Райнхард Гейдрих являлся, несомненно, одной из самых одиозных фигур Третьего рейха. Все в его мыслях было подчинено захвату и целевому использованию власти.

Некоторые историки сравнивают его с таким видным деятелем Французской революции, как Антуан Сен-Жюст. Но это сравнение не совсем точно, так как шеф Главного управления имперской безопасности рейха намного превзошел в своих преступлениях этого прототипа Робеспьера и был далек от идеализма французского доктринера и революционного фанатика. Гейдрих не испытывал той ненависти к своим жертвам, которая была присуща Сен-Жюсту, но люто ненавидел своих личных врагов. Не отличался Гейдрих и идеологической неприязнью. К любому мировоззрению, включая «коричневое», он относился с презрением (Можно полагать, что он не прочитал целиком даже гитлеровскую «Майн кампф».)[1].

В качестве его исторического аналога можно, пожалуй, говорить о Цезаре Борджиа. Он также не признавал никаких этических ценностей, обладал холодным интеллектом и холодной душой, был весьма расчетливым и амбициозным, имея «эффектную внешность падшего ангела».

У Гейдриха превалировали наиболее элементарные и инстинктивные чувства. Не государство, а власть — его личная власть была его богом. Вопрос об объекте власти у него не возникал, так как он воспринимал ее как объект.

Он не забивал себе голову моральными ценностями. Истина и добродетель не имели для него никакого значения. Их он рассматривал в качестве инструмента для приобретения еще большей власти. Все, что служило этому делу, было правильным и хорошим. Политика тоже была для него не более чем ступень на пути к власти. Размышлять о правомерности той или иной акции он считал глупым и подобными вопросами даже не задавался.

Вся служба его в рядах СС представляла собой непрерывную цепь убийств. В борьбе за власть он уничтожал людей, которых невзлюбил, соперников, находившихся к нему в оппозиции, и тех, кому не доверял Человеческая жизнь в его глазах не представляла никакой ценности. Он был, по сути дела, нигилистом в самом широком смысле этого слова. Его преступления диктовались точнейшим расчетом, на который не оказывали никакого влияния душевные порывы или угрызения совести. Недаром Гитлер называл Гейдриха «человеком с железным сердцем».

Главное же — его преступления совершались не во имя великого дела, а в личных интересах.

Империя его интересовала мало, в ней ему нужна была только власть. Он не намеревался служить немецкому народу, а стремился лишь укрепить собственный авторитет.

Какую основную цель преследовал Гейдрих? Об этом никто не может сказать с полной достоверностью, так как он не говорил даже с самыми близкими ему людьми. Однако под влиянием излишне выпитого язык его иногда развязывался, и из его рассуждений становилось ясно, что он стремился стать «выдающейся личностью в Третьем рейхе». Однажды он даже высказал мысль о необходимости разъединения должностей фюрера и канцлера, причем фюреру должна быть отведена представительская роль как президенту страны. Канцлером же должен был стать человек, обладавший реальной властью. Именно на этом посту Гейдрих и намеревался потрудиться.

Следует отметить, что он не был бесплодным мечтателем, а шел планомерно от одной задачи к другой, тщательно их разрабатывая. Важнейшим шагом к посту канцлера он считал должность министра внутренних дел при объединении полиции безопасности и общей полиции под своим контролем Не командуя ни полицией, которая будет подчиняться министру внутренних дел, ни войсками СС, которые в военное время войдут в состав вооруженных сил, Гиммлер, по его мнению, мог бы остаться номинально рейхсфюрером СС, но с малозначимой позицией.

У Гейдриха не было безоговорочной веры в Гитлера. Он мог вполне представить себе Германию без Гитлера, но не без себя самого. Целый ряд его бывших сотрудников придерживались мнения, что, будь Гейдрих жив, он вполне мог оказаться в числе заговорщиков против фюрера. Еще в 1941 году в Бад-Кройцнахе Гейдрих высказал мнение, «что СС окажется в числе первых, кто обезвредит Гитлера, если тот станет делать глупости».

Многие историки считают Гейдриха только хорошим исполнителем, но это далеко не так. Ведь все операции, в которых он участвовал, осуществлялись либо с его подачи, либо по его инициативе, а их он тщательно обдумывал и планировал, определяя цели и характер. Так что его исполнительность была лишь маской, которую он наверняка бы сбросил впоследствии.

Американский журналист и публицист Джон Гантер в конце 30-х годов отмечал: «За Гиммлером стоит фигура еще более мрачная — Гейдрих. Поговаривают, что Гиммлер — только „ширма“ для этого во многом более жестокого и опасного человека».

А Вальтер Шелленберг[2], бывший шефом внешней (политической) разведки Главного управления имперской безопасности, характеризовал Гейдриха как «скрытую ось, вокруг которой вращался нацистский режим».

Вместе с тем стоит отметить, пожалуй, и то, что ни в Германии, ни в какой-либо другой стране не было сооружений, призванных увековечить память Гейдриха. Единственная стела, возведенная в Праге, и та была разрушена в 1945 году, после окончания войны. Правда, осталась все же его посмертная маска, но и к ней коллекционеры никакого внимания не проявляют. Нет у него и последователей.

Гейдрих родился 7 марта 1904 года в Галле-на-Заале (Саксония) в семье директора консерватории, бывшего оперного певца Бруно Гейдриха. Мать его — бывшая актриса. В семье он был вторым сыном и получил имя Райнхард Тристан (в честь героя оперы Вагнера «Тристан и Изольда»). Братьев его звали Томас и Хайнц. (Оба в своей жизни никаких высот не достигли.)

В школе Райнхард отличался упрямством и стремлением как-то выделиться среди остальных учеников. Так, однажды во время школьной перемены он залез на крышу трехэтажного здания и на виду у всех прошел по ее краю (в случае падения он мог бы разбиться чуть ли не насмерть). Поехав в Швейцарию в порядке обмена школьниками, он ночью забрался на крышу здания гостиницы, в которой они были размещены, и вывесил немецкий флаг со свастикой.

В школе (как, впрочем, и вообще в жизни) друзей у него практически не было, так как он предпочитал быть в одиночестве.

За необычно высокий голос Райнхард Гейдрих получил в школе прозвище «Коза», в старших же классах гимназии его звали «Изя» (еврейское имя). Отца его, Бруно, горожане почему-то считали евреем. Масла в огонь подлило и то обстоятельство, что его мать после смерти мужа вышла вторично замуж за некоего Зюсса. (Фамилия-то было явно еврейской.)

В школе у Райнхарда проявились музыкальные способности, и он научился весьма неплохо играть на скрипке.

Его жизнь проходила в республиканской послевоенной Германии. Окончив в шестнадцать лет гимназию, преследуемый послевоенной нуждой и инфляцией Райнхард вступил в добровольческий корпус (фрайкор) генерала Меркера. Возвратившись домой, он уже знал, кем станет — офицером. Гейдрих избрал морскую службу, считая, что только она сможет удовлетворить его тягу к приключениям и обеспечить безбедное существование.

В 1922 году он оказался в Киле, где и надел форму морского кадета На борту учебного крейсера «Берлин» Гейдрих отличался математическими и навигаторскими способностями.

Амбициозность и стремление быть во всем первым привели к тому, что он стал заниматься фехтованием, скоро превратившись в серьезного конкурента даже мастерам этого вида спорта. В последующем он занялся еще и конным спортом, в котором также вышел на передовые позиции.

К 24—25-летнему возрасту внешность его вполне отвечала арийским стандартам (в конце 30-х годов он стал чуть ли не эталоном арийца): блондин («белокурая бестия»), высокого роста, узкое продолговатое лицо, очень высокий лоб и голубые глаза (правда, маленькие и монголовидного типа, с неким звериным прищуром), атлетического сложения. Определенную угловатость его фигуре, однако, придавали слишком широкие женственные бедра.

Служба его шла довольно успешно: в 1926 году он получил звание лейтенанта, в 1928 году — обер-лейтенанта, так как считался перспективным офицером Окончив курсы, он был назначен офицером связи на флагманский корабль «Шлезвиг-Голштиния».

У сослуживцев, однако, любовью и уважением он не пользовался. Матросы же его попросту ненавидели за высокомерие.

Гейдриху казалось, что его офицерская карьера уже обеспечена. Но было одно «но». К тому времени он становится патологическим коллекционером женщин, имеет связи с гулящими девицами, девушками из простых семей и даже высоких слоев общества. На этом он, как говорится, и погорел.

Как-то вечером летом 1930 года с одним из товарищей он вышел на прогулку в море на байдарке. Вскоре они увидели опрокинувшуюся лодку и двух тонущих девушек. Парни, конечно же, попрыгали в воду и спасли их.

Одной из девушек оказалась красавица Лина фон Остен, дочь школьного учителя с острова Фемарн. Знакомство с нею перешло в связь, закончившуюся помолвкой в декабре того же года.

И вот тут-то появилась одна из его старых знакомых (по одним сведениям, дочь директора «ИГ Фарбен», по другим — дочь местного архитектора), которая предъявила к нему свои требования. Когда разговоры ничего не дали, ее отец нашел возможность обратиться к командующему флотом адмиралу Рёдеру[3]. Командование рекомендовало Гейдриху порвать с Линой и жениться на девице, ждавшей от него ребенка. Поскольку Райнхард отказался, вопрос был передан на рассмотрение офицерского суда чести.

В суд чести вошли четыре адмирала, начальник военно-морской базы и бывший преподаватель Гейдриха на курсах связи.

Своим высокомерным поведением, попытками свалить всю вину на пожаловавшуюся девицу и заявлением, что он сам лучше знает, как следует поступить офицеру, Гейдрих настроил суд против себя. За «недостойное поведение и нарушение кодекса офицерской чести» адмирал Рёдер без промедления уволил его.

Карьера кадрового офицера и морская карьера были на этом для Гейдриха закончены. С высот ультраконсервативного флота он был выброшен в самые низы — шестимиллионную армию безработных.

Оставшись без средств к существованию, Гейдрих решил, что возвращаться в родительский дом в Галле смысла нет, и стал серьезно подумывать о службе в торговом флоте. Однако жена его Лина, бывшая без ума от фюрера, считала, что Райнхард должен найти свое призвание в национал-социализме, и предложила ему вступить в СС[4], члены которой носили форму, о которой всегда мечтал Гейдрих. Сын его крестной тетки, барон Фридрих Карл фон Эберштайн (друг детства Гейдриха), бывший в то время одним из руководителей мюнхенской СА[5], помог в этом плане Райни (уменьшительно-ласкательное от Райнхард), познакомив его с Гиммлером[6].

Тот как раз искал человека для планировавшейся службы безопасности. В июне 1931 года Гейдрих появился у него на квартире. Объяснив свое намерение, Гиммлер предложил Райнхарду изложить в письменной форме соображения по структуре СД[7]. Предложения Гейдриха рейхсфюреру СС понравились. Кроме того, ему импонировало то, что молодой офицер был «выброшен за борт реакционным адмиралитетом за его симпатии к национал-социалистам» (так интерпретировал свой уход с флота Райнхард), а его должность офицера связи Гиммлер воспринял вообще как разведывательную.

В Гамбург, где тогда находился Гейдрих, в начале октября 1931 года поступило указание из Мюнхена: «Партайгеноссе[8] Райнхард Гейдрих, членский номер 544916, вводится незамедлительно в состав штаба рейхсфюрера СС».

Через несколько дней, прибыв в Мюнхен и подучив звание штурмфюрера СС (что соответствовало армейскому лейтенанту), Гейдрих приступил к работе После этого по служебной лестнице он шел легко и быстро, перепрыгивая через ступени:

— 1931 год — хауптштурмфюрер (капитан);

— 1932 год — оберштурмбаннфюрер (подполковник);

— 1933 год — оберфюрер (полковник);

— 1938 год — группенфюрер (генерал-майор);

— 1941 год — обергруппенфюрер (генерал-лейтенант).

Да это и неудивительно, так как Гиммлер поощрял все его начинания, инстинктивно чувствуя, что случай привел к нему «прирожденного контрразведчика», обладавшего здравым умом, знавшего все нити и понимавшего, за какие из них следовало дернуть.

Он был подобен дикому зверю, «бывшему постоянно настороже, чувствовавшему опасность и относившемуся подозрительно ко всему и всем». Обладая неким шестым чувством, Гейдрих был способен разгадывать самые тонкие ходы противников. Сам Гиммлер дал ему следующую характеристику: «Он обладал необычайным даром оценки людей и мог предсказать с поразительной точностью поступки не только врагов, но и друзей».

Гейдрих принял участие в разработке символики СС, а затем предложил план, по которому СС с приходом нацистов к власти должна была установить в качестве первого своего шага контроль за всей полицейской системой государства, в результате чего получить реальную власть. Ему же принадлежала идея трансформировать СС в элиту Третьего рейха и осуществить прогрессивное развитие СС. Далее он подготовил и стал успешно внедрять в практику не только схему двойного подчинения (высшие офицеры СС занимали важнейшие позиции во всех отраслях промышленности, в административном аппарате и в партийной иерархии, оставаясь в подчинении Гиммлера), но и план превращения СС в «государство внутри государства».

Гейдрих же раскрыл Гиммлеру те возможности, которые заключала в себе должность рейхсфюрера СС.

Да, собственно, на вершину власти Гиммлера вознес Гейдрих, сделав из него того, кем он стал Вскоре после начала их сотрудничества, как потом выяснилось, хотя и без соответствующих на то доказательств, Гейдрих стал вынашивать мысль выдвинуть этого неприметного, робкого и застенчивого человека с посредственным интеллектом на самый верх, чтобы потом, выждав удобный момент, спихнуть его и занять его место.

До Гитлера[9] не доходило, что за Гиммлером все время стоял Гейдрих и что ставшая впоследствии ходовой фраза «Ничто не может быть невозможным» принадлежала не Гиммлеру.

Гейдриха раздражала постоянная трескучая болтовня Гиммлера, так как его бредовые расистские и иные фантазии будоражили аппарат СС. Подвыпивши, Райнхард неоднократно говорил своей жене: «Посмотри на его (Гиммлера) лицо, на его нос — типично еврейский, настоящий жидовский паяльник».

По сути дела, он относился к рейхсфюреру СС, «как прусский лейтенант к стареющему генералу». Внешне же всегда обращался к нему чуть ли не раболепно, называя «господин рейхсфюрер» и постоянно восклицая: «Так точно, господин рейхсфюрер… Если господин рейхсфюрер так считает, я немедленно приму необходимые меры и тут же доложу господину рейхсфюреру… Слушаюсь».

Будучи откровенным с Линой, Гейдрих не раз заявлял ей: «Гиммлер всегда лавирует и жонглирует, не беря на себя никакой ответственности».

Свои доклады шефу Гейдрих строил мастерски, давая сначала краткую характеристику личности или рассматриваемому вопросу, затем приводил аргументы по восходящей их значимости, после чего делал вывод или вносил предложение, от которого тому было трудно отвертеться.

Свою деятельность в секретной службе гиммлеровского аппарата, шефом которой он был назначен через месяц, Гейдрих начал с разработки плана создания не только секретной службы, но и секретной полиции. С его предложением Гиммлер сразу же согласился. Секретная служба должна была «навести порядок в рядах партии, куда просочились шпики и саботажники из враждебных национал-социализму партий и организаций». Секретная же полиция с приходом нацистов к власти должна была превратиться в политическую полицию и, благодаря плотной системе контроля за жизнью страны, обеспечить тотальное господство НСДАП[10].

Несмотря на его назначение, имя Гейдриха на первых порах даже в партийных кругах было мало кому известно, хотя в инструкции, разработанной заместителем фюрера, служба безопасности СС рассматривалась в качестве единственной разведывательной службы партии (все остальные информационные подразделения партии и СА должны были прекратить свое существование).

Но и это входило в план Гейдриха: оставаться до поры до времени в тени, изображая из себя рядового, преданного партии члена и верного подчиненного своего шефа Гиммлера.

Если до тех пор полиция вступала в дело лишь при возникновении реальной опасности и ограничивалась задержанием государственных преступников, как говорится, по свежим следам, то по плану Гейдриха политическая полиция (полиция безопасности) должна была нащупывать врагов государства еще до того, как они сами осознавали свою оппозиционность, не говоря уже о проявлениях реального сопротивления.

Деятельность полиции, таким образом, становилась ничем не ограниченной и распространялась на все сферы жизни нации. Тем самым из оборонительного органа государства она превращалась в наступательный.

Для этого СД следовало занять все ключевые позиции в ней, сама же она должна была выйти из подчинения министерству внутренних дел. На заключительном этапе полиция и СС должны были стать единым охранным органом государства. Более того, Гейдрих вынашивал план превращения полиции, СС и государственной бюрократии в единое целое.

Основу полицейского государства должны были составить концентрационные лагеря — молчаливая и постоянная угроза для любого немца. Концлагеря с колючей проволокой, по которой пропущен электрический ток, и вышками с часовыми придавали государственной системе гнетущую реальность, парализуя оппозиционный дух. Главной задачей концлагерей являлась изоляция действительных и мнимых противников нацистского государства. Основными же формами применяемого террора должны были стать: обособление, клевета, унижение человеческого достоинства, слом и уничтожение людей. Лагеря не рассматривались даже как места для политического перевоспитания. С самого начала они задумывались как инструмент террора и сохранения режима. Планы эти со временем были осуществлены…

Кульминацией деятельности Гейдриха явилось создание в сентябре 1939 года Главного управления имперской безопасности (РСХА), во главе которого он сам же и встал. Это был своеобразный компромисс, так как партийное руководство не намеревалось допустить образования новой государственной сверхструктуры и вмешательства в партийные дела какого-либо государственного органа, пусть даже возглавляемого верными национал-социалистами. Поэтому часть его шести управлений были государственными, другие же — партийными учреждениями.

Первое управление (административно-правовое) — государственное учреждение. Руководитель — Вернер Бест[11].

Второе управление (мировоззренческие исследования) — партийное учреждение. Руководитель — Франц Сикс[12].

Третье управление (немецкое жизненное пространство) — партийное учреждение. Руководитель — Отто Олендорф[13].

Четвертое управление (контрразведка — гестапо) — государственное учреждение. Руководитель — Генрих Мюллер[14].

Пятое управление (борьба с преступностью) — государственное учреждение. Руководитель — Артур Нёбе[15].

Шестое управление (внешняя разведка) — партийное учреждение. Руководитель — Хайнц Йост[16].

Планировавшееся Гейдрихом огосударствление нового аппарата так и не произошло, да и СД осталась зависимой от воли партийного руководства.

Тем не менее основные задачи, которые на тот период времени ставил перед собой Гейдрих, были выполнены.

В июне 1932 года произошло событие, буквально всколыхнувшее правление НСДАП в Мюнхене. Рейхсляйтер по организационным вопросам партии Грегор Штрассер[17] получил от гауляйтера провинции Галле-Мерзебург письмо, в котором тот сообщал потрясающие вещи: в ближайшее окружение Адольфа Гитлера проник агент мирового еврейства.

«Как мне стало известно, — писал гауляйтер, — в правлении партии находится некий Райнхард Гейдрих, отец которого, Бруно Гейдрих, проживает в городе Галле. Имеются все основания полагать, что этот человек — еврей… Было бы целесообразно поручить управлению партийных кадров провести по данному факту расследование».

К письму прилагалась копия статьи из «Музыкальной энциклопедии», изданной Хуго Риманом, в которой черным по белому было написано:

«Гейдрих Бруно (настоящая фамилия — Зюсс) родился 23 февраля 1865 года в городе Лойбен (Саксония)…»

Штрассер приказал доставить ему личное дело подозреваемого, из которого следовало, что Райнхард Гейдрих, штурмбаннфюрер СС, действительно работает с октября 1931 года в руководстве СС и возглавляет «службу безопасности рейхсфюрера СС». Тогда Штрассер вызвал к себе генеалога партии Иоахима Герке и поручил ему заняться родословной подозреваемого. Через две недели тот представил ему свое заключение, в котором говорилось:

«Из полученных нами выписок вытекает, что обер-лейтенант флота в отставке Гейдрих является немцем по происхождению. Примесей цветной или еврейской крови не обнаружено… Полученные данные документально подтверждены, подлинность их проверена».

Далее Герке сообщал, что к ошибочному утверждению, опубликованному в «Музыкальной энциклопедии», привел второй брак матери Гейдриха — Эрнестины Вильгельмины Гейдрих, урожденной Линднер, с подручным слесаря Густавом Робертом Зюссом, не являющимся лицом еврейского происхождения, которая стала называть себя Зюсс-Гейдрих.

В последующих изданиях энциклопедии добавление «…настоящая фамилия — Зюсс» стало опускаться по требованию семьи Гейдрихов.

Примерно через год некий пекарь из Галле, родины Гейдриха, заявил, что бабушка того — Сара, которую он знал лично и которая похоронена в Лейпциге, — была еврейкой-полукровкой и что отец Гейдриха тоже был наполовину евреем.

Гейдрих подал на пекаря в суд и выиграл процесс, который в соответствии с указаниями, данными прессе, не вызвал никаких откликов в обществе. «Клеветник» не смог представить в суд документальных подтверждений своих утверждений. (Когда из Галле были затребованы свидетельство о браке родителей и метрика о рождении Гейдриха, то по непонятным причинам соответствующие записи там обнаружены не были.)

Как потом было выяснено, все обстояло очень просто. Гейдрих приказал одному унтер-офицеру, которого знал еще по Гамбургу, проникнуть в отдел записи актов гражданского состояния и выкрасть все документы, касавшиеся его родителей, а затем проделать то же самое и с его записью в церковной книге, которые затем уничтожить.

В 1935 и 1937 годах Гейдриху снова пришлось выступать против лиц, утверждавших его неарийское происхождение. Но оба раза дальше суда дело опять не доходило. В первом случае обвинитель отказался в письменной форме от своего заявления, а во втором — исчез, пропав в концентрационном лагере.

Но Гейдрих забыл о памятнике на могиле бабушки в Лейпциге с надписью «Сара Гейдрих». Когда же вспомнил, то послал на лейпцигское кладбище того же громилу, который вывез камень на грузовике и выбросил его в ближайшую реку. «Узнав об осквернении могилы», Гейдрих заменил его другим камнем с лаконичной надписью: «С. Гейдрих».

Удалось ли Гейдриху устранить все, что могло его скомпрометировать? По некоторым сведениям — нет. Так, в частности, в Майссене под Дрезденом, где его бабушка и отец жили долгое время, осталось достаточно доказательств еврейского происхождения шефа немецкой полиции безопасности. Ходили слухи, что некоторые сведения попали в руки его основного соперника, адмирала Канариса[18] — шефа абвера[19], которые позволяли тому избегать нападок со стороны Гейдриха и его ведомства.

После краха гитлеровского режима современники и историки продолжали смаковать генеалогическую загадку шефа СД, утверждая, что «эсэсовец номер два был евреем».

Так, бывший личный врач Гиммлера, доктор Керстен[20], писал, что вскоре после прихода к власти Гитлер, узнав о происхождении Гейдриха, высказался вроде бы в его пользу.

Сам Гиммлер в кругу доверенных лиц говорил:

«Гейдрих — человек с внутренней раздвоенностью, характерной для людей смешанной крови».

Швейцарский историк Буркхарт в своих исследованиях утверждал, что Гейдрих, забираясь вверх по крутой лестнице национал-социалистской иерархии, превращался в «молодого зловещего бога смерти Третьего рейха». Он же рассказывал услышанную им якобы от кого-то из эсэсовцев историю, будто бы шеф СД, сильно перебрав, вошел, шатаясь, в собственную ванну и увидел в зеркале свое отображение. Выхватив пистолет, он дважды выстрелил с криком: «Наконец-то ты мне попался, каналья!»

Буркхарт прокомментировал эту историю словами:

«А ведь он стрелял во второго человека, взглянувшего на него из зеркала с другой половины лица, но избавиться от него не смог».

Он же отмечал, что лицо Гейдриха представлялось ему состоявшим из двух половинок: «Казалось, на тебя смотрят одновременно два различных человека».

Бывший обвинитель на Нюрнбергском судебном процессе Роберт Кемппер заявлял, что заключение, подготовленное Герке, ровным счетом ничего не доказывает, так как «было составлено в унисон с принятым Гитлером и Гиммлером решением прикрыть Гейдриха».

Английский историк Чарлз Уайтон считал, что Герке в своем расследовании умышленно проигнорировал бабушку Гейдриха по материнской линии, так как она «была или чистой еврейкой, или, в крайнем случае, имела еврейскую кровь».

Шломо Аронсон, израильский историк, высказывал мнение, что вопрос о материнской линии в расследовании генеалога Герке вообще не затрагивался, так как с нацистской точки зрения не вызывал сомнений. «Проверке подвергалась только отцовская линия предков Гейдриха, „расовая чистота“ которой и была в итоге доказана..»

Упорство, с которым вышеупомянутые, да и целый ряд других историков придерживались «еврейского следа» в родословной Гейдриха, отражал, скорее всего, невысказанную вслух потребность отыскать за маской нордического сверхчеловека некую внутреннюю сущность — стремление заглушить собственные еврейские корни путем уничтожения десятков тысяч евреев не только в Германии, но и во всей Европе.

О характере и методах работы Гейдриха можно судить по его приводимым ниже деяниям.

В начале 1934 года в пивных, где обычно собирались штурмовики, росло недовольство Гитлером. Широкое распространение получил лозунг: «Адольф предает нас!»

В течение долгих лет штурмовиков готовили к взятию власти. Когда же она была взята мирно, конституционным путем, руководство партии не знало, что теперь делать с СА. Перед штурмовиками была поставлена задача «воспитания» молодежи — и только.

Начальник штаба СА Эрнст Рём[21] усматривал в своей организации ядро будущих вооруженных сил, заявляя: «Я — Шарнхорст[22] новой армии». Офицеры рейхсвера[23] его, однако, не признавали, а президент Гинденбург[24] не подавал руки, считая бузотером.

В распоряжении Рёма находились силы в составе 5 армий и 18 корпусов, в основу которых была положена структура кайзеровской армии с ее уставами.

Однако Рём уже понял, что прусская военная школа более не соответствует требованиям времени и условиям ведения современной войны. Поэтому считал, что армия должна быть народной и строиться по милицейскому принципу.

Командование же рейхсвера видело в СА идеальное пополнение вооруженных сил после введения всеобщей воинской обязанности, не собираясь выпускать из своих рук бразды правления.

Поскольку Франция на Женевской конференции по разоружению настаивала на создании в Германии милицейских вооруженных сил, Рём начал вести переговоры с французским военным атташе.

Гитлер, понимая, что без военных специалистов не сможет осуществить свою экспансионистскую программу, попытался пойти на компромисс. По его настоянию военный министр и Рём заключили соглашение, по которому рейхсвер объявлялся вооруженным защитником Третьего рейха, а СА получала право ведения допризывной и резервистской подготовки.

Однако буквально на следующий день Рём заявил: «То, о чем объявил этот ефрейтор, нас не касается. Я не собираюсь придерживаться соглашения. Гитлер вероломен и должен отправиться, по крайней мере, в отпуск. Если он не с нами, то мы сделаем свое дело и без Гитлера».

Вместе с тем, Рём восстановил против себя Геринга[25], который втайне сам намеревался стать будущим главнокомандующим вермахта[26], угрожая его всемогуществу в Пруссии путем создания сети советников СА на территории страны.

Бывший до того на стороне Рёма Гиммлер также перешел на другую сторону баррикад, так как, войдя в союз с Герингом, хотел заполучить его прусское гестапо[27].

Рём перессорился почти со всеми властными группировками режима. В случае его ликвидации вместе с окружением рейхсвер и Геринг избавились бы от нежелательного конкурента, партийные аппаратчики — от возмутителя спокойствия, а СС — от того, что еще связывало ее с СА.

Вот тут-то к делу подключился Гейдрих. Чтобы преодолеть нерешительность Гитлера (Рём был его старым другом), он стал собирать и готовить материалы, которые должны были доказать антигосударственную суть планов Рёма.

Соответствующие сведения Гейдрих получил от обергруппенфюрера СА, шефа управления военной подготовки штурмовиков Вильгельма Крюгера, вступившего к тому времени (апрель 1934 года) в СС. Некоторые данные ему представили бывший генерал Фридрих Граф, почетный фюрер СА, а также командир 7-й дивизии рейхсвера генерал-лейтенант Вильгельм Адам. Но этих материалов было явно недостаточно, поскольку в них лишь говорилось о складах оружия СА в Берлине, Мюнхене и Силезии да приводились недовольные высказывания отдельных лидеров штурмовиков. О подготовке к государственному перевороту речь там не шла.

Продолжая работу по подготовке компрометирующих СА материалов, Гейдрих начал формирование карательных команд в стране, получив от генерала Райхенау[28], главного политического стратега рейхсвера, в свое распоряжение казармы, оружие и транспорт для проведения намечавшейся акции.

Гейдрих проводил мобилизацию своих сил с севера на юг и с запада на восток, считая, что основными центрами возможных столкновений могли стать Бавария, Берлин, Силезия и Саксония. Кольцо вокруг ничего не подозревавших штурмовиков стягивалось все туже.

Следующей фазой подготовки было составление списков лиц — кандидатов в покойники. При этом у него появилась идея об одновременной ликвидации вообще всех противников режима и собственных врагов. Списки эти впоследствии получили все исполнители операции, даже сам Геринг.

Для подкрепления своих «доказательств» опасности для Германии, которую представляло собой руководство СА, Гейдрих не погнушался фабрикацией документов, в числе которых были якобы подготовленные штурмовиками списки подлежавших ликвидации лиц, в которые были включены практически все старшие офицеры рейхсвера, а также списки офицерского состава; намечаемого к исключению из рядов армии. «Добыл» он и документ, подтверждавший наличие связей руководства СА с иностранными организациями и личностями.

Другим трюком Гейдриха явилась рассылка сфабрикованных приказов Рёма (в редких случаях, когда они подвергались сомнению, изыскивались всевозможные «подтверждения», которые, как говорится, притягивались за уши).

Фальсифицированные документы направлялись не только в рейхсвер, но и самому Гитлеру. В некоторых из них шла речь о намерении Рёма «потеснить фюрера на второстепенные позиции».

Вместе с тем обстановка в стране стала нагнетаться, и общественность подготавливалась к предстоявшей кровавой бане.

25 июня Рудольф Гесс[29] выступил с речью, транслировавшейся по всем немецким радиостанциям:

«Горе тем, кто нарушит верность, считая, что окажет услугу революции поднятием мятежа!»

Геринг в своей очередной речи провозгласил:

«Кто нарушит доверие Гитлера — совершит государственное преступление. Кто попытается его разрушить, разрушит Германию. Кто же совершит такое прегрешение, поплатится своей головой!»

