<p>Каледин Сергей</p> <p>ШАБАШКА ГЛЕБА БОГДЫШЕВА</p>

Москва. Известия. 1991 г.

Лидия Васильевна, продавец из гастронома, давно терзавшая Глеба требованиями узаконить отношения, чуть не села. Главное, за столько лет людей уж насквозь видит, а тут нарвалась: обэхаэсэсовцев обвесила.

Не посадили. Глеб нашел хорошего адвоката: только год полы мыть в милицейской поликлинике и двадцать процентов — государству. И вот сейчас Лидочка праздновала победу.

Заказ еще не принесли, и Лидия Васильевна, чтоб не сидеть впустую, ругала Глеба.

Глеб страдальчески смотрел на нее.

— Послушай, Лидочка, э-это… Вот ты умрешь когда, как спокойно вокруг станет. И маме моей ты про женитьбу долбить голову старую не будешь, и сестра успокоится временно.

Ругала его сейчас Лидочка за многое: за старую измену, за нежелание расписаться, а главное, за то, что Глеб вывернулся у нее и у мамаши своей из когтей: едет все-таки мост какой-то чинить. И подгадал-то все как складно: на суде поздравлял вчера, что обошлось, а сегодня, чокнемся, говорит, Лидочка, на прощание — улетаю послезавтра в Казахстан.

Глеб пригубил принесенный наконец коньяк — как бы ни ругалась Лидия Васильевна, а поила его много лет исправно, что, кстати, учла сейчас в гневе:

— Сколько я на тебя, зараза, за это время денег извела, две машины купить можно!

— Лид, ты, может, э-это… хочешь куда?.. Терпеть-то чего попусту, пузырю только вред временно…

— Сам пойди…

— И чего тебя не посадили?.. — Глеб сгреб со стола «Приму» со спичками.

Потом налил полный бокал коньяка и выпил. И ушел…

Дверь открыл Васька.

— Посадили? — с надеждой в голосе спросил он.

— Пока временно нет, — ответил Глеб, стягивая полуботинок, не расшнуровывая, носком в каблук, потом второй. — Победила.

— Туфельки-то откуда такие знатные? — Васька поднял с полу Глебов полуботинок. — Италия?

— Лидка презентовала после суда. За адвоката. Я ей такого адвоката достал!.. А ты-то здесь как?

— Тебя жду. Билов сказал, зайдешь. Билеты взял?

Глеб кивнул.

— А сам-то где? Я ему денег принес.

— На каратэ пошел. Ты потише — дети спят. — Васька подтолкнул Глеба в большую комнату. — Тапки надень.

— Не надо, — скривился Глеб и потопал босиком.

— А старые-то куда башмаки дел?

— В магазине оставил, они уже выстарились. С другой стороны: на шабашке бы сгодились.

— С шабашкой еще вопрос, — мрачно сказал Васька, плотно закрывая дверь.

Комната была уставлена книжными шкафами. Пустоты между шкафами завешаны кошмами. Со стен свисали рогатые черепа — трофеи покойного Билова-старшего, геолога. На стене полуметровый портрет: мрачный мужчина, брюки забраны до колена в шнурованные краги, пенсне, трубка, пробковый шлем…

— Прямо Лоуренс Аравийский, — уважительно сказал Глеб, тыкая пальцем в портрет. — Хороший мужик был… Не шпион, а профессор. Детки-то не в него… А книг, я гляжу, опять поменело…

— От Павла письмо пришло, — не слушая его, сказал Васька и протянул Глебу конверт. — Выперли его. Прорабом под Кустанай. А мы с Юлей уже отпуска оформили.

Глеб присвистнул.

— Он-то пишет, чтоб все равно ехали: работы навалом, а я чего-то… — Васька вздохнул. — Куда — неизвестно, к кому — неизвестно, а если пролетим?

— Не должно, раз пишет… А сотней больше, сотней меньше… Тем более билеты куплены.

— Я тебе с работы звонил, — сказал Васька, — хотел предупредить, чтоб билеты не брал пока. На мать нарвался. Орет…

— Да я у Лидки на суду был.

Под кабинетным роялем, заваленным бамбуковыми трубками-флейтами, которыми с недавних пор промышлял хозяин дома, заворочался Будда.

Глеб нагнулся к щенку. Тот посучил во сне лапками, несколько раз тоненько взвизгнул.

— Сон видит, — улыбнулся Глеб. — Пропадет собака. Не кормят как надо. И не гуляют.

В комнату вошла Соня, третья жена Билова. Она кивнула Глебу, утомленным движением сняла очки — очки выпали у нее из рук. Глеб метнулся подхватить их, но очки не разбились, а повисли на шнурке.

— Смотри-ка чего придумали!..

Соня подошла к книжному шкафу, сунула на полку книгу и задумалась — какую еще взять.

— Сонь, ты перекисью ноги мажь, черноту снимет. Лидия Васильевна всегда так делает. И усы мажет.

Соня рассеянно посмотрела на него, ничего не сказала и снова отвернулась к шкафу.

— Сонь, пожрать-то ему дашь временно? — спросил Глеб, поглаживая щенка.

— Что ты говоришь? Не знаю, Глеб, — устало ответила Соня. — Билов им занимается.

— Я денег принес, как просили.

— Положи где-нибудь…

Хлопнула дверь.

— Здорово, — пробасил Билов, входя в комнату.

Глеб вылез из-под рояля.

— Ты чем в каратэ своем дурью маяться, собаку бы лучше покормил! Совсем она у тебя доходит. Морда как у ихтиозавра стала… Будда, Буддочка…

Щенок открыл глаза и встал. Под ним расплылась небольшая лужица.

— Софья! — гаркнул Билов. — Ты гуляла с собакой?!

— Не кричи, — тихо сказала Соня. — Глеб денег принес. — Она наконец выбрала книжку и ушла на кухню.

Билов осекся. Когда Соня заговаривала про деньги, он смолкал.

Не везло ему в последнее время. Цветы закупил в Гагре — продать на Первое мая. Завяли. Яблоки собирать поехал — прогорел. Флейты вот решил делать из бамбука, оказалось, никому не нужны. А Соня рожать надумала. Повторно. И ее предшественницы родили по разу. Итого: четвертый. Спасибо, Глеб сотню принес, а то хоть вешайся.

Билов нацепил на Будду ошейник, нашел поводок.

— Ты его получше погуляй-то, борзая, ей бег нужен, — вдогонку проворчал Глеб.

Полгода назад умерла Сонина бабушка, оставив в наследство внучке столовое серебро и дореволюционный расползающийся гобелен. На гобелене прыгали борзые. Тогда и родилась идея купить Будду. Серебро пришлось продать.

— Так-то если по делу, — сказал Глеб, глядя на щенячью лужицу, — без отмазки на мосту страшновато… Не сарай сколотить. Одно дело — прораб свой, а так… у чужих людей… — Он с сомнением покачал головой. — Вытереть надо… — И пошел в ванную.

В ванне с одной стороны была сложена грязная посуда, с другой — белье.

— Чем собаку, лучше бы машину стиральную взяли, — прокряхтел Глеб, забираясь под рояль.

— А чего, собственно, страшно?.. — вроде бы сам себя спросил Васька.

— Там же варить наверняка надо, — отозвался из-под рояля Глеб. — А у нас кто — сварку? Никто.

— Почему? Юлька научился.

— Ну, ты-то хоть взрослый человек, Вась. Глупостей не говори. Неделю Юлька с держаком подрыкался — сварщик?.. Практика нужна. Учиться надо!

— Всему учиться — жизни не хватит! — Васька начал заводиться. — Освоимся по ходу дела. Печку помнишь?

Глеб замолк. Печку — под Смоленском жилые дома клали — Васька сложил за сутки. Поглядел, как дед-печник кладет, и во втором доме на спор сложил сам. Один сложил, с Глебом на подхвате. И сам дым пускал. Хвалили печку.

— Так я что?.. Поедем… Тем более билеты. Когда на месте-то будем?

— В воскресенье утром. Какой-то Кареев там…

…В вагончике начальника участка было полутемно. Кареев с кровати смотрел телевизор. Васька сидел за столом и ел рыбу.

— Ну, как? — спросил Кареев, мельком взглянув на гостя. — Форель, ее осторожно надо. Первый раз?

Васька кивнул.

— Ясно. — Кареев, по-прежнему не отрываясь от телевизора, спустил ноги на пол. — Еще хочешь?

— Наелся, — Вася аккуратно отодвинул тарелку. — Спасибо.

Кареев похлопал по одеялу, ища сигареты. Зажег спичку и, решив, видимо, что раз уж отрывается от телевизора, чтоб не без толку — еще раз внимательно оглядел Ваську.

— Интересное дело. — Кареев кивнул на телевизор. — Смотреть-то нечего, а смотришь!.. Значит, Павел Иванович вас звал? Та-а-ак… На монтаже работали?

— Приходилось, — сказал Васька. — У Павла Ивановича мы подъезды к мосту клали.

— Короче, что монтажники, конечно, нету?

Васька промолчал, как будто не слышал.

— Мда… — Кареев потянулся. — Подъезды не монтаж. Варить умеет кто?

— Сварной есть! — поспешно ответил Васька. — Классный сварной.

— Удостоверения у вашего классного тоже, конечно, нету?

Васька снова промолчал. Кареев побарабанил пальцами по одеялу.

— Ясно. Значит, так. На мост я вас не пущу. Ставьте плиты, посмотрим… Сейчас — к мастеру. За технику безопасности распишитесь, белье получите, потом зайдешь… Жрать небось ребята хотят?.. Возьми уху, только потом кастрюлю не забудь.

…Река была метров семь в ширину. Но каменистые отмели по обе ее стороны показывали, во что она превращается весной, когда тает снег в горах.

Три деревянных моста ручей уже раздолбал, остатки четвертого доживали свой век — машины ползали по нему, затаив дыхание.

Новый мост строился ниже старого на полкилометра. Оползавшие берега закреплялись от размыва по проекту стенами из железобетонных плит.

Монтаж правого берега Кареев и отдал москвичам. Плиты были соштабелеваны, а большей частью просто раскиданы как попало по всему участку. Сброшенные краном с балковоза, полуутопленные, они высовывались из воды; заросшие прибрежной зеленью, прятались под кустами; еле угадывались под ногами, затрамбованные туда тяжелой и невнимательной карьерной техникой. Кусок рва, вырытый экскаватором под плиту, каждый раз тотчас заполнялся водой. Из галечных откосов, как из сита, в ров бежали тысячи быстрых ручейков. Ручейки волокли за собой грунт, и ров, выкопанный до отметки, заплывал галечным наростом.

Без насоса делать было нечего, Кареев дал старый. Следить за насосом вызвался Глеб.

Насос установили на краю рва, пристегнув от греха к лапе автокрана, срастили рукава и кинули заборник вниз, в воду. Туда же полез Глеб.

Топча высокими охотничьими сапогами ледяную воду, он следил, чтобы заборник не засорялся и, не дай бог, не всплыл. Если же по недогляду решетка заборника высовывалась из воды, насос заглатывал голый воздух, обезвоженные рукава судорожно дергались, и вода в яме упорно лезла вверх. Когда Глеб долго не мог справиться с капризами насоса, вода ползла по черному глянцу его охотничьих сапог и обваливалась в широко распахнутые голенища.

«А чего ее зря трясти, — говорил он в таких случаях, — она, может, опять наберется временно… Так она прижилась, до меня нагрелась, вроде и тепло стало…» Кран аккуратно подвел плиту к предыдущей. Билов с Васькой с противоположных сторон котлована шестами развернули ее кромка к кромке. Крановой вопросительно глянул из кабины на Ваську, тот кивнул: плита опустилась, встала на дно. Васька бросил шест и отбежал назад, чтобы издали взглянуть на плиты: верхушки не совпадали — последняя сантиметров на сорок торчала выше предыдущей.

Крановой недовольно высунулся из кабины.

— Покачай! — крикнул Васька.

— Драть того в лоб! Глубже выгресть надо!..

Васька обернулся.

На краю котлована матерился Егорыч. Егорыч был сегодня выходной: вместо робы костюм, несмотря на жару галстук, шляпа — как положено. И «загазован» по-выходному: чуть покачивался.

Егорыч был штатным сварщиком, причем сварщиком классным, и пользовался этим: не боясь начальства, шатался по мосту.

— Р-раскурочу! — рычал Егорыч, и вся его физиономия, иссеченная мелкими красными, обожженными сварным светом морщинками, растягивалась от рычания.

Голос у Егорыча был надорван не в горле, а где-то много глубже внутри, и звучал оттого Егорыч страшно. Егорыч как сварщик и большую часть жизни проработавший в неблагоприятной географии шел на пенсию с пятидесяти, пятьдесят через месяц подходило, и Егорыч куражился — напоследок.

— …Кого-о-о!.. Убью разом!.. Чего говоришь-то! — он выдохся и перевел дух.

— Шумной ты, Егорыч. — Глеб выкарабкался из ямы. — С Марь Ивановной чего?..

— С Маней? — прорычал Егорыч. — Никогда!..

Глеб протянул ему «Приму». Егорыч тяжело дышал.

— Ты бы хоть зубы себе вставил временно, к пенсии, — Глеб поднес ему зажженную спичку.

— Раньше-то были, — Егорыч выпустил дым. — Сейчас попадали… Раньше все было… Это я сейчас никуда стал… подался, от сварки ужох…

Егорыч курил и, набираясь сил, заводил себя снова:

— Я сварной, будь любезен!.. Хоть газом, хоть электрой — чем хочешь! — Он усилил тон: — Я тебе лист в полмиллиметра заварю — шва не услышишь!.. Сварной я!..

Он заколотил себя по костлявой груди.

Васька сплюнул:

— Раздухарился.

— Заходится… — согласился Глеб.

— Кого-о! Плиты встояка ставить не могете… Раздайсь, кому говорю, команду крановому дам! Раздайсь! Эй, — крикнул он Уразе. — Слушай меня! — Егорыч гребанул воздух рукой и, не устояв, начал заваливаться в котлован, беспомощно хватаясь за воздух.

Подскочил Глеб и за воротник пиджака вытянул Егорыча наверх.

— Чуть не пал… — виновато сипел Егорыч.

— Гони его к… матери! — заорал Васька. — Пошел отсюда!..

— …пал… Склизко… — тихо оправдывался Егорыч.

— Давай, Егорыч, от греха, ребята злятся… сам видишь — плиты не залазят, — Глеб поправил на нем шляпу. — Тете Мане привет передай.

— Пойду, — согласился Егорыч. — Может, и ты со мной, выпить возьмем, Маня закусь сварганит…

— Не-е-е, Егорыч, мы ж не пьем, сам знаешь… Мне в яму надо… Васька вон, видишь, а ты говоришь…

— И дома не пил? — недоуменно вытаращился на него Егорыч. — Залеченный, что ль?

— Да нет, — неопределенно махнул рукой Глеб. — Само прошло.

Егорыч, нахохлившись, поплелся домой.

— Чего с ним! — залаял Васька. — Гнать его!..

— Гнать?.. Человек больно приятный, чтоб гнать…

По щиколотку увязая в гальке, Глеб съехал в котлован.

— Дурак ты, Глеб…

— Не-е-е… Я в другом профсоюзе… Крановой! — замахал он Уразе. — Слышь!

Ураза выглянул из кабины.

— Покачай стрелой плиту — залезет!

Ураза подал стрелу вправо, потом влево, вправо — влево… Плита расковыряла под собой грунт и осела. Ураза еще покачал плиту, но плита ниже не опускалась.

— Пусть Юрка по ней ковшом стукнет. Залезет! — крикнул Васька.

— Ты чего!.. У него ковш лопнет…

— Не лопнет, крепче будет. Юрк! — крикнул Васька. — Вдарь по ней пару раз!

— По плите?.. А по ней… — экскаваторщик постучал себя по голове, — Кареев чем вдарит?

— Не поддаешься, Юрик? — подошел Глеб. — А мы тебя это… на корню покупаем временно: удар — рупь. Десять раз — червонец. Скажи — плохо!

— Плохо-то не плохо, — Юрка поскреб в затылке, — попробовать можно. Сами глядите: ковш развалим — в Москву без денег поедете.

Юрка задрал ковш над плитой и опустил.

— Раз! — Глеб загнул палец. — Два… Три… Четыре. Плиты подровнялись.

Васька взлетел на стену, легким ломиком подал лестницу вперед к свежему разъему. И оглянулся, отыскивая Юлю:

— Аспирант!.. Юлиан Михайлович!..

Юля приваривал к готовым плитам ригеля. Под маской он ничего не слышал.

Васька отколупнул от стены присохшую грязь и кинул в Юлю. Тот распрямился, задрал маску на лоб.

— Иду-у-у!

Он сунул пучок электродов за голенище и с держаком в руке полез наверх к закладным. Кабель тяжелой кишкой потянулся за ним. Юля добрался до закладных, зацепился гнутым из толстой проволоки крючком за перекладину лестницы. Карабином монтажного пояса страховаться долго да и страшно: плита падать, не дай Бог, будет — не отцепишься. Один раз плита упала и потянула Юлю, зацепленного крючком, за собой. Юля под маской просек, что падает, выбил крючок и оттолкнулся назад от падающей плиты.

А Васька, тот просто сигал с плит в гальку. Ему что — пушинка, спрыгнет — только пыль с себя сбивает. Сейчас-то Юля худо-бедно, но варит, а сперва… В первый день вообще чуть не взорвался к чертовой матери… Глеб сидел во рву — ждал плиту — и слышит: галдят. Выглянул: Билов ногой катит пустую бочку, а Юля маску натягивает. Заинтересовался, побрел к ним от нечего делать… Вовремя успел! Юля хотел сваркой раскурочить бочку — битум разводить. Из-под солярки бочка, с завинченной пробкой!.. А еще кандидат без пяти минут!

…Глеб, поеживаясь, плелся к мосту. Середина моста увязла в тумане. «Покурю», — решил Глеб и присел на холодную, влажную плиту.

Смонтированная стена отделяла берег от обезвоженного русла. Воду отвели под склепанные пролеты. Кто-то из монтажников уже возился возле компрессора. Глеб подошел вплотную к стене, внимательно осмотрел последние швы, вздохнул и сплюнул: вертикальные никуда не годились, одни раковины.

Побрел к насосу, включил: мотор зашипел, из-под кожуха полез синий дым. Глеб выключил насос и принюхался. Появился Юля: ригеля успеть поварить до установки плит.

— Чего с ним? — крикнул он Глебу.

— Статор полетел. Юль! Я это… я сварку смотрел — вертикальные не провариваются…

К котловану медленно полз экскаватор. Ураза заводил кран. Глянул на полный воды котлован:

— Чего ж воду-то?..

— Да насос накрылся…

Ураза присвистнул:

— Насос сгорел — кончай работу. — Он заглушил двигатель.

— Зачем выключил? — обернулся к нему Глеб. — Придумаем чего-нито…

Подоспел и Васька: принес резиновые перчатки для Юли. Понюхал насос.

— Что делать? — мрачно спросил он. — Без насоса весь грунт не выгребешь…

— Весь и не надо. Чуток пусть останется, временно. Плита стоит выше других — пусть. Ураза краном ее держит. К плите трос за нижнюю петлю, другой конец — к ковшу. Юрка — ковш на себя: плита сама и выгребет грунт… Тросик тут где-то валялся, рваный. — Глеб огляделся. — О! Вот он!

— А до плиты как доберешься? Брассом?

— Посуху, как апостол Павел, — сказал Глеб, просматривая трос. — Юрк, ты это, стрелу положи на воду к плите, а я с ковша зачалюсь.

Юрка опустил стрелу экскаватора на воду и зажал тормозом. Глеб вскарабкался на стрелу, на карачках дополз до плиты и, засучив рукава, сунул руку с тросом в воду — к нижней монтажной скобе.

— Не дотягиваюсь… — задушенно просипел он, — временно… Пониже опусти!.. Э-э-э-й!..

Стрела дернулась вниз.

— О-о! Нашел! — Глеб по плечо засунулся в воду. — Цепляю…

И тут ковш стал медленно опускаться. Вместе с Глебом. Глеб уходил под воду и жалобно глядел на берег.

