David Morrell

RULER OF THE NIGHT

Copyright © Morrell Enterprises, Inc. 2016

All rights reserved

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA

© М. Акимова, перевод, 2017

© С. Удалин, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

Девид Морелл написал двадцать девять популярных романов, в их числе супербестселлер «Первая кровь» о Рэмбо. Писател награжден литературными премиями «Ниро» и «Макавити», а также престижной премией «Триллермастер» за выдающиеся заслуги перед жанром. Герой его новой серии – одна из самых интересных личностей в английской истории. Томас Де Квинси ввел термин «подсознание», на полвека опередив Фрейда. Его печально известная «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум», – первое художественное произведение на тему наркомании.  Он вдохновил Эдгара По, который в свою очередь вдохновил сэра Артура Конан Дойла на создание образа Шерлока Холмса.

Трудно представить себе, каких размеров достигла Британская империя в XIX веке. Карты той эпохи обозначали ее владения красным цветом: Канада, Багамы, Бермуды, Гибралтар, Кипр, широкая полоса Африки, Бирма, Малайя, Сингапур, Гонконг, Австралия, Новая Зеландия и так далее. Говорили, что над Британией никогда не заходит солнце. Хозяйка четвертой части суши, она управляла третью населения земного шара – ни Александр Македонский, ни древние римляне и мечтать не могли о таком могуществе.

Сама Британия – страна, владевшая этими необъятными землями, – была сравнительно невелика. На первый взгляд это может показаться странным, но скромные размеры давали ей преимущество перед более крупными территориями, такими как Европа и Соединенные Штаты. Новые идеи быстро распространялись по ее ограниченному пространству, создавая крепкое ядро охватывающей весь мир империи, сила которой заметно возросла после изобретения новых чудес света.

Расстояние между гаванями Ливерпуля и фабриками Манчестера составляет тридцать пять миль, или пятьдесят с лишним километров. Сейчас его можно преодолеть за полчаса. Но в начале XIX века сырье и готовые изделия перевозили только в фургонах и на баржах. Оба способа требовали сил и отнимали много времени, поездка по разбитым дорогам или узким каналам при самых благоприятных условиях занимала целые сутки, а в суровые зимы могла задержаться и на несколько недель.

Но в 1830-х годах было создано нечто поразительное – Ливерпуль и Манчестер соединила между собой железная дорога, первая в своем роде. Она стоила так дорого и была настолько непривычной, что многие финансисты посчитали эту идею безумием, однако новшество оказалось успешным, и уже спустя месяц после открытия первой железной дороги было решено построить вторую – от Манчестера до Лондона. Десятью годами позже Англию уже перечертили три с лишним тысячи километров железнодорожных путей. А к 1855 году общая длина железных дорог, соединяющих все уголки страны, составила почти десять тысяч километров.

Перевозить сырье, готовую продукцию и уголь теперь можно было так быстро и выгодно, что фабрики росли, как грибы после дождя, и в течение нескольких стремительных десятилетий Англия стала первой страной, в полной мере воспользовавшейся преимуществами промышленной революции, и достигла беспрецедентного мирового господства.

Томаса Де Квинси, одного из самых блистательных и скандально известных литераторов XIX века, печалили эти перемены. «В слепом стремлении угнаться за поездами люди скоро начнут бегать по улицам рысью, – писал Любитель Опиума, – а следующее поколение перейдет на галоп». В своем ностальгическом эссе «Английская почтовая карета» он воздавал хвалу конным экипажам, в которых путешествовал в юности. Верные десять миль в час он полагал достаточной скоростью. При этом он ощущал единство с местностью, по которой проезжал, и испытывал привязанность к лошадям, что влекли его вперед. Теперь же, когда поезда достигали немыслимой скорости в пятьдесят миль в час, ему казалось, что «железные трубы и котлы опустошают человеческие сердца». Он вспоминал, какое волнение вызывал на почтовой станции звук рожка, возвещающий о приближении кареты, с каким благоговением прислушивались люди к топоту копыт. «Все взгляды с одинаковым любопытством притягивались к одной точке. А толпа на железнодорожном вокзале объединена ничуть не в большей мере, чем текущая вода, и ее внимание разбивается на столько частей, сколько вагонов в поезде».

Де Квинси, всегда проявлявший интерес к случаям насильственной смерти, не преминул отметить, что в день торжественного открытия железной дороги из Ливерпуля в Манчестер произошел несчастный случай. Когда поезд остановился на полдороге, чтобы долить воды в котел, один политик по фамилии Хаскиссон покинул свое купе. Он хотел извиниться за недавнюю словесную перепалку перед тогдашним премьер-министром герцогом Веллингтоном, который после победы в битве при Ватерлоо стал одним из наиболее почитаемых людей в стране. Хаскиссон двинулся вдоль путей, подошел к купе премьер-министра и обменялся с ним рукопожатием, но так увлекся разговором, что лишь в последний момент заметил встречный паровоз, быстро приближавшийся к нему по параллельному пути.

Поезд премьер-министра тоже тронулся с места. Хаскиссон побежал за ним. Он ухватился за дверцу купе, но та распахнулась в сторону приближавшегося паровоза. Хаскиссон повис на ней, но не удержался и упал под колеса встречного поезда.

Весть об ужасной смерти Хаскиссона разлетелась по стране, в один момент превратив его в знаменитость. Благодаря ей люди во всей Англии и по всему миру узнали о потрясающем изобретении и новом виде транспорта, который они прежде не могли даже вообразить.

Но железная дорога принесла с собой также новую разновидность смерти, и, как заключил Де Квинси – эксперт в изящном искусстве убийства, то была лишь первая жертва.

Лондон

Неженатые детективы Скотленд-Ярда имели право ночевать в полицейском общежитии в районе Уайтхолла, неподалеку от штаб-квартиры Службы столичной полиции. Бывшие частные апартаменты состояли из нескольких комнат, уставленных теперь узкими койками.

Было десять минут двенадцатого, как позже узнал Райан, когда его разбудил констебль, тихо, чтобы не потревожить других спящих полицейских, прошептавший:

– Прошу прощения, инспектор, но на ваше имя пришла телеграмма.

– Телеграмма? – Райану хватило одного мгновения, чтобы собраться с мыслями. Он был так расстроен из-за отъезда Эмили и ее отца, что спал очень чутко. – Кто ее отправил?

– Большая Северная железная дорога.

– Железная дорога? С какой стати…

Райан встал и натянул брюки, стараясь производить как можно меньше шума. Он вышел за констеблем в прихожую и прикрыл за собой дверь, чтобы свет лампы никому не помешал спать.

Инспектор прочитал телеграмму дважды.

– Благодарю вас, – сказал он, стараясь скрыть беспокойство.

Он снова зашел в комнату и пробрался в тот угол, где спал Беккер. Едва инспектор коснулся плеча своего коллеги, как тот открыл глаза.

– Эмили попала в беду, – объявил Райан.

Я проснулась под пыхтение поезда, приближающегося к станции. На соседней скамейке стоял чайник с чаем, а рядом с ним лежали хлеб, масло и мармелад.

Надо полагать, подарки от Шона и Джозефа, с улыбкой решила я, а затем взглянула туда, где спал отец, но увидела только пустую подушку.

Движение за окном привлекло мое внимание. В бледном утреннем свете отец расхаживал по перрону, дыхание вырывалось паром у него изо рта, он кутался в одеяло.

Шон и Джозеф тоже были на перроне, с усталым напряжением в лицах изучая людей, ожидавших посадки на ранний поезд.

Рядом с полицейскими стоял худой и несколько нервный мужчина в очках, но его, похоже, интересовали лишь пальто пассажиров. Не то чтобы на станции было много людей. Их беспокойные взгляды заставляли предположить, что они уже слышали о ночном убийстве и сомневались, разумно ли подвергать себя опасности повторения ужасных событий.

Большие часы на стене зала ожидания показывали двадцать минут седьмого, когда поезд, заскрипев тормозами, медленно остановился и клубы паровозного дыма рассеялись.

Я выглянула в окно, и была крайне поражена увиденным. В столь ранний час я не ожидала увидеть многих пассажиров, прибывших лондонским поездом. Но стоило кондуктору открыть двери вагонов второго и третьего классов, как оттуда, с одинаковым выражением азарта на лицах, вырвались дюжины мужчин. Они набрасывались с вопросами на всех, кого видели: на Шона, Джозефа, городского констебля, на людей, ожидавших посадки на поезд, и даже на юного носильщика.

– Что вы знаете об убийстве?

– Кого убили?

– Его зарезали? Кто-нибудь видел убийцу?

– Тот коротышка с одеялом. Это же Любитель Опиума! Он знает об убийствах больше, чем Скотленд-Ярд!

Газетчики набросились было на отца, но Шон и Джозеф, заслонив его собой, увели в зал ожидания. Однако почти тут же вернулись на платформу. Их внимание привлек одинокий человек, вышедший из купе первого класса.

Плечи мужчины сутулились, создавая впечатление, будто он несет тяжкий груз. Длинные седые бакенбарды подчеркивали его изможденный вид. Я знала, что ему пятьдесят восемь лет, но выглядел он старше, и по опыту общения с ним во время опасных событий в декабре, а затем и в феврале я понимала природу лежавшего на нем бремени. Это был сэр Ричард Мэйн, возглавлявший Службу столичной полиции уже двадцать шесть лет, с самого момента ее основания. Без этого человека не существовало бы детективного отдела Скотленд-Ярда, который он самолично создал тринадцать лет назад. Никто не сделал больше его для охраны правопорядка в Англии. Но все имеет свою цену. Он до сих пор еще не оправился после нападения на него и его семью шестью неделями ранее.

Два констебля из вагона второго класса присоединились к комиссару. Когда репортеры узнали Мэйна, он стал следующей мишенью для торопливых расспросов.

– Кто убийца?

– Кого же он убил?

– Сколько раз жертву ударили ножом?

Шон и Джозеф заслонили комиссара так же, как раньше моего отца, и проводили в зал ожидания. Лондонские констебли остались снаружи, удерживая газетчиков.

– Сэр, я не ждал, что моя телеграмма доберется до вас так быстро, – сказал Шон, прикрывая дверь. – И не ждал, что журналисты так быстро прознают об убийстве.

Телеграфный участок на станции запирали на всю ночь, но оказалось, что собственный телеграф железнодорожной компании работал круглосуточно, так что по нему всегда можно было передать сообщение в случае крайней необходимости.

– Я предположил, что вы захотите быть в курсе происходящего, – продолжил Шон. – Хотя убийство произошло вдали от столицы, оно все же затрагивает и Лондон.

Комиссар Мэйн мрачно кивнул:

– Первое убийство в поезде. Я предупредил министра внутренних дел и премьер-министра. Преступления такого рода влияют на всю страну. Когда сообщения об убийстве появятся в газетах, начнется паника. Мы должны заверить всех, что железнодорожные путешествия по-прежнему безопасны, и нет для этого лучшего способа, чем задержать убийцу как можно скорее.

– Мы получили примерное описание нападавшего: молодой, высокий и худой, – сказал Джозеф комиссару. – Не так много, но лучше, чем ничего. У нас есть запачканное кровью пальто убийцы. Местный торговец сумел определить, какое из дорогих пальто мог украсть преступник взамен утраченного. Мы проверяем всех, кто ждет посадки на поезд.

– А если он предположил, что вы так и поступите? – спросил комиссар Мэйн.

– Не так много способов покинуть это место, – ответил Шон, опередив Джозефа. – Мы предупредили возниц, чтобы те сообщали нам о всяком, кто захочет их нанять. Была еще двуколка, которая привезла нас из Лондона, но станционный охранник убедился, что она пуста, прежде чем кучер отправился назад.

– Иммануил Кант, – произнес отец.

Все повернулись в ту сторону, где он дрожал под своим одеялом. Они, наверное, думали, что отец до сих пор мерзнет, но я знала, что у этой дрожи иная причина. И словно в подтверждение моих мыслей, отец вынул маленькую бутылочку с лауданумом из-под одеяла.

– Отец, где ты это взял?

– Купил в меблированных комнатах через улицу.

Страдание на его лице разрывало сердце.

– Пожалуйста, отдай мне остальные деньги, что прислал издатель.

Отец рассеянно повиновался.

– Иммануил Кант, – повторил он. – Великий философ спрашивал: существует ли объективная реальность…

– Или же все это просто проекция нашего сознания, – быстро закончил за отца Шон. – Мы слышали эту цитату не единожды.

