Открывая дверь, Павел услышал, как в квартире разрывался телефон. Кот Трошка обрадовался приходу хозяина и стал тереться о ноги Павла, пока он снимал плащ. Павел повесил плащ на вешалку, взял кота на руки, почесал его за ухом и бросил на пол: не мешай. Не спеша разулся, переоделся. Телефон еще несколько раз позвонил и затих. Павел запретил себе бегать к телефону, забыв обо всем, даже если этого очень сильно хотелось. Теперь он заставлял себя сдерживаться и реагировать как можно спокойнее, даже если ждал звонка. Бежать сломя голову к трубке — совсем не царственный поступок, а царственность — это была поведенческая техника, которую он отрабатывал в этом месяце. Ему подсказал ее один знакомый психолог, и Павел чувствовал, как все меньше и меньше он суетится по пустякам. Он даже пересмотрел фильм с Эдди Мерфи «Поездка в Америку» на этот раз не просто как комедию, хотя смеялся ничуть не меньше, чем раньше, а как методическое пособие по выработке царственности. Так что пусть ему перезвонят те, кому он так нужен. А ему лично не нужен никто настолько, чтобы, даже не переодевшись, не придя в себя после дороги, начинать болтать по телефону. «Лелик, в таком виде я не могу, мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе…» — золотые слова.

Павел сразу прошел на кухню. Трофим следовал за ним. Хозяин взял со шкафа сухой корм и насыпал коту в блюдце. Кот сразу начал хрустеть. Павел открыл холодильник — не густо: сливочное масло, в морозилке полпачки пельменей и все. Но Катька обязательно что-нибудь притащит, успокоил он себя. Вошел в единственную комнату и блаженно развалился на диване. Кот тут же оказался у него на груди.

Телефон опять зазвонил. Вот теперь можно поговорить. Это был Саша.

— Ты чего мобильник отключаешь? — на фоне его голоса Павел услышал распевающего песню «Sorry» Челентано.

— А на хрена он мне? Чтобы такие, как ты, все время названивали?

— Я, между прочим, по важному для тебя делу звоню, — почти кричал Саша, соревнуясь с Челентано.

— А у меня в жизни нет важных дел. Вернее, почти нет. Единственное важное дело я на сегодня уже завершил.

— Какое, если не секрет?

— Димку проводил, в отличие от некоторых.

— Ну ладно, Паш, пойми, не мог я… — Павел почувствовал, как брат замялся от смущения. — Я Димке сказал, у меня сегодня запись с утра. По-моему, он отнесся к этому нормально. Да и зачем это? Он и сам не хотел.

— Он не хотел, чтобы его родители провожали, боялся, что с матерью плохо станет, а против нас он ничего не имел. Ну ладно, говори, что там у тебя?

— Тут такое дело, Паш, хозяин мой, Олигарх…

— Кто? Олигарх? Я не ослышался?

— Да нет, ты не пугайся, Олигарх — это кличка у него такая, так мы его зовем с девчонками, он, ну, в общем… он крупный бизнесмен, у него своя компания, клуб наш, хоккейная команда…

— Понятно, понятно, чего ты объясняешь. И что он хочет, твой Олигарх?

— Знаешь, он вдруг ко мне обратился, не сам, конечно, через помощника, с просьбой найти ему психолога. Видно, знал, что у меня брат психолог.

— Откуда он мог знать? — Павел зевнул. — Ты ему что говорил?

— Да нет, ему не говорил, но девки знали, я недавно хвастался. Да потом, ты что думаешь… Такие люди про нас все знают, если мы с ними работаем.

— Я с ними не работаю.

— Ну, я работаю, чего ты к словам придираешься. А ты мой родной брат как-никак.

— Ладно, и чего?

— Хочет к тебе на консультацию.

— А что, у него своих психологов мало? Насколько я знаю, сейчас в крупном бизнесе психологи не дефицит, деловые люди во всем стараются следовать западной моде.

— Понимаешь, в чем дело, они там все, как бы тебе сказать, слишком засвеченные. Ну, то есть психологи у них у всех одни и те же. И этот, хозяин мой, хочет, чтобы его личный психолог был не из этого круга и в то же время хороший. Ну, как раз вроде тебя.

— Спасибо, конечно, но знаешь, брат, я что-то не хочу связываться с этой тусовкой.

— Почему? Чего тебе его тусовка? Она что, тебя коснется? Человек к тебе приходить будет, о жизни рассказывать, ты будешь его консультировать, и все.

— Да ну, наговорит мне чего-нибудь, а потом сам не рад будет, а знаешь, как у них такие вопросы решают? Очень просто — лишних людей убирают.

— Да брось ты, Паш, что-то на тебя не похоже! Ты ведь ничего никогда не боялся. Нужен ты ему больно! Ты ему необходим только как инженер человеческой души. У него что-то вроде кризиса. Я раньше никогда не видел, чтобы он так часто в клуб ходил и столько виски пил. Раньше только спорт в свободное время и никакого алкоголя. С ним, наверное, что-то происходит. Ну да, кризис, наверное, как я сказал.

— Ты знаешь, я беру сто долларов за сеанс.

— Вот об этом даже не думай, Паш! Не позорь меня. И себя тоже. Они таких цен не знают. Если скажешь — сто долларов, подумает, что ты ничего не умеешь. Умоляю тебя, это несерьезно.

— Да? Ну ладно, тогда двести.

— Триста минимум, а лучше пятьсот.

— Нет, столько брать не могу. И триста — бешеные деньги. Столько психологу ни в одной стране не платят.

— У нас страна особая, и клиент у тебя все же особый, ладно, триста. Но не меньше. Обещаешь?

— Ну, хорошо, хотя мне и страшно неудобно.

— Хочешь, я за тебя скажу?

— Хочу. Только обещай, выше трехсот цену не поднимать. Обещаешь? Или я не буду работать с ним. Я тебе точно говорю, это серьезно.

— Ладно, обещаю, скажу, что ты берешь триста долларов.

— Когда он позвонит?

— Думаю, на днях. Как Димка?

— Улетел. Счастливый, как будто в кругосветное путешествие собрался.

— Понятно.

Понятно ему, усмехнулся Павел. Что тебе понятно в твоем стрип-клубе? Там совсем другая жизнь.

— Ты когда ко мне придешь в гости? — спросил Саша.

В дверь позвонили. Паша снял с груди Трофима, встал с дивана и пошел открывать.

— А зачем? — на ходу спросил он.

— С девчонками познакомлю. Знаешь, у меня сейчас какие танцовщицы? Хоть на Бродвей их вези в шоу выступать.

— У меня свои девчонки неплохие, — сказал Паша, открыв Кате дверь и подмигнув ей. Катя с интересом посмотрела на трубку: кому это он говорит про своих девчонок? Каких девчонок?

— Что это у тебя за девчонки? — спросила она, тряхнув крашенными в рыжий цвет, мокрыми от дождя волосами, когда он помогал ей снять плащ.

— Ладно, Шурик, пока, ко мне девушка пришла. Ну да, Катька, кто же еще. Ладно, передам. — Он обнял Катю. — Тебе привет от Шурика.

— Спасибо. Как он трудится на сексуальном фронте?

— Исправно. А вот мы что-то давно на этом фронте не трудились. — Он обнял Катю за талию, опустил руки ниже, на ее вельветовые джинсы.

— Ну, потрудимся, если хочешь. Но я ужасно голодная. Сначала, может, все-таки поедим?

— А у меня ничего нет, так что предлагаю сначала подумать о сексуальном синдроме.

— Сексуальный синдром потерпит. Я принесла ромштекс и мексиканскую овощную смесь, сейчас пожарим.

— Отлично, у меня бутылка красного вина, неполная, правда, но, кажется, больше половины. Давай?

— Что, прямо сейчас?

— Ну да. — Павел взял с подоконника бутылку и вынул из нее пробку. — На аперитив. — И улыбнулся, вспомнив, как отец возмутился, когда он сказал, что коньяк хорошо пить на дижестив.

— Нет, подожди, я сначала приготовлю. Потом сядем красиво, поедим, выпьем. Куда ты спешишь?

Павел вздохнул и поставил бутылку на кухонный столик. Кот увивался между Катиных ног.

— А, почуял мясо, Трофим Павлович? Сейчас дам, дам, а то закормил тебя хозяин сухим кормом, бедненький мой котяра. Вот тебе, держи! — Катя бросила в блюдце Трофиму кусочек мяса. Кот жадно набросился на еду.

— Можно подумать, его голодом морят, — усмехнулся Павел.

— Ну, голодом не голодом, а на одном сухом горохе не проживешь, правда, Трош? — Катя бросила на раскаленную сковороду кусок ромштекса, и он громко зашипел.

— По утрам он получает полную порцию мокрого корма из банки. Так что ему ни в чем не отказывают. Смотри, какой жирный. И в кого он только такой?

— В кого? — Катя иронично посмотрела на Павла. — И, правда, в кого?

— Завтра начинаю бегать, — сказал Павел, осмотрев свою фигуру. — Или нет, не бегать, сейчас очень грязно на улице, начинаю делать зарядку. Все, решено!

— Порежь огурчик, пожалуйста, но сначала помой.

Павел включил воду, и зазвонил телефон. Он спокойно помыл огурец, положил его на доску и прошел в комнату. Снял трубку — мама.

— Дима звонил, добрался, все нормально.

— Ну и слава богу, мам. Он обещал звонить?

— Да, как только будет возможность. Ты проводил его?

— Да, недавно только домой вернулся.

— А Саша?

— У него репетиция была.

— Вот оболтус. Ну ладно, у тебя поесть-то есть что-нибудь дома?

— Ромштекс и мексиканская смесь. Плюс салат из огурцов. И красное вино.

— Катя пришла, что ли?

— Ты угадала.

— Это нетрудно. Ладно, привет ей передавай. Пока.

— Хорошо, мам, пока.

Он вышел на кухню. Ромштекс аппетитно дымился в тарелках.

— Разливай вино, — сказала Катя.