— Тормоза, суки! — орал Юрка, дергая рычаги. — Не держат!..

Глеб тихо, без какого бы то ни было сопротивления, ушел под воду. Всплыл. Рядом с ним качалась на грязной воде пустая «Прима».

— Подкури временно, Глеб!.. — скорчившись от смеха, крикнул Васька.

— Вылезай! Простудишься! — взвизгнул Юля.

— Да трос-то вот он… — Глеб с трудом выдернул из воды кулак с тяжелым тросом. — Зацеплю, раз уж плаваю. Нырну…

— С ума не сходи, ледяная…

Но Глеб уже набрал воздуха и, цепляясь за плиту, заполз по ней под воду, побыл там, снова всплыл и почему-то по-собачьи поплыл к берегу.

Васька подал ему руку.

— Не отвяжется?

— Не-е-е, — проблеял Глеб, но головой помотал неубедительно: от сильной дрожи голова его подергивалась вниз и вбок одновременно.

По привычке Глеб засунул руки в карманы штормовки — в карманах захлюпало…

— Беги переоденься! — велел Васька. — Простынешь.

— Ладно… — отмахнулся Глеб. — Не в этом дело. — Он уже стек и стоял тощий, как смерть, облепленный мокрой робой. — Ветром обсохну… Покурю временно, чем бегать, в обед разом и переоденусь.

— Иди, говорю! — рявкнул Васька. — К Билову иди, сивухи даст. Скажи, я велел.

— А-а?.. — дернулся Глеб. — В чего одеться-то, говоришь? Я на запас не брал.

— Свитер у меня в рюкзаке, водка — у Билова.

Билов сидел в вагончике, следил за булькающей кастрюлей и одновременно играл на флейте. Неудачи на мосту сюда не просачивались, и Билов кухарил с вдохновением.

— Водки дай! — Глеб, как был, мокрый, присел на Васькино спанье. — Курить дай!

— Ну-ка! — Билов спихнул его с постели. — Ты где купался?..

— В рове… — Глеб пересел на табуретку. — Насос сгорел, с тросом нырял. Водки дай, говорю! Васька велел! От простуды.

Билов налил Глебу стакан.

— Полней лей! Не жмись. Во-о-о! — Аккуратно, обеими руками Глеб принял стакан и вылил в худое заросшее горло. — Плиты валятся, насос сгорел, накроемся… Это еще Кареев хороший мужик, другой бы давно погнал за такую работу. И без удостоверений…

— Ты уж закуси тогда, Глеб.

— Если чего деликатного…

— Прикажите! — изогнувшись, Билов подал ему полную миску.

— А это ктой-то? — Глеб ткнул вилкой в приложенную к картошке рыбу. Поддел вилкой кусочек, пожевал. — Это… Она мне лучше нравится, чем сельдь.

— Сельдь! Это форель!

— Я и говорю. — лучше. Врешь, должно быть, но вкусно… Не в этом дело… Малость прилягу для усвоения и пойду. — Глеб забрался в свою перекрученную постель и мирно задымил в потолок. — Чего скажу, Билов… Тебе в Париж ехать надо, на Монмартр. Ресторан откроешь под названием «У Билова». Кто зайдет — меню не показывай, подавай чего сам посчитаешь… Итальянцу макаронов, другому шашлык, немцу пива… Сам и повар, и официант. И подудишь… для настроения… Точно тебе говорю: иди на повара учиться. Хорошо и почетно. Знакомства солидные заведешь, а то с индусами какими-то трешься… — Это Глеб вспомнил иглоукалывателя — последнее биловское увлечение.

Билов снисходительно слушал Глеба, не переставая выдувать из флейты тонкие сипловатые звуки.

— Тебе на мост не пора? — наконец напомнил ок.

— Успеется, погреюсь малость… Давай я тебя разбогатеть научу. Ты на даче у тещи вырой две ямы. Соедини их проходиком. В одну кошек запусти, в другую — крыс. Кошку отловишь, обдерешь ее временно, тушку — крысам, а шкурку сдашь. Крысы питаются. И по кольцу: крысу — кошкам, кошку без шкуры, голую, — крысам. Воды только пить кидай им да калий выгребай временно. Они ж быстро разводятся: и те, и те… Перпетум мобиле… Ну ладно, я пошел.

— Как сына прошу, не вари вертика-а-ал!!!

Рык пробился к Юле под сварную маску, он прервал шов и поднял ее.

На краю котлована бушевал Егорыч.

— Кого-о!.. Слазь!.. Не вари вертикал! Не могешь! Как сына!..

— Чего? — крикнул Юля. — Иван Егорович? Чего?

— Слазь!

Юля спустился со стены. Егорыч неторопливо рванул к себе держак.

— Убью насмерть! — прорычал он и полез к закладным.

Юля обернулся, ткнул указательным пальцем наверх в Егорыча и, вопросительно глядя на Ваську, постучал этим же пальцем себе по горлу.

— В соплю, — кивнул Васька.

Егорыч доварил закладные и слез со стены тихий и не очень даже пьяный, во всяком случае, не «в соплю».

— На! — он сунул Юле держак с огарком электрода. — Чего ж теперь, мальцы?.. Неуж погонят перед пензией?..

Егорыч в субботу обматерил Кареева и для пущего устрашения взялся за горлышко графина. Звать, как обычно, ребят, чтобы отвели Егорыча домой, Кареев не стал, а сам выкинул сварщика из вагончика и запретил показываться на мосту.

В понедельник Егорыч как ни в чем не бывало варил шкафную стенку. Но уже во вторник с утра на мосту появился новый сварщик. Егорыч понял, что Кареев не шутит. Дернулся к нему: «Рашидыч! Прости, христа ради, спьяну-то чего?..»

Кареев слушать не стал. Просить за Егорыча пришла Маня, просила долго, и Кареев сдался: «Ладно. Последний раз!»

— Здорово, мальцы! — Егорыч потоптался ногами в тамбурочке и отворил дверь. — У Юрки сорок лет. Послали, чтоб вас привел. Пошли! И балалай берите…

— Нельзя, Иван Егорыч, — Юля вздохнул. — Вставать рано, мы уж и так из всех сроков вылезли. Ребятам спасибо скажите: мы после с Юрой.

— Э-э-это, мол, временно…

— Глеб! — рявкнул Васька. — Прекрати!

— Ну и не надо! — буркнул Глеб. — Люди зовут, приглашают… Тогда спать начну… — он полез к себе наверх.

— Иван Егорыч!.. — Юля вслед за сварщиком выскочил в тамбурочек. — Может, покажете, как вертикальный варить… Не получается. И так, и так пробовал, летят закладные.

— Ясно дело, не получается… чего говоришь-то. Сварке опыт нужен… Вертикаль, говоришь?

— И потолочный… Деньги получим — я вам за науку…

— Да это ладно, — отмахнулся Егорыч, — тут такое дело… На мост надо лезть, а Кареев мне…

— Это да… — вздохнул Юлька. — Я думал… Жалко…

— Жалко у пчелки, в попке, чего говоришь-то… С утряка если… пока тихо?..

— Ага. Часок бы…

— Ладно. Тогда так: я рано встаю. Если в шесть?

— Хорошо, Иван Егорыч, в шесть.

— Все, — буркнул Егорыч, — до завтрева.

В шесть Егорыч постучал в окно вагончика. Юля выскочил уже одетый.

— Дождь… — Егорыч кивнул на небо. — Пробрало… Два месяца не мочило. А?.. Может, другим разом?

— Иван Егорыч?.. — взмолился Юлька. — Сапоги резиновые, перчатки… А если он на неделю?.. Часок, а?

— Ну, гляди.

Юля нырнул в вагончик. Васька высунул голову изпод одеяла.

— На мост?! Не вздумай! — он ткнул пальцем вверх — по крыше вагончика мерно колотил дождь.

— А вертикаль!.. Не умею я его варить!

Васька заворочался.

— Ну?! — Юля сунул в карман робы резиновые перчатки.

— А как Егорыч?

— Нормальный.

— Это после Юрки-то? Стоит небось в полноги! — Васька выглянул в окно.

Егорыч стоял обыкновенно, только ежился.

— Егорыч! Как себя чувствуешь?

— Как себя с похмелюги чувствуют… Чего говоришь-то, Юлька-то где?

Мост увяз в тяжелом грязном тумане, Егорыч включил рубильник трансформатора и полез наверх к незаложенным пролетам. Юля за ним. По балке они прошли в конец моста.

— Здесь поучимся, — сказал Егорыч. — Ты маску-то не надвигай: за рукой сперва смотри. — Он потыкал электродом в стык. — И в шов не гляди — зайчиков словишь!

Юля ладонью загородился от сварки.

Егорыч опустил маску, ткнулся электродом в стык, электрод зашипел ослепительным светом…

— За рукой, за рукой гляди! — хрипел из-под маски Егорыч. — Ну?.. Понял? Теперь давай сам. Не спеши. — Он отполз верхом на балке, уступая место Юле.

Юля поудобнее перехватил держак. Надвинул маску.

— Враскачку руку вверх веди, не дергай!.. Не дергай!.. Танцуй рукой-то! Танцуй!.. О-о-о!.. Веди… Так, хорош!

Егорыч с удовольствием посмотрел на Юлькин шов.

— Во-о… где рукой ерхнул, там хреново. Не торопись. Еще разок. Дальше давай.

Юлька потыкал электродом, но электрод не горел.

— Пустым тыкаешь — кабель отлетел, — сказал Егорыч.

Юлька поднял маску и беспомощно посмотрел на держак с оторвавшимся кабелем:

— Рубильник выключить надо…

— Дай сюда, — Егорыч вырвал у него из рук держак. — Выключить — включить — этак до морковкиного заговенья продрыкаешься!.. — Он снял перчатки и пальцами стал прикручивать оголенные жилы кабеля к держаку. — У-у-у, — рычал он, обнажая желтые зубы. Кабель искрился у него в задубелых пальцах. — На! — сунул он держак Юльке и потряс в воздухе руками. — Электротерапия… Чего шары выкатил? Вот так! Электродов возьму, — Егорыч вскарабкался на балку.

Балка была мокрая, Юля видел, как из-под сапог Егорыча прыскала вода. Егорыч шел, как ходили они, — руки в стороны. Монтажники, те по балкам бегали.

— Осторожней! — крикнул Юлька.

Егорыч, не оборачиваясь, махнул рукой.

Поудобнее пристроившись к новому стыку, Юля выколотил о балку застрявший в держаке огарок электрода, подтянул кабель и вдруг услыхал негромкий вскрик. Юля обернулся — Егорыча на мосту не было. Он глянул вниз. Егорыч лежал на мокрой гальке, лицо его было закрыто маской.

Юля тихо взвыл, глядя в пролет, надеясь, что сейчас Егорыч встанет и отряхнется. Егорыч лежал, не двигаясь.

— А-а-а-а! — тихо выл Юля, не попадая ногами в ступени лестницы.

Он подбежал к Егорычу и остановился, не зная, что делать. Потом медленно потянулся к маске, поднял ее… Глаза Егорыча были закрыты.

Юлька бросился к вагончикам…

…Егорыч лежал без сознания, целый, не ободранный, только похрипывал, выдувая розовые пузыри. Кареев нагнулся к нему:

— Бухой? — Понюхал розовые пузыри и успокоенно распрямился. — Бухой.

Егорыча прямо с моста увезли в больницу, и что с ним сейчас, никто не знал.

Васька заклеил письмо, потянулся за гитарой… По пути к гитаре он встретил Юлин просительный взгляд, но сделал вид, что не заметил его, и тихонько все-таки затренькал. Тренькал он Асадова, свою музыку, которую приладил к стихам. С Асадовым у него не получалось — буксовал на припеве и тоненьким, не дотягивающим голосом снова и снова заводил припев.

Юля, вздохнув, продолжал необязательную свою работу: сортировал электроды на сухие и влажные, хотя сухих был непочатый ящик.

Билов, поплевав на пальцы, дотронулся до чайника, потом без опаски приложил к нему ладонь и поматерил электрика. Васька, соблюдая невозмутимость, снисходительно взглянул на Билова.

— И так не кипит, да еще Асадов!.. — забывшись, огрызнулся Билов.

— Ты чай кипяти, понял? — сквозь зубы процедил Васька.

— А чего? — со своего насеста проскрипел Глеб. — Хороший писатель, нежный…

— И этот туда же, — под нос себе прошипел Билов и выстраданно поднял глаза к потолку.

— …А чего?.. Красиво звучит, и слова хорошие — про девушку, чтоб не отдыхала с кем ни попадя… Человека сперва узнай поближе, а уж тогда временно… Юля вот со своей балериной отдохнул, не узнавши, — я ему еле лекарство добыл… — Он вдруг вспомнил, что сейчас Юлю трогать нельзя, оборвал мысль. — А тебя, Билов, чем песня не устраивает?

— Пошло, Глебушка.

— Асадов ему — пошло, а сам со своей дудкой!.. — Васька презрительно усмехнулся.

— …А чего «пошло»?.. Я с этим не согласен. Человек, видать, взрослый, пожилой, он вас, пацанов корыстных, поучит хоть временно, а то так дураками и подохнете. Соня твоя послушала бы чуток Асадова, — глядишь, и рожать не намерялась.

В окошко постучали… Юля выглянул и почему-то встал.

— Та-а-ак, балдеем?! На гитаре играем?.. — Кареев сел на табуретку и обвел взглядом всех четверых. — Ну вот что, дорогие москвичи… — Он сделал передышку. — К утру чтобы вами здесь не воняло! Вопросы?

— Умер? — Юля опустился на койку.

Кареев посмотрел на него:

— Живой… Пока. Михайлов — ты? Ты с ним на мосту был?

— Ну моли Бога, чтоб жив остался!

Кареев хлопнул дверью, с чайника слетела крышка.

— Денежки тю-тю! — Васька ладонью стукнул по гитаре. — И отпуск полетел.

— Чай будет кто? — Билов поднял крышку с пола.

— Говорил, не получится… — подал голос Глеб. — И плиты кое-как поставили, и человека почти до смерти убили…

Юля выскочил из вагончика.

— Не психуй! — вдогонку ему крикнул Васька. — Слушаться надо было!..

— Что делать, Вась? — несмело спросил Билов.

— Откуда я знаю?! Спать. — Васька засунул гитару в чехол. — Свет туши.

Билов щелкнул выключателем.

— Э-это… если не помер, мол… надо ему завтра гостинец… Смотри-ка… восемь метров… в камни… Возраст уж больно ломкий… — тихо рассуждал в темноте Глеб.

— Спи, Глеб. Про себя переживай.

… — Зайти, что ль? — сказал Васька утром, показывая на вагончик Кареева.

— Не на-а-а-до… — жалостно протянул Юля.

— Он тебя что, в гости звал временно? — поддержал Юлю Глеб. — Сваливать велел. Правильно велел. К Егорычу зайти и на дорогу — машину ловить.

— Зайди, Вась, — вдруг осмелел Билов. — Может, хоть сколько выпишет. Вдруг.

— Не позорьтесь, пацаны корыстные, — забубнил Глеб. — С нас не взяли — и слава богу!.. Это разве работа — как мы плиты поставили?.. С весны в пазухи вода надавит, подмоет: все закладные порвет… На соплях… сварка-то…

Васька все-таки постучал в дверь. В вагончике трещал телевизор. Кареев сидел за столом спиной к экрану, курил. Напротив него — молодая женщина с выгоревшими светлыми волосами.

— Ну? — полуобернувшись, буркнул Кареев. — Чего еще? Постели сдали?

— Сдали, — сказал Васька.

— Привет столице! — Кареев, не глядя на Ваську, потряс над головой рукой. — Все. До свидания.

— Может, на другом участке есть работа?

— Может, и есть, — выпустил дым Кареев. — Только не для вас.

— А чего, Рафа? — спросила женщина. — Чего случилось?

— Потом расскажу, — раздраженно отмахнулся Кареев. — Не хотел их брать — как чувствовал… Павла знакомые… — И, резко обернувшись, спросил: — Почему Михайлов написал, что Курнашев трезвый был? Он же бухой был?!

— Не знаю… Говорит, трезвый…

— Трезвый? Ну и мотайте!

— Погоди, Раф, а может, они мне подойдут?

— Тебе? — Кареев пожал плечами. — Не знаю… Тебе, может, и ничего…

— Сколько вас? — женщина повернулась к Ваське.

— Четверо.

— А проку… — Кареев усмехнулся. — Хотя, если свинарник…

— Коровник, — глядя на Ваську, поправила женщина. — Каменщики есть?

— Двое, — маскируя радость, спокойно ответил Васька.

— Пьют? — женщина взглянула на Кареева.

— Этот — нет, — Кареев отвернулся с безразличным видом.

Женщина взглянула на часы, потом — на Ваську.

— К двенадцати подойдете к прорабской. — И снова обернулась к Карееву: — Так чего я тебе?..

— Марья Ивановна! — крикнул внутрь дворика Глеб. — Тетя Маня!

Приземистый домик косо сидел в узком палисаднике, дувальчиком отгороженный от улицы. Перед домом пестрые куры клевали землю.

— Нет Мани… Может, в магазине?..

Они вошли во двор. Куры прыгнули в разные стороны, взъерошив низкую пыль.

Дверь была без замка. Глеб для порядка постучал и со скрипом подал ее внутрь. В сарайчике справа завозилась свинка. Они сняли рюкзаки. Ружье Глеб поставил в угол.

— Егорыч! Гости! Дверь в комнату была приоткрыта: в распахе виднелась часть дивана и зашевелившееся на нем красное одеяло.

— Егорыч!

Угол одеяла сполз на пол.

— Кого?.. — замученно донеслось с дивана.

В комнате моргали кошачьи глаза — ходики. Вплотную с диваном, возле руки Егорыча стояла табуретка, на табуретке в стакане, прикрытом блюдцем, плавали темные ягоды.

— Егорыч, ты живой?! Как летать — он живой, гостей встречать — нету… Хозяйка-то где? — Глеб сел на диван в ноги к Егорычу, подобрав сползший угол одеяла.

Остальные растерянно стояли.

— …микстурой… в лаборатории кх, кх… — закряхтел живой Егорыч.

Егорыч был такой же, как до падения, целый с вида, только рот чуть перекошен: в несмыкающемся правом углу виднелись желтые зубы.

— Туда, кх, давай… — он шевельнул головой за спину, — сесть.

Глеб бережно за плечи вытянул легкого — даже со стороны видно: легкого — Егорыча из-под одеяла и примял подушку ему за спину.

— За-закурить дай… Некуреный, чего говоришь-то кх… со вчера…

Глеб вынул «Приму».

— Полегче чего…

Юля достал с фильтром. Слабыми руками Егорыч взял длинную сигарету и неуверенно вставил в незнакомый рот.

— Запугался? — спросил он Юлю, — кх… скривило… вот…

— Пройдет, Егорыч. Отпустит постепенно. — Глеб поднес ему спичку. — А мы тебе, это… презент несем…

— Кого?.. Кх… — Выплюнул Егорыч дым.

— Гостинец, говорю… — Глеб взял стакан с табуретки. — В шифоньере чашки возьму, ага?

— Бери, кх… Третий раз летаю, кх, кх… Еще жив…

Странное дело! Глеб легко, как с нормальным, общался с Егорычем, будто и не он вчера уверял, что Егорыча нет уже на этом свете. Остальные неловко молчали, зажатые брезгливой жалостью.

— А Юлька-то, кх, кх, говорю, запугался, — Егорыч попробовал улыбнуться. — Не боись, кх, кх…

Юля сидел бледный и глядел в пол. Глеб нашел чашки и по-хозяйски разливал водку.

— Давай я тебя попою, Егорыч… Икрой мягкой закусай временно. Икра-то у кого? Билов, в блюдечко ее вынь…

Билов вынул из рюкзака баклажанную икру.

— Когда в Москву-то прилетишь, Егорыч?.. В январе не приезжай, в январе я окуней буду удить на морошку… Духу набери и постепенно… — Одной рукой Глеб поддерживал Егорыча за спину, трясущуюся от мелкого сухого кашля, другой — помогал вялой его руке совладать со стаканом. — О-о… Вот так… Держи ее временно. Ну, будь здоров, Егорыч! — Глеб выпил. — Забыл! Икорки-то?..

