Сергей Носов Дайте мне обезьяну

Рассказы

НАБОБ <emphasis>Рассказ писателя</emphasis>

Как ценитель классики и поборник, если так можно выразиться, классичности я не скрываю своего отношения ко всякого рода авангардистским кунштюкам, тем с большим смущением сознаюсь, что все, о чем ниже пойдет речь, произошло со мной в туалете. Боюсь быть заподозренным в примитивном хохмачестве, к чему повод, чувствую, уже дан первой фразой этого отнюдь не юмористического повествования, но не сказать, о чем сказал, никак нельзя, а сказать по-другому — тоже никак не выходит. О, нет, нет, я шутить не намерен, и не моя вина, что приключившееся со мной оказалось окруженным столь несерьезными декорациями, как раз предмет разговора весьма и весьма серьезен, хотя, сознаюсь, как предмет он до конца мной еще не осмыслен, — а иначе бы я и рассказывать не стал, если б все мне было в этой истории ясно.

Что ж, есть подумать о чем. Хотя бы об этом. — Личность: цельность ее и свобода выбора, иди, если взять поконкретнее, если поуже, то, конечно, культура и, конечно, финансы — вот проблемы чего меня столь беспокоят — опять же в этическом плане. И не исповедь мой короткий рассказ; и тем более не объяснительная записка. Своим доброжелателям, чья осведомленность имеет себе стороной обратной, по известному правилу, досужие домыслы, так скажу: зря про меня не болтайте плохого. Уверен: когда прочтете все это, сами во всем разберетесь.

Ну так вот. Ближе к делу. Итак.

Третьего дня случай привел меня в туалет на улице Д***. Что сказать мне о том туалете? С виду обычный. Да, обычный, ничем, казалось бы, не примечательный туалет. Разумеется, платный. Несколько ступенек вниз, и старичок-пропускник справа за столиком. В подобных случаях, когда входите и достаете денежку, внимание ничем не задерживается — достали и проходите спокойно, а тут наши взгляды встретились вдруг, что-то меня задержало, будто бы прикидывал старичок, тот ли я, кто нужен ему, а так как я явно замешкался, невольно выдав тем самым готовность отвечать на какой-нибудь хитрый вопрос, если будет мне задан, то он и задался:

— На стене не хотите ли что-нибудь написать? Вот у меня карандашик имеется.

— Что? Что? — не поверил я ушам своим, но старичок истолковал мои «что? что?» в смысле «что именно?»

— Что придумаете. Небольшое. Строчки две, четыре, лучше в рифму… Поэзию.

— Это как? — удивляюсь, — новый вид сервиса?

— Вовсе нет. Мы за творчество деньги платим. Двести рублей одна строка стоит.

— Сколько? — опять не верю ушам.

Но старичок ответить не успевает. Из ближайшей кабинки выходит вполне почтенного вида клиент и, сверкая глазами (ибо он весь вдохновение), направляется к нам быстрым шагом.

— Вот, Харитон Константинович, на такое что скажете? — спрашивает клиент, подобострастно заглядывая в лицо старичку. И декламирует:

«Набоб» мой любимый, Мне так необходимый, Сидел я в туалете, Стихи сложил вот эти!

Ну как? Хорошо ли? Пойдет ли?

Старичок поморщился. Стихи ему не понравились.

— Нет, Олег Владимирович, дорогой, исписался ты, повторяешься. Было уже сегодня про любимого. Отдохни. В четверг придешь. Сегодня и так уже полторы тысячи получил.

— Я могу завтра прийти, — вымолвил Олег Владимирович, все так же подобострастно старичку улыбаясь.

— Отдохни, тебе говорю. Не насилуй Музу. Придешь в четверг. Голова свежая…

— Ну тогда до свиданьица, Харитон Константинович.

— До свиданья, дорогой, до свиданья.

— Я пошел, Харитон Константинович.

— Иди, дорогой, иди. Придешь в четверг, поработаешь.

— Маргарите Васильевне привет.

— Обязательно, дорогой, обязательно.

Ушел.

А я, зачем пришел, забыл совершенно. От остолбенелости.

— Суетится, — как бы по-отечески, как бы проявляя к моему состоянию уважение, почти ласково пояснил мне Харитон Константинович. — Суетятся некоторые. А не надо суетиться, нет. Мы труд умеем ценить, никого еще не обидели. Одно только условие. Если вы сочините что-нибудь, то непременно со словом «Набоб». «Набоб» — это наша фирма. Я ее тут представляю, «Набоб». Я тут по рекламному направлению. Про «Набоб» надо. Слышали, наверное: торговый дом «Набоб»? Мы — фирма известная.

О «Набобе» я ничего не слышал.

— Ну и пусть, что не слышали. Вы идите, идите, подумайте. Вдруг в голову стих придет. Не стесняйтесь. Смелее.

И вот, удрученный услышанным, погрузился я в чтение. Мне было что почитать. Стенки кабинки и дверца сверху донизу были исписаны — не решаюсь это назвать стихотворениями, но чем-то к тому приближающимся — рифмованными изречениями о «Набобе». Был бы один почерк, — но в том-то и дело, что не один: то бисером, то покрупнее, то как курица лапой, то по-старошкольному, когда «Н» заглавное с флажком хвостиком, а «л» прописное с точечкой на носочке… — если был бы один почерк, если бы не было этого разнообразия, я решил бы, наверное, что все это придумал какой-то маньяк, запирающийся вечерами в кабинке. Но нет, по всему видно, тут поработали многие.

«Набоб! — читал я, — ты всех у нас богаче. Мне пожелай удачи». Или: «Нет Набоба лучше в мире. В том уверен я в сортире». — «Помни до гроба заботу «Набоба». — «Лучше золота всех проб наш известный всем «Набоб».

Рекомендация, обведенная в рамку:

Если пучить начинает утроба, Мысленно зови скорее «Набоба».

Широко использовалась ненормативная лексика.

Попадались рисунки.

Даже на бабе Не забывай о «Набобе»!

— Какая гадость, — сказал я вслух.

Мне стало тоскливо.

Старичок глядел на меня вопросительно — я направлялся к выходу.

— Знаете, — сказал я, — только форменный жлоб согласится хвалить ваш дурацкий «Набоб».

«Жлоб» — «Набоб»… Я сам испугался, что получилось в жанре. Снова замешкался.

— Неплохо получилось, — отозвался Харитон Константинович, — а думали, не получится.

Не успел я и глазом моргнуть (вот она, цена моего замешательства!..), как две двухсотрублевки очутились у меня в кулаке. Стремительность необыкновенная!.. Для того чтобы достать до меня, Харитону Константиновичу следовало перегнуться через стол, что и было им с успехом выполнено, — он лег, почти лег животом на клеенку, ну и далее — раз-два вытянутыми руками — мой кулак инстинктивно сжимается. Отпрянуть я не успел.

— Да что же это такое? — только и мог я произнести.

— Гонорар, — ответил старичок усталым голосом.

Он с трудом выпрямлял спину. Кряхтел.

Я еще сомневался.

— По-вашему, я должен взять это?

— По-нашему, вы уже взяли.

Он был прав.

— Не в службу, а в дружбу, — попросил Харитон Константинович, — будьте добры, напишите на стенке. Вот карандаш. Я потом зафиксирую в журнале, не сомневайтесь. Видите, поясница, — он тяжело вздохнул.

Никогда в жизни я еще не писал на стене в туалете. Я — на стене в туалете?! Это дико представить. И все же я взял карандаш, взял и пошел. А как же я мог поступить иначе? Но не из-за денег, нет, просто из вежливости, чтобы не обидеть участливого старичка, если подходить упрощенно… — но… с другой стороны, из-за денег тоже, конечно, — и, собственно, я не знаю, что тут скрывать: положение мое таково было, что не ощущать себя чем-то обязанным я никак, никак не мог, — не говорю уже о немощности Харитона Константиновича, о его, как тогда же и выяснилось, болезности, хворобе. Да ведь не психологический же этюд я пишу, в самом деле! В том ли моя сверхзадача? То есть в данный момент — сейчас — на бумаге — не психологический же пишу, в самом деле, этюд! (А не тогда — на стене.) Но не скрою: тогда, возвращаясь в кабинку, спрашивал сам себя, еще кое в чем сомневаясь: а не уронил ли я, так сказать, достоинство? а не поступился ли принципами? а не изменил ли я своим убеждениям? И чувствовал, что чувствую, что нет. Не уронил, не поступился, не изменил — потому хотя бы, что дерзко и смело бросил им вызов своим сочинением — вызов их подобострастию, их самоуничижению, их рабскому преклонению перед каким-то паршивым «Набобом». Их готовности льстить — гадко и жалко. Нет, я был бунтарем. Я был нонконформистом.

Между прочим, не такое это простое занятие — писать карандашом на стене в туалете. Впрочем, не совсем на стене — в моем распоряжении была дверца кабинки, вернее, ее нижняя правая часть, еще никем не тронутая, а здесь, прошу мне поверить, своя специфика: короче, я вынужден был принять весьма неудобную позу — полуприсесть, изогнуться, излишне говорить, что мешал унитаз. Почерк у меня ужасно плохой, но сейчас мне хотелось быть аккуратным, пусть знают.

Новое четверостишье как-то само собой сложилось.

Быть может, я слишком резок, но ты, «Набоб», мне в принципе мерзок. Интеллигентному человеку, «Набоб», ты, извините, как какой-нибудь клоп.

Разумеется, я понимал, что «какой-нибудь клоп», строго говоря, ни в какие ворота, но я так нарочно придумал, чтобы погрубее было, пообиднее.

Харитон Константинович отсчитал мне восемьсот рублей. В целом он остался доволен.

— Новый мотив. Это хорошо. Это надо приветствовать. Содержание, обязан вам доложить, нас мало волнует. Должно быть и негативное что-то. Вы правы. Я, пожалуй, вас поощрю даже, — добавил старичок, доставая еще триста рублей. — Есть у меня право поощрять в пределах сорока процентов. Немного, конечно. Премиальный фонд у нас не очень велик. Пока. В дальнейшем будем учитывать темпы инфляции. Но и вы тоже. Могли бы и покруче, а? Что вы правильный такой? Небось бесплатно когда, не такое в сортирах пишете?..

Последние слова он произнес шутливым тоном, и я возражать не стал. Ничего, ничего, повторял я в кабинке, работая карандашом, вы у меня еще содрогнетесь.

Я придумал двустишие — до крайности непристойное. Апофеоз скабрезности. Я смешал «Набоб» с грязью. Мягко сказано. Не в силах произнести сочиненное, я запечатлел то на туалетной бумаге. Старичок долго вчитывался. Наконец принял работу. Разрешил перенести на стену кабинки.

— Вообще-то вам бы отдохнуть следовало. А то, поверьте моему опыту, повторяться будете. Приходите-ка денька через два. Голова свежая, незамутненная… Здесь хорошо придумывается.

— Послушайте, — сказал я, пряча деньги в бумажник, — но я так ничего и не понял. Зачем это? То есть я понимаю, что как форма рекламы это даже весьма оригинальная форма. Вы, наверное, первые…

— И единственные, — подтвердил старичок.

— Но ведь ваш туалет на отшибе. Сюда никто не заходит. А вы деньги платите. Кому ж это надо все, не понимаю…

— Охотно объясню, — улыбнулся Харитон Константинович. — Наш туалет базовый. Лишние клиенты только делу вредят. Мы ж на свой контингент ориентируемся. Наши люди сюда не за тем ходят, вы уж сами поняли. Видите, какая у нас творческая атмосфера?

— Да, — согласился я, — но что значит «базовый»?

— А то, что завтра же ваши стихи будут переданы по информационным каналам «Набоба» во все туалеты, находящиеся на территории бывшего СССР. Вас будут читать Москва. Владивосток, Ялта, Одесса… Более того, если вы вдруг встретите дня через три свои опусы где-нибудь в уборных Мадрида или Нью-Йорка, не удивляйтесь, пожалуйста. Наши филиалы разбросаны по всему миру.

Я сказал:

— Потрясающе.

Харитон Константинович засмеялся.

— «Набоб» заботится о рекламе.

— И все же, и все же, — продолжал я расспрашивать, — вы же к первому встречному обращаетесь… Да за такие деньги!.. Столько поэтов!.. Вам бы знаете кто писал?

— Знаем, — ответил Харитон Константинович. — У «Набоба» достаточно средств, чтобы пригласить кого он захочет. Не в том дело. Нам это не надо. Поэты профессиональные, культурой отягощенные, так никогда не сумеют. Уверяю вас, им будет мешать знание техники стихосложения, даже не столько знание, сколько представление об этой технике как о чем-то безусловном, самоочевидном, несомненном, как бы они сами ни относились к традиции… Да! Они ведь рабы традиции, вы не знали об этом? Откуда же у них возьмется дыхание… непосредственность, дерзость… чтобы придумать такое? Они не чувствуют нашего потребителя. Профессионализм страшно сковывает их. А сотрудничать с ними!.. что вы!.. отбоя бы не было!.. Но мы ценим другое — обаяние безыскусности, неумелости… Прямоту. Потому и нет ее, дорогой господин сочинитель, нет демаркационной линии между читателями и вами.

— Мною? — переспросил я столь же торопливо, сколь и задумчиво, потому что мне было, было о чем подумать, но времени не было: Харитон Константинович продолжал говорить:

— И не надо, не надо так себя принижать. Это я вам насчет «первого встречного»… Разве я всем предлагаю? «Первый встречный»… зачем же так о себе некрасиво?.. Вы же видите сами — отбор… А зачем же я здесь, извините, сижу? Вы когда ко мне вошли, я сразу, как увидел вас, так и подумал: по-моему, наш. И, как видите, не ошибся.

— Спасибо, — поблагодарил я за комплимент. (Харитон Константинович доброжелательно улыбался. То, что я член Союза писателей, было мною, разумеется, скрыто.)

Мы попрощались.

На улице я пересчитал деньги. Вместе с премиальными выходило одна тысяча девятьсот. Ну вот, подумалось, сотенки до двух не хватило.

Однако что же это было такое? Что же это все означает, однако?

А ничего. Ничего не означает. Ничего особенного. Не надо.

Просто я поступил на службу.

ЗАКРЫТИЕ ТЕМЫ <emphasis>Рассказ протрезвевшего</emphasis>

Я не пьяница, хотя, бывает, срываюсь. Бывает, меня несет вопреки очевидной целесообразности, угрожая историей. Тогда попадаю.

Была бы речь обо мне, тогда бы не было стыдно. Стыдно акцентировать, но в роковой цепи, будучи последним звеном, не я ли получил печать избранничества?

Нет, не совсем. Но и это надо осмыслить.

Боль головы и дрожание рук — вот мой портрет сегодняшним утром. Я берусь за перо, пускай не писатель. Я не только видел историю, но творил своими руками.

Что же думаю тогда о себе, проникаюсь значением происшедшего? Что я думаю о себе? что я думаю о себе? что же я думаю о себе, кроме всего вышесказанного?..

(Перечеркнуто.)

Я не пьяница, хотя, бывает, срываюсь. Я еще не писатель… (Перечеркнуто.)

Я не пьяница и не писатель. Я с трудом подбираю слова. У меня болит голова и дрожат руки. Я живой участник событий истории.

Расскажу, что было вчера.

Располагая значительной суммой денег и желая купить жене какой-нибудь хороший подарок, предварительно выпив немного с товарищем, уже без товарища во втором часу пополудни я вышел на Сенную.

Надо ли рассказывать, что такое Сенная?

Сегодня Сенная — это сотни, тысячи людей. Это живые цепи продавцов. Это нескончаемый поток покупателей. На Сенной можно купить все, чему я сам доказательство как пример покупателя и как гражданин в другом смысле.

Итак, в соответствии с уже сказанным, я предполагал купить жене хороший подарок.

Моя жена любит подарки.

Не буду рассказывать о своих впечатлениях, связанных с этой целью. Вопрос о моральном праве, имею ли я или нет сообщить, о чем сейчас говорю, меня сильно волнует. В принципе я никогда не был коммунистом и всегда был далек от политики. Хотя аспект человеческого характера не может не быть моим руководством. Я признаю только это. Такова моя позиция по принципиальным вопросам.

Идя навстречу обстоятельствам и еще не приобретя подарка, я был задержан своим вниманием около продавца алкогольных напитков. Как, должно быть, известно, многие на Сенной освобождаются от имеющегося у них алкоголя простейшей реализацией через продажу. Таково проявление рынка. Что касается дяди Леши, а так звали, как я узнал тогда же, заинтересовавшего меня человека, то о нем говорить, пожалуй, больше не будем, хотя, по правде сказать, это именно он продавал «тридцать третий» портвейн, причем, что примечательно, в розлив. Один стакан стоил семнадцать рублей. Не так дорого.

Осознавая нелицеприятные качества моих объяснений, вынужден утверждать, что без них невозможно. Мы выпили. В этом смысле я был не один. Михаилом звали другого, как потом он представился.

Это был человек лет сорока с бледным припухшим лицом, покрытым морщинистой кожей. Волосы его были гладко зачесаны на правый бок. Лукавый взгляд зеленоватых глаз придавал его облику загадочность выражения. Роста он был невысокого. Кроличья шапка была надета на его голову. Он был без пальто. Вместе с тем в нем не было ничего подозрительного, что бы могло насторожить собеседника.

Непринужденность беседы не предполагала худого.

Напомню, что я был при деньгах.

Короче, пользуясь моим характером, среди черт которого есть уступчивость или, я бы даже сказал, безотказность, я налил ему, по его предложению, сверх этого еще столько же, заплатив за обоих.

— Ты, поди, бизнесмен крутой, — сказал мне Михаил, думая, что я действительно крутой бизнесмен, в чем, конечно, ошибся.

Ошибкой с моей стороны было то, что я не отрицал этого и даже сказал, бахвалясь:

— Да, деловой человек.

— Если так, — обрадовался Михаил удачному случаю знакомства со мной, — ты-то нам, приятель, и нужен. Как раз.

— Объяснись, — попросил я Михаила.

— Изволь. Что ты скажешь на то, если я тебе предложу по дешевке ценный предмет?

— Это как по дешевке?

— Договоримся, — сказал Михаил.

— В чем же ценность его? — продолжал я расспросы.

— В том, что стоит безумных денег, причем за границей.

— Полагаешь, продам иностранцу?

— С руками-ногами! Денег хватит тебе до конца твоей жизни.

Предложение меня слегка зацепило.

— Покажи.

— Нет, он дома. Я живу в двух шагах отсюда, идем. Знаешь, как тебе повезло, что я выскочил опохмелиться. Друг мой вон не выходит, дежурит. Вещь такая, не отойдешь. Величайшая ценность.

Забегая вперед, скажу, что друга звали Василий.

Я еще сомневался.

Михаил убеждал. Проявляя, как могло показаться, заботу в том числе обо мне, он в действительности решал проблемы личного рода. Я же, постепенно сдаваясь, позволял себя соблазнять. В нем был темперамент.

Вышеотмеченная моя безотказность дала себя знать с новой силой, причем любопытство разгорелось во мне, превзойдя предприимчивость, и я, потеряв голову, согласился.

Удивительна та быстрота, с которой пошел я навстречу просьбам незнакомого человека и еще приобрел две бутылки для совершения сделки, но только тем, кто не смыслит ничего в психологии. Им также, наверное, удивительна необходимость тех или иных действий, обеспечивающих конкретность ситуации. Все это легко объясняется отсутствием у них жизненного опыта, хотя я никого не хочу обидеть, а также тем, что я не писатель и не умею отражать мысли. Особенно сейчас, когда мое состояние удручено состоянием организма.

Мы отправились к Михаилу.

Забыл сказать о погоде. День был солнечный. Все таяло и текло. Солнце светило ярко, лучисто, предвещая приближение уже начинающейся весны, отражаясь на лицах людей гаммой чувств, несмотря на трудности и проблемы. Так и должно быть на самом деле. Кто хоть раз приходил на Сенную, тот знает — здесь не горюют. На Сенной царит дух приподнятости. Здесь хочется быть счастливым.

В том, что жил он действительно недалеко, как и во всем остальном, я не был Михаилом жестоко обманут, но если бы правда высказана была до конца, думаю, что меня остановило бы благоразумие, не говоря уже о том, что в это трудно поверить.

Таким образом, преодолев проходной двор, мы вошли в одну из парадных Санкт-Петербурга и стали подниматься по достаточно мало приглядной лестнице, чей невзрачный вид хорошо описан в художественной литературе. Надо сознаться, мною овладевало предчувствие. Зачаточно оно выливалось в форму испуга. «А что — думал я, — не ударит ли он меня сейчас по башке и не отберет ли деньги?» (У меня еще оставалось примерно триста рублей.) Но волна здравого смысла пресекла беспричинные страхи, потому что зачем ему тогда было бы просить меня купить еще две бутылки портвейна?

На третьем этаже мы оказались у цели. Двумя продолжительными звонками Михаил позвал Василия к двери. Но тот не открыл дверь, а только спросил:

— Кто там?

— Это я, — отвечал Михаил.

Дверь открылась. Мы впустились в квартиру.

Прихожая (а я оказался именно в ней) была оклеена обоями желтого цвета, несущими на себе орнаментальный рисунок. На стене висело круглое зеркало, а под ним стояла небольшая тумбочка, на которой безучастно лежал чей-то окурок — скромный свидетель образа жизни и не только его одного. Слева у стены возвышался шкаф. Справа располагалась вешалка. Возможно, я ошибаюсь, но планировка квартиры была такова, что в комнату можно было пройти, став спиной к последней, и на кухню — просто повернув направо.

— Кого ты привел? — раздраженно спросил Василий, имея в виду, несомненно, меня и выражая свое нескрываемое неудовольствие.

Лицо Василия не относилось к числу привлекательных, особенно не украшал его крупный лоб. Верхний край носа Василия был излишне вдавлен в соответствующую полость лица, что его, к сожалению, портило. Глаза широко расставлены. Поначалу он мне не понравился.

— Это наш покупатель, — сказал про меня Михаил, — деловой человек.

— Этот? — словно бы удивился Василий. — Посмотри, он на ногах не стоит. Что он купит?

— Это я на ногах не стою? Посмотри на свои! — смело был я возмущен, волю дав нанесенной обиде.

Михаил разрядил обстановку, достав из моей сумки две бутылки уже не раз упомянутого портвейна. Он урезонил Василия. Тот смягчился.

— Он при деньгах? — спросил Михаила товарищ, имея в виду, есть ли у меня деньги.

— Деньги есть, — отвечал за меня Михаил, хотя не знал, сколько именно денег.

— Ты ему рассказал? — задал новый Василий вопрос, потому что он точно не знал, что я знаю и знаю ли я то, что я на самом деле не знаю.

— Нет, — сказал Михаил, — иначе бы он не пришел.

— Ну, тогда надо выпить еще.

Мы очутились на кухне.

К сожалению, этот кухонный эпизод мне запомнился хуже. Вероятно, я в самом деле, как говорят, захмелел. Мы вели разговор, но о чем, врать не буду. Я что-то доказывал. Так устроены память и мозг человека, когда есть полоса, где их слабо касается. То, что было потом до какого-то пункта, я запомнил уже навсегда, но не странно ли это? Нет, не странно. Потому что меня потрясло. Всего потрясло. Я буквально трясусь до сих пор, выводя по прошествии суток нетвердой рукой эти честные строки. Вот Василий, помню, сказал:

— Пошли.

Мы в комнате очутились.

Он лежал на столе.

— Вот, — сказал Михаил.

Я стоял возле трупа.

Если б я был художником слова, я бы знал, какие найти мне слова. Нет, не труп, не оглушающий труп, на обеденном лежа столе, поражал меня своим неожиданным для настоящего места присутствием (в чем с его стороны была лишь, если подумать, одна неуместность), но его исключительная тому лицу принадлежность, узнать которое для меня было бы слишком ужасно. Чем больше я всматривался в лицо покойника, тем быстрее трезвел, узнавая.

— Ну, признал? — спросил Михаил.

Отрезвевшего, меня покачнуло.

— Ты думаешь, ненастоящий? — спросил опять Михаил.

— Ты потрогай, мы тоже сначала не верили, — подстрекая, сказал мне Василий.

— Мужики. Шутки шутками, но без меня. — Я к выходу повернулся.

Я громко сказал:

— Тема закрыта.

— Подожди, не уйдешь. Теперь не уйдешь. Одной ниточкой связаны. Ишь чего захотел. Закрытая тема…

— Вася, Вася, не горячись. Он просто не верит. Расскажи все как было.

За трясучестью рук моих мне вовсе не в руки вложили стакан, но к губам поднесли.

Чтобы выпил скорее.

— Пей. Раскис…

Не успевшее стать проглоченным потекло вниз по дрожащему подбородку. Я глотал, торопясь.

Мы опять очутились на кухне.

— Знай, что я тебе говорю, — заставлял меня слушать Василий. — Ни в какой газете того не прочтешь, ни по какому ящику не увидишь.

Пренебрегая моей нетрезвостью, он поведал мне великую тайну, от которой рассудок, решительно защищаясь, отключался время от времени. Как хорошо, что не все мною усвоено, не все понято. Но и за вычетом этого понятое мною серьезно будоражит мысль.

Одно верно: Василий знал много. Он владел деталями плана, доступного ему в самых общих чертах. Всепроникновенность мафии — общеизвестное свойство, но знает ли кто, что она дошла и дотуда? Хрустальный гроб обворован — это уже факт истории, не считая того, что известно об этом лишь избранным. Василий поведал мне существо подмены: вместо тела положена кукла, муляж, искусная копия тела. Василий доказывал, что никто не заметил подмены, настолько все сделано гладко.

— Представляешь, какие замешаны силы?

— Но зачем? Но зачем? — изнурял я вопросом сознание.

— Как зачем? На продажу.

— Неужели только затем, — слабо теплился ложной догадкой мой новый вопрос, — чтобы продали мне?

— Не будь идиотом. Тело стоит не один миллион. Его хотели продать за границей. Переправить. По финскому льду…

— Финский лед… эмиграция… совнарком… — вспоминалась родная история.

— Но у них сорвалось. На последнем этапе мне было суждено сколачивать ящик. Я же плотник. Вот… результат. Михаил предоставил жилплощадь.

— Вор у вора… — хотел я сказать, что подумал.

— Да, дубинку украл, — развив мою мысль, прекратил щекотливую тему Василий.

Он устало спросил о количестве денег. Я достал все, что было:

— Триста рублей.

— Да. Негусто. Впрочем… на две бутылки. С закуской. Михаил, ты не спишь? — спросил Михаила Василий, заподозрив, что тот почему-то уснул.

Но тот не уснул. Он взял мои деньги и пошел опять на Сенную, предоставив нам ожидание.

Боже, как тяжело вспоминать!

Мы ждали. Времени было около четырех часов. Голоса играющих детей доносились до нашего слуха. Как сейчас помню, они играли во дворе, подобно тому как это всегда происходит независимо от противоречий родителей. Всегда и везде. Солнечный свет мягко падал на стены кухни. Не помню, сказал ли я, что мы были на кухне. Это была обычная петербургская кухня, больше свойственная центру города, чем новостройкам, что доказывают и высота потолков, и немалая площадь. Украшением помещения служила непритязательная акварель, кажется, зимний пейзаж. Вентиляционная труба вела к соседям.

Помню, я сам понемногу дремал, иногда пробуждаясь. Как-то раз я спросил Василия, отчего моя кандидатура вызывает такое упорство, другой покупатель даст, наверное, больше.

— А ты бы с ним пожил хотя бы недельку, я б на тебя посмотрел, — быстро ответил Василий, намекнув, что жить с ним в комнате больше не может.

— Я при нем не курю. Я матом при нем не ругаюсь. Ты заметил, я матом совсем не ругаюсь, — приставал он ко мне, уверяя, что не ругается матом.

И еще я запомнил слова:

— Понимаешь, я книги читаю. О нем. Маяковский. Поэт Евтушенко… Поэт Вознесенский… ты знаешь такого поэта? — тот Вознесенский писал: «Прозрачное чело горит лампообразно». Но откуда ему это известно? Представляешь? Откуда-то знал! Знал… Неужели он ходил к нему ночью?

— Я тоже хочу еще посмотреть, — сказал я, захотев еще посмотреть, но не справился с телом, упав. Василий поднимал меня, утешая:

— Увидишь.

— Михаил, я тебя не заметил, как ты возвратился, — я сказал Михаилу, если правильно вспомнил сейчас.

— А к тебе он не будет ходить, не боишься, Василий?

— Нет, он труп.

— Нет, не труп. Труп-идея. Больше чем труп. Самый главный труп на земле. Труп-идея.

— Труп идеи? — спросил Михаил.

— Идея трупа, — отозвался Василий.

Григорий сознался:

— Боюсь.

Впечатления этого часа питаются обновленностью, мы как будто стали другими. Безусловно, что-то случилось тогда, взволновавшее сердце, если не бояться сказать образно. Я не люблю излишества от красоты, но бывает, когда невозможно без формы. Исключительно редкое положение, взыскующее осмысления со стороны, иногда требует этого. Хочется сказать: блажен понимающий, что происходит, когда не замутненная посторонним, в чем родила мать, голая мысль бьет тебя словно электрическим током, и ты обретаешь речь. И тогда сами по себе, не нуждаясь в подборе, приходят на ум слова. Истина в своей простоте поражает тебя наглядностью. Оказывается, ты не знал ничего о себе, как не знаешь всего остального, так знай, знай, не пугаясь доступности, что все постигаемо.

Но когда завершается короткий период познания, невозможность его воссоздать безотчетно становится качеством твоей несовершенной памяти, как бы другие ни валили все на похмелье. Последнее не объясняет, но усугубляет трудоемкость творчества, но уже ничего невозможно припомнить. Я далек от мысли, как бы ни хотел ясности. Пустота и страх угрожают явиться. И все же проблески, о чем говорю, есть для меня безусловная ценность, как последняя форма надежды.

Понимаем ли я был в мною упомянутых проблесках? Не до конца.

— Он умер в каждом из нас, а вы продаете, — было сказано мною.

Я готов повторить:

— Он умер в каждом из нас, а вы продаете.

Памятен Михаил, проливающий мимо стакана. Другого не помню, чем откликался Василий. Кроме того, мы оба страдали. Тот страдал по-другому.

— Нет, — отрицал он, — разве это продажа?

Я стоял на своем:

— Он жил и умер в каждом из нас, а вы продаете.

Василий тоже заплакал. Он был в порошке.

Я понял трагедию этих людей. Меня обожгло, поражая. В порыве я закричал им настоящую правду: ведь это подставка! подставка!

— Слушайте, вы! — закричал я, примерно как и сейчас, дрожа и пугаясь открытия. — Это ж подставка! Вы жертвою пали интриг! Неужели не ясно вам, что вас просто подставили, очень умело организовав по-своему?! Они хотят, чтобы вы продали сами. Своими руками. Сами. Вы. Не важно кому. Все подстроено, мужики. Все подстроено. Все. Он умер в каждом из нас, но оставшееся в каждом из нас много ли живее умершего?..

— Повтори, — попросил Василий, перепачканный порошком.

— Он умер в каждом из нас, но то, что осталось в каждом живого, намного ли оно живее умершего?

— Разве я проститутка, — спросил, терзаясь, Василий, — чтобы торговать своей мертвечиной?

С другой стороны сказал Михаил:

— Разве это продажа? — запал в мою память его возражающий голос. — Мы пили портвейн, а теперь пьем водяру. На твои кровные деньги и вместе с тобой. Заедаем сухим молоком из одного дорогого пакета. Нам оказали иностранную помощь, и мы купили его на твой остаток. Мы не продали ничего. Мы пропили. Мы пропили, и ты пьешь вместе с нами.

Помню еще мысль Василия:

— Прошу не считать все это продажей. Мы тебе просто должны. Вот и все. Мы должны. Понимаешь? Должны. Это долг наш. Наш долг.

Был ли то я, если картина моих поступков не целиком отразилась в сознании? Да, я, это был именно я. Например, потрясло, что еще не стемнело. Меня направляла тележка. Большая. Все знают ее по грузчикам гастрономов. Стремительность встречи меня поразила настолько, что запомнилась лучше, чем все. Напряженно работала мысль.

Скажу достоверно, сначала я шел по Садовой. Ящик меня не смущал, несмотря на размер. Я был свободен от выдумок насчет жены как недостойных, как мелких, чтобы она поняла наконец всю сложность и вместе с тем высоту. До того ли мне было тогда? Мог ли я думать? О чем? О пользе? О бескорыстии? А ей бы лишь попилить. Или ты не способна понять, не умеешь окинуть женским умом весь масштаб, всю огромность величия, по сравнению с чем это сущий пустяк, то, что выпил с друзьями, и то, что брюки в земле, и ботинки, и сам, — это мелочь какая-то. Да тебе ли меня порицать, когда я отвечаю?

Потому что решение было принято мною, и никто его не отнимет, в тот критический час во многом неправильной жизни: я себе запретил транспортировать к дому. Я принял, решился.

Вчера мною похоронено тело.

Так было. Хочется верить.

Безусловно, когда поразмыслишь, способность что-либо рыть в этом случае, особенно с учетом промерзлости почвы, при трезвом анализе должна показаться небессомненной. Согласен. Кто спорит? Однако повсюду копают, весь город сейчас перерыт, что могло бы способствовать при должном подходе. Ямы не помню, но помню, я стоял на краю. Как много положено на алтарь беспамятства! И все же лопата была. Отчетливо, ясно. Образ этой лопаты и подошедших детей — лучшее доказательство справедливости сказанных слов. Уверен, дети тоже работали. Я рассказывал им по мере возможностей осознаваемое. Иначе быть не могло.

Верю: мы предали тело земле. Хочется верить. Хочется верить. Верю больше, чем помню. Был ли то сквер или сад, но, быть может, Юсуповский. Впрочем, так ли, не знаю, не надо искать. Все равно не найдете. Даже если память когда-нибудь мне ответит, нет, я не выдам. Нет, никому. Никому. Никому. Никто не узнает. Никто.

ПОЕЗДКА В АМЕРИКУ

Впору схватиться за голову: даже на калининградский поезд билеты будут лишь по прибытии. Народ подле касс волновался, знал, что такое «лишь по прибытии». На вильнюсский — по прибытии — дали только один. На берлинский — на прибывающий — вообще не надеялись.

Елена Глебовна похоронила мужа.

— Вот и стой тут, и стой тут, — бормотала проходившая мимо цыганка; в соответствии с вечным образом, на руках у нее был младенец, а другое дитя, повзрослее, держалось за разноцветную юбку. Подошел молодой человек и мягким, с польским акцентом голосом обратился с вопросом к очереди, что она знает о работе буфета. На вокзале говорили по-русски.

То, что блаженный заплачет, этого никто не ожидал. Он стоял перед Еленой Глебовной в очереди к дежурному по вокзалу. На нем была желтая фуфайка. Одной рукой он прижимал шапку к груди, другой — чтобы не оттеснили, цеплялся за край окошечка и просовывал туда, в окошечко, свою клинообразную бороду, будто ею тоже хотел за что-нибудь там, за окошечком, зацепиться. Дежурная по вокзалу не понимала, что блаженному надо. А ему надо было, чтобы дежурная расписалась в уголке на билете. «Зачем?» «К мамке еду… в Остров… Мамка в Острове ждет… Распишись, милая…» «Зачем?» — не понимала дежурная. «Проводник не пропустит…» «Это как не пропустит? Билет есть, значит пропустит. Покажете билет и поедете». «Распишись… Мамка в Острове ждет…» «Да я что, сумасшедшая?» Она попыталась вернуть билет, выпихнуть его за окошечко, но тот бородой своей воспрепятствовал. Очередь зафыркала на юродивого, чтобы он уходил, не задерживал. Тогда-то он и заплакал. «Ненормальный какой», — рассердилась дежурная. Очередь и на нее зафыркала: жалко, что ли, пускай распишется, если человек просит. Расписалась. Тот обрадовался, стал благодарствовать. «Иди, иди!» — насилу выпроводили.

Елена Глебовна подала в окошечко телеграмму. Прочитала дежурная: «Алексей Михайлович умер похороны воскресенье Алиса».

— Ну и что?

Ничего. Елена Глебовна прочь отошла.

Сегодня вечером выпал снег. Пассажиры утаптывали его на перроне. Елена Глебовна шла вдоль поезда.

Противно было смотреть, как важничают проводники. Когда к ним подходили измотанные в очередях безбилетники, те отворачивались горделиво, демонстрируя неприступность: поезд их считался международным. Безбилетники все ж не отходили далеко, они кучковались возле дверей, на что-то все же рассчитывая. Проводники косились на них подозрительно, избегая прямых взглядов.

Последним, до которого топать и топать, по счету примерно двадцатый, был почтовый вагон с тремя зарешеченными окошечками. Эту часть перрона электрическим светом не баловали. Вагон был бы совсем не приметен, если бы не его светящееся нутро, разверзнутое по случаю отгрузки посылок. Вагонные молодцы, двое, подавали мешки и коробки такому же третьему, здешнему, подъехавшему на тележке с мотором. Было что-то как будто в том ритуальное, как они выполняли работу — обстоятельно, вдумчиво, неторопливо: было боязно к ним обращаться.

— Вот, — все ж решилась Елена Глебовна, — с похорон еду. Мужа похоронила. Билет не достать.

Молчание.

Елена Глебовна не отступала.

— Еду с похорон я. Помогли бы, а? Никак не уехать, нет билетов… На работу мне надо утром успеть. — И добавила зачем-то, куда именно надо успеть на работу: — В школу.

Елена Глебовна была учительницей.

Ее словно не слышали. Доразгружали неспешно последнее. Не уходила. Один сел на корточки:

— Чтоб не видел никто… на ходу, когда тронется… вот в ту дверь…

— Ага, — обрадовалась.

Отошла в темноту, затаилась возле последней двери. Здесь поезд кончался, — вместе с последним вагоном все кончалось предметное: дальше были пятна от неблизких огней, и шел снег, и то, что он в самом деле все еще шел, было видно только отсюда, с края платформы. Предметным же самым, самым вещественным и существенным, была сейчас для Елены Глебовны ручка двери. Елена Глебовна готовилась быть каскадером. Кроме ручки этой холодной, от которой можно все ожидать — вдруг заклинит? — ничего сейчас для Елены Глебовны не существовало. Она даже не заметила, как посылки прочь увезли и задвинули створки вагона. Но слышала: по вокзалу объявляли отправление поезда.

Состав не столько тронулся, сколько дернулся, а рука уж ручку сама схватила. Удался маневр. Оказавшись в тамбуре, Елена Глебовна обнаружила, что дверь туда, где все остальное, почему-то закрыта. Она мысленно спросила себя, не спавшую двое суток, готова ли провести еще одну ночь в этом холодном тамбуре, и ясно ответила, что готова. Впрочем, поезд еще только набирал ход: вслед за Еленой Глебовной, теперь уже поистине на ходу, впрыгнул в вагон один из ее благодетелей, оказавшийся почему-то не внутри, как того ожидала Елена Глебовна, а снаружи вагона. Он по-хозяйски постучал в закрытую дверь, та немедленно отворилась, и напарник его, весьма удрученный чем-то, произнес, явившись в проходе, нечто загадочное:

— Пружина оборвана, как я и думал. Так что все сорок с аккумулятором.

— Вот суки, — услышала Елена Глебовна строгий ответ. — Говорил же я им, учите немецкий. — И, галантно повернувшись к Елене Глебовне, проводник пригласил жестом пройти внутрь.

Тут было уютно. Тут не только работали, но и жили.

Он сказал:

— Плечики.

Держал в руках деревянную вешалку. Слово «Лена» вылезло из-под рукава. Елена Глебовна отвела взгляд, впрочем, не оставленный без внимания. Проводник сказал важно:

— Грех молодости.

Напарник тем временем помогал Елене Глебовне снять пальто. Шевелил, отражаясь в зеркале, густыми бровями.

— Извините, у нас не убрано.

— Ну что вы, — смутилась Елена Глебовна, растроганная обходительностью.

Ей предложили сесть на незаправленную полку (у каждого проводника свое купе, в половину обычного).

— Имейте в виду, только до Даугавпилса. Там сходят. Перейдете в другой вагон. Нам нельзя. Нас иногда контролируют.

— Конечно, конечно, — весьма поспешно, даже слишком поспешно, будто этой поспешностью можно было выразить свою благодарность, воскликнула Елена Глебовна.

— Не хотите ль белье?

— Нет, спасибо, посижу до… до Даугавпилса.

— Это скоро.

— Да, да, посижу.

Проводники нашли нужным представиться. Обоих звали Леонидами. «Меня зовут Леня. Я за старшего». И точно, вместо «Лена» прочиталось «Леня» теперь. «И я тоже Леня, — сказал густобровый, — я помощник». «Лена», — неуверенно представилась Елена Глебовна. Ее давно никто не называл Леной. «В школе меня Еленой Глебовной называют». «А вы преподаете физику?» «Нет, почему же? Русский язык и литературу». «Русскую?» — спросил Леонид-за-Старшего. «А какую ж еще?» — удивилась Елена Глебовна. Странность вопроса она объяснила тем, что ехали они пока еще по Прибалтике.

Леонид-помощник копошился в соседнем купе. Там Елена Глебовна успела приметить большой щит с лампочками и приборами, теперь он, наверное, включал и выключал что-нибудь.

— Я сколько-то заплатить должна?

— А ну, — отмахнулся Леонид-за-Старшего. — Мы за деньги не возим. Это те возят. А мы не возим.

— Но сколько-то надо все-таки, сколько-то принято?

— Да уж чего там, — пробурчал недовольно Леонид-за-Старшего, застегивая рубашку на верхнюю пуговицу. — Это те за деньги возят. У них принято. А нам за деньги, скажете тоже. За что, за что, только не за деньги. Нет, не за деньги.

— А за что? — запоздало поинтересовалась Елена Глебовна, когда отгрохотал встречный состав.

— За что? — последовал перевопрос и тут же высоким голосом ответ из-за стенки:

— За доброе слово!

— То-то, — Леонид-за-Старшего пропал в дверном проеме.

Спустя минуту, впрочем, снова явился.

— Это те возят. Сейчас не сезон, все наши едут. А с наших и брать нечего. Ну двадцарик, ну четвертной, ну полтинник, сами понимаете… У них мест свободных полсостава, я знаю. А не берут. Наши граждане не интересны. Как вы такие. Пешком ходите. Вот весна будет, тогда и начнется. Тогда немцы поедут, европейцы, на одном чае зарабатывать будут. Вот рассказывал, ушел, говорит, немец, а сам сорок марок оставил. А это наши с Леней обе зарплаты. В рублях знаете сколько получится… Сколько получится рублей, марка если по курсу? Почему такая вы трезвая, когда мужа похоронили?

— Кто? — вздрогнула Елена Глебовна.

— Вы. Когда мужа похоронили.

— Так, а пьяной зачем быть?

— Но ведь вы же с поминок.

— Нет, — сообразила, о чем речь, Елена Глебовна. — На поминки я не ходила. Не поминала, нет. Только на кладбище.

— Как же так? — изумился Леонид-за-Старшего.

— Да так получилось. Он же мой бывший муж. Мы с ним давно не живем, не жили то есть… Развелись. Ушел он от меня. Вот и все. Взял да и ушел. Сам. Другая семья. Другой город. И ехать туда не обязательно было. Я в школе нужнее… — Елена Глебовна улыбнулась.

— Чужой человек, — заключил Леонид-за-Старшего.

Улыбка Елены Глебовны означала: «Вы все понимаете».

— А вот от Леньки жены уходят. Лень, ты вот помрешь, не придет Алевтина.

— Придет, — отозвался Леонид-помощник.

— Придет, говорит. Помянуть все равно надо.

— А как же не помянуть? — возник из-за спины Леонида-за-Старшего Леонид-помощник. Он держал оприходованную на четыре пятых бутылку «Пшеничной». — Это вам, остаточки, помяните.

В руке Леонида-за-Старшего засиял стакан.

— Чистый.

Забулькало.

— Да вы что, ребята? — испугалась Елена Глебовна. — Я как? Одна буду?..

— Нам нельзя. Мы на работе.

Подумала: «Сплю»…

— Ой! Да вы что, столько много!..

— Пей, Лена, пей, мы за тебя договоримся, не бойся, доедешь.

— Помяните бывшего мужа.

Елена Глебовна выпила залпом, стала поспешно заедать куском копченой колбасы, невесть откуда очутившимся у нее в руке. Изнутри, как водится, потеплело. Оттого, что поезд покачивало чуть-чуть, чуть-чуть, но побольше, запокачивало Елену Глебовну. Уже знала, ждала: голове вот-вот легко сейчас будет, а ногам тяжело, невмочь — ни бежать, ни идти, ни стоять — прикорнуть бы.

Леонид-помощник пропал с глаз долой.

Леонид-за-Старшего кроссворд доотгадывал.

— Пьеса Островского из трех букв.

— «Лес», — ответила Елена Глебовна.

— А ты говорил «Нос»!

— Это ты «Нос» говорил, — откуда-то издалека подал голос Леонид-помощник.

— Что вы, «Нос»… «Нос» — другое…

— Вот не знаете вы: отглагольное существительное в латинском и некоторых других языках.

— В английском, например.

— Как?

— Герундий.

— Ничего себе! — поразился Леонид-за-Старшего.

— С герундием, между прочим, — сказала Елена Глебовна, — ерунда связана. Когда в девятнадцатом веке… ой, ой, запьянела… когда вводили в девятнадцатом веке латыни преподавание, нигилистам это не нравилось, и они ерундой дразнили… от слова «герундий»… Правда, пьяная. Вы меня зачем напоили?

— А нам что, нас-то хоть к пассажирскому и то хлеб, на вокзалах стоим, нам еще хорошо, жить можно, а приятель есть у меня, к товарняку прицепляют, к товарному поезду их почтовый… это вы и представить себе не можете. Вот уж кто горемыки. За Урал они ездили и в Среднюю Азию. Загонят куда-нибудь на запасной путь, ексель-моксель, это ж не как у нас, не пассажирский, и стоят по несколько дней… без воды, без еды, до станции не дойти, магазина нет, степь кругом… лес… ущелье… пустыня… посылки тоже так не оставишь, ходят всякие, знаете как? Ночью урки придут, да кто хочешь, не урки, попробуй потом доказывай, объясняй, самого бы гляди не пырнули б… Вот работка! Забудут про тебя, так и будешь стоять. Это я понимаю.

Елена Глебовна когда глаза закрывала, перед ней возникали кресты и могилы, и лежал Алексей — ее, не ее, чужой, на себя не похожий, на себя, каким его знала, чужой — с вытянутым чужим лицом, как тогда у отца, особенно носом, как лежал он тогда, отец Алексея, в тот же год после свадьбы, незнакомый, не свой, непонятный, такой же, давно.

— Спите, спите, вы не стесняйтесь.

Елена Глебовна глазами хлопает — не спала две ночи.

— Спите, если хотите. Теперь уже скоро. Вам немного осталось. Им бы лишь зацепить. Помнишь, Леня, до самого Гродно тащился? Потащился, я ему говорю: ну сознайся, ты ж тунеядец. До Гродно. Контролер, ексель-моксель. С папкой красной. Вот тут. Где сидите, тут и спал. Дочка школу кончает. Кальций в сыре, он тоже полезен. Лена, я ж ему говорю, ну сознайся, ты ж тунеядец! До Гродно. Не описайся ночью, столько выпил воды. Деньги платят. За что? Ты мне, папа, купи, говорит, обязательно туфли. Что придумал, читать! Ладно, ладно, не надо. Я сам. Нет, пусть скажет за что. Неужели ты думаешь, кого при тебе повезем? Успокойся, мы что, идиоты? Без тебя. Гад какой. А молчит. Вот мы вас, это да, но помочь. Мы-то нет, но бывает. Не скажу, что сложилась. Купил. Для гимназии. Дядя. Дядя Леня. Какой тебе дядя! Будет в марте шестнадцать. Невеста. Это тот дуболом, потерял Алевтину. Леонид! Восемьсот! Нет, четыреста. Сколько? Я ж тебе говорил, повредили трубу. Ты напрасно… Елена…

Елена Глебовна похоронила мужа.

Мужа Алисы. Алисы Романовны. Русскоязычной гражданки Литвы. С крашеными волосами. Елена Глебовна находила вульгарной Алису. Ей не нравилось, как Алиса красила губы: большой ее рот из-за темной помады казался огромным. Но кладбище — это тебе не бордель. Когда Алиса наклонилась поцеловать покойника в лоб, Елена Глебовна вдруг подумала: осторожно, не оставь отпечатка!

Ничего, не оставила.

Ничего не оставила.

Скорее всего, не коснулась.

Фальшь. Фальшь. Все бесконечно фальшиво.

Ради этого надо… ради этой, такой, надо было бежать, надо было срываться ему почти за границу?

Боялась так думать — как не свойственно ей, — но думалось так. Жестко думалось, плохо. Не узнала себя, свои мысли, не те, которые ожидала. Не узнала Алешку, того, с которым прожила годы.

Забивал некто гвозди. Тогда и пошел снег, первый по-настоящему снег в эту зиму. Февральский. Он падал на крышку гроба, падал на землю, на кусты, на людей, на Алису, на ее крашеные, напрасно, очень напрасно при лбе ее крупном зачесанные назад волосы, лишь слегка прикрытые черным платком, падал в яму. Шли обратно по снегу. Странно было, что шли по снегу, что кто-то говорил по-литовски, что Елена Глебовна здесь и что здесь Алешка. Какой он хороший. Елена Глебовна прислушалась, какой он хороший, но говорящий — не речь, а так, на ходу — все врал, он рассказывал про другого.

Странно было не видеть знакомых лиц. Ни одного старого друга. Все другие, другие. Ее. Он плохо сходился с людьми, не умел. Правило, подтвержденное исключением.

Елена Глебовна так и не увидела мальчика. На кладбище его не взяли. Она не могла представить, что Михаил похож на отца. На Алексея, на себя не похожего.

— Леночка. Попробуйте-ка докажите.

— Пожалуйста. Чем меньше женщину мы любим, тем — ?

— Тем легче! Вот видите, знаю, знаю! Тем легче, а не больше мы нравимся ей. Меня не проведешь на мякине.

Отец Алексея. Михаил Алексеевич. Веселый. Веселенький. Приглашает ее танцевать. Свадьба. Их. Свадьба в кафе на улице Мытнинской. Игнатенко роняет торт. Молодые.

Елена Глебовна по городу ходит. Город построен поляками. Красивый город. Узкие улицы и виляют. Незнакомая речь. Вывески. Не прочесть. Куда ни пойдешь, заколдовано все, попадешь опять на вокзал.

Долго ли Елена Глебовна спала, она бы сейчас не смогла ответить. Вероятно, минут двадцать, а может, и все пятьдесят. Елена Глебовна не сразу вспомнила название станции — Даугавпилс. В купе не было никого. С платформы доносились невнятные голоса, кто-то фальцетом звал кого-то, а потом сам бежал, звучно, словно был в сапогах, топая по перрону.

Елена Глебовна виски трогала. Было муторно, тяжело. Всего более устало почему-то лицо — неузнаваемо неуютное, горячее, горевшее, будто кожа чья-нибудь пересаженная, несовместимой Алисы какой-нибудь, не хотела, не умела прижиться. С мыслью о зеркале Елена Глебовна вышла из купе, и, хорошо помешал ей Леонид-помощник, она могла б себя испугаться.

Столкнулись в проходе. Проводник стал объяснять, в чем дело. Он бровями шевелил, не иначе как нервно. Елена Глебовна растерянно слушала. Нет билетов. Перейти в соседний вагон. Аж дошел до шестого и никто не берет (а могли бы, могли). Вот в соседнем, там проще. Видеосалон там. Там фильмы крутят.

С некоторых пор в некоторых поездах на усладу томящимся полуночникам крутят фильмы в салонных вагонах, обустроенных заботами кооперативов.

Шел февраль девяносто первого года.

Помогал надеть пальто.

«Ангел», — подумала Елена Глебовна.

— А где ваш товарищ?

— Разгружает. Идемте.

Леонида-за-Старшего она увидела, когда шли по перрону, он действительно разгружал — с той же, как и тогда, церемонностью. Елена Глебовна помахала рукой. Леонид-за-Старшего отвечал ей сдержанно, по-мужски, головы наклоном, словно хотел напомнить о конспирации. «Не смотрите, идите», — уверенно управлял Еленой Глебовной Леонид-помощник.

В девятнадцатый «видео» Елена Глебовна препровождена была через восемнадцатый плацкартный; дверь из «видео» на перрон загораживал ящик с углем.

Тут Елену Глебовну перепоручил ее провожатый иным людям, — вид у них был отчетливо предпринимательский, — и, попрощавшись, ушел, не дослушав слов благодарности. Елена Глебовна все еще улыбалась растроганно, а в глазах уже появилась тревога: ей здесь не нравилось.

Проходной закуток от собственно салона отделялся незамысловатым занавесом из двух одеял. Здесь горел ночничок, едва освещая стол и очень широкое, размером почти что с купе, безусловно, трехместное ложе: по-турецки сидела на нем девица в спортивном костюме и бесстрастно зевала. По ту сторону занавеса было темно. Там шел сеанс. Доносилась негромкая музыка и громкие нежные вздохи, порывисто-томный, долженствующий, по-видимому, возбуждать (но, однако, не Елену же Глебовну) лихорадочный стон. Все поняв, представила Елена Глебовна, что ждет ее этой ночью.

— С вас тридцать один рубль, — привычным тоном пробурчал один из хозяев, с трудом протискиваясь между постелью и столиком. — Ладно, тридцать, рупь скостили.

— Интересная сумма. — Елена Глебовна доставала деньги из кошелька. — Спросила: — Тариф?

— Четвертной за проезд и три сеанса по два рубля. Все правильно. Рупь простили.

Можно было прочесть, если напрячь зрение, что написано на листке, приколотом над постелью. Предлагалась ночная программа:

«Девушки-виртуозы». — Эротика.

«Две американки в Швеции». — Плотная эротика.

«Четыре шведки в Нью-Йорке». — Плотная эротика. (Плотнее, чем «Американки».)

— До скольки же вы работаете?

— До утра. До шести.

— До шести? — воскликнула Елена Глебовна. — Это ж чокнуться можно. Вы думаете, мне интересно? Я туда не хочу. Я тут останусь. Вот место есть.

Сидящая по-турецки отрезала:

— Нет.

— Нет, — сурово произнес хозяин салона. — Ничего у вас не получится. Нельзя. Тут — мы. А вас без билета контроль накроет. Не хотите смотреть — сидите дома. А пришли, так идите. Идите и смотрите, что вам показывают.

Елена Глебовна прошла за одеяло, в темноту.

Был мягкий вагон. За спиной у нее висел телевизор. В креслах люди сидели, мерцая обращенными к экрану лицами. Поезд тронулся, и, медленно пробираясь по загруженному вещами проходу, почувствовала Елена Глебовна, что сейчас глядят на нее, словно сравнивают ее, представительницу здешнего мира, с бесконечно нездешними, идеальными, теми, контрабандно явленными нам с полузатертой видеопленки.

Елена Глебовна села и увидела то, что ожидала увидеть. Она никогда не посещала такого рода салонов, но была много наслышана. Так все и было. Показывали. Только это не всем нравилось. Вызывая порывистый гоготочек, подавался время от времени расслабленный женский голосок: «Ой, ужас какой, ой, ужас какой!..» — бедняга не знала, что фильмы-ужасы демонстрируются днем, на них допускаются дети.

Елена Глебовна стала рассматривать пассажиров. К своему удивлению, она обнаружила, что не самая старая здесь. Напротив, как бы была она молодежь. Среди прочих бабки сидели да дедки — самые наши обыкновенные люди. Бабки охали иногда сокрушенно, а дедки ерзали и кряхтели. Елена Глебовна догадалась, в чем дело: это были такие же безбилетники. Оттого и вещи в проходе.

Рядом с Еленой Глебовной сидел, к ее неловкости, молодой человек, можно сказать, юноша. Кажется, он был разочарован демонстрируемым. Это только для таких, как Елена Глебовна, все в диковинку. Вот так, подумала, а завтра я тебе про Толстого и Достоевского буду… Заметив, что на него сбоку косятся, юноша повернулся к Елене Глебовне и спросил дерзко:

— Вы что-то сказать хотите?

Елена Глебовна уставилась на экран, испугавшись. Ну его к черту. Еще подумает что.

Фильм был непонятно чей. Одно ясно: не наш.

Девушки-виртуозы ехали в открытом автомобиле (уже одетые) и беседовали по-английски. Море было вроде бы Средиземное. А титры были, должно быть, японские. Или китайские. Иероглифами. Незримый переводчик бубнил по-русски, но утомленный слух Елены Глебовны отказывался различать плохо записанные на пленку слова. Да и мало слова здесь что значили. Слов было немного. Елена Глебовна вздохнула тяжело. Виртуозки нежились на нудистском пляже. Из вод морских выходил, играя мускулами, сладострастный купальщик, а у нас вот февраль, у нас мороз, подумала Елена Глебовна.

Скоро ей стало скучно. Но и это достаточно сильное чувство быстро прошло. Скучать или увлекаться, стыдиться или упиваться, негодовать или, наоборот, радоваться: вот и я наконец приобщилась, — любопытство, в конце концов, питать — Елена Глебовна не в силах была, устала. Ей было «никак». Единственное, желала чего, — так это спать. Но и уснуть не могла. Не уснуть было. Когда закрывала глаза, видела снова кладбище, деревья, памятники, могилы, незнакомые лица около гроба, Алиса наклоняется поцеловать, под ногами похрустывал снег: шли. Только музыка, музыка была не отсюда. Елена Глебовна прислушивалась к стуку колес. Они умеют под любую мелодию. Красиво, грех спорить.

Появление садиста заставило очнуться Елену Глебовну. Но виртуозки легко обвели садиста вокруг, так сказать, пальца и спрятались от него в другой гостиничный номер. Там уже их заждалась роскошная постель с двумя молодыми миллионерами.

Елена Глебовна пожалела девушек. Глупые. Вот ровесник их, Алексей Михайлович, он в землю лег. Фильм-то, поди, лет пятнадцать назад снимали. Да она же сама им ровесница. Одно поколение. Вышли бы они сейчас показать, чего стоят. Странно как-то. В землю лег, и еще не замерзла за ночь земля, а жена жива и в поезде едет, бывшая, и они тоже, наверное, живы, виртуозки-ровесники, и от нас далеко-далеко, благоденствуют где-то в Европе или Америке, и не спят сейчас, потому что там время другое, не ночь, занимаются чем-нибудь, вовсе не сексом, может, едут куда или летят себе самолетом, а кожа-то у них суха, а у глаз-то у них лучики, и груди у них уже совсем не такие, как их там парафином ни пичкай. И руки в морщинах. И шеи в морщинах, как у Елены Глебовны три морщины, большая одна и две поменьше, и все это просто один лишь обман, будто их, вот этих, обольстительных, молоденьких, развратных, время не тронет, еще как тронет — и возраст, и смерть, — так что, девоньки, вы уже не такие, не вы это.

Свет зажгли. Законные пассажиры, с билетами, покидали вагон, веселясь, расходились по своим купе; полуночники по обстоятельствам (те, что без) к новому сеансу готовились. Пришло несколько новеньких. Бросив иронический взгляд на Елену Глебовну, удалился ее сосед-юноша. Елена Глебовна стены вагона рассматривала, там висели картинки; супермены и — вумены, за последних Елене Глебовне всегда холодно было, когда попадались на стеклах кооперативных киосков.

Шел негромкий и очень интеллигентный спор — о существе порнографии.

— Нет, нет, это, безусловно, эротика. Порнография — это только когда у мужчины, причем, извините, вот таким образом. Так во всем мире считают.

— По-моему, ваши сведения устарели. Сейчас есть другая концепция. Когда имитация, тогда да, эротика, а когда по-настоящему, это уж порнография.

— Как то есть? Когда фрикции, это эротика, а когда… когда как ее… аннуляция, то порнография?

— Вы хотели сказать, овуляция?

— Подождите, абляция… нет, кумуляция… ну вы меня поняли.

— Вероятно, тут дело в оргазме.

— А как же фригидность?

Что там дальше было про американок, она уже не воспринимала. Кто там был кто и кто с кем. Кто с кем и с какой еще стати. Пассажиры покорно присутствовали. Никто не охал больше, не сокрушался, не вздыхал тяжело: «что показывают». Терпели. Ехали и терпели. Кто смотреть не хотел, тот сидел и терпел, кто хотел, тот смотрел… хотел, не хотел… Можно, в конце концов, думать о чем-нибудь о своем, можно попробовать отстраниться. Удивительно, однако, как повторяемость, единоподобие умервщляют самою идею движения, действия, хотя нельзя же во всем требовать изобретательности!.. вот так и глагол умирает в герундии — терпение, совокупление, поглупление… От герундия в воспаленном мозгу рукой подать (тоже образ) до родственной ему ерунды. Ерунда. Так и не попавшая в словари иностранных слов. А помнит ли Елена Глебовна, от чего производил ерунду любимый ею Лесков? От немецкого хер унд да, или сюда и туда, по-нашему, отнюдь не в сексуальном смысле — выражение, бытовавшее в Петербурге в среде немцев-колбасников. Елене Глебовне есть захотелось. Авторы фильма обращались к иным инстинктам. Но то ли этимологических штудий направленность была такова, что вспоминались в итоге мясопродукты, то ли обилие голого тела перед глазами способно, в принципе, возбудить, отнюдь не по Фрейду, аппетит зверский. Елена Глебовна проголодалась; она бы еще и развеселилась, ей бы стало смешно обязательно, если бы не подступившее вдруг удушающее ощущение бреда.

Хорошо было деду. Дед-безбилетник умудрился уснуть. Он негромко храпел, ему не мешали. Елена Глебовна завидовала ему черной завистью. Она так не могла. Она пыталась понять, долго ли ей еще надлежит мучиться, по подсчетам выходило — весьма. Время самым нежелательным образом намеревалось растянуться, или, что то же, замедлиться в соответствии с тягомотным, навязанным постановщиком ритмом, как бы мстя Елене Глебовне за свою постоянную ей нехватку своим же теперь навсегда изобилием — однообразным, тяжеловесным и разрастающимся. Конца всему этому не предвиделось. Когда же кончат они? — спрашивала Елена Глебовна, не отдавая себе отчета в двусмысленности вопроса.