Павел стоя налил вино в бокалы. Подошел к подоконнику, включил магнитофон, в нем стояла кассета с индийскими песнопениями, под которые он иногда пытался делать дыхательные упражнения. Музыка была универсальная, она подходила и как фон для ужина, и как средство для сосредоточения, концентрации, медитации.

— Классный музончик, что за мантры?

— Какие-то буддистские песнопения, точно не знаю. Купил в эзотерическом магазине. Нравится?

Катя кивнула и взяла бокал. Павел сел напротив нее и тоже поднял бокал. Кот прыгнул ему на колени.

— Димка звонил.

— Да? Ну и что? — рассеянно спросила она, думая о чем-то другом.

— Из Гудермеса.

Катя смотрела Павлу в глаза и кивала головой. Она думала совсем о другом и даже не отреагировала на его последние слова. Павел видел, что она его не слышит, и повторять не стал. У нас у всех своя, обособленная жизнь, подумал он. Каждый живет в своей скорлупе и не слышит другого. «И каждый из нас торгует собой всерьез, чтобы купить себе продолженье весны. И каждый уверен, что именно он — источник огня. И это тема для новой войны», — вспомнил он песню своего любимого Бориса Гребенщикова.

Дела в компании шли успешно. Большой оборот, большая прибыль. Он купил хоккейную команду, о нем теперь писали все газеты, у него брали интервью, он выступал на радио и по телевидению. Не к этому ли он стремился всю жизнь? Быть богатым, известным, преуспевающим?

И вот всего этого он достиг, а на душе вдруг стало так неожиданно хреново, что хоть в петлю лезь. Не радовали ни новые успехи в бизнесе, ни спорт (он по-прежнему играл в теннис), ни секс. Сергей Кудрявцев удивлялся себе. Что с ним происходит? Откуда эта депрессия? Дома все нормально, дети пристроены (дочь учится в МГУ, сын в МГИМО), у жены своя светская жизнь, они друг другу не мешают, уважая личное пространство. Они с женой давно стали чужими друг другу людьми. Его любовница — Ирина — лучшая стриптизерка Москвы, о девушке с такой фигурой, о такой красотке мечтают все мужчины, а она досталась ему, как победителю, как человеку, умеющему добиваться своего во всем.

И вот нахлынула тоска. Даже не просто скука, которую легко развеять, для этого в жизни богатого человека немало возможностей, а именно тоска. Уныние, которое в христианстве считается грехом, глубочайшая апатия. Все вдруг Сергею стало неинтересно, все перестало радовать, даже работа, последнее его спасение в скуке. Он заливал скуку алкоголем. Пресыщенность? Или что-то другое?

Вот уже три дня он приходил в свой собственный клуб и напивался там до такого состояния, что не помнил, как возвращался домой. Ирина несколько раз намекала ему, что неплохо бы пройти в их любимую комнатку, но он смотрел на нее и не понимал, что она от него хочет, какой может быть секс. Ему ничего не нужно, ему лень встать с дивана.

Сергей восседал на своем диване в углу зала. Это было самое удобное вип-место, откуда хорошо было видно и стриптиз-шоу, и в то же время это было место в нише, которая не привлекала внимания посетителей.

За последний месяц он провел несколько удачных сделок, и доход корпорации вырос чуть ли не на четверть. Не все сделки были чистыми, но какое это имело значение? Сергей был способным финансистом, и в итоге, несмотря на обман с его стороны, обе стороны оставались довольны. А что еще нужно в успешном бизнесе? Прибыль есть, все счастливы. Все, кроме него. Апатия иссушала его изнутри.

Как только Сергей не пытался ее победить! Занимался экстремальными развлечениями вроде сноуборда или горных лыж в самых опасных, самых крутых спусках. Устраивал оргии с участием множества девушек на экзотических курортах. Пытался даже заняться нетрадиционным сексом, но, еще не начав, быстро переменил свое решение — он понял, что это не для него: вид обнаженных мужских гениталий и ягодиц ничего, кроме приступа тошноты, у него не вызвал. Слава тоже не приносила радости, он давал интервью, в которых его расспрашивали обо всем — о работе, о личной жизни. Когда его снимали на камеру, он купался в своей значимости, и это грело его, но когда интервью заканчивалось, он чувствовал себя выжатым как лимон.

Наркотики… От кокаина его колбасило, но потом он чувствовал полное опустошение, кокаин возбуждал, был стимулятором, но совсем ненадолго. Ему не нравилось состояние, которого он достигал с помощью кокса. Колоться не решался, он слишком себя любил и боялся подвергать риску — на его глазах из-за героина ушел не один человек.

Оставался алкоголь, относительно безобидное утешение. Вот уже три дня Олигарх накачивался в своем клубе «Кошки» самым лучшим виски. Поначалу вроде бы становилось легче, он «пошел в народ», подружился с ди-джеем, но уже на третий день наступила еще более тяжелая депрессия. Когда Сергей пришел в клуб на четвертый день и повторил привычную дозу, он вдруг увидел за своим столиком своего помощника Игоря. Что за наглость, Сергей его не звал, как он посмел нарушать его внутреннюю жизнь? Но потом он вспомнил, что сам позвал Игоря, тот сидел как ни в чем не бывало и уплетал салат из кальмаров. Игорь, в отличие от остальных охранников, был с университетским образованием, знал два языка, поэтому Сергей его и взял на работу. Ему нужен был интеллигентный телохранитель, а не какой-нибудь бык-качок, вроде тех, что были у большинства его друзей и распугивали иностранных клиентов.

Игорь вдруг заговорил о психологе. Сказал, что ему, Сергею, должен помочь психоанализ. Если он не хочет психологов из их среды, можно найти неформала, таких сейчас немало, есть очень талантливые и способные, и тогда их сеансы будут совершенно конфиденциальными, никто о них не узнает. У ди-джея Шурика — шеф его знает — как раз брат такой психолог. Если надо, он поговорит с ним.

Откуда он знает про мое настроение, подумал Сергей. Впрочем, догадаться нетрудно. Пью уже четвертый день. Когда со мной такое бывало? Ну что ж, психоанализ так психоанализ, этим он еще не занимался. Почему бы и не попробовать? По крайней мере читать о нем он читал, и это было любопытно. Не зря же в Штатах у каждого второго свой частный психоаналитик. Не он первый, не он последний. Многие его друзья-бизнесмены пользовались услугами психологов, причем психологов тоже их круга. Но Игорь прав, надо найти неформала, совершенно не из их среды, ведь психолог — такое дело, что нужно рассказывать обо всем. А если узнают? Психолог все же не священник, да и тайна исповеди нередко нарушается. А в случае чего, от неизвестного человека и избавиться легче.

— Хорошо, Игорь, я согласен, поговори с ди-джеем. Психология — это штука интересная.

Игорь деловито кивнул и исчез за стеклом комнаты ди-джея. Через несколько минут он вышел и протянул визитную карточку с телефоном психолога Павла Кочеткова. Даже по визитке видно, что человек совершенно независимый, подумал Сергей. Ни тебе никаких украшений, никаких атрибутов. Просто и лаконично на белом фоне: «Павел Кочетков, психолог». Телефон и все, ничего лишнего, никаких регалий. Надо бы взять на вооружение. Такая лаконичность выглядит очень круто.

Сергею почему-то сразу стало легче. От этой карточки шла какая-то сила, какая-то энергия, а может, так ему показалось спьяну. Во всяком случае, он повеселел настолько, что вызвал Ирину и прошел с ней в их интимную комнату, с мягкими коврами, диванами, дымом индийских благовоний и уютным светом подсвечников. Как только администратор закрыл за ними дверь, Сергей набросился на девушку, задушив ее в объятиях. Он страстно хватал ее за грудь, за упругие ягодицы, моментально раздел ее, тем более что снимать с ее тела было почти нечего, и сам разделся догола.

Ирина была приятно удивлена — последние дни, когда Олигарх не проявлял к ней никакого интереса, ее напугали. И теперь она видела, что Сергей почувствовал вдруг совершенно дикое, животное желание и набросился на нее, как будто не занимался сексом год.

Качественный алкоголь и хорошая морская пища дали себя знать — Сергей творил чудеса. Но если раньше он занимался с этой танцовщицей стриптиза именно любовью, нежно лаская ее, то теперь он ненавидел ее и от этого хотел еще больше. Даже позы, которые он заставлял ее принимать, напоминали что-то животное. Он вбивал в нее сзади свой член, она кричала от удовольствия, а он повторял только ругательства. Она отнесла мат на счет его возбуждения и, удивленная, радовалась всплеску сексуальной энергии Олигарха. Потом она закричала от боли — он перешел на анальный секс, от которого она всегда отказывалась и он никогда не настаивал: больно, значит, не будет, пожалеет свою милую блондинку. Но сегодня он не спросил, а грубо вошел в нее.

— Давно я не был в твоей маленькой заднице. Вот тебе, вот, на! — приговаривал он, тяжело дыша.

Она чувствовала острую боль, но к этой боли примешивалось наслаждение, ей нравилось то, что он бьет ее по спине, по ягодицам, все усиливая и усиливая движения бедрами.

Он сделал последние резкие движения. Кончая, зарычал от удовольствия, она еще раз содрогнулась от боли, когда он вышел из нее, и облегченно вздохнула. Но на этом его игры не закончились. Сергей вдруг дернул ее руку, развернул к себе и сильно ударил по лицу. Ирина упала на ковер, ничего не понимая. Она еще не успела опомниться от неожиданного сильного удара, как он сел на нее верхом и стал бить ладонями по щекам. Затем больно сжал соски, она закричала. Никто не заходил, все знали: когда Олигарх развлекается, его лучше не беспокоить. А развлекаться такой человек, как Олигарх, может по-разному. У богатых свои причуды. Кричал-то не он, а девушка, значит, все в порядке, любовные игры.

Она лежала, содрогаясь от рыданий. Он привстал над ней на коленях, посмотрел в ее испуганные глаза и начал мочиться ей в лицо. Она пыталась увернуться, но он схватил ее за шею.

— Лежи, сука, как лежишь! — крикнул он.