— Не-е, кх… — Егорыч отвел слабую руку со стаканом в сторону.

Глеб подхватил стакан.

— Чего врач сказал? Рентген делали?

— Светили… донизу, кх… ребра поломаты… Врач, легкое, кх… сказал, воспаление будет…

— Легких, — поправил Глеб.

— Ага, — легкое… И после желудка, кх… желудка там, надорвалось, говорит… После желудка… Тычу туда… вроде, кх… кость лишняя. Ткни-ка…

— Чего ее тыкать, там лишних нет. Тебе, Егорыч, надо, это… грудь обмотать, чтоб ребра состыковались…

— Маня уж… замотала… Простыню раскурочила… Третий раз летаю, чего говоришь-то, все не до смерти, кх…. Маня под расписку из больницы вынула.

— Я, Егорыч, тоже чуть не подох один раз временно: ну, я выпиваю, так… — Глеб неопределенно помахал рукой, показывая «как», — а маме моей старой не нравится. Так она решила меня отучить. Подсыпала в суп антабусу — яду специального — от пьянки и мне не сказала. Я в Печатников переулок пива попить пошел и там чуть не вырубился. Меня «скорая» забрала. Еле оклемался. Дома матери говорю: чего ж ты, мол, мне не сказала. Подох бы — тебя бы посадили. А она: Тарас Бульба вон совсем парня своего убил, и то ничего…

Егорыч усмехнулся и закашлялся.

— Мы, Егорыч, поедем сейчас… — под Глеба бодро начал Васька.

— Чего так? — слабым от долгого кашля голосом спросил Егорыч. — А-а-а, кх… Комиссия… — он понимающе кивнул. — Кареев?

— Кареев, — согласился Глеб. — Юлька про тебя написал — трезвый, чтоб ты знал, если чего…

— Угу, кх… чего говоришь-то… В больнице он пьяным определил… Кареев. Подписывать не буду, кх…

— Да ты не волнуйся, Егорыч…

— Сращусь когда… объяснение напишу… кх… Трезвый был…

— Не волнуйся, Егорыч. Выздоравливай постепенно…

Глеб вышел последним: тощий рюкзак в руке как авоська; в другой — ружье.

— Помрет, — Глеб прищурился, проверяя сказанное про себя. — Точно помрет. Старый уже из такого полома выживать… и нерв задет, раз рот перекосило временно. Сколько время-то, не опаздываем? И врача-то путного здесь не сыщешь, эх…

К прорабской они подошли четверть первого.

— Я велела в двенадцать, — недовольно сказала женщина.

— Товарищ заболел, — забормотал Глеб, — навещали…

Не слушая, женщина внимательно рассматривала их.

— А этот пьяница, — она кивнула на Глеба.

— Ага! — радостно подтвердил Глеб. — Внимательная какая женщина, другие глядят-глядят, а…

Но она уже отвернулась.

— Бригадир! Тебя как зовут?

— Василий.

— Вот что, Василий. Я прораб в совхозе. Сорок километров отсюда. Мне срочно нужен коровник, капитальный ремонт. Как раз по уму вам. Залазьте! — она показала на грузовик. — На месте потолкуем, сейчас — время нет. Один — в кабину!

Она пошла к машине и вдруг обернулась. Шепот за ее спиной прекратился.

— Тридцать шесть. Зинаида Анатольевна Русакова. Кто в кабину? — Она открыла дверь с водительской стороны. — Быстро!

В жаркую кабину никто не спешил. Глеб кинул рюкзак в кузов, ружье взял с собой.

— Куда едем, чего едем?.. — Билов развел руками.

Васька взглянул на него, Билов затих и молча вскарабкался в кузов.

— Погляди, сели? — Зинаида Анатольевна завела мотор.

Глеб высунулся.

— Вроде все сидят временно.

— Как это «временно». Пусть на рубероид сядут и все!

Она посигналила. Из вагончика вышел Кареев, помахал ей рукой.

— Спасибо, Рафик! — крикнула женщина и включила передачу.

— Я тоже это… могу… — сказал Глеб, глядя, как уверенно она ведет машину. — Прав нету…

— За пьянку отняли? — без особого интереса спросила Зинаида Анатольевна. — Шофер?

— Нет. Я это… Хотел сказать… у меня машина тоже есть… «Нива», цвета «коррида»…

Зинаида Анатольевна недоверчиво взглянула на него.

— Откуда ж ты машину взял?

— Мать с теткой купили… — Глеб закурил. — Раньше думал: на охоту на ней ездить буду, а теперь она мне вроде как и не надо.

— Ты что ж, охотник? — Зинаида Анатольевна кивнула на ружье.

— Да, так… Вот берданочку… Мало ли… Уточки…

— Тебя как зовут-то?

. — Богдышев Глеб Федорович.

— И когда же тебя в последний раз Глебом Федоревичем величали?

— Давно… — простодушно ответил Глеб. — Лет пять назад, даже шесть… Когда в министерстве работал.

— И кем же ты там работал, Глеб Федорович?

— Начальником отдела информации…

— Ух ты! Ладно хоть не министром…

— Не-е-е… Министром там Василий Спиридоныч, отцов товарищ… Я ему помог один раз…

— Ты чего лепишь? — Зинаида Анатольевна даже сбавила газ. — Министр… помог…

— Василий Спиридонович в Алжире с отцом работал, чего?.. — удивился Глеб. — Да-а-а… А у Спиридоныча министр товарищ, в смежной отрасли. Очень непослушный. Они со Спиридонычем зацепились и воюют сто лет. А у меня в «Фитиле» ребята. Я его протащил. Спиридоныч потом матери «Волгу» предлагал без очереди через министерство. А я «Ниву» хотел или «козла». «Козла» не было. Пришлось «Ниву» цвета «коррида»…

— Я слышала — их в городе не продают…

— Ее не в Москве брали, в Ногинске, у меня там тетка ветеринаром заслуженным… А она потом на меня переписала… Она в курятнике…

— Тетка?

— «Нива». Ее уж куры всю загадили, и пацаны детали поснимали.

— Разукомплектовали? — усмехнулась Зинаида Анатольевна.

— Ага. Теперь новую надо покупать, та уж моральна устарела.

— Чудной ты… — сказала Зинаида Анатольевна.

— А куда-то мы приехали? — Глеб завертел головой по сторонам. — Говорили, совхоз…

— В Бузбулак заехали, сына возьму.

— Какого сына?

— Своего, какого ж еще? Он тут у свекрови летом.

— Времени ему сколько?

— Времени! — усмехнулась она. — Двенадцать лет… Еще второй есть, в Политехническом учится в Алма-Ате… — Машина заскакала по пыльным колдобинам, а Зинаида Анатольевна умолкла. — Приехали, — сказала она, остановив машину в тени дома. — Здесь подождите. Полчасика.

— Полчасика… Вы мне это… — замялся Глеб, — рубля полтора денег временно не дадите? Курева куплю пока, у Васьки просить не хочется…

Она внимательно посмотрела на него и достала из сумки два рубля.

— Магазин — вон там, за углом.

— Куда она? — крикнул из кузова Васька, проводив ее взглядом.

— За сыном. Полчаса ждать велела.

— А ты куда намылился?

— Курить куплю.

— Так у тебя же ни гроша…

— Есть временно…

Глеб протянул продавщице деньги, замешкался:

— С одной стороны — «Примы» бы пачек десять, с другой — портвейн хороший…

Его перебили: рука с татуированными пальцами — «1958» — совала продавщице жеваную десятку.

— Послушай, э-э-это, — Глеб обернулся, — молодой такой, а лезешь…

— Тебе не к спеху — подождешь. Не понял?.. За четыре двенадцать дай две!

— Я с этим не согласен временно… — Глеб решительно повернулся к продавщице: — «Примы»…

Продавщица брезгливо отмахнула татуированные пальцы с десяткой, взяла деньги Глеба. Глеб рассовал сигареты по карманам и вышел из магазина.

— Эй! Отец!

Глеб обернулся. Невежливый из магазина махал ему. Глеб завернул во двор. Махавший с товарищем топали сзади.

Глеб перешагнул через лавочку и обернулся к погоне…

Первый — «1958» — закинул ногу на лавочку:

— Сейчас ты у меня попрыгаешь, сука лысая!.

Сказал и, взмахнув руками, отпал на землю. Товарищ наклонился над ним и обалдело поглядел на Глеба:

— Куда он тебя, Валек?..

«Валек» тихо мычал.

— Э-э-это, мол, чего скажу… — участливо начал Глеб. — Когда вот один хулиганит, так и подраться можно, а если двое вас или много — там некогда… Разок надо покрепче, как вот Вальку твоему сейчас… Он и вздохнуть временно долго не наладится…

К машине он потрусил, но уже не прежним маршрутом — подальше: мало ли как карты лягут — вдруг оклемаются и побегут догонять, хотя и не должно бы. Глеб обернулся: ударенный с товарищем тихо шли в противоположную сторону.

— Дудишь, Билов? Дуди, — благодушно сказал Глеб. — И правильно, чистый заклинатель… Зинаида Анатольевна не выходила? Должно, кушает, временно. И этот тут! — как старого знакомого приветствовал он осла, лежащего в пыли перед колесами машины. — Ну, лежи, лежи…

Билов вынул из рыжей бороды флейту, посмотрел на Глеба и снова засунул флейту в бороду. Лежащий под кустом Юля, чтоб меньше слышать, натянул на уши свою вязаную шапочку.

Из почты вышел Васька. Билов отложил флейту.

— Люсеньке телеграмму слал временно? — пронудил Глеб. — Гормон в тебе играет…

— Папаша где-то в этих местах хаживал, — сказал Билов.

Васька поглядел на Билова: Билов сидел на солнцепеке голый по пояс, толстый, залитый грязным потом: худел и загорал одновременно.

— Подъем — негромко скомандовал Васька. — Прораб идет!.. Поедешь в кузове, понял? — он подтолкнул Глеба к машине.

В кабине рядом с Зинаидой Анатольевной сидел мальчик лет двенадцати.

— Я тогда в кузов?.. — засуетился Васька.

— Сиди, места хватит, — сказала женщина. — А чего Глеб?

— Наверх захотел. Проветриться… Сынок ваш?

— Саша, — кивнула Зинаида Анатольевна.

— А меня Васей зовут. — Он протянул мальчику руку.

— Дядей Васей, — поправила женщина и со скрежетом включила передачу.

— Осла не задавите временно! — донеслось из кузова.

Васька кашлянул, достал сигареты, щелкнул по пачке, сигарета выскочила и свесилась наполовину. Васька протянул пачку Зинаиде Анатольевне.

— Не курю… Какой ты вежливый, не то что Глеб… Не захотел в кабине ехать, — она насмешливо посмотрела на Васю.

— Да он у нас вообще… — Васька поморщился и махнул рукой.

— Чего «вообще»? Он мне тут рассказывал… И в министерстве он работал, и машина у него есть…

— Это-то да, — неохотно подтвердил Васька. — И машина, и министерство… Лучше бы рассказал, как он оттуда смотался!.. Фокус был еще тот! У них фотограф работал; познакомил Глеба с товарищем своим, геофизиком. Геофизик в пустыню ехал, ну, и позвал Глеба поохотиться. А тот раз — заявление об уходе! Рабочим в экспедицию оформился. Мать чуть не окочурилась… Да он и в институте чумовой был, мы с ним вместе учились…

— Работаете тоже вместе?

— С кем, с Глебом? — Васька хмыкнул. — Да он нигде не работает…

— А на что живет?

— Мать кормит.

— Тунеядец, выходит? А мне показалось… Семья-то у него есть?

— У Глеба? Семья? Жена была когда-то… Далеко еще? — спросил Васька, переводя разговор на другую тему.

— Сейчас приедем.

Совхоз был широко размазан по степи. Дорога от Бузбулака упиралась в него, дальше шла степь без дорог. В совхоз были воткнуты недоразвитые тополёчки. Ветер гнал раскаленную пыль. Невысокие домики до половины вибрировали в мареве.

Машина остановилась у школы.

— Вылезайте! — Зинаида Анатольевна хлопнула дверцей. — Значит, так. Жить здесь, в интернате. Уборщица белье даст, скажите, я велела. Столовая — там, — она ткнула пальцем за спину. — А мы с Василием на объект. Сашок! Ты домой беги.

Коровника не было. Были щербатые стены, по изъеденному верху которых кое-где росла бурая травка. Васька напряженно соображал, как быть.

— У нас меньше месяца осталось…

— Хорошо работать — хватит.

— Сколько длина?

— Сорок.

Васька присвистнул.

— Захочешь — сделаешь… — отрезала Зинаида.

— А материал?

— Дам. Все дам. Значит, так! Стены довести, крышу шифером, побелить. И всем по…?

Васька медленно оглядел щербатые стены и поднял палец.

— По куску? Ладно, по куску. Не торгуюсь. Значит: беретесь — завтра начинайте, нет… — она развела руками, — всего, хорошего…

— Завезли, а теперь «всего хорошего». — Васька криво усмехнулся.

— А чего зря трепаться? На мосту вы прогорели. Другого ничего не найдете, летом людей хватает. У меня вон двадцать человек студентов. Коровник с нуля гонят. Так что…

Васька щипал бородку.

— А растворомешалка?

— Я тебе готовый раствор дам.

— Мне мешалка нужна, а не готовый. Готовый на жаре за час встанет.

— Дурак-дурак, а хитрый, — Зинаида Анатольевна усмехнулась. — Ладно. Студентам я сейчас расскажу. Мешалку сами поволочете. И меня больше не дергать. Сам. Все — сам! Понял?

— Обижаете, Зинаида Анатольевна!

— Ну, смотри. — Она села за руль.

Мешалку дотянули к коровнику только к вечеру.

— Зря осла в Сары-су не взяли, сейчас бы как хорошо… — Глеб курил, облокотясь на мешалку. — А песок на чем сеять?

— Сетку панцирную возьмем от кровати, первый раз, что ли?

— Пацан какой-то на велосипеде, — сказал Юля, снимая свитер.

— Так это ж Сашка!

— Здравствуйте! — издалека крикнул Сашка. — Вы мешалку не подключайте сегодня. Завтра электрик сам. А то вас током убьет…

— Зинаида Анатольевна сказала? — спросил Васька.

Сашка молча кивнул. Он стоял, наклонив велосипед, одной ногой касаясь земли, и не отрывал глаз от Билова. Билов скинул рубашку и просыхал на ветерке, расставив руки и зажмурив глаза.

— А зачем это у вас? — спросил Сашка.

— Что зачем? — Билов открыл глаза.

— Вот… Висит.

— Это, мальчик, крест православный.

— Ты на ветру-то не больно стой, — пробормотал Глеб. — Продует, и крест не спасет.

Билов лениво посмотрел на него, как на убогого.

— У мамы тоже крест есть, — весело сообщил Сашка.

— У Зинаиды Анатольевны? — удивился Васька. — Она в Бога верит?

— А почему бы и нет? — с достоинством произнес Билов.

— Не… Зина не верит… — Сашка смутился. — Мама верит… ну, бабушка моя… в Бузбулаке, папина мама…

— Не понял, — наморщил лоб Билов. — Поясни.

— Подмостки сколачивай, — оборвал его Васька. — Вот с Глебом. А мы с Юлей сетку притащим.

— На кой хрен я Билова взял? — сокрушался Васька по дороге в интернат. — Все Глеб с его милосердием… Сейчас пахать — от зари до зари, рогом упираться, как папа Карло, а он? Класть не умеет, раствор таскать — у него давление!.. Куда его?..

— Пусть на мешалке стоит, — посоветовал Юлька. — А не взять? У него четвертый вот-вот…

— Четвертый, пятый, — Васька поддал ногой невесть откуда взявшуюся консервную банку.

Припекало все сильней. Юля снял шапочку.

— Василь… — он помолчал. — А вдруг Иван Егорыч… Что тогда?

— Ха! Да ничего не будет. Несчастный случай. Не забивай себе голову!.. У тебя что, забот мало? Чего с кооперативом?

— Отец уже внес, — не глядя на Ваську, сказал Юля и виновато опустил голову.

— Я обмен присмотрел хороший, — продолжал Васька, — комнату свою на однокомнатную с большой кухней. Дед там больной, без соседей боится: в коммуналку хочет с телефоном, врача вызывать… И доплату — тысячу. Я ему говорю: а деньги-то вам зачем? На похороны, говорит, на поминки… не помер бы до меня…

У дверей интерната толпились студенты.

— Привет коллегам! — крикнул Васька.

Студенты мрачно ответили и расступились.

— Злые. — Васька за веревку, привязанную к ремню джинсов, вытянул ключ от класса. — За мешалку. Перебьются…

Тюфяк с Глебовой койки Васька скатал вместе с постелью и переложил на койку Билова. Ружье сунул себе под тюфяк.

— Не очень крупная? — засомневался Юлька, щупая сетку.

— Нормальная. Под Смоленском на такой же сеяли… Снял?.. Спинку вот туда, в угол. Тяжелая, зараза!.. Поехали!

Вынося сетку из интерната, они чуть не сбили с ног старуху казашку.

— Бабка! Посторонись! — крикнул Васька.

— Ком-мен-дант… — прошептал Юля.

— Кыроват куда понос? — старуха растопырила руки. — Зачем кыроват брал?..

— Зинаида Анатольевна велела!.. Не останавливайся, Юль! Мы вернем! Быстрей! Быстрей!

Старуха ругалась сзади…

— Самое то, — сказал Глеб, устанавливая сетку возле мешалки под углом на подпорках.

— Ты вроде на полу любишь спать? — спросил его Васька.

Глеб оторвался от сетки, укоризненно посмотрел на Ваську.

— Мою взяли? Ох, пацаны корыстные… А ружье?!

— Я к себе положил, — успокоил его Васька. — Так, вы песок с Биловым сейте, Юля стены приготовит, а я в ПМК смотаюсь: «Беларусь» поищу, фундамент вручную долбить — обрыгаешься.

Зинка приехала утром на велосипеде.

— Вы чего кровать-то?.. — не поздоровавшись, понесла она на Ваську и тут увидела сетку, установленную на подпорках возле мешалки, и засмеялась: — А-а… Ну это ладно… А то старуха прибежала: кровать украли! Зачем, думаю, им кровать!..

— Раствор надо! — буркнул Васька, нагоняя серьезность. — Фундамент перелить.

— А не слипнется?.. Жирно жить хочешь, — Зинка дотронулась до ушей и чуть поморщилась. — То ему мешалку, то ему раствор…

Подошел Глеб, несмотря на жару, в утреннем варианте: штормовка, свитер, рубашка.

— Не озяб? — спросила Зинка.

— Самое то. Здрасьте! Кровь не греет, подыхать пора… А чего морщитесь?

— Да вот… нарывают… — она потрогала уши.

— В отношении?

— Проткнула… Для сережек. Гноятся…

— Сережки-то золотые хоть?

— Откуда? — хмыкнула Зинка.

— Тогда веревочки надо было сперва… ниточки шелковые… Э-э-э… — Глеб сочувственно смотрел на ее распухшие мочки. — Ну, кто же так… Мумием если…

— Само заживет…

— …вроде взял, — не слушая ее, вслух размышлял Глеб, — в носок клал… Вы в котором доме живете?

— В последнем… с того края.

— Вечером найду — принесу. Как рукой…

— Этот вылечит, — не удержался Васька. — Подтверди, Юль!

Юля порозовел.

— Я вон и Билову геморройчик в момент погасил, — сказал Глеб.

— Хватит трепаться! — Зинка, по-прежнему держась за уши, подошла к траншее, заполненной кирпичным боем, улыбнулась: — Та-а-ак… «Беларусь» — ПМК?

— Угу, — кивнул Васька.

— Договорились?

— Обижаете, Зинаида Анатольевна…

— А бут где добыл?

— Обижа-а-аете!..

— Ишь ты!.. — Зинка с любопытством оглядела Ваську.

Позавчера заказала работу, а сегодня уже фундамент, выпиравший из земли в двух местах, заново перерыт, забит бутом.