Дурная бесконечность. И все в ее голове. Это ее голова, болезная, расширялась до размеров вагона, это в ней, в голове несчастной, не знавшей две ночи сна и покоя, добросовестно и методично совокуплялись сменяющие друг друга партнеры. Зачуханные пассажиры, вдавленные в вагонные кресла, томились в ее голове и везли каждый свою головную боль, и было так сильно натоплено, что никак не продохнуть было, как было никак не понять возможность снега вовне, сквозь который падает в темноту все это совокупляющееся и созерцающее — стуча, стуча, стуча.

— Я, Софья Семеновна, может, в Америку уеду.

Ах вот оно что. Детки. Детушки.

Ты им про Сонечку Мармеладову, про светлый образ, а они, прохвосты. Такие фильмы смотрят, вот к чему тянутся, что доступно им — вот. «Ты ж, Сучков, не читал, сознайся, роман». «Читал, читал». «Расскажи тогда, что знаешь про Свидригайлова». «Он в Америку уехать хотел». Смех в классе. «Нет, он сам так сказал, что в Америку». «Ну и как же, уехал?» «Он имел в виду, что застрелится».

Свидригайлов к чему. Банька, в ней пауки. Это ж смерть ему так представлялась, вечность. Вот к чему Свидригайлов. Закопченная банька с пауками, видеосалон, вагон-видео, бесконечный ряд одних и тех же движений.

И не рай. И не ад. И не пустота. И никогда не кончится.

Смерть. Смерть. Ее образ.

Игнатенко торт уронил.

До того был тост Игнатенко.

Он сказал:

— Я желаю вам жить долго-долго и умереть в один день.

Гости закричали «горько».

Елена Глебовна виски терла. Ей сделалось не по себе. «Умереть в один день». Жутко стало — оттого, что не там она то ощутила, а здесь, не на кладбище.

То, что там, возле ямы и возле гроба, ей казалось до странности неотчетливым, посторонним, безличным, безобразным, близость там, у гроба, чего не дано ей было почувствовать, — здесь представилось вдруг по-свидригайловски зримо и просто. Та же «банька», только вагон, душный, темный, на экране фантомы, шевеление плоти бесплотной, пятна тел. Встань — уйди. Невозможность уйти. Не уйти. Это место ее. Смерти, вечности образ.

— Умереть в один день.

Опять на лица смотрела, тех, кто ехали с нею, — а видела маски. Неживые. Все неживое. Царство мертвых.

Она.

Лишь сейчас поняла, что случилось, ощутила весь ужас того. Встать хотела, но ватные ноги…

Вот и все. Вот и все.

Пассажиры щурились на свету.

Они оживали потихонечку. Оказалось, поезд никуда не шел. Он уже давно стоял, но в темноте никто не думал об этом. Елена Глебовна с трудом воспринимала, что вокруг нее происходит. Какое-то копошение, туда-сюда шатание, спотыкания о корзины и сумки в проходе, кашель, лиловое одеяло-занавес нижним краем забросили на перекладину, сидел, было видно, проводник, хозяин салона, на краю своей трехместной постели и, поглаживая колени, объяснял отсюда невидимому кому-то, что случилось. А что-то случилось.

— Пока кран, пока что… связь опять же…

По-видимому, с полотном что-то.

— Так мы это долго будем? — услышала Елена Глебовна дребезжащий голос из-за спины. — Еще мы в Латвии все или нет? Это что, Резекне?

— Куда Резекне! Остров был.

Заспорили. Одни говорили, Остров, другие — Псков.

— Успокойтесь, — отозвался проводник. — До Пыталова не доехали.

— Во застряли.

— Пыталово еще.

— Маткин берег.

Елене Глебовне блаженный вспомнился — как он в Остров рвался, вот, если не спит, кто расстроился — мамка в Острове ждет.

Появился другой проводник, он прошел по всему составу, узнал что-то, теперь весело сообщал своему товарищу. Елена Глебовна прислушалась. Проводник околесицу нес. Упал будто бы «Салют» на железнодорожное полотно.

— Какой «Салют»? — спросила непонятно кого.

Голос из-за спины пояснил:

— Станция космическая. Врут, врут, быть не может.

Пассажиров уже понесло.

— Слышь, «Салют» упал, говорят.

— А в газетах писали, он вчера упадет.

— Говорят, что сегодня.

— Не «Салют», а «Союз».

— То корабль — «Союз», а «Салют» — станция.

— «Прогресс» — корабль.

— А «Салют» — станция.

— У нас што хошь упадет.

— Запускают…

Старичок, отоспавшийся во время сеанса, теперь, пробудясь, вполне здраво втолковывал:

— Дурни, дурни, что мелете. Потому что вы за событиями не следите. Еще днем передали, я слышал, по радио, все упало уже. Еще утром. В Южной Америке. Не у нас. И весь мир знает. И «Прогресс», и «Салют». Все упало. Не мелите, не надо.

— Ошибаешься, дед, — подначивали старика. — У них в Южной Америке только «Прогресс» упал…

— А «Салют», он у нас…

— В Северной.

Елена Глебовна обернулась посмотреть, кто сказал «в Северной». Она понять не могла ничего. О чем говорили. Понимала, что дурни. Действительно дурни. Дурни смеются.

Остальные, — не дурни, — все были угрюмы.

Знатоки порнографии, как и прежде, вели в том же духе со знанием дела беседу.

— Скажем, взять некрофилов.

— Извините, это только мужчины. Женщин нет.

— То есть как женщин нет?

— Как? Никак. Им никак невозможно. Им, поверьте мне, ну, никак невозможно.

В тамбур дверь открывалась и закрывалась — возня: проводник не пускал подвыпивших новеньких, пока не отряхнутся от снега. Мужички порезвились: поиграли в снежки, поспихнувши на насыпь друг дружку, теперь пришли посмотреть на шведок в Нью-Йорке.

Первый же с мороза пришедши, румяный, разгоряченный, объявил публике:

— «Союз» упал.

— Алешка, — обозналась Елена Глебовна.

— Ничего. Скоро тронемся. Сказали, чинить кончают.

Устраивались.

Проводник одеяло опустил.

— Ну что сидим? Поехали!

Последнее вовсе не к поезду относилось — к очередному видеофильму. Свет погасили. На экране вновь появилось изображение: то да се, да красивые девушки, еще одетые. Им было тепло. Там было море. Елена Глебовна не видела ничего. Не слышала ни чаек, ни музыки. В глазах у нее стояли слезы. Лешка спрашивал: «Ты-то как?» Ей было жалко Лешку, было жалко Алису, жалко себя. «Ну, теперь-то ты меня как, наконец, простила?» Елена Глебовна кивала головой и плакала. «И хорошо, — отвечал, вздыхая, Лешка и, как бы шутя, добавлял: — А говорила, не встретимся».

Девушки обходились без мужчин, верша свой мучительный труд. Слезы текли по щекам. Поезд не шел никуда, он стоял. Он стоял среди российских полей, запорошенный снегом, в девяти верстах от Пыталова, в сорока девяти от Острова, ну а дальше, а дальше-то как, надо дальше по карте.

Пролог

Вагон. Не такой, как у нас. Входят Рюрик и Володя, обремененные сумками и складным столиком.

Рюрик энергичен, Володя суетен — затаскивает тележку…

РЮРИК. Проходи, проходи, не стесняйся. Тяжесть какая. Давай, давай. (Помогает.)

ВОЛОДЯ. Ничего, я сам. (Осматривается.) Никак пустой?

РЮРИК. А тут в поездах никто не ездит. Тут у всех личный транспорт. Садись.

Усаживаются.

ВОЛОДЯ. Думал, не дотащу.

Поезд трогается.

РЮРИК. Дорого. Бензин дешевле.

ВОЛОДЯ (растерянно). Да?

РЮРИК. Это такие, как я, на поездах. А так дорого.

ВОЛОДЯ. Хорошо.

РЮРИК. Здравствуй, что ли. Мы с тобой так и не поздоровались… а? По-настоящему.

Обнимаются.

Сентиментальным стал.

ВОЛОДЯ. Скучаешь, наверное?

РЮРИК. Не то слово.

ВОЛОДЯ. Сильно скучаешь?

РЮРИК. Нет. Совсем не скучаю. Не то слово.

ВОЛОДЯ. Не скучаешь — «не то слово»?

РЮРИК. Не то слово, скучаю.

ВОЛОДЯ. Я и сказал, что скучаешь.

РЮРИК. Ты не то сказал. Не говори ничего. Не спрашивай.

Едут молча.

Ну как?

ВОЛОДЯ. Как?

РЮРИК. Понравилось? Или как?

ВОЛОДЯ. В смысле — что?

РЮРИК. В смысле — все. Ты же первый раз. Первое впечатление.

ВОЛОДЯ. Первое впечатление — ничего. Я еще не почувствовал.

РЮРИК. А мне сразу понравилось.

ВОЛОДЯ. У меня… сумки тяжелые — первое впечатление. Вагон пустой… Я еще не почувствовал. Я боялся, ты меня не встретишь… Тяжесть такая…

РЮРИК. За кого же ты меня принимаешь, Володька? «Не встречу»… Тут даже воздух другой.

ВОЛОДЯ. А далеко ехать?

РЮРИК. Не очень. Ну давай, рассказывай. Как твои?

ВОЛОДЯ. Мои — ничего.

РЮРИК. Татьяна твоя в театре по-прежнему? ВОЛОДЯ. Нет, уже не по-прежнему.

РЮРИК. Понятно. А Елена Васильевна?

ВОЛОДЯ. Ушла на пенсию.

РЮРИК. Правильно.

ВОЛОДЯ. Остановок пять?

РЮРИК. Восемь. Не бери в голову, все равно высадят. А Федкевич, ты видел Федкевича?

ВОЛОДЯ. Кого высадят, Рюрик?

РЮРИК. Да никого. Ты видел Федкевича?

ВОЛОДЯ. Почему высадят, я не понял?

РЮРИК. Может, и не высадят. Раз на раз не приходится. Да ты не волнуйся, тут в каждом поезде так… После каждой остановки… Он как заводной… Свистун. Туда-сюда.

ВОЛОДЯ. То есть что за свистун?

РЮРИК. Ну свистун. Со свистком. Видел, на перроне свистел?

ВОЛОДЯ. У нас таких нет.

РЮРИК. А у нас есть. Он машинисту свистит. Чтобы трогались. Экзотика.

ВОЛОДЯ. Ну и пусть свистит.

РЮРИК. А потом проверяет. Он в поезде едет. По поезду ходит…

ВОЛОДЯ. Контролер.

РЮРИК. Ну да.

Пауза.

ВОЛОДЯ. Рюрик, ты купил билет?

РЮРИК. Все в порядке, не бойся.

ВОЛОДЯ. Ты купил два билета?

РЮРИК. Знаешь, сколько стоит билет, а тем более два?

ВОЛОДЯ. Мы так не договаривались.

РЮРИК. Высадят — поедем на следующем.

ВОЛОДЯ. Ты… ты… Ты в своем уме, Рюрик?

РЮРИК. Да что ты разнервничался? Со мной не пропадешь. Я все время так езжу.

ВОЛОДЯ. Рюрик, мне нельзя попадать в полицию. Меня больше не впустят.

РЮРИК. Здесь нет дорожной полиции. На этих ветках просто высаживают. С одного высадят — на другой пересядем. Все испытано. Если хочешь, можно спрятаться в туалете.

ВОЛОДЯ. Ты! Ты писал, что встретишь меня на машине!

РЮРИК. Не получилось. В другой раз. Не всегда все получается.

ВОЛОДЯ. Ты писал, что много зарабатываешь!

РЮРИК. Да. Но билеты все равно дорогие.

ВОЛОДЯ. Я тебе столько привез! Тебе не продать. Столько.

РЮРИК. Вижу. Спасибо. Продам.

ВОЛОДЯ. Три сумки тяжелые!

РЮРИК. Спасибо, Володя. Все хорошо, не волнуйся. Посмотри, как здорово, а ты говоришь. Неужели тебе здесь не нравится?

ВОЛОДЯ. Мне нравится, но я еще ничего не видел.

РЮРИК. Если бы не свистуны, был бы просто рай. Рай! Все зло в свистунах. Идем в туалет.

ВОЛОДЯ. А сумки?

РЮРИК. Поместимся. Должны поместиться.

ВОЛОДЯ. Да как же это так, Рюрик?..

РЮРИК. Туда не заглядывают.

Оба встают.

Нет. Опоздали.

ВОЛОДЯ (сердце упало). Идет?

РЮРИК. В соседнем вагоне.

ВОЛОДЯ. Ты видишь?

РЮРИК. Ощущаю. Я свистунов на расстоянии… Сядь.

Садятся.

Может, и не придет. Бывает, и не входит. Последний вагон. Подумает, нет никого.

ВОЛОДЯ (сутулясь). Может, нагнуться?

РЮРИК (невозмутимо). Как Раиса живет?

ВОЛОДЯ. Раиса? Нормально Раиса.

РЮРИК. А Петя?

ВОЛОДЯ. Нормально Петя.

РЮРИК. А Елена Васильевна? Сиди спокойно…

ВОЛОДЯ. На пенсии.

РЮРИК. Татьяна твоя ушла из театра?

ВОЛОДЯ. И Семенова тоже. Тоже ушла. Рудаков живет в Переделкино. Митрофаныч — метрдотель.

РЮРИК. А Федкевич?

ВОЛОДЯ. В Германии.

Едут. Молчат.

РЮРИК. В общем, всем хорошо.

ВОЛОДЯ. Нормально.

РЮРИК. Уже не придет. Как пить дать не придет.

Пауза.

ВОЛОДЯ. Ты… всех перечислил?

РЮРИК. Рассказывай.

ВОЛОДЯ (доставая конверт). Вот письмо.

РЮРИК. А на словах?

ВОЛОДЯ. У Юльки, говорит, плохо с математикой.

РЮРИК. Еще бы.

ВОЛОДЯ. И с физикой.

РЮРИК. Этого следовало ожидать.

ВОЛОДЯ. Сказала, что нет денег.

РЮРИК. Я отвечу. (Убирает конверт в карман.) Ты привез примус?

ВОЛОДЯ. Привез примус.

РЮРИК. Один?

ВОЛОДЯ. Ты один просил.

РЮРИК. Надо было три. Здесь все есть, кроме примусов.

ВОЛОДЯ. Увы.

РЮРИК. И складных столиков… Помнишь, Володька, мы с тобой по России как путешествовали… С примусами.

ВОЛОДЯ. С примусами.

РЮРИК. Я помню язык. Смоленск…

ВОЛОДЯ. Ростов-на-Дону.

РЮРИК. Ты привез водку?

ВОЛОДЯ. Две бутылки «Столичной».

РЮРИК. Доставай.

ВОЛОДЯ. Вот уж дудки.

РЮРИК. Доставай, доставай.

ВОЛОДЯ. До тебя не достану.

РЮРИК. Доставай, говорю.

ВОЛОДЯ. Когда приедем, тогда и достану.

РЮРИК. Ну и трус!.. Чего ты боишься? Я тоже сначала боялся. Ты не бойся. Тут свобода. Свистун сам испугается.

ВОЛОДЯ. Свободен, Рюрик. Разговор окончен.

Пауза.

РЮРИК. Посмотри: вагон для курящих.

ВОЛОДЯ. Где?

РЮРИК. Видишь знак? Вагон для курящих.

ВОЛОДЯ. Но не пьющих.

РЮРИК. А у вас нет для курящих. У вас для некурящих вагоны.

ВОЛОДЯ. Зато пить можно.

РЮРИК. Разве можно?

ВОЛОДЯ. А ты забыл?

РЮРИК. У нас тоже можно. Доставай.

ВОЛОДЯ. А у вас нельзя. Хочешь беломорину?

РЮРИК. Ты привез?

ВОЛОДЯ. Угощайся.

РЮРИК. Спрячь, спрячь. Не показывай.

ВОЛОДЯ. Отвык.

РЮРИК. Не отвык, а нельзя. Свистун увидит. Что нельзя, то нельзя. Тут у них экология. Действительно нельзя.

ВОЛОДЯ. «Беломор» нельзя?

РЮРИК. Именно «Беломор» нельзя. У них пунктик на этом.

ВОЛОДЯ. На «Беломоре»?

РЮРИК. На экологии.

ВОЛОДЯ. Цирк. (Помолчав.) Ты меня удивляешь.

РЮРИК. Дым, дым.

ВОЛОДЯ. Я поражен.

РЮРИК. Дым и пепел. Вплоть до тюрьмы.

ВОЛОДЯ. Да ты что?

РЮРИК. Спрячь. Не надо. Потом.

ВОЛОДЯ. Неужели в тюрьму?

РЮРИК. Я тебе говорю. Лучше выпьем. Достань. (Тянется к сумке.)

ВОЛОДЯ (препятствуя). Нет, я так не могу.

РЮРИК (внезапный прилив чувств). Не можешь… ты представить не можешь… как я рад… как я рад тебя видеть… Володька приехал…

Контролер. Контролерская форма. Фуражка. Бляха с номером. Висит свисток на груди. На запястье подвешен фонарик. Величествен, но и доброжелателен. Крайне доброжелателен. Пока.

(Не поворачиваясь в сторону Контролера.) Это он.

КОНТРОЛЕР (подойдя, улыбаясь любезно). Щур дуп фрезен. Катюп.

Молчание. Рюрик смотрит в окно. Володя — куда-то на пол.

Консоль. Щур фа сторин. Катюп.

Молчание.

(Менее доброжелательно). Катюп фа сторин. Консоль.

ВОЛОДЯ (подавленно). Между прочим, он к нам обращается.

РЮРИК (глядя в окно). Между прочим, я не глухой. Сиди спокойно.

КОНТРОЛЕР (Володе). Фаршен чис куден, катюп стан.

Володя всем видом выражает непонимание, двумя руками показывает на Рюрика, — все вопросы, дескать, к нему.

(Рюрику — строго.) Фалант итове! Катюп фаршен чис куден?

ВОЛОДЯ. Он просит билет.

РЮРИК. Свистун.

ВОЛОДЯ. Сделай что-нибудь.

РЮРИК. А что я сделаю? (Делает вид, что только что заметил контролера.) Сейчас, сейчас. (Ищет билет.)

Поезд между тем стоит.

Остановка… Черт. Зараза. Чуть-чуть не хватило.

КОНТРОЛЕР (сердито). Бонстра харунда! Еспод ержетра! Консоль фалант итове. Консоль!

РЮРИК. Да подожди ты, разнервничался… Нетерпеливый какой… (Ищет по карманам.) Что же ты свистеть не идешь на перрон?.. Остановка же… Нам бы одну остановку проскочить… Больше не надо…

КОНТРОЛЕР (торопя жестом руки). Харанд. Харанд.

ВОЛОДЯ. Надо уходить, Рюрик. Штрафовать будет.

РЮРИК. Безденежных не штрафуют. Подожди. Может, отстанет. Поищи у себя. Может, у тебя билет.

ВОЛОДЯ. У меня?

РЮРИК. Ищи, тебе говорят! (Показывает контролеру, что билет, скорее всего, у Володи.)

Володя ищет, достает из карманов бумажки какие-то.

Не торопись. Спокойно. Спокойно. Время тяни.

КОНТРОЛЕР (грозно). Дибр фарана! Бонстра харунда консоль! Кужерт фарана консоль апта!

ВОЛОДЯ (роняя бумажки). Боже, позорище… ужас какой… какой кошмар… жуть, жуть…

РЮРИК. И не уходит, подлец, что удивительно. И ведь, главное, поезд стоит из-за него. Ищи, ищи… Все из-за мандража твоего, Володька… Если б мы водку пили, он бы и не подошел даже…

ВОЛОДЯ (едва не плача). Рюрик, я не могу. Не умею.

КОНТРОЛЕР. Харанд!

РЮРИК. В заднем кармане посмотри.

ВОЛОДЯ. Рюрик, не издевайся надо мной, пожалуйста.

РЮРИК. Может, в сумку засунул? Посмотри в сумке.

ВОЛОДЯ (с надрывом). Рюрик!

КОНТРОЛЕР (гневно). Харанд! Патен харанд! Дибл! (Показывает на дверь.)

ВОЛОДЯ (едва ли не радостно). Он нас выгоняет. (Встает, хватает сумки, поспешно, натыкается на тележку.)

РЮРИК (помогая Володе). Ладно. Ладно. Уходим. (Контролеру.) Не горячись, блюститель.

Кое-как, торопясь, удаляются.

КОНТРОЛЕР (яростно — им вслед). Чарста парита! Харанд!!! Дибл консоль утер апта! Катюп… Тай гален шур… Харанд!!! (Следует за ними.)

Гаснет свет. Свисток. Шум отходящего поезда. Отошел и уходит. И гнетущая тишина.

Первая станция

Вывеска — не важно какая. Скамья.

Декоративное дерево. Возможно, искусственное.

Рюрик и Володя сидят на скамье.

РЮРИК. Не расстраивайся. Все хорошо. Ты зачем расстраиваешься?

ВОЛОДЯ. Это чудовищно, Рюрик. У меня слов нет.

РЮРИК. Все хорошо. Не бери в голову.

ВОЛОДЯ. Чудовищно. Чудовищно. Просто чудовищно.

РЮРИК. Ничего не чудовищно. Обыкновенно. Даже весело, а не чудовищно… Неужели тебе не весело?

ВОЛОДЯ. Сейчас же пойди и купи билет.

РЮРИК. Посмотри, какая чистота вокруг… Как все здорово… воздух свежий.

ВОЛОДЯ. Пойди и купи два билета.

РЮРИК. В другой раз.

ВОЛОДЯ. Как ты можешь?! Ты же знаешь, у меня нет денег… Я все свое вложил в твои дурацкие ножи!

РЮРИК. В наши, Володя, в наши.

ВОЛОДЯ. У меня одни долги…

РЮРИК. Я тебе дам деньги, зачем тебе деньги?

ВОЛОДЯ. Давай.

РЮРИК. Зачем?

ВОЛОДЯ. Я куплю два билета.

РЮРИК. Приедем и дам.

ВОЛОДЯ. Нет, Рюрик. Не будь сволочью. Купи мне билет.

РЮРИК. Ну, допустим, я тебе куплю. А меня высадят. Как ты без меня доедешь?

ВОЛОДЯ. Рюрик, скотина. Я не хочу унижаться. Еще одна такая высадка — и у меня не выдержит сердце!

РЮРИК. Слушай, ты стал таким привередливым.

ВОЛОДЯ. Ты говорил, у тебя много денег. Ты говорил по телефону, что поплывешь по Средиземному морю… Что хочешь землю купить, сволочь… Дом в Испании!

РЮРИК. Да, в Испании проще купить. Там земля гораздо дешевле. Я не врал.

ВОЛОДЯ. Я знал, что ты врешь. Но не думал, что до такой степени!..

РЮРИК. Обидеть хочется, да? Обижай, обижай, я все равно не обижусь.

ВОЛОДЯ. Сука.

РЮРИК. Сам сука.

ВОЛОДЯ. Нет, на мне экономить… на мне экономить!..

РЮРИК. А почему, почему, спрашивается, я должен платить им такие деньги?.. Ты знаешь, сколько стоит билет до Энса?.. 90! Это тебе не на дачу съездить! Привыкли к своим электричкам… 90! У меня пособие 210!

ВОЛОДЯ. Маргинал.

РЮРИК. Нет, я получаю пособие.

ВОЛОДЯ. Маргинал!

РЮРИК. Скажи еще, что я изменил Отечеству!

ВОЛОДЯ. Гад.

РЮРИК. Между прочим, я вкалываю. (Примирительно.) Вот ты привез ножи, я повкалываю… теперь. Ты думаешь просто их продавать? Это тебе не Россия… Это в России… тра-ля-ля два рубля… А здесь по-другому. Здесь все по-другому…

ВОЛОДЯ. Свистун. Ты сам свистун. Свистун насвистел.

РЮРИК. Надо весело жить. Нельзя жить с таким настроением. (Ждет, что скажет Володя.)

Пауза.

Вспомни лучше, как мы с тобой в Смоленск ездили… А как мы с тобой в Ростов-на-Дону ездили? Помнишь, рэкет какой на центральном рынке, не помнишь?.. Тебя чуть не зарезали, и то ничего. Все продали.

ВОЛОДЯ. Цирк, Рюрик, цирк. Удружил, друг юности.

РЮРИК (во весь голос). «Покупайте ножи! Ножи овощные для праздничного оформления стола! В комплекте три ножа с лезвиями разных размеров!»

ВОЛОДЯ. Заткнись.

РЮРИК. Есть что вспомнить, Володя.

Вспоминает приятное. Но молча.

Между прочим, твоя дорога оплачена. И багаж оплачен. И все расходы твои, не бойся, я на себя беру. Как и договорились. И вообще я уже столько вложил, что и говорить не хочется. И еще вложу. И не так-то было легко освоиться за такой срок. Короткий… А мафия тоже сечет. Ножевая. Сам знаешь.

ВОЛОДЯ. Для себя и стараешься.

РЮРИК. И для себя, и для тебя. Для нас. Я тебе еще и обратный билет куплю. Если захочешь.

ВОЛОДЯ. Это что значит — «Если захочешь»?

РЮРИК. А вдруг не захочешь. Понравится. Я ведь знаю, тебе здесь очень понравится.

ВОЛОДЯ. Рюрик, мне через неделю надо быть дома. У меня отпуск — неделя. За свой счет.

РЮРИК. За мой счет. Ты же ко мне приехал.

Пауза.

ВОЛОДЯ. Мне через неделю надо быть в издательстве. И ни днем позже.

РЮРИК. Будешь через неделю. Если не понравится. Только понравится. Тут люди годами живут без паспорта. И ничего. Всем нравится. Ты сколько привез?

ВОЛОДЯ. Много.

РЮРИК. Тысячу сто?

ВОЛОДЯ. Тысячу сто пятьдесят.

РЮРИК. Тысячу сто пятьдесят комплектов… Ты молодец. Это мне на два месяца… И тебе. Даже на три. А ты говоришь.

ВОЛОДЯ. Скоро поезд?

РЮРИК. Сейчас подойдет. Увидим.

ВОЛОДЯ. Если бы я знал, что ты такая скотина, я бы ни за что не приехал.

РЮРИК. Положись во всем на меня. Я тут все изучил. Доедем.

Шум приближающегося поезда. Гаснет свет. Свисток.

Колеса стучат.

Вторая станция

От предыдущей отличается не многим.

Стоит искусственное дерево не там. И другая вывеска.

Рюрик и Володя сидят на скамье. У Володи — столбняк. Рюрик — сосредоточенно-возбужденный.

РЮРИК. Ну как? Второй раз не так неприятно. Правда?

Молчание.

Правда, Володька?

ВОЛОДЯ. Еще немного, и я поседею.

РЮРИК. А зачем ты приставал к нему со своим английским? Он не обязан знать английский язык, тем более что у тебя нет билета.

ВОЛОДЯ. Я не могу слышать, как ты мычишь… Изображаешь из себя идиота. Будто ничего не понимаешь.

РЮРИК. Будто ты что-нибудь понимаешь. Что ты понимаешь? Я, например, не понимаю ни одного слова.

ВОЛОДЯ. Заткнись.

РЮРИК. Я время тяну, мы должны проскочить хотя бы одну остановку. А ты не вмешивайся. Положись на меня. Молчи. Как будто тебя не касается. (Встает, ходит по перрону, снова садится на место.) Кстати, это большое заблуждение, что все здесь владеют английским. Может, и владеют, да не всегда тебе в этом признаются. Здесь очень серьезное сопротивление… тебе не надо объяснять чему.

ВОЛОДЯ (невольно). Чему?

РЮРИК. Американской культуре.

ВОЛОДЯ. Цирк, Рюрик, цирк.

РЮРИК. Не унывай, все хорошее впереди.

ВОЛОДЯ. Далеко еще ехать?

РЮРИК. Остановок семь.

ВОЛОДЯ. А поближе не мог?

РЮРИК. Извини, барин. Куда направили. Могли бы и дальше дать. Могли бы и вообще не дать.

ВОЛОДЯ. Я бы тебе точно не дал.

РЮРИК (с воодушевлением). А какие места там, Володька!.. Горы, поля, река!.. В речке форель!.. Вот такая.

ВОЛОДЯ. Скотина. У нас все загадил и сюда уехал.

РЮРИК. Дурак ты, Володька. Ей-богу, дурак. (Встает, катает по перрону тележку, деловито поглядывая на колеса. Останавливается.) Какой-то ты злой стал. А тут все по-другому. Тут и дышится не так. Я людей таких нигде не встречал хороших… Если б не свистуны…

ВОЛОДЯ. Ты сам свистун.

РЮРИК. Это вы там озлобленные… злитесь друг на друга, злобитесь… А тут нет. Тут уважает человек человека. Так принято.

ВОЛОДЯ (оглядываясь по сторонам). Мы здесь были уже?

РЮРИК. Не были.

ВОЛОДЯ. Эта станция как называется?

РЮРИК. Какая тебе разница. Посмотри, если хочешь.

ВОЛОДЯ. Мог бы и выучить.

РЮРИК. Русские нелюбопытны.

ВОЛОДЯ (зловеще). Цирк.

РЮРИК. Я сначала евреем хотел. Как Ленька Морозов. Но у того справка была, а у меня ничего не было. Я знаешь придумал как? Я… ты смеяться будешь, когда узнаешь, кто я. Я… (Ждет реакции.) Знаешь, кто я?

Реакции — ноль.

Не знаешь. Я — берендей.

Володя с показным равнодушием отворачивается в сторону.

С показной заинтересованностью что-то высматривает вдалеке.

Берендей. Тут гастроли были. «Снегурочка» шла, Римского-Корсакова, и все газеты писали… Успех феноменальный. Триумф. А мне программка попалась, рекламная… Я с этой программкой и предъявился. Показал. Ткнул пальцем, а там одни берендеи… Царь Берендей, царство берендеев… Одни берендеи… Я и сказал, что я берендей. Они поверили.

ВОЛОДЯ (не выдержав). Врешь.

РЮРИК (серьезно). Володя, я — берендей. Настоящий берендей. Честное слово, Володька. Они меня так и зарегистрировали.

ВОЛОДЯ. Без документов?

РЮРИК. У меня паспорт был, еще наш, старый. Я показал, там «русский» стоит. А это что значит? Значит, дискриминация. Всех берендеев записали русскими.

ВОЛОДЯ. Врешь.

РЮРИК. Еще в XIII веке. Я правду сказал.

ВОЛОДЯ. Врешь, что поверили.

РЮРИК. А здесь человеку верят, Володя. Здесь уважают права человека.

ВОЛОДЯ. Ну ты и скотина.

РЮРИК. А может, я действительно берендей? Вот ты, например, ты что, свою родословную до XIII века прослеживаешь? Ты ведь не знаешь, кто ты… Может, ты тоже берендей. Оба берендеи.

Володя встает, идет, останавливается, стоит, думает…

ВОЛОДЯ (недоверчиво). И что дальше?

РЮРИК. Дальше. Приписали меня к Энсу, городок маленький, чистенький, симпатичный такой, весь в зелени утопает, увидишь… Дали комнату мне, не очень большую, но уютную. Вполне. С удобствами. Шкаф, стол, два дивана, один твой будет… Холодильник, окно в сад… Мне больше и не надо. Пока. В домике у нас три комнаты, в двух других албанцы живут… четырнадцать человек, семья такая, отец землекопом работает… Но они через коридор… А я отдельно… Птицы поют в саду. В речке рядом форель.

ВОЛОДЯ. Ты сволочь, Рюрик.

РЮРИК. К двенадцати часам нам привозят обед. В специальной машине. По графику. Статус у меня. Государство заботится.

ВОЛОДЯ. Что же, твое государство… в это самое не заглянуло… в энциклопедию?

РЮРИК. В какую энциклопедию, Володя? Что ты за энциклопедист такой? Я тебе говорю, здесь о человеке заботятся. Здесь человеку верят, а не энциклопедии. Да меня тут все за берендея принимают, все! Тут в Энсе профессор живет, славист. Господин Град. Я с ним познакомился, он русским владеет… И выпить не дурак. Это только у вас думают, что здесь не пьют. Такие, как ты. А здесь еще как выпить могут. Мы с ним о литературе разговаривали. Он говорит: «А! Берендей! Знаю, знаю, берендей!.. Островский… Снегурочка…» Он меня за берендея признал. Славист! За русского берендея. А ты ругаешься. Я уже в научных кругах за берендея признан.

ВОЛОДЯ. Рюрик, я не хочу с тобой разговаривать.

РЮРИК. А еще здесь масса благотворительных обществ. Всевозможных. Не знаю уже куда деться от них. Все время приходят. Вот пришли: чем вам помочь? В чем нуждаетесь? А мне ничего не надо. А им надо обязательно мне что-нибудь приятное сделать, у них принцип такой. Тогда я говорю им…

ВОЛОДЯ. На берендейском?

РЮРИК. Как?

ВОЛОДЯ. На берендейском… им говоришь?

РЮРИК. На русском. У них переводчик был. Я им тогда и говорю, язык вот выучить не могу. Просто так сказал, чтобы отвязались. А ты что думал? Сажают они меня в машину, везут куда-то в мэрию. Приводят к чиновнику, показывают ему и начинают убеждать в чем-то. Они убеждают, а я рядом сижу, напротив чиновника — в кресле. Демонстрируемый. Как объект попечения. И убедили. Чтобы меня на курсы зачислили. На бесплатные. Язык учить. Каждый день с десяти утра… Но я же не могу в такую рань вставать.

ВОЛОДЯ. А во сколько ты встаешь?

РЮРИК. К обеду встаю. В двенадцать. Когда обед привозят.

ВОЛОДЯ. Гнида какая.

РЮРИК. Вот ругаешься, а ведь обедать вместе будем. Такого обеда на четверых много. Вы что в своем издательстве издаете?

Пауза.

ВОЛОДЯ. Мы?

РЮРИК. Ты в издательстве работаешь. Вы что издаете? Говно, наверное?

ВОЛОДЯ. Почему. Бывает, и книги.

РЮРИК. Твой роман как называется?

ВОЛОДЯ. «Помутнение роговицы».

РЮРИК. Когда издашь?

ВОЛОДЯ. Когда рак свистнет.

РЮРИК. Когда рак свистнет, пришлешь экземпляр. Покажу господину Граду.

По перрону проходит Прохожий.

Рюрик и Володя провожают Прохожего взглядом.

ВОЛОДЯ. Это кто?

РЮРИК. Это прохожий.

ВОЛОДЯ. Что-то лицо у него знакомое.

РЮРИК. Есть немного.

ВОЛОДЯ (неуверенно). Наш свистун.

РЮРИК (негромко). Первый… или второй?

ВОЛОДЯ (растерянно). Кажется… оба…

Пауза.

РЮРИК. Нет людей одинаковых. Все люди разные.

ВОЛОДЯ. Рюрик, купи билет. Я же все деньги на твои ножи потратил. У меня нет. Купи билет. Мне не перенести это.

РЮРИК (обстоятельно). Я ножи продаю исключительно по воскресеньям. Раз в неделю. Воскресный рынок. Ты же знаешь, какая это работа. А тут еще свистуны… Не наездишься. А в Энсе нельзя. Там я известен. Увидят, пособие отберут. И потом репутация. Берендей.

ВОЛОДЯ. Купи билет.

РЮРИК. Я в Энсе просто так раздариваю. Бесплатно. (Прислушивается.) Собираемся. Поезд идет.

Нарастающий грохот поезда. Свет гаснет. Свисток.

Третья станция

Не многим отличается от предыдущих.

Володя сидит на скамье с отрешенным видом.

Рюрик возбужден, ему не стоится на месте.

РЮРИК. Что-то ты бледен, браток. Приходи в себя. Адаптируйся.

ВОЛОДЯ. Ты садист, Рюрик.

РЮРИК. Я-то чем виноват? Помнишь, как мы в институте говаривали?

ВОЛОДЯ. Как говаривали?

РЮРИК. Минута унижения — полгода спокойствия…

ВОЛОДЯ. Минута унижения на экзамене…

РЮРИК. Полгода спокойствия после.

ВОЛОДЯ. Стар я стал для таких экзаменов.

РЮРИК. А я себя, наоборот, молодым почувствовал. Я только сейчас и почувствовал, что молод. Еще. Нет, не так: вневозрастным, вот каким… я возраста совершенно не чувствую. Ничего такого не чувствую.

ВОЛОДЯ (несколько оживившись). Рюрик, а как у тебя с женщинами?

РЮРИК. С какими женщинами?

ВОЛОДЯ. С обыкновенными.

РЮРИК. У меня хорошо с женщинами. Никак. Я о них и не думаю.

ВОЛОДЯ. А о чем же ты думаешь, Рюрик?

РЮРИК. А ты бы не сказал, я б и не вспомнил. Мне это и в голову здесь не приходит… Я только здесь и осознал, что секс, Володька, не главное. Тебе не понять. Это вы там на сексе все помешались.

ВОЛОДЯ. А что главное, Рюрик?

РЮРИК. Не секс.

Пауза. Володя с любопытством разглядывает Рюрика.

Ты помнишь Ручевского? Вел семинар по Чехову… Я тут вспоминал… Забыл имя-отчество! Никак не вспомнить…

ВОЛОДЯ. Антон Павлович.

РЮРИК. Ручевского!

ВОЛОДЯ. Ручевский Виталий Никитич.

РЮРИК. Точно. Виталий Никитич. Он мне приснился.

ВОЛОДЯ (проявление интереса). Когда?

РЮРИК. Да недавно. Будто мы с ним на рыбалке, сон такой… На озере. В лодке сидим… И он мне все говорит, говорит… о лилиях… какие лилии там красивые… на озере… А мне не до лилий. У меня червяк не насаживается… И вот я, с одной стороны, понять не могу, что с пальцами происходит, толстые, как сосиски… несгибучие… и этот не слушается, червяк… я его уже совсем запытал… а с другой стороны, как же мне обратиться к нему за помощью… ну забыл, как зовут!..

ВОЛОДЯ. Виталий Никитич. Рассказывай.

РЮРИК. Вот я с червяком так и мучаюсь. А Виталий Никитич-то наш, которого как зовут я все вспомнить пытаюсь… надумал купаться… (Пауза.) Точнее, за лилиями поплыть. И отдает мне вещи на хранение. Галстук, часы, портсигар…

ВОЛОДЯ. Портсигар?

РЮРИК. В том-то и фокус, не портсигар… Как бы и портсигар, причем старинный, и не портсигар вовсе… Что-то такое совершенно особенное… Такое… в руках держу, никак не понять… И тут мне голос внутренний: «Скрижаль!» И плюх! Плюх — из рук в воду!.. Я и проснулся.

ВОЛОДЯ. Скрижаль, говоришь…

РЮРИК. Эге… Утопил… скрижаль… или что это было… не знаю… Как ты думаешь, к чему такое?

ВОЛОДЯ. К смерти.

РЮРИК. Перестань. Не надо пугать.

ВОЛОДЯ. Я не пугаю. Умер твой Ручевский… перед моим отъездом. Было бы тебе известно, Рюрик.

РЮРИК. Да ты что!.. Виталий Никитич — и умер?

ВОЛОДЯ. Виталий Никитич и умер.

РЮРИК. От чего умер?

ВОЛОДЯ. Съезди, спроси. Я некролог видел. В газете.

РЮРИК. Вот и говори после этого. Сны такие… А? Слушай, а почему у вас все умирают… в России? ВОЛОДЯ. А у вас не все?

РЮРИК. Все. Но… не знаю.

Пауза.

(Как бы оправдываясь.) Да ведь я и не знал его совсем. А он приснился… Как зовут, вспоминал…

Пауза.

Володька, здесь так хорошо… так хорошо…

Рюрик достает из сумки овощной нож для праздничного украшения стола — этакую спицу с небольшим колечком посередине, рассматривает достанное. Остра ли спица?

Проверил пальцем. Остра. «Просверливает» кулак насквозь — хорошо ли сверлит? Пожалуй, хорошо. Убирает инструмент в полиэтиленовый пакетик, напоминающий презерватив.

Володя наблюдает за Рюриком.

РЮРИК. Нормально. Здесь до такого никогда не додумаются. (Вдруг.) А как мафия?

ВОЛОДЯ. Никто не знает, что я к тебе приехал.

РЮРИК. И не говори никому. А то все нагрянут… С овощными ножами для праздничного украшения стола.

ВОЛОДЯ. Рюрик. Пожалуйста, купи билет. В счет будущих премиальных. Потом вычтешь. Ты же дома, а я не дома, я так не могу, мне ничего не надо.

РЮРИК. Не расстраивайся. Нас все равно принимают за поляков.

ВОЛОДЯ. Приятно слышать, Рюрик.

РЮРИК. Здесь очень много поляков.

ВОЛОДЯ. Утешил. Купи билет.

РЮРИК. Я бы тоже мог быть поляком.

ВОЛОДЯ. Ты берендей.

РЮРИК. Да. Но мой папа мог бы быть настоящим поляком.

Пауза.

ВОЛОДЯ. У твоего папы… был выбор?

РЮРИК. Выбор был у моей мамы. Ее первый жених был поляком, но она предпочла другого.

ВОЛОДЯ. Твоего папу?

РЮРИК. Да, но если бы она вышла за поляка, мой папа был бы поляком.

ВОЛОДЯ. Только он был бы не твоим папой.

РЮРИК. Почему?

ВОЛОДЯ. Потому что твой папа другой.

РЮРИК. А был бы тот.

ВОЛОДЯ. Он бы не был твоим папой, неужели не ясно?

РЮРИК. Да почему же?

ВОЛОДЯ. Потому что не твой папа.

РЮРИК. Но мама моя.

Пауза.

ВОЛОДЯ. По-моему, полицейский.

РЮРИК. Эге.

В самом деле, появляется Полицейский.

ВОЛОДЯ. На нас глядит. Суровый.

РЮРИК. А ты не гляди. Не обращай внимания.

ВОЛОДЯ. Чем-то мы ему не понравились.

РЮРИК. Не смотри на него, не надо.

ВОЛОДЯ. Нет, все-таки они тут все на одно лицо.

РЮРИК. Я тоже не различал. Теперь различаю.

ВОЛОДЯ. А что ему надо от нас, как думаешь?

РЮРИК. Откуда я знаю. Может, он тоже не различает? Можем, мы для него тоже на одно лицо. Кто его знает.

ВОЛОДЯ. Близнецы-братья.

РЮРИК. Вообще-то мне нельзя далеко. Я дальше, чем за тридцать километров, не могу отъезжать. По статусу. Могут быть неприятности.

ВОЛОДЯ. В тюрьму посадят?

РЮРИК. А что ты думаешь, могут и посадить… Я должен был письменное разрешение получить… С этим строго.

ВОЛОДЯ. Смотри-ка, у него наручники.

РЮРИК. Ну что ты уставился, наручников никогда не видел?

ВОЛОДЯ. По-моему, я попал в полицейское государство.

РЮРИК. Ты попал в цивилизованную страну. Делай вид, что мы говорим об искусстве.

ВОЛОДЯ. Здесь есть музеи?

РЮРИК. Есть. Зато здесь нет преступности. Идет.

Полицейский медленно подходит к Рюрику и Володе.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Шар тоф дюн?

Рюрик пожимает плечами, Володя неуверенно кивает.

Полицейский отдает честь и удаляется прочь.

ВОЛОДЯ. Ну и что он хотел?

РЮРИК. Может, он хотел нас поприветствовать. Откуда я знаю.

ВОЛОДЯ. Душечка.

РЮРИК. Тут только свистуны гады. Остальные нормальные.

ВОЛОДЯ. Ответь мне, Рюрик. Если я себя, допустим, древлянином назову. Их княгиня Ольга еще репрессировала, столицу сожгла. К тому же на территории суверенной Украины… (Встает, разминает затекшие ноги.) Меня тоже запишут в гонимые?

РЮРИК. Естественно. Надо лишь попросить. Ты древлянин, я берендей, оставайся, Володька!

ВОЛОДЯ. Чтобы меня, древлянина, каждый день здесь за шкирятник из вагона выкидывали?

РЮРИК. А я не каждый день на поезде езжу. Только по воскресеньям. Рынок лишь по воскресеньям работает… Ножи продавать.

ВОЛОДЯ. Продашь… продадим. А дальше что?

РЮРИК. А что хочешь. Вместе придумаем что-нибудь. Да хоть язык преподавай.

ВОЛОДЯ. Преподуй.

РЮРИК. Преподави. (Задумался.) Спокойно. Сейчас большой интерес к русскому.

ВОЛОДЯ. Что ж ты сам не преподаешь?

РЮРИК. Ножи, ножи! По воскресеньям. Я занят. Во-вторых, я берендей.

ВОЛОДЯ. Вот и преподавал бы свой берендейский. Не знаешь берендейский?

РЮРИК. Не знаю. Теперь в моем лице все берендеи только на русском говорят. Я последний русский берендей. Только никому не говори, что последний… Что ты о них еще знаешь?

ВОЛОДЯ. О берендеях? Знаю, что были торками.

РЮРИК. Тюрками?

ВОЛОДЯ. Торками! (Слишком громко, теперь потише.) Торки, торки. Вроде половцев.

РЮРИК. Ты уверен, что не славяне?

ВОЛОДЯ. Нет, вроде половцев. Торки. Я помню.

РЮРИК. А как же «Снегурочка»?

ВОЛОДЯ (кого-то цитируя). «Села наша Мурочка под елкой, как снегурочка».

РЮРИК. Там же были славяне.

ВОЛОДЯ. Художественная литература. Фантазии композитора.

РЮРИК. Да. (Принял к сведению.) Ну и прекрасно. Отлично. Это только подтверждает слова Достоевского о предназначении русского человека. Быть братом всех на земле.

ВОЛОДЯ. Извини, ты меня утомляешь.

РЮРИК. Всецелость, всепримиримость, всечеловечность. Я только сейчас начинаю понимать, что все это значит.

ВОЛОДЯ. Да, ты ведь писал диплом по Достоевскому.

РЮРИК. Разве я тогда знал, что хотел сказать Достоевский! Помнишь о русском скитальце? Это же обо мне, обо мне! И всепримиримость — обо мне! И всечеловечность! Ибо назначение мое, Володька, есть бесспорно всеевропейское и всемирное, и, только став берендеем, здесь очутившись, я наконец понял все, Володя. Кто я такой. Я всечеловек. Всецелость. Всепримиримость и всечеловечность.

ВОЛОДЯ (зевая). Космополит.

РЮРИК. Нет, всечеловек, а не космополит. Всечеловек. И ты знаешь, Володя, и ты знаешь, друг сердечный… в чем признаюсь тебе я сейчас… вот: если бы берендеев… не смейся… было бы побольше… я бы, может, возглавил движение…

Пауза. На лице Володи выражение скорби.

Да, да. Если бы берендеям враг угрожал… если б завтра война… я бы на фронт пошел. Я серьезно говорю.

Пауза.

Это вы там у себя все космополитами стали… Это вы все у себя… космополиты… Страна космополитов…

ВОЛОДЯ. Покажись психиатру.

РЮРИК. Вы и Чаадаева упекли в психушку.

ВОЛОДЯ. Чаадаев никогда не был в психушке, историк!

РЮРИК. Да какая разница, был или не был. Вставай. Поезд идет. «Чаадаев!»

Приближающийся шум поезда. Гаснет свет.

Свисток. Колеса стучат.

Четвертая станция

От предыдущих отличается не многим.

Рюрик возится с раскладным столиком. Разбирает и собирает.

И опять разбирает. Володя сидит на скамье.

ВОЛОДЯ. Так и надо. Не надо доводить до крайностей. Надо самим. Сразу.

РЮРИК. Просто свистун знакомый попался. Он меня знает уже.

ВОЛОДЯ. Это не он попался, это мы с тобой попадаемся.

РЮРИК. Хороший столик. Спасибо. Тут таких нет. (Установил, отошел в сторону — посмотрел со стороны.)

ВОЛОДЯ. Без крайностей значительно лучше. Встали и сами вышли. Без крайностей.

РЮРИК (весело). Я знал, что понравится. Я рад за тебя.

ВОЛОДЯ (с горькой усмешкой). У меня руки дрожат. Вот как понравилось.

РЮРИК. Возьми себя в руки, и не будут дрожать. (Ставит примус на столик. Показывает Володе. Со значением.) А?

ВОЛОДЯ (вместо ответа). А какова у тебя тяга, Рюрик?

РЮРИК. Тяга?.. Слова-то помнишь какие…

ВОЛОДЯ. Мы же с тобой профессионалы все-таки. Такое не забывается.

РЮРИК. Хорошая тяга. Двадцать пять покупателей в час. Как в лучшие времена на юге России.

ВОЛОДЯ. В лучшие времена тяга сто двадцать пять была. Под вдохновенье.

РЮРИК. А у меня постоянное вдохновение. Просто беру дорого — десять фуклидов за набор.

ВОЛОДЯ. У-ууу!.. Да ты богач!

РЮРИК. Три часа торговли. Раз в неделю. Пятьдесят фуклидов за место на рынке. Остальное — в прибыль.

ВОЛОДЯ. А прибедняешься.

РЮРИК. Хочу дом в Испании купить.

ВОЛОДЯ. И землю.

РЮРИК. Да, там земля дешевая.

ВОЛОДЯ. Гад какой. А сам зайцем ездит. И меня зайцем возит. Когда ты мне долю мою отдашь? Плати сейчас же.

РЮРИК. Не педалируй.

ВОЛОДЯ. Нет, Рюрик, я тебя хорошо знаю. Ничего у тебя не получится. У тебя и там все лопалось. Ты прожектер. Не будет тебе дома в Испании. И земли тем более.

РЮРИК. Я, может, землю здесь куплю. Не решил еще.

ВОЛОДЯ. Здесь дороже.

РЮРИК. Мне всего-то два метра надо. (Загораясь: любимая тема.) Представляешь, здесь можно землю купить. На кладбище. Хотя бы два метра. Это реально. А как только я становлюсь землевладельцем, я автоматически обретаю гражданство. У них закон такой. Надо только получить свидетельство.

ВОЛОДЯ (криво). О смерти.

РЮРИК. О владении землей.

ВОЛОДЯ. Мне жалко тебя, Рюрик.

РЮРИК. И я обрету все права гражданина.

ВОЛОДЯ. Избирать в парламент и быть избранным.

РЮРИК. Володька, мне нравится эта страна, нравятся люди…

ВОЛОДЯ. Значит, ты зайцем ездишь, чтобы купить место на кладбище? Значит, ты на мне экономишь, сволочь, чтобы купить себе место на кладбище?

РЮРИК. Мне нравится их открытость, их жизнерадостность, они все время улыбаются…

ВОЛОДЯ. Чтобы купить место на кладбище!.. Ты сюда и приехал для этого.

РЮРИК. Да. Они доверчивы. Они доверчивы как дети. Мне иногда не по себе становится от… от их доверчивости.

ВОЛОДЯ. Гад какой. (Беззлобно.) Он и ножи продает по воскресеньям ради места на кладбище.

РЮРИК. Ты бы видел их лица, Володька, когда я продаю ножи, их восторги… как нравится им… они же как дети… правда, как дети!.. Стол. (Выбирает позицию за складным столиком.) Справа — примус, а слева — ножи. (Достает и раскладывает.) Вот тут… овощные вырезки. Образцовые. А на примусе — твоя сковородка. (Достает из сумки и ставит на примус.) И вокруг они все стоят, меня слушают. А я (Широкий жест.) говорю. Не переставая. Говорю и показываю. Я выучил. Мне еще там перевели. (Махнул рукой куда-то в сторону.) В университете. «Настер парле патетус голь…» — Ножи овощные, для праздничного оформления стола!.. Помнишь? Помнишь или не помнишь?

ВОЛОДЯ (потянувшись). Купите — не пожалеете. Принцип действия прост. В правую руку нож, в левую берем картофель…

РЮРИК (подхватывает). Протыкаем картофель острым концом ножа до режущего кольца…

ХОРОМ. И совершаем вращательные движения.

РЮРИК (торжественно). По часовой стрелке. (Показывает на кулаке — «проткнул» ножом-спицей.)

ВОЛОДЯ (с ностальгической улыбкой). Кто умеет заводить будильник, у того обязательно получится.

РЮРИК. Вот-вот! В этом месте — дружный смех. (Невидимой публике.) «Картус ворчин анд ту, сидубрей линга!» Смех. (Володе.) Еще бы. Они умеют смеяться. Они ценят юмор. Им нравится! А я великолепно показываю, Володька. Во мне умирает великий артист…

ВОЛОДЯ. И все это ради того, чтобы купить место на кладбище.

РЮРИК (увлеченно). Как проткнул картофелину эту бесформенную… как вращаю, вращаю… как вынимаю. (Показывает.) Аппетитную спираль из продырявленного корнеплода…

ВОЛОДЯ. Вынимаем эту штучку через согнутую ручку.

РЮРИК (конфиденциально). Ну, это для российской аудитории. Такое не переведешь. Достаточно и того, что они видят своими глазами. (С энтузиазмом.) Вынул! Я вынул картофельную вырезку и кладу ее на ладонь. Смотрите! Все видят? Вот она! (Показывает невидимую.) Завожу концы один за другой и бросаю ее, спиралевидную, кольцеобразную… бутону розы подобную… красивую!.. изящную!.. вырезку мою картофельную… на сковородку!.. у всех на глазах!.. в кипящее масло! Вот она! Вот!

ВОЛОДЯ (подражая сковородке). Шшшш-ш-ш-ш-ш-ш!

РЮРИК (апофеоз). «Картен потонус винтер винта!» (Немного сбросив пары.) Но что это перед нами, господа? Неужели картофель во фритюре? Картофель фри, не больше и не меньше! Нечто румяное, хрустящее, необыкновенно оригинальной формы… Пробуйте, господа! Вам понравилось? О, ваш ребенок будет доволен. Пробуйте, пробуйте все! Не надо стесняться… Это бесплатно. (Володе.) Я иногда отхожу от канонического текста, начинаю по-русски… Но они все равно понимают. И пробуют. И покупают. И благодарят! Такого они не видели еще. Это им не концентраты какие-нибудь! Прямо на глазах! Своими руками! Я бы сам купил… будь на их месте. (Достает платок из кармана, вытирает руки, словно действительно запачкал их в масле.) Правда, некоторые думают, что я картофель фри как раз продаю… Я не повар, я демонстратор. Ножи. (Опять воображаемой публике.) Покупайте чудо-ножи! Овощные ножи для праздничного стола! «Настер парде потетус голь!»

Пауза. Рюрик вытирает платком лоб. Отошел от стола.

Знаешь, мне больше всего что нравится? Переживание успеха. Вот что. Успех. Я ведь иногда аплодисменты срываю. Вокруг меня одного толпа на базаре. Я один толпу собираю.

ВОЛОДЯ (не без ревности затаенной). Ну, это мы все проходили. Это нам все знакомо.

РЮРИК. Нет-нет, Володя, в России не так. Там, когда у метро продавали, все было не так. Не такая реакция. Там все насупившиеся… (Насупливается.) Нахохлившиеся… (Нахохливается.) Глядят вот так. (Показал как.) И молчат. Глядят и молчат. И не берут, и не отходят — думают, соображают… В чем надуть ты должен их. В чем фокус… А здесь иначе. Здесь про это не думают. Здесь тому рады, что я есть. Что я что-то умею. А я умею. Еще как умею. Это ж искусство, сам знаешь. Театральное действо. Хеппенинг. Ярмарка. Балаган!

ВОЛОДЯ. Цирк!

РЮРИК. Цирк, Володька!

ВОЛОДЯ. Ты с морковкой работаешь?

РЮРИК (обстоятельно). Морковная вырезка — всегда на столе. Обязательно. Я ее заранее приготовляю. Но на публике — нет. Не режу морковку. Не режется. На втором обороте крошится. Да ты про нее все знаешь, про морковку.

ВОЛОДЯ. Откуда мне знать. Может, здесь морковка другая.

РЮРИК. Такая же.

ВОЛОДЯ. Ну хоть морковка у нас не хуже.

РЮРИК. Морковку нож не берет.

ВОЛОДЯ. А свеклу режешь?

РЮРИК. Иногда. Но в основном я режу картофель. С ним получается. Хотя на тарелке лежат образцы… Всякие. И морковные, и свекольные… Обязательно. Для красоты.

ВОЛОДЯ. А тебя никто не спрашивает, почему у тебя свекла сырая?

РЮРИК. А как вареную? Раскрошится.

ВОЛОДЯ. Я и говорю.

РЮРИК. А что они говорят, мне неизвестно. Может, и спрашивают, я все равно не понимаю. Хотя думаю, никто ничего не спрашивает. Они же совсем не готовят. У них все готовое.

ВОЛОДЯ. Помнишь, в Смоленске к нам бабка привязалась: как вы будете сырой свеклой салат украшать?

РЮРИК. Мы на разных языках разговариваем. Здесь лишнего не спрашивают.

ВОЛОДЯ. А ты сказал, что надо розочку свекольную опустить в металлическую кружку с водой и кипятить, пока не всплывет.

РЮРИК. Я так сказал?

ВОЛОДЯ. А помнишь, все спрашивали, что с картофелем продырявленным делать?

РЮРИК. То же самое, что с непродырявленным.

ВОЛОДЯ. А как мы по всей стране, помнишь, катались? Утром в одном городе продаем, а вечером садимся на поезд, неважно куда, лишь бы выспаться за ночь, и едем, чтобы к открытию рынка приехать…

РЮРИК. Куда-нибудь.

ВОЛОДЯ. Ага.

РЮРИК. Я тоже часто вспоминаю.

ВОЛОДЯ. А конкурентов помнишь?

РЮРИК. Еще бы.

ВОЛОДЯ. А как в Пензу приехали, а там своя мафия?

РЮРИК. А помнишь, как нас наперсточники побить хотели за то, что стали не там?

ВОЛОДЯ. А как ты паспорт потерял? И я тебя в гостиницу по своему устраивал? А потом в другую шел — сам устраиваться?

РЮРИК. А близняшек помнишь?

ВОЛОДЯ. Близнецов, Рюрик. Это по-берендейски «близняшек».

РЮРИК. Близнецов помнишь?

ВОЛОДЯ. Только не близнецы они никакие. Год разницы.

РЮРИК. Да нет же, ровесницы.

ВОЛОДЯ. Ася и Таня.

РЮРИК. Ася и Аня.

ВОЛОДЯ. Разве не Таня?

РЮРИК. Аня, Аня. Я же знаю, что Аня.

ВОЛОДЯ. Но старшая — Ася. За Асю ручаюсь.

РЮРИК. А младшая — Аня.

ВОЛОДЯ. Ася и Аня.

РЮРИК. Ровесники.

Пауза.

ВОЛОДЯ. И ведь деньги же были. Хорошие деньги. (Весело.) Я своей привез Татьяне, а Татьяна знаешь моя что сказала? Опять мятые привез. Мне всю ночь разглаживать. Мешок целый.

РЮРИК. Нет, действительно, деньги… По тем временам…

ВОЛОДЯ. И деньги были, и жлобами не были. Ведь не были мы жлобами?

РЮРИК. Наверное, не были.

ВОЛОДЯ. Ты книжку хотел издать. За свой счет.

РЮРИК. А ну ее, вспомнил…

ВОЛОДЯ. А где твоя рукопись? Твоя рукопись на самокрутки пошла. Я не знаю, где твоя рукопись.

РЮРИК. Пошла и пошла. Пускай.

ВОЛОДЯ. Я свою издам. Я в издательстве работаю. «Помутнение роговицы». Хорошее название.

РЮРИК. Никому не надо твое помутнение. Брось, Володька, не издавай.

ВОЛОДЯ. А ты гад, Рюрик. Ты место на кладбище подобрал.

РЮРИК. Отстань с кладбищем. Я только жить по-человечески начал. Для меня кладбище — средство, а не цель. Я о жизни думаю, о земле. Много ли человеку земли надо?.. Поезд идет.

ВОЛОДЯ. Купи билет, Рюрик. Купи билет, пожалуйста. Отсюда не так дорого уже… Мне не перенести этого.

РЮРИК. Крепись, Володя, не хнычь. Будь мужчиной. Идем.

Собираются. Стук колес. Гаснет свет. Свисток.

Пятая станция

От предыдущих отличается не многим.

Изможденный Володя, сидя на скамейке, уснул, — он уронил голову на бок, и рот у него открыт. Рюрик не видит, что Володя спит. Он занят. Он повернулся к нему спиной. Он стоит в стороне и читает письмо. То самое письмо, которое Володя передал ему в начале поездки. Длинное. Или он читает по третьему разу? Володя дергает головой.

Рюрик складывает письмо пополам, убирает в конверт.

Но конверт убрать не спешит, в руке держит.

Несколько шагов по перрону. Молчание.

РЮРИК (в пустоту куда-то). Взять хотя бы экономический аспект. Продукты местного производства, далеко не всегда конкурентоспособные на внешнем рынке. Да и на внутреннем в силу объективных причин. Кто является их основным потребителем? Такие, как я.

Пауза. Рюрик уголком конверта почесывает за ухом.

Понимаешь, Володька, львиную долю пособий нам выплачивают по линии международных фондов. Уже тем, что я ем, когда меня кормят… уже этим я поддерживаю местную экономику. Я тот, кто нужен этой стране. В ком здесь нуждаются. (Пауза.) Или взять такой фактор. Самоощущение общества.

Проходит Прохожий по перрону, из одного конца в другой.

Рюрик глядит Прохожему вслед.

Каким должно ощущать себя общество, если оно представляет убежище — мне? Не знаешь? А я отвечу: нравственным, да. Нравственным обществом, вот каким. С высоким уровнем общественной морали. (Почти скороговоркой.) И других социальных институтов, регулирующих поведение людей во всех областях общественной жизни. (Пауза.) Я много думал об этом. (Пауза. Прогуливаясь по перрону.) И за такое самоощущение меня приютившее общество опять же мне благодарно. Без меня… неизвестно еще… что бы им послужило… для рефлексии… поводом. Что бы они еще без меня о себе бы еще бы подумали… (Пауза.) Наконец, третье. Что я такое для них? Берендей. Но что такое для них берендей? Берендей для них — это тайна. Я и сам не могу в себе до конца разобраться. В берендее. Для меня самого это тайна. А для них тем более тайна.

Прохожий идет в обратную сторону. Ушел.

Но только — пока. В урочный час… когда-нибудь он наступит… они обратят свой взгляд в мою сторону. И воскликнут: так вот оно что! Понимаешь, Володька?

Володя закрыл рот.