Одновременно Райхенау распорядился исключить капитана в отставке Эрнста Рёма из членов «Союза немецких офицеров» за недостойное поведение.

В связи с предстоявшей 28 июня поездкой Гитлера в Эссен объединившиеся Геринг, Гиммлер и Гейдрих разработали сценарий действий, распределив заранее все роли.

Не успел Гитлер сесть за свадебный стол вестфальского гауляйтера[30] Иосифа Тербовена 28 июня, как ему из Берлина позвонил Гиммлер, сообщивший с тревогой в голосе о махинациях штурмовиков. Следующим финтом явился прилет Пауля Кёрнера, правой руки Геринга, который привез новые сообщения от Гиммлера, из которых следовало, что СА готовилась начать восстание по всей стране.

В следующем срочном донесении Гиммлера говорилось, что берлинские штурмовики заканчивают приготовления к путчу, который назначен на пять часов дня 30 июня.

Баварский гауляйтер Адольф Вагнер лично передал Гитлеру:

«В Мюнхене штурмовики вышли на улицы и дебоширят, выкрикивая лозунги против фюрера и рейхсвера».

Как потом оказалось, штурмовики там были вызваны к пунктам сбора написанными от руки записками неустановленных авторов, извещавшими: «Рейхсвер против нас».

Тогда Гитлер решил пригласить руководство штурмовиков в Бад-Висзее, где в то время отдыхал Рём, и там всех арестовать, назначив встречу на одиннадцать часов утра 30 июня. Предлогом для «серьезного разговора» послужило якобы грубое обращение штурмовиков Рейнской области с иностранным дипломатом. Позвонив Рёму, он наказал ему собрать в своих апартаментах всех обергруппенфюреров, группенфюреров и инспекторов СА. Прилетев ночью в Мюнхен, Гитлер еще до рассвета направился с эскортом на двух автомашинах в Бад-Висзее и лично арестовал руководство штурмовиков, разместившееся там в пансионате «Ханзельбауэр».

Арестованные были доставлены затем в мюнхенскую тюрьму «Штадельхайм», где их расстрелом занялся Дитрих[31], прибывший с двумя ротами своего лейбштандарта.

Геринго-гиммлеровско-гейдриховская варфоломеевская ночь прокатилась по всей стране. В Берлине был поднят по тревоге лейбштандарт, из личного состава которого были срочно сформированы мобильные команды. Командиры команд прибывали к Гейдриху, который раздавал им списки лиц, подлежавших ликвидации, заявляя:

«Путч Рёма… чрезвычайное положение… приказ фюрера… действовать немедленно».

Командиру роты лейбштандарта, хауптштурмфюреру Курту Гильдишу он лично приказал расстрелять директора министерства путей сообщения Клаузенера. Когда тот доложил ему о выполнении приказания, Гейдрих распорядился инсценировать самоубийство, а затем поставил перед ним новые задачи.

Подобно Гильдишу орудовали сотни эсэсовских роботов, которые не размышляли, не задавали никаких вопросов, а лишь повиновались, нажимая на спусковые крючки своих пистолетов и винтовок…

Кабинет министров поспешил придать государственному преступлению видимость высочайшей справедливости, издав 3 июля указ, состоявший всего из одного предложения:

«Меры, принятые 30 июня, 1 и 2 июля 1934 года для ликвидации попытки государственного переворота, связанного с изменой, считать вынужденными и справедливыми».

А Гитлер провозгласил:

«В те часы… я был верховным судьей немецкого народа».

День 30 июня 1934 года оставил глубокий след в истории Третьего рейха. Развязанный террор ускорил становление единоличной власти Гитлера, основал ось Геринг — Гиммлер, определявшую положение в партийной иерархии вплоть до начала Второй мировой войны, доказал, что СС готова безоговорочно выполнять любые приказы фюрера, но вместе с тем и определил глубокий раскол во властной структуре власти. СА стала ненавидеть СС. Примирение между этими двумя армиями национал-социализма уже более не наступило. Между ними шла постоянная бесшумная, невидимая война.

Гейдрих же подмял под себя гестапо.

Основы гестапо были заложены еще Герингом, ставшим премьер-министром Пруссии сразу после прихода нацистов к власти. Выделив специальные политические отделы уголовной полиции и подразделения, занимавшиеся вопросами государственной измены и контршпионажа, он создал в апреле 1933 года новое управление — государственную тайную полицию. В ней были образованы 4 отдела: 1-й отдел — организационные и управленческие вопросы; 2-й отдел — право; 3-й отдел — собственно политическая полиция и 4-й отдел — шпионаж и контршпионаж.

Политическая полиция стала подчиняться непосредственно премьеру, в результате чего министерство внутренних дел уже не могло на нее влиять. С 1 апреля 1934 года полицейские управления всей страны лишились права иметь в своем составе политические отделы.

Согласно распоряжению, подписанному президентом 28 февраля 1933 года «О защите народа и государства», гестапо получило огромную власть: ему предоставлялось право производить обыски и аресты без соответствующего правового обоснования, конфисковывать имущество, прослушивать телефонные разговоры и вскрывать почтовые отправления.

Получив гестапо под свое начало, Гейдрих начал разыскивать «врагов государства».

Совершенно неожиданно для многих он перестал пребывать в анонимности и открыто предстал перед общественностью. В одном из своих выступлений в начале 1935 года перед членами партии он заявил:

«…В результате разгрома вражеских организаций противник еще не уничтожен. Враги режима лишь перестроились, и теперь необходимо вести их поиск на новом этапе… Основными нашими противниками являются все те же силы: мировое еврейство, масонство и значительная часть чиновников от религии. Но еще большую опасность представляет скрытый враг, проводящий свою работу нелегально. Его целью является разрушение единства в руководстве государством и партией. Размах этой сети неимоверно велик…»

И он приступил к созданию аппарата террора и насилия.

В гестапо были образованы три управления. Первое управление (административные вопросы и право) возглавил оберштурмбаннфюрер СС Бест. Второе управление (собственно гестапо) было подчинено унтерштурмфюреру СС Флешу. Третьим управлением (наблюдение и контроль) командовал штандартенфюрер СС Гюнтер Пачевски.

Второе управление состояло из шести отделов. Во главе отдела «Марксизм» (наблюдение за запрещенными социал-демократической и коммунистической партиями) встал Генрих Мюллер. Франц Хубер возглавил отдел «Реакция, правая оппозиция, церковь» (наблюдение за противорежимными действиями вне национал-социалистских организаций). Иосиф Майзингер руководил отделом «НСДАП, расовые нарушения» (выявление в рядах партии элементов, настроенных против Гитлера, и связей с евреями). Отдел «Экономика» (контроль за легальными союзами и объединениями) подчинялся доктору Роде. Отдел советника адвокатуры Тесмера занимался вопросами оформления ордеров на арест и направлений в концлагеря. Отдел правительственного советника Харля Хассельбахера ведал масонством и религиозными сектами.

По вопросу о врагах на Принц-Альбрехт-штрассе была внесена полная ясность:

«Ныне врагом государства является каждый, кто выступает против народа, партии и государства, их основ и политических акций».

Небезынтересно, что бюджетные расходы гестапо поднялись с 1 миллиона марок в 1933 году до 40 миллионов марок в 1937 году. Численность сотрудников только в Берлине возросла с 35 человек в 1933 году до 607 — в 1935 году.

Управления гестапо были введены во всех землях и округах. Постепенно лапы гестапо дотянулись и до государственной границы. Пограничные комиссариаты, подчинявшиеся до того земельным управлениям полиции, были переданы в гестапо в качестве его внешних служб. Позднее была даже создана специальная пограничная полиция, которая не занималась, однако, охраной границ, а выполняла государственно-полицейские функции, выявляя врагов режима. Подчинялась она III управлению гестапо.

На границах гитлеровской Германии опустился «железный занавес». Даже беженцы не могли ускользнуть от глаз гестапо.

Гейдрих продолжал налаживать и совершенствовать этот аппарат принуждения, от одного упоминания которого вздрагивали от ужаса миллионы немцев. Он сознательно поддерживал его ужасное реноме, считая, что слухи, будто бы государственная тайная полиция все знает и жесточайшим образом пресекает любые противорежимные действия, будут содействовать превращению ее в орудие устрашения и способствовать ликвидации любой оппозиции…

Гейдрих с самого начала своей деятельности в СД стремился подключить эту службу к политическим событиям за рубежом, не ограничиваясь только Германией. Уже в 1935 году он начал работать против Советского Союза. Вначале это был сбор информации за рубежом и от русских эмигрантов, живших в Германии. Через своих агентов ему удалось установить связь с антисоветски настроенными белоэмигрантами в Париже, в частности с бывшим генералом Скоблиным, женою которого была известная певица Надежда Плевицкая, хотя эта чета считалась не вполне надежной. Как было затем установлено, генерал этот работал не только против СССР, но и на него.

Двурушничество Скоблина не смутило Гейдриха. Генерал же со своей стороны проявил готовность за деньги причислить к своим работодателям еще и немецкую секретную службу.

В конце 1936 года Гейдрих получил от него информацию, будто бы Тухачевский[34] намеревался взять власть в свои руки с помощью армии и избавиться от Сталина[35] и большевистского режима И он посчитал целесообразным использовать этот шанс для ослабления советской системы. Напрашивались два варианта действий. Германия могла поддержать Тухачевского и помочь ему ликвидировать большевизм. С другой же стороны, можно было выдать Тухачевского Сталину и тем самым ослабить военную мощь Советского Союза. При этом ликвидировать Тухачевского было гораздо проще.

К тому же на русско-германском военном сотрудничестве, получившем свое наибольшее развитие в 1926 году, был бы положен крест. В то время генерал фон Зеект[36] добился получения военно-технической помощи от русских и возможности подготовки в СССР специалистов по тем видам вооружения, которые были запрещены для рейхсвера по Версальскому договору.

С приходом Гитлера к власти ситуация изменилась, так как он считал борьбу с большевизмом борьбой не на жизнь, а на смерть. Следовательно, продолжение военного сотрудничества с Россией исключалось. Да и Гейдрих считал, что линия на союз Германии с Советским Союзом отрицательно скажется на сознании немецкого офицерского корпуса. Поэтому для изменения общественного мнения необходимо было показать, что в действительности дружеские отношения между вооруженными силами двух стран являлись не более как прикрытием шпионской деятельности и измены. Для Гейдриха не составило бы большого труда подготовить «доказательства измены» и некоторых немецких генералов.

Но он посчитал целесообразным нанесение удара по советской стороне, ибо советская система подходила для этого лучше. В Германии со сбором «доказательств» было бы намного сложнее, да и выдвижение обвинения в адрес партнера вермахта — Красной Армии — предоставляло ему возможность нанести косвенный удар по руководству рейха и командованию собственных вооруженных сил, к которому он затаил ненависть с момента своего позорного изгнания с флота.

В ходе целого ряда конфиденциальных бесед с Гиммлером и Гитлером ему удалось убедить их, что было бы более правильно поддержать Сталина во внутренних склоках, происходивших в Советском Союзе. В результате Тухачевский со своими соратниками окажутся в роли предателей, а Красная Армия недосчитается многих способных офицеров.

Для этого необходимо было подготовить и представить Сталину доказательства предательской деятельности Тухачевского в общении с немецким военным командованием, а для полноты картины и материалы о подготовке Тухачевским государственного переворота.

Операция проходила в конце 1936-го — начале 1937 года с подключением бывшего генерала Скоблина. Гейдрих общался только с непосредственными исполнителями, давая им лишь необходимый минимум информации, которая была им нужна для выполнения своей роли.

Поначалу Гейдрих попытался вовлечь в свою операцию адмирала Канариса, попросив передать ему те документы, которыми обменивались немецкое и советское командование по вопросу о военном сотрудничестве, и в частности письма Тухачевского и других советских офицеров. Однако Канарис, заподозривший какой-то подвох, отказал ему в этом под благовидным предлогом Тогда Гейдрих распорядился просто-напросто похитить необходимые документы из архива немецкого верховного командования.

В апреле 1937 года в здании управления гестапо была оборудована специальная лаборатория по изготовлению фальшивок. Лаборатория в целях безопасности и скрытности находилась в помещении с отдельным входом, в полной изоляции от остального здания и охранялась специальным подразделением СС.

Гейдрих воспользовался «услугами» двух агентов ГПУ, незадолго до этого захваченных СД, которых он «пригласил» к сотрудничеству. Еще один агент ГПУ выразил добровольное согласие на работу с немцами и был привлечен непосредственно к изготовлению фальшивых документов.

Таким образом на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине были подготовлены письма, которыми якобы обменивались Тухачевский с немецкими генералами в течение целого года. В них как раз шла речь о поддержке, которую запрашивал будто бы Тухачевский со стороны вермахта при проведении запланированного им путча против Сталина.

В начале мая объемистое досье было представлено Гитлеру для ознакомления. Кроме переписки, в него были включены самые различные документы вплоть до расписок советских генералов за получение денег от немецкой секретной службы за предоставленную якобы информацию — в весьма значительных суммах.

Для создания вида подлинности на письмах имелись пометки Зеекта, Хаммерштайна, Канариса и других немецких генералов. В досье были также письма немецких генералов (вторые или третьи экземпляры), написанные в адрес советских коллег. В частности, среди них было и письмо от Канариса, в котором он «благодарил» Тухачевского и еще двух генералов за предоставленную ими информацию о Красной Армии.

Подготовленные материалы Гитлеру понравились, и он дал свое согласие на их вручение советской секретной службе.

Вначале эти «документы» планировалось передать в Москву через чехословацкий генеральный штаб, имевший хорошие контакты с советской стороной. Для этой цели в Прагу выехал сотрудник Гейдриха, чтобы провести необходимую подготовку. Но поскольку чехи отказались сообщить, по какому каналу документация будет направлена Сталину, не было никакой гарантии, что она не попадет в руки друзей Тухачевского. Поэтому Гейдрих посчитал этот вариант слишком рискованным и предпочел обратиться в советское посольство в Берлине. Вступив в контакт с одним из сотрудников посольства, о котором немцы знали, что он является представителем советской секретной службы, Гейдрих предложил передать в Москву имеющуюся у него информацию о Тухачевском.

Этот сотрудник вылетел в Москву и буквально через день возвратился в сопровождении специального представителя шефа ГПУ Ежова, который заявил, что имеет личное указание Сталина вступить в переговоры с немцами.

Гейдрих не планировал вступать в какие-либо переговоры, а тем более официальные, с советской стороной и требовать вознаграждение за свою «документацию», но быстро изменил свою тактику и потребовал выкуп в сумме трех миллионов рублей. На следующий день его представитель вручил советскому чиновнику увесистый сверток и получил в ответ не менее увесистую пачку наличных денег.

Гейдрих передал эти деньги в распоряжение соответствующего отдела своей службы. И уже вскоре трое немецких агентов, попытавшихся за что-то расплатиться в Москве этими купюрами, были арестованы и бесследно исчезли. По всей видимости, они были либо фальшивыми, либо имели какие-то специальные пометки. Естественно, выдача этих денег немецким агентам была сразу же прекращена. Такая оплата его «труда» привела Гейдриха в бешенство.

Вскоре Тухачевский вместе со своими приближенными были арестованы. Судебный процесс против них занял всего один день — 10 июня с десяти часов утра до девяти часов вечера. Процедура началась с выступления Ворошилова, бывшего тогда наркомом обороны, продолжилась допросом обвиняемых и закончилась речью Вышинского[37], которая длилась более двадцати минут. Он потребовал «вышвырнуть обвиняемых из рядов Красной Армии и вынести им самое строгое наказание». Приговор обсуждался всего пять минут и гласил: смертная казнь. С обвиняемых были прямо в зале суда сорваны знаки отличия и награды, а через двенадцать часов они были расстреляны[38].

Гейдрих был горд результатами своей работы и до самой своей смерти был убежден в важности им содеянного.

Существует, однако, и другая версия этих событий, по которой утверждается, что инициатором возбуждения фальсифицированного процесса против Тухачевского являлась советская секретная служба, а Гейдрих был просто инструментом в руках ГПУ.

5 ноября 1937 года Гитлер провел совещание в имперской канцелярии с главнокомандующими всех трех видов вооруженных сил — генерал-полковником фон Фричем[39] (сухопутные войска), адмиралом Рёдером (ВМФ) и рейхсмаршалом Герингом (ВВС). На этом совещании присутствовали военный министр генерал-фельдмаршал фон Бломберг[40] и министр иностранных дел барон фон Нойрат.

На совещании Гитлер высказал свои самые сокровенные мысли о будущем Германии. Квинтэссенцией его заявления была мысль о неизбежности войны. Самое позднее к 1943 году Германия должна была расширить свое жизненное пространство даже с применением силы за счет присоединения Австрии и Чехословакии.

Совещание принесло фюреру большое разочарование: все присутствовавшие, кроме Геринга, были против его концепции и намерений, да и Геринг был весьма сдержан в своих высказываниях. Фрич и Бломберг выразили сомнения чисто военного характера: чешские укрепления на границе взять будет нелегко, да и следует считаться с сильной французской армией.

Гитлеру стало ясно: Фрич и Бломберг будут только тормозить выполнение его планов и с ними он не сможет достичь своей цели — превращения Германии в великую державу с помощью войны. Следовательно, от обоих необходимо было избавляться, но так, чтобы истинная причина — их политика мира — осталась неназванной. И Гейдрих приступил к работе.

Одним из его излюбленных приемов в целях избавления от нежелательных лиц было обвинение их в порочных действиях. Неженатому и постоянно державшемуся обособленно генералу Фричу легко было приклеить извращенство. Собирая компромат на всех видных личностей рейха, Гейдрих купил еще ранее у берлинских уличных подростков информацию, что Фрич являлся «клиентом» определенной группы извращенцев.

Гейдрих приказал вызвать к себе информатора — парня по фамилии Шмидт, имевшего более десятка судимостей за различные проступки, в том числе и шантаж. После беседы Шмидт был определен как основной свидетель против генерала Фрича по обвинению того в гомосексуализме. Парень заявил, что он с товарищами выявил это пристрастие генерала еще в 1934 году и с тех пор постоянно его шантажировал.

Сотрудник Гейдриха Майзингер столь успешно подготовил Шмидта в качестве свидетеля, что Гейдрих не преминул представить его самому Гитлеру, хотя тот обычно с такой публикой не общался.

Однако на очной ставке в имперской канцелярии Фрич полностью владел ситуацией и отверг все обвинения.

Дальнейшее расследование ничего не прояснило (Фрич дважды являлся на допросы в гестапо), однако дало Гитлеру возможность отстранить Фрича от занимаемой им должности. Официально дело выглядело так, будто бы фюрер удовлетворил прошение генерала об уходе в отставку по состоянию здоровья.

Тем не менее вопрос этот был передан на рассмотрение офицерского суда чести, заседания которого состоялись 17 и 18 марта под председательством Геринга. И суд признал полную невиновность генерала. Сам Геринг загнал Шмидта своими вопросами в тупик, в результате чего было выяснено, что все его показания ложны (обвинение базировалось на однофамильце генерала — ротмистре Фриче).

Решение суда чести в положении генерала Фрича, однако, ничего не изменило: было поздно, и на прежнюю должность он уже не возвратился. Правда, Шмидт был расстрелян, а Майзингер направлен в Польшу.

Шестидесятилетнего Бломберга Гейдрих «достал» на его интимной связи с молодой женщиной по имени Ева Грун, стенографисткой одного из центральных учреждений Берлина. Скоро на столе Гейдриха лежала информация, что мать Евы Грун была владелицей так называемого массажного салона и несколько раз привлекалась к судебной ответственности за сводничество и, по существу, содержание борделя.

12 января 1938 года генерал-фельдмаршал фон Бломберг, вдовец с 1932 года, имевший двух сыновей и трех дочерей, женился на Еве. Их бракосочетание отметил узкий круг друзей и знакомых, а в качестве свидетелей выступили Адольф Гитлер и Герман Геринг. А ведь невестой была женщина не только не из высших кругов общества, но и из семьи, пользовавшейся дурной славой.

Недели через полторы после свадьбы, когда молодожены находились в свадебной поездке, на столе президента полиции Берлина появилось целое досье, содержавшее сведения о том, что молодая жена Бломберга находилась в течение ряда лет под наблюдением полиции и неоднократно нарушала моральные нормы общественного поведения и что на нее заведены дела в пяти крупнейших городах Германии. В досье имелись и другие, порочившие Еву Грун сведения, а также фотографии, отображавшие ее прелюбодеяния.

Судя по официальным высказываниям, досье это оказалось у президента берлинской полиции чисто случайно, поскольку один из инспекторов отдела по нарушениям общественной морали решил якобы проверить появившиеся слухи о молодой жене военного министра и поднял всю имевшуюся у них информацию.

На самом же деле не вызывает никакого сомнения утверждение, что досье было сфабриковано по приказанию Гейдриха. Во всяком случае, досье это видели в руках Майзингера за несколько дней до появления его у президента полиции. Более того, Майзингер вносил в него дополнительные фальсифицированные записи.

Когда эти сведения были представлены Гитлеру, тот в приступе бешенства немедленно отстранил Бломберга от должности.

Удар Гейдриха оказался для Бломберга трагическим, так как он был одним из немногих генералов, бывших действительно преданными Гитлеру, и стремился увязать революционный дух национал-социализма с прусско-германскими солдатскими традициями.

От пережитого шока генерал-фельдмаршал так и не смог оправиться, тем более что к отставке присоединился еще и социальный остракизм.

Единственное, о чем не жалел военный министр, была его женитьба на Еве Грун. Находясь впоследствии вместе с ним в тюрьме в Нюрнберге, генерал Глайзе-Хорстенау сказал ему как-то:

— Господин генерал-фельдмаршал, понимаете ли вы, что ради женщины принесли в жертву вермахт?

Бломберг ответил на это отрывисто:

— Я не мог ничего с собой поделать. Она была самым страстным увлечением в моей жизни.

22 августа 1939 года Гитлер собрал в Бергхофе на совещание всю высшую военную элиту рейха — главнокомандующих, начальников штабов и ведущих генералов вермахта, чтобы объявить им свое роковое решение: быть войне.

«Никогда положение Германии не было столь благоприятным, как сейчас, — заявил он. — Англия — в угрожающей ситуации, положение Франции складывается не лучшим образом, Советская Россия готова заключить с Германией пакт о ненападении».

Речь свою он закончил словами:

«Так или иначе, войны не миновать… Я предоставлю пропагандистский предлог для начала войны. Насколько правдоподобным он будет, никакого значения не имеет. Победителя не судят и не выясняют, правда это или нет. При развязывании и ведении войны играют роль не вопросы права, а победа».

Разъезжаясь с совещания, военные не могли и предположить, что люди, призванные обеспечить обещанный пропагандистский предлог, уже находятся в полной боевой готовности.

Идея операции принадлежала Райнхарду Гейдриху, который еще в период судетского кризиса в 1938 году предлагал обеспечить предлог для вторжения в Чехословакию с помощью инсценированных стычек на границе, но тогда дело до этого не дошло.

На этот раз план его заключался в следующем: несколько групп сотрудников СД, выступающих под видом польских солдат и ополченцев, должны изобразить ряд инцидентов на польско-немецкой границе.

Перед ними были поставлены следующие задачи:

— буквально на несколько минут захватить немецкую радиостанцию в местечке Гляйвиц (Гливице) и «выступить» в прямом эфире на польском языке с несколькими антинемецкими выпадами;

— осуществить нападение на контору лесничества близ городка Пичен (севернее Кройцбурга);

— уничтожить таможенный пост в местечке Хохлинден — на участке границы между Гляйвицем и Ратибором.

При этом, естественно, должны были быть и «погибшие», как неопровержимые доказательства польского нападения — не только для иностранной прессы, но и для немецкой пропаганды.

Возникал вопрос: где взять трупы? Но он был решен весьма просто: их доставка была возложена на концентрационные лагеря. Во славу Третьего рейха в «погибших» должны были превратиться несколько десятков заключенных (их надлежало заранее умерщвлять посредством инъекций). Человеческие «консервы», как назвал их Мюллер, будут затем доставлены в надлежащее место в необходимое время.

Захват радиостанции Гейдрих поручил штурмбаннфюреру СС Науйоксу[41], старому своему соратнику со времен становления СД. Он должен был отобрать человек шесть понадежнее, желательно со знанием польского языка, и отправиться в Гляйвиц, где обосноваться, произвести разведку местности и ждать сигнала для начала операции.

В качестве других ключевых фигур в предстоявшей операции Гейдрих назначил бригаденфюрера СС Хайнца Моста, оберфюрера СС Херберта Мельхорна, оберфюрера СС Отто Раша и оберфюрера СС Генриха Мюллера.

Мост должен был раздобыть польское обмундирование. (Обмундирование, солдатские книжки и карабины с патронами были своевременно получены по распоряжению генерала Кейтеля со специального склада вермахта.)

Мельхорну надлежало, предварительно очистив территорию, прилегавшую к Хохлиндену, от расположенных там подразделений вермахта, координировать действия «нападавших поляков» и «защитников-пограничников». (Перед самой операцией он был, однако, заменен.)

Рашу поручалось возглавить нападение «поляков» на Пиченское лесничество.

В задачу Мюллера входили доставка и распределение «консервов» на «поле боя».

Никто из них не имел права связываться с каким-либо немецким учреждением в указанном районе, а члены их групп не должны были иметь при себе документы, удостоверяющие их принадлежность к СС, СД и полиции, а также немецкие паспорта.

«Польское войсковое подразделение», которое должно было напасть на радиостанцию, получило польские мундиры, карабины и по 30 патронов к ним. Группам, которым надлежало атаковать лесничество и таможню, отводилась роль польских ополченцев, и одеты они были в основном в зеленые рубахи и штатские пиджаки и брюки различной расцветки, в качестве же головных уборов использовались шляпы и кепки.

Науйокс, отобрав пять человек своих сотрудников и прихватив переводчика для «зажигательного радиовыступления», отбыл в Верхнюю Силезию. Разместились они в двух гостиницах Гляйвица. Сам Науйокс остановился в «Хаус Обершлезиен».

Разведка на местности показала, что радиостанция находилась за городком на Тарновицком шоссе, за высоким двухметровым проволочным ограждением, однако территория самой станции и прилегавшие к ней два здания фактически не охранялись.

В 16 часов пополудни 31 августа в гостиничном номере Науйокса раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал всего одну фразу: «Срочно перезвоните!» Набрав берлинский номер, он попросил соединить его с адъютантом Гейдриха. Ему ответил знакомый высокий голос: «Бабушка умерла». Это был условный сигнал к выступлению. Собрав своих людей, Науйокс назначил время сбора на 19.30.

Сотрудник радиостанции Фойтцик около 20 часов вечера увидел, как пятеро неизвестных, войдя в машинное отделение, направились по лестнице наверх по направлению к студии. Не успел он поинтересоваться, чего хотели эти люди, как заметил наставленное на него дуло пистолета. Он, а затем и остальные сотрудники радиостанции были связаны и заперты в подвале.

По знаку Науйокса был поднят шум, раздались выстрелы в потолок, чтобы создать неразбериху и запугать персонал радиостанции. После довольно продолжительных поисков был наконец обнаружен так называемый грозовой микрофон, по которому обычно делались объявления в случае приближения грозы или бури.

Через несколько минут тысячи людей не только в округе услышали беспорядочные выстрелы и невнятные выкрики на польском языке. Сопровождаемая выстрелами речь была зачитана. Все представление длилось чуть более четырех минут, после чего Науйокс и его люди ретировались. Перед входом в радиостанцию уже лежало несколько трупов (Мюллер подсуетился вовремя). В их карманы были предусмотрительно вложены трамвайные билеты, польские сигареты и злотые.

В двух других пограничных точках все также прошло по плану. И там лежало несколько десятков трупов в польском обмундировании и одежде ополченцев.

В то время как немецкие танки вели уже бои на польской территории, а авиация бомбила польские города, пропагандистская машина Гитлера с «негодованием» оповестила мировую общественность о чудовищном преступлении, совершенном поляками на границе с рейхом.

Заголовок передовицы «Фёлькишер беобахтер»[42] от 1 сентября 1939 года гласил: «Польские мятежники перешли немецкую границу». Газета сообщала, что, по всей видимости, «чудовищное злодеяние в Гляйвице являлось сигналом для начала нападения поляков на немецкую территорию»… «В Польше началась мобилизация»… «К границе отправляются эшелоны с войсками»…

В одной из центральных газет говорилось:

«Подразделения полиции безопасности, несшие пограничную службу, дали отпор непрошеным гостям. Боевые действия продолжаются до сих пор».

Гитлер в своем выступлении в рейхстаге 1 сентября заявил, что в истекшую ночь на границе с Польшей произошли четырнадцать столкновений, в том числе три крупных. А министр иностранных дел фон Риббентроп[43] сообщил французскому послу, что польская армия в трех местах перешла имперскую границу.

Мюллер провел еще одно театральное действие, отправившись с комиссией криминалистов к местам происшествий, чтобы провести там «расследование». Начальник же уголовной полиции Нёбе приказал изготовить электрифицированную модель пограничной стычки, которая была выставлена в берлинском полицейском управлении. При нажатии кнопки лампочки высвечивали строчивший пулемет…

8 ноября 1939 года в огромном подвальном помещении пивной «Бюргербройкеллер» в Мюнхене прогремел взрыв. А произошел он через тринадцать минут после ухода оттуда Гитлера, который выступал на традиционном сборище в честь неудавшегося в 1923 году «пивного путча». От взрыва погибли шестеро «старых бойцов» и официант и были ранены шестьдесят три человека, в том числе шестнадцать очень серьезно.

Для расследования преступления была немедленно создана специальная комиссия. Когда на следующий день комиссии был представлен 36-летний ученик столяра Георг Эльсер, житель Кёнигсбронна, подозревавшийся в содеянном, никто из опытных экспертов не поверил, что это именно тот человек, который разыскивался.

Обнаруженные доказательства и косвенные улики свидетельствовали о том, что покушение готовилось в течение длительного времени. Преступник использовал адскую машинку, которая вместе со взрывчаткой весила не более десяти килограммов. Установлена она была в деревянной облицовке железобетонной опоры. И вот что он рассказал:

«Я аккуратно выпилил деревянный декор на столбе, находившемся сразу же за тем местом, где обычно устанавливалась трибуна для оратора, а затем под видом дверцы вставил обратно на шарнирах. Чуть позже прикрепил к ней с внутренней стороны металлическую двухмиллиметровую пластину для того, чтобы, во-первых, при возможном простукивании столба не был обнаружен мой схрон, а во-вторых, дабы при декорировании зала гвоздь случайно не повредил часовой механизм…

Вечером 7 ноября часов в девять или десять отправился в „Бюргерброй“ с динамитом и часовым механизмом. Спрятавшись на галерее, дождался, когда будет выключен свет и закрыт зал…

Прождав для большей уверенности еще полчаса, направился к столбу, открыл дверку и убедился, что динамит вместе с часовым механизмом умещаются в подготовленном углублении. Затем установил часы на нужное время…»

В конце 1939 года британская авиация стала время от времени сбрасывать над городами Германии фальшивые продовольственные и промтоварные карточки, чтобы нарушить снабжение населения рейха этими товарами.