– Минуту назад, инспектор, вы сказали, что мы далеко от Лондона, но в моей молодости те же самые десять миль были гораздо длиннее, – сказал отец.

– Не может быть, – возразил комиссар Мэйн. – Десять миль не могли растянуться.

– Поразительная скорость поездов приучила нас к мысли, что единственный способ передвижения – самый быстрый, – ответил ему отец. – Десять миль за двенадцать минут мы называем короткой поездкой. Но в эпоху почтовых дилижансов короткой поездкой считали десять миль за час, а до почтовых дилижансов короткой поездкой были десять миль за два часа. Теперь кажется, что два часа для такого расстояния – чрезмерно долго. Но только если ваша реальность – это эпоха железных дорог.

– Вы хотите сказать… – Джозеф замешкался, следуя за отцовской логикой, – что убийца ушел пешком?

– Пешком? До самого Лондона? – в недоумении спросил комиссар Мэйн. – Джентльмен никогда и не подумает о подобном.

– А если и подумает, то вряд ли одолеет такое расстояние, – добавил Шон.

– Это означает, что убийца – не тот, за кого себя выдает, – сказал отец. Под толстым одеялом он казался еще меньше обычного. – Возможно, будет полезно навести справки на заставе у лондонской дороги. Спросите, не проходил ли там прилично одетый мужчина около часа ночи.

Кто-то постучал в дверь. Это оказался местный констебль, которому удалось прорваться через газетчиков в зал. Он закрыл нас своей спиной от целого шквала вопросов.

– Инспектор, мы нашли это в сгоревшей конюшне.

Констебль держал предмет, который я сначала не узнала. Потом поняла, что это были обуглившиеся и сморщенные останки кожаной папки для документов.

Клапан почти оторвался, когда Шон открыл ее.

– Есть что-нибудь внутри? – спросил Джозеф.

– Нет.

– Ничего? – Отец подошел ближе. – Даже пепла от сгоревших бумаг?

– Совершенно пусто.

– Но жертва не стала бы утруждать себя перевозом папки, если бы та была пуста, – твердо сказал отец.

– Инспектор, кое-что еще, – произнес констебль. – Эта телеграмма прибыла из Скотленд-Ярда. Не знаю, имеет ли она отношение к тому, что здесь произошло, но я подумал, что вы должны ее увидеть.

Будто предчувствуя недоброе, Шон развернул послание.

Впервые за этот напряженный разговор у комиссара Мэйна был шанс повернуться ко мне.

– Простите, Эмили, что не поприветствовал вас как подобает. – Оценив мою измазанную сажей одежду, он спросил: – Вы пострадали?

– Нет, но благодарю вас за заботу, комиссар.

– Мы доставим вас в Лондон как можно скорее.

– К сожалению, это будет не так скоро, как вам бы хотелось, Эмили, – сказал Джозеф. – Если вы не против, мы бы хотели попросить вас с отцом задержаться, пока полуденный поезд не привезет вагон, в котором произошло убийство. Нам бы очень помогло, если бы вы сумели определить, не изменилось ли что-нибудь в злосчастном купе. В противном случае мы можем прийти к ложным выводам.

– Если мы не против? – переспросил отец. – Я и думать не могу ни о чем другом.

– Шон? – Я заметила, что он выглядел более обеспокоенным после прочтения телеграммы. – Случилось что-то еще?

– На заставе за Лондоном нашли тела возницы и сторожа, – с застывшим лицом ответил он. – Здешнюю полицию просят следить за любыми подозрительными личностями, которые прибудут в этом направлении.

– Но убийца отправился в Лондон, а не из него, – сказал отец, вертя в руках бутылочку с лауданумом. – Должно быть, он ушел пешком еще до того, как кеб уехал со станции. А когда наконец повозка нагнала его, он ее захватил.

– Надо полагать, он убил возницу и сторожа, чтобы они не смогли опознать его. Тут нет никакой тайны, – заявил комиссар Мэйн. – Но почему же он напал на человека в поезде?

– На первый взгляд, мотивом было ограбление, – ответил Шон. – Карманы жертвы вспороты. Его кошелек и все монеты или банкноты, что он мог везти с собой, пропали. Единственные предметы, что я у него нашел, – это ключ от часов и билет до Седвик-Хилла, следующей остановки поезда.

– Я отправлю туда констебля, чтобы опросить местных жителей: не собирался ли кто-то приехать вчера, но так и не появился, – сказал комиссар Мэйн. – Это может дать нам имя жертвы.

Отец отпил из своей бутылочки.

– Но кража денег и прочих ценностей не была мотивом.

– Так и есть. – Шон достал из кармана брюк хронометр Бенсона и показал его комиссару Мэйну. – Мистер Де Квинси нашел это на месте убийства.

Комиссар с изумлением посмотрел на диковинку.

– Я за всю жизнь видел лишь с полдюжины таких.

– Во время борьбы хронометр сорвался с цепочки, – объяснил Шон. – Почему же убийца не осмотрел купе, прежде чем сбежал? Правда, скупщики драгоценностей могли заподозрить, что часы краденые, и не взять их, опасаясь неприятностей с полицией. И все равно, разве мог вор не поддаться соблазну хотя бы полюбоваться ими какое-то время? – Шон повертел драгоценный предмет в руке, восхищаясь его блеском. – Нет. Убийца хотел, чтобы мы поверили, что мотивом было ограбление. Но человека из поезда он убил по другой причине.

Заседания парламента обычно заканчивались не раньше часа ночи. Газовые фонари на стенах озаряли зал желтоватым светом, и лорд Палмерстон беззвучно простонал оттого, что время едва перевалило за полночь. Самый влиятельный политик Англии, бывший секретарь по военным делам, бывший министр иностранных и внутренних дел надеялся, что за пять десятилетий государственной службы притерпелся к скуке подобных заседаний, но сейчас, закончив речь в защиту своей военной политики и опустившись в кресло, он почувствовал страшную усталость.

Несмотря на холодную мартовскую ночь, в зале заседаний – каким бы огромным он ни был – стояли жара и духота. Хмурые лица парламентариев, сидевших на установленных ярусами скамьях, заставили лорда Палмерстона пожалеть о том, что он согласился на предложение королевы занять пост премьер-министра, когда прежнее правительство ушло в отставку из-за грубых просчетов, допущенных в ходе войны. Теперь ему самому ставили в вину те же ошибки, и пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не заявить этим тупицам, что, если бы они предоставили ему свободу действий, если бы каждое решение не приходилось согласовывать в бесчисленных комитетах, идя на компромисс за компромиссом, русские были бы разбиты в течение года.

Представители оппозиции встречали язвительными замечаниями каждое выступление в защиту лорда Палмерстона. Он уже готов был подняться с места, чтобы опровергнуть опровержения опровержений, когда к нему склонился посыльный:

– Премьер-министр, комиссар Мэйн просил передать вам вот это. – Посыльный протянул ему конверт, запечатанный воском. – Он сказал, что дело срочное.

Стараясь казаться равнодушным, лорд Палмерстон оглядел зал и заметил, что министру внутренних дел, сэру Джорджу Грею, вручили точно такой же конверт. Изобразив на лице недовольство, из-за того что его отвлекают по всяким пустякам, лорд Палмерстон вскрыл печать, вытащил листок бумаги и тут же прикрыл руками беспощадные слова:

Короткая записка заставила премьер-министра похолодеть. Впервые в истории человека убили прямо в поезде – на самом деле даже не убили, а зарезали, и не какого-нибудь рабочего в вагоне третьего класса, а джентльмена в лучшем купе, какое только могла предложить железная дорога, и это шокировало само по себе. Но теперь, когда лорд Палмерстон узнал имя жертвы, потрясение многократно усилилось. Сохраняя все тот же раздраженный вид, он положил листок обратно в конверт.

– Комиссар ожидает вас в коридоре, – добавил посыльный и удалился.

Лорд Палмерстон поднес ладонь к губам, слово бы сдерживая зевоту. Он посмотрел на сэра Джорджа, чуть заметно кивнул и поднялся как раз в тот момент, когда очередной оппозиционер начал выражать свое недовольство. Лорд Палмерстон очень рассчитывал, что его внезапный уход примут за выражение безразличия, а не за неотложную необходимость. Распахнув дверь, он вышел в длинный каменный коридор, где, к счастью, было ощутимо прохладнее, чем в зале заседаний.

Комиссар Мэйн с обычным усталым выражением лица стоял возле ниши под погашенной лампой. Как только сэр Джордж также покинул зал, лорд Палмерстон подвел его к нише.

Все трое укрылись в тени.

– Вы уверены, что убили именно Дэниела Харкурта? – понизив голос, спросил комиссара премьер-министр.

– Инспектор Райан установил личность убитого только сегодня вечером. Он уверяет, что не может быть никаких сомнений.

Лорд Палмерстон еще не пришел в себя от мысли, что жертвой убийства в поезде оказался его личный поверенный, его друг, один из самых влиятельнейших адвокатов во всей Англии.

– Смилуйся над ним, Господи.

– Зачем кому-то понадобилось убивать его? – с беспокойством спросил министр внутренних дел. Занимаемый пост возлагал на него ответственность за работу всей полиции Британской империи, так что комиссар Мэйн был его непосредственным подчиненным.

– Райан уверен, что убийство совершено не ради денег, – ответил Мэйн. – Он полагает – и Де Квинси считает так же, – что это как-то связано с документами, которые вез с собой Харкурт.

– Де Квинси, – пробормотал лорд Палмерстон, чувствуя, как к его горю примешивается раздражение.

– Они с инспектором Райаном считают, что Харкурт отправился в Седвик-Хилл, чтобы передать кому-то некие документы. Но констебли, которых я туда послал, не нашли никого, кто был бы с ним знаком.

«Седвик-Хилл… – Конечная точка путешествия жертвы заставила премьер-министра напрячься. – Не самый подходящий момент, чтобы привлекать внимание к Седвик-Хиллу. Но за каким чертом Дэниел туда собрался?»

– Если инспектор Райан и Де Квинси правы в своих рассуждениях, мы должны выяснить, какие документы могли стать причиной убийства мистера Харкурта, а также того частного детектива, который на него работал, – продолжал комиссар Мэйн.

– Как? Убит еще и частный детектив? – удивился министр внутренних дел.

– Мы только что узнали об этом. Вам знакомо имя Джон Солтрем? – спросил комиссар.

– Нет.

– Мне тоже, – сказал лорд Палмерстон. – Значит, частный детектив? Вы считаете, что мистера Харкурта убили из-за того, что он выяснил в ходе расследования?

– Это вполне вероятно, учитывая то, что клиентами Харкурта были многие члены парламента.

– Откуда вы знаете? – резко спросил министр внутренних дел.

– Инспектор Райан видел имена на папках в кабинете мистера Харкурта, включая ваше, сэр Джордж, и ваше, премьер-министр, – объяснил Мэйн.

– Надеюсь, вы не подозреваете в убийстве мистера Харкурта меня или кого-либо из правительства? – осведомился лорд Палмерстон.

– Конечно нет, – заверил его комиссар. – Но Харкурт владел секретами, настолько важными, что его могли убить ради них.

– Кто еще знает имена клиентов мистера Харкурта? – потребовал ответа лорд Палмерстон.

Дверь в коридор распахнулась, и из нее вышел один из оппозиционеров. Он заметил стоявшую в нише троицу, кивнул и направился дальше, вероятно гадая о предмете такой оживленной беседы.

Собеседники подождали, когда его шаги затихнут и в коридоре будет слышно лишь монотонное бормотание из-за дверей.

– Кто еще знает эти имена? – повторил лорд Палмерстон.

– Инспектор Райан не называл их никому, кроме меня, – ответил комиссар Мэйн. – Прошу вас простить меня, премьер-министр, если моя просьба покажется дерзкой, но я обязан рассмотреть все версии. Не поручал ли кто-либо из вас Харкурту провести некое неофициальное расследование?

– Я не обращался к нему с такой просьбой, – сказал лорд Палмерстон.

– Как и я, – добавил министр внутренних дел. – Но что вы имеете в виду под неофициальным расследованием?

– Еще раз прошу прощения, если вам покажется, что я превышаю свои полномочия, но, учитывая тесную связь мистера Харкурта с членами правительства и продолжающуюся войну…

– Войну? Вы полагаете, это имеет какое-то отношение к русским? – удивленно спросил лорд Палмерстон.

– Газеты еще не сообщили о случившемся, но слухи об убийстве мистера Харкурта уже распространились по городу. Мои констебли слышали опасения, будто бы русские хотят, чтобы мы боялись ездить на поездах. Скажите, премьер-министр, мог ли министр иностранных дел или кто-либо из военного ведомства дать мистеру Харкурту секретное задание выследить русского шпиона?

