Аня Соболева тихо сходила с ума. Виной тому была встреча на лестнице со странной черной старухой из квартиры этажом ниже. Та утверждала, что Аню скоро постигнет судьба девушки, которая в начале прошлого века жила в этом доме и погибла. «Убийца придет со дня на день, – вещала сумасшедшая, – придет, и все станет красным…» Когда Аня решилась снова спуститься по лестнице, рабочие, делавшие ремонт в квартире, из которой выходила старуха, сказали, что здесь никто не живет. Но пророчество сбылось… Правда, погибла не Аня, а сама провидица, являвшаяся девушке не то во сне, не то наяву. Но преступник-то был реальным! Или все-таки нет?..
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey март 2017 г.
© Зорина Н., Зорин Н., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Еще предстоял прощальный ужин, так неудачно совпавший с новосельем. Еще предстояла ночь, которая все равно уже ничего изменить не могла. Еще предстояло прощание в аэропорту – окончательный конец конца. А потом…
А потом предстояло три недели прожить без него. Ужас, ужас, кошмар. Как прожить без него эти три бесконечные недели?
Но еще предстоял сегодняшний день. И ужин. И ночь. И утро прощания. И еще полчаса до того, как прозвенит будильник и все это предстоящее начнется.
Аня уткнулась в теплое, спящее плечо Кирилла. Он что-то забормотал со сна, заворочался.
Ну вот, разбудила, украла у себя полчаса – сейчас он встанет, и отсчет времени пойдет уже другой – потекут последние часы.
Нет, не проснулся. Но все равно, все равно конец так близко, что вот почти и наступил. Эти полчаса не в счет, агония конца уже началась. И ничего не исправишь.
Ну не проживет она без него эти три ужасные недели, ни за что не проживет. Неужели он не понимает?
Не понимает. Понимать ему некогда – он улетает в Америку. Да ему вообще всегда некогда.
Организатор, владелец, редактор газеты «Криминальный город», за четыре года существования ставшей самой крутой, самой читаемой, самой популярной в области, солидный, занятой, очень взрослый человек, разве может он отвлекаться на всякие глупости, на детские ее глупости и капризы? Некогда ему понимать. Ему нужно лететь в Америку, как самому-самому.
А она не выживет.
Но ведь когда-то, совсем недавно, если разобраться, всего какой-нибудь год назад, жила же без него. Ходила в свой художественный лицей, рисовала акварельки, играла на скрипке, гуляла с собакой, слушалась маму с папой и знать не знала никакого Кирилла. Маленькая девочка Анечка Гартнер, почти ангелочек. Их семья собиралась уехать в Германию, уже и документы были готовы, ждали
Это был первый взрослый поступок в ее жизни. Ей никогда не давали денег на карманные расходы, считали маленькой и совершенно неприспособленной к практической жизни, лелеяли эту ее детскость и неприспособленность, всячески сопротивлялись взрослению. «Анечка у нас художница, – представляли ее родители новым своим знакомым. – Вот ее последняя работа. Очень талантливый ребенок, не правда ли? И как тонко подмечены детали. Она очень чуткая девочка, понимаете? Сыграй, Анютка, соль-минорный концерт Вивальди». И приходилось играть – нельзя было развеять образ чуткого, послушного, талантливого ребенка. Родители бы этого ей никогда не простили.
Хорошо еще хоть на стул не ставили посреди комнаты и стихи читать не заставляли. И бант на голову не повязывали. Все-таки и они могли понять, что семнадцатилетняя дылда с бантом на голове будет смотреться нелепо.
Но денег на карманные расходы все равно не давали. И не давали шагу ступить без спросу. И взрослых поступков совершать не давали. А она однажды взяла и совершила: собрала свои талантливые акварельки с тонко подмеченными деталями и отправилась на пятачок возле университета продавать.
Никакой это был и не взрослый поступок, а самый обыкновенный детский бунт. Позже Аня и сама расценивала его именно так. Но то, что за ним последовало, как раз и положило начало ее настоящей взрослой жизни.
Кирилл. Ее Кирилл.
Он и последовал, он и положил. Скупив на корню все ее акварельки. Скупив на корню все ее художественные амбиции. Купив с потрохами всю ее, маленькую, неожиданно взбунтовавшуюся против родительской опеки девочку, Анечку Гартнер.
В Германию родители уехали без нее. Анечка Гартнер через полгода, когда наконец ей исполнилось восемнадцать, преобразовалась в Анну Соболеву, жену самого лучшего журналиста и человека города. Который теперь улетает в Америку в качестве самого лучшего.
Будильник вот-вот зазвенит, осталось совсем ничего, меньше пяти минут. День пройдет в навязанных некстати хлопотах по приготовлению к новоселью – прощальному ужину. А завтра Кирилл улетит. Как лучший, как победитель какого-то дурацкого конкурса журналистских проектов, как предатель, как равнодушный человек, которому дела нет до того, что она…
Нет, неправда. Ему есть дело. Он и сам был расстроен, что оставляет ее одну. И даже заговаривать стал, чтоб не лететь. Вернее, спрашивать: может, мне не лететь? Как ты тут без меня? И тогда пришлось настоять, чтоб летел. Потому что… ну в самом деле, нельзя же задерживать человека, которому вдруг представилась возможность побывать в Америке. И к тому же он ведь и сам был ужасно рад, хоть и расстроен… Разумеется, он хотел в Америку. Да и кто бы на его месте не хотел? Пришлось сделать вид, что отъезд его она переживет. Ничего, как-нибудь перетерпит. Да и вообще все у нас будет прекрасно. Что такое три недели? Разве это срок? И пришлось радоваться вместе с ним победе в каком-то там конкурсе (она толком и не поняла, что за конкурс) и даже заказать ему какую-то немыслимую фантастическую шляпу, когда он пристал, что привезти в подарок. Она сама ее выдумала, по ходу сымпровизировала, таких и шляп-то, наверное, не бывает. Только для того, чтобы Кирилл успокоился и думал: три недели Америки – ерунда и вовсе не страшно.
А это страшно, очень страшно. Но пусть Кирилл об этом не знает.
Будильник. Все. Пошел последний день. Надо же было случиться, чтоб и новоселье сегодня, хоть бы вечер провели вдвоем, последний их вечер. Придет толпа посторонних людей, чужих и ненужных. Будут вести умные, взрослые разговоры об умных и взрослых журналистских вещах. И еще придет мама Кирилла, Раиса Михайловна, – ужас и кошмар. Когда она появляется, даже с Кириллом становится страшно, ведь даже Кирилл, сильный, большой Кирилл Сергеевич, ее муж и редактор, не в состоянии защитить ее от этого чудовища. С самого начала отношения у них не сложились и, конечно, никогда уже не сложатся, и надеяться нечего. Нет, Раиса Михайловна не делала ничего плохого, но… Да она ее просто ненавидела, возненавидела с первого взгляда, а потом эта ненависть все росла и росла, потому что надежда на то, что у сына ее, Кирилла, блажь пройдет, он наиграется маленькой дурочкой Аней, фарфоровой куколкой, забросит на заднюю пыльную полку и женится наконец на взрослой, достойной его во всех отношениях женщине, все уменьшалась и уменьшалась. А полгода назад иссякла совсем – Анна Гартнер стала законной Анной Соболевой, мосты сожжены, сын окончательно пропал.
Кирилл сел на постели. Потянулся, зевнул. День пройдет незаметно, бездарно. А потом сразу утро завтрашнее наступит. И день – но уже без Кирилла.
Притвориться, что спит? И украсть у этого утра еще пять минут? Притвориться, что заболела, тяжело заболела, и украсть у Кирилла поездку? Умереть, умереть и украсть у него целую жизнь?
– Соня-засоня, просыпайся. – Кирилл поцеловал ее во влажный висок и легонько потрепал за плечо. – Дел у нас сегодня невпроворот, а мне еще на работу заскочить надо.
Аня открыла глаза, сделав вид, что только проснулась.
– На работу? Ты на работу поедешь? Зачем? Я думала…
– Ну, зачем? Я так и собирался. Все-таки на три недели свою богадельню оставляю без присмотра. Последние указания дать, то да се. Но я ненадолго. Часика на два.
– А-а. Да, конечно.
Значит, минус два часа. От последнего дня, и так усеченного новосельем, отсекаются еще два часа. Целых два часа без него. Почему же он не предупредил вчера, что едет на работу? Потому что ему все равно, не он остается на три недели один.
Аня встала и, не глядя на мужа, принялась заправлять постель. Слезы закапали на пододеяльник, оставляя круглые темные следы.
Рано, рано, не сейчас. Нельзя при нем плакать, а то он тоже расстроится. Все равно изменить ничего нельзя, нельзя отменить Америку. Сдержаться, сдержаться… Ну что он встал и смотрит? Невозможно сдержаться.
– Иди в ванную первый. – Голос дрожит, предательски дрожит. Сейчас Кирилл заметит. Нельзя, нельзя, чтобы он заметил.
– Хорошо… Подожди, ты что, плачешь?
– Нет, нет. Ты иди. Нос потек. Аллергия, наверное, на книжную пыль. Ты же знаешь, у меня всегда… Надо было первым делом разобрать книги, а то стоят стопками по всей квартире, пыль… Ты уйдешь, я займусь.
– Да постой. – Кирилл обнял Аню за плечи, усадил на кровать. – Я же вижу, что плачешь. Анечка, маленькая моя, ну что ты расстраиваешься? Я совсем ненадолго уйду. Два часа – и я дома. Помогу тебе с приготовлениями.
– Да, конечно. – Слезы совсем прорвались, теперь ни за что не остановиться.
– Ну повернись ко мне, так разговаривать трудно. – Кирилл развернул ее к себе. – Точно, плачет! Я так и думал. Анечка, что ты? – Он провел ладонью по ее лицу. Стирая слезы, прижал к себе, укачивая, как ребенка.
Гладит, качает, сам чуть не плачет, а ведь он рад, ужасно рад, что она так из-за его отъезда переживает.
– Все, успокоилась?
– Да, конечно.
Ничего не успокоилась и, значит – радость, радость! – любит его, все так же любит Анечка-детка своего взрослого папу-мужа.
– Вот и умница, успокоилась. Не плачь больше, хорошо?
– Да, конечно.
– Я пойду?
– Да, конечно, иди. Я сейчас завтрак…
– Я сам могу сварить себе кофе.
Повернулся и пошел из спальни. Но как же он рад, хоть и изо всех сил притворяется, что расстроен: плечи сникли, голова опущена. Зачем же маскировать радость под виноватую грусть? Радуется, ну и радовался бы откровенно.
Ну зачем, зачем она про него так плохо думает? Вовсе он и не рад, просто… Просто так расстраиваться по поводу предстоящей разлуки Кирилл не может, как она, потому что у него есть другие заботы, взрослые заботы, настоящие, взрослые дела, а у нее нет никаких таких забот и дел, только Кирилл, ее Кирочка, потому что она маленькая бездельница и иждивенка (так сказала Раиса Михайловна однажды Кириллу вполголоса, в другой комнате, так, чтобы услышал только он, но и она услышала и… Да ведь это действительно так. Кто же она еще, как не бездельница и иждивенка?)
Аня поднялась с недозаправленной кровати, накинула халат, вытерла слезы и пошла на кухню готовить завтрак. Впрочем, готовить завтрак – слишком громко сказано, по утрам Кирилл пил только кофе, иногда съедал бутерброд, да и то лишь чтобы ее не обидеть, ведь она вставала утром вместе с ним и готовила – нарезала не очень ровными ломтями колбасу и сыр – специально для него.
Кухня в их новой квартире была огромной, да и вся квартира была огромной и просто сказочно великолепной: три большие комнаты, все отдельно, высокие, почти пятиметровые потолки, толстые, звуконепроницаемые стены. Дом, в котором располагалась квартира, был построен в девятнадцатом веке, недавно его реставрировали и продали какой-то крутой фирме по недвижимости. Раньше здесь находились какие-то конторы. Больше всего Кирилла прельстила табличка на фасаде: «Памятник архитектуры… Охраняется государством». Так прельстила, что даже цена не смутила, судя по всему, совершенно сумасшедшая цена. И центр города прельстил, и огромные комнаты прельстили, и тихий, укромный дворик прельстил, но главное – табличка. Раньше они жили в блочной шестнадцатиэтажке, населенной преимущественно спившимися бывшими передовиками производства, их детьми и внуками. За картонной стеной их спальни располагался наркопритон: несовершенная звукоизоляция давала возможность быть незримыми свидетелями всех стадий нарконаслаждений ежедневных клиентов соседки и наркоторговки бабы Любы. Примерно два раза в месяц неублаженные наркоманы вышибали дверь Любиной квартиры, и тогда с самого утра она приходила к Кириллу со слезными просьбами посидеть у нее, пока она сбегает в хозтовары за новым замком и в жэк за слесарем. Кирилл всегда отказывал, Люба обижалась, но проходило две недели, и все повторялось.
Аня сварила кофе, сделала бутерброды. Кирилл, вымытый, выбритый, одетый в костюм и при галстуке, появился на пороге кухни.
– Готов к труду и обороне, а также к приему пищи! – Он шутливо отдал ей честь.
– Садись, раз готов. – Аня улыбнулась – хотела непринужденно и весело, вышло грустно, и в глазах опять затуманилось. Она откашлялась, чтобы голос не дрожал, и заговорила нарочито озабоченно: – Не представляю, как успеть все до вечера. Наверное, надо было новоселье отложить до твоего возвращения. Одних книг сколько – пяти часов не хватит разобрать. И посуда почти вся в коробках, только чашки да ложки достали.
– Книги сегодня совсем необязательно разбирать. Снеси так, как есть, стопками в библиотеку. Ту, дальнюю, третью комнату мы ведь под библиотеку думали?
– Да, я помню.
– Ну вот. И потом, я ненадолго, приду часа через два, максимум через три, и тебе помогу.
– Да ладно, дело не в том. – Аня вытащила из кармана скомканный, мокрый платок, вытерла покрасневший, расхлюпавшийся не ко времени нос. – Аллергия, все эта пыль…
– Ну не расстраивайся ты так, Анечка… Ну маленький мой, ну что ты?
– Нет, нет, я не то… это не то, не то. Ты кушай, опять один кофе хлебаешь, желудок испортишь.
– Я ем. – Кирилл снял с бутерброда сыр, положил себе в рот, хлеб вернул на тарелку. – Извини, не могу. По утрам совершенно нет аппетита. Я потом у нас в баре что-нибудь перехвачу.
– Как хочешь.
– Не сердись. – Он ей улыбнулся и погладил по руке, в которой был зажат мокрый комок носового платка.
– Я не сержусь. За что мне сердиться?
В самом деле, за что? За три недели Америки? За его радость, спрятанную под маской виноватости? Да она и не сердится, просто…
– Ну, Анют, мне пора. – Кирилл поднялся из-за стола. – Ты бы сама хоть что-нибудь съела.
– Я потом, сейчас не хочется.
– Вот видишь, а меня заставляла. Я недолго, часа два. – Кирилл наклонился и поцеловал ее. – Все. Убегаю.
– Да, конечно.
– Ты что, опять плачешь? – Кирилл остановился на пороге.
– Нет. – Аня всхлипнула. – Просто…
– Ну что опять? – Кирилл в раздражении щелкнул костяшками пальцев.
– Ничего. Просто я… Ну неужели нельзя все отменить? Я не могу, не могу! – Слезы уже откровенно, не прикрываясь аллергией, закапали на пол.
– Что отменить? Мне нужно съездить на работу, я уезжаю на три недели. Как же ты не понимаешь?
– Я не о том. Это ты не понимаешь. Я… Зачем, зачем было устраивать это новоселье сегодня, в последний вечер? Эти люди, твои знакомые, они совершенно ни к чему. Я не хочу, не хочу! Я хотела вдвоем, а ты… Последний вечер…
– Вдвоем? Ты хотела вдвоем? – Радость, уже откровенно, не маскируясь виноватой грустью, выплеснулась наружу. Он даже задохнулся от восторга, ее сдержанный, солидный, взрослый муж. – Ты правда хотела вдвоем? Анечка, Анечка, маленькая моя девочка, ну почему же ты такая глупенькая, почему ты не сказала об этом раньше?
– А сам, сам ты не мог догадаться?
– Ну Анечка, я же…
– Занят? Конечно, ты всегда занят.
– Да при чем здесь это?
– И потом, ты так хотел отметить новоселье, позвать народ.
– Да ничего я не хотел! Я просто думал… Я же не знал, что ты…
– Не знал? Думал? Неужели ты мог предположить, что я буду рада последний вечер убить на чужих, посторонних людей?
– Почему чужих? Это наши знакомые, наши общие знакомые, наши общие друзья.
– Никакие они не общие, они все… Они все меня ненавидят. Они все считают, что я тебе не пара, и ужасно жалеют тебя. Они думают, что я тебя окрутила.
– Анечка, Анечка, ну что ты говоришь? Все мои… нет, наши знакомые относятся к тебе с уважением, и никто ни о чем таком не думает. И потом, что значит окрутила? Скорее уж я тебя окрутил. – Кирилл обнял Аню и крепко прижал к себе. – Окрутил, отбил у твоих родителей, отбил у твоих акварелей, у твоих Брейгелей и у прочих Вивальди. Но Анечка, маленькая моя, эти гости, они ведь в конце концов уйдут, и мы останемся вдвоем.
– Когда они уйдут, времени совсем не останется, а утром ты уезжаешь, – еле слышно сказала Аня. – Ладно, беги, ты, наверное, опаздываешь.
– Да нет, мне не ко времени. Просто думал пораньше освободиться, чтобы тебе помочь.
– Вот и иди.
– Иду. Только ты не расстраивайся. Хорошо?
– Хорошо. Иди. У меня тоже много дел.
Кирилл ушел. Проводив мужа до двери, Аня вернулась на кухню, налила себе кофе и закурила сигарету. Работы действительно было невпроворот: разобрать вещи, убраться в квартире, так до конца и не отошедшей от ремонта, а потом, когда Кирилл привезет продукты (он обещал заехать по дороге в магазин), наготовить закусок на уйму народу. Целый день беготня и суета, вместо того чтобы… А завтра Кирилла уже не будет.
Ну и пусть, ну и пусть. Жила же без него до семнадцати с половиной лет и даже думала, что счастлива. И сейчас прекрасно проживет. Пусть улетает в свою дурацкую Америку.
Она бы на его месте никуда не поехала, не бросила его.
Да и он не бросает, просто едет. Потому что он взрослый, потому что у него дела. Он столько надежд возлагает на эту поездку, каких-то непонятных ей надежд. А мама-то его как обрадовалась, когда решилось, что летит именно он. Понятно, почему обрадовалась: три недели разлуки – огромный срок, кто знает, что может произойти за это время? Встретит там какую-нибудь американку, взрослую, состоявшуюся во всех отношениях, ему под стать, и тогда – счастье, счастье! – избавится наконец их семья от дармоедки, бездельницы, фарфоровой куколки. Или сама дармоедка, бездельница, фарфоровая куколка в отсутствие мужа, гуляя по парку от безделья своего дармоедского, встретит кого-то себе под стать, такого же фарфорового мальчика. Ее бы воля, она сама привела бы ей какого-нибудь мальчика, только чтоб убиралась и оставила ее сына в покое. Как же Раиса Михайловна ее ненавидит! А впрочем, она любую бы Кирюшину жену возненавидела, любую, моложе двадцати и не имеющую отношения к журналистике. У них в семье, видите ли, все всегда были журналистами. Сама Раиса Михайловна преподает на журфаке, и муж ее преподавал на том же журфаке. И все бабушки и дедушки так или иначе имели отношение к газетному делу.
А тут затесалась паршивая овца – Анечка-куколка, Анечка-ребенок, Анечка – безмозглая акварельщица, даже не художница толком, а так, малюет картиночки, как дети малюют. Ну и при случае на скрипочке может спиликать, что-нибудь за шестой класс музыкальной школы для не особенно продвинутых. Ни профессии, ни образования, ни таланта. А тут ее сын – Кирилл Соболев, лучший из лучших, самый-самый. И все его знакомые и друзья лучшие из лучших и самые-самые.
Ну и пусть, ну и пусть. Нет ей никакого дела ни до его мамы, ни до его друзей. У нее есть Кирилл, которого она очень, очень любит, несмотря на Америку! И вообще пора приниматься за дела.
Аня затушила окурок, поднялась и пошла в ванную, пустила воду. По утрам она любила подолгу отмокать в ванне, додумывать недодуманные мысли, составлять планы на будущее и просто лежать, расслабившись, в теплой пенной воде – вода ее удивительно успокаивала.
А послезавтра Кирилла уже не будет, и никакая вода ей не поможет. Потому что… без него ничего не поможет. А сегодня долго лежать нельзя, потому что дела.
Почему ему не пришло в голову взять ее с собой? Разве бы она ему помешала? Она бы сидела в гостинице, пока он ходит на свои встречи и приемы, или как там все это будет называться? А по вечерам они бы были вместе. Что делать ей теперь вечерами без него? Ну а днями что делать? Если бы она где-нибудь работала, было бы проще пережить, переждать. Это Кирилл настоял, чтобы она дома сидела безвылазно, чтобы уж окончательно превратить ее в куклу. А ведь она вполне бы могла освоить верстку. Или дизайн. И тогда они были бы вместе и днем, работали бы вместе, занимались бы одним делом. И Раиса Михайловна хоть в какой-то мере была бы удовлетворена. И не считала бы ее бездельницей и иждивенкой. И друзья Кирилла смотрели бы на нее совсем по-другому. И их разговоры не были бы для нее такими чужими. И сегодняшнее новоселье в последний вечер не казалось бы таким ужасным. Да, может, и последнего вечера бы не было, потому что в Америку они полетели бы вдвоем.
Аня выключила воду, залезла в ванну и немного посидела, расслабляясь. Затем намылила голову. И тут услышала, как в дверь позвонили.
Странно, кого могло принести в такую рань? Еще, наверное, и десяти нет. Конечно, это кто-нибудь совсем ненужный, из какого-нибудь жэка или еще откуда-то в этом роде. У Кирилла ключи, он бы звонить не стал, да и рано ему еще, он и до редакции доехать вряд ли успел. Может, не открывать?
Но в дверь звонили настойчиво, будто точно знали, что хозяева дома и обязаны открыть.
Наверняка это Раиса Михайловна. Не открывать ей нельзя. Вот ведь принес черт с утра пораньше. Или это Кирилл позвонил ей, попросил помочь в благоустройстве квартиры?
Аня вылезла из ванны и, накинув на мокрое тело махровый халат, пошла открывать.
К счастью, это оказалась не Раиса Михайловна. На пороге стояла Ирина. Из всех возможных вариантов – самый приемлемый вариант. Она была единственным человеком из окружения Кирилла, кто не относился к ней, к маленькой девочке Анечке, как к маленькой, не презирал ее, не ненавидел, не ставил на место издевательскими подарками типа шоколадных зайчиков и мягких игрушек. Кирилл с Ириной учились вместе на журфаке, и, кажется, в тот период у них было нечто вроде романтических отношений, во всяком случае, так считала Аня, а потом, видимо, что-то разладилось, Ирина вышла замуж и уехала в другой город. Но и с мужем у нее разладилось, и год назад, после грубого, некрасивого разрыва и скандального развода, она вернулась. Кирилл взял ее в свой «Криминальный город», и теперь она вела рубрику «Отзовись». Люди, потерявшие при различных трагических обстоятельствах своих знакомых и родственников, обращались в газету. Душещипательные истории их печатались в этой рубрике, а потом, по прошествии некоторого времени, и ответы счастливых отыскавшихся потерянцев. Аня подозревала, что письма эти большей частью выдумывались самой Ириной, но читала с большим интересом.
– Привет, Анютка. – Ирина улыбнулась Ане приветливо и шагнула в квартиру. – Меня Кирилл отрядил тебе помочь. Даже на весь день с работы отпустил, представляешь?
– Здравствуй. Проходи. Ты его видела сегодня?
– Нет, он мне позвонил и отправил к тебе. Сказал, что и сам часикам к двенадцати подъедет.
– Да, я знаю. Ну пойдем. Выпьешь кофе? Я сварю, если хочешь.
– С удовольствием. Я и позавтракать не успела.
Они прошли на кухню. Аня сварила кофе, придвинула тарелку с бутербродами, оставшимися от завтрака, и нерешительно затопталась на пороге.
– Садись, чего стоишь? И сама кофейку выпей за компанию. – Ирина взяла с тарелки бутерброд. – Ты завтракала? Что у тебя с головой? – Она, прищурившись, посмотрела на Аню.
– Завтракала. А с головой… Видишь ли, ты когда позвонила, я была в ванной, только намылилась, а тут…
– Ну иди домывайся. Я сама разберусь, если чего не хватит. – Ирина засмеялась легким, веселым смехом. – Иди, иди, а то вода остынет.
Вода не остыла, но сделалась отчего-то мутной и грязной на вид, и пена съелась. Аня вытащила пробку за цепочку, залезла в ванну и встала под душ. Все удовольствие было испорчено. Да и мыться, когда в квартире посторонний человек, как-то неловко. И чего это Кириллу пришло в голову звонить Ирине? Сама бы прекрасно справилась. А теперь она проторчит до вечера, и, значит, вдвоем им вообще сегодня не удастся побыть. И день украден, последний день.
Наскоро сполоснувшись под душем, Аня вытерлась, просушила волосы феном и вышла из ванной. Ирина на кухне поедала бутерброды и разгадывала кроссворд из журнала «Отдохни». Где она его взяла, непонятно, с собой принесла, что ли? У них в квартире таких журналов никогда не водилось.
– С легким паром! – Ирина отложила журнал и улыбнулась Ане.
– Спасибо. – Аня села на край табуретки и закурила. Курить ей сейчас совершенно не хотелось, но нужно было хоть что-то делать, не сидеть же просто так истуканом и молчать. О чем говорить с Ириной, она не знала и очень тяготилась молчанием. С ней, конечно, было намного проще, чем с другими знакомыми Кирилла, но все же, все же… Скорее бы уж начать работать, разбирать вещи, убирать, тогда и тему для разговора подыскивать не придется, разговор и не потребуется, общение будет состоять из необходимых, естественно возникающих реплик: «Это куда положить?» – «Да в шкаф».
– Ну что, приступим? – Ирина доела бутерброд, допила кофе и весело посмотрела на Аню. – Я в полном твоем распоряжении. Командуй – ты хозяйка.
Командуй! Легко сказать. Как она будет ею командовать?
– Думаю, начать лучше с коробок. В них посуда и всякие мелочи. И еще книги надо разобрать, хотя… Нет, книги я завтра сама, это очень долго. Просто снесем их в дальнюю комнату, там у нас будет библиотека. Ну а потом пропылесосить, и все.
– С этим ясно. А что ты собираешься готовить для предстоящего мероприятия?
– Я думала наделать много-много различных бутербродов, красиво их оформить. Ну и… не знаю, может, салатик какой-нибудь. Оливье, например, или из тунца.
– Бутерброды и оливье, значит? – Ирина задумалась. – Нет, это не очень хорошая идея.
– Почему? Я люблю оливье!
– Его все любят. Но дело не в этом. Оливье – это плебейская радость и… В общем, нужен размах, полет фантазии, если не своей, то хоть позаимствованной из журнальных рецептов.
– У меня нет никаких таких журналов.
– А должны быть. Каждая уважающая себя жена в первую очередь обзаводится необходимой литературой. – Ирина подняла указательный палец и назидательно потрясла им в воздухе.
– Хорошо, я обзаведусь. Но сейчас-то что делать?
– Есть у меня на примете пара неплохих рецептов. Вот например: жареный гусь с манго и ромом. Как тебе? Впечатляет?
– Не знаю. Это, наверное, невкусно.
– Наверное, но зато налицо размах и фантазия. Или вот еще: утка с квашеной капустой и апельсинами. Не хочешь? Ну тогда говядина с можжевельником и душистым перцем. Как?
– Ничего. Только я не знаю, где взять можжевельник. Я вообще слабо представляю, что это такое.
– Ну хорошо, тогда жаркое из телятины с горошком, цветной капустой и помидорами. На мясное. А на рыбное…
– Селедку под шубой?
– Господи, Анют! Ну что за пролетарские у тебя представления о праздничном столе? Нет, мы приготовим вот что: лососину с ананасами. Я, кстати, это блюдо пробовала, очень ничего, и ананасы почти не чувствуются.
– Зачем же тогда их туда засовывать?
– Для шику.
– А на сладкое испечем карамелевый торт. К карамелевому торту у тебя претензии есть?
– Да нет, по-моему, это неплохо.
– Ну и прекрасно. Бутербродов, кстати, тоже можешь сделать, как дополнение, а не основное блюдо.
– Боюсь, что все это мы не успеем. Еще же уборка.
– Успеем. Распределимся и успеем. Я тебе список сейчас напишу, пойдешь в магазин, я тем временем коробки разберу, а потом ты пылесосить будешь, а я готовить.
– В магазин… Я не знаю… Кирилл обещал по пути заехать.
– Нет, это нам не подходит, сколько мы его будем ждать? Да и купит он все не то. Дай-ка мне какую-нибудь бумажку, список напишу.
Аня вышла в прихожую, где на полу были свалены подшивки газет, книги и какие-то исписанные листки – то ли старые Кирилловы черновики, то ли проекты каких-то документов. Порывшись немного в этом бумажном хламе, она нашла свою записную книжку и маркер.
– Вот, возьми. – Она протянула Ирине блокнот. – Или, может, наоборот сделаем: ты в магазин, у нас недалеко супермаркет, а я вещами займусь?
– Да я и не знаю, где тут ваш супермаркет. Нет, ты иди в магазин, а мне проще с коробками.
– Ну хорошо. Я тогда пошла одеваться.
Иринино предложение ей не очень понравилось. Она не любила, когда кто-то чужой трогал ее вещи, их с Кириллом вещи. А тут Ирина собиралась хозяйничать, расставлять по своему усмотрению, по своему вкусу. Потом и не найдешь ничего, все придется переделывать.
Аня оделась и вышла из спальни. Ирина стояла в прихожей и рассматривала коробки.
– Возьми. – Она отдала ей список продуктов. – Деньги у тебя, надеюсь, есть?
– Есть.
– Ну иди. Что здесь, в этих коробках? – Ирина толкнула одну из них ногой. Внутри что-то жалобно всхлипнуло.
– Осторожно! Кажется, хрусталь.
Какая же она неловкая, наверняка что-нибудь разобьет.
– Слушай, может, я все же сама с вещами?
– Нет, нет, иди, мне так удобнее.
Настаивать дальше было бесполезно. Аня вздохнула, посмотрела с тревогой, как Ирина тащит коробку с каким-то очередным стеклом (только бы там были не Кирюшины коллекционные бокалы с кораблями), и вышла из квартиры.
…Огромный супермаркет располагался за углом, в двух шагах от их дома. Закупив по списку продукты, Аня загрузила их в большую хозяйственную сумку, поставила ее на тележку и, поминая недобрым словом Ирину, покатила это стыдное, валкое сооружение домой. Кирилл бы прекрасно все привез на машине, и не пришлось бы позориться с дурацкой тележкой. А ведь все это еще предстояло втащить на пятый этаж. И лифт пока не работает в их недозаселенном памятнике архитектуры. Может, во дворе кто-нибудь встретится, поможет? Просить ужасно неудобно, но одной с такой тяжелой сумкой не справиться. И зачем только Кирилл позвонил Ирине? От нее одни неприятности. И так все плохо, а тут еще ее навязали.
Аня вкатила тележку во двор, огляделась – никого, пуст двор, и никакой надежды на помощь. Ну и что теперь делать? Сидеть на скамейке и ждать Кирилла? Так можно полдня прождать. Позвонить из автомата и попросить Ирину спуститься? Нет карточки. Жаль, что не догадалась захватить с собой мобильник.
Ладно, придется самой справляться.
Аня взяла в одну руку сумку, в другую – тележку, толкнула дверь ногой и вошла в подъезд.
Даже сейчас, в таком недоблагоустроенном виде, здесь было так неправдоподобно, так не по-русски чисто, что хотелось разуться. Нет, не зря Кирилл купил квартиру в этом доме, действительно не зря. А потом, когда раскупят остальные квартиры, заработает лифт, посадят консьержку, так Кирилл говорил. Даже цветы на подоконники обещают поставить. Здесь уже точно никому не придет в голову бросать окурки на пол и мочиться в пролеты, как в их муравейнике. И притон не устроят, и бомжи ночевать не придут к батареям подъезда.
Но лифт могли бы и теперь пустить.
На каждом этаже Аня останавливалась и подолгу отдыхала. Но, дотащившись до четвертого, поняла, что больше идти не в состоянии. Она уселась прямо на тележку, а сумку прислонила к стене.
Нужно перевести дух и подняться за Ириной, ее идея была закупаться без Кирилла, вот пусть теперь и помогает. Глупая идея, дурацкая идея. И распределение дел дурацкое: ей идти в магазин, а Ирине разбирать вещи. Наверняка она там что-нибудь разбила. Так неуклюже тащила коробку. Только бы там не оказались Кирюшины бокалы.
А впрочем, черт с ними, сам виноват, не надо было эту Ирину в помощницы ей навязывать. От нее только одни неприятности. И будет же до самого вечера торчать, дурацкие какие-то блюда готовить. Последний день испортит окончательно своим присутствием.
Щелкнул замок. Так громко, так неожиданно щелкнул, что Аня вздрогнула. В квартире напротив приоткрылась дверь. Всего лишь на маленькую щелочку приоткрылась и замерла.
Странно, почему никто не выходит? Если открыли, значит, хотели выйти. Но почему не выходят? Наблюдают за ней?
Да нет, глупость какая! С какой стати за ней кому-то наблюдать?
Кто живет в этой квартире?
Да кто? Соседи. Просто соседи. Какие-то соседи. Потом они познакомятся с ними. Наверное, вполне приличные люди, уж конечно не алкоголики и не наркоманы. Здесь, в этом доме с табличкой, в элитном доме с гордой табличкой: «Памятник архитектуры… Охраняется государством» не могут жить неприличные.
Но почему никто не выходит?
Мало ли почему? Открыли дверь, а потом вспомнили, что что-то забыли, вернулись в комнату…
Нет, там кто-то стоит. И смотрит. Да, это за ней наблюдают.
Ну и пусть. Поздороваться и пойти дальше.
Аня кивнула щели, подняла сумку и тележку и хотела уже продолжить мучительное восхождение с тяжестями на свой этаж, как дверь странной квартиры распахнулась полностью, и на площадку вышла старуха в черной, не то траурной, не то какой-то монашеской одежде. Старуха приблизилась к Ане и жалостливо на нее посмотрела.
– Из двадцатой квартиры? – Женщина задумчиво покачала головой.
– Из двадцатой. – Аня в растерянности смотрела на нее. Какая она неприятная и… и странная. Желтое, морщинистое лицо и этот черный наряд. Настоящая гойевская старуха. Как неприятно и страшно будет жить с ней по соседству. Каждый день проходить мимо ее квартиры. Наверное, она ужасно навязчивая, каждый раз будет подлавливать ее и разговаривать.
Пожалуй, соседство с наркопритоном даже предпочтительнее.
– Я так и думала. – Старуха горестно вздохнула. – Еще когда мебель вносили, я знала, что в этой квартире поселится такая вот девочка, но все же надеялась: а вдруг ошиблась? Не ошиблась, значит. Так и есть. Так и есть.
– Простите, мне нужно идти.
– Идти? Туда? В квартиру?
– Ну да. – Аня совсем растерялась, старуха ее пугала. – У нас сегодня новоселье и… в общем, очень много дел…
– Новоселье? Поторопились вы с новосельем.
– Почему поторопились? Простите, мне действительно пора.
Сумасшедшая, вот оно что. Гойевская сумасшедшая старуха. Ну надо же, чтоб так не повезло с соседями.
– Пора… Все правильно, все так. Ему снова пора прийти. И надеялась я напрасно. Пора наступила: ты появилась, значит, и он скоро появится. – Старуха ухватила Аню за рукав, словно боялась, что она сбежит.
– Кто появится? Я тороплюсь. Мне нужно идти. Пустите. – Аня попыталась выдернуть руку.
– Никуда тебе не нужно, милая. Ничего тебя там хорошего не ждет, в твоей квартире. Пойдем-ка лучше ко мне, я тебе кое-что расскажу. И покажу. – Старуха потянула ее к свой двери. – Чайку попьем, поговорим.
– Нет, нет, спасибо, я и так уже очень задержалась. Извините, может быть, в другой раз.
– В другой раз? – Женщина засмеялась неприятным, каркающим смехом. – До следующего раза ты можешь и не дожить. Изверга ведь так и не нашли. Как знать, не придет ли он снова? А он наверняка придет, все сходится.
– Какого изверга? Что сходится? – Аня в ужасе смотрела на старуху.
– Они занимали весь верхний этаж, Семеновы, а ты так похожа на Наташечку, на дочку их, очень похожа. Изверг снова придет, не может не прийти.
– Кто занимал весь верхний этаж? Никто не мог занимать весь верхний этаж, дом только заселяется, а раньше здесь было какое-то учреждение, никто не жил. И вы… откуда вы можете знать… Вы разве давно здесь… Да нет, давно вы не можете, только два месяца назад дом стал заселяться.
– Я жила здесь всегда. Этот дом – мой.
Сумасшедшая, просто выжившая из ума старуха. И не надо ни о чем ее спрашивать. Резким движением вырвать руку и убежать к себе, за сумкой потом Ирину послать.
– Но беда вся в том, что на Наташечку ты похожа как две капли воды. Если бы я сама тело ее, душегубом истерзанное, тогда не видела, подумала бы… А крови-то, крови сколько было! Они весь верхний этаж занимали, Семеновы. Наташечку в квартире нашли. Она ведь почти никуда не выходила, все дома сидела.
– Какая Наташечка? – Вырвать руку и ни о чем не спрашивать.
– Девочка, душегубом растерзанная, Наташа Семенова. Изверга не нашли. Он снова придет. Ты ведь похожа-то, господи! Как две капли воды. Пойдем ко мне, выпьем чайку, я тебе покажу Наташечку. Фотография старая, но разобрать можно.
– Да отпустите вы мою руку! И… и прекратите нести этот бред! – Аня вырвала руку и ухватилась за сумку, как за спасение. Нужно уйти и не слушать. Сумасшедшая бабка! Откуда она вообще здесь взялась? Квартиры дорогие, элитный дом, а эта… Наверняка чья-то мать. Или бабушка.
Чертова старуха.
– Нет, голубушка, это не бред. Вот ты вся дрожишь, значит, и сама не веришь, что бред.
– Но что же тогда? И не дрожу я вовсе, а просто…
– И побледнела как. – Старуха снова ухватила ее за рукав куртки.
– Да ничего я не побледнела, а просто… Ну хорошо. Вы хотите сказать, что в нашей квартире, то есть в квартире, которая теперь наша, произошло когда-то убийство?
– Убийство. – Старуха всхлипнула и закивала головой часто-часто. – Никто не видел, как он входил. Его вообще никто не видел. И, как Наташечка кричала, никто не слышал. А ведь она должна была кричать: все тело изверг ее искромсал, на куски порезал. Он еще придет. За тобой придет. Его Наташечка пошлет, ей без подружки скучно.
– Но что же мне делать?
– Уезжать. А новоселья не надо. Это квартира Наташечки.
Старуха наконец выпустила Анин рукав, повернулась и пошла к своей квартире. Хлопнула дверь, лязгнул замок – заперлась. До следующего раза. Теперь, конечно, она не даст ей покоя, изведет своими бредовыми сказками. Да ей ведь уже и теперь страшно.
А Кирилл уезжает. Оставляет ее один на один с сумасшедшей старухой.
А она сумасшедшая, это же ясно.
Или не сумасшедшая?
Нет, сумасшедшая. И все, что она говорила, – бред один.
Или не бред? Может, действительно… в их квартире…
Нет, этого быть не может. Никто до них там не жил, разве что…
Разве что в этом самом девятнадцатом веке, когда был построен их памятник архитектуры, будь он неладен. Но ведь тогда старуха не могла жить.
Или могла?
«Я жила здесь всегда».
Бред какой-то! Ну можно ли верить этому бреду?
Конечно, нельзя! Но…
Аня подняла сумку и тележку со ступенек и оглянулась на дверь, за которой скрылась старуха (наверняка она стоит там и прислушивается). Настроение окончательно испортилось. Новоселье, которое и так-то не радовало, и отъезд Кирилла, который и так воспринимался как катастрофа, теперь представлялись ей прелюдией к кошмару и ужасу.
Зачем, зачем они переехали в этот чертов дом? Зачем переехали накануне его отъезда? Как только Кирилл улетит в Америку, все и начнется.
Да нет, все уже началось.
Аня поднялась по ступенькам и остановилась у своей квартиры.
Ну вот, ей уже не хочется туда входить. Страшно и… А ведь там Ирина. И день. И Кирилл скоро с работы вернется. А вечером вообще толпа народа соберется. Что же будет, когда она останется одна, маленькая, несчастная, запуганная черной старухой Аня?
Нужно рассказать все Кириллу. Попросить, чтобы не уезжал.
Нельзя просить, нельзя ни о чем рассказывать. И так ее все дурой считают, маленькой, бесполезной дурочкой. А тут еще окажется, что дурочка сбрендила. То-то Раиса Михайловна обрадуется. И все они обрадуются, все друзья и знакомые Кирилла. Даже Ирина, и та обрадуется. Нет, нельзя просить, нельзя рассказывать.
Но как же прожить три недели в этой квартире без Кирилла?
Изверг снова придет. Изверг вернется. Все сходится.
Надо было принять предложение. Надо было пойти к ней на чай. И все узнать поподробней. И на Наташечку эту посмотреть: действительно ли она на нее похожа.
Сумасшествие заразительно. Нет никакой Наташечки, нет никакого изверга. Нет и не может быть!
Аня решительно позвонила в дверь. Открывать своим ключом она не стала. Ей почему-то представилось, что именно так в квартиру попал убийца: тихонько, чтобы не скрежетал замок, вставил ключ, повернул его и вошел… Может, ключ, который лежит у нее в кармане, тот самый, которым воспользовался убийца. Неизвестно ведь, когда это убийство произошло, а если недавно? Замок в двери только один, и нет следов, что его переставляли.
– Где ты так долго? – Ирина встретила ее с мокрой тряпкой в руках. – Я уже все ваши посудо-хрустальные коробки разобрать успела, книги в библиотеку перенесла, теперь вот пыль вытираю… Что-то случилось? – Она внимательно посмотрела на Аню. – Да на тебе просто лица нет. Что с тобой? Кошелек, что ли, в магазине увели?
– Н-нет… я… – Аня шагнула в свою страшную новую квартиру. Хорошо, что здесь Ирина, одна она ни за что не решилась бы войти.
– Но ведь что-то произошло, я вижу. – Ирина бросила тряпку и взяла Аню за плечи – сумка больно прижалась к ногам, и тележка впилась в бедро.
– Нет, ничего, все нормально. – На глаза навернулись слезы. Аня высвободилась от Ирины, поставила сумку и отвернулась. Присев на корточки, долго развязывала кроссовки. Нужно взять себя в руки и успокоиться, нельзя про старуху рассказывать: Кирилл все равно улетит, а Ирина…
– Ну точно, кошелек увели! Сколько там у тебя было? Много?
– Да нет же! Ничего у меня не увели. – Кроссовка никак не развязывалась, шнурок запутался узлом. Слезы закапали на пол. Аня всхлипнула и дернула изо всех сил шнурок.
– Анют, эй! Ты чего? – Ирина присела на корточки рядом с ней. – Ты плачешь? Анютка, ну что с тобой? – Она обняла ее и прижала к себе, как тогда, в спальне, Кирилл. – Ну расскажи, что случилось?
– Я… я не… Нет, ничего, ничего, просто… Кирилл уезжает. Я никогда… мы никогда так надолго… Да ерунда, я сейчас успокоюсь, что-то нашло на меня.
– Так ты из-за Кирюши? Господи, Анечка, совсем ты малышка. Ну кто же так по мужу убивается? Не навек же он уезжает. Через две недели вернется.
– Не через две, через три.
– Ну… какая разница? Через три.
– Очень большая разница. И потом… Я никогда, никогда… Я… – Аня заплакала в голос. – Я без него не смогу.
– Да брось! Нашла из-за чего расстраиваться. Взрослей нужно быть. Совсем ты ребенок. А хочешь, мы с тобой без него гульнем? Нет, в самом деле, это идея. Действительно, чего тебе все в квартире киснуть? Только дом и Кирилл, ничего-то ты больше не видишь. А мы с тобой вот возьмем и кутнем на всю катушку.
– То есть как кутнем?
– Ну, в гости к кому-нибудь сходим.
– В гости? К кому? Без Кирилла? Я не хочу без Кирилла.
– Да в том-то и суть, что без Кирилла. Развлечемся, развеемся. Ну что ты как маленькая?
– Нет, я не хочу.
Как может Ирина предлагать ей такое? Это же… Да она в сговоре с Раисой Михайловной. Хочет рассорить ее с Кириллом, хочет подсунуть ей мальчика в пару…
Нет, вряд ли они в сговоре. Да и Раиса Михайловна все же не стала бы так прямолинейно действовать. Просто Ирина хочет ее утешить и… развеять. С ее точки зрения в этом нет ничего такого. У нее самой чуть ли не каждую неделю новая любовь. Правда, все неудачные… Но… это ведь не ее вина, просто ей не везет в личной жизни.
Она добрая и хорошая, она хочет утешить.
Она добрая и взрослая, она может утешить.
Надо ей рассказать про старуху. Только ей рассказать. И попросить, чтобы Кириллу ни слова. Потому что… Нельзя, чтобы он не летел в Америку. Это подло и плохо. А Ирине рассказать можно. И нужно. Нужно выговориться. Иначе… Иначе она все равно не выдержит и расскажет Кириллу, а этого делать нельзя. Кирилл должен лететь.
Кирилл улетит, и все кончится.
Нет, начнется. Кошмар.
Он уже начался.
– Аня, ну что ты опять плачешь? Не хочешь так не хочешь. Я же только предложила.
– Я… Я не то, я не то… Ты не знаешь, кто жил здесь до нас?
– Где жил?
– В этой квартире?
– Никто, насколько я знаю. А почему ты спрашиваешь?
– Я… Мне страшно… Я не смогу, не смогу…
Всхлипывая и вытирая рукой мокрое лицо (платок лежал в том же кармане, что и ключ, и потому воспользоваться им она просто физически не могла), Аня рассказала про старуху и про то, что та ей говорила. Она очень надеялась, что Ирина просто посмеется над ней, отнесется к ее рассказу как к детскому, глупому ужастику, придуманному ребенком в темной комнате, – тогда все ее страхи действительно ерунда, – а потом начнет утешать. Но Ирина отнеслась ко всему очень серьезно. И совсем уж не думала смеяться.
– А она не сказала, когда произошло убийство? – озабоченно спросила она, как только Аня закончила.
– Не сказала. Ты думаешь, убийство в самом деле могло быть?
– Не знаю. Может, маньяк какой-нибудь орудует.
– Но ведь дом-то только заселили, да и то не полностью. И раньше здесь никто не жил.
– Ну… может, когда он перестраивался, какой-нибудь маньяк, ну или просто псих, затащил девушку на стройку.
– Старуха говорила, что они занимали целый верхний этаж, Семеновы эти. Занимали – значит, жили. Не в недостроенном же доме они жили.
– Да, в недостроенном жить не могли. – Ирина на минуту задумалась. – Может, старуха что-нибудь спутала, в голове у нее все перемешалось, вот и представилось ей, что жило здесь какое-то семейство, а на самом деле просто маньяк на стройку затащил… Или, может, до вас здесь все-таки кто-то жил, совсем недавно, ну а потом съехали, после убийства. Надо у Кирилла спросить.
– Нет, Кириллу не нужно ничего рассказывать. Он только расстроится, а ему завтра ехать. И вообще никому не говори.
– Но, Аня, это может быть действительно серьезно. То есть, скорее всего, нет, но мало ли что? Или, хочешь, я схожу к этой старухе и поговорю? И родственники, должны же быть у нее какие-то родственники, как ты ее описала, не сама же она купила такую квартиру. Поговорю с родственниками: если старуха в самом деле сумасшедшая, то и обращать на нее внимание не стоит.
Они сидели на полу в прихожей. И потому звонок, раздавшийся внезапно, прозвучал особенно резко и неприятно. Аня вскрикнула и обхватила голову руками. Ирина нервно засмеялась, но, быстро справившись с собой, поднялась и открыла дверь.
Кирилл, нагруженный сумками, с огромным букетом роз, как-то тяжело ввалился в квартиру.
– Еле позвонить сумел: руки заняты, и букет колется. Привет, Ириш. Как ваши дела продвигаются? Совсем запарились?
– Да так, продвигаются. – Ирина забрала у него пакеты и положила на тумбочку.
– Это тебе. – Букет ткнулся Ане в лицо. – Ой, Анют, прости, я тебя не поколол?
– Нет, ничего, спасибо. – Аня притянула к себе Кирилла и поцеловала. Букет теперь ткнулся ему в лицо. Кирилл замахал руками, в шутку обороняясь:
– Убери, убери, это не розы, а какие-то кактусы.
– Давай я поставлю. – Ирина взяла букет, принесла из комнаты большую хрустальную вазу (самую Анину нелюбимую). – Я коробки со стеклом распаковывала, вы без меня ничего и не найдете. – Она засмеялась и унесла букет в ванную.
– Ты продукты купил? – Аня кивнула на груду пакетов на тумбочке. – Я тоже купила.
– Но мы же договаривались, что я по дороге заеду.
– Ну, у нас изменения вышли в меню. Ирина сказала… Но это ничего, продуктов много не бывает, потом не придется лишний раз идти в магазин, когда ты уедешь.
Кирилл разделся и направился в спальню.
– Свари, Анют, кофе. Я пока переоденусь. Перекусим, и за работу. Вы много с Иринкой успели сделать?
– Не очень. А вообще, не знаю. Я в магазин ходила.
Аня взяла пакеты и поплелась на кухню разбирать продукты и снова варить кофе, третий раз за сегодняшнее утро. Ей было слышно, как плещется в ванной вода, – это Ирина возилась с розами. Хорошо бы ее куда-нибудь услать, хоть немного побыть с Кириллом вдвоем, осталось всего несколько часов прожить им вместе – ночь не в счет, а потом… Утро в аэропорту тоже не в счет. Собственно, с того момента, как прозвенит завтра будильник, и наступит окончательный конец. Они будут суетиться, по сто раз проверять, не забыли ли билеты и документы, торопиться в аэропорт, бояться пробок, бояться нелетной погоды. То есть это Кирилл будет бояться нелетной погоды, а она… Вчера весь день шел дождь и всю ночь лил, как знать, может, и завтра… В этом году вообще май дождливый. И тогда час, а может, и больше они выгадают. Они будут сидеть в зале аэропорта, тесно прижавшись друг к другу, и… И Кирилл каждую минуту станет смотреть на табло, прислушиваться к объявлениям, нервничать, вскакивать. Нет, пусть уж лучше никакого дождя не будет.
К семи часам стали собираться гости. Они все шли и шли нескончаемым потоком: парами, тройками, поодиночке и компаниями. Груда бесполезных подарков росла на тумбочке в прихожей: немыслимого дизайна светильники, диких расцветок пледы и салфетки, бесчисленные наборы посуды. Последней пришла мать Кирилла, Раиса Михайловна, внесла в квартиру какой-то громоздкий предмет, обернутый в несколько слоев серой бумаги.
– Повесите в прихожей, – сказала она и сунула предмет в руки Кириллу.
Предметом, когда его оголили, оказалось массивное зеркало под старину в псевдопозолоченной оправе.
Вот только этого монстра им как раз и недоставало. А повесить придется обязательно и именно в прихожей. Пледы и светильники можно просто сгрузить в кладовку с глаз долой и постепенно раздарить неблизким знакомым на такие же случайные торжества, а с зеркалом так не получится: мамин подарок, как же!
– Спасибо, Раиса Михайловна. – Аня улыбнулась свекрови заискивающе. – Очень красивое зеркало, и оно очень хорошо будет сочетаться с общим дизайном прихожей.
Раиса Михайловна хмыкнула, поджала губы, будто Аня ее чем-то обидела или сказала глупость, и ничего не ответила.
– Отпадное зеркало! – Ирина вышла из кухни с каким-то блюдом в руках. – Здравствуйте, Раиса Михайловна.
– Здравствуй, Ириша. – Свекровь расплылась в улыбке. – Как у тебя дела? Давно мы не виделись.
– На личном фронте без перемен, а так все о’кей.
– С личной жизнью, – Раиса Михайловна вздохнула и сердито покосилась на Аню, – получается не у всех… А у тех, у кого получается… Ладно, что уж говорить. Ну, показывайте квартиру, – обратилась она к Кириллу, – я ведь у вас еще не была. Прихожая шикарная, да… Вот сюда зеркало повесьте. А тут у вас что?
Кирилл повел маму по новой квартире. Ирина унесла блюдо в гостиную и вернулась на кухню дорезать какой-то свой сложный салат. Аня пристроилась было ей помогать, но та услала ее к мужу и свекрови.
– Ты что? Неудобно. И фартук сними. На кухне я сама справлюсь. Да ведь уже почти все готово. А ты иди, иди. – Она была в курсе их отношений с Раисой Михайловной.
Пришлось с кухни уйти. Но к экскурсии по их новой квартире Аня так и не присоединилась. Хотела проскользнуть в ванную и отсидеться там до начала застолья, но и тут вышел облом: ванная оказалась занята. Гости заполонили всю квартиру: торчали на кухне, теснились в прихожей, сидели вокруг стола в гостиной, просто бесцельно бродили из комнаты в комнату. От такого бесцеремонного наплыва гостей стало душно, дымно и шумно, а огромная квартира вдруг словно съежилась и значительно уменьшилась в размерах.
Потолкавшись из угла в угол, Аня снова вернулась на кухню – все-таки с Ириной ей было много проще, чем с остальными. Но оказалось, что приготовления закончились и пора усаживаться за стол (вернее, за три стола, сдвинутых вместе, – разместить такое количество народа было проблематично).
Сначала провозглашали длинные витиеватые тосты, восхищались квартирой, расхваливали на все лады хозяина, как журналиста и как человека, желали успехов в работе и личной жизни, спохватывались и отпускали натянутые комплименты Ане. Потом про Аню и вовсе забыли, а тосты стали короче и проще. А часа через два тосты и совсем прекратились. Теперь народ просто пил и закусывал, не очень уже и помня, по какому поводу банкет: то ли чей-то день рождения, то ли проводы кого-то куда-то, то ли их общий профессиональный праздник – все друзья, родственники и знакомые Кирилла были журналистами, и разговоры велись исключительно вокруг газетного дела вообще и еженедельника «Криминальный город» в частности.
– Ну и стоило их всех собирать именно сегодня, в последний наш день, – шепнула Аня на ухо Кириллу. – Можно было подождать и до 13 января.
– Да они уже скоро уйдут, потерпи немного, Анют. А не собирать народ неудобно, все же знают, что я купил квартиру.
Неудобно ему! Тратить последний вечер на этих чужих, пьяных людей – вот что неудобно. Она бы никогда, никогда так с ним не поступила. А Кирилл, он даже не понимает, что он сделал, может, это вообще их последний в жизни вечер. Он специально созвал их, чтобы они хвалили его квартиру, его самого, его мамочку. А мамочка его, между прочим, надутая сволочь, а сам он, между прочим, никакой не лучший, а бесчувственный истукан, а квартира его, между прочим… В ней убийство произошло, вот что, и, возможно, произойдет еще одно. Вот взять сейчас, встать и всем им об этом рассказать. Поднять бокал, провозгласить тост за всеобщее процветание, а потом рассказать. И накроется тогда его Америка.
Нет, ничего не накроется. Просто все в очередной раз убедятся, какая дура его жена. И Раиса Михайловна убедится, и все эти надутые дураки – журналисты, и… и он сам.
– Что ты, Анютка, опять запечалилась? – Кирилл наклонился и украдкой, оглянувшись на маму, поцеловал ее в ухо.
Запечалилась! Словечко-то какое дурацкое подобрал. И губы у него мокрые, противные. И…
А Раиса Михайловна все же заметила, что он ее поцеловал, надулась, как мышь на крупу. Вот взять сейчас и на ее глазах поцеловать Кирилла в губы, взасос, обхватить затылок руками, чтоб не вырвался, и впиться… поразить это сборище важных, самовлюбленных уродов. А главное – мамочку поразить.
О, запели! Ну конечно! Попойка вошла в новую стадию. И конечно, пресловутую «Мадам, уже падают листья». Ну можно ли петь Вертинского хором? И Кирилл вступил. Он и слов-то не помнит, он никогда ни одной песни до конца не помнит, помолчал бы уж лучше, не позорился.
Ну чего он ее коленкой под столом толкает? И улыбается, улыбается. Неужели он не понимает, что если уж до хорового пения дело дошло, то теперь гости еще долго не разойдутся! До глубокой ночи спевать будут. А утром уже все кончится, утром только аэропорт.
Допели «Мадам…». Переключились на закуски. За вилки, за рюмки схватились. Вот выпьют, поедят и запоют с новыми силами. Что будет следующим номером программы, догадаться нетрудно. Сейчас Антон Шелестян, главный перец после Кирилла в «Криминальном городе», второй по значению перец, выхватит из рук Сени Чулкова (отдел информации) гитару и начнет перестраивать шестиструнку на семиструнку, а Сеня будет ругаться. Но на Антонову сторону встанет сразу же Раиса Михайловна, ну а за ней и все остальные. Сеня стушуется, уступит. Да чего он вообще каждый раз поднимает скандал, когда все равно результат предопределен? Только себя унижает.
Ну так и есть. Сейчас Антон при поддержке общественности отстоит гитару, и покатится вечер певческой самодеятельности по накатанной колее: «Гори, гори, моя звезда» – «красивым» баритоном солиста и нестройным хором подпевки, «Неистов и упрям» – возвышенно-печально, «Ваша благородие, госпожа удача» – самодовольно и со значением, «Охотный Ряд» – цветок в руку раисымихайловновской молодости.
А завтра утром…
– Куда ты, Анют? – Кирилл повернулся, улыбается сентиментальной улыбкой энкавэдэшника на пенсии.
– Пойду покурю. На кухню.
– Да все же здесь курят. Зачем на кухню?
– Ну… мне… я сейчас… мне нужно. Здесь…
– А-а, ну иди, сигареты на холодильнике. – Отвернулся, подхватил ускользнувший куплет.
Неужели останется?
Остался. Покивал и остался. Ну и черт тогда с ним.
Аня проскользнула на кухню, взяла сигареты, взобралась с ногами на подоконник – сидеть здесь больше было не на чем: все стулья и стол к ним в придачу ушли на размещение гостей.
Ну и ладно, ну и пусть там сидит, если нравится. А старуха права – убийца вернется… как только Кирилл улетит.
Кто-то идет. Неужели Кирилл опомнился?
В кухню вошла Ирина. Она вся раскраснелась и была весьма навеселе. Улыбнувшись Ане, она забралась на подоконник и обняла ее за плечи.
Даже пьяная, чужая Ирина догадалась, что нельзя ее сейчас оставлять одну, а Кирилл… Впрочем, Кирилл-то ничего не знает, про старуху не знает, как же ему догадаться?
– Анют, – она качнула ее за плечи, – ну чего ты так рассердилась? Вышла из комнаты просто сама не своя, разве что дверью не хлопнула. Ты на нас на всех рассердилась? Глупые взрослые дяди и тети треплют всякую ерунду, песни дурными голосами воют, напились. Ты не сердись, мы скоро уйдем.
– Я не сержусь. Тебя Кирилл послал меня утешать?
– Нет, почему ты так решила?
Не Кирилл. Ну конечно, ему все равно, ему на нее совершенно наплевать.
– Слушай, Анют, я знаешь о чем подумала? Может, стоит все-таки рассказать Кириллу про эту твою сумасшедшую?
– Какой смысл? Он все равно улетит.
– Улетит – понятно, не лететь он не может, но…
– Тогда зачем и рассказывать? Что он может еще сделать?
– Не знаю, вдруг что-то придумает. Видишь ли, бабка-то, безусловно, сумасшедшая, но и у сумасшедших идеи появляются не на пустом месте: должна быть какая-то основа.
– Кто сумасшедший? Какая основа? О чем это мне не нужно рассказывать? – Дверь кухни открылась, и Кирилл возник на пороге. – Что у вас от меня за секреты?
– А ты зачем за дверью подслушиваешь? – Аня сердито на него замахала рукой. – Две женщины уединились, разговаривают о своем, о девичьем, а ты… – Она попыталась все перевести в шутку, но вышло неуклюже и глупо. Ни Ирина, ни Кирилл шутки не поддержали.
– Видишь ли, Кирюш, я думаю, тебе нужно об этом знать… – начала Ирина.
– Не надо, Ир, я прошу.
– Да в чем дело, девчонки? Что случилось-то? – Кирилл с любопытством – впрочем, довольно праздным, неозабоченным – уставился на них.
– Какая-то сумасшедшая бабка напугала Анютку до обморока. Я в магазин ее послала, мы меню другое разработали, более сложное, ну это неважно. А на обратном пути Аня и встретила старуху, она здесь живет, ваша нижняя соседка, с четвертого. Так вот, она рассказала Анютке, что в этой самой квартире, где вы намеревались прожить долго и счастливо, убили какую-то девушку.
– В нашей квартире? Когда?
– На этот вопрос она затруднилась ответить. А еще она сказала, что убитая, какая-то Наташечка, очень на Аню похожа и что убийца еще придет.
– Бред голимый! – Кирилл засмеялся.
– Скорее всего, да. Но, во-первых, Анютка напугана, а ты завтра уезжаешь, оставляешь ее одну, а во-вторых, может, это и не совсем бред. Вдруг эта женщина действительно стала свидетельницей какого-нибудь… ну чего-нибудь такого.
– Вряд ли. На каком этаже, вы говорите, она живет?
– На четвертом, прямо под нами, – с готовностью ответила Аня: может, и хорошо, что Ирина все рассказала, теперь Кирилл обязательно что-нибудь придумает.
– На четвертом, прямо под нами, значит?
– Да, а что?
– Так, ничего. А ты, Анют, не перепутала?
– Ну я же сама видела, как она оттуда выходила, а потом зашла. Старуха, в черной одежде…
– В черной одежде старуха? И говорила о том, что ты похожа на убитую?
– Ну да… – Аня растерялась, она не понимала, к чему он клонит.
– А ты, Ирэн, считала, что весь этот детский… весь этот бред необходимо было мне пересказывать?
– Почему обязательно бред? Я не утверждала, что все так и было, но…
– Ты не веришь, что я… – начала Аня обиженно. – Но я в самом деле встретила ее, эту старуху, и она говорила… Чай приглашала пить. И фотографию показать хотела.
– Хватит, хватит! – Кирилл замахал руками и комически закатил глаза. – Я понимаю, Анют, что ты очень не хочешь, чтобы я уезжал, я понимаю, что тебе одной будет скучно, но… Ты уже не такая и маленькая, девочка моя, пора взрослеть. А твоя история про старуху в развевающихся черных одеждах и на двенадцатилетний возраст не тянет.
– Но почему ты мне не веришь?
– Да потому, что поверить в это в здравом уме невозможно. Ну и еще есть маленькая деталь: видишь ли, Анечка, в этой квартире, на четвертом этаже, под нами, никто не живет. Ты не знала об этом? Там ремонт не закончен, даже полов еще нет, и стены только-только штукатурят.
– Откуда ты знаешь?