Может, бездна смысла для них обнаружится… Но какого?.. Не знаю, какого. О существе какого мне и знать не дано. Вот какого!.. Достаточно, что я чувствую, как они подсознательно ждут от меня чего-то… и то, чего ждут, их не обманет надежд… подсознательных, нет. Будь уверен, Володя. (Пауза.) Может, для них мой пример — это ответ на еще не поставленный жизнью вопрос. Но который будет обязательно поставлен. Которому время еще не пришло. Но придет. Может, я тогда для них явлюсь уроком каким-нибудь. Предостерегу… вдохновлю… открою глаза на истину… Это же миссия с моей стороны получается. И они уже сейчас подсознательно чувствуют это. Что миссия. Понимаешь? (Увидел, что Володя спит.) Ты спишь? (Подходит.) А я говорю. Вставай, вставай. Не спи. (Будит.)

ВОЛОДЯ (просыпаясь). Кто? Где? Когда?

РЮРИК. Мы. Тут. Скоро. (Сочувственно.) Как тебя утомило.

ВОЛОДЯ. Я что — уснул?

РЮРИК. Не спи больше. Сейчас поезд придет.

ВОЛОДЯ (сокрушенно). Что приснилось!.. О-оооо…

РЮРИК. Свистун?

ВОЛОДЯ. Виталий Никитич приснился.

РЮРИК. Не выдумывай. Это он не тебе приснился. Это он мне приснился. Я рассказывал тебе. Вот он тебе и приснился.

ВОЛОДЯ. Вот мне и приснился! Будто мы его хоронили.

РЮРИК. Это как же — продолжение?

ВОЛОДЯ. На кладбище. А кладбище — не кладбище, а наш сквер, где Герцен стоит… Со стороны кафедры современной литературы… Помнишь Герцена?

РЮРИК. Естественно, помню.

ВОЛОДЯ. Вот. Все стоим. И он тоже стоит. Среди нас. Как живой.

РЮРИК. Герцен?

ВОЛОДЯ. Виталий Никитич. А Герцен — памятник. Он как памятник стоит. А Виталий Никитич стоит в толпе как живой. Среди нас. А я думаю: как же он здесь, если мы его в землю закапываем?.. Как же он на своих похоронах присутствует?.. А тут ты.

РЮРИК. Тоже стою?

ВОЛОДЯ. Тут ты — будишь.

Пауза.

РЮРИК. А я тоже стоял?

ВОЛОДЯ. Тебя не было.

Пауза.

РЮРИК. Я не приснился?

ВОЛОДЯ. Нет, не приснился.

Пауза.

РЮРИК. Ну ладно.

Пауза.

ВОЛОДЯ (увидев письмо в руке Рюрика). Ну как? Прочитал?

РЮРИК. Прочитал.

ВОЛОДЯ. Все хорошо?

РЮРИК. Хорошо. У Юли с математикой плохо.

ВОЛОДЯ. Это да.

РЮРИК. И с физикой.

ВОЛОДЯ. Понятное дело.

РЮРИК. Пишут, нет денег.

ВОЛОДЯ. Я тебе говорил.

РЮРИК. У меня тоже нет. Пока. Есть, но пока немного. Надо обязательно подкопить. Подкоплю. Должны быть небольшие накопления.

ВОЛОДЯ. Подкопления.

РЮРИК. Поднакопления.

ВОЛОДЯ. Сука, ты еще и поднакапливаешь!

РЮРИК. Обязательно. Здесь без этого нельзя. Хотя бы чуть-чуть.

ВОЛОДЯ. А меня за шкирятник из поезда?! Ты видел, ты видел его глаза?.. как загорелись?.. Он чуть было не набросился с кулаками!..

РЮРИК. Это свистун. Это не показательно. Будут деньги, получу статус — Юльку сюда выпишу. Пойдет в школу нормальную.

ВОЛОДЯ. Когда место на кладбище купишь.

РЮРИК. А жену не буду выписывать.

ВОЛОДЯ. Очень ты ей нужен.

РЮРИК. И хорошо. (Пауза.) Будут деньги — пошлю. Я мечтаю в рулетку сыграть.

ВОЛОДЯ. Как Достоевский.

РЮРИК. Достоевский проиграл. Я выиграю.

ВОЛОДЯ (обреченно). Поезд идет.

РЮРИК. Отлично! (С воодушевлением.) Вперед, вперед! И горе Годунову!

Нарастающий шум приближающегося состава. Свет гаснет.

Свисток. Колеса стучат.

Шестая станция

Не многим отличается от предыдущих.

Рюрик и Володя позволили себе расслабиться. Сумки лежат какая где, тележка стоит в стороне. Они же сидят за складным столиком, а под столиком примус. На столике два дорожных стаканчика и бутылка «Столичной», почти полная. Выпили чуть-чуть. Разве что по одной.

ВОЛОДЯ (декламируя). И, жизни путь пройдя до половины…

РЮРИК (протест). Не до половины! Скоро приедем. Радуйся.

ВОЛОДЯ (без радости). Все-таки ты меня сбил с панталыку. Все-таки расколол.

РЮРИК. Стыдись, Володька. Случай такой. А ты…

ВОЛОДЯ. Да я так, ничего. Что поделаешь — стресс. Я — за.

РЮРИК. И я — за.

ВОЛОДЯ. Вот придет полицейский и нас арестует.

РЮРИК. Если бы мы курили «Беломор», а мы не курим «Беломор», мы пьем «Столичную».

ВОЛОДЯ. «Столичную» можно.

РЮРИК. «Беломор» нельзя.

ВОЛОДЯ. Экология, говоришь.

РЮРИК. Это они говорят: экология.

ВОЛОДЯ (осматриваясь). А почему все станции одна на другую похожи?

РЮРИК. С непривычки. Привыкнешь — начнешь различать.

ВОЛОДЯ. А ты различаешь?

РЮРИК. Конечно.

ВОЛОДЯ. Ну тогда хорошо.

РЮРИК. Я тебе давно говорю: хорошо! А ты мне не веришь. Все хорошо, Володька.

ВОЛОДЯ. Мне что свидетели… (Обводит рукой воображаемую публику.) Что свидетели, мне не нравится. Их пятеро было… Пять свидетелей.

РЮРИК. Пассажиры.

ВОЛОДЯ (словно о жмуриках). Без свидетелей не так жутко. С ними жутче…

РЮРИК. А как быть, Володя? Это же пассажирские перевозки. Или ты хочешь, чтобы ради нас поезда гоняли? (Смеется.) До такого еще не додумались…

ВОЛОДЯ. Я ничего не хочу. Я… пять свидетелей в одном вагоне. (Неожиданно.) Почему они такие все одинаковые? Свидетели. Все нас осуждают.

РЮРИК. А ты не обращай внимания. Они разные. Это только поначалу они одинаковые. А у них все по-разному… И потом, Володька, они же ничего не знают о нас… Ничего не знают о нашем духовном мире…

ВОЛОДЯ. Рюрик. А ведь я на твоей свадьбе свидетелем был.

РЮРИК (уверенно). Был.

ВОЛОДЯ. Помнишь, как был свидетелем… на твоей свадьбе?

РЮРИК. Помню, Володя. Я все помню.

ВОЛОДЯ. Если б не пошла за тебя, я бы сам за нее пошел.

РЮРИК. Это всенепременно.

ВОЛОДЯ. А ты не был.

РЮРИК. Где?

ВОЛОДЯ. На моей свадьбе.

РЮРИК. Я был далеко.

ВОЛОДЯ. Где ты был далеко?

РЮРИК. Не помню.

ВОЛОДЯ. Ты был в Астрахани!

РЮРИК. Точно. В Астрахани.

ВОЛОДЯ. Я Татьяну сильно люблю. Я Татьяну не брошу.

РЮРИК. Татьяна твоя — молоток.

ВОЛОДЯ. Правда молоток?

РЮРИК. Голову даю на отсечение, молоток. (Наливает в дорожные стаканчики.)

ВОЛОДЯ. Я знаю. (Поднимает стаканчик.) За отсутствующих дам.

Пьют стоя.

Не ел весь день. Захмелел с пустяка.

РЮРИК. Я тоже не ел. Тебя встречаю. Пропал обед. Увезли.

ВОЛОДЯ. Куда увезли?

РЮРИК. Обратно.

ВОЛОДЯ (спохватясь). Есть картофелина. Забыл про нее. Демонстрационная. Для таможенников — на случай проверки. (Достает картофелину.)

РЮРИК (удивленно). Ты бы так и сверлил на границе? (Показывает жестом, как «сверлят».)

ВОЛОДЯ. Чтобы видели, что везу. А то скажут, что что-нибудь.

РЮРИК. Это можно. Это ножи. (Гордо.) Овощные! Ножи для праздничного оформления стола. Их можно.

ВОЛОДЯ. Рюрик, сверли. (Дает ему нож.) Я примус раскочегарю. (Возится с примусом.)

РЮРИК. Брось, брось, не успеть. (Прячет картофелину в карман.) Потерпи. Немного осталось. Должен поезд вот-вот. Последний.

ВОЛОДЯ. Цирк. (Прекращает возиться с примусом.) Рюрик, цирк! День защиты детей. Представляешь. В цирке для них представление. Для детей-инвалидов. Из детских домов, интернатов… Иностранная форма. Для них. Клоунада. Бесплатно. Жонглеры… (Радостно.) Фокусники!..

РЮРИК. Да, Володя, я понял.

ВОЛОДЯ (заводясь). Ну и что, что реклама?.. Реклама!.. Но для них же… для детей-инвалидов!..

РЮРИК. Я понял.

ВОЛОДЯ. Ежики дрессированные. Медведи. Дети в восторге… Козел в очках, дрессированный… Праздник, Рюрик!.. Раз в жизни!.. (Помолчав.) Там с родителями были еще. Просто дети с родителями, обыкновенные. По билетам. Не инвалиды. Ты понял, там были родители?..

РЮРИК. Да. С детьми.

ВОЛОДЯ. Не инвалиды. Как я. Как ты. Просто родители… И всем детям полагались подарки. Всем. Каждому по подарку. И все подходили и брали. И родители стали брать. Им давать — они брать… А брать, потому что стали давать. Потому что не стали не давать, понимаешь?.. родителям… А давать, потому что брать… потому что брать стали подарки.

РЮРИК. Да, Володя.

ВОЛОДЯ. А потом не хватило. Рюрик, ты знаешь, сколько не хватило… Интернату целому не хватило… подарков.

РЮРИК. Володя, я понял.

ВОЛОДЯ. Она говорил: как же так, ведь у нас было рассчитано все, должно было всем хватить… детям. Этого быть не может!.. А как не может, когда выходят из цирка родители… и у каждого подарок в руке?..

РЮРИК. Или два. Потому что халява.

ВОЛОДЯ. Она говорит: у нас нигде подобного ничего не было…

РЮРИК. Да, Володя.

ВОЛОДЯ. Руками разводит.

РЮРИК. Потому что халява.

ВОЛОДЯ. Рюрик. Но ведь это ж пиздец?

РЮРИК. Пиздец, Володя.

Володя ходит по перрону.

ВОЛОДЯ. Впереди глухонемые сидели. Дети. Им воспитательница на пальцах переводила… что говорят. (Показывает, как переводила «на пальцах»: кривляки.) Знаками. Один ко мне повернулся и показывает… на пальцах. И она повернулась и мне переводит. Он спросил… это мне переводит… не мешает ли нам своим разговором… на пальцах.

РЮРИК. Да, Володя.

ВОЛОДЯ. Ты ничего не понял. Он спрашивает: не мешает ли нам!.. своими пальцами… разговором на пальцах, ты понял? Не мешает ли ежиков нам смотреть?

РЮРИК. Я все понял, Володя.

ВОЛОДЯ. Им не хватило.

РЮРИК. Подарков.

ВОЛОДЯ. Рюрик, а ведь это пиздец.

Пауза.

РЮРИК. Тут невозможное такое. Тут такого не может случиться.

ВОЛОДЯ. Налей.

Рюрик наливает. Володя подходит к столику. Выпивают молча.

Морщатся. Занюхивают. И т. п.

РЮРИК. Продают… на каждом шагу. Нашу… Вашу… Нашу вашу «Столичную». А твоя все равно лучше. Из дома. И здесь.

ВОЛОДЯ. Их увезли в автобусах.

РЮРИК. Да, Володька… Довез. Ты молодец. Только знаешь, Володя… о грустном зачем? Столько бестолочи вокруг, несправедливости, идиотизма… Я все понял, Володя, пойми и ты: каждый миг бытия должен быть праздником, верно? Частичка бытия… А мы с тобой живем… И глядь, как раз умрем…

ВОЛОДЯ. Помутнение роговицы, Рюрик.

РЮРИК. И не пиши чернухи. Это никому не нужно. Помнишь Асю и Аню, близняшек?

ВОЛОДЯ. Близнецов.

РЮРИК. Вот было бы смешно, если бы мы с тобой женились на них.

Пауза.

ВОЛОДЯ. У нас были жены, Рюрик. Уже не смешно.

РЮРИК. А если бы мы женились, Володька, мы бы, Володька, стали родственниками с тобой. Здорово, да? И дети у нас были бы похожие…

ВОЛОДЯ. На Асю и Аню.

РЮРИК. Но не так, как Аня на Асю. Поменьше.

ВОЛОДЯ. Но побольше, чем ты на меня.

РЮРИК. Что-то среднее…

ВОЛОДЯ. Уж твои-то берендеями были бы, а мои берендеями не были б.

РЮРИК. Это как скажешь.

Пауза.

ВОЛОДЯ. Скажи, Рюрик, у берендеев была письменность?

РЮРИК (убежденно). Будет. (Наливает еще по одной.) Дай срок, все будет. И письменность, и язык.

ВОЛОДЯ (с уважением). И язык?

РЮРИК. И историю вспомним.

ВОЛОДЯ (с усмешкой). Про царя Берендея.

РЮРИК. Все будет. Все будет.

ВОЛОДЯ. Рюрик! За берендеев!

РЮРИК. Спасибо, Володя.

Пьют.

Я, если не возражаешь, заберу остатки. Мне еще по шпалам идти. (Затыкает горлышко бумажной пробкой.)

ВОЛОДЯ. Куда?

РЮРИК. Домой. В город Энс. До рассвета дойду. Слушай меня внимательно. (Встает, расправляет плени, обретает солидность, говорит голосом человека, владеющего ситуацией.) Вот ключ от моей комнаты. Не потеряй. Если будет внизу закрыто — позвони, тебе откроют.

ВОЛОДЯ. А ты?

РЮРИК. За меня не надо бояться. Дом наш просто найдешь. Как сходишь с платформы, видишь рекламный щит: иди туда, куда девушка смотрит, по той улице. Дойдешь до конца, там будет пустырь. За пустырем домики. Мой первый.

ВОЛОДЯ. А ты? Ты как же?

РЮРИК. А меня высадят. Это последний поезд. Ты с ножами должен доехать.

ВОЛОДЯ. Нет. Без тебя — нет.

РЮРИК. Да. Ты доедешь без меня, Володя, и привезешь ножи на тележке. Понял? Ты спрячешься в туалете.

ВОЛОДЯ. Нет. Нет. Я один не согласен.

РЮРИК. Володя, мы не влезем вдвоем. С тележкой и сумками нам не влезть. Ты же знаешь, мы пробовали… (Убежденно.) Это последний поезд сегодня. Ты проскочишь. Я приму огонь на себя. Ты доедешь один.

ВОЛОДЯ. А тебя… как же… высадят?

РЮРИК. Я по шпалам дойду. Это не страшно, когда налегке. Главное, чтобы ты доехал. Чтобы сумки довез, понимаешь?

Шум приближающегося поезда. Свет гаснет. Свисток.

Колеса стучат.

Последняя станция. Энс

Не многим отличается от предыдущих.

Местный житель внимательно и сосредоточенно, как бы даже мимикой лица помогая, стряхивает пыль миниатюрной кисточкой с листьев декоративного дерева. Что это? Причуда обывателя или исполнение конкретных служебных обязанностей? Пожалуй, второе: судя по униформе, он сейчас на работе. Ночная смена, наверное. Володя с тележкой, сумками и складным столиком. Приехал. Надо двигаться дальше. Последний рывок. Но куда? Ищет глазами рекламный щит. Присутствие Местного жителя смущает Володю.

ВОЛОДЯ (всматриваясь куда-то в пространство). Так оно так, но которая?.. На щите… Тут много девушек на щите…

Местный житель проявил любопытство. Положив кисточку под дерево, подходит к Володе.

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ (предупредительно, — по-видимому, предлагая свои услуги). Пер ту дей шент?

ВОЛОДЯ. Э-эээ… (Разводит руками.)

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ. Нар тузе тур. Индо пак сомоль?

ВОЛОДЯ. Извините. Увы.

Пауза.

Пустырь… Вы не знаете, где здесь пустырь? (Видя, что без толку.) Дую спик инглиш?

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ. Кью? Но. Но. Фазаран путто. Дойч?

ВОЛОДЯ. Нет, нет, только не дойч. Мне пустырь нужен. За пустырем живет… Первый дом… По шпалам, зараза… (Отворачивается, потеряв интерес к Местному жителю.) А я в туалете…

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ (с большим сожалением). Сант доли туф. Дун зер лу фан, мейжен си ду.

ВОЛОДЯ. Ничего, что-нибудь придумаем. (Смотрит на часы.) К утру обещал. (Достает ключ, опять убирает.) Рюрик, сука, блядь, берендей…

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ. Рюрик? (Пауза.) Берендей?

ВОЛОДЯ (ошарашенно). Берендей… Рюрик…

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ. О, берендей! Рюрик берендей! Кап дир ту вен. (Показывает направление, куда надо идти: куда-то туда, а потом туда.) Кап дир ту венсап. Каптайн пен Франтон. Берендей Рюрик туп хухен. (Язык жестов.)

ВОЛОДЯ (пораженный, обрадованный, воспрянувший духом). Спасибо. Спасибо. Сенкью вери мач. Все понял. Спасибо.

Катит тележку — укатывает. Нет. Остановился. Вынул из сумки нож. Овощной. Для праздничного оформления стола. Возвращается к Местному жителю.

Вот. Сувенир. Вот.

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ. Кви?

ВОЛОДЯ. Сувенир. Презент. Маленький сувенир. (Показывает жестом, что этим сувениром делают.) Вы поймете. Спасибо.

Бьют друг друга по плечу. Володя уходит.

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ (один; не в силах сдержать слов благодарности). Сап чур мазовтер ту… Сап чур ковен. (Рассматривает подаренный нож.) Чирс палит. Чирс палит канг. О! Кун тай фаринт. О… Чирс палит. (Достает из кармана точно такой же, сравнивает.) Су прикасен наз лит. Айка сичен. Су прикасен мистол. Кито… (Удовлетворен.) Рюрик берендей сиг пуген. Гус. Чирс бен берендей Рюрик. Саг лист рукоп. Айга дой. Берендей копин. Рюрик лист айга дой берендей. Кун тай… (И т. д. и т. п. — бусурманская речь — неведомая, непостижимая — льется сплошным потоком… Русское ухо, однако, легко различает знакомое: «Рюрик берендей… берендей Рюрик…»)

Лицо Местного жителя выражает радость и гостеприимство.

Конец.

ДЖОН ЛЕННОН, ОТЕЦ

ЛИЦА

Полукикин Виталий Петрович

Виталий Витальевич, его сын

Валентина Мороз, радиожурналист

Федор Кузьмич

Квартира Полукикина-старшего.

Если направо — там выход на лестницу. Налево — дверь в кухню. И еще дверь — в кладовку — прямо перед глазами.

Правая рука Виталия Петровича в гипсе, висит на повязке. Левая тоже в гипсе, но свободна, подвижна.

Его сын Виталий Витальевич дергает за ручку двери в кладовку. Он в переднике.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Ничего не понимаю. У тебя дверь в кладовку, что ли, изнутри закрыта?

ПОЛУКИКИН. Не изнутри, а снаружи. Не видишь, я врезал замок.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. А где ключ?

ПОЛУКИКИН. Где надо. Это моя территория.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Я ищу сковородку.

ПОЛУКИКИН. Я не такой идиот, чтобы держать сковородку в кладовке.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Но замок ты все-таки врезал. Зачем?

ПОЛУКИКИН. Уж во всяком случае не затем, чтобы прятать от тебя сковородку.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Между прочим, я тебе готовлю обед.

ПОЛУКИКИН. Вот и готовь. И не спрашивай меня про кладовку. У меня там архив. Тебе не понять. Архив.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Знаю я твой архив… Давно бы снес на помойку.

ПОЛУКИКИН. Не суйся не в свои дела. Я уже тебя попросил.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Никак надушился? (Принюхивается.) Мы ждем кого-то?.. Одеколон с гипсом…

ПОЛУКИКИН. Ты мне мешаешь.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Очень мило… А чем ты занят?

ПОЛУКИКИН. Сковородка лежит под плитой. Сковородка лежит под плитой!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Хорошо еще, что не сломал позвоночник! (Уходит на кухню.)

Виталий Петрович подходит к входной двери, прислушивается. Ничего не услышав, отходит.

ПОЛУКИКИН (громко). Зачем тебе сковородка? (Не получив ответа.) Я спрашиваю, зачем тебе сковородка? (Смотрит на часы.) Ты что жарить собрался? Ответь!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (из кухни). Лук — для борща!

ПОЛУКИКИН. Клади нежареный!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (появившись из кухни). В борщ кладут обжаренный лук. Мелко нарезанный. Если по-человечески. Питаешься, как свинья.

ПОЛУКИКИН. Грубиян. Я воспитал грубияна.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Ну да, ты больше всех меня воспитывал.

ПОЛУКИКИН. Я тебя не просил приезжать. Мне есть кому сварить и борщ, и щи, и макароны!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Что ты говоришь?.. тебе есть кому сварить макароны?..

ПОЛУКИКИН. Да, есть!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Учти, если ты женишься в четвертый раз…

ПОЛУКИКИН. Я не только женюсь, но и рожу тебе братика! И он будет не таким, как ты!.. уж его-то я воспитаю!..

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Ты родишь… ты воспитаешь… с тебя станется… (Хочет сказать что-то еще, но не находит слов. Уходит и вновь возвращается.) Кстати, а где тот проходимец, тот бомж?..

ПОЛУКИКИН. Не знаю, о ком ты говоришь и с какой еще стати.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Как его… Федор… Кузьмич?..

ПОЛУКИКИН. Мне не нравится, что ты называешь достойных людей проходимцами!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. А мне не нравится, что ты открываешь двери кому попало! (Уходит на кухню.)

ПОЛУКИКИН (негодуя). Вари борщ, недостойный! (Помолчав.) Это моя территория!

Пауза.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (из кухни). И не вздумай кого-нибудь прописать на своей территории! Я тебя предупредил! Понял?

Виталий Петрович, прислушиваясь, подходит к двери на лестницу, открывает ее не без труда, стараясь сделать это бесшумно.

Входит Валентина Мороз, радиожурналист.

ПОЛУКИКИН. Услышал шаги… на лестнице… Чтобы вы не звонили, открыл… (Насколько позволяет гипс, жестом изображает «тсс!».) Тсс!

ВАЛЕНТИНА (тихо). Я не вовремя?

ПОЛУКИКИН. Сильно не вовремя. У меня сын. Лучше бы без него.

ВАЛЕНТИНА. Как же быть?

ПОЛУКИКИН. Зайдите через полчасика. Хорошо?

ВАЛЕНТИНА. Плохо. Я тороплюсь. В пять монтаж, а в девять эфир.

ПОЛУКИКИН. Тогда пойдемте на улицу, я вам что-нибудь в садике наговорю, на скамеечке.

ВАЛЕНТИНА. На улице шумно.

ПОЛУКИКИН. Тогда на лестнице.

ВАЛЕНТИНА. На лестнице гулко.

ПОЛУКИКИН. А здесь, слышите: тюк-тюк?

Слушают. Действительно: тюк-тюк.

ВАЛЕНТИНА. Что это?

ПОЛУКИКИН. Сын лук режет. На кухне… Валя, вы удивительно… нет, я поражен… вы похожи на мою первую жену… в молодости…

ВАЛЕНТИНА. Как ваши руки, Виталий Петрович?

ПОЛУКИКИН. Та, которая сломана, спасибо, ничего, а та, которая вывихнута, она к вечеру ноет.

ВАЛЕНТИНА. Ну, тут еще погода, быть может…

ПОЛУКИКИН. И погода, и возраст… Все-таки я не мальчик уже в котлован падать… Надо же, одно лицо… нос… овал…

Тюк-тюк прекращается.

Во. Прекратил.

ВАЛЕНТИНА. Мы быстро. Всего несколько слов. (Достала магнитофон.) Говорим, легко, без волнения, лишнее будет вырезано, не бойтесь. Включаю.

ПОЛУКИКИН. Стоп. Дайте сосредоточиться. Про что передача?

ВАЛЕНТИНА. Ну какая разница!.. Про фанатов… Про одержимость… Про преданность идее… Вообще, об идеализме. Включаю.

ПОЛУКИКИН. Стоп, стоп. Про закладку рассказывать?

ВАЛЕНТИНА. Какую закладку?

ПОЛУКИКИН. Закладку Храма… Как я в котлован упал… И все такое?

ВАЛЕНТИНА. Обязательно. Разберемся по ходу. Включаю. (Включила.) Виталий Петрович, вы относитесь к числу людей, о которых смело можно сказать, что они не изменяют идеалам юности. Расскажите, какую роль играл «Битлз» в вашей судьбе.

Пауза.

ПОЛУКИКИН. «Битлз» в моей судьбе?.. Трудный вопрос… «Битлз» — это и есть моя судьба… Моя судьба — «Битлз»…

Молчит.

Валентина Мороз поощряюще кивает головой.

ПОЛУКИКИН. Я бы не был собою, если б не «Битлз». Плох он я или хорош, но я был бы не я, если б не было их… Они разбудили меня — в сиянии славы своей… Они сокрушили во мне какой-то ложный каркас… картонный каркас… ватного благоденствия… Истина, это была она — вот что я вам скажу… Подобно икс-лучам, или каким-то другим, я не знаю, не физик, они изменили меня, не преувеличу, на уровне клетки, на уровне ген, хромосом… Они облучили меня, и не только меня… нас!.. жизнелюбием, жизнеприятием, спонтанной жаждой свободы… всех нас!.. Да, их лучи жизнетворны!.. Весенняя ломка души!.. Благодатная радость открытий!.. Был ли я счастлив еще, как был я тогда… когда были они вчетвером?.. Нет, Валентина! Может, она и непостижима, предопределенность событий, но я верю в ее глубочайший и сокровенный смысл и благодарю тебя, судьба, за то, что я их современник!

Пауза.

ВАЛЕНТИНА. Говорите, говорите…

ПОЛУКИКИН. Здесь висела картина… Шишкин, «Утро в лесу», копия, неизвестный художник, в ореховой раме, вполне дорогой… достояние деда… Я никогда не забуду того счастливого дня, когда я ее обменял — самовольно, преступно, без спросу! — на их из журнала «Америка» снимок, переснятое кем-то черно-белое фото, размытые лица, вам не понять, это было сокровище, да!.. Мы бредили ими, да, мы сходили с ума, но бред наш был благодатен! Валя, представь, я молодой человек, не чуждый отнюдь ни скепсису, ни сомненьям… да, повторял перед сном, как молитву, их имена: Джон, Пол, Джордж, Ринго… Джон, Пол, Джордж, Ринго… Индия там… или буддизм… или куда еще поведет… да, я пойду…

ВАЛЕНТИНА. Кто поведет?

ПОЛУКИКИН. Он мой поводырь, он же сделал зрячим меня… Леннон жил во мне, жил и живет…

ВАЛЕНТИНА (провоцируя). Леннон жил… Леннон жив…

ПОЛУКИКИН. Очень старый и глупый прикол!.. Здесь нет ничего смешного! Леннон будет жить!.. Да, Джон Леннон — всегда!..

Появляется из кухни сын. Его не видят.

…На прошлой неделе была закладка Храма Джону Леннону… Пришли многие наши… Я узнавал их… тех, с кем не виделся пять, десять, пятнадцать, двадцать лет… Это был праздник… Со слезами на глазах… Это был кайф!.. Кайф!..

Пауза.

К сожалению, мой неосторожный шаг омрачил торжество… Я упал в котлован… Сломал руку, другую вывихнул…

Пауза.

Но, с другой стороны… знаете ли вы, что такое строительная жертва?

Пауза.

ВАЛЕНТИНА (поощряюще). Строительная жертва? Нет, не знаю.

ПОЛУКИКИН. Я объясню. (Увидев сына, осекся.)

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (тоном человека, поймавшего с поличным). Тааак!..

ПОЛУКИКИН (сконфуженно). Это Валя… Валентина Мороз… Радиожурналист… Мы делаем передачу… (Воспрянул.) А это Виталий, мой сын. Мой сын и тезка… Первенец! Он взял от меня только имя… в смысле хорошего.

ВАЛЕНТИНА. Виталий, а как вы относитесь к Джону Леннону?

ПОЛУКИКИН. Он не разделяет моих убеждений. Я не сумел привить ему свои вкусы. Наши мироощущения не совпадают.

ВАЛЕНТИНА. Тем более интересно.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Выключите и прекратите!

ВАЛЕНТИНА. Но почему?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Я попросил выключить!

Пытается сам нажать на кнопку магнитофона — не получилось!

ВАЛЕНТИНА. Эй, эй, поосторожнее… Без рук!

ПОЛУКИКИН. Как ты смеешь? Как ты себя ведешь?! Это моя территория! Здесь я хозяин!

ВАЛЕНТИНА. В самом деле, не мешайте, зачем вы мешаете?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Затем, что не надо делать посмешище из моего отца! Достаточно и того, что о нем написали в газетах!

ВАЛЕНТИНА (мягко). Виталий Петрович, я разве делаю из вас посмешище?

ПОЛУКИКИН. Молчи, Валентина! Не вздумай с ним спорить! Он ничего не поймет!.. У него ноль духовности! Ноль!.. У него одно на уме — продать мою квартиру! Скажи, скажи при всех — ты хочешь продать мою квартиру, да?..

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Что ты несешь! Я тебе предлагаю обмен, выгодный обмен!.. для тебя же и выгодный! Прекратите запись!

ПОЛУКИКИН (в микрофон). Но я ее не продам! Не надейся!.. Я не продам квартиру, в которой прошла моя юность, в которой мы с твоей матерью слушали Джона Леннона!.. На «Астре-2»!.. Двухдорожечном!.. Вы помните «Астру-2»?.. Твой дед, декан института, подарил мне «Астру-2», первый переносной, и я благодарен ему, хотя я и спорил с ним о политике и даже ругался!.. И мы танцевали с ней — вот здесь!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. У старика маразм, а вы пользуетесь.

ПОЛУКИКИН. Я не старик, и у меня нет маразма… а ты, ты!..

ВАЛЕНТИНА. Виталий Петрович, вы действительно не хотите продать квартиру только потому, что здесь слушали Джона Леннона?

ПОЛУКИКИН (не слыша). Ты был зачат здесь под Джона Леннона!

Пауза.

ВАЛЕНТИНА (заинтересованно). Где?

ПОЛУКИКИН. Здесь! (Показал пальцем.) Здесь стояла тахта!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Так… Мне надо знать, что он тут наплел без меня.

ПОЛУКИКИН. Валентина! Он отберет пленку!

ВАЛЕНТИНА (пряча магнитофон). Спокойно. Спокойно, Виталий Петрович. Не волнуйтесь, мы победим.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Пожалуйста, дайте послушать. Это мое право.

ВАЛЕНТИНА. Я убегаю. Спасибо.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Стойте!

Но она уже убежала.

Отец и сын стоят неподвижно.

ПОЛУКИКИН. Закрой дверь, сквозняк!

Сын закрывает дверь.

Выгнал, выгнал!.. Как ты мог?.. Зачем ты пришел?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (зло). Я пришел сварить тебе борщ! (Направляется в сторону кухни.)

ПОЛУКИКИН. Я не нуждаюсь в твоей похлебке!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (останавливается). Я бы мог разогреть тебе суп из пакетика, синтетическое пюре… но ты мой отец, и я варю тебе борщ, третий час, не отходя от плиты, варю тебе борщ!

ПОЛУКИКИН. И с упоением читаешь бездуховную пошлятину в блестящей обложке!

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Это первое. А вот и второе. Когда я позавчера пришел на работу, мне каждый считал своим долгом показать газету… с твоим падением в яму… а шеф… он спросил меня, почему я без гипса. У нас редкая фамилия, папа. Я такой же, как ты, Полукикин!

ПОЛУКИКИН. Она была похожа на твою мать! Но ты никогда не поймешь этого!.. «Битлз» — моя духовная родина, Леннон — мой духовный отец. И я никогда, никогда не променяю свое первородство на твою чечевичную похлебку, на твой борщ… с жареным луком!

Начинает петь. По-английски.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (перебивая). Ты способен выключить газ?

ПОЛУКИКИН. Да, я способен. Я способен на многое, о чем ты даже не имеешь понятия.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Сметану возьмешь в холодильнике. (Уходит не попрощавшись.)

Виталий Петрович поет сызнова.

Без музыки.

Гордо. Решительно. Духоподъемно.

У него хороший голос. В молодости был еще лучше.

Спев — молчит. Приходит в себя.

Всему своя мера. Спокойней, спокойней!..

Виталий Петрович подошел к двери в кладовку. Прислушался.

Постучал.

ПОЛУКИКИН. Федор Кузьмич, ты жив?

Пауза.

Все!.. Я один!.. Федор Кузьмич, ты жив, спрашиваю?

Дверь отворяется, из кладовки появляется Федор Кузьмич, старик с бородой и длинными волосами.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ Жив, жив. (Кряхтит, потягивается.)

Виталий Петрович помогает Федору Кузьмичу выйти.

ПОЛУКИКИН. Прости, что так получилось. Кто ж знал, что он три часа будет борщ варить?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Глаза… от света… отвыкли… а так ничего, ничего… Уже привыкают…

ПОЛУКИКИН. Столько в темноте просидеть… Прости, Кузьмич.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Да что темнота!.. Свет стоит до темноты, а темнота до свету… Всему свой черед. Я вот посидел в темноте маленько, ты мне дверь и позволил открыть. А три часа разве срок по нашим летам, о часах ли нам думать, когда жизнь за спиной?

ПОЛУКИКИН. Ты, сядь, сядь, Кузьмич. (Стул двигает.)

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Да мне ж ходить, сам знаешь, привычнее. (Однако садится.)

Виталий Петрович остается почтительно стоять.

«Три часа…» (Смеется.) Скажешь тоже… Бывало, в товарняке сутками на полу маешься, ладно бы темнота — зуб на зуб не попадает, и то ничего. Вышел на Божий свет и почапал куда глаза глядят. Мир не без добрых людей. С земли не прогонят. Большая.

ПОЛУКИКИН. А часто ты в товарняках ездил?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Часто не часто, а Россию всю повидал. Да нет, пешим ходом оно и надежнее и веселее. Сам-то что стоишь? Садись.

ПОЛУКИКИН. Нет. Нет. Я постою.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну тогда и я встану. (Встает.) Что-то круто вы с сыном… Можно ли так?.. Не по-людски.

ПОЛУКИКИН. А ты слышал, ты слышал, как он?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. А сам? Сам какой пример подаешь? Где мудрость твоя?

ПОЛУКИКИН. Про тебя вспоминал… Бомж, говорит… И еще… слышал, как назвал?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ (весело). Проходимцем-то?.. А что?.. Хожу много, ходок… Вот и проходимец. (Уходит на кухню.)

ПОЛУКИКИН. Если бы… Нет… Нет, Федор Кузьмич, он в другом смысле…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ (возвращаясь из кухни с двумя тарелками). Значит, я сам виноват, если так обо мне люди думают. (Ставит тарелки на стол.) А вот бомж… глупое слово… ничего не скажу.

ПОЛУКИКИН. Ужасно глупое…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Как медный таз по фанере: бомж!.. бомж!.. бомж!.. (Опять уходит на кухню.)

ПОЛУКИКИН. Он мой черный человек. Черный человек — сын мой! Он изводит меня. Он пьет мою кровь.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ (возвращаясь из кухни со сметаной и хлебом). Нельзя так говорить, нельзя!.. Как же это по-английски-то будет?.. (Вспоминает.) Забыл. (Ставит на стол.) Вот он тебе обед приготовил, ты хотя бы спасибо сказал? Нет, скажи мне, ты сказал спасибо?.. Ему?

ПОЛУКИКИН. А я просил?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ах вот оно как!.. Мы гордые!.. Не просили!.. Сядь. Сядь за стол!

Виталий Петрович садится за стол.

Если ты в яму вниз головой кувырнулся, это еще никакая не доблесть. Тоже мне герой… забинтованный!

ПОЛУКИКИН. Федор Кузьмич, уж из твоих уст…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Молчи! Сиди!.. И думай. (Уходит на кухню.)

Виталий Петрович сидит понурый.

Федор Кузьмич возвращается с кастрюлей в руках.

Осторожно. Горячий. (Ставит на стол.) Или не будешь есть борщ? Может, в уборную вылить?

ПОЛУКИКИН. Ну зачем же так-то?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. То-то. (Разливает по тарелкам.) Наваристый. Помню, под Костромой мне хозяйка, пристанодержательница, знаешь с чем?.. с копченой уткой борщ приготовила, я ей крышу крыл… и дрова пилил… вот борщ был!.. всем борщам борщ!.. Тебе сколько сметаны?

ПОЛУКИКИН. Ну… одну.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Одну так одну. (Кладет одну ложку.) Справишься?

ПОЛУКИКИН. Спрашиваешь.

Убедившись, что Виталий Петрович держит ложку более-менее уверенно, Федор Кузьмич приступает к еде.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Класс!

ПОЛУКИКИН. Кайф!

Едят.

Виталий Петрович ест как придется — в силу состояния рук.

Федор Кузьмич ест не торопясь, со значением, степенно.

Каждая ложка ему в радость.

Виталий Петрович глядит на Федора Кузьмича влюбленно.

ПОЛУКИКИН (ласково). Джон…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ (опустив ложку). Я тебя, Петрович, просил не называть меня Джоном. Я не Джон. Я Федор Кузьмич.

Едят.

ПОЛУКИКИН. Федор… Федя… Федор Кузьмич… ну разреши мне, хотя бы когда мы вдвоем, Джоном тебя называть…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. А потом ты при посторонних ляпнешь.

ПОЛУКИКИН. Не ляпну! Честное слово, не ляпну!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Знаю тебя, не выдержишь.

ПОЛУКИКИН. Пожалуйста. Вот увидишь, я выдержу!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну смотри… Под твою ответственность.

ПОЛУКИКИН (просияв). Джон… Джон…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну что заладил?.. Федор Кузьмич я.

ПОЛУКИКИН. Джон…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ешь с хлебом. Помочь?

ПОЛУКИКИН. Что ты, Джон!.. Еще не хватало, чтобы ты меня из своих рук хлебом кормил!..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Почему бы не покормить, раз ты калека такой. Я рук себе не ломал и не вывихивал.

ПОЛУКИКИН. Джон, у тебя даже акцента ни капельки нет. Исчез…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Столько лет по Руси хожу, в самой гуще народа…

ПОЛУКИКИН. Джон…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну что тебе?

ПОЛУКИКИН. Спасибо, Джон, что ты есть.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Вот только давай без этого.

Едят.

ПОЛУКИКИН. Джон, а ты разве не вегетарианец?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Как ты сказал?

ПОЛУКИКИН. Ты разве не вегетарианец, Джон?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Да я и слова такого не знаю.

ПОЛУКИКИН. Ну, рассказывай — не знаешь!.. Я же помню, вы с Полом тогда увлекались…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. С кем?

ПОЛУКИКИН. С Полом, с Маккартни…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Вспомнил тоже.

ПОЛУКИКИН. А с буддизмом… ты совсем завязал?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Много будешь знать, скоро состаришься.

ПОЛУКИКИН. Джон, ну так нечестно, скажи!..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Я похож на буддиста? Посмотри на меня, я похож на буддиста?

ПОЛУКИКИН. Похож…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Я? Я похож на буддиста?

ПОЛУКИКИН. Вообще-то не очень… Нет, не похож.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. То-то. Ешь.

Едят.

ПОЛУКИКИН. Джон, расскажи, как это случилось.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Что именно?

ПОЛУКИКИН. Ну все это… Мы ж тебя похоронили.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ты меня не хоронил.

ПОЛУКИКИН. Да, это верно. (Подумав.) Спасибо, Джон.

Едят.

Джон, а кто-нибудь знает?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Никто не знает.

ПОЛУКИКИН. И что ты по России, никто не знает?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Никто не знает.

ПОЛУКИКИН. А что ты у меня, Джон?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Только ты.

ПОЛУКИКИН. А твои… эти… странноприимные, они знают, что ты Джон?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Я не Джон.

ПОЛУКИКИН. А кто?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Федор Кузьмич.

ПОЛУКИКИН. Ну да. Но они знают, что ты Джон?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Нет. Только ты.

ПОЛУКИКИН. Джон, ты и от них скрываешь?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Им безразлично, кто я. У нас не принято.

ПОЛУКИКИН. Значит… Джон, я один только знаю… что ты Джон?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Да, Петрович, один.

ПОЛУКИКИН. Спасибо, Джон.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Но я не Джон.

ПОЛУКИКИН. А кто?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Федор Кузьмич.

Едят.

ПОЛУКИКИН. Джон…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не джонь, тебе говорят!.. Неча джонить!.. Разджонькался… «Джон, Джон!..»

ПОЛУКИКИН (ласково). Джон… Джон…

Едят.

Слушай, Джон, если бы тебя убили и ты бы ко мне убитый пришел, чему бы это было доказательством, подумай-ка, а?

Джон Леннон ест молча.

А тому, что мы царство мертвых, вот чему.

Джон Леннон ест молча.

А ты не убит, и пришел живой ко мне, а не мертвый, и чему это доказательство?..

Джон Леннон ест молча.

Тому, что мы царство живых. Вот чему: царство живых! Значит, не все потеряно, Джон.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Царство-то оно, может, и живое, но все равно антихристово. Хочешь добавки?

ПОЛУКИКИН. Нет, спасибо.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Спасибо сыну скажи. Он варил. А я, пожалуй, еще. (Наливает себе еще.)

ПОЛУКИКИН. Ну тогда и я, пожалуй… еще. А почему антихристово?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Поймешь когда-нибудь. Ешь, ешь, знатный борщ.

ПОЛУКИКИН. Кайф.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Смак.

ПОЛУКИКИН. Полный кайф, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Добросъедобно, Петрович! Да что говорить! Высший пилотаж, слов нету!..

Едят.

ПОЛУКИКИН (радостно). Джон Леннон — всегда!

Джон Леннон поморщился. Но промолчал.

Виталий Петрович начинает петь.

Yellow Submarine…

Джон Леннон его останавливает.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не надо, Петрович. За столом не поют.

ПОЛУКИКИН. Джон Леннон — всегда!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Нет Джона Леннона, нет! Был твой Леннон, а теперь — Федор Кузьмич! А не Джон Леннон… Срок придет, и его не будет.

ПОЛУКИКИН. Джон Леннон — всегда!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Мне не нравится, что ты так легкомысленен.

ПОЛУКИКИН (шепотом). Джон Леннон — всегда, Федор Кузьмич!.. и никаких гвоздей, блин горелый!.. Ну все, все, прости. Молчу.

Едят.

Ты разговаривал с английской королевой, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну и что, Петрович?

ПОЛУКИКИН. Джон! Ты — разговаривал — с английской королевой!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. А теперь я разговариваю с тобой.

ПОЛУКИКИН. Кто я и кто ты, Джон!?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Все равны перед Богом. Я равный среди равных, Петрович.

ПОЛУКИКИН. Ты скромный, Джон.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ешь, тебе говорят!

ПОЛУКИКИН. Я поел, Джон.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Поел, а не доел! Кто так ест? Посмотри в тарелку!

ПОЛУКИКИН. Три ложки, Джон.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Доедай. Чтобы все съедено было.

ПОЛУКИКИН. За Пола Маккартни, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не смешно.

ПОЛУКИКИН. За Джорджа Харрисона, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не смешно.

ПОЛУКИКИН. За Ринго Старра, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Совсем глупо, Петрович!

ПОЛУКИКИН (отодвигая тарелку). Спасибо, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Ну, хватит благодарностей!

ПОЛУКИКИН. Нет, не хватит, Джон! Спасибо, Джон!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Да замолчишь ты или нет, в конце концов?

ПОЛУКИКИН (поет). Yellow Submarine…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Цыц! (бьет по столу рукой). Молчать!.. Все!.. Достал!.. Сил нету!.. (Пытается взять себя в руки.) Сколько же можно повторять, в конце концов?.. Раз сказал, два сказал, три… не понимает по-человечески!.. Видит же, не нравится… ну не нравится… нет — свое!.. (Помолчал. Отдышался.) Bad to me. (Пауза.) Прости, не сдержался. (Пауза.) Первый раз за все эти годы…

Молчат.

ПОЛУКИКИН. Джон… а ты ведь в юности драчуном был?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не помню.

ПОЛУКИКИН. Был, был. Я читал.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не знаю.

ПОЛУКИКИН. Как ты тому все ребра переломал… А? На своем дне рождения! Еще в Ливерпуле…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Мне двадцать лет было. Мальчишка. Пацан.

ПОЛУКИКИН. Двадцать один. Он в суд подавал.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Мне неприятно вспоминать об этом, Петрович.

ПОЛУКИКИН. Больше не буду.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Молчи.

Молчат.

Помолчав, Федор Кузьмич начинает петь «Степь да степь кругом…» Полукикин подхватывает. Поют самозабвенно.

ПОЛУКИКИН. Столько достойных, Джон!.. Да среди моих друзей даже… Моей, Джон, молодости друзей… А ты и не знаешь… Вон, твой музей открыть хочет… у нас, в России… здесь. Он даже в Англию к вам ездил, чтобы на твой дом посмотреть… Кирпич привез… Украли потом…

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Кто украл?.. Какой кирпич?..

ПОЛУКИКИН. От твоего дома кирпич, вот какой! Он из Англии привез, а у него украли потом!..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Знать не знаю никаких кирпичей и знать не желаю.

ПОЛУКИКИН. А другой писателем стал, романы пишет, мемуары о нашей рок-юности… Меня однажды упомянул… А тебя-то! — на каждой странице!.. Ну, не на каждой, конечно, но… ты, Джон, знаешь, кто ты?..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не джонь!

ПОЛУКИКИН. Если б он тебя живым увидел… как я… Джон, я даже представить себе не могу!

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Я книг не читаю, Петрович. Я Федор Кузьмич. О душе подумай, Петрович. Не о том думаешь.

ПОЛУКИКИН. Почему же ты именно мне раскрылся, Федор Кузьмич?.. когда столько достойных вокруг? А я? Кто я? Один из толпы — и только. Ну разве что ближе других к яме подошел. К самому краю. И — навернулся.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Много званых, мало избранных. Знаешь, кто сказал?

ПОЛУКИКИН. Догадываюсь.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. И не воздвигайте мне храма! Так всем и передай, скажи, что мое последнее слово. Скажи, что я приснился тебе. Тебе — поверят.

ПОЛУКИКИН. Джон, не поверят.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Должны поверить, Петрович.

Встает.

Спасибо тебе за приют. Мне дальше пора.

ПОЛУКИКИН. Не уходи, Джон. Останься. Живи здесь. Я тебя пропишу.

Джон Леннон смеется.

Ты не думай, что сын против. Он против. Но это моя квартира. Что хочу, то и делаю.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Славный ты человек, Петрович. Люб ты мне. Не поминай лихом.

ПОЛУКИКИН. А если и против — ну и что?.. я тебя могу вместо себя прописать… А сам выпишусь. Какая ему разница, я или не я?!. Ему лишь бы один был прописан… Пойду по свету, Джон. Вместо тебя! А ты здесь оставайся.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Вместо меня никак не получится. Нет, Петрович, каждому свой удел. Твое место здесь.

ПОЛУКИКИН. Джон, скажи, я — странноприимец, да? Я — пристанодержатель? Я — ваш? Я ведь с вами, да?.. Ведь если есть бегуны, или как вас там… должны же и эти быть… пристанодержатели, да, Джон? Ну хочешь, я паспорт выброшу?

Джон Леннон качает головой.

Хочешь, Федор Кузьмич, я от имени своего отрекусь, от прошлого отрекусь — от всего своего? Буду Гордеем Матвеичем… Нет! Диком Джеймсом! Ты только скажи!

Джон Леннон качает головой.

Хочешь, Джон, от тебя отрекусь?

Пауза.

Скажешь — отрекусь! Честное слово!..

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Вот когда ляжешь, да так, что ни одна живая душа знать не будет, где костьми лег, кроме волка серого, ворона чернокрылого да гада овражного, вот тогда и решишь про себя, был ли ты наш или не был, — при прочих немаловажных условиях, о которых я не в праве тебе сейчас говорить в силу эзотеричности исповедуемого мною учения.

Звонок в дверь.

ПОЛУКИКИН. Джон, это Валя Мороз, радиожурналист, она у меня интервью не добрала, сын помешал.

ФЕДОР КУЗЬМИЧ. Не успел — опять в кладовку придется. (Прячется в кладовку.)

Полукикин открывает дверь, впускает… сына.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Привет, отец.

ПОЛУКИКИН. Давно не виделись. В чем дело? Что забыл?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Как же ты приветлив, однако!.. Пришел борщ снять с плиты. Ты не можешь, я тогда не подумал.

ПОЛУКИКИН. Почему не могу? Я все могу. Напрасные беспокойства, Виталий Витальевич.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Вот как… (Удивлен.) Ну и как — вкусный?

ПОЛУКИКИН. Сносный. Видишь, две тарелки съел.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Ты ел из двух тарелок?

ПОЛУКИКИН. По-твоему, я должен есть из одной? Нет, я ем по-человечески! Из двух.

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. У тебя был кто-то!..

ПОЛУКИКИН. С чего ты взял? Кто может быть у меня?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ. Я знаю кто!

ПОЛУКИКИН. Кто?

ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ (с печалью в голосе). Джон Леннон, отец! (Уходит.)

Полукикин проводил сына взглядом. Перебинтованный, стоит недвижим.

ПОЛУКИКИН. Нет, нет… Это моя территория! (Открывает в кладовку дверь, глядь, а там нет никого, — какой-то плащ, какие-то тряпки… Магнитофон «Астра-2»… Лежит кирпич…)

Войдя в кладовку, Полукикин Виталий Петрович закрыл дверь за собой.

Молодая женщина вышла из кухни. Удивительно похожая на Валентину Мороз, она — в домашнем халате — убирает посуду.

Дайте мне обезьяну

Глава первая

1

Рот у Тетюрина был открыт.

Тетюрин открыл глаза.

Позже, по злостной литераторской привычке, он попытается поместить свое тогдашнее пробуждение в контекст аж мировой литературы — нет, все равно главным образом нашей, родной, своестранной… Когда мозг свинца тяжелее, и рота солдат во рту ночевала, и на носу капелька пота, кто, как не наш правдолюб-сочинитель, изобразит лучше?

Знакомо до отвращения. Примеров так много, особенно приключенческих, что только с одними перемещениями в другие города хватило бы на антологию. Плюс анекдоты из жизни, ни на бумаге, ни на экране не воплощенные: костромич, допустим, обнаруживает себя в Хабаровске, красноярец — на станции Таловая Воронежской области, а человек (по причине отсутствия паспорта) без гражданства-прописки — в холодной воде, переплывающим Волгу (уже без причины). Не на одной Москве свет клином сошелся. Сакральная география российского похмелья — это вам не план эвакуации при пожаре, что висит на входе в человекоприемник в любом столичном мед. вытрезвителе. Но тяжело, тяжело…

И все ж Тетюрину сподручней было бы пользоваться другой, как сказал бы Борис Валерьянович Кукин, парадигмой. — Жизненный опыт самодостаточен, и здесь обнаруживается тенденция.

Вот такой эпизод. Из запасников памяти. Просыпается черт знает где, в год еще, кажется, преддипломной практики, молодой, красивый, двадцатидвухлетний, и бредет, студент, ища туалет, по чужой квартире, шатаемый от стены к стене, а вокруг — фиалки, фиалки, фиалки в горшочках… Ужас овладевает героем. Наконец замечает в книжном шкафу за стеклом знакомую рожу одногруппника на фоне каких-то заснеженных гор. Выяснилось, что стойкий товарищ привез Тетюрина к своей теще-цветочнице, а та ушла на прием к стоматологу.

Или, например, как проснулся ночью в медицинском издательстве, для которого переписывал чью-то брошюру о лямблиях, и, конечно, не мог вспомнить, с кем пил и как здесь (здесь — это где?) очутился. И надумал на волю рвануть, не будучи протрезвевшим, — и рванул — перепутал в темноте стеклянную дверь с зеркалом, ломанулся туда, в Зазеркалье, а увидев свирепого двойника, выбил зуб — не ему — себе. Как такое возможно?

Особо памятно, как ослеп — ненадолго, минут на восемь — был казус по юности… Белый овал унитаза, над которым смиренно склонился, вдруг взялся тускнеть. Тускнел, тускнел и пропал, стало страшно темно. Мрак. Тетюрин сел на пол и позвал, как маленький: «Люди!.. а люди!..» — тут все и вспомнил — и где (на вокзале), и с кем (с Лялькиным братом), и по какому поводу (по поводу вынужденной остановки). Отрезвел мигом. Брат Лялькин, или Максим, прибежал в уборную, тряс его за плечо, дергал зачем-то за волосы и говорил не переставая — не то «Вить! Вить!», не то «Видь! Видь!», сейчас уже никто не разберется; в любом случае Виктор Тетюрин увидел сначала металлическую трубочку на кончике шнурка, а потом выщербинку в полу, а потом уже все остальное… А потом им объяснили, что в этих краях по ту пору пиво разбавляли водой, а для пенности добавляли немного шампуня, а для крепости — два пшика карбофоса на кружку.

Ну, еще три-четыре истории — вот вам и ряд.

Тетюрин себя не считал алкоголиком, да и действительно не был таковым. Только особо продвинутые теоретики вопроса отнесли бы его к роду каких-нибудь алкоголиков — социальных там или ситуационных, а многие знакомые вообще находили непьющим.

Пил когда пил — иногда круто, но всегда редко. То есть чаще не пил.

Что было оригинального в его возвращениях к жизни — всегдашнее изумление, а то и недоумение даже — простодушная мысль вроде: «Неужели нажрался?»

Потом он обычно вспоминал — чем.

Далее — с кем, где и так далее.

Последний раз в этот раз — по-видимому, текилой. Пустая бутылка, вопреки обычаю, стоит на столе. А сам Тетюрин — в одежде, в ботинках — лежит на диване, явно казенном, и максимум что умеет сейчас — приподняться на локте…

Натюрморт с рассыпанной солью и красными то там, то сям по столу размазанными вдобавок ко всему икринками… — к горлу тошнота подступила. Он повел головой страдальчески. — Он — в гостинице. — В номере. — Несомненно.

Уронил голову на диван, благодатная легкость волной пробежала по телу.

Горит лампочка в люстре. Солнцу не конкурент. Если долго смотреть, люстра как будто растет снизу, из пола, а ты — к потолку прилип.

И в баре ведь тоже пили текилу. Был бар.

А в самолете полировал пивом прежде выпитую водку… Был самолет!..

Внезапно прекратилось то, что до этого момента Тетюрин принимал за шум в ушах: это в ванной выключили душ. Тут кто-то есть.

Тетюрин напрягся.

(А вот еще традиция: просыпаться не в своей постели… Пусть он и лежал сейчас на диване, но постель была рядом — тревожно чужая, неубранная…)

Тетюрин ждал, кто выйдет из ванной.

Вышел мужик в желтых трусах. В мужике Тетюрин узнал Филимонова. Нахлынули воспоминания.

— Ну, — сказал Филимонов, — живой?

Тетюрин ответил выразительным взглядом.

— Мы вчера с тобой не буянили, нет? — спросил Филимонов. — Не помнишь? Кажется, мирно все обошлось?

Тетюрину ничего не казалось.

— Понятно, — сказал Филимонов и открыл дверцу мини-бара.

С минуту он стоял неподвижно и глядел в минибар задумчиво. Наконец произнес не без пафоса:

— То take a hair… of the dog… that bit you, — счастливый, что вспомнил, Филимонов хихикнул. — Или, в переводе на наш: опохмелиться! Чего изволите? «Реми Мартин», «Кампари», джин?

— Рома, я пас, — промолвил Тетюрин с трудом.

— А я обязательно.

Филимонов выбрал себе шнапс, отвернул пробку с пятидесятиграммовой бутылочки и влил содержимое в рот.

— Сухой закон! — подвел черту Филимонов.

Знал бы он, с какой завистью думает сейчас Тетюрин об его килограммах — об огромном филимоновском животе — обо всем, что в натуре, буквально в натуре, составляет вес Филимонова, массу. Еще бы такому не пить. Пей и усваивай. Сел на кровать, нажимает на кнопки:

— Отключают, уроды!

Попал.

— Колян! Спишь?.. А кто вкалывать будет?.. Слушай, мы вчера нахерячились?.. Нет?.. Конкретно! — он покачивался на кровати. — А еще кто?.. А еще?.. Валерьяныча не было?.. Ну хорошо… Не говори… Хорошо. Нет, проснулся… Тебе привет, — сказал Тетюрину.

— От кого?

— От Жоржа и Коляна.

«От Жоржа Иколяна» послышалось Тетюрину. Иностранец, наверное. Какая разница.

— Важный разговор, — Филимонов опять набирал номер; теперь он ходил по комнате. — Добрый день, да, Филимонов! —— В ночь на сегодня! —— Да! —— Да! —— А как же? —— Нет. —— Первый, второй и четвертый. —— Десятый после восьмого. —— Зашлем пресс-релиз, какие проблемы? —— Да. —— Да. —— Да.

Их общий Учитель завещал им когда-то не описывать пьянок, но еще строже — похмелья. У Тетюрина в романе никто не пил, никто не опохмелялся. Да ведь и романа еще нет никакого. И неизвестно, будет ли.

— Потому что козел, я ему так и сказал! —— Сам виноват! —— Я же просил его без импровизаций! —— Да. —— Да. —— Я понял. —— Тут еще такая тингумбодина…

Боже, есть ведь слова, как дубинкой по темечку!..

— …тингумбодина, — повторил Филимонов, — я на место Митрохина человека привез. —— Да! —— Нет! —— Профессионал! —— Да! ——Лучше! —— Да. —— («Обо мне», — догадался Тетюрин.) — Ну не надо меня обижать, если я ручаюсь, я знаю. —— Акклиматизируется. —— Да. —— Нет, еще не устроил. Он у меня в номере. —— Да, —— Хорошо. —— Понимаю. —— ОК.

Филимонов надел белую рубашку, надел красный галстук, символ успеха, достал из шкафа синий костюм с отливом.

— В конце дня подпишешь договор. Приедет денежный мешок. Ты разве не взял вещей никаких?

Тетюрин пожал плечами или, лучше сказать, поежился.

Взгляд Филимонова застыл на тетюринских брюках. Подумав, сказал Филимонов:

— Ничего, сойдет.

— Рома, скажи, как называется город?

От радости Филимонов захлопал себя по ляжкам — что-то было в том напускное.

— Не скажу. Не скажу.

— Почему?

— Просто так. Не скажу и все.

— Мы в Сибири?

— Не скажу — дразнил Филимонов.

Тетюрин встал.

Тетюрин встал!..

Он встал и подошел к окну!

Вот туда и метнуть вчерашние харчи — от одной мысли его пошатнуло.

Двор. Во дворе дерево и еще одно дерево. Два. Оба лиственные. Не кедр, не пихта. Но и не пальма. Береза и тополь.

Почувствовав потребность лечь, Тетюрин поспешил обратно.

— Я приду часа через три, — сказал Филимонов ласковым голосом, — выспись, пожалуйста. Дадим тебе номер отдельный. Получишь подъемные. Без меня не вылезай. Спи.

Вышел и тут же вернулся.

— Там внизу проститутки. Этих нельзя.

— Почему? — спросил Тетюрин, который меньше всего хотел сейчас думать о проститутках.

— Шпионаж, — сказал Филимонов. И выключил свет.

2

А начиналось все вчера даже очень пристойно.

Петербург. Встреча на улице. Сколько лет, сколько зим! Ресторан «Муха-Цокотуха», что в Соляном переулке. У Филимонова доллары в бумажник не помещаются. Он два дня здесь — такая командировка.

Благожелателен:

— Я встречал твои штуки в «Новом курьере». Сносно вполне.

— Надо же, кто-то читает «Новый курьер»!

— Я все газеты читаю. — Филимонов распорядился графинчиком. — Про кота Базилио ты хорошо написал. И еще это… классификация чего там… усов?.. Реальный фельетон.

— Эссе, — поправил Тетюрин.

— Ну, за встречу, «эссе»!

Они выпили. Выпив, закусили.

— И на кого ты работаешь? — поинтересовался Филимонов.

— Это как на кого?

— Ну на кого-то работаешь?

— Ни на кого не работаю.

— Не хочешь говорить?

— Я даже не понимаю, о чем спрашиваешь. На кого я могу работать?

— Что же, ты так сам и пишешь, без руководящей линии? Хочу это, хочу то, хочу тещу без пальто?

Тетюрин склонил голову набок. Его взгляд выражал удивление.

Еще больше Филимонов удивлялся:

— И про министра финансов, душечку, взял вот так сам и написал? Без всяких наводок? Так, что ли, да?

— А какие могут наводки быть? — спросил Тетюрин.

— Нет, подожди. С какой вдруг стати ты стал мочить министра финансов?

— Мочить? Да я сама корректность.

— Но почему министра финансов? Что, вот так сидел-сидел, и вдруг мысль пришла: а напишу-ка я про министра финансов?

— Ага, — сказал Тетюрин.

— Никогда не поверю, — не поверил Филимонов. — Впрочем, твое дело, не говори.

Он налил еще по одной.

— Просто мне не нравятся наши финансы… — начал было Тетюрин.

— Хер с ними, молчи…

— Просто мне показалось, он действительно похож на кота Базилио…

— Похож и похож.

— Вот я и развил тему…

— Ваши успехи.

Опрокинули.

Некоторое время сидели молча. Тетюрин ел антрекот. Филимонов больше, чем ел, смотрел на Тетюрина: Тетюрин ел антрекот.

Филимонов спросил:

— Значит, говоришь, тебя не захомутали?

— Абсолютно не захомутали, — сказал Тетюрин, жуя.

— И много ли ты зарабатываешь своей писаниной?

— Абсолютно не зарабатываю.