В качестве своеобразного ответа у начальника сектора технического отдела Главного управления имперской безопасности Альфреда Науйокса возникла идея подрыва экономики Великобритании путем разбрасывания над ее территорией фальшивых фунтов стерлингов. (Его сектор занимался изготовлением фальшивых паспортов, удостоверений личности и других документов и справок, поэтому он не видел особых трудностей в изготовлении фальшивых банкнот.) Собственно говоря, мысль эта была не совсем нова, так как секретные службы различных государств в разное время использовали фальшивую валюту, порою в значительных масштабах.

Райнхарду Гейдриху идея понравилась, и он, взвесив все «за» и «против», доложил об этом Гитлеру, имея в виду изготовление не только английских фунтов стерлингов, но и американских долларов. Фюрер с предложением согласился, но разрешил приступить к изготовлению только фунтов стерлингов, поскольку Соединенные Штаты Америки в то время еще не являлись противником Германии.

Назначив Науйокса ответственным за эту акцию (всякая инициатива, как известно, наказуема), Гейдрих потребовал, чтобы тот не допускал халтуры и фальшивые банкноты были безукоризненными.

Задача, однако, оказалась не из легких. Много времени было потрачено на изготовление соответствующей бумаги. В результате многочисленных анализов было установлено, что англичане после специальной обработки используют в ней льняную ткань, которая была срочно завезена из Турции. Много хлопот создал и водяной знак, прозванный Науйоксом «Британией». Специалистами были внимательно изучены нумерация, все подписи, знаки и другие меры защиты банкнот от подделок. Бумага тогда, да и в последующем, изготовлялась вручную.

В целях создания необходимых условий для работы был оборудован специальный цех на бумажной фабрике близ Берлина и привлечены ведущие специалисты по производству бумаги, а также лучшие граверы со всех концов Германии. Вместе с тем шла отработка печатных плат. Благодаря настойчивости и упорству Науйокса дело хотя и медленно, но довольно успешно продвигалось вперед.

Когда из-за возникших у него трений с шефом Науйокс в 1941 году был отправлен на Восточный фронт, акцию по распоряжению Гейдриха возглавил штурмбаннфюрер СС (майор) Бернхард Крюгер, по имени которого она впоследствии получила наименование «Операция Бернхард».

Крюгер собрал из тюрем и концлагерей всех фальшивомонетчиков и перенес свое «производство» в сооруженный для этих целей барак на территории концентрационного лагеря под Ораниенбургом. (В начале 1945 года оборудование и люди были переведены в концлагерь Эбензее, расположенный в Австрийских Альпах.)

Еще в 1940 году Гейдрих принял решение об использовании фальшивой валюты для собственного финансирования, так как РСХА получало от министерства финансов незначительные и строго лимитированные суммы денег, в особенности в иностранной валюте.

Несмотря на гибель Гейдриха в 1942 году, запущенная им машина набирала обороты, и к 1943 году были изготовлены фальшивые банкноты столь высокого качества, что их принимали все банки мира. Один только банк Англии был в состоянии определить фальшивки. (Они изготовлялись под реально выпущенными номерами, датами и подписями.)

В 1943–1944 годах выпуск фальшивых фунтов стерлингов был поставлен на широкий поток. Среднемесячный объем «производства» составлял 200–250 тысяч штук банкнот достоинством 5, 10, 20, 50 и 100 фунтов стерлингов. Всего было изготовлено фальшивок на общую сумму 250 миллионов фунтов стерлингов. Значительная их часть была реализована: в Швейцарию, Швецию и Португалию было сбыто этих банкнот на сумму 130 миллионов, во Францию и Голландию — на 50 миллионов, Турцию и некоторые ближневосточные страны — на 25 миллионов рейхсмарок.

В начале 1945 года было начато изготовление и высококачественных американских долларов, но объем их был невелик из-за скорого окончания войны.

Для реализации и сбыта фальшивой валюты коммерсантом Фридрихом Швендом была организована целая сеть «продавцов». Его штаб-квартира находилась неподалеку от Мераны (Южный Тироль) под видом организации, занимавшейся закупками продовольствия для вермахта.

На фальшивые фунты стерлингов скупались золото, драгоценности и настоящая валюта. Более того, Швенд организовал даже закупку у итальянцев и югославских партизан новых образцов оружия, поставлявшегося им англичанами и американцами в довольно больших количествах путем сбрасывания на парашютах и доставки подводными лодками. В результате возник парадоксальный бизнес, не имеющий параллелей в истории войн. Оружие, естественно, приобреталось отдельными партиями и порою использовалось против тех же партизан, у которых оно было закуплено.

В первых числах мая 1945 года изготовленные купюры, оборудование и печатные платы были уничтожены.

Английский банк в результате интервенции фальшивых фунтов стерлингов потерпел большие убытки. Однако поскольку у англичан у самих было рыльце в пушку, они претензий к немцам предъявлять не стали, отнеся эту акцию в разряд «военных хитростей», так что вопрос о фальшивой валюте на Нюрнбергском процессе вообще поднят не был.

В связи с этим Крюгер после окончания войны спокойно проживал в английской зоне оккупации в Германии, а Швенд перебрался в Южную Америку, где занялся бизнесом.

Основными исторически сложившимися направлениями религиозного мировоззрения в Германии к приходу нацистов к власти были католицизм и протестантизм. Гитлеровское руководство всячески притесняло обе церкви, отменив, например, религиозные занятия в школах и заменив их изучением теории национал-социализма.

У Гейдриха же было не просто негативное отношение, а самая настоящая ненависть по отношению к христианству вообще и к католицизму и протестантизму в частности. Ненависть эта носила чуть ли не патологический характер и приводила его порой к потере чувства реальности. Он был убежден, что христианство является бедствием для немцев, что в нем существует заговор, возглавляемый Ватиканом и иезуитами, преследующий цель развала Германии. Но у него хватало ума понять, что прямой выпад против христианства и активная антирелигиозная пропаганда могут поколебать фундамент режима.

Поэтому он решил дискредитировать обе церкви в глазах народа, разрушить их престиж и ослабить их влияние путем разжигания внутрицерковных раздоров и распрей, а также проведением серии осторожных и хорошо продуманных мероприятий, направленных на дезинтеграцию и упадок.

Для этого он создал в Главном управлении имперской безопасности специальную секцию, в которую вошли бывшие священнослужители, отлученные по разным причинам от церкви. Эту секцию возглавил бывший секретарь мюнхенского кардинала Фаульхабера.

Однако ослепленные ненавистью «отставные священнослужители» наделали массу элементарных тактических ошибок, которые, по сути дела, сорвали выполнение плана Гейдриха и даже поколебали доверие народа к правящей системе в Германии и правительственной политике.

Тогда Гейдрих разработал план, рассчитанный на многие годы, который ставил под угрозу само существование христианской церкви в Германии. Его идея заключалась в том, чтобы направить в ряды священнослужителей молодежь, насквозь пропитанную духом национал-социализма, с тем чтобы после занятия ею ключевых позиций в церковной иерархии приступить к дезинтеграции самой церкви.

Гейдрих планировал не просто внедрить молодых национал-социалистов в число священнослужителей, а пропустить их через духовные семинарии и теологические колледжи не только в самой Германии, но и за рубежом, дабы те овладели всеми церковными премудростями и обрели статус посвященных в духовный сан. Поскольку кандидаты должны были обладать способностью к перевоплощению, особым менталитетом и самодисциплиной, Гейдрих лично отбирал их среди членов организации гитлеровской молодежи[44]. Гейдрих полагал, что лет через пятнадцать-двадцать его «эмиссары» смогут занять в обеих церквах такие позиции, с которых смогут начать свою разрушительную деятельность.

К этим планам Гитлер проявил мало интереса и даже отказал Гейдриху, когда тот в интересах ускорения выполнения своего плана попросил разрешения об освобождении отобранных кандидатов от военной службы. Тогда Гейдрих решил отложить выполнение этой своей идеи на послевоенный период. Пока же он стал внедрять агентов во все церковные организации. (Информаторы сидели во всех церковных эшелонах и во всех епархиях, причем на достаточно высоких позициях.) Его агенты имелись не только в аппарате папского нунция в Берлине, но и в самом Ватикане. Таким образом Гейдрих получал постоянно подробную информацию из наиболее важных духовных заведений и епископатов.

Преемник Гейдриха Кальтенбруннер[45], хотя и был далеко от христианских догм и не особенно жаловал церковь, не испытывал к ней ненависти. Очень скоро поэтому весь антицерковный аппарат, созданный его предшественником, был ликвидирован.

Свою жизнь Кальтенбруннер закончил, заключив с церковью мир, исповедавшись и причастившись.

Пресловутый «еврейский вопрос» стал вызревать в немецком обществе еще в период экономического кризиса, когда представители крестьянства и мелкой буржуазии, лишившиеся последних свобод, стали высказывать мнение, что именно евреи явились причиной всех их бед и лишений. Однако руководство НСДАП в ту пору вопрос этот еще не рассматривало. Даже в первой части «Майн кампф» Гитлер его не затрагивал.

В последующем значительную роль сыграл социал-дарвинизм, по которому биологический принцип Дарвина в борьбе за существование приобрел в нацистской политике совершенно иной смысл. То, что должно протекать естественным путем, социал-дарвинисты хотели достичь насильственными методами, применяя право авторитарного государства — более сильная раса уничтожает слабую.

В символ неполноценности сразу же превратились евреи. Тот же Гиммлер заявлял, что «борьба между людьми и недочеловеками является столь же естественной, как и борьба людей с эпидемиями, то есть борьба здорового организма с бациллами, скажем, чумы».

Но то ли исходя из международной политической целесообразности, то ли учитывая гуманитарные принципы, принятые в Европе, национал-социалистское правительство вплоть до начала 1941 года не имело намерений решить еврейскую проблему путем их физического уничтожения, о чем свидетельствует хроника антисемитизма в Германии:

1933 год — официальный бойкот еврейских магазинов.

1935 год — принятие законов о гражданстве и расе. Запрещение браков арийцев с евреями.

1937 год — конфискация еврейской собственности.

1938 год — обязательная регистрация еврейского состояния и капиталов. Организация массовых погромов, изгнание евреев из школ, передача арийцам еврейских фирм и компаний.

1939 год — конфискация еврейских ценностей, запрет выхода на улицу с наступлением темноты.

1940 год — начало массовой депортации евреев (в первую очередь из Померании, Эльзаса и Лотарингии, Саара и Бадена).

1941 год — введение «желтой звезды» (звезды Давида).

1942 год — запрет на пользование общественным транспортом.

1944 год — переброска узников концлагерей из восточных районов на запад.

1945 год — публикация сведений о евреях за период с 1939 по 1945 год (уничтожено 250 тысяч немецких евреев).

Началом широкой антиеврейской кампании послужила ночь на 10 ноября 1938 года, названная нацистами «Хрустальной ночью». Она стала организованным в крупном масштабе еврейским погромом, поводом к которому послужило убийство советника германского посольства в Париже Эрнста фон Рата семнадцатилетним студентом — евреем Гершлем Гриншпаном, хотевшим якобы отомстить за насилия, учиненные над его отцом и рядом других ганноверских евреев.

«Хрустальная ночь» отличалась от других погромов тем, что протекала не столько под влиянием страстей и фанатизма, сколько была организована и осуществлялась государственным аппаратом. Погром, таким образом, был возведен в ранг государственной политики.

Гейдрих, на которого была возложена полицейская сторона этой акции, докладывал о ее результатах:

«Количество уничтоженных еврейских предприятий и жилищ еще не подсчитано. 191 синагога превращена в пепел, еще 74 полностью выведены из строя. Сгорели 11 общественных зданий и 3 сровнены с землей… 20 тысяч евреев арестованы, 36 убиты и столько же тяжело ранены…»

Гейдрих же сыграл решающую роль в «окончательном решении еврейского вопроса». В психологическом плане более или менее понятно, почему он был одним из самых опасных врагов народа, от которого в определенной степени сам же и происходил. (За глаза его тогда звали «белокурым евреем».)

Изгоняя евреев из Германии, а впоследствии и истребляя их, он пытался стереть то пятно, которое, как он полагал, ему оставили его предки. Различные консультативные советы по еврейским проблемам были созданы по его инициативе и действовали по его инструкциям. Им же лично была создана «центральная организация по еврейской эмиграции».

Первое время после прихода к власти нацисты не препятствовали эмиграции евреев. Первая волна массовой эмиграции пришлась на 1933 год, а вторая — на 1938 год, период присоединения к рейху Австрии. Естественно, они никем не планировались и не организовывались.

Тогда по инициативе Гейдриха был введен выездной налог, и эмигрировать без всякой задержки могли только богатые евреи. Лица, не получавшие помощи от каких-либо организаций или родственников за границей, были вынуждены оставаться. В связи с этим Гейдрих выдвинул идею, чтобы богатые евреи оплачивали государственный налог и эмигрантские взносы за определенное число бедных евреев пропорционально имевшимся у них средствам.

Желавшие эмигрировать, с учетом вышесказанного, могли оформлять все необходимые документы через «центральную организацию по еврейской эмиграции», получать железнодорожные или авиабилеты и решать другие вопросы при соблюдении соответствующих формальностей. Имущество свое они должны были оставлять, передавая его государству.

Сионистские лидеры считали, что немецкие евреи должны были эмигрировать в Палестину — «землю обетованную» для прежних и новых поколений евреев, где намеревались создать сильное еврейское государство.

Однако большинство евреев ехать в Палестину отказалось, несмотря даже на то, что к этому делу подключились эмиссары «МОССАДа». К тому же и англичане приняли решение о сокращении притока евреев на свою подмандатную территорию.

Вот что говорит об этом статистика:

Еврейское население Германии составляло (по состоянию на 1933 год) — 503 000 человек.

Эмигрировали (с 1933 по 1945 год) — 270 000.

Из них:

США — 90 000.

Палестину — 50 000.

Другие страны — 130 000.

Убиты и замучены (в том числе и эмигрировавшие в страны, которые в ходе войны были оккупированы немцами) — 170 000.

Умерли своей смертью — 72 000.

Остались в живых на территории Германии в 1945 году (в границах по состоянию на 1933 год) — 23 000.

Гейдрих не занимался ни идеологическими, ни расовыми вопросами, его интересовала чисто практическая сторона дела. Он холодно и трезво рассчитал, что для решения еврейского вопроса необходимы изучение еврейского населения, слежка за евреями, их регистрация и сосредоточение. Поэтому и отдал распоряжение о переселении евреев из деревень в большие города. «Еврейские общины, насчитывающие менее пятисот человек, надо распустить и выслать в ближайшие города, которые станут центрами их сосредоточения», — указывал он.

Это был зародыш планов гетто, пересадочных станций, откуда имелась только одна дорога — в небытие.

Еврейский вопрос не давал Гейдриху покоя. И он вынашивал идеи, проекты, предложения. После поражения Франции у него даже возникла идея воспользоваться мыслью Наполеона о переселении всех евреев Европы на остров Мадагаскар. Получив разрешение Гитлера, он послал своих представителей в правительство Виши для обсуждения этого вопроса. Из-за начала войны против Советского Союза этому плану было не суждено сбыться.

Когда нацистское руководство приняло решение о физическом уничтожении евреев, Гейдрих перед самым нападением на СССР в мае 1941 года создал четыре оперативные группы, которые должны были действовать в зоне боев групп армий «Север» и «Центр» (по одной) и «Юг» (две).

Каждая из них насчитывала до 1200 человек (около 340 солдат войск СС, 150 шоферов и механиков, 90 гестаповцев, 130 полицейских, 50 сотрудников уголовной полиции и 35 представителей СД, а также переводчики, радисты, телеграфисты, управленцы). Их задачи заключались в ликвидации евреев и комиссаров и конфискации всего, что можно было как-то использовать (драгоценности, ценные вещи, обувь, изделия из кожи).

Точное число жертв их деятельности не установлено, но только на территории СССР было уничтожено 750 000 человек.

Командовали оперативными группами Штальэккер, Нёбе, Раш и Олендорф.

Вместе с тем Гейдрих поручил Глобочнику и некоторым другим своим подчиненным отработать и испробовать методику массового истребления евреев. В результате возник первый лагерь смерти Треблинка (в Польше), где для умерщвления жертв использовался отработанный газ двигателей автомашин, направлявшийся в их кузова или специально оборудованные камеры.

Позже все фабрики смерти, крупнейшей из которых был Освенцим (Аушвиц), стали воспроизведением этой первой экспериментальной станции убийств с той только разницей, что они были более усовершенствованы и лучше технически оснащены (в частности, вместо выхлопов автомашин использовался специальный газ «Циклон»).

Запущенный Гейдрихом механизм уничтожения людей работал бесперебойно и после его смерти. Возник трагический парадокс — мертвый Гейдрих продолжал убивать сотни тысяч живых, так как конец его жизни не означал конца его замыслов и планов.

Цифры умерщвленных на фабриках смерти не укладываются в человеческом сознании: в Кульмхофе погибло 152 000 евреев, в Бельцеке — 600, в Соси боре — 250000, в Треблинке — 700 000, в Майданеке — 200 000 и в Освенциме — более 1 миллиона.

А вот как осуществлялась депортация евреев из Венгрии, согласованная правительствами Германии и Венгрии, весной 1944 года — по плану, несшему на себе явный отпечаток метода Гейдриха.

Депортация шла якобы в польские гетто, куда ежедневно отправлялись два поезда с 2000 евреев в каждом. Ничего не подозревавшие люди шли спокойно колоннами без всякого сопротивления к назначенным железнодорожным станциям и усаживались в ожидавшие их поезда. Бежать по пути было довольно просто, но лишь немногие воспользовались этой возможностью.

После окончания погрузки командование брал на себя офицер немецкой полиции со своей немногочисленной командой. Он получал письменное предписание сопровождать поезд до одной из польских станций, где передавал «груз» ожидавшим его представителям. Колонна с эскортом исчезала в лесу, а пустой состав отправлялся на следующую станцию, откуда возвращался в Венгрию. Так что сопровождавшие его лица не имели ни малейшего представления о судьбе спешно покинувших свои дома людей.

Гейдрих со временем заменил применявшуюся вначале резню, вызывавшую ужас и негодование, тихим, лично им разработанным механизмом уничтожения. Основной принцип его системы заключался в том, что евреи должны были уничтожать евреев же. Так что вся работа на первой стадии проводилась специально отобранными для этой цели евреями под надзором немногочисленной охраны лагерей. Через определенное время уничтожались и сами нежелательные свидетели творившегося беспредела.

В этом плане Гейдрих учел опыт Древнего Египта, когда рабочие, строившие надгробный памятник фараону, умерщвлялись по его же приказу после окончания строительства, в результате чего примененные при возведении саркофага секреты уходили вместе с ними в могилу.

Более того, еврейские национальные комитеты в Берлине, Вене, Праге и почти во всех крупных городах Европы должны были сами решать, кто из их соплеменников и единоверцев подлежал направлению в польские гетто. Очень немногие знали, что после прибытия на место назначения этих людей ждало еще одно перемещение — в лагеря смерти.

В результате преступной деятельности Гейдриха и его приспешников (Айхман и ему подобные) из 11 миллионов евреев, проживавших в Европе, погибло 5 миллионов 100 тысяч человек. Приведем статистику этой расправы, взятую из исследований американского историка Рауля Хильберга, работавшего с архивными документами СС и министерства иностранных дел Германии, по отдельным европейским странам.

Гейдрих ни во что не ставил дружбу и товарищество, не почитал он и корпоративный дух, считая надежным связующим звеном лишь наличие тайн. Он полагал, что знание скрытых житейских слабостей и иных недостатков у руководящих лиц рейха поможет ему установить власть над окружением и позволит осуществлять контроль над политическими проблемами. Циник даже не скрывал, что использовал в этом вопросе опыт большевиков, приспособив его для себя.

Многие лидеры национал-социализма знали, что Гейдрих собирал компрометирующие материалы, в том числе и на них. Из-за этого его ненавидели и боялись, поскольку никто не знал точно, что ему конкретно о них известно. Что-либо подлежащее сокрытию имел каждый — кто небольшой грешок в молодости, кто мздоимство, кто какие-то проступки, достаточные для того, чтобы испытывать чувство вины. Секретные досье, имевшиеся у Гейдриха, вызывали трепет во всей Германии.

Дела эти вел один из кадровиков его ведомства, видимо, даже не представлявший, сколь большое значение для его шефа имела эта подборка документов.

А подвигнуло его на это, скорее всего, то обстоятельство, что прусская полиция еще задолго до прихода нацистов к власти собирала компромат на национал-социалистское руководство. От ее острого взора не ускользали даже малейшие проступки этих личностей, в особенности интимного характера.

Самым важным для Гейдриха было всегда знать обо всем больше, чем остальные, и о каждом в отдельности полнее, чем о нем было кому бы то ни было известно. Он использовал возможности своей службы безопасности, прилагая немало усилий и времени, чтобы узнать о различных лицах, которые играли или могли играть определенную роль в жизни страны, нечто такое, что ими скрывалось. Ему было безразлично, касалось ли это политических дел, общественной деятельности или, как мы уже говорили, интимной частной жизни.

Гейдрих мог годами выжидать подходящий момент, чтобы дать понять тому или другому лицу, что располагает о нем кое-какими сведениями и может, если понадобится, вынуть из своего сейфа компрометирующий документ. В запутанном лабиринте нацистской верхушки, полной интриг, соперничества и взаимоскрещивающихся амбиций, Гейдрих завоевал репутацию опасного человека, с которым лучше не связываться.

Таким образом он поступал не только с действительными и возможными соперниками, но и со своими сотрудниками.

Взять хотя бы Шелленберга. Гейдрих не собирался его уничтожать, а лишь подчинить себе. «Прокол» у того произошел со второй женитьбой. По окончании медового месяца ему была передана папка с грифом «Секретно», в которой лежала копия донесения полиции о проживавшей в Польше семье новой супруги Шелленберга. Каждый из родственников был перебран по косточкам, всевидящее полицейское око узрело у многих из них недостатки политического и национального характера. В заключение был приведен факт, что одна из родственниц фрау Шелленберг была замужем за человеком еврейского происхождения. Шелленберг знал, что этого было вполне достаточно не только для немедленного смещения его с должности, но и для увольнения из СС, а также принятия самых строгих мер в случае необходимости.

К копии донесения, помеченного «Для доклада», не было приложено ни какого-либо решения, ни предложения, не сопровождалось оно также ни комментариями, ни требованиями объяснений. Лишь в конце значилась фраза:

«Оригинал находится у шефа» — то есть у Гейдриха.

Сам же Гейдрих после этой истории не показывал какой бы то ни было перемены в своих отношениях к Шелленбергу ни на людях, ни в личных разговорах, не касаясь ее даже намеком. Он просто хотел дать понять тому, что может его уничтожить в любое время, продолжая покровительствовать и даже способствовать продвижению по службе…

С самого начала своей деятельности в службе безопасности Гейдрих не довольствовался только внутриполитическими вопросами рейха, проявляя большой интерес к международным проблемам. Недаром он уже на первых порах, о чем мы уже говорили, выделил разведку в отдельное управление.

Вот лишь несколько примеров «работы» СД, в которых сразу же просматривается почерк Гейдриха:

— пропагандистская деятельность (попытка склонить президента Аргентины Кастилло к заключению антиамериканского союза с Третьим рейхом);

— фальсификация и подделка документов (афера с Тухачевским, рассмотренная нами выше);

— провокации (инсценировка нападения «поляков» на немецкую радиостанцию в Гляйвице, что привело к началу войны Германии против Польши и развязыванию Второй мировой войны);

— похищение заложников (вывоз двоих британских разведчиков из Голландии в Германию);

— смещение нежелательных правителей (попытка организации покушения на Сталина, убийство австрийского канцлера Дольфуса[48], подготовка замены каудильо Франко[49], не желавшего ввергать свою страну в большую войну и ограничившегося посылкой на германо-советский фронт только одной так называемой голубой дивизии);

— прямое вмешательство в дела других государств (попытка привести к власти «железную гвардию» в Румынии, «аншлюс» Австрии, сокрушение Чехословацкой Республики).

Рассмотрим поподробнее некоторые из них.

Еще летом 1933 года группа национал-социалистских полицейских чиновников Вены намеревалась свергнуть австрийское правительство. План этот, однако, осуществлен не был, так как Гитлер посчитал, что внешнеполитическая обстановка к тому времени еще не созрела.

Летом же 1934 года некто Гласс, сформировавший эсэсовский «штандарт», разработал новый план путча, собираясь во главе 150 своих единомышленников арестовать правительство, которое должно было собраться на очередное заседание в ведомстве канцлера, захватить радиостанцию и заявить о низложении правительства. Идея эта была поддержана Гейдрихом.

То, что действия путчистов оказались для австрийского правительства неожиданными, следует отнести к агентурной обстановке в Вене, когда разведки действовали одна против другой.

Эсэсовцы собрались в первом часу дня 25 июля во дворце спорта на Зибенштернгассе, 11. Через некоторое время туда подъехал грузовик с обмундированием от коменданта Вены подполковника Зинцингера, согласившегося принять участие в путче. Напялив на себя новенькие мундиры, группа из 30 человек направилась к ведомству канцлера, якобы получив приказание президента Микласа.

Получив сообщение, что группа радикально настроенных нацистов намерена вторгнуться в здание ведомства канцлера, Дольфус прервал заседание и распорядился, чтобы каждый министр отправился в свое ведомство. В здании остались только он и статс-секретарь по вопросам безопасности.

Грузовик с «солдатами» беспрепятственно въехал во двор. Отто Планетта с десятью эсэсовцами ворвались в зал заседаний и в коридоре наткнулись на Дольфуса. Планетта тут же выхватил пистолет и выстрелил.

Раненого канцлера положили на диван. Никакой помощи ему оказано не было, и через три часа он скончался.

Главной же цели путчисты не достигли: арест министров не удался. Правда, здание радиостанции они захватили. Однако, несмотря на обращение, никто на помощь им не пришел, в том числе и местные штурмовики, которые с полным безразличием наблюдали за расправой с путчистами подоспевшей полиции и армейских подразделений. Планетта и его сообщники были казнены, многие получили различные сроки тюремного заключения.

Гейдрих из этой истории сделал вывод: в борьбе нацистских иерархов решающую роль играют группировки по интересам, проводящие свою линию грубо и жестко, невзирая на должные, казалось бы, связывать их воедино национал-социалистские идеи. При вводе войск в Австрию в 1938 году, во время осуществления «аншлюса», вместе с ними в Вену вошла и оперативная группа, специально сформированная для этого Гейдрихом.

В этих событиях рука Гейдриха прослеживается более отчетливо. Свою основную ставку он сделал на группу наиболее ярых местных национал-социалистов, выступавших за присоединение Судет к рейху. Естественно, не Гейдрих выдумал судетское движение, раздутое до неистовства в расчете на сговорчивость и капитулянтство чешской буржуазии. Но он основал на территории Чехословакии мощную шпионскую базу. Им, в частности, в двух местах чешско-немецкой границы накануне Мюнхенского сговора были тайно установлены две активно действовавшие телеграфные линии для передачи в Берлин материалов от нацистской агентуры.

В своем управлении Гейдрих создал специальное отделение, которому было поручено контролировать руководство генлейновской судето-немецкой партии и направлять его действия в нужную сторону. Когда Генлейн попытался вести переговоры с доверенным лицом британской секретной службы в Швейцарии на предмет примирительного, компромиссного решения судетской проблемы и улучшения положения немецкого меньшинства в стране, Гейдрих немедленно вмешался и сорвал эти переговоры.

Как впоследствии отмечал Гиммлер, «Гейдрих заблаговременно обнаруживал в Судетах, Богемии, Моравии и Словакии всех противников и давал им решительный отпор, до самых мельчайших подробностей представляя себе их деятельность, организационные центры и руководителей».

В деле раскола Чехословакии — создания протектората Богемии и Моравии и «суверенной» Словакии (конечно же, под покровительством Германии) — большую роль сыграли не только пропагандистская шумиха, но и прямое насилие. Для этого Гейдрихом специально был создан «корпус свободы», осуществивший зверские погромы в чешском пограничье осенью 1938 года.

В качестве одного из вариантов сокрушения республики рассматривалось вооруженное вторжение на территорию Чехословакии. Для этой цели Гейдрих готовил ряд провокаций, которые должны были послужить поводом. Одной из них, в частности, являлась инсценировка покушения на германского посла в Праге Айзенлора.

Гейдрих всячески поддерживал и сепаратистские тенденции словацких националистов. После неоднократных попыток агенты РСХА достигли соглашения с Иосифом Тито, намеревавшимся объявить суверенитет Словакии. На встречу с Гитлером он вылетал на самолете как раз гейдриховского центра.

В целях разжигания в Словакии шовинистических настроений, вызова античешской шумихи и выступлений против государственного объединения чехов и словаков туда был направлен Альфред Науйокс с группой подрывников, чтобы инсценировать террористические акты. Взрывы бомб были учинены в ряде мест, в том числе и на шоколадной фабрике в Пресбурге.

До конца 1937 года Гитлер еще никак не мог решить, с кем надо разобраться в первую очередь — с Чехословакией или Австрией. В конце концов он решился на введение войск в Австрию. Когда же «присоединение» прошло гладко и без серьезной оппозиции со стороны западных держав, у него окрепло убеждение, что и с Чехословакией можно спокойно поступить таким же образом. Относительная сила правительства Бенеша[50] его более не смущала. Ключевым моментом его плана было включение Богемии и Моравии, обладавших огромным промышленным потенциалом, в состав рейха. Абсорбция трех миллионов судетских немцев имела для него второстепенное значение.

В соответствии с Мюнхенским соглашением 14 марта 1939 года словацкое государство получило независимость, а 15 марта в Чехию были введены немецкие войска.

В деле подготовки почвы для «бескровного похода» в Чехию с помощью пятой колонны Гейдрих сыграл решающую роль.

В середине октября 1939 года Вальтер Шелленберг получил от Гейдриха указание начать игру с представителями британской «Интеллидженс сервис» в бывшей тогда нейтральной Голландии. Гейдрих намеревался вскрыть методы работы английской секретной службы, характер сотрудничества между секретными службами Голландии и Великобритании и их контакты с немецкой оппозицией.