Струя прервалась. Девушка смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Что это с ним? Он, конечно, пьян, как никогда, но здесь есть что-то еще. Он как будто сходит с ума. Сергей опять пустил струю ей в лицо, в глаза, в губы. Потом хлопнул ладонью по мокрой от слез и мочи щеке, встал, подошел к дивану, вытерся пледом, оделся и молча вышел.

Он почувствовал, что ему стало легче, настроение впервые за последние дни улучшилось. Он сел за стол, выпил виски, с аппетитом поел, посмотрел стриптиз, краем глаза отметив, что Ирина вышла из комнаты и прошла в гримерную. Попросил двойной эспрессо, выпил, сделал знак Игорю: пора.

Вышел на улицу, глубоко вдохнул весенний воздух, сел на заднее сиденье нового шестисотого «Мерседеса». Игорь привез его к дому на Ленинградском проспекте, Сергей приветливо поздоровался с дежурным на вахте, поднялся в свою квартиру, поцеловал жену, к ее большому удивлению, и, сказав, что очень устал, отправился в ванную. В ванной долго нежился в пене, с удовольствием вспоминая садистский секс с Ириной. Хорошо он оттрахал эту сучку. Особенно ему поправилось, как ее слезы смешались с его мочой.

В халате он вышел из ванной и долго пил чай с женой, обсуждая дела ее фирмы по продаже шелка. Она жаловалась, что объемы продаж почему-то резко упали, он сказал, что кредит для нее всегда открыт и чтобы она брала деньги, сколько ей нужно, и пускала на развитие фирмы. Жена поцеловала его и даже запустила руку ему под халат, но он пожаловался на то, что ужасно устал, и, нежно поцеловав ее, отправился спать. А к психологу все равно схожу, подумал он, засыпая. И заснул крепко, без кошмарных сновидений, впервые за последнее время.

Проснулся он от ярких лучей весеннего солнца. И тут же отметил, что настроение совершенно другое. Эйфория, с которой он засыпал, как в воду канула. Как будто что-то высасывало его жизненные силы. Он вспомнил о психологе, позвонил ему и договорился о консультации. Решено было встретиться у психолога дома. Сергей удивился, что Павел Кочетков наотрез отказался приехать к нему, Сергею, безапелляционно заявив, что принимает только у себя. Сергей Кудрявцев не привык, что ему отказывают в чем-либо, и понял, что перед ним довольно сильная личность со своими убеждениями и приоритетами, для которой все его, Кудрявцева, регалии, все его богатство могут не иметь никакого значения. Что ж, тем лучше. Говорили же, неформал, независимый. Впрочем, не бывает не зависимых от денег людей, в этом Сергей был убежден очень твердо. Однако то, как Павел Кочетков повел себя с ним, человеком, которого все если не боялись, то очень уважали, Сергею Кудрявцеву понравилось. Он понял, что спокойно может доверить Кочеткову проблемы своей психики.

— Гудермес — второй по величине город после Грозного, — рассказывал Диме главный врач госпиталя Андрей Эдуардович Веселов, который сдавал ему вахту. — Как вы, наверное, по дороге заметили, Дмитрий Андреевич, он меньше пострадал от войны, чем Грозный. Днем здесь достаточно оживленно, можно гулять, бояться особенно нечего. А вечером выходить нельзя ни в коем случае. Стрельба ночью — здесь обычное дело. И непонятно, кто стреляет. На любой шорох открывается огонь.

Они сидели за большим круглым столом и пили чай. Сначала выпили по сто граммов водки, потом спиртное убрали: пьянство тут не приветствовалось, и хозяева — бригада Центра медицины катастроф, которая отработала два месяца и на следующий день возвращалась домой, — достали два больших торта.

Главный врач смены продолжал вводить нового главного врача — Дмитрия Кочеткова — в курс дела.

— Но вам всем и не придется выходить за территорию госпиталя. Это в общем-то и запрещено. Только вы, как главный врач, будете выезжать в город, с охраной, конечно, чтобы продуктов купить, министерство посетить по разным бюрократическим делам, факс отправить, позвонить. Охрана у нас отличная. Белгородский ОМОН — такие ребята, что, глядя на них, понимаешь, мы не пропадем. Однажды их командир Ваня сказал мне: «Сначала мы ляжем, Андрей Эдуардович, а уж потом вы». Но вы не ляжете, Дмитрий Андреевич. Все будет хорошо. Нас, врачей, здесь все любят. И еду приносят, и об опасности предупреждают, если что готовится.

— А как предупреждают? Кто?

— По чеченской почте. Кто-нибудь из местных жителей или старейшина придет, или милиция местная. Однажды сказали: завтра никуда не выходите, в районе рынка взрыв будет. И точно — взрыв прогремел на рынке, несколько человек погибли, а я как раз за едой в город собирался. Вот так. А меня предупредили, и я не пошел. В общем, нас тут чуть ли не на руках носят. Один чеченец, может, и боевик, не знаю, не интересовался, нам так сказал: «Вы не волнуйтесь, доктор, если что, мы вас в такой аул спрячем, где вас никто не найдет». Я еще, помню, пошутил: ты что, на похищение намекаешь? Но он не понял шутки и обиделся.

Андрей Эдуардович подлил себе чаю. Отхлебнул, поставил кружку и повертел, задумчиво глядя на нее. Потом продолжил:

— Мы же врачи, мы никому не отказываем. Для нас нет политики. Лечим всех, хоть это официально только детский госпиталь. Да, принимаем всех, такая установка у нас, и все нам за это благодарны. А сначала какие-то тетки, заказные наверняка манифестации на улицах устраивали, кричали: не ходите в госпиталь, там чеченским детям вводят ядовитые вакцины и они от этого умирают. Но когда люди разобрались, что нет никаких вакцин, что здесь отличная медицина, бесплатная в отличие от местных больниц, где обязательно надо отблагодарить — на что еще жить местным врачам? — так вот, когда разобрались, к нам стали обращаться в день до двухсот человек. Все идут — матери с детьми, старики, милиция, все.

— И боевики?

— А разве разберешь — кто он: боевик или нет? Да если и боевик, так что? Врач-то все равно оказать помощь обязан. Один раз точно был боевик, мы его лечили, а наши охранники от него не отходили. Потом приходит ко мне старейшина, говорит: доктор Андрей — отчеств они тут не признают, выписывай. Если к субботе не выпишешь, будут отбивать. А скажите, Дмитрий Андреевич, мне это надо? Чтобы у меня из госпиталя боевика отбивали? У меня тут дети лежат раненые. А этому боевику как раз и операцию сделали, можно выписывать. Я звоню в ФСБ: так и так, говорю, надо выписывать. И хорошо, попал на какого-то дурика, новенького, видать. Он говорит: «Ну и выписывай». Я обрадовался и отпустил его. А ко мне потом военное начальство: «Ты что сделал?» Я говорю: «По приказу». «Какому такому приказу?» «ФСБ», — отвечаю. «Что? Да мы тебя под суд за пособничество боевикам!» А разве докажешь, что звонил? Звонок нигде не зафиксирован, да и вообще здесь такой бардак, черт ногу сломит. После вот таких эпизодов вообще работать не хочется, хочется все бросить и уехать. Но это минуты слабости. Вы не волнуйтесь, Дмитрий Андреевич. Свет, налей нам еще чайку.

Молодая симпатичная медсестра из Воронежа принесла только что вскипевший чайник и долила врачам. Вся бригада Веселова уезжала, и только Света оставалась работать на следующую смену — она приехала сюда недавно, свой срок еще не отработала.

— Бардак, говорите? А в чем бардак? — спросил Дима, он хотел выяснить все сложные моменты сразу, чтобы потом они не были для него неожиданными. Медсестра подлила ему кипятку, и он с наслаждением отхлебнул чай с мятой и душицей. — Ох, как вкусно! Где такой чай берете?

— Да мы здесь изощряемся в чаях. На рынке всякие травы покупаю. Я вам оставлю, попьете. В чем бардак, спрашиваете? А в том, что непонятно, кто с кем воюет. Здесь столько сторон. Считайте: боевики — раз. Бандиты — два. Бандиты и боевики — совсем не одно и то же: боевики — они же бородачи, ваххабиты, и наемники у них, как правило, молодые чеченские ребята от пятнадцати до двадцати лет. Местная милиция — три. Ее многие ненавидят, считают предателями. Но это совершенно особый клан, они в свое время Басаева в Гудермес не пустили, женщины за оружие взялись. Армия, наши войска — четыре. И ФСБ — пять. У армии с ФСБ не всегда согласованность. Непонятно только, отчего — от нашей халатности или это две настолько разные структуры, что каждая тянет одеяло на себя.

— Понятно, — улыбнулся Дима. — Вернее, понятно то, что ничего не понятно.

— Не берите в голову, Дмитрий Андреич. Вам в это вникать и не стоит. Ваше дело — лечить, оперировать. А здесь у вас практика будет такая, какую в мирное время вы за всю жизнь не получите. — Веселов говорил и внимательно следил за тем, как Света разрезала второй торт. — Операции любые, готовьтесь к тому, что придется делать то, чего никогда в жизни не делали и не собирались. Между прочим, и роды придется принимать. — Увидев, что Дмитрий смотрит на него почти испуганно, Веселов засмеялся. — Ну что вы, Дмитрий Андреевич, так испугались? Вспомните Булгакова, «Записки юного врача». Учебник есть, ничего страшного. Да вы, наверное, еще и с института все помните, не так уж давно окончили, да? Это полезно для такого перспективного врача, как вы. Всего понюхаете. И выйдете отсюда настоящим профи. После этого вам ничего не будет страшно, вы станете уникальным специалистом по экстремальной медицине, медицине катастроф. Потом с Михайловым можете ехать в любую точку, на самое страшное землетрясение.