— А зачем пишешь?

Тетюрин плечами пожал.

— Понимаю, — сказал Филимонов тоном, означавшим обратное.

Помолчав, он полюбопытствовал:

— Ну а если я тебе предложу неплохую халтурку, денежную, разумеется… возьмешься?

— Если денежную, обязательно.

— Я тебе сейчас сделаю предложение. Если нет — разговора не было.

— Да почему же нет? Если денежная — да. Я согласен.

— Нет, ты не торопись, ты подумай, взвесь. Ответь мне. Что ты скажешь, если я тебе предложу поработать на Косолапова?

— А кто такой Косолапый?

— Косолапов, а не Косолапый… Не на Косолапого, а на Косолапо-ва!.. Ты что, не знаешь, кто такой Косолапов?

Не знает.

Филимонов присвистнул.

— Да ты, дружок, не просто дилетант, да ты просто невежда!.. А еще о политике пишешь…

— А мне безразлично, о чем писать, — ответил Тетюрин, не теряя достоинства. — Могу и о погоде, и о турникетах в метро…

— Значит, так. Мы сейчас разминаемся кое-где. У нас там элекции…

— Эрекции?

Филимонов усмехнулся, скривив лицо, мол, старая и глупая шутка, но — оценил. Он и допустить не мог, что Тетюрин не понимает, о чем идет речь.

— Я в команде Косолапова четвертый год работаю. Я всем занимаюсь. Через меня — все! Правая рука, если хочешь. У нас текстовик треснул, инфаркт миокарда, есть место в строю. Пойдешь?

Разговор продолжили в другом кабаке, на Литейном; потом отмечались в Доме, кажется, Дружбы; потом заехали в кондитерский на Невском, где Филимонов купил конфет «Руслан и Людмила» два десятка коробок, их, коробки, Тетюрин тащил на себе, потому что был без вещей, а Филимонов — с вещами. В аэропорту Тетюрину (если ему не приснилось) сделали замечание: жеваный паспорт. Жеваный не жеваный, а все ж при себе. Основной вес брали уже в самолете. И после.

3

Было около шести, а Филимонова все не было.

Тетюрин ожил вполне и даже проголодался.

Он выспался наконец. Отсыпался Тетюрин тяжело и урывками — безоглядно проваливался в глубокую яму на минут этак 20–40, пока ему не кричали в ухо: «Тетюрин!» Он открывал глаза, понимал, что некому кричать ему в ухо, и вспоминал что-нибудь о себе новое… А потом опять опрокидывался туда, откуда его только что выдернули.

Тетюрин принял душ, и с этой минуты он всецело стал принадлежать действительности.

Живой, проголодавшийся, он собирал по карманам, что было, — и чем больше он находил, тем яснее осознавал свою зависимость от Филимонова. Ни много ни мало 8 рублей нашел Тетюрин, — мечта о бутерброде захватила его, — он решился отправиться в бар.

О ключах Тетюрин, естественно, не подумал и, когда вышел в коридор, захлопнул, естественно, дверь за собой. Он дернул ручку два раза и, обматерив замок, зашагал по безлюдному коридору. — Не настолько безлюдному, чтобы в конце коридора не сидел сикюрити. А сидел он, исполненный скуки, в глубоком велюровом кресле. Тетюрин был остановлен:

— Вы кто?

— Я туда, — Тетюрин показал на лифт.

— Я не спрашиваю куда, я спрашиваю: кто!

— Да я оттуда, — неопределенно показал Тетюрин рукой в обратную сторону.

— Откуда оттуда? Вас там не было!

— Это как? — изумился Тетюрин. — Я там был.

— В штабе не было. Я не видел.

Тетюрину бы сказать, из какого он номера, но какой номер того номера, вспомнил, что забыл посмотреть.

— Я выхожу, а не вхожу, — сказал Тетюрин угрюмо.

— Не важно, — ответил охранник (развалясь и раскинув руки, он повторял форму кресла с видом индивида, всего навидевшегося). — Вы, может, в окно влезли, откуда я знаю. Я не видел, как вы вошли.

«Придурок», — подумал Тетюрин.

— Фамилия Филимонов говорит что-нибудь? Я из номера Филимонова!

Эффект получился обратный ожидаемому: охранник встал на ноги, сделал два шага в сторону и на случай возможного бегства Тетюрина перегородил ему путь к пожарной лестнице, явно показывая, что номер с Филимоновым не пройдет.

— В чем дело?

— Минутку!

Тетюрин вспомнил другого. Вчера дежурил другой. С вчерашним Тетюрин даже пытался общаться, когда шли с Филимоновым. За жизнь — общались они — взаимоблагожелательно. Ну конечно, другой. Теперь он даже припоминал пшеничные усы вчерашнего. Этот был без усов, скуластый, с раздвоенным подбородком. Он соображал, что делать с Тетюриным.

Неизвестно, чем бы закончилось их противостояние, если бы из лифта не появились двое, оба в шелковых пиджаках и разноцветных галстуках.

Лица обоих показались Тетюрину полузнакомыми, а следовательно, одно на двоих, пускай и условное, можно было бы несомненно признать всецело знакомым лицом (0,5 + 0,5 = 1), достаточно лишь обратить к нему столь же условный сдвоенный взгляд. Что и сделал Тетюрин — условно — он обратил. Обобщенный образ вчерашних сотрапезников возник в тетюринской памяти.

— А! — воскликнул Тетюрин, узнав.

— О! — сказал Жорж (чье имя тут же вспомнил Тетюрин).

— Ха! — сказал Николай (он же Колян… Ах, Тетюрин, Тетюрин!..).

Они обменялись рукопожатиями. Тетюрин пожаловался:

— Вот, не пускают!

— Говорит, от Филимонова, — произнес охранник уже без прежней суровости, — а Филимонов еще утром ушел. Откуда я знаю, кто он такой! Я не видел, как он входил!

— Наш, — сказал Жорж.

— Да, мы с ним… вчера… там… — сказал Николай. — Ведь это был ты?

— Я, — Тетюрин сказал.

— Как дела? — спросил Жорж неуверенно.

— Ничего, — уверенно Тетюрин ответил.

— Вот, — сказал Николай.

— А чего же он тогда тут выебывается? — возмутился охранник.

— А нельзя ли повежливей? — возмутился Тетюрин.

— Ладно, ладно, идем, — вдвоем они его повели по коридору. Когда оглянулся, увидел охранника снова сидящим. Сейчас опять заскучает.

По опыту Тетюрин знал, что труднее всего изображать в прозе всякого рода перемещения и телодвижения. Ради бытовой убедительности, но часто вопреки художественности в целом героям приходится постоянно переходить с места на место, они должны своевременно появляться откуда-нибудь и своевременно удаляться куда-нибудь, садиться или ложиться, вставать, или вскакивать, или даже выскакивать (в частности, из-за стола), передвигать, например, стулья, совершать манипуляции с другими предметами: трогать, двигать, таскать; они должны шевелиться целиком, всем туловом или хотя бы шевелить конечностями; они обязаны постоянно и, главное, ненавязчиво фиксировать свое местоположение в пространстве относительно, допустим, стен, то, допустим, на них облокачиваясь, то хотя бы на них поглядывая, то еще как-то, а также относительно столов и шкафов и, что особенно важно, дверей и окон, без которых обойтись никак невозможно, потому что надо входить, выходить, высовываться, всовываться, отдергивать или задергивать занавески и пр., — а также относительно себе подобных героев. Все они обречены по возможности достоверно преодолевать досадные, малозначащие расстояния, думать о которых пишущему невыносимо невесело, но приходится думать. Какого лешего, думал Тетюрин, меня ведут в обратную сторону?

— Я же помню, ты же этот, — сказал Жорж, — ж-ж-журналист?

— Сочинитель, — Тетюрин сказал.

— Все журналисты сочинители, — заметил Николай философично.

— Сочинитель в смысле литератор, — сказал Тетюрин. Он хотел добавить: «прозаик», но на ум пришел анекдот («про каких заек?»), и он промолчал.

— Пришли, — сказал Жорж.

В № 420 разместился штаб. На столах стояли работающие компьютеры. За одним сидела девушка по имени Рита, за другим — Борис Валерьянович Кукин. Их Тетюрин точно видел впервые.

Взявшийся рекомендовать «нашего человека» («если не знаете»…) Жорж именовал Тетюрина решительно Валентином, тогда как тот оставался, несомненно, Виктором, а отчество Александрович странным образом само угадалось, — в общем, с горем пополам познакомились.

— Вы сегодня приехали? — осведомился Борис Валерьянович, не отрывая взгляда от дисплея.

— Нет, вчера.

— Я вас не видел, — чем очень напомнил охранника.

— Я был у Филимонова, — сказал Тетюрин, — в номере.

— Скоро придет, — провещал Жорж, посмотрев на часы.

— Если кофе хотите, — сказала Рита, — чайник горячий. Чашки в шкафу.

— Готовы ли вы к штурму, господа? — спросил Борис Валерьянович.

— А как же. — Придет и начнем, — сказали Жорж и Николай соответственно.

— А вы? — спросил Кукин Тетюрина.

— К мозговому, — уточнил Николай.

— Я… конечно, — Тетюрин сказал.

— Кстати, пряники есть! — воскликнула Рита.

— Пойду переоденусь, — Николай вышел.

— Я тоже пойду переоденусь, — объявил Жорж, выходя.

Уйти переодеться Тетюрин при всем желании не мог, потому что, во-первых, не во что было, а во-вторых, номер Филимонова был закрыт. Виктор Тетюрин никуда не ушел. Он пил растворимый кофе (стало быть, уже растворенный) из толстостенной керамической чашечки. Рита стучала (если можно стучать бесшумно) по клавишам. Кукин смотрел на дисплей.

Сидеть дураком было не очень ловко. Тетюрин откусил от пряника. Пряник назывался «Праздничный»; круглый и толстый, он был порезан на сектора, Тетюрин прочитал на коробке: «АОЗТ «Агат», г. Первомайск». Если пряник выпущен в Первомайске, можно ли считать Первомайском город, в котором Тетюрин ест пряник? Навряд ли. — Скорее Первоапрельск, подумал Тетюрин.

— Я преподаю на кафедре конфликтологии Университета социальных проблем, — неожиданно обратился к Тетюрину Борис Валерьянович. — У меня много учеников. Я читаю курс «Организация корпоративных коммуникаций в условиях саморазрешающихся конфликтов». Я член гильдии «Садовое кольцо» и консультант ряда компаний по вопросам управления возможностями. А вы правда писатель?

— В общем, да, — сказал Тетюрин.

— Очень хорошо. Вербальные методы наше слабое место. — И замолчал.

Тетюрин ждал пояснений. Напрасно.

— Как я понял, я буду заниматься листовками? — осторожно произнес Тетюрин с вопросительной интонацией.

— На данном этапе мы корректируем базовые документы в соответствии с уровнем социальной депрессивности местных электоратных групп.

Больше они не произнесли ни слова. Пока наконец не пришел Филимонов.

4

День у Филимонова был нелегкий. Четыре важные встречи и все конфиденциальные. Кем он только не был сегодня. Был он сегодня утесом-скалой, неприступной крепостью, был ужом на горячей сковородке, был вертушкой на ржавом гвозде, был неподвижной рыночной гирей с фальшивым завышенным весом и с резиновой клизмой таксомоторным рожком. Он угрожал, блефовал, обещал, заискивал, требовал, советовал, отмалчивался, врал. Он диктовал условия. Он принимал условия. Деловито хмурился, с чувством произносил «без проблем», показательно громко смеялся. Делал вид, что не понимает каких-то простых вещей или, напротив, — что понимает все. Угрожающе улыбался. Доставал то пейджер, то органайзер. Филимонову не было в кайф лицедействовать, чердак у него потрескивал по-человечески резко, человеческий мерзкий род Филимонову был неприятен сегодня до отвращения; сам он себя воспринимал инопланетным пришельцем… Когда представитель так называемого союзника позволял себе в разговоре слово гарантии, Филимонову хотелось незамедлительно залепить ему в ухо. Он с удовольствием придушил бы сегодня, если бы умел и если б дозволили, почтенного редактора вечерней газеты — просто так, ни за что, за неприятную манеру близоруко щуриться и напоминать о тарифах и сметах. Филимонов сожалел, что колкое слово компромисс, заостренное с одной стороны, а с другой, как ему виделось, расщепленное кисточкой, не может костью застрять поперек горла потенциального конкурента, чье опухшее лицо напоминало Филимонову о его собственной вчерашней попойке. Филимонов не был хорошим дипломатом, так же как не был никто из его собеседников; зная настоящую цену себе и своим предложениям, каждый пытался обсчитать партнера на двадцать копеек, не столько, понятно, для дела, сколько непонятно для чего — наверное, для пробы — в перспективе грядущих великих торгов.

Хорошим дипломатом слыл Косолапов. Но Косолапова «не было» в городе, хотя знали, что «был». Он был и слыл, но был как бы инкогнито, а слыл как бы заочно.

В половине шестого Филимонов позвонил по секретному телефону — следовало отчитаться. Патрон отключил трубку: любовь, рыбалка, лес, медитация, чтение книг — все что угодно — гимнастика, сон, рукоделие; в любом случае, отключив телефон, Косолапов заранее одобрял филимоновские поступки. Больше сегодня Филимонов не будет звонить.

За три недели пребывания в этих краях он обзавелся кое-какими связями. О конспиративной квартире Филимонова не догадывался никто.

Филимонов повернул машину на Береговую улицу.

Ел борщ. Ольга налила ему рюмку, села напротив.

— Я за рулем.

— Ой, тогда уберу…

— Ладно. Одну можно. А ты?

— Не-а…

— Как знаешь. Ну, ваше здоровье…

Борщ был дьявольски вкусный.

Вчерашний.

Она ждала вчера еще Филимонова. Завтра тоже был бы хорош, позавчерашний. А если не завтра, тогда бы Филимонов не пришел никогда.

— Как Ленинград? (Ольга называла Петербург по старинке.)

— Холодно, — сказал Филимонов, — сыро, дожди.

Она работала в городской библиотеке, поэтому дни визитов Филимонов называл библиотечными.

— Вашего Богатырева не знает никто, — Ольга сказала.

— А ты спрашивала?

— А как же… Мы на работе всех обсуждаем. Вот Несоеву знают, Каркара знают…

— Несоева — наша. Каркар — не наш. И что говорят про Каркара?

— Бандит, говорят.

— Правильно, — сказал Филимонов.

— А Богатырева никто не знает.

— Это и хорошо, он человек новый, он тем и ценен.

— А еще чем ценен?

— Больше ничем.

— Совсем ничем?

— Глуповат, — сказал Филимонов, — косноязычен. И внешность у него неважнецкая. Объектив увидит — глаза таращит.

— Идиот, что ли?

— Да почему идиот? Просто тусклая личность и все… С нулевой репутацией… Только ты никому не рассказывай… Между нами, лады?.. — Он облизал ложку, улыбнулся. — Чем же тебе не нравятся идиоты? Я и с клиническими работал идиотами, и ничего, как миленьких избирали.

— Неужели получше найти некого?

— Ну, это не ко мне вопрос.

Филимонов достал трубку, позвонил в штаб. Все на месте и ждут одного Филимонова. — Я скоро, — сказал Филимонов. В штабе интересовались: не у Косолапова ли он? — Филимонов сказал: — Нет. — Терпеть не может праздных вопросов. Вот и художник пришел, ждет. — Правильно ждет, — сказал Филимонов. — И еще этот, новенький. — Черт! — о Тетюрине он забыл совершенно. — Оформляйте — да, одноместный — а где его паспорт? — закрыт? — у меня? — кто сказал, у меня? — а без меня вы хоть что-нибудь мо?.. Разберемся, — сказал Филимонов.

«Встал из-за стола», — написал бы Тетюрин. (А Филимонов бы вычеркнул.)

— Уже?

Поцеловал.

— Ты надолго? — Оля спросила в дверях. — Ты вернешься? Я жду.

— У меня будет штурм мозговой.

— Смотри не трахнись мозгами.

5

— …Теперь о клиенте под номером два… — сказал Филимонов. — Персона для нас новая, фигура неразработанная, по-своему интересная. Во всяком случае, Косолапов просил меня быть сдержанным…

— А разве он не придет?

— Борис Валерьянович, вы кого имеете в виду, клиента или Косолапова? — весело спросил Филимонов.

— Разумеется, Косолапова. Зачем нам клиент?

— Нет, не придет. Я обсуждал основные направления с Германом Федоровичем, его присутствие не обязательно. Герман Федорович, как вы понимаете, разрабатывает другие идеи.

«Как вы понимаете», показалось Тетюрину, произнесено было не без доли иронии.

— К тому же, — подхватил Жорж, — его нет в городе.

— Ну, об этом я даже излишним считаю напоминать вам, — произнес Филимонов серьезно. — Итак. Что сказать о нашем клиенте? О кандидатах или хорошее, или ничего.

Почему-то все засмеялись (кроме Тетюрина — он еще не понимал многих тонкостей…).

— И все-таки, — сказал Филимонов, — есть один плюс — это фамилия. Богатырев. Фамилия на редкость удачная.

— С актером Богатыревым никак не коррелирует? — спросил Борис Валерьянович.

— Никаким боком. Вот Даня, художник, прошу, он набросал эскиз… Покажи, Даня.

— Ну, это так… вариант… богатырь… на коне… — Даня раскладывал на столе рисунки.

Началось обсуждение.

— Ух ты какой… В кольчуге…

— Илья Муромец прямо…

— А смеяться не будут?

— Будут.

— По-моему, очень статично… Ну сидит на лошади, ну и что?

— Он охраняет рубеж.

— Какой рубеж?

— Последний рубеж.

— А если его на развилке изобразить, возле камня… Проблема выбора…

— При чем тут выбор? Выбирают его, а не он выбирает, он свой выбор давно уже сделал.

— Репродукции Васнецова мы, конечно, будем использовать. В любом случае. Васнецов работает на нас.

— Все-таки хочется динамики. Чтобы он головы рубил Змею Горынычу.

— Вот! Это идея!

— А что скажут зеленые? (Шутка.)

— А не страшно Горыныча? Ведь он герой анекдотов…

— Илья Муромец — тоже герой.

— Лапидарности, больше лапидарности! Без излишеств.

— Пусть одну голову отрубает.

— А что, если не сам богатырь, а только его рука — с мечом…

— И рубит голову?..

— Что-нибудь вроде.

— Турция какая-то…

— Нет, не сабля, а меч, меч…

— Просто меч и отрубленная голова. Без руки.

— А сам-то где?

— Пошел отрубать другие.

— А меч оставил?

— Давайте без головы. Просто меч, а на нем девиз.

— Сочиняем девиз.

— Не надо девиз. Пишем название блока: «Справедливость и сила».

— Хорошо: «Справедливость и сила».

— Слушайте, кто-нибудь пил водку «Богатырскую»? Там на этикетке знаете что? Думаете, богатырь? Ничего подробного! Композитор Бородин! На фоне нот! По-моему, очень тонкий ход.

— Это из другой оперы. Нам не нужен тонкий ход, нам нужен грубый ход.

— Рита, возьми на заметку. «Богатырскую симфонию» надо обязательно раздобыть где-нибудь. Пригодится.

— Ну так сколько голов, я не понял?

— Вариант с головой, вариант без головы и вариант с двумя головами, я имею в виду с отрубленной головой и головой самого богатыря, в шлеме.

— Все ли поймут, с кем он борется?

— Как это с кем…

— Наверное, с мафией.

— Нет, мы для себя должны точно решить, иначе не поймут другие.

— Не только с мафией. Со всеми, кто мешает жить.

— Жить по-человечески!

— Я думаю, на данном этапе уточнять не обязательно. Он просто борец, у него бойцовский характер. Фамилия обязывает. Богатырев. Богатырь. Тут важно не с кем он борется, а во имя чего. Во имя интересов своих избирателей.

— Тем не менее, Георгий Михайлыч, составь список, пожалуйста, — против чего Богатырев борется. Должен быть у каждого под рукой, может в любой момент пригодиться. И за что.

— За правду.

— За правду. За справедливость. За… за равноправие между полами…

Филимонов отмечал в блокноте удовлетворенно.

— Хорошо. Работа на образ богатыря. Это забито. Сила, решительность, защита обездоленных, справедливость… Забит богатырь? — спросил Филимонов.

— Забит, забит, — согласились присутствующие.

— Второе направление — новизна. Никто не знает Богатырева, обратим это в плюс. Новое время — новые люди. Верить нельзя никому. Все по уши в дерьме. Он чист. Он один не запачкался. Третье. Косолапов предлагает: порядочность. — Филимонов посмотрел на Тетюрина. — Ну, Витя, дерзай.

— Поконкретнее можно?

— Текст! От тебя требуются стильные тексты!

— Помню, в Красноярске, — сказал Борис Валерьянович, повернувшись на стуле к Тетюрину, — мы удачно отрабатывали понятие «пробитократия». Вы, конечно, знаете, что такое пробитократия?

Тетюрин, к своему стыду, не знал почему-то.

— Власть порядочных, — сказал Борис Валерьянович. — Покумекайте. Может быть, пригодится.

Собрание еще долго обсуждало порядочность Богатырева. Порядочность одобряли. С оригинальной классификацией всевозможных порядочностей знакомил коллег Борис Валерьянович Кукин, он еще в Красноярске разработал теорию. Тетюрин больше не слушал ученого мужа, Тетюрин думал о пробитократии — вот какое зерно упало на благодатную почву, — дымоход вдохновения расчищался в Тетюрине, идея порядочного Богатырева обретала черты высокой утопии. Нельзя прожигать жизнь, надо работать, работать, работать, работать! Спать он ляжет нескоро, ведь он выспался. Наконец-то Тетюрин устроен. № 432, сносный вполне, пускай и не президентский люкс, принадлежит законно Тетюрину. Через двадцать минут он получит аванс — 250 баксов, а также пачку бумаги, ручку и карандаш, коробку скрепок и набор фломастеров. Договор, который подпишет Тетюрин, будет темен, замысловат и богат общими фразами; лишь два пункта отличаются вразумительностью: нельзя выводить из строя компьютеры и нельзя разглашать служебные тайны.

Глава вторая

1

С первыми лучами солнца на широкий Троицкий проспект выезжает поливальная машина с красным бампером. На обеих сторонах приплюснутой цистерны броская надпись: «ЧЕСТЬ И ДОСТОИНСТВО». Мало кто в столь раннее время выходит из дома, а потому и под обаяние пропаганды «честодонтов» попадают немногие: дворники, деловито размахивающие метлами, да стрелки вневедомственной охраны, спешащие сменить отдежуривших ночь товарищей.

Вот и Тетюрин, перепутавший день с ночью, оживил собою безлюдную в этот час местность; обойдя выдвинутое, как ящик стола, здание Администрации, он повернул в городской парк. Он гулял перед сном после праведных ночных трудов, жадно вдыхал холодный утренний воздух. Он шел к реке — на звук пароходного гудка и на просвет между деревьями.

Тетюрин уже установил истину. Он уже знал, где он.

Имя городу было Т-ск.

Раньше город назывался иначе. Тетюрин знал как.

Он не знал только (забыл!) имя реки.

Волга? Ока? Днепр? Дон?

Он забыл географию.

2

Анастасия Степановна Несоева, член политсовета движения «Справедливость», кандидат от блока «Справедливость и сила», справедливая, сильная, стильная женщина средних лет, ехала на своем серебристом «форде» ни свет ни заря.

Путь ее лежал мимо Синего Дома. Очаровательный новодел, действительно синий, с участком земли, к нему относящимся, принадлежит, как знает любой в Т-ске, компании «Алекс». Один из бывших мужей Анастасии Степановны когда-то был совладельцем компании. Был да сплыл. Теперь «Алекс», по слухам, финансирует «Справедливость и силу». Отвечают ли слухи действительности, знает Несоева, но не скажет.

Она попросила помедленнее, водитель сбросил скорость. В левом крыле здания размещается, по юмористическому определению Несоевой, постоялый двор; Анастасия Степановна глядела на окна, нет ли света на третьем. На третьем не было, а у Никитича на первом был.

— Стой, — сказала водителю, — дай назад.

Водитель совершил нехитрый маневр.

Увидев из окна подъезжающий «форд», Никитич поспешил на входе встретить Несоеву.

— Здравия желаю, Анастасия Степановна!

— Рыбок кормишь? — спросила Несоева.

— В данный момент кофий пью, — рапортовал Никитич. — Милости просим.

— Я на секунду.

Не хотела с ним на лестнице разговаривать — вошла в комнату: Никитич и в самом деле кофе пил, орешки в шоколаде лежали на блюдечке. В комнате у него пахло рябиной.

— Спит? — спросила Несоева, показав пальцем наверх.

— Наш-то? А как же! Они поздно встают.

— Ни на что не жалуется? — спросила Несоева.

— Никак нет.

— Будешь ерничать — в лоб дам.

Взяла орешек, в рот положила.

Он служил охранником еще ее первому мужу. После того как в плечо пуля попала, стала сохнуть рука. Правая. Теперь Никитич работает аквариумистом. Здесь и живет. Аквариумов немного, всего четыре, включая его собственный. Он и помимо аквариумов следит за порядком, а также руководит кастеляншей.

— Может, ему что-нибудь надо? — продолжала допытываться Анастасия Степановна. — Ты не спрашивал?

— Надо будет — сами попросят.

Несоева дала в лоб. Не сильно.

— Да я что! Я их и не вижу почти что! — тем же тоном отвечал Никитич. — Тихие больно. Нет они там или есть?

Слыл хохмачом в молодости. И в зрелом возрасте все хохмил. Дохохмился. Несоева знала: если Никитичу сказать: «Я не барыня», — он воскликнет: «Вы круче барыни, Анастасия Степановна!»

— Подожди, — насторожилась Несоева. — Он там или нет?

— Сказали, что нет.

— Сказал, что нет? Кому сказал?

— Мне сказали, что нет.

— А сам, значит, есть?

— Сами есть.

— Ну смотри у меня, — Несоева вышла.

Никитич, стоя у окна, ждал, когда «форд» отъедет. Потом сел за стол.

Он знал, что Косолапов есть.

Он знал также, что некоторые считали, что Косолапова нет.

Но так думали те, кто плохо знал Косолапова.

3

«Первый блин комом», — читалось на лице Бориса Валерьяновича Кукина.

— Вам не нравится? — спросил Филимонов раздраженно.

— Нет, почему же, сразу видно, профессионал работал.

— Вижу, не нравится.

— В отношении идеологии претензий нет. Когда я вчера говорил о порядочности, я подразумевал почти то же самое. «Добровластие» вы сами придумали? — спросил Кукин Тетюрина.

Красноглазый Тетюрин, заспанный и опухший, ответил:

— Сам. (Он придумал сам это красивое слово. Сам или нет? Нет, кажется, сам.)

— Но что мне не нравится, — сказал Кукин, — так это длина фразы. Надо короче.

— Но экспрессия, мощь… — возражал Филимонов. — И это притом, что написано от лица женщины…

— Ну и что?

— Как что? От лица женщины, а не мужчины!

— При чем тут женщина?

— Но мощь… но экспрессия… — Филимонов уже пожалел, что похвастался творением своего протеже.

— Я и говорю, лексика безукоризненная, но длина фразы никуда не годится, — Кукин прямо глядел Тетюрину в глаза. — Если вы, конечно, не роман пишете.

Взгляд Бориса Валерьяновича корреспондировал: «Меня слушайте, этот ничего не понимает».

— Ритм! Здесь есть ритм! — завелся Филимонов; он цитировал: — «Все. Кто же не хочет порядка? Все хотят». Где тут длинная фраза?

— Начало очень хорошее, — обращаясь к Тетюрину, произнес Борис Валерьянович тихим голосом. — Но послушайте сами, — и он стал читать голосом громким: — «С нашей пассивностью, с нашим нежеланием замечать очевидное, с нашим тотальным неверием в собственные силы, в то, что все еще можно изменить, исправить, и вместе с тем с нашей ребяческой зачарованностью цирковыми раскрутками…» Слушайте, — прервал себя Кукин, — это недопустимо!

— Фраза разжимается, как пружина, — сказал Филимонов.

— Я уже не говорю о придаточных предложениях, — произнес Кукин.

— Мне нравится фраза Тетюрина! — сказал Филимонов, равно сильно ударяя на каждое слово.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть… — Борис Валерьянович считал слова.

— Я шесть лет работал редактором, — сказал Филимонов, — в издательстве! Я чувствую речь.

Борис Валерьянович хотел было ответить Филимонову, наверное: я семь лет работаю на кафедре конфликтологии! — но, посмотрев на Филимонова, сдержался.

— Видите ли, — снова обращаясь к Тетюрину, произнес Борис Валерьянович, — есть определенные законы восприятия печатного текста. Может быть, вы не знали, но в нашем деле это надо учитывать, сумма среднего числа слов в предложении и среднего числа слов длиной не менее трех слогов должна быть минимальной; обычно мы умножаем эту сумму на ноль целых четыре десятых…

— Пойдем отсюда.

Филимонов вышел первым, Тетюрин — следом (не забыв поблагодарить — он человек вежливый…).

Борис Валерьянович вывел текст на дисплей. Среднее количество слов в предложении — 7,7. Символов в слове — 5,1. Уровень образования — 3,4. Благозвучие — 90,4.

Борис Валерьянович обдумывал результат анализа текста.

— Теоретик сраный, — ругался Филимонов, когда спускались по лестнице. — Погуляй. Отвезу Косолапову. Он поймет.

4

ВСЕ ХОТЯТ ПОРЯДКА

Все.

Кто же не хочет порядка?

Все хотят.

А если бы еще и кандидат был человек порядочный…

Ну да, размечтались…

Это там, на Западе, есть такое слово «пробитократия», означает оно «власть порядочных людей». На русский слух звучит диковинно. Я бы перевела «добровластие». Только не знаю, приживется ли?

Одни скажут: порядочный человек в политику не пойдет. Другие поправят: не пустят.

А кто же не пустит, если не мы сами? С нашей пассивностью, с нашим нежеланием замечать очевидное, с нашим тотальным неверием в собственные силы, в то, что все еще можно изменить, исправить, и вместе с тем с нашей ребяческой зачарованностью цирковыми раскрутками тех, кого нам, недотепам, в очередной раз навязывают.

Ну не читаем программы, не ходим на встречи, но хотя бы всмотреться в лицо, вслушаться в голос!.. Хотя бы понять, умеет ли он улыбаться… Увидеть глаза. Разглядеть человека. В конце концов, повторить про себя имя, фамилию (что совсем не пустяк: что ни политик у нас — фамилия словно из Гоголя!..).

Вера Васильевна Власова, инженер-радиотехник (больше года уже не работает по специальности), и ее отец Борис Тимофеевич (пенсионер, диабетик, в прошлом преподаватель русского языка) еще вчера говорили, что никому и ни во что не верят. Сегодня они произносят имя:

— Богатырев.

Богатырев не знаменит, но его знают.

Знают: Богатырев — это тот, кто доводит дело всегда до конца, будь то ……………………………….. (то самое, помните?) или посильная житейская помощь по конкретным……….. адресам. И когда ……………………… опять………., мы добрым словом вспомним тоже Богатырева.

А знаете, что говорит Богатырев, когда дело сделано?

Он говорит:

— Порядок.

Ольга Жур, библиотекарь

— Ну а подпись внизу, это я сам поставил, — сказал Филимонов.

Они сидели в баре на Кирпичной, 4 — перед каждым кружка темного пива. Филимонов почти влюбленно глядел на читающего Косолапова — как он читал! А читал он монументально. Не читал, не перечитывал, а вчитывался, перевчитывался! Так читал Косолапов. По третьему разу.

Внешность у него выразительная. Невысокий, худой, правильней — тощий, он обладает большим выпуклым лбом, пересеченным тремя волнистыми морщинами и плавно переходящим по верхним краям в две продолговатые пролысины, впрочем, не мешающие Косолапову носить длинные волосы, которые он собирает, к удивлению многих, в косичку; лопаткообразная, будто бы не своя борода, рост которой, можно подумать, подчиняется какому-то тайному замыслу (тогда как на самом деле она истинно дикорастущая), решительно украшает лицо Косолапова закономерно снизу; ну, а посередине лица присутствует, как водится, нос, в конкретном случае — греческий.

Он больше похож на бродячего проповедника или городского сумасшедшего, чем на модного политтехнолога. Впечатление усугубляет манера Косолапова одеваться как-то не по-людски, не по правилам, не по имиджмейкерской науке — и как будто без вызова, без преднамеренности. Он и мысли, казалось, не может допустить, что способен кто-то о нем вообще подумать что-либо.

Филимонов смотрел на него и думал: «Косолапов хитер».

«Косолапов как миф» статья называлась в ежегоднике «Факты».

Ни мифом, ни выдумкой, ни фантомом, ни мозговой игрой, ни виртуальным объектом он не был. Косолапов был во плоти. Филимонов хорошо изучил Косолапова.

Сколько же можно, однако, читать? Наизусть, что ли, учит?

Вот: не отрываясь от текста, потрогал косичку, словно проверил, на месте ли. Ну куда ж без нее! На иных представителей региональных элит косичка эта просто оторопь наводила, потому что не должен быть таким уважающий себя политтехнолог, с косичкой, — каким угодно, но без косички! Разве можно давать под косичку?

Можно. Давали.

После того как он провел в губернаторы подряд в двух городах почти аутсайдеров — одного своего на Алтае, другого своего в Сибири, — акции Косолапова выросли до необычайности.

Теперь он сам выбирает, у кого брать и на кого работать.

Боятся, что не возьмет, не возьмется. Не за всякое брался. Со своим артистизмом.

Некоторых забавляла фамилия Косолапов — уж очень она имиджмейкерская. Тетюрин тоже вчера веселился. «Да у них у всех такие фамилии, — оправдывался Филимонов. — А Мясоедов? А Родимчик? А Криворотов, не слышал?.. имиджмейкер и ничего!.. А в других областях? А чемпион мира по фехтованию Кровопусков?.. А прокурор Веревкин?.. А Харон?.. мы с Косолаповым печень у Харона подлечиваем… Как тебе нравится: доктор Харон?»

Филимонов привык защищать фамилию Косолапов.

Вот, положил бумажку на стол. Ждем, что скажет. Оба поднесли кружки к губам. Отпив, Косолапов произнес хорошее слово:

— Вменяемо.

Негромкая психоделика текла из динамиков.

— Еще бы, — помолчав, сказал Филимонов. — Лучший мой автор, я его не редактировал никогда. Если пишет Тетюрин, можно сразу в набор. Лишь бы объем подходил.

— И что же он тебе писал? — поинтересовался Косолапов.

— А всякое. Женский роман лепил по подстрочнику. Детектив одному бандюку переписывал… Что-то еще, вспомнить надо…

— Нет, действительно — школа, сразу видно.

— А ты боялся, — расцвел Филимонов.

— Я же не знал, кого ты привез… Только подпись… «Жур»… Ничего?

— Нормально, нормально!

— И это: «библиотекарь»… — Косолапов мину скосил.

— Заменим, — бодро сказал Филимонов. — Сделаем режиссером народного театра.

— Лучше на медицинского работника замени. На педиатра, нет?

— Перебор. Там в тексте диабетик есть…

— Ладно, сами решайте. Загружай. Все, что напишет, используем. Ты читал рассказ Л. Пантелеева «Честное слово»?

— ?

— Детский рассказ. Надо прочесть. Классика наша… — Косолапов позвал официантку и попросил еще по кружке пива.

Филимонов приготовился слушать.

— Дети играли в войну, — пересказывал Косолапов, — мальчика поставили охранять объект, уже не помню какой, штаб, или склад, или знамя… Он дал честное слово, что не уйдет. И стоит, охраняет. Товарищи перестали играть, разошлись по домам, а ему не сказали. А он стоит, охраняет. Ночь наступила, а он не уходит, потому что дал честное слово. Он понимает, что игра закончилась, что все разошлись по домам, что он всеми забыт, но не может уйти, потому что дал честное слово.

Филимонов кивнул.

— Точно такая же история произошла с моим старшим братом. Он тоже стоял на таком же посту, дав честное слово. Но в его случае все осложнялось тем, что в город уехали наши родители по какому-то срочному делу, а дома лежала больная бабушка, и ей по часам полагалось лекарство. Мой брат не мог покинуть пост, потому что дал честное слово, но он знал, что должен в девять часов дать лекарство, и терзался, не зная, как поступить. В итоге он сдержал честное слово. Наша бабушка умерла.

Филимонов кивнул повторно.

Хотя и не понял, к чему рассказана притча.

— Музыкой навеяло? — спросил Филимонов.

— Тетюрин… странная фамилия, — сказал Косолапов, свернув лист бумаги кулечком.

— Вроде моей, — сказал Филимонов.

— Хорошо. Как-нибудь познакомишь.

5

Лишь на исходе второго дня своего пребывания в Т-ске Виктор Тетюрин решился позвонить на родину.

— Привет.

— Тетюрин, ты где? ты уехал на дачу? — Санкт-Петербург тревожно вопрошал Катиным голосом.

Который год приучает себя не переспрашивать…

— На дачу? — переспросил Тетюрин.

Привычка гнать листаж посредством растягивания диалогов.

— Я тебя два дня разыскиваю, почему ты не позвонил?

— Звоню, — Тетюрин сказал.

— Ты живой? — Катя спросила.

— Более чем, — бодро ответил Тетюрин.

— Я рада за тебя, — сказала Катя безрадостно.

Молчание.

— Слушай, — Тетюрин сказал.

— Я слушаю.

— Ты думаешь, я где? А я знаешь куда уехал, ты удивишься, я знаешь где? — И он сказал где.

Катя не удивилась.

Тетюрин пустился в объяснения, но, столкнувшись с потусторонним безмолвием, тревожно аллекнул. («Филофей испуганно тпрукнул…» — ну-ка, ну-ка, кто так сказал?)

— Алле, — повторил Тетюрин.

(Иван Сергеевич Тургенев. «Записки охотника».)

— Я ждала, — наконец-то Катя сказала. — А ты даже не позвонил.

Даже не позвонил… Ой-йоой, вспомнил Тетюрин. Вчера два года их близости. Знакомства и близости. Дата. Она придает значение датам. Когда был год, они ездили на Вуоксу: шлюз Гремучий, рыба, палатка. Только не говори про условности. Тетюрин прикусил язык.

— Так я и звоню.

— У меня с понедельника отпуск, — Катя сказала, — и что? Поеду одна?

— Но ты ведь все равно собиралась к отцу… — сказал Тетюрин.

— Без тебя?

— Здрасьте-приехали. На Алтай? Я еще не заработал…

— Ты даже меня не проводишь?..

— Ну, теперь, конечно, не провожу…

— Тетюрин, — сказала Катя и произнесла фразу, он знал откуда: — Ты от меня просто сбежал.

Чужая история. К нему отношения не имеет.

— С ума сошла? — спросил Тетюрин.

В кои-то веки появилась работа — настоящая, творческая, высокооплачиваемая…

— Просто сбежал, — подчеркнуто просто сказала Катя.

Ей шла простота; шла — как белые носки, кроссовки, желтые шорты, футболка, — и, моргнув, представил другое: черное вечернее платье — «маленькое», как сказано в каталоге, — без рукавов и аксессуаров — и голые светящиеся на черном гибкие тонкие руки, это когда он взял и нажрался на той презентации. Почему он должен от нее сбежать? Западает на всякие… хокку; даже в ссорах-разборках тяготеет к минимализму, разрешая Тетюрину кипятиться и краснобайничать, тогда как сама ограничивается холодными и убийственными формулировками. Так разговаривает, словно знает о Тетюрине больше, чем сам о себе Тетюрин.

— Я вчера встретила Ревякиных…

Вот, без всякого перехода, — на кой черт ему про встречу с Ревякиными, тем более сейчас, когда «просто сбежал»?.. Ревякины, буднично рассказывает Катерина, переехали на новую квартиру, теперь у них три комнаты. Эта квартира, узнает новость Тетюрин, принадлежала специалисту, каких во всем мире всего пятеро, — по лишайникам, а еще он занимается грибами, на лишайниках произрастающими, и в этой области на нашем полушарии он единственный.

— Как я у тебя, — острит Тетюрин, претендуя на причастность к рассказу; дерзость, конечно, — сидел бы; он удостоен того, чего заслужил — никчемной побасенки без глубины и значения.

Если что и было в подтексте — так ничего не было: «так что вот, Тетюрин» — и не более чем. Просто «просто сбежал» принято к сведенью Катенькой, тема закрыта. А Ревякины сами увлеклись лишайниками, говорят, неведомый мир. Ровный, с печалинкой голос. Уж лучше бы гадость сказала какую.

Тетюрин слушал про далеких Ревякиных и глуповато поддакивал, обозначая присутствие.

Претерпевая бремя философического — к себе — отношения, Тетюрин ощущал себя поросенком.

Хрю-хрю.

Ночью будет в ушах стоять голос Катеньки, три дня не вспоминал который.

Ему захотелось сказать:

«Давай поженимся».

Но у кого так роман назывался?..

У Апдайка?

И он промолчал.

— Ну ладно, — внезапно прервала Катя свой внезапный рассказ.

Тетюрин увидел себя, себя со стороны видящим, и отвернулся от зеркала. За окном начинался дождь.

«А ведь ты не любишь меня», — молчала Катя.

«Не говори глупости», — молчал Тетюрин.

Он сказал:

— Я тебе позвоню, хорошо?

— Хорошо.

Вежливо попрощались.

Глава третья

1

Третье по счету здешнее утро Тетюрин пришел посвятить в номер 420 общению с Ритой.

Не получилось.

Через минуту пришли Кукин и Филимонов, ощущенье возникло толпы.

Кукин запел, по обычаю, Лазаря — о новой идее — концептуальной, ночью его опять осенило. Вот и кофейник созрел. Пили кофе совместно. Рита красила губы.

Потом в штаб заявился некий тип с бакенбардами, озадачен он был мониторингом, принес газетные вырезки; не уходил, надлежало зачем-то размножить — в двух или трех экземплярах; он размножал. Рита ушла в туалет, такая подробность. С бакенбардами снимал ксерокопии. Кукин вещал. Филимонов млел у окна, подставив солнцу лицо. Тетюрин скучал. Рита вернулась — опять за компьютер.

Ксерокопия, подумал Тетюрин, увлеченный темой энергия слова, будет когда-нибудь так же звучать, как сегодня для нашего уха дагерротип. Он полагал, дагерротип для нашего уха звучит романтически. Как бакенбарды.

Заметил: не нужен здесь никому мониторинг. Вот Колян («Приятного аппетита…»). Взял заметку — брезгливо отбросил.

— Кончилась бумага, — сказал с бакенбардами, вопросительно посмотрев на Филимонова.

— Ладно, хватит, — Филимонов сказал.

Тот сложил в стопку, что было.

Филимонов достал пачку денег, вынул пару бумажек лениво, протянул, не глядя кому. Тот сказал, уходя:

— До свиданья. — (…и взяв).

— …из чего следует, что действительность и реальность далеко не синонимы, — закончил Борис Валерьянович последнюю мысль, за которой никто, однако же, не следил.

Борис Валерьянович Кукин ждал вопросов.

Тихий ли ангел пролетел, милиционер ли родился — молчали.

Не хотелось работать. Въезжать.

Утро есть утро.

Тетюрин рассеянно просматривал принесенные вырезки. Сверху лежало о конкурентах. Вот Каркар делится рецептом приготовления супа из яблок с рисовыми клецками. Вот отчет о посещении Шутилиным водозаборной станции. «Монолиты» с лопатами — групповой портрет представителей блока «Монолит» на воскреснике: саду цвесть!.. Ниже о наших. Богатырев рассматривает кольчугу в краеведческом музее, сейчас примерит. Обаяшечка Жанна, дочь Несоевой — улыбка: рот до ушей — повествует о маме. Конкурс анаграмм, тур третий. Ничего особенного: спаниель — апельсин; «все на перестановку букв!» — победителей ждет приз, изобретайте анаграммы.

— Зачем? — Тетюрин протянул листок Филимонову.

— Велено, — зевнув, ответил Филимонов.

Слово «велено» в его устах означало «велено Косолаповым».

Тетюрин так и не понял, зачем вырезать анаграммы, присланные читателями.

— А кто такой политолог Самсонов?

— Ну есть тут один, — сказал Колян, хрустя печеньем, — неясной ориентации.

— На Шутилина работает, — сказал Кукин.

— Нет, — возразил Колян, — Шутилина он тоже мочит.

— Чья-то маска, короче, — сказал Филимонов.

Тетюрин отметил:

— С чувством написано. — (Он пробежал глазами колонку — интервью — политолог Самсонов рекомендован как автор пособия «За кого не надо голосовать».)

— В отношении суггестии, — произнес Кукин, — очень похоже по стилю на вас.

— «Опустив очи долу», — прочитал Тетюрин. — Знал я одного, любил «очи долу».

Тетюрин задумался. Это Костя Негожин любил, его сокурсник и даже, если вспомнить, соавтор одного выступления в некоем журнальчике. В их тогдашней двустоличной компании Негожин слыл за оригинала. Стиль у него был отменный, но он злоупотреблял архаизмами. Именно над «очами долу» негожинскими, помнил Тетюрин, иронизировали года четыре назад на семинаре в Нижнем Новгороде, куда занесло их всех (т. е. некоторых) по непостижимой логике какого-то невразумительного проекта, щедро оплаченного добрым дедушкой Соросом. Негожин и там отличился: потерял чемодан, ему скидывались на дорогу. С тех пор о Негожине ни слуху ни духу.

Но построение фразы — очень похоже. И пафос.

Было бы слишком невероятно, если бы Негожин здесь пахал на Шутилина. Или против Шутилина — здесь бы — пахал.

Тетюрин взялся читать другую колонку, и тут произошло событие: Жорж появился. (Нет, конечно: событие — раньше, а Жоржев приход был только откликом…)

— Кофий пьете? — входя решительно в штаб и торжественно, во весь голос: — Начало Каркара!

2

Все напряглись. Жорж не торопился рассказывать; он медленно подошел к столу, взял графин и прямо из горлышка стал пить воду. Вода была желтоватой, с неаппетитным ржавым осадком, — что уж там придавало ей желтизну — хлориды ли какие-нибудь, гидрокарбонаты ли или же биологически активные компоненты вроде йода и железа, Тетюрин, конечно, не знал, но все здесь эту воду считали целебной, да и вообще эти края славились минеральной водой; во всяком случае, в штабе всегда стоял графин с желтоватой жидкостью, и любой желающий мог эту целебную воду пить.

Понятно, что наслаждался Жорж не столько водой, сколько производимым эффектом.

— Ну и как же он начал? — не выдержал Филимонов. — Взорвал себе сауну? Проколол себе шины?

— Хуже! Собаку ухлопал! Свою!

Кукин крякнул. Риторически как бы. Мол, а я что говорил?!

Вот что случилось. Полчаса назад — только что! — на этого мудака Каркара было совершено якобы покушение! Он вышел на набережную вместе с собакой. Четыре пули из проезжающего автомобиля. Три попали в собаку. Собаку наповал. Каркар невредим. Интервью раздает.

— Свидетелей нет, конечно? — спросил Колян.

— Свидетеля убили.

— Так все-таки убили кого-то?

— Я же говорю, собаку!

Филимонов побагровел и ударил кулаком по столу:

— Сссука!.. у-у, сссука!

Филимонов любил собак, все это знали. В Москве у него на попечении жены остался бобтейл.

— Ты чего? — спросил Тетюрин, пораженный реакцией Филимонова еще больше, чем самим происшествием.

— Гречиха сука, собаку не пожалел!

— Гречихин, — пояснил Колян, — мордодел Каркара, концептуалист блока «Честь и достоинство».

Борис Валерьянович поинтересовался породой пса. Жорж точно не знал:

— Не то сенбернар, не то доберман…

— Сенбернар, наверное, — предположил Кукин. — Народ сенбернаров больше жалеет.

— Суки, какие суки! — качал головой Филимонов. — Сенбернара, скоты!..

Позвонили в подконтрольные Косолапову «Ведомости», там ждали корреспондента с места события; еще не приехал, но общая картина уже прояснилась: определенно, стреляли в Каркара, его защитила собака.

— Ах, собака его защитила!

— А что, — оживился Колян, — хорошо работают. Представьте только, фотография на первой полосе. «Он спас Каркара». Каркар и Гавгав.

— Не надо шутить, — сурово произнес Филимонов. — Я, конечно, циник и мизантроп, но всему есть пределы.

— Если иметь в виду осознанное управление возможностями, — рассуждал Борис Валерьянович Кукин, — было бы эффективнее собаку не убивать, а только ранить. Ее бы лечили, публиковали бы бюллетени о состоянии здоровья. За три дня до выборов она бы умерла.

— Перестаньте, — попросил Филимонов.

Рита заплакала.

3

Косолапов спускался по лестнице, когда в Синий Дом ворвалась Несоева.

— Я не хотела по телефону, вы понимаете, что во всем обвинят меня? Я основной конкурент Каркара!

— Вы вне конкуренции, Анастасия Степановна, — сказал Косолапов.

— Но обвинят меня. Что я его заказала!

— Насколько мне известно, уже обвинили «монолитов» и лично Шутилина. Шутилин считает себя оклеветанным. Обещал подать в суд.

— Но он не из нашего округа!

— А что касается вас, я думаю, как раз бы не помешал слушок, что вы его лично… пых, пых!

— Как? Как вы сказали?

— Слух! Только слух! Все сразу поймут, что этот нелепый слух пустили люди Каркара.

— Что вы, не надо, — испугалась Несоева.

— Отчего же не надо? Эту версию следовало бы поддержать. Я бы никогда так не назвал блок — «Справедливость и сила», но раз вы самоназвались без моего участия, пусть так и будет: справедливость и сила. Не только справедливость, но и сила.

— Вы с ума сошли!

— Справедливость и сила, — повторил Косолапов.

Чем ему не нравилось название? Да тем, что не выдерживало элементарной проверки на дразнилозащищенность. И дураку понятно, что, изобретая имя движению, необходимо исследовать, как это имя издевательски сократят враги и какую вообще гадость из него можно выудить. Неужели не видели, когда придумывали, что «Справедливость и силу» будут сокращенно называть СС, а членов блока и адептов движения — эсэсовцами? Так и получилось. Правда, для молодежи слово «эсэсовец» — пустой звук, поэтому противники «Справедливости и силы», апеллируя к молодым, не отягощенным исторической культурой мозгам, больше пользуются образованьями «сись», «сиси» и, главным образом, «сиська». «Сиська» уже вытесняет «эсэсовцев». На заборах, на стенах домов — пишут везде: «сиська», «сиська», «сиська»… «Сиська» — и все. Весь город в «сиськах». (Обстоятельство, которое, между прочим, поражает приезжих: если в иных местах на заборах пишут названия первичных половых признаков, то здесь определенно вторичного — «сиська»!) Потому что «сиська», именно «сиська», — это еще и намек на видную роль женщины в руководстве «Справедливости и силы». Недаром в качестве контрпропаганды люди Гречихина понарасклеивали издевательских листовок «Голосуйте за сиську!» Читай: только полный кретин отдаст свой голос за г-жу Несоеву.

Вот что значит не продумать название.

Теперь необходимо переломить тенденцию.

— Вы мимо парка поедете? Подкиньте.

Залезая в машину, спросил:

— А почему вы без охраны, Анастасия Степановна?

— А вы?

— Боюсь, — ушел от ответа Герман Федорович, — эти выборы будут проходить в атмосфере террора.

Когда ехали в гору, по Новокузнечному переулку, Косолапов заговорил о семье.

— Как поживает ваша дочь? Акклиматизировалась ли? — спросил он отчетливо, непринужденно артикулируя каждый слог.

— Я ее совсем не вижу, — сказала Несоева. — Два года не видела и опять не вижу. Не могу вам сказать, как она поживает.

— У нее красивое имя — Жанна.

— Это муж настоял, я хотела Аннушку. Если б меня звали Жанна, вы бы сделали из меня Жанну д’Арк.

— Обязательно.

Остановились у светофора. Тинейджеры беспризорного вида, перебегая от машины к машине, раздавали свежий номер «Живой воды».

Несоева взяла посмотреть и тут же наткнулась на:

— Здесь о Шутилине!

— Оперативно работаем, — сказал Косолапов, — вчера в голове, сегодня в газете.

Шутилин был действующим законоположником, на этих элекциях ему требовалось подтвердить свой статус.

— Слова сочувствия, — прочитала вслух заголовок Несоева.

«Слышали? Шутилин-то наш третий срок схлопотать готов!..»

«Так ведь он уже два отсидел!»

«Два отсидел и еще, говорит, пять отсижу. Чем с вами у холодных батарей мерзнуть да в троллейбусах толкаться, уж лучше здесь».

«А где ж он сидит-то?»

«Да в каком-то Доме Собраний».

«Знаю, знаю, хорошее место. Там и кормят что надо, и даже топят зимой. Опять же комиссии… Грамоту знает — при библиотеке устроится».

Анастасия Степановна захохотала.

— Новенький, — сказал Косолапов, довольный. — Между прочим, писатель. Из Петербурга. На вас обе столицы работают.

— Писатель? А как фамилия?

— Ту… терин… Тетурин… Виктор Тетурин. Вы не знаете, он молодой, еще не раскручен.

И еще — прежде чем вылезти из машины:

— Народ не дурак, — сказал неожиданно Косолапов.

— И это говорите вы?

— Народ не дурак. Скоро все скажут, что Каркар сам застрелил собственную собаку. И оклеветал вас.

— Мне все это очень не нравится.

— И мне не нравится. Пролилась кровь. Пускай и собачья.

4

Штурм — громко сказано; не штурм — наезд мозговой.

— Валерий Анатольевич Каркар… Ну и фамилия!.. И с такой фамилией он идет на элекции?

— Каркар… Каркар… Не еврейская… И не грузинская… Каркар…

— Они говорят, французская…

— Францией тут и не пахнет…

— Знойное африканское побережье… Каркар… Человек с копьем… Вождь людоедов… Каркар…

— Русское кладбище…

— Они утверждают, что его прапрадед был известным во Франции экономистом, Мишель Каркар…

— Ну еще бы!.. профессор Сорбонны!

— Александр III пригласил его к себе советником, он полюбил Россию, женился на русской дворянке, нарожал детей…

— Так он еще из дворян!..

— Естественно.

— Дети того Каркара сражались, кто на стороне красных, кто на стороне белых…

— Ну, а потомок за примирение.

— Гречиха работает. Его почерк. Любит сочинять биографии.

— Будем опровергать?

— Некогда. И незачем. Бьем по фамилии. Так, Витек, это по твоей части.

5

Когда два месяца назад в Москве три солидных молодых человека в галстуках от Версаче почтительно раскладывали пред Косолаповым кой-какие бумажки, Косолапов спрашивал — и ему отвечали. Обсуждались, в частности, персоналии. В частности, некий Богатырев. В частности, о семье, пожалуйста, рассказать попросил Косолапов:

— Пожалуйста, о семье.

(Не в значении «мафия».)

— Холостяк.

— Как холостяк? Холостяк — это плохо. Может быть, вдовец?

— Нет, он в браке не состоял.

— И детей нет?

— Не зафиксированы.

— Это неправильно. Почему не женился?

— Много работает. Поэтому.

— Плохо. Лучше б у него судимость была. В Америке никогда не изберут президентом холостяка. И тем более бездетного… Если не женат, значит, что-то не так. Холостой, тем более бездетный, может и на красную кнопку нажать. А вдруг он враг рода человеческого?..

— Мы же не президента Америки избираем…

— Так он голубой?

— Вроде нет. Голубых он не любит.

— А надо любить, надо всех любить, и голубых и неголубых…

Косолапов был толерантен и человеколюбив, этого у него не отнимешь.

Хотя больше, чем людей, он любил события.

Он не любил, когда событий не было.

Он любил инициировать события сам и придавать им значение худ. акта.

В конце концов, не человек красит событие, а событие человека.

Изучая данную персоналию, Косолапов установил: Богатырев Леонид Станиславович слывет узким специалистом по целому ряду вопросов; по другому целому ряду вопросов слывет специалистом широким. Свет в конце тоннеля отчетливо виден ему. Субъективно он способен управлять Российской Федерацией целиком, хотя и претендует объективно на относительно скромное место в городском парламенте.

Иными словами, степень влияния Богатырева на что-либо следует воспринимать с учетом аспектов — экономического, социального, медицинского и нравственного.

Короче, он — элемент сложной корпоративной системы.

Что касается внешности Богатырева, то был клиент Косолапова невысок, плешив, глаза имел серые, узкие, как щелочки для монет в игральном автомате; у него был двойной подбородок, а на подбородке, на первом, изрядной величины бородавка, вероятно, серьезно мешавшая своему хозяину бриться. Говорил он бегло, но как-то бесцветно, будто произносил заранее заученный текст, который вот-вот забудет в силу ущербной памяти, отчего производил впечатление чем-то напуганного человека.

Он производил впечатление человека, напуганного тем, что не произведет впечатление.

Он пытался казаться уверенным, решительным и мудрым общественным деятелем.

Лучше бы он этого не делал.

Познакомившись поближе, Косолапов оценил материал на три с минусом. Тем интереснее с ним было работать.

— Свежее дыхание, открытое сердце, — сказал Косолапов правой руке своей Филимонову; правая рука пожала плечами.

Коллеги в восторг не пришли:

— Мрачноват.

— Грубоват.

— Амбициозен.

— Позвольте, — спорили одни с другими, — какая может быть амбициозность с его-то данными?

Косолапов считал своим долгом по возможности окрылить членов команды. Работа предстояла творческая.

— Отлично, отлично! — убеждал Косолапов на первой же, еще московской летучке. — Отсутствие иных положительных качеств естественно замещается амбициозностью. Чему вы удивляетесь, господа? Все правильно, так быть и должно. И потом, давайте не будем обсуждать комплексы нашего клиента. Мы работаем с конкретной материей. Что имеем, с тем и работаем.

6

В день убийства собаки Каркара у Богатырева обострилась засекреченная в интересах общего дела язва желудка; он сидел за столом, разглядывая пресс-папье в виде египетской пирамиды, и с тревогой прислушивался к резям в мягком своем животе.

Секретарь не докладывал — Несоева сама вошла в кабинет, громко приветствуя Богатырева: «Гой еси, добрый молодец!»

Леонид Станиславович вобрал голову в плечи.

— Настя, — сказал Богатырев, — мне это не нравится.

— Что именно, Леня?

— Ну, что Косолапов надумал сделать со мной.

Слово «женить» Богатырев боялся выговорить.

— А ты это сказал Косолапову? — спросила Анастасия Степановна, удобно располагаясь в итальянском кресле.

— С ним невозможно разговаривать, — вымолвил Богатырев через силу и как будто поежился. — Я его, Настя, боюсь.

Признание нелегко далось Леониду Станиславовичу, он побледнел даже.

— Не хочешь быть богатырем? — удивилась Несоева.

— Ладно богатырем… Но свадьба!.. Какая свадьба, Настя? зачем?

— А зачем люди женятся, Леня?

— Ты это серьезно?.. И ты туда же?.. И ты?.. ты?..

Богатырев вскочил с места, заходил по комнате, раздраженно поймал муху в воздухе, разжал кулак: мухи не было — не поймал.

— «Зачем женятся»!.. Если люди и женятся зачем, то меня, как понимаешь, совсем не за этим!.. — (Афоризмы ему не всегда удавались.)

Несоева с трудом сдержала улыбку.

— Тебя не устраивает, что брак будет фиктивным?.. что будет спектакль?

— Меня ничего не устраивает! — взвизгнул Богатырев.

— Не знаю, — пожала плечами Несоева, — на твоем бы месте я обязательно женилась…

— Так и женись!

— На своем, извини, месте могу выйти только замуж! — А про себя подумала: один: ноль, репетиция теледебатов, тренируемся на своих.

— Ему бы массовиком-затейником работать, — ворчал Богатырев. — Весь город буквы переставляет. Научил, надоумил. Конкурсы, видите ли, придумывает. Да я и не знал, что такое анаграмма… столько лет прожил!..

— Не скрипи, Леня. Скрипишь как не знаю кто.

— Нет, все, все, зайди в общий отдел, все буквы переставляют!..

— Значит, так надо, — сказала Несоева. — Видишь, он умеет увлечь народ.

— Да ведь нас пиарить надо, нас!.. а он буквы пиарит! Не людей, а буквы! Понимаешь?

— Без буквы нет имени, — сказала Несоева.

— Это он тебя научил? А у тебя нет ощущения, что он приехал сюда лишь оттянуться, нет?

— Нет, я ему доверяю.

— Он проходит курс процедур в «Притоках». Он на нашей воде подлечиться решил.

— Так и что из того? — спросила Несоева.

— На нашем здоровье с тобой!

— Брось!

— Ну, на моем точно! — сказал Леонид Станиславович. — Шутилин начал, Каркар начал, все уже начали, одни мы не мычим не телимся!..

— Я так понимаю, Леня, у нас будет контрответ, я разговаривала с Косолаповым. Он абсолютно спокоен, уверен, и я ему доверяю. Вот увидишь, он так повернет, что Каркар будет работать на нас. О чем говорим? Пусть профессионалы занимаются нами. Ты разве что-нибудь в этом понимаешь?

— Да он просто над нами смеется.

— Леня, ты предубежден против Косолапова.

— А какого лешего из меня богатыря лепить понадобилось? — бухтел Богатырев, блуждая по кабинету.

— Всем недоволен. Вот былину о себе в газете прочтешь, еще как понравится!

Леонид Станиславович промолчал. Текст былины лежал у него в столе — предписывалось выучить наизусть.

7

Тетюрин входил во вкус.

Сочинение панегириков и пасквилей напоминало игру. Неслыханное удовольствие — одних восхвалять неумеренно, других жестоко мочить.

Пасквиль на Каркара придумался так легко, что Тетюрин даже не стал записывать. В лом искать ручку (которую потерял) или включать компьютер (который недавно выключил). Пусть в голове побродит-потушится. Не забудется до утра, подождет.

Ночь-однодневка, ты мотылек вечности; вместе летим на огонь скользящего окна повседневности.

Улыбнулся Тетюрин: чем нелепее текст, тем быстрее, тем легче он сочиняется. Труднее когда с человечинкой — человеческий то есть.