Немецкий эмигрант в Голландии, некто Франц, являвшийся агентом СД под кодовым номером Ф-479, сумел установить хорошие отношения с английским разведчиком капитаном Пейном Бестом, который проявлял повышенный интерес к антигитлеровской оппозиции в рядах вермахта.

Франц обеспечивался специально подготовленными сведениями для осуществления намеченной игры. В целях установления непосредственного контакта с капитаном Бестом в Голландию выехал Шелленберг под видом некоего капитана Шеммеля, будто бы работавшего в транспортном отделе верховного главнокомандования вермахта и связанного с оппозицией.

На встрече «Шеммеля» познакомили с английским майором Стивенсом и голландским офицером генерального штаба Клопом. На очередной встрече немцу был вручен радиопередатчик и обусловлен пароль для выхода в эфир — «ОН-4».

В ходе состоявшихся бесед англичане показали себя знающими людьми, вследствие чего Гейдриху пришла на ум идея захватить обоих и доставить в Германию. Тем более что попытку покушения на него фюрер связывал с деятельностью британской секретной службы.

На следующий день в три часа пополудни Шелленберг направился на обусловленную встречу в кафе в голландской пограничной деревушке Венло. В его распоряжении находился Науйокс со своей командой.

Дело надо было провернуть еще до появления англичан в кафе. Поэтому Шелленберг вышел на улицу якобы поприветствовать англичан. Как только показался «Бьюик» Беста, с немецкой стороны выехала машина Науйокса с открытым верхом, протаранившая пограничный шлагбаум и оказавшаяся около автомашины англичан. Не успели те опомниться, как эсэсовские головорезы скрутили их и запихнули в свою машину. В завязавшейся перестрелке был ранен сопровождавший англичан Клоп, который также был прихвачен Науйоксом. Шелленберг поспешил к своей автомашине и скрылся. Вся операция была завершена буквально за несколько минут.

На следующий день немецкая пропагандистская машина заработала на полных оборотах. В частности, было заявлено, что органами безопасности рейха арестованы зачинщики покушения на фюрера.

За удачно проведенную операцию Шелленберг получил «Железный крест» 1-й степени.

В январе 1941 года железогвардейцы попытались совершить государственный переворот в Румынии и свергнуть Антонеску[51]. Их партия, в которой Гейдрих видел партию фашистского толка, родственную НСДАП, получила его поддержку.

Главный удар был нанесен 21 января 1941 года. В руках гвардейцев оказались почти все правительственные здания и площади Бухареста. Антонеску удерживал лишь свою резиденцию. Он оказался в критическом положении, и спасти его мог только Гитлер. 22 января генерал сделал запрос через немецкую миссию, как ему следует поступить. Риббентроп, у которого отношение к железной гвардии было иным, чем у Гейдриха, ответил:

«Антонеску должен действовать, как он считает необходимым и целесообразным. Фюрер советует ему поступить с легионерами так же, как он в свое время обошелся с рёмовскими путчистами».

Антонеску нанес ответный удар, ликвидировал попытку переворота и стал жестоко преследовать своих противников. Гейдриховцы укрыли в безопасных местах предводителя гвардейцев Хорию Симу с 14 командирами и ближайшими соратниками. А через некоторое время они были контрабандно переправлены через границу в немецкой форме на санитарных автомашинах…

Очередная задача, которую перед собой в середине 1941 года поставил Гейдрих, было занять кресло имперского министра внутренних дел. Получив обещание Гитлера, он хотел тем не менее показать свои административные способности в решении общественных проблем путем занятия поста заместителя протектора Богемии и Моравии (Чехию-то он знал хорошо).

И он представил Гитлеру докладную записку, в которой изложил свои соображения, будто бы рейхспротектору барону фон Нойрату трудно в одиночку исполнять свои обязанности. Фюрер, старавшийся при каждом удобном случае продублировать важные посты, легко с ним согласился.

В сентябре 1941 года Гейдрих был назначен заместителем имперского протектора в Богемии и Моравии, где стал фактически единовластным хозяином положения, так как Нойрат был почти сразу же отправлен в отпуск, из которого уже не возвратился.

В день прибытия в Прагу Гейдрих сделал заявление, переданное по радио:

«В целях охраны интересов империи объявляю на территории Богемии и Моравии начиная с 12 часов дня 28 сентября 1941 года чрезвычайное положение. Все действия, ведущие к нарушению общественного порядка, хозяйственной жизни или мирного труда, так же как недозволенное хранение огнестрельного оружия, боеприпасов или взрывчатых веществ, будут караться по законам военного времени. Это относится также к скоплениям народа и всякого рода сборищам в закрытых помещениях или на улицах. Решения военно-полевых судов обжалованию не подлежат. Смертные приговоры приводятся в исполнение немедленно — через расстрел или повешение».

Вслед за этим по протекторату прокатилась волна террора, из-за чего Гейдрих получил прозвища «мясника из Праги» и «кровавой собаки». За какие-то две-три недели чешское движение Сопротивления было почти полностью ликвидировано вместе с примкнувшими к нему прозападными и коммунистическими группировками. Были арестованы многие оппозиционеры. А на показательном процессе к смертной казни был приговорен чешский премьер-министр Алоис Элиаш.

2 октября 1941 года в зале заседаний Чернинского дворца в Праге Гейдрих выступил с речью о дальнейших судьбах чешского народа перед черно-коричнево-зеленым сборищем немецкой элиты. Он говорил высоким голосом, отрывисто и в нос (ораторское искусство не принадлежало к его сильным сторонам). Слова он подыскивал в последнюю минуту, хотя, конечно, смысл и цель речи были давно продуманы. Каждый из присутствовавших должен был понять: лицо на трибуне — десница самого фюрера, простертая над ними.

«Сейчас под руководством фюрера мы заняли многие территории в Европе. Это необходимо для победоносного окончания войны. И на этих территориях мы останемся навсегда… Однако будущее империи зависит от способности удержать завоеванные территории, овладеть ими и при необходимости объединить с империей… Многое зависит от того, как мы поведем себя с населением этих стран… Поэтому целесообразно разделить население на группы.

Одну группу образуют страны с германским населением — людьми нашей крови, близкие нам по характеру. Это — Норвегия, Голландия, Фландрия, Дания и Швеция. Они будут принадлежать нам, как бы ни осуществлялась их связь с рейхом — в виде конфедерации или автономии.

Другую группу составляют восточные земли, населенные большей частью славянскими народами. По мере развития военных действий восточная территория будет расширяться в глубь России, вплоть до Урала. Эти территории станут нашей сырьевой базой. А заправлять там всем должна немецкая прослойка. Население же будет работать на нас как рабы. (Славянин привык все терпеть от господина…)

Что касается чехов, то мы не можем допустить, чтобы они считали территории Богемии и Моравии своими… Не раз в истории Германии удары кинжалом в спину империи наносились именно здесь… Да и сейчас, особенно в последние недели, тут ощущаются саботаж, террористические акции, уничтожение урожая… Не все немцы, прибывшие сюда, осознали, что здесь им предстоит сражаться, что тут поле боя… Чехам необходимо показать, кто здесь хозяин, чтобы они знали раз и навсегда, что тут все диктуется германскими интересами и что решающее слово принадлежит рейху… Мы должны разъяснить средствами пропаганды и различными мероприятиями, что им выгоднее добросовестно работать на нас Нам необходимо полностью использовать чешскую рабочую силу для наращивания производства оружия…

А теперь несколько соображений по поводу окончательного решения чешского вопроса. Эта территория раз и навсегда должна быть заселена немцами… Для того чтобы получить сведения, кого из местного населения представляется возможным онемечить, мы должны провести перепись населения и выявить расовую принадлежность каждого жителя. Людей, принадлежащих к чистой, полноценной расе и с правильным образом мыслей, можно германизировать. Остальных же следует изгнать отсюда — на востоке места достаточно…

С представителями среднего слоя — людьми правильного образа мыслей, но нечистой расы и людьми чистой расы, но дурного образа мыслей — следует поступить следующим образом. Первую группу надо, видимо, отправить на постоянную работу в рейх или еще куда-нибудь и позаботиться, чтобы они не имели детей (то есть стерилизовать). Часть же второй группы, как наиболее опасную, — поставить к стенке…»

Как все просто — германизировать, стерилизовать, расстрелять.

Ружейный залп, каски застыли в неподвижности.

— Смирно! Равнение направо!

Барабанные палочки взлетают вверх и падают:

— Т ррам-тарам-трамтам!

Грохот барабанов разрывает тишину Градчанской площади. Дребезжат оконные стекла, за которыми не видно людей, вздрагивают стеклянные колпаки фонарей. Музыкантская команда подносит к губам свои дудки, и над площадью разносится «Слава Пруссии».

Почетный караул вермахта, СС и полиции держит равнение направо.

По улицам Лондона стремительно мчится автомобиль. Хотя уже начало декабря 1941 года, но нет и следа знаменитых лондонских туманов. Погода прекрасная, и даже солнце не только светит, но и греет.

Водитель уверенно преодолевает все трудности езды по столичным улицам, и на прямом шоссе мотор без больших усилий набирает высокую скорость. Стрелка, вздрагивая, подбирается к сотне. Приятно ехать в такой машине! Массивный, широкий семиместный «Хиллмэн» выглядит, несмотря на защитную окраску цвета хаки, весьма элегантно. Антенна на крыле придает ему солидность; пассажиров охраняют броня и непробиваемое стекло. Солдаты в плоских касках, томящиеся в расположении огневых точек, спешно замаскированных в парках и на пустырях, не обращают на автомобиль никакого внимания. Греясь на солнышке, они отдыхают, некоторые дремлют, опершись о стволы деревьев. Они знают, что в такую погоду самолеты с черными крестами на крыльях и на фюзеляжах не появятся в небе, их можно снова ожидать лишь ночью. И если кто-нибудь из них обратил внимание на проезжавший мимо «Хиллмэн», то, верно, подумал, что в нем едет какой-нибудь чин из военного министерства.

Декабрь 1941 года, и Лондон, хочет он того или не хочет, вынужден думать о войне.

Машина свернула на Пикадилли и остановилась у дома № 134. Водитель в плотно облегающей униформе не спеша открывает дверцу и медленно выходит из машины. Между тем оба пассажира — уже на улице. Золото не сверкает на их погонах, да и мундиры на них такие же, как и на водителе. На рукавах нашивки со словом «Чехословакия», на плечах тускло поблескивают две серебряные звездочки ротмистра. Что привело их в это здание на Пикадилли, 134, где помещается сейчас чехословацкое Министерство национальной обороны?

Ротмистров встречает адъютант самого полковника Он даже открывает перед ними двери и с поклоном сообщает, что «господин полковник уже ждет и просит пройти в его кабинет».

Полковник облачен в хорошо отглаженный мундир с четырьмя огромными золотыми звездами и с блестящими петлицами офицера генерального штаба. Обычно он ходит в штатском — это привилегия, а часто и служебная необходимость офицера разведки. На столике приготовлены сигары и сигареты.

Необычная встреча и начинается не совсем обычно. Оба ротмистра, едва перешагнув порог, сделали попытку отрапортовать по-военному:

— Господин полковник, ротмистры Ян Кубиш и Йозеф Габчик прибыли!

Но полковник с улыбкой остановил их:

— Кто, кто? Очевидно, Зденек Выскочил и Отто Стрнад, если не ошибаюсь?

Он сказал это с тем оттенком добродушной веселости, которого достаточно, чтобы смягчить официальный характер встречи.

Габчик, более живой и подвижный, чем его товарищ, сразу же уловил это.

— Простите, Зденек Выскочил, слесарь из Простейова, Дольни улица, номер тринадцать.

А Кубишу не осталось ничего, как добавить:

— Отто Стрнад, рабочий из Брно.

Полковник пригласил обоих к столику, и нам представляется возможность посмотреть вблизи на человека, который знаком весьма малому числу людей. Полковника генерального штаба Франтишека Моравца, начальника второго отдела генерального штаба, то есть военной разведки, возглавляющего службу шпионажа, даже генералы приветствуют первыми. С ним никто не решается ссориться, потому что, сами понимаете, никогда нельзя знать, как все обернется. Полковник — невысокий коренастый мужчина с наметившимся брюшком. Его темно-каштановые волосы поредели на темени и буйно растут лишь на висках. Глаза глядят спокойно, сосредоточенно, руки он держит большей частью на столе, только изредка позволяет себе сдержанный, корректный жест. Говорит полковник тихо, размеренно и, только когда смеется, выдыхает воздух так стремительно, что раздается звук, похожий на свист. В целом он производит неопределенное впечатление. Но на это впечатление полагаться вообще нельзя, и особенно в среде людей, сама профессия которых требует от них умения создавать о себе то или иное представление.

Впрочем, господин полковник охотно произносит речи и даже порой философствует. На самом видном месте в его кабинете, напротив большой карты Европы, висит портрет президента д-ра Эдварда Бенеша. На левой стороне полковничьего мундира — пестрая ленточка легионерских орденов. Когда-то этот человек изучал классическую филологию, но в годы Первой мировой войны оказался на фронте, потом в чешских легионах, да так и остался в армии, тогда как другие вернулись к своим основным занятиям. С тех пор он горячий почитатель Масарика[53], а Бенеша считает его наследником и продолжателем. Но прежде всего он солдат, высший штабной офицер, который по-воински понимает служение родине.

Второй отдел генерального штаба, разведка, — это совершенно особая служба: агентурная сеть, конспиративные свидания, разгадывание человеческих слабостей и их использование, подкупы, ловушки, тайные маневры. Неужели господину полковнику нравится такого рода деятельность? Ведь ему крайне редко приходится сталкиваться с обычными людьми, честными и веселыми. Нет, конечно, нет. Однажды полковник даже признался в интимном семейном кругу, что он не совсем доволен своей должностью и куда охотнее посвятил бы себя непосредственно командованию войсками.

— Но кто-то должен этим заниматься, — вздыхает он. — Каждый что может — на алтарь отечества.

И вот сейчас полковник беседует с двумя ротмистрами чехословацкой заграничной армии, и речь тоже идет о родине. Сейчас декабрь 1941 года Народ там, на родине, страдает. Он подвергается насилию, грабежам, террору. Виновны в этом немецкие оккупанты, Гитлер и его пражский наместник, кровавый пес Гейдрих. Но сейчас наступило время, когда народ должен начать сопротивление, настал час мести…

Это звучит слишком напыщенно и патетично, но в то время так думали и говорили многие. И оба наши ротмистра думают так же. Они верят словам полковника, согласны с тем, что пора перейти к активному сопротивлению, что надо ответить насилием на насилие… Что еще говорилось в служебном кабинете полковника Моравца на Пикадилли, 134, — этого никто пока не знает. Свидетелей разговора не было. Адъютант полковника покинул кабинет. Не осталось никаких письменных заметок, и полковник сам удостоверился в том, что его приказ выключить подслушивающее устройство выполнен.

Остались только письменные обязательства, подписанные по окончании беседы Яном Кубишем и Йозефом Габчиком. Каждый из них обязуется:

«…вместе с другими бойцами заграничной армии отправиться на родину, для того чтобы в назначенное время, в назначенном месте и при обстоятельствах, которые окажутся, согласно нашим данным, наиболее благоприятными, осуществить акцию саботажа или какую-нибудь иную, настолько действенную, чтобы она имела достаточный отклик на родине и за границей…»

Все ли было сказано во время этой встречи?

Было сказано многое, и те двое все понимают и всему верят. Моравец знает, конечно, больше, чем он сообщил им, но все ли знает и он?

И что, собственно, общего между ним и остальными участниками этой встречи? Какие обстоятельства привели их в этот роскошный лондонский особняк? Как скрестились жизненные пути этих двух парней и полковника Моравца, образовав ту удивительную точку пересечения, которая повлияла на судьбы стольких людей?

В поисках ответа вернемся на несколько лет назад.

28 декабря 1941 года в замке Белласиз неподалеку от Лондона зазвонил телефон. Был воскресный предполуденный час, и воскресенье это было последним в году. Когда дежурный, сняв трубку, отозвался, он услышал условленный пароль. Теперь должен был последовать приказ. Однако ни бумаги, ни карандаша не понадобилось. Приказ прозвучал так:

— On!

Это односложное и притом многозначное английское словцо было повторено в телефон несколько раз:

— On, on, on!

Очевидно, оно означало то же, что «вперед!» либо «давай!».

Однако для трех человек оно означало не только конец воскресного отдыха. Для них оно означало: летим! А вскоре это слово уже относилось не к троим, а к семерым. Когда штабс-капитан Шустр, офицер осведомительной службы Моравца, вернулся из этого полета, он начал свой рапорт, составленный в изысканных, отвечающих штабным требованиям выражениях, так:

«28 декабря 1941 года за один полет осуществлены три операции, именно:

1. „Сильвер А“.

2. „Сильвер Б“.

3. „Антропоид“.

Все группы были доставлены в автомобиле на аэродром Тэнгмири к полудню 28 декабря. В 12 ч. 30 мин. мы получили телефонное уведомление, что будет осуществлена операция „Сильвер А“. Позже оно было изменено, и англичане, чтобы эффективнее использовать полет, затребовали и две следующие группы. Для проведения полета был выделен самолет „Галифакс“, пилотируемый лейтенантом военно-воздушных сил Р. Хоккеем. Для операции все было подготовлено заблаговременно, так что изменение приказа не вызвало никаких затруднений».

Итак, англичане затребовали две следующие группы. Неужели лишь для того, чтобы эффективнее использовать полет? Чтобы вместительный четырехмоторный «Галифакс» не проделывал столь долгий и опасный путь над вражеской территорией только ради трех человек, составлявших группу «Сильвер А»? Но ведь ради этих трех уже кое-что предпринималось. Более того, они были как бы заглавной буквой плана; то, что должны были выполнить они, надлежало продолжить группам «Сильвер Б» и «Антропоид», особенно группе «Антропоид».

Конечно, существовали более серьезные причины, заставившие англичан изменить план и выработать его новый вариант.

В группу «Сильвер А» входили: Эмиль Седлак, служащий из Брно, Зденек Тоушек, выпускник торговой школы из Оломоуца, и Алоиз Толар, учитель из Брно. Под этими именами скрывались: командир группы надпоручик Альфред Бартош, ротмистр Йозеф Валчик и радист Иржи Потучек.

Этой группе предстояло высадиться первой. Их вылет был назначен еще на 29 октября, однако ввиду нелетной погоды самолет не поднялся. 7 ноября они наконец втиснулись в старенький бомбардировщик типа «Уайтли». В скрещении прожекторных лучей самолет пролетел над Остенде, миновал опасный обстрел над Франкфуртом и над Мангеймом и к десяти часам вечера был над Пльзенью. В районе Иинце-Раковник пилот Карел Кнайфл шел всего на высоте четырехсот метров, но из-за низких плотных туч земли не было видно. Несколько минут он искал, блуждал в облаках, потом взял курс на запад и вернулся в Англию. Парашютистов, окоченевших и вконец изнервничавшихся, пришлось выносить из самолета.

30 ноября все почти полностью повторилось. Пилот потерял ориентацию и не сумел отыскать район вблизи Гержманова Местца, где намечалась высадка.

Группа «Сильвер А» осела в Англии, в замке Белласиз; следовавшие одна за другой неудачи лишили ее возможности произнести первую букву алфавита. Их радиостанция, получившая к тому времени название «Либуше», надежно упакованная, продолжала ждать своей отправки. Она молчала. Она еще не попала на свою базу в Восточную Чехию, не наладила связь с лондонским центром, связь, которая в то время была так необходима для произнесения следующей буквы алфавита — группы «Сильвер Б». Бездействовал и «Антропоид».

И вот сегодня в «Галифаксе», подготовленном к вылету, сидят все три группы: «Сильвер А», «Сильвер Б» и «Антропоид». «Сильвер Б» — это ротный Земек и взводный Шкаха Командир — Земек. А «Антропоид»? Ее составляют два ротмистра — Кубиш и Габчик, собственно Отто Стрнад, рабочий из Брно, и Зденек Выскочил, слесарь из Простейова. «Антропоид» должен был по решению, принятому 16 октября, осуществить свое задание на чешской территории еще 28 октября 1941 года, в годовщину возникновения самостоятельного чехословацкого государства, — это было пожелание д-ра Бенеша. Ротный Свобода, первоначальный партнер Габчика, во время тренировочных прыжков получил повреждение, и это повлекло за собой первую неприятную задержку. На его место был назначен Кубиш. Ни один из группы не был командиром, оба получили одно общее задание: выполнение его не требовало старшинства. Только для связи им предписано было пользоваться радиостанцией «Либуше», вверенной Бартошу. Вместе с ними тот сейчас находился в самолете.

План операции изменил, разумеется, вовсе не бережливый начальник Тэнгмирского аэродрома, которому жаль было посылать не полностью загруженный самолет «Галифакс». Он попросту получал приказы и выполнял их. Изменила план более могущественная организация — Интеллидженс сервис, которая отдавала эти приказы, но скрывалась за спиной полковника Моравца и его осведомительной службы. А Моравец с неудовольствием воспринял донесение о двух неудачных полетах группы «Сильвер А». Ведь все это задерживает, откладывает операции с последующими буквами алфавита — «Сильвер Б» и «Антропоид», особенно «Антропоид». И Интеллидженс сервис настойчиво требовала, чтобы все группы как можно скорее приступили к выполнению задания.

Вот поэтому и был изменен план, поэтому теперь в просторном «Галифаксе» сидели все три группы вместе. Промежутки в сроках их высадки были предельно сжаты: вместо месяцев они стали исчисляться минутами.

Почему? Этого, разумеется, не знали ни члены группы «Сильвер А», ни «Сильвер Б», ни «Антропоид». Не знал этого и штабс-капитан Шустр, назначенный сопровождающим и командиром всех трех групп на время полета. Только он один должен был вернуться в Лондон и доложить об операции своему шефу, полковнику Моравцу.

— Все равно опять вернемся… — сказал Бартош из группы «Сильвер А», которая уже испытала на себе два неудачных вылета.

Члены этой группы устроились в самолете поудобнее, как и подобает стреляным воробьям.

— Я суеверен, верю в число три, — отозвался Валчик.

— Но я выскочу, потому что я называюсь Выскочил! — попытался пошутить Габчик, намекая на свою конспиративную кличку, однако вызвал только слабую усмешку своих товарищей.

Никто из них не знал, даже штабс-капитан Шустр, что на этот раз им наверняка не вернуться. Никто из них не знал о приказе, который получил командир самолета, канадский лейтенант Р. Хоккей: высадку произвести любой ценой! Добросовестность чешского пилота на стареньком «Уайтли», дважды возвращавшегося в Англию с парашютистами на борту только потому, что он не мог высадить их на точно заданном участке, вызвала скрытое недовольство. Парашютисты были над Чехией — этого вполне достаточно! Никаких задержек в дальнейшем! Если Хоккей и не найдет по какой-либо причине точное место высадки, он все равно должен дать приказ к прыжку. Чтобы десантники не нервничали, ни в коем случае не следует доводить это до их сведения. Узнают об этом сами, когда приземлятся. Уж как-нибудь они там выкрутятся, не так ли?

Приказ ясен: высадку произвести любой ценой!

Но к чему, к чему такая поспешность?

…Самолет тяжело отрывается от взлетной дорожки, его четыре мотора работают на полную мощность.

«Все три оперативные группы с приданным им снаряжением были удобно размещены в просторном и отапливаемом самолете, — сообщит потом в своем рапорте штабс-капитан Шустр. — Вместе с английским экипажем в самолете находились 16 (шестнадцать) человек и все необходимое для осуществления операции».

Из шестнадцати человек, находившихся на борту самолета, семеро были экипированы так, что на британском военном аэродроме привлекали к себе внимание. На них были костюмы, башмаки и пальто, какие в ту пору носили в протекторате. В карманах протекторатские гражданские удостоверения личности. У Габчика — с его фотографией, но на имя Зденека Выскочила под номером 3501, подписанное д-ром Кропачем, чиновником окружного управления в Простейове, 27 января 1940 года. Одежду парашютистам приобрели сотрудники Моравца у евреев-беженцев, удостоверения изготовили в лабораториях британской секретной службы точно в соответствии с оригиналами, доставленными эмигрантами. В бумажниках Кубиша и Габчика лежит по пяти тысяч имперских марок и по десять пятидесятикронных бумажек.

Это, разумеется, уже не подделка.

Казалось бы, все в порядке. К тому же у каждого в кармане — по пистолету, английскому «кольту». А в носовом платке, в маленьком карманчике брюк и еще в нескольких потайных местах — крохотные стеклянные ампулки. Надкусишь, глотнешь — и твоя жизнь исчисляется несколькими десятками секунд. И тем не менее не все в порядке. Лишь позднее обнаружится, что, хотя парашютисты были одеты по протекторатной моде, на их белье все же остались английские фирменные этикетки и даже метки воинской прачечной и химчистки. Какое же представление об элементарных правилах конспирации имели те, кто снаряжал и отправлял этих людей в путь? Что знали они о возможностях нацистской полиции, какое понятие имели об условиях жизни в протекторате?

В самолете все, конечно, натянули на себя летные комбинезоны, члены экипажа — поверх своей формы, остальные семь — поверх штатской одежды. На головы надели резиновые шлемы, на ноги — резиновые сапоги.

Свою штатскую одежду каждый из них уже изрядно поносил еще в замке Белласиз, где, отрезанные от внешнего мира, в ожидании будущего, жили они, готовя себя к новой роли: заучивали на память свои новые личные даты, чтобы уметь отвечать механически, заучивали новые биографии, которые в случае задержания и допроса могли бы выдавать за собственные. Но как бы смогли они согласовать с этими биографиями английские фирменные этикетки на белье?

Итак, семь человек согласно представлениям их начальства исчезли бесследно. Не было уже ни Бартоша, ни Валчика, ни Кубиша, ни Габчика с их именами, с их судьбами. В самолете сидели совсем другие люди, с другими именами, с другими судьбами. Но прежние парни исчезли вовсе не в тот момент, когда «Галифакс» оторвался от взлетной дорожки, а тогда, когда за ними впервые закрылись старинные ворота замка Белласиз. Чтобы они исчезли окончательно, необходимо было сочинить им другую судьбу, хотя бы для тех, кто знал их еще во Франции и в Англии по совместной службе в чехословацкой заграничной армии. Конечно, ни слова о них не было сказано ни в одном открытом приказе. Да это и понятно: они были очень порядочные парни — зачем причинять им неприятности! Но вдруг прошел слух, будто бы Кубиш и Габчик совершили какое-то уголовное преступление — то ли кражу, то ли бандитское нападение. И где же они? Да вот — сидят в тюрьме, получили, мол, пять лет. В таких случаях нет нужды много говорить — вскоре в их бывшем соединении об этом знал каждый. Кто первый пустил слух — никто не мог сказать, но он возымел гораздо большее действие, чем самые достоверные официальные сообщения.

Так пропали бесследно для своих сослуживцев и для возможных агентов немецкой разведки те, что сейчас сидели в «Галифаксе» и летели во мраке над чужой землей в неизвестность.

А в секретном сейфе разведывательного отдела эмигрантского Министерства национальной обороны прибавилось несколько листков бумаги, вероятно, очень малозначительных в сравнении с тем, что еще там хранилось.

«Мое пожелание: в случае, если я не дождусь вашего возвращения на родину, прошу позаботиться о моей семье. Лондон. 28 декабря 1941 г.». Подпись: ротмистр Йозеф Габчик. Ротмистр Ян Кубиш.

И еще кое-что: «В случае моей смерти известите эту английскую семью: мисс Эдна Эллисон, Санисайд Айтфилд. Нр. Уайтчерч, Сэлоп. Эта семья хранит мои вещи и знает, как с ними поступить».

Им дали возможность написать это последнее пожелание, не рассеивая их иллюзий о вероятности того, что как-то позаботятся об их семьях. Английские фирменные этикетки на белье, как мы еще увидим, были не единственным нарушением правил конспирации. Неужели только спешка вызвала столько организационных просчетов и серьезных ошибок в проведении конспиративных акций? Ведь лондонская осведомительная служба Моравца уже накопила кое-какой опыт работы на оккупированной нацистами территории; однако подготовка и проведение операции велись на куда более низком уровне, чем позволял опыт. Как знать, действительно ли в данном случае сказался результат спешки или эти люди интересовали своих шефов только до тех пор, пока они выполняли свое задание?

Но те, что сидели сейчас в самолете, обо всем этом, разумеется, не думали. Они должны были спать, но никто из них даже не смежил век. Нет, не из-за холода, который отравил им первые два не-удавшихся полета. Напротив, они вспотели, тяжело дышали. В отсеке самолета, где они находились, не оказалось даже отдушины, чтобы проветрить воздух; парашютисты были наглухо закупорены; в невыносимой духоте расплавлялась любая мысль. И вдобавок их тяжелая машина то резко вдруг снижалась, и нарастал рев моторов, словно самолет шел в пике, то задирала нос вверх, то кренилась влево, то вправо. Парашютисты не привязаны, их швыряет из стороны в сторону, они падают друг на друга, штабс-капитан Шустр, у которого не было резинового шлема, расшиб себе голову. Но и в этой сутолоке они расслышали грохот нескольких разрывов и треск коротких пулеметных очередей.

— Истребители… — произносит кто-то из них, и все понимают: они бессильны что-либо предпринять, им остается лишь сидеть и ждать, полагаясь на искусство пилота, который маневрирует так, что кое-кому из них становится не по себе. Штабс-капитан Шустр бледнеет. А когда пилот стремглав бросает машину вперед, от чего содрогаются даже искушенные летчики, штабс-капитан, не в силах подавить страх, бормочет: «Это конец…» Может, он вспомнил в этот момент сотни своих коллег-офицеров, которые сидят в тиши лондонских канцелярий, в то время как он выполняет столь рискованное задание — сопровождает парашютистов?

В Лондоне, когда он пишет свое донесение о полете, он уже спокоен и бесстрастно отмечает:

«22.49 — перелетели через французское побережье.

00.42 — над Дармштадтом встреча с неприятельскими истребителями, однако благодаря искусству пилота самолет уходит.

01.32 — достигли Байрета.

02.12 — самолет попадает под огонь зениток над Шкодовкой.

02.15 — находимся над центром Пльзени».

Именно в эту минуту вдруг вспыхивает зеленая лампочка. Овладев собой, Шустр кричит:

— Экшен стейшен! — Но, сообразив, что приказывает по-английски, спокойнее добавляет: — Приготовиться к прыжку!