Дима взял чашку, но тут же чуть не выпустил из рук. Раздался такой грохот, что он весь сжался, втянув голову в плечи. Что это? Стреляют тут, совсем рядом. По ним? Захотелось лечь на пол и вжаться в пол или залезть куда-нибудь под кровать. Дима посмотрел на перекошенное от ужаса лицо своего коллеги, отоларинголога, прибывшего сюда вместе с ним. Их предупреждали, что будут стрелять, но что они сидят на пороховой бочке, никто не говорил.

— Это гаубицы, ничего страшного, они тут неподалеку, и поэтому кажется, что прямо рядом, — сказал Андрей Эдуардович совершенно спокойно. — А вот сейчас они закончат, и начнется пальба полковыми минометами, рядом комендатура.

Раздалось еще несколько залпов, и стихло. Дима облегченно вздохнул. Но тишина не продержалась и минуты. Подхватив эстафету, загремели минометы.

— О! Я же говорил! — засмеялся Веселов и поднял палец вверх. — Они всегда в ответ стреляют. Да вы не переживайте, Дмитрий Андреевич, это далеко не самое страшное, что здесь происходит. Скоро вообще внимание обращать перестанете. — Он вопросительно посмотрел на вошедшую медсестру, она утвердительно кивнула, он встал из-за стола и сказал: — Ну ладно, я сегодня еще работаю, а вы отдыхайте с дороги. Завтра передам все дела и простимся. Хотите, я прямо сейчас покажу вам ваше место?

— Хочу. — Дима тоже встал из-за стола. Врачи последовали его примеру.

Девушек привезли на двух джипах в каменный городок в пустыне. Они, как всегда измученные, еле держались на ногах. Около четырех часов отрабатывали приемы рукопашного боя, потом — стрельба по мишеням, потом — марафон по песку. Но когда они вышли из машины и увидели вокруг себя здания, совершенно не характерные для местной архитектуры, усталость сняло как рукой.

Перед ними как будто предстали декорации из фильма «Звездные войны». Странные дома с круглыми окнами, какие-то столбы, похожие на антенны. Было такое ощущение, что группа попала на другую планету. И только присутствие Хасана напоминало о том, что они на Земле. А когда он сказал, что сейчас они пойдут в душ, фантастические ассоциации и вовсе развеялись. Душ здесь для них был самой большой мечтой. Когда Хасан сказал им, куда идти и где он их будет ждать через целых полчаса (невиданное благодеяние!), они так взбодрились и обрадовались, настроение так поднялось, что, казалось, не было двухчасового стрельбища по мишеням, бега в пустыне, уроков рукопашного боя, после которого болело все тело.

Молодые женщины подошли к одному из странных сооружений, прошли мимо охранника, который даже глазом не повел в их сторону, и оказались в коридоре душевой с вполне европейской современной отделкой — кафель, шкафчики для одежды, в соседней комнате душевые отделения. Гульсум вспомнила о бассейне в Москве, в который ходила по абонементу.

А как же Назахат, она же правоверная мусульманка, подумала Гульсум, как же она пойдет в душ, ей же сейчас нельзя? Гульсум посмотрела на Назахат. Та как будто забыла о своих убеждениях, никого не стесняясь, разделась догола, сложила одежду в шкафчик и, покачивая своими красивыми бедрами, прошла в душевую.

Гульсум разделась и последовала за ней. С наслаждением она подставила тело под теплую воду. Она похудела килограммов на семь. Жира на ее теле не осталось совсем, одни мускулы, как и у остальных девушек. Гульсум смотрела на их стройные фигуры, сильные, упругие тела и думала, что, если бы была мужчиной, не смогла бы устоять ни перед одной из девушек спецотряда.

Гульсум опомнилась — о чем это она думает? Впервые за две недели пребывания в лагере она вдруг подумала о сексе. Абстрактно, на одно мгновение, и все же. Не случайно монахам запрещают созерцать даже свое обнаженное тело, вспомнила она лекции по истории религии в университете. Гульсум никогда не была ханжой и никогда не была религиозной, все запреты на секс она, как человек современный, презирала. Но она никогда не была и развратной, распущенной. Видно, ее глубокие мусульманские корни не позволяли ей быть такой. В университете за ней ухаживал симпатичный русский парень, но она вела с ним себя довольно сдержанно. Он казался ей примитивным и не вызывал в ней никаких чувств. Хотя совсем она его не прогоняла, он был ей хорошим другом, иногда, правда, становился слишком утомительным в своих проявлениях чувств.

Гульсум изучала мировую литературу, она готовилась стать искусствоведом и филологом, читала Апулея, Боккаччо и даже Маркиза де Сада. Нет, она вовсе не исключала секс из своей жизни. Но он состоится только тогда, когда она по-настоящему полюбит. Просто так, ради экспериментов, ради чувственных удовольствий она заниматься этим не будет ни с кем — это девушка решила твердо. И вот впервые после Москвы она подумала о сексе.

Мыло, полотенце, даже шампунь. Гульсум вымыла голову, еще раз намылила тело. Включила горячую воду.

— Твою мать, холодная пошла! — услышала она голос Лены из соседнего отделения. — Ну что ж я теперь холодной должна смывать все? Надо же, даже здесь не могут сантехнику наладить, козлы…

— Сейчас, потерпи, я закончу, и сюда встанешь, — крикнула Гульсум Лене и убавила горячую воду.

— Нет, вот, кажется, потеплела, — услышала она радостный голос Лены, — ну слава богу, а то и не подмоешься так.

У них общий душ, поняла Гульсум. Когда она включает горячую, у Лены идет холодная, стоит ей включить холодную — у Лены кипяток. И только когда она настраивает душ на среднюю температуру воды, тогда они в равных условиях.

— Подожди, постой еще минутку. Я сейчас. — Она смешала горячую и холодную, получив теплую. — Сейчас как?

— Сейчас нормальная.

— А погорячее хочешь? — спросила Гульсум.

— Хочу, конечно, кто ж не хочет. Но боюсь даже трогать.

Гульсум прибавила холодной.

— Ну как?

— Класс! То, что надо. Ты что, моим душем управляешь?

— Да, он регулируется у меня, так что извини.

— Что за хреновня!

— Ну, а теперь иди под мой душ. Я все.

Гульсум вышла, прошла в комнату со шкафчиками, оделась и вышла на улицу, где ее ждали Хасан и пятеро девушек. Задерживались только Лена и Назахат. Но вот появились и они. По разговорам других девушек Гульсум поняла, что у них были с душем те же проблемы. Кто-то разобрался сразу, кто-то в самом конце сеанса, и поэтому толком помыться так и не успел.

Лена, вся сияющая, благоухающая шампунем, расчесывала свои недлинные, но густые русые волосы.

— В честь какого это праздника нас в душ привезли? — обратилась она к Гульсум. Гульсум пожала плечами. — Чует мое сердце, не просто так. Просто так здесь ничего не делают. Сейчас какую-нибудь гадость устроят. Ну, уж точно отдохнуть не дадут, день еще не кончился, а передышек тут просто так не бывает. Ну точно, вон уже зовет. Пошли, девки.

Русский язык никто, кроме Гульсум, здесь не знал, но все прекрасно поняли, о чем говорила Лена. Они давно научились понимать друг друга по одному жесту, по одному взгляду. Тратить силы на то, чтобы говорить, да еще и не на родном языке, здесь не хотелось. В большинстве своем в основе каждого наречия, на котором говорили девушки, был арабский язык, и еще поэтому они легко понимали друг друга. Но даже если кто арабский и не знал, как Лена, это не служило препятствием для понимания. Психолог тут мог бы найти богатый материал для своих исследований, подумала Гульсум, забираясь в джип на свое место сзади.

— Сейчас у нас встреча с психологами, — сказал Хасан, сидящий рядом с водителем спереди. — Тесты, игры, беседы. Сплошные развлечения. — Хасан включил кассету с арабской музыкой. — Говорите с психологами только по-английски, они ваши языки не знают. — Джип проехал по фантастическому городку и остановился около каменного дома закругленной формы. — Всё, приехали.

К психологам… И тут Гульсум сразу вспомнила душ. Все ясно, почему у Лены он не работал. Это был специальный гомеостатический душ, по которому проверяют совместимость. Она когда-то давно читала книжку по подготовке космонавтов, когда их проверяли, использовали именно такой душ. Самое сложное, когда он распределен на несколько человек, когда на совместимость проверяют не пару, как их с Леной, а команду. Значит, их не случайно поселили в одну комнату, теперь вот проверили душем, и, судя по всему, результаты их совместимости были неплохие, хоть она и не сразу поняла, в чем дело. Может быть, ей предстоит работать с Леной в паре? Она не испытывала никакой особой симпатии к этой слегка вульгарной блондинке, но и отвращения тоже не было. По большому счету Гульсум было все равно, с кем работать. Эмоции свои она спрятала очень глубоко и не давала им выходить наружу, тем более что и повода для этого особого не было. Она берегла эмоциональную энергию для мести.

Был прекрасный майский день, они ехали по горной альпийской дороге и смотрели по сторонам. Кругом виноградники, небольшие домики, очень живописные. С балконами, с аккуратно постриженными вокруг газонами, экзотическими деревьями. Попадались знакомые кипарисы. В Крыму, где их сажают везде, экскурсовод как-то говорил, что в Европе кипарис считают траурным деревом, вспомнил Саша. Нет, пожалуйста, кипарисов сколько угодно.

Они приехали на виллу виноделов, заплатили по десять евро и приняли участие в интересной экскурсии по винной фабрике Ганчиа. Дело держали отец и сын. Они с таким увлечением рассказывали о своем производстве, что заражали слушателей, например, как получается сусло, для чего оно. Вот из чего, оказывается, делают граппу, не из ягод, а из корешков. Из ягод делают вино. Белое, красное, розовое.

Разумеется, не обошлось без дегустации. Возвращались домой слегка навеселе. По дороге заехали в минимаркет, купили вкусной еды на обед. Девушки распределили дежурства, кто когда будет готовить. Сашу от обязанностей повара освободили. Но он сказал, что готовить любит и будет помогать каждой. Потом оговорился — когда у него будет настроение. Сегодня у него такого настроения нет. Настя, она была назначена первой дежурной, не возражала.