— Молодец, — сдержанно сказала Зинка.

А все было просто. Остатки денег — даже в столовой кормились в долг до аванса — Васька зажал и нанял на них экскаватор в ПМК. Тот за час прокопал им траншею под фундамент. Пятерка — всего делов. Чем вручную корячиться. Да за бутылку скрепер — там же в ПМК. Скрепер по стройплощадке повертелся; сам в себя кирпич битый сгребал. Опять-таки — чем бут ждать.

— Смотри, бригадир! — пригрозила Зинка. — Хоть один силикатный увижу — сразу в шею!

Она прошла над траншеей: выглядывала белый силикатный кирпич. Даже раскидала кое-где бут. Не обнаружила.

Белый кирпич, облицовочный, воды боится, и кладут его только в стены снаружи, а в основание, в фундамент — ни-ни! Раскиснет в воде — фундамент сядет — стены полопаются..

— …Прорабша там… с другой стороны. В окно стучи…

Глеб подошел к окну.

Зинаида Анатольевна сидела на кровати, на коленях — аккордеон. Она играла, прижавшись к нему щекой, одной рукой растягивала мехи. Зинка пела, и песня ее просачивалась на улицу: «…Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду — я одна…»

«Жидковато, — подумал Глеб, — против Лидки не тянет…»

Глеб вспомнил про Лидку и поморщился. Вернется в Москву, опять она голову долбить начнет: женись — «узаконить отношения». Да пропади ты пропадом, Лидия Васильевна!

Он затушил сигарету и тихонько постучал в окно. Зинаида Анатольевна вздрогнула, сдвинула аккордеон на постель, мехи развалились.

— Открыто там, — Она глянула на себя в зеркало, сунула ладонь в волосы.

— Чего ж у вас окна замкнуты? — Глеб расстегивал на пороге сандалии. — Жарко…

— Не снимай, все равно полы мыть.

— Неудобно как-то… — просипел снизу Глеб, расстегивая второй сандалий.

— А чего ж ты такой плешивый? — Зинка ногой поправила перед ним дорожку…

— Порода такая, неволосатая… — Глеб распрямился. — Раньше-то были, раньше все было… — Глеб вдруг усмехнулся ни с того ни с сего.

— Ты чего? — удивилась Зинка.

— Да так просто… Егорыч так же вот говорил… про зубы: были, мол…

Зинаида Анатольевна пожала плечами, но Глеб объяснять не стал; достал из кармана газетный комочек, развернул его:

— Вот! Мумие. На Памире наскреб…

— Чего? — Зинаида Анатольевна недоуменно глядела на него.

— …сейчас водички чуть… И помазать… Да не бойтесь, природа… Дайте-ка!

Глеб положил руки на плечи Зинке — посадил. Осторожно отвел волосы от уха.

— Красное-то какое!.. — он втянул воздух сквозь зубы, разделяя боль. — А-а-а… Еще чуть, чтоб прилепилось… Теперь с другой стороны… — он просительно посмотрел на сморщенную Зинку. — Надо потерпеть временно… зато пройдет… — Отодвинул волосы с другого уха. — Подуть? — Глеб сильно дыхнул ей в ухо.

Зинка засмеялась, пальцем смахивая слезинку.

— Подуть хотел, а дышишь, как на милиционера... Подуй…

В комнату вошла кошка и, выгнув спину, потерлась о ногу хозяйки.

— Толстый какой!

— Это она, Фрося… — Зинка погладила кошку. — Скоро котята будут… «толстая»… Куда их?.. Топить жалко, а здесь…

— Дочка? — Глеб рассматривал фотографии на серванте.

— Сашка!.. С нами ехал…

— Больно красивый, подумал — барышня…

— Да уж, «красивый»… — отмахнулась Зинка. — Не в кого… Уши-то у меня не отвалятся?

— Лучше новых будут… А у меня э-э-то… Приятель в Германии, журналист, — я когда служил там, познакомился, — так он говорит: немцы своих кошек таблетками от детей кормят… — Глеб смутился, — противозачаточными… человеческими… ну, женскими, ну… Короче — они и не заносятся.

— Кто? — засмеялась Зинка.

— Кошки.

— А я думала — немки.

— И немки тоже, — Глеб покраснел. — Чего ж я сижу, ребята небось волнуются… Там в блюдечке осталось — утром еще помазать для гарантии временно… — Глеб поднялся со стула.

— Зина! Тебя директор… — Сашка влетел в комнату, ударился о Глеба и заглох.

— Так убьешь человека, Сашок.

— С разбега запросто, — сказал Глеб. — Здоровый парень…

— Тебя директор в контору зовет, — негромко сказал Сашка, искоса поглядывая на Глеба.

— Ты Фросю кормил сегодня? — спросила Зинка.

— Ага, — кивнул мальчик. — Молока ей давал. До свидания!

— Чего это он вас по имени? — спросил Глеб, когда мальчик вышел.

— А черт его знает?.. Повелось как-то с детства: «Зина, Зина…» А «мамой» он свекровь зовет. Она с ним сидела, пока я техникум кончала… Да мне все равно. Лишь бы уважали…

— Значит, с двумя детьми доучивалась?

— Так вышло. Завтра опять помазать?

— Ага, — кивнул Глеб. — Ну я пошел.

Первым встает Глеб, вернее, просыпается. Без будильника. Проснувшись, Глеб никуда не спешит. Понять, почему в нем ничего за ночь не скапливается, никто не может. В особенности завидует Билов, который два раза в ночь плетется полусонный в конец коридора. Глеб свою тайну — почему — не открывает.

«Может, ты соленое на ночь ешь?» — допытывается Билов. «Глупости хоть не говори временно…» — лениво отмахивается Глеб.

Глеб спит теперь на полу, и на полу ему удобнее: ничего не скрипит. Шарит по полу покурить и, накинув для тишины на голову одеяло, чиркает спичкой. Просыпается он, как и спит, одетый в рубашку и брезентовые шаровары. Конечно, Глеб слегка преет от такого спанья и в этом даже признается, когда товарищи ворчат, что Глеб таким образом обовшивеет. Иногда Глеб раздевается, но чаще — ему лень.

Глеб проснулся, закурил и поглядел на потолок: долго ли ему осталось жить? Над Глебом в потолке глубокая трещина. Часть штукатурки, прилегающей к трещине, уже отпала, но и теперь еще над головой Глеба висит здоровый шмат, вздрагивающий от живущих наверху студентов.

«Еще денек повисит, — решил Глеб и отвел от потолка внимание. — Как там у Зиночки ушки, интересно?.. Прорабом крутится… И дома — мало чего есть: шифоньер, тахта да кровать… И туалет снаружи… Женщине-то холодно зимой… А музыку любит — аккордеон завела… Может, мужний… Развелись… А чего? Пил — чего еще… А старший-то шпанит, поди, почем зря… Хотя у ней не пошпанишь — деловая… Деловая», — подумал еще раз Глеб и вспомнил, что так и не написал матери.

…Зазвонил будильник. Шесть. Глеб громко зевнул.

— И чего тут такая вонища?! Получше комнату не нашли? — Васька поморщился. Морщился он так каждое утро.

В умывальник полетел один Васька. Остальные умываются в коровнике: в умывальнике утром давка — студенты набегают.

Втроем без Васьки они поплелись в столовую, молча, врастяжку, невеселые… Билов успел-таки простыть, и видно было, что ему неможется. Глеб по восточному способу обложил его под рубахой газетами, чтобы пот впитывали, и на перемену газет взял пук целый. Утром зябко. Юля шагал мрачно, натянув вязаную шапочку до самых бровей. Его с детства приучили бояться простуды, и он часто студился. Мама — санитарный врач на мясокомбинате — все собиралась ввести холодные обтирания, да так и не смогла улучить момент между простудами. Студиться и болеть Юля перестал на шабашках. На шабашках вообще мало кто болеет: сколько болел, столько и недополучил. Лучше не болеть — выгоднее.

— …И чего я поехал? — бормотал Билов, пряча руки в рукава свитера. — Надо было с Ракомболем морскую капусту ехать собирать, по паре кусков сняли бы…

Глеб взглянул на него с сожалением, открыл было рот что-то сказать, но закрыл, не сказавши. Глеб шел, не прикрываясь от ветра: просвежался, набирал запасу на дневное пекло. Глеб единственный из всех взял с собой телогрейку и по утрам, когда холодно, блаженствовал.

— …И не заплатят, наверное… — бормотал Билов. — Пролетим…

— Скорее всего, — согласился Глеб. — Но могут и заплатить. Как сделаем, как понравится. Это тебе не на дудке дудеть… Только нудить-то зачем?.. Ты вот понаблюдай за собой. Сейчас ты голодный и занедужил временно — потому и канючишь, а покушаешь — повеселеешь. Проследи…

Васька нагнал их у самой столовой, чистенький, приглаженный, и одеколоном от него доносит.

Ел Васька, как всегда, долго, внимательно пережевывая и молча. Глеб прихлебывал чаек и наставлял Билова:

— …Вот у меня мать… Баба деревенская, а мозгов… Отец после войны в гору пошел. Без образования. А она ему: иди учиться. И погнала в Москву на дневное. А сама с нами с тремя в Ногинске осталась. Синьку в Москве добудет где-нибудь, а в Ногинске сбудет на базаре. И тянула пять лет. А потом двадцать лет по загранкам ковры копила… Шах ей ручку целовал!.. Баба!.. А ты? Институт бросил. Сонька ребенка второго захотела, пожалуйста. Третьего? Пожалуйста. Хорошо у вас обе матери — кандидаты — прокормят, а помрут?..

Васька доел, и все поднялись из-за стола, затопали к выходу.

— А сам-то ты? — спросил Билов, щепочкой ковыряя в зубах. — Сам-то на что живешь?

— Я-а?! — Глеб взглянул на него как на убогого и даже заговорил складно: — Да я столько денег за свою жизнь заработал — тебе и не снилось. Я на четвертом курсе уже два авторских имел… по лазерам. И оба внедрены. Васька соврать не даст… Вась!

Васька нехотя кивнул.

— …за внедрение — деньги хорошие, — продолжал Глеб. — На Севере четыре года плавал начальником научной группы. Там полярки, харчи бесплатные… В министерстве потом служил. Двести пятьдесят плюс премия. И все матери отдавал, она же мне и покушать, и то-се, мол… А потом это… «Волгу» отцову грузинам продал задорого… Дай закурить, Юль, кончились…

Васька вдруг остановился.

— Кто шуршит? Я с ума, что ли, схожу?!

— Это я Билова лечу газетами. — Глеб взял у Юли сигарету, оторвал фильтр, прикурил. — Продал «Волгу», домой иду, а они за мной увязались, южные, которые купили: не понравилось, что задорого слишком. Я домой прихожу, деньги убрал, жду. Звонят. Я открыл… Чего смотришь?.. Я их не без толку ждал. У меня винчестер на тахте портянкой накрыт и мелкашка сбоку… А в соседней комнате Колька, Николай Романович, товарищ… Я с ним загодя договорился: выйдет, если позову… Впустил этих, сам на тахту, курю, мол. Их много, деньги просят, убить обещают, если не отдам… Я: какие деньги? Несколько рублей только — дразню их временно… А рука то на тряпке, на винчестере… Позлю, думаю, а потом тихо выгоню оружием — всего делов… Так нет! Колька без команды вламывается со стаканом: «Гамарджоба! Салям алейкум!» Гляжу, трясет его, сейчас поубивает их без всякого оружия. Он так и орет сейчас: мол, убью всех, а этому нос обрежу — на старшего показывает, с которым я машину оформлял. И орет. У него всегда орать, перед тем как драться, для испуга. Вижу, ребята заволновались. Думаю, надо до конца их сделать: портянку с винчестера сдергиваю, с одной стороны, и с мелкашки — с другой. Они ошалели, ломанули — чуть двери не высадили… Они чего за мной увязались-то: одет я был плохо, наверное, да небритый. Думали: так все просто. Мать Кольке потом три сотни подарила… любит его, хулигана… Вась, ну я мурлат подбирать, начну. — Глеб снял телогрейку.

— Мауэрлат, — поправил Билов.

Билов почему-то считал себя плотником.

— Подбирай мурлат, потом давай стропила… — Васька задумался на секунду. — Рассчитай, чтобы за световой день поставить, кран Зинка только на день дает.

— Скоб мало, — Глеб выплюнул окурок.

— Не твоя забота — достану! Юля — класть, я — на подхвате, Билов — к мешалке. Погнали!

Юля подошел к стене. Вчера он успел завести угол и дотянуть к нему проем. Хорошо, ровно получается. Если так и пойдет, кое-где под крышу поднять можно. Юля зачалил шнурку.

Васька удивленно уставился на него:

— Ты чего, на три ряда хочешь?

— Тихонько пойду — ровно будет… Только раствор потоньше…

— Билов! Сей лучше! Без камней! — крикнул Васька. — Чего крутишься?

— Да ты погляди!.. Опять!.. Лопату сперли, студенты… — Билов стоял над развороченным штабелем, в который зарывал на ночь инвентарь.

— Воруют… — Глеб почесал в голове. — Мне, что ль, сюда поселиться?.. И на дорогу время сэкономится, и постерегу…

А Юля уже орет:

— Грязи!

«Грязи», значит, раствора. Не готов раствор — двое стоят: каменщик Юля и подхват-Васька. И объясняют Билову, бедному, как работать надо. Объясняет, конечно, один Васька, Юля грубых слов не любит: не нравится ему грубить, так же, как и чужую грубость выслушивать.

Короче, Билов после Васькиного объяснения метаться начинает, красный, потный, очки все в цементе. Нет раствора, значит, Билов о бренности задумался и темп сбавил. Если хорошо работать, все успеешь.

Освоился Билов — тексты во время работы басить было стал, значит, не устает: бас-то у него искусственный, большого напряга требует. Эх, не басил бы лучше на свою голову. Васька-то его первые дни разминал просто, присматривался — не околеет ли? Не околел. Тут Васька и добавил ему хлопот:

— Глеб, вторым пойдешь за Юлианом. Значит, два каменщика будут класть, а Васька один на подхвате у двоих. Двоим раствор носить, у двоих перед носом вываливать его из ведер на стену, чтоб каменщики из темпа не выбивались. Опорожнил ведро на стену, с пустым к Билову за раствором и опять бегом — к стене.

Юле раствора не так много надо — он линию ведет помедленнее. А Глеб, тот бутит за ним, грязь жрет ведрами; стенки в полкирпича, а внутри — бут и раствор, бут и раствор…

— Чего случилось? — орет Васька.

Юлька стянул рукавицы и смотрит на кончики пальцев. Хоть Васька и спросил «чего», а сам все знает: пальцы болят — сил нет. У профессионалов, у тех мозоли, им все нипочем, а Юля хоть кладет хорошо — в стройотрядах еще настропалился, а мозолей нет — куда денешься: распухают пальцы, трескаются от цементного раствора.

— Помазать забыл, — оправдывается Юля.

— Крем положи возле мешалки! — рявкает Васька. — Кончил, руки помыл — намажь тут же!

Юлины пальцы сейчас на особом учете. Бригада маленькая, подменить некем, один вышел из строя — вся шабашка накроется. Билов первые дни на мосту хотел в речке по утрам купаться для здоровья, а больше для понта. Васька ему запретил тут же: заболеешь — каждый день полста рублей минус. Раздумал Билов купаться. Васька стянул свои сухие рукавицы и поменялся с Юлей; себе взял его клеклые от раствора. Ведра в руки и — к мешалке. Пока нагребает в ведро раствор, командует Билову:

— Юлиану раствор тоньше делай, два раза песок сей! Глебу — можно грубый.

— Ящик-то один! — огрызается Билов.

— Второй сколоти!

— Когда-а? — тянет Билов, протирая очки.

— В обед! — гавкает Васька, но понимает, что задает непосильное, и орет: — Глеб! Второй ящик сколоти! В обед.

Через час Васька командует перекур.

— Э-э-это… Билов! Сейчас покурю — и полечимся. — Глеб оторвал фильтр у Васькиной сигареты. Не купил ему Васька вовремя «Приму», теперь Глеб уродует его дорогие «Столичные». — Деревяшки пиленой, Вась, мало, а на циркулярке студенты круглый день.

У студентов в захвате все: пилорама, кирпич, техника — все в первую очередь. Чуть что:, в контору бегут — жаловаться. Даже Зинка их боится. Так и сказала: «Василий, со студентами сам разбирайся. Мне еще с райкомом ссориться!..» Не надо ссориться. Васька же договорился с шофером, тот ему фару с «зилка» даст напрокат. Над циркуляркой повесить, и пили всю ночь до утра в холодке.

— Студенты уже стропила ставят, — Билов с завистью посмотрел в сторону студенческого коровника. Билов стоял перед Глебом голый по пояс, расставив руки крестом, а Глеб обкладывал его прошедшей «Литературной газетой», еще из Москвы.

Васька глянул невзначай на Билова и вдруг заржал.

— …«Зачем человеку собака?» — прочел он по складам название газетной статьи поперек биловского живота. — Хорош балду ловить… — он досмеялся, курнул напоследок и щелчком влепил окурок в кирпичи.

Васька не зря усмехается каждый раз, когда речь заходит о студенческом коровнике… Там все ясно. Чего-чего, а уж эти дела он знает.

Студенты пашут — будь здоров. Коровник на глазах растет. Пообещали им, студентам, мешок денег. Пообещали-то в институте перед трудовым семестром, и Зинка наверняка подтвердила. Они и мечутся. Покупки в голове прикидывают. А политика про них вся уж наперед ясная. Недодаст им Зинка обещанных денег. Обдерет! За пустяк какой-нибудь зацепится и — от винта. Денег в совхозе мало, даже если много, все равно — мало. Студентов наколет, а совхозные деньги сэкономит.

К коровнику пылил самосвал.

— Тяжело прет! — обрадовался Васька. — Полный!

— Принимай! — Зинка соскочила с подножки. — До обеда еще один подойдет. Хватит. Не хватит — сам дольешь. У студентов отняла. У них, между прочим, мешалки нет, на земле всей оравой гурцуют…

— Лопаты крадут, сволочи! — Васька развел руками.

— Это твоя забота. У тебя увели — ты уведи! Учить надо!

— Э! Сюда давай! — Васька замахал рукой шоферу. — Подай назад!

Зинка подошла к Глебу.

— Смотри! — Зинка подставила ему ухо. — Я думала, так… смола.

— Смола!.. Мумие! Теперь это… сережки, золотые обязательно.

Она усмехнулась.

— Можно серебряные, — поправился Глеб.

— А тебе за лечение?..

— При чем тут здесь?.. — Глеб завертел головой. — Женщине помочь…

— Василий! — не слушая его, крикнула Зинка. — Что он у вас любит?

— Сивуху!

— Это все любят. Чего еще?

— Охоту!

— Не слушайте вы их. — Глеб прямо закрутился от смущения. — Пацаны неумные…

— Охо-о-отник… — соображая что-то, протянула Зинка. — Ну да, ружье возит. Ладно, трудитесь.

Васька поглядел ей вслед.

— Смотри, змей! — Он погрозил пальцем Глебу. — То-то я гляжу: ушки, теперь — «что он у вас любит?»… Пока деньги не получим, ни-ни… Понял?

— Да и после лучше бы Юлика направить, — хохотнул Билов. — Без пяти минут кандидат… Красавец…

— Затаривать! — оборвал его Васька.

Не любит он, когда Билов выступает.

Юля встал у подножия кирпичной кучи. Глеб — между стеной и кучей. Юля нагнулся за кирпичиной, потоптался, чтоб поудобней в развороте с разгибом кинуть кирпич Глебу за десять метров. Да так, чтобы не по ногам и чтоб не крутился. Чтоб кирпич летел прямо в руки.

— Ты долго еще?!

— Сейчас! — Васька зашнуровал второй кед.

На стену лезть — только в кедах. А по земле бегать — наоборот, пожестче подошву, чтоб неровности не чувствовать.

Васька взлетел на стену, покрутился так, сяк…

— Погнали! — крикнул он Юльке.

Юлька наклонился в кучу, кинул.

— Легче! — крикнул Глеб.