Я проснулась от стука в дверь, но не в мою, а отцовскую. Сквозь занавески в комнату проникал солнечный свет.

– Мистер Де Квинси, к вам посетитель.

Голос принадлежал одному из лакеев лорда Палмерстона.

– Посетитель?

Незамедлительный ответ отца подсказывал, что он уже какое-то время бодрствовал. Я надеялась, что он писал, но опасалась, что на самом деле он ходил по комнате, стараясь отвлечь свой разум от потребности в опиуме.

– Женщина, мистер Де Квинси.

– Женщина? Кто, скажите на милость…

– На ее визитной карточке значится миссис Эдвард Ричмонд.

– Я не знаю никого с таким именем, – приглушенно ответил отец.

– Она утверждает, что вы с ней дружили в детстве.

– Я все еще не…

– Имя Кэролайн Брунелл что-нибудь говорит вам, мистер Де Квинси? Она написала его на оборотной стороне карточки.

– Кэролайн… Боже мой!

Дверь в комнату отца с шумом распахнулась.

На протяжении этого обмена репликами я поспешно одевалась, радуясь, что не нужно возиться с корсетом или обручем. Мне удалось нагнать отца и лакея почти в самом низу парадной лестницы.

– Отец, кто такая Кэролайн Брунелл? – спросила я.

Он, казалось, меня не услышал и бросился навстречу уличному холоду, едва лакей открыл входную дверь. Многие недели прошли с тех пор, как я видела его таким возбужденным.

Выйдя на подъездную дорожку, я сосредоточила все внимание не на грохоте движения по Пикадилли, а на женщине, которая стояла за решеткой ворот.

На ней был плащ, но его капюшон лишь частично прикрывал ее волосы – самого ослепительного золотисто-каштанового оттенка из всех, что мне доводилось видеть. Они свободно струились, обрамляя ее лицо, подчеркивая изящество скул и необычайную яркость глаз. Если бы не легкая седина, я не поверила бы в то, о чем вскоре узнала: даме было около шестидесяти. Она благоразумно не носила платье с кринолином, отдавая предпочтение свободной, расходящейся колоколом юбке. Это делало ее наряд самым компактным из всех, какие мне приходилось встречать, за исключением моего собственного.

– Томас? – спросила дама.

Я редко видела отца настолько ошеломленным, как в ту минуту.

– Это ты, Томас? – продолжала женщина. – После стольких лет мне ни за что не узнать тебя. Боюсь, что и тебе я тоже кажусь незнакомкой.

– Кэролайн?

Отец, казалось, сомневался в том, что видел собственными глазами.

– Помнишь, как ты учил меня читать? – спросила она. – Помнишь, как заставлял меня декламировать стихи Чаттертона, чтобы отвлечься от мыслей о крысах?

Отец сделал то, что в последнее время стало для него непривычным. Он рассмеялся.

Затем протянул руки между прутьями ограды и сжал ее пальцы, затянутые в перчатки.

– «Вздымался бурей океан, и шквал густые тучи в клочья разрывал, – процитировала она. – Когда Нику, священных од герой, багряный меч подняв над головой…»

Отец снова рассмеялся и закончил стих:

– «Вел черных воинов, яростных в борьбе, навстречу славе и своей судьбе»[4].

– Чаттертон. Чудный Чаттертон, – воскликнула Кэролайн. – Ночь за ночью ты читал мне его, пока я не выучила эти стихи наизусть. И в моем воображении багряный меч Нику разгонял крыс. «Навстречу славе и своей судьбе», – повторила Кэролайн. – Я прочитала все твои книги и эссе, Томас. Ты достиг своей цели. Стал известным.

Отец опустил голову:

– Многие сказали бы «печально известным».

Кэролайн наконец обратила внимание на меня, стоявшую позади отца. Она не бросила ни единого косого взгляда на мои блумерсы, как делали многие другие люди при первой встрече. Напротив, она смотрела исключительно на мое лицо.

– Томас, ты позабыл о манерах.

– Ох! – Отец вдруг понял, что я была рядом. – Эмили, это моя стародавняя приятельница, мисс Кэролайн Брунелл, хотя, как я понимаю, ты теперь миссис Эдвард Ричмонд. Не так ли, Кэролайн?

Она улыбнулась и кивнула.

Отец продолжил:

– А это моя дочь Эмили.

– Твоя дочь? – с удивлением спросила Кэролайн. – У меня тоже есть дочь. – Она еще пристальнее вгляделась в мое лицо. – Томас, у нее твои голубые глаза!

Она протянула мне между прутьями ладонь для рукопожатия.

– Я искренне рада, Эмили.

– И я тоже. Мне редко удается встретиться с кем-то из друзей отца, ничего о них заранее не зная.

– Но, Эмили, ты знаешь Кэролайн, – поправил меня отец. – Ты читала о ней.

– Разве?

– Я не называл ее имени, но в моих сочинениях Кэролайн была десятилетней девочкой, с которой мы делили заброшенный дом на Греческой улице, когда я нищенствовал в Лондоне.

– Конечно! – воскликнула я. – Там еще говорилось о крысах, и это место врезалось мне в память. Вы с отцом спали под одной попоной.

– Если бы я не была тогда столь мала, это вогнало бы меня в краску, – ответила Кэролайн. – Но, как и сказал Томас, мне было всего десять, и сон рядом с ним казался вполне пристойным.

Она указала на решетку.

– Томас, мы не можем пообщаться без этого барьера между нами?

– Барьера? – Отец был в таком восторге, что лишь теперь, кажется, заметил преграду. Мы стояли у тех ворот, через которые экипажи отъезжали от дома лорда Палмерстона. Он повернулся к привратнику. – Будьте так любезны…

Когда створки ворот открылись и мы вышли наружу, отец снова всплеснул руками, радостно глядя на гостью:

– Похоже, ты выросла, а я остался все того же размера. Что же ты делала все эти годы, Кэролайн? Откуда, во имя Создателя, ты узнала, где меня найти?

– Для меня было полной неожиданностью узнать, что ты живешь в двух шагах от моего дома, – ответила Кэролайн.

– В двух шагах? Не понимаю.

Она указала налево, в сторону Гайд-парка:

– Я живу на Парк-лейн.

Мы с отцом чуть было не раскрыли рты от изумления.

– Да, Томас, я преуспела в жизни. Больше никакого сна под попоной, никакой крысиной возни в заброшенном доме.

– Ты удачно вышла замуж? – спросил отец.

– Очень удачно. А о том, где вы остановились, мне сказал один из знакомых. Хозяин этого дома.

– Лорд Палмерстон?

– Я ведь уже говорила, что преуспела в жизни.

Неожиданно наше внимание привлекли крики с улицы. Мальчишка, продававший газеты, размахивал свежим номером и орал во всю глотку:

– Первое убийство в поезде!

Люди толпились вокруг него, раскупая экземпляры так быстро, что он едва успевал собирать за них деньги.

– Зверское убийство уважаемого адвоката! Преступник скрылся!

Кэролайн мрачно слушала крики разносчика газет.

Словно представив себе страшную сцену убийства, она обернулась к нам и произнесла:

– Я читала, что вы ехали в соседнем купе. Слава богу, никто из вас не пострадал. Томас, ты не хочешь развеяться? – Она схватилась за края раздувшегося от ветра плаща. – Я бы не прочь посидеть где-нибудь в более теплом месте. Мы встретились спустя полвека, так давай отпразднуем это.

Взволнованная толпа заполнила всю улицу перед вокзалом. Звенели сигналы тревоги, клубами вился дым.

– Полиция. Дайте пройти, – попросил Райан.

– Отвали, – огрызнулся кто-то. – Из тебя такой же полицейский, как из меня принц Альберт.

Внезапно грубиян охнул и отлетел в сторону.

– Простите, я не хотел вас толкать, – сказал инспектор. – Это вон тот тип налетел на меня сзади.

Пробравшись сквозь толпу, они с Беккером подошли к стоявшим в оцеплении констеблям.

– Стойте на месте, – рявкнул один из полицейских. – Дальше никому хода нет. Ох, простите, инспектор Райан, не узнал вас в этой суматохе. Проходите, комиссар уже там.

– Спасибо, Гарри.

Констеблю, с которым Райан работал в прошлом году, явно польстило, что инспектор запомнил его имя.

Детективы вошли в охваченный суетой зал ожидания. В воздухе висел запах пороха, пол усыпало обломками. Обычно в кондитерской и возле книжного киоска скапливалось куда больше пассажиров, делающих покупки перед отъездом. Те немногие, что оказались здесь сегодня в полдень, теперь лежали на полу и стонали. Врачи торопливо накладывали им повязки, а пострадавших более серьезно констебли относили на носилках к каретам скорой помощи.

Заметив комиссара Мэйна, о чем-то беседующего с другим детективом, Райан направился к нему.

– Будет исполнено, сэр, – сказал полицейский и удалился.

Комиссар обернулся к Райану и Беккеру.

– Бомба взорвалась чуть позже полудня. Два человека убиты, тринадцать тяжело ранены. Остается радоваться, что люди теперь боятся ездить на поездах, иначе жертв было бы намного больше.

– После такого они станут бояться еще сильнее, – заметил Райан. – Где взорвалась бомба?

– На одном из перронов. Преступник оставил ее в дорожной сумке. Вот этот контролер разговаривал с ним незадолго до взрыва.

Комиссар подошел к груде обломков, на которой сидел контролер, устало склонив голову и положив руки на колени.

– У вас хватит сил, чтобы рассказать все еще раз? – спросил Мэйн.

Контролер поморщился:

– Все, что угодно, лишь бы поскорее поймать эту сволочь… простите за грубое слово, сэр.

– Учитывая обстоятельства, можете не извиняться.

Контролер сокрушенно вздохнул:

– Он был одет так, как будто ожидал сегодня снежную бурю. Теплое пальто, кепи надвинуто до самых бровей. Нижняя часть лица замотана в шарф. И при этом… – Контролер прикрыл глаза, собираясь с силами. – При этом он все равно не прекращал дрожать. Я спросил, не болен ли он, но этот гад ничего не ответил и пошел прямо к поезду.

– Через вон ту арку, – показал Мэйн на ворота, ведущие к перрону.

– Возможно, он дрожал не от болезни, а от страха, – перебил его кто-то.

К удивлению Райана, рядом с ним оказался Де Квинси.

– Приветствую, джентльмены, – беспечно произнес он.

– Что вы…

Еще не успев договорить, Райан сообразил, что раз уж Де Квинси здесь, то и Эмили наверняка пришла вместе с ним. Но где же она?

И тут же услышал ее голос:

– Доктор, нет ничего сложного в том, чтобы остановить кровь и наложить повязку. Пожалуйста, разрешите мне позаботиться об этом пострадавшем, пока вы занимаетесь той женщиной с более тяжелыми ранами.

Оглянувшись, Райан увидел, как Эмили взяла из медицинской сумки бутылочку, смочила содержимым ватный тампон и приложила к кровоточащему лбу какого-то мужчины.

Инспектор сдержал улыбку.

– Не ожидал встретить вас здесь, – обратился он к Де Квинси.

– Но это не значит, что мы не рады вас видеть, – поспешно добавил Беккер, не спуская глаз с Эмили.

– Мы провели это утро с моим давним другом, – объяснил пожилой человек. – А когда вернулись в Кембридж-Хаус, нас там поджидало сообщение от лорда Палмерстона о том, что королева Виктория и принц Альберт желают, чтобы мы приняли участие в расследовании.

Райан, Беккер и комиссар Мэйн ошеломленно переглянулись.

– Королева и принц прислали вас помочь нам? – переспросил Райан.

Де Квинси кивнул:

– Но я приехал бы сюда в любом случае. – Он повернулся к контролеру. – Дорогой сэр, вы слышали когда-нибудь об Иммануиле Канте?

– Это тот негодяй, что взорвал бомбу?

– Нет, но Кант поможет нам найти того, кто это сделал, – ответил Де Квинси. – Вы сказали, что этот человек был одет так, словно ожидал сегодня снежную бурю, правильно?

– Да.

– И при этом он дрожал? – продолжил Де Квинси.

– Да, у него тряслись руки. И плечи тоже.

– И поскольку погода сегодня холодная, вы решили, что он дрожит от холода?

Контролер поморщился и поднес руку к перевязанной голове.

– Можете не сомневаться, он был болен.

– Почему вы так уверены?

