Claire North

TOUCH

Жозефина Цебула умирала, хотя умереть должна была я. Она получила две пули в грудь, одну в ногу. Казалось бы, на этом все должно было закончиться, однако стрелок перешагнул через ее готовое испустить дух тело и продолжал искать меня.

Меня.

Я съежилась внутри какой-то женщины с опухшими лодыжками и мягкими вялыми запястьями, наблюдая, как умирает Жозефина. У нее посинели губы, кожа побледнела, кровь вытекала из раны, будто нефть из скважины. При каждом выдохе, по мере того как кровь наполняла ее легкие, изо рта у нее появлялась розовая пена. Убийца уже двигался дальше, приподняв пистолет, высматривая подмену, прыжок, контакт, кожу, но публика на станции сейчас напоминала огромный косяк сардин, бросившихся в разные стороны при появлении акулы. Я побежала вместе с толпой, споткнулась в непрактичной обуви, не удержала равновесия и упала. Мои пальцы коснулись ноги бородатого мужчины, седого, в коричневых брюках, который, вероятно, совсем недавно весело качал на коленях своих избалованных внуков. Но сейчас с искаженным от страха лицом он бежал, расталкивая незнакомых ему людей локтями и кулаками, хотя был, несомненно, очень добрым человеком.

В такие моменты используешь все, что можешь, и все сгодится. Я плотнее стиснула его голень и прыгнула, беззвучно проникнув ему под кожу.

На мгновение я почувствовала себя неуверенно. Я только что была женщиной и вдруг стала мужчиной. Старым и испуганным. Но у меня теперь были крепкие ноги и полные воздуха легкие. Усомнись я в этом, не сделала бы ни движения. Позади меня женщина с опухшими лодыжками издала вскрик. Стрелок повернулся, оружие на изготовку.

Что он видит? Женщина упала на лестнице, а добрый старик пытается ей помочь. На мне белая шапочка хаджи. Я думаю о любви к своей семье, и доброту в уголках моих глаз не способен стереть никакой ужас. Рывком я подняла женщину на ноги, потащила ее к выходу, а потому убийца разглядел только мое новое тело, но не меня саму, и отвернулся.

Женщина, которой я была всего секунду назад, немного пришла в себя и всмотрелась в мое незнакомое лицо. Кто я такой? Почему решил помочь ей? Ответа она не находила. Ею владел только лишь страх. С воем испуганной волчицы она оттолкнула меня, оцарапав мне подбородок, и, вырвавшись из моих рук, побежала. Вверх, к квадрату света у начала лестницы – к полиции, к солнцу, к спасению. А позади нее был мужчина с пистолетом, с темно-русыми волосами и в пиджаке из синтетической ткани. Он не бежал, не стрелял, он только искал, искал кожу.

На ступенях растекалась кровь Жозефины. Кровь в ее горле издавала звук лопавшейся сладкой жареной кукурузы, едва слышный посреди шума станции.

Мое тело тоже было готово броситься бежать, тонкие стенки изношенного сердца часто ударялись о ребра впалой груди. Жозефина встретилась со мной взглядом, но она не узнала меня.

Я повернула назад. Подошла к ней. Встала на колени рядом, сжала ее руку у раны, что находилась ближе к сердцу, и прошептала:

– Ты выживешь. С тобой все будет хорошо.

В туннеле показался приближавшийся поезд. Я удивилась, что никто пока не догадался остановить движение. Впрочем, первый выстрел прозвучал всего тридцать секунд назад, и требовалось гораздо больше времени, чтобы все понять. Значительно больше, чем пережить эти полминуты.

– С тобой все будет хорошо, – солгала я Жозефине, шепча по-немецки прямо ей в ухо. – Я люблю тебя.

Вероятно, машинист прибывшего поезда не видел крови на ступенях, не разглядел матерей, прижимавших к себе детей, прятавшихся за серыми колоннами или ярко подсвеченными торговыми автоматами. Хотя он мог все заметить, но, уподобившись ежу, впервые увидевшему на дороге огромный цементовоз, настолько оцепенел, что оказался не способен на самостоятельное решение. В конце концов выучка взяла верх над непредвиденными обстоятельствами, и он начал торможение.

Слыша полицейские сирены наверху и видя поезд внизу, стрелок еще раз оглядел станцию, не нашел то, что искал, развернулся и побежал.

Двери поезда открылись, и он впрыгнул в вагон.

Жозефина Цебула умерла.

Я села в поезд вслед за убийцей.

За три с половиной месяца до своей смерти, когда пальцы незнакомого человека сжимали ее руку, Жозефина Цебула сказала:

– Это будет вам стоить пятьдесят евро в час.

Я сидела на краю гостиничной кровати, вспоминая, почему мне не нравился Франкфурт. Несколько красивых улиц были тщательно восстановлены после войны мэром, испытывавшим несокрушимую гордость за свой город, но время бежало чересчур быстро, город нуждался слишком во многом, а потому пришлось спешно возрождать четверть мили типичного немецкого китча, ознаменовавшего когда-то безвозвратно потерянную культуру, утраченный сказочный исторический архитектурный облик. Остальное тоже представляло собой монотонно скучные прямоугольные постройки в стиле 50-х годов, возведенные людьми, слишком занятыми другими заботами, чтобы придумать нечто более замысловатое и интересное.

И теперь серые железобетонные менеджеры компаний сидели среди серых железобетонных стен и обсуждали, скорее всего, тоже железобетон, поскольку о чем еще можно с энтузиазмом совещаться во Франкфурте? Они пили едва ли не самое плохое пиво, какое только можно найти во всей Германии, в самых скучных барах Западной Европы, ездили на автобусах, ходивших точно по расписанию, платили тройной тариф за поездку в такси до аэропорта, чувствовали себя вымотанными уже по прибытии сюда и радовались, улетая домой.

И здесь же находилась Жозефина Цебула, сказавшая:

– Пятьдесят евро. Цена не обсуждается.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

– Девятнадцать.

– Сколько тебе лет на самом деле?

– А сколько вам будет угодно?

Я рассмотрела ее платье, выглядевшее достаточно дорогим: тонкая ткань была местами намеренно надорвана, что являлось последним писком моды. Застежка-молния располагалась сбоку, упираясь ей в ребра и обрисовывая выпуклость небольшого животика. Сапоги туго стягивали икры, причиняя очевидное неудобство, поскольку плоть под коленями буквально вываливалась из них округлыми кольцами. Каблуки тоже казались высоковатыми для ходьбы и мешали даже нормально сидеть. Мысленно я сняла с нее всю эту безвкусицу, заставила поднять подбородок чуть выше, смыла дешевую краску с ее волос и пришла к выводу, что, вообще говоря, она была красива.

– Откуда ты родом? – спросила я.

– А что?

– У тебя не чисто немецкий выговор. Полька?

– К чему столько вопросов?

– Ответь на них и получишь триста евро прямо сейчас.

– Сначала покажите деньги.

Я выложила деньги – одну за другой несколько новеньких бумажек достоинством в пятьдесят евро – на пол между нами.

– Мне достанется только сорок процентов.

– У тебя плохой сутенер. Это грабеж.

– А вы не из полиции?

– Нет.

– Священник?

– Ничего подобного.

Ей хотелось смотреть на деньги, гадая, сколько еще осталось в моем кошельке, но она не сводила с меня глаз.

– Тогда кто же вы?

Я задумалась.

– Пожалуй, путешественник, – ответила я после паузы. – Хочу сменить обстановку. У тебя на руках пятна. Колешься?

– Нет. Кровь сдавала.

Это была ложь, причем такая, что не стоило даже вступать в дебаты по этому поводу, – откровенно слабое вранье и по задумке, и по исполнению.

– Могу я взглянуть?

Ее взгляд метнулся в сторону купюр на полу. Она протянула мне обе руки. Я рассмотрела синяк у сгиба локтя, прощупала кожу, такую тонкую, что даже удивилась, когда мое прикосновение не оставило следов, и убедилась в отсутствии признаков серьезной зависимости.

– Я чистая, – пробормотала она, снова не сводя глаз с меня. – Совершенно чистая.

Я отпустила ее руки. Она обхватила себя за плечи.

– Но только я не занимаюсь всякими глупостями.

– Какими глупостями?

– Типа – не сижу и не веду пустых разговоров о жизни. Вы здесь по делу, и я здесь по делу. Так давайте уже переходить к нему.

– Хорошо. Мне нужно твое тело.

Она пожала плечами: тоже мне новость!

– За три сотни могу остаться на всю ночь, но только должна предупредить охрану.

– Нет. Не на одну ночь.

– Так на сколько? Я не ввязываюсь в длительные отношения.

– На три месяца.

Жозефина делано рассмеялась; она явно забыла, как смеются по-настоящему.

– Вы рехнулись?

– На три месяца, – повторила я. – Десять тысяч евро по завершении нашего контракта, новый паспорт, новая личность и новая жизнь в любом городе по твоему выбору.

– А что вы хотите взамен?

– Я же сказала: твое тело.

Она отвернулась, чтобы я не заметила выражения страха на ее лице. Какое-то время она обдумывала ситуацию: деньги у ног, незнакомец, сидящий на краю ее постели. Потом произнесла:

– Расскажите подробнее. Мне нужно знать больше, прежде чем принять решение.

Я протянула к ней руку ладонью вверх:

– Возьмись за меня. Сейчас все покажу.

Это произошло три с половиной месяца назад.

Теперь Жозефина была мертва.

Сисли Месидийекой – это район, принесенный в жертву богам глобального однообразия. От белых торговых галерей, где продавали дешевое виски и дивиди о жизни пророка Магомета, до многоэтажек для семей, у которых достаточно денег, чтобы считаться обеспеченными, но слишком мало для приобретения эксклюзивного жилья, Сисли был районом яркого света, бетона и монотонности. Одинаковая усредненная состоятельность, одинаковые амбиции, одинаковая коммерция, одинаковые галстуки и одинаковая плата за парковку.

Если бы меня попросили найти место, где бы можно было спрятать убийцу, я бы едва ли рекомендовала это. Но что поделаешь…

«Убийца! Убийца!» – голос из поезда продолжал звенеть у меня за спиной.

В окружавшей меня толпе сбитые с толку люди уже начали обращать внимание на шум и пытались понять, насколько серьезные последствия это могло иметь для каждого из них. На моих ногах оказалась пара удобной обуви. Я побежала.

Мое тело.

Его владелец, кем бы он ни был, считал, вероятно, естественным, когда кожа на лопатках туго натянута. Других ощущений он попросту не знал и не имел опыта для сравнения. Его ровесники, если бы их спросили, каковы ощущения в плечах, ответили бы наверняка одинаково: нормальные.

Вот и я чувствую себя нормально. Я остаюсь собой.

Появись у меня возможность поговорить с убийцей, в теле которого я находилась, пришлось бы информировать его об ошибке в самоощущении.

Я направилась в сторону туалетов и по привычке зашла сначала в женский. Первые несколько минут всегда самые трудные.

Я сидела за закрытой дверью кабинки мужского туалета и осматривала карманы убийцы. Обнаружилось четыре предмета. Выключенный мобильный телефон, пистолет в наплечной кобуре, пятьсот турецких лир и ключ от взятой напрокат машины. Больше ничего – ни даже обертки от шоколадного батончика.

Улик немного, но что можно сказать о молодом мужчине, который носит при себе пистолет, не имея даже обыкновенного бумажника? Главный вывод, приходивший в голову, сводился к следующему: он, скорее всего, наемный убийца. То есть это я – наемный убийца. Подосланный кем-то, несомненно, чтобы разделаться со мной. Но все же умерла не я, а Жозефина.

Я сидела и прикидывала способы, как убить это тело. Использовать яд оказалось бы в данном случае легче, чем нож. Обычная передозировка чего-то крайне токсичного, и еще до того, как накатил бы первый приступ боли, меня бы уже не было. Я превратилась бы в совершенно постороннего человека, наблюдающего за убийцей, дожидающегося его смерти.

Я включила мобильный телефон. Никаких номеров в списке контактов. Трубка казалась дешевой, купленной с мелкого лотка. Я уже хотела снова выключить телефон, когда пришло сообщение. Всего одно слово: Цирцея.

Я на секунду задумалась, но все же нажала на кнопку отключения, вынула из телефона батарейку и положила все это в карман.

Пятьсот лир и ключ от взятой напрокат машины. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как он впился в кожу, наслаждаясь мыслью, что может даже пойти кровь. Сдернула с головы бейсболку, сняла куртку, затем показавшуюся под ней кобуру с пистолетом, сунула все это в кулек для ненужных мне больше вещей, свернутый из куртки, и бросила в корзину для мусора. Оставшись в белой футболке и джинсах, я вышла из туалета и направилась в ближайший магазин одежды, где улыбнулась охраннику на входе. Там я купила себе новую куртку, коричневую с двумя молниями спереди, из которых одна выполняла не совсем понятную функцию. Еще я присмотрела серый шарф и в тон к нему шерстяную шапочку. Оба новых приобретения почти скрывали лицо.

Трое полицейских стояли у высоких стеклянных дверей, которые вели прямо из торгового центра на станцию метро.

Я – наемный убийца. Я – турист. Я – ничем не примечательная личность. Проходя мимо, я сделала вид, что даже не заметила их.

Вот она – машина, взятая напрокат человеком, пытавшимся меня убить. Я открыла багажник ключом из его, то есть теперь моего кармана и осмотрела содержимое.

Две черные спортивные сумки – одна больше, другая поменьше. В меньшей лежали белая рубашка, пара черных брюк, дешевый пластиковый дождевик, чистые трусы, две пары серых носков и дорожный несессер. Под его легко снимаемой подкладкой обнаружились две тысячи евро, тысяча турецких лир, тысяча долларов США и четыре паспорта: немецкий, британский, канадский и турецкий. Фото, при всем различии имен и фамилий, было одно и то же – с него смотрело мое нынешнее лицо.

Вторая сумка, гораздо более объемистая, вмещала в себя арсенал убийцы. Тщательно уложенные в футляры ножи и другие разного рода боевые лезвия, моток веревки, лента для маскировки лица, жесткие хлопчатобумажные тампоны и бинты, две пары наручников, девятимиллиметровая «беретта» с тремя запасными обоймами и зеленая медицинская коробка с обширным набором химических препаратов – от ядовитых веществ до сильнодействующих успокоительных. Каково было предназначение черного комбинезона из лайкры, толстых резиновых перчаток и антирадиационного защитного шлема типа «хазмат», я понятия не имела.

При этом я чуть не упустила из виду плотно набитую папку для бумаг, засунутую во внутренний боковой карман: ее край застрял в застежке-молнии, выделяясь светло-коричневым цветом на черном фоне подкладки сумки. Я открыла папку, но почти сразу захлопнула ее. Содержимое требовало более внимательного изучения, чем я могла позволить себе в данный момент.

Я закрыла багажник, села в машину, передвинула сиденье поудобнее, отрегулировала весь набор зеркал, порылась в «бардачке», но не нашла там ничего интересного, кроме карты автодорог Северной Турции, и завела двигатель.

Самая ужасающая поездка на машине в моей жизни? Это случилось в 1958 году. Она представилась как Павлин, а потом прошептала мне на ухо:

– Не хочешь отправиться в какое-нибудь тихое местечко вдвоем?

Я сказала, что, конечно, хочу. Это было бы просто чудесно. Ровно через пять с половиной минут она сидела за рулем кабриолета «Линкольн Бейби» с опущенной крышей, и мы летели между холмами Сакраменто с воем и свистом ветра, обдувавшего нас с силой торнадо. Я вцепилась обеими руками в приборную панель и с ужасом смотрела, как с визгом покрышек мы вписываемся в виражи на самом краю разверзавшейся под нами пропасти. А она орала:

– Как же я люблю этот город, мать его!

И если бы во мне оставалась хотя бы капля какого-то другого чувства, кроме слепого страха, я бы, наверное, сумела бросить в ответ нечто остроумное.

– Как же я, мать их, люблю этих людей! – визжала она, выскочив на левую полосу, и шоферу «Шевроле», ехавшему нам в лоб, пришлось изо всех сил надавить и на тормоз, и на клаксон, чтобы мы успели проскочить в узкую щелку, устремившись к уже видневшимся впереди огням туннеля.

– Они такие милые, эти придурки! – кричала она, и заколки выпадали из ее курчавых светлых волос. – Они говорят: «Ты такая милашка!» И я таю. Отвечаю: «Вы тоже такие милые!» – «Но мы не можем дать тебе роль в нашем фильме, потому что, милашка, ты уж слишком милая». А я им тогда: «НУ И ПОШЛИ ВЫ ВСЕ К ЧЕРТУ!» – Она просто зашлась от удовольствия, прокричав последнюю фразу, и, когда желтое сияние вырубленного в скале туннеля поглотило нас, обдав волной тепла, еще сильнее нажала на педаль газа. – Пошли вы все! – продолжала визжать она, а мотор ревел, как голодный медведь. – Где у вас совесть? Где ваша честь? Мужики вы или бабы, мать вашу? Недоноски!

Впереди показалась пара фар, и я поняла, что мы снова едем по встречной полосе.

– Пошли вы все! – вопила она. – Пошли к дьяволу!

Фары ушли в сторону, но и она сместилась туда же, словно разгонялась для столкновения, как разъяренный рыцарь с копьем наперевес. Огни второй машины снова сдвинулись, освобождая нам путь, но она совершила такой же маневр, подавшись головой вперед, опустив взгляд, не собираясь уклоняться. И хотя мне очень нравилось тело, в котором я тогда находилась (мужчина, двадцать два года, отличные зубы), в мои намерения никак не входило в нем и погибнуть. А потому, поняв, что катастрофа неизбежна, я потянулась к ней, ухватилась за голую руку у локтя и переключилась.

С жутким скрежетом металла о металл сработали тормоза, зазвенели пружины амортизаторов, зашипела пневматика. Задние колеса заклинило, машину бросило в занос и тащило, пока боковина с неизбежностью столкновения «Титаника» с айсбергом не ударилась о стену туннеля и, выпустив густой сноп желто-белых искр, наш автомобиль не остановился.

Меня швырнуло вперед, я врезалась лбом в жесткое рулевое колесо. И словно кто-то начал вязать узлы между всеми нейронами моего мозга, создавая неразборчивый шум там, где положено было возникать мыслям. Я подняла голову, заметила на руле пятна крови, прижала синюю перчатку к челюсти и ощутила во рту солоноватый вкус. Красивое молодое тело, в котором я только что находилась, зашевелилось на сиденье рядом со мной, открыло глаза, затряслось подобно котенку, но постепенно начало что-то соображать.

Ошеломление превратилось в тревогу, тревога переросла в панику, а из паники есть только два выхода – гнев и испуг. Мое бывшее тело избрало второе и в ужасе запричитало:

– О боже! О боже! О боже, кто вы такая? Кто вы, мать вашу, такая? Где я? Как я здесь оказался? О боже милостивый! – Ну и все в таком роде.

Другая машина, которой предназначалось стать орудием нашей смерти, смяв нас в кровавую лепешку, остановилась в двадцати ярдах позади нас. Из нее начал выбираться мужчина с багровым, перекошенным от злости лицом. Кое-как стерев кровь с глаз, я заметила, что этот джентльмен, хотя и был одет в простую белую рубашку с черными брюками, держал в одной руке сверкавший сталью револьвер, а другой уже доставал из кармана жетон полицейского. Он тоже кричал, но из его рта вырывался лишь нечленораздельный рык, как у человека, разучившегося нормально говорить. Однако вскоре стали понятны отдельные слова, в очень грязном смысле поминавшие меня, мою матушку, а заодно и машину. Прозвучало имя комиссара полиции, который засадит меня за решетку, поскольку я – мразь и должна сидеть…

Убедившись, что мне нечего сказать в ответ, он махнул револьвером в мою сторону и рявкнул молодому человеку рядом со мной, чтобы тот кинул ему мою сумочку. Как и все, что теперь было связано со мной, она, отделанная зелеными и черными блестками, тоже отливала павлиньим синим цветом. Сумочка кувыркалась в воздухе, посверкивая, как только что сброшенная змеиная кожа. Мужчина с кривой усмешкой неловко поймал ее, открыл, заглянул внутрь и тут же выронил с невольно вырвавшимся возгласом.

Больше никто не кричал. Только потрескивал остывавший в духоте туннеля перегретый двигатель машины. Я наклонилась вперед, чтобы посмотреть, какая часть содержимого сумочки могла вызвать столь приятную сейчас передышку от разрывавшего голову на части крика.

Вещи из моей сумочки рассыпались по асфальту. Согласно водительскому удостоверению, меня в самом деле звали Павлиной – проклятье, наложенное, должно быть, родителями с идиотским пристрастием к орнитологии. Тюбик губной помады, гигиенические салфетки, набор ключей на кольце, кошелек. Небольшой полиэтиленовый пакетик с неизвестного назначения желтым порошком. Человеческий палец, все еще розовый и окровавленный, с рваными краями там, где его отпилили от чьей-то руки, завернутый в белый носовой платок.

Я подняла взгляд и увидела, что мужчина с револьвером вытаращил на меня полные неподдельного страха глаза.

– Проклятье! – скрипучим голосом сказала я, сдергивая с рук одну за другой потемневшие от крови шелковые перчатки и вытягивая вперед кисти, чтобы на них надели наручники. – Думаю, вам лучше немедленно меня арестовать.

Проблема с внезапным перемещением в новое тело состоит в том, что никогда не знаешь, в каких переделках это тело успело побывать.

Когда горячие лучи заката окрасили покрытие дороги передо мной в розово-красные тона, я посчитала, что нахожусь где-то на полпути к Эдрине. Стоило ненадолго закрыть окно, как стойкие запахи взятой напрокат машины – ароматы освежителя воздуха и средства для чистки салона – снова ударяли в нос. По радио передавали документальную передачу об экономических последствиях «Арабской весны»[2], затем из динамиков полились песни о потерянной и обретенной любви, о сердцах, разбитых или соединившихся вновь. У встречных машин, двигавшихся с запада, были включены фары, и еще до того, как солнце скрылось за горизонтом, все вокруг поглотили черные облака.

Когда начали меркнуть последние краски дня, я остановилась у заправочной станции, расположенной на залитой галогеновым светом площадке, помимо бензина, в заведении был пункт быстрого питания, игровые автоматы и прочие развлечения. Я заказала кофе, турецкую лепешку пиде и шоколадный батончик, в котором насчитала ровно три изюминки, села у окна и стала смотреть в него. Мне не нравилось собственное лицо, которое я видела в отражении. Оно казалось лицом человека, не чувствующего угрызений совести.

Автомагистраль О-3 всегда загружена, и хотя первым пунктом в западном направлении на указателях значился Эдрине, следуя по ней дальше, можно было попасть и в Белград, и в Будапешт, и в Вену. Это шоссе было полно скучающих водителей-дальнобойщиков, для которых великолепный мост, соединяющий Азию с Европой высоко над проливом, являл собой всего лишь досадное сужение дороги, а при взгляде на Айя-Софию на берегу бухты Золотой Рог в голову приходила одна мысль: «Еще десять часов, и я дома…»

В магазин при заправке ворвалась семья – шесть человек из пятиместного автомобиля. Они напоминали заключенных, которых ненадолго выпустили из камер. Родители и достойная сострадания бабушка, настоявшая, чтобы ее взяли с собой, громко ссорились, в то время как дети охали, открыв для себя, что в их жизни не хватало именно такого водяного пистолета и восхитительного бинокля с двукратным увеличением.

Мне нужно было избавиться от своей машины, и чем скорее, тем лучше.

Интересно, подумала я, когда человек, чье лицо я видела отраженным в стекле, принял это решение? Возможно, примерно в тот момент, когда предпочел не принимать медленно действовавший, но смертоносный яд.

Или же в то мгновение, когда на молчавший до того телефон пришло сообщение: «Цирцея».

Но, как только я поняла это, я уже оказалась не одна. Подошедший мужчина спросил, который час. Я не знала. Направлялся ли я в Эдрине? Нет, не направлялся. Все ли со мной в порядке? Я выгляжу… словно сам не свой. Со мной все было прекрасно. Просто я обдумывал глубоко личную проблему.

Никто не станет мешать, если ему скажут, что обдумывают нечто личное. Он оставил меня в покое.

На полутемной стоянке громко ссорилась влюбленная пара: их столь прекрасному прежде роману нанесла глубокую травму необходимость в темноте рассмотреть карту. Я снова села за руль, включила радио погромче, опустила все стекла, чтобы впустить побольше прохладного воздуха, и поехала на север в сторону Эдрине.

Эдрине мне всегда нравился. Когда-то любимое место отдыха султанов и высшей знати, в последнее время оно пришло в полнейшее запустение, но выглядело как обедневший старик, умевший не стыдиться своей дырявой одежды, а носить ее с достоинством. Зимой наледь покрывала серой коркой поля по обе стороны от прямого и широкого, в четыре полосы, шоссе. Зато летом юноши и мужчины собирались здесь на ежегодные соревнования по борьбе. Сверкали натертые специальным маслом торсы и даже ягодицы, руки в прочном захвате смыкались вокруг выгнутых спин соперников, когда они падали и начинали кататься по песку. У меня никогда не возникало соблазна принять в этом участие, даже если я находилась в мощном теле атлета. Разумеется, городок не мог похвастаться таким же обилием туристических приманок, как Стамбул, если не считать мечети с серебряным куполом, построенной еще одним Селим-султаном, которому так нравился мрамор, и приятного на вид старинного здания больницы, основанной Баязидом, любившим не только побеждать, но и исцелять. Во всем здесь ощущалось единство цели и планировки для ее достижения, и это напоминало приезжему, что Эдрине не нуждался в пышности, чтобы оставаться великим.

Мой первый переход.

Мне тогда было тридцать три года.

Ему, возможно, еще не перевалило за тридцать, но его тело казалось гораздо старше. Когда он чесал голову, с нее густо сыпалась перхоть – целое облако сухих частичек кожи, которые еще и забивались под длинные, потрескавшиеся, пожелтевшие ногти. Его грязные волосы уже местами поседели, а борода неровно кустилась на рассеченном старым шрамом подбородке. И когда он забил меня до смерти, он сделал это лишь для того, чтобы раздобыть денег для своего брюха, а его брюхо было совершенно пусто, что я и обнаружила после переключения.

Я не хотела прикасаться к нему, поскольку он только что убил меня. Но я не желала и умирать одна, а потому, когда мое зрение окрасилось в цвета красного вина в бокале, протянула руку, ухватилась за его плечо и, пока он срывал с моего пояса сумку-кошелек, переселилась в его тело как раз вовремя, чтобы увидеть собственную смерть.

Бодрствую в номере отеля. Три часа ночи.

Свет все еще горит.

По телевизору уже ничего не показывают.

Это тело нуждается в сне.

Мне нужно поспать.

Но сон не приходит.

Сознание не перестает работать, мысли крутятся в голове беспрерывно.

В 9.40 утра женщина, которую звали Жозефина Цебула, покинула отель в Стамбуле и направилась к набережной. Три дня назад она приобрела двух новых друзей. Они сказали: пожалуйста, присоединяйся к нам, и мы научим тебя ловить рыбу с моста Галата.

«Я слишком хороша собой и нарядно одета, чтобы рыбачить» – такая мысль посетила ту, что поселилась в теле Жозефины Цебулы. Вы уверены, что мне не следует найти более подходящие для подобного занятия вещи?

«Рыбалка – это замечательно, – произнесли мои свежие алые губы. – Всегда хотела научиться ловить рыбу».

Но к полудню я кое-кого заметила краем глаза, а в 12.20 уже бежала со всех ног к толпе на станции «Таксим», ища легкого пути исчезнуть, радуясь, что на мне туфли на плоской подошве, причем мои пальцы то и дело касались кожи разных людей в поисках выхода. Когда же я натолкнулась на женщину с опухшими лодыжками и запахом кокоса изо рта, убийца у меня за спиной выстрелил. Я почувствовала, как пуля пронзила мою ногу, как кусок плоти вырвался наружу, как полопались кровеносные сосуды, увидела собственную кровь, разбрызганную по бетонному полу передо мной. И, зажмурив глаза от боли, открыв рот, чтобы закричать, ухватилась пальцами за руку незнакомки. Так мне удалось сбежать, оставив раненую Жозефину.

А потом по необъяснимым причинам он ее убил. Она упала, я исчезла, но он всадил две пули ей в грудь, и она умерла, хотя ему нужна была я. Зачем ему это понадобилось?

В три часа утра я сидела в номере отеля. У меня болела левая нога, хотя на ней не было ни царапины и никакой причины для боли не существовало.

Из отеля в Эдрине я выехала в семь утра. Позавтракала в кафе за углом, где подавали теплые круассаны, вишневый джем и лучший кофе, какой я вливала в это тело. С сумками на плечах, натянув шапочку пониже, я отправилась на поиски автобуса до Капикуле[3], чтобы покинуть эту страну. Находясь в теле наемного убийцы, я не видела смысла здесь задерживаться.

Это было необычное ощущение. Ни в чем не повинная, я тем не менее находилась в теле, на которое, вероятно, велась охота.

Эта мысль заставила меня улыбнуться, и так, с улыбкой на губах, я и подошла к билетной кассе автовокзала.

Тело Натана Койла.

Побыв в нем некоторое время, я поняла, что он относился к несхожему со мной типу людей. Мышцы рук и спины слишком накачаны в спортзале, гипертрофированно развиты путем бессмысленного поднятия тяжестей, когда наращивание мускулатуры становится самоцелью. Годы занятий бегом укрепили сердечно-сосудистую систему, хотя левое колено слегка ныло от долгой неподвижности, и боль исчезала, если только полностью вытянуть ногу. У меня оказалась дальнозоркость – я обладала отличным дистанционным зрением, зато, чтобы разглядеть близко расположенные вещи, мне приходилось щуриться. При этом в сумке я не нашла ни контактных линз, ни очков. Быть может, он только собирался обратиться к окулисту? Или, пока ему не приходилось защищать себя, он попросту считал это нормой?

Папка с надписью «Кеплер» лежала у меня на коленях. Скамья на платформе станции Капикуле была металлической – холодной и жесткой. Дул восточный ветер, в воздухе ощущался надвигавшийся дождь, белградский поезд опаздывал уже на двадцать минут.

Сам по себе Белград не представлял для меня никакого интереса. Мне важно было только покинуть Турцию, не попасть в руки местной полиции, которая теперь знала меня в лицо. Но у Койла был паспорт гражданина Северной Америки, как и Северной Европы, и еще текст на оставшемся у меня телефоне: «Цирцея». В сумке оказался целый набор приспособлений для убийств. Очень просто было бы покончить с этим телом, продолжив двигаться дальше, но я не могла забыть ощущение, когда пуля навылет ранила меня в ногу: хотя я и спаслась, а погибла Жозефина, убить-то он все же собирался меня.

Документы в папке, лежавшей у меня на коленях, были сложены в хронологическом порядке, как и фотографии. Во вступлении говорилось, что не имелось никакой иной информации о Кеплере, кроме этих тоненьких страничек, где рассказывалось о похищенных жизнях и потерянном времени, – ни примечаний, ни приложений, ни подписи, чтобы определить авторство этих заметок.

Я листала записи, перебирала жесткие глянцевые снимки, вглядывалась в имена и лица, которые едва помнила, пока не дошла до самого последнего фото. Моего фото. То есть фото Жозефины Цебулы.

Копия польского паспорта, добытая у сутенера из Франкфурта. Ее лицо, лишенное косметики и всякой жизни в глазах, казалось заурядным и скучным, но все же именно это лицо смотрело на меня из зеркала по утрам.

Еще снимок, сделанный где-то на углу улицы, – фотограф щелкнул на ходу, и потому она вышла вполоборота к камере, хотя все равно момент был пойман, запечатлен, приобщен к делу. Документ из полиции, когда ее впервые арестовали, отпустив через девять часов. На ней был короткий кожаный жакет, из-под которого виднелся пупок, юбка, едва прикрывавшая задницу, а под правым глазом красовался синяк – ее сняли для полицейской картотеки.

Вот посадочный талон от моего билета из Франкфурта в Киев: от нечего делать я решила побывать в Крыму. Я летела бизнес-классом, переодевшись в новую яркую одежду, и, когда стюардесса налила мне виски, почувствовала непривычно томительное желание, не сразу поняв, что Жозефина была страстной курильщицей, а я забыла утолить эту страсть. Приземлившись в Киеве и изрыгая бесконечные проклятия, я купила целую коробку никотинового пластыря, дав клятву вернуть Жозефине ее тело здоровым хотя бы физически, если не духовно.

Еще одно мое фото. Я выхожу из отеля на Пере. Солнце бьет мне в лицо, а в руке я держу телефон. Молодая, богатая, красивая, и если эти качества открывают много возможностей, то одно из них – легко и быстро приобретать новых друзей. Я помню это утро, это солнце, это платье. Оставалось три дня до того, как я упаду на ступени станции метро «Таксим», застреленная незнакомцем. Целых три дня они изучали мой образ жизни, «пасли» меня, прежде чем подготовить убийство.

Мои ногти впились в ладонь, и я вонзила их еще глубже. Небольшое кровопускание могло оказаться для меня сейчас только полезным.

Я просмотрела жизнеописание Жозефины. Склонная к насилию мамаша, клявшаяся, что любит дочь, и плакавшая у нее на плече всякий раз, когда ее выпускали из тюрьмы. Молодой возлюбленный, который не возражал, чтобы она спала с его приятелями: ему ведь нужны деньги, чтобы покупать ей дорогие подарки. Затем перелет во Франкфурт, бегство с тридцатью двумя евро в кармане. Причем автор не сомневался, что она собиралась начать новую, честную и хорошую жизнь, вот только Жозефина оказалась не способна ничего изменить в своей ситуации, пока некто по фамилии Кеплер не появился и не предложил ей плату за убийства.

Я замерла.

Следовал список мертвецов. Доктор Торстен Ульк – утоплен в собственной ванной. Магда Мюллер – зарезана неизвестным в кухне своего дома, пока ее дочери спали наверху. Джеймс Риктер и Элсбет Хорн найдены в объятиях друг друга с вырванными глазами и внутренностями, выпущенными на пол каюты небольшой яхты, в которой они плавали по Рейну. И хотя полиция не сумела связать эти преступления между собой, сетовал автор, они сами это сделали, поскольку все жертвы принадлежали к их кругу и погибли от руки Жозефины по приказу Кеплера.

Я заново перечитала, не уверенная, что все поняла правильно.

Но и во второй раз смысл оставался таким же, причем насквозь лживым.

Существует множество способов выявить призрак, засевший в человеке, с которым вы особенно сблизились. На простой набор вопросов – фамилия, возраст, имена отца с матерью – сможет ответить любой, но требуется всего несколько минут, чтобы копнуть немного глубже. Где ты жил, когда покинул родительский дом? Как звали твою классную руководительницу в начальной школе? Расскажи о первой девочке, которую ты поцеловал. И мой любимый вопрос: ты умеешь играть на скрипке?

И редкое, но особо острое удовольствие, когда собеседник, довольный тем, что может похвалиться своими навыками, начинает на пальцах изображать любимый скрипичный пассаж, а ты на последней ноте заявляешь, что вообще-то истинный владелец этого тела никогда не держал в руках скрипки.

…Когда я сама совершила свой первый переход в новое тело, я не сумела ответить на заданный мне сразу вопрос. Я была убийцей с урчащим от голода желудком, а констебль, придавивший меня к полу в сторожевой башне, хотел знать мое имя и фамилию. Я назвала ему их.

– Не эту фамилию, – прорычал он. – Не фамилию несчастной, которую ты убил. Мне нужно знать, как зовут тебя.

Я до смерти забила незнакомую мне женщину, и этой женщиной прежде была я. Теперь же я превратилась в убийцу, которого схватили на месте преступления.

– Как тебя зовут?

Я была покрытым перхотью молодым человеком, на шею мне давила дубинка полисмена, а его колено уперлось мне в спину. Два ребра были сломаны, а глаз так опух, что зрение едва ли когда-либо восстановилось бы полностью. Но, как и тем людям, которые измолотили меня потом, мне самой очень хотелось бы знать ответ на этот насущный вопрос.

Как тебя зовут, подонок? Убийца, кровожадное чудовище, лжец, вор. Как же тебя зовут?

Когда меня заперли в Ньюгейтской тюрьме, предназначенной для представителей самой гущи народных масс, где в каждой душной камере содержалось по пятьдесят человек (точнее – сорок семь и три свежих трупа к утру), я смеялась истерическим смехом, словно мой рассудок помутился и забыл, что мне положено было заливаться горючими слезами. Когда судья приговорил меня к смертной казни через повешение, у меня вроде бы подогнулись колени, но выражение лица осталось невозмутимым, а на душе царил покой. Когда Жирдяй Джером, негласный правитель тюрьмы, попробовал сам привести приговор в исполнение и его огромные потные лапищи сомкнулись у меня на шее, я не стала с ним бороться, даже не пыталась сопротивляться, не подняла шума, но предала свою душу Сатане, которому она неизбежно и должна была достаться.

И все же, как выяснилось, умирать мне не хотелось. И пока Жирдяй Джером убивал убийцу, убившего меня, я, недолго подумав, почти инстинктивно вдруг увидела лицо своего убийцы глазами Жирдяя Джерома и забыла, что нужно сдавливать пальцы.

Мой убийца повалился на колени с побагровевшим лицом и с вылезшими из орбит глазами, жадно ловя ртом воздух. Вокруг собралась толпа, окружившая нас тесным кольцом, – тело к телу, пот к поту. Вдруг раздался голос:

– Почему ты не прикончил его, Джером? На хрена оставлять эту мразь в живых?

Я не могла говорить.

– Давай я его добью, Джером! – прогнусавил другой, ворюга с порванной губой и татуировкой на руке, отчаянно стремившийся произвести впечатление на некоронованного короля застенков, властителя преступного мира.

Мое молчание было воспринято как знак согласия, и с легким вскриком заключенный рванулся вперед, глубоко вонзив узкий конец ложки в глазницу моего убийцы.

Спальный вагон – не самый удачный термин. Правильнее было бы назвать его вагоном для полудремы, к тому же постоянно прерываемой. Менялись локомотивы, вагоны дергались у погруженных во мрак платформ, и путешествие до Софии превратилось в серию резких остановок и рывков со скрежетом тормозов и бьющими по голове ударами металла о металл. В спальных вагонах вы не можете спать и лишь временами проваливаетесь в бессознательное состояние, понимая, что ничего не понимаете, а мысли, которые приходят вам в голову, мыслями в полном смысле слова не являются. И, едва соображая, где находитесь, вы засыпаете, но почти сразу просыпаетесь, не осознавая, что спали хотя бы минуту.

Мы прибыли в Софию в 04.23 утра. Я бы даже не узнала об этом, если бы пассажир-одиночка не поставил себе будильник ровно на 04.15. Часы подали звук, показавшийся мне сиреной, возвещавшей о ядерной атаке, пробудив и перепугав всех пассажиров купе. Сам он скатился со своей полки прямо во вчерашней одежде, взял сумку и вышел, не сказав ни слова. Когда поезд подошел к перрону, я чуть приоткрыла занавеску. Солнце над городом еще не встало. Одинокий носильщик скучал на пустой платформе. Я передвинула свою подушку в вафельной наволочке ближе к стенке и снова свернулась клубком, пытаясь заснуть.

Когда мы покидали Софию, занавеска так и осталась опущенной. Город, его история и его обитатели с их радостями и трагедиями – все это никак не могло интересовать меня в пятом часу утра.

Пока поезд медленно полз по окраинам Белграда, я проверила свои пожитки.

Паспорта, деньги, оружие, мобильный телефон.

Я вставила батарейку и включила телефон. Он достаточно долго думал, где находится, а потом словно нехотя сообщил: да, это Сербия, и прислал мне текст с извещением о данном факте и пожеланием приятного пребывания в стране. Я ждала. Пришли еще два сообщения. Первое напоминало о пропущенном звонке. Номер не определился. И поступил текст: «SOS Цирцея».

Больше ничего.

По некотором размышлении я снова отключила телефон, вынула батарейку и сунула их на дно сумки.

Ему было шестнадцать, мне – двадцать семь, и он пытался приударить за мной в берлинском ночном клубе.

– Нет, – сказала я.

– Да ладно, брось ломаться…

– Нет.

– Перестань, детка.

– Решительно – нет.

– Перестань…

В баре стоял веселый шум, звучала хорошая музыка. Меня звали Кристиной, и я любила мохито, его – Йоханнесом, и он был под кайфом.

Он высунул язык и показал мне гвоздик, торчавший из розовой плоти.

– Молодой человек, – начала я. – Ровно через тридцать секунд у вас могут возникнуть серьезные неприятности.

Мое заявление, хотя и не было пустой угрозой, до Йоханнеса не дошло, и он продолжал крутить всеми частями своего тела, которые еще контролировал, и терся ими о высокий стул, занятый мной. Ему пока не хватало наглости или смелости потереться обо что-то живое, и он удовлетворялся мебелью. Какое-то мгновение я рассматривала возможность совершить немыслимое – схватить его за щеки и погрузить язык как можно глубже ему в глотку, наблюдая, что произойдет.

Однако слишком велика была вероятность, что от испуга он стиснет зубы, и показалось несправедливостью оставлять Кристину с распухшим языком и привкусом водки во рту.

Затем к нам подбежала его подружка. Ей и вовсе исполнилось всего пятнадцать, и она плакала. Потянув его за руку, сказала:

– Они здесь!

– Малышка, – заныл он, – разве ты не видишь, что я…

Последовал жест, изобразивший изгибы моего тела, очертания моего платья и убийственное выражение моих глаз.

– Они здесь, – прошипела она. – И требуют отдать деньги.

Она быстро посмотрела через танцплощадку, и он проследил за ее взглядом глазами с полопавшимися на белках сосудами. Тело его качнулось, чуть не потеряв равновесие, когда он изогнулся, чтобы разглядеть источник проблемы.

Трое мужчин, для которых эта вечеринка была не более чем источником дохода, двигались в нашу сторону с весьма грозным видом. Йоханнес принялся улюлюкать, захлопал в ладоши над головой, обнажив пронизанный металлом пупок, и выкрикнул:

– Эй вы! Мать вашу! Идите сюда и получите свое!

Если они и расслышали его вопль, то он не произвел на них никакого впечатления.

– Тебе надо срочно уходить. Пожалуйста, беги! – прохныкала девчонка и снова потянула его за руку.

– Ублюдки! – не унимался он, и его лицо светилось безумной радостью в предчувствии фантастического исхода противостояния, который мог предвидеть только он один. – Идите же! Идите сюда!

Я вежливо похлопала девочку, заливавшуюся слезами, по плечу и спросила:

– Наркотики?

Она не ответила, а я и не нуждалась в ее ответе. Йоханнес улюлюкал. В руке ближнего к нам мужчины сверкнуло выкидное лезвие ножа.

– Что ж, ладно, – пробормотала я и положила ладонь поверх руки Йоханнеса.

Прыжок внутрь плоти нетрезвого человека исключительно неприятен сам по себе. Я твердо верю, что чем медленнее процесс потребления алкоголя, тем мягче затем воспринимается опьянение как таковое. Потому что сознание постепенно, шаг за шагом, привыкает к покачиванию стен, к покраснению кожи, к жжению в желудке и ко всем остальным физиологическим аспектам воздействия на организм яда, поглощая и скрадывая самые гадкие ощущения.

Совсем иное происходит, когда ты мгновенно перемещаешься из относительно трезвого тела в совершенно отравленное, причем ты даже не уверена, какими именно веществами. Это как выпрыгнуть из седла медленно бегущего пони и попасть на подножку стремительно несущегося экспресса.

Я резко дернулась, вцепившись в стойку бара, пока каждая частичка моего тела пыталась перестроиться и приспособиться к новому состоянию, к иному расположению в пространстве. Во рту было горько, как от желчи, в голове словно назойливо жужжали комары.

– Иисусе Христе! – прошипела я, а Кристина, сидевшая рядом со мной, покачнулась на стуле и открыла глаза. Сжав голову обеими руками, я развернулась и припустилась бежать со всех ног.

Соприкосновение кожи незнакомца с моей произвело эффект удара током, пробежавшего по рукам и вниз до самого желудка, где под легкими, как море о скалы, уже плескалось изрядное количество накопившейся рвоты. Я слышала крик девочки, топот ног преследователей, и в этот момент столкнулась с мужчиной, лицо которого было кофейного оттенка, а глаза – цвета авокадо. Красавец, как ни взгляни, и у меня тут же возникло желание внедриться в его тело. К черту дурака Йоханнеса!