В Лондоне, когда Шустр писал свое донесение, он был вполне спокоен. Он вновь обрел уверенность в себе, а потому мог пожаловаться:

«Во время полета, так же как и перед ним, да и перед самым прыжком, группа „Сильвер А“ проявила наилучшие моральные качества. То же можно сказать и о группе „Антропоид“. В самой лучшей форме был ротмистр Габчик. Группа же „Сильвер Б“ выглядела перед выброской совершенно подавленной, но, несмотря на это, прыжок провела по приказу без колебаний. Депрессивное состояние членов этой группы выразилось в нескольких замечаниях вроде: „Стало быть, это всерьез?“, „Их счастье, что я сматываюсь, иначе все бы разнес“ (оба замечания сделал ротмистр Земек). Взводный Шкаха на вопрос, есть ли у него какое-нибудь пожелание относительно его личного имущества, ответил: „Пусть остается там, где оно есть. Если пошлете следом за мной, все равно пропадет…“ А на вопрос, что же все-таки он на сей счет думает, просто отмахнулся».

Нет, сейчас не время было развивать свои мысли. Люк уже открыт, и через него внутрь врывается ледяной воздух. По краям его, почти прикасаясь коленями, сидят друг против друга Кубиш и Габчик, возле каждого — тюк. Друзья ждут красного света.

Через этот люк обычно сбрасывают бомбы. Все время полета парашютисты находились в бомбовом отсеке. А бомбы, как известно, не нуждаются в вентиляции. Но теперь здесь находились люди. Люди вместо бомб. Люди, действия которых должны быть равносильны бомбе. Люди как бомбы.

Красный свет.

— Вперед! — кричит Шустр. Он мог, однако, равным образом крикнуть «Гоу!», и, может, было бы даже лучше и логичнее, если б этот приказ был произнесен по-английски.

Вперед! — Кубиш и Габчик отталкиваются руками и падают. Люди как бомбы.

Вместе с ними падают и два тюка. Что в них? В них много необходимого, но прежде всего — детали и взрывчатка, из которых в два счета можно собрать бомбы. Не авиабомбы, которые взрываются сразу же при падении, а другие. Их надо рукой метнуть в цель.

Одна из них — бомба для Гейдриха.

«После посадки пилот сообщил мне, — напишет штабс-капитан Шустр в своем донесении, — что группу „Антропоид“ он выбросил примерно в 7–8 километрах к востоку от Пльзени. Район, заданный ему перед вылетом (3 километра северо-восточнее Эйповице), он не мог обнаружить из-за тумана. Ни группа „Сильвер А“, ни группа „Сильвер Б“ не были выброшены в точно установленном месте, так как пилот не мог пролететь над гребнем Железных гор, сплошь покрытых облаками. Если бы он, мол, шел над облаками, то вообще не обнаружил бы назначенное ему место высадки, настолько плотен был их слой. Согласно сообщению пилота, он высадил группу „Сильвер А“ в районе восточнее Чаславы, а группу „Сильвер Б“ в районе северо-западнее Ждирце».

Лейтенант Р. Хоккей безукоризненно выполнил секретный приказ, врученный ему перед вылетом. Он действительно произвел высадку любой ценой. Хоккей высадил группу не только не в указанном ему в приказе месте, но даже не в том районе, который он назвал штабс-капитану Шустру, а тот в свою очередь указал в своем рапорте. Группа «Антропоид» приземлилась в Негвиздах, возле Праги, «Сильвер А» — у Подебрад…

«Участники групп „Сильвер А“ и „Антропоид“, — сообщит позднее штабс-капитан Шустр, — перед самым прыжком, пожимая командовавшему высадкой руку, уверенно заявили: „Скоро вы о нас услышите, сделаем все, что в наших силах“».

Негвизды — маленький населенный пункт у шоссе Прага — Градец — Кралове. Всего 15 километров отделяют его от Праги. Стрельба зениток, о которой пишет в своем рапорте штабс-капитан Шустр как об «обстреле над Шкодовкой» в Пльзени, была на самом деле адресована их самолету и велась из Праги. При той высоте полета и при частичной потере ориентации не хватало не так уж многого, чтобы Кубиш и Габчик приземлились на одной из пражских улиц. Они сами и два тюка с деталями и взрывчаткой, из которых в два счета можно собрать бомбу.

Ошибись пилот еще немного, и бомба для Гейдриха — Кубиш, Габчик и два тюка — могла взорваться еще в ту же ночь.

Но уж такая поспешность, очевидно, не совсем устраивала бы и Лондон.

«Бомбежке противник не подвергался, — добросовестно сообщит в своем рапорте штабс-капитан Шустр, — поскольку, ввиду большой загрузки самолета людьми и материалами, бомбы принять было нельзя».

…Этот пропеллер перестал вращаться уже давно. С той поры, как обнаружилось, что металл куда надежнее для изготовления пропеллеров, чем дерево. Теперь эта реликвия давно минувших дней авиации, искусно склеенная из нескольких слоев древесины, украшает стены бара пардубицкого отеля «Веселка». Она напоминает посетителям, что они находятся в городе пионера воздухоплавания инженера Кашпара в помещении, интерьер которого выдержан в стиле 30-х годов, когда Восточно-чешский аэроклуб был в зените славы.

Вместо пропеллера теперь вертятся вокруг столиков бара посетители. Каждый по-своему. Потому что сегодня последний день 1941 года. Правда, танцевать запрещено (империя ведет войну, и на Восточном фронте гибнут верные воины Адольфа Гитлера), но недостатка в развлечениях и шумном веселье не ощущается. У кого достаточно денег, тот может позволить себе куда больше, чем дает протекторатный паек.

«Прозит! Виктория!» («За ваше здоровье! Победа!») — раздается за столом, где празднуют последний день года какие-то разгоряченные господа.

Что значит, например, для одного из них пятидесятикронная мелочь за гардероб, куда он с вечера сдал свое серо-зеленое кожаное пальто и тирольскую шляпу с загнутыми полями. Он громко чокается за победу, которая не пришла в уходящем году, — ничего, дождемся ее в новом году, не правда ли? Зачем, в конце концов, торопиться. Господа, чьи служебные кабинеты находятся на четвертом этаже здания бывшего Управления почт и телеграфа, носят в кармане бляху со служебным номером и пистолет: это признаки власти и хорошей жизни.

Трио музыкантов на подмостках получает выпивку и распоряжение сыграть «Englandlied». Гость, который напевает им первый куплет этой модной песенки, принадлежит к обществу голубых мундиров — офицеров люфтваффе, воздушных сил, с местного аэродрома. Его компания сопровождает музыку пьяным пением.

звучит вновь и вновь.

Стаканы звонко звякают.

И выпускник торговой школы Зденек Тоушек из Оломоуца не выдерживает.

До сих пор он довольно робко развлекался на противоположном конце бара в обществе нескольких пардубицких граждан. Своим просторным костюмом и круглым загорелым лицом он мало чем напоминает выпускника торговой школы, а скорее смахивает на деревенского парня, приехавшего в город по приглашению богатого дядюшки и впервые участвующего в новогоднем кутеже.

Сейчас он резким движением, так, что, заскрипел паркет, отодвинул стул и решительно зашагал на середину зала.

— Франта, ступай за ним! — сдавленным голосом крикнул инженер Палоуш.

Франтишек Гладена, еще недавно известный мотоциклетный гонщик, а ныне торговый агент фирмы «Праговка», и здесь не утратил ориентировки. Понял грозящую опасность. Несколько прыжков — и он уже следует по пятам своего компаньона по столу.

— Was ist, schneller Franz? (Что такое, быстрый Франц?) — окликнул Гладену из-за стола, где сидела компания гестаповцев, секретарь уголовного отдела Линзель.

Сотрудники пардубицкой тайной полиции знали экс-чемпиона Гладену не только как «быстрого Франца», но особенно как щедрого собутыльника, за счет которого не раз кутили до утра. Поэтому Гладена принадлежал к той горстке протекторатных граждан, которые имели разрешение немецкого обер-ландрата ездить на собственных автомашинах и получали паек бензина Гестаповцы, конечно, не знали, какую роль в самом начале спектакля, сцена из которого сейчас на миг привлекла их внимание, сыграл именно автомобиль Гладены.

Кто он, тот, кого сейчас Гладена схватил за плечо? Его тут никто не видел прежде.

Между столами ловко протискивается подвижный, услужливый, энергичный человек в очках. Это владелец бара и гостиницы Кошталь. Он всегда хорошо осведомлен о гостях, в которых заинтересован. Он знает, что у блондина с загорелым лицом, который как раз в эту минуту оттолкнул Гладену и, сунув руки в карман, направился к группе горланящих офицеров люфтваффе, на пиджаке еще лежит позавчерашняя пыль улиц английской столицы, в пиджаке — английский «кольт». А желудок его уже заправлен тремя рюмками коньяку, которые Кошталь налил ему собственноручно.

Нервы гонщика Гладены напряжены даже сильнее, чем вчера, когда он вез в своем автомобиле парашют, радиостанцию английской марки «Ширейдер», а на заднем сиденье — этого блондина, который сейчас остановился возле распевающих «Englandlied» у самых подмостков, где восседают музыканты.

…Блондин медленно вынимает руку из кармана. В ней не только кроны, но и марки, проделавшие двойной путь через Ла-Манш и обратно.

— Давайте-ка «Ах, кабачок…»!

Зазвенел бубен, к нему присоединился рояль, затем скрипка. И бодрый голос выпускника торговой школы Тоушека из Оломоуца показал, что значит моравский темперамент:

Офицеры из имперского воздушного флота, разумеется, постольку, поскольку речь идет о голосовых связках, побеждены. Старший помощник начальника гестапо Кербер заинтересовался, что это за песенка Гестаповец Ганауске, бывший чешский жандарм, бойко переводит по-немецки своему начальнику слова песни. Ничего предосудительного: затасканная кабацкая песенка.

— Господин Кербер, этот парень сам из кабака, — говорит, наклонившись над столом, вездесущий хозяин бара Кошталь, — ведь он так хорошо осведомлен о своих посетителях, в которых заинтересован. — Его отец — мой хороший знакомый, владелец ресторана в Моравской Остраве. Можете не беспокоиться. Этот человек вполне благонадежен, — добавил он, довольный собственной сообразительностью.

И вдруг Кошталь догадывается…

выводит между тем соло Тоушек.

Но где там! Это поет уже не подставной выпускник торговой школы, а ротмистр Йозеф Валчик. «Кабачок»! Ведь это неписаный гимн чехословацкой бригады в Англии. Его ритм они отбивали каждое утро по дороге на учения и каждый вечер, возвращаясь в казарму. Его мелодия звучала в апреле прошлого года во время парадного марша в Лимингтонском военном городке перед президентом Бенешем и Уинстоном Черчиллем. Его слова заставляли чешских парней грустить в укромных уголках лондонских кабачков. Сколько раз они пытались представить себе тот день, когда будут петь его дома Слышите, товарищи, там, далеко за Ла-Маншем, я уже пою эту песню дома! И прямо в лицо немцам.

— Браво! — захлопал в ладоши гестаповец Линзель.

— Иди сюда, парень. У тебя нервы, видать, железные, — шепчет с облегчением «быстрый Франц». — Выпьем за Новый год.

Тут снова вырастает вездесущий хозяин бара. В руке у него бутылка первосортного довоенного коньяка. Он наливает из нее тем гостям, в которых заинтересован.

— Наденешь завтра фрак, — говорит Кошталь.

Валчик сперва смеется, но потом идея хозяина «Веселки» начинает ему нравиться. Почему бы нет? Раз Кошталь представил его местным гестаповцам как сына своего знакомого ресторатора, не будет ничего страшного, если с нового года он начнет работать в баре «Веселки» официантом. Он никогда не имел дела с подносом? Ерунда! Кто из парней кончил Батевскую школу в Злине, тот должен уметь делать все.

А дело это заманчивое. Подносить тарелки с едой и при этом подслушивать, что говорят в баре гестаповцы. Наливать в стаканы пиво немецким офицерам и следить, как развязываются под действием алкоголя их языки. Налаживать контакты с посетителями-соотечественниками при оплате счетов. Стоять вечер в одежде официанта на «вахте», зато в течение всего дня иметь полную свободу и использовать ее для целей «Сильвер А». Прекрасная маскировка, словно специально подготовленная для агента осведомительной службы! Итак, за ваше здоровье!

— И за Навратила! — заговорщически, шепотом провозглашает кружок пардубицких приятелей Валчика и чокается.

Кружок этот вскоре разрастется, и в один роковой день нового, 1942 года его выстроят в целую шеренгу. Один возле другого, рядом. Под дулом нацистских палачей. Кроме «быстрого Франца», который избежит этой участи, сделав свое последнее сальто-мортале с четвертого этажа местного управления гестапо.

Потом уже будет поздно расследовать, как были нарушены элементарные принципы конспирации.

В те дни многие жители Пардубиц возбужденно перешептывались, передавая из уст в уста:

— Фред Бартош вернулся из Англии!

— У нас тут парашютисты, у них письмо от Бенеша!

— Теперь парашютистов будут сбрасывать с самолетов каждую ночь!

— В один прекрасный день мы проснемся и…

Когда Фред Бартош оказался в Пардубице, он первым делом направился прямехонько на Пернерову улицу. Туда, куда ходил еще в мирное время, когда носил кавалерийские сапоги, красные рейтузы и желтые петлицы поручика местного драгунского полка. Короче говоря, он направился домой, повидать маменьку.

Если такое может позволить себе начальник, почему бы не разрешить это и подчиненному?

Правда, есть еще третья черточка из буквы «А», из заглавной буквы плана. Радист Иржи Потучек. Но и он отправился к своим близким. На это он получил от своего начальника Бартоша трехдневный отпуск.

Но есть ведь еще и вторая буква алфавита — «Сильвер Б». Лучше сказать «Серебряное Б», потому что сейчас оба члена этой группы клянут на чем свет стоит как английскую терминологию, так и тех, кто принимает «все это всерьез». И прежде всего канадского лейтенанта воздушных сил Р. Хоккея и его навигаторскую бездарность. Отнюдь не в районе Свратки на чешско-моравской территории, как гласило первоначальное предписание разведывательного отдела Министерства национальной обороны, выбросил он парашютистов. И не в районе северо-западнее Ждирце, как сообщил пилот «Галифакса». В лесу у селения Касаличек, вблизи Пржелоуче, повис на дереве старший сержант Ярослав Земек. Сержант Владимир Шкаха, который помог ему освободиться от парашюта, вскоре обнаружил, что их радиопередатчик «Ребекка» после падения оказался непригодным.

Непригодными оказались, к сожалению, и адреса, полученные в самолете от штабс-капитана Шустра.

С каждым бесполезным шагом и безрезультатным стуком в двери домов в Свратоухе, Поличке, в Хрудиме растет нервозность обоих десантников. Вот уж к такому они не были подготовлены! Как наладить связь с теми, с кем они должны работать?

Так вторая буква алфавита — резерв группы «Сильвер А» — стерта еще до того, как она могла быть произнесена. Оба парашютиста будут теперь бороться только за свою жизнь, которая оказалась в опасности.

А где самое главное звено лондонского плана — выброшенная в такой спешке из бомбового отсека четырехмоторного «Галифакса» группа «Антропоид»? Где ротмистры Габчик и Кубиш?

Клубочки пара, вырывающиеся при их прерывистом дыхании, оседают на промерзшей стенке каменной штольни и в виде холодных капель скатываются на лицо, на руки, за воротник.

— Кап… кап… кап, — отстукивают капельки воды, словно отмеряют нескончаемую новогоднюю ночь.

Темная штольня заброшенной каменоломни. К ней ведут по заснеженному полю две пары следов. Ветер еще не успел замести их снегом. Холодное безмолвие. Прижавшись друг к другу, молчат двое скорчившихся парней.

Два пистолета поставлены на боевой взвод, чтобы сразу пустить их в ход при первой же вспышке света. Только Габчик время от времени шипит от боли. Одна нога у него разута, пальцы обвязаны носовым платком. Он повредил ее во время приземления, ударившись о барьер кювета на шоссе. Пока, поддерживаемый Кубишем, он доковылял сюда, нога распухла. О сне нечего и думать.

Парашютисты разделили дежурство по часам. Один будет спать, другой караулить. А потом сменятся. Сейчас очередь Кубиша караулить. Но не спят пока оба.

Кубиш (в который уже раз) повторяет на память слова приказа, заученного им еще до полета.

«Тотчас же после приземления аккуратно закопайте парашюты и комбинезоны, а также и все остальные предметы, необходимые при высадке. Переждите вблизи места приземления до утра. Как только ситуация позволит, выходите на главное шоссе и направляйтесь в Пльзень либо в Рокицаны. С того момента, как вы покинете самолет, все целиком и полностью зависит только от вас и от ситуации».

Парашюты зарыты. Комбинезоны, лопатки и резиновые шлемы они спрятали в какой-то будке в поле. Временно. Главный груз, небольшой чемодан, лежит у их ног. В чемодане, в металлическом футляре, напоминающем бункер для переноса легких артиллерийских снарядов, покоится разобранный автоматический пистолет типа «стен-ган». А главное — детали и взрывчатка, из которых в два счета можно собрать бомбы. Одна из них — бомба для Гейдриха.

Следовательно, все в порядке.

Но что-то все-таки не в порядке, думает Кубиш. Ах да, нога Габчика! Пока она не позволяет им выйти на главное шоссе и следовать пешком в Пльзень. Но больше ждать нельзя. И так уже потеряны два дня. К тому же им ежеминутно грозит опасность: могут обнаружить следы на снегу, и их убежище будет раскрыто. Позже, среди своих, они не раз рассказывали, как протекала их новогодняя ночь.

— Ты, Янко, — нарушил вдруг тишину Габчик, — пойдешь утром один. Я не могу и шевельнуть ногой. Останусь здесь и буду дожидаться тебя.

— Почему ты не спишь? Одного тебя я здесь не оставлю. Мы пойдем вместе, Иожко. Вырежем в лесу крепкую палку, будешь на нее опираться. Другой рукой ухватишься за меня, и потопаем.

— В лесу? А где ты видишь лес?

Наконец было высказано вслух то, о чем думали оба с той самой минуты, как «погасили» свои парашюты. В приказе ясно говорилось, что вблизи места приземления они найдут лес, где переждут до утра. Они блуждали целый час, так и не обнаружив никакого леса. Вокруг простиралось ровное поле, где и зайцу не укрыться. Потом они набрели на овраг с заброшенной каменоломней. Однако и в течение всего следующего дня, когда Кубиш, соблюдая осторожность, отправился на разведку, он не нашел даже в отдалении ничего похожего на лес.

«С того момента, как вы покинете самолет, все целиком и полностью зависит только от вас и от ситуации…»

Эти мудрые наставления полковника Моравца теперь, в сложившейся «ситуации», не стоили и ломаного гроша. И оба ротмистра, посовещавшись, решили действовать на свой страх и риск. Если действовать по приказу, им пришлось бы ждать, пока здесь вырастет лес.

— Да, где-то допущен просчет, — заметил через минуту Кубиш. — Ну что ж — утро вечера мудренее.

Он махнул в темноте рукой, словно хотел развеять невидимую тень сомнений.

— Думаю, что новый год уже наступил, — отозвался Габчик.

— Наверное. А теперь спи. Это тебе необходимо.

Кубиш осторожно приподнялся, чтобы расправить закоченевшее тело. Потом подполз к выходу из штольни подышать свежим воздухом Вокруг искрилась холодная новогодняя ночь.

«Я дома, все же я дома», — вот что заполняло в эти минуты неисправимого оптимиста Кубиша, теперь уж Отто Стрнада, рабочего из Брно. Вот теперь для него действительно началась трудовая пора.

Но ни он, ни его товарищ — Габчик, товарищ не на жизнь, а на смерть, не ломали себе голову над вопросом: почему все делалось в такой спешке? Они солдаты и выполняют свой патриотический долг, так сказал им перед вылетом пан полковник, когда они слово в слово повторили приказ, который должны были выучить наизусть.

«Свое задание выполните на месте, при ситуации и в срок для вас, а также для самого задания наиболее удобный. О своей конкретной задаче никому ни слова».

Бомба для Гейдриха на боевом взводе.

В середине мая 1942 года пожелтели и начали опадать наклеенные на окна домов, трамваев и автобусов афишки с буквой «V»[55], а победы все нет как нет. «Победа, где же ты?» — вздыхали немцы.

Этот вопрос мог бы задать и шеф Главного управления имперской безопасности Райнхард Гейдрих после полугодового протекторства.

Тщательно продуманные способы достижения главной цели — запугать и сломить народ беспощадным террором — не привели ни к чему. Еще более досадный провал ожидал вторую часть «акции Гейдриха»: увеличение норм жиров, папирос и алкоголя.

Эта подачка должна была послужить стимулом к повышению производительности труда на военных заводах. Но чешский рабочий класс накопил слишком богатый опыт борьбы против капиталистов, чтобы не разгадать эту политику кнута и пряника, с которой он столкнулся не впервые. Поэтому на неновую тактику нового протектора он дал свой ответ.

Работать не торопясь!

Портить машины!

Саботировать!

На Вальтровке уже изготовлены для вермахта автомобили. Они пройдут только 60 километров, полагающихся при приемке. С брненской Зброевки уже отправили бомбардировщики, которые едва выдерживают даже свой собственный вес. На Восточном фронте советские бойцы найдут неразорвавшиеся снаряды, начиненные песком. И в них листовки, написанные по-русски рукой шкодовских рабочих: «Делаем, что можем. Братья чехи!»

Середина мая 1942 года.

На рабочем столе Гейдриха лежат секретные донесения из пражского управления безопасности, от доктора Ганса Влашека:

«В ночь на 1 мая неизвестные злоумышленники разбросали в центре Праги и на Бубенече листовки с коммунистической эмблемой — серпом и молотом и с советской звездой. И на Виткове были этой ночью распространены напечатанные на гектографе или с помощью резиновых штампов листовки. Их содержание — призыв к саботажу.

В ночь с 1 на 2 мая у ворот фабрики „Яиберта“ в Голешовичках было найдено шесть гектографированных коммунистических листовок. В Праге-Пибоцы полицейский патруль также обнаружил коммунистические листовки, призывавшие к преступным действиям против рейха.

Рано утром 6 мая на Жижкове было разбросано более 60 листовок с надписью „Придет день!“.

15 мая в районе Смихова появились гектографированные брошюры коммунистического происхождения под заголовком: „У Чернинского дворца“, содержащие оскорбительные рисунки и стишки о руководителях рейха и протекторатных властях. На Смиховском вокзале было найдено 36 листовок, призывавших к саботажу на транспорте.

Около часа ночи 17 мая был произведен взрыв в Праге II, около входа в здание фирмы „Фольксундрейхсферлаг“, в прошлом книжный магазин Андре. Взрывом повреждены витрины.

Затем акции саботажа были проведены в районе Челаковиц, где взрывом динамита была повреждена железнодорожная колея на протяжении 77 сантиметров.

Одновременно были перерезаны телефонные провода в Горжовицах и повреждены провода на военном аэродроме в Скутче».

В приложении к докладу специалисты из антикоммунистического отделения пражского гестапо вынуждены признать, что причина всего этого — «усиление влияния коммунистической партии».

— Что? Коммунисты?! — шипит узколобый человек в эсэсовской форме. Он просто вне себя от бешенства.

Гейдрих умеет правильно оценивать силы противника. Уж он-то понимает, что значат слова «Рот фронт». Кто же может лучше владеть методами борьбы с коммунистами, чем начальник нацистских органов безопасности?

А результаты?

Из папок секретных донесений глядит на Гейдриха подпольный номер «Руде право», выпущенный к 1 мая 1942 года и изданный таким большим тиражом, что достался экземпляр и господину протектору. В полицейской сопроводиловке каждое слово старательно переведено на служебный язык обергруппенфюрера.

А вот неподписанные стихи Франтишка Галаса с боевым, вдохновляющим названием: «Призыв весны 1942 года».

Редактор майского номера Юлиус Фучик уже месяц назад арестован гестапо. Но коммунистическая типография в подвале дома № 7 на Линднеровой улице в Либни работает по-прежнему. Рисунок на праздничном приветствии изображает сжатый кулак, вдребезги разбивающий свастику.

Это понятно Гейдриху и без переводчика.

Сжатый кулак коммунистов заставляет вместе с тем призадуматься и других — тех, кто, конечно, по-своему понимает, что означает этот кулак народа, собравшего воедино все свои силы. Например, достопочтенного обитателя Астон Эбботе — загородной резиденции близ Лондона. И сюда, в увитые плющом стены бывшего аббатства, доходят тайные донесения агентов из протектората.

Этот человек недавно покинул британскую столицу, опасаясь воздушных налетов немцев. Сейчас он знакомится как раз с последним донесением с родины, обработанным разведывательным отделом.

Министерства обороны. Основой для этого донесения послужили сообщения, зашифрованные буквами «ИЦЕ» — то есть шифром командира группы «Сильвер А». Человек за письменным столом в Астон Эбботе не без удовольствия констатирует, что в них часто появляются ссылки на указания, суждения, прогнозы Навратила. Правда, это единственное, что может вызвать его удовольствие.

Среди донесений, подписанных шифром «ИЦЕ», есть помимо других подобных, например, и такое:

«Интенсивная, проходящая почти на глазах у всех деятельность коммунистической партии могла бы со временем убедить народные массы в том, что она единственная сила, которая не боится ни жертв, ни работы. Она внушает к себе уважение, привлекает симпатии народа».

Человек, именуемый в докладах Навратилом, разумеется, пережидает войну в тихой пристани Астон Эбботе не только для того, чтобы в один прекрасный день возвратиться в Прагу под своим настоящим именем — д-р Эдвард Бенеш, но и для того, чтобы восстановить в стране те политические порядки, какими они были осенью 1938 года, накануне того, как он принялся упаковывать свой дипломатический чемодан.

«Я всегда считал и считаю главной целью Сопротивления сохранение прежнего правопорядка в республике. Все, что я могу сделать для этого в качестве главы государства, перенесшего тяжкие испытания судьбы, будет для меня, пожалуй, единственной отрадой в жизни», — прочувствованно говорил д-р Бенеш по лондонскому радио. (Тот самый Бенеш, который, будучи президентом, первый и самым антиконституционным способом нарушил «правопорядок республики»: без единой попытки к сопротивлению, без единого слова протеста капитулировал перед мюнхенским диктатом.)

Значит — освобождение, но одновременно возврат к домюнхенским порядкам.

Он говорит это, поощряемый руководителем европейской редакции Би-би-си Айвоном Киркпатриком (тем самым англичанином, который непосредственно участвовал в ликвидации независимости Чехословакии, когда сопровождал в качестве политического советника Чемберлена во время его вероломных визитов к Гитлеру, где они договорились предать «маленький неизвестный народ»).

Обитатель загородной резиденции в Астон Эбботе сидит, задумчиво подперев голову. Сообщения из страны рисуют ему ситуацию, которая никак не соответствует его представлениям и стремлениям.

Бенеш не строит иллюзий: он понимает, что означает растущее влияние КПЧ на национальное сопротивление, для многочисленных элементов которого стала столь притягательна коммунистическая программа и в вопросах социальных, и в вопросах противодействия оккупантам. Он знает, что коммунисты отвергают «правовую преемственность» в смысле возврата мюнхенской буржуазии к власти. Он должен теперь решить: смогут ли они устоять в этот период испытаний. Это особенно важно для будущего. Потому что только тот, кто ныне выстоит, может пользоваться в будущем достаточным влиянием дома, заканчивает свою мысль человек практической политики.

Он просматривает донесение о положении в стране, основным материалом для которого был рапорт, подписанный шифром «ИЦЕ».

Вечное перо в его руке поставит точку под решительным посланием. Это секретное послание помечено датой: 15 мая 1942 г. Адрес: Прага.

В Праге находятся также те двое, Кубиш с Габчиком.

Они не знают и не могут ничего знать о высокой политике. У них свое задание, о котором они никогда не думали, что оно будет легким; но им не приходило в голову, что оно будет настолько сложным. Как бы они ни были мужественны, решительны и самоотверженны, они понимают, что своими силами им бы не удалось сделать ничего, кроме самых первых шагов.

Были ли удачны эти первые шаги?

Тогда, в конце декабря, когда они вопреки намеченному плану приземлились не у Пльзени, а у Негвизд, им казалось, что начало было несчастливым. Габчик вывихнул палец на ноге, поэтому они не могли покинуть холодное убежище в заброшенной каменоломне, где и провели невеселую новогоднюю ночь. Они утешали и успокаивали себя тем, что мысленно перебирали все еще худшее, что могло с ними случиться.

Да, им еще повезло!

Впрочем, их новогоднее убежище не осталось никому не известным, как они сначала предполагали. Следы на снегу привели к самому входу в их пещеру лесничего Алоиза Шмейкала из Негвизд. Это был первый человек, которого они встретили на чешской земле, первый человек, с которым они говорили в новом, 1942 году И тот понял их положение, хотя они не могли ему многого сказать. Он не только сообщил им, что они находятся в Негвиздах, совсем близко от Праги, но и принес им спирт и примочки для посиневшего пальца Габчика. Первый человек, который им помог! И он был не один. Может быть, в Негвиздах кто-нибудь заметил этой ночью светлые силуэты парашютов на темном фоне неба, может быть, кто-нибудь, бродя по полю, нашел прикопанные снегом парашюты, может быть, кто-нибудь обнаружил лопатки, шлемы и костюмы, поспешно спрятанные в огородном шалаше, несомненно, что в ближней пивной пошли какие-то слухи о том, что поблизости объявились парашютисты. Среди этих людей оказался один человек, который сумел понять значение этого известия и помешал, предупредив окружающих, его распространению. Поэтому о нем не узнали ни трусы, ни предатели, ни враги.

Лесничий Шмейкал нашел путь к убежищу в каменоломне случайно, мельник Бауман из соседних Гороушан пришел сюда уже с сознательным намерением помочь. Потому что мельник Бауман был знаком с главой сокольской организации в Шестаевицах Старым. Старый имел связь с так называемой высочанской пятеркой, подпольной сокольской группой, руководимой Ярославом Пискачеком, а Пискачек был связан с руководителем областной сокольской организации Сопротивления «Ииндра» Пехачеком. Посоветовавшись с ним, Пискачек решает: надо помочь!

Таким образом, начальник высочанского «Сокола» Пискачек был третьим человеком, который наладил связь с Кубишем и Габчиком. Результат был блестящим: с помощью Пискачека оба парашютиста перебрались из Негвизд в Прагу и попали из своей промерзшей дыры в теплую квартиру с постелями и одеялами, которую им предоставила пани Эма Кходлова, сестра одного из членов высочанской пятерки.

Да, счастливым, стократ счастливым был этот первый шаг.