Love story Богатырева на очереди. Первая встреча Богатырева со своей суженой — все идет к свадьбе. Тетюрин обязан изобрести ситуацию, смоделировать первую встречу с ней, по возможности универсального плана, потому как она на сегодняшний день пока что абстракция, претендентка не задана. В красивую, простую и трогательную воплотить историю. Чтобы эту историю прочитавший (будет опубликована) или услышавший (будет озвучена) непременно захотел пересказать ближнему, точнее, захотела бы непременно пересказать ближнему, потому что прочитавшая и услышавшая, что точнее, это женщины, женщины — на них весь расчет!.. Но и чтобы у черствых мужиков что-то там внутри тоже вот так шевельнулось — вот как должно.

Все-таки ближе к ночи он подустал. Реальный Богатырев не оставлял никаких зацепок.

Тетюрин бухнулся на кровать в одежде — от Катьки ему бы влетело за это. Мысленно он услышал ее резкий голос: «А ну кыш!» Но мысленному голосу Тетюрин не подчинился.

Плакатное изображение Богатырева висело на стене. В расчете на вдохновение Тетюрин пялился на малосимпатичное лицо Леонида Станиславовича. Не вдохновляло.

Интересно, икается ли ему сейчас? Чувствует ли г-н Богатырев, что готовятся ему, грешным делом, корректировать пути провидения? Что-то все-таки есть в этом от колдовства — часть себя спроецировать на другого.

Часть… Доля… Жребий…

А поскольку не вдохновлял Богатырев Тетюрина, то и Тетюрин, глядя на Богатырева, думал уже не о Богатыреве, а сам о себе — о своей части, о своей доле, о своем жребии.

По части уличных приставаний, самовыраженческих стандартных инициатив и соответствующих репрезентаций сам-то он, строго говоря, не был мастером. Он уважал значение начальных условий, задаваемых обстоятельствами, более полагаясь на подарки судьбы, чем на вменяемость своих жестов.

Хорошо: знакомство как жанр. Тетюрин и Катя.

Фабула, она, коль скоро речь зашла об их конкретном знакомстве, не отличалась в данном конкретном случае оригинальностью. Нет, сказать, что эстетическое чувство Тетюрина как персонажа было оскорблено ходульностью сюжета, конечно, нельзя, однако кое-чему он все-таки изумлялся. Не как персонаж, а как зритель собственной драмы.

Ну ведь очень банально, нарочито банально. Через собаку. Причем с крайне банальным именем — Тим.

Пропала — нашлась. И не свою потерял Тетюрин, а собаку сестры; нашла девушка Катя.

Некоторую неповторимость целому, как им и следует, придавали детали — Тетюрин вспоминает: вы всем дверь открываете не спрашивая? — а она говорит, я же знала, что вы; и что был коридор и много дверей, и шла соседка-старушка, в халате, как тень, двумя руками держась за тарелку, перегороди ей дорогу Тетюрин — прошла бы сквозь него; а на столике около телефона лежали «Основы клинической симптоматологии», и он сразу догадался, где она учится… А когда он взял на руки Тима, зазвонил в комнате Кати будильник, о чем они потом часто вспоминали, потому что будильник должен был звонить, по идее, в семь утра, а не вечера…

А когда он ехал к ней в маршрутном такси (тоже ведь предзнаменование), на город неожиданно обрушался шквальный ветер, не имевший отношения к делу, — листья, пыль, мусор, бумажки, от всего этого небо стало серо-коричнево-пестрым, к лобовому стеклу прилип рваный полиэтиленовый мешок, микроавтобус остановился на Большом проспекте, а длилось безобразие минут десять, не больше, потом уже у нее во дворе, когда солнце сияло и на небе ни тучки, он в числе прочих зевак лицезрел нерукотворную инсталляцию: увесистый сук ветхого тополя, килограммов на сто, а под ним покореженный капот нервно пиликающей «Тойоты», кому-то не повезло. Катя, почесывая Тима за ухом, рассказывала, как он испугался, когда распахнулось окно, ворвался ветер, записки… У нее были крупные губы, грустные, как и глаза. Тетюрин слушал рассеянно. «Записки?» — представил листы бумаги, летающие по квартире: чьи? Нет, «записки» она не говорила, он убежал «за миски» — забился в угол, за миски. Их было две, пластмассовые — одна для воды, синяя, другая для пищи, красная. И круглое, смуглое от загара лицо. «Хороший, хороший», — гладила Катя. Уж очень странное лето. Парниковый эффект. Смена климата. Август — кошмар.

Два года назад. И два дня, если точно.

Два года тому назад — начнем повыше — сестра Тетюрина по имени Лена уехала в Кинешму к больному бывшему мужу; сестрин брат Виктор Тетюрин поселился в ее мастерской на Васильевском острове, он перелопачивал чужие воспоминания о холере, Астрахань, 1968, что называлось «лит. обработкой», а также поливал цветы, подменял собою автоответчик, кормил попугая Петю, знавшего слово Крым, и выводил гулять бестолкового Тима, терьера. Этим летом он расстался с волоокой причиной своих прежних безумств и вообще отчего-то со всеми ссорился; был сам по себе, анахоретствовал, то есть в иных отношениях вел себя почти примерно, однако Тим настолько был бестолков, что убежал от Тетюрина в первый же день. Терьер. О ужас. Тетюрин забыл о воспоминаниях. Он сочинял теперь, что скажет сестре. Мало веря в успех и больше думая об отчетности, Тетюрин взвинтил тираж объявлений, расклеенных им по округе, до 150. На второй день поисков (и ожиданий) раздался звонок. Девушка Катя сообщила, что песик, «кажется», у нее. Тетюрин помчался к девушке Кате. Тим оказался действительно Тимом.

Был момент, когда Тим не знал, кого выбрать — Тетюрина или ее; стоял между ними и растерянно дергался — то к нему, то к ней. Плохо ли, хорошо ли — он знал их одинаково. Что-то было уже где-то такое. Так о том и речь, что банально.

Они вышли вместе на улицу, потому что ей было жалко с Тимом прощаться — просто вот так, — и, болтая (меньше всего о собаках), они дошли до места обитания Тетюрина, он пригласил ее «к себе» в мастерскую, она сказала ему «В другой раз» и пошла домой, и тогда он и Тим проводили ее до дома, купив по дороге вина, а когда до дома дошли, он и она, решили, что все-таки лучше пойти в мастерскую.

Они часто ссорились. За два года — навсегда — отношения рвали трижды, «навсегда», однако, кончалось, они почему-то оказывались друг с другом.

Однажды Катькина подруга сказала ему, что он отхватил первую красавицу на факультете. Он сказал это Катьке. «А ты не знал?» Нет, знал, конечно.

Но что главное? Детали: Катя чешет собаку за ухом, две миски, она любит собак… То на нее, то на него… — собачья растерянность.

Час усугубляющейся вины.

Добросовестно виноватый, он встал и отправился в штаб. Рита еще не спала, раскладывала компьютерные пасьянсы.

— Можно? — спросил, беря трубку, Тетюрин.

— Сколько угодно, — сказала Рита.

Набрал питерский номер.

— Привет, не спишь?

— Здравствуй, — отозвалась гулко; значит, в ванной скорее всего.

— Моешься?

— Почти.

Тетюрин ухватился за «почти», радуясь невнятности ответа, и дерг, дерг, как за ниточку: мол, «почти» это как? — покатил клубок разговора в закуток бестолковости. Но у Кати не то настроение.

— Сердишься? — спросил Тетюрин.

(Тут деликатная Рита вышла из комнаты.)

— Ничуть. Ты зачем звонишь?

Вот зачем. (Якобы.)

— Расскажи мне… как твои Ревякины познакомились.

Двойная-таки провокация. Во-первых, Ревякины не «твои», а «наши», а во-вторых, что за вопрос?

Между тем вопрос закономерный. Тетюрин работает. Смешно? Он конструирует эпизод. Историю знакомства в нескольких фразах. Потом расскажет подробности. Вернее, подробности ему сейчас как раз и нужны.

— Кого знакомства и с кем… — не поняла Катя —…подробности?

Ага, зацепило.

— Историю знакомства будущего сенатора с его будущей женой, он холостой, но мы его женим…

— А при чем тут Ревякины?

А лишайники при чем вчерашние? Зачем она втюхивала про лишайники?

— Катюша, подскажи, пожалуйста, мне по работе историю любви сочинить надо… Ничего в голову не приходит…

— Чем ты там занимаешься? — ужаснулась Катя.

Вот тем и занимаюсь, Катюша.

Снизошла, поведала Катя Тетюрину, где Ревякины познакомились. В Тбилиси. Каким боком занесло в Тбилиси Ревякиных, Катя не знала, да и Тетюрин больше не допытывался; не из-за Ревякиных же он звонил, в самом деле.

— Я тебя вчера не поздравил.

— С чем?

— С позавчерашним.

Не понимает?

— Со мной.

— Ты когда вернешься, Тетюрин?

— Скоро. Когда победим. А ты когда на Алтай?

— В понедельник.

— Привезешь меда алтайского?

— И мумие.

…В конце коридора на спинке кресла, в котором сидел охранник, Рита сидела, подобно птице. Оба просматривали глянцевый журнал. Тетюрин помахал рукой Рите, прежде чем вошел к себе в комнату. Так и должно быть, думал Тетюрин, если Рита, значит, нос прямой и тонкий, глаза черные. А еще Риты никогда не бывают полными.

Глава четвертая

1

На необитаемом и безымянном острове — правильней, островке — сидит — правильней, полулежит — на скамеечке Косолапов и пишет; а пишет он книгу «Многоцветный пиар».

Пень вместо стола и лоно природы сближают его с историческим персонажем, и вовсе не бессознательно, а даже очень сознательно подражает Ленину Косолапов.

Ленин в Разливе, а Косолапов на острове, и нет ничего смешного. Косолапов любит природу, хотя и урбанист. Он чтит память Ленина, хотя и аполитичен. Ленин сегодня забыт. Ленин — страшилка-смешилка. Дать, что ли, справку? Родился в Симбирске. Окончил петербургский университет экстерном. Профессиональный революционер. Юрист, публицист, практик партстроительства. Долгое время жил в эмиграции. Один из вождей революции 1917 года. Руководил советским правительством. Умер в 1924 году. Похоронен в Москве, в Мавзолее. Мавзолей знает каждый, чего не отнимешь. И вот парадокс. Тело Ленина В.И. как достопримечательность Мавзолея более известно, чем Ленин сам — во всяком случае, все могут сказать, где Ленин лежит, но не каждый ответит, что Ленин отстаивал.

В отличие от некоторых, Косолапов не находил тело Ленина объектом художественным, не рассматривал хранение мумии в открытой для всех гробнице как бессрочный перформанс, не обзывал труп вождя инсталляцией и, будучи сам продвинутым акционистом, не одобрял концептуальных выходок, связанных с Мавзолеем. К ленинскому трупу он относился с почтением едва ль не мистическим. Популярность объекта — не в смысле посещаемости, а в смысле того особого места, которое он по-прежнему занимал в сознании современников, — серьезно волновала Косолапова. Кого сегодня заботит мумия египетского жреца, выставленная в Эрмитаже?

Непреходящую актуальность вопроса, это неизменное внимание к чужому, тем более мертвому телу — что тех, что других — Косолапов рассматривал как своего рода реликтовое эхо грандиозной, ни с чем не сравнимой, давней и дивной раскрутки целого комплекса глобальных идей, от которых сегодня сумбур в голове, но эхо-то… эхо-то длится, звучит. Заворожить — не на день, не на два — на многие десятилетия полпланеты… и длиться, звучать!.. даже в гуле поздних откатов… Это ли не мастерство? Он и по смерти оставался великим пиарщиком, но перед живым Косолапов готов был преклониться.

Три года назад, собрав команду для выборов в Красноярске, политтехнолог Косолапов призывал коллег читать Ленина. — Читайте «Лев Толстой как зеркало русской революции»! Что ни фраза — свинцовая капля. «Зеркало — революции»! Русской! Вот образ! Толстой!.. Герцен тоже надежно забыт, — пожалуй, даже круче Плеханова. Но кто его разбудил — звучит реликтовым эхом: это они — декабристы! Те самые декабристы, которых уже путают с октябрятами, — но не иссякла энергия заклинания, и не надо напрягать память: они и только они, декабристы разбудили Герцена. Слишком далеки от народа. Социализм, мои дорогие, плюс электрификация всей страны, ум, честь и совесть нашей эпохи. И не важно, кто именно был политической проституткой.

(А еще Косолапов рекомендовал прочесть статью Умберто Эко о «Манифесте коммунистической партии», в которой некогда культовое произведение Маркса и Энгельса рассматривалось как непревзойденный шедевр высокого пиара.)

Книга будет состоять из двух частей. «Черно-белый пиар» — это первая часть, и вторая — так решил Косолапов — «Весь спектр». Наряду с голубым и зеленым во всем этом спектре найдется место и красному. Косолапов обязательно напишет о Ленине.

Творческий путь Косолапова был неровен, был труден, тернист. Потерпев неудачу с постановкой «Женитьбы», Косолапов со сцены ушел. Был он молод и открыт соблазнам авангардизма. «Ушел в зал», — напишет биограф. А что такое зрительный зал, если взглянуть на публику незамыленным взором? Материал удивительный — чистый, наивный, невинный. Косолапов додумался до того, до чего европейская театральная мысль, не будь Косолапова, доходила бы еще лет двести: Косолапов изобрел театр-паразит, нечто совершенно оригинальное. Представим себе небольшую труппу, человек пять-семь, проникающую на какое-нибудь представление. Участники труппы, маскируясь под добропорядочных зрителей, занимают места в соответствии с купленными билетами, но, главное, в соответствии с замыслом. Начинается первичное действие — на сцене. Группа-труппа пока себя ничем не выдает. Все наслаждаются игрой актеров (первичных). Ближе к середине спектакля театр-паразит обнаруживает себя повышенной активностью одного-двух псевдозрителей, между ними завязывается интрига, никакого отношения не имеющая к происходящему на сцене. По мере развития вторичного (паразитического) сюжета в действие вступают другие «паразиты», так или иначе подыгрывающие начинателям. Цель представления — втянуть в игру как можно больше зрителей, переключив на себя их внимание с игры первичных актеров, и предоставить публике возможность самореализоваться в безотчетной и непредсказуемой игре, лишь мягко корректируемой актерами театра-паразита в соответствии с заранее намеченной сюжетной канвой. Надо сказать, что театр-паразит не ставит перед собой задачи срыва основного спектакля, и этим он принципиально отличается от организованной клаки. «Мы не клакеры, мы актеры». Как и любой паразит, театр-паразит заинтересован в жизнедеятельности кормящего организма.

Гениально! — решали все, кому Косолапов излагал свою нетривиальную концепцию. Энтузиасты сами просились в труппу. Косолапов хотел премьерным выступлением порезвиться на классике — на Чехове, например, или Шекспире. Все вместе, однако, решили оттянуться на чем-нибудь современном. Шла тогда пьеса «Дон Педро» о двух замороченных пенсионерах, племянница одного из них выходила замуж за богатого, но подозрительно жуликоватого бразильца. Трагикомедия. Спектакль же паразит назывался «Серийный убийца», о чем в афишах, естественно, не сообщалось. Премьера прошла успешно. На словах Георгия Васильевича, персонажа первичного представления: «Фу, Антон Антоныч, как вы меня напугали», — актриса-паразитка неожиданно узнала в актере-паразите, сидящем тремя рядами выше, ни много ни мало серийного убийцу, которого якобы разыскивает милиция. Она не сразу выдала свое волнение, волнение нарастало постепенно и так же постепенно передавалось близсидящим зрителям. Наконец «серийный убийца» почувствовал что-то неладное; он пытался незаметно уйти, но другой актер-паразит ему смело препятствовал; «серийный убийца», сбив набок рыжий конспиративный парик, остался на месте и только прятал лицо, закрываясь программкой; его между тем узнали другие зрители, провоцируемые паразитической группой-труппой, разумно рассредоточенной по залу. К тому моменту, когда на первичной сцене Антон Антоныч и Григорий Васильевич стали вспоминать, почем шла водка при большевиках, уже добрая половина зала находилась при убеждении, что серийный убийца от возмездия не уйдет.

Основной спектакль закончился, как и положено, поклоном. «Серийный убийца» воспользовался замешательством, вызванным аплодисментами, и рванул сам на сцену, чтобы, расцеловав первичных актеров и отвесив залу поклон, стремительно скрыться, только его и видели.

Спектакль-паразит требовал некоторой подготовки, требовалось, например, изучить кратчайший путь от кулисы до служебного выхода.

Примерно тогда же Косолапов испытал себя в живописи. Он устроил выставку своих работ «23 черных квадрата». Производство черных квадратов, каждый из которых был не лучше и не хуже квадрата Малевича, оказалось на удивление дорогостоящим, и весь грант, выхлопотанный на это дело Косолаповым, ушел на покупку холстов, черной краски и аренду подходящего помещения. Пиаром квадратов уже занялись задним числом, после второй выставки Косолапова.

А вторая называлась «Каскад фонтанов» и была посвящена памяти Дюшана. 19 одинаковых писсуаров демонстрировались в трех залах галереи. О выставке много писали, вспоминали заодно и квадраты, корреспондентка Би-би-си брала у Косолапова интервью, красивое слово «симулякр» замелькало в модных журналах применительно к произведениям мастера. Сам Косолапов пиарил себя напропалую, есть упоение в саморекламе. Он объяснял: «Каскад фонтанов» не только количественно, но и качественно отличается от «Фонтана» Дюшана. Если тот единственный писсуар изначально принадлежал лично художнику (вторая авторская копия хранится в частном собрании, тогда как первая и сам оригинал, к сожалению, не сохранились), то 19 писсуаров Косолапова не суть собственность художника, но взяты напрокат в магазине-салоне «Квазар», кстати, спонсоре выставки. Директор магазина присутствовал на презентации, шампанское текло рекой, потенциальные спонсоры присматривались к персоне Косолапова.

Театр-паразит между тем бездействовал, актеры устали дурачиться, но труппа продолжала существовать виртуально — как миф, как фантом, как неуловимый для вездесущих обозревателей тайный отряд особого реагирования. И публике, охочей до зрелищ, и мнительной администрации респектабельных площадок присутствие скандальных паразитов уже начинало просто мерещиться, — не дай вам Бог уснуть во время спектакля, чихнуть, вспомнить о невыключенном утюге… Косолапов настрочил несколько аналитических работ, безбожно блефуя в описаниях своих представлений; его заметила заграница, он приглашался на театроведческие конференции (увы, на гастроли пригласить не могли в силу понятных причин). Апофеозом раскрутки в России было косолаповское выступление в телепрограмме «Аспект», когда он анонимно, с чулком на голове («нас нельзя знать в лицо»), к радости ведущего, угрожал театральной общественности новыми «паразитическими проектами», и это уже напоминало шантаж.

Много позже, переболевший «дет. бол. л-ны», увлеченный черно-белым политическим пиаром, несколько обуржуазившийся (но не настолько, чтобы отказаться от косички) Косолапов прогуливался по залам Бруклинского музея. Привезли выставку с Британских островов. Трудно представить, чтобы что-то могло тронуть душу Косолапова, но одному он радовался безусловно — той веселой непринужденности, с которой в меру отпущенные европейцы отдездемонили политкорректных американцев. О нет, какая-нибудь композиция из слоновьего дерьма под эгидой Королевской Академии, может быть, и хороша была сама по себе, но разве меньшую художественную ценность имел пиаровский спектакль, разыгранный вокруг несчастных какашек? Инициирование волны возмущения, организация пикетов протестующих старушек у входа в музей, изящное позицирование высокопоставленных персон в превосходно глупейшее положение, когда они, боясь потерять лицо, вынуждены бестолково порицать организаторов вернисажа, — это все добротный, зрелищный, провокативный театр. А если бы знала публика о прихотливом узоре отношений деликатного рода, да хотя бы финансовых, сотканных с необыкновенным изяществом теневыми ткачами, кто бы пялился тогда на голого короля, чье место десятое? Но красоту этих нарядов способен оценить лишь посвященный.

Себя сегодняшнего и себе подобных Косолапов причислял к настоящим художникам. Истинное искусство — то самое — создается сегодня если не в подполье, так в закулисье. Слоновья какашка, клонированный дюшановский писсуар или говорящая кукла в лице очередного народного избранника — суть внешняя сторона представления. Настоящее творение невидимо для большинства.

Это как, представим, грибница (да, Косолапов грибник) — скрытая под землей, невероятно сложная в своей изощренной простоте, многоканальная, разветвленная, прихотливо сплетенная — вот гордость Создателя, вот натуральное чудо! — а то, что мы принимаем за гриб, — всего лишь внешнее тело, отросток, предназначение которого быть съеденным; публика скушает все.

Косолапов вспомнил Курехина, и мысль его перенеслась от грибов опять к Ленину. Круг замкнулся. Косолапов в Разливе. Он еще напишет о мудрости, о знании, о мастерстве. Мастерство — вот критерий художественности. А вы: «какашки, какашки»… Как много тем. Как много идей. Хватит не на одну книгу.

2

Косолапов изучал окрестности. Его интересовали особенности городского ландшафта в связи с предстоящим свадебным торжеством.

Вообще говоря, свадьба как прием эффектной раскрутки не нов, и не Косолапов эту штуку придумал. И, хотя непосредственно до бракосочетания дело редко доходит, желание изменить свою на данный момент холостяцкую жизнь время от времени громко декларируется всевозможными искателями популярности (куда-нибудь кандидатами, например). Из практики избирательной можно вспомнить потуги по крайней мере двух независимых кандидатов на элекциях в первую и вторую Думу, соответственно одного в Нижнем Новгороде, другого — в Екатеринбурге; оба пытались украсить свои избирательные кампании неожиданными женитьбами; в обоих случаях эффект несколько ослаблялся тем, что и без того каждый из кандидатов состоял в гражданском браке со своей партнершей по PR. Таким образом, речь шла всего лишь об официальном признании уже существующего порядка вещей.

В 1998-м перед элекциями в Законодательное Собрание в Петербурге популярная драматическая актриса поведала общественности о скором заключении брака с неким субъектом, который, как сразу же выяснилось, по случайному стечению обстоятельств оказался мало известным до этого момента независимым кандидатом. До сих пор деятели сцены поддерживали кандидатов морально, но не вступали с ними в супружеские отношения.

Хрестоматиен пример с шотландской принцессой, 1991. В трудные для себя (и страны) дни августовского катаклизма, казалось бы, нелепый слух о своей помолвке с шотландской принцессой пустил и без того сверхпопулярный тогда телеведущий информационной программы, а когда об этом заговорили все, сам же слух опроверг. Мнимая помолвка воспринималась потребителями новостей в том же ряду, что и нешуточные события тех дней — аресты и самоубийства государственных деятелей.

Вспоминается также, что пику популярности главного либерального демократа страны соответствовало его неожиданное венчание с гражданской женой (дело уже шло, по светским меркам, к серебряной свадьбе); событие широко освещалось в печати. Как раз тогда этого экстравагантного политика прочили ни много ни мало в президенты России. Впрочем, венчание — это особая тема.

Наконец, рекламные свадьбы и разводы — обычная практика в шоу-бизнесе. Косолапов ревностно следил за всевозможными возмущениями в арт-тусовке, которой он когда-то изменил ради полит-.

Что касается Богатырева, то его свадьба представлялась воображению Косолапова как свадьба богатыря. А почему бы и нет? Раз Богатырев — богатырь, то пусть и свадьба будет богатырской — с залихватским весельем, кулачными боями, медовухой и угощением пивом прохожих. Богатырев покажет широту характера и щедрость души.

Торжество можно устроить вон там — у спуска к воде на Речном бульваре. Или на площади перед академическим театром драмы, в котором идут французские водевили. Хорошо бы в парке, но страшно, что затопчут газоны.

Косолапов свернул в Покровскую часть. Город, этой частью представленный, называли «старым». Он полюбил здесь прогуливаться. Транспорта не было. Кое-где сохранилась брусчатка. Двухэтажные купеческие дома, во дворах высокие поленницы дров. Белье висит на веревках. Баня, в которой, по преданию, мылся Шаляпин.

Внезапно он ощутил у себя за спиной — даже не движение — присутствие автомобиля: к нему подкрадываются; он обернулся. «Вольво», а за рулем улыбающийся Филимонов. С Косолаповым поравнявшись, машина остановилась.

Косолапов сел, спросил:

— Куда?

— Никуда. Ты мобильник отключил, а я тебя разыскиваю, а ты идешь, — говорил Филимонов, по-прежнему улыбаясь. — С чего начнем, с плохого или хорошего?

— Как обычно — с плохого.

— Дуремар в городе.

— Зараза какая. Он еще жив?

— Не только жив, но и вовсю практикует.

— И кого же он атаковать собирается?

— А кто его знает. Может, Каркара, может, Шутилина, может, нашего Богатырева…

— Он и Несоеву может.

— Запросто. Ему что женщина, что старик, что калека… Залепит тортом и порядок. Ты думаешь, Гречиха нанял?

— Лично я не нанимал, — сказал Косолапов.

— Да нет, он сам по себе. Выжидает, кто в лидеры вырвется.

— Идиот. Какой идиот… Хорошо бы, если б Каркара…

— На Каркара уже покушались. Вряд ли он будет Каркара.

— А помнишь, в Казани? Там тоже на одного якобы покушались, а потом проник Дуремар на пресс-конференцию и заехал при всех тортом по физиономии…

— Да он может и председателю счетной комиссии…

— Ладно, — сказал Косолапов, — с изоляцией не будем спешить. Но в голове имеем. Давай, порадуй хорошим.

— Читай. — Филимонов достал бумаги лист.

— Что это?

— Креативка.

ПРЕДСКАЗАНИЕ ПО СИСТЕМЕ ДРЕВНИХ ШУМЕРОВ, —

прочитал Косолапов.

Известно, что жрецы древних культов в Месопотамии, Персии и других странах Востока предсказывали будущее с помощью священных птиц, в частности священной вороны. Благодаря древним шумерским трактатам и вопреки распространенному мнению техника предсказаний сохранилась в неприкосновенности до наших дней и хорошо известна специалистам. Проблема заключалась в отсутствии соответствующих ворон. Однако положение, похоже, меняется. Недавно на муниципальном кладбище была замечена ворона, уникальная раскраска перьев которой определенно указывала на экстрасенсорные способности птицы. Несомненно, это ворона-прорицательница.

Сотрудникам Академии неортодоксального прогнозирования удалось установить диалог с необыкновенной особью. Священная птица дала ответы. Вот протокол сеанса.

Протокол сеанса

ВОПРОС. В чем Вам представляется кризис современного общественного сознания?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. В чем Вам видится корень неудач коммунальной реформы?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Считаете ли вы необходимым административное объединение восточного и западного районов?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Будут ли пенсионеры получать пенсию без задержки?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Будут ли этой зимой по-человечески отапливать дома?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Удастся ли остановить рост безработицы?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Ждет ли нас голод?

ОТВЕТ. Кар. Кар.

ВОПРОС. Что нас ждет впереди, если мы допустим безответственный выбор?

ОТВЕТ. Кар-кар! Кар-кар! Кар-кар!

— Гениально. Откорректируй вопросы в сторону реальности и пускаем в тираж.

— «Кар. Кар», — пребывал Филимонов под впечатлением текста Тетюрина.

— И чем же он сейчас озадачен?

— Как ты и просил. Историей любви. «Кар. Кар».

3

Год назад ему уже предлагали подобное. По наводке знакомых ему позвонил некий субъект и спросил, не желает ли Виктор Александрович отпиарить одну почтенную даму; заказчик ждал от Тетюрина сказки о Золушке. Предполагалось издать отдельной брошюрой, чтобы опускать в почтовые ящики.

Но дама на Золушку не тянула. Отец — академик, мать — соответственно жена академика, счастливое детство, привилегии и блага, учеба в Англии, влиятельный муж, недолгая научная деятельность, престижное членство… политсоветы, собрания, депутатство, комитет по хер знает чему; тень, в которую вдруг удалилась, и — бизнес (особо темный период); вот вынырнула опять — с новым, еще более влиятельным супругом. И это вы называете Золушкой?.. В качестве исходного материала Тетюрину предоставили распечатку беседы мадам с анонимным интервьюером — заготовки для внутреннего пользования. Поразительно никчемный текст. Как ни пытался ее расколоть дознаватель хоть на что-нибудь дельное, кандидатка во власть несла благоглупости. Ее спрашивают о бескорыстных поступках, совершала ли в жизни такие? — да, отвечает, однажды дала погорельцам восемь (точность какая!) рублей, но потом пожалела, подозревает, что мелкие жулики; далее следует монолог на тему «доверяй, но и проверяй». Просят поделиться ярким впечатлением детства — рассказывает, как на курорте в Анапе плакала горько: ей хотелось шелковое платье с рюшечками, а родители купили без рюшечек, потому что с рюшечками было другого размера. И так далее, и всюду мотив разочарования. И в дем. движении, и в перспективах судебной реформы, и в способе разведения хомяков, чем первый муж баловался, пока хомяки не выродились и не подохли, — во всем, решительно во всем разочаровалась. Прямо-таки какой-то Онегин в юбке. Ничего не вытанцовывалось. Правда, безотносительно Золушки что-то брезжило в рассказе о долгом пути героини, буквально: по темному парку пути, ежедневно ею преодолеваемом в пору ее занятий наукою; дело в том, что тот путь от автобусной остановки до места службы народ называл, оказывается, «косыгинской тропой», потому что, по легенде, «тропа» в стародавние времена была чудесным образом заасфальтирована в течение одной ночи, предшествующей посещению тамошних мест пред. сов. мином Косыгиным. Как, однако, звучит выразительно: «Тропой Косыгина»! Вот где собака зарыта. Чем не слоган?.. Но Тетюрин даже пофантазировать не успел — позвонил представитель заказчика: «И что наша Золушка?» Тетюрин объяснил, что Золушку невозможно. «Кого же возможно?» — спросила телефонная трубка сердито. Да кого угодно, хоть Красную Шапочку, хоть Алису в Стране чудес (а что? — хорошо: «Путем Косыгина — в страну чудес»…), но только не Золушку. Тетюрин не понимает; они платят за Золушку. Им нужна Золушка и никто другой. Мастурбировать с Золушкой Тетюрин не захотел — категорически отказался. «Странно, — послышалось в трубке, — а мне говорили, вы профессионал…»

И то верно, профессионалу какая разница? — он и Карабаса-Барабаса в Золушку превратит, а надо будет, и Дюймовочку — в Кащея Бессмертного. Но Тетюрин тогда еще не профессионализировался. Он и сам чувствовал свою проф. непригодность.

Теперь другое.

Любовь так любовь. Страсть значит страсть.

Да и свобода фантазии не слишком пока еще стеснена; ему доверяют.

В кресле разлегся, уставился в угол. Будем работать. Готов.

Местное пиво горчит.

Мыслить следует с удовольствием.

Богатырские подвиги, да. Первое, что приходит в голову, — еще утром пришло. Темный переулок, бандюки — тут наш богатырь с благородным лицом, защитник униженных и оскорбленных… «А теперь, душа девица, на тебе хочу жениться!» Или одна из кавказских войн, с аналогичными возможностями. Тетюрин представил Богатырева с автоматом Калашникова и сразу же отогнал непристойный фантазм; он еще перед завтраком зарекся думать о военных подвигах Богатырева.

Богатырев, конечно, богатырь, но в любви должно ему явить другую доблесть. Доблесть нежного сердца.

Итак, правда жизни. Без нее никуда. Тетюрин полдня перебирает в памяти чужие знакомства. Кто как. Кто где. Одни на вечеринке, другие в поезде… Драматург Ш. познакомился с будущей женой еще в детском саду, — всю жизнь вместе!.. Или пример: на курсах английского языка с глубоким погружением… А эти, значит, в Тбилиси… Все не то, совершенно не то.

Вот когда он разочаровался в чужом опыте, вот когда сосредоточился на своем. От всех его первых встреч первая встреча с Катей выгодно отличалась фактурой. Здесь что-то было.

Тетюрин лег на кровать и стал адаптировать.

(Представим адаптирующего Тетюрина.)

Пиво у лежащего на спине Тетюрина глоталось неловко — с уморительным звуком; булькало в районе кадыка. В свободное от глотков время Тетюрин отгонял жужжащую осу от горлышка бутылки.

Назовем ее Чарли (Бобик! — издевательски подсказывал внутренний голос, вечный враг всех серьезных тетюринских начинаний…)… Чарли, очаровательный Чарли… Руслан!.. Руслан, восточноевропейская овчарка (геополитический, кстати, мотив), убежал от собаколюбивого Богатырева… Не убежал — украли! Отстал от поезда. Могла ли хрупкая барышня приютить восточноевропейскую овчарку?..

Образ богатыря определенно мешал Тетюрину.

Не надо нам ни овчарок, ни ротвейлеров. Конечно, дворняжка!.. «дворянских кровей»!.. лохматая, юркая, преданная, веселая, с огромными умными глазами и горячим дрожащим языком, доверительно (?) предъявленным жестокому миру… Тетюрин вспомнил дворнягу актера Сергея Дрейдена, с которой тот появлялся в клубе «Борей», что в подвальчике на Литейном, — актер Сергей Дрейден сидел за столиком, ел грибной суп, пил кофе, а собачка, к радости художников и литераторов, здешних завсегдатаев, дефилировала в проходе, волоча за собой поводок и виляя хвостиком; когда-то ее поспешили назвать мужским именем Тиберий — по недоразумению, потому что она оказалась девочкой.

Тетюрин сам умилился.

Хорошо. Путь правильный. Он впал в полудрему.

У Богатырева пропала собака, обыкновенная дворняга Ушанка (уши у нее такие, знаете ли…). Сейчас мода на породистых собак, а Богатырев подобрал бездомную. Друг в дружке души не чаяли. Вы и не знаете, наверное (это для интервью), дворняги ведь гораздо умнее породистых, их способности искусственно не культивируются, они от всех пород лучшее в себе таят. Встанет на задние лапки и смотрит тебе в глаза, — иной раз вернешься из департамента, усталый, раздраженный, столько несообразностей вокруг, такая несправедливость… бюрократизм, идиотизм, бандитизм, авантюризм (etc), чувствуешь, руки опускаются, сил больше нет, надо ли это кому-нибудь, то, что делаю?.. такие иной раз сомнения подступают… и вдруг подходит к тебе Ушаночка, встает на задние лапки и смотрит в глаза, словно сказать хочет: держись, Богатырев, ты ж богатырь, Богатырев, не сдавайся, крепись, надо!.. даже самому совестно становится за слабость свою… Так и глядим друг на дружку, словно беседу ведем, без слов и без тявканий, молча, как близкие существа. Посадишь ее на колени, поцелуешь в мордаху, гладишь, ласкаешь — и ей хорошо, и самому легче… А иной раз возьмешься разрешить какую-нибудь важную социальную проблему… взять ту же детскую поликлинику или пенсии те же, ну разве пенсия это? разве на эти гроши можно человеку прожить?.. или вот мать-одиночка, ей ребенка в школу устраивать… и говоришь с непробиваемым таким лбом, от которого много зависит, но которого ничем не пронять, у которого только в мозгах все мысли о собственной выгоде, а на слезы стариков, на плач детей ему начхать, который… в общем, дать бы ему в глаз по справедливости… но вспомнишь Ушаночку, кулак сам и разожмется… Ты хоть и Богатырев, но кулаками делу не поможешь. Твое оружие — терпение, воля, доверие избирателей. Не в силе Бог, а в правде.

Несет. Упрощай. Не кощунствуй.

Бутылка на пол упала, покатилась, пустая. Тетюрин даже поднимать не стал. Повернулся на бок лицом к стене, очи смежил.

У Богатырева собака пропала — не английский бульдог, не датский дог, не ирландский сеттер, — наша обыкновенная русская дворняжка, которую когда-то подобрал Богатырев на улице, накормил, обогрел, спас. А назвал он ее Ушанкой, Ушаночкой и очень к ней привязался. И вот однажды Ушанка пропала. Дал Богатырев объявление в газету, расклеил объявления по всему городу, даже в милицию обратился и в частный сыск. Месяц прошел, другой, Богатырев уже отчаялся свою Ушаночку найти, и вдруг ему говорят в частном агентстве: по такому-то адресу живет одна женщина — Артемида Андреевна (имя условное), и гуляет она с лохматой собачкой, очень на вашу Ушанку похожей. Бросился Богатырев недолго думая по тому адресу — ветер, буря, гроза, он бегом, бегом, под дождем-ливнем, — открывает ему дверь симпатичная женщина Артемида Андреевна, и видит Богатырев: две миски, красная и синяя, а рядом на коврике притулилась Ушаночка, ушки опущены, вся дрожит, грома боится… Он как закричит: Ушанка! Ушанка!.. Ушанка кинулась ему навстречу, и тут женщина тоже Ушанку окликнула, но уже по-своему, как принято в ее доме… и застыла Ушанка на месте, и не знает, к кому ей бежать, то на Артемиду Андреевну поглядит, то на Богатырева… Тут они сами в глаза друг другу поглядели, Богатырев и Артемида Андреевна, а у Артемиды Андреевны в ее глазах карих и тревога, и страх, и надежда, — и знаете, как такое бывает, когда с первого раза — словно ток между нами прошел, как хотите назовите: жребий, случай, судьба, — но поняли мы в этот миг, что Ушанку уже никогда поделить не сможем, вот такая история.

4

Тетюрин изложил на бумаге историю любви Богатырева и устроил в штабе маленькую презентацию. Читал с чувством.

Слушали: Филимонов, Кукин, Жорж, Колян и Рита.

Постановили: одобрить.

Рита сказала: «Слезы жить не дают», — но с громом и молнией показался ей перебор.

Жорж и Колян сказали: «Блестяще», — сначала один «Блестяще» сказал, потом другой, но оба возражали против частного сыска.

Филимонов сказал, что ему что-то напомнило, но сказать, что напомнило, он что-то не смог, — значит, не напомнило, а только напоминало. Лично он, разумеется, за.

Кукин Борис Валерьянович, вопреки всем ожиданиям, энергично хвалил.

По его мнению, Тетюрин удачно применил метод опредмечивания идеи. Каждая мысль, претендующая на пиаровскую выразительность, должна олицетворяться чем-нибудь зримым и осязаемым. Борис Валерьянович даже сделал небольшое сообщение на эту тему, благо публика была расположена слушать.

В качестве иллюстрации Кукин привел пример, взятый им из наблюдений за ящиком. Показывали какое-то шоу-судилище: как бы все по-настоящему — реальный конфликт, истец, ответчик, прокурор, адвокат, судья, присяжные заседатели, — но без обязательного исполнения приговора; телесуд, по замыслам авторов передачи, имел не юридическое, но нравственное значение. Кукин уже не помнит суть конфликта, дело в другом — в примечательном выступлении адвоката. Тот утверждал, что его подзащитного оклеветали, что он стал жертвой грязных интриг и что «сегодня в этот зал выплеснуты отвратительные нечистоты». Выступление перед присяжными адвокат начал с того, что достал из полиэтиленового пакета большую лохматую мочалку и кусок мыла. «Господа, — сказал адвокат, — даже этой мочалкой и этим мылом мы не сумеем отмыться от той грязи, в которой нас всех сегодня измазали!» По лицам присяжных, свидетельствует Кукин, пробежала судорога омерзения.

Другой пример. Первые элекции в Государственную Думу, 1993. Небывалый успех В.В. Жириновского. За несколько часов до официального прекращения предэлекционной агитации лидер либерал-демократов выступал по TV. Неожиданно он достал откуда-то из-под стола коробку конфет и букет цветов и сказал взволнованным голосом, что эти конфеты и эти цветы он дарит вам, матери-одиночки, — счастья вам и т. п.

По мнению Кукина, дворняга, предложенная Тетюриным, в той же степени олицетворяет идею любви, в какой мочалка и мыло — идею клеветы и подлости, а конфеты с цветами — идею надежды на сбыточность сокровенных желаний.

Но и это не все. Кукин особо приветствовал принцип подхода: знакомство через собаку. Здесь он усматривал концептуальный ответ мордоделам Каркара — на убийство одной собаки мы отвечаем спасением другой. Отличное решение. По мнению Бориса Валерьяновича, образу мертвой собаки Каркара, фатально коррелирующему с идеей гибели и безысходности, в подсознании избирателя теперь будет противополагаться образ живой собаки Богатырева, олицетворяющей спасение и любовь.

— В чем я не уверен, — рассуждал Борис Валерьянович, — так это в выборе собачьей клички. Ушанка… С одной стороны, хорошо: доброта, теплота, уют, ощущение домашности, не так ли? Где-то даже неожиданно, нестандартно… посмотрите, вместо характерного для данной ономастики грубого эр — Рекс, Курт, Адмирал — предлагается нетрадиционный глухой шипящий звук ша: Ушанка, Ушаночка… Если вдуматься, это имя более кошачье, чем собачье, но в координатах нашего мифа столь парадоксальная фонетика вполне адекватна исходной задаче, что я и отношу к безусловным плюсам. А вот минус. Почему, собственно, Богатырев назвал собаку Ушанкой? Мы ведь все знаем, что такое ушанка, и ни для кого не секрет, что шкура некоторых собак в конечном итоге идет на головные уборы. Что же хотел сказать Богатырев, называя собаку Ушанкой? Не выдает ли Ушанка в Богатыреве приверженца черного юмора? Или, еще хуже, не выдает ли в нем некие тайные помыслы?

Тут все внимавшие Кукину дружно запротестовали, и Борис Валерьянович не стал настаивать на безупречности своего доброжелательного анализа.

Имя «Ушанка» всем нравилось.

5

Эта ночь для Филимонова оказалась библиотечной; он провел ее у Оленьки Жур.

Где-то около двух, когда черед настал угомону, во дворе под окном кто-то с чувством разбил бутылку, — Ольга повернулась на другой бок, лишив толстобокого Филимонова причитающейся ему части общего одеяла. Он никогда и никого в постели, даже собственную жену, не называл по имени (во избежание понятных недоразумений), а потому сказал так: «Дорогая!» Статус-кво был немедленно восстановлен; чем-то тронуло Олино сердце его «дорогая», она поцеловала в лоб ночного пришельца, нежно потрогала его подбородок и, склонясь над лежащим на спине Филимоновым, вдруг — в темноте — ни с того ни с сего — принялась исповедоваться: рассказывать о своих мужиках, какими были они. Все они были читателями библиотеки. Филимонов явственно представил каждого из своих предшественников: капитана милиции, в которого когда-то воткнули гвоздь и который, любя Ольгу, продолжал жить с нелюбимой и глупой супругой… тщедушного, но доброго преподавателя химии, чья ортопедическая обувь источала неприятный кисловатый запах и от кого родила Ольга четыре года назад мальчика Рому — Филимонова тезку… а также представил Юрия Ильича, с волосиками в ушах, старшего технолога производства костяной муки, не вернувшего двухтомник Хемингуэя… Быть их современником неприятно Филимонову было. Он слушал Ольгу с нарастающим беспокойством. С некоторых пор в нем развивалась реалофобия, профессиональная болезнь имиджмейкеров. Он побаивался действительности, особенно голой и неприукрашенной.

С удивлением узнал Филимонов, что при городской читальне обитает бомж, подобно тому, как это бывает при некоторых столовых, — не имеющего документов нельзя записать официально, но все-таки его подкармливают духовной пищей — дают читать толстые журналы, безвозмездно рассылаемые по библиотекам России небезызвестным Институтом «Открытое общество».

— И ты с ним тоже спала? — Филимонов спросил.

— Нет, ну что ты… Но он глядит на меня голодными глазами… И часто рассказывает о себе… Знаешь, он…

— Не надо!

Филимонов сам стал рассказывать — не о себе, о других — историю о тех двоих, — как они познакомились посредством собаки, и не могла выбрать собачка между потерявшим ее мужчиной и нашедшей ее женщиной, все смотрела то на одного, то на другого.

— Тебе ничего не напоминает? — спросил Филимонов.

— Что-то да… Дай подумаю…

— Ну что, что? — торопил Филимонов.

— «Каштанку»!..

— Да ты что! Правда?

— Причем — мультфильм!

Мультфильм!.. «Каштанка»!.. Вот тебе дежа-вю! Он ведь чувствовал, что это на что-то похоже!.. Ай да Тетюрин, ай да сукин сын!.. И пусть!.. Отлично.

Только в «Каштанке» вообще женщин, кажется, не было — ни в рассказе, ни в мультфильме… Там два мужика… Не суть важно. Пусть припоминают, пусть ощущают смутную причастность к событию.

Бывшему редактору Филимонову никогда не доводилось редактировать Чехова.

Но мультяху он видел. Давно.

— Только, пожалуйста, очень тебя прошу, больше не рассказывай о своих любовниках.

— Не буду, — покорно Оля сказала.

Филимонову захотелось что-нибудь ей приятное сделать.

— Хочешь, мы тебе присудим второе место на конкурсе анаграмм? Приз дадут.

— Какой?

— Ну не знаю, вафельницу электрическую… Или утюг…

— А почему не первое?

— Первое место, по всей видимости, получит Харон. Он зав. терапевтическим отделением в «Притоках».

— Ну хорошо.

— Спи, дорогая.

Глава пятая

1

Филимонов сидел на веслах, на корме — Тетюрин с пакетом съестного, на носу — Косолапов. Бандана, украшавшая косолаповский череп, заставляла Тетюрина вспомнить о капитане Флинте, но Тетюрин вспоминал о другом: выключил ли он компьютер в гостинице.

Прокат лодки стоил 20 рублей. Предприимчивый мужичок в полинявшем картузе за те же 20 рублей предлагал банку червяков, но политтехнологи не собирались ловить рыбу.

Островок был крохотным — метров десять в длину, пять в ширину. Он зарос невысоким кустарником. Косолапов неудачно шагнул и обмочил ноги, лодка носом зарылась в песок, Филимонов обмотал судовой веревкой ножку скамейки — приплыли. Четыре зеленых скамейки обозначали квадрат, вместе они напоминали песочницу и окружали (оквадративали) аккуратненький, с безукоризненно гладкой поверхностью пень. Филимонов и Тетюрин расположились друг напротив друга, первый по правую руку от Косолапова, второй — по левую. Стол-пень застелили «Вечерними огнями». Поставили водку (0,7), положили закуску. Водка местной была, называлась «Камыш», а закуска простой — хлеб, нарезка полукопченой колбасы и сельдь в майонезе.

Филимонов разлил по дорожным стаканчикам.

— Ну, за знакомство, — сказал Тетюрину Косолапов.

— За вас, — обозначил себя Филимонов.

«Камыш» так себе был. Колбаса — тоже.

— Водка-то «Богатырская» когда в продажу поступит? — спросил Косолапов, неторопливо закусывая.

— Не раньше среды, — Филимонов ответил и уронил дольку селедки на белые брюки. — Ай! — Взял двумя пальцами, в рот положил. — Я разговаривал с поставщиками.

— А что раньше нельзя?

— Сам понимаешь, из другой области привезут…

Косолапов обвел окрестности взглядом. Хорошо ему было, он кайфовал. Тетюрин тоже искал точку для отдыха взгляду.

Лодочная станция отсюда была не видна, зато выступала из-за деревьев крыша мебельной фабрики.

— Ну как? — спросил Косолапов Тетюрина.

Тетюрин повел головой, мол, да.

Мимо проплывали на свежевыкрашенных лодках представители электората — барышни и кавалеры. Косолапову было радостно смотреть на отдыхающих избирателей. Закурив, он гадал, кто за кого отдаст свой голос: вон те, говорил Косолапов, — за «Честь и достоинство», а эти — определенно за «Справедливость и силу».

— Насрать они хотели на нашу силу, — произнес Филимонов.

— Не говори так, — сказал Косолапов.

Приход пришел; не дожидаясь максимума макси-морума, исполнили еще по одной.

— Здесь лучше, чем в ресторане, — озвучил Филимонов мысль Косолапова.

Тому на бандану стрекоза прибанданилась.

— Виктор, как вы думаете, можно ли сегодня Россию назвать логоцентричной страной? — спросил Косолапов.

Тетюрин ответил, что нет.

— Это спорный вопрос, — Косолапов заметил.

Поговорили о логоцентризме. О судьбах слова в России. О судьбах свободы слова в России. О судьбах России. И о слове «судьба», что оно значит — в России.

Продолжили. Косолапов похвалил тексты Тетюрина. На ты предложил перейти.

— Ничего себе, — заревновал Филимонов, — а мы с тобой целый год выкали.

— Иное время, — сказал Косолапов, — иная динамика.

Поговорив о работе, заговорили о женщинах. Косолапов тепло отзывался о Рите. Молодец. Трудоголик. Исполнительна и умна. И пойти за Богатырева согласна.

— Куда пойти?

— Туда. Замуж.

— Кто? Рита? За Богатырева?

— Брак временный, демонстрационный, ничего особенного.

— Как же она согласилась? — недоумевал Тетюрин.

— Так ведь это же ее работа, — вмешался Филимонов.

— Я думал, ее работа сидеть за компьютером, статистика и все такое.

— Круг лиц очень узок. Изобретаем по ходу действия, — объяснил Косолапов.

За женщин выпили.

А вот Жанна, дочь Несоевой, разочаровывает Косолапова. Зря выписали из далекой Франции. Кто ее дергал за язык заявлять в интервью «Вечерним огням», что она за легализацию легких наркотиков. С «Вечерними огнями» вообще нельзя связываться, наша газета «Живая вода». Этак от маман весь электорат отпугнуть нетрудно.

— Как тебе Жанна? — спросил Филимонов.

— Да не видел я Жанны никакой! Где ваша Жанна? Все: «Жанна» да «Жанна»!..

— Ты ей понравишься, — сказал Косолапов, похоже, сочувствуя.

— Ей Колян понравился, — похоже, злорадствуя, сказал Филимонов.

— Одно другому не мешает, — Косолапов перевел в средний род Тетюрина и Коляна.

Пожал плечами Тетюрин.

Поговорив о женщинах, заговорили об обезьянах. Тетюрин возьми и спроси, что это за прибаутка такая — «дайте мне обезьяну»; он уже раз пять слышал.

— Его афоризм, — сказал Филимонов.

— Это мы с писателем Носовым придумали, — Косолапов сказал. — Носов сказал… уже не помню по какому случаю: «Дайте мне обезьяну…», сказал, а я добавляю: «И я сделаю из нее президента!» А можно так сказать: «Дайте мне обезьяну, и вы изберете ее президентом!» Другой оттенок, чувствуешь, да?

— А по-моему, у вас тогда было, — вспоминал Филимонов, — «дайте мне обезьяну, и я сделаю из нее человека».

— Вариант. Или еще: «…и вы — вы! — увидите в ней человека!» Главное, дайте мне. А если из обезьяны я человека сделаю, то из человека президента — раз плюнуть. Это мы осенью девяносто восьмого придумали, у меня записано. Носов хотел даже назвать роман так — «Дайте мне обезьяну»…

— Роман? Куда ни ткни, везде романы пишут. И что, написал?

— До половины дошел. (Что было, пожалуй, преувеличением.) Так я о чем? Он всем рассказывал… Язык-то без костей… «Дайте мне обезьяну»… Дайте ему обезьяну… Блистал остроумием в пиарских кругах, афористичностью. Ну вот и доблистал. Через год наш афоризм приписывают Березовскому, олигарху, будто он так сказал, дайте мне обезьяну, и я подарю вам президента. А Березовский не говорил этого, не мог он этого сказать. Мы до Березовского сказали… При Ельцине… Я даже статью писать хотел в защиту Березовского, не надо на него всех собак вешать…

— Собак вешать?.. — очнулся Тетюрин, которого косолаповский рассказ несколько убаюкал.

— Не надо на Березовского всех собак вешать, это не он, а мы так сказали, это я так сказал, а не он, такими афоризмами не разбрасываются!

— А вы были в здешнем зверинце? — обратился к сотрапезникам Филимонов.

— Конечно, был, — сказал Косолапов.

— А я нет, — сказал Тетюрин.

— Сходи.

— Зачем?

— Там обезьяна из Петербурга. Зверинец привозной, только на лето. Все звери из Москвы, рептилии, парнокопытные… А обезьяна из Петербурга. Ваша обезьяна, увидишь.

— Макака?

— Гамадрил.

Выпили за обезьяну.

Косолапов достал из сумки папку с тесемочками.

— Это тебе, — протянул Тетюрину.

— Что там?

— Портянка. Изучи на досуге. Обработаешь, пару публикаций сделаем.

Тетюрин вертел папку в руках, не решаясь открыть.

— У меня приятель один, — объяснял Косолапов, — большой оригинал, боюсь, у него лингвистическая шизофрения…

— Лингвистическая? Что такое лингвистическая шизофрения?

— Патологическое влечение к игре буквами — например, к поиску палиндромов. Есть такие, которые все читают наоборот, слева направо. А у этого на анаграммах задвиг. Вот ты когда слышишь слово апельсин, о чем думаешь? Об апельсине. А он думает, что получится, если переставить буквы в апельсине. И получается спаниель. У него дар. Болезненный дар, но для нашего дела чрезвычайно полезный.

Косолапов достал мобильник.

— В Питер звоню. 246-46-77. Хорошо запоминается. Геннадий Григорьев, поэт. Не знаешь такого?

Тетюрин плохо знал современных поэтов.

— Алле! Геша? Узнал?.. Легче на тот свет дозвониться!.. Третий день звоню!.. Где-где… На острове, на необитаемом… Да вот сидим, водку пьем, тебя вспоминаем… А ты как думал? Именно так… У меня к тебе заказ, дорогой… Да, да, и ты дорогой, и заказ дорогой, не придирайся к словам, вы все дорогие… — Косолапов показал глазами Тетюрину: наливай.

Тетюрин определил по два булька на брата.

— Ну так что, проанаграммируешь человечков?.. Двух! Мужчину и женщину!.. Записывай!.. Бо-га-ты-рев Леонид Станиславович… — диктовал Косолапов. — Нет, комплиментарно, пожалуйста. Как ты умеешь. Без говна… Достойный человек, наш клиент, без говна анаграммируй!.. Ладно, ладно, «много согласных»… Ты мне цену не набивай. Значит, что может быть: решительность, справедливость, неподкупность… новое имя… сам увидишь… И женщину… Не-со-е-ва… Не-со-е-ва, — повторил Косолапов, — Анастасия Степановна… Так!.. За ночь справишься?.. А ты попробуй. Я жду.

— Сухой закон, — сказал Филимонов.

0,7 завершилась. Не побежишь. Политтехнологи поплыли обратно.

2

Колян сам пожалел, что вспомнил о своем происхождении: сын врачей-ветеринаров, чего он всю жизнь почему-то стеснялся, — а тут вдруг в штабе расхвастался (обсуждалась возможность материализации Ушанки): мол, все эти «противоэпизоотические показания» и «вакцинации-стерилизации» он с молоком матери впитал; таков, мол, дискурс был в их семье типа лексики по работе. «Тебе и карты в руки», — сказали Коляну.

Что было, то было. Отец по линии Госэпидемнадзора был одно время ангажирован службой отлова безнадзорных животных, — шла кампания профилактики бешенства. Юный Коленька, столь же здравомыслящий, сколь и впечатлительный, однажды побывал у отца на работе — в так называемом карантинном виварии. С тех пор слово «живодерня» стало для Николая кодовым именем благоприобретенного комплекса, так и не изжитого им ни на его философском, ни на экономическом, куда он перепоступил после академки, ни опять на философском, где восстановился, чтобы защитить дипломную с весьма нехарактерным названием «Долг и платеж» («…и падёж», слышало чуткое ухо нечто ветеринарское).

Ни философом, ни экономистом, ни тем более зоозащитником Николай так и не стал. Public relations — вот муза, которой он служит.

Не хотел за Ушанкой. Пункт-приемник находился за чертой города. Думал взять Тетюрина как зачинателя проекта, но тот после утренней стрелки на безымянном острове крепко спал у себя в номере. Друг Жорж взялся помочь. Третьим был водитель автобуса Женя, которому платили 200 в день (рублей).

Предчувствуя стресс, Колян (что делать!) купил пузырек.

Хозяин сторожки называл свою каморку офисом. А может, он и прав был — сторожкой помещение становилось только после шести, когда уходили служащие. Что-то среднее между школьным мед. кабинетом и жилконторским «красным уголком», каким хранит его коллективная память.

— Батя, а за кого голосовать будешь?

— Не голосую, — гордо ответил старик.

— Абстинент, — сказал Жорж.

Сторож, по-видимому, почувствовал себя уязвленным:

— Ничего, ничего, я тоже грамотный. Я такой тут зачет сдал, вам и не снилось.

— Тут зачеты сдают? — удивился Колян.

— А ты как думал! — важно изрек старик. — Мы тоже грамотные! У нас начальник еще в прошлом году в Москву посылался. На курсы повышения этого… квалификации. Потом семинар здесь проводил, читал предметы разные… Мы зачет сдавали.

— Ну и какие предметы вам начальник читал?.. интересно даже.

— А вот такие. Зоопсихологию!.. Съел?.. Вот какие!.. Управление стаей!.. Съел?.. Юридические вопросы отлова!..

— Да ты, батя, профессор!

— Профессор не профессор, а перед Европой обязательства имеются!.. Гуманизм, можно сказать!

— Подожди. Тебе-то зачем сдавать зоопсихологию. Тебе надо психологию воров-собачников… или как вы их называете…

— А ты не думай, я тут только с весны сторожу. А до того я двадцать пять лет на отлове работал. Я с закрытыми глазами ее поймаю. Меня тут каждая собака знает. Я по улице иду, а они уже передают друг дружке, что Никифорович идет, за километр обходят!

— Ты, батя, если цену нагоняешь, зря стараешься, договор дороже денег.

— Здесь ждите, ключи принесу. — Он вышел из помещения.

Колян смотрел в зарешеченное окно и видел глухую кирпичную стену, обезображенную многочисленными выщерблинами, словно здесь кого-то расстреливали. «Сиська» — мелом написано кое-как, стало быть, конкуренты проникли даже сюда.

Жорж изучал от скуки приказы на стенде, которые ему казались юмористическими, и основополагающие документы — положения, инструкции, предписания.

— А вот и про нас! — Он читал: — «Запрещается присваивать себе отловленных животных, продавать их и передавать каким-либо организациям».

Колян отозвался:

— Посодють.

— Слушай, как тебе нравится? «Эвтаназия и стерилизация производится только лицензированным специалистом-ветеринаром с соблюдением правил обезболивания».

— Мне это не интересно, — сказал Колян.

Вернулся страж и повел их в собачий острог. Собак было человек пятьдесят, несчастные заключенные; все сразу завыли, залаяли, заскулили. Справа под навесом за металлической сеткой томились больные, облезлые, у одной, отдаленно похожей на лайку, весь бок был голый и мокрый, у другой живот раздут так, что касалась земли гипертрофированными сосками. Слева — вроде бы чистые.

— Здесь, — подвел сторож, — глядите, здоровенькие.

— Вон ту, — сказал Колян, показывая на лохматое существо, виляющее хвостом. — Видишь, глаза какие.

— Молоденькая, — похвалил сторож.

— А мне кажется, та потелегеничнее… нет? — спросил Жорж.

Телегеничность и лохматость были основными условиями отбора.

— Нет, — сказал Колян твердо. — Эта на Ушанку не тянет. Вон та Ушанка.

Услышав слово «ушанка», сторож полюбопытствовал:

— Скорняжите, значит?

— Сам ты скорняжишь, отец, — сказал Колян.

Старик смело прошел за сетку к собакам, через минуту на Ушанку надели поводок. Колян, склонясь над счастливой дворнягой, рассматривал шерсть на спине, много ли блох; сын ветеринаров знал, что о присутствии блох можно судить по черным точечкам на кончиках ворсинок — то блошиные экскременты.

— А справочку ветеринарную не хотите?

— А ты, батя, что, и справки выписываешь?

— Выписываю не выписываю, а организовать могу.

— Нужна нам справка? — спросил Колян компаньона.

— А зачем?

— Ну мало ли? Он привередливый. Может и справку потребовать.

— Обойдется.

— А если будут копать?

— Кто будет копать? На этом участке не докопаются.

— Ребята, — робко сторож сказал, — я в ваши дела не вмешиваюсь, но если вас интересует скотомогильник, могу показать.

— Ты нам, батя, вот что скажи, нам бы так, чтобы огласки не было… и чтобы задним числом… организуешь справочку?

— Триста.

— Прямо сейчас?

— Завтра. После обеда. И еще свидетельство. С печатью.

— Может, и не понадобится. Вот тебе на бутылку еще.

— Покорнейше благодарю. Со справочкой-то мне бы самому спокойнее было.

— Тебе-то какая разница?

— Дак ведь я ж не знаю, зачем вы, ребятки, может, вы на шашлыки…

Политтехнологи переглянулись.

— А если на шашлыки, — спросил Жорж, — обязательно справка нужна? Если со справкой, думаешь, с тебя и спросу не будет?

— Ничего я не думаю! Я так про шашлыки сказал!.. В ней и мяса нет… на шашлыки.

— Что же, батя, ты не веришь нам, что мы его дочке собачку купить решили?

— А какая вам разница, верю я или не верю?

— Нет, ты скажи, почему ты не веришь?

— А вы на себя посмотрите…

— Кто ж мы, по-твоему?

— Ну, это не мое дело… кто вы, по-моему!..

— Нет, ты не бойся, ты скажи, что мы, по-твоему, с этой собачкой делать будем?

— А то и будете, — внезапно осмелев, сторож сказал. — Пырнете ножом, а потом кровью голую женщину поливать станете! Блудницу!

Металлический блеск появился в глазах старика.

— Батя, вот тебе еще десятка, в церковь пойдешь, свечку поставишь…

— Совсем рехнулся в своей живодерне, — сказал Жорж, когда вышли на улицу.

Дверь в автобус была закрыта, Женя-водитель ушел искать, где купить сигареты; здесь, у колеса, и открыли бутылку. Ушанка с такой радостью слопала колбасу, для нее специально прихваченную, что растроганные политтехнологи отказали ей собственную закуску.

— Может, нам это зачтется, — сказал Колян, но не сказал где (наверное, «там»).

Водка на него как-то сразу подействовала, лицо покрылось красными пятнами.

— Ты это… здоров?

Он только рукой повел, мол, хорошо, не надо. И вдруг стал декламировать:

— Живодерня. Засовы-затворы. Клетка-сетка. Железная дверца. Меня встретили сухо. Зато мне подарили щенка. «И запомни, что у каждого есть оно, сердце…»

— Ты чего это? — вытаращил глаза Жорж.

— Я стою со зверенком… со зверем. Он за пазухой, короткохвостый. Если жизни свои соизмерим, то у нас одинаковый возраст…

— Чье это? — спросил Жорж испуганно.