Саше полегчало, но все же оставалась тревога. Он понимал, что переживает из-за Димы, и все же было в его настроении что-то такое раздерганное. Чего раньше он не замечал за собой никогда. Чертов кокс. Предупреждал же меня Пашка. А он-то все знает. Ну что он там? Надо позвонить. Денег наговорю, конечно, да и ему спишут все. Ну, да ладно, в Милане заплатят, а Павел у Олигарха моего заработает.

Когда Саша узнал, что Диму выпустили, от сердца отлегло. Правда, теперь он в ФСБ, а это, Паша сказал, не лучше, а может, и опаснее. Теперь затаскают, и неизвестно, когда увидим. Саша посоветовал поговорить с Олигархом, предложил позвонить сам, но выяснилось, что Павел уже с ним поговорил и ждет результатов. Все будет о’кей, успокоился Саша.

Гульсум вошла в квартиру и сразу направилась в душ — этому тоже научила ее Катрин. Когда мы принимаем душ, мы занимаемся нашей чувственностью. И хоть на время освобождаем мозг от его непрерывной болтовни. Мы занимаемся своим драгоценным телом, моем его, вытираем. И должны учиться получать от этого удовольствие. В общем-то мы и так его всегда получаем, просто сами не осознаем этого, подавляем в себе радости тела. Это особенно свойственно мусульманской традиции. Но поскольку она, Гульсум, должна стать сверхчеловеком, то никаких традиций для нее существовать не должно — она может придерживаться их только для окружающих, чтобы не вызывать у них нареканий, чтобы не шокировать обывателей. Она должна быть полностью самодостаточной и знать, как управлять собой. А традиции — враги прогресса.

Телефон звонил долго, но Гульсум взяла трубку со столика на кухне, только когда вытерлась и вышла в коридор.

— Почему ты не берешь трубку? — раздраженно спросил Борис.

— Я была в ванной.

— Телефон должен быть всегда при тебе. Ты должна отвечать по первому же вызову. Поняла?

— Поняла. — Гульсум, не одеваясь, с трубкой легла на кровать. В квартире было жарко, как и на улице, и после душа она чувствовала себя легко, ничего надевать не хотелось.

— Завтра вечером я жду тебя на том же месте в шесть часов. Получишь инструкции по поводу Москвы, — сказал в трубке голос, похожий на голос робота.

— Хорошо, я поняла, — ответила Гульсум.

— Сиди в квартире, никуда не выходи. Еды купила?

— Да, спасибо, у меня все есть.

— Ну и хорошо. У тебя всегда все будет, если будешь дисциплинированной. Значит, до завтра.

— До завтра, — Гульсум нажала на кнопку отбоя.

Она посмотрела на свое стройное тело. В лагере их подолгу мучили гимнастикой, различными тяжелыми упражнениями, они качали пресс, занимались растяжкой, и теперь ее тело стало гибким и сильным. Гульсум подумала о том, что в свои двадцать лет она еще не знала радостей секса. От этих мыслей она покраснела. Радости секса не для нее. Ну, потом, может быть, когда-нибудь она, если захочет, устроит их себе. Пока же на первом месте у нее самосовершенствование. Она должна стать железным человеком, хладнокровной амазонкой.

Когда она выходила из автобуса, столкнулась с солдатом федеральных войск. Он смотрел на нее так, как будто раздевал ее. Только сейчас она призналась себе в том, что это тогда взволновало ее. В тот момент она опустила глаза и поспешила прочь. Отойдя метров на двадцать, она оглянулась. Солдат смотрел ей вслед. Может быть, потому, что для чеченки она слишком демократично одета? Джинсы в обтяжку, футболка… Вряд ли. Так ходит по городу не она одна. Гульсум в глубине души знала, в чем дело. После лагеря, где из нее делали воина, она стала выглядеть более раскрепощенно и вместе с тем более сексуально. Теперь она никого и ничего не боялась, никого не стеснялась и этим обращала на себя внимание мужчин. Да и женщин тоже. Но взгляды женщин, в отличие от мужских, были скорее осуждающими, восхищенные взгляды она видела только у молодых. Тогда как мужчины, все как один, смотрели на нее с вожделением. Надо, наверное, все-таки одеваться скромнее, решила Гульсум. Но сейчас так жарко, что хочется не закрываться, а, наоборот, снять с себя все. Снимешь в Москве, сказала она себе, потерпи, осталось, кажется, недолго.

Москва для нее теперь не была связана с приятными ассоциациями. Раньше она отправлялась в столицу России с удовольствием, предвкушая новые интересные лекции в университете, новые знакомства, премьеры в театрах, во многие из которых ходила, заплатив полцены за билет или вообще бесплатно, показывая администратору студенческий билет искусствоведческого отделения исторического факультета МГУ. Теперь Москва у нее ассоциировалась только с ее новым предназначением, о котором она заставляла себя думать. Она выполнит все, что от нее требуется, потом еще и еще, не остановится ни перед чем. У нее атрофирована та область души, которая заведует эмоциями. Их не осталось. И это очень хорошо.

Гульсум понравились ее мысли об отсутствии у нее эмоций, и она тут же вспомнила Марьям. Как там ее подруга? Надо ее навестить. Борис не разрешил, но на него плевать. Она сама принимает решения и будет это делать всегда. Если ее решение совпадет с их решениями, хорошо, если нет — это их проблемы. Она никак от них не зависит. Они ничем ее не могут держать, даже ее жизнью. Потому что теперь она ею нисколько не дорожит, а от мысли, что она с ней расстанется, ей становится только легче. Гульсум оделась так же легко, только сменила нижнее белье. На ней опять была футболка и джинсы, но на этот раз она надела черные джинсы и черную майку, может, так меньше будут на нее таращиться мужчины.

Дверь в квартиру Марьям была полуоткрыта. Это плохой знак, подумала Гульсум и прошла сразу в комнату. Марьям лежала на полу, закрыв глаза, расставив ноги, трусы были темно-красными от крови, кровью были испачканы ноги, рядом на ковре темнело пятно. Гульсум бросилась к ней. Жива?

Осторожно потрогала ее по щеке. Марьям открыла глаза. У Гульсум вырвался вздох облегчения.

— Что случилось, Марьямчик?

— Аборт делала. Похоже, неудачно. Ох, Гуль, то улетаю, то вновь все так болеть начинает, просто ужас. А-а-а… — застонала она.

— Где аборт делала?

— Да в больнице местной. Все быстро как-то, и выгнали быстро, им не до меня, они сказали. — Марьям говорила с трудом. — Пришла домой, и тут началось. Кровь как пошла. Сначала я пыталась ее остановить, а потом, наверное, сознание потеряла. Больше не идет?

— Тебе надо срочно в больницу, ты что, Марьям! Срочно едем!

— Нет, я туда не поеду, бесполезно. Там у них народу куча, и принимать никто меня не будет, даже за деньги, нет, даже не проси, не поеду. Подохну лучше.

— Тогда поедем в госпиталь.

— Какой госпиталь?

— Детский. Российский. Я разговор в автобусе слышала. Все туда обращаются. Госпиталь вроде от МЧС, на окраине. Там врачи высококвалифицированные, никому не отказывают. Сейчас, подожди минутку. Привстань чуть-чуть, ляг поудобнее. Так не больно?

— Больно-о-о, нет, я не могу, никуда не поеду. Дай мне таблеток, у меня там родедорм есть на кухне.

— Выпьешь, но одну таблетку. — Гульсум принесла из ванной таз с теплой водой, марлю и стала смывать кровь с колен Марьям. — Ты полежи еще немножко, я за машиной сбегаю. Хорошо? Только не дури, не вставай. Ладно?

— Да я и не могу. — Марьям опять закрыла глаза.

— Все будет нормально, не волнуйся. Где у тебя ключи?

— На тумбочке в коридоре.

Гульсум вышла в коридор, взяла ключи, закрыла за собой дверь квартиры и бегом побежала вниз ловить машину. До госпиталя было километров пять, и она сразу договорилась с частником на «шестерке». За рулем был пожилой мужчина, лет шестидесяти, седой. Гульсум попросила его помочь транспортировать подругу в российский госпиталь. Он сначала отказывался везти: опасное место, но, когда Гульсум протянула ему тысячную купюру и сказала, что, если все сделает, получит еще пятьсот, он согласился. За такие деньги в Чечне готовы были на все что угодно, даже если это было связано с риском для жизни.

Мужчина поднялся вместе с Гульсум на пятый этаж, вошел в комнату Марьям, посмотрел на нее и покачал головой.

— Что с ней? Наркоманка?

— Нет. Неудачная операция. Аборт.

— Ясно, — сказал мужчина.

— Мы должны осторожно ее взять под руки и отнести в машину, — распорядилась Гульсум.

— Ну что ж, давай, я знаю не хуже тебя, что делать, я когда-то на «скорой» работал, вам повезло, девочки. Бинт есть?

— Есть.

— Неси, и побыстрее, надо остановить кровотечение.

Когда Магомет — так звали мужчину — проделал все необходимое, они взяли Марьям под руки, та безжизненно облокотилась им на плечи, и вынесли ее из квартиры. Медленно, шаг за шагом, спустились с лестницы, подошли к «шестерке». Водитель открыл машину, и они кое-как усадили Марьям на заднее сиденье. Она была в сознании. Когда прибыли к госпиталю, Магомет сказал, что дальше не пойдет, там федеральная охрана, начнут шманать, а ему этого не нужно. Так что Гульсум доведет ее одна. Да она справится, сказал Магомет, посмотрев в зеркало заднего вида на Марьям.

— Думаю, ничего уж очень серьезного нет. Вылечат. Я слышал, там главный врач очень хороший. Сам же и оперирует всех. Пусть она обопрется тебе на плечо. Дойдет. А я посигналю, они наверняка выйдут навстречу.

Гульсум вышла из машины, Магомет помог выйти Марьям, взял деньги, пожелал им всего хорошего, сел в машину и, прогудев пять раз, уехал.

— Ну что, Марьямчик, мы почти приехали, несколько шагов, и все.

