В пятый том Собрания сочинений известного французского писателя Гюстава Эмара входят романы «Золотая лихорадка» и «Курумилла», продолжающие цикл романов о приключениях Валентина Гилуа и его друзей.
Пятого июля 184… года, часов около шести вечера, отряд хорошо вооруженных всадников галопом выехал из Гвадалахары, главного города штата Халиско, и, повернув направо, отправился по дороге, пролегающей через пуэбло[1] Сапопам, где находится чудотворное изображение Богоматери. Дальше дорога идет через крутые вершины Кордильер к прелестному городку Тепику, обычному убежищу европейцев и богатых мексиканцев, которых дела заставляют жить в Сан-Блазе, но которые не в состоянии постоянно дышать смертоносным воздухом порта, считающегося главными морскими воротами Мексиканской конфедерации.
В то время, когда кавалькада выезжала за заставу, пробило шесть часов. Караульный офицер, почтительно поклонившись путешественникам, долго провожал их глазами, а затем вернулся на свой пост, покачивая головой и шепча вполголоса:
- Господи помилуй! О чем же это думает сеньор полковник Гверреро? Как это он рискует отправляться в путешествие в пятницу, да еще в такое время! Может быть, он думает, что на него не нападут сальтеадоры[2]? Гм! Он увидит, как они его встретят у ущелья дель-Маль-Пасо.
Между тем путешественники, которые, по всей вероятности, не разделяли суеверного страха, обуревавшего достойного офицера, быстро удалялись по длинной ивовой аллее, тянувшейся от города к Сапопаму. Они, видимо, не боялись ни позднего времени, ни того, что выехали в пятницу, и вообще, кажется, не разбирали ни счастливых, ни несчастных дней.
Всего всадников было шестеро: полковник дон Себастьян Гверреро, его дочь и четверо слуг-индейцев.
Полковник дон Себастьян Гверреро был высокого роста, с резкими и грубыми чертами лица и бронзовым цветом кожи. Пробивавшаяся в черных волосах седина указывала на то, что полковник уже старше среднего возраста, хотя прекрасно развитые мускулы, прямой стан и блеск глаз ясно говорили, что года еще не успели оказать свое влияние на этот крепкий организм.
Последнее подтверждалось и тем, как ловко сидел на нем военный мундир. Это был старый солдат, и всесокрушающее время не скоро еще должно было его сломить. Вооружение полковника составляли кавалерийская сабля, пара пистолетов и перекинутый через седло карабин, — словом, в случае надобности полковник смело мог бы сразиться с тем, кто осмелился бы стать на его пути и потребовать выкуп.
Его дочь, донья Анжела, ехала с правой стороны. В Европе, где физическое развитие женщины идет гораздо медленнее, чем в Центральной Америке, она считалась бы ребенком — ей недавно исполнилось всего тринадцать лет.
Она была небольшого роста, грациозна и прекрасно сложена, благородные черты лица говорили, что она происходит из очень знатной и аристократической семьи, ее черные добрые глаза сверкали умом, темные волосы ниспадали двумя огромными косами почти до самого седла. Кокетливо закутанная в ребосо[3], она смеялась, как маленький ребенок, при каждом прыжке своей лошади, которую все время, не переставая, дразнила, несмотря на частые замечания отца.
Сопровождавшие их слуги — сильные и стройные индейцы, которые в случае опасности не только сумеют оказать помощь своему господину, но и не дадут его в обиду. Они ехали шагах в десяти позади полковника и вели с собой двух мулов, нагруженных провиантом и багажом, — предосторожность, весьма необходимая в Мексике, если путешественники не хотят голодать дорогой.
От ледяных вершин Кордильер и до знойного побережья океана, Мексика соединяет в себе все климаты в мире. Вот почему эта обширная страна и делится на три различных зоны:
Между прочим, в Мексике слова «холодно» и «тепло» не имеют такого резкого различия, как в Европе, и даже на высоких плато, которые носят название
Гвадалахара расположена как раз на границе
В
Поэтому и полковник Гверреро, выезжая из города перед наступлением вечера, следовал только установившемуся обычаю. Если его и можно было в чем-то упрекнуть, так это в том, что он выехал немного позднее, чем хотел из-за тысячи тех затруднений, которые возникают в последнюю минуту перед отъездом и устранение которых, как это всегда бывает, отнимает очень много времени.
Но полковника, как мы уже заметили, нисколько не пугало время, ночное путешествие не представляло для него ничего особенно страшного, так как он всегда отлично умел приспосабливаться к обстоятельствам и легко мирился с теми неудобствами, которые иной раз даже нельзя и предвидеть.
Солнце закатилось за пик Текилла и гора Серро-дель-Соль исчезла среди цепи высоких крутых холмов, окаймляющих Рио-Тололотлан, мало-помалу ночной мрак окутал всю окрестность.
Путешественники, весело разговаривая, медленно продвигались вперед, следуя вдоль извилистого и неровного русла Рио-Браво-дель-Норте.
Дорога была широкая, ясно очерчена и не представляла никаких затруднений. Полковник бросил вокруг испытующий взгляд и, убедившись, что ничего подозрительного не видно в окрестностях, вполне положился на бдительность своих criedos и продолжил прерванную было на минуту беседу с дочерью.
— Анжела, дитя мое, — сказал он дочери, — ты напрасно так мучаешь свою лошадь. Ребекка смирная, хорошая лошадка, и тебе следовало бы беречь ее, а не мучить и не утомлять без крайней необходимости.
— Но уверяю вас, отец, — смеясь отвечала своенравная девушка, — я вовсе не мучаю Ребекку. Я ее очень люблю, и мне просто хочется поиграть с ней.
— И кстати заставить ее потанцевать, маленькая дурочка, я отлично вижу. Все это было бы очень хорошо, если бы мы с тобой совершали теперь только прогулку, которая должна была бы занять всего несколько часов, а не отравлялись бы в путешествие, которое продлится около месяца. Помни, нинья[4], что всадник всегда должен заботливо беречь свою лошадь, если хочет целым и невредимым достигнуть конечной цели своего путешествия. Тебе ведь, я думаю, было бы очень неприятно, если бы в пути пришлось лишиться лошади.
— Сохрани меня Бог, отец! Нет, нет! Я этого вовсе не хочу и буду слушаться вас… Ребекка может быть совершенна спокойна: я больше не стану дразнить ее.
При этом молодая девушка пригнулась к шее своей лошади и нежно потрепала ее рукой.
— Вот это хорошо, — сказал полковник. — Ну, а теперь, когда вы наконец заключили мир, потолкуем о другом… Скажи мне, малютка, как нравится тебе этот способ путешествия?
— В восхитительно, отец. Ночь великолепна, луна светит ярко, теплый ветерок навевает приятную прохладу… Я никогда еще в жизни не была так счастлива, как теперь.
— Тем лучше, дитя мое. Я боялся, как бы тебя не утомило такое продолжительное путешествие, и одно время мне даже приходило в голову оставить тебя в монастыре.
— Большое спасибо вам, отец, что вы изменили свое намерение и взяли меня с собой! Я очень скучала в этом противном монастыре, да и потом, я так давно не видела моей матери, что сгораю от нетерпения как можно скорее увидеться.
— На этот раз, дитя мое, ты вволю нацелуешься с твоей матерью, потому что я думаю оставить тебя с ней.
— Значит, я уже не поеду с вами в Гвадалахару, отец?
— Нет, во время моего отсутствия вы будете жить на асиенде[5] де-Агуас-Фрескас вместе с твоей матерью и самыми надежными из слуг, потому что, как только покончу с неотложными делами, требующими моего присутствия в Сан-Блазе, я отправлюсь в Мехико к генералу Санта-Анне. Его превосходительство очень любезно приглашает к себе.
— О! — проговорила Анжела, умоляюще складывая руки. — Вам следовало бы захватить и меня с собой в город!
— Глупенькая! Ты ведь хорошо знаешь, что это положительно невозможно. Зато я теперь же даю обещание привезти в подарок тебе и твоей матери все, что найду лучшего в
— О! Это совсем не одно и то же, — возразила она с упрямой гримасой. — Но тем не менее, — добавила, неожиданно повеселев, — я благодарю вас, отец, вы очень добры и любите меня, а если и не хотите исполнить одного из моих капризов, значит, это для вас невозможно.
— Очень рад слышать, дитя мое, что, наконец-то, мне отдает справедливость шаловливая головка, которая находит особенное удовольствие для себя в том, чтобы меня мучить.
Девушка весело расхохоталась, а затем резким и внезапным движением, бросив поводья, обняла руками шею своего отца и горячо поцеловала его несколько раз.
— Что ты делаешь? — вскричал полковник, радуясь и беспокоясь в одно и то же время. — А если Ребекка вдруг понесет?.. Ты расшибешься… Подбери поводья… да подбери же их!
— Ба-а! — произнесла она, смеясь и беспечно тряся своими темнорусыми кудрями. — Ребекка слишком хорошо выезжена и не станет закусывать удила.
Однако девушка все же собрала поводья и покрепче уселась в седло.
— Angelita mia![7] — продолжал отец гораздо строже, чем подобало бы при подобных обстоятельствах. — Ведь ты уже больше не ребенок, тебе следовало бы начать вести себя поразумнее и умерять живость твоего характера.
— Вы браните меня, отец, но за что?.. Неужели за то, что я вас люблю?
— Сохрани меня Бог, дитя мое! Я только делаю тебе замечание, которое считаю вполне справедливым. Если ты сейчас не приучишься сдерживать себя, то в дальнейшем это может принести тебе немало горя и неприятностей.
— Не бойтесь, дорогой отец… Я жива, беспечна, впечатлительна, это правда, но рядом с недостатками у меня есть та родовая гордость, которую я от вас унаследовала и которая защитит меня от многих ошибок.
— Дай Господи.
— Не хмурьтесь же так, отец, из-за пустой глупости, я ведь отлично знаю и всегда помню, что наша семья ведет свой род по прямой линии от мексиканского императора Чимальпопокатцина. На его гербе изображен щит, из которого он появляется в дыму. Вот видите, отец, наш характер не выродился со времен этого доблестного короля, и мы остались такими же твердыми, каким был и он сам.
— Хорошо, хорошо! Я не стану тебя больше бранить, вижу, что это совершенно бесполезно.
Молодая девушка лукаво улыбнулась и только уже собралась возразить отцу, как вдруг на некотором расстоянии впереди кавалькады блеснула и погасла искра.
— Что это такое? — спросил полковник, возвышая голос. Кто-нибудь есть на дороге?
— Я так думаю, полковник, — тотчас же ответил один из слуг, — там кто-то высекал огонь о кремень.
— Согласен, — сказал полковник. — Прибавьте ходу!.. Интересно узнать, кто этот запоздалый курильщик…
Маленький отряд, продвигавшийся до сих пор довольно медленно, пустился вперед полной рысью.
Через четверть часа путешественники ясно услышали сначала стук лошадиных копыт и пискливые и нестройные звуки хараны[8], а затем ветер донес до них припев одной хорошо известной в Мексике песни:
Последний, держа во рту маисовую сигаретку, утвердительно кивнул головой и, пробренчав еще что-то на своей харане, забросил ее на перевязи за плечо. И только после этого он, наконец, повернулся к своему собеседнику и, церемонно сняв свою вигоневую шляпу, вежливо сказал:
— Храни вас Господь, caballero! Вы, по-видимому, тоже любите музыку?
— Очень, — отвечал полковник, с трудом сдерживая смех при виде странной личности, представшей перед ним.
Это был высокого роста молодой человек, самое большее двадцати восьми лет, необычайно худой, одетый в рубище, но гордо задрапированный в плащ, первоначальный цвет которого уже нельзя было определить, так сильно он был изношен и затрепан.
Между тем, невзирая на эту видимую нищету и голодное лицо, молодой человек смотрел весело и смело. В его маленьких черных глазках сверкал тонкий ум, а его манеры не лишены были некоторого отпечатка благородства.
Он сидел на такой же, как и он сам, худой и заморенной лошади. О пустые бока клячи колотилась, точно о барабан, прямая шпага, так называемая machete, которую мексиканцы носят постоянно, у него же она была без ножен и продета в железное кольцо.
— Однако поздненько вы разъезжаете, compadre, — проговорил полковник, к которому присоединился его конвой. — По-моему, с вашей стороны очень рискованно путешествовать одному в такое позднее время.
— Чего мне бояться? — отвечал незнакомец. — Разве только совсем сумасшедшему сальтеадору придет в голову останавливать меня.
— Кто знает? — улыбаясь, проговорил полковник. — Наружность часто бывает обманчива. Для того, чтобы путешествовать по большим дорогам нашей дорогой родины, иногда очень выгодно и полезно притвориться нищим.
Слова эти, сказанные без всякого злого умысла, видимо, смутили незнакомца, однако, он почти тотчас же оправился и отвечал шутливым тоном:
— К несчастью, мне даже и притворяться-то совершенно бесполезно!.. Я в самом деле так же беден, как кажусь в эту минуту, хотя, — добавил он, — я знавал более счастливые дни, и плащ мой не всегда был таким дырявым, как теперь.
Полковнику показалось, что предмет разговора неприятен новому знакомому:
— Вы, по всей вероятности, едете, как и я сам, из Гвадалахары?
— Да, это правда, — перебил незнакомец. — Я выехал из города часов около трех пополудни.
— Мне кажется, — продолжал полковник, — что вы намереваетесь остановиться в месоне де-Сан-Хуан[11]. В таком случае, если вы ничего не имеете против, мы поедем вместе, потому что я рассчитываю провести там остаток ночи.
— Месон де-Сан-Хуан — хорошая харчевня, — отвечал незнакомец, почтительно поднося руку к шляпе, — но только что я там буду делать? У меня нет ни одного очаво[12], который я мог бы бросить на ветер, а мне еще далеко ехать. Я остановлюсь на дороге и, пока моя проголодавшаяся лошадь будет есть траву, стану курить сигаретки и петь романс короля Родриго, который, как вам известно, начинается так.
Быстро перевернув свою харану, незнакомец во весь голос затянул строфу из поэмы о короле Родриго:
— Э! — вскричал полковник, резко обрывая его. — Что за музыкальное бешенство овладело вами? Ведь это же просто безумие.
— Нет, — меланхолично отвечал певец, — это философия.
Полковник с минуту смотрел на бедняка, а затем, приблизившись к нему, сказал:
— Я полковник дон Себастьян Гверреро де Чимальпос. Я путешествую с дочерью и несколькими слугами. Окажите мне честь провести эту ночь вместе с нами, а завтра утром мы расстанемся, и каждый пойдет своей дорогой.
Незнакомец, видимо, колебался, но это продолжалось недолго.
— Я глупый гордец, — отвечал он с сердечной откровенностью, — бедность делает меня таким самолюбивым и подозрительным, что я постоянно воображаю, будто меня хотят оскорбить и унизить. Я принимаю ваше любезное приглашение так же откровенно и честно, как оно и сделано. Может быть, мне удастся в скором времени доказать вам свою благодарность.
Полковник не обратил никакого внимания на эти слова, потому что в ту самую минуту кавалькада подъезжала к месону де-Сан-Хуан, освещенные окна которого давали знать путешественникам о близости гостиницы.
Кто не читал о том, как негостеприимно принимают испанские и сицилийские трактирщики путешественников, которых посылает им судьба! Но это только рассказывают, и рассказывают те люди, которые даже понаслышке не знакомы с
Испанские и сицилийские трактирщики — надо отдать им справедливость — очень часто не могут удовлетворить требования путешественников и дать провизию, которую последние требуют. Но взамен этого они делают такое приветливое лицо, прикрывают свой отказ такой изысканной вежливостью, что в конце концов путешественник почти всегда говорит себе, что он сам виноват, что не запасся съестными припасами, и, в свою очередь начинает рассыпаться в извинениях.
В Мексике же дело происходит совсем иначе.
На больших дорогах, некогда построенных испанцами и совсем забытых и заброшенных впоследствии, кое-где и притом на довольно значительных расстояниях попадаются обширные здания, которые издали кажутся укрепленными блокгаузами, так как почти все такие здания окружены высокими зубчатыми стенами с бойницами.
Эти здания — месоны, или постоялые дворы.
Прежде всего в них есть огромный двор с
Квартос[14] все нумерованы, и все двери комнат выходят в длинные коридоры.
Каждый путешественник должен иметь с собой провизию и необходимые постельные принадлежности, потому что трактирщик дает только одну альфальфу[15] для лошадей и воду из нории.
Было уже около десяти часов вечера, когда дон Себастьян Гверреро остановился перед воротами месона де-Сан-Хуан.
Ворота оказались запертыми.
Один из слуг соскочил с лошади и принялся стучать. Спустя некоторое время, наконец, открылось слуховое окно, пробитое в стене футах[16] в двух от ворот, показалась угрюмая голова, и грубый голос сварливо крикнул:
— Кто это смеет так шуметь и стучать в ворота такого знаменитого и почтенного месона?
— Путешественники, дон Кристобаль Саккаплата, — ответил полковник. — Ну, отворяйте же нам живей!.. Мы приехали издалека и очень устали.
— Гм! Все путешественники говорят одно и то же, — продолжал трактирщик. — Мне-то какое дело до этого! Я не отворю вам ворота, теперь слишком поздно… Отправляйтесь дальше, и да хранит вас Бог!
Тут он сделал движение, как бы желая закрыть окно.
— Одну минутку, caray![17] — вскричал полковник. — Не можете же вы оставить нас ночевать под открытым небом перед вашими воротами… Это, во всяком случае, не сделает вам чести.
— Ба-а! Ночь проходит быстро, вы даже не заметите! — ответил трактирщик насмешливо. — Впрочем, можете отправиться в месон дель-Сальто, там вас пустят.
— Да разве вы не знаете, что отсюда до месона дель-Сальто целых восемь миль?[18]
— Конечно знаю.
— Послушайте, сеньор Сакаплата, отворите нам ворота! Жестоко держать нас так долго здесь!.. Да потом это для вас и невыгодно.
— А почему?
— Да потому, что если вы отворите нам ворота, получите такое вознаграждение, что вам не придется жалеть.
— Да, да, все путешественники на один манер. Они все умеют сулить, пока стоят у ворот. Как только их впустят, тогда и сам черт не заставит их раскошелиться и заплатить как следует. А кто вы такой, что так хорошо меня знаете? Уж не из тех ли caballeros de la noche[19], которые с некоторых пор появились в окрестностях?
— Вы глубоко заблуждаетесь, и я докажу вам, — отвечал полковник, желая поскорее прекратить беседу на вольном воздухе. — Сначала возьмите вот это, — добавил он, бросая две унции золотом через слуховое окно, — а теперь во избежание недоразумений заявляю, что я полковник дон Себастьян Гверреро.
Достойный трактирщик, как это, между прочим, доказывало и данное ему прозвище[20], понимал и ценил только один аргумент — тот самый, который благоразумно был употреблен полковником для того, чтобы сломить его сопротивление. Он нагнулся, поднял монеты, которые сейчас же исчезли в его карманах, и, снова обращаясь к путешественникам, но на этот раз таким тоном, который он старался сделать более любезным, сказал:
— Нечего делать, придется уступить… Я слишком добр. Есть у вас, по крайней мере, провизия?
— У нас есть с собой все, что нужно.
— Тем лучше, потому что у меня для вас нет ровно ничего… Ну, не кипятитесь же, пожалуйста, я сейчас иду отворять.
С этими словами трактирщик скрылся, и минут через пять послышался его ворчливый голос — он приказывал вытащить засовы и отворить ворота.
Путешественники въехали во двор месона.
Месонеро солгал, как настоящий трактирщик: в его доме было всего-навсего два или три погонщика с мулами и три путешественника, которые, судя по одежде, казались окрестными асиендадос[21].
— Эй! — крикнул дон Себастьян. — Пошлите кого-нибудь взять мою лошадь.
— Ого! Как вы начали командовать!.. Этак мы с вами не столкуемся, — отвечал трактирщик тем кислым тоном, которым он говорил и раньше. — Здесь каждый служит себе сам, и великий и малый, и сам чистит свою лошадь.
Полковник Гверреро не принадлежал к числу людей особенно кротких, и если прежде переносил дерзости трактирщика, то только потому, что не имел возможности наказать, а теперь этой причины больше не существовало. Услышав ответ трактирщика, он спрыгнул с лошади, достал пистолеты из кобуры, заткнул их за пояс и, подойдя к сеньору Сакаплате, схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул.
— Послушай, разбойник, — сказал он ему, — прекрати свои дерзости и слушайся меня, если не хочешь, чтобы я заставил тебя раскаяться.
Трактирщик был до такой степени удивлен резкой манерой обращения и нарушением своей неприкосновенности, что в первую минуту как бы онемел от смущения и гнева. Лицо его побагровело, глаза растерянно вращались в своих орбитах… Наконец он закричал сдавленным голосом:
— Эй, сюда! Сюда! Это говорю я, дон Кристобаль Сакаплата! Такое оскорбление! Клянусь Богом, я этого так не оставлю! Сию минуту уезжайте отсюда!
— Я не уеду, — отвечал спокойным, но твердым голосом полковник, — вы сию же минуту будете мне прислуживать.
— О-о! Это мы еще посмотрим. Эй! Идите сюда, Педро, Хуан, Хасинто, идите сюда все! Хватайте этих разбойников!
Человек семь или восемь слуг выбежали из корралей и окружили своего хозяина.
— Хорошо, — продолжал полковник, поднимая пистолеты, — первому из вас, кто осмелится сделать хоть шаг ко мне, я всажу пулю в голову.
Само собой разумеется, что пеоны[22] трактирщика вовсе не желали получить пулю и стояли как окаменелые.
Один из слуг полковника помог донье Анжеле сойти с лошади и проводил ее до одной из квартос, а затем сейчас же вернулся обратно и присоединился к своему господину, уверенный, что на этом дело не кончится и им предстоит схватка.
При свете факелов, воткнутых вдоль стен в железные кольца, патио[23] месона имел в эту минуту самый странный вид.
С одной стороны стоял трактирщик и его слуги. С другой — четверо слуг дона Себастьяна с ружьями в руках и гитарист, который стоял, закинув харану за спину и скрестив руки на груди.
Немного дальше в стороне — путешественники и погонщики, прибывшие раньше, а среди них с пистолетами в руках стоял полковник, нахмурив брови и гневно сверкая глазами.
— Довольно, негодяй! — сказал он. — Вы уже и так слишком долго дерете деньги и оскорбляете путешественников, которых вам посылает Провидение. Клянусь Богом! Если вы не извинитесь передо мной и не станете вежливо исполнять мои приказания, как я вправе требовать, я сейчас же так проучу вас, что вы будете помнить меня всю жизнь!
— Советую хорошенько подумать о том, что вы хотите делать! — с иронией отвечал трактирщик. — Здесь немало народу. У меня есть свидетели, и juez de lettras[24] разберет, кто прав и кто виноват.
— Клянусь Богом! — вскричал полковник. — Это уже слишком! Этот негодяй еще грозит мне судом! Эй, молодцы, стреляйте в первого, кто только шевельнется!
Слуги подняли ружья.
Дон Себастьян схватил трактирщика, несмотря на его крики и отчаянное сопротивление, и одним махом повалил на землю.
— Мне кажется, что я окажу большую услугу всем путешественникам, которых несчастная звезда занесет когда-нибудь в этот притон, если я проучу негодяя как следует.
Свидетели этой сцены, пеоны и погонщики, не сделали ни одного движения, чтобы защитить трактирщика. На их лицах, наоборот, была заметна радость, что нахал понесет заслуженное наказание.
Им самим, конечно, и в голову не могло прийти ничего подобного, но раз нашелся энергичный человек, смело бравший на себя всю ответственность за это дело, они могли только радоваться, но отнюдь не мешать ему привести в исполнение задуманное.
По приказанию полковника, отданному повелительным тоном, двое собственных работников трактирщика привязали его к длинному шесту нории.
— Теперь, — продолжал полковник, — возьмите каждый по реате[25] и бейте его изо всей силы по пояснице до тех пор, пока он не признает себя побежденным и не согласится исполнять мои приказания.
Пеоны, делая вид, что они только повинуются силе и, так сказать, поневоле исполняют приказание полковника, поддерживаемое четырьмя карабинами и двумя пистолетами, принялись осыпать ударами трактирщика.
Тут, чтобы не уклониться от истины, необходимо заметить, что пеоны со страху или же, может быть, по какой-либо другой причине, но только вполне добросовестно исполняли обязанности палачей.
Трактирщик ревел как бык, он бесился от ярости и извивался как змея, тщетно стараясь вырваться.
Полковник бесстрастно стоял возле него и время от времени ехидно справлялся, как тому нравится эта манера укрощения строптивых и признает ли он, наконец, себя побежденным.
Человеческие силы имеют границы, которых не переступить. Несмотря на все свое бешенство, несмотря на упрямство, трактирщик в конце концов должен был осознать, что тут нашла коса на камень и, если он не хочет быть запорот насмерть, ему волей-неволей нужно покориться полковнику.
— Я сдаюсь! — крикнул он глухим голосом, в котором были слышны гнев и страдание.
— Уже? — холодно проговорил полковник. — Хм! А я считал тебя храбрее! Ты получил всего каких-нибудь тридцать ударов. Довольно! Теперь можете развязать вашего хозяина.
Пеоны поспешили исполнить приказание. Получив свободу, трактирщик захотел подняться, но силы ему изменили, он упал на землю, где пролежал без движения несколько минут.
Наконец он сделал отчаянное усилие и поднялся.
Бледное лицо его нервно подергивалось, в висках стучало, в ушах стоял звон и слезы стыда струились из его глаз.
Шатаясь, он подошел к полковнику.
— Я весь к вашим услугам, caballero, — сказал он, покорно склоняя голову, — приказывайте.
— Хорошо! — отвечал последний. — Наконец-то вы образумились!.. Таким вы мне нравитесь гораздо больше… Прикажите дать корму моим лошадям и помогите моим слугам прислуживать мне.
— Извините, senor caballero, — продолжал трактирщик, — вы позволите мне сказать вам два слова?
Полковник презрительно улыбнулся.
— Зачем? Я и так знаю все, что вы могли бы мне сказать: вы хотите объявить, что теперь сдаетесь, но вас принудили к этому силой, и вы мне отомстите при случае, не так ли?
— Да, — глухо прошептал трактирщик.
— Ну, сколько вам будет угодно, только советую не действовать очертя голову, потому что если вы промахнетесь, то, предупреждаю вас, я уж наверняка не промахнусь. А теперь делайте, что вам приказывают, да поживей.
Трактирщик посмотрел на удалявшегося полковника с таким выражением ненависти, которое отвратительно исказило его лицо. Затем, когда полковник совсем ушел со двора, он прошептал вполголоса:
— Да, я отомщу тебе, дьявол, и даже раньше, чем ты думаешь.
Потом лицо месонеро приняло обычное выражение, и он занялся работами по дому с такой расторопностью и деланным равнодушием, которые заставили призадуматься слуг, знавших его мстительный характер. Трактирщик прислуживал остановившимся у него путешественникам так внимательно и вежливо, что оставалось только удивляться этой счастливой перемене. Это напускное смирение было подозрительным.
Однако все обошлось спокойно. Путешественники один за другим ушли спать, потом трактирщик проверил, все ли в порядке, и, в свою очередь, удалился в помещение, которое занимал он сам.
Полковник уже несколько часов спал глубоким сном, когда его вдруг разбудил сильный стук в дверь.
— Кто там?
— Тише! — отвечали ему снаружи. — Отворите, это друг.
— Кто бы вы ни были, друг или враг, потрудитесь объяснить, с кем имею дело.
— Я, — отвечал голос, — тот человек, которого вы встретили в дороге.
— Гм! Что вам от меня нужно? Почему вы не спите вместо того, чтобы будить меня в такой неурочный час?
— Отворите, ради самого неба! Мне нужно сообщить вам очень важные новости.
Полковник с минуту раздумывал, а затем решил, что человек, которому он не сделал никакого зла, не мог быть врагом. Из предосторожности вооружившись одним из пистолетов, лежавших рядом с ним на случай тревоги, он пошел отворять.
Незнакомец быстро вошел в комнату и затворил за собой дверь.
— Выслушайте меня… Трактирщик что-то замышляет против вас.
— Я догадываюсь, — отвечал полковник, зажигая светильник, — но что бы он ни делал, ему не справиться со мной, я слишком крупная дичь для него, и негодяй только сам погибнет при этом.
— Кто знает… — проговорил незнакомец.
— Значит, вы знаете что-нибудь наверное. Может быть, мне грозит опасность в этом самом доме?
— Не думаю.
— В таком случае скажите, что же вам удалось узнать?
— За этим я и пришел. Но прежде всего, так как я вам совершенно незнаком, позвольте мне представиться.
— Зачем?
— Кто знает, что может случиться на этой земле, и, по-моему, всегда очень полезно отличать друзей от врагов.
— Говорите, я вас слушаю.
— За исключением моего имени, вы меня почти разгадали. Эти рубища прикрывают не только мое тело, но и целый капитал… Я дон Корнелио Мендоса, студент. В Гвадалахаре у меня была тетка, сделавшая меня, умирая, своим наследником. Я везу с собой в поясе полтораста унций золотом[26], а в моем бумажнике хранится на такую же сумму векселей, по которым я получу деньги в Сан-Блазе. Как видите, я вовсе не так уж беден, как это может казаться. Но от Гвадалахары до Сан-Блаза путь не близкий и довольно опасный, вот почему я и вырядился таким образом, в надежде избежать воров, если это возможно.
— Очень хорошо, дон Корнелио. Теперь вы можете переменить костюм, надеюсь, дальше мы поедем вместе.
— Буду очень рад, но только, временно я сохраню мой костюм леперо[27].
— Как вам будет угодно, а теперь займемся более серьезным… Что такое вы еще узнали?
— Не много, но совершенно достаточно для того, чтобы заставить вас принять необходимые меры предосторожности. Наш хозяин, убедившись, что все разошлись по своим комнатам, разбудил одного из своих слуг, того самого, который бил его особенно усердно.
— Я припоминаю лицо этого негодяя.
— Прекрасно! Хозяин увел его в свою комнату и около десяти минут пробыл с ним взаперти, затем открыл одно из окон, пеон выскочил на дорогу и побежал во всю прыть.
— О-о! — проговорил полковник.
— Трактирщик провожал его глазами до тех пор, пока он не скрылся из виду, а потом пробормотал несколько слов, я расслышал только одно.
— Что именно?
— Эль-Бюитр.
— Гм! И это все?
— Да.
— Не очень-то много вообще, а для меня и того меньше… Но каким образом узнали вы эти новости? Вы ведь, надеюсь, не состояли поверенным этого негодяя?
— Конечно, нет… Я сделался его поверенным против его желания, хотя и самым простым способом: мой кварто находится над его комнатой, и я слышал, как он отворял окно и как говорил сам с собой.
— Все это так, но, к несчастью, вы ничего не слышали.
— Нет, слышал имя.
— Но это имя не имеет для нас никакого значения.
— Напротив, оно имеет громадное значение.
— Каким образом?
— Это имя, Эль-Бюитр[28], носит знаменитый главарь сальтеадоров, шайка которого опустошает всю эту провинцию уже почти целый год… Теперь, надеюсь, вы понимаете?
— Клянусь честью! — вскричал полковник, поспешно вставая. — Теперь и я понимаю!
Теперь мы покинем месон де-Сан-Хуан и перенесемся мили на две дальше, где читатель познакомится с новыми лицами. Не более чем в ста пятидесяти шагах от месона де-Сан-Хуан дорога постепенно начинает сужаться, неровность почвы становится ощутимее, горы сближаются, точно желая подать руку одна другой, и притом так резко и неожиданно, что образуют длинное и узкое ущелье, сдавленное между отвесными кручами, состоящими из базальтовых глыб, от ста до ста пятидесяти метров высотой. Это место известно в Мексике под названием Ущелья дель-Маль-Пасо.
Проехавший это ущелье путешественник снова видит перед собой прежний пейзаж: перед ним раскидывается прелестная долина, через которую протекает большая река.
С обеих сторон ущелья дель-Маль-Пасо и даже еще немного раньше начинаются непроходимые леса; чужестранцы пробираются здесь только с топорами в руках, так как они не могут знать те узкие, едва заметные тропки, которые после бесчисленных изгибов ведут в самую чащу.
И вот в эти-то леса мы и просим читателя последовать за нами.
На обширной прогалине, в центре которой, треща, горел, как факел, восьмидесятифутовой высоты кедр, человек двадцать мужчин в оборванной одежде, представлявшей собой смесь роскоши и нищеты, отлично вооруженных, сидели группами и бражничали.
Недалеко от них стояли их лошади, полностью оседланные, и с наслаждением жевали альфальфу и вьющийся горошек, а на опушке леса четверо или пятеро часовых, неподвижные, как бронзовые статуи, внимательно осматривали окрестности.
Немного в стороне, сидя на пнях почти вровень с землей, беседовали двое мужчин, посылая друг другу в лицо громадные клубы табачного дыма.
Старший из мужчин был субъектом лет двадцати семи — двадцати восьми, в великолепном костюме богатых мексиканских асиендадос; длинные белокурые волосы ниспадали на плечи густыми прядями, черты лица были изнежены, но его нос в виде клюва хищной птицы, светло-голубые глаза и узкий лоб придавали физиономии отпечаток низости и холодной жестокости. Разговаривая, он небрежно пощелкивал курком американской винтовки с серебряной насечкой.
Насколько первый был высок, хорошо сложен, с приятными манерами, настолько второй собеседник был мал, коренаст и вообще несимпатичен. Богатый костюм, не гармонируя с наружностью, делал его еще более отталкивающим. Он был похож на шакала, по кровожадности и свирепости не уступающего льву, но не обладающего ни его благородством, ни его храбростью.
Эта прогалина была одним из главных мест сборищ шайки Эль-Бюитра, грозного бандита, который в то время свирепствовал в штате Гвадалахара… Люди, собравшиеся на этой прогалине, составляли его шайку, а собеседниками были сам Эль-Бюитр и Эль-Гарручоло, его лейтенант и самый близкий друг.
Тут необходимо сделать одно интересное замечание: беседа друзей велась не на испанском, а на английском языке.
— Гм! — проговорил Эль-Гарручоло, затягиваясь табаком и выпуская дым обратно через рот и через нос. — Понять не могу, почему именно вам так не нравится наша профессия, Джон? А мне она, наоборот, кажется очаровательной… Здешние мексиканцы смирны, как овечки, их можно грабить сколько угодно, и они даже и не пикнут… Надеюсь, вы не станете отрицать, милейший мой, что здесь, отпарывая одни только пуговицы от их панталон, мы зарабатываем гораздо больше, чем нам могло бы дать ограбление богатейшего из наших джентльменов.
— Все это так, друг мой, — отвечал Эль-Бюитр, с недовольным видом отбрасывая в сторону свою сигаретку. — Я ничего не могу сказать против. Доход мы имеем здесь прекрасный, опасности никакой, в этом отношении я с вами согласен. Но…
— Ну? Что же вы остановились? Продолжайте.
— Я хотел сказать вам… Неужели же мне суждено весь век только этим и заниматься?..
Эль-Гарручоло весело расхохотался.
— Так вот где вам трет седло? — сказал он, пожимая плечами. — Вы с ума сошли, compadre. Каждому человеку суждено делать то, чем он в данную минуту занимается, в особенности же, когда он сам выбрал это занятие…
— Вы этим хотите сказать…
— Только то, что говорю, — ничего больше. Когда я нашел вас в Мехико под арками на Пласа-Майор, вы лежали с кинжалом, воткнутым в грудь по самую рукоятку, и без единого реала[29] в кармане. Мне следовало бы — caspita![30] — оставить вас подыхать, как собаку, а не возиться с вами и вас лечить… По крайней мере, теперь я не слышал бы этого безумного бреда!
— Почему же вы так не сделали? Я, правда, умер бы, но зато не запятнал бы позором честное имя.
— А ну его к черту! И честное имя, и того, кто его носит! Вы меня просто из себя выводите, мой милый, вашими смешными претензиями. Вы так увлечены этой вашей дурацкой манией благородства, а вам не мешало бы помнить, что вы не что иное, как найденыш.
Эль-Бюитр нахмурил брови и, схватив за руку лейтенанта, сказал ему:
— Довольно об этом, Редблад[31]! Я ведь уже говорил, кажется, и несколько раз, что не желаю слышать никаких шуток на этот счет.
— Ба-а! Что такое, в сущности, найденыш? Тут по-моему и сердиться-то не из-за чего… Это такой несчастный случай, за который нельзя делать ответственным даже самого честного человека.
— Вы мой друг, Редблад, или, по крайней мере, стараетесь казаться моим другом?
— Точно так же, как и вы, благородный сэр Джон Стенли, — перебил его бандит. — Пожалуйста, не высказывайте таких подозрений на мой счет, они меня оскорбляют и коробят сильнее, чем вы думаете. Я принадлежу вам так же, как лезвие моего ножа принадлежит рукоятке… Я ваш телом и душой… У меня только и есть одна эта добродетель, не отнимайте же ее у меня.
Эль-Бюитр с минуту молчал, а затем сказал примиряющим тоном:
— Я виноват, простите меня, брат… Вы столько раз уже доказывали мне свою дружбу, что я, сознаюсь в этом, не имел ни малейшего права в ней сомневаться… Но, несмотря на это, мне ваша дружба все-таки кажется очень странной, и я довольно часто задаю себе вопрос, каким образом вы, Редблад, человек, который ненавидит всех людей, для которого не существует ничего святого, — каким это образом можете вы питать ко мне такую дружбу, что ради меня готовы идти на любые жертвы. Это кажется мне таким странным и необыкновенным, что я дорого дал бы за то, чтобы найти решение неразрешимой для меня загадки.
— Вы просто сумасшедший, Джон, — возразил бандит насмешливо. — Зачем вам нужно знать, за что я вас люблю? Вы все равно не поняли бы меня, и, по-моему, с вас уже достаточно знать, что я в самом деле люблю вас. Неужели вы тоже считаете меня таким лютым зверем, которому недоступно ничто человеческое?
— Я этого не говорил.
— Но вы так думаете, что, в общем, одно и то же. Ну да мне все равно; я не только позволяю вам не благодарить меня, но вы даже можете ненавидеть меня, — мне решительно все равно! Я люблю вас не потому, что это вам нравится, а потому, что я так хочу… На этом и закончим наш разговор и потолкуем лучше о другом…
— Охотно. Добиться от вас того, что я хочу, так же трудно, как сделать белым негра… И тут и там все мои хлопоты пропадут даром.
— Та-та-та! Вы сумасшедший, повторяю еще раз. Но только не мешайте мне. Если удастся одно дело, которым я сейчас занят, мы с вами очень скоро похороним Эль-Бюитра с тем, чтобы воскресить Джона Стенли.
Сальтеадор вздрогнул.
— Помоги вам Господи!
— Пожелайте лучше, чтобы мне помог черт!.. Это дело его касается гораздо ближе, — насмешливо проговорил бандит. — Но вы не отчаивайтесь и положитесь во всем на меня. Я надеюсь, что очень скоро мы до такой степени переменим шкуру, что никакой черт нас не узнает. Видите ли, Джон, на этом свете достаточно уметь только поймать мяч на лету и самому увернуться вовремя.
— Признаюсь вам, друг мой, я не понял ни одного слова из всего того, что вы мне говорили сейчас.
— Э! Да зачем вам нужно понимать? Вспомните, разве вам приходилось когда-нибудь жалеть о том, что вы позволяли мне руководить вами?.. Еще немного, и мы вывернем кафтаны и изменим не профессию, которой так приятно и выгодно заниматься, а имя, и возьмем другое, более звучное и знатное.
— Посмотрите-ка, — добавил он с иронией, указывая на собравшихся вокруг них бандитов, — какую внушительную коллекцию честных людей пустим мы с вами тогда в обращение под нашим флагом! Подумайте только, какой это произведет эффект! Мы — и вдруг сделаемся официальными защитниками угнетенных!
— Да, — проговорил Эль-Бюитр задумчиво. — Я постоянно мечтал…
— Развить это дело, как следует, не так ли? — перебил его приятель. — И мне совершенно понятно: ничего не может быть лучше, чем серьезно относиться к своим обязанностям, если хочешь, чтобы тебя уважали. Ну так вот! Будьте спокойны, я доставлю вам это удовольствие. Если со временем вас почему-то покинет счастье, вас, наверное, расстреляют вместо того, чтобы отправить на виселицу или познакомить с гароттой[32], что тоже, согласитесь сами, может служить до известной степени утешением.
— Да, — согласился и Эль-Бюитр, — быть расстрелянным не откажется ни один джентльмен.
— Прежде флибустьерам жилось куда лучше нашего. Они завоевали целые государства и передали имена свои потомству, которое помнит только о подвигах героев и совсем забыло о преступлениях бандитов.
— Вы никогда не в состоянии говорить серьезно?
— Я говорю даже слишком серьезно… Неужели вы не понимаете, что, еще не спрашивая вашего мнения, я уже предугадываю ваше желание и готовлю вам место рядом с именами Кортеса, Альмагро и Писарро[33], слава которых так давно не дает вам спать спокойно.
— Можете насмехаться, сколько угодно, Редблад, — сказал сальтеадор с глубоким волнением. — Но если вы успели изучить мой характер и оценить его, то должны знать, к чему я стремлюсь. Я мечтаю возродить народ, который столько веков находится под гнетом унизительного рабства. — Вы заботитесь только о благе человечества; это решено и подписано! — с иронией заметил бандит. — Если бы мы с вами мечтали об исправлении нравов и об изменении к лучшему существующего порядка вещей, мы не были бы детьми дядюшки Сэма[34], детьми свободной страны, где филантропия процветает лишь на словах. И вот, должно быть, с этой же целью мы и ведем такую жизнь карателей несправедливости и рыцарей большой дороги — занятие само по себе, надо сознаться, интересное и веселое, тем более что мы так добросовестно исполняем свои обязанности.
— Убирайтесь к черту! — вскричал с гневом молодой человек. — Неужели я так никогда и не узнаю, как нужно разговаривать с вами!
— Нет, — серьезно отвечал бандит. — Вы не добьетесь этого до тех пор, пока будете хитрить со мной, которому известны ваши тайные помыслы. Перестаньте играть передо мной роль честного человека, который никогда никого не обманывает, и держите себя как и подобает главарю бандитов, пока вам не удастся стать кем-нибудь другим. Вот когда наступит такая минута, тогда и кутайтесь в этот плащ лицемерия, он будет обманывать дураков и поможет укрепить завоеванное вами положение.
В эту минуту в чаще леса послышался крик ночной совы.
— Что это такое? — спросил Эль-Бюитр, который был совсем не прочь прекратить разговор, принимавший нежелательный оборот.
— Сигнал одного из часовых, — отвечал Эль-Гарручоло. — По всей вероятности, явился один из наших, ходивший на разведку. Как вы и сами знаете, тут скоро должны проехать путешественники.
— Но говорят, что все они хорошо вооружены. И кроме того, с ними большой конвой.
— Тем лучше! Они будут защищаться, и это нас немножко позабавит!
— Да, путешественники в последнее время как будто сговорились и безропотно позволяли грабить себя.
— Если только шпионы сказали мне правду, с этими господами вам придется повозиться.
Крик ночной совы повторился, и на этот раз уже гораздо ближе.
— Пора, — сказал Эль-Гарручоло.
Оба вожака закрыли себе лица черными бархатными масками.
Почти тотчас же показался человек, которого вели два сальтеадора.
Ступив на прогалину, незнакомец осмотрелся кругом скорее с любопытством, чем со страхом. Ни по его лицу, ни по походке не заметно было, чтобы он чувствовал себя как человек, попавший в западню. Он был только бледен.
Бандиты подвели его прямо к вожакам.
Последние, не поднимая масок, внимательно осмотрели вновь прибывшего, а затем Эль-Бюитр заговорил по-испански.
— Где, черт возьми, вы добыли этого негодяя? — грубым голосом сказал он. — У него нет при себе ни одного ochavo. Повесьте его, и делу конец.
— Да, — заметил лейтенант, — он только этого и заслуживает за то, что по собственной глупости запутался в сетях, расставленных для более благородной дичи.
— Виноват, ваша милость, — заметил один из бандитов, почтительно кланяясь, — мы вовсе не случайно захватили и привели сюда этого человека. Он уверял, что должен сообщить вам какое-то очень важное известие.
— А! — проговорил вождь. — Теперь и я узнал трактирщика из месона де-Сан-Хуан.
Пленник молчаливым поклоном подтвердил слова вождя.
Это в самом деле был сам достойный Сакаплата. Отправив своего слугу, трактирщик в то время, пока дон Корнелио был у полковника, решил, что такие дела следует обделывать всегда самому лично, а так как ему очень хотелось, чтобы дело непременно удалось, он отправился за пеоном, которого и нагнал довольно скоро. Бедняга страшно боялся сальтеадоров и не очень-то торопился исполнить возложенное на него поручение.
Сакаплата приказал ему возвращаться в месон и вместо него отправился сам.
— Так, так! — заметил лейтенант. — Уж не собрался ли господин Сакаплата вступить с нами в сделку? Лучше этого ничего нельзя было бы и придумать.
— Я этого не отрицаю, многоуважаемый caballero, — отвечал трактирщик медовым голосом. — Дела идут в настоящее время очень плохо, и, согласитесь сами, кто же откажется, если ему предоставится случай что-нибудь заработать честным путем… Но только сначала я хотел…
— Говори скорей! — резко перебил его Эль-Бюитр. — Нам некогда терять время в дурацких разговорах.
Из этих слов трактирщик понял, что ему и в самом деле нужно выражаться коротко и ясно, если он не хочет нажить неприятности.
— Дело вот в чем, — сказал он. — У меня в месоне остановились несколько богатых путешественников.
— Мы это знаем. Дальше?
— В числе их находится один полковник…
— Дон Себастьян Гверреро, который едет в Тепик со своей дочерью и четырьмя слугами, — перебил его лейтенант. — Дальше?
— Дальше? — проговорил смутившийся трактирщик.
— Да, дальше! — продолжал лейтенант.
— Это все.
— Негодяй! Неужели ты только затем и пришел сюда, чтобы сообщить нам новость, которую мы знаем так же хорошо, как и ты! — вскричал Эль-Гарручоло.
— Я хотел оказать вам услугу.
— Ты явился сюда шпионом?
— Я?
— Да. Или, может быть, ты считаешь и нас такими же дураками, как ты сам, негодяй? Ты долго будешь помнить это, доносчик!
Сакаплата в надежде, что ему удастся отделаться только страхом, попытался улыбнуться.
— Подожди одну минуту, — сказал лейтенант. — Я скажу тебе сам, зачем ты пришел: ты хочешь отомстить полковнику Гверреро, который несколько часов назад расправился с тобой по заслугам.
— Но, — стал было оправдываться трактирщик.
— Молчать! Тебе все равно не удастся обмануть меня. Я сам был там и видел все. Ты слишком труслив, чтобы осмелиться отомстить своими силами, и вот ты вспомнил о нас в надежде, что мы не откажемся оказать это маленькое одолжение. Ну, что скажешь? Разве не так?
— Я не смею спорить с вашей милостью, — отвечал трактирщик, начинавший жалеть, что сунулся в это осиное гнездо.
Допрос месонеро не мог не обратить на себя внимания остальных бандитов, которые теперь столпились в кружок, лукаво пересмеиваясь. Они успели уже привыкнуть к эксцентричным выходкам своего вождя, но им все-таки и в голову не могло прийти, какой страшный оборот примет допрос пленника.
Лейтенант сначала самым убедительным образом доказал Сакаплате, что слишком хорошо известны причины, заставившие его предложить свои услуги сальтеодорам, и насмешливо продолжал:
— Милейший месонеро, мы не прочь взять на себя труд отомстить полковнику за тебя, тем более, что мы уже и раньше имели намерение напасть на него.
— А! — протянул трактирщик, начинавший успокаиваться.
— Да, но только по зрелому размышлению мы отказались от этого проекта. Полковник человек храбрый и, наверное, станет защищаться. Кроме того, при нем есть еще и конвой: четверо хорошо вооруженных и смелых молодцов. Словом, для нас тут слишком много риску, но если ты так уж непременно хочешь…
— Очень хочу! — вскричал трактирщик, введенный в заблуждение добродушным тоном бандита.
— Отлично, — продолжал последний, меняя тон, — значит мы это дело вместе и обделаем… Но ведь всякий труд должен быть оплачен, как тебе известно. — Следовательно, ты должен заплатить мне двадцать унций за то, что я берусь отомстить за тебя, и десять унций как выкуп за себя.
— Упаси меня, Боже! — вскричал трактирщик, в отчаянии сжимая руки. — Даже и во сне не видел я таких денег.
— Мне это, решительно, все равно. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не изменяю уже принятого решения. В следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем сунешься очертя голову, в когти к Эль-Бюитру, доносчик…
— О кабаллеро! — вскричал злосчастный Сакаплата, падая на колени. — Я бедняк, пожалейте меня, благородный лейтенант, умоляю вас!
— Эй! Пора кончать!
Несмотря на крики и мольбы, стража схватила трактирщика и потащила под громкий хохот бандитов, которым доставляла удовольствие удачная выдумка лейтенанта.
— Остановитесь! — закричал вдруг трактирщик. — Если не ошибаюсь, у меня есть при себе немного денег.
— Нет! Нет! — закричали разбойники. — Пусть отдает все — или же мы отрежем ему уши…
Эль-Гарручоло сделал знак. Порядок был восстановлен.
— Ну? — сказал он.
Негодяй вздохнул и принялся шарить в карманах, жалобно причитая на все лады и уверяя, что он окончательно разорится, но это не производило никакого впечатления на бандитов, и они слушали его жалобы с самым равнодушным видом… Наконец трактирщик набрал немногим более половины требуемой суммы.
— Гм! — проговорил лейтенант, пряча деньги в карман. — Это почти что ничего, но я человек добрый. У тебя больше нет денег?
— О! Клянусь вам, ваша милость, — отвечал трактирщик, вывертывая для доказательства все свои карманы.
— Ну, что же делать? — философски продолжал Эль-Гарручоло. — На нет и суда нет, а так как у тебя только и есть…
— Уверяю вас! — проговорил тот, причем лицо его просветлело, и он уже считал себя спасенным…
— Тогда, — продолжал лейтенант, — привяжите его только за одно ухо — справедливость прежде всего.
Страшный взрыв хохота всей шайки приветствовал это решение.
Трактирщика приподняли, подтащили к дереву, и прежде, чем он успел сообразить, чего от него хотят, один из бандитов пригвоздил его к дереву, проткнув кинжалом правое ухо. Бедняга взвыл от боли.
— Ага, отлично сделано, — сказал лейтенант. — Теперь я должен тебе сказать еще, что если ты не перестанешь реветь как безумный, то тебе заткнут рот.
— Грабители! Палачи! Убийцы! Убейте меня!
— Нет, убивать мы тебя не станем!.. А вот слушай лучше, что я тебе скажу… Эта рана пустячная, и если ты хочешь освободиться, тебе стоит только потянуться немного… Ты, правда, немного разорвешь при этом ухо, но это такие пустяки, о которых и говорить не стоит… Затем ты можешь идти домой. Один из наших друзей проводит тебя, и ты отсчитаешь ему остальную сумму.
— Ни за что! — заревел трактирщик. — Ни за что! Лучше умереть.
— Что же, умирай, пожалуй!.. Нам же будет лучше… Мы и сами заберем все, что хранишь в тайнике, который так ловко устроил в стене своего кварто и загородил картиной Гваделупской Богоматери. Ну? Как тебе это нравится?
Не успел еще лейтенант докончить последней фразы, как трактирщик резким движением уже вернул себе свободу и, не думая о своем страшно изуродованном ухе, бросился к ногам Эль-Гарручоло.
— Я согласен, я согласен!.. Только умоляю вас, не разоряйте меня!
— Я был уверен, что мы с тобой скоро столкуемся… Ну, иди же скорей, бездельник, и, если это может тебя утешить, знай, что мы отомстим полковнику за тебя!
— Да, — прошептал про себя трактирщик, — а кто отомстит тебе за меня? Благодарю вас, — громко проговорил он, — ваше обещание заставляет меня забыть все, что я вынес здесь.
— Тем лучше! Но только смотри, не вздумай изменить нам и предать нас… Мы сумеем тебя разыскать.
Сакаплата молча опустил голову.
Он только теперь понял, что для него всего лучше было бы спокойно остаться дома и не мечтать о мщении, которое стоило ему тридцати унций золотом и одного уха, а предоставить событиям идти своим чередом.
Вернувшись домой, он заплатил остальную часть назначенного выкупа, захлопнул дверь у самого носа провожавшего его бандита, лицемерно рассыпавшегося в благодарности, упал на скамью и лишился чувств.
Остаток ночи прошел спокойно, и ничто уже не нарушало покой, которым наслаждались путешественники, остановившиеся в месоне де-Сан-Хуан. Часов около четырех утра двери квартос начали открываться одни за другими. Свет замелькал в окнах. Крики погонщиков и бубенчики мулов разбудили полковника и его дочь, извещая, что настала пора готовиться к отъезду.
Дон Себастьян после того, как дон Корнелио сообщил ему о своих подозрениях, видимо, не особенно торопился в путь до восхода солнца еще и потому, что предстояло пройти ущелье, описанное нами в предыдущей главе, где чрезвычайно легко расставить западню.
Ущелье дель-Маль-Пасо пользовалось очень дурной славой. В течение последних нескольких месяцев там было совершено несколько убийств, носились слухи, что грозный предводитель разбойников Эль-Бюитр устроил там штаб-квартиру.
Полковник, несмотря на всю свою храбрость, вовсе не собирался кидаться в потемках в это разбойничье гнездо, из которого почти невозможно было рассчитывать выбраться целым и невредимым.
Другое дело, когда взойдет солнце, тогда увеличатся и шансы на благополучный исход этой смелой попытки. Его конвой, хоть и немногочисленный, составляли старые, привыкшие к битвам солдаты, сильно привязанные к своему командиру. Мексиканские разбойники, вообще, довольно трусливы, и как только встречают серьезное сопротивление, они почти тотчас же отказываются от нападения.
Эти причины, да, кроме того, еще и боязнь испугать дочь и подвергнуть ее излишним опасностям, заставили полковника пропустить вперед всех остальных посетителей месона. Последние, действительно, не замедлили покинуть харчевню и рассеяться по разным направлениям.
Сеньор Сакаплата с нахмуренными бровями и головой, обложенной компрессами и обмотанной тряпками, угрюмо расхаживал по патио, заложив руки за спину и лишь изредка взглядывая на окна комнаты полковника. При этом он бормотал про себя:
— Voto a Dios! Да скоро ли, наконец, соберется уезжать этот проклятый полковник, который так любит ни за что ни про что истязать несчастных бедняков!.. Но так или иначе, а теперь он уже не уйдет от ожидающего возмездия.
В эту минуту в патио показался человек, бренчавший на харане и напевавший вполголоса:
Это четверостишие из романсеро о короле Родриго, спетое, по всей вероятности, без всякой задней мысли нанести оскорбление, ударило трактирщика не в бровь, а прямо в глаз, и он, повернувшись к незадачливому певцу, грубо заставил его прекратить пение.
— Идите вы к черту с вашими песнями! — крикнул раздраженно месонеро. — Чего это ради вам пришло в голову визжать мне прямо в уши, тогда как вам давным-давно пора собираться в дорогу?
— Э-э! Да ведь это наш достойный трактирщик собственной персоной, — отвечал дон Корнелио, не меняя своего веселого настроения. — Неужели вы так сильно не любите музыку? А это совсем напрасно, хозяин, потому что я сейчас пою чудную вещь.
— Может быть и так, — отвечал тот сурово, — но я буду очень вам благодарен, если вы избавите меня от необходимости слушать ваше пение.
— О-о! Да вы просто не в духе сегодня… Что такое с вами случилось, и чего ради вы так закутались? Клянусь спасением моей души, уж не больны ли вы? О! Теперь я все понимаю! Вы, должно быть, спали с открытым окном и простудили себе зубы.
Трактирщик позеленел от бессильного гнева.
— Caballero! — вскричал он. — Берегитесь!
— Чего? — миролюбиво отвечал дон Корнелио. — Насколько мне известно, зубная боль не заразительна. Бедняжка! Он даже сам не знает, что говорит… Вам надо лечиться, милейший, послушайтесь моего совета.
С этими словами певец бесцеремонно повернулся спиной к месонеро и снова запел романс, так не понравившийся трактирщику.
— Гм! — пробормотал тот, показывая тайком кулак. — Надеюсь, что и тебе достанется на орехи в общей свалке… Не будешь так смеяться!.. А, вот и солнце всходит.
День почти мгновенно сменил ночь.
Дон Корнелио помогал слугам полковника чистить лошадей и седлать мулов, на что сейчас же обратил внимание трактирщик, и это вызвало у него ехидную улыбку. Если бы ее увидел полковник, он, наверное, сильно бы призадумался.
Вдруг снаружи послышался стук лошадиных копыт, и через ворота, оставшиеся открытыми после отъезда погонщиков и других путешественников, в патио на полных рысях влетели два всадника.
При таком неожиданном появлении всадников трактирщик обернулся, точно его укусила змея.
— Ну! — пробормотал он. — Не успел еще и день настать, а это проклятое исчадье уже начинает валиться мне на руки!
Двое вновь прибывших, не обращая ни малейшего внимания на дурное расположение духа трактирщика, спрыгнули с седел и, разнуздав лошадей, провели их к колодцу пить.
Приезжие были люди уже не совсем молодые, лет сорока — сорока пяти, и, судя по костюму, казались пограничными жителями. Как и все путешественники в этой благодатной стране, где каждый должен рассчитывать только на себя, они были вооружены с головы до ног, но только вместо обыкновенных ружей, употребляемых местными жителями, у них были превосходные американские карабины. Последнее обстоятельство, а также сарапе[36] индейского происхождения и их горячие полудикие мустанги заставляли предполагать в них жителей Соноры[37] или, по крайней мере, людей, живущих в этом штате.
Трактирщик, видя, что вновь прибывшие не обращают на него никакого внимания, решился, наконец, сам заговорить.
— Что вам угодно? — спросил он их.
— Пока ничего, — отвечал старший из путешественников, — но как только лошади наши напьются, вы дадите каждой из них по мерке маиса и по вязанке альфальфы.
— Я месонеро, а не пеон, и вовсе не обязан задавать им корм, — грубо возразил тот.
Путешественник, говоривший с трактирщиком, искоса взглянул на него.
— Будет ли это сделано вами или вашими слугами, мне решительно все равно, — ответил он сухо, — я хочу только, чтобы мое приказание было исполнено как можно скорее, потому что я спешу.
Заметив сердитый косой взгляд говорившего, трактирщик предпочел прекратить спор.
В течение последних нескольких часов бедному Сакаплате что-то сильно не везло с путешественниками: все, кого посылала ему за эти сутки судьба, были удивительно похожи на молодых быков, вырвавшихся из загона.
— Ваша милость, по всей вероятности, спешит ехать дальше? — заговорил он вкрадчиво.
Незнакомцы не отвечали ни слова.
— Надеюсь, вы не сочтете излишним любопытством с моей стороны, — продолжал трактирщик, — если я спрошу, в какую сторону думает ехать ваша милость?
Один из путешественников поднял голову:
— Если вас кто-нибудь спросит об этом, отвечайте, что вы не знаете. А теперь ступайте, милейший, заниматься своим делом и не забудьте пословицу: всяк сверчок знай свой шесток.
Трактирщик пожал плечами, опустил голову и через мгновение скрылся, чему немало способствовало появление полковника, который в эту самую минуту входил в патио, и с которым ему вовсе не хотелось встречаться.
Незнакомцы молча, с улыбкой, переглянулись и затем принялись следить за пеоном, который в это время задавал корм их лошадям.
Дон Себастьян решил ехать и теперь пришел в последний раз взглянуть на лошадей, перед тем как вызвать в патио свою дочь.
Дон Корнелио, увидев полковника, поспешил к нему навстречу и, поздоровавшись, отвел его немного в сторону и почти шепотом сказал:
— Взгляните-ка, полковник, на этих двух кабаллерос!.. Вот были бы хорошие попутчики, как мне кажется.
— Да, ваша правда, но только вот вопрос, согласятся ли они ехать с нами?
— А почему бы и нет? Если им по одной дороге с нами, им это принесет такую же пользу, как и нам, если не больше.
— Да, правда. Вы с ними говорили?
— Нет еще, они только сейчас приехали, и потом, вам, по-моему, следовало бы самому поговорить с ними.
— Что ж…
Полковник покинул дона Корнелио и, подойдя к незнакомцам, приветствовал их вежливым поклоном, а затем сказал:
— Чудные у вас лошади, senores caballeros, кажется, настоящие мустанги из прерий.
— Да, эти лошади из прерий, senor caballero, — отвечал один из путников, кланяясь полковнику.
— Рано же вы вздумали сегодня останавливаться на отдых, — продолжал полковник. — На таких лошадях, как ваши, нет надобности делать частые остановки.
— А что дает вам повод думать, senor caballero, что мы сегодня дальше уже не поедем?
— Зачем же вы приехали сюда так рано?
— Ах, да… Но тут вы можете и ошибиться…
— Извините за мой нескромный вопрос, senores caballeros, но мне хотелось бы знать, куда вы едете: в Гвадалахару или же из Гвадалахары?
— Caballero, — сухо ответил разговаривающий с ним незнакомец, — мы тем охотнее готовы извинить вашу нескромность, что в этом месоне все, по-видимому, тем только и занимаются, что расспрашивают путешественников. Но только позвольте мне не отвечать на ваш вопрос. Мы с моим другом люди опытные и слишком хорошо знаем, что в этой стране больше всего приходится сожалеть, когда много говоришь о своих делах, и никогда не жалеешь, если хранишь это про себя.
Полковник выпрямился с обиженным видом.
— Как вам будет угодно, caballero, — холодно ответил он, — я не имею права сердиться на вас за вашу осторожность, но только позволю себе заметить, что вы истолковываете мои намерения в дурную сторону… Если вы едете в
— Я слышал много рассказов об этом человеке, — проговорил незнакомец гораздо приветливее, — и надеюсь, что мы с моим другом сумеем и сами не дать себя в обиду разбойникам… Но если я и отказываюсь от вашего предложения, то считаю себя обязанным поблагодарить за участие к людям, совершенно вам незнакомым.
На этом разговор и закончился. Собеседники раскланялись друг с другом со всеми знаками вежливости, и затем Полковник, видимо, сильно оскорбленный тем, как сухо было принято его любезное предложение, отдал приказание готовиться к отъезду и пошел за дочерью.
Минуту спустя он снова появился, уже вместе с ней. Все сели на лошадей и по знаку дона Себастьяна тронулись в путь.
Проезжая мимо незнакомцев, смотревших на выступление маленького отряда, полковник и дон Корнелио вежливо приподняли свои шляпы, донья Анжела тоже послала грациозный поклон, сопровождая его очаровательной улыбкой.
Незнакомцы почтительно обнажили головы и низко склонили их, взглядом провожая уезжающих.
— Лови, бездельник, — крикнул полковник, бросая унцию золота трактирщику, который тоже присутствовал при отъезде путешественников. — Это тебе сгодится на покупку примочки.
Сакаплата поднял унцию, спрятал ее в карман и, перекрестившись, пробормотал себе под нос:
— Ну, тебе, пожалуй, понадобится куда больше унций, чтобы залечить твои раны!.. Ба-а! — добавил он с зловещим смехом. — Теперь это, впрочем, уже дело Эль-Бюитра; пусть они там устраиваются, как хотят!
Выехав за ворота месона, дон Себастьян разделил всю кавалькаду на три отряда. Первый отряд составили двое слуг, которым было приказано с ружьями наготове ехать впереди; второй отряд, тоже из двоих слуг, образовал арьергард, а составлявшие третий отряд полковник и дон Корнелио, обступив донью Анжелу, следовали в середине. Покончив с этим, полковник скомандовал: «рысью», и все три отряда быстро помчались навстречу грозившей им опасности.
Между тем оба незнакомца остались в месоне.
Они довольно долго следили глазами за маленькой группой, а затем, как только лошади съели корм, взнуздали их и стали затягивать подпруги.
— Послушайте, дон Луи, — сказал, наконец, младший из незнакомцев, — у меня так тяжело на сердце, что я непременно должен сказать вам, что меня гнетет, хотя бы вы и рассердились.
— Говорите, друг мой, — отвечал его спутник с грустной улыбкой. — Да я и сам знаю, что заставляет вас задуматься.
— Может быть, хотя, признаюсь вам, меня это удивляет.
— Ну, слушайте, Весельчак… Вас, конечно, очень интересует, да и не могло не интересовать, почему я так грубо разговаривал с этим господином, которого всего только минутой раньше увидел в первый раз в своей жизни.
— Верно! Сколько я ни ломал себе голову, так и не мог объяснить, чем вызвано было ваше странное поведение…
— Не ломайте себе голову попусту, друг мой!.. Я, поступая так, поддался тайному предчувствию и действовал почти инстинктивно. Я сам не знаю, почему все так вышло.
— Как это странно!
— Вам, конечно, знакомо инстинктивное отвращение, которое испытываешь, прикасаясь к пресмыкающемуся?
— Да.
— Ну так вот! Когда этот человек стал подходить ко мне, я, еще даже не глядя на него, уже чувствовал, что он приближается… сердце мое учащенно билось… А когда он заговорил, у меня так болезненно сжало грудь, что я готов был упасть в обморок.
Весельчак с минуту смотрел на него, а затем сказал:
— И вы на этом основании решили…
— И я решил, — перебил его старший, — что этот человек рано или поздно станет моим врагом, и я боюсь, что встреча с ним в такой день будет для меня даже роковой.
— Послушайте, мой друг, но ведь это невозможно. Вы уезжаете из страны, чтобы больше никогда уже сюда не возвращаться, так как, несмотря на все наши старания, вам не удалось найти того, ради кого вы сюда приехали. Человек, которого вы сегодня встретили, один из высших офицеров мексиканской армии и, по всей вероятности, никогда не; покинет свою родину… Где же можете вы с ним встретиться?
— Не знаю, Весельчак, не люблю загадывать вперед. Я, например, твердо решил, проводив вас до асиенды дель-Милагро, отправиться в Гуаймас, сесть там на первый попавшийся корабль и уехать из Мексики навсегда. А между тем, повторяю вам, я убежден, что еще раз встречу этого человека и встречу как врага. Встреча эта будет роковой для одного из нас.
— Хорошо, хорошо, пусть будет по-вашему, я не стану больше спорить по этому поводу. Нам пора уже и отправляться, так как сегодня предстоит длинный переезд.
— Да, правда, нам пора ехать… Забудьте, милый друг, мою болтовню о разных предчувствиях. Как Бог даст, так и будет.
— Аминь! — отвечал Весельчак. — Вот таким я хотел бы вас видеть всегда. В такие минуты вы похожи на храброго Рафаэля, на моего дорогого друга Чистое Сердце, с которым я хочу вас познакомить.
— Вы доставите мне этим величайшее удовольствие.
Они вскочили на лошадей, заплатив трактирщику за постой и за корм и покинули месон де-Сан-Хуан. Друзья поехали шагом по дороге к ущелью дель-Маль-Пасо.
Они довольно долгое время ехали молча, не обмениваясь ни одним словом. Наконец, канадец решился нарушить это молчание и, обращаясь к своему спутнику, сказал:
— Послушайте, дон Луи, если полковник сказал нам правду, то двое таких людей, как мы с вами, могли бы оказать ему, в случае надобности, большую услугу.
— А какое нам дело до него? — грубым тоном спросил дон Луи.
— Конечно, никакого, если бы речь шла только об этом — почему-то антипатичном вам — полковнике. Я предоставил бы ему выпутываться, как он сам знает, если на него нападут сальтеадоры.
— Ну?
— Вы меня не понимаете?
— Нет, клянусь честью.
— Разве вы не видели молодой девушки, которая отправилась вместе с ним?
— Конечно, видел.
— Подумайте!… Какое это было бы несчастье!..
— Клянусь Богом! — живо перебил его граф де Пребуа-Крансе (таково настоящее имя старшего из путешественников), — как это раньше мне не пришло в голову? Бедная молодая девушка! Вперед, Весельчак, вперед! Ее надо спасти! Во что бы то ни стало!
— А! — вскричал канадец. — Я знал, что, в конце концов, сумею задеть вас за живое!
Всадники пригнулись к шеям лошадей и, как вихрь, помчались по следам, оставленным кавалькадой.
Не проехали еще и мили — как до них уже донеслись громкие крики и выстрелы.
— Вперед! Вперед! — закричал граф, пришпоривая лошадь.
— Вперед! — повторил за ним Весельчак.
Ураганом влетели они в ущелье и, как два демона, смело бросились в самую гущу схватки.
Разрядив винтовки, они схватили их за дула и принялись направо и налево наносить удары прикладами.
Неожиданно явившаяся помощь подоспела вовремя: трое из слуг, составлявших конвой, были убиты, дон Корнелио лежал раненый на земле, а сам дон Себастьян, прислонившись к гранитной скале, отчаянно отбивался от пяти или шести бандитов.
Эль-Бюитр схватил донью Анжелу и, несмотря на ее крики и сопротивление, успел уже перекинуть через седло.
Дон Луи налетел на похитителя и сильным ударом приклада по голове свалил с лошади, бандит замертво грохнулся на землю. Молодая девушка была свободна.
Весельчак, со своей стороны, тоже не терял времени даром, он без милосердия избивал попадавшихся ему под руку бандитов.
Сальтеадоры, застигнутые врасплох внезапным нападением и не знавшие числа нападавших на них новых врагов, сразу лишились мужества и, охваченные паническим страхом, бросились бежать в разные стороны.
Эль-Бюитр — и на этот раз — избежал петли, благодаря Эль-Гарручоло. Тот, рискуя собственной жизнью, взвалил на плечи своего капитана и спас его от заслуженного наказания.
Разбойники потеряли две трети всей шайки. Когда восстановилось спокойствие, дон Себастьян горячо поблагодарил обоих незнакомцев за оказанную помощь, которая явилась так вовремя.
Дон Луи вежливо, но очень холодно выслушал благодарные слова полковника и в ответ сказал дону Себастьяну, что лучшей наградой для него служит сознание, что он поступил хорошо. Несмотря на усиленные просьбы категорически отказался назвать свое имя, причем отказ объяснил тем, что он навсегда покидает Мексику и потому не желает взваливать полковнику на плечи такое тяжелое бремя, как благодарность.
При последних его словах Анжела подошла к дону Луи и с улыбкой кроткого упрека сказала ему:
— Я нахожу естественным, что вы, человек, спасший нам жизнь, не придаете этому никакого значения, но мы с отцом всегда будем помнить вас.
И прежде чем дон Луи мог что-либо возразить, очаровательная девушка подпрыгнула, как молодая лань, обняла его за шею и, подставляя свой чистый лоб, сказала со слезами в голосе:
— Поцелуйте меня, мой спаситель!
Граф, видимо, сильно взволнованный таким поступком наивного создания, запечатлел почтительный поцелуй на лбу девушки, отворачиваясь, чтобы не заметили, какую нежность и грусть чувствует он.
Донья Анжела, улыбаясь и краснея, бросилась в объятия к отцу, оставив в руках у дона Луи маленький образок, который обыкновенно носила на шее.
— Сохраните его на память обо мне, — сказала она. — Он принесет вам счастье.
— Да, я сохраню его, сеньорита, — ответил граф, пряча образок на груди, — как воспоминание о той минуте счастья, которую вы, сами того не зная, заставили меня сегодня испытать. Оказалось, что я ошибался, и сердце мое не совсем еще умерло.
Затем все занялись приготовлениями к отъезду. Дон Себастьян, лишившийся своих слуг, не мог и думать о продолжении путешествия. Он хотел возвратиться в Гвадалахару, чтобы там набрать другой конвой, который дал бы ему возможность не подвергать дочь опасности. При этом полковник оказался в сильном затруднении: как быть ему с доном Корнелио, которого он не хотел бросить, но не имел возможности взять с собой.
— Я беру на себя заботу об этом человеке, senor caballero, — сказал ему дон Луи. — Не беспокойтесь о нем, мы не особенно торопимся и отвезем его в месон де-Сан-Хуан, где будем ухаживать за ним до тех пор, пока он совсем не поправится.
Два часа спустя оба отряда расстались перед воротами трактира Сакаплаты , который испуганно наблюдал за их возвращением. Но полковник счел более подходящим, учитывая интересы дона Корнелио, сделать вид, что ему ничего не известно об участии трактирщика в нападении сальтеадоров, чуть не стоившем жизни ему и его дочери.
Дон Себастьян и дон Луи на прощанье обменялись холодными поклонами, убежденные, что им больше никогда не придется встретиться.
До открытия богатых россыпей в окрестностях Сан-Франциско, Калифорния была совершенно дикой и неизвестной страной. Порт Сан-Франциско, самый красивый и самый большой в мире, которому в ближайшем будущем суждено сделаться центром всей торговли в Тихом океане, посещался тогда одними китоловами — они заходили в эти места в определенное время года ловить китов.
Незначительное число индейцев из племени Плоскоголовых бродили в обширных лесах, покрывавших побережье. В стране, которой теперь овладела промышленная лихорадка и которая на всех парусах идет вслед за прогрессом, в то время только хищные звери чувствовали себя полноправными хозяевами.
Бывший офицер швейцарской гвардии короля Карла X[38] основал маленькую колонию на территории Сан-Франциско и занимался заготовкой строевого леса, который он распиливал на доски на нескольких водяных мельницах.
Вот каковой была эта страна, когда внезапно, как удар грома, разнеслась весть об открытии богатых золотых россыпей в Калифорнии.
С этого момента все, точно под влиянием волшебной палочки могучего волшебника, моментально преобразилось. Со всех частей света сюда стали стекаться авантюристы, принося с собой и лихорадочную деятельность, и ту безграничную смелость, которая не знает никаких препон и храбро преодолевает все препятствия.
Там, где тянулись мрачные таинственные леса, старые как сам мир, вырос город и всего через несколько месяцев количество жителей исчислялось десятками тысяч. В его гавани, до сих пор пустовавшей, виднелись многочисленные вымпелы кораблей всех величин и всех наций, — это все вызвала золотая лихорадка.
В погоне за россыпями тут происходило настоящее столпотворение: бездомные бродяги и знатные дворяне, солдаты и священники, дипломаты и врачи, — все они стремились сюда. Их одинаково влекло магическое слово «золото», и ради него они, не задумываясь, пускали в дело кинжал или револьвер.
За золото эти люди готовы были продать и совесть, и честь, и даже самих себя!
В эпоху, которой посвящен рассказ, золото только что было открыто и Калифорния находилась, так сказать, в самом разгаре золотой лихорадки.
Это было года три спустя после событий, описанных в предыдущих главах…
В Сьерра-Неваде, на живописных склонах, полого спускающихся к морю, в чаще огромного девственного леса, в ста милях от Сан-Франциско, между этим городом и Лос-Анджелесом, весь день стояла удушливая жара. К вечеру с моря подул легкий ветерок и немного освежил атмосферу. Но ветер скоро совсем стих, и снова наступила та же удушливая жара.
Пернатое население лесов, забившись в густую листву, тоже, видимо, сильно страдало от жары и только изредка давало знать о себе резкими нестройными криками. Отвратительные аллигаторы, мокнущие в болотной грязи или же растянувшиеся вблизи высохших пней, видневшихся там и здесь, были единственными живыми существами, оживлявшими пейзаж. Мрачное, гнетущее впечатление усиливалось слабым, бледным и дрожащим светом луны, лучи которой едва пробивались сквозь зеленый лесной купол.
На одной из бесчисленных тропинок, протоптанных хищниками во время их ежедневных странствований на водопои, послышался топот лошадиных копыт, и из чащи показались два всадника. Они остановились на прогалине, образовавшейся благодаря тому, что на этом месте упало на землю несколько десятков деревьев, покрытые мхом стволы которых уже представляли собой одни гнилушки.
Оба всадника были одеты так, как одеваются охотники или лесные бродяги. Составлявшие их вооружение американские карабины, длинные ножи — мачете и, кроме того, свернутые и привязанные к седельным лукам реаты говорили, что принадлежат они к числу так называемых
Но на том и кончалось все сходство между ними, потому что один из них был, несомненно, европеец, а его спутник, со своим оливковым цветом кожи и резкими, грубоватыми чертами лица мог служить превосходнейшим типом индейца из Чили, где туземцы известны под именем арауканов[39]. Арауканы, пожалуй, единственное из всех туземных племен Нового Света, сумевшее даже до настоящего времени сохранить чистоту своей крови и заставить уважать свою независимость.
Выехавшие на прогалину были не кто иные, как Валентин Гилуа, или Искатель Следов, и Курумилла, его молчаливый и самый преданный друг и товарищ с тех пор, как судьба много лет тому назад привела Валентина в Арауканию.
Годы почти не повлияли на их внешность: они держались прямо и казались очень сильными.
И только на лице француза прибавилось несколько новых морщин, да несколько серебристых нитей примешалось к его волосам. Черты лица стали как будто острее, а смелый и открытый взгляд как будто еще глубже проникал в душу собеседника. Было заметно, что над головой этого человека пронеслось немало бурь и победа досталась ему не даром.
Индеец был все так же, как и прежде, угрюм и сосредоточен. Годы оказали еще меньшее влияние на его могучую натуру, они лишь увеличили его обычную молчаливость и накинули на его темное лицо более густое покрывало того невозмутимого внешнего спокойствия, которое так свойственно почти всем туземцам Америки.
Хотя всадники ехали рядом, они не разговаривали, и каждый молча думал про себя свою думу.
По временам Валентин Гилуа останавливался и внимательно осматривался, затем продолжал продвигаться вперед, с сомнением покачивая головой.
Каждый раз, как охотник останавливал своего коня, Курумилла сейчас же следовал его примеру, но при этом ни одним словом, ни одним жестом не показывал, что хоть сколько-нибудь интересуется, зачем так часто останавливается его друг.
Между тем лес с каждым шагом становился все гуще, а тропинка все уже, и, по-видимому, лошади скоро уже не смогут продвигаться вперед из-за лиан, которые образовывали здесь почти непроходимую зеленую завесу.
Наконец, оба всадника достигли, хотя и с большим трудом, прогалины, о которой мы только что говорили. Добравшись до этого места, Валентин Гилуа остановил лошадь и, облегченно вздохнув, сказал своему спутнику:
— А знаете что, милый друг Курумилла? Я поступил как настоящий сумасшедший, когда поверил вам и согласился ехать с вами сюда… Теперь я ясно вижу, что мы заблудились.
Индеец отрицательно покачал головой.
— Гм! Я знаю, что никто лучше вас не сумеет обнаружить следы и идти по ним, что вы почти всегда сумеете отыскать настоящую дорогу даже там, где никогда не бывали раньше… Но так темнеет, что я, например, почти ничего не вижу в двух шагах от себя… Сознайтесь, что мы заблудились. Pardieu![40] Это ведь может случиться со всяким. По-моему, нам лучше всего оставаться здесь и дожидаться, пока взойдет солнце, а уже потом, днем, продолжать наши поиски. Почти два часа мы пытаемся доказать себе, что все еще идем верной дорогой.
Курумилла, не отвечая ни слова, соскочил с лошади и принялся исследовать прогалину во всех направлениях. Через несколько минут он вернулся к своему другу и сделал жест, который означал, что он хочет снова сесть на лошадь.
Валентин Гилуа внимательно следил за всеми его движениями.
— Ну! — сказал он, кладя руку на плечо индейцу. — Вы до сих пор еще не убедились?
— Еще один час, — отвечал индеец, мягко высвобождаясь и вновь садясь на лошадь.
— Parbleu![41] — проговорил Валентин. — Признаюсь вам, мне сильно начинает надоедать эта игра в прятки в непроходимом лесу, и, если вы не дадите мне убедительного доказательства, я не сделаю дальше ни одного шага.
Курумилла нагнулся и, показывая ему небольшого размера вещицу, которую он держал в руке, сказал:
— Посмотрите.
— Э-э! — с удивлением проговорил Валентин, тщательно осмотрев вещь, которую ему передал ему спутник. — Что это за штука? Ба-а! Да как же я сразу не узнал? Это портсигар, и даже очень красивый, честное слово!.. В нем осталась одна сигара.
Охотник с минуту молча рассматривал портсигар, а затем продолжал:
— Правда, я уже давно не видел этих предметов роскоши, от которой я отрекся, чтобы вести жизнь вольного охотника. Где вы нашли это, Курумилла?
— Здесь, — отвечал индеец, указывая рукой на то место, где он обнаружил находку.
— Отлично! Владелец портсигара не должен быть особенно далеко от нас, а поэтому едем дальше.
Валентин Гилуа спрятал портсигар, и оба всадника продолжали путь.
Миновав прогалину, они свернули на тропинку, которая, постепенно сужаясь, тянулась почти на целую милю. Затем она стала понемногу расширяться, и вскоре, благодаря пробившемуся сквозь поредевшую листву лунному свету, они увидели на тропинке массу свежих следов, оставленных большими животными с раздвоенными копытами, которые, проходя, сильно помяли кусты и поломали ветви.
— Вперед! — весело крикнул Валентин Гилуа. — Я ошибался, Курумилла. Мы, оказывается, все время были на верной дороге, и теперь скоро нагоним тех, кого так давно ищем.
Нечто вроде улыбки готово было промелькнуть на угрюмом лице индейца, но попытка эта не удалась, и вместо улыбки получилась только гримаса. Вдруг Курумилла схватил за узду лошадь своего спутника и, нагнувшись вперед, сказал ему:
— Слушайте!
Валентин Гилуа стал внимательно прислушиваться, но прошло несколько минут, прежде чем он стал в состоянии различить что-либо другое, кроме тех смутных, таинственных звуков, которые никогда не прекращаются в лесу. Наконец ветер донес до него некий новый слабый звук.
Охотник удивленно выпрямился.
— Pardieu! — вскричал он. — Этот музыкант выбрал самое подходящее время для концерта. Мне очень интересно поближе взглянуть на этого чудака. Вперед! Вперед!
Проехав еще около четверти мили, они смогли разглядеть сквозь деревья свет костра и отчетливо услышали звучный мужской голос, который пел под аккомпанемент хараны.
Охотники в удивлении остановились и стали слушать.
— Клянусь Богом! — прошептал француз. — Да ведь это романсеро про короля Родриго!.. Незнакомец поет его ночью в чаще американского девственного леса!.. Никогда еще в жизни моей пение не действовало так на мое сердце! Кто бы ни был этот певец, я непременно хочу видеть человека, который, сам того не зная, доставляет мне такое большое удовольствие… Будь это хотя бы сам черт, но я пожму ему руку раньше, чем последние аккорды перестанут звучать на струнах его хараны.
И не раздумывая больше, Валентин, сделав Курумилле знак следовать за собой, решительно направился к тому месту, где виднелся свет костра.
Заслышав топот лошадиных копыт, незнакомец моментально перебросил за спину свою харану и поднялся во весь рост, со шпагой в правой руке и револьвером в левой.
— Ола! — смело крикнул он. — Остановитесь, пожалуйста, caballero, или я буду стрелять.
— Сохрани вас Бог от этого, senor caballero, — отвечал Валентин Гилуа, считая, однако, необходимым исполнить приказание, отданное таким решительным тоном. — Вы рискуете убить друга, а они так редки в глуши, что их никогда не следует приветствовать с пистолетом в руке.
— Гм! Мне очень приятно слышать это, если только вы говорите правду, caballero, — продолжал незнакомец, все еще держась настороже. — Я был бы премного обязан, если бы вы сказали мне, кто вы такой и что вам здесь нужно… И тогда нам можно будет и познакомиться поближе.
— За этим дело не станет, сударь… Я не вижу никаких затруднений для исполнения вашего желания, тем более что осторожность есть одна из самых главных добродетелей, обязательных в тех местах, где мы находимся.
— Клянусь Богом! Вы и в самом деле, должно быть, хороший человек! Надеюсь, что мы с вами станем настоящими друзьями. Я представлюсь первым, это займет не много времени.
— Говорите, пожалуйста.
Незнакомец заткнул револьвер за пояс, сделал два или три шага вперед, снял левой рукой свою широкую шляпу, длинное перо которой коснулось земли, и, почтительно кланяясь своему собеседнику, сказал:
— Senor caballero, меня зовут дон Корнелио Мендоса-и-Аррисабаль, я астурийский дворянин, благородный, как король, и бедный в настоящую минуту, как церковная мышь…
— Вот эти
Произнеся эту маленькую речь, молодой человек снова поклонился, надел на голову шляпу и стал ждать ответа.
Валентин внимательно слушал рассказ, и в то время, когда незнакомец упомянул о своем компаньоне, молния радости сверкнула у него в глазах.
— Caballero, — отвечал он, в свою очередь обнажая голову, — мой друг и я, мы двое лесных бродяг, охотники или следопыты, смотря по тому, как вам угодно будет нас назвать… Завидев издали огонь и услышав пение, — должен заметить, вы прекрасно поете, — мы направились в вашу сторону с тем, чтобы попросить у вас того гостеприимства, в котором никогда не отказывают в прерии… При этом мы предлагаем вам, если нужно, имеющийся у нас запас провизии и обещаем быть верными товарищами все то время, пока мы будем наслаждаться вашим приятным обществом.
— Добро пожаловать, senores caballeros, — пригласил их дон Корнелио, — прошу вас, пожалуйста, считать своей собственностью то немногое, что нам здесь принадлежит.
Охотники поклонились и слезли с лошадей.
Дон Корнелио оказал гостеприимство совершенно незнакомым ему охотникам с тем оттенком непринужденной любезности, которая так характеризует испанцев.
Хотя, по словам дона Корнелио, у него и у самого ничего не было, он так добросердечно предложил своим гостям то немногое, чем обладал, что последние не знали, как и благодарить его за оказанное внимание.
За ужином гости с аппетитом ели куски вяленого мяса и лепешки из маиса, которые запивали пульке[43] и мескалем[44], а затем, завернувшись в свои сарапе, улеглись на земле, ногами к огню, и вскоре уже казались погруженными в глубокий сон.
Дон Корнелио опять взялся за свою харану. Прислонившись к стволу лиственницы, он тихим голосом начал петь один из бесконечных куплетов испанского романсеро и, бодрствуя таким образом, поджидал возвращения своего компаньона.
При бледном свете луны и смутном отблеске огня виднелось стадо бычков, голов в сто или сто пятьдесят, сбившихся в кучу, и несколько лошадей, которые, фыркая и стуча копытами, доедали свою порцию корма. Испанец не переставая бренчал на своей гитаре, а оба охотника мирно спали.
Так прошло часа два, и ничто не нарушало царствовавшего на биваке покоя. Луна все более и более склонялась к горизонту. Пальцы дона Корнелио костенели, глаза его смыкались, и время от времени, несмотря на все его усилия не заснуть, голова клонилась на грудь. Побежденный усталостью, испанец готов был уже поддаться сну, как вдруг внезапный шум пробудил его от дремоты.
Мало-помалу этот шум, сначала отдаленный и неясный, становился все сильнее — и на прогалине показался всадник, вооруженный длинным копьем, который гнал впереди себя с дюжину полудиких быков и
Устроив с помощью дона Корнелио быков, вновь прибывший — а это был не кто иной как граф Луи де Пребуа-Крансе — спрыгнул с лошади и присел к огню.
— А! — проговорил он, бросая косой взгляд на лежавших у огня незнакомцев; несмотря на шум, произведенный его появлением, они все еще спали или казались спящими. — У нас гости?
— Да, — ответил дон Корнелио. — Два охотника из прерий. Мне казалось, что неловко отказывать им, раз они просят позволения провести ночь у нашего костра.
— Вы хорошо сделали, дон Корнелио. В прерии никто не только не имеет права отказывать чужестранцу, который просит у вас позволения присесть у огня, но даже обязан разделить с ним свой ужин.
— Я и сам так думал.
— А теперь, дорогой мой, ложитесь рядом с нашими гостями и отдохните. Продолжительное бодрствование после тяжелого вчерашнего дня должно было сильно утомить вас.
— А как же вы сами, дон Луи?.. Неужели вы так и не ляжете в эту ночь? Отдых вам необходим еще больше, чем мне.
— Позвольте мне покараулить до утра, друг мой, — отвечал граф, грустно улыбаясь. — Сон бежит от моих глаз.
Дон Корнелио не стал настаивать, он уже давно успел привыкнуть к характеру своего компаньона и считал совершенно бесполезным спорить с ним в подобных случаях. Несколько минут спустя, закутавшись в свой сарапе и положив под голову харану вместо подушки, испанец уже спал, как убитый.
Дон Луи подбросил несколько охапок хвороста в костер, грозивший угаснуть, скрестил руки на груди и, прислонившись спиной к дереву и устремив глаза куда-то вдаль, погрузился в свои думы. Думы эти, по всей вероятности, были не очень веселые, потому что слезы показались у него на глазах и медленно покатились по бледным щекам, в то время как сдавленные вздохи вырывались у него из груди, а с губ срывались отрывистые слова.
Едва только успел заснуть дон Корнелио, как охотник из прерий, спавший, по-видимому, до сих пор, крепко, вдруг поднялся и крадучись подошел к сидевшему под деревом графу.
Так прошло несколько часов. Луи сидел все еще погруженный в свои грустные думы, а Валентин Гилуа стоял за его спиной, опершись на ружье.
Звезды гасли одна за другой в глубинах неба, опалового цвета полоска показалась на горизонте; птицы пробуждались в листве. Близился восход солнца.
Дон Луи опустил голову на грудь.
— Зачем дальше бороться? — прошептал он грустно. — Чего мне еще ждать?
— Недостойные слова в устах такого мужественного человека, как граф Луи де Пребуа-Крансе, — тихо, но твердо, с упреком проговорил мягкий и мелодичный голос над самым ухом графа.
Граф вздрогнул, словно от электрической искры, нервная дрожь сотрясла все его тело, и он вскочил одним прыжком, глядя блуждающим взором на того человека, который так неожиданно ответил на слова, вырванные у него страданием.
Охотник не изменил позы. Глаза его упорно смотрели на графа с выражением жалости и отцовской доброты.
— О! — прошептал граф, в страхе проводя рукой по вспотевшему лбу. — Это не он! Это не может быть он! Валентин, брат мой! Неужели это ты? А я уж не надеялся еще раз увидеть тебя! Отвечай же, ради самого неба! Ты это или нет?
— Это я, брат, — мягко ответил охотник. — Бог снова ставит меня на твоем пути в ту самую минуту, когда ты приходишь в полное отчаяние.
— О! — простонал граф с тем выражением, передать которое невозможно. — Я тебя давно уже ищу! Я давно зову тебя!
— И я пришел!
— Да, ты пришел, Валентин!.. Но — увы! — уже слишком поздно. Теперь во мне все умерло: и вера, и надежда, и храбрость… Мне остается только одно — лечь в могилу, где похоронены мои надежды и мое исчезнувшее счастье!
Валентин молча смотрел на своего друга… Волна воспоминаний подкатила к сердцу охотника.
Затем он обнял графа и, целуя его в лоб, сказал:
— Ты много страдал, мой бедный Луи, и меня не было здесь, чтобы тебя поддержать и защитить. Но, — добавил он, смотря на небо глазами, полными грусти и покорности воле Провидения, — я тоже испытал, Луи, много горя в глубине этих прерий, где я искал покоя и забвения… Сколько раз казалось мне, что я погибну от отчаяния, сколько раз казалось мне, что я не только близок к сумасшествию, но и совсем схожу с ума, и, несмотря на это, брат мой, я все-таки до сих пор живу, борюсь и надеюсь! — закончил он так тихо, что граф едва мог расслышать последние слова.
— О! Если бы ты знал, как я рад, что случай соединил нас в то самое время, когда я уже потерял всякую надежду увидеть тебя, Валентин.
— Это произошло не случайно, брат!.. Это устроил Господь!.. Я искал тебя.
— Ты меня искал… здесь?
— А почему же и нет? Да разве ты сам приехал в Мексику не затем, чтобы меня разыскать?
— Да, но каким же образом ты это узнал? Валентин улыбнулся.
— В этом нет ничего необыкновенного. Я в нескольких словах докажу тебе, что знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Мне известно почти все, что случилось с тобой с самой нашей разлуки на асиенде Палома.
— Это странно.
— Почему? Разве три месяца тому назад тебя не было на асиенде дель-Милагро?
— Да, я был там.
— Ты оказался на ней на обратном пути с Дикого Запада, куда ты ездил в поисках богатых золотоносных россыпей.
— Это правда.
— В этой экспедиции тебя сопровождали два человека?
— Да, канадский охотник и вождь команчей.
— Верно. Охотника звали Весельчак, а индейского вождя — Орлиная Голова. Разве это не так?
— Так.
— Ты сообщил Весельчаку причину снедающей тебя грусти, добавив, что не питаешь почти никакой надежды на успех, а прибыл в Мексику для того, чтобы разыскать твоего самого дорогого друга, с которым уже много лет разлучен.
— Да, помню, все это я ему говорил.
— Остальное, кажется, понять не трудно. Я давно уже дружу с Весельчаком, и вот однажды Бог свел нас с ним лицом к лицу во время одной охоты на Рио-Колорадо. Вечером мы, по обыкновению, беседовали у костра, на котором готовился ужин, и Весельчак между прочим рассказал мне, что расстался с тобой всего несколько дней назад. В первый момент, поглощенный собственными мыслями, я не обратил особого внимания на его рассказ. Когда же он стал рассказывать о вашей встрече в пустыне с графом де Лорайль, имя твое, произнесенное Весельчаком, заставило меня внезапно вздрогнуть. Тогда я начал подробно расспрашивать, заставляя его двадцать раз повторять одно и то же. Решив, что мне надо делать дальше, я через два дня отправился разыскивать тебя. Вот уже целых три месяца я иду по твоим следам и только сегодня, наконец, тебя нагнал и, надеюсь, больше уже не расстанусь с тобой никогда, — проговорил Валентин, подавляя вздох. — Но я не знаю, что с тобой было в эти три месяца. Расскажи, что ты делал все это время. Я тебя слушаю.
— Да, я все скажу. Я хотел встретить тебя не только потому, что это доставляет мне большую радость, но я собирался при этом еще потребовать исполнения данной тобой клятвы.
Охотник нахмурил лоб и сдвинул брови.
— Говори, — сказал он затем, — я тебя слушаю. Что же касается моей клятвы, то на этот счет можешь быть совершенно спокоен. Я сдержу ее, когда настанет время.
— Однако солнце уже восходит, — заметил Луи с грустной улыбкой, — и прежде, чем исполнить твое желание, я должен заняться скотиной, — этого ведь нельзя откладывать.
— Ты совершенно прав, я буду помогать тебе.
В эти минуты мрак рассеялся, точно по мановению волшебного жезла, лучезарное солнце показалось на горизонте, и тысяча всевозможных пород птиц, скрывавшихся в зеленой листве, приветствовали появление дневного светила пением веселого утреннего гимна.
Дон Корнелио и Курумилла стряхнули с себя оцепенение сна и открыли глаза.
Индейский вождь поднялся и своим обычным, медленным и величественным шагом направился к Валентину.
— Брат, — сказал последний, беря за руку араукана, — я не один тебя искал, со мной был еще друг. Сердце и рука его всегда были к моим услугам, он всегда являлся ко мне в минуту радости и в минуту горя.
Дон Луи несколько мгновений с удивлением смотрел на индейца, на которого ему указывал охотник и который неподвижно, как мраморное изваяние, стоял перед ним; затем мало-помалу лицо его прояснилось и он, протягивая руку индейцу, сказал ему взволнованным голосом:
— Курумилла, брат мой!
Такое доказательство дружбы после стольких лет разлуки, такое искреннее волнение со стороны человека, которому Курумилла некогда столько раз доказывал свою преданность, моментально растопило лед, сковывавший сердце индейца. Он побледнел — если только это выражение применимо к краснокожим, лица которых в минуту сильного волнения принимают землистый оттенок — и судорога сотрясла все тело.
— О! Брат мой Луи! — вскричал он, будучи не в силах сдержать волновавшие его чувства.
Рыдание, похожее на рычание льва, вырвалось из его груди, и вождь, стыдясь, что таким образом обнаружил слабость, быстро отвернулся и спрятал лицо в складках плаща.
Подобно всем первобытным и энергичным натурам, человек этот, которого не могли сломить никакие бедствия, был разбит, как слабое дитя, радостью при виде дона Луи. Валентин любил его больше, чем брата, и его потерю так долго оплакивал.
— Ты не покинешь меня больше, брат мой? — спросил Луи с беспокойством.
— Нет, теперь ничто нас уже не разлучит.
— Спасибо, — просто сказал граф.
— Ну, а теперь довольно об этом, — заговорил Валентин веселым тоном, желая дать разговору другое направление. — Займемся лучше скотиной.
Вскоре на биваке уже все пришло в движение.
Дон Корнелио отказывался верить своим глазам — так странно было то, что он видел. Эти охотники, приехавшие всего несколько часов тому назад и уже успевшие так подружиться с его компаньоном, казались ему, если не подозрительными, то очень странными, и сильно интересовали его. Но дон Корнелио был философ, хотя и очень любопытный. Уверенный, что все рано или поздно выяснится к общему удовольствию, он весело принялся за свое дело, решив не задавать пока никаких вопросов и не требовать объяснений. Эти два помощника, которых ему послал случай, были как нельзя более кстати: ему и графу предстояло гнать большое стадо полудиких животных еще довольно далеко, и путешествие, наверное, займет немало времени.
Надо самому изучить тяжелые обязанности вакеро[45] великих американских саванн, чтобы составить понятие о бесчисленных затруднениях, которые приходится преодолевать, пробираясь целые сотни миль через девственные леса и бесплодные песчаные степи со стадом
Надо быть отчаянным человеком, как дон Луи, и беспечным философом, как дон Корнелио, чтобы решиться заняться таким делом, потому что, кроме этих опасностей, гуртовщики должны помнить еще о
Долго ломал себе голову Валентин Гилуа, чтобы объяснить, каким образом его друг, который всегда был таким изнеженным и слабым, вдруг решился вести подобный образ жизни.
Но его удивление перешло почти в восторг, когда он увидел своего друга на деле. Увидел холодную энергию, которая заменила собой беспечную слабость знатного дворянина и его прежнюю нерешительность.
Валентин Гилуа молча изучал его в течение всего времени, пока они занимались восстановлением порядка в стаде и готовились к продолжению путешествия.
— О! — проговорил он про себя. — Какое, однако, хорошее влияние оказало несчастье на этого человека! В глубине этого разбитого горем сердца еще не все замерло, и я сумею заставить его пробудиться, когда настанет время.
И тут впервые за время долгой разлуки чувство тайной радости проникло в сердце Искателя Следов.
Прошло несколько дней, но друзья почему-то не думали возобновлять прерванной беседы. Они благополучно продолжали свой путь к Сан-Франциско.
Хотя Валентин и Курумилла впервые путешествовали так далеко от областей, где обыкновенно странствовали, их опытность хорошо заменяла знание местности. Путники всегда вовремя и всегда удачно избегали препятствий, грозивших их путешествию, и умели предвидеть опасности, хотя и отдаленные, но которые привычка к жизни в прерии заставляла их угадывать, как будто они руководствовались инстинктом.