— Мое! — произнес Колян (как в омут головой).

— Да ты что? — протянул Жорж. — Сейчас придумал?

— Нет, в юности… В школе учился еще…

Если взять всех собак и собрать их, то ведь… тоже у каждой по сердцу… Я стою… мы стоим перед сеткой, а за сеткой — другие собаки…

— Да ты, Колян, типа поэт! — воскликнул Жорж, восторженно.

— Нет, юношеское, — сказал Колян. — Думал, забыл, нет, помню…

— И глядят как-то странно собаки: то ли сердятся, то ли за благо принимают то, что собака покидает собратьев, и, наверно, меня за обманщика, что внушает: «Легко помирать», — принимают. Ведь я насобачился и людей, и собак понимать.

— Ты? — опешил Жорж.

— Я, Жорж, я. Это я о себе писал.

— Ну ты меня убил. Вот не ожидал… Я ж тебя сколько лет знаю…

— А вот видишь, каким был… когда в школе учился, — Колян вздохнул ностальгически. — Я за это стихотворение… премию получил… На конкурсе юных поэтов… Мне книжку подарили… Понимаешь?.. Ахмадулину…

— Слышь, так ведь это ж, про собак, его опубликовать надо! Как раз в жилу! Рядом с фотографией… как ее… Шапки этой… Ушанки…

— Не хочу.

— Да мы тебя в каждый ящик опустим!..

— Не хочу в ящик…

— Да ты же находка!..

— Отстань…

— Ты что, светиться не хочешь?.. Тогда без подписи давай…

— Не хочу без подписи…

— А можно Илье нашему приписать… Муромцу…

— Богатыреву? — воскликнул Колян. — Ни за что!

— Какая идея богатая! — закатил глаза Жорж. — Надо обязательно Филимонычу сказать, ему понравится…

— Только не Богатырев!..

— Он собачку-то не на улице подобрал, а как мы — в животноприемнике… Вот откуда Ушаночка!.. И стихи придумал… сам!.. твои!.. Это ж гениально!.. Нет, скажи!

— Иди ты в жопу! Почему я должен свои стихи отдавать Богатыреву, пускай даже юношеские?

— Я понимаю, — сказал Жорж уважительно, — это часть тебя…

— Меня!.. Понимаешь?.. Моей души!.. Моего сердца!.. Извини за выражение.

— Так тебе ж откупные заплатят, — произнес Жорж неуверенно, слово «гонорар» он произнести не решился.

— Иди ты со своими откупными!..

Тут они, конечно, выпили еще — за здоровье Ушанки.

— И потом, может, Филимонычу не понравятся… — проговорил Колян.

— Понравятся, понравятся!..

— Или Тетюричу не понравятся…

— А ему-то что? Обязательно понравятся…

— Или Валерьянычу не понравятся…

— Да что Кукин в стихах понимает? Как скажем, так и будет…

— Не хочу. Потом еще заставят сочинять, а я уже так не умею… Другой теперь… Не такой.

Вернулся Женя, осмотрел Ушанку придирчиво, от комментариев воздержался. Попросил только не пускать на сиденья, а то блох оставит.

— Сто пятьдесят «жэ» перегрузки, когда блоха прыгает, — поделился Колян познаниями.

Чтобы Женя-водитель при исполнении обязанностей не смущался зрелищем, допивать отправились в хвост автобуса. Ушанка была как бы за третьего: сидя на полу, подставляла нос для чоканья — вздрагивала каждый раз, но преданно терпела.

Очень долго стояли перед железнодорожным переездом. Товарняк шел медленно, и конца ему, казалось, не будет. Колян в окно смотрел, словно считал вагоны. Прошел. Тронулись.

— Понимаешь, бездомный и старый пес безумный, худой, обессиленный, я ж способен понять санитаров, потому что мне все объяснили. Понимаешь, собака, как страшно, Когда, слушая добреньких нянечек, понимаешь их, все объясняющих, тех, кто старше. Не глядите такими глазами. Я ведь все понимаю. Не маленький. Только вот почему вы не лаете на меня, не желаете зла мне? Только смотрите, смотрите искоса на такого большого и умного… Я же вижу, собаки, как трудно вам высказаться…

— Блядь! — не сдержал восторга Жорж и треснул одноразовым стаканчиком, раздавив его в кулаке.

— Совладайте с собою, собаки! Ты за пазухой тоже не ерзай…

Тут и Ушанка не выдержала. Тихо так заскулила.

— …А собаки хотели заплакать, только слезы — собачьи — курьезны.

— Ни хера себе, — сказал Жорж, и глаза его увлажнились.

3

Разворачивая косолаповскую портянку, Тетюрин даже представить не мог, чем он будет всю ночь заниматься. А занимался он вот чем: всю ночь переставлял буквы в именах, отчествах и фамилиях. Болезнь оказалась заразной.

Документ, лежащий перед ним, представлял собой большую таблицу, озаглавленную «Избранные анаграммы Геннадия Григорьева».

В графе слева — Ф.И.О., в графе справа — от одной до восьми анаграмм (некоторые герои анаграммировались по ряду позиций).

Всего под анаграммический нож Григорьева попало около ста человек — политики, деятели культуры, шоу-бизнеса, телеведущие, простые смертные; иногда указывалось, кто он, тот или другой подопытный: писатель, врач-дерматолог, профессиональный картежник, редактор «Радио России»… Трудно сказать, заказывал ли кто-либо Григорьеву этих людей или он анаграммировал их по своему почину, но документ производил ошарашивающее впечатление.

Тетюрин стал вчитываться (или всматриваться, лучше сказать).

Ф.И.О. первого президента России при перестановке букв, согласно Григорьеву, образовывало: ИСКОННО ЛЬ БИЛИ ВЕЧЕ ЦАРИ? — Надо полагать, намек на события 93-го.

Отец российских рыночных реформ и внук классика советской детской литературы имел фамилию-имя-отчество, побуквенно содержащие в себе ГРАМОТЕЙ И РОДИЧУ ВРАГ.

Ф.И.О. одного из бывших премьеров (того самого, что прославился неподражаемыми афоризмами) перестановкой букв преобразовывалось почти в заклинание: ПРОСМЕРДИТ ВЕТЧИНА РЫНОЧНИКОВ.

Тетюрин не поверил и стал проверять. Сошлось один к одному.

Некогда популярный журналист, когда-то потрясавший общественность неуемной энергией, обладал Ф.И.О., в себе заключавшим: БЕЗДНА СИД. ЧЕЛОВЕК — ВРАГ ВОРОН.

И еще, из тех же буковок: ИГРОК! АС! ВОЗДЕВАЛ ЧЛЕН-БРЕВНО.

Буковки из Ф.И.О. другого популярного теледеятеля складывались в словосочетание АВТОР ВРУН: ЛАКИРОВОЧКА ИДЕЙ. Причем из этих же букв можно составить А ВОТ И ЧЕЛО ВРУНА — КРИВОЙ КАДР. — С ума сойти, — сказал сам себе Тетюрин. Но и это не все, те же буквы в ином порядке образовывали нечто экзотически эротическое: РУЧКА В РАЙОНЕ КЛИТОРА… ВВОДИ!

Романтическое А ТАИНСТВА НАПЕВА?.. ЭХО — ДЛИСЬ! получалось из Ф.И.О. певицы — звезды советской эстрады шестидесятых-семидесятых годов.

Писателей, подвергнутых анаграммации, Тетюрин знал почти всех, одних лично, других по трудам.

Прозаик, о котором вспоминали утром на необитаемом острове и чей роман «Хозяйка истории» Тетюрин купил однажды (по неизъяснимому внутреннему побуждению), анаграммировался Григорьевым с беспощадностью, ему только и свойственной: В СЕЙ ГОЛОВЕ — СЕРА? ТИНА? НОЧЬ?

К прозе этого автора Тетюрин относился прохладно, ему казалось, что данный сочинитель нередко путает литературу с действительностью.

А СТАНЬ СВЕЧОЙ ЛЕГИОНЕРОВ. Эвон как. «Легионеров»!.. РЕЙ, ЧЕСТЬ И СЛАВА ВОЕННОГО! — Это он-то военный? Какой он военный!..

Тетюрин подумал, что с такой нахальной анаграммой можно было бы раскручивать на президента. Хотя, конечно, там, где СЕРА и НОЧЬ, работало сильно против президентства автора «Дайте мне обезьяну».

А не на двух ли фронтах воюет Геннадий Григорьев? Можно этак, а можно так…

Тетюрин решил сам попробовать.

Написал на листке ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ и принялся анаграммировать — сам. Он провозился больше часа — результат был нулевой. Как только наклевывалось что-нибудь складное, обнаруживалась лишняя согласная, а то и две-три, или, наоборот, не хватало двух-трех букв, в лучшем случае одной, или он попросту сбивался со счета. Наконец Тетюрин догадался вырезать все богатыревские буквы каждую отдельно, — теперь комбинировать стало значительно легче, но толку не прибавилось. Ничего не получилось у Тетюрина.

В два часа ночи Тетюрин переключился на другого кандидата. АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА НЕСОЕВА распалась на буквы и ни в какое иное целое, кроме того, чем была, соединяться у Тетюрина не хотела. Тетюрин передвигал бумажки по столу, 26 квадратиков, пытался выделить ключевые слова — то НОНСЕНС, то СВЕТОНОСНАЯ, то ТАИНСТВЕННАЯ, то НАСТАНЕТ — но что бы он ни выделял, все остальное оказывалось лишним, неудобоорганизуемым. Он промучился часа полтора и сдался. Бессмысленная инициатива; единственное, чем утешал себя Тетюрин, — тем, что считал теперь совершенно доказанной невозможность для данного имени анаграммы. В самом деле, шесть А, четыре Н и четыре С — перебор во всех отношениях (чтобы это понять, не надо быть профессионалом).

Под неудачу с Богатыревым тоже легко подводилась теоретическая база. Григорьев был прав, когда жаловался Косолапову на «много согласных», — десять штук в случае Богатырева (Б, Г, Т, Р, В, Л, Н, Д, С, Ч), тогда как репертуар согласных Несоевой был в два раза меньше!

Спать не хотелось. Тетюрин взялся за первого президента России, хотелось что-нибудь найти свое. (А звали первого президента России, надо заметить, ЕЛЬЦИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ.) Скоро убедился Тетюрин, что с буквами Ц, Ч и Ь ничего путного получиться не может. Чем дольше он ломал себе голову, тем больше, к своему удивлению, убеждался, что анаграмма Григорьева — единственная. ИСКОННО ЛЬ БИЛИ ВЕЧЕ ЦАРИ? — «Исконно», — мысленно отвечал Тетюрин.

Уже светало, когда он начертил на листке свое имя, отчество и фамилию. Провозившись час-другой с родными буквами, уставший и осунувшийся ВИКТОР АЛЕКСАНДРОВИЧ ТЕТЮРИН едва не преобразовал сам себя в окровавленного страдальца юнкера, потому что эффектное выражение И ЮНКЕР В КРОВИ ЛИЧНО СТРАДАЕТ оказалось не способным оприходовать повисшее довеском Т, — был бы Виктор Тетюрин не Тетюрин, а Етюрин, все бы тогда получилось.

Что ж, думал Виктор Александрович, укладываясь в постель, может, и к лучшему. Солнце светило в окно. Кровь, страдание… Третье Т пусть послужит ему оберегом.

…В дверь постучали. Напялив брюки, пошел дверь открывать. В коридоре стояла Рита.

— Извините, Виктор, я не знала, что вы спите еще. Двенадцать часов. Получили факс из Питера, велено вам передать.

— Мне? — он взял бумажку.

От Григорьева.

Всего две строки.

АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА НЕСОЕВА

А НОВАЯ НЕВЕСТА — ОНА И НАС СПАСЕТ

Тетюрин не поверил. Первая строка на глаз выглядела короче второй. Для начала Тетюрин пересчитал буквы — нет, и там, и там было поровну, по 26.

Стал проверять по буквам — все сошлось. Один к одному.

Как это ему удается? Фраза хоть дурацкая, но вполне законченная. Что-то есть. Или нет ничего?

Есть вторая половина: ОНА И НАС СПАСЕТ — это недурно. Зато первые 13 букв — белиберда какая-то. При чем тут невеста, да еще новая? Чушь. Тетюрин почувствовал редакторский зуд. Попробуем. Ну конечно, где НЕВЕСТА, там и СТЕНА. Он стал возиться со стеной.

А НОВАЯ НЕВЕСТА не хотело ни во что трансформироваться. ОНА В СТЕНЕ… А Я? — и еще нелепое AB довеском.

А Я НА СТЕНЕ, ВОВА.

Очень смешно.

Даже если учесть, что главного конкурента зовут Владимир, все равно — глупо. Тем более глупо!

Лучшее, что получалось: НОВАЯ ЕВА — СТЕНА.

Т. е. как бы мы за ней, за Анастасией Степановной, как за стеной, почему бы и нет? Нет, плохо, конечно. К тому же на Еву, даже на новую, Анастасия Степановна мало похожа.

Как ни смущала его А НОВАЯ НЕВЕСТА, ничего поделать Тетюрин с этим так и не смог. Пришлось признать приоритет за Григорьевым.

Глава шестая

1

Кабы элекции состоялись в марте, повезло бы женщинам, в мае — ветеранам войны, а сейчас, в сентябре, везет первоклассникам.

Сезонное обострение чадолюбия каждого отдельно взятого кандидата, совпадая с подобными, сущим оборачивалось резонансом: благотворительность и забота разрешались неслыханным апофеозом — праздник знаний был величав.

С утра играет музыка, ездят автобусы с транспарантами, раздаются флажки, украшенные портретами дядь и теть, и наклейки на ранцы.

Сам Гречихин — концептуалист публичный, открытый — выступил перед учителями школы № 11 с познавательной лекцией «Грязные технологии» (на примере деятельности пиарщиков из СС и «Монолита»), Оказалось, что с политграмотой у преподавательского состава были проблемы. Рассказывали потом, что невежественность некоторых изумила Гречихина. Например, престарелый учитель математики вообще не знал, что такое пиар; он-то, далекий от действительности, думал, что не «пиар», а «пи эр», в смысле «два пи эр — это длина окружности».

Кандидат Шутилин провел родительское собрание в средней общеобразовательной школе № 8.

Кандидат Луцкий подарил гимназии № 2 ковровую дорожку длиной четырнадцать метров.

Кандидат Морщин посетил школу № 1, подарил набор муляжей — в кабинет биологии.

Кандидат Ломакин в школе № 14 провел открытый урок ОБЖ (обеспечение безопасности жизнедеятельности) — рассказал, как тонул, но выплыл, как упал с высоты, но не разбился.

А кандидат Несоева в школе № 12 провела урок правоведенья, рассказала школьникам об их правах, объяснила, что право учиться — это право, а не обязанность.

Щедрый Каркар преподнес тренажер учебному центру — для качания мускулов спины, а также штангу и мат. Праздник 1 сентября он стал отмечать раньше других — 31 августа. В этот день самолично пришел на медицинский осмотр в школу № 17 — с бойкими репортерами и фотографами; проверял здоровье детей.

В плане программы «Коллективное преподавание географии» в школе № 4 осуществилась акция «Наглядное обучение»: кандидат Костромской рассказывал о Костроме, Львов — об охоте на львов, Вершинин — о Джомолунгме.

Богатырев разослал по школам конфеты «Руслан и Людмила» фабрики им. Н.К. Крупской — в восьмигранных изящных коробках, на которых был богатырь на коне и с мечом нарисован.

— А где же Людмила? — мог возникнуть вопрос.

Правильный ответ:

— Всему свое время.

Дети 1-го «А» среднеобразовательной школы № 4 надолго запомнят, как, стоя у доски, читал наизусть Леонид Станиславович былину.

Филимонов, для контроля неприметно у окна притулившийся, констатировал: это успех.

А успех окрыляет. Взбодрился Богатырев.

Надо бы на взрослых проверить, решил Филимонов.

2

Высшее общественное орудное устройство по установлению начал и оснований города Т-ска, чаще именуемое Городской Думой, состоит из так называемых депутатов.

Каждый предназначенный для занятия места в высшем орудном устройстве по установлению начал и оснований города Т-ска мечтает об исполнении своего предназначения.

Число мест ограничено тридцатью, домогателей существенно больше. Из тридцатки уже имеющихся депутатов большинство по понятным причинам домогается нового срока. Но не каждый из них любим населением Т-ска, жребий многих будет печален.

Согласно закону, установленному данным органом, орган данный обновляется раз в пять лет, за столетие — двадцать раз (при отсутствии потрясений), а за тысячу лет обновляется двести — при отсутствии войн, революций и сбоев в работе.

До свободного волеизъявления граждан осталось три с половиной недели.

Депутаты собрались после летних каникул.

Приключился скандал.

Потом объясняли некоторые, что за время летних каникул законоположники друг от друга отвыкли, что ввиду перспективы неминуемых пертурбаций адекватный стиль поведения в принципе проблематичен, что всему виной нетерпимость, царящая в обществе в целом, и что данный состав депутатов — наше общество в миниатюре. Были и такие, кто объяснял происшествие влиянием магнитных бурь и перепадами атмосферного давления.

Короче, драка была. На ровном месте возникла. Обсуждался пустяковый вопрос о формировании комиссии по перенумерации некоторых отделений милиции правобережного района. Как таковая перенумерация, вызванная объективными, надо полагать, причинами, противников себе не имела, по составу комиссии тоже не предвиделось разногласий, но надо же было такому случиться — один депутат уличил другого в том, что тот голосует электронным ключом за отсутствующего соратника по блоку (соблоковника, так назовем). Закричал, подбежал, пытался ключ отобрать. Уличенный отчаянно сопротивлялся. Стали толкаться. Подбежали третий, а следом четвертый. Пятым оказался семидесятидевятилетний депутат М.Е. Гейзер, который на правах старейшины вел первое после каникул заседание и честно пытался разнять толкающихся, — ну и попал под горячую руку, точнее, ногу — один из них лягнулся. Наконец, шестой, некто Копейкин, тот и вовсе получил в пах ногой — сильно, не сильно, другой вопрос, но факт оскорбления действием (в медицинском аспекте) немедленно был зафиксирован депутатским врачом, постоянно дежурившим в этом же здании.

При всем присутствовали журналисты. «Срам», — сказал один журналист четко и громко, так что всем журналистам стало стыдно за депутатов.

Косолапов, узнав, ликовал. Представители блока «Справедливость и сила» силу не применяли. Как это могло получиться, объяснить невозможно, но обошлось без их участия. Отличились «Честь и достоинство», «Монолит», ну и парочка независимых. Приятно, когда оконфуживаются конкуренты.

Получивший в пах еще не успел завершить мед. освидетельствование, а подробный отчет — кто кого и в какой последовательности — уже был доставлен Тетюрину.

Виктор не заставил себя торопить. Фактура такой богатой была, что он и сам не мог удержаться. Руки чесались.

Пальцы по клавишам побежали, название пасквиля само собой напечаталось:

ТАЙНЫЕ ПРУЖИНЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДРАКИ

А вот и начало:

— Историческая драка в зале Городской Думы, — сочинял Тетюрин, — одним показалась досадным недоразумением, другим, наоборот — чем-то вполне закономерным, ведь небывалая напряженность межличностных отношений однозначно предполагала необходимость быстрой и громкой разрядки; третьи увидели в этом событии лишь омерзительное выражение общего падения нравов выживших из ума «монолитов» и «честодонтов».

(Так их, так. Не надо стесняться.)

— Так или иначе, но ни с одним из перечисленных мнений нельзя согласиться полностью, каждое выглядит упрошенным.

(На момент сочинения текста никаких еще не было мнений известно; забегая вперед, Тетюрин сам смоделировал отклики.)

— Специалисту по паблик релейшнз, — продолжал он со знанием дела, — не надо гадать, что стоит за тем мордобитием. Любой взмах кулаком, любой удар ботинком, любой истошный выкрик исполнены для него глубокого смысла.

(Это я о себе, — сам себе Тетюрин польстил. И дважды перечитал последний абзац: понравилось.)

— Действительно, одно уже то, что самыми активными участниками побоища оказались виднейшие представители фракции «Честь и достоинство», заставляет взглянуть на эту беспрецедентную драку как на образцово организованную и продуманную до мелочей публичную акцию.

(Вот!)

— Обратимся к некоторым фигурантам.

(Обратимся.)

— Депутат Ломакин. Он, как известно, бил ногами депутата Гейзера, старейшину Городской Думы. Не фантастика ли? Депутат Ломакин, вроде бы образованный человек, когда-то имевший даже отношение к каким-то, как нам объясняли, финансам, и вдруг бьет ногами пожилого интеллигентного Гейзера? Возможно ли такое?

(О Ломакине Тетюрин не знал ничего, финансы он упомянул для конкретики, — а какой депутат не имеет отношения к финансам? Однако надо ответить на вопрос «возможно ли?».)

— Не только возможно, но и легко объяснимо. Перед Ломакиным в настоящее время стоит задача максимального расширения электоратной базы. Как известно, каждая электоратная группа откликается на свой и только свой корпоративный язык, понятный ей код, выражаемый не столько, в словах, сколько в поступках и жестах. Надо ли уточнять, к кому апеллировал депутат Ломакин, избивая депутата Гейзера, и на чьи голоса теперь смогут рассчитывать кандидаты от блока «Честь и достоинство»?

(Отлично, — подумал Тетюрин.)

— Заметим, Олег Михайлович Ломакин не просто занимался примитивным рукоприкладством, но бил Марка Евсеевича Гейзера, во-первых, открыто, публично, демонстративно, а во-вторых, что особенно важно, ногами, явно с претензией занять свое место в определенном ассоциативном пантеоне, надежно сформированном в коллективным сознании этой части будущих избирателей.

(Вот так создается история, подумал Тетюрин. Ну и пусть этот Ломакин слывет прогрессистом и либералом — не надо лягаться! А то, что он принес извинения, ничего не значит: Гейзер его простил, но история не простит!)

— Еще интереснее дело обстоит с депутатом Копейкиным. Он из блока «Монолит». Его тактика ведения рукопашного боя прямо противоположна ломакинской. И это понятно. В отличие от Ломакина, видного «честодонта», «монолит» Копейкин фигура малонаглядная, интерес к ней попросту нулевой. Известно, что самый надежный способ аутсайдера обратить на себя внимание — это предстать в глазах общественности жертвой агрессии. Можно спалить себе дачную постройку, можно поджечь почтовый ящик, проколоть шину, застрелить собственного престарелого пса…

(Привет Каркару! — обрадовался Тетюрин.)

…или уморить якобы любимую кошку, а лучше всего получить от кого-нибудь хотя бы в глаз. Быть битым значит гарантированно снискать симпатии будущих избирателей. Копейкин добился того, чего хотел (и даже того, на что не смели претендовать другие): он получил по яйцам. Если б Копейкину досталось, допустим, по лицу в той примечательной драке, обратил бы кто-нибудь на него внимание? Нет, безусловно никто. Но Копейкин сделал единственно правильный выбор: он получил по яйцам, и о нем заговорили все. Теперь, когда говорят о депутате Копейкине, каждый знает, о ком идет речь. О Том, Кто Получил По Яйцам.

(Гениально, — восхитился Тетюрин собой. «Да кто ж меня научил этому?»)

— Тонкость и вместе с тем простота новых концептуальных решений заслуживают дальнейшего теоретического изучения. — Он поставил точку, которую хочется назвать жирной.

…Филимонов не знал, что сказать. «Есть нюансы…» Повезли Косолапову.

Начальник штаба читал с кривой улыбкой. Потом долго молчал, поглаживая бороду. На скорый ответ не рассчитывая, Тетюрин подал голос:

— Как-то мне попалась рецензия на культовый роман «Укус ангела». Есть такой писатель Павел Крусанов…

— Знаю. И что?

— Так вот, рецензент обвиняет его в реакционности, в приверженности имперским идеям, в сомнительном евразийстве, а главное, упрекает за то, что тот будто бы специально не коснулся еврейского вопроса, иначе бы непременно прокололся, и тогда бы интеллигентный, либеральный читатель рассмотрел бы в нем мракобеса, а у него, у критика, стало быть, появилась бы возможность сказать все как есть. А тот улизнул.

Тетюрин многозначительно замолчал.

— Вопрос непростой, — сказал Филимонов, присутствующий при разговоре. — Мыслим ли современный русский актуальный роман без еврейской темы?.. Если нет евреев, это, по-моему, аномалия. Это как если бы кто-нибудь, о нашей типа тусовке писал, о политтехнологах, и мы бы ни травку не курили, ни кокаин бы не нюхали, а только бы водку глушили как ненормальные… Чувствуешь? Полный отстой.

— Подожди, но мы ведь действительно глушим водку, а кокаин не нюхаем и даже травку, сколько я здесь, ни разу не покурили!

— Я говорю, не как мы, а как мы в романе.

— Но наркотики могут быть и другого рода, — сказал Тетюрин.

— Например?

— Ну, скажем, работа.

— Да, да, — поспешно согласился Косолапов. — Работа, работа!

— Я о том, — объяснял Филимонов, — что в актуальном русском романе должны быть обязательные элементы. Герман, скажи.

Он так посмотрел на Косолапова, словно только и ждал от него, что тот немедленно достанет сейчас из кармана клубного пиджака понюшку доброго кокаина в доказательство филимоновских слов об актуальном русском романе. Этого не случилось.

— Вы не о том. Вы оба не о том, — сказал Косолапов. — Крусанов прав, это его дело, а ты, Виктор… ты не прав: дело не в еврейском вопросе. Марк Евсеевич Гейзер выдвигается как независимый кандидат. В том же округе, что и Несоева. Он уже старенький. В гробу он видел наши выборы. У нас есть договоренность: при любом раскладе Марк Евсеевич отдает свои голоса в пользу Несоевой. А ты его… как козла отпущения!

— Я не знал, — сказал Тетюрин, смутившись.

— Про евреев — сжечь, про яйца — в печать, — дал распоряжение Косолапов.

В гостинице Тетюрин еще накатал четыре текста.

Его никто не просил. Он — для себя, для души.

Он не мог не писать.

Он подсел на сочинение пасквилей.

3

Ушанку поселили на частной квартире в Косом переулке, в двух шагах от гостиницы. Рита чаще стала отлучаться из штаба, теперь она проводила время с Ушанкой — приручала к себе. Выгуливала в скверике под окнами на противоблошином поводке. С блохами ей поручили раз и навсегда разобраться. Ушанка оказалась очень смышленой собакой, она позволила вымыть себя инсектицидным шампунем и обработать шерсть аэрозолью — и даже ни разу не тявкнула.

Кроме того, Рите поручили позвонить в Санкт-Петербург поэту Геннадию Анатольевичу Григорьеву и поторопить его с анаграммой Леонида Станиславовича Богатырева.

Рита звонила раз восемь, никто не снимал трубку. Наконец попала на автоответчик.

— Геннадий Анатольевич, — сообщил автоответчик, как водится, голосом своего хозяина (в данном случае заметно нетрезвым), — к сожалению, отсутствует. Он будет рад, если вы оставите информацию после звукового сигнала.

— Геннадий Анатольевич, — обратилась Рита к автоответчику, так и не дождавшись обещанного сигнала. — Вы собирались проанаграммировать Леонида Станиславовича Богатырева. Мы очень ждем вашу анаграмму. Сообщите, пожалуйста, если вы ее уже составили. Успеха вам. До свидания.

— До свидания, — сказал автоответчик и повесил трубку.

4

— У вас продается славянский шкаф? — спросил Тетюрин и, отступив на шаг, стукнул по плечу стоявшего у стены с таким расчетом, чтобы тот повернулся не в ту сторону.

— Тетюрин! — воскликнул Костя Негожин, извернувшись волчком (он читал «монолитовское» дацзы-бао, на века приклеенное к стене речного вокзала).

Некоторое время они похлопывали друг друга по спинам: Тетюрин Негожина обеими, а Негожин Тетюрина только левой руки ладонью и пустой пластиковой полуторалитровой бутылкой, которую он держал зачем-то в правой.

— Политолог Самсонов, — сказал Тетюрин, когда объятие завершилось, — ты разоблачен, злобный враг. Лишь один ты мог написать «опустив очи долу»!

— Молодец, — посерьезнел Костя Негожин. — Я о тебе тоже все знаю, ты живешь в гостинице «Звездная».

— Вот как? — все еще улыбался Тетюрин.

— И пиаришь у Косолапова, — добавил Негожин (а это уже не шутки).

— Так. Интересно.

— Разведка не спит. Пойдем?

Они поднимались по Новофедоровскому переулку, шли в сторону городского парка.

— Косолапова нет в городе, — обязан был сказать Тетюрин.

— Не смеши.

— А по-твоему, есть?

— Есть и живет в несоевской резиденции. Строчит книгу «Разноцветный пиар». У него договор с издательством «Брэк». В декабре обязан сдать текст. Двенадцать авторских листов. Это немного.

Ошеломленный Тетюрин остановился.

— Источники не выдаем. Я даже знаю, что у твоего Косолапова проблемы с печенью. А гемоглобин у него девяносто четыре. Ты знаешь свой гемоглобин?

Тетюрин, конечно, не знал ни свой, ни тем более Косолапова.

— У тебя-то в норме, — оценив Тетюрина взглядом, сказал Негожин.

Направлялся Константин, как выяснилось, за лечебной водой, потому и взял пустую бутылку. Воду из источника выдают утром и вечером, таков порядок. Через двадцать минут павильон закроется, не будет воды до утра. Они ускорили шаг.

— На кого ж ты работаешь? — спросил осторожно Тетюрин.

— Лучше спроси, против кого. Против всех.

— Вообще всех?

— Всех. Мы за то, чтобы выборы не состоялись.

Павильон располагался за аттракционами — в южной стороне парка. Будучи филиалом санатория «Притоки», он представлял собой помпезно-величественное сооружение, воздвигнутое еще при позапрошлом режиме. К павильону вела центральная аллея, по которой бегала стая бездомных собак и грузный человек в черном трико, собиратель бутылок, ехал на велосипеде.

— Это что же за сила такая?

— Да вот есть такая. Представь.

— Рука Москвы?

— Ну, знаешь, Москва многорука. Как бог Шива, дружок. Ты сам-то чья рука?

— Откуда я знаю, чья я рука.

— Рука, а не знаешь.

Последние посетители покидали павильон — старичок и старушка; старушка держала бидон. Другая старушка стояла у входа, продавала кабачки и самодельные шлепанцы. Стены павильона были заклеены листовками.

— Ты вот чья-то рука, а там другая рука и тоже чья-то, а там третья чья-то рука, а может, вы, руки, руки золотые, все одному организму принадлежите… А я не рука, нет, я, мы… мы — седалище. Свинцовое такое, тяжелое… На разработочки — ых!.. на ваши — и нет выборов! Правильно я говорю? — спросил Негожин женщину, поставленную у крана на раздачу воды.

— Вы пейте, пейте, ребята. Четыре стакана в день, натощак, все как рукой снимет.

— Что же это за организм, который дело рук своих сам же и давит, да еще задницей? Тут Шивой не пахнет.

— Тридцать два градуса, — наливая Негожину роду из крана, сказала женщина. — Теплая. Самое то.

— А почему ржавая такая? — поинтересовался Тетюрин.

— Железо и соль, — кротко ответила наливальщица.

— Вот, смотри! — обрадовался Негожин: на мраморной плите лежала кипа бесплатных газет. — Мое! — он взял верхнюю.

— Да хоть все забирайте, — отреагировала хозяйка, — мне не жалко.

Тетюрин читал, где показал Негожин.

Евгений Тимофеевич Самсонов в отличие от других политологов высказывается доступно и прямо. Он не любит юлить. Его книга «За кого не надо голосовать» обещает стать бестселлером. Евгений Тимофеевич любезно согласился ответить на вопросы нашего корреспондента.

— Если у вас язва, если почечная болезнь… — пиарила женщина воду, — если, не дай Бог, печень и селезенка…

Корр. Так за кого же не надо голосовать?

— Если сон плохой, если запоры…

САМСОНОВ. Если вы хотите, чтобы вами избранный депутат при каждом появлении на экране увеличивал у вас уровень адреналина в крови…

— Если газы плохо отходят…

…выбирайте клоунов, психопатов и демагогов. А если вы ждете, чтобы он…

— Я это читал, — сказал Тетюрин. — Ты здесь объясняешь, почему нельзя голосовать за представителей высшей школы… (Под представителями высшей школы подразумевался, по-видимому, кандидат Марков, ректор местного пединститута.)

— Но если у вас обострение, — строго сказала женщина уходящим приятелям вслед, — тогда прежде — к врачу!

— Я рад, что я здесь, — признался Негожин на улице. — Хоть можно здоровье поправить.

Темнело. На небе появлялись первые звездочки.

Тетюрин купил шлепанцы у бабуси; в гостиничном быту он до сих пор обходился без тапочек; кинул их Негожину в пакет.

Здоровье поправить можно и другим способом, — эта мысль пришла сразу обоим. Негожин сказал: «Я угощаю!» Он знал хорошее место, где поправляют здоровье. Место называлось «Блудный сын». Оригинально, подумал Тетюрин.

…Лишь один посетитель сидел в «Блудном сыне». Бармен с удивлением посмотрел на вошедших, — по-видимому, он уже не чаял сегодня кого-нибудь увидеть еще. Тетюрин посмотрел наверх: ножками к потолку были прикручены стулья, штук семь — скромная дань сюрреализму.

— Хорошее место, но не вполне популярное, — сказал Негожин Тетюрину.

И здесь лежали газеты на стойке. «Политолог Самсонов» бросалось в глаза с первой же полосы. Газеты, конечно, могли бы кого-нибудь соблазнить безупречной бесплатностью, но только не Тетюрина. Однако угощал Негожин-Самсонов, и Тетюрин взял газету из вежливости.

Константин сам выбирал, что пить и что есть, и даже столик был объектом выбора Константина. Тетюрин сел. Музыка текла, как вода из крана, ритмичная, однозвучная. Политолог Самсонов втолковывал читателям, почему нельзя голосовать за артистов и журналистов.

Корр. Про артистов я могу понять, а вот журналисты…

САМСОНОВ. …То, что журналистика — вторая древнейшая, знает каждый. Но даже не в этом дело. Журналист с его умением наэлектризовывать общество обманывает прежде всего себя. Ему начинает казаться, что он-то и есть тот самый избавитель народа от всяких напастей, что без него уже ни…

— Понятно, — сказал Тетюрин; удар наносился по Матусовскому, редактору газеты «Разводящий».

— Читай, читай, — навязывал Негожин свои креативы; сам он сел так, чтобы видеть вход; «как Штирлиц», подумал Тетюрин и перескочил через два абзаца.

Корр. Я ведь тоже, знаете, журналист…

САМСОНОВ. Что ж, у вас есть шанс. Найдите денежный мешок, убедите своего покровителя в ценности вашей харизмы, откройте газетку за полгода до…

— Посмотри-ка, — сказал Негожин. — А я и не заметил сразу. Ты знаешь, кто там сидит? Только не резко.

Тетюрин обвел как бы невзначай помещение взглядом; единственный кроме них посетитель, человек лет тридцати, коротко стриженный, худощавый, в черных очках, к числу знакомых Тетюрина не относился. Перед ним стояла нетронутая кружка пива. Он сидел неподвижно и прямо, как манекен. Поза восковой неподвижности.

— Это Дуремар, — сказал Негожин. — Тортометатель.

— О, — отдал дань уважения Виктор Тетюрин. — Я читал, кажется, в Бельгии есть такие…

— А это их эпигон. Там организация целая, а это герой-одиночка. Готовит сюрприз. Еще посмеемся.

— Может, он приехал на воды. Лечиться.

— Все мы лечимся, — Негожин сказал.

— Он действительно похож на больного.

— Я и говорю, маньяк.

Негожин, считавший научно обоснованной нормой глотка — 30 г., каждый тридцатиграммовый глоток сегодня запивал ржавой целебной водой — бутылку он поставил на стол рядом с графинчиком. Лишь после третьей рюмки Тетюрин согласился на ржавую воду.

Теперь он откровенно рассматривал Дуремара. Тортометатель напомнил Тетюрину тропического богомола, не то затаившегося от злобы внешнего мира, не то ожидающего несчастную жертву.

— Пацаны тотализатор затеять готовы, кому он тортом по морде захуячит…

— Да ну?

— Смертник, — сказал Негожин. — Это в Европе можно Биллу Гейтсу по фейсу, и ничего. А у нас как минимум покалечат. Ему уже и ребра ломали, и руку вывихивали…

— Зачем же он так?

— Маньяк. Никто не знает, что у него в голове.

— Получить по роже тортом при всех, — представил Тетюрин, — это же финиш, конец…

— Ну ты просто впечатлительный очень. А другой скажет: признание. Еще заслужить надо, чтобы он в тебя тортом швырнул. Он не каждого оформляет. А вот это? Взгляни.

Взглянул. Самсонов оттягивался на независимых. Независимые — самые зависимые, за них голосовать ни в коем случае нельзя. Ни один уважающий себя человек не проголосует за независимого.

Следующий материал был откровенно женоненавистническим. Была бы воля политолога Самсонова, он бы запретил регистрировать женщин в качестве кандидаток. «Камушек в огород Несоевой», — подумал Тетюрин.

— Читай, читай.

— А ты сам не маньяк?

— Я просто свою работу люблю.

Тетюрин читал нехотя.

Корр. А как насчет «крепких хозяйственников»?

САМСОНОВ. А как насчет «знатных доярок» и «передовиков производства»? Ведь тот же принцип. От «крепкого хозяйственника» в парламенте пользы не больше, чем от «знатной доярки». Больно смотреть, как такой хозяйственник не может себе найти места в зале заседаний, он просто не знает, что ему делать здесь. Вот он бросил ради депутатской скамьи свое хозяйство, поменял, можно сказать, профессию — и сразу же перестал быть «крепким». На заседания ходить ему скучно, он и не ходит, хозяйство тем временем чахнет, пользы нет никому.

«Пользы нет никому…»

Тетюрин и не заметил, как сменилась музыка, стала мягче, ровней, мелодичней.

Кто же знал, что здесь будет стриптиз?

Гибкая, раскованная, она возникла словно из воздуха. До этого момента ему и в голову не приходило, что сидят они около самого подиума. Маленькая компенсация за «крепких хозяйственников».

Она была в белом, в ярко светящемся белом, такой осветительский трюк, а белое то было полупрозрачная накидка, с которой она легко сейчас расставалась, и туфельки на высоченных шпильках. Она была так близко, что можно было (нельзя!) дотянуться рукой, если податься вперед; так близко, что он подался назад, чтобы не злоупотреблять крупным планом и не терять ощущения реальности, которым он вдруг задорожил в силу несильного опьянения. Все-таки ее ресницы ему показались чересчур огромными, тогда как не были главными в ее обольстительном образе и даже не были накладными, и губы тоже показались большими, тогда как были просто губами, но вызывающе маленькой — грудь, и едва заметен был еще над очень условными трусиками слева, где низ живота, не добравший загара тонкий шов, бережно исполненный аккуратным хирургом, след расправы над аппендицитом, — как у Катьки, такой же; фактуру того Тетюрин помнил кончиком языка. Стриптизерша проделала все свои штуки с шестом — с неторопливым залезанием едва ли не под потолок, всякими прогибаниями, извиваниями, перетеканиями по пространству — томительно отрешенно, с каким-то дразнящим достоинством, безадресно, словно здесь и не было никого, словно сама для себя, — а для кого же еще? — это и поражало больше всего Тетюрина — то, что зрителей двое всего — он да Негожин, такой же нетрезвый, а Дуремару Тетюрин почему-то отказывал в способности видеть (между тем Дуремар снял черные очки), да и Негожин видит не так, и Тетюрину вдруг стало ни к селу ни к городу совестно, и подумал Тетюрин смиренно: этого зрелища я недостоин.

Исчезла, — но в глазах Тетюрина еще не потускнели три запятых — зрительная память о свечении туфель и узкой полоске.

— Да! — согласился Негожин со всеми законами миропорядка.

Выпили не сговариваясь.

— Верная жена и хорошая мать, — изрек Константин.

— Знакомая? — помолчав, Тетюрин спросил.

— Просто вижу. Типичный случай. Студентка. Может, уже аспирантка. Работает на кафедре в местном университете.

— Ну ты загнул… «на кафедре»! — не поверил Тетюрин и взглянул на Дуремара: тот нацепил черные очки.

— Я слышал, что в Англии, — сказал Негожин, — слепые в плане борьбы за свои права требуют, чтобы им разрешили в стриптиз-барах трогать стриптизерш руками. Они выступают за изменения правил лицензирования. И это логично.

— Мы не в Англии, — сказал Тетюрин.

— И не слепые, — согласно качнулся на стуле Негожин.

Тетюрин продолжил чтение.

Корр. Ну а если мне этот кандидат по-человечески нравится?..

САМСОНОВ. Что значит «по-человечески нравится»? Вы что, избираете по принципу «нравится — не нравится»?

Корр. В общем, да.

САМСОНОВ. Вот поэтому у нас и бардак!

Корр. Но если он действительно нравится?

САМСОНОВ. Знаете, когда я чувствую, что кто-то мне начинает «нравиться», я сразу задумываюсь о природе собственных ощущений. Не становлюсь ли я жертвой деятельности грамотных имиджмейкеров? И при трезвом анализе понимаю, что так и есть: становлюсь. Уверяю вас, избирательные технологии доведены до совершенства. Вам понравится тот, кто и должен понравиться. О вашем «нравится» уже позаботились, за ваше «нравится» хорошо заплачено. Лично я за того, кто очень мне «нравится», голосовать скорее всего не буду…

Корр. Так! Получается, надо голосовать за того, кто «не нравится»?

— Драматургия отменная, — похвалил Тетюрин.

Оба посмотрели в окно. Молодая женщина в дутой белой безрукавке, кожаных брюках и с большой сумкой через плечо подошла к темно-синему «опелю», открыла дверцу, села за руль. Тетюрин не сразу признал в ней стриптизершу. Должно быть, воспользовалась служебным входом-выходом. В безрукавке и брюках она была не менее эффектна, чем без одежды. И все-таки что-то высокомерное в ней было. Даже не посмотрела в их сторону. Завела машину, уехала.

— В другой бар, — сказал Негожин. — Конвейер.

Экономический аспект интересовал обоих. Почем нынче стриптиз. В мнениях расходились на целый порядок. Тетюрина по-прежнему смущала экономическая целесообразность предприятия — при такой-то посещаемости бара! Хозяева должны разориться.

— Значит, не разоряются, — сказал тихо Негожин. — Я думаю, их прибыль не интересует. Здесь деньги отмывают.

— Отмывать можно и без стриптиза, — сказал Тетюрин.

— А маскировка?

Они выпили еще. И еще. И еще.

— Видишь ли, фокус в чем. Меня ведь наши кидают, — сказал Негожин.

— Как это? — спросил Тетюрин.

— Не платят.

— Плохо, — Тетюрин сказал.

— Думаю, не переметнуться ли, — доверился Негожин Тетюрину. — А? Ты бы поговорил с Косолаповым.

Тетюрин рассуждал трезво и мудро:

— А с чего ты взял, что у нас тебе платить будут? У нас уже все укомплектовано.

— Слушай, я ценный кадр! У меня, — тут Негожин постучал себя по лбу, — столько там информации… Я могу не только «против», могу «за». За эту, как ее, вашу… за Несоеву!

— Косолапов предателей не чтит, — выразился Тетюрин.

— Ой, только без этого. Перепродаваться всегда дороже, чем продаваться. Поговори.

— Хорошо, — согласился Тетюрин. — Обязательно. Будем вместе.

«Будем вместе» зафиксировали очередным чоканьем.

— А знаешь, — вспомнил Негожин, закусив, — я тут случайно обнаружил, у меня программа не различает слово «стриптизерша». Подчеркивает красным. Рекомендует заменить на… на «стриптиз ерша».

— А у меня компьютер ищет синонимы, — в свою очередь вспомнил Тетюрин. — К слову «корова» штук восемь. К слову «глупость» штук десять… включая «бред сивой кобылы». А к слову «смысл»… К слову «смысл» отказывается искать, понимаешь? «Программа выполнила недопустимую операцию»… И зависает!

— Что-то в этом есть, — сказал Негожин задумчиво.

Одарив неподвижного Дуремара строгими взглядами, приятели вышли на улицу. Ночь теплой была. Улицы были пустынны, и та, на которую вышли, не была исключением. Все было хорошо и правильно. Негожин Тетюрина повел к телкам. Телки жили неподалеку. Хорошие телки. «Я угощаю!» — говорил Негожин. «Взяток не беру», — отвечал Тетюрин. Но шел.

На втором этаже трехэтажного дома горел свет.

— Договорюсь и спущусь, — Негожин сказал. — Подожди. — Он скрылся за дверью парадной, унеся новые тапочки Тетюрина. У Тетюрина осталась бутылка с недопитой ржавой водой.

Ждать недолго пришлось — меньше минуты. К Тетюрину подъехал ментовский «козел». Тетюрин подумал, что менты и кранты — закономерная рифма. Они проверили у него документы и, спросив, «какого хера ты приехал в наш город», увезли Тетюрина в мед. вытрезвитель.

Глава седьмая

Человек-идея, или Несколько вопросов

господину Шутилину

На третьем году Вашего депутатства отменили трамвайный маршрут № 4. За последующие 5 лет Вашего депутатства изменилось ли что-нибудь к лучшему?

На втором году Вашего депутатства про Вас сказали: «Неуловимый», — а на восьмом году Вашего депутатства отчаявшиеся Вас найти усомнились в реальности Вашего существования. Скажите, Вы есть или Вас нет? Может быть, Вы просто идея?

Если Вы есть, господин Шутилин, почему на восьмом году Вашего депутатства перебои с горячей водой в наших квартирах и отчего так темно в наших подъездах?

Если Вас нет, господин Шутилин, есть или нет жильцы восьми забытых всеми домов по Лесному проспекту, которых на восьмом году Вашего депутатства почему-то нет на балансе города?

Если Вы есть, господин Шутилин, скажите, будут ли хотя бы отапливаться избирательные участки, на которые надо прийти, чтобы на восьмом году Вашего депутатства вычеркнуть Вашу фамилию?

Глава восьмая

1

— Надеюсь, вы отдаете отчет в щекотливости вашей просьбы? Или вы думаете, я могу употреблять свое влияние по любому частному случаю?

— Анастасия Степановна, это не совсем частный случай. Ему грозят пятнадцать суток, а между тем специалист очень ценный и с чрезвычайно высокой работоспособностью.

— Объясните мне, почему в нашей команде алкоголики? И не просто алкоголики, а еще и дебоширы.

— Анастасия Степановна… вы задаете такие вопросы…

— Почему он не молчал в тряпочку? Кто его просил выступать?

— Возможно, это провокация, Анастасия Степановна. Я даже уверен, провокация!

— Не надо басен, «провокация»! Вы меня за дурочку держите? Он же дискредитирует все движение! весь блок!

— Я просто убежден, он держится молодцом. Надо снять эту проблему как можно скорее.

— Гнать таких надо. Или вы другого мнения?

— Ценный специалист, Анастасия Степановна. Вот увидите, он еще пригодится. Подождите, — спохватился Косолапов, — я совсем забыл! У вас же великолепная анаграмма, Анастасия Степановна! Хотите скажу? Слушайте. «Анастасия Степановна Несоева». А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ! — Косолапов замолчал, ожидая реакции.

— А я при чем? — спросила Несоева.

— Это ваша анаграмма. Ваша! Из ваших букв и только из ваших! А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ. Прямо-таки слоган, заклинание! Прекрасная анаграмма!

— Какая невеста еще?

— Ну, невесту мы обыграем как-нибудь. Главное не невеста, главное ОНА И НАС СПАСЕТ! Вот что главное.

— Это ваш пьяница изобрел?

— Другой. А этот обрабатывал. Статью пишет.

— Ладно. Последний раз, — сказала Несоева. — Первый и последний.

А все дело в том, что в городе Т-ске — не то в связи с непростым международным положением, не то в подражание столичным порядкам — приняты были когда-то (а когда, уже и не вспомнит никто) Временные правила проживания иногородних граждан. Любое лицо, посетившее Т-ск на срок более трех дней, обязано зарегистрироваться в одном из отделов правопорядка. Так на бумаге. А по жизни эти правила никем давно уже не соблюдаются. Мало кто помнит о них. Приезжие даже не догадываются о необходимости регистрации.

Никто из политтехнологов, наводнивших Т-ск, чьи бы они ни обслуживали интересы, понятно, нигде не регистрировался. Правила были настолько формальными, что никому даже в голову не приходило использовать их в предэлекционных сражениях.

И все-таки в редких — скажем, редчайших — нет, в исключительных случаях представители некоторых силовых структур вспоминали о букве закона. Речь идет о работниках мед. вытрезвителей, а точнее, именно мед. вытрезвителя № 2, заметно отличающихся от коллег из № 1 и № 3 не только степенью обостренности корпоративного честолюбия, но и похвальной последовательностью в отстаивании чистоты принципов. Необходимость такого отстаивания, или, иначе, стояния на своем, возникала, когда зарвавшийся клиент качал права с особым цинизмом, и хуже всего, когда нетрезвый, но будто бы умный (бывали такие), в безрассудном протесте своем брался отрицать саму легитимность институтов мед. вытрезвления. Мол, идея принудительного вытрезвления, по сути, противоречит Конституции Российской Федерации. А то еще и Хельсинкским соглашениям о правах человека. Можно простить любую эскападу — декларацию собственной трезвости или даже претензию на якобы пропавшие из заднего кармана 244 рубля, и это можно простить или хотя бы понять, но когда вам отказывают в праве на ваше законное существование, когда отрицают вашу реальность?.. И, главное, кто? Ты че, браток, ты, козел, где находишься, чмо, это не мы незаконны, а ты, мудило. Почки ему не отбили и легкие тоже, но раздетого до трусов к батарее приковали, чтобы не дергался. Вот к таким знатокам Основного Закона страны и применим неосновной, третьесортный, формальный закончик реальной местности. Че ж ты, если умник такой, не зарегистрировался, лох? Да еще оскорбляешь представителей власти? И при исполнении? Протокол составлялся и все такое. Перспективу пока не придумали. Можно за хулиганство, можно за оскорбление. А наркотиков нет ли, посмотрим сейчас… А в ботиночках? Нет? Есть? Ну, Тетюрин, ты влип.

Исправительные работы, галеры, батоги, измазанного дегтем, в пуху вывалянного и — на осле за городские ворота.

Спасло то, что Негожин, заручившийся в ту ночь двух «телок» согласием, выйдя на улицу, видел, как увозили Тетюрина. Ночь тихой была, а Тетюрина увозили. Никогда не путал Негожин частную жизнь с профессиональным делом. Он в штаб позвонил — «Справедливости и силы» (был у него телефончик); в час ночи в штабе не спали. Позвал Филимонова (знал кого), представился. Объяснил, чем полезен будет в ближайшее время — на ответственном этапе кампании, и сказал, чем сейчас, а сейчас он был полезен Тетюриным. Не важно, высоким ли духом товарищества или холодным расчетом руководствовался Негожин, он и Тетюрина спас, и контакт нашел; Филимонов благодарил информатора.

Около трех ночи Филимонов был в «двоечке». Но работники № 2 не хотели отдавать Тетюрина. Вон, любого другого, пожалуйста, спят ягнятками, а этого нет. Во-первых, он злостный нарушитель Временных правил. Во-вторых, дебошир, оскорбитель. В-третьих… а что в-третьих, завтра узнаете.

Неподкупность милиции потрясла Филимонова.

Дело пахло скандалом.

Филимонов звонком, пока не наступило «в-третьих», разбудил Косолапова. Косолапов выругался, но понял сразу: надо спешить. Спешить потушить. В семь утра Косолапов лично позвонил Несоевой.

У Несоевой были отношения формального и неформального рода — с кем надо и даже с кем не обязательно надо. Кроме того, как раз прародитель блока «Справедливость и сила», давно почивший в бозе блок «Народная воля», как установил Косолапов — и о чем Несоева уже не помнила, — в стародавние времена решительно лоббировал пресловутые Временные правила регистрации иногородних граждан. А теперь жертвой правил, сказал Косолапов, стал наш человек. Анастасия Степановна сначала не верила. «Какая регистрация? — недоумевала Несоева, — что вы мне тут несете?» Стоило труда объяснить Анастасии Степановне, что эти правила, оказывается, еще существуют, что время их не прошло, ибо их еще применяют. Спросонок Несоева представила заговор враждебных сил и обругала мнимых врагов крепким словом. Но когда узнала, что «наш человек» томится не где-нибудь, а в мед. вытрезвителе № 2, ее негодование уже обратилось против Тетюрина.

— А что делать? — крутился ужом Косолапов. — Работа нервная, на износ. Все под Богом ходим, будьте великодушны, Анастасия Степановна.

Спасти ситуацию Несоевой ничего не стоило. Она и спасла, сделав нужный звонок. Нельзя сказать, что происшествие очень ее расстроило. Напротив, она торжествовала в душе: Косолапов сам обращался за помощью. К ней — Косолапов. А что сердилась, так это для видимости, для авторитету, как сказала бы Жанна.

В половине десятого Тетюрина отпустили на волю.

2

— …А ему отвечают: не надо никого поддерживать, и никаких заявлений не требуется. Просто мы любим вас, просто помним и видеть хотим… Мы вас доставим на самолете, отдохнете себе на здоровье, а мы уж программу организуем — и с прогулкой на пароходе, и с осмотром достопримечательностей, и с рестораном, само собой. Человек пожилой, сауну ему не стали предлагать с девочками. Все культурно, интеллигентно. Ну разве что сфотографируетесь с нашим выдвиженцем, ну, может, вместе в музей сходите… Андрей Михайлович, даром что актер, сделал вид, что задумался, а у самого ни копейки, одни долги, подумал-подумал и говорит: ну что ж, в принципе я свободен. — Спасибо, Андрей Михайлович, вы нас очень выручили. — Обрадовался Андрей Михайлович, трубку положил, сидит и руки потирает. И что бы вы думали дальше случилось? Звонок. Телефонный. — Здравствуйте, Андрей Михайлович, нам известно, что с вами говорил представитель такого-то, и он предложил вам за поездку в Красноярск полторы тысячи долларов. — В чем дело? — спрашивает Андрей Михайлович. — Дело в том, — ему отвечают, — что у нас к вам другое предложение. Вы ни в какой Красноярск не летите, а мы вам за это платим три тысячи долларов! Через полчаса привезем. — И вот, представьте себе, через полчаса останавливается под окнами Андрея Михайловича шестисотый «мерседес», молодые люди являются к Андрею Михайловичу, вручают пачку долларов, благодарят и исчезают, а Андрей Михайлович остается в прихожей стоять с пачкой денег и чешет репу. Ну как?

— Я такое о Киркорове слышал. Только суммы были другие.

— Ходячий анекдот. То же самое о Ростроповиче рассказывали и об Алле Борисовне…

— Говорю вам, быль.

— Так и поедут Ростропович… и Алла Борисовна!..

— Так ведь не поехал же…

— Ну а к нашим-то кто?

— Галкин какой-то… Или Палкин…

— Жалкин, я сам приглашал.

— А кто такой Жалкин?

— Леонид Жалкин, играл в фильме «Теплый март».

— Да ведь его никто не знает, этого Жалкина!..

— Узнают. «Теплый март» пойдет по областному телевидению, есть договоренность. Организуем рекламу. Тут и Жалкин приедет.

3

Человек, которого обходили стороной собаки, шел по улице Раскидаева.

Навстречу ему вышагивал сухопарый высокий субъект — из числа тех, по выражению лица которых бессмысленно судить, что у них на уме.

— Закурить не найдется? — спросил Митрофаныч.

Дуремар молча достал пачку с верблюдом.

— Не местный? — спросил Митрофаныч, уважительно заглядывая в лицо долговязому.

Их глаза встретились. Оба как будто узнали друг друга. Дуремар губы разжал и тут же скривил их, потому что доброго слова не получилось, а Митрофаныч, приветливо вскинув брови, так и застыл не моргая.

Они бы никогда не узнали друг друга, потому что друг друга не знали и знать не могли. Но смотрели, смотрели. Взгляд каждого вяз в неподвижных зрачках другого, глаза тускнели у обоих.

Обоим стало не по себе.

У Дуремара похолодела спина, Митрофанычу свело ногу.

Ветеран отлова безнадзорных животных нервно повел плечом и, не дожидаясь огня, шагнул в сторону.

Тортометатель поднял воротник.

Разошлись, чтобы больше уже никогда не встречаться.

4

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

И НИВА ВЕНЧАЕТ БЛАГОРОДСТВО СИЛЫ

— Гора с плеч, — сказала Рита. — Прислал.

— И по буквам сходится? — спросил Борис Валерьянович.

— И по буквам, и по смыслу! — воскликнул Тетюрин («по буквам» он дважды проверил).

— В чем же, объясните мне, смысл? — Рита спросила.

— А вот в чем, — сказал Борис Валерьянович. — Нива — это мир, покой, труд, и не будите силу, дремотствующую в своем благородстве!

— Знаете, Рита, я пробовал, — Тетюрин сказал, — но у меня не получилось, это дьявольски трудно. Когда сами попробуете, поймете, какой это феномен.

— Богатырев — феномен?

— Григорьев! — хором сказали Тетюрин и Кукин.

5

Очередную анаграмму от Григорьева получили, когда садились в автобус. Ехали на пикник. Передавали друг другу листок. Изумлялись, восхищались, проверяли, нет ли ошибки.

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

СЛАВА ЛОГИЧНО ВЫБИРАЕТ ЕДИНСТВО

Не мистика ли? Этак действительно можно подумать о предопределении.

Когда свернули на проселочную дорогу, всем автобусом раскатали первую бутылку «Богатырской» — для аппетита. Теперь это называлось «исполнить симфонию». Время было позднее, солнце садилось.

Глядя на пробегающие мимо деревья, Тетюрин воображал себя крохотной буковкой, которой предписано занимать определенное место в некоем недоступном для ее ума сообщении. Буква не догадывается о смысле фразы и даже о факте наличия или отсутствия смысла, может, дыр бул щыл какой-нибудь, а может, слава логично выбирает единство; буква не отвечает за целое. Что бесспорно, думал Тетюрин, целое несовершенно, это уж точно, все мы стремимся занять не свое место. Поменяй высшая сила всех нас местами, может, целое в самом деле озарится высокой идеей, опять же нам не доступной, но и пусть, — букве приятно себя осознавать скромной частичкой какого-нибудь совершенства.

По лесной дороге автобус вразвалочку шел, медленно-медленно, задумчиво останавливался перед каждой ямкой; ветки стучали по стеклу. Рита высунула руку в окно, поймала ветку клена, несколько желтых листьев остались у нее в кулаке. «Руку сломаешь», — сказал Филимонов.

Тетюрин задумался о взаимозаменяемости. Буковку «Богатырев» поменять на буковку «Тетюрин» — будет ли хуже? В принципе он мог представить себя на месте Богатырева, но не мог Богатырева — на месте своем. Вот букву «Жорж» на букву «Колян» меняй не меняй, никакой разницы, это как Ё на Е.

А «Катю» на «Ригу»?

«Рита» дробь «Катя», представил Тетюрин и, сравнив дробь с единицей, поспешил поздравить себя: приехали, это и есть твоя маленькая измена.

Предается не тело, но образ. Делай любовь с кем хочешь, совокупляйся как тебе нравится, но не подключай рацио; греховна сама мысль о взаимозаменяемости.

Изменяют мозгами, а не гениталиями.

Вот, кстати, тема для романа.

А у кого нет мозгов?

У Тетюрина были.

Он не хотел изменять Кате — мозгами — и попросил мысленно (мозгами) у нее прощения.

Теперь безотносительно Кати Тетюрин мог Риту хотеть, и это было по-честному.

Автобус остановился перед спуском к реке. Справа был лес, а слева высокий холм, резко обрывающийся над водой. Место очень красивое, Филимонов, гордый тем, что привез народ на природу, раздавал указания — кому за хворостом, кому двигать бревно. Водитель Женя занимался костром. Рита раскладывала бутерброды, резала огурцы. Колян улизнул к реке с удочкой. Ребята из числа тех, с кем Тетюрин не был знаком (из живущих не в гостиницах, а на частных квартирах), пошли за орехами.

Нашли странный гриб с пушистой шляпкой на толстой ножке, в котором Борис Валерьянович Кукин со свойственным ему всезнайством опознал гриб каштановый, чему, впрочем, не очень поверили, поскольку каштанов поблизости не наблюдалось.

Выпили за победу, не дожидаясь мяса. Филимонов хвалил барбекюшницу, над ней ворожа. Сожалели, что нет Косолапова.

Погода стояла чудесная, бабье лето затягивалось, мошки поздние донимали, было тепло.

Тетюрин потерял Риту из виду. Он увидел ее на краю обрыва, а ну как бросится в омут?

И он стал восходить — по круто берущей кверху тропинке. Тетюрин сожалел, что у него нет третьей руки; две, которые были, поднимали стаканчики с водкой над головой, и он едва не тюкался носом в тропинку.

Подошел к Рите. Вид отсюда был изумительный. За излучиной река разливалась. На том берегу — чем дальше, тем больше — громоздились холмы, верхушки дальних деревьев горели начищенной медью, и даже сам воздух светился чем-то неведомо-теплым. У Тетюрина перехватило дыхание, и, обведя окрестности восторженным взглядом, он сумел-таки найти нужное слово, вся полнота восхищения видимым емко и точно выражалась которым:

«Пейзаж!»

Заодно подумалось о ландшафтотерапии — что вот бы где: здесь.

Ы, подумал Тетюрин.

Рита. Ему показалось, что лицо у нее насыщается тем же ирреальным закатным свечением. Только сейчас он заметил, какая у нее тонкая шея.

— Грустим? — спросил Тетюрин и протянул Рите стаканчик. — Темные силы нас злобно гнетут?

Она подошла к самому краю, он за ней; внизу под ногами вода была иссиня-черной, там действительно омут. По реке стелился дым от костра, подобно туману.

— Вот вы, Рита, объясните мне, я уже ни в чем не уверен, можно ли действующие силы истории не назвать тайными? Я тут сочинил один материал на эту тему… про Копейкина… и Гейзера… и был неправильно понят. Но ведь даже самые информированные из нас и даже те, кто заказывает музыку, не знают ни хрена о реальных силах и их составляющих… темных там, светлых или бесцветных… Равнодействующую никто не предскажет… История всех обманет. Получается, силы-то злобно гнетут нас… действительно тайные… ибо… н-да, — он потерял мысль.

