформалом. Впрочем, довольно быстро я отправляла этого сына жаркой Африки в длительную командировку за шкаф. А недовольная дама с капризным выражением лица сама нянчила кривоногого голышика.

Иногда какая-нибудь новая толстощекая красавица настолько покоряла мое сердце, что я сама становилась ей матерью.

Помню, в квартире у бабушки на Кутузовском проспекте, баюкаю я какую-то такую королевишну, как вдруг замечаю на полке полуоткрытого шкафа для одежды какой-то белый кусочек. «Сахар», – думаю я. И, схватив белый маленький брусочек, начинаю запихивать его в упрямо сжатый кукольный рот. Отчаявшись накормить свою «дочку», решаю показать ей пример и отважно запихиваю весь кусок теперь уже в свой рот.

Сейчас мне кажется, что таким образом я изобразила сцену, которая нередко разыгрывалась в декорациях моего родного дома. Именно так мои родители пытались подвигнуть меня на поглощение хоть какой-нибудь пищи. До шести лет я очень плохо ела. Мама рассказывала, что они с отцом прыгали вокруг меня, пели, танцевали, чтобы я смогла проглотить хоть кусок.

Бедный ребенок! Мне просто не давали мои неуемные родители спокойно пообедать. Скажу больше, если бы сейчас моя мама начала бы выплясывать вокруг меня и припевать, я бы тоже не смогла проглотить ни кусочка. А если бы запел папа, я бы просто сразу метнула тарелку в окно. Потому что мой папа в основном любил исполнять мало приличные частушки, хихикая и удачно уворачиваясь от маминого тапка, пущенного в его сторону. Так вот, всячески отвлекая меня от еды, родители разом убивали двух зайцев. Во-первых, реализовывали свои невостребованные в реальной жизни артистические наклонности, а во-вторых, могли спокойно хомячить мою еду на законных основаниях.

Вот и я решила научить свою кукольную дочурку хорошо есть, запихав в свой трехлетний рот немаленький такой кусочек нафталина.

Он оказался мерзким на вкус, и я, вопя и отплевываясь, влетела на кухню, где сидели мои бабушка и мама. Мамулечка моя всю жизнь свою щедро украсила какими-то псевдонародными мудростями и изречениями, прибаутками и поговорками. Она исправно оплевывала всех нас через левое плечо, пялилась на себя в зеркало, если ей случалось вернуться с порога за какой-нибудь забытой вещью, и считала, что вероятность встретить белого носорого на московской улице у нее 50 на 50. То есть или встретит, или нет.

Эту полуобнаженную красотку отец привез из Индии. Наверное, хотел сам играть. Но мама властной рукой отдала куколку мне

Так вот, мамуля быстро извлекла из глубин подсознания народный рецепт спасения от любых ядов и залила в брыкающуюся меня литр молока. До этого у меня еще были шансы отплеваться и забыть про гнусный нафталин. После этой процедуры – нет. Потому что скорая, в которую все же позвонила мама радостно сообщила обескураженной матери, что нафталин растворяется только в молоке, и вот теперь ее малютка точно в опасности.

Весьма хорошо помню все, что произошло затем. Меня укатили в больницу, закатали в белую простыню и залили в рот через огромный шланг какое-то ужасное количество холодной воды. Надо ли уточнять, что игры в дочки-матери были закончены?

Я полюбила играть в конструктор. Помните, я о нем уже упоминала, такой славный, немецкий, разноцветный. Уже тогда я поняла, что быть строителем безопаснее, чем матерью!

Что делает ребёнка ребёнком? Не, даже не любовь к игрушкам. Многие взрослые тоже увлечённо собирают винтажные куклы, играют в паровозики и машинки… Настоящее детство обязательно включает в себя всякие детские шалости и хулиганства.

Во-первых, все дети опасные огнепоклонники. Я помню, как здорово было печь в тайно разведенном костре картошку, зажигать спички одну за другой и смотреть, как они догорают. Спички надо было прятать: брать их строго запрещалось.

Прятала я их в своей комнате за длинной занавеской. И в один непрекрасный день мама их обнаружила. Увидев горку обгоревших спичек в опасной близости от своих занавесок, мама решила, что именно ее портьеры я и пыталась поджечь. Итог закономерен: меня отшлепали ремнём. Первый и последний раз в жизни. И, заметьте, абсолютно несправедливо: занавески я не трогала! И уж мама могла бы меня понять! Сама она в свои пять лет развела со своим трёхлетним братцем костёр прямо на дубовом паркете в квартире! Кстати, надо узнать, а ее пороли после такого?!

И я хулиганкой практически и не была. Так, по мелочи.

Ну, там диван, прожженный утюгом, пирожки из крахмала, намертво залепившие всю кухню, папин новый стол, залитый моими трудовыми чернилами.

Это все, что бы там ни думали себе мои родители, хулиганством в чистом виде не было. Так, эксперименты и жизненные промахи.

Еще мне нравились разные трюки с переодеваниями. Один особенно удался.

Мне было лет девять. Я нашла на даче старый папин плащ и шляпу. Все это напялила, вылезла в таком виде в кухонное окно, обошла дом и прошествовала к крыльцу, ведущему на террасу.

На террасе, не обремененная лишней одеждой, возлежала моя родная тетушка с шоколадной конфетой за щекой и книжкой в руках. Я, нарочно громко топая, поднялась на крыльцо и требовательно забарабанила в застекленную дверь. Близорукая тетушка в панике вскочила с постели и начала метаться по террасе, останавливаясь на мгновение, чтобы послать обворожительную улыбку незнакомцу в шляпе и показать жестами, что сейчас она найдет ключ и сразу откроет. Совершала эти изящные хаотичные передвижения тетушка в одеяле, потому что, видимо, сочла свою маечку и беленькие трусы недостаточно подходящим нарядом для торжественной встречи важного незнакомца в шляпе.

Когда она наконец распахнула дверь и увидела под шляпой не мерзкого постороннего мужчину, а родную до мурашек племяшку, радости ее, похоже, не было предела. Во всяком случае, она так возбудилась, что мне пришлось очень быстро покинуть крыльцо, путаясь в длинном плаще и давясь от смеха.

Эпизод следующий.

За нашими дачными участками был санаторий, в санатории – дом, в котором жили рабочие. Рабочие вообще страшно интересные существа, а уж их дом! Короче, мы с друзьями туда залезли. А я и трехлетнюю сестру затащила: она всегда участвовала во всех моих играх. И в том момент, когда мы уже начали осматривать чудесную, уставленную бутылками и пыльными банками утробу этого логова, хозяева вернулись. С визгом высыпали мы в окно. Мою сестру последней вытащила подруга Оля, бедный ребенок от страха описался. Нас не догнали!

Эпизод четыре-пять – …адцать.

Все остальные безобразия связаны именно с наличием в доме маленькой сестры. Если бы ее не было, я была бы, наверное, ребенком-ангелом. А так – простой девочкой.

Низводила я сестру разнообразно, но традиционно: соль в чай, ночью страшные из-под одеяла завывания, днем дикие щекотания, так, ничего особо интересного. Ну, розыгрыши тоже имели место быть.

Как-то часов в двенадцать ночи, войдя в нашу с сестрой общую детскую, я решила повеселить себя и давно уже к тому моменту бездарно спавшую сестру Дашку. Для этих целей я распихала несчастную первоклассницу и сообщила ей, что будильник не прозвонил и мы уже опаздываем в школу. Испуганная сестра мигом вскочила, натянула на себя висевшую на стуле форму и бросилась в коридор, где ее перехватил вышедший из ванной отец, крайне фраппированный тем обстоятельством, что его младшая дочь в глухую полночь рвётся к входной двери с ранцем наперевес. А бедная малышка не заподозрила обмана по той простой причине, что в семь утра и в двенадцать ночи в январе одинаково темно.

Ну, кое-что по мелочи еще и в школе было: кол в дневнике на четверку переделала, тетрадь с двойкой под диваном торжественно похоронила, с урока вместе с классом сбегала.

Короче, была я в детстве просто пионер – всем детям пример. Ну, я так лично считаю, особенно я так считаю после того, как в Живом Журнале почитала комментарии о чужих детских забавах.

Вот такие, например:

Папа заглядывает в детскую, очки весело поблескивают, борода задорно топорщится: «Угадайте, – кричит отец, – у меня две дочери: одна из них умная, другая красивая. Кто из вас кто?» И, радостно гогоча, папуля уносится по коридору на кухню к мамуле. Мы с Дашкой мрачно смотрим друг на друга, ни одна из нас не хочет оказаться умной.

Папуля, конечно, умел виртуозно низводить (термин заимствован из книги «Малыш и Карлсон» – уточняю специально для Комиссии по борьбе с научным плагиатом) своих дочек. Так, на даче он за месяц до первого сентября начинал вывешивать на двери листок следующего содержания: «До конца каникул осталось…» И далее писалось число дней. Когда мы злобно срывали листочек, восторгу его не было границ. Любил он нас бодрить и поговорками типа: «Волос длинный, ум короткий» или «На детях гениев природа отдыхает». Но все же загадка о красавице и умнице нравилась ему больше остальных, так как выбешивала она нас конкретно.

Надувшись, мы шлепали на кухню – жаловаться маме.

– Красота никому счастья не приносила, – философски изрекала мама. Тем самым подтверждая наши самые мрачные догадки по поводу нашей внешности.

Я горевала безмерно, что слишком тощая и длинная. Дашка ныла, что она толстая и короткая. Родственники пытались утешить нас весьма своеобразно.

– А-а, – прорыдывала я бабушке маме Ане, – почему я такая тощая?

– Порода у нас такая, – утешала меня мама Анечка, – толстых отродясь не было.

– Зато твой дядя Витя – профессор, – как-то не совсем в тему, по моему мнению, продолжала утешать меня она.

– У-у, – еще громче взрыдывала я, воссоздав в воображении образ более чем щуплого дядюшки-ученого. Подумаешь! Профессор! Тоже мне! Семейство ученых задохликов. Есть чем гордиться.

Никогда мои родные не сочувствовали мне, можно было сколько угодно рыдать и биться головой о бетонную стену непонимания, но мои физические явные и вопиющие, как я считала, изъяны оставляли их вполне равнодушными.

Более того, они могли встать на сторону злейших моих критиканов и поддержать их неконструктивные выпады в мою сторону.

Помню, когда мне было семь лет, отдыхали мы с папой в Доме творчества писателей в Дубалти. Мама осталась в Москве нянчить грудную Дашку.

И там, на рижском побережье, одна из моих приятельниц, увидев мою хилую фигурку, задрапированную желтым купальником, в восторге завопила: «О-о, глиста в скафандре!!!»

И тут мой отец, вместо того, чтобы вызвать эту нехорошую девочку на дуэль и смыть мой позор кровью, упал на песок от смеха и, дергая в воздухе сильно лохматыми ногами, стал орать еще громче моей обидчицы:

«О-о, точно! Глиста! В скафандре!»

Как я страдала! Особенно в средней школе, когда многие из моих одноклассниц начали наливаться неземной пышной красотой, наподобие зрелых дынь на бахче. А я все еще оставалась синеньким тощим заморышем. И все знакомые мальчики заканчивались где-то в районе моего пупка. И когда на биологии показывали научный фильм о флоре и фауне Земли, на кадрах о розовых фламинго мой недруг Николайчук завопил на весь класс: «Гляньте, у цаплей ноги, как у Николаевой!»

Даже моя любименькая школьная подруга Танька, ныне живущая в далеком далеке, недавно призналась мне, что весь третий класс размышляла, как это только мне удается передвигаться на таких тоненьких ножках?

Мой муж! Вот он – настоящий, а не проплаченный масонами эталон красоты. Если вы возьмете его за основу – тоже почувствуете себя прекрасными. Прекрасный эталон сам по себе делает и все вокруг прекрасным

Теперь я понимаю, что просто обогнала свое время. Как бы кстати эти прутики были сейчас в эпоху глобальной анорексии! Как бы я гордилась ими! Возможно, даже зарабатывала большие деньги. Но… Увы! Эти ноги остались там, в далеком прошлом, никем не понятые и неоцененные. Мои теперешние ноги устойчивы и монументальны. А-а!!! Слишком монументальны!

– Когда же была золотая середина? – резонно спрашивает моя мама. – То ты всю жизнь ноешь, что слишком тощая, то доказываешь всем, что безобразно потолстела.

Никогда не было этого золота! Разве я виновата, что не поспеваю даже на своих объективно длинных ногах за модой? Когда востребованы капитальные формы, я чахну. Стоит обзавестись собственными, оказывается, что мир бессовестно изменился, и вокруг меня снуют одни худышки. Значит, дело не во мне. Существует некий вражеский заговор. Нам пытаются навязать неправильные и несвоевременные эталоны красоты. Так вот. Торжественно заявляю: я больше не играю в эти игры. Отныне у меня будет свой эталон красоты. Фото помещаю ниже. Теперь буду равняться на него. Он прекрасен: могуч, волосат и жизнеутверждающ. Он не подавляет меня: уж слишком разные у нас красоты. У него своя, у меня – своя. Дополняя друг друга, мы являем миру картину красоты истинной и непререкаемой!

Детство – это такое странное время, причем очень короткое. Но всю жизнь ты возвращаешься в те светлые дни, когда лучшей комнатой в квартире тебе казалась кладовка, а самым прекрасным нарядом – бабушкина ярко-красная комбинация, отделанная черным кружевом.

Так здорово было нарядиться в нее перед бабушкиным же трехстворчатым трюмо и вертеться бесконечное количество прекрасных минут. Крайние, узкие зеркала надо было потихоньку прикрывать, внимательно наблюдая за тем, как множатся отражения, постепенно скрываясь в таинственной светло-голубой глубине зеркальной глади.

И вот уже кто-то, совсем не похожий на тебя, смотрит из этой глубины, стараясь вырваться на поверхность. Страшно! Раз – створки захлопнуты. Два – опять широко распахнуты. И во всех трех зеркалах снова ты. Яркая, как самая прекрасная царевна. Алым шелком переливается комбинация, стучат, ударяясь друг о друга, разноцветные бусики, спасенные мной заблаговременно из темных ящиков и шкатулок.

Как мудры маленькие девочки. Зеркала им нужны только для того, чтобы в мгновение ока перенестись в мир своих грез, туда, где они, уже спасенные принцем, в тишине и спокойствии наслаждаются своей роковой красотой.

Когда наступает то помрачение ума, то разжижение мозга, когда, в конце концов, зарождается дикая и бесчеловечная фантазия изучать в зеркалах свои прыщи и морщины, старательно выискивать недостатки? И зеркала, которые перестают быть дверью в сказочный мир, начинают страшно мстить нам, безжалостно делая очевидным то, без чего бы мы уж точно могли обойтись.

Детство – это такое славное время, когда все вокруг играют. Я была совершенно уверена, что большую часть жизни играют и мои родители. Могу сказать совершенно определенно: в чем-то я воспринимала их как детей и довольно снисходительно относилась к их забавам.

У каждого из них были свои любимые игрушки и занятия. Мамуля, например, больше всего любила лежать на широкой зеленой тахте в окружении празднично-красных фантиков от конфет. Конфеты были вкусными, шоколадными, с капелькой ликера внутри. По-моему, они назывались «Москва». Я никогда особо шоколад не любила, но невозможно было, глядя на маму, не поиграть в ее игру: взять книжку и завалиться рядом с конфетой за щекой. Так я полюбила читать.

У папы любимая игрушка – радио. По нему он слушал «врагов». Ну, так он называл это действо. Враги бормотали что-то нерусскими голосами сквозь какой-то жуткий межгалактический скрежет. «Глушат!» – радостно сообщал мне папа, параллельно в это время делая зарядку. Папа ухал, гыкал, приседал и махал руками в разные стороны. Наблюдать за ним было интересно, но утомительно. В радио и зарядку я играть не любила.

Иногда моя мама тоже играла в роковую красавицу. Но по-своему. Бабушкины комбинации казались ей недостаточным реквизитом для этой игры. Она не искала легких путей. Она даже вставала с тахты, выбрасывала фантики и начинала перехихикиваться с папой. Вся интрига заключалась в том, что мама ждала в гости своего вечного поклонника по фамилии Митрофанчук. Это был ее бывший одноклассник. В школе его звали, конечно, Митрофанушка. Так и мы его все называли. В маминой игре в роковую красавицу было меньше правды, чем во всех моих детских играх.

Дело в том, что маме Митрофанушка совсем не нравился. Но, уважая его постоянство, она не могла не пригласить его хотя бы раз в год. Папа, надо сказать, радовался куда больше мамы, ожидая соперника. Мне кажется, он чувствовал себя настоящим мачо рядом с толстопопым щекастым маминым ухажером.