Пожарный выход оказался закрыт, но не заперт на замок, а сигнализацию давно отключили курильщики и наркоманы, постоянно выходившие на задний двор и в темную боковую аллею. Я спотыкалась, забыв, что на мне уже не платье Кристины и не ее изящные туфельки на высоких каблуках. Почти кувырком скатившись по лестнице и выбежав на улицу, я добралась до ближайшего мусорного контейнера, прижала голову к холодному вонючему металлу и от души, с огромным облегчением выпустила из себя блевотину.

Пожарная дверь сверху захлопнулась.

– Ну, теперь ты – труп, Шварб, – раздался голос.

Я успела приподнять голову, чтобы увидеть мелькнувший в воздухе кулак, с силой врезавшийся мне в скулу под глазом, и тут же упала. Мои руки скребли асфальт, перед глазами все крутилось, в правом ухе стоял невыносимый звон. Я откашлялась смесью слюны и желчи.

Трое окруживших меня парней только казались мужчинами. На самом деле им было от силы лет по девятнадцать, максимум – двадцать. Они были одеты в спортивном стиле: широкие тренировочные брюки и обтягивающие футболки из полиэстера, подчеркивавшие рельеф мускулатуры – предмет их особой гордости.

Они собирались вышибить из меня дух, а в моей голове все еще звучало недавнее собственное сопрано, и потому я никак не могла сообразить за что.

Я попыталась подняться, но один из них вновь поднял кулак и ткнул его мне в висок. Моя голова опять ударилась об асфальт, но это было даже хорошо, поскольку чем большая часть меня уже лежала, тем меньшей оставалось падать. Та же мысль, как выяснилось, посетила и одного из парней, который сгреб меня за воротник рубашки и начал перемещать в вертикальное положение. Инстинктивно я ухватилась за его запястья и, пока он в ярости раздувал ноздри и сверкал глазами, прижала пальцы к его коже и совершила прыжок.

Я держала за ворот Йоханнеса. Боже, как же мои кулаки хотели бить, как каждая мышца стремилась ударить кого-нибудь! Все мое тело вибрировало от избытка адреналина, и я подумала: а почему бы и нет?

Бросив Йоханнеса, я развернулась и, вложив в удар всю свою мощь – торса, бедер, коленей, плеч и рук, – врезала в челюсть тому из своих приятелей, который оказался ближе. У него треснула кость, от резкого соприкосновения челюстей вылетел зуб, и, когда он начал заваливаться на спину, я прыгнула на него и, оказавшись с ним лицом к лицу, придавила к земле, издавая крики голосом, совсем недавно сломавшимся. Я била и била снова, ощущая кровь на пальцах, хотя не была уверена, откуда она, пока третий парень не ухватил меня за шею, громко называя имя, которое, как я догадалась, было моим. Когда он оттащил меня от кровавого месива под моими коленями, я взялась за его руку, державшую меня за горло…

…И уже я сама держала партнера в захвате, а затем сделала его еще более жестким, скрестив предплечья, к величайшему изумлению своего товарища, пытавшегося вырваться, извиваясь всем телом, но уже задыхавшегося в тисках моих рук. Я ударила его под левое колено, но не дала упасть, а только крепче удерживала практически на весу за одну только голову, пока у него не выкатились глаза, а желание сопротивляться не пропало совсем, и в этот момент я отпустила его.

Тяжело дыша, я повернулась к Йоханнесу. Тот сидел с глубоким порезом на лице, с грязными ободранными ладонями, глядя на меня округлившимися глазами, разинув рот. Я посмотрела на двух распластанных на земле бандитов и поняла, что они придут в себя не скоро. Снова бросила взгляд на Йоханнеса. Его губы кривились и двигались, словно он никак не мог сформулировать, что именно хотел сказать. А когда заговорил, его реакция оказалась не той, что я ожидала.

– О господи! – прошептал он. – Это было что-то невероятное!

Это случилось когда-то. А теперь был Белград, и тело мужчины, которого звали Натан Койл, хотя совершенно не обязательно.

Я взяла час в интернет-кафе, располагавшемся за темными куполами собора Святого Савы, открыла пачку с кексом и банку приторного фруктового напитка и вошла в Сеть.

Мне требовался хакер.

И когда Йоханнес Шварб ответил, то сделал он это совершенно под другим именем.

Новые снимки из досье Кеплера.

Лица и воспоминания. Места, где я побывала, люди, которыми пользовалась.

Я достала листок. Хорст Гюблер, гражданин США. Первый контакт с неким Кеплером датирован 14 ноября 2009 года.

Нынешнее место пребывания: приют для душевнобольных «Доминико», Словакия.

Добрые они, эти словаки.

Больше никто бы его не принял.

Я собиралась нанести визит Хорсту Гюблеру. Не потому, что он мне нравился. Просто автор досье Кеплера в свое время тоже побывал у него. И на мне, быть может, сейчас было самое подходящее для такой встречи лицо – нужно лишь немного удачи.

Знаю ли я словацкий язык? Ни слова. Я владею французским, немецким, русским, китайским, японским, английским, малайским, испанским, итальянским, арабским и турецким языками, а также фарси и суахили. Разумеется, обладая столь обширной базой, я способна отчасти понимать языки, схожие по происхождению, хотя общее понимание смысла простых фраз далеко не равнозначно умению говорить.

Венгерский? Чешский? Как раз из этой серии. Лишь несколько слов, заимствованных из других языков: туалет, телевидение, кредитная карта, Интернет, электронная почта. То есть слова, появившиеся в мировом употреблении либо слишком давно, либо слишком недавно и оперативно, чтобы местные лингвисты успели найти для них эквиваленты.

Шрамы на моей руке чесались. Под колготками таились более свежие шрамы на внутренних сторонах бедер, взывая к новым прикосновениям скальпеля и дозе порошка-антисептика.

Натан Койл – по крайней мере, такое имя было записано в его канадском паспорте – лежал на постели. Я села ниже, скрестила ноги и уперлась подбородком в ладони.

– Тебе пришли текстовые сообщения, – сказала я.

Его глаза наконец стали различать меня, а с четкостью зрения вернулось здравое мышление. Но ясность мысли не привела ни к каким утешительным умозаключениям. Он заскрежетал зубами, его пальцы напряглись.

– Как нетрудно догадаться, – продолжала я, – это простая проверка твоей безопасности. В первом было слово «Цирцея». Во втором – «Эол». Я не имела понятия, как отвечать, поэтому не стала ничего делать. Так что твои коллеги уже должны понимать, что ты попал в беду. Это, вероятно, хорошая новость, если только тебя не собираются застрелить, как ты застрелил Жозефину.

Он лежал неподвижно. Вытянувшись. Хотя угол, под которым была согнута его прикованная рука, нельзя было назвать удобным, он все же казался крепким парнем. А крепкие парни не суетятся.

– Я прочитала досье Кеплера, – добавила я, подавляя желание почесать руку. – По большей части там все верно. Производит впечатление. Но вот только тебя там нет, и, если не ошибаюсь, а я почти уверена, что не ошибаюсь, мне никогда не доводилось трогать твое тело. То есть до того времени, когда ты попытался меня убить. Значит, тут ничего личного. Доводилось встречать призраков прежде, мистер Койл?

Молчание. Ну, разумеется. Жесткие парни. Они привыкли просыпаться в незнакомых местах, прикованные наручниками, убивать женщин на станциях метро, привыкли к проникновениям и вынужденным путешествиям через пол-Европы. Но нет ничего, с чем они в итоге не справились бы.

– Я обдумывала возможность изуродовать тебя, – выдохнула я, едва ли сама осознавая смысл сказанного и радуясь лишь, что при этих словах что-то дернулось в лице Койла. – Разумеется, не находясь внутри тебя. Мне никогда не нравились такие трюки. Но я все еще надеюсь, что твои дружки, кем бы они ни были, убьют тебя не сразу, как ты убил Жозефину, и их колебания могут спасти мне жизнь. – Молчание. – В Эдирне я задала пару вопросов. Пробыв какое-то время в твоем теле, я заинтересовалась кое-чем еще, хотя общее направление остается прежним. На кого ты работаешь и почему они оболгали Жозефину?

Он чуть приподнялся на постели, и его глаза впервые встретились с моими. Он не сразу отвел взгляд.

– Это ложь, – снова буквально выдохнула я ему в лицо. – Большая часть материалов досье правдива, но там, где речь заходит о Жозефине, – сплошная ложь. Твои хозяева хотели, чтобы она умерла, как и я. Почему, как ты думаешь? Кто те люди, которых она якобы убила? С такими, как я, всегда стремились расправиться. Это продолжается столетиями. Оно и понятно, если учесть то, кем мы являемся. Но ты прострелил Жозефине ногу, и хотя я успела сбежать, хотя ты знал, что я успела сбежать, все равно всадил две пули ей в грудь. И я не понимаю почему. Мне хочется, чтобы все это закончилось благополучно. Ты, конечно, убийца, но действуешь не один. И ты до сих пор жив только потому, что других нитей у меня в руках нет.

Я ждала. И он ждал.

– Тебе надо подумать, – заключила я. – Это можно понять. – Мои пальцы прикоснулись к внутренней стороне предплечья, скользя вдоль шрамов, преодолевая желание почесать их. Я отдернула руку, встала, надеясь, что движение отвлечет меня от физиологической потребности.

Он наблюдал за мной и улыбался.

– Это тело… – Я жестом показала на себя от головы до ступней. – …Ей, вероятно, лет семнадцать. Занимается членовредительством, наносит раны сама себе. Наркоманка, проститутка, а под кроватью – школьные учебники. Какое мне до всего этого дело? Мне должно быть все равно. Лишь краткая остановка, а остальное меня не касается. Скажи, тебе нравится то, что ты видишь?

У жестких парней бывает собственное мнение? У этого, казалось, не было. Вероятно, тренировки по подавлению страха подавляют и способность мыслить.

– Ты думай, – сказала я. – Для меня пока найдется кое-какое занятие. – И я действительно его нашла.

Я сгребла обрывки фольги в полиэтиленовый пакет, отскребла стол, открыла окно, чтобы впустить в комнату прохладный ночной воздух. Поставила книги в ряд на полку, вернула на вешалки одежду, грудой валявшуюся в стенном шкафу-гардеробе, выбросила две пары безнадежно дырявых колготок. Поправила «произведения искусства», скособочившиеся на стенах, в ящиках стола обнаружила пакетик с травкой и еще один с кокаином, которые тоже отправила в мусор. Нижний ящик оказался заперт. Я взломала замок с помощью кухонного ножа и достала целый набор хранившихся в образцовой чистоте хирургических ножниц, бинтов и единственный сверкавший серебром скальпель. После недолгого размышления я выбросила все режущие предметы, оставив на месте только бинты.

Койл пристально наблюдал за мной с кровати, тихий, как летучая мышь. Его взгляд помог мне отвлечься. Навел на воспоминания. Мне доводилось выступать в палате представителей конгресса США, и я проявила себя остроумным и красноречивым оратором, легко завладевшим вниманием зала. Но тогда на мне был костюм за три тысячи долларов, я только что потратила двести долларов на обед и выглядела великолепно, поскольку именно так мне надлежало выглядеть.

Эта случайно встреченная мною девочка никогда не будет великолепной. В расползшихся колготках и с израненными руками ей ничего не оставалось, кроме как прикрываться своей хрупкостью, прятаться в костлявом тельце с торчащими, как крылышки у цыпленка, лопатками. Вечно опущенный подбородок, напряженная шея – все закономерно, как эта ночь за окном. И все же, когда Койл наблюдал за мной, он смотрел не на нее, а на меня, и ни опущенный взгляд, ни отведенное в сторону лицо не меняли объект его подлинного интереса.

Мне было неуютно и непривычно, но я все же чувствовала возбуждение.

Я сконцентрировала внимание, рассчитывая каждое свое движение, и продолжала наводить порядок в чужой спальне. Очистка комнаты – это продолжение очистки тела. Мебель меняют, как меняют одежду. У каждого свое хобби. Люди, причем любые, стали моим увлечением.

– А ты наглая сучка, – произнес Койл.

– О господи! – воскликнула я. – Он все-таки умеет говорить!

– Ты играешь с ее жизнью…

– Не возражаешь, если я убью тебя, пока мы не достигли слишком эмоционального состояния? Я здесь для того, чтобы поговорить с тобой. Поскольку ты не можешь думать самостоятельно, когда я нахожусь в тебе, мне необходимо другое тело, чтобы насладиться плодами нашей беседы. Не скрою, мне быстро все надоедает, а потому я пытаюсь воспринимать любую кожу, которую ношу, чем-то вроде проекта, как поступил бы любой. Как любой и поступает. Одни начинают вязать. Другие занимаются йогой. И если бы данный проект был долговременным, я бы, наверное, всерьез задумалась над вторым вариантом – у меня сейчас ощущение, что этим коленкам нужен особый режим. Но проект краткий, а потому я лишь делаю, что могу, мимоходом. И прежде чем продолжить рассуждать о том, какое я чудовище, лучше передохни, пока я занимаюсь уборкой. Я ведь могла бы вместо этого выцарапать твои мерзкие глазенки.

Он снова поджал губы, а я уселась на край постели, подтянув тощие колени под подбородок, обняв их покрытыми шрамами руками и глядя в его темные серые глаза.

– Ты рвешь жизни людей на части, – сказал он после долгого молчания.

– Да. Так и есть. Я и не отрицаю. Я вхожу в чужие жизни и краду все, что нахожу в них. Их тела, время, деньги, их друзей, возлюбленных, супругов – я забираю все это, если таково мое желание. Но порой я все им возвращаю, пусть и в несколько ином виде. Вот это тело, – я заправила за ухо выбившуюся прядь волос, – через несколько минут очнется, напуганное и сбитое с толку, потому что за долю секунды куда-то денутся несколько часов его жизни. Она подумает, что ее изнасиловали, накачали наркотиками, что-то сделали с ее телом, с ее пожитками, которые она считает единственным символом того, чего она добилась в жизни, подобно большинству других людей. Она испугается не потому, что ей причинили физическую боль, а потому, что некто вошел в ее жилище и переделал на свой лад место, где она обитает. Вероятно, она творит нечто жуткое, когда ей одиноко. Режет свою плоть, нюхает кокаин, пьет, а потом находит парня, который помогает все это оплатить. На самом деле я ничего не знаю точно. Но нам с тобой надо было поговорить.

Он чуть слышно вздохнул:

– Так уж и надо?

– Для меня устроить разговор было так же легко, как провести тебя через китайскую таможню с пятью килограммами героина, привязанными к поясу. Будешь со мной откровенен, и у тебя появится шанс выжить.

– Ты крадешь жизни. Лишаешь людей выбора, как только что лишила ее.

– Ничего подобного. Через пару часов это тело снова будет принадлежать ей, а мы исчезнем. Через пару часов. А быть может, достаточно минут или даже секунд, чтобы все изменилось. Или осталось по-прежнему. Все зависит от того, как ты себя поведешь.

– Вор всегда остается вором.

– А убийца – убийцей. Неплохое дополнение к твоей мудрой сентенции, не так ли?

Он чуть сдвинулся в сторону на постели.

– Чего ты хочешь?

– Ты убил Жозефину, – ответила я, и мой голос прозвучал шепотом, холодным и мрачным. – Ты знаешь, как я к этому отношусь. Почему ты покушался на мою жизнь, Койл?

– Вот сама мне и скажи.

– Поистине, иногда легче драться, чем разговаривать.

– А ты бы стала разговаривать с вирусом оспы?

– Если бы он рассказал мне интересные истории о мучениях, которые наблюдал, о великих людях, которых навестил, о выживших детях и умерших матерях, о душных больницах и морозильных камерах, перевозимых в охраняемых грузовиках, я бы угостила его вкусным ужином и провела с ним уик-энд в Монако. Не приравнивай меня к цепочке ДНК в протеиновой оболочке, Койл. Это недостойно нас обоих. Твои паспорта, твои деньги, твое оружие свидетельствуют о том, что ты – часть четко организованной, крупной операции. Ты поддерживаешь отличную физическую форму, а я не сижу на специальных диетах и даже от пола не отжимаюсь. А потом ты убиваешь подобных мне людей… – Я вздохнула. – И лишь по одной причине, как я догадываюсь. Просто потому, что мы вообще существуем. Неужели ты думаешь, что ты первый? Время от времени кто-то пытается это сделать. А мы, тем не менее, все еще здесь. Такие же упорные, как сама смерть. На двух разных континентах, двумя разными путями сформировались два абсолютно различных, но функционально идентичных вида стервятников – так природа заполнила пустоту. И не важно, скольких из нас вы убьете: мы будем возрождаться, повторяться, как икота природы. Так перейдем к сути. Ты убил хозяйку тела, которую я любила. Тебе, возможно, трудно поверить в это, но я действительно любила Жозефину Цебулу, и ты ее убил. А убил потому, что в ее досье значилось, что она не просто используемое тело, а и сама является убийцей. Но это была ложь. Твои хозяева солгали тебе. Это, и только это стало для меня новостью.

– Досье не содержало лжи, – ответил он. – Жозефина Цебула должна была умереть.

– Почему?

– Тебе это известно.

– Вовсе нет. Имена в досье – список людей, которых она якобы лишила жизни: Торстен Ульк, Магда Мюллер, Джеймс Риктер, Элсбет Хорн. Я никогда не слышала о них, пока не ознакомилась с досье. И способы убийств – жестокие до садизма. Жозефина была совсем не такой. У нее не имелось ни мотива, ни возможности, ни средств, и если бы ты провел собственное расследование, то знал бы об этом. Она была моей оболочкой – ни больше ни меньше. – Он избегал моего взгляда, а потому я взяла его за подбородок, заставила поднять голову и посмотреть мне в глаза. – Так расскажи мне, почему?

– Галилео, – ответил он. Я застыла, продолжая держать его за подбородок. Казалось, он сам удивился, что заговорил. – Из-за Галилео.

– Кто такой Галилео?

– Санта-Роза, – пояснил он. – Она была Галилео.

Я колебалась, выискивая в его лице нечто большее, и он, воспользовавшись тем, что я отвлеклась, нанес удар – сжатой в кулак левой рукой врезал мне по лицу. Я вскрикнула и повалилась на бок, скатившись с постели. Он сумел встать на колени, с силой натянув цепь наручников обеими руками, отчего даже металлическая спинка издала треск и начала поддаваться. Я с трудом поднялась на ноги и получила удар ногой в живот, но, едва он успел оторвать свою руку от спинки кровати, навалилась на его прикрытую брючиной голень, чувствуя под пальцами обнаженную лодыжку, и на этом инцидент был исчерпан.

На нас охотились всегда.

Но мне самой впервые пришлось познать эту простую истину в 1838 году. Я находилась в Риме, и как они меня там нашли, навсегда осталось тайной.

Они явились глубокой ночью, мужчины в толстых кожаных перчатках и черных масках с длинными, пахнущими чем-то сладким носами. Борцы с чумой – с очень необычным заболеванием. Рукава, лодыжки и пояса они плотно обмотали веревками, чтобы я пальцами никак не смогла добраться до их плоти. Двое уселись мне на грудь, пока третий застегивал у меня на шее жесткий воротник, прикрепленный к трехфутовому шесту, чтобы затем вздернуть вверх за горло. Я извивалась и корчилась, билась в истерике и пыталась ухватить чью-нибудь руку, прядь волос, ногу, палец – любую часть тела кого-то из незнакомцев, но они действовали осторожно, предельно осторожно. И потом, уже таща меня по ночным улицам, как взбесившуюся собаку, на крепком поводке, они непрерывно напоминали друг другу: берегитесь, берегитесь, не приближайтесь к этому дьяволу, не позволяйте его пальцу даже вскользь коснуться вас. В глубоком ночном мраке я видела лица римских императоров с отбитыми носами и отвалившимися конечностями, полные слез очи Девы Марии и пронзительные взгляды воров в капюшонах, сновавших по каменным проулкам среди покосившихся вонючих домов. Но напрасно было бы искать в них сочувствие и утешение.

В сыром каменном подвале башни, возведенной давно умершим римлянином и отреставрированной давно умершим греком, они заковали меня в кандалы, накрепко зафиксировав в деревянном кресле так, что я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни головой. Затем стали приходить священники и доктора, солдаты и просто громилы, избивавшие меня длинными дубинками с шипами на конце. Они окуривали меня ладаном и взывали: «Изыди, сатана! Во имя Отца и Сына и Святого Духа, изгоняем тебя. Изыди!»

На третий день моего заточения трое мужчин в масках вошли в подвальную камеру и привели с собой женщину с покрасневшими от слез глазами, которая попыталась броситься мне в ноги, поцеловать мои затянутые в перчатки руки, но ее немедленно оттащили за выложенный из соли круг, которым обвели мое кресло.

И она плакала, буквально заходилась в рыданиях: мой сын, мой сыночек, какой демон сотворил с тобой такое?

И если бы мне не переломали ребра, не затравили меня снадобьями и не кормили всего лишь водой с влажным хлебом, который подносили к моему рту на длинной ложке, я могла бы ответить: вот эти люди так поступили со мной, добрая матушка. Те самые люди, что стоят рядом с тобой, надругались надо мной подобным образом. Подойди ближе, и когда мои губы коснутся твоего уха, я расскажу тебе всю правду.

Но поскольку я находилась в жутчайшем состоянии, то не вымолвила ни слова и лишь сидела перед ней поникшая, а она все плакала и завывала, все звала своего мальчика, пока они не дали ей чашу с вином, куда подмешали что-то. Она успокоилась и села на низкую табуретку.

А затем главарь моих мучителей, мужчина в широкой красной рясе с капюшоном и огромных малиновых перчатках, которые свалились бы с его рук, не будь надежно прикреплены к манжетам и привязаны к предплечьям, встал перед моей матерью на колени и провозгласил: «Твой сын умер и отправился на небо. А ты видишь перед собой имитацию его земного образа, призрак в истлевшем теле сына. Мы могли бы предать его казни, даже не известив тебя, но ты – его мать, а для матери не знать, что случилось с ее ребенком, хуже, чем постигнуть все ужасы, которые совершило это исчадие ада».

После этого она еще немного поплакала, и я даже восхитилась жалостью, проявленной моими будущими убийцами к женщине, породившей подобное создание.

А главарь между тем продолжал: «Этот демон, облаченный в плоть твоего сына, совершал акты прелюбодеяния. Он возлежал как с женщинами, так и с мужчинами. И он носил лицо твоего мальчика, совершая один тяжкий грех за другим, наслаждаясь своим могуществом, получая удовольствие от причиненного им зла. И с каждым своим деянием он бросал все более черную тень позора на память твоего сына и потому должен быть предан смерти. Ты понимаешь это, добрая женщина? Ты простишь нам то, что велит свершить священный долг?»

Она отвела взгляд от этого ангела смерти, посмотрела на меня, а я лишь прошептала: «Мамочка…»

И сразу же мой будущий убийца положил свои руки на руки женщины и прошипел: «Это не твой сын. Это – демон. Он скажет все, что угодно, лишь бы уцелеть».

И моя мать отвернулась от меня. Со слезами, сбегавшими по ее щекам, она прошептала: «Да смилуется Господь». Но над кем, так и не решилась произнести.

Я пыталась начать двигаться, извиваться и кричать, взывая к матери, когда они уводили ее, но она даже не оглянулась, и мне трудно было винить ее. По правде говоря, я ведь даже не знала ее имени.

В последние годы я, кого мои противники называли фамилией Кеплер, но чье тело, садившееся в автобус, который отправлялся в 07.30 на Братиславу, числилось по документам неким Койлом, старалась делать все как можно более правильно. Хотя нельзя сказать, что это у меня получалось наилучшим образом.

Вот и сейчас в маленькой комнатке маленькой квартирки маленького городка совсем юная девушка со шрамами на руках, очнувшись, сидела в страхе, не понимая, когда она успела навести в своем доме порядок, но готовая продолжать жить все той же жизнью, потому что такая судьба была предначертана только ей и никому другому. Она не понимала, что и как изменилось за какие-то, казалось бы, секунды.

И так было всегда. Последствия моих действий ощущали на себе лишь те, кого я оставляла в своем прошлом.

Вечер в Братиславе. Компьютер в кафе, вкус отвратного кофе во рту, сумки Койла под моим креслом.

На адрес, который я создала уже целую вечность тому назад, но так и не удалила, пришло электронное письмо от персоны, величавшей себя Сперматозавром 13. Времена менялись, но не менялся Йоханнес Шварб.

Подробный отчет о паспортах, найденных у Натана Койла. Все в полном порядке, исключая турецкий. Его владельца теперь объявила в розыск полиция Стамбула. Этого человека подозревали в убийстве женщины на станции метро «Таксим». Под этим же именем он взял напрокат машину, чтобы спастись бегством. И за ночь добрался до Эдирне. Я сделала заметку в памяти, что надо уничтожить турецкий паспорт, и начала писать ответ. Но Сперматозавр 13 словно вечно сидел в Сети, и едва я успела отправить пару слов, как он прислал новый текст.

Последовал банальный обмен приветствиями и любезностями, смайликами и прочими эмотиконами[4], которые в значительной степени заменяли Йоханнесу обычный язык, пока не дошло до дела:

Братислава после наступления ночи.

Небо постепенно приобретало цвет синяка двухдневной давности, и лишь узкая полоска солнца пыталась прочертить горизонт на западе, пробивая обещавшие проливной дождь тучи. Я не бывала в Братиславе уже много десятилетий. Десять красивых улиц в центре, замок на холме, а помимо этого – троллейбусы и обилие невзрачной архитектуры. На осмотр этого города большинству туристов с лихвой хватало двух дней. Час от Вены на теплоходе. Примерно столько же поездом мимо заливных лугов, а потому в этой новоявленной столице независимого государства трудно было избавиться от постоянного ощущения, что совсем рядом расположено нечто гораздо более привлекательное.

В интернет-кафе, откуда я выходила на связь с Йоханнесом, подавали не вызывавшие аппетита пирожные, успевшие слегка зачерстветь по краям. Площадь перед ним была залита холодным белым светом, падавшим на серую мостовую, а когда начался сильный дождь, в сточных канавах засверкали и забурлили потоки воды, устремляясь в низину к реке.

Выйдя из кафе под ливень, я пожалела, что не запаслась заодно и чем-нибудь непромокаемым еще в Стамбуле, когда меняла гардероб под тело Натана Койла. Хотя у меня нашлось оправдание: в те суматошные минуты я еще понятия не имела, долго ли буду обитать в нем.

Я бросилась бежать прямо под дождем, выстукивавшим чечетку на покатых крышах домов и гремевшим в полостях алюминиевых водосточных труб. С носов и подбородков величавых статуй, украшавших соборы, вовсю капало. По крыльям ангелов уже струились настоящие водопады, разбивавшиеся о деревянные двери средневековых церквей. Рога троллейбусов высекали из проводов крупные белые искры, когда электрическим машинам приходилось совершать повороты на отсыревшей мостовой, а все четыре башни замка на холме совершенно растворились в желтом прямоугольнике марева подсветки, нависшей над искаженными темнотой очертаниями города.

Я бежала в насквозь промокших брюках, мой желудок был пуст, а по спине меня била сумка с чужими тайнами. Мимо порой мелькали темные силуэты мужчин в плащах, натянутых на головы, отчаянно пытавшихся поймать такси, и женщин с зонтами, вывернутыми ветром наизнанку, с волосами, прилипшими к их замерзшим бледным лицам; юных девиц, чьи туфли на высоких каблуках, непригодные для быстрой ходьбы, затрудняли им попытки преодолевать ручьи, бежавшие по тротуарам. В моих собственных пальцах сейчас ощущался зуд, а кожу на лице стянуло от холода. Мне в глаза бросилась женщина с красивыми черными волосами, ниспадавшими до середины спины. Ее плечи были обнажены и замерзли до посинения, потому что она уже стянула прикрывавший их прежде легкий жакет и на ходу переодевалась во что-то более теплое. Ее сопровождал мужчина, она еще явно ощущала привкус шоколада во рту и казалась очень красивой, а ее жизнь – поистине завидной, потому что сегодня вечером она поужинала с человеком, которого любила и который любил ее. И когда дождь прекратится, они будут стоять на балконе – наверняка в ее квартире есть балкон – и смотреть сквозь холодный ночной воздух на реку, не нуждаясь ни в каких словах.

Она отвернулась, а я побежала дальше – чужая жизнь всегда кажется интереснее и счастливее, чем твоя собственная, верно?

Мой отель был типичным приютом для туристов, расположенным прямо на берегу реки. Прямо над ее течением, в выступе с подсвеченной светодиодными лентами балюстрадой, находился бар, и оттуда по округе разносился звон бокалов. Стены в фойе украшали виды Братиславы, старые портреты давно умерших князей и королей. Клерк за стойкой владел пятью языками, причем на всех общался свободно, с улыбкой. Когда я сунула ключ-карточку в замок номера, дверь беззвучно открылась. В комнате оказалось даже слишком тепло, а в воздухе витал аромат кондиционера для белья.

Я приняла ванну. Погрузившись глубоко в воду, пальцами пробежалась по отметинам на теле, оставленным прожитой не мною жизнью. На левой руке, куда много лет назад сделали укол БЦЖ[5], остался маленький белый след. Я помню времена, когда почти у каждого имелось пятно прививки от оспы. Теперь – лишь небольшая точка на месте, куда ввели вакцину. Еще один едва заметный шрам пробегал между большим и указательным пальцами правой руки. Но настоящий шрам-чемпион я обнаружила под грудной клеткой – все еще розовеющий зигзаг, надрез, оставленный уверенной рукой, отчетливо заметный даже на наросшей с тех пор коже. Я провела по нему пальцем, ощущая утолщение рубца. Нож – догадалась я. Сначала впился в бок, а потом рассек живот. Рана давно зажила, и мне пришлось отдать Натану Койлу должное: он сумел полностью восстановить функциональность вспоротых мышц и даже развил их, хотя шрам остался, как кучка шлака поверх уже опустошенной шахты.

Хорст Гюблер узнал Койла, и это было хорошо. Одолженное мною лицо оказалось хоть для чего-то полезным.

А что еще важнее, я получила новое имя его партнера или, скорее, партнерши. Еще один объект для поиска. Я не торопилась пока перебирать лица тех, с кем сталкивалась на жизненном пути, но как только почувствую, что таким путем можно выйти на след людей, заказавших мою смерть или смерть Жозефины, процесс придется ускорить.

И если это тело, по руке которого стекала сейчас горячая вода, приятно согревая замерзшие большие пальцы ног, погибнет при этом… Что ж, так тому и быть. Не моя забота.

Воспоминания о призраках.

Анна Мария Селеста Джонс, сидящая с прямой спиной и взглядом, устремленным перед собой. Меня носили на себе. Как кожу. Так она сказала.

Красота трудно поддается измерению. Я сама однажды была моделью с длинной шеей и золотистыми волосами. Мои губы имели яркий живой блеск, огромные глаза сияли, кожа отливала шелком. В том теле я довольно скоро обнаружила, как тяжело ходить в узких туфельках на высоченных каблуках. Меня просто выводило из себя, насколько быстро теряла свой лоск кожа, если не соблюдать режим, отнимавший совершенно невероятное количество времени. Весь объем моей прически пропал после первого же мытья головы, а губы поблекли и утратили свежесть уже через день. И я прожила в роли модели с роскошными формами не более недели, а потом постоянное раздражение от необходимости уделять внешности непомерно много внимания привело меня к решению избрать что-нибудь попроще.

Настоящая красота заключается не в глазах, не в руках, не в завитках волос. Мне доводилось видеть стариков в белых рубашках с согбенными спинами, чьи глаза наблюдали за прохожими, – в их все понимающих улыбках заключалось больше красоты, больше лучившейся сиянием души, чем в самом соблазнительном теле. Я как-то повстречала нищего с прекрасной осанкой и бородой, спускающейся на грудь, в зеленых глазах и седеющих волосах которого было столько привлекательности, что мне захотелось присвоить хотя бы часть ее себе. Облачиться в лохмотья и бродить с видом никем не узнанного величавого властителя по улицам города. А еще та крошечная женщина ростом четыре фута и восемь дюймов, казавшаяся сплошь состоявшей из пурпура и жемчугов. Располневшая мамаша, чья задница с трудом помещалась в джинсы, а голос скрипел, когда она проходила мимо рядов полок в супермаркете. Я побывала ими всеми, и все они при взгляде в зеркало казались мне красивыми.

Меня звали Абдул аль-Муаллим аль-Нинови, и я избрала не ту сторону. Или, вероятно, будет точнее сказать, что не та сторона избрала меня.

Я прибыла в Каир в 1792 году, когда пала власть Оттоманской империи и в Египте правил тот мамелюк, у которого на данный момент меч оказывался острее, чем у других. Абдул аль-Муаллим аль-Нинови принадлежал к числу тех людей, кто мог себе позволить жить вдали от городской вони в белоснежной усадьбе, где во дворе били освежающие струи фонтанов, и содержать трех жен, одну из которых я всей душой полюбила. Ее звали Айеша бинт-Камаль, и она обожала песни, вино, поэзию, собак и астрономию. В совсем юном возрасте ее поспешил выдать замуж за небольшое вознаграждение ее отец, который понимал увлечение вином и собаками, но не одобрял всего остального.

Я встретила ее в бане, где выступала в образе уважаемой вдовы, достаточно молодой, чтобы ощущать себя здоровой физически, но уже в том возрасте, который избавлял меня от слишком навязчивых ухаживаний охотников за моими деньгами. В окутанном паром женском зале, вдали от ушей мужчин, мы с ней много разговаривали и смеялись. Когда же я поинтересовалась ее положением в обществе, она сдвинула тщательно выщипанные брови, нахмурилась и ответила: «Я – младшая жена Абдула аль-Муаллима аль-Нинови. Он продает зерно туркам, хлопок – грекам, а рабов – кому угодно. Он великий и влиятельный человек. Я была бы вообще никем, если бы не принадлежала ему».

Ее слова звучали ровно и гладко, подобно камням, на которых мы сидели, а на следующий день я уже перевоплотилась в мальчика-слугу, который покупал для аль-Муаллима хлеб и был слишком незначителен, чтобы кто-то обращал на него внимание. Еще пять дней спустя, собрав достаточно информации для исполнения новой роли, я стала самим аль-Муаллимом: немного располневшим к своим сорока с лишним годам мужчиной с великолепной бородой, требовавшей постоянного ухода, и слишком длинными ногтями, которые я распорядилась сразу же подрезать.

Естественным образом после внедрения я принялась вносить изменения в жизнь своего дома. Продала некоторых рабов, наняла новых слуг. Появлявшимся на пороге друзьям, с которыми я не была знакома, вежливо отказывали в гостеприимстве, заявляя, что хозяин болен. И скоро опасения заразиться чумой отпугнули от меня даже самых близких приятелей. Никто больше не являлся ко мне, исключая одного из двоюродных братьев, который надеялся (и наверняка горячо молил об этом Аллаха), что болезнь унесет меня в могилу, оставив ему сундуки, набитые золотом.

Из двух моих старших жен одна была совершеннейшей ведьмой. Узнав, что у нее в Медине живет сестра, я рекомендовала ей совершить туда паломничество – ради оздоровления души и тела, – за которое, разумеется, высказала желание заплатить. Средняя жена оказалась куда как более приятной в общении, но всего нескольких дней хватило, чтобы она заподозрила, что ее муж странным образом изменился, и ей тоже было предложено паломничество в далекие края на хромом верблюде.

Обе возненавидели эту перспективу сильнее, чем ненавидели друг друга, но ведь я была хозяином дома, великим повелителем, и мне следовало беспрекословно подчиняться. Вечером накануне отъезда старшая жена явилась в мои покои и устроила грандиозный скандал. Она кричала на меня, рвала на мне одежду, но, увидев, что это меня нимало не тронуло, принялась рвать в клочья свое платье, царапать себе лицо, пучками вырывать волосы из головы, не прекращая орать:

– Чудовище! Чудовище! Ты клялся в любви ко мне, заставил поверить, что действительно любишь, но всегда оставался чудовищем!

– Моя дорогая, – отвечала я, – если это и в самом деле так, то разве не станешь ты счастливее, покинув этот дом?

При этих словах она окончательно сорвала с себя наряд, обнажив тело, хорошо сохранившееся для ее возраста, откормленное, но без излишеств, удобное, как подушка, и белое, как летнее облако.

– Разве я не красива? – воскликнула она. – Разве я не желанна для тебя?

Когда утром я провожала ее, она даже не взглянула в мою сторону.

Уладив подобным образом большинство своих дел, я перебралась со всем своим оставшимся хозяйством и прислугой в особняк, стоявший у самой воды, и в первый же вечер пригласила Айешу отужинать со мной. Увы, в первые несколько недель я не смогла обнаружить в ней ничего от той утонченной женщины, с которой познакомилась в бане, и уже начала сомневаться, не совершила ли ужасную ошибку, покинув тело состоятельной вдовы. Айеша избегала моего взгляда, на все вопросы отвечала односложно, всем своим видом демонстрируя такую холодность ко мне, что и для меня ее прежняя красота несколько померкла. Но я продолжала ухаживать за ней с терпением и нежностью недавно влюбленного, хотя не видела в ней перемен до того, как однажды вечером мы сели ужинать и она вдруг сказала:

– Ты очень изменился, мой супруг.

– Тебе нравится перемена во мне?

Она долго молчала. Потом ответила:

– Я любила мужчину, за которого вышла замуж, до сих пор уважаю его и каждый день возношу молитвы за его душу. Но должна признаться, мне больше по нраву тот, кого я вижу перед собой сейчас. Мне хорошо рядом с ним, и я хочу, чтобы это продолжалось как можно дольше.

– Почему же ты вышла за меня замуж, когда я был другим?

– Из-за денег, – бесхитростно ответила она. – За меня дали выкуп, но он не может служить источником дохода. Ты имеешь доход. Ты обладаешь престижем. Твое имя всеми уважаемо. И если бы у тебя не было чего-то одного, две других части твоей личности принесли бы тебе недостающую третью. У моей же семьи нет ничего. Своим союзом с тобой я обеспечиваю их существование.

– Понимаю, – пробормотала я, но, не уверенная, как сам аль-Муаллим отреагировал бы на ее слова, решила промолчать.

Но моя сдержанность не испугала Айешу, а, напротив, вызвала улыбку. Она впервые всмотрелась в мое лицо, и у меня вдруг участилось сердцебиение. А потом жестом, почти немыслимым за традиционным восточным ужином, она протянула руку и коснулась моей руки.

– Ты и в самом деле ничего не помнишь, – почти выдохнула она, но ни в чем меня не обвиняла, а просто показала, что уже все для себя открыла, что-то поняла.

На мгновение мною овладела паника. А она продолжала сидеть, положив пальцы на мою ладонь. Когда на закате мы стояли рядом на берегу реки, я сказала:

– Мне необходимо поговорить с тобой. Есть нечто важное, что ты могла понять превратно. А быть может, и не поймешь вовсе.

– Не надо ничего мне рассказывать, – ответила она так резко, что я даже вздрогнула. Поняв, что испугала меня, она добавила: – Мне не нужна правда.

– Но почему ты не хочешь знать все?

– Я связана с тобой священной клятвой. Мне суждено уважать тебя и быть покорной. И пока я исполняю этот долг искренне, моя душа чиста. Хотя только в последние месяцы исполнение долга стало приносить мне радость. Только с… Только в эти последние месяцы. А потому не произноси слов, способных испортить чувство, возникшее между нами. Я не хочу услышать, кто ты на самом деле. Не губи этого прекрасного мгновения.

И я ничего больше не сказала. Она была моей женой, я была ее мужем, и это все, что мы хотели знать.

В 1798 году на берегах Нила я жила в теле человека, чья судьба стала мне полностью безразлична. Воды реки разливались так далеко, покрывая высокую траву, что легко было поверить, будто вода безгранична и покрывает всю Землю.

Я увела аль-Муаллима на юг, как можно дальше от того места, где в тени пирамид французы сражались с кавалерией мамелюков. Мое тело стало тощим, ногти начали желтеть, и я готова была бросить его сразу же – настолько отвратителен мне стал этот уже наполовину труп. Но я помнила обещание, которое дала его жене, мою клятву сохранить жизнь ее мужу, а потому, стиснув зубы и сжав кулаки, продолжала идти вперед.

И хотя французы и близко не подошли к верховьям Нила, даже здесь их «зверства» проклинали имамы с катарактами на глазах, вопившие: «Неверные! Неверные! Они убивают нас! Они уничтожают Египет!» И чем дальше я уходила от Каира, тем более дикими становились слухи. Город сожжен, город разрушен до основания. Каждую женщину изнасиловали, а детишек убивали прямо на ступенях мечетей. Уже скоро я перестала даже пытаться оспаривать эти безумные россказни, потому что моя правдивость только делала меня предателем в глазах тех, кто собирал в пустыне силы для джихада.

Я направилась к прибрежным горам Судана и через какое-то время вышла к Красному морю в том месте, где на противоположном берегу смутно виднелась Джедда. Там меня настигли новости о крупном морском сражении, проигранном Наполеоном, и, глядя на море, я решилась наконец на долгожданную перемену.

Вдоль западного побережья Красного моря в то время располагалось всего несколько портовых городов, но многочисленные битвы в пустыне и хаос, воцарившийся в дельте Нила, где адмирал Нельсон потопил почти весь французский флот, вызвали оживление среди владельцев небольших рыболовных суденышек и почти откровенно пиратских фелюг с косыми парусами. Они очень хорошо зарабатывали на краже военных трофеев, с которыми направлялись потом караванами в сторону Средиземного моря. Мое особое внимание привлекла старинная шхуна, давно отжившая свой морской век. Ее капитаном был выходец из суданского племени динка с огромной саблей за поясом и двумя пистолетами, которые он, как опытный корсар, носил скрещенными с помощью ремней на груди. Такой пестрой этнической смеси, какую являл собой его экипаж, я не встречала больше нигде: от старшего помощника из Генуи до лоцмана из Малайзии. Они общались между собой на очень плохом арабском языке, мало-мальски сносном голландском, но более всего использовали далеко не всегда приличную жестикуляцию. Меня же, однако, более всех остальных заинтересовал единственный пассажир, которого они взяли с собой в плавание до Индии. Я впервые заметила его молча стоявшим на носу судна, обернутым в черный плащ и смотревшим на воду.

На вид ему едва минуло двадцать лет. Высокий, стройный, с безукоризненной кожей цвета эбенового дерева, с хорошо развитой мускулатурой и курчавыми черными волосами. Причем держался он отстраненно и надменно, словно какой-нибудь принц, и осторожные расспросы членов команды шхуны помогли мне выяснить, что он и был принцем – членом королевской семьи Нубии, направленным в Индию с дипломатической миссией.

– Его кто-нибудь знает? – выспрашивала я. – С ним путешествуют другие члены семьи или, быть может, слуги или рабы?

Нет, о нем ничего не было известно, кроме слухов, а на корабль он явился совершенно один, но с карманами, набитыми деньгами. Его личность представлялась загадочной, а история его жизни – таинственной вдвойне. Приняв все это к сведению, я, все еще находившаяся в теле аль-Муаллима, проследила за ним в ночь перед отплытием, когда он отправился в небольшой приморский городок. Я шла позади него мимо покосившихся глинобитных хижин по вившимся между скалами улочкам, а потом вытянула руку, чтобы коснуться его руки. Но стоило мне податься вперед для решающего действия, как в моей голове словно закричали летучие мыши-вампиры, тонкие кровеносные сосуды у меня за ушами полопались, язык ощутил привкус металла во рту, а сама я повалилась на спину, задыхаясь, как от непомерного усилия. А красавец принц повернул ко мне лицо, в котором тоже теперь не было ни кровинки, и на безукоризненном арабском языке воскликнул:

– Что, черт вас возьми, вы собирались сделать?!

Беспокойный сон, тревожные воспоминания в безликом номере отеля в… Где именно? В Братиславе. Что, скажите мне, ради всего святого, я делаю в Братиславе?

Сплю прямо на листах из досье некой неизвестной личности по фамилии Кеплер. Страницы, разложенные на постели, когда я верчусь, оборачиваются вокруг убийцы, которого зовут Натан Койл. Я сожгла турецкий паспорт, а пепел спустила в унитаз, потому что с самого начала знала, что однажды мне придется расстаться с этим образом, с одной из его ипостасей по крайней мере.