– Потому что его рвало кровью. И он сказал, что ему нужен врач.

Райан уже понял, к чему клонит Де Квинси.

– Теперь моя очередь показать, чему я научился у Иммануила Канта. Куда стошнило этого человека?

– Прямо на рельсы, возле первого столба, – с усилием проговорил контролер. – Там он и оставил свою сумку.

Райан прошел в арку, остальные последовали за ним. Когда каменные колонны зала ожидания сменились чугунными столбами перрона, запах дыма усилился.

Взрыв повредил стеклянную крышу, ее осколки хрустели под ногами Райана.

– Беккер, видите три пятна крови? Они растеклись в форме крыла, постепенно истончаясь. Здесь стояли ближайшие к месту взрыва жертвы. Если вы протянете веревки вдоль каждого из этих пятен, они пересекутся в той точке, где произошел взрыв, – думаю, возле этого покореженного столба преступник и оставил сумку.

Инспектор нагнулся и поднял осколок стекла, измазанный кровью, затем подошел к краю перрона и спрыгнул на рельсы.

– Мистер Де Квинси, не хотите составить мне компанию?

Любитель Опиума озадаченно посмотрел на него, но кивнул.

Райан обхватил его за талию и снял с перрона, словно маленького ребенка.

Воздух на железнодорожных путях был еще холоднее, запах смазочного масла заглушал пороховую гарь.

– Если бы вы не упомянули Канта, я бы не спустился сюда, – признался Райан. – Существует ли объективная реальность, или же все это просто проекция нашего сознания? Контролер говорит, что этого человека рвало кровью. Но откуда он знает, что это была именно кровь? Единственная возможная причина: рвотная масса была красного цвета. Из этого он сделал вывод, что злоумышленник был болен.

– И увидел свою версию реальности, – согласился Де Квинси.

Райан показал на темно-красные пятна на гравии рядом с рельсами:

– Когда-нибудь химики научатся определять, кровь это или нет. А до тех пор… – Он присел и положил осколок стекла рядом с красным пятном. – Когда кровь засыхает, она приобретает коричневатый оттенок. Вещество на осколке стекла имеет именно такой цвет, а пятно осталось ярко-красным. Вещество на стекле загустело, а эта жидкость – нет.

Де Квинси кивнул:

– Перед тем как прийти на вокзал, этот человек выпил подкрашенную воду. Он наклонился над краем платформы, чтобы никто не заметил, как он засунул пальцы в рот и спровоцировал рвотный рефлекс. Поскольку он выпил слишком много подкрашенной воды, его спектакль удался. Жидкость, выглядевшая как кровь, ужаснула всех, кто был рядом.

– Выглядевшая как кровь, – повторил Райан. – Вот, значит, как вы видите реальность.

– Существует множество реальностей. Из-за опиума я иногда с трудом различаю их.

– И какая из версий реальности, по вашему мнению, имела здесь место?

– Это был театр. Актер на сцене. Теплое пальто не позволяло разглядеть, как надулся от воды его живот. Шарф и надвинутая на глаза шляпа скрывали его внешность. В то же время необычная одежда привлекала к нему внимание, и когда его вырвало чем-то, что напоминало кровь, люди уже пристально разглядывали его и не могли не заметить, что его рвота имела красноватый оттенок.

– Но зачем ему понадобилось это представление? – спросил Райан.

– Чтобы контролер ничего не заподозрил, когда он решил выйти с вокзала почти сразу же после того, как туда зашел, – объяснил Де Квинси. – Он сказал, что ему нужен врач, и контролер, конечно же, сделал все возможное, чтобы больной пассажир поскорее покинул вокзал, пока его снова не вырвало «кровью». В поднявшейся суете никто сначала не заметил, что он забыл свою сумку, – а потом было уже поздно.

Воздух под платформой внезапно сделался еще холоднее.

– Если он на самом деле не был болен, значит он только притворялся, что дрожит, – рассудил Райан.

– Нет, он не притворялся, но его дрожь не имела никакого отношения к болезни.

– Не понимаю.

– Как, по-вашему, была взорвана бомба? – задал новый вопрос Де Квинси.

– Единственный удобный способ – это поджечь фитиль. Я слышал о попытках использовать часовой механизм, приводящий в движение ударник, который, в свою очередь, бьет по капсюлю и воспламеняет порох. Но это крайне ненадежно. Фитиль – самый безотказный способ.

– Значит, вы считаете, что он остановился неподалеку от вокзала, в таком месте, где его никто не мог видеть, и поджег фитиль, а затем закрыл сумку и принес ее на вокзал, – заключил Де Квинси.

– Звучит весьма правдоподобно.

– В таком случае ему не нужно было притворяться, изображая дрожь. Он проносил сумку мимо контролера на перрон, зная, что фитиль уже подожжен и бомба может взорваться в любое мгновение. Так что он и в самом деле дрожал – от страха.

Райан потрясенно уставился на Де Квинси:

– Опиум должен был повредить ваш разум, но вместо этого… Послушайте. Кроме вас, Беккера, комиссара Мэйна и Эмили, я больше никому не могу доверять. Сегодня утром лорд Палмерстон пытался помешать расследованию.

– Помешать… Но зачем? – удивился Де Квинси.

– Именно это я и хочу выяснить.

– Доброе утро! – поприветствовал Де Квинси и Эмили представительного вида мужчина, открывший дверь на их стук, не дожидаясь слуг. – Я Эдвард Ричмонд, муж Кэролайн.

Шестидесяти с лишним лет, с модной бородкой и усами, мужчина был одет в пошитый на заказ сюртук, белую сорочку со сборками и темно-синим галстуком, что говорило о финансовом благополучии, но не выглядело при этом вульгарно.

– Заходите, заходите. На улице ужасный ветер. Прошу вас, поставьте сюда свои саквояжи.

Он оставил без внимания и маленький рост Де Квинси, и блумерсы Эмили. Не выразил удивления и тем, что девушка пожала ему руку, вместо того чтобы сделать книксен.

Со своей стороны Эмили постаралась не удивляться роскошному вестибюлю, более богатому, чем в доме лорда Палмерстона. Лестница с блестящими бронзовыми перилами тоже производила внушительное впечатление, она была так широка, что по ней могла спокойно пройти женщина в самом пышном платье. Античные статуи и изящные пейзажи скорее говорили не о богатстве хозяев или желании поразить гостей, а, наоборот, свидетельствовали об их тонком вкусе.

– Моя жена сейчас спустится к нам. С тех пор как я вернулся из Манчестера, она только и говорит о своем неожиданном открытии, что вы остановились прямо за углом от нас, мистер Де Квинси.

– Прошу вас, зовите нас Томасом и Эмили, – попросил Любитель Опиума.

– С удовольствием, но тогда и вы называйте меня Эдвардом. Думаю, мы можем позволить себе такую вольность, учитывая вашу давнюю дружбу с Кэролайн. Когда вы виделись в последний раз? Около пятидесяти лет назад? Я почти приревновал, когда она рассказывала о том, как вы спали под одной попоной и защищались от крыс, которых она принимала за привидения.

– При помощи яда, который я сам изобрел, – прибавил Де Квинси и потянулся к карману за лауданумом.

– Не сейчас, отец, – остановила его Эмили.

Де Квинси с разочарованным видом опустил руку.

– Я смешал фосфор с сахаром, свиным жиром, мукой и бренди. Привлеченные светом, крысы должны были проглотить это подобие теста для печенья и умереть. Это был мой прощальный подарок ей, и…

– И он подействовал, – оборвал его объяснения женский голос.

Они обернулись к Кэролайн, грациозно спускавшейся по лестнице с небольшим чемоданчиком в руке. Синий дорожный костюм из тонкой шерсти необыкновенно шел ей, подчеркивая золотисто-каштановый цвет волос. Как и накануне, она надела шляпку того же цвета, что и платье со свободной юбкой вместо кринолина. Легкость, с которой она выговаривала слова, пока спускалась по лестнице, подсказывала, что она, как и Эмили, не носила корсета.

– Кэролайн до сих пор пользуется вашей смесью, – сообщил Эдвард. – Но теперь она предназначается для того, чтобы освещать по ночам дом. Компания, с которой я связан деловыми отношениями, собирается начать промышленное производство этой смеси. Поскольку идея принадлежит вам, возможно, мне удастся добиться небольших комиссионных для вас, когда товар выйдет на рынок.

Кэролайн наклонилась и поцеловала Де Квинси в щеку.

– Прекрасная мысль.

– Как все-таки хорошо, что я не ревнив, – шутливым тоном отозвался Эдвард.

– Доброе утро, Эмили, – сказала Кэролайн, обнимая девушку.

– Доброе утро.

– Надеюсь, вы не станете думать обо мне хуже, если я не пойду в церковь в воскресенье. Помочь моей дочери – а ее муж серьезно болен – для меня важнее, чем сидеть в молельне.

– Я велел слуге найти кеб, – сообщил Эдвард. – Хотя и не одобряю этой поездки, Кэролайн.

– Им не удастся сделать из меня затворницу.

– Им? – переспросила Эмили. – Случилось что-то еще?

– Вчера вечером произошел новый инцидент с поездом, выехавшим с Пэддингтонского вокзала, – объяснил Эдвард. – Начался пожар, составу пришлось остановиться, и тут в него врезался другой поезд. Несколько человек погибли.

– Боже милосердный!

– В поезде находилась лишь треть от обычного числа пассажиров. Иначе жертв было бы больше. Мой поезд приехал на Юстонский вокзал через час после катастрофы. Но за это короткое время слухи с Пэддингтонского вокзала уже успели добраться туда и вызвали настоящую панику. Пассажиры, взявшие билет на следующий поезд, наотрез отказались садиться в него. Среди моих деловых партнеров есть и управляющие железнодорожными компаниями. Сегодня они пригласили меня на экстренное заседание в Королевской бирже.

– Вы сказали «пожар»? – В голубых глазах Де Квинси вспыхнули искры интереса. – Это был умышленный поджог или несчастный случай?

– Полиция еще не установила, но говорят, что это сделали чертовы русские. Простите за грубость, но завтра фондовый рынок ожидает катастрофа. Финансовый кризис затронет всех: и лавочников, и владельцев отелей, и бакалейщиков, и портных, и даже разносчиков пива в тавернах. Кэролайн, я не смогу сопровождать тебя из-за того совещания, о котором уже упомянул. Поэтому прошу тебя отложить поездку до тех пор, пока все не успокоится.

– Уступить своим страхам? Ну уж нет. Нашей дочери и так нелегко. Я обещала ей, что приеду сегодня, и не хочу обманывать ее надежды. Томас и Эмили, уверяю вас, я не обижусь, если вы останетесь в Лондоне, но…

– Остаться в Лондоне? – воскликнула Эмили. – И думать забудьте. Мы согласились ехать с вами и именно это и намереваемся сделать. Познакомимся с вашей дочерью, а также с доктором и его клиникой. Разве я не права, отец?

Поезд начал плавный поворот. Инспектор Райан сидел на голой скамье в вагоне второго класса, уставившись в окно, по которому стекали капли дождя. Он был так погружен в себя, что не видел пейзажа за стеклом.

Мысли его все время возвращались к почти безлюдному Юстонскому вокзалу, с которого они с Беккером отправились в эту поездку сразу после того, как полицейский фургон доставил их в Лондон. Во всем поезде насчитывалось не больше десяти пассажиров, причем все они заранее убедились, что их отделяет от соседей по крайней мере одно пустое купе.

– Мы скоро подъедем к Седвик-Хиллу, – сказал Райан своему коллеге и вытащил из кармана хронометр Бенсона.

Он словно бы перестал замечать тряску поезда, стоило ему взглянуть на блестящий золотой корпус и искрящееся хрустальное стекло, что закрывало синий фарфоровый диск с двумя волшебными циферблатами. Хронометр показывал один час восемнадцать минут и двадцать секунд. С тех пор как часы попали в руки инспектору, он постоянно ловил себя на искушении открыть их и узнать точное время.

Он сам не мог бы сказать, что полезного было в этом знании, просто его завораживало непрерывное движение секундной стрелки, подчиняясь которому настоящее становится прошлым.

– Когда вам придется отдать эти часы, вы будете чувствовать себя так, будто вас обокрали, – заметил Беккер, сидевший напротив инспектора.

– Только когда все закончится. А сейчас это важная улика.

– Конечно, – согласился сержант.

– Я должен сберечь их. Как только я передам их кому-нибудь, они исчезнут.

– Непременно, – поддакнул Беккер.