Оба старых друга наблюдали или, лучше сказать, изучали один другого. Им это было необходимо после длительной разлуки, слишком долго они жили каждый в своей среде, и эта среда могла не только изменить их характеры, но и оттолкнуть их друг от друга.
Но, очевидно, воспоминание о дружбе было так живо, доверие так велико, а преданность так истинна, что через пятнадцать дней, в продолжение которых они поочередно касались самых разнообразных вопросов, в то же время не затрагивая того, который им так необходимо было исчерпать до самого дна, они убедились, что остались такими же друзьями, какими были и до расставания.
В течение этих пятнадцати дней граф Луи, счастливый тем, что снова увидел друга детства, потому, что сознавал его превосходство над собой, ни разу не обнаружил желания занять независимое положение по отношению к бывшему спаги[47] и незаметно для самого себя снова попал под нравственную опеку, которую последний так долго имел над ним.
Другие два лица тоже жили в наилучшем согласии, — дон Корнелио, может быть, по беспечности, а Курумилла из гордости.
Испанец, влюбленный в свободу, счастливый возможностью жить кг открытом воздухе, не заботясь ни о чем, весело погонял своих
Курумилла, следуя своей натуре, был все так же осторожен, как и пятнадцать лет тому назад, если не больше. Он, казалось, все гкдел и слышал даже в то время, когда спал, а днем бдгтелькый арауканский вождь то и дело метался, не говоря кн слова, от одного конца стада к другому и так хорошо охранял общую безопасность, что не произошло никакой несчастной случайности за все время путешествия. Не произошло, но до того момента, с которого мы станем продолжать каш рассказ.
Они спустились с лесистых откосов Сьерры-Невады и вступили в бесплодные песчаные степи, простирающиеся до самого моря. Здесь на своем пути, за исключением Сан-Хосе и Монтеррея, двух полуразрушенных городов, путешественник встречает только низкорослые деревья и колючие кустарники, которые покрывают громадные пространства.
За три дня до прибытия в Сан-Хосе, собственно не город, а жалкое пуэбло, где находят себе временный приют охотники и погонщики, посещающие эти места, и где население, вымирающее от изнурительной лихорадки, не в состоянии оказать какую-либо помощь путешественникам (те, наоборот, сами должны его одевать и кормить), караван расположился лагерем на берегу небольшого ручья, где росло несколько деревьев и чахлых меските[49]. Морской ветер беспрестанно тряс их и покрывал тем мелким песком американских побережий, который набивается в глаза, в нос и в уши, и от которого нет никакого спасения.
Громадный огненный шар солнца погружался в море, дул очень свежий ветер, вдали на лазури неба виднелось несколько белых парусов. Подобно зимородкам перед бурей, они спешили добраться до Сан-Франциско. В степи слышался вой койотов, а сидевшие там и здесь на ветках птицы спрятали головки под крылья и готовились ко сну.
Путешественники загнали скот в наскоро устроенную загородку, зажгли костры, и после ужина каждый поспешил вознаградить себя несколькими часами отдыха после утомительного дневного перехода под жгучим солнцем.
— Ложитесь спать, — сказал Луи, — я буду стеречь в первую очередь, которую так любят лентяи, — добавил он, улыбаясь.
— Значит, я беру себе вторую очередь, — сказал Валентин.
— Нет, — вмешался Курумилла, — вторую возьму я себе. Глаза индейца хорошо видят ночью.
— Гм! — возразил охотник. — Но мне кажется, что и у меня зрение недурное.
Курумилла молча приложил палец к губам.
— Хорошо, хорошо, — продолжал охотник, — можете караулить за меня, вождь, раз вы этого хотите. Но только если вы устанете и захотите спать, разбудите.
Индеец в знак согласия молча кивнул головой.
Трое мужчин завернулись в свои сарапе и растянулись на земле, и только один Луи остался сторожить.
Ночь была великолепная, темно-голубое небо сияло бесчисленным множеством звезд, сверкавших как брильянты, полная луна лила свой бледный и фантастический свет; чистый прозрачный воздух давал возможность далеко видеть окрестности. Немного спустя поднялся легкий ветер, освежавший атмосферу, от земли поднимались острые и душистые благоухания; волны е таинственным рокотом выбрасывались на берег и тут замирали, а там, в прерии, в неясной дали, виднелись черные силуэты койотов, привлеченных стадом
Луи, очарованный чудным вечером, и невольно поддаваясь той неге саванн, которой поддаются даже самые закаленные люди, незаметно для самого себя отдался мечтам.
Он дошел уже до того состояния дремоты, где наступает граница бодрствованию и на смену ему идет сон, — но тут его пробудило от грез прикосновения руки, тяжело опустившейся ему на плечо, и чей-то голос чуть слышно прошептал над ухом:
— Берегись!
Луи, так неожиданно возвращенный из мира грез к действительности, раскрыл глаза и обернулся.
Над ним, согнувшись, стоял Курумилла. Индеец еще раз повторил то же самое слово, дополняя значение его красноречивым жестом.
Граф схватил карабин, лежавший возле него на земле.
— Что случилось? — глухо спросил он.
— Пойдемте, только хорошенько пригнитесь, чтобы вас не было видно, — отвечал тем же шепотом Курумилла.
Луи беспрекословно повиновался этому совету, всю важность которого он отлично понимал, и, чуть не ползком, стал пробираться в ту сторону, куда указывал индеец.
Вскоре они достигли большого раскидистого куста, где нашли дона Корнелио и Валентина. Те сидели в засаде и полными тревоги глазами старались вглядеться в ночной мрак.
— Бога ради! Скажите мне, друзья мои, что это значит? — спросил граф. — Кругом все тихо и спокойно… Скажите же мне, что, именно, вас так тревожит?
— Курумилла обнаружил сегодня вечером, за час до остановки, следы индейцев племени яки, а ты знаешь, брат, что эти демоны самые отчаянные разбойники и, очевидно, хотят попытать счастья отбить у нас быков.
— Но я все-таки не понимаю, что дает вам повод предполагать это? Следы могли быть оставлены и мирными путешественниками, и бродягами. Ничто не дает нам основания предполагать, будто эти люди, которых мы даже не видели, желают нам зла.
Мрачная улыбка скривила тонкие губы вождя, и, дотронувшись пальцем до руки графа и в то же время приподнимая свой плащ, он показал ему окровавленный скальп, висевший у него на поясе.
— О-о! — с удивлением сказал дон Луи. — Неужели эти демоны уже так близко подошли к нам?
— Да, и без Курумиллы, глаза которого всегда открыты, а ум постоянно бодрствует, ваши быки, по всей вероятности, были бы уже похищены более часа тому назад.
— В таком случае мне остается поблагодарить его, — проговорил граф с выражением досады, которой он не мог полностью скрыть. — Но, как вам известно, друзья, стоит только индейцам узнать, что они открыты, и их уже нечего больше бояться. Я думаю, что теперь, после полученного ими урока, мы можем считать себя в полной безопасности и не думать больше о них.
— Вовсе нет, брат, ты ошибаешься. Посмотри на твою
— Очень может быть, поэтому надо держаться настороже и нам.
Затем все четверо молча стали прислушиваться к тому, что происходило в прерии.
Так прошло около часа. Кругом все было спокойно, и ничто не указывало на близкую опасность.
Между тем быки жались друг к другу и совсем перестали есть, их беспокойство все росло.
Положение становилось тем более опасным, что в степи продолжала царить самая глубокая тишина, не показывалось ни одного индейца. Ни малейший признак не указывал, откуда нагрянут враги, которых все теперь ожидали с минуты на минуту.
Вдруг Курумилла протянул руку к северо-востоку и отрывисто произнес глухим голосом:
— Не шевелитесь!
Затем он передал Валентину Гилуа свою винтовку, растянулся на земле и, прежде чем его друзья могли догадаться, куда он хочет отправиться, индеец уже исчез
Три охотника обменялись взглядами и молча взвели курки, чтобы быть готовыми стрелять в любую минуту.
Трудно представить себе положение более тяжелое, чем положение храброго человека, который вынужден в незнакомой стране темной ночью ограждать себя от опасности, величины которой он не знает даже приблизительно. Снедаемый беспокойством, усугубленным молчаливой торжественностью прерии, он воображает, что ему грозит опасность гораздо более серьезная, чем она есть на самом деле, и чувствует, как храбрость его понемногу улетучивается под тяжестью напрасного ожидания.
Таково было положение, в котором находились трое белых охотников, а, между тем, это были три львиных сердца, вполне освоившихся с манерой индейцев вести войну. Никакая опасность, как бы ужасна и велика она ни была, не могла бы заставить их содрогнуться, случись это днем. Но в темноте, ночью, воображение рисует такие ужасные призраки, что самым отважным людям становится страшно — не опасность страшна сама по себе, а боязнь этой опасности.
Вдруг ужасный крик раздался невдалеке, сопровождаемый шелестом ветвей, падением тела на землю и бегством нескольких человек, черные силуэты которых промелькнули как тени.
Охотники произвели залп, стреляя наугад, и, вскочив на ноги, бегом поспешили в ту сторону, где, как им казалось, происходила борьба.
Когда они подбежали к месту битвы, Курумилла давил правой коленкой грудь человека, лежащего под ним, а левой рукой сжимал ему горло.
— О-о-а! — проговорил араукан, поворачиваясь к своим друзьям с выражением невыразимой ярости. — Вождь!
— Славная добыча! — сказал Валентин Гилуа. — Всадите нож в грудь этого негодяя, и конец.
Курумилла поднял нож, лезвие которого блеснуло голубоватым блеском.
— Одну минуту! — вскричал дон Луи. — Сначала узнаем, кто он такой, мы всегда успеем убить его, если захотим.
Валентин Гилуа пожал плечами.
— Предоставь вождю одному покончить с этим делом, — сказал он. — Он лучше нашего знает в этом толк. Раз удалось захватить одну из этих ехидн, ее надо сейчас же убить, а не то она рано или поздно непременно тебя укусит.
— Нет, — твердым тоном возразил граф, — я ни за что не могу допустить, чтобы при мне убивали человека! Не забывайте, что этот несчастный — дикарь, и поэтому ему можно извинить его поступок. А ты не имеешь никакого права подражать ему. Курумилла, пожалуйста, освободите вашего пленника, дайте возможность подняться, но только наблюдайте за ним, чтобы не убежал.
— Ты нехорошо делаешь, брат, — продолжал стоять на своем охотник. — Ты не знаешь этих демонов так, как я. Впрочем, поступай как хочешь…
Граф не ответил ни слова и только жестом подтвердил приказание Курумилле.
Араукан повиновался с видимой неохотой и помог своему полузадохнувшемуся пленнику приподняться, а затем, не спуская с него глаз, повел к огню, где уже собрались охотники.
Граф испытующим взором окинул пленного индейца.
Это был человек высокого роста, крепко сложенный, и еще молодой, с гордым и в то же время суровым лицом. В общем, несмотря на то, что он обладал наружностью человека скорее красивого, чем безобразного, во всех его манерах было столько низкого лукавства и свирепости, что все это не располагало в его пользу.
На нем было надето нечто вроде охотничьей блузы, без рукавов, из полосатого миткаля[50]. Она была стянута у бедер широким поясом из недубленой ланьей кожи, шаровары из такой же материи, как и блуза, спускались немного ниже колен, дальше шли гетры и мокасины[51], украшенные волчьими хвостами, как знак отличия для прославившихся воинов. Его волосы, заплетенные в косички, были приподняты с обоих сторон головы, а на затылке они ниспадали до самой поясницы; на шее у него висело несколько штук медалей, из которых одна, самая большая, была украшена не особенно искусным изображением генерала Эндрью Джексона, бывшего президента североамериканских Соединенных Штатов. Лицо индейца было раскрашено синей, черной, белой и красной красками.
Подойдя к костру, возле которого сидели охотники, индеец скрестил руки на груди, гордо приподнял голову и стал спокойно ждать, пока они соблаговолят с ним заговорить.
— Кто ты такой? — спросил его дон Луи по-испански.
— Микскоатцин.
— Гм! — пробормотал себе под нос Валентин. — У этого негодяя кличка-то как раз по шерстке[52], никогда еще в жизни не видал я такой отвратительной физиономии.
— Зачем пришел Микскоатцин в мой лагерь? — продолжал спрашивать Луи.
— Разве йори[53] этого не знает? — отвечал невозмутимый индеец. — Микскоатцин считается вождем яки.
— Ты хотел украсть моих быков, да?
— Яки не воры. Все, что находится на их земле, принадлежит им. Бледнолицые могут отправляться к себе по ту сторону великого соленого озера.
— Если я приговорю тебя к смерти, что ты на это скажешь?
— Ничего, это закон войны. Бледнолицый увидит, как вождь яки будет переносить пытки.
— Значит, ты сознаешься, что заслуживаешь смерти?
— Нет. Бледнолицый сильнее меня, и потому он может меня убить.
— А если я тебя отпущу, что ты будешь думать обо мне? Индеец пожал плечами.
— Бледнолицый не сумасшедший, — отвечал он.
— Ну, а если я все-таки поступлю таким образом?
— Я тогда скажу, что бледнолицый боится.
— Боюсь? Чего же я могу бояться?
— Мести воинов моего племени.
Теперь настала очередь дона Луи пожать плечами.
— Итак, — продолжал он спрашивать, — если я прикажу возвратить тебе свободу, ты даже и не поблагодаришь меня за это?
— А за что же мне благодарить? Воин должен убивать своего врага, когда тот попадается ему в руки. Если же он этого не делает, значит, он трус.
Охотники не могли сдержать невольного удивления, услышав такое странное мнение. Дон Луи встал.
— Послушай, — сказал он пленнику, — я тебя не боюсь и сейчас покажу тебе это.
Быстрым, как молния, движением он схватил длинную прядь волос, висевшую за спиной вождя, и перерезал ее своим ножом.
— Теперь, — добавил он, ударяя его по лицу только что отрезанными волосами, — можешь уходить, негодяй. Ты свободен! Я слишком тебя презираю, чтобы подвергнуть другому наказанию, кроме того, которое ты получил сейчас… Отправляйся к твоему племени и расскажи своим друзьям, как белые мстят таким презренным врагам как ты.
При этом смертельном оскорблении черты лица индейца, искривившиеся от ярости, стали просто отвратительны. На минуту он точно окаменел от стыда и гнева, но сверхъестественным усилием поборол волнение и, схватив дона Луи за руку, приблизил свое лицо к его лицу, глухим голосом прошептал:
— Микскоатцин — знаменитый вождь. Пусть йори хорошенько запомнит его имя, потому что скоро он опять с ним свидится.
И, подпрыгнув, как тигр, он в одно мгновение скрылся из глаз.
— Стойте! — крикнул Луи своим друзьям, бросившимся было в погоню за индейцем. — Пускай он бежит… Что мне за дело до ненависти этого негодяя! Он ничего не сможет сделать.
Охотники неохотно вернулись назад и снова заняли свои места у огня.
— Гм! — добавил Луи после минутного молчания. — Я, может быть, сделал большую глупость.
Валентин посмотрел на него.
— Больше чем глупость, брат, — сказал он. — Ты поступил очень неблагоразумно… Берегись этого человека и помни, что в один «прекрасный» день он жестоко отомстит тебе.
— Ну, это еще вопрос, — беспечно проговорил граф. — С каких это пор ты стал так бояться индейцев, брат?
— С тех пор, как поближе их узнал, — холодно отвечал охотник. — Ты нанес этому человеку одно из тех оскорблений, которые требуют кровавой мести, и можешь быть уверен, что он сумеет заставить тебя об этом пожалеть.
— Э-э! Бог милостив! Пускай себе мстит сколько угодно!.. На этом разговор окончился, и охотники улеглись спать. С восходом солнца тронулись в путь и вечером, после крайне утомительного перехода по бесплодным пескам прерии, они достигли, наконец, пуэбло Сан-Хосе. Жители встретили их громкими криками радости, так как были убеждены, что чужестранцы не покинут их без того, чтобы не снабдить кое-какими предметами первой необходимости, которых они не имели возможности раздобыть иначе.
Пуэбло Сан-Хосе представляет собой перевалочный пункт для караванов, направляющихся из прерий в Сан-Франциско. Путешественники преодолели около ста восьмидесяти миль меньше чем в три недели, — с такой быстротой до сих пор не удавалось совершить путешествие еще ни одному каравану.
Охотники загнали скотину в обширный корраль, а сами отправились искать себе пристанища в месон, хозяин которого, вылитый портрет знаменитого рыцаря Дон Кихота Ламанчского, принял их очень любезно. После такого тяжелого и утомительного путешествия охотникам доставила большую радость возможность провести ночь не под открытым небом и хоть на несколько часов оказаться не в пустыне, а среди подобных себе людей, хотя и в жалкой деревушке.
Дон Луи и Валентин поместились в одном кварто, а дон Корнелио и Курумилла выбрали для себя кварто как раз напротив. После сытного ужина все поспешили разойтись по своим комнатам отдохнуть после перенесенных трудов и лишений.
Дон Луи, прежде чем лечь на скамью, покрытую бычьей кожей, должную служить ему постелью, подошел к Валентину, который, полуразвалившись на бутаке[54], курил сигаретку, выпуская кольцами голубоватый дым.
— О чем ты задумался? — спросил он друга, облокачиваясь о спинку бутаки.
— Я думаю о тебе, — отвечал Валентин, повертываясь к нему с улыбкой.
— Обо мне?
— Да. О чем же другом могу я думать теперь, как не о том, чтобы видеть тебя счастливым?
Граф опустил глаза и вздохнул:
— Это невозможно. Валентин посмотрел на него.
— Невозможно! — повторил он. — О-о! Неужели дело дошло до этого? Давай-ка подумаем, нельзя ли что-нибудь сделать?
— Ты прав! Теперь как раз настало время. Потолкуем по душам.
Граф притянул к себе бутаку, сел перед Валентином, взял сигару из портсигара, который протянул ему молочный брат, и закурил.
Охотник внимательно следил за всеми его движениями и, когда граф, наконец, уселся удобно, коротко сказал ему:
— Говори.
— Увы! Рассказ о моей жизни не заключает в себе ничего особенно интересного. Она похожа на жизнь всех искателей приключений. То богатый, то бедный, я бродил с места на место… Я исходил всю Мексику вдоль и поперек, таская постоянно с собой, точно цепи каторжника, воспоминание об утерянном счастье. Одно время, или, лучше сказать, одну минуту мне казалось, что для меня еще не все потеряно, что я сумею завоевать прежнее положение в обществе. Я отправился в Сан-Франциско, в это Эльдорадо, о котором стоустая молва рассказывала столько чудес. Там я смешался с толпой жадных и необузданных авантюристов, жизнь которых была сплошной оргией, а золото — единственной страстью. Там я прожил несколько месяцев и был свидетелем самых необыкновенных метаморфоз. Я видел, как создавались и неожиданно становились прахом колоссальные состояния и, погрузившись в эту бездну, я тоже стал требовать у судьбы мою долю лихорадочных радостей и опьяняющих волнений. Но мне не везло, мне ничто не удавалось. Я перепробовал все, что только было возможно, и что бы я ни задумывал, какое бы дело ни начинал, несчастье всюду преследовало меня, как неумолимый рок, и я, буквально, только что не умирал с голоду… Кем только я не был!.. Одно время я был даже носильщиком, но все мои усилия не привели ни к чему… Я погибал в этом новом Вавилоне, где царило отребье цивилизованного общества, преследовавшее только одну цель — наживу… Там одни разоряли других, чтобы на этих развалинах соорудить себе пьедестал из слитков золота и затем сейчас же потерять его. Наконец, мне опротивела эта жизнь среди крови, грязи, лохмотьев и золота, и я уехал разочарованный, решившись сделаться погонщиком. Не правда ли, какое благородное занятие для графа де Пребуа, предки которого участвовали в трех Крестовых походах! — добавил он с горьким смехом. — Но я знавал генералов, которые зарабатывали себе на хлеб чисткой сапог, и маркизов, служивших гарсонами в кафе, поэтому, значит, и я мог, не унижая своего достоинства, сделаться скотопромышленником. Кроме того, у меня была еще и другая цель при выборе этой профессии. С самого моего приезда в Северную Америку я искал тебя и надеялся, что, в конце концов, непременно найду. Сегодня счастье мне улыбнулось, как видишь. Я или, лучше сказать, ты нашел меня. Вот все, что я хотел рассказать. Теперь ты знаешь о моей жизни ровно столько же, сколько и я сам. Не спрашивай у меня ничего больше.
Последние слова граф произнес сухим, отрывистым тоном и, откинувшись на спинку бутаки, опять закурил свою сигару, успевшую уже потухнуть. Скрестив на груди руки, он, по-видимому, твердо решил не говорить больше ни слова.
Валентин долго смотрел на своего друга, по временам покачивая головой и с неудовольствием хмуря брови.
Наконец, он решился возобновить прерванную беседу.
— Гм! — проговорил он. — Я теперь знаю, как ты жил здесь все это время, согласен… Судя по твоему рассказу, тебе не пришлось пережить ничего необычного, и поэтому ты, по-моему, не имеешь никакого права жаловаться.
— Я и не жалуюсь, — перебил его граф, — я только констатирую факты, вот и все.
— Совершенно верно, — сказал Валентин, — но из всего того, что ты мне рассказал, для меня остается неясным один пункт.
— Какой?
— Ты рассказал мне все о том, что ты тут делаешь, это правда. Но как бы ни была велика связывающая нас братская дружба, она не может, по моему мнению, служить достаточным основанием для того, чтобы объяснить причину, почему ты так упорно хотел меня найти.
Граф выпрямился, глаза его сверкнули.
— Разве ты еще не отгадал этого, Валентин?
— Нет.
Граф опустил голову, и на несколько секунд беседа снова была прервана.
— Ты прав, Валентин, лучше сразу с этим покончить и больше уже не возвращаться. Впрочем, ты знаешь так же хорошо, как и я, что я хочу тебе сказать, — продолжал граф.
— Может быть, — лаконично ответил охотник.
— Э-э, полно! Я ведь не дурак, и утром в тот день, когда ты явился в мой лагерь просить пристанища, ты меня должен был понять с первых слов, невольно вырвавшихся у меня.
— Очень возможно, — невозмутимо проговорил Валентин, — но так как я не заявляю никаких претензий на умение отгадывать загадки, будь так добр, объясни мне все, пожалуйста.
— Ты этого требуешь?
Охотник утвердительно кивнул головой.
— Ну ладно! — продолжал граф. — Ты все такой же, каким был и пятнадцать лет тому назад.
— А разве мы будем говорить в настоящую минуту не о тех временах? — улыбаясь, спросил Валентин.
— А! — вскричал граф, ударяя рукой по ручке бутаки. — Я же говорил, что ты и сам отлично знаешь, в чем тут дело.
— А разве я говорил тебе «нет»?
— Зачем же ты требуешь?..
— Затем, что так надо, — сухо ответил охотник.
— Хорошо, ты останешься доволен, потому что я повторю тебе твои же собственные слова.
— Я слушаю… Кстати, ты помнишь, это было в холодную зимнюю ночь… в спальне…
— Да, дождь хлестал в окна, ветер завывал в длинных коридорах отеля, и я с нетерпением ждал тебя… Наконец ты пришел… Мне грозило полное разорение… Я хотел умереть, но ты мне помешал.
— Это правда. Разве я поступил плохо?
— Может быть, — отвечал граф глухим голосом, — но только я приведу тебе твои собственные слова…
— Позволь, Луи, мне самому их повторить. Несмотря на то, что прошло уже пятнадцать лет, все так живо сохранилось в моей памяти, как будто случилось только вчера… Я сначала доказал тебе, что ты напрасно отчаиваешься, — торжественно проговорил Валентин, — и что для тебя далеко не все еще потеряно, а в ответ на последнее возражение, которое ты попытался мне привести, сказал: «Будь спокоен, Луи, будь спокоен! Если я через два года не исполню своего обещания — я сам отдам тебе твои пистолеты и тогда…» — «Тогда?» — спросил ты. «Тогда, — продолжал я, — не ты один покончишь с собой». — «Согласен», — отвечал ты. Вот то, о чем говорили мы в ту памятную ночь, решившую твое будущее и сделавшую из тебя человека… Верно ли это? Не забыл ли я чего-нибудь?
— Нет, ты ничего не забыл, Валентин.
— Ну?
— И вот после того, как я исполнил данное тебе обещание, я требую и от тебя, чтобы ты исполнил наш уговор.
— Я тебя не понимаю.
— Как! Ты меня не понимаешь? — вскричал граф, вскакивая со своей бутаки и выпрямляясь во весь рост.
— Нет, — холодно отвечал Валентин. — Но если ты этого требуешь, клянусь Богом! — добавил он, в свою очередь оживляясь, — давай повторять старое, я ничего другого и не желаю… Что ты мне говоришь о выполнении договора? Разве я не исполнил моих обещаний? Разве я не помог тебе ее разыскать, — ту женщину, которую ты уже не надеялся когда-либо увидеть? Разве ты не был женат на ней? Разве ты не наслаждался с ней десятью годами полного, безоблачного счастья? По какому праву клянешь ты свою судьбу, неблагодарный человек? И за что? За счастье, которое продолжалось целых десять лет, десять долгих веков на этой земле! Посмотри вокруг себя и покажи мне человека, который мог бы сказать, что он хотя бы один год в своей жизни был так счастлив, как ты, и тогда я пожалею тебя, я поплачу с тобой, и если нужно, даже помогу тебе умереть! О-о! Все люди одинаковы, они слабы в радости, как и в горе, за несколько дней несчастья забывают целые годы счастья! Итак, ты опять, после пятнадцати лет, возвращаешься к тому же, с чего начал. Сумасшедший! Да знаешь ли ты, что значит вечно вести жизнь, полную страданий и ужасных мучений, чувствовать каждый час, каждую минуту, как разрывается твое сердце, без всякой надежды на лучшее, и при этом не только жить, но еще улыбаться и казаться веселым? Пришлось ли тебе терпеть хотя бы только один день эту ужасную пытку? И ты имеешь право так смело говорить о смерти?
Мало-помалу Валентин оживился, его лицо судорожно подергивалось, а глаза метали пламя.
Луи, испуганный тем возбужденным состоянием, в котором находился его друг, смотрел на него, не понимая, что это значит.
— Валентин! — вскричал он. — Валентин! Ради самого Бога, успокойся!
— А-а! — продолжал Валентин с пугающим смехом. — Ты говоришь, что ты страдаешь, ты несчастлив, — ну так слушай: женщина, которую ты любил, которую я разыскивал для тебя, на которой дал тебе, наконец, возможность жениться, ну… я… я… я… Нет! Я не любил ее!.. Я обожал ее!.. За то, чтобы иметь возможность сказать ей это, я с радостью отдал бы свою кровь каплю за каплей, а между тем я — человек, которому ты рассказываешь о своих страданиях… Я помог вам вступить в брак… Я даже улыбался… Понимаешь ты? Я улыбался!.. И никто не слышал от меня ни единой жалобы, ни единого слова, которое могло бы обнаружить страсть, сжигавшую мое сердце… Я убежал в пустыню!.. И там я страдал пятнадцать лет! О! Боже мой! Даже и теперь рана эта болит так же, как в первый день. Теперь и я сказал тебе все, что было у меня на сердце… Скажи же мне сам, Луи, что значат твои страдания в сравнении с моими? По какому праву смеешь ты искать смерти?
— О! Прости меня, прости, друг Валентин! — вскричал Луи, бросаясь к нему на грудь. — О да, ты прав!.. А я даже…
— Это и не нужно, Луи, — грустно отвечал Валентин, обнимая графа. — Это совсем не нужно… Ты поступил так, как поступил бы всякий на твоем месте… Я не могу, не имею права сердиться на тебя за это… Напротив, я должен просить у тебя прощения за то, что позволил себе увлечься и открыть тебе тайну, которую я поклялся навеки похоронить в своем сердце. Увы! Все мы на этом свете должны нести свой крест!.. Мне достался тяжелый крест, но это, по всей вероятности, потому, что я силен, — добавил он, пытаясь улыбнуться. — Ну, а теперь поговорим о тебе. Время юности и радужных надежд для нас давно уже миновало, и теперь мы знаем, что впереди лишь тяжелые испытания… Я тоже устал жить, как и ты, жизнь тяготит меня. Видишь ли, мой друг, я совершенно согласен с тобой и не только не помешаю тебе умереть, но хочу даже сдержать мое обещание до конца и последовать за тобой в могилу.
— Ты, Валентин? О нет, это невозможно!
— Почему? Разве наше положение не одинаково?.. Разве оба мы с тобой не одинаково страдали? Неумолимый кредитор, ты явился требовать от меня уплаты долга… Я согласен заплатить, но только с одним условием.
Луи слишком хорошо знал твердый и решительный характер своего молочного брата и поэтому не стал спорить.
— С каким? — спросил он.
— Я сам выберу род смерти.
— Согласен.
— Подожди, Луи, не торопись соглашаться… Я имею в виду не простое самоубийство, и поэтому мне нужно честное слово дворянина, прежде чем я яснее выскажу свою мысль.
— Я даю тебе слово.
— Хорошо. Для мужчины на свете существуют только две трудные вещи: первая — уметь устроить свою жизнь, а вторая — уметь устроить свою смерть. Человек, который, запершись в спальне, пускает себе пулю в лоб, предварительно написав друзьям, что жизнь ему надоела и он решил покончить с собой, — такой человек — трус или сумасшедший. Нет! Я не хочу такого самоубийства, оно ничего не значит, ничего не доказывает и ни к чему не ведет. Но существует другой вид самоубийства, о котором я всегда мечтал, — это самоубийство человека, который, жертвует жизнью себе подобным и преследует одну цель — быть им полезным. Он умирает, выполнив свой долг!
— Я начинаю тебя понимать, Валентин.
— Может быть, но сначала дай мне закончить. Мы теперь в такой стране, где все, как бы нарочно, подготовлено для этой цели и где даже делались уже попытки в этом роде, хотя и неудачно. — Припомни историю графа де Лорайль с его колонией Гетцали. Сонора, богатейшая страна на свете, окончательно задыхается и умирает из-за неразумной и унизительной политики мексиканского правительства. Ну так вот! Вернем жизнь этой стране!.. Пойдем набирать французских эмигрантов в Калифорнии и вернемся сюда дать свободу народу, который, я уверен, нас оценит и поймет. Нас ждет гибель в случае неудачи?.. Но ее-то мы и желаем! По крайней мере, когда мы падем, мы умрем со славой, как мученики, унося с собой всеобщие сожаления и симпатии… Вместо того, чтобы нам стреляться самим, как трусам, мы умрем как герои! Разве такая смерть, или такое самоубийство — не самое благородное, не самое высокое изо всех, какие только можно придумать?
— Да, Валентин, ты прав, ты всегда прав! О! Только таким образом могут и должны умирать люди, подобные нам.
— Отлично! — вскричал Валентин. — Ты меня понял.
— Я не только понял тебя, брат, но я еще, так сказать, предугадал это.
— Каким же образом?
— Когда я в последний раз виделся с графом де Лорайль в пустыне, я возвращался с Весельчаком и неким индейским вождем с осмотра одного богатейшего прииска, открытого этим индейцем. Он предоставил прииск в полное распоряжение Весельчака, а Весельчак уступил это право мне. После свидания я отправился в Мехико, где завязал отношения с несколькими знатными лицами, между прочим, с французским поверенным в делах. Ты, конечно, знаешь, как медленно все делается в этой несчастной стране. Однако, благодаря принесенным мной образчикам, которые я предусмотрительно захватил с собой и покровительству некоторых лиц, мне удалось основать общество (главой избрали меня), с правом сформировать из французов вооруженный отряд и с ним приступить к разработке прииска.
— Ну?
— Я отправился в Сан-Франциско, но у меня не хватило двух вещей — терпения и денег, чтобы нанять людей и запастись всем необходимым для путешествия, а главное, должен тебе сознаться, мне недоставало желания добиваться успеха!.. Но сейчас ты, Валентин, пробудил это желание, твое присутствие вернуло всю мою энергию. Хотя я не знаю еще, какими средствами удастся мне устранить препятствия, мешающие выполнению моего проекта, но я их устраню, клянусь тебе в этом.
— Зачем, именно, приехал ты в Сонору?
— Я не сумею объяснить этого тебе. Моя торговля быками была скорее бегством, чем деловой поездкой… Мне все опротивело, и я искал только случай так или иначе покончить со всем.
— Хорошо. Теперь слушай, что я тебе скажу. Завтра, с восходом солнца, ты уедешь отсюда и помчишься во весь дух в Сан-Франциско. Твоя поездка в Сонору была предпринята с целью произвести новые исследования… Наконец, ты можешь выдумать первый попавшийся предлог и серьезно примешься за дело, станешь набирать людей, а я продам твое стадо и устрою все таким образом, чтобы добыть средства, в которых ты нуждаешься… Не беспокойся ни о чем и смело устраивай свои дела.
— Но как же ты это сделаешь? Мне ведь нужно очень и очень много денег.
— Предоставь это мне, и в назначенный час я доставлю тебе даже больше, чем нужно. Итак, решено: с восходом солнца ты отправляешься.
— Хорошо. Согласен. Но только где же и когда я с тобой опять увижусь.
— Правда. Ровно через двадцать пять дней, считая с нынешнего, я войду к тебе в комнату перед вечером.
— Но я еще сам не знаю, где буду.
— Не заботься, пожалуйста, об этом, я сумею найти тебя.
— Итак, через двадцать пять дней вечером.
— Да, я явлюсь вместе с деньгами, — смеясь ответил Валентин.
— Спасибо, брат. Мой добрый гений! Если на мне и есть несколько пятен, то, в виде искупления за них, ты готовишь мне прекрасную смерть.
— Жаловаться тебе, во всяком случае, не на что! Я сделаю из тебя Франциска Писарро и Альмагро.
Пожав друг другу руки и обменявшись еще несколькими незначительными словами, они кинулись на свои постели, и вскоре сон смежил их усталые глаза.
В то время как молочные братья вели беседу, в кварто, куда удалились Курумилла и дон Корнелио, случилось нечто такое, о чем необходимо рассказать читателю.
Войдя в кварто, Курумилла вместо того, чтобы лечь на предназначавшуюся ему скамью, разостлал свой сарапе на полу и, улегшись на него, тотчас же закрыл глаза.
Дон Корнелио, наоборот, повесив лампу на гвоздь, вбитый в стену, и поправив в ней обуглившийся фитиль острием ножа, уселся на край своего ложа, опустив ноги, и громким голосом начал петь романсеро о короле Родриго.
Услышав пение в такую неурочную пору, Курумилла приоткрыл один глаз, ничем другим, однако, не выражая своего вполне законного протеста на такое нарушение его прав на отдых.
Заметил или не заметил дон Корнелио протест индейца, но, во всяком случае, он не обратил на это никакого внимания и продолжал себе петь во весь голос.
— О-о-а! — произнес индеец, поднимая голову.
— Я был уверен, — отвечал дон Корнелио с веселой улыбкой, — что эта музыка вам понравится.
И он принялся еще усерднее выделывать фиоритуры.
Араукан встал, подошел к певцу и, слегка дотронувшись до плеча, сказал ему своим гортанным голосом с гримасой неудовольствия:
— Надо спать.
— Ба-а! Оставьте, вождь, музыка имеет волшебное действие, она заставляет забывать даже сон. Лучше послушайте-ка вот это:
Индеец, подавшись всем телом вперед и уставив глаза на испанца, по-видимому, с большим интересом слушал пение. Дон Корнелио ликовал, наслаждаясь тем впечатлением, которое, как ему казалось, производит музыка на эту первобытную натуру. Вдруг Курумилла вскочил, сжал испанца в объятиях и, подняв его на воздух, как маленького ребенка, перенес, не обращая внимания на сопротивление, в патио и, поставив на верхнюю закраину колодца, сказал:
— О-о-а! Здесь музыка хороша, — и, не прибавив больше ни слова, отправился в свое кварто, улегся на сарапе и моментально заснул.
В первую минуту дон Корнелио был так изумлен и смущен этим неожиданным событием, что растерялся. Он не знал, сердиться ему или смеяться над тем, как легко и просто компаньон избавился от его общества. Но дон Корнелио был прежде всего философ, одаренный прекрасным характером. Происшедшее показалось ему таким смешным, что он разразился гомерическим хохотом, продолжавшимся несколько минут, и, конечно, не подумал сердиться на индейца.
— Вот курьезное приключение, — сказал он, когда ему наконец удалось совладать с собой и перестать смеяться. — Долго буду я над ним хохотать. Собственно говоря, этот человек поступил, пожалуй, даже остроумно, здесь отлично, и никто уже не станет мне запрещать петь и играть на харане. Здесь мне нечего бояться, что я помешаю кому-нибудь спать. Здесь я совершенно один.
Высказав это утешение, которое должно было успокоить его оскорбленную гордость певца, он решил снова продолжать серенаду.
Ночь была светлая и прозрачная, небо усеяно звездами, между которыми особенно ярко блистал ослепительный Южный Крест. Легкий ветерок, насыщенный благоуханиями прерий, освежал воздух. Глубочайшая тишина царила в Сан-Хосе, потому что в уединенных пуэблос Мексики жители рано возвращались домой; в месоне тоже, казалось, все спали, и только кое-где в окнах за занавесками еще мерцал слабый свет ночников.
Дон Корнелио, невольно поддаваясь влиянию этого чудного вечера, пропустил первые четыре строфы романсеро и пропел звучным голосом описание ночи:
И он, устремив глаза вверх, продолжал петь до тех пор, пока не пропел все девяносто шесть строф, из которых состоит это трогательное стихотворение.
Мексиканцы, потомки андалузцев, музыкантов и плясунов, по самой своей природе в этом отношении не только не отставали от своих предков, но, напротив, если только возможно, даже превзошли их. Это превратилось у них в страсть, ради которой они всем жертвуют и все забывают.
В то время, когда дон Корнелио начинал петь, патио было совершенно пусто, но мало-помалу, по мере того, как воодушевлялся музыкант, во всех углах двора открывались двери, появлялись женщины и мужчины, тихо подходили к певцу и становились рядом с ним… Кончив петь, испанец с гордостью оглянулся кругом и увидел целую толпу очарованных слушателей, которые принялись аплодировать ему как безумные.
Дон Корнелио поднялся, снял шляпу и грациозно поклонился собравшемуся обществу.
«Вот это, — подумал он, — заставило бы призадуматься то противное животное, индейца, который, очевидно, и понятия не имеет о хорошей музыке».
— Сара de Dios![57] — вскричал один погонщик. — Как поет!.. Вот это я понимаю!..
— Бедный сеньор дон Родриго, как он должен был страдать! — заметила одна из молодых служанок, в коротенькой юбке и с большими лукавыми глазами.
— А этот picaro[58], слуга графа Жюльена, который ввел мавров в католическую землю!.. — проговорил хозяин месона.
— Господь справедлив, — заговорили все разом, — и не мог оставить грешника без должного наказания, он теперь, наверное, жарится на самом дне ада.
Дон Корнелио был в полном восторге. Никогда еще в жизни не выпадало на его долю такого успеха.
Все слушатели благодарили за доставленное удовольствие с теми шумными овациями и криками радости, которыми отличаются южане. Испанец не знал, кого слушать и в какую сторону поворачиваться. Крики толпы принимали такой характер, что певец начинал бояться, что ему, пожалуй, за всю ночь не удастся отделаться от своих неистовых слушателей.
К счастью для него, в ту минуту, когда он готовился по общей просьбе снова начать пение своего романсеро, в толпе произошло движение, она расступилась направо и налево и пропустила вперед высокую и красивую молодую девушку.
Та смело подошла к певцу и, глядя на него с очаровательной улыбкой, сказала:
— Позвольте вас спросить, senor caballero, не вы ли благородный испанский идальго по имени дон Корнелио?
Тут необходимо заметить, что дон Корнелио был до такой степени ослеплен появлением очаровательной молодой девушки, что несколько минут не мог придти в себя от изумления и молча стоял с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, не зная, что ответить.
Девушка с нетерпением топнула ногой.
— Уж не превратились ли вы, чего доброго, в камень? — спросила она насмешливо.
— Сохрани меня Бог, сеньорита! — проговорил наконец испанец.
— В таком случае потрудитесь ответить на мой вопрос.
— Ничего не может быть легче, сеньорита. Я действительно тот самый кабаллеро, которого зовут дон Корнелио Мендоса-и-Аррисабаль, и я имею честь быть испанским дворянином.
— Вот совершенно ясный и определенный ответ, — заметила девушка. — В таком случае, senor caballero, я прошу вас следовать за мной.
— Хоть на край света! — вскричал молодой человек порывисто. — Клянусь Богом! Ни разу в жизни не приходилось мне путешествовать в более приятном обществе, да наверное и не придется.
— Благодарю вас за комплимент, senor caballero, но у меня нет намерения вести вас так далеко, — я только хочу проводить вас к моей госпоже, которая желает вас видеть и поговорить с вами не больше минуты.
— Rayo del cielo![59] Если госпожа так же красива, как и ее камеристка, то я не буду жаловаться, даже если ради того, чтобы ее увидеть, мне придется идти целую неделю.
Девушка опять улыбнулась.
— Моя госпожа в настоящее время живет в этой гостинице, всего в нескольких шагах отсюда.
— Тем хуже, тем хуже! Мне было бы гораздо приятнее пройти несколько миль, прежде чем с ней встретиться.
— Довольно вам болтать о пустяках. Угодно вам следовать за мной?
— Сию минуту, сеньорита.
И, закинув за спину свою харану и в последний раз поклонявшись слушателям, с уважением расступавшимся перед ним, певец сказал девушке:
— Як вашим услугам.
— Идемте, — проговорила она и быстро пошла вперед, испанец следовал за ней.
Дон Корнелио, подобно всем авантюристам, которых судьба забросила из Европы на американское побережье, питал в глубине души тайную надежду поправить с помощью богатой женитьбы свое более чем расстроенное состояние. Мысль эта крепко засела у него в голове, особенно после того, как он узнал, что подобные случаи уже бывали — хотя не очень часто.
Дон Корнелио был дворянин, молодой, красивый, по крайней мере он считал себя таким, а значит, имел все, что нужно, чтобы добиться успеха, хотя до сих пор фортуна не улыбалась ему. Молоденькие девушки как будто не замечали его ухаживаний и не чувствовали на себе взглядов, красноречиво говоривших о замыслах, которые питал на их счет прибывший в Америку испанский дворянин. Но все эти неудачи нисколько не обескуражили его, а только что полученное через горничную приглашение усилило его надежды, тем более что произошло это в такую минуту, когда он меньше всего думал о такой возможности.
Одно только нарушало испытываемую им радость, — это печальное состояние его костюма, сильно истрепавшегося за время продолжительного путешествия по Соноре. Но и тут он вскоре утешился и с присущим всем испанцам фатовством решил, что его личные качества так велики, что заставят забыть о печальном состоянии костюма.
Занятый этими мыслями дон Корнелио вскоре остановился перед дверью кварто, к которому его подвела молодая девушка.
— Здесь, — сказала она, поворачиваясь к своему спутнику. Отлично, — отвечал дон Корнелио, горделиво выпрямляя свой стан, — мы войдем туда, как только вы пожелаете.
Молодая девушка улыбнулась, лукаво подмигнув своим черным глазом, и повернула ключ в замке. Дверь отворилась.
Сеньорита, — сказала камеристка, — я привела этого Господина.
Пусть он войдет, Виоланта, — отвечал нежный голос.
Молодая девушка отошла в сторону, чтобы пропустить дона Корнелио, который вошел, гордо подняв голову и победоносно подкручивая усы.
Комната, в которой теперь находился испанец, была маленькая, меблированная немного лучше, чем остальные квартос благодаря тому, что лицо, временно занимавшее это кварто, имело предосторожность привезти всю эту роскошь с собой. Несколько розовых свечей горело в серебряных подсвечниках, а на софе, закутавшись в кисею, как колибри в гнезде среди роз, полулежала молодая девушка лет шестнадцати — семнадцати, не больше, прекрасная как мечта. Завидя входящего испанца, она устремила на него взгляд больших черных глаз, в которых одновременно светились хитрость, лукавство и любопытство.
Несмотря на громадное самолюбие и сознание своей собственной неотразимости, дон Корнелио остановился в полной нерешительности на пороге и отвесил глубокий поклон, не смея сделать больше ни шага вперед. Кварто в эту минуту казалось ему святилищем.
Очаровательная молодая девушка грациозным жестом пригласила его подойти к ней и указала ему на бутаку, стоявшую в двух шагах от софы, на которой она полулежала.
Молодой человек колебался. Тогда камеристка с веселым хохотом схватила его за плечи и заставила сесть.
Но и вмешательство камеристки нисколько не улучшило дело. Дон Корнелио находился в таком затруднении, какого ему не приходилось испытывать еще никогда в жизни, и со смущенным видом теребил край своей войлочной шляпы, бросая направо и налево вопросительные взгляды, а молодая девушка, не менее его смущенная, боязливо опускала глаза и, казалось, почти сожалела о своем необдуманном поступке.
Но, как известно, женщины даже в самые затруднительные моменты умеют гораздо скорее найтись, чем мужчины, поэтому молодая хозяйка кварто первой вернула себе необходимое хладнокровие и начала разговор.
— Узнаете вы меня, дон Корнелио? — спросила она таким смелым тоном, от которого испанец вздрогнул.
— Увы, сеньорита, — отвечал он, стараясь изобразить из себя светского кавалера. — Я даже и представить себе не могу, где мог бы я иметь счастье видеть вас раньше, до сих пор я все время жил точно в аду.
— Будем говорить серьезно, — остановила поток его красноречия девушка, слегка хмуря брови. — Посмотрите на меня хорошенько, senor caballero, и отвечайте мне откровенно: узнаете вы меня или нет?
— Нет, сеньорита, я не знаю вас… и мне кажется, что я ни разу не имел счастья встречаться с вами до сих пор.
— Вы ошибаетесь, — возразила она.
— Я? Нет, этого не может быть!
— Не говорите так, дон Корнелио, я сейчас докажу вам истинность моих слов.
Молодой человек отрицательно покачал головой.
— Если бы я имел счастье видеть вас хоть один раз… — прошептал он.
Она резко его перебила.
— Ваши комплименты неуместны. Прежде, чем отвергать мои слова, выслушайте то, что я хочу вам сказать.
Дон Корнелио снова запротестовал.
— Повторяю вам, — отчетливо проговорила молодая девушка, — что вы просто сумасшедший… Вы целых двое суток путешествовали со мной и моим отцом.
— Я?
— Да, вы.
— О!
— Это было три года назад. В то время я была еще девочкой четырнадцати лет, и потому нет ничего особенного в том, что вы меня забыли и не узнали. Вы и тогда распевали ваш излюбленный романсеро о короле Родриго, о котором, впрочем, я не могу сказать ничего дурного, — добавила она с очаровательной улыбкой, — потому что благодаря этому пению я теперь вас и узнала. Мой отец в то время был еще полковником, а теперь он губернатор Соноры.
Испанец ударил себя по лбу.
— Теперь вспоминаю! — вскричал он. — Вы ехали из Гвадалахары в Тепик, и я имел счастье встретиться с вами ночью.
— Да.
— Я все вспомнил!.. Вашего отца зовут дон Себастьян Гверреро, а вас…
— А меня? — проговорила она, вопросительно глядя на него.
— Вы, сеньорита, — галантно отвечал он, — вы донья Анжела. Какое иное имя могло бы к вам так подойти?[60]
— Отлично! — вскричала она со смехом, хлопая своими миниатюрными ручками. — Я с удовольствием вижу, что у вас память гораздо лучше, чем я думала.
— О! — с упреком прошептал испанец.
— У нас, как мне помнится, была даже стычка с бандитами, — продолжала молодая девушка.
— Да, и мне тогда пришлось очень плохо — злодеи ранили меня.
— Да, мне вспоминается что-то в этом роде. Вас, если я не ошибаюсь, взял на свое попечение какой-то охотник, лесной бродяга? Я, впрочем, это очень смутно помню.
— Он благородный дворянин, сеньорита, — с жаром возразил дон Корнелио, — и я ему обязан жизнью.
— А! — рассеяно проговорила молодая девушка. — Очень может быть. Значит, этот человек принял в вас участие, ухаживал за вами, а потом вы расстались?
— Вовсе нет.
— Как! Вы говорите, что вы не расставались с ним? — взволнованно вскричала она. — Вы жили с ним вместе?
— Да.
— Постоянно?
— Да.
— А теперь? — спросила она взволнованным голосом.
— Повторяю вам, сеньорита, что мы с ним не расставались с тех пор.
— Итак, значит… он тоже здесь?
— Да.
— В этой гостинице?
— Стоит только перейти через патио.
— А! — прошептала она, опуская голову на грудь.
— Что с ней такое? — с удивлением спрашивал испанец.
Положение собеседников было довольно странным. Оба они, казалось, всматривались один в другого и взаимно отыскивали слабое место в доспехах противника.
Но в этой борьбе мужчины с женщиной последняя непременно должна была победить.
Дон Корнелио был, пожалуй, слишком высокого мнения о себе, но это-то его и погубило, отдав во власть опасному сопернику.
Донья Анжела кокетливо оперлась на локоть и, погрузив подбородок в ладонь своей миниатюрной ручки, устремила на испанца глаза. Дон Корнелио, очарованный таинственной силой этого неодолимого взгляда, не сумел избежать очарования.
— Виоланта, — сказала молодая девушка мягким и чистым голосом, как пение американского соловья, — нет ли у тебя угощения для нашего гостя?
— Конечно есть! — отвечала шаловливая камеристка.
И она бросилась исполнять приказание своей госпожи.
Дон Корнелио, в глубине души польщенный этой любезностью, которой совсем не ожидал, начал, однако, рассыпаться в извинениях.
Но донья Анжела перебила его словами:
— Простите, пожалуйста, senor caballero, что я так дурно принимаю вас, но я не рассчитывала на то, что буду иметь честь видеть вас у себя. Я была так далека от мысли встретить вас в этом забытом пуэбло!
Нечего и говорить, что дон Корнелио, убежденный в своей воображаемой неотразимости, истолковал эту фразу по-своему и принял ее за комплимент.
Анжела лукаво прикусила свою розовую губку и, слегка наклонив голову, продолжала:
— Но теперь, когда мне посчастливилось отыскать старого друга… Надеюсь, вы позволите считать вас в числе моих друзей?
— О сеньорита! — мог только проговорить молодой человек, сердце которого трепетало от радости.
— Я хотела сказать, что теперь, по всей вероятности, буду иметь удовольствие часто наслаждаться вашим обществом.
— Сеньорита, поверьте, я был бы так счастлив…
— Я знаю, как вы любезны, дон Корнелио, — перебила его молодая девушка, улыбаясь, — я знаю, что вы будете пользоваться каждым удобным случаем доставить мне удовольствие своим посещением.
— Клянусь Богом, сеньорита, это правда. Но, к несчастью, судьба преследует меня, и кто знает, когда еще мы с вами увидимся вновь.
— А почему?
— Если я не ошибаюсь, вы в этой несчастной гостинице только проездом?
— Да… Отец едет в Тепик, где он будет жить постоянно, как губернатор.
— Но это, сеньорита, служит еще большим препятствием для нас, и я опять-таки повторяю: одному Богу известно, когда мы с вами увидимся.
— Вы думаете? — спросила она.
— Увы! Я ужасно этого боюсь.
— Почему же? — спросила она, даже не стараясь скрыть своего любопытства.
— Потому что, вероятно, завтра же рано утром мы разъедемся в противоположные стороны, сеньорита.
— О! Этого не может быть.
— К несчастью, я говорю сущую правду.
— Простите, но я вас не совсем понимаю.
— А между тем, сеньорита, ничего не может быть проще этого.
— Повторяю, я вас не совсем понимаю.
— Я вам сейчас все объясню.
— Говорите. Я слушаю.
— Завтра утром вы вместе с вашим отцом поедете в Тепик, а мы, то есть я и мой друг, в это самое время поедем по дороге в Сан-Франциско.
— В Сан-Франциско?
— Увы! Да.
— А зачем вам нужно непременно ехать в Сан-Франциско?
— Мне совершенно незачем.
— Ну тогда, значит…
Дон Корнелио, не зная, что ему ответить в эту минуту, последовал примеру всех людей, находящихся в затруднительном положении, то есть попросту почесал голову.
— Дело в том, — сказал он наконец, — что я не могу покинуть друзей.
— Каких друзей?
— Да тех самых, с которыми я сюда прибыл.
— Значит, им тоже нужно ехать в Сан-Франциско?
— Да.
— А зачем?
— Ах! В этом-то и заключается весь вопрос, — отвечал испанец, видимо, не желавший признаться, что он занимается таким промыслом. Подобное занятие, по его мнению, должно было чрезвычайно унизить его в глазах молодой девушки, сердце которой, как ему казалось, он успел затронуть.
— Я жду, — повелительным тоном произнесла донья Анжела, хмуря черные брови.
Дон Корнелио, прижатый к стене, решился, наконец, откровенно ответить на вопрос.
— Я должен прежде всего вам сказать, — начал он изысканно слащавым тоном, — что мои друзья — охотники.
— Ну, а что же дальше?
— Черт возьми, значит, они охотятся, — продолжал он, сбитый с толку тоном своей собеседницы.
— Это очень интересно, — продолжала она, весело улыбаясь. — А на каких зверей они охотятся?
— Гм! Понемножку на всех.
— Например?
— Например, на диких быков.
— Прекрасно. Значит, они охотятся на диких быков.
— Да.
— Почему же они охотятся на них больше, чем на других?
— Я вам сейчас объясню.
— Вы мне доставите этим большое удовольствие. Дон Корнелио поклонился.
— Вы должны знать, что в Сан-Франциско…
— Опять Сан-Франциско!
— Увы, да.
— Ну, хорошо, продолжайте.
— Так вот, я хотел сказать, что там очень дорого ценятся волы, быки и вообще все животные, мясо которых идет в пищу.
— А!
— Но тут нет ничего удивительного… В этой стране все поголовно занимаются тем, что ищут золото, и почти никто не хочет заботиться о поставках мяса.
— Это правда.
— Мой друг тоже пришел к этому заключению.
— Какой друг?
— Охотник, дон Луи.
— Дон Луи?
— Да, тот самый, который во время нападения бандитов три года тому назад так удачно явился к нам на помощь и которого я с тех пор не покидал.
Донья Анжела почувствовала такое сильное волнение, что внезапная бледность покрыла все ее лицо. Дон Корнелио, целиком погруженный в свой рассказ, не заметил эффекта, какой произвело на его собеседницу случайно произнесенное имя, и продолжал:
— И вот ему пришло в голову, что быки, стоящие так Дорого в Калифорнии, почти даром обходятся в Мексике, и он сейчас же решил отправиться за быками в Мексику.
— Ну?
— Ну, мы и отправились.
— Значит, вы были в Калифорнии?
— В Сан-Франциско вместе с доном Луи.
— А теперь?
— У нас великолепное стадо
— От души вам этого желаю.
— Благодарю вас, сеньорита, тем более что нам стоило больших трудов собрать такое стадо.
— Но все это нисколько не объясняет мне, почему вы не можете расстаться с вашими друзьями.
— Я не могу их покинуть, во всяком случае, до тех пор, пока мы не развяжемся со стадом… Надеюсь, вы и сами понимаете, сеньорита, что поступить иначе — значит отказаться от дальнейшего участия в деле.
— Это правда, но почему вы так упрямо хотите продать ваш скот именно в Сан-Франциско?
— Это вовсе не простое упрямство с нашей стороны.
— Ну а если бы вам дали и здесь за него хорошую цену, продали бы вы свой скот?
— Нам это было бы решительно все равно.
Донья Анжела сделала радостное движение, которое дон Корнелио решил истолковать в свою пользу.
— Это можно устроить, — сказала она затем.
— Вы думаете?
— Да, если вы не будете сильно торговаться.
— Этого бояться нечего, сеньорита.
— У моего отца в нескольких милях отсюда есть асиенда. Я знаю, что он намерен увеличить свои стада, и он остановился здесь для того, чтобы увидеться со своим мажордомом[61].
— О! Но ведь это такая счастливая случайность, на которую мы, конечно, рассчитывать не могли.
— Не правда ли?
— Да. А что, мажордом уже приехал?
— Нет еще. Мы ждем его сюда завтра, и я думаю, что один лишний день не причинит вам слишком большого убытка.
— Ни малейшего.
— Ну так вот, если вы согласны, мы можем здесь же покончить с этим делом, то есть, — добавила она, поправляясь, — вы скажете мне цену, а я передам ее моему отцу.
— А! — проговорил он, запинаясь. — К несчастью, сейчас я не могу сказать вам ничего определенного.
— Как же так? Разве вы не хозяин этого стада?
— Дело в том… — Это стадо принадлежит не мне одному.
— У вас есть компаньоны?
— Да, у меня есть компаньон.
— А этот компаньон?
— Видите ли, сеньорита, я хочу быть с вами откровенным и сказать вам все, как есть.
— Я вас слушаю, senor caballero.
— Я и хозяин, и в то же время не хозяин.
— Теперь я вас уже совсем не понимаю.
— А между тем, это очень просто, как вы сейчас увидите.
— Объясните мне, пожалуйста, эту загадку.
— Дон Луи, который ухаживал за мной в то время, когда я лежал больной из-за полученных ран, выказал по отношению ко мне такую искреннюю дружбу охотника, о которой даже и понятия не могут иметь жители городов… Он не только не хотел расставаться со мной, когда я выздоровел, но, узнав, что вследствие неудач, — рассказывать о них слишком долго, — я очутился почти без всяких средств, настоял, чтобы я принимал участие, и, заметьте, не внося денег, во всех операциях, которые он будет осуществлять… Словом, я сделался его полноправным компаньоном и владею половиной стада, не затратив на приобретение не одной унции… Теперь вам понятно, почему я ничего не могу предпринять, не посоветовавшись с ним и не заручившись предварительно его поддержкой.
— Мне кажется, что именно так и должно быть.
— И мне тоже так кажется, сеньорита, и потому, несмотря на желание покончить дело с вами сейчас же, я, к несчастью, не могу этого сделать.
Донья Анжела на минуту призадумалась, а затем сказала с сильно бьющимся сердцем и дрожью в голосе, которую ей не удалось полностью скрыть:
— Но это, по моему мнению, такие пустяки, это легко устроить.
— Я и сам ничего лучшего не желал бы, но только со стыдом должен признаться вам, что даже и представить себе не могу, как можно это устроить.
— Это сущие пустяки. Завтра утром, еще до приезда мажордома, я переговорю с отцом, и уверена, что он будет очень рад, если удастся доставить удовольствие человеку, который оказал ему такую громадную услугу. Вы, со своей стороны, предупредите вашего друга, он зайдет к нам сторговаться с отцом, и все будет кончено.
— И в самом деле, сеньорита. Но как странно, что мне не пришло в голову, что все это можно устроить таким образом.
— Разве только ваш друг… Его ведь, кажется, зовут дон Луи, не так ли?
— Дон Луи, сеньорита. Он принадлежит к одной из самых знатных и старинных фамилий Франции.
— А! Тем лучше! Так вот, я хотела сказать, что, может быть, ваш друг не пожелает иметь дело с моим отцом.
— Я не понимаю, сеньорита, что он может иметь против этого?
— Ах! Откуда я знаю!.. Но еще и тогда, когда он спас жизнь моему отцу и мне самой, этот caballero держал себя с нами так странно, что я боюсь…
— Вы ошибаетесь, сеньорита, предполагая, что дон Луи станет отказываться от такого выгодного предложения…
— Ах, Бог мой! — небрежно проговорила она. — В сущности, все это интересует меня очень мало, и, признаюсь вам, мне вовсе не хотелось бы, чтобы мой проект вызвал хотя бы малейшее разногласие между вами и вашим компаньоном… Предлагая это, я имела в виду исключительно ваши интересы, дон Корнелио.
— Я в этом убежден, сеньорита, и почтительнейше вас за это благодарю, — ответил он растроганным голосом.
— Я знаю только вас одного. Хотя ваш компаньон и оказал мне очень большую услугу, но для меня он, все-таки, только незнакомец, в особенности после того решительного отказа моему отцу, предлагавшему ему свою дружбу.
— Вы совершенно правы, сеньорита, и поверьте, что я по достоинству сумею оценить всю деликатность ваших поступков.
— А между тем, — продолжала она голосом вкрадчивым и слегка насмешливым, — признаюсь вам, мне даже доставит некоторое удовольствие встретиться лицом к лицу с этим странным человеком, хотя бы только за тем, чтобы убедиться, насколько правильно было то мнение, которое я составила о нем.
— Дон Луи, сеньорита, — любезно отвечал испанец, — настоящий кабаллеро, добрый, благородный и великодушный, всегда готовый помочь своим кошельком или шпагой тому, кому требуется его поддержка… С тех пор, как я имею честь жить вместе с ним, я много раз убеждался в величии и благородстве его характера.
— Я очень рада слышать это от вас, сеньор, потому что этот кабаллеро произвел на меня тогда очень дурное впечатление своим более чем диким поступком.
— Это дурное впечатление ошибочно, сеньорита. Что касается дикости, в которой вы его упрекаете, — увы! — это вовсе не дикость, а грусть.
— Как! — вскричала она, причем краска внезапно залила ее лицо. — Вы говорите, что это грусть? Неужели кабаллеро несчастлив?
— Кто же не бывает несчастлив? — отвечал дон Корнелио, вздохнув.
— Но вы, может быть, ошибаетесь?
— Дону Луи пришлось пережить ряд ужасных несчастий… Судите сами: он обожал женщину, сделавшую его отцом очаровательных детей, однажды ночью индейцы напали на его асиенду, подожгли ее, убили его жену и детей, и сам он уцелел каким-то чудом.
— О! Это ужасно! — вскричала она, закрывая лицо руками. — Несчастный человек! Теперь я от всего сердца прощаю ему все, что казалось мне таким странным в нем. Увы! Общество людей должно быть ему в тягость.
— Да, сеньорита, оно тяготит его. Он перенес такое горе, что его ничто и никто не в состоянии утешить, а между тем, когда он узнает, что есть несчастные, судьбу которых можно облегчить, и ему по силам сделать добро, он забывает о себе.
— Да, вы правы, senor caballero, у этого человека благородное сердце.
— Да, сеньорита, сколько бы я вам ни говорил о нем, я все-таки не смогу рассказать вам всего. Надо жить его жизнью, быть постоянно вместе с ним, чтобы суметь его понять и оценить по заслугам.
Ночь уже подходила к концу, свет от свечей начинал тускнеть. Камеристка, которую очень мало интересовал этот разговор, запрокинула голову на спинку бутаки и закрыла глаза. Она спала, — но она спала тем сном, каким умеют спать только женщины да представители кошачьей породы и который им не мешает быть постоянно настороже.
— Скажите мне, дон Корнелио, — продолжала донья Анжела, улыбаясь, — за то долгое время со дня нашей встречи, вы никогда не разговаривали о ней с доном Луи?
— Никогда, сеньорита.
— А!
— Один раз я, помнится мне, хотел было сам навести разговор на эту тему.
— Ну?
— Дон Луи перебил меня и не допускающим возражения тоном попросил никогда больше не говорить об этом… Затем он сказал мне, что считал себя обязанным так поступить, и случись опять что-нибудь подобное, он поступит точно так же. Все дело не стоит того, чтобы им занимались, тем более что судьба не сведет нас с людьми, которым нам посчастливилось оказать эту небольшую услугу.
Молодая девушка нахмурила брови.
— Благодарю вас, — сказала она слегка взволнованным голосом, — благодарю вас, дон Корнелио, за ту любезность, с которой вы согласились исполнить каприз незнакомой вам особы.
— О, сеньорита! — вскричал он, протестуя. — Я уже давно ваш смиренный раб!
— Я знаю, как вы любезны, но я не считаю себя вправе больше злоупотреблять вашей любезностью. Поверьте мне, что я сохраню добрую память о нашем разговоре. Не забудьте же, пожалуйста, исполнить мою просьбу и сообщить дону Луи о моем предложении.
— Завтра, сеньорита, мы с другом будем иметь честь представиться генералу, и я попрошу дать нам знать, когда мы должны будем явиться.
— Не беспокойтесь, senor caballero; отец пришлет слугу.
— Имею честь кланяться, сеньорита, — сказал дон Корнелио, почтительно склоняясь перед молодой девушкой, ответившей ему грациозным жестом.
Испанец вышел с переполненным радостью сердцем.
— О! — прошептала донья Анжела, как только осталась одна. — Я люблю его!
О ком это она говорила?
Прежде чем продолжать наш рассказ, необходимо сообщить читателю некоторые подробности о семье и прежней жизни дона Себастьяна Гверреро, которому суждено играть важную роль в этой истории.
Семья дона Себастьяна была богата, он происходил по прямой линии от одного из первых мексиканских королей, кровь ацтеков текла незапятнанной в его жилах. Подобно многим знаменитым мексиканским семьям, предки его не были лишены завоевателями своих владений. Однако они вынуждены были прибавить испанское имя к своему мексиканскому, и оно неприятно щекотало кастильские уши.
Между тем семейство Гверреро всегда с гордостью говорило о своем происхождении от ацтеков и, если официально и играло роль преданной Испании фамилии, в тайне питало надежду, что рано или поздно настанет-таки день, когда Мексика вернет себе свободу.
Вот почему, когда герой Идальго, скромный кюре маленькой деревушки Долорес, неожиданно поднял знамя восстания против притеснителей его родины[62], дон Эустакио Гверреро, женатый на женщине, которую он обожал, и бывший отцом ребенка лет пяти или шести, одним из первых отозвался на призыв повстанцев и присоединился к Идальго. Он отправился во главе четырехсот решительных людей, набранных в его огромных владениях.
Странная это была революция, почти все деятели и герои которой были священниками. Мексика — единственная в мире страна, где католическое духовенство всегда шло во главе прогресса и проявляло свои симпатии к свободе народа.
Дон Эустакио Гверреро был поочередно товарищем этих скромных героев, имена которых история почти забыла. Они звались Идальго, Морелос, Эрменегильдо, братья Галеано, Альенде, Абасола, Алдама, Валерио Труяно, Торрес, Район, Сотомайер, Мануэль Мьер-и-Теран и многие другие, которые с честью прослужив делу освобождения своей страны, покоятся теперь в своих могилах.
Более счастливый, чем большинство его храбрых товарищей по оружию либо ставших жертвами испанского варварства, либо побежденных изменой, — дон Эустакио чудом избежал бесчисленных опасностей войны, продолжавшейся десять лет, и дожил до полного изгнания испанцев и провозглашения независимости.
Храбрый солдат, состарившийся раньше времени и покрытый ранами, он был возмущен неблагодарностью своих соотечественников, которые, едва став свободными, тут же принялись преследовать друг друга, положив этим начало роковой эры бесконечных
Но тут судьба отнеслась к нему немилостиво: жена умерла у него на руках через два года, сраженная неизвестной болезнью, которая в несколько недель свела ее в могилу.
После смерти жены, которую он любил всеми силами своей души, дон Эустакио, разбитый горем, только прозябал и тянул несчастное существование, прекратившееся ровно через год, день в день и час в час, после смерти его любимой жены. И имя ее слетело с его уст при последнем вздохе.
Дон Себастьян, едва достигший двадцатилетнего возраста, остался, таким образом, сиротой. Один, без родственников и без друзей, молодой человек заперся на своей асиенде, где он безмолвно оплакивал две души, которые он потерял и на которых он сосредоточил все свои привязанности.
Дон Себастьян, может быть, провел бы так многие годы в своих владениях, не видя людей и не помышляя даже о том, как они живут, ведя беспечную и ленивую жизнь богатых землевладельцев, которых никакая мысль об улучшении или прогрессе не побуждает заниматься своими землями. Застенчивый и боязливый, как и все люди, живущие одиноко, он все свободное время, (а его было много), проводил на охоте; как вдруг случай или, лучше сказать, счастливая звезда позаботилась привести в Пальмар бывшего командира повстанцев, который долго воевал вместе с доном Эустакио. Однажды, проезжая в нескольких милях от асиенды, он почувствовал, как в нем пробудились старые воспоминания, и свернул с дороги, чтобы пожать руку своему старому товарищу, — о смерти его он ничего не знал.
Человека этого звали доном Исидро Варгас. Он был высокого роста, широкоплечий, с сильно развитыми мускулами, черти его лица дышали редкой энергией, словом, тип той сильной и храброй породы людей, которая ежедневно гибнет в Мексике и от которой не останется скоро ни одного отпрыска.
Неожиданный приезд гостя, тяжелые шпоры и длинная, в стальных ножнах сабля которого гремели по устланным плитами полам комнат, внес жизнь в это жилище, где уже так давно царило безмолвие и угрюмое спокойствие монастыря.
Как и все старые солдаты, капитан дон Исидро говорил грубым голосом, отрывисто и громко, но под грубой оболочкой скрывался веселый и откровенный характер.
Когда он приехал, дон Себастьян был на охоте и асиенда казалась необитаемой.
Наконец, после долгих розысков, капитану удалось найти под верандой полусонного пеона, который как умел ответил на интересовавшие его вопросы.
Но так или иначе, дон Исидро узнал от своего довольно-таки бестолкового собеседника все, что ему было нужно.
Известие о смерти дона Эустакио, надо заметить, совсем не удивило старого солдата, он был готов это услышать, как только ему сообщили о смерти сеньоры Гверреро. Ему было известно, как его старый товарищ любил свою жену. Но узнав о той праздной и бесполезной жизни, которую вел дон Себастьян со времени смерти своего отца, капитан пришел в ярость и поклялся всеми святыми испанского календаря, что это не долго будет продолжаться.
Капитан видел молодого человека еще ребенком и не раз качал его на коленях, поэтому он считал себя обязанным заставить сына своего старинного друга изменить то бесцельное существование, которое дон Себастьян вел до сих пор.
В результате, старый солдат своей властью водворился на асиенде и стал дожидаться возвращения молодого хозяина, на которого он давно привык смотреть, как на своего сына.
День прошел спокойно. Пеоны-индейцы, издавна привыкшие относиться с величайшим почтением к обшитым галуном шляпам и большим саблям, предоставили капитану полную свободу делать, что ему угодно. Но старый солдат этой свободой не злоупотреблял и ограничился тем, что приказал подать себе громадную бутыль тамариндовой настойки. Поставил ее на стол, а сам с комфортом расположился на бутаке, откинувшись назад и вытянув ноги, и, потягивая тамариндовую настойку, принялся курить сигаретки из маисовой соломы, которые он тут же вертел с ловкостью, присущей одним только испанцам.
Приблизительно около
— А-а! — проговорил он, покручивая усы. — Это, должно быть, явился, наконец, сам мучачо[64].
Старый повстанец, стоя у окна, мог всласть насмотреться на сына своего друга, не будучи им замеченным. Он не мог сдержать улыбки удовольствия при виде сильного молодого человека с гордыми чертами лица, с отпечатком в них смелости, дикости и застенчивости.
— Какое будет несчастье, — прошептал он, — если такая чудная натура пропадет здесь без пользы для других и себя! Не моя будет вина, если мне не удастся вывести этого мальчика из того состояния летаргии, в которое он погружен… Я это обязан сделать в память о его бедном отце.
Рассуждая таким образом, он заслышал вдруг звон шпор в зале, соседней с той, где находился. Капитан снова опустился на бутаку и принял свой прежний невозмутимый и равнодушный вид.
Дон Себастьян вошел и, несмотря на то, что уже много лет не видел капитана, сразу узнал его и сердечно приветствовал старинного друга своего отца.
— Ну, мучачо, — сказал капитан после обмена обычными приветствиями. — Признайся, тебе ведь и в голову не приходило, что я могу когда-нибудь заехать в гости?
— Признаюсь вам, капитан, я и в самом деле был далек от мысли, что вы сегодня пожалуете ко мне. Какой счастливой случайности обязан я удовольствию видеть вас у себя?
— Cuerpo de Dios![65] Собираясь заехать сюда, я хотел повидать твоего отца, храброго генерала, voto a brios![66] Известие о его смерти совсем сбило меня с толку, и я еще не совсем пришел в себя.
— Я вам очень благодарен, капитан, за добрую память об отце.
— Сара de Dios! — проговорил капитан, имевший, между прочим, привычку пересыпать свою речь подобными фразами. — Ты благодаришь меня за то, что я сохранил добрую память о человеке, рядом с которым сражался десять лет и которому обязан всем! Да, я сохранил добрую память о нем и надеюсь, canarios![67] скоро доказать это его сыну.
— Благодарю вас, капитан, хотя и представить себе не могу, зачем доказывать очевидное.
— Ладно, ладно! — отвечал капитан, кусая свои усы. — Зато я отлично понимаю, и с меня этого вполне достаточно. Всему свое время.
— Как вам угодно. Во всяком случае, я прошу вас помнить, что вы у себя дома и чем дольше здесь пробудите, тем больше удовольствия мне доставите.
— Хорошо, мучачо, я ждал от тебя этих слов и очень благодарен тебе за них, но только можешь быть спокоен, я не стану злоупотреблять своими правами.
— Бывшему товарищу моего отца по оружию нечего бояться, что его обвинят в чем-нибудь подобном в этом доме. Но, — добавил он, увидя входящего пеона, — слуга пришел сказать нам, что обед уже на столе… Признаюсь вам, я целый день охотился и буквально умираю с голоду. Если вы окажете мне честь отобедать со мной, мы со стаканами в руках возобновим старое знакомство.
— Это как раз то, что надо, rayo de Dios![68] — ответил капитан вставая. — Я хоть и не охотился сегодня, но думаю, что это мне не помешает воздать честь твоему обеду.
И без дальнейших разговоров они перешли в столовую, где их ожидал роскошно и обильно сервированный стол.
По старинному патриархальному обычаю, который, к несчастью, как и все хорошее, начинает исчезать в Мексике, хозяин и слуги обедали все вместе за одним столом. Этот обычай, соблюдавшийся в семействе дона Себастьяна с незапамятных времен, продолжался и при нем, сначала из уважения к памяти отца, а затем потому, что обслуга асиенды состояла из старых, преданных слуг, заменявших своему хозяину недостававшую ему семью.
Капитан дон Исидро Варгас был опытен и хитер, как католический монах. Он отлично понимал, что на молодого человека нельзя нападать сразу. Поэтому решил сначала испытать его хорошенько, узнать слабые стороны его характера, а уж затем приняться за него как следует и заставить переменить ту праздную и бесцельную жизнь, которую он вел до сих пор у себя на асиенде. Следуя этой тактике, капитан прогуливался с ним, ездил на охоту и вообще принимал участие во всех развлечениях, не одним словом не заикаясь о цели своего пребывания на асиенде. Все, что он позволял себе — это осторожно намекать на прелести столичной жизни, на то, как легко там сделать блестящую карьеру такому молодцу, как дон Себастьян, стоит только поехать в Мехико. Но молодой человек пропускал эти намеки мимо ушей и как будто даже не понимал их.
— Терпение! — шептал капитан. — Я все-таки кончу тем, что найду слабое место в его доспехах, и если мне не удастся его убедить, значит я уже очень плохой дипломат.
И он снова принимался вести атаку, действуя все так же намеками и не обескураживаясь невозмутимым равнодушием молодого человека.
Дон Себастьян исполнял свои обязанности гостеприимного хозяина с чисто мексиканским радушием и не жалел ничего, чтобы только доставить удовольствие гостю, старому другу его отца. Капитан с видимым удовольствием наслаждался развлечениями, которые устраивал для него молодой человек, и, с нескрываемым восторгом следя за той кипучей деятельностью, какую проявлял молодой Гверреро, все больше приходил к убеждению, что не ошибся. Если пробудить в сердце юноши честолюбие и жажду развлечений, тогда не трудно будет заставить его переменить это бесцельное существование селянина.
Во время охоты в прерии, в окрестностях асиенды, капитан не раз имел случай любоваться, как мастерски ездил молодой человек верхом и какого совершенства он достиг во всех упражнениях, требующих силы, гибкости и, в особенности, ловкости.
Один раз, когда охотники, сломя голову, летели вдогонку за великолепным семилетним оленем, которого только что согнали с места, они очутились лицом к лицу с кугуаром. Зверь вырос перед ними точно из-под земли и, видимо, не расположен был уступить дорогу.
Кугуар — это американский лев, у него нет гривы. Подобно всем остальным хищникам Нового Света, он редко нападает на человека, и только доведенный до последней крайности кидается на него, но тогда он нападает с такой яростью, что борьба с ним представляется очень опасной.
В тот раз кугуар, по-видимому, твердо решил сразиться со своими смертельными врагами. Капитан невольно ощутил ту внутреннюю нервную дрожь, которая пробирает самого храброго человека, когда он подвергается серьезной опасности. Однако он быстро оправился и, сжимая в руке ружье, хотел уже прицелиться в страшного зверя, который, присев на задние лапы и съежившись, устремил на него глаза, сверкавшие как раскаленные угольки.
— Не стреляйте, капитан, — сказал дон Себастьян совершенно спокойным голосом. — Вы ведь наверняка не привыкли к такой охоте и, сами не желая того, можете испортить шкуру, а это было бы очень жаль, потому что нам попался редкий экземпляр.
Затем дон Себастьян опустил свое ружье, достал из кобуры пистолет и, пришпорив своего коня и натянув узду, заставил его подняться на дыбы.
Лошадь поднялась почти перпендикулярно на задние ноги. Вдруг кугуар, испуская страшный рев, прыгнул вперед. Молодой человек сжал в шенкеля бока лошади, кинувшейся в сторону, и одновременно в упор выстрелил в зверя. Тот повалился на землю в предсмертных судорогах.
— Cuerpo de Cristo![69] — вскричал капитан. — Ты убил его сразу. Но только знаешь, мучачо, ты играл в опасную игру!
— Ба-а! — отвечал дон Себастьян, соскакивая с лошади. — Это вовсе не так трудно, как вы думаете. Нужна только привычка.
— Гм! И ловкость, чтобы убить налету такого зверя. Пуля попала ему прямо в глаз!
— Да. Охотники всегда стараются попасть в глаз, чтобы не портить шкуры.
— Я считаюсь хорошим стрелком, а между тем, я не стану держать пари, что обязательно проделаю эту штуку.
— Вы сами на себя клевещете.
— Вряд ли.
— Мой тигреро, бедняга Пенэ, лишится обычной премии в десять пиастров[70], ну что делать!.. Он сам виноват… Надо будет вернуться на асиенду и прислать кого-нибудь сюда забрать кугуара… Вы ничего не имеете против?
— Ровно ничего. Они вернулись назад.
— Гм! — бормотал про себя капитан, несясь галопом. — Сегодня же вечером я должен поговорить с ним начистоту.
Испано-американцы, обыкновенно, ничего не пьют ни во время обеда, ни за ужином, и только уже после того, как
Капитан предусмотрительно выбрал эту минуту для того, чтобы начать свою атаку. Он не предполагал, что молодого человека в конце обеда убедить легче, — трезвость южноамериканцев вошла в пословицу, — но на сытый желудок человек делается уступчивее и скорее поддается влиянию.
Капитан подлил себе рефино в большой стакан с водой, закурил сигару, положил локти на стол и, устремив вопросительный взор на молодого человека, сказал ему:
— Мучачо, неужели жизнь, которую ты ведешь в этой глухомани, тебе нравится?
Удивленный этим вопросом, которого он совсем не ожидал, дон Себастьян не ответил ни слова.
— Да, — продолжал капитан, опорожняя свой стакан, — тебе здесь очень весело? Отвечай мне откровенно.
— Как вам сказать, капитан, мне до сих пор не приходилось не только самому жить иначе, но даже видеть, как иначе живут другие, поэтому я не могу дать определенного ответа на ваш вопрос… Но по временам меня как будто тяготит моя довольно праздная жизнь.
Капитан прищелкнул языком с видимым удовольствием.
— А-а! — проговорил он. — Ты не поверишь, как я рад слышать это от тебя.
— Почему?
— Это подает мне надежду, что ты согласишься на предложение, которое я хочу тебе сделать.
— Говорите, — с беспечным видом отвечал молодой человек, — я вас слушаю.
Капитан бросил свою сигару, раза два крякнул и наконец сказал грубым тоном.
— Себастьян, как ты думаешь, что если бы твой храбрый отец мог вернуться на этот свет и взглянуть на тебя?.. Что бы он сказал, видя, как ты безумно тратишь драгоценные годы своей юности?
— Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите, дорогой капитан.
— Очень возможно; я не оратор, но постараюсь изложить тебе все как можно яснее, и если ты меня не поймешь, сагау, значит, просто не хочешь понимать!
— Твой отец, мучачо, о жизни которого ты, вероятно, знаешь мало, был храбрым солдатом и хорошим офицером. Он был одним из первых борцов за нашу свободу, и имя его для всех мексиканцев является символом честности и преданности. В течение десяти лет твой отец сражался с врагами своей родины и терпел — богатый и знатный дворянин — самые тяжелые лишения, переносил голод, жажду, зной и холод весело и безропотно… А между тем он, если бы только пожелал, мог вести благодаря своему громадному состоянию самую беззаботную жизнь… Ведь ты любил своего отца?
— Увы, капитан, я до сих пор все еще оплакиваю потерю… Разве я могу забыть его?
— Забудешь. Ты скоро научишься как этому, так и многому другому. Бедный мальчик, на этом свете нет ничего вечного — ни радости, ни горя, ни удовольствия… Но вернемся к тому, о чем я тебе говорил. Если бы твоему отцу можно было покинуть жилище праведников, где, без сомнения, он почивает, он стал бы говорить с тобой так, как это делаю я в настоящую минуту. Он потребовал бы от тебя отчета в той бесполезной праздности, в которой ты проводишь свою молодость, не думая о своей стране, а ты можешь и должен ей служить. Неужели для того, чтобы создать тебе подобное существование, отец твой принес столько жертв?.. Ответь мне, пожалуйста, мучачо?
Достойный капитан, по всей вероятности, никогда в жизни еще не произносивший такой длинной речи, остановился, ожидая ответа, но ответа не последовало. Молодой человек, скрестив руки на груди, откинув назад голову и устремив неподвижный взор вперед, казался погруженным в глубокие думы.
Капитан после довольно продолжительного ожидания начал снова:
— Мы, — сказал он, — мы разрушали. Вам, молодым людям, нужно теперь созидать. Мы живем в такое время, когда никто не имеет права отказываться служить государству. Каждый обязан, из страха прослыть дурным гражданином, посильно трудиться на пользу государства, а ты больше, чем всякий другой, мучачо, сагау! Ты сын одного из самых знаменитых героев войны за независимость. Родина призывает тебя, она тебя требует, и ты не можешь, не смеешь оставаться дольше глухим к ее голосу! Что ты здесь делаешь, среди собак, лошадей, проявляя без всякой пользы для своей чести твою храбрость и бессмысленно растрачивая силы и энергию? Cuerpo de Cristo! Я понимаю, когда человек много лет оплакивает своего отца. Это доказывает, что ты хороший сын, и, кроме того, твой отец заслуживает священную память, которую хранишь о нем. Но из этой скорби создавать себе повод потешать и удовлетворять свой эгоизм, — это хуже чем дурной поступок, это уже подлость!
При таких словах молния гнева блеснула в карих глазах молодого человека.
— Капитан! — крикнул он, стукнув кулаком по столу.
— Rayo de Dios! — тем же тоном продолжал старый солдат. — Слово сказано, и я не возьму его назад. Твой отец, если он меня слышит, наверное, одобряет меня. Теперь, мучачо, на сердце у меня легче, я поговорил с тобой откровенно и честно, как и должен был. Если тебе непонятно чувство, продиктовавшее мои грубые слова, — значит сердце твое умерло для всякого великодушного порыва. Как должен я любить тебя, чтобы иметь храбрость говорить с тобой таким образом! Теперь поступай по своему усмотрению, по крайней мере, мне нельзя будет упрекнуть себя в том, что я не заставил тебя хоть один раз выслушать правду. Теперь поздно, прощай, мучачо, я иду спать, потому что хочу уехать завтра рано утром. Подумай о том, что я тебе сказал; ночь самое лучшее время, если человек хочет чистосердечно слушать голоса, шепчущие ему на ухо в ночные часы.
И капитан встал, допив предварительно свой стакан. Дон Себастьян сделал то же самое, подошел к полковнику и, взял его за руку.
— Выслушайте же и меня, в свою очередь, — мрачно проговорил молодой человек. — Вы были жестоки ко мне, капитан… Всю ту правду, которую вы считали себя обязанным бросить мне в лицо, надо было сказать не так грубо, приняв во внимание не только мои лета, но и те условия, в каких я жил и живу до сих пор… Но я не сержусь на вас за вашу грубую откровенность, напротив, я вам за это даже благодарен, потому что знаю, что вы меня любите и что только одно участие, которое вы ко мне питаете, заставило вас отнестись ко мне так строго. Вы хотите завтра уехать?
— Да.
— Куда вы намерены отправиться?
— В Мехико.
— Хорошо, капитан, вы поедете туда не один, я поеду вместе с вами.
Старый солдат с минуту растроганно смотрел на молодого человека, а потом энергично пожимая руку, сказал:
— Отлично, мучачо, отлично! Я не ошибся, у тебя храброе сердце, сагау! Я доволен тобой.
Затем хозяин и гость простились на ночь и разошлись по своим комнатам.
На следующий день, с восходом солнца, они вместе покинули Пальмар и весело направились по дороге в Мехико, куда и прибыли после десятидневного путешествия.
Но в течение этих десяти дней, проведенных с глазу на глаз с капитаном, мысли молодого человека совершенно изменились, и вместе с тем полная перемена произошла и в стремлениях дона Себастьяна.
Сын генерала Гверреро принадлежал, сам не подозревая, к многочисленной категории людей, которые совершенно не знают сами себя и лениво влачат свою жизнь до той минуты, пока им не напомнят, какие на них лежат обязанности. Тогда происходит реакция: воображение их воспламеняется, самолюбие просыпается, и они становятся такими же деятельными и честолюбивыми, как перед этим были беззаботны и равнодушны к своей будущности.
Капитан дон Исидро Варгас мог только радоваться, как быстро молодой человек, которого он называл своим воспитанником, усвоил себе уроки относительно роли, какую он должен играть в обществе.
Дон Себастьян, благодаря своему имени и репутации отца, без всякого затруднения получил чин лейтенанта в армии.
Этот чин для молодого человека был первой ступенью лестницы, по ней с этого момента он должен был быстро взбираться наверх.
В то время в Мексике умному человеку было удобно ловить рыбу в мутной воде, и несмотря на долгие годы, протекшие со времени провозглашения независимости, ничто еще не изменилось в несчастной стране, где анархия возведена в систему.
Если какая-нибудь страна и могла бы обойтись без армии, то это именно Мексика после признания ее независимости и полного изгнания испанцев, чему способствовало и ее положение среди других государств, и ее географическое положение, обеспечивавшее ей полную безопасность.
К несчастью, война за независимость продолжалась десять лет. За сей долгий промежуток времени мирное и тихое население этой страны, находившееся под гнетом притеснителей, преобразилось: воинственный пыл охватил все классы общества, и нечто вроде военной лихорадки зажгло во всех любовь к оружию.
Вот причина, почему армия, не видя перед собой врагов, с которыми она могла бы сражаться, повернула оружие против своих сограждан.
Правительство, вместо того, чтобы распустить эту буйную армию или, по крайней мере, сократить ее до минимальных размеров, сочло гораздо более выгодным для себя опереться на нее и организовать военную олигархию, легшую нестерпимым гнетом на страну.
Благодаря этому армия после войны и приобрела такое влияние. Оно увеличивалось по мере того, как люди, стоявшие во главе правления, все более и более сознавали, что только одна вооруженная сила в состоянии сохранить их власть или же свергнуть.
Итак, армия производила
Вот причина, почему
Поэтому военная карьера носит в Мексике характер настоящей скачки с препятствиями.
Мы знаем одного мексиканского генерала, достигшего поста президента республики, прыжками от
Дон Себастьян оценил свое положение непогрешимым оком честолюбца и решил воспользоваться общей анархией, чтобы завоевать себе положение.
Он, так сказать, галопом пролетел первые чины и с головокружительной быстротой достиг звания полковника.
Добившись этого, он женился, чтобы закрепить свое положение и придать себе известную солидность, необходимую для игры, которую в воображении своем хотел закончить избранием в президенты.
Дон Себастьян и сам по себе был достаточно богат, а женитьба еще округлила его состояние. Тем не менее, он старался его увеличить еще всеми доступными средствами.
По странной прихоти судьбы, все складывалось именно так, как хотелось этому человеку, и он во всем, что бы ни предпринимал, имел удачу. Его жена, доброе и прелестное создание, любви и преданности которой он никогда не умел ценить, умерла после непродолжительной болезни и оставила ему дочь, такую же добрую и прелестную — ту самую красавицу Анжелу, с которой мы уже много раз встречались на страницах этого рассказа.
Дон Себастьян, если бы захотел, мог бы жениться во второй раз, но так как первый брак дал ему уже все, что было нужно, он предпочел остаться свободным.
В то время, к которому относится наше повествование, дон Себастьян Гверреро достиг чина генерала и заставил назначить себя губернатором штата Соноры, — это была первая ступень, через нее ему необходимо было перешагнуть для исполнения честолюбивых замыслов.
Обладая колоссальным богатством, он так или иначе принимал участие во всех промышленных предприятиях и состоял акционером в большей части фирм, занимающихся разработкой рудников.
Чтобы наблюдать за всеми этими операциями, он и выпросил себе место губернатора Соноры. В новой, почти неизвестной стране ему будет легче ловить рыбу в мутной воде. Сонора слишком удалена от столицы, и можно совсем не бояться надзора со стороны правительства Мексики, где у него, впрочем, были могущественные покровители.
Словом, генерал Гверреро был одним из тех мрачных лиц, которые под самой располагающей наружностью, самыми ласковыми манерами и приветливыми улыбками скрывают грубые инстинкты, холодную и черствую душу.
А между тем в сердце это человека было чувство, которое искупало многие его недостатки.
Он любил свою дочь.
Он любил ее страстно. Но эта отеческая любовь несла в себе нечто хищное и ужасное, он любил свою дочь, как ягуар или пантера любит своих детенышей.
Донья Анжела, никогда не старавшаяся выведать, что таится на сердце у отца, с врожденным у молодых девушек инстинктом угадала ту бесконтрольную власть, которую она имела над этой надменной натурой, гнувшей все, но в ее присутствии становившейся слабой и почти робкой. Прелестный ребенок деспотически пользовался своей властью, но всегда с целью сделать доброе дело: смягчить наказание осужденному, помочь несчастным, — словом сделать менее тяжелым железное иго, под которым генерал, при всех своих кошачьих манерах, держал своих подчиненных.
Вот почему те, кому приходилось иметь дело с Анжелой, настолько же любили и обожали ее, насколько боялись и ненавидели генерала. Люди говорили, что это Бог в своей неизреченной милости поместил ангела возле демона для того, чтобы первый излечивал раны, наносимые последним.
Утренний рассвет приближался, и, несмотря на то, что на небе там и здесь еще мерцали звезды, на восточной стороне горизонта облака уже начинали светлеть и принимали тот опаловый оттенок, который служит предвестником близкого утра. Было около трех с половиной часов пополуночи.
В месоне люди и животные еще спали тем спокойным сном, который наступает, обыкновенно, перед утром. Ни малейший шум, если не считать раздававшегося через известные интервалы лая собаки, не нарушал безмолвия, царившего в пуэбло Сан-Хосе.
Дверь кварто, где ночевали молочные братья, осторожно отворилась, и Валентин с графом вышли.
Дон Луи, собственно говоря, не имел никаких оснований покидать месон незамеченным, — ему не от кого и незачем было скрываться. Если же он принимал столько предосторожностей, то только из боязни нарушить покой остальных посетителей месона, у которых не было таких основательных причин вставать до рассвета, а следовательно их не стоило и будить.
Добравшись до патио, дон Луи с помощью Валентина вывел лошадь из корраля, вычистил ее, напоил и затем оседлал.
Валентин отворил ворота, мужчины пожали в последний раз друг другу руки, и дон Луи скрылся во мраке единственной в пуэбло улицы, где его встретил и проводил дружный лай бродячих собак.
Валентин с минуту постоял задумавшись и в то же время почти машинально прислушиваясь к затихающему стуку лошадиных подков по окаменелой земле.
— Хорошо ли я делаю, что толкаю его на этот опасный путь? — прошептал он. — Кто знает, что ждет его в будущем? — И тяжелый вздох вылетел из его груди. — Ба-а! — добавил он минуту спустя. — Что это мне пришло в голову горевать? Или я забыл, что все дороги ведут к одному — к смерти! Зачем же мучить себя заранее глупыми предчувствиями? Поживем — увидим!
И охотник, несколько утешенный такими философскими размышлениями, запер ворота и счел себя вправе отправиться снова в свой кварто поспать еще часа два, остающихся до наступления дня.
В то время, когда он, затворив ворота, собрался идти в свою комнату, за его спиной раздался шум приближающихся шагов. Валентин обернулся и увидел дона Корнелио.
— А-а! Дорогой друг, — весело сказал француз, протягивая ему руку, — раненько же вы поднялись сегодня!
— Э! — смеясь ответил испанец. — Мне очень нравится слышать это именно от вас. Если я встал рано, то вы, по-видимому, и совсем не ложились спать.
Валентин в свою очередь весело расхохотался:
— Черт возьми! Вы совершенно правы… в пуэбло, должно быть, все спят, кроме вас и меня… ну, теперь ворота заперты и с вашего позволения я тоже пойду, займусь этим же самым…
— Неужели вы хотите опять лечь в постель?
— Да.
— Это зачем?
— Затем, чтобы заснуть.
— Виноват, я совсем не то хотел сказать! Я хотел поговорить с вами, то есть, собственно не с вами…
— А с кем же?
— С доном Луи.
— Гм! А вы не можете сказать все мне? — Dame![73] И сам не знаю, хотя все-таки, мне кажется, было бы гораздо лучше поговорить с ним самим.
— Черт возьми!
Дон Корнелио сделал такое движение плечами, которое во всех странах света и на всех языках означает, что человек не виноват в сложившихся обстоятельствах.
— И вы, по всей вероятности, хотите сообщить дону Луи что-нибудь важное? — продолжал допрашивать Валентин.
— Очень.
— Это обидно, потому что с ним вам нельзя будет поговорить.
— Почему?
— Тут есть маленькая помеха.
— Для меня?
— Для вас и для всех.
— О-о! А какая же это помеха, дон Валентин, скажите, пожалуйста.
— Ах, Боже мой! Мне вовсе нет никакой надобности скрывать это от вас, мне и самому очень досадно, что все так случилось… Дело в том, что дон Луи уехал.
— Дон Луи уехал?! — вскричал испанец с нескрываемым удивлением. — Почему же он уехал так нежданно-негаданно, не сказав никому ни слова?
— Что он уехал, не сказав ни слова, я согласен. Но что он уехал нежданно — это не совсем верно. Его заставили ускорить отъезд очень важные причины… Представьте себе, я запирал за ним ворота, когда вы появились… явись вы минутой раньше, и вы бы его еще застали.
— Какая незадача!
— Правда… Но поздно говорить об этом, и несчастье вовсе не так уж велико, как кажется… Через несколько дней мы его снова увидим.
— Вы в этом уверены?
— Pardieu! Конечно, раз мы с ним так условились… Как только мне удастся продать быков, мы сейчас же отправимся к нашему другу… Потерпите немного, дон Корнелио, разлука будет недолгой. А потому утешьтесь — и спокойной ночи.
Валентин повернулся и сделал несколько шагов. Испанец остановил его.
— Одно слово.
— Говорите, только скорей, мне смертельно хочется спать.
— Вы сейчас сказали нечто, что меня страшно поразило.
— А именно?
— Вы сказали, что дон Луи поручил вам продать быков?
— Да. Что же тут особенного?
— Ну так вот, я как раз об этом и хотел говорить с ним.
— Ба-а!
— Да, я нашел покупателя.
— Он хочет купить все стадо целиком?
— Да, все оптом.
— Ну и дела! — проговорил Валентин, устремляя на него пронзительный взор. — А знаете, это значительно упростило бы все дело.
— Вы думаете?
— Pardieu! Где же вы со вчерашнего вечера могли найти этого фантастического покупателя?
— Он вовсе не фантастический, уверяю вас, я нашел его здесь.
— Здесь? В этой гостинице?
— Да.
— А! — сказал Валентин. — Я слишком хорошо успел изучить ваш характер и не допускаю даже и мысли, что вы говорили это с целью посмеяться надо мной. Но все до такой степени необыкновенно и странно.
— Я и сам удивлен этим не меньше вашего.
— В самом деле?
— Тем более, что я даже и не подозревал, что дон Луи согласится продать здесь свое стадо.
— Это правда. Итак, вам предлагают…
— Сегодня же продать всех быков.
— Вот это странно… Расскажите-ка мне в чем тут дело, дорогой друг… как жаль, что дон Луи уехал!
— Позвольте… а не пойти ли нам лучше в ваш кварто, где будет гораздо удобнее толковать.
— Конечно, тем более, что в доме уже начинает просыпаться народ.
В самом деле, прислуга гостиницы и погонщики почти все поднялись и, проходя мимо испанца и француза, с любопытством приостанавливались около них.
Валентин и дон Корнелио покинули патио и направились в кварто, занимаемое охотником.
Теперь, — сказал француз, войдя в комнату, — я весь внимание. Говорите, мой милый, вы себе представить не можете, как мне хочется узнать все подробности.
Дон Корнелио знал, как дружен Валентин с доном Луи, и поэтому он, не задумываясь ни на минуту, рассказал охотнику до малейших подробностей все, что случилось с ним в эту ночь.
— Это все? — Валентин выслушал его с величайшим вниманием.
— Решительно все. Что вы об этом думаете?
— Да-а! — проговорил охотник задумчиво. — Вы хотите, чтобы я высказал вам откровенно свое мнение. Теперь это дело кажется мне еще туманнее, чем вначале. Так мне кажется, но это ничего не значит, и нам не следует упускать такой благоприятный случай выгодно продать наше стадо.
— Я и сам так думаю.
— Отлично. В таком случае ни слова не говорите им об отъезде дона Луи.
— Вы так хотите?
— Да. Это очень важно.
— Как вам угодно.
— Затем, когда вас позовут…
— Я пойду.
— Нет, мы пойдем вдвоем, это будет гораздо приличнее. Согласны?
— Согласен.
— В таком случае спокойной ночи, я хочу немного вздремнуть. Если случится что-нибудь новенькое, сообщите мне.
— Хорошо.
Дон Корнелио ушел.
Валентину совсем не хотелось спать, он просто хотел остаться один и хорошенько обдумать все. Он прекрасно понимал, что молодая девушка играла с испанцем, как кошка с мышкой, и хотя она уверяла, что интересуется только им одним, на самом деле даже и не думала о нем. Но какую цель она преследовала в этом случае? Может быть, она любила, дона Луи? Может быть, молодая девушка сохранила в своем сердце слишком живое воспоминание о приключении, случившемся в то время, когда она была еще ребенком? Может, чувство благодарности незаметно для нее самой перешло в любовь?