А этой ночью мне пришла мысль и нанесла удар с силой, заставившей меня сесть на кровати, мгновенно проснувшись.

У турецких властей не было оснований искать меня по британскому, канадскому или немецкому паспорту, но только потому, что они не подозревали ни о них, ни об именах, в них указанных. Зато коллегам Койла, кем бы они ни были, наверняка известны все фамилии, какими он мог пользоваться.

Она называет себя Янусом.

На берегу Красного моря это она носила тело отпрыска королевской семьи Нубии, и, когда я попыталась внедриться в столь желанную чужую собственность, мы обе долго ощущали потом нечто вроде тяжелого похмелья.

Более чем через сто пятьдесят лет она явилась ко мне в теле семнадцатилетней девушки и сказала:

– Ищу, в кого бы переселиться.

Я назначила ей встречу в баре на Восточной Двадцать шестой улице. На ее лице лежал красивый солнечный загар, что производило приятное впечатление, поскольку в насквозь промокшем от дождей Чикаго 1961 года красные щеки были только у тех, кто злоупотреблял водкой или слишком долго находился на ветру.

Бар был удобен для деловых и конфиденциальных встреч. Мужчина с седеющей бородкой и поредевшей шевелюрой, который хозяйничал сейчас за стойкой бара, протирая до блеска бокал, в свое время стоял за той же длинной стойкой, протирая чашки из-под якобы кофе, готовый, что к нему в любой момент могут ворваться копы, а клиенты разбегутся кто куда. И он по-прежнему владел этим тихим заведением, одним из немногих, уцелевших до бурных шестидесятых, и по-прежнему по привычке держал лучшие напитки в запертом шкафчике под стойкой.

Янус носила все синее. Я носила тело Паттерсона Уэйна, бизнесмена из Джорджии. Заняла его через день после того, как он тайно продал все свое имущество, обратив его в чемодан с наличными, то есть за день до банкротства его компании, которое лишило работы сорок семь человек, а еще шестьдесят три оставило без пенсионных накоплений. Он был здоров и находился в том возрасте, когда молодежь тебя уважает, а старики завидуют.

– Но не хочу, чтобы ты заблуждалась, – сказала она. – Я абсолютно божественна. Ты успела прикоснуться к моей коже? Чистейший шелк! А цвет лица? Ты хоть поняла, что на мне нет ни грамма косметики? Она мне без надобности! Это нечто потрясающее.

У нее действительно была нежнейшая кожа, и хотя она, по всей вероятности, могла считаться единственной особой женского пола во всем Чикаго, не украшавшей своего лица причудливыми тонами по моде шестидесятых, это только привлекало к ней взгляды как к чему-то новому и необычному.

– Есть только одна проблема, – зашептала она, склонив голову, чтобы владелец бара не смог ее услышать. – Когда я избрала эту кожу, мне показалось, что она выглядит просто блестяще. Это случилось на автобусной остановке. Она направлялась на север, как и я сама. Вот я и решила… Почему бы и нет? Было ясно, что девушка одинока, и если ею заинтересуются, то только по обычному поводу. Значит, несколько месяцев или даже лет можно неплохо повеселиться. Но вот беда… – Она под столом незаметно для других мягко прижала ладонь к животу, ее голос зазвучал взволнованно. – Из-за этого мне и приходится перемещаться. Примерно месяцев через пять я должна родить.

Я отодвинула стакан с бурбоном в сторону, оперлась локтем о стойку, достала из кармана жакета небольшой черный блокнот и огрызок карандаша.

– Что конкретно ты хотела бы для себя подыскать?

Янус в задумчивости прикусила губу.

– Мужчину, неженатого, лет двадцати пяти. Я согласна и на более молодого, но чтобы был способен содержать себя. Вот мальчики мне точно ни к чему. Тридцать два – максимум. Более возрастные уже не стоят потраченных усилий. Он должен быть холост, хотя об этом я уже упомянула. Без излишка волос на теле. Я ничего не имею против ежедневного бритья, но слишком густая поросль – это как-то уж очень в стиле конца девятнадцатого века. Мне бы хотелось, чтобы у него было собственное жилье. Где-нибудь не дальше Принстона. Пусть платит ипотеку. Это нормально, но мне не хотелось бы связываться с формальностями изначальной сделки.

Я облизала испачканный грифелем кончик пальца и перевернула страницу блокнота.

– Какие-то требования к уровню образования, перспективам карьеры?

– Самые высокие. Я ищу сферу для долговременного капиталовложения. Хочу открыть собственную компанию, завести семью. Хочу… А скажи-ка мне, чего хочет сам мистер Паттерджонс Уинн?

Вопрос был задан так неожиданно, а имя так исковеркано, что я сначала его не узнала.

– Ты имеешь в виду меня саму?

– Да? Чего бы ты хотела для себя?

Я колебалась с ответом, карандаш завис над чистым листком.

– А тебя это волнует?

– Когда мы впервые встретились, ты хотела… Как там ее звали?

– Айеша, – пробормотала я, сама поражаясь, как молниеносно всплыло в памяти имя. – Айеша бинт-Камаль. Она была… Но только мне пришлось уехать.

– Словом, ты хотела женщину, – заключила она, передернув плечами. – Жену. Нормальную жизнь. А чего хочешь теперь?

Я подумала, сложила блокнот, посмотрела ей прямо в глаза и ответила:

– Хочу того же, что и все, – чего-то лучшего.

– Лучшего в сравнении с чем?

– В сравнении с той жизнью, какую мне приходится вести сейчас.

Наступил момент, когда наш разговор мог принять самый неожиданный оборот. Но затем Янус усмехнулась и расслабилась, похлопав меня по руке:

– Пока тебе будет не до личной жизни. Устрой сначала мою. Желаю удачи!

Я вздохнула и снова взялась за блокнот:

– Какие еще пожелания? Полностью здоровая особь, весь набор прививок?

Она снова пожала плечами.

– Вижу, ты хочешь разговаривать только о деле. Что ж, отлично, – заключила она, а потом стала надавливать пальцем мне на бедро, произнося каждое важное для себя слово. – Никакого плоскостопия. Ты скажешь, это мелочь, но у меня не будет времени на лечение. Не возражаю против очков. Они добавляют солидности и достоинства. Но никаких проблем со слухом или кожей. Всякая там экзема полностью исключается. Да, и не надо сюрпризов в сексуальной области. Этим уже сыты по горло, благодарим покорно.

– Рост?

– Выше пяти футов и шести дюймов, по крайней мере. Но я не желаю и особо выделяться. Когда в тебе шесть футов и два дюйма, тебя воспринимают уважительно. Но чуть выше, и ты уже начинаешь привлекать ненужное внимание.

Я сделала пометку.

– Как я поняла, тебе нужно что-то на годы, а не на пару месяцев?

– Да, ты поняла верно.

– Ты ставишь перед собой какие-то особые цели, о которых мне следует знать?

Она ненадолго задумалась, а потом ответила:

– В общем, так: я хочу устроить нормальную жизнь, жениться на красивой девушке, иметь дом, завести ребенка. А если у меня еще и будет при этом диплом Гарварда – доплачу отдельно.

Пятьдесят лет спустя я шла по улицам предрассветной Братиславы с сумкой через плечо, с наручниками в кармане и чувствовала жуткую злость.

Это был тот серо-синий час самого пронизывающего холода, когда ночь уже успела поглотить последнее тепло вчерашнего дня, а заменить его было нечем. Оставалась лишь надежда на солнце, вот-вот готовое снова взойти. В дверях супермаркета рядом с надежно опущенными на витрины жалюзи спал нищий, совершенно выпавший из жизни, подложив синий пакет под голову. На пустынной сейчас рыночной площади Милетикова доносилось урчание мотора мусоровоза, собиравшего и крушившего в кузове пустые ящики, оставшиеся от предыдущего торгового дня, освещая желтыми фарами серые стены домов. По Дунаю в сторону Вены пыхтела оранжевая самоходная баржа с ржавыми бортами, высоко сидевшими над водой. Я направилась к выгнутой арке моста Аполлона и заметила сидевшего под ним на лавочке одинокого дворника, покуривавшего рядом со своей тележкой, куда собирал мешки, набитые павшей листвой.

При моем приближении он поднял взгляд, но не воспринял меня как источник опасности. Я достала наручники, защелкнула на своих запястьях. При их щелчке дворник снова посмотрел на меня, но успел лишь увидеть, как моя рука протянулась к его шее. Я прижала пальцы к оголенной коже между ключицей и шеей и совершила переход.

Натан Койл покачнулся, когда я поднялась с лавочки, и, прежде чем он успел сделать хотя бы одно движение, я ударила его в плечо, не слишком сильно. Однако Койл качнулся назад и оступился. Он попытался смягчить падение, но его руки были скованы спереди, и потому падение получилось болезненным. Я склонилась над ним. У меня хрустнул коленный сустав. Зато моему телу стало тепло, оно даже было покрыто липким потом под плотной защитной курткой. Койл хотел что-то сказать, но я уже сдавила одной рукой его горло, а другую прижала к щеке и прошипела:

– На кого ты работаешь?

Мне хотелось кричать, но над рекой звуки разносились далеко и звонко, а потому я лишь крепче надавила на его руки и прорычала:

– Почему ты убил Жозефину? На кого ты работаешь?

Как только он попытался выскользнуть из-под меня, перекатившись в сторону, я зажала коленом его руку. Потом вонзила кулак ему в лицо, перенесла весь свой вес на его грудь и громко прошептала:

– Что вам надо?

– Кеплер… – слово едва вырвалось из его рта, преодолев давление моей руки на горло. – Галилео.

– Кто такой Галилео? Что такое Галилео?

– Санта-Роза.

– Я не знаю, что это.

– Санта-Роза. Милли Вра. Александра.

– О чем ты говоришь? Что все это значит?

Он снова попытался дернуться, но заметил, как сурово я поджала губы, и решил сдаться, пока недопонимание не зашло слишком далеко.

– Он убивает, потому что ему это нравится, – прошептал он. – Убивает, потому что может убивать.

– Кто? Галилео?

Он не ответил, но и не пытался ничего отрицать. Я прижала локоть к его трахее так, что у него глаза полезли из орбит.

– Я не профессиональный убийца, – прохрипела я. – Все, к чему я стремлюсь, это остаться в живых.

Он хотел продолжать говорить, но его язык не шевелился, и у меня появилось немного времени на раздумья. Это лицо, которое уже столько раз смотрело на меня из зеркала, теперь исказил чей-то чужой страх. Но это было лицо того, кто убил Жозефину Цебулу.

Его щеки, распухшие и покрасневшие, на глазах приобретали пурпурный с синевой оттенок. Издав подобие рыка, я чуть ослабила давление, позволив ему вдохнуть поглубже, и от усилия у него даже задрожала голова.

– На кого ты работаешь? – снова спросила я, вонзив пальцы в собственные запястья, скрытые сейчас плотными и вонючими перчатками. – Кто придет за мной?

Он лежал, пытаясь отдышаться, и молчал.

– Они ведь убьют и тебя тоже. Если они подобны тебе, то придут за мной, а заодно прикончат и тебя.

– Знаю, – ответил он. – Я это знаю.

Знает, но ему все равно. А я уже забыла, когда в последний раз сама хотела умереть.

– Почему ты убил Жозефину?

– Я выполнял приказ.

– Потому что она была убийцей?

– Да.

– Потому что убила тех людей в Германии? Доктора Улька, Магду Мюллер. Из-за них?

– Да.

Я сгребла его за ворот рубашки и приблизила его лицо почти вплотную к своему.

– Но ведь все это ложь, – прошипела я. – Я провела большую работу, изучила ее биографию до мельчайших подробностей, прежде чем сделала предложение. Твои люди лгут. Она никого не убивала. Совершенно безвинный человек! И эту лживую мразь ты так упорно защищаешь. Чего они добиваются?

Я ощущала его дыхание на своем лице. От него пахло дешевой зубной пастой. Когда это лицо было моим, я как-то не обращала на такие мелочи внимания. Потом я отпустила его ворот, и его затылок снова ударился о камни мостовой. Он лежал подо мной, опять почти не дыша.

– А чего хотите вы, мистер Койл? – спросила я, снова крепко взявшись пальцами за его горло. – Забудем о тех, кто вас послал, кто лгал вам. Чего хотите вы сами? – Он не отвечал. – Что ты сделаешь, если я освобожу тебя? – Задавая этот вопрос, я избегала смотреть на него.

– Пущу тебе пулю в голову, не дав дотронуться больше ни до единой живой души.

– Так я и думала, – кивнула я. Потом добавила: – Мне известно про Элис.

Едва заметная реакция. У него лишь чуть дрогнула мышца у глаза, мелко дернулся подбородок, но более явной реакции мне и не требовалось.

– Я навестила Гюблера. Он узнал меня. То есть тебя. Сказал, что ты показался ему хорошим человеком, который почти полностью понял его. Рассказал о вашем с Элис визите. Запомни: когда участвуешь в секретной операции, никогда не оставляй в книге регистрации посетителей номера своей машины.

Теперь его дыхание заметно участилось.

– Ты все равно не найдешь ее.

– Конечно найду, – пообещала я. – А если не найду, она сама разыщет тебя. Видишь, сколько преимуществ дает мне обладание твоим лицом? Быть может, Элис даже расскажет мне правду о том, почему умерла Жозефина.

Я отпустила Койла, перевалившись на камни рядом. Он продолжал лежать на спине со скованными руками, глядя вверх на падающие капли начавшегося дождя.

– Я… я только исполнял приказ.

– Поняла, – вздохнула в ответ я. – Ты простой рядовой солдат.

Он открыл рот, чтобы заговорить. Но я уже схватилась за его руку. Едва ли он мог сообщить мне что-то интересное.

Теплоход до Вены.

Серебряные воды Дуная местами так широки, что его можно принять за море, у которого видны оба берега. Путешественники пересекают границу Словакии и Австрии, почти не замечая этого. Паспорта бегло проверяет при посадке билетный контролер. Вдоль берега видны хижины-времянки, давно покинутые рыбаками. Вода стоит высоко, и окна некоторых из них заливает вода. Это не река для богатых яхт, это река-труженица, создающая по обоим берегам плодоносные слои богатой илом почвы. Она питает водой многочисленные фабрики, а позади заливных лугов лежат маленькие городки с длинными названиями, в которых никто не пытается особенно сближаться со своими соседями. Больше всего австрийцы ценят приватность уединения, и города вдоль реки застыли в ожидании перемен, которые никогда здесь не наступят.

Зря я ударила Койла. Теперь у меня лицо покраснело и побаливает, а скоро под глазом окончательно расплывется огромный синяк.

Я уже нахожусь в Шенгенской зоне и могу временно считать проблему паспортов неактуальной. У меня хороший разговорный немецкий, и уж если исчезать из чужого поля зрения, то именно сейчас. Новое тело, новое имя, новая жизнь. Нужна лишь плотная толпа на выходе из собора или на рыночной площади, где я смогла бы сменить тела десять или пятнадцать раз, за чем не успеют уследить самые опытные соглядатаи, пусть их даже будет много. Я глотаю яд, и, пока отрава не начала действовать, переключаюсь, предоставляя Койла его вполне заслуженной судьбе. А я войду в другую жизнь, более интересную и яркую, чем прежняя. Каждая следующая жизнь неизменно кажется особенно многообещающей.

Но Жозефина Цебула умерла на станции «Таксим».

Потому я не сбегу.

По крайней мере, не сегодня.

Теплоход пристает сразу за мостом Шведенбрюке. На западном берегу старой Вены, туристической Вены, города шпилей, дворцов, Sachertorte[6] и концертов из произведений Моцарта – все по десять центов. На восточном берегу старинные прямоугольники окон исчезают, уступая место белому бетону и металлу жилых кварталов послевоенной Европы. Я направляюсь на запад, в старый город мимо матрон, чьи безукоризненные зады обтягивают узкие юбки – они выгуливают по вылизанным улицам собак в подгузниках. Мимо важных джентльменов с черными портфелями из лакированной кожи. Мимо иммигрантов, торгующих пиратскими дисками с фильмами прямо из лежащих на асфальте открытых рюкзаков, а их постоянно прогоняют полицейские в синих мундирах и фуражках. И эти полицейские отлично знают, что пьянство и наркомания превращаются в проблему, только когда бросаются в глаза бургомистру и его чиновникам. Я прохожу мимо фигур ангелов, которые с печалью смотрят, как их город оскверняют своим присутствием тысячные толпы неотесанных провинциалов-чужестранцев, мимо монументов императорам на боевых конях, императрицам, прославившимся своими добрыми делами, и генералам, павшим в боях с турками или при подавлении внутренних мятежей. Я миную художественную галерею, где проходит выставка под заманчивым названием: «Основные цвета: возрождение постмодернизма». На рекламных плакатах организаторы объясняют, что внутри вы обнаружите полотна, целиком написанные в одном цвете – красном, синем, зеленом, а для более радикально настроенных ценителей живописи – даже в желтом. Причем на последнем шедевре в нижнем углу поставлена белая точка, мистическим образом притягивающая к себе всеобщее внимание. Картина под названием «Любовная аневризма» выполнена в пастозно-пурпурных тонах с узкой голубой полоской, которую можно различить, только если прищуриться. Два абсолютно черных холста справедливо наименованы «Без названия».

Но я иду мимо. Мне нравится думать, что я двигаюсь вместе со временем, но даже я чуть не пропускаю период девяностых годов XIX столетия.

Антикварный магазин расположен на первом этаже огромного белого особняка. Бронзовая вывеска на двери смотрит в сторону площади с роскошным фонтаном, где вода бьет из клювов играющих дельфинов и ртов разгневанных морских божеств. Когда я открываю дверь, раздается мелодичный звон медного колокольчика. Внутри пахнет старой бумагой, перьями плюмажей и вееров, бронзой и глиной. Пара китайских туристов – такие никогда ничего не покупают – разглядывает мраморную статуэтку, изображающую епископа с суровым лицом и строгими глазами, но с обвислым двойным подбородком. При моем появлении они поспешно ставят ее на полку, хихикая, как два школьника, которых застали за подглядыванием в девичью раздевалку. Мужчина с седеющими волосами, в зеленых брюках с тонкими заплатками на коленях, прихрамывая, выходит из-за прилавка с черепами, вазами, кипами старинных документов и обязательными копиями собора Святого Стефана. Увидев меня, он застывает на месте.

– Я же сказал вам, – рычит он, – уходите и больше здесь не появляйтесь!

Мне не сразу приходит на ум объяснение: он видит меня в другом теле. Я чувствую, как меня охватывает волна жара и почему-то стыда.

– Клеменс, – обращаюсь я к нему. – Это Роми.

Его руки, воздетые вверх, словно он способен выставить меня за дверь лишь одной силой воли, вдруг застывают. Лицо каменеет, губы вытягиваются в узкую линию.

– Ты – кусок дерьма, – цедит он, и от заметного акцента его слова звучат еще грубее. – Мне нечего тебе сказать, а ты все равно заявляешься…

– Я – Роми, – повторяю я, делая шаг вперед. – Мы с тобой ходили вместе в оперу, катались на колесе обозрения. Ты любишь зеленые бобы, но терпеть не можешь брокколи. Я – Роми. Я – Дью. Это все я.

Клеменс и Роми Эбнер.

Они появляются примерно к концу первой трети досье с надписью «Кеплер».

Эти двое встретились в 1982 году за ужином в Вене, а через пять месяцев поженились. Роми была католичкой, Клеменс отрекся от церкви, но они обвенчались перед лицом Господа, и оба восприняли обряд очень серьезно.

Их первый ребенок родился в 1984 году и в четырнадцать лет был отправлен в школу-интернат, чтобы возвращаться в семью только дважды за год. Клеменс прежде обожал бродить по лесистым холмам, окружавшим Вену, но Роми не нравилось это занятие, а потому его туристические башмаки оставались дома, и он видел горизонт только из окна трамвая, когда ехал по Брюнерштрассе на работу.

Когда Клеменс записался в кружок хорового пения, Роми сказала, что он поет как бурундук. Она стала посещать собрания в местной церкви, а он прошел курс обучения кулинарному мастерству, но она называла приготовленные им блюда иностранной мерзостью и заявляла, что у нее нет времени на долгие трапезы. Она скоро бросила работу, чтобы больше внимания уделять духовным нуждам, а он стал работать больше и дольше, обеспечивая обоих, и оказалось, что ему даже нравится проводить одинокие вечера в полумраке магазина и он не нуждается в компании.

Ко времени нашей с ними встречи я носила имя Тринх Дью Ма, сбежавшей из дома в тринадцать лет. Через пять лет ее родители наняли «агента по недвижимости», чтобы найти и вернуть ее. Поскольку денег на оплату моих услуг у них не было, вознаграждением для меня стали шесть месяцев в теле их дочери в обмен на ее возвращение домой. Я согласилась на эту сделку, но пожалела об этом, потому что, вытащив Тринх из борделя в Линце, потом почти месяц провела, занимаясь лечением и детоксикацией. Когда боль становилась невыносимой, я переключалась из тела Дью в ухаживавшую за ней медсестру и сидела, уткнув лицо в ладони, пока она кричала: «Дайте мне героина, ради всего святого, дайте то, что я прошу, и я все сделаю ради этого!»

Но и после того, как остатки опиатов были выведены из ее организма, а я, пошатываясь, вышла из дверей лечебницы, я остро ощущала пустоту в ее сознании, жажду в крови, и гадала, насколько сильна осталась ее зависимость и смогу ли я добраться до Вьетнама, не сломавшись опять.

Сидя в зале ожидания зоны вылета аэропорта в Вене, обхватив руками колени, с фальшивым паспортом в кармане и с головой, которая шла кругом от избытка кофеина, я болезненнее ощущала желание хорошо одетых пассажиров обойти меня стороной, чем подозрительные взгляды сотрудников службы безопасности. Затем офицеры с таможни, не имея на то никаких особых оснований, кроме моего юного возраста, расы и почти полностью заживших отметин на руке, увели меня для полного личного досмотра и раздели донага. Их пальцы шарили по всему моему телу, их аппаратура пищала, сканируя мою покрытую гусиной кожей грудь, а я молча стояла, расставив в стороны руки и ноги, и мною владело невыносимое желание поскорее выбраться оттуда.

Я почти готова была бросить Дью с билетом до Ханоя, но без тени воспоминания о том, как она попала сюда, когда меня, забившуюся в угол и свернувшуюся калачиком, чтобы занимать как можно меньше места, заметил этот мужчина. Он подошел и спросил на плохом английском:

– С вами все хорошо?

Клеменс Эбнер в желтом свитере и нелепо сидевших на нем бежевых брюках встал на колени рядом с трясущейся девушкой из Вьетнама и повторил вопрос:

– Мисс? Мэм? С вами все хорошо?

Стоявшая у него за спиной прямая и чопорная Роми Эбнер, одетая во что-то черно-синее, воскликнула:

– Немедленно отойди от нее, Клем!

Я посмотрела замутненным взглядом Тринх Дью Ма в глаза единственного мужчины в мире, которому оказалась не безразлична, и увидела, как он красив. Я влюбилась в него с первого взгляда.

В теле Натана Койла я сидела в самом темном углу самого маленького кафе в Вене и ела кусок лимонного торта с вишенкой наверху, а Клеменс потягивал кофе из крошечной чашечки и изо всех сил пытался не смотреть на меня пристальным взглядом, но у него ничего не получалось.

– Как могло случиться, что ты оказалась в нем? – спросил он как можно тише, чтобы не слышали клиенты, расположившиеся рядом на обед. – Как ты стала этим мужчиной?

В каждой морщинке в уголках его глаз читалась неприязнь, а в голосе звучала почти откровенная ненависть. Я пожала плечами, взяв на кончик вилки кусочек торта, и постаралась не воспринимать его отношение как нечто направленное против меня лично.

– Он сам разыскал меня, – ответила я. – Если не ошибаюсь, ты уже с ним встречался?

– Этот тип явился в магазин, расспрашивая о тебе, – проворчал он, по капле отпивая эспрессо. – Причем его интересовали не твое имя и не описание твоего… твоих способностей. Он знал, что у моей жены случались провалы в памяти – несколько дней тогда, еще несколько дней в другое время, – и он спросил, не происходило ли такого же со мной.

– И что ты ему сказал?

– Сказал, что не происходило.

– А что сообщил о своей жене?

Клеменс улыбнулся, но сразу же снова нахмурился – радость и чувство вины поочередно промелькнули в его чертах.

– Я сказал ему, что с ней все в полном порядке, хотя она не помнит, чем занималась, например, вчера. Сказал, что мы с ней несколько раз посещали врача, но он не нашел у нее никаких отклонений от нормы, а потому ее состояние не слишком меня тревожит.

– И его… то есть меня, – усмехнулась я, – удовлетворил такой ответ?

– Ты ничем не выдала своих чувств. Вот твоя партнерша отнеслась к моим словам с явным недоверием.

– Моя партнерша? Элис?

– Да, так она представилась.

– Как она выглядела?

Он сдунул тонкую струйку пара над своей чашечкой и задумался.

– Она говорила по-немецки с берлинским акцентом, ей нравилось командовать. Вела себя по-мужски, очень жестко, очень самодовольно. Много общалась по своему мобильному телефону, делала записи, снимала на фотоаппарат, хотя я просил не делать этого. Короткие светлые волосы. Она хотела быть круче всех, кто находился рядом. А мне показалось, что именно в этом ее слабость – в желании казаться сильной.

– А разве это не взаимоисключающие черты – женственность и жесткость? – спросила я, и, к моему удивлению и тайной радости, Клеменс покраснел. У него была особая манера краснеть, очень меня привлекавшая. Это начиналось с нижней части шеи, а потом румянец поднимался до уровня ушей.

– Нет, – пробормотал он, – вовсе нет… Мне просто показалось, что она слишком старалась выглядеть… выглядеть той, кем ей было не обязательно казаться.

Я снова усмехнулась и едва сдержала желание положить ладонь поверх его руки. Наши глаза встретились, но он тут же отвел взгляд, устремив его в оставшуюся на донышке чашки кофейную гущу.

– Она оставила мне свою визитную карточку. Электронный адрес, номер телефона. Тебе это поможет?

– Да. О боже, да конечно же! Это как раз то, что мне нужно.

– Тогда забирай. Только используй… во благо.

На визитке было всего три строчки – адрес электронной почты, телефонный номер и имя: Элис Майр. Клеменс достал ее из бумажника, где хранил десятки таких же бесполезных для него карточек и членских билетов обществ, куда когда-то вступил, но уже совершенно забыл об этом. Когда он передал мне визитку, наши пальцы соприкоснулись. Мне хотелось продлить мгновение, но он застенчиво отдернул руку.

– Это… так неожиданно, – промямлил он.

– Извини. Я не думала, что мы встретимся подобным образом.

– Ничего… Я же знаю, что это ты. У тебя должны быть свои резоны. Этот мужчина… Этот тип, в которого ты превратилась… Он причинил тебе боль?

– Да.

– Я так и думал, – прошептал он. – Ты никогда не делаешь ничего, не имея на то особых причин.

– Он убил… близкого мне человека.

– Соболезную.

– Но его целью была я сама.

– Почему?

– Так порой происходит, – ответила я. – Каждые несколько десятилетий находится кто-то, кому становится известно о нашем существовании. Они понимают, на что мы способны, и пугаются. Но на этот раз все иначе.

– В чем же разница?

– На этот раз отдали приказ убить не только меня, но и реальную хозяйку моего тела. Такого никогда не случалось прежде. Та женщина была совершенно ни в чем не повинна. Я сделала ей предложение, и она его приняла. Но теперь она мертва, а люди, охотящиеся на меня, нагородили лжи, чтобы оправдать ее убийство.

Он отклонился подальше от меня, сам, видимо, этого не заметив. Мое лицо принадлежало убийце, и он знал, что разговаривает не с ним, но у нормальных людей порой срабатывают чисто инстинктивные реакции.

– Что ты будешь делать?

– Найду убийцу Жозефины. Это тело спустило курок и заслуживает… Но оно всего лишь выполняло приказ. Кто-то другой решил, что она должна умереть. И я хочу узнать почему. Хочу узнать подлинную причину.

– А что потом?

Мы оба замолчали. Я улыбнулась, но моя улыбка не ободрила его.

– Еще кофе?

– Нет, спасибо.

Его взгляд не отрывался от кофейной гущи, по которой он пытался прочесть будущее.

– Как твоя жена?

Он кинул на меня быстрый взгляд, но потом снова отвел глаза в сторону.

– Хорошо. Даже очень. Все время занята. Всегда находит для себя дело.

– А ты… счастлив?

Снова беглый взгляд, секундное замешательство, пропавшее так же быстро, как и появилось.

– Да, – тихо ответил он. – Мы оба вполне счастливы.

– Рада слышать.

– А ты сама? – спросил он. – Ты счастлива?

Я задумалась, а потом невольно рассмеялась:

– Если принять во внимание все обстоятельства… Нет. Совсем нет.

– Жаль… Сочувствую. Кстати, как мне к тебе обращаться?

– Сейчас меня зовут Натан.

– Что ж, постараюсь не забыть. Это твое имя или?.. – Чуть заметный жест в сторону моего тела.

– Нет, оно принадлежит ему, – ответила я. – Свое собственное имя я потеряла очень и очень давно.

Клеменс спросил, не пожелаю ли я задержаться. Он сам не хотел этого, но все равно спросил, следуя правилам хорошего тона.

– Спасибо, но нет.

Когда бы я ни внедрялась в тело его жены, мне удавалось избегать встреч с ней, кроме краткого момента физического контакта, необходимого для перехода. И мне не очень-то хотелось изменять традиции.

– Если у тебя проблемы… ты можешь побыть мной. Пусть недолго. Если есть необходимость. – Он понимает, что перспектива лечь за него в постель не сулит ничего хорошего, но искренен в предложении воспользоваться его личностью.

Мне приходится приложить усилие, чтобы не поцеловать его, когда я ответила:

– Спасибо, но это лишнее.

– Этот человек, в котором ты сейчас. Этот… Натан. Ты собираешься убить его? – Слова даются ему сложно. В них слышатся отвага и страх.

– Может быть, – ответила я. – Может быть.

Он кивнул, осмысливая сказанное мной. Потом произнес:

– Не надо. Жизнь слишком хороша. Не убивай его.

– До свидания, Клеменс Эбнер.

– До свидания, Натан.

Мы обменялись формальным рукопожатием, но, когда я повернулась, чтобы уйти, его пальцы коснулись моей руки – внутренней ее стороны, где кожа особенно нежна. Он был испуган, но его пальцы задержались на мне, едва дотрагиваясь, – он ждал. Потому что если пользоваться моментом, то именно сейчас.

Я ушла, не оглядываясь.

«Агент по недвижимости» в нашем понимании выполняет две основные функции.

Первая состоит в подборе собственности для долговременного использования. Мужчина или женщина, человек молодой или уже в годах – нет смысла рисковать и надолго перемещаться в тело, если не знаешь досконально общественное положение объекта своего интереса, имеет ли он криминальное прошлое и каково состояние его здоровья. Я слышала о семерых себе подобных, угодивших в больницу с астмой, стенокардией и диабетом, чего они могли легко избежать, если бы за них проделали необходимую работу. Причем двое даже умерли, потому что удар настиг их так внезапно и быстро, что не осталось возможности хотя бы вцепиться в руку санитара службы «Скорой помощи» и совершить прыжок. Если бы одна из них знала о своем новом теле достаточно, то догадалась бы найти в кармане жакета всегда лежавший там наготове эпинефрин. И осталась бы в живых, но ее погубило невежество и нежелание подробнее изучить содержимое карманов своего гардероба.

Вторая функция агента порой даже более утомительна: поиск объектов для кратковременного пользования и изучение подходов к ним.

Приведу забавный пример.

Ненавижу Лос-Анджелес. Бесконечные прямые линии, которые начинаются нигде и никуда в особенности не ведут. Даже те места, где предполагается наличие большого количества зелени – парки и «зоны отдыха», – это обнесенные забором бетонные кубы, внутри которых детишки сидят и ждут, не подвернется ли чего-то более интересного.

Но если о Лос-Анджелесе можно говорить в каких угодно тонах, у города есть одно огромное преимущество: здесь ты всегда найдешь того, кто ради разнообразия готов на что угодно.

В 12.03 по местному времени я оставила свое случайное тело, внедрившись в обычного прохожего, потом немного прогулялась, чтобы моя бывшая кожа уже ни о чем не смогла догадаться, и пересекла Лексингтон-авеню у того места, где меня дожидался Уилл, щурясь от яркого солнца.

– Привет! – сказала я, и надо отдать ему должное: он не вздрогнул от неожиданности. – Ты принял решение?

В досье Кеплера ничего не говорилось об «агентах по недвижимости». Не упоминалось, что одним из них была я.

Список использованных мною тел оказался в нем далеко не полным. Информацию добывали, опрашивая свидетелей, изучая медицинские карты, но ведь было заведомо ясно, что тела, которые я носила, могли поведать лишь о провалах в памяти, не запомнив ничего действительно важного.

Но о моей предыдущей работе они, по всей видимости, не знали. И хорошо. Потому что в противном случае, когда дошло до стрельбы, Натан Койл приложил бы больше усилий, чтобы убить меня.

Из Вены в Берлин ежедневно ходит прямой экспресс. Это чудовищной длины состав, в котором каждый из белых вагонов помечен прямоугольными красными буквами DB – Deutsche Bahn[7]. С безупречно чистыми белыми купе и сверкающими нержавеющей сталью умывальниками берлинский поезд мог дать сто очков вперед балканскому «Восточному экспрессу».

Я одна заняла двухместное спальное купе. С прикрепленными к стенам матрацами это был потрясающий образец инженерной мысли по части экономного использования пространства. Разложив постель, я едва поместилась на узкой полке.

За окном мелькали виды, которые принято считать романтическими пейзажами вечерней Германии. По мере того как поезд продвигался к северу, их все чаще рассекали желтые огни оживленных автобанов. Над полями низко нависал подсвеченный луной туман. Мимо белыми вспышками мелькали городки. Меж холмов вились широкие реки. Порой за деревьями удавалось разглядеть небольшие домики из бетона и стекла, где в этот час отдыхали от напряженных трудов дня семьи из Мюнхена и Аугсбурга. Когда же поезд делал вираж к востоку, это получалось великолепной дугой, словно путь проложила кисть художника, одним решительным мазком изобразившая округлость женской груди.

Я смотрела в окно – моя постель была разложена, но пока не тронута. Любое тело привыкает к своему запаху, но сейчас даже я ощущала, что от меня плохо пахнет. Вода из умывальника лилась либо слишком холодная, либо слишком горячая и никакой регулировке температуры не поддавалась.

Примерно в час ночи я услышала шарканье ног в проходе – это проводница совершала обход своих владений. Пристегнув браслет наручников к левому запястью, я приоткрыла дверь и шепотом позвала:

– Мадам?

Даже в такое позднее время мне ответили словно тоже разработанной немецкими инженерами первоклассной улыбкой.

– Мадам, – повторила я чуть громче, чтобы быть услышанной за перестуком колес на стыках, – не могли бы вы мне помочь?

– Разумеется, сэр. С большим удовольствием.

Я жестом пригласила ее войти в купе. Она вошла – в глазах любопытство, на губах улыбка. Пока я оставалась в купе одна, его еще можно было считать уютным, но двоим здесь оказалось явно тесно.

– Чем могу… – начала она, но я вытянула руку, ухватилась за ее ладонь и переключилась.

Натан Койл. Он уже почти научился реагировать на внезапные переходы, и хотя его качнуло, а при освобождении закружилась голова, он тут же совершил резкий рывок, ударившись кулаком в стенку и поморщившись от боли. Я же успела перехватить его кисть и приковать к металлическому ограждению верхней полки, дожидаясь, пока он полностью придет в себя.

На это не потребовалось много времени. Он почувствовал браслет на запястье, застонал и сел, прислонившись к стенке купе.

– Опять, – усмехнулся он. – Где мы на этот раз?

– В поезде, идущем на Берлин.

Он приподнял брови, разглядывая меня.

– А кто ты сейчас? Я думал, ты предпочитаешь шлюх или мусорщиков.

Я оправила на себе форменный костюм.

– Мне кажется, я выгляжу вполне элегантно. Ты пропустил все веселье в Капикуле, в балканском экспрессе и в автобусе до Братиславы, а потому не в состоянии оценить красоту улыбки хорошо обученной проводницы, которая проверяет твой билет при посадке в этот вагон. К счастью, мы оба сможем насладиться поданным на завтрак джемом, о чем позаботились «Немецкие железные дороги».

– Терпеть не могу джем.

– Зато я его обожаю. Могу поглощать банками.

Он чуть распрямился и развернулся ко мне, чтобы посмотреть внимательнее.

– Ты угрожаешь мне… некой приправой к завтраку?

Я заправила выбившуюся прядь за ушко и сказала:

– У меня есть адрес Элис Майр.

У него сжались кулаки.

– Ничего, она будет готова к встрече с тобой.

– Догадываюсь. К этому времени твои дружки уже обрыскали всю Европу, разыскивая тебя. Или, вернее будет сказать, меня? Или нас обоих? И за то, что нас пока не нашли, мы оба должны благодарить судьбу. Я изучила досье под грифом «Кеплер», но так и не поняла, какой именно из моих поступков мог вызвать в тебе глубоко личную ненависть. Профессиональную неприязнь и враждебность на деловой почве я бы восприняла как должное. За последние десять лет я побывала в телах проституток, нищих, преступников, лжецов, убийц, воров. И не всегда вела себя… Скажем так, не всегда придерживалась строгих правил, как сейчас, но ты не можешь отказать мне в старании. – Я поежилась, внезапно ощутив, как холод пробрался под мой форменный жакет. – Твое досье лживо. Вероятно, ты полагаешь, что я убивала… К примеру, внедрялась в тело на ночь, накачивала его наркотиками и спиртным, а потом бросала умирать от передозировки на больничном полу. Я живу на этом свете дольше, чем ты в состоянии себе представить, и в прошлом мне приходилось… попадать в смертельные переделки. Но ведь ты разговаривал с хозяевами моих тел. Кто-то из них несчастлив? Кого-то из них обокрали и бросили голого умирать? Даже этого вполне достаточно, чтобы ты не мог не понимать… Ты знаешь, что я – неправильно выбранная цель.

Он ничего не говорил, даже не двигался. Сложив худые руки на впалой груди, я раздраженно прошипела:

– Ты считаешь, что имел моральное право. Все убийцы оправдываются подобным образом. И все равно, ты должен был убить только меня, но не Жозефину.

Что за нерешительность вдруг промелькнула в выражении его лица? Впервые проблеск мысли вместо чистой ненависти? Так сразу и не поймешь. Я слишком долго носила его лицо на себе, не особенно часто всматриваясь в него.

– Кто такой Галилео? – спросила я и заметила, как он перенес вес тела с одной ноги на другую, а затем обратно.

– Сколько прошло времени? – в свою очередь задал вопрос он. – Ведь всего несколько минут назад я застрелил тебя на станции «Таксим». Секунды не минуло, как ты была дворником в… не помню даже где. В каком-то другом городе. А сколько прошло на самом деле?

Я быстро прикинула.

– Пять дней. Но застрелил ты не меня.

– Но стрелял в тебя, – резко возразил он. – Именно в тебя, и большая трагедия, что погибла не ты.

– Но тебе приказали убить и Жозефину тоже.

– Да.

– Почему?

– Она заслужила смерть.

– Чем же?

– Ты прекрасно знаешь.

– На самом деле не знаю.

– Она убивала наших людей.

– Никого она не убивала, и мне не нравится, когда разговор начинает идти по замкнутому кругу.

Он потянул цепочку наручников – от злости, а не проверяя ее на прочность. Потом заметил:

– Тебе теперь должно быть хорошо знакомо мое тело.

– Еще бы.

– Как оно тебе? – спросил он, поворачиваясь, чтобы я могла снова рассмотреть его получше. – Ты могла оценить его с необычной точки зрения. Оно отвечает твоим запросам? У меня достаточно суровое лицо? А ноги подходящей длины? Нравится цвет волос?

– Суровое лицо не обязательно соответствует телу, которое к нему приложено.

– Я не могу представить себе его иным. Такое выражение придал ему я сам.

– Зато я могу, – усмехнулась я. – За собой ты ухаживал, это точно. И трудно сказать, пересек ли уже черту, где кончается забота о развитии мускулатуры и начинается пустое тщеславие. Меня заинтересовал шрам у тебя на животе. И тебе надо подумать об очках. (Его губы удивленно скривились.) Поверь совету опытного человека: тебе очень скоро понадобятся очки для чтения.

– Но у меня превосходное стопроцентное зрение!

Поразительно, как люди готовы гордиться обычным свойством, данным им от природы. Изумительно, насколько глубоко в них коренится убеждение в собственном совершенстве.

Я хотела положить руки на бедра, но в тесном купе сделать это было не так-то просто.

– Неужели ты хочешь произвести на меня впечатление? – спросила я. – Потому что, побыв некоторое время тобой, я поняла: ты из тех мужчин, которые любуются собственным телом. Но не надо глупостей, когда речь заходит о зрении. Уж мне ли не знать? В свое время у меня были катаракты, глазные инфекции, дальнозоркость, близорукость, а однажды я почти ослепла…

– Не ты! – оборвал он меня с сарказмом. – Не ты сама! У кого-то другого были проблемы со зрением, кто-то другой почти ослеп.

– Ошибаешься, – возразила я. – Многое пережила именно я. Мне доводилось приводить тела в зал суда, потому что они сами слишком боялись дать показания. А одно я даже уложила под общую анестезию – у этого дурачка была опухоль, требовавшая удаления, но его пугала больница и операционный стол. Так что можешь считать меня кем угодно, но не заблуждайся, отказывая мне в большом личном опыте.

Он пытался еще какое-то время сверлить меня угрюмым взглядом, нахмурившись, с напряженно поднятыми плечами, но теперь это выглядело уже нарочито, и он оставил стиль поведения, который со мной столь явно не срабатывал. Я присела на край нижней полки. Мои ногти были покрыты таким толстым слоем лака, что приобрели странную жесткость. У меня болела спина, ремень форменной юбки слишком туго обтягивал поясницу. Приложив руку к животу, я сделала неожиданное открытие.

– Ничего себе! Кажется, я… – Койл смотрел на меня с любопытством, заметив, как я ощупываю мягкую кожу, ощущая под ней нечто теплое. – Кажется, я беременна.

Колеса поезда стучали. Какое-то время никто из нас ничего не говорил. А потом Койла тихо затрясло, его плечи задергались, он коротко, но весело рассмеялся.

– Вот ведь черт! – простонала я.

Койл прекратил веселиться так же неожиданно, как и начал. За окном до самого горизонта тянулись недавно вспаханные поля. Полная луна сияла с безоблачного неба, обещая к утру ледяной ветер и заморозки на почве. Я еще раз приложила руку к животу и почувствовала, как в нем что-то шевельнулось, – и это был не желудок.

– Какое… странное ощущение, – сказала я.

– Так ты не знаешь, что такое рождение ребенка? – спросил Койл. – Думаю, тебе стоит попробовать хотя бы ради приобретения нового опыта.

Я скривилась:

– В моменты стрессов я порой совершала… необдуманные переходы. И хотя я уверена, что рождение ребенка действительно неоценимый опыт для женщины, все осложняет невозможность точного планирования перемещения. С одной стороны, можно с радостью ждать родов, потом еще восемнадцать лет воспитывать отпрыска у домашнего очага в счастливом семейном кругу, но ведь рискуешь оказаться и с другой стороны единого организма – младенцем, все еще связанным пуповиной с кричащей от боли и растерянности женщиной. Уверена, ты понимаешь, почему в таком случае эта идея сразу теряет всю свою привлекательность.

На лице Койла читалась только что пришедшая ему в голову мысль.

– А ты могла бы… перейти в зародыша человека?

– До чего же отвратительная по самой своей сути идея!

– Но ты ведь не пыталась.

– Нет, и не стану.

– И тебе никогда не хотелось?

– Ни в малейшей степени. У меня нет иллюзий по поводу радостей постепенного физического развития. Побывав в телах всех размеров, возрастов и форм, какие ты только можешь себе вообразить, я пришла к заключению: упражняй свои мышцы, если еще способен получать от этого удовольствие, не застуди спину и пользуйся электрической зубной щеткой.

– После десятилетий краж чужих тел это все, что ты поняла?