Папа был старше мамы на 19 лет, у него была фантастически классная лысина в живописном обрамлении смоляных кудряшек, озорные умные карие глаза и бездна очарования. Что там говорить, от него были без ума все мои подруги, начиная с детского сада.

Я, чувствуя, что романтическое свидание, как всегда, будет под завязку заполнено Митрофанушкиной тоской, ничего хорошего от тех вечеров, когда он являлся к нам, не ждала. Хорошо, что это было не так уж часто – раз в два или три года.

Но вот один его визит ни я, ни мама не забудем никогда.

Итак, с утра вся семья знала, что к нам грядет эта жертва маминого женского коварства. Вообще хорошо, что папа одомашнил маму в ее семнадцать зеленых лет. А то бы эти митрофанушки не переводились на нашей кухне. Дело в том, что мама моя была в молодости сногсшибательная красотка. Вот такая.

Видите, какой богемный вид у нее? Увы, это все поза. На самом деле она всю жизнь вот такая.

То есть скромная девочка в очках, бедный книжный ребенок, так и не пожелавший приспосабливаться к этому неуютному миру.

Поэтому здорово, что папа пригрел на своей волосатой груди этого несчастного цыпленка. Другие, не такие проницательные претенденты на ее руку и все остальное, съели бы ее мозги столовой ложкой и выпили бы ее кровь пивными кружками. Или засушили бы ее своим занудством, как это и пытался сделать тоскливый, как ржавая водопроводная труба, Митрофанушка.

Итак. Папа, собираясь на работу, радостно грохотал мне что-то вроде того, что, если Митрофанушка будет сильно надоедать маме, он разрешает мне огреть его сковородой по его умной математической башке. Мама протестующе лепетала что-то о том, что несчастный ее собрат по школе и так обижен жизнью: ему не досталась она и он никак не закончит писать дисер. Я старалась во все это не вникать, потому что занудная пухлая рожа одноклассника даже меня обычно вгоняла в уныние. Лучше бы мама превращалась в роковую женщину проверенным способом – при помощи бабушкиного нижнего белья.

Папа наконец убежал на работу, мама, продолжая что-то бормотать о тяжелой жизни своего однокашника, чистила квартиру и булькала чем-то в кастрюлях.

Через какое-то время трямкнул звонок. Я вежливо выдвинулась в прихожую, готовясь приветствовать гостя. Мама, поспешно вытирая руки о полотенце, кинулась открывать.

Вот и он. Похожий по форме тела на батон белого хлеба, понурый, он стоял перед нами, сжимая в руках толстенький потертый портфель.

Митрофанушка, обреченно вздохнув, шагнул в квартиру. Поставил на пол портфельчик, снял серенький плащик, вытащил из черненьких ботинок ножки в сереньких, аккуратно заштопанных носочках. И уж тогда обернулся с приветливо-заискивающей улыбкой к нам.

– Моя диссертация, – сказал он застенчиво, показывая на портфель. Мы с мамой в недоумении переглянулись. Может, он решил подарить свой дисер единственной своей любви? Оказалось, что нет. Просто наш герой был уже практически на финишной прямой: он возил в переплетную мастерскую все три драгоценные экземпляра своей работы. И видимо, хотел тревожно-сладостные последние минуты перед защитой разделить с мамой.

Мамуля пригласила его на кухню и стала кормить и слушать. Тогда люди вообще как-то правильнее общались: они ели и смеялись, плакали и ели, ели и говорили, пели и ели. И так далее. Какая-то полнота жизни была во всем этом.

Я несколько раз заходила на кухню и могла в подробностях наблюдать сутулую понурую спину будущего кандидата наук и неестественно разговорчивую маму. Во всех компаниях у нас всегда разговаривал папа, и маму это очень устраивало. Но в данный момент папули не было, и маме досталась столь мало ей свойственная роль тамады. Изо всех сил она старалась превратить свой надрывный монолог в диалог. Но Митрофан ушел в глубоко в себя (с математиками так нередко бывает). И только протяжно вздыхал, нервно поводил пухлыми покатыми плечами и шевелил пальцами в сереньких носочках. Не знаю, может, именно такое поведение и означало для него высшую степень участия и возбуждения?

Наконец, хлопнула входная дверь: вернулся папа. Мы с облегчением бросились его встречать. Папа всегда так радостно урчал, кричал и грохотал, как будто сотня веселых Винни-Пухов, ворвавшихся в нашу скованную унынием квартиру.

Папуля устремился на кухню. И уже оттуда было слышно, как потоки бодрого папулиного красноречия обрушиваются на безжизненно повисшую круглую голову нашего страдальца.

Конечно, бравый говорливый удачливый соперник уничтожил на корню жалкие потуги Митрофанушки казаться живым. Он перестал шевелить пальцами в носочках, поводить плечиками. И теперь стал похож на слегка подъеденный мешок картошки, скособоченный на сторону. Но папе вполне хватало и меня с мамой. Размахивая руками и оглушительно хохоча, он рассказывал нам что-то, что ему лично казалось необыкновенно забавным. В кульминационный момент своего повествования он бросил взгляд на гостя, и ему показалось, что тот недостаточно внимательно слушает. Тогда, для привлечения внимания аудитории, папуля дружески хлопнул его по плечу. Митрофанушка охнул и стал заваливаться, извинительно лепеча что-то про давний прострел. Папа тут же переключился на столь интересную тему и стал рассказывать о том, что у его знакомого был точно такой же прострел в плече, а потом костоправ как дернул его за руку, так все – как отрезало. При словах «как отрезало» папуля шагнул к гостю, герой-любовник быстро выскочил из-за стола и сказал, что немедленно должен покинуть нас.

Дружным семейным стадцем мы вышли его проводить.

Ботиночки, плащик… Митрофанушка в растерянности оглядывает прихожую:

– А где мой чемодан с работой?

– Мы в свою очередь озираем прихожую, в которой не наблюдается ничего похожего на его портфельчик. И вообще хоть на какой портфельчик. Мама бросается на кухню, папа почему-то заглядывает в туалет и ванную. В какой-то момент все поворачиваются ко мне:

– Настя, ты случайно не брала?

Я только пожимаю плечами. Мне уже одиннадцать. Что я, дурочка, брать чужие старые мерзкие чемоданы?

Родители мечутся по квартире. Митрофанушка стенает аки горлица:

– Больше экземпляров нет, черновики все не сохранились. Это конец. Работа всей жизни…

Его причитание довольно невежливо обрывает отец:

– Конечно, не сохранились, они истлели. Ты же уже двадцать лет ее пишешь! А может, ты вообще без него пришел, забыл где-нибудь в пивной по дороге к нам?

Митрофанушка бледнеет и смотрит на отца с ненавистью. Чувствуется: самые худшие минуты в его жизни связаны с сияющим обликом нашего папули.

Мама смотрит под диванами, приговаривая:

– Такой пузатый, большой, коричневый…

Папино лицо вдруг начинает выражать сугубую заинтересованность:

– Старый, грязный такой?

– Да, да! – в какой-то шальной надежде подтверждает жертва.

– Ха! – облегченно выдыхает папа. – Так я его на антресоли закинул. Я с утра оттуда всякий мусор доставал, вот и подумал, что этот портфельчик убрать и забыл. Поэтому вечером и прибрал.

Немая сцена. Взъерошенная мама высовывается из-под дивана, Митрофанушка оскорбленно выпрямляется, я начинаю неприлично хихикать, а папуля вынимает из недр антресолей потерянное сокровище.

Больше мы Митрофана не видели никогда. Мамина игра в роковую красавицу закончилась. Да и я разлюбила наряжаться в кровавую комбинашку. Пришло время иных игр.

У истоков моего детства – бабушки. И самая главная из них – прабабушка. Главная по возрасту и по тому влиянию, которое оказала она на всю мою жизнь.

Мы живем не только своей судьбой. Узор жизни семьи нашей ткался задолго до нас. Как-то так заведено, что в каждой семье живут из поколения в поколение свои истории. Разные и разноцветные, они навсегда вплетены и в пестрое полотно моей жизни.

Зачем? Не знаю. Есть, наверное, в этом какой-то свой смысл. Не просто же так папы и мамы, бабушки и дедушки начинают с самого раннего детства кормить досыта младших членов семьи рассказами об ушедших и здравствующих родных.

Начало начал – бабушки. Мне так повезло, что я все раннее детство очень часто виделась со своей прабабушкой Груней, Агриппиной Сергеевной Поповой. Она мне казалась тогда невообразимо старенькой, просто древней. Хотя, если подумать, бабушка родилась в 1893 году. А я – в 1967; и лет с трех прекрасно помню себя и все, что со мной происходило. Значит, в мои разумные и помятливые три года ей было 77. Это не так уж много. Особенно, если учесть, что она прожила после этого еще почти 20 лет.

Но она была такая хрестоматийная старушечка в беленьком платочке, разрисованном каким-то еле уловимым орнаментом из голубеньких былинок, точечек и полосочек. Неизменный халат, застегнутый аккуратно на все пуговки. Коричневые толстые чулки, из тех, что крепились на резинках. Красивые тапочки, меховые внутри, с белой опушкой по краям. Всегда простые нитяные четки, намотанные на худенькое запястье. Изработанные руки, в морщинах, с искривленными от тяжкого крестьянского труда длинными, когда-то красивыми пальцами.

Мне так жалко всегда было эти руки. Они болели у нее, когда менялась погода, и она баюкала их, как ребенка.

Я решила вылечить бабушку. Залезла в аптечку, вытащила единственное знакомое мне лекарство – йод. Немного подумав, взяла и бинт. Пришла в комнату бабы Груни и заявила, что буду лечить ее.

Кроткая моя и нежная бабулечка никогда не перечила своим детям, внукам и правнукам. Она считала, что век ее уже прошел, и теперь она в послушании у всех, кто терпит ее старость. Поэтому бабушка доверчиво протянула мне свою руку, больше похожую на птичью лапку. Я налила на ватку резко пахнущий йод и щедро намазала руку с двух сторон. Потом плотно, несколько неуклюже замотала бинтом. И счастливая отправилась спать, заверив бабушку, что к утру все пройдет.

Почему бабуля сразу не ликвидировала лечебную повязку, наложенную слишком компетентной во всем четырехлетней внучкой? Может, она тоже надеялась на целительную силу йода?

Как и многие не очень образованные люди, она с огромным уважением и трепетом относилась ко всем лекарственным препаратам. К утру вся кожа на бабушкиной руке под бинтом сгорела и стала лоскутами облезать. Бабушка показала мне это только для того, чтобы оправдаться. Она боялась, что я расстроюсь, что она сняла без моего ведома повязку.

Казалось бы, такого безответного человека любой мог безнаказанно обидеть. Но бабушкина кротость, незлобивость и смирение были такой силы, что все мы старались опекать ее, не расстраивать ничем. Мы берегли свою бабулечку.

Вся наша большая семья любила ее, все старались бабу Груню баловать и ласкать. Она была такая милая и приятная. Всем и каждому старалась помочь и услужить.

В ее комнате (ей, кстати, отдали самую большую и светлую комнату в квартире) всегда приятно пахло чем-то чудесным. Особенно сильно чувствовался этот запах, когда бабушка открывала старинные молитвословы или доставала из квадратненькой толстенькой коричневой сумки ладан, или свечки, или кусочки просфорочек.

В правом углу комнаты, на специальной полочке, стояла икона Божьей Матери – бабушкина венчальная икона. Небольшая, в киоте. Внутри была еще по контуру иконы согнутая веточка искусственных белых цветов.

Надо было видеть, с каким трепетом подходила бабушка к иконе. Она поправляла платочек, одергивала халат, выпрямлялась настолько, насколько позволяла больная спина, и начинала разговаривать с Матерью Божьей. Это выглядело именно как беседа. Сначала она что-то шептала, кланялась, а потом какое-то время стояла, вглядываясь в лик Богоматери светло-светло голубыми глазами, выцветшими от старости и слез.

Бабулечка была такая уютная. Мне так нравилось сидеть рядом с ней и слушать, как она вспоминает. Труженица, она не могла сидеть просто так, поэтому руки ее были заняты вязанием. И конечно, рядом вязала и я. Шарфики, носочки.

Я была абсолютно счастлива. Бабушка брала мое рукоделье, поправляла, что-то распускала. Она никогда-никогда не ругала меня, не журила даже, ни в чем не осуждала. Рядом с ней невозможно было шалить или не слушаться. Мне кажется, что лучше всего я была именно рядом с ней. Дело даже не в том, что я тихо сидела. Я внутри себя становилась лучше. Бабушка рассказывала о святых местах, об ангелах, о разных людях. И как-то так умела повести свой рассказ, что сразу очень хотелось побывать и в святых местах, и увидеть ангелов, стать хорошей и достойной таких чудес.

В ней была тишина и покой. Мы беседовали, считали петли. Потом бабушка снимала свой платочек, доставала из волос круглый пластмассовый гребешок и начинала причесывать меня, долго-долго. И все это с бесконечной лаской и разными напевными присказками. Она рассказывала мне, какая я красавица и умница, и тут же добавляла, какая умница и красавица мамуля моя, и сразу же говорила, какая необыкновенная красавица и умница мамуля мамули моей, ее дочка Анечка.

Говорила она это с такой любовью и убежденностью, что не поверить было нельзя. Потом бабулечка, перечислив все мыслимые и немыслимые достоинства своих любимых дочек, внучек и правнучек, с тихим лукавым смешком добавляла: «А вот я не такая, я не красавица была и не умница. Вот мама моя – красавица. У нее такая коса богатая была, что она ее много раз вокруг шеи обматывала, чтобы заплести. А густая какая! Маме приходилось перед летом срезать целые пряди, чтобы полегче было ходить. Все эти прядки она нам, дочкам, давала, мы их вплетали в свои косы, чтобы волосы богаче казались. «Все соседки удивлялись: «Ну и косы, Маша, у тебя и у девок твоих!» И знать не знали, что это одна мамина коса всех так украсила!

Бабушка Груня родилась в богатой крестьянской семье в Поволжье. Она рассказывала, что у ее деда одних книг по сельскому хозяйству был целый кабинет. Сама бабушка училась мало – всего три класса. Но могла наизусть долго читать стихи Пушкина, рассказывать о том, чему их учили в церковно-приходской школе. Конечно, она умела читать по-русски и по по-церковнославянски.

Речь ее была удивительно правильная, красивая, образная. Ни одного грубого или даже громкого слова никто от нее никогда не слышал. Истории о своей жизни она рассказывала обычно грустные. Но тут удивляться нечему: какая жизнь, такие и истории.

В семье все ее братья и сестры были высокими, ладными и красивыми. Дедушки и бабушки – долгожители.

Бабушка ее Евдокия, например, дожила до 105 лет, а в сто у нее вылез новый зуб, который она всем показывала. Да и умерла эта древняя Евдокия так хорошо, что баба Груня часто желала себе такой смерти. Бабушка Дуня в день своей кончины сытно пообедала со всем семейством, залезла на печку – поспать, а там тихо, незаметно для всех отошла в мир иной.

Девочка Груня была худенькая, несильная, не похожая ни на кого.

Детство, впрочем, у нее было вполне счастливое. Бабушка с удовольствием и много раз описывала вкусное, в круглых вафлях мороженое, детские игры в снегу, веселые посиделки молодежные.

В деревне обязательно была нежилая изба, которую строили всем миром именно для того, чтобы молодым было где собираться.

И каждый вечер туда приходили парни и девчата. Обязательно сидел кто-нибудь из старших и следил строго за тем, чтобы приличия соблюдались. Черным матерным словом никто ругаться не смел. За это деревенский сход мог приговорить к порке.

– Мама думала, что я умру, – рассказывала бабушка мне, когда я стала старше. – У меня никак не начиналось по-женски. Только в семнадцать лет и началось, и тогда стали меня сватать. А я очень замуж не хотела. Так просила отдать меня в монастырь, так плакала, маме в ноги бросалась. А она – ни в какую. Стали ездить женихи. Вот один приехал – он маме нравился. Они тоже из зажиточных.

А как тогда было. Гости сядут – а девка чай выносит. Они ее осмотрят со всех сторон, какая и как хозяйничает, и, если не понравилась она им, чашку на блюдце переворачивают, благодарят и говорят, что напились они уже. А если нравится – еще чай себе требуют.

Вот я им угощение вынесла, из комнаты вышла, сама рядом стою – трясусь. Так мне хочется, чтоб они уехали. Если уж замуж надо, я бы за нашего рыжего гармониста пошла. Только родители ни в какую – из бедняков он. Смотрю – выпили чай и еще просят.

Поняла я, что меня просватали. Накинула платок – и на улицу. Стою у дома – плачу. Вдруг гляжу – жених мой ко мне идет.