— С другой стороны, — продолжал Тетюрин, — вот река, вот лес… этот закат изумительный, простор… и мы с вами на этом холме… и все-все пронзают какие-то линии силовые… вы не чувствуете?.. и меня, и вас… вот уж где тайна… Рита!.. вы и есть настоящая тайна.

— За что пьем? — спросила Рита.

— На ты могли бы давно перейти, — сказал Тетюрин.

Он нацелил на закат локоть, приглашая на брудершафт, приглашение было великодушно принято, руки их переплелись, правая с правой, и они, стоящие на краю обрыва, стали напоминать заглавную букву «покой» в начале новой главы древнего рукописного текста (плетенку такую из двух человечков).

Тетюрин опрокинул, как водится, сразу, а Рита пила, жутко представить, глотками. Закашляться не успела, он поспешил, и губы ее оказались как неживые. Все-таки жестоко не дать даже продыху. Но Тетюрин являл себя убедительно, с самоотдачей, почти жертвенно, словно предлагал возместить своей плотью отсутствие закуски, и дело его не пропало даром: поцелуй ожил наконец взаимоалчуще — обоюдопитаемый. Тем неожиданней было ее движение: вдруг — вдруг вывернулась из объятья.

— А? — спросил Тетюрин.

— Формальности соблюдены, — сказала Рита, поправляя кофточку.

— Ничего себе формальности! — оскорбился Тетюрин.

— Но я другому отдана, — сообщила Рита, — и буду век ему верна.

— Слушай, ты, железная леди, уж не Богатыреву ли?

— Тсс, — поднесла палец к губам, — это секрет.

— Полишинеля, — Тетюрин сказал.

Рита спускалась по тропинке с холма, то и дело оступаясь. Тетюрин обогнал ее, протянул руку.

— Ну ответь, ответь, зачем ты согласилась участвовать в этой комедии? Это же клоунада. Тебе нравится быть клоуном?

— Не твое дело, — Рита руку отвергла.

Из кустов образовался Колян.

— Виктор! Фиксируй! Фиксируй приметы перемен, приметы изменения состояний!.. Что же это такое? Новомодные барбекю совсем уже вытеснили шашлыки на загородных пикниках? — на этом пафос иссяк. — Рита, ты?

Рита сказала:

— Сгинь.

Он сгинул.

Тетюрин оступился и проехал пару метров на заднице.

— Неверность… Измена… — бормотал Тетюрин, отряхиваясь.

Подумал: с общечеловеческой точки зрения я почти праведник.

Катя, Катенька… Женюсь, теперь точно женюсь!

Ел мясо. Темнело.

6

В штабе обсуждались итоги третьей волны рассылок; уже собирались расходиться, когда сказал Филимонов:

— И еще, Богатырев настоятельно просит сменить кличку собаке. Ушанка ему не нравится.

— А я что говорил! — воскликнул Кукин.

— Чем же Ушанка ему не нравится? — насторожился Тетюрин.

— Во-первых: все-таки кобель. Во-вторых, наш клиент ушанок не носит. В-третьих, если он уступил в главном, согласился на брак, будем же людьми, пусть хотя бы относительно мелочей диктует свои условия.

— Она уже на Ушанку отзывается, — сказала Рита.

— Он! — строго поправил Филимонов. — Хрен с Ушанкой. Клиент не хочет Ушанки. Клиент хочет Тима.

— Только не Тим! — испугался Тетюрин.

— Тим — хорошее имя, — произнес Кукин задумчиво. — Добрые ассоциации.

— Не надо Тима! Я против. Это моя идея. Мне Тим не нравится.

— Нет, Витя, — сказал Филимонов, — авторские права на идеи законом не защищаются. Объясни, чем плох Тим?

— Ну не надо Тима, — попросил Тетюрин.

— Не капризничай. Богатыреву нравится Тим, пусть будет Тим.

— Тим… Тим… — повторяли собравшиеся.

И в самом деле, Тетюрин подумал, какая разница? Даже смешно.

Глава девятая

1

12 сентября случилось невероятное: повесился Глеб Матвеевич Шутилин, кандидат от блока «Монолит». В среду днем он побывал в пожарной части, ходил в каске, шутил, улыбался перед объективами. Ближе к вечеру стрелял в тире вместе с начальником отдела по борьбе с экономическими преступлениями тов. Кийко и выбил на глазах журналистов 72 из 100. Представителю «Вечерних огней» подарил измочаленную мишень с автографом. Казался счастливым.

Утром его вынули из петли, он повесился заполночь — у себя дома, на люстре. Жена спала и ничего не слышала.

Будто бы он оставил записку, но документ изъят милицией и засекречен.

Почему засекречен? Стало быть, неспроста.

Тучный, крупный Шутилин, странно, что люстра выдержала его. Обычная трехрожковая люстра…

Первым из СС узнал Жорж, еще не было десяти, а он бегал по коридору четвертого этажа, стучал в двери, будил: Шутилин повесился!

Пиарщики встают после одиннадцати.

Сонные политтехнологи выползали в коридор.

— Значит, обосрались-таки «монолиты»?.. Как оно получилось!..

Тетюрин сел за компьютер. Он сочинит некролог.

Косолапову новость о самоубийстве Шутилина сообщили по сотовому за диетическим завтраком. Сначала Косолапов не поверил:

— Такого не бывает. Кандидаты не вешаются.

Косолапов посчитал известие уткой. Вряд ли самореклама. Скорее кто-то из конкурентов шалит, а если не мы, то кто же? — Косолапов грешил на «Честь и достоинство».

Однако Шутилин повесился по-настоящему.

Вопреки логике предвыборной борьбы, вопреки здравому смыслу и всем принципам отрицания оного.

Косолапов названивал в штаб. Нужно организовывать слух. Сволочи! — сам себя заводил Косолапов. Что доконало Шутилина? Нравственный беспредел в лагере «монолитов». Финансовые нарушения.

На четвертом этаже все уже знали, что Кийко и Шутилин пили вчера коньяк. Значит, он повесился пьяным.

— В чем нас обвиняют? — спросил Филимонов Коляна и Жоржа.

— Пока ни в чем.

— Тетюрин, выражай соболезнования!

— Уже выразил, — Тетюрин протянул листок.

Филимонов пробежал глазами, на словах «совесть блока» хмыкнул:

— Нормально.

Велел рассылать.

Между тем разведка сообщила содержание засекреченной записки. Дескать, жена, ты сердишься на меня за то, что неласков с тобой, вот и получай. Довела, мол, обидами. Не могу больше терпеть.

Короче, по семейным мотивам. Счастливая была пара, почти идеальная. Но они иногда ссорились по пустякам; Валентина Евгеньевна во всем на людях поддерживала супруга, часто смеялась, отвечала имиджу счастливой женщины, и только наедине, видите ли, иногда дулась на него, плакала, потому что Шутилин, по ее мнению, мало уделял ей внимания и не говорил хороших слов. Глеба Матвеевича это злило ужасно, он не выносил жениных слез, однажды он сказал Валентине Евгеньевне, что, если она не перестанет сию же секунду плакать, он выколет себе глаз. И она перестала.

Так доносила разведка.

Косолапов пожалел женщину.

— И здесь в шкафу скелет. Куда ни сунься, везде скелет в шкафу…

В Синем Доме собирался Малый Совет.

Позвонила Несоева, спросила, что говорить, к ней пристают корреспонденты. Богатырев сам приехал.

— Жалко Глебушку, — расчувствовался Богатырев, угостив всех сигаретами, — мы ведь с ним в одном санатории отдыхали, язву лечили, и он, и я…

— Только не рассказывайте никому про свою язву, — сказал Косолапов с нескрываемым раздражением.

— Да, да! — опомнился Богатырев. — Вот вы меня все женить собираетесь, а видите, как женатому-то…

Косолапов не стал отвечать.

После обеда о засекреченной записке знал весь город.

«Монолит» пребывал в растерянности. Попробовали заикнуться о политическом убийстве и сразу же осеклись. До самого вечера воздерживались от комментариев. Наконец Благонравов, лидер блока, собрал пресс-конференцию. Случившееся назвал «нашей общей трагедией». Рассказал, каким был замечательным человеком Глеб Матвеевич — скромным, честным, ранимым, тонкой организации души. Он не терпел фальши. Переживал клевету… «Монолит» сегодня един как никогда, пусть это знают все. Дело Матвеича не умрет. Не радуйтесь, враги прогресса! Необходимо Заозерную улицу переименовать в улицу Шутилина. Улице Шутилина быть!

К этому времени в штаб «монолитов» уже пришла большая часть соболезнований. Ждали из Москвы — от именитых соратников.

В официальных соболезнованиях конкурентов подчеркивалась неповторимость и незаменимость Шутилина, о нем говорилось как о «невосполнимой утрате», а в послании, составленном Тетюриным, покойный именовался «совестью блока».

Таким образом давалось понять, что, лишившись Шутилина, блок «Монолит» остался без совести. Что теперь без Шутилина «монолиты» — ничто.

— Он всегда искал дешевой популярности, — передают слова Костромского.

И верно, индекс упоминаний Шутилина, на зависть другим кандидатам, подскочил необыкновенно. О поступке Шутилина как об удивительном штрихе здешней предвыборной борьбы сообщили даже в новостях по федеральному телевидению.

2

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

ДОЛОГ БЫВАЕТ В ЧАС ОСЕНИ ЛИТР ВИНА

Ну, это совсем уже лишнее, подумал Тетюрин. Нескладухи какие-то. Пора бы и остановиться Григорьеву.

Он обнаружил, что его сознанием овладевают голоса. Идет по улице Тетюрин, а в голове:

— …что касается богатыря, тут проблема поступка… Необходимы поступки… Будем их моделировать… В прошлом, настоящем и будущем… В прошлом — важнее всего, потому что сегодня мы должны иметь уже результат… А где результат?.. Надо искать, надо исследовать… В крайнем случае определим нечто как результат деятельности Богатырева… Таким образом, надо определить нечто… Как результат.

Отдохнуть, отвлечься; это симптом.

Он пошел смотреть на животных. Зверинец находился в южной части парка за высоким зеленым забором.

Понравились дикобраз, енот-полоскун и собакоголовый удав.

Неподвижный крокодил торчал из воды; в зубах у него была мертвая крыса, он ее не глотал и не выплевывал.

Все обитатели зверинца были действительно московскими гастролерами, одна лишь обезьяна, утверждалось табличкой, доставлена из петербургского зоопарка.

— Здравствуй, земляк, — сказал Тетюрин.

Гамадрил был похож на строго больного гомосексуалиста, зачем-то прикинувшегося обезьяной; он смотрел на Тетюрина умными и печальными глазами, словно хотел сказать: мастера культуры, вы с кем? Тетюрину стало нехорошо от этого взгляда. Он отошел от клетки и купил мороженое «Сверчок» здешнего производства.

3

Еще не похоронили Шутилина, а Богатырева уже превратили в посмешище.

Локти кусать был готов Косолапов. Дело касалось перспективы свадьбы.

Прием, примененный против Богатырева, в кругах, близких Косолапову и Гречихину, именовался открышкой.

Открышка — это малоубедительное опровержение несуществующего слуха. Совсем не обязательно затрачиваться на организацию необходимого слуха, можно инициировать его, действуя от противного — путем якобы опровержения. Согласно теории, причина и следствие в случае с открышкой взаимоинвертируются. Собственно слуху, причем актуально животрепещущему, предшествует его же опровержение.

В отличие от актов прямого высказывания, например, от точечных бесспорных обвинений или широкомасштабных клеветнических атак, открышка всегда действует на умы опосредованно: через естественное недоверие к неестественным аргументам защиты.

Само собой, опровержение должно казаться потребителю непреднамеренно сомнительным, дабы послужить для кривотолков поводом. При этом идеальная открышка не выглядит стебом, но и не настолько солидна, чтобы ей в самом деле поверили. Тон опровержения типа открышки примерно такой: «Этого быть не может, потому что не укладывается в голове», — здесь расчет на снисходительный отклик: «Это в твоей голове не укладывается, а мы не удивляемся ничему».

Область применения открышек традиционно ограничивается темами бульварной прессы — как-то: здоровье, частная жизнь, сексуальная ориентация, всевозможные слабости и пристрастия… Аппетит, колдовство, непредсказуемость поведения… Напротив, взяточничество, коррупция, неуплата налогов, организация заговоров и покушений — темы, от которых народ легко устает, — мало пригодны для эффективных открышек.

Открышка хороша лишь тогда, когда находит отклик в сердцах. А сердца избирателей открыты абсурду.

Косолапов сам неоднократно пользовался этим приемом.

Так, однажды его антитехнологи встали на защиту от «вздорных обвинений» начальника налоговой инспекции одного курортного города: возможно, начальник и пьет мочу в плане уринотерапии, но нет достоверных свидетельств того, что он принуждает к употреблению мочи своих подчиненных. Какой удивительный слух… Беспочвенен ли он? Правда ли, что отказывающихся пить мочу в конечном итоге из налоговой инспекции изгоняют? Надо проверить, это наш долг. Обратимся к такому-то — женат, двое детей, ныне работает в агентстве по продаже недвижимости, — вопрос: в чем причина вашего недавнего увольнения из городской налоговой инспекции? Ответ лапидарен: «Собственное желание». Ни слова о моче! На прямой вопрос: доводилось ли вам пить мочу по принуждению? — он попросту отвечать отказался, т. е. не стал, как видим, компрометировать своего бывшего руководителя. И это симптоматично. Прямых доказательств нет.

После публикации этого идиотического сообщения весь город только и говорил о странных пристрастиях начальника налоговой инспекции и его взаимоотношениях с подчиненными. «Что-то здесь есть» — таково было общее мнение. «Такое придумать нельзя». Вот если бы речь шла о коррупции…

А тут еще Косолапов развязал газетную дискуссию о пользе уринотерапии и как бы в защиту своего протеже выпустил подставных поборников мочепития, радикалов, ратующих за повсеместное употребление урины. Договорились до того, что будущего губернатора, каковым, возможно, окажется начальник налоговой инспекции, сравнили с другим историческим лицом, своим примером убеждавшим отправляться на противодифтеритные прививки.

Примечательно, что объект открышки становился в данном случае объектом всеобщего сочувствия: явно чем-то болеет (уринотерапия входила в моду), а то, что фанат нетрадиционной медицины, ну что ж, это понятно, ведь о здоровье подчиненных заботится, но только не надо быть перегибщиком, это он зря. А губернатором ему, конечно, не быть. Губернатору как-то питаться мочой все же негоже. И быть перегибщиком все же негоже. А то ведь всех заставит, право дело.

Особую выразительность кампании придавали предвыборные щиты, загодя понатыканные по всему городу. Начальник налоговой инспекции, согласно идеям своих имиджмейкеров, изображался в домашней обстановке мило улыбающимся, обаятельным, вполне добродушным дядечкой, а в руке он опрометчиво держал стакан в подстаканнике на треть отпитого чая. С этого стакана и заработала мысль Косолапова.

В другой раз косолаповской открышки удостоился действующий губернатор; дело было в Сибири. Можно ли представить, чтобы данное должностное лицо имело пристрастие к ваннам из молока 5 % жирности? Нельзя. Потому что наукой не доказана благотворность молочных ванн для мужской кожи. (Предполагалось, что губернатор человек просвещенный.)

Открышка на редкость удачная: объект открышки не нашел ничего лучшего, как пуститься в объяснения (чего делать категорически нельзя). Даже не читавшие о молочных ваннах поняли: губернатор оправдывается и что-то здесь не так. С чего бы это действующему губернатору заявлять, что он не принимает ни молочных ванн, ни ванн с шампанским и что у него даже в баню нет времени сходить, хотя он и любитель парилки? Многие поняли дело так, что губернатор вообще не моется.

И вот удар по Богатыреву — циничный и наглый.

Самое ужасное, Косолапов видел собственный почерк. Схема та же, что и в случае с уринотерапией. Вчитываясь в нелепейшую, омерзительнейшую статейку, политолог Косолапов различал себе веселый привет — конечно же, от политолога Гречихина, из его окружения.

Газета «Вечерние огни», косящая под независимую, встала на защиту чести и достоинства Леонида Станиславовича Богатырева. Статья называется «Зоофил?» — с вопросительным знаком. Нет, это очень сомнительно, что Богатырев действительно зоофил, а точнее сказать, зоофил, представляющий опасность для общества. «Впрочем, давайте сразу договоримся, — писал некто, скрывшийся под псевдонимом Ф. Неверов, — сексуальная ориентация — это личное дело каждого, я хоть и традиционной ориентации, но не считаю, что так уж зазорно быть зоофилом». Кстати, Большая Советская Энциклопедия, информировал общественность Ф. Неверов, зоофилию, или, иначе, скотоложество относила лишь в том случае к извращениям, когда влечение мужчины к животному вытесняло естественное влечение к женщине. Даже по строгим советским понятиям нельзя назвать извращенцем ни одного зоофила, решившегося на брак с половозрелой женщиной.

(Вот сволочи, подумал Косолапов, они узнали о предстоящей свадьбе!..)

Но откуда эти разговоры о зоофилии? Откуда непристойная кличка «Мучитель коз»? Ф. Неверов провел собственное журналистское расследование. Он встретился с жительницей села Дарцево (45 км по южной дороге) Александрой Осиповной Грачевой, бабой Шурой, как называют ее односельчане. Оказывается, восемь лет назад, в июле месяце, будучи еще скромным служащим риэлторской фирмы, Л.С. Богатырев провел в доме бабы Шуры одиннадцать дней — он приезжал в Дарцево порыбачить. (Хорошо, однако, работают, подумал зло Косолапов.) Тетя Шура не забыла Богатырева. Он был хороший. Аккуратный, невредный. Скотину любил. Особенно любил козу. Ивовыми листочками кормил, разговаривал с ней, даже пас иногда за холмом, очень коза ему нравилась. На вопрос, как относилась коза к Леониду Станиславовичу, баба Шура ответила: «Дак она ж у меня пугливая была». Отчего коза околела, баба Шура не знает. «Можа, съела чего». Л.С. Богатырева в смерти козы не винит. По словам бабы Шуры, кончину козы Леонид Станиславович переживал тяжело, едва не заплакал. Как околела — уехал.

«Таким образом, несмотря на необъяснимую и даже загадочную потерю козы, — рассуждал Ф. Неверов с понятным Косолапову косноязычием и глубокомыслием, — Александра Осиповна, баба Шура, обладая гибким женским умом, не позволила себе ни на йоту унизиться до недостойных подозрений уважаемого человека. Можно только гадать, какого слона раздули бы из этой мухи предвзятые фантазеры, тем более недоброжелатели. Не из таких ли «дутых слонов» ткется в мастерских закулисья репутация честного и чистого на руку политика?»

В последнем абзаце Ф. Неверов напоминал читателям «Вечерних огней» о существовании презумпции невиновности и популярно объяснял, что она означает.

— Идиоты! — не выдержал Косолапов.

И это был комплимент.

4

В ночь перед похоронами Шутилина Тетюрину приснилась Катя, вернее, приснилось отсутствие Кати — он во сне ощущал, а не видел. Было что-то зримое, но не Катя. Да и как могла быть Катя, если снилось ее отсутствие? По существу же, приснилась Тетюрину необходимость объясниться в любви, сказать, по существу, ну хватит, пора, выходи за меня замуж. Он бы позвонил, но не знал телефона, он бы написал, но не знал адреса, он бы вошел в ее сон, но не знал сам о себе, спит или не спит. Удивительный сон. Умозрительный сон. Об утрате Кати. А проснулся, почему-то думая (совсем некстати) о Богатыреве, о провале женитьбы его.

Утренняя мысль о провале свадьбы Богатырева показалась Тетюрину необыкновенно счастливой, как первый признак возвращения к реальности. Все-гаки закон высшей справедливости, думал Тетюрин, не допустил союза Богатырева и Риты посредством знакомства через собаку Тима. А не надо было переименовывать Ушанку. Почему не Ушанка? Почему именно Тим? Не Мухтар, на худой конец, не Шарик?.. Да кто он такой, Богатырев, чтобы отдавать ему часть себя самого, да не только себя самого — часть ни о чем не подозревающей Кати, часть их, в самом деле, любви, — кто он такой?

Все к лучшему. Слава Креатору, подумал Тетюрин.

5

Синий Дом. Около десяти вечера.

— Тимофей, что вы там сачком вылавливаете? Идите лучше к нам, помянем Шутилина.

Тимофей Никитич положил сачок на стекло, подошел к подоконнику, на котором сидели Косолапов и Филимонов, молча взял стаканчик и выпил сколько налили. Водки в бутылке оставалось немного, 0,3. Поминали аскетически, без закуски.

— С похорон, — показал Косолапов глазами на Филимонова.

— Много народу? — спросил Никитич.

— Да ну, — сказал Филимонов, — провальные похороны. Зачем сачок?

— Изолирую. Рыбка живородящая, родит малька, сама и съест. Приходится изолировать.

— Дрянь какая, — поморщился Косолапов. — Своих жрет. Не кормите, наверное?

Вопрос был слишком бестактным, чтобы на него отвечали.

— А что, — продолжал Косолапов любопытствовать, — правда, там Несоевка плавает?

— Это кто сказал? — насторожился аквариумист.

— Несоева Анастасия Степановна, кто ж еще. Я ее когда сканировал на предмет фактуры, она многое о себе рассказывала. Откровенная женщина. Что даже вот рыбкой была в аквариуме, Несоевкой звали.

Косолапов сидел на подоконнике, хотя мог и в кресле, стоящем рядом. Никитичу не был понятен бородатый субъект с кисточкой на затылке, хрен знает чем здесь занимающийся; с другой стороны, Косолапову не был понятен этот сухорукий аквариумист неопределенного возраста. Хрен знает чем здесь занимающийся.

— Несоевка — дело прошлое, — сказал Тимофей. — Несоевка сдохла давно.

— Опять о смерти, — пробурчал Филимонов.

— Смешная история, — исключительно к Филимонову обратился аквариумист. — Это когда же было еще?.. еще Анастасия в животе Жанку таскала, очень давно, я тогда у мужа ее подрабатывал, его потом в Греции шлепнули, с четвертой попытки. И был у них… бухгалтер Котов, а у того был сын пятилетний и аквариум литров на тридцать… цельностеклянный… а самую пузатую рыбку Котовы, муж и жена, прозвали Несоевкой, не знали, что в гости придет… Вот Несоева в гости приходит, жена начальника, вот с таким животом, все хорошо, а ей мальчика очень хотелось, ну пирожные там, печенье, она: ты, Вася, уже умеешь читать? А когда в школу пойдешь? А знаешь, как твои рыбки называются? Вот это кто? Барбус. А это кто? Вуалехвост. А вот эта пузатая? Несоевка. Ха!

Помолчали.

— Внутренне я смеюсь, — проговорил Филимонов, глядя в окно.

Светофор за оградой выхватывал из темноты фрагмент клена: красный и желтый потакали осени, зеленый тщился приукрасить реальность.

— Если кто обидит Анастасию… я того, блядь… — Тимофей не договорил, «чего» он «того», только некстати добавил: — Я Несоеву барыней называю.

— Так мы ж в команде одной, — Филимонов сказал, глядя на сжатые кулаки аквариумиста.

Пошли на рыбок смотреть — какая на какого кандидата похожа. На Богатырева оказалась похожа рыбка гурами, на Каркара — львиноголовик. На Костромского — данио балабарский. Двойники почти всех участников предстоящих элекций обитали в четырех просторных аквариумах. Рыбка макропод, по мнению всех троих, имела сходство с председателем окружной избирательной комиссии Г.Т. Самолетовым.

Увидев черного телескопа, Филимонов предался воспоминаниям:

— Помнишь, Герман, в Киеве процессия шла похоронная. Черный пиар хоронили. Несут черный гроб, в гробу черный пиар лежит. Символизировало отказ от грязных технологий.

— А ну их в жопу, — сказал Косолапов.

Вернулись к подоконнику:

— Не чокаясь.

Косолапов сокрушался, занюхав (хотя и штамп) рукавом:

— Похороны! Информационный повод — лучше не придумаешь! Сам! Сам в петлю залез! И так тускло все, невзрачно, нелепо.

— Растерялись, — произнес Филимонов.

— У них выигрыш инициативы, а они растерялись. Нет, не поверю. Это все преднамеренно.

— Преднамеренно провалить свои же похороны? Зачем?

— А чтобы не отвлекать внимание от Богатырева, от разоблачений с козой.

— Герман, ты увлекаешься…

— Другого объяснения не нахожу.

Утром Косолапова потянуло на творчество. Он отправился в парк на пруды, взял напрокат лодку, стало быть, на проплыв, — и поплыл, поплыл к заветному островку. В своем «Разноцветном пиаре» до сегодняшнего дня Косолапов замогильных тем не предполагал касаться, но похороны Шутилина задели Косолапова за живое.

Когда-то он брал на заметку кое-какие примеры.

Крылов. С извещением о его кончине, согласно последней воле баснописца, вручали огорошенным адресатам новый сборник басен Ивана Андреевича.

Некрасов, пиша и публикуя «Последние песни», сделал свое умирание фактом общественной и литературной жизни. Умирающего Некрасова приходил писать художник Крамской. Картина Крамского стала известна еще при жизни поэта.

Взять Пушкина. Когда умирал его дядя Василий Львович, не самый последний поэт, к его изголовью подошел Александр Сергеевич, дядя узнал его, был рад племяннику и, пересиливая себя, произнес фразу, настолько поразившую Пушкина, что он, больше ничего не желая слушать, немедленно вышел из комнаты и просил всех тоже выйти за дверь, чтобы эти слова остались последними, пусть только с ними покинет сей мир Василий Львович. Историческая фраза была такова: «Как скучны статьи Катенина!»

Когда еще в Москве Борис Валерьянович Кукин указал Косолапову на источник этого скорбного анекдота: вот вам для книги, — Косолапов едва не расцеловал Кукина. Пушкинский пример потрясающ. По нынешней терминологии это, конечно же, пиар, грамотный и тактичный, причем двойного значения — «белый», возвышающий покойного Василия Львовича, и одновременно «черный», уничижительный для еще живого Катенина. Есть и дополнительный оттенок. Пушкин-то сам — отдавал ли он себе отчет в том, что его нетривиальный жест будет обсуждаться современниками, попадет в мемуары и пр.?

Но ближе к политике и к суициду. Итак, два самоочевидных момента.

Первое. — Что делают, когда человека хоронят? Когда человека хоронят, отдают должное профессиональной деятельности покойного и демонстрируют знаки уважения к принципам, которые он уважал сам.

Второе. — Чем был Шутилин как публичный политик? Шутилин как публичный политик был во многом продуктом пиара, — именно трезвое понимание этого факта и делало его политиком в лучшем значении слова публичным.

Так рассуждал Косолапов.

Глава… — Пиар на костях, или Некропиар. Покамест наброски.

Шутилин пиарит судьбу (подчеркнуть); в грубой авторской версии он делает свою судьбу достоянием всеобщей истории, ибо прежде всего — что такое есть суицид? — это вид радикального автопиара, о чем не может не помнить уходящий из жизни публичный политик. В реку с камнем на шее не прыгнул, не затаился на дне, — как публичный политик Шутилин считает возможным предъявить суетливой общественности свое мертвое тело и, следовательно, сам санкционирует сбор десятков людей (равно как и стиль их поведения) в определенном месте и в определенное время.

Публичному политику грех пугаться пиара на своих, как говорится, костях точно так же, как продавшему себя медицине глупо бояться перспективы анатомического театра.

«Пиар на костях» прост и естественен, когда созвучен профессиональной деятельности того, кого погребают. Часто покойник сам провоцирует характерные выступления. Традиционные апелляции к памяти виновника похорон теряют монологичность, когда разглашается тайное завещание (как правило, устное и, как правило, задним числом), например, не пускать на панихиду заклятого врага и не принимать венков от погрязших в подлости конкурентов, или когда речь идет о преемнике. Покойник участвует в диалоге, его слово активно, его «кости» работают, другие участники финального торжества испытывают прилив адреналина.

«Пиар на костях», или некропиар, стихийно сложился в устойчивый комплекс известных приемов, он давно вошел в ритуал, открытые похороны публичного политика немыслимы без него. Нарушения традиции крайне редки. Иногда громогласно декларируется отказ от некропиара. Понятно, что декларация принципиального отказа от некропиара — это не что иное, как некропиар второго порядка. Те же политтехнологи, которые молчаливо пренебрегают «пиаром на костях» в силу будто бы нравственных убеждений (в которые Косолапов решительно не верит) или же по недостатку профессионализма, должны серьезно подумать, не оскорбляют ли они своим чистоплюйством или проф. непригодностью память публичного политика, чье тело заняло гроб? И не уподобляются ли они циникам, демонстративно игнорирующим обычай, вроде тех, что отказываются бросить горсть земли в отверстую могилу вследствие нежелания пачкать руки?

Похороны Шутилина прошли невзрачно. Косолапов был поражен тем, как бездарно хоронили Шутилина. Вялые выступления, бесцветные речи… Деморализованные «монолиты» не смогли извлечь из шутилинских похорон ни единого плюса. А ведь человек умер, причем не чужой.

Они проигнорировали жертву Шутилина, они ее испугались.

Создавалось впечатление, что его просто торопятся закопать; он как будто своим негаданным суицидом опоганил весь блок, был членом которого. Чем-то древним веяло от этой пугливости — так при царе Горохе погребали удавцев.

Ну еще воткните в него осиновый кол, положите гвоздь ему в рот!..

Упустить такую возможность! Да если бы подобный номер выкинул Богатырев Леонид Станиславович — после козы! — Косолапов бы им показал! Свадьба и похороны — лучше и не придумаешь. Особенно похороны, это же так понятно! Панихида, предание тела земле, клятвы, заявления, фактор вдовы — это такой очевидный подарок всякого рода политтехнологам, что даже далекий от имиджмейкерских дел обыватель нередко начинает задумываться, а не свои ли грохнули?

Можно сколько угодно осуждать «пиар на костях», но похороны всегда объективно пиарогенное действо. Хочешь того или не хочешь, на похоронах ты светишься сам, — твои ли это похороны или ты на них только желанный гость, — светишься сам и подсвечиваешь других, так уж будь любезен, светись и подсвечивай выразительно, не забывая о своем ремесле быть всегда на виду — в гробу или рядом, — и помни, что от гроба, кто бы в нем ни лежал, тоже падает тень, а на что тень упадет, это как гроб установите — живых забота.

Шутилина-то и при жизни пиарили неуклюже, а после смерти совсем перестанут. Чудовищная ошибка.

6

Леонид Станиславович Богатырев с достоинством встретил удар.

К удивлению многих из СС, ни гневу, ни страху, ни депрессии он не позволил овладеть собою. Кто бы мог подумать, что у Богатырева хватит мудрости не отвечать на гнусный наезд и не пускаться в самоубийственные оправдания?

Он никому не давал повода изображать фигуру сочувствия. Парадоксальной веселостью отвечал Богатырев на мерзкую травлю. Другой человек, говорили о нем. Он ли это? Смотрите, он улыбается!

Даже коллеги из политсовета «Справедливости», даже Несоева Анастасия Степановна и ее дочь Жанна, с детства знавшая «дядю Леню», не могли бы представить улыбающегося Богатырева. И вдруг все увидели, как делает это Богатырев — как улыбается. Улыбка у него оказалась на редкость нестандартная, вполне индивидуальная, с авторским, как говорится, клеймом, никаким боком она не вписывалась в знаменитую классификацию Джона Хэммера «120 активных улыбок», что сразу отметил Борис Валерьянович Кукин, хорошо изучивший состояние современной физиогномики. Богатыреву, известному своею угрюмостью, улыбка теперь давалась легко, без усилий — непреднамеренная, обезоруживающе простодушная, по точному определению Тетюрина, она ничем не напоминала вымученную ритуальную гримасу.

Сначала Косолапов думал, что Леонид Станиславович просто радуется невозможности свадьбы: увильнул-таки, гад, — но скоро и ему стало ясно, что изменения касаются глубинных слоев богатыревской натуры.

Он как будто весь успокоился как-то. Словно что-то томило его, угнетало всегда — в нем же самом, и прошло наконец, и теперь словно он освободился от роковой необходимости таиться и может открыто быть и казаться тем, кем он и был, как оказалось, на самом деле. Все заметили, что он другими глазами смотрит на мир — на мир, который в лице враждебных недоброжелателей жестоко над ним насмехался, и эти глаза, которыми он смотрит на этот непорядочный злобный мир, больше не бегают; исчезла необъяснимая пугливость во взгляде; если раньше взгляд выдавал, по общему мнению, отсутствие мысли, то теперь в нем читалась подкупающая детскость, почти озорство, и это ужасно шло имиджу «Богатырь — последовательный защитник обездоленных и угнетенных». Богатырь Богатырев смотрел на мир большими глазами, словно прозрел, а раньше был слеп, и о чем бы теперь ни говорил Леонид Станиславович, он не опускал очи долу (написал бы Негожин), а глядел в глаза собеседника прямо и смело.

Выступая перед избирателями, Богатырев с последней прямотой отвечал на трудные, иногда провокационные вопросы вроде: «Вы сильно любите животных?»

— О да, очень сильно!

Филимонов, чье присутствие на этих встречах объяснялось требованиями контроля, начинал уважать Богатырева за прямоту и естественность.

У Леонида Станиславовича выработался неповторимый стиль выступлений. О чем бы ни спрашивали его, он отвечал в самых общих чертах, присовокупляя к ответу загадочную фразу: «Я вам попозже прочту кое-что, и вы все сразу поймете». Когда наступало «попозже», Богатырев твердым голосом и нараспев, слегка покачиваясь из стороны в сторону, читал по памяти былину.

Если бы он пел или плясал, это бы никого не удивляло, — редкий кандидат на вечерах в свою честь не поет и не пляшет, — но чтобы читать былину…

— А сейчас… послушайте… И вы все поймете.

И читал, читал Богатырев былину. Исполнение былин полюбилось Богатыреву, он их знал уже штук восемь.

Ошарашенная аудитория внимала Леониду Станиславовичу в благоговейном оцепенении.

Расходились молча.

После былины вопросов не было.

7

— По факсу пришло, — сказал Филимонов. — Никто не видел. Ты первый после меня.

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

АГЕНТ ИСИДО ЛИЧНО ВАС ВЫ-АЛ В РОТ!!

— Не может быть. Подтасовка!

— Я проверял.

— Это ужасно, — сказал Косолапов. — Он с ума сошел.

— Что больше всего возмущает, он ведь сам, сам! буковки опустил и сам черточки поставил. Самоцензура такая… Это ли не цинизм!? Это ли не ханжество?

— До Гречихи дойдет — хана Богатыреву. Никому не показывай, никому!

— Слушай, может, его перекупили?

— Нет, не верю.

— С другой стороны, он не виноват, что у Богатырева буквы такие…

Через час пришло еще одно сообщение.

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

САДИСТ ИВАН ЛИЧНО ЕГО ВЫ-АЛ В РОТ!!

Филимонов немедленно уничтожил.

Глава десятая

1

В заведении столь же высшем, сколь и учебном, где Тетюрин имел честь получать как бы гуманитарное образование, преподавался среди прочих дисциплин и такой предмет — теория прозы. Вопросы в экзаменационных билетах формулировались незамысловато: «Роль пейзажа в художественной прозе», «Роль портрета в художественной прозе»… Иногда студенты прикалывались. На соответствующем экзамене Тетюрину досталась «роль портрета», и он шутки ради сделал вид, что не понимает, о каком портрете его спрашивают. Он стал рассказывать о портрете как предмете изобразительного искусства: портрет в гоголевском «Портрете», портрет в уайльдовском «Портрете Дориана Грея», портрет как предмет быта в прозе современных авторов… Преподаватели в этом учебном заведении не отличались догматизмом; профессор охотно принял правила игры и сам предложил на обсуждение несколько литературных весьма предметных портретов. Оба остались друг другом довольны.

Позже, в реальной сочинительской практике, Тетюрин столкнулся с необходимостью если не живописать, то хотя бы обозначать портреты людей в том самом смысле, который и подразумевался экзаменационным вопросом. В реальной сочинительской практике Тетюрин обнаруживал бедность палитры. И не он один. Тетюрин знал в Петербурге писателя, который, не в силах сам что-либо изобрести, выходил на улицу, как маньяк на охоту, чтобы выследить-высмотреть женское лицо, подходящее для его сочинения. Кончилось это для писателя досадной неприятностью. «А что вы на меня так смотрите?» — спросила девушка с выразительными чертами лица (которые этот достойный прозаик, надо полагать, уже никогда не забудет). «Просто я маньяк…» — сказал охотник за портретами, возжелав произвести на красавицу впечатление, а в чем, собственно, его мания, объяснить не успел (а то бы, глядишь, познакомились), — она прыснула ему чем-то в глаза из баллончика да еще сумела ударить ногой что было силы в живот и убежала проворно, оставив инженера человеческих душ корчиться на асфальте.

— Ну и что вы на меня так уставились? — спросила Жанна, меланхолично стряхивая пепел в керамическую ракушку.

Лицо у нее было продолговатое, сильно сужающееся к подбородку и несколько вытянутое вперед, как у зверька; будь Тетюрин художником, он легко бы нарисовал шарж. Глаза большие, красивые, черноплодные. Брось она гранату куда-нибудь в Музей истории города, подумал Тетюрин, с фотороботом проблем не было бы — запоминающееся лицо.

— Нельзя? Я, может, немного маньяк, — повторил Тетюрин чужой опыт, впрочем, ничем не рискуя: они сидели за столом в шумной компании, в № 437, у Жоржа, тот нес какую-то чушь о перспективах разведения форели в отработанной воде на атомных станциях.

Жанна измерила взглядом Тетюрина, какой он маньяк, и, какой он маньяк, Тетюрину объяснять расхотелось.

— Интересно? — спросила Жанна.

— Что именно?

— Раздевать глазами меня интересно? — и отвернулась к Жоржу и стала слушать его.

Тю-тю-тю-тютеньки, какие мы недоступные. Какие мы самоуверенные. Доченька маменькина. Он и не думал раздевать ее взглядом. Он смотрел на лицо. Как сексуальный объект дочка Анастасии Степановны вообще Тетюрина не интересовала. Во всяком случае, сейчас. Это художник (художник слова), пробудившийся в нем, надоумил его глазеть на форму лица. Очень-то надо. Лицо как лицо.

Тетюрин сегодня не пил. Он бросил пить вчера вечером. Хватит. Пора. Жанна тоже не пила, она выпила только одну рюмку водки, из вежливости, как показалось Тетюрину. Ее право. Пили Жорж и двое пришлых (с частных квартир), спецы по рассылке листовок. Жорж погнал теперь туфту про Сорбонну, словно не Жанна, а это он там учился; Несоева-младшая пыталась ему возразить: съезди сначала во Францию, а потом и рассказывай. Спецы по рассылке спрашивали ее, как будет по-французски «колесо»?.. а как «перемотка»?

Тетюрину стало скучно, и он ушел к себе.

Сел за компьютер, открыл файл «Эпиграммы».

Конкурс эпиграмм: итоги первого конкурса

Признаться, затевая конкурс эпиграмм, мы не ожидали такого отклика. Все-таки эпиграмма — это не частушка, ее не споешь, под нее не спляшешь. Частушек у нас море разливанное, а эпиграммы — они на вес золота.

Тем более поражает профессионализм наших победителей. Браво, друзья! Жива традиция!

А может быть, это наши уважаемые кандидаты своей неповторимостью вдохновляют учителей, врачей и строителей на изящное, злое и веселое сочинительство?

Итак, Первое место присуждается Александру Николаевичу Ревякину, кандидату технических наук, ныне (как он отзывается о себе) «огороднику по необходимости».

Всем известно, что Каркар Пьет не водку, а нектар. Такова его природа — Тянет соки из народа.

Конечно, петербургский Катькин приятель никаких эпиграмм не придумывал. Саша Ревякин, тот самый, который познакомился со своей будущей женой (почему-то) в Тбилиси, очень бы удивился, если б узнал, кого-чего и где стал победителем. Тетюрина можно понять, любой подтвердит литератор: нет ничего более трудного в сочинительском ремесле, чем выбор фамилий героев; проще брать что имеется.

Тетюрин сам написал эпиграмму — без божества, без вдохновенья, с холодным сердцем (и горячей головой); он не был удовлетворен работой, потому что вопреки заявлению «эпиграмма — не частушка», данная как раз походила на частушку. Пусть Колян изобретает, раз он поэт.

Мучиться со вторым местом Тетюрин не стал; он открыл другой файл.

Комментарий специалиста

Мы попросили прокомментировать этот материал Г.А. Романовского, магистра Евразийского Свободного Университета, специалиста в области философии имени.

— В природе нет ничего случайного. Все имеет глубокий, зачастую скрытый от нас смысл. И это только нам кажется, что имя, полученное нами от рождения, случайно и необязательно.

Вслед за некоторыми мыслителями прошлого я утверждаю: именно анаграмма дает представление об ауре имени. В моей коллекции более тысячи анаграмм полных имен самых разных людей. Вот уже двадцать лет я увлечен этой невероятно интересной темой. Что несет в себе имя? Как оно отражает судьбу человека? В чем его сакральный смысл?.. Ключ к разгадке — должное расположение букв. Не вдаваясь в подробности, отмечу только, что анаграмма А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ действительно относится к редчайшей и малоисследованной группе. Это анаграмма седьмого уровня. Она поражает своим судьбоносным значением. Соответствующее ему имя обладает светлой и ясной аурой. НЕСОЕВА АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА. Кто она? Мне бы хотелось с ней познакомиться.

В дверь постучали. Тетюрин открыл. Вошла Жанна.

— Маму раскручиваете? — сразу спросила, лишь увидела включенный компьютер.

Словно ее только и ждали.

Подошла к окну. Посмотрела в окно. Повернулась к Тетюрину и широко улыбнулась — бессмысленно, можно было б сказать, кабы не обворожительно; короче, сердитый Тетюрин улыбку принял.

— А почему вы не в Холл-Паласе? — весело спросила дочь Несоевой-старшей. — Там все начальство сейчас.

— Вот потому я и здесь, — ответил Тетюрин.

На фоне окна Жанна походила не на саму себя (какой он увидел ее в 437-м), а была как бы себя самой во весь рост портретом, зачем-то вышедшим из рамки, или лучше — автопортретом. Думает, подумал он, что раздевать ее глазами теперь нет необходимости: на фоне окна платье прозрачно.

— И по каким же параметрам вы мою маму раскручиваете?

— То есть?

— Если б меня, то как Жанну д’Арк, наверно, да? Только она была девственницей.

— Это да, — сказал Тетюрин.

— Мама на Жанну не очень похожа. По-моему, Анастасия тоже красиво.

— Вполне, — согласился Тетюрин.

— Так вы правда писатель? — Жанна спросила.

Он повел головой, в целом не возражая.

— И что же вы написали?

— А ничего.

— А дадите почитать?

— А не дам.

— А и не надо.

Тетюрин подумал, что пуговица на ее платье, снизу четвертая по счету, была расстегнута не столько провокативно, сколько провокационно.

— Никогда не совращала писателей.

Тетюрин хотел сказать вроде: «А я и не позволяю себя совращать родственникам моих клиентов», — но вместо того спросил:

— Неужели? — причем недоверчиво в нос, с каким-то ненатуральным, фальшивым прононсом.

— Как вы сказали, невербалка, да?

Со словами:

— Вербалка?.. невербалка?.. как вы говорите? — она подалась вперед, и он, видя ее огромные вытаращенные на него черные глаза, нахальные до невозможности, с удивлением почувствовал ее горячую ладонь у себя в джинсах.

«Значит, прежде чем перейдем на ты», — медленно подумал Тетюрин. И ошибся.

В джинсах мгновенно откликнулось, Тетюриным не санкционированно; Жанна стремительно выпрямилась и, сделав «адью» рукой, вышла из номера.

Ошарашенный Тетюрин как был прислонен к дверце шкафа, так и остался стоять неподвижно. Недообольщенный, он осмыслял ощущения. Что-то не то. Был недоволен собой. Не то сделал: именно — ничего не сделал. Не расфуфырил хвост, не исполнил брачного танца. С ним играли не по его правилам. Теоретически он этого не любил. И потом, он не любил грубой игры. Кто он в данный момент — неотразимый победитель, которому готовы сдаться без боя, или объект потребительского интереса?

Наконец, определившись в кресло и выкурив сигарету, Тетюрин все же решился думать, однако, что все, в принципе, справедливо: обладание сексапильной женщиной в любом случае есть благо по определению. А посему надо проще смотреть на вещи — и вне зависимости от служебного положения. Вектор задан, процесс, пожалуй, необратим; раз «не здесь», значит «где-то»; и правильно, — сказал себе Тетюрин.

«А когда?»

Он вышел из номера. Ни в коридоре, ни в холле никого не было. В 437-м по-прежнему пили водку коллеги по пиару.

По реальному пиару — без ирреальной Жанны.

Тетюрин вернулся к себе. А запах духов был стоек. Лег на кровать, взял газету. «Сбережения в опасности!» — закричал заголовок, Тетюрин отбросил газету прочь. Встал, открыл холодильник, увидел огурец. Закрыл холодильник и вышел.

Тетюрин спустился на лифте, заглянул в бар. Жанна — даже слишком реальная — сидела у стойки на высоком стуле-вертушке. Заметив Тетюрина, помахала рукой. Он подошел, сел рядом. Ее рюмка была пустой, лишь на дне темнело бронзовое пятнышко меньше копейки.

Взгляд Тетюрина заскользил по витрине, по коньячным бутылкам. Жанна сказала:

— Не надо, — спрятала мобильник в сумочку, собираясь. — Говорят, мама хорошо говорит, — сказала Жанна, — я никогда не слышала, как она выступает.

— Говорят, хорошо, — сказал Тетюрин.

— А почему ты не там?

— Отдыхаю. Ты захотела послушать?

— Слушай, сделай лицо, пусть думают, что ты мой телохранитель.

Шутка такая. И, взяв под руку Тетюрина, повела на выход.

Вне зависимости от тетюринского лица они оба смотрелись неплохо — все смотрели на них; притом что Тетюрин, с лицом или без, никак не тянул на телохранителя.

За табачным киоском стоял серебристый «форд» — автомобиль кандидата от блока «Справедливость и сила» Анастасии Степановны Несоевой. Час назад Тетюрин видел, как Анастасия Степановна укатила на этом автомобиле в Холл-Палас вместе с Богатыревым и Косолаповым.

— Ну садись же, у нас времени нет.

— Привет, — сказал Тетюрин водителю.

Тронулись. Водитель не спрашивал — знал сам куда; он выглядел недовольным. Ну конечно, Жанна вызвала машину — без маминой санкции. Тетюрин тоже молчал. В машине им опять овладели сомнения. А куда они, собственно, едут? На мамино ли выступление? Представилось; в дом Анастасии Степановны, подростковый такой вариант — пока маман в Холл-Паласе и в квартире нет никого…

— Ты умеешь петь? — спросила Жанна, положив Тетюрину голову на плечо. — Спой что-нибудь.

Тетюрин петь не стал. (Оба сидели на заднем сидении.)

— А ты не сумасшедшая? — спросил Тетюрин.

— А ты?

— Я нет.

— Жаль, — сказала Жанна.

— Куда мы все-таки едем? — спросил Тетюрин.

— А куда ты хочешь? Не хочешь маму послушать? Ты когда-нибудь слышал о Движении нонтипикалистов?

Тетюрин никогда не слышал о Движении нонтипикалистов.

— Я тебя приму. Получишь диплом.

Действительно: в Холл-Палас. Они поворачивали на площадь. Ну и хорошо. К маме так к маме.

Милиционер показывал, где можно остановиться — за памятником Карлу Марксу, рядом с автобусом телевизионщиков. Возле колонн кучковался народ. Похоже, отдельные пенсионеры уже получили подарки. Мужчинам выдавали бейсболки местного производства, женщинам — передники.

— Идем, идем, — она потащила Тетюрина к служебному входу. — Не надо светиться.

Через главный она не хотела.

Динамик, вынесенный наружу, оглашал окрестности громким голосом. «Я иду долиной! На затылке кепи!..» Это кандидат Костромской вдохновенно читал на сцене Холл-Паласа стихи Есенина (Косолапов установил, что Есенина помнят и любят в Т-ске).

На вахте в помощь бабуле был поставлен охранник от фирмы «Рубикон», он Жанну узнал, пропустил.

Попасть на мероприятие оказалось непросто — не так просто, как казалось.

Для начала пересекли двор, потом поднялись на третий этаж по черной лестнице, прошли по дугообразному коридору с мигающими неоновыми лампочками; потом спустились на этаж ниже по винтовой и оказались в небольшом фойе, уставленном бумажными мешками с бейсболками и передниками. Здесь начинался другой коридор — с невообразимо замысловатой топологией: мало того, что он вилял направо-налево, приходилось еще подниматься-спускаться вверх-вниз по ступенькам.

Жанна вела Тетюрина за руку и, чем меньше оставалось до цели, тем крепче сжимала его ладонь.

— Осторожно, лоб!

— Ничего себе, — сказал Тетюрин, нагибаясь. — Ты-то откуда знаешь?

— А я здесь когда-то…

Тетюрин не успел спросить: что? — Тссс! — замер, как вкопанный; они были с той стороны сцены, около сплошной кирпичной стены, и спиной к ним стоял рабочий в спецовке, он глядел куда-то наверх, на колосники. Почему-то надо было пройти за его спиной незамеченными. Внезапно Тетюрин ощутил себя идиотом.

— Куда мы идем?

Она не ответила.

Он и потом спрашивал, «куда мы идем» — когда пробирались через какие-то недостроенные декорации, — но даже сам не слышал, что спрашивает, потому что со стороны зала громыхала в эту минуту музыкально-песенная составляющая агитационной программы.

Тени еще не отработавших артистов мелькали за левой кулисой. Жанна поволокла Тетюрина за правую, где не было никого. От зала их отделял экран. Отсюда можно было увидеть пенсионеров, сидящих вдоль левого прохода. Номер закончился — они аплодировали.

Теперь выступал Богатырев. Он обличал. Он чеканил слова. Выучил наизусть. Публичный политик, подумал Тетюрин.

Тетюрин сказал:

— Все-таки в зале удобнее.

— В зале нельзя, — ответила Жанна.

«И вот я спрошу вас, мои дорогие, доколе мы будем терпеть свинское к нам отношение? Доколе власть, которая трижды…»

Она прошмыгнула поближе к экрану.

— Ну! — позвала Тетюрина.

Предчувствуя нехорошее, Тетюрин последовал за ней двумя короткими перебежками.

В четырех метрах от Жанны и Тетюрина — к ним спиной — на залитой светом сцене — сидели за длинным столом кандидаты от блока «Справедливость и сила»: Богатырев, Костромской, Несоева…

— Мама выступила уже, — опечалилась Жанна, — ну да ладно… И ничего.

— Не говори громко, — попросил Тетюрин и оглянулся: Жанна открыла сумочку.

Все-таки он к этому не был готов. Если бы она достала дамский пистолет или пачку прокламаций, у него бы не похолодели ноги, как сейчас, когда она торопливо прятала в сумочку — он увидел что — скрутившиеся веревочкой белые наспех снятые трусики. — Ы, — сказал Тетюрин и вмиг почувствовал себя обнимаемым. Он устоял — в смысле на ногах — не подкосились колени, выдержали внезапно удвоившуюся нагрузку, он только не мог понять, почему она не касается пола, ведь она с ним одного роста. Тетюрин попятился и уткнулся во что-то спиной, шея Тетюрина тоже оказалась на высоте — в смысле выдержала — не прогнулась под тяжестью. И с мысли не сбился — в смысле была она, мысль, и была предельно простой — и выразил он ее точно предельно, когда рот ото рта оторвался, мол, Жанна, не здесь, нас услышат, что ты делаешь, идиотка!.. — «…Или взять обещанные инвестиции — где они? Но мы спросим, спросим…» — угрожал Богатырев со сцены. За спиной Тетюрина упала туфля на что-то железное: бум! — ведь на ней все так и осталось, на Жанне, и туфли (теперь уж одна), и платье, всё кроме спрятанных в сумочке… бум! — сумка с плеча соскользнула. Похолодев: «Фильмов насмотрелась, да?» — и рот был опять технично его арестован. «…Чтобы потом не было стыдно смотреть в глаза старикам и детям!..» — вещал Богатырев. «Ты же меня насилуешь, дура!» — бормотал, протестуя, Тетюрин, впервые в жизни не радуясь собственной небезответности. Он сдавался. Сдача объективно началась помимо тетюринской воли; и он сдался, Тетюрин. Он дал ей укусить свою руку, потому что она вдруг застонала в какой-то момент, и он испугался этого стона, и чуть было сам, кусаемый, не закричал от боли. Он форсировал сдачу и сдался, невзирая на страх, а скорее благодаря этому страху. Да что говорить, сдался и все.

«…Не говоря уже о нашей ответственности перед нашими дорогими…»

Не мог поверить в успех предприятия. Похоже, их не услышал никто. Они сидели на полу в своем закутке, кажется, никем не замеченные, под каким-то шитом с выразительным рубильником (хорошо не схватил), они могли бы при желании увидеть кандидатов от блока, в семи шагах от них восседавших на сцене, — но Тетюрин боялся повести головой, а у Жанны глаза были закрыты.

— Знаешь, — тихо сказала Жанна, не открывая глаз, — ты теперь наш. Ты — нонтипикалист, понимаешь?

Тетюрин промолчал.

— Я занималась сексом в Третьяковской галерее, в музее этнографии в Петербурге, в Смольном и даже на объединительном съезде центристских партий, но с тобой, здесь, лучше всего, поверь.

Тетюрин поверил.

Интереса к происходящему по ту сторону экрана Жанна более не проявляла, ей предстояла борьба с некоторыми неудобствами; потом они выбрались отсюда, бочком, бочком, и почти бегом, как дети, рванули назад — к служебному входу, в данном случае выходу; там Жанна зашла в туалет; Тетюрин вышел на воздух один — под шум начинающегося фейерверка.

2

К нему подошли четверо — с четырех сторон.

— Писатель Тютюнин? — спросил один, намеренно коверкая фамилию. — И над чем вы сейчас работаете?

— В чем дело? — сказал Тетюрин.

Его как-то ловко оттесняли в сторонку — поближе к ограде.

— Минутку! — сказал Тетюрин, оценив ситуацию: четыре наглые рожи, а вокруг праздник.

И услышал Тетюрин:

— Тють!

Чужая ладонь проехала по его лицу — снизу вверх, плюща нос и задирая кверху подбородок; тут же он получил кулаком в подбородок снизу — не сильно, вопросительно как бы.

— Тебе мама не говорила, что дразниться нехорошо? Тебя никогда не учили вежливости?

Тетюрин замахал руками, не то обороняясь, не то нападая. Ему дали под дых. Тетюрина согнуло всего, он ловил воздух ртом.

— За Каркара, — пояснил один.

— Знаешь Каркара? — поинтересовался другой совсем не злым голосом.

Выпрямили, схватив за волосы; еще раз под дых — посильнее.

— Говори: Каркар лучше всех!

Он бы и не такое сказал, но мог лишь хрипеть:

— Кр… Кр…

— Тебе разве мама не говорила, что нельзя смеяться над чужими фамилиями?

Били его не торопясь, как бы с ленцой, как бы задумчиво, обстоятельно, словно не хотели избиваемого лишать возможности осмыслить каждый отдельно взятый удар — по почкам, по печени, по голове — ё, ответил тетюринский мозг на тупую боль между ног, — Копейкина как… — и, услышав:

— Тебе за Копейкина, —

сквозь дикую боль между ног Виктор Тетюрин еще удивиться сумел и своей прозорливости, и тому, что Копейкин при чем? (а в самом деле, при чем тут Копейкин?.. если Каркар?..) — главное, стоять на ногах, но и это не главное.

3

С первыми вспышками фейерверка Косолапов и Несоева вышли на балкон.

— Праздник удался, — сказал Косолапов. — Не люблю пиротехнику, но впечатляет!

— Хорошо ли я выступила? — спросила Несоева.

— Бесподобно, Анастасия Степановна. Лучше всех.

— Вот сволочи, кого-то метелят! — Несоева достала мобильник из сумки. — Стас, мать твою! Куда глядишь? У ограды, напротив тумбы! Покалечат пенсионера — шкуру спущу!

Стас, по-видимому, плохо ориентировался на местности, он не знал, куда послать людей; люди в камуфляжной форме озирались по сторонам за автобусом телевизионщиков.

— Смотри сюда, на балкон! — сказала Несоева.

Она показывала пальцем, куда идти. Между тем экзекуторы скрылись за оградой — из поля видимости.

— Сволочи. Все торжество испортят.

— А что, Анастасия Степановна, давайте-ка мы вас выдадим замуж.

— Что? Меня? Ни за что!

— Почему? Это же так здорово!.. Свадьба, стол, поздравления… Все так и ахнут!..

— Вот вы Богатырева хотели женить, его и жените.

— На вас!

— Вы забываетесь, Герман Федорович. Я могу и обидеться.

— Извините, пожалуйста, я не хотел… Это с любой стороны нонсенс был бы, если б взаправду… Я так сказал… Шутка. Вы и Богатырев… О нет! Нонсенс, нонсенс!.. А что, он действительно зоофил?

— Жените его на козе, вы любите эксперименты.

Она пожалела о своем высказывании. Грех обижать Богатырева. Ей-то совсем так не гоже.

— Слушайте, я бы его на такой красотке женил!.. все бы попадали… Но что-то он меня вдохновлять перестал… в этом плане…

— Мне ваш стиль не всегда нравится. Вы циник.

— Работа такая. А давайте будем прагматиками, Анастасия Степановна. Вы сами знаете, женщина-депутат должна иметь семью…

— У меня дочь.

— Дочь взрослая, ломоть отрезанный. Должен быть муж. Кто, как не муж, расскажет о вас, какая вы замечательная?.. Вы весь день на работе, вам некогда, а он щи варит, пол моет… за вами ухаживает… Вы — счастливая пара. На вас приятно смотреть. Вы пример для всех, у кого жизнь не сложилась.

— И как это вы все представляете?

— Как шумную, веселую, духоподъемную свадьбу! И — неожиданную, что характерно!.. Чего-чего, а уж такого никто не ждет. О вас все заговорят, все! Вот, скажут, молодец Анастасия Степановна!..

— И за кого вы предпишете мне замуж идти? Уж не за вас ли?

— Да я бы с удовольствием, но амплуа не то… Я серый кардинал, мне светиться нельзя… И вас подставлять… Меня ж знают все… Кому надо… А у вас нет никого на примете?

— Нет никого на примете, — сказала Анастасия Степановна.

— Тогда фиктивный брак, ничего не поделаешь.

— Ну да, фиктивный. А потом вы на весь свет раструбите, как все это устроили… Нашли дурочку.

— Да что вы, Анастасия Степановна!.. Я разве враг сам себе?

— И кого вы обмануть хотите? Неужели кто-нибудь поверит?

— Все поверят, все! Ну, не все, даже если половина поверит, это уже больше чем достаточно. Считайте, половина голосов — ваша! А я вам обещаю, все поверят, все как один!

— Никто не поверит.

— Да почему же никто? У нас будет история любви, нарочно не придумаешь какая!.. Женщины рыдать будут!.. И потом, что брак фиктивный — только вы, да я, да жених. И все! А он свой, наш, не подведет.

— Ну а конкретнее — кто?

— Давайте выбирать.

Он назвал пару фамилий.

— Нет, нет и нет.

— Хорошо. Мне тоже не нравится. Кукин Борис Валерьяныч, он ведь вдовец?

— Не издевайтесь надо мной.

— А вы привередливы. Подумайте сами, принципиально ли это? Ну какая разница кто?

— Как там? «А новая невеста»?..

— «Она и нас спасет!»

— «Дайте мне обезьяну»?

— «И я сделаю вам идеального мужа!»

— Нет, дружочек, обезьян поберегите для господина Богатырева! — опять не удержалась Несоева.

— Ну а кто, кто в нашей команде еще не женатый?.. Тетюрин. Подождите… А ведь это идея!

Люди Стаса не торопясь пробирались через толпу, поглядывая на балкон. Несоева указывала направление, но уже не так уверенно.

— Я ему в мамаши гожусь.

— В старшие сестры, Анастасия Степановна. Очень хорошая кандидатура. Прекрасно! Так и должно быть! Он в вас со школьной скамьи влюблен!.. Вот это сюжет!.. Писатель!.. Поэт!.. Романтика!.. Лучше и быть не может!..

— Общественность не одобрит.

— Плохо вы знаете нашу общественность!

— А он в курсе?

— Нет, конечно. Не волнуйтесь, я все на себя беру.

— И сколько же вы ему заплатить хотите?

— Заплатим. Бюджет позволяет. Книжку ему издадим. Напечатаем рассказ в газете. С посвящением! А.С.!

— Как-то неловко все это.

— Очень ловко! И главное, вы нравитесь ему!

— Вы так думаете?

— Да разве вы не читали, что он написал о вас?

— Да… таких слов мне никто не говорил… Но ведь это же не серьезно?

— Серьезно! Еще как серьезно! Ах, Анастасия Степановна, сокровище вы наше, решено, решено!

Глава одиннадцатая

Известно: собакам редко снятся лица людей, чаще кисти рук и ноги ниже колен. Особенно часто ботинки, туфли, сандалии, носки и колготки, отвороты брюк, полы платьев. Все это обоняют собаки во сне и лишь в меньшей степени видят.

Человека во сне занимает картинка, движущееся изображение, сюжетное кино; не всякому сновидцу приснятся запахи. Запахи лишь портят человеческий сон, они тревожат, смущают: где-то что-то горит, потянуло гнильцой, почему запахло известкой? Хочется увидеть источник запаха, понять и забыть и больше не нюхать. Прочистить нос. Человеку не свойственно нюхать во сне. Он лучше проснется.

У собак все иначе. Приключения запахов, их борьба, их взаимопроникновение, метаморфоз — вот содержание собачьих снов. Предметы же спящим собакам чаще всего предстают малоубедительными размытыми пятнами, вглядываться в которые нет никакого желания, и правда, зачем, если можно понюхать?

Языком запахов нужно излагать сон собаки. В человеческом языке нет подобающих понятий и выражений. Бывает, приснится собаке такое, что даже ее богатая на запахи память не может найти соответствия в своем необозримом (в необообоняемом?) словаре (или как еще: в духаре?.. в нюхаре?.. в именонюхе?..). Такой сон волнует новизной ощущений, это сон-откровение.