– Да.

– И давно ты стала призраком?

Он смотрел на меня ясным невинным взором.

– Очень хочется знать, правда? Лучше расскажите, откуда у вас шрам поперек живота, мистер Койл.

– Ты же знаешь, что это не моя настоящая фамилия.

– Занятно, но сей факт почему-то не кажется мне важным. А что до меня – то прошло уже несколько столетий. – Его глаза сверкнули изумлением, и я склонилась ближе, машинально все еще держась рукой за живот. – Несколько столетий, – повторила я под мягкое покачивание вагона. – Меня убили на улице Лондона. Буквально вышибли мозги. Но, лежа на мостовой, я успела ухватить своего убийцу за лодыжку. Я ненавидела его, боялась, ужасалась того, что он убил меня, но еще страшнее мне казалось умереть в одиночестве. Я нуждалась в нем, хотела, чтобы он остался рядом. А в следующую секунду я уже смотрела на свой труп. И меня арестовали за собственное убийство – вот ведь ирония судьбы, которую некому было оценить. Не слишком блестящее начало, сказать по правде, но жажда жизни, как всегда, оказалась сильнее всех других инстинктов.

– Кем ты была, когда тебя убили?

– Я была… – Слова застряли где-то в глубине горла… – Я ничего особенного из себя не представляла. А теперь о вас, мистер Койл. Откуда шрам?

Молчание.

– Галилео, – наконец произнес он, но на этом снова умолк.

Я ждала.

– Галилео, – сделал он новую попытку. – Он полоснул меня.

– Призрак?

– Да.

– Почему он это сделал?

– Я был последним, кто оставался на ногах.

– Где?

– В Санта-Розе.

– Ты уже не раз упоминал это название.

Он покачал головой и улыбнулся. Ему явно самому не верилось, что он ударился в откровенность. Сейчас было не время перебивать его.

– Ходили слухи… – пробормотал он. – Или, если угодно, это миф. С течением времени история обросла подробностями, стала выглядеть страшнее, чем была на самом деле. Но она все же по большей части правдива. Представь себе паром. Через Малаккский пролив, а может быть, через Балтику. Вдруг у судна отказывает двигатель. И пока пассажиры и экипаж ждут помощи, обнаруживают труп. Труп человека по имени… Впрочем, это не имеет значения. У него перерезано горло, кровь по всей палубе. Начинается паника, пока кто-то не заявляет: убийца никак не мог остаться незамеченным. Он должен был попасть в поле зрения камер наблюдения в окровавленной одежде. Начинаются поиски. И убийцу находят. Он прячется, съежившись в кабинке туалета, трясущийся от страха. И кровь покрывает его или ее – это мог быть кто угодно – руки, лицо, одежду. Мы поймали злодея, радуются они. И как только двигатель починят, мы доставим его на берег, в полицию. Но тут же обнаруживается еще один труп с выпущенными кишками, с выпученными глазами, с вывалившимся изо рта языком. Поднимается новый шум: мы не поймали настоящего убийцу, или, возможно, они действовали вдвоем. Паника только усиливается. На судне слишком мало членов экипажа и слишком много пассажиров, чтобы поддерживать порядок. Капитан отдает распоряжение, чтобы все пассажиры собрались в одном месте. Если никто никуда не уйдет, опасности больше не будет. Чем нас больше, тем безопаснее. Эта идея успокаивает, но только вскоре старший помощник капитана замечает, что все пассажиры, собравшиеся на палубе первого класса, мертвы. У некоторых кровь на руках, у других на лицах. Кто-то пытался откусить ухо своему соседу. Одни пытались бежать, кому-то это даже удалось, и лишь один остался стоять, усмехаясь прямо в видеокамеру, но потом и он взмахнул рукой на прощанье. Через несколько минут его тоже обнаружили мертвым. Прошло три часа, пока к парому подошло судно береговой охраны и механики починили двигатель. К тому времени семнадцать человек погибли, пятеро находились в критическом состоянии. А когда судебные медики изучили тела, то обнаружили на каждом следы чужой ДНК. Словно у каждого погибшего был свой, отдельный убийца. А на ноже обнаружили самые разнообразные отпечатки пальцев. Ты слышала эту историю? – спросил он, и его взгляд вернулся откуда-то из отдаленного пространства.

– Да, слышала, – ответила я.

– И ты знаешь имена погибших людей? Названия кораблей?

– Некоторые. Был фрегат в тысяча восемьсот девяносто девятом году у берегов Гонконга. Крейсер в тысяча девятьсот двадцать четвертом. Паром в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, хотя здесь нет точных данных – кто-то открыл ворота погрузочного отсека, и живые пошли на дно вместе с мертвыми. Нечто подобное произошло в тысяча девятьсот семьдесят первом году – двадцать три трупа. Власти заявили, что они стали жертвами нападения пиратов. Яхта у побережья Шотландии в тысяча девятьсот восемьдесят третьем. Двое погибших на борту. Незначительное число, по его меркам, но это был все же он. Нам всем известны эти слухи.

Он кивнул, не глядя на меня.

– «Санта-Роза», – прошептал он. – Октябрь тысяча девятьсот девяносто девятого года.

– Ты там был? – спросила я.

– Да. И убил человека. Не помню, как сделал это, но, когда открыл глаза, мои руки были в крови, а рядом находился человек с перерезанным горлом. Он казался еще живым и даже заговорил, но вместо слов появились только кровавые пузыри. А потом он умер. Я держал в руке нож. Передо мной стояла женщина и наблюдала, как я воспринимаю его смерть. Потом она вынула нож из моих пальцев – обычный кухонный нож с камбуза, – положила ладонь мне на плечо эдак по-матерински, а затем вонзила лезвие мне в бок, провернула его с улыбкой, но не вымолвила ни слова. Меня сначала тоже записали в мертвецы, но патологоанатом вдруг обнаружил, что у меня есть пульс. И тогда из меня сделали убийцу. Хотя отчасти я им и был.

– Галилео?

Он кивнул, хотя опять-таки не мне и словно не в ответ на мой вопрос.

– Тебе следовало рассказать мне обо всем раньше, – прошептала я. – Я могу тебе помочь.

– Помочь? – Он почти рассмеялся мне в лицо. – Ты же призрак, гореть тебе в аду! Какой от тебя кому-то может быть прок?

– Поверь, может. Я ведь встречалась с твоим Галилео.

Вот теперь он посмотрел прямо на меня, ударив взглядом, как ледорубом по скале.

– Где?

– В Санкт-Петербурге, в Мадриде, в Эдинбурге, в Майами. В последний раз я видела его в Майами.

– Ты уверена?

– Вполне.

– Откуда ты можешь знать?

– Вопреки распространенному суеверию, не всякий призрак, с которым мы сталкиваемся, склонен к приступам убийственной психопатии, – ответила я. – Зато и забыть такое невозможно.

– Расскажи мне все!

– Зачем? – спросила я и заметила, как он почти вздрогнул. – Ты же полон решимости убить меня. Ты уже убил Жозефину. На первый взгляд эта встреча выглядит вполне дружеской, хотя на нее оказывают безусловное влияние как наручники, так и нынешнее состояние моих гормонов, но мне сложно забыть, насколько бурно складываются наши с тобой отношения. Вы готовы уничтожить меня, мистер Койл, потому что некий призрак едва не убил вас. Пусть я даже совсем не тот призрак. Ты убьешь меня просто за то, кто я есть. Так с какой стати мне помогать тебе найти Галилео?

Он поджал губы, отвернулся, но почти сразу опять посмотрел на меня.

– Потому что, если ты мне не поможешь, зная о нем хотя бы что-то, это лишь докажет – ты то чудовище, которым я тебя и считал.

– Ты и продолжаешь меня им считать. Дай мне нечто большее. Расскажи, почему ты убил Жозефину.

– По приказу.

– Почему ты подчинился приказу?

– Потому что я уважаю людей, отдавших такой приказ. Потому что в досье… – На этом слове он запнулся. – Потому что в досье сказано, что она убила четверых наших экспертов. И она это сделала. Не ты. А она сама.

– Зачем же?

– Она пыталась внедриться в один из наших проектов. Медицинские тесты. Тебе должно быть известно об этом.

– Да, я что-то слышала. Она нуждалась в деньгах, а во Франкфурте проводили какие-то опыты. Нечто связанное с обычными простудными заболеваниями. Но ее отвергли, узнав, что она проститутка. Я ведь тоже провела исследование, прежде чем заключить с Жозефиной Цебулой сделку.

Он помотал головой:

– К простудным заболеваниям это никакого отношения не имело.

– Ты меня удивляешь. Над чем же велась работа?

– Над вакциной.

– Против чего? – Он промолчал. Меня саму посетила эта идея. Я откинулась назад, ощущая мысль липкой паутиной, опутавшей мое лицо. – О! Против нас. Вы старались создать вакцину для борьбы с нами. И как? Получилось?

– Нельзя сказать, что получилось, если четверо участников исследований были убиты.

– Не мной.

– Верно. Жозефиной. И я видел записи камер внутреннего наблюдения. Видел ее окровавленные руки. А затем во Франкфурт явилась ты со своим предложением. Какие выводы напрашивались?

Услышав эти слова, я сделала глубокий вдох. В этот момент я могла потерять контроль над своими физическими реакциями. Пальцы сильнее надавили на живот.

– Так ты считаешь… что я стала Жозефиной из-за каких-то медицинских тестов? Ты веришь, будто мы организовали продуманную атаку на ваших людей? Составили заговор с целью убийства доктора N (назовем его так) и талантливых соратников ученого?

Он подумал, прежде чем ответить:

– Да. Я так считаю.

От моих пальцев пахло стиральным порошком, во рту остался чуть заметный привкус фруктового чая. Я медленно отсчитала от десяти до нуля, а потом сказала:

– Ты ошибаешься.

Койл снова промолчал.

Поезд начал замедлять ход, колеса вагонов загремели на стрелках, когда состав переводили на другой путь. Интересно, подумала я, как это тело справится с беременностью? Оно казалось слишком худым, с узкими бедрами и тонкими лодыжками. И помогал ли фруктовый чай от тошноты по утрам?

– На кого ты работаешь? – спросила я. – Он покачал головой. – Ты же понимаешь, я так или иначе это выясню.

– Расскажи мне о Галилео.

– Я собираюсь носить ваше тело, мистер Койл, пока меня кто-нибудь в нем не пристрелит. Если вы не хотите столь печального исхода, мне требуется больше информации.

– Тебе нужна информация? – Он почти смеялся, не зная, видимо, как еще вести себя со мной. – Десять минут назад был полдень в Стамбуле. В поезде ко мне прикоснулся мужчина, и я оказался в совершенно другом месте, одетый иначе и беседовал с кем-то, незнакомым мне прежде. Ты раздевала меня донага, говорила моим языком, ела моим ртом, потела, мочилась, сглатывала мою слюну. И после этого тебе нужна информация? Да пошла ты, Кеплер! Пошла ты куда подальше!

Теперь промолчала я.

Поезд продолжало раскачивать на стрелках, он заметно замедлил ход. Вероятно, мы приближались к станции, где дожидался посадки одинокий полуночный пассажир. Или же нас загоняли на запасной путь, где мы простоим несколько часов. Машинист выпьет чашечку кофе и выкурит сигарету, сидя на рельсах, а дизель будет продолжать пыхтеть сам по себе, не желая засыпать.

Я приложила к животу обе ладони, гадая, кем вырастет этот ребенок. Возможно, он будет железнодорожником, как и его матушка. Или у него появится мечта о чем-то большем?

Например, он станет политическим деятелем, который через тридцать лет выступит перед нацией и заявит: «Моя мама вынуждена была работать проводницей в поезде на маршруте Берлин – Вена, чтобы помогать мне в юности, а потому я хочу построить будущее, в котором каждому будет обеспечена более благополучная жизнь, чем была у нее».

Или не сбудется ни то ни другое. Быть может, этот ребенок вырастет в тоскливом одиночестве. Мать в постоянных разъездах, ее открытки, приходящие из других стран, и ощущение, что жизнь не сложилась.

– Галилео, – сказала я, глядя в пустоту. – Ты хочешь знать о Галилео?

Последовал глубокий вздох, а его взгляд впился в мое лицо.

И я рассказала ему.

Санкт-Петербург, 1912 год. Все уже почти поверили, что Романовы уцелеют. Я слышала грохот винтовок 1905 года, видела баррикады на улицах и, подобно многим другим, считала, что дни династии сочтены. Социальные реформы не поспевали за экономическими потребностями, политические уступки не соответствовали темпам перемен в обществе, и потому казалось неизбежным, что вступившую в новый век Россию ждут ощутимые потрясения.

И все же в 1912 году, когда я кружилась в танцах под сверкавшими люстрами Зимнего дворца с руками, до локтей затянутыми в перчатки, и с заколками из серебра и хрусталя в прическе, я продолжала думать, что так будет продолжаться вечно.

Я была Антониной Барышкиной, седьмой дочерью старого князя, а цель, стоявшая передо мной, состояла в том, чтобы показать достоинства, которые начисто отсутствовали у реальной обладательницы этого тела. В шестнадцать лет Антонина уже заработала себе репутацию легкодоступной, распущенной девицы, причем самого порочного толка, готовой переспать хоть с пролетарием, лишь бы насолить отцу. И никакие уговоры, нравоучения или даже прямые угрозы до сих пор не могли заставить Антонину изменить свое поведение. И когда сплетни о ней стали распространяться со скоростью лесного пожара, московский «агент по недвижимости», которую звали Куаньин, обратилась ко мне с необычным предложением от обеспокоенного отца девушки.

– Шесть месяцев, – сказала она. – Красивая молодая женщина, красивая жизнь. Думаю, мало кто может похвастаться более роскошной обстановкой, чем та, какой окружена юная Барышкина.

– И что я должна сделать?.. Чтобы оправдать всю эту роскошь?

– Показать зрелость, достойную столь богатого окружения.

– С какой целью?

– Продемонстрировать всем, что Барышкина стала серьезным человеком, с которым не стыдно иметь дело.

И мне понравилось быть Антониной Барышкиной. У нее была статная гнедая кобыла, кататься на которой я выезжала каждое утро, несмотря на любой холод. А еще ей принадлежала виолончель – на ней никто не играл, но струны инструмента при простом прикосновении издавали звуки, подобные плачу богов. И пока я танцевала, смеялась или обсуждала любую тему – от текущего политического климата до климата в обычном смысле слова, – прошел слух, что Антонина радикальным образом изменилась. Завидные женихи со всего Петербурга выстраивались в очередь, чтобы оценить перемены в богатой наследнице.

Зануд я отметала, зато симпатичных остроумцев приглашала нанести визит в принадлежавший мне особняк на одетой в гранит набережной одного из каналов, угощая их кофе и турецкими сладостями. Сразу несколько явились с написанными в мою честь стихами и романсами, чтобы доставить мне удовольствие. Я аплодировала их стараниям и даже ощущала легкое головокружение от столь лестного восхищения лучших представителей аристократии. Я ухитрялась тайно ходить на собрания суфражисток, участвовать в демонстрациях за гражданские права, но при этом никак не могла избавиться от приятных воспоминаний о красивых мужчинах, посвятивших мне поэтические строки.

Через некоторое время меня навестил отец и сказал:

– В твоем доме появляются теперь очень выгодные женихи, и, как мне кажется, пора задуматься о замужестве.

Он никогда не умел взять правильный тон в разговоре с дочерью. И вдвойне трудным оказалось для него общение с умным созданием, которое временно поселилось в ее теле. Я ответила:

– Наша сделка предусматривала уклонение от сближения с охотниками за приданым и разумное поведение с лицами противоположного пола на протяжении достаточно длительного времени, чтобы развеять все сплетни, грозившие запятнать мое доброе имя. Но мы не договаривались, что в мои функции входит подбор кандидатуры с матримониальными намерениями.

Требуются сильные эмоции, чтобы великолепная русская борода встала от раздражения дыбом, но именно это случилось с бородой отца.

– Никто не требует от вас выходить замуж за одного из этих господ! – свирепо отозвался он. – Нужно просто заложить основу будущего семейного счастья моей дочери.

Немного поломавшись, я согласилась отужинать с десятью самыми знатными и богатыми холостяками по выбору отца. Четверых я отвергла сразу, поскольку их манеры подпадали под различные определения, но в диапазоне от грубоватых до абсолютно диких. А еще шестерых предпочла пока держать на удалении. Отец уже научился уважительно относиться к моему мнению и порой ненадолго забывал, что беседует все-таки со мной, а не со своей дочуркой.

– Но вы же должны понимать, – пришлось напомнить ему однажды, – что как только срок нашего соглашения истечет, та личность, которой теперь так восхищаются многочисленные русские джентльмены, снова превратится в то – уж простите за прямоту, – что представляет собой ваша дочь.

– Моя дочь желает в этом мире только одного: чтобы ее обожали, – ответил отец, когда мы тряслись в сумраке его кареты по мощенным брусчаткой мостовым Москвы. – И прежде, вероятно, именно чрезмерно горячее стремление к этому делало ее не слишком привлекательной в глазах светского общества. Как я надеюсь, теперь, обнаружив себя окруженной восхищением, она угомонится и станет более управляемой. Но даже если этого не произойдет, меня радует сам по себе тот факт, что ее репутация спасена. Быть может, после того, как мы изгнали вселившихся в нее демонов, она сумеет хотя бы несколько лет поддержать реноме, которые вы для нее создали.

– И вас не смущает… скажем так, не совсем обычный характер наших отношений?

– Какие конкретно отношения вы имеете в виду?

– Мои с вашей дочерью прежде всего, – мягко сказала я. – А как следствие этого – ваши отношения со мной и с собственным ребенком.

Он некоторое время молчал под грохот колес кареты, а потом произнес:

– Одно из условий нашего соглашения заключалось в том, что вы детально изучите историю нашей семьи. Вы его выполнили?

– Разумеется.

– В таком случае вы сделали больше, чем моя дочь, – усмехнулся он. – Каковы бы ни были ваши мотивы. Но в таком случае вам известно, что наш род имеет долгий и славный послужной военный список. Мой отец отличился особенно. Участвуя в Крымской войне, он стал признанным героем, восхваляемым за исключительную доблесть.

– Да, я читала об этом.

– Все это ложь, – сказал он совершенно спокойно. – На самом деле мой отец не воевал в Крыму. Там присутствовало только его тело и, если верить рассказам очевидцев, проявляло чудеса храбрости. Но могу вас заверить, что сам мой папаша не сохранил никаких воспоминаний о битвах, в которых участвовал, как и о поверженных им врагах. Он не выносил вида крови, но до сих пор считается образцовым воином. Вы понимаете, каким образом сложилась подобная ситуация?

– Да, – ответила я, – думаю, догадаться нетрудно.

Он приосанился, словно готовясь объяснить нечто крайне важное.

– Вас удивляет, почему я разрешил (уж простите, если слово не совсем точное)… Почему я пригласил вас временно занять место моей дочери. Вы, видимо, считаете этот поступок недостойным хорошего отца, верно? Тогда вот вам мой ответ. Если бы у вас развилась гангрена и предстояла ампутация ноги, или если бы вам нужно было объяснить человеку, который вас любит, что вы больше не отвечаете на его чувство. Или, предположим, обстоятельства вынудили бы вас пойти на убийство близкого друга, всадить нож в спину тому, кто всегда был вам предан и верен. На что бы вы не согласились, лишь бы не делать этого самой?! И какую цену вы не пожелали бы заплатить для достижения той же цели, но кем-то другим!

– А почему вы считаете, что другому легче сделать то, на что не способны вы сами?

– Потому что та, чью жизнь он разрушит, будет не его возлюбленная, но тем не менее, видя перед собой вас, она будет на самом деле сломлена. Моя дочь презирает свое происхождение, позорит семью. И потому для нас это наилучший выход из положения.

Карета резко остановилась у тротуара, стук подков затих, но мой отец вышел не сразу – он сидел, погруженный в задумчивость.

– Я хотел бы задать вам один вопрос, который давно меня интересует, – сказал он потом.

– О чем бы вы хотели спросить?

– Когда мы впервые встретились, вы находились в теле моего слуги и сказали, что вас зовут Джозеф. Вы были мужчиной и носили мужское имя. Теперь вы в теле моей дочери, вас зовут Антониной… Вы бываете наедине с джентльменами… Моетесь перед зеркалом и занимаетесь прочими чисто женскими делами, в подробности которых я не желаю даже вдаваться. Вот мой вопрос: кто же вы на самом деле? Когда вы не Антонина и не Джозеф. Кто вы, когда кладете голову моей дочери на подушку и засыпаете?

Я взвесила свой ответ.

– Я хорошо воспитанная, верная дочь России. Я виолончелистка, которая к тому же обожает и балует свою любимую гнедую кобылу. Я отличаюсь безукоризненными застольными манерами, очаровательна с теми, кто заслуживает моего внимания, отвергая ухаживания пустых охотников за моими прелестями и за моим богатством. Это все истина. Разве что-то еще имеет значение? – Он напрягся, явно готовясь продолжить, а потому я коснулась его покрытой печеночными пятнами руки. – Лучше ответьте: вашего отца интересовал тот, кто проложил ему путь к славе героя Крыма? Он хотел больше узнать о нем?

– Нет, едва ли его это заботило. Ходили слухи… что мой отец – то есть его тело – проявил и немалую жестокость, но, как всем известно, жестокость на войне считается чем-то допустимым и даже естественным.

– Тогда подумайте еще раз. Вы действительно хотите знать, кому доверили тело своей дочери?

Даже в полумраке кареты я заметила, как заходил ходуном его кадык. А затем внезапно изменившимся тоном он воскликнул:

– Так что мы собираемся смотреть сегодня вечером?

Тем вечером мы побывали на достаточно посредственном спектакле, но, когда закрылся занавес, я все равно аплодировала актерам и улыбалась зрительному залу из своей ложи, зная, что значительная часть аудитории аплодирует именно мне – красивой и богатой, почти совершенной в своем блеске молодой женщине, какой и надлежало быть Антонине.

Койл молча стоял в купе поезда, следующего на Берлин, полуприкрыв глаза и обдумывая мой рассказ.

– Ты старше, чем выглядишь.

Я пожала плечами:

– Двигаюсь вместе со временем. Меняю кожу, одежду, тела. Обзавелась МР3-плеером, прокалывала язык, делала татуировки, пластические операции. Впрочем, я сама выбираю, какой мне быть, и большую часть времени все-таки предпочитаю молодость. Молодая плоть, а значит, и характер тоже полон непредсказуемости, свежести и энергии. Физические недуги и бремя ответственности, дурно влияющие на характер, еще не знакомы человеку в двадцать два года, которому по душе стиль панк. Мне это нравится. Полностью отвечает моим наклонностям.

– А кем ты была изначально? – спросил он. – В своем теле… Ну, ты понимаешь, о чем я? В своем настоящем теле? Мужчиной или женщиной?

– А разве это важно?

– Мне просто любопытно.

– Сам-то как считаешь?

– Сначала я решил, что ты была мужчиной. Просто показалось… Впрочем, нам много чего кажется на пустом месте.

– А теперь?

– Не знаю. В темных лондонских переулках убивали и мужчин, и женщин, – ответил он. – Скажи хотя бы, как тебя звали.

– Кеплер будет в самый раз. Как тебе идеально подходит Койл.

– И у тебя нет предпочтений? Я имею в виду, по части половой принадлежности?

– Мои предпочтения сводятся к здоровым зубам и крепкому скелету, – сказала я. – Я также предпочитаю чистую кожу и, могу признаться, питаю слабость к рыжим волосам, если они мне попадаются и не оказываются крашеными. Можешь как угодно относиться к девятнадцатому веку, но тогда ты не нарывался постоянно на крашеные шевелюры, которые выглядят очень натурально, как это бывает сейчас.

– А ты сноб.

– Просто я побывала в телах достаточного количества людей, чтобы сразу видеть, когда они из кожи вон лезут, стараясь казаться не теми, кто есть на самом деле. Я могу помочь тебе, – сменила я тему. – Если Галилео внедрялся в тебя, использовал тебя – и если он действительно твоя цель, – то я в состоянии тебе помочь.

– Каким же образом?

– Ты можешь сообщить мне что-нибудь еще?

Он промолчал.

– Мне нужно знать, на кого ты работаешь.

Снова молчание.

– Ты веришь тому, что тебе говорили во Франкфурте? Веришь, что они действительно пытались разработать вакцину?

Молчание.

– Жозефина стала для меня не более чем временным телом. Она нуждалась в деньгах, а мне хотелось перемен в жизни. Моя с ней связь не означает участия в убийстве тех, кто тебя нанял. Но мне нужно – просто необходимо, – чтобы ты дал мне какую-то причину, хотя бы самое ничтожное основание сомневаться, что, когда я их найду (а я непременно их найду), мне не следует уничтожить их всех до единого.

Наши взгляды встретились. Я видела глаза Койла в зеркалах уже несколько дней подряд, но прежде читала в них одно только презрение.

– Они делают все, что могут, – сказал он. – Прикладывают неимоверные усилия.

Ухмылка искривила мои губы. Жаль было портить столь симпатичное выражение лица, счастливого, вероятно, в ожидании материнства, если только это тело уже знало о своем положении.

– Этого слишком мало, – сказала я, ухватила его за руку и переключилась.

Я лежу без сна на полке спального вагона и вспоминаю… Мэрилин Монро. Какая же это была идиотская затея!

Ночные поезда никогда не прибывают в пункт назначения в удобное время.

6.27 утра – не лучший час, чтобы начинать рабочий день. Ни один магазин не работает, и кофе не найдешь нигде – только мутную коричневую жижу в круглосуточных забегаловках для ранних пассажиров, которые слишком торопятся, чтобы обращать внимание на качество напитка. Заселяться в отель тоже слишком рано. Вот и садишься на свой багаж в любом открытом в такой час кафе и невольно думаешь: почему я не полетела самолетом?

Стало заметно холоднее. За последние пять дней небо у меня над головой делалось все темнее, в тон почве, и теперь, когда я бесцельно бродила по платформе Берлинского вокзала, у меня изо рта валил пар. Но, несмотря ни на что, я люблю Берлин.

Мне нравился город еще до того, как был разрушен войной, и мне по душе то, как его восстановили. Архитекторы нового Берлина не угодили в ловушку распространенного мнения, что вся прежняя красота должна быть возрождена в прежнем виде, и не стали полностью хоронить прошлое. Вместо этого они сумели создать синтез старины и наилучших инноваций, отказавшись от возведения железобетонных коробок, на что пошли в пятидесятых годах прошлого века многие градостроители, и организовали пояс жилых кварталов, соединенных с центром широкими улицами, вдоль которых посадили столько деревьев, сколько позволил выделенный им бюджет. В Западном Берлине это с годами привело к почти сплошному озеленению с благоуханными рощами, протянувшимися вдоль благородных линий магистралей, с огромными парками, где дети могли играть в прятки средь мощных изломанных корней, куда сквозь густые заросли почти не доносился городской шум. В Восточном Берлине картина сложилась менее идиллическая, и только сейчас там тоже стали появляться зеленые зоны под сенью функциональных многоэтажных домов и разумно устроенных индустриальных районов, созданных когда-то в лихорадке ускоренного промышленного развития.

Мне нравятся овощи, которые можно купить в Берлине, – более мясистые и ароматные, чем обычный товар из супермаркетов. А еще этот город – рай для велосипедистов. Для них проложены специальные дорожки не только в парках, но и вдоль тротуаров на улицах, где водители вынуждены уступать дорогу своим привилегированным соперникам на двухколесном педальном транспорте. Мне нравятся шницели, картошка под сливочным соусом, пиво. Шум, где положено быть шуму, и тишина в местах, созданных для покоя. Мне никогда не хватало времени, чтобы сварить себе сосиски или овощи, и я не понимаю людей, которые готовят в кипящей воде, чтобы угостить приглашенных на вечер гостей.

Вот почему тот факт, что Элис Майр, партнер Натана Койла и женщина, которая, если я не ошибаюсь, готова была убить меня на месте, жила в столь прекрасном городе, немного портил мне настроение.

Моей первой задачей стало найти место, чтобы спрятать Койла.

Я выпила самый лучший кофе, какой только смогла отыскать, а потом настало время воспользоваться интернет-кафе.

Впечатления от тела женщины, которую зовут Элис Майр.

Хорошие зубы, отбеленные химическим методом, прекрасные волосы, не выщипанные мягкие брови, плавно изгибающиеся над глазами. Легкая боль в голенях – вероятно, результат длительной пробежки по холоду. Зрение острое. На ногах удобная обувь. Только слегка чешется нос. Как же приятно снова стать молодой!

Я закрываю за собой дверь и осматриваюсь в своей квартире. Стены покрашены белой краской с легким оттенком, который дизайнеры скорее всего называют «жемчужным». Сборная мебель, кремовые шторы на окнах. Плоская телевизионная панель, пара журналов: один посвящен женскому боксу, второй – вымирающим белым медведям. По стенам несколько картин подражателей импрессионистам – такие на распродажах идут три по цене двух. Кровать Элис тщательно застелена. Одеяло в тон наволочкам на подушках, но вот ее портативный компьютер, стоящий на кухонном столе рядом с остывающей чашкой кофе, защищен паролем. Я охлопываю себя, не нахожу карманов, но потом вижу мобильный телефон, лежащий на микроволновой печи. Для его активации тоже необходимо знать код.

Я выдвигала ящики, пролистывала книги, рылась в старых бумагах, изучила содержимое мусорной корзины и бака на кухне под раковиной. Никаких фотографий друзей, телефонных списков или перечня подарков к Рождеству для любимых коллег, который пришелся бы очень кстати. Ни досье, ни папок, ни снимков, сделанных в отпуске. В этой квартире не обнаружилось ничего, связывавшего хозяйку с внешним миром, не считая, конечно же, девятимиллиметрового пистолета, хранившегося в прикроватной тумбочке. Элис явно не собиралась участвовать в конкурсе на самую гостеприимную хозяйку.

Я сидела на мягком диване в кухне с кремовыми стенами, допивала остатки кофе, сваренного Элис, и пыталась обдумать ситуацию.

Из всех открывавшихся передо мной возможностей – а их было не так уж много – только одна представлялась сколько-нибудь ценной. Хотя и ее ценность казалась сомнительной.

Просто уйти? Элис Майр совершенно необязательно оставлять больше чем легкое подозрение, что ее телом воспользовались. Я могла немедленно постучать в дверь квартиры старушки, возобновить разговор с того места, на котором мы его прервали, а потом удалиться, исчезнуть, словно меня и не было. Койла со временем кто-нибудь обязательно найдет. Но когда это случится, я буду уже очень далеко.

На одном из кладбищ Стамбула в безымянной могиле останется лежать Жозефина Цебула, а человек, который ничего толком не сказал, кроме бесконечного «Галилео, Галилео, Галилео…», останется безнаказанным.

(Маленькая девочка в Петербурге: «Посмеете дотронуться, и я выцарапаю ваши глазки и скормлю своему коту».)

Я взяла сотовый телефон Элис, вынув из него батарейку, захватила компьютер, а потом после некоторых колебаний одолжила теплый свитер, бумажник, проездной билет на метро и пистолет. После чего вышла из дома под холодный свет дня.

Йоханнес Шварб.

Новая встреча с ним оживила в памяти не слишком приятные воспоминания о минутах, проведенных в его шкуре, – алкоголь, наркотики, кулачный бой в темном закоулке.

Мы встретились в «Макдоналдсе» на Аденауэрплац, где почти средиземноморские кафе, бары в тевтонском стиле и неизбежные бутики Курфюрстендамм соседствуют с элитными офисами преуспевающих адвокатов и домами богатых банкиров, но где почти невозможно поймать такси.

Гамбургеры оказались низкого качества, да и маккруассаны оставляли желать лучшего. Когда Шварб – он же Сперматозавр для близких друзей – вошел внутрь, я едва узнала его. На нем был черный костюм в тонкую серую полоску, смазанные гелем волосы опрятно зачесаны назад, щеки и подбородок тщательно выбриты, а потому даже крошечная бриллиантовая сережка в мочке правого уха выглядела лишь жалкой попыткой сохранить элемент радикализма в облике мужчины, давно предавшего идеалы революции за гарантированные дивиденды с пакета акций. Хотя тот факт, что он заказал себе двойной чизбургер с двойной же порцией картошки, дополнительным майонезом и вообще все в двойном размере – да! – свидетельствовал, что его характер не полностью изменился. И когда он сел напротив меня, у него вырвалось восклицание:

– О боже милостивый! Ты снова выглядишь горячей штучкой! Ты просто… Ты такая… – Он ожесточенно жестикулировал, не в силах подобрать определение, а потом закончил: – Словом, ты чертовски сексуальна!

– Как твои дела?

– Мои? Потрясающе! Я, если хочешь знать, властелин этого мира.

– А мне казалось, что ты просто стал советником по финансовым вопросам.

– Независимым советником по финансовым вопросам, – поправил он. – Абсолютно независимым финансовым советником!

– Мне всегда казалось, что это достойная, но скучная работа в конторе с девяти до пяти…

Он ладонью сплющил свой чизбургер, превратив его в прихотливую смесь из овощей с рубленым мясом.

– Я получаю триста пятьдесят евро в час за то, что сообщаю людям информацию, которую они могли бы с легкостью сами найти в Интернете. Разумеется, я лучший в своем деле, уж поверь, но эти парни, эти набитые деньгами придурки хотят всего и сразу. Желают получать огромные дивиденды, ничем не рискуя, а мне только остается убеждать их вкладывать средства в разные сектора экономики.

Он, вероятно, прочел отстраненность в моем взгляде, потому что сразу сказал:

– Но ведь тебе нужен не финансовый совет, верно?

– Да, не совсем.

– Так и знал. Ты снова интересуешься компьютерными трюками, не так ли? Век электроники, двадцать первое столетие, красота!

И прежде чем я ответила, он откусил от своей лепешки кусок, который размерами пришелся бы в самый раз для акулы.

Я дождалась, пока он закончил жевать, и заявила:

– Мне нужно сделать три вещи. Получить доступ в портативный компьютер, взломать код мобильного телефона, а потом проникнуть в сети, которые, как я догадываюсь, тоже защищены паролями.

– Ты догадываешься?

– Я в этом уверена.

– Ладно. Мы можем сделать это в удаленном доступе и поблагодарить за это всеобщую глобализацию?

– Я пока не знаю, где именно находятся компьютеры, о которых идет речь.

– Понятно…

– Но не сомневаюсь, что распознаю их, как только найду.

– Уже хорошо…

– Ты можешь скинуть мне все необходимое на какую-нибудь карту памяти или что-то в этом роде?

Он посмотрел на меня с ужасом подлинного эксперта:

– Ты ведь понятия не имеешь, о чем говоришь, так?

Я вдруг поймала себя на том, что почти бессознательно хлопаю ресницами.

– Потому я и обратилась к специалисту.

Когда я рассталась с Шварбом, солнце клонилось к закату. На холоде пальчики Элис Майр побелели, как лепестки ромашки. Я пила чай, пока Сперматозавр сражался с компьютером Майр, потом с телефоном, играл с программами, бормотал и ругался – словом, выполнял высокотехнологический эквивалент обращения к духам мудрости и демонам учености, чтобы они помогли успешно завершить его задачу.

Проникнув в компьютер, он взялся за код телефона. Я сидела, положив компьютер Элис на колени, и просматривала ее почтовый ящик, набор новостных сайтов в закладках и внушавшую уважение коллекцию сложных стратегических игр.

Вся ее почта носила личный, а не профессиональный характер. Сестра из Зальцбурга прислала распечатку своего последнего УЗИ. Стрелка поверх зернистого изображения указывала на белое пятно в материнской утробе, которое со временем должно было преобразиться в нечто с головой, парой ножек и большим пальцем во рту.

Приглашение на встречу выпускников колледжа. Прошло десять лет, можешь себе представить? Не можешь? Тогда выпей с нами и поймешь, что ничего не изменилось.

Целый набор предложений, запросов, сообщений. Этот человек ищет себе в Сети подругу. Незнакомец хочет общаться. А другому мужчине понравилась информация, которую ты выложила о себе на сайте знакомств. Ты воспользовалась фальшивым именем и представилась бухгалтершей, но на фотографии ты – Элис Майр – выглядишь красивой, как в жизни. На тебе синее платье, и кажется, словно тебя саму поражает собственная женственность. Камера уловила, какой глупой и счастливой ты ощущала себя в тот момент.

История жизни Элис вся в этом компьютере как на ладони. А вот о работе, однако, нет ни слова. Только одно сообщение, все еще сохраненное в папке «Недавние загрузки». Она не удалила его. Бегло просмотрела, а потом забыла, что оно там осталось. Видеозапись. Момент, снятый камерой наружного наблюдения. Женщина в короткой юбке, но с капюшоном на голове. Она сняла туфли на высоких каблуках и, взяв их за ремешки, несет в левой руке. Она идет по тропинке вдоль реки или канала: вода неподвижна, берег низкий, и с такого угла мне не разобрать, что это. Сначала она идет быстро, потом замедляет шаг, словно чувствуя на себе взгляд видеокамеры. Потом поднимает голову, смотрит вверх, оглядывается по сторонам, улыбается тому, что видит, улыбается прямо в камеру. На ее руках какие-то темные пятна. Она становится на колени и проводит рукой по покрытой асфальтом дорожке. Ненадолго отрывает руку от асфальта и гладит кончиком пальца свою ладонь, свое запястье. Она что-то пишет. Чернила выглядели бы ярче, краска – гуще, но и жидкость, которой перепачкана ее кожа на бедрах, на руках и на лице, годится для ее цели. Это не ее кровь. Потому ей и приходится время от времени делать паузы, чтобы смочить палец в потеках на теле.

Когда она поднимается, написанные ею слова едва различимы. «Тебе нравится то, что ты видишь?» Жозефина Цебула задерживает взгляд на камере, задавая тот же вопрос, что написан у нее под ногами. И уходит.

Я проверяю дату и время в нижнем углу кадра. Шварб тоже проводит проверку, выискивая следы фальсификации на изображении.

Я открываю смежные папки и нахожу список имен: Торстен Ульк, Магда Мюллер, Джеймс Риктер и Элсбет Хорн. Убиты во Франкфурте. Обстоятельства смерти не ясны. Это не выглядело заказными убийствами или ограблениями со случайной гибелью жертв. Они долго мучились, прежде чем умереть, а их убийца наслаждался делом своих рук.

Койл обвинял Жозефину, но я хорошо изучила ее жизнь и знала, что она не совершала этих преступлений.

Лицо, застывшее на дисплее компьютера, неотрывно смотрящее прямо в камеру. «Тебе нравится то, что ты видишь?»

Я закрываю ноутбук и прошу Шварба где-нибудь спрятать его.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает он.

Через десять минут после того, как Элис Майр ответила на звонок, я подалась вперед, коснулась шеи женщины, скользившей передо мной, и переключилась. Пятнадцать секунд спустя нас разделяло несколько тел, а я направлялась к выходу.

Элис Майр осталась стоять там, где я ее бросила, в самой гуще толпы, с телефоном в кармане. Окружающие уже начали спрашивать, все ли с ней в порядке. Она не двигалась. Ее буквально парализовало, превратило в ледышку, более твердую, чем лед, который стелился у нее под ногами. Ее словно зачаровали, и ей не сразу удалось снять заклятие. Ее глаза смотрели в пустоту. Еще один незнакомец поинтересовался ее самочувствием, а она повернула голову, чтобы взглянуть на женщину, ухватившую ее под локоть. Но она ничего не говорила.

Я села на скамью и принялась расшнуровывать коньки, обнаружив, что на мне теплые вязаные носки с изображениями оленьих голов. На стертой ноге уже образовался волдырь. А когда я снова посмотрела на Элис, ее плечи дрожали, а из глаз, казалось, вот-вот хлынут слезы.

Надо наблюдать за ней. Вот ее посетила первая мысль: рука потянулась к лицу, но замерла в неуверенности, следует ли ей дотрагиваться до себя. Наблюдай за ней.

Она замечает, что не вызывает особо пристального внимания, не ощущает боли. Быть может, ее тело никто не трогал? Но вот вопрос, главный вопрос, ответ на который она хочет сейчас узнать: как именно надругались над ее плотью? И другой вопрос: кто это сделал?

Но она не осмеливается задавать их себе, пока весь мир кружится вокруг, а она стоит, чувствуя себя одинокой посреди многолюдного катка.

Элис Майр. Нет, она не заплачет.

А вот и еще одна мысль – видно, как она вспыхивает в глубине ее глаз: этот человек должен все еще быть где-то поблизости. Кто держал ее за руку, когда она очнулась? Кто особенно пристально смотрит на нее сейчас? Кто поспешил от нее удалиться?

Она начинает медленно поворачиваться, неуверенно держась на коньках, и ищет меня. Я сижу неподалеку, расшнуровываю ботинки, снимаю их, стучу лезвием о лезвие, чтобы стряхнуть образовавшийся снежный налет, и не волнуюсь, глядя на ее попытки отыскать меня в толпе. А мгновение спустя она запустит руку в карман, чтобы достать мобильный телефон, но затем задумается и замрет…

Так и есть. Поразмыслив, она решает не трогать телефон. Умно. Потому что мерзкое создание, которое воспользовалось ее телом, надев его на себя, как надевают чужую одежду, могло сделать то, о чем ей трудно даже догадаться.

Теперь, когда способность соображать почти полностью вернулась к ней, она проверяет только одно – время. Сколько часов или даже дней прошло с тех пор, как ее телом завладели, до момента освобождения? Осталось ли в ней какое-то ощущение от меня? Существует ли некий подсознательный инстинкт, который подскажет, где я и?..

Не стоит трудиться. Таким инстинктом не обладает никто. И нет сейчас человека более униженного, подавленного и одинокого, чем эта женщина, стоящая на катке, сдвинув коленки, чтобы не упасть с непослушных коньков. Потом она осторожно добирается до скамейки и присаживается на ее край. Прячет лицо в ладонях, чтобы скрыть слезы, которые все же неудержимо наворачиваются на глаза.

Я чувствую… Я почти ничего не чувствую. Мне все это давно и очень хорошо знакомо.

Я перехожу из тела женщины в носках с оленями в мужчину, на котором клетчатая рубашка. Из него перескакиваю в даму, занятую составлением любовного текстового сообщения на мобильном телефоне, затем в мужчину, облаченного в длинный зеленый свитер, который очищает скребком асфальт по краям искусственного льда катка. Он мне подойдет. Здесь обслуживающий персонал не привлекает внимания, словно неодушевленные предметы.

Я работаю скребком, а когда поднимаю глаза, позади Элис возникает фигура с номером «Франкфуртер альгемайне» в левой руке. Мужчина стоит в отдалении, изучая ее. Брюки у него заправлены в носки, а носки сверху скреплены желтыми велосипедными прищепками. Рубашка заправлена в брюки, пояс туго стянут ремнем. Я подозреваю, что под верхним слоем одежды его тело обтянуто еще и эластичным костюмом ныряльщика, плотно прилегающим к коже. На нем две пары перчаток, края которых засунуты под рукава куртки. Единственная открытая часть тела – лицо, но его тоже наполовину скрывают шарф и шляпа.

Я думаю, что ему должно быть очень жарко во всей этой одежде и он наверняка пришел не один.

Закончив скрести участок асфальта, я ставлю скребок к стене, а потом поворачиваюсь и иду к выходу. Одного из коллег Элис я распознаю без труда. Не многие приходят кататься на коньках, закутавшись с ног до головы. Другой стоит поблизости. Они работают дружной командой. Постоянно находятся в поле зрения своих товарищей. Разумная предосторожность. Я шаркаю мимо кассы, улыбаюсь женщине за стойкой, которая усмехается в ответ.

В расположенном дальше полном народу зале я вычисляю еще двоих коллег Элис. Прохожу мимо них совершенно равнодушно, направляясь в сторону пропахшей уксусом урны, в которую я предварительно уложила пакет с пистолетом и бумажником Элис, как и один из своих телефонов. Кто-то уже успел вывалить сверху остатки овощного салата, заправленного майонезом. Я брезгливо морщусь, тщательно вытираю пакет, а когда мимо проходит охранник, окликаю его:

– Простите, можно вас на минуточку? – И беру его за запястье.

Я успеваю подхватить полиэтиленовый пакет, не дав ему упасть на пол, мило улыбаюсь сбитому с толку уборщику, которого все еще держу за руку, и удаляюсь.