– Ну хорошо, готов признать, что мне будет нелегко с ними расстаться, – сдался Райан. – Когда мои родители приехали сюда из Ирландии, мать каждое воскресенье водила меня на прогулку. Это был единственный день недели, когда она не работала на фабрике, и я удивлялся, почему она не отдыхает, пока есть возможность. Мы впятером снимали одно помещение в меблированных комнатах на Кинг-Кросс, и по воскресеньям после церкви мать отправлялась вместе со мной к модным магазинам на Риджент-стрит. Она надевала свое лучшее платье, но на Риджент-стрит оно казалось лохмотьями, и констебли с подозрением косились на нас. Я решил, что она мечтает о том, как благодаря упорной работе и везению сможет когда-нибудь купить одно из этих прекрасных платьев, выставленных в витринах, или какое-то украшение из ювелирного магазина. Конечно же, это была глупая мечта.

Беккер пожал плечами:

– Но без мечты…

– Да, без мечты мы бы ничего не добились.

Райан подумал об Эмили и о своей глупой мечте быть вместе с ней.

Он знал, что и Беккер мечтает о том же, но сержанта не разделяла с Эмили такая разница в возрасте, так что и шансов на успех у него было больше.

Инспектор отогнал от себя мрачные мысли.

– В конце концов я понял, что моя мать хотела показать эти витрины мне. Возможно, она надеялась, что я когда-нибудь стану одним из постоянных посетителей этих модных магазинов. Ради достижения этой мечты она настояла на том, чтобы я скрывал ирландский акцент и прятал под кепи рыжие волосы. А еще она заплатила продавцу из книжной лавки, чтобы он научил меня читать, и только самые лучшие книги.

– Я часто удивлялся, как вам удается говорить по-английски ничуть не хуже комиссара, – признался Беккер.

– Никогда не бросай попыток сделаться лучше, часто повторяла мать. Пока ты пытаешься, у тебя остается шанс стать тем, кем ты хочешь.

– Хотелось бы верить, – вздохнул сержант.

– За три недели до того, как она умерла от переутомления, мать так же, как всегда, ходила со мной на Риджент-стрит. Если бы она была сейчас жива, я показал бы ей этот хронометр. Она смотрела бы на него не отрывая глаз.

– Она застала то время, когда вы уже были констеблем, а потом инспектором полиции? – спросил Беккер.

– Да.

– И она гордилась вами или считала, что вы еще не достигли той высоты, какую она для вас наметила?

– Она сказала мне: «Только постарайся никогда не смотреть на бедных свысока, как смотрели на нас констебли с Риджент-стрит». Мне кажется, она верила, что у моих детей появится возможность посещать магазины на Риджент-стрит, – сказал Райан и снова подумал об Эмили.

Справа за окном показались дома, а затем и табличка с надписью «СЕДВИК-ХИЛЛ».

– Я по-прежнему считаю, что мы должны были рассказать комиссару Мэйну об этой поездке, – заявил Беккер.

Райан покачал головой:

– Ломбард-стрит уже закрыта для нас. И я не хочу, чтобы нам запретили появляться еще где-нибудь. Здесь что-то происходит, и по крайней мере один из влиятельных клиентов убитого поверенного не желает, чтобы мы об этом узнали. Все началось с того, что Харкурт внезапно решил отправиться сюда. Если мы выясним, почему он это сделал, то, возможно, поймем и все остальное.

Поезд с лязгом затормозил и остановился. Кондуктор открыл дверь, и Райан с Беккером оказались единственными пассажирами, вышедшими на этой станции.

Паровоз запыхтел, окутав их дымом, и двинулся дальше.

Дежурный по станции, удивленный появлением пассажиров, открыл окно.

– Как нам найти водолечебницу? – спросил у него Райан.

– На перекрестке поверните на восток и пройдите четверть мили. Ее нельзя не заметить.

Они двинулись по гравийной дороге. Капли дождя продолжали стучать по их плечам и кепи, стало еще холодней.

Станционный служащий не преувеличивал: гидропатическую клинику действительно нельзя было не заметить.

– Смотрите, какая громадина! – восхитился Беккер.

У подножия холма, давшего название всему городку, располагались три высоких здания с остроконечными крышами, окруженные парком. Ведущую к ним дорожку вымостили поразительно белым камнем. Стены самих зданий также сверкали белизной на фоне мрачного неба.

– Интересно, что там происходит, – проговорил Беккер.

– Именно это я и собираюсь выяснить, – ответил Райан.

Меня разбудил крик. Сначала я подумала, что это часть моего ночного кошмара, в котором звук дождя, бившего в мое окно, превращался в стук пальцев. Тук, тук, тук.

Вопль становился все отчаяннее.

Я узнал голос женщины – это была Стелла:

– Он умер!

Дом был таким холодным, его мрачность настолько угнетала, что я не переоделась в сорочку, что привезла с собой. Все еще в том же наряде, который был на мне, когда мы приехали, я отбросила полог кровати и побежала к двери.

– Роберт умер! – вопила Стелла.

Я выскочила в коридор и увидела отца – он тоже до сих пор не снял дорожной одежды, – спешившего на крик из своей комнаты. Кэролайн в домашнем халате была уже на месте.

– Умер!

Крики раздавались этажом ниже. Стелла, должно быть, услышала, как мы бросились в сторону дрожащего света лампы. Едва мы миновали лестницу, она подбежала к нам. Ее лицо было бледным, а в глазах стоял ужас.

– Я не могла уснуть. И пошла проверить, как там Роберт. Я… с ним что-то случилось. Он не…

Мы устремились вслед за ней. Открытая дверь зияла, словно пропасть.

Гарольд появился из своей комнаты, что располагалась дальше по коридору. На ходу он завязывал свой халат.

– Что, черт возьми, стряслось? Что за крики?

– Это Роберт! Он…

– Он что? – потребовал ответа Гарольд. – Ради бога, объяснитесь!

– Я видела вас, – сказала ему Стелла.

– Видели меня?

– Выходящим из комнаты Роберта.

– Черт возьми, что вы такое говорите?

– Минуту назад я видела вас! – настаивала Стелла.

– Это безумие.

Пока они спорили, я взяла у Стеллы лампу и поспешила в темную спальню лорда Кавендейла, как я и полагала, обставленную весьма сдержанно.

Ветер выл за окном, а дождь бил в стекло, точно галька. Полог кровати был приоткрыт. Приблизившись, я увидела лежавшего под одеялом пэра.

– Стелла, вы говорите, что он…

– Я сразу заметила неладное!

Остальные последовали за мной в комнату. Я поднесла лампу ближе, разгоняя тени. Мне не приходилось видеть, чтобы лорд Кавендейл шевелился, поэтому я не удивилась, что крики Стеллы и наше внезапное появление не вызвали у него никакой реакции.

– Умер? Нет, этого не может быть, – сказал Гарольд. – Он не выказывал недомогания за ужином. Глотал пищу. Дышал без труда.

– Я видела, как вы выходили отсюда, – повторила Стелла.

Кэролайн подошла ко мне:

– Эмили, вы говорили, что получили медицинскую подготовку у доктора Сноу. Нельзя ли попросить вас…

– В таком случае будьте добры, подержите, пожалуйста, лампу для меня.

– Конечно. Все, что угодно, – сказала Кэролайн.

– Держите ее повыше, пожалуйста.

У входа в спальню собрались слуги, их свечи давали больше света.

– Не подходите! – велел им Гарольд. – Возвращайтесь в свои комнаты!

Наклонившись к лорду Кавендейлу, я вспомнила ночь четверга, когда точно так же присела над изувеченным телом Дэниела Харкурта и попыталась нащупать пульс. Тогда потребовалась вся моя решимость, чтобы сделать то, чему научил меня доктор Сноу, но теперь я исполняла свой долг почти без колебаний. И не только потому, что тело лорда Кавендейла не было так изувечено, но потому, да помогут мне Небеса, что я научилась проверять пульс.

Два месяца в кресле-каталке сделали свое дело; запястье лорда Кавендейла было тонким и слабым.

– Вы чувствуете что-нибудь? – с отчаянием спросила Стелла.

В спертом воздухе, который накопился под пологом, я склонилась ниже. Прежде чем прижать ухо к груди хозяина дома, я заметила нечто странное, что заставило меня остановиться.

– Кэролайн, пожалуйста, поднимите лампу выше.

Иной угол освещения позволил мне рассмотреть голубое одеяло, которое покрывало грудь лорда Кавендейла. Мое внимание привлекли какие-то коричневые крупинки.

– Отец, – позвала я.

Когда он наклонился ко мне, я указала на крупинки. Он взял одну из них и растер между большим и указательным пальцами.

– Его сердце. Вы слышите что-нибудь? – умоляла Стелла за моей спиной.

Я приложила ухо к левой стороне груди, которая ни разу не поднялась и не опала. Мне не удалось расслышать даже малейшего движения сердца.

– На туалетном столике есть зеркало? – спросила я.

Стелла бросилась за ним.

Я поднесла зеркало к ноздрям лорда Кавендейла. На стекле не осталось даже намека на пар.

Глаза хозяина дома были открыты и смотрели в никуда. Его взгляд не был осмысленным и в первую нашу встречу, поэтому само по себе это ни о чем не говорило. Однако даже тогда, когда я передвинула руку Кэролайн так, что лампа оказалась рядом с его тусклыми карими глазами, он не моргнул и зрачки не сузились.

Я подняла одеяло и прикоснулась к его ногам.

– Уже остыли. Холод поднялся выше щиколоток.

«В жизни своей не чувствовала ничего холоднее», – подумала я, но вслух сказала только:

– Стелла, мне очень жаль. Ваш муж действительно мертв.

Ее словно парализовало. Слезы потекли по бледным щекам. Она смотрела сквозь них на неподвижную фигуру в постели. Потом вздрогнула и повернулась к Гарольду:

– Это сделали вы!

– Что?!

– Когда заходили сюда.

– Вы продолжаете повторять это. Но меня здесь не было.

Стелла обернулась к кровати, увидела подушку рядом с лордом Кавендейлом и подняла ее:

– Вы его задушили? Это было бы проще всего.

Она рассмотрела подушку и развернула ее, показывая вмятину на обратной стороне:

– Вот как вы это сделали: прижали подушку к его лицу. Дыхание Роберта было таким слабым, что много усилий и не потребовалось.

– Вы бредите! – рявкнул Гарольд.

– Эмили, что вы с отцом заметили на одеяле лорда Кавендейла? – спросила Кэролайн.

Когда ни один из нас не ответил, она наклонилась между приоткрытыми занавесями и разглядела те же коричневые крупинки, что и я. Кэролайн потерла их между пальцами, как сделал отец, и ощутила резкий запах.

– Табак, – пробормотала она.

– Это немыслимо, – заявил Гарольд и непроизвольно вскинул правую руку к ноздрям.

– Вы говорили, что для него было бы лучше умереть, – напомнила ему Стелла.

– Я просто выразил сочувствие его горькому существованию.

– Нет, Гарольд. Это звучало так, будто вы действительно хотели его убить, – упорствовала Стелла.

– И почему же я должен хотеть, чтобы отец… – Внезапно его лицо озарила догадка. – Вы думаете, я желал его смерти, чтобы получить наследство?

– Вы, конечно, никогда не забывали указать на то, что я на самом деле не являюсь частью вашей семьи, как и мой малыш, которого вы пренебрежительно называли сводным братом.

– Я не обязан выслушивать этот бред.

Разъяренный Гарольд бросился к двери, но вдруг обернулся.

В свете лампы было видно, как лицо его исказилось от ярости.

– Как вы дерзко мне напомнили, я теперь владею поместьем. Я для вас больше не Гарольд. Я лорд Кавендейл, и я хочу, чтобы вы убрались из этого дома.

– С радостью; мы уедем завтра утром, – сказала Кэролайн.

– Нет, вы не понимаете. Я не говорю про утро. Я хочу, чтобы вы все убирались отсюда… немедленно.

– Вы же это не серьезно, – только и сказала Кэролайн.

– Спускайтесь вниз, надевайте пальто и шляпы и выметайтесь, к дьяволу, из моего дома!

В комнате дальше по коридору заплакал ребенок.

– И отродье свое забирайте! – приказал Гарольд. – Думаете, я поверю, что он на самом деле сын моего отца?

– Какой ужас! – воскликнула потрясенная Стелла.

– Отец был нездоров еще до несчастного случая. Моя мать однажды намекнула на причину, по которой они произвели на свет лишь моего брата и меня. Я не верю, что отец был способен зачать еще одного ребенка!