Марьям кивнула и собрала оставшиеся силы, чтобы идти. Но ей не пришлось этого делать. Навстречу уже бежали двое — охранник и медсестра в белом халате. Увидев Марьям, охранник тут же развернулся и побежал за носилками. Через несколько минут Гульсум объясняла врачу средних лет кавказской внешности — кажется, армянин, подумала она, — что случилось с ее подругой. Тот серьезно слушал и кивал.

Появилась та же молодая медсестра в сопровождении молодого врача. Гульсум показалось, что она его уже где-то видела. Она сразу поняла, что он здесь главный по тому, как его слушали остальные. Ничего авторитарного в его голосе не было, но, когда он говорил, было ясно, что это указания и, кроме их выполнения, никакие другие действия невозможны. Да, это был руководитель, это был лидер, сразу отметила Гульсум. Научить определять вожаков стаи тоже научила ее Катрин. Это был настоящий ведущий. Но подчинялись ему с удовольствием. Ловили каждое его слово, старались предугадать каждое его дальнейшее распоряжение.

Гульсум провели в домик, напоминающий гараж. Медсестра Татьяна — она сама представилась Гульсум, та тоже в ответ назвала свое имя — налила ей крепкого чая и оставила за столиком наедине с московскими свежими газетами. Видно, кто-то сегодня приехал из Москвы и привез — в Чечню они поступали, да и то только некоторые, с большим опозданием.

Гульсум пила чай и просматривала газеты. Ничто не захватило ее внимания, в мире шла какая-то жизнь, которая ее совершенно не интересовала. Даже сводки из «горячих точек», из Чечни, не заставляли ее вчитаться хоть в один абзац. Теперь она жила совершенно особой жизнью. Из прошлой жизни в ней была только Алиса со своими похождениями, но и это было новым для Гульсум — раньше она никогда так подолгу и серьезно не визуализировала этот образ, не делала усилий, чтобы глубоко погрузиться в мир Зазеркалья. Теперь он был самым большим ее развлечением. И главное, что, когда она начинала визуализировать сказку и представлять себя в ней, комок в горле, который накатывал на нее очень часто и стоял часами, растворялся. Она не чувствовала ни необъяснимой тревоги, природу которой тоже собиралась в скором времени безжалостно исследовать, ни тоски с ее болью в мышцах.

Вошел главный врач, тот самый молодой, который отдавал распоряжения. Следом за ним — медсестра.

— Чай будете, Дмитрий Андреевич? — спросила она серьезно и заботливо глядя на него.

— Да, Тань, давай, с удовольствием.

— А вам еще налить? — спросила Таня Гульсум.

— Спасибо, у меня еще есть. — Гульсум подвинулась на стуле, и Дима сел с ней рядом. Таня нажала кнопку электрического чайника, достала с полочки хлеб, сыр, порезала, положила на тарелку.

— Аборт был проведен очень грубо, — сказал врач, глядя, как Таня наливает ему чай. — Мой коллега делает чистку. Где это ее так угораздило?

— В нашей городской больнице, — Гульсум передала то, что сказала ей Марьям.

— В больнице? Не может быть. В больнице так сделать не могут. Я знаю там всех врачей, они не могли. Вы точно знаете, что в больнице?

— Так она мне сказала, Марьям, — Гульсум посмотрела на врача, и ей в голову пришла мысль: а что если он прав, если Марьям ей соврала. Вполне могла. Но зачем?

— Она могла в таком состоянии сказать что угодно, — Дима смотрел на Гульсум. — Она потеряла столько крови, что еще немного и… В общем, вы молодец. Вовремя ее привезли. Как вас зовут?

— Гульсум.

— Меня Дмитрий. — Гульсум кивнула. Поначалу ее смутил его взгляд — прямой и открытый. Так смотрят дети. Вместе с тем врач как будто с интересом разглядывал ее, но в этом любопытстве не было ничего оскорбительного, скорее наоборот. Его взгляд был умным и теплым. С ним было очень легко говорить.

— Мужчины у вашей подруги, как я понимаю, на горизонте не видно, — сказал Дима. — Хотя сейчас такое время, может, где и скрывается. Да? — он посмотрел на Гульсум.

— Я, честно говоря, не знаю. Но думаю, да, с этим у Марьям далеко не все в порядке. Я видела один раз ее парня, правда, мельком.

— И что?

— Впечатления мужчины он не произвел. Не случайно же она аборт сделала.

— С кем она живет?

— Одна.

Дима задумался.

— Вы, Гульсум, когда мы вашу подругу выпишем, побудьте с ней какое-то время, несколько дней, поддержите ее морально, да и физически она еще будет слаба. Вы производите впечатление человека сильного, разумного. — Гульсум про себя усмехнулась. Или, доктор, ты не очень умен, или я действительно научилась носить маску. Скорее всего второе, сказала она себе. Нет, все-таки, наверное, уроки Катрин не прошли зря. Лучше верить в это.

— Оставьте мне свой телефон, на всякий случай, — сказал Дима. — Мало ли что, вдруг что понадобится…

— У меня нет телефона, — сказала Гульсум.

— У вас он торчит из кармана, причем спутниковый, как у меня, — сказал Дима.

— Я не знаю его номер, только сегодня купила. Вернее, забыла. Дома записан. Я завтра вам дам обязательно.

— Хорошо. Я вам запишу мой, завтра позвоните, пожалуйста, я скажу вам, как дела. Думаю, что будет все хорошо, Гульсум.

Медсестра вышла из домика, и они остались одни. Дима долго смотрел Гульсум в глаза. Она не отводила взгляд. Она вдруг увидела, что врач слегка покраснел. Он хотел что-то сказать. Она поняла по его мимике, он как будто сделал усилие над собой, но передумал.

— Я пойду? — спросила Гульсум.

Дима молча кивнул, продолжая смотреть ей в глаза.

— Вы живете с родителями? — спросил он.

— Нет.

— Одна?

— Да.

— Почему?

— Снимаю квартиру.

— Вы студентка?

— Да.

— Где учитесь?

— В МГУ.

— На каком факультете?

— Искусствоведение, на историческом.

Дима неожиданно широко улыбнулся.

— Вот здорово! — сказал он, положил подбородок на руки и опять стал во все глаза смотреть на девушку. Она, наконец, не выдержала и опустила глаза.

— Так я пойду? — спросила она. — Я больше не нужна?

Врач, как будто опомнившись, встал со стула и бодро сказал:

— Да, Гульсум, идите, завтра позвоните мне. Как вы доберетесь?

Гульсум пожала плечами.

— Да здесь не так уж и далеко.

— Знаете что, подождите. У нас скоро машина в город пойдет. — Дима посмотрел на часы. — Да вот как раз сейчас и пойдет. Вас подбросят. Пойдемте.

Они вышли из домика, и врач махнул рукой охраннику.

— Сереж, проводи девушку к Вовке. Он сейчас как раз едет. Пусть подбросит. Добро?

— Добро, Дмитрий Андреевич, — охранник, глядя на врача, просиял счастливой улыбкой.

Они все его здесь просто обожают, подумала Гульсум. Наверное, есть за что. Марьям в надежных руках. Она все сделала правильно.

Охранник проводил ее к выходу с территории госпиталя, где стояла машина «Жигули» старой модели, в ней сидел молодой водитель. Он молча открыл ей дверь и повернул ключ зажигания. После общения с врачом Гульсум думала, что все ей здесь будут улыбаться и заботливо обо всем расспрашивать. Но она ошиблась. Водитель за время дороги не проронил ни слова. Когда въехали в центр города, Гульсум поблагодарила его и попросила, чтобы он остановил. Она попрощалась, он не ответил и резко тронул машину с места.

Гульсум прошла мимо разрушенного бомбежкой дома, завернула за угол, поднялась на свой третий этаж, вошла в квартиру, набрала ванну. В этом доме даже горячая вода всегда есть, удивилась она и, расположившись в теплой ванне, уснула. Проснулась, когда вода стала остывать, вытерлась и долго сидела на кухне с чашкой чая, который так и не выпила до конца. Она смотрела в окно на город.

Гульсум во всех подробностях вспоминала этот длинный день, и вторая его половина, несмотря на беду Марьям, нравилась ей больше первой. От поездки в госпиталь у нее остались почему-то приятные впечатления. Почему? — спросила она себя. И тут же поняла: врач. Ей понравился молодой врач. Дмитрий Андреевич. Ей же он представился как Дмитрий. Она постаралась быстро отогнать от себя эти мысли — вряд ли она когда-нибудь увидит его еще раз. Надо думать о завтрашнем дне — завтра встреча с Борисом и, наверное, инструкция по поездке в Москву.

Павел шел по Тверскому бульвару и смотрел на большую афишу кинотеатра «Пушкинский». В былые, старые добрые застойные времена он любил этот кинотеатр больше других. На первом этаже располагался огромный буфет, и он с друзьями, прогуливая лекции, заваливался сюда за сорок минут до сеанса, чтобы спокойно попить пивка. Здесь, в «Пушкинском» (тогда он назывался «Россией»), пиво было всегда. Бутылочное жигулевское, иногда и московское, реже — московское оригинальное, в маленьких темных бутылочках. Пиво во времена застоя, кто помнит, в магазинах было не всегда, и, когда его привозили, надо было сразу брать помногу, если хотелось не просто промочить горло, а покайфовать. «Россия» была для этого самым лучшим местом. Пиво здесь было не такое дорогое, как в пивбаре, но чуть дороже, чем в магазине, и посидеть с кайфом тут было очень приятно. Правда, потом часто приходилось выходить во время сеанса, но об этом, наслаждаясь компанией и пивом перед началом фильма, никто не думал.

Теперь этого буфета не было — его территорию отхватило казино, буфет был только на втором этаже, там же, где и партер, бар тесный, дорогой, неинтересный. Да и вообще все стало по-другому. Пиво теперь можно было попить где угодно, и толкаться для этого в «Пушкинском» перед сеансом не имело никакого смысла.