Юля кидает плохо, потому что редко кидает. Утром чуть-чуть, пока Билов первый раствор не заведет, да после обеда — опять же до первого. А так: кладет и кладет… Кидают в основном Васька с Глебом, у них уж отработано. Иной раз Глеб и не смотрит, куда кидает, а Васька ловит — и все четко — из рук в руки, без промахов.

— Хорош! — орет Васька.

Теперь опять класть. Весь кирпич сработают — опять затаривать. И так — до темноты, пока не перестанет зудеть мешалка. Перестала — значит, дел еще на полчаса — раствор в ящиках доработать. А Билов тем временем мешалку моет. Можно и не мыть, кто их моет! А здесь, на шабашке, мешалка — все, ее чуть не кремом Юлькиным мазать надо, чтоб не заскорузла. Не помыл: раствор затвердеет — наутро схватится, включишь — а она не везет: мотор сгорел или шпонка полетела. Вот и умывает ее Билов ежевечерне и, помыв, еще лопасти вхолостую провернет. Конечно, не по своей инициативе. Он ее разок не помыл — встала. Васька обещал наказать при расчете…

Юля вдруг перестал класть и с непонятным вниманием уставился на стену.

— Плохо… — пробормотал он.

— Чего такое? — забеспокоился Васька. — Руки?..

— Да нет… стена выперла… — Юлька показал на выпятившуюся кладку. — Просмотрели…

— Отвешивать чаще надо! — Васька уже рычит. — и на три ряда не гнать!..

— Пузо, что ль? — крикнул с подмостей Глеб. Он уже стяжкой сводил стены под крышу. — Сейча-а-ас!.. — И тяжело спрыгнул вниз.

Глеб долго кряхтел, ковыряясь в тайнике под досками, — отыскивал кувалду. Нашел, наложил доску на кирпичный бугор и тремя ударами заподлицо выровнял пузо. А Васька уже на стене. Хоть и стена, а стоять-то не на чем. Он будто эквилибрист стоит на ней. Как его только кирпичом не сшибает? Обычный еще — ничего, а вот два года назад в Смоленске шел кирпич самодельной выпечки, на два кило тяжелей обычного. Вот это да-а-а! Страх смотреть… Кувалда летит — четыре кило! А Васька ловит и затаривает, ловит и затаривает… Тонкий, узкий, весь из резиновых мышц, потом помазанный, блестит на солнце, как мулат. Еще плавки до неприличия закатал — Люське загар в Москву повезет. Морда ровная, спокойная, на Джека Лондона похож немного. И что язва — никогда не подумаешь, только шрам над пупком, зашнурованный, как мяч волейбольный.

Работали до темноты. Васька решил на завтра весь периметр затарить. И нужды большой в этом не было. Просто не мог Васька остановиться. Как будто силы в нем прибывало, хотя пошел четырнадцатый час работы. Билов давно выключил мешалку, и сейчас они с Глебом вдвоем кидали кирпич в темноту, и только по шмяканью можно было определить, что Васька его ловит. Как только Васька переходил по верху стены на другое место, внизу Глеб с изнемогающим Биловым перебирались к следующей куче кирпича, ближайшей к Ваське. За Васькой по стене, чуть отступя, шел Юля — ровнял стопы кирпичей, доводя их до максимальной высоты. Взошла луна.

— Пожалуй, хватит, — ровным голосом сказал Вася и спрыгнул со стены.

Билов где стоял, там и сел, прямо на битый кирпич, не чувствуя боли.

— Так и надо всегда работать, — забубнил Глеб. — Может, лампочку тут приспособить?

Васька не слушал, оглушенный приливом сил, который у него всегда случался от такой работы. Он курил, поднося сигарету к губам подрагивающей рукой, и озирался по сторонам, смотрел, сколько сделали. Стены коровника были похожи в лунном свете на крепостные, проемы между стопок кирпичей напоминали бойницы.

— Как в замке, — пробормотал Васька.

— Завтра кончу, — сказал Юля.

Коробка — четыре стены — была почти готова. Мауэрлат уложен. Можно кран заказывать: стропила ставить. Глеб всю деревяшку уже напилил, сейчас скобами шьет. Стропила поставить, обрешетку и шифером покрыть — неделя, не меньше.

Зинка еще велела побелить, но думать про побелку Васька не стал. Потому что точно знал: под завязку Зинка еще работенки подкинет. Деньги-то у нее!.. Хозяин — барин.

— Перекур! — скомандовал Васька, взгрустнув от этих дум. — Расскажи, Глеб, чего-нибудь…

— Да уж все пересказано по сто раз.

Глеб сел на доски, повел головой от дыма и наткнулся взглядом на Билова. Билов улегся на песок в плавках, потный, правда, уже не такой толстый, и чистым платком протирал очки. В волосах на груди у него застрял клочок газеты. Весь он был ярко-розовый: загорать у него не получалось, обгорал, шелудился и снова розовел.

— Э-это… Я иной раз отдыхаю и думаю: может, и мне в Бога заверить…

При слове «Бог» Билов откашлялся и весь подобрался.

— …У меня тем более и протекции есть в религии… Парень с Цветного в Загорске монахом служит. Он меня к себе звал… Да некогда временно…

— Да, Глебушка, дел у тебя, конечно… — Билов снисходительно усмехнулся и даже не окончил фразу из-за очевидной нелепости возражения.

— Вот у Билова к Богу, любовь какая-то несерьезная: то он буддист, то, наоборот, христианин, то он этот… Чем так — уж лучше и вовсе не верить. Гарик тоже хреново верит…

— Этот-то еще откуда вылез? — поинтересовался Васька.

— Гарик? Монах, какой в Загорске. Он там и учился на холяву — в армию даже не сходил. А сейчас ему в келью велят прописываться, а он — наотрез: в Москве тогда прописка теряется, а у него на Цветном трехкомнатная, там только бабушке помереть осталось, и его целиком квартира… Все ко мне лезет: как быть? Склоняется уйти из религии… Вот я его место и заступлю… Коровник с вами дострою и определюсь туда. Спокойно, тихо, хорошо…

— А выпить?

— Поднесут. Мир-то небось не без добрых людей… Не все, Вась, жлобы, как ты… Я у них буду там на территории по хозяйству починять, то-се, мол, по плотницкому…

— Ты стропила-то к завтрему добьешь? — перебил его Васька.

Сказал вроде так, одному Глебу, а всем ясно: подъем!

Билов со вздохом встал. Васька удовлетворенно посмотрел на него. Билов сперва ершился, не слушался с первого раза, советы давал. И обалдел, когда Васька ему прямо заявил: мнений твоих не нужно, твое дело раствор месить. Ясно? Не согласен — будь здоров. И Билов смолк. Оскорбился и смолк.

О штукатурке разговора не было. Это Зинка по ходу пьесы выдумала. Васька в общем-то и не разозлился: ждал, что под занавес она им сюрпризик устроит, так, поворчал для вида…

— Интересное кино! — возмутилась Зинка. — А ты как белить собрался: по голым кирпичам?

— А почему бы и нет? Делают…

— А ты будешь делать как надо!

Сказала и укатила на своем велосипеде.

— Штукатурить велела! Сволочь!.. А этот ей: ушки!..

— Пойду терок сделаю… — сказал Глеб, не обращая на Ваську никакого внимания. — А Билов пусть раствор заведет… совсем тонкий — штукатурить легче…

Глеб выстрогал две метровые терки. Из совковой лопаты сделал особую — обрезал ручку и развалил пошире сам совок.

Он загрузил раствором тачку, подкатил к стене, набрал полную лопату и с кряхтеньем шмякнул раствор на стену. Потом взял терку обеими руками и сверху вниз по стене, волнируя, провел по расплеснутой массе. Из-под терки вышла чистая, гладкая полоса штукатурки шириной больше метра и высотой два с половиной.

Васька молча подошел к стене и недоверчиво потыкал штукатурку пальцем.

— А верха — с подмостей, — пояснил Глеб. — Встаньте поврозь, пошире друг от друга. А я вам накидывать буду.

Глеб выплеснул на стену весь раствор, впрягся в тачку и, вспахивая ржавым колесом землю, покатил ее к мешалке. Васька с Юлей взяли терки. Через пару часов Васька попробовал сменить Глеба, но у него ничего не вышло. Раствор или выплескивался из лопаты, не долетая до стены, или шлепался, как не надо.

В час ночи коровник изнутри был готов. Васька этого не ожидал. Теперь ему было тошно, что так по-бабьи сорвался. Главное, под самый конец. Завтра снаружи оштукатурят, потом побелить, крышу покрыть — и гуляй, Вася, — по домам.

Васька осатанел: переставил будильник на пять. Глеб, конечно, поддержал: спать — дело поросячье, трудиться надо. Билов, который уже ополовинел и анфас и в профиль, закряхтел, забурчал, но в голос высказаться не посмел. Васька и сам уже на ночь седалгин стал глотать — руки ломило, заснуть не мог. В Москве запасся медициной на всю команду, знал, что к концу понадобится. Видел Васька, что Билов при последнем издыхании и у Юльки пальцы растрескались в кровь, хоть и мажет их все время кремом. И знал, что темп нельзя сбросить — добить надо коровник, чтоб в запасе еще хотя бы пара дней оставалась… Мало ли что… Так и вышло: подсуропила Зинка штукатурку напоследок. Зараза!

…Билов сидел напротив Васьки с пустой тарелкой и ждал, пока Васька доест и скажет, что делать. А Васька не спешил: во-первых, сам не знал еще, как быть, а во-вторых, ему действительно пережевывать все нужно аккуратно. Что-то живот у него этой ночью вдобавок ко всему заболел по-нехорошему, по-язвенному. Не дай-то бог! Люське он больной — не очень-то, да и вообще…

— Дай спичку…

Билов протянул ему коробок.

— Так… — сказал Васька, ковыряясь в зубах. — Чем же белить-то будем? — И сам себе ответил неприлично.

— Вася! — устыдил его Юля. — Люди…

— Чем белить, говорю? — со злостью повторил Васька.

— Вот чего… — заторопился Глеб, — ты сейчас, это, поедим когда, ящик сколоти побольше. На полозьях…

— Дальше, дальше! Белить чем? Мазать?!

— Гашеной известью, — всунулся в разговор Билов.

— У-у-у!.. — Васька сморщился, как от зубной боли.

— Вася имеет в виду орудия, — перевел Билову Юля. — Квачи, кисти…

— Билов! — Глеб высвободился из-за стола. — Я котлету есть не хочу, скушай… Вы ящик путем сделайте, а побелить — побелим. — Глеб успокаивающе махнул рукой и болезненно поморщился.

Васька встревоженно взглянул на него.

— От лопаты, — заоправдывался Глеб. — Перенапряг вчера… Пройдет временно. Вы ящик-то сколотите, а я сейчас квачи…

У бани, возле самой помойки, Глеб стирал мочалки. «На четыре квача хватит». Отжал их, как белье, положил рядом с шайкой.

— Ты хоть бы в тень встал…

— Зинаида Анатольевна?!

— Голову напечет… Чего это ты? — Зинка удивленно смотрела на мокрые мочалки.

— Для квачей, вот… мочалки… пользованные. — Глеб ногой ковырнул помойную кучу. Из нее фонтаном брызнули мухи. Зацепил одну мочалку и показал Зинке: — Полно…

— Ты еще в нос мне сунь! — отдернулась Зинка. — Оштукатурили?

— Как велели. Теперь белить…

— Васька меня материл?

— Не-е-е, не особенно. Хорошо отзывается. Положительная, говорит, женщина.

— Так уж и положительная? — Зинка тихонько засмеялась. — Глеб, слушай… — медленно сказала она, ковыряя босоножкой песок. — Что, если… Да нет, ничего!.. И шоркнула по песку ногой, стирая наковырянное.

— Опять за мочалками? — спросила бабка-истопница, когда через час Глеб снова появился у бани.

— Нет, теперь по делу — руку парить.

Парить руку послал его Васька. В бане Глеб был один. Минуя ненавистное мытье, он сразу сунулся в забитую влажным серым паром парилку. Сырой, почти на ощупь обжигающий пар шел из трубы под потолком. Глеб, насколько мог выдержать, подобрался поближе к шипящей дыре, пристроил плечо поудобнее и замер, обхватив голову ладонями.

В парилке он продремал с небольшими перерывами три часа. Напоследок решил даже помыться чужим обмылком и постирать трусы. На стирке трусов в мыльную влетела бабка.

— Живой?! Думала, задохся. Вылазь давай. Стирает, главное дело. И там стирал, и здеся!..

— Сейчас я… — Глеб прикрылся шайкой.

— У тебя ведь переодежи-то не было, — сказала бабка, когда он вышел из бани, держа в руках постиранное, и подозрительно посмотрела на него.

— Да я так одел.

— С легким паром! — крикнул Васька весело, потому что и ящик сколотили на полозьях, и известь нашли, и квачи получились — лучше не надо.

— Расческу возьми в джинсах!

Глеб засадил расческу в темя, рванул вперед и начал терзать задубелые пряди, не промытые баней. После каждого чеса он рассматривал расческу, забитую волосами, и с удовлетворением приговаривал:

— Массаж им, а которые слабые, так и не надо. Новые нарастут…

— Какие новые, Глебушка? — иронически заметил Васька. Он лежал, заложив руки под голову, готовясь к последней атаке — побелке. — Тебе жить два понедельника осталось…

— Ничего, — обрывая на себе волосы, приговаривал Глеб. — Я еще молодых обживу… На болоте у себя — на даче сяду на пенсии — лук продавать стану, баню построю… Полешек надолбал — и парься. Я трудовую свою как-то читал: у меня стаж почти к пенсии набран — морские-то год за два идут, — только возрасту не хватает временно…

— Ты хоть помылся, Глебушка? — спросил Васька.

— Мыться, Вась, вредно. Умные люди вон чего пишут. Мол, надо только ноги мыть ежедневно и гениталий. А какой там у русского человека гениталий?.. Так… Не в этом дело. На пенсию надо идти… пораньше… А чего вы разлеглись-то все? Белить приступать надо. Сейчас расчешусь временно.

— Мол, — передразнил его Билов.

Васька подошел к ящику с гашеной известью, помешал.

— На кой хрен его белить? Так серый, будет белый — ну и что!

— У финнов коровники разноцветные, между прочим, я на выставке видел, — подал голос Юля.

— В отношении? — спросил Глеб, пряча расческу с выломанными зубьями в карман. — Каких цветов?

— Расчесочку забыли вернуть, Глеб Федорович.

— Да она, Вась, уже недействительная. Я тебе с денег новую подарю. Каких цветов-то, Юль?

— Да там разные: розовые, голубые…

— А голубеньким, прямо сказать, неплохо, гм… — задумался Васька и посмотрел в небо. — Неплохо…

— Думай, Ананий, думай! — пророкотал Билов. — «Голубой коровник» — Агата Кристи, не иначе.

— Черт его знает… — Васька почесал бороденку. — Белила-то белые…

— Пацаны неумные, — сказал Глеб. — Чернил вон синих в сельпо купи, добавь в известь — любой колер будет временно. Я когда смолоду по строительству халтурил в Ногинске, всегда в побелку или чернила, или синьку для цвета.

Васька уставился в ящик с известью:

— Сколько ж сюда надо?

— Да сколько не жалко. И коровничек будет — любо-дорого!

— Черт! — Васька посмотрел на часы. — В магазине-то перерыв.

— Пока дойти — кончится, — сказал Юля.

— Деньги гони, пацан корыстный.

— Червонец остался…

— Вот и гони. Не жмись для животных.

В ящике цвет побелки получился лазурный, но когда начали белить, Васька сморщился:

— Псивый цвет какой-то. Надо вылить — да по-нормальному… Без экспериментов. Тоже — послушался идиотов!

— Да поверь ты на слово, — взмолился Глеб. — Высохнет — не узнаешь.

— Вась, раз Глеб говорит…

— Тебя не спрашивают, — обрезал Васька Билова.

Глеб постучал себя по груди:

— Раз человек говорит, врать не станет, давай голубым.

Васька сплюнул:

— Черт с вами! Давай!

— А ты, Вась, меня послушаться не хотел, — сказал утром Глеб, выходя из интерната. — Где коровничек-то? Коровник за ночь высох и исчез. Слился с небом. Такой же голубой.

— Лепота-а! — пробасил Билов, и Васька впервые его не окоротил.

— Крышу поставим, и уезжать не стыдно. А то — белый, — сказал Глеб, поднимая воротник штормовки.

Возле коровника бродила Зинка.

— Кто додумался?

— Глеб, — сказал Васька и зло посмотрел на него. — Голубой, голубой…

— Чего ты, Василий, испугался? — улыбнулась Зинка. — Молодцы! Баран с меня. Чернилами или гуашью?

— Чернилами, — пробормотал Глеб.

— Баран с меня, — повторила Зинка и подняла с земли велосипед. — Михайлов!

— Я, — почему-то испуганно отозвался Юля.

— Я на мосту была у Кареева. Там, значит, такое Дело… Там сварщик, ну, этот, который упал… Умер он…

— Иван Егорыч?! — вскрикнул Юля.

— Плохо-то как… — по-бабьи запричитал Глеб. — Думал: оклемается… Ой-ей!.. Когда ж помер?

— Не спрашивала, позавчера вроде… Ханку меньше жрать надо!.. Михайлов должен объяснительную написать, что пьян он был…

— Он не пьяный был, — пробормотал Юля. — Он так…

— Ну, не знаю. — Зинка досадливо поморщилась. — Кареев говорит, пьяный… А тебе-то не все равно: пьяный, не пьяный… Напиши — и все. Богдышев! — Она поманила Глеба в сторону. — В одиннадцать к коровнику подойдет машина. За сайгаками поедешь, понял?..

— Понял… — непонимающе глядя на нее, пробормотал Глеб.

— Чего смотришь? Не хочешь, что ли? Так и скажи! — Зинка повысила голос. — Мне эти сайгаки сто лет не нужны!..

— Хочу… — Глеб тупо смотрел в землю.

— Ну и все! — Зинка недоуменно взглянула на него и укатила сердитая.

…В интернате Егорыча не касались. Будто он и не помер. Васька тренькал на гитаре: хоть он уже и доходит, но Асадова поклялся выдолбить и каждый день хоть двадцать минут, но тренькал. Юля лежал на койке, не двигаясь. Каждый раз, когда доплетались до интерната, он залегал, не раздеваясь и не моясь, минут на сорок, лежал с закрытыми глазами и только потом рассупонивался, мылся, подлечивал руки — мазал, массировал…

Билов наконец написал письмо матери: мать заваливала его слезными письмами и даже прислала две телеграммы на имя Васи: что с ее сыном, почему не пишет.

— «Не пишет…» — бормотал Билов, заклеивая письмо. — Тут — еле ноги волочишь… Глеб, ты-то хоть не бухти, чего сопишь?..

— Пыжи забыл. — Глеб вывернул на постель мешочек с охотничьим припасом, ковырялся в нем и ворчал: — Надо-то всего ничего, а нет… А без пыжей как? И сделать-то, главное дело, не из чего, картонки нет… — Он сунул руку в рюкзак. — Реликвию раскурочить временно?.. — Он вытянул из рюкзака солидную синюю книгу в тисненом переплете, повертел ее в руках, прикинул толщину обложки. — Некрасиво, конечно, но чего ж теперь?..

Достав из охотничьего хлама специальный дырокол, Глеб заломил переплет, сунул его в машинку и даванул со злостью. Переплет хряпнул.

— Рехнулся?! — Билов потянулся к изуродованной книге.

На титуле изящным неторопливым почерком было написано: «Глебу Федоровичу Богдышеву, талантливому теоретику и зятю». Дата и фамилия знаменитого академика.

— На столе в кухне оставил… — переживал Глеб. — В целлофан склал, в суете забыл… Это разве пыж?! — Он вертел в руках синий кружочек из-под дырокола.

— Глеб, — сказал Билов, завороженно разглядывая надпись, — ты какое-нибудь открытие сделал?

— Он пулю изобрел. — Васька чуть заметно усмехнулся.

— …Это не охота с таким пыжом! Ну что это! Тьфу!

— Правда пулю? — не отставал Билов. — Какую?