Я никогда не чувствовал себя столь смущенной семейной размолвкой. Мы с отцом взглянули друг на друга в изумлении, словно стали свидетелями настоящей драки.

Из коридора продолжал доноситься детский плач.

– Вы не слышите меня? Уймите своего паршивца! – потребовал Гарольд. – Мне надоело слушать его ночь за ночью! – Он повернулся к нам с отцом. – Берите пальто и шляпы и убирайтесь! – Он подошел ближе к отцу. – Любитель Опиума, – бросил он с презрением. – Ваше присутствие в моем доме оскорбительно!

Жестокость в его голосе потрясала меня настолько, что я не могла сдвинуться с места.

– Нет? – спросил Гарольд, и в глазах его полыхнул огонь. – Никто не желает меня слушать? Что ж, черт подери, я с этим разберусь!

Он вылетел из комнаты, расталкивая слуг, которые, несмотря на приказ своего хозяина, задержались в коридоре.

– Стелла, мне очень жаль, – повторила я.

Дождь продолжал барабанить в окно, но его звук изменился, приобретя мощь града.

– Я, пожалуй, соберу кое-какую одежду, – сказала Кэролайн, свободной рукой сильнее запахнув свой халат.

– Малыш, – пробормотала Стелла и окликнула слугу в дверях. – Мы должны позаботиться о нем.

– Разумеется, Гарольд вовсе не намерен вытолкать нас из дома посреди ночи, – сказал отец. – В такую бурю.

В коридоре застучали шаги.

– С дороги! – прикрикнул Гарольд на слуг.

Он ворвался в комнату.

– Вы все еще здесь? Никто не слышал, что я сказал? Ну, может быть, вы послушаетесь этого.

Я уставилась на хлыст в руке. Гарольд рассек им воздух. Раздался резкий свистящий звук.

– Вон! – приказал Гарольд. – Вниз! Прочь! Вы! – крикнул он отцу, увидев, как тот вытаскивает бутылочку с лауданумом из кармана. – Ваше поведение отвратительно! Прочь с глаз моих!

Он взмахнул хлыстом, ударил по бутылочке и выбил ее из рук отца. Она упала, и рубиновая жидкость разлилась по полу.

– Нет! – воскликнул отец, опускаясь на колени и хватая бутылочку.

Гарольд несколько раз ударил хлыстом по спине отца:

– Прочь! Прочь! Прочь!

Я шагнула вперед, чтобы остановить его, и хлыст ужалил мою протянутую руку.

– Прочь! Прочь!

Он сделал короткий взмах, и внезапно моя щека словно вспыхнула огнем. Пораженная, я прикоснулась к лицу и ахнула, почувствовав кровь.

– Вы меня ранили! – сказала я в недоумении.

– Прочь! Прочь! Вон! Вон! – Теперь Гарольд стегал кнутом Кэролайн. – Вы думаете, я не разгадал вашу игру? Пытаетесь строить из себя благородную леди, а на деле вы всего лишь ростовщица. Чтобы подняться повыше, вы с дочерью сговорились обмануть моего отца.

Кровь продолжала струиться по моей щеке, которая с каждой минутой распухала все больше. Никому из нас не хватило бы силы, чтобы противостоять Гарольду.

Я боялась, что скоро он ранит кого-нибудь из нас более серьезно.

– Отец, мы должны уйти.

– Да! Наконец хоть кто-то меня понял! Убирайтесь! Все вы! – Гарольд ударил кнутом по левой руке Стеллы. – Прочь! Не надейтесь упаковать свои сумки! Будьте благодарны, что позволяю вам забрать шляпы и пальто! Вон! Вон!

Стелла развернулась на каблуках, вылетела из комнаты и вместе со слугой бросилась в ту сторону, где надрывался ребенок.

Отец, Кэролайн и я отступали перед яростью Гарольда. Он теснил нас, взмахами хлыста выгоняя из комнаты.

Свет от лампы в руке Кэролайн отбрасывал гротескные тени на стены коридора. Мы с отцом добрались до лестницы, по которой он хотел подняться наверх, наверное в свою комнату.

– Нет! – Гарольд стегнул хлыстом по перилам. – Идите в холл!

– Но в моей комнате… я…

Отец сжимал в руке почти пустую бутылочку опиума, и я догадалась, что он хотел взять из своей сумки другую, полную, пока его не выставили из дома.

Гарольд ударил его по плечу:

– Я знаю, что вам там нужно! Но я не позволю! Убирайтесь из моего дома!

Под шквалом ударов, что Гарольд наносил отцу, он едва не споткнулся.

– Не трогайте его! – закричала я, попятившись.

Гарольд толкнул меня. Я попыталась сохранить равновесие и потянулась к перилам, но не успела схватиться за них и упала. Со стоном я покатилась вниз и остановилась лишь потому, что мое тело развернулось и столкнулось с каменной балюстрадой.

– Эмили! – Отец поспешил поднять меня на ноги. Он посмотрел на мою щеку. – У тебя кровь.

– Прочь! – кричал Гарольд. Его ярость теперь была направлена на Стеллу, которая появилась на лестнице, укачивая на руках маленького сына.

Он едва не столкнул ее так же, как и меня, но что-то заставило его остановиться. Вместо этого он ударил хлыстом по бронзовым перилам, сгоняя всех нас – отца, меня, Кэролайн и Стеллу с ребенком на руках – вниз, в тускло освещенный холл.

– Отдайте им шляпы и пальто! – приказал Гарольд слуге. – Бросьте их прямо здесь!

Град ударил в окна.

– На нас со Стеллой только халаты и домашние туфли! – взмолилась Кэролайн.

– Клиника меньше чем в полумиле отсюда. Никто из вас не замерзнет до смерти!

– Но ребенок…

– К черту младенца, к черту всех вас. Не желаю вас больше видеть!

Слуга бросил шляпы и пальто к нашим ногам с извиняющимся видом и сочувственно покачал головой, когда заметил кровь на моем лице.

Гарольд отпер входную дверь, и через нее в особняк тут же ворвался холодный ветер. Даже в темноте было видно, как град сыпался на дорогу. Трудно было разобрать, что у нас под ногами – гравий или ледяные осколки.

– Гарольд, – позвала Кэролайн.

– Для вас лорд Кавендейл!

– Вы пожалеете об этом, – выпрямившись, произнесла Кэролайн.

Меня поразило то, каким решительным стало ее лицо: оно больше не было красивым, его исказила клокочущая ярость.

– Пожалею? Напротив.

Он едва не рассмеялся.

– Ваши карточные долги почти разорили поместье. С презрением вы называли меня ростовщицей, но ваш отец продолжал владеть особняком только потому, что я давала ему деньги в долг. Очень большие деньги. И ни одной выплаты так и не дождалась. Завтра я вернусь в Лондон и отзову эти кредиты. Ваши друзья-картежники внезапно станут вашими врагами. Когда они потребуют деньги по вашим долгам, которые до сих пор я исправно оплачивала, они примчатся к вам со своими хлыстами, которые несомненно страшнее вашего. Ваш портной, ваш мясник, ваш торговец вином – все, от кого зависит ваша праздная, никчемная жизнь, тоже потребуют возврата долгов. Когда вы не сможете платить своим слугам, они бросят вас. Вы даже не сможете купить масло для ламп и уголь для каминов. Вы будете сидеть здесь, оборванный, замерзший и голодный, во мраке.

– Это вы так думаете. Через несколько месяцев у меня будет доход с урожая.

– Нет, если урожай не будет собран. Инвентарь, повозки, скот – все отдано мне в заклад. Даже ваша мебель. Завтра я завладею всем.

– Я солгал, – заявил Гарольд с еще большей яростью.

– Солгали? О чем?

– Я знал Дэниела Харкурта. Я нанял его навести справки о вас и вашей бесстыжей дочери.

– Не будьте смешным. Мы с Дэниелом были деловыми партнерами.

– Он ненавидел вас! Он презирал вас за происхождение и то высокомерие, которое вы на себя напускали. Он был в восторге от возможности разоблачить вас и вашу дочь и заставить всех осознать, что вы обе – шарлатанки! Должно быть, он спешил сюда в четверг вечером с доказательством того, что сопливый паршивец вашей дочери – не сын моего отца. Но это больше не имеет значения. Теперь я лорд Кавендейл. Ни вашей дочери, ни ее ублюдку здесь не место! Прочь! Вон!

Резкий свист хлыста выгнал нас через парадную дверь, вниз по гранитным ступеням, в самую бурю.

Град налетел на меня справа, ударил по плечу, засыпал шляпу, ужалил мою раненую щеку. Ребенок продолжал кричать под халатом Стеллы.

– Позвольте мне помочь, – предложила я, подхватывая ее под руку, когда домашние туфли Стеллы заскользили на ледяной крошке.

– Нет, я сама этим займусь, – сказала Кэролайн, поспешно обхватив дочь рукой. – Позаботьтесь о Томасе.

Поддерживая отца, я оглянулась на дом и открытую дверь, откуда за нами со свирепым видом наблюдал Гарольд. Неожиданно свет лампы исчез, когда он ступил внутрь и захлопнул створку с грохотом, сильным, как выстрел.

Град подгонял нас. Плач малыша усилился, вынудив Стеллу сказать:

– Тише, Джереми, все будет хорошо. Не бойся. Ты скоро будешь там, где тепло.

Это должно было случиться не так уж и скоро. Пока град жалил меня, я ощущала, как холод проникает сквозь подошвы ботинок, и не могла даже вообразить, что чувствовали Стелла и Кэролайн, обутые в домашние туфли.

– Гарольд ненавидит меня так сильно, что нанял кого-то наводить справки? – возмущенно спросила Стелла. – Он не верит, что Джереми – ребенок его отца? – Ее голос сорвался. – Неужели он не верил и в то, что милая Дженнифер была ребенком его отца?

– Возненавидь его в ответ, Стелла, – настаивала Кэролайн. – Клянусь, что мы его накажем. Не думай ни о чем другом. Пусть жажда мести согреет твое тело.

Мы брели по каменистой дороге, а потом свернули направо, едва разглядев путь, что вел в клинику. Град сменил направление и бил теперь прямо в лицо. Я опустила голову. Ледяная крупа хлестала мой незащищенный затылок. Лед таял, стекая под пальто и дальше вниз по спине, и я никак не могла унять дрожь.

– Гарольд пожалеет, что не умер вместо своего старшего брата, – пообещала Кэролайн. – Бог мне свидетель, я заставлю его заплатить. Старайся думать так же, Стелла. Мы заставим его страдать. А когда покончим с ним, он окажется на самом дне и будет ползать там, словно гадюка. Подпитывай свой гнев. Жар ненависти согреет твое тело и сохранит ребенка в тепле.

Отец поскользнулся на ледяном крошеве, которое покрывало дорогу. Мне удалось подхватить его, прежде чем он упал. Внезапно дорога свернула, и я поняла, что под градом, покрывшим гравий, ее совсем не видно. Мы сбились с пути.

– Мы идем прямо в канаву! – предостерегла я, подхватывая Стеллу и Кэролайн, чтобы они не упали вместе с ребенком. – Держитесь левее! Я останусь здесь и попытаюсь определить, где ее край.

Нам пришлось идти медленнее, пока я без конца нашаривала правой ногой дорогу, стараясь почувствовать, где начинается уклон. Град казался похожим на камни, что швыряют в нищих уличные мальчишки.

Отец снова потерял равновесие и на этот раз упал. Кряхтя, он сумел подняться:

– Я не пострадал. Не останавливайтесь. Вперед. Кажется, я что-то вижу там, слева. Если только это не…

– Нет, отец, это не из-за опиума. Там вырисовывается холм на горизонте.

– Клиника находится у его подножия, – дрогнувшим голосом произнесла Стелла и обратилась к своему малышу: – Джереми, мы почти пришли. Скоро будет тепло.

Мокрая и продрогшая, я шла с такой быстротой, на какую только отваживалась, все время нащупывая край канавы правым ботинком. Холм сделался темнее и выше. Я разглядела очертания трех больших зданий у его основания. В столь поздний час ни в одном из них не горел свет.

– Я вижу тропинку! – воскликнула Кэролайн.

Когда мы торопливо свернули налево, я заметила какой-то силуэт дальше по дороге, с которой свернула. В такой темноте, когда град застилал глаза, я не была вполне уверена, что это, но объект показался мне похожим на крытую парусиной повозку, стоявшую без движения. Я невольно задумалась, что может делать повозка в таком месте и в такой поздний час.