Вот что интересовало охотника и чего он не мог отгадать! Валентин никогда не был знатоком женского характера, их сердца были для него закрытой книгой.
Жизнь, которую француз вел в прерии в постоянной борьбе то с индейцами, то с хищными зверями, не могла, конечно, помочь в изучении женского сердца, а первая и единственная любовь, воспоминание о которой вечно жила в его сердце, не позволила даже думать о других женщинах, с которыми ему приходилось встречаться и которые для него всегда были существами слабыми и беззащитными, требовавшими помощи.
Вот почему охотник был в большом затруднении и не мог уяснить себе, чем вызван интерес молодой девушки. Он отлично понимал, что донья Анжела преследует какую-то тайную цель и что покупка
«В конце концов, — подумал он, — кто знает? Может быть, еще лучше, что все случилось именно так и что она не видела Луи… Отец этой сеньориты — губернатор Соноры. Постараемся с ним не ссориться: кто знает, может быть, он еще и понадобится нам впоследствии. Странно, не знаю где, но я слышал имя этого человека… Гверреро, дон Себастьян Гверреро… Кто мне говорил о нем?»
В эту минуту дверь тихонько отворилась, и в комнату вошел человек.
Это был Курумилла.
Валентин обрадовался, увидев своего краснокожего друга.
— Милости просим, вождь, — приветствовал он индейца. Араукан пожал ему руку и молча сел.
— Ну, вождь, — продолжал Валентин через минуту, — вот и вы встали, наверное, уже прогулялись по пуэбло?
Индеец презрительно улыбнулся.
— Нет, — отвечал он.
У охотника внезапно блеснула мысль.
— Моему брату следовало бы пройти в патио, — сказал он, — потому что в гостинице есть, кажется, и другие путешественники, кроме нас, и он увидел бы их.
— Курумилла их видел.
— А!
— Он их знает.
— Вы знаете их? — спросил он удивленно.
— Только одного мужчину. Курумилла — вождь, у него хорошая память.
— А-а! — продолжал охотник. — Неужели я наконец-то узнаю, что меня так интересует и чего я никак не могу припомнить!
Индеец улыбнулся и опустил голову.
— Кто этот мужчина, вождь? Это друг?
— Нет. Это враг.
Враг? Боже праведный! Недаром, значит, мне казалось, что я уже раньше слышал его имя.
— Пусть мой брат слушает, — продолжал вождь. — Курумилла видел бледнолицего. Он убьет его.
— Не очень-то торопитесь, вождь. Сначала скажите мне, кто он такой, а уж потом мы решим, что делать. К несчастью, мы здесь не в прериях, смерть человека, кто бы он ни был, может нам дорого стоить!
— Бледнолицые — настоящие бабы! — с презрением возразил индеец.
— Может быть, вождь, но только не надо торопиться… завтра еще не пришло, как говорят индейцы, всему свое время, и надо уметь ждать… Не забывайте, что пока сила не на нашей стороне.
Курумилла пожал плечами, как бы говоря, что ему совсем не нравится эта излишняя осторожность и медлительность, но не возразил ни единым словом.
— Послушайте, вождь, скажите мне, кто этот человек и когда нам приходилось с ним ссориться?
Вождь подошел к Валентину.
— Разве мой брат не помнит?
— Нет.
— О-о-а!.. Пусть он вспомнит
— А! — вскричал Валентин, хлопая себя полбу. — Теперь я вспомнил! Этот человек — тот генерал, который командовал мексиканскими войсками и которому сдался дон Мигель Сарате?
— Да.
— Так ведь он хотя и грубый, но честный солдат. Он сдержал слово, данное нашему другу, я не могу сердиться на него за это.
— Это изменник!
— С вашей точки зрения, вождь, может быть, но только не с моей. Теперь я прекрасно вспоминаю генерала Гверреро, pardieu! Бедный генерал Ибаньес не раз говорил мне о нем; он тоже не любил его. Странное совпадение! Но не опасайтесь, вождь, я буду за ним следить… Друг он нам или враг, но меня он никогда не видел. Значит, я имею большое преимущество над ним, потому что я его знаю… Спасибо, вождь.
— Мой брат доволен?
— Вы оказали мне громадную услугу и поэтому можете судить сами, доволен я или нет.
Курумилла улыбнулся.
— О-о-а! — произнес он. — Тем лучше.
— Да, а теперь давайте завтракать… Мне страшно захотелось есть после того, как с вашей помощью я немного разобрался в этой кутерьме.
Курумилла и дон Корнелио приготовили в своем кварто обычный завтрак, состоящий из красных бобов с индейским перцем, нескольких ломтей вяленой говядины и маисовых лепешек, — все это они запили пульке из алоэ и несколькими глотками превосходного каталонского рефино.
Трое друзей поели с большим аппетитом и уже собирались закурить сигары, непременно заключавшие всякую американскую трапезу, когда услышали стук в дверь.
Появившийся на пороге слуга вежливо поклонившись присутствующим, доложил:
— Мой господин, его превосходительство генерал Себастьян Гверреро свидетельствует свое почтение senores caballeros и просит сеньора дона Корнелио и сеньора дона Луи, если только они свободны, пожаловать к нему для переговоров по очень важному делу.
— Скажите его превосходительству, — ответил Валентин, — что мы считаем для себя большой честью исполнить его желание.
Слуга поклонился и ушел.
— Но, сеньор Валентин, — заметил дон Корнелио, — ведь дона Луи здесь нет.
— Ну так и что?.. Я-то здесь.
— Правда, но…
— Это мое дело, — перебил его охотник, — я за все отвечаю.
— Тем лучше! Делайте как хотите.
— Положитесь на меня. Не все ли равно этому человеку, явится к нему сам дон Луи или кто-нибудь другой для переговоров? Ему ведь нужны не мы с вами, a
— Действительно, ему это должно быть, безразлично.
— Pardieu! Ну, пойдемте, увидите, как быстро я покончу с этим делом.
И он вышел.
Дон Корнелио последовал за ним немного смущенный, потому что он далеко не был в этом уверен.
Донья Анжела сказала правду своему собеседнику. Ее отец, генерал Гверреро, и в самом деле ожидал к себе в этот день утром своего мажордома, чтобы договориться с ним о новых улучшениях на одной из своих асиенд и кстати побеседовать о покупке скота: во время последних опустошительных набегов апачей и команчей почти весь скот был частью вырезан, а частью угнан краснокожими грабителями.
Но донья Анжела, как настоящая креолка, до сих пор никогда не вмешивалась в дела своего отца и время всецело посвящала туалетам и удовольствиям. Поэтому теперь она и сама хорошенько не знала, как приняться за дело, чтобы участие ее не слишком бросилось в глаза и не обратило на себя всеобщее внимание. Но недаром существует поговорка, что если женщина захочет, то всегда сумеет настоять на своем и добиться желаемой цели. После ухода испанца девушка сидела несколько минут задумавшись, потом вдруг улыбка мелькнула на ее розовых губках, она весело ударила в ладоши и, засыпая, тихо прошептала:
— Нашла!
Мексиканцы любят вставать рано, чтобы насладиться свежестью утра. Донья Анжела проснулась в половине восьмого, прочла обычные утренние молитвы, причем особенно усердно молилась Пресвятой Деве, и затем с помощью своей камеристки Виоланты принялась совершать сложный туалет молодой и красивой мексиканки.
Сон ее был тих и спокоен, как у птички, и она встала с постели свежая и прекрасная, как Божий день.
Когда Виоланта втыкала последнюю шпильку в великолепные, длинные, густые волосы своей госпожи, в дверь постучали.
Виоланта, заслышав стук, бросилась отворять двери.
Вошел генерал.
На доне Себастьяне в это утро был богатый костюм жителя Соноры, но мужественное и выразительное лицо, высокомерный взгляд, длинные усы и твердая, уверенная поступь с первого же взгляда обнаруживали в нем военного, несмотря на то что, по известным ему соображениям, он переоделся в костюм мирного гражданина.
Генерал уже несколько лет подряд имел обыкновение приходить каждое утро здороваться со дочерью. Открытая и простодушная улыбка девушки проникала ему в сердце, как солнечный луч, и казалось, что это облегчит ему в течение всего дня исполнение скучных и тяжелых обязанностей видного общественного деятеля.
Донья Анжела, бросив украдкой взгляд на отца, была очень обрадована тем, что увидела. Лицо генерала было веселым и довольным, хотя он и старался придать своим чертам угрюмую суровость.
Дон Себастьян нежно поцеловал дочь и сел на бутаку, поспешно пододвинутую Виолантой.
— Девочка моя, — сказал он, — какая ты сегодня свеженькая и веселая. Сразу видно, что превосходно провела ночь.
— Не по своей вине, отец, — отвечала девушка с лукавой усмешкой, — но боюсь, что не могла хорошо выспаться этой ночью, хотя вечером мне ужасно хотелось спать.
— Что ты хочешь сказать, дитя мое? Тебе не давали спать?
— Да, меня будили несколько раз.
— Caramba![74] He одной тебе пришлось так мучиться, дорогая малютка, мне тоже не давали всю ночь спать… не знаю, какому это дураку пришло в голову тренькать всю ночь на гитаре и распевать чувствительные романсы… Из-за его музыки, которая могла бы привести в бешенство даже кошек… Будь проклят и этот музыкант, и его дурацкий инструмент.
— Нет, отец, совсем не поэтому. Я даже не слышала музыки, о которой вы говорите.
— Что же в таком случае? Кто кроме него мог помешать тебе?
— Ах, Господи Боже мой! Я и сама не знаю, что это такое, и не могу поэтому объяснить вам… Но вот Виоланта тоже просыпалась несколько раз ночью.
— Правда, малютка? — спросил генерал, поворачиваясь к хорошенькой камеристке, которая вдруг особенно усердно принялась за уборку кварто и, казалось, ничего не видела и не слышала.
— О, сеньор генерал! — отвечала горничная, складывая руки. — Это был такой адский шум, что мог разбудить даже мертвых.
— Черт возьми, что же это было?
— Не знаю, — отвечала лукавая Виоланта, принимая самый невинный вид.
— И шум продолжался долго?
— Всю ночь, — отвечала служанка, еще более преувеличивая слова своей госпожи.
— Но, — обратился генерал к дочери — ты можешь мне объяснить, что это за шум?
— Конечно, отец, но мне не приходит в голову, с чем его можно сравнить.
— А ты, шалунья, может быть, скажешь, что это было?
— Думаю, что могу, сеньор генерал.
— А! Прекрасно! Так говори же поскорее, не заставляй меня теряться попусту в догадках.
— Вот в чем дело, ваша милость. Утром, пока сеньорита еще спала, я тихонько прошла в патио, чтобы узнать причину шума, не дававшего нам спать всю ночь.
— И узнала?
— Да, мне кажется.
— Очень хорошо, продолжай свой рассказ.
— Мне сказали, что вчера из прерий прибыли охотники с огромным стадом
— А каким образом ты разузнала все это, плутовка?
— О! Очень просто, ваша милость… Я случайно встретилась с одним из хозяев этого стада.
— Знаю я тебя, плутовка! Знаю и эти счастливые случаи… Виоланта покраснела, но генерал не заметил и продолжал:
— А ты уверена, что это не вакерос с какой-нибудь асиенды?
— О нет, ваша милость, это охотники.
— Отлично! И они хотят продать свой скот?
— Так, по крайней мере, говорил человек, с которым я вчера виделась.
— Наверное, он запросит очень высокую цену?
— Об этом я ничего не знаю.
— Верно. Ну, дитя мое, — прибавил генерал, вставая и обращаясь к дочери, — когда ты будешь готова, мы позавтракаем, и я тебя избавлю от адского шума.
Генерал поцеловал свою дочь и вышел.
Как только за ним захлопнулась дверь, девушки принялись хохотать, как сумасшедшие.
Справедливость требует заметить, что обе они мастерски сыграли свои роли — так правдоподобно, что заставили ничего не подозревавшего генерала сделать то, что им хотелось, причем он был убежден, что поступает так по своему желанию.
В утешение, впрочем, можно сказать, что с тех пор, как существует наш мир, везде и во все времена самый сильный мужчина становится игрушкой в руках слабейшей из женщин, стоило ей пожелать этого.
Через несколько минут донья Анжела закончила свой туалет и явилась в кварто, отведенное под столовую.
Мажордом уже приехал, и генерал дожидался только дочери, чтобы сесть за стол.
Мажордомом у генерала был не кто иной, как дон Исидро Варгас, исполнявший эту работу, чтобы иметь пристанище под старость.
Мексиканские асиенды, в особенности в Соноре, занимают иногда пространство в восемь или десять квадратных миль. Для управления таким большим участком земли, где на свободе пасутся громадные стада диких лошадей и рогатого скота, нанимают обычно молодого человека, сильного и энергичного, который носит титул hombre de a caballo[76]. И служба мажордома очень тяжела: нужно скакать верхом и день и ночь, в холод и в жару, все делать самому и наблюдать за всем, заставляя работать пеонов, самых ленивых и самых вороватых работников.
У дона Исидро был один недостаток: он был далеко не молод. Ко времени нашего рассказа ему исполнилось семьдесят лет. Но этот длинный и худой человек с желтой и высохшей, как пергамент, кожей, как бы присохшей к костям, держался так прямо и отличался такой силой, как будто ему было только тридцать. Годы не оказали никакого влияния на его могучий организм, казалось, он состоит только из одних мускулов и нервов. Благодаря неусыпной бдительности, неутомимости и редкой энергии, он приводил в отчаяние несчастных пеонов, которых судьба-мачеха отдала под его начало. Они даже пресерьезно уверяли, что их мажордому помогает дьявол — так умел он уследить за ними и так хорошо знал их сокровенные делишки.
Мажордом носил сапоги-вакеро и громадные шпоры с такими же громадными колесиками, отчего принужден был ходить на кончиках пальцев. Свои сарапе и шляпу из вигони он небрежно бросил на бутаку; на левом боку у него висел мачете без ножен, продетый в железное кольцо.
Увидев молодую девушку, он сделал несколько шагов ей навстречу, и, пожелав доброго утра, нежно поцеловал.
Донья Анжела детство провела на глазах у капитана, и он любил ее, как свою родную дочь. Она же, в свою очередь, питала искреннюю привязанность к старому солдату, с которым играла ребенком. Ей и теперь еще доставляло удовольствие дразнить его — что достойный мажордом переносил не только без гнева, но даже с видимым удовольствием.
Все трое сели за стол.
Слова «сели за стол», правда, совсем не следовало бы говорить при описании мексиканского завтрака.
Мы уже не раз замечали, что испано-американцы — самый умеренный народ на свете, они довольствуются очень малым. Поэтому завтрак состоял из маленькой чашечки, или
И эти завтраки, если их можно так назвать, всегда одинаковы во всех слоях мексиканского общества.
Итак, все уселись за стол, донья Анжела прочла молитву, а затем подали шоколад.
За столом разговаривали почти исключительно генерал и капитан. Предметом беседы служили главным образом события, происшедшие на асиенде со времени посещения ее генералом. Затем незаметно собеседники коснулись вопроса о похищенном скоте.
— Кстати, — заметил дон Себастьян, — удалось вам разыскать хоть что-нибудь из похищенного этими дьяволами апачами?
— Ничего, генерал. Valgame Dios![77] Скорее можно нагнать ветер или грозу, чем настигнуть краснокожих демонов.
— Итак, мы потеряли…
— Все, что только они могли захватить, то есть около двух тысяч пятисот голов.
— Досадно… А каким образом вы собираетесь пополнить убыль?
— Пока удалось найти только тысячу пятьсот голов, и если помните, вы сами назначили здесь свидание, чтобы обсудить этот вопрос.
— Я отлично помню и не вижу иного выхода, чем купить скот. Это и нужно сделать во что бы то ни стало.
— Похоже, это единственный способ, которым мы можем пополнить наши стада.
— А вы знаете, где можно его сейчас купить?
— Нет. Скот страшно поднялся в цене, открытие золотых россыпей в Калифорнии привлекло туда огромное количество авантюристов из всех стран. Вы ведь знаете этих гринго[78] — им непременно нужно мясо. Эти презренные еретики такие обжоры, что не могут обойтись без него и дня… они давным-давно съели всю живность в окрестностях, и теперь гонят стада за сто и даже двести миль. Вы понимаете, что такой сильный спрос не мог не повлиять на цены, в настоящее время за скот просят прямо-таки безумные деньги.
— Досадно.
— Но представьте себе, генерал, минуту назад, когда я ставил свою лошадь в корраль, мне бросилось в глаза великолепнейшее стадо
Донья Анжела украдкой взглянула на свою камеристку, скромно стоявшую позади ее кресла.
— Мне уже говорили о нем, — отозвался генерал. — Кажется, это стадо тоже гонят в Калифорнию.
— Ну, что я вам говорил? — вскричал капитан, ударяя кулаком по столу. — Сагау! Если и дальше дело будет идти так, то эти дьяволы гринго меньше чем за десять лет сожрут весь наш скот.
— А знаете что? Не купить ли нам это стадо?
— Что и говорить — было бы очень хорошо, если бы даже и пришлось дорого заплатить за него, но только владельцы стада едва ли согласятся продать его.
— Кто знает, может быть, они будут даже рады отделаться от него.
— Rayo de Dios! В таком случае надо покупать.
— Да, но по какой цене?
— Я уже вам говорил, скота становится все меньше и меньше. Дадим им здесь за каждую голову цену, какую им дали бы в Сан-Франциско.
— А какая сейчас там цена?
— Около восемнадцати пиастров.
— О-о! Значит, за шестьсот голов…
— Придется заплатить десять тысяч восемьсот пиастров. Ну, может быть, сторгуемся с ними за десять тысяч.
— Дорого!
— Dame! Что же поделаешь, раз нельзя достать дешевле… придется согласиться и на эту цену…
— Верно, но все-таки слишком дорого.
Генерал подумал с минуту, а затем обернулся к дочери.
— Анжела, — сказал он, — кто эти охотники, которым принадлежит стадо?
Молодая девушка вздрогнула.
— Отец! — отвечала она с притворным удивлением. — Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, и вообще не знаю, есть ли на этом постоялом дворе какое-нибудь стадо.
— Правда, — проговорил генерал, опомнившись. — Куда девалась моя голова? Помнится, твоя камеристка что-то говорила об одном этом.
— Да, отец.
— Прости меня. Ну, Виоланта, дитя мое, ты можешь сообщить нам имя этого человека?
Молодая девушка подошла с опущенными глазами и смущенно теребила пальцами концы своего батистового фартука. Плутовка разыгрывала из себя сконфуженную особу и тщетно старалась покраснеть.
Генерал некоторое время терпеливо ждал ее ответа. Наконец его терпение лопнуло.
— Ну что же ты, маленькая дурочка, — вскричал он, — будешь когда-нибудь говорить или нет? Я ведь, кажется, не спрашиваю у тебя ничего, на что молодая девушка не могла бы отвечать без запинки, глядя прямо в глаза.
— Я и не думаю этого, сеньор генерал, — отвечала камеристка нерешительно.
— Ну, так перестань же ломаться и скажи, как зовут хозяина этого стада?
— Их двое, сеньор генерал.
— В таком случае, как зовут их обоих?
— Один француз, другой испанец, ваша милость.
— Какое мне дело до того, французы они или испанцы, — мне нужно знать, как их зовут?
— Первого зовут дон Корнелио.
— А другого? — нетерпеливо спросил генерал.
— Дон Луи.
— Но у них, наверное, существуют также и фамилии?
— Больше я ничего не знаю, — отвечала лукавая камеристка.
— По-видимому, — заметил насмешливо генерал. — ты знаешь этих людей только по их крестным именам… это очень хорошо.
На этот раз молодая девушка покраснела на самом деле и отскочила на свое место в полном смущении.
Дон Себастьян сделал знак пеону, почтительно стоявшему в некотором отдалении от стола.
— Грегорио, — сказал он, — отправляйтесь к сеньорам дону Луи и дону Корнелио, кланяйтесь им от дона Себастьяна Гверреро и попросите оказать мне честь пожаловать сюда. Вы меня поняли?
Пеон молча поклонился и вышел.
— С этими господами необходимо соблюдать все правила этикета, — заметил генерал, — кто знает, с кем нам придется сейчас разговаривать. Золотая лихорадка привлекла в Калифорнию людей из всевозможных слоев общества.
Ироническая улыбка, которой он сопроводил это замечание, вызвала шумное одобрение со стороны капитана.
Мы уже заметили мимоходом, что генерал Гверреро, как и большая часть его соотечественников, питал непримиримую ненависть к европейцам, ничем, впрочем, не оправданную, кроме того, что креолы должны были признать превосходство европейцев над собой и, так сказать, склонить перед ними головы.
Через несколько минут пеон вернулся с ответом.
— Ну! — спросил генерал.
— Ваша милость, — почтительным тоном доложил пеон, — эти кабаллерос сейчас будут иметь честь представиться вашему превосходительству. Они идут следом за мной.
— Прекрасно! Приготовьте бутылку каталонского рефино и стаканы. Я по опыту знаю, что этот народ не очень-то любит чистую воду.
После этой остроты генерал взял сигаретку, закурил ее и стал ждать.
Не прошло и пяти минут, как в коридоре послышались шаги. Дверь отворилась, и двое незнакомцев вошли в комнату.
— Это не он, — прошептала донья Анжела, глаза которой устремились на дверь, когда в столовую вошли Валентин и Дон Корнелио.
Читатель уже знает, почему Валентин заменил дона Луи: ему хотелось узнать, зачем донья Анжела желала видеть Луи, хотя дон Корнелио и уверял, что молодая девушка заинтересовалась его особой и хотела во что бы то ни стало быть поближе к нему.
Кроме того, Валентин, которому Курумилла напомнил давно забытое событие, был совсем не прочь собственными глазами увидеть человека, с которым однажды ему уже пришлось иметь дело, хотя и через других лиц. Может быть, в недалеком будущем им придется вступить в более тесные отношения благодаря общественному положению генерала и целям, которые преследует дон Луи.
Оба незнакомца смело вошли в комнату. Они держали себя без всякого высокомерия, но не униженно, а как люди, много видавшие на своем веку и знающие себе цену.
Генерал ожидал встретиться с людьми самыми заурядными, может быть, даже вышедшими из низов общества, но увидев незнакомцев с мужественными и честными лицами, он встал, вежливо поклонился и попросил их сесть.
Донья Анжела не знала, что и подумать. Отсутствие дона Луи и появление неизвестным ей лица было для нее совершенно необъяснимым, и, не отдавая отчета в волновавших ее чувствах, она почти инстинктивно угадывала, что тут скрывается какая-то тайна, в которую она тщетно старалась проникнуть.
Виоланта тоже была смущена и удивлена не меньше своей госпожи.
Только капитан ничему не удивился и спокойно рассматривал вновь прибывших.
Старый солдат, пользуясь тем, что бутылка рефино стояла как раз перед ним, налил себе большой стакан вина и пил, терпеливо ожидая, когда генералу заблагорассудится начать разговор.
Ответив на приветствие, охотники заняли предназначенные для них места, и генерал сейчас же заговорил.
— Прежде всего, senores caballeros, я хочу извиниться, — сказал он, — что причинил вам беспокойство, попросив пожаловать сюда, тогда как сам должен был бы явиться в ваше кварто, потому что не я вам нужен, а вы нужны мне.
— Генерал, — отвечал Валентин, почтительно поклонившись, — мы с моим другом были бы в отчаянии, если бы причинили вам хоть какую-нибудь неприятность. Поверьте, что мы сочтем за большую честь для себя оказать вам услугу.
После взаимного обмена любезностями собеседники снова поклонились.
Ни один народ в мире, кроме мексиканцев, не злоупотребляет в разговоре подобными ничего не значащими любезностями, которые скорее приторны, чем приятны.
— Кто из вас, господа, сеньор дон Корнелио, — продолжал все так же любезно генерал.
— Я, senor caballero, — отвечал, кланяясь, испанец.
— В таком случае, — сказал дон Себастьян, обращаясь с любезной улыбкой к охотнику, — этот кабаллеро — дон Луи.
— Извините, генерал, — отвечал француз, — мое имя Валентин.
Генерал выпрямился.
— Как? — проговорил он с удивлением. — А где же сеньор дон Луи?
— Он, к сожалению, не может исполнить вашей просьбы и явиться к вам, генерал.
— А почему?
— Да потому, — отвечал Валентин, бросив украдкой взгляд на молодую девушку, которая казалась всецело поглощенной болтовней с камеристкой, однако не пропускала ни одного слова из разговора, — что дон Луи, не зная, что сегодня утром его ожидала честь явиться к вашему превосходительству, с восходом солнца отправился верхом в Сан-Франциско.
Донья Анжела побледнела как смерть, и готова была упасть в обморок, услышав это, но, поборов свое волнение, осталась внешне совершенно спокойной: ей хотелось все знать.
От Валентина не ускользнуло смущение девушки, несмотря на то, что оно продолжалось всего мгновение. Генерал сидел боком к дочери и не мог заметить ее волнения.
— Досадно, — отвечал он. — Надеюсь, он скоро вернется.
— Нет. Он совсем не вернется. Ответ Валентина прозвучал сухо.
Донья Анжела была уже не в силах совладать с собой, и с ее губ сорвался стон.
— Что с тобой, нинья? — спросил отец, резко обернувшись. — Почему ты так вскрикнула?
— Я порезала палец, — отвечала она с простодушным видом.
— О-о! — воскликнул с беспокойством отец. — И серьезно?
— Нет, простая царапина. Извините меня, отец, я очень неловкая.
Генерал удовольствовался этим объяснением и продолжил свой разговор с французом.
— Мне крайне неприятно, что так вышло, — сказал он, — мне нужно было поговорить с вашим другом об очень серьезном деле.
— Но его отсутствие нисколько не мешает этому! Мой друг, уезжая, предоставил мне полное право вести все его дела, поэтому вы можете переговорить со мной, генерал, если только считаете меня достойным вашего доверия.
— Подобное предположение было бы оскорбительно для меня, senor caballero.
Валентин поклонился.
— Видите ли, senor caballero, — продолжал генерал, — я хотел переговорить с вашим другом по очень важному делу, но если дон Луи поручил вам вести в его отсутствие и коммерческие дела, мне кажется, мы могли бы точно так же столковаться и с вами.
— Можете говорить смело, генерал, я являюсь компаньоном дона Луи.
— Я вам объясню все в двух словах.
— Подождите, — вмешалась вдруг донья Анжела с решительным видом, обманувшим самого генерала. — Прежде, чем вы, отец, станете говорить с этим сеньором о коммерческих делах, я хотела бы задать ему несколько вопросов.
Генерал обернулся удивленно.
— Какие вопросы ты можешь задать этому кабаллеро? — заметил он ей.
— Сейчас узнаете, дорогой отец, — с легкой иронией в голосе ответила девушка, — если позволите мне задать этому кабаллеро несколько вопросов, на которые, я надеюсь, он сможет ответить.
— В таком случае говори, глупенькая девочка, — разрешил генерал, пожимая плечами, — говори, но только, пожалуйста, покороче.
— Благодарю вас, отец, и хотя вы не особенно охотно согласились исполнить мою просьбу, я не сержусь на вас.
— Спрашивайте, сеньорита, я весь к вашим услугам, если генерал не возражает.
— Прежде всего, сеньор, дайте мне честное слово.
— В чем, сеньорита?
— Дайте мне слово, что вы будете отвечать на мои вопросы откровенно.
— Что значат эти глупости, Анжела? — раздраженно спросил генерал. — Здесь и не время и не место… Наконец, это даже неприлично…
— Отец, — перебила его дочь, — вы ведь позволили мне говорить.
— Согласен. Но не так, как ты начала.
— Потерпите немного, отец, вы все узнаете.
— Ба-а! — вмешался капитан. — Предоставьте ей говорить, как она хочет… Говорите, дитя мое, говорите.
— Я жду ответа этого сеньора, — сказала она.
— Даю вам слово исполнить ваше желание, сеньорита, — отвечал Валентин.
— Помните же ваше обещание, сеньор… Как зовут вашего друга?
— Какого, сеньорита?
— Того, которого вы теперь заменяете.
— Его зовут граф Луи-Эдуард-Максим де Пребуа-Крансе.
— Он француз?
— Он родился в Париже.
— Вы давно знаете его?
— Со дня его рождения, сеньорита, моя мать была его кормилицей.
— А! — проговорила она с удовольствием. — В таком случае вы действительно его друг.
— Я его молочный брат.
— Он, конечно, не имеет никаких тайн от вас, кабаллеро?
— Кажется, да.
— Хорошо.
— Но это становится просто невыносимым! — вскричал генерал. — Чего ради пришло тебе в голову устраивать подобный допрос этому кабаллеро, который так любезно исполняет твой каприз. Милостивый Боже! Нинья, я прошу за тебя прощенья у этого сеньора, ты ведешь себя непозволительно.
— Что же вы находите тут непростительного, отец?.. Я Делаю это с благими намерениями и уверена, что и вы согласитесь со мною, когда узнаете, почему я обратилась к этому кабаллеро с вопросами, которые кажутся вам необыкновенными.
— Ну хорошо, посмотрим. Продолжай и скорее добирайся до сути.
— Дело в следующем: вы, конечно, помните, что три года тому назад, когда мы ехали из Гвадалахары в Тепик, на вас напали сальтеадоры в ущелье дель-Маль-Пасо?
— Совершенно верно, но какое это может иметь отношение к…
— Подождите, — весело перебила его девушка, — тогда к нам на помощь явились двое неизвестных всадников.
— Да, и мне нисколько не стыдно признаться, что без помощи бандиты не только ограбили бы меня, но, наверное, и убили бы. К сожалению, они упрямо отказались назвать свои имена… Все мои поиски до сих пор не привели ни к чему, я не мог их найти и доказать свою признательность. Это, клянусь, сильно огорчает меня.
— Разумеется, отец! Я тоже могу подтвердить, что вы очень часто вспоминали и вспоминаете о них и очень жалеете, что никак не встретите того человека, которому обязаны жизнью, а я… Хотя в то время я была еще ребенком, я, может быть, обязана ему больше чем жизнью…
Последние слова прозвучали так трогательно, что произвели сильное впечатление на слушателей.
— К несчастью, — продолжал генерал после непродолжительного молчания, — с тех пор прошло уже целых три года… кто знает, что сталось с этим человеком?
— Я это знаю, отец!
— Ты, Анжела? — спросил генерал с удивлением. — Но это невозможно!
— Отец, я задаю кабаллеро вопросы, на которые он так любезно отвечает, только с одной целью — убедиться в совпадении его ответов с некоторыми сведениями, полученными мною из другого источника.
— Итак?
— Вам спас тогда жизнь граф Луи де Пребуа-Крансе, тот самый, который сегодня утром уехал в Калифорнию.
— О! — вырвалось невольное восклицание у генерала. — Этого не может быть, ты ошибаешься, дочь моя.
— Простите, генерал, но мой друг несколько раз с самыми мельчайшими подробностями рассказывал мне об этом случае, — заметил Валентин, — о том, что теперь вам известно.
— А чтобы окончательно рассеять все сомнения, если только вы еще сомневаетесь в чем-нибудь, отец, хотя я и не допускаю этого после того, как этот кабаллеро так откровенно и правдиво подтвердил мои слова… Взгляните на этого человека, — прибавила она, указывая на испанца, — не узнаете ли вы дона Корнелио, нашего бывшего спутника, который все время пел, аккомпанируя себе на харане, романсеро короля Родриго?
Генерал пристально всматривался в молодого человека.
— Правда, — проговорил он через минуту, — теперь я узнаю кабаллеро, которого по его просьбе оставил на руках моего великодушного освободителя.
— С которым я уже не расставался с тех пор, — подтвердил дон Корнелио.
— А! — продолжал генерал. — Но почему же, скажите мне, дон Луи так упрямо не хотел назвать мне свое имя? Или, может быть, он боялся, что чувство благодарности ляжет слишком тяжелым гнетом на мою совесть?
— Не приписывайте моему другу подобных мыслей, сеньор генерал, — торопливо перебил его Валентин, — дон Луи считал тогда и считает до сих пор, что услуга, которую он оказал вам, слишком ничтожна, чтобы придавать ей какое-нибудь значение…
— Caspita! И это говорит человек, спасший мне жизнь! Но теперь я знаю, кто он, и он больше не ускользнет от меня. Я сумею рано или поздно найти его и доказать, что мы, мексиканцы, так же долго помним добро, как и зло. Я его должник и, клянусь Богом, непременно заплачу свой долг!
— Хорошо, отец! — воскликнула молодая девушка, бросаясь в объятия генерала и пылко целуя его несколько раз.
— Довольно, дурочка, довольно!.. Черт! Ты задушишь меня… Но послушай-ка, плутовка… Я подозреваю, что во всем этом деле ты немножко дурачила меня?
— О, отец, — прошептала она, краснея.
— Не можете ли вы, сеньорита, объяснить мне, каким образом добыли вы все эти сведения? Признаюсь, это сильно интересует меня, и мне очень бы хотелось узнать источник, откуда вы почерпнули их.
Донья Анжела сначала старалась смехом скрыть свое замешательство, но затем вдруг изменила это решение.
— Я расскажу вам все без утайки, если только вы дадите мне слово не очень бранить меня за это, — проговорила она.
— Говори, а там увидим.
— Я солгала вам сегодня утром, отец, — начала она, опуская глаза.
— Не верю. Но продолжай.
— Если вы будете так хмурить брови и смотреть так сердито, я больше не скажу ни слова, уверяю вас.
И вы будете совершенно правы, нинья, — поддержал ее капитан.
Генерал улыбнулся.
— Ну хорошо, — сказал он, — вы опять на ее стороне.
— Caspita! Иначе и быть не может.
— Ну, ну, успокойтесь, я не стану сердиться, тем более что в этом я подозреваю вон ту хорошенькую вертушку, которая стоит себе со скромным видом, а на самом деле тоже участвовала в заговоре, — проговорил он, смотря на Виоланту, не знавшую, куда деваться от смущения.
— Вы угадали, отец, я прекрасно спала сегодня ночью, и ничто не тревожило мой сон.
— А, маленькая притворщица!
— Но вчера вечером я услышала романсеро короля Родриго с аккомпанементом хараны и вспомнила про нашего бывшего спутника, который все время пел только одну эту песню. Сама не знаю почему, я была уверена, что это именно он поет в патио, и послала Виоланту пригласить его к себе. Тогда…
— Тогда он и рассказал вам все?
— Да, отец, и так как мне известно ваше страстное желание разыскать своего спасителя, я хотела сделать вам сюрприз — притом в то время, когда вы меньше всего ожидали этого, но, к несчастью, случай нарушил все мои планы.
— Наоборот, это очень хорошо, нинья, это только доказывает, что нельзя иметь секреты от отца. Но успокойся, дитя мое, мы непременно его отыщем, и тогда ему нельзя будет уклониться от нашей благодарности, которая с течением времени не только не уменьшится, но еще более окрепнет.
Молодая девушка, не говоря ни слова и задумчиво опустив голову, возвратилась на место. Генерал повернулся к Валентину.
— Теперь потолкуем о деле, кабаллеро, — сказал он. — Вы — хозяин рогатого скота, который стоит здесь, в коррале?
— Да, генерал, только я не один.
— Кто же ваши компаньоны?
— Дон Луи и вот этот кабаллеро.
— Прекрасно. Хотите вы выгодно продать свое стадо?
— Само собой разумеется, сеньор генерал.
— Сколько у вас голов?
— Семьсот семьдесят.
— А куда вы их гоните, простите за нескромный вопрос?
— В Сан-Франциско.
— Caramba! Это ведь дело не легкое.
— Мы хотим нанять пеонов.
— Ну, а если бы вы продали его здесь?
— Это было бы великолепно.
— Ну так вот, мне нужен рогатый скот, потому что разбойники-апачи угнали большую часть моего стада. Если вы согласны продать его, мы сейчас же покончим с этим делом. Ваше стадо подходит мне. Мой мажордом видел его, и я покупаю все гуртом.
— Я не желаю ничего лучшего.
— Вы говорите, что у вас семьсот семьдесят голов, так ведь?
— Да, сеньор генерал.
— По двадцать пять пиастров за голову — это составит девятнадцать тысяч двести пятьдесят пиастров, если я не ошибаюсь. Согласны вы на эту цену?
— Нет, генерал, — уверенно отвечал Валентин. Дон Себастьян удивленно посмотрел на него.
— Почему же? — спросил он.
— Потому что это значило бы ограбить вас.
— Гм!.. Это уж мое дело.
— Согласен с вами, генерал, но и я имею право поступать по-своему.
— Что хотите вы сказать?
— А вот что!.. В Сан-Франциско каждый бычок стоит восемнадцать пиастров, и поэтому я не могу продать скот по двадцать пять.
— Ба-а! Мне кажется, что я знаю толк в скотине не хуже кого-нибудь другого, и если я предлагаю вам эту цену, то только потому, что стадо этого стоит.
— Нет, генерал, этих денег оно не стоит, и вы знаете это так же хорошо, как и я, — твердым голосом возразил охотник, — благодарю вас за ваше великодушие, но я не могу принять его: мой друг будет недоволен, если я поступлю так.
— Итак, вы отказываетесь?
— Отказываюсь.
— Странно! Никогда в жизни не слыхал я еще, чтобы купец отказывался выгодно продать свой товар.
— Простите меня, генерал, я вовсе не отказываюсь честно заработать деньги, а только не хочу грабить вас, вот и все.
— Честное слово, от вас первого я слышу, что можно так смотреть на коммерческие сделки.
— Вы, генерал, по всей вероятности, никогда не имели дела с французами?
— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. Сколько же вы хотите за свой скот?
— Девятнадцать пиастров за голову, что даст мне очень большую прибыль, уверяю вас.
— Хорошо! Это составит…
— Четырнадцать тысяч шестьсот тридцать пиастров.
— Отлично! Если вы позволите, я дам вам вексель на эту сумму на банкирский дом
— Хорошо.
— Слышите, капитан, стадо наше!
— Великолепно! Я не замедлю перегнать его на асиенду. Вечером оно уже отправится туда.
— Когда вы рассчитываете уехать, senores caballeros? — спросил генерал охотников.
— Как только мы закончим здесь со своими делами, генерал, мы поспешим к нашему другу.
— Вексель будет готов через час. Валентин поклонился.
— Но, — продолжал генерал, — передайте дону Луи, что! я считаю себя его должником, и если ему когда-нибудь придется побывать в Соноре, я докажу ему это.
— Очень возможно, что он скоро будет там, — отвечал французский охотник, бросая искоса взгляд на покрасневшую донью Анжелу.
— Мне это доставило бы очень большое удовольствие… Теперь, senores caballeros, прошу вас, располагайте мною. Если я могу быть вам чем-нибудь полезен, вспомните обо! мне, я весь к вашим услугам.
— Примите нашу искреннюю благодарность, генерал. Обменявшись еще несколькими незначительными словами, собеседники расстались.
Проходя мимо доньи Анжелы, Валентин почтительно поклонился.
— Дон Луи всегда носит на шее вашу ладанку, — прошептал он так тихо, что она скорее угадала, чем услышала эти слова.
— Благодарю, — прошептала она, — как вы добры! «Она любит Луи», — сказал себе Валентин, возвращаясь в кварто в сопровождении дона Корнелио.
— Этот человек просто сумасшедший!.. Отказаться от пяти тысяч пиастров!.. — вскричал генерал, оставшись с глазу на глаз с доном Исидро.
— Может быть, — отвечал тот задумчиво, — хотя мне кажется, что это скорее враг ваш.
Генерал с пренебрежением пожал плечами, не придав никакого значения этому намеку.
В тот же день вечером Валентин и его спутники покинули Сан-Хосе и направились по дороге в Гуаймас, не повидавшись еще раз с генералом и доньей Анжелой.
Охотник увозил с собой совершенно законный вексель на четырнадцать тысяч шестьсот тридцать пиастров.
Ни один народ в мире не может сравниться с американцами в искусстве строить города. На том месте, где рос девственный лес, таинственный и мрачный, они в несколько недель воздвигают город, прокладывают улицы, строят дома, тротуары, проводят газ и нередко посреди улицы или на площади подобных городов, созданных как бы по мановению волшебника, торчат не засохшие еще пни, и старые дубы, почему-то забытые дровосеками, печально раскидывают свои зеленеющие ветви.
Нужно заметить, что множество подобных городов, возведенных на скорую руку, часто так же быстро и пустеют, потому что североамериканцы по преимуществу народ кочевой. Ничто не привязывает их к земле, лишь только выгода может удержать их на одном месте. У них нет ни привязанности, ни воспоминаний детства или юности, ради которых другие народы терпят всевозможные лишения, но не покидают родные места и не переселяются в другие страны, где жизнь, может быть, и сложилась бы для них гораздо лучше во всех отношениях. Наконец, в заключение нужно еще сказать, что у американца нет домашнего очага, которым так дорожит каждый европеец. Американец чувствует себя хорошо только там, где он может наиболее легким способом набивать карманы долларами.
Город Сан-Франциско, который насчитывает в настоящее время более шестидесяти тысяч жителей и в котором царит самая утонченная роскошь, служит наглядным доказательством того, с какой замечательной легкостью возникают американские города. Не прошло еще и пятнадцати лет с тех пор, как в местах, где построены теперь великолепные здания, под сенью двухсот — или трехсотлетних дубов происходила меновая торговля с индейцами, а китолов одиноко ловил китов в бухте, самой прекрасной во всем мире, где в настоящее время с трудом помещаются бесчисленные суда, приходящие со всего света.
В ту эпоху, к которой относится наше повествование, Сан-Франциско не был еще городом в полном смысле этого слова. Он представлял собой группу беспорядочно разбросанных хижин, где находили приют авантюристы всех наций, заброшенные сюда золотой лихорадкой. Они поселялись только на то небольшое время, какое им требовалось для сборов перед отправлением на рудники или же для того, чтобы проиграть в игорных домах золотой песок, добытый тяжелыми трудами и лишениями.
Полиции не существовало почти никакой, царило право сильного; нож и револьвер считались ultima ratio[79] и творили суд и расправу среди этого разнообразного населения, состоящего из отбросов общества всех пяти частей света.
Свежие толпы пришельцев, постоянно сменявших одна другую, жили здесь, как в чаду. Даже самые твердые характеры нередко становились жертвами золотой лихорадки, увлекавшей всех без исключения.
Но это продолжалось недолго, и скоро первая горячка наплыва на золотые россыпи несколько поулеглась. Благодаря некоторым решительным людям, одаренным высоким умом и великодушным сердцем, начала понемногу организовываться нормальная жизнь. Бандиты уже не так смело разгуливали по городским улицам, честные люди могли наконец вздохнуть свободно и ходить с поднятой головой. Все обещало лучшие дни; приближалось время рассвета, порядка, мира и тишины.
Прошло два месяца после событий, описанных нами в предыдущей главе. Мы поведем теперь читателя в очаровательный домик, построенный несколько в стороне, как будто его обитатели желали держаться как можно дальше от вихря, в котором они были вынуждены жить, введем его в низкую залу, скромно меблированную несколькими обыкновенными стульями и столом, на котором разложена подробная карта Мексики, и будем присутствовать при разговоре двух лиц, склонившихся над картой.
Одно из этих лиц — уже знакомый нам граф Луи де Пребуа-Крансе. Его собеседник — человек средних лет с худощавым и умным лицом, с открытыми, смелыми глазами и изящными манерами, по-видимому, тоже был французом, так как без малейшего акцента объяснялся с графом на этом языке.
Оба собеседника были заняты тем, что булавками отмечали что-то на разложенной перед ними карте.
— Я совершенно согласен с вами, дорогой граф, — проговорил, выпрямляясь, незнакомец, — эта дорога самая прямая и в то же время самая безопасная.
— Не правда ли? — спросил Луи.
— Вне всякого сомнения. Но скажите, пожалуйста, вы твердо решили высадиться именно в Гуаймасе?
— Это самое подходящее место.
— Я спрашиваю вас об этом потому, что, сообразуясь с вашими планами, я уже написал об этом нашему представителю в Гуаймасе.
— И что же? — перебил его с живостью граф, с видимым нетерпением слушая это объяснение.
— Все идет отлично, по крайней мере, если судить по тому, что наш представитель пишет мне.
— Разве он уже ответил вам?
— Да, сразу же, со специальным курьером. Мексиканские власти встретят вас с распростертыми объятиями, для ваших людей будут приготовлены отдельные казармы, и им будут поручены важнейшие пункты в городе — одним словом, вас ждут с нетерпением.
— Тем лучше! Признаюсь, я очень боялся встретить с этой стороны вражду и неприязнь… у мексиканцев такой странный характер, что не знаешь, как нужно обращаться с ними.
— Все это, в общем довольно верно, друг мой, но вы забываете, что положение ваше исключительное и со всех точек зрения не может не устраивать городские власти… Вы ведь концессионер баснословно богатой золотой россыпи, находящейся в стране, где каждую минуту можно ожидать нападения индейцев. И вы желаете всего только проехать через Гуаймас.
— Совершенно верно. Клянусь вам, что я отправлюсь как можно скорее туда, где находятся золотоносные россыпи.
— Кроме того, я хотел вам сказать следующее. Многие из тех, в ком вы можете подозревать ненависть и зависть, состоят акционерами общества, представителем которого являетесь вы. Если они будут проявлять неприязнь или вздумают вредить вам, они поплатятся прежде всего сами и первые же понесут наказание.
— Это правда.
— Далее, вы не преследуете никакой политической цели, ваши намерения ясны и определенны. Вы едете добывать золото — вот ваша цель.
— Да, и, кроме того, я хочу обеспечить спокойное и независимое существование отправляющимся со мной людям.
— Что может быть благороднее и выше этой задачи?
— Итак, вы довольны, милостивый государь?
— Как нельзя более, любезный граф. Все идет как по маслу, наше общество окончательно обосновалось в Мехико.
— Я и сам прекрасно знаю все это. Во время моего пребывания в этом городе я положил начало этому делу и все подготовил; наконец, я могу рассчитывать на своих тамошних друзей.
— Я совершенно согласен с вами. Президент республики также, по-видимому, одобряет ваши планы…
— О! Он относится к ним очень сочувственно.
— Превосходно! В настоящее время губернатор Соноры, с которым вам придется иметь дело, — один из наших самых крупных акционеров, поэтому и с этой стороны вам нечего бояться.
— Скажите, пожалуйста, вы знаете нашего представителя в Гуаймасе?
При этом вопросе какое-то облачко тенью скользнуло по лицу незнакомца.
— Только по слухам, — отвечал он после минутного молчания.
— Значит, вы ничего мне не можете сообщить о нем? Вы понимаете — для меня очень важно знать, что представляет собой человек, с которым мне, по всей вероятности, придется иметь дело и у которого в тяжелую минуту, а это очень легко может случиться, я, возможно, буду вынужден просить помощи.
— Совершенно верно, дорогой граф. Вы даже и представить себе не можете, что вас там ожидает, и поэтому я должен сообщить вам все, что знаю… Выслушайте меня.
— Я вас слушаю с величайшим вниманием.
— Гуаймас, как вам это уже известно, в торговом отношении занимает второстепенное место для нашей родины. В течение года туда заглядывает не больше десяти кораблей, на мачте которых развивается наш флаг. Поэтому французское правительство сочло излишним посылать в этот город специального французского агента и по примеру многих других держав выбрало одного из среды самых знатных негоциантов Гуаймаса и назначило его своим представителем.
— А-а! — проговорил задумчиво граф. — Значит, наш консул в этом городе не француз?
— Нет, он мексиканец. Это большое несчастье для вас — многие жаловались на то, что этот консул не оказывает той поддержки, которую он по своему положению должен был бы им оказывать… Как я слышал, он делец и очень любит забирать в свои руки все выгодные дела.
— Ну, в этом отношении я могу быть совершенно спокоен.
— А остальное уж и совсем не должно вас беспокоить. Мексиканцы в общем-то не злы — это взрослые дети. Мне кажется, вы без особого труда добьетесь всего, что вам будет нужно от этого человека, стоит только держать себя с ним немножко свысока и не упускать ничего из того, что вы считаете своим по праву.
— В этом отношении можете положиться на меня, я сумею держать себя с ним как следует.
— Это-то и нужно.
— Благодарю вас за драгоценные сведения, которыми, поверьте, я сумею воспользоваться… Кстати, как зовут этого представителя Франции?
— Дон Антонио Мендес Паво. Перед вашим отъездом я дам вам к нему рекомендательное письмо. Я уверен, оно поможет вам избежать многих неприятных стычек с этим господином.
— Буду очень и очень признателен.
— Теперь поговорим о другом.
— Хорошо.
— Вы окончили вербовку людей?
— Почти полностью. Мне не хватает всего каких-нибудь десяти человек.
— Вы ведь снаряжаете свою экспедицию по-военному?
— Мне хотелось бы избежать этого, но, оказывается, — это невозможно потому, что нам придется проходить через территории индейцев, с которыми, конечно, будут стычки, и не раз.
— Вы даже можете быть уверены в этом.
— Как видите, я принимаю все необходимые меры предосторожности.
— И вы поступаете вполне благоразумно. Сколько же человек берете вы с собой?
— Всего будет человек двести пятьдесят — во всяком случае, не больше трехсот.
— Да, больше брать не следует, иначе это может не понравиться мексиканцам и, чего доброго, у них, пожалуй, появится подозрение, что вы преследуете совсем другие цели.
— Я хочу избежать этого во что бы то ни стало.
— Ваши люди французы?
— Все. Я хочу иметь при себе таких людей, на которых я мог бы вполне рассчитывать… я очень боюсь приглашать иностранцев и смешивать их с нашими молодцами, чтобы не ослабить узы, связывающие людей одной нации, это важно для успеха предпринимаемой мной экспедиции…
— Совершенно справедливо.
— Затем, — продолжал граф, — я набираю только опытных солдат или людей, привыкших к военной дисциплине и умеющих владеть огнестрельным оружием.
— Значит, вы закончили организацию экспедиции?
— Почти, как я уже говорил вам.
— Тем лучше. Несмотря на удовольствие, которое мне доставляет разговор с вами, я желал бы знать, когда вы уезжаете отсюда.
— Благодарю вас за внимание, я и сам спешу уехать отсюда как можно скорее… Судно нанято, и если не случится ничего особенного, то я прощусь с вами не позже, чем через неделю. Я отлично понимаю, что в таком деле самое важное — быстрота исполнения.
— Кому вы это говорите!.. В таких делах успех зависит главным образом от быстроты и смелости.
— Ни в том, ни в другом у меня нет недостатка, будьте уверены.
— Не забудьте взять с собой человек двух или трех, вполне вам преданных и хорошо знающих страну, куда вы намерены отправиться.
— Я беру с собой двух лесных бродяг, для которых нет тайн в прериях.
— А вы уверены, что можете положиться на них?
— Как на самого себя.
— Браво! Не знаю почему, но я предчувствую, что нас ждет успех.
— Дай-то Бог!.. Во всяком случае я, со своей стороны, сделаю все, что будет от меня зависеть.
Незнакомец взял шляпу.
— Однако я слишком засиделся здесь и совсем забыл, что меня, по всей вероятности, ждут дома… я должен покинуть вас, дорогой граф.
— Уже?
— Что делать, это необходимо, но я, конечно, увижу вас сегодня вечером?
— Не могу вам этого обещать… Вы знаете, как мало у меня свободного времени, особенно сейчас.
— Конечно. Но если только представится возможность, не забудьте заглянуть вечерком.
— Постараюсь.
— Итак, до свидания.
Собеседники пожали друг другу руки, и незнакомец вышел.
Оставшись один, граф снова склонился над картой и принялся внимательно изучать ее.
Он отошел от стола, когда на землю уже спустилась глубокая ночь.
— Почему Валентин до сих пор еще не приехал? — прошептал он задумчиво. — Ему уже давным-давно пора бы быть здесь.
В то время, когда он произносил последние слова, послышался стук в дверь.
Время, к которому относится наш рассказ, было самым подходящим для отчаянных предприятий и разбойничьих похождений. Политические катаклизмы, сотрясавшие Западную Европу некоторое время тому назад, выбросили на поверхность массу людей смелых и решительных, но без всяких правил, единственной целью которых было ловить рыбу в мутной воде революций — положение если не совсем почетное, зато, по крайней мере, очень выгодное. Анархия для таких субъектов является единственным якорем спасения.
Но когда первое волнение и вызванные им народные смуты начали мало-помалу затихать, как входит в берега внезапно разлившийся поток, общество, уставшее вести бесполезную борьбу без всяких основательных мотивов, только для удовлетворения гнусных желаний нескольких ничтожных людишек, осознало наконец, что скорейшее восстановление порядка только и может спасти страну от окончательной гибели. Все темные личности, игравшие во время Революции более или менее видные роли, вдруг очутились как бы выброшенными за борт. Благодаря своей беспечности эти люди, пользовавшиеся сыпавшимися на них милостями слепой фортуны, ничего не припасли на черный день: они были искренне убеждены, что созданное ими фальшивое положение будет продолжаться бесконечно.
Первые несколько месяцев они упрямо боролись с постигшим их несчастьем и старались всеми способами снова захватить добычу, так глупо выскользнувшую из их рук.
Но скоро им пришлось убедиться, что времена переменились и настал конец их беспечному житью, — они чувствовали, что почва ускользает из-под ног и грозит совершенно поглотить их.
Положение было критическим. Зажить тихой и скромной жизнью, вернуться к прежнему ничтожному состоянию, откуда их извлек слепой случай, — подобные мысли даже не приходили им в голову.
Пожив в роскоши и почете, они не могли, не хотели работать. Гордость и лень властно запрещали это.
История знает только одного Цинцината, и поэтому память о нем так свято чтится до сих пор.
Людям, о которых мы говорим, было так же далеко до Цинцината, как небу до земли, хотя сами они, подобно римскому диктатору, считали себя способными руководить судьбами народов.
К счастью, на помощь им явилось провидение, пути которого неисповедимы.
Первое известие об открытии богатых золотых россыпей в Калифорнии пришло в Европу в самый разгар революций и вскоре заняло все умы. В обществе ходили самые невероятные слухи о неисчерпаемых богатствах этого нового Эльдорадо. Пылкое воображение создавало целые легенды, и скоро все только и говорили, что об Америке. Хищники с радостью устремились в эту неизвестную землю, где рассчитывали через несколько дней испить полную чашу наслаждений и утолить ненасытную жажду.
К сожалению, в Калифорнии, как и повсюду, благосостояние приобреталось только путем долгого и неутомимого труда. Нетрудно себе представить разочарование авантюристов с первого же дня их вступления на американскую землю. Золотые россыпи существовали на самом деле, попадались среди них и очень богатые, но добыть золото можно было только тяжелым трудом, перенеся немало лишений, а чтобы серьезно поставить дело, требовалось затратить огромные суммы — чем не обладали вновь прибывшие искатели золота.
Многие из них погибли — частью от нищеты, частью ужасной смертью во время драк в питейных заведениях, частью от перемены климата, к которому они не могли никак привыкнуть. Уцелевшие, исхудалые и оборванные, с голодными глазами, таскались по притонам Сан-Франциско, готовые на все за самую незначительную плату, лишь бы утолить снедавший их волчий аппетит.
За первыми поселенцами следовали новые и новые. Немногие баловни фортуны, которым удалось вернуться в Европу, разбогатев за несколько месяцев, естественно, возбудили алчность в других, и Сан-Франциско, благословенная земля с превосходным климатом и плодоносной почвой, могла превратиться в громадное кладбище.
Тогда некоторые предприимчивые люди, видя, что иллюзии их разбиты и золото от них постоянно ускользает, решили силой с помощью шпаги и револьвера завладеть богатствами, раз уж они не давались иначе. Одним словом, они стремились воскресить похождения флибустьеров шестнадцатого и семнадцатого веков.
Это был новый путь для выхода из ужасной нищеты, и авантюристы с яростью устремились туда.
Все вылазки флибустьеров выполнялись по строго обдуманному плану, как будто речь шла о каких-то коммерческих или финансовых операциях.
Граф Луи прибыл в самое подходящее время для исполнения своих замыслов.
Граф принадлежал к одной из самых знатных и старинных французских фамилий. В Калифорнии он пользовался вполне заслуженной безупречной репутацией, причем был очень строг в выборе людей, с которыми завязывал более или менее дружеские отношения. Главное же, что привлекало к нему авантюристов всех мастей, заключалось в том, что поставленная цель льстила в то же время их честолюбию, и это заставляло бродяг стремиться под его знамена.
Среди этих субъектов было много довольно порядочных людей, не заслуживших постигшей их участи. Увлеченные неизвестным, они поддались на заманчивые обещания вербовщиков, которые в сущности принудили их к эмиграции.
Они с горделивым достоинством несли нужду и с терпением мужественных людей ждали случая вновь занять то положение в обществе, которого они лишились под влиянием бездумного увлечения и наивной доверчивости.
Граф благодаря своему опыту мог оценить толпу, ежедневно осаждавшую его дом, как только разнесся слух об формируемой им экспедиции, и подобрал отряд из людей преданных, привыкших к лишениям, мужественных, видящих в предприятии графа единственный выход из своего ужасного положения и ухватившихся за него с твердым намерением добиться успеха во что бы то ни стало, даже с риском для жизни.
Можно с уверенностью сказать, что из всех экспедиций, формировавшихся в то время в Калифорнии, предприятие графа Луи де Пребуа-Крансе считалось не только самым почетным, но и имевшим самые большие шансы на успех.
Уже через несколько дней, когда еще продолжалась вербовка и экспедиционный отряд только начинал формироваться, дух единства охватил людей, смотревших на себя как на единую семью.
В отряде все обожали графа.
Закоренелые авантюристы, жестоко потрепанные судьбой, с безошибочной проницательностью угадывали доброту, безупречную честность и светлый ум в своем вожде, и они не ошибались: сколько заботы и сочувствия к ним скрывало грустное выражение его лица. Он внушал им не только уважение, но поклонение и преданность, доходящие до фанатизма.
Организовать такую экспедицию было не легко, особенно с теми ресурсами, которыми он располагал. Он не получал ниоткуда помощи и, выслушивая только неопределенные обещания своих компаньонов, должен был лично заботиться обо всем.
Богатая россыпь, открытая Весельчаком и Орлиной Головой, эксплуатировалась еще во времена испанского владычества, но с объявлением независимости Мексики везде воцарились беспечность и беспорядочность. Индейцы вскоре прогнали золотоискателей, и золотоносная россыпь оставалась полностью заброшенной. Апачи и команчи, убедившись, что белые слабее их, становились все смелее; они снова двинулись вперед, захватили громадные пространства земли и утвердились там окончательно, вполне уверенные, что мексиканцы никогда не осмелятся изгнать их. По этой причине упоминавшаяся выше золотая россыпь, прежде находившаяся во владениях Новой Испании, оказалась среди индейских территорий, и, чтобы достигнуть ее, нужно было вести ожесточенную борьбу с двумя самыми ужасными племенами обитателей прерий — апачами и команчами, которые ни за что не уступят своих земель белым и шаг за шагом будут защищать свои территории.
Губернатор Мехико охотно дал графу разрешение основать общество золотоискателей, но при этом потребовал, чтобы экспедиционный отряд был организован по образцу воинского соединения и окончательно изгнал бы индейцев с территорий, захваченных ими после объявления независимости.
Граф взял на себя трудную, почти невыполнимую миссию. На его месте любой другой отказался бы принять подобные условия, предпочтя бросить все дело. Но граф Луи был одарен редкой энергией, которая только увеличивалась, сталкиваясь со встречающимися на пути препятствиями. В экспедиции он искал не богатства, а смерти, но позволить себе умереть мог только после выполнения обещаний, данных своим спутникам.
Условия губернатора он принял как великодушный человек, жертвующий собой ради идеи и общего блага. Прекрасно сознавая, как велики препятствия и затруднения, которые ему необходимо преодолеть, чтобы добиться успеха, он тем не менее надеялся победить их мужеством, настойчивостью и самоотверженностью.
Он сам не мог бы сказать, сколько потратил энергии, терпения и в особенности слов в течение двух месяцев, прошедших со времени разлуки с Валентином в Сан-Хосе.
В одной из статей договора, заключенного им с мелочным и подозрительным губернатором Мехико, указывалось, что он имел право взять с собой не больше трехсот человек.
Президент республики — в то время президентом был генерал Аристид — боялся, как бы французы не отняли у него всю Мексику.
Подобные придирки могут показаться невероятными, но, к сожалению, все это истина. Мы могли бы привести здесь слова, сказанные в сенате в Мехико, где выражалось опасение захвата французами республики.
Граф, желая рассеять существовавшие на этот счет подозрения и успокоить мнительность президента, решил взять с собой вместо трехсот только двести шестьдесят человек.
Но отряд этот должен был состоять из отборных людей, способных проходить через территории, занятые жестоким врагом, и, может быть, ежедневно вести сражения, полагаясь только на себя и не надеясь ни на чью помощь.
Именно об этом граф и заботился прежде всего.
Люди, никогда не носившие военной амуниции, не могут себе представить всех бесчисленных затруднений, встречающихся на каждом шагу при формировании отряда и препятствующих правильному исполнению службы.
Граф был вынужден импровизировать. Он никогда не находился на военной службе и даже и не подозревал, насколько это сложная задача. Но он был дворянин и француз — два условия, достаточные, чтобы изобрести то, чего не знаешь, когда дело идет о войне. Военный дух так укоренился во французской нации, что мы с гордостью можем сказать: «У нас все солдаты». Граф Луи доказал это самым блестящим образом.
Он должен был все предвидеть и бороться с каждой случайностью и действовал при этом настолько верно, что опытные старые служаки и знатоки своего дела были убеждены, что их вождь не новичок в военной науке и наверняка долго служил в полку. На самом же деле только изобретательность подсказывала графу как действовать там, где не было опыта.
Из своего отряда он сформировал настоящую маленькую армию — с пехотой, кавалерией и артиллерией. Пехота была разделена на отряды под командой испытанных офицеров, выбранных самим графом. Несколько моряков, умеющих обращаться с пушками, были назначены в артиллерию, состоявшую из маленькой горной гаубицы, которую граф брал с собой скорее для устрашения индейцев, нежели рассчитывая воспользоваться ею всерьез.
Сорок человек, по большей части африканские стрелки, составили кавалерию под командованием давно известных графу офицеров, в чьих способностях он был вполне уверен и к которым он питал глубокое уважение.
Но что все это в сравнении с тем, что предстояло еще сделать: закупить оружие, провизию, инструменты для разработки россыпей, боевые припасы и, наконец, сформировать обоз!
Граф не отчаивался: произведя себя в генералы, он оказался интендантом и провиантмейстером, и в одиночку, только на свои скромные средства, отклонив предложения американских банкиров стать акционерами, сделал все и ожидал только приезда своего молочного брата, чтобы покончить со всеми счетами, посадить отряд на корабль и распустить паруса.
Услышав стук в дверь, граф с удивлением прошептал:
— Кто бы это мог быть?.. Уже слишком поздно, и я никого не жду. Затем он отворил дверь. В комнату вошли двое людей, закутанные до самых глаз в плащи. Полумрак, царивший в комнате, не позволял дону Луи рассмотреть их лица, полузакрытые надвинутыми на лоб шляпами.
— Добрый вечер, господа, — приветствовал их граф, — кто вы такие и что вам угодно?
— Ну! — отвечал один из вновь прибывших, смеясь. — Вот как нас здесь принимают!
Дон Луи вздрогнул при звуке знакомого голоса.
— Валентин! — воскликнул он, почти не веря себе.
— Клянусь честью! — проговорил весело последний, сбрасывая плащ. — Да ты, должно быть, уже похоронил меня, а?
— А меня вы не узнаете, дон Луи? — сказал второй незнакомец, освобождаясь, в свою очередь, от плаща.
— Дон Корнелио! Как я рад вас видеть, друг мой!
— Славу Богу! — проговорил Валентин. — Мы опять вместе. Послушай, ты, кажется, собирался куда-то уходить?..
— Да, но это можно и отложить.
— Может быть, я тебя задерживаю?
— Наоборот, располагайся поудобнее и поболтаем.
— Это как раз то, о чем я мечтал.
— Ты ужинал?
— Нет еще, а ты?
— А я и того меньше. Тем лучше, мы поужинаем здесь втроем и сможем поговорить, не стесняясь и не боясь чужих ушей, конечно, в том случае, если ты пожелаешь ужинать здесь, а не пойдешь в месон.
— Я? За каким чертом, позвольте вас спросить!.. Поужинаем здесь, дружище, нам здесь удобнее всего.
— Я тоже так думаю… Позвольте мне распорядиться насчет ужина, а затем я весь к вашим услугам.
Луи вышел.
— Уф-ф! — проговорил Валентин, потягиваясь в кресле. ~~ Я начинаю чувствовать усталость. А вы, дон Корнелио?
Я? — отвечал тот со вздохом. — Я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой, я хожу, как во сне.
— Ну! Вы такой здоровый молодец!
— Здоровый-то здоровый, правда, но только вы, наверное, забываете, что мы целых семь ночей не ложились спать.
— В самом деле? — процедил сквозь зубы француз.
— Сара de Dios! И вы еще спрашиваете?! Я убежден в этом!.. Доказательством служит то, что за семь дней мы сделали триста миль и загнали десять лошадей.
— Кажется, правда.
— Ага! Вот видите!..
— Согласен с вами. Но к чему вы это говорите?
— Dame! Я хотел только сказать, что мы очень торопились.
— А наш друг, несмотря на то, что мы так спешили, считает, что мы ехали очень медленно.
— Ну, он неправ… Но скажите, пожалуйста, сколько вы намерены заставлять вождя дожидаться за дверью?
— В самом деле, я совсем позабыл о нем, — проговорил Валентин и направился к двери.
В то время, как француз вернулся в комнату вместе с Курумиллой, из противоположной двери в вошел дон Луи, сопровождаемый слугами.
— Куда это вы выходили? — спросил граф.
— За Курумиллой, я оставлял его смотреть за лошадьми.
— Не беспокойся о лошадях, я уже распорядился, чтобы за ними присмотрели.
— В таком случае сядем за стол, я умираю от голода, — мы ничего не ели за последние шестнадцать часов.
Четверо мужчин уселись за стол, уставленный всевозможными блюдами. Сидя за столом, собеседники довольно долго не обменивались ни одним словом, поскольку вновь прибывшие нуждались в восстановлении сил.
Наконец, когда первый приступ голода был утолен, Валентин налил вина и, обращаясь к своему молочному брату, сказал:
— Ну, Луи, по-видимому, ты пользуешься в этом дьявольском городе большой популярностью. Ты знаешь, как легко тебя отыскать здесь?
— Каким же образом? — улыбаясь спросил Луи.
— Честное слово! Кого ни спросишь, все знают, где ты живешь… Тебя здесь иначе и не называют, как «генерал». Мне не пришлось долго расспрашивать, чтобы найти дорогу; каждый с удовольствием предлагал проводить меня… Значит, дела идут хорошо, а?
Луи скромно улыбнулся и, прежде чем ответить, сделал знак слугам удалиться. Когда дверь за ними закрылась, граф сказал:
— Дела идут весьма успешно, но теперь пойдут еще лучше, ведь ты приехал.
— А-а! Ты думаешь… — процедил Валентин с видом знатока, смакуя налитое в стакан бордо.
Дон Луи придвинулся ближе.
— Правда, явился ты слишком поздно, — заметил он.
— Ты находишь?
— Если бы ты знал, с каким нетерпением я тебя ждал.
— Догадываюсь… Но, друг мой, когда я расскажу тебе, что я сделал за это время, ты удивишься, как скоро я успел все сделать.
— Не понимаю тебя, дружище.
— Терпение! Сначала расскажи, что ты успел сделать с тех пор, как мы расстались… Но прежде ответь еще на один вопрос: есть ли у тебя для нас постели?
— Да.
— Ну, ужин окончен!.. Сделай одолжение, из сострадания к дону Корнелио, который уснул в кресле, прикажи отвести его в комнату, где он мог бы спокойно отдохнуть. Он страшно утомлен.
— Дело в том, — пролепетал дон Корнелио, — что, несмотря на все усилия глаза мои закрываются сами собой.
Дон Луи встал. По его знаку появился один из слуг и, подхватив дона Корнелио под руку, повел его за собой. Курумилла набил трубку и молча закурил.
— Ну, теперь поговорим, — сказал Валентин.
— Может быть вождь тоже хочет отдохнуть? — спросил Луи.
— Не беспокойся о нем, он сделан из железа. Кроме того, если он захочет спать, он преспокойно ляжет прямо здесь на полу.
— Очень хорошо! В таком случае слушай.
— Я весь обратился в слух.
Луи, не заставляя просить себя вторично, сообщил другу о том, что он делал, возвратясь в Сан-Франциско.
Рассказ длился долго: графу было о чем рассказать. Валентин слушал с глубочайшим вниманием, не прерывая ни единым словом. Была уже глубокая ночь, когда Луи окончил свой рассказ.
Курумилла молча курил. Наступила тишина, которую первым прервал Валентин.
— Ты сотворил чудеса! — сказал он. — Ты сделал невозможное.
— Значит, ты доволен мной?
— Я восхищен! Ты проявил необыкновенную энергию… Ну, а теперь поговорим о финансах.
— Да, сейчас это очень важный вопрос. С этим, пожалуй, так быстро не закончить.
— Кто знает… Ты много должен?
— Громадную сумму.
— О-о!
— Dame! Ты понимаешь… мне нужно было так много купить.
— Верно, а сколько у тебя было денег?
— Ты же знаешь, что у меня ровно ничего нет.
— Ничего? Гм! Дело ясное. Значит, ты все покупал в долг?
— Почти.
— А счета у тебя порядке?
— Ну еще бы! Я только и ждал тебя, чтобы тронуться в путь.
— Посмотрим.
Луи открыл ящик, вынул оттуда целую пачку счетов, пестревших цифрами, и со вздохом разложил их на столе.
— О чем вздыхаешь? — спросил Валентин.
— Дело в том, что меня очень беспокоит одно обстоятельство.
— Что такое?
— Неужели ты не понимаешь?.. Ведь по счетам нужно платить.
Валентин улыбнулся.
— Ба-а! — проговорил он. — Сначала посмотрим, сколько всего!
Граф склонился над бумагами.
— Что ты делаешь? — спросил Валентин.
— Считаю.
— Зачем? Скажи мне лучше одни итоги, так будет гораздо короче.
— Это правда. Ну, слушай! Восемнадцать тысяч пятьсот тридцать три пиастра шесть реалов.
— Хорошо, — отозвался Валентин, на отдельном листке записывая эту сумму.
— Двадцать одна тысяча двести семь пиастров пять реалов.
— Прекрасно, дальше!
— Двенадцать тысяч восемьсот двадцать три пиастра.
— Без реалов? Дальше!
— Семь тысяч шестьсот пятнадцать пиастров шесть реалов.
— Шесть реалов, отлично. Дальше!
— Все.
— Неужели это все?
— А по-твоему, этого мало?
— Но, судя по тому, как ты вздыхал, я думал, что общий итог будет громадным.
— Так это что, небольшая сумма?
— Конечно, нет. Однако займемся сложением и узнаем, сколько мы должны.
— Это уж совсем нетрудно… Так! Общий итог — пятьдесят девять тысяч двести тридцать девять Пиастров семь реалов.
— Да, семь реалов… Итог совершенно верен. Но неужели ты сможешь ограничиться этой суммой и тебе не понадобятся еще деньги?
— Конечно, будут нужны… Во-первых, мне самому предстоят очень большие траты, и потом, — нельзя же мне уехать отсюда с пустыми руками, не имея при себе денег.
— Да, это было бы неблагоразумно… Словом, я не ошибусь, если скажу, что тебе нужно еще от восьмидесяти до ста тысяч пиастров, чтобы не чувствовать себя стесненным в средствах.
— Это было бы слишком много… На что мне такая уйма денег?
— Лишние деньги никогда не помешают; гораздо хуже, если в дороге окажется, что их мало.
— Совершенно верно! Но где же взять столько денег?
— Позволь мне сначала рассказать тебе одну историю.
— Ты шутишь, брат? — удивленно хмыкнул Луи.
— В серьезных делах я никогда не шучу… Выслушай, что я хочу тебе рассказать. Я уверен, что это тебя заинтересует.
Луи, не скрывая досады, прислонился к спинке кресла и скрестил на груди руки.
— Говори, — сказал он, — я тебя слушаю.
— Терпение, — отвечал Валентин, улыбаясь. Граф недовольно покачал головой.
— Я начинаю, — продолжил охотник. — Ты, конечно, помнишь, как мы с тобой расстались в Сан-Хосе?
— Отлично помню.
— На другой день я продал гуртом все стадо. Потом я тебе расскажу, как все это произошло, и даже попрошу объяснить мне кое-что по этому поводу, а пока тебе довольно знать, что я провернул великолепное дельце и продал стадо за четырнадцать тысяч шестьсот тридцать пиастров.
— Деньги хорошие, но, к сожалению, их все-таки еще слишком мало.
— Экий ты нетерпеливый! Значит, дело сделано удачно?
— Превосходно! Здесь я ни за что не выручил бы столько.
— Тем лучше. В Гуаймасе я взял вексель на банкирский дом Уилсон и Беккер. Ты его знаешь?
— Да. Деньги верные.
— Хорошо! Значит, завтра же отправимся за деньгами. Покончив с продажей скота, я уехал из Сан-Хосе вместе с нашими друзьями, откровенно говоря, не представляя, где достать обещанные тебе деньги.
— Я и теперь в них нуждаюсь, — заметил Луи.
— Согласен, — продолжал Валентин. — Проехав довольно большое расстояние, куда глаза глядят, я решил попросить совета у своих спутников. Дон Корнелио, конечно, не мог сказать мне ничего утешительного и ограничился тем, что стал еще усерднее тренькать на гитаре, — он в затруднительных случаях всегда прибегает к этому способу… Курумиллу же ты знаешь так же давно, как и я. Вождь открывает рот только в особо важных случаях, но зато когда заговорит, то слово его — золото. И на этот раз произошло то же самое.
Тут Валентин не мог не улыбнуться. Луи повернулся и протянул руку вождю. Тот пожал ее с выражением удовольствия на лице.
Охотник продолжал.
— По твоим рассказам я знал приблизительно, где находится золотая россыпь, владельцем которой тебе удалось стать. Курумилла предложил провести меня туда. И в самом деле, было бы удивительно, если бы мы с ним, так долго прожив в прериях, не сумели бы скрыться и пробраться на россыпь, а уж раз мы будем там, нам нетрудно будет добыть сколько угодно золота. Совет был хорош, и я решил ему последовать.
— Неужели? — вскричал граф, вскакивая с кресла. — И ты это сделал, брат?
— Ну да!
— Но ты рисковал жизнью на каждом шагу!
— Я это прекрасно понимал, но ведь тебе во что бы то ни стало нужно добыть денег — и много.
— О брат, брат! — вскричал растроганный Луи. — Какая жертва с твоей стороны, как раз в то время, когда я обвинял тебя!
— И ты был совершенно прав, ты же не знал, что я делал.
— Никогда я не прощу себе этого!
— Перестань! Или ты забыл, что мы поклялись жертвовать всем друг для друга?
— Да, это правда! И ты всегда и везде честно исполнял эту клятву, брат.
— А ты? Разве ты поступал иначе? К тому же мысль не моя, и я только выполнил то, что мне посоветовал вождь.
— О, он такой же, как и ты, ему тоже ничего нельзя сказать, потому что он рассердится.
Курумилла оторвался на время от трубки, поднялся с места, подошел к графу, положил ему руку на плечо, и глядя в упор, поочередно коснулся другой рукой груди обоих французов и своей.
— Кутонепи, — проговорил он растроганным голосом, — Луи, Курумилла… Три брата — одно сердце.
И он снова сел на свое место.
Наступило продолжительное молчание. Оба белых против воли восхищались самоотречением и преданностью индейца, который жил только ими и для них.
— Одним словом, — прервал молчание Валентин, — мы сделали то, что хотели… Я не буду рассказывать подробно о путешествии, это отняло бы слишком много драгоценного времени, достаточно знать, что благодаря нашему знанию прерий в конце концов нам все-таки удалось целыми и невредимыми добраться до золотых россыпей… И вот что я тебе скажу, брат. Я не знаю, насколько богаты золотом остальные россыпи в Калифорнии, но мне кажется, что ни одна из них не может идти в сравнение с той, которой ты владеешь в настоящее время.
— Ах! — вскричал дон Луи. — Значит, правда, что она очень богата?
— Ее богатства неисчерпаемы, дружище, золото рассыпано там почти на поверхности. Ты знаешь, я равнодушно смотрю на золото, но тут даже я буквально был ослеплен… Несколько минут я стоял, как громом пораженный, не смея верить глазам… мне начинало казаться, что все это я вижу во сне…
Во время рассказа Валентина Луи ходил по комнате, вытирая платком выступивший на лбу пот.
— О! — воскликнул он, волнуясь. — Теперь успех обеспечен, что бы ни случилось потом!
— Не увлекайся, брат, — заметил грустным тоном Валентин.
— Ты, думаешь, что рассказ о таком громадном богатстве сводит меня с ума?.. Нет и нет! Я думаю не о себе, я думаю о тех несчастных, судьбу которых связал со своей, меня заботят те, кто доверился мне и кто только с моей помощью сделается счастливым! Нет, я не увлекаюсь… я благодарю Провидение!
Граф выпил залпом стакан воды и приложил руку к пылающему лбу.
— Теперь продолжай, я спокоен, — проговорил он.
— Мне остается прибавить очень немного. Я взял с собой трех запасных лошадей, навьючил их золотом, набил седельные сумки — свои, Курумиллы и дона Корнелио. Если бы ты мог видеть этого испанца! Он точно сошел с ума… Он прыгал и скакал, как дикий жеребенок, и с остервенением бренчал на своей гитаре… он даже не хотел уезжать оттуда и объявил, что будет дожидаться там нашего возвращения, и я почти насильно увез его с собой… Вот до какой степени ослепил его вид золота… Ты просил, чтобы я достал тебе восемьдесят тысяч пиастров, что составляет довольно кругленькую сумму. Что ты теперь скажешь?
С этими словами француз достал из бокового кармана векселя и переводы и передал их своему молочному брату. Луи был так потрясен, что не находил слов.
— Ах да, я совсем забыл, — прибавил в заключение Валентин. — Мне казалось, что тебе, может быть, будет приятно иметь образчик золота с твоей россыпи, чтобы показать компаньонам, и я захватил с собой вот это.
Охотник подал графу самородок величиной с кулак. Луи машинально взял его и, положив на стол, с минуту пристально вглядывался в него. Слезы потекли по его бледным щекам, рыдание сдавило горло, и, схватив за руки Валентина и Курумиллу, он прижал их к своей груди и прошептал прерывающимся от волнения голосом:
— Братья! Братья! Благодарю вас не за себя одного, но за моих бедных соотечественников, которых ваш великий подвиг спасет от нищеты и, может быть, от преступления.
Везде, не только в Америке, эмигранты-французы почти никогда не имели успеха. Отчего это происходит? Француз храбр до безрассудства, умен, трудолюбив, всегда весел, всегда смеется и поет, философски переносит самые жестокие удары судьбы и беззаботно глядит в глаза будущему. Все это совершенно верно. Но француз не колонист, то есть он всегда и везде, при любых обстоятельствах, остается французом и только им.
Француз, покидая свою родину, не только мечтает, но и твердо уверен в том, что непременно снова увидит ее. Он работает, как вол, затем только, чтобы добыть деньги, которые дали бы ему возможность вернуться в свой родной город или родную деревушку… Куда бы ни занесла его судьба, он всегда смотрит на себя как на путешественника, а не на оседлого жителя… Каково бы ни было его общественное положение, глаза его всегда обращены к Франции — единственной стране, где, по его мнению, можно жить и умереть счастливым.
Справедливо или нет, но французы до такой степени убеждены в превосходстве своей нации над остальными, что ни за что не согласятся поступиться какой-нибудь из своих привычек в пользу народов, среди которых им приходится жить, и смотрят на них, как на низших, не равных себе по уму и развитию. Француз, вращаясь среди людей других национальностей, относится к ним всегда несколько иронически — насмешливая улыбка не сходит с его губ.
Поэтому в большинстве случаев французов за границей не только не любят, несмотря на их добрый, услужливый, чистосердечный и открытый характер, но даже почти ненавидят.
Французская колония в Сан-Франциско, состоящая из случайно собранных в одном месте представителей различных слоев французского общества, которые сторонились друг друга, а иногда даже старались повредить своему же собрату, вместо того, чтобы помогать и поддерживать своих на чужой стороне, не пользовалась уважением со стороны американцев, которые считаются идеальными колонистами. И только отдельные личности своей энергией поддерживали уважение к имени француза.
Экспедиция, которую задумал граф де Пребуа-Крансе, являлась истинным благодеянием для наших несчастных соотечественников, она дала им возможность выйти из страшной нужды, удерживающей их в железных тисках, и, наконец, подняла их в собственных глазах и в глазах остальных авантюристов, которых, по меткому выражению американцев, в эти страны привлекла желтая металлическая лихорадка,
Целью предприятия графа было основать большую французскую колонию, которая послужила бы доказательством того, что французы достойны уважения. Американцы вначале относились с некоторым презрением к этой затее, затем стали смотреть на нее подозрительно, а втайне уже начинали завидовать.
Формирование французского отряда для разработки золотоносных россыпей на землях апачей было самой важной, животрепещущей новостью. В Сан-Франциско об этом только и говорили, особенно волновались искатели приключений, все до единого желавшие принять участие в экспедиции и любыми способами старавшиеся попасть в нее.
Но, как мы уже говорили, граф де Пребуа-Крансе заранее решил, каких именно людей он возьмет с собой, и никаким образом не соглашался изменить раз принятое решение.
Главную роль при отборе кандидатов играла пригодность лиц, желавших попасть в состав отряда, для достижения той цели, к которой стремился граф, нет ничего удивительного, что громадное большинство претендентов получило отказ. Какими же проклятиями осыпали эти неудачники графа! Но он, не обращая внимания на ругань и жалобы, неуклонно стремился к намеченной цели. Когда Валентин наконец прибыл в Сан-Франциско, вербовка была почти окончена, и в состав экспедиционного отряда попали лишь прошедшие жесткий отбор.
Охотник с большим удовольствием выслушал своего друга.
— Да ты, как видно, — заметил Валентин, — не терял времени даром?
— Не правда ли?
— Честное слово! Меньше чем за два месяца ты не только создал золотопромышленную кампанию, но и сформировал отряд. Что еще можно требовать?.. От души поздравляю!..
— Спасибо! Но только не забывай, Валентин, что без твоей помощи все мои труды пропали бы даром… Хотя акционерами в
— Ловкий ход, брат!.. Тебе приходится иметь дело с хитрыми лисами, а не с акционерами.
— Тем лучше! Я докажу, как жестоко они ошиблись, не доверяя мне.
— Для них это будет выгодным, но тем не менее мне очень нравится твой способ мести. Но вот что я хотел тебе сказать…
— Что такое?
— В числе твоих акционеров есть влиятельные люди?
— Что ты имеешь в виду под словом «влиятельный»?
— Dame! Такого человека, который по своему общественному положению мог бы оказать известную помощь в борьбе с врагами — а враги у тебя не только будут, но уже наверняка есть и теперь; они всеми силами постараются вредить тебе и, если возможно, даже погубить твое дело…
— Я не боюсь никого.
— Тем лучше.
— Суди сам: в числе акционеров у меня посланник Франции в Мехико, французский консул, губернатор Соноры и много других важных лиц…
— Ты сейчас назвал губернатора Соноры?
— Да.
— А-а!
— Ну?
— Ничего, ничего.
— Ты что-то скрываешь от меня.
— В самом деле, зачем мне скрывать это? Ты знаешь губернатора Соноры?
— Нет. Я слышал, что он колоссально богат, что его зовут дон Себастьян Гверреро и что он генерал.
— И это все?
— Да.
— Так я могу прибавить, что ты его знаешь, хотя и уверен, будто не знаком с ним.
— Не может быть!
— А я говорю, знаком! И даже, судя по твоим словам, оказал ему большую услугу.
— Шутишь! Я никогда не видел его.
— Вот в том-то и заключается ошибка… Ты его не только видел, но даже помог ему отбиться от разбойников, как настоящий странствующий рыцарь, ты ведь очень смахиваешь на него.
— Ничего не понимаю!.. Расскажи все по порядку!
— Я и сам давно жду этого случая. Дело вот в чем: ты спас жизнь ему и его дочери.
— Я! Ты, брат, сошел с ума!
— Боже сохрани! И сам отец, и в особенности молодая девушка, правду сказать, очаровательная, до сих пор с благодарностью вспоминают о тебе.
— Какому дьяволу пришло в голову рассказать тебе такую чепуху?
— Черт возьми! Да мне говорил сам генерал.
— От него я этого никак не ожидал.
— Выслушай, что я тебе скажу, и вспомни хорошенько: три или четыре года назад, при выезде из Гвадалахары…
— Подожди, — перебил его граф. — Как странно! Неужели действительно это тот человек, которого я спас от смерти?
— Странно или нет, но это так.
— А знаешь, это ведь очень и очень может нам пригодиться.
— Да, черт возьми! У нас там влиятельный друг, который защитит от всех видимых и невидимых врагов. Нам покровительствует само небо.
— Я и не подозревал, что у мексиканцев такая хорошая память.
— Мне сдается, что хорошей памятью отличаются скорее мексиканки.
— Это совершенно ничего не значит. Во всяком случае, это очень хорошее предзнаменование.
— Надеюсь, ты воспользуешься этой протекцией?
— При первом же удобном случае.
— Браво! Теперь почти со всеми делами покончено и можно уезжать. Когда ты рассчитываешь отправиться?
— Мне нужно отдать еще кое-какие распоряжения, так что раньше, чем через десять дней, я не могу покинуть Сан-Франциско.
— Я могу быть чем-нибудь полезен?
— Здесь абсолютно ничем, а там — очень многим.
— То есть…
— Ты очень устал?
— От чего?
— Dame! Ну, хотя бы от того, что не слезал с лошади несколько дней.
— Запомни раз и навсегда, что я никогда не устаю, и, пожалуйста, не говори со мной больше об этом.
— Хорошо! В таком случае ты можешь оказать мне услугу?
— Какую?
— Я не могу уехать отсюда раньше, чем через десять дней, повторяю тебе еще раз, но это вовсе не означает, что и тебе нужно сидеть здесь все время. Ты можешь сесть на лошадь завтра утром?
— Что за вопрос!
— Нужно отправиться сушей в Сонору и отвезти три письма, — одно дону Антонио Паво, консульскому агенту в Гуаймасе, другое губернатору Соноры, а третье — одному канадскому охотнику, которого ты, по всей вероятности, найдешь на асиенде дель-Милагро, в окрестностях Тепика.
— Хорошо, я найду его. Это все?
— Да. Надеюсь, ты понимаешь, почему я прошу об этом: я хочу подготовить почву, прежде чем явиться туда.
— Это ты хорошо придумал. Я еду!
— Завтра.
— То есть сегодня утром — сейчас уже два часа пополуночи.
— Ах, черт возьми, совершенно верно. Как незаметно идет время.
— Где я тебя увижу?
— В Гуаймасе.
— Хорошо. Пиши письма, а я с Курумиллой отправляюсь седлать лошадей.
— Ты возьмешь с собой испанца?
— Да, он мне может быть там полезен.
— Как хочешь.
Валентин и Курумилла вышли из комнаты, а Луи принялся за письма.
Валентин, оседлав лошадей, отправился в ту комнату, где спал дон Корнелио. Надо заметить, что испанец оказал охотнику самое упорное сопротивление и только после долгих споров, чуть ли не силой последнему удалось заставить испанца покинуть удобную постель и подняться. Но Валентин не ограничился этим и с той же настойчивостью заставил испанца сесть на лошадь, а затем, оставив его на попечение индейца, отправился в комнату, где занимался корреспонденцией его молочный брат.
Письма были готовы.
Валентин взял их и протянул графу руку:
— До свиданья, брат, желаю успеха! Молочные братья крепко обнялись.
Луи слишком хорошо знал охотника и не стал даже просить его хоть немного отдохнуть. Граф проводил уезжавших до дверей, в последний раз они пожали ему руку, а затем по знаку Валентина пустили лошадей с места в карьер.
Скоро они скрылись во мраке, но стук лошадиных копыт по твердой земле слышался еще довольно долго.
Луи стоял у ворот, пока топот лошадиных копыт не затих совсем, а затем вернулся в свою комнату, говоря про себя:
— Надо быть проклятым Богом, чтобы не иметь успеха с такими преданными друзьями.
Граф проработал всю ночь и, по-видимому, совсем забыл, что ему необходимо отдохнуть.
Солнце уже высоко стояло над горизонтом, а Луи все еще сидел, склонившись над столом, занятый какими-то вычислениями.
Дверь комнаты отворилась, и вошел человек, который уже раньше разговаривал с графом.
Луи повернулся. Довольная улыбка озарила его суровое лицо, когда он узнал вошедшего.
— Добро пожаловать, господин консул, — весело проговорил он, протягивая посетителю руку, которую тот крепко пожал. — Бели бы вы знали, как я рад вас видеть… Вы, наверное, зашли ко мне, чтобы напомнить, что пора завтракать?
— Конечно, дорогой граф, а потом мне нужно еще поговорить с вами.
— Тем лучше. Я подольше задержу вас у себя… садитесь, пожалуйста, и простите, что застали меня в таком виде, но я всю ночь приводил в порядок свои дела… Какой дурак выдумал буквы и цифры!
Консул, так как вновь прибывший был представителем Франции в Калифорнии, улыбаясь, опустился в кресло, и вслед за тем по приказанию графа слуги подали завтрак.
Хозяин и гость с аппетитом принялись уничтожать расставленные на столе кушанья.
— Ну! — сказал через минуту Луи. — Какие вы принесли новости?
— Дурные, — отвечал консул.
— А-а! Честный Джонатан[80] кричит, не правда ли?
— Сильнее, чем когда-либо.
— Вот как! А почему, скажите, пожалуйста?
— Вы можете догадаться и сами.
— Отчасти могу, но все-таки лучше расскажите.
— Вам, конечно, нечего говорить, что вы нажили себе здесь множество врагов.
— Что же с этим делать! Одно только радует, что это произошло не по моей вине.
— Да, это правда! Но враги ваши волнуются, кричат, шумят.
— По какому поводу?
— Pardieu! Они сами хорошенько не понимают, из-за чего… Вы знаете, для того чтобы начать кричать, всегда можно найти причину, и вот теперь все они вопят, что ваша экспедиция не состоится, что у вас нет средств ивы не знаете, как выйти из затруднительного положения, в которое сами себя поставили.
— И это все?
— Нет. Они уверяют еще, что вы наделали массу долгов и вам никогда не удастся расплатиться с ними.
— Так, так.
— Вы понимаете, что подобная клевета производит весьма невыгодное впечатление.
— Pardieu! Конечно.
— Я пришел к вам по делу, дорогой граф. Я не богат, к сожалению, но в настоящую минуту я имею в своем распоряжении двадцать тысяч пиастров. Я тоже состою акционером общества и поэтому считаю себя обязанным помочь вашему делу. И вот я пришел сказать вам… возьмите эти деньги, они вам все-таки пригодятся на что-нибудь.
Граф протянул руку своему гостю.
— Большое вам спасибо! — сказал он с явным волнением, тронутый деликатностью этого благородного и великодушного предложения.
— Да, — продолжал консул, доставая из кармана пачку кредитных билетов. — Необходимо сейчас же заткнуть глотки этим мерзавцам. Вот деньги.
И он протянул деньги графу. Последний с улыбкой тихонько оттолкнул их.
— Вы не так поняли мои слова, господин консул, — возразил он, — я благодарю вас не потому, что принимаю ваше великодушное предложение, но за участие, которое вы принимаете во мне.
— Но… — настаивал консул.
— Большое вам спасибо, повторяю вам еще раз. Все мои долги будут уплачены меньше, чем через час. В настоящую минуту у меня на руках около двухсот тысяч пиастров.
Консул изумленно посмотрел на графа.
— Но вчера?.. — заметил он.
— Да, — перебил его граф, — вчера у меня не было ничего, а сегодня я богат. Я вам сейчас в нескольких словах расскажу, как случилось это чудо.
Когда граф окончил свой рассказ, консул весело пожал ему руку.
— Милостивый Боже! — вскричал он. — Вы представить себе не можете, как вы меня обрадовали. У вас хорошие друзья.
— В числе которых я считаю и вас, господин консул.
— О! Что касается меня, — отвечал тот с тонким юмором, составлявшим отличительную черту его характера, — тут нет ничего удивительного, ведь я состою акционером вашего общества.
После завтрака граф отправился удовлетворить своих кредиторов или, лучше сказать, своих компаньонов, чтобы прекратить дурные толки и заткнуть рты клеветникам.
Наконец-то граф получил возможность приобрести все необходимое, и, если станут нападать на него, он сумеет защитить себя.
Французская печать в Калифорнии проявила в этом случае прекрасный пример патриотизма и независимости — она поддерживала графа не только энергично, но и весьма остроумно.
Мимоходом следует упомянуть еще, что некоторые французские журналисты, которых привела в Сан-Франциско страсть к приключениям, сумели своим благородным и безупречным поведением с честью поддержать репутацию французов и заставить уважать себя. Но важнее всего то, что они геройски устояли против охватившего всех опьянения и всевозможных соблазнов.
Нам очень приятно воздать должную хвалу всем этим труженикам, скромным, честным и талантливым, из которых многие мужественно пали в неравной борьбе с нуждой и лишениями: труд честного журналиста плохо оплачивался в то время.
Граф, не теряя ни минуты, занялся окончательным устройством своих дел и спешил скорее завербовать нескольких недостающих человек.
Прощаясь ночью с Валентином, он сказал, что почти все сборы окончены, через несколько дней он посадит весь отряд на корабль и отправится в путь.
День отплытия французского отряда в Сонору был великим днем для Сан-Франциско.
Североамериканец под своей холодной и сдержанной внешностью скрывает сердце горячее и способное к энтузиазму.
Когда французы сели в шлюпки, которые должны были отвезти их на корабль, отправлявшийся в Гуаймас, все враждебные чувства смолкли как бы по волшебству, и возбужденная толпа, стоя на молу, махала в воздухе шляпами и платками и провожала отъезжающих громкими криками «ура!» и пожеланиями удачи.
Граф, как и подобает, сел в шлюпку последним. Многие из его друзей, в том числе и консул, приехали проводить Луи.
Перед тем как прыгнуть в шлюпку, граф обернулся к ним и, пожимая руку консулу, сказал:
— Прощайте! Или я буду победителем, или Сонора послужит мне могилой.
— До свиданья, друг мой, — отвечал консул, — до свиданья, а не прощайте! Вы победите, я убежден в этом!
— Дай-то Господи! — прошептал Луи, прыгая в шлюпку и задумчиво покачивая головой.
Громкое «ура!» раздалось в толпе. Граф с улыбкой поклонился, и шлюпка отчалила.
Через час белые паруса корабля, увозившего экспедиционный отряд, казались издали крыльями зимородка.
Консул, который до последней минуты оставался на берегу моря, покинул мол и медленными шагами направился домой, говоря про себя:
— Что бы с ним ни случилось, но человек этот никогда не сделается жалким искателем приключений, — он герой! Он гениальнее Кортеса. Вопрос только в том, насколько будет он счастлив.
Теперь мы попросим у читателя позволения перенести его в Гуаймас. Мы всего на несколько минут опередили французскую экспедицию, которая, как мы знаем, покинула Сан-Франциско под
— —
Все главнейшие события нашего рассказа должны произойти в Гуаймасе, и поэтому мы считаем необходимым в нескольких словах описать этот город.
Мексика владеет несколькими открытыми рейдами на Тихом океане, но из них в сущности только две гавани заслуживают этого названия — Гуаймас и Акапулько.
Благодаря множеству островов, которые окружают залив со стороны океана, и высоким берегам его рейд в любое время года так же безопасен и спокоен, как поверхность озера.
Волны океана с тихим рокотом разбиваются о берега, покрытые густым лесом манговых деревьев, бледная зелень которых резко выделяется на красноватой почве побережья и придает заливу печальный и дикий вид, усиливающийся всегдашней пустынностью рейда, куда лишь изредка заходят корабли, останавливаясь под защитой острова дель-Венадо. Обычно же в заливе стоят одни каботажные суда[81] и грубые, выдолбленные из ствола дерева пироги индейцев яки.
Маленькие, низенькие домики и мазанки с плоскими крышами, вытянутые линией по берегу, образуют город, окруженный валом из красноватой земли, на котором стоят несколько заржавевших и непригодных ни к чему пушек.
Гуаймас, как и все городишки Мексики, грязен, с неправильными и немощенными улицами. В глаза бросаются неряшливость и нерадивость, составляющие отличительную черту мексиканцев.
На заднем плане города поднимаются высокие, изрытые оврагами обнаженные горы, защищающие его от холодных ветров с Кордильер.
Однако, несмотря на это, Гуаймас, основанный сравнительно недавно, с населением, не превышающим пяти или шести тысяч жителей, благодаря полной безопасности своей гавани и прекрасному положению в недалеком будущем должен приобрести значение важного коммерческого порта.
В день, когда мы продолжаем наш прерванный рассказ, через час после
Очевидно, это был условленный сигнал, человека ждали, потому что дверь отворилась как бы сама собой. Незнакомец поспешно проскользнул в дом, и дверь в ту же минуту бесшумно захлопнулась за ним.
Незнакомец очутился в одном из внутренних патио, обычных при всех домах в Гуаймасе. По всей вероятности, ему хорошо было известно расположение этого дома, потому что он, не задумываясь ни на секунду, повернул налево, взбежал на крыльцо и постучал во вторую дверь тем же способом, что и в первый раз.
— Войдите! — крикнул голос изнутри.
Незнакомец толкнул дверь и вошел в довольно большую комнату, которая для Мексики и в особенности для такой отдаленной провинции, как Сонора, могла считаться меблированной с претензиями на роскошь. Но роскошь эта была дурного тона и обнаруживала полную безвкусицу.
Мебель и картины, украшавшие комнату, были скорее всего куплены или выменены у капитанов судов, иногда заходивших в Гуаймас, и вообще вся обстановка была какая-то разнокалиберная.
Почти посреди комнаты на бутаке сидел человек и небрежно курил сигару.
Когда незнакомец вошел, хозяин дома приветствовал его кивком головы и, жестом указав на другое кресло, бросил:
— Заприте дверь и садитесь.
Незнакомец, сняв плащ и шляпу, швырнул их на ближайший стул и, заперев дверь, со вздохом облегчения опустился в кресло.
В нескольких словах мы опишем наружность двух новых персонажей.
Первый, хозяин дома, был субъект невысокого роста, очень полный, с самыми обыкновенными чертами лица, красным носом и с маленькими серенькими глазками, точно просверленными буравчиком, которые придавали его слащавой физиономии выражение лукавства и низкой злобы.