— …Пуля как пуля… — бормотал Глеб. — Стрелять… для охоты. Ее украли временно… Дай книгу-то…

— Украли? — Билов протянул ему книгу.

— Ага… Я лет через пять журнал американский по охоте читал: там моя пуля, в журнале…

— Как же это?

— А кто знает… Я с американцами не выпивал, значит, не рассказывал. Может, сами доперли, а может, кто из наших проболтал, каким я говорил… А этот, кто ее запатентовал, небось миллион получил. Такая, главное дело, простая пуля… для охоты…

— А по науке-то ты открыл что-нибудь? — Билов никак не мог успокоиться.

— Открыл… — пробормотал Глеб. — Брату потом подарил. Он докторскую писал по твердому телу.

— Какое «тело»?

— Твердое…

— Ва-а-ась! — послышалось в темноте шипение Глеба.

— Ну-у? — тяжело отозвался Васька.

— Сайгак в кузове… Чего с ним?

Васька вздернулся.

— Билов! Глеб, пихни его. Подъем. Сайгака обдирать!..

— А? — очумело отозвался Билов и глубже зарылся в постель.

— Не буди, давай я, — дневным голосом сказал Юля и начал одеваться.

— А чего не спишь? — удивился Васька.

Юлька мрачно натягивал штаны.

— Сколько сайгаков? — спросил Васька.

— Один. Другие — ребятам: шофер и с фарой который… светил… Я это… постель смотаю, раз уж машиной… — Глеб смахнул с тумбочки ерунду на пол, кинул туда же сандалии, примял подушку и свернул тюфяк. — В коровнике постелюсь…

В кузове лежали три сайгака: два с рогами, один — без.

— Козлы, — Глеб показал на рогатых и стукнул по кабине. Машина дернулась. Глеб шлепнулся на куль с постелью. — Три выстрела — мертвобитые.

— Угу, — кивнул Юля.

Он молча глядел на сайгаков, мотавших рогатыми головами по доскам кузова.

— Двух сразу, а третьего долго искали… — Глеб закурил. — Эти уж припухли временно… — Сайгаки тряслись, из них выкатывались черные горошины помета. — Подсолить надо получше, чтоб не тронулись…

У коровника они скинули на землю сайгака, куль с постелью. Машина укатила, номер ее был тщательно заляпан грязью.

— Его надо за передние ноги повесить, — хлопотал Глеб, оглядываясь в проеме. — Веревки забыл!..

Юля снял с себя ремень.

— Точно! — Глеб полез под свитер за своим. — Маня то как теперь?.. Надо ей соболезнование… Помоги-ка… Ага…

— Кареев хочет, чтоб я объяснительную прислал, как он упал…

— Так ведь ты писал… Чего же опять…

— А Васька говорит: пиши… Понимаешь, он же поддатый был… — Юля с надеждой взглянул на Глеба.

— Похмеленный, а не поддатый, — уточнил Глеб.

— Васька говорит, тогда Кареев наряды нам закроет… Егорыча-то нет… какая разница?..

— Есть разница! — твердо сказал Глеб, надрезая шкуру на брюхе. — Один трясет, другой дразнится. То пьяный, а то, можно сказать, трезвый… Чего врать то, мол!..

— Так ведь не закроет наряды…

— Ну и хрен с ними! — равнодушно сказал Глеб, ковыряясь у сайгака в брюхе. — Тебе не закроют, зато Мане пенсию дадут!.. Не пиши. Бога побойся, как верующие говорят… На, зарой временно…

Глеб протянул Юле завернутые в целлофан сайгачьи внутренности.

— А Билов чего?

— Сначала, как ты, говорил: не пиши, а как Васька про наряды сказал, сразу — пиши.

— Понятно… Во, в шею!.. — Глеб протянул Юльке на ладони картечину. — И чисто!

— Маленькая…

— Хва-а-а-тит… А из головы чучелу сделаю для дома. Или в подарок кому… Сколько Кареев может дать?

— Васька говорит: тыщи полторы.

— Правильно говорит: на полторы наработали. Закури мне, только фильтру оборви. — Юля прикурил сигарету, всунул ему в рот. — Я бы не писал… Все пропито, кроме чести!..

Ободрав сайгака, Глеб отмотал от рулона кусок рубероида, расстелил и на нем стал разделывать тушку. Юля сидел в стороне и молчал.

Глеб разделал сайгака, вытряхнул рюкзак прямо на землю, сложил в него мясо и заложил в кирпичи. А кровь закидал.

Разбудила их мешалка.

— Э-э-это, час-то который? — протирая глаза, спросил Глеб.

— Полвосьмого, — ответил Васька. — Сколько могли — не будили. Мясо где?

— В рюкзаке, — Глеб показал на кирпичи. — А Билова чего нет?

— Уксус ищет. Шашлык хочет заделать, — Васька потормошил Юлю. — Машина в девять на мост пойдет. Не забыл?

Юля встал, умылся возле мешалки и потянулся за рукавицами…

— Ты чего? Не успеешь… — Шевеля губами, Васька загружал мешалку: две лопаты цемента, шесть песка.

— Я не буду писать.

— Не понял, — Васька замер с лопатой в руках, так и не высыпав песок в мешалку. — Мы же вчера говорили…

— Он трезвый был, — пробурчал Юля, не глядя на Ваську. — И все.

— Не-ет, не все, — четко, по складам произнес Васька и всадил лопату в песок. — Кому вред, если ты напишешь?

— Мане.

— Какой еще Мане?! — заорал Васька. — При чем здесь Маня?!

— Мане, жене его… Ей пенсию дадут, если трезвый…

— А-а-а!.. Тут Глебушка поработал! Божий человек!.. — Васька обернулся к Глебу: — Вы чего, ошалели? Помер он. Все! Поезд ушел! А денег не будет! Нам не будет! Ясно?!

— И не надо, — проворчал Юля.

— Тебе не надо! — взвился Васька. — У тебя папашка с мамашкой!.. Полмашины отстегнули и еще дадут!.. Подохнут — все твое! А я?.. У меня две девки!.. А у Билова трояк!.. Вон он пришел, скажи ему, что писать не будешь…

— Действительно, — пробормотал Билов, не глядя на Юлю.

Юля обернулся к Глебу:

— Глеб…

Глеб уже умылся из шланга и теперь вытирал лицо подолом рубашки.

— Билов, хочешь, я тебе расскажу временно, какой у тебя расклад мыслей был… про это дело? Поначалу ты был против, чтоб писать. Мол, не по Богу. Это когда разговора о деньгах не было. А как деньгой запахло, ты по ней затосковал и по-другому стал думать. — Глеб натянул рубашку на мизинец и покрутил в ушах. — Какое, мол, ты имеешь морально-христианское право своим детям недодать… Трем… Мол, ты перед Богом за них ответствен… А за Егорыча, за одного, тебя Бог простит временно…

— Ладно! Завязывай! — отрезал Васька. — Пусть Юлька пишет. А получим деньги — вы свои пайки Мане отошлете. Всего делов. Можете и венок выслать… Пожалуйста… Так что пиши, Юль.

— Не буду!

— Не будешь?! — заорал Васька. — Ну и… с тобой!

Зину Васька нашел в конторе. Она сидела за машинкой и что-то печатала двумя пальцами.

— Чего тебе? — она раздраженно тыкнула пальцем в клавишу.

— Михайлов писать объяснительную не хочет.

— Почему? — Зинка подняла голову от машинки.

— Маню жалеет, жену сварного… Пенсию не получит…

— Чего-чего? — Зинка сморщилась, подалась вперед. — Вот тоже!.. Тьфу! Ты знаешь, что Рафу будет?.. Ну, Карееву, если Михайлов не напишет? Посадить же могут! Ты хоть сказал ему?..

— Говорил…

— А ты знаешь что, Василий? — Зинка поманила его поближе к столу. — Поезжай-ка сам на мост. Поговори с Кареевым. Понял? — Она взглянула на часы. — Машина сейчас пойдет… Успеешь.

— А вы Глеба попросите напечатать! — уже в дверях сказал Васька. — Он быстро умеет, по-слепому.

Васька появился после обеда.

Билов с Юлей заканчивали белить. Глеб возился в коровнике.

— Порядок, — негромко сказал Васька.

— В отношении? — спросил Глеб.

— Извести хватило?

— Хватило…

— Ас той стороны?

— Как в лучших домах! — отозвался снаружи Билов. — Над воротами только… Поешь шашлычку…

Васька обошел коровник. И настроение у него окончательно выпрямилось: хорошо слепили — лучше нового.

— Вот та-а-ак, — довольно протянул он. — Не упадет, Глеб.

— Постоит временно! Теперь только шифером покрыть. Когда шифер будет?

— Вроде завтра обещали, — ответил Васька.

— Директор! — крикнул Билов.

«Волга» остановилась у самых ворот. Из-за руля вылез директор, с другой стороны — Зинка.

— Ну что? — негромко спросила она.

— Угууу-у… — довольно промычал директор. — Следила?

Зинка кивнула. Директор прошелся вдоль стены, пощупал ее…

— По два контрфорса на стену — покрепче будет… А так — нормально. Поехали, Зинаида Анатольевна!

Машина прошла несколько метров, остановилась. Зинка вылезла.

— А ты поплачь! — сказала она, подойдя к Ваське.

Тот отвернулся.

— Ну, хочется ему, что теперь?! Директор! Кладки то на пару дней — не разговор. Другое, скажи, плохо: кирпича нет!.. Студенты свой не дадут…

Зинка примолкла и постучала пальцами по влажной стене коровника.

— Придется в печь лезть… В горячую…

Кирпичного завода, по сути, не было, одно название. В сарае из горбыля стояла формовочная машина. Из щели в машине выдавливалась серо-зеленая, как пластилин, полоса, специальная сечка рубила ее на куски, и сырые кирпичи ехали на транспортере в барак — сушиться. Метрах в пятидесяти от барака две огромные, в три роста, ямы — печи.

Позавчера студенты набили обе печи сырым кирпичом и зажгли форсунки. Печи гудели двое суток. Значит, к вечеру студенты их выключат — готов кирпич.

— Они ямы погасят, а мы раскроем, — прикидывал Васька. — Главное: на студентов не нарваться… До шести надо печи раскрыть… Сходишь, Глеб?

— Сходить-то можно… Красть-то больно не с руки…

Глеб не ложился, чтоб не проспать.

Пока он дошел до кирпичного завода, рассвело. Над бурым квадратом печи дрожало упругое марево. Глеб разыскал скребок и со скребком в руках ступил на печь. От кед сразу же завоняло горелой резиной. Глеб, приплясывая, соскоблил засыпку и начисто размел метлой — метла дымилась.

Он на секунду остановился и, подняв метлу, понюхал подпаленные прутья — пахло рыбалкой. Потом спрятал метлу и скребок, сел на теплую землю, прислонился к столбу навеса. Для сохранения теплоты поднял воротник штормовки, поудобнее притерся к столбу и прикрыл глаза…

— Чего приснилось?

Глеб заворошился, намереваясь подняться.

Перед ним стояла Зинка.

— Прислал… — Он дернулся. — Зацепился, что ли…

Зинка заглянула ему за спину.

— Битум с навеса потек… Жарко… Ваши-то где? — И, увидев подходивших, крикнула: — Вася! Я в шесть говорила! У меня что, всех забот — кирпичи вам возить!.. Живо!..

— Так… — Вася огляделся. — Я — в кузове, двое — в яму, один на перекуре… Не раздевайся! — крикнул он Билову. — Сгоришь! Досок на кирпич накидайте, рукавиц по три пары!.. Глеб! Какого хрена! Я ж сказал вчера: сапоги!.. Снимай кеды…

Васька снял сапоги, сунул Глебу, сам влез в его кеды.

— Готовы?! Глеб — Билову Билов — мне! Свистну: Юля меняет Глеба. Погнали!

Васька засек время. Через пять минут он свистнул. Юля подскочил к уже заклубившемуся Глебу, но тот оттолкнул его к Билову. Билов вылез из полуметровой огнедышащей дыры и за шиворот потянул с себя штормовку со свитером. Он долго отпыхивался, держась за крыло самосвала, потом начал харкать красной, как кровь, кирпичной пылью.

— Респиратор надень! — Васька, не нарушая ритма, меж кирпичей кинул ему респиратор.

Респиратор упал у ног Билова. Билов дышал и харкал… Потом дрожащей рукой протер очки, медленно нагнулся и поднял респиратор.

Треть машины накидали.

— Быстрей! Сейчас студенты придут! — Васька свистнул: смена!

Из ямы с трудом вылез Юлька. Он был в рубашке, свитере и штормовке, на спине штормовка была вся мокрая, вернее, уже сухая, с белым солончаковым лишаем пота.

— А Глеб? Его менять!.. Глеб! — Зинка подошла к печи. — Вылезай!

— Тут хорошо, — отозвался из-под земли Глеб. — Сауна!

Юля откинул с лица черно-седые мокрые пряди, скрипуче откашлялся.

— Вась! Может, хватит? Не впротык, тыща градусов!..

Вася напряженно соображал: если уж Юлька голос подал, — значит, действительно тяжело.

— Ловить-то будете или как? — донесся подземельный хрип Глеба.

Опять Билову подошла очередь лезть; он с мольбой поглядел на Ваську. Васька внимательно, как пересчитывая, осмотрел кирпичи.

— Мало: еще надо.

Билов обреченно стал натягивать респиратор.

— Погоди! — Васька спрыгнул из кузова на землю. — Сапоги давай. В кузов лезь, Юля, покури! — Обернулся к Билову: — Аккуратней клади, чтоб целый… — И сам нырнул в яму.

Через десять минут Васька высунул голову из ямы, прохрипел:

— Руку дай!

Юля вытянул его из печи.

— Покидай еще… штук сто, — тяжело прохрипел Васька, протягивая ему респиратор. — И хватит…

— А Глеб?! — спросила Зинка.

— Он не хочет меняться…

— Как не хочет?! — Зинка рванулась к яме. — Глеб! Вылазь! Все! — Зинка нагнулась у края печи на пути кирпичной траектории.

Глеб, глухой от съехавших на уши резинок респиратора, засыпанный красной пылью с головы до ног, работал как заведенный, он нагнулся за кирпичом и с разгиба, не глядя, швырнул его — прямо в Зинку.

Зинка увернулась.

— Э-эй! Глеб! Вылазь!

Она снова нагнулась над ямой, протянула руку. Глеб тяжело выполз, очумело обвел всех взглядом.

— Ты что, подохнуть решил? — взвизгнула Зинка. — Как маленький, ей-богу!.. Садись в кабину!

— В кабину? — Глеб отер пот с лица, размазав красную грязь. — Ага…

— Тоже мне… стахановец… — Зинка с сердцем нажала на стартер.

Машина дернулась, Глеб ткнулся Зинке в плечо.

Кирпич выгружали в четырех местах: там, где должны быть контрфорсы. Пока выгрузили, Билов уже завел раствор, вывалил его в ящик и завел новый. Зинка уехала.

Юля клал один контрфорс, Глеб — второй. Завтра к вечеру можно и закончить.

Изо всех сил давя на педали, к коровнику катил Сашка.

— Чего, Сань? — спросил Глеб. — Запыхался-то..

— Вас бить идут!.. — тяжело дыша, выговорил мальчик. — Их много!..

— Все правильно, — Глеб почему-то обернулся к Ваське. — Поделом.

Васька разогнулся с кирпичом в руках, взглянул на него и вяло бросил его на землю. Снял рукавицы, высморкался, прижав пальцем ноздрю…

— Не предупредила, сволочь!.. Я…

— Ва-а-ась! — одернул его Глеб, глазами показывая на мальчика. И как ни в чем не бывало понес ведра с раствором к контрфорсу. — Чего стали-то? Работать надо!..

— Глеб Федорович! Они кричат: бить будут!.. — беспокоился мальчик. — Вон они!..

Студентов было человек десять. Шли они не спеша. Над дорогой за ними висела встревоженная пыль.

— Ну все! — упавшим голосом сказал Юля и смахнул со лба лот.

— Чего делать? — напряженным басом спросил Билов и взялся за лопату.

— Ребе-о-нок! — Глеб кисло сморщился. — Положь инструмент, не дразни людей. Они правые, за кирпич морду бить идут временно… — Глеб принес еще два ведра и закурил.

С удивлением посмотрел, как Билов прикорячивается и, сообразив, что тот вспоминает позу каратиста, сплюнул и ударил себя по ляжкам, выбив кирпичную пыль:

— То лопату, то раком встает!.. Студенты поглядят, как ты крутишься: тебе по соплям надают и нам… Стой по-нормальному.

Впереди у студентов шел маленький черный паренек. Он резко махал руками и что-то выкрикивал. Шедший справа от него лобастый парень с челкой, атлетического сложения, кивал головой.

— Хлебом клянус!.. — донеслось до коровника.

— Нерусский, — определил Глеб маленького. — Армян…

Студенты свернули с дороги и шли к коровнику по целине, сомнений не было — к ним.

— А может, грузин, — сказал Глеб.

— Черный — Карен. А большой — это командир у них, — частил Сашка. — Володя. Сильный!.. На одной руке подтягивается…

— У-у, — уважительно промычал Глеб.

Юля тяжело вздохнул. Васька складывал кирпичи, но чувствовалось — соображает, как быть. Сложил кирпичи, взял мастерок…

— Вась, положь, — тихо приказал ему Глеб и громко: — Здорово, ребята!

— Мамой клянус! — взвизгнул Карен. — Зачем кирпич брал?!

Лобастый командир Володя встал рядом с Глебом.

— Прорабша велела. Я ей говорю: у них у самих, может, не хватает; а она: берите временно, вам надо…

— По башке вам надо… — хмуро перебил его Володя, оглядывая наваленную кучу кирпичей.

Студенты молча разошлись: два-к Юле, два — к Билову, трое — к Ваське.

— Зачем кирпич брал? — снова крикнул Карен и ударил ногой по сырому еще ряду контрфорса. Два кирпича шлепнулись на землю.

Глеб внимательно поглядел на упавшие кирпичи.

— Каратист? — дружелюбно спросил он.

— Им Зина велела! Велела! — взвизгнул Сашка, бросаясь между Глебом и Кареном. — Я маме скажу!.. Они больше не будут!..

Глеб показал на мальчика:

— Свидетель!

Лобастый командир Володя молча соображал, как, быть, и даже потер лоб под челкой.

— А ты ломай пока, — обернулся Глеб к Карену. — Ломай…

Тот в упор посмотрел на Глеба неутоленным взглядом и что-то быстро, непонятно проговорил.

Юля с Биловым облегченно перевели дух.

— А вы где учитесь? — вдруг спросил Глеб тоном старшего. — Откуда вы?

— Хлебом клянус!.. — по инерции выкрикнул Карен, уже успокаиваясь.

— Физмат. Из Харькова… — недовольно буркнул командир Володя, так и не надумав, какое принять решение.

— Так мы же почти родня!.. Вам братан мой читает — Богдышев!..

Командир Володя смутился, Карен перестал бормотать, студенты переглянулись. Глеб перехватил инициативу и рассказывал теперь о харьковской школе физиков, о своем экс-тесте — академике…

Васька взялся за ведра.

— Хорош балдеть! — сказал он Билову независимым от опасности голосом. — Дай закурить! — одному из трех студентов, приставленных к нему.

Студент полез в карман. Юля натянул рукавицы.

Глеб подхватил штормовку, бросил ее через плечо.

— Пойду ребят провожу, чтоб им не скучно, и в контору, Зинаида Анатольевна помочь просила.

Студенты потянулись следом.

— Видишь, макулатуры сколько? — Зинка показала, поворошила исписанным карандашом листки на столе. — Машинистка — в декрете…

— Бывает временно… — пробормотал Глеб.

— Васька сказал, что ты быстро умеешь… Помог бы, а? Отчет квартальный… — Зинка встала из-за машинки, уступая ему место.

Глеб сел за стол, сровнял листки в стопочку, слева от машинки пристроил несколько книг, на книги под наклоном положил листки. И чтоб не съехали, подпер их пепельницей.

— Ты смотри… — улыбнулась Зинка. — Рационализация.