– Видел. Я когда вчера шел домой, впереди меня мужики в строительных комбинезонах с досками поднимались. В эту самую квартиру, под нами, они их и втащили. Дверь была нараспашку, я заглянул, не знаю почему, любопытство вдруг разобрало. Так вот, скажу тебе точно: там не только никто не живет, но и жить в этой квартире пока невозможно. И чаи гонять не с руки, никаких условий.
– Ну, Ань, ты даешь! – Ирина спрыгнула с подоконника и сердито затушила сигарету в пепельнице. – А я-то, старая дура, уши развесила. Я ведь поверила ей, честное слово.
– Да я же… Я ничего не придумала. Была старуха, действительно была. И… И не с ума же я сошла, в самом деле! Вы мне не верите! Почему, почему вы мне не верите? – Аня всхлипнула и бросилась из кухни.
Кирилл ухватил ее за руку, притянул к себе и поцеловал.
– Хватит, Анют, успокойся. И пойдем к гостям, неудобно, мы и так их надолго оставили. Ну не плачь, ну маленькая моя. Все, все. Успокоилась? Выдумала какую-то глупую сказочку, сама расстроилась и всех расстраиваешь.
– Правда, Ань. – Ирина подошла с другого боку и тоже ее обняла. – Вытри глазки и не плачь больше. Пойдем к народу, действительно неудобно.
– Им и без нас хорошо. Вот уже и до «Шумел камыш» дошли. – Аня улыбнулась сквозь слезы.
Ну не верят они ей, и ладно, а старуха была. Она же ясно ее видела и слышала. Но, с другой стороны, если и Кирилл и Ирина считают все это несерьезными детскими выдумками, значит, опасности нет. Просто какая-то сумасшедшая старуха, никакого вреда принести она ей не может, болтает всякий бред, только и всего.
Ей вдруг стало так легко и хорошо, что она обняла за шею Кирилла, а потом Ирину, по очереди поцеловала их в раскрасневшиеся от выпитого щеки и засмеялась. Все ее страхи совершенно прошли. Ирина же с Кириллом, обрадованные, что Аня наконец успокоилась, тоже засмеялись, радостно и удовлетворенно.
Когда они вошли в комнату, гости почему-то прервали свое веселое пьяное пение и потихоньку начали расходиться. Новоселье заканчивалось. Последними ушли Ирина с Антоном (он решил ее проводить до дому). Они долго топтались в прихожей, все никак не могли проститься. Кирилл предложил вызвать такси, но они дружно отказались.
– Нет, спасибо. Поймаем машину по дороге. – Ирина рассмеялась и подмигнула Антону.
– В магазин еще заскочить нужно. – Он обнял Ирину и тоже ей подмигнул. – Наш вечер только начинается.
Наконец ушли и они.
– Вот и все. – Кирилл притянул к себе Аню и поцеловал в висок. – Мы одни, а времени навалом, еще двенадцати нет. Вот теперь и отпразднуем по-настоящему новоселье, вдвоем, как ты хотела.
Нет, не так она хотела, совсем не так. Так уже и не получится. С самого начала надо было вдвоем. А сейчас что? Он пьян, разгорячен вечеринкой, настроен на другую волну. И этот стол с грязной посудой и объедками Ирининых изысков. И эти пустые бутылки повсюду, и эта прокуренная, опаскуженная присутствием множества чужих ненужных людей комната. И… и вечер, их вечер вдвоем, уже не удастся.
– Будем пить твой любимый «Бекс», слушать твоего любимого скрипичного итальянца – этот вечер твой, Анечка.
Вечер. Остаток вечера, огрызок вечера, объедок вечера. Уступка взрослого капризам ребенка: я почитаю тебе на ночь сказочку, я свожу тебя в зоопарк, куплю тебе любимое пирожное, подарю плюшевую обезьянку, папочка на сегодняшний вечер освободился, может с часок поиграть со своей доченькой.
– Ну что ты опять нахохлилась, Анют? Тебя раздражает, что я немного пьян? Сейчас приму душ и буду как новенький. Не мог я народ не пригласить, пойми.
– Я понимаю. Ладно, беги в душ. Я тут с посудой и всем этим пока немного разгребусь.
– Да ты не особенно… только еду убери, а то к утру прокиснет. Переберемся в библиотеку, там посидим.
– Хорошо.
– Ну, я быстро.
Кирилл, на ходу расстегивая рубашку, отправился в ванную. Аня окинула взглядом заставленный стол, захватила в руки несколько тарелок с остатками рыбно-ананасового шедевра и понесла на кухню. Сгрудив посуду в раковину, отправилась в новый рейс.
Ну и пусть остаток, ну и пусть огрызок, но это остаток-огрызок их вечера, прощального вечера, ну и пусть не такого, как она хотела, и все же… В самом деле нужно перестать дуться, Кирилл не виноват, что все получилось не так.
А вода в ванной все льется и льется. Что-то он там размылся. Наверное, решил заодно и побриться, чтобы выйти к ней свежим и гладким. Специально для нее.
Аня открыла холодильник, захватила несколько баночек «Бекса» и понесла их в дальнюю комнату, предназначенную под библиотеку. Пока здесь стояли только два больших глубоких кресла, пустые, без книг, шкафы, диван и маленький столик. И пыльными стопками повсюду грудились книги.
А на улице, оказывается, дождь. Тяжелые капли стучат по стеклу. Май в этом году на редкость дождливый. Может, и завтра…
Может быть, может быть. Впрочем, это не имеет значения, дождь не может идти вечно, час или два – и все кончится.
Час или два – не так уж и мало.
Сейчас у них тоже в распоряжении час или два – целый остаток вечера, переходящего в остаток ночи. Счастливо-печальный остаток вечера в счастливо-печальный остаток ночи.
Нужно принести любимые бокалы Кирилла с английской флотилией – этот вечер закончится праздником, их личным праздником, праздником вдвоем.
Аня вернулась в гостиную, достала бокалы из бара. И тут раздался звонок. Аня вздрогнула – один бокал выпал у нее из рук и разбился.
Вот и все, никакого праздника не будет. Это, конечно, вернулись Ирина с Антоном, не смогли поймать такси. Теперь они останутся у них до утра. И Кирюшин бокал разбит. И вечер разбит.
Аня открыла дверь.
На пороге стоял незнакомый молодой мужчина в черном элегантном костюме. Безнадежно опоздавший на новоселье гость?
Нет, вряд ли. Таких элегантных и черных не было запланировано. В таком костюме не станешь пить водку и петь про Охотный Ряд. И в гости на новоселье в двенадцать ночи не зайдешь, скорее уже в загс в двенадцать дня на свадебную церемонию.
А туфли-то, тоже черные и элегантные, забрызганы грязью. Он шел под дождем, пешком. В таких туфлях не ходят пешком.
Он не гость, он…
– Вам Кирилла?
Мужчина ничего не ответил, шагнул в квартиру, странно молча.
Нет, он не гость. И лицо неправдоподобно бледное, такое лицо… такие лица бывают за минуту до обморока, за минуту до смерти.
– Что вам нужно?
Он не гость, он не гость. Что он прячет там, за спиной? Обе руки у него за спиной. К его черно-свадебному костюму подошел бы букет. К его обморочно-бледному лицу подошел бы нож.
– Кирилл!
Мужчина качнулся, костюм его черный качнулся и двинулся к Ане. И рука за спиной начала какое-то непонятное движение. И губы изогнулись и пришли в движение, но звука не издали.
Аня попятилась в глубь прихожей, мужчина двинулся за ней.
Он не гость! Он тот, кто должен был вернуться. И вот он вернулся, не дождавшись отъезда Кирилла. В руке за спиной, конечно же, нож!
– Анюта, кто там?
Голос Кирилла разбил наваждение. Черная фигура мгновенно потеряла весь свой лоск убийцы. Вздрогнув, мужчина отпрянул, развернулся – в руке за спиной оказался зонт, просто черный, обычный зонт – и быстро пошел вниз.
– Анют, ты чего? – Кирилл, в полотенце – набедренной повязке – вышел из ванной и приблизился к Ане. – Зачем ты стоишь перед открытой дверью? Ты куда-то хотела пойти? Тебе плохо, Анют? – Он погладил ее по щеке. – Что с тобой? Да ты сейчас упадешь в обморок, так побледнела! Пойдем в комнату скорее. Зачем ты открыла дверь? Ну что опять за фантазии?
– Мне показалось… Что в дверь позвонили. Ошиблась.
– Господи, Аня, начало первого. Ну кто может прийти в такое время? И дверь так легкомысленно по ночам открывать не стоит. Мне теперь тебя и оставлять-то страшно.
– Я… Мне… Мне показалось…
– Только не говори, что к нам сейчас приходила твоя черная старуха. Не переигрывай, это уже дурной вкус. Пойдем-ка лучше праздновать.
Вот все и кончилось. Вот и наступило утро. И, конечно, дождь перестал – сквозь неплотно задернутые шторы ярко светило солнце.
И будильник прозвонил вовремя – не испортился механизм, не кончилась батарейка. И Кирилл вскочил с постели веселый и бодрый – не скрутила его за ночь тяжелая болезнь, и даже последствия вчерашних возлияний никак не отразились на организме.
Теперь оставался только аэропорт – нервное, суетливое прощание: «Проверь все-таки еще раз, не забыл ли билет?» – «Да не забыл, не беспокойся, Анюта».
Может, не ездить его провожать?
И украсть у себя два часа вместе.
И избавить себя от невыносимого возвращения в пустую квартиру.
Глупости все про пустую квартиру. Ничего в этой пустой квартире страшного нет, раз Кирилл спокойно ее оставляет. А черный мужчина ей вчера просто привиделся. Как и черная старуха – в квартире на четвертом этаже никто не живет.
– Анют, может, тебе не ездить в аэропорт? – Кирилл вышел из ванной почему-то с полотенцем на шее, как какой-нибудь старикашка в пансионате для ветеранов войны и труда.
– Не ездить? Почему не ездить?
– Ну, я подумал, можно ведь проститься и дома. Зачем тащиться в аэропорт? К чему устраивать эти торжественные проводы у трапа самолета?
– Нет, я поеду. – Конечно, он хочет лишить ее и этих последних часов. Или… ну да, его провожает кто-то другой. – А почему ты решил…
– Да не почему. Ты могла бы еще часок поспать.
– Поспать? Когда ты уезжаешь?! Ты с ума сошел! Конечно, я поеду.
Кирилл улыбнулся. Самодовольно улыбнулся. В очередной раз убедился, что она его любит и что для нее три недели Америки – ужас, ужас, кошмар. Для того и предлагал не провожать.
Взять и в самом деле не поехать его провожать, сбить с него это самодовольство.
Ну вот, теперь загрустил. Швырнул полотенце на кровать и загрустил. Дошло наконец, что радоваться сейчас неприлично.
– Я бы не поехал, Анют, но нельзя.
– Да я все понимаю.
– Честное слово, нельзя. Я и сам не хочу ехать.
Ага! По тебе и видно. Так не хочешь, так не хочешь, что уже и дождаться не можешь, когда наконец… конец. Скоро, скоро, не беспокойся. Осталось совсем ничего.
Ничего не осталось.
– Пошли лучше завтракать.
Они выпили кофе – Кирилл грустно радуясь, Аня сдержанно умирая. Вот теперь уже точно ничего не осталось: проверить билеты, посидеть «на дорожку», вызвать такси – и все. Нет, еще аэропорт: «я позвоню тебе, как только приземлимся» – и начало отсчета конца.
– Может, еще по чашечке? – Кирилл посмотрел на часы. – Успеем.
Аня кивнула и разлила кофе по чашкам, не сполоснув их от старой гущи. Кирилл сморщился, но ничего не сказал. Положил сигареты на стол, закурил, прихлебывая кофе с двойной гущей.
Из форточки сильно подуло, салфетки в стакане взлохматились, пепел закрутился в пепельнице, как мусор в луже. Может, все же пойдет дождь?
– Погода портится. – Кирилл с тревогой посмотрел в окно. – Ну надо же, только дождя не хватало.
Аня тоже посмотрела, даже занавески нижние раздернула.
– Ничего и не портится, просто ветер. – Господи, как же он беспокоится, что отлет его может задержаться, три недели Америки сократятся на два-три часа, агония прощания растянется на два-три дождливых часа.
– Нет, ты посмотри, какая туча.
– Никакая не туча, сейчас все рассеется, – рассердилась Аня. – Прекрасная погода.
– Слушай, Анют, может, тебе действительно дома остаться? Зачем тебе куда-то ехать, только расстраиваться? Я и сам спокойно…
– Такое ощущение, будто ты боишься, что я в аэропорту нос к носу столкнусь с твоей любовницей, которая пойдет тебя провожать или которую ты решил взять с собой в Америку.
– Ну что ты говоришь! – Кирилл рассмеялся. Натянуто, неестественно, фальшиво рассмеялся. – Какая любовница?
– Не знаю какая. Тебе видней.
– Анютка, глупенькая моя, не станешь же ты меня еще и ревновать на дорожку?
– Тогда не приставай. Решили, что я еду провожать, значит, еду.
Неестественно он отговорился, совсем неестественно, наверняка его кто-то еще будет провожать. Любовница – не любовница, а Раиса Михайловна вполне может. Боится их сталкивать в такой момент – это ясно.
Наверное, действительно лучше не ехать, остаться дома.
– Ладно, пора одеваться. Я сейчас вызову такси.
Такси. Вот уже и такси – и утро подходит к концу.
– Да я готова. Ты одевайся. Только свитер, куртку не надо, сегодня, кажется, тепло. И зонт на всякий случай.
Зонт. В руке у черного гостя оказался обыкновенный зонт, просто черный зонт, не нож, не букет.
– Зонтик? Умница! Я забыл положить, хорошо, что напомнила. Зонтик нужно взять обязательно, совершенно неизвестно, какая у них там будет погода.
Кирилл скрылся в спальне – пошел одеваться. Аня сняла с крюка зонт, положила сверху на чемодан и опустилась на тумбочку в прихожей.
Чем занять себя, пока он будет одеваться? Проверить газ, воду, свет? Нет, это Кирилл уезжает, а она-то вернется. Часа через три.
Уже без Кирилла.
И будет жить без него три недели. В квартире, где когда-то произошло убийство. И ждать возвращения убийцы.
– Ну, я готов. Выходим? Сейчас такси подъедет, я вызвал.
– Выходим. Проверь билет и паспорт.
– Проверил уже. Ключ не забудь.
Ключ. Возможно, тот самый, которым убийца…
– Присядем на минутку. – Они сели на тумбочку, рядом. Кирилл сосредоточенно смотрел прямо перед собой, словно отсчитывал секунды – должно выйти ровно шестьдесят, ровно минута, ни больше ни меньше.
– Пойдем. – Досчитал, наверное.
Они поднялись.
Такси уже ждало у подъезда. Водитель распахнул дверцу, как только они подошли.
– Сумку можете сзади наверх поставить, не такая она и большая.
– Спасибо, я сбоку.
Кирилл поставил сумку, помог Ане забраться в машину.
– В свадебное путешествие собрались, молодые люди? – Водитель пытался быть приветливым. – Докачу с ветерком и разговором приятным потешу.
– Нет. – Слава богу, Кирилл не стал вдаваться в подробности, объяснять про Америку.
– А что же? В отпуск? – Он никак не отвязывался.
– Деловая командировка, скажем так.
– Вы едете. Ага. А девушка вас провожает. Жена?
Ну чего ему нужно, господи!
– Жена.
– Переживает, наверное, что мужа отправляет? Вы переживаете, девушка?
Ну что ответить этому общительному болвану?
Аня хмуро кивнула.
– Понятно, расставаться грустно. Но зато вас ожидает радость встречи. Надолго в командировку? – Он посмотрел на Кирилла в зеркало.
– На три недели.
– Надолго. – Вздохнул тяжело, словно это он уезжает, головой закачал, как китайский болванчик. Только бы не стал рассказывать историю из своей жизни, когда он однажды вот так же… Вот так же не мог он, вранье. И жена его вот так же не могла, потому что… И еще потому что в их квартире никого не убили.
– А я ведь сам из Одессы. До распада Союза служил в ЧМП.
– В ЧМП?
– В пароходстве, на пассажирах ходил.
– Это на пассажирских судах?
– Ну да. Даже на «Достоевском» успел побывать. А потом лавочку прикрыли. И жена от меня ушла. И все деньги пропали. Вот сюда перебрался. Все ничего, только к климату не могу привыкнуть. Это что? – Он кивнул на окно. – Май? У нас уже лето давно. И в сентябре тоже все еще лето.
Таксист наконец замолчал, грустя об утраченном вечном лете. Знакомые улицы перешли в незнакомые. Выехали из города. Минут пять-семь, и аэропорт. Назад она поедет на экспрессе. Попадется опять такой вот разговорчивый, отвечай, кого провожала, куда улетел. Кстати, этот почему-то не спросил куда.
– Да, так вот меня и звали все – Паша-прачка, – снова заговорил водитель, вероятно, продолжил вслух свои мысли.
– Почему Паша-прачка? – И интересно это Кириллу?
– Я ведь прачкой работал. На пароходе. Заведовал прачечной, – водитель засмеялся. – Зато весь мир увидел. Только в Японии и в Китае не довелось побывать. А так… Пять раз в кругосветку ходил. И в Бразилии на карнавале был. А о таких мелочах, как Марсель, Венеция, Лондон, Афины, я и не говорю. Венецию я не любил. Я там постоянно простуживался. Вокруг губ высыпало – герпес.
– Да, это неприятно. – Кирилл вежливо покивал головой.
Вежливо. Он вообще ужасно вежливый. И ей тоже вежливо скажет… И уйдет, улетит на три недели. Нет, не сразу уйдет. Еще помашет рукой из таможни – там дверь стеклянная. Обернется и помашет.
Аэропорт. Приехали.
– Счастливого пути. Удачной поездки.
– Спасибо. – Кирилл расплатился с водителем. Вышли. Солнце светило вовсю, и ветер стих.
– Я же говорила, рассеется.
Кирилл с недоверием посмотрел на небо.
– Да, вроде рассеялось. Но неизвестно, что в Вашингтоне. Может, там нелетная. Пойдем в справочную, узнаем.
– Объявят, если что. Пойдем лучше где-нибудь посидим.
– Хорошо. Если хочешь…
– Хочу.
Кирилл засмеялся, поцеловал Аню в щеку и, обняв за плечи, повел в аэропортовский бар, самый ближайший от стоек регистрации.
– Что закажем? Кофе? Или, может, по коньячку, на посошок?
– Давай по коньячку.
Все равно, все равно. Никакой коньяк уже не спасет. Через полчаса объявят регистрацию, останется только очередь у стойки, «я позвоню тебе, как приземлимся» и таможенное «до свиданья» рукой, обернувшись, уже сквозь стекло.
И начнется «уже без Кирилла».
Принесли коньяк и мороженое.
Он заказал и мороженое?
– Ну давай, Анюта, за отъезд. Легкой мне посадки.
Они чокнулись, выпили. Кирилл закурил. Бармен подбежал с пепельницей. Могли бы заранее поставить, чтоб потом не бегать. Или сервис хотят показать – ни один ваш жест не останется незамеченным, мы тут же к вашим услугам!
– Я ведь еще никогда, никогда не был за границей.
Как будто она была!
– Знаешь, чувствую себя этаким мальчиком из провинции. Даже немного страшно. Этот таксист, Паша-прачка, – счастливейший человек. Я ему ужасно позавидовал. Представь себе, попасть на бразильский карнавал. Здорово?
– Наверное, здорово.
Нельзя было отменять поездку, нельзя. Он просто бы умер от горя.
– Мы тоже с тобой куда-нибудь съездим. Я уже точно решил. В августе выкрою себе две недельки, и смотаемся. Куда бы ты хотела?
В августе. Будет ли август? Если убийца вернется…
– Не знаю, мне все равно.
– Ну как все равно? Все равно быть не может. Хочешь в Венецию? А в Барселону? Может, в Прагу?
– Можно в Прагу.
Объявили начало регистрации. Кирилл занервничал, затушил недокуренную сигарету.
– Пойдем, Анют.
– Еще только начало. Ну хорошо, пойдем.
Он не виноват в том, что так суетится, что не может дождаться окончания прощания, в том, что расставание на три недели для него не трагедия, в том, что он все же летит, несмотря ни на что!
Очередь у стойки совсем небольшая. Потому что регистрация только начинается. Потому что никто так не торопится улететь, как Кирилл.
И на таможню он, конечно, первым придет. Чтоб скорее отмахать и освободиться. Но он не виноват, просто боится, что она опять расхнычется и про старуху начнет вспоминать.
Не начнет, не начнет. И не расхнычется, как-нибудь уж дотерпит до дому. Только…
– Анют, ты куда?
Вот сейчас заметит, что все же расхныкалась, а она вовсе не потому, просто…
– В туалет.
– Хорошо. Только быстрее, пожалуйста. У меня уже очередь подходит.
– Не беспокойся, я тебя не задержу.
Очень надо задерживать! Пусть летит куда хочет. Вечером она позвонит Ирине, и они оторвутся на полную катушку. И все три недели будут отрываться. Ирина предлагала, она обязательно примет ее предложение.
А сейчас… только бы он не увидел… Он обязательно подумает, что плачет она из-за него, а это неправда. И станет ее утешать, а ей не нужны его утешения. Просто… нужно сейчас… успокоиться… просто… Это так просто успокоиться, просто.
Дома можно хоть в голос выть, а здесь… а сейчас… Зачем она поехала? Он увидит, увидит слезы. И окажется прав – разнюнилась. И расстроится. И обрадуется.
Опустить нужно голову, они сами скатятся, и тогда глаза не покраснеют, не останется следов.
– Вот ты где, Анют. А я уже зарегистрировался. Пойдем.
Не смотреть на него, не смотреть. Отвернуться, тогда не заметит. И не говорить ничего – голос наверняка задрожит. Зачем, в самом деле, портить ему настроение? Ведь он не виноват в том, что…
– Я тебе позвоню, сразу как долетим.
Ну вот. Осталась только таможня. А потом возвращаться в квартиру, в которой… И жить без него.
– У нас есть еще пара минут. Хочешь, выйдем на улицу?
– На улицу? – Нет, улица совершенно не запланирована. Что там делать, на улице? Даже реплик для улицы не предусмотрено. Что он станет там говорить? Разве что повторять на все лады: «Я тебе позвоню, сразу как долетим».
– Нет, там, наверное, холодно.
– Холодно? – Кирилл засмеялся. – Ну что ты! Совсем не холодно. День сегодня прекрасный. У нас, конечно, не Одесса, но все-таки тоже свое понятие погода имеет – май как-никак.
– Ну. – Аня угрюмо кивнула и насмешливо посмотрела на мужа. – Майский день, именины сердца.
– Да можем и не ходить, я же не настаиваю. Давай тогда где-нибудь сядем. Пойдем вон туда, там места свободные и уголок почти укромный.
– Пойдем. – Аня пожала плечами.
Они прошли сквозь зал в закуток под лестницей. Сели и долго молчали – говорить действительно было не о чем. Кирилл видел, что Аня расстроена и еле сдерживает слезы, но не знал, как к ней подступиться. Утешать? Совершенно бессмысленно, и тогда уж точно слезы хлынут. Разговаривать о чем-то абстрактном? Еще глупее.
Аню молчание ужасно нервировало, и она судорожно придумывала тему, но как только тема – безобидная для обеих сторон, нейтральная и в то же время ненарочитая – была найдена, она поняла, что не сможет выговорить ни слова – сразу расплачется. Нет, не расплачется, разрыдается, развоется на весь аэропорт.
Наконец объявили посадку. Кирилл вскочил. «Радостно вскочил, – подумала Аня. – Ну понятно, это прощание его окончательно достало». Они двинулись к таможне. Здесь уже успела образоваться очередь. Значит, еще минут двадцать молчания в ожидании освобождения. То-то Кирилл изведется.
Они встали в самый конец. Кирилл тяжело вздохнул.
Так и есть, так и есть. Но ничего, дорогой, скоро избавишься.
– Ну, Анют, моя очередь. Я тебе позвоню, обязательно. Как сядем, позвоню. И потом еще как-нибудь. Не грусти ты так, пожалуйста, не расстраивайся. – Он обнял ее порывисто («Притворился, конечно, притворился, что порывисто, все давно запланировано, даже эта порывистость запланирована»), крепко-крепко прижал к себе (ну да, ну да, все по сценарию) и как-то то ли всхлипнул, то ли хрюкнул в ухо: – До свидания, маленькая.
Сзади толкали, напирала очередь – всем осточертело прощание.
– Я позвоню тебе, обязательно. – Очередь затолкала Кирилла в стеклянные двери таможни. Обернуться и помахать ему не дали – сбив в сценарии, непредусмотренный сбив.
Вот и все. Его больше не видно.
Аня повернулась и медленно пошла к выходу. Она обещала Кириллу посмотреть, как взлетит самолет. Но ничего она смотреть не будет, пусть взлетает без нее.
Сбоку у крыльца столпились машины такси. Аня направилась к ним, забыв, что хотела назад возвращаться на автобусе. Вспомнила только тогда, когда они уже отъехали от аэропорта. Теперь останавливаться и пересаживаться поздно – как сказать об этом водителю? Неудобно. Ну да и черт с ним, поедет на такси.
Водитель, к счастью, попался неразговорчивый, ни о чем ее не расспрашивал, ничего не рассказывал, просто молча вез. К дому, в котором ей предстоит жить три недели в кошмаре и ужасе, к дому, в котором, вероятнее всего, ей предстоит умереть.
Позвонить, что ли, Ирине? Попросить ее вместе пожить? Нет, неудобно просить. Она и так рассердилась, что поверила в ее детский бред, выдумки недозрелого ребенка. А может, она права? Это и есть просто бред? Сон наяву, нездоровое воображение?
Вот сейчас и проверим.
Аня вышла из машины и решительно направилась к своему подъезду. Вбежала на четвертый, страшный этаж – дверь «старухиной» квартиры, конечно же, оказалась закрытой, и на звонки никто не отвечал. Все правильно, так и должно быть: строители работают после обеда, еще не пришли, и нет никакой старухи. Бред, бред, нужно просто взять себя в руки и перестать безумствовать.
Постояв еще немного у двери, она поднялась к себе, достала ключ (просто ключ, просто ключ, нечего выдумывать всякие ужасы), открыла и вошла в квартиру (просто квартиру, их новую, самую лучшую на свете квартиру).
Ну вот и вошла ведь, и ничего не случилось.
И ничего не случится.
Надо чем-нибудь заняться. Двигаться, двигаться, не сидеть на месте, прислушиваясь и выжидая, а что-нибудь делать.
Что?
Неубранный стол (три стола, сдвинутых вместе) в гостиной с остатками праздника – вот и дело. Если не очень торопиться, можно растянуть уборку часа на два, одной грязной посуды сколько, а потом еще столы унести – один на кухню, другой в библиотеку, медленно толкать их перед собой, делая вид, что они никак не сдвигаются с места, ужасно тяжелые, цельное дерево, натуральное.
И книги расставить. Именно так, как любит Кирилл – по авторам и по периодам. Завести картотеку – осуществить его давнюю мечту. На это вообще уйдет часов шесть. А если еще время от времени устраивать небольшие перерывы, то и на весь день хватит.
Аня переоделась и принялась за уборку.
Она долго возилась с посудой, выстирала скатерти, пропылесосила пол в гостиной. А когда закончила разбирать книги, почувствовала, что просто валится с ног – от усталости и голода.
Вот и прекрасно. Еще одно дело нашлось – готовить обед. Конечно, можно было ничего не готовить, еды от вчерашнего новоселья осталось много. Но обед – это выход: не сидеть, выжидая, а двигаться, заполнять время делом, заполнять тишину звуками.
Когда Аня уселась за стол, оказалось, что приготовила она не обед, а ужин, наступил уже вечер. Совершенно незаметно прошли восемь часов, работа их проглотила. Вот и нужно заполнить дни до отказа работой, и тогда три недели не станут кошмаром, и для старухи не останется места.
Только где ее взять, работу? Сегодня нашлась, а завтра что делать? Не потолки же белить и не обои отдирать и снова приклеивать.
Год назад проблемы бы такой не возникло, у нее было дело, и не выдуманное, а вполне определенное. Это из-за Кирилла она перестала рисовать, потому что он, как и его мама, считает, что малевать акварельки – не более чем детская забава, вот, например, маслом портреты писать – это да, это занятие взрослое, это работа, и профессия художника – такого вот художника-портретиста – почти и не хуже профессии журналиста. А акварельки…
Если бы Кирилл на ней тогда не женился, может быть, она и стала бы художницей, настоящей художницей.
Глупости! Никем бы она не стала, чего уж себя-то обманывать.
А она и не обманывает, просто мечтает.
Надо завтра же пойти и купить красок и кистей и всего остального и возобновить свои художественные экзерсисы. Три недели рисовать и мечтать – чем плохое занятие, для того чтобы заполнить дни?
Рисовать и мечтать. Отличная мысль. Кирилл еще до своей Америки долететь не успел, а она уже придумала ему замену. Так похожую на измену. Рисовать и мечтать о том, кем могла бы она быть без Кирилла. Чтобы смочь без Кирилла прожить. Три недели.
Жаль, что нельзя краски купить сегодня и сегодня же начать. Слишком поздно, все магазины такого рода закрыты.
Ну и ладно. Сегодня можно и отдохнуть. Главное – она успокоилась. Можно посмотреть телевизор, а потом почитать в постели и тихонько отойти ко сну. Ночь – самое простое, самое легкое время в ожидании. Телевизор, книга, ночь – вот и сутки пройдут, три недели сократятся на сутки и уже перестанут быть тремя неделями.
Да! Еще Кирилл должен позвонить, рассказать, что приземлился.
Шестнадцать телевизионных каналов откликнулись невообразимой дребеденью. Только один дал нечто более-менее сносное – начало «Соляриса». К Тарковскому Аня относилась прохладно, еще прохладнее к Лему, но все же это было лучше, чем всякие «призраки Чарли» и прочие «хорошие-плохие парни».
К концу первой серии «Соляриса» зазвонил телефон. Похоже, Кирилл уже приземлился и теперь спешит сообщить ей об этом, а заодно и утешить, представив, наверное, что без него она вся слезами изошла, одежды с горя в клочья разорвала, бретельку от лифчика дорывает. А она-то о нем и думать забыла, не позвонил бы, так и не вспомнила.
Аня сняла трубку и весело проговорила:
– Да, я вас слушаю. – Пусть знает, что ей и без него неплохо.
– Привет, Анечка. А это я, твой американский муж, – начал Кирилл тоже весело.
– Я так и поняла. Как летелось?
– Ужасно! Терпеть не могу самолеты. Высосал пачку «Попутчика», во рту мерзко, а толку все равно никакого.
– Сочувствую.
– Спасибо. Как ты там без меня, Анют? Успела соскучиться?
– Ну что ты! Прошло-то всего ничего. – Аня засмеялась.
– Что поделываешь? – Веселья в его голосе поубавилось.
– Телевизор смотрю. Кстати, ты меня отвлек на самом интересном месте.
– Да? Ну извини. – Голос Кирилла стал совсем обиженным. – Я обещал тебе позвонить, как приземлимся, вот и звоню. Думал, ты обрадуешься.
– Я обрадовалась. Спасибо, что позвонил, – проговорила Аня как можно суше и официальней.
– Здесь очень тепло, настоящее лето, – сказал Кирилл совсем уже потухшим голосом.
– А у нас, кажется, снова дождь собирается.
Больше сказать было нечего: Кирилл, наверное, приготовился ее утешать, а утешения никакого и не понадобилось.
– Ну ладно, – он совсем загрустил, – перезвоню через неделю. Нет, через полторы-две. Дорого, знаешь ли, звонки из Америки обходятся. Пока.
Да, с весельем и равнодушием она, кажется, переборщила.
Ничего, ему только на пользу. Пусть немного помучается.
Аня вернулась к телевизору, досмотрела «Солярис», поблуждала по каналам в поисках лучшего, но лучшего не нашла. Выпила чаю, покурила, приняла ванну. Вот уже и двенадцать. День прошел. Без Кирилла, но все равно прошел. Можно, значит, жить и без Кирилла.
Кровать оказалась непомерно широкой, неудобно широкой, безнадежно широкой – настоящий полигон одинокого сна, а вероятней всего – бессонницы. Жить без Кирилла возможно, сегодня она убедилась. Но вот можно ли спать без Кирилла?
Можно, можно. Привыкнет. Как знать, не привыкнет ли так, что когда он вернется, то станет мешать ей на этой кровати, на ее привычно одинокой кровати?
Аня зажгла бра в изголовье постели, выключила верхний свет и легла, захватив с собой книгу. «Защита Лужина», любимый «Лужин». Она его потеряла на той, старой квартире – из четырехтомника пропал почему-то именно этот том, – а сегодня, когда разбирала книги, он вдруг так счастливо нашелся. Как специально, чтобы утешить.
На весь срок одиночного заключения его, конечно, не хватит, но если весь день заполнять акварелями, а к «Лужину» возвращаться только по ночам и читать медленно-медленно, то между первой любимой фразой: «Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным» и последней любимой фразой: «Но никакого Александра Ивановича не было» – может пройти и неделя.
Нет, он просто притаился, кошмар. За спинкой кровати, в складке одеяла. Никуда он не исчез, просто притаился. И стоило только выключить свет, как страх сразу выполз из своего укрытия.
Тишина тут же наполнилась подозрительными шорохами. Темнота обрела живую осязаемость. Воздух сделался липким и влажным.
Как легкомысленно она поступила, не уговорив, не уломав Кирилла остаться. Да она должна была вцепиться в полу его пиджака руками и ногами и не отпускать ни в какую Америку. Или заболеть скоротечной чахоткой и срочно начать угасать на его глазах. Она совершенно не рассчитала своих сил – с этим сроком ей в одиночку не справиться. Ей ни за что не пережить эту ночь, даже и думать нечего. Ей не прожить эти три бесконечные недели, ни за что не прожить. Как глупо и самонадеянно было на это рассчитывать. И даже Ирине не позвонить, не попросить пожить у нее, пока не приедет Кирилл. Акварельками хотела спастись, «Лужиным» хотела спастись. Дура, дура. А теперь звонить Ирине уже поздно, не станешь же срывать человека среди ночи. И ехать к ней тоже поздно. А больше ничего предпринять невозможно.
Аня включила бра, но страх не прошел. Теперь его этим слабеньким хрустальным светом не спугнешь, теперь потребуются какие-то совершенно определенные меры. Ирина, например. А лучше Кирилл.
А еще можно встать, пройти на кухню, выпить чего-нибудь. В аптечке есть успокоительные таблетки, в холодильнике остался коньяк – Кирилл, когда нервничал, всегда выпивал рюмку коньяка, и ему становилось легче. Во всяком случае, это реальнее, чем вызывать среди ночи Ирину. Но…
Это так же нереально. До кухни не дойти, потому что…
Да и бессмысленно. Разве можно какими-то таблетками или коньяком прогнать страх, живое, сильное, разумное существо, заполнившее собой всю комнату, всю квартиру, в которой…
Эта девушка, Наташечка, она здесь, так и старуха говорила. Это ее квартира, она бродит по комнатам, своим комнатам, оттого и шорохи, оттого и страх такой живой, такой осязаемый. Наташечка ее заберет, ей без подружки скучно…
Бред, бред! Ну можно ли верить бреду сумасшедшей старухи? Так и самой сойти с ума недолго.
Нужно встать и включить верхний свет и дойти до прихожей. Да, ближе всего прихожая. Позвонить Ирине, она, наверное, еще не спит. Просто поговорить, услышать человеческий голос. А потом все же добраться до кухни – после звонка это станет возможным, – выпить чего-нибудь успокоительного и лечь спать.
Страшнее всего лежать, распластавшись на этой кровати. Надо хотя бы сесть. И завернуться в одеяло. Потому что, когда лежишь вот так, не видно двери, а это дает Наташечке преимущество – она может подкрасться незаметно. Нужно сесть и смотреть на дверь. Как только она начнет открываться…
Что сможет она сделать, если дверь начнет открываться? Закричать дурным голосом? Грохнуться в обморок? Ни то, ни другое спасения не принесет.
Может быть, когда-то так же чувствовала себя Наташечка, так же боялась, так же сидела, завернувшись в одеяло и уставившись на дверь. Убили ее ночью, это очевидно, ночь – самое подходящее для убийства время.
Нет, ночью ее убить не могли, она ведь жила не одна, были еще какие-то Семеновы, родители, занимавшие весь верхний этаж.
В ту ночь их не оказалось дома, ушли в гости, уехали в Америку, оставили ее одну. А она очень боялась. Сидела, завернувшись в одеяло, и смотрела на дверь. А потом… Что же произошло потом? Никогда, никогда не узнать. Может, ей надоело бояться и ждать кошмара и она решила наконец встать, пойти на кухню, выпить чего-нибудь успокоительного. И встала. И пошла.
Убийца поджидал ее там.
Бред, бред, глупый бред! Не было никакого убийцы. И никакой Наташечки тоже не было. Не было и нет. А есть лишь глупая, сумасшедшая старуха и глупая, сумасшедшая девочка Аня.
Нет, и старухи тоже не было. Кирилл тогда над ней посмеялся и правильно сделал. Ведь если бы старуха могла быть реальной, Кирилл не стал смеяться, он тоже бы забеспокоился.
И не было того, с бледным лицом, в черном костюме, замаскировавшего нож под зонтик.
Все это – бред и только, сумасшествие, самое настоящее сумасшествие. И если она и дальше будет продолжать в том же роде, свихнется окончательно.
Нужно взять себя в руки и успокоиться. Нужно пережить эту ночь, одну только эту ночь. А завтра попросить Ирину пожить пока с ней. А сейчас успокоиться.
Да все же нормально. Вот сколько сидит, а дверь даже не шелохнулась.
Ну? Посидела, убедилась, что все нормально? Можно и ложиться. Если не спать по ночам, то и три недели пойдут медленнее, на целые ночи увеличатся, на двадцать одну ночь.
Аня легла, так, как сидела, завернувшись в одеяло и поджав под себя ноги. Успокоиться она до конца не успокоилась, но все же ей кое-как удалось уснуть.
Да, вероятно, Аня все же заснула, иначе каким бы образом она оказалась на балу у императрицы в начале восемнадцатого века?
Играла музыка, странная, какая-то невыраженная, серая мелодия, полностью лишенная ритма. Бледный, призрачный свет струился откуда-то сверху, из неясного источника. Народу в зале было много, но почему-то пока никто не танцевал. А впрочем, можно ли танцевать под такую невыраженную, без ритма музыку? Все как будто чего-то ждали: то ли изменения в музыкальной программе, то ли появления какого-то важного лица, без которого начать бал невозможно.
Аня вдруг заметила, что стоит посреди зала, на самом виду, и ужасно смутилась. Не в ее интересах привлекать всеобщее внимание: она и одета не так, и вести себя соответствующим образом не умеет. Забиться бы в какой-нибудь укромный уголок. Да хотя бы вон в тот, под аэропортовской лестницей, где когда-то они сидели с Кириллом.
Нет, там уже занято, расположилась компания в черных траурных одеждах, еще более неуместных, чем ее наряд. Эти тоже, видно, решили стушеваться и не привлекать к себе внимания.
Но куда же ей все-таки спрятаться? Сейчас ее заметят, и что тогда? Прогонят за несоблюдение дворцового этикета или выставят на посмешище?
– Вы оказали мне великую честь своим посещением, – раздался вдруг голос над ее ухом.
Аня вздрогнула и обернулась.
Императрица Анна смотрела на нее и ласково улыбалась.
Ну вот, добилась, привлекла внимание, да еще самой опасной для нее особы. Как вести себя с ней? Нужно что-то ответить, но как, какими словами?
– Я пригласила вас, – продолжала императрица, не дождавшись ответа, – для того, чтобы вы свершили суд над отступниками. Теперь их судьба всецело в ваших руках. Вон сидят они на скамье подсудимых. – Анна кивнула в сторону траурной компании. – Вглядитесь внимательно в их лица. – Аня попыталась вглядеться, но ничего разобрать не смогла: только смутные серо-розовые овалы. Видимо, что-то случилось со зрением, или во всем виноват бледный, призрачный свет? – Это семейство Семеновых. – Императрица сделала многозначительную паузу, а затем заговорила опять: – Их дочь совершила страшное преступление. Вина ее велика, и искупить ее невозможно. Не только передо мной, но и перед всей Российской империей. Я приказала ее казнить. А судьбу ее родственников должны решить вы.
– Так это вы убили Наташечку?
– Не убила. – Анна высокомерно подняла подбородок. – Приказала казнить. Тело ее вы увидите позже. В наказание за ее злодейство я не стала предавать его земле.
– Но в чем же состоит ее вина?
– Как? Разве вы не знаете?
– Нет. – Аня пожала плечами.
– Наташечка Семенова – великая художница. Вы и этого не знали?
– Не знала.
– Странно. Оценив ее дар, я отправила Семенову в Италию, совершенствовать мастерство. И чем же она мне отплатила? На площади перед собором Святого Петра она станцевала французский танец буррэ, причем не придворный, а народный, в размере три восьмых. И с тех пор никто в мире больше не признает в ней художницу, ее провозгласили великой танцовщицей. А мне не требуются танцовщики, мне нужны художники. Как только она вернулась из Италии, я велела ее казнить. Вот не знаю теперь, казнить ли и остальных Семеновых. Я в большом затруднении, разрешить которое в состоянии только вы, моя тезка и соотечественница.
– Простите, Анна Ивановна, но я не вправе решать такие вопросы. У меня и юридического образования нет, только художественный лицей.
– Художественный лицей? – Императрица оживилась. – Что же вы сразу не сказали? Но ведь это же просто замечательно! Вы и замените отступницу Наташечку, вы займете ее место. Хорошо, судьбу Семеновых можете не решать, на роль судьи я найду другого человека. В судьях недостатка нет, это с художниками проблема. А в знак признательности и как первый аванс за будущую работу я приглашаю вас, моя тезка Анна, на танец. Маэстро, громче музыку!
Невыраженная, без ритма музыка зазвучала оглушительно громко. Императрица обняла Аню за талию и закружила в унылом, без ритма танце.
– Нет! – Аня оттолкнула Анну Ивановну. – Я никогда не буду у вас работать. Вы убийца, убийца, убийца! Вы убили Наташечку.
– Я велела…
– Нет, убили, убили. Покажите мне ее тело!
– К чему торопиться? Успеется.
– Нет, не успеется. Я должна ее видеть!
– Ну что ж. – Анна махнула рукой.
Музыка смолкла, приглашенных на бал заволокла дымка, и они растаяли в воздухе, словно призраки. Зал уменьшился в размерах…
Да нет, это же не зал, это их гостиная. Странно, ведь только начало восемнадцатого века, тридцать первый год восемнадцатого, дом их еще не успели построить, откуда же взялась гостиная? И куда подевалась императрица?
А может, и не было ничего, все это ей только померещилось? Как старуха, как ночной визитер-убийца?
Но свет, бледный, призрачный свет струится. Откуда он струится?
Оттуда, из того угла, за креслом, повернутым к ней спинкой.
Так вот куда спряталась Наташечка. Конечно, это она сидит в кресле, великая преступница, великая художница и истинная хозяйка квартиры, наказанная императрицей. Вот она слегка шевельнулась, меняя позу, видно, устав сидеть в одном положении.
Аня подошла совсем близко и заглянула за спинку. Девушка в шелковом платье, когда-то белом, а теперь сплошь покрытом бурыми пятнами, полулежала в кресле, низко свесив голову. Светлые кудрявые волосы закрывали ее лицо. Из груди торчала, как рукоятка ножа, ручка черного зонтика. На полу, у ног девушки, горела свеча.
Аня протянула руку, чтобы отвести волосы, увидеть лицо и проверить, так ли она похожа на нее, как уверяла старуха. Но лица не оказалось, и… и ничего не оказалось – рука свободно, не встречая препятствий, прошла сквозь голову Наташечки.
Да она просто призрак! Ее нет. Нет лица, нет тела, и ее окровавленного шелкового платья тоже нет. Она просто призрак, как те, что здесь танцевали, как и императрица Анна, как старуха, как тот, в черном костюме и с зонтиком вместо ножа. Их не нужно бояться.
Нужно просто протянуть руку и убедиться, что их нет, каждого в отдельности и всех вместе, нужно просто выкрикнуть как заклинание что-нибудь вроде «Призрак, сгинь!», нужно просто проснуться.
Последнее выполнить труднее всего, но сейчас это самое важное. Проснуться, поднатужиться и выскочить из сна, как из омута. Проснуться, сосредоточиться, напрячь все свои силы и… Вот так выпрямиться, опереться руками о спинку кресла, на котором покоится призрак, – и проснуться.
Но спинка ускользает, и пол ускользает, и выпрямиться невозможно, и значит…
Да нет же, вот она и проснулась.
Аня лежала в той же неудобной позе, в которой заснула, завернутая в одеяло, с неловко поджатыми ногами, словно сидела лежа. В комнате было довольно светло – бра она не выключила. А за окном все еще продолжалась ночь.
Аня посмотрела на будильник, стоящий рядом, на тумбочке, – половина третьего, до утра еще далеко. Надо бы постараться снова заснуть.
Но теперь заснуть будет сложно и… И лучше уж совсем не засыпать, а то опять приснится такой вот кошмар.
Никогда ей раньше не снились кошмары, такие яркие, такие осязаемые кошмары. Неужели она действительно сходит с ума?
Во всем виновата эта проклятая старуха. Это она ее довела. А Кирилл взял и уехал, бросил ее на растерзание старухи.
Нет, никакой старухи не было, если бы она могла быть, Кирилл бы не уехал. Просто старуха – начало ее, Аниного, безумия.
Тем более нужно успокоиться и уснуть. Просто уснуть и ни о чем не думать.
Аня перевернулась на спину и принялась считать про себя. На четвертой тысяче она наконец начала задремывать. И тут раздался звонок.
Она не сразу поняла, откуда он: из сна, из телефона?
Звонок повторился – одинокий, короткий звонок в дверь.
Кто мог прийти к ней в такое время? Ошиблись квартирой?
Нет, это пришел убийца.
Полтретьего ночи – самое время ему прийти.
Но неужели он думает, что она ему откроет? Ни за что, ни за что не откроет!
Но так просто он не уйдет. Он пришел убить и убьет. У него, конечно, есть ключ. Тот, что лежит у нее в кармане куртки, – его ключ.
Нет, он лежит в кармане ее куртки. Значит, у него другой ключ.
Снова звонок и легкий, какой-то скребущийся стук в дверь. Он просит впустить. Чтобы убить. Просит впустить, значит, сам открыть не может?
Надо вот что сделать: пойти посмотреть в глазок, и если это он, выбежать на балкон и закричать, позвать на помощь.
Потому что так просто он не отступится: если нет ключа, откроет какой-нибудь отмычкой. Отмычка-то у него точно есть. Ведь не может же он рассчитывать, что ему откроют добровольно.
Вылезать из постели, подходить к двери страшно. Но… он так не отступится. Когда он начнет входить в квартиру, звать на помощь будет поздно. Раз он пришел, значит, знает, что она дома, и дома одна.
Аня встала, прокралась в прихожую, включила свет, осторожно заглянула в глазок – на площадке стояла старуха.
Она и есть убийца, вот оно что!
Но зачем тогда ей нужно было предупреждать об убийстве? Застать врасплох – тактика убийцы, а совсем не предупреждать свою жертву, ведь тогда убийство может сорваться.
Нет, старуха – просто старуха. Открывать ей не стоит, но…
– Открой, дочка, скорее. Я знаю, что ты за дверью. Не бойся, это всего лишь я.
Открыть? Старуха – просто старуха, убийцей она быть не может. Да к тому же ей лет восемьдесят, не меньше, на нее плюнь – развалится, призрак в черной одежде, то ли траурной, то ли какой-то монашеской.
Призрак! Да она просто призрак. На четвертом этаже никто не живет, откуда тогда взялась старуха? Нет ее, просто призрак. Если протянуть руку – рука не найдет опоры, пройдет сквозь старуху.
Надо открыть и проверить.
Нельзя открывать!
Но как же тогда проверить?
– Открой, дочечка!
Аня открыла дверь, старуха шагнула в квартиру.
– Я ждала, ждала тебя, а ты не идешь, – заговорила она, как только вошла. – Чай купила английский, с бергамотом. Ты любишь с бергамотом?
– Я… С бергамотом?
– Не любишь? А я люблю. Но есть и простой. И апельсиновое варенье. Я ждала, думала по-соседски придешь. Муж-то твой уехал? Ты одна, я одна, посидели бы вместе.
– Господи! Где посидели бы?
– Где? У меня. Чайку бы попили: я с бергамотом, ну а ты, если не любишь, простой.
– Но ведь там… там строители, и никто не живет, на четвертом.
– Ну как никто не живет? Там живу я.
– Мне говорили… я, наверное, что-то перепутала… Или они перепутали. – Протянуть руку, и все станет ясно. Старуха – призрак.
– Я принесла тебе фотографию, ты просила.
– Какую фотографию? Я ничего не просила!
– Ну как же? Наташечкину фотографию. Ты хотела посмотреть на нее. Вот, возьми. – Старуха протянула Ане желтый, потрескавшийся снимок. – Карточка старая, но разобрать можно. Видишь, это Наташечка, за год до смерти, ей тут семнадцать.
Аня в испуге уставилась на фотографию, такую старую, истрепанную и мутную, словно она была ровесницей дома. На снимке была заснята молоденькая девочка, на вид не больше шестнадцати, довольно красивое, но пустоватое, совершенно без затей личико, светлые, завитые по старой моде волосы, собранные в какую-то причудливую прическу. Чем-то она действительно напоминала Аню: то ли разрезом глаз, то ли формой носа, то ли… Трудно сказать, в чем именно состояло сходство.
Фотография поразила ее. Поразило то, что абстрактное убийство абстрактной девушки принимало такую конкретную, такую определенную форму – зрительный образ. Теперь легко можно было представить ее живой, вообразить, как она ходила, как одевалась, что любила и чего не любила, чем занималась, о чем думала, когда оставалась одна. Тогда она осталась одна в пустой квартире, когда пришел убийца.
– Пусть карточка пока побудет у тебя, я потом за ней зайду. Или ты занесешь. Я всегда дома.
– Я не…
– Да ничего, ничего, мне не к спеху, оставь. Вот и повод будет зайти. Ну, спокойной ночи. – Старуха отступила к двери. – Я ведь только за этим пришла. До свидания. – Щелкнул выключатель, погас свет. За старухой захлопнулась дверь.
Аня осталась в прихожей, в кромешной темноте. Ею овладел такой ужас, что некоторое время она просто не могла сдвинуться с места.
Зачем, зачем старуха выключила свет? Зачем она приходила? Зачем всучила ей эту фотографию?
Нужно включить свет, и тогда не будет так страшно. Нужно включить…
Ну где он, этот проклятый выключатель?
В панике Аня заметалась по прихожей и судорожно зашарила по стенам, пытаясь найти выключатель. Он почему-то никак не находился. Совершенно потеряв ориентацию в темноте, в новой квартире, она не могла сообразить, в какой стороне находится входная дверь. Выключатель там, старуха, когда уходила, щелкнула им и… Да, она точно вспомнила, что выключатель рядом с дверью.
Выключатель так и не нашелся, но зато Аня нащупала другую дверь, толкнула ее – и оказалась в спальне. Здесь горел светильник, и это ее немного успокоило.
«Все, спасена, – промелькнуло у нее в голове. – Если только старуха действительно ушла, а не спряталась где-нибудь, например под кроватью. Но если так, то тогда… Тогда спасения не будет».
Привалившись спиной к двери, Аня немного отдышалась от своего сумасшедшего бега по прихожей и, наконец решившись, заглянула под кровать, приподняв сползшее одеяло за кончик.
Старухи там не было.
Тогда, осмелев еще, она распахнула дверцы шкафа – никого.
Больше прятаться негде, старуха ушла, слава богу.
Вот только зачем она приходила? И приходила ли вообще? Или…
Приходила, конечно, приходила. И теперь у нее есть доказательства, материальные доказательства материальности старухи – фотография. Где она, кстати? Осталась в прихожей, где-то там, на полу или на тумбочке. Фотография реальная, значит, и старуха реальна. А приходила она затем, чтобы ее напугать. Вся цель ее появлений именно в этом. И того, с зонтиком, наверняка послала она – возможно, он ее внук или поздний-поздний ребенок.
Да они ведь похожи! Оба в черном, с бледными, предсмертными лицами и сумасшедшими глазами. Может, он и убийца, а она… Его сообщница? Они действуют в паре?
Странный способ убийства. Зачем запугивать жертву, прежде чем ее убить? Вид извращения?
Но хорошо уже то, что они реальны. И улика их реальности – фотография – у нее на руках. Нужно завтра же обратиться в милицию. Если они обычные, реальные преступники, милиция обязана вмешаться. Пусть проверят квартиру на четвертом этаже и их арестуют.
Может, сейчас и позвонить?
Нет, лучше дождаться утра. А сейчас успокоиться и лечь спать. На сегодняшнюю ночь больше нет никакой опасности – старуха ушла и вряд ли вернется.
Успокоиться и лечь. Включить верхний свет, открыть дверь – тогда отыщется выключатель в прихожей. Добраться до кухни, выпить таблетку. Нет, лучше коньяку, Кирилл всегда снимал напряжение коньяком. И все-таки лечь. И уснуть. А завтра позвонить в милицию, позвонить Ирине, да, в конце концов, можно и Раисе Михайловне позвонить.
…До кухни она добралась, и это была победа, это было доказательство того, что с ума она не сошла, может рассуждать и действовать здраво. Коньяк помог быстро, страх совершенно пропал. Аня вытащила из пачки сигарету и закурила.
Да чего она вообще так испугалась какой-то старухи? В высшей степени легкомысленно, конечно, было открывать среди ночи дверь – за спиной старухи мог стоять убийца (ее сын или внук), реальная опасность, но бояться самой этой старой, дряхлой, выжившей из ума женщины нет никакой причины.
И все же хорошо, что старуха пришла и она ее впустила. Теперь-то она точно знает, что с ума не сошла.
Проснулась Аня около двенадцати. Квартира утренняя, в отличие от квартиры ночной, показалась ей милой и безобидной. Вот только в гостиную заходить было жутковато. Но туда можно и не заходить, вполне она обойдется двумя комнатами – спальней и библиотекой. Или…
Нет, с сумасшествием покончено. Глупости это все. Аня решительно толкнула застекленную дверь, обошла гостиную, даже специально, чтобы разогнать страх, посидела в кресле, в котором… Да в самом обычном кресле, в котором ничего, ничего. Дурные сны нужно забывать как можно скорее.
Но старуха-то дурным сном не была.
Да, старуха не была и оставила материальные следы своего пребывания. Она не сон, не сумасшедший бред, не привидение, она – самая обычная преступница. А значит, нужно просто позвонить в милицию, заявить на нее, ну или как там это называется?!
Только как позвонить? Набрать 02? По 02 звонят, когда на лестничной площадке драка, когда ломятся к тебе в квартиру, когда ты приходишь домой и обнаруживаешь, что все, что нажито непосильным трудом… три магнитофона, три кожаные куртки…
Нет, это не тот случай, 02, наверное, не годится.
Позвонить Ирине и узнать, что делать? Она сейчас на работе. Сегодня газетный день, ужасная запарка. Объяснять ей все это по телефону долго и нудно! Она все равно ничего не поймет, попросит подождать до вечера.
До вечера ждать нельзя. Потому что когда наступит вечер…
Если бы здесь был Кирилл, он бы быстро решил проблему.
Кирилл! Он же недавно, всего недели две назад, встречался с каким-то следователем. Еще статью потом написал. «Превращение в зверя». Громкое было дело и… жуткое дело. Муж в течение трех часов забивал свою жену, а в соседней комнате находились их дети, пятеро детей. Он придвинул шкаф, чтобы они не могли войти… И никто, никто из соседей не вмешался. Муж потом сам вызвал милицию, когда ее убил, сам на себя заявил.
У Кирилла наверняка остался телефон следователя, который вел дело. Надо с ним встретиться и все ему рассказать про старуху. И фотографию ему отдать.
Или это тоже не тот случай?
Ну, во всяком случае, лучше встретиться со следователем, чем звонить по 02. Тем более Кирилл говорил, что мужик он нормальный, человек, в отличие от… от очень многих ему подобных.
Найти бы только его телефон. Как же звали этого следователя?
Булатович. Ну да, Алексей Федорович Булатович.
… Телефон отыскался довольно быстро – в еженедельнике Кирилла (почему-то он не взял его с собой, наверное, забыл). Он был записан черным маркером и подчеркнут двумя жирными линиями.
Аня набрала номер и тут вдруг поняла, что совершенно не готова к разговору. Она хотела уже положить трубку, но ей ответили:
– Майор Булатович слушает.
Грубоватый, прокуренный голос следователя испугал ее, и она окончательно растерялась.
– Я… Вы недавно встречались с моим мужем, Кириллом Соболевым. Я его жена…
– Ну, ясное дело, что жена, если он ваш муж. – Булатович засмеялся. Смех его тоже был грубым и прокуренным.
– Вы помните Кирилла?
– Это журналист?
– Он главный редактор «Криминального города».
– Как же, помню.
– Ну вот, а я его жена.
– Очень приятно. – Следователь опять почему-то засмеялся.
– Мне нужно с вами встретиться.
– Вы тоже журналистка?
– Я… нет. Я по другому… У меня… Мне угрожают. То есть не угрожают, а… Понимаете, Кирилла, моего мужа, нет сейчас в городе, он улетел в Америку.
– Да? И кто вам угрожает?
– Я не совсем верно выразилась. Это старуха, она живет на четвертом этаже, а, видите ли, там никто не живет, то есть не должен жить. И вот она… Вчера она встретила меня в подъезде, а сегодня ночью…
– Подождите, я ничего не понимаю.
– Она выглядит как сумасшедшая, эта старуха. Я сначала так и подумала, но сегодня ночью поняла, что у нее какой-то преступный замысел.
– Преступный замысел? Так она вам угрожала или нет?
– Она пугает меня. И… Я даже подумала, что схожу с ума, а сегодня ночью… Теперь у меня есть доказательства, что я не схожу с ума, что она материальна. Фотография, она принесла мне фотографию.
– Какую фотографию? – Голос Булатовича стал еще грубее и прокуреннее, он просто рычал, чувствовалось, что терпение у следователя кончается.
– Убитой, – выдавила из себя Аня. Нет, нужно прекращать этот разговор, ни к чему он не приведет. И Кирилл, когда приедет, на нее рассердится, что она со своими глупостями в милицию полезла, опозорила его перед людьми.
– Давайте сделаем так. – Булатович немного подумал. – Подъезжайте ко мне ровно к трем, сможете?
– Да, конечно.
– Где наше отделение, знаете?
– Нет.
– Челюскинцев, 26. Это в центре.
– Да, знаю, я сама живу в центре, то есть мы недавно сюда переехали. Я найду.
– Кабинет 38. Все, до встречи.
Ну вот, самое сложное сделано – со следователем она договорилась. Теперь нужно найти фотографию и подготовиться к встрече. По телефону она ничего толком не смогла объяснить, потому что не подготовилась. А если четко сформулировать мысли, продумать, как построить разговор, даже на бумажку записать (так всегда делал Кирилл), да еще представить в качестве вещественного доказательства фотографию, то тогда следователь поймет, что дело серьезное, и обязательно поможет.
Но в первую очередь надо найти фотографию. И, кстати, рассмотреть ее в спокойном состоянии. Карточка должна быть где-то здесь, в прихожей. Она держала ее в руке, когда старуха уходила и зачем-то выключила свет. Или уже не держала, а положила… Куда она могла ее положить?
Ни на тумбочке, ни на столике возле телефона, ни на полу фотографии не оказалось.
Может, она случайно занесла ее в спальню? Ночью, когда погас свет, соображала она плохо, вполне могла занести и выронить.
Но и в спальне фотографии не было. Ее нигде не было.
Тогда Аня принялась судорожно обыскивать всю квартиру, даже в гостиной и библиотеке перевернула все вверх дном, хотя точно помнила, что вчера ночью туда не заходила, и потому фотографии там просто быть не могло. Бесполезные поиски – чертова фотография бесследно исчезла.
Но ведь она была, была.
Аня вернулась в прихожую и снова принялась искать.
Ну вот здесь она стояла, когда старуха всучила ей эту проклятую фотографию. Может быть, повернулась вот так, ближе к свету, рассматривая девушку, так неприятно похожую на нее, непроизвольно повернулась. А потом? Что было потом?
Потом старуха выключила свет и ушла.
Может, она выронила фотографию, когда металась по прихожей? Ну так и валялась бы она где-нибудь на полу, а ее нет. Значит…
Значит, ее не было.
И старухи не было, не приходила к ней никакая старуха.
Но ведь она же помнит, прекрасно помнит…
Сон про девушку-призрак она тоже прекрасно помнит. А старуха была лишь продолжением сна, сон наяву, больной сон, бред сумасшедшей.
И в милицию, значит, идти не с чем. Никакая милиция тут не поможет, скорее уж психиатр. Формулируй – не формулируй мысли, они так и останутся мыслями сумасшедшей.
Что же делать теперь?
Успокоиться нужно, взять себя в руки и перестать безумствовать. А вечером позвонить Ирине, попросить ее приехать.
Или все же попробовать сходить в милицию?
Следователь с таким грубым, прокуренным голосом не станет выслушивать весь этот бред. Да ведь она и сама понимает, что это бред.
Нет, не понимает, не понимает, потому что… Потому что старуха была реальной и фотография тоже. От старухи исходил какой-то странный, совершенно неуместный для нее запах. Нет, сам по себе запах не странный, странно было то, что старуха так пахла. Пахла духами, дорогими французскими духами. Допустим, старуха могла ей привидеться, соскочила с гойевской картины, и фотография могла привидеться, но запах, такой запах померещиться ей не мог, потому что… Потому что духи эти – совершенно незнакомые духи, как могли они возникнуть у нее в голове?
Но объяснить это следователю, даже очень хорошему следователю, вряд ли возможно.
Следователю невозможно, а Ирине возможно. Про духи она поймет. Но до вечера, когда она освободится, ждать нельзя, позвонить нужно сейчас. Неудобно, конечно, ее отвлекать от работы, но все же.
Аня подошла к телефону, и тут он зазвонил сам. От неожиданности Аня вздрогнула. И сразу же на себя рассердилась. Совсем распустилась, дергается, как припадочная, вот и мерещатся всякие старухи.
– Да. – Голос не послушался, выдал только какой-то хрип.
– Привет. – Это была Ирина. Спасительная Ирина. Ну надо же, только подумала ей позвонить, а она сама догадалась. Несмотря на работу, на жуткую занятость. – Ты что хрипишь? Простудилась?
– Нет, не простудилась, просто голос отчего-то сел. Слушай, я так рада, что ты позвонила.
– Да? – Ирина удивилась. – Ну спасибо. Чем занимаешься?
– Так, ничем особо. – Рассказать ей о том, что она разговаривала со следователем, или нет? Ну конечно, рассказать, и про старуху, и про духи рассказать. Она поймет, она сама позвонила, словно почувствовала.
– Ириш, ты сейчас очень занята?
– Ну так, а что?
– У тебя есть минут пятнадцать?
– Если это для тебя важно…
– Важно, очень важно, Ириш. Я… Ты знаешь, она сегодня ночью ко мне приходила.
– Кто приходил?
– Старуха. Вы с Кириллом мне не поверили, а она действительно есть. Она ночью приходила и фотографию принесла. Помнишь, я рассказывала, что она хотела показать мне фотографию этой убитой Наташечки… Наташи Семеновой. Так вот, она принесла мне ее, ночью. А утром фотография пропала. Я в милицию звонила, следователю Булатовичу.