Что касается его возраста, то он был еще не стар; ему было около пятидесяти лет, но на вид он казался гораздо моложе благодаря свежести своего апоплексического лица и длинным, лоснящимся черным волосам, ниспадавшим на багровые и мясистые уши.
Эта «достойная» личность была одета по-европейски, со множеством брелоков на часовой цепочке и громадным количеством колец на пальцах. Своим костюмом и простыми манерами он походил на разодетого мясника или торговца скотом.
Его гость, с которым мы уже встречались раньше, был полной противоположностью ему.
Метис, рожденный от индейца и мексиканки, высокий, сухой и тонкий, как жердь. Его лицо, похожее на лезвие ножа, было украшено огромным крючковатым носом, повисшим над большим, растянутым до ушей ртом с белыми и широкими, как миндалины, зубами. Круглые глаза с красноватыми веками, которые постоянно конвульсивно подергивались, дополняли эту странную и в то же время зловещую физиономию. На тонких губах играла жесткая и насмешливая улыбка и усиливала впечатление беспокойства, исходившее он него.
Под плащом у этого человека был надет блестящий, расшитый золотом мундир полковника мексиканской армии. Звали его дон Франциско Флорес.
Мы, по всей вероятности, вскоре узнаем, какая низкая личность скрывалась под этим блестящим мундиром.
Полковник сел в кресло, достал табак, свернул сигаретку и принялся курить с самым беззаботным видом.
Гость и хозяин в течение нескольких минут сидели молча, исподтишка наблюдая друг за другом. Наконец последний, которому, по-видимому, начало надоедать это упорное изучение его особы, решил первым прервать молчание.
— Кабаллеро, — сказал он, — как видите, я в точности исполнил инструкции, изложенные в письме, которое я имел честь получить от вас.
Полковник сделал одобрительный жест рукой, выпустив предварительно громадный столб дыма. Хозяин дома продолжал.
— Но, несмотря на это, я позволю себе заметить, что совершенно не понял вашего странного письма и не понимаю также, зачем вы окружаете дело такой тайной.
— А! — проговорил полковник со свойственной ему визгливой усмешкой, напоминающей скрип ножа по тарелке.
— Да, — продолжал хозяин дома, видимо обиженный таким непочтительным отношением своего собеседника, — и я, признаюсь вам, буду очень рад, если вы потрудитесь объяснить все как следует.
При этих словах он гордо выпрямился на бутаке и пристально взглянул на своего гостя.
Последний, точно не слыша этого вопроса, вытянул ноги и, усевшись поудобнее в кресле, проговорил спокойным голосом:
— Дон Антонио, вы любите деньги?
— Гм! — буркнул тот вопросительно.
— Извините, — продолжал гость, — мне следовало бы сказать не деньги, а золото. Итак, я спрашиваю вас — любите ли вы золото, дон Антонио?
— Но, senor caballero…
— Отвечайте прямо, без уверток, как следует настоящему кабаллеро! Я, кажется, не сказал вам ничего мудреного и загадочного. Скажите мне всего одно слово: «да» или «нет».
— Но…
— Сара de Dios! Если вы будете продолжать тянуть таким образом, мы никогда не кончим, милейший мой… Сагау! Вы слишком хитрый человек, чтобы не узнать с первого взгляда, с кем вы имеете дело. Итак, отвечайте мне прямо и не виляйте из стороны в сторону!
— Ну, да, — отвечал дон Антонио, против воли подчиняясь повелительному тону своего гостя.
— Отлично. Вы его очень любите?
— Да так…
— Этого мало.
— В таком случае могу сказать, что очень люблю золото. Надеюсь, теперь вы довольны?
— Позвольте, мне это совершенно безразлично… Здесь речь идет не обо мне, я говорю только о вас.
— Хорошо, хорошо, я понимаю.
— Тем лучше… Но, признаться, не скоро же вы до этого додумались.
— Говорите, что за дело.
— А-а! Наконец-то вы догадались. Дон Антонио улыбнулся.
— Я только исполняю ваше желание.
— Верно, теперь у нас дело пойдет на лад.
— Хорошо, я вас слушаю.
— Вы получили мое письмо и, по вашим собственным словам, вы исполнили мои инструкции. А вы знаете, почему я вам назначил здесь свидание?
— Я жду, чтобы вы сказали мне это.
— Постараюсь немедленно исполнить ваше желание. Вы, конечно, знаете, что в Мехико создано общество под названием
— Я слышал об этом.
— Да, тем более, что вы состоите в числе акционеров.
— Может быть. Но мне кажется, это вовсе не относится к тому делу, о котором вы мне писали.
— Возможно. Итак, это общество, основанное при содействии виднейших капиталистов Мехико и поддерживаемое губернатором, отправляет экспедиционный отряд на разработку богатых россыпей Планча-де-Плата, которые находятся в самом центре земель апачей.
— Знаю.
— Отлично. Вы увидите, как быстро мы с вами столкуемся.
— Сомневаюсь.
— А я уверен. Этот отряд составлен из одних французов, людей решительных, которые ни перед чем не останавливаются… Он организован наподобие военного и состоит под командой…
— Графа Луи де Пребуа-Крансе.
— Я его знаю. Пожалуйста, не вздумайте читать ему панегирик… Но этот отряд, заявляю я вам, несмотря на поддержку высокопоставленных лиц, не должен достигнуть золотоносных россыпей.
— А-а! Ну, а кто же может помешать ему в этом, хотел бы я знать?
— Во-первых — вы.
— Я? Не думаю.
— Ба-а! Вы увидите, дайте только мне закончить.
— Говорите.
— Как вы думаете, сколько может принести вам это дело?
— Право, не знаю, что и сказать.
— Как, даже приблизительно?
— Да ведь это очень трудно вычислить… россыпи богатейшие.
— Да, но, к сожалению, они находятся слишком далеко. Ну так скажите же, сколько, по-вашему?
— Нет, не могу.
— Ба-а! Даже и в том случае, если я стану помогать вам?
— А! Вы хотите помогать мне?
— Не правда ли, это странно?
— Но, — перебил его дон Антонио, — я никак не могу понять, почему вы заинтересованы в том, чтобы экспедиция не удалась?
— Я? Мне нет никакого дела, а вот вас это должно очень интересовать.
— Меня? — с удивлением спросил дон Антонио. — А скажите, пожалуйста, почему?
— Вы сейчас увидите.
— Я только этого и жду.
— Дело в том, что одновременно с обществом
— Так-так, название выбрано очень удачно.
— Да, правда. Ведь вы знаете, что только конкуренция и способствует развитию торговли.
Дон Антонио утвердительно кивнул головой.
— Хотя общество
И он полез в карман мундира, но дон Антонио остановил его.
— Вы ошиблись на мой счет, кабаллеро, — сказал он. — Когда такой человек, как я, имеет честь состоять представителем Франции, он не позволит себя скомпрометировать за такую ничтожную сумму.
— А, вот что! — сказал офицер, улыбаясь.
— Мой долг повелевает мне оказать помощь и покровительство французскому экспедиционному отряду, и, что бы ни случилось, я буду его защищать против всех.
— Сильно сказано.
— Ступайте, — продолжал дон Антонио, — к тому, кто вас послал ко мне, и скажите, что дон Антонио не тот человек, которого можно заставить забыть свой долг.
— Очаровательно! И как вы хорошо сказали это!
Дон Антонио встал и, величественным жестом указывая на дверь полковнику, проговорил холодно:
— Ступайте вон, senor caballero, или я не отвечаю за себя. Полковник не только не шевельнулся, но даже не изменил небрежной позы, которую он принял в начале разговора. И только когда дон Антонио умолк, он бросил почти выкуренную сигаретку и с непередаваемым выражением взглянул на своего собеседника.
— Вы закончили? — сказал он спокойно.
— Кабаллеро! — вскричал, величественно выпрямляясь, дон Антонио.
— Одну минуту, дон Антонио, я и сам не хочу оставаться здесь и заставлять вас попусту терять драгоценное время. Но, надеюсь, и вы согласитесь, что каждый человек, которому дано определенное поручение, должен выполнить его до конца. Вы слишком умны и опытны в делах, чтобы не согласиться с этим.
— Я согласен с вами, милостивый государь, — отвечал дон Антонио, мгновенно успокоенный этими словами.
— Очень хорошо, в таком случае соблаговолите, пожалуйста, снова сесть и выслушать то, что я вам скажу. Это займет очень немного времени.
— Только, пожалуйста, покороче.
— Я прошу у вас всего-навсего пять минут.
— Хорошо, я согласен.
— Вы великодушны, и я вам очень благодарен за эту любезность. Итак, я продолжаю. На вашу долю назначено двести акций, которые стоят, если я не ошибаюсь, сто тысяч пиастров, а это, по моему мнению, представляет довольно-таки солидное вознаграждение.
— Милостивый государь, ни одного слова об этом.
— Я знаю, — продолжал невозмутимо полковник, — вы можете возразить мне: «Mas vole pajaro en mano que buitre volando»[82].
Дон Антонио, пораженный тем, какой смысл был придан его словам, не отвечал.
Полковник между тем продолжал:
— Заправилы нашего общества рассуждали точно так же, как и вы, милостивый государь. Они отлично понимали, что с таким человеком, во всех отношениях достойным их уважения, нужно действовать открыто и честно, и поэтому они поручили мне, кроме акций, передать вам…
— Милостивый государь, — пытался еще раз остановить его сеньор Паво.
— Пятьдесят тысяч пиастров, — проговорил отчетливо полковник.
— Что! — вскричал консул. — Что такое вы сказали, сеньор?
— Я сказал — пятьдесят тысяч пиастров.
— А-а!
— Чек на эту сумму, с уплатой по предъявлению.
— На какой банкирский дом?
—
— Этот банкирский дом пользуется безупречной репутацией, милостивый государь.
— Не так ли?
— Конечно.
— Но, — продолжал, поднимаясь полковник, — вы отказываетесь, и теперь, когда мое поручение исполнено, мне остается только удалиться, испросив у вас предварительно прощения за то, что осмелился вас побеспокоить. Ведь вы отказываетесь, не правда ли?
Дон Антонио позеленел, его маленькие серенькие глазки, блестевшие, как раскаленные угли, не могли оторваться от бумаг, которые вертел перед ним полковник.
— Позвольте, — проговорил он, запинаясь.
— Гм! Значит я ошибся, senor caballero?
— Я… я… я думаю, да.
— В таком случае, вы понимаете, нам с вами нужно хорошенько все обсудить, чтобы потом не возникло никаких печальных недоразумений.
— Не беспокойтесь. Я думаю, что теперь у нас с вами все пойдет гладко. Вы сами знаете, что очень часто дело не сразу слаживается.
— Совершенно верно, но теперь, я надеюсь, вы ознакомились с ним как следует.
— В совершенстве.
— Тем лучше, в таком случае мы можем говорить откровенно.
— Да, — отвечал дон Антонио с насмешкой в голосе, — и для начала, сеньор Эль-Гарручоло, сбросьте с себя на время несвойственный вам вид. Мне гораздо приятнее вести дела с людьми, известными мне.
Эль-Гарручоло, а под именем полковника дона Франциско Флореса действительно скрывался прежний бандит, невольно вздрогнул, услышав свое имя. Он бросил зловещий взгляд на человека, сорвавшего с него маску, и крепко схватил его за руку.
— Берегитесь, дон Антонио, есть тайны, которые приносят смерть тому, кто их узнает.
— Очень возможно, милейший, — отвечал дон Антонио, в душе наслаждаясь действием произнесенных им слов, — но если я не ошибаюсь, мы хотим сообща провести трудную во всех отношениях операцию, и я только хочу дать понять вам, что если вы знаете мою тайну, то и я знаю вашу, и поэтому в ваших интересах действовать со мной открыто.
— Люди, которым грозит постоянная опасность, живут долго, — заметил бандит, пожимая плечами.
— Я и не думаю угрожать вам, а только принимаю свои меры предосторожности, вот и все. А теперь потолкуем.
Собеседники придвинули кресла и стали говорить почти на ухо один другому — и так тихо, что никто не мог подслушать их разговор.
В Гуаймасе с нетерпением ожидали прибытия французского экспедиционного отряда. В городе носились самые невероятные и разноречивые слухи об этом отряде и о его начальнике. Конечно, нечего и говорить, что все эти рассказы выслушивались со вниманием и, как ни странно, все верили тому, что рассказывалось.
Недоброжелатели французов начали действовать исподтишка еще задолго до прибытия отряда и старались враждебно настроить жителей Соноры против наших соотечественников.
Полковник Флорес сказал правду дону Антонио Паво. В то время, когда в Калифорнии основывалось общество
Ненависть не дремлет. Дело продвигалось быстро, даже слишком быстро, и второе общество было во всеоружии уже в то время, когда французский отряд не покинул еще Сан-Франциско.
Все это делалось так тонко и в такой тайне, что граф, несмотря на свои большие связи, даже не подозревал ничего и отправился в Сонору, полный самых радужных надежд.
Валентин с нетерпением ожидал прибытия своего друга. Охотник добросовестно исполнил все возложенные на него поручения. Для отряда было приготовлено прекрасное помещение. Французский агент встретил охотника очень любезно и сам предложил свои услуги уполномоченному графа де Пребуа-Крансе. Но Валентин, несмотря на внешнее дружелюбие агента, почти инстинктивно чувствовал, что под его личиной скрывается измена.
Генерал Гверреро, выражая свое удовольствие по поводу предстоящего прибытия французского отряда и предлагая свои услуги охотнику, тем не менее под разными благовидными предлогами оставался в Эрмосильо, хотя ему следовало бы встретить французский отряд в Гуаймасе, во-первых, в качестве губернатора провинции, а во-вторых, в качестве члена-пайщика общества, — причины вполне основательные для того, чтобы заставить его превосходительство побеспокоиться.
Валентина все это сильно тревожило, он чувствовал приближение бури, но, к сожалению, не мог угадать, с какой стороны надо ждать ее. Большую часть дня он проводил на берегу моря, устремив глаза вдаль и с тоской высматривая паруса на горизонте в надежде каждую секунду увидеть корабль своего друга. Охотнику казалось, что одного появления графа и его храбрых спутников будет совершенно достаточно, чтобы заткнуть рты тем, кто так старался повредить им, тем более что большинство жителей не только без враждебности относилось к экспедиции, но, напротив, очень сочувствовало ей.
Таково было положение, когда однажды утром в то время, когда Валентин, по обыкновению, собирался идти в свою «обсерваторию», дон Антонио Паво и полковник Флорес, запыхавшись, вбежали в кварто, где он жил, жестикулируя и повторяя в один голос:
— Едут! Едут!
— Кто? — спросил Валентин, который не смел верить такой неожиданной приятной вести.
— El conde! El conde![83]
— Они будут здесь меньше, чем через час, — объявил дон Антонио.
— Может быть, и раньше, — заметил полковник.
— Мы идем встречать его.
— И я с вами! — вскричал Валентин. Они вышли.
Новость распространилась с быстротой молнии.
Гуаймас ликовал.
В городе все дома без всякого принуждения со стороны властей украсились флагами; это было сделано очень быстро, поскольку через несколько дней наступал праздник тела Господня и все флаги для этого торжественного случая были уже давно приготовлены.
Горожане в праздничных национальных костюмах и индейцы яки, из которых очень многие нанимаются в услужение, толпой, с громкими, несмолкаемыми криками «ура!» и с веселыми песнями устремились к берегу.
Любопытное зрелище представляла эта шумная толпа, идущая встречать французов, в которых она с инстинктом, присущим массам, видела своих друзей.
Городские власти последовали примеру народа, но даже поверхностному наблюдателю нетрудно было заметить, что представители власти действовали так не по собственному побуждению, а скорее повинуясь общественному мнению, с которым они не могли не считаться в этой беспокойной стране.
Когда Валентин и два его спутника достигли берега, он весь уже был усеян городскими жителями.
В нескольких кабельтовых[84] от берега ясно виднелся корабль, на котором находился французский экспедиционный отряд. Подгоняемый попутным ветром, слегка накренившись на один борт, корабль величественно подвигался вперед. Благодаря поднятым брамселям и взятым на гитовы нижним парусам с берега виден был весь экипаж и все пассажиры судна, заполнившие палубу и шканцы.
Пройдя мимо острова дель-Венадо, обычной стоянки больших судов, корабль остановился под ветром и бросил якорь.
Валентин одним прыжком вскочил в пирогу, и, прежде чем дон Антонио и полковник успели опомниться и сообразить, зачем он это делает, француз уже оттолкнулся от берега.
Охотник, не обращая внимания на знаки, которые ему подавали с берега его спутники, быстро поплыл. Но в пироге он был не один — ему помогал грести человек, очутившийся в лодке еще раньше его. Это был Курумилла.
Через несколько минут они подплыли к кораблю.
Луи еще издали заметил пирогу, и, как только друзья достигли корабля, он первый встретил их и помог взобраться на палубу.
Очутившись на палубе, Валентин, прежде чем пожать Руку молочному брату, внимательно осмотрелся кругом, а затем бросил взгляд на берег.
— Отлично! — проговорил он. — Они еще не нашли лодку! Пойдем, брат, в твою каюту, мне нужно поговорить с тобой без свидетелей.
— Да дай же мне хоть поздороваться с тобой, — возразил, Улыбаясь, Луи.
— Идем! Нам нельзя терять ни минуты.
Граф взглянул на охотника. Лицо последнего было очень серьезно. Луи понял, что друг действительно хочет сообщить ему важные новости, и, наскоро отдав все необходимые распоряжения относительно высадки на берег, пошел вслед за молочным братом, который ждал у входа в каюту.
Луи ввел Валентина в скромную комнату, которую занимал во время переезда морем. Войдя в нее, граф хотел было запереть дверь.
— Нет, не надо, — остановил его Валентин, — оставь ее открытой, отсюда мы будем видеть всех, приближающихся к кораблю.
— Как хочешь. В таком случае говори, я тебя слушаю…
— Мне нужно сказать тебе всего два слова, но такие, из которых я советую тебе извлечь пользу.
— Будь спокоен.
— У тебя здесь есть сильные враги. Кто они — не знаю, но только против тебя ведется интрига.
— Неужели это правда?
— Говорю тебе то, в чем я уверен.
— Но, видишь ли, мой друг, кто бы ни были эти враги, мне нечего их бояться. Бумаги у меня в полном порядке. Все устроилось отлично. У меня не только есть разрешение на разработку россыпей, но меня поддерживает само правительство. Я действую на законном основании и никого и ничего не боюсь.
— Брат, — возразил Валентин, — не забывай, что, когда имеешь дело с мексиканцами, нужно всегда опасаться измены. Я давно знаком с ними и, к несчастью, слишком хорошо знаю, как нужно держать себя в этой стране.
— Ты пугаешь меня!
— Нет, я просто предупреждаю тебя, Луи, вот и все. Я говорю это, чтобы ты был осторожнее.
— Ты ведь знаешь, что я перед Богом отвечаю за этих мужественных людей, доверившихся мне.
— Вот потому-то я и советую тебе быть осторожным и никому не доверяться; в особенности же я советую тебе держать себя осторожнее с двумя личностями.
— Их имена?
— Дон Антонио Паво и полковник дон Франциско Флорес. Дон Луи с нескрываемым удивлением взглянул на своего друга.
— Но этого не может быть! — сказал он. — Ты ошибаешься.
— Почему?
— Pardieu! Да потому, что один из них — агент французского правительства, а другой делегирован сюда советом акционеров
— Делай, как хочешь, но только я считал своей обязанностью предупредить тебя, что оба они тебе изменяют.
— У тебя есть какое-нибудь доказательство?
— Никакого.
— Почему же ты так уверенно говоришь об этом? Ты что-нибудь знаешь?
— Ровно ничего, но тем не менее я убежден в этом. Поверь мне, брат, ведь ты знаешь, что я редко ошибаюсь в таких случаях.
Луи печально покачал головой.
— Все это очень странно, — заметил он.
В эту минуту какой-то человек заглянул в каюту и произнес только одно слово:
— Шпионы!
Сказано это было очень тихо, но тем не менее это слово дошло до слуха графа и Валентина.
— Это Курумилла, он предупреждает нас, что к кораблю подъезжают те два человека. Пойдем на палубу. Они не должны знать, что мы подозреваем их. Смотри же, хорошенько наблюдай за этими людьми в то время, когда будешь разговаривать с ними. Я уверен, что скоро и ты согласишься со мной. Идем наверх.
Луи не отвечал ни слова.
Друзья поднялись на палубу, и Валентин сразу же покинул друга.
— Я уеду с корабля, — сказал он, — мы встретимся с тобой на берегу.
Охотник спрыгнул в пирогу, которую Курумилла, не желая быть замеченным, отвел к корме под гакаборт. Лодка направилась к берегу как раз в то время, когда полковник и Дон Антонио причаливали к борту и поднимались на палубу корабля.
Ни один народ в мире не отличается таким утонченно вежливым обращением и такой любезностью, как мексиканцы.
К несчастью, несмотря на все их усилия и лесть, которые они усердно расточали для того, чтобы убедить графа Луи в своей искренности и дружеском расположении, у дона Антонио и его друга была такая отталкивающая наружность, на их лицах были так сильно отражены самые низкие пороки, что любезность их казалась прямо-таки противной и вызывала еще большую антипатию.
Граф с самого начала, как его и предупредил Валентин, невольно почувствовал к ним сильное отвращение, и ему стоило больших усилий сдержаться и не дать заметить произведенное на него впечатление.
Граф решил сделать вид, будто поддается на обман, и, если они будут делать промахи, в уверенности, что их хитрость удалась, постараться получить сведения, которые могут впоследствии ему пригодиться.
Он с таким жаром и с такой хорошо разыгранной непринужденностью отвечал на все их любезности, что ему вполне удалось провести опытных негодяев, считавших его совершенно очарованным ими.
Так получилось, что графу с самой первой минуты в Соноре, раньше, чем он успел сойти на берег, пришлось пустить в ход все свои дипломатические способности и бороться с хитростью и подлостью людей, от которых он, казалось, должен был ожидать самого искреннего сочувствия и полнейшей готовности оказать ему помощь. Это была слишком тяжелая задача для такого честного и в высшей степени благородного человека, каким был граф, но успех его экспедиции всецело зависел от того, с каким искусством он будет обходить засады и разрушать ловушки, расставляемые ему на каждом шагу. Луи прекрасно понимал это и, скрепя сердце, решил пустить в ход всю свою ловкость и знание людей.
Наговорившись вдоволь с посетителями и видя, что все уже давным-давно готово для высадки на берег, граф отдал распоряжение садиться в шлюпки.
Французы спустились в присланные за ними из форта шлюпки, багаж перевозился на особых барках, и по команде: «отчаливай!» маленькая флотилия отвалила от корабля и в стройном порядке под шумные крики народа, толпившегося на берегу, и веселый звон колоколов в честь радостного события, направилась к берегу.
Нужно быть действительно отчаянным пессимистом или в совершенстве знать натуру мексиканцев, чтобы подозревать измену при таком сердечном приеме, какой был оказан жителями Гуаймаса французам.
Толпа буквально выходила из себя и бесновалась — одним словом, происходило нечто невероятное.
Леперос, ранчерос[85], кампесинос[86], вакерос, богатые аси-ендадос — все теснились к французам и желали выразить им свои симпатии.
Можно было подумать, что отряд французов, прибывших в Гуаймас, так сказать, проездом, принес с собой в Сонору мир, спокойствие, свободу — одним словом, все то, чего так недостает мексиканцам и о чем они тщетно вздыхают.
Со всех сторон неслись оглушительные крики: «Viva los Franceses! Viva el conde!»[87]
Высадившись на берег, французы сейчас же построились в ряды, и граф, сопровождаемый с правой стороны полковником Флоресом, а с левой — доном Антонио, гордо выступавшими рядом с ним и расточавшими приятные улыбки, повел свой отряд сквозь толпу в ту часть города, где для них было приготовлено помещение.
У входа в казармы отряд французов приветствовали алькальд[88] и
Дон Луи приказал остановиться.
Представители муниципалитета сделали несколько шагов навстречу графу, который, в свою очередь, поспешил к ним. Вежливо поклонившись, они начали говорить напыщенным тоном длинную речь, пересыпанную обычными испанскими гиперболами. Из всей этой галиматьи граф понял только одно: жители Соноры от души радуются прибытию отряда храбрых французов и надеются, что те будут защищать их и охранять от свирепых соседей-апачей. Далее алькальд сказал, что французы здесь не на чужой земле, а среди своих братьев, искренних друзей, которые сочтут себя счастливыми на деле доказать им преданность, и так далее, до бесконечности все в том же роде.
Как только старший алькальд окончил свою речь при громких рукоплесканиях толпы, начал говорить juez de lettras. Его речь была так же длинна и так же бессодержательна, как первая, и вызвала такие же шумные возгласы одобрения со стороны слушателей.
Нужно заметить, что мексиканцы вообще любят такие церемонии.
Когда оба главы магистратуры покончили с приветствиями, граф с вежливым поклоном ответил им несколькими идущими прямо от сердца словами, которые он всегда так кстати умел найти.
Его коротенькая речь вызвала еще более оглушительные аплодисменты публики. Бешеный восторг охватил всех. Толпа ревела, топала ногами, махала платками; в воздухе летали подбрасываемые вверх шляпы и почти из всех окон крошечные ручки сеньорит осыпали французов дождем живых цветов, а те тоже не оставались в долгу и громкими криками отвечали на приветствия мексиканцев.
Затем французы вступили в отведенное для них помещение. Это был большой дом с громадным внутренним двором, как нельзя более соответствующий своему назначению. Можно было подумать, что дом этот нарочно был выстроен для того, чтобы поместить в нем прибывший отряд.
Командиры отдельных частей отряда очень быстро разместили людей со свойственной исключительно французам способностью извлекать из всего пользу: через час после вступления в дом он принял такой вид, будто в нем жили уже несколько месяцев, — так уютно стало в помещении.
Граф думал, что наконец-то освободился от алькальда и juez de lettras, но не тут-то было: достойные представители магистратуры прежде, чем покинуть графа, хотели сейчас же изложить ему свои просьбы по делу, не терпящему отлагательства.
В Гуаймасе, как и во всех больших и малых населенных пунктах Мексики, каждый жил, как хотел, и делал то, что ему нравилось, нисколько не заботясь о том, чего хотят муниципальные власти. Такая свобода или, лучше сказать, распущенность ведет в конце концов к тому, что негодяи начинают беспрепятственно обделывать свои гнусные делишки, о которых дьявол беспрестанно нашептывает им в уши, а честные люди вынуждены сами ограждать себя, не рассчитывая на помощь полиции, которая если иногда по странной случайности и существует, то почти всегда действует заодно с бандитами.
Juez de lettras и старший алькальд решили воспользоваться пребыванием французов в Гуаймасе, чтобы внушить спасительный страх негодяям, в которых не было недостатка в городе. Поэтому они просили графа поставить караулы из своих людей в важнейших точках города и назначить патрули, которые ночью будут обходить улицы и охранять спокойствие граждан и общественную безопасность.
Наговорив целую кучу любезностей, достойные мексиканцы высказали наконец свою просьбу. Граф с улыбкой ответил им, что он с удовольствием готов отдать себя в полное распоряжение мексиканского правительства и что если они считают его помощь полезной для себя, то они могут располагать как им самим, так и его людьми — он будет счастлив оказать им услугу.
Представители магистратуры принялись горячо благодарить его и, обрадованные тем, что граф легко согласился исполнить их первую просьбу, осмелились обратиться к нему со следующей.
Последняя, по их мнению, была более деликатного свойства, и в душе они были уверены, что получат отказ.
Просьба их заключалась в следующем.
Церемония праздника тела Господня считается одной из самых важных в Мексике. Праздник, для которого население не жалеет никаких расходов, чтобы только отметить его как можно пышнее, в этом году должен был состояться как раз через несколько дней после прибытия французов в Сонору.
И вот городские власти решили просить графа распорядиться стрелять из французских пушек во время прохождения процессии по улицам города.
В форте Гуаймаса было много и своих пушек, но только, к сожалению, у этих пушек не было лафетов, и к тому же они все так заржавели, что никуда не годились.
По понятиям мексиканцев, в такой торжественный праздник недостаточно одного только колокольного звона, и церемония много потеряет, если при этом не будет салюта из пушек.
Мексиканцы и не подозревали, какое удовольствие доставили они графу, обратившись к нему со своими просьбами. Ему и самому хотелось предложить это хозяевам города.
Дело вот в чем. Со времени открытия золотых россыпей в Сан-Франциско набралась такая масса всевозможного разношерстого люда, что пришельцы не замедлили оказаться в значительном большинстве. Из-за этого Калифорния считалась населенной чуть ли не исключительно всевозможными преступниками, которые особенно жестоко давали о себе знать в соседних портах Тихого океана, куда они налетали, как хищные птицы. Графу очень хотелось в интересах своей экспедиции доказать жителям Соноры, среди которых ему придется жить, что французские эмигранты не имели ничего общего с преступными шайками и что отряд, находившийся под его командой, состоял из людей честных, твердо решивших везде, куда бы случай ни забросил их, вести себя дисциплинированно и никогда не оскорблять мексиканцев.
Вторая же просьба имела еще большее значение в глазах графа. Невежественные и суеверные мексиканцы, как это ни грустно, почти совсем не имеют понятия о католической религии, которую они исповедывают. Но они страшные фанатики и простят скорее убийство, чем самое незначительное оскорбление, нанесенное их верованиям.
Фанатизм, который старательно поддерживался со времен испанского владычества, имел целью удалить от берегов Новой Испании иностранцев, то есть англичан, которых очень боялась испанская корона.
В то время англичане были единственными европейцами, осмеливающимися посещать испанские колонии.
Монахи воспользовались несходством религии деятельных островитян и своей собственной[90] и самыми мрачными красками изображали их перед своей паствой.
Легковерные, как дети, индейцы с закрытыми глазами принимали на веру всякую ложь, которую заблагорассудится выдумать монахам, и для них каждый чужестранец был англичанином, то есть еретиком, или gringo.
Объявленная независимость, привлекшая в Мексику иностранцев всех национальностей, ничего не изменила в их убеждениях. Не так легко уничтожить предрассудки, укоренившиеся веками. Мексиканцы все так же продолжали видеть в каждом иностранце англичанина и считали их всех еретиками. Этим легко объясняются глухая ненависть, ясно прорывающаяся при каждом удобном случае, и тайный ужас, испытываемый ими при виде всякого европейца.
Собираясь в скором времени проникнуть в глубь Мексики, где ему придется проезжать по местам, населенным легковерными и невежественными фанатиками, с которыми чрезвычайно важно жить в мире и не подавать повода к ссоре, граф был очень рад дать блестящее и неопровержимое доказательство того, что французы не только не гринго, но, наоборот, такие же добрые католики, как и жители Соноры.
Итак, он с удовольствием изъявил свое согласие исполнить просьбу городских властей, хотя и допускал, что, обращаясь к нему с этой просьбой, они хотели расставить ему ловушку. Граф ответил, что во время шествия процессии не только будут стрелять из пушек, но и сам он желал бы принять участие в процессии со всем своим отрядом, потому что французы — католики и с удовольствием воспользуются случаем послужить чтимой ими церкви.
Высказав наконец все свои просьбы, представители магистратуры с изъявлениями глубочайшей признательности и уважения распрощались с графом.
Дон Луи мог наконец вздохнуть свободно; разговор продолжался слишком долго. Но граф убедился, что не все еще кончено.
Дон Антонио и его неразлучный друг полковник Флорес не хотели так легко выпустить добычу и ушли только тогда, когда граф дал им обещание быть в тот же вечер со своими офицерами на банкете, который устраивал дон Антонио по случаю прибытия французского отряда.
Граф дал слово, и его наконец оставили в покое.
Теперь, с того момента, как отряд прибыл в Гуаймас, к началу первого этапа пути к золотым россыпям, экспедиция носила уже серьезный характер. Первое препятствие было пройдено. Людям нужно дать отдохнуть несколько дней и затем отправляться дальше.
Пользуясь первым впечатлением, произведенным французами, граф, не теряя ни минуты, представил властям свои бумаги и довольно легко получил пропуск для следования в глубь страны.
Прошло несколько дней. Жители Гуаймаса были от французов в восторге. Больше всего мексиканцам нравилась их веселость. Привыкнув видеть только оборванных и распущенных мексиканских солдат, жители Гуаймаса не могли не восхищаться прекрасной выправкой, военной осанкой и безукоризненной ловкостью, с которой иностранцы выполняли все военные построения, но больше всего им пришлось по вкусу искусство, с которым чужестранцы владели оружием.
Французский отряд прекрасно выполнял обязанности городской полиции, кражи и грабежи прекратились, как по волшебству. Жители Соноры спокойно спали под охраной новых друзей.
В праздник тела Господня французская пушка, не переставая, стреляла все время, пока длилась церемония, и французский отряд в полном составе участвовал в процессии с ружьями, украшенными букетами цветов.
Присутствие французов в церкви произвело именно то действие, на которое и рассчитывал граф. Твердая уверенность, что иностранцы такие же добрые католики, еще более увеличила симпатию местных жителей к французам.
Прошло несколько дней. Ничто не омрачило изначально установившиеся дружеские отношения между французами и мексиканцами — так, по крайней мере, казалось на первый взгляд, и граф по своему открытому, честному характеру начал было уже упрекать себя за чувство недоверия, которое он испытывал на первых порах или, говоря точнее, которое было внушено ему Валентином. В душе он даже осуждал друга за то, что тот так неосмотрительно обвинял людей, старавшихся, по-видимому, не только удовлетворить, но даже предупредить малейшие их желания.
Да и мог ли граф подозревать измену? Он явился сюда по приглашению правительства, правительство само потребовало, чтобы отряд был сформирован как военный, имел известное число людей и был хорошо вооружен. Люди, в руках которых сосредоточена вся власть в стране, должны были интересоваться успехом предприятия еще и потому, что почти все они были пайщиками вновь образованного общества.
Графу казалось, что нужно быть или сумасшедшим, или ослепленным яростью, чтобы при таких условиях обмануть его, ибо никто никогда не ведет войну сам против себя, а мексиканцы, как известно, вообще являются большими серебролюбцами.
Все эти соображения мы приводим, поскольку хотим провести беспристрастное сравнение двух конкурентов, чтобы всем было ясно, на чьей стороне честность в этом гнусном деле, кровавой чертой запятнавшем мексиканскую республику и оставившем на ее челе неизгладимое пятно, которое никогда не сотрет неумолимое время.
Дни шли незаметно. Граф начал опасаться, как бы состояние духа его спутников не пострадало от дальнейшего пребывания в этом городе, и он горел нетерпением тронуться в путь. К несчастью, это можно было сделать только тогда, когда будет запасен провиант на дорогу и когда губернатор установит вместе с ним окончательно маршрут следования отряда к золотым россыпям.
Дон Луи горько жаловался то дону Антонио, то полковнику Флоресу на задержки, которыми его мучают под различными благовидными предлогами и которыми, очевидно, пользуются для того, чтобы держать его здесь в постыдном бездействии.
Губернатор, не хотевший почему-то ни за что покинуть Эрмосильо, отвечал на его письма разными отговорками.
Такое положение дел не могло, естественно, продолжаться бесконечно. Граф Луи опасался, что его отряд может распасться и он лишится всех плодов, добытых с таким трудом, и потому решил во что бы то ни стало положить конец неопределенному состоянию. При первой же встрече с доном Антонио и сеньором полковником он объявил им, что, так как губернатор генерал Гверреро, по-видимому, не понимает или не хочет понимать его писем, он решил сам отправиться в Эрмосильо и добиться точного и определенного ответа.
Мексиканцы вздрогнули от радости при этом известии, оно как нельзя более соответствовало их планам, а присутствие графа в городе только мешало им.
Они не только не стали отговаривать его, но, наоборот, горячо советовали привести немедленно в исполнение план и как можно скорее отправиться в Эрмосильо.
Дон Луи, простившись с мексиканцами, направился в казармы, собрал весь отряд и сообщил о своем отъезде. Известие это было с радостью встречено этими энергичными, пылкими людьми, которым уже начала надоедать праздная бездеятельная жизнь. Временно командование отрядом граф поручил одному из офицеров, на которого он мог вполне рассчитывать, и при этом приказал ему в случае, если тот не получит от графа никаких известий в течение четырех дней, собрать весь отряд и немедленно выступать в Эрмосильо. Затем он еще раз посоветовал своим спутникам строго соблюдать все требования дисциплины и покинул казармы.
Дома он застал поджидавшего его Валентина. Последний одобрил намерение графа, но отказался сопровождать его под предлогом, что, оставаясь в Гуаймасе, он принесет гораздо больше пользы, чем отправившись в Эрмосильо.
Дело в том, что охотник не желал ни на одну минуту терять из виду людей, за которыми он тайно следил, надеясь раскрыть их планы.
Луи не стал настаивать. Он знал, что с таким человеком, как Валентин, спорить бесполезно, если тот что-то твердо решил. Граф уехал в сопровождении дона Корнелио и конвоя из десяти избранных солдат на хороших лошадях, пожав в последний раз руку своему другу, и направился в Эрмосильо, где, как он, по крайней мере, надеялся, ему удастся наконец найти ключ к разгадке всех проволочек.
— Да-а! — пробормотал Валентин, задумчиво глядя ему вслед. — Или я сильно ошибаюсь, или же я скоро узнаю много нового, потому что присутствие Луи не будет больше стеснять этих негодяев.
Гуаймас находится очень недалеко от Эрмосильо. Граф проехал это расстояние за несколько часов. Эрмосильо, представлял собой очаровательный укрепленный городок, окруженный садами и огородами, приносившими их владельцам довольно значительный доход.
К сожалению, было уже совсем темно, когда граф приехал в Эрмосильо, потонувший во мраке, совершенно изменившем его вид и придавшем ему печальный и мрачный характер, отчего сердце командира французского отряда болезненно сжалось.
Граф начинал разочаровываться в своих иллюзиях. Из-за глупых, ни на чем не основанных придирок будущее рисовалось ему уже не в таких радужных красках, и он уже сомневался в успехе предприятия, в котором с самого начала ему предстояло преодолеть столько препятствий.
Когда граф садился на лошадь, он получил от губернатора провинции бумагу, где ему было приказано оставаться в Гуаймасе со своим отрядом до тех пор, пока он не получит дальнейших распоряжений, то есть до получения из Мехико предписания отправляться к местонахождению золотых россыпей.
Нет необходимости объяснять, что после всего происшедшего такое приказание, выраженное к тому же в весьма грубой форме, имевшее целью только задержать отъезд графа, страшно возмутило его, так как распоряжение это шло вразрез с заключенным им с мексиканским правительством договором.
Маленький отряд вступил в Эрмосильо, не возбудив ни в ком ни малейшего подозрения. В этот поздний час улицы были почти пустынны, и несколько путешественников, встретившихся им на пути, обманутые мексиканскими костюмами всадников, не потрудились даже повнимательнее разглядеть их.
Граф отправился на улицу Сан-Агустин и остановился перед домом, который он заранее велел снять и приготовить для себя.
Один из французов постучал в ворота, которые сейчас же отворились, и всадники въехали во двор.
Дом принадлежал французу, который в настоящее время отправился в глубь страны по торговым делам, отдав предварительно все необходимые распоряжения относительно приема графа.
Граф шепотом сказал несколько слов дону Корнелио, и тот немедленно удалился, а затем он и сам пошел в отведенный для него кварто.
Дон Луи принадлежал к числу людей решительных и энергичных и отлично понимал, что ему нельзя терять ни минуты, если он хочет предупредить неизбежный удар.
План его был готов, и он решил немедленно привести его в исполнение.
Дон Корнелио вернулся как раз в ту минуту, когда граф, переменивший свой костюм, осматривал себя в последний раз.
— Уже? — сказал граф, увидев входящего испанца.
— Я нашел этот дом, он находится всего в нескольких шагах отсюда.
— Тем лучше, значит, нам не придется долго идти.
— Самое большее пять минут.
— Генерал Гверреро в Эрмосильо?
— Здесь. Но мне кажется, вам следовало бы отложить визит до завтра.
— Почему это?
— Во дворце губернатора сегодня будет
— Ну так что же? — спросил он.
— Как хотите, сеньор, но, может быть, вы не знаете, что такое
— Признаюсь, нет. Что это? Вы, конечно, можете объяснить, в чем тут дело, не так ли?
— Нет ничего легче:
— Понимаю, и вы уверены, дон Корнелио, что сегодня вечером в губернаторском доме будет
— Абсолютно уверен.
— Браво! Вот это-то мне и нужно.
Испанец с изумлением взглянул на графа.
— Дон Корнелио, — продолжал последний, — переоденьтесь, я беру вас с собой.
— Только, видите ли, в чем дело… — проговорил испанец в раздумье.
— Что такое?
— У меня, признаюсь, senor conde, нет другого платья, кроме того, которое на мне.
— А! Пустяки, — отвечал, улыбаясь, граф, указывая на груду одежды, в беспорядке разбросанной по всей комнате, — выберите то, что вам понравится, вы не станете церемониться с человеком, который считает вас своим другом.
— О! Конечно, — ответил с нескрываемой радостью испанец.
— Одевайтесь поскорее, я вас жду.
— Я буду готов через пять минут.
— Согласен ждать даже десять минут. Я буду в патио, а пока пойду прикажу людям седлать лошадей.
Граф вышел, а дон Корнелио начал поспешно одеваться, повинуясь желанию своего друга. К чести испанца мы должны прибавить, что предложение дона Луи не только не оскорбило его, но, наоборот, в глубине сердца он даже чувствовал к нему живейшую благодарность.
Испанец сказал правду: в доме губернатора действительно была
Генерал Гверреро считался богатейшим человеком в стране, и потому устраиваемый им вечер был вполне достоин того высокого поста, который он занимал в провинции.
Масса приглашенных заполняла его роскошно убранные, залитые светом апартаменты.
Все высшее общество Эрмосильо собралось во дворце губернатора. Вокруг столов, заваленных золотом, толпились играющие, которые с величайшей беспечностью, составляющей отличительную черту мексиканского характера, делали громадные ставки. В отдельной зале сидели дамы. Прекрасная, как само очарование, донья Анжела царила среди этого цветника хорошеньких лиц.
Но, несмотря на все старания генерала доставить удовольствие своим гостям, на балу не было заметно обычного оживления; молодые женщины, такие страстные любительницы танцев, отказывали всем кавалерам и предпочитали сидеть в одной из зал, предоставленных дамам.
В этой зале собравшееся общество дам беседовало о том, что в высшей степени возбуждало женское любопытство.
Дамы говорили о прибытии французов в Гуаймас.
— Боже мой! — вскричала одна хорошенькая женщина с очаровательной улыбкой. — Неужели эти англичане осмелятся явиться даже сюда?
— Конечно, — заметила другая, — но это вовсе не англичане, дорогая.
— О нет, вы ошибаетесь, Карменсита, все иностранцы — англичане, то есть еретики, мне говорил это мой духовник.
— Они, должно быть, преотвратительные! — смело вставила третья, с любопытством подаваясь вперед.
— Ну нет, уверяю вас, они такие же люди, как и все, — отвечала Карменсита, хорошенькая брюнетка с черными лукавыми глазами. — Я была в Гуаймасе на празднике Тела Господня вместе с дядей и видела их. Среди них очень много весьма порядочных людей.
— Не может быть! — вскричали все женщины хором. — Они еретики!
— Они убьют нас!
— Они славятся своей жестокостью.
— В особенности же их предводитель.
Донья Анжела до сих пор сидела молча, погруженная в свои мысли, но тут внезапно подняла голову.
— Их предводитель — настоящий кабаллеро! — произнесла она громко. — Он носит титул графа в своей стране и прибыл в Сонору вовсе не для того, чтобы вредить нам.
Молодые женщины разом смолкли, пораженные выходкой доньи Анжелы, затем они принялись обмениваться замечаниями уже шепотом.
Девушка, сердясь на себя за свою неосторожность, с легкой краской на лице прикусила нижнюю губу и снова задумалась.
В эту минуту в залу вошел дон Себастьян.
— А! Вот и генерал, — вскричали весело три или четыре молодые девушки, поспешно вскакивая со своих мест и окружая губернатора.
— Да, это я, сеньориты, — отвечал генерал с улыбкой, — что вам угодно от меня?
— Мы хотим спросить вас…
— В чем дело?
— Мы хотим знать, — начала было донья Карменсита, но тут же перебила себя, — не я одна хочу знать это, генерал, все дамы интересуются этим!
— Я совершенно уверен в этом, — отвечал любезно дон Себастьян, — будьте же добры сообщить, что именно хотят Дамы узнать от меня?
— Кто такие эти инглезес?[91]
— Какие инглезес?
— Ну те, которые высадились в Гуаймасе?
— А! Теперь понимаю.
— Вы скажете нам, не правда ли, генерал? — воскликнули все женщины хором.
— Если это может доставить вам удовольствие.
— О! И даже очень большое.
— Прежде всего я должен заметить, что они вовсе не англичане.
— Но ведь они же иностранцы.
Генерал только улыбнулся, услышав это наивное замечание, но, сознавая, что невозможно изменить укоренившееся мнение, поспешил дать разговору другое направление.
— Их прибыло двести с лишним человек.
— Неужели так много? — вскричали с ужасом две или три молодые особы.
— Бог мой! Да, сеньориты, но успокойтесь, вам нечего бояться, они добры, услужливы, и, между прочим, их предводитель настоящий кабаллеро.
— Но зачем они приехали сюда?
— Они приехали к нам, чтобы разрабатывать золотые россыпи.
— Извините меня, отец, — вмешалась донья Анжела, внимательно прислушиваясь к этому разговору, — если я не ошибаюсь, вы сказали сейчас, что они прибыли!
— Да, дитя мое, я именно так и сказал.
— А мне казалось, что они должны быть в порту.
— Да, они еще там, но, очевидно, скоро уйдут оттуда.
— На золотые россыпи?
— Нет, вернутся туда, откуда прибыли.
Донья Анжела чуть заметно нахмурила брови — движение, означавшее сильную досаду и внутреннее волнение, — и смолкла.
— Тем лучше! Пусть эти еретики убираются поскорее! — вскричала одна из дам. — Эти проклятые англичане приезжают к нам только для того, чтобы грабить нас.
— Верно, — горячо поддержало ее большинство других.
— Кроме того, что бы там ни говорили, я убеждена, что все они страшно некрасивы.
— Ба-а! — возразила одна девушка, потряхивая своей очаровательной головкой. — Мне бы все-таки очень хотелось увидеть хоть одного из них, чтобы составить себе о них представление.
— Боюсь, донья Редампсион, — отвечал, улыбаясь, генерал, — что вам придется отказаться от этого удовольствия.
— Очень жаль, потому что еретик — это, должно быть, что-то необыкновенное! А что, они так же безобразны, как и
— Тут нет и не может быть ничего общего.
— Ах, неужели, генерал, мне нельзя будет увидеть их? Право, очень досадно.
— Весьма сожалею, сеньорита, но что делать.
— Ну, а если бы вдруг один из них явился в Эрмосильо?
— Это им строго запрещено, и они не посмеют ослушаться приказания высших властей.
— А! — с недовольным видом и надув губки произнесла собеседница губернатора.
В эту минуту дверь широко распахнулась, и слуга громко и отчетливо доложил:
— Его сиятельство граф Луи де Пребуа-Крансе и его милость дон Корнелио Мендоса.
Если граф желал своим именем произвести эффект, то он вполне достиг этого.
Его неожиданное появление произвело впечатление удара грома в ясную погоду; его прибытие вызвало всеобщее волнение, значение которого он, конечно, не мог в полной мере оценить.
Все дамы вскочили и, сгруппировавшись вокруг генерала, исподтишка с любопытством рассматривали графа.
В великолепном костюме ранчеро, который он носил с неподражаемой грацией и со свойственной ему неизъяснимой привлекательностью, граф с улыбкой сделал несколько шагов вперед и, с достоинством поклонившись всему обществу, стал в выжидательной позе.
Генерал побледнел как полотно.
Известие о прибытии графа с быстротой молнии разнеслось по всем комнатам. Танцы прекратились, игроки побросали карты, и все устремились в залу, где, как говорили, находился граф.
Каждая минута увеличивала затруднительность положения. Генерал прекрасно понимал это и тщетно старался найти достойный выход из создавшегося положения.
Дон Луи понял или, скорее, угадал причину замешательства генерала. Он сделал еще два шага вперед и с легким поклоном сказал:
— Я в отчаянии, генерал, что своим появлением невольно вызвал волнение среди ваших гостей. Меня, по-видимому, совсем не ожидали увидеть в Эрмосильо.
Генералу удалось несколько овладеть собой.
— Да, признаюсь вам, вы не ошиблись, senor caballero, — отвечал генерал, — но поверьте, что этот неожиданный визит, которым вы удостоили меня, не может доставить мне ничего, кроме удовольствия.
— От всей души желаю этого, генерал, — сказал, поклонившись, граф, — хотя, судя по вопрошающим взглядам, устремленным на меня со всех сторон, я имею право сомневаться в этом.
— Вы ошибаетесь, senor conde, — продолжал дон Себастьян, стараясь улыбнуться, — вот уже несколько дней все общество занято исключительно вами, и проявленное внимание, смею думать, никоим образом не может быть оскорбительным для вас.
— Генерал, — произнес граф с поклоном, — мне хотелось бы, чтобы это внимание носило более дружеский характер. Мое поведение со времени прибытия в Сонору, кажется, должно было вызвать более внимательное отношение ко мне.
— Что поделаешь, senor conde, мы дикари, — отвечал с насмешливой улыбкой генерал, — мы имеем несчастную слабость не любить ничего чужого, и нам нельзя ставить это в вину. Но довольно об этом. Теперь позвольте мне, senor conde, раз уж вы изволили сделать мне честь пожаловать в гости, представить вас официально дамам, которые сгорают от нетерпения поближе познакомиться с вами.
Луи с удовольствием исполнил желание генерала. Последний с изысканной любезностью представил своего гостя, как он сам назвал его, самым влиятельным особам на балу. Затем он подвел его к своей дочери; которая со времени прибытия графа упорно не отрывала от него своих глаз.
— Senor conde, — сказал генерал, — позвольте вам представить — моя дочь, донья Анжела. Донья Анжела — граф Луи де Пребуа-Крансе.
Дон Луи почтительно склонился перед молодой девушкой.
— Я уже давно имею честь знать господина графа, — отвечала она с очаровательной улыбкой.
— В самом деле, — перебил ее генерал, притворяясь, что он только сейчас вспомнил об этом, — мы ведь и вправду давно уже знакомы с вами, senor caballero.
— Не мне напоминать вам, каким образом состоялось наше знакомство.
— Совершенно справедливо, граф, помнить об этом обязан я, и поверьте, что я ничего не забыл.
— Я тоже не забуду этого никогда, — прошептала молодая девушка, — потому что я обязана вам жизнью.
— О, сеньорита.
— Позвольте, позвольте, senor conde, — сказал генерал с некоторой утрированной аффектацией, — мы, мексиканцы, одинаково долго помним добро и зло. Вы рисковали своей жизнью, защищая меня, это долг, который приятно платить. Я ваш должник, сеньор дон Луи.
— Вы говорите серьезно, генерал? — спросил граф, пристально глядя на него.
— Разумеется, кабаллеро, это слишком серьезно. Я могу прибавить даже, что самое искреннее мое желание заключается в том, чтобы как можно скорей найти случай расквитаться с вами.
— Если так, генерал, то я могу сию же минуту доставить вам этот случай, если вы позволите.
— Каким это образом? — спросил генерал, немного смутившись от того, что его поймали на слове. — Я сочту себя счастливым, если буду в состоянии доставить вам удовольствие. Чего вы требуете от меня?
— Я ничего не требую, генерал, напротив, я только желаю обратиться к вам с покорнейшей просьбой.
— Просьба? И это говорите вы, дон Луи? В чем заключается ваша просьба, позвольте узнать?
— Я прошу вас уделить мне несколько минут, мне необходимо без свидетелей поговорить с вами.
— Вы хотите говорить со мной сейчас, в эту самую минуту?
— Да.
— Я надеялся, — перебил его генерал, — хоть на несколько часов забыть о делах, но раз вы требуете, ваше желание будет исполнено, дон Луи. Дворянин должен всегда держать свое слово.
— Поверьте, генерал, мне крайне совестно, но важные причины…
— Ни слова более, умоляю вас, дон Луи, иначе я могу подумать, что вы приписываете предстоящему разговору слишком важное значение, хотя на самом деле этого быть не Должно.
Дон Луи молча поклонился.
Затем генерал обернулся к гостям, большинство которых, удовлетворив свое любопытство, уже перестало интересоваться неожиданным прибытием нового гостя.
— Senores caballeros, — сказал генерал, — прошу вас извинить меня за то, что я покину вас на несколько минут, но вы сами видите, что я дал слово дону Луи и должен сдержать его.
Гости ответили молчаливым поклоном на эту довольно-таки пышную тираду.
Донья Анжела в это время незаметно подозвала к себе дона Корнелио и, пользуясь свободой мексиканских нравов, начала разговаривать с ним вполголоса.
— Идите, отец, — сказала она, с кроткой улыбкой обращаясь к генералу, — но не держите долго сеньора дона Луи. Я убеждена, что все дамы горят нетерпением поближе познакомиться с ним.
— Успокойтесь, сеньориты, мы вернемся через десять минут, нам с графом не о чем долго говорить.
«Дай Бог, чтобы это было так, — подумал про себя Луи, — мне кажется, что как раз наоборот».
Генерал взял под руку графа и повел его к себе в кабинет. Остановившись перед одной из дверей и любезно кланяясь, он сказал:
— Прошу пожаловать, senor caballero.
Граф вошел первым, генерал последовал за ним и притворил за собой дверь.
Генерал ввел графа в свой рабочий кабинет и, указав ему на кресло, сам сел напротив. С минуту в комнате царило молчание; оба собеседника наблюдали друг за другом. Переступив порог кабинета, они отбросили напускную веселость, и на их лицах появилось серьезное и задумчивое выражение, более соответствующее тем важным вопросам, которые им придется обсуждать.
— Я жду, senor conde, — проговорил наконец генерал, — соблаговолите сказать мне, что вам угодно?
— Я не знаю, говорить ли мне, генерал, — отвечал дон Луи.
— Вы не знаете? Но почему же, позвольте вас спросить, граф?
— Да потому, что при этом я должен буду затронуть такие вопросы, что мне даже страшно приступать к ним.
Генерал не понял истинного смысла слов графа, поэтому не мог оценить поступок дона Луи, колебавшегося, стоит ли начинать этот щекотливый разговор.
— Вы можете говорить со мной совершенно откровенно, — возразил он, — здесь никто не услышит нас. Я принял все необходимые меры для того, чтобы все, что бы ни говорилось в этом кабинете, оставалось в его стенах. Поэтому еще раз повторяю вам, что здесь вам стесняться нечего и вы можете говорить вполне откровенно.
— Хорошо, пусть будет по-вашему, раз вы сами этого желаете, — отвечал граф, — впрочем, так будет, пожалуй, лучше всего. Я, по крайней мере, буду знать, чего мне бояться и на что можно будет надеяться.
— Вы можете вполне рассчитывать на меня, — заметил вкрадчиво генерал, — я не желаю вам зла, напротив, хочу быть полезным, хочу иметь случай оказать вам услугу и, чтобы доказать на деле, что говорю правду, объявляю, что ваша судьба всецело зависит только от вас одного и успех или гибель вашего предприятия находится в ваших собственных руках.
— Если это на самом деле так, генерал, то разговор наш действительно не затянется. Но сперва позвольте изложить вам причины, заставившие меня просить у вас аудиенции, чтобы ясно осветить мое положение.
— Говорите.
— Во-первых, позвольте мне обратиться к вам со следующим вопросом: известны ли вам подробные условия моего договора с мексиканским правительством?
— Я все отлично знаю, граф, потому что у меня есть копия с этого договора.
Дон Луи вздрогнул от удивления.
— Это нисколько не должно удивлять вас, — продолжал генерал, — вспомните о том, что произошло в Мехико… Вспомните, каким образом удалось вам устранить массу всевозможных препятствий при представлении договора на утверждение президенту республики. Вам оказало тогда помощь одно влиятельное лицо, имя которого осталось для вас тайной.
— Да, вы правы, генерал.
— Этим человеком — теперь я могу сказать вам это — был я.
— Вы, генерал?
— Да, я. Затем вспомните, что, когда все было окончено, я первый записался в число ваших акционеров и сделал денежный взнос.
— Все это совершенно верно, и вот потому-то мне становится еще менее понятным странное положение, в котором я очутился.
— Каким же образом?
— Извините, генерал, я, может быть, слишком откровенно высказываю все, что накопилось у меня на душе.
— Пожалуйста, не церемоньтесь, граф, мы ведь и пришли сюда именно затем, чтобы говорить одну правду.
— Дело в том, что со времени моего прибытия в Гуаймас ваше поведение совершенно не понятно для меня.
— Вы шутите! Я нахожу его вполне естественным.
— Однако мне кажется…
— Скажите, пожалуйста, что находите вы необычного в моем поведении?
— Да все!
— Прошу вас говорить определеннее!
— Это именно я и хочу сделать.
— Увидим.
— Нужно ли рассказывать все с самого начала?
— Превосходно. Начинайте сначала.
— Поскольку у вас имеется копия договора, вы знаете, что я должен пробыть в Гуаймасе только строго ограниченный срок, чтобы дать обществу время наметить маршрут и заготовить провиант для людей и фураж для скота?
— Да.
— А между тем меня держат в Гуаймасе уже почти две недели, и все это делается под разными предлогами, один нелепее другого. Я прекрасно понимаю, насколько такое невольное бездействие может оказаться пагубным для моих людей. Я посылаю запрос за запросом начальнику порта и вам, но мне сообщают, что мои письма почему-то не дошли по назначению.
— Продолжайте.
— Тем временем я все-таки успеваю получить пропуск для следования к месту нахождения прииска и хочу уже отдать приказание готовиться к выступлению, как вдруг получаю от вас, генерал, бумагу, которая мне предписывает не выступать из Гуаймаса.
— Все это верно. Продолжайте.
Граф Луи, сбитый с толку наглостью своего собеседника, лицо которого оставалось таким же спокойным и голос звучал так же твердо, чувствовал, как кровь невольно закипает у него в жилах.
— Признаюсь, я совершенно не понимаю вас.
— Не может быть!
— Клянусь честью! И самым откровенным образом прошу объяснить мне, что происходит, потому что, уверяю вас, я брожу как в потемках и просто-напросто начинаю теряться!
— А между тем все зависит только от вас.
— Черт возьми! Да вы прямо издеваетесь надо мной, генерал!
— Никоим образом.
— Но послушайте! С разрешения вашего правительства я являюсь в Сонору, чтобы приступить к разработке приисков. Вы сами только что говорили, что исключительно благодаря вашему содействию контракт со мной был подписан. Я верю вашему правительству, снаряжаю экспедицию, приезжаю сюда, а мои компаньоны, и вы первый, отворачиваются от меня и обращаются со мной не как со своим другом, представителем их интересов, а как с обыкновенным флибустьером.
— О, граф, вы заходите слишком далеко!
— Клянусь честью, генерал, подобные вещи возможны только в Мексике.
— Нисколько, граф, вы глубоко заблуждаетесь. Здесь ровно никто не хочет вам вредить, напротив.
— Однако до сих пор вы, один из самых влиятельных акционеров общества, заинтересованный в наших делах более, чем кто-либо, человек, который по занимаемому им высокому посту обязан был бы оказать нам действенную помощь, — пользуетесь своей властью только для того, чтобы тормозить наши дела и всячески вредить нам.
— О граф, какие вы, однако, употребляете сильные выражения!
— Извините меня, генерал, я, может быть, и в самом деле выразился слишком сильно, но мне кажется, что уже давно пора кончить эти нелепые придирки и разрешить мне отправиться на золотые прииски — все это тянется слишком долго.
Генерал, казалось, размышлял с минуту.
— Будем говорить откровенно, — сказал он наконец, — неужели же вы действительно не поняли, почему я действовал по отношению к вам подобным образом?
— Клянусь вам, не понимаю!
— Странно. В таком случае извините меня, в свою очередь, граф, но я был о вас совершенно иного мнения.
— Простите, но я совсем не понимаю вас.
— Вам не ясно, почему я, генерал и военный губернатор штата Соноры, поддерживал так горячо ваше прошение у президента?
— Но…
— Вы не угадали, — продолжал генерал, — почему я требовал, чтобы ваши спутники были хорошо вооружены и организованы по-военному?
— Мне кажется…
— Вы не поняли, почему я предоставил вам такие права, как если бы вы были главнокомандующим? Полноте, граф, вы шутите или желаете просто превзойти меня хитростью.
Произнеся эту фразу с некоторым волнением, на этот раз вполне искренним, генерал встал с кресла и большими шагами начал ходить по кабинету.
Граф внимательно слушал, не спуская глаз со своего собеседника. Когда генерал кончил говорить, граф отвечал:
— Генерал, теперь я могу сказать вам, что мне все понятно.
— Говорите.
— Я понимаю, что мексиканское правительство слишком слабо, чтобы вернуть обратно территории Планча-де-Плата, которые по его небрежности попали в руки индейцев, и желает, чтобы это сделали иностранцы за счет барышей, которые им может доставить экспедиция. Я понял, что мексиканское правительство, чувствуя себя не в силах защитить жителей Соноры от набегов апачей и команчей, было бы очень радо, если бы иностранцы взяли на себя рискованную и опасную обязанность сдерживать свирепых грабителей в границах их земель. Наконец, я понял, что генерал дон Себастьян Гверреро, чью жизнь, как и жизнь его дочери, я имел счастье спасти, и который сохранил об этом такую глубокую благодарность, поспешил, в свою очередь, воспользоваться случаем оказать мне услугу своим могущественным влиянием для достижения того, чего я так долго и тщетно добивался. Вот все, что
— А! Это все?
— Разве я ошибся?
— Может быть.
— В таком случае, будьте так добры, генерал, объяснить мне то, чего я не понял.
— Зачем? Теперь это, пожалуй, будет уже слишком поздно, — отвечал генерал, бросая на своего собеседника странный взгляд.
— Почему же?
Дон Себастьян подошел к графу и остановился прямо против него.
— Потому что, — сказал он, — мы никогда не поймем друг друга.
— Вы думаете, генерал?
— Я в этом уверен. Хотите, чтобы я вам объяснил?
— Пожалуйста.
— В таком случае, senor conde, слушайте! Вы человек умный, воспитанный, богато одарены природой.
— Генерал, помилуйте!
— Я вовсе не льщу вам, граф, а говорю одну правду. Но несмотря на то, что вы в совершенстве владеете испанским языком, вы все-таки не настолько прониклись духом мексиканцев, чтобы мы когда-нибудь могли понять друг друга.
— А! — произнес граф, не прибавив больше ни слова.
— Не правда ли? На этот раз вы, надеюсь, прекрасно поняли истинный смысл моих слов?
— Может быть, генерал, — отвечу вам, употребляя ваше же собственное выражение, сказанное минуту назад.
— Очень хорошо. А теперь, мне кажется, нам уже не о чем больше говорить с вами.
— Всего только несколько слов.
— Говорите.
— Что бы ни случилось, — начал Луи, — но, выйдя из комнаты, я не буду помнить ни одного слова из того, о чем мы говорили здесь.
— Как хотите, граф, но мы и не говорили ничего такого, чего не могли бы повторить перед другими.
— Это так, но другие могут понять ваши слова иначе, чем я. Ваши слова можно ведь истолковать и в дурную сторону.
— О! Разговор у нас был самый невинный!
— В самом деле. Надеюсь, генерал, что мы с вами все-таки расстанемся не врагами.
— А чего ради нам с вами враждовать, дорогой граф? Напротив, я желал бы, чтобы наше знакомство, так счастливо возобновленное сегодня вечером, перешло в дружбу, по крайней мере, с вашей стороны, потому что я давно питаю к вам искреннюю симпатию.
— Вы в самом деле слишком льстите мне, генерал.
— Вы забываете, что я обязан вам жизнью.
— Значит, я могу всегда рассчитывать на вас?
— Как на самого себя, любезный граф.
Оба собеседника произнесли последние слова с такой тонкой иронией, что никому бы и в голову не пришло подозревать, сколько ярости и ненависти скрывалось под этими очаровательными улыбками.
— Теперь, я думаю, мы можем вернуться в салон, — сказал генерал.
— Я весь к вашим услугам, генерал.
Дон Себастьян отворил дверь кабинета и пропустил графа вперед.
— Вы играете, дон Луи? — спросил генерал графа.
— Редко. Но если вам угодно, сочту за честь для себя сделаться вашим партнером.
— Отлично, тогда прошу сюда.
Они вошли в комнату, где стояло несколько карточных столов.
Игроки сгрудились вокруг одного из столов, где перед счастливцем, которому страшно везло, лежала куча золота.
Играл дон Корнелио. Разговор его с доньей Анжелой продолжался недолго, расставшись с ней и чувствуя неодолимую притягательную силу золота, он подошел к столу и вступил в игру, поставив несколько золотых унций — весь свой капитал.
Фортуна в этот вечер была к испанцу крайне благосклонна, и за какие-нибудь четверть часа все золото перекочевало к нему. Выигрыш его достиг достаточно большой суммы.
Дон Луи и генерал подошли к дону Корнелио как раз в то время, когда последний противник, продувшись в пух и прах, отошел от стола, и игра прекратилась. Испанец, бросив взгляд на окружающих и видя, что никто не желает сразиться с ним, хладнокровно занялся размещением лежавших перед ним унций во вместительные карманы своих панталон.
— О-о! — весело заметил генерал. — Обществу
Граф усмехнулся, услышав этот двусмысленный комплимент.
— Посмотрим, не повернется ли счастье в мою сторону, — продолжал дон Себастьян. — Угодно вам сыграть со мной, дон Луи?
— С одним только условием, генерал.
— С каким? Я согласен на него заранее.
— Извольте. Я играю подряд только три партии.
— Хорошо.
— Подождите, но играю я эти партии, каждый раз удваивая ставку.
— О-о! А если вы проиграете хоть одну партию?
— Ну так что же, хотя я и не намерен проигрывать, — сказал граф совершенно спокойно.
— Как! Вы не намерены проигрывать?
— Да, должен сказать, мне обычно удивительно везет в карты, может быть, впрочем, потому, что меня никогда не интересует, выиграю я или проиграю.
— Вероятно. И все же, признаюсь вам, мне было бы любопытно убедиться в этом.
— Нет ничего легче.
Гости мало-помалу сгруппировались вокруг них. Донья Анжела тоже подошла к столу и очутилась почти рядом с доном Луи.
— Итак, — продолжал генерал, — сыграем три партии.
— С удовольствием.
— Сколько же ставить?
— Сколько хотите.
— Две тысячи пиастров, согласны?
— Согласен.
Генерал взял еще не распечатанную колоду карт.
— Если вам все равно, — сказал он, — мы не будем метать сами, ни вы, ни я.
— Как хотите.
— Но кто же будет метать в таком случае?
— Я! — вскричала донья Анжела и взяла колоду карт.
— О-о! — сказал, улыбаясь, генерал. — Берегитесь, дон Луи, моя дочь выступает против вас.
— Я даже и мысли не допускаю, чтобы сеньорита могла стать моим врагом, — отвечал граф, почтительно склонив голову.
Донья Анжела покраснела, но не ответила ни слова. Она распечатала колоду карт и приготовилась метать.
— Ставлю две тысячи пиастров, — сказал генерал, — начинай, дитя мое.
Девушка открывала карты одну за другой.
— Бита! — объявила она через минуту.
— Правда, — подхватил генерал, — я проиграл. Посмотрим, что скажет вторая партия. Caramba! Будь внимательна, нинья, теперь дело уже идет о четырех тысячах пиастров.
— Бита! — снова объявила донья Анжела.
— И эта? Странно. Ну, дон Луи, теперь в последний раз!
— Может быть, лучше было бы прекратить игру? Ведь мы с вами, генерал, нисколько не нуждаемся в этом золоте.
— Вот потому-то я и хочу попытать счастья в третий раз. Мне хочется узнать, неужели счастье не изменит вам до самого конца?
— А что я вам говорил?
— Увидим, увидим! Я непременно хочу убедиться в этом.
— Бита! — произнес в третий раз мелодичный голос девушки.
— Caramba! В самом деле, все это довольно странно. Я должен вам четырнадцать тысяч пиастров, дон Луи! Признаюсь, вам необыкновенно везет.
— Я знаю это, — отвечал все так же хладнокровно граф, — а теперь позвольте мне проститься с вами. Сеньорита, примите мою искреннюю благодарность за вашу помощь в этом деле.
Молодая девушка, видимо сильно смущенная, с восхитительным румянцем на щеках, кивнула графу своей хорошенькой головкой.
— Вы получите завтра утром четырнадцать тысяч пиастров, дон Луи.
— Пожалуйста, не спешите, генерал, я надеюсь иметь честь еще раз увидеться с вами.
Граф сделал общий поклон и в сопровождении дона Корнелио направился к выходу. Генерал проводил его до самой передней.
— Проклятый предатель! — пробормотал граф, вскакивая на лошадь. — Берегись! Теперь я раскусил тебя. Как ты ни хитришь, а все-таки ты дал мне возможность понять твою игру и увидеть твои карты.
И граф, сопровождаемый своим эскортом, в тяжелых раздумьях направился к дому, где он остановился, обдумывая дорогой, каким образом удастся ему разрушить козни врагов и довести до конца начатое дело.
Дон Корнелио же думал только об одном — о том, как ему везло в карты сегодня вечером. Галопируя рядом с доном Луи, он мысленно подсчитывал свой выигрыш, не представляя точно, сколько именно он выиграл.
Характер мексиканца представляет собой смесь самых разных черт, к числу которых, между прочим, относится и пунктуальность при уплате карточных долгов. Человек, со спокойной совестью убивающий другого за два реала, непременно, как бы тяжело ему ни было, достанет деньги, чтобы уплатить долг в течение суток.
Проснувшись на другой день, дон Луи нашел на столе в своей комнате несколько полотняных мешков с золотом, — генерал поспешил прислать на рассвете четырнадцать тысяч пиастров.
Луи был раздосадован, он не ожидал такой пунктуальности после своего недавнего знакомства
Граф оделся и после завтрака, оставив дона Корнелио считать свой выигрыш, накинул плащ и отправился осматривать город.
Во время прогулки ему пришлось проходить мимо дворца губернатора, и граф воспользовался этим обстоятельством, чтобы вручить слуге свою визитную карточку. Поступая таким образом, он соблюдал установленные обычаем правила вежливости, увидеться же с генералом он рассчитывал только на другой день.
Осмотр города занял у графа несколько часов, по пути он заходил в церкви, некоторые из них его очень заинтересовали. Затем выкурил несколько сигареток на Аламеда, великолепном месте для прогулок, окруженном тенистыми деревьями, где каждый вечер прекрасный пол Эрмосильо наслаждался свежим вечерним воздухом.
Наконец, вернувшись домой, граф заперся в своей комнате и до глубокой ночи писал письма.
На другой день он отправился во дворец.
Дворец был заперт.
— Генерала вызвали по важному делу, он уехал вчера в четыре часа пополудни верхом в сопровождении небольшого конвоя улан. Но, — прибавил человек, сообщивший это графу, — его превосходительство пробудет в отсутствии недолго, по всей вероятности, он вернется через четыре — пять дней.
И больше граф не смог ничего добиться, несмотря на все старания.
Он каждый день посылал во дворец узнать, не вернулся ли генерал, и каждый раз получал один и тот же ответ: «Генерал еще не возвращался, но скоро будет: его ждут с часу на час».
Так прошла неделя. Тревожное состояние духа графа возрастало с каждым днем, но его начинало беспокоить и другое.
Покидая Гуаймас, он отдал распоряжение офицеру, принявшему временное командование отрядом, выступить через четыре дня из города и идти к нему в Эрмосильо.
Отряд не только должен был уже целых четыре дня находиться в дороге, но и давным-давно мог бы прийти в Эрмосильо, эти два города находились друг от друга на расстоянии не более пятнадцати миль, которые отряд пехоты, двигаясь форсированным маршем, мог легко пройти в течение двух суток, а между тем граф после отъезда из Гуаймаса не получал оттуда никаких известий, и все его письма оставались без ответа.
Что случилось в Гуаймасе во время его отсутствия?
Какие еще новые препятствия поставили ему враги?
Чем объяснить такое невероятное запоздание на целых четыре дня?
Почему офицер, оставленный им вместо себя, не известил его обо всем случившемся после его отъезда?
Может быть, его курьеров перехватили по дороге?
Почему, наконец, Валентин и Курумилла, такие решительные и преданные друзья, для которых не существует никаких опасностей, не явились вовремя предупредить его?
Все эти вопросы мучительно терзали уставшего от размышлений графа и приводили его в страшное волнение; он не знал, на что решиться и что предпринять, чтобы узнать, что произошло в Гуаймасе.
Наконец он решил отправить в Гуаймас дона Корнелио, которому он мог довериться. Но дон Корнелио куда-то исчез, и его не могли нигде найти.
Эта новая непредвиденная задержка довела графа до состояния, близкого к отчаянию. Он сел на лошадь и поехал с намерением осмотреть окрестности города, втайне надеясь обнаружить какие-нибудь следы своих спутников или, по крайней мере, разузнать что-нибудь о них.
Но, проездив целых четыре часа в разных направлениях, он ничего не увидел, ничего не узнал и в полном отчаянии и с тоской на сердце повернул лошадь назад к городу.
Приближаясь к дому, он услышал звуки хараны и пришпорил лошадь.
Дон Корнелио, небрежно развалившись на бутаке в вестибюле дома, аккомпанировал себе на гитаре, распевая неизменный романсеро про короля Родриго.
При виде графа Луи испанец отбросил в сторону гитару и с радостным криком вскочил со своего места.
— Наконец-то! — вскричал он.
— Что значит «наконец»? — спросил граф. — Странное утверждение с вашей стороны в то время, как я вас ищу все утро и никак не могу поймать.
Испанец таинственно улыбнулся.
— Я все это отлично знаю, — отвечал он, — но здесь неудобно говорить. Дон Луи, позвольте мне пройти в вашу комнату.
— С величайшим удовольствием, тем более что мне и самому нужно сказать вам кое-что.
Когда они вошли в комнату, Луи обернулся к своему спутнику:
— Ну! Что вы хотите сообщить мне?
— Сию минуту. Сегодня утром после завтрака я, по обыкновению, прогуливался, покуривая сигаретку, как вдруг на углу Калле-де-Мерсед и Калле-де-Сан-Франциско кто-то легонько дотронулся до моей руки. Я тут же обернулся — и что увидел? Хорошенькая женщина или девушка, — я думаю, что она хорошенькая, но не видел ее лица, так сильно она закуталась в свой ребосо, сделала мне знак следовать за собой. Что бы вы сделали на моем месте, дон Луи?
— Не знаю, друг мой, но только говорите, пожалуйста, короче, мне дорога каждая минута.
— Ну, я пошел за ней! Вы знаете, что я смотрю совсем иначе на мексиканских женщин и убежден, что рано или поздно…
— Ради самого Господа! Говорите же вы скорей о деле, — перебил его дон Луи, топнув ногой от нетерпения.
— Я приближаюсь к самому главному: итак, я пошел за ней, она вошла в церковь де-ла-Мерсед, я вошел вслед. В это время церковь была пуста, это, должен вам заметить, доставило мне большое удовольствие, потому что, вы понимаете, нам можно было поговорить, не стесняясь… Потерпите немного, я сейчас договорю… В церкви мы прошли в самый темный угол, и тут молодая хорошенькая женщина — я убежден, что она молода и хороша… — вдруг остановилась, это вышло так неожиданно, что я чуть-чуть не наступил ей на ногу, потому что я шел как раз следом за ней. «Вы — дон Корнелио Мендоса?» — спросила она. «Да», — отвечал я. «В таком случае, — продолжала она, — вы должны быть другом графа». Я сейчас же догадался, что незнакомка говорит о вас, и отвечал ей: «Я самый близкий друг его». «Хорошо», — проговорила она, доставая из-за корсажа маленькую записочку, которую сунула мне в руку, прошептав: «Передайте ему как можно скорей это письмо, в нем сообщается об очень важном деле». Я схватил конверт и машинально посмотрел на него. Когда я поднял глаза, незнакомки уже не было, она исчезла, как сильфида, не оставив следов. Я не мог найти ее, потому что в церкви было очень темно.
— Ну, а где же это письмо? — спросил дон Луи.
— Вот оно! О, не бойтесь, я не потерял его! Хорошенькая мексиканка так убедительно просила меня!
Граф взял письмо и не глядя бросил на стол. Со времени своего пребывания в Эрмосильо он ежедневно десятками получал такие письма и вовсе не собирался вступать в переписку. Он даже не читал их, так как был убежден, что во всех письмах говорится одно и то же.
— Ну, теперь я надеюсь, вы кончили свое повествование, не так ли? — сказал он.
— Да.
— В таком случае выслушайте то, что я вам скажу, — продолжал граф, вручая дону Корнелио письма, написанные им охотнику во время отсутствия испанца. — Садитесь сейчас же на лошадь и отправляйтесь в Гуаймас, передайте это письмо Валентину и привезите мне от него ответ. Вы можете это сделать?
— Конечно.
— Могу я надеяться, что вы быстро и точно исполните это поручение?
— Я отправлюсь сейчас же.
Испанец вышел из комнаты, и через десять минут дон Луи услышал стук подков лошади, во весь опор скакавшей по улице.
— Завтра в этот же час я буду знать, что мне делать, — прошептал дон Луи.
Он бросился на бутаку и, сжав руками голову, погрузился в свои мысли. На глаза ему попалось письмо, переданное доном Корнелио.
Горькая улыбка скользнула по губам дона Луи.
— Бедные глупенькие головки, — прошептал он, — мечтающие только о любви да об удовольствиях, для которых жизнь — бесконечный праздник. На что мне ваши клятвы, на которые я не могу отвечать. Любви для меня больше не существует. Вероятно, и эта клянется мне в вечных и неизменных чувствах, о которых она завтра же забудет. Чего ради стану я заниматься подобными пустяками? Мое сердце уже давным-давно умерло для земных радостей!
И он оттолкнул письмо.
Ночь надвигалась быстро, граф намеревался зажечь свечу, но, как это часто случается с рассеянными людьми, задумался, и догоревшая спичка обожгла ему пальцы. Машинально взяв брошенное письмо, граф свернул его в трубку и хотел поджечь, но вдруг остановился, бросил на пол спичку, которая тут же потухла, зажег другую и начал читать.
Вот что писала ему неизвестная корреспондентка:
Странное послание не имело никакой подписи.
— Что это такое? — прошептал граф. — Не мистификация ли это? Но с какой целью? Может быть, это враги расставляют мне западню или устраивают засаду, чтобы погубить меня? Клянусь Богом, я во что бы то ни стало узнаю, в чем дело… Который час? Девять часов — у меня еще целый час впереди. Если мой таинственный корреспондент замышляет убийство, он встретит достойного противника. Кто знает? А может быть, и в самом деле какой-нибудь неизвестный друг хочет дать мне добрый совет? Увидим!
Говоря таким образом, граф снял свое нарядное платье и надел скромный костюм, стянул талию поясом, продел в железное кольцо на поясе мачете без ножен, по мексиканскому обычаю, засунув за пояс два шестиствольных пистолета, завернулся в широкий плащ, надвинул на самые глаза поля широкополой шляпы из вигоневой шерсти и был совсем готов к выходу из дому.
— Pardieu! — сказал он, переступая через порог. — Я вооружен так грозно, что бандиты, если только они вздумают напасть на меня, покраснеют от стыда и от досады.
Когда граф очутился на улице, часы ратуши пробили три четверти десятого.
— Как раз вовремя, — заметил он и быстрыми шагами пошел по улице.
Ночь выдалась темная, кругом не было видно ни души. Граф, как и предполагал, пришел на Аламеду как раз в тот момент, когда часы на башне пробили десять раз.
— Посмотрим, — проговорил он тихо и твердыми шагами, внимательно осматриваясь кругом, направился по аллее.
Сообразуясь с указаниями, данными ему в письме, он пошел по указанной аллее и вскоре на одной из скамеек увидел сидящую черную фигуру. Графу стало стыдно за свои подозрения и, решив, что это обычное свидание, не имеющее никакого серьезного значения, он уже хотел было повернуть назад, но потом раздумал и, желая довести дело до конца, направился к незнакомке, неподвижно сидевшей на своем месте.
Когда граф проходил мимо нее, незнакомка слегка дотронулась до его плаща. Граф обернулся.
— Гуаймас, — произнесла незнакомка вполголоса.
— Atrevida! — отвечал граф.
— Пойдемте.
— Идите.
Незнакомка поднялась со скамьи и, ни разу не оглянувшись, твердыми шагами прошла вдоль всей Аламеды и повернула на узкую улицу, населенную леперос и бедняками. Здесь, подойдя к довольно невзрачному дому, она остановилась, отперла дверь ключом, и вошла в дом, оставив дверь незапертой.
Граф, не задумываясь, последовал за ней. Он очутился в кромешной тьме и с сильно бьющимся сердцем услышал, как ключ щелкнул позади него.
«Очевидно, я попал в западню», — подумал он.
— Не бойтесь ничего, — раздался вдруг чей-то кроткий и мелодичный голос почти над самым его ухом, — вам нечего бояться, эти меры предосторожности направлены вовсе не против вас.
Дружеский и печальный оттенок этого голоса успокоил графа.
— Я ничего не боюсь, — отвечал он, — неужели вы думаете, что я пошел бы, если бы опасался ловушки?
— Выслушайте же меня, время дорого, я располагаю всего лишь несколькими минутами.
— Я вас слушаю.
— У вас есть могущественные враги, и один из них поклялся погубить вас.
— Но чего же добиваются мои враги?
— Погубить вас, повторяю вам, потому что вы отказались быть их сообщником.
— О! Я отомщу им!
— Берегитесь, но, главное, не оставайтесь больше здесь. Ваши враги действуют втихомолку — и особенно осмелели в настоящее время, потому что вы далеко. Отправляйтесь к вашим товарищам.
— Я и сам собираюсь поступить так и даже хотел уехать сегодня ночью.
— Это хорошо. Затем отправляйтесь скорей на прииски, и, если вам удастся достигнуть их раньше, чем ваши враги снимут маски, вы спасены!
— Благодарю за совет, я последую ему.
— Теперь прощайте.
— Прощайте? — проговорил граф с оттенком сожаления в голосе.
— Мы не должны быть знакомы.
— Что такое? Вы хотите покинуть меня после того, как оказали мне такую важную услугу?
— Так нужно, все против нас.
— Ответьте мне на один только вопрос!
— На какой?
— Почему вы относитесь ко мне с таким участием?
— Кто может сказать наверное, чем вызван тот или другой поступок женщины?
— О! Вы насмехаетесь надо мной, сеньорита, это нехорошо. Незнакомка вздохнула.
— Нет, дон Луи, — ответила она, — я вовсе не думаю насмехаться над вами. Зачем вам непременно знать, кто я такая? Вам должно быть вполне достаточно и того, что я охраняю вас. Не спрашивайте же меня, почему я это делаю.
— Наоборот, я непременно хочу узнать это.
— Поверили бы вы мне, дон Луи, если бы я вам сказала, что делаю это потому, что люблю вас?
— О! — отвечал граф взволнованно. — Я от всего сердца Пожалел бы вас, сеньорита, за то, то вы почувствовали привязанность к такому несчастному человеку, жизнь которого представляет сплошное страдание.
— А разве вы не знаете, что женщины часто любят таких несчастных? Разве вы не знаете, что мы по самой своей природе должны любить и утешать несчастных?
— Сеньорита, умоляю вас, не оставляйте меня в этой неизвестности. Я унесу с собой печаль, которую не вылечит время.
— Я дурно поступила, явившись сюда, — с грустью прошептала незнакомка.
— О нет, не говорите этого, сеньорита! Вспомните только, что вы, может быть, спасли мне жизнь.
— Прощайте, дон Луи, — произнесла незнакомка, мелодичный голос которой звучал с невыразимой нежностью, — мы должны расстаться. Но что бы ни случилось, помните, что у вас есть преданный друг, сестра.
— Сестра! — проговорил граф с горечью. — Пусть так, если вы хотите, я не смею настаивать на другом, сеньорита.
— Ну, если вы непременно хотите знать, кто я, возьмите себе этот перстень. Мое имя выгравировано на внутренней стороне кольца, но только дайте мне слово, что прочтете надпись не раньше, чем через три дня.
— Клянусь вам, — отвечал граф, протягивая руку в темноте.
Другая рука схватила его руку, тихонько сжала ее и оставила в ней перстень. Вслед за тем он услышал легкий шелест шелка, и нежный голос прошептал еще раз последнее прости.
Граф услышал стук затворившейся двери, и незнакомка исчезла.
Через минуту наружная дверь, выходившая на улицу, отворилась снова.
Дон Луи завернулся в плащ и, выйдя на улицу, быстрыми шагами направился к своему дому, но, не доходя еще до него, издали увидел всадника, подъехавшего к воротам.
Граф по какому-то странному предчувствию, в котором он сам не мог отдать себе отчета, ускорил шаги.
— Валентин! — вскричал он в сильном изумлении.
— Да, брат, — отвечал тот, — и, к счастью, я встретил дона Корнелио. Лошадь твоя оседлана, и конвой уже давно ожидает тебя. Садись и едем.
— Что случилось? — спросил с тревогой граф. — Скажи мне скорей, умоляю тебя.
— Едем! Едем! Дорогой я расскажу тебе все.
Через пять минут небольшой отряд французов уже мчался во весь опор по дороге к Гуаймасу.
Оставим пока дона Луи и Валентина скакать по дороге в Гуаймас, а сами тем временем объясним читателю, что произошло там за время отсутствия графа.
Французский отряд, сформированный в Сан-Франциско, не был еще полностью укомплектован, когда охотник привез своему другу необходимые ему деньги, — недоставало еще около десяти человек. Желая как можно скорее отправиться в Сонору, дон Луи отбросил в сторону все предосторожности, которые он соблюдал до сих пор при вербовке волонтеров, и для пополнения комплекта взял первых попавшихся ему людей. К сожалению, в числе этих новобранцев оказались четверо или пятеро окончательно испорченных людей, поступивших в отряд в надежде по прибытии в Мехико снова дать волю своим порочным наклонностям.
Во время переезда в Гуаймас и во время пребывания графа в городе негодяи старательно скрывали свои намерения, справедливо опасаясь возмездия. Но как только граф уехал в Эрмосильо, они сбросили маски и вместе с такими же, как они, негодяями, которых они сумели разыскать в притонах, расположенных вблизи гавани, снова повели развратную и разгульную жизнь.
Полковник Флорес и дон Антонио не упустили случая с выгодой для себя использовать низкие склонности этих людей, к которым они приставили своих приверженцев. Эти господа ретиво принялись за исполнение своих обязанностей и всеми мерами стали разжигать мятежный дух в отряде графа.
Подосланные двумя врагами графа негодяи ловко пустили слух, что дон Луи умышленно обманул своих соотечественников, а на самом же деле золотоносные россыпи на Планча-де-Плата никогда не существовали и сам он не имел никакой концессии, а заманил с собой французов, потому что преследовал совершенно иную цель, чем та, о которой он объявил своим спутникам.
Сплетня эта, вначале очень слабая, в скором времени подавалась уже как достоверный факт, и среди французов поднялось страшное волнение.
Испуганные офицеры собрались на совет и решили уведомить графа о том, какая серьезная опасность грозила успеху экспедиции.
Полковник Флорес в качестве лица, посланного правительством, присутствовал на совещании и вполне разделял мнение о необходимости послать курьера к графу.
Курьера снарядили и отправили, но он не доехал до Гуаймаса — его перехватили на полпути.
Все это происходило на третий день после отъезда графа. На четвертый день офицер, которому граф поручил временное командование отрядом, помня приказание, отданное ему графом перед отъездом, приказал трубить сбор и приготовился к выступлению в поход.
Французы собрались, но стоило им узнать, зачем их созвали, как в толпе поднялся шум; со всех сторон слышались крики, и самая отборная ругань висела в воздухе.
В это самое время появился полковник Флорес и стал говорить, что в это смутное время самое лучшее было бы подождать возвращения графа, который, получив письмо, отправленное ему накануне с курьером, не замедлит, конечно, поспешить в Гуаймас.
Но командующий отрядом был старый солдат, воевавший в Африке, привыкший к дисциплине и поэтому считавший безусловно необходимым исполнить отданное ему приказание. На советы полковника он сухо отвечал просьбой не вмешиваться в его дела, потому что все это совершенно не касается полковника. Граф отдал ему приказание, и он исполнит во что бы то ни стало то, что ему велел командир.
Полковник Флорес, услышав такой бесцеремонный ответ и понимая, что он поступил на этот раз не совсем тактично, сейчас же изменил свой тон и перешел на сторону офицера, которого всего минуту назад он отговаривал исполнить отданное ему приказание. Он стал советовать не обращать внимания на нежелание солдат повиноваться его приказанию. Офицер только с презрением пожал плечами и, выйдя на середину двора, где солдаты стояли группами по три — четыре человека, громко разговаривая и жестикулируя, приказал горнистам трубить сбор.
Солдаты ответили на сигнал гиканьем и свистом, и крики еще более усилились.
Командир неподвижно стоял на своем месте, скрестив руки на груди.
Когда горнисты проиграли сбор, он вынул часы и спокойно справился, который час.
Бунтовщики исподтишка наблюдали за ним. Остальные офицеры сгруппировались вокруг своего начальника.
— Отправляйтесь к своим частям, господа, — сказал командир офицерам, нисколько не повышая голоса, однако все ясно слышали его слова, — вашим людям достаточно пяти минут, чтобы построиться в ряды. Мы выступаем через четверть часа.
В ответ на эти слова из толпы солдат послышался насмешливый хохот.
Командир вложил саблю в ножны и медленными шагами направился в ту сторону, где стоял один из главных зачинщиков, который, как ему казалось, был виновником бунта.
Человек этот задрожал, видя приближающегося к нему командира, и инстинктивно бросил взгляд назад.
Крики смолкли; солдаты, перешептываясь, с напряженным вниманием следили за всем происходящим.
Не доходя двух шагов до того места, где стоял волонтер, о котором мы упоминали, командир остановился и, глядя ему прямо в глаза, сказал:
— Это вы сейчас насмехались надо мной? Тот стоял молча, не отвечая ни слова.
— С вами говорит теперь не начальник, — продолжал офицер, — но человек, оскорбленный вами.
Авантюрист чувствовал, что взгляды его товарищей обращены на него, и он принял свой прежний нахальный вид.
— Ну! А дальше что? — спросил он нагло.
— Дальше? — спокойно сказал офицер. — Вы негодяй!
— Негодяй! — прохрипел тот с яростью. — Ах, так вот как вы заговорили со мной! Берегитесь, это вам может дорого стоить!
— Вы негодяй, повторяю вам еще раз, и я вас сейчас проучу за это как следует.
— Проучить меня? — насмешливо произнес смутьян. — Попробуйте только!
— Дайте саблю этому негодяю, — сказал офицер, обращаясь к стоявшим вблизи него солдатам.
— Саблю, зачем?
— Вы должны дать мне удовлетворение за то, что осмелились оскорбить меня.
— Да, но я не умею драться на саблях.
— А! Так вот что! — продолжал офицер. — Вы меня оскорбляете в надежде, что ваши товарищи поддержат вас, а я один. Но ваши товарищи — честные ребята; они знают меня и не станут меня оскорблять.
— Нет, нет! — закричали несколько голосов.
— Между тем как вы — презренный негодяй, которому нет больше места среди порядочных людей. Я прогоняю вас! Вы не француз!.. Вон!
Затем офицер с силой, какую едва ли можно было подозревать в нем, схватил солдата за шиворот и, повернув его в воздухе, отбросил шагов на двадцать от себя.
Солдат поднялся и бросился бежать со всех ног, преследуемый всеобщим хохотом и гиканьем.
Офицер не ошибся, негодяй не был французом, он был… но к чему открывать его национальность, целая нация не может отвечать за недостатки одного человека!
Когда офицер повернулся, все солдаты уже построились в ряды и молча стояли на своих местах.
Командир не стал ни упрекать, ни бранить мятежников и, по-видимому, совершенно забыл об оказанном ему вначале неповиновении.
Все люди одинаковы: для того чтобы иметь над ними власть, нужно доказать им свое превосходство.
Полковник Флорес остолбенел. Он никак не предполагал, что может произойти что-либо подобное, и решительно ничего не понимал.
— Гм! — пробормотал он сквозь зубы. — Какая энергия! Какое мужество! Я не думаю, что нам удалось бы так легко и так быстро успокоить бунтовщиков!
Командир, убедившись, что отряд теперь не окажет неповиновения, отдал приказание готовиться к выступлению.
Это приказание, повторенное младшими офицерами, было исполнено без малейшего промедления, и солдаты тронулись в поход, имея впереди себя длинный ряд навьюченных багажом мулов и две или три повозки с несколькими больными. Небольшие пушки (граф счел необходимым увеличить артиллерию) везли в середине отряда на мулах. Отряд замыкали кавалеристы, из которых еще десять человек ехали в авангарде.
Дон Антонио Паво приехал в казармы, чтобы проститься с уходившим отрядом.
Французы шли по Гуаймасу ускоренным шагом, провожаемые напутственными криками горожан, расположившихся по всему пути их следования. Мексиканцы желали им благополучного путешествия и успеха в их предприятии.
Дон Антонио провожал экспедицию до выезда из пуэбло Сан-Хосе, которое можно считать как бы предместьем Гуаймаса. По прибытии туда он самым сердечным образом распрощался с офицерами, и повторил им еще раз, что они вполне могут располагать его особой в любое время дня и ночи, и, пожав в последний раз руку полковнику Флоресу, который хотел проводить отряд немного дальше, отправился обратно в порт.
Было уже поздно, когда французы тронулись в путь. Стояла удушливая жара, и поэтому в этот день нельзя было много пройти из-за сильного утомления и медлительности продвигавшихся вперед фургонов, запряженных мулами.
На закате солнца французы остановились лагерем вблизи небольшой деревушки, не более чем в пяти милях от города.
Командир рассчитывал, что, выйдя из Гуаймаса, он может считать мятеж окончательно усмиренным, но он ошибся — дух неповиновения не совсем еще выдохся, так как его старательно поддерживали люди, о которых мы говорили раньше. В интересы этих людей вовсе не входило идти вглубь страны, где они не найдут того, за чем они явились в Мексику, то есть краж, грабежа и беспутной жизни. Поэтому, несмотря на понесенное ими в лице одного из их сообщников поражение, они не теряли надежды на успех и только выжидали удобный момент, чтобы снова приняться за старое.
Валентин, внимательно следивший за всем происходящим, по окончании устройства лагеря отвел в сторону командира и предупредил его, что в отряде снова начинается брожение. Но тот не придал большого значения словам охотника и был уверен, что после того, что случилось утром, солдаты не осмелятся вновь оказать неповиновение.
Предчувствие Валентина не обмануло его и на этот раз. На другой день командир и сам убедился в этом, когда отдал приказание сниматься с лагеря.
Солдаты отказались исполнить приказание начальника. Ни угрозы, ни просьбы — ничто не действовало, они оставались глухи ко всем увещеваниям. Это уже было не неповиновение, а настоящий бунт.
Подстрекатели торжествовали, хотя им и не удалось склонить своих спутников вернуться в Гуаймас.
Благодаря последнему проблеску чувства долга, не покидающего никогда солдата, французы не хотели совсем бросать графа. Они только упрямо повторяли то, что внушили им негодяи-подстрекатели. Они хотели иметь в руках доказательства действительного существования золотых россыпей и законного разрешения на разработку их — словом, они хотели убедиться, что граф не обманул их. Кроме того, они предъявили еще новые требования, которые, если бы только их согласились исполнить, окончательно погубили бы будущее экспедиции. Они требовали не более и не менее, как разжалования всех офицеров, назначенных доном Луи, с тем чтобы солдаты сами выбрали себе командиров по их собственному желанию.
Валентин ответил крикунам, что они не имеют права делать что-либо в отсутствие графа и нужно дождаться его возвращения, если они не желают совершить противозаконный поступок, так как дон Луи имел полное право назначать в офицеры кого ему угодно; граф — единственный глава экспедиции, и он один отвечает за все.
Солдаты после долгих споров признали доводы Валентина совершенно справедливыми, и, чтобы как можно скорее покончить со всеми недоразумениями, только замедляющими дело, они решили, что Валентин отправится завтра утром в Эрмосильо и привезет с собой графа.
Валентин обещал исполнить все, что они желали, и в лагере мало-помалу воцарилась относительная тишина.
На другой день на заре Валентин действительно уехал в Эрмосильо.
Мы уже знаем, как счастливо удалось ему найти Луи и каким образом он увез его с собой.
Дорогой он подробно рассказал обо всем, что случилось во время его отсутствия. Граф спешил приехать как можно скорее, чтобы прекратить беспорядки и предотвратить распад сформированного им с таким трудом отряда, существованию которого грозила серьезная опасность, если такое положение дел продолжится еще несколько часов.
На рассвете всадники уже подъезжали к лагерю.
Страшный беспорядок, крики, шум — одним словом, хаос царил в это время на биваке. Солдаты не хотели ничего слушать. Офицеры не знали, что и делать и каким образом предотвратить надвигающуюся грозу. Неожиданный приезд графа произвел впечатление удара грома.
Дон Луи спрыгнул с лошади и смело направился в самую середину толпы. При виде его в солдатах заговорило чувство долга, которое они напрасно старались в себе заглушить.
— Горнисты! Сбор! — громовым голосом крикнул граф. Покоряясь магическому влиянию человека, которого они за столько времени привыкли уважать, солдаты повиновались приказу и живым кольцом окружили его.
— Не так, — заметил он, — стройся в ряды! Первый шаг был сделан — они построились в ряды.
С минуту граф внимательно осматривал фронт выстроившегося в шеренги отряда.
Солдаты угрюмо молчали. Они сознавали себя виноватыми, и их суровые лица дрожали — не от страха, но от стыда. Граф заговорил.
— В чем вы упрекаете меня, товарищи? — раздался его мягкий и задушевный голос. — Вспомните, как я держал себя с вами с того времени, как принял вас к себе на службу. Разве не старался, насколько возможно, насколько это зависело от меня, улучшить положение, в котором вы находились? Говорите! Оскорбил ли я кого-нибудь из вас, поступил ли я хоть раз несправедливо с кем-нибудь? Вам наговорили, что я обманул вас, что я не получил разрешения на разработку Планча-де-Плата, что золотых россыпей не существует на самом деле, и еще многое другое в том же роде… Смотрите! — продолжал он, вынимая из бокового кармана сложенную бумагу. — Вот разрешение; оно составлено вполне законно, даже определен маршрут, которым мы должны следовать к россыпям. Теперь вы верите мне? Или, может быть, вы все еще думаете, что я вас обманываю? Отвечайте мне!
Никто не ответил ему ни слова.