Но можно ли все приписать удаче, счастливой случайности? Разведывательная организация Моравца, которая послала Кубиша и Габчика в Чехию, конечно, принимала во внимание то, что им потребуется помощь, и дала им адреса нескольких людей в Пльзени. Позднее они пытались разыскать этих людей, но, переходя из дома в дом, узнавали: убит, арестован, находится в концентрационном лагере… В Лондоне им дали адреса в соответствии с ситуацией начала 1939 года, а вовсе не конца 1941-го. И поэтому Кубиш с Габчиком оказались бы в ту декабрьскую ночь в отчаянном положении в том случае, если бы английский бомбардировщик с канадским экипажем высадил их в намеченном месте.

Да, случайность обернулась в их пользу. Но могло ли бы им так повезти, если бы они опустились, например, на территории, обитатели которой поддерживали гитлеровский режим или, во всяком случае, безропотно покорялись ему? Счастье приходит там, где есть для него подходящие обстоятельства, случайность помогает тому, кто к ней подготовлен. И поэтому счастливый, стократ счастливый первый шаг Кубиша и Габчика в значительной мере обусловлен тем, что большинство чешского населения так называемого протектората было явно настроено антинацистски и что среди него было достаточно людей, готовых помочь в борьбе против оккупантов.

Кубиш с Габчиком поняли это очень быстро, хотя Габчику и пришлось отказаться от романтических представлений об отважном стрелке, полагающемся только на верное оружие, точный глаз и твердую руку. Пусть это не так романтично, но что делать: вывихнутому пальцу Габчика не помогало ни тепло, ни покой, ни компрессы, необходим был врач. Самоотверженная высочанская пятерка посвятила в свои дела доктора Грубова, который позднее вместе с доктором Лычкой вписали обоим парашютистам в их подделанное трудовое удостоверение вымышленные болезни, чтобы они могли в рабочее время свободно передвигаться по Праге. Другой член высочанской пятерки — Ярослав Смрж был шорником; он зашил парашюты, которые парашютисты перевезли затем с помощью молодого Вацлава Кходла из временного укрытия у Негвизд в квартиру его тестя. Он помог им надежно спрятать также и другие вещи, находившиеся в будке в Негвиздах, чтобы не осталось никаких следов, грозивших разоблачением.

Но это далеко не все, что было нужно, и далеко не все могла осуществить высочанская пятерка. Руководство организации «Ииндра» поручило учителю Яну Зеленке-Гайскому заботиться о парашютистах. По соображениям конспирации Кубиш и Габчик должны были время от времени менять квартиры. Зеленка находил им пристанище: у Новых на Просеку, у Филипков, у Фафков, у Моравцов на Жижкове, у Сватошей, у Огоунов… Кубиш и Габчик должны были питаться, а это в условиях протектората тоже проблема. Зеленка находил людей, которые ездили в деревню покупать продукты без карточек. Пани Моравцова вместе с другими сестрами из отделения Красного Креста доставала продовольственные карточки, которые знакомые лавочники не сдавали в конце месяца распределительным организациям и пускали их еще раз в оборот; в Праге на Жижкове живет пекарь Йозеф Вавржинец, который таким образом несколько недель снабжал парашютистов хлебом и печеньем. Хотя Кубиш и Габчик получили в Лондоне «протекторатную» одежду, приобретенную у евреев-беженцев, но одному она была заметно велика, а другому мала; в грубых спортивных ботинках, которые еврейские изгнанники взяли с собой в долгий путь за море, Кубиш и Габчик слишком бросались в глаза на пражских улицах; шляпы на них заломлены по-английски; носки, по-видимому, разведывательное отделение Моравца не приобрело, поэтому на парашютистах были английские, очень пестрые носки. А ничто на них не должно бросаться в глаза. И Зеленка достает у друзей костюмы, ботинки, шляпы, носки. Кубиш и Габчик живут в Праге по фальшивым удостоверениям и должны время от времени менять также и имена. И Зеленка с помощью стражника Косика и других служащих протекторатных учреждений достает им новые фальшивые удостоверения на новые вымышленные имена.

Так же как и в Пардубице, в Праге узкий поначалу круг друзей и помощников Кубиша и Габчика разрастается и в конце концов превращается в целый отряд. Пока однажды в роковой день 1942 года этот отряд не окажется перед дулами нацистских автоматов. Исключение составят несколько человек, которые спасутся почти чудом: например, профессор Огоун переждал остаток войны в Кромержицком доме для умалишенных, где его скрывали знакомые врачи.

Но большая часть этих друзей и помощников не подозревает, конечно, кто такие Кубиш и Габчик, они знают их только под одной из конспиративных кличек, чаще всего только по имени, и, уж конечно, не подозревают, какое задание они должны выполнить; а те, конечно, об этом не могут произнести ни звука. Без своих помощников они не сделали бы ничего, кроме первых шагов, это им ясно. Их друзья оказывают им также неоценимую моральную поддержку, они окружают их теплой атмосферой дружбы и солидарности, без которой многие смелые и сознательные бойцы-подпольщики переживали тяжелый душевный кризис и оказывались на грани отчаяния. Кубиш и Габчик звали пани Кходлову мамой, пани Моравцову — тетей. С мужчинами они могли открыто побеседовать о военных делах. И хотя действительность в протекторате весьма отличается от тех представлений, которые они получили в Англии, все же они держатся того, что им говорил в Лондоне полковник Моравец и офицеры его осведомительной службы: война скоро кончится, освобождение не за горами! Особенно Габчик, темпераментный и остроумный парень, гордый своими снайперскими успехами и склонный порой щегольнуть своей осведомленностью, щедро расточает оптимистические предсказания.

В Праге у них были не только друзья и помощники, не только «мама» и «тетя», но и девушки, которых они любили. Кубиш ухаживал за Аничкой Малиновой с Панкраца, Габчик влюбился в девятнадцатилетнюю дочку Фафковых, у которых они с Кубишем жили, и даже с благословения родителей обручился с ней. И та и другая ненамного пережили своих любимых.

Как же говорили с ними Кубиш и Габчик о своем задании и о своей будущности? Об этом мы уже не узнаем; остались только обрывки воспоминаний о том моменте, когда Кубиш и Габчик почувствовали себя настолько среди своих, что даже обмолвились такими словами:

— Вы ведь не знаете, кто мы такие, но однажды прочтете в газетах и узнаете, кем мы были!

А Габчик, живой и довольно легкомысленный Габчик, однажды не удержался и, когда во взволнованном разговоре было произнесено имя Гейдриха, сказал:

— Гейдрих? Это мой джёб.

Английское слово «джёб» можно перевести как работа, задание, предприятие.

Об этом задании подозревали в то время только несколько человек, а узнали о нем только два человека: руководитель подпольной сокольской организации «Ииндра» профессор Ладислав Ванек и учитель Ян Зеленка-Гайский. А у них была связь с некоторыми чешскими служащими в Пражском Граде.

Утром 28 мая 1942 года в начале девятого с немецкого военного аэродрома в Кбелях поднимается трехмоторный «Юнкерс-52». Черные кресты на крыльях зловеще отражаются на гладкой блестящей поверхности высочанских крыш. Далеко внизу под ним пробуждается Прага, а с нею вся страна, чтобы начать день, полный неизвестности.

Самолет, описав круг, устремляется к северо-западу. Он пролетает над кронами отцветающих черешен, которые в предгорьях Кркнош сохраняют свой белый наряд до конца мая. Моторы работают на полную мощность, скорость — 270 километров в час. И вот самолет над Краловым Двором — над той символической чертой, которая обозначает на летной карте границу протектората.

Но того, кому принадлежит самолет, нет на борту. Он лежит в пражской больнице на Буловке в квартире ее директора — немца д-ра Дика. Он еще не пришел в сознание после наркоза. Под окнами комнаты и в коридоре неслышно прохаживаются вооруженные патрули СС. Колонна бронированных машин охраняет покой и безопасность пациента. У изголовья Гейдриха стоит как страж его личный врач бригаденфюрер СС д-р Гебгардт. Вместе с д-ром Диком и приглашенным к больному главным врачом Ирасековой клиники профессором Голлбаумом он ждет, пока к телу, распростертому на ложе, вернется сознание.

Ночная операция прошла нормально. С помощью хирургического вмешательства из брюшной полости Гейдриха были извлечены посторонние предметы — осколок английской бомбы, кусок жести от кузова машины и клок эсэсовского генеральского мундира. Если бы вместе с этими предметами не лежала в формалине селезенка обергруппенфюрера, данный клинический случай не выходил бы за границы легкого ранения. По крайней мере так полагали три светила нацистской медицины. Шеф нацистской безопасности каждую минуту мог прийти в сознание: врачи не отходили ни на шаг от его ложа, ни один из них не хотел ради нескольких затяжек сигаретой пропустить этот момент.

Бежали секунды. Из них складывались минуты, они вырастали в часы. Тем временем трехмоторный «Юнкер», принадлежавший тому, кто еще не пришел в сознание, оставил позади себя быстрое течение Вислы.

С октября 1939 года мать польских рек была переименована в Вейхзель, а вся польская земля — в генерал-губернаторство, хотя это и звучит не совсем по-немецки. Немецкое название побежденной Польши почерпнуто из французского словаря, а его содержание — из французской колониальной политики. Тут создатели «нордической», или «новой», Европы не побоялись учиться даже у «расово неполноценных» народов.

А разве с названием «протекторат» не та же трагикомедия?

Пассажир самолета «Ю-52» специального назначения мог бы кое-что рассказать об этом. Он провел первую ночь после начала оккупации, 15 марта 1939 года, в Пражском Граде в качестве эксперта при Гитлере и его министре иностранных дел Риббентропе.

В эту ночь долго совещались о том, какое название подобрать для чешской земли, чтобы оно как можно точнее обозначало будущее подчиненное положение этой страны по отношению к Третьему рейху. Гитлера тогда заинтересовало предложенное Риббентропом французское название «протекторат». Он даже согласился принять за основу договор о протекторате между Францией и тунисским беем от 1881 г. «Почему бы нет? — усмехнулся фюрер. — Чехи зарились на французские законы еще в Версале». И вот утром 16 марта он подписал в Градчанах декрет об образовании «протектората Чехии и Моравии», который в большинстве пунктов просто копировал французский колониальный договор.

Единственный пассажир самолета «Ю-52», идущего курс ом на северо-восток, думает о протекторате и о фюрере совсем в другой связи.

Он сидит за удобным раскладным столиком. Перед ним коричневая кожаная папка с тисненой надписью: «Секретные дела государственной важности».

Земля под кабиной пилота меняет облик. Однообразная равнина уступает место зеленым сосновым массивам. Все чаще поблескивает прозрачная гладь омутов. Вода просачивается на поверхность и образует безбрежные лесные топи. Редко мелькают дороги. Они заполнены бесконечным потоком военных транспортов. О близости фронта свидетельствуют и несколько полевых аэродромов, забитых рядами машин с черно-белой свастикой.

Пассажира, летящего из Праги, не интересует то, что происходит внизу.

В кабину входит штурман.

— Господин группенфюрер, приготовьтесь к посадке!

Вдруг ни с того ни с сего появились два «Мессершмитта». Подлетают почти вплотную к трехмоторному гостю и берут его на прицел. Конвой или эскорт? Часы в самолете показывают, что прошло 4 часа 37 минут после вылета из Праги, когда шасси «Ю-52» прикасаются к поросшей вереском полянке. Как только нетерпеливый пассажир вышел, самолет отвели в замаскированное укрытие.

Здесь никто никого не спрашивает, куда он направляется.

Но навстречу прибывшему выходит стража с черными нарукавными повязками, на которых вышита надпись: СС — личная охрана Адольфа Гитлера.

Шоссе, замаскированное цветастыми пятнами, кончается невысоким дубовым лесочком у шлагбаума с предостерегающей надписью: «Halt!»[58] Отсюда любая процессия должна следовать к живому божеству пешком. Без всякого исключения. Откуда бы она ни прибыла. Указатель дальнейшего пути — аллея из колючих заграждений. По обеим сторонам ее — противотанковые ловушки. Серые стволы зенитных орудий тянутся вверх из чащи, готовые в любую минуту закрыть солнце огнем. Посеянные здесь драконовы семена — полмиллиона мин — не оставят никакой надежды тому безумцу, который вступил бы на эти клумбы. Сад в преисподней зловещ даже в мае.

Современная Валгалла расположилась за вышками из непробиваемого сплава. Ворота со множеством запоров. И не каждому дано их отпереть. Вместо отверстий для ключей — пулеметные гнезда. Крупповская сталь сочетается с жестяными черепами на фуражках ключников. Строгие правила не знают послабления даже для группенфюрера Франка. Автоматическое движение левой руки: документы. Автоматический взмах правой руки. Приветствие заводных манекенов у входа в мрачный паноптикум.

Железобетонный череп чудовищных размеров, погруженный в трясину Мазурских болот, оберегает мозг военной и государственной машины Третьего рейха. Сей «невидимый шлем Зигфрида» при всей своей современности скрывает старый-престарый пангерманский миф. Планы тевтонов XX столетия покорить мир. На тысячу лет вперед.

Но план, который будет тут принят сегодня, не останется тайной этого волчьего логова.

Путешественник, прибывший из Праги, имеет привычку записывать все, что он считает важным для собственной карьеры. Он не предполагает, что его записки через 20 лет могут быть обнаружены и позволят точно восстановить все события прошлого.

Те события, которые он сам старательно зафиксировал. И даже озаглавил:

«Визит в главную ставку фюрера в четверг 28 мая 1942 г. Прибыть в 13 ч. 15 мин. Секретно!»

13 часов 15 минут по имперскому времени — это время обеда фюрера, когда на свет божий выходят высокопоставленные обитатели подземного лабиринта. Наступает время обеда, когда они удостаиваются чести сидеть за одним столом с фюрером.

Перед бункером рейхсфюрера СС Гиммлера стоят двое… Один — в коричневом мундире ударных отрядов нацистской партии — это шеф НСДАП Борман. Он разговаривает с генералом СС Вольфом — адъютантом Гиммлера.

Бункер этот внешне ничем не отличается от остальных. Бетонный блок с двухэтажное здание, без окон. Отвесные стены, скошенные стыки. Крыша засажена лесными деревцами и кустами. Объекты крепостных укреплений системы «Вольфшанце» снаружи похожи на обычные доты, зато внутреннее убранство их отвечает изощренному вкусу цезарей. Немецкие инженеры из организации Тодта и специально отобранные архитекторы закончили свои проекты вовремя. И так же вовремя ушли в мир иной с помощью аварии элегантной машины, отравленного шампанского и тому подобного. После них очередь дошла до узников из рабочих команд. В одной смене —15 тысяч человек. Их постигла та же судьба, что и египетских рабов, положивших последний камень пирамиды фараона. Их заставили молчать, засыпав глиной в огромной могиле.

Поэтому и посетитель из Праги сам пишет сакраментальное «Секретно» перед первой фразой своих заметок. Наверное, он сам после каждой фразы прикладывает палец к губам и напоминает самому себе о необходимости молчать обо всем, что он видел и слышал. Первый разговор происходит перед блоком Гиммлера. Он зафиксирован со стенографической точностью. Достаточно поставить имена говорящих, взять в кавычки — и перед нами зазвучит прямая речь.

Борман. Скажу вам прямо, статс-секретарь, я не понимаю вашей поспешности. И фюрер был неприятно поражен, узнав, что вы прилетаете сегодня.

Разговор начался в не очень-то дружеском тоне. Но ведь прибывший из Праги не может знать, что Борман люто ненавидит Гейдриха и сумел настроить Гитлера против его предполагаемого посла. Франку не остается в эту минуту ничего иного, как пожать плечами полунедоумевающе, полуобиженно.

Вскоре после этого разговора вышел из вагона собственного поезда «Генрих» рейхсфюрер Гиммлер. На обрюзгшем, невыразительном лице Гиммлера снисходительная улыбка. Внешним обликом этот человек напоминает мелкого банковского служащего, но маленькие глазки под пенсне принадлежат самому жестокому палачу Третьего рейха.

Гиммлер. Так вот, дорогой Франк…

Посиневшие от холода губы его собеседника напряженно сжимаются. Он ждет.

Гиммлер…я понимаю ваше состояние. Но фюрер принял решение сам, сразу же после вашего вчерашнего сообщения о покушении. Даже не поговорив со мной предварительно. Управление протекторатом будет возложено не на вас, а на другого руководителя СС.

Франк. Я охотно принимаю это к сведению, но все же не понимаю причин.

Гиммлер. Фюрер настаивает на том, чтобы при всех условиях была сохранена, как он говорит, парная упряжка из протектора и статс-секретаря. Чехам должно быть совершенно ясно одно: в лице статс-секретаря и высшего руководителя СС мы имеем в Праге твердую и постоянную власть независимо от того, кто является в Чехии протектором. Уйдет один имперский протектор, на его место придет другой. И притом немедленно… Протектор всегда будет заменен. А статс-секретарь? Он должен оставаться. В нем воплощена преемственность.

Франк. Значит, статс-секретарь навсегда…

Гиммлер. Сначала фюрер хотел послать в Прагу в качестве протектора обергруппенфюрера фон дем Баха. Он уверен, что тот стал бы действовать так же решительно, но еще грубее, чем Гейдрих. Фон дем Бах не побоялся бы окунуться в море крови. Это заставило бы чехов понять: застрелите одного, моментально появится другой, еще хуже. Но когда фюрер поделился со мной своими планами, я ему сразу же возразил, сказав, что при современной ситуации мы не можем обойтись без фон дем Баха на Востоке. И тогда выбор пал на генерала Далюге.

Франк. Не могу удержаться от вопроса: почему именно на него?

Гиммлер. Потому что он как раз сейчас в Праге…

Взгляд Гиммлера за стеклами пенсне становится вдруг холодным. Терпение, с которым эсэсовский маршал дискутировал о целесообразности решений фюрера со своим пражским подчиненным, исчерпано. Только теперь Франк начинает понимать, что он приехал хлопотать о заранее проигранном деле. Гиммлер лжет. Он утверждает, что фюрер решил все сам, не спросив его. А затем проговаривается, что они обсуждали с Гитлером кандидатуру преемника Гейдриха, они говорили о фон дем Бахе. А его, Франка, сразу же исключили из игры. Но почему же? Почему? Разве то, что он хорошо справляется с обязанностями статс-секретаря, может помешать ему стать протектором? Фон дем Бах, видите ли, устроил бы им такую же кровавую баню в Чехии, какую он учинил в Польше и на Украине. А что он, Франк, недостаточно надежен? Забыли они, что ли, кто организовал первые казни на первой территории, присоединенной к рейху? Кто проявил больше суровости к пражским студентам 17 ноября 1939 года? Протектор или статс-секретарь? Черт возьми, спросите в Праге. В каждом кабаке вы услышите, что единственное человеческое в Карле Германе Франке — это его стеклянный глаз. А теперь, видите ли, и Гиммлер сомневается в способности группенфюрера СС Франка действовать в протекторате без всякого снисхождения. Чехи дорого заплатят за это.

Гиммлер. Хочу верить, что вы согласны с принятым решением.

Франк. Рейхсфюрер, я говорю вам совершенно откровенно и без преувеличений, что считаю себя лично ответственным за проведение политической линии нашего вождя и СС в протекторате.

Гиммлер. Значит, все в порядке, Франк. А ваши опасения, касающиеся сотрудничества с новым исполняющим обязанности имперского протектора, я хочу рассеять. Я самолично дам Далюге инструкции насчет того, что будет делать он, а что вы. Да я и сам приеду в воскресенье или в понедельник в Прагу и лично во всем разберусь.

Франк. Благодарю вас, рейхсфюрер.

Гиммлер. Ну, а как себя чувствует Гейдрих?

Только теперь вспоминает он о том, кто как раз в эту минуту пришел в сознание после наркотического сна в пражской больнице. Прошло всего 24 часа после взрыва бомбы. Медведь корчится, но еще жив, а шкуру его уже поделили.

«После того как я доложил рейхсфюреру Гиммлеру о состоянии здоровья обергруппенфюрера, речь зашла о его заслугах. Мою позитивную оценку рейхсфюрер поддержал, заметив, что он считает Гейдриха выдающимся, единственным в своем роде политическим деятелем. При последних словах рейхсфюрера зазвенел гонг, означавший приглашение к обеду. Мы направились к блоку, где находится столовая главной ставки. По дороге я увидел самого фюрера. Он выходил из блока фельдмаршала Кейтеля в сопровождении других маршалов и генералов».

Фюрер останавливается, оглушенный щелканьем каблуков и криком: «Хайль Гитлер!» На миг застывает весь паноптикум. Моментальный снимок, который придворный фотограф фюрера профессор Гофман обозначил бы «Перед блоком № 18».

Гитлер — выставивший ногу вперед, слегка сгорбленный. Руки ищут на плаще пояс, которого нет на нем. Его блуждающие глаза наполовину прикрывает козырек фуражки, надвинутой на лоб. Узкая полоска усов, как бы продолжающих губы, которые все время произносят: «А!», даже когда он молчит. Он — воплощение раздраженного неудовольствия.

На расстоянии шага позади фюрера стоит застывший генерал-полковник Гальдер, начальник генерального штаба, в старомодном пенсне и (по мнению Гитлера) со старомодными представлениями о стратегии.

Фельдмаршалы Кейтель и фон Бок с двух сторон выглядывают из-за спины Гитлера, как будто подсказывают ему при карточной игре.

В толпе — генерал танковых войск Рундштедт, командующий армейской группой фон Клейст и многие другие позолоченные воротники и лампасы. В фокус уверенно проталкивается и начальник оперативного отделения, молодой генерал-майор Хойзингер.

Короткая экспозиция не позволит отретушировать снимок. Поэтому имперский фотограф Гофман наверняка уничтожил бы эту пластинку, чтобы никто не мог заметить ту напряженную атмосферу, которую она запечатлела. Сегодняшнее обсуждение ситуации над картами генерального штаба кончилось плохо. С тех пор как Гитлер прогнал фельдмаршала фон Браухича и взял в свои руки верховное командование, в блоке № 18 господствует нервозность. План «Барбаросса» хромает на обе ноги, и положение на фронте уже вышло за пределы понятия «planmassig»[59]. Объявленное Гитлером весеннее наступление 220 пехотных и 30 танковых дивизий приостановилось, 3 миллиона пар ног в сапогах топчутся на месте от Финляндии до Крыма. Неожиданный контрудар советских войск под Харьковом поставил блок № 18 перед необходимостью принимать тягостные решения.

Многие генералы из высшего командования начинают понимать, что если темп и наступательная способность войск будут утрачены, а стратегические цели не будут достигнуты, то война проиграна.

Еще недавно Гитлер фантазировал на тему о том, что большое весеннее наступление окончательно выведет из игры военную мощь Советского Союза. Тогда он сразу же бросит вермахт на Англию.

Начальник штаба Гальдер понимает риск этого решительного шага. Профессиональный стратег, он не очень-то доверяет «предвидению» фюрера. И он не единственный в главном штабе, кто без энтузиазма оценивает полководческие способности ефрейтора, произведшего себя в главнокомандующие. Поэтому Гальдер советует оставаться в обороне, пока на всех пяти участках фронта не завершится основательная подготовка и не будут подтянуты резервы. В этом он чрезвычайно педантичен. Сегодня он недвусмысленно дал понять, что сомневается в целесообразности «клина» в донецких степях.

Кейтель ответил очень раздраженно. Напротив, следует немедленно проникнуть на Дон. И оттуда двинуться в двух главных стратегических направлениях, понимаемых как оперативное целое: на север — через Курск на Москву и на юг — к Волге.

Едва только Гитлер услышал о Москве, им овладел истерический приступ ярости. Он сварливо напомнил генералам, что они обещали ему еще к прошлогоднему 7 ноября парад на Красной площади. Потом они перенесли эту дату на 1 мая 1942 года и снова не сдержали своего обещания. Он назвал генеральный штаб сборищем узкогрудых ничтожеств. Гитлер стучал кулаком по столу и кричал: «В этой войне возможна или победа, или гибель. Если немецкий народ не сможет одержать победу над врагом, он проявит свою биологическую неполноценность и заслуживает гибели».

Потом в блоке № 18 шепотом передавали друг другу, что у фюрера был снова «бурный творческий момент». Генералитет не знает еще то, что известно (разумеется, под строгой присягой «Секретные государственные дела») только четырем людям в рейхе: Гиммлеру, рейхсминистру здравоохранения Конти, профессору де Кринису из берлинской клиники Шарите и личному врачу Гитлера фюреру СС д-ру Штумпеггеру. Эти «бурные творческие моменты» не что иное, как признаки все более обостряющейся болезни. Это тяжелая болезнь, которую открыл в начале прошлого столетия английский хирург Джеймс Паркинсон и которая с тех пор носит название «болезни Паркинсона». Словом, у Гитлера тяжелая наследственность. И мозг номер один в этом бетонированном черепе — это мозг постепенно вырождающийся. Через два года генералитет попытается совершить покушение на этого безумца. И тогда выяснится, что, прибегнув к помощи бомбы, чешский ротмистр проявил больше отваги, чем немецкий полковник.

Гнев фюрера, который до сих пор ясно отражается на его лице и будет в скором времени стоить Гальдеру его поста (а генералам на сегодняшний день — опоздания с обедом), замедлил развитие описываемого действия. Гитлер замечает гостя только спустя несколько минут, уже перед столовым блоком.

«Вскоре фюрер ответил на мое приветствие. Он пригласил меня к столу и указал на место по правую руку от себя. Но вдруг встал и решил, что мы (я и рейхсфюрер Гиммлер) сейчас же пойдем с ним для совещания в его кабинет. Остальным он велел подождать с обедом до нашего возвращения».

Самовлюбленность не оставила обанкротившегося карловарского книготорговца и неудачливого кандидата в протекторы даже при написании этих заметок. Посмотрите-ка, маршалы и генералы должны были ждать! Франк по глупости воображает, что причина этого — его особа Как бы не так! Титулованные люди из блока № 18 давно уже привыкли к таким выходкам. Они знают, что, когда на Гитлера находит раздражение, он готов показывать превосходство СС перед генералитетом даже в таких пустяках, как обед из «общего котла». Особенно если среди участников оказывается Гиммлер.

Втроем они отправились совещаться. В резиденцию фюрера их поднимет специальный эскалатор. Перекрытие этажа сделано из специальной детонационной пластины, рассчитанной на то, чтобы она устояла против взрыва самых тяжелых авиабомб.

Что-то здесь напоминает трюм броненосца. Может быть, бетонные стены, облицованные стальными пластинами. Узкие извилистые коридоры, по которым может пройти только один человек. За каждым поворотом — ниша, а в ней молчаливый, как статуя, страж. Гитлер шагает впереди. Он неловко ступает. Его походка тяжела, спина сгорблена Он первым входит в свою приемную.

Сейф, отделанный дубом. Светлый плюшевый ковер с узором в виде рыбьего скелета Лампы на высоких подставках освещают комнату и днем, потому что оконные отверстия представляют собой скорее бойницы. В углу стол с инкрустированными эмблемами Третьей империи — орлом и свастикой. Несколько кожаных кресел, в середине кресло для фюрера, более высокое, чем остальные. Даже сидя, Гитлер возвышался над любым собеседником.

«Мы вошли в приемную и сели рядом с фюрером. Прежде всего я показал ему фотографию и доложил о покушении».

Стопка полицейских фотоснимков, увековечивших место действия. Поворот на Кирхмайеровский проспект. Белые крестики и стрелки показывают путь автомобиля протектора и место, где произведено нападение. На других фотографиях Гитлер может увидеть изуродованный «Мерседес» с порванными шинами и высаженными дверцами. Тут же снимок английского автомата. К важным уликам относятся также потертый портфель, дамский велосипед, непромокаемый плащ и кепка с фирменной этикеткой «Белый лебедь». На последней фотографии — упаковка бомбы с отчетливыми буквами, говорящими о ее британском происхождении.

Франк. Я хотел бы доложить вам, фюрер, к чему мы пришли в результате предварительного расследования: покушение это — единичная акция, а не начало всенародного восстания. И хотя мы еще не напали на след преступника, английское оружие и упаковка бомбы, найденные на месте преступления, свидетельствуют о том, что мы имеем дело с работой британских агентов. Преступление совершили или английские десантники, или чешские парашютисты, находящиеся на английской службе, или члены чешской группы Сопротивления, которая сотрудничает с парашютистами.

Гитлер слушает доклад с отсутствующим видом. Он вертит в руках снимки.

Гиммлер. Борман предложил мне провести как ответную меру разрушительный налет на какой-нибудь английский город с выдающимися культурными памятниками.

Гитлер делает кривую гримасу. Потом кладет фотографии на стол. Он хрипло, резким стаккато выкрикивает:

— А что вы думаете сделать с этой чешской сволочью?

Франк. Разрешите мне, фюрер, ознакомить вас с теми предложениями, которые я разработал дорогой, в самолете.

Гитлер нетерпеливо отбрасывает прядь волос, свисающую на лоб. Эго значит: надо говорить быстро.

Франк. Я предлагаю немедленно объявить в протекторате осадное положение. Провести массированную облаву на преступников и их сообщников с помощью вермахта. Продемонстрировать немецкую мощь, перебросив полицейские силы из соседних областей… Танки пройдут через Прагу. Массовые казни — расправиться со всеми, кто подозревается в покушении, кто помогал ему или знал о нем, Казнить и тех, кто одобряет покушение. Казнить вместе с семьями.

Гитлер. Казнить десять тысяч чехов.

Франк. У меня есть еще предложения в связи с создавшейся ситуацией.

Гитлер. Я слушаю. Говорите.

Франк. Я полагаю, что к десяти миллионам крон, обещанным чехам за поимку преступников, надо добавить еще десять миллионов дополнительной премии. Их предлагает по собственной инициативе чешское правительство. Его министры посетили меня, и я могу доложить, что они в ужасе, особенно Гаха. Я обращаю ваше внимание на то, что правительство протектората готово сейчас на все. Я хочу привлечь их во главе с Гахой к важным пропагандистским мероприятиям, направленным против Лондона и Москвы. Я дам им срок, примерно четыре недели. Пусть как можно активнее участвуют в раскрытии преступления. Кроме того, я предлагаю сейчас же взять чешскую жандармерию и полицию под немецкое командование.

Гиммлер. А если преступники все же не будут обнаружены?

Франк. В таком случае, руководствуясь указаниями фюрера, я предлагаю расстрелять значительно больше чехов — уже заключенных в лагерях и вновь арестованных, ликвидировать автономию и превратить протекторат в особый полицейский район.

Франк смотрит на Гитлера и Гиммлера. Ему кажется, что он представил достаточно доказательств своей надежности и может теперь сделать последнюю попытку добиться своей честолюбивой цели.

«Фюрер заявил, что он принимает мои предложения целиком и полностью и одобряет их. Я должен как можно быстрее вернуться в Прагу и взяться за их осуществление. Тогда я попросил у фюрера разрешения сказать несколько слов по личному поводу».