– Какому Булатовичу? Зачем в милицию? Анют, я ничего не понимаю.
– Она приходила. И она действительно существует. Понимаешь, от нее пахло духами, какими-то незнакомыми французскими духами. Я не могла их выдумать, в голове выдумать. Фотография пропала, но это ничего не значит, духи-то я выдумать не могла.
– Духи? При чем здесь духи?
– Она пахла духами. Такая старуха, вся в каких-то лохмотьях и пахла духами, дорогими духами. Но дело даже не в этом. Она преступница, я сегодня это поняла. Я потому и в милицию позвонила, следователю Булатовичу. Кирилл с ним встречался, когда статью писал, «Превращение в зверя». Я нашла в его ежедневнике телефон и позвонила. Он мне встречу назначил, на три часа. Как ты думаешь, мне стоит сходить и все ему рассказать?
– Ну о чем рассказать, Анютка? Про старуху? Про духи? Про то, что фотография сначала была, а потом пропала?
– Да вот я сама теперь сомневаюсь.
– И сомневаться нечего. Тебя просто на смех поднимут. Но ведь это и в самом деле смешно, Ань. Выбрось ты все эти глупости из головы. Хочешь, я завтра к тебе приеду?
– Завтра? А сегодня ты не могла бы?
– Сегодня никак. До позднего вечера в редакции проторчу, а потом… В общем, у меня романтическое свидание намечается с ужином при свечах.
– Жаль. Я, честно говоря, рассчитывала, что ты… Слушай, а может, когда ужин у вас закончится, ты и приедешь? Я ложусь поздно и…
– Анют, – Ирина хохотнула. – Я надеюсь, что ужин не закончится, а плавно перейдет… ну, ты сама понимаешь, во что он перейдет.
– Ладно, тогда извини.
– Подожди! Аня, ты что, обиделась? Ну я серьезно сегодня никак.
– Да нет, я не обиделась… Я… я очень боюсь. Сегодня ночью, думала, с ума сойду. Я не знаю, что делать.
– Ну, Анечка, ты же уже большая девочка, а придумала какую-то ерунду и сама теперь в нее веришь. Ну можно ли бояться собственных фантазий? Я завтра вечером к тебе обязательно приеду. А сегодня как-нибудь продержись. Запрись на ночь на все замки и никому не открывай.
– У нас только один замок, ты же знаешь.
– Все равно… Ну хорошо, Анют, мне сейчас в самом деле некогда. Я завтра к тебе приеду. Все, пока.
– Пока. – Аня тяжело вздохнула и повесила трубку.
И что теперь делать? Второй такой ночи ей не пережить. Она так рассчитывала на Ирину. А больше и обратиться не к кому. Позвонить Раисе Михайловне? Если Ирина так отнеслась, то уж Раиса Михайловна… Нет, звонить ей нельзя. И в милицию, конечно, тоже идти нельзя. Никто не поверит, за сумасшедшую примут, только и всего.
Не примут, а поставят верный диагноз. Потому что если даже Ирина считает, что никакой старухи нет и быть не может, то так оно и есть: нет ее, несмотря на фотографию, несмотря на духи.
Но ведь раньше-то с ней никогда такого не случалось. Сумасшествие не возникает просто так, ни с того ни с сего. Впрочем, откуда ей знать, как оно возникает?
Есть еще один способ проверить. Если в квартире на четвертом этаже действительно ремонт, и полы не постелены, и жить там в принципе невозможно, значит, и старухи нет. Не могла же она приглашать ее на чай в такую квартиру. И… и вообще ничего этого быть не могло.
Ну убедится она, что старуха – лишь ее больной бред, а дальше-то что делать? Идти к психиатру? Глушить коньяк по ночам? Подсесть на таблетки?
Старуха ее не отпустит так просто, даже если ее и не существует. И это лицо девушки с фотографии, так похожее на ее собственное лицо, оно ее тоже не отпустит, хоть фотографии нет и, скорее всего, никогда не было. И никакой коньяк не поможет, и психиатр не поможет – нет способа от них избавиться. Наташечка поселилась в этой квартире навсегда. Да она никогда и не съезжала – это ее квартира. И старуха прочно обосновалась на четвертом этаже. Да ведь и по праву – это ее дом. Она жила здесь всегда. Теперь каждую ночь старуха будет приходить и звать на чай, а Наташечка… Возможно, через пару дней они будут пить чай втроем. С бергамотом или простой, для тех, кто не любит с бергамотом. А когда вернется Кирилл, он просто сдаст всю компанию в сумасшедший дом.
Нет, коньяк не поможет.
Но можно попробовать… другое.
Однажды это, другое, помогло. Тогда…
Умерла бабушка. Бабушка Фрида. Ее почему-то не увезли в морг, а оставили дома. Она лежала в большой комнате на столе, потом за этим столом отмечали поминки после кладбища. Два дня или даже три бабушка пролежала на столе: сначала на одеяле, а потом в красном длинном узком гробу (туда еще насыпали опилок, наверное, для того, чтобы бабушке было мягче лежать. Нет, чтобы она не стукалась своими костями о стенки гроба, когда ее понесли на кладбище). Ане тогда было восемь лет. Бабушка Фрида и живая ее пугала: страшно худая – желтая, сморщенная кожа, натянутая на скелет, – сгорбленная и слепая (она выставляла вперед руку, когда ходила, и все ощупывала, и ее, Аню, тоже ощупывала – быстро, быстро пробегала пальцами сухих своих рук по лицу, волосам, шее, а глаза при этом смотрели куда-то вверх, страшные, мутно-голубые, мертвые глаза слепой).
Бабушка поселилась у них, когда Ане было шесть, до этого жила у дяди Валентина, другого своего сына. А через два года умерла. Ночью. «Легкая смерть», – говорили старухи и завистливо заглядывали в гроб. Откуда на похоронах взялось столько старух, ведь бабушка Фрида была в городе чужой, из дому никогда не выходила, никаких знакомых не имела?
На кладбище было холодно, стоял конец ноября. Но она радовалась, что наконец-то страшную бабушку увезли из дома, закопали в глубокую яму, придавили тяжелым памятником, завалили венками, чтобы не выбралась. Да она бы и не нашла теперь дорогу домой – слишком далеко, до кладбища они долго ехали на автобусе, а бабушка и по квартире-то ходила с трудом, ощупывала стены, ощупывала каждый предмет, который вставал на ее пути. Здесь ей ощупывать нечего – голое поле, ориентиров нет. Теперь наконец-то можно было успокоиться, жить без страха.
Но страх не проходил. Бабушка Фрида вернулась в квартиру, все-таки вернулась. Целыми днями она лежала на столе в большой комнате, в красном, как флаги на митингах, гробу. А по ночам вставала, скрипела половицами и кашляла.
Вот оно что! Вот оно что! А ведь бабушка Фрида была удивительно похожа на эту старуху. И тоже всегда ходила в черной одежде, то ли траурной, то ли монашеской.
Вот откуда старуха.
Но тогда…
Родители ее совсем не боялись, почему-то не боялись и не слышали кашля и скрипа. Почему они не боялись? Ане казалось, что, если она поймет почему, тоже перестанет бояться.
А потом… Потом поняла.
Фотографии. Все дело в фотографиях. Они нафотографировали бабушку в гробу дома, на кладбище, по пути к кладбищу, нафотографировали, чтобы пресечь все попытки стать призраком, чтобы не бояться, чтобы забыть. Они превратили ее в простое изображение, положили в альбом и забыли.
И тогда, когда Аня это поняла, она нашла выход. И было странно, как же раньше ей это не пришло в голову. Надо бабушку просто нарисовать, превратить в натуру. Призрак превратится в позирующую натуру, и страх пройдет.
Родители, когда увидели Анины рисунки, испугались, думали показать ее какому-то специалисту, то ли психиатру, то ли художнику. Говорили и про того, и про другого. Но они опоздали со своим испугом, раньше надо было пугаться, а тогда страх наконец ее отпустил – призрак отправился на кладбище, лег в могилу и затих, оставил ее навсегда. Вот и сейчас все, что нужно, это нарисовать их портреты. Черной старухи и Наташечки. Сначала старухи, потом Наташечки.
Нет, сначала Наташечки, она еще опасней, чем старуха, потому что живет здесь, потому что…
Потому что в ней-то все дело, старуха просто приложение к Наташечке. Не было бы Наташечки, не возникла бы и старуха.
Написать портрет маслом. Маслом у нее всегда плохо получалось, но акварель для этой цели совершенно не подходит. Акварель не справится.
Работать долго и тщательно, выписывая каждую деталь, превратить страшный призрак в простую натурщицу. Жаль, что пропала фотография – было бы проще. Но можно и так, лицо девушки стоит перед глазами, а если начнет забываться, всегда есть возможность найти его в зеркале.
Хорошо бы начать прямо сейчас. Но нет подходящих красок, и… и ничего не осталось от тех прекрасных художественных времен. Придется идти в магазин. Да, кстати, заодно и проверить, что там, с квартирой на четвертом.
Аня быстро собралась, вышла из квартиры, захлопнула дверь. И тут ей опять стало не по себе. Ну конечно, старуха стоит на площадке четвертого этажа и поджидает ее. Все эти рассказы про строителей и ремонт – не более чем лживые уговоры ребенка взрослыми: не бойся, Анечка, в этой темной комнате никого нет, бояться нечего, спи спокойно, как будто они и сами верят в то, что, как только дверь за ними закроется и полоска света из коридора исчезнет, все эти страшные-ужасные не выползут. Конечно, выползут, они всегда выползают.
Старуха стоит на площадке. И будет стоять до тех пор, пока не превратится в портрет. А для портрета нужны краски и кисти и еще множество мелких вещей, которые продаются в художественном салоне, а попасть туда можно только пройдя через четвертый этаж.
Ну и что, поздоровается и спокойно пройдет. Не станет же старуха хватать ее за руку?
Но вчера-то стала и, пока не сказала все, что хотела сказать, не отпустила.
Как жаль, что дом еще так мало заселен, кругом одни пустующие квартиры. Только на третьем живут и на втором, Кирилл говорил. Как неприятно жить в таком доме.
В любом случае нужно спуститься. Как бы там ни было, что бы ни случилось…
Аня сбежала вниз по ступенькам. На площадке четвертого этажа никого не было. Дверь квартиры, из которой она вчера вышла, была открыта настежь. Из комнат слышались басовитые мужские голоса и еще какие-то звуки, похожие на те, когда дворники скребут лопатами снег на асфальте.
Аня осмелилась и заглянула в квартиру. Двое мужчин в рабочих костюмах и газетных треуголках счищали старую известку со стены. Они синхронно, словно попугаи-неразлучники, обернулись и хмуро посмотрели на нее.
– Что вам нужно? – не очень-то вежливо поинтересовался один из них.
– Я… Здесь живет… – начала Аня.
– Никто здесь не живет, – перебил мужчина. – Видите, ремонт?
– А вчера здесь была женщина, старая такая, в черной одежде. Она выходила из этой квартиры.
Рабочие переглянулись, пожали плечами и в недоумении уставились на Аню.
– Здесь ремонт, – повторил первый мужчина упрямо.
Они отвернулись и снова приняли скоблить стены.
Обычные рабочие, самые что ни на есть материальные работяги. Никакой мистикой от них и не пахнет. Значит…
Аня вышла из подъезда – во дворе все так же было пусто – и направилась к стоянке такси, которая находилась сразу за углом, в двух шагах от их дома.
Давно надо было научиться водить машину. Но Кирилл ни за что не хотел, чтобы она садилась за руль, представляя, что Аня тут же угодит в аварию и разобьется насмерть. Раиса Михайловна его в этом полностью поддерживала – но она-то, ясное дело, за машину боялась.
Аня села в такси и через несколько минут уже стояла на крыльце художественного салона «Рафаэль», в котором раньше покупала принадлежности для рисования.
Да, рисовать она явно разучилась. И всего-то год не брала в руки кисти, а рука как деревянная и совершенно не слушается. Холст натянут неровно.
Впрочем, маслом у нее всегда получалось плохо. Не нужно было начинать с масла. Но акварель… Акварель не справится.
Во всем виноват Кирилл. Это из-за него она перестала рисовать и теперь совсем разучилась. Он скупил тогда все ее акварели, он купил ее всю. А потом купил эту страшную квартиру с призраком и уехал.
Господи, какая мазня получается! Рука зажата, краски плывут и…
И спасения не будет.
Аня в злости швырнула кисть – та ударилась о стену и оставила жирное серое пятно на девственно чистой, светло-розовой поверхности обоев. Ну и пусть, ну и пусть, дурацкие обои, Кирилл мог бы с ней и посоветоваться, какие выбрать, все-таки художественного вкуса у нее поболе. Тюбики с красками полетели на пол – работа была закончена. Во всяком случае, на сегодня.
Аня выскочила из комнаты.
Ну ни на что, абсолютно ни на что она не способна.
Выкурив две сигареты, одну за другой, Аня вдруг совершенно успокоилась. Ей даже стало смешно. И вспышка гнева, и ее амбиции показались глупыми и необоснованными.
Что ж с того, что сегодня не вышло. Не получилось сегодня, получится завтра. И вообще, начинать нужно не с этого. Все дело в том, что маслом у нее никогда не выходило. Завтра попробует углем.
Удивительно, но вечер она провела относительно спокойно, даже почти не боялась и даже решилась на ночь выключить бра. И уснула довольно быстро. И кошмары не мучили, наоборот, снилось ей что-то приятное, что-то такое, связанное с возвращением Кирилла. Да, он приехал с большой картонной коробкой – купил-таки эту немыслимую шляпку – и улыбался, улыбался. Но тут в дверь постучали, сильно и резко, и Кирилл, отчего-то испугавшись, заметался по комнате (кажется, это была их спальня), отыскивая место, куда бы спрятаться. Аня хотела открыть, а он схватил ее за руку и не пустил. А в дверь все стучали и стучали.
Аня проснулась и приподнялась на кровати. В дверь действительно стучали. Как-то странно стучали. И… Нет, это не в дверь, это… Звук шел откуда-то снизу. Он то приближался, то отдалялся, будто кто-то разгуливал по потолку в деревянных башмаках на нижнем этаже.
На нижнем этаже. В квартире старухи.
Страх, отчаянный, безрассудный страх снова вернулся. Ударом руки Аня зажгла светильник и посмотрела на часы.
Ну так и есть, половина третьего! Время старухи. Это она беснуется там, внизу, бродит по потолку – акробатический трюк привидения. Наверное, ее черные юбки задрались к голове, оголилась желтая сморщенная кожа тощих, корявых ног. А может, она не бродит, а танцует под вчерашнюю неопределенную музыку, лишенную ритма. Вот сейчас дотанцует и придет.
Нет, это просто рабочие. В квартире ремонт, там никто не живет. Потолок решили проверить, все-таки дом старый, заселятся хозяева, а он возьмет и в один прекрасный день упадет им на голову. Ну конечно, это рабочие.
В половине третьего? Никакие рабочие не станут стучать в половине третьего. Не рабочие это, нечего и надеяться.
Звук отдалился и постепенно стих – дотанцевала. Сейчас раздастся звонок. Что на этот раз она принесет? Детский локон убитой, в тетрадный лист завернутый, или цветок с ее могилы? Материальные доказательства нематериального мира, с первым лучом солнца они все равно исчезнут. А может, утром никакого солнца и не будет, май в этом году дождливый. Как бы там ни было, следов не останется.
В глубине квартиры – конечно, в гостиной! – послышался шум. Совсем как во вчерашнем сне, только сегодня куда страшнее, потому что… потому что это точно не сон.
Аня подтянула под себя ноги и замерла, изо всех сил вслушиваясь в эти кошмарные звуки и не отрываясь глядя на дверь спальни. Вот сейчас что-то должно произойти, что-то такое, после чего вчерашнее появление старухи покажется легонькой, безобидной шуткой. И тогда – тогда, наверное, конец.
Дверь с шумом распахнулась, пронзительный порыв ветра обдал Аню. Шторы на окне качнулись и затрепетали как живые.
Аня зажала рот ладонью, почему-то боялась закричать. Темная фигура показалась в проеме распахнутой двери.
Ну вот и все, это, конечно, конец.
Темная фигура, постояв мгновение на пороге, будто раздумывая, входить – не входить, двинулась к Ане.
Без всякого сомнения, это была старуха.
Аня попыталась отползти на другой конец кровати, но от ужаса даже пошевелиться не смогла.
Старуха приближалась. Вот она вытащила что-то из складок своей черной одежды и, почему-то беззвучно шевеля губами, протянула ей.
– Возьми. – Голос наконец прорвался, старуха улыбнулась зловещей улыбкой. – Ты забыла. Наташечка.
И положила на одеяло вчерашнюю фотографию.
– Я тебя прождала весь день, а ты не пришла. Как же так, Анечка? Я больной, старый человек и очень, очень одинока. Твое общество могло бы меня хоть немного развлечь…
Она еще что-то говорила, но Аня ее уже не слышала. Лицо старухи заволоклось темным туманом, звуки отступили – глубокий обморок спрятал Аню от кошмара.
Границы между обмороком и сознанием не оказалось. Когда Аня открыла глаза, та же обморочная кромешная темнота и глубокая тишина встретили ее наяву.
Где она и что с ней случилось?
Ну да, приходила старуха. Вернула утраченную фотографию.
Но почему так темно? Ведь горел свет, это она точно помнит, а теперь…
Или она умерла? Старуха ее убила?
Или весь этот кошмар ей приснился?
Аня пошевелилась – во всяком случае, двигаться она может, – провела рукой возле себя – поверхность оказалась мягкой и ворсистой. Значит, лежит она на кровати, поверх одеяла.
Ну конечно, это был только сон. Как вчера.
Аня включила бра. Когда глаза привыкли к свету, она увидела на одеяле светлый прямоугольник. Аня осторожно дотронулась до него пальцами и тут же отдернула руку – вчерашняя старая фотография лежала перед ней. Все происходило на самом деле, никаких сомнений быть не может.
Снова снизу донесся стук. Но он был где-то далеко, в районе библиотеки. Пока он не приблизился, нужно бежать, бежать из этой квартиры.
Аня вскочила и бросилась в прихожую.
На этот раз выключатель в прихожей нашелся сразу, но никак не открывался замок. Руки дрожали и не слушались. Наконец дверь поддалась. Аня распахнула ее – на лестничной площадке горел свет. Это ее несколько ободрило. Она даже смогла догадаться захватить туфли и куртку, прежде чем выскочить из квартиры и захлопнуть дверь.
Первый этап спасения пройден – она перехитрила старуху, сбежала, сбежала. Та, наверное, мечется по пустой квартире, ищет Аню, а ее-то и нет. Теперь нужно спуститься вниз, там, на улице, кошмар рассеется, перестанет быть кошмаром. Если только… Если только удастся спуститься вниз и выйти на улицу, если только старуха сама не перехитрила ее и не ждет на четвертом.
Аня надела туфли и куртку прямо на ночную рубашку и спустилась на несколько ступенек вниз.
На четвертом этаже свет не горел. Так и есть, так и есть, старуха ее перехитрила, выжила из квартиры, чтобы легко справиться с ней здесь, на своей территории.
Страх и отчаяние овладели Аней настолько, что слезы выступили из глаз. Путь к спасению был отрезан, отрезан темнотой, отрезан ужасом, ожидавшим ее впереди. Конечно, старуха притаилась там, в этом кромешном мраке, притаилась и ждет, охраняя вход в спасение. Она не даст ей уйти, призраки злы, мстительны и безжалостны, а она, без сомнения, призрак, теперь это стало окончательно известно. Потому что как бы она тогда попала к ней в квартиру? Чего она добивается? Может быть, она родственница этой убитой девушки и хочет приобрести ей подружку? Вероятнее всего. Тогда она точно не отступится, пока не умертвит. Глупо было думать, что ей удастся так просто убежать.
Но что же теперь делать?
В квартиру возвращаться невозможно, выйти тоже нельзя.
Аня опустилась на ступеньки и долго сидела, напряженно прислушиваясь и всматриваясь в темноту, готовая в любой момент вскочить и броситься бежать (вот только куда – вверх или вниз? Ни туда ни сюда нельзя). Но пока все было тихо. Граница света и темноты не нарушалась ни вкрадчивым движением тени, ни колыханием черных призрачных одежд, ни другим каким-либо шевелением, она была ровной и неизменной.
Сколько так ей придется сидеть? Скорее всего, до утра, пока темнота не рассеется и не загонит в ночь свои привидения.
Но ведь первый раз старуха остановила ее днем? Значит, она может выходить и при свете? Призраки днем не появляются. Как же тогда?…
На четвертом этаже щелкнул замок. Аня вздрогнула и вскочила со ступенек, ожидая новой ужасной встречи. Но шаги, явственные, совершенно отчетливые шаги живого человека, торопливо направились вниз.
Что же это значит? Почему старуха изменила тактику? Куда она пошла?
Хлопнула дверь подъезда.
Вот уж совсем непонятно. Ушла? Или это не старуха? Но кто тогда? Кто-нибудь из строителей? Ну чего им по ночам бродить? Вряд ли они ночуют в квартире, скорее всего, уходят домой. Да и шаги легкие и на старушечьи, кстати, не очень похожи. Но если в этой квартире никто не живет, кроме… ну да, старухи-призрака, кто тогда мог выйти?
Аня немного послушала тишину и снова опустилась на ступеньки. Прошло еще какое-то время. Может, час, может, и минут пятнадцать, ей трудно было сориентироваться. Все было тихо – двери больше не открывались, никто не выходил, не возвращался. Она почувствовала, что очень замерзла, и напряженное тело устало, а ноги затекли.
Нет ничего глупее, чем просидеть на ступеньках всю ночь. Нет ничего глупее, чем бояться призрака, охраняющего вход в спасение. Не сходит ли она в самом деле с ума? Ни Кирилл, ни Ирина старуху не видели. И рабочие не видели.
Потому и не видели, что старуха охотится не на них, а на Аню. Почему-то она выбрала именно ее. Может быть, потому, что она похожа на эту девушку?
Если бы она сошла с ума, сошла бы раньше, с чего вдруг ей сходить с ума было именно сейчас? Во всем виновата эта квартира, в которой произошло убийство. И стечение реальных обстоятельств реальной жизни виновато: если бы Кирилл не уехал, если бы она не осталась одна, призраки бы так не обнаглели. Они ждали, когда Аня останется одна. Их убил кошмар, а потом они сами превратились в кошмар, а сейчас хотят превратить в кошмар и ее. Когда Кирилл приедет, их станет уже трое. И тогда они примутся за него. Наверное, когда Аня станет призраком, ей захочется заполучить себе и мужа. И они будут его изводить, приходить по ночам, зажигать призрачный свет, танцевать свои дьявольские танцы под невыраженную, без ритма и мелодии, музыку. Пока своего не добьются.
Господи! Что за бред! До чего она вообще додумалась. Так действительно можно и свихнуться.
А пока окончательно не сошла с ума и хоть что-то соображает, нужно сделать прорыв – преодолеть страшный этаж и выбежать на улицу. Или вернуться в квартиру. И лечь спать. И… перестать безумствовать.
Вернуться домой все же Аня не решилась. Но взяла себя в руки и осмелела настолько, что смогла, замирая от ужаса, преодолеть темный отрезок четвертого и выбежать из подъезда.
Этот прорыв отнял у нее много сил. Сердце бешено билось, ноги подкашивались. Чтобы немного прийти в себя и обдумать, что делать дальше, Аня села на скамейку. На улице опять похолодало, дул ветер, и накрапывал дождь. Уютный их дворик выглядел сейчас чужим и враждебным.
Интересно, сколько времени? Наступило ли уже утро или все еще продолжается ночь?
Аня подняла голову и осмотрелась. Их дом был совсем темным, слабо светилось только окно ее спальни. В других домах свет кое-где был. Значит, утро наступило. Вряд ли больше шести часов, все-таки хоть день и дождливый, но уже бы начало светать. Но утро, пусть и такое раннее, это утро… Можно поехать к Ирине. Ах да, Ирина же нынче ночью не одна… Очень холодно и… и очень, очень страшно.
Аня осмотрела себя. Только сейчас она заметила, что одета, мягко говоря, странно: куртка, наброшенная на ночную рубашку, белые выходные туфли-лодочки на босу ногу. Значит, тем более нужно спешить, пока темно, а то раньше времени в дурдом заберут.
Только как до Ирины добраться?
Аня сунула руку во внутренний карман куртки – слава богу, кошелек тут. Денег оказалось достаточно, чтобы взять такси. Хоть раз в жизни ей повезло. И ключ на месте, не придется ломать дверь, чтобы попасть в квартиру. В любом случае, в конце концов туда возвращаться придется. Но только теперь она уже одна не останется.
Аня поднялась и собралась уже идти к стоянке такси, как вдруг дверь подъезда скрипнула. Аня вздрогнула и оглянулась – никто не вышел. Дверь, приотворившись на щелочку, замерла – кто-то стоял по ту ее сторону, разглядеть в темноте кто было невозможно.
Аня замерла и несколько минут всматривалась в щель. Дверь слегка качнулась, ее явно придерживали с той стороны, чтобы не захлопнулась. За Аней наблюдали.
Ужас вернулся, кошмар пришел за ней, чтобы наконец поглотить.
Не разбирая дороги, Аня бросилась бежать. Конечно, это старуха, без всякого сомнения старуха.
Аня боялась оглянуться, она боялась закричать, она изо всех сил уговаривала себя не бояться и боялась, до сумасшествия боялась.
Главное – добежать до стоянки, там люди, живые нормальные люди, главное не споткнуться и не упасть. И не думать ни о чем, и не бояться. Да и чего бояться? Совершенно нечего бояться, ей все показалось, нет там никого. Не было и нет…
Анину тень накрыла другая тень. За спиной она услышала чьи-то приближающиеся шаги. Кто-то бежал за ней. До стоянки осталось совсем чуть-чуть, только завернуть за угол… и не надо, не надо оборачиваться.
Аня обернулась. Мужчина в спортивном костюме, небольшого роста, бежал резвой трусцой. Спортсмен-бегун! Обычный спортсмен, совершающий утреннюю пробежку. А она-то, дура, испугалась.
Взгляды их встретились: испуганный – Анин и… пронзительный – его. Да ведь это же… Это же он! Тот человек, который приходил тогда в черном костюме, с зонтиком.
Может, он тоже призрак? Или не призрак, но в сговоре с призраками? Что ему нужно? Зачем он за ней бежит? И ни одного человека вокруг, совершенно пустынная улица! И как далеко эта стоянка, а днем казалось, что близко.
Тень, преследующая ее тень вдруг исчезла. Аня снова оглянулась – бегуна нигде не было.
А вот наконец и такси. Аня вскочила в крайнюю машину и закричала задремавшему было водителю:
– Быстрее, быстрее поехали!
Таксист с удивлением ее оглядел, пожал плечами и нажал на газ.
– Куда же везти такую интересную особу в нижнем белье и белых тапочках?
Аня смутилась и запахнула куртку.
– На Комсомольскую, только скорее.
– Что за спешка? За вами кто-то гонится? О, я его понимаю, того, кто гонится. Я бы тоже за такой молодой-интересной, да еще в неглиже, побежал, ух, как побежал бы. Только я бы уж точно догнал.
Водитель оказался чрезмерно общительным шутником.
– А может, вам больше никуда и не нужно спешить? Остались бы со мной. В семь у меня смена кончается, я бы не прочь…
– Я зато прочь. Прекратите вы наконец!
– Меня Владимир зовут, можно просто Вовчик. Все хорошие знакомые и друзья меня так называют. Я вообще веселый парень, – прибавил он непонятно к чему.
– Рада за вас. – Аня отвернулась к окну.
– Не очень-то вы общительны. – Водитель обернулся к ней. – Нельзя так с людьми, особенно такими молодыми и красивыми, вроде меня. – Он засмеялся, довольный своей шуткой. – Этак можно старой девой на всю жизнь остаться.
– Мне это уже не грозит, – машинально ответила Аня, но тут же рассердилась: – Вы бы лучше за дорогой следили.
– Я слежу. Одно другому не мешает. Значит, вы замужем и, верно, блюдете честь? Как-то не очень это сочетается с вашим нарядом. Я было подумал, что вы из какого-нибудь борделя выскочили, спасаясь от слишком грубых… А вы, оказывается, честная мужнина жена.
– Да замолчите вы!
– Обиделись? Напрасно, я ведь ничего…
Район, в котором жила Ирина, был одним из самых непрезентабельных в городе: старые, облупившиеся штукатуренные хрущевки, грязные дворы, засаженные одними тополями. К тому же неподалеку располагался завод химреактивов, и при западном ветре район накрывала волна зловония.
– Ну, приехали. Может, хоть телефончик оставите? Вдруг заскучаете, муж в командировку надумает поехать или еще что? – Водитель ей подмигнул.
– Не оставлю. – Аня расплатилась и открыла дверцу такси.
– Жаль, жаль. Ладно, прощайте, прекрасное мимолетное создание в розовом бельишке на босу ногу.
– Всего хорошего. – Аня в раздражении изо всех сил хлопнула дверцей.
Звонить пришлось долго. То ли Ирина так крепко спала после ужина при свечах с продолжением, то ли ее вообще дома не было.
Наконец за дверью послышались шаркающие недовольные шаги.
Господи, ну зачем она вообще приехала к Ирине, как объяснить ей теперь свое сумасшедшее появление ранним утром да еще в таком виде? И наверняка она не одна.
– Кто там? – Голос Ирины был таким же невыспавшимся, недовольным, как и ее шаги.
– Телеграмма, – ни с того ни с сего брякнула Аня. «Дурной пример заразителен» – подумала она, вспоминая дурака-таксиста. Но тут же спохватилась. – Это я, Ир, открой, пожалуйста.
Ирина, заспанная, в халате, накинутом на ночную рубашку, открыла дверь.
– Ты?! Боже мой! Что случилось?
– Да вот к тебе заехала, – Аня растерянно улыбнулась. – Больше-то ведь не к кому.
– Заехала? В пять утра? Но почему… – начала Ирина, но тут, разглядев Аню, перепугалась ни на шутку. – О, черт! Заходи скорее. Да на тебе же сухой нитки нет. Ты что, всю ночь под дождем бродила?
– Не всю. – Аня шагнула в квартиру и закрыла дверь на ключ. – Только под конец.
– Но почему в таком странном… В ночной рубашке! Боже мой! Ты сумасшедшая, Анька! Ты так и бродила по городу?
– Я на такси приехала.
– На такси? В ночной рубашке? Да что же такое происходит? Ну, пойдем, пойдем скорее, расскажешь. Дрожишь вся, замерзла, наверное, совсем. Боже мой, боже мой. Ты, Анют, меня просто с ума сведешь. Новый идиотизм выдумала? Ты же простыть могла и… Да как тебя в милицию не забрали? – Ирина схватила Аню за руку и потащила на кухню. – Я сейчас чайник поставлю, тебе надо срочно что-нибудь горячее. Садись.
– Прости, я тебя разбудила и… и вообще.
– О чем ты говоришь! – Ирина поставила на газ чайник и вышла из кухни. Вернулась она с шерстяным красно-черным пледом. – Возьми, завернись. А куртку сними.
– Спасибо.
– Не за что. – Ирина вздохнула. – Что ты ищешь? Сигареты? Вон там, на подоконнике.
– Слушай, я тебя не очень напрягаю, Ириш?
– В смысле?
– Ну там… может, ты не одна. Ты говорила, ужин и все такое.
– А, ты это имеешь в виду. Одна, одна. Не срослось. – Ирина зло рассмеялась. – Представляешь, из ресторана подвез до подъезда, поцеловал в лобик, пожелал спокойной ночи и смылся.
– Да-а. – Аня сочувственно покивала головой.
– Ну и черт с ним! – Ирина вытащила из пачки сигарету, тоже закурила. – У тебя-то что стряслось?
– Да видишь ли… В общем…
Она, конечно, опять не поверит, не надо было к ней приезжать.
– Ну? Не тяни, рассказывай.
– Хорошо. Только… Ладно, попробую.
Ирина слушала молча, ни разу не перебила, а когда Аня кончила рассказывать, долго, задумчиво смотрела куда-то в сторону.
– Ну, и что ты думаешь по этому поводу? – наконец не выдержала Аня.
– Что тут можно думать?
– Но все-таки?
– Анют, ты только не обижайся. У тебя раньше подобных видений не было?
– Нет, конечно!
– Ты уверена? – Ирина пристально на нее посмотрела.
– Ну… То было не совсем так. Вернее, совсем не так. И давно.
– Но все-таки было?
– Да не было ничего! Просто… В восьмилетнем возрасте у меня умерла бабушка, ну и… некоторое время, совсем недолгое, я боялась… Вот и все.
– Анют, ты не думай, я вовсе не считаю тебя сумасшедшей, но… Это, скорее всего, обычное нервное расстройство, но… Обернуться это может в дальнейшем очень серьезными вещами.
– Какими вещами? Считаешь, с глузду съеду?
– Необязательно, но…
– И что ты предлагаешь?
– Может быть, обратиться частным образом, никто ничего не узнает, в какую-нибудь… Я считаю, тебя нужно показать хорошему врачу.
– Значит, ты не веришь, что старуха… ну, то есть…
– Анют, как я могу в это верить?
– Но… Видишь ли, я и сама сначала думала, но… Слишком уж все это было ярко. И осязаемо. И… я ведь чувствовала запах. От старухи запах.
– Обонятельные галлюцинации.
– Нет, нет.
– Ну и чем же она пахла?
– Я ведь тебе уже говорила, вчера, по телефону. Дорогие французские духи, совершенно неуместные при всем ее облике. Она пахла дорогими духами, понимаешь?
– Ну, слава богу, хоть не серой. – Ирина усмехнулась.
– В том-то и дело! Я знаю, как пахнет сера, – очень серьезно начала объяснять Аня, – и почудиться запах серы мне мог, в галлюцинациях или еще как. А запаха этих духов я никогда не знала.
– Это ничего не доказывает. – Ирина задумчиво покачала головой. – Может, ты просто знала раньше, в детстве, например.
– Вряд ли. И потом… дело не только в этом запахе, все, все было так ярко, так… Фотография, она была старая, потрескавшаяся. Когда я держала ее в руках, я ощущала неровности и трещины. Я прекрасно помню эти ощущения. Ну и наконец бегун, то есть тот, кто за мной бежал. В этот раз он был в спортивном костюме и изображал спортсмена, а в прошлый – пришел чуть ли не во фраке. Если бы он был галлюцинацией, так бы и бежал в своем черном представительском костюме, не стал бы переодеваться. – Аня рассмеялась нервным смехом. – Представь, переодевающаяся галлюцинация.
– Не знаю, не знаю. – Ирина озабоченно на нее посмотрела. – Чайник закипел. Что будешь, чай, кофе?
– Мне все равно.
– Тогда чай. Я лично намереваюсь еще поспать, у меня сегодня свободный день, на работу не нужно идти.
– Это намек? Ты хочешь меня выставить?
– Ну что ты! Я и тебя собираюсь спать положить, на диван, в большой комнате. Не бойся, теперь я тебя от себя не отпущу. Поспим пару часиков, а потом и подумаем, что делать.
– В каком смысле «что делать»? – Аня с подозрением посмотрела на Ирину. – Что ты имеешь в виду? Ты хочешь меня сдать… Ты хочешь… Ты думаешь, я сумасшедшая?
– Успокойся, Анют. – Ирина погладила Аню по плечу. – Успокойся. Чего ты так всполошилась? Никуда я тебя сдавать не собираюсь и сумасшедшей не считаю. Небольшое нервное расстройство, это бывает, ничего страшного. Мы немного поспим, а потом я позвоню одному знакомому, у него брат психоаналитик. Заметь, не психиатр. Договоримся, подъедем к нему, он с тобой поговорит, посоветует, к кому дальше обратиться. Но если ты не захочешь…
– Я не захочу! Не поеду я ни к какому твоему психоаналитику.
– Глупости, Аня, тебе обязательно нужно показаться специалисту.
– Они тоже тогда говорили про специалиста. – Аня истерически рассмеялась. – Я только вот не поняла, кого они имели в виду – психиатра или художника.
– Ты о чем, Анют?
– Ни о чем! Не нужен мне никакой специалист.
– Это очень серьезно, пойми. Кто знает, чем все может кончиться?
– Нет, я не сошла с ума и ни к какому специалисту не пойду. Я в милицию пойду, к следователю Булатовичу. Жалко, что вчера не пошла. Эта старуха и этот ее прихвостень, бегун, – они же преступники. Они хотят меня запугать, им что-то от меня нужно.
– Ну что ты говоришь, Анют? Что им от тебя может быть нужно? Если бы они хотели убить, давно бы уже убили. А просто так пугать-то зачем?
– Вот пусть в милиции и разбираются. Я знаю только одно: с ума я не сошла, мне ничего не мерещится, и раньше со мной ничего подобного не было, бабушка не в счет, это обычные детские страхи, у любого ребенка могло возникнуть нечто подобное.
– Анют, подумай сама, если ты расскажешь в милиции то, что рассказала мне, тебя же прямо из кабинета следователя в дурдом заберут.
– У меня есть доказательство. Фотография. Она лежит на одеяле.
– Наверняка уже не лежит, потому что… Вчера она у тебя тоже где-то лежала, а утром исчезла.
– Хорошо! – Аня вдруг оживилась. – Мы туда съездим. Вместе съездим и проверим. Ты говорила, у тебя сегодня свободный день, можешь со мной поехать?
– Могу, конечно, только… Фотография никаким доказательством не является, даже если мы ее и найдем. Что такое фотография? Ты могла ее взять где угодно.
– На ней, наверное, остались отпечатки пальцев старухи.
– Ну и что! Если она нигде не засветилась, эти отпечатки ровным счетом ничего не дадут.
– А если засветилась?
– Ладно, Анют! Сделаем так. – Ирина на минуту задумалась. – Сейчас мы поспим, поспать все-таки надо, а потом поедем к тебе и проверим. Если то, что ты мне рассказала, происходило на самом деле, должны остаться какие-нибудь следы, не только фотография, но и что-нибудь еще. Переночуем сегодня у тебя и… – Ирина опять задумалась. – Подъедем на такси не к самому подъезду, а где-нибудь за углом выйдем. Войдем по отдельности: сначала ты, потом я. Спокойно поднимайся к себе, пусть видят и слышат, что ты вернулась. А через некоторое время я тихонечко прокрадусь. Заночуем и проверим. Если у тех, кто тебя терроризирует, есть какой-то сценарий, они его не изменят, потому что не будут знать, что ты не одна.
– Так ты веришь, что они существуют в действительности?
– Ну… я думаю, надо проверить. Во всяком случае, к завтрашнему утру мы точно узнаем, куда следует обратиться: к психоаналитику или в милицию. Как тебе такой план?
– Ничего, только… Нет, все нормально, так и сделаем.
– А что только?
– Если они тебя все же увидят и поймут, что я ночую не одна? Они же тогда не станут ничего в эту ночь предпринимать.
– Тогда я и завтра у тебя останусь. И послезавтра. Сколько понадобится, столько и буду ночевать.
– Ну… хорошо. Мне неудобно тебя напрягать своими проблемами. – Аня улыбнулась.
– Ничего, все нормально. – Ирина похлопала ее по руке. – Не чужие ведь люди.
– Спасибо.
– Да не за что. Только сначала нам нужно немного поспать, особенно тебе, и прийти в себя.
– Не знаю, смогу ли я уснуть. Но ты поспи, я здесь посижу.
– Нет, нет, так не годится. Сейчас. – Ирина поднялась, достала из холодильника початую бутылку водки, налила полстакана и протянула Ане. – Вот, выпей, успокойся.
– Водка? Нет, спасибо, я не хочу. Да столько мне и не выпить.
– Залпом, давай, как лекарство.
– Я не смогу. – Аня понюхала водку и сморщилась. – Я вообще водку не пью, а в пять утра…
– Уже полшестого. – Ирина улыбнулась. – Выпей, станет легче. А вот тебе и закуска. – Она выловила из банки большой, толстый, желтоватый маринованный огурец.
– Совсем как алкоголику. Ну ладно. – Аня зажмурилась, хлебнула из стакана и тут же закашлялась.
– Горе ты мое. Даже водку пить не умеешь. – Ирина налила в чашку заварки и подала Ане. – Запей. Вот так, молодец. А теперь водки.
С третьей попытки стакан удалось осушить.
– Умница! Сейчас подействует, и ляжем спать. Поспим часика четыре и к тебе поедем.
Водка подействовала мгновенно. В голове закружилась пестрая карусель, ноги налились свинцом и совершенно отказывались удерживать обмякшее тело. Аня попыталась встать, но ничего не вышло. Она опять попыталась и опять ничего не вышло.
– Ну ты даешь! – засмеялась Ирина, глядя на ее беспомощное барахтанье. – Что ж это с полстакана водки тебя так развезло?
– Не-е зна-ю. – Ане удалось наконец подняться, но, споткнувшись, она повалилась на табуретку. – Не понимаю, что со мной такое.
– Бессонная ночь, нервы и полное отсутствие опыта. Давай руку, доведу тебя до дивана.
– Мне т-так неудобно, Ир, т-ты прости меня. – Язык заплетался, ноги не слушались, глаза тут же начали слипаться.
Ирина помогла Ане подняться, довела до дивана в большой комнате, уложила, накрыла пледом.
– Подушка не низковата? Может, другую принести?
Аня ничего не ответила – карусель закружилась быстрее, подступила на секунду тошнота, но тут же все прошло. Аня провалилась в глубокий хмельной сон.
Спала она долго, до самого вечера, а когда проснулась, никак не могла сообразить, где находится. Комнату заливало заходящее солнце, даже шторы не приглушали яркого света.
Аня села на диване и огляделась. Голова отчаянно болела, во рту стояла такая сушь, что даже язык одеревенел. С трудом сообразила она, что находится у Ирины, и тогда все вспомнила.
Господи, как неудобно все получилось. Прибежала ни свет ни заря в ночной рубашке, напилась в зюзю. Неужели она действительно сходит с ума? Могло ли происходить на самом деле то, что происходило сегодня ночью? Черная старуха, отплясывающая безумный привиденческий танец на потолке, вновь обретенная фотография мертвой девушки, так похожей на нее, убийца-бегун? Все это смахивает на самый настоящий бред. Хорошо еще, что со всем этим бредом она не потащилась в милицию.
Но, слава богу, кажется, помешательство оказалось кратковременным – сегодня она в состоянии рассуждать трезво.
Ха, трезво! Водка ее отрезвила. Только похмелье осталось.
Аня сжала руками больную голову и поморщилась.
Интересно, который час? И где Ирина? Все еще спит? Или уже встала?
Аня прислушалась. Из кухни доносились приглушенные звуки. Значит, она там.
Как же все-таки паскудно все получилось. Теперь Ирина расскажет Кириллу, когда он вернется, а может, и еще кому-нибудь расскажет, Раисе Михайловне или Антону Шелестяну. Не с ним ли у нее вчера ужин при свечах, не оправдавший надежд, состоялся?
Аня встала и оглядела себя. «Если уж решила сойти с ума, надо было сначала хоть одеться по-человечески, – усмехнувшись, подумала она. – А то бегала по городу в ночной рубашке, в такси в таком виде ехала».
Ирина варила кофе и что-то жарила на большой сковороде.
– Ну что, пьяница, проспалась?
Аня смущенно улыбнулась.
– Ладно, не комплексуй, дело житейское. Как ты себя чувствуешь?
– Да так… Голова болит жутко.
– Возьми там, в шкафу, в коробке, пенталгин. Или за пивом сбегать?
– Нет, спасибо, я лучше таблетку.
Аня открыла дверцы маленького шкафчика.
– Не вижу здесь никакой коробки.
– Справа, на второй полке, деревянная такая, из-под шахмат. Нашла?
– Нашла. Интересная у тебя аптечка. – Аня выковыряла таблетку, налила в стакан воды.
– Ну вот, прошу к столу. – Ирина сняла с огня сковороду. – Завтрак готов. Вернее, ужин.
– А сколько времени?
– Семь.
– Вечера? Кошмар! Сколько же это я проспала? Прости, я тебе все планы спутала, из-за меня…
– Ничего страшного, я и сама не так давно встала.
Ирина разлила по чашкам кофе, нарезала хлеба, поставила на стол сковородку с омлетом и тарелки. Некоторое время они молча завтракали (или ужинали?). Аппетита у Ани не было, но обижать Ирину ей не хотелось, она и так чувствовала себя неловко и за свой приход ранним утром, и за свое сумасшествие, и за внезапное, почти до невменяемости, опьянение. Но та заметила, что ест она через силу, снисходительно-понимающе улыбнулась и убрала тарелку.
– Ладно, не давись. Чего себя мучить? Как голова, не прошла?
– Нет.
– Ну, опохмелись кофейком, может, полегчает. – Ирина поставила перед Аней пепельницу и протянула пачку сигарет.
– Тошнит ужасно. От пенталгина еще хуже стало. – Аня отхлебнула кофе и закурила.
Ирина доела омлет, вымыла посуду и снова села напротив.
– Что-то ты и в самом деле какая-то зеленая. А я думала, что мы прямо сейчас и отправимся сражаться с твоими привидениями.
– Может, завтра? – Аня страдальчески посмотрела на Ирину.
– Можно, только завтра мне на работу нужно, и вообще неизвестно, как сложится день и вечер тоже. На ночь я, конечно, к тебе приду, но как ты день-то проживешь в неизвестности и страхе?
«Я могла бы спокойно его прожить у тебя, в твоей квартире», – подумала Аня, но предлагать такой вариант не решилась.
– Ну хорошо, мне уже немного получше, пойдем.
Они оделись – Ирина дала Ане свои джинсы и свитер (то и другое оказалось ей безнадежно велико), – вызвали такси и вышли из дому. Погода за день совершенно изменилась, от дождя не осталось и следа, стало тепло и безветренно.
Подъехало такси.
– Значит, действуем по плану, – шепнула Ирина и открыла дверцу машины. – Я выхожу раньше, ты доезжаешь до своего дома, заходим по отдельности.
– Да, я помню.
Они сели в такси, и через полчаса Аня уже стояла у двери своей квартиры, зажмурясь проскочив четвертый этаж. Она нерешительно затопталась на пороге – входить одной было все-таки страшно.
Может, и не входить, подождать Ирину здесь?
Обидится, что план ее нарушается, рассердится и, как знать, не откажется ли под каким-нибудь предлогом завтра у нее ночевать?
Аня открыла дверь и вошла. Включила свет и боязливо огляделась – тихо и никого, никаких следов ночного кошмара. Во всяком случае, в прихожей. Может, там, в глубине квартиры, например в гостиной?..
Пойти и проверить?
Ну уж нет! Одна она не сдвинется и с места. Вот придет Ирина, они вместе и проверят. И убедятся, что в гостиной тоже тишь да гладь, божья благодать.
Интересно, какие следы вообще предполагала найти Ирина? Клочок привиденческого балахона старухи? Лужи фантомной крови, натекшей из призрачных ран Наташечки? Забытый впопыхах зонтик бегуна-убийцы?
Никаких следов и быть не может – привидения имеют обыкновение подчищать за собой следы.
Привидения – да. Но кто говорит о привидениях? Реальные люди реального мира готовят реальное преступление. И значит, вполне могут оставить улики, реальные улики. И…
И, значит, бояться стоит лишь того, что… Реальной опасности стоит бояться, а вовсе не…
Реальной опасности, которой сейчас нет. Потому что еще не время, и сценарий преступников не доведен до конца. Если бы ее хотели просто убить, давно бы убили, а не устраивали маскарад с привиденческими трюками.
Реальной опасности нет, а другой и быть не может. Хватит безумствовать. Хватит стоять на пороге, прижавшись к двери. Надо пройти в квартиру и убедиться, что опасности нет. Одной, без Ирины, пройти, потому что убедить-то нужно именно себя.
Странно, что ее так долго нет. Конспираторша чертова! Могла бы уже и появиться.
Хорошо, что ее нет, надо одной, самой.
Толкнуть стеклянные створки двери и войти в гостиную.
Может, лучше для начала в спальню? Посмотреть, что там с фотографией?
Нет, нет, в гостиную, именно в гостиную – самую страшную комнату.
Совсем не страшную, обычную комнату. Комнату для приема гостей, обычных, не страшных гостей. Там портрет остался незаконченный, уродливый, неудавшийся портрет – сублимация собственных страхов. Нет, борьба с собственными страхами. Нужно убрать его до прихода Ирины, спрятать. Забросить на шкаф. И поторопиться, а то Ирина вот-вот придет.
Аня подбежала к порогу гостиной и широко распахнула дверь, сразу обе створки. Сделав шаг, застыла на месте. У окна, возле мольберта с недописанным портретом, стояла женщина.
Окно переломилось надвое и поползло в сторону, мольберт переломился надвое и пополз в сторону, женщина переломилась надвое и… обернулась.
– Вы?! Так это вы?! Господи, как вы меня… Здравствуйте, Раиса Михайловна. – Аня попыталась улыбнуться.
– Добрый вечер. Все-таки портреты тебе совсем не удаются. – Раиса Михайловна кивнула на мольберт. – Даже удивительно, до чего не удаются. – Она в задумчивости покачала головой. – Должны же были вас чему-то научить в этом художественном лицее.
– Я давно не рисовала и вот решила попробовать, вспомнить. Так, просто. Но это неважно, вы…
– Неважно, ты права, совсем неважно, – насмешливо произнесла Раиса Михайловна и снова скосила взгляд на портрет. – Кирилл просил за тобой присматривать.
– Кирилл просил? – Только этого для полного счастья не хватало. – Зачем, я неплохо справляюсь сама. То есть, я хотела сказать, у вас же нет времени, ну и…
– Да, судя по всему, справляешься неплохо. Я весь день тебе звонила. Где ты была?
– У Ирины.
– У Ирины? Весь день? Первый раз я звонила около девяти, ты что же, с самого утра к ней поехала?
– Ну да. – К чему она клонит? С каких это пор Раису Михайловну стало интересовать, как она проводит время? – Я была весь день у Ирины, да сейчас она и сама…
Договорить Аня не успела. Звонок в дверь оборвал ее на полуслове.
– Ты ждешь гостей? – Раиса Михайловна, казалось, чему-то обрадовалась.
Аня повернулась и пошла открывать.
– Как ты тут, не умерла со страха? – зашептала Ирина, закрывая замок на защелку.
– Нет, ничего. У меня…
– Идем в комнату или на кухню, под дверью лучше не разговаривать.
– Хорошо. У меня, – Аня кивнула в сторону гостиной, – Раиса Михайловна.
– Да? – Ирина удивленно округлила глаза.
– Да. Но не надо ей ничего рассказывать, ладно?
– Конечно, если не хочешь.
Раиса Михайловна вышла из комнаты.
– Здравствуй, Ириша. – Она ей приветливо улыбнулась. – Я смотрю, ты взяла шефство над нашей Анютой? Спасибо.
– Да какое там шефство, Раиса Михайловна. У меня сегодня свободный день, а Аня… ей ведь скучно одной.
– Долог день до вечера, коли делать нечего, – пробормотала сквозь зубы свекровь и снова ласково улыбнулась Ирине. – Ну, раз ты здесь, мне, пожалуй, можно со спокойной совестью уходить.
– Может, чаю выпьем? – Аня решила подольститься.
– Спасибо, в другой раз. – Раиса Михайловна посмотрела на нее ледяным взглядом. – Проводи меня, Ириш. Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Это очень важно.
– Хорошо. – Ирина недоуменно пожала плечами.
– Это касается… – Раиса Михайловна бросила насмешливо злой взгляд в сторону Ани, подхватила под руку Ирину, и они вышли.
– До свидания, Раиса Михайловна, – растерянно пробормотала Аня, когда закрывалась входная дверь, но та ее, видимо, не услышала.
Зачем она приходила? Что означает ее фраза: «Кирилл просил за тобой присматривать»? Что значит «присматривать»? В каком смысле присматривать? Неужели Кирилл считал, что, как только он уедет, она пустится во все тяжкие, заведет любовника, ну или еще чего-нибудь отмочит в этом роде? Не мог он так думать. С чего ему так думать? Вероятнее всего, это Раиса Михайловна так думает, и присматривать – личная ее инициатива.
Вот ведь дура, ей-богу!
Нет, она не дура, совсем не дура. И потому думать так не может. Зачем же тогда она приходила? Пришла, чтобы тут же уйти. Зачем? И зачем увела Ирину? Поговорить. О чем поговорить? Если не о том, где Аня провела этот день, то о чем же тогда?
О том, почему вид у нее такой сумасшедший, – вот о чем. А вид у нее наверняка сумасшедший, и, конечно, это уже бросается в глаза. Даже посторонним. Раиса Михайловна – самый посторонний, самый чужой человек, но и она что-то такое заметила.
Заметила, потому что очень хотела заметить, ждала чего-то подобного. И все они ждали, все знакомые и родственники Кирилла ждали, с самого начала ждали. И Ирина ждала, потому-то с такой готовностью начала развивать идею ее безумия. А теперь с готовностью и радостью поделится своими мыслями и наблюдениями с Раисой Михайловной, у них-то всегда были прекрасные отношения, еще с университета: Ирина была ее любимой студенткой. Как они теперь все обрадуются: жена Кирилла, эта дурочка, сошла с ума!
Зачем она приехала к Ирине, зачем ей все рассказала? Даже сон свой дурацкий рассказала.
Потому что ехать-то больше было не к кому, а не рассказать означало действительно сойти с ума, одной ей было не справиться.
А вот теперь они справятся с ней. Легко и просто справятся: объявят сумасшедшей и запрут в психбольницу. Расстараются побыстрее дельце обделать, до приезда Кирилла, чтобы того уже перед фактом поставить и восклицать злорадно: видишь, твоя дурочка сбрендила-таки, а мы ведь с самого начала понимали, что ваш брак не кончится добром, выбирать жену нужно себе в пару, а не обольщаться на фарфоровых куколок, фарфоровые куколки, знаешь ли, бьются.
Черта с два! Она им так просто не дастся. Нужно доказать, что с ума она не сошла. Только как доказать? Если бы старуха пришла и сегодня, когда Ирина ночует, было бы все просто. Но, конечно, она не придет. За квартирой следят, это ясно, увидят, что Ирина осталась, какую бы конспирацию она ни соблюдала.
Да и какая конспирация! Вся конспирация сошла на нет одними хождениями взад-вперед.
Но ведь если старуха не придет, это и будет доказательством ее реальности. Галлюцинациям наплевать, один человек ночует или нет, это реальным преступникам необходимо застать жертву в одиночестве и беззащитности.
Очень здравая мысль. Надо высказать ее Ирине. Странно, почему ей самой, такой разумной и взрослой, это в голову не пришло.
…Ирины не было минут двадцать. А когда она вернулась, нарочито веселая и беззаботная, стало совершенно ясно, что разговор, тот самый, про внезапное сумасшествие, имел место.
– Ну что, Анют, приступим к поиску улик? – весело спросила Ирина, прямо и открыто глядя ей в глаза. – Или сначала по чайку с сигареткой?
– О чем с тобой говорила Раиса Михайловна?
– Так, о газете, тебе это неинтересно.
– А обо мне она ничего разве не говорила?
– О тебе? В общем, нет, только спросила, где ты пропадала сегодня весь день, она никак не могла дозвониться, забеспокоилась и потому приехала.
– Забеспокоилась, значит? Ну-ну. Не хочешь, не рассказывай.
– Да и рассказывать нечего. Мы обсуждали чисто газетные дела. Не будь такой мнительной, Анют. Если что, разве я стала бы от тебя скрывать?
– Ладно, проехали. – Какой смысл устраивать допрос с пристрастием, все равно ведь будет молчать как партизан. – Пойдем выпьем чего-нибудь.
Они прошли на кухню. Аня достала из холодильника бутылку спрайта, разлила воду по стаканам.
– Что, сушит? – Ирина сочувственно покачала головой, наблюдая, как Аня жадно пьет. – Водка, что ли, плохая? Не понимаю. Мне ничего, я ведь ночью, после того, как романтический ужин мой так неромантически закончился, тоже хорошо приложилась. Для успокоения нервов.
– Я же вообще водку не пью. Может, поэтому?
– Может, все может быть. – Ирина потянулась и зевнула. – Ну что, пойдем на разведку, следы пребывания потусторонней силы искать?
– Пойдем, если хочешь. – Конечно, они ничего не найдут, привидения не оставляют за собой следов. И сегодняшней ночью ничего не произойдет, потому что охотятся они только на одиночек, им нужно общаться со своими жертвами тет-а-тет, третий присутствующий – всегда лишний, свидетели им ни к чему.
– Не слышу в голосе энтузиазма. – Ирина рассмеялась. – Поднимайся, пойдем.
– Что ты вообще надеешься найти, какие следы?
– Я совершенно уверена, что мы не найдем ничего. Но это и есть та самая находка – не найти ничего. Я хочу, чтобы ты убедилась, лично ты убедилась, что нет никаких следов, потому что некому их было оставить. Ты должна понять, что все твои страхи – только детская фантазия, вот и все. Понять и успокоиться.
– Следов мы никаких не найдем, но это ничего не доказывает.
– Почему не доказывает? Если, как ты считаешь, действуют какие-то таинственные преступники, то есть реальные люди, то следы очень даже могут быть.
– Какие следы?
– Ну, мало ли. А если это только твои видения, то, конечно, никаких следов не будет.
– Ладно, идем. – Аня поднялась и потянула Ирину за руку. – Начнем со спальни. Может, нам удастся найти фотографию, хотя теперь я и в этом сомневаюсь.
– Сомневаешься, что все происходило на самом деле?
– На самом деле… Нет, не в этом… Я… Я знаю, что не сошла с ума и все, что было… Нет, я не знаю, не знаю. Я… Все было так реально, но… Я не сошла с ума, но я не знаю.
– Ну успокойся, успокойся, Анют. Никто и не говорит о сумасшествии.
В спальне горел светильник – Аня забыла его выключить. Но фотографии не было. Нигде. Ни на кровати, ни под кроватью, ни на полу возле тумбочки – нигде.
– Я так и знала, – подавленно прошептала Аня. – И искать не стоило. В прошлый раз было так же.
– Посмотрим в другой комнате? – нарочито бодро спросила Ирина.
– Какой смысл? Мы ничего не найдем. Ни-че-го. Фотография была единственной вещью, которая… Но если и ее нет, то…
– Анют, я думаю, что фотография из той же серии, что и все остальное.
– Но она была реальна, осязаема.
– Да, ты говорила. Но ее нет. Видишь? Нет.
– И не было! Ты это хочешь сказать?
– Ты же сама все понимаешь. Так что, продолжим осмотр достопримечательностей вашей квартиры?
– Нет. Это же просто смешно. То есть тебе смешно, мне-то…
– Мне тоже не смешно. – Ирина серьезно посмотрела на Аню. – Слушай, Ань, а может, ты все это выдумала?
– Да ты что?! – От возмущения Аня просто задохнулась. – Зачем?
– Не знаю. Ты не обижайся, такое бывает, и довольно часто, даже у более взрослых девочек, даже у совсем престарелых девочек. Ну, скажи честно, выдумала?
– Ничего я не выдумала! А если ты не веришь… Я понимаю, я тебя достала уже со своими страхами, ты весь день на меня убила и ночь собираешься…
– Нет, нет, Анют, дело не в этом. Я тебя ни в чем не виню и вообще нисколько на тебя не в обиде, но, честно говоря… Мне было бы легче, если бы я узнала, что ты все выдумала, чем…
– Чем сошла с ума? Да? Ты это хотела сказать?
– Нет, не совсем. Совсем не это! – Ирина в раздражении хрустнула пальцами. – Ладно, оставим. – Она смогла взять себя в руки и улыбнуться. – Чем гостью думаешь развлекать? Я ведь твоя гостья.
– Ну, – Аня тоже ей улыбнулась, – можно телевизор посмотреть. Или видик.
– Правильно, прекрасная культурная программа. И для расстроенных нервов вполне подходящая. Пойдем.
Они прошли в гостиную. Ирина долго выбирала кассеты, присев на корточки перед низкой этажеркой, но так ничего и не выбрала.
– Не знаю даже. Может, по тивисету что-нибудь более суразное покажут? – Она ткнула в кнопку пульта. – Я вот о чем подумала, сейчас около одиннадцати, надо бы тебе на ночь какую-нибудь успокоительную таблетку выпить. Спиртное на тебя действует как-то странно, а таблетка самое то.
– Опять спать? Да ведь мы весь день проспали.
– И хорошо. Крепкий здоровый сон тебе просто необходим. Я взяла с собой, на всякий случай. Подожди-ка. – Ирина выбежала из комнаты и тут же вернулась с сумкой в руках. Немного в ней покопавшись, достала небольшую круглую баночку темного стекла. – Вот. Очень хорошие успокоительные таблетки. Я всегда их пью при бессоннице. Мягкий отход ко сну, приятные сновидения.
– Сначала водкой напоила, а теперь хочешь наркотик дать? – Аня улыбнулась и осторожно взяла баночку в руки.
– Никакой не наркотик, что ты?
Аня развернула гармошку аннотации и стала читать.
– Тут столько противопоказаний.
– Ерунда это все. Классные таблетки. Любой стресс снимают. Я их столько раз пила, у меня ведь вся жизнь – один сплошной стресс. А тебе сейчас просто необходимо успокоиться, смотри, до чего себя довела, вон руки дрожат, как у какого-то алкаша. И кожа синяя, что у твоей привиденческой старухи.
– У нее кожа желтая. И вся она какая-то желтая.
– Ну, неважно. Раз не хочешь идти к врачу, попробуем полечить тебя сами. Сейчас выпьешь таблеточку, если понравится эффект, завтра на ночь можешь снова принять. Вообще-то курс десять дней. Да не бойся, проверенное средство, думаешь, я тебя отравить решила?
– Хорошо, давай.
– Тебе воды принести?
– Нет, спасибо, я так, таблетки маленькие и в оболочке. – Аня взяла из баночки таблетку и проглотила.
– Вот и умница. Ложиться сразу спать тебе не нужно, посмотрим немного телевизор, почувствуешь, когда таблетка начнет действовать, тогда и пойдем. Теперь я за тебя спокойна, уснешь, как младенец. А я твои привидения постерегу. Завтра расскажу, что интересного удалось насмотреть. – Ирина засмеялась.
Они переместились на диван. Долго искали подходящий канал, но везде шло нечто совершенно неприемлемое. Наконец остановились на старой советской, семидесятых годов, комедии.
Фильм оказался нудным и, вопреки жанру, совершенно не смешным. Через полчаса Ирина не выдержала и пошла на кухню покурить. Аня осталась в комнате. Таблетка, видимо, уже начала действовать, и ей было абсолютно все равно, что смотреть. Она сидела, тупо уставившись в экран, безразлично следя за изображением.
Аня не заметила, как заснула, и не услышала, как вернулась Ирина, постояла над ней, уложила поудобней на диване, подсунула под голову подушку, укрыла одеялом и выключила телевизор.
Ей приснился странный сон, мучительно долгий и безнадежно черный. Огромный незнакомый дом, в который она неизвестно как попала. Дом оказался не чем иным, как хитроумно запутанным лабиринтом. Длинный извилистый коридор со множеством дверей все возвращал ее после долгих бесплодных блужданий на то же место – к шаткой деревянной лестнице. Аня хотела, но почему-то не решалась подняться по этой лестнице и снова уходила в коридор, стараясь найти комнату, где, как она знала, ждет ее Кирилл. Аня открывала двери, но за ними оказывалась либо глухая стена, либо новый коридор, ведущий в неизвестность.