— А! Вам нечего ответить мне! — продолжал граф. — Теперь слушайте дальше: золотоносные россыпи, куда я веду вас, заключают в себе неисчислимые богатства, и все эти богатства будут принадлежать вам. Я же возьму себе только то, что вы мне дадите, вы сами назначите мне мою часть. Можете ли вы обвинять меня теперь в желании обокрасть вас в свою пользу? Вы требуете назначения новых офицеров по вашему выбору. Я никогда не соглашусь исполнить такое требование! Ваши офицеры — люди очень способные, и я питаю к ним полное и безграничное доверие. Они останутся на своих местах. Среди вас есть люди, которые предали наше Дело и стали шпионить в пользу врагов, желающих погубить нас. Все эти негодяи находятся во второй роте… Советую им убраться самим и не заставлять меня выгонять их силой.
Солдаты, покоренные и очарованные открытыми и честными словами своего командира, с громкими, веселыми криками «ура!» бросились к нему.
Спокойствие было восстановлено, все было забыто.
Зачинщики, изгнанные так сурово, воспользовались этими минутами, чтобы ускользнуть и скрыться.
— Курьер! — крикнул вдруг Валентин.
Граф обернулся. Перед ним был взмыленный всадник.
— El senor conde? — спросил он.
— Это я, — отвечал дон Луи.
Солдат протянул ему запечатанный конверт. Граф взял его с необъяснимым тяжелым предчувствием, вскрыл и быстро пробежал глазами бумагу. Вдруг он испустил крик радости.
— Слушайте, — крикнул он, — вот приказ, которого я так долго ждал. Президент республики предписывает нам немедленно отправляться на прииски Планча-де-Плата!
— На Планча-де-Плата! — загудело в воздухе. Складывая бумагу, дон Луи увидел несколько строчек, написанных по-французски внизу конверта.
— Что это такое? — прошептал граф. Он прочел следующее:
— О! — проговорил граф. — Теперь они бессильны, я сумею расстроить все их козни!
Солдаты весело принялись грузить фургоны для долгого пути, который им предстояло совершить. Пушки были заботливо укреплены на лафетах.
Солдаты работали с таким усердием, что через два часа колонна уже выступила в поход, направляясь к землям апачей.
Радостное настроение охватило всех, энтузиазм царил всеобщий.
И только один человек сомневался в благополучном исходе экспедиции — это был Валентин.
Явившись в Мексику, иезуиты основали там свои миссии и, не жалея материальных затрат, с такой энергией и терпением взялись за дело, что успели привлечь к себе большое число индейцев, которым они проповедовали основные начала христианской религии, которых крестили, обучали и приучали к земледелию.
Сначала эти миссии не отличались большими размерами и встречались довольно редко, но скоро число их значительно увеличилось. Встречая справедливых, искренних в своих гуманных намерениях проповедников, индейцы охотно вверяли себя их попечениям, поэтому нет ни малейшего сомнения, что иезуиты сумели бы сделать оседлыми большую часть диких индейских племен, заставить изменить кочевой образ жизни, но, к сожалению, сами проповедники стали жертвами зависти со стороны испанских вице-королей, подверглись преследованиям и были с позором изгнаны из Мексики, не докончив начатого культурного строительства.
Мы попросим читателя последовать за нами в одну из таких миссий, месяц спустя после происшествий, описанных в предыдущем романе.
Миссия de Nuestra Senora de los Angeles находилась на правом берегу Рио-Сан-Педро, в шестидесяти лье[93] от Эрмо-сильо.
Местность, на которой она располагалась, поражала впечатлительного зрителя суровым величием, наполняя его сердце ужасом и каким-то мрачным восторгом.
Увы, было время, когда в этой миссии, казавшейся кусочком рая, упавшим с неба на землю, кипела веселая и счастливая жизнь; каждый день, утром и вечером, ее обитатели возносили к Творцу свои благодарственные молитвы, звуки псалмов сливались с журчанием реки. Но теперь от этой жизни не осталось и следа: развалившиеся хижины покинуты хозяевами, церковь разрушена и клирос ее уже порос травой. Члены простой и симпатичной общины, испуганные начавшимися против них преследованиями, разошлись в разные стороны и возвращались к прежней кочевой жизни, от которой их с таким трудом удалось отучить.
В доме Бога поселились дикие звери, и шум пустыни неумолчно звучит среди безлюдных хижин и развалившихся стен. Ползучие растения быстро овладевают этими развалинами, гложут их не переставая, угрожая уже окончательно разрушить и покрыть своим зеленым саваном.
Был вечер. Река глухо журчала, переливаясь по корнепускам, небо, похожее на изумрудный дворец, блистало миллионами звездных миров, от луны струился таинственный свет, и воздух, освеженный легким дуновением ветерка, был пропитан острыми и полезными для дыхания ароматами пустыни.
Впрочем, было довольно свежо, и трое путников, расположившихся у костра, разведенного ими среди развалин, отогревались с видимым удовольствием.
Кровавый отблеск пламени играл на их суровых лицах, костюмы же были настолько странны, а окружающая обстановка настолько внушительна, что художник с радостью воспользовался бы этой группой как темой для картины.
На небольшом расстоянии позади костра четыре спутанных лошади с большим аппетитом кормились приготовленным для них месивом, между тем как их хозяева заканчивали свой скромный ужин, состоявший из ломтя дичины, нескольких кусочков сушеного мяса и маисовых лепешек; приправой ко всему служила простая вода, в которую было подмешано немного вина для устранения ее жесткости.
Граф Луи, Валентин и дон Корнелио — а это были именно они — ели с настоящим охотничьим аппетитом, не теряя ни минуты времени даром, однако легко было заметить, что наши герои чем-то не на шутку озабочены. Они беспрестанно оглядывались по сторонам, стараясь пронизать глазами спустившиеся на землю сумерки. Нередко правая рука с куском говядины останавливалась на половине дороги ко рту, а левая инстинктивно нащупывала лежавшее сбоку ружье. Вытягивая шеи, охотники внимательно прислушивались к самому незначительному шуму, анализируя малейший шорох в бесчисленном множестве звуков, порождаемых великой американской пустыней: всякий имеет свою причину и служит безошибочным предупреждением для человека, научившегося их понимать.
Ужин скоро закончился.
Дон Корнелио схватился было за свою харану, но, заметив предостерегающий жест Луи, опять положил ее на место, завернулся в сарапе и расположился прямо на голой земле.
Валентин сидел у костра, глубоко задумавшись, Луи поднялся со своего места и, прислонившись к стене, зорко глядел по сторонам.
Прошло довольно много времени, в течение которого никто не произнес ни одного слова.
Луи снова сел возле охотника.
— Странно… — проговорил он.
— Что именно? — рассеянно спросил Валентин.
— Продолжительное отсутствие Курумиллы. Вот уже три часа, как он нас покинул, не объяснив причины своего ухода, и до сих пор его нет.
— Неужели у тебя зародилось подозрение на его счет? — с горечью заметил Валентин.
— Брат, — возразил Луи, — ты заблуждаешься. Я далек от мысли подозревать Курумиллу, но его отсутствие меня беспокоит. Я искренне расположен к вождю, и меня волнует все, что может причинить ему вред.
— Курумилла осторожен, он превосходит других индейцев хитростью, и если его до сих пор нет, будь уверен — существуют на то свои причины.
— Я в этом убежден, но отсутствие вождя нас сильно задерживает, а промедление смерти подобно.
— Что внушает тебе такие мысли? Может быть, от его отсутствия зависит наше спасение. Положись на меня, Луи, я лучше знаю Курумиллу, недаром я прожил столько времени с ним бок о бок, я питаю к нему глубокое доверие и советую тебе терпеливо ждать его возвращения.
— Но если он попал в засаду, если его убили? Валентин окинул своего молочного брата ничего не выражающим взглядом и, презрительно пожав плечами, заметил:
— Курумилла попал в засаду? Курумиллу убили? Да ты шутишь, брат! Ведь ты отлично знаешь — этого никогда не может случиться.
Луи не нашелся что ответить на это замечание, высказанное с такой простодушной уверенностью.
— Однако, — проговорил граф через несколько минут, — он все-таки заставляет слишком долго себя дожидаться.
— Почему? Разве он нам зачем-нибудь нужен? Ведь ты не намерен сейчас покинуть место стоянки, не так ли? Значит, для тебя безразлично, придет Курумилла часом раньше или часом позже.
Луи с недовольным видом завернулся в свой сарапе и, расположившись на земле возле дона Корнелио, угрюмо проворчал:
— Доброй ночи.
— Доброй ночи, брат, — с улыбкой ответил Валентин. Дон Луи не мог больше бороться с усталостью и, невзирая на дурное настроение, через десять минут уже спал как убитый.
Валентин подождал еще с четверть часа, затем потихоньку поднялся, неслышными шагами подошел к своему молочному брату и, наклонившись над ним, стал внимательно прислушиваться.
— Наконец-то, — прошептал он, выпрямляясь, — а я уже не на шутку испугался, что он не заснет и всю ночь будет поддерживать со мной беседу.
Охотник поднял с земли пару пистолетов, заткнул их за пояс, вскинул ружье на плечо и, осторожно ступая среди камней и всякого рода обломков, загромождавших ему путь, бесшумно и быстро зашагал вперед, постепенно исчезая в ночном мраке.
Скоро он достиг лесной чащи, состоявшей в основном из перувианских деревьев и мескитов. Здесь охотник тщательно осмотрелся по сторонам и спрятался в кустах. Минуту спустя оттуда послышался легкий свист, повторившийся два раза через одинаковые промежутки времени.
В ответ из густых зарослей корнепусков, росших вдоль речного берега, раздался крик водяного голубятника. Он повторился два раза и уже совсем рядом, в нескольких шагах от того места, где укрывался охотник.
— Недурно, — пробормотал тот, — наш друг исполнителен, но пословица говорит, что осторожность — мать безопасности. Итак, будем осторожны, это очень полезно, когда имеешь дело с подобными негодяями. — И охотник зарядил свое ружье.
После этого он выбрался из своего укрытия и решительно двинулся к месту, откуда раздался ответный сигнал, не забыв при этом принять все меры предосторожности, чтобы избежать какого-либо нежелательного сюрприза.
Не пройдя и половины пути, охотник увидел, что из-за деревьев вышли четыре или пять человек и двинулись ему навстречу.
— О-о! — произнес Валентин. — Эти люди что-то уж очень торопятся объясниться со мной. Внимание!
Он остановился и прицелился в ближайшего к нему человека.
— Стой! — закричал охотник. — Или я буду стрелять!
— Сара de Dios! Вы очень спешите, кабальеро, — отвечал кто-то ироническим тоном, — вы даже не позволяете к себе приблизиться. Прошу вас, опустите ружье, разве вы не видите: у нас нет никакого оружия.
— Но кто мне может поручиться, что вы его не спрятали?
— Моя честь, сеньор! — высокомерно отвечал незнакомец. — Кто дал вам право ей не доверять?
Охотник усмехнулся.
— Я ничему не доверяю ночью в пустыне. Я один, а вас четверо, и мои опасения весьма естественны.
— Не угодно ли вам быть повежливее, сеньор?
— С превеликим удовольствием. Но ведь это вы добиваетесь свидания со мной, а не наоборот. Поэтому я вправе требовать от вас соблюдения некоторых условий.
— Пожалуйста, дон Валентин. Ваше желание будет исполнено. Прежде вы не были так настойчивы.
— Я в этом и не раскаиваюсь. Выходите вперед, и тогда мы сможем с вами побеседовать.
Незнакомец жестом приказал своим спутникам оставаться на месте и один подошел к Валентину.
— В добрый час, — сказал охотник, опуская приклад Ружья на землю и опираясь на ружейный ствол.
Человек, которому Валентин так мало доверял, был не кто иной, как генерал дон Себастьян Гверреро.
— Надеюсь, вы теперь вполне довольны. Я, кажется, представил вам доказательство моей доброй воли, — сказал генерал, подходя к охотнику.
— Вероятно, у вас есть на то особый расчет, — мрачно возразил охотник.
— Сеньор! — воскликнул генерал надменным тоном.
— Будем говорить кратко и откровенно, как люди, знающие друг другу цену, — сухо ответил охотник. — Я желаю одного лишь беспристрастия. Мне кажется, мы сумеем договориться, если будем вполне откровенны.
— Что вы замышляете, сеньор?
— Ровным счетом ничего, генерал, ноя удивлен, вот и все. Трудно представить себе, чтобы генерал, губернатор Соноры, явился на свидание к какому-то проходимцу-охотнику, избрав для это ночное время и назначив местом встречи глухую пустыню. Только очень важные причины могли заставить вас сделать это. Нужно быть дураком, чтобы не понять такой простой вещи, которая сразу бросается в глаза.
— Допустим, что вы правы.
— Тогда перейдем к делу.
— Гм! С вами это не так-то легко.
— Почему же? Наш недавний разговор показал, что со мной можно вести всякие дела.
— Вы правы, но то, о чем я хочу говорить с вами, очень опасно, и я боюсь…
— Чего же? Что я откажусь? Но тогда не стоило рисковать.
— Я боюсь, что вы не так поймете все дело и рассердитесь.
— Вы так думаете? Впрочем, может, вы и правы. Значит, вы хотите, чтобы я избавил вас от труда изложить суть дела?
— Каким же образом?
— Выслушайте меня.
Оба собеседника смотрели друга на друга в упор. Валентин не терял из виду и спутников генерала, стоявших на почтительном расстоянии.
— Говорите, — ответил генерал.
— Генерал, вы просто хотите предложить мне продать своих товарищей.
Услыхав слова охотника, произнесенные довольно резким тоном, пораженный дон Себастьян невольно отступил назад.
— Сеньор!
— Это правда? Да или нет?
— Вы так странно выражаетесь, — пробормотал генерал.
— Дело не в выражениях. Вы рассчитывали, что дон Луи поможет вам захватить пост президента мексиканской республики, но теперь, когда граф отклонил ваше предложение, хотите сбыть его с рук. Не так ли?
— Сеньор!..
— Позвольте мне продолжить. Для достижения своей цели вы решили прибегнуть к подкупу. Это дело вам очень хорошо знакомо. У меня есть много доказательств, делающих вам большую честь.
Генерал побледнел от ярости и страха. Он сжимал кулаки, губы его судорожно кривились, как будто он бормотал какие-то бессвязные речи.
Охотник сделал вид, что не замечает возбужденного состояния генерала, и невозмутимо продолжал:
— Вы ошиблись, думая привлечь меня на свою сторону. Я не похож на Собачью Голову, негодяя, с которым вы в свое время заключили сделку. Я торгую шкурами животных, но никогда не торгую людьми. У каждого своя специальность.
— Остановитесь же, сеньор, — гневно вскричал генерал, — неужели вы пришли на эту встречу с единственной целью наносить мне оскорбления?
Валентин пожал плечами.
— Вы заблуждаетесь, — ответил он, — это было бы слишком глупо. Нет, я пришел сюда предложить вам одну сделку.
— Сделку?!
— Или устроить торг, если вам так больше нравится.
— В чем же заключается это ваше дело?
— Я изложу его в двух словах… В моих руках находятся некоторые бумаги. Их обнародование и публикация будут вам стоить не только карьеры, но и жизни.
— Бумаги… — пробормотал дон Себастьян.
— Да, генерал. Ваша переписка с одним североамериканским дипломатом, которому вы обещали доставить независимость Соноре и одному или двум другим мексиканским штатам при условии, чтобы Соединенные Штаты помогли вам занять пост президента Мексиканской республики.
— Эти документы у вас? — спросил генерал, едва владея собой.
— Да, у меня ваши письма и все ответы на них вашего корреспондента.
— Вы захватили их с собой?
— Разумеется, — насмешливо ответил Валентин.
— Ты должен умереть! — вскричал генерал, кидаясь, подобно пантере, на охотника.
Но тот ждал этого нападения. Ловким движением он схватил генерала за горло, повалил его на землю и наступил ногой на грудь.
— Еще один шаг, — обернулся он к спутникам генерала, бросившимся спасать своего господина, — еще один шаг — и он будет мертв.
Нужно отдать справедливость и генералу. Это был человек храбрый. Не раз он доказывал, что в трудную минуту способен на смелый, даже безрассудный поступок. Но теперь под непреклонным, неумолимым взглядом охотника дон Себастьян вдруг почувствовал внезапную дрожь во всем теле и совершенно растерялся.
— Ни с места! Ни шагу дальше! — закричал он своим спутникам отчаянным голосом.
Те повиновались.
— Я мог бы убить вас, — сказал Валентин, — вы в моих руках, но ваша жизнь и смерть все равно зависят от моей воли, а я не хочу торопиться. Вставайте. И помните мой совет — не старайтесь ничем повредить графу.
Генерал, униженный, ошеломленный своим падением, воспользовался позволением охотника. Не успел он подняться на ноги, как к нему вернулась вся его прежняя самоуверенность. Он вполне овладел собой.
— Теперь ваша очередь слушать, — ответил он охотнику, — я буду говорить с вами так же открыто и дерзко, как и вы со мной. Отныне мы враги до самой могилы. Граф должен умереть, хотя бы это привело меня самого на эшафот. Я его ненавижу, и моя месть кончится только его смертью.
— Отлично! — холодно заметил Валентин.
— Да, — насмешливо улыбнулся генерал. — Ступайте, для меня вы не страшны. Пользуйтесь этими дурацкими документами, как вам будет угодно. Я ничего не боюсь, я неуязвим.
— Вы так уверены в этом? — задумчиво спросил охотник.
— Я вас презираю. Вы просто искатель приключений, никогда вам не удастся мне навредить.
Валентин наклонился в сторону генерала.
— Вам, — сказал он, — возможно, но что вы думаете о своей дочери?
Эти слова как громом поразили генерала. Воспользовавшись его замешательством, охотник громко расхохотался и скрылся в чаще, где был уже в полной безопасности от всякой погони.
— О, — пробормотал генерал, поднося руку ко лбу, на котором выступил холодный пот. — О, дьявол! Он сказал о моей дочери!.. Он упомянул о ней!
Вернувшись к товарищам, он молча двинулся с ними в обратный путь, не отвечая ни на один вопрос своих спутников.
Резко оборвав беседу с генералом, Валентин, однако, нисколько не опасался преследования и поэтому скоро пошел своим обычным шагом, который ускорил только в первый момент исчезновения.
Отойдя метров на сто от места свидания с доном Себастьяном, охотник остановился и стал смотреть на небо, по-видимому желая сориентироваться, а затем снова пустился в путь. Но вместо того, чтобы двинуться по направлению к миссии, он повернулся к ней спиной, взял немного вправо и скоро очутился на берегу реки, откуда он незадолго перед тем удалился.
Хотя охотник шел довольно быстро, однако нетрудно было заметить, что его мысли заняты чем-то очень важным, так как он чрезвычайно рассеянно относился ко всему окружающему. Изредка он приостанавливался, но не потому, что до его слуха долетал какой-то подозрительный шум. Нет, он настолько уходил в свои размышления, что, казалось, забывал о том, где находится. Очевидно, Валентин ломал голову над разрешением какой-то трудной задачи.
Наконец через четверть часа наш путник увидел перед собой слабый свет, проникавший из-за деревьев. Он указывал на близость чьего-то привала.
Валентин остановился и тихо свистнул. В ту же минуту кустарник, густо росший вокруг, бесшумно раздвинулся, и показался человек. Это был Курумилла.
— Ну? — спросил его Валентин. — Она здесь? Араукан утвердительно кивнул головой.
— Где же? — спросил охотник с досадой.
Индеец пальцем показал на огонь, мелькавший за деревьями.
— Черт бы побрал всех женщин, — проворчал охотник, — это самые неразумные существа на свете. Под влиянием страсти они способны на любой опрометчивый поступок.
Затем он громко добавил:
— Значит, вы не исполнили моего поручения? На этот раз индеец заговорил.
— Она ничего не хочет слышать и добивается свидания, ответил он.
— Я так и знал! — вскричал охотник. — Они все на один лад, их головы с успехом могли бы заменить погремушки для мулов! А ведь эта одна из лучших! Ведите же меня к ней, я постараюсь сломить ее упорство.
Индеец насмешливо улыбнулся, но ничего не возразил. Он повернулся и повел охотника к огню.
Посреди широкой лужайки горел костер, сложенный из сухого леса. У огня на куче звериных шкур сидели донья Анжела и ее камеристка.
Несколько отлично вооруженных слуг стояли, опершись на ружья, в десяти шагах позади женщин, охраняя безопасность своей госпожи.
Шум шагов привлек внимание Анжелы, которая, увидав Валентина, радостно вскричала:
— Наконец-то вы пришли! А я уже потеряла надежду вас дождаться.
— Кажется, я поступил опрометчиво, явившись сюда, — ответил тот с подавленным вздохом.
Молодая девушка сделала вид, что не разобрала слов охотника.
— Далеко отсюда ваш лагерь? — спросила она.
— Прежде чем туда отправиться, сеньора, — сказал Валентин, — мне хотелось бы немного побеседовать с вами.
— Значит, вы хотите сообщить мне какую-нибудь необычайную новость, если так торопитесь!
— Сейчас вы все услышите.
Молодая девушка с видимым неудовольствием приготовилась слушать.
— Говорите, — сказала она охотнику. Тот не заставил просить себя дважды.
— Где вы встретились с Курумиллой?
— На асиенде, в ту минуту, когда, собираясь в дорогу, я ждала только его.
— Отговаривал он вас от этой поездки?
— Да, но я так решительно заявила о своем желании ехать, что ему оставалось только повиноваться.
— Вы поступили опрометчиво, нинья.
— Почему?
— По многим причинам.
— Это не ответ. Назовите мне хоть одну.
— Прежде всего, ваш отец.
— Но он еще не вернулся на асиенду, я успею попасть домой до его возвращения. Отца мне бояться нечего.
— Вы ошибаетесь, отец ваш уже приехал, я виделся и говорил с ним.
— Вы?! Где? Когда?
— Я, здесь, полчаса тому назад.
— Не может быть, — сказала девушка.
— Но это действительно так. Могу еще прибавить, что онхотел меня убить.
— Отец?..
— Да.
Молодая девушка на минуту задумалась, затем вскинула своенравную головку и, покачивая ею, с решительным видом сказала:
— Тем хуже, но я постараюсь достигнуть своей цели, несмотря ни на какие препятствия.
— Чего ждете вы для себя от этой встречи, нинья? Разве вы не знаете, что ваш отец — наш заклятый враг?
— Ваши возражения несколько запоздали, нужно было заявить о них раньше, когда я добивалась от вас исполнения моей просьбы.
— Это правда, но тогда я питал еще кое-какие надежды, которые теперь у меня бесследно исчезли. Доверьтесь мне, нинья, и не добивайтесь свидания с Луи. Лучше вернитесь поскорее на асиенду. Что подумает ваш отец, не найдя вас дома?
— Я повторяю вам, что мне необходимо увидеться с доном Луи по крайне важному делу, это одинаково серьёзно для нас обоих.
— Подумайте о том, какие последствия повлечет за собой ваш поступок.
— Я не хочу думать ни о чем и считаю долгом предупредить вас, что если вы откажетесь исполнить свое обещание, то я сама постараюсь разыскать графа.
Охотник внимательно посмотрел на Анжелу, печально покачал головой и, с чувством пожав ее руку, сказал:
— Пусть будет по-вашему, судьбы избежать нельзя, идемте. Дай Бог, чтобы ваша настойчивость не имела дурных последствий.
— Вы напоминаете мне зловещую птицу, — с улыбкой заметила девушка, — идемте же, идемте! Вы сами увидите, что все окончится вполне благополучно.
— Я готов, но прошу вас полностью довериться мне и оставить свиту на месте.
— Я согласна. Со мной отправится только Виоланта.
— Как вам будет угодно.
По знаку своей госпожи камеристка подошла к неподвижно стоявшим слугам и передала приказание ни в коем случае не покидать лужайки до возвращения доньи Анжелы.
Затем Валентин повел обеих женщин в лагерь авантюристов, Курумилла двинулся вслед за ними.
Не доходя ста метров до стоянки наших героев, Валентин остановился.
— Что с вами? — спросила его Анжела.
— Я не решаюсь нарушить сон моего друга. Быть может, он будет недоволен вашим приходом, — ответил Валентин.
— Нет, — сказала девушка, — вы говорите не то, что думаете.
Тот посмотрел на нее с удивлением.
— Боже мой, — продолжала она, постепенно воодушевляясь, — я отлично вижу, что смущает вас в настоящую минуту. Вас пугает мысль, что молодая, богатая девушка, хорошего происхождения, рискует запятнать свою репутацию сумасбродным поступком. А? Боже мой! Мы, американские женщины, не похожи на ваших холодных и сдержанных европейских женщин, которые рассчитывают каждый свой шаг. Мы или любим, или ненавидим. В наших жилах струится не кровь, а лава! Моя любовь — это моя жизнь. Я вся поглощена ею. Оставайтесь здесь и пустите меня вперед одну. Я уверена, что дон Луи поймет и оценит по достоинству мой поступок. Это человек, не похожий на других. Я люблю его! Слышите вы? В истинной горячей любви, такой как моя, есть некая притягательная сила, которая заставляет относиться к ней с уважением.
Произнося эти слова, юная мексиканка была ослепительно красива, она выпрямилась и гордо откинула голову, взор ее горел, губы дрожали. Вся она сияла какой-то девственной и в то же время вакхической красотой.
Ослепленный блеском этой красоты, охотник невольно поддался влиянию пылкой речи, почтительно поклонился девушке и растроганно произнес:
— Ступайте же и дай вам Бог вдохнуть жажду жизни в моего брата.
Она улыбнулась беспечно, но вместе с тем лукаво и, как птичка, быстро порхнула в кустарник.
Валентин и Курумилла приблизились к лагерю ровно настолько, чтобы видеть все, что там происходит — видеть, но не слышать. Здесь они решили дожидаться донью Анжелу.
Лагерь оставался в том же виде, в каком его оставил охотник, отправляясь на свидание к генералу: дон Луи и Корнелио спали крепким сном.
Анжела подошла бесшумно и тихо стояла над спящим. Вдруг взгляд ее засветился решимостью, и она нежно наклонилась к графу. Но в ту минуту, когда она хотела прикоснуться к плечу дона Луи, чтобы разбудить его, внезапный шум заставил девушку вздрогнуть. Она живо выпрямилась и испуганно огляделась по сторонам. Затем, быстро отступив несколько шагов назад, она исчезла в кустарнике.
Шум, поразивший чрезвычайно острый слух Анжелы, сделался более явственным. Он постепенно усиливался, и скоро легко было догадаться, что к месту стоянки охотников приближается многочисленный отряд в сопровождении обоза из нескольких фургонов, колеса которых издавали глухой скрипящий звук.
— Сюда идут ваши товарищи, — быстро прошептала Анжела, возвратившись к Валентину, — они теперь совсем недалеко от миссии. Могу ли я на вас положиться?
— Вполне, — отвечал тот.
— Я переменила решение, я хочу объясниться с графом на виду у всех, при ярком солнечном свете. Скоро вы снова увидите меня в своем лагере. До свидания, я возвращаюсь на асиенду. Предупредите графа о том, что я хочу посетить его.
С улыбкой кивнув на прощание охотнику, молодая девушка вскочила в седло и быстро удалилась в сопровождении камеристки.
— Да, я приготовлю Луи к ее посещению, — пробормотал охотник, глазами провожая девушку. — У этого ребенка благородное сердце, она действительно любит моего молочного брата. Но кто может предсказать все последствия этой любви?
Охотник задумчиво покачал головой и вместе с Курумиллой вернулся в лагерь. Индейский вождь выказывал полнейшее равнодушие ко всему, только что случившемуся на его глазах.
Валентин разбудил Луи. Тот немедленно поднялся на ноги.
— Что новенького? — спросил он у товарищей.
— Наш отряд приближается.
— О! Они торопятся, это хороший признак.
— Долго мы простоим здесь?
— Нет, не больше двух дней. Нужно дать небольшой отдых людям и животным.
— Быть может, лучше выступить в поход сейчас же?
— Я разделяю твое нетерпение, но так делать нельзя. Сорок тысяч пайков еще не готовы, мы должны подождать, пока обстоятельства будут более благоприятны.
— Да, правда.
— Я тем более недоволен промедлением, что наши припасы со дня на день уменьшаются. Но не будем обнаруживать этого перед товарищами, постараемся внушить им бодрость и уверенность.
Валентин утвердительно кивнул головой.
Ночь подходила к концу, на горизонте уже начали показываться широкие светлые полосы, звезды мало-помалу исчезли, потонув в небесной глубине, скоро должно было появиться и солнце.
Курумилла подбросил в костер охапку сухих дров, чтобы поддержать пламя и дать людям возможность согреться.
— Caramba! — вскричал дон Корнелио, внезапно пробуждаясь ото сна. — Я совсем замерз. Ночи чертовски холодны.
— Не правда ли? — сказал ему Валентин. — Вы, вероятно, хотите согреться, это не трудно, следуйте только за мной.
— Очень рад, но куда вы направляетесь?
— Прислушайтесь.
— Ну? Постойте, — прибавил он через минуту, — кажется, подходит наш отряд.
Действительно, в ту же самую минуту французский авангард вступил в миссию.
Согласно условию, заключенному с обществом
К сожалению, общество не исполнило принятого ею заказа с той аккуратностью, на которую граф был вправе рассчитывать. Вместо обещанных сорока тысяч пайков он нашел едва только половину от этого количества. Все они были подчеркнуто аккуратно сложены в одной развалившейся хижине.
Такое нарушение условий сильно вредило интересам экспедиции, граф почти лишился возможности продолжать свой поход. Недостаток провианта не позволял покинуть населенную местность и вступить в пределы пустыни.
Впрочем, уже с момента выступления французов из Гуаймаса мексиканцы всячески старались нм противодействовать. Только сверхъестественная энергия и железная воля графа не давали ему упасть духом.
Однако до сих пор мексиканцы еще не решались так открыто нарушать обязательства Для этого им недоставало Уверенности в своих силах, недоставало надежды на успех своих козней.
В миссии не было ни одного представителя общины, с которого граф мог бы потребовать отчета за исполнение заказа. Люди, опутавшие графа сетями интриг, не постарались даже скрыть своего предательства.
Все заставляло графа предполагать, что приближается развязка ненавистной комедии, затеянной мексиканцами, и он, почувствовав наступление грозы, храбро поднял голову.
Французы обладают прелестным качеством: всюду, где их собирается несколько человек, они вносят с собой тот дух неистощимой веселости и беспечности, которым отличается эта нация. Они готовы шутить над самыми затруднительными обстоятельствами, легко примиряясь с самым неприятным положением, неожиданно посланным им судьбой.
Граф, бывший ангелом-хранителем своего отряда, всячески старался поддерживать в подчиненных это драгоценное свойство.
Среди людей не было заметно ни малейшего признака упадка духа, напротив, все смотрели бодро и уверенно, как в первый день похода.
Французский отряд расположился лагерем в миссии. Авантюристы находились на самой границе степей, где приходилось быть особенно осторожными. Доступ к штаб-квартире защитили пушками, наведенными по всем направлениям, всюду были расставлены сторожевые посты. Миссия, которая еще накануне казалась опустевшей и покинутой, теперь снова возродилась к жизни. Мусор убрали, и старый храм иезуитов, выглядевший недавно полуразрушенным, превратился в грозную крепость.
Сделав необходимые распоряжения по устройству лагеря, граф передал командование отрядом полковнику Флоресу, который получил при этом самые точные инструкции.
Полковник Флорес был чужаком во французской среде и, чувствуя себя до известной степени в волчьей пасти, старался действовать так, чтобы никто не мог упрекнуть его в чем-либо предосудительном. Он отлично понимал, что при первом подозрении погибнет. Поэтому даже Валентин, отличный знаток мексиканского характера, при всей своей мнительности не решался отказать ему в доверии.
Наказав полковнику быть осторожнее, граф вместе с охотником удалился из миссии. Молочные браться завязали между собой разговор, продолжавшийся довольно долгое время. По озабоченному виду Луи можно было заключить, что беседа велась о важных предметах.
Действительно, Валентин, исполняя просьбу доньи Анжелы, рассказал графу обо всем, что случилось ночью. При этом он не забыл упомянуть и о подробностях своего свидания с генералом.
— Ты видишь, — закончил охотник свой рассказ, — серьезность положения увеличивается с минуты на минуту, и война становится неизбежной.
— Да, мексиканское правительство старается ее вызвать, но будь уверен, что, хотя надежда на мирный исход почти потеряна, я первый не подам повода к разрыву.
— Нужно держать ухо востро, брат! Впрочем, быть может, я и заблуждаюсь, но мне кажется, что скоро положение вполне определится.
— Я с этим согласен.
В ту же минуту явился и дон Корнелио в сопровождении Курумиллы.
— Позвольте мне, — обратился он к охотнику, — отправиться вместе с вождем на разведку. Он упорно утверждает, что индейцы готовят нам засаду.
— Гм! — проговорил Валентин, хмуря брови. — О чем вы говорите, дон Корнелио?
— Прогуливаясь вместе с вождем в окрестностях миссии, я нашел на земле вот эту вещицу.
— Посмотрим, — сказал Валентин.
Дон Корнелио показал охотнику мокасин, который тот внимательно осмотрел со всех сторон.
— Гм! — промолвил он. — Это очень серьезно. Где же вы это нашли?
— На берегу реки.
— Что вы думаете о находке, вождь? — обратился Валентин к араукану.
— Мокасин совершенно новый, его потеряли. Курумилла заметил много следов.
— Послушайте, господа, — горячо вмешался дон Луи, — не говорите никому об этом открытии, ничему нельзя доверять, мы окружены изменой, которая угрожает нам сразу со всех сторон. Под предлогом продолжительной стоянки на этом месте я позабочусь об усилении наших укреплений, а ты, брат, вместе с вождем отправляйся на разведку и постарайся в точности разузнать о том, чего нам следует ожидать со стороны индейцев.
Когда Валентин и Курумилла расстались с Луи, было около восьми часов вечера. Проведя целую ночь без сна, охотник чувствовал страшную усталость, и глаза его смыкались помимо воли. Тем не менее Валентин хотел приступить к поискам, возложенным на него молочным братом. Но тут вмешался Курумилла. Видя состояние охотника, он посоветовал ему немного отдохнуть и уверил, что вовсе не нуждается в помощи Валентина. Он один сумеет отыскать замеченные утром следы. При этом индеец обещал представить подробный отчет о своих действиях.
Валентин безусловно доверял Курумилле. За время, проведенное в обществе индейца, охотник не раз имел случай убедиться в его проницательности, хитрости и опытности, поэтому он не заставил долго себя упрашивать и сейчас же согласился. Пожелав вождю на прощание успеха, Валентин завернулся в плащ и заснул крепким сном.
Прошло около двух часов. Вдруг Валентин почувствовал на своем плече чье-то легкое прикосновение. Этого было достаточно, чтобы разбудить охотника: как человек, вполне освоившийся с жизнью прерий, он и во время сна чувствовал до известной степени все, происходившее вокруг него. Он немедленно открыл глаза и в упор посмотрел на человека, столь неуместно нарушившего покой, которым он наслаждался, и уже заранее мысленно послал его ко всем чертям.
— Ну, — проворчал он тоном человека, оторванного от сладких сновидений, — что вам нужно от меня, дон Корнелио? Неужели у вас не нашлось другого времени для разговора? Не думаю, чтобы вы могли сообщить мне что-нибудь действительно важное.
Дон Корнелио — это был он — приложил палец к губам и, оглядевшись вокруг подозрительным взглядом, как бы советуя охотнику быть осторожным, нагнулся к его уху и прошептал:
— Извините меня, дон Валентин, но я принес очень важную новость.
Валентин тотчас же выпрямился, как по сигналу, и пристально посмотрел в глаза испанцу.
— В чем же дело? — спросил он сдержанным, но повелительным голосом.
— Вы сейчас все узнаете. Полковник Флорес, наружность которого, кстати, мне что-то очень не нравится, бродит с самого утра в миссии, высматривая, что делается, и всюду вставляя свои замечания. При этом он позволяет себе восстанавливать людей против своего командира, осуждая его распоряжения. До сих пор ему не удалось причинить нам большого зла, но заметив, что вы заснули, а граф занялся корреспонденцией, полковник, вероятно, решил, что в течение нескольких часов никто не станет следить за ним. Тогда он под предлогом усталости, притворно зевая, удалился в полуразрушенную хижину, стоящую у самого края миссии. Не прошло и нескольких минут, как он вышел оттуда, как змея проскользнул между деревьями и скрылся в лесу.
— А-а! — озабоченно заметил Валентин. — Зачем ему понадобилось уходить столь таинственным образом? — Затем охотник после минутного раздумья добавил: — Давно ли он удалился?
— Не более двух минут назад. Валентин поднялся.
— Оставайтесь здесь, — сказал он дону Корнелио, — если полковник возвратится в мое отсутствие, старайтесь следить за ним, не привлекая к себе внимания. Спасибо, что вовремя меня разбудили. Дело очень серьезно.
На этом разговор резко оборвался, и охотник крадучись, неслышным, скользящим шагом обогнул развалины и углубился в лес.
Между тем полковник Франциско Флорес находился в полной уверенности, что Валентин мирно спит, а граф погрузился в свою корреспонденцию. Спокойный относительно преследования, он быстро шагал по направлению к реке, не заботясь даже о том, чтобы скрыть свои следы. Этой неосторожностью мексиканца и воспользовался охотник, немедленно напавший на след человека, за которым следил.
Полковник скоро достиг реки.
В окрестностях царило полное безмолвие.
На илистом берегу кишели аллигаторы, розовые фламинго спокойно охотились за рыбой, все, казалось, доказывало полное отсутствие людей. Между тем, едва только полковник появился на берегу, как вдруг какой-то человек, держась за древесные ветви, спрыгнул на землю в двух шагах от него.
Пораженный неожиданностью, полковник с криком ужаса отступил назад, но не успел он повторить своего движения, как другой человек спрыгнул на песок точно так же, как и первый.
Дон Франциско невольно поднял глаза на дерево.
— О! — заметил первый незнакомец с грубым смехом. — Не стоит смотреть понапрасну, Эль-Гарручоло, там больше никого нет.
Услыхав это имя, полковник вздрогнул и внимательным взором окинул обоих людей, появившихся столь странным образом. Те неподвижно стояли перед ним, насмешливо поглядывая на полковника.
Первый принадлежал к белой расе, это было заметно сразу, несмотря на то что он загорел и кожа его цветом походила на кирпич. Одет он был по индейскому обычаю. Этот незнакомец был вооружен до зубов, в руке он держал длинную винтовку.
Товарищ его оказался краснокожим, татуированным и снаряженным по обычаям военного времени.
— Э-э! — продолжал первый, снова обращаясь к полковнику. — Да ты, кажется, не узнал меня, дружище? By god![94] Коротка же у тебя память!
Это восклицание и сильный акцент, с которым незнакомец говорил по-испански, сразу дали понять полковнику, с кем он имеет дело.
— Эль-Бюитр! — закричал он, хлопнув себя по лбу.
— Вот и отлично! — со смехом ответил тот. — Я был уверен, что ты еще не забыл меня, compadre.
Эта неожиданная встреча была очень неприятна полковнику, но он предпочел этого не показывать.
— Какими судьбами очутились вы здесь? — спросил он Эль-Бюитра.
— А ты? — дерзко ответил тот.
— Я? Мое присутствие здесь вполне естественно, и объяснить его очень не трудно.
— И мое также.
— А!
— Ей-Богу! Я здесь только потому, что хотел встретиться с тобой.
— Гм! — сказал полковник, стараясь держаться настороже. — Объясните же мне, в чем дело.
— С большим удовольствием, но данное место не подходит для нашей беседы — следуй за мной.
— Позвольте, Бюитр! Вы называете себя моим другом, и я вас знаю не со вчерашнего дня.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я вам чрезвычайно мало доверяю. Бандит рассмеялся.
— Такое недоверие делает мне честь, и я его вполне заслужил. Но стоит мне произнести только два слова, и ты поймешь, в чем дело. Не находил ли ты в церкви миссии рукоятки кинжала, на головке которой была вырезана буква S?
— Да, нашел.
— Отлично, находка требовала от тебя прогуляться на это место — не так ли?
— Да, правда.
— Здесь ты должен был встретиться с людьми, посланными для переговоров?
— Да.
— Ты видишь этих людей перед собой. Теперь ты все понимаешь?
— Вполне.
— Тогда приступим к делу. Но так как оно касается одних только нас, то не лучше ли перейти на другое место, где никто не сможет подслушать.
— Кто может здесь нас подслушать?
— Конечно, никто, но уважаемый друг, благоразумие — мать безопасности, и с тех пор, как мы расстались, я сделался очень осторожным.
— Ведите меня, куда вам будет угодно.
— Пойдем.
Все трое углубились в лес.
Валентин следовал за ними по пятам, но те скоро остановились.
Недалеко от речного берега оказалась довольно обширная лужайка, в центре которой возвышалась огромная груда зеленеющих камней. Все трое взобрались на этот холм и беспечно расположились на его вершине.
— Здесь, — сказал Бюитр, — я думаю, нас никто не услышит.
Валентин был сбит с толку этими предосторожностями бандита, но не собирался отказаться от своей цели. Охотник привык преодолевать различные препятствия вроде тех, которые видел перед собой теперь. После минутного раздумья он осмотрелся по сторонам, и скоро на его лице появилась насмешливая улыбка.
— Я устрою штучку похитрее вашего, — пробормотал он про себя.
Валентин лег на землю и пополз среди высокой, зеленой, густой травы, покрывавшей лужайку. Он продвигался вперед довольно медленно и, вместе с тем, так незаметно, что ни одна былинка своим шелестом не выдавала его присутствия. Охотник направлялся к камням. Через четверть часа усилия Валентина увенчались блестящим успехом, он достиг места, откуда мог слышать весь разговор от слова до слова, оставаясь все время невидимым.
К сожалению, пока он осторожно пробирался к своему наблюдательному пункту, время было упущено, и ему не удалось подслушать начало беседы, в котором могли заключаться важные сведения. В ту минуту, когда Валентин стал прислушиваться, до него донеслись следующие слова Эль-Бюитра.
— Ба-а! — говорил тот своим насмешливым голосом. — Я ручаюсь вам за успех. Как бы ни были храбры французы, но каждый из них не может заменить собой двух! Черт возьми! Предоставь мне все дела!
— Проклятие! Я предпочту быть повешенным, нежели вмешиваться в это дело, я и так довольно поработал, — отвечал полковник.
— Ты всегда трусишь. Или ты думаешь, что небольшой отряд упавших духом людей, усталых после долгого пути, сможет противостоять правильной атаке, если ее будет вести мой брат, апачский вождь, в отряд которого я пошлю четверых — пятерых негодяев, подкупленных мексиканским правительством?
— Я не знаю, как поступят французы, но это отчаянные головорезы.
— Тем лучше! Вот занятная будет потеха!
— Не загадывай вперед! — насмешливо заметил Эль-Гар-ручоло.
— Ступай к черту с твоими замечаниями! Кстати, я недоволен их вождем, ты его знаешь.
— Ба! Разве ты кем-нибудь бываешь доволен? Ты выше всего ставишь деньги. Кто у тебя помощники?
— Сивикос[95], сущие бандиты, настоящие висельники. Они, любезный мой, у нас совершают просто чудеса.
— Как, сивикос? Блестящая мысль! Те люди, которым землевладельцы платят жалованье за охрану от краснокожих.
— Боже мой! Да уж так создан свет. На этот раз они будут драться против белых в союзе с краснокожими. Не правда ли, оригинальная мысль? Они даже нарядятся индейцами.
— Час от часу не легче. А сколько воинов возьмет с собой индейский вождь?
— Не знаю, он сам тебе скажет.
До этой минуты вождь мрачно молчал, не вмешиваясь в разговор.
Полковник повернулся и вопросительно посмотрел на индейца.
— Микскоатцин — могущественный вождь, — сказал краснокожий гортанным голосом, — он приведет двести апачских всадников в военных уборах.
Эль-Гарручоло сделал выразительную гримасу.
— Ну, — сказал он, — я остаюсь при своем прежнем мнении.
— А именно?
— Продолжаю думать, что вы потерпите жестокий урон. Эль-Бюитр с трудом сдержал взрыв раздражения.
— Довольно, — сказал он, — ты плохо знаешь индейцев. Этот вождь один из самых храбрых сашемов[96] их племени, он пользуется большой известностью и командует отборными воинами.
— Прекрасно, прекрасно, делайте, как знаете, а я умываю руки.
— Можно ли на тебя положиться?
— Я в точности исполню приказ генерала.
— Большего и не требуется.
— Значит, все остается по-прежнему?
— Да, даже сигнал не заменяется другими.
— Теперь нам больше нечего здесь делать, я иду назад в миссию, чтобы не навлечь подозрений своим отсутствием.
— Ступай, и пусть сам дьявол возьмет тебя под свое покровительство.
— Спасибо.
Полковник спустился с площадки. Валентин уже хотел отправиться за ним, но раздумал и остался на прежнем месте) предполагая собрать ценные сведения.
Эль-Бюитр пожал плечами и обратился к индейскому вождю, продолжавшему оставаться бесстрастным.
— Зависть погубила этого человека, — сказал он, — прежде это был веселый товарищ.
— Что будет делать мой брат теперь?
— Ничего особенного, я проведу здесь время почти до захода солнца, а потом вернусь к своим товарищам.
— Вождь уходит — его воины далеко отсюда.
— Значит, мы не увидимся до самой атаки?
— Нет, бледнолицый нападет со стороны леса, а апачи ударят со стороны реки.
— Прекрасно, но будем осторожны, малейшая поспешность может оказаться для нас роковой. Я подойду так близко к миссии, как только возможно, но не двинусь с места до тех пор, пока не услышу вашего сигнала.
— О-о-а! Мой брат откроет уши, и мяуканье ягуара даст ему знать о прибытии апачей.
— Превосходно! Еще одно замечание, вождь.
— Я слушаю бледнолицего.
— Не забудьте о том, что добыча должна быть разделена между нами поровну.
Индеец злобно усмехнулся.
— Да, — сказал он.
— Между нами не должно быть измены, иначе, by God, я поступлю с вами, как с бешеной собакой, предупреждаю…
— У бледнолицых длинный язык.
— Если вы хотите себе добра, то советую не забывать моих слов.
Индеец с презрительным жестом закутался в свою одежду и медленно удалился.
Бандит проводил его глазами.
— Презренная собака, — пробормотал он, — дай только мне с тобой развязаться, будь спокоен, мы еще сведем счеты…
Индеец исчез.
— Гм! Что же мне теперь предпринять? — сказал Эль-Бюитр. Вдруг перед ним, точно из-под земли, вырос человек, и прежде чем разбойник успел понять, в чем дело, он был связан и в беспомощном состоянии уже лежал на земле.
— Вы не знаете, что вам предпринять? — спрашивал его Валентин. — Я помогу вам придумать себе занятие, — прибавил он спокойно, усаживаясь возле пленника.
Когда бандит, ошеломленный неожиданным нападением, пришел в себя, к нему вернулось все прежнее его хладнокровие и нахальство, и он дерзко ответил охотнику:
— By God! Я с вами не знаком, compadre, но должен сознаться, что вы ловко надо мною подшутили.
— Вы разбираетесь в делах.
— Да, малость смыслю.
— Я вас знаю.
— Однако вы чертовски крепко меня связали, веревки врезаются мне прямо в тело.
— Ничего, вы скоро привыкнете.
— Гм! — произнес бандит. — Вы подслушали весь наш разговор?
— Да, кое-что слышал.
— Черт возьми! Скоро нельзя будет слова сказать в прерии так, чтобы о нем сейчас же не узнали.
— Вы затеяли жалкое дело.
— Нужно же на что-нибудь решиться. Итак, вы сказали?..
— Я? Я ровным счетом ничего еще не говорил.
— Ах! В таком случае прошу прощения. Я думал, вы меня спросили. Вероятно, в ваши планы не входит показать мне, что я пропал ни за понюшку табаку.
— В ваших словах есть доля правды — у меня действительно другая цель.
— Какая же?
— Воспользоваться удобным случаем и немного побеседовать с вами.
— Вы очень добры.
— Случайные собеседники попадаются в пустыне очень редко.
— Ха-ха!
— Вы участвуете в набеге?
— Боже мой, да, нужно же чем-нибудь заниматься.
— Вы правы. Будьте так добры сообщить мне кое-какие подробности.
— Насчет чего?
— Насчет этого набега.
— А! Я был бы очень рад удовлетворить ваше любопытство, но, к сожалению, это мне не по силам.
— Вот как! Почему же?
— Я очень мало посвящен в дело.
— А-а!
— Да, ведь я очень люблю противоречить, стоит меня только попросить о чем-нибудь, и я уже ни за что этого не сделаю.
Валентин улыбнулся и обнажил свой кинжал, лезвие которого заблестело голубоватым отливом.
— И даже если вам приведут убедительные доводы?
— Право, не знаю, — насмешливо отвечал бандит.
— О! — заметил Валентин. — Но я думаю, что на этот раз вы откажетесь от своей привычки.
— Посмотрим! Однако постойте, пора оставить эту комедию, — добавил он, меняя свой тон. — Я в ваших руках, спастись невозможно, убейте меня, но я не произнесу больше ни одного слова.
Оба собеседника обменялись многозначительными взглядами.
— Вы идиот, — холодно возразил Валентин, — и ровно ничего не понимаете.
— Я отлично понимаю, что вы хотите добыть у меня сведения о набеге.
— Вы глупец, дорогой друг. Разве вы не слыхали, что мне известно все?
Бандит задумался.
— Чего же вы от меня хотите? — спросил он.
— Просто вас подкупить.
— Гм… Это будет стоить довольно дорого.
— Но ведь вы не откажетесь?
— Я никогда не отказываюсь.
— Прекрасно, вы начинаете умнеть.
— Кто знает…
— Во сколько вы оцените свою часть добычи за эту ночь? Эль-Бюитр внимательно посмотрел на охотника, точно желая угадать его намерения.
— Боже мой, это будет очень большая сумма.
— Да, особенно если вас повесят.
— О!
— Нужно предусматривать все, пускаясь на такое дело.
— Благодарю за совет.
— Тем более, что если вы откажетесь заключить сделку, то я вас убью, как собаку.
— Приму во внимание.
— И хорошо сделаете… Но перейдем к деловой части беседы. Говорите вашу цифру.
— Пятнадцать тысяч пиастров! — вскричал бандит. — Ни одного очаво меньше!
— Ну! — сказал Валентин. — Это немного.
— Неужели? — удивленно спросил бандит.
— Я дам вам двадцать тысяч.
Несмотря на крепкие веревки, пленник невольно подскочил на месте.
— Черт возьми! — вскричал он, но сейчас же спохватился и добавил: — А где же деньги?
— Неужели вы считаете меня дураком, способным заплатить их вам вперед?
— Боже мой, мне кажется…
— Вы просто с ума сошли, мой друг. Дайте-ка я вас развяжу, чтобы свобода помогла вам собраться с мыслями.
И охотник развязал веревки. Эль-Бюитр сейчас же вскочил на ноги и стал притопывать, восстанавливая кровообращение, затем он снова повернулся к охотнику, который с усмешкой поглядывал на своего пленника и продолжал стоять на прежнем месте, опершись на винтовку.
— Но ведь вы должны дать мне какие-нибудь гарантии, — заметил бандит.
— Да, вы их получите, и очень хорошие.
— Какие же?
— Слово честного человека.
Бандит скривил гримасу. Валентин сделал вид, что не заметил этого, и спокойно продолжал свою речь:
— Я тот человек, которого белые и индейцы прозвали Искателем Следов, мое имя — Валентин Гилуа.
— Вы? Это вы? — вскричал Эль-Бюитр необычайно взволнованным голосом. — Вы — Искатель Следов?
— Да, это я, — скромно и с достоинством ответил Валентин.
Эль-Бюитр принялся быстро ходить взад и вперед по площадке, он был сильно взволнован словами охотника и тихо бормотал что-то про себя.
Вдруг он остановился перед охотником.
— Я согласен, — отрывисто произнес он.
— Завтра вы получите свои деньги.
— Это меня устраивает.
— Что же вы можете мне рассказать?
— Валентин, оставьте меня еще на несколько дней хозяином моей тайны, я объясню вам впоследствии, зачем мне это нужно. Хотя я и бандит, но еще не все человеческие чувства умерли в моем сердце, в нем еще осталась признательность. Положитесь на меня. Отныне вы приобрели в моем лице самого преданного помощника.
— Вы не похожи на человека, который намеревается обмануть. Я вам верю и не стану требовать отчета, почему вы так быстро переменили свои намерения.
— Говорю вам, вы скоро узнаете. Теперь же расскажите во всех подробностях, в чем заключаются ваши планы, чтобы я мог оказаться полезным.
— Да, — заметил Валентин, — нужно поторопиться.
Собеседники тотчас принялись обсуждать план охотника. Прошло около двух часов с начала этого разговора, когда они пришли к окончательному соглашению и простились друг с другом. Валентин направился в миссию, а Эль-Бюитр вернулся к своим товарищам, которые поджидали его, спрятавшись неподалеку.
На время отсутствия Валентина в жизни миссии произошли важные события. Покончив с разбором корреспонденции, граф Пре-буа-Крансе вышел с письмами в руке на двор и уже отдавал верховому курьеру последние приказания, когда со стороны аванпостов донесся возглас «Кто идет?», подхваченный и несколько раз повторенный по всей линии.
Хотя в этих возгласах и не было ничего необычного, сердце Луи сжалось от какого-то неведомого предчувствия, холодный пот выступил у него на висках, лицо покрылось смертельной бледностью, и граф должен был прислониться к стене, чтобы не упасть от внезапной слабости.
— Боже мой, — прошептал он едва слышным голосом, — что это со мной делается?
Мы предоставляем всем желающим разбираться, чем вызывается у человека подобное состояние и отчего недоброе предчувствие закралось в сердце графа. Признавая свое бессилие в решении подобных вопросов, мы ограничимся простым обозначением факта.
Между тем Луи старался подавить волнение, которое считал совершенно безосновательным. Огромным усилием воли ему удалось вернуть себе прежнее хладнокровие, и он приготовился мужественно встретить удар судьбы, который сулило ему предчувствие.
Тем временем часовые получили ответ на свой вопрос и уже успели обменяться с вновь прибывшими несколькими словами.
Дон Корнелио подошел к графу. Лицо его выражало крайнее изумление.
— Senor conde! — начал он прерывистым голосом и вдруг остановился.
— Ну, что же? — спросил его граф. — Чем вызваны эти крики?
— Сеньор, — сказал дон Корнелио, с трудом продолжая свою речь, — генерал Гверреро просит разрешения войти в крепость для свидания с вами. С ним его дочь, несколько дам, человек десять офицеров и большая свита.
— Добро пожаловать, наконец-то он признал нужным установить нормальные отношения.
Дон Корнелио отправился передать часовым распоряжение графа, и скоро блестящая кавалькада во главе с генералом Гверреро въехала в ворота миссии.
Генерал был бледен, брови нахмурены, нетрудно было догадаться, что в глубине его сердца бушевала целая буря гнева, которую он сдерживал лишь с большим усилием.
Авантюристы, гордо закутавшись в лохмотья, расположились небольшими кучками в разных местах двора. Они с нескрываемым презрением смотрели на этих блестящих и разодетых, но в то же время пустых и тщеславных офицеров мексиканской армии.
Граф сделал несколько шагов навстречу гостю и элегантно приподнял шляпу.
— Добро пожаловать, генерал, — произнес он своим приятным голосом, — я счастлив видеть вас у себя.
Генерал не позаботился поднести даже пальца к своей украшенной султаном шляпе. Он быстрым движением остановил лошадь в двух шагах от графа и гневно воскликнул:
— Вы заперлись, точно в крепости, вокруг вашего лагеря стоят часовые и разъезжают патрули, как будто вы командуете настоящей армией.
Граф закусил губу, стараясь сдержать порыв негодования, и спокойно ответил:
— Генерал, мы на самой границе прерий, где наша безопасность зависит только от бдительности. Конечно, я не командую целой армией, но я отвечаю за жизнь людей, находящихся под моим началом. Прошу вас, генерал, сойти с коня, чтобы нам удобнее было обсудить вопросы, которые привели вас сюда.
— Я этого не сделаю, senor caballero, до тех пор, пока вы не объясните мне своего странного поведения.
Голубые глаза графа засверкали таким блеском, что генерал невольно отвернул голову.
Разговор происходил под открытым небом, в присутствии Французов, привлеченных прибытием гостей. Терпение авантюристов начинало истощаться, и глухой ропот слышался из их рядов. Граф одним жестом успокоил бурю. Мгновенно воцарилось гробовое молчание.
— Генерал, — заявил граф, стараясь быть сдержанным, — ваши слова чересчур суровы. С самого прибытия в Мексику я поступал так лояльно, что ваше отношение кажется мне очень несправедливым.
— Все это вздор, сеньор! — возбужденно вскричал генерал. — Французы любят льстить, когда нужно ввести в заблуждение. Но я сумею заставить вас говорить правду. Потрудитесь оставить свои увертки.
Граф выпрямился, щеки его покрылись лихорадочной бледностью. Надев шляпу, он негодующе посмотрел на генерала.
— Я ставлю вам на вид, дон Себастьян Гверреро, — сказал он, с трудом сдерживая свое волнение, — что вы не ответили на мой поклон и позволяете себе неуместные выражения в разговоре с дворянином не менее знатного происхождения, чем вы сами. Неужели этого требует та учтивость, которой так кичатся мексиканцы. Прошу вас, кабальеро, перейти прямо к делу и напрямик сказать мне, чего должны мы ждать от вашей вероломной политики.
На какое-то мгновение генерал совершенно опешил от этой резкой тирады, затем оправился и, приподняв свою шляпу, изящно поклонился графу.
— Извините меня, сеньор, — сказал он, до неузнаваемости меняя тон, — я искренне сожалею о своих словах, которые вырвались у меня почти против воли.
Граф презрительно улыбнулся.
— Я удовлетворен вашим извинением, мсье, — сказал он. При слове «извинение» генерал вздрогнул.
— Где вам будет угодно выслушать от меня распоряжения правительства?
— Здесь же, мсье, я не имею нужды ничего скрывать от своих товарищей.
Генерал, видимо озадаченный словами графа, слез с коня, дамы и офицеры, приехавшие вместе с ним, сделали то же самое. Только конвой генерала по-прежнему оставался на лошадях, высоко подняв оружие и тесно сомкнув ряды.
По приказанию дона Луи на двор вынесли столы, их сейчас же уставили всякого рода закусками, французские офицеры с самой изысканной любезностью пригласили гостей подкрепиться с дороги.
Генерал и граф расположились в креслах, поставленных у входа в церковь миссии, у стола, на котором была разложена бумага с чернилами и перьями.
Долго никто из них не прерывал молчания. Очевидно, ни тот, ни другой не хотели говорить первым. Наконец генерал решился начать беседу.
— О! — заметил он. — У вас с собой тут целая артиллерия.
— А раньше вы этого не знали, генерал?
— Я? Право, нет.
Затем он насмешливо добавил:
— Уж не хотите ли вы преследовать с этими орудиями апачей?
— До сих пор не собирался, генерал, — сухо ответил Луи, — я еще и сам не знаю, для какой цели может послужить мне эта артиллерия, но я убежден, что в случае нужды она сослужит хорошую службу.
— Это угроза? — резко спросил генерал.
— Незачем угрожать, когда есть возможность действовать, — откровенно сказал граф. — Но теперь не стоит на этом останавливаться; не угодно ли вам известить меня о намерениях вашего правительства.
— Они для вас очень благоприятны, сеньор.
— Прежде чем согласиться с вами, я должен узнать, в чем они заключаются.
— Вот послание, которое мне поручено передать в ваши руки.
— А-а! Вы привезли с собой послание?
— Да.
— Я слушаю вас, кабальеро.
— Это послание не заключает в себе ничего неприятного для вас.
— Я в этом убежден. Посмотрим, как думает поступить со мной ваше правительство.
— Мне кажется, сеньор, что намерения правительства довольно сносны.
— Потрудитесь сообщить их, генерал.
— Senor conde, я явился сюда с целью своим присутствием ослабить неприятное впечатление, которое могут произвести на вас правительственные предложения.
— А-а, — произнес граф, — мне делают предложение, иными словами, мне хотят поставить условие, ведь это ближе к истине, не так ли?
— О граф, граф, как неверно истолковали вы мои слова!
— Извините, генерал, я не умею говорить на льстивом испанском языке, но тем не менее считаю своим долгом поблагодарить вас за то, что вы взяли на себя тяжелую обязанность передать мне правительственные предложения.
Генерал пришел в некоторое смущение от насмешливою тона, с которым граф произнес свои последние слова.
— Я ставлю вас в известность, генерал, что мой отряд почти достиг рудников. Таким образом, то двусмысленна положение, в которое я поставлен, наносит существенный ущерб моим интересам. До сих пор мне не удалось получить определенного ответа от вашего правительства, хотя я неоднократно посылал своих уполномоченных.
— Я все понимаю. Полковник Флорес, приезжавший от вас несколько дней тому назад, должен был выразить вам сожаление от моего имени, я страдаю не меньше вас. К несчастью, долг принуждает меня волей-неволей подчиниться распоряжению правительства.
— Сочувствую, — иронически заметил граф, — вы должны очень тяготиться.
— Увы! — произнес генерал, не зная, как выйти из неловкого положения. В эту минуту он уже жалел, что не захватил с собой более значительного войскового отряда.
— Чтобы поскорее избавить вас от затруднительного положения, прошу все изложить мне без дальнейших околичностей.
— Гм! Но примите во внимание, что я не могу отвечать за действия своего правительства.
Не оставалось никакого сомнения — генерал боялся приступить к делу.
— Ну же, говорите.
— Вот что предлагает вам правительство: оно приказывает…
— О-о! Довольно резко сказано, — заметил Луи. Генерал пожал плечами — не ему принадлежит редакция этого предписания.
— Итак, — сказал граф, — нам приказывают?..
— Во-первых, отказаться от французской национальности…
— Простите, — остановил граф, опуская свою руку на руку генерала, — я вижу, что вам приказано передать такие предписания, которые касаются всех моих товарищей, и я считаю своим долгом пригласить их сюда и ознакомить с содержанием привезенной вами бумаги, ведь у вас с собой имеются официальные документы, не так ли?
— Да, — прошептал генерал, лицо его теперь совершенно позеленело.
— Отлично. Эй! Трубите сбор! — скомандовал граф зычным голосом.
Через две минуты отряд выстроился перед столом, за которым сидели генерал и граф.
Дон Луи зорким взглядом окинул всех присутствующих, глаза его остановились на мексиканских офицерах и дамах, привлеченных сюда желанием видеть, как и что произойдет во время переговоров авантюристов с представителем мексиканского правительства.
— Подать стулья этим господам! — распорядился граф. — Извините сеньоры, но я не могу оказать вам лучшего приема, ведь я простой авантюрист, к тому же мы находимся в пустыне.
Все заняли свои места.
— Дайте мне копию правительственных предложений, — попросил граф генерала, — я сам прочитаю их во всеуслышание.
Генерал машинально повиновался.
— Господа, — отрывисто начал дон Луи, на сердце которого бушевала целая буря гнева, — когда я в Сан-Франциско пригласил вас идти вместе со мной, то показал подлинные акты, обеспечивающие за мной право собственности на рудники Планча-де-Плата. Не так ли?
— Так, так! — в один голос вскричали авантюристы.
— Под этими актами вы могли прочесть подписи дона Антонио Паво, резидента французской республики, и здесь присутствующего генерала дона Себастьяна Гверреро. Итак, вы знали, на каких условиях были наняты на службу, знали, в какие отношения становилось к нам мексиканское правительство. Три месяца пришлось употребить на утомительные переходы — и у вас не вырвалось ни одной жалобы на притеснения мексиканского правительства. Ваш образ Действий и все ваше поведение доказали всем, что вы достойны возложенной на вас миссии, шаг за шагом вы преодолели все препятствия на своем пути и наконец почти достигли Рудников, составляющих цель ваших стремлений. Приготовьтесь же выслушать требования мексиканского правительства. Я их прочту полностью, так как они касаются вас еще больше, чем меня.
Ряды авантюристов заволновались.
— Читайте! Читайте! — вскричали они.
— Предъявлено три требования. Во-первых, вы должны отречься от своей национальности и принять мексиканское подданство, при этом вы поступаете под начало генерала Гверреро, а я делаюсь только его помощником. Жалованья вам платить не будут. Если вы согласитесь на эти условия, нам будет позволено приступить к разработке рудников.
Из радов авантюристов послышался взрыв гомерического хохота.
— Продолжайте чтение! — кричали одни.
— Что за вздор, — возражали другие, — мексиканцы хотят сделать нас своими соотечественниками, губа у них не дура.
— Продолжайте! Продолжайте! — вопили остальные. Граф сделал знак, и воцарилось молчание.
— Во-вторых, если вы предпочтете остаться французами, то должны добыть себе виды на жительство. С ними вы получите право находиться в любом месте страны, но за это вам как иностранцам воспрещается приобретать земельную собственность, то есть, в данном случае разрабатывать золотые россыпи. Вы меня поняли, не так ли?
— Да! Да! Кончайте же, кончайте!
— Вот не думал, что мексиканцы способны на такие шутки, — заметил кто-то из рядов авантюристов.
— Наконец, в-третьих, я лично обязан уменьшить состав моего отряда до пятидесяти человек и передать командование над ним мексиканскому офицеру; только при исполнении этого условия отряд получит право немедленно вступить во владение россыпями.
Когда капитан окончил чтение, то целых четверть часа ничего нельзя было разобрать в гаме, поднявшемся в толпе авантюристов. Они хохотали, кричали, улюлюкали.
Лишь после отчаянных усилий графу удалось восстановить хотя бы некоторый порядок.
— Так вот как думает распорядиться мексиканское правительство! Что скажете на это, друзья мои? Заклинаю вас не подчиняться явной несправедливости, которую хотят над вами совершить, и зрело обсудить ситуацию и возможные действия. Что же касается меня, то я уже принял определенное решение, и изменить его может одна только смерть. Но ваши интересы могут и не совпадать с моими. Вы не должны жертвовать ими из одной преданности мне, хотя и хорошо меня знаете и научились верить каждому моему слову. Все, кто не пожелает остаться, могут свободно меня покинуть, я их отпущу беспрепятственно. Вероломство мексиканского правительства освобождает вас от обязанности мне повиноваться и налагает на меня новые обязательства. С настоящего момента вы получаете полную свободу, я уже больше не начальник, но всегда остаюсь вашим другом и братом.
Не успел граф закончить, как авантюристы ринулись к нему, подобно бурному потоку, который низвергает все препятствия на своем пути. Они окружили дона Луи со всех сторон, кричали, клялись и всячески выражали ему полную преданность.
— Да здравствует граф! Да здравствует Луи! Да здравствует наш вождь! Смерть! Смерть мексиканцам! Смерть изменникам!
Эта вспышка приняла такие размеры, что дальнейшее пребывание мексиканцев в лагере делалось небезопасным. Раздражение против них достигло апогея. Однако, подчиняясь влиянию графа и энергичным убеждениям своих офицеров, авантюристы мало-помалу успокоились, и все пришло в нормальное состояние.
Генерал Гверреро, сильно напуганный реакцией французов на коварное предложение мексиканского правительства, которое он привез с собой, однако, скоро убедился, что нашел в лице графа строгого защитника от любых насильственных действий со стороны его возмущенных товарищей. Уверенный в своей личной безопасности, дон Себастьян решил нанести последний удар.
— Senores caballeros, — сказал он льстивым тоном, — позвольте несколько слов…
Услыхав подобную просьбу, авантюристы снова заволновались, но граф сумел предотвратить надвигавшуюся грозу.
— Говорите, генерал, — ответил он.
— Господа, — сказал генерал, — мне остается добавить немного: граф Пребуа-Крансе познакомил вас с предложениями мексиканского правительства, но он ничего не сказал о том, какие последствия ожидают вас в случае отказа подчиниться правительственным требованиям.
— Вы правы, мсье, я этого не знал. Будьте добры сообщить их нам.
— Неприятный долг, но я должен его исполнить, принимая во внимание ваши собственные интересы.
— К делу, к делу! — вскричали авантюристы.
Генерал нерешительно развернул бумагу и слегка дрожащим голосом прочел следующее: «Граф Пребуа-Крансе и все его товарищи, оставшиеся ему верными, будут считаться разбойниками, лишатся покровительства закона, подвергнутся военному суду и будут расстреляны в течение двадцати четырех часов».
— Вы кончили, мсье? — холодно спросил граф.
— Да, — запинаясь, ответил генерал.
По знаку графа обе бумаги, заключавшие предложения правительства и его угрозу, прибили гвоздями к стволу дерева.
— А теперь, мсье, ведь вы исполнили свое поручение, не так ли? Или вы хотите что-нибудь добавить?
— Я хочу выразить свое сожаление, senor conde…
— Остановитесь, генерал! Если бы я на самом деле являлся разбойником, как вам было угодно меня окрестить, то легко мог бы захватить вас со всей вашей свитой и отомстить. Но что бы вы ни говорили, ни я, ни мои подчиненные никогда не станем разбойниками. Мы никого не задерживаем. Но прошу вас не медлить.
Генерал не заставил повторять приглашения несколько раз. Уже два часа он чувствовал, что его жизнь висит на волоске, поэтому сейчас же отдал распоряжение готовиться к отъезду.
В эту минуту Анжела выделилась из группы женщин, среди которых до сих пор стояла, оставаясь незамеченной. Она вышла вперед, величаво закутавшись в свой ребосо, и гордо окинула мрачным взглядом присутствующих.
— Стойте, — произнесла девушка твердым и повелительным голосом. Все замолчали и удивленно посмотрели на говорившую.
— Донья Анжела, — начал Луи, — клянусь…
— Дайте мне сказать, — решительно отрезала она, — не перебивайте, senor conde. Никто в этой несчастной стране не решается протестовать против гнусной измены, жертвой которой вы являетесь, но я, женщина, дочь вашего неумолимого врага, открыто заявляю перед всеми: граф, вы — единственный человек, способный возродить эту жалкую страну силой своего гения. Вас не хотят понять, оскорбляют, называют разбойником. Что же! Пусть так и будет!.. Дон Луи, я люблю вас! Отныне я принадлежу только одному вам. Крепко держитесь начатого дела. Пока я жива, в этой проклятой стране одна женщина будет молиться за вас. Теперь — до свидания! Я отдаю вам свое сердце.
Граф опустился на колени перед благородной девушкой и поцеловал ей руку.
— Донья Анжела, — взволнованно ответил он, обращая свой взор к небу, — благодарю! Я также люблю вас и невзирая ни на какие препятствия постараюсь доказать, что я достоин вашей любви.
— А теперь, отец, мы можем двинуться в обратный путь, — сказала Анжела, обращаясь к генералу, не помнившему себя от гнева и ярости. — До свидания, дон Луи, — продолжала она, — до скорого свидания, мой нареченный!
И девушка удалилась из лагеря, провожаемая восторженными восклицаниями авантюристов.
Мексиканцы возвращались домой с опущенными головами, стыдясь своей позорной измены. Четыре месяца назад они сами пригласили к себе графа и, надавав ему множество лживых обещаний, готовились теперь травить его, как дикого зверя.
Через три часа после отъезда мексиканцев в лагерь возвратился Валентин.
Возбуждение, вызванное приездом генерала, мало-помалу улеглось. Французы уже давно служили игрушкой в руках вероломных мексиканцев и теперь не помнили себя от восторга при мысли о том, что наконец-то им удалось выпутаться из сети нескончаемых интриг, из которых, казалось, не было исхода. Со свойственной этому народу беспечностью они принялись осыпать насмешками и оскорблениями мексиканцев, но более всего досталось их правительству, так много досадившему французам. Полные доверия к командиру, совершенно забыв о том, что они только горстка беззащитных людей, заброшенных за шесть тысяч лье от родины, авантюристы строили самые несбыточные планы, придумывали совершенно невыполнимые проекты и с жаром обсуждали их, давая полный простор своей необузданной Фантазии.
Луи не хотел охлаждать пыл, охвативший его охотников. Потолковав с офицерами и сообщив им свои планы, принятые теми с восторгом, граф приказал дать сигнал к общей сходке.
Тотчас раздались призывные звуки сигнальных рожков, и авантюристы стали собираться около штаб-квартиры.
— Друзья, — сказал им граф, — интриги мексиканского правительства поставили нас в скверное положение, но я Далек от мысли считать его безвыходным. Конечно, не стану скрывать от вас, что оно очень серьезно — есть основание Думать, что серьезность его в скором времени еще более Увеличится. Чтобы выйти из этого неприятного положения, могу предложить два нижеследующих плана. Первый заключается в том, чтобы немедленно двинуться форсированным маршем к Гуаймасу, захватить в свои руки какой-нибудь корабль и отплыть на нем, прежде чем наши враги догадаются помешать отъезду.
Речь графа вызвала продолжительный ропот недовольства в рядах авантюристов.
— Друзья, — продолжал граф, когда шум несколько улегся, — долг вынуждает меня указать вам на этот путь, обсудите между собой мое предложение, и от вас будет зависеть отвергнуть его, если оно вам не по сердцу. Теперь перейду к другому проекту… После своего освобождения Мексика впала в постыдное варварство, мексиканский народ надеется на возрождение, и мы должны попытаться помочь ему. В настоящее время американские эмигранты, выходцы из Соединенных Штатов, наводняют собой Калифорнию, так что у остальных переселенцев отнята не только возможность разбогатеть, но даже добиться одинаковых с ними прав. В Соноре нас, французов, двести человек. Энергии у нас достаточно, все хорошо вооружены и прекрасно дисциплинированы. На первых порах необходимо овладеть каким-нибудь большим городом, чтобы сделать его базой для наших дальнейших операций. Затем мы обратимся с воззванием ко всем французским эмигрантам Калифорнии, Америки и вообще завоюем Сонору, сделаем ее свободным, сильным и цивилизованным государством. Этим мы дадим новый выход для французской эмиграции и устроим форпост для отпора постоянному натиску североамериканцев. Мы приобретем право на признательность нашей страны и отомстим за себя так, как умеют мстить только французы, то есть отплатим за обиды благодеяниями. Вот, друзья, те два выхода, один из которых предстоит избрать, и завтра, до восхода солнца, дайте мне ответ через ваших офицеров. Не забудьте только одного условия — вы должны подчиниться самой суровой дисциплине и беспрекословно повиноваться моим распоряжениям, без этого мы погибли. Я же даю обещание не покидать вас даже если бы для меня открылись лучшие перспективы — мы вместе погибнем или вместе добьемся успеха.
Речь графа была встречена с горячим энтузиазмом. Луи отошел в сторону вместе с Валентином.
— Увы, брат, — грустно сказал он своему собеседнику, — жребий брошен, и я, граф Пребуа-Крансе, считаюсь отныне бунтовщиком, разбойником. Я открыто становлюсь во враждебные отношения с могущественным правительством целой страны. Что я в состоянии сделать с горсткой людей, находящихся под моей командой? Мы погибнем в первой же битве. Ах! Эта борьба лишена всякого здравого смысла. Мог ли я предполагать такой исход, когда полный радужных надежд покидал Сан-Франциско, чтобы отправиться на поиски рудников, которых мне даже не придется увидеть? Куда теперь улетели розовые мечты, куда скрылись пленительные надежды?
— Не падай духом, брат, — сказал Валентин, — в настоящую минуту особенно важно сохранять спокойствие и здравый смысл, чтобы справиться с той задачей, которая выпала тебе на долю. Подумай, что от твоей энергии и мужества зависит судьба двухсот соотечественников, которых ты поклялся довести до морского берега — и ты должен выполнить свое обещание.
— Я умру вместе с ними. Чего могут они требовать больше?
— Чтобы ты их спас! — сурово возразил охотник.
— Я сам стремлюсь к этому!
— Ты в отличном положении и вовсе не так одинок, как тебе кажется.
— О чем ты?
— Ты забыл про французскую колонию Гетцали, основанную графом де Лорайлем?
— Да, — печально возразил Луи, — но ведь граф умер.
— Это правда, но колония продолжает существовать и после его смерти и находится в цветущем состоянии. Там найдешь пятьдесят или шестьдесят человек, которые всегда с радостью последуют за тобой.
— Пятьдесят человек — это не много.
— Ну вот еще! Против мексиканцев это более чем достаточно. Пусти в ход еще одно средство: подготовь восстание полудиких племен, перед которыми мексиканцы втайне трепещут и чуть ли не платят им дань.
— О-о! — сказал Луи. — Блестящая мысль, но кто возьмет на себя обязанность объехать эти племена и кроме того войти в сношения с мексиканскими асиендадос.
— Я, если позволишь.
— Я не решался тебя просить, спасибо. Я же сделаю все возможное, чтобы нанести решительный удар и напугать Мексиканское правительство, внушить ему преувеличенное Мнение о нашей силе.
— Отлично, но не забывай, что вся война должна быть сплошным рядом смелых ударов, иначе ты не достигнешь цели.
— О, будь спокоен, теперь мексиканцы сняли со своего лица маску и вынудили меня вступить в борьбу; заставим их узнать истинную цену людям, которых они до сих пор презирали.
— Полковник Флорес уже уехал?
— Нет еще.
— Задержи его до завтра под каким-либо благовидным предлогом.
— Зачем?
— Предоставь дело мне, после узнаешь, почему я этого требую. А теперь мы должны приготовиться к нападению индейцев. Я чувствую, нам предстоит жаркое дело.
— Что наводит тебя на такие мысли?
— Некоторые наблюдения, сделанные мною лично, а также важные сообщения Курумиллы. Так позаботься же о том, чтобы мексиканский полковник не мог уйти из лагеря.
— Будет выполнено. Ведь ты знаешь, что я во всем на тебя полагаюсь.
— Я сделал, что мог. Тебе же предстоит довершить остальное.
В лагере царило большое оживление. Кузнецы и оружейники работали с каким-то лихорадочным жаром, приводя в порядок оружие, фургоны и лафеты.
Со всех сторон доносились радостные крики и слышался веселый смех, при мысли о предстоящей битве к авантюристам вернулась их прежняя веселость.
Полковник Флорес печально бродил среди шумного собрания. Его положение становилось затруднительным, и он это чувствовал. У него больше не оставалось предлога для того, чтобы продлить свое пребывание среди французов. С момента объявления войны уничтожался всякий смысл представительства мексиканских интересов, которое входило в обязанности полковника. После прибытия французов в Мексику двойственная роль, которую играл Флорес, доставляла ему значительные суммы денег. Ремесло шпиона, не заключавшее в себе почти никаких трудностей благодаря наивной доверчивости авантюристов, послужило для полковника источником огромных доходов. Понятно, что мексиканцу очень не хотелось лишиться такой прибыльной статьи.
Пока полковник Флорес, нахмурив брови, изо всех сил старался подыскать предлог представиться графу, к нему подошел Валентин и сказал, что дон Луи просит мексиканца к себе на пару слов. Полковник вздрогнул, но скоро справился с волнением, поблагодарил охотника и поспешил воспользоваться приглашением графа.
Валентин иронически посмотрел ему вслед и, зная, что Дуй надолго задержит мексиканца, приступил к исполнению своего плана.
Между тем наступила темная ночь, на небе не видно было ни звездочки, облака быстро неслись куда-то вдаль и беспрестанно заслоняли собой бледный диск луны, не пропуская ее безжизненных лучей.
Ветер уныло завывал между деревьями, которые раскачивались с печальным шумом.
В таинственной лесной глубине слышались прерывистое ворчание и вой, к ним примешивались отдаленный шум водопада и монотонное журчание ручья.
Казалось, что сама природа разделяет человеческую печаль и оплакивает преступления, совершенные под покровом ночного мрака.
По приказанию Валентина авантюристы расчистили почву на расстоянии пятидесяти квадратных метров вокруг лагеря. Они вырубили весь лес и отняли у врага возможность незаметно подойти к укреплениям.
Затем на этом свободном пространстве зажгли несколько огромных костров.
Высокое пламя, поднявшееся от костров, осветило прерию на очень большом пространстве, тогда как сам лагерь погрузился в глубокий мрак.
В миссии нельзя было заметить даже слабого огонька, укрепления казались покинутыми, и там не было видно ни одного часового.
Но это спокойствие предвещало бурю. Авантюристы внешне бесстрастно поджидали появления врага, но сердца их беспокойно стучали в груди, уши невольно прислушивались к малейшему шороху, и палец не сходил с ружейного курка.
Между тем часы медленно тянулись один за другим. Пока не случилось ничего, что бы могло подтвердить опасения Валентина.
Граф расхаживал большими шагами по церкви, служившей ему жилищем, и ловил малейший звук, который долетал до него по временам снаружи. Иногда он гневно и нетерпеливо смотрел на пустынное поле, но там все было тихо, не было заметно никакого движения.
Измученный этим продолжительным и напряженным ожиданием, Луи вышел из церкви и направился к укреплениям.
Все авантюристы находились на своих местах. Они лежали на земле и были готовы дать залп при первой тревоге.
— Вы ничего не видели, не слышали? — спросил их граф, хотя заранее предугадывал ответ.
— Ничего, — холодно ответил дон Корнелио, который оказался рядом.
— А, это вы! — заметил Луи. — Исполнили вы мое поручение относительно полковника Флореса?
— Да, граф, я в точности следовал вашим указаниям. Он спит.
— Вы уверены в этом?
Испанец улыбнулся.
— Ручаюсь, он проспит, по крайней мере, до восхода солнца, — ответил он, — я все отлично устроил.
— Хорошо. Значит, его нам опасаться нечего?
— Да.
— А Валентина с индейским вождем вы не видели?
— Нет, они с восходом солнца ушли из лагеря и до сих пор еще не появлялись.
Разговаривая, собеседники постоянно всматривались в расстилавшуюся перед ними равнину. Вдруг, к их величайшему удивлению, точно из-под земли появился человек и как призрак встал между ними.
— Valgame dios! — вскричал суеверный испанец, творя крестное знамение. — Что это?
Граф быстро схватился за револьвер, бывший у пояса.
— Не стреляйте, — вскричал незнакомец, беря Луи за руку.
— Курумилла! — воскликнул изумленный граф.
— Тише, — сказал охотник.
— Где Валентин?
— Он послал меня сюда.
— Ждать ли нам сегодня ночью нападения краснокожих? Курумилла удивленно посмотрел на графа.
— Разве мой брат их еще не заметил?
— Где же они? — вскричал встревоженный граф.
— Там, — отвечал вождь, указывая рукой на равнину.
Дон Луи и Корнелио посмотрели в указанном направлении, но, несмотря на все свои усилия, ничего не могли заметить — равнина была пуста и по-прежнему освещалась красноватыми отблесками костров. Там и здесь валялись стволы деревьев, срубленных днем, когда расчищали окрестности для лучшего обзора.
— Нет, — сказали наконец они, — мы ровно ничего не видим.
— Глаза белых теряют ночью силу зрения, — поучительно пробормотал вождь.
— Но где же они? — нетерпеливо спросил граф. — Почему нас никто не предупредил?
— Мой брат Кутонепи послал меня сюда с этой целью.
— Тогда научите нас поскорее, вождь, как противостоять этой проклятой хитрости.
— Пусть мой брат прикажет своим воинам приготовиться к битве.
Приказание было немедленно передано по всей линии от одного авантюриста к другому.
Курумилла спокойно прицелился из своего ружья, наведя его на ближний к нему ствол дерева, и тотчас же выстрелил.
Этот выстрел произвел самое неожиданное действие. На равнине послышался ужасный крик, и толпа краснокожих неожиданно появилась из-за стволов деревьев, за которыми они притаились в засаде. Индейцы со страшным воем устремились на укрепления, яростно потрясая своим оружием.
Но французы были готовы к этому нападению, они подпустили к себе индейцев на близкое расстояние и с криком «Да здравствует Франция!» дали оглушительный залп.
С этого момента началась действительная война с мексиканцами. Первый порох был сожжен, французы почувствовали его запах, и мексиканцам предстояло скоро узнать, каких упорных врагов нажили они в лице авантюристов.
Краснокожие, увлекаемые примером своего вождя, дрались с неслыханной яростью. Большинство французов, бывших под командой графа, не имели понятия о том, как следует сражаться с индейцами, с которыми они столкнулись в первый раз. Несмотря на тяжелые потери, французы в душе отдавали невольную дань уважения этим людям, которые с плохим оружием в руках и с неприкрытым телом дрались так ожесточенно, что выбывали из строя только мертвыми.
Внезапно на поле сражения появился новый отряд, гораздо многочисленнее первого, увеличив силы нападающих.
Почувствовав поддержку, те удвоили усилия и с новым яростным криком кинулись на осажденных.
Сигнальные рожки и барабаны оглушительно призывали к атаке.
— Вылазка! Вылазка! — кричали французы, стыдясь того, что так долго не в состоянии справиться со своим жалким противником.
— Бей! Бей! — раздавался воинственный клич индейцев. В первых рядах индейских воинов сражался их вождь, сидевший на великолепной вороной лошади, тело его было обнажено до самого пояса, он рубил направо и налево, и враги так и сыпались на землю под его могучей дланью. Дважды направлял он своего скакуна на баррикады и дважды брал их приступом, но ни разу не смог окончательно захватить их.
Вождя звали Микскоатцином. Его черные глаза горели мрачным огнем, рука казалась неутомимой, и каждый с невольным ужасом взирал на этого непобедимого врага.
Вдруг на поле сражения появился третий отряд. Благодаря кострам сделалось светло, как днем, но новый отряд всадников не присоединился к индейцам, а ринулся на них в атаку и, составив полукруг, стал осыпать градом пуль.
— A muerte! A muerte![97] — кричали вновь прибывшие всадники.
Могучий голос Валентина перекрыл в эту минуту хаотический шум битвы и достиг слуха тех, кого охотник хотел предупредить.
— Сюда, сюда! — кричал он.
Граф понял, чего хочет его молочный брат. Он обернулся к полусотне авантюристов, которые неподвижно стояли на одном месте с самого начала битвы, не вмешиваясь в борьбу и опустив свои ружья на землю.
— Теперь очередь за нами, друзья! — воскликнул граф, обнажая оружие. Он открыл барьер и устремился вперед, отряд с громкими криками двинулся за ним.
На этот раз индейцы очутились между двух огней, что случается с ними довольно редко.
Но и это их не обескуражило. Храбрость индейцев не имеет предела и превосходит всякое воображение. Видя себя окруженными со всех сторон, они предпочли пасть в битве, но не сдаваться в плен неприятелю. Несмотря на все превосходство врагов, индейцы мужественно встретили натиск.
Но на этот раз краснокожие имели дело уже не с мексиканцами и скоро убедились в этом. Авантюристы, как ураган, обрушились на индейцев, которые должны были отступить назад.
Но бегство оказалось невозможным. Увидев это, вожди призвали всех своих воинов к новому ожесточенному сопротивлению.
Резня приняла гигантские размеры и сделалась ужасной. Она перестала походить на битву и скорее напоминала бойню, где каждый жаждал кого-нибудь умертвить, не заботясь о собственной участи.
Валентин провел в пустыне значительную часть жизни и не раз сталкивался с индейцами. Но и ему не приходилось быть свидетелем такого страшного возбуждения и упорства. Обыкновенно краснокожие выдерживают только первый натиск, а затем, убедившись в неизбежности поражения, немедленно стараются спастись бегством. Но теперь дело обстояло совершенно иначе. Несмотря на всю безвыходность положения, они ни за что не хотели бросить оружия.
Граф, сражавшийся в рядах своих товарищей, все время старался приблизиться к Микскоатцину, совершавшему чудеса храбрости и выделявшемуся среди индейцев на своей вороной лошади. Вдохновляемые его примером, индейцы дрались так, что борьба грозила затянуться на очень долгое время. Но всякий раз, когда Луи успевал добраться до вождя и хотел на него броситься, толпа сражающихся оттесняла его от Микскоатцина.
Сашем тоже употреблял все усилия, чтобы вступить в поединок с графом, с которым хотел помериться силами. Вождь был уверен, что смерть дона Луи нагонит панический ужас на бледнолицых и даст ему возможность выиграть сражение.
Наконец, как будто по общему согласию, белые и индейцы отступили немного назад, готовясь к решительному столкновению. В этот момент вождь и граф внезапно столкнулись лицом к лицу.
Оба врага окинули друг друга уничтожающим взглядом и ринулись в схватку.
У противников не оказалось с собой огнестрельного оружия; сашем потрясал своим ужасным кастетом, в руках графа была шпага, окровавленная по самую рукоять.
— Наконец! — вскричал граф, взмахнув оружием.
— Лживая бледнолицая собака, — насмешливо ответил индеец, — я сниму с тебя скальп, и он будет служить украшением моего жилища.
Противники находились всего в двух шагах друг от друга — каждый ждал только удобного момента для нападения.
При виде вождей, готовых вступить в единоборство, остальные сражающиеся устремились вперед, чтобы помешать этой схватке и снова начать прерванное сражение, но дон Луи повелительным жестом приказал товарищам не вмешиваться в поединок. Авантюристы остались на своих местах.
Микскоатцин, пораженный доблестным и благородным поступком графа, сделал то же самое.
И краснокожие остались на своих местах.
Победа решалась поединком между доном Луи и сашемом.
Враги мгновенно приготовились к поединку. Не прошло и нескольких секунд, как вождь неожиданно заставил свою лошадь сделать прыжок вперед. Граф ждал его, не трогаясь с места. Когда индеец приблизился к нему почти вплотную, Луи движением быстрым, как мысль, схватил лошадь вождя за ноздри, та с жалобным ржанием поднялась на дыбы, но граф с поразительной ловкостью и проворством успел вонзить свою шпагу в горло индейца. Поднятая кверху рука вождя сразу опустилась, глаза его широко раскрылись, и целый поток крови хлынул из раны. Микскоатцин слабо вскрикнул и скатился на землю, корчась в предсмертных судорогах.
Граф встал ногой на грудь индейца и пригвоздил его к земле.
Затем, обернувшись к товарищам, Луи громко скомандовал:
— Вперед, вперед!
Авантюристы ответили торжествующим «ура» и снова ринулись на краснокожих.
Но те уже не дожидались нападения.
Смерть Микскоатцина, одного из самых уважаемых и славных вождей их племени, как громом поразила индейцев, страшная паника овладела ими, и они бросились искать спасения в беспорядочном бегстве.
Тогда началась настоящая охота на людей со всеми ее отвратительными и ужасными подробностями.
Читатель уже знает, что индейцы были окружены, всякое отступление сделалось для них немыслимым.
Авантюристы, ожесточенные продолжительной борьбой, которую им пришлось выдержать, безжалостно избивали побежденных врагов, тщетно взывавших к богам.
Вне себя от ужаса индейцы метались в разные стороны и гибли от острых клинков и ружейных выстрелов или под копытами лошадей. Животные, не уступая в ярости своим хозяевам и опьяненные острым запахом крови, бешено топтали краснокожих.
Скоро центр рокового круга заполнился целой горой трупов, и круг этот все более и более сужался.
Лишившись последних сил, несчастные краснокожие побросали оружие и, скрестив руки на груди, тесно прижались друг к другу. Они отказывались от дальнейшей борьбы и с мрачным отчаянием, бесстрастно, как свойственно их расе, ожидали смерти.
Граф уже давно хотел положить конец этой ужасной резне, но французы, упоенные победой, даже не слыхали его голоса, заглушаемого шумом битвы.
Между тем победители остановились сами, охваченные невольным удивлением при виде стоического поведения своих врагов, которые с презрением отказывались просить пощады и предпочитали умереть, не проявляя ни слабости, ни напускного геройства.
У французов рыцарский характер, всякий благородный поступок, всякий благородный порыв находят отклик в их сердцах.
Они остановились и, обменявшись красноречивыми взглядами, опустили оружие.
Видя, как в сердцах авантюристов просыпается сострадание, граф понял, что наступил самый удобный момент для прекращения резни. Он быстро вышел вперед и высоко поднял свою шпагу, обагренную кровью.
— Стойте, друзья! — вскричал он. — Пора прекратить это избиение, мы солдаты, а не палачи, предоставим все низости мексиканцам, а сами останемся тем, чем создала нас природа — будем храбры и сострадательны, пощадим этих несчастных.
— Пощада! Пощада! — вскричали французы, потрясая над головами оружием.
В этот момент из-за густых облаков тумана блеснули яркие лучи восходящего солнца. Поле битвы, еще дымившееся от последних ружейных выстрелов, представляло собой величественное, но в то же время ужасное зрелище: среди множества трупов стояла кучка безоружных людей, которые с вызывающим видом смотрели в лицо врагам, обагренным кровью и почерневшим от порохового дыма.
Граф вложил шпагу в ножны и медленно приблизился к индейцам, которые с беспокойством встретили это движение. Они не догадывались об истинных намерениях графа.
Индейцы не знают пощады, сострадание им незнакомо. В прериях действует только один закон — горе побежденным. Краснокожие безжалостно применяют этот закон к своим врагам, не слушая их молений о пощаде.
Авантюристы опустили ружья к ноге и сейчас же забыли все счеты с неприятелем. Они принялись беспечно смеяться, и между ними завязалась оживленная беседа.
Валентин и Курумилла подошли к графу.
— Что ты хочешь делать? — спросил охотник.
— Неужели ты не догадался? — спросил Луи. — Я хочу их пощадить.
— Всех?
— Разумеется, — удивленно заметил граф.
— Значит, ты их прощаешь?
— Да, я хочу возвратить им свободу. Разве ты считаешь это неуместным?
— Может быть.
— Так объяснись.
— Прощая индейцев, ты поступаешь отлично. Они разнесут об этом славу по своим племенам и уж, конечно, не забудут сурового урока, полученного ими сегодня ночью.
— Ну и что же?
— Но, — продолжал охотник, — среди пленных находятся не одни только индейцы.
— ?!
— Среди них есть переодетые мексиканцы.
— Ты уверен?
— Я получил предупреждение от командира всадников, с помощью которых мне удалось помочь тебе нанести такой сильный удар.
— Но разве эти твои всадники не апачи?
— Ошибаешься, друг мой, это белые и притом сивикос, то есть люди, нанятые землевладельцами для защиты от
Луи задумался.
— Твои слова очень меня смущают, — пробормотал он.
— Почему же? — беспечно возразил охотник. — Все очень просто, но вопрос не о всадниках, теперь они совершенно в стороне.
— Но я должен, по крайней мере, их поблагодарить.
— Они в этом не нуждаются, да и я тоже, займемся лучше пленными.
— Ты сказал, что среди них есть белые?
— Вне всякого сомнения.
— Но как их отличить?
— Курумилла сумеет это сделать.
— Твои замечания меня удивляют. С какой стати белым вступать в союз с нашими врагами?
— Скоро узнаем.
Они подошли к пленным.
Валентин сделал знак Курумилле. Вождь приблизился к индейцам и стал их внимательно рассматривать одного за другим. Граф и охотник с интересом следили за его действиями.
Арауканский вождь сохранял свое обычное хладнокровие и угрюмый вид. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
При виде этого безмолвного и безоружного человека, который старался проникнуть острым взглядом в самые мысли каждого пленника, индейцы невольно задрожали.
Курумилла положил свой палец на грудь одного из пленных.
— Первый, — заметил он, отходя к следующим.
— Выйдите вперед! — приказал Валентин отмеченному краснокожему.
Тот повиновался.
Курумилла осмотрел всех пленных и указал еще на девять человек.
— Больше нет никого? — спросил Валентин.
— Нет, — ответил индейский вождь.
— Разоружите их и свяжите хорошенько, — приказал граф.
Приказ немедленно исполнили. Потом Луи подошел к апачам.
— Пусть мои братья возьмут свое оружие и снова сядут на лошадей, — сказал он им, — они храбрые воины, бледнолицые видели их мужество и отдают ему дань уважения, мои братья вернутся в свои атепетли[98] и расскажут своим старикам и гадателям, что победившие их белые не похожи на жестоких мексиканцев, что они желают установить с апачами прочный мир.
Из толпы выделился один индеец, который сделал два шага вперед, и с достоинством кланяясь графу, сказал:
— Храброе сердце — великий воин, во время битвы он похож на ягуара, но после победы он превращается в антилопу. Слова, сказанные им, внушены ему Великим Духом, Ваконда его любит. Мексиканцы обманули мое племя, а Храброе Сердце благороден, он простил индейцев. Отныне между апачами и воинами Храброго Сердца да будет вечная дружба.
Согласно своему обычаю краснокожие окрестили дона Луи поэтическим именем Храброе Сердце.
После этого между вождем индейцев, которого звали Белым Бизоном, и авантюристами произошел обмен подарками.
Индейцам возвратили лошадей и оружие, и пленники, получив свободу, двинулись в путь.
Когда они исчезли в лесу, Эль-Бюитр скомандовал что-то своим всадникам, и те, в свою очередь, удалились вслед за вождем.
Дон Луи хотел было остановить этот отряд, принесший столько пользы во время сражения, но Валентин помешал ему.
— Пусть уезжают, — сказал он, — тебе незачем иметь с ними никаких дел.
Луи не стал настаивать.
— А теперь, — продолжал Валентин, — нам следует окончить начатое.
Граф немедленно отдал приказ похоронить убитых и перевязать раненых.
Французы понесли серьезные потери, у них было десять убитых и несколько раненых, правда, не все раны оказались смертельны, но победа обошлась довольно дорого, это служило дурным предзнаменованием.
Спустя часа два вся рота по сигналу рожка собралась на площадке. Посередине поставили большой стол, за которым торжественно разместились дон Луи, Валентин и три офицера. Перед ними лежали различные бумаги и документы.
Дон Корнелио в качестве секретаря расположился за столом поменьше.
Граф созвал товарищей и в присутствии всех организовал военный суд под своим председательством, чтобы судить пленников, захваченных во время битвы.
Когда все было устроено, дон Луи поднялся с места и среди глубочайшей тишины отдал приказ:
— Пусть приведут сюда пленных!
Перед судом появились люди, на которых указал Курумилла. Они пришли под конвоем целого отряда авантюристов. С них сняли веревки; хотя они и носили апачский костюм, их заставили смыть с себя краску и уничтожить все украшения на теле.
Пленники не обнаруживали ни малейшего раскаяния, но, видимо, были недовольны, что их так пристально разглядывают.
— Приведите последнего пленника! — приказал дон Луи. При этих словах графа авантюристы удивленно посмотрели друг на друга, не понимая — все девять мексиканских пленников были уже налицо.
Но через минуту удивление перешло в гнев, и по рядам авантюристов, подобно электрической искре, пробежал глухой ропот.
Перед судом предстал полковник Флорес, он был безоружен и шел с обнаженной головой, но вызывающее выражение злобного лица бросало дерзкий вызов всем окружающим.
Его сопровождал Курумилла.
По знаку графа воцарилась тишина.
— Что это значит? — высокомерно спросил полковник. Дон Луи не позволил ему продолжать.
— Молчать! — твердо произнес он, пристально глядя на предателя.
Полковник покраснел и сейчас же умолк.