– Неужели я, – спрашивает, – тебе так противен, что ты плачешь?

А как я скажу, что противен? Он и не плохой вовсе, вежливый, видно, что не драчун. «Нет,» – говорю. Нас и поженили.

Вскоре бабушка горячо полюбила своего мужа. Он был добрым и ласковым, жалел ее. Но суровая свекровь и злые золовки поедом ели молоденькую невестку. Семья была очень непростая, тяжелая, недружная. Бабушка рассказывала, что после первых родов свекровь ей и дня полежать не дала, заставила вставать и мыть полы. Когда бабулечка говорила об этом, губы у нее начинали дрожать. Тяжко ей пришлось, бедной. Но ни одного слова дурного про свекровь она все равно ни разу не произнесла.

А ей очень горько было. Одного за другим родила она пять деток, а муж ее оказался больным – туберкулезником.

Пришлось бабушке и с детьми управляться, и работать в поле за себя и за мужа. Ее новая родня каждой копейке цену знала. В соседнем с ними доме жил их дед. И молодые золовки решили, что слишком долго дед этот живет и занимает хороший дом, и подсыпали ему мышьяка в еду.

И бабушка всегда сокрушенно качала головой, когда рассказывала об этом:

– Ой, горюшко! Уже ночь была, вдруг врывается ко мне дедушка и плачет:

«Грушенька, хоть ты дай скорей мне молока, они меня отравили! И все молоко от меня спрятали!»

Бабушка кинулась к соседям и отпоила деда молоком. Но жить ей после этого стало в этой семье совсем тяжко. Пилила ее родня и за больного мужа, и за кучу детей.

Тут и вовсе все вокруг прахом пошло: гражданская война, революция, голод. А гармонист, кстати, очень большим начальником стал. И до конца жизни жил в большом достатке и почете. Но Груне было уже совсем не до него.

Муж ее умер, умерли от голода и болезней и четверо детей. С последней оставшейся в живых дочкой Лидочкой выгнала ее семья мужа в чистое поле. Нашла бабушка какую-то худую брошенную избу и стала там жить.

А чем жить? Ни огорода, ни хозяйства. Родная семья не спасет – всех сослали как кулаков невесть куда. Ходила в лес – искала корешки и травы, кору и листья. Перемалывала и чего-то там из них пекла. Дочка совсем ослабла.

– Она такая золотая девочка была, – вспоминала бабушка. Я ухожу искать чего съедобного, ей кусочек какой оставлю. Она встанет на лавку у окошка и смотрит мне вслед. Приду через несколько часов – все стоит.

– Мамочка, – говорит, – я тот кусочек тебе сберегла, ты же голодная.

– Детка моя родная, – скажу ей, – что же ты не кушала сама?

– А я боюсь, мамочка, что ты умрешь, а я одна останусь.

Когда бабушка это рассказывала, она всегда начинала тихо плакать. Быстрые мелкие слезки катились из глаз, и она промокала их кончиком беленького платочка.

В это самое страшное черное время нашел Груню бывший кучер ее родителей. Оказывается, давно ему нравилась худенькая светленькая Груня. А тут узнал он, что помер муж ее, и пришел свататься.

Бабушка очень горевала тогда по умершему мужу. И сама почти уже умирала от голода. Какая тут свадьба!

– Тогда помрешь и ты, и дочка твоя, – просто сказал ей бывший кучер Андрей.

– А я муки привез из Сибири, я вас прокормлю.

И вышла бабушка замуж за моего деда Андрея, чтобы спасти девочку свою ненаглядную, Лидочку.

А тут еще стали американскую помощь голодающим раздавать. И молоко в порошке, и сухари пшеничные. Чуть сытнее стало. Бабушка всю жизнь молилась за американцев, вспоминая блюдечко манной каши, которую каждый день наливали в плошечку ее больной дочке.

Только Лидочка уже оправиться не смогла. Слишком долго голодала малышка. Бабушка с ног сбилась, пытаясь ее спасти. Ничего не помогало: таяла девочка.

Бабушка в то время ждала ребенка, но все мысли были об умирающей доченьке. Когда родилась моя бабушка Аня, через месяц буквально, Лидочка умерла.

Не спасла ее мука, что дед Андрей привез, зря бабушка продалась за нее.

И тут бабушка, как она считает, совершила большой грех перед людьми и Богом. В отчаянии закричала она, увидев мертвого ребенка: «Господи, почему эту? Лучше бы та умерла, а Лидочка осталась!»

В исступлении кричала так моя несчастная, убитая горем бабушка, хоронившая вместе с дочкой и память о любимом муже и всю прошлую жизнь.

Груня с первым мужем и дочкой

Не посмотрела она даже на то, что рядом новая свекровь стоит. А свекровь ее была женщина очень мудрая и верующая. Бабушка всегда с большой любовью ее вспоминала. Свекровь ей так сказала: «Груня, не гневи Бога. Он сам знает, кому жить, а кому умирать.»

Баба Груня с дочкой Аней и сыном Митей

Всю жизнь казнила себя бабулечка за единственный такой крик в своей жизни, за то, что так сказала она об единственной своей дочечке Анечке. Корила себя, что носила дочку под сердцем, не просыхая от слез. Поэтому и выросла, как она считала, у нее такая нервная и впечатлительная девочка.

Мама-Груня потом всю жизнь свою без остатка отдала ей, налюбоваться не могла на Анечку свою. Бедная моя бабушка – мученица! Не всю еще чашу страданий она тогда испила. Но об этом позже.

В разные дни и годы рассказывала мне это все бабушка, приноравливаясь к моему возрасту. Слушала я все это как-то рассеянно, сильно не задевал меня рассказ, многое еще было непонятно. Бабушкин мягкий шепот даже страшное делал не таким страшным. Меня-то, например, больше всего возмущало, что бабушка в монастырь собиралась.

Бабушка Груня, дедушка Андрей, их дочка Аня со своей дочкой Светланой, которая подрастет и станет моей мамой:)

– Ты что, – говорила я ей, – тогда бы у тебя никого из нас не было!

– Да-да, – быстро соглашалась бабушка. Но что-то было такое в ее голосе, что даже меня, малышку, настораживало.

А бабушка в этот момент, наверное, видела страдания своих младенцев, умирающих от голода, себя, роющую землю в лесу в поисках съедобных корней. Кору-то уже почти всю с деревьев содрали.

Мученицы наши прабабушки. Но почему именно сейчас с такой силой звучат во мне эти давние рассказы, бередят душу? История семьи – для чего она? Нужна ли эта память, ранящая душу и сердце?

Просторная квартира на Кутузовском проспекте. Здесь живут моя прабабушка Груня, бабушка Аня, которая после моего рождения стала именоваться всей семьей мамой Аней, тетя Наташа, сестра моей мамы.

Здесь все так здорово.

Волшебное трехстворчатое трюмо в комнате мамы Анечки, которое всегда превращает меня в красавицу. А если чуть сдвинуть створки – красавиц становится много, и все они похожи на меня.

Кладовка, в которой старинный шкаф, а в шкафу великолепная огромная перина пуховая. Если бы такая была у Принцессы на горошине, ничто бы никогда не помешало ее ночному покою. В этом шкафу, на этой перине я просиживала в кладовке часами.

Баба Груня сама набивала пухом перины и подушки, стегала атласные ватные одеяла. Покупное – ведь совсем не то. Детки ее должны сладко кушать и мягко спать. Светочка замуж вышла – надо приданое, Наташенька собирается – опять старенькие руки берут иглу. Сколько раз я помогала ей вдеть нитку в игольное ушко.

– Мама, – кричит бабушке мама Анечка из кухни, – иди обедать!

– Иду, – начинает торопиться бабушка, складывая свое рукоделие, пристраивая иголки и спицы на видном месте, чтобы не искать. – Уже иду, Аня.

– Настя, мыть руки, – зовет меня моя мама Света.

– Света, Наташа – все стынет, – выкликает своих дочек мама Аня.

Три мамы в квартире, четыре дочки.

Нигде я не была так безмятежно счастлива, как там. Ко мне с нежной лаской протягивали руки три любящие мамочки – мама Груня, мама Аня и моя мама. Укрытая легкой и теплой шалью безграничной ко мне любви, росла я на этих руках, напитанная счастьем и покоем. А сама не только не умножила того, что было мне с такой бесконечной щедростью подарено, но даже и не отдала долгов. Простите меня, родненькие мои.

За столом сижу я как самая важная персона. Первая тарелка мне, лучший кусочек тоже. Все со вниманием следят за каждой ложкой, которую я подношу ко рту. Удивительно тощее дитя, я еще была и малоежка. Поэтому кормление мое стало целым ритуалом. Супчики цедились через сито – попадется капустка вареная или лук – есть вообще не буду. К каше подавались разные сорта варенья, блинчики смазывались сливочным маслицем.

Как за всем этим наблюдала баба Груня, у которой дети умерли голодной смертью, как она могла не упрекнуть меня, маленькую забалованную донельзя девочку? Не представляю.

Но это факт – ни разу, никогда она даже осуждающе головой не покачала. А только смотрела своими добрыми голубыми глазами за толстыми линзами очков, как ложка за ложкой пустеет моя тарелка. И лицо ее разглаживалось, тревога уходила из глаз: девочка сыта, она не умрет.

А я в свою очередь внимательно наблюдала, как аккуратно и собранно ест бабушка. Тихо, красиво, не жадно, очень достойно и, я бы сказала, благоговейно. До еды и после молилась, крестилась. Вся ее фигура выражала радость и благодарность. Нигде не оставляла за собой ни крошечки. И все равно после еды обязательно проводила рукой по столу. И если нащупывала крошки, быстро смахивала их в ладонь и съедала.

Такое сейчас иногда можно наблюдать в храмах, особенно у пожилых людей: они сосредоточенно едят просфорочки, стараясь не уронить ни крошки, так как это освященный хлеб. Для моей бабушки каждая крошка простого хлеба была освящена страданиями ее голодающих детей.

Она знала, что такое безысходный голод. Тот, когда уже и коры на деревьях в лесу не сыщешь.

И вот удивительное дело: я с раннего детства без слов поняла и приняла это бабушкино поведение за столом. Никогда не голодавшая, я тоже, когда приходится выкидывать что-то из испортившихся продуктов, переживаю и всегда в этот момент вспоминаю бабушку. Воспитание собственной жизнью – самое запоминающееся.

После обеда бабушка опять забирала меня к себе: я должна была помочь ей найти иголки и булавки. Бабушка очень плохо видела. Сама она говорила, что выплакала все глаза, когда горевала о детях.

Мне она много раз рассказывала, что так рыдала о Лидочке своей, что думала, что ослепнет совсем.

Плакала до тех пор, пока не увидела сон: Лидочка в маленьком гробике, а гроб залит водой, только носик торчит из воды.

Баба Груня столько раз с сокрушением в голосе говорила мне про этот носик, что я и сейчас слышу ее слова.

Главным для нее было – не навредить своим деткам, а тут она увидела, что залила всю дочку слезами. Тем более, что в том же сне Лидочка просила ее больше не плакать. Для мамы Груни слово детей было законом. Она перестала плакать каждый день.

После смерти Лидочки дед Андрей увез семью в сытую и относительно благополучную Сибирь. Там и зажили. Бабушка была очень хорошей женой и матерью, рачительной хозяйкой. Тут же разбила большой огород, купила корову, кур. Главное – прокормить детей. Больше она не допустит, чтобы ее кровиночки голодали.

Детей было уже двое. Бабушка родила сына Дмитрия, Митеньку. Насколько дочка Анечка была взрывная и эмоциональная, настолько Митенька был кротким и услужливым. Такие разные дети, они очень любили друг друга и были необыкновенно близки.

Оба получили очень хорошее образование в школе: в их поселке было много ссыльных – прекрасных ученых и педагогов. Некоторым из них даже разрешили работать в школе, а еще бабушка пускала политкаторжан жить к себе в дом.

Она вообще, как каждая истинная христианка, всегда привечала бедных, убогих, сирых. Всегда старалась творить милостыню.

Я вижу эту черту и в моей маме, которая может снять с себя пальто и отдать тому, кто, по ее мнению, в нем больше нуждается.

Умение творить милостыню с благодарностью за то, что ее принимают, – редкий и драгоценный дар. И был в бабушкиной жизни удивительный случай, который доказал ей, что такая помощь сирым и голодным угодна Господу.

Однажды бабушка утром пекла хлеб, и вдруг услышала стук в дверь. Она очень удивилась: собака в будке не подала голос. И хоть времена были неспокойные, бабушка все же решила открыть: был день, солнце вовсю светило в окна, отражаясь от огромных сугробов, которые намело той зимой.

Груня подняла щеколду, широко раскрыла дверь – на заметенном снегом крыльце стоял старенький дедушка с белой бородой, бедно одетый. «Нищий», – решила бабушка.

Она быстро метнулась к только что выпеченному караваю и отрезала щедрый ломоть, завернула в чистую тряпицу и отдала старичку. Он поблагодарил и пошел себе прочь.

А бабушка вернулась к своей стряпне. И только тут вспомнила она, что в доме еще осталась и крынка молока. Подумала Груня, что тяжело будет старенькому хлеб всухомятку жевать, ему бы еще и молочка дать.

Кинулась бабушка на крыльцо, чтобы позвать путника назад, а его и след простыл. Вернее, следов-то на крыльце и дорожке вообще не было. Всюду лежал непримятый, нетронутый, прошлой ночью выпавший снег. Собака спала в будке.

Бабушка заканчивала этот рассказ так: «И тут я поняла, что это был Николай Угодник. Я узнала его, точно такой, как на иконе. Как же я ему молочка не дала, бестолковая». И бабушка после этого случая еще внимательнее стала относиться ко всем, кто искал ее помощи.

Такой чудесный случай, я думаю, сильно укрепил ее всегдашнее желание помогать нуждающимся. Правда, сама бабушка ничего не рассказывала о том, как она кормила голодных. Но были еще рассказы мамы Ани и мамы моей. Поэтому я уверена, что дорога бабулечки моей в Царствие небесное кусочками и крошечками мостилась, теми кусочками, которые она не от избытка, а от бедности своей давала. Самое ценное человеческое дарение – от последнего, от необходимого.

Бабулечка рассказывала о таких необыкновенных событиях тоже очень спокойно. Хотя было и несколько тревожных мистических историй. Была в ее жизни одна очень страшная ночь. Тогда сильно заболел ее грудничок. Он кричал неделю за неделей, истаял до костей, стал прозрачным.

Война, голод, разруха, ни врачей, ни лекарств. Бабушка стала буквально сходить с ума. Целыми ночами она баюкала страдающего малыша. В конце концов старые деревенские бабки сказали ей так: «Иди, Груня, ночью, когда народу нет, к церкви. Обойди ее три раза с молитвой о ребенке. Если суждено ему выжить – он после этого пойдет на поправку, нет – умрет без мучений».

И бабушка пошла. Не могу представить себе этот ее ночной путь.

Она сделала, как сказали, пришла домой, развернула одеяльце – ребенок был мертв.

Бабушка, привыкшая смиряться перед волей Божьей, говорила, что до сих пор эта история тревожит ее душу. Надо было все же еще потерпеть. Но как же жалко было крошечного страдальца!

Я слушала такие истории как сказки, не понимая того, что бабушка старается до меня донести: в жизни есть свои законы. И надо стараться их соблюдать.

Мне кажется, ее глубокая вера дала ей возможность еще при жизни соединить внутри себя небо и землю.

Она, например, заботилась не только о живых, но и об умерших своих детях. Никогда до Яблочного Спаса яблочка в рот не брала. Верила, что если будет так себя ограничивать, ее деткам в райском саду дадут золотыми яблочками поиграть. Наивно, наверное. Но я тоже была уверена, что все несъеденные бабушкой румяные яблочки падают с зеленой веточки прямо в руки ее белоголовым мальчикам и девочкам. Мамочка этот гостинчик им приготовила.

Каждый вечер бабушка тянула четки, произнося на распев: Шурочка, Манечка, Лидочка, Митенька… Всех деток умерших своих созывала. Тянулись выцветшие голубые четки прямо в небо, откликалось небо: «Мамочка!»

Митечка, сыночек, кровинушка и отрада. Деточка родная. В семнадцать лет ушел на фронт. Нежный мальчик, никогда не отходивший от мамы, всегда успевающий перехватить тяжелую сумку или полные ведра.

– Как он жалел меня, – вспоминала бабушка. – Только и слышала я: «Мамочка, отдохни, мамочка, полежи».