Много часов Аня бродила по этому огромному дому и уже совершенно отчаялась найти нужную комнату, как вдруг услышала, что ее кто-то зовет. Голос звучал тихо и жалобно, откуда-то сверху. Аня побежала по коридору и снова наткнулась на лестницу. Голос здесь слышался явственней и громче. Тогда она, не раздумывая, бросилась к деревянной лестнице. Но не успела добежать и до середины пролета, как одна из ступенек проломилась, и Аня стала падать вниз. Она изо всех сил цеплялась за ступеньку, за перила, но удержаться не смогла, пальцы разжались, тело легко проскользнуло сквозь образовавшуюся дыру.
Аня была уверена, что разобьется насмерть, однако все обошлось, упала она на что-то мягкое и упругое. «Наверное, диван», – подумала она.
Немного полежав и отдышавшись после своего стремительного падения, Аня приподнялась и осмотрелась. Это была большая, темная комната, сверху донизу обитая чем-то мягким и упругим. Стены, пол, потолок были словно сделаны из диванных подушек. «Да это же сумасшедший дом, палата для буйных, – пронеслось у нее в голове. – Нужно скорее отсюда выбираться, пока никто не пришел. Если обнаружат здесь, примут за свою и тогда никогда отсюда не выпустят».
Аня бросилась к двери, но дверь оказалась запертой снаружи. Она в ужасе задергала ручку – бесполезно, нужно искать другой путь.
Аня опять оглядела комнату. Должна же была остаться дыра в потолке, через которую она сюда попала. Но потолок оказался гладким и цельным. Аня заметалась по комнате, пытаясь найти выход, но тут за спиной раздался голос и позвал ее. Голос был совсем близко. Аня обернулась – у окна, в кресле, спиной к ней, сидел Кирилл. Надо же, здесь, оказывается, есть окно, а она его и не заметила. И Кирилла тоже не заметила. Странно. Да ведь и не было никакого окна, еще минуту назад не было. И кресла не было. И Кирилла тоже не было. Ну, конечно, не было. Он только что вошел и сел. Только как он мог войти, если здесь нет нигде выхода? И кресло как же? Принес с собой? Это их кресло, то самое, в котором…
Отчего-то ужасно боясь, Аня стала медленно приближаться к мужу.
– Кирилл! – тихо окликнула она. Зубы стучали, ноги подгибались и не желали идти дальше. – Кира!
Он обернулся. Господи! Да ведь это же не Кирилл, это старуха. Нет, это даже не старуха, это ее слепая страшная бабушка. Выбралась, значит, и дорогу нашла. Опять выбралась, и рисунки не помогли. Только зачем она притворилась Кириллом? Сначала-то в кресле явно Кира сидел. Наверное, у нее какой-то свой ужасный замысел, а притворилась для того, чтобы войти в доверие, с первого шага не пугать и от себя не отталкивать. Чего же она от нее хочет? Может, попросит быть повежливее и поласковее с черной старухой? Скорее всего. Ведь они, очевидно, сестры.
Бабушка пристально посмотрела на Аню (странно, как она может смотреть, если она слепая?). Губы ее мелко вздрагивали – то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от смеха.
Нет, это она просто хочет что-то сказать, но почему-то не может. Надо ей помочь, она и так обижена за то, что ее могилу завалили венками и придавили тяжелым памятником, и потому ей столько лет и сил пришлось потратить, чтобы выбраться.
– Что, бабушка? Что ты хочешь сказать?
Губы бабушки искривились в страшную усмешку, голос наконец прорвался сквозь немоту:
– Ты никогда, слышишь, никогда не сможешь отсюда выбраться. – И она захохотала, уже совершенно не сдерживаясь. – Эта комната – твоя могила, наверху только земля, много-много метров земли, отличного чернозема, удобренного поколениями мертвых тел. Наверху, над тобой, уже выросли цветы и деревья, тебе не выбраться отсюда, ни за что не выбраться.
Бабушка снова захохотала. Она хохотала все громче и громче. Выдержать этот ужасный смех было невозможно.
– Замолчи! Замолчи! – закричала Аня и проснулась.
Обливаясь холодным потом и задыхаясь, лежала она, всматриваясь в темноту. «Это только сон, страшный сон, – уговаривала она себя. – Нужно просто окончательно проснуться, нужно позвать Кирилла, прижаться к нему, к его теплому, большому, надежному телу, и все закончится. Он поможет, он спасет от кошмара, он защитит».
Да нет! Ведь Кирилл уехал. Он оставил ее одну, бросил, отдал на растерзание кошмара.
Жуткое раздражение поднялось в Ане. В ярости она ударила кулаком в стенку дивана – мягкая, упругая стена. Кошмар продолжался.
Аня в ужасе начала ощупывать поверхность вокруг себя. Наконец поняла, что лежит на диване в гостиной. И еще она вспомнила, что Ирина осталась у нее ночевать, она где-то здесь, наверное, в спальне. Это ее немного успокоило. Да, это только сон, страшный сон и ничего больше. Иринины таблетки не принесли ожидаемого результата, видимо, они ей не подходят. Но это не смертельно, завтра они придумают какое-нибудь другое средство. А сейчас нужно встать и переместиться в спальню. Там Ирина, живой человек, там нет места кошмару.
А может, просто позвать ее, все-таки идти по темноте она пока не готова. Нет. Ирина такая засоня, ее не докричишься. Да и что тут такого? Встать, зажечь свет и пройти в спальню. Сначала на кухню, выпить водички (кажется, еще оставался спрайт), покурить, а потом лечь рядом с Ириной, забраться к ней под одеяло, прижаться к теплому, живому человеческому телу.
Аня села, спустила одну ногу с дивана и тут… Вторая нога повисла в воздухе, крик застрял в горле. В углу комнаты, у самой двери, загорелся маленький желтый огонек. Огонек качнулся, словно вздохнул, и пошел на нее.
Все, конец, Ирину звать поздно, да она и не услышит, а Кирилл в Америке. Спасения не будет, спасения нет. Огонек приближался. Вот уже стали проступать очертания черных одежд, освещенных этим желтым мерцающим светом. Вот старуха (или ее страшная слепая бабушка из детства?) вытянула вперед руку, сделала еще шаг и коснулась ее лица. Свечка, маленькая погребальная свечка в другой руке старухи качнулась. Огонек качнулся. Воздух качнулся…
Парализованная ужасом, не дыша и не в состоянии пошевелиться, Аня, не отрываясь, смотрела в глаза привидению.
Сколько так она просидела, неизвестно. Наконец привидение горестно вздохнуло, повернулось и пошло в свой угол. Глаз не стало видно, пляшущего огонька смерти не стало видно. Хватка ужаса чуть ослабла, одуревшее от страха сознание смогло выскользнуть из его цепких лап и хоть не совсем здраво, но получило способность работать самостоятельно. Вместе с этим вернулась способность дышать, вернулась способность двигаться.
Аня вскочила с дивана и бросилась в сторону, противоположную той, где скрывалось привидение. И наткнулась на стекло.
Дверь? Но как же здесь может быть дверь, ведь она как раз в том углу, где… Ах, ну да, балконная дверь и, может быть, тоже спасение.
Аня принялась шарить по стеклу, нащупала ручку, потянула на себя – дверь оказалась не запертой на защелку. Странно, почему? Но это неважно, неважно, главное – теперь появилась возможность спастись: призраки просчитались, они-то думали, что отрезали выход, а выхода-то два.
Аня выскочила на балкон и накинула крючок. Что делать дальше? Позвать на помощь? Или попытаться пробраться в спальню по карнизу через окно и разбудить Ирину?
Балкон выходил во двор. Прижавшись к перилам и перегнувшись, Аня посмотрела вниз. Стояла глубокая ночь. На улице не было ни души, фонарь тускло освещал скамейку у подъезда. Звать на помощь некого, да и в спальню не перебраться, слишком высоко, и карниз узкий, а зацепиться не за что. Но здесь не так страшно. В крайнем случае, можно просидеть до утра.
Вдруг балконная дверь дернулась, задребезжало стекло. Аня обернулась – огонек похоронной свечи был здесь, и очертания старухи хорошо просматривались. Привидение пыталось открыть дверь.
Забившись в угол, инстинктивно прикрыв голову руками, Аня закричала, дико, пронзительно, неестественно тонко. Она все кричала и кричала. На балконах соседнего дома стали появляться люди, в окнах зажегся свет.
Балконная дверь ярко осветилась. Не поднимая головы, Аня сидела на корточках, плохо понимая, что происходит. В стекло постучали.
– Аня, открой! Впусти меня!
Нет, она не даст ей спастись, старуха. Сейчас она ворвется на балкон, хлипкий крючок не выдержит ее натиска.
– Открой, Аня! Это я, впусти меня.
Аня подняла голову – Ирина изо всех сил дергала ручку балконной двери.
Ирина. Ну конечно, это всего лишь Ирина. Она пришла ее спасти. Она разогнала ужас. А всего-то и нужно было – просто включить свет. Как просто.
Аня засмеялась. Ирина снова настойчиво застучала в стекло.
Нужно встать и открыть. Просто протянуть руку и откинуть крючок. Так же просто можно было избавиться от кошмара – включить свет и прогнать призрак. Ирина вон как легко справилась. Надо впустить ее, встать и открыть.
Но силы окончательно оставили Аню. Она никак не могла подняться. Она никак не могла протянуть руку и откинуть крючок. Она никак не могла перестать смеяться.
Ирина рванула дверь на себя – крючок наконец отскочил – и бросилась к Ане.
– Зачем ты сюда забралась? Почему так кричала? Что с тобой?
Глупая Ирина, какое смешное у нее, глупое, толстое лицо. И как по-дурацки она разевает рот, когда говорит. И как глупо выпучивает глаза. Чего это она так заботится, так суетится? От доброты сердечной? Глупая, добрая дурочка.
– И перестань смеяться! Это невыносимо. Успокойся, ну, пожалуйста, успокойся. Я не могу…
– Точно от доброты сердечной.
– Что? – Ирина в удивлении уставилась на Аню, и оттого лицо ее стало еще глупее. – Пойдем, Анюта, в комнату. Ну можно ли сидеть на камне? Ты простудишься. – Она попробовала ее приподнять. – Давай, Ань. Ты и так весь дом перебудила и, наверное, окрестные тоже. Нельзя же так. И не смейся, я не могу, я не могу этого вынести. Соседи вызовут милицию, если ты не перестанешь. Ты так ужасно кричала. Я спала, а ты вдруг так закричала.
– Туда, – Аня указала пальцем на балконную дверь, – я ни за что не пойду. Там… Я туда не пойду!
– Господи! Анюта! Ну что мне с тобой делать? Там нет никого, честное слово. Ну хочешь, я еще проверю.
– Проверь. – Аня усмехнулась. – Она стояла в том углу, у двери, со свечой в руке. А потом пошла на меня.
– Ну что ты говоришь, какая свеча? Вставай же, пойдем, вместе пойдем, ведь вместе не страшно, правда?
А она не такая и дура. Вместе не страшно – вполне разумная мысль. Вместе действительно не страшно.
– Ладно, пойдем. – Аня протянула Ирине руку, Ирина помогла ей подняться, толкнула балконную дверь, ввела в комнату.
– Вот видишь, видишь, нет никого. – Ирина сама была почти в истерике.
– Она стояла вон там, – упрямо проговорила Аня.
– Хватит, Анюта, хватит. Давай я уложу тебя и принесу успокоительного.
– Твое успокоительное, – Аня опять рассмеялась, – имеет прямо противоположный эффект. Не надо мне никаких таблеток.
– Господи! Господи! – запричитала Ирина. – Я не знаю, что делать. Твоя болезнь, это уже слишком серьезно. Эти таблетки очень хорошие, но раз они тебе не помогают, то я не знаю. Надо бы к врачу, Ань. Может, завтра…
– Ты думаешь, это болезнь?
– Конечно, болезнь, только болезнь.
– Все было так реально, понимаешь? Опять слишком реально. Я слышала, как потрескивает свеча, я чувствовала запах плавленого воска.
– Наверное, так и должно быть. При сильных расстройствах все ярко и реально.
– Я не хочу в психушку.
– Об этом никто и не говорит. Мы просто завтра съездим к Олегу, ну, брату моего знакомого, к психоаналитику, проконсультируемся, и все, я же не имела в виду, что сразу… Только консультация, частная консультация. И не у психиатра, а у…
– Не знаю. Посмотрим. – Аня вдруг зевнула и тяжело опустилась на диван.
– Давай я тебя уложу, Анют.
– Нет! – Аня сразу вскочила с дивана. – Я здесь одна не останусь.
– Ну хорошо, пойдем в спальню, ляжем вместе.
– Да, да, вместе. – Аня ухватилась за Иринину руку. – Вместе пойдем. И… ты от меня никуда не уходи. А утром, если проснешься раньше, сразу меня буди, тебе на работу, я знаю, так вот и я с тобой пойду, посижу в каком-нибудь парке. Потому что… Я не останусь больше одна! Ни за что не останусь!
– Успокойся, Анюта, успокойся. Я никуда от тебя не уйду. Вместе так вместе.
– И завтра вместе. Я одна…
– Хорошо, хорошо. Только ты успокойся. Пойдем. – Ирина подхватила Аню под руку, и они вышли из гостиной.
– Свет не выключай! Пусть горит всю ночь.
– Как хочешь.
Так, под руку, они вошли в спальню. Ирина уложила Аню в постель и сама легла рядом. Аня, дрожа всем телом, прижалась к ней и крепко вцепилась ей в руку.
– Да не бойся, Анют, я никуда не уйду. Спи спокойно. Я здесь, я с тобой.
Наконец Аня успокоилась и уснула. Через некоторое время уснула и Ирина. Соседи, разбуженные криками, вернулись в свои постели. Дом затих. Нигде больше не светились окна, не раздавалось ни звука. Дом погрузился в сон.
И тогда в комнате, самой дальней, в библиотеке, скрипнула половица. Потом в коридоре послышались осторожные, крадущиеся шаги, тихонько захлопнулась входная дверь, и все окончательно стихло.
Проснулась Аня от надрывающего душу, самого ненавистного звука – звона будильника. Заткнув его, она села на кровати, приходя в себя и сбрасывая остатки сна. Потом повернулась, чтобы разбудить Кирилла, но тут сообразила, что его нет.
Кто же тогда поставил будильник?
В спальню вбежала Ирина, совершенно одетая, накрашенная и причесанная.
– Прости, я забыла выключить. – Она с виноватой улыбкой посмотрела на Аню. – Поставила на восемь, а проснулась раньше.
Ирина. Ну да, конечно. Они же ночевали вместе. А Кирилл еще не скоро вернется.
– Ничего, все правильно, мы ведь так и договаривались, что ты меня разбудишь. Ты на работу?
– Да. Мне сегодня обязательно нужно в редакцию. – Ирина опять извиняюще улыбнулась. – Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. – Аня встала, потянулась за халатом, оделась. Движения ее были медленными, немного заторможенными, она как бы прислушивалась к себе, проверяла, действительно ли чувствует себя нормально. Ночные события притупились, только остался неприятный осадок, как после дурного сна. – Да, я в порядке. Можешь спокойно идти на работу.
Толку-то от нее все равно никакого. Ну осталась она ночевать, ну и что? Плану преступников ее присутствие нисколько не помешало. Привидения не постеснялись свидетелей и не нарушили своего привиденческого сценария.
Но неужели Ирина ничего не видела и не слышала? Совсем-совсем ничего? Это странно, очень странно, квартира, конечно, большая, но все же это только квартира, вполне ограниченное пространство.
– Ир, ты вчера, когда в гостиную вошла, ну, ночью, сразу включила свет?
– Свет? Ты имеешь в виду, когда ты…
– Да. Сразу?
– Не помню. Кажется.
– А потом что ты стала делать? Включила свет и что?
– Мне трудно сейчас детально вспомнить. Я очень испугалась и не могла понять, где ты. И вообще со сна с трудом соображала.
– И ты стала искать меня по всей комнате, да? За диван заглянула, за кресла, за шторы? Так?
– Нет, по-моему… Да, за диваном я смотрела, в том закутке, между окном и подлокотником. Сначала подумала, что ты туда забилась. А дальше? Не помню. Кажется, после этого я и обнаружила тебя на балконе.
– Она могла стоять тем временем за шторой или сидеть на корточках за креслом, и ты, конечно, тогда бы ее не увидела. Вероятнее всего, так и было.
– Кого не увидела, Анют? – Ирина с беспокойством посмотрела на Аню. – Опять начинается, – пробормотала она как бы про себя. – Я боюсь тебя оставлять, не знаю, что делать.
– Не бойся, – Аня улыбнулась блуждающей улыбкой, – ничего не начинается. Я просто хочу понять одну вещь.
– Какую вещь? Ань, ты правда себя хорошо чувствуешь? Голова не болит?
– Немного, но это совершенно неважно. Я не могу понять, почему ты ее не видела. Старуху. Ты действительно ничего такого не видела?
– Господи, Ань, ну конечно, нет.
– Ну хорошо, допустим, она спряталась, когда ты вошла. В чужой квартире ты не сразу в темноте нащупала выключатель, значит, у нее было несколько секунд, может, даже минута. Но ведь ты должна была почувствовать запах. Запах свечи и духов.
– Да не чувствовала я никакого запаха. – Ирина начала терять терпение.
– А я до сих пор чувствую. Он в носу у меня стоит.
– Послушай, Анют. – Ирина взяла Аню за руку и усадила на кровать. – Мне очень не нравится твое состояние. И это ночное выступление, и сейчас, и то, что было раньше… Только ты не сердись и выслушай меня серьезно. Я думаю, тебя обязательно нужно показать специалисту. Я могла бы сегодня созвониться с Олегом и договориться.
– Не поеду я ни к какому твоему специалисту. Неужели ты не понимаешь, что это не то, не то…
– Ну хочешь, я договорюсь, он сам сюда приедет? Ты совершенно ничем не рискуешь, он просто поговорит с тобой, посоветует, к кому обратиться, тоже частным образом. Пройдешь курс лечения…
– Я не хочу!
– Анют, что ты как маленькая! Я же не предлагаю в больницу ложиться и объявлять на весь белый свет, что у тебя с крышей… с психикой проблемы. Все конфиденциально, знать об этом будем только ты, я и тот специалист, который тобой займется.
– Мной займется? Довольно цинично звучит, ты не находишь? – Аня рассмеялась.
– Я не так выразилась, но в общем…
– Ладно, уговорила. Веди своего специалиста, ведь все равно не отстанешь.
– Не отстану. – Ирина улыбнулась и погладила Аню по руке. – Так договорились?
– Договорились.
Ирина обрадованно соскочила с кровати.
– Очень хорошо! Я в редакции пробуду до четырех. Около пяти приеду к тебе. Может, уже сразу с Олегом. Как, продержишься без меня до вечера?
– Продержусь.
– Днем-то не так страшно?
– Днем не страшно. Ты беги, а то опоздаешь.
Аня проводила Ирину, закрыла за ней дверь, включила чайник. Кофе, чтобы не возиться, сделала себе растворимый, придвинула пепельницу, закурила. Голова сильно болела, и подташнивало, то ли от таблетки, то ли как последствия стресса.
Наверняка этот Иринин Олег никакой не психоаналитик, а самый настоящий психиатр. Наивная ложь для наивной сумасшедшей дурочки. А она хоть и дурочка, но уж точно не сумасшедшая. Потому что…
Потому что старуха была реальной. Старуха была. Она есть, она реально существует. Что она такое, неизвестно, но точно не плод больного воображения, не галлюцинация. И никакой психоаналитик или там психиатр от ее существования не избавит. Не надо было соглашаться на этого Олега, но Ирину разве переспоришь? Конечно, ей так проще. Чего возиться? Свалила ответственность на другого, и все. Долг свой выполнила, можно теперь со спокойной совестью жить дальше.
Да это и понятно, кто она Ирине? Жена друга юности, только и всего. Если даже Кирилл возиться не захотел, укатил в Америку, хотя все при нем началось, что уж там говорить об Ирине?
Докурив сигарету, Аня подошла к окну. Чувство тревоги с уходом Ирины все нарастало. Во дворе на качелях качались дети: мальчик и девочка, лет трех, одетые в одинаковые джинсовые костюмчики и красные кепки – наверное, близнецы. Рядом на скамейке сидела молодая женщина и время от времени что-то кричала малышам – наверное, их мать. Мирная, самая что ни на есть будничная картина. Интересно, они, эта женщина и ее дети, тоже живут в их страшном доме? Раньше она их здесь не видела. Скорее всего, просто шли мимо, увидели чистый дворик с несломанными качелями и зашли.
Больше всего Раиса Михайловна боится, как бы у них с Кириллом не завелся ребенок. Тогда последняя надежда на то, что они надоедят друг другу и расстанутся, рухнет. Ребенок их свяжет окончательно. Прямо Раиса Михайловна об этом не говорит, но постоянно присматривается, нет ли каких изменений в Аниной фигуре, и наверняка изводит Кирилла расспросами, не беременна ли его дура-жена. Вот взять и назло ей забеременеть. Нет, не назло ей, а потому что… Потому что ребенок – это действительно здорово и вовсе не для скрепления отношений, они у них и так крепкие, а сам по себе. Ребенок. Малыш. Маленький мальчик, маленькая девочка – без разницы. В джинсовом костюмчике и красной кепочке.
Хорошо было бы сейчас оказаться на этой скамейке рядом с женщиной. Просто так посидеть рядом, о чем-нибудь спросить у нее, например, о ее детишках. Может, тогда завяжется разговор, и с полчаса, а то и больше они поговорят.
В коридоре скрипнула половица. Или не скрипнула, ей только показалось? Или не в коридоре, а в спальне?
Спуститься во двор, завязать разговор. Спросить, не встречала ли женщина черную старуху, вернее, старуху в черном.
Нет, про старуху женщину спрашивать нельзя, а то она сразу уйдет. Поговорить о чем-нибудь нейтральном.
Нет, не в спальне, в гостиной скрипнула. Надо спуститься во двор. Не забыть бы ключ.
А портрет Ирина не заметила, хоть он так и остался в гостиной.
Никакое старуха не видение, совсем не видение. И не страх и нервное расстройство вызвали старуху, а старуха вызвала страх и расстройство.
Голова болит жутко и тошнит. От кофе стало еще хуже. В висках стучит, и затылок разламывается, как тогда, после водки.
На улицу, на свежий воздух нужно, к женщине на скамейке. Выйти и сесть рядом. Если бы у нее был ребенок, разговор завязать было бы проще: чем вы кормите ваших малышей? А мой… Нет, это про собак. Чем вы кормите вашего Лорда? Если бы у нее был ребенок, старуха бы к ней не привязалась.
Вот опять половица. До четырех ей не продержаться. А портрет, раз уж Ирина вчера не заметила, пусть так и останется. На улице станет легче…
Аня быстро собралась и выскочила из квартиры. Но когда она вышла во двор, ни детей, ни женщины уже не было. На скамейке сидел мужчина, в серой ветровке и джинсах, в руке у него была газета, свернутая трубочкой.
Аня нерешительно затопталась у бордюра возле детской площадки: подходить к нему или нет? С женщиной разговориться проще, но с другой стороны…
Мужчина обернулся и внимательно посмотрел на Аню. Да ведь это же… Вчерашний бегун в спортивном костюме, позавчерашний гость – убийца в костюме сверхпарадном, представительском. Ветровка, джинсы, газета трубочкой – новый облик, дворовый. Привидение-хамелеон, он всегда маскируется под обстановку. Впрочем, шлепанцы, полуспущенные домашние штаны с вытянутыми коленками и мусорное ведро в руке подошли бы сейчас ему больше.
Нет, мусорное ведро – уже перебор, дурной вкус. Ветровка и джинсы – самое то.
Что станет он делать на этот раз, поздним утром, при свете дня, в такой несвойственной призракам обстановке? Растеряется? Вряд ли.
Обогнув скамейку, Аня быстро пошла по асфальтовой дорожке, ведущей на улицу. Дойдя до поворота, она оглянулась – мужчина в ветровке поднялся и двинулся за ней.
Не разбирая дороги, она бросилась бежать, еле удерживаясь, чтобы не закричать.
Старуха реальна, реален и он. Они преследуют ее вместе, они в сговоре. И никакой психиатр не сможет ее убедить, что все это – лишь следствие болезни. А Ирина еще пожалеет, что так легко решила от нее отделаться. И Кирилл пожалеет. И…
Бежать нужно туда, где побольше народу. Хорошо, что сейчас день, днем действительно не так страшно. И вовсе не потому, что кризис безумия у нее наступает ночью, вовсе не потому, что она сумасшедшая. Днем совершать преступления сложнее. Днем притвориться привидением сложнее. Днем…
Бежала она довольно долго, пока не почувствовала, что ей просто не хватает дыхания и ноги подкашиваются. Она упала на скамейку, чтобы отдышаться. Народу здесь было много, значит, не опасно.
Аня огляделась и поняла, что сидит она на троллейбусной остановке. Вот почему столько людей. Бегуна-преследователя нигде не было видно. Отстал. Понял, что сейчас ему ничего не выгорит, и отстал. До следующего раза. Как теперь возвращаться домой? Наверняка он караулит ее на подступах к дому.
Да она сейчас домой и не пойдет. Все равно до возвращения Ирины ей в квартире не выдержать. До вечера погуляет по городу, а там, может, ему надоест ждать, и он уйдет.
Подъехал троллейбус. Аня запрыгнула в него, даже не посмотрев на номер. А впрочем, ей было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от дома.
Троллейбус был битком набит, и это ее немного успокоило. Раньше она терпеть не могла тесноты и толкотни, а сейчас скопление народу давало ощущение защищенности и безопасности. Проехав пару остановок, Аня сообразила, что это «десятка» и что едет она в тот район, где располагается редакция «Криминального города».
На Парковой Аня вышла. Никакого парка здесь на самом деле не было, а имелся только небольшой, довольно грязный сквер из шести скамеек, несколько чахлых деревьев с неработающим фонтаном посредине. Но мимо скверика проходил путь от редакции до кафешки, в которой перекусывала Ирина. Ну да, она так и сказала, что обедает теперь в «Пингвине», мол, там недорого и прилично. Может, удастся с ней встретиться в перерыв, сказать, что никакой психиатр не нужен, что дело совсем в другом – подключать необходимо Булатовича.
Аня посмотрела на часы – одиннадцать. До обеденного перерыва еще два часа. Но ничего, все равно делать нечего, подождет.
Рядом со сквериком развернули газетно-журнальную палатку. Аня выбрала себе пару журналов и уселась на скамейку, жаль, что книжку не захватила, собиралась в спешке.
Теперь вот так и придется до возвращения Кирилла целыми днями пропадать на улице, по всяким грязным скверикам околачиваться. Ну уж завтра она подготовится к вынужденному выселению из квартиры более основательно: «Лужина» возьмет, этюдник и краски.
Ага! А еще походный котелок, мешок картошки, парочку консервов «Завтрак туриста» и палатку на случай дождя. Нет, надо встречаться с Булатовичем. Фактов и улик у нее нет, но не ждать же, когда они появятся в виде ее собственного трупа. А уходить на весь день из квартиры и ночевать три недели с Ириной – не выход. Тем более ничего это не дает. Вот сегодня Ирина у нее ночевала, и что?
На скамейке напротив расположилось оборванное цыганское семейство. Неподалеку автовокзал, наверное, они там просят милостыню и промышляют гаданием, а сюда пришли отдохнуть от работы – у них тоже обеденный перерыв. Сейчас обязательно к ней прицепятся. Ну вот, одна цыганка уже отделилась от толпы и двинулась к Ане.
А Ирина так и не появилась, хотя уже начало второго. Ждать ее дальше бессмысленно. Видимо, решила сегодня не обедать или перекусить в другом месте. Надо уходить, пока не подошла цыганка.
Аня долго, бесцельно бродила по улицам, делать было нечего. Она зашла в какой-то совершенно незнакомый район и наткнулась на маленький, непрезентабельный с виду кинотеатр.
Ну что ж, два часа можно не скитаться незнамо где, не придумывать себе занятия, а просто спокойно посидеть. А там и время домой идти.
Сеанс начинался через десять минут. Аня купила билет и прошла в зал. Показывали «Ночной портье». Когда-то, в глубоком детстве, вскоре после смерти бабушки, родители смотрели этот фильм по телевизору, а ее услали к себе в комнату. Ей так понравилось название, и было обидно и страшно сидеть в детской. Вот тогда-то она и нарисовала первый портрет бабушки – положение во гроб: ярко-красный, кумачовый длинный ящик получился у нее лучше, чем ярко-желтое, в морщинках, бабушкино слепое лицо.
Фильм оказался совсем неплохим и даже смог ее отвлечь от кошмаров. Но когда она выходила из кинотеатра, ей показалось, что на троллейбусной остановке, через дорогу, стоит он, гость-бегун, дворовый призрак.
Как можно было расслабиться и забыть о нем? Конечно, он следил за ней все время, пока она торчала в скверике, бродила по городу. Может, и в кинотеатре сидел рядом. А теперь поджидает на остановке, чтобы проводить до дому.
Или это не он? Похож, очень похож, но… Лица отсюда не разглядеть, а вся похожесть заключается лишь в серой ветровке и джинсах. Ну, мало ли мужчин одевается подобным образом? Вполне заурядный наряд.
Нет, это точно не он: сел в троллейбус и даже не оглянулся. Тот бы обязательно дождался ее.
Или все-таки он? Решил подкараулить ее у подъезда, как утром? Подкараулить, чтобы…
Надо идти к Булатовичу. И чем скорее, тем лучше. Вот прямо сейчас и пойти.
Нет, сейчас нельзя, уже начало пятого, скоро придет Ирина и, возможно, даже не одна, а со своим знакомым Олегом, то ли психоаналитиком, то ли, чтоб уж не размениваться по мелочам, психиатром.
Да и не поверит ей Булатович, просто отмахнется, и все. Ирина вот не поверила же. И Кирилл, когда приедет, не поверит.
Нет, Кирилл-то поверит. Потому что к тому времени, когда он приедет, уже все поверят. Потому что… Потому что призраки уже сделают свое дело.
Но что же ей делать, что же делать?
Ехать домой и ждать Ирину во дворе.
Рядом с призраком-бегуном на скамейке ждать?
Нет, ждать она будет в своей квартире. Успокоиться нужно, перестать паниковать и дождаться Ирину. Осталось совсем немного. Может, они даже придут почти одновременно.
Аня пошла к остановке. Такси долго не удавалось поймать. Подъехал троллейбус. Аня села в него и через полчаса уже была возле своего дома. Теперь предстояло преодолеть два препятствия: пройти четвертый этаж и войти в собственную квартиру.
Аня втянула голову в плечи, набрала в грудь побольше воздуха и нырнула в подъезд, как в омут.
«
Видимо, это был обморок. Короткий обморок. Или длинный? Сколько времени прошло с тех пор, как она обнаружила, что дверь квартиры приоткрыта? Минута? Десять? Час?
Или дверь не была приоткрыта, а она открыла ее сама? Вставила ключ в замок, повернула…
С чего же тогда приключился с ней обморок?
Или обморока не было?
Она шла по ступенькам. Поднималась все выше и выше, бегом преодолела четвертый этаж. А потом? Что было потом?
Потом она обнаружила, что дверь приоткрыта. И испугалась. И – да, это был обморок.
Что может означать приоткрытая дверь? Разное может. Во-первых, старуху. Судя по всему, у нее есть ключ от квартиры, ну или она может проникать как-то там без ключа, потусторонними способами. Во-вторых, Раису Михайловну. Вошла, а дверь закрыть почему-то забыла. В-третьих, она сама не заперла дверь на замок, когда впопыхах выбегала утром.
Нет, это вряд ли. Вероятнее всего, Раиса Михайловна.
Ну конечно, Раиса Михайловна. Совершенно безопасная, хоть и неприятная Раиса Михайловна.
Вот как просто все разъяснилось. Стоило пугаться до обморока незакрытой двери?
Аня шагнула в квартиру. Протянула руку к выключателю, зажгла свет. Туфель свекрови что-то нигде не видно. Впрочем, она не всегда разувается. Наверное, и сейчас прошла в обуви.
Из гостиной донесся тяжелый вздох и шорох. Ну так и есть! Раиса Михайловна там. Опять рассматривает портрет и страдает, что жена ее Кирилла такая бездарная дура. Зачем она приехала? Снова с проверкой, с кем и как проводит Аня время? Или узнать, как продвигаются дела с превращением в сумасшедшую? Пойти и сказать ей, что спасибо, продвигаются семимильными шагами, что, мол, беспокоиться не стоит, осталось совсем чуть-чуть?
Как не хочется к ней идти, но идти надо. Поздороваться, чаю льстиво предложить, обсудить портрет, обсудить планы на будущее.
Аня разулась и направилась по коридору к гостиной – почему-то на цыпочках, стараясь ступать бесшумно.
Нет, тут что-то не так. Тревожно не так.
Из гостиной снова донесся вздох. Скрипнула половица.
Что-то не так… Тревожно не так. Когда она уходила, этого «что-то» не было. И когда вчера пришла Раиса Михайловна, этого тоже не было.
Но было раньше тревожное что-то, опасное что-то. Когда?
Ночью было. И этой, и прошлой.
Запах. Вот это что. Запах старухи. Ее духов. Странных, не вяжущихся со всем ее обликом духов.
Она здесь. Она ждет. Это она там вздыхает в гостиной. Чай заварила, сервировала столик.
Дверь гостиной тоже приоткрыта, как и входная дверь. Заглянуть? Убедиться, что там старуха, и выбежать из квартиры? Захлопнуть дверь, поймать ее в ловушку и вызвать милицию?
Зря разулась. С одной стороны – шагов, конечно, не слышно и подкрасться незаметно проще, но с другой – убегать придется босиком.
Ничего, убегала и в худшем виде. Ничего.
Аня подкралась к комнате и осторожно заглянула.
На полу, на светлом ковре распростерлось длинное тело старухи. Седые, бесцветные волосы ее разметались в беспорядке. Седые волосы ее у корней окрасились красным. И ковер вокруг головы окрасился красным.
Вот оно что! Вот оно что! Корни волос окрасились красным. Так бывает, когда…
И ковер… «Ваниш» – ковер от пятен избавишь. Побрызгал «Ванишем», а через три минуты…
И корни волос, седых ее волос, бутафорски седых – вот оно что! – окрасились… Так бывает, когда…
Но запах остался. Страшный запах, запах странных духов, для Ани странных. Он смешался с другим запахом. Который бывает, когда…
Аня приблизилась к лежащему телу и присела над ним на корточки.
Что же делать? Что нужно делать, когда…
Попытаться нащупать пульс? На запястье. Нет, лучше на шее. Разорвать на груди одежду для облегчения дыхания? Уложить поудобнее, наложить шину, наложить жгут?..
Нет и нет. Очертить мелом тело. Ни к чему не притрагиваться. Положить в красный ящик, увезти за город, где голое поле и нет ориентиров, закопать, завалить венками, придавить тяжелым памятником, а потом рисовать, рисовать мертвый призрак на светлом ковре.
Как тогда. Как когда…
В углу, у балконной двери, послышался вздох. Аня вздрогнула и подняла голову. Штора качнулась.
Сквозняк, просто сквозняк. Но надо отсюда…
Аня вскочила на ноги и, не отрывая взгляда от шторы, попятилась к двери.
Нужно просто уйти отсюда, просто убежать. И все будет хорошо, все будет как надо, все будет… Только вот тень там, за… Силуэт…
Штора отлетела в сторону. Тень, силуэт проявились в… Гость-убийца? Бегун? Он вернулся, вернулся, он не мог не вернуться. В серой куртке и джинсах вернулся, решив, вероятно, что она, Аня, не стоит парадной торжественности выходного костюма.
В серой куртке и джинсах – заурядный дворовый призрак. Только вот пистолет…
Он старуху убил, а теперь…
Лицо, как свет дневной лампы, дрожащий и призрачный, а губы красные и опухшие, как будто он долго и страстно целовался.
Целовался со смертью.
Пистолет прочертил черную дугу в воздухе и замер – готов к исполнению.
Просто бежать, просто бежать.
Шаг. Вот уже и дверь. Просто бежать, просто… Не та дверь, эта стеклянная, а нужна входная.
Грохот страшный. Смерть?
Мимо.
Мимо смерти, мимо проскочили. Потому что успела в коридор выскочить и дверью прикрыться. Ненадежной, стеклянной – но смерть мимо смерти…
Только дыра в стекле. И он в ней виден.
Бежать, просто бежать. Просто… Вытолкнуть криком страх. Крик – спасение, крик…
– Тише, тише. Замолчи!
Рука из дыры протянулась. Рука с пистолетом.
Крик – спасение. Вытолкнуть страх. Криком.
– Да заткнись, идиотка!
Дверь стеклянная с дырой покачнулась – вот и он в коридоре. Снова черная дуга пистолета. Грохот?
Нет. Лицо исказилось злостью, лицо исказилось страхом.
Патроны кончились? Я понял, Сара, патронов у них тоже нет. Петька, Петька, патроны кончились. Каждый патрон на вес золота. Будь у нас лишний патрон. Жалко патрон тратить на эту гадину.
Криком вытолкнуть страх.
– Замолчи! Я не слышу. Там, на лестнице… Так и есть. Ты убила, убила! Ты…
Дверь – спасение. Вот она, дверь.
Аня бросилась к двери, но от ужаса совсем потерялась и не сообразила, в какую сторону она открывается, навалилась спиной на дверь, заблокировав выход.
– Помогите! Помогите!
Дверь с невероятной силой ударила ее, опрокинула на пол. Какие-то люди, много, много людей ворвались в квартиру.
Топот, грохот и крик. Чей-то дикий крик. Чьи-то руки обхватили ее тело. Она хотела вырваться, но сил не было. Топот, грохот и крик растворила темнота.
Темнота длилась недолго, но декорации успели совершенно перемениться. Темнота – просто занавес в театре, для того чтобы подготовить сцену к следующему акту, для того чтобы дать героям переосмыслить события. А переосмыслить их давно пора, потому что… Во всем виноват тот, кто притворялся невинным. Так всегда и бывает.
– …а минут пять назад, нет, уже десять прошло, новый выстрел. Мы, как первый выстрел услышали, сразу вам звонить, в милицию. Мы ремонт на четвертом делаем. Халтура хорошая подвернулась – че ж отказываться, правильно? Хозяйка-то в Греции. Удобно, не стоит над душой, режим свободный. В офисе, там нет, там строго – с восьми вечера до восьми утра. А здесь… Это мы в офисе с восьми вечера до восьми утра работаем, каждый день, а в выходные по двадцать четыре часа вкалываем…
– Хорошо. Ближе к сути. Вы услышали выстрел…
– Ну. Я сразу понял, стреляют. Федя еще сомневался. Говорит, может, упало что. А я ему: дурак, ментам звонить надо. Может, кого пришили. Я и позвонил. Сначала меня и слушать не хотели, говорят, мол, пойди, мужик, опохмелись. Минут десять собачились по телефону. Я так тогда и не понял, приедете или забьете. Хотел сам пойти посмотреть, чего там. Да Федя отговорил. Ну правильно, приди так, и неизвестно, на что нарвешься. А минут через двадцать, может больше, снова выстрел. Ну тут смотрю, «газик» въезжает во двор. Ладно, думаю, разберетесь.
– Разберемся. Вы знаете эту девушку?
– Заходила однажды, мы ремонт на четвертом делаем, халтура подвернулась…
– Зачем она к вам заходила?
– Да я не понял. Кого-то искала. Я не понял. Объяснил, что здесь ремонт, ну она и ушла. Федя еще сказал тогда: классная девчонка, лучше бы мы в ее квартире ремонт делали, и она проверять бы ходила, как идут дела. Наша хозяйка-то совсем не такая, ну да нет ее – нам лафа, над душой не стоит, когда хочешь, приходи, когда хочешь, уходи. Ключи оставила и укатила. Так кто стрелял-то?
– Пытаемся выяснить. Вот девушка придет в себя и нам все расскажет.
Пора подавать признаки жизни. Обморок давно прошел. Странно, что ее не приводят в чувство. Могли бы для приличия брызнуть в лицо водой. А то бросили, и дела нет.
Нет, не бросили, положили. На чем-то она лежит, удобно лежит. На чем? Где вообще разворачивается действие следующего акта?
Аня открыла глаза. Библиотека. Ощупала поверхность под собой. Лежит она на диване в библиотеке. За маленьким столиком, неудобно скорчившись в кресле, расположился незнакомый мужчина и что-то пишет – вероятно, милиционер. Два других приютились вместе в другом кресле, знакомые туповатые лица – вероятно, строители. А над ними возвышается совсем молодой парень – он-то кто? Вероятно, помощник того, что за столом, они чем-то похожи… Выражением лица, значимостью в выражении лиц.
Старуха оказалась реальной. Еще какой реальной, напрасно Ирина не верила. Ведь невозможно убить чужую галлюцинацию. И призрак убить невозможно. Значит, с ума она не сошла, как пыталась убедить ее Ирина.
А убийцу опять не нашли, раз не знают, кто стрелял. Успел скрыться, как тогда, когда Наташечку убил.
Нет, скрыться он вряд ли успел. Наверное, притаился за шторой в гостиной. Надо сказать им.
Пора подавать признаки жизни, пора показать им, что обморок кончился, пора рассказать про штору в гостиной.
Она приподнялась на диване.
Мужчина за столом перестал писать и с любопытством уставился на Аню. Помощник за креслом тоже уставился. И строители уставились. Один из них, который тогда объяснял про ремонт, почему-то улыбнулся и подмигнул ей.
– Вот и наша девушка очухалась, – сказал он весело.
– Старший следователь Булатович Алексей Федорович, – представился мужчина за столом.
Булатович? Ну надо же! Как же он здесь оказался, именно он? Ирина его вызвала, что ли? Значит, и она здесь?
– Как вы себя чувствуете?
– Вас Ирина вызвала, да?
– Ирина? Кто такая Ирина?
– Моя подруга. То есть скорее подруга моего мужа, то есть… Они вместе работают в «Криминальном городе». Она здесь? Это она вас вызвала?
– Нет, не она. Вы знаете этих людей? – Булатович кивнул на строителей.
– Нет, не знаю. То есть лично не знаю, они строители, кажется. То есть точно строители. Я их видела в той квартире, на четвертом этаже. Да, да, в той самой квартире, где… Вы должны ее обыскать, странная квартира. – Аня засмеялась. – Квартира-перевертыш. Эта женщина, эта старуха, которая в гостиной, в ней живет. А строители об этом ничего не знают. Представляете? Разве так бывает? Вы проверьте, проверьте эту квартиру. Это я вам звонила, помните? Старуха меня пугала, специально зачем-то пугала, под привидение косила, под мою бабушку, которая десять лет назад умерла. А он взял и убил ее. И меня хотел убить, он ведь стрелял в меня, стрелял, я дверью прикрылась, он и промахнулся. А теперь прячется за шторой в гостиной. Я так думаю. Больше-то ему прятаться негде. Хотя… Но прежде всего проверьте за шторой. – Аня вскочила с дивана. – Пойдемте, я покажу, в гостиной…
– Подождите, подождите. – Алексей Федорович взял Аню за плечи и мягко, но настойчиво усадил на диван. – Туда пока нельзя, там эксперты работают.
– Эксперты? Это которые мелом тело очерчивают и отпечатки снимают? Значит, она мертва? Умерла-таки? А я не могла определить. Пульс не решилась проверить. Он и меня хотел убить. Он за шторой прятался. – Аня опять рассмеялась.
– Успокойтесь, пожалуйста. – Алексей Федорович сел рядом с ней на диван. – Я понимаю, шок, но возьмите себя в руки, успокойтесь и расскажите все связно. Что произошло?
– Связно. Хорошо. Я постараюсь. – Аня сжала ладони, прикрыла на секунду глаза и задумалась. – Связно! Связно трудно. Связно, не знаю, может быть, и не получится.
– Я вам помогу, а пока… Вы сказали, что в вас кто-то стрелял. Посмотрите внимательно на этих людей. – Он опять кивнул на строителей. – Это не один из них?
– Ну что вы! Они просто строители. А он…
– В таком случае, Дима, уведи этих деятелей на кухню, оформи протокол. Да, подписку не забудь взять.
Дима-помощник и строители ушли. Булатович поднялся, прошелся по комнате, взял какую-то бумагу со стола, повертел ее в руках, положил, снова сел рядом с Аней на диван.
– Значит, вы говорите, это не один из них?
– Нет, конечно.
– Кто же тогда? Вы не знаете?
– Он, убийца. Маньяк, вероятно. Он Наташечку убил. Да, я думаю, что это именно он и убил.
– Какую Наташечку?
– Мне старуха рассказывала, та женщина, которая теперь на ковре в гостиной. Рассказывала… Здесь жили Семеновы, в этой квартире, до нас. И еще в соседней, вероятно. Старуха говорила, что они занимали весь верхний этаж, Семеновы. Наташечка – это их дочка. Она на меня ужасно похожа. Потому он и меня хотел убить. А старуху он, наверное, убил по ошибке.
– А что она, эта женщина, делала в вашей квартире? Вы с ней знакомы?
– Она пугала меня. Я вам звонила, помните? Мы еще договорились встретиться. А я не пришла.
– Почему же вы не пришли?
– Фотография пропала, главная улика. Когда я вам звонила, я думала, что у меня есть фотография, а потом стала искать – нету. Ну я и подумала, что вы мне не поверите, улик-то никаких. Это сейчас… в гостиной… неопровержимое доказательство существования… И Ирина отговорила. Кстати, где Ирина, она здесь? Она должна была ко мне прийти в пять. Уже ведь давно пять… И психоаналитика привести. Это она так сказала, психоаналитика, но я не поверила, конечно же, никакой он не психоаналитик, самый настоящий психиатр. Она меня сумасшедшей считает. Представляете! А в гостиной-то! Подарочек. – Аня истерически расхохоталась. – Большой, черный сюрприз! А должно было быть два. Он в меня стрелял, но я дверью прикрылась, а потом у него патроны кончились. Так вы его не нашли? Ну конечно, что от вас ожидать? Не нашли, как и в прошлый раз. В прошлый раз, когда он Наташечку, его тоже не нашли. Наверное, тоже за шторой отсиживался. Вы за шторой проверьте. Или экспертов своих попросите, пусть они проверят. А то он уйдет. Надо скорее. Пойдемте. Там карниз, дом-то старый, через весь этаж выступ. Я когда на балконе ночью сидела, когда привидение бушевало в комнате, тоже думала по карнизу пройти в спальню, но побоялась, высоко слишком. У меня на высоте голова кружится – боязнь высоты. А у него, наверное, не кружится. Пойдемте скорее. – Аня вскочила и побежала к двери.
– Да нельзя же туда. Сядьте! – Булатович опять усадил Аню на диван. – Успокойтесь и все-таки постарайтесь связно и четко рассказать, что произошло. Сегодня произошло. Не отвлекайтесь на прежние события. Меня пока интересует только сегодняшний день, последний час. Произошло убийство, вы понимаете? Это очень серьезно. Возьмите себя в руки и успокойтесь. От ваших показаний во многом зависит, сможем ли мы поймать преступника.
– Я совершенно спокойна! Вы что, тоже думаете, что я сошла с ума?
– Ничего я не думаю. Мне нужны ваши показания.
– Хорошо. Дверь была приоткрыта. Дверь квартиры. – Аня растерянно посмотрела на следователя. – Я вошла… На полу в гостиной – старуха, а он – за шторой. Он пошел на меня, стал стрелять. А потом вы приехали. Все было вот так, но дело не в этом. Как же вы не можете понять, что дело совсем не в этом. Это конец, только конец, без начала. Представьте, вы читаете книгу с конца: «Но никакого Александра Ивановича не было». Ну что вам станет понятно? Ничего, ведь вы даже не знаете, кто такой этот Александр Иванович. Вот и тут. С самого начала надо рассказывать, с новоселья. Она первый раз на новоселье оказалась, то есть перед новосельем. Я пошла за продуктами… И он тоже на новоселье оказался. После новоселья. Кирилл ушел душ принимать, в дверь позвонили, я подумала, кто-то из гостей вернулся, открыла, а там он. В черном костюме, в таких на свадьбы и на похороны ходят. Ну еще на приемы. В руке у него оказался зонтик, а я все гадала: букет или нож? Зонтик оказался, обыкновенный черный зонтик. Кирилл мне тогда не поверил. И Ирина не верила, сумасшедшей меня считала… Да, а где Ирина? Она должна быть здесь, она обещала к пяти прийти. Вот, когда надо, ее нет. Заглянула бы в гостиную, убедилась, что я оказалась совершенно… Где Ирина?.. – Аня вдруг остановила свой несвязный поток и прислушалась. – Слышите? Дверь входная хлопнула? Топот в коридоре, снова топот, как когда вы приехали… Кто это может быть? – Аня с тревогой посмотрела на следователя.
Дверь распахнулась, и в комнату вошли трое в белых халатах – женщина, мужчина и молодой парень. Следом просочилась Ирина.
– Вот сюда, сюда.
– Вот, черт возьми, не успел! – Следователь в сердцах хлопнул себя по колену.
– Анютка, как ты? – Ирина испуганно бросилась к ней. Фальшиво-испуганно, как показалось Ане.
– Вас слишком много, господа. У нас здесь опрос свидетелей. Для оказания медицинской помощи достаточно одного врача. Да она уже и пришла в себя.
Так вот где была Ирина. «Скорую» вызывала и, наверное, ждала во дворе. А следователь знал, что она «Скорую» вызвала, но не сказал ей об этом. Все они в сговоре, все хотят представить ее сумасшедшей.
Нет, кажется, Булатовичу они тоже мешают. Заминка в дверях вышла, всех не пускает. И хочется ему склочничать из-за одного-двух человек? А эти, в белых халатах, тоже взъелись. Булатович не пускает, а они рвутся, доказывают, что их разделять нельзя. Как сиамских близнецов. Интересно, кто победит?
Ничья. Впустил двух из троих. И Ирина прорвалась. Булатовичу, кажется, она совсем не нравится. Как он смотрит на нее, как смотрит! Он пронзит ее насквозь своим взглядом. Прямо в сердце. Ха-ха!
Не пронзил. Все так же фальшиво испугана и озабочена. Зачем Ирина «Скорую» вызвала, ведь теперь доказательство ее вменяемости и нормальности налицо, запротоколировано трупом в гостиной! Зачем нужна «Скорая»?
– Анют, тебе лучше? Слава богу! Ты так кричала, а потом этот обморок. Я никогда не сталкивалась с таким глубоким обмороком. Ты меня ужасно напугала.
– Отойдите, пожалуйста, вы мне мешаете. – Мужчина в белом халате отодвинул Ирину и склонился над Аней. – Как вы себя чувствуете? – Он взял ее за руку, улыбнулся.
– Хорошо. – Аня вырвала руку. – Я хорошо себя чувствую. А не верите, можете сами зайти в гостиную и посмотреть.
– Успокойтесь, я только хотел пульс…
– Пульс? – Аня рассмеялась. – Пульс? Я тоже хотела проверить. У нее, у старухи. Она лежала совсем на вид мертвая. Ну, так оно потом и оказалось. А у меня-то зачем пульс проверять?
– Анют, чего ты капризничаешь? – снова вклинилась Ирина.
– Ты зачем их сюда привела? – Аня махнула рукой на врачей. – Ты меня в сумасшедший дом засадить хочешь, да? Думаешь, я совсем свихнулась?
– Ничего я не думаю, что ты!
– Я не сумасшедшая. Алексей Федорович, объясните им. Проводите в гостиную. Там, в гостиной, доказательство, главное доказательство. Мне ничего не казалось, это не бред, не галлюцинации. Я прошу вас, зайдемте в гостиную.
– Успокойтесь, успокойтесь!
Аня вскочила, оттолкнула врача, который пытался ее удержать, и бросилась к следователю.
– Покажите им старуху, Алексей Федорович. И сделайте обыск в квартире на четвертом этаже. Я уверена, там много интересного отыщется. Эти строители, они же ненастоящие. И ремонт – сплошное надувательство. Вот вы тут все разумными прикидываетесь, так попробуйте объяснить, как может быть такое: старуха живет на четвертом этаже, приглашает на чай, выплясывает на потолке свои ведьминские танцы, а когда в квартиру заходишь, тебя встречают строители, притворяются тупыми болванами, объясняют, что тут, мол, ремонт и жить невозможно. А потом убивают старуху у меня в гостиной, где был бал привидений, где Наташечка… Я не сумасшедшая! Посмотрите сами, она до сих пор там лежит. Ваши эксперты очертили тело мелом, Алексей Федорович?
– Вероятно. – Булатович дернул головой и как-то неопределенно хмыкнул.
– Вот видите! – обрадовалась Аня. – Алексей Федорович, спасибо вам. Вы спасли меня, вы меня совершенно реабилитировали. – Она схватила стул и поставила вплотную с креслом, на котором сидел следователь. – Спасибо вам. – Аня посмотрела на него в каком-то необъяснимом восторге. – Если бы не вы… Вы не представляете, что я пережила. Каждый день, каждую ночь… Я устала, устала бояться. Пожалуйста, Алексей Федорович (какое красивое сочетание – Алексей Федорович!)… Я вам так благодарна. Зря я не поехала тогда на встречу с вами. Вы бы поверили, без всяких доказательств поверили бы. А они… они все в сговоре, они меня сумасшедшей хотят выставить, чтобы с Кириллом разлучить. Кирилл – это мой муж, ну вы знаете Кирилла, его все знают. Вы читали его статью «Превращение в зверя»? Это по вашему делу, помните? Хорошая статья, мне так понравилась. А вам понравилась? Пожалуйста, объясните им, что я не сумасшедшая. Вы мне так помогли. Помогите еще. Сделайте обыск, там, в квартире под нами, на четвертом этаже. Вы спрашивали меня, не стрелял ли кто-то из строителей в меня. Нет, они не стреляли, но они, я уверена, причастны. Потому что… они не могут быть не причастны. Они все в сговоре. Да и как такое может быть: днем ремонт, а ночью самый настоящий ведьминский шабаш? Вы проверьте, пожалуйста, Алексей Федорович. Вам ведь ничего не стоит сделать обыск. Это поможет следствию. Поможет, я уверена.
Аня говорила быстро, задыхаясь, в каком-то экстазе восторга. Следователь Булатович с удивлением и опаской смотрел на нее и почти не слушал. Ирина стояла в стороне, у окна, растерянная и подавленная. Медсестра, расположившись на подлокотнике дивана, набирала в шприц какую-то прозрачную жидкость из ампулы, врач застыл за Аниным стулом, готовый в любой момент скрутить ее, если ей вдруг вздумается буйствовать.
Аня оглядела их и пришла в ярость.
– Вы все здесь в сговоре! Все! И вы, вы, – она повернулась к следователю, – вы тоже с ними заодно.
– Да успокойте ее, это же невозможно! – не выдержал Булатович. – Сделайте что-нибудь. Укол или что.
– Укол? Ну нет! – Аня бросилась к двери, врач рванулся за ней. – Ни за что! Я не дамся. Не подходите! Вы хотите меня увезти, запереть в сумасшедший дом? Я не дамся, не дамся! Я не сумасшедшая! Я не хочу! Я не…
Врач сзади бросился на нее, обхватил за плечи. Медсестра подоспела со шприцем. Аня рванулась. Игла впилась в руку.
– Нет! Я не хочу, не хочу! – Рука налилась тяжестью и болью. Врач подхватил ее на руки и отнес на диван. – Вы все заодно. Я Кириллу пожалуюсь. Я позвоню… Дайте мне телефон, мне нужно позвонить. Я имею право на один звонок… – Аня попыталась встать, но тело обмякло, ватные ноги не желали стоять. – Один звонок. Один телефонный звонок… – Аня зевнула и провалилась в глубокий тяжелый сон.
Предчувствия, которые мучили старшего следователя Алексея Булатовича всю прошлую неделю, что вот-вот должно произойти нечто на редкость несуразное и мерзкое, сбылись в полной мере. Нечто несуразное и мерзкое произошло. Вчера. Тухлое дело с душком мистики, налетом сумасшествия и совершенно неразрешимой загадкой: какому хрену и на хрена все это нужно – повисло стопудовым грузом на его шее.
С таким грузом только в омут. Нырнуть и не всплыть, пусть что хотят, то и делают те, кто остался на поверхности, разбираются сами, а он не может, он устал, ему все осточертело.
Нырнуть и не всплывать! Да, пожалуй, это было бы самое лучшее решение вопроса – нырнуть и не всплывать, забить на все. Только кто же это ему позволит?
Алексей резко поднялся. Посмотрел на будильник – девять часов. Голова раскалывается – отзвук сумасшедшей попойки, которую они устроили с Димкой Замятиным после того, как малышку Соболеву, свихнувшуюся на почве мистики, увезли в больницу, свидетелей отпустили по домам, а тело убитой определили в морг. Еще вчера утром он совсем не так планировал провести этот день. Суббота, мать твою. Вместо того чтобы спокойно отдыхать и радоваться жизни с дочкой Машкой и женой Сашкой, вдыхать за городом воздух, рассекать на лодке турбазы «Чистые камешки» озерную гладь, топтать одуванчики в весенних лугах, забрасывать хлебными крошками и без того разжиревших пристоловских голубей, он вынужден весь день провести в беготне, нудных и, скорее всего, бесполезных опросах свидетелей! Чтоб им всем хорошо стало! И первой в списке стоит мать одного из самых популярных журналистов города, Соболева Раиса Михайловна. Наверное, та еще грымза.
Булатович вытащил из пачки сигарету, закурил и снова лег. Надо найти в себе силы подготовиться к встрече. Влить в себя критическую массу кофе, прогнать контрастным душем остатки хмеля, продумать вопросы. Но сначала подняться.
Нет, подняться и душ – это потом, пока к таким подвигам он не готов. Ну, не готов, господа, честное слово, войдите в мое положение, влезьте в мою шкуру: с похмелюги страшной – и сразу такие крутые меры. Да и не это главное, перво-наперво необходимо продумать вопросы. А для этого совсем необязательно вставать, можно и лежа думать.
Думать. Думай не думай, ни до чего хорошего не додумаешься.
Соболева Раиса Михайловна, свекровь этой ненормальной, мать Кирилла Соболева, самого крутого журналиста, будь они все неладны. Вот черт! Ну и о чем ее спрашивать?
Голова трещит, и ни одной умной мысли не приходит.
О сыне и спрашивать, о чем же еще? Только вот какое отношение сын может иметь ко всей этой ерунде? Его и в городе-то нет. Или может иметь отношение? Все-таки в его квартире произошло убийство, его жена стала свидетелем и чуть ли не жертвой… Свидетелем и жертвой чего? Собственного безумия? Вернее всего так. Ну а Кирилл-то при чем?
«Вы помните моего мужа?» – сумасшедший ангел спросил его тогда. Как же, как же! Помнит он его, очень даже хорошо помнит. Темно-серый итальянский костюм, на штуку баксов, не меньше, тянущий, очки в ненавязчивой оправе, баксов так за пятьсот, туфли – один обувной крем к таким стоит, пожалуй, подороже его собственной, булатовичевской, обувки, и отвратительно вежливое противостояние криминалу. Все это вкупе взятое активно не понравилось ему с первого взгляда, раздраженного завистью взгляда.
Зависть и раздражение. Да, наверное, так вернее всего определялось его отношение к Соболеву. Впрочем, дело не в костюме, костюм что, на костюм плюньте. Раздражала и вызывала зависть уверенность Кирилла Соболева, что он, гений журналистики, в отличие от многих и многих двуногих бестолочей и недоумков, как то, например, Алексей Федорович Булатович, действительно занят архиважным делом. Уверенность в том, что люди, прочитавшие его, Соболева, статьи, вдруг возьмут и передумают друг друга резать, насиловать, грабить, схватятся за руки и зарыдают во всеобщем экстазе любви, и наступит тогда царство божие на земле.
Черта с два! Хрен оно наступит! Хоть тысяча писак разобьются в лепешку. Как резали люди друг друга, так и будут резать. Потребность у них такая, душевная. Гораздо большая, чем читать какие-то там статейки, умиляться и плакать, раскаявшись. Душить их надо, тех, кто душит других, вот что, а не сопли-вопли на бумаге разводить. Бумагу – под протоколы допросов, всех писак – к станкам и комбайнам – вот какие слова должны быть лозунгом государства, мечтающего стать когда-нибудь правовым.
Н-да… Но писал Соболев действительно здорово. А эта статья «Превращение в зверя»… У него у самого мороз по коже пробегал, когда он читал ее. Это раздражало ужасно. Ведь он вел это дело, он, Булатович, выехал тогда на место трагедии и видел и истерзанный труп женщины, и напуганных до полусмерти детишек, и отчаянно-безумные глаза убийцы. И никакой трагедии не ощутил. Бытовуха, дело житейское. Муж забил жену. Господи! Да это же просто рутина. А тут вдруг – бац, «Превращение в зверя».
Как же, как же! Помнит он этого Кирилла Соболева, еще бы не помнить. Помнит и не может простить… Ну да, за эту самую статью и не может простить, за то, что она его так поразила, по голове обухом долбанула, но все равно ничего изменить не смогла. Ни в его, ментовской, жизни, ни в жизни этих несчастных членов общества, душегубов и насильников.
Вот и убийство в квартире этого самого Соболева тому яркий пример. Очередной душегуб нашел свою очередную жертву.
Эх, если бы так. Но в том-то и дело, что не очередной и не очередную! А… а черт знает, кто и что нашел.
Тухлое дело! В квартире самого популярного журналиста в городе, редактора самой популярной газеты в области происходит абсолютно необъяснимое убийство.
Алексей бросил тоскливый взгляд на пепельницу: окурков целых пять – утренняя сигарета несколько затянулась, потом на будильник: без двадцати десять – работа в положении лежа – мыслительные упражнения – затянулась не меньше.
Все. Хватит. Встали и пошли, Алексей Федорович. А потом кофе литрами вперемежку с «Орбитом» – освежающей мятой, чтоб освежить пивное благоухание и не портить экологию.
Может, ванной обойтись и еще немного подумать?
Нет, душ, только душ: горячая – холодная, холодная – горячая, прочь похмелье, прочь праздные мысли.
Ну вот и все. Душа воскресла и почти не болит. Кофе прочистит похмельные мозги, «Орбит»… Вот как раз «Орбита», оказывается, нет. Ладно, неважно, не в свежем дыхании счастье. Главное – тело посвежело и голова.
А вот и первая трезвая мысль появилась: позвонить Димычу. Может, его подчиненный, в отличие от него самого, с самого раннего утра бодр и свеж, роет землю копытами и нарыл уже не одну тройку важных улик, понаделал с пяток ценных умозаключений и между тем, как другие валялись в постели, раскрыл это чертово убийство. Или если не раскрыл, то уже хоть что-нибудь выяснил.
Трубку долго не брали. На пятнадцатом гудке юный заспанный женский голос протянул: «Пронто». Голос сей явно не принадлежал 25-летнему оперу Дмитрию Замятину, а жены, насколько знал Алексей, у него не было, и это означало… Означать это могло только одно: обалдуй Димыч ровным счетом ничего не нарыл, не приблизился ни на шаг к раскрытию преступления и вообще о прямых своих обязанностях забыл. Подлец и паскудник! Мало того что начальство на пиво подбил, так еще и всю ночь провел в грехе и блуде, вместо того чтобы отсыпаться и набираться сил.
– Дмитрия Викторовича, пожалуйста. – Булатович постарался, чтобы пропитый-прокуренный голос прозвучал максимально значимо и официально: дрожите, трепещите, немедленно трезвейте и срочно вытягивайтесь по струнке.
– Зачем это? – Голос и не думал трепетать и по струнке вытягиваться. – Звонят ни свет ни заря-я, – подвыл голосок в зевоте. – Суббота…
– Девушка, позовите Дмитрия, это с работы. – Алексей решил проявить твердость и настойчивость.
– Позвать-то я позову, если вам так приспичило, но вот дозовусь ли… – Голос ушел из трубки.