Наркотик постепенно выходит из моего организма. Охранник, в чьем теле я помещаюсь сейчас, – мужчина мощного телосложения. Такой выдержит любой удар. Но ему едва ли понравился бы тот факт, что он накрепко привязан к креслу внутри стеклянной коробки, местонахождение которой неизвестно, если бы он только осознавал свое положение. Но, к счастью, ему не дано ничего осознавать.

Я недооценила друзей Койла. Интересно, они успели заметить мой самый последний переход или отследили целую цепочку кратковременных потерь памяти?

Мне следовало быть осторожнее. Внедриться в старика, ребенка или в кого-то с больными ногами. Никто не ищет призрака в теле, измученном артритом.

Я изучаю свою клетку, взвешиваю варианты. Клетка целиком изготовлена из прозрачных стеклянных панелей, высящихся от пола до потолка. Такая же прозрачная стеклянная дверь устроена в стене прямо напротив меня. Моя стеклянная камера располагается внутри другого помещения – более просторного, со стенами из бетона. Красная металлическая дверь ведет из него в неизвестность. Сверху горит флуоресцентная лампа, но она расположена слишком высоко, чтобы ею можно было хоть как-то воспользоваться. Мужчина с пистолетом, стоящий у двери, облачен в костюм химической защиты. Резиновые перчатки, резиновый комбинезон, резиновые сапоги. Визор – смотровая прорезь в шлеме – закрыт пластиком: он экипирован на случай катастрофы. Ни дюйма открытого тела, а сочленения костюма обмотаны клейкой лентой. При других обстоятельствах это выглядело бы почти комично.

О моем пробуждении, вероятно, тут же было доложено, потому что снаружи открывается красная дверь с решеткой на небольшом окошке, и в нее входят еще двое людей в защитных костюмах. Я могу назвать фальшивые имена, под которыми они выступали: Юджин и Элис.

– Не могли бы вы принести мне стакан воды? – прошу я.

Никто не торопится исполнить мою просьбу. Никто не входит в стеклянную дверь моей клетки, но Юджин поворачивает, чтобы обойти ее слева, а Элис – справа.

– Кеплер, не так ли?

Голос Юджина. Я напрягаю мышцы шеи, но успеваю лишь заметить, как он пропадает из поля моего зрения, проходя коридором, образованным каменной стеной слева и стеклянной справа. Дешевый прием. Выдает неуверенность в своей способности нагнать на меня страху без дополнительных трюков. Но это некстати. Неуверенность зачастую переходит в агрессию.

– Что ж, пусть будет Кеплер. Эта фамилия ничем не хуже других.

– Где Койл?

– Не скажу.

– Не скажете?

– Вам нужен Койл, мне нужна свобода. Такова ситуация, и в ней пока ничего не меняется.

– Вы недооцениваете свою важность для нас, Кеплер. – Вот он снова стал виден, как оса, кружащая над своей будущей жертвой. – Благополучие Койла нас очень беспокоит, естественно, очень беспокоит, и мы готовы сделать все, чтобы обеспечить его безопасность. Но вы для нас представляете даже бо́льшую ценность, что он должен был бы вам объяснить, если бы вы дали себе труд побеседовать с ним.

– Мы с ним разговаривали, – ответила я, пытаясь пожать плечами, сдавленными веревками. – Мы беседовали о жизни, любви, оружии и Галилео.

Кресло, в котором я сидела, было прикреплено к полу, но скрипнуло, стоило мне с усилием надавить на него.

– В чем причина такого интереса к Галилео?

– Если я расскажу, вы дадите мне стакан воды?

Юджин колебался. Каждый, кто ведет переговоры, должен понимать, что, даже собрав на руках все козыри, их надо пускать в ход, чтобы оставаться в игре.

– Мы не испытываем желания причинять хозяину вашего тела излишние страдания.

– Насколько я понимаю, ваше определение понятия «излишние» расходится с моим?

Легкий вздох. Бедный Юджин был похож сейчас на высокопоставленного менеджера, на котором лежит огромная ответственность. Интересно, у него повышается давление, болят плечи?

– Где Натан?

– Прикован к отопительной батарее с кляпом во рту, – ответила я. – Почему умерла Жозефина?

– Вас, кажется, очень волнует ваша бывшая хозяйка?

– У нас с ней был договор.

– И все же вы позволите причинить вред телу, в котором находитесь сейчас?

– Я ничего никому не позволяю, – отозвалась я. – Вы сами принимаете решения и действуете соответственно. Повлиять на них не в моей власти. Чтобы жить, мне необходимо тело. Я умру, если умрет его настоящий владелец. Так что давайте не осложнять моралью вопросы простой биологии.

– Где Натан?

– Видите, мы могли бы с вами помочь друг другу.

Юджин прекратил кружение и повернулся ко мне лицом. Он показал мне карту памяти в форме пингвина, которую я положила в карман Элис.

– Что это такое?

– Автобиография.

– Вероятно, компьютерный вирус? Или же… что-то более сложное? Вы сами составили программу или попросили помочь друга?

– Я – призрак. Всем известно, что мы позорно невежественны.

– Стало быть, у вас есть друзья.

– Или друзья друзей. Порой в таких вещах начинаешь путаться сама.

– Кажется, вам нравится компания.

– Нравится. Коллекционировать людей легче, чем неодушевленные предметы. Кстати, вы проверялись на предмет изнасилования? – обратилась я к Элис, которая остановилась у угла клетки.

Она поджала губы, но выражение ее лица осталось прежним.

– Разумеется, проверялись. Но поверьте, моя сдержанность не вызвана недостатками вашего тела. Просто секс в сложившейся ситуации стал бы непростительной потерей времени.

– Кеплер! – Резкий оклик Юджина заставил меня вновь переключить все внимание на него. Он поднял флешку так, чтобы я могла лучше видеть ее, а потом положил на пол и с силой вдавил каблук в это изделие из кремния и резины. – Вы непременно скажете, где Натан. У вас нет другого выхода.

Когда он приподнял ногу, я чуть склонила голову набок и увидела расплющенное электронное устройство, которое было едва ли не шедевром в исполнении Сперматозавра.

– Могу рассказать вам о временах, когда встречалась с Кеннеди, – предложила я. – Или о тридцати секундах, проведенных в роли Черчилля. Позвольте поделиться с вами историями о богатых, знаменитых, но уже умерших. Или вы хотите узнать, каково было чувствовать – на самом деле чувствовать – себя чернокожим, молодым и свободным, стоя рядом с трибуной, с которой выступал Мартин Лютер Кинг? Я слушала его речь и знала, точно знала, что страдания моего народа – это не стигмат, а знак отличия, который следует носить с гордостью, что погибшие пали не зря, став теми гигантами Ньютона, которые помогали нам подниматься все выше и выше. Впрочем, скорее всего, – печально заключила я, – вас вовсе не интересуют чужие точки зрения. Так что продолжайте. Делайте то, что задумали… Между прочим, кто я такая? – Я попыталась рассмотреть саму себя. Во мне плескался излишек пива и происходила борьба между жиром и мышцами за окончательную победу в процессе обмена веществ. – При мне нашли удостоверение личности?

– Вы утверждаете, что вам не безразличны судьбы хозяев ваших тел, и в то же время позволите причинить боль плоти, в которую облечены сейчас?

– Меня довели до крайности, – ответила я. – Вы причините мне вред независимо от того, в чьем теле я нахожусь. Быть может, идеальным решением стало бы мое перемещение в одного из ваших подручных? Тогда вы могли бы избивать, пытать, мучить своего собственного подчиненного. Вам не кажется, что это было бы справедливее? Этот человек… Я обратилась просто в случайного прохожего. Ни в чем не повинного, а вот ваши сотрудники согласились работать, зная, на что подписываются… – Я прервалась и улыбнулась: – Хотя нет. Едва ли они понимали это до конца. Но они все равно могли догадываться о вероятности возникновения обстоятельств, схожих с той ситуацией, в которой сейчас оказались мы с вами. Так что продолжайте. Будьте мужчиной. Я никуда не денусь.

Под пластиком визора на лице Юджина показалась улыбка. Но это была искусственная улыбка, скрывавшая его истинные чувства.

– Все остальные могут покинуть помещение.

Да, он был здесь главным. Они вышли.

Юджин присел на корточки передо мной, прижав ладонь к прозрачной стенке моей клетки. Я выжидала, тайком подвергая проверке на прочность пластиковые оковы на своих руках и ногах, размышляя, сколько силы придется приложить, чтобы вырвать кресло из пола.

А затем Юджин начал раздеваться. Он размотал ленты, связывавшие перчатки с рукавами, брюки с ботинками, шлем с шеей. Освободил голову, откинув назад черные волосы, расстегнул молнию на комбинезоне, приоткрыв белый костюм снизу. Потом снял обувь, поочередно стащил брючины, оставшись в серых трусах и черных носках. На его ногах следы возраста казались более отчетливыми, чем на лице. На внутренних сторонах лодыжек образовались впадины, кожа на бедрах сморщилась жировыми складками. Он стянул с себя белый обтягивающий костюм, и показалась покрытая шрамами костлявая грудь. То, что ее покрывало, трудно было даже назвать кожей – по крайней мере, я никогда прежде не видела кожи, все еще заслуживавшей этого названия, будучи настолько изуродованной, сожженной и утратившей первоначальный вид. Он расставил руки в стороны, чтобы показать рубцы и полосы. Повернулся и продемонстрировал след от электрического ожога, пересекавшего всю его спину, от чего позвонки стали подобием набора бесформенных розовато-серых опухлостей. На плечах его были наросты размером с шар для гольфа – отметины неправильно сросшихся костей.

Он поворачивался и поворачивался, чтобы я имела возможность в полной мере оценить зрелище, а потом этот сразу постаревший человек, оставшийся в одних трусах, встал ко мне лицом, прижал ладонь к стеклу клетки и спросил:

– Вам нравится то, что вы видите, Кеплер?

А тебе нравится то, что видишь ты?

– Вы, возможно, встречались с тем, кто находился в моем теле, когда со мной это сделали. Он называл себя Куаньином – богом милосердия. Это была наша операция, которая закончилась провалом. В моем костюме нашлась прореха, и он сумел просунуть в нее свой тонкий палец. Я не помню событий, последовавших затем. Я принимаю три вида обезболивающих лекарств. Я мочусь кислотой. Дышу огнем. Мое тело подверглось всем существующим способам надругательства, но Куаньин не желал покидать его, ничего не говорил, ничего не делал, а лишь орал, рыдал и срал кровью в течение трех недель, пока его дух не оказался наконец сломлен вместе с моим телом и он не стал молить о смерти. Бывший коллега добровольно вызвался спасти меня. Ему было семьдесят два года, жена умерла, детей они не завели, а от тридцатилетнего курения ему стали изменять легкие. Он явился туда, где меня держали, и взялся за мою руку. Помню, я открыл глаза и увидел, как он мне улыбается – этот человек, мой друг, который научил меня всему. Но затем его улыбка вдруг померкла, и вот на меня уже смотрел снизу вовсе не мой друг, а Куаньин, который имел наглость называть себя милосердным. Мои коллеги там же всадили ему две пули в голову, а потом похоронили под видом моего друга со всеми почестями, которые тот заслужил за долгую жизнь. Конец оказался благополучным. Надеюсь, вы согласитесь на такой же исход, когда придет момент. А он придет непременно. Ну, так как, Кеплер, – он широко расставил руки в стороны, защитный костюм грудой валялся на полу, – вам нравится то, что вы видите?

«Очень нравится, – ответила бы Янус. – Очень, очень, очень!»

– Я знала Куаньин, – ответила я, медленно произнося знакомые слова с помощью незнакомого языка, – она была доброй.

– Единственным актом доброты, который совершил на моих глазах Куаньин, стала его смерть. Я хочу, чтобы вы поняли это. Мне надо, чтобы вы поняли, кто мы такие. Вы это понимаете?

– Да.

– Вам страшно?

– Да.

– Тогда проявите снисхождение к себе самой, если не к кому-то другому. Скажите, где Койл?

Я облизала губы.

– Один вопрос…

– Где Койл?

– Только один, а потом я скажу вам все. Скажу, и на этом закончим. Вы найдете подходящее тело с неизлечимой болезнью, и я уйду.

Он ждал – надломленная плоть, тяжелое дыхание.

Я закрыла глаза, стараясь облечь мысль в словесную форму.

– Меня тревожит то, что произошло во Франкфурте. Ваша организация проводила лабораторные испытания по программе вакцинации. Вы проверяли вакцину, разработанную против меня и мне подобных. Четверо ученых были убиты, и вы возложили вину на Жозефину, сделали виновной меня саму тоже. Я изучила жизнь Жозефины досконально. Она не могла стать убийцей. Потом, преобразившись в Элис, я проверила ее компьютер и нашла там все. Запись с наружного наблюдения в ночь гибели Мюллер, где Жозефина улыбалась прямо в камеру. Улыбалась – но это была не она, и мы оба это знаем. Не Жозефина. Не моя Жозефина. Я сделала ей предложение, и она понятия не имела, кто я такая. Она не понимала, как это возможно, чтобы кто-то носил твое тело. Но ваша видеозапись сделана раньше, чем я обратилась к ней. Значит, если ее телом воспользовались прежде, она не подозревала об этом. Была, вероятно, похищена ночью мужчиной, с которым спала. Несколько часов отсутствия, как несколько минут. Она закрывает глаза в номере отеля незнакомца, а когда открывает их вновь, видит себя на том же месте. Только руки почему-то чище, чем были. А двух или трех часов беспамятства она даже не заметила. «Неужели уже так поздно?» – спрашивает она, а незнакомец отвечает: «Да, конечно, это даже забавно, как быстро летит время». И она уходит, не подозревая, что на раковине в ванной еще могли остаться пятна чужой крови, смытой с ее пальцев.

Юджин провел пальцем по шраму, рассекавшему его живот, – привычка, любопытство к собственной плоти, автоматический жест. Глаза его смотрели в пустоту.

– Вы так и не задали вопрос.

– Я хочу, чтобы вы все поняли, прежде чем я задам его. Вы сказали Койлу, что Жозефина убила ваших людей по моему приказу, но окончательный выбор сделала она сама. Вы обвинили меня в чужих преступлениях совершенно бездоказательно. И отправили Койла – человека с богатой биографией – разделаться со мной. А меня при этом не оставляет мысль о Галилео. Не вписывается ли он в общую картину? Потому что сама Жозефина никого не убивала. Я изучила ее жизнь. Это не она. Но если у нее пропало два часа здесь, три часа там, то вероятно – я подчеркиваю: вероятно, – ее тело кого-то действительно убило. А манера совершения убийств полностью совпадает с образом действий Галилео. В каждой мелочи. Таким образом, вы либо дурак, который отдает приказы, не помогающие добиться заявленной цели, либо просто пешка. А вопрос мой таков: у вас нет ощущения, что вы напрасно растрачиваете время?

Молчание.

Он начинает расхаживать.

Поворачивается.

Останавливается.

Снова начинает ходить.

Он обдумывает вопрос или ему важно лишь умно ответить на него?

Опять расхаживает.

Останавливается.

Отвечает:

– Нет.

И все.

– Тогда ясно, – говорю я. – Вы всего лишь рядовой солдат.

Он мечет в меня пронзительный взгляд. Отводит глаза.

– Где Койл? – Его пальцы пробегают по шрамам.

– В районе метро «Ратхаус Штеглиц», – отвечаю я.

– Адрес!

Я даю ему адрес.

Ожидание в тюрьме. Тоска перед началом кутерьмы. Я вспоминаю:

(Тебе нравится то, что ты видишь?)

Нравится! Очень, очень, очень нравится!

Куаньин.

Мне она запомнилась вполне приятной, хотя чуточку отчужденной.

Я помню ее в образе красивой женщины из Конго с волосами, собранными в пучок на затылке, с отметинами шрамов там, где кисти рук разрезало лезвие ножа. Куаньин объяснила:

– Она мне заявила, что попытается сделать это снова.

– И как же ты поступила?

– Просто взяла и увезла ее оттуда.

– А что ты будешь делать, когда она очнется? Куаньин – богиня милосердия! Что ты станешь делать, когда женщина, в чьем теле ты находишься, откроет глаза, а горе, от которого ты ушла в ее облике, будет все так же свежо в ее сердце?

– Она откроет глаза в каком-нибудь безопасном месте, где поблизости не найдется ни одного ножа, – ответила Куаньин. – Она выбирает смерть, потому что смерть кажется проще жизни. Я заставлю ее изменить выбор.

Мне понравились слова Куаньин. Они произвели на меня впечатление.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– Ты очень красивая, – ответила я. – И очень добрая.

Только позже до меня дошло, что я не поинтересовалась, когда именно она собирается вернуть тело хозяйке.

Не знаю, сколько они потратили времени, чтобы добраться до дома у станции метро «Ратхаус Штеглиц». И обнаружили, что Натана Койла там никогда не было.

Юджин, снова облачившись в полный костюм противохимической защиты, вошел в комнату, потом сразу же в другую – то есть в мою стеклянную клетку, не вымолвив ни слова. Он приблизился ко мне, отвел правую руку к левому плечу и что было сил ударил меня по лицу тыльной стороной ладони.

Получилась скорее пощечина, чем настоящий удар, но шок сотряс меня от макушки до кончиков пальцев ног.

– Где Натан? – спросил он.

Я помотала головой. Он ударил меня еще раз.

– Где Натан? – И снова: – Где Натан?

На четвертом ударе его рука сложилась в кулак, и кресло опрокинулось набок. Мой череп стукнулся о жесткий пол так, что из нижней челюсти выпал зуб, и я подумала: «Кому-то этот зуб еще дорого обойдется», – отметив про себя, как затрещало дерево кресла при падении.

Устав избивать меня руками, он пустил в ход носки ботинок, и, когда в третий раз ударил меня по почкам, внутри у меня что-то лопнуло. Ощущение возникло примерно такое же, какое бывает, если вскрывается волдырь на натертой ноге. Какая-то теплая жидкость разлилась по моим внутренностям в тех местах, куда попадать ей было не положено.

Если бы он перестал избивать меня, я, возможно, нашла бы вариант ответа на его вопрос. Но он не прекращал избиения, не давая мне ни шанса, а когда наступил каблуком на мой мизинец, сломав его, до меня дошло, что личные проблемы Юджина мешали ему сохранять достоинство истинного профессионала. Потом он наступил на сломанный палец снова, и мне стало уже совсем не до размышлений.

– Где Натан?

– В Штеглице, – с трудом выдохнула я.

Юджин нанес мне еще один удар.

– В Штеглице? – Он сгреб пучок моих волос, пальцы в перчатках впились в кожу у меня на голове, когда он подтянул мое лицо ближе к своему.

– Ты умрешь прямо здесь, Кеплер!

У призраков есть только один защитный прием, одно защитное движение – перемещение. И мы перемещаемся.

Рассказывают то ли легенду, то ли быль об одной из нас, которая, спасая свою жизнь, спряталась в теле беременной женщины. Та была на восьмом месяце, но, когда командир группы истребителей призраков потребовал от нее назвать свои имя и фамилию (которых призрак, естественно, знать не мог), она нашла себе убежище в единственном доступном месте. В теле ребенка, находившегося в чреве матери.

О том, как завершилась эта история – жизнью или смертью, – каждый рассказывает на свой лад, но важно главное: загнанный в угол призрак никогда не вступит в борьбу, а предпочтет бегство.

Но сейчас для меня настало самое подходящее время нарушить традицию. Я что было мочи ударила лбом в визор на шлеме Юджина. Вырвав большой клок волос из моего скальпа, Юджин подался назад. Тонкий пластик треснул. Я перекатилась на колени, а потом всем телом обрушилась на лежавшее набоку кресло.

Где-то внизу с хрустом разломились пластмассовые наручники. Я попыталась двигать руками и обнаружила, что одна из них свободна. Дерево кресла раскололось, но моя вторая рука все еще оставалась прикованной к ручке и оторвавшемуся сиденью, что могло стать либо отяжеляющей бегство помехой, либо опасным оружием. Я подняла взгляд на ошеломленное лицо Юджина и нанесла ему мощный удар куском отделившегося от кресла дерева. Трещина на поверхности визора превратилась в сплошную сетку паутины. Моя импровизированная палица опустилась на правый висок Юджина, и он завалился на бок. Остальные тоже пришли в движение. Кто-то тянулся за тазером, Элис – за пистолетом. Я попыталась атаковать их, но мои ноги оставались скованными, и я лишь повалилась вперед. Тазер привели в действие, но я прикрылась от него сиденьем кресла. Электроды с шипением ударились в него. Я одновременно ощутила ладонями вибрацию от электрического разряда и услышала двойной хлопок пистолета. Чья-то рука обхватила меня сзади за шею, сдавив так сильно, что я услышала, как пульсирует в ушах кровь, а зрение затуманилось. Юджин коленом пытался прижать меня к полу, пальцами нащупывая яремную вену, но я изловчилась развернуться, захватить скованными ногами его колени, откинула голову назад и в приступе истерического смеха снова врезалась лбом в треснувший визор.

Пластик теперь разлетелся на куски, порезав мне лоб, щеки, глаза. Чьи-то легкие – мои? – издали истошный крик. Пистолет снова выстрелил, и, когда пуля пробила мне лопаточную кость, я лбом прижалась к лицу Юджина. Раздался новый выстрел. Тело, лежавшее подо мной, дернулось, вскрикнув от боли, судорожно хватая ртом воздух, но я сохраняла прежнее положение, вцепившись в горло человека в форме охранника катка, которая на спине вся пропиталась кровью из ран от пистолетных пуль. Одна пуля угодила ему в лопатку, а вторая вскрыла легкое с характерным хлопком, с каким вскрывают банку колы. Он смотрел на меня непонимающим взглядом, стараясь дышать, но чувствуя, что его легкие заполняет теперь не воздух, а кровь.

Мертвец у меня на руках. Его язык вывалился из окровавленного рта, глаза закатились. Он умер, так ничего и не успев понять. Я приподнялась. Осколки разбитого визора посыпались внутрь костюма.

Я подняла взгляд. Элис смотрела на меня, держа пистолет двумя руками и целясь мне в грудь.

– Леонт![9] – хрипло воскликнула она, продолжая пристально вглядываться в меня, но пока в ее глазах не читалось никаких мыслей. – Леонт! Твой костюм поврежден, Леонт!

Я вспомнила, что ноги у меня теперь свободны, и попыталась подняться, ощущая шрам на каждой мышце. Сдавленность в груди, боль в ребрах, привкус крови во рту, звон в правом ухе. «Интересно, – мелькнула мысль, – а помнил ли Юджин, как чувствуют себя нормальные люди, пока вот это состояние постоянной физической муки не стало для него привычным?»

– Леонт! Сэр! – дрожал голос Элис, но не пистолет в ее руках.

Я вспомнила телефон Койла: Эол, Цирцея. Пароль и отзыв. Элис вызвала Леонта, и Юджин должен был отреагировать… бог его знает как.

Я сделала шаг по направлению к ней, и когда ее палец снова начал давить на курок, чтобы выстрелить, покачнулась, беспомощно упала на четвереньки, и моя ладонь поскользнулась в луже крови, вытекшей из совершенно незнакомого мне человека. Человека, погибшего вместо меня и лежавшего рядом с остекленевшими глазами.

Я встретилась взглядом с Элис. Она знала, что я не Юджин, хотя никак не могла заставить себя поверить в это. Не издав ни звука, я резко бросилась с пола, потянувшись к ее голове, чтобы сорвать прикрывавший ее шлем. Раздался выстрел. Я почувствовала удар где-то в области живота. Она стреляла низко, все еще оставаясь в нерешительности, и такой выстрел не мог остановить меня. Я врезалась в нее, вытолкнула назад сквозь открытую дверь стеклянной клетки и опрокинула на пол. Встала коленями ей на грудь, стараясь разодрать ее костюм, а по моей ноге струилась кровь, да еще кто-то навалился сзади, пытаясь меня оттащить. Локтем я с силой ударила нападавшего в живот, услышала его стон и в этот момент сумела просунуть палец под шлем Элис и приподнять его – всего на какой-то дюйм, потому что она обеими руками уперлась в меня, отталкивая в сторону. Я видела перед собой небольшой участок ее ничем не защищенной плоти и, когда какой-то мужчина снова навалился на меня сзади, незаметно для него прикоснулась к ее шее и прыгнула.

Элис Майр. Как хорошо снова стать кем-то, тебе уже знакомым! На мне лежал слабевший с каждой секундой Юджин, которого сзади оттаскивал один из его коллег. Я сжала руку в кулак и, собрав всю силу, врезала ему в лицо, почувствовав, как от удара сломался хрящ носа. Его тело окончательно поникло. Я спихнула его с себя, и он откатился вместе с мужчиной, крепко вцепившимся в него сзади. Я незаметно вернула шлем на своей голове в нужное положение и, когда единственный незнакомый мне человек отпустил тело Юджина, встала на ноги и выкрикнула:

– Помоги ему! Бога ради, помоги ему!

Мужчина посмотрел на меня, потом на Юджина, распростертого на полу. Он явно изучал мой костюм, перепачканный кровью Юджина, но не видел ни малейших повреждений.

– Это теперь в нем! – пронзительно воскликнула я, даже не подозревая, на какой визг мог сорваться мой голос. – Помоги ему!

Если бы у него была возможность присмотреться повнимательней, он, вероятно, понял бы, где именно мой палец проник под шлем Элис и коснулся ее кожи. А быть может, и не понял бы – слишком густо все было замазано кровью.

Он тоже поднялся на ноги, подбежал к двери, высунул голову в коридор и воззвал басом:

– Помогите! Помогите нам кто-нибудь!

И это «нам» включало теперь меня.

Восточный Берлин. Есть много примет, подсказывающих, что вы пересекли невидимую теперь границу между западной и восточной частью города. Деревья ниже, улицы прямее, здания намного новее. Но все это внешние признаки, а в качестве внутренних нет ничего лучше, чем оказаться внутри промышленного здания без окон, на стене которого написаны несмываемые слова: УВЕРЕНЫ В НАШЕЙ СИЛЕ!

Капитализм безгранично самоуверен и потому не нуждается в наглядных напоминаниях о своей силе, в каких испытывал нужду социализм.

Топот ног, бегущие люди, громкие голоса. «Отойди в сторону, укройся», – велела я себе.

Группа медиков в костюмах химической защиты стоит на коленях вокруг Юджина. Волнение достигает предела. Даже визор шлема чуть запотевает. Я вжимаюсь в стену, с ужасом ожидая момента, когда кто-то назовет пароль, требующий отзыва, или элементарно обратится ко мне, используя мое истинное имя. Мне нужно избавиться от этого костюма. Мне необходима другая кожа.

К горлу неудержимо подкатывает рвота. Я сгибаюсь почти пополам, прижав руки к животу, и издаю звуки, какие вырываются у женщины, которую в любой момент может стошнить. Вида чужой тошноты зачастую достаточно, чтобы аналогичные позывы почувствовали те, кто на вас смотрит. Люди расступаются передо мной, когда я на нетвердых ногах выхожу в коридор.

Они пока еще думают, что я нахожусь в теле Юджина. И пусть верят в это как можно дольше. Если мне повезет, Юджин очнется еще не скоро. Если не повезет, в какую-нибудь светлую голову придет мысль просмотреть последние тридцать секунд записи с камеры внутреннего наблюдения. Они заметят момент, когда я коснулась шеи Элис кончиком пальца, и мне конец. В любом случае время становится важнейшим из факторов.

Я удаляюсь от клетки, ухожу от скопления людей в глубь здания. Видимо, когда-то здесь была фабрика. За тяжелыми стальными дверями располагаются бетонные цеха, где ненужные теперь трубы вентиляции свисают с потолка, как лианы в джунглях. Большинство помещений пустует, но в некоторых установили компьютеры, подставки под серверы и системы охлаждения для сложного переплетения ничем не прикрытых меди и кремния. Здесь работало большинство сотрудников этой организации, чем бы она ни занималась. Некоторые были в костюмах, кое-кто даже при галстуке, но многие в простых джинсах и мокасинах. Никто не был вооружен, хотя за одной из дверей стоял набор прочно запертых на замки стальных ящиков, содержимое которых, как не составляло труда догадаться, представляло собой нечто гораздо более опасное, нежели оборудование для подсветки танцпола дискотеки. Я держусь от людей подальше, низко склоняю голову, руки держу у живота – женщине срочно нужно в туалет. Видно, что у меня выдался тяжелый денек, и разговаривать со мной – значит нарываться на грубость. Я насчитала семнадцать незнакомых мне людей к тому времени, когда нашла никак не помеченную дверь женской уборной. Восемнадцатой стала женщина, которая вышла из единственной грязноватой кабинки. Увидев меня, она улыбнулась и спросила:

– С вами все хорошо, милая?

Я поспешила занять кабинку. Никогда не вступай в разговоры, если в этом не возникает абсолютно неизбежной необходимости. Я оставила при Элис Майр нечто очень важное. Встав на колени перед покрытым оранжевыми пятнами унитазом, я сунула два пальца в рот.

Любой, кто утверждает, что искусственно вызванная рвота может иметь лечебный эффект, лжет. Мне потребовалось четыре попытки, прежде чем мое тело преодолело стадию напрасных потуг и спазмов, перейдя к нужному мне сейчас делу – рвоте. Покончив с ним, я села на унитаз вся в поту и до крайности утомленная, вцепившись руками в стульчак, и постаралась привести дыхание в норму. Потом, когда мне удалось собрать волю в кулак, чтобы посмотреть, я заметила плавающим среди липкой полупереваренной пищи, поглощенной мною за сегодняшний день, включая гамбургер из «Макдоналдса», вторую флеш-карту Сперматозавтра 13.

Призраки ленивы. Но не глупы.

Распространено мнение, что призраки дурно обращаются с телами, которые одалживают. Мы пользуемся ими с жадностью. Устраиваем себе праздники, пируем, наслаждаемся. Тратим деньги, которые нам не принадлежат, спим то с мужчинами, то с женщинами, а когда подходит время, кости стареют, а кожа покрывается морщинами, мы просто движемся дальше, оставляя за собой опустошенную плоть.

В обычных обстоятельствах я считаю себя личностью гораздо более благородной, чем обычный призрак. Но сейчас обстоятельства оказались далеки от обычных.

Элис Майр. Прекрасное тело. Просто ужас, во что мне пришлось его превратить.

Я бегу в темноте ночи по незнакомой улице совершенно неизвестного мне места, окровавленная, одетая совершенно не по погоде.

Не верьте никому, кто станет внушать вам, что от страха можно даже получать удовольствие, повышая с его помощью жизненный тонус. Это страх тех, кто не знает ничего более опасного, чем езда на высокой скорости с непристегнутым ремнем безопасности.

Подлинный страх порождают сомнения, неведение. Он сидит где-то внутри сознания и не позволяет вам уснуть. Это инстинктивное ощущение, что у вас за спиной стоит убийца с наточенным топором. Это промелькнувшая тень, намерения которой вам неведомы. Это зловещий смех незнакомца, когда вы понимаете, что он смеется над вами. Страх – это когда ваше сердце заходится при резком звуке, изданном всего лишь выхлопной трубой автомобиля. Когда у вас трясется все – от рук до мыслей и вами овладевает истерический смех, а вы уже не соображаете, что на самом деле вам нужно не смеяться, а горько рыдать. Это голова ядовитой змеи, мелькнувшая в траве, резкий прыжок оленя в сторону, взлет испуганной хищником птицы.

– Да, я – человек, но я бегу. И мне страшно.

Когда-то давным-давно, в незапамятные времена, Гекуба пришла ко мне в теле мужчины с пышными бакенбардами и тростью из слоновой кости, сказав:

– Мне удалось их найти.

Я тогда была Викторией Уиттен. Родители назвали ее в честь королевы, оставили наследство, достойное принцессы, но муж избивал ее, пока я не потеряла терпение, внедрилась в кожу Виктории и избила мужа. Теперь он жил в Норидже, а я в Лондоне. Раз в месяц он присылал мне письма, рассказывая, как благополучно складывается его жизнь, но я не трудилась отвечать на них.

Мы сидели в моей гостиной и пили чай, когда Гекуба продолжила (или лучше сказать – продолжил?):

– Целое гнездо, и прямо у нас под носом. Они называют себя «братством».

– Не желаешь ли миндального печенья?

Он склонился вперед – кончик его розового носа дрожал от возбуждения – и повторил:

– Они обнаружены мной. Ты составишь мне компанию?

– С какой целью?

– Остановить их.

– Мы говорим сейчас об использовании взрывчатки?

– Да чего угодно, лишь бы добиться результата.

– Не люблю ножей, – объяснила я, перекатывая кусочек миндального печенья в изящных пальчиках. – И стараюсь не стрелять в людей без крайней необходимости.

Он откинулся назад, положив ногу на ногу в такой манере, которая ясно указывала, что еще совсем недавно Гекуба носила юбки, а сейчас в запале забыла, к какому полу в данное время принадлежит.

– Они же поубивают нас, – резко сказал он потом. – Они стоят над законом. Неужели тебя это не беспокоит?

– Скорее мне любопытно. Но достаточно ли такого любопытства как мотивации для проникновения – уж прости мне такое выражение – в их убежище или даже, если угодно, берлогу? А мы ведь собираемся проникнуть в святая святых неких индивидуумов, которые решили уничтожить нас, чтобы по одному убить их всех. Ответ на такой вопрос – нет. Боюсь, что недостаточно.

– Но ведь ты уже теряла владельцев своих тел, – вскинулся на меня он. – Каждый из нас кого-то потерял. Быть может, не именно сейчас. Вероятно, члены «братства» еще не успели никого убить. Но в течение длительного времени людей, чьими телами мы пользовались, отправляли на костры, на виселицы, ставили к стенке…

– Потому что мы привлекали к себе слишком много внимания, – ответила я, поставив чашку на стол. – Мы слишком часто переключались, но когда было надо – слишком редко, оставляя за собой слишком много историй, слухов, сплетен. А массовое превентивное убийство лиц, поставивших себе целью наше уничтожение в будущем, уж извини за прямоту, приведет к тому, что мы снова окажемся в фокусе всеобщего внимания, которое нам совершенно ни к чему.

Он лишь еще сильнее помрачнел. Вот лицо, которое я потом редко видела, начиная с конца восьмидесятых годов XIX столетия. Это было типичное лицо для той эпохи – бакенбарды топорщились по обеим его сторонам, как мех нутрии, а пышные навощенные усы кудрявились над верхней губой и могли помочь владельцу сильнее выразить любые чувства: злость, ненависть, мрачное расположение духа. Я потом порой пыталась искать подобие такого лица, но находила нечто похожее только у стариков, навсегда нашедших себе прибежище в экваториальных странах, или у списанных в утиль технократов, когда они начинали плакаться из-за своих слишком скудных пенсий.

Он помрачнел. Причем не только лицом, но и душой.

– Я ожидал от тебя большего, миссис Уиттен, – сказал он. – Насколько мне известно, ты хорошо знакома с работой «агента по недвижимости».

– Да, я уделяю этому занятию немало времени, – добродушно отозвалась я. – И прикладываю все усилия, чтобы сделки, устроенные мною, невозможно было отследить, а при изменении обстоятельств они не вызывали слишком много кривотолков. Но ты прав: я теряла тела, которые становились жертвами описанного тобой типа людей. Они облачались в разные одежды, присваивали себе разные громкие титулы, но их мотивы оставались неизменными. Страх. Невежество. Заурядные мотивы из всех необъяснимых и вредных предрассудков, которые запятнали историю человечества. Не могу сказать, что приобретенный опыт сделал меня мудрее, добрее или внушил мне идею морального превосходства, которая подвигает многих выступать с обращениями и поучениями к толпе обывателей. Но одно я усвоила твердо: массовое кровопролитие никогда – я подчеркиваю, никогда – не помогало решить ни одной проблемы. Естественно, если ты начнешь преследовать тех, кто преследует меня, было бы лицемерием с моей стороны не выразить тебе за это глубокой признательности. Хотя моя благодарность неизбежно будет иметь пределы, поскольку в то время, как число мужчин и женщин, которые боятся меня и желают мне зла, поистине неисчислимо, только кто-то один пока прячется в тени с ножом в руке, чтобы нанести мне смертельный удар.

Он криво ухмыльнулся и встал из-за стола.

– Что ж, поблагодарю тебя хотя бы за чай, если больше не за что.

Я тоже поднялась, кивая в ответ и провожая гостя до двери. Он уже положил руку на засов, но потом помедлил и обернулся.

– Я не так уж глуп, – сказал он после паузы, – чтобы не видеть определенного резона в твоих словах. Но у меня остается к тебе вопрос, и вот какой. Тех, кто хочет навредить нам, очень много. Нас совсем мало. Ты уникальна. Гораздо опытнее любого из нас. Почему же тебе так важна жизнь людей, существующих рядом, которые грязнее навоза и так же чувствительны, как камни?

Я долго обдумывала его вопрос, стоя в холодном холле с высоким потолком.

– Мне однажды рассказали одну историю. Она о мужчине по имени аль-Муаллим. Однажды из пустыни явился джинн, вселился в аль-Муаллима, и тот изгнал своих старших жен, но оставил при себе любимую младшую, которая была красива и чрезвычайно умна, как женщина своего времени. У них родился ребенок, но жена умерла, и джинн покинул Муаллима. Эта история, которую я слышала, произошла очень давно. И знаешь, что она для меня означает?

Мой гость пожал плечами – он не знал и не чувствовал особого интереса.

– Всего лишь историю. Это то, что представляют собой жизни других людей, – они становятся историями, которые рассказывают другие. Включая и мою жизнь. Единственный след, какой мы оставляем после себя, скоро становится историей с неясными уже подробностями, а потом вообще забывается.

Он задумался над моими словами, а потом сказал с неодобрением:

– Если это действительно все, что ты собой представляешь, то, быть может, и не заслуживаешь спасения. Прощайте, миссис Уиттен.

– До свидания, – ответила я. – И удачи.

Всегда есть нечто, что можно сломать и разбить. Сначала я отломила колючую ветку дерева, свешивавшуюся через бетонную ограду. Потом этой веткой я разбила стекло припаркованного за углом белого микроавтобуса и под завывание его сигнализации сумела открыть изнутри дверь. Затем пробралась назад и сломала сиденье, чтобы достать из аварийного набора машины стальную монтировку, фонарик и одноразовый плащ-дождевик с капюшоном. После чего я вскрыла замок зажигания, завела мотор и угнала микроавтобус.

Восход солнца не столько подсветил небо, сколько превратил его из темно-синего в серое. Начался дождь. Мне хотелось выбраться из этой кожи.

Новый день, другое интернет-кафе. Я без ума от Интернета. Управление счетами в банке онлайн, Фейсбук. Я теперь с трудом представляю, как справлялась с работой до появления этого чуда технологии, – боже, мороз по коже, как представлю, насколько труднее было собирать информацию о потенциальных телах, их друзьях, знакомых, об их прошлом и о материальном положении! Недели уходили на слежку, ночи тратились на составление списков и каталогов, отчетов о встречах с людьми, на запись рассказанного ими или подслушанных разговоров – чего я только не делала, чтобы выведать все секреты намеченного объекта. А теперь! Чудо из чудес. Фейсбук! Вся жизнь, вся личность, все друзья-приятели, все члены семьи перечислены и легкодоступны, нужно лишь подобрать пароль. За исключением редких чудаков, которые чурались Интернета. О Фейсбук! Какой же тяжкой была моя жизнь без тебя!

А удаленный доступ к банковским счетам! Восхитительно, бесподобно, превосходно! Стоит только запомнить фамилию, код доступа, пароль, и в любом теле, в любой коже я получаю возможность, сидя перед компьютером, перемещать деньги со счета на счет, получать кредиты. И для этого даже не обязательно внедряться в одно и то же тело дважды. Как далеко в прошлое ушли дни, когда мне приходилось зарывать деньги богача под приметным деревом в лесу, чтобы вернуться в шкуре бедняка, когда наступало подходящее время, и достать сокровища из тайника. Теперь таким деревом стал весь мир, вся планета. От всей души скажу современным технологиям: огромное вам спасибо!

За три евро я купила билет до Зелендорфа. Дождь усилился, но дети только радовались ему, топая по все более глубоким лужам. Прохожие едва успели укрыться, когда мимо пронесся микроавтобус, поднявший тучу брызг.

Назад, в тихий дом на тихой улице, где, казалось, ничто и никогда не могло представлять для человека угрозы. Назад, к Койлу.

Когда я вошла, в доме стояла тишина, свет был выключен, комнаты пусты. Натан Койл лежал там же, где я его оставила, прикованный к холодной трубе радиатора, и спал, склонив голову набок.

Я бесшумно подошла к нему, держа свой миниатюрный компьютер под мышкой. Но все же пол предательски скрипнул у меня под ногой, и его тело дернулось, глаза мгновенно открылись, рука натянула цепочку. Чудесным образом кляп оставался на месте, и когда Койл полностью пришел в себя, в его устремленных на меня глазах промелькнуло сначала удивление, а потом ярость.

Я, Элис Майр, партнерша человека, называвшего себя Натаном Койлом, расположилась на полу вне пределов его досягаемости и открыла крышку ноутбука. Он издал сквозь кляп сдавленный звук; каблуки ботинок заскребли по полу.

– Хочу кое-что показать тебе, – сказала я.

Снова невнятные звуки, злость в выпученных глазах, побагровевшая кожа лица от бесплодных попыток с помощью одной лишь силы воли преодолеть все препятствия и наброситься на меня.

Я вставила флешку в гнездо и открыла файлы.

– Похищено из компьютера в «Водолее», – продолжила я. – Даже беглого взгляда достаточно, чтобы убедиться: я располагаю финансовой информацией, личными данными, электронной почтой, прочей перепиской, разного рода документами. Этого достаточно, чтобы уничтожить «Водолей» без особого труда, внедрившись в банковских служащих, клерков и прочий обслуживающий персонал. Ничего другого не потребуется.

Он снова изо всех сил натянул цепь наручников, издав животный горловой рев, приглушенный кляпом.

– Но я собиралась показать тебе нечто другое. Вот это. Смотри внимательно. – Я повернула к нему экран компьютера, чтобы он мог видеть фото по мере того, как я выводила их на экран.

– Это досье на субъекта, которого вы окрестили Галилео. Оно крайне скудное и отрывочное – заметно более бедное, чем почти все другие досье, включая мое собственное. Например, здесь мы видим снимок человека, сделанный в 1957 году, который мог быть Галилео, а мог и не быть им. А вот трупы с «Милли Вра», парома, пассажиры которого сошли с ума и поубивали друг друга по одному во время ночного плавания. А это фото, – я придвинула компьютер чуть ближе к нему, – человека, с уверенностью названного вами Галилео. Снимок 2006 года. Джентльмен из Нью-Йорка. Обрати внимание на безукоризненный костюм, модные черные ботинки, обработанные профессиональной маникюршей ногти. Можно понять, почему кому-то захотелось стать таким мужчиной. Это явный завсегдатай светских приемов и посетитель премьер самых звездных шоу. Но присмотрись повнимательнее. – Я постучала пальцем по точке на дисплее. – Место соприкосновения шеи и воротника. Понимаешь, о чем я?

На мгновение любопытство у Койла возобладало над гордостью, и в его глазах мелькнуло нечто вроде изумления, когда он заметил пятна крови от поврежденных сосудов на шее, отчетливо заметных чуть выше воротника сорочки.

Я продолжила развивать свою мысль:

– Большинство людей крайне чувствительны к тому, что касается состояния их кожи. Ведь ее видят посторонние, часто по ней выносят суждения о здоровье человека. И потому любую аномалию, всякую странность, не отвечающую образу, который они стремятся создать в глазах общества, люди стараются скрыть, спрятать. В данном случае не принято никаких мер. Какой из этого следует вывод? Либо этому джентльмену наплевать на свою внешность, что кажется невероятным, если принять во внимание тщательный подбор наряда, либо повреждения кожи настолько ему привычны, что он перестал замечать появление новых болячек. Как ты думаешь?

Казалось, что в оковах и с кляпом во рту Койл утратил способность думать. Он почти прекратил всякие попытки освободиться. Теперь он лежал спокойно, вглядываясь в снимок, который, вероятно, сотни раз видел прежде. В снимок мужчины, которого он считал Галилео.