– У нас нет свободных комнат, – сказал доктор Уэйнрайт дрожавшим от холода гостям. – Но я распоряжусь, чтобы койки поставили в смотровых кабинетах. Вот сухая одежда. Приношу свои извинения, платья прислуги – это, конечно же, не то, к чему вы привыкли, – обратился он к Кэролайн и Стелле, но затем, бросив взгляд на блумерсы Эмили, решил, что поторопился с выводами на ее счет. – Но в них вы, по крайней мере, сможете согреться, пока мы не высушим вашу одежду.

Уэйнрайт указал на молодого человека в форменном белом жакете клиники.

– Моего ассистента зовут Рик. Он позаботится о вас.

– Чай, – напомнила Эмили. – Не мог бы кто-нибудь принести нам горячий чай?

– Чай и кофе в моей клинике запрещены, – объяснил ей доктор Уэйнрайт. – Как и прочие стимулирующие средства. Но вам сейчас принесут с кухни горячую воду с медом.

Эмили прижала к кровоточащей щеке носовой платок.

– Боюсь, из меня плохой хирург, мисс Де Квинси. Меня не учили накладывать швы.

Она кивнула, прекрасно зная, как врачи брезговали прикасаться к своим пациентам и только хирурги, стоящие ниже их в медицинской иерархии, имели дело с ранами и кровью.

– Если у вас найдутся необходимые инструменты, я смогу сделать все сама.

Кэролайн и Стелла изумленно посмотрели на нее, а доктор Уэйнрайт, казалось, лишился дара речи.

– Что ж, инструменты у меня действительно есть, но вы же не собираетесь…

– У меня нет выбора. Покажите, где лежат инструменты.

Уэйнрайт отвел ее в смотровой кабинет, куда также проследовал все еще дрожавший Де Квинси.

Доктор открыл ящик и показал, где лежат искривленные иглы и кишечная нить для накладывания швов.

– Еще мне понадобится белый купорос, чтобы промыть и очистить рану. И маленькое зеркальце, – добавила Эмили, а затем с беспокойством потрогала лоб Де Квинси. – Отец, ты весь дрожишь. У тебя лихорадка.

– Мне нужно принять мое лекарство.

– Я не держу здесь лекарств, – заявил доктор Уэйнрайт, протягивая Эмили купорос и зеркальце. – Половина тех людей, что обращаются ко мне за помощью, заболели оттого, что принимали прописанные врачами пилюли, которые на самом деле представляют собой растертую в порошок капусту, смешанную с крахмалом или мелом, с добавлением лакрицы.

– Вот какое лекарство мне нужно. – Де Квинси показал на пустую бутылочку из-под лауданума. – Гарольд выбил ее у меня из рук, и все содержимое вылилось на пол. У меня в комнате хранилась запасная, но молодой человек не позволил мне…

Де Квинси задрожал еще сильнее.

– Такие лекарства я в особенности не одобряю. Вот что вам на самом деле нужно.

Доктор Уэйнрайт налил в стакан воду из кувшина и передал Де Квинси.

– Если бы это могло помочь.

Де Квинси взял стакан трясущимися руками и сделал глоток.

Эмили наполнила чашку купоросом и опустила туда иглу и кишечную нить.

– Доктор Сноу помог моему отцу уменьшить ежедневную дозу лауданума.

– Вы знакомы с королевским врачом? – изумленно спросил Уэйнрайт.

– Мы снизили ее до восьми унций.

Эмили нашла в ящике чистый лоскут ткани, смочила его в купоросе и, вздрогнув от боли, протерла края раны.

– Я считал, что репутация вашего отца сильно преувеличена, но очевидно это не так! – воскликнул Уэйнрайт. – Обычный человек может умереть, выпив лишь одну столовую ложку лауданума.

– Мои привычки складывались долго и мучительно.

Лицо Де Квинси покрылось бисеринками пота.

Эмили взяла одной рукой зеркальце, а другой – иглу с капающим с нее раствором.

– Господи, сделай так, чтобы не осталось шрама.

Она вдела нить в иголку. Когда кровь вспенилась, она выдохнула, проткнула щеку иглой и, поморщившись, протянула нить.

– Это мне должны были зашивать рану, а не тебе, Эмили, – произнес Де Квинси.

– Я благодарна Небу, что этого не случилось, отец.

– Но вам действительно необходимо лечение, – напомнил доктор Уэйнрайт, глядя на то, как Де Квинси сжимает и разжимает кулаки.

– Утром, как только откроются магазины, – начал Де Квинси, – нужно будет послать кого-то в город, чтобы купить…

– Я не могу на это согласиться, – перебил его Уэйнрайт. – Кроме того, до утра еще несколько часов. А помощь вам нужна немедленно. Поскольку методы доктора Сноу не привели к успеху, возможно, вы согласитесь попробовать мои.

Кто-то отчаянно звонил в пожарный колокол. Вспомнив про револьвер, Мандт спрятал его за пояс и бросился в суматоху выскакивающих из комнат людей. Некоторые пытались натянуть халаты, но большинство оставались в ночных рубашках. Голоса звучали неразборчиво, но Мандт догадывался, что они кричат что-то типа «На помощь! Пожар!».

Беспорядочная толпа добралась до лестницы, по которой уже спускались десятки обитателей верхних этажей. Сталкиваясь друг с другом, все слились в сплошной поток, торопливо стекавший в вестибюль, откуда слышались громкие разговоры.

Мандт постарался оказаться в самом центре этого безумия, надеясь, что преследователи не отважатся показаться на глаза такому количеству свидетелей и никто не узнает его в толпе перепуганных людей.

В половину седьмого утра комиссар Мэйн сел на первый поезд из Лондона. Накануне поздним вечером посыльный настойчиво постучал в дверь его дома на Честер-сквер в Белгравии.

Проснувшись, Мэйн быстро оделся и в сопровождении посыльного направился в резиденцию премьер-министра, где ему приказали съездить в Седвик-Хилл и незамедлительно потребовать отчета о своих действиях от Райана и Беккера.

Никаких объяснений он не дождался. Однако, поразмыслив, Мэйн пришел к выводу, что удивляться не стоит, памятуя о том, как лорд Палмерстон и министр внутренних дел приняли все меры, чтобы документы Дэниела Харкурта пропали, прежде чем полиция смогла ими воспользоваться в расследовании убийства. Похоже, теперь премьер-министр преисполнен решимости помешать еще одному направлению поисков.

Пассажиров в поезде оказалось даже меньше, чем можно было ожидать. Когда кондуктор открыл купе, в котором Мэйн ехал в одиночестве, комиссар вышел на пустой перрон и увидел темное облако дыма, клубящееся где-то за пределами городка.

– Это, случайно, не клиника дымит там, вдалеке? – спросил Мэйн железнодорожного кассира.

– Самая страшная беда, какая могла с нами случиться. Многие теперь потеряют работу.

– Где мне найти экипаж, чтобы доехать туда?

– Нигде. Все экипажи уже наняты.

– Кажется, они начинают возвращаться.

К станции с грохотом подъезжали фургоны и двуколки. Десятки мужчин и женщин – некоторые без багажа и в пальто поверх ночных рубашек – выскочили из них и, к удивлению кассира, бросились покупать билеты на ближайший поезд либо в Лондон, либо в Манчестер, либо куда-то еще.

Мэйн нанял один из фургонов и направился к источнику дыма, где встретил еще больше рассерженных и нетерпеливых людей, желающих как можно скорее попасть на железнодорожную станцию.

Картина разрушений поражала. Огонь полностью уничтожил самое большое из трех зданий. Тлеющие обломки лежали на пепелище огромной беспорядочной кучей, вся трава вокруг выгорела. В воздухе висел горький запах дыма.

Мэйн поинтересовался у садящихся в фургон пассажиров, где он может найти Райана и Беккера, но никто ничего не знал о находящихся в клинике полицейских. При этом многие добавляли, что человека, заведовавшего клиникой, нужно немедленно посадить в тюрьму за то, что он заманил столько людей в огненный капкан.

– Комиссар! – крикнул кто-то.

Мэйн обернулся и увидел спешащего к нему от левого здания Райана. Лицо инспектора осунулось, щеки были перепачканы в саже. Одет он был в белые брюки и жакет, словно служащий клиники.

– Единственная сухая одежда, какую мне удалось найти, – объяснил Райан.

Вскоре Мэйн уже знал все о тревожных событиях минувшей ночи: убийство лорда Кавендейла, нападение на Эмили, пожар.

– Мир сошел с ума, – заключил комиссар. – А где сейчас леди Кавендейл?

– Они вместе с матерью вернулись в дом лорда Кавендейла, – ответил Райан. – А после поедут в Лондон и займутся организацией похорон. Леди Кавендейл заявила, что проведет весь траурный год в доме своей матери на Парк-лейн.

Не прекращая разговора, они дошли до левого здания.

Из дверей торопливо вышли взволнованные люди с дорожными сумками в руках.

– Остановитесь! – Райан показал свой жетон. – Мне нужно поговорить с вами. Возможно, вы заметили что-нибудь странное…

Но бывшие гости клиники, не слушая его, поспешили дальше.

В холле Мэйн увидел Де Квинси и Эмили.

– Мне очень жаль, Эмили, – покачал головой комиссар, увидев свежие швы на ее щеке. – Воистину, мир сошел с ума.

К ним подошел Беккер, тоже в форменной белой одежде клиники.

– Я спрашивал у всех гостей, не знают ли они, как начался пожар. Большинство в ответ говорили: «Вы хотя бы понимаете, кто я такой?» – и проходили мимо.

– Думаю, нам и самим известно, как начался пожар, – заметил Райан.

– Да, из-за того человека, что прятался на чердаке, – согласился Де Квинси.

– Здесь кто-то прятался? – заинтересовался Мэйн.

Разговор пришлось прервать, пока четверо мужчин проносили через холл гроб.

– Да, это был нищий, – продолжил Райан. – Похоже, он забрался в дом, чтобы укрыться от непогоды. Бедняга задохнулся от дыма. Врач, возглавляющий клинику, не узнал в нем никого из гостей, за которых он несет ответственность. Мы подозреваем, что этот человек опрокинул зажженную свечу, из-за чего и начался пожар.

– Нужно провести расследование, – сказал комиссар.

– Разумеется. Но в городе столько нищих, что вряд ли кто-то его опознает.

– Обычно вы так просто не сдаетесь, Райан.

– У меня была очень тяжелая ночь, сэр.

– Это заметно.

– Комиссар, если вы не знали о пожаре, то зачем приехали сюда? – решил сменить тему разговора Беккер.

– Лорд Палмерстон хочет, чтобы вы немедленно вернулись в Лондон и явились к нему для отчета.

– Немедленно? Но мы еще не закончили свои дела здесь, – возразил Беккер. – Он не сказал вам, зачем ему понадобился наш отчет?

– Кажется, он очень недоволен вами.

– Еще одно направление расследования, которому премьер-министр преисполнен решимости помешать? – спросил Де Квинси. – Возможно, я сумею решить эту проблему, если сам побеседую с его светлостью.

За полчаса до полуночи карета с крытым верхом подъехала к затянутому туманом дому на Парк-лейн. Мужчина и две женщины, одна из которых носила траурную одежду, а вторая тяжело опиралась на трость, вышли из особняка и сели в экипаж.

Карета направилась на север, повернула на восток по пустынной Оксфорд-стрит, затем на север по Тоттенхэм-Корт-роуд и снова на восток по Фрэнсис-стрит. Мимо бесчисленных площадей Блумсбери она подъехала к одному из особняков, отделенному узким переулком от обычных домов. Двухэтажное здание отличалось от прочих еще и тем, что его закругленные углы напоминали приземистые башенки.

Занавески на окнах были задернуты, но сквозь щель пробивался свет нескольких ламп.

– Он приехал раньше, – сказал Эдвард Ричмонд.

– Посмотрим, что он захочет в этот раз, – отозвалась Кэролайн.

– В последний раз, – поправила Стелла.

Насколько они могли различить в тусклом свете прячущихся за туманом фонарей, окна во всех прочих домах были темными.

– Возвращайтесь через час, – велел Эдвард вознице.

Они покинули карету, открыли ворота, прошли мимо лишенного листвы кустарника, росшего по обеим сторонам дорожки, и поднялись по деревянным ступеням на крытое крыльцо.

Кэролайн достала из сумочки ключ, но он ей не понадобился. Когда все трое вошли внутрь, она заперла дверь. В темной прихожей стоял стол с вазой без цветов. Дом был богато обставлен, но производил неприятное впечатление, усиленное затхлым запахом, какой бывает в помещениях, где никто не живет постоянно.