Павел обратил внимание на афишу кинотеатра и сразу стал думать о своей работе, которую писал, потому что в «Пушкинском» шел фильм про одного из первых террористов, Бориса Савинкова — «Всадник по имени Смерть». Что ж, актуальная сегодня тема, подумал психолог. Но наверняка Савинков здесь романтизирован, и фильм вряд ли ему поможет.

Вот, пожалуйста, далеко ходить не надо, и у нас, в России, были идеологи камикадзе. В «Воспоминаниях террориста» Савинкова, которые Павел как раз изучал накануне, изложено их кредо. Как интересно, подумал он, я вчера читал Савинкова, а сегодня вижу афишу с фильмом про него. Идеи в воздухе витают? Или я просто услышал про этот фильм, забыл, а потом бессознательно набрел на эту тему? Павел открыл блокнот и посмотрел на свои записи:

Я верю в террор. Для меня вся революция в терроре. Нас мало сейчас. Вы увидите: будет много (да, ты был прав, Борис, вас стало много). Вот завтра, может быть, не будет меня. Я счастлив этим, я горд.

Савинков писал не про себя, а цитировал других террористов. Но разве суть от этого меняется, думал Павел. И дальше:

Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом… Он со страстной верой относился к террору и за счастье считал быть повешенным во имя революции.

Писал он и о женщинах:

Она участвовала в терроре… с радостным сознанием большой и светлой жертвы… террор для нее окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист… Вопросы программы ее не интересовали… Террор для нее олицетворял революцию.

В этот момент у него в кармане заверещал мобильный телефон. Димка!

— Паша, привет! Как у тебя дела? Как мама?

— У меня, Димка?! Это у тебя как?! Ты свободен? Тебя отпустили?

— А ты откуда знаешь, что меня…

— Да мы всё тут про тебя знаем. Так что, все в порядке?

— Да, я работаю. Продержали в КГБ, то есть в ФСБ.

— А до этого у боевиков сидел?

— Да откуда ты все знаешь?

— Наивный ты, Димка, вся страна про тебя знает, по телевизору, по радио — во всех новостях только о тебе и речь. Ты герой нашего времени.

— Понятно. А из ФСБ меня выпустили как-то странно, намекнули, что у меня наверху покровитель. Какой покровитель? Что за бред? Неужели батины ветераны помогли? Не верится что-то.

Павел промолчал: Кудрявцев, понял он.

— Ну ладно, а то тут, похоже, все мои переговоры прослушиваются, не хочу больше говорить. У вас все в порядке?

— Да, конечно, — голос у Павла был веселый, счастливый.

— Как там Шурик?

— Со своим гаремом в Италии.

— Рад за него.

— Слушай, ты скоро вернешься?

— Да я ж только приехал в Гудермес. Хотя нет, прошло уже немало. А кажется, что год, как минимум, столько тут всего произошло.

— Понятно, так всегда бывает, когда меняешь обстановку и происходит много событий. Ты смотри там, не задерживайся. Дим, ты нам здесь нужен.

— Знаешь, вообще ходят разговоры, что госпиталь скоро свернут. У нас тут несчастье произошло.

— Несчастье с кем? — насторожился Павел.

— Да не важно, Паш. Не буду загружать тебя. К моей работе это сейчас отношения не имеет. Ладно, пока.

— Димка, звони обязательно. У тебя телефон есть? Какой, говори.

— Ты не дозвонишься. Ладно, пока.

Не хочет давать, чтобы все время не дергали, понятно, подумал Павел. Связь прервалась.

Павел не мог больше сидеть на скамейке, он был так счастлив, что не знал, куда деть свою энергию. Никуда, в работу, тут же сказал он себе и продолжил свои размышления. Достал блокнот и стал делать записи.

Итак, синдром камикадзе известен и у нас в России.

И вдруг Павлу пришел на память один из его любимых литературных героев — Пьер Безухов. В отличие от сверстников, отвращение к русской классике ему в школе не привили, напротив, у них был очень хороший учитель литературы, даже имя и отечество у него были литературные — Александр Сергеевич. Благодаря ему Павел прочел «Войну и мир» в школе с интересом. И в этом романе — он помнил его отлично и иногда перечитывал, когда ему нужно было привести себя в творческое состояние, — в этом романе его любимый герой Пьер в один из периодов своей жизни тоже хотел стать камикадзе. Когда он решил убить Наполеона, он очень живо и ярко представлял себе смерть не тирана, каким он считал Бонапарта, а именно свою. И главным в терроре для Пьера было все же не «идеологическое» решение, а именно свое геройство. Он, как нарцисс, в воображении любовался своим мужеством, которое он проявит при этом поступке.

Синдром камикадзе был всегда, во все времена и во всех странах, и ислам тут ни при чем. В чем же тогда его корни?

Ну, психолог, думай, сказал себе Павел и еще раз посмотрел на афишу кино.

Если исходить из того, что все наши поступки — это самоутверждение нашей личности (в каком угодно ее аспекте — сексуальном, моральном, социальном), то и попытка совершения террористического акта — не что иное, как самоутверждение. А раз необходимо такое радикальное самоутверждение, в жертву которого может быть принесена и собственная жизнь, значит, мы имеем дело с болезненной самооценкой. То есть недооценкой себя в собственных глазах, ущербностью. И в данном случае террористический акт — прекрасный повод для того, чтобы эту самооценку повысить и утвердиться в собственных глазах, компенсировать свою слабость перед… Не важно перед чем. Слабость, и все. Ну, может быть, перед собой.

Поэтому Пьер и мечтает о том, как он убьет Наполеона и каким при этом будет красавцем. Поэтому и идут на смерть террористки, женщины, у которых убили мужа или сына. Теперь без них они ущербны и должны доказать себе и миру, что и сами по себе представляют из себя что-то, а если еще и опасность есть, это просто мечта. Ведь возможность террористического акта — это власть над остальными людьми, а это еще больше поднимает самооценку, поднимает ее на невиданную до того высоту.

Террорист любуется своими страданиями, и это любование помогает ему преодолеть страх смерти. Террорист-камикадзе решает таким образом чуть ли не главную проблему человека — страх смерти. И тут на помощь приходит любимый Эрих Фромм: «…Есть только один способ — как учат Будда, Иисус, стоики и мастер Экхарт — действительно преодолеть страх смерти — это не цепляться за жизнь, не относиться к жизни как к собственности». Страх смерти — это, в сущности, не совсем то, что нам кажется, это не страх, что жизнь прекратится. Как говорил Эпикур, смерть не имеет к нам никакого отношения, ибо «когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Страх смерти — это и не страх боли, которая часто предшествует смерти, ведь иногда смерть приходит без боли. Например, во сне. И люди об этом знают. А если рассматривать этот страх как страх потерять собственность (отношение к жизни как к собственности), тогда все становится сразу на свои места. Страх потерять что имеешь: свое «я», свою собственность, идентичность, одним словом — потерять себя и столкнуться с неизвестностью, с бездной, в которой нет ничего, и главное — меня. А в жизни мы как раз руководствуемся принципом обладания — во всем. Поэтому и боимся смерти.

Павел шел по Тверской вниз, к Кремлю. Он специально зашел в книжный магазин «Москва», в отделе психологии взял томик Фромма и нашел нужную цитату: «Исчезновение страха смерти начинается не с подготовки к смерти, а с постоянных усилий уменьшить начало обладания и увеличить начало бытия».

Красиво сказано, черт возьми, увеличить начало бытия. Но как его увеличить в данный конкретный момент? Во-первых, по порядку. Сначала надо разобраться с «обладанием». Буддисты говорят, что мысли об обладании рождают мысли об агрессии. Надо перестать относиться к тому, что любишь, как к предмету собственности. Да он, Павел, и не относится. Разве? А не лукавит ли он сам с собой? Каковы его ближайшие предметы любви? Его близкие люди? Родители, Катя, братья. Кто еще? Сразу перед глазами возникла морда кота Трофима. Надо же. Что, и больше никого?

Хорошо, пусть больше никого из людей он сильно не любит (и из животных тоже). Но есть же что-то еще в этой жизни, к чему он может относиться с любовью? Конечно, есть. Его работа, например. Его исследования терроризма и фанатизма. Его частная практика. Почему нет? Судя по всему, он был нужен Кудрявцеву, иначе тот не стал бы ему помогать. Ведь это он освободил Димку. Неизвестно еще, как бы повернулась ситуация. А теперь все позади.

Олигарх на подступах к стадии осознания. Начал понимать, что толкает его на поступки, которые дают ему суперострые ощущения. А это уже немало. Эта стадия будет тянуться очень долго. Понимая, что он делает и зачем он это делает, Сергей все равно еще долгое время будет все это совершать, пока у него не появится серьезная мотивация прекратить. Мотивацию же эту он должен найти себе сам. Павел не Господь Бог. Любые наставления в данном случае об «увеличении количества бытия» могут только отпугнуть Сергея, показаться ему морализаторскими. А этику клиент для себя определяет сам, таков был принцип Павла.

Об этике Павел подумал очень кстати, потому что на сеансе, который состоялся у него с Сергеем в этот вечер, тот неожиданно признался, что на заре своей туманной юности, когда только начинал заниматься бизнесом, «заказал» своего главного конкурента. Павел выслушал исповедь бизнесмена и посоветовал ему простить себя и простить того человека, которого он убил за то, что тот заставил убить его, причем сделать это как-то знаково, сходить, например, в церковь и поставить свечку за упокой. Будет легче.

Сергей поблагодарил его и спросил, как его брат, не звонил ли из Чечни. Павел спохватился: ведь это благодаря ему, Сергею Кудрявцеву, его выпустили.

— С ним все в порядке. Это благодаря вам, Сергей?

— Да пустяки, это мне ничего не стоило, — ответил бизнесмен, — был повод поговорить еще раз со школьным другом.

Интересно, будет ли что-нибудь это стоить мне? — подумал Павел. Они просто так ничего не делают, эти люди. И тут же возразил себе. Сергей — это не эти люди, это конкретный человек, со своими проблемами, это мой клиент, который выкладывает мне душу. А значит, я в какой-то степени разделяю с ним его проблемы. Такая уж у меня работа. И именно за это я ее люблю.