Я дала ему возможность рассмотреть его повнимательнее, а потом перешла к следующему фото:

– Как насчет вот этого? Женщина, чуть за двадцать, красива. Ослепительно красива. Я бы хотела побыть денек в такой шкурке. А ты? Хотя бы часок так погордиться собой. Но приглядись. Приглядись как можно внимательнее. И обрати внимание на места, где края туфель упираются в лодыжки. Видишь кусочки пластыря? Ноги, стертые до крови. Ты скажешь, это расплата за стремление к красоте, но я с тобой не соглашусь. Ничто так не раздражает, как неправильно подобранная пара обуви. А ваше досье утверждает, что Галилео носил тело этой женщины три месяца! – Я продемонстрировала ему еще несколько снимков в ускоренном темпе. – Волдыри на ногах. Снова кровавые мозоли. А потом еще вот это! – Я показала другую фотографию, другое лицо. – Ты действительно считаешь, что в нем мог сидеть Галилео? – Я требовала ответа, чуть приподняв компьютер и поднеся его совсем близко к лицу Койла, чтобы он мог лучше рассмотреть. – Золотые часы, шелковая рубашка – все как надо! Одет с иголочки. Но приглядись к лицу. Именно к лицу! У этого мужчины стеклянный глаз!

Койла словно парализовало. Его плечи поникли, ноги напряженно вытянулись. Уже гораздо спокойнее я продемонстрировала ему остальные снимки, покачивая головой, цокая языком, выразительно вздыхая.

– На этих фотографиях не Галилео. Три месяца с кровавыми мозолями, два – с натертой до крови шеей? А теперь посмотри на эту даму. Она же старуха! Лицо от морщин спасли кремы и пластические операции, но пальцы скрючены, и кожа на них сморщена, потому что слишком многие леди, заботясь о молодости лица, пренебрегают руками. Ни один призрак не внедрился бы в нее больше чем на несколько минут. Радикулит, артрит – любой «агент по недвижимости», который не зря ест свой хлеб, моментально отверг бы ее кандидатуру. Причем речь идет о любом призраке. А Галилео хочет, чтобы его любили. Он желает смотреть в зеркало и сам любоваться собой, видеть лицо, отвечающее ему обожанием на обожание. Он готов целовать свое отражение, он получает удовольствие, содрогается от наслаждения, прикасаясь к своей коже. Он хочет, чтобы незнакомые люди падали в его объятия, потому что он неотразимо красив, а когда занимается любовью, не может избежать искушения поменяться с ними ролями. На долю секунды, на один вдох, чтобы тут же вернуться обратно. Он хочет все и вся одновременно, пока ему отвечают взаимностью. А убивает он, если, посмотрев в зеркало, видит в ответном взгляде одно лишь презрение. Тогда ему нужно уничтожить это лицо, и он режет его, смотрит снова, опять не находит необходимой красоты и продолжает убивать, убивать и… Не думаю, что мне стоит что-то еще тебе объяснять. Ты знаешь его историю лучше большинства других людей. А потому не можешь не понимать, что все эти люди – не Галилео. Но даже если бы они им были… Вот… – Я вывела на дисплей последний снимок, датированный 2001 годом. На нем была запечатлена женщина, возлежавшая на кожаном диване с коктейлем в руке. – С ноября 2001-го по январь 2002 года. Могу заверить, в этой леди ты не сыщешь ни малейшего изъяна, никакой деформации, которая могла бы сделать ее непригодной для внедрения, но мне известно, где находился Галилео в ноябре 2001 года. Я знаю, кем он был. И это не она. – С этими словами я закрыла крышку ноутбука.

Койл оставался недвижим. У меня же словно склеивались глаза – настолько отяжелели веки.

– «Водолей» проводит эксперименты на призраках, – фразы веско срывались с моего языка. – Но пытки едва ли можно отнести к научным опытам. Они проверяют, до каких крайностей нас можно довести. Хотят узнать, как мы функционируем. Перечитай досье Галилео. Перечитай досье Жозефины. Но только настоящее досье, а не набор вранья, который они дали тебе изучить. Вспомни все, что произошло во Франкфурте, и задайся вопросом: была ли то программа создания вакцины или нечто совершенно иное? Обдумай данные, полученные ими. На что направлен их основной интерес, ресурсы, которыми они располагают? Спроси сам себя: почему погибли ученые, отчего их убили так зверски, причинив адскую боль? Перелистай мое дело, сравни даты, время, местонахождение. Проверь, могла ли я быть во Франкфурте, когда произошли убийства. Вглядись в лицо Жозефины, смотрящей в камеру наружного наблюдения, и задай себе еще вопрос: кто именно смотрит на тебя в этот момент? Не забывай, что у меня уже были встречи с Галилео, как и у него со мной. Мы не в первый раз кружим в танце рядом друг с другом. Выясни для себя: кто в «Водолее» испытывал провалы в памяти, терял счет времени? Но только не рассказывай им ничего. Ни в коем случае не делись ни с кем своими открытиями. Они уже списали тебя как скомпрометированного. – Я поднялась с пола. – Сейчас мне пора идти, – сказала я, не глядя на него. – Пришлю кого-нибудь, чтобы освободить тебя. Можешь оставить себе компьютер и деньги. Я не могу носить его с собой, но вот это – я раскрыла ладонь, на которой лежала флешка Шварба, – принадлежит мне. Расскажи своим боссам обо всем, а потом спроси, почему, уничтожив столько призраков и тел, в которых те укрывались, они лгут о Галилео. – Носком ноги я подтолкнула свой миниатюрный компьютер поближе, чтобы он смог без труда до него дотянуться. А потом ушла.

Когда ты в чужой коже, путешествовать следует налегке. Все, что находится при тебе, принадлежит кому-то другому. Все, что тебе дорого, лучше оставить. Не я завела эту семью. Не мне принадлежит этот дом. Все это – собственность той или того, чье лицо я на время одолжила, чьей жизнью жила и кто теперь, когда я двинулась дальше, может снова начать существование с того места, где я его оставила.

Время уходить. Я отправляюсь на почту и посылаю свою карту памяти заказной бандеролью первого класса на адрес почтового ящика в Эдинбурге, где я когда-то носила тело по фамилии то ли Джонсон, то ли Джексон – короче, с окончанием на «сон». Там я завела почтовую ячейку, которую мне хватило ума не ликвидировать. Потому что даже призраку необходимо нечто принадлежащее только ему одному.

Затем мой путь лежит в аэропорт. Я все еще Элис. Я стою в зале вылета Бранденбургского аэропорта и, пока меня обтекает поток пассажиров, направляющихся к стойкам регистрации, растопыриваю пальцы и притрагиваюсь к ребенку, держащемуся за руку женщины, которая встает в очередь желающих улететь в Афины. Но, посмотрев снизу вверх в лицо своей мамочки, решаю, что мое тело слишком уж юное и вялое из-за непривычно раннего пробуждения, а потому переключаюсь в нее. У нее прямая осанка, но пояс чересчур туго врезается в живот. Я успеваю поддержать своего покачнувшегося малолетнего сына, одновременно вежливо похлопывая по плечу мужчину в фирменной спецовке работника аэропорта, который стоит рядом с огромным контейнером для багажа.

– Простите за беспокойство, – говорю я, а когда он поворачивается, мои пальцы касаются его шеи, и я становлюсь таким же огромным, как контейнер, – грузчиком со сложенными на груди руками и с противным привкусом табака во рту. Я улыбаюсь мамаше и решаю либо как можно скорее избавиться от этого тела, либо сунуть в рот пластинку мятной жвачки. Направляюсь к зоне специального контроля, окликая скучающую дежурную, которая обычно занимается конфискацией бутылок и флаконов объемом свыше ста миллилитров (заметьте, они изымают даже пустые емкости):

– Сигаретки не найдется?

Она поворачивается, вскидывает глаза при моем приближении, а я в этот момент беру ее за руку и, вырывая свою руку из потной лапищи гиганта-грузчика, отвечаю:

– Курение когда-нибудь тебя доконает, неужели не понятно?

Я отворачиваюсь от него и протискиваюсь сквозь несколько длинных очередей к своему рабочему месту. Толпа густая. Люди расступаются неохотно даже перед женщиной в униформе сотрудника охраны, и я становлюсь подростком с наушниками, в которых гремят ударные инструменты и бухает бас-гитара. Я с отвращением дергаю за провод, освобождаясь от навязчивой музыки, но она еще эхом отдается в ушах, когда я дотрагиваюсь до бизнесмена, сутулого, с хилыми плечами, нетерпеливо ждущего своей очереди. Он дотягивается до мужчины, давно переставшего слушать, что ему говорит жена, а та проводит пальцем по руке студентки, у которой слишком много совершенно ненужного, казалось бы, багажа. Она стоит во главе очереди, и ее сердце тревожно колотится, в отличие от моего. Интересно, думаю я, что такое спрятано в ее вещах, если рентгеновский аппарат наводит на нее почти панический страх? Но сейчас не время выяснять. Когда другой охранник подает мне пластмассовое корытце для мелких предметов, я случайно прикасаюсь к его руке и становлюсь высоким мужчиной, ободряюще улыбаюсь трясущейся от страха студентке, а потом поворачиваюсь к коллеге, следящей за экраном монитора:

– Который час?

Она едва поднимает голову, отрываясь от своего монотонного занятия, чтобы ответить, но я уже нахожусь по другую сторону контрольной рамки в облике ответственного за личный досмотр, только что закончившего рыться в нижнем белье какой-то женщины. Та стоит вся пунцовая. Ей как будто стыдно за розовые с кружевами трусики, лежащие в сумке, но в этот момент ею становлюсь я и, укладывая свои пожитки обратно в сумку, думаю, что трусики на самом деле довольно милые, хотя и не столь сексуальные, как хотелось бы хозяйке. Потом я прохожу сквозь таможенную зону в сторону магазинов «дьюти-фри». Нащупываю в кармане билет и посадочный талон, замечаю, что лечу в Сан-Франциско, и принимаюсь искать кого-нибудь, кому нужно в Париж.

Меня зовут Саломея. Так написано в моем паспорте, и ничего получше мне не подвернулось. Я хотела попасть в бизнес-класс, но очередь смешалась, а пальчики у Саломеи оказались приятно теплыми, и я решила остаться ею. И вот теперь я сижу, упершись коленями в переднее кресло, а из иллюминатора открывается вид на крыло с двигателем и небольшую полоску неба.

Между тем карта памяти с данными компании под названием «Водолей» уже где-то на пути в Эдинбург.

В полицию Зелендорфа поступил анонимный звонок о напуганном и сбитом с толку человеке, прикованном наручником к радиатору в одном из домов.

А я, чувствуя себя неуютно под именем Саломеи и жалея, что не стала, например, Амелией, закрываю глаза. Когда при взлете меня вжимает в спинку сиденья, я, не имея за душой ровным счетом ничего, думаю о Париже.

Париж. Какие ассоциации вызывает у меня Париж? Прежде всего, это то, что французы не признают ответа «нет». Затем войны, мятежи, восстания; правительства, формирующиеся, чтобы вскоре оказаться смещенными, с регулярностью зимних эпидемий гриппа. Ужасающая нищета и пышное богатство. Но при всем при том Париж остается Парижем, короной Франции, городом бульваров, шика и красного вина.

В романтических фильмах Париж – это Сена, сентиментальные разговоры под навесами кафе оттенка бургундского вина, где гарсоны в накрахмаленных до хруста фартуках приносят крошечные круассаны на серебряных блюдцах, успевая шепнуть вам что-нибудь глубоко философское о сущности любви.

В американских боевиках Париж – олицетворение коррупции. В его всегда чуть покрытом сажей метро шныряют подозрительного вида остроглазые типы, жующие какую-то траву, поплевывая на рельсы, провожая взглядами красивых женщин, а потом устраивают смертельные погони друг за другом по древним камням мостовых Монмартра.

Для детишек Париж – это двухэтажные поезда и Эйфелева башня. Для обеспеченных взрослых он весь умещается в звуке хлопка пробки из-под шампанского в ресторане рядом с Нотр-Дам. Для националистов важнее всего трехцветный флаг, развевающийся под Триумфальной аркой. И то же самое – для историков, хотя у них взгляд на красную, белую и синюю полосы вызывает, вероятно, более сложные ассоциации.

Для меня Париж – прекрасное место в мае, июне и сентябре, но невыносимое в августе и жуткое в феврале. А самый магический момент наступает, когда открывают сливные отверстия, чтобы смыть накопившуюся грязь, превращая обочины улиц в бурлящие потоки.

Для «Водолея» Париж стал последним из известных ему мест пребывания личности, носившей имя Янус.

Я вспомнила Уилла, своего помощника или мальчика на побегушках времен Мэрилин Монро, Аурангзеб и шампанского. Его тело я носила недолго, поскольку мы заключили с ним договор, и когда срок контракта закончился, я пожала ему руку, и он не боялся моего нового прикосновения. Я сказала:

– Удачи тебе, Уилл.

Он улыбнулся, сжал мою ладонь и ответил:

– Тебе тоже. Тебе тоже большой удачи.

Спустя тридцать два года я сидела в ресторанчике рядом с Коламбус-авеню в облике Мелиссы Белвин, когда туда зашел мужчина. Он был крупным, но не толстым, грузным, но одновременно легким в движениях. Он заказал крепкий черный кофе, датское пирожное и экземпляр «Нью-Йорк пост».

Я наблюдала, как мужчина быстро просмотрел полосы газеты с политическими скандалами, разоблачениями случаев коррупции, репортажами из стран с диктаторскими режимами, экономическими новостями, быстро добравшись до последних страниц. Вот спортивный раздел он принялся изучать всерьез, вчитываясь в каждую строчку, как в некий священный для него текст.

Через некоторое время я подошла к нему и села на высокий стул у стойки бара рядом с ним. Он едва оторвал взгляд от газеты, бегло глянул на меня, не ощутил никакой угрозы и вернулся к чтению. Другой бы на его месте всмотрелся повнимательнее, потому что в ярко-желтом платье, со светлыми локонами, я была красива по всем принятым в те времена стандартам.

– Как дела у «Доджерс»? – спросила я.

Он снова прервался, кинул на меня еще один взгляд, но и теперь не оценил моей внешности.

– Неплохо. Но могли быть и лучше.

– Тяжелый сезон выдался?

– У «Доджерс» не бывает легких сезонов. Тем приятнее ощущения, когда они побеждают.

На этом разговор полагалось закончить, но я спросила:

– А как ты сам, Уильям?

Только теперь он сфокусировал взгляд, пытаясь как следует разглядеть лицо, которое минуту назад посчитал совершенно неинтересным.

– Я не Уильям. Вы, должно быть, обознались.

– Тогда кто же ты теперь?

– Думаю, вы приняли меня за…

– Как у тебя с памятью?

Молчание, но теперь, хотя тело его оставалось неподвижным, глаза ожили, оглядывая меня сверху донизу.

– Господи Иисусе! – выдохнул он. – Боже милосердный! Вы только посмотрите на нее! Кто ты, черт возьми, теперь такая?

– Меня зовут Мелисса.

– И как ты поживаешь, Мелисса?

– Спасибо, неплохо. Продолжаю путешествовать. А сам?

– У меня все хорошо. Очень хорошо! Дьявольски хорошо! А ты все еще агент? И ты здесь… – Он внезапно отшатнулся. – По работе?

– Я больше не занимаюсь этим бизнесом.

– В самом деле?

– Да.

– Что-то стряслось?

– Стало… стало трудновато вести дела. Так что я просто незнакомка. На какое-то время.

Он пялился на меня, а его губы пытались произнести некое подобие слов, которые были у него на уме, но никак не произносились. Не найдя ничего умнее, он просто воскликнул:

– Вот ведь мать твою, а? Не хочешь выпить за встречу?

Он постарел, достигнув возраста истинной зрелости. Жизнь его протекала, как ему казалось, медленнее, чем на самом деле летели годы. В баре неподалеку от Бродвея он поведал мне о существовании, которое вел Гарольд Пик – это было новое имя для заново родившегося человека.

– И я всерьез занялся спортом. Ну, ты понимаешь, не сам занялся, а вложил в него деньги. Как инвестор. И теперь у меня хороший дом в Нью-Джерси – тебе надо бы взглянуть на него. У меня есть партнер. Тебе надо бы познакомиться с моим партнером. Он отличный малый. Просто отличный! У меня есть сад, а по воскресеньям я сам подстригаю траву на лужайке, можешь в это поверить? Я подстригаю траву! Боже правый. Если вспомнить, каким ты меня подобрала, и сравнить с тем, кем я стал сейчас… Это просто невероятно!

– Звучит впечатляюще, – сказала я. – Похоже, жизнь у тебя сложилась хорошо.

Он внезапно замолчал, как человек, испугавшийся, что наговорил лишнего.

– Значит, ты – Мелисса, – промямлил он затем. – Ты наверняка при делах. Должно быть, немало успела повидать. Расскажи, где была, кем была?

– Рассказывать особенно не о чем. Я вела размеренный образ жизни.

– Да ладно, брось заливать! Ты же… Ну, сама понимаешь… Ты не можешь жить иначе, нежели как… Сама знаешь, что я имею в виду!

– Нет, все верно. Я жила очень спокойно.

– Ты должна поехать ко мне в гости. Познакомиться с Джо!

– Это было бы… замечательно.

– Где ты сейчас живешь?

– В отеле на Коламбус у перекрестка с 84-й улицей.

– Отличное место. Но, держу пари, лужайку ты не подстригаешь!

– Ты угадал. Лужайку я не подстригаю.

– Тогда приезжай к ужину! Как насчет воскресенья? Воскресенье тебе подойдет, точно? То есть ты же не собираешься срочно уехать из города?

– Воскресенье подойдет идеально. Диктуй адрес.

Париж. Мсье Петрэн, юрист днем, обольстительный Адонис с изящной попкой по вечерам. Стоило мне увидеть его на противоположной стороне улицы, как я поняла, что он именно тот, на кого клюнула бы Янус. Под хлопковой рубашкой было полное энергии тело, готовое действовать. Мышцы рук чуть не разрывали рукава своей плотной массой. У него был квадратный подбородок, но при этом сентиментальный взгляд. И в целом он являл собой воплощение клише, имя которому «тщеславие», что всегда так привлекало Янус, сколько я ее помнила. И, конечно же, он был не один.

Призраки обожают компании и в новом привлекательном теле без труда покупают себе друзей, которых простым смертным приходится привлекать к себе чем-то другим.

Сегодня Янус покупала себе приятелей отборным вином из долины Роны. Его, бутылку за бутылкой, подавал молчаливый официант, обслуживавший их столик на четверых. Группа сидела у дальней стены бистро, которое специализировалось на блюдах из утки, но особенно славилось фруктовым салатом, выложенным на слое засахаренных слив, собранных вручную на Сицилии. Причем цены были такими высокими, что даже не указывались в меню. А если вы спрашивали о них вообще, то это значило: ужин здесь едва ли вам по карману.

Пока над Парижем опускался закат, я играла роль исполненной достоинства дамы в старомодном пенсне на кончике носа. В сумочке лежал самый современный мобильный телефон. Мои пальцы сплошь унизывали кольца с огромными бриллиантами, а ела я устриц, политых лимонным соусом с чесноком и грибами, наблюдая, как Янус царствует за своим столом – красивый и богатый мужчина, которому нравится быть в центре всеобщего внимания. И наблюдала за ним далеко не я одна.

Пусть Париж и считается центром самой современной и экстравагантной моды, костюм химической защиты даже здесь показался бы не совсем уместным. А потому агенты «Водолея» оделись в нечто чуть более подходящее к обстановке – рубашки с длинными рукавами, брюки, перчатки, водолазки с высокими воротниками, шляпы, натянутые плотно и низко. А под всем этим тут и там предательски выглядывали комбинезоны из лайкры, надетые вместо нижнего белья. В результате создавалось впечатление, что собрались эскимосы, подготовившиеся к суровой зиме. Зато открытое пространство кожного покрова сводилось к полоскам между бровями и опущенными подбородками. Зимой это еще могло бы не слишком бросаться в глаза. Но как они ощущали себя в подобных нарядах летом, оставалось только гадать.

Двое из их команды (вероятно, более сообразительные, чем другие) уселись за столиком в нише у витрины. Они поглощали закуску (наверняка дорогую) из горячего козьего сыра, жареных орешков и плававших в масле креветок. Лишь у одного из-под рукава выглядывала полоска комбинезона, хотя под одеждой угадывалась кобура с пистолетом.

Янус, естественно, ничего вокруг себя не замечала. К чему оглядываться по сторонам, если ни о чем не подозреваешь? Взрыв смеха за столиком Янус означал, что только что был рассказан особенно пикантный анекдот, а только что принесенная бутылка бургундского своим вкусом и ценой только усилила веселье, облегчила понимание юмора. Я положила на стол двадцать евро, взяла свою трость, сумочку и медленно пошла по залу ресторана. Какое-то время тому назад это тело перенесло операцию на правом бедре, а потому теперь вес позвоночника создавал постоянное болевое ощущение и причинял дискомфорт.

За дверью ресторана я сразу заметила синий микроавтобус, припаркованный у противоположной стороны улицы в неположенном для стоянки месте. Потом увидела еще одного типа в рубашке с длинными рукавами и в низко надвинутой на лоб шляпе, который курил третью сигарету подряд, прислонившись к фонарному столбу. Последними я разглядела двоих мужчин, пристроившихся за каменной балюстрадой на крыше соседнего дома, тоже закутанных как в мороз. Их темные силуэты были хорошо различимы на фоне закатного неба.

Я прошла, прихрамывая, еще несколько ярдов, прежде чем натолкнулась на проходившего мимо бизнесмена с портфелем, тронула его за руку и прыгнула, но тут же повернулась, чтобы подхватить стоявшую рядом пожилую матрону, которую заметно качнуло, не дав ей упасть, и пробормотала:

– С вами все в порядке, мадам?

Кто после этого скажет, что в мире не осталось истинно галантных мужчин?

В гораздо более удобном теле я дважды обошла квартал, оба раза проверяя, как идут дела у Янус в бистро, а потом нашла именно того, кто был мне сейчас очень нужен. Женщину из дорожной полиции лет тридцати, выглядевшую уроженкой Камбоджи или Лаоса, с навеки угрюмо опущенными уголками рта.

Теперь я Дорис Тью, офицер, следящий за правилами парковки автомобилей. У меня слегка вывихнуто правое плечо, и мне не помешали бы очки, но оперативно найти другого дорожного полицейского даже в Париже не так-то легко. Пришлось довольствоваться тем, что попалось.

Прищурившись, чтобы сфокусировать зрение, я снова дошла до ресторана, где Янус как раз заказала для всех крем-брюле, запустив руку под юбку соседки по столу.

Перейдя улицу, я подошла к синему микроавтобусу с тонированными стеклами и выключенными габаритными огнями и постучала в окно.

Быть может, мне показалось, но изнутри до меня донеслось нечто похожее на грязное ругательство. Стекло опустилось. Из глубокой тени на меня посмотрело чье-то лицо. Волосы на голове стояли торчком, потому что срочно пришлось снимать вязаную маску с прорезями для глаз. Длинные перчатки, подоткнутые под рукава, брюки, заправленные в носки, пистолет, оставшийся в кармане пиджака – прятать его не было времени. Да, он, несомненно, был из «Водолея». Он мог владеть всеми боевыми искусствами, но вот парковать машину правильно не научился.

– Здесь стоять запрещено, – выпалила я резко и быстро по-французски. – Даже останавливаться. С понедельника по пятницу с шести до десяти вечера!

– У нас срочная доставка груза, – сказал он, а кресло у него за спиной лишь чуть скрипнуло, потому что притаившийся там убийца старался даже не дышать.

– Остановка запрещена, – еще резче повторила я. – Мне придется выписать штраф. Ваши права, пожалуйста!

У него отвисла челюсть. Но я была Дорис Тью, непреклонная при исполнении обязанностей. Хотя меня так и распирало от смеха.

– Права! – потребовала я, просовывая руку ему чуть ли не под нос.

И что оставалось делать несчастному агенту под прикрытием? Застрелить назойливую бабу из дорожной полиции средь бела дня? Он протянул мне свои права.

Я достала из кармана шариковую ручку и записала откровенно фальшивые данные документа в специальный блокнот Дорис Тью, держа его так, чтобы не дать заметить вопиющую разницу в почерках – моего и того, которым были сделаны более ранние заметки.

– Сто двадцать евро, – пролаяла я, протягивая ему квитанцию. – Восемьдесят, если уплатите в течение двух недель.

– А могу я заплатить прямо на месте?

Но ведь я – живое воплощение бюрократии, стоящей на страже интересов законопослушных парижан.

– Нет! И вам придется уехать отсюда!

– Но вы же меня уже оштрафовали!

– Уезжайте! – Я уже почти кричала на него. – Или я вызову обычную полицию.

Я отстаиваю правила парковки. И гнев мой страшен. Он уехал.

Микроавтобус убрался от края тротуара, а я вразвалочку пошла дальше. За углом я нырнула в ближайший открытый магазин и схватила за руку первого попавшегося человека. Я обнаружила, что мое лицо теперь все в прыщах, а особенно болезненный торчит над левой бровью, но выбирать уже не приходилось – каждая секунда была дорога, и я вернулась туда, откуда явилась.

Я вошла в ресторан, где всего несколько минут назад солидная пожилая дама в бриллиантах поедала устриц под аппетитным соусом, направилась к столику Янус и воскликнула:

– Мсье Петрэн! Морган умер!

Янус, державший ногу соседки тесно прижатой к своему бедру, вскинул взгляд, в котором недоумение боролось с раздражением, но потом профессионализм призрака окончательно проснулся в нем.

– Морган? Какой ужас!

Призраки лгут. Только так мы порой можем спасти друг друга.

– Меня послали, чтобы вызвать вас как можно скорее!

– Да, понимаю, – пробормотал Петрэн, проведя пальцем по краю пачки купюр в пятьдесят евро каждая. – Ясное дело, что они вас послали.

– Морган? – переспросила женщина, все еще жарко прижимавшаяся к нему. – Кто такой Морган?

– Мой добрый друг Морган, – ответил он – теперь уже быстро и без раздумий. – Как это случилось? – обратился он ко мне, все еще мусоля пальцами деньги.

– Легкие подвели, – ответила я. – Помните, доктора предсказывали, что Моргану не дожить до пятидесяти? Вы можете прийти?

Только теперь, находясь не в самом ясном состоянии ума, Янус все поняла.

– Разумеется, – ответил Петрэн. – Конечно же! Позвольте мне только расплатиться, и я последую за вами.

Я вспоминаю Майами. Ноябрь 2001 года. Досье Галилео за тот период описывает его как красивую женщину с каштановыми волосами, которая не нуждалась в каблуках, чтобы быть высокой, как и в губной помаде, чтобы соблазнять. Кем она была, где она была – этого я не знала, но она оставалась, по сути, одним и тем же существом, где бы ни находилась.

Тела. Никто не сможет уследить за призраком в густой городской толпе. Заполненный вагон поезда. Оживленная станция. Плечо к плечу, кожа трется о кожу, мы вдыхаем выдохи других людей, нас коробит запах пота от высокого мужчины, мы ненароком наступаем на ногу своим ботинком на туфлю пожилой леди.

Я, кем бы ни была, катаюсь в парижском метро, соскальзывая из плоти в плоть, ощущая на мгновение пульс чужой жизни.

Где была Янус, в кого превратилась Янус, мне уже было абсолютно безразлично. Мне лишь хотелось найти Янус в том месте, где она (или он) могла мне понадобиться, когда путешествие завершится.

Я перепрыгивала из кожи в кожу: толчок, содрогание, неожиданная остановка на месте, покачивание вагона. Наступаю на чью-то ногу – и вот я ученица школы в форменном платье или сгорбленный старик, опирающийся на палку. Я ощущаю кровь женщины, у которой только что начались месячные, боль в ступнях усталых ног строительного рабочего. Я хочу выпить. У меня распух нос от насморка.

Двери открываются, я снова молода и красива, одета в изящное летнее платье, слишком легкое для такой погоды, но меня не оставляет надежда, что мои покрытые «гусиной кожей» руки не слишком бросаются в глаза и не портят эффекта, к которому я стремилась.

Я голодна, а теперь уже сыта, стою у окна, и мне отчаянно хочется в туалет, я поедаю хрустящие хлопья, сидя рядом с дверью.

На мне шелк. Я ношу нейлон. Затягиваю туже узел галстука. Мне давят дорогие кожаные ботинки.

Мои перемещения непрерывны, хотя тела остаются на своих местах, но стоит только коснуться руки в переполненном поезде, и я могу стать кем угодно, но в то же время никем в особенности.

Поезд везет меня к Лионскому вокзалу. К Янус. К кому-то еще.

В молодые годы я всегда ассоциировала юг с теплом. Чем дальше от севера к югу, воображала я, тем мягче зимы, тем жарче лето. Зато потом ощущение, что место может находиться на юге, но ты все равно промерзнешь там до костей, было неоднократно пережито мной на практике во многих телах с посиневшими от холода губами. То есть так часто, что я и со счета сбилась. Помню, как приезжала на берег Средиземного моря, совершенно неготовая к тому, что на меня обрушится снег с дождем, а тротуары будет покрывать ледяная корка. После чего быстро меняла свое изящное тело на что-нибудь местное, с утеплением вокруг пухлого брюшка, в надежде сменой системы циркуляции крови притупить стресс от превратностей климата.

В теле Себастьяна Пьюи мне не показалось тепло. Сойдя с экспресса на вокзале в Монпелье – заурядном, не слишком выразительном здании, каких много на французских железных дорогах, – я сразу же кончиками пальцев почувствовала леденящий холод и поняла, насколько плохо защищал тонкий плащик от проливного дождя. Я забилась в привокзальную табачную лавку, где помимо сигарет и шоколада торговали колодами карт с самыми непристойными картинками, и стала дожидаться Марийон Бюклер. Но та не появилась. Вместо нее я увидела пышную даму в шубе из рыжей лисы, нос которой фривольно болтался у женщины на плече. Она подошла и почти прокричала:

– Как? Это все еще ты?

Теперь у нее было несколько подбородков, стекавших друг на друга и покрытых таким же толстым слоем пудры, как и лицо. Щеки ее свисали ниже линии первого подбородка. Прическа выглядела как последствие авиакатастрофы. Ее ногти покрывал ярко-красный лак, губы – слой пурпурной помады, и когда она проплыла мимо меня, возникло ощущение, что я – легкая шлюпка, попавшая под волну, поднятую могучим линкором.

– Боже милостивый, – усмехнулась она. – Ты выглядишь ужасно.

Сама же Янус блистала сейчас в теле…

– Я чувствую себя как Грета[12]. Я сейчас похожа на Грету?

…в теле женщины, у которой с Гретой не было, разумеется, ничего общего. Янус порылась в сумочке с золотыми цепочками вместо ремней и достала из нее толстую пачку евро с восклицанием:

– Неужто это мое? Конечно, мое!

Я улыбнулась терпеливой улыбкой смущенного сына, только что встретившего с поезда свою эксцентричную мамашу, и, деликатно взяв ее под локоть, вывела из здания вокзала подальше от любопытных взглядов.

– Что случилось с Марийон?

– Пришлось оставить ее в женском туалете. Ей вдруг приспичило, понимаешь? Вот бедняжка! И не смотри на меня так, – добавила она, шлепнув меня по руке. – Я переключилась с десяток раз, пока мне не подвернулась великолепная Грета. Как я тебе?

– Не думаю, что это ее типаж.

– Зато я сама – ее типаж, – легкомысленно возразила она. – И если не сию секунду, то скоро стану. И вообще, мы все сделали правильно. Нас никто не смог бы отследить в парижском метро. Даже Галилео.

Я скривилась:

– Хорошо, но только давай теперь обойдемся без необязательных прыжков. Им невозможно было вычислить нас в парижской толпе, но вдруг из местной больницы до них дойдет слух о случае с Марийон? Тогда, зная город, они снова возьмут наш след.

– Но почему, моя драгоценная, – спросила она, – ты выглядишь такой испуганной?

– Если бы тебе выпала на долю хотя бы часть моих мучений последних дней, ты бы тоже пугалась собственной тени.

– В таком случае нам следовало отправиться в аэропорт, улететь в безымянную страну с хижинами и лачугами, разбросанными по склонам холмов, где в больницах никто не станет наводить справок, а если станет – то не найдет никаких записей.

– Возможно, – ответила я, – но только здесь речь идет о большем, чем они и мы.

– Что может быть больше?

– Галилео проник в «Водолей».

– Почему ты так в этом уверена?

– Если это не так, почему его досье – сплошная ложь?

– Ты только предполагаешь, но у тебя нет доказательств. И даже если все правда, не понимаю, зачем тебе я.

– Такие, как мы, никогда не работают вместе. Мы – всего лишь конкуренты в мире красивых тел и чрезмерно дорогих развлечений. В Майами мы вели себя как типичные призраки – совершали прыжки и бежали, а за свои ошибки получили пули. И сейчас мы сделали то, что от нас вполне ожидали, – смешались с толпой в час пик, легко и часто меняя тела. Призраки не сотрудничают между собой. Давай же мы станем сотрудничать. А потому больше никаких скачков без крайней необходимости.

Янус отвернулась и посмотрела на свое отражение в окне.

– Жалею об одном. В таком случае я бы выбрала себе кого-то не столь экстравагантного.

– Вы «агент по недвижимости»?

Тебе нравится то, что ты видишь?

– Вы «агент по недвижимости»? – спросила она, и я оторвала взгляд от стола.

Она оказалась молодой, избалованной, совсем непохожей на себя.

И заданный ею вопрос уже не звучал странно, как не удивляло и ее появление на моем пороге.

Дело было в Эдинбурге 1983 года, где никто не одевался с таким шиком, не говорил так правильно. Я откинулась в кресле и представила, как она могла выглядеть на самом деле: низкорослой невзрачной женщиной в бесформенном плаще, а ее акцент был полностью сглажен, вероятно, годами упорной учебы и упражнений, от которых у нее навсегда осталось ощущение своей умственной и физической ущербности. Или владелец ее нынешнего тела такой ее и нашел – в остроносых красных туфлях на каблуках, грозивших испортить асфальт тротуаров в городе, в наряде из хлопка и шелка за двести фунтов, с золотыми цепями на шее, тянувшими еще на пару тысяч фунтов? В городе насчиталось бы еще несколько особей, расхаживавших по нему в столь же броском обличье, но даже самые тщеславные из них не делали этого с такой высокомерной небрежностью.

– Вы «агент по недвижимости»? – спросила она в третий раз с возраставшим нетерпением в голосе, и я ответила:

– Да.

– Мне нужен мужчина.

Я преодолела неприязнь и жестом указала ей на кресло:

– Не желаете ли присесть? Чем могу быть вам полезна?..

Но у нее не было времени на обмен любезностями.

– Молодой, сильный. С полной историей перенесенных заболеваний. Это важно. Мне нужна будет его кардиограмма, анализы крови, размер объема легких, вероятность аллергических реакций. Как думаете, сможете подобрать кого-нибудь из бывших военных?

– Разумеется, я проведу поиск. Мадам заинтересована в кратком или длительном пребывании?

– В кратком. Семейная история меня не волнует. Но нужен блондин. Мне нравятся блондины. Только не слишком курчавый. И без волос на спине. Пусть хоть бреется, но я терпеть не могу волосатые тела.

– Есть ли еще пожелания помимо бывшего военного-блондина с хорошим сложением, здорового и бреющего спину?

Она подумала и добавила:

– Было бы неплохо, если бы у него оказалась своя лодка.

– Лодка?

– Я имею в виду нечто большое и красивое. Яхту. Причем морского класса.

– Я, конечно же, проведу исследование рынка, мисс…

Она посмотрела на меня так, словно только что впервые увидела:

– Что, мисс?

– Как мне к вам обращаться? Мисс…

Она оглядела себя, причем ее почти откровенно удивили как мой вопрос, так и собственный женский пол. Потом снова перевела взгляд на меня, по-прежнему пораженный и недоумевающий:

– Откуда мне, на хрен, знать? А это имеет значение?

– Я все-таки «агент по недвижимости», причем единственный в городе. У меня множество клиентов, и, учитывая, как часто они меняют тела от встречи к встрече, мне приходится вести список клиентов. На будущее.

– То есть вам нужно имя?

– Если вас не затруднит.

Она снова задумалась и улыбнулась:

– Зовите меня Ташей. Нет. Зовите Тулей. Мне кажется, Туля подходит мне больше. – А потом улыбка исчезла, и воспоминания, которые она вызвала, погрузились под зыбкую поверхность настоящего. – Так что найдите мне настоящего красавчика.

За работу я брала пятьдесят тысяч фунтов.

Для нее я подобрала Эдди Пиерса, бывшего морского пехотинца, обожавшего ходить под парусом. Мышцами груди он мог вышибать двери, и создавалось впечатление, что он способен поднять мой письменный стол на кончике пальца.

Я спросила:

– Вам нравится то, что вы видите?

Таша – или, быть может, Туля – захлопала от восторга в ладоши, воскликнув:

– Он так красив! Он невероятно красив! Да, конечно, я хочу именно такого!

– Могу я поинтересоваться, для чего?

– Для чего? Что за странный вопрос! Я хочу его, потому что он – это он. Я хочу его, потому что в нем все потрясающе. Его тело прекрасное и загорелое. Его жизнь – достойна зависти. Мне нравится, как он рассекает волны на яхте, подставив лицо морскому ветру. У него полно женщин, которые его любят, мужчин, обожающих его. Даже незнакомые люди смотрят ему вслед, когда он проходит мимо. Я хочу его, потому что мне скучно, а он – нечто совсем новое для меня. Мне нужна его красота. Разве вы не понимаете? Вы сами не влюблены в него?

– Да, – ответила я. – Мне все понятно.

– Но вы влюблены в него? – требовательно повторила она вопрос.

– Пока нет. Но могла бы влюбиться.

Услышав мой ответ, она улыбнулась, а потом обхватила себя руками, словно не давая вырваться наружу ощущению торжества.

– А я уже люблю его, – произнесла она на счастливом выдохе. – И знаю: он полюбит меня тоже.

Через два дня она уже плыла на его яхте через Ферт-оф-Форт[13] в сторону открытого моря и бескрайнего горизонта.

А четыре дня спустя дрейфующую яхту обнаружили рыбак из Данди и его экипаж. Когда допрашивали шкипера, он выглядел так, словно живьем проглотил одну из пойманных им рыб, которая все еще извивалась и билась у него в желудке. Он говорил об увиденном почти неслышным шепотом, сказал, до какой степени рад, как счастлив, что случайно прикоснулся к руке выжившей женщины, и потерял сознание. Потом он ничего не помнил до того момента, когда уже оказался на берегу.

Понимая, что не хочу ничего знать, но при этом не имея выбора, я прочитала отчет о вскрытии Эдди Пиерса. Под палубой собственной яхты он претерпел все мыслимые виды насилия и мучений. От его могучей плоти остались лишь клочья, и его агония длилась по меньшей мере два дня. И все же, как заключил судебный медик, в данном случае имелись свидетельства некоего странного обоюдного согласия. Потому что даже истерзанное долгими пытками тело Эдди невероятным образом нанесло не меньше страшных ран, причинило невероятную боль и женщине, которая, едва живая, была найдена рядом с его трупом. Ее последними, предсмертными словами, когда рыбаки вынесли ее на палубу, стал вопрос, заданный чуть слышным шепотом:

– Вам нравится то, что вы видите?

Мы в молчании пешком вернулись в отель. Оставшись в номере одна, я легла на кровать, снова просмотрела свой бесполезный бумажник, а потом включила телевизор, прощелкав все каналы сначала в одну сторону, потом в обратном порядке. Политика из Брюсселя, футбол из Марселя, восхитительные полицейские из Америки, опасные грабители из России. Озабоченные репортеры у остова еще одного сожженного здания неизвестно где.

Интересно, подумала я, озаботило бы хоть что-то из всего этого Себастьяна Пьюи? Его лицо в зеркале вроде бы выдавало способность к ощущению вины, но, как и от всех эмоций, отражавшихся на его гладкой физиономии, он, вероятно, и от него избавился бы достаточно быстро.

Зубная паста в гостиничном тюбике зерниста и оставляет во рту легкое жжение. Я выключила свет и стала слушать истории то об экономическом спаде, то о развитии. В местных новостях показывают детишек с выпавшими молочными зубами, победивших в конкурсе на лучший рисунок с пейзажем города. За этим следует рассказ о начатой женщинами кампании против издевательств над домашними животными. Мое сознание начинает постепенно отключаться, когда ведущий новостей громко откашливается, возвращаясь к главному событию момента, начало репортажа о котором я ухитрилась пропустить.

Два образа, которые красноречивее любых слов. Сначала показывают женщину-корреспондента, продрогшую до костей на холодном ночном ветру. Все вокруг залито лучами прожекторов подсветки Бранденбургских ворот. Рядом полиция. Повсюду камеры других телеканалов.

Кадр. Но не из самого фильма. В кадре компьютер, на котором видно какое-то не слишком четкое изображение. Я слушаю слова журналистки, а потом, туго завязав пояс гостиничного халата, скатываюсь по ступеням вниз, в вестибюль. Дежурная за стойкой дремлет. Компьютер для общего пользования свободен. Найти сюжет не составило труда – больше времени ушло на загрузку. Видео с Ютьюба, оказавшееся в центре этой сенсационной истории, впервые появилось еще шесть часов назад. Его удаляли и выкладывали снова, удаляли и выкладывали, удаляли и выкладывали. К четырнадцатой реинкарнации его успели просмотреть триста сорок семь тысяч сто двенадцать пользователей. И их число неуклонно росло.

Фильм снимался на камеру мобильного телефона последней модели. Вот оператор весело машет рукой сам себе. Его лицо кажется гигантским, когда объектив телефона направлен ближе к носу. И он объявляет по-немецки:

– Это специально для тебя!

Следует серия изображений стен и мостовой, пока он вставляет телефон в невидимый штатив. Потом, ярко освещенный прожекторами подсветки главной достопримечательности Берлина, открывает большую черную сумку и достает канистру с бензином. С ухмылкой он выливает на себя жидкость, его волосы прилипают к лицу, с одежды капает. Когда все вылито до конца, он снова машет в объектив телефона, а потом раскидывает руки в стороны, зазывая аудиторию.

Откуда-то извне доносится крик, и создатель фильма просто сияет от счастья.

– Подходите ближе! Вы как раз вовремя! – призывает он и манит кого-то к себе.

Он достает из кармана зеленую зажигалку, и тут в кадре появляется охранник. Одну руку он держит на кобуре с пистолетом, а вторую вытянул вперед, стараясь успокоить, утихомирить героя фильма, но тот лишь подбадривает:

– Ближе! Улыбайтесь! Вы станете настоящей знаменитостью.

Слова охранника звучат неизбежными в таких случаях банальностями: «Пожалуйста, сэр, успокойтесь, сэр, позвольте вам помочь, сэр». Но подходить ближе он не решается, даже чуть подается назад, когда герой фильма крутится посреди бензиновой лужи, наслаждаясь переполохом, но потом вдруг останавливается, поворачивается к охраннику с совершенно бесстрастным лицом, вытягивает руки и просит:

– Помогите мне.

Охранник колеблется. А кто не растерялся бы на его месте?

– Помогите мне, – следует новая просьба. Ладони сложены в жесте мольбы. – Помогите мне. Пожалуйста!

Охранник добрый человек. Уже ступив мыском ботинка в бензин, он протягивает руку и касается молящих о помощи пальцев. Героя фильма заметно качает, и в ту же секунду протянутая рука охранника превращается в сжатый кулак, который врезается в челюсть создателя фильма. От удара того сначала подбрасывает вверх, а потом он падает в лужу на асфальте. К этому моменту фильм уже продолжается минуту и тридцать одну секунду.

Появляются комментарии: «ОМГ. Минута тридцать одна!!!»

Или: «Черт! Думал, это закончится иначе».

Комментарии заполняют нижнюю часть экрана. Сто пятьдесят три пользователя уже даже оценили свой интерес к фильму значком с поднятым вверх большим пальцем. У меня успевает мелькнуть мысль: подумали ли эти люди, что будет дальше, прежде чем дать такую оценку?

Затем охранник, чей страх внезапно исчез, а бессмысленное бормотание смолкло, уверенным движением наклоняется и забирает зажигалку из руки упавшего человека. Он отступает за пределы лужи, а герой фильма отряхивается, недоуменно моргает, потом открывает глаза и словно впервые оценивает ситуацию, в которой оказался. Охранник же откидывает крышку зажигалки, смотрит в объектив и отчетливо произносит:

– Тебе нравится то, что ты видишь?