Он любил и свою старшую сестричку Анечку. Сопереживал всем ее девичьим горестям. А у нее никаких не было тайн от братика. И когда захлестнула ее с головой первая любовь к Феде Петренко, первому ему доверила свою тайну Анечка. Митенька знал Федю, дружил с ним. Федя – красивый, умный, талантливый, все девчонки сохли по нему. Плакалась брату Анечка, что есть у Феди подруга по переписке и что боится она за любовь свою.

Тогда Митенька, наивный, юный, но очень преданный мальчик, взял у Федора адрес той девушки и написал детское и пронзительное письмо, в котором предлагал ей дружить с ним: «Я обязательно полюблю Вас, и понравлюсь Вам», – писал любящий братик, который еще даже ни разу в жизни ни с кем не целовался. Писал, чтобы перестала плакать Анечка.

Это письмо до сих пор лежит в бабушкином личном дневнике. Он так и не решился отправить его, скромный и чистый мальчик.

Анечка тоже очень-очень любила брата. Тревогой дышат ее дневниковые строчки в 44-ом: «От Мити никаких известий. Где ты, мой братик, что с тобой?»

А брат разделил судьбу многих.

Он принял смерть на поле боя, погиб за други своя, стал воином Царствия небесного.

Теперь он в том могучем войске, в котором плечом к плечу стоят все погибшие правды ради. Наши защитники и покровители.

Получила бабушка похоронку, закричала, обхватила голову руками. Единственный сыночек, уже доращённый, такой ласковый, такой любящий. Как измерить материнское горе, как унять боль? Но долго плакать не решилась: вдруг мальчика тоже притопит слезами?

Стали жить дальше. Анечка замуж за Феденьку Петренко вышла и в Чернигов уехала. Только муж остался и хозяйство. Так и за мужем смотреть надо. Кормить, лечить, обшивать. Муж рукастый оказался и работящий. Днем в конторе, вечерами в сарае трудится: краснодеревщик он известный на всю Сибирь, руки золотые. Целый день работает, и ночью покоя ему нет: все ночи с книжкой сидит, очень любит читать. Поэтому, наверное, и говорит интересно, остроумно, а все же с какой-то ехидцей и усмешкой. Добрая ласковая бабушка таких речей не любила.

А любила ли она мужа Андрея?

А кто тогда об этом говорил?

Венчаный брак, дети, хозяйство. Вышла замуж – терпи и люби. Мама моя рассказывала, что жили они дружно. Она это помнит. Я, конечно, нет. Дед Андрей умер, когда мне год исполнился. Еще успел он меня на руках подержать. Очень был чадолюбивый. И бабушку любил. Она высокая, худощавая. И дочка Анечка такая же. И я высокая – в бабушек своих.

А дед широкоплечий, приземистый, рыжий. Я его не помнила, но всю жизнь в меня влюблялись коренастые, невысокие и рыжие. Прям напасть какая-то. А вот мне они совсем не нравились. Хорошо, что успела ухватиться за своего кареглазого мужа-брюнета, а то утащил бы меня какой-нибудь рыжий. Можно ведь и сейчас чем-то приманить, не обязательно мукой.

Моя любопытная мама, знающая хорошо историю жизни бабушки, как-то, уже после смерти деда, пристала к ней с вопросом: «Бабушка, а ты деда Андрея любила?» Помолчала бабушка и тихо ответила: «Я первого мужа очень любила». Однолюбкой она оказалась. Как и дочка ее Анечка, как и внучка ее Светочка, как и правнучка ее Настенька. Такие вот странные женщины в семье нашей.

И все же самое большое место в ее сердце занимали дети. А тут письмо пришло из Чернигова. Пишет дочка Анечка, что голодает она с годовалой своей малышкой страшно, война еще не кончилась, маленькой Светочке и молока не на что купить.

Заплакала бабушка, заметалась: что же это такое, опять малое невинное дитя от голода помирает. Не допустит она больше этого!

Кинулась к мужу.

Решили они: все продают и едут дочку единственную спасать. И ничего, что под Черниговым еще немцы стоят и что дороги порушены войной. Доедут, дойдут, ноги откажут – доползут, но не отдадут больше голоду ни одного своего ребенка.

Добротный дом, огромный огород, птицу, корову – все продали за бесценок и отправились в смертельно опасный путь по кровавым дорогам войны к девочке родной.

А совсем недавно девочка эта, еще живущая под родительской крышей, сетовала на страничках дневника на то, что не понимают ее родители совсем, что увязла мама во всем материальном, что необразованная она.

Бедная девочка-отличница, тогда она не знала, что настоящая мудрость – это мудрость сердца, а истинная красота – это красота жертвенной любви. И никакие красивые теории и книги не заключают в себе и одной тысячной той правды, что была в корове этой проданной, в брошенном родном и любимом доме.

Бабушка и дедушка очень прижились к тому времени в Сибири. Бабушка до смерти вспоминала, какие урожаи снимала она со своего огорода. Рассказывала, что ягоду в лесу собирала ведрами, а из грибов брала только шляпки белых, даже ножки не срезала.

На даче показывала мне на огромную березу и говорила, что такие только в тайге еще растут. Прекрасная тайга и страшная. То медведя в чаще заметишь, то видит бабушка какой-то стог на солнечной полянке, подошла – а это змеи. Сползлись они откуда-то в огромную кучу и лежат шипят. Бабушка так испугалась, что бегом домой бежала.

Все ей было уже родным в тех краях, лучшие годы прожила она там, детей вырастила и выучила, тяжело с насиженного места сниматься, а надо: дочка в беде.

А дочка в то время уже не о душевном одиночестве пишет, а слезно взывает: «Мамочка, где ты? Когда приедешь?»

И мама с папой, конечно, приехали. Даже немцы не смогли помешать им прорваться к своему ребенку.

Бабушка немедленно купила хорошую корову и спасла внучку от голода. А когда через три года родился и внук Витечка, выкормила и его. Никого больше не отдала худенькая отважная бабушка голоду, всех отбила и спасла.

Кормить – это было ее любимое дело. Мама моя все вспоминала, как она на каникулах приезжала к бабушке: «Утром проснешься, а бабы Груни нет. Она на рынок убежала – купить для внучечки всего самого лучшего, самого свежего».

И дочка Анечка в дневнике постоянно пишет: «Надо послать денег маме и папе. Надо помочь».

Вот так в заботе друг о друге и текла жизнь. Разное, наверное, было. Мама Анечка – огонь у нас, – так о ней бабушка говорила. Но огонь-то разный бывает. Бывает, жжет, а бывает, греет.

Но не кончились бабушкины беды: развелась Анечка с Федечкой. 25 лет вместе прожили, трех деток народили, а вот разбежались.

И тут мужественная и стойкая бабулечка сдала.

Мама моя никак не могла понять, почему бабушка, столько пережившая, не могла пережить развод дочки. Бабушке было так плохо, что она стала много раз на день падать в обмороки, постоянно плакала. Мама моя сердилась: у нее на руках была маленькая я, она так надеялась на бабушку, а та рыдала и падала.

Когда мне мама раньше все это рассказывала, я тоже недоумевала: бабулечка детей потеряла, первого мужа любимого, что это рядом с разводом?!

Не понимала я тогда того, что бабушка своей чистой душой чувствовала: смерть – это больно, но это воля Божья. А развод – это грех большой. За это отходить благодать.

Бабушка опытно знала: с Богом все можно вынести. «Царю Небесный, Утешителю…»

Утешитель.

Именно вера помогла бабушке сохраниться в таких страшных обстоятельствах, остаться любящей и щедрой, радостной и приветливой. Каждый день бабуля читала молитвы. И по книгам, и наизусть, перебирая четки. Когда я на даче спала в ее комнате, то засыпала под молитвы и просыпалась под них же. Иногда, проснувшись ночью, тоже слышала, как она, лежа, молится. А может, это она шептала молитвы уже во сне? Тогда меня это нисколько не удивляло: старенькая, вот и молится, что ей еще делать?

Это потом я узнала, что легче делать все что угодно, но только не молиться. Молитва – великий труд. А непрестанная молитва?

Пока были силы, баба Груня ездила в Новодевичий монастырь. На Рождество и Пасху оставалась там на всю ночь. Тогда церквей в Москве было открыто немного. Народу в храмы набивалось несметное количество. Можно представить, сколько сил надо было старенькой бабуле, чтобы выдержать такую давку и духоту.

Но на вопрос моей мамы, как было в церкви, бабуля всегда говорила: «Как в раю».

Всех своих детей и внуков она окрестила. Надо сказать, что это было небезопасно тогда. Церковь обязали подавать списки тех родителей, которые приносили или приводили детей в храм. Мой папа работал заместителем главного редактора журнала «Огонек», был партийным. Он, конечно, потерял бы работу, если бы стало известно, что его дочек окрестили.

Поэтому баба Груня отвезла маму, меня, младшую годовалую сестру и моего двоюродного брата к знакомому священнику в Кашире. Там, тайно, над нами совершили таинство Крещения.

Никто из нашей большой семьи, кроме бабушки, в церковь не ходил и креста на себе не носил. Все наши крестики висели у бабушки на груди. Всех их она на ночь перецеловывала, вслух вспоминая каждого из нас и призывая на нас Божью благодать. Глубока и чиста была ее молитва, всех берег Господь. Семья росла, бабушка молилась. Казалось, так будет всегда.

Но бабушка все чаще стала говорить, что устала, что соскучилась по детям, что ей пора. Она еще успела стать прапра – родился мой старший сын Никитка, и через год тихо умерла. Она ничем особенным не болела, до последнего дня была на своих ногах и в здравом рассудке, но, видимо, пришел ее час. Каждый день своей долгой жизни молилась бабушка о том, чтобы умереть на своих ногах, чтобы не затруднить болезнью никого из своих. Так и случилось.

Разве может быть неожиданной смерть человека, давно разменявшего десятый десяток? Конечно, нет. Но пошатнулась земля под нашими ногами. Мы вдруг почувствовали, сколько давала нам эта старенькая маленькая бабушка. Мы остались без нашей молитвенницы.

Больше всего бабушка боялась, что ее не отпоют в церкви. Тихо и робко она иногда просила кого-то из нас не забыть об этом. Сразу, правда, сама обрывала этот разговор, не хотела нас нагружать. Но эта мысль беспокоила ее, это было видно.

Мама Аня. Рядом муж Федечка и свекр Федор Васильевич с моей мамой на руках

Никогда она не говорила нам о том, что мы должны ходить в храм, не заставляла молиться. Только скажет: Николай Угодник деток любит, будет трудно – зови его. Или расскажет о коротенькой молитовке, которой в детстве молилась.

Или начнет говорить, как ждут ее детки в Царствии небесном, как встретят они ее там. Вера ее была детской и абсолютной. В тот мир она верила больше, чем в этот. Во всяком случае, молитва, память о Господе в последние ее годы занимала весь ее день.

После того, как бабушка ушла, много черных событий случилось в нашей семье.

Баба Груня и мама Аня около братской могилы, в которой похоронен их сын и брат воин Димитрий

Не сразу, постепенно мы все пришли в церковь. И однажды, в храме Христа Спасителя, я отдала деньги афонскому монаху на помин моей бабушки. В ту же ночь, во сне, я оказалась в нашей с ней общей комнате на даче. Она сидела на кровати и молча смотрела на меня. Я подошла, встала перед ней на колени и протянула белую просфору. Бабушка взяла и улыбнулась. Она была рада: ее дети не умерли от голода, они знают, где хлеб насущный.

Труженица наша, кормилица, страдалица, верю, что хорошо тебе сейчас там, куда всю жизнь стремилась твоя душа. И знаю, что любишь и помнишь ты нас всех. Когда придет мой час, ты будешь рядом. Как была рядом со своей умирающей дочкой Анечкой.

Мама Аня тоже до последней минуты сохраняла живой и сильный ум. И вдруг напугала мою маму, сказав в последний день своей земной жизни: «Мама моя пришла».

Целый день она говорила, что рядом с ее кроватью сидит бабушка Груня. А ночью бабушка увела свою дочку туда, где нет печали. Мама – она всегда мама. В самую трудную минуту рядом.

Мама мамы моей мамы.

Прабабушка Грунечка.

Раба Божия Агриппина.

9 февраля – 130 лет со дня рождения знаменитого комдива Чапаева. Моя родная бабушка баба Лиза была медсестрой в его отряде. Она рассказывала об этом, но детская память мало что сохранила: бабушка умерла, когда мне было 13 лет, а в те годы меня очень мало интересовали бабушкины ратные подвиги, не девичьего ума это дело.

Зато я хорошо помню саму бабу Лизу и могу рассказать о ней, пламенной комсомолке и коммунистке.

Она совсем не была похожа на традиционную уютную пирогово-сказочную бабушку

Энергичная, с короткой стрижкой, черными, очень живыми и яркими глазами, к которым так шли непослушные смоляные, тронутые сединой кудряшки, вечно выбивавшиеся из прически.

Слишком громкая и бравурная, она вгоняла в тихий ужас мою мамулю, как только появлялась у нас на пороге.

Казалось, цель своей жизни она видит в том, чтобы каждый день своего существования сделать праздником.

Однажды родители опрометчиво оставили нас сестрой на бабу Лизу.

Бабуля сразу же велела нам свистать наверх всех наших друзей и подруг: веселье без коллектива в ее картину мира не входило.

Через полчаса галдящая толпа малолеток заполонила квартиру.

Баба Лиза тут же торжественно объявила фестиваль всяческих конкурсов.

Мы носили через всю большую комнату воду в столовых ложках из одной тарелки в другую: кто быстрее.

Пытались откусить от яблока, привязанного за шнурок к нашей тяжелой бронзовой люстре с хрустальными плафонами.

Прыгали, бегали, боролись, загадывали загадки и орали песни. Такой оргии не было в квартире ни до, ни после этого праздника жизни.

Баба Лиза блаженствовала. Она скакала наравне с нами. Грызла яблоко, свисающее с уже очень опасно накренившейся люстры, пела старые солдатские песни времен революционной юности и пыталась, скача на стуле, изобразить наглядно свои подвиги в отряде Чапаева.

В конце концов даже малые дети поняли, что такое безудержное веселье может плохо закончиться, и стали потихоньку расползаться по домам.

Когда вернулись мои родители, перед ними во всей красе предстала полностью порушенная квартира, глубокие лужи на полу, полуоторванная люстра и их дочурки, без сил валяющиеся в креслах.

Насколько я помню, баба Лиза к тому моменту счастливо успела смыться. Она, как Карлсон, всегда умела вовремя сбежать. Приводить квартиру в нормальное состояние пришлось нам вдвоем с сестрой.

До сих пор моя мама в ужасе круглит глаза, когда вспоминает этот наш день с бабушкой Лизой.

– А если бы люстра упала вам или другому кому на голову, – протяжно стонет мамуля, перед глазами которой до сих пор, не теряя красок, покачиваясь, висит тяжеленная бронзовая люстра, привезенная в наш дом когда-то папой из Индии.

Но никогда ничего плохого ни с бабой Лизой, ни с теми, кто участвовал в ее шалостях, не случалось.

Она была удивительно везучим и легким человеком. Уж не знаю, что из чего проистекало.

Может, ее феноменальная удачливость сделала из нее такого оптимиста?

Но, скорее всего, все же это именно ее радостное отношение к миру заставило его, этот мир, стать добрым по отношению к нашей бабуле – Елизавете Ивановне Милорадовой, из рода славного Милорадовичей.

Да, наша бабушка древнего княжеского рода. Сейчас передо мной лежат большие листы, на которых написано: «История родов русского дворянства. Дворяне Милорадовичи.»

Читаем: «Род дворян Милорадовичей происходит из Герцеговины, где до сих пор живы потомки этой фамилии, принявшие магометанство и переменившие фамилию».

Да, турецкие гонения. Может быть, именно из-за них предки бабы Лизы оказались в России. Теперь не узнать. Меньше всего бабушку интересовала ее голубая царская кровь и история рода Милорадовичей.

Интересно, что мой папа был несколько раз в Черногории. И каждый раз ему там говорили: вы наш.

Действительно, и у бабушки, и у ее сына, нашего отца, в облике было что-то такое южное, средиземноморское.

А на самом деле эта юная княжна родилась в очень небогатой семье и рано пошла работать на ткацкую фабрику. Тут и революция подоспела.

Юная ткачиха Лиза, подхваченная ветром революции, оказалась на фронтах гражданской войны. Она об этом много не рассказывала. Так, какие-то обрывки. Что была в отряде самого Чапаева, что работала в госпитале.

Когда она, будучи медсестричкой, перетаскивала раненого, он, в бреду, со всей силы ударил ее ногой в кованом сапоге в грудь.

Эта травма дорого обошлась бабушке. В тридцатые годы у нее диагностировали рак груди.