Ждать пришлось долго. Булатович выбил из пачки очередную сигарету и закурил. Наконец в трубке послышалось шебуршание, и голос, не менее пропитый-прокуренный, чем у него, возвестил:
– Замятин слушает. – И хоть от него за версту разило пивным, голос изо всех сил постарался уверить, что, мол, все под контролем, не стоит волноваться, господа, я здесь, я к вашим услугам, я готов прийти на помощь, готов броситься на амбразуру грудью, готов, наконец, задрав штаны, в субботу бежать на работу.
– Дим, только не начинай мне вкручивать, что ты только что с бодрящей физкультпробежки по дистанции опроса свидетелей. Ты же, когда я позвонил, дрых как суслик. Скажешь, нет?
– Никак нет! – отрапортовала трубка. – Не спал, Алексей Федорович. Мы ж тоже не без понятия. Душ принимал. Для того чтобы…
– Для чего понятно, можешь не продолжать. Ладно, оставим. Ты вот что, взбадривайся давай поскорее, забрать фотографии убитой надо, к одиннадцати обещали сделать, и дуй на телевидение.
– Фотографии? Это вчерашней бабки?
– Дедки! А кого же еще? Личность-то ее как прикажешь устанавливать? Никто из вчерашних опрошенных ее раньше и в глаза не видел, знать о ней ничего не знает, документов при ней, как ты помнишь, никаких.
– Ну не кипятись, не кипятись, Федорович, все будет сделано.
– Да, еще пробей-ка этих деятелей, строителей, и Кирилла Соболева, относительно…
– Строителей ясно, а Соболева-то что пробивать? Его каждая собака знает: журналист, газета «Криминальный город».
– Это ясно. Ты другое пробей: зачем он в Америку улетел, на какую такую конференцию, каким рейсом, по чьему приглашению? Ну и еще собери побольше неофициальной информации на газету: кто крышует, на чьи деньги открылась в свое время, кто из политических папиков прикармливает и все в таком роде. У тебя же какие-то концы были среди газетчиков. А часиков в шесть пересечемся. Например, ты бы мог…
– Можно в баре «У Михалыча» встретиться.
– Димка, мне завтра семью навещать на базе отдыха.
– Так ведь не вопрос, Алексей Федорович. Как вчера не будет. Так, чисто символически, не пьянства ради.
– Ну, если символически… Ладно, договорились, встречаемся «У Михалыча». В шесть.
– Бай-бай.
Алексей повесил трубку, сделал себе еще одну чашку кофе. Залпом выпил, обжигаясь и проклиная все на свете.
Ерунда это! Глупость и ерунда. Никакая ни официальная, ни неофициальная информация про Соболева ничего не даст. Ну узнается, что крышуют их эти-то, ну выяснится, что политик такой-то замешан, и что? К убийству вчерашнему это, ясный перец, отношения иметь не будет. Да и сам Соболев, конечно, никаким боком тут не замешан, хоть и в его квартире все произошло, хоть и с его женой.
Вот жена замешана может быть.
Как и зачем? Раздвоение личности? Не ведала, что творила? Сама же убила старуху, которая, возможно, в самом деле ее пугала, а потом напрочь забыла о сем прискорбном факте? И придумала преследователя-убийцу или увидела действительно его в сумасшедшем бреду?
Нет, миф о раздвоении личности оставим для писак Соболевых. Никакого раздвоения личности нет и быть не может. Во всяком случае, в его практике ни разу не встречалось. То есть косили-то под раздвоение личности неоднократно, когда к стенке припирали и отмазываться от убийства больше не было смысла. Но на деле всегда как-то уж очень в тему к раздвоению личности приплеталась вполне реальная основа преступления, вполне очевидная выгода, вполне объяснимая, нормальная, вменяемая причина.
Но а если раздвоение личности не имело места быть, тогда зачем жене Соболева убивать какую-то старуху? Сумасшедшая-то эта Анечка, конечно, но не до такой же степени? Или до такой? Откуда вообще могла взяться эта чертова старуха? Что она делала в соболевской квартире? При обыске у трупа в кармане были обнаружены ключи. Откуда у нее могли взяться ключи от их квартиры? Сама раздобыла или кто-то ее снабдил? Кто? Анечка Соболева? Опять же зачем?
Нужно топать к Соболевой-старшей и побольше разузнать у нее об этой Ане.
Или дело все же в самом Кирилле? Кто-то его подставляет через жену? Может, и так, может, и так. Собственно, человек, который по тем или иным причинам соприкасается с криминалом, находится в группе риска. Не сегодня, так завтра, но он обязательно окажется в ситуации, которая заставит его действовать по законам этого мира. А Соболев ежедневно плутает по криминальному лабиринту, мог куда-нибудь и не туда забрести.
Мог-то мог, но если все это подстава, то больно уж странная и какая-то ненормальная. Хотя…
К Раисе надо топать, оттягивай не оттягивай, а топать все равно надо. Выпить напоследок еще кофейку, и в путь.
Алексей насыпал кофе в чашку, потрогал чайник – остыл. Закипятить снова? Да черт с ним, обойдется холодным. Сигарет в пачке осталось только две. Ну да, целую пачку выкурил, а мыслей толковых не родилось ни одной. Алексей допил холодную бурду, в задумчивости пощелкал зажигалкой и пошел одеваться.
Деревянная шикарная дверь, то ли под дуб, то ли действительно дуб, и маленький аккуратный звоночек с готической надписью: «Поверните», то ли под старину, то ли действительно старинный, вызвали новый приступ раздражения и скрытой зависти. «Вот ведь черт! И тут не могут без выпендрежа. Уже на входе тебя опускают: дескать, мы вот кто, а ты…» – подумал зло Булатович, сплюнул в угол и повернул рычажок звонка.
Замок щелкнул мгновенно, словно дверь открыла не хозяйка, а он сам, повернув хитрый звоночек.
– Булатович Алексей Федорович? – не сказала, а скорее провозгласила женщина. – Проходите.
Алексей завозился с обувью.
– Нет, нет, нет. У меня не принято разуваться. И тапочек не ищите, в моем доме их нет.
«Тапочек не иметь – это что, тоже хорошим тоном считается? Выпендреж один, не знают уже, что и придумать». Следователь пожал плечами и оглядел хозяйку. Сигарета на отлете («А пепел-то вот-вот упадет!»), дорогой шелковый брючный светло-бежевый костюм («Готовилась к встрече и так оделась или у них это заместо домашнего байкового халатика?»), безукоризненный макияж («Ну, точно, готовилась!»), изящная, не переходящая в уродливую, худоба («Тут уже что есть, то есть, ничего не скажешь!») и надменный взгляд.
«Интересно, сколько ей лет? На вид не больше сорока, а ведь должно быть уже к шестидесяти – сынок-то давно не мальчик».
– Кофе! – не то предложила, не то приказала Соболева и махнула рукой в сторону комнаты. – Вы немного поскучайте в гостиной, а я сейчас приготовлю.
Обилие полок было не в состоянии вместить такое обилие книг. Стены сгибались под тяжестью и значимостью висящих на них фотографий в рамках: Окуджава полуобнимает молодую совсем Раису Соболеву и ее молодого тогда, а ныне покойного мужа, Юлий Ким, прогнувшись, прикладывается к ручке Раисы Михайловны, Визбор шепчет на ушко улыбающейся Раисе Соболевой. Хемингуэй… Слава богу, один, без Раисы. Стены словно прощупывали его. Мудрые глаза Окуджавы вопрошали: «А у вас, старший следователь Булатович, пятна на обоях прикрывают подобные исторические фото? Украшает ли вашу гостиную, уважаемый, фотография Пинкертона, где он вам вручает наградной «маузер»? Или, может, имеется ну хотя бы снимок, где вы с братьями Вайнерами запечатлены на рыбалке?» Визбор наушничал: «Да что вы, Булат, ну откуда у него Пинкертон может взяться? Побойтесь бога». Насмешник Ким подмигивал с портрета: «Да, занесло тебя, брат. Тебе бы по алкоголическим кухонькам ошиваться, протоколы о поножовщинах пьяных на столах замызганных писать, между окурками и водочными лужами».
Дверь гостиной распахнулась. Мягко шурша колесами, подъехал столик. Булатович с тоской окинул сервировку и окончательно убедился, что его номер десятый, с его утренним порезом тупым лезвием на подбородке, с его псевдокомандирскими часами, с его китайским пуловером, с его одноразовой, неприлично алой зажигалкой.
– Кофе по-европейски. – Раиса Михайловна улыбнулась, продемонстрировав ослепительное великолепие зубов под натуральную кость. – Вам должен понравиться. Этими рецептами со мной один дипломат поделился, когда мы с Сереженькой, с мужем моим покойным, в Вене были. Если хотите, могу вам его дать.
– Спасибо. – Алексей глотнул кофе и тут же закашлялся.
– Ну как, нравится?
– Очень. – Попробуй сказать, что пить эту жуткую огненную смесь невозможно. – Только привкус немного…
– Это гвоздика. Я рада, что вам понравился мой кофе. Так вот, рецепт очень прост, но важно строго соблюдать правила, не упустить ни одной детали. Итак, возьмите турку (обязательно медную). – Раиса Михайловна остановилась, с сомнением посмотрела на него, явно подозревая, что сим предметом у него в доме и не пахнет. Да, не пахнет, ну и что? – Натрите ее внутри, – продолжила она, – неразрезанным зубчиком чеснока. Налейте холодной воды, насыпьте горкой кофе, добавив в него 1/2 гвоздики и несколько крупинок соли. Доведите до кипения на медленном огне…
– А без гвоздики и чеснока можно? – Голос Булатовича прозвучал просительно, как у студента, когда он робко, заискивающе просит: а можно взять другой билетик?
– Нет! – строго, словно отказывая в другом билетике, сказала Раиса Михайловна. – Нельзя.
Булатович уставился в чашку, мысленно стеная: «Господи, господи, как только студенты, которым она преподает, до сих пор не нашли киллера; я бы их оправдал: расценил бы их поступок не как преступление, а не более чем самооборону».
– Великолепно, не правда ли? – Раиса Михайловна сделала маленький глоточек и блаженно прикрыла оттененные Францией веки. Вытащила длинную черную сигарету из черной же пачки, покрутила в пальцах, бросив выразительный взгляд на тугодума – невежду из органов. Булатович наклонился вперед, щелкнул своей неприлично алой зажигалкой, покраснел, сунул зажигалку в карман, застеснявшись. Хлебнул дьявольское зелье, ошпарил нёбо, снова закашлялся, рассердился на себя, рассердился на Соболеву, рассердился на Кирилла и жену его сумасшедшую, на убитую старуху рассердился и решил, что пора их всех поставить на место, по-ментовски поставить.
– Но пора и о деле, я думаю, – опередила его опять Раиса Михайловна. – Вы ведь по поводу вчерашнего убийства.
– Да. Меня интересует…
– Честно говоря, я с самого начала была не в восторге от этого брака, – перебила его Соболева. – Ну посудите сами, что хорошего могло выйти из такого мезальянса? Вы видели эту куколку, значит, сможете меня понять. Кто Кирилл и кто она? Моему сыну с его работой, с его образом жизни, с его гигантскими нагрузками необходима была не просто жена, а соратник, товарищ, помощник, человек, равный ему по уровню развития, образования, интеллекта. А эта… Голубенькие глазки, белокурые кудряшки, тоненькая талия – доводы, конечно, убедительные, чтоб увлечься, ну там пофлиртовать, роман завести. Но ведь этого никак не достаточно для семейной жизни, да наконец, отброшу ложную скромность, для звания жены Кирилла Соболева.
– Извините, все это очень интересно, и я вам в чем-то сочувствую, но мне бы хотелось перейти ближе к сути.
– Ближе к сути? Пожалуйста. Задавайте вопросы. Как на пресс-конференции.
– Скажите, Аня была склонна, как бы это выразиться, к некоторому психическому нездоровью?
– К психическому нездоровью? – Раиса Михайловна засмеялась. – Ну, на учете у психиатра не состояла, а так… Кто ее знает? Инфантильная девочка, домашний ребенок, акварельки рисует, на скрипке играет. Нет, пожалуй, о психическом нездоровье говорить не приходится. Никаких срывов раньше не было. Некоторая нервозность замечалась, но с психикой как будто все в норме.
– Как вы думаете, могла она от какого-нибудь сильного потрясения сойти с ума?
– Сходить там особенно не с чего было. А в общем, если сильное потрясение могло иметь место… Наверное, могла.
– Как вы думаете, кто мог ее запугать? Я имею в виду, кому это могло понадобиться?
– Не знаю. Мне Ирина рассказала (как раз за день до этого я к Ане заходила и Ирину там встретила), что у нее какие-то страхи, какие-то видения. Но, честно говоря, тогда я не придала этому особого значения, подумала, фантазирует девочка.
– Зачем же ей было фантазировать?
– Мало ли зачем? Может, от скуки, может, чтобы показаться интересней. Зачем люди фантазируют? – Раиса Михайловна снисходительно посмотрела на Булатовича. – Но видите, как все оказалось? Вам удалось установить личность этой женщины, убитой?
– Нет пока. На телевидение думаем объявление дать, по всем местным каналам, – зачем-то принялся объяснять Алексей. – Мой помощник… Но, это неважно, – оборвал он себя. – Итак, Аня и Кирилл живут вместе…
– Год. И полгода как зарегистрированы. Ей восемнадцати не было, когда они познакомились. Кирилл такой увлекающийся мальчик, он сразу бы и женился, если бы не это обстоятельство.
– А какие у них отношения?
– Кирилл влюблен, до сих пор влюблен, и она, кажется, его любит. Но за нее до конца ручаться не могу.
– То есть у вас есть сомнения?
– Не то чтобы сомнения, но… Да нет, никаких сомнений. Если бы не любила, уехала бы с родителями в Германию. Они в прошлом году отбыли туда на ПМЖ. У них дом под Ганновером, у отца какая-то фирма.
– Фирма? Какая фирма?
– Я точно не знаю.
– Родители Ани, значит, люди состоятельные?
– Все, что могу сказать, явно не бедные, а до какой степени, это не ко мне. – Раиса Михайловна презрительно усмехнулась.
– Ну хорошо. А скажите, у Кирилла были какие-нибудь проблемы? С газетой, с публикациями? Я имею в виду, может, ему кто-то угрожал, подавал в суд или что-то в этом роде?
– Проблемы?! – Лицо Раисы Михайловны исказилось от возмущения. – Вы сказали, проблемы?
И тут он понял, что дал маху. Он, опытный мент, 15 лет проработавший в сыске, он, считавшийся лучшим психологом их отдела, способный выжать из любого, наглухо закрывшегося в несознанку преступника чистосердечное признание, теперь самым постыдным образом облажался. Раиса Михайловна… Нет, это была уже не Раиса Михайловна, надменная, ухоженная женщина постбальзаковского возраста, спокойная и рассудительная. В мгновение ока она совершенно переродилась. Теперь это был разгневанный Посейдон, уязвленный пророчеством глупого Прометея Зевс, воительница Афина. И виновником этого перерождения был он, следователь Булатович, не к месту вылезший со своими грубыми ментовскими подозрениями, что у Кирилла Соболева, ее Кирилла, могут быть какие-то проблемы. Ровно 52 минуты лился эпос (он украдкой засек время) о Кирилле Соболеве. Ровно 52 минуты, потрясая невидимым копьем, могучая воительница объясняла ему, недалекому менту, что газета «Криминальный город» является самой раскрученной в области, что тираж, и так огромный, продолжает стремительно расти, что сам Кирилл Соболев – самый талантливый журналист в городе (подразумевалось, конечно, на свете), что… Ну да, враги у Кирилла, разумеется, есть. Но кто они, эти враги? Импотенты от журналистики, мелкие завистники, которые максимум на что способны – это позвонить в ночь выпуска в редакцию и наговорить гадостей. Проблемы! Какие у такого человека могут быть проблемы? Единственной его проблемой, как считает воительница, является этот (будь он проклят!) акварельный ангелочек.
За 52 минуты следователь Булатович узнал о Кирилле все: и о том, что в восемнадцатилетнем возрасте его очерк вошел в молодежный сборник журналистов, и о его романе на третьем курсе с Ириной («Как же я сожалею, что они расстались с Ирочкой!»), и о том, как Кирилл благодаря исключительно своему таланту смог создать и раскрутить такую популярную и всеми любимую газету, и о том…
Наконец Алексей Булатович не выдержал. Он был сыт по горло Кириллом Соболевым. Ему казалось, что его биографию он изучил вдоль и поперек, заглянул в каждый изгиб его жизни, словно престарелый сладострастник в изгиб тела своей молодой возлюбленной. И понял, что, если он еще раз услышит сочетание «Кирилл Соболев», его просто-напросто стошнит на этот прекрасно сервированный столик.
Булатович привстал, нервно зевнул и поднял обе руки вверх, словно сдаваясь на волю победителя. И хотел уже произнести: «Да, да, конечно, это все просто замечательно. Ки… ваш сын – ангел, но поймите же и меня: труп неизвестной пожилой женщины в его квартире, жена, бьющаяся в истерике, его собственная жена – с этим-то надо как-то решать». Но вместо этого неожиданно для себя самого спросил:
– Раиса Михайловна, не знаете ли вы случайно, у вашего сына был пистолет?
– Пи-сто-лет?! – Ну все, сейчас она сама выхватит из-за пазухи пушку и расстреляет его в упор.
Возмущение было таким сильным, что лицо Соболевой пошло алыми, в цвет его китайской зажигалки, пятнами, а глаза скосились куда-то к носу.
– Пистолет? Да вы что?! Зачем Кириллу пистолет? Конечно, не было и быть не могло. Он журналист, поймите, а не бандит с большой дороги.
– То есть о наличии оружия у вашего сына вам ничего не известно? – подвел итог Булатович.
– Мне известно, мне совершенно известно, что никакого оружия у Кирилла нет.
– Хорошо, хорошо. Зачем же так волноваться? Нет и прекрасно.
– Теперь, надеюсь, я ответила на все ваши вопросы? – Раиса Михайловна надменно улыбнулась и встала, давая понять, что разговор можно и закруглять.
– В общем, да. – Разговор действительно пора закруглять, большего у нее все равно не узнаешь. – Только вот адресок Аниных родителей не могли бы вы написать?
– А зачем вам ее родители? Они-то тут уж точно совершенно ни при чем. Но если вам так угодно, пожалуйста.
Раиса Михайловна вышла из комнаты и тут же вернулась с записной книжкой в шикарном кожаном переплете и с паркеровской ручкой. Вырвала листок (какова жертва, он бы, Булатович, из такой книжки точно никогда бы ничего не стал вырывать), написала адрес и протянула ему:
– Вот, возьмите.
– Спасибо. – Алексей протянул Соболевой взамен свою визитку. – Если что узнаете нового, звоните.
– Непременно. – Она нетерпеливо кивнула и демонстративно посмотрела на часы.
Все, осталось только попрощаться и уйти: лимит гостеприимства Соболевой явно исчерпан. Булатович затоптался у двери, соображая, все ли заготовленные вопросы он ей задал и не забыл ли спросить о чем-то важном.
– До свидания.
– Всего хорошего. – Раиса Михайловна открыла дверь. – Вы сейчас к Ирине?
– Да. – Булатович удивленно на нее посмотрел.
– Она мне звонила перед самым вашим приходом, так что я в курсе.
Ну конечно, они созваниваются, иначе и быть не может, и договариваются, о чем можно, а о чем ни в коем случае нельзя говорить следователю, чтобы не вынести лишнего мусора из избы их газеты и личной жизни. Вот только имеет ли этот их мусор отношение к делу или не имеет? Неплохо было бы подобраться к помойке и самому покопаться, вдруг да и обнаружится среди очистков, окурков и смятых бумажек что-нибудь полезное, что-нибудь этакое, выводящее на след. Да только как к помойке подберешься? Они будут бдительно охранять все подступы к ней, как когда-то охранялся вход в Мавзолей.
Хотя кое-какой мусор на свет божий уже извлечен. Отношения между свекровью и невесткой явно не ахти, Соболева-старшая спит и видит, как бы избавить своего гениального сына от пришлого акварельного ангелочка и… ну да… и посадить на ее место Ирину. Очень, очень интересный расклад. Да нет, обычный расклад. 90 процентов свекровей на дух не переносят своих невесток и мечтают о какой-то другой партии для своих сыновей.
– До свидания, Раиса Михайловна.
– До свидания. Держите меня в курсе.
Замок щелкнул. Дверь за ним аккуратно закрыли.
Булатович вышел из подъезда и направился к остановке.
Дом, в котором жила Ирина, находился у черта на куличках. Трястись на троллейбусе минут сорок, не меньше. И все для чего? Для того чтобы и вторую мадам от журналистики застать во всеоружии и ничего толком не узнать?
Подъехал троллейбус. Алексей плюхнулся у окна и прикрыл глаза. Как минимум два часа субботнего дня уйдет на эту Ирину Самсонову. Вчера сгоряча договорился он с ней встретиться. Можно было бы и на понедельник вызвать повесткой, что бы сильно изменилось? Вряд ли ее откровения так уж приблизят к раскрытию дела. Что может нового поведать Ирина? Рассказать подробно об Аниных страхах? Ну с этим и так все ясно: кто-то зачем-то запугивал девчонку. Кто и зачем – вопрос интересный, а как именно – совершенно неважно. Или в подробностях рассказать о том, как юный, но совершенно гениальный Кирилл Соболев преподнес ей белую ромашку, как пылко и нежно любили они друг друга, как… А вот это уже любопытно! Любили, любили и разлюбили? Или не разлюбили, а разлюбил? Встретил Кирилл девочку Анечку, и Ирина пошла побоку? Кстати, о финале любовных отношений Раиса Михайловна не рассказала. А такой финал вполне и вполне возможен. Хрупкая невесомая Анечка с ангелоподобным личиком и… нет, Ирину откровенным уродом, конечно, не назовешь, борода из ушей у нее не растет, и горба нет, но… И опять же, на соратника и помощника наверняка тянет, и человек, вероятно, неплохой, но… Но любой мужик на месте Кирилла предпочел бы недалекую, или как там Раиса Михайловна ее называла, Анечку.
Ну и что из этого следует?
А ничего не следует. Даже если Аня и перешла дорогу Ирине, что ж теперь, той старух налево-направо мочить, чтобы подставить разлучницу? Да и сама Аня ясно указывала на некоего преследователя-убийцу, сокрывшегося за занавеской. Преследователя, а не преследовательницу.
Впрочем, верить тому, что она говорила, просто глупо. Она много чего говорила, а вернее, несла бред. Можно ли строить версию, основываясь на словах сумасшедшей?
Сумасшедшей ли, вот вопрос? А если сумасшествием здесь и не пахнет? Если сумасшествие – это только прикрытие?
Ну допустим, девчонку кто-то пугал (зачем – вопрос третий, и пока лучше на него не отвлекаться). А в доме хранился пистолет (Раиса Михайловна сей факт категорически отрицает, но это может ничего и не значить). Аня находит его и носит с собой, исключительно в целях самообороны. Приходит домой – а там опять эта чертова старуха. И вот, опять же исключительно в целях самообороны, наставляет пистолет на нее, зажмуривается от ужаса и нажимает на курок. Призрак, забыв, что он призрак и умирать ему не полагается, валится на ковер. Призрак перестает быть призраком и превращается во вполне реальную мертвую женщину. А за вполне реальную мертвую женщину полагается вполне реальное наказание. Это понимает и Анечка с ее акварельками и домашним воспитанием. Понимает, приходит в ужас и… И изобретает выход. Придумывает убийцу, который якобы ее преследовал, а потом хотел убить, стреляет для достоверности в дверь, избавляется от пистолета и опрокидывается в обморок. И прячется от наивного следователя в сумасшедший дом, чтобы пробыть там, в якобы невменяемом состоянии, до приезда мужа-спасителя. А уж тот, можно не сомневаться, найдет способ отмазать ее от возмездия.
Все это очень похоже на правду. К этой правде еще бы пистолет найти. Вряд ли она могла его далеко запрятать, времени не было. Да признание Анечки – девочки-ангелочка получить, и все: конечная остановка, станция Вылезай-ка.
Черт! Свою-то остановку он чуть не проехал.
Булатович с трудом пробился к выходу и вышел из троллейбуса.
Н-да, район, где жила Ирина, совсем не вызывал зависти и раздражения. Разрушенная почти до основания остановка, от которой остался лишь ржавый остов, с корнем вырванные скамейки, унылые ряды рабочих хрущевок и тошнотворный запах то ли сероводорода, то ли еще какой-то химико-биологической дряни. Что же это вы, Ирина Васильевна, в такой магале обитаете? Неужели средства не позволяют куда-нибудь ближе к центру перебраться?
Да, неплохо было бы, прежде чем идти к Ирине, позвонить Димычу, может, ему удалось уже что-нибудь накопать.
Алексей сунул руку в карман и тут обнаружил, что забыл свой мобильный дома. Хреново работать с похмелья, голова совсем ничего не соображает.
Интересно, в этом богом забытом месте возможно отыскать работающий телефон?
Булатович осмотрелся и, заметив неподалеку сооружение из заплеванного, с весьма красноречивыми потеками бетона и жуткого стекла, направился туда, сообразив, что это не иначе как местный кабак, и, значит, если не снаружи, то внутри телефон найти можно.
Таксофон за углом кабака действительно оказался. И даже работал. Алексей набрал домашний номер Замятина, приготовился устроить разнос, если тот все еще дома. Но трубка нудила длинными гудками, убеждая следователя в добросовестности и дисциплинированности помощника. Тогда Булатович позвонил на рабочий. Дима откликнулся тут же.
– Привет, Димыч, как у нас дела продвигаются? Узнал что-нибудь?
– А то! Во-первых, пробил я наших штукатуров. – Дима выдержал театральную паузу и радостно возвестил: – Федор Васильевич Синявский, семьдесят первого года рождения, судимы-с были. Это который молчун. Ну помнишь, один говорил, а второй все больше отмалчивался. Так вот, молчун-то пять лет назад освободился из мест не столь отдаленных. Два года за колючкой…
– За что сидел?
– Квартирная кража. Правда, за последние пять лет ни в чем противозаконном замечен не был, но сам понимаешь… Оно, может, и за ум взялся, а может, просто умнее работать стал.
– Ясненько. А второй?
– Второй чист как младенец. То есть до сих пор был чист или просто в наше поле зрения не попадал. И самая главная новость. Квартира на четвертом принадлежит некой Фаине Викторовне Зильберман, бывшей жене Феликса Зильбермана, в уголовном миру Китайца. Понимаешь, какое интересно кино получается?
– Пока не очень.
– Китаец-то у нас кто?
– Вор в законе.
– Ну да. И еще бензиновый король.
– Бензиновый-резиновый. И что?
– А то, что полгода назад начался передел бензинового бизнеса. Помнишь, месяц город лихорадило, такая мясорубка была? Так вот. В газете «Криминальный город» за подписью Кирилла Соболева прошел ряд статей. Я тебе сейчас названия зачитаю. – Дима зашуршал листами. – Вот, слушай: «Бензин на крови», «Убийца бензоколонок», а вот особенно для Китайца «приятная» – «Король кровавого психоза». Продолжать?
– Да нет, пожалуй. Я понял. И как тогда отреагировал на это господин Зильберман? Ты что-то конкретно выяснил?
– Пока не выяснил, не успел. Но если Соболев жив по сей день, как-то, наверное, на тот момент разрулились. Но в дальнейшем, по прошествии времени, вполне мог Китаец Соболеву падлу кинуть.
– В общем, да. Ладно, об этом потом поговорим, у меня карточка кончается, два импульса осталось. Ты вот что, Дим, пробей семейство Гартнер. Год назад они отчалили в Германию на ПМЖ. Живут в Ганновере, я тебе сейчас адрес продиктую. Готов писать?
– Уже пишу.
Булатович продиктовал адрес.
– Найди все, что на них имеется. Чем занимаются, бизнес, связи, доходы, короче, все.
– А зачем они тебе, эти Гартнеры?
– Затем, что Гартнеры, Мария и Эдвин, не знаю уж какого года рождения, – родители нашей сумасшедшей малышки. Так что пробивай их, и потщательней.
– Понял.
– Вот и молодец. Все, у меня карточка сдыхает. Встретимся в шесть в баре «У Михалыча».
Булатович повесил трубку и двинулся к дому Ирины. Теперь, в свете полученной информации, визит к ней приобретал совсем другое значение: уж конечно, она в курсе китайско-кирилловских трений. Странно, почему Раиса Михайловна ничего не рассказала об этом? Умышленно скрыла или не посчитала интересным? Нет, не посчитать не могла, но зачем же скрывать? Чтобы показать, что все у Кирилла более чем благополучно? Ну так никто и не отрицает этого, но… Такие статейки не могли для Китайца пройти незамеченными. Или как-то прошли?
…В длинном ряду серо-розовых хрущевок, выкидышей советского прошлого, Иринин дом оказался крайним.
Алексей вошел в подъезд и начал восхождение по грязной, заплеванной и замусоренной окурками лестнице. Какой контраст с раисомихайловским жилищем!
Железная, выкрашенная темно-коричневой (практично и вполне демократично) краской дверь привела Булатовича в самое благодушное настроение. И звонок без всяких готических выпендрежей расположил к себе. Звонок как звонок, обыкновенная кнопка, такая же, как при его двери. И звонит, конечно, в привычной, милой сердцу хамоватой манере: дзи-и-инь, открывайте, заразы, принесло к вам кого-то, без всяких там омерзительно-благородных перезвонов: динь-делинь, не будете ли вы так любезны открыть, к вам гости пожаловали.
Ну так и есть, родное дзинь, кое и мертвеца из гроба поднимет.
В глубине квартиры что-то грохнуло, послышались шаги, лязгнул замок, и дверь с тяжелым вздохом стала надвигаться на него. На пороге стоял мужчина.
– А… Ирина Самсонова здесь проживает? – Неужто ошибся, не в ту хрущевку забрел? Они тут все на одно лицо, а номера через раз и то не всегда имеются.
– Здесь, здесь. Вы проходите. – Мужчина посторонился, пропуская следователя. – Тапки под вешалкой, выбирайте что поприличней. – Он выдвинулся на лестничную площадку, ловя убежавшую дверь. Поймал. Грохнул, лязгнул замком.
Из кухни выглянула Ирина.
– Алексей Федорович, проходите в комнату, у меня… Буквально пару секунд. – И пропала.
Алексей выбрал тапки в черно-красную клетку и пошел в комнату.
Ну что ж! Это совсем другое дело. Вполне приличная комната, с вполне приличным беспорядком, с нормальными, немного выгоревшими обоями, без исторических фотопортретов, с нормальным, вытертым ковром и горбуном-диваном.
– Пока Ирина на кухне, – сказал мужчина, вошедший следом, – давайте познакомимся. – Он протянул руку. – Антон Шелестян, замредактора, а на данный момент исполняющий обязанности редактора «Криминального города».
– Рад познакомиться. – Алексей потряс протянутую руку.
– Очень удачно получилось, что мы с вами здесь случайно встретились. – Антон пошарил на заваленном всякой всячиной столе, вытащил из-под журнала сигаретную пачку. – Черт, пустая. – Он смял ее и отбросил в сторону.
– Угощайтесь. – Булатович протянул ему свои сигареты.
– Спасибо. Так вот, – жадно затянувшись, продолжал Антон, – я бы хотел с вами поговорить на несколько деликатную тему.
«Кой черт! Убийцу мне, что ли, сдавать собираешься?» – подумал Алексей, тоже закурил и с интересом уставился на замредактора.
– Я весь внимание.
– Видите ли… – Антон снова жадно затянулся. – Пока Кирилл в отъезде, газета на мне. То есть я отвечаю… за все отвечаю. А этот вчерашний инцидент…
«Да уж, инцидент! – со злорадством подумал Булатович. – Хлопнули бабушку в квартире вашего босса, а жену в дурку отправили. Инцидент! Инцидент – это когда кошелек в трамвае с мятой десяткой слямзят, а это…»
– Ну и?..
– Так вот, вчерашний инцидент может весьма повредить… репутации нашей газеты. Ну, вы понимаете, о чем я?
– Нет. – Булатович хмыкнул.
– Мне бы очень не хотелось, чтобы о вчерашнем инциденте пронюхали журналисты.
– Вот как? Вы боитесь ваших коллег?
– Не то что, но… Одним словом, если бы можно было как-то… замять…
– Замять убийство?
– Нет, не убийство. Ну, в общем, если к вам кто-то придет… Ну там, из желтой прессы или… Мне бы не хотелось, чтобы информация просочилась…
– Да? – Алексей рассмеялся. – А как же свобода слова? А как же право читателя знать правду? Помнится, как-то ваш дражайший босс меня чуть до инсульта не довел этими постулатами, все правды и полной информации требовал. Или правдивая информация нужна только для вашей газеты?
– Ну зачем вы так передергиваете? Правдивая информация правдивой информацией, но поползут нежелательные слухи. Их подхватят и исказят…
«А шеф-то ведь не навек уехал, – продолжил мысленно Булатович, – вернется и настучит по твоей начинающей лысеть головке за то, что имя его и его жены всуе треплют, с грязью смешивают и на суд всенародный выставляют. Несладко тогда тебе, дорогой Антон, придется».
– Знаете что, Антон. Я думаю, сильно вам беспокоиться нечего. Но совсем не потому, что мы с вами здесь так счастливо случайно, – Алексей подмигнул ему, – встретились. А потому, что информацию, пока не закончилось следствие, мы вообще никому не даем. Ни газете «Криминальный город», ни ее конкурентам. Так что не волнуйтесь. Спокойно дожидайтесь своего шефа.
– А вот и я! – В комнату стремительно вошла Ирина со сковородой в руке. – Алексей Федорович, тысяча извинений, что заставила вас ждать. Кстати, вы обедали?
– Нет, только кофе пил.
– Вот и прекрасно. У меня как раз омлет готов. Омлет по-венски.
Как же вовремя она вошла, ни раньше, ни позже, тютелька в тютельку угадала, когда неприятный разговор с Антоном придет к финалу. Да что ж подгадала, ждала скромненько на кухоньке, когда начальство вопросы решит, прижавшись ушком к звукопроницаемой хрущевской стеночке.
– Мы тоже еще не обедали. Так что давайте-ка вначале поедим, а потом на сытый желудок и поговорим.
Омлет по-венски, в отличие от кофе по-европейски, был действительно очень вкусным, джин-тоник, которым они запили обед, пришелся как раз кстати, а Ирина и Антон в непринужденном общении оказались легкими и приятными людьми. Через полчаса Булатович получил исчерпывающие ответы на все интересующие его вопросы. В том числе выяснил, что пистолет у Кирилла был, Антон сам его видел, правда, всего лишь однажды и года три тому назад. Имелся ли пистолет в наличии на момент убийства, ни Антон, ни Ирина не знали. Конфликт с Китайцем также имел место. Антон тогда пробовал отговорить Кирилла поднимать бензиново-кровавую тему, но Соболев-то одержимый, уперся рогом, и хоть ты тресни. Ему что политик, что авторитет, что мелкий квартирный вор – все едино. Вскоре после публикаций в редакцию заявились мордовороты Китайца, до смерти напугали секретаршу Любашу и, прихватив Кирилла, отбыли. Как уладил конфликт Соболев, осталось тайной, но, видно, как-то уладил, потому что вернулся с «переговоров» жив-здоров, а бандиты больше в редакцию не заезжали. Что же касается финансовой стороны газеты «Криминальный город», то «видите ли, Алексей Федорович, газета вообще удовольствие дорогое, и, конечно, как у любого начинающего издания, проблемы были, а сейчас… Ну, деньги лопатой не гребем, но и на паперти не стоим».
А вот насчет вчерашнего убийства ни Ирина, ни Антон ничего толком сказать не могли.
– Какое-то дурацкое убийство. – Ирина налила себе джин-тоника. – Ума не приложу, кому и зачем все это понадобилось. Откуда вообще взялась старуха? Кто она такая? Ну просто дурдом какой-то.
«Дурдом, точнее и не скажешь», – подумал Булатович и поболтал с сожалением опустевшей баночкой из-под джин-тоника.
– Вот вы, Ирина, немало общались с Аней, знаете ее неплохо. Как вам кажется, могла ли она убить? Нет, нет, я не обвиняю, я просто хочу для себя понять. Могла ли она в испуге, в истерике, в… да просто чтобы наконец прекратился этот кошмар, выстрелить? Могла ли? Как вы думаете?
– Ну… не знаю. – Ирина пожала плечами и тяжело вздохнула. – Анечка – она ведь, как бы это сказать… Немного не от мира сего. Чистенькая, умненькая девочка, но… Способная на…
– На убийство? – брякнул вдруг Булатович.
– Нет, нет, что вы! Она просто все воспринимает… слишком неистово, что ли. Если любовь, то, – Ирина грустно улыбнулась, Антон хмыкнул, – до последней клеточки, до полного погружения, до полного растворения, до… И потом, она абсолютно не приспособлена к жизни. Да у нее и жизни не было! Из одной золотой клетки – родительской, где с нее пылинки сдували, попала в другую золотую клетку – кирилловскую. Для нее обычный поход в магазин – это целое испытание. Спросить, сколько стоит хлеб, – мука адская. Сказать продавщице, что та ее обсчитала, – проще вены вскрыть. И потому нельзя было Кириллу оставлять ее так надолго, – неожиданно горячо заключила Ирина.
– На три недели? Разве это надолго? – Булатович даже не понял.
– Для нее надолго, смертельно надолго. Если уж посадил птичку в клетку, будь добр не бросай, она погибнет. Больше чем на день, на два нельзя было ему от нее уезжать. Мог бы взять ее с собой, – зло проговорила она и нервно размяла сигарету, выуженную без спроса из булатовичевской пачки. – А эта старуха… Не знаю, чего здесь было больше: фантазии, страха одиночества, истерики? Помните, Анютка все кричала: «Старуха реальна, я не сумасшедшая, посмотрите в гостиной!»? Так вот, реальным могло во всей этой истории быть только наличие пожилой женщины, а все остальное…
– Я вас не совсем понимаю, что вы имеет в виду?
– Эта женщина могла быть кем угодно: шантажисткой, мошенницей, сумасшедшей, наконец. Она встречает Аню, заговаривает с ней. Может быть, угрожает, может, о чем-то просит, ну не знаю. А Аня воспринимает это по-своему, ужасно пугается, выдумывает то, чего и не было, верит в свои фантазии, боится собственных вымыслов. И вот уже в ее восприятии обычная, реальная шантажистка превращается в монстра, ужас, кошмар. Дальше больше – и, как естественный результат, нервный срыв. В последние сутки Аня совершенно была не в себе.
– Шантажистка, мошенница – все это может быть. Но ведь кто-то же ее убил. Кто убил?
– Я не знаю.
– Нервный срыв, вы говорите? А в последние сутки была не в себе? Так, может, Аня и убила? Будучи не в себе?
– Нет, нет! Я… не знаю. – Ирина горестно вздохнула. – Бедная девочка! Что она пережила! Нельзя было оставлять ее одну.
– А как вы можете объяснить тот факт, что у убитой оказались в кармане ключи от квартиры Соболевых?
– У нее оказались ключи? Значит, тем более это доказывает, что убитая мошенница или воровка, не сумасшедшая, а обычная преступница. А ключи могли оказаться как угодно. Украла, сделала слепок замочной скважины, да мало ли способов подобрать ключи? У меня однажды что вышло. Стали пропадать из квартиры вещи. И не то чтобы что-то ценное, а так, всякие мелочи: ложки, тарелки, продукты из холодильника, мыло из ванной, дезодорант и все в таком роде. И долго это продолжалось, месяца два. Я ничего понять не могла, думала, с ума схожу. А однажды все выяснилось: соседская девчонка (ей четырнадцать) украла у меня ключи. Я ее в своей квартире как-то застукала с моим феном в руках. После этого случая я железную дверь поставила. Так что, видите, как оно бывает: совершенно нереальным, на первый взгляд, вещам нашлись вполне реальные объяснения. А представьте, что бы на моем месте Аня нафантазировала.
Ну да, ну да, нафантазировала бы и, как знать, не шлепнула ли бы сгоряча и девчонку-воровку, и мать ее, и отца в придачу. С перепугу. Будучи не в себе.
Ладно, пора откланиваться. Из Ирины, переполненной под завязку жалостью к бедной девочке Анечке, больше ни капли информации не выжмешь. Да и Димка наверняка уже ждет.
Прощание вышло скомканным. Ирина и Булатович понимали, что главный вопрос: убийца ли Аня? – так и остался открытым, и чувствовали досаду. Он, Булатович, оттого, что не смог получить утвердительного ответа, а Ирина оттого, что не смогла категорически дать ответ отрицательный. На том и расстались, недовольные друг другом, а главное – самими собой.
«Кто не успел, тот опоздал» – любимая присказка Замятина. Сейчас она так откровенно читалась на его лице, что Алексею стало обидно. А, судя по количеству пустых баночек из-под пива, которыми был заставлен стол, опоздал он намного, вполне возможно, навсегда.
– Димуль, – Булатович по-отечески потрепал подчиненного по плечу, – сынку, и это у вас называется чисто символически? – Он кивнул на баночную баррикаду.
– Да Алексей Федорович, это работа все проклятущая. Горю на ней, как грешник в адской топке. Надо же чем-то жар заливать. – Замятин улыбнулся и любовно погладил бок баночки, которую держал в руке. – С такой работой…
– С такой работой тебя наградят скоро. Посмертно. Как погибшего от цирроза печени во имя общего дела. Поделись-ка со старшим по званию. – Булатович выхватил из руки Димы почти полную баночку. – Давай, пока ты не набрался окончательно, о деле.
– Окончательно я не наберусь, вы же меня знаете.
– Еще бы не знать. – Алексей засмеялся. – Вот я про то и говорю…
– Ну а если о деле, то я вам скажу: бесценного работника вы видите перед собой. Здесь, – Замятин постучал по голове, – столько информации содержится и, заметьте, информации, собранной всего-то за несколько часов, что дай вам бог успеть переварить, пока мы с вами тут в баре заседаем. И если вы мне изволите вернуть так бесцеремонно отобранный сосуд, то я, так и быть, по доброте своей душевной поделюсь с вами.
– Не боись, солдат ребенка не обидит. Держи и не плачь. – Булатович вернул банку Диме. – Излагай, чего у тебя там. Только подожди, я сейчас себе тоже пива закажу, а то у нас неравноправие получается: ты блаженствуешь, а я облизываюсь, как кот на сметану.
Булатович заказал пиво и вернулся к столику.
– Так вот, пункт первый. – Замятин сделал глоток. – Преуспевающая газета «Криминальный город». Подскочил я в редакцию. Ну, я тебе скажу, что да, то да. Расположена редакция в отдельном старом особнячке. И такой там ремонт забацан! Такой пластической операции подвергся фейс здания, что это уже и не особнячок вовсе, а мини-дворец. Плечистый охранник при входе с налетом дорогостоящей крутизны на морде, а не какая-нибудь бабка-вахтерша. Собственная стоянка, собственный зал отдыха в дальнем крыле, собственный бар и прочие буржуазные извращения. Ты когда-нибудь видел такое в обыкновенной редакции?
– Ну, редакций я вообще немного видел. Но к чему ты клонишь? Что с финансами у них все тип-топ? – Булатович налил себе пива. – Это и так ясно.
– А вот и нет! – Замятин довольно рассмеялся. – С финансами у газеты не то что плохо, очень-очень плохо. Не сегодня-завтра все это великолепие придут и опишут банковские дяди в серых костюмах и белых воротничках.
– Что ты хочешь сказать?
– То и хочу. Долги у газеты огромные. Кредит никак выплатить не могут.
– Лихо!
– Вот и я о том. Пункт второй: разборки между авторитетом от уголовного мира Китайцем и авторитетом журналистского мира Соболевым.
– Ну да, ты мне уже это говорил по телефону. Соболевские статьи за «китайский» бензин и все прочее. По этому поводу я тоже навел справки. Разрулились они по-тихому.
– Разрулились и, более того, начали, видно, активно сотрудничать.
– В смысле, сотрудничать?
– С некоторого времени в газете «Криминальный город» стали появляться статьи за соболевской подписью о бесчинствах конкурентов Китайца. Очень обличительные статейки, между прочим. Так что Китайцу мстить Соболеву совсем не с руки, а вот его конкурентам вполне и вполне. Пункт третий: Анютка Соболева, урожденная Гартнер, белокурый ангелочек…
– Таки она? – Булатович удовлетворенно хмыкнул. – Я, в общем-то, так и думал.
– Что это вы, Алексей Федорыч, такое думали?
– Ну как что? Пистолет наконец-то нашли с ее отпечатками пальцев?
– Не в том направлении двигаетесь, товарищ майор. Я вообще не о том. Так вот, Анютка Гартнер, оказывается, в будущем богатая наследница. И не просто богатая, а очень богатая. Родители ее, проживающие под Ганновером, после смерти каких-то там своих родственников на сегодняшний день располагают более чем солидным состоянием. Анютка же – единственная наследница. Но и это еще не все.
– Не все?! – Булатович закатил глаза в комическом ужасе. – А по мне так более чем достаточно.
– Выпьем сначала, коллега. Такую новость на сухую переварить сложно. Как бы кондратий вас не хватил, гражданин начальник.
Булатович разлил по бокалам остатки пива. Они чокнулись и выпили.
– Закури. – Дима протянул ему пачку.
– Благодарствую. Свои имеются. – Булатович достал сигарету. – Ну давай, Димка. Что ты жилы на кулак мотаешь? Давай говори, добивай. Что еще не слава богу?
– А то не слава богу, что ни в какую Америку никакой Кирилл Соболев не улетел.
– То есть как это не улетел?
– А вот так. Не улетел, и все. Билет до Вашингтона у него действительно был куплен. И таможню наш друг прошел, и пограничный контроль, а вот в самолет не сел и, как ты понимаешь, в Вашингтоне из самолета не вышел. Да и нечего ему в той Америке делать. Потому как на самом деле никто его ни на какую конференцию не приглашал, да и никакой конференции-то и не было.
Портрет убитой Наташечки, так и оставшийся незаконченным, – вот что это такое. Наконец-то она поняла, что напоминает ей это бурое пятно на потолке. Понять бы еще, отчего оно бурое. Бурое, как пятна на шелковом Наташечкином платье.
А впрочем, Наташечкино платье здесь совершенно ни при чем. Наверное, там проходит какая-то труба, которая заржавела. От сырости, от дождей заржавела – крыша, конечно, протекает. Судя по всему, здесь все протекает, и все скоро рухнет. Потолок избороздили трещины, стены в трещинах, и, вероятно, по фасаду здания сплошь идут трещины. Так чаще всего и бывает в больницах на общих основаниях. Особенно в таких, специфических больницах.
Они все заодно. И даже этот следователь Булатович заодно с ними. Они все объединились в одной общей цели – свести ее с ума. И запереть в больницу. Что ж, им это вполне удалось. Не свести с ума, а запереть удалось.
Застрекотала печатная машинка. Ах, вот оно что! Они догадались, что цель их достигнута только наполовину, и решили свести ее с ума окончательно. Абсурдными звуками свести (ну откуда здесь взяться печатной машинке?), абсурдным рисунком якобы дождевых пятен (перенесли на потолок ее незаконченный маслом портрет), абсурдом ветхости, нарочитой ветхости (год или два – здание рухнет) свести.
А на окнах, однако, решеток нет. Странно, странно. Все учли, а главное упустили. Хотя, судя по пятну на потолке, бутафорскому, разумеется, но все-таки, это последний этаж. Наверное, верхний, высокий. На это и рассчитывали. Да и машинка не даст убежать, вернее, тот, кто сидит за машинкой. Абсурд совместили с реальной охраной.
Остановилась стрекотать. Подумала. Зашуршала листами. И припустила с новой силой.
Надо бы посмотреть, кто там, в печатной охране. Логично было бы посадить за машинку старуху, чтобы довести абсурд до предела. Нет, старуха уже выбыла из игры – ее убили. Тогда это должна быть девушка. Светловолосая девушка восемнадцати лет, в белом шелковом платье, стилизованном под моду девятнадцатого века. Печатает вдохновенно, словно играет на фортепьяно. А если к ней подойти, оторвется нехотя от своей машинки, поблуждает затуманенным взглядом музыканта, которого внезапно прервали, потом вдруг очнется, улыбнется приветливо и скажет: «Будем знакомы, я – Наташа».
Ну конечно, добивать ее будут Наташечкой. Исподволь, делая вид, что Наташечка – просто Наташа, обычная Наташа, соседка по палате, например.
Но как грубо придумано.
Впрочем, может, она и ошибается, придумали что-нибудь поизощренней. Надо встать, подойти и посмотреть. Что толку ломать голову, когда так легко узнать наверняка. А заодно и вообще разведать обстановку.
Аня приподнялась на кровати и осмотрелась. За столом у двери сидела женщина в белом халате и шапочке, слегка полноватая, лет тридцати пяти. Во всяком случае, на Наташечку она никак не тянула. Женщина, заметив движение, подняла голову, оторвавшись от своей машинки (это действительно оказалась печатная машинка), и улыбнулась (согласно сценарию).
– Доброе утро.
Утро, значит. Долго же она провалялась в полном отрубе. Интересно, что ей такое вкололи? И что вообще теперь будет? Заперли надежно, даже вон персональную охрану приставили, закамуфлированную под медсестру-машинистку. И уж конечно, Кириллу позвонить отсюда не дадут. Хотя теперь и Кирилл вряд ли что-то сможет сделать. Его ведь тоже убедят, что жена его сошла с ума, а значит, в сумасшедшем доме ей самое место.
– Как вы себя чувствуете? – Медсестра опять улыбнулась.
– Нормально, – буркнула Аня.
– Через двадцать минут завтрак. Хотите покушать здесь или пойдете в столовую?
Пойдете в столовую? То есть имеется в виду, что она может беспрепятственно выходить из палаты, свободно передвигаться по коридору? И решеток на окнах нет. Как все это понимать? Хотят заманить в новую ловушку? Или действительно свободу ее не ограничивают?
– Столовая по коридору направо, душевые – налево, там же и туалет.
То есть все беспрепятственно. Прекрасно. В любом случае это хорошо, а в ловушку ее не заманят, она будет очень осторожна.
– Так что, сами пойдете? Голова не кружится?
Сама, конечно, сама. Хотя голова как раз кружится. Что ей все-таки вкатили?
– А то я могу завтрак в палату принести.
– Нет, спасибо, я лучше в столовую.
– Тапочки под кроватью.
Аня перегнулась через железную раму больничной панцирно-сетчатой койки, заглянула в линолеумно-хлорный полумрак (серый затертый линолеум тоже растрескался, все выполнено в одном стиле). Черные, кожаные, бесформенные, ужасно противные на вид и на ощупь тапки – она тронула пальцем носок одного – стояли бок о бок, как две пожилые разжиревшие таксы-близняшки. Просто немыслимо надевать такие на ноги.
– А где моя обувь?
– В гардеробе. На прогулку пойдете, вам выдадут.
На прогулку? Здесь, значит, еще и прогулки бывают? Интересно, очень интересно.
– И что, меня выпустят?
– Ну конечно. Почему нет? – Медсестра снисходительно улыбнулась. – Вот придут к вам посетители, и погуляете. У нас прекрасный парк, большой, старый. В нашем отделении режим полусвободный, кто вас может не выпустить? Не тюрьма же все-таки. Вот в пятнадцатом или семнадцатом отделении, там да, а у нас все почти по-домашнему.
Свободный режим. Это хорошо. Если она не врет, если в ловушку не заманивает.
– А одна я могу погулять?
– Ну… Надо спросить у Елены Петровны. Если разрешит, то пожалуйста.
– Кто такая Елена Петровна?
– Ваш лечащий врач. В десять обход, вот вы с ней и познакомитесь. Пойдите пока умойтесь и позавтракайте. Сейчас, – медсестра посмотрела на часы, – без двадцати девять. Подъем у нас вообще-то в семь, но вы на особом положении, поэтому вас и не стали будить.
– На особом положении? – Аня испуганно на нее посмотрела. – Почему? Что значит «на особом»?
– Ну, – медсестра пожала плечами, – ваши родственники так договорились. Видите, у вас и палата отдельная. Думаете, это в порядке вещей, все так лежат? – Она засмеялась. – Нет, только вы. Остальные-то как сельди в бочке утрамбованы, по десять-пятнадцать человек. А вас и трудотерапией обременять не станут, лежите себе спокойно, отдыхайте, лечитесь. Хорошо иметь заботливых родственников.
– Вы хотите сказать, что эта палата платная?
– Ну, в общем, да. У нас такое иногда практикуется, негласно, разумеется. Собственно, платят родственники главврачу, и все. Он уж потом дает распоряжение, чтобы больного не особенно режимом обременяли, и палату эту выделяет. Это всем известно. Прямо не говорится, но…
– Но я не понимаю, какие родственники могли на мой счет договориться. У меня в этом городе только муж, но он уехал и не скоро вернется.
– Чего не знаю, того не знаю. – Медсестра покачала головой. – Вы все-таки решили сами до столовой пройтись? Вон халат, на стуле, наденьте этот, синий, теплый, да, да, сверху на ваш домашний халат. У нас в коридоре всегда почему-то сквозняк, даже летом.
Аня двумя пальцами, содрогаясь от отвращения, приподняла за плечи халат, отвратительно серо-синего, мутного цвета и, кажется, ношенный кем-то до нее, набросила сверху своего (интересно, кто это одел ее в него, кто это так позаботился, все те же мифические родственники?), ноги сунула в омерзительные кожаные тапки и двинулась к двери.
– Может, вас проводить? – снова озаботилась медсестра. – Я смотрю, вы совсем еще слабенькая.
– Нет, спасибо, я сама.
– Ну, как хотите.
Медсестра уткнулась в свои бумаги, пальцы застучали по клавишам. Странная она какая-то: если медсестра, то почему печатает, выполняет обязанности машинистки, а если машинистка, то почему в белом халате и что делает тогда в палате? Аня повернула ручку двери и выскользнула в коридор.
И тут же пожалела, что отказалась от услуг медсестры-машинистки. Какая-то женщина, в таком же, как у нее, мутно-сером халате, с изможденным лицом и совершенно безумными глазами, схватила ее за руку, точно только и поджидала, когда Аня выйдет.
– Я просила кофе, а мне дали чаю, – проговорила она.
– Что, простите?
– Я просила кофе, а мне дали чаю. – Женщина горестно вздохнула. – Я чай не люблю. Мне всегда дают чай.
– Я не знаю, извините, я здесь первый день, я ничего не знаю. – Аня испуганно смотрела на сумасшедшую и пыталась высвободить руку, но та держала крепко. «Совсем как тогда старуха на лестнице», – подумала она. – Отпустите меня, пожалуйста.
– Я просила кофе, а мне дали чаю, – упрямо повторила женщина.
– Да пустите же меня! – Аня в панике задергала рукой.
– Я просила кофе, а мне дали чаю. – Сумасшедшая жалобно всхлипнула.
В палате за дверью стучала машинка, несколько женщин в серо-синих больничных халатах спокойно прошли мимо, не обращая внимания на эту дикую сцену.
– Я просила кофе…
– Я попрошу для вас кофе. У медсестры, слышите, она там печатает. Я скажу ей, что вы не любите чай. А сейчас отпустите меня, пожалуйста. У меня нет кофе, но я постараюсь достать. Пустите!
Ане наконец удалось вырваться. Она опрометью бросилась по коридору, вслед за ней неслись отчаянные причитания сумасшедшей про кофе и чай.
А свободный режим – не такая уж хорошая штука, оказывается. Во всяком случае, не для всех. Ну можно ли эту безумную поклонницу кофе определять на свободный режим? Да ее под замком держать надо. Запереть в какой-нибудь отдельной палате и не выпускать. Или у них отдельные палаты только для тех, о ком родственники договорились?
Коридор заполнялся серо-синими женщинами. Они выходили из многочисленных дверей с полотенцами в руках и двигались по коридору в том же направлении, в каком бежала Аня. Значит, повернула она налево, к душу. Это хорошо, туда-то ей и надо прежде всего. Хотя… серо-синие безумицы с полотенцами все идут и идут потоком. И все в душ. Там, конечно, огромная очередь – очередь из сумасшедших женщин. А вдруг они все такие, как эта кофеманка? Нет, лучше вернуться в палату под защиту медсестры-машинистки и переждать.
В палату тоже теперь попасть не удастся – вход охраняет безумная любительница кофе. Вон она стоит.
Что же делать?
Подождать в сторонке. Вот здесь, у окна, за этой железной бандурой, то ли шкафом, то ли огромным закрытым электрогенератором. Кстати, в коридоре на окнах решетки. Наверное, во всем отделении решетки, только в ее палате их нет, потому что какие-то родственники договорились об особом положении.
Интересно, какие такие родственники? Вернулся Кирилл? Ему сообщили о том, что с ней случилось, и он срочно прилетел? Хорошо бы, только это маловероятно. Связь с ним односторонняя: сам Кирилл позвонить может, а ему куда звонить, неизвестно. Да и не успел бы он уже прилететь, а тем более о чем-то договориться.
Кто же тогда? Раиса Михайловна? Ей-то зачем договариваться о лучших условиях для Ани? Раиса Михайловна терпеть ее не может и, ее бы воля, наоборот, затолкала бы ее в какое-нибудь пятнадцатое-семнадцатое отделение с тюремным режимом, с глаз долой, из сердца вон – из сердца ее ненаглядного сына.
Но если не Кирилл договорился и не свекровь, тогда… Неужели Ирина? У нее ведь совсем нет денег, а это особое положение наверняка стоит недешево. И все же она пошла на это, заняла у кого-то и договорилась. Хорошая, добрая Ирина, а она-то на нее тогда так напустилась.
Женщины с полотенцами в руках скрывались в двери наискосок от окна, где стояла Аня. Они все шли и шли нескончаемым потоком.
Какой длинный коридор, и сколько дверей, отделение, судя по всему, огромное. Сколько же в городе сумасшедших? И ведь не одно оно, как минимум семнадцать таких вот отделений, а то и больше.
Нет, этот поток никогда не прекратится. Идут и идут. И что интересно: в душ входят, а из душа еще никто не вышел. Их там уже накопилась тьма-тьмущая. Интересно, где они там все умещаются?
Хлопнула дверь в конце коридора. Две женщины в белых косынках внесли огромный алюминиевый бак с крупной кривоватой надписью красной краской: «Хлеб». Они прошли мимо Ани и тоже почему-то скрылись в душевой.
Господи, все они, видно, тут сумасшедшие, даже обслуживающий персонал.
Снова хлопнула дверь в конце коридора. Мужчина в нелепом бледно-голубом халате с короткими рукавами с грохотом вкатил тележку, на которой помещались два бака. На боку одного из них было выведено: «Чай», на боку другого – «Завтрак». Значит, получается, по безумной логике больницы, чай и хлеб к завтраку не относятся, просто прилагаются?
Мужчина с тележкой прогрохотал мимо и тоже скрылся в душевой.
Нет, тут что-то не так. Это уже и для сумасшедшего дома перебор.
Аня подошла к душевой, толкнула дверь – и оказалась в столовой. Двумя длинными рядами вдоль стен теснились столы, приставленные вплотную друг к другу. Больные сидели, низко склонившись над пустыми тарелками. Полотенца они расстелили зачем-то на столы, под приборы, а некоторые положили себе на колени.
Аня нерешительно затопталась на пороге, не зная, куда ей сесть и стоит ли вообще оставаться на завтрак. Есть ей совершенно не хотелось.
– Новенькая из отдельной палаты, ее вчера привезли, – довольно громко сказала одна из женщин и указала на нее пальцем. – Молоденькая какая, совсем ребенок. И хорошенькая, прелесть.
– Иди сюда, деточка, – откликнулась старушка с приветливым, совершенно не безумным лицом из второго ряда.
– Нет, ко мне, ко мне иди, прелесть моя, – запротестовала та, что обратила на Аню внимание первой.
Аня растерянно улыбнулась старушке, кивнула женщине и отступила на шаг к двери, решив, что завтракать она не будет, но тут за спиной у нее раздалось:
– Я просила кофе, а мне дали чаю.
Дернувшись, как от удара, Аня обернулась. На пороге стояла любительница кофе, под руку ее держала медсестра-машинистка.
– Вот вы где, Аня. – Медсестра тронула ее за плечо. – А я уже начала беспокоиться: ушли в душ, а вас все нет и нет. Подождите немного, я сейчас больную Трубину усажу и покажу вам ваше место.
Она провела кофеманку в глубь столовой, устроила за столом и вернулась.
– Идите туда. – Медсестра легонько подтолкнула Аню к свободному месту во втором ряду возле старушки. – Скоро начнут разносить завтрак.
– Я не хочу есть, чего-нибудь бы попить. Какой-нибудь минералки или просто чистой воды.
– Здесь только чай дают, а на обед компот. Но поесть нужно обязательно, после завтрака прием лекарств, на голодный желудок нельзя пить таблетки. Вот уже и кашу несут. Сейчас раздавать будут.
Больные за столами оживились. Две женщины в белых косынках, наверное, те самые, которых встретила Аня в коридоре с баком «Хлеб», покатили по рядам тележку.
Пациенты больницы суетливо протягивали свои тарелки и кружки и придирчиво наблюдали за тем, как одна из раздатчиц накладывает большим половником какую-то полужидкую желто-серую массу, а другая разливает чай. Те же, до кого очередь еще не дошла, с нескрываемой завистью смотрели на счастливиц, получивших уже завтрак. Большинство ели жадно, неряшливо и очень быстро, некоторые же брезгливо возили ложками в мисках.
– Вот и к нам кашка подъехала, – противно просюсюкала медсестра. – Давайте свою тарелку. – И сама протянула раздатчице Анину посуду.
– Знаете, я действительно совершенно не хочу есть.
– Надо бы…
– Нет, нет, я просто не смогу.
– Ну тогда хоть чайку попейте. Я понимаю, вам пока непривычно здесь, но вы скоро освоитесь. А больных опасаться не нужно, все они в основном женщины мирные. Еще бы! Если бы были не мирные, у нас бы не лежали. В нашем отделении «легкие» только, небольшие психические расстройства, вот вроде вашего случая. Ну, покушайте немножко, ну хоть ложечку.
За маму, за папу, за весь медицинский персонал. Странно все-таки, чего это она так суетится? Тоже заплатили? Какие-то мифические родственники договорились с ней непосредственно и заплатили?
Аня ковырнула кашу, осторожно попробовала и с возмущением отодвинула тарелку.
– Нет, я не могу это есть. Честное слово, совершенно несъедобно.
Жадно выпив чай, тоже мало пригодный к употреблению, пахнущий пареной соломой и каким-то жиром, Аня встала из-за стола. Старушка рядом с осуждением на нее посмотрела, но промолчала.
– Ладно, если ничего больше не хотите, пойдемте. – Медсестра взяла Аню под руку и повела из столовой.
Так и будет, видно, всюду за ней таскаться, ни на минуту не выпуская из виду. Новые, что ли, ей указания поступили? Но от кого? Сначала-то она спокойно ее отпустила в душ, объяснила, где столовая, значит, предполагала, что туда доберется Аня самостоятельно, без надзора. Что ж потом спохватилась? Или это была только ловушка? Нет, проверка: что станет она делать, в бега бросится или будет вести себя смирно? Скорее всего. А теперь глаз с нее не спустит, каждый шаг станет контролировать.
– Как вас зовут? Я ведь так понимаю, нам теперь придется жить бок о бок? – насмешливо спросила Аня.
– Да, некоторое время. – Медсестра улыбнулась заискивающе, не замечая насмешки. – Простите, забыла представиться. Зовут меня Светлана Николаевна… Да нет, зовите просто Светлана.