Весь пропитанный бензином Йоханнес Шварб с искаженным от ужаса лицом открывает рот и начинает кричать, когда зажженная зажигалка падает в лужу. Охранник спокойно дожидается, пока тело не сгорает дотла, снимает со штатива все еще работающий на съемку телефон и выключает его.

В ту ночь Себастьян Пьюи не смог заснуть. А ведь я перебиралась из тела в тело ночь за ночью, но ни разу как следует не выспалась. И хотя моя кожа могла выглядеть свежей, как весенний цветок, усталость все же накопилась. И я поняла, что даже моему мозгу, как бы ни отличался он от мозга обычного человека, нужен отдых, как необходим он каждому мускулу, нерву, клеточке моего организма.

Спустившись к завтраку с одной простой мыслью: раз наступило утро, то положено завтракать, я несколько удивилась, не встретив в кафе Янус. На стук в дверь ее номера никто не отозвался, а в службе размещения сообщили:

– Да, она уехала рано утром. А вам оставила вот это.

Желтый листок из гостиничного блокнота. Почерк крупный, почти по-детски округлый: «Нужно кое-куда смотаться. Ужинаем в Сен-Гийоме, рю де ла Гард, 53. В пять вечера. Идет? хх». Приглашение на ужин и два поцелуя.

– Где находится этот Сен-Гийом? – устало спросила я.

Клерк за стойкой сверился с планом города.

– У вас есть машина?

– Нет, – вздохнула я. – Но уверена, что сумею туда добраться.

ОДНАЖДЫ в Милане я была женщиной с красивым лицом и густыми бровями. Я владела маленьким, но страшно дорогим желтым «мини». Сев в него в первый раз, я оказалась в полнейшем шоке от расположения подголовника, от близости тормозной педали, от того, что колени буквально упирались в руль. Словом, сиденье было продвинуто вперед так, что я оказывалась зажатой в кабине, словно управляла болидом «Формулы-1». Не проехав и двух миль, я вынужденно остановилась, приспособив под себя все до последнего зеркала. Обеспечив себе комфорт и безопасность вождения, я провела четыре потрясающих дня, посещая самые модные вечеринки в городе. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока ко мне не подошел поздороваться молодой красавец в смокинге. Я уже стала флиртовать с ним, но тут выяснилось, что незнакомый джентльмен – мой брат, которого начало беспокоить легкомысленное поведение сестры.

В понятном смущении я двинулась дальше, а хозяйка моего бывшего тела, казалось, даже не заметила украденного у нее времени, продолжая вести себя как ни в чем не бывало. Но только до того момента, когда попыталась сесть за руль своей машины, которую тут же разбила, врезавшись в полицейский микроавтобус, после чего ее, исходившую истошными криками, доставили сначала в больницу для оказания первой помощи, а потом в суд.

Порой поражаешься, насколько легко люди становятся рабами своих привычек.

Сен-Гийом. Я никогда не бывала там прежде и сомневаюсь, что когда-нибудь вернусь.

Фонари в железных клетках протянулись вдоль карабкающихся вверх улиц зависшими в воздухе розовыми пузырями. У подножия холма открыт единственный магазин – черный балкон нависает над ревущей стремниной горной речки. Улицы совершенно пусты, только иногда мелькнет в дверном проеме силуэт человека, вставшего у порога покурить. Припарковаться оказалось трудно, но еще сложнее найти потом путь по извилистым лестницам, залитым водой: лужи местами казались непроходимыми. Я спряталась под аркой церкви и всмотрелась во мрак рю де ла Гард. Наконец проходившая мимо старая женщина, сложившая зонт, совершенно бесполезный в такой ливень, указала мне место ниже на склоне холма, за углом булочной с закрытыми ставнями и грузовичком для развозки товара, оставленным на ночь прямо на тротуаре. Постоянно поскальзываясь и чуть не падая, натянув плащ на голову, я добрела до дома номер 53, за жалюзи которого виднелся теплый свет, и стала барабанить в дверь, дожидаясь, чтобы меня впустили.

– Открыто! – донесся изнутри мужской голос.

Я толкнула ручку, и дверь со скрежетом отворилась – тяжелое дерево скребло о гранитный пол.

Внутри был растоплен камин, потолок нависал низко над головой. В комнате стоял густой запах лука. Я огляделась в поисках вывески ресторана, но таковой не обнаружила. Помещение скорее напоминало гостиную в обычном доме: белоснежная кружевная скатерть, свеча в бутылке посреди стола. Проем в форме кривой трапеции вел туда, откуда пахло готовящейся пищей и вином. И оттуда же снова раздался голос мужчины:

– Это ты?

– А где Грета? – спросила я.

– Пришлось ее бросить. Надеюсь, ты не возражаешь?

У огня я отряхнула воду со своего насквозь промокшего плаща, обратив внимание на ровную стопку тарелок в серванте у стены, распятие рядом с книжной полкой, фотографию детей, расположившихся вместе с домашними животными за круглым столом в саду под окном дома.

– Янус? – окликнула ее я. – Что происходит?

– Ужин! – ответила она. – Я приезжала сюда в отпуск несколько месяцев назад и теперь вдруг вспомнила это маленькое местечко. Превосходно, подумала я, просто превосходно. Лучшего укрытия и не придумаешь!

Я скинула ботинки, почувствовав, как вода сочится из моих носков на каменный пол перед очагом. Из кухни внезапно донеслось громкое шипение масла, а потом звук, напоминавший козлиное блеяние. Я пошла в ту сторону, пригнувшись, ожидая увидеть Янус.

Это оказался высокий мужчина, привыкший сутулиться, слегка склоняя вперед плечи и голову. Черная рубашка с длинными рукавами была наглухо застегнута. Длинные черные брюки набегали на пару огромных тапочек, отделанных мехом. Он помешивал жарившуюся в винном соусе свинину, обложенную картошкой.

– Можешь подать мне это? – Его рука потянулась в сторону бутылки с вином.

Я молча подала ему вино. Пальцы, ухватившиеся за бутылку, были красно-желтыми. Красными снизу, желтыми сверху, где шрамы зажили неровно и остались борозды.

– Спасибо. – Мужчина (то есть Янус) плеснул в сковороду вина, и снова раздалось шипение. Потом он сам приложился к горлышку.

– Тебе здесь нравится? Я всегда мечтала однажды удалиться на покой в небольшой горной деревушке.

– На покой от чего?

– Не знаю. От всего. Если честно, я даже пыталась уйти от мира пару раз, но мне быстро наскучило. Политика, политика, политика. Знаешь, как тяжело устроить деревенский праздник?

– Даже не догадываюсь.

– Кошмар! – воскликнул он. – Каждый норовит стать главным.

Я взяла бутылку с вином, понюхала и пробормотала:

– Не будешь возражать, если…

– Угощайся.

Когда я наливала себе вино, у меня тряслась рука, хотя я не находила этому никакого психологического объяснения.

С бокалом в руке я повернулась, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Оказалось, что посмотреть можно только в один глаз. Второй давно удалили, и глазницу покрывал тот же зигзаг вживленной кожи, что проходил по лицу и шее, скрываясь где-то под воротником рубашки. Вероятно, глаз был когда-то красив. Небесной голубизны. Но теперь его прятала грубая кожаная заплатка, уродовавшая лицо Янус. Почувствовав мой взгляд, она ненадолго подняла голову от сковороды, улыбнулась и продолжила готовить.

Я крутила ножку бокала между пальцами.

– Что у нас на ужин?

– Свинина в паприке, красном вине, с белой фасолью, жареной картошкой, черной капустой. А на десерт тебя ожидает сюрприз.

– Не уверена, что смогу справиться с чрезмерным количеством сюрпризов.

– Ты сильная, Кеплер. С тобой все будет хорошо.

По тонкому, чуть искривленному оконному стеклу барабанил дождь, и ночная тишина усиливала звук.

– Где ты оставила Грету? – спросила я.

– В поезде на Нарбонн.

– Не самая плохая идея.

– Я так и подумала, что ты ее одобришь. Заняло потом некоторое время, чтобы вернуться назад, но зато я чиста. А где ты бросила… Как бишь его?

– В больнице.

– И ты теперь вроде похожа на…

– Санитара. А ты?

– Марсель… как-то там. Живу немного отшельником.

– Вижу почему. Химическое или физическое воздействие?

– Взрыв газа, – ответила она, пожав плечами. – Мне пересаживали кожу. Есть специальные растяжки. Не знаю, слышала ли ты. Их внедрили мне в затылок. Они наполнены солевым раствором, и от этого за пару месяцев кожа вытягивается, нарастает, и лишнее можно постепенно убирать. А растяжку переместить в другое место. Занимательный процесс, доложу я тебе.

– А тебе откуда все это известно?

– Провела в клиниках немало времени. – Раздался металлический звук, когда Янус постучала ложкой по краю сковороды. – Помешай пока немного сама, ладно?

Я взялась за дело.

– Если ты все еще на стадии растяжек, – заметила я, – значит, ожоги сравнительно свежие?

– Да, относительно.

– Тебе больно?

– В спальне есть морфий.

– Ты его принимаешь?

– Нет.

– Хочешь, принесу?

– Нет.

– Хочешь, добуду другое тело?

– Нет.

Картошка переворачивалась и снова ложилась на дно сковородки, когда я перемешивала ее. Янус по-хозяйски хлопнула в ладоши. Мизинец на правой руке отсутствовал. Как и большой палец. Три остававшихся казались до нелепости длинными рядом с обрубками.

– Кушать подано!

Я понесла блюдо в гостиную, служившую одновременно и столовой. Янус превзошла саму себя. Свинина оказалась нежнейшей, картофель хорошо прожаренным, капустные листья пропитались перцем, а соус хотелось слизывать с тарелки.

– Где ты научилась так готовить? – спросила я.

– У жены.

– У какой жены?

– У своей жены, – ответила она. – У Полы. Женщины, на которой я была жената.

Часы на камине отсчитывали секунды, а Янус снимала с тарелки остатки картошки и соуса кончиком изуродованного пальца.

– Ты с ней с тех пор встречалась? – спросила я. – Ты виделась с Полой Морган, женщиной, для которой стала мужем?

– Она умерла.

– Умерла?

– Умерла. Майкл Морган выжил, а Пола Морган умерла. Возможно, она не выдержала потери любимого человека и его замены на взрослого ребенка, занявшего привычную оболочку. Или артрит оказался не обычным артритом. Быть может, она просто от всего устала. Вероятно, наелась досыта. Кто может знать реальную причину, когда умирают скромные, незначительные люди?

Палец Янус описал еще один круг по тарелке, собирая последние остатки соуса. Его язык, мелькнувший в открытом рту, показался до странности здоровым, розовым, не тронутым шрамами. Нижняя губа отвисла, оказавшись с одной стороны толще, чем с другой, словно ее погрызла крыса, пока Марсель спал.

– Ты сказала, что часто бывала в больницах.

– Да, так и есть.

– Я разговаривала с Осако в Париже.

– Я любила Осако, – сказала Янус. – У Осако были чуткие пальцы.

– Она упомянула опухоль.

– Да. Это стало проблемой.

– И Майами…

– Мы все время будем разговаривать только о прошлом, Кеплер?

– В Майами у тебя было тело на «Фэйрвью руаяль». Без волос на голове. Я подумала сначала, что это дань моде, но сейчас вспоминаю, что бровей не было тоже. А как насчет Греты? Интересный выбор. Гораздо старше, чем все твои излюбленные Адонисы с круглыми попками, толстый слой косметики, уже очень дряблая плоть…

Янус слизала соус с края тарелки.

– Иногда, – сказала она, – хорошо попробовать немного новизны.

– Янус… – Я отложила вилку в сторону, положила руки на колени. – Ты ни о чем не хочешь мне рассказать?

– Конечно хочу, дорогая, – ответила она. – Дело в том, что я умираю.

– И как тебе это чувство?

– Неплохо. Совсем неплохо. Знаешь, возможно, это лучшее из всего, что я сделала за последнее время.

– Ты уже пыталась. Но никогда не доводила до конца.

Она чуть заметно вздохнула:

– Пока не доводила.

– Опухоль у Осако. Она ведь не просто причиняла неудобство.

– Верно.

– Но ты сбежала. А у мсье Петрэна была такая очаровательная задница. Знаешь, ведь если бы ты захотела сигануть с крыши, то нашла бы человека… Словом, смертельно больного, готового спрыгнуть вниз.

– А ты сама пробовала? Встать на краю. Посмотреть, куда полетишь. Зная, что это пока вовсе не обязательно.

– Я не тороплюсь умирать.

– До поры до времени.

– Мне кажется, что тобой движет какое-то видение, фантазия, а не обязательство.

– Кеплер…

– Меня зовут Самир. – Она тоже принялась вертеть ножку бокала оставшимися пальцами одной руки и большим пальцем другой.

Грета делала то же самое, когда мы ели утку в Монпелье. Мне понадобилось усилие, чтобы не выдать удивления.

– Успела изучить Самира, как обычно? – спросила она.

– Нет, не получилось.

– Странно для «агента по недвижимости». Меня всегда удивляло, зачем ты взялась за такую работу. Ясно, что не ради денег или доступа к плоти. Ты могла все легко заиметь иначе. Что это было? Любопытство?

– Нечто в этом роде. – Мне трудно было отвести взгляд от бокала, продолжавшего вращаться и вращаться между ее пальцами. И я заговорила, чтобы отвлечься: – Легче расположиться в теле, когда знаешь его друзей. Познание всегда должно быть первым шагом при выборе кожи, а мы часто совершаем трагические ошибки, обходясь без него. И возможно… Необходимо своего рода родство с объектом. Например, я решаю стать нейрохирургом. Но мне вовсе не интересно вскрывать людям черепа и рыться в их мозгах. Я не для этого хочу быть нейрохирургом. Мне нужно лишь уважение коллег, любовь студентов, восхищение друзей, знающих, каким сложным делом я занимаюсь. Люблю ли я свою мать? У меня искренняя улыбка или фальшивая? Ношу ли я пурпурные кружевные трусики под моими солидными коричневыми брюками? Я смотрю на людей, как архитектор мог бы рассматривать здание. Вот это – хижина с осыпающимися по краям стенами… А это – дворец, ждущий своего повелителя… Или крохотный коттедж, в котором нет укрытия от озлобленной ненависти и взаимной лжи. Дом с террасами, зажатый между себе подобными. Я смотрю их фильмы, ношу их одежду, нюхаю мыло, которое они предпочитают. Знаешь, есть нечто весьма занятное в том, какое именно мыло выбирает для себя незнакомец. Вот это и есть самое интимное познание. А в нашем положении мы имеем еще и то преимущество, что нам не надо прощать себе прегрешений прошлого – ведь грешили не мы. Нас не ослепляет история жизни, мешающая наслаждаться ее чудесами. «Агент по недвижимости» как раз ищет людей чудесных и цельных, живущих полной жизнью, и если ты поразмыслишь над этим достаточно долго, то, возможно, поймешь, как это здорово. Что ты выбираешь не просто кожу… Не только тело, но личность. От внешности до свойств души.

Бокал вращался в пальцах Янус, но она не сводила взгляда с моего лица. А потом вдруг спросила:

– И ты ни разу не попробовала прожить настоящую жизнь? Десять лет, двадцать? Иметь длительные отношения?

– Мне не хватало терпения.

– Почему?

– Потому что это тяжело.

Молчание. Лишь тикали часы да стучали в окно капли дождя. Потом с ноткой осторожности в голосе она произнесла:

– Кеплер…

– Не называй меня так.

– Но это твое имя.

– Всего лишь название досье, не более того.

– Нет, это ты.

– Я – Самир Шайе.

– Нет. Ты – не он.

– Так сказано в моих водительских правах.

– Нет. Ты – не он. – Она ударила тяжелым мужским кулаком по столу, заставив посуду зазвенеть.

Я успела поймать свой бокал, прежде чем он упал, а потом подняла взгляд и увидела единственный яркий глаз, словно сверливший меня насквозь.

– Кто такой Самир Шайе? – прошипела она. – Какой он? Смешной? Дурашливый, остроумный, великолепный любовник, бальный танцор или приторговывает зельем? Что, черт возьми, Самир Шайе значит для тебя? Как, мать твою, ты смеешь бесчестить его имя, присваивая его себе? Ты – никчемная паразитка, мусор, отброс человечества!

Я держала бокал за самую нижнюю часть ножки, ожидая продолжения. Янус шумно выдохнула и содрогнулась, но вовсе не от усилия. Она прищурила глаз, ухватилась пальцами за край стола, а потом сделала не менее глубокий вдох – долгий и протяжный.

– Я ненавижу тебя, – произнесла она, выплевывая каждое слово сквозь стиснутые зубы.

– Ничего страшного. Я тоже не питаю к тебе особенной любви.

Смех, мгновенно перешедший в сдавленный хрип от боли.

– Позволь мне принести тебе немного морфия, – сказала я. – Это поможет…

– Не надо. Не суетись.

– Но тебе же больно!

– Это нормально… Даже хорошо.

– Как можно считать боль чем-то хорошим?

– К черту твой морфий! – проревела она густым басом так, что я невольно отшатнулась. Она медленно вдыхала, медленно выдыхала, успокаивая себя. А потом отвела взгляд в сторону и спросила: – Что тебе известно о Самире Шайе?

– Зачем это тебе?

– Что тебе о нем известно?

– Да что с тобой такое?

– Кеплер, Самир, как угодно, – говори.

– Я… мне известно не очень много. Он санитар в университетской больнице. Как раз заканчивалась смена. В кармане лежали ключи от машины. А мне была нужна машина. Все получилось очень кстати. Я просто воспользовалась возможностью, вот и все. Марсель…

– Меня зовут Янус.

– Это нелепое имя.

– Неужели? – выдохнула она. – А мне нравится. Мне кажется… оно весомое. В нем и время, и мощь нашли свое отражение. Скоро ты в этом убедишься.

– Янус… – Я вцепилась в край скатерти. – Какого дьявола! Что здесь происходит?

Она открыла единственный глаз, но на изуродованном лице больше не отражалось злости или ненависти. В нем читалось лишь холодное отчуждение.

– Сюда едет Галилео. – Мое тело при этих словах словно парализовало. Я не могла ни дышать, ни говорить, ни двигаться. – Я позвонила Осако. Тоже воспользовалась удобной возможностью, как и ты сама. Позвонила и сказала, что меня зовут Янус. Извинилась, заверила в своих самых теплых чувствах к ней. Сообщила о деньгах, которые она может у меня забрать, если захочет. Мне они больше ни к чему. Она поплакала и повесила трубку. Но, как я думаю, плакала она достаточно долго.

– Достаточно долго для чего?

Янус не ответила. Я вскочила на ноги, сама не заметив этого.

– Достаточно долго для чего?

Вздох, почесывание, гримаса боли.

– Чтобы «Водолей» отследил звонок, – ответила она. – Мне кажется, достаточно долго для этого…

– Когда?

– По-моему… – казалось, она назвала цифру наугад, – часа три назад.

– Ты упомянула… – Слова не шли у меня с языка.

– Тебя? Нет. Но бежать уже поздно. Ты только привлечешь к себе внимание. Вот почему так важен вопрос, насколько хорошо ты знаешь Самира Шайе.

– Почему? Зачем ты это сделала?

– Кеплер… – Она говорила тоном отца, опечаленного школьными оценками дочери. – Ты ведь занимаешься работорговлей. Ты – убийца. Похититель времени. Но суть даже не в тебе. Я слишком важная фигура сама по себе, чтобы мелко мстить случайным знакомым, какой остаешься для меня ты. Тебе следует понимать: как бы я ни ненавидела тебя, я в гораздо большей степени – тысячекратно сильнее – считаю отвратительной именно себя. По-настоящему достойной презрения. И роскошь предоставить вооруженным убийцам сделать то, что я так давно собиралась совершить сама, но не могла решиться, – это редчайший подарок судьбы, который просто невозможно упустить.

Звук дождя. Я стояла, упершись руками в спинку грубого деревянного стула. От напряжения у меня побелели костяшки пальцев. Янус допила остатки вина из своего бокала. Проглотила жидкость. Ее взгляд блуждал, ни на чем надолго не задерживаясь, устремлялся то в потолок, то куда-то еще.

Слова крутились у меня в голове, но я ничего не говорила. Блеф. Розыгрыш. Дурная шутка старого призрака, слишком обозленного и циничного, не помнящего, что его воспринимают не только глазами и органами слуха. Сознание тоже работает. А потому я пристальнее всмотрелась в Янус, а она, почувствовав на себе мой взгляд, посмотрела на меня так, чтобы до меня дошло. Ей действительно было наплевать, умру ли я, ей было наплевать, умрет ли она. Янус не лгала.

И я встала с места. По другую сторону комнаты располагалась деревянная дверь в туалет. Я нырнула в эту каморку с покатым потолком и, как никогда прежде, внимательно взглянула в зеркало над раковиной на лицо Самира Шайе. Я носила его четыре часа, но ни разу толком не видела. Мне слегка за сорок? Прямые темные волосы коротко пострижены, бородку тоже недавно подровняли – не слишком опрятно, но рукой, привычно державшей ножницы, – то есть сделал это я сам. У меня кожа цвета древесины вяза, гладко обработанной шкуркой. Имя то ли французское, то ли мусульманское. Я бы предположила Алжир, но что из этого следует? Мать, отец, место рождения, язык, религия? Я проверяю, нет ли на шее цепочки с крестом, и ничего не обнаруживаю. Ощупываю пальцы в поисках колец, достаю мобильный телефон и бумажник. Телефон я отключила, как только внедрилась в Самира; не стоит принимать звонки, чтобы не совершить промах. Но теперь я снова включаю его и роюсь в бумажнике. Там пятьдесят евро наличными, две дебетовые карточки из одного банка и удостоверения с уже известными мне сведениями – Самир Шайе, старший санитар. В чем состоят обязанности старшего санитара? Я знала это когда-то давным-давно, в свою бытность студенткой медицинского факультета в Сан-Франциско, молодой и красившей ногти на ногах. Много воды утекло с тех пор. Я оставила крашеные ногти в прошлом, когда мне надоело возиться с больными, а потому теперь Самир Шайе стал новой игрой, правила которой следовало выяснить, поскольку они оказались мне в новинку.

Было слышно, как Янус возилась в соседнем помещении. Три часа – достаточно долгий срок для вооруженных людей, имеющих в своем распоряжении вертолет. В кухне потекла вода из крана: Янус мыла посуду.

– Знаешь, они, по всей вероятности, уже здесь! – выкрикнула она.

Очень обнадеживающее и полезное замечание.

Содержимое бумажника. Банковские карты опасны – меня легко спросить о кодах к ним, легко разоблачить, если окажется, что я их не знаю. Читательский билет библиотеки, пара карт на скидки в магазинах, профсоюзный билет, счет из местного гольф-клуба. Кто же он такой, этот человек? Самир Шайе.

Я смотрюсь в зеркало, пробегаю пальцами по бороде, волосам, даже тем, что видны из-под рукава рубашки. Вижу округлые карие глаза, похожие на глаза избалованного ребенка. Ощупываю живот, чуть обвисший, но не постыдно толстый. Когда я приподнимаю брови, ощущение такое, что у меня задирается вверх весь скальп, а если хмурюсь, кажется, будто кожа на лбу сдвигается ближе к носу. Я поднимаю крышку сливного бачка унитаза, бросаю туда телефон и бумажник, после чего ставлю крышку на место.

Теперь вопрос, кто такой Самир Шайе, на самом деле не столь актуален. Важно лишь, кем он кажется.

– Ты готова к десерту? – донесся из кухни голос Янус.

Я еще мгновение посмотрела на свое отражение, а потом выключила свет.

– Что это? – спросила я, возвращаясь в кухню, но теперь говоря на магрибском диалекте арабского языка, слова в котором протяжны и тяжелы на слух.

Янус стояла у раковины, надев на иссохшие руки пару желтых резиновых перчаток, пятна от средства для мытья посуды покрывали рубашку на груди. При звуках моего нового голоса ее брови чуть удивленно взлетели вверх, но она ответила на том же языке с восточным акцентом:

– Крем-карамель с малиновым и ванильным сиропом. Его делают вручную, но продают в местном супермаркете.

– Выглядит аппетитно. Хочешь, я вытру посуду?

Удивление промелькнуло в уголках его губ.

– Если тебе не трудно.

Я сняла с крючка кухонное полотенце, встала рядом с Янус и начала методично вытирать одну тарелку за другой.

– А ты когда-нибудь пробовала приготовить крем-карамель сама? – спросила я, тестируя каждое слово по мере того, как произносила его, запоминая формы, приспосабливаясь к беглой речи.

– Да, один раз. Когда была домохозяйкой в Буэнос-Айресе. Но он растекся у меня в кастрюле. Было похоже на блевотину из бананов.

– Бывает.

– А ты хорошая повариха?

– Прошла через это. Работала шеф-поваром.

– Действительно хорошим?

– Злоупотребляла красным перцем. Управляющий рестораном остался недоволен тем, насколько я не оправдала свою блестящую репутацию, основанную на несколько иной рецептуре. Я заявила, что мне надоели пресные блюда. Мне посоветовали вернуться к прежнему стилю или искать себе другую работу. Я вернулась к прежнему стилю, но все равно нашла себе другую работу.

– Кажется, ты потерпела неудачу.

– Я просто хотела проверить одну гипотезу.

– Какую же?

– Что язык истинного повара в биологическом смысле чувствительнее, чем у остальных, обладая способностью ощущать тончайшие нюансы вкуса, недоступные для других людей.

– И чем дело кончилось? – Любопытство возобладало в голосе Янус. Губка перестала описывать круги по тарелке.

– Будь я проклята, если обнаружила разницу, хотя часто о ней слышала. Впрочем, я побывала в телах величайших музыкантов своего времени, но так и не научилась улавливать пресловутую изящную мелодику Малера. Я носила тела знаменитых танцовщиц, и, разумеется, мышцы моих ног были натренированы для любых па, я легко стояла на пуантах. И все же…

– Что?

– И все же, не имея за плечами школы и опыта, смысл всех этих телодвижений оставался мне не понятен, я танцевала неуверенно. Для меня стало величайшим разочарованием открытие, что одних только легких известного оперного певца или ног балерины недостаточно, чтобы добиться совершенства в искусстве.

– А упорно и тяжело трудиться тебе не хотелось.

– Никто не любит тяжело трудиться. Помогает мотивация. Вот ее-то мне и не хватало.

Мы некоторое время помолчали, занимаясь посудой. В соседней комнате пылали дрова в очаге. Потом она сказала:

– Вероятно, бежать уже поздно.

– Что?

– Я хочу сказать, если они уже здесь…

– О да! Попытка побега вызовет подозрения.

– Так, стало быть, – продолжала она, – ты решила блефовать? Выдать себя за ни в чем не повинного человека?

– Да, план примерно таков.

– И ты считаешь, что посуда тебе поможет?

– Я думаю о том, что люди нашей породы никогда не работают вместе. Мы невероятно одиноки. Мне кажется, мы нуждаемся в друзьях, в компании… то есть в партнерстве больше, чем в компании. А еще я знаю, насколько всем нам страшно. Особенно в одиночестве. Давай приступать к твоему десерту.

– Ты получишь большое удовольствие.

Я поставила на полку последнюю тарелку и прошла в гостиную, пока Янус доставала сладкое из холодильника. Два белых блюдца с кусками пирожного крем-карамель, политых малиновым сиропом, были выставлены на мое обозрение. Рядом с каждым лежала серебряная ложечка. Я попробовала, и вкус действительно оказался приятным. Янус сидела напротив, не прикасаясь к своему десерту. Потом сказала:

– Как…

Я положила в рот еще кусочек.

– Не могла бы ты… – Она начала заново, слегка срывавшимся голосом. Замолчала, тихо вдохнула, медленно выдохнула, чтобы закончить фразу: – Думаю, теперь я готова принять морфий. Принеси, пожалуйста.

Я положила ложку на блюдце и откинулась на спинку кресла:

– Нет.

– Нет?

– Нет. Если хочешь умереть, не стану мешать. Тебе нужен был кто-то, чтобы придать тебе смелости пройти через все это, аудитория для твоей грандиозной финальной сцены. Отлично! Но твое стремление унять боль совершенно меняет дело.

Костяшки ее мужских пальцев чуть не вылезли наружу от напряжения, стали белыми даже под сморщенной покрасневшей кожей. На лице заиграла широкая улыбка, хотя единственный глаз при этом прищурился.

– Как думаешь, Самир, сколько тебе осталось жить?

– Ты лишила меня возможности самой ответить на этот вопрос. Мы обе способны на такое. В этом смысле ты хорошая повариха.

– Я очень старалась. Тебе не…

Последние слова еще не сорвались с ее языка, когда погас свет. До нас не донеслось ни щелчков сработавших предохранителей, ни треска короткого замыкания. Только что свет горел и вдруг отключился, а мы сидели – две тени на фоне оранжевого пламени камина. Дождь барабанил в стекло. Из кухонного крана капало в раковину, из которой до сих пор доносился мыльно-лимонный запах химического средства для мытья посуды. Я посмотрела на тень Янус – спина прямая, шея окаменевшая, пальцы вцепились в край стола. Мы ждали.

– Самир?

– Слушаю тебя.

Ее голос теперь заметно дрожал, руки постучали по дереву.

– Спасибо тебе.

– За что?

– Что не сбежала.

– Как ты сама верно заметила, попытка побега слишком предсказуема.

Топот тяжелых башмаков за входной дверью, промельк тени на дверном стекле. Я подумала о коврах на полу – вода им противопоказана. Потом даже отодвинула свое блюдце от края стола, чтобы его содержимое не опрокинулось вниз.

– С-самир? – Она слегка заикалась, шептала горячо. Казалось, слезы кислотой разъедают ее уродливое сейчас лицо.

– Что такое?

– Удачи тебе.

Какой-то металлический предмет разбил стекло в двери. Я закрыла уши ладонями, но ясно услышала, как светошумовая граната прокатилась по полу. Я нырнула под стол, но вспышка и грохот взрыва все равно с силой отдались у меня в затылке. Свернувшись калачиком, я подтянула колени к подбородку, прикрывая голову, когда входная дверь слетела с петель, а грузные мужчины в тяжелых башмаках вломились спереди и сзади. Их брюки были заправлены в носки, манжеты рубашек скрывались в перчатках. Оглушенная, с пронизывающей болью в мозгу, я все же смогла расслышать и успела разглядеть, как Янус поднялась на ноги, широко распахнула руки и чуть дрожащим голосом почти весело воскликнула по-английски:

– Как же мне, мать вашу, нравится это тело!

Она, вероятно, сделала еще какое-то движение, попыталась ухватиться за кого-то, потому что тут же началась стрельба – целая серия выстрелов сквозь глушители, – которая продолжалась даже после того, как тело рухнуло на пол. Я закрыла глаза, а потом снова открыла их, привыкая к воцарившейся полутьме. И увидела Марселя распростертым по другую сторону стола. Каждый из выстрелов оставил пулевое отверстие в груди, одна пуля прошила горло, другая угодила в нижнюю часть челюсти, голова тоже оказалась пробита. Но даже по трупу они сделали три контрольных выстрела, и каждый раз в месте попадания на теле Марселя лопалась ткань рубашки, брызгала кровь. А потом наступила полная тишина. Лишь дождь все так же стучался в окно.

Затем случилось неизбежное. Кто-то придавил меня к полу, поставив колено чуть ниже спины, ствол пистолета уперся мне в шею, а я начала умолять сжалиться надо мной на самом лучшем, как мне казалось, магрибском диалекте арабского языка.

Военный спецназ никогда и ничего не делает наполовину.

К чему вынимать предохранители, если можно перерезать электрический кабель?

А если можно перерубить один кабель, почему бы не обесточить весь городок?

Это большое удобство.

Я сидела, прижав колени к груди, руки, связанные проволокой за спиной, постепенно немели. Сидела и наблюдала, как вооруженные до зубов люди подняли изломанный и окровавленный труп Марселя… Кем бы он ни был при жизни… Подняли его с залитого кровью пола гостиной, поместили в черный прорезиненный мешок и вынесли на улицу. Пока одни занимались этим, их многочисленные коллеги, вооруженные все, как один, пистолетами с глушителями, все, как один, в натянутых на головы шапочках-масках с прорезями для глаз, чтобы лишь минимальный участок кожи оставался обнаженным, встали вокруг меня, нацелив стволы мне в голову. Выражения их лиц я, естественно, видеть не могла. Лишь время от времени я обращалась к ним с мольбой. Я молила о пощаде, задавала недоуменные вопросы, просила оставить меня в покое. Я взывала к их милосердию от имени моей дорогой и горячо любимой мамочки, которой не выжить без меня. Просила не убивать меня, потому что я еще о многом мечтал и мечты еще не сбылись. Но я намеренно говорила обо всем этом на языке, которого они не понимали.

Одиннадцать мужчин. Чтобы убить Янус, столько не требовалось, но их оказалось ровно одиннадцать, различимых лишь по росту и манере двигаться. Они просветили весь дом фонариками, изучили остатки ужина на блюде в центре стола, сушившуюся на кухне посуду. Они обшарили мои карманы, но, не обнаружив удостоверения личности, облаяли меня по-французски с парижским выговором: «Кто вы такой? Как вас зовут?»

Я лишь примерно догадывалась, как звучит французский язык с алжирским акцентом, но решилась ответить:

– Я – Самир. Самир Шайе. Пожалуйста, не убивайте меня.

– Что вы здесь делали, Самир Шайе?

– Я приехал сюда для встречи с мсье Марселем. Мсье Марсель собирался помочь мне.

– Помочь в чем?

– С работой. Он был друг моего кузена. Пожалуйста. Я не очень хорошо говорю по-французски. Я алжирец, понимаете? Из Алжира. Не так давно в ваша страна. Пожалуйста, отпустите меня. Вы из полиции?

Нет, они не из полиции. Одна почти совершенно темная фигура приблизилась к другой, зашептав что-то на ухо. В чем дело? Кто этот человек?

– Он утверждает, что он алжирец по имени Самир Шайе. У него примитивный французский язык. При нем нет никаких документов. Мы ни в чем не можем быть уверены.

Все взгляды устремляются на меня, изучают лицо. Потом раздается шепот: «Его будут искать?»

Никак не реагируй. Твое знание французского не позволяет вникнуть в суть разговора. Не выдавай особого страха. Полная концентрация на главной задаче – убедить их в своей безвредности.

Затем раздался другой голос, тоже на сильно ломаном французском, но, несмотря на языковой барьер, я узнала эти звуки, а на фоне пламени из очага увидела знакомую фигуру – рост, сложение, пропорции тела. И этот голос произнес:

– Мы не можем оставаться здесь. Берем его с собой?

А голос был знаком, потому что совсем недавно принадлежал мне самой. Такой приятный низкий баритон, с которым я прокатилась по Турции, Сербии и Германии, прежде чем заставила его умолкнуть, заткнув рот носком и приковав тело к радиатору отопления в Зелендорфе уже столько лиц тому назад. И, конечно же, это был голос Натана Койла – преступника, наемного убийцы, фанатика, но, возможно, и моего потенциального спасителя.

Его босс отдал команду:

– Берем его.

Так они и поступили.

Я насчитала одиннадцать человек, которые приехали в Сен-Гийом для расправы над калекой по имени Янус. Но только трое ждали у припаркованного на обочине над рекой микроавтобуса с сиявшими белым светом включенными фарами. Двое из них уже чувствовали себя вполне раскованно, сняв маски и открыв лица – одно мужское, другое женское – и зажав между пальцами раскуренные сигареты. Трудно прикурить, если на руках шерстяные перчатки, невозможно сладко затянуться с лицом, скрытым под маской.

По всей видимости, они ничего не знали о том, что случилось у русла реки. Им, вероятно, сообщили бы, что смерть Койла стала результатом несчастного случая, а не хладнокровной казни. Они всего лишь исполняли чужие приказы.

Мои руки прятались в карманах, лицо закрывала шерсть. В темноте ночи моя фигура была для них знакома, если и не сразу узнаваема, и я была одна.

Когда я приблизилась, стоявший рядом с фургоном мужчина повернулся и окликнул:

– Геродот?

– Нет, Аврелий, – ответила я быстро, по-деловому, добавив: – Думаю, нам может понадобиться молоток.

Недоумение и любопытство промелькнули в выражении лица женщины, но у меня оказалось достаточно времени, чтобы от края дороги переместиться к задней двери микроавтобуса, на расстояние полуметра от ближайшего мужчины, и, не делая больше никаких лишних движений, я достала руки из карманов. Он едва ли успел заметить мою обнаженную плоть, когда я прижала пальцы к его открытому лицу и совершила прыжок.

Алюминиевая кружка с кофе упала на землю, укатившись куда-то в заросли у кювета; Самир Шайе покачнулся и задрожал, ощупывая руками свой странный головной убор. Я же стремительно выдернула пистолет из кобуры, всадив одну пулю в бедро женщине, а другую в живот стоявшему рядом с ней мужчине. Когда они упали, я подошла, забрала у обоих пистолеты и, не зная другого способа избавиться от них, кинула подальше в сторону ущелья, услышав, как они со стуком покатились вниз по камням. Все еще с пистолетом в руке я подобралась к водительской двери микроавтобуса, никого за рулем не обнаружила и резко повернулась к Самиру Шайе, замершему на месте и мявшему в руках снятую шерстяную маску.

– Привет, – сказала я. – Вы ведь санитар, верно? Внизу у реки лежит человек в костюме из лайкры. Вам придется вытащить его оттуда. У него огнестрельное ранение. Этих двоих тоже подстрелили, хотя только время покажет, насколько серьезно. Я убью вас, их и любого, кто проедет мимо, если вы не сделаете то, о чем я прошу. Понятно?

Он все превосходно понял.

– Вот и прекрасно! – делано бодро воскликнула я. – Кажется, я видела фонарик в «бардачке» водителя. Буду следить за вами по лучу света.

Когда мы отправились в путь, Самир Шайе некоторое время оставался темным силуэтом в зеркале заднего вида. Я носила его тело менее восьми часов, но его жизнь теперь изменилась навсегда – он больше не станет прежним Самиром Шайе.

Койл продолжал лежать на полу фургона у меня за спиной, прижав руку к наложенной на рану повязке, посеревший и прерывисто дышавший. Я накинула ему на плечи его куртку, обмотала ноги одеялом, но он все равно дрожал, и зубы его стучали, когда он спросил:

– И что теперь?

– Надо избавиться от микроавтобуса. Доставить тебя к врачу.

– Я твой заложник?

– Звучит более зловеще, чем необходимо.

– Зачем ты мне помогаешь?

– Я помогаю только себе. Всегда. Ты хочешь оставаться в сознании?

– А ты желала бы меня усыпить?

– Нет.

– Тогда я тоже не хочу отрубаться.

Сервисная зона у извилистого шоссе, проложенного через горы. Койл все это время не спал, но и не говорил ни о чем, лежа под одеялом в задней части фургона.

Мое тело не имело при себе денег. Пистолет, нож, но ни гроша наличности. Но я все равно зашла в магазин-кафе при заправочной станции, заказала черный кофе и два «крок-мсье»[15]. Дойдя до кассы, за которой стояла женщина с заспанными глазами, я поставила кофе на стойку и ухватилась за ее руку. Мое бывшее тело покачнулось, сбитое с толку и недоумевающее, а я открыла кассу, взяла оттуда пачку евро и сунула ему в карман.

Он едва успел прийти в себя и заметить мою кожу поверх своей, как я мгновенно совершила обратный прыжок.

Я подала кассирше бумажку в двадцать евро. Ее, разумеется, удивило, что ящик кассового аппарата оказался уже выдвинут, но, глядя на мое улыбающееся лицо, она лишь слегка встряхнулась и не стала задавать никаких вопросов.

Я уселась на холодную металлическую скамью под навесом из красного шифера и дала кофе остыть, не притрагиваясь к нему. Жидковатое желтое солнце начало пробиваться сквозь линию горизонта, маленькое и словно озлобленное борьбой с серыми дождевыми тучами. Казалось, ничто не в состоянии привнести хоть немного красок в наступавшее утро. Низкий туман стелился над травой вдоль обочины шоссе.

Я съела свой сэндвич и снова включила мобильный телефон. Ему потребовалось время, чтобы перезагрузиться и показать новое текстовое сообщение: «Тебе нравится то, что ты видишь?» А несколько минут спустя отобразилось второе. Отправитель явно не сумел справиться с искушением: «Эта улыбка – специально для тебя». Вслед за текстом расположился «смайлик» – улыбающаяся рожица.

Толстяк-водитель с двойным подбородком и в пиджаке, застегнутом на мощном брюхе, как раз проходил мимо. Я спросила, который час, и, пока он собирался ответить, ухватилась за кисть его руки, прыгнула, взяла мобильный телефон из вялой руки не успевшего прийти в себя мужчины, опустила в карман шофера и тут же переключилась снова. На все ушло менее пяти секунд. Скорее, только три. Я даже успела почувствовать головокружение своего тела от предыдущего резкого перемещения.

Шесть тридцать утра, ответил мне шофер, восстановив равновесие своего грузного тела. Лучше отправляться в дорогу, пока транспортный поток еще не такой плотный.

В мужском туалете я зашла в кабинку, закатала рукав, нащупала вену и ввела десять миллилитров сильного успокоительного. Покончив с этим, вышла из кабинки, приблизилась к какому-то мужчине, стоявшему у писсуара, и сказала (причем мой язык уже ворочался не без труда):

– Ну-ка, ударь меня!

Когда же он наполовину развернулся ко мне, я перехватила его руку и переключилась, обнаружив на своих брюках все еще расстегнутую ширинку, после чего ударила свое бывшее тело изо всех сил. Я оказалась крупным мужчиной, и недостаток физической подготовки полностью компенсировался одним только моим весом. Кроме того, противник уже находился под воздействием лекарства. У него не оставалось ни малейшего шанса в борьбе со мной.

– Кто ты теперь такая, черт тебя возьми? – спросил Койл.

– Я Ирэна Скарбек, – гордо ответила я. – Уборщица.

– Я вижу, что ты уборщица. Вопрос в том, зачем ты ею стала.

– Мы не можем больше пользоваться микроавтобусом. Его легко отследить. Я сунула мобильник в карман шоферу-дальнобойщику. Надеюсь, он увезет его действительно далеко, и на хорошей скорости.

– В «Водолее» догадаются, что ты избавилась от телефона.

Меня его слова нисколько не смутили.

– Сигнал есть сигнал, и его происхождение придется установить в любом случае. Буду довольна, если это поможет нам выиграть хотя бы пару часов. А теперь лучше скажи, какую, по-твоему, машину водит женщина моего типа?

Я сплю. Это сейчас самое главное. В этом крошечном номере только одна кровать, и хотя она двуспальная, Койл растянулся на ней по диагонали. И если запаха пота было недостаточно, чтобы наморщить мой маленький носик, то простыни все равно пропитались его кровью.

А потому мне приходится спать на полу, просыпаясь в очень неудобной позе: одна рука задрана вверх, а другую я отлежала. Хотя в комнате жарко, меня бьет озноб. Радует только, что мышцы уже не так утомлены, но раздражает недостаток плоти на костях, не позволяющий телу сохранять тепло.

Я то вижу сны, то прихожу в себя, едва помня приснившееся. А снится мне Янус. Двуликая богиня. Вот она – роскошно красивая женщина с сапфирами в волосах – лежит в постели моей квартиры в Майами. А вот голым мужчиной танцует по комнате, похлопывая себя по ягодицам и восклицая: «Ах, как мне это нравится, нравится, нравится!» Она тогда была молодым человеком, на редкость привлекательным, по имени Майкл Питер Морган. Он занимался тхэквондо, и вскоре его ожидало знакомство с его идеальной женой.

И Янус в облике Марселя, с истончившимися губами, со скрюченными пальцами, с кожей лица цвета гнилого, изъеденного червями помидора. Тебе нравится то, что ты видишь?

Сны о Галилео. Он мой! Он красив. Он мой! Тебе нравится то, что ты видишь?

Проснувшись, я не сразу соображаю, где я и кто я. Ощущаю тошноту и какое-то время сижу на краю стульчака унитаза, вцепившись в его края, хотя знаю, что рвоты не будет, как бы мне ни хотелось, чтобы это тело сейчас же вывернуло наизнанку.

Отель слишком дешевый, чтобы снабжать постояльцев зубной пастой и щетками. Между тем у меня начинают ныть зубы.