Ее в итоге спас очень талантливый хирург того времени, пользовавший все наше советское правительство. Папа мне много раз называл фамилию, но, увы, забыла.

Этот хирург не только отрезал бабушке грудь, он полностью снял все мясо с ребер со стороны опухоли. То есть срезал все что можно и нельзя.

Бабушка показывала нам с сестрой эти страшные рубцы.

Такой варварский метод оказался очень действенным.

Без всякой вспомогательной терапии бабушка, тогда совсем еще молодая женщина, выздоровела и дожила почти до 80 лет. И умерла вовсе не от рака.

Баба Лиза ко всему относилась легко. Она и шрамы свои демонстрировала с явным удовольствием. И думаю, не только нам с сестрой.

Когда она оставалась ночевать в нашей квартире, утро начиналось в шесть.

Именно в это время баба Лиза начинала петь. Не имея особого слуха и голоса, она компенсировала эти небольшие недостатки громкостью.

Бравые оптимистичные песни советских авторов наполняли квартиру до потолка. Бабушка просто не могла себе представить, как можно не начать новый день песней.

Разбуженные злые домочадцы сползались из своих комнат на звук.

Их глазам открывалась дивная картина: баба Лиза в лиловых трико по колено и в лифчике неопределенной расцветки старательно чередовала махи ногами и руками. Это была зарядка.

Моя пуританская мама окрашивалась в цвет бедра испуганной нимфы и сдавленно шипела бабуле:» Баба Лиза, оденься немедленно! Здесь мужчины!»

– Где, кто?! – заинтересованно вскидывалась бабушка, забывая даже на время махать конечностями в разные стороны.

– Как кто? – круглила глаза мамуля. – Твой сын!

– А-а! – разочарованно тянула бабушка. И переходила к прыжкам на месте.

А ведь время-то ей досталось очень трудное: революция, гражданская, отечественная.

И в гражданскую, и в отечественную она работала в госпиталях. Нуждалась, голодала, уставала. А вот как-то не прочитывалась по ее задорному веселому лицу такая непростая жизнь.

Баба Лиза постоянно ездила по стране, бегала в театры и по концертам, обожала шумные застолья. Одна у нее была, по словам моих родителей, удивительная черта: она точно угадывала, в какой компании чего говорить не стоит, и обязательно громким голосом все это произносила.

С евреями она любезно беседовала о злобных происках сионистов, с коммунистами о губительных ошибках партии, с диссидентами о несомненном преимуществе коммунистического строя. И ни разу не ошиблась в выборе темы!

Именно поэтому и произошла эта история в нашей семье.

Мой папа ждал в гости одного своего большого начальника, от которого многое зависело в дальнейшей папиной профессиональной судьбе.

С самого утра папа с мамой накрывали стол, перетирали рюмки, разогревали то, что требует тепловой обработки, и остужали то, что прикупили для собственного разогрева.

За полчаса до прихода дорогого гостя, как это обычно и бывает, обнаружилось отсутствие хлеба. Папа рванул в магазин. Мама дорисовывала лицо, когда вдруг раздался звонок в дверь.

Мама выглянула – на пороге, припрыгивая и прихихикивая, обозначилась любимая свекровь. Абсолютно уверенная, что милые дети оценят ее нежданный приезд по достоинству, баба Лиза аж жмурилась от удовольствия.

Поэтому до нее не сразу дошел смысл слов, сказанных в отчаянии моей мамулей.

– Не пущу, – грозно и непреклонно произнесла моя мать, наваливаясь на входную дверь.

– Это еще почему интересно? – вскинулась бабуля, утратившая обычное благостное состояние духа.

– У меня любовник! – зловеще прошипела ей в лицо перепуганная мамуля. Большая любительница любовных романов, она выдвинула в качестве щита один из самых знакомых по книгам сюжетов. (Интересно, а если бы она больше любила детективы? Призналась бы бабушке в том, что в квартире труп?!)

Бабушка строго-понимающе кивнула головой и на цыпочках выдвинулась к лифту. Надо ли говорить, что никому и никогда не раскрыла бабушка Лиза мамину тайну?

И в своей личной жизни она вела себя так же благородно. Много лет прожила она со своим мужем, папиным отцом, дорастила сына до 15 лет. Но тут началась война.

Мой папа, ее пятнадцатилетний сын, ушел добровольцем на фронт. Муж, крупный партийный начальник, должен был остаться в Москве. А бабушка уехала в Куйбышев, в эвакуацию. Там стала в больнице ухаживать за ранеными.

Эта работа была ей знакома еще по гражданской.

За мужа она не волновалась: за ним присмотрит проверенная домработница Нюся.

У бабушки всегда были домработницы. Они быстро менялись. Но не потому, что у хозяйки был дрянной характер. Просто каждую баба Лиза заставляла учиться, помогала делать уроки, устраивала на рабфак.

Все домработницы, бедные девушки из деревни, постепенно выучивались, получали хорошую работу, оставались в Москве. Вот только Нюсю бабушка не успела никуда определить: война, не до образования.

Папу моего приняли в военно-морское училище, дед работал, баба Лиза трудилась в куйбышевском госпитале. Через какое-то время бабушка вернулась в Москву.

Оказалось, ее домработница ждет ребенка от ее мужа. Так у бабушки не стало семьи.

В семье же бывшего мужа скоро родилась девочка. Ее назвали Галочка.

Тогда баба Лиза пришла в гости к молодоженам и сказала так:

– Нюся, ты выучиться не успела, многого на знаешь, тебе будет трудно воспитывать девочку, я буду тебе помогать.

И всю жизнь бабушка опекала этого ребенка: водила в театры, в кино, на выставки, делала с ней уроки. Всей душой полюбила Галочка тетю Лизу и хвостиком бегала за ней. И сейчас, когда бабушки уже давно нет, к ней на Кунцевское кладбище постоянно приезжает ее Галочка и плачет, вспоминая свою добрую воспитательницу.

Для меня это абсолютно удивительная история. Ведь баба Лиза любила своего мужа. Кроме того, именно он обеспечивал ей богатую спокойную жизнь.

А я уже помню бабу Лизу не в шикарной огромной квартире в центре Москвы, а в большой коммунальной квартире, где она занимала узкую комнату, похожую на пенал.

И при этом такое великодушие. Мне кажется, эти мечтатели первых дней революции действительно изжили в себе собственнические инстинкты, даже по отношению к мужьям и женам.

Можно говорить о том, как это плохо, или, напротив, о том, как чудесно. Но факт остается фактом: они были другими. Наивными и очень опасными в этой своей наивности.

Красотки 30-х

Когда моему папе было 14, уже почти у всех его одноклассников родители были арестованы.

И юноша стал думать о том, что что-то очень не так в советском королевстве. Ведь в его классе учились дети тех, чьими руками делалась эта революция, дети самых преданных партии людей.

И этими мыслями он поделился с самым близким своим в то время человеком – с мамой. Мой папа в то время искренне считал, что умнее его мамы не может никого быть. Он даже рассказывал мне, что в детстве часто размышлял, почему Сталин управляет страной, а не его мудрая мать.

Поэтому своими горестными догадками он поделился прежде всего именно с ней. Баба Лиза удивилась, огорчилась, испугалась.

И на следующий день собралась идти разговаривать об этом с секретарем комсомольской организации школы, в которой учился ее единственный сын.

По необыкновенно счастливой случайности она встретила по дороге в школу друга семьи – старого большевика, видного партийного деятеля.

Мать сразу же стала жаловаться ему на сына. Старый друг схватил бабушку за плечи, с силой встряхнул и сказал голосом, отсекающим всякие возражения: «Ты сейчас пойдешь домой и никогда, ни при каких обстоятельствах ничего и никому не расскажешь о Володе».

Так мой папа был спасен от тюрьмы, а может, и от смерти в сталинских застенках. Ведь смертная казнь допускалась тогда с двенадцати лет.

А баба Лиза сама рассказала эту историю моему папе. Она всегда такая была – душа нараспашку. А уж что в этой душе – кому какое дело. А и не было там ничего такого.

Легким и веселым человеком была наша бабушка. С громким гиканьем съезжала она на восьмом десятке с ледяной горки на картонке, весело кружилась на самых лихих аттракционах в парке Горького.

Раскрутившись на каруселях, бабушка восторженно вопила: «Товарищи, ловите мои очки, у меня улетели очки!!!»

Никогда я не слышала от нее никаких нотаций и нравоучений. Она считала, что люди общаются только для того, чтобы радовать друг друга.

И всегда сама следовала этому принципу. Могла получить пенсию и за час истратить ее на подарки внучкам. Никаких рассудочных решений, никаких планов и здравого смысла.

И конечно, такое сокровище разглядели не только мы.

Бабушке было уже 68, когда она с победным воплем ворвалась в нашу квартиру на улице Горького.

– А! – кричала она. – Я сейчас была в поликлинике старых большевиков, и врач сказала мне, что я еще вполне могу жить половой жизнью!

Побледневшая мать моя опустилась на табуретку.

В процессе выяснений стало понятно, что все не так уж страшно. Бабушке сделал предложение ее старый товарищ по партии, Игорь.

И она согласилась. Пусть молодые были и не очень молоды, но страсти в их юной семье кипели нешуточные.

Баба Лиза с друзьями и маленьким сыном, моим отцом

С ним же на курорте

То дед Игорь запирал бабу Лизу в квартире, не пуская ее на заседания партячейки ЖЭКа, где, по его словам, за ней бессовестно ухлестывал какой-то генерал, то баба Лиза пыталась выследить своего легкомысленного мужа.

Для этого она приезжала к нам с ночевкой, подрывалась в обратный путь в пять утра и в неурочное время влетала в квартиру. Но кроме пустых бутылок водки ей ничего постороннего запеленговать в квартире не удавалось.

Баба Лиза и трижды Герой Советского Союза Покрышкин

Отечественная война, с ранеными

И опять же это все было как-то весело, не надрывно, со смехом, прыжками и ужимками.

Сам ее избранник был страшнее Кощея Бессмертного. Многие годы он провел в сталинских лагерях и там потерял здоровье. У него тряслись мелкой дрожью руки, ноги, язык периодически вываливался изо рта. Речь была весьма невнятной.

А ведь любила его бабушка по-настоящему. Наверное, помнила его еще молодым, высоким и смелым комсомольским вожаком.

В редакции журнала «Работница»

Когда дед Игорь умер, баба Лиза впервые по-настоящему приуныла. Она вся поникла, стала плакать и говорить, что тоже уйдет.

Старость

Как-то она расплакалась в кабинете врача в своей поликлинике старых большевиков. И врач, желая ее утешить, сказала:

– Зря вы так убиваетесь, Елизавета Ивановна. Вот этот ваш муж лично у меня спрашивал, можно ли признать вас недееспособной и переписать вашу квартиру на себя.

После этого разговора бабушка прожила совсем недолго. Можно выжить без многого, но вот без чего-то, оказывается, все же нельзя.

Вещей после нее практически не осталось. Сережек-колечек просто никогда и не было.

Но хранится в нашей семье ее удивительный и бесценный дар – золотое жизнелюбие. Большая часть его досталось нашему никогда не унывающему папе. Несколько крупиц упали в наши с сестрой ладошки.

Сколько-то драгоценных лучиков поймали правнуки бабы Лизы. Конечно, это только брызги ее бескрайнего моря счастья. Но как они нужны нам, как помогают выживать!

Спасибо тебе, наша бабушка, за такое наследство. Пусть из поколения в поколение передается твоя удивительная доброта, твое веселое и радостное приятие мира и всех живущих в нем.

Взрослые в глазах детей очень часто выглядят полными идиотами. Пусть не всегда, но весьма нередко. Я в детстве была девочкой доброжелательной и вежливой, однако давалось мне это нелегко.

Помню, очередное празднование чего-то там такого. Взрослым уже хорошо. Душа требует развлечений. А кто может быть веселее маленькой обезьянки девочки?

Неровной походкой приближается ко мне большая тетенька в блескучем платье – папина сотрудница. Невольно сжимаюсь: неужели целоваться полезет? Эти ненавистные поцелуи от взрослых: помадные, холодные, слюнявые от женщин и колюче-табачные от дяденек. Схватят – и давай тискать. Нет, на этот раз пронесло – целоваться не лезет.

Присела на корточки, впилась в меня блестящими глазами: «Настенька, а ты кого больше любишь, маму или папу?» Привычно изрекаю: «Одинаково всех». Плавали, знаем. Но эта тетка – твердый орешек, не отстает: «Одинаково не бывает. Хоть немножко больше кого?»

Несколько секунд размышляю: если ничего не ответить, не отстанет, по ней видно – приставучая тетка. Она явно собирается пытать меня до победного. «Ладно, – думаю, – раз она с папиной работы, скажу, что папу, ей должно понравиться».

«Папу», – тихонько шепчу я, надеясь, что тетка выплывет из комнаты и оставит меня в покое.

Неожиданно резво грузная тетенька вскакивает и с громовым воплем:» Ребенок сказал, что больше всех папу любит!» – несется в гостиную, где все чинно сидят за столом. Минут через пять в моей комнате появляется мама. Она ничего не говорит, молча поправляет на моих хвостиках бантики, зато говорят за нее ее грустные глаза.

Мне хочется провалиться, исчезнуть и раствориться. Мне стыдно и кажется, что я сделала что-то очень нехорошее.

Сцена вторая. Поздний осенний вечер. Я уже старше, хожу в первый класс. На кухне сидят мама и ее подруга Светка Бучнева. Разговор, видимо, у них увлекательный. Из-за кухонный двери валят клубы сигаретного дыма. Неожиданно мама громко зовет меня. Вхожу: в дыму еле видны два силуэта.

«Скажи, детка, – вкрадчиво обращается ко мне мамина подруга, – как ты думаешь, кто из нас старше, я или твоя мама?»

На минуту остолбеневаю от явного идиотизма вопроса. Что они сами не знают, кто когда из них появился на свет божий? В возрасте семи лет я еще совершенно не понимаю, сколь животрепещущ этот вопрос для каждой особи женского пола старше шестнадцати лет. Задумываюсь: мама моя работает, а Светка учится. И потом – мама как-то солиднее и умнее выглядит в моих глазах, глазах любящей дочки. Поэтому я со спокойной душой отвечаю:»Мама старше».

Светка, издав торжествующий вопль, скачет на табуретке, мама в отчаянии трясет головой. Я, ошарашенная столь бурной реакцией, убегаю в свою комнату. Через час туда заглядывает расстроенная мама: «Предательница, – бросает мне она, – Светке подыграла? Старуха у тебя мать?» Я закусываю губу, чтобы не расплакаться.

Взрослые не считают детей полноценными людьми. Чего только стоят их бесконечные вопросы о том, как зовут, сколько лет, как учишься. Вот попробуйте подойдите в метро к какому-нибудь мужику огромному и спросите у него, сколько ему лет и какая у него зарплата. А в случае небольшой – сокрушенно поцокайте языком и покачайте головой, как это делают взрослые, узнав о двойке.

Мне всю мою начальную школу приходилось врать, отвечая на вопрос об успеваемости. Не могла же я так с бухты барахты поведать какому-нибудь незнакомцу о том, что учительница первая моя поставила мне в дневник кол за то, что я забыла принести в школу циркуль, а я дома неуспешно исправила этот кол на четверку. После чего учительница первая моя поставила мне уже два кола и вызвала родителей. «Ого, – восхищался мой неунывающий отец. – Три кола за два дня! Эдак она у нас и на большую дорогу выйдет, станет Сонькой Золотой Ручкой».

Большие люди думают, что маленькие не думают. Уверяю, это совсем не так. Они думают больше и воспринимают все глубже. Иначе почему я помню всю жизнь еще два странных вопроса?

Ко мне в комнату заходит подруга моих родителей Любушка. Она мне нравится, у нее много цветных красивых шалей. Люба смотрит на меня и очень серьезно спрашивает:

– А у тебя когда-нибудь очень сильно голова болит?

– Нет, – испуганно отвечаю я.

Любушка еще несколько секунд смотрит на меня и молча выходит. Значительно позже я узнала, что она была подвержена длительным и крайне мучительным мигреням.

И второй случай, когда мамина юная сестра, прибежав откуда-то ночью, шлепнулась на мою кровать и стала меня будит, тормошить, щекотать: «Он любит меня, любит, скажи?» Вопрос помню. Свой ответ – нет.

Это я в углу в своих мыслях о странном мире взрослых людей:)

Теперь я понимаю, что очень часто в разговорах с малышами взрослые проговаривают самые свои больные вопросы и проблемы. Потом тети и дяди уходят, особенно не рассчитывая на ответ. А ребенок остается уже не один. В голове у него их вопросы, на которые нет ответа. Берегите детей не только на проезжей части! Дети, пусть эта мысль и покажется вам слишком революционной, тоже люди в каком-то смысле.