Глеб поглядел на ладони, отер их о штаны, опустил свои расклепанные боксом пальцы на стертую клавиатуру машинки и забарабанил…

— Ну-ка, ну-ка… — Зинка подошла к столу, встала за его спиной. — А я Василию не поверила… Ты где же насобачился?

— В море, когда плавал… Делать нечего иной раз, я по самоучителю долбил. И стенографию заодно… Потом пригодилась… в министерстве…

Глеб стучал не переставая. Зинка стояла в углу и, скрестив на груди руки, наблюдала за ним.

— Чудной ты какой-то, Глеб… Ну, ладно. Закончишь, ключ в бухгалтерию отдай.

— До свидания, — не отрываясь от работы, сказал Глеб.

Она уже взялась за ручку двери и вдруг хлопнула себя по лбу:

— Ах ты, черт! Студентов-то не предупредила про кирпич!..

— Уже не надо временно… Обошлось.

…Глеб сидел в углу на сене. Сено привез Васька, чуть не полмашины. Над Глебом светилась одинокая лампа, сползшая на проводе со стены. Васька не вынес Глебовой бесприютности и, зная, что тот живет впотьмах, наладил ему электричество.

— Ты чего это тут? — В пустых воротах коровника появилась Зинка. — Чем это так воняет?..

— Я это вот… — Глеб завозился, пряча сайгачью голову в сено. — Так… препарирую… Вы проходите, присаживайтесь, — он отгреб сено в сторону, под сеном открылся тюфяк.

— Ты чего здесь делаешь?

— Живу… Чтоб в интернат туда-сюда не ходить… Чучелу делаю. — Глеб достал голову: — Во!

— Ну, вонища! Зачем тебе?

— В Москву возьму. — Глеб взял голову за рога: — У ты, моя красавица! Воняет пока — недоварил…

— Убери!

— Ага, — Глеб зашуршал сеном. — Это, покушать хотите?.. Шашлычок Билов состряпал — ух!..

— А я смотрю, свет в коровнике! Красть вроде нечего. Думаю, пойти глянуть…

— Не страшно?

— Почему? Страшно. Но знать-то надо, чего тут… — Зинка присела на тюфяк. — Где твой шашлык-то? Небось протух давно?..

— Нет! Он с луком, с перцем… — Глеб достал из-за кирпичей ведро с мясом, зацепил кусок, понюхал: — Нормальная…

Вытащил откуда-то из-под тюфяка две арматурины с колечками на конце, пополоскал их в ведре с водой…

— Это ты не в питьевой?

— Я новой потом наберу, если попить… — Постельным же сеном он досуха обтер шампуры.

— Санитария у тебя!..

— Да все на свете чистое, кроме грязного… А казахи ваши охотиться толком не могут…

— Чего так?

— По ногам, говорит, бей. Кто ж мясо по ногам бьет? Ножки-то тоненькие — раз, а второе — брюхо недалеко; промазал — кишки разворотил… А вы не знаете, какие у сайгака глаза?

— Чего-чего?

— Да я пуговицы у вас хотел… для глаз… для чучелы.

— Не знаю, Глеб… Желтые какие-нибудь. Шашлык твой долго ждать? — не слушая его, спросила Зинка.

— Не-е-е — полчасика…

Зинка повела плечами, поежилась.

— И холодно у тебя… Хлеб-то есть?

— Был. — Глеб порылся в сене. — Нету.

— Подожди тогда. Я сейчас. — Зинка поднялась.

— А-а-а?.. — непонимающе протянул Глеб.

— За удачную охоту выпить надо, ты ж не угостишь…

«Не балованная женщина! — подумал Глеб. — С Лидкой не сравнить».

Он наколол чурок, развел камелек. Сухие чурки сразу схватились, и только сейчас, при ярком пламени, Глеб увидел, какие у него грязные руки. Помыл у мешалки, даже песочком потер их. Оторвал равные куски сайгачатины, нацепил их на шампуры, шампуры воткнул в землю — переждать, пока прогорят угли…

— Не съел? — раздался за стеной веселый Зинкин голос.

— Быстро! — удивился Глеб.

— А я на велосипеде, — Зинка села на тюфяк, вытянув ноги. — Возьми на багажнике, в кофте. Сашку чуть не разбудила…

Глеб полез в темноту.

— И кофту захвати! Осторожно; там пуговицы…

Хлеб…

— Спасибо. И портвейн хороший, — оглаживая бутылку, сказал Глеб. — Какие пуговицы лишние, я вам отдам. Уши-то не болят?..

Он положил шампуры поверх углей на кирпичи.

— Не-а, — Зинка по-девчачьи помахала головой. — Во!

Она отодвинула волосы от уха. В мочку была воткнута простенькая голубая сережка.

— На золотые еще не разжилась…

— Я подарю! — вырвалось вдруг у Глеба.

— Ладно тебе!

Глеб покопался в сене, достал книгу и, раскрыв ее, стал махать над камельком — раздувать угли.

— Ну-ка! — Зинка взяла у него книгу. — Шукшин?.. Вот кого люблю так люблю! — Она раскрыла книгу на портрете. — И писал хорошо, и кино, и рожа хорошая… На тебя, кстати, похож чем-то… Он когда умер, я так ревела, у-у… Ну, наливай! Только мне немного.

Глеб взял бутылку.

— Давайте за вас выпьем временно…

— Почему «временно»?

— Да это я так говорю бестолково, пацаны тоже смеются.

Они чокнулись. Глеб подал ей арматурину с дымящимся шашлыком.

— Прямо с рукавицей берите — горячая, — сказал он, усаживаясь на кирпичи. — Вот вы говорите: Шукшин, мол… — Глеб закурил. — Грамотно писал, твердо так… а вот тоже ошибался… У него рассказ есть: ребята в пивной подрались… Сейчас найду… — Глеб полистал книгу. — «Танцующий Шива»… плотники дерутся… Во! «…Бригадир вдруг резко ткнул Ваньке кулаком в живот. Ванька ойкнул и схватился за живот, склонился!» Ну, вот ударьте меня в живот для примера. — Глеб встал.

— Ну, — Зинка улыбнулась и, не меняя позы, полулежа дотронулась до Глебова свитера. — Ой, одни кости!

— «…Схватился за живот, склонился…» — Глеб взялся за живот. — Это при поносе так склоняются, когда живот болит!.. В боксе-то, в жизни в смысле, разве так?.. Это ж удар из смертельных… Покрепче если — без сознания падают! А ведь матрос!

— Кто матрос? — невнимательно спросила Зинка,

— Василь Макарыч! — Глеб затянулся. — И в деревне небось дрался, и в армии на флоте, мужик грамотный, а как в живот бьют, забыл временно…

— А ты-то откуда знаешь?

— Ну, я… Знаю…

— Глеб, — тихо сказала Зинка.

— Чего?

— Чего ты мне про драки рассказываешь, мне ж это не интересно.

— Дык… А другое-то чего говорить, вы все знаете, переговорено все уже… У нас пацаны все говорят, говорят, а чего говорят, и не поймешь: ля-ля, бу-бу… Разливать?

— Налить у бабы спрашиваешь. Ну, налей. Чудной ты… — Зинка вздохнула и перехватив Глебов взгляд, поправила юбку.

— Я это… — Глеб отвел глаза. — Вам джинсы по работе надо…

— Мало ли чего надо! За двести покупать… как эти? — Она кивнула в сторону студенческого коровника. — Обойдусь.

— Чего сказать хочу… — Глеб замялся. — У меня есть, одни… такие, нормальные… Мне велики, а вам как раз.

— Вот еще! У меня и денег нет…

— При чем деньги? — застрадал Глеб. — Мне они не надо. — «Не надо» Глеб сказал так, чтоб не понять было, к джинсам это относится, к деньгам или к тем и другим. — Все равно пацаны отымут. Я их раз на мосту цементом заляпал, Васька чуть не убил, сказал: отберет.

— С мостом-то пролетели? — Зинка усмехнулась. — Дураки! На монтаж поперлись… Как только Рафа взял вас, я бы — на понюх не подпустила…

— Васька его разжалобил… У него прораб знакомый был… который до Кареева…

— Пашка-то? Зна-а-аю… Жалко, не посадили: полмоста на сторону сбыл… И сварной из-за вас гробанулся… Я уж не сказала Михайлову… — Зинка откинулась на локти назад, глянула вверх. — Сколько шифера не хватило?

— Листов двадцать… Давайте я вам шашлычку насажу еще, пока угольки…

— Не хочу больше, спасибо… Завтра скажу, чтоб подвезли шифер… А почему ты так говоришь чудно: «временно», «мол», еще что-то?

— Не знаю. У меня в роду все по-нормальному, а я вот… Отец даже по-английски на старости лет выучился, и мать понимать стала, пока за рубежом жили, пока не померли… Батя, в смысле…

— Отчего умер?

— В аварию попал, дурак старый. Я ему еще когда говорил: хватит, мол. У него и так орденов и денег… Не-ет, уперся, поеду еще раз. По-е-ехал. И приехал. В гробе цинковом. И мать вся поломанная.

— Богатые?

— У-у-у. Выше крыши… Сейчас-то попроелись, а раньше-то…

— А чего ж ты такой обтерханный?

— А чего я? При чем здесь? Они сами по себе, я сам. Я у них сроду не брал. Я — сам. Еще пацаном был, вдруг отец чего-то разорался: мой хлеб, мол, жрешь. Сдуру завелся… А мне как раз учиться надоело. Работать пошел. Асфальт с бабами на Самотеке клал, а потом на стройку…

— Где клал?

— На Самотеке. Место такое в Москве.

— А Васька говорит, тебя мать кормит. Я удивилась еще…

— Правильно: мать. Я ей, как отец помер, все деньги отдаю. А когда в море плавал — переводил; и в министерстве, и так, на шабашках когда… Мне-то зачем, потеряю только…

— Пропью, хотел сказать?

— Ну, и это… — замялся Глеб.

— Уговорил, — рассмеялась Зинка. — Дари джинсы. Только они мне длинны будут.

— Завернете по-модному. Вам красиво: ноги стройные…

— Да уж красиво… — Зинка оправила юбку. — На старости лет джинсы… Сколько мне лет, знаешь?

— Вы тогда говорили, я забыл…

Зинка откинулась назад под лампу, чтоб Глеб лучше смог ее рассмотреть. Руки она отставила назад в стороны — ладони утонули в сене. Нагруженные тяжестью Зинкиного тела, незагорелыми местами они до упора выгибались вперед, белая кожа на суставах натянулась, готовая порваться. Глебу показалось, что Зинке так неудобно и больно. Он открыл рот: быстрей сказать «тридцать пять», но перевел взгляд на лицо и закрыл рот. Зинка прикрыла глаза и улыбалась, ожидая ответа, — больно ей не было. Лицо было обыкновенным, ровным. И веки в веснушках…

— Веснушки… — сказал Глеб.

— Да, вся конопатая, пока солнцем не забьет…

Глеб перевел взгляд на ее шею. В узенькой незагорелой морщинке поперек шеи лежал шнурочек свалявшейся степной пыли… Он послюнил палец и провел по черной морщинке.

— Ты чего? — встрепенулась Зинка, открыв глаза.

— Пыль… — Глеб посмотрел на свой палец и показал Зинке. — Сорок?

— Тридцать шесть, — отчеканила Зинка и потрогала шею. — Степь… А тебе сколько?

— Тридцать восемь.

— А я думала, пятьдесят. Что ж тебя Васька не кормит?..

— Я всегда такой: как бокс бросил, курить стал — похудел…

— Глеб, не зови ты меня на «вы»!

— «Фамильяриться со старшими терпеть ненавижу и гнушаюсь всяким фанфаронством…»

Зинка открыла рот от изумления.

— Чего?

— Да это я так, из книги одной, хорошей… Все ж вы начальство.

— «Начальство»! — передразнила она. — Сижу с тобой ночью в коровнике, сына бросила… Ты, кроме шабашника, кто по специальности?

— По физике я…

— Учитель?

— Нет… Так… Физик… Мы вместе с Васькой учились.

— А у меня, Глеб, ха-ха-ль был… — думая про свое, по складам произнесла Зинка и, заметив, как внимательно Глеб слушает, весело продолжила: — Продал, паразит!.. Я ведь в другом совхозе работала, а он директор, а у него — жена… А ей сказали добрые люди… Меня чуть из партии не поперли… А он и не заступился.

— Почему?

— Потому.

Глеб нагнулся в сено, заковырялся в рюкзаке.

— Ты чего?

— Да вот… — Он вытянул из рюкзака джинсы. — Постирать хотел, вроде грязные… — Он протянул Зинке джинсы: — Нате…

— Ой! — вскочила Зинка. — Мать твою!.. Прошу прощения… Отвернись-ка!.. Славка приедет — сдерет! Ну, уж хрен-то!.. Не отдам!.. Ну-ка.

Глеб обернулся. Зинка с удовольствием огладила себя по бедрам.

— Скажи хоть, как они называются по науке?

— «Ли».

— Славка приедет, так и скажу: «Ли». Пусть завидует… Эх, зеркала нет!.. А у тебя дети есть?

— Вроде есть… Ниночка на манер дочки…

— Твоя?

— Не то чтобы, но вроде… Я ее, Ниночку, от смерти спас. У ней мать тоже, как вы, Зина, Зинаида Львовна. У нее муж бестолковый. Она уже с ним развелась почти, а он возьми да и наследи напоследок…

— Как наследи, где?

— Ну, забеременела она, в смысле, а аборт делать не пожелала. А время родить пришло, говорит, не буду. И в роддом не пошла. Дома родила по секрету, с подружкой. Подружка звонит: приезжай, Глеб. Зине плохо, помирает, можно сказать, почти. Я — туда. Зина родила уже и плачет. Не буду, плачет, кормить ее, не хочу, не надо мне ее… Я ей тогда: обеих вас в тюрьму посажу, как убийц запланированных; сейчас в милицию побегу и посажу вас, как свидетель смерти. Одно вам скажу и другое: или я в милицию бегу вас сажать, или вы девочку грудью покормите временно, а я за врачом… Согласились, сучки… А теперь, как выпьет, плачет: спасибо, мол…

Глеб замолчал. Зинка сидела на соломе и внимательно смотрела на него.

— Чего-то я все про свое? Это все пустое, ля-ля, бу-бу, мол. Вот у вас действительно жизнь хлопотная… Прорабом не женское дело…

— Не женское, — вздохнув, покорно согласилась Зинка. — А чего делать? Если б не ребята, посиживала бы себе в конторе: сто тридцать — чем плохо? — Она вздохнула. — Вот выучатся — все, в контору!.. — Зинка зевнула. — Идти надо… А не хочется… Хорошо у тебя здесь… — Она чуть капризно шлепнула по сену руками. — Не пойду никуда!..

Над Зинкой сквозь обрешетку, недопокрытую шифером, светились звезды…

— …Зинаида Анатольевна… — Глеб сидел возле зарытой в сено Зинки.

Он накидал на нее поверх одеяла все, что было своего, и зябко сутулился в одной рубашке.

— Сейчас, сейчас… — забормотала она и глубже зарылась в сено.

— Зинаида Анатольевна!.. — еще раз прошептал он и, удивившись своему шепоту, перешел на нормальный голос: — Зина… Зиночка…

— Пять минут еще… сейчас… — Она зашевелилась, высунула из сена взлохмаченную голову. — Господи!.. Холодно-то! — Выудила из тряпья Глебову рубашку, накинула: — Холодно!

— Я это вот… покушать приготовил…

— Кто ж по утрам шашлык ест?.. Чего трясешься-то, одень! — Она кинула ему свитер. — Ой, на кого же я похожа?! Мятая вся… — Зинка сокрушенно покачала головой. — Домой надо и на планерку не опоздать. Сколько сейчас?

— Шесть, полагаю, временно…

— Дай бог, Сашка не проснулся!.. — Зинка засуетилась. — Он мне рассказал, как вас чуть не побили. Кофта где-то была… Вот она…

— Ага, — подтвердил Глеб, — Саня нам помог. Не он — огребли бы… Это, Зин… я чего… с тобой хочу остаться, как ты к этому?..

— Чего?! — Зинка изумленно вытаращилась на него и вдруг спокойно, будто давно ждала этого вопроса, спросила: — А родня?

— А чего родня? Сестра? Ей плевать, да она и головой больная, чтоб мнение свое иметь, А мать? Мама — дура. Ей все не по ней… Если не желаешь, другое дело…

— Ладно. Нету меня. До свидания, Глебушка… Временно…

«Женщина какая положительная», — подумал Глеб. Он залез на Зинкино теплое место и, как всегда в пустых моментах, потянулся за куревом.

Пачка была пустая. Глеб кинул ее и, достав из кармана пуговицы, стал подбирать сайгаку глаза. Он долго возился с пуговицами, потом ему надоело, и он взял голубые. Светало…

Глеб примерял сайгаку второй глаз, когда в проеме показался Билов.

— Курить дай! — сказал Глеб.

Билов протянул ему сигареты.

— Тебя еще не украли? — в коровнике появился Васька. — Надо же… Пахать-то собираешься или так хорош?

— Да встал, можно сказать, уже… — проворчал Глеб.

— Вонищу развел! — поморщился Билов.

— И этот туда же… — проворчал Глеб, завозился, пряча голову в сено, и рассыпал пуговицы.

— Пуговицы?.. Откуда? — Васька наморщил лоб.

— «Мощный Орей ее посетил и таинственно с нею сопрягся…» — пророкотал Билов.

— Ты что? Никак прорабшу убрал? — Васька присвистнул.

— Неважно. — Глеб отвернулся. — Ты это… ты работать затевай…

— Аут! — сказал Васька, размахнулся и забросил квач в степь.

Четвертый контрфорс он белил прямо за Юлькой; тот укладывал последние кирпичи, Васька мазал.

Квач высоко взлетел, вертясь и разбрызгивая известь, и упал далеко за дорогой в полынь.

— Долго думал? — недовольно буркнул Глеб, вытирая рукавом сайгачью голову. — Заляпал всю…

Васька снял рубашку, подстелил ее и лег на землю. Полежал, глядя в небо, перевернулся на живот.

— Получился, — сказал Васька, с удовольствием глядя на коровник. — Теперь… если Зинка не обманет… Эй! — крикнул он Билову и Юльке, прибирающим возле коровника. — Хорош пахать! Дороже не продашь!..

— А сетку? — спросил Юля.

— Сетку? — Васька вздохнул. — Черт с ней! Потом! Мочи нет… Ну-ка давай полей получше…

Васька смыл с себя известь и в одних плавках снова лег загорать. Остальные тоже начали отмываться.

— Сашка едет… — Васька приподнялся на локте. — Опять что-нибудь…

— Вам Зи… мама велела в контору идти! — издалека крикнул мальчик.

— Вась, слышишь?

— Слышу, Глебушка, дай полежать. Чего-то сил нет…

— Давай сюда! — подозвал мальчика Глеб. — Что это за пес с тобой? — Он кивнул на маленькую грустную собачонку с закрученным хвостом.

— Это так… Глеб Федорович! Сайгака покажите, а?

— Сайгака? На! — Глеб протянул мальчику сайгачью голову.

Пес тотчас вцепился в нее.

— Пошел! — крикнул Сашка, отбиваясь. — Уйди!

— Надо говорить: «Фу!» — объяснил Билов, протирая очки грязным носовым платком. — Фу! — скомандовал он. — Кому сказано!

Собачонка поджала хвост и оставила голову в покое.

— А почему «фу»? — тихо спросил Сашка у Глеба.

— Черт его знает, так надо… Это какая же порода, Санек?

— У нее нет породы, она на улице живет… — Сашка погладил собачонку.

— А у меня дома борзая, — сообщил Билов и надел очки. — Ты когда-нибудь видел борзых?

— А они есть сейчас? Борзые — это в «Дубровском» Александра Сергеевича Пушкина…

— Правильно. Мой старший сын Савва, он…

— А как вашу собаку зовут? — перебил Билова мальчик.

— Будда, — ответствовал Билов. — А взрослых не перебивают.