— Братья и товарищи, — начал дон Луи, — к несчастью, обстоятельства сложились очень неблагоприятно. Со всех сторон нас окружает измена, мексиканцы пустили в ход целую систему обманов и завели наш отряд в эту пустыню, где мы брошены на произвол судьбы, помощи ждать неоткуда и приходится рассчитывать только на собственные силы. Вчера генерал дон Себастьян Гверреро, видя, что его бесчестные планы почти удались, сбросил с себя маску. Он объявил нас вне покровительства закона и заклеймил позорным именем разбойников. Через два часа после его отъезда на нас напали индейцы — враги приняли все меры, ничто не могло им помешать. Но Бог хранил нас и снова спас. Теперь же я вам открою, кто был правой рукой генерала и подготовил измену, жертвами которой мы едва не стали. Это был не кто иной, — сказал граф, презрительно указывая пальцем на полковника Флореса, — не кто иной, как тот презренный человек, который присоединился к нам после прибытия в Гуаймас, не покидал нас ни на одну минуту и притворялся защитником наших интересов против злодейского коварства врагов. Мы считали его братом и питали к нему самую нежную дружбу. Он присвоил себе звание полковника и назвался Франциско Флоресом, но в действительности предатель — метис, получивший прозвище Эль-Гарручоло и состоявший помощником Эль-Бюитра — бандита, который держит в страхе всю Мексику. Посмотрите, как этот жалкий человек дрожит, сознавая, что настал час возмездия.
Граф сказал правду — дерзость покинула бандита, и все его существо выражало только животный страх.
— Вот какими людьми, — продолжал граф, — окружил нас неприятель в своих целях. После всего они еще имеют дерзость называть нас разбойниками. Но пусть будет так — мы принимаем на себя это имя и будем судить бандитов, попавших в наши руки, по простому разбойничьему закону.
Авантюристы встретили слова командира горячими аплодисментами. Все сознавали правоту его рассуждений, в их критическом положении не оставалось ничего другого, как согласиться на предложение графа. Сострадание было бы постыдной слабостью, они могли спасти себя только такими действиями, которые навели бы ужас на их врагов.
Граф опустился на свое место.
— Дон Корнелио, — сказал он, — прочтите обвиняемому те пункты, по которым он привлекается к суду.
Испанец встал и прочел длинный обвинительный акт. В качестве улик к акту было приложено множество писем, написанных самим доном Франциско, а также присланных на его имя другими лицами, как например, генералом Гверреро. Переписка служила неопровержимым доказательством измены полковника. Дон Корнелио закончил речь рассказом о свидании между доном Франциско, Эль-Бюитром и вождем апачей, происходившем накануне сражения. Авантюристы выслушали длинный перечень преступлений и измен в глубоком молчании.
— Признаете ли вы себя виновным в тех преступлениях, которые вам приписываются?
Бандит поднял голову, судьба его была решена, и он презрительно пожал плечами.
— Зачем же я стану отрицать, если все это совершенно справедливо, — ответил он.
— Значит, вы сознаетесь в том, что изменяли нам с самой первой минуты нашего знакомства?
— Черт возьми, — насмешливо произнес обвиняемый, — вы ошибаетесь, senor conde, я изменил вам гораздо раньше нашей первой встречи.
Слыша такое циничное заявление, все присутствующие возмутились.
— Вас это удивляет? — нахально спросил бандит. — Но что же тут странного? Я нахожу свое поведение совершенно естественным. Кем представляетесь вы, иностранцы, в глазах коренных жителей Мексики? Вы просто кровопийцы, проникающие в нашу страну высасывать из нее лучшие ее соки, вы расхищаете наши богатства, смеетесь над нашим невежеством, презираете наши нравы и обычаи и хотите навязать нам свою европейскую цивилизацию. Зачем вам все это нужно? По какому праву вы захватываете в свои руки то, что нам дорого? Вы не что иное, как дикие звери, против которых все средства считаются дозволенными. Мы бессильны против вас в открытом бою и поэтому предпочитаем действовать из-за угла, честно поступать мы не можем и должны пользоваться ложью и изменой. Кто в этом виноват? И кто прав? Кто решится стать судьей между нами? Никто. Я попал в ваши руки, вы меня убьете — отлично! Вы можете казнить меня, но не осудить, потому что никто не давал вам полномочий выступать в качестве судей. Что вам от меня теперь нужно? Действуйте по своему усмотрению, мне все равно. Что посеешь, то и пожнешь. Так и я пожинаю теперь плоды своих трудов. Это вполне справедливо. Я должен умереть? Ну что же… Смерть мною заслужена, но вы не имеете никакого права меня оскорблять, а ваш приговор будет убийством, я это утверждаю.
С этими словами он гордо скрестил руки на груди и уверенно взглянул прямо в лицо всем присутствующим.
Авантюристов удивила такая дикая решительность этого человека с лисьими манерами, который так откровенно рассказал, в чем состояла его истинная роль. Бандит вырос в их глазах на целую голову, он даже внушил к себе некоторую симпатию — для храбрецов смелость и отвага стоят на первом месте в ряду всех добродетелей.
— Значит, вы не хотите оправдываться, — печально спросил Луи.
— Оправдываться? — ответил удивленный бандит. — Разве можно оправдываться в исполнении своего долга. Нет, ведь я продолжал бы поступать точно так же, если бы мне не помешали. Кроме того, стараясь себя защитить, я признал бы компетентность вашего суда, которую отрицаю. Постарайтесь поскорее довести до конца всю эту процедуру. Так будет гораздо лучше и для меня, и для вас.
Граф встал, снял шляпу и обратился к авантюристам.
— Братья и товарищи, — торжественно проговорил он, — ваша совесть должна решить, виновен ли этот человек.
— Да! — глухо отвечали авантюристы в один голос.
— Какого наказания он заслуживает? — продолжал граф.
— Смерти! — снова ответили авантюристы. Затем граф обратился к полковнику.
— Дон Франциско Флорес или Эль-Гарручоло, — сказал он мексиканцу, — вы приговорены к смертной казни.
— Благодарю, — ответил тот с вежливым поклоном.
— Но, — продолжал граф, — так как вы осуждены за измену, то будете расстреляны в спину, подобно всем предателям. Не желая запятнать в вашем лице чести мексиканской армии, мы вас разжалуем и затем немедленно приведем приговор в исполнение.
Бандит пожал плечами.
— Мне все равно, — сказал он.
По знаку графа из рядов авантюристов вышел младший офицер и началось разжалование.
Эль-Гарручоло хладнокровно выдержал это ужасное унижение. Бандит одержал в нем верх над кабальеро, и он сумел доказать, что не ставит свою честь ни во что.
Когда младший офицер вернулся на свое место в ряду, граф обратился к приговоренному:
— Даем вам пять минут, чтобы приготовиться к смерти, пусть Бог смилостивится над вами. От людей вам ждать более нечего.
Бандит нервно рассмеялся.
— Вы с ума сошли, — вскричал он, — какое мне дело до Бога, если он и существует! Черт возьми! Я лучше обращусь к самому дьяволу, во власть которого должен теперь попасть, если только монахи говорят правду.
Авантюристы с ужасом прислушивались к этим богохульствам.
Но Эль-Гарручоло был вне себя.
— У меня только одна просьба, — произнес он.
— Говорите, — с отвращением сказал граф.
— На шее у меня надет на стальной цепочке маленький мешочек с мощами — им благословила меня мать, надеясь, что он принесет счастье. Я носил эту ладанку почти с самого дня моего рождения. Мне хочется, чтобы меня зарыли вместе с этим мешочком — быть может, он принесет мне счастье там, куда я направляюсь.
— Ваше желание будет исполнено, — ответил граф.
— Спасибо, — поблагодарил бандит, довольный разрешением.
В характере мексиканцев есть одна странная аномалия: этот народ страдает крайним суеверием и в то же время лишен истинной веры. Это легко объясняется недавним рабским состоянием народа и быстрым освобождением из-под неволи. Мексиканцы не успели забыть прежних предрассудков и усвоить новые понятия.
По приказанию графа из рядов авантюристов вышло восемь человек. Бандит стал на колени спиной к исполнителям казни.
— Целься! Пли!
Эль-Гарручоло был расстрелян в спину и упал, не издав ни единого возгласа, он умер сразу. Труп мексиканца завернули в сарапе.
— А теперь, — холодно сказал дон Луи, — перейдем к другим.
К столу подвели девять пленников, они дрожали, быстрый суд авантюристов навел на них ужас.
Вдруг неподалеку от места казни послышался страшный шум, можно было различить крики и проклятия. Скоро показались две женщины, сидевшие верхом на великолепных лошадях. Они галопом подъехали к судейскому столу и остановились.
Это оказались донья Анжела и ее камеристка Виоланта.
Волосы Анжелы были растрепаны, лицо возбуждено от быстрой езды, глаза метали молнии.
Она неподвижно стояла посреди толпы, удивленной ее внезапным появлением. Гордо подняв голову, она обратилась к авантюристам, пораженным ее смелостью и красотой.
— Слушайте! — громко воскликнула она. — Я, донья Анжела Гверреро, дочь губернатора штата Соноры, явилась сюда выразить свой протест против изменнической политики моего отца, жертвами которой вы стали. Дон Луи, вождь французских разбойников, я люблю тебя. Хочешь ты стать моим мужем?
Гром аплодисментов покрыл эту странную речь, произнесенную с необычайным воодушевлением.
Дон Луи медленно подошел к молодой девушке, точно очарованный и ослепленный ее взглядом.
— Иди к нам, — сказал он ей, — иди к нам ты, которая не боится породниться с несчастьем.
Девушка радостно вскрикнула, бросила поводья, прыгнула вперед, как пантера, и упала в объятия графа, который страстно прижал ее к своей груди.
Спустя минуту он поднял голову и, все еще держа любимую в объятиях, гордо оглянулся вокруг.
— Она стала женой разбойника, братья, полюбите ее, как сестру, она будет нашим ангелом-хранителем!
Трудно представить себе восторг, охвативший авантюристов. Странная сцена, происшедшая на их глазах, казалась им чудом, сном.
Граф обратился к пленным, которые, дрожа, ожидали решения своей участи.
— Ступайте, — сказал он им, — ступайте и расскажите обо всем, что видели. Донья Анжела дарует вам свободу.
Пленники быстро исчезли, благословляя судьбу. Бедняги, увидя смерть полковника, думали, что и их настигнет тот же конец.
Валентин подошел к молодой девушке.
— Вы просто ангел, — тихо сказал он, — твердо ли ваше решение?
— Я останусь верна ему до могилы, — ответила та с лихорадочным возбуждением.
Если бы мы писали роман, то могли бы не затрагивать многих подробностей и многие факты обойти молчанием. Но, к сожалению, на нашу долю выпала роль скромного историка, это обязывает быть в высшей степени точными. В первой части нашего повествования мы рассказали, как граф де Лорайль во главе полутора сотен французов, захваченных им из своей колонии Гетцали, пустился преследовать индейцев по пустыне дель-Норте. Читателю уже известно, как отряд графа заблудился в этом океане движущихся песков, а его предводитель, на глазах которого гибли лучшие его товарищи, кончил тем, что в припадке безумия пустил себе пулю в лоб. Час спустя после его смерти нескольким французам, уцелевшим от гибели, удалось при помощи Валентина Гилуа и его друзей найти выход из пустыни и вернуться обратно в колонию.
Французы, оставшиеся в Гетцали, были потрясены видом своих товарищей, вернувшихся из этой злосчастной экспедиции.
Известие о смерти графа де Лорайля отняло у них последнее мужество. Заброшенные на далекую чужбину, в самое сердце неприятельской страны, где с минуты на минуту приходилось ожидать нападения апачей, французы лишились всех своих руководителей. Неудивительно поэтому, что колонисты окончательно упали духом и серьезно занялись обсуждением вопроса о том, как им оставить колонию и, достигнув морского берега, сесть на корабль.
Основатель колонии, граф де Лорайль был ее душой; когда его не стало, то у колонистов уже недоставало сил и энергии продолжать начатое дело. Кроме того, оно и не было им хорошо знакомо, так как среди них не оказалось людей, с которыми граф делился своими планами. Заботясь о поддержании авторитета и не обладая общительным характером, граф никого не любил посвящать в свои проблемы.
Большинство французов, которых граф привел с собой, были жадными авантюристами, охваченными неутолимой жаждой золота. Ради него они бросили все и явились в Америку, но им пришлось жестоко обмануться в своих надеждах. Высадившись в Мексике, этой классической стране изобилия, граф не повел своих спутников на разработку золотых рудников, но, дойдя до мексиканской границы, основал тут земледельческую колонию и заставил их возделывать землю.
В первое время, получив известие о смерти графа, французы находились в нерешительности, но затем все стали готовиться к отъезду, радуясь наступлению конца изгнания, полного всевозможных опасностей и лишенного даже надежды на лучшее будущее.
Но судьба благоприятствовала колонии. Всюду, где собирается кружок французов, нетрудно найти заместителя погибшему начальнику из среды бывших его подчиненных. Он немедленно занимает вакантное место, выручая из беды своих товарищей, удивленных столь быстрым превращением.
Это драгоценное свойство принадлежит одной только французской нации и не раз спасало ее в критические моменты истории. Оно поставило французов на первое место в Ряду современных европейских народов, в нем — секрет французской силы и французского влияния.
Среди колонистов Гетцали находился молодой человек, едва достигший тридцатилетнего возраста, одаренный от природы редким умом и пылким воображением. Шарль де Лавиль, так звали молодого человека, покинул Европу, увлекаемый отчасти своей природной любознательностью, отчасти желанием разбогатеть в Сан-Франциско, слава которого гремела в среде тогдашних авантюристов.
Молодой искатель приключений приехал в этот город вместе со старшим братом и совершенно случайно познакомился здесь с графом де Лорайлем. Граф, сам того не сознавая, уже с первого раза производил неотразимое впечатление на всех, кому приходилось с ним сталкиваться. Когда он организовал свою экспедицию, то ему даже не пришлось приглашать с собой Шарля де Лавиля — тот сам последовал за ним, не слушая доводов своего более сдержанного брата. Граф, бывший прекрасным знатоком человеческого сердца, сразу оценил честный, искренний и бескорыстный характер Шарля де Лавиля. Он был единственным участником экспедиции, с которым граф мог делиться планами и которому он безусловно доверял.
Де Лорайль знал, что молодой человек не только не употребит во зло его откровенность, но, напротив, всегда придет на помощь своему начальнику, в чем только сможет.
Отправляясь в роковую экспедицию, из которой ему не суждено было вернуться, граф встретил сильное противодействие в лице Шарля де Лавиля, всячески пытавшегося отговорить де Лорайля от его затеи, но тот настоял на своем и, выступая в путь, временно передал управление молодому помощнику, в полной уверенности, что тот сохранит колонию Гетцали в цветущем состоянии.
Волей-неволей де Лавиль должен был покориться решению графа, но его пугала собственная юность и неопытность, он боялся, что не сумеет справиться с трудной задачей — управлять малодисциплинированными людьми, не терпевшими никаких ограничений и с трудом подчинявшихся даже железной воле графа.
Несмотря на все опасения, Шарлю де Лавилю удалось не только внушить повиновение своим подчиненным, но и заставить их полюбить себя.
Эта любовь была вполне заслуженной: когда остатки экспедиции вернулись в Гетцали, молодой человек сумел восстановить в колонии прежний порядок, поднял упавший было дух колонистов и принял все меры, чтобы оградить колонию от неожиданного нападения индейцев.
Де Лавиль выждал, пока французы успокоились от потрясения, вызванного гибелью своего командира, и постарался погасить разгоревшиеся среди них страсти. Заметив, что все мало-помалу приходит в свое нормальное состояние, он решил созвать колонистов на общую сходку.
Те поспешили повиноваться и собрались на обширном дворе перед бывшим жилищем графа де Лорайля.
Видя, что все пришли и с беспокойством ждут сообщений от своего временного командира, де Лавиль обратился к товарищам со следующей речью.
— Господа, — начал он со свойственным ему красноречием, — я самый молодой и самый неопытный человек из всех, здесь присутствующих, значит, не мне бы следовало говорить перед вами в ту минуту, когда мы обсуждаем столь важные вопросы. Если я и решился, то сделал это потому, что граф де Лорайль почтил меня доверием и оставил своим заместителем в колонии.
— Говорите, говорите! Вы вполне достойны такого доверия! — шумели колонисты.
Ободренный этими возгласами, молодой человек кротко улыбнулся и продолжал:
— Произошло громадное несчастье — многие наши товарищи погибли в пустыне дель-Норте, вместе с ними погиб и лучший из нас, граф де Лорайль. В лице этого замечательного человека колония понесла невосполнимую утрату. Хватит ли у нас сил справиться с бедой, в которую мы попали? Должны ли мы упасть духом и постыдно бросить начатое дело? Я думаю иначе, но не знаю, что скажете вы.
При этих словах де Лавиля по рядам авантюристов пробежал глухой ропот. Молодой человек обвел спокойным и ясным взглядом всех присутствующих, и сейчас же воцарилась мертвая тишина.
— Нет, — с воодушевлением продолжал оратор, — я знаю, вы согласны с моим мнением. Вы невольно поддались удару катастрофы, вами овладело отчаяние! Тут нет ничего удивительного. Если вы хорошенько поразмыслите о своем решении, то сами устыдитесь. Как! Двести храбрых французов покинут свой пост и обратятся в постыдное бегство из одного только страха перед апачскими копьями и стрелами! Что подумают о вас мексиканцы, во мнении которых вы так высоко стояли до нынешнего дня? Что скажут прочие калифорнийские эмигранты? Ваша репутация погибнет безвозвратно, вы измените своему долгу и уроните уважение к французскому имени, которым вы так гордитесь.
Эти резкие слова, сказанные от чистого сердца, задели колонистов за живое, они принялись горячо обсуждать услышанное. Все сознавали, что положение по-прежнему остается критическим, но как его изменить — вот о чем спорили, каждый настаивал на своем, желая доставить перевес личному мнению.
Наконец одному из колонистов с большим трудом удалось восстановить некоторый порядок в этом многоголосом шуме, и он обратился к молодому человеку.
— В ваших словах, Шарль де Лавиль, есть известная доля правды, — заметил он, — но ведь мы не можем долго оставаться в настоящем своем положении, трудность которого увеличивается с каждой минутой. Как найти выход?
— Это сделать нетрудно, — живо возразил де Лавиль, — но имею ли я право давать вам советы?
— Да! Да! — закричали все разом.
— Прошу вашего внимания. Немедленно воцарилась полная тишина.
— Наша колония состоит из двухсот храбрых, решительных и находчивых людей, неужели же среди нас не найдется человека, способного взять на себя главную заботу? Мы лишились своего вождя, но ему можно найти заместителя. Граф Лорайль не мог жить вечно, рано или поздно он должен был умереть и оставить нас без своего руководства. Должны ли мы падать духом и отказываться от продолжения дела? Нет, мы должны оправиться, смело взглянуть в лицо опасности и выбрать нового вожака из числа лиц, известных своим умом и честностью. Такие люди среди нас найдутся. Не будем откладывать и немедленно назначим выборы. Когда мы изберем себе командира, то нечего будет бояться ни опасностей, ни страданий — у нас будет руководитель, который всегда окажет нам поддержку.
Последние слова де Лавиля вызвали новый взрыв энтузиазма со стороны колонистов.
Таков уж характер французов: достаточно самого ничтожного толчка, чтобы возбудить их мужество и рассеять тучи, сгустившиеся на горизонте, самое ничтожное обстоятельство способно разогнать их уныние.
Колонисты разбились на группы по три — четыре человека каждая и принялись живо обсуждать вопрос об избрании командира.
Тем временем де Лавиль оставался внешне равнодушным ко всему, что происходило среди авантюристов, предоставив товарищам полную свободу действий.
Мы должны заметить, что совет, данный молодым человеком, не был вызван никакими корыстными побуждениями с его стороны, у него вовсе не было намерения сложить с себя ответственность за командование, которым он ничуть не тяготился. Единственной его целью было помочь французам выбрать вождя и спасти колонию от гибели. Молодой человек был уверен, что благодаря трудам и усилиям дофиеров колония достигнет еще большего процветания, нежели сейчас, через год после переселения французов в Америку.
Колонисты совещались довольно долго, в каждой кучке отдельными ораторами произносились горячие речи, все были крайне возбуждены.
Но это возбуждение мало-помалу улеглось, отдельные группы соединились вместе, и под влиянием нескольких более искусных вожаков совещание теперь проходило серьезнее.
Наконец после долгих переговоров колонисты пришли к соглашению и решили послать выборного уведомить де Лавиля о результатах собрания.
Делегат вошел в дом командира, а остальные товарищи в строгом порядке выстроились перед входом.
Мы уже сказали, что Шарль де Лавиль мало интересовался внешними событиями, смерть графа де Лорайля, к которому он искренне привязался, не только повергла его в состояние глубокой печали, но и порвала всякую внутреннюю связь молодого авантюриста с колонией, он ждал только окончания выборов, чтобы попрощаться с товарищами и уехать.
Когда выборный от лица колонистов вошел в комнату, погруженный в свои мысли де Лавиль поднял голову и вопросительно посмотрел на вошедшего.
— Ну, — спросил он у авантюриста, — выбрали вы кого-нибудь себе в командиры?
— Да, — лаконично ответил делегат.
— Кто же это? — с интересом спросил молодой человек.
— Об этом вы узнаете от товарищей, мсье Шарль, — ответил тот. — Мне поручили пригласить вас присутствовать при избрании и лично утвердить его результаты.
— Это верно, — улыбнулся де Лавиль, — я забываю, что пока еще не сложил с себя обязанностей командира и должен передать их тому, кого вы изберете вместо графа. Я к вашим Услугам.
Выборный молча поклонился, и оба вышли на двор.
Когда они показались на крыльце, все колонисты приветствовали их появление громкими восклицаниями восторга, замахали шляпами и платками.
— Капитан, — произнес выборный, — я сейчас прочту вслух эту грамоту, и мы все подтвердим ее клятвой. Вы же со своей стороны поклянитесь заботиться о благе колонии и относиться ко всем колонистам с равной справедливостью.
Молодой человек снял шляпу, протянул руку к толпе и твердо сказал:
— Клянусь вам в этом!
— Да здравствует капитан! — с энтузиазмом вскричали колонисты. — Читайте же, читайте грамоту.
Началось чтение.
После каждого отдельного пункта колонисты в один голос произносили:
— Клянемся!
Эта сцена поражала своим величием: энергичные, бывалые авантюристы, с бронзовыми решительными физиономиями, клялись перед лицом неба безгранично повиноваться своему командиру; окружающая их дикая пустынная обстановка делала наших героев похожими на флибустьеров XVI века.
После присяги вновь раздались восторженные крики, завершившие церемонию избрания вождя авантюристов.
После этого взрыва приветствий точно по волшебству воцарилось молчание.
Выборный снял свою шляпу и почтительно поклонился молодому человеку. Тот в смущении не знал, что ему делать.
— Шарль де Лавиль, — начал выборный громким и отчетливым голосом, — все мы, французские колонисты Гетцали, приступив к выборам нового командира, остановили свое внимание на вас. Вы соединяете в себе все те достоинства, которыми должен отличаться наш будущий командир. Вы служите для нас ярким воспоминанием о нашем покойном предводителе. Просим вас стать во главе гетцальской колонии и надеемся, что вы будете продолжать славное дело, начатое графом де Лорайлем.
Затем колонист взял в руки документ, определявший обязанности всех колонистов при найме их на службу покойным графом, и развернул его…
Выбор пал на достойнейшего — Шарль де Лавиль был единственным человеком, способным довести до благоприятного конца французскую экспедицию и доставить благоденствие колонии авантюристов, осиротевшей после смерти графа де Лорайля.
Казалось, после выборов жизнь в колонии пошла своим обычным порядком, по крайней мере внешне все оставалось по-прежнему. Но на деле все обстояло далеко не так. Со смертью графа де Лорайля авантюристы сразу лишились многих надежд, только этот человек мог руководить ими благодаря решительному, предприимчивому характеру.
С его утратой все изменилось, внезапно возникло множество затруднений.
Непоколебимая воля графа, его незаурядная личность внушали мексиканским властям хотя бы чисто внешнюю благосклонность к переселенцам. Вообще же мексиканцы с большим неудовольствием смотрели на колонии, возникавшие на их территории, но, боясь мести человека, который сумел внушить им страх, они потихоньку окружили его целой системой всевозможных мелких затруднений, чтобы сделать положение французов нестерпимым. Последним приходилось напрягать все силы, но они не могли помешать постепенному ухудшению своего политического положения.
Несмотря на отдаленность от морского берега, вести о событиях, происходивших далеко за пределами колонии, доходили до ее членов, хотя и со значительным опозданием.
Эмигранты проходили через Гетцали целыми отрядами. Все они направлялись в Калифорнию, так как эта страна представлялась им землей обетованной. Эти люди мечтали о неистощимых золотоносных россыпях Калифорнии, об огромных богатствах, заключающихся в ее недрах.
Золотая лихорадка — эту опасную, привязчивую болезнь англичане удачно назвали
Со всех концов света бросились на роковую землю европейцы, азиаты, африканцы, американцы, австралийцы — авантюристы всех мастей. Подобно мрачным тучам саранчи заполнили они ее уголки и сами были поглощены ею после тяжелейших страданий.
Это был какой-то «крестовый поход», движимый низкими человеческими стремлениями. «Золота, золота!» — лозунг его участников.
Люди покидали отечество, семью, все, что имели дорогого, лишь бы достигнуть одной цели — собрать как можно больше золота.
Отряды золотоискателей непрерывно, один задругам следовали через колонию, взоры авантюристов были упрямо устремлены к горизонту. «Калифорния, золотые россыпи», — так отвечали они на все вопросы.
Ради этого королевского металла они не брезговали никакими средствами, никакое препятствие не могло их остановить, они были готовы на все, их не пугали ни самые отвратительные преступления, ни бесчестные измены, ни низкие подлости.
К несчастью для колонии, эти авантюристы, проходившие через ее территорию, принадлежали к самым невежественным, свирепым и развращенным социальным группам Мексики.
При виде их у французов, имевших своей первоначальной целью разработку золотоносных россыпей, проснулось желание вернуться в покинутое ими Эльдорадо и получить желанную часть добычи.
Человек даже самой сильной воли не может безнаказанно слышать постоянно раздающиеся возле него крики «Золото! Золото!». Это сочетание нескольких звуков обладает какой-то неимоверной, совершенно непостижимой притягательной силой, которая усиливает алчность и пробуждает в душе самые дурные инстинкты.
Колонисты Гетцали были истинными искателями приключений, большинство из них покинуло Европу под влиянием только одного желания — быстро обогатиться на той таинственной земле, о которой они наслышались столько чудес.
Повинуясь воле графа, который пользовался громадным авторитетом, они примирились с тем положением, которое он для них создал, и в силу привычки мало-помалу забыли о прежних стремлениях, стали считать их химерами, неосуществимыми мечтами.
Последующие события — а вести о них проникли в колонию — упрочили славу Калифорнии и снова возбудили алчные стремления наших авантюристов.
Шарль де Лавиль со страхом следил за нравственным разложением колонии. Он отлично понимал, что главный враг — старый зародыш авантюризма, все еще дававший себя чувствовать и заставлявший колонистов ненавидеть всякое мирное, спокойное существование. Под влиянием бессознательной страсти к приключениям они жаждали бурной, полной приключений жизни, отрицая всякое топтание, как им казалось, на месте.
По какой-то странной причуде человеческого сердца эти люди, страстно мечтавшие о золоте и подвергавшие себя неимоверным опасностям ради его достижения, начинали относиться с презрением к драгоценному металлу, лишь только он попадал в их руки. Они, не считая, бросали его на столы игорных домов и сорили им во всевозможных притонах. Казалось, что золото, добыча которого была сопряжена с такими трудностями, жгло им пальцы, и они стремились отделаться от него как можно скорее.
Это наблюдение особенно верно по отношению к французам. Золото в их глазах получило ценность главным образом благодаря тем трудностям, с какими связано его приобретение.
Как истинные авантюристы в полном смысле этого слова, они любили не золото само по себе, а ту борьбу, ту энергию, те подвиги, которыми сопровождались поиски этого металла.
Шарль де Лавиль отлично понимал характер людей, бывших под его началом, для него не являлось тайной, что их не трудно удержать около себя, если найти приложение тому избытку сил и необычайной живости воображения, которыми отличались французские авантюристы.
Но как достичь такого результата? Где найти такое средство?
Шарль тщетно ломал голову, но ничего не мог придумать.
Тем временем в Гетцали возвратились два француза, которые принимали участие в последней экспедиции графа и считались погибшими.
Колонисты были крайне изумлены, увидав этих полунагих, истощенных, исхудалых людей, едва державшихся на ногах. Но удивление возросло еще больше, когда те пришли в себя и были в состоянии рассказать товарищам о своих необычайных приключениях.
Вот что они поведали.
Так случилось, что ураган, застигший отряд графа, захватил их двоих несколько в стороне от того места, где укрылись остальные. Им удалось спастись, но когда буря рассеялась, они, к своему ужасу, убедились, что на песке не осталось ни Малейших следов, никаких признаков отряда. Французы очутились посреди голой, мрачной пустыни. Безуспешно напрягая свое зрение, они не видели ничего, кроме песка, Устилавшего все кругом. Несчастные считали себя погибшими. Бросившись на землю, они приготовились ждать смерти, только она могла положить конец их страданиям. Долго лежали они друг подле друга, устремив глаза в одну точку. Ими овладело оцепенение, которое испытывают даже сильные люди после каких-нибудь особенно серьезных потрясений, в такие минуты исчезает самоконтроль и мысль перестает работать.
Путники не могли определить, сколько времени пришлось им так бедствовать, они уже не жили, не чувствовали… Из этого состояния их вывело внезапное появление отряда апачей. Индейцы гарцевали вокруг на своих лошадях, испуская дикие вопли, и с угрожающим видом размахивали копьями. Краснокожие без всякого сопротивления захватили французов в плен, увели в свой атепетль и обратили там в самое постыдное и унизительное рабство.
Энергия, покинувшая на некоторое время авантюристов, вернулась к ним, и они благодаря терпению, ловкости и проворству мало-помалу подготовили средства к бегству.
Не будем входить во все подробности их действий, скажем только, что в конце концов после бесчисленных препятствий пленникам удалось добраться до колонии, еле живыми от усталости и голода. Перейдем теперь к самому важному пункту их повествования. Эти два француза уверяли колонистов, что на расстоянии ружейного выстрела от того селения, куда привели их апачи, находятся золотые россыпи, богатство которых неисчислимо, что разрабатывать их не представляет никаких трудностей, так как они находятся на самой поверхности земли. Доказывая справедливость своих слов, они показали несколько изумительных золотых самородков, которые им удалось захватить с собой. Они ручались, что смогут проводить к этим россыпям, находящимся от колонии на расстоянии не более чем в двенадцати днях пути. Авантюристы, которые возьмут их проводниками, будут щедро вознаграждены за все трудности путешествия.
Рассказ живо заинтересовал колонистов. Особое значение ему придавал Шарль де Лавиль. Несколько раз он заставлял этих людей рассказывать все сначала, и всякий раз повествование повторялось в каждой мелочи. Наконец капитан нашел средство, которое так долго искал. Теперь он знал: товарищи не только не покинут его, но даже будут слепо повиноваться всем его приказаниям.
В тот же день он объявил колонистам об организации экспедиции для обследования этих россыпей. Если рассказ бежавших от индейцев авантюристов окажется соответствующим действительности, французы потеснят индейцев и займутся добычей золота в свою пользу.
Новость была принята с восторгом.
Де Лавиль тотчас же начал действовать для осуществления своего проекта.
Число колонистов сильно уменьшилось из-за многочисленных побегов, тем не менее в Гетцали еще оставалось до двухсот французов. Для золотоискателей было очень важно сохранить за собой колонию, так как она являлась единственным местом, где они могли пополнить съестные припасы. Читателю уже известно, что Гетцали являлся оплотом цивилизации на самом краю пустыни.
Вначале эта позиция для колонии была выбрана затем, чтобы легче удерживать индейцев от их регулярных набегов на мексиканские области. Теперь же она как нельзя лучше подходила авантюристам, давая им возможность запастись всем необходимым, не прибегая к посторонней помощи. Кроме того, благодаря отдаленности колонии от населенных мест они могли скрывать долгое время свое открытие от мексиканского правительства и тем самым лишить возможности, несмотря на всю его алчность, вмешаться и отобрать львиную долю добычи.
Капитан не хотел оставлять колонию без защиты. Нужно было обезопасить ее от апачей и команчей — непримиримых врагов белых. Де Лавиль решил, что в экспедиции примут участие восемьдесят хорошо вооруженных всадников.
Устраняя возможные разногласия между товарищами, капитан объявил, что участники экспедиции будут избраны жребием.
Такой способ примирял всех и был встречен с большим сочувствием. Приступили к жеребьевке: на клочках бумаги написали имена всех авантюристов, листки эти свернули в трубочку и положили в шляпу, а потом поручили ребенку вынуть восемьдесят штук и назвать имена. Читатель видит, что эта комбинация совмещала в себе простоту и справедливость, никто не мог жаловаться.
Все устраивалось так, как хотел капитан. Судьба, как это случается довольно часто, благоприятствовала ему, и жребий пал на самых энергичных и предприимчивых людей. После жеребьевки все занялись сборами: запасались всякого Рода провизией, готовили мулов, а также инструменты, необходимые для добывания руды. Несмотря на всю энергию, вложенную в дело участниками экспедиции, им пришлось потратить около месяца, чтобы завершить приготовления.
Ужасная катастрофа в пустыне дель-Норте, жертвой которой стал граф де Лорайль, и мысль о предстоявшем переходе через пустыню заставляли графа действовать как можно осторожнее и заботиться о любой мелочи.
Не обращая внимания на своих нетерпеливых товарищей, которые всячески побуждали его торопиться с отъездом, он со свойственной ему добросовестностью следил за изготовлением повозок, предназначенных для провизии. Не упускалось из виду ничего, что с первого взгляда могло бы показаться несущественным. Капитан отлично понимал, что потеря одного часа в пустыне, вызванная порчей какой-нибудь гайки или ремня, может повлечь за собой гибель всего отряда.
Наконец все было готово и назначен день отъезда. Через двадцать четыре часа экспедиция покидала Гетцали. Но тут одно непредвиденное событие совершенно изменило планы авантюристов. Часовой, стоявший у ворот, дал знать о прибытии какого-то незнакомца. Это случилось около пяти часов вечера, как раз в то время, когда капитан после последнего осмотра уже нагруженных повозок возвращался домой. Узнав, что гость принадлежит к белой расе и носит форму офицера мексиканской армии, де Лавиль дал приказ впустить его. Проход был открыт, и полковник — на незнакомце была форма, присвоенная этому чину — въехал в ворота колонии. Его сопровождали два стрелка, ведущих за собой мула, нагруженного кладью офицера.
Капитан вышел ему навстречу.
Полковник слез с лошади, бросил поводья одному из стрелков и вежливо поклонился капитану.
— С кем имею честь говорить? — спросил капитан незнакомца, учтиво отвечая на его поклон.
— Я, — ответил гость, — полковник Винсенте Суарес, адъютант генерала Себастьяна Гверреро, генерал-губернатора Соноры.
— Очень рад познакомиться с вами, сеньор Винсенте. По всей вероятности, вы утомились от долгого пути, который вам пришлось проделать, чтобы добраться до нашей колонии. Надеюсь, вы не откажетесь перекусить с дороги, чем Бог послал.
— С большим удовольствием, — с поклоном сказал полковник, — я так спешил, что почти не останавливался от самого Гуаймаса.
— А вы едете из Гуаймаса?
— Да, прямо оттуда. Вот уже четыре дня, как я выехал.
— Гм! Значит, вы смертельно устали, так как вам пришлось ехать очень быстро. Будьте добры, следуйте за мной.
Полковник молча поклонился, и капитан повел его в дом, где уже были приготовлены всевозможные закуски.
— Садитесь, пожалуйста, дон Винсенте, — обратился к нему капитан, подвигая стул.
Полковник почти упал на предложенное сиденье, почувствовав при этом такое облегчение, которое может понять только человек, сделавший тридцать миль подряд, без всяких остановок в пути.
Стрелки встретили столь же радушное гостеприимство со стороны младших офицеров колонии. На несколько минут беседа полковника с капитаном прервалась. Гость ел и пил с жадностью, принимая во внимание известную воздержанность мексиканцев. Де Лавиль с большим любопытством смотрел на редкого посетителя, спрашивая самого себя, что могло побудить генерала Гверреро прислать в Гетцали офицера в чине полковника с приказанием поторопиться с исполнением поручения. Капитан чувствовал понятное беспокойство.
Наконец полковник, сделав последний глоток воды, вытер губы и обратился к капитану.
— Тысячу раз извините за мою бесцеремонность, — начал он, — но сознаюсь, что я еле держался на ногах от истощения, так как ничего не ел с восьми часов вечера.
Капитан поклонился.
— Вы, конечно, не рассчитываете сегодня же отправиться в обратный путь?
— Простите кабальеро, но я должен уехать через час, если это только возможно.
— Так скоро?
— Генерал приказал мне вернуться как можно скорее.
— Но ваши лошади совершенно разбиты…
— Я рассчитываю на вашу любезность и надеюсь, что вы Дадите мне свежих лошадей.
В колонии не было недостатка в лошадях. Их было гораздо больше, чем требовалось для действительных нужд колонии, и де Лавилю ничего не стоило исполнить просьбу полковника. Но наружность гостя и все его манеры внушали какое-то подозрение. Капитаном овладело еще большее беспокойство, и он ответил:
— Не знаю, полковник, в состоянии ли я это сделать, у нас так мало лошадей.
На лице полковника отразилась явная досада.
— Caramba! — воскликнул он. — Какая неприятность!
В эту минуту дверь потихоньку отворилась, и слуга передал капитану бумагу, на которой было написано несколько слов.
Молодой человек, извинившись перед гостем, развернул небольшой листок и пробежал его глазами.
— О! — воскликнул капитан и в волнении скомкал записку. — Он тоже здесь! В чем же дело?
— Что такое? — вопросительно промычал полковник, не поняв восклицания, произнесенного на французском языке.
— Ничего особенного, — ответил де Лавиль, — это дело касается лично меня. Я сейчас приду, — добавил он, обращаясь к слуге.
Тот поклонился и вышел.
— Простите, полковник, — обратился капитан к своему гостю, — позвольте оставить вас на минуту.
И не дожидаясь ответа, быстро вышел, старательно заперев за собой дверь.
Этот поступок окончательно смутил полковника.
— О, — пробормотал он, повторяя по-испански те же слова, которые капитан только что произнес по-французски, — в чем же дело?
Как истинный мексиканец, полковник во всем любил ясность и старался разоблачать все то, что от него скрывали. Он потихоньку встал, подошел к окну и, отдернув занавеску, с любопытством выглянул во двор. Но этот нескромный поступок не привел ни к чему. Во дворе не было ни души.
Неторопливо возвратился гость на прежнее место, снова уселся в кресло и принялся беспечно крутить папироску.
— Терпение, — бормотал он вполголоса. — Рано или поздно я узнаю, в чем тут загадка.
Это замечание утешило его, полковник с видом философа закурил папироску, и вскоре его нельзя было разглядеть из-за густого дыма, который он выпускал одновременно и через ноздри, и через рот.
Мы оставим почтенного полковника за этим приятным занятием и объясним читателю, что означало восклицание, сорвавшееся с уст капитана при чтении записки, поданной ему так неожиданно.
Прежде чем рассказывать о том, что произошло в Гетцали между де Лавилем и полковником, нам необходимо возвратиться в лагерь авантюристов. Луи, все еще держа молодую девушку в объятиях, перенес ее в свой шалаш из листьев, который устроили ему товарищи при самом входе в церковь.
Усадив ее на кресло, он опустился на табурет.
Оба они сидели молча, погрузившись в глубокое раздумье.
Граф чувствовал, как вместе с жаждой жизни к нему возвращаются прежние надежды, он начинал жить всем существом и уже мечтал о новом будущем, о том будущем, от которого хотел отказаться, приняв твердое решение погибнуть во время отважной, но безрассудной экспедиции.
Сердце человека полно самых необыкновенных противоречий. Граф ушел в свое горе и дышал только им, не желая принимать от жизни ничего, кроме ее печалей, и с пренебрежением отвергая возможность счастья со всеми его пленительными минутами.
Теперь же, сам не отдавая себе отчета в таинственной перемене, которая с ним произошла, он инстинктивно чувствовал, что печаль, так долго лелеянная в его сердце, утихает и грозит совершенно исчезнуть, уступая место тихой мечтательной меланхолии. Но это новое душевное состояние, переживаемое графом, должно было уступить место другому, более живому и сильному чувству, уже успевшему пустить глубокие корни в душе нашего героя и безраздельно овладевшему всем его существом раньше, чем он приготовился побороть его и вырвать из своего сердца.
Этим новым чувством была любовь. Страсть не знает предела и не слушает никаких указаний разума, иначе ее нельзя было бы назвать страстью.
Дон Луи любил Анжелу. Он любил ее безумно и страстно, как может любить лишь человек, стоящий на границе молодости и зрелых лет. Он любил ее и в то же время ненавидел. Он сердился на эту новую любовь, заставляющую его забыть о старой и доказывающую, что сердце человека лишь засыпает на некоторое время, но никогда не умирает.
Анжела взяла над ним особенно сильную власть наверное потому, что была прямой противоположностью с предметом первой любви графа — доньей Росарией, нежным созданием, похожим на ангела.
Величественно строгая красота Анжелы, ее пылкий, страстный характер — все в ней пленяло графа. Он сердился на себя за ту власть, которую невольно допустил над собой, упрекал себя за недостойную слабость, которая заставила забыть о прежних его намерениях и пробудила в нем жажду жизни.
Луи не был исключением из рода человеческого. Все люди более или менее одинаковы. Когда в их душу проникает радость или печаль, они свыкаются с постоянным развитием этого чувства, оно становится частью их существа, и они прячутся за ним, как за недоступной цитаделью. Когда же здание, на постройку которого затрачено столько сил, неожиданно рушится, они начинают сердиться на себя за то, что не сумели его защитить, и считают это внутреннее крушение следствием какой-нибудь внешней причины, а та порой совершенно не при чем.
Луи задумался, голова его склонилась на грудь. Он все больше и больше уходил в свои грезы. Внезапно граф поднял голову и посмотрел на Анжелу. И в этом взгляде сразу отразились все его чувства.
Молодая девушка опустила голову и закрыла лицо руками, по ее тонким пальцам медленно струились слезы, похожие на жемчужины. Она плакала совершенно беззвучно, только грудь ее судорожно вздрагивала.
Граф побледнел; он вскочил со своего места и бросился к Анжеле. При этом порывистом движении она отняла руки от лица и посмотрела на Луи с таким выражением горячей любви, что граф задрожал от счастья и упал перед ней на колени.
— О-о! Я люблю тебя, — задыхаясь проговорил он. Девушка нежно смотрела на возлюбленного.
Вдруг она бросилась ему на руки, спрятала лицо на его плече и зарыдала. Граф, не зная, чем объяснить такое состояние, растерялся. Он усадил Анжелу в кресло, сел рядом и взял ее за руку.
— Зачем эти слезы? — нежно спросил он. — Расскажите мне, что случилось.
— Я уже не плачу, — сказала Анжела, силясь улыбнуться сквозь слезы.
— Дитя мое, вы от меня что-то скрываете, у вас есть какая-то тайна.
— Тайна — это тайна моей любви. Ведь я почти не говорила вам о своей любви.
— Увы, я тоже вас люблю, — печально проговорил он, — но эта любовь внушает мне какой-то страх.
— Отчего же? Ведь вы меня любите?
— Да, я вас очень люблю, ради вас, ради вашей любви я готов пожертвовать всем…
— И что же? — спросила она.
— Увы, надо мной тяготеет проклятие. Любовь несет мне гибель, я это чувствую.
— Разве есть большее счастье, чем умереть за того, кого любишь?
— Но ведь я изгнанник, разбойник, лишенный покровительства закона.
Она вскочила с кресла. Лицо ее дышало гордостью, на лбу появились складки, ноздри трепетали и глаза блестели.
— Вы лучший из людей, дон Луи! — вскричала она. — Вы мечтаете о возрождении порабощенного народа. Что мне за дело до того, как называют вас низкие люди! Разве не придет тот день, когда вам воздадут по заслугам?! — Затем, немного успокоившись от своего волнения, она нежно улыбнулась графу и продолжала: — Вы изгнанник, это правда… Но ведь истинное назначение женщины заключается именно в том, чтобы поддерживать людей, преследуемых судьбой. Борьба, которую вы предпринимаете, будет опасна. Ваш проект безрассуден по своей дерзости и необыкновенно широким замыслам… Быть может, вы не устоите в этой борьбе. Вам нужен не советник, не брат, вам нужна подруга, которая вас понимает и для которой ваше сердце не составляет тайны… В ту минуту, когда вами овладеет отчаяние и вы, подобно побежденному титану, будете готовы отступить назад, она ободрит и скажет: «Побольше мужества». Я стану этой верной, преданной подругой, я готова посвятить вам всю свою жизнь. Дон Луи, я вас никогда не покину, если вы погибнете, то и я погибну вместе с вами, сраженная тем же ударом.
— Благодарю, дитя мое, но я не чувствую себя достойным такой преданности. Подумайте только, на что вы себя обрекаете… Подумайте о той тихой, спокойной жизни, которую хотите покинуть, чтобы обручиться с горем, может быть, Даже со смертью.
— Что мне за дело до этого! Разве я побоюсь смерти, если буду с вами? Я вас люблю.
Дон Луи колебался.
— Подумайте, — проговорил он, спустя некоторое время, — подумайте о том ужасном горе, которое вы причините своему покинутому отцу, любящему вас такой нежной любовью. Ведь у него никого не останется.
— Замолчите, замолчите! — вскричала она раздирающим душу голосом и закрыла его рот своей рукой. — Не говорите мне о моем отце… Зачем вы о нем напоминаете? Зачем растравляете мою рану? Я люблю вас, дон Луи, я люблю вас. С сегодняшнего дня вы составляете для меня все — родителей, богатство, друзей. Понимаете ли вы — все! В тот день, когда я в первый раз встретилась с вами, страшным и могущественным, как ангел-губитель, в моем сердце зародилось неясное предчувствие, что моя судьба должна соединиться с вашей. Когда я встретилась с вами вторично, мое убеждение окрепло еще более, но тогда я оставалась в тени и не была нужна вам. Но теперь все изменилось. Вас обманули, вас предали, вас покинули люди, в своих интересах поддерживавшие вас раньше. Страна, которой вы несете освобождение, хочет от вас отречься. Мой отец, которому вы спасли жизнь, стал вашим непримиримым врагом из-за того, что вы отказались служить его алчному и постыдному честолюбию. Надеясь на любовь, как на крепость, я отреклась от своего отечества, покинула отца и, будучи настоящей дочерью мексиканских вулканов, в жилах которой течет не кровь, а лава, забыла даже стыдливость, свойственную девушкам, и открыто порвала со всем прежним миром, вызывающим во мне одно только отвращение. Возмущенная бесчисленными изменами, которыми опутали вас со всех сторон, я пришла с целью облегчить вашу жизнь. Я не строю никаких иллюзий относительно будущего, я отлично сознаю, что вы можете погибнуть через три-четыре дня. Но когда наступит роковой час, когда буря разразится над вашей головой — я буду с вами и поддержу своим присутствием, ободрю своей безграничной любовью и умру вместе с вами!
Если женщина действительно любит и находится под влиянием истинной страсти, то она бывает так очаровательна, что даже самый закаленный человек испытывает что-то вроде сладострастного головокружения. Разум его покидает, и он ничего не видит, кроме той любви, которую внушает и которой гордится.
— Но ведь вы плакали, Анжела, у вас и сейчас еще текут слезы.
— Да, — воскликнула она, — я плакала и продолжаю еще плакать. Неужели вы не догадываетесь о причине этих слез, дон Луи? Я плачу потому, что я слабая женщина, чьему сердцу пришлось перенести тяжелую борьбу, прежде чем я приняла решение последовать за вами, теперь я презираю все… Все эти мелочные требования чахлой цивилизации, все эти глупые приличия, заставляющие скрывать искренние чувства и играть глупую комедию… Вот почему я плакала и продолжаю плакать теперь. Но, мой возлюбленный, я плачу столько же от радости, сколько и от стыда. Эти слезы — признак победы, которую ты одержал надо мной…
— Анжела, — отвечал ей граф, — я не обману вас ни в вашей любви, ни в вашем доверии.
Она бросила на него взгляд, выражающий полное самоотречение.
— Мне ничего не надо, кроме вашей любви, — тихо проговорил Луи, — что мне за дело до всего остального. Но мне важно, чтобы та, которая отдала мне все, не уронила бы себя в общественном мнении…
— Что же вы хотите сделать?
— Дать вам мое имя, единственное, что у меня осталось. Хотя вы будете подругой разбойника, — прибавил он с горечью, — никто не посмеет назвать вас моей любовницей. Клянусь, в глазах всех вы будете моей законной женой.
— О! — радостно воскликнула она.
— Отлично, брат, — сказал Валентин, входя в хижину, — я берусь пригласить священника, который благословит ваш союз. Истинного пастыря христианской церкви.
— Благодарю вас, Валентин…
— Зовите меня братом. Теперь я ваш брат, так как я брат Луи. Вы благородное существо, и я высоко ценю вашу любовь к нему. А теперь, — прибавил он с улыбкой, — мы будем соперничать друг с другом в любви к человеку, к которому оба привязаны.
Глаза графа наполнились слезами. Он не находил слов выразить волновавшие его чувства. Он мог только протянуть Руки этим двум преданным ему существам.
— Теперь, — весело сказал Валентин, желая переменить тему разговора, — побеседуем лучше о делах.
— О делах?
— Господи, — засмеялся охотник, — мне кажется, у нас с тобой немало важных вопросов, которыми следует заняться.
— Да, — отвечал дон Луи, — но можем ли мы делать это в присутствии дамы?
— Об этом-то я и не подумал. Я мало знаком со светскими приличиями, но думаю, мне простят…
— Позвольте, господа! — заявила Анжела. — Женщина часто бывает хорошей советчицей, а при настоящих обстоятельствах, мне кажется, я буду вам особенно полезна.
— Нисколько не сомневаюсь, — вежливо сказал охотник, — но…
— Но вы этому нисколько не верите, — своенравно прервала его девушка, рассмеявшись над этим замечанием Валентина, — впрочем, решите сами…
— Мы слушаем вас, — сказал граф.
— Отец мой сейчас занят важными приготовлениями, его цель — раздавить вас раньше, чем вы подготовитесь к походу. Все покоренные индейцы, которые в состоянии носить оружие, созваны, по всей Соноре объявлен чрезвычайный набор рекрутов.
— О, действительно! Вот так страшные приготовления! — заметил Луи.
— Это еще не все… Нет ли где-нибудь в окрестностях французской колонии?
— Есть, — уже серьезно отвечал граф, — колония Гетцали.
— Мой отец пошлет туда, если еще этого не сделал, одного из своих адъютантов, полковника Суареса.
— С какой целью?
— Вероятно, чтобы заставить их, давая всевозможные обещания, отказать вам в поддержке, на которую вы могли всегда рассчитывать.
Луи задумался.
— Необходимо что-нибудь предпринять, — сказал он. — Пока все собираются в поход, надо послать верного гонца в Гетцали. Колонисты — французы, и невозможно предположить, чтобы они отказались действовать с нами заодно, ибо спор, из-за которого мы беремся за оружие, касается их точно так же, как и нас.
— Совершенно справедливо, брат, будем действовать смело, без всяких уверток. Ты пойдешь со мной в Гетцали.
— Как, ты сам хочешь идти?
— Да, ведь расстояние не велико, не более двух дней пути. Лучше уж лично устроить это дело, тем более что никто — я в этом уверен — не достигнет таких результатов от поездки к колонистам, как я.
— Почему?
— Слишком долго рассказывать, не так давно я оказал важную услугу колонистам и надеюсь, они ее не забыли.
— О-о! Если так, то я не настаиваю, действительно, ты большего достигнешь в переговорах, чем кто-либо другой.
— Едем, — ответил Луи.
— Ну, вот видите, — сказала улыбаясь донья Анжела. — Не говорила ли я вам, что буду хорошей советчицей?
— Я в этом нисколько не сомневался, — галантно отвечал охотник. — Да иначе и быть не могло, так как брат уверил нас, что вы будете нашим ангелом-хранителем.
Дон Луи, передав командование одному из своих лейтенантов, посоветовав всем быть как можно деятельнее и в то же время осторожнее, объявил о неожиданном отъезде на несколько дней.
Но цель поездки граф скрыл, чтобы в случае неудачи переговоров с колонистами не привести товарищей в уныние.
При заходе солнца, простившись с Анжелой, он в сопровождении одного лишь Валентина поскакал по дороге в Гетцали.
В бумаге, которую слуга-индеец передал капитану де Лавилю и которая вызвала в нем такое волнение, заключалось одно только имя, но это имя было хорошо известно в Гетцали — имя графа Луи-Максима-Эдуарда де Пребуа-Крансе. Колонисты Гетцали слышали о французской экспедиции, организуемой в Сан-Франциско для разработки неисчерпаемых рудников Планча-де-Плата. Они знали также и о том, что этот отряд достиг Гуаймаса, но с тех пор до них не доходило никаких известий, и колонисты ровно ничего не знали о последующей судьбе этого предприятия.
Капитан был вполне уверен в том, что руководителем этой экспедиции был граф Пребуа-Крансе. Вместе с тем по нескольким словам, вырвавшимся у графа во время его пребывания на асиенде, де Лавиль догадывался об интригах мексиканского правительства, направленных против графа. Поэтому, прочитав его имя, он сейчас же воскликнул: — Он здесь?! Что же такое случилось? И де Лавиль немедленно отправился навстречу графу в полной уверенности, что тот, лишившись покровительства закона за какой-нибудь проступок, пришел к нему искать помощи и убежища.
Неожиданный визит полковника Суареса странным образом совпал с прибытием графа и только подтверждал для капитана справедливость его предположений. Все наводило его на мысль, что полковник привез предписание не принимать изгнанника в колонию и в случае его появления захватить и передать в руки мексиканского правительства.
Не колеблясь ни одной минуты, де Лавиль решил не только не выдавать графа, но оказать ему самое широкое покровительство. Читатель видит, что капитан де Лавиль был не так уж далек от истины.
Дон Луи и Валентин, сидя в креслах, курили и беседовали, на столе перед ними стоял отвар из тамариндовых ягод, который они пили маленькими глотками, рассчитывая освежиться после продолжительного пути.
Дверь отворилась, и вошел капитан. Все трое раскланялись, горячо пожали друг другу руки. После обычных приветствий де Лавиль пригласил гостей садиться.
— Какие обстоятельства, граф, привели вас в Гетцали? — начал он.
— Гм, вы бы спросили, какой ураган, это было бы вернее. Никогда мне не приходилось подвергаться такой ужасной буре, которая грозит мне сейчас.
— О! Рассказывайте скорее, в чем дело, я считаю излишним уверять вас в своей преданности.
— Благодарю, но прежде всего позвольте спросить: кто заступил на место графа Лорайля в управлении колонией?
— Я, — скромно ответил молодой человек.
— Неужели? Как я рад! — откровенно сказал граф. — Лучшего преемника ему невозможно желать.
— Граф, — смущенно пробормотал юноша.
— Честное слово, капитан, я откровенно говорю вам то, что чувствую. Неужели это вас задевает?
— Нисколько, — улыбнулся капитан.
— В таком случае все отлично. Я уверен, в моих интересах довериться вам.
— Вы правы.
— Позвольте представить вам самого моего близкого друга. Вы доставите мне большое удовольствие, если поближе сойдетесь с ним. По всей вероятности, вы уже о нем слышали. Это тот французский охотник, которого индейцы и американцы прозвали Искателем Следов.
Капитан быстро вскочил со своего места и протянул руку охотнику.
— Так это вы! — воскликнул он. — Вы Валентин Гилуа?
— Да, капитан, — с поклоном ответил тот.
— О, я очень рад познакомиться с вами лично, — с жаром заговорил молодой человек. — Здесь вас все очень любят и уважают, вы с достоинством носите французское имя, которым мы так гордимся. Благодарю вас, граф. Боюсь, мне не удастся вполне отблагодарить вас за доставленное удовольствие. Требуйте от меня любой услуги.
— Боже мой, — ответил граф, — в настоящее время я не стану требовать очень многого. К вам скоро приедет, если еще не приехал, один из адъютантов генерала Гверреро.
— Полковник Суарес?
— Да, он здесь.
— Уже?
— Уже. Прибыл час тому назад.
— Он вам ничего не говорил?
— Нет, до сих пор нам еще не пришлось побеседовать.
— Тем лучше. Я прошу спрятать меня в такое место, откуда можно услышать весь разговор, самому оставаясь незамеченным.
— С удовольствием. Рядом с той комнатой, в которой он ждет, находится кабинет, отделенный от нее одной только занавеской. Но можно сделать еще лучше.
— Как же?
— Вы с ним знакомы?
— Я?
— Да, знает ли он вас в лицо?
— Нет.
— Вы в этом уверены?
— Вполне.
— А вашего друга он также не знает?
— Тоже нет.
— Отлично, я все устрою. Поговорим теперь о ваших личных делах.
— О нет, это бесполезно.
— Почему же?
— Потому что полковник сообщит вам обо мне гораздо больше, чем могу сказать я сам.
— Значит, вы думаете, он из-за вас приехал?
— Я в этом нисколько не сомневаюсь.
— Отлично. Не беспокойтесь ни о чем.
— Мы на вас надеемся.
— До скорого свидания. Капитан вышел.
Полковник находился все в том же положении, как мы его оставили. Он уже успел выкурить значительное количество папиросок из маисовой соломы, никотин начал оказывать влияние на его мозг, веки отяжелели, и полковника стало клонить ко сну.
Капитан своим внезапным приходом сразу вывел его из этого оцепенения.
— Простите меня, полковник, я заставил вас так долго дожидаться, но меня задержало одно непредвиденное дело.
— Пожалуйста, не извиняйтесь, сеньор, — вежливо отвечал полковник. — Будьте любезны дать знать о моем приходе графу де Лорайлю, дела, из-за которых и приехал, не терпят ни малейшего отлагательства.
Капитан удивленно взглянул на полковника.
— Как, — произнес он, — вы хотите видеть графа де Лорайля?
— Конечно. Я должен передать ему депеши, которые привез с собой.
— Но ведь граф де Лорайль умер. Скоро исполнится год со дня его кончины. Неужели вы не знали об этом?
— Нет, я в первый раз слышу. Какое печальное известие!
— Странно. Но я отлично помню, что посылал нарочного к губернатору Соноры известить о смерти графа де Лорайля и сообщить, что соотечественники избрали меня на его место.
— Значит, ваш курьер не исполнил поручения. Может быть, он погиб дорогой?
— Боюсь, что так.
— Итак, теперь вы командир Гетцали?
— Да, полковник.
— Мне кажется, вы слишком молоды для такого трудного поста.
— Полковник, — ответил де Лавиль с некоторой важностью, — мы, французы, не придаем никакого значения ни росту людей, ни их возрасту…
— Иногда это бывает совершенно некстати. Впрочем, это меня не касается. Позвольте узнать, с кем имею честь говорить?
— С шевалье Шарлем де Лавилем. Полковник поклонился.
— Позвольте сообщить вам, кабальеро, содержание депеши.
— Прошу, мсье, подождать одну минутку, — живо ответил капитан, — я не имею права выслушивать вас один, я должен пригласить двух старших колонистов.
— Зачем?
— Таков у нас закон.
— Ну что же, пожалуйста.
Капитан позвонил в колокольчик, и на его звон вошел слуга.
— Попросите тех двух господ, которые сидят в зеленом кабинете, пожаловать сюда, — приказал он слуге. Тот вышел.
— Как, эти люди ждут вашего приказания? — недоверчиво заметил полковник.
— Да. Предполагая, что вы привезли важные депеши, я предупредил их об этом, не желая заставлять вас дожидаться.
— А! Весьма благодарен вам за эту любезность — время для меня очень дорого.
В эту минуту дверь открылась, вошли граф и Валентин.
Полковник, стараясь понять, с кем имеет дело, испытующе посмотрел на вошедших. Но ему не удалось ничего прочесть на этих холодных, бесстрастных лицах, и тот и другой походили на мраморные статуи.
— Господа, — обратился к ним капитан, — дон Винсенте Суарес, адъютант генерала дона Себастьяна Гверреро, военного губернатора Соноры. Полковник Суарес — два моих товарища.
Все трое чинно раскланялись друг с другом.
— Теперь, господа, — продолжал капитан, — прошу всех садиться. Полковник сообщит нам содержание депеш, привезенных с собой. Вероятно, эти депеши очень важны, так как полковник ни на минуту не останавливался с самого Гуаймаса.
— Говорите, полковник, мы вас слушаем.
Полковник принадлежал к числу людей, для которых обман является самым обыкновенным делом. Он всюду подозревал какие-нибудь происки. Так было и в данном случае. Далекий от того, чтобы догадаться об истине, он, тем не менее, понял сразу, что его водят за нос, хотя ему была совершенно неясна цель этого обмана. Ему не удалось прибегнуть ни к каким уловкам. Волей-неволей пришлось покориться.
Полковник вторично посмотрел на двух незнакомцев, точно желая проникнуть в их мысли, но эта попытка не увенчалась успехом.
— Senores caballeros, — начал он тогда, — я не сомневаюсь, что вы не забыли о тех милостях, которыми осыпало вас мексиканское правительство.
— Осыпало — это мило сказано, — с улыбкой прервал его де Лавиль, — но продолжайте, полковник.
Слегка смущенный этой злой насмешкой, полковник решил говорить дальше.
— Правительство и теперь готово сделать для вас все, в чем вы только будете нуждаться.
— От этого мы вас избавим. Благодеяния вашего правительства обходятся нам слишком дорого.
Разговор, завязанный в таком тоне, не обещал привести к дружескому соглашению. Но полковник не падал духом. Он мало заботился о результате переговоров, отлично сознавая, что тот, кто его послал, не постесняется, если захочет, осудить его при любом раскладе.
— Итак, — продолжал он, — я должен передать вам следующее предложение.
— Простите, полковник, не лучше ли будет прежде, чем говорить о самом предложении, указать нам на его мотивы?
— Senores caballeros, мне кажется, эти мотивы вам хорошо известны.
— Мсье, мы даже не догадываемся о них, и вы нас очень обяжете…
Граф и Валентин сидели неподвижно, точно статуи. Такая таинственность чрезвычайно беспокоила полковника.
— Мотивы очень просты. Из этого письма, — сказал полковник, передавая де Лавилю запечатанный пакет, — вы узнаете все.
Де Лавиль взял пакет, распечатал его, и быстро пробежав глазами послание, тотчас же скомкал.
— Полковник, — начал он твердым голосом, — губернатор Соноры забывает, что в колонии Гетцали находятся только французы, значит, там не может быть изменников. Мы сохранили свою национальность, несмотря на то что поселились в чужой стране. Если мексиканские законы не хотят оказать нам покровительства, то мы в нем не нуждаемся и сами сумеем защитить свою свободу.
— Эти угрозы… — прервал полковник.
— Это вовсе не угрозы, — решительно продолжал молодой человек. — Генерал Гверреро оскорбляет нас, французов, требуя бросить на произвол судьбы своего соотечественника, которого мы уважаем за его честность, мужество и благородство. Генерал приказывает нам не только отказать ему в поддержке, но и выдать его мексиканскому правительству. Он угрожает лишить нас покровительства закона, если мы протянем руку помощи графу, которого генерал считает разбойником и бунтовщиком. Пусть он поступает так, как ему нравится, но письмо с верным человеком будет переслано нашему посланнику в Мехико вместе с жалобой на постоянные притеснения мексиканских властей, жертвами которых мы стали с первого дня пребывания на этой территории.
— Вы напрасно возмущаетесь этим предложением, капитан, — ответил полковник. — Генерал к вам очень расположен. Я нисколько не сомневаюсь, что он сделает для вас много полезного, если вы согласитесь с ним. Что за дело вам, мирным колонистам, до этого бунтовщика-графа, которого вы даже и не знаете. Ваши собственные интересы требуют выдать этого злодея, для которого нет ничего святого. Прибыв в нашу страну, он запятнал себя самыми отвратительными преступлениями. Положитесь на меня, капитан, и оставьте тот гибельный путь, на который вы хотите ступить, откажитесь от помощи этому негодяю.
Капитан невозмутимо выслушал длинную тираду мексиканца, между тем как граф и его товарищ с трудом сдерживались. Наконец полковник замолчал, граф окинул его презрительным взглядом.
— Вы закончили? — сухо спросил де Лавиль мексиканца.
— Да, — смущенно ответил тот.
— Отлично, я очень рад, что переговоры наши подошли к концу. Будьте добры сесть на лошадь и немедленно покинуть колонию. Что касается генерала Гверреро, то я сам передам ему свой ответ.
— Я удаляюсь, сеньор. Когда же генерал должен ждать вашего ответа?
— Раньше чем через сутки. Ступайте.
— Я слово в слово передам генералу нашу беседу.
— Этим вы доставите мне большое удовольствие. До свидания, мсье.
— Как, до свидания? Значит, вы лично привезете ему свой ответ?
— Возможно, — насмешливо заявил капитан де Лавиль. Полковник был крайне пристыжен таким негостеприимным приемом. Он вышел под конвоем трех колонистов, не позволявших ему произнести ни одного слова. Лошадь уже ожидала его во дворе. Один из стрелков держал ее под уздцы. Полковник вскочил в седло и быстро тронулся в путь. Он спешил выехать из колонии. Однако, доехав до ворот, он обернулся и посмотрел назад. «Кто же были эти два незнакомца?»
Затем он пришпорил лошадь.
После его отъезда капитан крепко пожал руку дону Луи и с участием спросил:
— Теперь, дорогой граф, скажите, чем я могу быть для вас полезным?
Граф сердечно ответил на пожатие руки молодого человека. Лицо его стало печальным.
— Отчего вы мне не отвечаете? — спросил капитан. — Неужели сомневаетесь в моей готовности быть вам полезным?
— Не в этом дело, — грустно отвечал граф. — Я нисколько не сомневаюсь в вашем великодушии и благородстве и знаю, вы всегда придете мне на помощь.
— Что же вас смущает?
— Друг мой! — воскликнул граф. — Вы не можете себе представить, как я раскаиваюсь в том, что приехал сюда.
— Почему же?
— Нужно ли говорить? Земля, которую вы теперь обрабатываете, несколько лет назад была покрыта девственным лесом, он служил убежищем одним только хищным зверям. Теперь благодаря вашей работе, вашей энергии она превратилась в плодородную равнину, многочисленные стада пасутся на ваших лугах. В дикой, запущенной местности возникла колония цивилизованных людей. Земля начинает щедро вознаграждать вас за вложенный в нее труд, колония — на пути к процветанию. Близок тот день, когда другие последуют вашему примеру и, присоединившись к вам, помогут оттеснить диких индейцев в самую глубину непроходимых пустынь, сделают мексиканские границы безопасными и возвратят этой стране ее прежнее величие.
— Ну и что же? — спросил капитан.
— Мне кажется, — продолжал граф, — что, как иностранец, которому вы ровно ничем не обязаны, я не имею права втягивать вас в продолжительную борьбу, заставлять вмешиваться в спор, который нисколько вас не касается. При этом вы рискуете потерять все, и земля, возделанная вами с такими усилиями, возвратится в прежнее первобытное состояние. У меня возникает вопрос: имею ли я право требовать от вас разделить со мной мою несчастную участь?
— Я постараюсь разрешить ваши сомнения, — гордо отвечал молодой капитан. — Дорогой граф, мы находимся на расстоянии четырех тысяч лье от нашей страны, у самых границ пустыни. Нам больше не от кого ожидать помощи и покровительства. На далекой чужбине все французы должны смотреть друг на друга, как на братьев. Всякое оскорбление, нанесенное одному из нас, должны чувствовать все. Нас мало, врагам не трудно наносить нам всяческие оскорбления. Для нашей собственной пользы мы должны сблизиться еще теснее, чтобы добиться больших политических прав. Действуя общими силами, мы не только охраняем свою честь, но и защищаем свое отечество, свое французское имя, которым мы так гордимся и которое должны оберегать от всякого поношения.
— Вы прекрасно говорите, — помолчав, произнес Валентин. — Ваши слова тронули меня до глубины сердца. Чувство одиночества на чужбине заставляет нас сознавать общность наших интересов. Мы не должны допускать, чтобы презренные враги позволяли себе унижать нашу национальную честь. Франция вверила нам ее сохранность. Мы обязаны всем внушить уважение к нашему дорогому отечеству, хотя бы это и обошлось очень высокой ценой.
— Конечно, — горячо подхватил капитан, — мексиканское правительство, нарушая свои обязательства перед графом Пребуа-Крансе, оскорбило не отдельного человека, не какого-нибудь авантюриста, бродягу, а нанесло оскорбление всей Франции. Франция должна потребовать удовлетворения, и она это сделает. Мы поднимаем брошенную перчатку и отплатим за оскорбление. Если мы умрем, то умрем благородно. Я уверен, что наша смерть не пройдет бесследно, отечество будет гордиться нами, пролитая кровь воздвигнет себе мстителя. Далее, граф… Вы не чужой человек для нашей колонии. В самую критическую для нее минуту вы поддержали нас своей помощью и советом. Теперь очередь за нами, и уверяю: колонисты сумеют воздать вам за вашу услугу. Я закончил.
Граф не мог удержаться от улыбки.
— Хорошо, я с удовольствием принимаю вашу благородную поддержку. Было бы смешно, если бы я продолжал настаивать на своем отказе. Вы вправе были бы счесть это неблагодарностью с моей стороны.
— В добрый час, — весело сказал капитан. — Вижу, мы начинаем понимать друг друга. Я был уверен, что мне удастся убедить вас.
— Вы прекрасный товарищ, капитан, я не в силах вам противиться.
— Черт возьми! Вы явились как раз вовремя, чтобы заручиться нашей помощью.
— Как так?
— Если бы вы приехали двумя днями позже, то уже не застали бы меня здесь.
— Что это значит?
— Разве вы не заметили расставленные во дворе повозки? Мне предстояло отправиться во главе восьмидесяти лучших колонистов к золотым рудникам, о которых мы недавно случайно узнали.
— А-а…
— Да, но теперь экспедиция будет отложена, и отряд вместо экспедиции к золотым рудникам присоединится к вам. Я в этом почти убежден.
— То есть?
— Я не имею права распоряжаться отрядом и самовольно отложить экспедицию без общего согласия.
— Это справедливо, — ответил граф. Но по лицу его пробежала тень.
— Будьте спокойны, — начал уверять его капитан, — колонисты охотно дадут свое согласие, если будут знать, в чьих это интересах.
— Дай Бог, чтобы ваши слова оправдались… Все ли у вас готово к походу?
— Почти что так. Только я должен признаться, что мои погонщики ушли от меня, они тайно бежали из лагеря.
— Черт возьми! И уж, конечно, не забыли увести с собой всех мулов?
— Не оставили ни одного, так что я положительно не знаю, как повезу свою артиллерию и багаж.
— Хорошо, хорошо, мы поможем. У меня есть отличные повозки, и колония богата мулами.
— Гм! Я не знаю, как благодарить вас за ваши услуги.
— За мной дело не станет.
Все трое вошли в дом и продолжали вести беседу в той комнате, где еще недавно проходили переговоры с полковником Суаресом.
Капитан позвонил в колокольчик. На его зов явился слуга.
— Пусть все колонисты соберутся сегодня вечером по окончании работ. Я хочу сообщить им нечто важное.
Слуга молча поклонился.
— Принесите нам перекусить, — прибавил капитан. — Вы, конечно, отобедаете с нами? Ведь вам можно будет выехать только завтра, никак не раньше.
— Да, мы рассчитываем выехать с восходом солнца.
— Где ваш лагерь?
— В миссии de-Nuestra Sonora de los Angelos.
— Совсем рядом.
— О да, не более тридцати миль отсюда.
— Эта позиция одна из самых сильных. Вы долго на ней останетесь?
— Нет, я хочу сразу нанести решительный удар.
— Предусмотрительно. Вы должны внушить страх своим врагам.
Во время этого разговора двое слуг принесли стол, накрытый на троих.
— Пожалуйте за стол, — пригласил капитан.
Ужин отличался большой простотой. Иного нельзя было и требовать в этих условиях. Он состоял из дичи, маисовых лепешек, красных бобов и индейского перца, а также из напитков — пульке и каталонского рефино, самой крепкой водки, которая только существует.
У гостей проснулся настоящий волчий аппетит, да оно и понятно: ни граф, ни Валентин ничего не ели в продолжение тридцати часов. Они так и накинулись на расставленные перед ними кушанья.
Принеся стол, слуги тотчас же вышли, предоставив приятелям полную возможность вести беседу без боязни быть услышанными.
Утолив голод, они продолжили оставленный ими разговор, так как не могли забыть ни на минуту о том, что им предстояло сделать.
— Итак, — сказал капитан, — вы объявили решительную войну мексиканскому правительству?
— Вне всякого сомнения.
— Нельзя отрицать, у вас достаточно серьезный повод для начала военных действий: вы боретесь за свое право. Мне кажется, что для успеха дела нужно написать какой-нибудь девиз на своем знамени.
— Да, я изберу для этого такой лозунг, который привлечет на мою сторону население и обеспечит нам его поддержку.
— Что же вы думаете написать?
— Только два слова.
— Какие же?
— Независимая Сонора.
— Это блестящая мысль! Если в сердцах здешних жителей осталась хоть капля благородства и гордости, то таких слов достаточно, чтобы вызвать революцию.
— Я на это надеюсь, хотя и не вполне уверен в успехе. Ведь вы хорошо знаете мексиканцев. Их характер представляет какую-то странную смесь хороших и дурных инстинктов и не позволяет полностью доверять им.
— Боже мой, граф, это легко объясняется тем, что мексиканцы долгое время находились в рабстве. Целые века они провели в младенческом состоянии, теперь же выросли и уже считают себя настоящими людьми, не отдавая полного отчета в своем освобождении и не понимая всех выгод, с ним связанных.
— Но мы попробуем внушить им решимость. Надеюсь, среди них еще остались люди, способные воспрянуть духом при мысли о свободе.
— Что же вы рассчитываете сделать?
— Немедленно двинуться вперед. Чтобы не дать врагам возможности напасть внезапно, нельзя обороняться, нужно атаковать.
— Это очень важно.
— Сколько человек рассчитываете вы дать мне на подмогу?
— Восемьдесят всадников, находящихся под моей командой, о которых я вам уже говорил.
— Благодарю вас, но так как эта помощь для меня очень нужна, то скажите, когда я могу на них рассчитывать?
— Сегодня я получу их согласие, а дня через два они прибудут в миссию.
— Нельзя ли дать мне завтра утром мулов, повозки и погонщиков?
— С большим удовольствием.
— Хорошо. Я немедленно выступлю в Магдалену — это большое селение, расположенное на перекрестке двух дорог, ведущих в Урес и Эрмосильо.
— Я знаю его.
— Двигайтесь прямо туда, это поможет выиграть время.
— Я согласен и прибуду на место вместе с вами. Для меня это тем более удобно, что со мной будет только кавалерия без обоза, который отправится к вам раньше.
— Итак, вы скоро откроете военные действия?
— Да, я хочу нанести решительный удар. Если удастся овладеть хоть одним из трех главных городов Соноры, судьба похода обеспечена.
— Не слишком ли рискованное предприятие?
— Да, оно рискованно, но у меня нет другого выхода, только смелость может меня спасти.
— Не стану возражать. Теперь пойдемте туда, где уже собрались все наши колонисты. Я уверен, что они легко согласятся на мою просьбу, настроение среди них самое приподнятое.
Они вышли наружу.
Согласно распоряжению капитана, все колонисты собрались во дворе, они толпились, горячо обсуждая между собой предполагаемые причины, вызвавшие столь экстренное собрание.
При появлении капитана и его гостей немедленно воцарилось полное молчание, любопытство заткнуло рот самым ретивым болтунам.
Граф Пребуа-Крансе знал в лицо большую часть колонистов, его дружески приветствовали, все сохранили благодарную память о помощи, оказанной Луи колонии во время неожиданного нападения на нее апачей.
Капитан ловко воспользовался этим обстоятельством и откровенно объяснил товарищам, что заставило графа явиться в Гетцали и обратиться к ним за помощью.
Колонисты не могли бы назвать себя настоящими искателями приключений, если бы холодно отнеслись к подобному сообщению. Увлеченные безрассудным предприятием графа, они приветствовали его восторженными криками и немедленно решили поступить под команду дона Луи. Они предали забвению свою прежнюю затею и сосредоточили все помыслы на освобождении Соноры.
Если бы граф Пребуа-Крансе потребовал себе отряд в двести человек, то без сомнения, и в этом случае он не встретил бы отказа.
Капитан де Лавиль, счастливый достижением подобного успеха, от души благодарил товарищей за себя и за графа. Тотчас начали готовиться к выступлению в поход.
Все фургоны подверглись тщательному осмотру и оказались в отличном виде, в них нагрузили все, что только могло понадобиться во время экспедиции.
За час до захода солнца все приготовления были закончены, отборные мулы вверены заботам надежных погонщиков.
Луи и Валентин вскочили на коней.
Капитан вызвался проводить их на расстояние одной мили от колонии. Здесь они простились, условившись встретиться через три дня в Магдалене.
Мулы и повозки продвигаются в Мексике чрезвычайно медленно, там и понятия не имеют о благоустроенных дорогах, и часто путешественникам приходится прокладывать себе путь в зарослях при помощи топоров и мачете.
Эта неспешность приводила в полное отчаяние дона Луи и его молочного брата, спешивших в миссию, где их присутствие было крайне необходимо. Граф решил отделиться от каравана, чтобы поскорее добраться до миссии.
Отдав необходимые приказания погонщикам, друзья расстались с ними и, вонзив шпоры в бока своих лошадей, быстро поскакали вперед.
Американские лошади ведут происхождение от древних арабских скакунов, носивших на себе завоевателей Новой Испании, и сохраняют все отличительные качества своих предков. Они очень нетребовательны, небольшого количества альфальфы им достаточно для того, чтобы скакать целый день без питья и без отдыха. Эти лошади совсем не знают утомления, из всех аллюров им известен только галоп, проскакав в течение дня около двадцати пяти миль, они достигают ночлега, не проявляя признаков усталости.
Наши друзья ехали на отборных скакунах, поэтому неудивительно, что уже скоро они достигли миссии.
У первых баррикад их поджидал какой-то человек.
Это был Курумилла.
— Вас ждут, — сказал он, выходя им навстречу. — Поезжайте скорее.
Те последовали за ним, не понимая, как решился Курумилла выговорить такую длинную фразу.
Лагерь авантюристов сделался неузнаваем, он совершенно утратил свой мирный характер и принял воинственный вид, который вполне соответствовал настоящему положению дел. У каждого входа в миссию поставили по пушке под охраной отдельного отряда, орудия были наведены на окрестные поля. Вдоль длинной линии ружей, составленных в козлы, прохаживался часовой.
Вне укрепления также стояли караульные, расставленные на некотором расстоянии один от другого, вместе с тем все ненадежные позиции перед крепостью были заняты аванпостами для наблюдения за окрестностями и предупреждения всякого неожиданного нападения.
Внутри лагеря кипела спешная работа: из кузницы поднимался дым и раздавались частые удары по наковальням, немного поодаль плотники распиливали стволы деревьев, оружейники осматривали и приводили в порядок оружие, словом, все трудились с большим жаром, торопясь окончить работу в самый короткий срок.
Граф, Курумилла и Валентин быстро проскакали через поле. Навстречу им неслись восторженные приветствия авантюристов, обрадованных их возвращением.
Неподалеку от штаб-квартиры до слуха всадников долетели крикливые звуки хараны, к которым примешивалось меланхолическое пение романсеро del rey Rodrigo.
— Не лучше ли нам прежде всего расспросить кое о чем дона Корнелио? — сказал граф.
— Разумеется, ведь от Курумиллы очень трудно или почти невозможно получить какие-либо сведения.
— Я сам направляюсь к дону Корнелио, — ответил индеец, слышавший разговор двух друзей.
— Что ж, тем лучше, — с улыбкой заметил Валентин. Курумилла свернул налево и направился к шалашу из листьев, в котором обыкновенно жил испанец. Благородный идальго сидел на табурете перед своим жилищем и яростно терзал струны хараны, напевая свой неизменный романсеро и дико вращая глазами.
Увидев наших друзей, он радостно вскрикнул, живо вскочил с места и, отбросив в сторону харану, кинулся навстречу прибывшим.
— Сара de dios! — восклицал он, пожимая им руки. — Добро пожаловать, senores caballeros, я ждал вас с таким нетерпением!
— Что у вас новенького? — с беспокойством спросил его дон Луи.
— Гм! Новостей довольно, но я думаю, что вы не намерены слушать меня, сидя в седле.
Всадники соскочили на землю. Пока граф разговаривал с испанцем, Валентин наклонился к Курумилле и что-то прошептал ему на ухо. Индеец ответил утвердительным кивком головы.
Французы вместе с доном Корнелио вошли в шалаш, а араукан удалился, захватив с собой лошадей.
— Садитесь, господа, — пригласил своих гостей испанец, указывая им на табуреты.
— Вы возбудили во мне сильное любопытство, дон Корнелио, — обратился к нему граф, — что такое случилось у вас в мое отсутствие?
— Не случилось ничего важного с военной точки зрения, наши лазутчики вернулись с самыми успокаивающими известиями о действиях неприятеля — впрочем, об этом вам доложит временный командир лагеря, а я хочу поговорить о другом.
— Значит, у вас есть сведения, касающиеся меня одного?
— Вы помните, что при своем отъезде возложили на меня трудную обязанность оберегать донью Анжелу?
— Неужели это могло вас затруднить?
— Смею вас уверить. Но я могу заявить, что справился с этим поручением так, как только можно требовать от истинного кабальеро.
— Я очень вам благодарен.
— Вчера в миссию прискакал индеец с письмом к командиру крепости.
— А! Содержание письма вам известно?
— В письме заключалась просьба о свободном пропуске в лагерь на несколько дней.
— А кем оно было подписано?
— Отцом Серафимом.
— Как! Отцом Серафимом? — с живостью вскричал Валентин. — Тем самым отцом Серафимом, который за свою миссионерскую деятельность стяжал репутацию святого, так что сами индейцы зовут его Апостолом Прерий?
— Вот именно.
— Странно, — пробормотал охотник.
— Не правда ли?
— Но отец Серафим вовсе не нуждается в пропуске, чтобы прожить у нас столько времени, сколько ему заблагорассудится, — заметил граф.
— Вне всякого сомнения, — добавил Валентин. — Мы были бы счастливы, а я в особенности, если бы он вздумал нас навестить.
— Святой отец просил пропуск не для себя, он отлично знает, что его посещение будет нам приятно.
— Кому же понадобился этот пропуск?
— Одному человеку, за которого проситель ручался как за самого себя, не называя, однако, его имени.
— Гм! Это не совсем понятно.
— Я вполне с вами согласен и даже советовал командиру ответить отказом.
— Вот как?
— Но он был другого мнения и решил, что человек, добивающийся пропуска, может оказаться или другом, или врагом, в обоих случаях гораздо лучше познакомиться с ним пораньше. Надо знать, чего от него можно ждать.
Французы невольно рассмеялись, слыша столь оригинальное суждение.
— Чем же кончилось дело? — продолжал граф.
— Дело кончилось тем, что сегодня утром в миссию прибыл отец Серафим, и с ним вместе приехал кто-то другой, тщательно укутанный широким плащом.
— А-а! Кто же этот незнакомец?
— Предлагаю вам догадаться.
— Назовите его лучше сразу.
— Хорошо, но только приготовьтесь услышать нечто невероятное. Гость этот не кто иной как дон Себастьян Гверреро.
— Генерал Гверреро! — вскричал граф, вскакивая со своего места.
— Успокойтесь, пожалуйста, я не сказал вам «генерал Гверреро», а только — дон Себастьян Гверреро.
— Шутки в сторону, дон Корнелио, будем говорить серьезно. То, что вы мне сказали, очень важно.
— Я и так говорю вполне серьезно, дон Луи, сейчас генерал является просто частным лицом. У нас он живет как отец доньи Анжелы, а не как губернатор Соноры.
— Я начинаю понимать, — ответил граф, возбужденно шагая взад и вперед по хижине, — чем же кончилось свидание отца с дочерью? Не бойтесь говорить со мной откровенно. Я сумею совладать с собой.
— Все, слава Богу, обошлось благополучно.
— ???
— Я посоветовал донье Анжеле не принимать отца, пока вы не вернетесь в лагерь.
— И у нее хватило на это мужества? — спросил граф, останавливаясь перед доном Корнелио и пристально глядя на него.
— Да, она послушалась моего совета.
— Спасибо, друг! Значит, отец Серафим и генерал…
— Ждут вашего приезда. Для них построили особую хижину. Несмотря на это, за ними учинен такой надзор, что мне известно каждое их слово.
— Вы поступили очень хорошо, я имею лишний случай убедиться в вашем благоразумии и предусмотрительности.
Дон Корнелио покраснел, как молодая девушка, и скромно опустил глаза.
— Что вы намерены предпринять? — спросил Валентин у графа.
— Я хочу предоставить донье Анжеле полную свободу. Дорогой дон Корнелио, сообщите ей о моем приезде и проведите к ней ее отца и миссионера. Ступайте, я пойду следом за вами.
Испанец тотчас же удалился, чтобы исполнить полученное приказание.
— Когда ты предполагаешь двинуться в поход? — спросил Валентин, оставшись наедине с графом.
— Через два дня.
— Куда же именно?
— В Магдалену.
— Отлично! А теперь позволь мне с Курумиллой на время отлучиться.
— Как! Ты хочешь меня покинуть? — печально воскликнул граф.
Охотник улыбнулся.
— Ты ошибаешься, брат, — ответил он, — мы с вождем пока здесь не нужны. Мы отправимся на разведку и постараемся рассеять все предубеждения против французского имени, которые теперь так старательно распространяются.
— Я не решался просить тебя об этой услуге, но ты добровольно хочешь взять на себя эту обязанность, и я могу только быть тебе признательным. Ступай, брат, и действуй по собственному усмотрению.
— Итак, до свидания, я сейчас же отправлюсь в путь.
— Даже не отдыхая?
— Ты отлично знаешь, что я нисколько не устал. Мужайся, мы снова встретимся в Магдалене.
Друзья обнялись на прощание и вышли из шалаша.
Обменявшись последним рукопожатием, они разошлись в разные стороны: Валентин направо, а граф налево.
Штаб-квартира охранялась караулом из десяти человек.
У входа в церковь, где на время поселился граф, прохаживался часовой с ружьем на плече.
Приближаясь к своему жилищу, граф заметил дона Корнелио в сопровождении двух гостей, один из которых был одет в костюм духовного лица. Все трое стояли в ожидании.
Граф прибавил шагу. Ни разу не видав отца Серафима, он, однако, сразу узнал его по приметам, сообщенным ему Валентином.
Это был человек с кротким взглядом, с тонкими и выразительными чертами умного и симпатичного лица — таким знают его читатели из наших предыдущих сочинений. В общем, изменился он мало, хотя апостольское служение в Америке достается нелегко. На долю миссионеров, действительно достойных этого имени, выпадает столько работы, что они вправе считать каждый год своего служения за три. Несмотря на свои тридцать лет отец Серафим казался преждевременно состарившимся человеком — участь, которая нередко выпадает на долю людей, беззаветно отдающихся работе на пользу ближнего. Стан нашего проповедника сгорбился, виски подернулись сединой, на лбу пролегли две глубокие морщины. Но взор его горел прежним огнем, из чего можно было заключить, что достойный пастырь нисколько не утратил своей духовной бодрости.
Все трое вежливо раскланялись. Граф и миссионер, окинув друг друга пристальным взглядом, молча обменялись дружеским рукопожатием. Они поняли друг друга.
— Добро пожаловать, мсье, — обратился граф к генералу, — признаюсь, я несколько удивлен тем доверием, которое вы проявляете к людям, заслужившим от вас звание дерзких разбойников.
— Сеньор, — ответил генерал, — каждый человек имеет определенные права, они должны уважаться всеми.
— Но вы отнимаете их у людей, поставленных вами вне общества и вне общего для всех закона гуманности, — сухо отрезал дон Луи.
Миссионер счел своим долгом вступить в эти пререкания между графом и генералом.
— Господа, — начал он своим мягким голосом, — в данный момент здесь нет врагов, а существуют только отец, явившийся за своей дочерью, и благородный человек, который — я в этом убежден — не откажется отпустить ее обратно.
— Сохрани меня Бог удерживать девушку против ее воли, я вовсе не хочу этого, святой отец! — возбужденно вскричал граф.
— Теперь вы убедились, генерал, — заметил миссионер, — я не ошибся в оценке благородства графа.
— Донья Анжела пришла в мой лагерь одна, по собственной воле. Она встретила у нас такой прием, которого заслуживала по своему положению. Донья Анжела свободна поступать, как ей будет угодно, и я не считаю себя вправе оказывать на нее хоть самое незначительное влияние. Я не отнимал дочери у отца и не могу ему ее возвратить, хотя он этого и вправе потребовать. Если донья Анжела захочет вернуться к своим, то ей никто не помешает, но если она предпочтет жить под моим покровительством, то никому не удастся отнять ее у меня силой.
Эти слова были произнесены таким решительным тоном, что у слушателей не осталось ни малейшего сомнения насчет того, что граф не задумается привести их в исполнение.
— Я должен добавить, господа, — продолжал граф, — что наша беседа не может иметь никакого значения, пока мы не выслушаем мнения доньи Анжелы. Я проведу вас к ней, и она объяснит вам свой взгляд на положение дела. Но предупреждаю: мы обязаны подчиниться ее воле, в чем бы она ни заключалась.
— Прекрасно, сеньор, — сухо ответил генерал, — это имеет свою хорошую сторону.
— Так идемте, — предложил граф.
И он повел их в хижину, где разместилась Анжела.
Молодая девушка сидела в кресле и занималась шитьем, рядом с ней была Виоланта. Увидя отца и его спутников, она вспыхнула, щеки ее зарделись румянцем, но румянец сейчас же сменился смертельной бледностью. Однако ей быстро удалось овладеть собой, она встала, молча сделала общий поклон и снова опустилась в кресло.
Генерал окинул ее гневным, но не лишенным нежности взглядом, затем резко обратился к миссионеру.
— Святой отец, — произнес он отрывисто, — скажите ей все сами, у меня на это не хватит сил.
Молодая девушка печально улыбнулась.
— Senor padre, — сказала она миссионеру, — спасибо вам за доброе намерение побеседовать со мной. Но все ваши убеждения не принесут никакой пользы. Я приняла определенное решение, и ничто не в силах его изменить. Я никогда не вернусь к своим близким.
— Несчастное дитя, — горько воскликнул генерал, — что толкает тебя на такой безумный поступок?
— Я глубоко ценю вашу доброту и нежность, отец, — грустно ответила ему дочь, — но они-то и привели меня в этот лагерь. Я не упрекаю вас, но судьба моя решена, и я готова ей подчиниться, не думая о последствиях.
Генерал нахмурился и гневно топнул ногой о землю.
— Анжела, ты у меня единственная, нежно любимая дочь, подумай, какую тень бросила ты на себя этим позорным бегством. Твоя репутация может навсегда погибнуть в общественном мнении.
Та презрительно улыбнулась в ответ.
— Это для меня безразлично, — сказала она, — я не принадлежу более к тому кругу людей, в котором вы вращаетесь. Отныне все мои горести и радости сосредоточены здесь, в этом лагере.
— Но ты забываешь обо мне. Неужели я, твой отец, потерял для тебя всякое значение?
Молодая девушка в нерешительности замолчала и опустила глаза в землю.
— Сеньорита, — кротко обратился к ней миссионер, — Бог проклинает детей, забывающих о своих родителях, возвратитесь к своему отцу, время еще не ушло, он протягивает вам руку, он вас призывает, вернитесь к нему, дитя мое. Отцовское сердце — неистощимый кладезь снисхождения, отец простит вас, может быть, даже простил.
Донья Анжела ничего не ответила, а только отрицательно покачала головой.
Генерал и миссионер были разочарованы. Дон Луи стоял в стороне, скрестив на груди руки и опустив голову на грудь.
— О! — пробормотал генерал, с трудом сдерживая свой гнев. — Над нашим родом тяготеет проклятие.
В эту минуту дон Луи выпрямился и сделал шаг вперед.
— Донья Анжела, — спросил он, отчеканивая каждое слово, — вы пришли сюда по побуждению собственного сердца?
— Да, — решительно ответила та.
— Значит, вы решили отказать в повиновении своему отцу, не слушая его приказаний и не сдаваясь на его просьбы?
— Да, — подтвердила девушка.
— Итак, вы навсегда отрекаетесь от своего положения в свете, невзирая ни на какие последствия?
— Да.
— Вы отрекаетесь от поддержки своего отца, отказываетесь от его попечения?
— Да, — слабо прошептала девушка.
— Отлично, теперь очередь за мной! — И, слегка поклонившись генералу, он продолжал, обращаясь уже к нему: — Мсье, несмотря на нашу взаимную ненависть и на все то, что может случиться впоследствии, честь вашей дочери останется незапятнанной.
— Чтобы это было так, — горько заметил генерал, — необходимо, чтобы кто-нибудь взял ее замуж.
— Я, граф Пребуа-Крансе, имею честь просить у вас ее руки.
Генерал в изумлении отступил назад.
— Вы говорите серьезно?
— Да.
— Я принимаю ваши слова, как новое оскорбление.
— Пусть так.
— Этот брак не остановит тех мер, которые я считаю необходимым принять против вас.
— Это для меня безразлично.
— Вы все-таки настаиваете на своей просьбе?
— Да.
— Хорошо, через четыре дня вы получите от меня ответ.
— Значит, в Магдалене?
— Да, в Магдалене.
Затем генерал обратился к дочери.
— Я не проклинаю тебя, — сказал он ей, — сам Бог не может освободить дочь от отцовского проклятия. Прощай. Будь счастлива.
— Святой отец, — граф повернулся к священнику, — я рассчитываю встретиться с вами в Магдалене.
— Я буду там, мсье, — печально ответил отец Серафим, — я предвижу, что может понадобиться мое утешение.
— Прощайте, дон Луи, — сказал генерал.
— Прощайте, — с поклоном ответил граф.
Генерал и миссионер сели верхом и удалились в сопровождении нескольких авантюристов, посланных проводить приезжих через все передовые посты французского отряда и оградить их от неприятностей.
Граф задумчиво глядел вслед уезжающим, затем медленно возвратился в дом.
На перекрестке трех дорог, соединяющих три главных города Соноры: Урес, Эрмосильо и Ариспе — почти на равном расстоянии от каждой из них расположена деревня Магдалена — важный в военном отношении стратегический пункт. Эта деревня сама по себе незначительна, но пользуется большой известностью благодаря своему красивому местоположению и отличным климатическим условиям.
Магдалена в плане представляет из себя продолговатый четырехугольник, ограниченный с одной стороны прозрачными водами Рио-Сан-Педро, впадающей в Рио-Хилу. Густой лес росных, рисциновых, перуанских и красных деревьев образует превосходную защиту от жгучих ветров пустыни, освежая атмосферу и наполняя воздух благоуханием. Под их листвой нашли приют тысячи колибри, кардиналов и иволог, оживляющих своим веселым щебетом этот восхитительный уголок, созданный Творцом среди пустыни как бы для того, чтобы усталый путешественник мог отдохнуть там и забыть обо всем, что пришлось ему перенести во время странствия. Храмовый праздник в Магдалене очень популярен по всей стране и справляется с большим оживлением. Продолжаясь несколько дней, он привлекает в деревню множество помещиков и поселян, стекающихся туда нередко из местностей, находящихся на расстоянии восьмидесяти и даже ста миль. Время проходит в обильных попойках, пульке и мескаль текут рекой. Пирушки сменяются различными играми, среди которых первое место занимает бой быков. Несмотря на большое стечение посторонней публики, праздник всегда проходит прилично, не нарушаясь никаким непристойным поступком.
Мексиканцы не отличаются злобным характером, но это народ невоспитанный, упрямый и страшно вспыльчивый.
Три дня спустя после событий, описанных нами в предыдущей главе, праздник в Магдалене был в полном разгаре. Но общее веселье неожиданно нарушилось. Весь народ толпой бросился к околице, отовсюду слышались шутки и оживленный смех; по словам, пойманным на лету и подхваченным бегущими, можно было догадаться, что произошло нечто странное.
Скоро раздались звуки рожка и на деревенскую улицу вступил отряд вооруженных людей, двигавшийся в строгом порядке, твердым и размеренным шагом.
Авангард состоял из десяти всадников на хороших лошадях, за ними выступал довольно многочисленный отряд, разбитый на отделения, по тридцать человек в каждом, над ними развевалось широкое знамя со словами «Независимая Сонора».
За пехотой шла артиллерия, состоявшая из двух пушек, запряженных мулами, затем — эскадрон кавалерии, вслед за которым длинной нитью тянулся обоз из фургонов и повозок.
Шествие замыкал арьергард из тридцати всадников.
В этой маленькой армии было не больше трехсот человек. Она пересекла деревню во всю длину, причем солдаты гордо и уверенно смотрели на любопытствующих жителей, теснившихся на всем их пути. Миновав деревню, отряд по знаку своего начальника остановился на перекрестке трех дорог. Немедленно последовал приказ расположиться лагерем.
Читатель уже, верно, догадался, что это был отряд французов под командой графа Пребуа-Крансе.
Нужно заметить, что хорошая выправка и доблестный вид отряда произвели прекрасное впечатление на жителей деревни, по всему пути его следования в воздух летели шляпы и платки и слышались крики «браво».
Графу, ехавшему в центре построения, все время приходилось раскланиваться направо и налево, что вызывало все новые и новые приветственные крики.
Ни один народ в мире не может поспорить с французами в их умении из всего извлекать пользу и ничем не пренебрегать для достижения своей цели.
Получив приказ разбить лагерь, солдаты тотчас принялись за дело; не прошло и двух часов, как под дружными усилиями авантюристов, употребивших в дело все, что было у них под руками, запестрел палатками и маскировочными укрытиями устроенный по последнему слову военного искусства лагерь.
Ни на минуту не забывая о том, что он находится в неприятельской стране, граф принял все необходимые меры предосторожности не только на случай внезапного нападения, но и на случай продолжительной осады.
С помощью фургонов, повозок и срубленных деревьев французы устроили нечто вроде стены и окопались широким рвом. Земля, взятая из этого рва, образовала довольно высокую насыпь. В центре, на особом возвышении, была разбита палатка командира, над которой развевалось знакомое уже читателю знамя, тут же находились и пушки.