Как, оборотясь в прошлое, не сказать о застольях?!

Любой праздник, любое день рождения знаменовались таким столом, что мама не горюй! Как любит говорить моя свекровь Баба Зина: «Все было. Икра черная – икра красная!»

И ведь права бабуля. На столах было все, и какого качества! Рыбка красная со вкусом рыбки красной, а не окрашенного в розовенький цвет толстого куска картона. Поросеночек, в духовке запеченный, блаженно жмурился и не контролировал, подлец эдакий, запаха, исходящего из него и вынимающего душу из всех соседей по лестничной площадке. Пельмешки с лучком, ручками лепленные, салатик с крабовым мясом. И если сейчас кто-нибудь из вас скажет мне про крабовые палочки, я того извращенца быстро из читателей вычеркну.

Ну, селедочка под шубой, оливье – это обязательно. И беленькая холодненькая рядышком; слезка прозрачная по стеклу – перышки счастья по душе.

И не надо мне тут про алкоголизм. Культурно пить умели люди, закусывали.

Конечно, всякие случаи бывали. Вот помню: лет шесть мне, квартира наша еще на Вятской. У родителей гости. Хорошо сидят так, шумно. И я зашла посмотреть, не дадут ли ребенку косточку какую обглодать. Вдруг мамин-папин друг Мишка, который художник, встает и вежливо так говорит: «Спасибо! Мне пора!» И твердой походкой выходит из квартиры… через балкон. Третий этаж. На кухне наступает тишина, никто не ест, не пьет, все думают о чем-то серьезном.

Одна я выбегаю на балкон и вглядываюсь в газон под ним: никого.

Тут вдруг – звонок в дверь. Папа открывает – а вот и он, наш космонавт!

– Ага! – кричит, – пересрали, ублюдки! Ментов хоть вызвать не успели?

Сегодня, когда разговаривала с мамулей, напомнила ей этот случай, травмировавший мою детскую психику так, что я до сих пор, при случае, в театре начинаю аргументированно спорить с актрисой, когда она горестно спрашивает меня со сцены: «Отчего люди не летают, как птицы?»

А мамуля моя мне и говорит: «Это что, это ещё ерунда. Вот я что помню: готовились все в газете «Правда» к столетнему юбилею товарища Ленина. Целый год готовились. А пуще всех готовился ответственный за ленинскую тематику в газете известный журналист Г. Он столько заметок про это написал, столько архивных документов перечитал, что к концу юбилейного года знал о Ленине уже больше, чем его родная матушка.

И вот юбилейный номер сдан в печать, журналюги пьют-гуляют. А пуще всех гуляет журналист Г., потому что он уже так за этот год с Лениным сроднился, что чудится ему, что это его столетний юбилей страна празднует.

Возбудился он, раскраснелся, вышел на балкон охладиться. На балконе хорошо: сверху звезды, а снизу еще балкон, на котором другие журналюги прохлаждаются. Наш знаток биографии вождя перегнулся через перила и орет что есть силы: «Позвольте от моего имени поздравить вас с днем рождения нашего дорогого Ильича».

А те ему так спокойно: «Иди ты, мужик, со своим Ильичом!» И точный адрес сказали куда, тогда же джепеесов не было, надо было все точно объяснять. Тут наш журналист Г. страшно возмутился. Еще бы! У них с Лениным такой праздник, а здесь такое непонимание!

И стал он тогда темпераментно объяснять оппонентам, что не правы они. А чтобы лучше они его слышали, перегнулся наш Г. через перила, и тут его тяжелая умная голова и подвела. Полетел он вниз с пятого этажа. Хоть и недолго летел, но успел прокричать: «Мы пойдем другим путем!» Это многие слышали и потом долго забыть не могли.

Да, не рыдайте, лениновед жив остался. Только палец ему оторвало, когда он в полете за что-то зацепиться пытался, и позвоночник он сломал. Но не фатально. Через три месяца уже на работу вышел. Правда, ленинской темой больше не занимался.

Вот такую историю мамусик вспомнила. И вообще очень много вспомнила. Про то, как они в гостях у семейной пары друзей были и папуля почему-то хозяйку в шкафу платяном запер. А обнаружили это очень не сразу. И еще всякие такие милые шаловливые подробности.

Так что без застолья никак в то время. И застолья тогда не тупые были типа пожрать-нажраться. Люди песни всякие хорошие пели. «Ты мороз – мороз…», или «Черного ворона», или «Что стоишь качаясь, стройная рябина…» И одежды самые нарядные надевали.

Помню, сидим мы с мужем моим на свадьбе сельской, это уже, конечно, закат советской эпохи, но в деревне ещё вполне она. В деревне все не быстро меняется.

Так вот. Сидим, празднуем, напротив нас девушка вся такая в розовом-розовом, кружевном-кружевном. А рядом парнишка – темно-синий костюм, белая рубашечка. И так сидят они чинно, пряменько. Друг на друга не смотрят. А все ж кажется мне, что какая-то интрига между ними наклевывается.

И точно: медленно так поворачивается этот аристократически бледный парень к девушке, слегка наклоняется к ней и делает так: «Бе-е-е». Ну, короче, так делает, как люди с диагнозом «перепил». И девушка уже не совсем розовенькая и кричит она ему отнюдь не слова любви.

Короче, застолья были отменные, и люди вкладывались в них, не щадя живота своего! В прямом смысле.

Фотография позднейших времён, но настроение тоже передаёт.

Школа начальная. Сегодня о ней. Давайте опять доверимся волнам нашей памяти и отправимся туда, где белые бантики, деревянные пеналы, колготки гармошкой на коленях. Мешок со сменкой в руках, ранец за плечами. Первые трудовые будни маленького человека, которого так неожиданно назначили взрослым.

Первое казенное учреждение в жизни. Садик не в счет. Даже моя мамуля, которая так вопила, когда ее тащили в садик, что к бабушке моей подходил милиционер и требовал предъявить права на ребенка, попав в школу, не смогла удержаться от горестного вопроса: «И что мне, дуре, в садике-то не нравилось?!» Так, по крайней мере, она мне сама рассказывала.

Я – первый ребенок в семье. Первому всегда достается по полной. У родителей еще слишком много энергии и мало опыта. Меня отдали в престижнейшую английскую школу на Патриарших прудах. Чтобы поступить туда, я прошла собеседование. Но, так как беседовать я полюбила с где-то с года с небольшим, никаких неприятных впечатлений, кроме беглой мысли, что уж как-то быстро и бестолково мы пообщались с двумя немолодыми тетями и одним дядей в галстуке, у меня не осталось.

Первого сентября меня привели в эту школу. Взрослые люди решили, что первый день детской неволи – это великий праздник. В соответствии с этим двор перед школой был забит разнокалиберными школярами, сосредоточенными учителями и растерянными, криво улыбающимися родителями. Первоклассников выстроили в шеренгу, и к нам стали подходить десятиклассники. Получались пары: выпускник – мелкий новобранец. Я напряженно следила, кто же достанется мне?

Мне досталась самая некрасивая долговязая девушка в очках. С ней за руку я и вскарабкалась на высокое каменное крыльцо, прошла через зеленые двери, протащилась по гулким длинным коридорам и, наконец, оказалась в своем классе. Первом «А».

В классе нас встретила средних лет учительница среднего роста и средней упитанности. Круглое лицо, светлые, коротко стриженные волосы. Очень узкие, сжатые в ниточку губы и совершенно прозрачные льдистые голубые глаза. Много людей прошло перед моими глазами за жизнь, много разных лиц я видела год за годом, но именно ее так врезалось в память, что сейчас, когда я пишу о ней, она как живая стоит перед моим внутренним взором, все так же укоризненно поджимая губы и щуря прозрачные глаза.

Она меня сразу возненавидела. Почему? Бог весть. И конечно, тогда я этого не понимала. Потому что во мне такого чувства не было и быть не могло. Опытные духовно люди пишут, что если мы видим в ком-то какие-нибудь недостатки, то, вне всякого сомнения, эти же недостатки присущи и нам. Пороки замечают порочные, светлому все светло.

В моей душе чувства нелюбви в то время быть не могло. Я росла среди любящих взрослых, в стайке веселых и добрых подруг. Жизнь моя была ясной и солнечной. Меня все любили, и я любила всех.

А тут первый раз столкнулась с деятельной нелюбовью взрослого человека. По-моему, я ей была противна даже физически. Она отсадила меня как можно дальше от себя, на предпоследнюю парту. Соседом мне назначила мальчика, которого все в классе избегали. У него из носа постоянно текли зеленые сопли, и он их слизывал длинным розовым языком. И так урок за уроком. Я с ужасом косилась на него и старалась как можно дальше отодвинуться.

Еще оказалось, что я левша. Учительница сразу категорически запретила мне пользоваться привычной левой рукой, а правая моя вырисовывала такие каракули, что учительница показывала всем мои тетради в качестве доказательства моей полной умственной неполноценности.

Я недоумевала. До школы меня все считали умной-преумной красавицей. И я, честно говоря, тоже в этом и не сомневалась. Дома лежали сотни моих фотографий, профессионально снятых отцом-журналистом. И с них на меня смотрела милая забавная девочка. Знаменитые поэты и писатели, постоянно наводнявшие квартиру родителей на улице Горького, целовали мне руки, называли на «вы» и пророчили блестящую будущность. Я была тоненькая и гибкая, меня отобрали из сотен девочек в школу Ольги Корбут. Какая же злая фея заколдовала меня? Почему теперь я всем кажусь отвратительной?

Гонимый и отвергаемый обществом человек выглядит и звучит иначе. Люди на каком-то уровне умеют считывать информацию о том, что перед ними изгой. Мои одноклассники довольно быстро стали обращаться со мной так же пренебрежительно, как и учительница.

Помню: понуро я иду из школы домой, а навстречу – две одноклассницы с мамами. И одна из девочек громко кричит, показывая на меня рукой:

– Смотрите: это самая плохая ученица в нашем классе!

Я втягиваю голову в плечи и убыстряю шаг. Ничто не вызывает у меня протеста. Я уверена, что это правда и что я сама во всем виновата. Иду домой и мечтаю не дойти туда никогда. Потому что опять перечеркнута красной ручкой вся домашка, а внизу краснеет приказ немедленно все переписать. Легко сказать! Мы и так с мамой вчера сидели до поздней ночи над моими тетрадками. Мама сначала заставляла писать меня, потом водила моей рукой по прописям, направляя и корректируя. И наконец, рассказав мне все, что она обо мне в этот момент думала, сама стала писать дурацкие словосочетания про Машу и Мишу. Эти прописные «Т» с кокетливой шляпкой и тремя паучиными ножками, эта жеманная «А» с нереально витым пупком посредине. Мне не забыть их никогда. Наклон, дистанция между буквами и чернильная ручка с пером, которая рвет серую бумагу прописей, оставляет на руках и манжетах синие кляксы. Учительница моя не признавала шариковых ручек категорически.

Неаккуратные тетради! Неаккуратный внешний вид! Забыла сменку! Забыла дома циркуль! Систематически не выполняет домашнее задание!

Дневник был заполнен моими нелестными характеристиками. Но на последнем замечании моя онемевшая от горя и недоумения душа вдруг встрепенулась. Это же вранье! Я просто один раз забыла тетрадь по русскому. Как я могу не делать домашку, когда каждую буковку и цифру контролирует мама?!

В моем детском мире первый раз появился недобрый и несправедливый взрослый. И мир начал рушиться. А самое страшное, что эта несправедливость оказалось заразной.

Моя мама, вызванная в школу, вошла в класс, крепко держа меня за руку. Учительница моя, не вставая из-за стола, окинула ее цепким взглядом. Кого она увидела? Красивую молодую женщину, худенькую, маленького роста, абсолютно непредставительную, в джинсах и ветровке. Ничто из перечисленного не могло ей понравиться.

– Посмотрите, – холодно сказала она маме, – я могу взять любую тетрадь со стола, и все они будут лучше тетради вашей дочери. Ваша дочь хуже всех.

Я стояла опустив голову, но в какое-то мгновение осмелилась взглянуть на маму. Она молчала, лицо ее было непроницаемым.

«Она поверила», – решила я.

И мой печальный вывод подтвердил разговор с мамой дома. Мама предложила мне поехать жить и учиться в лесную школу, месяца на три.

Я поняла, что больше не нужна своим родителям. Тем более у них только что появился новый ребенок, моя младшая сестра.

Я погрузилась в полный мрак. Разговаривала я откровенно только с портретом отца в кабинете. Этому папе-портрету рассказывала, как я люблю его, как не хочу огорчать. Слезы капали на паркетный пол. Прямо около плинтуса. Деревянный плинтус в одном месте расходился: там была маленькая мышиная норка. Родители залепили ее. И, глядя на эту замурованную норку, я плакала еще горше, представляя запертую там несчастную мышку. Я присела на корточки и ручкой проковыряла в замазке новый лаз. Мое измученное детское сердечко, настрадавшись, училось сострадать.

Я по-прежнему любила родителей. Но это была уже другая любовь, с такой горчинкой и с пониманием того, что, как бы они меня ни любили, им никогда не понять, что на самом деле мне нужно. Я продолжала любить и первую учительницу. От избытка добрых чувств я подарила ей на День учителя свой виноград, заботливо засунутый мне в портфель мамой.

И я не обиделась, когда педагог потребовала немедленно убрать его с учительского стола. Конечно, ведь другие дети принесли нарядные свертки и красивые букеты. Просто в моей семье знать не знали о многих советских праздниках, вот и не подготовились.

Я попала впросак и с газетой к Новому году. Неделю я рисовала на большом куске ватмана кривые елочки и монстров-дедоморозов. А все остальные одноклассники принесли переливающиеся блестками и мишурой листы, с тщательной заботой разрисованные родителями.

Годовалая сестренка съела мои краски и разрисовала ручкой книгу для чтения в классе. Меня первый раз в жизни выпороли ремнем. Несчастья множились, а я по-прежнему была просто маленькой девочкой. И тогда организм взбунтовался. Меня стало рвать днем и ночью без перерыва. Я попала в больницу.

И это был новый круг испытаний. В моей палате была умственно неполноценная девочка и девочка из детского дома. В соседней – грудные дети – отказники. Мы с девочкой из детдома должны были ухаживать за ними, переодевать, забавлять, укачивать. Мне это было нетрудно, но эта реальность тоже никак не укладывалась в моей голове.

Девочка из детдома была старше меня года на три, и она взяла надо мной шефство. Я не сопротивлялась. Но однажды мама передала мне (надо ли говорить, что в советские детские больницы родителей не пускали?) роскошную куклу с прической. Замысловатую прическу держала невесомая сеточка с мелкими искусственными жемчужинами. Я в немом восхищении крутила эту красавицу, которую только что принесла мне нянечка. И вдруг как буря на меня налетела моя покровительница. Она выхватила из моих рук куколку и стала рвать ее на части, разбрасывая вокруг бусинки и кружева. От страха я даже рыдать не могла…

Два месяца я болела. И учительница первая моя ни разу не позвонила моим родителям, чтобы спросить, а где, собственно, ее ученица?

И тогда моя мама, забрав измученную меня из больницы (в больнице меня еще одномоментно заразили ветрянкой и свинкой), посмотрела внимательно на мою распухшую и покрытую зелеными пятнами мордочку, схватила телефон, набрала номер мучительницы первой моей и сказала ей все, что может сказать любящая мама, глядя на своего изнемогающего ребенка.

Навсегда мама перестала спрашивать меня об оценках, никогда больше в жизни меня не ругали за школу. И всегда с тех пор мама стояла за меня горой.

Больше я в эту школу не вернулась.

И все же я очень благодарна судьбе за этот опыт. Он мне помог. Я побывала в шкуре идиота, отверженного всеми. И я знаю точно, насколько несправедливым может быть мнение большинства. Это знание дало мне силы в те моменты, когда кого-то начинали травить, во взрослом коллективе или в детском, бросаться на защиту гонимого, не рассуждая, какими последствиями мне это грозит. Этот опыт помог мне выстраивать отношения со своими детьми. Я точно знаю, что ребенок часто страдает молча и в одиночестве. Что к нему надо постоянно очень чутко прислушиваться. Что ни один посторонний человек НЕ имеет права оценивать моих детей, игнорируя мое мнение. И что школа начальная допустима только в том случае, когда классом руководит очень добрый и очень любящий детей учитель.

Я знаю, что у всех свой опыт вхождения во взрослую жизнь. Конечно, у многих и многих самые лучшие воспоминания о начальной школе. Но они не мои. Мои только такие, уж простите великодушно.