Иногда снятся страшные сны. Кошмары у собак бывают двух видов. Чаще всего чуются запахи, наводящие ужас и омерзение, например, запах следа на песке от резиновой подошвы сапога Никифоровича, ветерана отлова безнадзорных животных, или кисловатый душок вельветовых брючин контролера трамвайного парка, отобравшего у суки щенят.

Но страшнее всего (и вот где кошмар!), когда снится отсутствие запаха.

Почему собаки воют на луну? Потому что луна не пахнет. А это ужасно. Все должно пахнуть, все, что есть в природе, все обладает запахом. Но не пахнет луна.

Собаки не понимают луны. Зачем не источает запаха такое большое, круглое, светлое? Собаки чуют ее, непахнущую, пугаясь собственного чутья. Даже когда луна прячется за облаками, собаки чуют ее. Луна тревожит их и пугает.

Не пахнет лишь то, чего нет. Даже то, чего нет, способно пахнуть, если оно желаемо, вроде куска сырокопченой колбасы, всегда отсутствующего, но всегда чаемого, — но чуемое обязано пахнуть, раз оно чуется, как же можно чуять непахнущее и бесшумное? Одна зримость. Зримость несуществующего. Видимость того, чего быть не должно — не имущего запаха. Необъяснимо. Мозги набекрень. У собаки дрожат задние лапы, когда ей снится луна.

Луна — это большое ничто. Образ небытия, образ чуемой смерти. Хочется выть.

Но кошмары редко беспокоят собак. В основном сны у них радостные. Симфонии запахов снятся собакам — нюхай и нюхай!

А сколько оттенков! Косточка, зарытая под молодым тополем, это совсем не то же, что зарытая под сосновым забором. На закате кусок колбасы пахнет иначе, чем в полдень.

Запах — понятие геометрическое. Он отвечает объему, допустим, холодной котлеты, не убранной со стола, или длине связки сосисок, опрометчиво оставленной кем-то в хозяйственной сумке.

Но чесаться во сне — это тоже очень приятно. Очень приятно во сне лизать руку хозяина. Приятно слышать свой лай, обращенный против соперника, хотя бы и теоретического. Приятен запах границ, обозначенных твоей неповторимой уриной. Собачья свадьба — это очень и очень приятно.

Но всего приятнее услышать, как тебя называют по имени. Собаки любят свои имена.

Тоскуя по имени, безродная и безымянная дворняга долго следит за человеческой речью, пытаясь уловить в непонятных созвучиях намек на прозвание, относящееся именно к ней. Во сне она будет случайные звуки тревожно сопоставлять с запахом собственной шерсти, в которую запрятала нос.

Ушанка ли, Тим ли — какая разница, как назовут. Блажен имеющий имя, сон его спокоен и ясен.

Не чудо ли это? Во сне собака умеет говорить. Она способна представить и медленно повторить свое имя.

Произнося свое имя — четко, внятно, не торопясь, — собака во сне ощущает себя человеком.

Глава двенадцатая

1

…Тетюрину снилось, что он лежит как он и лежал спящим, но только бодрствует; он ощущает обе свои ноги — и правую, и левую, и даже видит обе, но притом знает про левую: она — фантом. Ее нет. Мысль об отсутствии левой была мучительна. Фантом немного затек, впрочем, как и правая, ничем не отличающаяся от левой, только тем отличающаяся, что Тетюрин знал, что та фантом, а эта — его. По отношению к левой ноге то было фантомное затекание, а по отношению к правой — естественное.

Во сне Тетюрин вспомнил о Катерине, и стало горько Тетюрину: Катя, Катенька, зачем я тебе такой?

Фантом шевельнулся. Не Тетюрин шевельнул своей левой, а левая сама шевельнулась — фантом не подчинялся воле Тетюрина. Скорее сам Тетюрин подчинялся командам несуществующей левой (он знал, что она не существует), — шевельнувшись, нога-фантом шевельнула всем целым, каковым себя еще мнил Тетюрин. Может, на сантиметр, но в целом — в целом он сдвинулся. И проснулся в испуге.

Обе ноги со всей очевидностью принадлежали Тетюрину. Разница между ними лишь в том была, что одна была правой, а другая левой. Камень с сердца. ОК. Обе мои. Он глядел на ноги, шевелил пальцами. Все получалось. Немного тревожила асимметрия сна — почему именно левая так отличилась, не потому ли, что именно слева съездили ему по голове? Он потрогал голову. На месте.

Он вспомнил, как сон, свое позавчерашнее пробуждение ото сна: пробудился он от щекотки. Кто-то трогал его за плечо, потом за талию. Открыв глаза, Тетюрин увидел седобрового старичка в белом халате, он снимал с Тетюрина мерку.

— Вы что — гробовщик? — спросил Тетюрин.

— Господь с вами, я портной.

— А зачем?

— Срочный заказ.

— На что?

— На что, на что… На костюм. На свадебный.

Из-за спины старичка образовался врач.

— Раз в рубашке родился, от счастья не отворачивайся, — произнес эскулап назидательно. — Все кости целы кроме одной. Через пять дней примерка — и гуд бай. Свет и любовь.

Он держал блокнот.

— Девяносто пять, — сказал старичок. — Теперь в талии… Семьдесят девять…

Доктор записывал.

Муж, бес в ребро, ушел к молоденькой, его играл Жалкин, который, вспомнилось, еще играл в том идиотическом клипе, рекламирующем пиво «Солнечное». Жена как бы Жалкина обратилась к экстрасенсу, который тут же воспользовался служебным положением в личных целях и направил свои колдовские чары на брошенную, несчастную женщину, а вовсе не на Жалкина. Однако жена беспутного Жалкина не дала себя совратить, колдун-экстрасенс остался с носом. Между тем молодая прелестница изменила герою с крутым без правил бойцом, а он, то есть герой, то есть Жалкин, стал пить, опускаться, забомжевал. Своих детей и жены считал себя недостойным. Был март, цветы распустились. Ну, музыка куда ни шло, запоминающаяся мелодия. Жена подобрала на вокзале, простила. Муж возвратился в семью.

Все кроме музыки дрянь. Жалко Жалкина, не тянет актер. Режиссура — ужасная дрянь. Беспомощные потуги изобразить правду жизни (если бы сказку! — так ведь нет: реализьм, бытовые подробности, претензии на правдоподобие!). Но более всего бесили Тетюрина диалоги. Картонные персонажи «Теплого марта» не владели естественным даром разговаривать по-человечески. Тетюрин был убежден: любой убогий сюжет можно спасти, заставь персонажей говорить по-людски. Порядок слов или их естественный беспорядок любую бредятину обезбредит, любую скрасит банальность. Но когда русский мужик говорит русской бабе: «Дай мне, говорит, шанс исправиться», — а та, как и другая, да и он сам, чуть что: «Ты в порядке?» — друг другу, — хочется плюнуть в экран или смеяться Тетюрину.

Проблемы со смехом. Больно глотать, а смеяться — тем более больно. И еще, если смеялся, отдавало где-то справа в боку, что ли, где печень, куда и пальцем-то больно нажать. Не говоря о ребрах уже; из-за ребер трудно дышать. О тех же мозгах беспокоясь, врач просил не злоупотреблять телеящиком.

Тетюрин больше сидя ящик смотрел, чем лежа. Лежать он мог лишь на спине. На ногах передвигался, если не шевелил туловищем.

Палата у него была отдельная. Люкс. Был еще холодильник.

«Теплый март» уже третий раз показывали (Тетюрин видел второй). Местные теленачальники ненавязчиво подыгрывали «Силе и справедливости». Зрителей подкармливали серым Жалкиным, скоро он сам приедет сюда — из Москвы. Вот будет праздник.

«Ты в порядке?» — спросила добрая женщина беспутного, а теперь и бездомного Жалкина — еще не возвратившегося в семью; он полулежал на деревянной скамейке в убогом зале ожидания: нашелся. Ему было хуже, чем Тетюрину. А может, лучше — нашедшемуся. Сам бы он «хуже» сказал. По фильму — хуже ему, по жизни — хуже Тетюрину.

«Лида, прости…»

Потому что козел.

Сопливый конец отсекли блоком рекламы. Реклама была политическая. Кто во что, но в одну дуду. Клип Несоевой был не самым худшим. Вроде как у всех, в ту же дуду, но по-другому.

— Пусть крепнет шаг протеста! Идем вперед, вперед! А новая невеста, Она и нас спасет!

Хор такой закадровый. И это на фоне мельтешащей хроники: Несоева среди народа — старики, женщины, молодежь, дети смеются… Цветы. Большие такие буквы АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА НЕСОЕВА разбегаются проворно и сочетаются в: А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ — с большим таким восклицательным знаком!

Клип Несоевой не хуже, а лучше других, лучше всех — динамичнее, хоть и в ту же дуду.

Голос за кадром — для тех, кто не умеет читать, или не желает вспоминать буквы, или туго запоминает с первого раза — как заклинание (громогласно):

— А новая невеста, она и нас спасет!

И теперь уже сама спасительница Анастасия Степановна — не без компьютерной корректуры — крупным планом — в простоте мудрости:

— Любовь победит зло!

Реклама кончилась. Продолжение фильма. Плаксивое лицо Жалкина… «Лидочка…» — Тетюрин выключил. Второй раз до конца не вытерпеть, всему своя мера.

Но ведь нравится кому-то, кто-то искренне плачет… Злой ты, Тетюрин, злой.

Да, злой. Будешь тут добреньким.

На тумбочке лежали газеты, от одного взгляда на них Тетюрину становилось не по себе. В каждом номере было о нем.

Как его били. Кто и за что.

Как — это крепко. Кто — то враги. А за что — за любовь.

Не за общее дело, а за крепкое чувство. Не как рядового члена команды, а как влюбленного в женщину, любить которую опасно для жизни, ибо она сама способна ответно любить, а против высокой любви орудует слепая ненависть.

Большая фотография Несоевой. Заголовок:

ТАЙНА НАШЕЙ ЛЮБВИ!

Тетюрин не верил глазам, перечитывая:

Его били из-за меня. Я должна об этом сказать. Виктор приехал ко мне, он живет в Петербурге. Я старше, значительно старше его. Но ни расстояния, ни разница в летах нашей любви не помеха. Да, мы любим друг друга — и любим давно! Любим нежно, трепетно, безотчетно!

Мы хотели пожениться, вот наша тайна.

Мы хотели пожениться, не привлекая к нашему браку внимания, это же частное дело, не так ли? Мы задумали пожениться после вашего свободного волеизъявления, дорогие друзья, которое состоится, как вы помните, 28 сентября и на которое я призываю всех вас прийти. Я считала невозможной свадьбу до этой даты, я боялась, что меня обвинят в саморекламе. Вот, скажут, Несоева, нашла себе молодого жениха. А что он нашел в Несоевой? Виктор не понимал моих опасений, называл предрассудками, он считал, что мы должны быть вместе без всяких поправок на то, что скажут о нас другие.

Он приехал ко мне, чтобы побыть рядом со мной, чтобы поддержать меня в этой нелегкой изматывающей душу предвыборной схватке. А мне нелегко, мне, женщине, трудно. Вы видите сами, что происходит вокруг. Не надо было ему приезжать. Я должна была отговорить Виктора от поездки ко мне в это трудное время!..

Его били жестоко, били, как бить должны были меня, всю силу ненависти к «Справедливости и силе» обрушили на мою любовь, на беззащитного, справедливого и духовно прекрасного Виктора. Он писатель, переводчик триллеров и женских романов, возможно, вы читали «Маньяк из преисподней» и «Грани любви». По сути, они били меня, ибо он и я — мы давно уже одно целое.

Я чувствую кожей своей удары их острых ботинок.

Виктор, прости!

Тетюрин не знал, плакать ему или смеяться. Смеяться было больно, а плакать — глупо. Никто с ним даже не посоветовался, у него не спрашивали разрешения, его именем распоряжались запанибратски, по-свойски.

Тетюрин без труда атрибутировал текст. Автор — Негожин. Да и этот привет: Виктор, прости! — чисто негожинское издевательство.

Теперь он сочинительствует за Тетюрина. Буква «Негожин» заменила букву «Тетюрин».

Когда он пришел в больницу и принес газету с эксклюзивным интервью, написанным от лица Тетюрина (как Тетюрин любит Несоеву), Тетюрин послал Негожина на хуй.

Тогда пришел Филимонов с тем же проектом. И он был тоже послан Тетюриным.

Но позавчера Тетюрин согласие дал. Косолапов лично приходил уговаривать. Тетюрин сопротивлялся, конечно, возмущался, конечно, не находил, конечно, слов, хватая воздух ртом, ап-ап, говорил, ты просто пользуешься моим положением. Но Косолапов аккуратно и въедливо, гипнотически-благожелательно-въедливо объяснял Тетюрину необходимость нетривиального шага. Получалось, что по жизни тетюринской, согласно Косолапову, Тетюрину только того и не хватает — женитьбы на Анастасии Степановне. Это, понимаешь ли, как Сахалин для Чехова — взял и поехал.

— Стоп! При чем тут Чехов? при чем тут Сахалин?

Не Тетюрину о Чехове слушать, Тетюрин о Чехове знает, Чехов, кстати, на Сахалин от Лики Мизиновой рванул, чтоб не жениться!

(Так или не так, не суть важно. Да и был ли Чехов воще?..

Чехов, Шекспир…)

— А! — всплеснул Косолапов руками. — Жениться! Ему угрожал реальный брак! Понимаешь — конкретный! А тебе предлагается — художественный брак, артистичный, концептуальный, брак-вызов, брак-всплеск! — (От слова «фиктивный» Косолапов воздерживался.) — Ты же сам художник. Неужели ты упустишь такую возможность? Это же мировой перформанс, ты же чувствовать должен!

— Не надо меня парить! — возмутился Тетюрин. — Я не воспринимаю твой дискурс! Горбатого лепишь, не хочу, Герман, не хочу!

— Не верю, — ласково произнес Косолапов, — ты прекрасно все понимаешь. В том, что мы делаем, есть своя художественная непреходящая ценность. Ради нее можно было бы согласиться на жертву, но от тебя даже никакой жертвы не требуется. От тебя хотят всего лишь пассивного участия в коллективной акции. В ранге статиста. И все.

— Я с Несоевой не знаком даже, — сказал устало Тетюрин, — даже не разговаривал ни разу! Вы с ума все сошли!

— И отлично, что не разговаривал! Тем лучше! Ты же художник, ты же артист!

— Марионетка! Театр марионеток!

— Правильно — марионеток, только не ты марионетка, а теперь все мы рядом с тобой марионетки. А ниточки в твоих, Витя, руках. Теперь ты дергаешь. Машина запущена, не остановить. Ты читал газеты. Все от твоего согласия зависит, от твоей доброй воли.

— Да идите вы все! — взъерепенился Тетюрин. — Я даже обсуждать не собираюсь этот бред!

— То есть как? То есть ты что же… вышел из игры?

— Какой игры?! Какой к черту игры?!

— Нет, подожди. Уж не думаешь ли ты, что тебя так возьмут и отпустят? Сам тут наизобретал креативщины, а теперь, значит, в кусты? А кто за базар отвечать будет?

— Какой базар? Какой базар?

— Про собачку базар, про любовь с первого взгляда. Или это не твоя история? За базар отвечают. Не знал?

— Я уже за все ответил! За все!

— Ну, леченье твое, ты не волнуйся, мы берем на себя, тут все оплачено, это святое… А вот издержечки другого плана, это уж придется с тебя вычесть. А как же? В твой собачий проект капитал инвестирован, и не только интеллектуальный. Может, тебе смету показать? Ты хотя бы знаешь, сколько полоса газетная стоит?

— Да не надо мне ваших денег! Подавитесь моей зарплатой! — в сердцах закричал Тетюрин.

— Зарплатой? Нет, зарплатой ты уже не отделаешься, тут бабки покруче. Я даже на счетчик не намекаю… Сам должен понять.

— Тааак! — протянул Тетюрин, присвистнув. — Так это наезд?

— Ну уж не знаю, как тебе объяснить. С меня ведь тоже спросят.

— Так ты, Герман, просто бандит?

— Я не бандит, я художник.

— Как же мне с тобой разговаривать после того, что ты сказал мне? Ты же бандит. Обыкновенный пошлый бандит.

— Ты нас кидаешь, а я бандит? Да еще и пошлый?

— Где я кидаю? Кого?

— Нас! И не просто кидаешь, ты нас опускаешь! — он показал, как опускает. — Вот как ты делаешь. Меня кем только не обзывали, но пошляком — ни разу, никогда в жизни!

Косолапов, похоже, обиделся. Тетюрин молчал.

— Я понимаю, если б хоть жертва от тебя какая-нибудь требовалась, — поборов обиду, начал о своем по второму кругу Герман Федорович Косолапов. — Хотя бы усилие… Ни хрена! Пользуйся готовым. Твой же друг Негожин Костя из кожи вылезает, старается. А мы просто капризничаем! Побыть на собственной свадьбе не хотим! И потом вместе с невестой два-три раза на людях появиться… Делов-то! О чем разговор, Витя? Я же с тобой не хочу ссориться, поверь. Мне нравится, как ты работаешь. Я с тобой дружить хочу. Впереди столько дел еще. Давай по-хорошему. Мы с тобой художники, Витя, а не бандиты.

Потом, вспоминая эту беседу, Тетюрин не переставал удивляться тому, что тема вознаграждения практически не развивалась. Ну упомянул Косолапов о гонорарии, о тысяче баксов — о! тысяча баксов! — ну назвал их (ее, тысячу баксов) «приданым наоборот», а так больше давил на сознательность, на совестливость, на художественное чутье Тетюрина.

— Тебя же никто не заставляет детей заводить с Несоевой! — вразумлял Косолапов. — Это брак-символ, это знаковый брак! Без контекста он немыслим. Не было бы контекста, не было бы этих элекций несчастных, стал бы я с тобой возиться?!.

— Знаешь, Герман, я женюсь, я тебе не говорил, но я давно жениться хочу, у меня есть на ком, у меня подруга красавица, мы два года вместе живем, боже, как я ее люблю, как я ее люблю, ты просто не знаешь! Все, решил, женюсь! Катя.

— Когда ты женишься?

— Вот приеду домой и женюсь.

— Женись — кто тебе мешает? Я рад за тебя. Через месяц-другой разведем тебя с Несоевой, ты даже знать не будешь, и подруге своей не говори, я все на себя беру, это ж формальности — разводы, печати, дело техники, главное, чтобы сейчас, на этой свадьбе — здесь и сейчас!.. Книжку твою выпустим, я тебе в Москве такой промоушн устрою! Ну Витек, ну пожалуйста, позволь тебя женить — чисто формально! Не пожалеешь!

— Женюсь, женюсь, — повторял Тетюрин, не слушая Косолапова.

— Хочешь верность сохранять, сохраняй, — сказал Косолапов.

— Женюсь, женюсь, — повторял Тетюрин.

Между тем блефовал Косолапов. Ни в какой тупик не загонял его Тетюрин — отказался бы, и ничего б не случилось. На случай отказа Косолапов подготовил уже другой сценарий, пускай менее выразительный, но зато и не хлопотный вовсе. Тетюрин по-прежнему остается женихом Несоевой, наработки не теряют силы. История любви, собачка Тим и все такое… «Слезы мешают жить». И то, что Тетюрина враги Несоевой отметелили подло с целью нагадить Анастасии Степановне, главным козырем остается, от этого никуда не уйти. Так отметелили, гады, что свадьбы не будет. Ну и пусть свадьбы не будет. Обидно. Но тем хуже для них, для врагов «Силы и справедливости». Народ у нас, как известно, жалеет битых, изгнанных и уволенных.

— Соглашайся. А там поглядим. Там видно будет.

— Что значит «видно будет»?

— Ну… может, у вас и здесь получится что-нибудь… Откуда я знаю. Я в личную жизнь не вмешиваюсь.

— Но ведь это абсурд! Герман, это абсурд, абсурд, абсурд!

— Ты разлюбил абсурд? Мне казалось, абсурд — это твоя стихия?

На такое Тетюрин не нашелся ответить.

— Ты не торопись, ты подумай до вечера. Не горячись. Я приду.

До вечера он добросовестно думал — в частности, о материальных благах, о той же книжке с промоушном и о тысяче баксов. Вечер не наступил еще, а он уже догадался, что в принципе согласится. Но надо быть перед самим собой до конца честным. Надо самому понять, почему он пойдет на это. Угрозы тут, конечно, ни при чем, не на того напали. И любовь к искусству ни при чем (иначе было бы просто по-идиотски). Тогда — почему? А потому. Тысяча баксов. Он заработает на браке с Несоевой на свадебное путешествие с Катькой! Вот человеческий аргумент, а вовсе не идейные соображения и не художественное чутье. Все-таки его натура была не такой художественной, какой виделась Косолапову. А может быть, он просто профессионализировался.

А может быть, хитрый Косолапов как раз и рассчитывал в конечном итоге на стремительную профессионализацию Тетюрина.

На элекции в Новосибирске он обязательно возьмет Тетюрина к себе в команду.

И в Пензе. И в Челябинске. И в сопредельной республике Беларусь.

А там, глядишь, и в Госдуму. А там, глядишь, — президентские.

2

Тетюрин о возмездии не мечтал и все же был удручен тем обстоятельством, что даже для видимости, для проформы никто не собирался искать его истязателей. Вот навещают, фрукты несут, произносят слова сочувствия с неизменным таким юморком, дескать, как это, брат, тебя угораздило — будто он с карусели упал по пьяному делу. Будто жертва он не террора, а несчастного случая. Объяснил же ему Филимонов: ни одной не проходит кампании, чтобы кого-нибудь не побили. Успокоил. Статистика. Получается, что Тетюрин всего лишь общий закон подтвердил, как если бы под машину попал в магнитную бурю. Досадно.

А ведь те костоломы не скрывали, чьими были посланцами. Все на виду.

— За Каркара — я понял, но почему за Копейкина? Копейкин откуда, если Каркар?

— Ничего ты не понял, — Филимонов сказал. — Каркар и Копейкин — братья, это нам точно известно.

Тетюрин так рот и открыл.

— Единоутробные. От разных отцов.

— Да ты что!..

— Не расстраивайся, тебе еще повезло. Лучше сразу за обоих получить, чем за каждого по отдельности.

Долго думал Тетюрин.

— Почему же они в разных блоках тогда?

— Их право, — сказал Филимонов.

— Почему же сами друг с другом грызутся?

— На публике, — отвечал Филимонов.

— Им, значит, можно друг друга, а мне…

— Ну, с яйцами, согласись, перебор был. Я тебе сразу сказал.

Проблема разрубленного червяка занимала его когда-то. Был один, стало два. Тот один — умер он или не умер? А эти два — прежний ли это червяк или два других персонажа? Как личность погиб ли червяк? Вот, скажем, аспект юридический, — несет ли самостоятельная половинка червяка ответственность за поступки бывшего целого? Если несет, в какой мере она должна (и должна ли?) делить эту ответственность с другой половинкой? Могут ли полчервяка претендовать на прерогативы бывшего целого? А если не пополам, а в отношении 1:3? 1:5?.. Вот и сейчас Тетюрин задумывается об этом, а в голове у него (опять же слева) выбулькиваются контраргументы: ха-ха-ха, червяк никакая не личность, это во-первых, — как представитель общности себе подобных червяк не обладает «устойчивой системой социально значимых черт», во-вторых… Но Тетюрин переворачивается, во-вторых или в-третьих, на другой бок, и, в-четвертых, внутренний оппонент умолкает.

Тетюрин утратил целостность. Он уже не равен себе самому, каким еще был недавно. От него отделилась часть — вроде той (или не той) ноги — и теперь нахальным двойником существует параллельно Тетюрину.

Двойник Тетюрина, как Афродита из пены морской, стремительно возникал из пены и шелухи пиаровских креативов; он наливался кровью Тетюрина, обретал цвет лица и простоту мысли. Представительствуя за Тетюрина, он, фантом, все больше и больше принадлежал реальности. Реальность уже полюбила его, она признала в нем Тетюрина, каким хотела бы Тетюрина видеть.

Тетюрин, затосковавший по самотождественности и все еще мнивший себя истинным Тетюриным, был реальности не интересен.

Политолог Самсонов изменил своим взглядам, в чем честно признался общественности. Раньше он призывал игнорировать всех — и так называемых крепких хозяйственников, и выдвиженцев из журналистской среды, и бывших научных работников, и профессиональных партийцев, и не в последнюю очередь женщин (они-то куда?!), — но теперь, после того, что случилось, другими глазами взглянул на Несоеву — и увидел: она живой человек!

— Голосовать надо не сердцем, но за тех, у кого сердце есть!

Костя Негожин лепил мелодраму.

Тетюринская легенда о собачке по кличке Тим пришлась очень кстати. Она излагалась в «Живой воде» от лица Тетюрина и Несоевой.

Тим на фотографиях был умилительным.

«Ему мы обязаны нашим знакомством, нашей любовью».

Юношеское стихотворение Коляна о спасении щенка заиграло гранями нового смысла. Его напечатали рядом с фотографией Тима. Колян, в котором вновь пробудился интерес к поэзии, не стал жертвовать авторством, как предлагал ему Жорж, ход изобрели и без того точный: посвящение! Конечно, Несоевой и, конечно, Тетюрину. «Нельзя не спасти» назывался рифмованный текст (Кукин поморщился: следует избегать двойных отрицаний).

Слово «спасти», по замыслу Косолапова, должно возбуждать в мозгах населения добрые ассоциации: спасение легендарного Тима спасительницей Анастасией Степановной, спасение жениха Анастасии Степановны, жестоко избитого (т. е. вылечить надо), спасение любви — в данном случае предельно конкретной — Анастасии Степановны и Тетюрина (а просто женить их, и дело с концом!) и через спасение любви Несоевой и Тетюрина спасение наконец «всех нас», и влюбчивых и безлюбых — униженных и оскорбленных, забытых и обворованных, замороченных бытом, удрученных тяжестью бытия — куда мы идем? во что мы верим? почему мы смертные все? — и тот, и этот, и ты, и я, и даже ваш любимый кот Мурзя, и даже ваша морская свинка, и даже легендарный Тим, пригретый нечаянной, но праведной славой! — почему так быстро осыпается штукатурка с фасадов домов? почему засран пожарный водоем возле автобусной станции? почему почетного гражданина города ударил дубинкой пьяный мент?.. а что будет с нами, с простыми и непочетными? — почему жены уходят от мужей? почему мужья уходят от жен? — ОНА И НАС, всех нас, как гордо звучит в неповторимом имени Анастасия Степановна Несоева:

А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ!

«Да, да, надо спасать. Кто ж, как не я? У меня нет другого пути. Я знаю, что надо делать».

3

Анастасия Степановна вошла в палату.

— Вот вы, Виктор, какой. Я представляла вас другим. Право, мне очень неловко, что все так получается.

Тетюрин молчал, Несоева подумала, что он ее не узнал, и представилась:

— Анастасия. Анастасия Несоева.

— Я вас узнал, Анастасия Степановна.

— Давайте начистоту, Виктор. Я не хочу, чтобы у нас были недомолвки. Мне эта затея не нравится. Я была против. Может быть, следовало быть более настойчивой, но как уж получилось — пошла на поводу… Значит, так. У меня нет никаких видов на вас. Чтобы вы знали. И еще, чтобы вы знали, если не знаете, эти дурацкие заявления для газет, интервью… это все не я, не мое…

— Я знаю, — сказал Тетюрин, — их сочинил Костя Негожин.

— Негожин? — переспросила Анастасия Степановна. — Не тот ли, которого я вытаскивала из вытрезвителя?

— Из вытрезвителя вы меня вытаскивали.

— Да вы что?

— А что? Вот такой у вас муженек будет. Пьет, под забором валяется. Вы разочарованы?

— Если б вы знали моих предыдущих мужей, не говорили бы так. Видите, нас уже что-то связывает.

— Я, наверное, должен поблагодарить вас, — произнес Тетюрин. — Мне клеили статью. Кабы не ваша помощь…

— Нет, что вы, это я должна поблагодарить вас. И от себя лично, и от всего блока. С кем не бывает. А вы себя вели по-мужски. Лишнего не сказали. Хотя могли… в таком состоянии. Был бы скандал. Ни в чем не признались.

— Ну я что… я… так получилось.

— Я понимаю, вам бы хотелось держать дистанцию, как и мне тоже, но ничего не поделаешь. Отнесемся к этому как… — Несоева запнулась.

— Отнесемся, — согласился Тетюрин, не дожидаясь «как».

— Как к авантюре, — нашла слово Несоева. — Знаете, у меня прабабка из-под венца сбежала… Вместе с цыганом.

— В вас течет цыганская кровь?

— Одна восьмая.

— Что же, она в таборе жила?

— Не знаю. Может, это и не совсем цыган был.

— Понятно, — сказал Тетюрин.

— Просто мы по женской линии все активные. И дочь моя, она вся в меня.

Про дочь Тетюрин не стал спрашивать.

— Вон сколько я вам рассказала о себе. Я рада, что вы меня не боитесь.

— А зачем мне бояться?

— Я вас тоже не боюсь, — призналась Несоева. — Не буду задерживать, сейчас уйду.

— Мне торопиться некуда, — сказал Тетюрин.

— К сожалению, мы не принадлежим себе в значительной степени…

— Это точно.

— Как бы друзья по несчастью.

— В некотором роде, — сказал Тетюрин.

— А про наше знакомство ваш Негожин хорошо придумал.

— А что он придумал?

— Ну что от вас убежала собака, а я нашла… спасла.

— Это не Негожин придумал, это я придумал. И не придумал, а из жизни взял. Из собственной! Это я для Богатырева придумывал, а не для нас с вами. Я, Анастасия Степановна, такие сценарии кровью сердца пишу.

— Вот вы какой, — сказала Несоева.

После этого нельзя было не помолчать.

— Виктор, — проговорила наконец Анастасия Степановна, — говорю вам как старший товарищ, хотите вы или нет, а надо на ты. Конечно, разница в возрасте ого-го-го, я не буду кокетничать, но если мы не прекратим выкать, получится большая нелепица.

Оценка читалась во взгляде Тетюрина, так он смотрел на Несоеву. Она спросила:

— Вам трудно?

— Дело не в возрасте, — сказал Тетюрин. — Что вы все «возраст» да «возраст»!.. Дело в том, Анастасия Степановна, что вы для меня… как бы это выразиться… не человек даже, а, что ли, миф… выдумка…

— Симулякр?

Изумился Тетюрин:

— Я не знал, что вы владеете этой терминологией.

— С кем поведешься, от того и наберешься. У меня дочь продвинутая. И потом, с Косолаповым нередко беседуем… Он меня просвещает… Бодрийар… Постмодернизм… — она хотела еще что-то присовокупить к уже сказанному, но сдержалась.

Беспокойство овладело Тетюриным, ему показалось, что сейчас с ним будут говорить о постмодернизме. Несоева, однако, сменила тему:

— Во всем, что касается дела, — никаких сантиментов. Я человек волевой, сильный, жесткий, жестокий. Могу и шкуру спустить. Стальной человек! — она вдруг звонко щелкнула зубами и обворожительно улыбнулась. — Не бойтесь, не вставные.

— Анастасия Степановна, вы, надеюсь, тоже в курсе, что эти интервью со мной… про вас и вообще… не я придумываю?

— Я их не читаю, — соврала Несоева. — Хорошо, хорошо, нечего кота за хвост тянуть, говорите «ты», раз, два, три!..

— Анастасия! — сказал Тетюрин. — Дай стакан! — и добавил: — Пожалуйста.

— Во, — согласилась Анастасия Степановна. — Бери, Витя.

Стакан был пуст и совершенно не нужен Тетюрину.

— Анастасия, будь добра, поставь стакан на тумбочку.

— Хорошо, Витя, ты молодец.

Оба засмеялись.

— Может, и не так страшно будет, — сказала Несоева.

— Посмотрим, — сказал Тетюрин.

В дверь постучали, вошел некто с фотоаппаратом.

— Ой, я и забыла. Говорят, надо снять.

— Поближе, поближе, — примерялся фотограф. — Вот так! Отлично. Снимаю. Ага.

4

Рита моталась по городу, развозила плакаты; Женя-водитель ворчал — неправильно выбран маршрут. Надо было сначала на Институтский привезти

Общественность — за свадьбу до свободных элекций!

а уже только потом на Вторую Гражданскую

Ответим на террор немедленной свадьбой!

Пикет у памятника комиссару Яблонскому с благодарностью принял плакат:

Анастасия! Докажи, что ты хозяйка собственного счастья, и мы отдадим за тебя голоса!

Пикет перед поворотом к санаторию «Притоки» первым получил (потом это появится повсюду):

Виктор + Анастасия!

Веселись, душа-Россия!

А листовки

Анастасия! Мы с тобой!

Будь смелее, Анастасия!

Ты приблизилась к нашим душам!

раздавались для распространения пачками по четыреста штук в каждой. Это уже не говоря о мелко нарезанных бэндах Спасибо, Анастасия! поистине бессчетных.

На углу Башкирской и Девятого февраля Женя-водитель Риту высадил, дальше ему надо было торопиться по богатыревским делам. Здесь, напротив китайского ресторана, был установлен официальный рекламный стенд.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!

Анастасия Несоева

Рита позвонила Коляну, который асинхронно с Ритой инспектировал те же пикеты, и доложила ему, что по данному адресу на большом портрете Анастасии Степановны нарисованы черным усы, а на лбу написано «сиська».

До гостиницы добиралась своим ходом.

— Какая я взмыленная, — сказала, войдя в штаб; там были Филимонов и Кукин.

Политтехнологов всех мастей с приближением дня элекций охватывает все возрастающее возбуждение. Цейтнот, надо спешить.

Белая кость, Филимонов и Кукин занимались не своим делом — складывали приглашения нехитрой гармошкой, чтобы влезли в конверты. Появление Риты их порадовало. Тут же они поручили ей обрезать края приглашений, потому что конверты «Силы и справедливости» оказались на удивление нестандартными; также Рита сверяла по списку адреса приглашаемых.

Приглашение — на конкретную свадьбу — не открытка — проспект! (проспект-приглашение, или как угодно иначе, — жанр заманиловский в спешке не выдержан) — что говорить, строгостью не отличалось, но в плюс ему, однако же, было информоемким: вот тебе ненавязчивый официоз, памятка «кто, что и когда», вот бодрая сказка о счастливом знакомстве (три портрета: два — он и она, третий — Тим с высунутым языком), вот цитата-другая, а вот стихотворный опус Коляна с эффектным посвящением молодоженам.

Сам Колян тем временем был в пути; инспекция пикетов не мешала ему, охваченному вдохновением, сочинять кричалки. Рифмы на «невесту» и «спасет» он выписал на бумажку.

— Подумать только, каких-то четыре дня, а каков результат, — сказал Борис Валерьянович Кукин, сложив очередную гармошку. — Положа руку на сердце, я не ожидал ничего подобного. Ладно Несоеву, посмотрите, Тетюрина как! Хоть сейчас электируй. Такой и на губернатора потянет.

— На губернатора, как я понимаю, будут выдвигать Богатырева, — сказал Филимонов, аккуратно проводя ногтем по сгибу гармошки.

— Ну, это нескоро… Вы на Тетюрина посмотрите! Вот где раскрутка!

— Я слышала в магазине, — Рита сказала, — о Тетюрине говорили. Говорили: жених.

— Вот! — воскликнул Борис Валерьянович. — Я сам поражен. Мне казалось, что свадьба — это блажь Косолапова. Блажь и не больше того. Я не верил в эффективность подобных приемов. Но упрямство какое! Упрямство! Методично долбить и долбить в одну точку: свадьба, свадьба!.. Откуда это в нем?

— Комплексы, — сказал Филимонов.

— Комплексы?

— Рита, уши заткни.

— И не подумаю.

— Тогда забудь все, что услышишь. Видите ли, Борис Валерьянович, — обратился Филимонов исключительно к Кукину, — я Косолапова много лет знаю. Между нами говоря, это сплошные комплексы. В молодости он ставил «Женитьбу», сам играл Подколесина. Спектакль оказался провальным. Теперь ему хочется взять реванш. Своего рода компенсация.

— И здесь Фрейд, — вздохнул Борис Валерьянович.

— Фрейд, Юнг и все что хотите. Я убежден, режиссер не может себе позволить играть роль в собственном спектакле, это другая работа, поверьте, я кое-что смыслю в театральном деле…

— То есть в нашем случае как режиссер Косолапов не мог быть женихом Несоевой?

— Конечно. Иначе бы спектакль провалился.

Пожалуй, обоим нравилось работать руками. Не все же головой.

Правда, типографская краска ужасно пачкалась, руки у всех троих были свинцового цвета. Рита сказала, вздохнув:

— Чем занимаюсь?

— А мы? — напомнил о субординации Филимонов.

— Подколесин, Подколесин, — задумчиво повторял Борис Валерьянович. — Не помню кто, кто-то писал, что Подколесин — воплощение свободы в чистом виде. Партия у него была чрезвычайно выгодная, но он отказался, а ради чего? Ради свободы. Бежал.

— Наш не убежит.

— С вами приятно поговорить. Молодое поколение уже не знает, кто такой Подколесин. Риточка, вы, наверное, думаете, о чем это они разговаривают?

Рита не успела ответить — запиликал телефон, Рита сняла трубку.

— Да, да, диктуй.

— Вон, еще один работник пера, — сказал Филимонов.

— Как? «Из асбеста»? — не расслышала Рита.

— Если у него такие задатки в юности были, — отозвался Кукин, — он обязан был их развивать. Он бы мог преуспеть как поэт. Впрочем, сегодня интерес к поэзии почти нулевой. Но таковое случалось и раньше. После гибели Лермонтова, например, даже толстые журналы прекратили печатать стихи. Тогда вот и появился Фет.

Кукин не упускал случая блеснуть эрудицией.

— И что свежий Фет? — спросил Филимонов, когда Рита положила трубку.

Новая кричалка Коляна была не хуже и не лучше других им сочиненных. Рита прочла с выражением:

— В одежде из асбеста любой в огонь войдет! А новая невеста, она и нас спасет!

— Пятая? — спросил Филимонов.

— Седьмая!

— Отправляй по инстанции.

— Я сейчас, — она вышла из штаба.

Пройдя по коридору, остановилась перед № 432, в котором еще недавно жил Тетюрин; постучала и, не дожидаясь отклика, быстро открыла дверь.

Константин Негожин сидел за компьютером, раздетый по пояс, — когда он работает, оголяет торс для лучшего теплообмена; на нем были зеленые штаны от тренировочного костюма с широкими белыми лампасами — собственные, что, разумеется, неудивительно, а кроме того, о чем и речь, мягкие тапочки, в принципе принадлежавшие Тетюрину.

Увидев Риту, Негожин радостно потянулся, словно только и ждал, когда она войдет, стремительно вскочил с места, прошмыгнул к двери и повернул ключ.

— Э, нет! — запротестовала Рита. — Я на секунду. Вот тебе еще, — она подала ему листок с текстом кричалки.

Даже не удостоив взглядом бумажку, Негожин бросил кричалку на пол.

— Не хочу! Тебя хочу!

Он обнял Риту (она бы сказала: облапил).

— Костя, перестань! Меня ждут!

— Кто тебя ждет?

— В штабе ждут!

— Кто? Кто?

— Филимонов… и Кукин…

— Не смеши…

— Это смешно?

— Очень смешно!

— Ничего не смешно! Не будь павианом.

— Я тебя очень хочу, а ты меня совсем не хочешь. Как быть? Почему ты меня расхотела?

— Это не смешно, Костя.

— Ты меня провоцируешь, Рита.

— Чем я тебя провоцирую?

— Тем, что пришла!

— Я тебе принесла кричалку! Тебе к семи часам надо свести все в одно!..

— Ты меня всем, «все в одно», провоцируешь, всем! Мне тридцать лет, тридцать лет!.. а у меня юношеская гиперсексуальность!.. Всем провоцируешь!.. Вот, посмотри!

— Да не буду я смотреть! — отвернулась Рита.

— Видишь? И что мне делать теперь?

— Это твои проблемы.

— Раньше ты так не говорила.

— Эксгибиционист!

— Провокаторша!

— Клиника, — Рита сказала, высвободившись. — Пятый месяц уже, и все хуже и хуже.

— Работа такая, — Негожин сказал. — И ты рядом.

— Подожди, — она отправилась в ванную. — Нет. Не надо сюда!

Негожин походил по комнате нетерпеливо. Потом достал дезодорант из тумбочки, попшикал под мышками. Потом сел за компьютер, уставился на дисплей и через пару минут снова превратился в политолога Самсонова. Рита мылась под душем. Политолог Самсонов сбивчиво рассуждал о человечности (не путать с гуманизмом). О человечности и любви. То есть о любви Несоевой и Тетюрина и сопутствующих ей проявлениях человечности.

Политолог Самсонов не хотел унижаться до идиотских кричалок.

— В Москве ты мне цветы дарил, — донеслось из ванной.

— Ну, — согласился Негожин, пальпируя клавиатуру.

— Сразу не набрасывался.

— Если кто-нибудь услышит про Москву, подумает, что ты на меня работала.

Голос Риты:

— Не поняла.

— Я слишком много знал, — громко сказал Негожин. — А принадлежали мы разным командам.

— Я похожа на шпионку? — спросила Рита, выйдя из ванной.

После душа ей было холодно голой, она поспешила юркнуть под одеяло, чтобы согреться. Ей хотелось, чтобы Негожин ее назвал Матой Хари, но он молчал, пристроившись рядом. В общем-то, секс.

(А детали? А форма груди? Краски где? Описание ощущений? — в пору своего редакторства Филимонов подобные тексты возвращал на доработку. Или переделывал сам.)

— На этой кровати спал Тетюрин, — зачем-то Рита сказала.

— С тобой?

Она улыбалась, дразня. Она, дразня, улыбается, а в его глазах ни грамма ревности. Знает, что не с ней. Что с ней не. А она его всегда ревновала. И здесь когда (когда она здесь, а он где-то там), и когда там, в Москве, все эти четыре или даже пять, пять без недели месяцев…

— Костя, тебе нравится Жанна?

— Жанна?.. Ну, Жанна… Почему такой странный вопрос?

Жанна и Костя. Жанна на костре.

— Что ты позавчера делал с ней в краеведческом музее?

— Ничего. А что можно делать в краеведческом музее? Тем более с Жанной?

Костя вошел в Риту.

На дисплее погасла авторская последовательность букв, созданная несуществующим Самсоновым. Появилась нехитрая заставка, установленная еще бывшим пользователем — бегущая строка:

Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай.

Вероятно, это было жизненное кредо Тетюрина.

Глава тринадцатая

1

Утром по радио звучало:

Ворюги, знайте место! Возмездие идет! А новая невеста, Она и нас спасет!

Перед обедом слышалось:

Великий гнев, как тесто, Безудержно растет! А новая невеста, Она и нас спасет!

После обеда — в рекламном блоке:

В одежде из асбеста Любой в огонь войдет! А новая невеста, Она и нас спасет!

Вечером гремело:

Пусть крепнет марш протеста! Вперед! Вперед! Вперед! А новая невеста, Она и нас спасет!

Наконец, перед сном:

Как строки манифеста, Нам ветер принесет: «А новая невеста, Она и нас спасет!»

Подобно тому как во времена, овеянные преданиями, Главная Газета Страны печатала лозунги к 1 Мая, так и местная «Живая вода» за день до свадьбы (и за три до элекций) опубликовала полный свод Коляновых кричалок. Помимо того, кричалки распечатывались отдельными листовками.

Но не все были понятны народу. Озадачивала, например, следующая:

Идет борьба за место. Пастух овец пасет. А новая невеста, Она и нас спасет!

— Это что еще за эзотерика? К черту пастуха! — и Филимонов собственноручно вычеркнул еще в рукописи.

Колян объяснял, что здесь он апеллирует к коллективному бессознательному, его не слушали. Он уже было смирился с цензурой, но в последний момент не удержался все-таки — воспользовался общей суматохой и внес хитростью и безответственностью пастушью кричалку в список на размножение, чем и удовлетворил свое авторское тщеславие. Одной больше, одной меньше — никто, кроме него, не заметил.

— Распыляемся, распыляемся, — повторял Борис Валерьянович Кукин, имея в виду спонтанные творческие порывы коллег, абсолютно не управляемые и не контролируемые. — Надо сосредоточиться.

Худший образчик распыления демонстрировал Геннадий Григорьев, которому в его Петербурге, по всей видимости, делать было совершенно нечего. Он явно зациклился на Богатыреве. Последняя анаграмма дошла до Косолапова через третьих лиц, а значит, с риском быть перехваченной. Вот бы порадовались конкуренты.

ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ

ГАДЫ!.. СВОЛОЧИ!.. НЕТ СИЛ В БИТВЕ!.. О РАНА!

— Да что же это такое, — едва не заплакал Косолапов.

И тут им бешенство овладело.

Вышел на связь. «Жил поэт-антисоветчик, а теперь ушел гулять. Я его автоответчик. Что хотите передать?»

— Геша, сукин сын, убью, зараза! Ты на кого работаешь, охренел, что ли?

Автоответчик прохрипел что-то нечленораздельное, мол, сам дурак, и повесил трубку.

2

Анастасия Степановна подходила к машине, когда увидела аквариумиста.

— Мои поздравления, — сказал Тимофей.

Забытый всеми персонаж, он торопился под занавес напомнить о себе ярким и выразительным жестом.

— Благодарю, — растерянно произнесла Несоева, принимая букет из пяти пышных роз. — Я тронута. — Подумала, засомневалась: — Иронизируешь?

— Какая уж тут ирония…

— Но… зачем же так? Ведь это игра.

— Ладно, — бывший охранник покойного мужа повернулся, чтобы уйти.

— Неужели ты придаешь значение какому-то формальному браку? — торопливо спросила Несоева.

Не отвечал. Она схватила его за руку, за правую, за сухую, испугалась, что не за ту, и схватила за левую.

— Нет, Тимофей Никитич, подожди. Я не хочу от тебя ничего скрывать. Знай! Меня спрашивали, кого бы я пожелала видеть в этой роли… ну, в роли моего жениха, и я подумала о тебе сразу, да, но не назвала тебя, нет, потому что ведь это спектакль, а у нас по-настоящему было с тобой, ведь правда же, так?.. Зачем же путать одно с другим?

— Было, — гулко отозвался Тимофей Никитич, аквариумист.

— Было и есть! — с жаром подхватила Анастасия Степановна. — Ты же видишь, я какая замотанная! Где моя частная жизнь?

— Как-то странно ты рассуждаешь, Настя.

— Почему странно? Ничего странного. Странно было бы, если бы мы вот так, ни с того ни с сего, взяли бы и легализовали наши рилейшенз. И еще в угоду конъюнктуре. Хороши б мы тогда с тобой были, вот это и было бы предательством нашей… наших… нашего чувства, я не хочу швыряться словами, ты сам все понимаешь!

— Да кто он такой? — воскликнул Тимофей Никитич. — Да откуда он взялся?

— Взялся, — сказала Несоева. — Откуда я знаю, откуда он взялся? Взялся и взялся.

— Но почему именно он?

— Есть формальные, Тимушка, признаки, по которым ты, к сожалению, не подошел. Это не твое амплуа.

Ни о каких «формальных признаках» Несоева до сих пор не задумывалась ни разу, но если покумекала бы, могла бы и назвать несколько: a) нефото- и нетелегеничность, b) не слишком презентабельный вид, c) биографический, пожалуй, аспект (охрана покойного мужа, что не очень престижно), d) отсутствие образцовой love story вроде знакомства через собаку. Аквариумист проигрывал писателю также как бы по статусу. С кем он общается? С рыбками. Писатель же, право, апеллирует к массам, к народу, к сердцам человеков. Но Анастасия Степановна, щадя самолюбие Тимофея Никитича, об этом обо всем умолчала.

— Ну вот, обиделся. В конце концов, не я все это придумала. Ты посмотри, как получается. Ведь его же побили? Побили. Как бы из-за меня. Это не хухры-мухры. С точки зрения пиара. Понимаешь, пиар!

— В меня тоже когда-то стреляли, — напомнил Тимофей Никитич.

— Да, Тимушка, ты прав, извини.

— Вот сюда, — он показал на плечо.

— Тимочка, миленький, это все так, я не забыла. Но ведь ты не будешь утверждать, что теперь тебя не любят девушки?

— Девушки? Стар я для девушек. Это тебя любят юноши.

— Еще чего! — сказала Несоева.

— Ты и собаку моим именем назвала!

— Чушь какая! Это Богатырев назвал, а не я. Тим… Ну Тим. К тебе никакого отношения не имеет.

— Имеет.

— Хватит. Не делай мне больно. Скажи: барыня.

— Барыня, — сказал бывший охранник покойного мужа.

Анастасия Степановна поцеловала его в шершавую щеку и села в машину.

3

Казалось бы, штамп, а какими смыслами вдруг заиграло — одно лишь слово добавили!

«Любовь. Сила и справедливость» замелькало в газетах.

«Любовь, сила и справедливость!» повисло у входа в городской парк.

Любовь!

Сила и справедливость

— раздавалось прохожим.

Плакаты неслыханного содержания в одну ночь появились на стенах домов и заборах:

— «Сила любви и любовь к справедливости!»

— «Справедливость и сила любви!»

— «Справедливость и силу — в любовь!»

Косолапов понимал, что напоить весь город ему не удастся, а потому считал недопустимой ситуацию, когда трезвое молчаливое большинство наблюдает шумливую пьянку избранных. Подкармливать местных папарацци рожами, опрокинутыми в салат, он не собирался. По замыслу Косолапова, демонстрация свадьбы как силы — как силы и справедливости! — будет условно трезвая (в той степени трезвая, в какой это может выглядеть не фальшиво и не комично); вместе с тем необходимо пытаться создать атмосферу настолько грандиозного праздника, чтобы каждый себя уважающий горожанин счел своим долгом за свой же счет беззаветно дерябнуть в гостях или дома. Вовлеченность в процесс должна быть максимальной.

Стол обязан быть длинным, но скромным. Никого не дразнить изобилием.

И главное, не давать пить жениху. Косолапов не был уверен в Тетюрине, вдруг сорвется. С одной стороны, казалось ему, он Тетюрина понял уже хорошо, и, по здравому смыслу, тот не сделает ноги, но, с другой стороны, Косолапов знал наизусть роль Подколесина и помнил ужас провала своей постановки «Женитьбы».

На Тетюрина надели новый костюм. Брюки были велики в талии. Могли Тетюрин похудеть, пока шили костюм?

Тетюрину дали костыль, он бы и без костыля мог, но так решил Косолапов — костыль шел Тетюрину. А Тетюрин шел с костылем. С костылем было легче идти.

Он хромал неподдельно, он чувствовал слабость в ногах, у него неохотно сгибались колени.

Тетюрин плохо соображал, что происходит. Тетюрин переставал различать своих и чужих. Не мог оценить число лиц, его окружавших. Мало ли, много ли. Кто такие.

Вяло улыбаясь, он скользил взглядом по нацеленным на него объективам, не понимая, кто снимает его. По местному ли покажут его телеящику, на всю ли страну, на всю ли планету, всю ли Вселенную, Тетюрину все было пОхер.

Несли бы его в паланкине, он бы не удивился. Он бы не удивился, если бы путь его был усыпан лепестками роз. Если бы за аляповатым корпусом санатория «Притоки» стоял караван верблюдов, навьюченных тюками с приданым.

— Витя, ты бледен, — сказала Несоева.

В ответ он улыбнулся, то есть сменил одну улыбку другой, став на себя в очередной раз не похожим.

— Виктор Афанасьевич, — подошел кто-то из «нашей» команды, с кем Тетюрин до сих пор не общался ни разу, — вам тут подарок из Петербурга. Поэт Григорьев анаграммировал вас. Будьте готовы, мы огласим.

— Я не Афанасьевич, я Александрович.

— Не может быть.

— Может. Александрович я, — повторил мрачно Тетюрин.

— А почему же он… Афанасьевича?..

— Александрович я!

Подошедший отпрыгнул — и, став отпрыгнувшим, убежал.

— В буковки все играем, в слова, — вслед ему пробормотал Виктор Александрович Тетюрин.

Корреспондентка «Вечерних огней» (будь внимателен — быть провокации) спрашивала, не собирается ли он в будущем стать губернатором, только и разговоров что о Тетюрине.

— Нет. Я не политик. Я другой.

Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят. Это Жалкин, всенародно любимый актер, с корабля на бал, как с неба упал.

Он совершенно случайно здесь, он всего лишь хотел навестить, давно не виделись, друга старого, закадычного (будто бы) Леонида Станиславовича Богатырева, — вот приплыл, а тут, посмотрите-ка, никак элекции на носу?! Так держать, Богатырь! Что элекция — что эрекция! Сила и справедливость! И любовь, любовь, всему основа любовь!

Последнее относится к молодоженам.

Жених новой невесты один не узнавал Жалкина, — кто это такой с ними фотографируется? — стал между ним и Несоевой, обоих за плечи обнял, и лицо у него такое знакомое. «Жалкин, блядь!» — наконец сопоставил живого Тетюрин с тем, которого видел на телеэкране.

— Свет и любовь! — только и сказал им всенародно любимый актер, но и этого было уже достаточно, такое не забывается.

— Ты зачем тут капризничаешь? — спросил Филимонов. — Какая тебе разница — Александрович ты или Афанасьевич? Ну перепутал человек. Кто тебя знает по отчеству?

— Да мне-то что, хоть фамилию поменяйте. Васей Пупкиным назовите.

— Будешь Афанасьевичем, — сказал Филимонов.

На столе молодых было шампанское. Водкой «Богатырской» электорат угощался в режиме дегустационных презентаций — из тридцатиграммовых рюмочек. За лотками стояли студентки пед. училища; детям и женщинам давали конфету «Руслан и Людмила».

— Поздравляю, папочка. — Жанна поцеловала Тетюрина. — Можно я буду называть тебя папочкой?

— Иди ты!..

— Папочка, ты меня теперь усыновишь?

Друзья по движению вручали подарки и все символические.

Тетюрину подарили боксерские перчатки. От Богатырева лично — сборник былин и Кодекс чести самураев. Пусть новая невеста чувствует себя защищенной.

Анастасии Степановне преподнесли здешнего производства пластмассовую сетку от комаров — намек на противников «Силы и справедливости».

— Комары уже отошли, — говорил даритель, — иссякли силы у них, иссякли! Но на будущее… вдруг пригодится, потому что, дорогая ты наша Анастасия Степановна, спасительница ты наша, в деле твоем благородном зарекаться от гнуса никак нельзя!

Каждый подарок с притчей вручался.

— А вот подарок от известного петербургского поэта Геннадия Григорьева. Он составил анаграмму из имени, отчества и фамилии нашего замечательного жениха — как только он один и умеет. Знаете, что дает при перестановке букв ВИКТОР АФАНАСЬЕВИЧ ТЕТЮРИН? Дает удивительнейшее выражение. Слушайте: КОНЬ ЮН. И ФАРВАТЕР ВЕКА ЧИСТИТ.

Молчание.

Стоило отчество менять, подумал Тетюрин. О Боже.

— Я объясню. При анаграммическом вскрытии главное — интерпретация, поиск смысла полученного выражения. Не слон, не осел, а конь, благороднейшее животное, причем молодой конь, красивый, полный сил! И начинается новый век, а фарватер века, образно говоря, уже замусорен, завален, загажен. Кто-то ведь должен чистить фарватер? Наш герой, вот кто берет на себя эту достойную миссию!

«У меня лучше», — шепнула жениху Несоева. И спасительницей, и новой невестой ей, похоже, нравилось быть.

Тут же подвели итоги общегородского конкурса на лучшую анаграмму, затеянного еще до появления здесь Тетюрина. Первое место занял доктор Л.В. Харон из санатория «Притоки», специалист по болезням печени; второе — библиотекарь Ольга Жур; третье — водитель автобусного парка Евгений Румянцев. Им вручили подарки. Каждый из награжденных поздравил молодоженов.

Актер Жалкин спел песню под гитару.

— Горько, горько! — закричали все участники предстоящих элекций — тайные и явные, управленцы и управляемые, и даже сам Косолапов, присутствующий на свадьбе инкогнито.

Анастасия Степановна и Тетюрин поцеловались.

Они не придавали особого значения ритуальному поцелую. Просто Несоева не хотела обижать Тетюрина пустым напоминанием о несоответствиях, — не в ее ли жилах текла цыганская кровь? А Тетюрин не хотел обижать Несоеву недооценкой ее женственности и обаяния. Они поцеловались из уважения друг к другу — и как оказалось, достаточно неформально — собственно, так, как того и ждали от них кричавшие «горько».

Изумленно посмотрели друг другу в глаза.

В глазах Несоевой блеснул огонек (показалось Тетюрину).

— А что, — сказала ему тихо Несоева, — плюнуть бы на всю эту дурь и махнуть на Канары?..

Он покосился на Анастасию, шутит или нет. Прадедушка был цыганом. Прабабушку увел из-под венца. Представил: кто-нибудь умыкнет у него невесту прямо сейчас — позор на твою голову. Да хотя бы Богатырев. Чем не сюжет? Конец слухам о зоофилии.

Тетюрин хмыкнул.

Или нет — из конкурирующего блока. Каркар! Страсть и любовь. Ответ антитехнологов блока «Честь и достоинство».

Он засмеялся. Несоева тоже смеялась. Больно было смеяться Тетюрину. Больно и горько.

С места поднялась Анастасия Степановна, ей дали микрофон.

— Я сегодня утром подумала, — сказала Несоева просто и проникновенно, — счастлива ли я?

Она не торопилась с ответом — пусть все подумают. «Счастлива, счастлива!» — послышались выкрики.

— О да, я очень и очень счастливая. Вот мое счастье — близкий мне человек! — (Она показала рукой на Тетюрина.) — Вот мое счастье — моя любимая дочь! — (Показала на Жанну.) — И вот мое счастье — мои друзья… — (Тетюрин перестал отслеживать движения руки Анастасии Степановны.) — Мои друзья и мои соратники, мои единомышленники и те, кто меня благожелательно критикует, мои взыскательные оппоненты, вы все мое счастье! И вы, все вы, ради кого я работаю и воюю, воюю и вою, когда не выходит, не сплю по ночам, хочу, чтобы вышло, не мечтаю о выходных, но речь не о том, — вы, чьи имена я не знаю, но знаю: мы вместе, вот о чем речь, — вы все мое счастье!

Попытку аплодировать она пресекла энергичным взмахом руки.

— Я сегодня утром спросила себя: Анастасия, не стыдно ли быть счастливой тебе, когда столько вокруг несчастливых? И я ответила так: нет, не стыдно! Счастье, оно заразительно. Счастье, оно зажигательно. Считаю с этого дня себя обязанной быть счастливой. Но не хочу, не буду счастливой одна, хочу быть счастливой и буду вместе со всеми!

С жаром, с посылом продолжала Несоева:

— Быть счастливым, друзья мои, значит давать надежду на счастье тем, кто не счастлив еще! Мы все будем счастливы! Мое счастье — ваша надежда!

Овация потрясла окрестности. Кричали «ура».

— Браво, Тетюрин! — услышал Тетюрин.

— Тим! Тим!

Счастливую, еще более счастливую, чем молодожены, передавали по рукам прославленную дворнягу. В прошлом Ушанка, а ныне Тим, она или он, лизало руки передающих — блаженнейшее существо. Руки тянула к Тиму Несоева. Ей подали его через стол, и Анастасия Степановна поцеловала собаку в нос, Тим в ответ лизнул ей лицо и смазал помаду.

— Вот счастье мое! — провозгласила Несоева.

— За любовь, за любовь к животным! — кричал Богатырев, ничего не боясь, ничего не скрывая.

И услышал снова Тетюрин:

— Браво, Тетюрин!

На секунду показалось ему, что этот Тим и есть тот Тим.

— Скажи, — сказали ему.

И он встал, чтобы сказать.

Он не знал, что он скажет. Он сказал бы что-нибудь. Он сказал бы, что человек сам кузнец своего счастья, что все должно быть в человеке прекрасно, что мы ответственны за тех, кого приручили, и что красота спасет мир. Всем хорошим во мне я обязан книгам, сказал бы Тетюрин.

Но, встав, он смутился немного. Потому что все, сколько было присутствующих (и отсутствующих) здесь (и не здесь), сколько было (и не было), — все ему аплодировали, жениху новой невесты.

И поднял он руку — и кто как понял этот жест — то ли как просьбу прекратить овацию, то ли как спорадическую попытку хоть как-нибудь защититься — от популярности, что ли.

Лишь один нехороший не хлопал в ладоши — угнетенный чудовищной ношей, он, появившийся невесть откуда, вытянулся, как тропический богомол, в невероятном прыжке в сторону молодоженов.

Закрой Тетюрин телом своим тело новой невесты, или нет, не тело — и не телом закрой, а лицо — лицом, — все был бы подвиг. Но он и дернуться не успел, в чем была своя логика, ибо лишь для него, а не для нее предназначался свадебный торт. Для него лично.

Будь премьер-министром Тетюрин европейской страны, или будь владельцем какой-нибудь Майкрософты, или президентом Всемирного Валютного Фонда, он бы знал, как сохранить лицо, но мученик скромных соблазнов, легкий как пушинка Тетюрин был отброшен сладкой липкой ударной волной далеко-далеко-далеко (как ему показалось) назад — стук-бряк затылком об стену, и, пересчитывая какие-то рейки недолеченным тем же затылком — тык, тык, тык — сползал вниз, как дурак.

Инвалида, калеку, можно сказать! В новом костюме и с костылем!.. Есть ли совесть у вас, идиоты? Выродки и уроды, обидчивые бандюки из новоиспеченной элиты и ненормальные актуалисты с безумными своими проектами… И что тебе с того, что несчастного Дуремара уже мочат ногами? Почему так гадко во рту? Гадко, несладко? Дуремар, Дуремар, ты не тортометатель, а фекалометатель! Это не торт, а говно! Сделав мучительный вдох, подумал Тетюрин, что уже никогда не узнает, кто победит, а кто проиграет. Что не поплывет вместе с ним ни на какие Канары авантажная Анастасия и не расцветет у сестры кактус крайнция… Катя, солнце мое, я уже никогда, никогда не почувствую вкуса алтайского меда. Катя, прости! Чем я виноват? Неужели это конец? Неужели это конец? Ведь я молодой.

Конец.

Написал бы Тетюрин.

А Филимонов бы вычеркнул.