Гитлер. Говорите, Франк.

Франк. Вы поручили генералу Далюге управление протекторатом, мой фюрер. И я вижу в этом, простите за откровенность, недоверие к себе. Я убедительно прошу вас, фюрер, выскажите свое мнение по этому поводу.

Гитлер. Рейхсфюрер Гиммлер, очевидно, вам уже сказал, что я тщательно взвесил это мероприятие. И у меня есть свои доводы. Но я не хочу отбивать у вас охоту к работе. Чтобы успокоить вас — ибо речь идет вовсе не о каком бы то ни было недоверии, — я объясню вам вкратце ситуацию.

Я хочу еще надолго оставить чешскую территорию под управлением протектора или другого подобного должностного лица. Скажем, своего рода… вице-короля. Далюге останется в Праге недолго. И когда Гейдрих, как все мы надеемся, поправится и вернется к выполнению своих обязанностей, я также не оставлю его долго сидеть в Градчанах. Жаль оставлять его на этом посту. Он слишком молод.

Положение и функции имперского протектора Чехии и Моравии с самого начала и особенно в будущем задуманы как место для пенсионера, доживающего там свой век.

Нейрат был в этом смысле «подходящий человек на подходящем месте». Но вместо представительства он занимался также политикой. А это плохо. Назначение Гейдриха означало скорее переходное решение, вызванное особой политической ситуацией…

Гитлер остановился. Он устал. Его левая рука дрожит так, что он вынужден поддерживать ее правой. Гиммлер, как всегда, сидит слегка отвернувшись. Чтобы нельзя было заглянуть ему в глаза за стеклами пенсне и чтобы самому зорко следить за каждым жестом собеседников. Сейчас он наблюдает судорожные движения руки Гитлера. Он знает то, о чем не подозревает сам фюрер. Это симптом ухудшения. И увеличение шансов его, Гиммлера. Больные, страдающие этой болезнью, легко позволяют управлять собой. Поэтому он рекомендовал Далюге.

Гитлер. За политику, проводимую в протекторате, если не наступит такое исключительное положение, как сейчас, отвечает только статс-секретарь. Вы единственный знаток чешских условий, Франк, и вы для меня незаменимы. Поэтому я вам снова решительно приказываю с сегодняшнего дня принимать самые строгие меры личной безопасности. Вы будете выезжать в бронированном автомобиле, который я предоставлю в ваше распоряжение, с соответствующей вооруженной охраной.

Вы постоянный деятель в протекторате. Вы политический советник, без одобрения которого не может быть осуществлено никакое политическое мероприятие.

Нам надо поучиться у англичан. Если бы у англичан не было в Индии достаточно своих политических деятелей, хорошо знающих тамошние условия, страну и ее проблемы и способных проводить политическую линию, Британия не могла бы посылать туда через каждые несколько лет нового выжившего из ума лорда в качестве вице-короля — для представительства. Точно так же обстоит дело и с постоянными политическими представителями Форин-оффис, которые представляют собой необходимую политическую силу рядом с министром иностранных дел.

Из-за грубой ошибки Нейрата создалось такое недопустимое положение, что он принимал чехов и договаривался с ними в отсутствие статс-секретаря. Статс-секретарь — это канцлер. Когда я стал имперским канцлером, я решительно воспротивился тому, чтобы кто-нибудь, кроме меня, делал политику. Без моей подписи не мог войти в силу ни один политический документ. Точно так же должен вести себя статс-секретарь в протекторате. Я надеюсь, что сказал вам достаточно, Франк.

Гитлер встал и быстрыми нервозными движениями направился к двери. Франк благодарит его за доверие, хотя он разочарован. У Гиммлера довольное лицо. По дороге в столовую, где ожидает генералитет, прибывшему из Праги пришло в голову еще кое-что.

Гиммлер обратил внимание Франка на то, что он хотел еще что-то сообщить фюреру.

Гиммлер. Вы говорили мне, Франк, что вас беспокоит Фридерици?

Франк понял и начал жаловаться.

«По дороге в столовую я сказал фюреру, что бывший командующий военными силами в протекторате генерал Фридерици все еще, очевидно, с особой миссией приезжает время от времени в Прагу. И что я, Франк, считаю это, учитывая причину, по которой Фридерици был в свое время отозван из протектората, крайне нежелательным. И для меня, и для нового уполномоченного вооруженных сил генерала Туссена, с которым мы великолепно сотрудничаем.

Фюрер был весьма удивлен этим сообщением и пробормотал про себя несколько слов, которые позволяли предполагать, что Фридерици постигнет суровая кара за нарушение приказа фюрера».

Теперь уже К.Г. Франк смог усесться по правую руку фюрера, потому что действие в главной ставке Гитлера завершилось обедом.

Обед палачей.

Статс-секретарь протектората может подкрепиться, прежде чем снова сядет в трехмоторный «Ю-52», который уже готов к вылету, чтобы палач мог начать свою работу как можно скорее.

Итак, Кубиш с Габчиком сделали свое дело: хотя автомат подвел, но бомба, брошенная в Гейдриха, разорвалась. Они видели изуродованную машину, видели кровь. Безумная гонка — позади. В конце концов им удалось исчезнуть с места покушения и добраться до безопасного убежища, если вообще в те дни в Праге таковое существовало.

Как же они себя чувствуют? Испытывают ли они гордость и удовлетворение от сознания того, что им удалось выполнить столь трудное и опасное задание?

Нервное напряжение спало. Габчик проспал целый день на квартире семьи Фафков, вымыл ромашкой волосы, чтобы изменить их цвет, и пошел покупать шляпу. У Кубиша под глазом от засевшего там крохотного осколка бомбы огромный болезненный отек. Надо принять меры, чтобы поскорее рассосался. Только на следующий день к вечеру он исчезает; Кубиш идет к Огоунам и спит там до обеда следующего дня. О ночной облаве — массовой полицейской операции, во время которой подверглось обыску большинство пражских квартир, они узнали только на другой день, счастливо избежав опасности.

Из сообщений радио, повторявшихся с грозной настойчивостью, оба поняли, что их бомба выполнила свое назначение.

«В связи с покушением на исполняющего обязанности имперского протектора обергруппенфюрера СС Гейдриха объявляется:

I. На основании параграфа 1 распоряжения имперского протектора Чехии и Моравии о чрезвычайном положении от 27 сентября 1941 г. с настоящего момента объявляется чрезвычайное положение во всем протекторате Чехии и Моравии.

II. На основании параграфа 2 вышеупомянутого распоряжения объявляю: тот, кто укрывает лиц, совершивших преступление, или оказывает им помощь, или, зная что-либо об их местопребывании, не сообщит об этом, будет расстрелян вместе со всей своей семьей.

III. Данное распоряжение вступает в силу сразу же после объявления по радио.

Прага, 27 мая 1942 г.

За имперского протектора Чехии и Моравии К. Г. Франк».

Кубиш и Габчик сделали свое дело. И события приобретают с каждым днем, с каждым часом все большую драматичность. Каждый час — что-нибудь новое. Появляются списки казненных. И Кубиш и Габчик читают их.

Каково им сейчас?

Приостановим на минуту действие. Каково бы им было, если бы они знали, если бы только догадывались, почему должна была взорваться бомба для Гейдриха?

Кубиш и Габчик, разумеется, думают, что они знают, почему. Не осознав справедливой цели такого взрыва, они вряд ли могли бы кинуться с автоматом наперерез мчавшейся машине и бросить в нее бомбу. Они могут посмотреть на свои руки: да, они сжимали автомат, они совершили роковой бросок. Это истинная правда, и в ней ничего не изменишь, но это не вся правда. Далеко от Праги есть люди, которые приказали им нажать спусковой крючок автомата и бросить бомбу. И люди эти знают больше, куда больше, чем они. Что бы почувствовали Кубиш и Габчик, если бы они узнали, если б они догадались о том, что известно тем людям?

Только взрыв бомбы на повороте к тогдашнему Кирхмайерову проспекту помог Бенешу окончательно поставить точку на своей политике сотрудничества с коллаборационистским правительством протектората. В документах виднейших нацистских руководителей, осуществлявших оккупационную политику, часто говорится о большом значении правительства Гахи и его государственного аппарата для воплощения планов Берлина. Несомненно, это правительство помогало обманывать народ Чехии, создавая иллюзию какого-то «чешского влияния» на дела управления страной. Вообще, надо сказать, что нацистская оккупационная политика по отношению к чешскому населению была весьма опасной. Она строилась на хитроумном сочетании террора и тактических маневров, создающих иллюзию порядка.

«Все мероприятия, могущие вызывать возмущение, вменяйте в обязанность проводить самим чехам, — приказывал Гейдрих. — Немцам же вменяйте в обязанность осуществлять то, что может вызвать одобрение!»

Мы еще не в полной мере представляем себе, насколько это демобилизовывало и охлаждало определенную часть нации: вместо борьбы против оккупантов им предлагали спокойно, без потерь, переждать, укрыться как можно надежнее, «перезимовать».

В начальный период войны Гаха представлял определенные руководящие позиции чешской буржуазии в протекторате, и Бенеш стремился это использовать для осуществления своих планов. Он отождествлял интересы народа с интересами своего класса, поэтому его не смущало сотрудничество даже с Гахой, докатившимся до прямого национального предательства. Гаха и его правительство были для Бенеша запасным инструментом на случай компромиссного мира между западными державами и нацистской Германией. Насколько серьезно считался Бенеш с такой возможностью, красноречиво свидетельствует его послание к Гахе и Элиашу от 20 марта 1941 года.

Берлинские правительственные круги «начинают серьезно обдумывать возможности своего поражения и делают одно важное для нас заключение: любой ценой добиться хотя бы не окончательного поражения и временного мира… План их таков: когда придется начать уступать, Германия предложит освободить западноевропейские страны, например Среднюю Польшу, но будет настаивать на сохранении в составе империи Познани и польского Поморья, чешских земель и Австрии, а Словакии оставит ее нынешнее устройство. Она хочет иметь окончательную границу империи от Восточной Пруссии в направлении на Братиславу. Все ведет к осуществлению этой цели… Я повторяю: это обстоятельство становится все более важным, и домогательства немцев весьма продуманны… Возможно, уступки будут очень соблазнительны, для того чтобы вы приняли их предложение и можно было бы представить дело решенным. Для нас это будет, вероятно, самый критический момент войны… Поэтому я прошу и требую, чтобы любые предложения были решительно отвергнуты, несмотря на угрозы. Прошу вас, приготовьтесь к этому. Это надо делать уже сейчас. Надо приготовиться к следующим действиям, направленным против упомянутого немецкого плана. Как я говорил во время январского правительственного кризиса, необходимо, чтобы президент Гаха и правительство были готовы по нашему требованию немедленно отказаться от своих функций для доказательства того, что они не чувствуют себя связанными предыдущим временным положением во всем, что касается рейха и протектората. Мы же сможем истолковать здесь этот добровольный отказ как проявление чувств всей нации, которая требует полной свободы и не примет никакого компромисса с Германией».

Как видим, Бенеш рассматривал борьбу за освобождение Чехословакии как определенного рода дипломатические махинации, в которых Гаха и другие коллаборационисты должны были ему ловко «подыгрывать». Но этому плану, предпосылки которого тоже не осуществлялись, положил конец вице-король Гитлера в Пражском Граде Гейдрих. Он арестовал Элиаша и приговорил его к смертной казни, жестоко пригрозил Гахе, отвел так называемому правительству протектората роль слепого орудия гитлеровской политики и бесцеремонно пресек всякие спекуляции этой части чешской буржуазии на совместных или, во всяком случае, координированных действиях с бенешевским окружением.

В дальнейшем Бенеш мог рассчитывать только на близких ему людей как на родине, так и за границей среди западных союзников, поддержки которых он упорно добивался. Такой поворот событий нашел отражение и в его послании руководителям буржуазных организаций Сопротивления от 15 мая 1942 года, незадолго до покушения на Гейдриха:

«Я ожидаю, что в грядущих наступательных боях немцы напрягут последние силы… Если бы им удалось продвинуться далеко, допустим, на Кавказ, это серьезно осложнило бы положение и прежде всего означало бы затяжку войны. В таком случае со стороны Германии можно было бы ожидать предложения компромиссного мира. А это явилось бы тяжелым кризисом, который мог бы привести к осложнениям между союзниками. В случае возникновения такой опасной ситуации сегодняшнее положение в протекторате и в Словакии, т. е. сотрудничество с немцами, Гаха в качестве президента, протекторатное правительство, Моравец, Тисо, Тука станут для нас очень обременительными, если не опасными. Мы не можем закрывать на это глаза. В такой ситуации могут оказаться желательными или даже необходимыми какие-то насильственные действия: бунты, саботаж, манифестации. Они были бы во имя и на благо нации, даже если бы это стоило больших жертв».

Эти слова Бенеша следует понимать как аргументацию покушения на Гейдриха. Характерно, что Бенеш любой акт сопротивления на родине расценивал как обоснование своих политических комбинаций за границей. А к словам «во имя и на благо нации» можно добавить «во имя нашего руководства этой нацией», причем слова «даже если бы это стоило больших жертв» не снимаются.

Под натиском неумолимых фактов начинает явственно вырисовываться ограниченный мафизм Бенеша в вопросах сопротивления, понимаемого как верхушечный союз представителей различных слоев буржуазной демократии. После нескольких точно рассчитанных ударов нацистской службы безопасности от этого представительного объединения остались лишь жалкие обломки. Все отчетливей выступает и ограниченность возможностей «тихой, агентурно-осведомительной войны» — творения лондонских военных кругов, во время которой действует только узкая сеть, а широкие слои народа остаются в стороне. Оказывается преждевременной подготовка к «перевороту», к быстрому захвату власти под защитой оружия западных армий, на поддержку которых рассчитывает Бенеш уже в самое ближайшее время, ибо это должно воспрепятствовать социальному сдвигу влево, направленному прежде всего против класса, который он, Бенеш, представляет.

Ведь ясно: влиянием будут пользоваться в стране те, кто действительно сражается.

Бенеш, человек своего класса, чувствует, что рискует попасть если не в тупик, то, во всяком случае, на неверный путь. Вместе с тем он чувствует, что предстает в невыгодном свете и перед своими западными покровителями, для которых он должен быть гарантией не только освобожденной, но и капиталистической Чехословакии. Иначе он не может рассчитывать на их поддержку. А что он без нее может сделать?

И Бенеш, как обычно, когда его принципиальные установки вступали в явное противоречие с действительностью, склонялся к компромиссам, стремясь выиграть время, чтобы различными маневрами укрепить свои позиции и обеспечить в качестве резерва на будущее совершенно иное представление о себе в глазах общественного мнения. Поэтому «у нас могла бы стать желательной и даже необходимой какая-нибудь насильственная акция, — как заявлял он за несколько дней до этой насильственной акции, — даже если бы это стоило больших жертв». Итак, залихватский жест, который привлечет внимание и послужит в то же время для его западных покровителей доказательством того, что он имеет в Чехии влияние, авторитет, что он там признан, его приказы выполняются… Мы хорошо помним, какое обязательство подписывали в лондонском рабочем кабинете Моравца Кубиш и Габчик. «…Организовать саботаж или выполнить какую-либо другую действенную акцию, — говорится в нем, — которая имела бы достаточный отклик дома и за границей».

Есть, однако, еще кое-какие важные обстоятельства и весьма красноречивые симптомы. Из лондонских депеш и из официальных документов можно усмотреть отрицательное в принципе отношение Бенеша к прямым акциям сопротивления. От этого отрицательного отношения он отказывался лишь время от времени, когда ощущал необходимость в выразительной и броской аргументации для своей политической и дипломатической деятельности. Подобное его отношение проявлялось не только на бумаге, но и осуществлялось на практике, там, где участники сопротивления находились под его влиянием.

«С политической и пропагандистской точки зрения — а она в нашей ситуации бесконечно важна — такая антинемецкая активность бесполезна, если она не может быть оценена и использована в соответствующих местах».

Эту депешу Моравца из Лондона принимал радист «Либуше» 27 мая 1942 года, то есть в тот же день, когда Габчик безрезультатно нажал курок автоматического пистолета, а Кубиш подскочил к едущей машине и бросил в нее бомбу.

Та же «Либуше» передавала 4 мая 1942 года в Лондон депешу, составленную руководителем подпольной сокольской организации «Ииндра», с которой поддерживали связь парашютисты. Командир группы «Сильвер А» офицер разведки Альфред Бартош докладывал:

«По желанию Йиндры, который получил приказ в ночь с 30.IV на I.V и который вступил в контакт с нашим связным, посылаем эту депешу, с содержанием которой мы полностью согласны.

Судя по приготовлениям Отто и Зденека (Кубиша и Габчика. — Прим. авт.), судя по месту, где они проводят время, мы пришли к выводу, что, несмотря на их продолжительное молчание, они подготавливают покушение на Г. Это покушение ничем не помогло бы союзникам и повлекло бы за собой неисчислимые бедствия для нашего народа. Такая акция не только поставит под угрозу жизнь заложников и политических заключенных, но и приведет к тысячам новых жертв. Под угрозой окажутся также последние остатки нашей организации. Тем самым будет упущена возможность принести какую-либо пользу нашим союзникам. Поэтому просим вас отдать через „Сильвер“ приказ не совершать покушения. Промедление опасно, дайте приказ немедленно. Если по. внешнеполитическим причинам нужна какая-нибудь акция, можно организовать покушение на любого из здешних квислингов, и прежде всего на Э. М. (то есть на Эмануела Моравца. — Прим. авт.)»[60].

Депешу с предупреждением такого же рода послал в Лондон несколькими днями ранее и главный бенешевский центр — центральное руководство Сопротивления внутри страны.

На эти прямые запросы, которые в Лондоне, разумеется, не могли считать маловажными, прямого ответа не последовало. А может, косвенным ответом и было цитированное письмо Бенеша от 15 мая, где прозвучал призыв к насильственной акции, «даже если бы это стоило больших жертв»?

На предостережение руководителя организации Сопротивления на родине не последовало ответа, к его голосу не прислушались, покушение на Гейдриха не было отменено. Почему? Ведь если бы лондонским организаторам нападения был важен только лишь эффектный жест как доказательство их влияния в стране, то покушение на Эмануела Моравца дало бы тот же самый результат. Во всех известных сохранившихся документах в связи с покушением на Гейдриха постоянно делаются намеки на «отклики за границей», «помощь союзникам», «международное значение»…[61]

Лондонские организаторы покушения на Гейдриха не могли не представлять себе, какой ад воцарится на чешской земле в случае осуществления акции, а если и не представляли, то их недвусмысленно предупреждали об этом. Но они не приняли предложения убрать Эмануела Моравца. Для лондонских руководителей важно было не просто покушение, которое вызовет шум, а покушение именно на Гейдриха, каких бы жертв оно ни стоило.

Видимо, в этом были заинтересованы не только определенные круги чешской буржуазной эмиграции, столь решительно настаивающие и требующие не считаться с жертвами, но и еще кто-то.

Кубиш и Габчик сделали свое дело. Теперь они скрываются в подземелье пражского храма вместе с пятью другими парашютистами. На дворе лето, но на каждом из них надето теплое белье, толстые носки и по два свитера, потому что в подземном склепе всегда холодно. У них есть консервы; отважные и самоотверженные люди носят им еду. Парашютисты подогревают ее на спиртовке, кипятят чай.

Каково им? Чувствуют ли они гордость и удовлетворение от того, что им удалось выполнить такое трудное и опасное задание?

Они освободились от того напряжения, которое владело ими перед покушением, — это верно. Но появилось нечто такое, что отравляет им радость. Каждый день они читают в газетах длинные списки тех, кто «расстрелян за одобрение покушения на исполняющего обязанности имперского протектора…». Читают они и сообщение, каждая фраза которого как удар по голове:

«ЧТК. Прага. 10 июня. Официально сообщается: при розысках убийц обергруппенфюрера СС Гейдриха получены сведения, неопровержимо доказывающие, что жители деревни Лидице, близ Кладно, оказывали помощь преступникам… Все взрослые мужчины деревни расстреляны, женщины отправлены в концентрационные лагеря, а дети отданы на воспитание надлежащим образом. Все строения сровнены с землей, а название деревни исключено из списка населенных пунктов».

Каково-то им?

В подземный склеп доносится только слабый отголосок того, что происходит снаружи, но все же они могут понять, что речь идет не только о расследовании и розысках убийц, что это месть, которая будет стоить не только тысяч жизней, но и гораздо большего…

Приостановим еще на минуту действие. Каково же было бы участникам покушения, если бы они узнали, если б они догадались, почему должна была взорваться бомба для Гейдриха?

Ведь интересы определенных кругов чешской буржуазной эмиграции — далеко не полный ответ на это «почему?». Не забудем, что организатор покушения — полковник Франтишек Моравец — стоял во главе чехословацкой военной разведки, будучи ставленником британской секретной службы. А это значит, что чехословацкая разведка была не чем иным, как филиалом британской секретной службы. Да и сам Бенеш вместе с его лондонским эмигрантским правительством целиком и полностью зависел от англо-американских правящих кругов. Он не только не мог, но и не хотел сделать сколько-нибудь решительного шага без их согласия. Трудно себе представить, чтобы этот человек сам принял решение осуществить террористическую акцию, предусматривающую покушение на одно из самых влиятельных лиц гитлеровской Германии, на одного из доверенных лиц Гитлера. Скорее всего чьи-то интересы совпадали с интересами Бенеша. Это было кому-то выгодно, могло быть практически использовано. Ведь метод «чужой руки» всегда — вплоть до сегодняшнего дня — был испытанным методом британской секретной службы[62].

Эти «чужие интересы» непременно должны были возникнуть в связи с развитием основных военных событий и с их закулисными причинами. Вспомним хотя бы исключительно важное значение битвы под Москвой осенью 1941 года. Она сокрушила гитлеровскую теорию «молниеносной войны», развеяла миф о непобедимости немецкой армии. Советские войска впервые нанесли чувствительное поражение гитлеровцам и вынудили их встретить зиму в таких условиях, к которым они совершенно не были подготовлены. Пришел конец распространявшемуся в пропагандистских целях мифу о непобедимости гитлеровских войск. Позор лег на головы нацистских вояк. Ведь Гитлер видел себя уже в Москве, он объявил на весь свет, что Советская Армия полностью разбита и совершенно неспособна к сопротивлению, а падение Советского Союза — вопрос даже не дней, а часов. Дело дошло до того, что руководитель гитлеровской прессы Дитрих сообщил иностранным журналистам, аккредитованным в Берлине, о подробностях парада нацистских войск, назначенного на 7 ноября 1941 года на Красной площади в Москве, и даже роздал некоторым корреспондентам пропуска на трибуны!

Весь мир слышал последовавшее затем жалкое бормотание гитлеровских ораторов, тщетно пытавшихся затушевать обстоятельства, вынуждавшие берлинских главарей впервые допустить возможность поражения. И весь мир знал, что положение изменили советские войска под Москвой, так как Советский Союз практически воевал с нацистской Германией один на один. Для настоящих противников гитлеризма это событие было не менее важным, чем спустя год разгром фашистских войск под Сталинградом. Весь мир — мысленно и вслух — спрашивал, какое же участие в военных усилиях, главную тяжесть которых несет Советский Союз, принимают западные державы? Вопрос о втором фронте уже в 1942 году встал со всей настоятельностью.

Из документов о переговорах представителей главных участников антигитлеровской коалиции явствует, что западные державы торжественно обещали Советскому Союзу открыть второй фронт уже в 1942 году Это подтвердил и будущий президент США Дуайт Эйзенхауэр, тогда еще солдат, а не политик. В своих воспоминаниях он пишет о «генеральном наступлении через Ла-Манш, намеченном на апрель 1942 года, как о нашей основной операции против Германии». Многие известные политики, в том числе и Э. Бенеш, предрекали близкий конец войны; а глава Советского правительства Сталин в соответствии с этими союзническими обязательствами высказал предположение о победоносном окончании войны уже в 1942 году.

Насколько искренне давались эти обещания и какие спекуляции тут играли роль, достаточно хорошо известно. Летом 1942 года, когда потрясенные зимним поражением нацистские полчища готовились к наступлению и когда стало ясно, что приближаются решающие битвы, как это и произошло под Сталинградом, западным державам все труднее становилось оправдывать свое бездействие. Именно в этот период им требовалась какая-нибудь из ряда вон выходящая акция, фейерверк, который даст яркую вспышку и не повлечет за собой жертв с их стороны.

Все это было так очевидно, что и печатный орган гиммлеровской СС «Дас шварце кор», как правило, хорошо информированный, мог 11 июня сообщить:

«Если мы спросим себя о причинах пражского покушения, нам станет ясно, что это не единичная акция. Это звено в цепи попыток британской секретной службы открыть пресловутый „второй фронт“ в самих европейских странах, поскольку на европейском побережье путем военных действий им сделать этого не удалось. Это одна из попыток заменить „восстание угнетенных“ террористическими актами, вызывающими панику, помешать работе Европы на военные нужды и ослабить таким образом силы империи на внутреннем европейском фронте».

Уже многое предпринимали западные державы взамен второго фронта. На этот раз вместо второго фронта было покушение.

Вспомним, что Бенеш никак не реагировал на предупреждение, присланное с родины с просьбой отменить приказ о покушении на Гейдриха, а также на предложение, чтобы бомба, предназначенная для Гейдриха, была брошена в Эмануела Моравца. Но только ли от Бенеша зависело решение? Или же те, от кого оно действительно зависело, хотели устранить не чешского предателя, а кого-нибудь из приближенных Гитлера? Только так и мог вспыхнуть тот фейерверк, который был им нужен. Он будет стоить страшных жертв? Возможно. Но ведь жертвы понесут не они.

Разумеется, уже за несколько месяцев до взрыва бомбы было решено, что она предназначена только для Гейдриха. А когда возникла опасность промедления, британская секретная служба через Моравца стала добиваться возможности ускорить дело. Она не посчиталась с тем, что план покушения не был детально и надежно разработан, что возможны импровизации и промахи, которые могут привести к роковому исходу. Моравец, видимо, все это достаточно сознавал и, по рассказам некоторых лиц из его тогдашнего лондонского окружения, был сам в конце концов поражен, когда узнал, что покушение удалось произвести.

Но почему же такая спешка?

Да потому, что речь шла не только о необходимом для Бенеша жесте, не только о фейерверке вместо второго фронта, но и о личности самого Райнхарда Гейдриха.

…Те, кто совершил покушение на Гейдриха, почти не выходят из своего подземного убежища. Только иногда вечером они решаются сделать несколько шагов до набережной и обратно, расправить онемевшие члены и дать отдохнуть глазам, с трудом привыкающим к полумраку склепа.

Каково-то им?

Но им достаточно и тех нескольких шагов, чтобы почувствовать напряженную атмосферу Праги этих дней, понять, что подтвердилось то, о чем они думают в долгие часы одиночества, когда день не отличишь от ночи. Они убили Гейдриха, выполнили задание. Но они никогда не предполагали, что за этим последует преследование всего чешского народа, всеобщий погром. Они читают не только списки казненных и чудовищное сообщение об уничтожении Лидице, они читают столь же невероятные слова из выступления так называемого министра народного просвещения Эмануела Моравца. После возвращения из Берлина он заявил:

«Горе чешскому народу, если не найдутся злодеи, убившие господина генерала Гейдриха, занимающего пост имперского протектора. Горе, горе, повторяю я трижды, в этом не может быть никаких сомнений. В Берлине я понял, сколь серьезно положение и какими роковыми последствиями оно чревато для чешской нации. Не десятки и даже не тысячи писем с выражением преданности, благодарности и любви нужны для спасения чешской нации — для этого требуется всего лишь несколько слов, которые помогут найти злодеев. Тот, кто наведет нас на след этих извергов, даже если он тоже виновен в этом, получит прощение. За безопасность его и его семьи я ручаюсь своим словом и своей жизнью».

Каково-то им?

Не надо и спрашивать: они уже решили было выйти из своего убежища, навестить «министра» Моравца и «побеседовать» с ним по душам. Сказать ему все, что они о нем думают, а потом убить его и себя. Или же просто выйти ночью в парк, сесть на скамейку, повесить себе на грудь надпись: «Мы убили Гейдриха», а потом разгрызть маленькие стеклянные ампулки и… конец.

Задержим еще на минуту действие. А каково им было бы, если бы они узнали, если б хоть догадывались, почему должна была взорваться бомба, предназначенная для Гейдриха?

Что могли они знать о сложных взаимоотношениях, перекрещивающихся интересах, безмолвных, но жестоких столкновениях западных разведок, докатившихся во время войны до такого циничного бесстыдства, примеров которому не найдешь в истории? Что могли они знать о тщательно скрываемых ходах и махинациях, в которые были посвящены только несколько лиц, о которых мог только догадываться Бенеш и непосредственный организатор покушения полковник Моравец? Эти столкновения, которые придают порой непостижимость и неясность контурам истории Второй мировой войны, до сегодняшнего дня известны еще далеко не полностью. Мы узнали бы о них полную правду только тогда, когда открылись бы самые секретные сейфы шпионских центров за Ла-Маншем и за океаном.

Но и то, что известно из иностранной литературы и других источников, позволяет сравнить некоторые обстоятельства и восстановить факты, которые не слишком нас удивят. Многочисленные свидетельства подтверждают, что западные державы, упорно избегая военных действий против гитлеровской Германии, настойчиво вели с ней поединок на секретном фронте шпионажа. Главными экспертами Гитлера в этой «войне» были Гейдрих и Канарис. Они насаждали на оккупированных территориях в организациях Сопротивления, руководимых британской секретной службой, своих людей и месяцами, даже годами, не мешали этим организациям действовать. Порой эти люди держали в своих руках радиосвязь с британским центром, могли требовать оружия, денег и высадки парашютистов. Некоторые из этих парашютистов, едва коснувшись земли, сразу же находили свою смерть, иным коварно оттягивали конец, чтобы, следя за их деятельностью, раскрыть других участников и обнаружить всю сеть. Таким же образом нацистская контрразведка заказывала и британские взрывные средства, которые она использовала для своих целей.

Гейдрих постепенно прибрал к своим рукам весь нацистский аппарат государственной безопасности, которым он руководил как шеф РСХА. Единственное учреждение, которое подчинялось не ему, а генеральному штабу, был абвер, армейская служба разведки и контрразведки во главе с адмиралом Канарисом. А Канарис, как выяснилось после войны, работал не только на Гитлера. Он поддерживал связь с британской секретной службой, а возможно, и с американской. Нетрудно себе представить, что это означало для британской и американской разведок и как они дорожили Канарисом.