Да, и еще: этот текст я с огромной любовью, пониманием и сочувствием посвящаю всем двоечникам всех стран!

В третий класс я пошла уже совсем в другую школу. В этой школе никто не знал, что я хуже всех, и я быстренько стала практически «лучше всех».

Учительница была молодая, в кудрях и каблуках. Она беззлобно посмеивалась, глядя на нас. И мы даже ходили в парк собирать листья, выращивали тюльпаны в классе, играли на переменах.

Класс был веселый и озорной. Все мы были из нового огромного дома, совсем недавно выросшего рядом с нашей школой. Именно для новоселов и открылся класс «Г». У нас было немало иностранцев: два подъезда дома отдали под общежитие для специалистов из других стран. Зарубежные детки, не зная сначала ни слова по-русски, уже месяца через три бодро чирикали с нами. Был в классе и мальчик Гога из Грузии, он знал одно-единственное русское слово – «козел». И произносил его с самой разной интонацией, в зависимости от ситуации. «Ко-о-озел», – протяжно радовался он с нами, увлеченный совместной игрой. «Козел!» – бросал он гневно-краткий вызов в лицо обидчику.

Смешливая молоденькая учительница сумела создать в классе атмосферу дружественную и немного бесшабашную. Новому классу «Г» места в школе не хватило. И мы учились во вторую смену. И это было тоже классно. Никаких больше сумрачных вставаний, никаких мерзлых пробежек до школы в полусне.

Утро царственное, неспешное. Школа в вечерних сумерках, пустое здание, и наш ошалевший от свободы «Г» класс гулким козьим стадцем носится по этажам. Бешеные игрища не обходятся без травм. Элька Дронова влетела в стену и сломала руку. Но наша учительница и в этом не увидела большого горя. Теперь она, когда Эльку дразнит ее сосед по парте Юрка Бугров, советует ей хорошенько стукнуть его гипсом по башке.

Так и запомнился этот третий класс: игры в школе, катание с гор у дома, казаки-разбойники, вышибалы, резиночка, в которой была даже пятая позиция. Пятая позиция – это когда резиночку поднимали до уровня плеч!

Скакали и бегали без устали. Я была чемпионом по резиночке и классикам. Везде с собой носила биту для классиков. Правильная бита – 80 % успеха в игре. Без всяких спортшкол мы все быстро становились сильными и ловкими. Большую часть дня проводили на улице. Не представляю, как живут современные дети без всего этого. Уже давно во дворах Москвы не вижу я меловых квадратиков на асфальте, не слышу веселой чеканки мячом об стену.

Были еще какие-то и авторские, дико-оригинальные игры на один день. Так, помню, у меня дома собралось не меньше десятка девочек. И все мы разделись догола и скакали в таком виде по диванам и креслам. Игра называлась «Жизнь доисторических людей». Хорошо еще, что моя мама-пуританка не вернулась в этот момент домой. Стая голых девчонок, скачущих в восторге по ее супружескому ложу, вряд ли бы ее умилила.

Дворовая суета притягивала в жизнь разные неведомые прежде ситуации.

Так, мы с подружкой Иркой качались на качелях на детской площадке в соседнем дворе, когда вдруг из маленького деревянного домика на нас выскочил странный дядька в приспущенных штанах, активно потрясающий зажатым в руках сокровищем. С визгом соскочили мы с качелей и помчались к дому. Уже у подъезда нас увидела Светка Малеева, наша одноклассница, и немедленно потребовала отчета, почему мы носимся как полоумные. Запинаясь от возбуждения и перебивая друг друга, мы рассказали ей о той невероятной картине, которую нам только что удалось узреть.

– Дуры, – презрительно буркнула нам уже на бегу Светка. – Надеюсь, он еще не ушел! – и она быстрее лани помчалась в соседний двор.

Светка была вообще очень рисковой и смелой девчонкой. За ее спиной уже было 5 лет детского садика с обязательной садовской дачей на три летних месяца. Поэтому ей было море по колено. Она часто приходила ко мне домой за детскими книгами: родители к тому времени уже собрали роскошную, просто невиданную по тем временам библиотеку детской литературы. Взяв из шкафа несколько книг, она садилась на подоконник в моей комнате, свесив ноги на улицу, и неспеша проглядывала их, чтобы две или три отложить для домашнего чтения. Все бы ничего, но жили мы в то время на четырнадцатом этаже. Я садилась на диван и молча наблюдала за Светкой, переживая в душе сложную гамму чувств – от осуждения до восхищения. И все же я была слишком правильным ребенком, чтобы одобрить такое безрассудное поведение.

Что касается книг, то, как это ни покажется теперь многим странным, почти все мои сверстники много и с удовольствием читали. Может, и не всегда классику, но хорошие детские книги и девочкины романы типа «Джейн Эйр». Это было такое наслаждение набрать в духовке черных соленых сухариков, упихаться поглубже в красное шершавое кресло и нырнуть в чужую историю с головой.

Помню, как поздним зимним вечером читала я про то, как Джейн увидела призрака в спальне умершей матери. Я сама сидела в нашей красной гостиной: бордовые занавески, вишневые кресла и диван, огромные стеллажи с книгами, старинные бронзовые подсвечники на полированной тумбе.

И вдруг эта красная комната показалась мне такой страшной и опасной, что я бросилась на кухню к маме.

Запойно читать я начала еще в больнице. Видимо, интуитивно старалась закрыться от жуткой больничной реальности, которую изменить не могла, и нашла спасение в чужих историях.

Сначала я перечитала всего Бажова, наслаждаясь каждым словом. Что-то было завораживающее в этих недетских сказках. Потом почему-то «Анну Каренину». Абсолютно все поняла и страшно осудила Анну за то, что, бросившись под поезд, она окончательно лишила своего маленького сына надежды на материнскую любовь. Во всех коллизиях романа самой главной мне показалась нить отношений матери и сына. Это была самая правдивая и чистая эмоция книги. Я, кстати, до сих пор так думаю.

Любовные романы читала легко и с удовольствием. К этому времени та же Светка бесстрастно описала мне тайную сторону отношений мужчины и женщины. Светка упирала на технические детали, и для меня это стало еще одним доказательством не вполне удачного устройства мира взрослых отношений. Однако с удовольствием уже в четвертом классе прочитала всего Мопассана, откровенные рассказы Куприна и Бунина. Мне кажется, это очень подходящий возраст для чтения такой литературы, если вообще стоит ее читать.

Дело в том, что когда тебе 9–10, твои личные страсти еще не выросли, и ты читаешь о плотской любви спокойно и бесстрастно, отмечая интересные ситуации и психологию характеров. В более старшем возрасте концентрируешься больше на другом, менее важном и интересном.

Вторая школьная смена поломала мой детский сон, беспорядочный режим породил бессонницу. Бессонными ночами я читала почему-то только мифы Древней Греции, причем не в детской обработке, а в издании Академии наук. Через полгода я знала всех героев древних сказаний и мельчайшие подробности их биографии. Очень нравился Марк Твен, Чехов, О. Генри. Появился в это же время у меня и новый духовный опыт.

Ежевечерне молиться я начала после того, как пошла в школу, когда меня так серьезно прижала жизнь. Это были наивные, детские, но очень искренние слова. Молилась я Ангелу Хранителю и Николаю Угоднику, о них часто с любовью рассказывала прабабушка Груня.

Я с сестрой Дашей (слева) и ее подругой Машей (дочкой Ливия Щипачева, который сыграл Тимура в первом фильме «Тимур и его команда», внучкой известного советского поэта Степана Щипачева)

А тут я как-то пришла в гости (мы очень часто ходили друг к другу в гости) к своей любимой подруге Таньке. Нас было там несколько девчушек. И вдруг кто-то предложил вызывать духов. Видимо, кому-то из нас попалась информация о спиритических сеансах. Быстро написали буквы, разложили их по кругу, в середине – бутылочка, которую мы вертели по очереди. И, как положено, стали задавать вопросы и Пушкину, и Ленину. И вдруг стали получать и довольно связные ответы. Восторгу нашему не было предела. Очень неопытные в духовных вопросах, мы и знать не знали, насколько мир незримый реален. Наигравшись, разошлись.

И ночью я увидела более чем странный сон. Я увидела себя лежащей на постели, а вокруг моего диванчика стояли абсолютно голые мужчины и женщины, их было очень много, и стояли они ярусами, в воздухе, последние ряды у самого потолка. Такой страшный синюшный амфитеатр. И все они говорили мне: «Больше не тревожь нас, не зови нас.» И так много раз, протяжно, голосами, лишенными всякой живой интонации. Проснувшись, я поняла, что это были те, кого мы потревожили вчера вечером. Сущности не этого мира. Больше никогда в жизни я в таких играх не участвовала.

Третий класс, начало средней школы – время, когда очень активно растет и формируется душа. Но тело ведь тоже присутствовало. И в пятом классе оно резко начало выдвигать свои правила жизни и поведения.

.

(Внимание: текст женский и для женщин, кто не спрятался, я не виновата)

А в пятом классе вдруг неожиданно оказалось, что я и мои подруги принадлежим к таинственному женскому племени. Раньше эта принадлежность не занимала особенно ум. А теперь вдруг нам понравилось бесконечное количество раз обсуждать, сколько у кого будет детей и когда лучше выходить замуж. Часами с моей подругой Иркой мы рассматривали книги о воспитании и питании младенцев. Там были восхитительные и притягательные фотографии: женщина кормит грудью малыша, розовый младенец в ванночке. Мысль о том, что когда-нибудь можно будет завести своего такого, очаровывала и уносила в мир грез.

– Я хочу мальчика и девочку, лежа на диване и мечтательно болтая ногой в воздухе, говорила Ирка.

– Фу, мальчик, – спорила я, – они противные, только двух девочек!

Надо сказать, что Ирка, конечно, родила мальчика и девочку, а я – мальчика и мальчика.

Наши мысли в направлении будущего материнства поддерживали и мамы. В диапазоне от – «одевайся теплее, застудишься – не будет детей» до «твои дети отомстят тебе за меня» – постоянно укоренялась мысль о будущем чадородии. С раннего детства грезить о малышах – это, конечно, особенность именно девочек. Воспитав двух мальчишек, я все больше укрепляюсь во мнении, что они начинают думать о детях только с того момента, когда их собственных детей кладут им на колени.

Отличались у нас с Иркой и представления о будущем избраннике. Ирка пыталась отыскать такового под боком, в родном классе, я же считала одноклассников неинтересными и незрелыми для серьезных отношений. Мой папа был старше мамы на девятнадцать лет. И я всегда считала, что лучше, когда мужчина старше. Но солидных одиноких мужчин, жаждущих отдать свое сердце пятикласснице, в моем окружении не наблюдалось. Так и жила без любви!

Ирка, правда, тоже. Одноклассники не были готовы любоваться младенцами в ванночке.

А мы все уже были в мыслях о своем взрослении. У некоторых наших ровесниц уже наметилась грудь, и мы страшно завидовали. Ирка даже попросила у своей мамы купить ей лифчик, но та, отсмеявшись, заявила, что вряд ли он ей потребуется в ближайшую пятилетку. Тогда мы с Ирой стали натягивать поверх колгот зимой шерстяные шортики, которые до этого моя мама безуспешно пиарила в наших рядах. Теперь эти штанишки означали, что мы заботимся о своем женском репродуктивном здоровье и не хотим застудить те органы, которые с ним связаны. Мы с гордостью демонстрировали новые теплые трусера озадаченным подружкам в школьном туалете.

Мы делились друг с другом обрывочной информацией о тайнах женского тела. Например, что делать, чтобы грудь наконец выросла? Правда, судя по нам с Иркой, ответ на этот вопрос так и прошел мимо нас, издевательски подмигивая.

Мы упоенно изучали литературу типа: «Девочки, это книга для вас». И нас собирала биологичка для профилактических бесед на тему: «Береги честь смолоду или что такое менструация?» На самом деле, часть информации такого рода была для нас очень и очень нелишней.

Соответственно духу своего времени, родители абсолютно не поднимали такие вопросы. И если бы не биологичка, мы могли бы умереть от ужаса, узрев некоторые признаки своего женского созревания. И так было много непонятного. Это болезнь или все-таки нет? Можно мыться или инфекцию занесешь? Не было в наших кругах единства по этим вопросам. В помощь нам был только наш собственный опыт – друг ошибок трудных. Не спрашивать же, право, об этом у биологички, которая вбила нам в голову одну-единственную мысль: если вдруг кто узнает или узреет, все – вам конец, честь ваша порушена, уходите в другую школу! И далее следовал полный внутреннего драматизма рассказ о девочке, которая не смогла как следует замаскироваться и стала изгоем и парией. Мы дрожали от ужаса, слушая это, и мечтали о железобетонных трусах, чтобы уж точно никто никогда и ни о чем не догадался.

А это в то время, действительно, была не такая простая задача: столь привычных сейчас героинь большого экрана – прокладок – не было в природе. Каждый выходил из положения сам, как мог. Вата и бинты накупались в госпитальных объемах. Это еще и надо было найти, вату эту. И, по мнению многих мам, это был не экономичный вариант. Они рекламировали своим дочкам многоразовые тряпочки, которые надо было стирать, кипятить и гладить с двух сторон утюгом. Понятно, что столь трудоемкий и противный во всех отношениях процесс не пользовался популярностью в наших рядах.

Все эти средства к тому же не были надежны, и они страшно подвели однажды мою подругу.

Был урок математики, Ирка сидела за мной. Неожиданно она ткнула несколько раз карандашом в мою спину и сунула мне в руку, когда я обернулась, паническую записку: «Я протекла, что делать?!» Я быстро накарябала ответ: «Жди звонка, вместе выйдем из класса, я тебя прикрою сзади». На беду, грозная математичка Ольга Алексеевна заметила оживление в наших рядах и вызвала Ирку к доске. Несчастная стала пунцовой и не сдвинулась с места. «Что, не готова, два?» – подняв бровь, скептически спросила учительница.

Этот вопрос означал для Ирки далеко идущие последствия: ее-то за оценки очень ругали. Она поспешно встала и пошла к доске. На стуле осталось алое пятно, темное школьное платье сзади приобрело непривычный цвет по подолу. Девчонки в классе сразу все поняли и примолкли. Мальчики, по-моему, настолько были далеки от темы, что ничего не заметили. Ирка водила скрипучим мелом по доске, мы, не отрываясь, следили за ней. Наконец урок закончился, и бедная страдалица пулей выскочила из класса. У нас был добрый класс. И хотя девицы разделились, обсуждая происшедшее, на тех, кто бы пошел к доске, и тех, кто бы не встал никогда, Ирку все очень жалели, понимая, что она испытала. Мы все хором страшно боялись Ольгу Алексеевну и понимали, что не встать, когда она вызывает, – опасно и жутко. Конечно, никуда Ирка не перевелась после этого. Так что завывания биологички оказались пустыми страшилками. Лучше бы она предупредила нас о другом.

Оказывается, большой город полон людей, устраивающих грязную охоту на только начавших взрослеть маленьких девочек. Ни одна моя подруга не избежала гадких оглаживателей в общественном транспорте. Мы обсуждали это друг с другом, делились опытом противостояния таким мерзавцам. Каждая действовала в зависимости от своего темперамента и склада характера.

Так, как-то мы ехали в автобусе целой толпой. Автобус был полон, и нас разъединили. И вдруг я услышала пронзительный крик своей подруги Таньки, доносящийся откуда-то с задней площадки: «Руки убери, сволочь!» Вокруг поднялась суета, мы все ринулись к подруге, долговязый парень в шапке-ушанке метнулся в только что открывшуюся дверь. Бесстрашная Танька гневно сверкала очами и выкрикивала ему вслед всяко. Мы тут же стали делиться аналогичным опытом. И оказалось, что так, как Танька, никто из нас поступать не может. Мы все отбивались молча, стараясь как можно дальше отодвинуться от гадкого прилипалы. Это была наша личная война, о ней не рассказывали родителям: стыдно. Последний раз такое со мной случилось уже классе в седьмом, когда мы ехали с классом в музей Толстого. Наша учительница литературы Нина Никодимовна сидела в вагоне метро, мы стояли рядом и держались за поручни. Вдруг мою руку накрыла чужая мужская рука. Я поспешно выдернула свою. А рука снова шлепнулась на мою. Я привычно хотела сорваться с места, как вдруг моя учительница, не вставая, громко, на весь вагон, протрубила: «Молодой человек, немедленно оставьте мою ученицу в покое!» Мне было стыдно ужасно. Не помню, как я вышла из метро вместе со всеми и мы двинулись переходить небольшую дорогу. И что вы думаете: какой-то молодой и глупый водитель, вплотную подъехав к нашей стайке девчонок, стал отсекать меня от подруг, стараясь прижать машиной к домам. Я металась, а бедной Нине Никодимовне пришлось возвращаться ко мне и уже лупить черной сумкой по капоту машины неумного шалуна. Вот так. А считается еще, что в одну воронку…

Так что не очень просто и в наше время было быть маленькой женщиной. Особенно это стало ясно к старшим классам.