— Продал бы ты своего Будду, Билов. Зачервивеет он у вас временно. — Глеб с сожалением покачал головой: — Гобелен-то, поди, уж Соня весь скушала? А без гобелена и борзая ни то ни се… Вот не привезем денег…

— А кстати, что с объяснительной? — небрежно спросил Билов и искоса поглядел на Ваську.

Васька лениво поднялся, взял с земли рубаху.

— Саш, а отец твой где? — игнорируя Билова, ни с того ни с сего вдруг спросил он.

— Папа в Алма-Ате… С Катей…

— Жена, что ли? — заинтересовался Васька.

— Вась! — оборвал его Глеб.

— Нет. Жена — тетя Мила, — с готовностью объяснил мальчик. — А Катя дочка, сестренка моя.

— Какая она тебе сестренка?! — Васька махнул рукой.

— Родная! — обиделся Сашка. — Зина сказала: родная моя сестра…

— Ладно! Пошли!

— Пойдем, Сань, чего тут… — Глеб сердито взглянул на Ваську. — Бери чучелу!

Васька стоял у кассы и отбирал деньги. Волновался он на Глебовой тыще: как бы Глеб не заблажил и не отколол номер, как, например, на лесоповале три года назад, когда он, выпив, раздарил рублей сто «хорошим ребятам» в аэропорту, а когда Васька с Юлей полезли его урезонивать и выпрашивать у «хороших ребят» Глебовы деньги назад, оба и схлопотали от него, хоть и от очень бывшего, но все-таки мастера по боксу.

— …Богдышев!

— Вот он! — Глеб всунул голову в маленькую фанерную подворотню кассы.

— Не дай дэньги! — заверещал вдруг в конце коридора старушечий голос. — Кыроват унос.

Васька, не отрываясь от Глеба, обернулся. По коридору ковыляла толстая старуха комендантша.

— Тормози ее! — Васька пихнул Билова и Юлю к комендантше.

Те дернулись ей навстречу, загородили проход.

— Дэньги не дай!.. — заголосила старуха.

— Девятьсот шестьдесят, девятьсот семьдесят… Тысяча. Пересчитайте…

— Не надо, — сказал Васька в окошечко и отобрал у погрустневшего Глеба пачку. — Расписывайся. Большое спасибо. — Он обернулся к блокаде: — Отпускай!

Старуха набросилась на Ваську:

— Кыроват унос!.. Не дай дэньги!

— Все! — Васька похлопал себя по груди, в кармане куртки покоились четыре тысячи. — Кроватку мы вам вернем, не беспокойтесь. Сейчас пойдем и принесем. А вам спасибо. За внимание. — Васька достал червонец и вручил обомлевшей старухе. — Билов, кровать принеси.

— Дверь на ключ!

Васька положил на одеяло разноцветную кучу денег. Потом подобрал бумажки по достоинству и начал сдавать на четверых. Каждый потянулся за своей пачечкой, и несколько минут в тишине хрустели новые деньги. Биловские считал Васька.

— Поровну? Теперь с паспортами в сберкассу на аккредитив… Биловский паспорт не забыть…

— Чего зря ходить-то? — занудил Глеб. — Лежат — и пусть лежат себе.

— А ну давай сюда! — Васька, чуть не порвав, выдернул у Глеба деньги — почуял недоброе.

— Мне деньги нужны… — насупился Глеб.

— Зачем тебе? — спросил Юля.

— Зине дам. И Егорычу… Мане послать…

— Сколько? — не глядя на него, спросил Васька.

— Все.

— Значит, так, — Васька уложил Глебовы деньги в бумажник и сунул во внутренний карман. — Зинке ты дашь двести — в моем присутствии. Маня подождет: из Москвы вышлешь. Согласен — идет, нет — кончен разговор. Ну?

— Мне двести пятьдесят надо… Зине… Сережки ей куплю золотые…

— Ладно, — согласился Васька. — Паспорта берите… Быстрей — сберкасса на обед закроется. Билов-то где?!

— Вон он! — сказал Юля.

Билов шел согнувшись, на спине его в такт шагам пружинила панцирная сетка. Крест на шее раскачивался, шлепал Билова по груди.

— Как на Голгофу временно… — сказал Глеб. — Пойти помочь…

— Зиночка, открой, пожалуйста! — крикнул Глеб в окно и, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

— …и жалуйся на здоровье! — услышал он за дверью голос Зинки. — Работать надо, а не халтуру гнать!..

Дверь распахнулась, и оттуда выскочил командир студентов Володя.

— Это!.. — обрадовался Глеб старому знакомому, но тот, шипя матом, пронесся мимо, не поздоровавшись. Глеб постучал.

— Ты? — удивилась Зинка. — А я думала: он — бить вернулся.

— Чего с ним?

— А ничего… Побольше поплачет — поменьше… Премию у них срезала… «Жаловаться буду…» Ишь ты, скорый!.. Жалуйся!.. — Зинка по инерции ворошила на столе какие-то бумажки. — Как рука-то?

— А зачем ты у них… деньги?..

— Затем! Чтобы вам дать!

— В отношении?

— Чего в «отношении»? Директор только три тысячи дал, а я Ваське по куску обещала!..

— Ну и что? Сказала бы: не дает директор, бывает…

— Нет, Глеб. Обещала — все! И так навралась дальше некуда! — она провела ребром ладони по шее. — Они нахалтурили, торец не расшили! Чего пришел?

— Да я… — Глеб полез в карман. — Обещал, вот…

Он вынул коробочку с серьгами, протянул Зинке.

— О-бал-дел… — медленно выговорила она. — Сколько? — Она развернула чек. — Обалдел… — Зинка опустилась на тахту, не отрывая глаз от Глеба.

— Ты это… ты не это… — Глеб замялся под ее взглядом. — Давай я тебе их вставлю… А эти выкинь.

Глеб осторожно продел сережку в мочку и подул.

— Чего дуешь? — Зинка засмеялась. — Они давно зажили.

Глеб застегнул вторую сережку. Зинка схватилась руками за уши и подскочила к зеркалу.

— Взятка!

— Ага, — согласился Глеб.

— Взятка так взятка. Зато красиво!.. Ужинать будешь? — Зинка ушла на кухню и вернулась с кастрюлей в руках. — Ваське скажи: как просил, заказала билеты. Купе.

— Купе-то зачем, я ж у тебя остаюсь?..

Зинка застыла посреди комнаты с кастрюлей.

— На! На журнал ставь! — Глеб схватил с комода «Технику молодежи», положил на клеенку.

Зинка поставила кастрюлю на журнал, полотенце, которым прихватила кастрюлю, кинула на тахту.

— Ты что, со мной жить хочешь?

— Ага.

— А дети?

— Подружусь… Мы и так с Саней временно…

— Вот именно «временно»… — Зинка тяжело вздохнула и сняла с кастрюли крышку.

— Ты покушай, я посижу, — сказал Глеб.

Зинка положила себе и молча стала есть, уставившись в тарелку.

— Ты ведь меня не любишь…

— Почему это не люблю? Полюблю… Ты женщина содержательная.

— Откуда ты знаешь?

— А чего тут знать, и так все видно…

— В Москве-то баб много… — непонятно зачем сказала Зинка.

— Навалом, — согласился Глеб. — Еще больше будет: тебя туда привезу.

— Глеб… — сказала Зинка и заплакала.

— А чего ты плачешь-то понапрасну? Я тебе ничего плохого не сказал… Хочешь, здесь поживем слегка, хочешь, туда сразу, — как хочешь… Я за тобой глядел: ты все по строительству знаешь-можешь, там таких баб мало… У меня связи по отцу еще остались… Устрою. Чего плакать…

— Я думала: ты тогда — просто так… Помнишь, в коровнике…

— Да я сроду над людьми не шутил; говорить — так всерьез, а так — лучше и не говорить вовсе…

— А родня?

— Чего родня? Мать ни при чем, сестра…

— Помню, помню, говорил уже… — Зинка схватилась за голову.

— Чего, голова?

— Да нет… А у тебя в Москве… — она замялась, — есть кто-нибудь?

— В смысле баб, что ли? Есть, Лидия Васильевна. — Глеб махнул рукой и подумал: «Жалко, Лидку не посадили…» — Зин, я уже старый, мне утомительно так-то, без толку… Это кто? — Глеб, чтобы сменить тему, взял с серванта фотографию.

— Я — «кто», не похожа?

— Шевеленая…

— Чего?

— Шевеленая, говорю… когда перед объективом дергаются.

— А-а-а, тебя и не поймешь…

— И не много потеряешь…

— Почему, Глебушка? — Зинка подошла сзади и стояла так, не зная, что делать: то ли обнять, то ли погладить. — Почему, Глеб?

— Потому что умное мною уже отговорено, — как стих сказал он. — Все умное — до тридцати пяти, потом фильм прервался, аут, как Васька говорит.

— Ну что ты несешь!..

Он обернулся.

— Опять плачешь… Чего ты? Все ж хорошо… — он погладил ее по волосам, — ты спрашиваешь — я отвечаю…

— Не говори так…

— Ну не буду, делов-то…

Зинка села на тахту плакать дальше.

— Зиночка, ну чего реве… плачешь? Ты побудь пока: я ребятам скажу, чтобы не искали, и — к тебе… Если хочешь, конечно.

— Хочу, — всхлипнула Зинка и высморкалась в лежавшее на тахте полотенце. — Сразу приходи.

Светало. Наверху шумели… Кусок потолочной штукатурки не выдержал студенческого волнения и рухнул на пустой Глебов тюфяк.

— А где Глеб? — проснулся Васька.

— У дамы, — ответил Билов.

Пока они обсуждали Глеба, к интернату подкатил грузовик. В кузове на кошме сидел Глеб и держал на руках связанного барана.

— Чего ты к нему пристал? — крикнул в окно Васька. — Положи.

— Украдут, не дай бог! По-быстрому давайте!

По дороге на Сары-су, где назначена была отвальная, Тимербая, шофера, тормознули пастухи. Верблюд увяз, перевел Тимербай, просят машиной потащить, араки, водки, дадут.

Васька заскрипел было, но понял, что придется сжалиться, и грузовик свернул за конными.

Верблюд сидел в солончаке и не волновался. Попробовали его машиной тащить: доски под него запихивали, а трос, укутанный кошмой, заводили верблюду под зад. Ничего не получалось, два часа промесили грязь, а верблюд только глубже топ.

И морду ему брезентом замотали, чтоб не волновался, — все без толку: верблюд, по брюхо сидя в солончаковой грязи, высокомерно отворачивал горбоносую голову и не помогал копошащимся вокруг него людям. Билов начал рассказывать, как его отец вытаскивал однажды верблюда, но слушать его никто не стал. Казахи плюнули и поехали за ружьем — верблюда пристрелить, а то ночью волки задерут. Глеб просился остаться постеречь верблюда от волков, а с утра по новой попробовать — трактором, но Васька чуть не за шиворот затащил его в кузов.

На берегу Сары-су, мутной речонки, Тимербай выкинул их и пообещал забрать завтра в это же время. «Гулять» отправились на островок. Туда же натащили сушняка — берега речки густо поросли кустарником. Барана Билов перенес на плечах. Баран орал, предчувствуя скорый конец. Пока натягивали брезент от солнца, разводили костер, Билов зарезал барана, ободрал его, промыл, натер солью с перцем, нашпиговал чесноком и целиком насадил на толстую рифленую арматурину с загогулиной на конце. И прихватил для крепости проволокой, чтобы баран не пробуксовывал.

Васька охлаждал водку: замотал бутылки в мокрое полотенце и уложил замотку на солнце под ветерком.

Глеб чокаться отказался:

— Верблюду не помогли, душегубы, — и выпил, отворотясь.

Билов вертел барана и беспрерывно вытирал пот со лба. Он все старался утянуться под навес, но тогда не доставал до вертела. Оторвал от чахлого кустика ветку, привязал ее к ручке и теперь крутил барана в тени.

— Скоро? — не вытерпел Глеб.

Он лежал под солнцем на спине в брезентовых шароварах и ковбойке и придремывал в ожидании второго разлива. Под голову он нагреб песка.

— Ты бы хоть подстелил чего. Дать полотенце? — Билов полез в рюкзак.

— Не надо, — Глеб ерзанул головой по песку. — Чего канителишься-то… Ехали, ехали…

— Ты не спеши, как голый на… — осадил его Васька. — Билов! Скоро у тебя?..

— Скажу, когда придет время, — низким голосом произнес Билов. Сейчас он был главный и басил откровенно на всю возможность. — Юлиан!

Юля в плавках стоял по пояс в воде, раздумывал, купаться или нет.

— Юль! Ты в Уренгой полетишь зимой? Юль!..

— О-о-о! — завозился Глеб. — Точняк: сейчас унты опять клянчить будет временно… Отстань от него, Билов… Я тебе валенки подарю.

— Сиди, — окрысился на него Билов, — Чего суешься! Юль!..

Но Юли уже не было — он нырнул.

— Как со старшим говорит неуважительно… — вздохнул Глеб.

— А чего, действительно, привез бы нам унтята… — не отворачиваясь от солнца, сказал Васька. — Как хорошо…

К костру подошел мокрый Юлька.

— Не капай! — задергался Васька. — Вон Билов дело говорит: унты привези из Уренгоя…

— Да нет там унтов, там — газ, — сказал Юлька и растянулся на песке.

— Унты, газ… — тоскливым от затянувшейся трезвости голосом протянул Глеб. — Налили бы… Много хоть газу-то?

— Много. Под всей Западной Сибирью…

— А когда все высосут, весь газ?..

— Тогда Сибирь на два метра опустится, — сказал Билов. — Привез бы унты-то…

— Да нет там мехов, что вы, ей-богу!..

— Без мехов-то холодно небось временно…

— Шевелиться надо быстро. Как на шабашке, время — деньги, — сказал Юля, залезая под навес.

— Кстати, о деньгах, — негромко, но так, чтобы все слышали, сказал Васька.

Юля замер, Билов перестал крутить барана… Васька неторопливо подошел к барану, потыкал его ножом:

— Доходит.

Он нагнулся к куртке, достал из внутреннего кармана две тугие пачки, перехваченные крест-накрест бумажками. И бросил их на песок:

— Полторы тысячи…

Билов, оцепенев, смотрел на пачки.

— Столковались? — опершись на локоть, спросил Глеб. — Сам объяснительную подписал?

— А ты как думал? — небрежно бросил Васька и потянулся за гитарой. — …По триста пятьдесят пять… — ласково сказал Васька, перебирая струны. — Во-о-от. А если бы Глебушку послушались: и денег бы не получили, и мужику бы хорошему нагадили… За абстра-а-акцию… — Васька описал при этом в воздухе колечко. Потыкал барана. — Готов! Режь, Билов!..

Васька отложил гитару, из полотенца достал бутылку.

Билов отрезал от барана готовые куски и каждому подал на вилке.

— Мне с кровью, — попросил Глеб. — О! Вот этот! — Он принял у Билова вилку. — Дохнет в тебе эта самая, как ее… — Глеб затряс головой, вспоминая, — из волос посыпался песок. — Елена Молоховец, о!..

Жевать Глебу скоро надоело, и он прилег покурить, положив свой кусок на обрывок газеты.

— Мои деньги мне, Вась, и не давай: сразу шли Егорычу, в смысле Мане…

Юля молчал, опустив голову, не смея взглянуть на Глеба.

— Ну, за шабашку! — Васька поднял стакан и чокнулся с Юлей и Биловым.

Глеб просительно поднял пустой стакан. Васька плеснул ему из своего.

— За шабашку! За наш коровник!

— За Глеба уж давайте, молодожен как-никак… — Билов вопросительно посмотрел на Ваську.

Васька кивнул.

— Да ладно вы… — заерзал Глеб. — Не в этом дело…

— Хотел ты, Глеб, в монастырь спасаться, а сам замуж идешь! — Васька еще раз чокнулся с Глебом, выпил и зажевал мясом. — Неисповедимы пути господни…

— Не в этом дело… И без монастыря можно спасаться… Знать, чем заняться… Коровник-то и дурак сложит. И диссертацию написать… Вот воспитать человека — это да, это труд…

— Вот и иди учителем, — лениво бросил Васька.

— Ага. Я с директором интерната уже говорил временно…

— Ой, Глеб! — сморщился Васька. — Обалдел — поспи.

— Вот у них… — бормотал Глеб, продолжая какую то свою мысль, — самая главная работа. Учитель и врач… Раньше еще поп… Если не халтурят… Поп, тот встречает в жизни и провожает, чтоб не так страшно помирать, учитель воспитывает, чтоб, мол, положительный человек… А врач, чтоб не загнил досрочно. Вот они и нужны, а остальные… — Глеб вяло махнул рукой.

— Ну, поговори, поговори… — Васька добродушно посмотрел на Глеба и тихонько затренькал на гитаре.

Баран капал на угли. Когда он начинал пригорать, Билов поливал барана портвейном. Глеб в момент полива барана любимым вином отворачивался и замолкал.

— Глебушка, давай еще барашка, а то ты совсем мало закусил, — заботливо сказал Билов.

— Временно не хочу.

— А ну-ка, ешь! — приказал Васька.

— Насилие… — проворчал Глеб, принимая от Билова баранье ребро с обрывками мяса. — Вот Эйнштейна взять. С одной стороны еврей, а с другой — физик, а в Бога верил…

Билов приосанился.

— Да не так, как ты! — Глеб махнул бараньим ребром и поморщился. — Долбитесь для моды… Еле-е-помазание… крестами трясете… для понта… — Глеб заглянул в пустой стакан. — Неверующих-то, их вообще не бывает… временно. Васька что думает, неверующий он? Или Юлька?.. Все верят, само собой… И Егорыч верил. В Бога верил, потому что не верил, что помрет… А помер. Давайте-ка помянем его, не чокаясь… Земля ему пухом. Хороший мужик, хотя вроде и ничего особенного…

— Вот именно, — поддакнул Васька.

Глеб сморщился.

— Да не в этом дело… А!.. — И он с досадой махнул рукой.

…Солнце поползло вниз. Билов, выпивши, осмелел и потребовал, чтобы Васька подыграл ему, стал петь романс собственного сочинения:

В кобуре моего револьвера Я нашел два увядших цветка. И видения дальнего лета Я в них с тайной надеждой искал…

Вася пришел в восторг, и Билов еще стал петь… Глеб заснул, Юля ушел купаться.

…Васька очнулся первым. Недоеденный баран почернел за ночь и скрючился на вертеле. Билов, свернувшийся в комок, спал тут же на песке. Остальных видно не было. Васька окунулся в неуютную речку и попробовал грызануть барана, но раздумал и побрел на берег разыскивать остальных.

Глеб лежал как убитый: уткнутая в песок голова и раскиданные руки — на берегу, а все остальное, начиная с груди, тихо мокло в желтых водах Сары-су. Кошма была расстелена в двух шагах от берега, но до нее Глеб не дошел. Юля, слава богу, спал по всем правилам.

Васька вернулся на островок, налил себе холодного чаю.

— И мне, — умирающим голосом пробасил Билов, не меняя позы и не открывая глаза. — Шерсть в животе… Остальные как?..

— Целы.

— Не выжить, — сосредоточенно произнес Билов. — Лопнет дыня.

На горизонте вспенилась пыль. Пыль разрасталась, ползла к ним и обратилась в машину.

Из-за руля вылезла Зинка. Прошла вброд на остров, пересчитала всех…

— Живы? Ну и слава богу!

— Денежки тю-тю, головка бо-бо!.. — пожаловался Васька.

— Все? — нестрого спросила Зинка.

— Все! — уверенно тряхнул головой Билов.

— До Москвы теперь посуху, — добавил Васька.

Юлька с Биловым сворачивали брезент и кошму.

— Глеб! Иди сюда, — Зинка отворила дверцу.

— Подожди, — пробормотал он и побрел к пепелищу.

— Ты чего? — крикнул Васька.

— Кеда нету…

Действительно, Глеб кружил по островку в одном кеде.

— …Река унесла… — покачиваясь, рассуждал он и разводил руками.

— Ладно! — крикнула Зинка. — Купим новые. — И добавила тихо: — Господи! Все не как у людей!

Глеб в последний раз оглядел островок и, прижигаясь босой ногой о раскаленный песок, засеменил к машине.