– Просто Светлана, значит. – Хорошо хоть не просто Наташа. – Вы медсестра?
– Да. На ставке. Но приходится так и эдак крутиться. Зарплаты у нас сами знаете какие.
– Не знаю, – резковато ответила Аня.
– Маленькие, в общем, копейки. На зарплату никак не проживешь. А я еще одна ращу… мать-одиночка я.
– Девочка? Мальчик? – отчего-то совсем уж резко спросила Аня.
– Мальчик, девять лет, Женечка, – нарочито умиленным голосом проговорила медсестра.
Они вошли в палату. Аня села за стол, где стояла печатная машинка, ткнула пальцами в клавишу.
– Что это вы все время печатаете?
– Выписки оформляю, истории болезней, анкеты разные.
– Никогда не видела печатающую медсестру, – зло рассмеялась Аня.
– Подрабатываю как могу, тяжело одной с сыном. Секретарша у главного в отпуск уехала, ну а я печатать еще в школе научилась, в профцентре. Здесь печатаю, что-то на дом беру, у соседки машинка. Верчусь, кручусь.
Медсестра Светлана улыбалась жалко, противно. Чем дальше, тем больше она начинала ее раздражать.
– А шпионить за мной – это тоже подработка?
– Шпионить? Что вы! Я просто… – Светлана совсем растерялась. – Я просто присматриваю, мало ли что?
– Мало ли – это что? Боитесь, сбегу?
– Ну, сбежать отсюда не так и просто.
– А как же ваш хваленый свободный режим? Вы же сами говорили.
– Смотря что с чем сравнивать. Вот в семнадцатом, например, отделении, там даже прогулки только организованно, строем, под присмотром санитаров, да и то не всем разрешают. Все за решетками, все на запорах, очень строго там, а у нас…
– Зачем вы все-таки за мной следите? – перебила Аня медсестру. – Кто вас приставил?
– Да не слежу я, просто присматриваю.
– Какая разница?
– Как какая? Очень даже большая. Вы к нам поступили вчера в таком состоянии…
– В каком состоянии? Я вообще спала. Скрутили, обкололи и приволокли сюда. Какую дрянь мне, кстати, вкололи?
– Я не знаю, что-то успокоительное. Вы такой нервный стресс пережили, оно и немудрено, что так себя повели. Эта бабушка – ваша родня? Которая… погибла?
– Да вы что?! Она… Она шантажистка, она… Все было подстроено. Для того чтобы меня довести до вашей чертовой больницы.
– Подстроено?
– Это неважно. Вам-то уж точно не интересно.
– Ну почему не интересно? – Светлана с любопытством уставилась на Аню. – Вы расскажите, – попросила она тихо и наклонилась к самому ее лицу. – Может, я могла бы что-нибудь узнать для вас и… помочь.
– Как вы можете помочь? Вы что, частный детектив? А, опять подработать хотите? Тяжелое материальное положение?
– Зачем вы так?
– А знаете, я бы вас наняла, только, во-первых, толку не будет, вы же, кроме как за психами смотреть и печатать, ничего не умеете, а здесь квалификация соответствующая нужна. А во-вторых, опасно иметь дело с такими вот материально зависимыми. Кто поручится, что вы не станете на двух хозяев работать? А что? Там подработка и тут подработка, жить как-то надо. Да ведь вы и так уже работаете на кого-то против меня. Не правда ли? Ну признайтесь, работаете?
– Н-нет… Я…
– А, просто присматриваете, помню, помню. Ну и присматривайте, а в мои дела не лезьте.
– Я не лезу, думала помочь.
– Не надо. – Аня резко встала, подошла к окну, долго, задумчиво смотрела вниз, опершись руками о подоконник. – Какой здесь этаж?
– Что? Этаж? Третий?
– Всего-то? Я думала, выше.
– Старое здание. И подвал, то есть полуподвал. Получается, почти четвертый. – Светлана подошла к Ане, встала рядом.
– Боитесь, что разобью стекло и выпрыгну? Не бойтесь, я так про этаж спросила, интересно стало.
– Я и не думала. Вы ужасно раздражены, успокойтесь, пожалуйста. Вам нельзя нервничать.
– А вам? – Аня засмеялась. – Впрочем, вам ведь за это платят.
– Не сердитесь на меня. – Медсестра положила руку Ане на плечо. Аня отбросила руку резким ударом и кинулась на кровать.
– Оставьте меня наконец в покое! И уйдите, уйдите! – Она ударила кулаком по подушке. – Уйдите, слышите? Я не знаю, что сделаю, если вы не уйдете сейчас же! Я действительно в окно выпрыгну, я…
– Тише, тише, не кричите. Врач услышит, нельзя, чтобы вас слышали, плохо будет, очень плохо.
– Да? А сейчас, по-вашему, хорошо? Да что они еще могут сделать?
– Вы не знаете, успокойтесь лучше.
– В семнадцатое отделение засадят? Не засадят. Я же, кажется, на особом положении? Зачем вам сбагривать на сторону платного пациента?
– Я прошу вас, успокойтесь.
– А я прошу оставить меня в покое! Уйдите. У вас ведь должны быть и другие больные, раз вы медсестра в отделении. Вот пойдите, разберитесь с той, что кофе требует, она больше нуждается в вашей помощи. Кстати, почему бы ей и в самом деле не дать кофе, если она так хочет? Жаба давит, что ли? А ваш чай в столовой действительно мерзкий. Удивительно, что все отделение на чайной почве не свихнулось, одна только эстетка и нашлась. – Аня истерически расхохоталась. – Еще одно такое чаепитие, и я тоже начну требовать кофе.
В дверь стукнулось что-то тяжелое. В палату вкатили металлический столик-тележку.
– Прием лекарств! – провозгласила вошедшая следом за тележкой медсестра. – Соболева?
Аня вскочила с кровати и с ненавистью уставилась на вошедшую.
– Меня уже и здесь на довольствие поставили? – насмешливо спросила она. – Я не буду пить никакие таблетки.
– Что значит не будете? Вы отказываетесь? – Медсестра с тележкой грозно придвинулась к ней.
– Отказываюсь.
– Не надо, Аня, лучше выпить, не спорить. – Светлана взяла ее за руку и умоляюще зашептала: – Ну зачем настраивать против себя персонал? Вы ничего этим не добьетесь, только навредите себе.
– Я не буду это пить!
– Честное слово. – Светлана придвинулась к ней и зашептала в самое ухо: – Это гораздо безопаснее, чем… В общем, если увидят, что вы так нервничаете и так себя ведете, назначат более жесткую терапию. Выпейте, ничего там серьезного нет.
– Позвать врача? – вмешалась медсестра с тележкой. – Хорошо. Я схожу за Геннадием Палычем.
– Подождите, она выпьет. Правда, Анюта? Ну как же ты не понимаешь, дурочка, – снова зашептала Светлана. – Откажешься от таблеток, они вкатят тебе черт знает что. Не упрямься.
– Ну хорошо. Давайте ваши колеса. – Медсестра протянула ей два пластмассовых стаканчика: один с таблетками, другой с водой. – Что тут у вас? Галоперидол? Паркопан? Или еще чего покруче? Наверняка, наверняка. Радость наркомана, одним словом. Ну, ваше здоровье. – Аня высыпала таблетки в рот, залпом, как водку, выпила воду. Медсестра приняла пустые стаканчики и выкатила тележку из палаты.
– И тут убедили, – она криво улыбнулась. – И тут запугать сумели.
Аня бросилась на кровать, отвернулась лицом к стене. Светлана постояла немного над ней и снова уселась за свою машинку.
Раздражение понемногу проходило. А минут через десять она успокоилась окончательно. Какая-то блаженная нега овладела ею. Убаюкивающе стучала машинка. Зря она все-таки напустилась на эту Светлану. Несчастная, в сущности, женщина. Ну следит за ней, так ведь это работа у нее такая, крутится, вертится, зарабатывая на жизнь себе и сыну. И на Ирину вчера тоже зря напустилась. И на этих несчастных врачей из «Скорой». Вообще вела себя глупо, как самая настоящая сумасшедшая. Неудивительно, что сюда ее притащили. Что еще им, бедным, оставалось делать?
Но теперь она успокоилась и больше безумствовать не будет. Они убедятся, что она совершенно нормальная, и выпустят ее из больницы.
А впрочем, не все ли равно, где жить? Здесь тоже совсем неплохо, если разобраться. Эта кофеманка такая смешная. И старушка смешная. А Светлана так даже милая женщина. И машинка ее так приятно стучит.
А еще здесь спокойно. Как давно ей не было так спокойно и совсем не страшно. Нет, так спокойно не было никогда.
Аня перевернулась на спину, закинула руки за голову, повозилась немного, устраиваясь поудобнее.
С чего это она, интересно, взяла, что пятно на потолке бурое? Не бурое оно вовсе. Какое угодно, только не бурое. Вон как переливается всеми цветами радуги. Разве есть в цветовой гамме радуги бурый?
Бурый. Буррэ. Лицо проступило отчетливо, портрет завершен. Звуковое усилие машинки – и она оживет окончательно. Ну, давай, Светлана, давай, не сбивайся с такта. Четыре четверти, allegro. Ну, форте!
Хорошо! Ожила. Грациозно движется в танце. А ведь ты просто красавица, Наташечка. Тебе удивительно идет это платье и эта прическа, старинная даже для твоего девятнадцатого века. И танец этот, забытый давно, идет восхитительно. Все дело в форме. Ты ее обрела и стала прекрасной. И музыка обрела форму и стала прекрасной. Тот сон был кошмаром, потому что в нем недоставало формы, потому что строился на абсурде.
Тот сон был кошмаром, пугал. Кого он пугал? Для кого был кошмаром? Где та, для кого был кошмаром сон?
Так вон же она, танцует с Наташечкой. Форма ее совершенна, как форма той, что обрела ее недавно. Только не поскользнитесь, девочки, пол очень скользкий, из белого, белого снега и льда. Странно, как он не тает в Италии, там жарко должно быть сейчас. А впрочем, это ведь не сейчас, а очень, очень давно.
Осторожно! Потолок-перевертыш. Вы упадете с невероятной высоты – здание старой постройки, потолки высокие. Оттого-то думаешь, что это пятый этаж, не меньше, а оказывается, всего лишь третий, третий с половиной, если учитывать полуподвал.
Танцуют. Движения легки, движения уверенны. Но это пока звучит музыка. Маэстро, пожалуйста, не останавливайтесь. Начните сначала, когда кончатся ноты, поставьте репризу, маркером, жирно, только еще и еще повторяйте; танец не должен заканчиваться. Вечная музыка – музыка вечности – даст танцу вечность, танцующим вечность.
Выстрел. Маэстро убит. Убита музыка. Танец убит. Наташечка съежилась, стала лицом. Та, что с ней танцевала, убита.
Форма утрачена окончательно. Не дописанный маслом портрет. Бурое пятно на потолке.
Бурое пятно заслонило лицо в белой шапочке. Лицо улыбнулось, выпустило щупальце-руку. Рука потянулась к ней, тронула голую кожу щеки.
– Вам лучше бы встать. Сейчас будет осмотр.
Светлана. Вот оно что! Просто Светлана, медсестра-машинистка. Маэстро, утративший форму, превратился в просто Светлану.
А встать действительно надо. И не только из-за осмотра. Помещение, соседствующее с душем, так она и не посетила, а необходимость назрела давно. Да и душ обозреть не мешает, обстановку разведать на предмет наличия решеток на окнах…
Аня приподнялась на постели, голова неимоверно кружилась. Ноги спустила и тут же забыла, что с ними делать дальше.
– Вам помочь?
Опять Светлана, которая не маэстро. А с ногами все просто: тапки нашарить, найти опору, а дальше они сами пойдут. И дойдут до душа. Если дойдут.
Голова очень кружится, а так ничего. У двери – ручка, не забыть повернуть. Повернуть и выйти, а там коридор. Душ налево, в противоположную сторону от столовой.
– Вы куда? Сейчас нельзя выходить. Осмотр…
– В туалет.
Голос плывет, пол под ногами бугрится, дверь ускользает. Надо поймать ее за ручку, как ящерицу за хвост. Нет, не ящерицу, а кошку, ящерицу за хвост ловить нельзя – ручка останется в ладони, дверь убежит. Отращивать новый хвост.
Вот сейчас бы Светлане и предложить свою помощь. Разве не видит, что ей не дойти, не дойти. Но теперь-то медсестра-машинистка ничего не предлагает. Как не вовремя утратила навязчивость. Самой попросить о помощи? Нет.
В коридоре пол тоже бугрится, а стены все перекошены, на них никак нельзя ориентироваться.
А голова кружится, ужасно кружится. Вероятно, давление снизилось от этих таблеток. Что они ей там подсунули? Надо было предупредить, что давление у нее и так всегда низкое, и голова кружится часто. Может, у любительницы кофе тоже кружится голова, тоже давление низкое?
Здесь. Как просто: так и написано – «Душ», коротко и ясно. А туалет, наверное, внутри.
Так и есть.
А на окнах здесь все же решетки, как в коридоре. Две серо-синие женщины курят у окна.
Хочется курить нестерпимо. Она и не знала, что так хочет курить. Но сигарет нет, тот, кто надел на нее домашний, родной халат, не позаботился о сигаретах.
– Что уставилась? Свои надо иметь. – Серо-синяя справа прикрыла рукой сигарету.
– Да ладно, возьми, докури. – Серо-синяя слева судорожно сделала затяжку и протянула бычок.
Мокрый фильтр ткнулся в губы, противно скользнул, мазнув чужой слюной. Но делать нечего, выбора нет, а курить хочется до тошноты.
Аня жадно затянулась. Синий клуб дыма вылетел изо рта, повращался в воздухе, формируясь в плотную массу, и повис. Теперь его можно было потрогать рукой, он обрел осязаемую форму. Аня толкнула его ладонью. Клуб, спружинив, поплыл к серо-синим, в халатах. Та, что так щедро поделилась бычком, мокрым, противным, но вполне полноценным бычком, засмеялась, взмахнула руками, как крыльями, взмыла вверх и уселась на клуб дыма.
– Иди сюда. – Подвинулась, похлопала по клубу, приглашая присоединиться. – Места хватит. Тебе трудно стоять, я же вижу, ноги совсем не держат.
А ведь и в самом деле стоять невозможно. Только как туда взгромоздиться? У этой женщины так легко получилось взлететь. Но это понятно: она женщина-птица, летать для нее не проблема.
– Руку давай, помогу. Чем это тебя так накачали? Да она сейчас упадет! Танька, помоги мне, с той стороны поддержи ее.
– Делать мне нечего, – недовольно проворчала вторая. – Осмотр сейчас. Я пошла в палату. – И уплыла куда-то.
– Свинья же ты все-таки, Танька.
Хлопнула дверь душевой-туалетной. Женщина-птица спрыгнула с облака.
– Идем, помогу тебе до палаты дойти. В самом деле осмотр. Ты в какой?
– Кажется, в пятой.
– А, значит, соседи, я в шестой. Новенькая? Первый раз тебя здесь вижу.
– Да, наверное. Я точно не знаю. Может быть, я жила здесь всегда. Я не помню…
– Не расстраивайся, вспомнишь. На меня тоже такое находит.
– Только что помнила. Еще когда в коридор выходила, помнила, а сейчас…
– Бывает. Ну вот и твоя палата. Здравствуйте, Светлана Николаевна.
На пороге палаты медсестра-машинистка стоит. Просто Светлана. Белая шапочка, белый халат. Руки тянутся к ней, хотят обнять. Пусть обнимут. И уведут поскорее. Туда, где пятно на потолке превращается в танец с Наташечкой.
– Плохо вам совсем? – Руки обняли, лицо озаботилось. – Зря вы одна пошли.
Что же они так долго топчутся на пороге? Дверь, что ли, заклинило?
– Зачем я вас одну отпустила? Бог знает что могло случиться. Но вы так раздражились тогда, я испугалась, что опять разнервничаетесь. Как же вам плохо, господи! Что же делать теперь, не знаю.
– Есть простой выход – давайте просто вернемся в палату.
– Ах, ну да, конечно, конечно! Пойдемте скорее, я вас уложу.
Дверь наконец открылась. Яркий солнечный свет незарешеченного окна, может быть, единственного на все отделение, ослепил подзабыто.
– Сейчас придет врач, но это ничего, ложитесь.
Все в порядке, пятно на месте. Сейчас заиграет музыка, и танец вернется. Недорисованный портрет обретет законченную форму.
– Маэстро, пожалуйста, музыку!
– Что-о?! – Озабоченное лицо наклонилось, окончательно расстроилась.
– Сыграйте на своей машинке. Старинный французский танец. «Буррэ».
– Сейчас придет врач, потерпите немного. Уже начало одиннадцатого. Обход с десяти.
Врач? А врач-то при чем? Какая же она глупая, эта просто Светлана. Зачем ждать какого-то там врача, когда пятно уже опять перестало быть бурым, раскрасилось радужными цветами, превратилось в портрет.
– Видите ли, она не может ждать. Да и врач не поможет.
– Кто она? О чем вы?
– Я перед ней в большом долгу. Однажды я написала ее портрет, забыв, что писать портреты совсем не умею. Он вышел ужасно, этот портрет, просто несуразное бурое пятно, и я за это расплачиваюсь. Но без вас ничего не получится, нужен аккомпанемент. В прошлый раз вы играли Моцарта. Я думаю, подойдет любой композитор, лишь бы это был танец «Буррэ».
– Господи, господи! Что же это такое? Я сама схожу за врачом.
– Не надо врача. Сядьте за машинку и играйте.
Выстрел опять? Нет, это хлопнула дверь.
– Ну слава богу! Елена Петровна, с Соболевой совсем плохо. Бред какой-то несет. Просто ужас!
– Да? Посмотрим, посмотрим.
Наклоняются вместе. И эта толстая, усатая, отвратительная тетка – тот самый врач, которого с необъяснимым нетерпением ждала Светлана? Ну не дура ли она?
– Как мы себя чувствуем?
Улыбнулась улыбкой людоедки, сверкнула золотыми зубами. Кто же теперь носит золотые зубы? Как противно! Надо ей что-нибудь такое сказать, чтобы поскорее убралась отсюда. Только что, что сказать?
– Вы не внушаете мне доверия.
– Что, простите? – Опять улыбается. Сколько ее терпеть?
– Я хочу, чтобы вы поскорее ушли, вы мешаете танцу.
– А вам нравится танцевать?
– Дело не в том, танцевать нравится не мне. С моей стороны это искупление вины, не больше. – Ну зачем, зачем посвящать эту тетку в свои дела? Нужно просто прогнать ее, ничего не объясняя.
– Кто же в таком случае любит танцевать?
– Неважно. Она… Это совершенно вас не касается!
– Она? Кто она? Ну, не хотите, не рассказывайте. Голова не кружится?
– Кружится. Очень.
– Тошнит?
– Немного.
– Немного? Но все же тошнит, и голова кружится? Вот что я вам, Анна, скажу: танцы на время придется сократить.
Ну конечно! Этого и следовало ожидать: все испортила. Теперь Светлану не уговорить играть, а без музыки ничего не получится.
– Не хмурьтесь, не хмурьтесь, я же не запрещаю совсем, речь идет лишь об ограничении, нельзя так себя утомлять. Танцуйте, но не особенно напрягайтесь. Кстати, какие вы танцы предпочитаете? Современные? Или, может быть, бальные?
Что за бред она несет, эта усатая тетка? И почему эта дура Светлана смотрит на нее в таком восхищении? Ну когда же она уберется?
Сидит усатая, глаза выпучила, глядит на нее в упор.
– Зрачки сужены, кожный покров бледный и влажный…
Диктует, а Светлана записывает, быстро-быстро водит ручкой. Что же оставила свою машинку? Впрочем, машинка для другого.
– И еще, Светлана Николаевна, на ночь можно дать…
Посыпались латинские ini и ami, внутримышечно, внутривенно, в таблетках.
– А сейчас oli, – и немедленно. Ну отдыхайте, Аня. И старайтесь поменьше думать. Сейчас вам сделают укольчик, и вы немного поспите.
Встала, пошла к двери. Слава богу, уходит. Нет, вернулась к столу, новый ami продиктовала Светлане, заменив что-то там уже продиктованное.
Убралась окончательно. Хлопнула дверь.
Ну, маэстро, можем начинать. Больше нам никто не помешает.
Снова хлопнула дверь. Неужели вернулась?
Нет, это Светлана ушла. А вот это уже как некстати! Интересно, надолго? Без нее начинать невозможно. Куда она делась, черт возьми!
Пришла. Возится на столе, а играть не думает. Запахло спиртом. Что это? К чему?
Шприц несет и резиновый жгут. Так уже было однажды. Так было тогда, совсем недавно, когда черная старуха…
– Я не хочу!
– Успокойтесь, Анюта! Ну что вы в самом деле опять начинаете? Просто укол, чтоб голова не кружилась.
Железно впилась в руку, жгутом передавила дыхание вены.
– Ну вот и все, ничего страшного.
Да, действительно все. В ушах зашумело, тело сделалось ватным, пятно поплыло, поплыло. И растворилось в черном.
Она говорила и говорила, пытаясь связать слова в фразы. Голос звучал назойливо и требовал всплыть на поверхность. Но фразы не получались, слова прилипали друг к другу, понять, о чем она говорит, было совершенно невозможно.
– Квампришлиможетепогулятьпопаркудоприема лекарств.
Может, если открыть глаза, смысл этой абракадабры прояснится? Но для этого нужно сделать усилие, мозг болит, а веки ужасно тяжелые, без посторонней помощи их не поднять. Лучше просто лежать и никак не реагировать, поговорит, поговорит, тогда и отстанет.
– Квампришлипожалуйстапроснитесь.
Не отстает, думает, наверное, что в абракадабре ее заключена невероятно важная информация, такая важная, что ради нее следует сделать любое усилие.
– Анютапроснитеськвампришли.
Пришли. Кто пришел, куда и зачем? Сколько их, тех, кто пришел? Что делать ей с ними? Принимать в гости? Включить чайник, заваривать чай? Нет, лучше кофе. Чтобы потом не возникало претензий. И завлекать их беседой.
Но сначала надо открыть глаза и встать. И что-то там еще сделать. Что?
Если открыть глаза и встать, то, наверное, станет ясно что.
Глаза открылись почти без труда и ужасно порадовали Светлану. Так порадовали, что заговорила она совсем внятно:
– Проснулись, Анюта? Вот хорошо! К вам пришли. Одевайтесь, умывайтесь, и можете погулять. До приема лекарств. Дождь наконец перестал.
– Дождь?
– Вы не слышали, так крепко спали? Всю ночь жуткий ливень, с семи вечера.
– А сейчас который час?
– Скоро девять.
– Утра?
– Ну конечно. Завтрак через десять минут, но раз к вам пришли, то…
– Кто пришел?
– Ваша подруга, Ирина. Ну давайте, скорей одевайтесь. Я принесла вам обувь из гардероба. И халат сверху теплый накиньте, все-таки в парке еще прохладно.
Встать оказалось тоже совсем несложно. Голова кружилась и очень болела, но ноги и тело слушались лучше, чем вчера.
– В тумбочке полотенце, расческа и умывальные принадлежности.
Снова идти в душевую, где сизое облако дыма? Где женщина-птица и другая, брюзгливая, жадная? Очень не хочется туда идти. Да еще в коридоре поджидает любительница кофе…
– Как зовут эту женщину?
– Какую женщину?
– Ну ту, что кофе требует.
– А, Маня Трубина. Она у нас часто и подолгу лежит.
– А другие?
– Кто как. Больше, конечно, хронических.
– А та женщина, которая вчера мне помогла до палаты добрести из душа?
– Лена? Она третий раз лежит. Французская эпилепсия, последствия травмы головы.
– А меня сколько здесь продержат?
– Ну… не знаю, все будет зависеть от… от того, как пойдут у вас дела.
– Дела у меня пошли бы куда быстрей и лучше, если бы меня не пичкали непонятно чем и вообще бы отсюда выпустили.
– В душе сейчас не должно быть очереди, – поскорее перевела разговор Светлана. – Вот здесь полотенце, возьмите, и мыло.
Полотенце, зубная щетка и мыло были домашними, как и халат. А ведь увозили ее в больницу экстренно. Как же сообразили все это взять? Какая предусмотрительность! Какая расторопность!
Подозрительны эти и предусмотрительность, и расторопность для человека, которого застали врасплох. Но врасплох ли? Очевидно, все было продумано заранее, тщательно продумано. Кто собирал ее в больницу? Ирина, конечно, больше некому. Значит, Ирина и продумала заранее, заранее знала, что она сюда попадет. Значит…
Но зачем ей все это было нужно?
Вот сейчас и надо у нее об этом спросить, в лоб задать вопрос. Плохо, что совсем не работает голова, трудно соображать, анализировать трудно, не говоря уж о том, чтобы вести хитрую беседу – допрос.
Принять холодный душ, может, станет легче, туман в голове хоть немного рассеется. Противно принимать душ в таком вот месте. Наверняка там грязно, липкий пол, липкие стены, к которым прислонялись сотни мыльных чужих тел. Отвратительно! И запах там, конечно, ужасный, смесь хлорки и застаревших телесных выделений. Да и инфекцию подхватить можно, какой-нибудь грибок или лишай.
Нет, душ принимать невозможно. Просто умыться и зубы почистить. Тоже противно, но все же не так.
В коридоре опять было шествие женщин в серо-синих халатах, с полотенцами. Все двигались по направлению к столовой. Теперь-то она знала, что с полотенцами они идут в столовую есть свой ужасный «завтрак», пить невозможный чай. Мани Трубиной, хронической почитательницы кофе, к счастью, не было. Хорошо бы еще в душевой никого не оказалось. Эта Лена – милая женщина, но сейчас и ее не надо. Необходимо сосредоточиться на разговоре с Ириной.
В душевых было пусто. Никто не толпился ни у кабинок, ни у раковины, никто не курил у окна. Аня умылась, почистила зубы. Полотенце пахло домом, «Ариэлем» и еще чем-то знакомым. Совсем чистое полотенце, взятое не с крючка в ванной, а из шкафа. Значит, взяли его не впопыхах, когда приехала «Скорая».
На сколько, интересно, ее так запланированно заперли в этой больнице? Скоро должен позвонить Кирилл, что он подумает, когда никто не ответит? Какой сегодня день? Воскресенье? Или уже понедельник? Вот почти и неделя прошла, а казалось, три недели – неимоверно долгий срок.
Аня закрутила кран и вышла из душевой. Пробежала коридором в палату. Нет, сегодня ей, несмотря ни на что, значительно легче: пол не бугрится, стены не перекашиваются, дверь не убегает.
Светлана встретила ее на пороге палаты какой-то самодовольно-радостной улыбкой.
– Знаете, Аня, у меня для вас приятная новость. Пока вы в душ ходили, я сумела договориться. Лекарство вы примете сейчас, и не нужно будет тогда торопиться, гуляйте себе хоть до обеда. Вот возьмите. – Она протянула два пластмассовых стаканчика. – Разрешили, под мою ответственность.
– Опять таблетки? Мне от них плохо, вы же видели.
– Вам назначили новый курс. Некоторые из тех, что вы принимали вчера, имеют побочный эффект. Вам они действительно не подходят, их отменили. Здесь только сосудистые и общеукрепляющие препараты.
– Ну хорошо, давайте.
Спорить бессмысленно, она это вчера очень хорошо поняла. Аня проглотила таблетки и стала собираться.
– Вот ваши туфли. Пойдемте. Посетительница ждет в комнате свиданий.
– Где? В комнате свиданий? Совсем как в тюрьме. И что, свидания тоже проходят при свидетелях?
– Нет, почему же. Да ведь вас отпускают на прогулку.
– А тех, кого не отпускают?
– У нас всех отпускают, если погода хорошая.
– А если плохая?
– Да это просто обычная комната. Не можем же мы допустить, чтобы родственники больных разгуливали по всему отделению! Все же у нас не совсем простая больница. И кстати, делается это исключительно в интересах пациентов. Те, к кому редко приходят, могут разволноваться. Маню Трубину, например, никогда не навещают, и она это очень тяжело переживает. А представьте, если бы ей пришлось постоянно наблюдать чужие свидания.
Ирина сидела на ободранной старой больничной кушетке и смотрела в зарешеченное окно. Комната свиданий вообще была ободранной и такой унылой, что произвела на Аню самое болезненное впечатление. К счастью, здесь они находились недолго, сразу пошли в парк.
На улице было холодно и сыро, с деревьев капало. Аня мерзла и изо всех сил старалась сосредоточиться на разговоре с Ириной, но мысли разбегались, и она никак не могла вспомнить, о чем таком важном хотела спросить. Голова опять сильно кружилась. Наверное, Светлана обманула, никакого нового курса ей не назначали, дали то же, что и вчера. Во всяком случае, если судить по ощущениям.
Они шли по асфальтированной, в трещинах и выбоинах, мокрой дорожке. Ирина несла в руке ярко-желтый полиэтиленовый пакет, наверное, больничную передачу: неизменные апельсины, печенье и минералку или что-нибудь в этом роде.
– Пойдем туда. – Ирина махнула рукой в сторону, где сгущался парк. – Я знаю здесь забавное местечко – аллея памятников, ты увидишь, очень смешно.
– Ты разве была здесь раньше? – Снова голос плывет, говорить совсем трудно, а ведь надо еще о чем-то спросить, о чем-то важном. О чем?
– Да… Однажды. Когда готовила статью, к одному психу-душегубу приходила, а потом сидела в парке, записывала по свежим следам. При нем-то я ничего записывать не могла.
Зачем она ведет ее в эту гущу зелени? Там, должно быть, еще холоднее. И как долго идут они по этой бугристой дорожке, все силы израсходуются на эту бессмысленную ходьбу, а ведь надо… Что-то важное надо. Что?
– Представляешь, там памятник Маяковскому и Толстому и Ленину с Крупской – они сидят на скамеечке.
– Да, да, на скамеечке, тут ведь кругом скамейки, хоть сюда давай сядем.
– Нет, это Ленин с Крупской на скамеечке. А внутри они пустые. Если постучать, такой звонкий звук получается. Им, наверное, ваши дурики все время по головам стучат. – Ирина засмеялась. – А еще Павка Корчагин с тележкой, нагруженной углем, – этакий черный каменный монстр.
– Сядем… вот тоже… скамейка. – Слова уже получаются с трудом, а шаги совсем не получаются.
– Нет, не сюда, до аллеи осталось немного. Это так смешно, ты увидишь. Не представляю, в чьем сумасшедшем мозгу могла родиться такая идея. Видно, все устаревшие памятники сюда свезли. Выбросить жалко, а тут хоть какое-то применение имеют.
Такая идея. Родиться в мозгу. Да, нельзя отвлекаться. Нужно напрячься и родить идею. В мозгу. Но сначала вспомнить. Что вспомнить? Спасение было найдено. Спасение от чего? Найдено кем? Тем, кто родил идею. Идею спасения.
– Вот почти и пришли. Маяковский на постаменте. Зачем дурикам Маяковский? Для чего его вообще здесь поставили, он вроде никаким боком не…
– Подожди, ты мешаешь.
Восстановить по цепочке идею спасения. Парк, деревья… Нет, это не то. Скамейка… Скамейка нужна, чтобы сесть наконец и не тратить силы. Но сама скамейка с идеей не связана. Асфальт бугрится… Близко. Бугрился пол. Пол в коридоре. В каком коридоре? В том, где вместо кофе подают чай. Правильно! Первое звено в цепочке найдено.
Итак, коридор с бугристым полом. Ведет он в комнату, где нет решеток, и это странно, потому что… Комната эта – палата сумасшедшего дома. Там, в палате, кровать с потолком.
Бурое в «Буррэ». Цепь собрана. Но спасения нет. Спасение не в этом. Вчера было в этом, а сегодня…
Вернуться нужно к исходной точке. Бугрится асфальт, как бугрился пол в коридоре. Коридор вел не только в комнату без решеток, где «Буррэ» – спасение, но и в другую комнату с зарешеченным окном, где облако… Облако – клуб.
Курить очень хочется, вот оно что. Идея не найдена, найдено желание. И… Вот сейчас наступит блаженство. Белые сигареты с золотым ободком, целая пачка, свежих, чистых, сухих. Как они называются? Темно-синяя квадратная пачка, что-то золотым и красным написано, внутри два отделения – это ее сигареты. Как они называются? Впрочем, неважно.
Сесть на скамейку и взять пачку в руки, вытащить белую, тонкую палочку с золотым ободком.
– Садись, я эту скамейку имела в виду. Посмотри, как здесь классно. А вот и Корчагин. Нет, подожди, мокро. У меня в пакете газета.
В пакете. В ярко-желтом пакете то, что курить – желание. Облако – клуб.
– Вот так, теперь садись. Что ты? Зачем тебе пакет? Ты пить хочешь? Дать фанты? Я знаю, что ты больше спрайт любишь, но в нашем магазине почему-то не было…
– Синяя пачка… с золотым ободком…
– Дура я дура! Ну надо же! Вот черт! Забыла, совсем забыла. Я ведь курить решила бросить, сигареты не купила, пытаюсь себя обмануть. Здесь есть ларек, должен быть уже открыт. Я сейчас сбегаю. Прости меня, Анют. Как я так, не знаю.
Желтый пакет подскочил и уплыл. Шаги убегают, бугрится асфальт, им трудно, наверное, бежать.
Черный каменный монстр кружится, ему тоже трудно. Вцепился в тележку, чтобы не упасть. Бедный, глупый, пусть ляжет, вон там трава, зеленая, мягкая, может быть, мокрая, но если подстелить газету…
И деревья кружатся и бросают капли вниз. Кожа лица стала мокрой, текучей – мягкий автопортрет. Чей автопортрет? Того, кто никогда не рисовал убогого портрета Наташечки. Да он убогих портретов вообще не рисовал, потому что он – ОН. Но это неважно.
Важен портрет. Другой, тот, что рождается в буром. И искупается «Буррэ». Моцарт подошел идеально. Но дело опять ж не в этом. А в чем?
Шаги возвращаются. Но теперь не бегут, а как-то крадутся. Медленно, медленно. Как долго ждать, пока они подойдут окончательно. Зачем их ждать? Было что-то… Идея. Нет, желание. Ах да, желтый пакет с синей пачкой. Рождение клуба.
Шаги подошли. Остановились. Стоят за спиной. Нужно сделать усилие и повернуться. Ярко-желтый пакет приплыл, наполнившись тем, чего в нем так печально не было. Желание желаемого. Желание клуба желанного. Взяться руками за скамейку и сделать усилие – повернуться. И не искупить. Нет, получить.
Шаги усилия не дождались. Сами пошли, обогнули скамейку. И завершили путь.
И обманули. Желтого нет. Светло-серое невыраженное нечто, абсолютно ненужное, бесполезное. И, конечно, чужое.
– Прости, Анечка, что заставила тебя так долго ждать.
Ждать ее? Разве ждала она это светло-серое? Хотя, может, ждала, просто забыла. Так трудно удержать все в голове. Раньше было нетрудно, а теперь трудно.
– Ну, пойдем. Давай руку.
Приятно и тепло от ее руки, и даже усилия делать почти не понадобилось, чтобы встать. И голос такой сильный, глубокий, но в то же время негромкий, не мучает заболевший мозг. И от светло-серого глазам совсем не больно.
Только вот встать удалось, а идти пока не получается. Ноги не знают, что делать.
– Обопрись на меня, Анечка, я тебе помогу. О ногах не думай, просто обопрись на меня, они сами и пойдут. И не смотри в землю, смотри вперед. Нужно цель увидеть, и тогда все получится. А цель наша знаешь где? Видишь, вон там, за деревьями, забор? Нет, ты не туда смотришь, поверни голову чуть-чуть влево. Увидела? Это и есть наша цель.
Цель? Ну конечно! Как просто все разрешилось. Это то, чего она так долго искала. Цель – последнее звено в цепи. Для восстановления идеи спасения. То есть идея спасения нужна была, чтобы к цели прийти. Значит, спасение в этой светло-серой и заключается.
– В заборе калитка. Она, разумеется, закрыта, но у меня есть ключ. Мы откроем калитку и выйдем. Ты ведь этого хотела, правда?
Наверное, этого. Нет, не наверное, а точно. Светло-серая знает лучше, чего она хочет. На нее и нужно ориентироваться.
– Тебе было плохо здесь?
– Да… очень плохо.
– Бедная моя девочка. Но скоро все кончится. Мы откроем калитку, сядем в машину и уедем отсюда.
– Куда… уедем?
– Разве это важно? Главное – все закончится. Кончится страх, кончится боль, кончится тошнота. Там хорошо и спокойно, важно ли, где это «там»?
– Неважно.
Да неважно уже и то, дойдут они до калитки или нет. Можно и здесь остаться. С ней остаться. Теплая приятная рука, теплый приятный голос. Рука и голос справились со страхом и болью, а тошнота ее не так уж и мучила. Цель в спасении не калитка, цель в спасении – эта женщина. А идти все-таки трудно, даже когда не думаешь о ногах. И зачем идти, делать столько усилий, если цель уже достигнута? Просто лечь на траву с этой светло-серой спасительницей, обнять ее за плечи и уснуть. Вот здесь трава совсем хорошая…
– Нет, Анечка, нам нужно идти. Потерпи, осталось совсем немного. Если мы сейчас не дойдем до калитки, все начнется сначала. Разве ты хочешь, чтобы все опять повторилось?
– Танец с Наташечкой?
– Если бы только танец! Все повторится, понимаешь?
– Все?
– С самого начала. То, что было задолго до танца. Черный ужас и смерть.
– Нет! Я не хочу!
– Вот поэтому нужно дойти до калитки, сесть в машину и поскорее отсюда уехать. Лечь на траву и уснуть легче всего, но делать этого ни в коем случае нельзя.
– Нельзя.
– Потом не исправить. Даже я не смогу исправить. Маленькое усилие, и все кончится.
Усилие. Светло-серая знает, все знает, светло-серая приведет к спасению окончательному. Но идти очень трудно, тут она не права, не маленькое усилие нужно, а большое.
Деревья кончились, солнце высвободилось и режет глаза. Там, в палате, тоже глазам было больно, потому что решеток не было и солнце проходило свободно. Больше палаты не будет, потому что вот и дошли уже до калитки.
Неприятно, холодно, железно лязгнул ключ в замке. Но калитка не скрипнула, вопреки подготовке перед ужасом скрипа. Странно, почему она не скрипнула? Такая ржавая, такая железная калитка?
Вышли. Здесь еще больше солнца. И ветер. В парке ветра не было совсем. А ноги опять перестали слушаться.
– Ну, Анют, еще два метра осталось. Соберись.
Машина светло-серая, как и ее костюм. И внутри все светло-серое. Бензином не пахнет, а пахнет… Сигареты с золотым ободком в синей квадратной пачке, ими и пахнет, именно этими сигаретами, ее собственными сигаретами. Как они называются?
– «Ротманс». – Протянула пачку, квадратную, синюю. – Твои сигареты. Ты ведь давно хочешь курить?
Удивительно, пальцы прекрасно справились, не сломали, вытаскивая, сигарету, зажигалку зажгли самостоятельно. Дым вдохнулся легко, вытек изо рта легко, облаком не повис, а унесся в окно. Может быть, там сделалось облако, но они его проехали.
Ехали быстро. Деревья мелькали вдоль дороги, и голова опять закружилась.
– Вот сейчас и можешь поспать. Давай я откину немного сиденье. Удобно? Ну, спи. Ехать довольно долго.
Спать и ехать к спасению. Спать и ехать. Блаженство спасения, спасение блаженством. Теплая рука, ее рука, светло-серого ангела, коснулась щеки, обещая сон, легкий, приятный сон. Сладкий, дремотный голос пропел:
– Ты под надежной защитой, моя девочка. Спи спокойно.
Под надежной защитой. Ну конечно. Она так давно хотела оказаться под надежной защитой. Да ради этого стоило не то что, делая неимоверные усилия, дойти до калитки, ради этого стоило даже пройти весь путь целиком: от бурого пятна на потолке через душевую к этому светло-серому креслу – колыбели покоя.
Спать и спать. Спать и ехать к спасению. Спать и знать, что уже спасена.
Спасена от чего?
Неважно.
Не нужно делать усилие, чтобы вспомнить. Усилие ни к чему. Просто спать и не делать, просто спать и не знать.
Звонок. Кто бы это мог быть? Не хочется вылезать из-под одеяла, шлепать босыми ногами по холодному полу. Она весь день ходила под дождем, а теперь только-только согрелась. Может, не открывать? Объяснить потом, что крепко спала и не услышала звонка.
А вдруг это кто-то важный?
Придется все-таки пойти и открыть.
Ирина. Мокрые волосы, мокрый плащ. Тоже, наверное, весь день под дождем бегала.
– Заходи скорее, ты простудишься.
– С новосельем, Анюта.
Ах, ну да, а она и забыла. Сегодня же новоселье. Но как же быть? Ничего не приготовлено.
– Нет, ты дверь не закрывай, сейчас придут остальные. Они пока на четвертом квартиру осматривают. Светлана хочет ее купить, сын подрастает, становится тесно в их однокомнатной. Да вот они уже и поднимаются. Слышишь?
Голоса оживленно о чем-то говорят. Спорят? Ругаются? Нет, не ругаются, обсуждают возможность приобретения: «Да ремонт закончат быстро, осталось всего ничего. А та, дальняя комната – отличное место для зимнего сада, картошку посадите, какое-никакое подспорье вам с сыном. Берите и не раздумывайте».
Кто это говорит? По голосу не узнать. Нужно дождаться, когда поднимутся. А вот, показались. Впереди – Светлана с бегуном-душегубом под руку, это он и разглагольствует о достоинствах квартиры на четвертом этаже, впрочем, он совершенно прав, достоинств много. Хорошо бы он смог ее убедить: удобно иметь под рукой аккомпаниатора, прекрасное было бы соседство. Уж во всяком случае лучше, чем соседство сумасшедшей старухи.
А кстати, вот и она. Тоже пришла на новоселье. Отговаривала его устраивать, а сама пришла. Да еще не одна. Кого это она ведет? Маленькая, сухонькая женщина в серо-синем халате. Знакомое что-то.
Душегуб со Светланой прошли, едва кивнув, так были заняты разговором о квартире. Странно, однако, такая беспардонность, все же в гости пришли, а на хозяйку ноль внимания. Да и в доме первый раз. Хотя это Светлана в первый, душегуб – во второй. Он уже здесь был однажды, наверное, успел освоиться, теперь чувствует себя как дома. Ну и ладно. По крайней мере, знает расположение комнат, проведет Светлану в гостиную, не заставит торчать на пороге, усадит в кресло, сварит кофе.
А эти чего там застряли? Остановились на площадке между этажами. Тоже о чем-то оживленно беседуют.
– …с бергамотом. Я завариваю его по-особому. Старинный рецепт, в Европе я одна его знаю. Остальные, кто знал, эмигрировали в Америку. И ведь я не предлагаю перейти вам исключительно на чай, я прошу только попробовать.
– Нет, увольте, – капризно-знакомо заявила ее собеседница. – Я не буду пить чай, не просите. Мне всегда предлагают чай, как будто не знают, что я кофе люблю.
Маня Трубина – вот кого привела старуха. Вот сюрприз так сюрприз. Надо скорее заваривать кофе.
– Маня Трубина и вы, я не знаю, как вас зовут, проходите скорее. Вы задерживаете остальных.
– Да, да, мы идем.
Поднялись.
– С новосельем, Анюта.
– Проходите в гостиную, все уже собрались.
Нет, не все. Вон еще кто-то поднимается.
Конечно, как же без нее! Не могла не испортить праздник. Ладно, усмирим ее танцем. Светлана сыграет. Машинки нет, но можно и на компьютере. Она должна владеть всеми клавишными.
– С новосельем, Анюта.
– Проходи. Не скажу, что тебе я особенно рада, но раз уж пришла, проходи.
Кажется, все. Можно закрывать дверь. Дует очень и сыростью веет.
Опять руки не слушаются, дверь ускользает. Ну вот, ручка оторвалась, знала же, что нельзя ловить ящерицу за хвост. Теперь вовсе не справиться, так и будет стоять всю ночь квартира нараспашку. Как тогда, когда убили старуху.
Пол бугрится. Не пол, асфальтированная дорожка бугрится. Нужно сделать усилие и дойти до гостиной, кофе сварить, угостить наконец Маню Трубину. Нужно сделать усилие и дойти до калитки. Деревья плюются дождем. Соседка Светлана – совсем неплохой вариант. Портрет вышел плохо оттого, что холст неровно натянут. Голоса, голоса в гостиной. Бергамот она тоже не любит и тоже чаю предпочитает кофе. До калитки осталось чуть-чуть. Желтый сменился светло-серым. Нужно сделать усилие и уснуть. Нужно сделать усилие и проснуться.
– Приехали, Анечка.
Светло-серая явь. Та, что ведет к спасению. Как хорошо, она не ушла, не исчезла.
– Давай руку. Я помогу тебе выйти.
Милая, милая, надежная рука. Она обещала покой.
– Кружится голова?
– Кружится.
– Скоро все пройдет. Ну, давай, последний рывок. Нет, здесь так нельзя, просто пойдем под руку, а то еще подумают, что ты пьяная. – Смешно, смешно, а ведь она и в самом деле как пьяная, как в самой последней стадии опьянения. Как тогда у Ирины. Ну ладно, нельзя на нее облокачиваться так нельзя. Сейчас она возьмет себя в руки и пойдет самостоятельно.
Совсем самостоятельно не получается. Шатает ее из стороны в сторону. Здесь очень похожая дорожка. И деревья похожие, только их меньше. Двор, похожий на парк. Темная прохлада подъезда. Ступеньки никогда не кончатся.
– Ну потерпи, потерпи, совсем осталось немного.
Ступеньки, ступеньки. Все. Никакое спасение больше не вдохновит, ноги не гнутся в коленях, голова на шее не держится. Силы кончились, а ступеньки не кончились.
– Анечка, милая, один этаж остался.
– Я не могу.
– Можешь. Подними голову, видишь, там деревом обшитая дверь? Коричневая, гладкая. Это наша конечная цель. Там твое спасение. Там голова перестанет кружиться, там тебе станет хорошо и легко. Хорошо, легко и спокойно. Цель очень близко.
– Близко.
– Умница. Пойдем. Обопрись на меня, здесь уже можно. Другой рукой придерживайся за стенку. Вот так.
Ступеньки. Цель близко. Цель – деревянная дверь. Два пролета осталось. В таких домах в пролете обычно шестнадцать ступенек, значит, всего тридцать две.
Цель, деревянная дверь, достигнута.
Цель, деревянная дверь, открылась.
– Молодец, Анечка, ты справилась. Теперь можешь расслабиться. Хочешь попить, покурить? Ничего не хочешь? Тогда вот сюда заходи. Это то, чего ты так давно желала, – покой, полный покой. Ложись. Вытяни ноги, они очень устали, и руки устали, и глаза устали, они закрываются сами собой, веки отяжелели.
Покой, блаженный, долгожданный покой, наконец настал. Только мешал свет. Но вот потух и он. И звуки заглохли, давая больному, усталому мозгу отдых.
Территория больницы была огромной и страшно запущенной. Старые, разросшиеся в хаотическом беспорядке деревья и кустарники создавали гнетущий полумрак и погребную сырость. Асфальтированные дорожки потрескались, сквозь образовавшиеся проломы пробивалась трава. Часть отживших свой век зданий были полуразрушены, от других остались лишь остовы.
Булатович переходил от корпуса к корпусу, присматриваясь к табличкам с номерами, и никак не мог отыскать нужное отделение. Следом за первым шло почему-то шестое, а рядом с пятым располагалось семнадцатое. Где было девятое – совершенно неизвестно. Спросить у кого-нибудь, что ли? Он огляделся. Людей в парке было немного. Женщины в синих халатах и мужчины в каких-то кацавейках сидели на скамейках или бродили по растрескавшимся дорожкам парка, некоторые поедали что-то из кульков – родственники пришли навестить и принесли передачи.
Надо было и ему что-нибудь захватить, неудобно с пустыми руками приходить к человеку в больницу. Не догадался. Впрочем, он, Булатович, лицо официальное и пришел разговаривать с подозреваемой в убийстве. Так что какие-нибудь там яблоки или апельсины выглядели бы в данном случае неуместно.
– Голова пробита, все стены забрызганы кровью. Страшная картина, говорят, – услышал он вдруг за спиной.
– Да нет же, нет. Ее задушили.
Булатович обернулся. Две женщины, жестикулируя и странно выпучивая глаза, рассказывали какие-то сумасшедшие страсти. Больные, безумные женщины. Где же все-таки девятое отделение? Интересно, у них спросить можно или они совсем ненормальные?
– Извините, – немного подумав, обратился к женщинам Алексей. Они настороженно замерли. – Вы не подскажете, где здесь девятое отделение, а то я что-то запутался в вашей топографии.
– Девятое? Так ведь это именно там, – всплеснула одна из них руками и еще больше выпучила глаза.
– Вы из милиции или родственник? – задала нелепый вопрос другая.
– Родственник, – решил расположить к себе женщин Булатович.
– Ну тогда вас не пустят. Там… А и черт с тобой, – внезапно рассердилась отчего-то женщина. – Иди по этой дорожке, за тем корпусом завернешь и опять по дорожке. Там и будет девятое. Привязался!
Булатович поспешил ретироваться. Кто ее знает, эту раздражительную больную, еще кинется, не станешь же с ней драться. Он двинулся в указанном направлении.
…У девятого корпуса собралась толпа. Три машины – милицейский «газик», «Скорая» (она-то здесь зачем, кругом и так врачи, больница все-таки) и синий «микрик», именуемый в народе труповозкой, стояли бок о бок у самых ступенек отделения.
Булатович ринулся сквозь толпу.
На него зашикали, словно в театре на недисциплинированного зрителя, который вдруг встает посреди спектакля, проходит по рядам, наступает на ноги, загораживает сцену и вообще мешает представлению. Пробраться к крыльцу ему не удалось. Но тут дверь распахнулась. Два санитара вынесли носилки, закрытые наглухо белой простыней.
«Голова пробита, все стены забрызганы кровью. – Да нет же, ее задушили». Значит, правда, значит, убийство, новое убийство. Кто кого на сей раз? Анечка Соболева, будучи не в себе, нашла свою новую жертву или некто другой, будучи не в себе, нашел свою новую жертву – Анечку Соболеву? Или, может, эти носилки к нему, Булатовичу, не имеют отношения? К его проклятому делу не имеют отношения?
Капитан, чужой, незнакомый, с усталым, безразличным лицом, вышедший следом за санитарами, помахал рукой. Из «газика» выскочил молодой незнакомый опер, подбежал к капитану.
К ним, к ним, к этим чужим ребятам, имеет отношение это убийство, а совсем не к нему. Ну и что, что девятое отделение, в котором Аня лежит, разве не бывает таких совпадений?
Булатович шагнул к носилкам.
– Какого черта! – оскалился капитан, показывая ряд крепких, пожелтевших от неумеренного курения зубов, таких же, впрочем, как у него, Булатовича. – Куда ты прешь? Цирк тут тебе, что ли?
– Старший следователь майор Булатович. – Алексей протянул корочки.
Санитары замешкались, не зная, продолжать ли свой путь. Носилки качнулись. Безличное мертвое под простыней чуть съехало. Санитары поудобнее перехватили носилки, и это безличное мертвое вернулось на место. Капитан, матернувшись про себя, выдавил улыбку, извинился перед Булатовичем.
– Капитан Яцек, отделение милиции Ровенского района, – представился он.
– Убийство? – Алексей приподнял край простыни. Нет, не она это, не она, не Аня Соболева. Слава богу, не она. Разве только смерть, наложив свою пятерню, так изменила лицо? Нет, все равно не она. – Задушена?
– Да, убийство, задушена. Журбина Светлана Николаевна, медсестра.
– Когда это произошло?
– Часа три назад.
– Я не понял, – один из санитаров обиженно засопел, – мы здесь до вечера стоять будем? Тяжело ведь.
– Идите. – Булатович кивком отпустил санитаров, отошел в сторону, закурил сигарету. Носилки поплыли к синему «микрику». – Что известно по убийству?
– Журбину нашли мертвой в палате. Никто ни из больных, ни из персонала ничего не видел и не слышал. Палата эта отдельная, на одну больную, которая в тот момент отсутствовала.
– То есть подозреваемых у вас нет и дело тухляк?
– Отчего же? Совсем напротив. – Яцек довольно рассмеялся. – Эта отсутствующая, Анна Соболева, ее и пришила. Скорее всего.
– Соболева?
– Ну да. К ней пришла ее знакомая.
– Ирина Самсонова?
– Вы в курсе?
– Соболева проходит по моему делу. Как свидетель. А в общем… Темная история.
– Сочувствую. – Яцек усмехнулся. – Ну вот. Ирина взяла ее на прогулку. Соболева попросила покурить, а у той сигарет не оказалось. Ирина отошла к киоску, а когда вернулась, Соболевой на скамейке, где она ее оставила, не было. Ей бы сразу в отделение пойти, а она искать ее стала по парку. В этот момент как раз и произошло убийство.
– Где Соболева сейчас?
– Сбежала. Задушила медсестру Журбину и тихонечко скрылась.
– То есть как скрылась? Вы территорию больницы проверили?
– Конечно, проверили. Ее нигде нет. Да отсюда сбежать ничего не стоит, охрана только у центрального входа. Давно она в городе. В розыск объявлять будем. Найдем, куда она денется. Соболева же в больничном халате ушла, теперь она, как бельмо на глазу, заметна. А вообще порядки у них тут, в психушке, – полное безобразие. С сумасшедшими дело имеют, и никаких мер предосторожности. Их взаперти держать надо, а не на прогулки фактически без контроля выпускать. Сами виноваты, а нам головная боль. Я и то удивляюсь, как пациенты их всех не передушили. Говорят, первый случай. У них в отделении, видите ли, только легкие больные и потому режим свободный, а в других якобы не так. Уверен, везде такое же разгильдяйство.
– А где Самсонова?
– Да ушла уже, наверное, мы с ней закончили. Мы со всеми уже закончили, дело-то ясное. Осталось только Соболеву найти как можно скорее, пока она еще кого-нибудь не убила. Ладно, майор, бывай.
– Подождите, – Булатович остановил капитана. – Протокол разрешите посмотреть.
– Смотрите. – Яцек протянул ему папку. – Только побыстрее.
Алексей пробежал глазами протокол опроса свидетелей, просмотрел описание места убийства. Дело действительно было ясное и никаких сомнений в виновности Ани Соболевой не вызывало. И в этом отчасти виноват был он, следователь Булатович. Если бы с самого начала он принял требуемые меры в отношении Ани, этого нового убийства бы не было. Версии строил, конкурентов и недругов Кирилла Соболева выискивал, бродил по знакомым и родственникам, а все, что нужно было сделать, – это немедленно изолировать его сумасшедшую жену, распоряжения соответствующие персоналу больницы дать, охрану приставить.
– Спасибо. – Он вернул папку капитану. – У меня к вам просьба: если Соболева найдется, позвоните сразу же по этим телефонам. – Булатович дал Яцеку визитку.
– Не вопрос. – Яцек сунул визитку в карман и наверняка о ней тут же забыл, повернулся и пошел к милицейскому «газику». Конечно, не позвонит, была забота. Булатович проводил его взглядом и поднялся по ступенькам в отделение. Открыл дверь и тут же нос к носу столкнулся с Ириной.
– Алексей Федорович! Как хорошо. А я хотела вам звонить. Вы знаете, что произошло?
– Знаю. Я тоже рад, что застал вас.
– Пойдемте отсюда, присядем куда-нибудь. Я должна рассказать вам… Я им уже все рассказала, но… У них одна версия, что это Аня убила, они и слушать ни о чем другом не хотят, вы должны ей помочь, Алексей Федорович.
– А у вас есть другая версия?
– Это какое-то недоразумение. Не могла Аня убить.
– Недоразумение? В прошлый раз вы тоже говорили…
– Я не знаю, но Аня… Я вам сейчас все расскажу, Аня не могла…
Они отошли от корпуса и сели на скамейку.
– Видите ли, как дело было… Я бросаю курить. Стараюсь не покупать сигареты. Вот и Ане забыла купить, когда в больницу собиралась. Сок, минералку, фрукты приготовила, а про сигареты забыла. Ведь понимаю же, что все равно не смогу бросить, а уже третий раз такую попытку себе устраиваю. – Ирина достала из пакета пачку «Ротманса». Хотела распечатать, но руки не слушались, целлофан никак не срывался.
– Да не нервничайте вы так. – Булатович отобрал у нее пачку, открыл, помог прикурить.
– Спасибо. – Ирина жадно затянулась. – Анечка так курить хотела, прямо вся затряслась, когда узнала, что у меня нет сигарет. Здесь киоск недалеко, на территории. Я и ходила-то минут десять, не больше, а когда вернулась… – Черт! – Ирина в раздражении отшвырнула недокуренную сигарету и тут же взяла новую. Булатович услужливо щелкнул зажигалкой. – Нет, никогда я не смогу справиться с этой привычкой, нечего и мучить себя. – Она нервно рассмеялась. – Ну кто мог подумать, что Аня сбежит. Она и шла еле-еле, как в тумане. Совсем слабенькая стала от всех этих лекарств.
– Слабенькая? – Булатович усмехнулся.
– Да, слабенькая. Я знаю, о чем вы подумали, но в том-то и дело, что Аня была совсем слабенькая и какая-то сонная, с трудом шла, с трудом говорила, мне даже казалось, что она плохо понимает, где находится, и меня узнает только как бы наполовину. В таком состоянии убить Аня никак не могла. Прокрасться в палату, убить и незаметно уйти – для этого же какая хитрость и ловкость нужны. А Аня в тот момент была совершенно неспособна ни на хитрость, ни на ловкость. Не понимаю, как вообще ей сил хватило со скамейки встать и куда-то уйти.
– Может, как раз и хитрила, что сил нет? Вы такую мысль не допускаете?
– Да видно же было, что она в самом деле очень слаба, так нельзя притвориться. Ну разве что какая-нибудь гениальная актриса смогла бы сыграть, а Аня… И потом, зачем ей было убивать медсестру? Смысл какой? Насчет старухи я еще могу допустить, та ее пугала и все такое. А тут зачем? Эта Светлана – очень милая женщина.
– Вы ее знали? – Булатович придвинулся к Ирине. – Интересно, очень интересно.
– Ничего интересного. Просто я попросила Светлану ухаживать за Аней. Мне сказали, что она оказывает подобные услуги за весьма умеренную плату. Я не хотела, чтобы Аню в общую палату положили, договорилась с главврачом об отдельной. Он мне тогда Светлану Журбину порекомендовал. Вот и все. Я с ней поговорила, она мне понравилась.
– Что ж, очень гуманно с вашей стороны. – Алексей насмешливо посмотрел на Ирину.
– Бросьте, любой бы на моем месте так поступил. Анечка ведь одна осталась в беде. Кирилл уехал, а…
– Кстати, вы точно знаете, что он уехал?
– То есть как? Что вы имеете в виду? – Ирина вопросительно уставилась на него. – Ну конечно, уехал. Я же вам говорила, да и, думаю, не только я одна говорила. Все знают, что Кирилл улетел в Америку.
– Ну хорошо. Но ведь у Ани, кажется, еще свекровь имеется, так что в беде она не одна осталась, мать мужа – это все-таки…
– Раиса Михайловна, – перебила его Ирина, – прекрасный человек, но, к сожалению…
– Недолюбливает Анечку? – закончил за нее Булатович.
– Нет, я не то имела в виду. Раиса Михайловна – очень занятой человек, она могла просто выпустить из головы. Да и… В конце концов, не все ли равно, кто об Анечке позаботился?
– В общем, конечно.
– А почему вы про Кирилла спросили?
– Да так, к слову пришлось.
– А-а. – Ирина вытащила из пачки третью сигарету. – Аня не могла убить Светлану, – убежденно проговорила она. – Это какое-то недоразумение.
– Недоразумение? Интересно вы выразились. Но дело не в этом. Факты, как говорится, – вещь упрямая. А что у нас получается? Вы оставляете Аню на скамейке в парке на целых десять минут, а может быть, и больше. Возвращаетесь и ее не находите. Тем временем в отделении, в палате, где лежит Аня, в отдельной палате, заметьте, происходит убийство – убийство человека, которому поручили ухаживать за нашей Анечкой, не за кем-то другим, опять же заметьте. Аня бесследно исчезает из больницы. Территорию прошерстили вдоль и поперек, но ее нигде нет.
– Да здесь она где-то, я уверена. Забилась в какую-нибудь щель, в подвал забрела и уснула. Территория огромная, столько здесь всяких местечек укромных, все проверить вряд ли возможно.
– Я переговорю с главврачом и охраной, они еще раз все проверят. Но если Соболева не здесь, давайте вместе подумаем, где она может быть. Оставим пока вопрос открытым: убила она или нет, но…
– Аня не убивала Светлану, это абсурд.
– Да все ее поведение абсурдно, как вы не понимаете? У сумасшедших своя логика – сумасшедшая, абсурдная с точки зрения здравого смысла. Но этот вопрос, я еще раз говорю, давайте пока оставим. Сейчас наша задача как можно скорее найти Аню. Так вот, если все же с территории больницы она ушла, то куда могла податься?
– Не знаю. Меня об этом уже спрашивали, капитан Яцек, вы его знаете?
– Имел удовольствие сегодня познакомиться.
– Мне он не понравился, грубый, хамоватый тип. Да что там, просто быдло. А до Анечки ему дела нет. Все причитал, что вот в воскресенье приходится заниматься поиском сумасшедшей убийцы, на меня наорал, на Елену Петровну, это Анин лечащий врач… Я не знаю, куда могла Аня направиться. Домой? Но у нее ключа от квартиры нет, он у вас, ее ключ. И денег на дорогу до города нет. Впрочем, могла пешком пойти, здесь километров пять, не больше, до ближайшей троллейбусной остановки, а на троллейбусе зайцем. Хотя в больничном халате… Ее давно бы остановили и назад в клинику привезли. Нет, здесь она где-то.
– Ну хорошо, а еще куда могла Соболева пойти? Если не домой?
– В принципе, ко мне могла. К Раисе Михайловне вряд ли. На старую квартиру, где раньше с родителями жила, забывшись, могла поехать или на их с Кириллом старую. А больше никуда, пожалуй. Да нет, я не представляю, как вообще она может до города добраться. Анечка в таком состоянии была. Господи, это я во всем виновата, не надо было мне ее оставлять.
– Сделаем так. – Булатович на минуту задумался. – Вы сейчас поедете домой. Я вызову вам такси, и вы сразу же поедете. Очень вероятно, что Аня к вам направилась, все-таки, получается, на сегодняшний момент вы самый близкий для нее человек из оставшихся в городе. – Алексей внимательно посмотрел на Ирину. – Так ведь? – Ирина кивнула. – Если Аня у вас, ну там во дворе на скамейке сидит или под дверью мается, не показывайте виду, что что-то не так, проведите ее в квартиру, успокойте и срочно звоните ее лечащему врачу. У вас есть ее телефон?
– Есть.
– Прекрасно. Будьте очень осторожны. Она очень опасна, хоть вы этого не хотите понять.
– Аня…
– Очень опасна, – с нажимом повторил Алексей. – Я сам вам перезвоню через час. Нет, даже раньше, минут за сорок вы доберетесь. Никуда не заходите, там в магазин или…
– Ну что вы, конечно. Я же понимаю.
– И прошу вас, будьте предельно осторожны.
– Буду, не беспокойтесь. – Ирина затушила сигарету и поднялась. – Пойдемте.