Койл спит как сурок.

У меня осталось четыре евро.

Я проснулась, вздрогнув, как от удара током. Солнце клонилось к закату, а мне снился Галилео.

Койл спал на кровати. Мне пришлось разбудить его, как только стало смеркаться.

– Нам необходимо двигаться дальше.

– Куда мы отправимся? – спросил он, когда я помогала ему забраться в машину.

– Туда, где можно сесть на поезд.

– Ну, привет! – сказала я.

Койл открыл глаза, облизал пересохшие губы и спросил:

– Куда меня угораздило попасть на этот раз?

– К дантисту.

Он медленно окинул взглядом низкий потолок, выложенный белой плиткой пол, потом посмотрел на меня:

– А ты кто?

– Я? Меня зовут Нера Бек. Я замужем. У меня двое детей и скидочная карточка местной кофейни. Мое хобби, которое некоторые назвали бы одержимостью, – коллекция кулинарных рецептов.

– Который час?

– Полночь. Или около того. Я – или скорее это был ты сам – объяснила, что случай срочный и я хорошо заплачу. Но когда Нера поняла, что у меня в плече пуля, она немного занервничала. Пришлось сначала признать, что у меня нет острой зубной боли, а потом… Вышло так, как вышло. И вот я перед тобой.

– Какой сегодня день недели?

– Все тот же, – ответила я. – Прошло лишь несколько часов. Извини, что пришлось совершить прыжок так внезапно, но с тобой стало трудно общаться, а я действительно сильно напилась. Однако стоило мне стать тобой, как я поняла, что все твои речи и поступки не имеют значения, важнее всего немедленно извлечь пулю.

Я взяла с металлической поверхности стола хирургические щипцы и задумчиво щелкнула ими в воздухе.

– Я посчитала, что у стоматолога всегда найдется целый набор жидкостей, которые немного уймут боль. И, кроме того, возможны осложнения.

Когда Койл снова открыл глаза, я сказала:

– Теперь я Бабушка. Это такая кличка. Хотя я, разумеется, вовсе не бабушка. Зато у меня в сумке восемьдесят евро наличными, связка ключей от дома, початая бутылка водки, четыре презерватива, упаковка парацетамола, баллончик с перечным газом и вот это.

Я бросила на постель, в которой лежал Койл, колоду игральных карт. Он посмотрел на нее, потом на меня и заметил:

– Ты выглядишь… как-то искусственно.

– Неужели? – Я провела ладонями по пышным формам своего тела, по концам моих локонов «платиновой» блондинки, обрамлявших пухлую белую шею. – Да, кажется, у меня в груди силикон, который еще не до конца прижился, но с лицом-то должно быть все в порядке, верно?

Койл, вытянувшийся на кровати в номере дешевого отеля, изучил обширные участки моей плоти, остававшиеся обнаженными, и сказал:

– Для тебя это что-то вроде наказания, как я понимаю. Кара, ниспосланная свыше.

– Чепуха! – воскликнула я, плюхаясь на постель рядом с ним и убирая карты в сумку. – Бабушка показалась мне очень приятной женщиной. И недорогой. Пятьдесят евро за два часа. В Париже таких расценок уже давно нет, уверяю тебя. Как ты себя чувствуешь?

Морщась от каждого прикосновения, он ощупал края повязки на плече.

– Я почти ничего не помню.

– Ты был накачан обезболивающим, – почти весело пропела я, проверяя на прочность кончики своих покрашенных ярко-белым лаком длинных ногтей. – Мне ли не знать этого? Я ведь сама ввела тебе лекарства, но потом пришлось воспользоваться Бабушкой, чтобы понять, в каком я, то есть ты, состоянии. Сильно́ ли еще действие наркотиков. Я… пока дала тебе возможность побыть собой. Наслаждайся, потому что это ненадолго. Всего лишь проверка, а теперь пора… – Я протянула руку к нежной коже его щеки.

– Подожди!

Я остановилась, удивленно вскинув брови. У Бабушки оказались потрясающе красиво выщипанные брови, и мне доставляло удовольствие двигать ими. Койл медленно втянул в себя воздух.

– Ты сказала, что тебе нужно послушное тело добровольца. Человека, который не поднимет шума, не попытается сбежать. А твоя Бабушка, хотя и стоит недорого… Но как только ты выйдешь в ее теле из номера, то тут же столкнешься с сутенером и получишь больше проблем, чем тебе сейчас нужно. Значит, я действительно тебе необходим, причем на добровольной основе. А потому не торопись, подожди немного.

Я ждала, а Койл прижал руки ко лбу и снова лихорадочно вдохнул.

– Расскажи, как ты собираешься доставить меня в Нью-Йорк?

– Я могу провести тебя через любую таможню, – просто ответила я. – Сделать так, чтобы никто не потребовал твоего посадочного талона, чтобы тебе автоматом проставили штамп в паспорте, не досматривали твой багаж. Я могу внедриться в любого, кто летит в Нью-Йорк, путешествовать первым классом в просторном кресле. Я все могу. И возьму тебя с собой, если только ты мне позволишь.

– А что потом? Я очнусь прикованным наручниками к батарее отопления?

– Или в номере комфортабельного отеля вместе с красивой женщиной.

– Ты видела свое отражение в зеркале?

– Нет, – призналась я. – Но я хорошо изучила это тело в отеле. Оно обещало целый набор восхитительных ощущений – сексуальные игры, эротические фантазии. Мне также показалось, что тело достаточно спортивное.

Я вытянула ноги, чувствуя странное напряжение в бедрах и лодыжках. Любопытство заставило меня попробовать дотянуться руками до кончиков пальцев на ногах. Но руки едва достигли коленей, когда сухожилия натянулись до предела, а мышцы отказались служить. Я вздохнула и оставила эту затею.

– Что ж, вероятно, я преувеличила гибкость этой особы. Но мне понравилась ее ласковая улыбка. Она словно внутренне смеялась, но сама над собой. И, по-моему, во мне все же что-то есть.

– Тебе часто приходится это проделывать? Я слышал о людях, которые сознательно вступают в связь… то есть устанавливают особые отношения с такими, как ты. Хотя, видит бог, трудно в такое поверить.

– Но это правда. В свое время я заводила себе… Назовем их добровольными помощниками. При этом я всегда вела себя безупречно. К телу, которое тебе предоставили, нельзя относиться легкомысленно и обращаться с ним небрежно. Находясь в теле помощника, я всегда осторожно водила машину, не вступала в сексуальные отношения, не предохраняясь. Это было бы верхом непрофессионализма. Я вообще избегала половой жизни без согласия владельца тела. Помощник позволяет тебе, например, добраться до места назначенной встречи, без необходимости перепрыгивать из официанта в повара, потом в шофера и обратно. Хороший помощник может стать… И в самом деле они становились моими друзьями. Если были открыты для дружбы.

– Ты их всех тоже любила?

– Конечно. Разумеется, я их любила. Они знали, кто я такая, но доверяли мне. Доверяли каждый кусочек своей беззащитной кожи. И если это не проявление любви, то я даже не знаю, какое еще подобрать определение. Я люблю всех хозяев своих тел. Я любила Жозефину. – Его глаза блеснули в свете маломощной вольфрамовой лампочки, но он промолчал. – Были времена, когда я брала все, в чем нуждалась, с помощью одной только силы. Ты и твои действия, направленные против меня, в известном смысле заставили меня снова прибегнуть к такому методу, возродили подзабытые воспоминания. Но Жозефина Цебула хорошо понимала, на что давала согласие. Мы с ней заключили сделку в зале международных вылетов аэропорта Франкфурта, когда я продемонстрировала ей свои способности и убедила, что мне можно верить. Я мыла ее тело, пробегала пальцами по ее волосам, ощупывала ее обнаженную плоть. Я одевала ее в самые новые модные платья, а потом вставала перед зеркалом и крутилась туда-сюда, и мне казалось, что моя попка выглядит немного полной в красном, но отлично смотрится в синем. Я смеялась ее смехом, наполняла ее желудок пищей, проводила по зубам ее языком, целовалась ее губами, ласкала ее пальцами, опрокидывала среди ночи незнакомых мужчин на ее тело, а потом шептала ее голосом самые романтичные слова на ухо новым возлюбленным. Да, я делала все это, но только потому, что она мне разрешила, потому что я попросила, а не взяла тайком. И за это я любила ее. Нет подарка более щедрого, чем тот дар, который преподнесла мне она, на что я готовила не менее щедрый ответ… Я собиралась создать для нее новую жизнь. Чтобы она стала иной личностью. Хотела предоставить ей шанс самой выбирать свой путь. И все это за срок, не превышавший тот, что дают за мелкую кражу. Но вы убили ее, Натан Койл. Или как вас еще назвать? Вы ее убили.

Не думаю, что мне часто доводилось слышать тишину, столь глубоко проникшую в нити, из которых была соткана окружавшая нас ночь.

Он сказал:

– Я… – Осекся. Начал заново: – Это не было… – Снова запнулся.

Какие-то слова вертелись у него на языке. Вероятно, оправдания и извинения. Он выполнял приказ. Вершил справедливость. Мстил. Это было чье-то неверное решение, у него оставалось слишком мало времени, на него оказывали чересчур сильное давление. Груз прошлого. Бедный Натан Койл. Его ранили, произошедшие события нанесли ему душевную травму. А потому да не судим он будет. Он действовал не по собственному выбору.

Слова, готовые сорваться с его губ, затухали, оставшись непроизнесенными.

Я наблюдала, как они растворяются в нем, сгорают, падая куда-то внутрь его тела, и кончилось тем, что он отвел взгляд в сторону, не сказав ничего.

Я расхаживала по номеру. Включила телевизор. Репортажи о проблемах других людей. Выключила телевизор. Продолжала ждать.

Потом он сказал, что хочет почистить зубы.

– Ванная за той дверью. Она в твоем распоряжении.

Он поднялся с заметным трудом, проверил повязку на груди и плече, убедился в ее надежности.

Дверь ванной осталась приоткрытой, и я с постели могла видеть его перемещения в ярком белом свете. Но порой он скрывался из поля моего зрения. Когда из крана перестала течь вода, я открыла дверь пошире, чтобы наблюдать за ним непрерывно, и вот он оказался передо мной. Он стоял, опершись руками о раковину, вглядываясь в зеркало так, словно сам только что впервые увидел свое лицо и старался найти ответ на вопрос, какую форму оно еще могло принять. Я прислонилась к косяку двери – проститутка с кожей, подтянутой пластическим хирургом, живущая в городе, где цены на мои услуги слишком низки, сутенеры суровы, а все секреты моего занятия таятся под крытыми брусчаткой узкими улочками. Он не смотрел на меня, не в силах оторвать взгляда от собственного гипнотически действовавшего на него отражения.

– А если я откажусь? – спросил он.

– Тогда я уйду. Сбегу туда, где хранятся мои документы по «Водолею». После чего разрушу их организацию до основания изнутри, и ты останешься в одиночестве.

– Обреченный на верную смерть? Это угроза?

– Сама я не причиню тебе вреда. «Водолей», Галилео… Мы оба можем только гадать, как поступят они. Но я тебя не трону.

Он кивнул, обращаясь к своему отражению, потом перевел взгляд куда-то в глубь раковины, опустив плечи, выгнув спину, неожиданно как-то сразу преждевременно состарившись.

– Сделай это, – сказал он. – Сделай.

Я вытянула руку, но мною овладели сомнения, и мои пальцы застыли над обнаженным участком кожи на его шее.

– Сделай это! – прорычал он, скривив губы, сдвинув брови в одну линию, а потом сам взял мой палец и прижал к своей коже. Инстинктивно, под влиянием овладевшего им приступа злости, я прыгнула.

Я – Натан Койл, смотрящий на себя в зеркало глазами, готовыми пролить слезы. И на мгновение, когда я оценила отражение, отвечающее мне столь же пристальным взглядом, мне мучительно захотелось стать кем угодно, но только не им.

Из Лиона нет прямых авиарейсов в Нью-Йорк. Снова не обойтись без поезда. Пассажиров в поезде отследить труднее, чем автомобили.

Французские скоростные железные дороги! Мощь и стремительность, грохот туннелей, плоские поля севера Франции.

Опять в Париж. Рядом со мной за столом, рассчитанным на четверых, сидит старик с газетой каких-то гипертрофированных размеров. Какое-то время я читаю статью, глядя ему через плечо, но он читает медленно, значительно медленнее, чем я. Мне скоро наскучивает это занятие, я устаю от него, как и от одиночества, а потому кладу руку на запястье соседа и переключаюсь.

Койл зашевелился в соседнем кресле, посмотрел в окно, за которым бежали назад серо-зеленые поля, услышал шум локомотива, втянул запах невероятно дорогого кофе, который подают в поездах Франции, а потом заметил меня и свою руку, все еще лежавшую поверх моей.

– Мы до сих пор не приехали?

– Еще нет.

– Так для чего это?

– Я… Просто мне захотелось обменяться с тобой парой слов.

– Зачем?

– Мне подумалось… Наверное, ему будет интересно, как обстоят наши дела.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Извини, – промямлила я. – Я просто… Хотелось сделать тебе приятное. – И я совершила обратный прыжок сквозь горячую кожу его ладони.

Мы снова оказались на Лионском вокзале, где мне пришлось ненадолго выйти из тела Койла.

– Что опять стряслось?

– У нас почти кончились деньги, – ответила я, разыскивая в карманах нового тела бумажник. – Вот, возьми это. – Я достала несколько купюр, оставив внутри только одну, и протянула их Койлу.

Он оглядел меня с презрением епископа, смотрящего на падшего ангела, и зажал банкноты в кулаке.

– Кем ты стала? – спросил он, пока я засовывала сильно облегченный бумажник обратно в карман.

– В данный момент я мужчина, который пожал руку совершенно незнакомому человеку. Давай еще раз обменяемся рукопожатиями, Натан Койл, и двинемся дальше.

Он медленно протянул мне ладонь, и я мягко встряхнула ее.

А потом все сначала…

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Я улыбаюсь мужчине в кабинке. Аэропорт Нью-Йорка славится офицерами службы иммиграционного контроля, которые простой ухмылкой дают тебе понять: даже если они не могут помешать тебе попасть в Соединенные Штаты, то сделают все, чтобы затруднить эту задачу.

Я сую ему бумажник со своим билетом, а когда он берет его, скривившись от очередного разочарования, моя рука касается его, и я говорю:

– Добро пожаловать в Нью-Йорк!

Койл ухитряется сохранить равновесие, пока я устраиваю показательную проверку поданных им бумаг.

– Американцы до ужаса боятся за безопасность своих задниц. Вы, случайно, не являетесь носителем инфекционных заболеваний?

– Только одного. Тебя.

– Жуткая вещь. Вас когда-либо привлекали к ответственности за моральное разложение? Хотя, знаете, я сам не уверен, что такое моральное разложение. И это после многих лет работы.

– Меня никогда не привлекали к ответственности и не подвергали арестам, – ответил он чуть осторожнее. – Это твой американский акцент?

– Я пытаюсь имитировать говор человека из Нью-Джерси.

– Выходит никудышно.

– Не успела потренироваться как следует. А здесь синтаксис важен не меньше, чем произношение. Но сейчас я при исполнении и потому не стану называть тебя чуваком, как и обсуждать результат последней игры, поскольку я из тех настоящих мужчин, которые с гордостью носят свой мундир. Были ли вы когда-либо раньше или в настоящее время вовлечены в занятия шпионажем, диверсиями, принимали ли участие в деятельности террористических организаций, в актах геноцида? Мне кажется, мы можем поставить жирную галочку против ответа «да» на все эти вопросы.

– Ты собираешься настучать на меня и сдать американским властям?

– Знаешь, мне на мгновение действительно пришла в голову подобная мысль, – ответила я, возвращая ему документы. – А еще эффектнее было бы направить тебя в красную таможенную зону, через которую ввозят имущество и денежные средства, подлежащие декларированию, и чтобы ты при этом громко распевал гимн Северной Кореи. Боюсь только, что здесь не поймут и не оценят моего чувства юмора. Вот. Ты почти прошел формальности.

Когда я вернулась, Койл уже проснулся и смотрел телевизионный выпуск новостей. Новости звучали громко, были в основном местными и подавались откровенно пристрастно. На земле свободных людей можно говорить все, что взбредет в голову, даже если сказать совершенно нечего.

Я снова была коридорным, войдя в номер с подносом фруктов и круассанов.

– Не могу долго оставаться в теле этого юнца. Скажи только, как ты себя чувствуешь?

Пальцы Койла инстинктивно коснулись повязки.

– Дерьмово. Но в меру дерьмово.

– Не возникало желания поесть?

– Попытаюсь.

Он попытался, а потом попросил добавки.

Я сказала:

– Прости, но мне действительно пора позволить этому телу вернуться к его обычной работе.

– А мне нужно позвонить.

– Кому?

– Другу.

– Какому другу?

Он искоса метнул в меня резкий взгляд: не приставай! Я сняла с головы форменную фуражку, почесала поросшую темными волосами голову, заметила, как из-под ногтей посыпалась перхоть.

– Хорошо. Ты мне доверился. Мне пора ответить тебе тем же. Только, пожалуйста, не совершай неосторожных поступков.

– Что может быть неосторожнее, чем похищение тела коридорного отеля на целый час?

– Как я уже упоминала, есть люди, которые только радуются незаметно пролетевшему времени. На прогулку я отправлюсь в ком-то неброском.

Я слишком долго не спала. Отдыхали мои тела, но не я сама.

Мы сменили отель. В прежнем я одалживала слишком много тел, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Койл смотрел телевизионный выпуск новостей. Я слонялась по номеру из угла в угол. Наступил и минул полдень.

– Мне давно пора на занятия в университет, – сказала я.

– Тогда отправляйся на учебу, – отозвался он, не отрывая глаз от экрана.

– Но меня не интересует применение насекомых в медицине.

– Тогда найди себе другой предмет, Кеплер, и займись им.

Я скривилась, но все же вышла из номера, перебросив рюкзак через плечо.

Я ношу имя… Ирэна. Нет. Ирэной я была во Франции, и у меня нет ощущения, что ею я и осталась. Марта. Мэрилин. Грета. Сандра. Саломея. Амелия. Лидия. Сьюзи.

В сумочке я не нахожу никаких документов. У этого тела нет имени, хотя едва ли это так важно. Зато сколько я ни вглядываюсь в зеркало, мне не удается прочитать историю жизни белого как мел лица. Только пилюли, расколотые пополам, еще могут о чем-то сказать. Я пытаюсь гадать, но ничего убедительного не приходит на ум. Я как-то не вписываюсь в канву простых и распространенных жизнеописаний. Самых простых. Вероятно, я сбежала… или меня забрали из родительского дома… от отца, избивавшего меня… от отца, любившего меня.

А может, я вижу перед собой лицо женщины, которую ложно обвинили, к примеру, в похищении чужого ребенка, посадили в тюрьму, откуда она вышла слишком истерзанной, чтобы долго жить потом. Вероятно, в какое-то время я подсела на наркотики и дошла до ручки. Или всему виной вовсе не наркотики, а всего лишь отсутствие в моем сердце твердой уверенности в ценности собственной личности. А если не веришь в себя, каждая мелочь потом начинает вновь и вновь подтверждать справедливость заниженной самооценки.

Возможно, у меня есть дочка, которая сейчас плачет дома одна, не зная, где мама. Возможно, есть муж, который сидит на кухне в одних подштанниках, опустив козырек кепки на мрачные, темные глаза, и смотрит хоккей по телевизору с банкой пива в руке.

Возможно, у меня вообще никого нет, и вся моя жизнь состоит из этих ополовиненных таблеток и поисков любой возможности заработать на новую дозу лекарств.

А потом вдруг у меня за спиной возникает фигура Койла. Он стоит в дверном проеме ванной и спрашивает:

– Ты готова?

– Почти. Только сначала мне хотелось бы заехать в одно место.

Натан Койл явно не был создан для посещения отдела женского платья универмага на Шестой авеню. Он сидел на маленьком мягком диванчике перед примерочными кабинками, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки, воображая себя, вероятно, слишком терпеливым мужем, дожидающимся, пока жена сделает наконец свой выбор. Ощущая дряблую кожу под нижним бельем, я мерила модные кофточки, туфли последних моделей, брюки – писк сезона, дорогие ювелирные украшения, и делала это очень долго. Лишь почувствовав, что выгляжу в худшем случае как уставшая ведущая популярного телевизионного шоу, я вышла к нему, повертелась и спросила:

– Что ты об этом думаешь?

Он оглядел меня сверху донизу.

– Ты стала… Ты выглядишь другим человеком.

– Тут все дело в покрое. А какой из этих двух тебе нравится больше? – Я протянула ему руку, чтобы он смог рассмотреть два надетых на нее браслета – серебряный и золотой.

– Если бы платил я, выбрал бы серебряный, разумеется.

– Я тоже так подумала. Но затем рассудила, что за золотой в любом ломбарде дадут больше.

До него дошел смысл моей затеи, и он по-иному взглянул на тончайшие шелк и лен, туфли из натуральной кожи и сумку знаменитой дизайнерской фирмы.

– Ты хочешь сделать ей подарок в виде дорогого гардероба?

– А еще могла бы оставить в сумочке наличные.

– Ты думаешь, для нее от этого что-то изменится?

– Придумай что-нибудь получше. Есть мысли?

– Нет, – вынужден был признаться он. – Ничего не приходит в голову. Хотя деньги… кажутся мне слишком малой и грубой компенсацией за то, чем ты воспользовалась.

– Она сейчас просто спит без сновидений, а через несколько часов проснется в другом месте и совершенно иначе одетая. Я мало знаю о хозяйке тела, но мне почему-то представляется, что это событие она не отнесет к числу худших в своей жизни.

– Когда я впервые встретился с тобой, я тоже спал и проснулся, но попал из дурного места в еще более скверное.

– Так было, пока я еще не полюбила тебя, – ответила я, в последний раз оглядывая свое отражение в зеркале. – Времена меняются.

– Ты любишь себя, а не хозяев своих тел.

Я передернула плечами:

– В столь близких отношениях, в какие я вступаю, сделай милость, объясни мне разницу. – Я повернулась, довольная своим новым нарядом, пусть в нем и ощущалось скорее богатство, чем красота. – Ну как? Тебе нравится то, что ты видишь?

Мы оказываемся в китайском садике для чайных церемоний. Выложенная фигурной плиткой дорожка ведет от полукруга двери через площадку в маленький двор, где покачиваются стебли бамбука, вода льется в пруд, в котором плещется пятнистый оранжево-белый карп, а вдоль стен сложены прихотливой формы обломки вулканического камня, напоминающие застывший крик замороженного чудовища.

В центре двора накрыт небольшой деревянный столик. На нем чайник из голубого фарфора, три фарфоровые чашки и серебряный поднос с крошечными пирожными. За столиком спиной к двери сидит мужчина в обмотанном вокруг шеи сером шарфе, черном пиджаке, с серебристой сединой в волосах. Он не посмотрел на нас, не перестал медленно потягивать чай, когда мы приблизились. Пэм, чье лицо наполовину закрывал тот же шелковый шарф, который был на ней при нашей первой встрече, с пистолетом, откровенно оттягивавшим карман ее бежевого плаща, встала между мужчиной и нами. Мы не могли видеть ни ее рта, ни носа, но ее глаза смотрели на нас нескрываемо мрачно.

– Стоять! – рявкнула она на Койла. – Скажи мне то, что я хочу услышать.

– Илия. Мое кодовое имя и позывной – Илия.

Пэм перевела взгляд на меня.

– Это она?

– Да, это Кеплер, – ответил Койл, прежде чем я успела что-то произнести.

Пэм больше не обращалась к нему, но мизинцем сделала жест, приказывающий мне переместиться от столика к белой оштукатуренной стене.

– Только подойди менее чем на три метра ко мне или к любому в этом зале, и я уложу тебя на месте, – выдохнула она. – Не сомневайся, я сделаю это.

Я подняла руки вверх и позволила ей довести меня до места.

– Стой! Лицом к стене!

Со все еще поднятыми руками я уперлась взглядом в белизну штукатурки.

Послышался звук шагов за спиной – на безопасной дистанции, не допускающей риска.

Койл:

– Она не представляет для нас угрозы.

Пэм:

– Ничего глупее не слышала.

– Но она пришла сюда, зная, что ей может грозить.

– В таком случае она не только уродлива, но и не слишком умна. – Голос Пэм показался слишком тонким и громким, что ей прежде было не свойственно.

Затем прозвучал третий голос – старше остальных, очень усталый. Седовласый мужчина в сером шарфе произнес:

– Вы пригласили меня сюда не для того, чтобы присутствовать при ссоре двух любовников, не так ли?

И этот голос показался мне хорошо знакомым.

Я стою лицом к белой стене, в спину мне смотрит дуло пистолета, рядом проплывает жирный карп, мое медленно умирающее тело украшено драгоценностями и облачено в модную одежду – все вместе это стоит несколько тысяч долларов. Но я – Кеплер, и мне известно, кто этот спонсор.

Затем голос раздается снова:

– Мистер Койл, могу я предложить вам чашку чая?

Жидкость льется в сосуд, изготовленный из белого костяного фарфора.

– Насколько я понял, вам срочно понадобилось увидеться со мной. Обычно я не слишком охотно соглашаюсь на подобные встречи. Особенно с человеком, который, по всей видимости, полностью скомпрометирован. Однако Памела затронула ряд интересных вопросов, и мне нужно обсудить их с вами. Пожалуйста, присядьте.

Скрип кресла, звяканье чашки о блюдце.

– Я и есть ваш спонсор, – продолжал голос после продолжительной паузы. – Но вы должны понимать, что я не имею желания ежедневно вмешиваться в управление вашей организацией. Решения целиком и полностью принимаются внутри ее самой. Я же просто… снабжаю ее материальными ресурсами. Как, например, и этот музей тоже. Мои занятия разнообразны и несколько эклектичны.

– Благодарю вас, сэр.

– За что?

– За… чай.

– Угощайтесь на здоровье.

– И за согласие встретиться со мной.

– Не могу сказать, что особенно рад встрече, особенно если учесть, в чьей компании вы явились.

– Кеплер… оказала мне помощь.

– Мистер Койл, позвольте сразу же заявить вам с полной прямотой, что любое проявление сочувствия или симпатии к существу, которое вы привели с собой, может только еще сильнее скомпрометировать вас в моих глазах. А потому предлагаю вам полностью сконцентрировать внимание на той единственной поднятой вами теме, которая вызвала наш с Памелой интерес.

– Галилео.

Я поморщилась, когда Койл произнес это имя. Вероятно, подумала я, он тоже поморщился, хотя мне оставалось только догадываться, какое из воспоминаний вызвало у него подобную реакцию.

– Верно, – негромко подтвердил спонсор. – Галилео. Памела вчера вечером была настолько любезна, что ознакомила меня с досье. Я, разумеется, видел его прежде, но никогда не изучал столь… пристально и критически. Вы утверждаете, что существо, известное под именем Галилео, каким-то образом проникло в вашу организацию?

– Да, сэр, утверждаю.

– Потому что вам внушила это Кеплер?

– В том числе и поэтому, сэр, хотя и по другим причинам тоже.

Я смотрела в белую стену, держа руки над головой, и думала: наверное, так же себя чувствовали хозяева тел, которыми воспользовались. Мир движется, а ты остаешься на месте, события развиваются без твоего участия, ты никак не можешь на них влиять, хотя внешне все это незаметно для посторонних глаз. Я – женщина, торгующая своим телом, чтобы купить лекарства, иначе мне не доступные. Рядом со мной сплетался заговор, велась секретная беседа, но мне оставалось только смотреть в стену и ждать.

– По каким другим причинам?

– Возьмем, например, то, что произошло во Франкфурте.

– Медицинские исследования? И что с ними было не так?

– Их целью было якобы создание вакцины против призраков. По моему мнению, Галилео перевернул там все с ног на голову, собирая данные не для уничтожения, а для создания новых подобных ему существ.

– Что заставило вас так думать?

– Я уверен, что именно Галилео убил ученых во Франкфурте.

– Сам по себе этот факт ничего не доказывает.

– Но вину возложили на Кеплер и хозяйку ее тела. Мне приказали убить обеих. Зачем было нужно убивать владелицу тела?

– Не знаю.

– Но вы же главный спонсор!

– Но, как я уже сказал, у меня широкая сфера интересов в самых разных областях, и не я принимаю оперативные решения. Но вы теперь сотрудничаете с тем существом, которое должны были убить. Почему?

– Из-за Галилео.

Вздох, скрип кресла. Возможно, они уже попробовали пирожных. Быть может, добавили сахара в медленно остывавший чай. Я представила себе пальцы, осторожно державшие французский эклер за края, чтобы не повредить глазурь. Эта мысль заставила меня улыбнуться.

– Галилео. – Спонсор снова по-стариковски глубоко вздохнул. – Мы все время неизбежно возвращаемся к Галилео.

Фонтан журчал, карп плавал. За аркой двери тысячи людей, сменяя друг друга, проходили мимо сокровищ древности и не могли оторвать глаз от их великолепия.

Наконец спонсор произнес:

– Кеплер.

Услышав это имя, я лишь вскинула голову, но не повернулась. Тела в креслах у меня за спиной задвигались.

– Кеплер, посмотрите на меня.

Я обернулась с поднятыми руками и пристально взглянула на седовласого мужчину. Кожа на его лице посерела и под глубоко посаженными глазами местами покрылась желтыми пятнами. Шея обвисла складками, придавая ему сходство с тюленем. Темные глаза смотрели на меня без всякого выражения – в них не было ненависти или хотя бы узнавания. А ведь мне было известно его имя.

Он откашлялся, прочистив горло, раздраженно сунул руку под аккуратно отглаженную белую рубашку и почесался. Потом спросил:

– Для чего вы здесь?

– Я разделяю интерес Койла к Галилео.

– Почему?

– Потому что… Хотя дело, наверное, даже не в этом. Мы с ним… делили одну и ту же плоть. Я носила его тела, он внедрялся в мои. Поначалу мы были кем-то вроде соперников. А потом дело дошло до расплаты. Я предала Галилео, и он стал мне мстить.

– Каким образом он мстил?

– Проникал в тело, которое я любила, и убивал его. Он был… красив. Вот у меня и не хватило духа всадить ему пулю прямо в мозг. Такой случай представился в Майами. А потом был Берлин… Я обратилась за помощью к одному другу, и тогда Галилео сжег его заживо. Причем сделал так, чтобы я все смогла увидеть. И спросил: «Тебе нравится то, что ты видишь?» Потому что нам всегда нравится то, что мы видим, то есть что видят люди, подобные мне. Нам кажется, что новое может оказаться лучше уже имеющегося у нас. Возможно, сегодня, возможно, завтра, возможно, это лицо, эта страна, а может… я сама стану лучше. Возможно, никого не будет волновать то, что я делала, когда в последний раз превращалась в кого-то иного. Возможно, кто-нибудь полюбит меня. Или, если я полюблю его или ее, у них не останется выбора, кроме как тоже полюбить меня. Тебе нравится то, что ты видишь? И ответ, конечно же: да, нравится. Мне нравится. Очень нравится. Если я стану им, ты полюбишь меня?

Галилео – чудовище. Это очевидный факт, – продолжала я. – Он проник в вашу организацию и практически уничтожил ее – и это тоже совершенно очевидно. Галилео разорвал вас в клочья. Но вот цели Галилео, его вероятные попытки использовать сочетание научных разработок с жестоким насилием для создания новых особей, подобных ему, для порождения, если можно так выразиться, собственных детей, которые будут жить вечно… Что ж, это вопрос спорный. Не думаю, что даже сам Галилео сумел бы точно описать свои цели.

Спонсор снова почесал живот, поскреб ногтями грудь, и мне оставалось только гадать, какие шрамы оставили на его теле хирурги, как глубоко проникли в тело этого сутулого пожилого человека.

– Вы первая… – Он замолчал и усмехнулся шутке, понятной ему одному. – Вы едва ли не первое существо из вашей породы, – поправился он, – с которым я разговариваю. И вы кажетесь вполне нормальным человеком, производите гораздо лучшее впечатление, чем я ожидал. Примите мои комплименты. А вот что Галилео мог… саботировать нашу работу незаметно для нас самих, то эта тема слишком неприятна для обсуждения, хотя обсудить ее нам все же придется. Вы… утверждаете, что отдавались приказы и наши оперативники их исполняли?

– Да.

– И приказы отдавал Галилео?

– Галилео, но, разумеется, чужими устами, голосом другого человека.

– Но ведь мы строго следуем протоколам, соблюдаем правила, призванные предотвратить как раз нечто подобное.

– Ваши протоколы надежны лишь настолько, насколько надежны люди, их разработавшие. Галилео уже давно среди вас. Возможно, когда вы обсуждали пароли с одним из своих друзей, вы согласовали их с кем-то совершенно другим.

– Мне трудно в это поверить.

– Людям всегда труднее воспринять жестокую правду, нежели простую ложь.

У него перехватило дыхание, пальцы теперь безостановочно скребли поверх рубашки.

– И мы должны верить вам – убийце, торговке людьми…

– Сэр! – Койл мгновенно вскочил на ноги.

– Что бы ни говорил Койл, – спонсор заговорил громче, не давая тому вмешаться, – не думайте, что ваша претензия на гуманность компенсирует хотя бы часть вреда, нанесенного вами прежде!

– Но все не так, сэр…

– Майкл Питер Морган! – Мой голос, высокий и звонкий, прорезал воздух, заставил спонсора откинуться на спинку кресла, вызвал дрожь в его холодных, покрытых морщинистой кожей пальцах. – Сколько лет вам сейчас? Ваше тело охвачено старческой слабостью, но ведь вам… немногим более двадцати пяти или тридцати лет, верно? Вы по меньшей мере на тридцать лет моложе тела, узником которого стали. Скажите, когда они убили Янус, вы знали, что отдали приказ убить самого себя? Это вас застрелили в том домике в Сен-Гийоме – существо, чья рука держала руку вашей жены, чье сердце любило ваших детей, существо, которое стало вами плоть от плоти, но сохранило свою душу. Вы потеряли невероятное количество времени. Вся ваша молодость пропала, не успели вы и глазом моргнуть. Казалось, вы задремали ненадолго, но проснулись уже таким, какой вы сейчас. Человеком эклектичных привычек и наклонностей… Кто вы такой? Сомневаюсь, что вы сами знаете ответ на этот вопрос.

Старика крючило и ломало от мучившей его боли, одной рукой он вцепился в край стола, другую прижал к груди. Он поднял на меня мутноватые глаза, посмотрел мне в лицо и прошипел:

– Откуда вы меня знаете?

– Я хорошо знала Янус. Общалась с той личностью, которой вы были в реально прожитой жизни.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но губы его не слушались, их уголки опустились, и он не произнес ни звука.

– Мистер Морган, – спросила я, – вы замечали другие случаи потери времени?

Тишина. Но не полная тишина. Сквозь эту тишину слышалось, как наши губы втягивают воздух. Тишина напряженных мускулов, быстро бегущей в жилах крови, ускоренного сердцебиения. Тишина, когда весь мир шумит где-то по другую сторону запертой двери. Это была поистине гремящая тишина в умах, которые не осмеливаются озвучить свои мысли.

– Мистер Морган, – тихо сказала я. – Вы изучали экономику в Гарварде. Занимались тхэквондо, обладали ужасающим вкусом в выборе одежды. Ваши родители умерли, а вам едва исполнилось двадцать пять лет, и вы все еще оставались девственником, когда Янус завладела вашей плотью. Вы лишь на секунду прикрыли глаза, а открыв их снова, увидели рядом плачущую жену и своих дочерей – Эльзу и Эмбер, не понимавших, что произошло с их папочкой. Они считали его умершим. Хотя умерло только сознание, но не тело. Мне все это известно, потому что я знала вас, мистер Морган. Мы как-то даже пили вместе в гостиной для первокурсников. Принстон, тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Я тогда была… кем-то другим. Просто занималась своей работой. И с тех пор вы стали охотиться на нас, используя все ресурсы, все то огромное состояние, которое вам оставила Янус. Но вы теперь глубокий старик и очень одиноки. Поэтому спрашиваю вас еще раз: вы замечали другие провалы в памяти?

Тишина. Спонсор сидел, тяжело и прерывисто дыша, опустив голову, с силой прижав руки к груди.

– Натан, – пробормотала я. – Отойди от него подальше.

Койл медленно попятился. Зато я шагнула вперед. Пэм тоже пришла в движение, наблюдая за мной. Опершись спиной о стену, она вынула пистолет и направила его мне в грудь. При этом она расположилась примерно на одинаковой дистанции от каждого из нас. Я встала перед Майклом Морганом на колени, разглядывая дряхлые, покрытые печеночными пятнами руки, которые были так молоды, пока принадлежали ему одному. Я протянула к нему ладони и прошептала:

– Мне необходимо прикоснуться к вам, мистер Морган. Я должна убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете.

У него теперь тряслась даже голова, на глазах показались слезы, но он ничего не говорил, не пытался меня остановить, хотя едва дышал.

– Кеплер… – прошептал Койл. Он собирался то ли задать вопрос, то ли предостеречь, но в то же время не хотел мне мешать – только не сейчас.

Пока никто не передумал, я взяла Моргана за руку, крепко сжала ее, переплела наши пальцы и… не почувствовала ничего. Только кожу. Одну только кожу.

И я отпустила Моргана, оставив его дрожащим, со слезами, сбегавшими по глубоким морщинам на его лице. Он был молод. Еще так невыразимо молод.

– Кеплер? – услышала я голос Натана, резкий и встревоженный.

– Он не Галилео. – Я быстро поднялась, отошла в сторону от Моргана, ища пространство, где стало бы легче дышать. Мой взгляд скользнул по собравшимся во дворе людям: глубокий старик, так и не ставший зрелым мужчиной, раненый профессиональный убийца, женщина в сером.

– Натан, когда мы пришли сюда, ты назвался Илией. Какой отзыв на твой пароль должна была дать Памела?

Он открыл рот, чтобы ответить, но сразу же снова закрыл его и повернулся, чтобы взглянуть ей в глаза.

Памела хихикнула, прижав под шарфом три пальца к нижней губе.

– Уж какая вышла ошибка! – произнесла она затем язвительно и выстрелила.

В кого она стреляла? Похоже, она и сама не могла определить это сразу, потому что какую-то секунду ствол пистолета метался между Койлом и мной. Но потом, безразлично пожав плечами, она остановила свой выбор на мне и спустила курок. Однако к тому моменту и я уже не стояла на месте, а потому пуля угодила лишь в мою левую руку, раздробив кость с треском, который я скорее почувствовала, чем услышала. А Койл уже успел вцепиться ей в обе кисти, и, когда она попыталась снова нацелить пистолет, опрокинул на пол, с силой прижав колено к ее лицу, так что из-под шарфа показалась кровь. Я тоже упала, исходя криком, ничего не понимая от боли, все еще сбитая с толку, когда Пэм – нет, не Пэм, а та, в кого внедрился Галилео, сумела извернуться и ударить Койла локтем в горло. Я услышала два выстрела, стеклянный потолок раскололся на части, обрушив вниз град осколков. Затем еще три пули просвистели у меня над головой, врезавшись в стену, после чего донеслось лишь клацанье бойка пистолета, в котором не осталось патронов, а Галилео, потеряв скрывавший лицо женщины шарф, под которым прятались золотистые волосы и нежная, но уже покрытая кровью кожа, протянула ладонь к горлу Койла, и только теперь до меня дошло, что на ее руках не было перчаток.

В этот момент появилась женщина-охранник – ее фигура замаячила в проеме двери. Исполненная негодования, она прошла во дворик, держа в руке рацию и крича: «Остановитесь, всем стоять на месте, немедленно прекратить!» Навстречу ей бегом устремилась не Памела, а Койл, протягивая руки к лицу женщины.

Но и лежа на полу, я сумела ухватить сотрудницу службы безопасности за лодыжку, на мгновение опередив Галилео, и, переключившись, нанесла удар рацией в мягкие ткани чуть выше подбородка Койла. Он отшатнулся, успев ладонью провести по лицу, размазав по нему кровь и слизь, сочившуюся из носа, разорванной щеки и губ.

Я посмотрела на мое бывшее лицо, на лицо Койла – новое лицо Галилео – и тряхнула головой, отгоняя желание умолять, припав к его ногам. Но он уже заносил кулак для удара, и я вонзила острие пластиковой антенны рации в рану у него под плечом, провернув с силой, на какую только осмелилась решиться, и Койл, то есть не-Койл, издал животный крик, рев зверя, запутавшегося в колючей проволоке. А потом нанес мне в правую часть лица удар такой мощи, что у меня клацнули челюсти. Падая, я ощутила во рту соленый привкус крови и почувствовала, как из зубов вылетели пломбы. Койл мимо меня бросился к открытой двери, перебрался через преграждавшую путь веревку и смешался с толпой посетителей музея.

Я приподнялась на коленях, опершись руками о пол, и оглянулась. Памела тоже пыталась встать, сжимая в руке бесполезный теперь пистолет. Безымянная бывшая хозяйка моего тела, роскошно одетая, медленно умирала от обильной кровопотери. Морган продолжал сидеть в кресле, устремив ничего не видящий взгляд куда-то вверх, его руки беспомощно свесились по сторонам. Одна из пяти пуль, беспорядочно выпущенных Галилео, пока он боролся за пистолет, все же достигла цели в груди спонсора.

Взгляд Пэм медленно обратился к ее боссу, задержавшись на нем, и она начала задыхаться, что было явным предвестником рвавшихся наружу рыданий, но у меня не было времени, я не могла терять ни секунды. А потому поднялась, схватила свою рацию и тоже выбежала в музейную галерею.

В самые загруженные дни Метрополитен-музей способен пропустить через себя пятьдесят тысяч посетителей в день. Сегодня особого ажиотажа не возникло, и по его залам бродило, должно быть, две или три тысячи человек.

Прежде чем полиция обнаружила труп, его уже успел найти другой человек. Один из их же сотрудников, мужчина, который… простой полисмен… вооруженный человек непостижимым образом первым оказался рядом с телом.

Они окликнули его:

– Алдама, покажи нам свои руки. Отойди от трупа и покажи свои руки, Алдама.

Но он их словно не слышал. Он качал на руках тело мертвого мужчины, держал его как ребенка и рыдал.

От греха подальше коллеги надели на него наручники.

Медик спросил его:

– Как ваша фамилия? Как вас зовут?

Он не помнил. Шок, единогласно решили товарищи по работе. Порой может случиться с любым из нас. Даже с таким опытным офицером, как Алдама. Лейтенант лично принес ему чашку чая.

Когда чашка передавалась из рук в руки, их пальцы соприкоснулись.

– Какого черта я здесь делаю? – вдруг встрепенулся Алдама. – Почему на мне наручники? Что, мать вашу, происходит?

Лейтенант ничего не ответил.

Наиболее известные районы Стамбула. – Здесь и далее примеч. пер.

«Арабская весна» – волна бунтов, гражданских войн и государственных переворотов, прокатившаяся по странам арабского мира начиная с декабря 2010 года.

Капикуле – турецкий населенный пункт, у которого сходятся границы Турции, Болгарии и Греции, железнодорожная станция.

Эмотиконы – система сокращений и значков, часто используемых при переписке в Интернете в целях сокращения текста или в качестве шуток.

Вакцина от туберкулеза.

Торт «Захер» – классический венский шоколадный десерт, изобретенный кондитером Захером в 1832 году.

«Немецкие железные дороги» (нем.).

«Неделя новичка» – традиционно отмечается в большинстве вузов Европы и Северной Америки, когда первокурсники вливаются в мир студенчества и знакомятся с будущими товарищами по учебе (обычно в ходе многочисленных вечеринок).

Леонт, король Сицилии – одно из главных действующих лиц пьесы У. Шекспира «Зимняя сказка».

Шарлемань – французская транскрипция имени Карла Великого.

Окружная автодорога, проходящая по периметру центральной части Парижа.

Имеется в виду знаменитая американская актриса шведского происхождения Грета Гарбо (1905–1990).

Залив Северного моря у восточного побережья Шотландии.

Катары – представители считавшегося еретическим христианского вероучения, распространенного в XI–XIII веках в Италии и на юге Франции.

«Крок-мсье» – многослойный бутерброд, как правило с ветчиной, сыром и зеленью.

Кали – в индуистской мифологии грозная богиня смерти, разрушения и возмездия.