Сергей оставил деньги на столике, встал с кресла, пожал Павлу руку и вышел. Я стал зарабатывать бешеные деньги, подумал Павел. Надо позвонить родителям, узнать, как у них дела.

Не успели приехать, как сразу Милан — второй по значимости город после Рима, а по культурным ценностям этот город даже старается соперничать со столицей. Театр Ла Скала находится именно здесь, а не в Риме. Три вечера — и куча денег. А потом опять Виверона, их маленький рай. Неужели все это ему не снится? Милан, девушки, деньги, не хватает только моря и его рок-группы для полного счастья. О своей музыке он совсем забыл. Надо позвонить ребятам, чтобы не скучали и не очень расслаблялись. Пусть пока работают над сырым материалом, который он оставил им, уезжая. Скоро все равно вернется, и они продолжат работу над новым альбомом. Да и о концертах надо подумать, пора уже выходить на какой-то определенный уровень. Сейчас их никто не знает и не узнает, если так мало работать.

В Милан их повезли на микроавтобусе, синьор Ринато лично проводил и сказал, что их встретят по высшему классу, расселят в хорошем отеле, заказано четыре номера. Три вечера, а потом они возвращаются домой, в Виверону.

Девушки надели новые красивые платья, от них пахло легкими утренними духами, они были свежи, веселы и, как всегда, очаровательны. Водитель Педро пытался говорить с ними по-английски, но знал язык очень плохо. Ему очень хотелось общаться с девушками, смотреть на них. Один раз, заглядевшись на Настю, которая сидела спереди справа от него, он чуть не задел бордюр, но вовремя вырулил. Саша еле удержался на сиденье, он был увлечен изучением русско-итальянского разговорника. Доехали за два часа — от Турина до Милана всего 140 километров, дорога была приятной, вдалеке голубели Альпы, в горных долинах зеленели виноградники.

Их встретили хозяин русского ресторана, солидный синьор Чезаре собственной персоной, и молодой синьор Паоло. Паоло, не переставая улыбаться, сказал, что отвечает за их выступления, будет сопровождать их и помогать им во всем, в чем они будут нуждаться. Синьор Чезаре пригласил их в ресторан на обед, а после этого, сказал он, Паоло проводит их в номер. На выступление их ждут в десять вечера, само выступление начнется в полночь, но предварительно им покажут их гримерную, познакомят с другими артистами. Багаж сразу отправят в отель. Итак, добро пожаловать на обед.

Чезаре сел во главе стола и рассказывал о каждом новом блюде, которое приносили официанты. За их работой внимательно следил метрдотель, он всегда руководил ими, когда обслуживали почетных гостей. Казалось бы, не такие уж важные гости, танцовщицы стриптиза, у нас бы в их сторону начальство и не посмотрело бы, а тут такой прием. Вот что значит культура гостеприимства. А может, все решают только деньги. В любом случае, их принимают очень хорошо, и надо быть благодарными.

Девушки к блюдам едва притрагивались — диета не позволяла им есть все, что приносят, а вот Саша с удовольствием сытно пообедал. Таких вкусных спагетти он не ел ни разу в жизни. Не менее вкусными были и закуски — салат из даров моря: ассорти из крабов, креветок, лобстеров. На десерт предложили мороженое, портвейн, коньяк, и Саша с улыбкой вспомнил проводы Димы в Москве в родительском доме, как предложение пить «Хеннесси» на дижестив было гневно отвергнуто отцом. Но от крепких напитков, как и девушки, отказался, он выпил белого вина, и ему было достаточно, ему еще вечером «работать».

Русский стиль ресторана заключался в основном в блюдах, которые подавали здесь — Сашу же с девушками угощали исключительно блюдами итальянской кухни, русскими их не удивишь, решил хозяин. Выступали здесь преимущественно русские артисты. В ресторане собиралось много эмигрантов, публика была в основном одна и та же, к завсегдатаям привыкли и знали все их желания. Русские известные артисты, которые гастролировали в Миланской опере, тоже частенько заглядывали сюда. Не раз был Хворостовский. Ну и, конечно, футболисты. Шевченко хозяин просто обожал. Саша пояснил, что Шевченко в общем-то не русский, а украинец, и гражданство у него даже не российское, но синьору Чезаре это было все равно. Для него все, кто прибыл из бывшего СССР, считались русскими. И ко всем он питал самые теплые чувства. Он хвалил Горбачева, Ельцина, Путина, рассказывал, что у него в гостях был Жириновский и что он ему тоже очень понравился. Сказал, что у России не только великое прошлое, но и очень большое будущее. Саша, Настя, Маша и Аня вежливо слушали, иногда вставляя словечко, хоть это было и не обязательно. Любвеобильный синьор Чезаре не нуждался в собеседниках, он нуждался только в слушателях. Сказал, что обязательно будет смотреть все их выступления. При этих словах девушки посерьезнели, как-то сразу подтянулись, а Саша, заметив это, с трудом сдержал улыбку.

После обеда их отвезли в отель, который находился в пятнадцати минутах ходьбы от ресторана. Отель был трехэтажный, в старом архитектурном стиле, уютный, без особой роскоши, но очень культурный. Три звезды, отметил Саша. Паоло познакомил их с администратором, довез на лифте до третьего этажа, показал всем номера и распрощался до вечера. Он предлагал свои услуги, если они захотят совершить небольшую экскурсию по городу, но Саша вежливо за всех отказался, сказав, что они любят путешествовать сами и не хотят связывать Паоло.

Компания договорилась встретиться через час в холле и пойти погулять по городу — до вечера была еще уйма времени.

— Хочу посмотреть Ла Скала! — заявила Маша, и все обрадовались: по крайней мере у них появилась цель. Они быстро узнали, как пройти к самому знаменитому в мире оперному театру, оказалось, что он находился в двух шагах, и через десять минут они разглядывали афиши опер.

Маша рассказывала им об оперных примах, которых она знала, она увлекалась оперой и не пропускала ни одной премьеры в Большом, как вдруг за спиной они услышали русскую речь:

— Билетики в Ла Скала, недорого, самые лучшие места.

Они с удивлением оглянулись. Молодой человек лет тридцати смотрел на них улыбаясь.

— Туристы?

— Нет, мы не туристы, — сухо ответил Саша. Он совершенно не обрадовался встрече с соотечественником. Девушки же смотрели на продавца билетов с любопытством.

— А, понятно, — молодой человек сразу потерял к ним интерес и смотрел в сторону подходящей группы японцев.

— Что вам понятно? — недовольно спросила Аня. Саша делал ей знаки: не вступай в разговор, но она не реагировала на его замечания. — Мы, между прочим, артисты, — сказала она. Да, Аньку еще учить и учить, вздохнул Саша.

Спекулянт сразу же отвел взгляд от японцев, которые и не стали задерживаться у афиши, а с любопытством посмотрел на девушек.

— Хотите, угадаю, где вы выступаете? — спросил он с хитрой улыбкой.

— Ну, угадайте, — сказала Настя, с подозрением его оглядывая.

— В русском ресторане. Вы танцовщицы.

А он неплохой психолог, подумал Саша, наверное, давно тут околачивается и научился по внешнему виду разбираться в людях.

— Точно, — за всех ответила Маша, сдерживая восхищение. — Но как вы…

— Я там частенько бываю и знаю контингент. Там выступают самые красивые наши девушки.

— Спасибо, — улыбнулась Настя.

— Я и сегодня там буду. Приду на вас посмотреть, у нас с синьором Чезаре прекрасные отношения.

Билетами в Ла Скала там подторговывает, подумал Саша, а синьору Чезаре процент идет.

— Давайте познакомимся, меня Миша зовут. Наши соотечественники почему-то никогда не радуются, когда встречают за границей своих, как будто стесняются. Это ужасно. Непатриотично и вообще. Посмотрите на любые другие народы. Если они встречают друг друга за границей, то ведут себя, как будто встретили старого друга или родственника. И только наши стараются избегать и отводить глаза. Почему?

Девушки представились. Саша тоже назвал свое имя и серьезно произнес:

— Да, вы правы, Михаил. Я абсолютно с вами согласен. — Он действительно прав, и сам Саша об этом часто думал. Надо гордиться тем, что ты из России, а не стесняться этого и не избегать соотечественников. Какие есть — такие и есть. А такое знакомство, как это, может быть полезно, учитывая то, что они почти никого в этом городе не знают.

Миша предложил попить кофе в ближайшей кофейне, сказал, что угощает, и они приняли его предложение. За капуччино — Михаил посоветовал брать именно его, здесь его делают великолепно — он рассказал им, что торговля билетами в Ла Скала — его основной бизнес. Что сам он из Питера, живет в Италии, здесь, в Милане, полулегально. (Что это значило, Саша выяснять не стал, хотя ему было это интересно.) Что он художник, но картины его никому здесь не нужны. Стоять на улице в парке он считает ниже своего достоинства. А такой бизнес приносит неплохие деньги, особенно если клюют японцы. Они самые богатые, денег не считают. Им можно впарить билет и за тысячу евро. Соотечественникам он, конечно, накручивать не будет, а им как артистам, так и быть, вообще отдаст по номиналу. Они хотят? Саша посмотрел на девушек, Маша ответила, что они подумают и скажут ему вечером в ресторане. Сколько стоят билеты «по номиналу», спрашивать не стали. Да и когда им идти в Ла Скала? Все вечера у них заняты, а опера кончается поздно. И даже если успевали после оперы на выступление, это создавало дополнительную суету. А напрягаться не хотелось. Они и так должны были отработать за такой гонорар по самому высшему классу. Нет, скорее всего, они в этот раз не воспользуются услугами Михаила. Но кто знает, может быть, они специально как-нибудь приедут в Милан из Вивероны, чтобы посетить Ла Скала? Это не так сложно. Но что бы этот Миша ни говорил, на художника он совсем не похож, отметил Саша. Никакой он не художник, пусть лапшу не вешает. Обычный спекулянт.