– Пойдемте, я вызову вам такси. – Булатович тоже поднялся. – Мне нужно еще с врачами поговорить и с охраной. С час я здесь пробуду. А потом к Соболевой домой съезжу. Яцековские ребята наверняка проедутся по всем этим адресам, но все же на всякий случай и я попытаю счастья. – Он зло рассмеялся. – Вдруг именно мне повезет. Ну и охрану поставлю из своих, если те не догадались.
Они дошли до корпуса девятого отделения. Машины – «Скорая», милицейская и синий печальный «микрик» – уже уехали, любопытствующие разошлись по своим делам.
Темнота и тишина. Тишина и темнота. Полная темнота и полная тишина. Комната заполнилась до отказа тишиной и темнотой, ей, Ане, просто не осталось места. Темно и нечем дышать. Темнота хлынула в легкие, тишина заполонила голову, сдавила мозг. Голова вот-вот лопнет, а тело взорвется темнотой.
Черная, черная, черная. Глухая, глухая, глухая.
Так, наверное, чувствовала бы себя ее слепая бабушка, если бы вдруг оглохла.
Так, наверное, чувствовала себя ее слепая бабушка в могиле.
Потому и вырвалась наружу. Потому и поселилась у них в доме.
Она, Аня, прогнала ее тогда своими рисунками. Жестокая девочка! Но она же не знала, что черная глухая темнота, черная глухая тишина – это так страшно.
Тишина и темнота. Бабушка вырвалась, сумела вырваться. Нашла ориентиры в голом поле кладбища и смогла добраться до дома.
Темнота и тишина. Она тоже сможет спастись. Нужно просто встать и открыть окно или дверь и выпустить часть темноты и тишины наружу.
Встать…
Но встать невозможно, невозможно даже пошевелиться.
… Темнота и тишина. Тишина и темнота. Она заснула? Да, вероятно. Нет, спать нельзя, надо что-то делать. Потому что уже и сейчас дышать совершенно нечем. Надо встать и открыть дверь или окно.
Не получается встать – темнота пригвоздила к кровати.
А если позвать Светлану, медсестру-машинистку? Она должна быть неподалеку, с ней договорились. Может, даже спит в этой же комнате, сидя за столом, положив голову на свою машинку.
Крикнуть? Вытолкнуть криком темноту из легких?
Нет, невозможно.
… Темнота и тишина. Тишина и темнота. Утро никогда не наступит. Ночь заполонила все пространство, для других времен суток просто не осталось места.
Свет зажечь и победить ночь.
Да, нужно встать, зажечь свет – разбить темноту, разбить тишину звуками жизни: заскрипеть половицей, зашаркать ногами в бесформенных тапках, щелчком выключателя победить ужас ночи.
Встать, зажечь свет. И тогда найдется дверь, найдется окно, найдется Светлана.
Нет, невозможно.
Возможно, возможно. Напрячь все силы, рывком поднять тело. Темнота пригвоздила намертво, но если рывком…
Вот и все. Как просто! Сесть оказалось на удивление просто, значит, проделать и другие операции – спуститься с кровати на пол и найти выключатель – не составит труда. Там, под панцирной сеткой больничной койки, в хлорно-линолеумном сумраке (впрочем, о сумраке сейчас не может идти речи, сумрак победила темнота), ну все равно… Там, под кроватью, в хлорно-линолеумной темноте, стоят тапки – разжиревшие таксы-близняшки. Спустить ноги, нашарить тапки и…
Какая необъятная кровать, никак не кончается, никак не находится край. Что же это такое?
Не больничная узкая койка, ясно. Необъятный полигон одинокого, обескириллиного сна, а вернее, бессонницы, в ее спальне? Неужели она опять дома, у себя дома? Сумела вырваться из палаты с машинкой, как бабушка ее слепая из могилы?
Вероятнее всего, так. Только почему же тогда она совершенно не помнит, как попала домой?
Или, может, никакой больницы и не было? Сон, просто сон, был просто долгий, затянувшийся сон? С медсестрой-машинисткой в главной роли?
Жаль, очень жаль, если так. Без Светланы, без ее машинки теперь жить не получится, бурое в «Буррэ» превращать не получится, искупать вину танцем.
Но если это был сон, то и танец не нужен. А нужно…
Нужно свет включить, встать и свет включить. Выключатель у двери сбоку.
Полигон одинокого сна не кончается. Нету края, нету конца. Но ведь должен он быть, край, конец!
Нету, нету, одной ей не справиться. Там, в другой комнате, спит Ирина. Нужно позвать Ирину. Позвонить Булатовичу, Кириллу позвонить, вызвать Раису Михайловну.
Криком вытолкнуть ужас, кошмар.
Нет, кошмар не кончается. Нету, нету края-конца у кошмара. Глухая стена – тоже мягкая, как бесконечный полигон сна. Что там за стеной, этой мягкой стеной?
Там нет ничего, вероятно. Темнота и тишина поглотили все, что было когда-то.
Темнота и тишина. Тишина и темнота. Осталась только эта палата с мягкими стенами… как в том, кошмарном сне.
Ужас, ужас, кошмар. Страшный сон повторился и ожил. Ей отсюда не выбраться.
… Темнота и тишина. Все те же темнота и тишина. Но в голове прояснилось, и стало легче дышать. Она опять заснула, но это и к лучшему. Сон подкрепил, сон освежил, сон исцелил. И память вернулась. Наконец-то она вспомнила, как попала сюда, в эту комнату. Светло-серая женщина, успокаивающе светло-серая, мягко-теплая светло-серая женщина привела ее в эту комнату. Обещала покой, обещала блаженство покоя.
Да ведь она же сама тогда хотела темноты и тишины. Светло-серая просто выполнила ее желание. Но теперь не хочет, не хочет.
Здесь должен быть выход. Они вошли в какую-то дверь. И свет горел, а потом погас. Нужно найти эту дверь и позвать светло-серую женщину. Она обещала блаженство.
Нет двери, только мягкие, словно обитые диванными подушками, стены. Выхода нет.
Аня в панике заметалась по комнате, забарабанила кулаками в мягкие стены, закричала – крик поглотился ватно-войлочной немотой.
Ну конечно, никакой яцековской охраны у подъезда Соболевых не оказалось. Неизвестно, приезжали ли его ребята вообще. Дверь квартиры стояла нетронуто опечатанной – с того дня, как произошло убийство, сюда не входили. И Ани, судя по всему, здесь не было.
Булатович спустился на четвертый этаж, позвонил в квартиру, где работали строители. Глухо. Никто не отозвался. Он позвонил еще раз, постоял, прислушиваясь. Никого.
Все правильно, воскресенье. По выходным они работают в офисе. Попытаться до других соседей достучаться? Может, они что-то видели? Аню в больничном халате или яцековских ребят. Если те все же подъезжали, должны были опросить соседей. Хоть узнать, подъезжали или нет.
Ни на третьем, ни на втором этаже никого не оказалось. На первом открыл ребенок лет восьми, объяснил, что родителей нет и что сам он только пришел.
Булатович вышел из подъезда, сел на скамейку, соображая, как теперь поступить. Из больницы он звонил Ирине, но не дозвонился, то ли она еще не успела доехать, то ли все же, вопреки его просьбе, забежала в магазин. Но сейчас-то точно должна уже быть. Полтора часа прошло.
Он набрал номер Ирины – долгие гудки, ни ответа ни привета. Позвонил Замятину, довольно долго с ним разговаривал, излагал ход новых событий и давал в связи с этим новые указания. Снова набрал Иринин номер – ничего. Посидел, покурил, опять попытался дозвониться – бесполезно.
Ну что это может означать? Линия испортилась? Ирина забила на все и отправилась куда-то не домой? Пришла, выпила успокоительного и легла спать и телефона не слышит? Безответственно отнеслась к его просьбе?
Нет, безответственной Ирину никак не назовешь, да к тому же она и сама была обеспокоена всем происшедшим, виноватой себя считает, а к Ане относится почти по-матерински.
Тогда что? Что еще могло случиться? Аня все же приехала к ней, а она не вняла его совету, не поостереглась и… Ирина женщина крупная, а Аня Соболева совсем напротив, но… Медсестра Журбина тоже немелкая и раза в два тяжелее Ани.
Едва дождавшись стажера, которого прислал Замятин подежурить у подъезда Соболевых, Булатович побежал к остановке. Троллейбуса долго не было, и он взял такси.
Больше всего Алексей боялся повторения больничной картины: три машины у подъезда – милицейская, «Скорая», синий «микрик», – толпа у крыльца, санитары, несущие носилки, прикрытые целомудренно белой простыней… И чем ближе они подъезжали к Ирининому дому, тем меньше у него оставалось надежды на то, что на сей раз все обойдется. Конечно, Ирина убита, и спешит он теперь напрасно, потому что попросту опять безнадежно опоздал, опять непоправимо ошибся. Зачем он отпустил ее одну? Эта новая смерть – на его совести. Дурак он, дурак, равнодушный дурак, безответственный, тупой мент, не лучше капитана Яцека.
Въехали во двор.
Вот сейчас он увидит…
Слава богу! Ни толпы, ни машин. То есть машин сколько угодно, но простых, не опасных – частная собственность граждан. Может, и не опоздал тогда. Странно, почему Ирина не отвечает, но, может, действительно с линией что-то.
Булатович вбежал в подъезд и понесся вверх по лестнице.
«Все хорошо, – уговаривал он себя, перескакивая через две ступеньки, – поломка на линии, такое бывает».
Дверь в квартиру Ирины была приоткрыта.
Черт! Открытая дверь – паршивый знак. Особенно в свете того, что к телефону она не подходит. Позвонить? Или сразу входить?
Конечно, входить. Уж лучше в данном случае переборщить с осторожностью и напугать хозяйку своим внезапным появлением, чем предупредить убийцу звонком.
Да что он, в конце концов, паникует? Ну открыта дверь, и что? Мусор пошла выносить и оставила, на случай Анечкиного прихода.
Нет, не мусор, не мусор. Что толку обманывать себя, когда вот сейчас он откроет и… И поймет, своими глазами увидит, что мусор совсем ни при чем, а при чем…
Булатович осторожно открыл пошире дверь и шагнул в полумрак прихожей. Остановился, прислушался, ничего не услышал, тихонько двинулся дальше – и споткнулся о распростертое на полу тело.
«Вот и все, хрен собачий Алексей Федорович, – сказал он себе, – вы опять опоздали».
Пришла, убила и незаметно выскользнула из квартиры? Или пришла, убила и затаилась где-то там, в недрах квартиры, поджидать новую жертву?
Ирина живет одна, поэтому новой жертвы быть не может. Значит, все-таки выскользнула, сбежала, как в психушке. Здесь ее нет. Осторожность его уже неуместна, и на ментовские инструкции можно забить: прежде всего проверьте помещение, не прячется ли преступник. Конечно, не прячется, прятаться незачем, сделал дело и ушел. Все, что теперь остается, это включить свет, проверить у жертвы пульс, убедиться в отсутствии пульса и констатировать смерть. Предварительно. Окончательно и официально ее констатируют врачи.
Алексей нащупал выключатель, и прихожая осветилась тусклым, грязновато-желтым светом.
Но ведь это совсем не Ирина! Черт возьми, не Ирина. Как же так, не Ирина?
Словно не веря себе, Булатович нагнулся над телом, огромным для этой маленькой прихожей, распростертым мужским телом.
Антон?
Как же может здесь быть Антон? Мертвый Антон вместо мертвой Ирины? «На его месте должен был оказаться я». – «Напьешься – будешь», – вспомнилось вдруг некстати.
Одна щека в густой белой пене, другая… в красно-белой субстанции – кровь и пена смешались. Правый глаз… Черт возьми! Нет его, нет, правого глаза. Черт возьми, черт возьми! Черная рана. Вместо правого глаза. Кровь и пена смешались. Очевидно, Антон брился, когда она пришла. Поздно встал – воскресенье. Ночевал у Ирины. Почему же она не сказала, что у нее ночевал Антон, что Антон у нее и остался и, если Аня придет, ей будет кому открыть?
Впрочем, сейчас это совершенно неважно.
Ирина – вот что важно. Где она? Если мертвый Антон в прихожей, то Ирина… Где она-то может быть?
Какой-то едва уловимый звук – то ли стон, то ли вздох – вывел его из размышлений. Показалось? Может, и показалось, а может… Кто там? Ирина? Аня?
Резким толчком ноги Булатович распахнул застекленную дверь и, прижавшись к косяку со стороны прихожей, оглядел комнату. Никого-ничего в обозримом пространстве, но звук повторился – тихий жалобный стон человека, приходящего в сознание. Аня после содеянного грохнулась в обморок и теперь приходит в себя? Или Ирина приходит в себя после… В любом случае тот, кто так стонет, нуждается в помощи. И еще: тот, кто стонет, не может быть мертвым. Если это Ирина, значит…
Алексей вошел в комнату и сразу же увидел на ковре, возле дивана, Ирину. Он бросился к ней. Белое-белое лицо, слава богу, без всякого красного подтекста, фиолетовые веки – целые, слава богу, совершенно целые, – чуть вздрагивают и силятся преодолеть тяжесть обморока – обморока, слава богу, лишь обморока.
Нет, не лишь, на груди… Вот он, красный подтекст. Просто синий Иринин свитер притупил, замаскировал. Но это мокрое, темное пятно есть не что иное, как… Уж ему-то, следователю Булатовичу, не знать таких вот мокро-темных пятен.
– Ирина, вы ранены?
Дурак, дурак, что же он спрашивает, когда и так ясно: ранена. Вероятней всего, огнестрел.
Фиолетовые веки сделали неимоверное, но страстно желанное усилие – и открылись.
Ранена, но жива. Жива, черт возьми! Жива, слава богу!
– Ирочка, милая, я сейчас «Скорую»! Я сейчас, потерпите!
Глаза посмотрели осмысленно, бледные синие губы улыбнулись.
Булатовича разбудил шум льющейся воды. «Машка стирку перед работой затеяла», – подумал он, улыбнулся, растроганный хозяйственным пылом жены, и перевернулся на другой бок, намереваясь еще поспать. Но тут же вскочил, сообразив, что никакая это не жена, никакая не стирка, потому как Машка вместе с дочкой Сашкой неделю уж живут в доме отдыха «Чистые камешки», что вчера он так и не выбрался к ним, а это грозит серьезными семейными разборками, и что утренние потоки воды означать могут только одно: он опять затопил соседей.
Алексей бросился в ванную. Так и есть! Из незакрытых кранов хлестала мощная струя, переполненная ванна выплескивала излишества на пол. Воды было по щиколотку. Вытертый бордовый половичок мерно покачивался на волнах катастрофы.
Обругав себя последними словами, Алексей заметался по квартире в поисках тряпки, но когда забежал на кухню, понял, что размеры бедствия просто огромны: краны и здесь были вывернуты до отказа, грязная посуда в раковине перекрыла сток.
И тогда он вспомнил. Как вчера, после всех скорбей и несчастий, просыпавшихся на его бедную ментовскую голову, он взял в магазине бутылку водки и распил ее на кухне в полном одиночестве. На середине бутылки он вдруг устыдился своего малодушия и решил себе в наказание хоть посуду, скопившуюся за неделю, вымыть, ну хоть что-нибудь сделать, хоть чем-нибудь искупить свою вину. Но воду почему-то отключили – наверное, опять у кого-то в их на ладан дышащем, старом доме прорвало трубы. И краны, видимо, закрутить забыл.
Выключив воду, Алексей бросился в комнату, сорвал с дивана плед, схватил одеяло с кровати. Плед расстелил на полу кухни, одеяло бросил в ванной, притоптал ногами, чтобы скорее впиталась вода. На глаза ему попался совок. «Вычерпать надо, как из прохудившейся лодки», – пронеслось в голове. Но вместо того чтобы тут же приняться за дело, он растерянно замер, не зная, с чего начать: с ванной или с кухни?
В дверь зазвонили, надрывно, истерически. Ну понятно – делегация снизу, просочилась-таки вода на третий. Если Танька или Олег пришли разбираться, еще куда ни шло, а вот если баба Зина примчалась, лучше сразу повеситься. Алексей в тоске посмотрел на разбухающее на глазах одеяло во вздувшемся пузырем, посеревшем от ужаса пододеяльнике и поплелся открывать. Конечно, это была баба Зина.
– Алексей! Ну сколько можно?! Третий раз заливаете, – запричитала она с порога и затрясла кулаком. – Совсем ополоумели вы тут, что ли? Мы в суд подадим. Ты что думаешь, если в органах работаешь, на тебя управу не найти? Мы кухню неделю назад побелили, и что? Опять прикажешь ремонт делать? Сейчас же комиссию из жэка вызову, и пускай они с вами разбираются. Выселять таких надо.
– Простите, пожалуйста, – пробормотал Булатович и попятился в прихожую, виновато делая пригласительный жест. – Проходите. Я вам заплачу. Сколько?
– Сколько! Четыреста. – Зинаида вдруг успокоилась, перестала голосить и ехидно заулыбалась. – Четыреста, на меньшее я не согласна. Ты спустись, спустись к нам, посмотри, что натворил. Вот комиссию вызову, меньше не насчитают.
– Четыреста – это много. У меня и нет сейчас столько, зарплата через три дня, если выплатят вовремя. Давайте сойдемся на двух сотнях.
– Я тебе тут не на рынке. Торгуется он! Нет денег, давай сейчас двести, в зарплату отдашь остальные.
Черт с ней, все равно не отцепится. Алексей протянул Зинаиде деньги, и она наконец ушла.
Соседка ушла, а водная катастрофа осталась, и следовало как можно скорее с ней справиться. На это ушло с полчаса, да еще на то, чтобы прополоскать и развесить так невежливо примененные не по назначению плед, одеяло и пододеяльник, понадобилось времени немало. Когда все было закончено, часы показывали восемь.
Ну что ж, можно позвонить уже в больницу, не рано. Хорошо бы как можно быстрее встретиться с Ириной. Ранение у нее оказалось неопасным, как сказал врач «Скорой помощи», которую вчера он вызвал, и пообещал, что к утру, скорее всего, она будет вполне в состоянии беседовать.
Алексей набрал номер больницы. Официальный вежливый голос заверил его, что самочувствие больной Ирины Самсоновой нормальное, температура тридцать семь и два, кровотечения нет, давление… пульс… дыхание… и прочая, прочая, хоть до космонавтских слегка недотягивает, но для встречи с представителем закона сойдет.
«Вот и ладненько», – обрадовался Булатович и пошел собираться. К предстоящей встрече следовало подготовиться. Впрочем, это уже и неважно, подготовится он или нет, вероятно, ему даже вопросов почти не придется задавать, Ирина сама все расскажет. Теперь-то она не станет покрывать эту сумасшедшую Соболеву, после того, как та ее чуть на тот свет не отправила.
А интересно, почему все-таки не отправила? В последний момент рука дрогнула: убивать близкого человека – это совсем не то, что чужую старуху или чужую медсестру – или Ирине просто повезло? Скорее всего, повезло, так и врач «Скорой» склонен был думать.
А после разговора с Ириной дело остается за малым – найти Соболеву, но это наверняка не проблема, скорее всего уже к вечеру сегодняшнего дня она отыщется. Отыщется и ответит на мучивший его со вчерашнего дня вопрос: откуда у нее пистолет? Не вообще откуда, это ясно: взяла у своего мужа, всеобще известного криминального журналиста Соболева, – а в данный момент откуда. Даже если соорудила себе хитрый тайничок, который милиция найти не смогла при обыске после первого убийства, как могла проникнуть она в опечатанную квартиру, не повредив при этом наклейки? Спрятать тогда пистолет не в квартире у нее просто не было времени. Или было? Но все равно, если и не в своей квартире припрятала, то где-то поблизости. Значит, была она таки дома. Вот так, в больничном халате, незамеченной по городу шлялась. Странно это. Ладно, пусть это будет первым вопросом, который он задаст Соболевой на допросе. Скажет он ей: со всем мы разобрались – и с вашим психозом, и с вашими глюками, – но поведайте, пожалуйста, как раздобыли вы, дорогая Анна Эдвиновна, оружие. И поведает, куда денется. С таким грузом, как три трупа и один полутруп, в молчанку не поиграешь. И тут уж без разницы, кто у нас муж: слесарь Вася или журналист Кирилл Соболев. Хоть дюжину адвокатов наймите, а от трех убийств они не отмажут. Ах, вы хотите сказать, что между слесарем Васей и журналистом Соболевым все же есть разница, и сидеть сложа руки муж ваш не станет, нажмет на все рычаги, признают вас сумасшедшей и не в тюрьму, а на принудительное лечение отправят? Ну-ну, пусть отправляют. Принудка совсем не слаще зоны, совсем не слаще, Анна Эдвиновна. А про пистолет все же ты мне расскажешь и про то, зачем их всех убила. Что, крови захотелось, белокурый ангелочек, девочка-ласточка, скрипачка-художница хренова? Острых ощущений в твоей пресненькой, чистенькой жизни не хватало?
Булатович резким движением затушил сигарету, он и не заметил, когда закурил. Посмотрел на часы – полдевятого. Нужно позвонить, узнать, готова ли баллистическая экспертиза, и пора бежать к Ирине.
…Ну конечно, как он и думал, первое убийство и вчерашнее были совершены из одного ствола. Что и требовалось доказать. Мышеловка захлопнулась, Анечка, бывшая Гартнер. Сейчас нам Ирина (сильная женщина, выжила, умница) расскажет, как вы стреляли в нее и Антона, и все.
Булатович обошел квартиру, проверил все краны, проверил свет и газ – черт его знает, так оставишь, а тут опять что-нибудь случится – и отправился в больницу.
Ирина лежала в палате на четверых человек. А как же, Ирина Самсонова не Анечка Соболева, ей отдельной палаты с персональной медсестрой по рангу не положено. Но на тумбочке возле кровати уже стояли цветы и лежали фрукты – интересно, кто принес? Коллеги по работе? Скорее всего.
Увидев Булатовича, Ирина слабо улыбнулась и попыталась сесть.
– Лежите, лежите. – Он придвинул вплотную к кровати стул. – Здравствуйте, Ира. Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, нормально.
– Видите, как получилось. – Он в смущении развел руками. – Не уберег я вас, можно сказать, послал под пули врага. Но, с другой стороны, я и предположить не мог, что она уж такая хитрая бестия и пистолет-то добыть свой сумела. Под ангельской внешностью скрывалась…
– Это не Аня.
– Что – не Аня?
– Вы думаете, что Аня стреляла? Это не она.
– Ну вот, вы опять за старое. Сейчас-то сами должны были убедиться, на своей, так сказать, шкуре, что Соболева…
– Говорю же вам, стреляла не Аня. – Ирина в досаде ударила рукой по одеялу и сморщилась от боли. – В Антона и в меня стреляла не Аня – это я вам заявляю официально, будучи в здравом рассудке и памяти.
– Не Аня? А кто?
– Это… Он сумасшедший. Я не знаю, кто он, знаю только, что он сумасшедший. Но дело не в нем, то, что вышло, то, видимо, должно было выйти, – нас бог наказал.
– Какой еще бог? Вы о чем?
– Это я во всем виновата! И Антон. Мы с Антоном во всем виноваты.
– Я вас не понимаю, Ирина. Может, вы себя плохо чувствуете?
– Да нормально я себя чувствую. Физически совершенно нормально. Плечо немного болит, но это неважно. Как, впрочем, и все теперь уже неважно. И потому… Я вам сейчас расскажу то, чего никогда, никогда бы не рассказала. Не знаю, что это: исповедь или чистосердечное признание, как хотите, так и считайте. Но мне теперь все равно. Антона больше нет, и все потеряло смысл. Это ведь для Антона я… Нет, не так, это он для меня… Нет, мы вместе для нас… Тут все так запуталось. – Ирина горько рассмеялась и опять сморщилась от боли. – Итак, слушайте историю о том, как два неудачника решили восстановить справедливость, как придумали они гениальную комбинацию и как все их планы разбил одним махом какой-то псих. Мы все просчитали, но вот появления в нашем деле психа никак просчитать не могли. Он Антона убил, понимаете? А до этого… Он всех убил. И Аню, конечно, тоже убил. У него есть какая-то сообщница, я не очень поняла, он так сумбурно изъяснялся, просто кричал и чего-то требовал, какого-то признания. Тут я совсем не поняла. Все спрашивал, кому я успела рассказать о нем, с кем еще связана наша организация. Какая организация? Бред нес дикий. А сначала убил Антона. Просто выстрелил в упор. Меня в комнату потащил, пистолет приставил и начала допрашивать. Он и Светлану задушил, и старуху. Кстати, личность ее, старухи, можем сразу и установить. Я ведь знаю ее, это моя старуха, я ее наняла. Записывайте или запоминайте: Пегахина Клавдия Ивановна. Запомнили, да? Может, лучше запишете? – Ирина опять рассмеялась невесело.
– Я запомнил, но… Но, честно говоря, ничего не понял. Что значит – это ваша старуха, что значит – вы ее наняли? И…
– А вы ничего и не поймете. Без истории о том, как два неудачника… и так далее. Думаю, лучше будет мне рассказать все по порядку, а вам просто послушать. И не перебивайте меня, пожалуйста. Дайте мне минутку, я сосредоточусь. Не задавайте вопросов, я сама все расскажу.
Ирина закрыла глаза и некоторое время так лежала. Булатович с тревогой смотрел на нее: что это, новая трагикомедия, которую готовит ему судьба, новый сумасшедший поворот? Или Ирина так уж вошла в роль доброй мамочки, ангела-спасителя Ани, что даже при таком раскладе хочет ее оправдать или даже взять вину на себя? А психа выдумала для того, чтобы… Но додумать, для чего, он не успел, потому что Ирина открыла глаза и заговорила:
– Так вот, история эта имеет свои истоки, – ровным, монотонным голосом начала она. – Ничего бы этого не было, если бы когда-то давно, на третьем курсе, у нас с Кириллом не завязалось нечто вроде романа и если бы Раиса Михайловна не внушила нам тогда, что мы просто созданы друг для друга. Мы поверили ей и целых два года соответствовали ее придуманной любви: гуляли по ночному городу, целовались в подворотнях, мечтали, что вот, как только закончим университет, сразу же отправимся в загс. А потом мы вдруг поняли, что идеально подходим друг другу только лишь в качестве друзей, никакой любовью наши отношения и не пахнут. В конце пятого курса я вышла замуж и вскоре переехала в другой город. Кирилл отнесся к этому совершенно спокойно, у него тоже там что-то намечалось. Все бы, может, на этом благополучно закончилось, да мой муж оказался не просто подонком, а подонком классическим. Мало того что с первого года начал гулять направо и налево, мало того что почти ничего не зарабатывал, а что зарабатывал, подчистую тратил на свои кобелиные прихоти, мало того что пить стал по-черному, так еще и как человек оказался полным дерьмом. Но я все на что-то надеялась, не знаю даже, на что, ребенка от него, я сразу решила, заводить не буду, а так… Горбатого могила исправит. Но я не уходила от него и чего-то ждала. Так просуществовали мы с ним бок о бок на одном пространстве шесть лет. А потом я наконец решилась на развод и вернулась в свой родной город. Немного отдохнула от супружеского кошмара и отправилась к своему старому другу по альма-матер Кириллу. У него тогда уже вовсю газета была, думала, может, с работой поможет. Встретились. Поговорили. Раиса Михайловна, она там тоже почему-то присутствовала, ужасно обрадовалась, что я вернулась. Кирилл вроде тоже. Правда, когда вопрос о моем трудоустройстве зашел, как-то замялся, но тут его мамочка вмешалась, и все решилось.
Решилось, ничего не скажешь. Взял меня Кирилл по старой дружбе вести самую идиотскую рубрику, «Отзовись». На такую работу обычно студентов-практикантов берут. А ведь я совсем не слабее его как журналист, совсем не слабее. Обиделась я на него тогда страшно. А он, с такой редакторской улыбочкой: «Ничего, Ириш, это временно, поработаешь пока так, а там что-нибудь придумаем!» Придумаем! До сих пор думаем. Полтора года в этой проклятой, в этой дебильной «Отзовись» обретаюсь.
Раиса Михайловна снова засуетилась, все надеялась наш прерванный роман восстановить. А я была и не против. Да, да. Хоть и обиделась на Кирюху до смерти, но… Мне ведь ничего, ничего больше не светило в смысле личной жизни. Но Кирилл… Нет, он ко мне неплохо относился. Как к другу, товарищу и брату. А как к женщине… Да он никогда не относился ко мне как к женщине, даже когда мы с ним влюбленных изображали, под звездным небом шлялись и в подворотнях обжимались.
А потом появилась Анечка Гартнер. Единственная и неповторимая. Страсть схватила Кирилла мозолистой рукой, уж не знаю за какое место. И началось…
Почему-то он решил меня избрать своей жилеткой, слюняво-сопливой. Каждый шажок в их отношениях рассказывал, каждую черточку, советовался, как ему поступить в том-то и том-то случае, что Анечке подарить, куда сводить, чем удивить. Это поначалу, дальше еще хуже стало. Он даже о газете на какой-то момент забыл, если бы не Антон, все бы развалилось.
Господи, как же я ее тогда ненавидела! Он насильно втолкнул ее в мою жизнь, он заполнил меня своей Анечкой до отказа. Это Анечкин любимый цвет, это Анечкин любимый художник, это Анечкин любимый композитор, это Анечкино любимое стихотворение. Ты почитай, посмотри, послушай. Черт возьми! Какая она утонченная, какая она чувствительная, какая она умилительная, его маленькая девочка Аня. Про детство ее рассказывал, про то, как срыв с ней случился, когда бабушка умерла, и как с тех пор рисовать она стала. Как будто никогда и ни с кем никаких срывов не случалось. И ведь слезы лил от умиления, натурально лил. И я должна была лить вместе с ним и восхищаться, восхищаться, восхищаться.
Но что самое ужасное, я прекрасно понимала, что Анечка такая и есть: утонченная, умилительная, особенная. Да, особенная. Таких, как она, действительно больше нет. Это Кириллов Соболевых, талантливых журналистов, сколько угодно, Ирин Самсоновых – масса, а Анечка – она одна. Я понимала это, и… вы не можете себе представить, как я ее ненавидела. И Кирилла ненавидела. В конце концов я, наверное бы, подохла от этой ненависти или руки на себя наложила от полной безысходности, от обреченности на пожизненное одиночество. Но однажды…
Это было в День журналистики, 13 января. Перепились тогда все, жуть! Я была тоже хороша. Один Антон оставался еще в рамках приличия, во всяком случае на ногах стоял твердо. Он вызвался меня проводить до дому. Не знаю почему. То ли побоялся, что меня в таком состоянии в вытрезвитель заберут, то ли действительно решил слегка со мной закрутить, ну хотя бы на одну ночь, а там как получится. Он ведь тоже совсем одиноким был, Антон. В общем, довез он меня до подъезда, ну я и предложила зайти, как Антон это называет, на бутылочку кофе. Кофе мы с ним не пили, а пили водку. И тут меня прорвало. Я все ему тогда про его друга Кирилла высказала: и какая он сволочь, как унизил меня этой идиотской рубрикой, и как я его ненавижу, и как достал он меня своей Аней, и что, будь возможность, не задумываясь наняла бы киллера, чтобы обоих их грохнуть. Я много еще чего говорила. Но знаете, как вывалила я все это на Антона, сразу легче стало. Только, думаю, завтра ведь новую работу искать надо, Антон-то расскажет Кириллу, а тот, конечно, меня из газеты, а заодно и из своей жизни попрет.
А Антон… Он посмотрел на меня так ласково, так нежно, как на маленького ребенка – на меня никогда никто как на ребенка не смотрел, – обнял и говорит: «Девочка моя, маленькая моя бедная девочка. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя понимаю».
Оказалось, что у Антона причин ненавидеть Кирилла побольше, чем у меня. Газету «Криминальный город» они задумали вместе, открывали вместе, а впоследствии оказалось, что Кирилл и редактор, и учредитель, царь и бог, словом, а Антон так, маленький заместитель большого босса. А все почему? У Кирилла связи, у Кирилла деньги, у Кирилла все. А откуда все это? Повезло, просто повезло, по жизни повезло. Он родился, как выразился Антон, в газету вместо пеленки завернутый. Мама, папа, бабушки, прабабушки, прадедушки – все журналисты, ему уже и делать ничего не пришлось, чтобы в обойму попасть. Кругом свои, знакомые, пути-дороги протоптаны. Антон же просто хороший, умный парень (кстати, пишет он ничуть не хуже Соболева), и только. Потому Кириллу все, а ему ничего. Это ведь несправедливо.
Конечно, несправедливо. Но так было и будет всегда, что поделаешь, сказала я ему. Антон возразил, что поделать кое-что можно. И предложил одну простую и гениальную комбинацию.
Ну вот я и подхожу к самому главному, собственно, к нашему с Антоном преступлению. Нет, мы никого не убили, Алексей Федорович, не смотрите на меня так, да и самого преступления не совершили, только первые шаги к тому сделали. Но все это просто потому, что не успели. Всю игру нам сломало совершенно непредвиденное обстоятельство – появление на сцене сумасшедшего. Но сумасшедший – это ведь только руки, орудие, не знаю уж чье: бога или дьявола. Наверняка все-таки дьявола. Вряд ли бог мог допустить столько жертв, разве что пекся исключительно о моей душе, от смертного греха оберегая. – Ирина усмехнулась. – Хотя я и так по плану Антона лично никого убивать бы не стала, это он брал на себя. А состоял план в следующем: мы каким-то образом (тогда еще не было придумано каким) потихоньку запугиваем Аню, доводим ее до нервного срыва. Ее увозят в больницу. Пару дней она там лежит на общих основаниях, а потом попадает в частную клинику (об этом позаботилась бы я, у меня кое-какие концы имелись). При соответствующем лечении (платим лечащему врачу хорошую сумму – и он готов с нами сотрудничать) Анечкин нервный срыв перерастает в настоящее сумасшествие, дальше больше, ей становится все хуже и хуже, в конце концов она превращается в полную идиотку.
Кирилл в отчаянии, льет слезы, рвет на себе волосы, тихо умирает. Отчаяние в одиночестве переносить трудно, да и не привык Кирилл к этому, а лить слезы давно уже стало обыкновением на моем плече. Жилетка, в которую раньше он сморкался от умиления и радости, превращается в носовой платок с траурной каемкой. Мы вместе с ним тихо умираем, дуэтом, так сказать. Ведь это так естественно. Кому, как не мне, стать другом в несчастье. Я всегда рядом, со мной можно не церемониться, я знаю и «люблю» его Анечку «точно так же». И завывания: «Ты помнишь, какая она была?» – «Помню, помню, Кирюша» – в один прекрасный день перетекают в «Мы помним, мы вместе скорбим, это наша общая беда». Ничто так не сближает, как общая беда. Расстояние между нами стремительно сокращается, и в один из вечеров после посещения больницы, после того как Кирилл окончательно убедился, что его Анечка, его нежный ангелочек, не имеет ничего общего с этой идиотичной, обрюзгшей и опухшей от жуткого количества психотропных препаратов бабой, мы оказываемся с ним в одной постели. Первый акт сыгран. Наутро, конечно, общее раскаяние в содеянном, клятвы никогда, никогда больше… Но все повторяется уже на следующий вечер: общее посещение больницы, общее горе, общая постель. Потому как, ну да, Анечка больна, безнадежно больна, но он-то, Кирилл, здоровый, молодой мужчина. Через недельку-другую общая постель, наша с Кириллом общая, уже и не рассматривается как предательство по отношению к его больной жене.
Итак, мы живем вместе, в одной квартире, ходим на работу в одну редакцию, вместе ездим в больницу, вместе скорбим и радуемся. Раиса Михайловна в восторге и очень даже способствует нашему соединению навек. Анечку ей тоже немного жалко, не крокодилица же ее свекровь в самом деле, но что поделаешь, от судьбы не уйдешь, и, видно, так богу угодно.
Проходит какое-то время, и тут приключается новая беда. В далеком городе Ганновере гибнут Анечкины родители (автокатастрофа, утечка газа, ну или что-нибудь в этом роде). Аня – единственная богатая наследница, все состояние Гартнеров отходит к ней. Но до богатств ей нет никакого дела, этого она и осознать-то не в состоянии, зато понимает, что мамочки с папочкой больше нет, сие известие окончательно подрывает и без того больное здоровье, она не выдерживает и вскоре соединяется с горячо любимыми родителями на небесах. Не сама, конечно, ей помогают все те же подкупленные врачи, но объяснение ее внезапной смерти вполне правдоподобное.
Скорбь, вопли и новые сопли. Однако наследником теперь становится Кирилл, что его несколько в этой трагедии утешает. Ну, конечно, и я утешаю во всю мощь, стараюсь как могу, жилы рву, что в конечном итоге вознаграждается сторицей – сняв траур, по прошествии приличествующего срока Кирилл облачается в свадебный костюм и ведет меня, подругу дней своих суровых, в загс. Акт второй отыгран.
Акт третий – смерть Кирилла – должен был наступить через год-полтора после смерти Ани. А все это время я должна была изображать безумную любовь к своему мужу. На все от начала до конца, по плану Антона, должно было уйти три – три с половиной года.
– Далекоидущий план, ничего не скажешь. – Булатович то ли хмыкнул, то ли как-то всхлипнул.
– Да, Антон очень целеустремленный человек, и торопиться нам было некуда.
– А он не боялся, что вы действительно полюбите Кирилла, не захотите от него избавляться, и тогда он-то останется не у дел?
– Не знаю, может, и боялся и как-нибудь подстраховался бы. Но Кирилла я полюбить не могла, уж слишком его ненавидела. И Антона разлюбить не могла, потому что… потому что не могла разлюбить.
А впрочем, я ведь тогда не воспринимала этот план как что-то реальное, так, мечты о прекрасном будущем. Да и неосуществимо все это было. И главным образом потому, что свести с ума Аню в присутствии Кирилла не представлялось возможным. Целыми днями он пропадал на работе, но ведь вечером-то домой приходил. Если бы Аня чего-то и испугалась, он сразу же принял бы меры. Это Антон верил, что рано или поздно благоприятный момент настанет.
И, представьте, момент настал.
Стремительно приближалось 20 июня – черный день для Кирилла, армагеддон для газеты «Криминальный город».
– А что так? Какие-то проблемы? – Булатович фальшиво улыбнулся. – Финансовые трудности? Кредит…
– Вы же все знаете, чего же спрашиваете? – Ирина нетерпеливо перебила его. – Это был последний срок для погашения кредита. В случае неуплаты все имущество, и редакционное и личное Кириллово, переходило в собственность банка.
Вот тут Соболев и показал, что он не только журналист хороший, но и финансист на уровне. Это было в начале апреля. Кирилл заехал ко мне домой, поздно вечером, без звонка, чего раньше никогда не делал. Я еще обрадовалась, что Антон не остался ночевать, не стоило им встречаться у меня. Прошел на кухню с кейсом. Я кофе ему предложила, он отказался, попросил чего-нибудь покрепче. Залпом выпил одну за другой две рюмки водки, с какой-то странной улыбкой похлопал рукой по кейсу и сказал: «Знаешь что у меня здесь, Ириш? Наше будущее, жизнь газеты». Расстегнул «молнию», откинул крышку – кейс оказался набит пачками долларов. «И кого ты убил? За кого сейчас такие грины платят?» – засмеялась я. А он так печально: «Кирилла Соболева, вот кого». Выпил еще водки и рассказал, как для того, чтобы выплатить долг и сохранить газету, запродался с потрохами и что эту неприлично большую кучу баксов ему вручил не менее неприличный субъект – криминальный авторитет Китаец, оплатив на год вперед разоблачительные статьи Соболева, которые уже со следующего номера начнут появляться в газете, про его, Китайца, конкурентов. Даже собственных журналистских расследований проводить не нужно, весь компромат на дом принесут. Так что, мол, с финансами у нас теперь полный порядок. Правда, независимой газеты «Криминальный город» у нас больше нет, как нет и независимого журналиста Кирилла Соболева, их место заняли продажная газетенка и продажный журналистишка, черный пиарщик.
Он еще долго восклицал, заламывал руки, материл наше паскудное время. А через час успокоился, сварил себе кофе и попросил меня забыть о его романтических воплях, философски заметив, что, в конечном счете, что сделано, то сделано. И приподнес мне неожиданный сюрприз. Оказывается, чтобы отмыть эти грязные, как он выразился, деньги, ему необходимо недели на три уехать в Германию к тестю. Где-то в середине мая. Но все в редакции должны быть уверены, что отправляется Соболев в какую-то суперважную командировку. Он взял с меня клятву, что я никогда никому не расскажу о том, что он продался Китайцу. Он потому в таком секрете и держит свою поездку в Германию. О том, что едет он отмывать деньги, знаю только я и отец Ани, ну и Антон, конечно. Даже мать Анина не знает, Кирилл с Эдвином встречаются на нейтральной территории, Соболев в Ганновере в гостинице живет. Он ужасно боится разглашения тайны, ужасно. Он мне звонил из Германии несколько раз и все спрашивал, не догадываются ли наши, где на самом деле он и почему, а главное, не догадывается ли его ненаглядная Анечка. Она ведь его провожать потащилась. Из-за этого ему пришлось на вашингтонский рейс зарегистрироваться и даже таможню пройти. И в «накопителе» какое-то время отсиживаться, выжидать, когда она уйдет. Потом Кирилл под каким-то предлогом оттуда вышел. В Германию он на машине поехал, за день до этого пригнал на аэропортовскую стоянку, предполагал такой вариант, что любимая женушка за ним увяжется. – Ирина усмехнулась. – Но все прошло гладко, Аня ни о чем не догадалась.
– Не проще ли было в Германию самолетом лететь?
– С такими деньгами?
– А, ну да.
– Фиктивное приглашение в Вашингтон сфабриковала ему я. Все почему-то сразу слепо поверили, что Кирилла действительно пригласили на эту мифическую конференцию, даже Раиса Михайловна купилась и ужасно гордилась сыном.
И вот мы с Антоном поняли: момент настал – либо сейчас, либо никогда. На подготовку у нас оставался месяц. Трех недель, что Кирилл будет отсутствовать в городе, хватит с гаком для осуществления первого пункта плана: доведение Ани до нервного срыва с последующей «психотерапией» в клинике. К его приезду мы бы представили вместо жены, здоровой и румяной, совершеннейшую безумицу.
Мы начали разрабатывать план запугивания. И, представьте, нам снова повезло. Моя проклятая рубрика «Отзовись» помогла. Пришла ко мне женщина с просьбой помочь ей разыскать сына через газету «Криминальный город». Там у нее какая-то темная история вышла, я не очень вникала: вроде она от него отказалась, когда мальчику было пять лет, у него что-то с головой, определила ребенка в интернат для психически неполноценных, а теперь вот, по прошествии двадцати с лишним лет, решила его найти, вспомнив, что все-таки как-никак кровь родная. От женщины за версту разило корыстью и перегаром. Понятно, где-то себе жила, о ребенке не вспоминая, а как старость подошла, вспомнила. Решила, наверное, что он так обрадуется встрече с матерью, что на полное довольствие ее тут же возьмет. На редкость неприятная и беспринципная особа, да еще и явно попивающая втихаря.
Это и была та самая Пегахина Клавдия Ивановна. Кстати, она на самом деле гораздо моложе, чем кажется, ей всего пятьдесят восемь.
Ну вот. Как только я ее увидела, почему-то сразу вспомнила Анечкин детский кошмар – ее слепую бабушку, которая умерла. Вспомнила и подумала, что лучшей кандидатуры на роль страшилки для нашей дурочки не найти. Бабульку из редакции потихоньку проводила и договорилась с ней встретиться у меня дома вечером, после работы. Дала денег, всего-то сотню, а она так обрадовалась! Чуть ли ноги целовать не кинулась. Корыстна до уродства, да нам-то это как раз и хорошо. Но, кстати сказать, сама никогда у меня денег не выпрашивала, дают – брала, а просить не просила. Единственное, что выклянчила, – духи. Довольно дорогие французские духи «Красное и черное», а главное, они редкие, я ей их еле нашла. Зачем ей они понадобились, ума не приложу. Да еще почему-то именно «Красное и черное». Говорила, что это ее любимые, и такие у нее когда-то во времена счастливой молодости были, а потом она всю жизнь мечтала о них.
Антон тем временем тоже подсуетился. Кирилл давно собирался квартиру поприличней купить, жили они с молодой женой в шестнадцатиэтажном бетонном гадюшнике, на окраине города, да все средств на новое жилье не хватало. Ну а тут, когда Китайцевы денежки прикатили, появилась возможность не только с долгами расплатиться, но и квартиру поменять. Антон и подыскал ему подходящую, в центре, в очень приличном доме, относительно дешево, потому как пока элитный домишко еще недозаселен, а значит, еще до конца элитным не стал: лифт не работает, вахтерши нет, и так далее. Нам такой очень подходил, особенно когда выяснилось, что на четвертом этаже, под соболевской квартирой, никто не живет, а строители работают по определенному графику, только днем, а ночью и в выходные ремонтируют офис. Антон ключи у них свистнул, запасную связку.
Конечно, Антон вроде как не должен был знать, что на Кирилла такой денежный дождь обрушился, но ведь он якобы и о проблемах до конца не знал, о том, что долг такой. Так что, когда квартиру эту он ему подыскал, никаких вопросов у того не возникло: обрадовался, что выгодно недвижимость приобрел, и все.
К моменту отъезда Соболева все у нас было подготовлено. По плану первый раз Клавдия Пегахина выступала в роли черной старухи за день до его отъезда в Америку, а вернее, в Германию, перед новосельем, чтобы Аня начала уже тогда нести бред – Кирилл потом вспомнил бы об этом, и у него никаких сомнений бы не было, что жена действительно сошла с ума: сам был свидетелем ее навязчивой идеи.
Ну а дальше…
Все шло по плану. Значительно облегчало задачу то, что Анечка, по примеру мужа, выбрала жилеткой меня. Правда, у нее и выбора особого не было. Она все рассказывала мне о своих ночных кошмарах, даже сны. Мне оставалось лишь, используя полученную информацию, слегка корректировать сценарий запугивания и наблюдать. Все сработало как нельзя лучше. Еще день или два, и она окончательно съехала бы с катушек. Тогда я, конечно, оказалась бы рядом и вызвала «Скорую». Но…
Черт возьми! Откуда он взялся, этот псих? И зачем ему понадобилось убивать эту несчастную Клавдию? Он все нам испортил. По плану старуха, выполнив свою черную привиденческую миссию, должна была получить свой гонорар и тихонечко уехать в какую-нибудь отдаленную губернию, чтобы никогда больше не показываться ни нам, ни кому другому на глаза, оставаться лишь Анечкиным страшным воспоминанием о возвращении мертвой бабушки из детства. А он, этот псих, взял и убил ее. Почему именно ее, не какую-то другую бабульку? И все нам испортил.
– Испортил? Но ведь Аня попала в больницу, как вы и рассчитывали.
– Да, но мы не рассчитывали, что будет убийство и что милиция начнет выяснять и про Кирилла, и про газету, и про Аниных родителей. Первый этап должен был пройти тихо, совершенно не привлекая внимания органов. Сначала мы вообще очень испугались, но потом поняли, что бояться особо нечего, лично нас никто не подозревает. Но если бы он на одной Клавдии остановился, а то… Кстати, пока не забыла! Никакого пистолета у Кирилла Соболева нет, во всяком случае, ни я, ни Антон его не видели. Это мы тогда так сказали, чтобы… Ну вы сами понимаете зачем.
– Вы говорили, что он, этот сумасшедший, действует с сообщницей. Почему вы так решили? Вы ее видели? Она тоже была в вашей квартире, когда произошло убийство Антона и покушение на вашу жизнь?
– Нет, он был один, но… Он сказал тогда, что с Аней разберется Ольга. Наверное, она ее и выкрала из больницы, а он тем временем – Светлану… а потом… Лучше бы он меня убил, какой смысл мне теперь жить без Антона? Мне теперь все равно, совершенно все равно. Я буду жить, долго жить и мучиться, врачи не оставили никаких надежд, сразу же объявили, что рана моя неопасна.
– Сочувствую, – сухо проговорил Алексей, – но давайте ближе к делу. Вы можете подробно описать человека, который стрелял в Антона и в вас?
– Могу. – Ирина вздохнула. – Среднего роста, лет двадцать семь – двадцать девять, волосы темные, глаза… Сумасшедшие глаза. Губы тонкие, яркие, щеки впалые…
– Вы смогли его так хорошо рассмотреть, в такой нестандартный для вас момент?
– В такой нестандартный момент вряд ли смогла бы я его так хорошо рассмотреть. Но дело в том, что я его видела до этого.
– Где? – Булатович подался вперед так резко, что чуть не опрокинул стул. – Где вы его видели?
– В больнице. Он там работает. Вчера, когда я к Ане приходила, видела его с какой-то тележкой, на ней баки стояли.
– Какие баки?
– На одном было написано «Чай», на другом… Не помню. «Каша»? Нет, не каша, но что-то, тоже связанное с едой. Он, видимо, при кухне работает, развозит по отделениям завтраки-обеды-ужины. О, вспомнила! На баке написано было «Завтрак». Точно! Он выкатил тележку из двери и на меня еще так странно посмотрел, остановился даже, я тогда как-то не придала этому значения, но его запомнила. Он вообще запоминающийся тип. Не понимаю, почему его допустили работать в психбольнице, когда он сам псих.
– А вы не путаете, это точно был тот же самый человек?
– Не путаю.
– Точно?
– Точно.
– В таком случае… – Булатович быстро поднялся. – Я зайду к вам вечером, до свидания.
– Вы уходите, Алексей Федорович?
– Да, мне пора. Если вы ничего не путаете, нужно срочно ехать в больницу, – договорил он уже в дверях, на ходу срывая с себя белый халат. – Аня… может быть, ее еще можно спасти.
Вероятней всего, эта мягкая, слепоглухонемая комната страха – камера смерти. Выход искать бесполезно. И кричать совершенно бессмысленно, звать на помощь, стучать кулаками в эти ватно-матрасные стены бессмысленно. Никто не услышит, никто не придет. Пока не наступит смерть. Смерть от страха. Смерть от удушья. Смерть от удушения страхом.
Кому и зачем это понадобилось? Старуха убита. Бегун-душегуб, убийца Наташечки, попросту бы застрелил ее. А больше никому ее смерть не нужна.
Или это не камера смерти, а палата для буйнопомешанных? Ей приснилась однажды такая вот комната. Бледно-серая женщина, значит, не увозила ее из больницы, просто сделала вид, а сама потайными путями, известными ей одной, заманила в палату для буйных. Для того чтобы…
Для чего? Она ведь тогда вовсе не буянила, сидела тихо на скамейке, ждала Ирину. Ирина забыла купить сигареты и отправилась к какому-то киоску.
Да. Сигареты. Курить хочется ужасно. Даже больше, чем тогда, в душевой-туалетной больницы, где женщины в клубе дыма, где мокрый окурок противно мазнул по губам. И хочется пить. И хоть глоток свежего воздуха хочется. И услышать звук, любой звук извне, все равно какой: по стеклу пенопластом, завывание кошки, жаждущей любви, звон будильника в пять утра после бессонной ночи, визг тормозов, матерный рев алкоголика – мужа соседки – любой звук. Тишина сводит с ума. И сводит с ума темнота. Мягкие стены комнаты сводят с ума. Полная неизвестность сводит с ума.
Бледно-серая женщина ввела ее в какую-то квартиру, они поднимались по лестнице, долго-долго поднимались.
Или женщины не было? И медсестры не было? Все это просто видение – танец с Наташечкой?
А может, она просто оглохла, ослепла и окончательно сошла с ума? И нет никакой мягкой комнаты. А есть ее палата с незарешеченным окном, медсестра-машинистка Светлана, бурое пятно на потолке, которое никогда больше не превратится в портрет, за дверью, в коридоре, стоит Маня Трубина и жалуется на отсутствие внимания со стороны больничного персонала к ее кофейным предпочтениям? Таблетки дали неожиданный побочный эффект, вот она и оглохла-ослепла?
Хоть бы звук услышать, хоть бы лучик света увидеть, хоть бы глоток воздуха вдохнуть, хоть бы чье-то прикосновение ощутить – было бы легче.
Аня снова вскочила и заметалась по комнате.
Ну должна же здесь быть дверь. Как-то она сюда попала!
Светло-серая ввела ее в дверь – да, она вспомнила. Была дверь. Если зажечь свет, наверняка она тут же бы и отыскалась, но выключателя нет. Вероятно, свет можно включить только извне. И дверь открыть только извне. И спасти ее можно только тем, кто остался извне, – самой ей отсюда не выбраться.
Значит, нужно просто ждать. Лечь на этот мягкий пол и ждать. Конечно, ее уже хватились в больнице и ищут. Ирина им сказала, что Аня пропала, и ее стали искать. Позвонили Булатовичу или какому-нибудь другому следователю и организовали поиск. А раз ищут, значит, найдут, нужно только набраться терпения и ждать. Лечь на пол и ждать. Лечь и уснуть. Лечь, уснуть и ждать.
Свет. Звук.
Сон? Или это пришло спасение? Спасение наяву?
Свет наяву, бьет по глазам, невозможно открыть их, так во сне не бывает, во сне всегда мягкий свет.
И звук – назойливый звонок в дверь – реальный, аж уши закладывает.
– Это ты?! Здесь?! – воскликнул мужской голос, чем-то смутно знакомый.
Аня наконец смогла открыть глаза и повернулась на голос.
Да, это был он, без сомнения, он, гость, бегун, душегуб. Да и в больнице тогда, с тележкой, конечно, был тоже он.
Аня в ужасе смотрела на мужчину. Он смотрел на нее растерянно. В дверь продолжали настойчиво звонить.
– Это за мной, – мужчина усмехнулся. – Но здесь им меня найти будет трудно. – Он повернулся, нырнул в дверной проем, повозился там и снова вернулся. – Свет с той стороны виден не будет, но лучше выключить. Дверь запереть – и сам черт меня не найдет.
Аня отползла в другой конец комнаты, не отрывая взгляда от мужчины. Спрятаться здесь совершенно негде, крошечная, обитая мягким каморка – скорее, шкатулка – и свет, ослепительный свет. Он, конечно, пришел ее убить. И убьет. Кто теперь сможет ему помешать? В дверь звонят, но он просто не откроет, и все.
Снова нырнул в проем, снова возится. Вот закончит возиться и убьет. Спрятаться негде в этой мягкой, пустой коробочке. «Коробка с красным померанцем – моя каморка». А здесь нет даже померанца, чтобы спрятаться за его кадку. Спрятаться за кадку… Наташа Ростова пряталась за кадку в зимнем саду, где можно посадить картошку, чтобы Светлана с сыном… Наташа Ростова – тоже Наташечка – спряталась за кадку, а у нее и кадки нет, пустая, мягкая каморка – навек, до морга, залитая светом, ярким светом, какой, наверное, и бывает в морге, чтобы жертва патологоанатома прекрасно была видна, чтобы она, Аня, жертва психопата, от него не ускользнула…
– Прости, но свет придется выключить. На всякий случай.
Кончился свет. Темнота. Зачем он выключил свет? Возится с замком. Здесь, оказывается, не только есть дверь, но и дверь с замком. Он снова ее закрывает? Оставляет одну? В темноте, в душной, глухой, мягкой комнате? Ну уж нет, пусть лучше убьет, только не оставляет здесь!
– Подождите! Не уходите. Вернитесь, пожалуйста! – Аня бросилась туда, где только что стоял мужчина.
– Тише! Не кричи! – Он с силой толкнул ее, опрокинул на пол, зажал рот. – Тише, тише, услышат. Они пришли за мной, но я им не дамся. Впрочем, – он вдруг отпустил ее, – звук отсюда совершенно не слышен.
Он не ушел. Слава богу, он не ушел.
Он не ушел, остался, чтобы ее убить.
Откатился, дышит тяжело, видно, готовится к новому прыжку, окончательному, смертельному прыжку, для нее смертельному.
Аня сжалась в комок, прикрыла голову руками, зажмурилась.
Ну давай, ну давай, скорей уж.
Замер, затаился где-то, дыхание стало ровнее и тише. Выжидает чего-то. Боится тех, кто звонил в дверь?
Совсем затих, дыхания не слышно. Что он там делает?
Дыхания не слышно, но слышен запах. Запах пота, резкий, удушливый. Он тоже боится. Почему он так долго молчит. Почему ничего не делает?
Темнота, тишина, если бы не запах, все было бы как тогда, когда его здесь не было.
– Они за мной пришли, но я им не дамся, – снова заговорил мужчина. От неожиданного звука его голоса Аня вздрогнула. – Они пришли, потому что узнали. Раньше меня узнали, иначе не успели бы прийти уже сейчас.
– Кто узнал? О чем узнали?
– Она лежит в комнате, вон там, за стеной. Я не хотел ее убивать, я ее очень любил. Ту, другую, я ненавидел, а ее любил. Это она меня спасла, она забрала меня из интерната, она убедила, что я не убийца, что я не сумасшедший. Я любил ее, очень любил. Эту комнату тоже она придумала, мы ее сделали вместе. Чтобы они ни о чем не догадались. А та, другая, моя бывшая мать, которую я когда-то убил (я не знаю, убил я ее или нет, Ольга говорила, что нет, не мог убить, но я помню, помню: жаркий день в конце мая, духи, пистолет, запах тополя, запах кожи, толстой, коричневой кожи, в которой был пистолет, выстрел, страшный крик, мама падает, корчится на полу… я, наверное, все же ее тогда убил), так вот та, другая, явилась и хотела меня погубить, рассказать всем, что я сумасшедший. А я не сумасшедший – эти приступы не в счет. Так время от времени со всеми бывает, мне Ольга говорила. Из-за нее я убил Ольгу, и всех их убил, и тебя тоже хотел убить. А Ольги тогда не было в городе, она уехала, а эта явилась. Если бы Ольга была, она бы нашла выход, но ее не было, не было. Мне пришлось их убить. А потом и Ольгу, потому что она не простила мне, что я их убил. Хотела вызвать милицию. Я ударил ее. Я не знал, что убил. Я не хотел ее убивать, я просто ударил, когда она к телефону пошла. А она упала и… Я пытался ее оживить. Нашатырь никак не находился, стакан разбился, вода пролилась…
Я не знаю, что было потом, наверное, со мной приключился припадок. Но это не болезнь, так бывает у всех, время от времени. Эту комнату придумала Ольга, придумала на случай припадков. Мы с ней всегда знали, когда он приближается. Я тогда заходил в эту комнату, и никто ничего не слышал, а иначе бы точно решили, что я сумасшедший. А она меня выдать хотела, моя бывшая мать, наверное, я ее все же не убил, Ольга права. Она явилась, чтобы меня выдать, чтобы всем рассказать, что я сумасшедший, что когда-то я стрелял в собственную мать, а потом жил в интернате для умственно неполноценных.
Я Ольгу убил, она там, за стеной. Я не хотел ее убивать. Я просто ударил. Мне не удалось ее оживить, потому что разбился стакан. И нашатырь не нашелся. И припадок.
А потом я очутился в каком-то лесочке, было светло. Я думал, что вечер, а оказалось утро. Я очень замерз, ноги совсем затекли. Я поднялся, походил немного, чтобы ноги размять и погреться, и тут вспомнил, что Ольгу убил.
Я убил Ольгу! Я не хотел ее убивать! Я ее так любил. Она меня спасла, а я ее убил. Потому что она тоже хотела меня погубить, милицию вызвать. А теперь они сами пришли за мной, но я им не дамся, не дамся. Мы здесь будем сидеть, им никогда не найти эту комнату. Тебя убивать я не буду. Потому что… Смерть ничего не решает. И потому что… я не готов тебя убивать, я не думал тебя убивать, когда шел сюда, я вообще не знал, что ты в этой, моей, комнате, ведь это моя комната, только моя, Ольга не должна была приводить тебя сюда, это предательство. Я не буду тебя убивать – я убил Ольгу. Они потому и пришли, что я убил Ольгу. Как тогда ту, другую.
Это она, моя первая мать, сделала меня сумасшедшим! Это она родила меня сумасшедшим! А потом…
Мне было пять лет. Жара стояла страшная. Мы жили не здесь, в другом городе. Окна были открыты настежь. Тополь мучительно пах. Мама держала в руке духи – маленький флакончик в кожаном футляре, половина окрашена черным, половина красным. Они так и назывались – «Красное и черное». Это он подарил маме эти духи. Я его ненавидел. Он всегда приходил вечером и тошнотворно пах коричневой кожей – там у него хранился пистолет. Он к маме приходил, а я его ненавидел, хоть он и пытался ко мне подмазаться: давал подержать пистолет, показывал, как вытаскивать его из коричневой кожи, как заряжать. Пистолет был ужасно тяжелый, а затвор такой тугой!
Было жарко, невыносимо жарко. Мне только исполнилось пять лет. Мама держала в руке духи и что-то громко говорила. Я не помню, кому она громко, зло говорила – ему или мне. Ярко-красные губы быстро шевелились. Запахи – тополь, духи, кожа – смешались и сводили с ума, и голос, громкий и злой ее голос, мучил. Так бывает перед припадком, когда запахи и звуки ужасно действуют на нервы, от них тошнит и болит голова.
А потом… Я не помню, что было потом. Помню начало и помню конец, середина совершенно выпущена. Я не знаю, что было потом. Помню только, что было после «потом».
Было душно и много народу. Мама корчилась на полу. Он кричал: «Ты убил свою мать!»
И в интернате, спустя сколько-то времени, меня отправили в интернат, так все говорили: «Ты убил свою мать!» Только Ольга не говорила, Ольга спасла, забрала меня из интерната, через много лет после того она приехала и забрала. И сказала, что я не убийца.
Я убийца, убийца. Я убил Ольгу. Я мать свою убил. Я Светлану убил. Я подругу твою Ирину убил и ее прихвостня, не знаю, как его зовут.
– Ирину? Ты убил Ирину? Господи!
– Вы хотели меня погубить. Она, моя мать, вас наняла, чтобы меня погубить. Я следил за вами.
– Никто меня не нанимал, ты действительно сумасшедший. Зачем, зачем ты убил Ирину?
– Ты и она – вы были главные свидетели. Вам она успела уже все рассказать.
– Кто она? Что рассказать?
– Моя мать. Она приходила к тебе, она поселилась в квартире под вашей квартирой.
– Старуха?! Твоя мать – эта черная старуха?
– Старуха? Ну да, она сильно изменилась со дня ее смерти. Я даже ее не сразу узнал, вернее, узнал, но не был уверен, что это она. Но потом она выдала себя духами, «Красным и черным». Первый раз я увидел ее в парке, в больнице. Она пришла ко мне на работу, чтобы все рассказать. Столько лет прошло, а она вдруг явилась. Ольга знала, что она про меня в больнице выспрашивала, но тогда она мне этого не рассказала, потому что не думала, что я ее встретил в парке. Не хотела меня нервировать, а вот как все вышло. Фамилия у меня ведь теперь другая, Ольгина, вот она и решила, что мать меня найти не сможет, будет спрашивать Егора Пегахина, а я-то давно уже Осинцев. Для Ольги было главным, чтобы мать меня не нашла, а для меня было главным – чтобы она никому не рассказала о том, что…
Это было месяц примерно назад. А потом…
Я встретил ее на улице, она пахла духами, «Красным и черным». Ольга уехала. Как не вовремя она уехала! Она бы спасла меня, она всегда меня спасала. Я стал следить. Как я думал, так и оказалось. Она сколотила группу, чтобы меня погубить. Ты, она и Ирина должны были меня погубить, а потом подключили Светлану, вы готовили план. Но я разбил ваш план, я убил их всех и тебя бы убил, но сейчас это уже не имеет смысла. Потому что Ольга мертва, и они пришли за мной. Все равно теперь все узнают, что я… А я не сумасшедший! Эти приступы бывают со всеми. Они пришли за мной, но я не дамся. Они хотят меня запереть, но я не дамся. – Егор зло рассмеялся и с силой ударил кулаком по мягкому полу. – Ты тоже думаешь, что я сумасшедший? – Он придвинулся к Ане. – Если ты так будешь думать, я тебя задушу! Я задушил Светлану и тебя задушу.