Появление французов послужило хорошим предзнаменованием для жителей Соноры, привлеченных в Магдалену храмовым праздником. Нужно заметить, что французов ждали с часу на час. Несмотря на прокламации мексиканского правительства, называвшего их разбойниками и грабителями, жители не только не приняли никаких мер предосторожности, но встретили французов с распростертыми объятиями. Из этого не трудно заключить, что общественное мнение не ошибалось насчет истинных намерений французов и все понимали, на чьей стороне справедливость. Когда лагерь уже окончательно устроили, к одному из сторожевых постов подошли деревенские власти и от имени односельчан стали просить разрешения посетить французов на месте их стоянки.
Граф был в восхищении от такой просьбы: она служила хорошим знаком и подавала надежды на установление добрых отношений с жителями, и потому он немедленно дал просимое разрешение.
Де Лавиль во главе внушительного кавалерийского отряда из восьмидесяти всадников присоединился к графу в десяти милях от деревни. Дон Луи был уже давно знаком с капитаном из Гетцали и потому назначил его своим главным помощником, переложив на него решение всех второстепенных вопросов.
Де Лавиль с восторгом принял это доказательство доверия со стороны графа. Дон Луи с этого времени получил возможность все свое время посвятить обдумыванию плана предпринятой французами экспедиции. Он тотчас же удалился к себе в палатку, чтобы заняться вопросом о том, как привлечь под свои знамена население страны.
С того самого дня, когда генерал Гверреро посетил вместе с отцом Серафимом миссию, граф из чувства приличия не искал свидания с Анжелой, но все время не переставал заботиться о том, чтобы ничто не нарушало ее спокойствия. Молодая девушка оценила такое деликатное отношение и тоже не пыталась увидеться с ним. Путь из миссии в Магдалену она совершила в закрытой повозке, а теперь жила в отдельной хижине, выстроенной для нее на небольшом расстоянии от палатки графа.
Получив просимое разрешение, деревенские жители пришли к лагерю авантюристов, который с этого момента сделался для них местом прогулок. Они жаждали видеть смельчаков, не побоявшихся, несмотря на свою малочисленность, объявить войну мексиканскому правительству, и целыми толпами посещали место их расположения.
Авантюристы принимали гостей со своей обычной любезностью и той остроумной веселостью, которая так свойственна французам. Не прошло и нескольких часов, как они завоевали всеобщие симпатии, и жители невольно поражались их беспечностью и непоколебимой верой в благоприятный исход экспедиции.
Между тем уже наступала ночь, и солнце быстро склонялось к горизонту. Дон Корнелио, исполнявший обязанности адъютанта, подошел к палатке графа и доложил, что его желает видеть штабной офицер, приехавший с важным поручением.
Дон Луи приказал ввести его к себе в палатку. Прибывший немедленно вошел, и граф сейчас же узнал в нем полковника Суареса.
Тот был страшно изумлен, признав таинственного незнакомца, присутствовавшего в Гетцали при его переговорах с капитаном де Лавилем.
Удивление полковника вызвало невольную улыбку на лице дона Луи, он вежливо раскланялся с гостем и пригласил садиться.
После приветствия полковник приступил к делу.
— Граф, — начал он, — генерал Гверреро поручил мне передать вам письмо.
— Я уже слышал об этом, — ответил тот. — Вам, конечно, известно его содержание?
— Без сомнения, сеньор, более того, я кое-что должен передать вам на словах.
— Я готов вас выслушать.
— Я не задержу вас, сеньор, и прежде всего позвольте вручить вам письмо.
— Благодарю, — ответил граф, взял письмо и положил его на стол.
— Генерал дон Себастьян Гверреро, — продолжал полковник, — согласен отдать вам руку своей дочери, но он покорнейше просит поторопиться с совершением брачной церемонии.
— Я не вижу к тому ни малейшего препятствия.
— Кроме того, он желает, чтобы церемония, на которую генерал собирается пригласить всех своих родственников и друзей, непременно была совершена в Магдалене отцом Серафимом.
— На это, полковник, я имею кое-какие возражения.
— Слушаю вас, сеньор.
— Я ничего не имею против совершения церемонии отцом Серафимом, но настаиваю, чтобы этот обряд был совершен не в Магдалене, а у меня в лагере, из которого я не хочу и не могу удаляться.
Полковник нахмурил брови, но граф, не обратив на это никакого внимания, невозмутимо продолжал:
— Генерал может приглашать друзей и родственников, сколько ему будет угодно, но, к несчастью, мы с ним не в таких хороших отношениях, как хотелось бы, и потому нам обоим необходимо остерегаться. Ввиду этого я прошу генерала прислать мне десять заложников из лучших семейств государства. Они найдут у меня приличный и сносный прием, встретят радушное отношение. По окончании венчания и по уходу гостей я их немедленно отпущу. Я должен предупредить вас, полковник, что при малейшем подозрении в измене все заложники сейчас же будут расстреляны.
— О! — вскричал полковник. — Неужели вы не доверяете честному слову генерала Гверреро!
— Мсье, — сухо ответил граф, — к сожалению, я уже испытал на своей шкуре то, что вы называете мексиканской честностью. Оставим это в стороне. Это мои условия, и я не намерен делать ни малейшей уступки и равнодушно отношусь к тому, как примет их генерал.
— Хорошо, сеньор, — сказал полковник, смущенный решительным тоном графа, — я постараюсь в точности передать генералу ваши суровые условия.
Дон Луи поклонился.
— Но я не ручаюсь, что он их примет, — заметил полковник.
— Как угодно!
— Но неужели нельзя подыскать другого средства, чтобы уладить это дело?
— Я такого средства не вижу.
— Ну, а если генерал согласится на ваши условия, хотя это и маловероятно, укажите мне способ поскорее дать вам знать об этом.
— Пришлите ко мне отца Серафима и заложников.
— Когда же вам угодно назначить брачную церемонию?
— Два часа спустя после прибытия заложников.
— Позвольте мне удалиться, сеньор, чтобы передать ваш ответ моему командиру.
— Сделайте одолжение. Полковник вышел.
Граф, уверенный, что его ультиматум будет принят, приказал выстроить хижину, которая должна была служить капеллой, потом написал записку и послал ее с Корнелио к Анжеле.
Записка эта заключала в себе следующее:
Отослав записку, граф накинул плащ и вышел осмотреть посты и проверить, все ли часовые на своих местах.
Ночь была теплая и светлая, небо усеяно звездами, воздух наполнен благоуханием цветов, иногда до слуха графа долетали звуки веселой музыки из Магдалены.
Лагерь был безмолвен, авантюристы, утомленные продолжительным переходом, спали в своих шалашах, наскоро устроенных из древесных ветвей, лошади и мулы ели свой корм, часовые с ружьем на плече медленно ходили вдоль рвов.
Удостоверившись, что все в порядке, граф облокотился о насыпь и, устремив взгляд на расстилающуюся перед ним равнину, ничего не слышал и ничего не замечал. Он замечтался. Время от времени, когда перекликались часовые, он машинально приподнимал голову, но потом снова погружался в свои бесконечные мысли. Можно было подумать, что он спит.
В таком состоянии, полулежа на насыпи, пребывал он в продолжении почти двух часов, как вдруг почувствовал чью-то руку на своем плече.
Этого слабого прикосновения было достаточно, чтобы вернуть графа к окружающей действительности.
Он обернулся и увидал приподнимающуюся над насыпью голову человека.
Это был Курумилла.
— Тс-с! — прошептал вождь, приложив палец к губам. Граф кивнул головой и придвинулся поближе.
— Ну? — спросил он его еле слышно.
— Завтра на вас нападут.
— Ты уверен?
Индеец в ответ лишь улыбнулся.
— Когда?
— Ночью.
— В котором часу?
— За час до восхода луны.
— Кто?
— Бледнолицые.
— О-о!
— Прощайте.
— Ты уходишь?
— Да.
— Увижу я тебя еще?
— Может быть.
— Когда?
— Завтра.
— А Валентин?
— Он придет.
Этот лаконичный разговор утомил Курумиллу, ему редко приходилось так много говорить. Отрицательно помотав головой в знак того, что он больше не хочет продолжать разговора, индеец сполз с насыпи.
Граф смотрел, как он прополз змеей среди кустов, не произведя ни малейшего шороха.
Вся сцена произошла так быстро и так неожиданно, что граф спросил самого себя, уж не галлюцинация ли это?
Но вдруг до него донесся крик совы — это был условный сигнал между ним и Валентином. Он понял: Курумилла извещает его о своей безопасности и в то же время посылает ему последнее предостережение.
— Опять измена, — печально прошептал граф и поник головой.
Направляясь в Магдалену, граф Пребуа-Крансе имел в виду двоякую цель: во-первых, войти в сношения с богатыми асиендадос и мелкими ранчерос, недовольными мексиканским правительством, и попытаться привлечь их на свою сторону, указав на все выгоды независимости, а затем воспользоваться стратегическим положением Магдалены, чтобы держать генерала Гверреро в постоянном страхе, беспокоя его мнимыми атаками на каждый из трех важнейших городов Соноры.
Как только была объявлена война, генерал выпустил воззвание к населению Мексики, составленное в таких пышных выражениях, что только глупцы могли поддаться его влиянию.
Жители Соноры остались равнодушными к призыву своего правительства, не выразив ни малейшего желания вмешиваться в личное соперничество генерала, которое тот пытался возвести в степень национального вопроса. Жители Соноры отлично помнили, что когда французы высадились в их городе и проходили по его улицам, то поведение авантюристов было безупречно и не вызвало ни одной жалобы.
Генерал, видя неуспех своих начинаний, решил прибегнуть к другим средствам, он немедленно приступил к усиленному рекрутскому набору, а затем, не довольствуясь этим, заключил союз с индейцами племен яки и опата и усилил ими численность своей армии.
Он намеревался привлечь на свою сторону также и апачей, но те еще на забыли жесткого урока, полученного ими от французов, и ушли в свои прерии, не желая слушать никаких новых предложений.
Между тем генерал Гверреро успел собрать многочисленную армию, насчитывающую до двенадцати тысяч человек — цифра эта должна показаться огромной, если принять во внимание малочисленность французского отряда.
Нельзя обойти молчанием того факта, что генерал сильно побаивался французов, но старался маскировать страх постоянными передвижениями своих войск, не позволяя себе при этом близко подходить к французским аванпостам.
Он старательно следил за всеми действиями графа, чтобы быть в состоянии дать своевременный отпор его отряду.
Читателю может показаться странным, что жители Латинской Америки, почти поголовно принадлежащие к потомкам испанцев, до сих пор сохранили какой-то суеверный страх перед европейскими завоевателями, хотя со времени покорения прошло несколько столетий. Смелые подвиги первых героических авантюристов еще не забыты, и в эпоху борьбы за независимость не раз случалось, что при одном появлении небольшого испанского отряда тысячи мексиканских инсургентов обращались в постыдное бегство.
То же самое повторилось и теперь. Триста французских авантюристов, затерянных в чужой стране и не умевших даже объясниться на ее языке, удачно выдерживали натиск двенадцатитысячной армии, во главе которой стояли прославленные полководцы. Но этого мало, горсть французов не только заставляла трепетать всю Сонору, но в то же время наводила страх на центральное мексиканское правительство.
Неслыханная дерзость и безрассудство предпринятой графом экспедиции еще более усиливали внушаемый им страх. Затея дона Луи была до такой степени безумна, что рассудительные люди не допускали даже и мысли о том, чтобы граф действовал без союзников, которые ждали только удобного момента для открытого выступления.
Граф старательно поддерживал эти взгляды с помощью своих шпионов и лазутчиков. Смелость его атак, решительность всех действий и, наконец, взятие без единого выстрела Магдалены — все это увеличивало опасения мексиканского правительства и мешало ему начать энергичные военные действия.
Было около пяти часов утра, когда фрессада[99], закрывавшая вход в палатку графа, была кем-то приподнята снаружи и в палатку вошел человек.
Этот неожиданный визит разбудил графа, он протер глаза и, схватив пистолет, спросил твердым голосом:
— Кто тут?
— Это я! — отвечал гость. — Кто же может войти, кроме меня?
— Валентин! — радостно вскричал граф, отбрасывая пистолет в сторону. — Добро пожаловать, брат, я ждал тебя с нетерпением.
— Спасибо, — сказал охотник. — Разве Курумилла не предупредил тебя нынче о моем приходе?
— Да, — рассмеялся граф, — он сделал это, несмотря на свое обычное молчание.
— Таков уж у него характер. Ну, я пришел сообщить тебе кое-какие сведения, о которых случайно забыл сегодня утром, но это, кажется, к лучшему.
Граф спал совершенно одетым, завернувшись в сарапе.
— Садись на бутаку, — сказал он охотнику, — давай потолкуем.
— Лучше выйдем наружу.
— Как хочешь, — ответил ему Луи, подозревая, что охотник недаром предлагает прогуляться на воздухе.
Друзья вышли из палатки.
— Капитан де Лавиль, — обратился охотник к молодому человеку, ходившему взад и вперед перед палаткой, — дайте нам, пожалуйста, десять всадников для конвоя, атакже двух лошадей для меня и для графа.
— Сейчас?
— Если это возможно.
— Разумеется.
— Мы уезжаем из лагеря? — спросил Луи, когда они остались вдвоем.
— Да, мы едем в Магдалену, — сказал охотник.
— В настоящую минуту такая поездка не очень уместна.
— Почему?
— Я жду ответа от генерала.
— Ты спокойно можешь ехать, — с насмешливой улыбкой заметил охотник, — ответа ты все равно не получишь. Приезд полковника имел единственную цель — усыпить твою бдительность.
— О-о! Ты уверен?
— Абсолютно.
В эту минуту подъехал конвой.
Луи и Валентин вскочили на лошадей.
Было около шести часов утра. Поле казалось пустынным, при каждом порыве ветра деревья качали своими сырыми от обильной речной росы ветвями, и с них то и дело сыпался крупный дождь на кустарник. Солнце мало-помалу испаряло густой туман, поднимавшийся к небу, птицы, притаившиеся в листве, пробуждались и уже оглашали воздух своим пением.
Друзья ехали молча, несколько опережая свою свиту. Поводья их лошадей оставались не натянутыми, глаза всадников рассеянно блуждали по великолепному пейзажу, расстилавшемуся перед ними.
Скоро за поворотом дороги показались первые домики селения, весело выглядывавшие из густых зарослей флорибондуса и дикого винограда.
Луи поднял голову.
— Недурно, — проговорил он, как бы отвечая на собственный вопрос. — Генерал Гверреро ловко подшутил надо мной. Очевидно, полковник Суарес являлся только затем, чтобы разглядеть мой лагерь и узнать его расположение.
— Вне всякого сомнения.
— Куда же мы теперь едем?
— Смотреть петушиный бой.
— Смотреть петушиный бой? — удивленно спросил граф. Охотник многозначительно посмотрел на графа.
— Магдалена славится своими петушиными боями, которые устраивают в день храмового праздника.
— А-а! — равнодушно произнес Луи.
— Уверен, они тебя заинтересуют, — насмешливо добавил Валентин.
Граф понял, что его друг говорит все это только для вида, из боязни быть подслушанным, и перестал расспрашивать, надеясь на скорые объяснения.
Между тем они въезжали в Магдалену, дома уже начали отпирать, и их обитатели, только-только пробудившиеся от сна, весело приветствовали французов дружескими кивками головы.
Проехав две или три улицы, наши всадники по знаку Валентина остановились перед домом, не очень привлекательным на вид, который тем самым резко выделялся среди остальных зданий и невольно останавливал на себе внимание чужестранца.
— Здесь, — сказал охотник.
Друзья спешились. Валентин отдал строгий приказ всем остальным спутникам не сходить с лошадей и не трогаться с места до возвращения графа, затем он осторожно постучал в дверь, которая сейчас же отворилась. Граф и охотник вошли, и дверь снова захлопнула чья-то невидимая рука.
Войдя в дом, охотник провел своего товарища в квадратную комнату, затворил за собой дверь и запер ее на ключ, который сейчас же спрятал в карман.
— Делай, как я, — сказал он графу, и сняв с себя вигоневую шляпу и сбросив с плеч сарапе, облекся в плащ и надел на голову широкую соломенную шляпу. Граф последовал его примеру.
Оба старательно укутались в новые плащи и надвинули по самые глаза шляпы, затем через потайную дверь в стене они проникли в соседний дом, прошли его насквозь и, не встретив ни души, снова очутились на улице.
Между тем, вид Магдалены совершенно изменился. Улицы наполнились толпами народа, на каждом шагу дети и взрослые бросали петарды и пускали в воздух ракеты, отовсюду неслись веселые крики и раздавались взрывы громкого смеха.
Во всей Латинской Америке, а в Мексике в особенности, ни один сколько-нибудь приличный праздник не обходится без петард и фейерверков, этим знаменуется обыкновенно самый разгар праздников. Нам припоминается по этому поводу довольно характерный анекдот.
Через какое-то время после окончательного изгнания испанцев из Мексики король Фердинанд однажды утром обратился к одному богатому мексиканцу, находящемуся при дворе, со следующим вопросом:
— Сеньор Луи де Серда, что теперь делают ваши соотечественники в Мексике?
— Государь, — важно отвечал тот, почтительно кланяясь королю, — они бросают петарды.
— А! — произнес король и отошел в сторону.
Спустя несколько часов король снова подошел к дворянину — было около двух часов пополудни.
— Ну, — весело спросил он, — что же делают мексиканцы в настоящую минуту?
— Государь, — ответил мексиканец столь же важно, — они продолжают бросать петарды.
Король молча улыбнулся, но ничего не возразил. Вечером он в третий раз повторил свой прежний вопрос, и дворянин еще раз с невозмутимым хладнокровием ответил Фердинанду:
— Ваше величество, они все еще забавляются петардами, всей душой отдавшись этому занятию.
Тогда король уже не мог сохранять свою серьезность и разразился громким смехом. Факт этот интересен особенно потому, что король Фердинанд никогда не отличался веселым нравом.
В характере мексиканцев следует отметить три черты: любовь к верховой езде, страсть к зрелищам вроде петушиного боя и увлечение бросанием петард. Нам кажется, что последняя особенно сильно укоренилась у них — трудно даже сказать, какое громадное количество пороха идет для приготовления этих метательных снарядов.
Итак, по всем улицам и площадям Магдалены раздавались непрерывные взрывы петард, на каждом шагу они попадали под ноги наших героев, но те не обращали на них ни малейшего внимания, так как уже успели хорошо освоиться с мексиканскими обычаями. Они с трудом пробирались среди пестрой толпы, состоявшей из индейцев, негров, метисов, самбо[100], испанцев, мексиканцев и североамериканцев, которые в буквальном смысле веселились до упаду.
Наконец друзья добрались до узенького переулка и здесь остановились.
— Как?! — сказал Луи. — Значит, мы действительно приехали смотреть петушиный бой?
— Конечно, — с улыбкой ответил Валентин. — Положись на меня, я уверен, ты непременно заинтересуешься.
— Странная, однако, идея пришла тебе в голову, — возразил граф, беспечно пожимая плечами.
— Ладно, ладно, — со смехом сказал Валентин, — там будет видно… Однако мы уже у цели нашего путешествия.
Разговор на этом прервался.
Все слои мексиканского общества одинаково страстно увлекаются верховой ездой, устройством фейерверков и петушиными боями. В этих трех пунктах сходятся интересы президента республики и простого гражданина, командира целой армии и ее рядового, высшего служителя церкви и скромного пономаря. Черные, белые, метисы и индейцы — словом, все население страны неудержимым потоком стремится поглядеть петушиный бой, имеющий для них особенно притягательную силу.
Арены для петушиных боев устраиваются следующим образом. Выбирают большую площадку позади какого-нибудь дома и огораживают ее забором. Посредине воздвигается круглый амфитеатр от пятидесяти до шестидесяти футов в диаметре, стены его редко имеют меньше двадцати футов в высоту, они строятся из кирпичей, тщательно оштукатуренных твердым цементом.
Внутри здания расположены шесть рядов скамеек.
До самого открытия дверей амфитеатра никто не знает, какие петухи выступят бойцами в предстоящем состязании.
Но вот публику впустили на места, все петухи принесены, спортсмены покупают себе по одному бойцу и передают их в руки дрессировщика, дав ему при этом нужные указания.
Конечно, во всех этих распоряжениях не заключается ничего особенного. За несколько дней до боя петухов лишают шпор и заменяют их искусственными, сделанными из острых стальных пластинок длиной почти в три дюйма[101], шпоры эти бывают загнутой формы и имеют вид острого стального ножичка. Они прочно прикрепляются к ноге боевой птицы при помощи особых застежек.
Дрессировщики пускают полностью снаряженных петухов на арену, где птицы прогуливаются на глазах у всей публики, которая при этом имеет возможность заключать пари.
Нередко пари достигают очень большой суммы и влекут за собой полное разорение своих участников.
В ту минуту, когда французы вошли в амфитеатр, состязание уже давно началось, все лучшие места были заняты, зрители теснились вокруг арены, желая получше рассмотреть все перипетии происходившей перед их глазами борьбы.
Так как наши герои явились сюда не затем, чтобы принимать активное участие в увеселении, то они скромно расположились на самой задней скамейке, где ютились все, у кого не было средств держать пари, но был живейший интерес к самому состязанию. Эти люди гневно и завистливо поглядывали на богатых, которые в сильном возбуждении сопровождали громкими восклицаниями каждый выдающийся момент борьбы.
В описываемый нами момент царила страшная суматоха, и взоры всех были прикованы к арене, где случилось нечто необычайное: один петух победил подряд девять соперников.
Французы ловко воспользовались возбужденным состоянием зрителей и незаметно пробрались на намеченные заранее места.
Спустя минуту Валентин закурил маисовую папироску и наклонился к уху молочного брата.
— Подожди меня здесь, — сказал он, — я сию же минуту вернусь обратно.
Луи утвердительно кивнул головой. Валентин с равнодушным видом поднялся со своего места, беспечно спустился вниз и, держа папироску во рту, смешался с толпой зрителей, заполнявших места вокруг арены.
Граф несколько минут внимательно следил за ним, но скоро потерял из виду, так как Валентин совершенно затерялся в толпе.
Внимание всех присутствовавших было обращено на арену, где происходило привлекательное, но жестокое зрелище, даже граф в конце концов стал находить некоторое удовольствие в этом любопытном зрелище.
Схватки быстро следовали одна за другой, приводя к различным развязкам, но все они страшно волновали публику. Графа уже начало волновать продолжительное отсутствие молочного брата — со времени его ухода прошло около часа — когда тот внезапно появился прямо перед ним.
— Ну? — спросил его граф.
— Ну? — по-испански сказал Валентин. — Я оказался прав, и петухи сеньора Родригеса — просто чудо, подойдем поближе, ты сам убедишься, что это очень любопытно.
Граф молча встал и последовал за Валентином.
Все так увлеклись петушиным боем, что никому не было дела до переодетых французов, и они вышли из арены, не обратив на себя ничьего внимания.
Валентин остановился у темного коридора, который вел во внутренние покои дома.
— Слушай, Луи, — проговорил он еле слышно, — пора сообщить тебе наконец, зачем, собственно, я привел тебя сюда.
— Говори же, я слушаю, — ответил граф.
— С тех пор как я выехал из миссии, я не оставался праздным, как, надеюсь, ты сам понимаешь. Я разъезжал по окрестностям и навестил всех богатых и уважаемых обитателей Соноры. Всем им я растолковывал цель предпринятой тобой экспедиции и указывал на выгоды, которые они получат, если согласятся поддержать или даже присоединиться к нам. Праздник Магдалены пришелся очень кстати, так как дает нам возможность собраться, не возбудив никаких подозрений со стороны мексиканского правительства. Единственный дом, в котором многочисленное собрание пройдет незамеченным, — это тот, где мы находимся в данную минуту. И вот сегодня я назначил свидание с недовольными правительством, их очень много. Все это народ почтенный, богатый, следовательно, пользующийся известным влиянием в государстве. Они уже ожидают твоего прихода, и я сейчас представлю тебя. Ты теперь сам объясни им свои намерения, а они пусть выставят те условия, на которых согласятся присоединиться к тебе. Но, брат, будь осторожен, не забывай ни на минуту — ты имеешь дело с мексиканцами, не доверяй их словам и обещаниям. Можешь не сомневаться: лишь успех привлечет их к тебе, в случае же неудачи им ничего не стоит не только покинуть, но и выдать тебя, если, конечно, эта подлость принесет им какую-нибудь выгоду. Теперь поступай как хочешь. Если тебе не нравится то, что я задумал, я тотчас отпущу их. Ты нисколько не будешь скомпрометирован.
— Нет, — решительно отвечал граф, — теперь уже слишком поздно, да и глупо колебаться или отступать. Я должен продолжать начатое во что бы то ни стало. Пойдем же к нашим новым союзникам.
— Идем.
Коридор привел их к закрытой двери. Валентин постучал три раза эфесом шпаги.
— Кто там? — послышался из комнаты голос.
— Тот, кого вы давно ожидаете, хотя и не вполне уверены в его приходе.
— Добро пожаловать, — послышался ответ.
Тотчас дверь отворилась, Валентин и Луи вошли, и дверь захлопнулась за ними.
Они очутились в большом помещении, с выбеленными стенами и земляным полом. Вся мебель состояла из простых деревянных лавок. Народу было много, человек пятьдесят. Присутствовали и священники. На окнах висели красные ситцевые занавески, так что проходившие мимо дома не могли и подумать о том, что происходило в его стенах.
При появлении Валентина и графа все присутствующие встали и почтительно поклонились.
— Господа, — сказал охотник, — я исполнил свое обещание и привел графа Пребуа-Крансе, который согласился выслушать ваши предложения.
Все привстали и церемонно поклонились графу. Тот отвечал со свойственной ему обходительностью.
В это время к охотнику подошел мужчина средних лет, одетый в великолепный костюм богатого асиендадо, с умным, выразительным лицом.
— Извините, — сказал он, обращаясь к Валентину с легкой усмешкой, — кажется, вы допустили небольшую ошибку.
— Будьте добры, укажите какую, дон Анастасио, — отвечал охотник. — Я, по правде сказать, не понимаю, на что именно вы намекаете.
— Вы сказали, что граф пришел выслушать наши предложения.
— Ну, и что же следует из этого?
— Вот тут-то вы и ошибаетесь, дон Валентин.
— Так в чем же моя ошибка, дон Анастасио?
— Мне кажется, нам незачем делать предложения графу, наоборот, мы должны выслушать то, что он сам предложит нам.
Всеобщее одобрение было очевидным, и дон Луи понял, что ему пора вмешаться.
— Господа, — начал он, поклонившись присутствующим, — надеюсь, мои объяснения снимут все вопросы и мы отлично поймем друг друга.
— Говорите, говорите, граф, — раздалось со всех сторон.
— Не буду входить во все подробности дела, тем более что многое касается лишь меня. Не буду распространяться и о том, как и с какой целью я приехал из Гуаймаса и как мексиканское правительство со свойственным ему бесстыдством не исполнило ни одного из своих обещаний, данных мне, объявило меня врагом отечества, лишило покровительства закона и, наконец, оценило мою голову, как какого-нибудь разбойника или убийцы. Рассказ об этом отнял бы у нас слишком много времени, да, по всей вероятности, вам уже многое известно и без моего рассказа.
— Граф, — прервал его тот же асиендадо, — мы очень сожалеем обо всем случившемся, нам стыдно за наше правительство.
— Ваше сочувствие особенно дорого, ибо из него я могу заключить, что вы знаете меня и не обращаете внимания на прокламации правительства. Итак, без всяких околичностей перехожу к сути дела.
— Внимание, senores caballeros, — послышались голоса, — слушаем графа.
Граф подождал, пока все не успокоились.
— Господа, — продолжал он, когда воцарилось абсолютное молчание, — Сонора самая плодородная и самая богатая провинция не только в Мексике, но и во всем мире. От конфедерации Мексиканских Соединенных Штатов ее отделяют высокие горы и обширные пустоши, так что по своему положению она может выйти из состава мексиканского государства и стать независимой. Сонора настолько богата, что не только не нуждается в других провинциях, но сама их кормит и обогащает избытком своих трудов. И вот эту-то страну, так щедро одаренную природой, правительство сумело своими непродуманными мерами превратить в пустыню. Большая часть ее территории остается необработанной, ибо мексиканское правительство, великолепно умеющее пользоваться дарами ее земли, золотом ее россыпей, не может защитить ее от врагов. С каждым годом набеги
— Да, да! — вскричали несколько человек. — Вы правы, граф!
— Завоевание, о котором я говорю вам, неизбежно. Подумайте, господа, о его результатах. С вашей страной случится то же, что и со всеми другими, которыми они уже успели завладеть. Не сохранится ни ваш язык, ни ваши нравы, ни, наконец, ваша религия. Вспомните о Техасе и представьте, что такая же участь ожидает и вас.
Все сознавали справедливость слов графа, со всех рядов слышались гневные возгласы.
— Но у вас есть средство избавиться от грядущего ужасного несчастья, — продолжал граф, — это средство в ваших руках и зависит только от вас самих.
— Говорите, говорите! — воскликнули все разом.
— Провозгласите открыто свою независимость, решительно отделитесь от Мексики, образуйте сонорийскую конфедерацию и призовите к себе французских эмигрантов из Калифорнии. Уверяю вас, они откликнутся на призыв и придут к вам не только для того, чтобы помочь завоевать независимость, но и чтобы поддерживать ее, защищать от внешних и внутренних врагов. Французы будут вашими братьями, они исповедуют с вами одну религию, их обычаи напоминают ваши, не забывайте того, что вы принадлежите к одной расе с ними, вам легко будет понять друг друга. Они защитят страну от вторжения североамериканцев, заставят индейцев уважать границы и принудят мексиканцев признать за вами права на свободу.
— Да, все это очень хорошо, — заметил один из присутствующих, — только что же потребуют сами французы, если мы их призовем?
— Права возделывать ваши необработанные земли, населить ваши пустыни. Они принесут вам культуру, искусства, промышленность, обогатят ваши города и села. Вот все, чего они просят. Неужели это много?
— Нет, конечно, это не много, — заметил среди всеобщего одобрения дон Анастасио.
— Но, — возразил другой, — можем ли мы быть уверены, что французы исполнят обещания и не станут злоупотреблять своей силой? Кто поручится, что они в свою очередь не станут нам диктовать свои законы?
— Я ручаюсь. Я от их имени буду вести с вами переговоры и возьму на себя ответственность за все.
— Ваш план заманчив, граф, — заговорил от имени всех дон Анастасио. — Мы прекрасно понимаем наше положение. Вы не преувеличиваете ни его ненадежности, ни опасностей, угрожающих нам. Но смущает одно обстоятельство: имеем ли мы право втянуть во все ужасы гражданской войны нашу несчастную, уже наполовину разоренную страну? Ведь у нас ровно ничего не готово для энергичного сопротивления. Мексиканское правительство слабо для добра, но оно всегда найдет достаточно сил для зла. Оно сумеет навербовать значительное войско и уничтожить нас. Генерал Гверреро — опытный офицер, это холодный, жестокий человек, который не остановится ни перед какой крайностью, как бы ужасна она не была, для того, чтобы задушить нас. Посмотрите, за несколько дней он собрал против вас значительную армию, в предстоящей борьбе он выставит против каждого из ваших солдат целый десяток. Как ни храбры французы, они не смогут противостоять такой тле, а между тем, если вы проиграете сражение, для вас все кончено. Всякое вооруженное сопротивление будет невозможно. Подумайте, что будет с нами, если вы увлечете и нас в своем падении, ведь мы дети этой страны, у нас здесь семьи, наши состояния, мы в ином положении, чем вы. У вас всегда есть средство к спасению — это бегство. Вы, конечно, граф, сами сознаете серьезность этих соображений, которые заставляют нас действовать с величайшей осторожностью. Необходимо зрело обдумать весь план перед тем, как мы решимся свергнуть ненавистное мексиканское иго. Боже упаси вас от той мысли, что мы так говорим из малодушия или из слабости — нет, мы боимся потерять последнюю свободу, которую у нас еще не отняли из-за политических соображений.
— Господа, — отвечал граф, — я отлично понимаю причины, предъявленные вами, но как бы ни были серьезны ваши соображения, мы собрались здесь для другого. Цель этого собрания — заключить союз и сообща вести наступательную и оборонительную войну. Так ли я говорю?
— Конечно…
— Не будем же поступать так, как купцы, которые теряют время на расхваливание достоинств своего товара. Лучше приступим прямо к делу и будем говорить друг с другом вполне откровенно. Итак, скажите без всяких уверток: на каких условиях вы соглашаетесь помогать мне и как велико число людей, на помощь которых я могу рассчитывать?
— Вот это хорошо сказано, граф, — подхватил дон Анастасио. — На вопрос, так ясно поставленный, мы ответим не менее ясно. Мы нисколько не сомневаемся в мужестве и военном искусстве ваших солдат, нам известна храбрость французов. Но ведь вас мало, и притом у вас кет точки опоры. Овладейте одним из трех важнейших городов Соноры, тогда вы будете уже настоящими солдатами, настоящей армией, а не кучкой авантюристов. Тогда все будут смотреть на предпринятую вами экспедицию, как на серьезное дело, а мы не побоимся заключить с вами договор.
— Хорошо, господа, я понимаю вас, — холодно отвечал граф. — Ну, а в случае, если нам удастся овладеть одним из городов, о которых вы говорите, я могу рассчитывать на вашу помощь?
— Безусловно, да!
— А сколько людей вы отдадите в мое распоряжение?
— Шесть тысяч через четыре дня, а через неделю и всю Сонору.
— Вы обещаете это?
— Клянемся! — поддержали все с энтузиазмом.
— Господа! Через две недели я назначу вам свидание в одном из трех главных городов Соноры… Исполнив свое обещание, я потребую выполнения вашего.
Мексиканцы пришли в восхищение от таких благородных и смелых речей.
Граф обладал какой-то непонятной чарующей силой, и каждое его слово производило сильное впечатление.
Присутствующие один за другим подходили пожать его благородную руку и уверить в своей преданности.
Когда все вышли, Валентин обратился к графу с вопросом, доволен ли он.
— Кто обладает достаточной силой, чтобы взять власть над этим народом? — проговорил граф, скорее отвечая на собственную мысль, чем на вопрос охотника.
Переодевшись, они возвратились к своему конвою. Толпа кричала всадникам: «Да здравствуют французы!»
— Если меня расстреляют в один прекрасный день, — с горечью сказал Луи, — им это будет стоить лишь одного слова-Валентин молчал. Он сознавал всю справедливость слов графа.
Донья Анжела только что проснулась, яркий солнечный луч весело скользнул по ее очаровательному личику и заставил открыть глаза. Она полулежала в гамаке, опустив голову на ладонь правой руки, и задумчиво смотрела на свою туфельку, которую беспечно подбрасывала стройной ножкой.
Камеристка Виоланта сидела на табурете рядом со своей госпожой и приводила в порядок отдельные предметы ее туалета.
Наконец Анжела стряхнула с себя вялость, и на ее розовых губках показалась улыбка.
— Сегодня, — прошептала она, кокетливо покачивая головой.
С этим словом были связаны все мысли молодой девушки, ее радость, любовь, счастье, вся ее жизнь.
Она снова задумалась, предоставив себя, сама того не замечая, нежным заботам камеристки.
Снаружи послышались шаги, заставившие Анжелу поднять голову.
— Кто-то идет, — сказала она. Виоланта вышла, но почти тотчас же вернулась назад.
— Ну?
— Дон Корнелио просит позволения сказать вам пару слов, — ответила камеристка.
Молодая девушка озабоченно нахмурила брови.
— Что ему нужно? — проговорила она.
— Не знаю.
— Этот человек мне очень не нравится.
— Я скажу, что вы не можете его принять.
— Нет, — живо возразила девушка, — пусть он войдет.
— Зачем же, если он вам не нравится?
— Я предпочитаю с ним увидеться, хотя этот человек внушает мне какой-то необъяснимый страх.
Камеристка покраснела и отвернулась, но сейчас же постаралась взять себя в руки.
— Но он очень предан дону Луи и вам, сеньорита.
— Ты в этом уверена? — спросила Анжела, пристально взглянув на свою камеристку.
— Нет, но мне так кажется, до сих пор он держал себя вполне безупречно.
— Конечно, — задумчиво произнесла молодая девушка, — но что-то в глубине сердца говорит мне, что он меня ненавидит, при виде его я испытываю непреодолимое отвращение. Я не могу объяснить, что со мной происходит. Несмотря на доводы рассудка, я не могу без содрогания выносить взгляд этого человека. Но взгляд — такая вещь, которую ни один человек не в силах изменить и в которой отражается вся его душа. Взгляд дает нам возможность отличать друзей от врагов. Но, наверное, дон Корнелио ждет с нетерпением. Пригласи его войти.
Виоланта поспешила исполнить приказание своей госпожи. Дон Корнелио появился с ослепительной улыбкой.
— Сеньорита, — сказал он, грациозно кланяясь молодой девушке, на что она молча кивнула, не меняя положения в гамаке, — простите за беспокойство, но вас желает видеть один уважаемый священник, французский миссионер.
— Как зовут этого миссионера, дон Корнелио?
— Кажется, отцом Серафимом, сеньорита.
— Почему же он не обращается к дону Луи?
— Он так и хотел поступить сначала.
— И что же?
— Но граф, — продолжал дон Корнелио, — еще с восходом солнца уехал из лагеря вместе с доном Валентином и до сих пор не возвращался.
— Куда же отправился дон Луи в столь ранний час?
— Я затрудняюсь ответить вам, сеньорита, знаю только одно: граф выехал в направлении Магдалены.
— Разве случилось что-нибудь новое?
— Мне ничего неизвестно, сеньорита.
Несколько секунд длилось общее молчание. Анжела погрузилась в раздумье. Затем она продолжала:
— Не догадываетесь ли вы, дон Корнелио, зачем хочет меня видеть этот миссионер?
— Мне ничего не известно, сеньорита.
— Так попросите его войти, я буду рада с ним побеседовать. Виоланта, не дожидаясь ответа дона Корнелио, подняла занавес, закрывавший вход в палатку.
— Пожалуйте, святой отец, — сказала она. Вошел миссионер.
Анжела встретила его почтительным поклоном и жестом пригласила сесть.
— Вы хотите поговорить со мной, святой отец? — спросила она.
— Да, мадемуазель, — ответил тот, кланяясь молодой девушке.
— Я готова вас выслушать.
Миссионер посмотрел вокруг себя, дон Корнелио и камеристка уловили этот взгляд и тотчас же вышли из палатки.
— Эта девушка так мне предана, что вы могли бы говорить при ней.
— Боже сохрани меня, мадемуазель, подрывать ваше к ней доверие, но позвольте дать вам совет.
— Пожалуйста.
— Иногда опасно доверять тайну людям, стоящим ниже вас по развитию, или своим подчиненным.
— Это отчасти справедливо, но прошу вас объяснить мне цель своего визита.
— Я крайне сожалею, мадемуазель, что огорчил вас, простите мне мое нескромное замечание, дай Бог, чтобы я ошибался.
— Нет, нет, святой отец, я вовсе не нахожу ваше замечание нескромным, я избалованный ребенок и сама должна просить у вас прощения.
В эту минуту послышался лошадиный топот. Камеристка приподняла занавеску.
— Дон Луи возвращается, — сказала она.
— Пусть он сейчас же идет сюда! — вскричала Анжела. Миссионер посмотрел на нее нежным взглядом, в котором сквозило сострадание.
Спустя несколько минут в палатку вошли дон Луи и Валентин.
Охотник приблизился к миссионеру и обменялся с ним горячим рукопожатием.
— Вы приехали сюда от генерала, святой отец? — оживленно спросил граф.
— Увы, нет, ваша светлость, — ответил тот. — Генерал даже не подозреваете моем посещении вашего лагеря, иначе он едва ли допустил бы это.
— Что хотите вы сказать? Объясните, ради Бога!
— Увы, я пришел удвоить вашу печаль. Генерал никогда и не думал давать согласие на вашу свадьбу с его дочерью, я не имею права рассказывать вам о том, что мне довелось видеть и слышать — этого мне не позволяет мое звание, но я француз, ваш соотечественник, и долг обязывает меня предупредить об измене, которая угрожает вам отовсюду. Генерал хочет усыпить вашу бдительность ложными обещаниями, чтобы тем вернее нанести решительный удар.
Луи опустил голову.
— С какой же целью вы пришли сюда? — спросил он отца Серафима.
— Я явился сюда предупредить вас. Генерал хочет забрать свою дочь, не пренебрегая никакими средствами. Позвольте указать вам на то обстоятельство, что при настоящих условиях пребывание молодой девушки в вашем лагере не только сопряжено с опасностью лично для вас, но и ложится несмываемым пятном на ее честь.
— Святой отец! — вскричал граф.
— Выслушайте меня до конца, — холодно заметил миссионер, — я далек от мысли сомневаться в вашей порядочности или упрекать мою духовную дочь, но вы бессильны заставить замолчать своих врагов и положить конец пересудам на ваш и ее счет. К сожалению, ваш образ действий дает пищу этим превратным толкам.
— Но что же мне делать? Где найти средство противостоять злой молве?
— Такое средство существует.
— Укажите его, святой отец.
— Вы должны жениться на своей невесте.
— Это мое самое большое желание.
— Дайте мне закончить… Но обвенчаться вы должны не здесь. Обряд бракосочетания, совершенный без всякой пышности, в лагере авантюристов, может вызвать только насмешки…
— Но…
— Вы должны обвенчаться в городе, на глазах у всего народа, при звоне колоколов и громе ружейных залпов, которые докажут, что бракосочетание совершено с должной торжественностью.
— Справедливо, — заметил Валентин, — отец Серафим прав, тогда всем станет очевидно, что донья Анжела выходит не за презренного разбойника, а за победителя, с которым нужно считаться. Она будет женой не авантюриста, а освободителя Соноры, и все, кто теперь порицает ее, первые будут перед ней заискивать.
— Да, да, это правда, — горячо воскликнула молодая девушка. — Спасибо вам, святой отец, за ваш приезд, я сознаю свой долг и должна его исполнить. Кто осмелится порицать жену спасителя всей страны?
— Но, — возразил граф, — это средство является только побочным. Свадьбу еще нельзя устроить, и потребуется две недели, а может быть, и целый месяц, пока я возьму приступом какой-нибудь город. До тех пор донья Анжела должна будет по-прежнему оставаться в моем лагере.
Все с беспокойством посмотрели на священника.
— Нет, — ответил тот, — я берусь найти убежище для мадемуазель, если только она этого пожелает.
— Убежище? — переспросила девушка и бросила вопросительный взгляд на миссионера.
— Да. Правда, оно не отличается роскошью и недостойно принять вас под свой кров, но зато там вы будете в полной безопасности, — сказал священник. — Семья, в которой вы поселитесь, состоит из добрых, почтенных людей. Они сочтут за счастье принять вас у себя.
— Далеко ли отсюда живет это семейство? — живо спросила молодая девушка.
— На расстоянии двадцати пяти с лишним миль отсюда в сторону Гуаймаса, который составит цель французской экспедиции.
Отлично понимая, в чем дело, Анжела лукаво улыбнулась проповеднику.
— Senor padre, — сказала она, — я знаю вас уже давно и привыкла считать за святого человека. Даже если бы я видела вас впервые, то поверила бы безусловно, наблюдая, с какой дружбой и почтением относится к вам дон Валентин. Я на вас полагаюсь, отлично понимая всю неуместность моего пребывания в этом лагере. Располагайте мной, я готова следовать за вами.
— Дитя мое, — ответил тот с видимым умилением, — сам Бог внушил вам эти слова. Печаль, которую причинит вам разлука с графом, бесследно исчезнет, когда вы снова с ним встретитесь, никто не осмелится помешать вашему союзу, и он не только восстановит вас в общественном мнении, которым нельзя не дорожить, но и придаст вашей репутации такой блеск, который нельзя будет затмить.
— Поезжайте же, донья Анжела, если этого требуют наши интересы, — сказал граф, — я вверяю вас заботам этого достойного человека, но, клянусь Богом, не пройдет и пятнадцати дней, как мы снова будет вместе.
— Я принимаю ваше обещание, дон Луи, оно даст мне сил перенести эту тяжелую разлуку.
— Когда думаете вы выехать? — спросил Валентин.
— Сию же минуту! — вскричала девушка. — Мы должны уметь владеть собой и в радости, и в печали. Разлука неизбежна, нужно идти ей навстречу.
— Отлично сказано, — заметил Валентин. — Право, донья Анжела, я еще раз заявляю, что вы смелая девушка и что я люблю вас за это от всей души, как родную сестру.
Анжела не могла удержаться от улыбки при таком восторженном отношении к ней охотника. Тот продолжал:
— Черт возьми! Но нам следует позаботиться о конвое.
— Зачем? — удивленно спросил священник.
— Вы меня умиляете! Нужно же защитить вас от неприятельских мародеров.
— Друг мой, лучшей охраной послужит нам общее уважение.
— Для вас лично — да, но вы забываете, что с вами поедут еще и две женщины, которых почти никто не знает в лицо.
— Да, правда, — просто ответил тот, — об этом я не подумал. Как же быть?
Анжела рассмеялась.
— Охота вам, господа, беспокоиться из-за пустяков. Святой отец сказал, что лучшей охраной для него послужит его одежда, ведь и друзья, и враги питают уважение к его сану.
— Это правда, — добавил тот.
— В таком случае дело решается очень просто. Если отец Серафим согласится, то я и моя камеристка переоденемся в монашеское платье, под которым нас трудно будет узнать.
Отец Серафим глубоко задумался над этим предложением.
— Я не вижу никаких серьезных препятствий к этому переодеванию, — сказал он через несколько минут, — при настоящих обстоятельствах оно позволительно, так как производится с благой целью.
— Но где достать монашескую одежду? — полушутливо, полусерьезно заметил граф. — Должен сознаться, в моем лагере ее не сыщешь.
— Я беру это на себя, — сказал Валентин, — и пошлю надежного человека в Магдалену, он быстро исполнит мое поручение, а тем временем донья Анжела приготовится к отъезду.
Все согласились и оставили молодую девушку собираться в путь.
Не прошло и часа, когда Анжела и Виоланта вышли из своей палатки, одетые в монашеское платье, приобретенное доном Корнелио в Магдалене. Надвинув на лоб широкополые шляпы, они сели на лошадей и вместе с отцом Серафимом выехали на дорогу, сопровождаемые горячими пожеланиями друзей.
Виоланта и дон Корнелио как-то особенно переглянулись друг с другом на прощание, но это совершенно ускользнуло от внимания дона Луи и Валентина, иначе они бы глубоко призадумались над таким фактом.
— Я очень неспокоен, — пробормотал дон Луи, печально покачивая головой. — Мы дали им очень слабый конвой.
— Успокойся, — сказал Валентин, — я уже позаботился об этом.
— О! Ты никогда ни о чем не забудешь, брат.
— Это мой долг. Но подумаем лучше о себе. Скоро наступит ночь, а мы еще не приняли никаких мер предосторожности против внезапного нападения.
— Ведь ты знаешь, я совершенно не знаком с подробностями твоего плана, за исключением того, что мне вкратце сообщил Курумилла.
— Чтобы рассказать о всех деталях, потребуется немало времени, а нам нужно действовать сейчас же.
— Есть ли у тебя определенный план?
— Да, если только он увенчается успехом, то люди, желающие захватить нас врасплох, будут посрамлены.
— Послушай, брат, я вполне полагаюсь на тебя и делаю это тем охотнее, что хочу предпринять решительное наступление. Мы и так слишком долго стоим в Магдалене.
— Отлично. Можешь ли ты дать в полное мое распоряжение пятьдесят человек?
— Бери себе столько, сколько захочешь.
— Мне нужно только пятьдесят решительных людей, знакомых с приемами ведения войны в прериях. Я хочу обратиться к капитану де Лавилю и попросить его выбрать самых надежных солдат из числа тех, которых он привел с собой из Гетцали.
— Хорошо, мой друг, пока ты будешь приводить в исполнение свой план, я распоряжусь расставить двойные патрули вокруг лагеря.
— Это не мешает сделать. А теперь до свидания, до завтра.
— До свидания! Они расстались.
Подходя к палатке капитана де Лавиля, Валентин заметил дона Корнелио, который, стараясь держаться как можно непринужденнее, выходил из лагеря. Охотник машинально стал следить за ним глазами. Через минуту он потерял его из виду, так как тот скрылся за небольшой рощицей. Скоро он появился оттуда, но уже верхом на лошади, и во весь опор поскакал в сторону Магдалены.
— Э-э, — задумчиво пробормотал Валентин, — что понадобилось дону Корнелио в Магдалене? Надо будет спросить его об этом.
И охотник вошел в палатку капитана. Они немедленно занялись обсуждением плана охотника, составленного им с целью помешать нечаянному нападению мексиканцев. Впоследствии мы увидим, в чем заключался проект Валентина, а пока возвратимся к отцу Серафиму и донье Анжеле.
Американская природа особенно грандиозна по вечерам, часа через два после заката солнца. Ночная тень окутывает деревья, и они принимают необыкновенно величественный вид, вода в реках течет с глухим шумом, ночные птицы со зловещим свистом прорезывают воздух, хищные звери, пробужденные в своих никому не известных берлогах, приветствуют мрак радостным воем — ночью они чувствуют себя царями пустыни. В воздухе витает что-то таинственное, и человек невольно испытывает суеверный страх.
Отец Серафим ехал в сопровождении молодых девушек по склону высокой горы, поросшей густым лесом. С тех пор как выехали из лагеря, они ни разу не останавливались.
Дорожка была протоптана мулами и извивалась змеей по склону горы. Она была до такой степени узка, что две лошади еле-еле могли идти по ней рядом. Но лошади путешественников шли твердо, не спотыкаясь, тогда как необученные животные едва ли решились бы ступить на эту тропинку.
Луна еще не вставала, тучи заволокли небо и не пропускали блеска ни одной звездочки. Темнота стояла абсолютная, но в данном случае она была очень кстати — если бы путешественники могли видеть то место, где они находились, ту пропасть, над которой, можно сказать, они висели, легко могло случиться, что у них не хватило бы смелости продолжать путешествие, или, еще того хуже, они почувствовали бы головокружение.
Отец Серафим и донья Анжела ехали рядом, Виоланта — несколько позади.
— Святой отец, — сказала Анжела, — ведь уже целых пять часов как мы едем и еще ни разу не останавливались, я устала. Не остановиться ли нам отдохнуть.
— Потерпите, дитя мое, через несколько минут мы спустимся по этой тропинке в ущелье, называемое
— Как, мы пересечем ущелье дель-Койоте? Следовательно, мы находимся на дороге в Эрмосильо?
— Да, дитя мое.
— Но ведь ужасно неблагоразумно ехать по этой дороге, которую контролирует армия моего отца.
— Дочь моя, — кротко отвечал священник, — в политике очень часто приходится отваживаться на самые, если хотите, безрассудные поступки… Мы не только находимся на дороге в Эрмосильо, но и направляемся туда.
— Как! В Эрмосильо?!
— Да, дитя мое. По моему мнению, это единственное место, где вы будете укрыты от розысков вашего отца. Ему не придет в голову отыскивать вас там, и он никогда не догадается, что вы находитесь так близко от него.
— Это правда, — сказала Анжела после минутного размышления. — План ваш смел, но поэтому-то он и должен удаться. Пожалуй, действительно, мне лучше всего укрыться в Эрмосильо, там меня не будут искать.
— Я поручу вас тем людям, у которых вы остановитесь, да и сам постараюсь как можно реже покидать вас.
— Я вам очень благодарна, святой отец, иначе я буду чувствовать себя одинокой.
— Побольше мужества, дитя мое. Я полагаюсь на дона Луи, небо должно покровительствовать его экспедиции, так как он предпринял ее с благородной целью.
— Очень рада слышать это от вас, святой отец. Легко может случиться, что предприятие дона Луи не удастся, но в таком случае он падет как герой, и смерть его будет смертью мученика, пострадавшего за освобождение страны.
— Да, граф — это редкая личность. Если современники не отдадут ему должного, то потомки не смешают его с этими флибустьерами и искателями приключений, для которых золото составляет все и которые мало чем отличаются от разбойников… Кажется, дорога становится шире, мы сейчас спустимся в ущелье. Это место не пользуется хорошей репутацией, держитесь ближе ко мне. Хотя я уверен, что нам нечего опасаться, но осторожность никогда не помешает.
Действительно, тропинка расширилась, по ее сторонам возвышались горы, точно две параллельные стены, на расстоянии не более сорока метров одна от другой. Это-то и было ущелье, называемое Квебрада-дель-Койоте. Оно тянулось на полмили и выходило в лощину, покрытую мелким кустарником и крупными цветами далий. Горы у входа в лощину раздавались и соединялись вновь милях в восьмидесяти от этого места.
Когда путешественники въезжали в ущелье, небо очистилось, и луна осветила это страшное место. Ее печальный свет, хотя и очень слабый, дал путешественникам возможность осмотреться и сориентироваться. Они подгоняли своих усталых лошадей, чтобы поскорее проехать мрачное ущелье.
Таким образом они ехали минут десять, как вдруг услышали отдаленное ржание лошадей.
— За нами кто-то едет, — сказал священник, нахмурив брови.
— И, кажется, они очень спешат, — заметила Анжела, — прислушайтесь.
Они остановились. Топот быстро скачущих лошадей слышался теперь совершенно ясно.
— Кто это может быть? — проговорил священник.
— Вероятно, такие же путешественники, как и мы…
— Нет, — сказал отец Серафим, — зачем путешественники будут так спешить? Это погоня, и, по всей вероятности, погоня за нами.
— Но это невозможно, святой отец. Ведь о нашем путешествии никто не знает.
— У этих людей глаза рыси и уши двуутробки, они следят решительно за всем. Да притом, тайна перестает быть тайной, когда ее знают двое людей. Но время не терпит, надо что-то предпринять.
— Мы погибли, если это враги, — с ужасом вскричала Анжела, — нам не от кого ждать помощи.
— Надейтесь на провидение, дитя мое, оно нас не оставит. Быстрый топот лошадей приближался. Он походил на раскаты грома.
Священник выпрямился, лицо его дышало неукротимой энергией, голос стал резок и почти груб.
— Встаньте сзади меня и молитесь, — повелительно сказал он, — или я ошибаюсь, или мы в большой опасности.
Обе женщины машинально повиновались. Анжела считала себя погибшей. Могла ли она рассчитывать на спасение? Всякое сопротивление было невозможно.
Священник подобрал поводья и привязал их к луке седла, обернулся лицом к подъезжающим и ждал нападения.
Не прошло и пяти минут, как показались всадники, скакавшие во весь опор. Их было человек десять.
Шагах в двадцати от путешественников они вдруг остановились, как будто ноги их лошадей вросли в землю.
Люди эти, насколько позволял разглядеть слабый свет луны, были в мексиканских костюмах, лица их закрывали черные маски.
Не оставалось никаких сомнений: это была погоня за доньей Анжелой и ее спутниками.
Отец Серафим в упор глядел на всадников. Наконец он решил прервать молчание.
— Что вам нужно, господа, — заговорил он твердым, громким голосом. — Зачем вы преследуете нас?
— О-о! — послышался насмешливый голос. — Как страшно… Святой отец, уверяем вас, мы не хотим причинить вам никакого зла. Наоборот, мы окажем вам услугу, избавив от миленьких девушек, которые путешествуют с вами.
— Поезжайте-ка своей дорогой и не занимайтесь тем, что вас не касается.
— Послушайте, senor padre, — начал опять тот же всадник, — сдайтесь добровольно, всякое сопротивление немыслимо — нас десять против вас одного, к тому же ведь вы мирный человек.
— Вы подлецы, — отвечал священник, — проезжайте-ка да перестаньте насмехаться, а я поеду своей дорогой.
— Нет, мы вас не отпустим, пока вы не оставите ваших спутниц.
— А-а, так, отлично! Но вижу, вы ошиблись относительно того, кто я! Да, я священник, мирный человек, но я француз… А вы об этом-то и забыли. Так знайте же! Я не позволю оскорбить тех, которые находятся под моим покровительством, будь вас хоть двадцать человек.
— И как же вы будете защищать их, господин француз? — послышался насмешливый голос.
— Вот так, — решительно отвечал священник, вынимая из седельной сумки пару пистолетов и взводя курки.
Разбойники невольно заколебались. Поступок священника был так решителен и в то же время этот человек сохранял такое спокойствие, что бандиты убедились: они имеют дело действительно с сильным человеком, который скорее даст себя убить, чем отступит хоть на шаг.
Мало тех вещей, которые уважаются мексиканцами, но надо отдать им справедливость, они благоговеют перед одеждой священнослужителя. Да к тому же отец Серафим не походил на тех миссионеров, которые, к несчастью, часто встречались среди духовенства Северной Америки. Он славился своими добродетелями на всю Мексику. Оскорбить его, а тем более убить — дело слишком серьезное, но и отступать было уже невозможно.
— Послушайте, святой отец, — заговорил опять тот же незнакомец, — не пытайтесь защищаться. Мы заберем девушек во что бы то ни стало. — И он сделал движение вперед.
— Стой! — закричал отец Серафим. — Еще шаг — и ты умрешь. В моих руках жизнь двоих из вас.
— А в моих — еще двоих, — неожиданно раздался чей-то голос, и новый незнакомец выскочил из чащи, прыгнул вперед, как ягуар, и стал рядом со священником.
— Курумилла! — вскричал тот.
— Да, — отвечал предводитель индейцев, — это я. Сейчас прибудут друзья.
В самом деле, послышался топот приближавшихся лошадей, незнакомцы так увлеклись спором со священником, что не слышали его.
Положение дел осложнялось. Священник понимал, что, пока не будет сделано ни одного выстрела, он останется хозяином положения и что необходимо выждать, пока не придет помощь, о которой говорил Курумилла.
— Господа, — начал он, надеясь как-нибудь выиграть время, — вы видите, теперь я не один. Бог послал мне храброго помощника, и наше положение не так отчаянно… Предлагаю вам вступить в переговоры.
— В переговоры?
— Да.
— Тогда покороче.
— Постараюсь. По тому, как вы обошлись со мной, я предполагаю, что вы разбойники. И вот вы держите нас в своих руках или, по крайней мере, так думаете. Отвечайте, сколько хотите вы за мой выкуп? Не будьте требовательны, помните: я бедный миссионер и все, что имею, это достояние неимущих. Я же готов на все жертвы, которые совместимы с моим положением…
Но незнакомцы уже не слушали разглагольствований отца Серафима, они с беспокойством прислушивались к приближавшемуся топоту.
— Проклятье, — закричал все тот же разбойник, — этот демон сыграл с нами скверную шутку… — И он вонзил шпоры в бока своей лошади, но вдруг благородное животное вместо того, чтобы броситься вперед, рухнуло на землю, заржав от боли. Курумилла своим кинжалом перерезал жилы на его ногах.
После этого поступка индеец закричал во все горло, в ответ послышалось дружное «ура».
Тут священник выстрелил, но не для того, чтобы ранить или убить кого-нибудь, а чтобы поторопить приближавшуюся к ним помощь. Об этом легко было догадаться: враги стояли так близко от него, что не попасть в кого-нибудь было просто невозможно, а между тем все остались невредимыми.
В ту же минуту с быстротой вихря прискакали шесть всадников. Завязалась отчаянная борьба, и пули со свистом прорезали воздух по всем направлениям.
Отец Серафим и обе женщины соскочили с лошадей и укрылись от пуль за деревьями.
Схватка продолжалась недолго, минут через пять мексиканцы бежали с места битвы, вновь прибывшие противники преследовали их. Четверо бандитов были убиты.
Через несколько минут всадники возвратились назад, ибо погоня за мексиканцами была совершенно излишней. Отец Серафим уже позабыл о грубом нападении и обходил убитых и раненых, надеясь как-нибудь помочь несчастным жертвам засады, которую они сами же себе устроили. Но трое разбойников уже были мертвы, а четвертый мучился в предсмертных судорогах.
Священник снял маску с его лица и вскрикнул от удивления, узнав его.
При этом вскрике умирающий открыл глаза и устремил на отца Серафима дикий взгляд.
— Да, это я, — сказал он прерывающимся голосом. — Я заслужил такую смерть!
— Несчастный! Так-то ты сдержал свою клятву?
— Я пробовал… Несколько дней назад я спас того человека, которого вы поручили мне, святой отец.
— А зачем ты хотел убить меня, которому обязан своей жизнью?
Раненый отрицательно покачал головой.
— Нет, — прохрипел он, — никогда… Видите ли, отец мой… есть на свете проклятые натуры… Эль-Бюитр был презренный бродяга… ну, а собаке собачья смерть… это справедливо… Прощайте, отец, но я спас вашего друга — охотника…
Сказав это, он хотел приподняться, но не удержался и упал на землю — он был мертв.
Священник преклонил колени и прочел молитву.
Присутствующие, невольно тронутые этим зрелищем, сняли шляпы и с благоговением стояли вокруг скончавшегося разбойника.
В эту минуту раздались чьи-то крики, послышались ружейные выстрелы, и в ущелье показался многочисленный отряд.
— К оружию! — закричали все, бросаясь к лошадям.
— Стойте, — раздался повелительный голос Курумиллы, — это наши друзья.
Пользуясь правом романиста, сделаем небольшое отступление и вернемся к дону Корнелио, который привлек к себе внимание Валентина своей неожиданной отлучкой из лагеря. Нужно сказать несколько слов об этом веселом, беззаботном дворянине, уже известном читателю своей любовью к музыке вообще и романсеро del rey Rodrigo в частности.
Но с недавних пор дон Корнелио сильно изменился: он совсем забросил пение, струны его хараны перестали звучать под его гибкими пальцами, глубокая морщина пролегла на челе, щеки побледнели и осунулись, и нахмуренные брови изобличали его тяжелое душевное состояние.
Что же случилось? Что так сильно повлияло на характер нашего испанца?
Об этом было трудно, но возможно догадаться. Дон Корнелио любил Анжелу и любил ее страстно. Мы не назовем эту любовь чистой, так как она подогревалась другим, менее благородным, но не менее сильным чувством.
Этим чувством была алчность.
Много раз пытался дон Корнелио ослепить богатых американок, если не блеском своего богатства (он был беден, как Иов), то личными своими достоинствами: умом и красотой. Но ни одна из этих попыток не имела желанного успеха. Встреча с Анжелой решила его участь. Почему-то вообразив, что молодая девушка в него влюблена, он сам полюбил ее бешеной любовью истрепавшегося человека, для которого брак представляется единственным якорем спасения.
Когда он понял свою ошибку, было уже слишком поздно.
Правда, он старался с корнем вырвать эту несчастную страсть из своего сердца, но все усилия остались без результата. Как это часто бывает в подобных случаях, он позабыл о всех благодеяниях дона Луи, который спас его от нищеты, и воспылал к своему благодетелю самой сильной ненавистью. Часть этой ненависти он перенес на Анжелу, хотя и молодая девушка, и граф были простыми орудиями в руках судьбы, безжалостно преследовавшей бедного идальго.
Под влиянием этой затаенной вражды дон Корнелио с невероятным терпением и редким притворством готовил месть двум людям, от которых не видел ничего, кроме добра. Ему оставалось только выждать удобный случай, чтобы нанести решительный удар своим жертвам.
Такой случай не являлся большой редкостью в стране, где измена — обычное дело, ей пользуются для достижения самых разнообразных целей.
Дон Корнелио установил связи с врагами графа, им он открывал все его тайны, о которых удавалось узнать. Испанец повел дело так, чтобы разом нанести удар обоим своим врагам, расставить им сети, из которых они не смогут вырваться. Теперь читатель знаком с истинными намерениями дона Корнелио, и мы можем возвратиться к дальнейшему повествованию.
Испанцу удалось заручиться содействием камеристки доньи Анжелы. Эта служанка согласилась предать свою госпожу, поддавшись на льстивые речи дона Корнелио, обещавшего на ней жениться.
Благодаря камеристке, которой удалось подслушать разговор отца Серафима с графом и молодой девушкой, дон Корнелио узнал все. Поручение купить в Магдалене монашескую одежду рассеяло последние сомнения, и испанец решил, что настало время действовать.
По его совету мексиканцы решили в тот же вечер совершить внезапное нападение на лагерь. Дон Корнелио сумел их отыскать.
Выбрав момент, когда все занимались личными делами, испанец потихоньку удалился из лагеря, незаметно проскользнул в кусты, где была спрятана его лошадь, вскочил в седло и умчался во весь опор. Прежде чем пришпорить коня, он бросил внимательный взгляд на окрестности и, казалось, убедился, что никто за ним не следит.
Дон Корнелио безостановочно скакал несколько часов подряд, держась прямой дороги, невзирая ни на какие препятствия и не замедляя быстроты бега своей лошади.
Между тем его мрачное, грустное настроение стало мало-помалу исчезать, он привязал уздечку к седельной луке, и пальцы его начали машинально перебирать звонкие струны хараны, с которой идальго никогда не расставался, нося ее с собой на перевязи. Отдавшись вполне нахлынувшим на него чувствам, он вполголоса запел романсеро, содержание которого так отвечало его настоящему настроению. Скоро испанец до того увлекся пением, что его голос далеко разнесся по окрестностям.
— Черт побери сову, поющую в столь неурочное время! — воскликнул чей-то голос, прерывая нашего виртуоза. — Отроду не слыхал такой дрянной музыки.
Дон Корнелио оглянулся. Царила темная ночь. Высокий сухой человек с насмешливым выражением лица и лихо закрученными усами иронически смотрел на певца и постукивал своей громадной рапирой.
— Э-э! — без всякого смущение произнес испанец. — Это вы, капитан? Что вы тут поделываете?
— Поджидаю вас, cuerpo de Cristo!
— Ну, вот и я.
— Это хорошо, когда же мы отправимся?
— Все изменилось.
— Что вы имеете в виду?
— Ведите меня в свой лагерь, там я познакомлю вас с настоящим положением дел.
— Прошу вас.
Дон Корнелио последовал за капитаном.
Читатель, без сомнения, уже узнал в капитане дона Исидро Варгаса — старого солдата эпохи борьбы за независимость, преданного генералу Гверреро, как лезвие кинжала его рукоятке.
Взяв под уздцы свою лошадь, испанец вступил на обширную площадку, светлую от огня двенадцати костров, вокруг которых сидели на корточках или лежали около сотни человек. Все они были одеты в какие-то странные костюмы, но зато вооружены с головы до ног. Выражение их лиц было мрачное. Эти живописные группы свирепых бандитов — отличный материал для картины художника — были освещены фантастическими отблесками пламени костров, при свете которых они играли в карты, пили и наперебой спорили друг с другом. Появление дона Корнелио прошло незамеченным.
Последний посмотрел на них с явным отвращением, затем, спутав ноги своей лошади, подошел к капитану. Тот в одиночестве сидел возле костра, разведенного, по-видимому, исключительно для него одного.
— Ну, я к вашим услугам, — сказал капитан, когда испанец занял место рядом с ним.
— Мне нужно сказать вам очень немного.
— Послушаем.
— Чтобы изложить все дело в двух словах, я вам заявляю, что наша экспедиция бесполезна, птичка упорхнула.
Капитан не мог удержаться и испустил энергичное проклятие, такова уж была у него привычка.
— Терпение, — поспешил успокоить его испанец, — вот что у нас случилось. — И он рассказал, как отец Серафим увез девушку из лагеря.
При этом рассказе черты лица капитана прояснились.
— Ну, — произнес он, — все идет к лучшему. — Как вы думаете теперь поступить?
— Дайте мне Эль-Бюитра и десять решительных людей. Священник должен проехать через Квебрада-дель-Койоте. Я берусь отправиться туда и устроить засаду.
— А что же останется делать мне?
— Вам? Все что вам будет угодно.
— Тысяча чертей! Значит, я должен оставаться? Но завтра я снимусь с лагеря, оставлю здесь человек десять лазутчиков и вернусь в Урес к генералу.
— Разве он теперь в Уресе?
— Да, по-видимому.
— Отлично! В таком случае я явлюсь туда со всеми пленными.
— Хорошо.
— А теперь нужно поторопиться, я сейчас же ухожу. Капитан поднялся со своего места, и пока дон Корнелио поправлял подпругу у лошади, он приказал десяти бандитам вместе с Эль-Бюитром приготовиться к отъезду.
Десять минут спустя этот маленький отряд покинул лужайку и во главе с испанцем пустился в погоню за миссионером.
Читателю уже известно, что случилось в ущелье, находившемся на расстоянии двух лье от засады, устроенной бандитами. Поэтому мы расстанемся на время с доном Корнелио и обратимся к капитану Варгасу.
— Ей-Богу, — произнес последний после отъезда испанца, — я очень рад, что дело приняло такой оборот. С этими демонами французами надо поступать решительным образом. Черт возьми! Теперь на ночь можно успокоиться и соснуть.
Но капитан заблуждался, надеясь провести спокойную ночь.
Выступая из лагеря, Валентин разъяснил товарищам цель поездки и посоветовал им действовать по-индейски, то есть при помощи хитрости. При въезде в лес, где укрывался капитан Варгас, французы слышали лошадиный топот и видели, как в ночном сумраке промелькнули чьи-то темные силуэты — то были бандиты под командой испанца. Не желая откладывать в долгий ящик исполнения своих планов и одновременно упускать нечаянно выслеженную добычу, охотник ограничился тем, что послал вдогонку за замеченным отрядом нескольких ловких авантюристов, которые должны были проследить за действиями бандитов. Затем оставшиеся французы спешились и, как змеи, поползли в глубь леса.
Захватить мексиканцев врасплох было совсем не трудным делом.
Считая себя в полной безопасности, бандиты даже не позаботились выставить часовых.
Они в беспорядке лежали вповалку вокруг костров и большей частью спали крепким сном или готовились в него погрузиться.
Что же касается капитана, то он тщательно завернулся в свой плащ и тоже спал непробудным сном, придвинув ноги к костру, а голову положив на седло.
Авантюристы, не производя ни малейшей тревоги, добрались почти до самой середины лужайки.
Здесь они завладели ружьями и шпагами спящих бандитов, свалили все оружие в одну кучу, отвязали лошадей и ударами кнутов разогнали их в разные стороны.
Шум и бешеное ржание разбегавшихся по лесу лошадей заставили наконец мексиканцев пробудиться ото сна.
Бандиты точно окаменели, увидев себя окруженными со всех сторон авантюристами, они поняли, какую шутку сыграли с ними французы.
Инстинктивно бросились они к оружию, но не тут-то было.
— Con mil rauos у mil demonios![102] — вскричал капитан, яростно топая ногами. — Мы попались в ловушку, как мыши.
— Стой! — произнес Валентин с ироническим смехом. — Значит, вы не состоите больше в управляющих, сеньор дон Исидро Варгас?
— А вы, — в ярости ответил тот, — разве вы уже больше не торгуете быками, сеньор дон Валентин?
— Что поделаешь, — насмешливо заметил Валентин, — торговля идет очень плохо.
— Гм! Так я вам и поверил!
— Бог мой! Всякий занимается тем, чем может. Дорогой капитан, — продолжал Валентин, обращаясь уже к де Лавилю, — у всех этих кабальерос есть с собой веревки. Будьте добры, свяжите их покрепче.
— Э! Сеньор дон Валентин, — заметил бывший управляющий, — вас нельзя упрекнуть в излишней нежности.
— Меня?! Какие ужасные вещи вы говорите, дон Исидро! Но ведь вы понимаете, что на войне бывают свои особые условия, я только принимаю меры предосторожности — вот и все.
— Что вы станете с нами делать?
— Вы сами увидите — не хочу лишать вас удовольствия получить сюрприз. Кстати, капитан, скажите, как вы находите мою шутку, сыгранную с вами. Стоит ли она той, которую вы готовили нам?
Капитан Варгас не нашелся, как, в свою очередь, уязвить охотника, он принялся только яростно грызть пальцы, убедившись, что никакое бегство невозможно.
В эту минуту вернулся человек, посланный Валентином, и доложил ему о чем-то на ухо.
Охотник побледнел и так взглянул на мексиканского капитана, что тот почувствовал невольную дрожь.
— Пусть десять человек немедленно садятся на коней! — отрывисто распорядился он. — Капитан де Лавиль, вы отвечаете мне головой за бандитов, которых я оставляю на ваше попечение. Двигайтесь потихоньку в наш лагерь, я догоню вас дорогой. Если кто попытается бежать во время пути, стреляйте в него без всяких колебаний. Вы слышали?
— Не беспокойтесь — все будет исполнено в точности. Но что случилось?
— Бандиты, которых мы видели удаляющимися из лагеря, хотят напасть на отца Серафима.
— Черт побери! Нужно поторопиться.
— Я и так тороплюсь. Прощайте! Горе вам, несчастные, если хоть один волос упадет с головы миссионера, вы все будете расстреляны, — добавил он, обращаясь к испуганным пленникам.
С этими словами Валентин ускакал в сопровождении других авантюристов.
У входа в ущелье охотнику попались навстречу несколько беглецов, за которыми он немедленно пустился в погоню. Но, к несчастью, те заметили его издали и успели скрыться, побросав лошадей и вскарабкавшись, как кошки, на самую вершину утеса.
Валентин не захотел терять времени на бесполезное преследование и поспешил к миссионеру.
— А-а! — вскричал тот при виде охотника. — Друг мой Валентин, без Курумиллы мы бы непременно погибли.
— А донья Анжела?
— Слава Богу, она спасена.
— Да, — сказала девушка, радостно бросаясь к охотнику, — мы обязаны своим спасением Богу, а также этим кабальерос, которые оказали нам свою поддержку в самый критический момент.
Один из незнакомцев подошел к собеседникам.
— Извините, мсье, — сказал он на прекрасном французском языке, — если я только не ошибаюсь, вы — знаменитый французский охотник Валентин Гилуа?
— Да, — удивленно ответил Валентин.
— А меня, мсье, зовут Весельчаком.
— Я вас знаю: мой молочный брат называл вас своим лучшим другом.
— Счастлив это слышать. Позвольте представить вам дона Рафаэля Гарильяса де Сааведра.
Оба новых знакомых поклонились и пожали друг другу руки.
— Мы рады встрече друг с другом от чистого сердца, — заметил Валентин.
— Это важнее всего.
— Но нам нельзя больше здесь оставаться, — заметил отец Серафим.
— Я пойду вместе с вами, senor padre, — предложил дон Рафаэль, — сначала я хотел отправиться в лагерь графа, но теперь нашел лучший способ увидеться с ним.
— Что же это за способ?
— Предложить приют донье Анжеле на асиенде дель-Милагро, которая принадлежит мне.
— Да, действительно! — сказал миссионер. — Простите меня, дон Рафаэль, я сам об этом не догадался, ваше предложение как нельзя более кстати.
— Я принимаю его с благодарностью, — прошептала молодая девушка.
Затем она наклонилась к уху охотника.
— Дон Валентин, — сказала она, краснея и в то же время улыбаясь, — прошу вас передать от меня дону Луи только одно слово.
— Одно слово! — воскликнул тот. — Какое же?
— «Всегда!»
— Хорошо, я ему передам, — ответил охотник, стараясь смягчить свой суровый, выстуженный ветром голос. — Вы ангел, я кончу тем, что влюблюсь в вас до безумия.
— В путь! В путь! — вскричала она.
— Вы поедете с нами, Весельчак? — спросил Валентин.
— Да, я должен переговорить с доном Луи.
— Решено, — прибавил дон Рафаэль. — Я вместе с Черным Лосем и Орлиной Головой буду сопровождать нашего духовного отца, а Весельчак останется и позднее проводит вас, сеньор дон Валентин, на асиенду дель-Милагро.
— Pardieu! — засмеялся охотник. — Вы увидите меня гораздо раньше, чем думаете.
— Вы всегда встретите у нас радушный прием. Обменявшись прощальными приветствиями, оба отряда покинули ущелье, направляясь в противоположные стороны.
Солнце стояло уже высоко, когда Валентин со своим небольшим отрядом присоединился к капитану де Лавилю и его пленникам. До Магдалены оставалось не более полутора миль. Мексиканцы шли между двумя рядами французских всадников, потупив головы, с руками, связанными за спиной. Капитан де Лавиль ехал во главе отряда. Он разговаривал со старым мексиканским офицером. За то, что тот хотел бежать, его усадили верхом и связали ноги под брюхом лошади.
За людьми шли лошади пленных бандитов, на них нагрузили оружие и прочие пожитки их хозяев.
После того как оба отряда соединились, все ускорили шаг.
Валентин мог бы прибыть в лагерь еще до восхода солнца, но опоздал с особенной целью: для успеха предприятия графа было очень важно, чтобы жители Магдалены и других местностей, гостившие в ней по случаю престольного праздника, видели пленных мексиканцев. Это убедило бы их, что экспедиция графа вовсе не так безрассудна, как предполагали, или, по крайней мере, как стремилось доказать мексиканское правительство.
Граф, к которому Валентин заранее отправил Курумиллу с известием о происшедшем, решил придать всему делу как можно больше важности и пышности. Вся армия стояла под ружьем и под звуки барабана и труб приветствовала знамя, водруженное перед палаткой графа.
Как и предвидел граф, жители Магдалены сбежались в лагерь, чтобы присутствовать при этом зрелище, дорога была покрыта спешащими любопытными, кто шел пешком, кто ехал верхом, все старались перегнать друг друга и увидеть раньше других, что делается у французов.
Когда авангард дошел до ограды лагеря, все остановились по знаку Валентина.
Заиграл рожок, на зов вышел офицер.
— Кто идет? — закричал он.
— Франция, — отвечал де Лавиль, сделав несколько шагов вперед.
— Какой пропуск?
— Освободитель Соноры.
Толпа заволновалась при этих словах, послышались одобрительные крики.
— Войдите, — сказал офицер.
Заграждения раздвинули, и начался проход отряда под звуки барабана и трубы.
Было что-то величественное в этой сцене, несмотря на всю ее простоту. Зрители не могли наглядеться на горстку смельчаков, предоставленных лишь самим себе, брошенных судьбой за шесть тысяч миль от своей родины, но гордо носивших имя французов. Не сделав с самого начала кампании ни одного выстрела, они возвращались в лагерь с сотней пленных.
Взволнованные жители Соноры смотрели на французов с почтительным страхом, смешанным с каким-то восторгом. Странное явление… Вместо того, чтобы выразить сожаление своим пленным соотечественникам, они осыпали их злыми насмешками. Так велико впечатление, производимое мужеством и энергией на души первобытных народов.
Пленников собрали в центре лагеря. Граф Пребуа-Крансе стал обходить их в сопровождении своих главных офицеров. За ними следовали, увлеченные энтузиазмом, самые влиятельные жители Соноры.
День выдался очень удачный. Солнце ярко светило, легкий ветерок освежал атмосферу, звуки труб, бой барабанов, крики толпы, в которой многие махали шляпами и платками, — все это придавало празднеству необыкновенно оживленный вид.
Граф был очень счастлив в эту минуту. Будущее представлялось ему уже менее печальным и мрачным.
Он окинул задумчивым взглядом пленников.
— Я приехал в Сонору, — заговорил он слегка дрожащим голосом, — для того, чтобы дать ей свободу. Но меня всячески старались унизить в ваших глазах. Меня называли жестоким, безбожным… Ступайте, вы свободны. Расскажите вашим соотечественникам, как главарь разбойников мстит за клевету, распространяемую о нем. Я не требую от вас никакой клятвы, ни даже обещания не поднимать оружия против меня… Мною руководит нечто более высокое, чем честь солдата… Десница Божия руководит мною, ибо Ему угодно, чтобы страна эта освободилась и возродилась… Развяжите их и отдайте им лошадей, — сказал он, указывая на пленников.
Приказание немедленно было исполнено.
Народ принял это великодушное решение графа с неописуемым восторгом. Пленники поспешили оставить лагерь, высказывая на прощанье свою признательность графу.
Дон Луи обратился к дону Исидро:
— А вы, капитан, должны смотреть на меня, как на своего брата, мы служим с вами одному и тому же делу. Ведь вы один из львов той войны, которая разрушила испанскую власть… Возьмите же вашу шпагу. Такой храбрый воин всегда должен ее носить.
Капитан мрачно посмотрел на графа.
— Почему я не могу ненавидеть вас по-прежнему! Лучше бы вы меня оскорбили, ваше великодушие для меня мучительно. Теперь я не могу быть свободным в своих действиях.
— Вы свободны, капитан. Мне не надо ни вашей благодарности, ни вашей дружбы. Я поступил так, как предписывал мне долг. Пойдем каждый своей дорогой, только постараемся не встречаться друг с другом.
— Вашу руку, кабальеро, и позвольте вам сказать…
— Говорите.
— Остерегайтесь тех людей, которым вы доверяете.
— О чем вы?
— Больше я ничего не могу сказать… В противном случае я сам сделаюсь изменником.
— Опять измена… со всех сторон… — прошептал граф.
— Прощайте, кабальеро. Если я не могу желать успеха вашим предприятиям, я все-таки не пойду против них, и если вы не увидите меня в рядах своих друзей, то не увидите и в рядах врагов.
Старый офицер вскочил в седло, грациозно раскланялся с присутствующими и ускакал.
Празднество продолжалось целый день. Великодушный поступок графа с пленными произвел желаемое впечатление, в глазах местных жителей французы сразу выросли на полфута. Граф вдруг приобрел влияние в Соноре. Его экспедиции предсказывали благополучный исход.
К вечеру Луи собрал всех офицеров на тайный военный совет. По счастливой случайности он поручил дону Корнелио съездить в Магдалену и закупить там новых лошадей. Таким образом, испанец не присутствовал на совете.
На этот раз он каким-то чудом избежал острого глаза охотника. Утром, часа за два до прихода пленников, он проскользнул никем не замеченный в лагерь. Для того, чтобы сохранить тайну, ему пришлось зарезать свою лошадь, но зато никто не мог подозревать его, а если б это и случилось, он тотчас представил бы алиби.
В восемь часов пробили вечернюю зарю и закрыли лагерные заграждения. Офицеры отправились в штаб-квартиру — в палатку графа.
Часовых расставили кругом палатки на таком расстоянии, чтобы они сами не могли слышать происходящего в ней. Им был отдан приказ стрелять в первого, кто вздумает пробраться к месту собрания.
Граф сидел за столом, на котором была развернута карта дорог Соноры.
На совет собрались пятнадцать человек. Тут же присутствовали и Валентин, и Курумилла, и Весельчак. Последний был связан с графом такой тесной дружбой, что невозможно было не допустить его на совещание.
Когда все вошли, дверь заперли. Граф встал. — Друзья! — начал он твердым, но приглушенным голосом, чтобы его не слышали за стенами палатки. — Экспедиция наша начинается только теперь. Все, что мы сделали до сих пор, не имеет особенного значения. Я сам и мои люди поразузнали о намерениях здешних богатых асиендадос. По моему мнению, они расположены к нам, но полагаться на них, доверять им очень рискованно. Эти землевладельцы ничего не сделают для нас, пока мы не будем иметь точки опоры в Соноре. Другими словами, нам необходимо захватить какой-нибудь город. Если это удастся — наше дело выиграно, потому что вся страна будет за нас… Я избрал Магдалену местом нашего лагеря именно потому, что от нее идут дороги в три важнейших города Соноры. Одной из них нам необходимо овладеть, но какой же именно? Этот вопрос я намерен предложить на ваше рассмотрение. Все три города переполнены войсками, мало того, генерал Гверреро занял дороги, идущие туда, и поклялся истребить нас всех до единого, если мы осмелимся сделать хоть шаг вперед. Но я думаю, — прибавил он, улыбаясь, — вас это особенно не тревожит. Будем же решать, какой город нам брать. Капитан де Лавиль, прошу вас высказать свое мнение. Капитан поклонился.
— Граф, — сказал он, — мне думается, что лучше всего обратить внимание на Сонору. Правда, это новый город, но он носит имя страны, которую мы хотим освободить, а это очень важно.
Несколько офицеров по очереди высказали свое мнение — большая часть из них соглашалась с капитаном де Лавилем.
— А что ты думаешь? — обратился граф к Валентину.
— Я ведь не из ученых, как ты знаешь, милый брат, но в военном деле кое-что понимаю, кажется, уже имел возможность освоиться с ним… Нужен город богатый, промышленный, чтобы защитить его зажиточных обитателей в случае нападения. А если тебе придется иметь дело со слишком большой армией — будет верное место, куда можно отступить.
— Действительно, нам необходимо овладеть городом, который сочетал бы все эти условия.
— Такой город существует…
— Это Эрмосильо, — сказал Весельчак.
— Именно Эрмосильо, — подтвердил Валентин. — Во-первых, он окружен крепкими стенами; потом, он служит главным торговым пунктом страны, следовательно, очень богат. Но главное, что говорит за него, — это то, что он находится всего лишь в каких-нибудь пятнадцати милях от Гуаймаса — гавани, где может высадиться подкрепление, если в случае нужды мы потребуем его из Калифорнии, и куда мы сами можем укрыться, если будем вынуждены отступить.
Все признали справедливость слов Валентина.
— Я тоже стою за Эрмосильо, — сказал граф, — но не скрою от вас, что генерал Гверреро, как опытный солдат, отлично понимает выгоды, которые мы извлечем из обладания этим городом, а потому и сосредоточил там весьма значительные силы…
— Тем лучше, — вскричал капитан де Лавиль, — по крайней мере, мексиканцы с первого раза узнают нас.
Слова молодого капитана встретили с большим сочувствием. Было окончательно решено идти на Эрмосильо.
— Еще только одно замечание, — сказал граф. — Мексиканцы овладели тремя дорогами, надо будет все разведать вокруг и постараться обойти их заслоны.
— А уж это моя обязанность, — со смехом заявил Валентин.
— Отлично, мы сначала помучаем наших врагов: будем показываться на разных дорогах, а потом форсированным маршем пойдем на Эрмосильо. Только я боюсь, что мы потеряем много людей.
Тут встал Курумилла.
До сих пор араукан молча курил свою трубку. Казалось, он и не слышал, о чем толковали на собрании.
— Пусть говорит вождь, — сказал Валентин. — Мы должны особенно ценить его слово.
Все замолчали.
— Курумилла, — начал араукан, — знает проселочную дорогу, которая значительно сократит путь и которая мексиканскому генералу неизвестна. Курумилла проведет своих друзей.
Он сел и снова закурил трубку, как ни в чем не бывало. Больше не о чем было спорить: Курумилла, по своему обыкновению, сразу разрешил вопрос и устранил самое опасное препятствие.
— Друзья, — закончил совещание граф, — пушки и повозки запряжены. Разбудите завтра своих солдат и снимемся потихоньку с места. Только сделаем так, чтобы магдаленцы и не подозревали, куда все исчезли из нашего лагеря.
Потом граф отвел Валентина и капитана де Лавиля в сторону.
— Пока я поеду по проселочной дороге, про которую говорит Курумилла, вы, капитан, отправляйтесь к Ариспе, а ты, брат, поезжай к Уресу. Приблизьтесь лишь настолько, чтобы вас могли узнать, а главное, не затевайте никаких схваток и возвращайтесь как можно скорее ко мне. Помните: от этого зависит успех нашего дела.
— Ну, а в случае, если мы не сможем догнать тебя, где ты назначаешь нам свидание? — спросил Валентин.
— На асиенде дель-Милагро, в четырех милях от Эрмосильо, — сказал Весельчак, — там будет штаб-квартира.
— Да, — отвечал граф, пожимая руку канадцу.
Все разошлись, и каждый пошел исполнять возложенное на него поручение.
Авантюристы снялись с лагеря совершенно без шума. Приняты были все самые мелкие предосторожности для того, чтобы никто не мог подозревать движения в лагере. Французы даже не потушили бивачных огней.
Часов в одиннадцать вечера из лагеря вышли отряды капитана де Лавиля и Валентина и направились в разные стороны, а в полночь отправился и граф с оставшимися людьми и обозом.
Курумилла не обманул его. Часа два они двигались по общеизвестной дороге, ведущей в Эрмосильо, потом вдруг свернули в лес и скоро оказались на заброшенной узкой дороге. Повозки и пушки еле-еле двигались по ней, и трудно было предположить, чтобы вооруженный отряд с тяжелым обозом мог идти по извилинам этой тропы. Но дорога оказалась такой трудной лишь в самом начале, дальше она была довольно сносной, и французы быстро продвигались вперед.
Через два дня к ним присоединились отряды де Лавиля и Валентина, исполнившие возложенное на них поручение как нельзя лучше: им вполне удалось сбить с толку генерала, аванпосты мексиканцев продолжали стеречь дорогу и не подозревали, что французы ушли к Эрмосильо.
Поход продолжался целых девять дней при всевозможных затруднениях. Приходилось идти по песку, скользившему под ногами, под палящим зноем, при недостатке воды, а последние два дня пришлось даже голодать и солдатам и лошадям. Но ничто не могло поколебать мужество французов, ничто не могло изменить их неистощимую веселость. Граф шел впереди всех пешим, и мужественный его вид ободряюще действовал на измученных людей.
На девятый день, уже к вечеру, они увидели среди густой чащи деревьев довольно большую асиенду. Это было первое жилище, какое они встретили на своем пути из Магдалены.
— Это что за асиенда? — спросил дон Луи Весельчака, идущего с ним рядом.
— Дель-Милагро, — отвечал канадец.
Французы закричали от радости: они достигли цели своего путешествия. Они сделали пятьдесят девять миль по непроходимым дорогам.
Курумилла сдержал свое обещание, благодаря ему отряд прошел никем не замеченный.
На расстоянии пушечного выстрела от асиенды граф приказал отряду остановиться. — Де Лавиль, — обратился он к капитану, — поезжайте вперед и захватите асиенду дель-Милагро. Мы устроим в ней свою штаб-квартиру. — Зачем нужны такие предосторожности? — спросил Весельчак. — Неужели вы мне не доверяете? Дон Рафаэль и его семья будут очень рады нас видеть и примут с распростертыми объятиями.
Граф улыбнулся и наклонился к уху канадца.
— Друг мой Весельчак, — произнес он тихим голосом, — вы похожи на наивного ребенка. Предосторожности, которые вас так обижают, я принимаю в интересах наших друзей. Представьте себе, что несчастный случай поможет мексиканцам одержать над нами победу. Что будет тогда с нашими друзьями? Дон Рафаэль падет жертвой своего доброго отношения к мятежникам. Я хочу самостоятельно, без посторонней помощи, захватить в свои руки асиенду и снять всякую ответственность с ее хозяев, если перевес окажется не на нашей стороне.
— Вы правы, — ответил канадец, сраженный доводами графа.
— Но чтобы устранить возможные недоразумения, — продолжал дон Луи, — поезжайте вместе с капитаном и, пока он будет громко предъявлять свои требования, незаметно объясните нашим друзьям, в чем тут дело.
Через пять минут отряд галопом умчался вперед, остальная колонна следовала за ним издали.
Все произошло так, как хотел этого граф. Предупрежденный Весельчаком, дон Рафаэль настойчиво протестовал против занятия асиенды, заявив, что подчинится только силе. Отряд капитана завладел имением, и дон Рафаэль вместе с несколькими из своих слуг приготовился ехать навстречу французской колонне.
По приказанию графа она не остановилась на асиенде, но двинулась вперед и расположилась лагерем в двух милях от Эрмосильо.
Граф и дон Рафаэль встретились друг с другом, как старые знакомые, и въехали на асиенду, тихо беседуя между собой.
Не сходя с лошади, граф разослал своих лазутчиков во все стороны, надеясь получить самые последние известия о неприятеле. При себе дон Луи оставил только небольшую свиту из восьми человек и, отпустив всех остальных французов в лагерь, въехал на асиенду.
Там его встретили дон Рамон, отец дона Рафаэля, и донна Люция, очаровательная женщина, о которой мы рассказали трогательную повесть в одном из своих предыдущих романов[103]. Вместе с ними навстречу французам высыпало множество слуг.
— Привет борцу за освобождение Соноры, — сказал генерал дон Рамон, протягивая графу руку.
Дон Луи соскочил с лошади.
— Дай Бог, чтобы и мне сопутствовала такая же удача, как вам, генерал, — с поклоном ответил он на приветствие дона Рамона.
Затем граф обратился к донне Люции.
— Извините меня, сеньора, — сказал он ей. — Я нарушил ваше спокойствие. Ваш муж — единственный виновник моего нескромного поступка.
— Senor conde, — с улыбкой отвечала та, — пожалуйста, не оправдывайтесь. Этот дом со всем, что в нем находится, принадлежит вам. Мы обрадованы вашим прибытием, а отъезд причинит нам горе.
Граф предложил донне Люции руку, и они вошли на террасу, но граф все время казался обеспокоенным, взор его рассеянно блуждал по сторонам.
— Терпение, — с многозначительным видом прошептал дон Рафаэль, — вы ее скоро увидите, ей не совсем удобно выходить сейчас же после вашего приезда, и мы посоветовали ей немного подождать.
— Спасибо! — сказал Луи, и мрачное облако сейчас же сбежало с его благородного чела.
Свидание влюбленных прошло внешне сдержанно, но было проникнуто глубоким чувством. Граф горячо благодарил отца Серафима за покровительство, оказанное им молодой девушке.
— Скоро все ваши тревоги окончатся, — промолвила донна Люция, — и тогда вы спокойно будете наслаждаться своей любовью.
— Да, — задумчиво сказал граф, — завтрашний день решит мою участь и участь моей возлюбленной.
— Что вы хотите этим сказать? — вскричал дон Рафаэль. Граф с беспокойством оглянулся, но убедился, что среди окружающих были только искренние друзья.
— Завтра, — ответил он, — я нападу на Эрмосильо. Я возьму этот город или умру под его стенами.
Все присутствующие выразили на лицах величайшее изумление.
Дон Рафаэль знаком приказал Черному Лосю встать у двери, чтобы никто из посторонних не мог его подслушать, и обратился к графу:
— Вы приняли окончательное решение?
— Если бы это было иначе, я бы не приехал сюда, — объяснил ему граф.
— Но, — настойчиво возразил дон Рафаэль, — Эрмосильо защищен очень крепкими стенами.
— Я их разрушу.
— Но в городе находится тысяча двести человек гарнизона.
— А! — равнодушно ответил граф.
— Городская полиция целых два месяца занимается военными учениями.
— Но много ли этой полиции? — презрительно произнес Луи.
— Около трех тысяч человек.
— Недурно.
— Генерал Гверреро, заметивший, что его обманули ложными передвижениями, привлек на свою сторону шесть тысяч индейцев и ждет новых подкреплений.
— Это и побуждает меня напасть немедленно. По вашему расчету, мне придется встретить сопротивление одиннадцатитысячной армии, находящейся за отличными укреплениями. Чем дальше я буду медлить, тем больше вырастет число моих врагов, и если я не приму никаких мер, то оно возрастет до такой степени, что сделается непреодолимым.
— Но вы забываете, мой друг, что Эрмосильо окружен садами и огородами, они должны сильно затруднить наступление.
— Это не важно, — небрежно заметил граф, — ведь я войду через ворота.
Собеседники посмотрели на графа с некоторым испугом. Можно было предположить, что они считают его сумасшедшим.
— Простите, мой друг, — возразил дон Рафаэль, — вы, кажется, сказали, что хотите произвести нападение завтра, не так ли?
— Разумеется.
— Но если ваша армия не успеет подойти?
— Как! Если моя армия не успеет подойти?! Да разве вы не видали, как они прошли мимо асиенды?
— Я видел, что прошел небольшой отряд, и счел его вашим авангардом.
— Моим авангардом? — со смехом воскликнул граф. — Вы ошиблись, милый друг, это вся моя армия!
Дон Рафаэль, дон Рамон и все остальные собеседники считали себя людьми храбрыми, не раз приходилось им сталкиваться и бороться с противником, который значительно превосходил их своими силами, в этой борьбе они проявляли недюжинную храбрость и отвагу. Но безумное решение графа, вздумавшего взять с горстью авантюристов город, защищенный десятитысячной армией, показалось им настолько невероятным, что друзья спрашивали себя, не находятся ли они под влиянием кошмара.
— Подождите до завтра, — уверял их граф, — и вы увидите, как огромная и непобедимая мексиканская армия будет разбита наголову и рассеяна.
На этом беседа прекратилась, и все отправились в столовую, где был приготовлен великолепный завтрак.
Когда все вышли из-за стола, граф направился в отведенное ему помещение, попросив отца Серафима зайти к нему.
Там они заперлись и долго беседовали наедине.
Когда миссионер выходил, глаза его были красны, и на щеках виднелись следы слез.
Граф сжал его руку.
— Итак, — сказал он священнику, — в случае несчастья…
— Я буду там, граф, положитесь на меня. — И он удалился медленными шагами.
Перед самым наступлением ночи граф выслушал донесения своих лазутчиков. Принесенные ими известия вполне подтверждали справедливость слов дона Рафаэля.
Генерал Гверреро быстрым маршем прибыл в Эрмосильо и засел за укрепленными стенами.
Валентин и Курумилла явились позднее других разведчиков, но со значительными результатами своих успешных действий.
Валентин во главе отряда фуражиров двинулся, по совету Курумиллы, по дороге, ведущей в Гуаймас. Здесь он перехватил обоз с провиантом и боевыми припасами, предназначенными для мексиканцев.
Капитану де Лавилю тоже повезло: он захватил пять неприятельских патрулей, неблагоразумно показавшихся в деревне.
Граф отпустил Курумиллу вместе с капитаном, который захотел воспользоваться ночной темнотой и поставить аванпосты на расстоянии двух с половиной пушечных выстрелов от Эрмосильо.
Оставшись наедине с Валентином, Луи разложил на столе план Эрмосильо. Друзья склонились над столом и принялись внимательно изучать этот план.
Мы уже не раз описывали Эрмосильо своим читателям, теперь же ограничимся только указанием, что густые огороды и сады, окружающие этот город, дают возможность укрыться множеству стрелков без всякой опасности для их жизни.
Сверх того, город был окружен глубоким и широким рвом, пройти через который можно было только по мосту, защищенному сильным вооруженным отрядом.
Эрмосильо принадлежал к хорошо укрепленным городам, и его нельзя было взять без ружейного выстрела. Таким образом, если бы графу Пребуа-Крансе удалось взять приступом этот город силами своего отряда из двухсот пятидесяти человек, то его подвиг вполне заслужил бы название самой выдающейся операции в военной истории.
Генерал Гверреро вместе с остальными мексиканскими офицерами относился к авантюристам в высшей степени презрительно, он называл их не иначе как французскими бродягами и грозил так их проучить, чтобы они навсегда отказались от своих дерзких попыток. Он уже успел через своих шпионов собрать сведения о малочисленности французов.
Между тем Курумилла принес графу довольно утешительную новость.
Несмотря на тщательные приготовления к войне с графом, генерал Гверреро был сильно удивлен неожиданным движением французов на Эрмосильо и той ловкостью, с которой они обошли его аванпосты. Он поспешил к городу опередить действия авантюристов и вследствие этой поспешности был вынужден оставить позади себя значительную часть своего отряда. Таким образом, в Эрмосильо оказалось не больше тысячи двухсот человек защитников — правда, и эта цифра была чересчур велика, но граф ожидал встретить гораздо более многочисленные силы врага.
Курумилла потихоньку пробрался в город. Его как индейца впустили беспрепятственно. Он все высмотрел, всюду побывал и многое успел разузнать. Арауканский вождь принес все добытые сведения дону Луи, а также передал отчет в исполнении приказаний, возложенных на капитана де Лавиля.