Ох, как я сочувствую всем родителям взрослых дочек. Наверное, потому что хорошо помню себя в последних классах. Нет, внешне все было прекрасно: только отличные и хорошие оценки, все вечера дома, практически никаких конфликтов с родителями. А вот внутри…

Не знаю, как современные дети, а мы были уже очень взрослыми. Мне кажется, именно в те годы максимально проявилось все то женское, что было заложено в моей натуре вообще.

Класса до седьмого я находилась в постоянных переживаниях по поводу того, какая я худая и длинная. Моя сестра Дашка до сих пор помнит, как я бритвой срезала и так небольшую танкетку на новых туфлях. Свитер под форму, двое колгот на тоненькие ножки – как я только не умерла от теплового удара? Мои одноклассницы, как назло, все были такими крепенькими девахами. Я возвышалась над ними как бледная поганка на длинной ножке над маленькими упругими лисичками. В те время знать не знали, что именно такое малахольное существо – мечта всех модельеров. Горевала я безмерно.

Помню, на уроке биологии мой одноклассник Николайчук, увидев стаю розовых фламинго на одном из кадров учебного фильма, радостно взревел: «Гляньте: у них ноги как у Николаевой!» И даже моя любимая подруга Танька, правда спустя почти тридцать лет, призналась мне, что весь третий класс провела в раздумьях, как я могу ходить на этих прутиках?

Саму Таньку мучили переживания другого характера: она постоянно худела. Делала она это весьма нетривиально: купив мороженое, отгрызала жадно половину, а вторую половину сбрасывала с железнодорожного моста. На мой вопрос, а зачем тогда покупать, Танька только гневно сверкала голубыми глазами. Она была очаровательно кругленькая и абсолютно крошечная. Я – тощая как мартовская кошка и длинная как шпала. И мы были лучшими подругами и всюду ходили вместе. Народ при виде нас терял дар речи, ключи и даже деньги.

Школа к тому времени перестала занимать все мысли, что-то чудилось нам в недалеком далеке, о чем-то грезилось.

Сейчас, когда говорят о советской школе, почему-то вспоминают сразу пионерию и комсомолию. Кто прославляя, кто проклиная. Скажу честно: мы очень мало обращали на все это внимание. Задействована была одна атрибутика: галстуки, значки. Не помню ни продолжительных собраний, ни промывки мозгов. Спокойное такое было отношение, деловое. Надо – так надо. Не было среди нас идеологически несдержанных. Другие мысли толкались в голове.

В седьмом – восьмом классе за мной стали ухаживать мальчики. Да что там! Главный плейбой всех седьмых – Александр Б. каким-то образом оказывался всегда где-то рядом с моим тщедушным телом. Он дергал меня за хвостики, отнимал сумку, кидался бумажками, постоянно снимал на свой старенький фотик. И мне это безумно льстило. И именно тогда совершил он в мою честь подвиг. Во время нашего общего дежурства по классу Сашка поймал рыжего усатого таракана и, сунув мне под нос и сполна насладившись моим визгом, спросил, что ему с эти тараканом сделать. В сердцах я предложила ему съесть насекомое. И он съел. Вот сейчас я это написала и подумала, а родственный мне много лет муж мог бы сейчас съесть ради меня таракана? Надо будет спросить при случае.

Любовь никогда не бывает простой. Сашкины круги вокруг меня были замечены моими одноклассницами. Училась я в простой кунцевской школе. Там все проблемы решались достаточно просто.

И вот одним прекрасным весенним утром путь мне преградили несколько моих коллег по школе. Они решили меня бить за Сашку. А что? Равноправие так равноправие. Не только мужчинам сражаться за прекрасную руку объекта страсти роковой. Приговор был лаконичен и обжалованию не подлежал:

– Слышь, – сказала мне самая бойкая из троицы Лариска Авоськина, – Сашка за тобой бегает, тебе это так не пройдет!

– Это он бегает, а не я, – гордо и беспристрастно парировала я. – Мне ваш Сашка нафиг не нужен, хотите – забирайте.

Сказав это, я спокойно раздвинула амазонок плечом и пошла к школе. Возмущение внутри меня боролось с горделивой радостью, и очень быстро было положено на лопатки.

Мир вокруг становился все интереснее. Всякие кофточки, ветровочки, джинсики стали объектом долгих размышлений и примерок, был задействован мамин гардероб, кое-что было утащено у тети. Какой-то год даже у бабушки удалось экспроприировать сапожки. Только папе повезло. Хотя, как мне помнится, какой-то его свитерок с маминым пояском тоже пошел в дело.

Мама очень лояльно относилась к набегам на ее шкаф. Она даже стала покупать мне к датам чудесные колечки и кулончики с небольшими изумрудиками, считая, что они хорошо подходят к моим зеленоватым глазам (скажу сразу: все мои колечки и изумруды мой сын Никита в возрасте шести лет зарыл на даче, когда играл в клад. Клад до сих пор никому обнаружить не удалось).

Кроме кофточек, колечек, мальчиков и книжек про любовь, ничего в голову не помещалось. Мир казался прекрасным. Даже тогда, когда в яблоневом саду на Давыдково на меня набросились два солдата, рывшие там какую-то яму.

Я шла ясным летним днем через сад к бабушке, которая жила на Пионерке, с тортиком и букетом цветов. Прям Красная Шапочка. Только волка было два. Один блондин высокого роста, другой – смуглый с узкими глазами. Они кинулись ко мне как звери и сразу стали рвать на мне чудесную итальянскую шелковую блузку на пуговках. Пуговки сыпанули в траву, я, ошалев, не могла выпустить цветы и торт. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы блондинистый негодяй не стал, продолжая сдирать с меня одежду, лихорадочно приговаривать: «Только не кричи, только не кричи!» И тут оцепенение оставило меня, и я заорала как резаная, и стала отбиваться изо всех сил, по-прежнему не выпуская из рук торт и цветы. Вряд ли их испугало мое цветочно-тортовое сопротивление, но дикие вопли явно не оставили равнодушными. Они вдруг разом нырнули в кусты, забыв про лопаты и канаву. Я поставила наконец торт на землю, на него положила фрагменты букета и стала… искать пуговички. Я не плакала, была в каком-то обалдении. И вот в этот момент из-за дерева вышел крепкий нестарый мужчина и сказал:» Девочка, а что, эти двое, твои знакомые?» И столько было в его голосе пакостного интереса, что я сразу поняла: он видел все, стоял за деревом и смотрел, чем наша схватка закончится. И только тут мне стало так противно и гадко, что слезы сами покатились по щекам. Я схватила свои вещи и бросилась бежать к дому бабушки.

Этот мужчина, наверное, самое гадкое, что я видела за свою жизнь. Именно он, а не те два озабоченных солдата, от которых мне чудом удалось отбиться.

И все же эта история не сильно меня травмировала. Юная психика очень гибкая. Я не стала бояться мужчин, меня не перестали интересовать романтические отношения. Правда, до конца восьмого класса они были такими детскими, буфетно-конфетными. У меня. Но не у моих одноклассниц. Одна девочка из нашего класса уже в восьмом родила дочку. При этом о ее беременности никто не догадывался. Девчушка была пухлая, от физкультуры на постоянной основе освобожденная.

Ну, заметили мы, что она несколько поправилась – и что? Ладно, в школе не обратили внимания. Оказалось, что и родители ни о чем не догадывались. Когда у девочки начались схватки, она пожаловалась маме на боли в животе. И отец отвез ее в больницу. Сдал в приемный покой и стал ждать весточки. Вышла медсестра и сообщила, что его дочку на скорой переправляют в роддом. Там же, в приемном покое, у отца случился сердечный приступ. Хорошо, везти далеко не пришлось. В ту же больницу и положили.

Так что, повторюсь, дочка-девушка – бомба замедленного действия. Не знаешь, когда рванет.

Как только нашу юную мать выписали из роддома, мы все ринулись к ней домой. Подруга сияла и уверяла всех нас, что рожать гораздо менее страшно, чем писать контрольную по математике.

Я – второй ряд снизу, крайняя правая:)

В те годы роды в 14 лет были ЧП. В школу стали приезжать специалисты – гинекологи и проводить с нами длительные беседы, которые, по их мнению, должны были стереть из памяти школьниц беременную подругу и оградить их от порочного желания следовать тем же путем. Теперь, когда я вспоминаю, что нам говорила эта врач, мне хочется оказаться в те минуты около нее и вытолкать ее за дверь и запретить переступать порог школы. Весь рассказ специалиста тогда сводился к одному: всегда при всех опасениях пить постинор в промышленных масштабах.

И вот сейчас я думаю: сколько из нас, послушавшись эту дуру, погубили свое женское здоровье?

Мои родители особо от этой истории не возбудились. Мама была спокойна: ее ребенок всегда дома, всегда за уроками. А зря. Меня и мой первый серьезный роман разделяли несерьезные два летних месяца…

Я обращаюсь к тебе, девочке, жующей гудрон, скачущей по белым квадратикам меловым, той девочке, которую каждый мог увидеть из окна, выглянув из него лет двадцать назад…

Исчезают ценные пушные звери, увеличиваются озоновые дыры, хуже становится экология… Это грустно, но еще печальнее, что больше никто не увидит из окна тебя – прекрасную гордую малышку со сбитыми коленями, жующую смолу и гудрон.

Твое раннее детство – ползунки – мешочки с тесемками на плечах, байковые рубашечки расцветки «обхохочетесь», красная пластмассовая лошадь с белым колечком на спине. Потянешь – и пронзительное жалобное ржание разорвет тишину. О, как ты прекрасна, красная лошадь! Прекраснее тебя только большая плюшевая лошадь с настоящим лохматым хвостом, но она очень дорогая.

Обязательный подарочный медведь огромного роста. У меня, например, их было два – рыжий и черный. Несмотря на тревожащий детскую душу натурализм, они были славные, со скрюченными медвежьим рахитом лапами и блестящим прохладным черным носом, к которому так здорово было прижаться щекой.

Железные грузовики, в которых с неигрушечной серьезностью открывались дверцы и отбрасывался кузов.

Деревянные санки с железной спинкой и обязательные валенки с блестящими галошками.

Морозное солнце, отражаясь от снега, бьет в твои широко раскрытые глаза. Шарфом обвязана половина лица, мокрые ворсинки лезут в рот. Варежки на резинке, деревянная лопатка в руке. Ты вышла в большой мир, маленькая девочка далеких лет, и мир этот вздрогнул…

Детсадовская склизкая каша, толстая ворчливая нянечка, колготки, всегда собирающиеся гармошкой на коленях, – ничто не могло тебя смутить и по-настоящему расстроить. Потому что были в жизни скоростные картонки от коробок и ледяные горки, прилагающиеся к ним. Венки из одуванчиков, трубки из тростника и больные рябиновые пули. Неизведанные чердаки, штабы-кусты, первый двухколесный велик «Школьник», ветер в ушах, коварная придорожная канава, колени в кровь, бидон только что купленного молока – в лужу.

Ты рано стала… нет, не взрослой. Взрослой ты не стала до сих пор. Ты рано стала самостоятельной. Первый класс – суровое приглашение в мир больших людей. Ключ на шее, рубль на магазин, суп и котлеты на плите. А на улице воля-вольная, размах казачий, страсти цыганские. Сумерки всегда неожиданно падали тенью на голову – уроки ждут, мама в окне охрипла, зазывая дочку домой…

Уроки – школа. В темном платьице, в черном фартучке ты все равно такая девочка, что нет таких девочек больше. Красный галстук, обрезанная мамой челка, туго набитый портфель. И хорошо, что набитый. Таким тяжелым удобнее отметелить стриженного под ноль одноклассника с тощей цыплячьей шеей, трогательно выглядывающей из тесного воротника клетчатой рубашонки.

Громкие смотры патриотической песни, тихие разговоры с соседкой по парте на уроках, рассказы о пионерах-героях в школе, толстые романы о невиданных красотках дома. На какой гремучей смеси литературы и народного фольклора взрастала ты!

Вокруг тебя уютно разместились и гроб на колесиках, и черная рука, палец в котлете, и жуткое убийство собаки Мумы, и сказки норвежские с чудесными троллями. Ничто не омрачало твой покой. И девичьи визги в темной спальне пионерлагеря только подтверждали полноту и радость жизни твоей. Детской жизни той, что жевала смолу, гудрон, заячью капусту и дикий щавель.

А что еще было жевать? Жвачки настоящие были ценностью немалой, а вот смола, гудрон, импортные, безумно вкусно пахнущие ластики встречались чаще.

Много было разного-разнообразного. Ты в красной/белой майке и черных сатиновых трусах, обессилев от смеха, висела на канате в физкультурном зале, ты продиралась сквозь снежное крошево на лыжах вместе с классом, наслаждалась в школьном буфете странным блюдом из фарша и капусты, таскала с фруктового торта залитые желе фрукты.

У тебя были елки и праздники Нептуна, двойки и похвальные грамоты за участие в конкурсе чтецов. Такая разная живая жизнь.

Она была всю школу, она была тогда, когда почти все спокойно поступили в вузы, не замороченные ЕГЭ, не закошмаренные количеством бюджетных мест. Всем хватало всего. Яркие и солнечные дети, слишком много вы могли изменить в том мире, в который пришли.

Но мир не хочет перемен. Вас было решено убивать. Мальчиков – настоящими пулями в Афгане, девочек – знанием о том, что жизнь человеческая не стоит ничего.

А сойти было нельзя, поезд слишком разогнался.

И девочка превращалась в девушку.

Картошка, студенческие КВНы, первые семьи на курсе, новенькие детки. Тогда не меняли свою любовь на олигархов. Полюбить можно было только юного гения, тощего и нищего. И обязательно гонимого и непризнанного.

И вот все случилось: непризнанный гений, милостиво признанный им ребенок. Вот так новости: ты взрослая!

Первый ребенок – последняя кукла. Вы росли вместе, весело и безбашенно. Хоть и непросто было тогда заполучить этого ребенка живым и здоровым. Советские роддома – средневековые камеры пыток. Инфернальная санитарка в грязном халате орет, глядя на распластанную тебя: «Че корчишься? С мужем кувыркалась не корчилась?!»

А под окном в дешевенькой синтепоновой курточке переступает худенькими ножками в хлипких ботиночках твой принц-гений. И он будет кричать как ненормальный и чертить прутиком на холодных сугробах всякие жаркие глупости, когда увидит в окне маленький сверточек с красным блинчиком вместо лица.

Вся группа твоя под окном роддома будет водить каравайные хороводы. И жизнь будет круглой, каравайной, вкусной и душистой.

Хотя в стране не было ничего: ни пеленок, ни стирального порошка, ни мыла, ни сахара. Зато был юный муж – непризнанный гений. И надо было добыть, принести, утешить. А на крошечной кухне – сто друзей, а в спальне рыдает брошенная своим любимым лучшая подруга. А в шесть, как по будильнику, проснется грудничок. И все это не в тягость, ты многое можешь, ты сильная, ты девочка, знающая слово «гудрон».

Властная свекровь, впитавшая суровые реалии советской власти, родители, выдавленные перестройкой с работы. Бабушки-дедушки, коты-собаки – тебя хватает и на них.

Смелая и сильная, бывшая лихая партизанка дворовых войн и кладоискательница старых подвалов, тебя так просто не согнуть. И это знают все. И эти все выстраиваться у тебя за спиной по росту. Ты матрешка всея Руси, ты родина-мать, и ты, мать-перемать, к этому готова с детства. Тебя еще хорошо учили в школе, и ты помнишь Некрасова. И грудью проложишь, и в избу войдешь…

А все же не катится жизнь голубым вагоном, а может, и катится, только ты одна стоишь на перроне, как Анна Каренина. И сердце в клочья, и слез нет. Но Анна Каренина не была командиром всего военного отряда, она не лечила раны подорожником и не вытаскивала, шмыгая носом, железную занозу из босой ноги однополчанина. Легкие решения не для тебя.

И ты уходишь с перрона, опять и опять выбирая жизнь.

И в награду эта жизнь накатывает на тебя теплыми волнам, и ты видишь все, что видят и другие, но немного иначе. И звезды над землей – твои звезды, и любовь твоя все-таки любовь, и дети твои хорошие. А какими они еще могут быть у девочки, знающей слово гудрон?

Ты настоящая. И ничего с этим миром плохого не случится, пока его держит теплыми ладонями эта девочка, лучшая девочка на планете.