– Зачем ты убил Ирину? Ты, сволочь, зачем ты Ирину убил?
– Ирину… Я Ольгу убил. Ирина – свидетель, Ирина – участник группы, вашей заговорщической группы.
– Ты сумасшедший. Не было никакой группы. Старуха просто пугала меня, я не знаю, зачем она это делала.
– Меня она тоже пугала. Она явилась, чтобы меня погубить. Я следил за вами. Ирина звонила моей матери, из автомата звонила. Ты приехала к ней на такси. Я остался ждать во дворе. Это было под утро. А ночью моя мать была у тебя, и Ирина была. Она вышла из подъезда и уехала, а мать осталась. А потом выбежала ты и… Ты к стоянке такси бежала – я бежал за тобой. Ты села в такси, и я тоже в такси сел. Мы за вашей машиной ехали. А потом, через час примерно, Ирина вышла позвонить. Она моей матери звонила, я слышал, как она называла ее по имени, – тогда-то последние сомнения рассеялись, что она моя мать.
Я хотел сразу вас убить, но без подготовки нельзя. И… все это очень сложно. Я и раньше хотел убить. Я даже шел однажды. Убить свою мать. Но она притворилась тобою. Ты открыла мне дверь, не она.
– Это когда в костюме и с зонтиком, ночью?
– Да, с зонтиком. Потому что шел дождь. Черный костюм, черные туфли – все было подготовлено, но пошел дождь, а плащ темно-серый – цветовой диссонанс. Я взял тогда зонтик, хоть и очень не люблю зонтики – ужасно обременительная вещь, особенно если нужно, чтобы руки были свободны. Ты открыла, а я думал, что откроет она. Это потом я узнал, что живет она в квартире этажом ниже.
– В квартире этажом ниже ремонт, там никто не живет, там строители.
– Строители? Ночью живет там она, моя мать. Но тогда я не знал, я думал, на пятом. Все было готово: черные туфли, черный костюм. Только вот пистолета не было, я достал его позже. А тогда взял с собой нож. Но открыла ты, не она.
– Ты сумасшедший!
– Нет. Это она тебе рассказала, что я сумасшедший. Ты ей не верь. Я… – Егор внезапно замолчал и опять тяжело, со свистом задышал.
– Ты сумасшедший, ты Ирину убил! – в отчаянии выкрикнула Аня. Егор ничего не ответил.
Прошло минут пять, он все молчал и не шевелился, только часто-часто дышал.
Что он задумал? Решил ее все-таки убить?
Аня, стараясь двигаться совершенно бесшумно, на четвереньках отползла в другой конец комнаты.
В темноте напасть на нее ему будет сложно. Выяснить ее местоположение он может только по звуку. А впрочем, комнатка совсем маленькая. Если захочет, все равно поймает. И убьет.
Почему он молчит так долго? Лучше бы говорил. Даже когда он рассказывал свои жуткие истории, не было так страшно, как сейчас. Он Ирину убил, господи! Убил, убил. И еще какую-то Ольгу. И Светлану.
Светлану! Не ее ли медсестру-машинистку Светлану он задушил?
– Было жарко, стоял конец мая, – заговорил Егор каким-то монотонным голосом. – Пистолет был ужасно тяжелым. Заряжать нужно так… «Ты убийца собственной матери, ты убийца, убийца, убийца. Этот мальчик – убийца. Этот маленький выродок – убийца. Он убил свою мать. Сколько ему лет? Пять, но он убийца. Боже мой, боже мой, пять лет и убийца. Как зовут тебя, мальчик? Егор. Сколько тебе лет? Двенадцать. Ты хотел бы отсюда уехать?..» Я убил ее, убил! Я убил Ольгу! Я Ольгу убил! Уби-и-и-ил! – истерически закричал Егор и ударился со всего маху головой о мягкую стену.
Он сумасшедший, он совсем сумасшедший. Он и ее убьет. Не сейчас, так потом. Хотя… будет ли у них это потом? Сколько времени он собирается сидеть в этой комнате? Сутки? Больше? Да они здесь просто задохнутся. И на десять часов кислороду не хватит. Ей и одной было душно, комната, судя по всему, совершенно лишена вентиляции. Да еще этот запах. Душный, невыносимый запах пота, его пота.
– Я убил, – обессиленно произнес Егор и сполз на пол.
Может быть, он уснет? Хорошо бы. Тогда можно попытаться вытащить у него из кармана ключи.
Опасно, очень опасно, но другого выхода нет.
Егор лежал совсем тихо, не шевелился и дышал теперь прочти неслышно. Аня напряженно прислушивалась, сама стараясь не дышать.
Да, заснул, кажется. Надо выждать еще минут десять и можно приступать.
В каком кармане у него ключ? В брюках? В рубашке? В куртке? Если начать методически обшаривать все карманы, он наверняка проснется. Сумасшедшие спят чутко? Или, наоборот, крепко? Наверное, кто как. Если бы ее стали обшаривать, она бы точно проснулась. И он, конечно, проснется. И тогда неизвестно, чем вообще все кончится.
Известно, очень даже известно: бросится на нее и убьет.
Лучше не рисковать.
Но тогда вообще не останется никакой надежды отсюда выбраться. И они погибнут от удушья. Он совершенно сумасшедший и очень боится. Даже если начнет задыхаться, все равно дверь не откроет. А если и откроет, то выберется отсюда сам, а ее оставит.
Есть еще надежда на тех, кто звонил в дверь, когда Егор здесь появился. Он потому и появился в этой комнате, что в дверь звонили, а он испугался. Егор считает, что это пришли за ним, потому что узнали: он убил Ольгу. Значит, это милиция, а рано или поздно они выломают дверь и ворвутся в квартиру.
Но может, и не милиция. Это Егор считает, что милиция, потому что боится. А на самом деле это, может быть, просто так кто-то заходил: знакомые в гости или из какой-нибудь конторы. Пришли, позвонили-позвонили и ушли.
Нет, надеяться на Егоровы бредни никак нельзя, нужно самой попытаться спастись.
Минут десять прошло, Егор лежит тихо, не шевелится. Спит.
Пора.
Аня, осторожно, на четвереньках, ощупывая впереди себя пол руками, стала приближаться к Егору. Через каждые два шага она останавливалась и прислушивалась. Все было тихо.
Вот рука ее наткнулась на препятствие – ботинок Егора, вернее, нога в ботинке. Она замерла, выждала немного и поползла дальше.
В каком кармане у него ключ? Если он не левша, то, скорее всего, в правом. В правом кармане брюк? В правом кармане куртки? Хоть бы немного света, проще было бы сориентироваться. Как тут вообще понять, где право, где лево.
Аня вытянула руку и нащупала волосы.
Так, это голова. Он лежит на спине, значит, правый карман…
Дикий, неистовый крик вдруг огласил комнату. Она не сразу поняла, что вырвался он из Егора. Тело его задрожало крупной частой дрожью и подбросилось вверх. Нога в ботинке ударила Аню по лицу. Она тоже закричала и откатилась назад.
Там, в том углу, где был Егор, происходило что-то совершенно ужасное, невозможное, нечеловеческое. Обезумевшее, взбесившееся существо – не Егор, не человек, это не могло быть человеком, Егором, в такой кошмар не мог превратиться человек, Егор – подпрыгивало, опадало и билось о мягкий настил пола.
Наверное, на какой-то момент Аня потеряла сознание. Наверное, она приказала своему организму потерять сознание, иначе просто бы сошла с ума, нет, умерла бы от ужаса. А когда пришла в себя, ужас в углу затих.
Уже пять долгих минут Алексей Булатович звонил в дверь Осинцевых, словно тупой, но настойчивый дальний родственник, нагрянувший в гости без телеграммы, и понимал, что бессмысленно, и уйти несолоно хлебавши не мог.
А чего, собственно, он хотел? Чтобы ему сразу вот так за здорово живешь открыли, в квартиру проводили, чаем напоили и рассказали между первой и второй чашкой (вам с молоком? с сахаром? сколько ложек положить?) историю трех убийств, а потом ручки протянули: надевайте, гражданин начальник, наручники и ведите куда там следует? Хотел бы, конечно, хотел. Но так не бывает. Булатович это прекрасно понимал, но продолжал настырно давить на кнопку звонка и прислушиваться к тишине в квартире.
Установить личность убийцы оказалось на удивление легко. Сразу после разговора с Ириной Алексей кинулся в психиатрическую больницу, где она его видела с тележкой, получается, за час примерно до убийства медсестры Светланы Журбиной. Ему объяснили, что да, такой у них работает, что это Егор Осинцев, но что в данный момент на месте его нет и где он, неизвестно, что вчера, сразу после завтрака, он исчез, утром на работу не вышел, что ему звонили, но к телефону никто не подходит, и это странно, потому что вообще-то Егор человек дисциплинированный, сам всегда предупреждает о невыходе, если что, и потому что он живет не один, а с приемной матерью, Ольгой Валентиновной, она работает здесь же, в больнице, заведует детским отделением, на прошлой неделе уезжала в командировку, еще в субботу должна была вернуться, но на работу тоже почему-то не вышла. Не вышла, вот как? Может, еще не приехала? Может быть, но это вряд ли.
Ольга. Не та ли самая Ольга… Нет, конечно, не та. Хотя…
Кстати, а что вы можете сказать об Ольге Валентиновне?
Ольга Валентиновна? Старейший наш работник, отличный специалист, а что, собственно, вас интересует? И почему вообще вы так заинтересовались Осинцевыми? Что-то случилось? Кстати, что слышно о пропавшей Соболевой? Ничего пока? Плохо, очень плохо. Как, еще жертвы? Да что вы? Подозреваете Егора Осинцева? Ну-у… нет, Егор у нас… Человек дисциплинированный, ну да, это он понял, и Ольга Валентиновна – отличный специалист, все это прекрасно, но, видите ли, жертвы. Все указывает на… И на работе нет ни того, ни другого, и к телефону, сами же говорите, никто не подходит, так что позвольте-ка адресок Осинцевых. Да пожалуйста, адрес возьмите, только… напрасно вы думаете… Ольга Валентиновна – уважаемая женщина, да и Егор… тихий, спокойный парень.
Булатович снова нажал на звонок. Эй вы, тихий, спокойный парень Егор вкупе со своей приемной мамашей, уважаемейшей женщиной Ольгой Валентиновной, откройте, милиция по вашу душу пришла, что толку таиться в недрах квартиры, она, милиция, то есть он, Булатович, все равно вас достанет. Или вы уже смотались отсюда и даже из города? Временный люфт на бегство у вас был, так что очень даже возможно. Только вот ему, Булатовичу, то есть ей, милиции, что теперь делать? Дверь ломать, вызывать бригаду, объявлять вас в розыск, звонить Замятину, просить, чтоб засаду у подъезда организовал?
Булатович в ярости пнул дверь ногой, хотел еще раз позвонить, даже руку протянул, но потом передумал, плюнул и решил порасспрашивать у ближайших соседей о семействе Осинцевых.
…С ближайшими соседями вышел облом. Из-за двери слева ему ответили грозным собачьим лаем, давая понять, что хоть хозяев и нет дома, но территория надежно защищена. За дверью справа царила могильная тишина.
И как теперь поступить? Блокпост устроить, свернувшись на коврике у квартиры Осинцевых, и ждать, пока кто-нибудь появится? Или совершить марш-бросок по всем этажам? Совершить-то можно, но что это даст? Времени – два часа дня, вероятно, все на работе, а кто и не на работе, вряд ли сможет ему помочь. Чем помочь-то? Сообщить, что страшный-ужасный Егор Осинцев только что с кинжалом в зубах скрылся за дверями экспресса такого-то, место такое-то, нижняя полка; он и сейчас еще сидит у окна, из-за занавески выглядывает, ждет, когда тронется поезд, если вы поспешите прямиком на вокзал, как раз успеете?
Никакие соседи о местонахождении преступника ничего знать не могут, глупо на это надеяться, глупо толкаться в двери, глупо вообще было сюда приезжать, глупо…
Стоп! Глупо не глупо, а что-то делать надо.
Булатовичу вдруг вспомнилась бдительная старушка – божий одуванчик, сидящая возле дома на скамейке, когда он входил в подъезд. Судя по рентгеновскому взгляду, каким просветила старушка его насквозь, она как раз из тех, кто о своих соседях знает всю подноготную, сидит на боевом посту по 28 часов в сутки и бдит. Может, у нее разжиться информацией удастся?
Алексей спустился вниз. Бабулька все так же сидела на лавочке. Он поздоровался, представился и… И понял, как же ему повезло. Пенсионерка со стажем, чекист в душе, стукач по натуре, Галина Васильевна восприняла встречу с ним, представителем власти, как неожиданный подарок судьбы. Крепко ухватив его за рукав куртки своей, похожей на птичью лапу рукой, старушка-сексот потянула Булатовича к себе.
– За чайком все обсудим, – мигнула она ему и расплылась в улыбке. – Малинка у меня в собственном соку, для дорогих гостей держу, редко, правда, бывает кто.
– Нет, спасибо, спасибо, – начал отказываться Булатович. – Чаек это хорошо, да со временем туго. В следующий раз, может.
– Когда это, в следующий раз? – слегка обиделась Галина Васильевна. – Не будет ведь никакого такого следующего раза.
– Как знать, Галина Васильевна, как знать. В нашем деле все возможно. А пока давайте-ка здесь, на скамейке, поговорим, потому как времени действительно нет.
– Ну, на скамейке так на скамейке, – вздохнула старушка и на минуту задумалась. Булатович приготовился задать ей главный вопрос и даже начал: «Вы случайно не знаете?..», но она его перебила: – Честно скажу, я даже удивлена, что вы только сейчас пришли. Давно ждала. – Стекла в очках а-ля товарищ Берия сверкнули недобро. – Такое безобразие, я вам скажу, творится, не дом, а сброд самого настоящего отребья: хулиганье, наркоманы, страшно жить. В сорок седьмой, например. – Галина Васильевна набрала в грудь побольше воздуха, собираясь сдать самую неблагополучную квартиру.
– Насчет хулиганья и наркоманов мы поговорим потом, – оборвал старушку Алексей, – а сейчас меня интересуют Осинцевы.
– Осинцевы? – Женщина в недоумении посмотрела на Булатовича и пожала плечами.
– Или вы таких не знаете?
– Да знаю, как не знать? Я всех здесь знаю. Но, – Галина Васильевна в грусти развела руками, – эти-то ничего. Ольга, она в больнице для ненормальных работает, но женщина порядочная, вежливая, всегда здоровается. А Егор… Пришибленный он какой-то малость, нелюдимый, а так… Значит, правда: в тихом омуте черти водятся, натворил Егор что-то? Убил? Изнасиловал? Я знала, знала, что когда-нибудь еще наплачется Ольга с ним. Он не родной у нее, вы знаете?
– Знаю.
– Вот. – Галина Васильевна победно посмотрела на Булатовича. – Чужой он и есть чужой, всего от него жди. Вот и отблагодарил мамочку, вот и порадовал. Значит, потому они вчера… А что Егор натворил?
– Ну почему сразу натворил? Просто…
– Просто так милиция никем не интересуется. А раз вы пришли, а не участковый, значит, дело серьезное. Что он сделал? – Женщина впилась в него любопытным взглядом.
– Да… – Булатович замялся. – Пока ничего не известно, может, Егор ни в чем и не виноват. Вы мне лучше вот что скажите: Ольга Валентиновна уезжала в командировку…
– Да, я знаю, видела ее с сумкой, поинтересовалась, куда и зачем, она мне сказала, что уезжает в командировку по области на неделю. Ольга – председательница какой-то комиссии по… ну, в общем, они там детей дефективных отбирают для спецшкол…
– Так вот, вы, может быть, знаете, из командировки она вернулась?
– Вернулась. В субботу, вечером, почти ночью уже. Мы поговорили минут пять.
– В субботу? Вы это точно помните?
– Я еще из ума не выжила, конечно, помню, позавчера это было.
– А сегодня вы ее видели?
– Сегодня? Нет. Вчера видела. И, – Галина Васильевна вдруг чему-то обрадовалась, – при очень странных обстоятельствах видела. Сейчас расскажу, решайте сами, связано это с Егором или нет. Я на балконе была. Смотрю, Ольга на своей машине подъехала.
– У нее есть машина?
– Да, вон та, серая, видите? Это ее. Ну вот, приехала она не одна, а с какой-то странной девушкой.
– Странной? Почему странной? – Булатович напрягся.
– Да пьяная она была в зюзю, и это с утра-то, одета не по-человечески, в халате и туфлях. Но главное, что меня удивило, молодая совсем, а наклюкалась как сапожник. Еле ноги переставляла. Ольга ее почти на себе тащила. Вошли в подъезд, я скорее к глазку, посмотреть хотела, как они по лестнице-то пойдут. Я живу как раз под Осинцевыми, на третьем. Ничего, дошли. Ступенька за ступенькой, по стеночке, по стеночке и дошли. Ольга ее все уговаривала: «Ну давай, Анечка, совсем немного осталось».
– Анечка? Вы ничего не путаете? Она ее именно так называла?
– Чего путать-то. Так и называла. Это утром было, часов в двенадцать. А вечером у них в квартире шум был.
– Какой шум?
– Скандал. Я почему внимание обратила, у них раньше всегда тихо было, а тут расшумелись: кричали, топали. Я даже хотела подняться, узнать, в чем дело. Теперь понимаю, Ольга о делишках темных своего сынка узнала.
– Вы видели, как эта девушка, с которой Ольга Валентиновна приехала, выходила?
– Нет, чего не видела, того не видела, врать не стану. Я и Ольгу больше с того вечера не видела. А вот Егора вчера, вскоре после скандала, встретила, он из подъезда выбежал, даже не поздоровался. Мы с Софьей Викторовной из шестнадцатой квартиры здесь, на скамейке, сидели, она подтвердить может. Я ей как раз про скандал у Осинцевых рассказывала. Выскочил он из подъезда и побежал через двор. Я ему вслед: «Чего там у вас вышло-то, что за шум?» – а он и не обернулся. А сегодня, когда на лестнице мы с ним встретились, поздоровался, как обычно, как всегда, вежливо.
– Вы и сегодня Егора видели?
– Ну да. Я как раз спускалась во двор, а он поднимался.
– Когда это было?
– С час назад где-то.
– Вы спустились во двор и все это время сидели на скамейке?
– Да, все время. А что?
– Так, получается, он сейчас дома?
– Дома. Мимо меня он точно не проходил, я бы знала.
«Знала бы, кто же сомневается? – усмехнулся про себя Булатович. – Значит, Егор дома, и, может быть, Ольга тоже дома. Затаились и не открывают. И Соболева, вероятно, у них. Зачем им понадобилась Аня? Сумасшествие какое-то. Получается, Ольга действительно его сообщница. Странно это, в больнице ее охарактеризовали как весьма благопристойную женщину. Ладно Егор, но ей-то зачем? Хотя… если столько лет проработать с психами, то и самой немудрено свихнуться. Возможно, этим-то все и объясняется. Но есть вероятность, что Аня жива, очень даже немаленькая вероятность. И потому нужно срочно во что бы то ни стало проникнуть в квартиру Осинцевых».
…Ему повезло, Димыч оказался на месте и обещал, что минут через двадцать обязательно подъедет. Алексей поблагодарил Галину Васильевну, попросил ее в ближайший час на всякий случай не выходить из дому и снова поднялся к квартире Осинцевых. Постоял, прислушиваясь, – тишина, ни единого звука. Затаились, голубчики? Делаете вид, что и нет вас там вовсе? Не учли вы одного, что от наметанного ока чекистки-любительницы, вашей соседки Галины Васильевны, не укрыться никак, бдительно сторожит она входы и выходы, мимо нее ни зверь не пройдет, ни птица не пролетит. Таитесь, не таитесь, а она, верный друг милиции, сдала вас с потрохами. Да и недолго прятаться вам осталось, с минуту на минуту Замятин подъедет, выхватим вас тепленькими-хорошенькими из норы и препроводим туда, где вам по всем статьям полагается быть. Наворотили вы делов. Интересно все же, зачем вам Анечка Соболева понадобилась? Ну да это мы скоро выясним, дай бог чтоб жива еще была, расскажете все, что уж тут, деваться-то некуда.
Булатович посмотрел на часы, закурил.
Хорошо, что соседи справа и слева на работе, не возникнет ненужных вмешательств и паники, когда дверь Осинцевых взламывать будут. И хорошо, что дверь не железная. Дерево прочное, и замок на вид надежный, но все же проще, чем железо вскрывать.
Дверь подъезда хлопнула, послышался громкий топот.
А вот и наша лягушонка в коробчонке приехала: Замятин и компания. Через пару минут все начнется.
– Привет, Федорович, – свистящим шепотом поздоровался Димыч. За ним следом, не поспевая, двигалась печальная фигура участкового.
«И как это они вдвоем такой шум умудрились произвести? – подумал Булатович. – Создавалось впечатление, что Замятин прибыл не с этим несчастным сержантом, а с группой ОМОНа, жаждущей крови».
– Ну и что ты теперь шепчешь, Димуля? Вы такой грохот устроили, что, думаю, даже младенцы догадались: вот она, родная милиция, в подъезд ворвалась.
– Спешили потому что. – Замятин обиженно засопел. – Ты один, а тут вооруженный, судя по всему, убийца. Мало ли что? Кстати, вот твой ствол. – Дмитрий протянул ему пистолет.
– Спасибо. А что это у тебя группа поддержки такая жидкая? – Он кивнул на участкового, маленького, кругленького человечка с красным хлюпающим носом и слезящимися, красными глазами.
– Ну прости. В следующий раз группу «Вымпел» захвачу. А сейчас… Ты же мне совсем времени не дал, действовал в спешке. За пять минут несильно кого найти можно, и так вот человека с постели поднял, от лечения оторвал.
Судя по запаху, который заполнил лестничную площадку, лечился участковый народным средством, именуемым перцовкой.
– Да ладно, что мы, втроем с одним психом не справимся? Справимся. Ну что, командир, командуй. Начнем?
– Давай.
Дверь поддалась при пятой попытке, не выдержав мощного натиска замятинского плеча. Оставив участкового на площадке, они ворвались в квартиру.
Кивком головы приказав Димычу обследовать ванную, туалет и кухню, Булатович двинулся к комнатам. Всего в квартире их было две, одна из другой.
В первой, большой, никого. Эй, где вы там, Егор Осинцев? Выходите, что толку теперь уж таиться. Или думаете, удастся прорваться? Стоите не дыша, стараясь слиться со стенами, сжимаете рукоятку пистолета и ждете удобного момента, чтобы напасть?
Качнулась тень. Булатович развернулся и отпрыгнул в сторону. Черт, всего лишь штора качнулась, светлая, полупрозрачная штора, за ней не спрячешься. Нет, в этой комнате его нет. Димыч наверняка уже обследовал кухню и прочие порученные ему подсобные помещения вкупе с кладовками, если таковые имеются. Если бы что, уже разъяснилось – выстрелами, шумом разъяснилось бы. Но выстрелов нет, шума нет. Значит, прятаться может Егор только в той, другой, комнате. Один он там или нет? Как бы не пришла ему в голову гениальная мысль прикрыться Анечкиным телом, в заложницы ее взять. Черт возьми, а ведь, наверное, он так и сделает. Больше-то рассчитывать ему не на что, если хочет прорваться.
Булатович приник к двери, стараясь услышать хоть звук, хоть намек на звук, на ползвука. Знать бы, один он или нет, – понял бы, как действовать.
Ничего, ни шороха.
Ну, богу помолясь, приступим.
Резким ударом ноги он распахнул дверь. Боковым зрением успел выхватить фигуру в кресле. Развернулся с пистолетом наизготовку и встретился глаза в глаза с сидящей в кресле женщиной. И чуть не выстрелил от неожиданности.
Больше в комнате никого не было, только она. Красться и осторожничать больше было незачем – женщина была мертва. Он понял это сразу. По брызгам крови на светло-сером костюме, по желто-синему опрокинутому лицу, по остекленевшим остановившимся глазам.
В бога душу мать!
Булатович спрятал пистолет и склонился над убитой. Вот и все. Егора нет, сумел-таки уйти. А это, судя по всему, и есть его приемная матушка Ольга Валентиновна, детский психиатр, отличнейший специалист, мир вашему праху.
Скрипнула половица. В проеме появился Замятин.
– У меня пусто, у тебя, я так понимаю, тоже… Фу ты черт! Еще один труп. – Димыч подошел к креслу. – А он просто стахановец, этот Егор Осинцев. Шустрый мальчуган. Огнестрел?
– Нет, череп проломил, ублюдок.
– Осинцева Ольга Валентиновна?
– Наверняка. – Алексей поднялся. – Куда же он мог деться? Неужели старушка чего-то попутала?
– Могла. – Замятин почесал лоб дулом пистолета.
– Подожди… Черт! Балкон! Штора качнулась. Ну конечно! – Булатович бросился из комнаты.
Дверь на балкон была слегка приоткрыта.
– Вот и все. Так и есть.
Замятин вышел на балкон, посмотрел вниз, перегнувшись через перила.
– Оно, конечно, высоко и сложно, никаких уступов, только труба водосточная. Но теоретически возможно. Особенно если выбора другого нет.
– Он наблюдал за мной, когда я с бабулькой разговаривал. А как в подъезд мы вошли, бросился в прорыв. Точно.
– Да, ушел, считай, прямо из-под носа. Отчаянный малый. Ладно, что делать будем? Надо бригаду вызывать и порадовать наших новым трупом. И за соседкой снизу сходить, пусть опознает убитую.
Убитую опознали. Как и следовало ожидать, ею оказалась Осинцева Ольга Валентиновна. Навскидку определили и время, когда наступила смерть: приблизительно около восьми вечера в воскресенье.
Эксперты деловито сновали по квартире, по крохам пытаясь воссоздать картину преступления. Булатович сидел на кухне и курил. В сущности, можно было и уезжать. Все, что следует выяснить здесь, выяснят и без него, просеют сквозь мелкое сито контакты убитой и убийцы, выявят адреса, куда мог бы податься Егор. Нечего ему здесь делать. Выкурит сейчас последнюю сигарету, и вперед.
– Федорыч! – В кухню вошел Замятин. – Чего сидим, чего ждем? Поехали?
– Да, сейчас.
Замятин остановился у застекленного кухонного шкафчика, обозревая полки. Взгляд его остановился на банке «Амбасадора».
– Может, по кофейку сообразим. Пока суд на дело.
– Ну ты даешь! Ты бы еще водочки предложил выпить из запасов убитой.
– А что? – Замятин усмехнулся. – Можно и водочки. – Он открыл холодильник. – О, да здесь вон и коньячок имеется. Причастимся? Хозяевам-то напитки уже без надобности.
– Прекрати, Дим. – Булатович толкнул дверцу холодильника носком ноги. – Знаешь, я все-таки никак не могу понять, за каким чертом Ольге понадобилось Аню из больницы выкрадывать и к себе везти. Осинцев ладно, с ним все ясно: псих. Но Ольга? Ничего не понимаю. И потом, ну хорошо, привезла ее Ольга сюда, а дальше-то она куда делась? Если ее выкрали для того, чтобы убить, зачем было такую сложную комбинацию устраивать? Шлепнули бы в больничном парке, и все, или в палате. Ну а если не убить, а например, для выкупа, то Аня бы здесь и была.
– Может, у них еще какая-нибудь квартира есть, туда и повезли.
– Но сначала-то привезли сюда, соседка видела. Какой смысл ее сюда было тащить, если другая квартира имеется?
– Да чего ты так переживаешь? Вот найдется Соболева, сама все и расскажет: где была, что делала, зачем ее злая тетя из дурки спионерила? Проще нужно быть, Алексей Федорович. Вечно ты все усложняешь.
– Найдется, расскажет. А если не найдется? Или найдется в таком виде, что сказать уже ничего не сможет? Мне, между прочим, а не тебе с ее мужем объясняться придется. И Осинцев опять же. Сбежал. А кто в этом виноват? Я. Если бабка ничего не перепутала, а такие обычно не путают, смысл их жизни в том и состоит, чтобы за соседями следить и быть в курсе их передвижений по жизни, так ведь, получается, я его упустил, из-под моего носа он скрылся.
– Да не убивайся ты так, найдем мы Осинцева. Паспорт его в квартире обнаружили, значит, он смылся без документов, из города ему уехать не удастся. Машина Ольгина у подъезда стоит, пешком драпанул. Далеко не уйдет. Ориентировки по городу разослали. Найдем, не беспокойся.
– Алексей Федорович, – в кухню заглянул сержант Журавлев, – можно вас на минуточку. У нас тут такое!
– Ха! – хмыкнул Замятин. – НЛО, наверное, в кладовке обнаружили или Осинцева, ползущего по водосточной трубе назад, в квартиру, к убиенной матушке в объятия. Или…
Но Булатович уже его не слушал. На ходу посоветовав заткнуться, он прошел с Журавлевым в прихожую. Оба опера и эксперт Степанов столпились у раскрытого шкафа-купе.
– Вот, посмотрите. – Сержант указал рукой на шкаф.
Булатович заглянул внутрь, но ничего интересного не увидел. Шуба, зимняя куртка, серый плащ висели на плечиках в ряд. Ну и что тут такое? Шкаф как шкаф, одежда как одежда.
– Так не видно почти. Вы потрогайте рукой здесь. Чувствуете?
– Чувствую. А вот, теперь и вижу. Дверь?
– Дверь. – Журавлев довольно рассмеялся. – Это я ее обнаружил. Я когда с соседкой нижней, Галиной Васильевной, разговаривал, мне что-то все покоя не давало. Никак не мог понять, в чем дело. А потом как по голове шандарахнуло: прихожая у соседки гораздо больше и формы другой. У нее в этом месте что-то вроде арки. А здесь нет, но ведь планировка должна быть одинаковой. Бросился сюда, проверил – точно метров пять квадратных отхапано, и никакой арки, прямо стена идет. Сначала думал шкаф отодвинуть, а потом открыл, осмотрел хорошо и увидел, что задней стенки у шкафа-то нет. Ну и дверцу-то обнаружил. Хитро придумано.
– Потайная комната, значит? – Булатович задумчиво провел рукой по узкой, едва заметной щели. – Очень интересно. Будем вскрывать.
– Тише! – Журавлев приставил палец к губам. Все замерли прислушиваясь. Глухой, но совершенно отчетливый звук раздался из-за потайной двери. – Слышите?
– Там кто-то есть! Быстро Григория сюда с инструментом! И всех давайте сюда.
…В прихожей стало внезапно тесно. Все сгрудились у шкафа и с нетерпением и некоторым страхом ждали, когда Григорий справится с дверью. А тот, матерясь вполголоса (ему никак не удавалось подцепить ее фомкой), шипел на всех, даже на Булатовича, забыв о табели о рангах, и требовал, чтобы расступились и не заслоняли свет. Наконец дверь поддалась, что-то в ней щелкнуло.
– Есть! – выдохнул Григорий и отступил назад.
Булатович сжал рукоятку пистолета, шагнул в шкаф. И тут дверь, слегка качнувшись, поползла внутрь. Из темноты возникла фигура. Алексей наставил на нее пистолет и тут же сам себе крикнул: «Отставить!» На пороге стояла Аня.
– Там… там, – махнула она рукой в темноту комнаты, – он там. Но мне кажется, что он умер.
Булатович сидел за своим любимым столиком у окна в своем любимом баре «У Михалыча» и ждал, когда Дима Замятин принесет его любимое пиво, и пробовал себя убедить, что все закончилось прекрасно. Аня спасена, убийца найден, осталось уточнить некоторые детали, и дело можно закрывать. Но на душе было как-то муторно и пусто.
Аня ошиблась, Егор оказался жив, просто долго пролежал без сознания после жесточайшего эпилептического припадка. Судмедэксперт Степанов, первым осмотревший его, сказал, что состояние его тяжелое и требуется срочная госпитализация.
И этот жалкий, пропитанный болью человек – убийца? Алексей вспомнил бледное, желтоватое лицо Егора с мертвыми застывшими чертами, с испачканными кровью губами. И это душегуб? Плакать хочется, глядя на него. Несчастный, больной человек.
Несчастный больной, убивший четырех человек. Четыре трупа на совести этого полутрупа. И хорошо еще, что не шесть. Ирина и Аня лишь чудом не пополнили собой список. Несчастный больной, убивший свою мать, пусть не родную, приемную, но все же. Чудовище! Он просто чудовище! Монстр. Какое преступление может сравниться с этим?
Чудовище, монстр. Хлипкие, узкие плечи, впалая грудь, обмякшее тело. Что он почувствует, когда придет в себя, когда поймет, что натворил? Клавдия Пегахина, Светлана Журбина, Антон Шелестян и Ольга, приемная его мать. Зачем он убил их? Какие мысли осаждали его больную голову? Допросить его пока не представляется возможным. Поговорить с Аней тоже, после всего пережитого она в шоке. Все, чего удалось от нее добиться, это горячего покаяния, что она выкрала ключ у трупа. Даже когда ей объяснили, что Егор жив, она продолжала бормотать, заливаясь слезами: «Он умер, а я ключ у него… Он был в левом кармане брюк, а я думала, в правом».
Ну как с ней разговаривать?
– Хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо, я это знаю, – фальшивым тенором пропел в самое ухо отоварившийся Замятин. – Так, пивко я сам донес, а закусочки сей момент поднесут. Начальник, чего такой смурной? Радоваться надо, дело раскрыли. Культурно отдыхать. Сейчас бутербродики притаранят, с рыбкой, с угрем, – Дима важно поднял палец, – горячего копчения. Сказка, а не закусон.
– Чего ты суетишься-то так, Димыч? Самому небось муторно?
– Муторно. Сознаюсь. – Замятин выгрузил пиво на стол. – Двусмысленная какая-то ситуация. Вроде убийца, в браслеты заковывать надо, под дых бить, чтоб не дергался, а тут, нате вам! Сам чуть-чуть до кладбища недотянул. И жалко, и противно, и… жутко. Вот так живет-живет человек, а однажды спрыгнет с ума и пойдет налево-направо народ душегубить, сам не ведая, что творит. Ведь все же эти убийства бессмысленные, совершенно бессмысленные. Ладно там грабитель, насильник – это я понимаю, а тут…
– Понимает он, – Булатович усмехнулся. – Ты водки заказал, философ?
– А то! «Флагман» заказал.
– Ну да, глупый вопрос, чтобы ты да про водку забыл.
– А вон уже и таранят.
Принесли водку и две тарелки с какой-то невообразимой горой бутербродов.
– Слушай, Федорыч, – Замятин разлил «Флагман» по рюмкам, – я одного не понял: а Соболеву-то зачем опять в дурку поволокли?
– Ну как зачем? Она же у них числится как пропавшая, так сказать, на место последней прописки вернули. Им ее как-то оформить надо.
– Стремно получилось. Соболева – жертва, Осинцев – преступник, а повезли их по одному маршруту.
– Не совсем. Отделения разные.
– Один хрен!
– Не скажи. Отделение, где Соболева была, – это почти и не дурка, а Осинцева в закрытое отправили, считай тюрьма. Насчет Ани ты не переживай, ей сейчас день-два полежать только на пользу. Придет в себя, успокоится и домой поедет дожидаться любимого мужа из псевдо-Америки. Ее надолго в больнице не задержат.
– Да я и не переживаю.
– Ну что, вздрогнули? – Булатович поднял рюмку. – За то, чтобы было все хорошо, как поется в этой твоей песенке.
– Это я завсегда готов. – Замятин подмигнул начальнику и рассмеялся. – Особенно за «хорошо».
Незаконченный портрет неубитой Наташечки – бурое пятно на потолке. А вернее, незаконченный автопортрет. На фотографии, которую так упорно пыталась ей всучить старуха, была она сама, Аня, – компьютерное достижение привиденческого искусства, Антон с Ириной овладели им в совершенстве. Несчастные неудачники, чем только они не овладели в совершенстве. Сумасшедший Егор Осинцев разбил их тщательно разработанный план. Бурому пятну на потолке больше никогда не стать Наташечкой, танцующей старинный французский танец «Буррэ». Маэстро убит, машинка зачехлена. Убита та, что Наташечку ей предлагала в качестве натуры ужаса, – черная старуха, страшная бабушка из ее детства. Убит Антон – завистливый поэт кошмара.
Их больше нет, страх рассыпался, как бусы из черепов, у которых порвали нитку. Сумасшедший разбил их разумный план – запланированные на несколько лет вперед убийства, предотвратил убийствами настоящими. И теперь все, что ей нужно, – поскорее выздороветь, вернуться в жизнь и ждать возвращения Кирилла. Из Германии. Осталась всего неделя.
Из больницы ее обещали на днях выписать. Хорошо бы. Если не обманут. Впрочем, теперь ее и не обманывают. Потому что обманывать некому – Светлана убита, и потому что пятно на потолке – просто пятно, которое когда-нибудь забелят известкой, может быть, даже этим летом – Елена Петровна говорила, что в отделении в скором времени собираются делать ремонт.
Домой, домой, скорее домой. Ждать Кирилла, а вернее, поджидать. Караулить, чтобы первой рассказать обо всем.
Раиса Михайловна никак не может от удара оправиться. Еще одна убитая. Горем, обманом убитая.
«Он нас с тобой обманул, Анечка», – причитала свекровь в последнее свое посещение, она теперь приходит в больницу к ней каждый день, обман примирил ее с дурочкой-невесткой. Но тут вы не правы, Раиса Михайловна, «нами с тобой» и не пахнет. Кирилл вас обманул. И дело не в том, что в Германию вместо Америки уехал, Америка здесь совершенно ни при чем. Он обманул вас в том, дорогая мама, что оказался не тем, кем вы его себе представляли: мчащимся по жизни на сверкающей колеснице победителем. Простым смертным он оказался, обычным человеком. Этого-то вы ему и не можете простить. И ваши заламыванья рук («Как мог он продаться, мой сын?») не очень-то искренни. Ну подумайте сами, не продайся он, загуби газету, как бы вы отнеслись? Вот уж этого-то точно никогда бы в жизни Кириллу не простили. И вовсе не то, что он продался, вас так убивает, а то, что об этом узнали, и, вероятно, теперь скандал выйдет жуткий.
А перед ней Кирилл ни в чем не виноват, его взрослые дела ее нисколько не интересуют. И прежде всего он должен об этом узнать. Сначала об этом, потом обо всем остальном. Потому-то и надо поскорее выходить из больницы, ждать-поджидать Кирилла дома, чтобы с ней он сначала встретился, не с Раисой Михайловной, не с Булатовичем, не с Ириной, а именно с ней. Потому что иначе все разрушится, потому что иначе им нельзя будет жить так, как они жили раньше. Кирилл не виноват перед ней, он должен знать об этом с первого шага, с первой секунды до того, как узнает, что она про него все знает. Кирилл не виноват, вообще ни в чем ни перед кем не виноват. Она ему скажет об этом до того, как Раиса Михайловна… Раиса Михайловна даже Ирину оправдывает, обвиняя Кирилла. И Антона оправдывает. И всех его врагов готова оправдать, лишь бы обвинить непрощаемо, навсегда обвинить Кирилла. Обвинить и вычеркнуть из своей жизни, и постараться вычеркнуть его из ее, Аниной, жизни. Жестокая, вздорная, эгоистичная женщина. Сегодня она опять к ней придет, как вчера, как обычно, как уже повелось у них. Придет и начнет обвинять Кирилла. Да она, наверное, только для того и приходит, для того и примирилась с ней, нелюбимой, маленькой дурочкой-невесткой, женой предавшего ее сына. Как же мучают ее эти приходы.
– Соболева! – Дверь палаты распахнулась, на пороге показалась медсестра. – К вам пришли.
Ну вот, Раиса Михайловна, легка на помине.
Аня поднялась с кровати, на которой лежала навзничь целыми днями. Надела серо-синий теплый халат и туфли и вышла из палаты.
Длинный, широкий коридор, в котором всегда почему-то сквозняк. Решетки на окнах. Вытертый линолеум спокойного, не бугрящегося пола, в трещинках и пятнах сырости стены. Скоро сделают ремонт, может быть, даже этим летом, которое вот-вот настанет, и тогда здание обновится и засверкает чистотой. Женщины с полотенцами идут на завтрак. Маня Трубина топчется возле столовой, не решается войти, боится, наверное, что опять напоят ее чаем. Раиса Михайловна опять пришла обвинять Кирилла. Просто какая-то навязчивая идея у нее. Да вы, дорогая моя, превращаетесь в одержимую сумасшедшую, не лучше Мани Трубиной.
Аня дошла до конца коридора, толкнула дверь больнично-тюремной комнаты свиданий. На ободранной кушетке, у окна, сидел Булатович.
Черт возьми! Лучше бы уж Раиса Михайловна.
– Здравствуйте, Аня. – Булатович приветливо улыбнулся.
– Здравствуйте, Алексей Федорович.
Надо бы и ей улыбнуться приветливо.
– Вы не возражаете, если мы с вами прогуляемся в парке? Здесь как-то, – Булатович обвел взглядом комнату, – мне, честно говоря, не по себе. – И опять улыбнулся.
– А мне ничего, я уже привыкла. Но пойдемте в парк, если хотите. Вам ведь нужно со мной поговорить? Разве в вашем деле есть еще какие-то неясности?
– Это вам. – Алексей протянул Ане шоколадку.
– Спасибо. – Аня смущенно сунула ее в карман халата.
– Я к Осинцеву приходил и вот решил вас заодно навестить. Как вы себя чувствуете?
– Хорошо, спасибо. – Они вышли из комнаты, спустились по лестнице вниз. – Как там Егор? Что с ним теперь будет?
– Егор… – Булатович нахмурился. – Пройдемся или сядем где-нибудь?
– Как хотите.
– Тогда пройдемся немного. – Алексей взял Аню под руку. – Егор. Несчастнейший человек этот Егор. Мне удалось многое о нем узнать. Я даже в интернат ездил, где он учился до двенадцатилетнего возраста, и в его родной город. Это здесь, недалеко, в часе езды. Чистенький, маленький городок, мне он понравился, старинный, лет восемьсот, не меньше. Я с их бывшей соседкой разговаривал, она Егора хорошо помнит, даже странно, все-таки столько лет прошло, а соседка совсем старая. И в милиции был, нашел человека, который хорошо знал сожителя Клавдии Пегахиной.
– Клавдии Пегахиной?
– Да, родной матери Егора.
– Ах, ну да, моя черная старуха, мать Егора, которую он убил дважды. Он мне рассказывал, когда мы сидели с ним в темной, глухой комнате – в той душегубке, из которой вы меня вытащили.
– Убил дважды? Нет, все было не так. Тогда, в детстве, в пятилетнем возрасте, Егор не убивал свою мать. Выстрелил ее сожитель, Василий Григорьев.
– Сожитель? Вот оно что! Егор тогда рассказывал… я не до конца поняла, о каком-то человеке, который приходил по вечерам к его матери и которого он ненавидел. Это сожитель был, вот оно что.
– Все вышло случайно. Василий Григорьев в милиции работал, оперуполномоченным. В тот день Клавдия с Василием из-за чего-то поссорились. Разгорелся скандал, это даже соседи слышали. У Григорьева при себе пистолет оказался, он в сожительницу свою и выстрелил. Вне себя был и пьяный. А когда сообразил, что наделал, в ужас пришел. Это я от его знакомого знаю, Василий ему однажды признался, года уже через два после случившегося. Ну вот. И тут взгляд его на Егоре остановился, с мальчиком как раз припадок эпилептический произошел, у него и тогда уже была эпилепсия. Григорьев знал, что мальчик после припадков не помнит ничего, да и сам припадок не помнит. И решил он тогда свое преступление на ребенка свалить. Убедить Егора, что это он маму убил, ничего не стоило. Он и убедил. А потом и всех остальных. В милиции, конечно, понимали, что объяснения Григорьева – липа сплошная, не может пятилетний ребенок зарядить пистолет и выстрелить, ни сил, ни умения не хватит, но раздувать дело не в их интересах было. Ну выстрелил ребенок и выстрелил, с него спросу никакого, а портить показатели, внимание прокуратуры к себе привлекать никому неохота. Копать глубоко не стали, приняли на веру объяснения Григорьева, и дело с концом. Клавдию с тяжелейшим ранением в живот в больницу увезли, Егора в детское психиатрическое отделение отправили, Василия с работы сняли за халатное отношение к оружию, и все. Сор из избы милицейской выносить не пришлось, и ладно. А то, что ребенку всю жизнь сломали, никого не интересовало. Соседка их бывшая рассказывала, что Пегахина никогда Егора и не любила, мешал он ей только. Ну а потом Клавдия выздоровела и на ребенка отказ написала.
– Почему? Думала, что Егор в нее стрелял?
– Да нет, она знала, что не Егор. С Василием они помирились, из этого города уехали. Года через два Григорьев вернулся, а Клавдия так и пропала где-то, соседка говорит, никто о ней не слышал больше.
– Вы с Василием тоже встречались?
– Нет, к сожалению. Он умер три месяца назад, от рака легких.
– Жаль.
– Доказать его вину все равно было бы невозможно, столько лет прошло. И потом… для Егора теперь это уже не имеет значения. Тогда, двадцать три года назад, имело, а сейчас… – Они дошли до аллейки со скульптурами. – Может, все-таки присядем? Вы как, не устали?
– Немного устала. Давайте сядем здесь. Мне кажется, это та самая скамейка, на которой мы тогда с Ириной сидели.
– Ну вот. – Булатович опустился на скамейку, достал сигареты. – Будете?
– Да, спасибо. – Они закурили.
– Егора отправили в интернат, – продолжал Алексей, – сказали, что его мать умерла в больнице. С пятилетнего возраста приклеили ярлык матереубийцы. А когда ему исполнилось двенадцать, в интернат приехала какая-то комиссия, председателем которой была Осинцева Ольга Валентиновна. То ли биография Егора ее поразила, то ли сам он ей чем-то понравился, но она его усыновила и забрала к себе. Год она занималась с ним по специальной программе, а потом отдала в обычную школу. Пыталась лечить, но безуспешно. Ольга считала, что основа его болезни главным образом содержится в этом сознании своей вины и еще в том, что он глубоко убежден в своей ущербности.
Вот и внушала Егору, что он совершенно нормален, а припадки время от времени случаются со многими и абсолютно здоровыми людьми. Чтобы соседи ничего не слышали и не изводили мальчика расспросами, она оборудовала звуконепроницаемую комнату с мягкими стенами, отгородив часть прихожей и скрыв дверь шкафом. Как только приближался припадок, Ольга помещала его в эту комнату. Соседи действительно ничего не слышали и не знали. И вообще в курсе прошлого Егора было не больше двух человек из числа близких знакомых Осинцевой.
Егор вырос, окончил школу. Ольга устроила его работать в свою больницу, чтобы он постоянно был у нее на глазах: о том, что он все же болен, она никогда не забывала. Заранее знала, хотя бы часа за два, приближение припадка и отправляла его домой.
– Я не понимаю, зачем было так уж тщательно скрывать его болезнь. Насчет прошлого ясно, но в самой болезни ничего страшного нет.
– Больше всего Егор боялся, что кто-то узнает, будто он сумасшедший. Сумасшествие у него было тесно связано с убийством матери: ты убил свою мать, ты сумасшедший – так в интернате ему говорили, так сам он считал до Ольги. Из-за этого все и вышло, все преступления, которые он совершил.
Клавдия Пегахина, отказавшаяся когда-то от сына, решила разыскать его, сообразив, что теперь взрослый, выросший ребенок вовсе не обуза, а, наоборот, опора в старости. Начала свои поиски с интерната, но там сообщили, что Егора усыновили. Фамилию усыновителя не назвали, но подсказали, в каком городе его искать. А кроме того объяснили, что, так как у ребенка была эпилепсия, наверняка он и сейчас на учете в психдиспансере. Она бросилась сюда. Выяснить ей ничего не удалось, но так получилось, что Егор ее увидел в парке и, что странно, узнал.
– Да, он рассказывал. Но тогда он еще сомневался, она это или нет.
– Ольга тоже узнала о том, что Егора разыскивает его бывшая мать, но опасности не усмотрела. В самом деле, найти теперь его очень сложно, потому что фамилия другая. А что тот узнает свою мать, она и представить не могла. Поэтому Осинцева ничего своему приемному сыну о Пегахиной не рассказала. Чтобы понапрасну его не волновать. А через месяц примерно после этого уехала на неделю в командировку. Если бы не это обстоятельство, скорее всего ничего бы и не произошло. Ольга была для Егора не просто матерью, другом, доктором, она была для него всем. В любой трудной ситуации он всегда мог к ней обратиться. Ну а тут ситуация возникла не просто трудная – для Егора неразрешимая, а Ольги-то как раз не оказалось.
Пегахина не успокоилась, решила разыскать сына через газету. Обратилась в «Криминальный город» в рубрику «Отзовись». И встретилась с Ириной. А Ирина, как вы уже знаете, решила ее использовать в своих целях. Кстати, теперь судьба Самсоновой в ваших руках, Аня.
– Что вы имеете в виду? – Аня вспыхнула и вызывающе посмотрела на Булатовича. – Я не хочу иметь с ней ничего общего, я видеть ее не могу, я… Она же…
– Вы можете написать заявление.
– Зачем это? Не хочу я ничего писать!
– Без вашего заявления я не могу применить к ней никаких санкций. Что можно ей сейчас предъявить? Лично она вообще ничего не сделала противозаконного. Ну наняла Пегахину, чтобы вас попугать, так ведь даже не сама и пугала. Ничего из того, что они задумали с Антоном, не вышло.
– И прекрасно.
– Ну так как, Аня, поступим?
– Никак.
– Все же Самсонова – преступница и должна быть наказана.
– Это без меня. Я не хочу, не хочу! – Аня соскочила со скамейки, сжала руку в кулак и изо всех сил ударила по невидимой цели.
– Значит, заявление писать не будете?
– Не буду.
– Ну и ладно. Оставим на ее совести все дурные замыслы. – Алексей усмехнулся. – Так на чем мы остановились?.. Ах да, Пегахина обратилась в Иринину рубрику, а та решила ее использовать в своих целях. Вот тут опять произошло роковое для Егора стечение обстоятельств. Если бы обращение Клавдии к сыну было опубликовано, газета попала бы в руки Ольги, она бы забеспокоилась и приняла какие-нибудь меры. Но ничего этого не произошло. Осинцева спокойно уехала, и в этот же день Егор опять встретил Пегахину. В трамвае. Она вышла за три остановки до его дома. Это его еще больше напугало – совсем близко подобралась. Тогда-то у него и оформилась смутная до этого мысль, что мать явилась для того, чтобы его погубить: рассказать всем о его сумасшествии. Он вышел следом за ней и проследил, куда она направляется. Ну, как вы понимаете, направлялась она к вашему дому. Вот с этого момента Егор и стал следить за ней неустанно, а также за теми, с кем Пегахина вступала в контакт, прежде всего с Ириной и с вами. Во всем он видел заговор против него. Осинцев представил, что создается какая-то подпольная группа (в детстве революционной литературы перечитал, что ли?), задача которой вывести его, Егора, на чистую воду, а на самом деле оболгать, оклеветать, что группа эта пока маленькая, но в скором времени она разрастется, деятельность ее станет обширней, чуть ли не листовки выпускать начнете и транспаранты на улицах развешивать: Егор Осинцев – сумасшедший убийца. Вас нужно было срочно уничтожить. Но как? Самым опасным человеком для Егора была его мать, поэтому начинать необходимо было с нее, ее уничтожение представлялось и самым сложным. Она была неуловима. Фокус с квартирой на четвертом этаже, где ночью жила старуха, а днем там почему-то оказывались строители (их Осинцев тоже предполагал убрать, но не решился), произвел на него самое ужасное впечатление.
– Я его понимаю. – Аня грустно улыбнулась. – На меня этот фокус тоже произвел ужасное впечатление.
– Где жила Клавдия на самом деле, он, к счастью, не знал.
– А где она жила?
– В том же районе, что и Самсонова, на Комсомольской, через дорогу от нее.
– А почему «к счастью не знал»?
– Тогда бы он мог еще кого-нибудь убить: квартирную хозяйку, кого-нибудь из соседей. Вообще хорошо, что Пегахина почти ни с кем не контактировала, а то жертв могло стать значительно больше.
– И так, по-моему, более чем достаточно.
– Да уж. Ну вот, Пегахина для него была хоть и главной фигурой, но самой сложной для устранения. Поэтому начать решил он с вас. У него тогда еще не было пистолета, его купил он позже. Это тоже усложняло задачу.
– Где он мог купить пистолет? – перебила Аня. – Разве возможно вот так пойти и купить пистолет?
– Возможно, – Булатович виновато развел руками, – к большому нашему прискорбию, еще как возможно. И совсем недорого. У кого именно Осинцев купил пистолет, выясняется, но это уже детали. А тогда пистолета у него еще не было, он взял нож и пошел к вам. Если бы Кирилл уехал на один день раньше… Вам просто повезло.
– Вы имеете в виду новоселье? Нет, тогда Егор не меня пришел убивать, а свою мать, он мне рассказывал. Но, по-моему, у него в голове тогда все смешалось, он как-то нас объединил в одно целое. Ну или… я не знаю, как он себе это представлял. Егор тогда, в темной комнате, сказал странную фразу, что-то вроде: я пришел к ней, а она превратилась в тебя, точно не помню, но смысл такой.
– Логику сумасшедшего понять трудно.
– Да. Мне, например, совершенно непонятно, почему Егор убил Светлану. С Пегахиной, со мной, с Ириной, с Антоном ясно, а Светлана-то при чем? Разве она тоже с его матерью как-то была связана?
– Нет, она была связана с вами. Когда Осинцев увидел вас в больнице, это для него стало огромным потрясением. Он решил, что вы специально туда внедрились, чтобы продолжать свой разоблачительный замысел, и Светлану Журбину для этой цели привлекли.
– Я его даже не узнала тогда. Я ведь и сама была в состоянии не совсем нормальном, эти таблетки и уколы на меня так странно подействовали.
– С медикаментами, которыми вас лечили, мы разбираемся, но доказать, что вам давали сильнодействующие препараты с какой-то преступной целью, боюсь, будет трудно. Если бы сразу анализы сделали соответствующие, а теперь как докажешь? Да и спрашивать с кого? Очевидно, этим занималась Журбина. Назначали одно, а она давала совсем другое.
– Ирина постаралась?
– Не могу утверждать точно, прямо она этого не говорила.
– Ну и бог с ней. Я не хочу, чтобы ее привлекали. И заявления никакого писать не буду.
– Ваше право.
– А Ольгу зачем Егор убил? Это-то уж вовсе не понятно. Если она была для него всем, то как же он тогда? И… он потом так убивался, так убивался. Все кричал: я Ольгу убил. А остальные убийства как бы и в расчет не брал.
– Ольга приехала в субботу поздно вечером. В пятницу Осинцев застрелил мать, в субботу утром увидел вас в больнице. К моменту, когда наконец вернулась Ольга, он был в настоящем смятении: он один, кругом враги, это преступление, полное повторение его детского псевдоубийства. Егор бросился к приемной матери и во всем ей признался. Из его сбивчивого рассказа она поняла главное: он совершил убийство – это первое, и второе – свидетель этого убийства, то есть вы, Аня, находится в больнице и, значит, представляет непосредственную опасность. Значит, надо как можно скорее вас нейтрализовать.
– Ольга хотела меня убить?
– Судя по всему, нет. Я разговаривал с ее коллегами… Осинцева владела гипнозом, активно применяла его в своей практике для лечения различных психических расстройств у детей. Думаю, Осинцева просто хотела стереть у вас всякое воспоминание об этом убийстве. Может, гипнозом, может, какими-нибудь медикаментозными средствами. Ольга Валентиновна Осинцева человек совершенно психически нормальный, человек уважаемый и добропорядочный, вряд ли пошла бы она на убийство, тем более что могла решить задачу проще и безболезненней. Вот для этой цели она вас и выкрала из больницы. Скорее всего, дело было так: Ольга провела бы с вами сеанс гипноза, ну или чего там, не знаю, усадила бы вас где-нибудь на лавочку, и все. Вас бы нашли и снова водворили в больницу. А Егор был бы спасен. Она ему так и сказала, что вас берет на себя, и просила ни в коем случае ничего больше не предпринимать. Но он не послушался. Вероятно, ему казалось, что вами одной проблема не решается, остаются еще и другие свидетели его сумасшествия – члены заговорщической группы. И он убивает сначала Журбину, а потом стреляет в Антона с Ириной. По чистой случайности ранение Самсоновой оказалось не смертельным. Он ее допрашивал и, наверно, очень волновался, а в Антона сразу с порога выстрелил. Раньше Егор его не видел и потому не считал свидетелем, не знал, что он тоже связан с Клавдией, а убил просто потому, что Антон Шелестян на пути к Ирине попался. И вот пока Ольга Валентиновна занималась вами, Осинцев устранял опасных для него людей. А когда домой вернулся, во всем ей сознался. Она пришла в ужас, объяснила ему, что теперь помочь ему ничем не сможет, и хотела позвонить в милицию. Это не было преднамеренным убийством, он просто ударил ее сгоряча первым, что подвернулось под руку. Разговор происходил в комнате Егора. На тумбочке возле телефона стояла настольная лампа с массивным каменным основанием. Удар пришелся в висок. Ольга умерла сразу. Но Егор этого не понял, вернее, не захотел понять, поверить в то, что произошло непоправимое, и пытался оказать ей необходимую помощь. Потом, вероятно, с ним случился эпилептический припадок. А дальше… Сам он совершенно не помнит, где был, что делал. Соседка видела, как Егор поздно вечером выбежал из дому в состоянии необычном, на ее приветствие не ответил и, может, даже вообще ее не узнал.
– Да, да, я помню, он и мне так рассказывал. Он тогда решил, что это просто страшный сон и Ольга жива.
– Н-да… – Булатович в задумчивости поскоблил ногтем отставшую краску от скамейки. – Ну, в общем, все оказалось не сном, а страшной явью. И тут в дверь начали звонить. Егор понял, что это пришли за ним, да так оно на самом деле и было – это я так настойчиво его добивался. Он заметался по квартире, а потом вспомнил про свою потайную комнату. Это было спасение, так Егор думал. Мы действительно нашли ее совершенно случайно. Один наш молодой опер, Серега Журавлев, проявил смекалку и сообразительность.
– Мне за него в церкви свечу поставить надо, – улыбнулась Аня. – Да нет, я шучу, но вы меня с ним обязательно познакомьте. Хоть спасибо скажу. Если бы не он… Это был такой ужас! Егор беснующийся и полная, полная темнота. А потом… Я думала, он умер и… Этот ключ, мне казалось, я его у мертвого украла и… Украсть-то украла, а воспользоваться… Там темень кромешная, замок никак не находился… – Аня вскочила со скамейки. – Пойдемте, я… мне…
– Вы успокойтесь. – Булатович тоже поднялся. – Вам вредно нервничать.
– Да, я знаю, но… Не могу, не могу. Как вспомню… – Аня быстро, почти бегом, пошла по дорожке. Булатович двинулся за ней.
– Все кончилось, Анечка, – он взял ее под руку, – все кончилось хорошо. Ну почти хорошо. Во всяком случае, для вас. Вы живы, практически здоровы, ваш муж скоро вернется, и будете вы с ним жить долго и счастливо. И родители ваши будут жить долго и счастливо, для вас Егор просто спасителем оказался, может, и грех так говорить, но это правда.
– Спасибо, утешили. А знаете, я ведь и сама так думала.
– Ничего удивительного, это естественно.
– Мне казалось, это очень эгоистическая мысль.
– В чем-то да, но в такой степени каждый человек эгоист.
– Своя шкура дороже? – Аня невесело рассмеялась.
– Ну… я бы так прямолинейно не стал выражаться, а вообще…
Они дошли до конца аллеи, повернули к Аниному, девятому корпусу. И тут она увидела Кирилла. Он стоял на крыльце и растерянно озирался.
Кирилл? Как он здесь оказался? Кирилл… Он все знает, ему позвонили и все рассказали. Не она рассказала, а кто-то другой. Конечно, Раиса Михайловна. И теперь…
Ну зачем он приехал раньше? Она не готова. Приехал раньше, нагрянул без предупреждения. Как же теперь они встретятся? Ей ни за что не найти первой фразы, без подготовки и после того, как Раиса Михайловна все рассказала, первой все рассказала и объяснила Кириллу, что прощения ему нет и никогда не будет, что он обманул их.
Стоит на крыльце, оглядывается. Зачем он приехал раньше? Зачем, зачем, зачем? Теперь все разрушится. Ей не найти первой фразы. Сейчас он ее заметит, пойдет навстречу, и все кончится. Нельзя им встречаться, сейчас, вот так встречаться.
А Булатович Кирилла не замечает, продолжает ей что-то втолковывать. О чем это он?
– …они виноваты сами, каждый по-своему. Даже Ольга…
Ольга? При чем здесь Ольга? Какое ей дело до Ольги? Кирилл… Черт бы побрал этого Булатовича, если б не он, она бы просто сбежала, другого нет выхода. Потому что, когда Кирилл ее увидит, все кончится.
Наплевать на Булатовича и сбежать? Там, в противоположном конце аллеи со скульптурами, калитка.
– Нельзя безнаказанно переступать закон, а они его переступили.
Бубнит и бубнит. Как же он мешает, Булатович! В руку вцепился, совсем как старуха, и держит. Вот сейчас Кирилл ее увидит и пойдет навстречу, жалко улыбаясь. И ни за что не найдет первой фразы. И тогда будет все кончено. Что у него там за дурацкий пакет? Принес передачу? Передачу в больницу для своей сумасшедшей жены, пережившей кошмар. Для сумасшедшей жены, которая про него все знает и никогда, никогда не простит.
– А Егор ведь не знал, что вы в комнате. Он думал, что Ольга…
Заметил. Идет навстречу. Уже не сбежать. Улыбается, руки протягивает, дурацкий пакет болтается на запястье. Ей не найти первой фразы. И ему не найти.
Расстояние сокращается, через несколько мгновений никакого расстояния вообще не останется. И все будет кончено, вся жизнь их разрушится. Ей не найти первой фразы, первая фраза могла бы спасти и все объяснить. Ему не найти первой фразы.
– Смотрите, там, кажется, ваш муж?
Все. Вот сейчас… Ну что, что ему сказать?
– Анечка! – Кирилл бросился к ней, обнял, крепко прижал к себе. Дурацкий пакет упал на растрескавшуюся, давно не асфальтированную дорожку. – Я…
Ну не надо, не надо оправдываться, не надо ничего объяснять. Как сказать ему об этом, как?
– Я… – Он чуть отстранился, нагнулся, поднял пакет. – Я привез тебе шляпу.
Ну вот и все. Можно жить дальше. Первая фраза найдена, спасительная первая фраза.
– Ты такую шляпу хотела? – Кирилл сунул руку в пакет и вытащил за поля шляпу. Совершенно немыслимую шляпу, она и не знала, что такие шляпы существуют в природе. Да, наверное, и не существуют, эта единственная на свете. Она ее выдумала, а Кирилл разыскал и купил. И привез. И нашел первую фразу.
– Такую, именно такую. Спасибо, Кирюша.
Булатович смущенно топтался в сторонке. Аня нахлобучила на голову шляпу, засмеялась и повернулась к следователю.
– Алексей Федорович, мне идет эта шляпа?
Он внимательно посмотрел на нее, как-то неловко дернул плечом, перевел взгляд на Кирилла, потом снова на нее.
– Шляпа? Да, пожалуй, идет. Хорошая шляпа.