Среди асиендадос, принимавших участие в совещании в Магдалене, был один, пользовавшийся большим влиянием на сельское население. Он уверил графа от имени своих соотечественников, что если хоть один крупный город попадет во власть французов, то это послужит сигналом к повсеместному восстанию, и страна через несколько дней сбросит ненавистное иго и обретет долгожданную свободу.
Не желая терять ни минуты даром, дон Луи написал этому асиендадо письмо, в котором говорил о своем намерении взять приступом Эрмосильо и просил быть готовым к решительным действиям в пользу восстания.
Но дон Луи не был самонадеянным человеком.
Мы упоминаем такой факт, чтобы показать читателю, что граф умел заранее предугадывать результаты того или другого действия — качество, присущее всем гениальным людям.
Написав письмо и отдав все необходимые распоряжения, граф вышел из дома вместе с Валентином.
Было около двух часов утра, небо было мрачно, и тишина нарушалась только свистом теплого ветерка, качавшего вершинами деревьев.
Братья спустились во двор.
Все население асиенды высыпало проводить графа.
Здесь же стояла и Анжела, одетая в длинный белый пеньюар, лицо ее было бледно, а глаза наполнены слезами, она казалась каким-то призраком в бледном свете факелов, зажженных пеонами.
Свита графа уже сидела верхом и безмолвно ожидала своего командира. Курумилла держал под уздцы лошадей обоих французов.
Когда они появились, все сняли шляпы и почтительно приветствовали графа.
— Удачи вам, дон Луи, — заметил дон Рафаэль, — ибо вы боретесь за независимость народа.
— Мы так горячо будем молиться за вас Богу, дон Луи, как никто никогда не молился, — прибавила донна Люция.
Граф почувствовал, что сердце его сжалось.
— Благодарю вас всех, — сказал он растроганным голосом, — ваши слова и пожелания мне очень дороги, они доказывают, что жители Соноры понимают благородство цели, которую я преследую. Еще раз благодарю вас всех.
Анжела приблизилась к графу.
— Дон Луи, — сказала она, — я вас люблю, исполняйте свой долг.
Граф наклонился к ней и запечатлел поцелуй на ее бледном лбу.
— Анжела, нареченная моя, — произнес он с чрезвычайной нежностью, — вы увидите меня или победителем, или мертвецом.
Он уже хотел пришпорить лошадь и тронуться в путь, но в этот момент рядом с ним появился отец Серафим.
— Вы хотите проводить меня, святой отец? — воскликнул дон Луи.
— Граф, — простодушно ответил миссионер, — я всегда нахожусь там, куда призывает меня долг и где я найду страждущих, нуждающихся в моем утешении. Позвольте мне следовать за вами.
Луи молча пожал ему руку, кивнул в последний раз на прощание своим друзьям, которых он покидал, быть может, навсегда, и дал сигнал к выступлению. Кавалькада всадников галопом двинулась вперед и исчезла в ночном сумраке.
Анжела молча и неподвижно стояла на пороге до тех пор, пока до ее ушей еще доносился лошадиный топот, но когда все затихло, долго сдерживаемое рыдание наконец прорвалось, и с подавленным криком: «Боже мой! Боже мой!» — девушка упала навзничь на землю.
Ее нашли в обмороке.
Донна Люция и дон Рафаэль бросились на помощь и перенесли ее в дом, где окружили молодую девушку своими заботами.
Весельчак уже хотел запереть ворота асиенды.
— Погодите, — произнес чей-то голос, — дайте же нам выйти.
— Кто это?.. — осведомился канадец. — Куда вас черт несет в такую позднюю пору, Черный Лось?
— Даю вам честное слово, я считаю себя почти французом, хотя я и канадец по происхождению, меня так и тянет помочь своим соотечественникам.
— Э! — вскричал Весельчак. — Вам пришла в голову отличная идея! Ей-Богу! Но вы отправитесь не один… я тоже пойду с вами.
— Тем лучше, значит, нас будет трое.
— Как трое! Кто же еще пойдет с нами?
— Орлиная Голова. Вождь говорит, что в городе засели индейцы, враждебные его племени, и он с удовольствием сразится с ними.
— Так в путь! Я думаю, граф будет очень доволен, увидев в своих рядах трех новых бойцов.
— Разумеется, — заметил Весельчак.
— Это гораздо важнее нам самим, — сказал Черный Лось. — А граф — решительный человек. Что вы об этом думаете?
— Я с вами согласен, — лаконично отвечал канадец. Без всяких дальнейших разговоров трое бесстрашных охотников сели на лошадей и поскакали вслед за графом.
Охотники мчались на таких резвых лошадях, что не прошло и двадцати минут, как они догнали графа.
Французы, услышав за собой быстро приближающийся стух копыт, приостановились в недоумении, но Весельчак скоро развеял их опасения, прокричав издали, кто он.
— Добро пожаловать, — приветствовал их граф, — но что у вас случилось? Что заставило вас мчаться за нами?
— Мы хотим просить вас об услуге, граф.
— Об услуге? Говорите же скорее! Заранее предупреждаю, что все, что будет зависеть от меня, я с удовольствием сделаю для вас.
— Я и мои товарищи хотим сражаться под вашими знаменами.
— И это вы называете просить об услуге, Весельчак?
— Да…
— Но вы несколько ошиблись. Вы хотите оказать мне услугу, а не просить… С удовольствием принимаю ваше предложение и от всего сердца благодарю.
— Итак, решено? Вы принимаете нас в свои ряды?
— Есть еще о чем спрашивать, Весельчак, ведь я не сумасшедший, — укоризненно сказал граф.
Все трое обрадовались ответу, как Бог весть какой милости. После этого небольшого происшествия отряд графа, увеличенный тремя новобранцами, двинулся в путь.
Ночь была очень темная. Французы, как безмолвные призраки, склонясь к шеям своих лошадей, жадно прислушивались к ночным звукам и устремляли взоры в ночной мрак, надеясь уловить хоть какой-нибудь знак того, что их товарищи недалеко. Капитан Шарль де Лавиль, несмотря на свои молодые еще годы, был словно предназначен для роли, которую играл в ту минуту. Он соединял в себе достоинства отличного командира и идеального подчиненного. Получаемые приказы он понимал с быстротой молнии, мало того, он понимал их глубоко и исполнял возложенные на него поручения с редким знанием дела.[104]
Граф Пребуа-Крансе оценил его редкие дарования — сделал своим другом и ближайшим помощником, и каждый раз, когда возникало трудное поручение, граф выбирал именно его, уверенный, что никто не исполнит этого поручения так блестяще, как молодой капитан.
Но на этот раз де Лавиль превзошел самого себя: он продвигался вперед по предписанному ему пути с такой осторожностью и до того тихо, что дон Луи догадался о близости к отряду, лишь почти что врезавшись в его арьергард.
Для большей скорости движения граф оставил обоз у какой-то необитаемой хижины, на расстоянии одной мили от города, и поручил его товарищам, заболевшим в пути. Последние были слишком слабы, чтобы сражаться в полную силу при штурме города, но во всяком случае могли долго сопротивляться и продержаться до тех пор, пока придет помощь.
Граф проехал вдоль рядов, приветствуемый дружескими пожеланиями, и стал во главе отряда.
Переутомление и постоянные тревоги в продолжение двух месяцев сильно расстроили здоровье графа. Только благодаря своей неиссякаемой энергии и силе воли он преодолевал болезнь и держался на ногах. Этот мужественный человек отлично понимал, что если он ослабеет, то все его планы рухнут, и боролся с самим собой. Его мучила сильная лихорадка, но выражение лица оставалось спокойным, и ничто не обнаруживало товарищам страданий, которые он переносил с мужеством стоика.
Но вдруг граф почувствовал такую слабость, что если бы Валентин, как всегда чуткий и заботливый, не подержал его, он упал бы с лошади.
— Что с тобой, брат? — спросил он дона Луи.
— Пустяки, — отвечал тот, проводя рукой по лбу, покрывшемуся холодным потом, — простая усталость, но теперь уже все прошло.
— Берегись, брат, — печально сказал Валентин, — ты совсем не заботишься о себе.
— О, будь спокоен, я знаю, что мне надо: запах пороха восстановит мои силы… Смотри, мы уже близки к цели…
И действительно, при первых лучах величественного солнца показались дома Эрмосильо, сверкающие своей белизной.
При виде этого столь желанного города вся армия дружно и радостно зашумела.
Был отдан приказ остановиться.
Город казался безмолвным и пустым.
За его оградой все было так спокойно и тихо, что невольно думалось — это тот город из «Тысячи и одной ночи», что был погружен в столетний сон злым волшебником.
В окрестностях никого не было, только обломки разного оружия, куски сукна, цвета военной формы, следы лошадей и повозок указывали на недавний проезд войск генерала Гверреро.
Граф внимательно смотрел на город. Он уже хотел отдать последние распоряжения, как вдруг на мосту, о котором мы говорили раньше, показались два всадника с парламентерским знаменем.
— Посмотрим, чего им от нас надо, — сказал граф, направляясь к ним. — Что вам угодно, господа, и кто вы?
— Мы желаем поговорить с графом Пребуа-Крансе, — отвечал один из парламентеров.
— Я граф Пребуа-Крансе… Будьте добры сказать, зачем я вам понадобился?
— Граф, я француз, — сказал первый из них.
— Я узнаю вас. Вы Толлюс, торговец из Эрмосильо.
— Совершенно верно. Мой товарищ…
— Дон Сагитто-Сабаль, большой приятель генерала Гверреро. Яне вижу, господа, что может быть у нас с вами общего.
— Простите, граф… Нас прислал сеньор дон Флавио Асустадо, префект Эрмосильо. Он предлагает вам…
— Да что вы? Неужели, — насмешливо спросил граф, покручивая усы.
— Да, граф, и предложение его очень выгодное, — прибавил парламентер вкрадчивым голосом.
— Для вас должно быть, ибо вы занимаетесь торговлей… Ведь вы торгуете коленкором и фальшивыми брильянтами… Но не думаю, чтобы предложение сеньора Флавио Асустадо пришлось мне по вкусу.
— Но позвольте мне исполнить поручение и передать вам наши условия, может быть…
— Конечно! Справедливость требует, чтобы вы исполнили свое поручение. Только, пожалуйста, скорее, время для меня дорого.
Толлюс посоветовался со своим товарищем.
— Граф, — начал он, — дон Флавио Асустадо, префект Эрмосильо, который послал меня…
— Знаю, знаю, пожалуйста к делу, — с нетерпением прервал его дон Луи.
— …Предлагает вам, если вы удалитесь с вашей армией и не предпримете никаких враждебных действий против города, — заговорил Толлюс, — предлагает вам, повторяю, сумму в…
— Довольно, мсье! — вскричал граф, покраснев от негодования. — Еще одно слово — и это будет таким оскорблением, которое я не смогу оставить безнаказанным, несмотря на ваше звание парламентера. А вы еще осмеливаетесь называть себя французом… и делаете мне такие бесчестные предложения. Вы лжете, я не признаю вас своим соотечественником.
— Но, граф, — забормотал бедняга, испуганный таким суровым выговором и не зная, куда ему деваться.
— Довольно, — прервал граф. — Посмотрите, — сказал он тоном, не допускающим никаких возражений, вынимая часы, — теперь восемь. Скажите вашему префекту, что в десять часов я начинаю штурм города, а в одиннадцать захватываю его… Уезжайте, пока целы, — надменно прибавил он.
Бедные парламентеры не заставили просить себя дважды и тотчас возвратились в город несолоно хлебавши.
Граф поскакал к своему отряду. Офицеры собрались немного впереди и с нетерпением ждали результата переговоров.
— Господа, — крикнул им граф, — приготовимся к атаке!
Это решение было принято восторженно: радостные крики авантюристов огласили окрестности Эрмосильо. Парламентеры поскакали еще быстрее, в их ушах этот крик прозвучал подобно погребальному звону.
Граф определил каждому свое место. Всю кавалерию он отдал под начальство де Лавиля, дона Корнелио, который лишь накануне присоединился к отряду, Луи сделал своим адъютантом, Валентин был назначен командиром всех канадских охотников и индейцев, причем граф уполномочил его действовать по собственному усмотрению на общую пользу.
Де Лавиль отправился на рекогносцировку с десятью всадниками.
Вскоре он возвратился с известием, что город приготовился к обороне: на крышах домов засели солдаты, во всех церквях били в набат.
В ту же минуту пришло донесение лазутчика: отряд индейцев в триста человек угрожает нападением обозу. Граф тотчас же отправил десять человек для подкрепления небольшого отряда, который оставил позади. Потом он велел всем составить круг и сам стал в центре.
— Друзья мои! — заговорил он взволнованным голосом.
— Настал час отомстить за те оскорбления, которыми нас осыпали целых четыре месяца, за гнусную клевету, распускаемую про нас. Но будем истинными французами: если мы сумели терпеливо перенести оскорбления, то будем же великодушны после победы. Не мы желали войны, нас подтолкнули к ней. Помните же, что мы сражаемся за свободу народа и что сегодняшние наши враги завтра будут нашими братьями. Будем страшны во время битвы и великодушны после сражения. Теперь моя последняя просьба к вам: предоставьте мексиканцам сделать первый выстрел, пусть все знают — до последней минуты мы желали мира… А теперь — да здравствует Франция!
— Да здравствует Франция! — дружно закричали авантюристы, потрясая оружием.
— Разойтись по своим постам! — скомандовал граф.
Это приказание было исполнено в удивительном порядке.
Дон Луи вынул часы. Было ровно десять. Тогда он обернулся к своим солдатам, которые не спускали с него глаз, обнажил шпагу, взмахнул ею над головой и закричал звучным голосом:
— Вперед!
— Вперед! — подхватили офицеры.
Колонна быстрым шагом двинулась вперед, в строевом порядке и держа оружие наготове.
Мы уже говорили о единственном мосте, ведущем в город, он весь был загорожен баррикадами. В конце его находился дом, занятый солдатами, которых поместили даже в погребах.
Над окрестностями царила мертвая тишина. Французы выступали, как на параде: твердо, уверенно.
Когда они приблизились к городу на расстояние ружейного выстрела, раздался страшный залп, унесший немало жизней.
Отряд немедленно устремился к городу. Завязалась неслыханная, невероятная битва. Двести пятьдесят французов, сражавшихся налегке, атаковали город в двенадцать тысяч человек, окруженный крепкими стенами и защищаемый многочисленным гарнизоном.
Прежде чем мексиканцы опомнились, французы налетели как вихрь, опрокинули защитников моста, завладели им и, не останавливаясь, вошли в город, уничтожая на своем пути всех, кто пытался оказать сопротивление.
Тут началось настоящее побоище. Французы очутились под картечью четырех пушек, которые стояли в конце улицы. Пули из всех окон градом сыпались на них.
Положение становилось критическим. Граф спрыгнул с лошади и обратился к солдатам.
— Кому нужны пушки? — закричал он, ринувшись вперед.
— Нам, нам! — И французы бросились за ним с беспримерным неистовством.
Артиллеристы были немедленно заколоты, а пушки развернуты против их прежних владельцев.
В эту минуту граф увидел Валентина и его охотников. Они сражались, как демоны, без устали убивая индейцев, которые напрасно сопротивлялись им.
— Боже мой, как хорошо! — радостно восклицал при каждом своем ударе Черный Лось. — Как умно поступил я, что приехал сюда.
— Хорошо, жарко, — с увлечением отвечал ему Весельчак.
В это время Валентин обошел город, вскарабкался на стену по забытой врагами лестнице и, не пролив ни одной капли крови, захватил пост, которым командовал мексиканский офицер.
— Спасибо за лестницу, — сказал он с насмешкой растяпе, затем отворил ворота и впустив в город французскую кавалерию.
Мексиканцы защищались отчаянно. Генерал Гверреро, льстивший себя надеждой хорошенько проучить дерзких французов, был совершенно ошеломлен их неистовством и решительно не знал, что предпринять против этих непобедимых чертей. Их ничем нельзя было остановить… Надо заметить, что французы не удостаивали вниманием выстрелы своих врагов — они сражались лишь холодным оружием.
Наконец генерал Гверреро решил сосредоточить все свои силы на Аламеда-де-Пуэбло, у входа на которую поставил пушки, заряженные картечью.
Мексиканцев оставалось человек шестьсот, так велики были их потери. Они решились защищаться до последней капли крови.
Граф отправил дона Корнелио к де Лавилю с приказом довершить поражение последних защитников Аламеды, а сам решил подойти к городу с другой стороны.
…Капитан поскакал вперед, лошадь его опрокидывала все, что попадалось ей по дороге. Он мчался так быстро, что один очутился перед неприятелем.
Мексиканцы остолбенели… Их командир велел стрелять в бесстрашного капитана. Пули засвистели над его головой, а он продолжал стоять по-прежнему неподвижно и спокойно.
Видя это, Валентин примчался к нему со всей кавалерией.
— Черт возьми, де Лавиль, — закричал он, — что вы здесь делаете?
— Жду вас, как видите, — отвечал тот совершенно простодушным тоном.
Воспламененные бесстрашными словами, французы яростно бросились на Аламеду с криком: «Да здравствует Франция!». На эти крики дружно отвечала пехота графа, которая подошла к Аламеде с противоположной стороны.
Завязался отчаянный бой, кровь текла ручьями. Граф сражался, как простой солдат, и бросался в самые опасные места. Он все время пробивался вперед, ободряя своих товарищей. Мексиканцы не могли организовать удачной обороны. Несмотря на отчаянное сопротивление, они в конце концов вынуждены были сдаться своим врагам, которых сочли за настоящих демонов.
Несмотря на переутомление всадников и их лошадей, де Лавиль со своей кавалерией бросился в погоню за бегущим неприятелем.
Эрмосильо был взят, граф Пребуа-Крансе оказался победителем.
Остановившись среди трупов, граф спокойно вынул часы. Было ровно одиннадцать.
Итак, он выполнил свое обещание. Сражение длилось всего лишь час.
— Теперь, братья, — сказал граф, вкладывая шпагу в ножны, — город наш! Довольно пролито крови, поможем раненым. Да здравствует Франция!
— Да здравствует Франция! — подхватили авантюристы.
В истории трудно подыскать другой пример победы, одержанной над столь многочисленным противником при таких малоблагоприятных обстоятельствах.
Мексиканская армия в большом беспорядке оставила Эрмосильо, бросив триста убитых и раненых, весь свой обоз, артиллерию, боевые припасы и знамена — поражение было полное.
Генерал Гверреро, не помня себя от стыда и гнева, бежал во весь опор по направлению к Уресу, спасаясь от французской кавалерии, преследовавшей его по пятам.
В руки графа попало множество пленных, среди которых были несколько мексиканских офицеров.
Радость авантюристов не имела границ. Однако этот блистательный успех достался им ценою значительных потерь. Маленькая французская армия потеряла в бою двадцать человек. Эта цифра показывала, что мексиканцы отступили не сразу, а после ожесточенного и мужественного сопротивления.
В числе убитых французов было несколько любимых офицеров графа. Все эти молодые люди пали, сражаясь во главе своих отрядов, поощряя солдат личным примером.
Одежда графа была прострелена в нескольких местах, но сам он не получил ни малейшей царапины. Казалось, ему покровительствовала какая-то сверхъестественная сила, так как он больше других рисковал в битве своей жизнью. Все время он появлялся там, где шел самый жаркий бой, ободрял товарищей жестами и голосом и пользовался своей шпагой только для того, чтобы отражать направленные в него удары. Он был в одно и то же время и полководцем, и солдатом.
Как только битва закончилась, граф сейчас же вызвал к себе городские власти, чтобы посоветоваться с ними относительно безопасности города. Дон Корнелио не покидал его во все время сражения, он храбро бился рядом с графом.
— Дон Корнелио, — обратился к нему Луи, — я очень доволен вами, вы доблестно исполнили свой долг, я хочу выразить вам свою благодарность и поручить исполнение одного важного дела. Вы не очень устали?
— Нет, senor conde, ведь вы знаете, я неутомим.
— Это правда. Вот вам два письма: одно для дона Рафаэля, вы завезете его по дороге на асиенду дель-Милагро, второе вы распечатаете вблизи Магдалены и доставите по адресу, который прочтете на втором конверте. Если вас остановят или захватят в плен, то вы не должны выдавать второго письма, так как его содержание должно остаться неизвестным. Вы меня поняли?
— Не беспокойтесь, senor conde, в случае нужды я сумею его уничтожить.
— Отлично! А теперь возьмите свежую лошадь и отправляйтесь не теряя ни одной секунды, речь идет о жизни и смерти.
— Я еду, дон Луи, вы обо мне еще услышите.
Эти слова сопровождались мрачной улыбкой, которая прошла для графа незамеченной. Дон Корнелио вышел. Минут через пять раздался стук копыт его лошади по булыжникам мостовой.
Он отправился в путь.
В тот же момент вошел Валентин. Охотник, обыкновенно очень спокойный и хладнокровный, теперь находился в крайнем возбуждении. Он то и дело оглядывался по сторонам.
— Кого ты ищешь, — спросил его граф, — и отчего ты сегодня в каком-то особенном настроении?
— Потому что… — ответил Валентин. — Но постой, лучше посмотри на документы, захваченные мной в доме генерала Гверреро.
Охотник достал связку писем и других бумаг и передал графу, тот быстро пробежал их глазами.
— О! — вскричал он, в гневе топнув ногой. — Можно ли поверить, чтобы человек за все благодеяния был способен отплатить такой черной неблагодарностью. Тысяча чертей! Над этой страной тяготеет проклятие: под каждой былинкой здесь таится измена!
— К несчастью, твои слова более чем справедливы. Я берусь догнать этого мерзавца.
— Уже поздно!
— Как поздно? — вскричал охотник. — Где же он теперь?
— Он отправился с важным поручением к лидерам недовольных.
— Проклятье! — вскричал охотник. — Что же делать? Очевидно, негодяй продаст все наши тайны неприятелю.
— Подожди, я дал ему письмо к дону Рафаэлю, он непременно должен передать его по назначению.
— Это верно, он так и сделает, чтобы усыпить наши подозрения. Я отправляюсь на асиенду дель-Милагро.
— Поезжай, мой друг, к сожалению, я не могу за тобой последовать.
— Это бесполезно, клянусь тебе. Если дон Корнелио попадет в мои руки, я раздавлю его, как гадину. Прощай!
Охотник быстро вышел из ратуши и через несколько минут уже несся во весь опор по направлению к асиенде. Его сопровождали Весельчак, Черный Лось и Орлиная Голова.
Не теряя ни минуты даром, не желая даже отдыхать, граф решил принять все меры к восстановлению порядка в городе. Большая часть мексиканских властей разбежалась. Он назначил на их место других, приказал зарыть трупы и устроил походный госпиталь для раненых, которых поручил заботам отца Серафима, самоотверженно взявшегося за это дело.
Всюду были расставлены сторожевые посты, а по улицам разосланы патрули. Эти меры были безусловно необходимы для спокойствия в городе, так как жители его находились в крайнем возбуждении. Улицы, наводненные толпами народа, то и дело оглашались криками: «Да здравствует Франция! Да здравствует Сонора!» Повсюду царил неописуемый энтузиазм.
Когда граф покончил со всеми неотложными делами, то почувствовал, что у него нет более сил бороться с природой: проработав целый день с раннего утра, он почти в беспамятстве повалился на кресло.
Так пролежал он до того момента, когда в комнату вошел капитан де Лавиль. Он явился отдать отчет графу о результатах погони за мексиканцами и страшно перепугался, увидев беспомощное состояние дона Луи.
Граф лежал в сильнейшей лихорадке и бредил. Капитан немедленно послал за хирургом, состоявшим при французском отряде, графа уложили в постель, наскоро приготовь ленную авантюристами.
Хирурга нигде не могли найти, вместо него привели мексиканского врача.
Последний объявил, что у графа кровавый понос и прописал ему лекарственное питье, приготовленное им тут же на глазах у всех присутствующих.
Граф погрузился в тяжелое забытье, которое продолжав лось около десяти часов.
К счастью для больного, в это время наконец появился французский хирург. Он бегло осмотрел графа и внимательно исследовал несколько капель лекарства, остававшихся на дне стакана. После этого доктор немедленно приказал приготовить для графа состав из яиц, взбитых на молоке, и велел растирать все тело горячими салфетками.
— Но, доктор, — вмешался тогда капитан, — почему вы хотите лечить графа столь странными средствами?
Мексиканец сказал, что у графа кровавый понос.
Доктор печально улыбнулся.
— Да, — ответил он, — это правда. Но знаете ли вы, какое граф принял лекарство?
— Нет.
— Ему дали выпить отвар из ядовитой сонной травы.
— О! — в ужасе вскричал капитан.
— Тише! — остановил его хирург. — Пусть это останется между нами.
В этот момент вошел мексиканский врач. Это был маленький полный господин, на лице которого застыло выражение испуганной кошки.
Капитан схватил его за шиворот и потащил в угол комнаты.
— Посмотрите, — сказал он ему, показывая на стакан, который хирург все еще держал в руке, — из чего вы приготовили лекарство для графа?
Мексиканец побледнел.
— Из яда, несчастный! — вскричал возмущенный капитан.
— Из яда? — воскликнул тот, поднимая руки и глаза к небу. — Как это могло случиться! О Боже мой! Дайте же мне посмотреть.
И он с притворным вниманием принялся рассматривать лекарство.
— Вы правы, — сказал он через минуту. — Боже мой! Какое непоправимое несчастье!
Несмотря на все свое негодование и беспокойство, французы невольно расхохотались при этих словах лицемерного мексиканца.
Маленький доктор ловко воспользовался этим приступом внезапной веселости и незаметно ускользнул из комнаты. Когда французы хватились мексиканца, он уже успел выбраться из города.
Между тем благодаря усиленным заботам хирурга действие яда было ослаблено, граф почувствовал значительное облегчение и отдал всему отряду приказ немедленно собраться.
Приказ был немедленно исполнен, и французы в боевом порядке выстроились во дворе.
Поддерживаемый под руку капитаном де Лавилем, граф вышел из своей комнаты.
— Друзья мои, — обратился он к авантюристам, — вы видите, я болен, но я собрал вас здесь, чтобы рассказать вам о том обязательстве, которое я дал жителям Эрмосильо. Я поручился им, что если бы вам пришлось проходить по грудам пиастров и золотых монет, то и тогда вы не нагнулись бы, чтобы их поднять. Может быть, я поступил неправильно?
— Нет! — закричали авантюристы. — Вы были правы!
— Мы не разбойники, хотя нас и хотят выставить таковыми, — продолжал граф, — и теперь наступил час доказать это всем.
— Мы и докажем!
— Благодарю вас, друзья.
Французы разошлись. Они свято исполнили свое обещание. Эти оборванные люди, в течение четырех месяцев подвергавшиеся различным лишениям, не позволили себе воспользоваться самой ничтожной вещью.
Между тем здоровье графа не улучшалось, а наоборот, вызывало все новые и новые опасения. Доктор и отец Серафим безотлучно дежурили при больном.
Душевная тревога дона Луи никак не позволяла ему справиться с болезнью. С самого отъезда дона Корнелио граф не получил ни одного известия ни о нем, ни о Валентине. Двое верных гонцов, посланных на асиенду дель-Милагро, тоже не возвращались, и дон Рафаэль не подавал никаких вестей о себе и о своей гостье.
Эта неизвестность делалась нестерпимой. Кроме того, серьезность положения французского отряда возрастала с каждым днем. Граф являлся хозяином целого города, но чувствовал себя совершенно изолированным: деревни, в которых должно было вспыхнуть восстание, не проявляли никаких признаков готовности, человек, которому граф написал письмо и который взялся дать сигнал к восстанию, не ответил ни единым словом на призывы дона Луи, посылавшего к нему гонца за гонцом.
К сожалению, дизентерия принадлежит к таким болезням, которые совершенно истощают человеческий организм; в течение довольно большого промежутка времени граф был не в состоянии ничем заниматься.
Сеньор Паво поспешил явиться из Гуаймаса в Эрмосильо, притворяясь, что хочет поздравить графа с победой над мексиканцами, но в действительности он приехал с целью подготовить новое предательство.
Дон Луи лежал совершенно одиноким: у него ie оставалось более друга, которому он мог бы полностью довериться, в душе царило мрачное отчаяние, он сознавал свое бессилие воспользоваться плодами победы.
Капитан де Лавиль, единственный человек, на которого граф во всем полагался, заболел той же самой болезнью, что и дон Луи, и потерял всякую способность работать.
Сеньор Паво искусно воспользовался этим моментом, чтобы посеять в сердцах французов семена недовольства.
Граф был душой своего отряда, его присутствие объединяло и воодушевляло всех, с его отсутствием все сразу рушилось.
Под шумок сеньор Паво организовал целый заговор. Он подстрекал авантюристов, чтобы те ежечасно один за другим приходили к графу со всевозможными жалобами, угрожая своему начальнику оставить его на произвол судьбы. Положение сделалось настолько серьезным, что необходимо было принять окончательное решение.
Оставалось только два выхода.
Первый состоял в том, чтобы отказаться от всех выгод победы при Эрмосильо и отступить к Гуаймасу, это средство постарался внушить графу французский поверенный в делах дон Антонио Мендес Паво.
Но был и другой выход из критического положения, в котором находились французы. Они могли спокойно оставаться в Эрмосильо и выдержать там даже осаду в ожидании подкреплений из Калифорнии, где уже кипели оживленные приготовление к походу, так как весть о поражении мексиканцев воодушевила всех местных авантюристов.
Для графа оба средства были одинаково непривлекательны.
Первое он считал унизительным, второе ему казалось непрактичным.
Между тем положение обострялось все больше и больше и угрожало сделаться безвыходным.
В это время случилось странное происшествие, которое трудно выдумать даже романисту с самой пылкой фантазией.
Возбужденные притворным состраданием сеньора Паво, который продолжал незаметно подстрекать французов, авантюристы решили отказать графу в повиновении и открыто восстать против его власти. Видя, что он не в состоянии противостоять их настойчивым требованиям, они заявили: если не начнется отступление, то они самовольно удалятся из Эрмосильо и бросят своего командира на произвол судьбы.
Граф должен был уступить.
Генерал Гверреро дал слово ничем не потревожить французов во время отступления. Дону Луи удалось получить заложников, которые отвечали ему за безопасность раненых, остававшихся в городе. Затем, со стесненным сердцем, лишенный последних сил и мужества, граф приказал перенести себя на носилки.
При виде горячо любимого вождя в сердцах авантюристов совершился переворот: вид графа, изнуренного болезнью и горем, произвел на них потрясающее впечатление. Они стеснились вокруг него, клялись ему в верности, обещали беспрекословно повиноваться и умереть вместе с ним до последнего человека.
На бледных губах графа появилась печальная улыбка. Эти утешения со стороны авантюристов пришли слишком поздно. Дон Луи настолько был огорчен всем предыдущим поведением своих подчиненных, что потерял веру в своих товарищей. Чаша была переполнена.
Началось отступление…
Несмотря на торжественное обещание генерала, французам то и дело приходилось защищаться от беспрестанных неожиданных нападений со стороны мексиканцев. Но когда авантюристы почуяли запах пороха, к ним вернулась прежняя энергия, и они из всех схваток выходили победителями, обращая врагов в постыдное бегство. Скоро нападения прекратились.
Отряд расположился лагерем на расстоянии трех лье от Гуаймаса, и французы твердо решили продолжать на другой же день поход и вступить в этот приморский город, хотя бы даже для этого пришлось употребить силу.
При мысли о предстоящем сражении граф несколько оживился и стал отдавать необходимые распоряжения, вскоре затем он почувствовал утомление и заснул.
Но в полночь его разбудили, так как явились парламентеры со стороны мексиканцев.
Это были сеньор Паво и один торговец из Гуаймаса. Их прислал генерал Гверреро. Они приехали заключить перемирие на двадцать четыре часа и привезли с собой письмо генерала, в котором тот убедительно просил графа явиться к нему на встречу с целью выработать условия заключения мира.
— Я согласен на перемирие, — ответил граф. — Пусть генерал пришлет для меня конвой, чтобы проводить меня на встречу.
Товарищи графа очень удивились.
— Почему вы не хотите захватить с собой собственную кавалерию? — сказал ему один из них.
— Зачем? — уныло ответил дон Луи. — Требуется только мое присутствие; если генерал собирается устроить засаду, то попаду в нее я один.
Авантюристы стали настаивать, но граф оставался непоколебимым.
— Мы не поймем друг друга, — отвечал он на все вопросы. Затем он обратился к парламентерам:
— Отправляйтесь в Гуаймас, господа, и передайте генералу Гверреро мою благодарность за его предложение. Я буду ждать присылки конвоя.
На рассвете прибыл и мексиканский конвой. Граф немедленно отправился в путь, кинув в последний раз печальный взгляд на своих товарищей, которые со слезами на глазах присутствовали при его отъезде.
Отныне все было кончено между графом и его товарищами.
При въезде графа в Гуаймас генерал Гверреро приказал отдать ему военные почести, как главнокомандующему армией.
Дон Луи презрительно улыбался. Он не придавал никакого значения этим внешним знакам почета.
Между графом и генералом произошел продолжительный разговор.
Генерал не отказался от мысли подействовать на графа путем подкупа, но тот с негодованием отверг недостойные предложения.
А в оставленном доном Луи лагере французы были полностью предоставлены проискам сеньора Паво. Этот человек не любил терять времени даром: по его совету авантюристы отправили к графу двух депутатов.
Для этой роли были выбраны сеньором Паво два невежественных и грубых матроса. Они должны были потребовать от дона Луи окончить дело во что бы то ни стало. Почтенный дипломат знал, как нужно действовать, чтобы добиться успеха.
Матросы явились к графу, но тот заявил им, что они должны немного подождать, он не может принять их немедленно.
Посланные, пораженные таким холодным приемом, которого они никак не ожидали из-за преувеличенного мнения о важности своей миссии, немедленно покинули дом графа и, громко заявляя о своей обиде, направились прямо к дому генерала Гверреро.
Последний был заранее предупрежден обо всем и ждал их с нетерпением.
Едва они успели назвать свои имена, как генерал тотчас пригласил их к себе и употребил все усилия, чтобы очаровать своим радушием. Те были положительно опьянены любезным приемом генерала и согласились на все его просьбы. Они поставили кресты под условием, которое генерал дал им для подписи. В этом условии было сказано, что, будучи обмануты и покинуты своим командиром на произвол судьбы, французы обязуются сложить оружие и покинуть страну за вознаграждение в одиннадцать тысяч пиастров, то есть двадцать пять тысяч франков. Нужно отдать справедливость генералу Гверреро — он умел обделывать свои дела. Генерал потребовал от французов сдачи оружия и таким образом устроил довольно выгодную сделку. Вообще, мексиканцы — ловкие коммерсанты и не менее ловкие дипломаты.
Отчаявшись в надежде победить французов, мексиканцы купили эту победу путем выгодной коммерческой сделки, устроенной при посредничестве самих авантюристов.
Итак, отряд графа сам содействовал своему поражению, он дал согласие разойтись по домам, даже не попытавшись добиться свидания со своим командиром, который вынужден был оставить их, не успев оправиться от тяжелой болезни.
Мы должны упомянуть, что французские уполномоченные оговаривали в своем контракте полную свободу графу.
Но неужели могло случиться, что все друзья покинули графа в его несчастном положении?
Почему генерал Гверреро, бывший заклятым врагом дона Луи, проявил по отношению к нему такое благородство?
На эти вопросы мы ответим в свое время, а теперь нам предстоит вернуться к Валентину и его товарищам, которых мы покинули в тот момент, когда они во всю прыть неслись по дороге на асиенду.
Из Эрмосильо до асиенды дель-Милагро шла великолепная дорога, совершенно прямая и широкая на всем своем протяжении.
Ночь была безлунная, темнота стояла такая, что ничего нельзя было разобрать на расстоянии нескольких шагов. Но наши пять всадников смело ехали вперед и, конечно, если бы они догнали дона Корнелио, ему было бы мудрено от них скрыться.
За последние дни по этой дороге столько ездило и мексиканцев и французов, что охотники, несмотря на свою опытность, были не в состоянии различить следов, которые в другое время помогли бы им в их поисках. Валентин несколько раз пытался разобраться, но каждый раз совершенно безуспешно: следов была такая масса — и от лошадей, и от мулов, и от телег. Это обстоятельство вызывало большую досаду у наших охотников.
Около восьми часов утра они доехали до асиенды. На ней все было спокойно. Пеоны занимались своими обычными делами, лошади паслись на лужайке.
Дон Рафаэль садился на лошадь и, по-видимому, собирался объезжать окрестности. Пеон держал под уздцы великолепного коня, который от нетерпения грыз удила и топал ногой. Увидав охотников, дон Рафаэль подбежал к ним.
— А-а, — сказал он смеясь, — дезертиры возвратились. Здравствуйте, господа, здравствуйте!
Те, удивленные его веселым приемом, не знали, что и думать, и не отвечали на его приветствие.
— Да что с вами? — спросил дон Рафаэль, заметив их смущение. — Уж не привезли ли вы каких-нибудь дурных известий?
— Может быть, — печально ответил Валентин. — Дай только Бог, чтобы я ошибся.
— Ну, говорите же скорее, объясните, в чем дело. Я для того и собрался прогуляться, чтобы узнать новости. Ну а теперь, когда вы сами здесь — мне уже незачем ехать.
Охотники переглянулись.
— Мы сообщим вам все, что можем.
— Отлично, слезайте-ка с лошадей да пойдемте в дом. Там и поговорим.
Охотники спешились. Дон Рафаэль провел их в большую комнату, которая служила ему гостиной и кабинетом. Валентин попросил не запирать дверей:
— При открытых дверях нас никто не осмелится подслушать.
— Зачем все эти предосторожности?
— Сейчас я вам все расскажу. А где донна Люция и донья Анжела?
— Должно быть, они еще спят.
— Отлично… Скажите же мне теперь, был ли у вас кто-нибудь вчера?
— После отъезда графа Пребуа-Крансе здесь не было ни одного гостя.
— Значит, и сегодняшней ночью к вам никто не приезжал? У вас не было курьера?
— Не было.
— И вы ничего не знаете о том, что случилось вчера?
— Ровно ничего не знаю.
— И вам не известно, что граф взял Эрмосильо?
— Нет.
— И что армия Гверреро обращена в бегство?
— Да ничего я не знаю! Неужели это все правда?
— Совершенная правда.
— Итак, граф — победитель?
— Да, и теперь он в Эрмосильо.
— Это невероятно! Теперь, друг мой, объясните мне, к чему все эти вопросы?
— Да к тому, что граф тотчас, как взял Эрмосильо, вспомнил о вас и, вероятно, еще о другой особе и послал на вашу асиенду курьера с письмом.
— Что за странность? Этот курьер был, по всей вероятности, индеец?
— Нет, это дон Корнелио Мендоса, испанский дворянин. Вы, вероятно, припоминаете его?
— Еще бы! Это тот весельчак, который все играл на гитаре. Отличный товарищ!
— Вот именно! Так вот, этот-то отличный товарищ, — иронически заметил Валентин, — оказался просто-напросто изменником, продававшим наши тайны неприятелю.
— О, Валентин! Надо быть очень уверенным, обвиняя в таком преступлении кабальеро!
— К несчастью, на этот счет не может быть никаких сомнений: у графа в руках вся его корреспонденция с генералом Гверреро.
— Cuerpo de Cristo! — воскликнул дон Рафаэль. — Дело оказывается очень серьезным… Ведь это пренеприятная история…
— Еще бы! Как только я узнал про его происки, тотчас поскакал сюда, пригласив этих господ проводить меня. Мы надеялись нагнать изменника. Дело в том, что у него кроме письма к вам есть еще и другие очень важные письма к разным влиятельным людям провинции.
— Боже мой, как все скверно вышло. Очевидно, этот негодяй прямо отправился к генералу Гверреро, чтобы передать ему эти бумаги.
— В этом не может быть ни малейшего сомнения.
— Что же делать? — проговорил дон Рафаэль.
Все молчали. Каждый обдумывал средство поправить дело. Курумилла и Орлиная Голова встали и хотели выйти из комнаты.
— Куда вы? — спросил Валентин.
— Братья будут рассуждать, а индейские вожди пойдут на разведку, — отвечал Курумилла.
— Это вы хорошо придумали, — сказал Валентин. — Ступайте. Не знаю, почему именно, — прибавил он, — но меня гложет какое-то тяжелое предчувствие.
Оба индейца вышли.
— А вам известно содержание письма, которое послал мне граф? — спросил дон Рафаэль.
— Нет. По всей вероятности, граф извещал вас о своей победе и просил привезти донью Анжелу в Эрмосильо. Во всяком случае, это письмо совсем не для генерала Гверреро.
— За себя лично я не боюсь. Генерал Гверреро хорошенько подумает, прежде чем нападет на меня.
— К чему тратить драгоценное время на бесполезные рассуждения. Лучше поедем в Эрмосильо и возьмем с собой донью Анжелу, — сказал Весельчак.
— Твоя правда, больше нам делать нечего, — подтвердил Валентин.
— Да, граф вам будет очень благодарен за это, — сказал дон Рафаэль.
— Нечего медлить, — продолжал Весельчак, — мы с Орлиной Головой приготовим все к дороге, а вы пойдите сообщите донье Анжеле о нашем намерении.
— Только торопитесь, — сказал Валентин, — не знаю почему, но мне хотелось бы уехать как можно скорее.
Все разошлись, охотник остался одни.
Сильное беспокойство овладело Валентином, взволнованный ходил он по комнате, ежеминутно останавливался и прислушивался или смотрел в окно, как будто поджидая врага. Наконец он не выдержал и вышел во двор.
Орлиная Голова и Весельчак седлали лошадей, пеоны вели мулов, предназначенных для перевозки вещей доньи Анжелы.
Беспокойство Валентина увеличивалось с каждой минутой, он был словно в лихорадке. Помогая товарищам, охотник все время просил их поторопиться.
Прошел час, все было готово, ожидали только Анжелу. Наконец она вышла в сопровождении донны Люции и дона Рафаэля.
— Едем! — вскричал Валентин. — Едем скорее!
Все сели на лошадей.
Вдруг послышался какой-то шум, и во двор вбежал Курумилла. Лицо его выражало ужас, он задыхался.
— Бегите, бегите, они едут! — закричал он.
— Вперед! — скомандовал Валентин.
Но судьба словно смеялась над ними: только они хотели выехать со двора, как пеоны погнали стадо, которое загородило ворота. Нечего было и думать выехать, пока все животные не войдут во двор, а вернуть их назад уже не представлялось никакой возможности. Волей-неволей беглецы вынуждены были ждать.
Валентин словно обезумел.
— Я знал это, я знал, — говорил он, задыхаясь от гнева и с бешенством сжимая кулаки.
У дона Рафаэля были такие огромные стада, что для их прохождения через ворота потребовался целый час.
— Едем, ради Бога, едем! — вскричал Валентин.
— Поздно, — сказал Орлиная Голова, вдруг появившийся в воротах.
— Проклятье! — заревел охотник и поскакал за ворота. Холодный пот выступил у него на лбу.
Асиенда оказалась окружена мексиканцами. Их было человек шестьсот, среди них охотник заметил генерала Гверреро.
— О-о, подлый изменник! — закричал Валентин.
— Зачем отчаиваться? — сказал дон Рафаэль. — Я не так давно оставил кочевую жизнь и еще помню великие хитрости, которые нераздельны с ней… Не дадим им опомниться, бросимся на них и пробьемся сквозь их ряды.
— Нет, — повелительно возразил Валентин. — Это совершенно невозможно. Затворите ворота, Весельчак.
Канадец соскочил с лошади и исполнил приказание.
— Но… — начал было дон Рафаэль.
— Послушайте, дон Рафаэль, — перебил его Валентин, — не забывайте того, что вы не имеете права так рискованно распоряжаться своей жизнью и бросаться в такое отчаянное предприятие — вы отец большой семьи. Притом, можем ли мы подвергать такой опасности донью Анжелу? Что будет, если ее убьют?
— Это правда, — отвечал дон Рафаэль, — я не подумал об этом.
— О! — вскричала Анжела. — Велика беда, если я умру. Что мне от жизни, раз я не увижу человека, которого люблю!
— Сеньорита, — авторитетно сказал охотник, — к чему такое отчаяние? Быть может, все к лучшему. Идите-ка скорее в дом, мы здесь и без вас управимся.
— Пойдемте, пойдемте, — дружески обратилась к ней донна Люция, — ваше присутствие здесь не только бесполезно, но прямо-таки вредно.
— Хорошо, пойдемте, — печально ответила Анжела.
И она медленно направилась к дому. Донна Люция взяла ее под руку; она употребляла все усилия, чтобы хоть немного утешить молодую девушку.
Дон Рафаэль приказал своим слугам вооружиться и быть готовыми оказать отпор. Судя по жестам генерала и движению в его армии, с минуты на минуту можно было ожидать атаки асиенды.
Пеонов на асиенде было много, все преданы своему господину.
Вдруг послышался стук в ворота. Валентин после минутного колебания нагнулся к дону Рафаэлю и прошептал ему на ухо несколько слов.
— О, — ответил тот, — вы предлагаете мне совершить низкий поступок.
— Ничего не поделаешь, — настойчиво сказал охотник. Дон Рафаэль с недовольным видом направился к воротам, а Валентин поспешил в дом.
Хозяин вышел из асиенды через калитку, сделанную в воротах; вернувшись через несколько минут, он приказал своим пеонам отворить ворота.
Тогда явился генерал Гверреро в сопровождении нескольких офицеров и пошел в дом.
— Простите, что заставил вас ждать, — сказал дон Рафаэль, — я не знал, что это вы.
— Caramba, amigo! Да у вас целый гарнизон! — иронически воскликнул генерал.
— В последнее время кругом нас бродят целые шайки мародеров. Необходимо принимать всевозможные предосторожности, — сдержанно ответил дон Рафаэль.
Генерал покачал головой.
— Хорошо, кабальеро, — сухо сказал он, — только в данное время это совершенно излишне. Бросьте ваше оружие, senores caballeros.
Пеоны вопросительно посмотрели на своего господина; тот закусил губу, но сделал знак повиноваться. Оружие было брошено на землю.
— Очень сожалею, что я должен поступить так, — заговорил генерал, — но я оставлю на асиенде особый гарнизон. Вы и все, кто присутствует здесь, считаетесь моими пленными. Приготовьтесь к путешествию: вы поедете со мной в Гуаймас.
— Так-то вы вознаграждаете меня за то, что я пустил вас в свой дом! — с горечью воскликнул дон Рафаэль.
— Я бы вошел силой, если бы вы не впустили меня добровольно, — возразил генерал, — а теперь пришлите ко мне мою дочь.
— Я здесь, — сказала молодая девушка, выходя на крыльцо. Она медленно сошла с лестницы, прошла по двору и стала перед отцом.
— Что вам угодно? — спросила она.
— Ты сейчас поедешь со мной.
— Я вынуждена повиноваться вам. Только знайте, моя решимость непоколебима, и я всегда располагаю средством избавиться от вашего деспотизма. Я буду действовать, сообразуясь с вашими поступками. А теперь едем!
Через четверть часа на асиенде остались лишь донна Люция и дон Рамон под надзором гарнизона в пять — десять человек. Офицеру, оставшемуся с ними, было приказано строго следить, чтобы они ни с кем не общались.
Валентин со свойственной ему прозорливостью вник в существующее положение дел. Видя, как генерал Гверреро скоро оправился от поражения, он понял, что благодаря измене дона Корнелио восстания в провинции не будет, а асиендадос и ранчерос, которые дали графу слово, останутся в стороне; граф же, совершенно больной, покинутый всеми, вынужден будет вести переговоры с тем человеком, которого только что победил.
Имея все это в виду, он и уговорил дона Рафаэля не оказывать сопротивления — оно было бы не только бесполезно, но и вредно в том отношении, что скомпрометировало бы асиендадо в глазах мексиканского правительства. Охотник был уверен, что ему удастся дать о себе весточку графу, но ошибся в расчетах: приказание генерала относительно пленных исполнялось с такой пунктуальностью, что Валентину пришлось отказаться от своей попытки.
Теперь, рассказав о том, что случилось с асиендой, мы продолжим нашу повесть и скоро доберемся до развязки этой длинной драмы.
Попросим читателя последовать за нами в Гуаймас год спустя после событий, описанных в последней главе нашего романа.
Человек, одетый в военную форму, очень похожую на мексиканскую, ходил взад и вперед по роскошно меблированной зале.
Он имел сосредоточенный вид и, хмуря брови, нетерпеливо поглядывал на часы, стоявшие у стены на столике.
Незнакомец, очевидно, кого-то поджидал, и, видя, что никто не приходит, мало-помалу терял свое хладнокровие. Он уже хотел взять свою шляпу и удалиться, когда появился слуга и доложил посетителю:
— Его превосходительство генерал дон Себастьян Гверреро.
— Наконец-то, — проворчал посетитель сквозь зубы. Вошел генерал в полной форме.
— Простите меня, дорогой граф, — сказал он вкрадчивым голосом, — что заставил вас так долго ждать. Мне стоило большого труда избавиться от негодяев, которые положительно меня одолели, но зато теперь я весь к вашим услугам и готов выслушать вас с полным вниманием.
— Генерал, — сказал граф, — меня привели к вам две причины: во-первых, желание получить от вас ясный и определенный ответ относительно тех предложений, которые я имел честь сделать вам несколько дней тому назад; во-вторых, я хотел бы принести вам жалобу на некоторые поступки, направленные во вред французскому отряду и произошедшие, очевидно, не без вашего ведома.
— Впервые слышу, господин граф. Поверьте мне, что я с самого начала решил поступать безусловно корректно по отношению к французскому батальону. Ведь, строго говоря, я нанял его к себе на службу с момента его организации. Кроме того, он вел себя безупречно и оказал мне множество услуг.
— Хорошо сказано, генерал. Зачем же вам понадобилось уничтожать их результаты?
— Вы ошибаетесь, граф, скоро я докажу вам это. А пока перейдем к вашим жалобам. Изложите, пожалуйста, в чем они состоят.
Так беседовали между собой генерал Гверреро и граф Луи Пребуа-Крансе, расточая друг другу любезные улыбки. Читатель, конечно, удивлен этим обстоятельством, так как мы оставили их в заклятой вражде.
Что же случилось после заключения договора в Гуаймасе? Отчего они позабыли о взаимной ненависти? Что общего могло найтись между ними и заставить их так резко изменить свои отношения?
Мы просим у читателя позволения несколько позднее ответить на все эти вопросы, так как события, о которых мы расскажем теперь, обрисуют перед ним мексиканский характер во всем его блеске.
После успешного заключения договора в Гуаймасе, когда измена дона Корнелио помогла генералу предотвратить восстание сельского населения, дон Себастьян пребывал в полной уверенности, что навсегда отделался от графа Пребуа-Крансе.
Граф получил приказ немедленно уехать из Гуаймаса, невзирая на то, что все еще был тяжко болен и не мог ничего предпринять.
Друзья графа, получив свободу после подписания договора, поспешили явиться к его постели. Валентин перевез его в Масатлан, где граф мало-помалу оправился от своей болезни. Потом оба друга уехали в Сан-Франциско, оставив в Соноре Курумиллу и поручив ему наблюдать за ходом событий.
Своим благородным отношением к графу генерал успел возвратить доверие дочери. Рассчитывая на то, что с течением времени Анжела забудет о своей любви, дон Себастьян предоставил ей полную свободу и ждал только удобного момента, чтобы убедить дочь выйти замуж за одного из самых влиятельных мексиканцев.
Так прошло несколько месяцев. Генерал был в полной уверенности, что отсутствие графа и полная неизвестность о его судьбе исцелили молодую девушку от безумной страсти. Но трудно представить себе его удивление, когда поделившись с дочерью своими планами насчет ее замужества, он получил совершенно неожиданный ответ:
— Отец, я уже говорила вам, что выйду замуж только за графа Пребуа-Крансе, и никто другой не получит моей руки. Вы сами дали согласие на этот брак. Пока граф будет жив, я останусь ему верна.
Такой отказ совершенно сбил генерала с толку. Он хорошо знал твердый характер своей дочери, но никак не предполагал в ней такого упорства. Приведя свои мысли в порядок, он собрал все присутствие духа и, наклонившись к дочери, поцеловал ее в лоб.
— Ну, непослушный ребенок, — заговорил ой с притворным радушием, — вижу, мне придется уступить твоим желаниям; хорошо, я постараюсь сделать все, что от меня будет зависеть, и не стану мешать твоему свиданию с графом.
— О! Отец, возможно ли это? — радостно вскричала Анжела. — Неужели вы говорите серьезно?
— Да, моя упрямица, поэтому постарайся осушить свои слезы и перестань хмуриться.
— Значит, я опять с ним увижусь?
— Клянусь тебе.
— Здесь?
— Да, здесь, в Гуаймасе.
— О! — восторженно вскричала она, нежно обнимая руками шею отца и заливаясь радостными слезами. — О! Как вы добры, отец, и как я люблю вас за это!
— Я сделаю все, — ответил тот, невольно тронутый искренней, страстной любовью дочери.
Но тем временем в голове генерала уже сложился свой план, который мы развернем перед читателем во всей его гнусности.
Из ответа дочери дон Себастьян особенно хорошо запомнил следующие слова: «Пока граф будет жив, я останусь ему верна».
Анжела не могла себе даже представить, какой отвратительный проект зародился в голове ее отца.
Через два дня Курумилла отправился в Сан-Франциско с письмом молодой девушки к дону Луи. Это письмо имело решающее значение для всех дальнейших действий графа. Мексиканцы потерпели сильное поражение от французов при Эрмосильо, и до сих пор сохранили о нем самое живое воспоминание. Читатель уже знает, что генерал Гверреро обладал большой проницательностью и ловко умел пользоваться обстоятельствами. Он сразу сообразил: раз французам удалось справиться с мексиканцами, заслужившими репутацию неустрашимых воинов, то они могут послужить отличным оружием в борьбе с индейцами и североамериканцами, внушающими непреодолимый ужас жителям Центральной Америки. Помня об этом, генерал решил организовать в Гуаймасе батальон, целиком состоящий из французов под командой французских офицеров и возложить на него охрану порядка в городе, пока не встретится других, более серьезных целей.
К сожалению, во главе батальона стал офицер, мало отвечавший этому назначению. Он был простым и храбрым солдатом, но совершенно не подходил для роли командира отряда. Своими неумелыми действиями он скоро возбудил против себя неудовольствие со стороны мексиканцев, которые стали относиться к французам очень недружелюбно. Несмотря на уступчивый характер батальонного командира, всеми силами старавшегося восстановить порядок, положение становилось крайне затруднительным, и серьезность его возрастала с каждый днем.
Батальон раскололся на две партии: одна, враждебная командиру, с восторгом говорила о графе, память о котором еще сохранилась в Соноре, жалела о его отсутствии и строила планы относительно его возвращения; другая оставалась верной своему командиру, не из чувства преданности, а чтобы поддержать честь французского знамени. Но авантюристы, входившие в состав последней группы, не отличались большой стойкостью и могли изменить своим взглядам при всяком удобном случае.
В это время генерал Альварес призывал к восстанию против президента республики Санта-Анны всех командиров отдельных отрядов, рассеянных по провинции.
Генерал Гверреро сильно колебался, не зная, к кому присоединиться.
В этот момент он, к своему крайнему изумлению узнал, что граф Пребуа-Крансе высадился в Гуаймасе.
Вот что случилось. Сейчас же после своей беседы с дочерью генерал отправился с визитом к сеньору дону Антонио Мендесу Паво. Визит длился очень долго, хозяин и посетитель углубились в таинственную беседу.
Генерал возвратился домой, весело потирая руки.
Между тем Луи находился в Сан-Франциско. Печальный и угрюмый, он все еще не мог позабыть о позорном исходе своей экспедиции, начавшейся при столь счастливых условиях. В душе графа с новой силой проснулось раздражение против изменников, заставивших его потерпеть поражение, зародилась мысль об отмщении, несмотря на все предупреждения Валентина.
Измены, жертвой которых он часто становился, так отразились на характере графа, что лучшие друзья стали беспокоиться за его здоровье.
Он ни разу не вспомнил о донье Анжеле, ни разу не произнес ее имени, но его рука постоянно искала на груди ладанку, подаренную ею при первом свидании. Оставаясь наедине с собой, граф покрывал ее поцелуями и заливался слезами.
Прибытие Курумиллы в Сан-Франциско произвело резкий переворот: в сердце графа проснулись прежние надежды, на губах появилась улыбка, во взоре засветилась былая веселость.
Вслед за Курумиллой приехали два человека, которых мы не хотим называть, чтобы не осквернять страниц книги.
В течение нескольких дней эти люди действовали так искусно, что вполне подчинили себе волю графа и увлекли дона Луи в бездну, спасти его из которой не удалось даже молочному брату.
Однажды вечером оба друга сидели в своей комнате. Они только что поужинали и закурили по сигаре.
— Ведь ты отправишься со мной, брат, не правда ли? — спросил граф Валентина.
— Значит, ты окончательно не хочешь отказаться от своего плана? — со вздохом спросил тот.
— Что же нам тут делать?
— Здесь делать нечего, это правда, но ведь перед нами необозримые просторы прерий, которые манят к себе. Неужели мы должны довериться льстивым обещаниям вероломных мексиканцев и позабыть о вольной охотничьей жизни?!
— Да, так и придется сделать, — решительно ответил граф.
— Послушай, — сказал Валентин, — у тебя ничего не осталось от той решимости и веры, которые воодушевляли тебя в первую экспедицию, да ты и сам не веришь в ее успех.
— Ты ошибаешься, брат, в настоящее время я больше уверен в успехе, чем когда бы то ни было, так как в союзе со мной будут действовать мои бывшие заклятые враги.
Валентин разразился смехом.
— Они и до сих пор остались таковыми. Граф покраснел.
— Пусть будет по-твоему, — сказал он, — но, не стану скрывать, меня невольно увлекает куда-то мой рок, я и сам сознаю, что иду не к победе, а на смерть. Но для меня это не важно — я хочу видеть ее во что бы то ни стало. Прочти это письмо.
Граф вынул из-за пазухи письмо, принесенное Курумиллой, и передал Валентину. Тот пробежал его глазами.
— Отлично, — произнес он, — я очень рад, что ты со мной откровенен. Я отправлюсь вслед за тобой.
— Спасибо! Но Боже мой, мне кажется, что не следует отчаиваться! Ведь есть же такая пословица: non bis en idem.[105] Конечно, я отлично понимаю, что генерал Гверреро и его достойный приспешник сеньор Паво нагло меня обманывают, я даже уверен — они оба изменнически предадут меня при первом удобном случае. Но что же из этого? Я снова увижусь с той, которая является для меня всем и зовет к себе. Если я умру, то умру достойной смертью; мной будет проторен путь, и по нему пойдут другие, более счастливые пионеры, чтобы привнести свет цивилизации в страну, которую мы когда-то мечтали сделать свободной.
Валентин не мог удержаться от печальной улыбки: в последних словах графа отразилась вся его душа. Страсть, решимость и гнев постоянно бушевали в сердце дона Луи.
На следующий день Луи открыл вербовку волонтеров, а несколько дней спустя уже отплывал на шхуне вместе со своим отрядом.
Путешествие началось при дурных предзнаменованиях: авантюристы потерпели кораблекрушение. Если бы не Курумилла, который спас графа с риском для собственной жизни, дни дона Луи были бы окончены.
Авантюристы провели целых двенадцать дней на островке, поджидая помощи.
— Римляне сочли бы наше крушение за недобрый знак, — со вздохом произнес граф, — они отказались бы от экспедиции, потерпевшей на первых же порах такую ощутимую неудачу.
— Хорошо бы и нам последовать примеру этих благоразумных людей, — печально ответил Валентин, — сделать это еще не поздно.
Граф молча пожал плечами. Через несколько дней они были уже в Гуаймасе.
Сеньор Паво изумился при появлении графа и лично пожелал представить его генералу.
— Я хочу примирить вас друг с другом, — сказал он дону Луи.
Тот не стал отказываться. Сердце его сильно билось в ожидании встречи с Анжелой. Но встречи не произошло.
Генерал принял графа в высшей степени любезно. Он притворился, что говорит совершенно искренне и выразил полную готовность принять все предложения дона Луи.
Луи предложил генералу свои услуги в качестве командира отряда волонтеров, численность которого достигала двухсот человек, но ставил непременным условием своей службы, чтобы дон Себастьян присоединился к генерал-губернатору Альваресу.
Генерал Гверреро, не давая никакого положительного ответа на это предложение, ничем не выразил своему собеседнику, что оно ему не совсем нравится. Он пошел гораздо дальше и почти обещал графу, что сделает его командиром французского батальона. Нечего и говорить, что дон Луи с восторгом принял это обещание.
После этого граф несколько раз виделся с генералом. Последний предъявлял множество требований, из которых Луи мог согласиться только на одно — допустить начальника французского батальона к участию в командовании волонтерами.
Это обстоятельство принесло графу больше вреда, чем пользы: оно восстановило против него значительную часть французов, с неудовольствием смотревших на попытку генерала навязать им нового командира.
Граф находился в Гуаймасе уже восемь дней, но генерал ни единым словом не обмолвился о донье Анжеле, и Луи стал терять всякую надежду на встречу.
В тот день, когда мы застали его в приемной дона Себастьяна, натянутые отношение между мексиканским населением и французами обострились до такой степени, что немедленное вмешательство властей сделалось крайне необходимым, чтобы устранить серьезные бедствия. Несколько французов подверглись публичному оскорблению, а двое были ранены кинжалом; местное население глухо угрожало волонтерам, и в воздухе чувствовалось приближение грядущей ужасной катастрофы.
Генерал выразил притворное сочувствие оскорбленным французам, обещал графу произвести скорый и справедливый суд и арестовать убийц.
В действительности же генерал только поджидал значительного подкрепления, которое должно было прийти из Гуаймаса. С его помощью он рассчитывал нанести решительный удар французам, которых он теперь обманывал, надеясь выиграть время.
Граф, удовлетворенный обещаниями генерала, удалился.
На следующий день столкновения возобновились. Прогуливаясь по улицам, французы убедились, что убийцы, которых генерал хотел арестовать, остаются на свободе.
В батальоне началось глухое брожение, и к генералу отправили новую депутацию, во главе которой стал сам граф.
Он решительно потребовал от генерала, чтобы сейчас же был назначен суд и батальону выдали две пушки для защиты. Вместе с тем граф добивался от дона Себастьяна приказа обезоружить сивикос, состоявших в большинстве случаев из отбросов общества и затевающих беспорядки.
Генерал вторично согласился выполнить французские требования, но даже слышать не хотел об отнятии оружия у сивикос, ссылаясь на то, что это вызовет новое недовольство населения.
Любезно проводив французов до выхода из залы, он заявил, что сам явится к ним в казармы, чтобы доказать свое доверие и выслушать их жалобы.
Французы умеют ценить отвагу и смелость, и поступок, задуманный генералом, произвел на них благоприятное впечатление.
Дон Себастьян сдержал свое обещание и явился во французские казармы. Невзирая на предупреждения, он заявил своим офицерам, что отлично знает благородный характер графа и потому уверен в собственной безопасности.
Один полковник стал убеждать генерала, что нельзя без всякой защиты доверяться врагам, ожесточенным всевозможными притеснениями, которым они подвергались так долго.
— Вы сами не знаете, что говорите, полковник! Французы не похожи на мексиканцев, они свято держат данное ими слово. Я прекрасно знаю, что будет поставлен вопрос о том, чтобы захватить меня в плен, но среди них есть человек, который ни за что не позволит это сделать — граф Пребуа-Крансе.
Генерал говорил правду; все случилось именно так, как он предсказывал. Граф твердо отклонил всякую мысль о задержании дона Себастьяна.
Последний удалился так же свободно, как и вошел — никто не проронил ни одного оскорбительного слова в его адрес, напротив, с помощью своего льстивого красноречия генералу удалось так ловко подействовать на всех присутствовавших, что вместо негодующих возгласов раздавались даже одобрительные замечания.
Этот смелый визит имел громадные последствия для генерала. После его ухода в среде авантюристов возник раскол: одни непременно хотели мира, другие требовали войны и громко твердили, что не хотят вторично сделаться жертвами мексиканского вероломства.
Такой взгляд на дело был вполне правилен, но сторонников его не захотели выслушать с должным вниманием и, чтобы покончить со спорами, приняли решение, примирившее крайние взгляды: избрать комиссию для переговоров с мексиканским правительством об удовлетворении требований французского батальона.
В одном из маленьких домов Гуаймаса сидели дон Луи и Валентин. Была поздняя ночь. Тоненькая сальная свеча, стоявшая перед ними на столике, больше коптила, чем давала свет. В углу комнаты совершенно спокойно спал Курумилла. Друзья рассуждали о том, как выпутаться из сети тайных проделок, которыми опутал их с таким дьявольским искусством генерал Гверреро.
В это время послышался стук в дверь.
— Кто может придти так поздно? — сказал граф. — Я никого не жду.
— Иной раз приятнее принять того, кого не ждешь, — заметил охотник.
Он отворил дверь, и в комнату ворвалась женщина.
— За мной гонятся, меня преследуют! — кричала она, еле живая от страха.
Валентин бросился на улицу.
Хотя лицо женщины было покрыто плотной вуалью, граф тотчас узнал ее. Какая другая женщина могла прийти к нему, кроме Анжелы!
Действительно, это была она.
Донья Анжела лишилась чувств. Граф положил ее в кресло и стал приводить в сознание.
— Бога ради, — сказал он, когда она почувствовала себя лучше, — говорите скорее, что с вами? Что случилось?
Девушка приподнялась, провела рукой по лбу и посмотрела на графа. На лице ее отразилось невыразимое счастье.
— Наконец-то я вижу тебя! — вскричала она и, залившись слезами, бросилась ему на шею.
Дон Луи старался успокоить ее.
С девушкой сделался нервный припадок. Ее большие черные глаза смотрели дико, лицо было бледно, как у мертвеца, все тело судорожно подергивалось.
— Что с вами, моя милая? Говорите, Бога ради, скорее, в чем дело… Умоляю вас, Анжела, если вы меня любите, скажите, что случилось!
— Вам грозит нечто ужасное, не смейтесь так… поверьте мне, завтра вы погибните. Все меры приняты, я слышала все… Боже мой, как это ужасно. Я совершенно не подозревала, что вы в Гуаймасе… узнала это только сейчас и немедленно прибежала к вам. Боже мой, я, кажется, с ума схожу! Бегите, дон Луи, бегите!
— Бежать, — ответил дон Луи. — В таком случае, нам придется навсегда расстаться… Я предпочитаю умереть!
— Но я уеду с вами. Разве я не ваша невеста, не ваша жена перед Богом?! Едем, едем, о чем еще думать! Не теряйте времени… Ваш конь унесет нас за два часа далеко от погони. Захватите ваше ружье или шпагу, кто-то следил за мной, пока я бежала сюда.
Она говорила, как в горячке. Граф не знал, на что решиться. Вдруг с улицы послышался сильный шум, и дверь в комнату распахнулась настежь.
— Спасите меня, спасите! — душераздирающим голосом закричала девушка. Луи схватил пистолет и заслонил ее собой.
— Ну нет, негодяй, ты не уйдешь от меня! Иди-ка сюда, а то я тебя зарежу, как собаку! Да иди же, наконец!
И охотник вошел в комнату, таща за собой какого-то человека; тот силился вырваться, но справиться с Валентином было нелегко.
— Закрой дверь, Луи, — сказал он графу. — Ну-ка, изменник, покажи свою подлую рожу, я посмотрю на тебя!
Курумилла вышел из своего угла и, не говоря ни слова, поднял Анжелу на руки и спрятал за пологом кровати; потом индеец взял свечу и подошел к друзьям.
Пленник употреблял все усилия, чтобы не показать своей физиономии. Боясь быть узнанным по голосу, он не произнес ни слова, а только рычал, как разъяренный зверь.
Наконец, видя, что все его усилия бесполезны, он выпрямился и сбросил себя плащ.
— Ну, посмотрите на меня, если уж вам так хочется, — насмешливо сказал он.
— Дон Корнелио! — вскричали французы.
— Он самый. Как поживаете вы с тех пор, как я был лишен удовольствия видеть вас? — проговорил он с необыкновенным апломбом.
— Подлый изменник! — закричал Валентин, бросаясь на испанца.
Граф схватил его за рукав:
— Погоди, — сказал он Валентину.
— Ну что же? Я изменил вам, это правда… Значит, это было в моих интересах… Сейчас вы начнете говорить о ваших великих милостях ко мне… Что мне до них, если вы в один день сделали мне больше зла, чем сделали добра в продолжение всего нашего знакомства.
— Вы лжете! — в негодовании вскричал граф. — Когда это было?
— Граф, — надменно ответил дон Корнелио, — вы забыли, что я дворянин. Прошу вас переменить тон, я не допущу подобного обращения со мной.
— Этот негодяй сошел с ума, — засмеялся граф. — Впрочем, отпусти его, брат, он недостоин даже нашего гнева. Мы можем лишь презирать его.
— Нет, — возразил Валентин, — зачем его отпускать? Ведь он шпион генерала.
— Но что с ним делать? Ведь рано или поздно придется его отпустить.
— Весьма вероятно, но пока что поручим его Курумилле. Индеец согласился, схватил дона Корнелио и потащил за собой. Тот не сопротивлялся.
— До свидания, senores caballeros, — насмешливо сказал он.
Индеец посмотрел на него как-то загадочно и увел в соседнюю комнату.
Анжела вышла из своей засады.
— Я жду вас, дон Луи, — сказала она.
— Увы, — ответил граф, печально качая головой, — я не могу покинуть моих товарищей; если я убегу, то сделаюсь, изменником.
— Прощайте, дон Луи, — сказала она, грациозно наклонив головку. — Вы поступаете, как настоящий кабальеро, и; я не хочу, чтобы ваша честь была запятнана… я не настаиваю… прощайте… поцелуйте меня. Мы увидимся в день нашей смерти.
Вдруг с улицы послышался отчаянный крик. Анжела в испуге прижалась к дону Луи.
В комнату вошел Курумилла. Он был совершенно спокоен.
— Вы выходили на улицу? — спросил его Валентин.
— Да.
— А где же дон Корнелио?
— Он свободен.
— Как свободен! — вскричал дон Луи.
— Ничего не понимаю, — сказал Валентин. — Зачем вы его выпустили?
В ответ на это Курумилла показал свой нож: лезвие было, окровавлено.
— Он теперь нам не страшен.
— Вы убили его?! — вскричали все трое.
— Нет, но он слеп и нем.
— О! — с ужасом вскричала Анжела.
Курумилла просто-напросто выколол дону Корнелио глаза и вырвал ему язык, а потом отвел его на другой конец города и бросил на произвол судьбы.
Валентин и дон Луи отлично понимали, что упрекать индейца в жестоком поступке бесполезно, он все равно не понял бы их. Они ничего не сказали.
Анжела, несмотря на настойчивость графа, не согласилась, чтобы он проводил ее до дому, и ушла, шепнув ему на прощание:
— Берегитесь завтрашнего дня!
— Ну, — сказал граф, опускаясь в кресло, — кажется, завтра конец… Тем лучше. Только тот, кто меня захватит в плен, дорого поплатится за это.
На другой день волонтеры послали к генералу депутатов. Тот по своему обыкновению рассыпался перед ними во всевозможных обещаниях и уверениях. Депутаты потребовали решительного ответа. Тогда дон Себастьян, у которого уже давно был готов план уничтожения волонтеров, внезапно переменил тон, отослал депутатов обратно и приказал дожидаться ответа.
Депутаты были вне себя от этого вероломного поступка генерала и не могли простить себе, что доверились такому человеку.
Волонтеры с нетерпением ожидали ответа. Когда депутаты передали им свой разговор с генералом Гверреро, раздражение достигло последних пределов… Все требовали дать бой.
Командир батальона не знал, что делать.
— Велите составить каре, — сказал ему граф.
Приказание было выполнено.
Граф встал посреди войска и поднял руку. Все смолкли, понимая торжественность этой минуты.
Но граф колебался. За себя лично он не боялся, но понимал, что это сражение должно было решить участь всего затеянного дела…
— Граф, — обратился к нему один из офицеров, — вы колеблетесь. Зачем же было приезжать? Не вы ли взяли Эрмосильо?
Это колкое замечание смутило графа.
— Нет, — вскричал он, — я не колеблюсь! Но, друзья мои, обдумайте ваш поступок, пока еще не поздно… Подумайте о том, что вы будете лишены покровительства закона, если обнажите шпагу. Что хотите вы?
— Битвы, битвы! — вскричали волонтеры с энтузиазмом. Тогда граф обнажил свою шпагу и взмахнул ею над головой.
— Вы непременно хотите сразиться?
— Да, да!
— Вперед! Да здравствует Франция!
— Да здравствует Франция! — вторили волонтеры. Батальон, разделившись на четыре роты, направился к казармам мексиканцев.
К несчастью, как мы уже сказали раньше, среди французов поселился раздор. Многие из них шли неохотно, из одного лишь чувства товарищества.
Командир батальона, несмотря на всю храбрость, не был достаточно решителен для такого дела. Граф чувствовал, что совершил промах, отказавшись от командования.
Батальон подошел к казармам с трех сторон.
Генерал Гверреро принял все меры предосторожности: он заперся в казармах с тремястами пехотинцами. В соседние дома он также послал сильное подкрепление. Кругом стояли пушки.
Французов было всего-навсего человек триста, половина из них были окончательно обескуражены. Мексиканцев — две тысячи.
Борьба была отчаянная. Ядра мексиканских пушек вырывали из неприятельского войска целые ряды, но несмотря на это французы продвигались вперед. Во главе войска ехал граф. Одной рукой он держал винтовку, другой, — обнаженную шпагу. Пули со свистом пролетали над головой.
— Вперед, вперед! — раздавался его могучий голос.
Но командир батальона, который должен был подойти с другой стороны, совсем растерялся и велел отступать: действительно, потери в его роте были особенно значительны.
Напрасно старался граф собрать разбежавшихся.
Тут он опять вспомнил про свою ошибку.
«Боже! — думал он. — Зачем я отказался от командования!»
Вдруг неприятельские пушки перестали стрелять. Оказалось, что все артиллеристы убиты.
— Вперед! В штыки! — закричал граф и бросился вперед в сопровождении Валентина и Курумиллы, которые ни на минуту не оставляли его одного в опасности. Человек двадцать волонтеров кинулись за ними.
Граф устремился на неприятельскую стену и вскарабкался на нее.
— Вперед, вперед! — кричал он.
Шляпа, простреленная пулями, слетела с его головы. Платье было изорвано штыками. Французов было слишком мало, они вынуждены были отступить, но они отступали, как львы, шаг за шагом, лицом к неприятелю, не переставая сражаться.
Слезы гнева хлынули из глаз графа. Он хотел умереть и бросался в самые опасные места, но двое друзей защищали его от смертельных ударов.
Граф разломал свою шпагу. Он кинул гневный взгляд на врагов, которых сумел бы победить, если бы его не покинули.
Валентин и Курумилла увлекли его к гавани. Но злой рок преследовал графа: корабль, на котором они прибыли, снялся с якоря. Бегство стало невозможно.
Тогда побежденные друзья вспомнили, что они могут найти приют в доме французского агента.
Сеньор Паво сообщил, что все французы, которые отдадут оружие в его руки, найдут покровительство в его доме.
Граф вошел в дом и в изнеможении упал на стул. Казалось, он потерял способность понимать, что творится вокруг него.
— Будет ли спасен граф в вашем доме, сеньор дон Паво? — спросил Валентин.
Мексиканец как-то загадочно посмотрел на охотника и не отвечал.
— Пожалуйста, без уверток, сеньор. Отвечайте прямо на мой вопрос… Иначе мы снова начнем сражение.
Больше нельзя было медлить с ответом.
— Господа! — твердо сказал дон Паво. — Клянусь честью, жизнь графа Пребуа-Крансе вне опасности.
— Мы запишем ваши слова, — заметил Валентин.
Дон Паво развернул на крыше своего дома белое знамя в знак мира. У него собрался почти весь батальон.
Битва закончилась, она продолжалась три часа.
Из трехсот французов убиты были тридцать восемь, а ранены шестьдесят три, а из двух тысяч мексиканцев оказалось убитых тридцать пять, а раненых сто сорок пять человек.
Битва была жаркая, победителям дорого стоила победа, одержанная с помощью измены.
Генерал Гверреро был великолепным комедиантом. Надо было слышать, как он вел переговоры с доном Антонио Паво! Сдачу французских войск на капитуляцию он считал излишней и ограничился тем, что поклялся честным словом офицера даровать жизнь всем мятежникам.
Дон Антонио был вынужден согласиться на все: оружие было возвращено, французы переписаны как военнопленные. Часов в десять вечера к дому дона Антонио подъехали четыре всадника: полковник Суарес и трое других офицеров.
Почтенный полковник потребовал от имени генерала Гверреро выдать графа Пребуа-Крансе. Дон Антонио поспешил повиноваться и приказал графу выйти на улицу. Дон Луи, не говоря ни слова, окинув презрительным взглядом дона Антонио, сдался полковнику.
Через четверть часа он уже был в одиночном заключении.
Из всех сражавшихся бежали только двое — Валентин и Курумилла, и то по настоянию графа.
Еще раз напоминаем читателю: мы пишем не простой роман, а историю благороднейшего героя, чье имя должно быть дорого всем его соотечественникам. Конечно, по долгу приличия мы вывели исторические личности под вымышленными именами, кроме того, смягчили некоторые факты, их слишком неприятно описывать, до того они гнусны. Но есть вещи, которые мы не можем, да и не имеем права обойти молчанием.
Через несколько дней после незаконного ареста граф Пребуа-Крансе был отдан под суд. Товарищи его пришли в негодование от вероломства дона Антонио Паво, который с таким бесстыдством нарушил клятву. Некоторые из авантюристов отправились к нему, чтобы потребовать объяснений относительно этого бесчестного поступка и принудить поправить дело. Но у дона Антонио хватило наглости заявить, что он никому ничего не обещал и что дело графа Пребуа-Крансе его не касается.
Против графа началось следствие, и все офицеры батальона, в том числе и командир, были вызваны на допрос… И мы должны сознаться: все, за исключением лишь одного, свалили всю ответственность на графа. Конечно, их показания не могли иметь особого значения — в любом случае граф был бы приговорен к смерти.
При аресте графа за поясом у него нашли пистолеты. Генерал Гверреро велел оставить их у него: он надеялся, что дон Луи в порыве отчаяния пустит себе пулю в лоб и в таком случае ему не придется подписывать смертный приговор. Генерал понимал лучше, чем кто-либо другой, всю низость своего поступка. Но он ошибся в расчетах: граф не был настолько малодушен, чтобы запятнать себя самоубийством, и предпочел быть расстрелянным своими врагами.
Между тем Валентин решил во что бы то ни стало освободить графа, только из-за этого он и бежал из дома дона Паво.
Однажды вечером, дня через три после ареста, граф услышал, что дверь его комнаты отворилась. Он обернулся и вскрикнул от радости — это был Валентин.
— Ты?! Как я рад!.. Как ты сюда пробрался?..
— Разве ты не ждал меня, брат? — укоризненно спросил Валентин.
— У меня было предчувствие, что ты придешь, но я все же не смел на это рассчитывать. Но ведь тебе опасно находиться здесь… Ты ведь вынужден скрываться и, наверное, терпишь всевозможные неприятности.
— Я-то? Нисколько!
— Тем лучше… Как я счастлив, что ты пришел! Но кто это с тобой?
Действительно, Валентин был не один: тюремщик впустил вместе с ним и другого посетителя, который неподвижно стал у двери.
— Это пока тебя не касается… Поговорим о делах.
— Ну, говори, какие у тебя дела…
— Ты знаешь, что осужден на смерть?
— Знаю…
— Хорошо, теперь слушай меня и не прерывай — время дорого. Я согласился бежать потому, что предвидел, как пойдут дела. Я все приготовил к твоему побегу, тюремщики подкуплены, никто не увидит, как ты выйдешь из тюрьмы. Одевайся скорее… Где твоя шляпа?.. Через десять минут мы будем на корабле, я уже переговорил с капитаном… Видишь, как все просто!
— В самом деле, все это очень просто, — равнодушно ответил граф. — Благодарю тебя.
— Есть за что благодарить!
— Только, — продолжал граф, — я не могу принять твоего предложения…
— Как! — вскричал Валентин. — Подумай, что ты говоришь… Ты шутишь?!
— Нисколько, я говорю совершенно серьезно. Видишь ли, мое непоколебимое желание заключается в том, чтобы мексиканское правительство обесчестило себя беззаконным приговором. Я не бегу потому, что не должен бежать — это была бы низость с моей стороны. Солдат не смеет оставить свой пост, а я не имею права бесчестить свое имя. Я умираю за великую благородную идею — за освобождение и возрождение народа… Ты знаешь: идея только тогда может осуществиться на земле, когда кто-нибудь отдаст за нее жизнь. Ради этой идеи я с радостью пролью свою кровь… Я очень много передумал за эти дни: чем ближе стоишь к могиле, тем правильнее смотришь на жизнь. И пришел к мысли, что мне необходимо умереть. Я отлично знал, что ты предпримешь попытку спасти меня, и знаю, что преданность твоя беспредельна, но и ты должен принести величайшую жертву: позволить мне умереть. Я не хочу кривить душой. В этой игре я поставил на кон свою голову: я проиграл — значит, должен отдать ее.
— Не говори так, брат! Мне больно это слышать! — в отчаянии вскричал Валентин.
— Подумай, мой добрый Валентин, в каком положении я нахожусь: меня судят незаконно — стало быть, стыд моего осуждения падет на судей. А если я убегу, то кем стану в глазах народа? Обыкновенным искателем приключений — и больше никем… или даже разбойником, как меня не раз называли, который жалеет себя и не жалеет своих товарищей. Подумай о тех, которые умерли, сражаясь за наше дело. Должен же я как-нибудь выплатить свой долг? Не уговаривай меня, брат, это совершенно бесполезно: ничто не может изменить моего решения.
— Ах! — гневно вскричал Валентин. — Так ты непременно хочешь умереть! Подумай, что убивая себя, ты убиваешь и другого человека. Неужели ты думаешь, что она согласиться жить после того, как…
— Молчи! — прервал его дон Луи. — Не говори о ней… Бедная Анжела, зачем она полюбила меня?
— Да потому, что вы благороднейший человек, дон Луи! — вскричала донья Анжела, подходя к графу; это она стояла у двери комнаты.
— О, Анжела… Брат, что ты наделал? — вскричал в отчаянии дон Луи.
Охотник не отвечал, он плакал, как ребенок.
— Не упрекайте его, дон Луи, за то, что он привел меня к вам. Я этого сама хотела… Я потребовала этого.
— Боже мой, Боже мой! Вы убили меня… вы поколебали мою решимость… Мужество покидает меня в вашем присутствии.
— Ошибаетесь, дон Луи! Вы считаете меня слабой женщиной… Но уверяю, любовь моя слишком искренна, чтобы я могла посоветовать вам поступить против чести, не хочу, чтобы ваша слава запятналась малодушием. Я была счастлива, слыша все, что вы говорили сейчас. Я люблю вас — и у меня, кроме безграничной любви, нет ничего в жизни. Слава ваша мне так же дорога, как и вам. Ваша жизнь была безукоризненна, так пусть же и память о вас останется незапятнанной. Я так люблю, что не задумавшись пожертвовала бы своей жизнью для вас. Но я пришла сказать вам: умрите благородно, падите, как герой! Будьте мучеником за правду!
— О, благодарю вас! Благодарю! — восторженно вскричал дон Луи, прижимая ее к себе. — Вы возвратили мне мужество.
— До свидания, дон Луи, до свидания. Мы скоро увидимся. Граф подошел к Валентину.
— Дай мне твою благородную руку, брат… Прости меня… Охотник бросился ему на шею, дон Луи еле вырвался из его объятий.
Валентин вышел от графа, едва держась на ногах. Донья Анжела, несмотря на выказанное ею мужество, чуть было не лишилась чувств.
Граф, оставшись один, сел на табуретку, схватился за голову и оперся руками на стол.
Так просидел он до самого утра, когда за ним пришли, чтобы вести его на суд. Допросы были закончены, и началось разбирательство.
Граф выбрал в свои защитники молодого капитана Борунда, который при взятии Эрмосильо попал в плен к французам.
Борунд помнил, с каким великодушием обошелся с ним граф. Речь его была именно такой, какую следовало ожидать от молодого благородного офицера: проста и в то же время замечательно красноречива. Всякий, слышавший ее, убедился в невиновности графа — и, конечно, он был бы оправдан, если бы смерть его не была решена заранее.
Во время разбирательства дела граф оставался совершенно спокоен, несмотря на то что несколько часов подряд был вынужден выслушивать всевозможную клевету лжесвидетелей. Он даже не упрекнул изменивших ему товарищей.
Но талантливая речь защитника тронула его до глубины души:
— Благодарю вас! Я так счастлив, что среди множества врагов встретил наконец такого человека, как вы. Я не могу заплатить за вашу речь, она бесценна. Вот, возьмите это на память, — прибавил он, надевая на палец капитана свое кольцо, которое не снимал с тех пор, как выехал из Франции.[106]
Капитан сердечно пожал его руку; он сам был так взволнован, что не мог произнести ни слова.
Судьи вышли совещаться. Минут через пять они вынесли приговор.
Граф Пребуа-Крансе единогласно был признан виновным. Само собой разумеется, его приговорили к смерти.
Председатель суда приказал переводчику сообщить приговор осужденному. Но тут произошло нечто странное.
— Господа, — обратился переводчик к судьям, — я не переведу вашего гнусного приговора. Вы сами впоследствии пожалеете, что осудили невиновного…
Столь решительный протест озадачил было судей, но председатель тотчас вышел из неловкого положения и отстранил переводчика (он оказался испанцем) от должности.
Тогда заговорил граф:
— Господа, я достаточно хорошо знаю ваш язык, чтобы понять, что меня приговорили к смерти. Да простит вам Бог, как прощаю вам я.
Он поклонился и вышел из зала.
В Испании и в Латинской Америке осужденных на смерть запирают в комнату, в которой устроен алтарь. Возле кровати преступника ставят гроб, в котором будет похоронено его тело, стены обтягивают черным сукном, с серебряными блестками и надгробными надписями. Этот жестокий обычай, так напоминающий варварские нравы средних веков, очевидно имеет целью внушить осужденным благочестивые мысли.
Но на графа эта мрачная обстановка не произвела особенно сильного впечатления, и он совершенно спокойно стал приводить в порядок свои дела.
В тот же день его навестили Валентин с отцом Серафимом.
Конечно, если бы графа спросили, какого священника желает он видеть, он указал бы на отца Серафима, но Валентин сам позаботился обо всем: он послал Курумиллу отыскать отца Серафима, и тот вскоре нашел его. Отец Серафим, узнав, в чем дело, поспешил к дону Луи.
Чернь Гуаймаса радовалась предстоящему зрелищу — до личности графа ей не было никакого дела, — но среди высшего общества осуждение графа вызвало сильное негодование. Поговаривали даже о том, чтобы воспротивиться исполнению приговора, и генерал Гверреро всерьез опасался, как бы и в самом деле ему не упустить из рук своей жертвы.
Вице-консул Соединенных Штатов, вне себя от гнева и вместе с тем не имея права действовать официально, отправился к дону Паво. Он надеялся, что сумеет заставить его действовать решительно и спасти графа. Но дон Антонио отказался, уверяя, однако, что сам очень огорчен исходом дела.
Хитрый агент решил, что необходимо польстить графу.
В это время у дона Луи сидели отец Серафим и Валентин. Последний получил разрешение не покидать своего молочного брата до казни.
Граф принял дона Антонио очень холодно. На его оправдания он лишь пожал плечами.
— Послушайте, — сухо прервал его граф посреди нелепых разглагольствований, которыми тот всячески хотел доказать свою невиновность, — я готов дать вам письмо, в котором скажу, что вы всегда были расположены ко мне, но с условием…
— С каким? — спросил дон Антонио.
— Я не хочу быть расстрелянным на коленях с завязанными глазами. Поймите, я хочу взглянуть в лицо смерти. Переговорите насчет этого с губернатором. Ступайте!
— О, я это устрою, будьте уверены, граф, — отвечал дон Антонио, весьма довольный, что так дешево отделался. И поспешил удалиться.
Какое было дело врагам графа — на коленях или стоя умрет он, с завязанными глазами или нет? Для них важно было лишь то, чтобы он умер. Генерал Гверреро воспользовался этим случаем, чтобы продемонстрировать великодушие.
На другой день Валентин привел с собой Анжелу. Молодая девушка надела тот костюм послушника, в котором она уже появлялась при других важных обстоятельствах.
— Сегодня? — спросил граф.
— Да, — ответил Валентин. Дон Луи отвел его в сторону.
— Поклянись, — заговорил он взволнованным голосом, — что когда меня не будет, ты будешь покровительствовать этой девушке…
— Клянусь! — ответил Валентин.
Донья Анжела услышала эту клятву; она ничего не сказала, а только печально улыбнулась и отерла слезы.
— Теперь, брат, я требую от тебя другой клятвы.
— Говори.
— Поклянись мне исполнить все, что я от тебя потребую. Валентин посмотрел на графа, и на лице его отразилось сильное беспокойство.
— Клянусь, — ответил охотник, потупив голову. Он догадался, чего дон Луи потребует от него.
— Я не хочу, чтобы ты мстил… Поверь, Бог отомстит за меня рано или поздно. Он накажет моих врагов гораздо ужаснее, нежели ты сможешь это сделать. Обещаешь ли ты мне никого не трогать?
— Я дал тебе слово, брат.
— Благодарю… Теперь я прощусь с этим ребенком, — сказал граф, подходя к Анжеле.
Не будем передавать их разговора. В продолжение целого часа они, позабыв обо всем, что ждет их, говорили лишь о своей любви.
Вдруг послышался шум, дверь отворилась и вошел полковник Суарес.
— Я к вашим услугам, — проговорил граф, не давая тому времени опомниться.
Он в последний раз закрутил свои усы, провел рукой по волосам и вышел.
Отец Серафим шел по правую его руку, донья Анжела — по левую. Молодая девушка закрыла лицо от любопытных взоров капюшоном. Валентин шел позади. Он, несмотря на все свои усилия, шатался, как пьяный, глаза его смотрели дико, лицо опухло от слез. Тяжело было видеть этого взрослого сильного мужчину плачущим, словно ребенок.
Было около шести часов. Утро было великолепное, солнце стояло уже высоко, в воздухе чувствовался одуряющий запах цветов. Природа, казалось, торжествовала… А человек, еще молодой, сильный, здоровый, полный энергии, готовился умереть, и умереть жестоко, от руки своих недостойных врагов.
У места казни столпилось множество народа. Генерал Гверреро в парадном расшитом мундире красовался во главе войска.
Граф шел медленно, разговаривая с миссионером и время от времени перекидываясь фразами с Анжелой: девушка не захотела оставить своего нареченного в этот торжественный час. Чтобы защититься от солнечных лучей, граф держал перед лицом шляпу, небрежно помахивая ею.
Дойдя до места казни, граф остановился, обернулся лицом к взводу, которому было поручено расстрелять его, скинул шляпу и стал ждать.
Офицер огласил приговор.
Граф обнял отца Серафима, потом к нему подошел Валентин.
— Помни… — прошептал граф, крепко целуя его.
— Помню… — ответил тот еле слышно.
Наконец пришла очередь Анжелы. Долго стояли они обнявшись.
— Мы разлучаемся на земле, — сказала девушка, — но скоро встретимся в другом мире. Мужайся!
Он улыбнулся, лицо его приняло какое-то неземное выражение.
Отец Серафим и Валентин отошли от него шагов на пятнадцать, опустились на колени и с жаром стали молиться.
Анжела, не поднимая капюшона, стала в нескольких шагах от генерала, который торжествующе смотрел на приготовления к казни.
Граф оглянулся, чтобы удостовериться, отошли ли его друзья, сделал шаг вперед, скрестил руки за спиной и, прямо держа голову, обратился к взводу:
— Ну, мои храбрые воины, исполняйте вашу обязанность, цельте прямо в сердце.
Тут произошло нечто странное: офицер прерывающимся голосом скомандовал стрелять, солдаты выстрелили, и несмотря на то, что они находились от графа на расстоянии не более семи — восьми шагов, ни одна пуля не задела графа.
— Стреляйте же, канальи! — раздался голос генерала. Солдаты снова зарядили ружья, офицер еще раз отдал приказ.
Залп раздался подобно удару грома, и граф упал лицом в землю.
Он был мертв, цивилизация и прогресс насчитывали одним мучеником больше.
— Прощайте, отец! — вдруг раздалось в ушах генерала. — Я сдержу свое обещание!
Дон Себастьян с ужасом обернулся — он узнал голос дочери.
Анжела упала навзничь. Отец бросился к ней, но было уже слишком поздно: он обнимал труп.
Началось возмездие за его преступную жизнь.
Как только граф упал, Валентин подбежал к его телу.
— Чтобы никто не подходил близко к этому месту! — грозно сказал он.
Толпа невольно отодвинулась.
Валентин и отец Серафим стали по сторонам усопшего и прошептали молитву. Курумилла исчез.
Я спрошу тех, кто мне скажет, что граф Пребуа-Крансе был простым искателем приключений, — кем, по их мнению, был Эрнандо Кортес накануне завоевания Мексики.
В политике, как и во всем другом, цель оправдывает средства, а успех создает гениев.
Пуэбло — деревня.
Сальтеадор — разбойник.
Ребосо — шаль, накидка.
Нинья — малышка, ласковое обращение к девушке.
Асиенда — поместье, ферма.
Магазины в Мехико.
Моя Анжелита! (исп.)
Xарана — мексиканская гитара.
Приятель (исп.).
Месон — постоялый двор.
Очаво — мелкая медная монета.
Кварто — комната
Альфальфа — люцерна, клевер.
Фут — английская мера длины, равная приблизительно 30, 5 см.
Черт побери! (исп.)
Миля — английская мера длины, равная 1609 м.
Рыцари ночи (исп. ).
Saca plata означает буквально «вымогатель денег». — Примеч. перев.
Асиендадо — владелец асиенды.
Пеон — слуга, наемный рабочий.
Патио — внутренний двор.
Уголовный судья (исп.).
Реата — веревка.
Около 12. 750 франков на французские деньги. — Примеч. автора
Леперо — босяк, нищий.
El Buitre — стервятник (исп.).
Реал — мелкая испанская монета.
Черт возьми! (исп.)
Redblood — красная кровь (англ). — Примеч. перев.
Гаротта — казнь посредством удушения. — Примеч. перев.
Эрнандо Кортес — завоеватель ацтекской империи Диего де Альмагро и Франсиско Писарро — покорители империи инков.
Т.е. гражданами США.
сарапе — шерстяной плащ ярких цветов, мексиканская национальная одежда.
Сонора — штат на северо-западе Мексики.
Карл X — король Франции (1824 — 1830).
Аруканы — группа индейских племен, живущих на юге Чили.
Еще бы! (франц.)
Черт возьми! (франц.)
Молодые быки (исп.)
Пульке — слабоалкогольный напиток из сока агавы.
Мескаль — мексиканский крепкий алкогольный напиток.
Вакеро — пастух.
Воинственные индейцы (исп.).
Спаги — французские кавалерийские части в Алжире.
Романсеро короля Родриго (исп.).
Меските — вид акации.
Миткаль — легкая хлопчатобумажная ткань.
Мокасины — мягкая кожаная обувь с твердой подошвой.
Микскоатцин — летучий змей (индейск.).
Йори — прозвище, данное индейцами Соноры белым. — Примеч. черев.
Бутака — складное деревянное кресло, табурет.
Боже упаси! (исп.)
Негодяй (исп.).
Порази меня небо! (исп.)
Angel — по-испански значит ангел; a Angela — женский род от слова Angel. — Примеч. перев.
Мажордом (здесь) — управляющий имением.
Мексиканский священник Мигель Идальго (1753 — 1811) возглавил в 1810 г. восстание против испанского владычества.
Пронунсиаменто — переворот с целью захвата власти.
Мучачо — мальчик, юноша.
Тьфу, черт! (исп.)
Клянусь святыми мощами! (исп.)
Черт возьми! (исп.)
Тьфу, пропасть! (исп.)
Тьфу, пропасть! (исп.)
Пиастр — старинная испанская серебряная монета.
Рефино — особый очищенный сорт водки.
Альфереc — подпоручик.
Черт возьми! (франц.)
Черт побери! (исп.)
Быки (исп.).
Человек чести (исп.).
Боже мой! (исп.)
Презрительное название протестантов. — Примеч. автора
Последний довод (лат.).
Так называют североамериканцев в Южной Америке. — Примеч. переводчика.
Каботажные суда предназначены для плавания между морскими портами одной страны.
«Лучше птичка в руках, чем коршун, который летает». — Испанская поговорка, которая соответствует русской: «Лучше синицу в руки, чем журавль в небе». — Примеч. перев.
Граф! Граф! (исп.)
Морская единица длины, равная 185, 2 м (0, 1 морской мили).
Ранчеро — владелец ранчо, небольшой животноводческой фермы.
Кампесино — крестьянин.
«Да здравствуют французы! Да здравствует граф!» (исп.)
Алькальд — городской голова.
Альгвазил — судебный исполнитель.
Большинство англичан являются протестантами, в то время как мексиканцы — ревностные католики.
Инглезес — англичане.
Женщина с закрытым лицом (исп.).
Лье — французская путевая мера длины, равная 4, 44 км.
Ей-Богу! (англ.)
Сивико — мексиканский жандарм.
Сашем — вождь, жрец у некоторых индейских племен.
Без пощады! Без пощады! (исп.)
Атепетль — индейское селение.
Фрессада — занавеска.
Самбо — дети от смешанных браков индейцев и негров.
Дюйм — английская мера длины, равная приблизительно 2, 5 см.
Тысяча молний и тысяча чертей! (исп.)
См. «Арканзасские трапперы». — Примеч. автора.
Читатель, надеемся, простит нам такие пространные рассуждения о характере молодого командира колонистов Гетцали. Теперь нам разрешено открыть его настоящее имя. После кончины маркиза де Пандрей колония Кокоспера единогласно избрала в его преемники М. О. де Ла Шапеля, еще совершенно молодого человека, выдающиеся способности которого привлекли к себе всеобщее внимание. Вот его-то мы и вывели в нашем рассказе под псевдонимом де Лавиля. Его преждевременная смерть сильно потрясла всех его друзей, в их числе был и автор этого сочинения, и хотя он не знал молодого человека особенно близко, но с достаточной точностью может свидетельствовать о геройском участии де Шапеля в этой достославной экспедиции, которая служит предметом рассказа. — Примеч. автора.
Дважды на одном и том же не спотыкаются (исп.).
С удовольствием отмечаем, что впоследствии капитан Борунд ни за какие деньги не пожелал расстаться с этим кольцом. — Примеч. автора.