Знакомство Канариса и Гейдриха, как уже говорилось, состоялось еще в 20-х годах, когда морской кадет Гейдрих считал своего командира образцом офицерской честности и благородства. Совсем иначе стал он относиться к Канарису после своего изгнания из флота, когда в короткое время стал руководителем элитной эсэсовской разведывательной службы СД, а Канарис возглавил абвер — конкурирующую разведывательную организацию.

Тогда Гейдрих начинает уделять самое пристальное внимание ведомству Канариса и лично самому адмиралу; он сосредоточивает у себя максимум самой разнообразной информации о них. Он стремится привлечь на свою сторону и лиц из его ближайшего окружения. Он нисколько не скрывал своего несогласия с деятельностью Канариса и считал его методы слишком «старомодными» и «косными» в сравнении с грубыми приемами эсэсовцев.

Разумеется, не оставался в долгу у Гейдриха и Канарис. Когда еще до войны в нейтральных странах проваливались агенты абвера, они заявляли, что были посланы гейдриховской «Зихерхайтсдинст». На гневные упреки Гейдриха Канарис отвечал, делая невинное лицо, что он действительно разрешал им это и что вообще считает выгодным, чтобы люди Гейдриха выдавали себя за агентов абвера и наоборот, ибо это введет в заблуждение иностранные контрразведки, и они не будут знать, кто, собственно, против них работает. Между ними возникли трения и в результате истории с генералом фон Фричем, когда Гейдрих действительно зарвался. Гейдрих добивался отстранения генерала фон Фрича, главы вермахта, на основании обвинения его в гомосексуализме. Это была скандальная ошибка, так как доказательства Гейдриха свидетельствовали против другого офицера, фон Фрича. Одна перевранная буква в донесении агента Гейдриха привела к тому, что одно лицо фигурировало вместо другого. Но Гейдрих уже не мог отступить: это могло не только подорвать его престиж, но и привести к его падению.

Канарис собрал важные улики против Гейдриха, но дело кончилось компромиссом: хотя фон Фрич был смещен, его «честь была восстановлена». Подобными компромиссами кончались и другие столкновения между Гейдрихом и Канарисом. Это давало многим основание подозревать, что оба знали друг о друге что-то такое, что позволяло им держать друг друга в руках. Гейдрих, который в иных случаях обычно грубо обрушивался на своих противников, не позволял себе этого по отношению к Канарису: может быть, Канарис что-нибудь знал об отдаленных еврейских предках, которых приписывали Гейдриху, или знал характер того преступления, из-за которого Гейдриха отчислили из флота? И не подозревал ли Гейдрих о связи Канариса с британской секретной службой?

Ясно одно: они вели друг против друга длительную, скрытую борьбу, и в этой борьбе медленно, но верно одерживал верх Гейдрих, более молодой и настойчивый, располагавший обширным, имеющим поддержку Гитлера аппаратом. Но их борьбу нельзя понимать только как личное соперничество и личную ненависть, хотя и они играли тут свою роль. Эта борьба была связана с закулисным соперничеством в нацистской верхушке, и прежде всего с попытками Гиммлера добиться абсолютного господства СС во внутренних делах Германии. Гейдрих поддерживал эти стремления и старался подчинить абвер Главному управлению имперской безопасности, что и произошло в конце концов в 1943 году, через год после смерти Гейдриха. И хотя это уже не могло укрепить позиций Гейдриха, зато укрепило позиции СС.

Гейдрих был одним из главных виновников вынужденного отступления Канариса на второй план и его дальнейшего падения. Интриги шефа службы безопасности беспокоили Канариса, он постоянно должен был быть начеку, постоянно должен быть готовым отражать атаки соперника. Иногда он впадал в меланхолию, испытывал чувство тревоги. Вальтер Шелленберг приводит в своих воспоминаниях слова Канариса, сказанные им в период наивысшего напряжения. Он доверил Шелленбергу свои опасения в связи с растущей агрессивностью Гейдриха и пожаловался:

«Шелленберг, всегда помните о доброте животных. Видите, как тактичен мой пес, и он никогда меня не предаст. Не могу этого сказать ни об одном другом живом существе».

У Канариса, разумеется, были причины опасаться Гейдриха и пессимистически расценивать результат их многолетних столкновений. Приведем только два примера из времен войны.

Первый касается разглашения точного срока — дня и часа — начала наступления немецких армий на европейские страны в 1940 году. Гитлеровский радиоперехват и служба связи получили два телеграфных донесения, в которых бельгийский посол в Ватикане сообщал своему правительству точные данные о начале наступления за 36 часов до того, как грохот орудий оповестил об этом весь мир. Гитлер был в бешенстве и требовал найти виновного. В затянувшемся следствии по этому делу, кроме сотрудников Гейдриха, участвовал также и аппарат Канариса. Случай был сложный, следы вели к нескольким должностным лицам из окружения Канариса. Но все, на кого падало подозрение, еще до следствия были отправлены Канарисом за границу, смещены или переведены на другую работу. Таким образом, следы, и без того совсем неясные, оказались еще более запутанными, так что практически установить что-либо было невозможно.

Другой случай еще более показателен. Гитлеровская противовоздушная оборона начала осенью 1941 года использовать для обнаружения воздушных целей недавно изобретенные радиолокационные приборы. Одна из основных баз была расположена на французском побережье близ Гавра. В ночь на 27 февраля 1942 года соединения британской морской пехоты неожиданно напали на объект, уничтожили гарнизон, захватили важные детали и сфотографировали те, которые нельзя было увезти. Расследование обнаружило серьезные недостатки не только чисто военной охраны этого важнейшего объекта, но и обеспечения его органами безопасности. А это входило в обязанность ведомства Канариса. И снова создавалось впечатление, что Канарис ловко покрывает виновных, оказавшихся вне досягаемости для гейдриховского аппарата.

Все это привело к тому, что Гейдрих завел в своей самой секретной картотеке дело под названием «Канарис». Подозрения шефа службы безопасности пали на адмирала, и он начал собирать материал для разоблачения начальника абвера. Шелленберг, наиболее осведомленное третье лицо, замечает, что если бы не смерть Гейдриха, то Канарис должен был бы сойти со сцены или пасть еще в 1942 году. Когда после войны выплыли наружу связи Канариса с разведками западных держав, сразу же встал вопрос, а не должен ли был Гейдрих погибнуть для того, чтобы уцелел Канарис? Быть может, ценой убийства Гейдриха разведки союзников сохранили жизнь своему наиболее ценному осведомителю?

К сожалению, для утвердительного ответа на этот вопрос нам пока недостает неопровержимых документов. Но все упомянутые обстоятельства заставляют каждого, кто серьезно этим интересуется, задуматься над поставленным нами вопросом.

Конечно, было бы ошибочно изображать Канариса обычным агентом британской или какой-нибудь иной разведки, который ходит на условленные встречи, посылает донесения и выполняет приказы. При таком поведении он, вероятно, не удержался бы на своем посту даже года. Этим он не занимался.

Это был человек, который «играл краплеными картами» — так на жаргоне разведчиков называют того, кто работает одновременно на две страны. Карл Бартц в своей книге «Трагедия немецкой контрразведки» писал:

«Политику Канариса лучше всего постиг один человек из его окружения, который определил ее так: сидеть сразу на всех стульях. Он хотел быть со всеми в хороших отношениях и поэтому танцевал на всех свадьбах. Он хотел из всего извлекать пользу для самого себя…»

Эта характеристика, может быть, верно передает внешние проявления, но упускает из виду причины. Канарис действительно чрезвычайно много сделал для немецкого милитаризма также и тогда, когда осуществление захватнических целей милитаризма взял на себя фашизм во главе с Гитлером. Долгое время — с начала Первой мировой войны — работая в разведке генерального штаба, Канарис приложил руку к большинству планов и дел, укреплявших военную мощь вильгельмовской и гитлеровской Германии. Этой политике он служил, отдавал ей все свое вдохновение и ум, все свои немалые способности к интригам и преступным авантюрам. Да и членом нацистской партии он стал раньше, чем Гейдрих. Если Гейдрих был типичным представителем эсэсовских сил, то Канарис был не менее типичным представителем генштабистской военщины. Гитлеру для укрепления его власти и для осуществления агрессивных планов нужны были оба. Оба были незаменимыми столпами нацистского режима.

Все вышесказанное помогает понять характер сотрудничества Канариса с западными разведками. Адмирал сообщал им далеко не все, что знал и что им требовалось. Он давал информацию осторожно, по собственному усмотрению, тогда, когда считал это удобным. Притом его информации в большинстве своем передавались через какое-нибудь другое лицо или целую цепь лиц, ловко используемых адмиралом так, что они и сами не знали, кому, собственно, служат. Только на первый взгляд может показаться, что Канарис сидел на двух стульях. Это не соответствует действительности. Он твердо укрепился на стуле капиталистической классовой солидарности и представлял то направление немецкой политики, которое стремилось к созданию единого западного фронта против Советского Союза, стараясь и Гитлера втянуть в это русло. Канарис и подобные ему деятели долгое время пытались создать этот единый фронт таким образом, чтобы руководящее положение было обеспечено мощному в военном отношении германскому государству. Много лет пытались они осуществить этот план вместе с Гитлером, и лишь в последний год войны те, кто к этому стремился, вынуждены были выступить против него.

Поэтому-то сегодня Канарис — самая притягательная фигура для влиятельных западногерманских кругов, он представляет ту традицию, которая продолжается и сейчас. Поэтому в Западной Германии его так почитают, распространяют различные романтические истории из его деятельности и в сенсационном духе преподносят читателям журналов и кинозрителям. Его изображают чуть ли не передовым бойцом против Гитлера. Ныне западногерманская пропаганда, насаждая «культ Канариса», прославляет мертвого адмирала для того, чтобы возродить его концепцию и найти опору для осуществления нового издания его программы…

Те, что вышли навстречу мчавшейся машине Гейдриха, один с пистолетом, другой с бомбой, теперь уже не могут выйти из своего убежища. Выстрелы в храме оповестили их, что убежище обнаружено.

Каково-то им?

И каково бы им было, если бы они узнали, если бы хоть догадывались, почему должна была взорваться бомба, предназначенная для Гейдриха?!

Они выполнили свою задачу. Наверно, сейчас они даже не думают об этом, наблюдая за каменным люком, ведущим в подземный склеп, и узким отверстием, похожим на средневековую бойницу, через которое к ним доносится грохот, — уже который раз бросаются преследователи в решительное наступление. Патриоты выполнили свой долг и были уверены, что сделали это для родины.

Они защищались до тех пор, пока это было возможно. Не сдались. А когда защищаться уже стало невозможно, они приложили дуло пистолета к виску.

Каково же им было бы, если бы они узнали, если бы они хоть догадались?..

Они не могли этого знать, не могли даже догадаться, но им ясно одно: им пришел конец.

Действие, однако, не останавливается. С их гибелью не завершилось то, что было не только их личной трагедией.

Время Гейдриха — это время взведенных курков, время бешеных темпов, методической исполнительности, неутолимой жажды злодейств.

Но не будет ли теперь иначе? Ведь сам Гейдрих с глубокой раной в спине лежит в хирургическом отделении больницы на Буловке, откуда вмиг были выдворены либо выставлены в коридоры других отделений ее пациенты. Он лежит погруженный в наркотический сон, оберегаемый вооруженными до зубов телохранителями, которые расселись на белоснежных постелях тех, кто лечил здесь свои сломанные ноги. Его часы и дни стремительно несутся к зыбкой границе сознания и беспамятства.

Гиммлер получил известие о покушении, когда он находился на пути из Берлина в «главную ставку фюрера». Рейхсфюрер предпочитает совершать такие путешествия не в автомашине и избегает воздушных средств сообщения. Боится? Вероятно. Ведь именно в то время, когда он находится на борту самолета, может случиться что-нибудь такое, о чем он не знает и что нельзя предотвратить.

Итак, колеса личного поезда «Генрих» выстукивают привычный ритм Тряска, конечно, не достигает ни спальни, ни рабочего кабинета, соединенного телефонной, телеграфной, радио- и телетайпной связью со всеми важными правительственными центрами обширной империи; даже находясь в пути, Гиммлер всегда, осведомлен обо всем, что происходит. Он расхаживает по кабинету в своей излюбленной позе — заложив за спину руки. Клавиши телетайпного аппарата отстукивают привычный ритм. Адресат — группенфюрер СС Франк, Прага. Адъютант ставит шифр, который сразу открывает депеше «зеленую улицу».

«Молния — SDZ Heinrich (то есть личный поезд „Генрих“. — Прим. авт.) № 5746-27542-2105».

Дата 27.5.42 — это дата покушения на Гейдриха.

«Sofort vorlegen Geheim», — приказывает человек, заложивший руки за спину, и он уверен, что депеша будет «передана немедленно»; в 21.10 это так и произошло, как свидетельствует отметка телетайпной станции Прага-Град. Но останется ли ее содержание «Geheim» — «секретным»?

«1. С опубликованием согласен.

2. В счет определенных ранее 10 000 заложников в первую очередь арестовать оппозиционно настроенную чешскую интеллигенцию.

3. Из числа этой чешской интеллигенции — главных наших противников — расстрелять уже сегодня ночью 100 самых выдающихся.

Вызову вас еще ночью».

Первое, второе, третье — педантичный учитель Гиммлер заботится о порядке.

На следующий день диктор пражского радио читает бесцветным голосом:

«Решением военно-полевого суда в Праге от 28 мая 1942 г. приговорены к расстрелу:

1. Вацлав Стеглик, родился 14 октября 1897 г в Каменном Уезде.

2. Ружена Стегликова, урожденная Новакова, родилась 19 апреля 1898 г. в Рокицанах.

3. Вацлав Стеглик, родился 28 октября 1915 г. в Каменном Уезде.

4. Франтишек Стеглик, родился 11 августа 1925 г. в Рокицанах.

5. Франтишек Маречка, родился 2 декабря 1911 г. в Кригерн (Крыры).

6. Йозефина Маречкова, урожденная Стегликова, родилась 10 января 1914 г. в Каменном Уезде, проживавшая в Рокицанах.

Осужденные сознательно предоставили убежище лицам, не зарегистрированным в полиции, которые были причастны к враждебным империи действиям. Приговор приведен в исполнение сегодня. Имущество осужденных конфисковано».

Любого чехословацкого гражданина, находящегося в Западной Германии, кто-нибудь из их любезных знакомых может пригласить на прогулку. Почему бы нет? Поездка на Балтийское побережье — великолепное развлечение и приятный отдых. По определенным причинам, по многим весьма определенным причинам чехословацкие граждане чувствуют себя в Западной Германии не так уж хорошо. И день, хотя бы один день, когда можно, ни о чем не думая, поваляться на песчаном пляже, конечно, весьма кстати.

И с кем-нибудь из чехословацких граждан могло бы произойти во время этой прогулки нечто такое, что мы вполне можем себе представить по рассказам тех, кто это действительно испытал.

…Мы в машине и едем навстречу беззаботному отдыху. Солнце светит, время от времени мы перебрасываемся словами, делясь своими впечатлениями. Перед нами бескрайние песчаные дюны, только изредка оживляемые редкими сосновыми рощицами.

— А вы знаете, что здесь, в Северной Германии, — вдруг скажет вам ваш любезный знакомый, который с удовольствием обращает ваше внимание на красоты природы и прочие достопримечательности, — живет вдова Гейдриха?

— Кто?

— Вдова Гейдриха.

Перспектива веселой прогулки как-то тускнеет.

Перед вами остров Фемарн — новая цель вашего пути. Где-то там находится пансион фрау Гейдрих. Но где же он? И выступает ли ныне его хозяйка под своим настоящим именем?

Остров Фемарн… Перед глазами встают строчки документов, свидетельств, мемуаров. Здесь, в своей вилле, Гейдрих устраивал совещания узкого круга руководителей СС и СД. Здесь он обсуждал со своими ближайшими сотрудниками планы, комбинации, ловушки и маневры. Здесь, на идиллическом острове Фемарн, омываемом со всех сторон волнами Балтики, было задумано многое из того, что потом определило и изломало судьбы множества людей, находившихся далеко отсюда. Кто сосчитает, сколько из них осталось в живых?

В небольшом городе Бурге — центре острова — находится контора, обслуживающая путешественников. Заведующая конторой, госпожа Анна-Мария Иордт, сначала расписывает достоинства своего собственного пансиона, и только спустя несколько минут путешественники получают то, что им нужно: указатель гостиниц и пансионов острова.

На второй странице указателя: пансион «Бургтифе — Лина Гейдрих».

Видимо, мы действительно были наивны, если предположили, что содержать пансион под своим настоящим именем — Гейдрих — она не будет. Однако Лина Гейдрих не была настолько наивной, чтобы дать своему предприятию свое девичье имя — фон Остен, хотя приставка «фон» тоже говорит о многом. Но разве она значит столько же, что и «Гейдрих»? На этот вопрос ответила сама вдова, назвав свой пансион «Бургтифе — Лина Гейдрих».

И в самом деле, зачем бы она утаивала свое имя здесь, в Западной Германии? Эйхман, много лет живший под именем Клеменс, был в другом положении. Он укрывался в Аргентине и, вероятно, продолжал бы делать это до сих пор, если бы не операция офицеров израильской разведки, которые выследили и похитили его. Поэтому он был судим, осужден и казнен. Наиболее высокопоставленные западногерманские юристы не скрывают своего мнения, заявляя, что, если бы Эйхман жил не в Аргентине, а в Западной Германии, он сейчас был бы полноправным гражданином. Таким же, как, например, бывший подчиненный Гейдриха и Эйхмана, бывший штурмбаннфюрер СС Ахенбах, в прошлом один из деятелей пражской службы безопасности. Во времена Гейдриха он был одним из специалистов по борьбе против чехословацкого Сопротивления. Он участвовал и в том расследовании, на материалах которого стоит штамп «Лидице».

Мы хотели было посвятить сегодняшний день исключительно отдыху, не думать ни о чем. Но вот мы приближаемся к пансиону, владелица и управительница которого — сама Лина Гейдрих. В справочнике, полученном от фрау Анны-Марии Иордт, можно прочитать, как попасть к пансиону, а также что гостеприимство оценивается там в 14 марок в сутки. Это самая высокая такса на острове. Номер в самом фешенебельном отеле «Кайзергоф» стоит 12 марок в сутки. А какой была бы такса, если бы пансион существовал под другим именем, например, под именем фон Остен?

Имя Гейдрих вызывает в памяти другие имена, например, имя того же полноправного свободного гражданина Ахенбаха. Что же поделывает этот Ахенбах? Скромно живет где-нибудь в тени, довольный тем, что ему удалось так ловко ускользнуть в 1945 г.?

Но зачем же ему жить скромно и в тени? Ну, представьте себе даже, что его постигнут какие-нибудь неприятности. Разве ему не к кому обратиться за помощью? Он может обратиться, например, к депутату парламента земли Гольштейн господину Рейнефарту. Тот когда-то приписывал к своему имени титул бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции. В те времена, когда Далюге был протектором в Праге, — а мы знаем, что это были за времена, — Рейнефарт был у него генеральным инспектором. Телефонные звонки, депеши, карательные экспедиции, массовые облавы, прочесывание лесных районов… Разве господин депутат Рейнефарт может оставить Ахенбаха в беде? Разве он может не вступиться за него, не пустить в ход все свое влияние в соответствующих инстанциях?

И вообще, что это за соответствующие инстанции? Представим себе, например, что Ахенбах совершил какой-нибудь проступок в Дюссельдорфе. В чьи бы руки он попал? К кому бы обратился господин депутат Рейнефарт? Конечно, не к какому-нибудь незначительному полицейскому чину, а к начальнику уголовной полиции Бернарду Венену. Эти господа, несомненно, быстро бы договорились: в те времена, когда Рейнефарт приписывал к своему имени титул бригаденфюрера СС, Венен — гауптштурмфюрера СС. Наверняка они узнали бы друг друга, ведь некогда оба подвизались на одном и том же поприще. В то время, когда Рейнефарт был генеральным инспектором у Далюге, Венен тоже находился в Праге в качестве члена комиссии по расследованию покушения на Райнхарда Гейдриха. Той самой комиссии, в которую Гиммлер послал из Берлина своих самых надежных специалистов, чтобы они провели следствие на «должном уровне».

Как вы думаете, помог бы Венен Ахенбаху?

Но представим себе, что даже влияния начальника дюссельдорфской полиции оказалось бы недостаточно и что дело Ахенбаха было бы передано в суд. Весьма вероятно, что оно могло бы в таком случае попасть к Паулю Митреге. Сейчас он работает следователем в Штутгарте. Но в то время, когда Рейнефарт был генеральным инспектором у Далюге, Венен — членом следственной комиссии, а Ахенбах участвовал в подготовке акции, называемой в нацистских документах «Лидице», Митрега исполнял роль эсэсовского судьи в Праге. («Решением военно-полевого суда приговорены к смертной казни: первый, второй, третий… Приговор приведен в исполнение…») Митрега тоже приписывал тогда к своему имени рядом со званием судьи еще титул: обершарфюрер СС. Так он и подписался под той докладной запиской, которую после смерти Гейдриха он направил Гиммлеру:

«Паненски Бржежаны должны остаться постоянным местом жительства семьи Гейдриха. В интересах детей, а также в соответствии с идеей возмездия было бы весьма желательно заселить Паненски Бржежаны исключительно немцами и открыть там немецкую школу. Выдворение чехов и заселение этой плодородной местности избранными военными поселенцами может быть осуществлено весьма просто. Я охотно предложу свои услуги для проведения подобного мероприятия. Немецкий клин от Паненских Бржежан до Праги был бы чрезвычайно желателен. Госпожа Гейдрих и дети были бы этому тоже весьма рады. Дети не чувствовали бы себя одинокими и были бы окружены немецкими сверстниками. Этот район — один из самых плодородных в Чехии».

Совсем нетрудно себе представить, чем бы закончилось дело Ахенбаха, если бы оно попало в такие руки. Разумеется, Ахенбах определенно имел бы в его лице могущественного и влиятельного ходатая: он подвизался ныне в западногерманском разведывательном центре Гелена.

Между тем мы прибыли к месту жительства семейства Гейдриха. В этой резиденции они жили гораздо дольше, чем в замке Паненских Бржежан. На доме стоит дата: «1935». Гейдрих уже тогда приезжал сюда на отдых или для совещаний с ближайшими сотрудниками. Надпись «Лина Гейдрих — пансион», конечно, более позднего происхождения.

С шоссе вилла выглядит не слишком уж роскошной, во всяком случае, не на 14 марок в сутки.

После повторного звонка двери открываются. Перед нами — высокая, угловатая женщина, ее светлые волосы заплетены в косу, взгляд строгий, властный. Нет необходимости спрашивать хозяйку. Эта дама, хотя она и постарела, нам знакома.

Мы смотрим ей в глаза. Годы не изменили этот взгляд. То же выражение было в ее глазах, когда она 20 лет назад смотрела через бинокль из окна замка в Паненских Бржежанах, как работает еврейская команда, доставленная из лагеря в Терезине. Бассейн, фонтаны, спортплощадка… Когда ей казалось, что еврейская команда снижает темп работы, она спускалась вниз с хлыстом для верховой езды в руках. А если и не действовала сама, то указывала виновников эсэсовским стражникам. А у тех в руках были не хлысты, а палки и винтовки, а на ногах — кованые сапоги.

— Что вам угодно?

Мы отвечаем, что хотели бы выяснить, можно ли получить здесь жилье и питание. При этом мы нерешительно оглядываемся и топчемся у порога. Нам очень не хочется закончить разговор здесь, у двери. Мы хотим попасть внутрь.

Она молча и с очевидной неохотой впускает нас. Она явно обращается с нами не как с клиентами, с которыми должна быть максимально любезной. Роль, которую вам отводит эта высокая, угловатая блондинка, — это роль не вызывающих доверия пришельцев, которых терпят только по необходимости.

Вполне понятно, фрау Гейдрих существует отнюдь не на доходы от пансиона; уже несколько лет назад она ходатайствовала о генеральской пенсии и без всяких возражений получила ее на основании того, что ее муж погиб «как солдат на войне». Это решение оценивает не только то, как погиб Гейдрих, но и всю его предшествующую деятельность. А деятельность эта признана достойной, правильной и почетной. Жизнь, насильственно прерванная в результате этой деятельности, теперь компенсируется пенсией, генеральской пенсией.

Снаружи пансион выглядит не слишком роскошно. Внутри — тяжелые ковры, старинные картины, на стенах охотничьи трофеи, которые, конечно, помнят лучшие времена. У камина современные кресла. Великолепная солнечная веранда, неприметная с дороги, также обставлена сверхсовременно. Это уже свидетельствует о нынешнем благосостоянии.

Мы спрашиваем, можно ли провести здесь отпуск.

Ответа, произнесенного сквозь зубы, мы вынуждены дожидаться с минуту. Между тем нам приходит в голову мысль — поразительная наивность! — а что бы мы сказали, если бы она ответила «да»? Но «да» она не отвечает. Разумеется, пансион переполнен.

— Можно рассчитывать, что место все же освободится?

— …Нет.

В ее пансионе нет места для неизвестных, случайных постояльцев. Конечно, в пансионе все комнаты заняты другими, избранными гостями. Теми, для кого 14 марок в день ничего не составляют. Это бывшие товарищи Гейдриха, его боевые друзья, которым повезло больше, чем ему или Эйхману.

— Может быть, нам справиться позднее, по телефону? Какой ваш номер?

Высокая, угловатая женщина со светлыми волосами, заплетенными в косу, с властным взглядом отвечает:

— Номер найдете в телефонном справочнике.

Ну конечно же, мы не собираемся сюда звонить, нас вовсе не интересует номер телефона. Мы просто хотим как-нибудь завершить визит.

Оглянемся еще раз на пансион, где значится его имя, вписанное вместе с именем «Лина» белой ажурной скорописью на черной доске над входом. Снаружи вилла выглядит не слишком роскошно, пожалуй, даже скромно. Случайный прохожий — а их так мало на острове Фемарн — подумает, что в нем живут спокойно, благопристойно, в общем, идиллия.

В Западной Германии есть немало таких не слишком роскошных, не бросающихся никому в глаза вилл. Они тоже создают впечатление покоя, благопристойности, полной идиллии.

В одной из таких вилл некоторое время назад подвизался и Франтишек Моравец, старый седой господин, давно уже созревший для пенсии. Франтишек Моравец — некогда полковник генерального штаба и всесильный руководитель разведки чехословацкого генерального штаба. Тот самый Моравец, который руководил из Лондона операцией, завершившейся взрывом бомбы, предназначенной для Гейдриха. Еще во время войны он был произведен в генералы, а в 1945 году вместе со всей бенешевской свитой вернулся в освобожденную Чехословакию.

Но это уже была не та Чехословакия, которую помнили эти господа и для обновления которой они трудились в эмиграции. Бенеш благодаря легендам, приписывавшим ему славу «освободителя», еще продержался некоторое время в президентском кресле, но имя офицера, возглавлявшего конспиративный центр, и старого агента английской разведки ничего не говорило общественности. Те, кто действительно сражался за свободу, обвиняли генерала Моравца по меньшей мере в нарушении конспиративных норм, стоившем жизни десяткам чехословацких борцов. И генерал должен был предстать перед дисциплинарным комитетом Министерства национальной обороны, в котором сидели уже не его союзники.

Когда Моравец возвращался из Лондона, ему было ясно, что на родине его не ждет слава, но такого скверного оборота он все же не ожидал. Хотя Бенеш дважды спас его с помощью закулисных интриг от обвинительного приговора дисциплинарной комиссии Министерства национальной обороны, при третьем возобновлении дела он только пожал плечами. Моравец понял. В начале 1947 года он окончательно решил, что будет чувствовать себя лучше и увереннее западнее чехословацкой границы.

Когда 14 марта 1939 года он улетал на специальном самолете британской секретной службы в Лондон, сопровождаемый связным Интеллидженс сервис майором Гибсоном, все выглядело иначе. Вместе с ним в самолете находились сундуки с ценнейшей частью архива чехословацкой военной разведки. Майор Гибсон имел честь предложить тогда от имени Интеллидженс сервис «гостеприимство и условия для дальнейшей работы против Германии».

А сейчас?

Старый господин некоторое время кое-как перебивался. На Западе у него остались связи и приятели. Но на чем основывались эти приятельские связи? Цена Моравца когда-то определялась позициями агентов чехословацкой разведки в Германии. Ничего этого сейчас не осталось.

И вот Моравец, когда-то преуспевавший и высокоценимый офицер, принадлежавший к ближайшему бенешевскому окружению, кончил свою карьеру учителем чешского языка в одной из незаметных, не слишком роскошных вилл, которые вызывают представления о спокойствии, устроенности, идиллии. В шпионской школе, где западные разведки обучают агентов для засылки в Чехословакию.

Мы покидаем виллу на острове Фемарн. Солнце клонится к закату над безбрежными песчаными дюнами, лишь изредка оживляемыми редкими сосновыми рощицами. На берегу рыбаки сушат сети.

Оглянемся и еще раз посмотрим на вывеску «Лина Гейдрих — пансион».

И то странное чувство, которое мы испытываем В течение целого дня, вдруг сейчас достигло апогея. Это чувство вызвано соприкосновением с чем-то чуждым, бесконечно далеким, с чем-то пришедшим из других времен, может быть, из Средневековья или из других миров.

«Альфонс приветствует тебя и просит передать, что он ничего не хочет от жизни, кроме одного — участвовать в окончательном расчете с чешской сволочью». Так звучит фраза из письма, посланного недавно из Западной Германии в нашу страну.

Чудовищный анахронизм!

В наше время, когда люди проникают в огромный межзвездный мир и в невидимый мир атомных ядер, в это время кто-то «ничего не хочет от жизни», кроме отмщения, возмездия, реванша.

Наш век — век острых противоречий. Одновременно с потрясающими научными открытиями, дающими огромные возможности двигаться к счастливому будущему, в темных извилинах раздираемого противоречиями общества возрождается фашизм, который стремился к господству над миром и начал истреблять целые народы.

Нам невесело вспоминать все это, и было бы лучше подобные явления сдать в архивы истории. Но ведь прогресс науки и техники может быть использован не только на благо человечества, но и для того, чтобы вновь попытаться захватить мировое господство.

«Да здравствует лучшая Германия!» — громко крикнул один из осужденных чешских патриотов в 1942 году, как добросовестно зафиксировал под рубрикой «Поведение осужденных» командир взвода, осуществлявшего казнь.

Это великолепное пожелание, которое выкрикнул человек под дулами автоматов, относится не только к Германии, но и ко всему миру.

Автомобиль проезжает через песчаные дюны. Мы оглядываемся. Пансиона Лины Гейдрих уже не видно. Нет, это не была приятная прогулка, когда можно ни о чем не думать и безмятежно отдыхать на песчаном пляже.

Август 1962 г.