Они прошли налево в гостиную.

Высокий худощавый молодой человек поднялся с мягкого кресла возле камина, в котором потрескивали угольки. Он больше не носил белую форменную одежду сотрудника гидропатической клиники. На нем был костюм джентльмена, в котором все трое узнали вещи из гардероба в спальне на верхнем этаже.

– В доме очень холодно, – пожаловался молодой человек. – Не вижу смысла в том, чтобы дрожать во время беседы.

Но выражение лица троих его собеседников было даже не холодным. Оно было ледяным.

– Это последняя наша встреча, Рик, – заявил Эдвард.

– Не думаю, – ответил молодой человек.

– Мы немало заплатили вам и за оказанные услуги, и за молчание, – напомнила Кэролайн. – Все условия договора выполнены. Но мы готовы предоставить вам компенсацию за потерянную работу в клинике.

– Да, это будет справедливо, – согласился Эдвард. – Вы исправно служили нам, пересказывая разговоры о возможных инвестициях, которые вели гости клиники. В качестве прощального жеста мы выплатим вам премию.

– Мне обещали больше, чем просто деньги, – возразил Рик.

– Больше, чем деньги? – изумилась Кэролайн. – О чем это вы говорите?

– О ней.

Рик указал на Стеллу.

– Я тоже не понимаю, о чем он говорит, – произнесла девушка из-под вдовьей вуали. – Моего мужа убили. Неужели в вас нет ни капли порядочности? Дайте мне спокойно соблюсти траур.

– Мы поняли друг друга.

– Но я действительно не понимаю, о чем…

– О том, что я должен жениться на тебе.

– Жениться? – повторила Стелла. – Я не давала вам никаких оснований…

– Разве зачать от меня двух детей – это не достаточное основание?

Хотя такие темы не принято обсуждать в приличном обществе, ни Кэролайн, ни Эдвард не выглядели потрясенными – или даже просто удивленными – этим заявлением.

– Мы сделали вам деловое предложение, Рик, – вмешалась Кэролайн. – И вы его приняли. Почему же теперь, спустя два года, вы требуете его пересмотра?

– Потому что обстоятельства изменились. Теперь, когда лорд Кавендейл умер, Стелла может выйти за меня. Учтите, я вовсе не ожидаю, что это произойдет немедленно. Стелла должна соблюсти приличия и год пребывать в трауре.

– Но я не хочу снова выходить замуж, – возмутилась Стелла.

– Почему бы нам не обсудить все это с глазу на глаз?

Рик указал на дальнюю половину гостиной.

– Я не допущу, чтобы вы остались со мной наедине.

– Ты не говорила такого, когда нуждалась в моей помощи. В те времена мы частенько оставались наедине.

– Стелла, быть может, вы сможете говорить более свободно без нас с Эдвардом? – предложила Кэролайн.

– Я могу говорить свободно, когда хочу этого, – ответила девушка. – Неужели вы думаете, что я соглашусь выйти за него, чтобы купить его молчание?

– Сказано немного грубовато, – отметил Рик. – Но для вашего душевного спокойствия лучше быть уверенным, что о настоящем отце маленького Джереми никто никогда не узнает.

– А если я откажусь?

– Предположим, я сообщу об этом газетчикам. Предположим, что я буду стоять возле здания Парламента и рассказывать правду каждому пэру, выходящему из палаты лордов. Чем это может грозить мне? Всего лишь новыми лишениями. Но ты, – Рик обернулся к Стелле, – и вы, – он перевел взгляд на Кэролайн, – потеряете шанс превратить члена вашей семьи в пэра, который сможет передать свой титул по наследству. Когда Гарольда повесят за убийство отца, маленький Джереми станет новым лордом Кавендейлом. Разве не к этому вы стремились, Кэролайн? Добиться такого положения, когда никто не сможет смотреть на вас свысока. Знать, что потомки Стеллы будут носить титул лорда. Какой триумф! Но если вы не согласитесь на мои условия, я разрушу ваши планы в тот момент, когда остается всего один шаг до их осуществления.

– Мы дадим вам пятьдесят тысяч фунтов, – пообещал Эдвард.

Это была огромная сумма, но Рик лишь покачал головой:

– Если я женюсь на Стелле, то получу и ее, и пятьдесят тысяч фунтов, и даже больше на самом деле. Почему вы отказываетесь? Может быть, вы боитесь, что я скомпрометирую вас? Но разве я не выгляжу достойным джентльменом в той элегантной одежде, что вы предоставили мне? Когда я приезжаю в Лондон и посещаю лучшие театры и рестораны, никто не смеет сказать, что я выгляжу не таким респектабельным, как они. Официанты обращаются ко мне «сэр». Женившись на Стелле, я тоже стану членом семьи пэра – приемным отцом лорда. Хотя, разумеется, я его настоящий отец.

Угли в камине разбрасывали искры во все стороны.

– Стелла, я полагаю, что предложение твоей матери разумно. Давай обсудим это наедине.

Он снова указал на дальнюю часть гостиной.

Стелла посмотрела на Кэролайн, а затем на Рика.

– Хорошо, – решила она. – Мы уладим это раз и навсегда.

Она отошла в дальний угол, Рик зажег от спички газовую лампу. К нише стены крепилась раздвижная перегородка. Проходя мимо, он закрыл ее.

– Миссис Ричмонд нет дома, – заявил на следующее утро лакей, открывая дверь.

Он должен был всем своим видом выражать удовлетворение от службы в одном из самых богатых домов Лондона, но на самом деле выглядел смущенным и даже испуганным.

– Ее может не быть дома для всех остальных, – сказал Де Квинси. – Но нас она наверняка ждет. Прошу вас, передайте ей, что пришли Томас и Эмили.

– Она оставила на столе запечатанное письмо, адресованное Томасу. Возможно, это для вас. Но самой миссис Ричмонд действительно нет дома.

– Вы выглядите так, словно произошло что-то странное, – заметила Эмили. – Что именно?

– Когда церковные колокола пробили пять часов утра, кухарка застала миссис Ричмонд на кухне. Миссис Ричмонд топила печь. Это очень странно, ведь, если бы она проголодалась, достаточно было просто разбудить кухарку. Миссис Ричмонд была в уличной одежде. Она прихрамывала и опиралась на трость. Мало того, она еще оставила на столе огромную сумму денег и записку, которая не может не вызвать тревоги.

Не дожидаясь приглашения, Любитель Опиума зашел внутрь.

– Покажите ее нам.

Лакей, довольный тем, что кто-то снял с него ответственность, проводил их в библиотеку.

На столе лежала увесистая пачка двадцатифунтовых банкнот. Эмили провела по ней пальцем, пытаясь приблизительно оценить сумму.

– Здесь не меньше десяти тысяч фунтов, – потрясенно произнесла она.

Лакей передал Де Квинси листок бумаги:

– Хотя в записке миссис Ричмонд сказано, что эти деньги нужно разделить между слугами, готов поклясться, что мы к ним даже не прикасались. Мы боимся, что нас обвинят в воровстве.

Любитель Опиума прочитал записку.

– Это поправки к завещанию Кэролайн, – с удивленным лицом объяснил он Эмили. – Она желает, чтобы слуги разделили эти деньги между собой. И чтобы служанка по имени Мэрибет позаботилась о ее внуке. Мальчик унаследует все деньги, за исключением тех средств, что потребуются для защиты Стеллы в суде и на содержание ее в лечебнице для умалишенных. Эдварду она не оставляет ничего, кроме своего презрения.

– Посмотри сюда, отец, – показала Эмили на раскрытый томик его «Исповеди», лежавший на столе.

Де Квинси взглянул на страницу:

– Здесь описывается тот вечер, когда я уезжал в Итон и прощался с Энн.

Он взял письмо, адресованное Томасу, и дрожащей рукой взломал восковую печать. Чем дальше он читал, тем сильнее билось его сердце и кружилась голова.

– Что там сказано, отец?

– Нет времени рассказывать. – Де Квинси обернулся к лакею. – Проводите нас на кухню.

Кухня располагалась на нижнем этаже. Там стояла самая большая печь, какую Де Квинси видел в своей жизни.

– Значит, вы застали миссис Ричмонд здесь на рассвете? – спросил он у кухарки.

Круглолицая женщина растерянно закивала:

– Она растопила печь так жарко, как делаю я, когда готовлю ужин.

– И что она делала? – задала вопрос Эмили.

– Пекла печенье.

– Печенье, – повторил Де Квинси, и голос его прозвучал, словно стон.

– Самое странное печенье из всех, что я знаю, – добавила кухарка. – Бренди, свиной жир, сахар, мука и…

– И что-то белое, что лежало в банке с водой, – закончил за нее Любитель Опиума.

Кухарка кивнула.

– Не знаю, что это, но один слуга делает из него зеленую светящуюся смесь, которую выставляют в блюдцах на лестнице. Я понятия не имела, что это съедобно.

– А потом она вышла из дома? – торопливо уточнил Де Квинси. – Так нам сказал лакей.

– Я пыталась отговорить ее, – оправдывалась кухарка. – Левая нога у нее совсем ослабла. И левая рука тоже выглядела неважно. Но она ничего не хотела слушать. Она ведь моя хозяйка, как же я могла остановить ее? Она положила печенье в карман пальто и ушла, опираясь на трость.

– Она не говорила, куда отправилась? – спросила Эмили.

– Нет. Она только сказала: «Спасибо, что столько лет помогали мне. Я кое-что оставила для вас и других слуг в библиотеке». Во имя Господа, что происходит?

– Это вовсе не во имя Господа, – произнес в ответ Де Квинси. – Эмили, нам надо спешить. Возможно, мы уже опоздали.

Все семь лет работы над романом «Властелин ночи», а также его предшественниками, «Изящным искусством смерти» и «Инспектором мертвых», я ощущал себя путешественником во времени. Это путешествие оказалось возможным благодаря многим людям. Я очень благодарен Роберту Моррисону, автору книги «Англичанин, употреблявший опиум: биография Томаса Де Квинси», и Гревелу Линдопу, автору «Любителя Опиума», за их дружескую поддержку.

Еще одним моим другом стала специалист по Викторианской эпохе Джудит Фландерс. Ее книги «Викторианский город», «Викторианский дом изнутри» и «Изобретение убийства: как англичане полюбили смерть и полицейские расследования и создали современный детектив» занимают видное место на полках в моем кабинете. Она также написала серию захватывающих детективных романов («Убийство сорок», «Постель скорпионов» и «Облик стервятников»), где в роли сыщика-любителя выступает лондонский литературный редактор, чувством юмора подозрительно напоминающий саму Джудит.

Первое убийство в английском поезде на самом деле произошло в 1864-м, а не в 1855 году, но его детали в основном совпадают с теми, что приведены в моем романе. Я приспособил их для своих целей, в действительности события развивались в ином направлении; Кейт Колкухоун описала это происшествие в книге «Смерть в вагоне первого класса: первое убийство на викторианских железных дорогах».

Это убийство нанесло удар в самое сердце того, что принесло величие Британии, усилив беспокойство, зародившееся с тех пор, как железнодорожная эра вынудила страну перемещаться с невообразимой скоростью пятьдесят миль в час. Вольфганг Шивельбуш в книге «Железнодорожное путешествие: индустриализация пространства и времени в девятнадцатом веке» описывает тревогу пассажиров, сидевших в запертых купе, почти не обращая внимания на пейзажи, мимо которых они проносились, а больше беспокоясь о своей безопасности и стараясь не глядеть на незнакомцев, вместе с которыми им приходилось путешествовать.

Гидропатия быстро превратилась в повальное увлечение, после того как Винценц Присниц – сын крестьянина, не имевший никакого медицинского образования, – основал водолечебную клинику в австрийском горном городке Греффенберг, ныне являющемся территорией Чешской Республики. Клиника пользовалась таким успехом, что вскоре британские врачи открыли подобное заведение в городе Малверн-Хилл, расположенном в западной части Центральных графств. Мой Седвик-Хилл является точной копией Малверн-Хилла, но в интересах сюжета мне пришлось перенести его в окрестности Лондона. Я ничего не выдумал и не преувеличил, описывая метод влажного обертывания, с помощью которого доктор Уэйнрайт пытался избавить Де Квинси от опиумной зависимости. Душ и погружающие ванны также имели широкое применение. Не кто иной, как Эдвард Бульвер-Литтон (получивший известность благодаря своей неоднократно спародированной фразе «Стояла темная ненастная ночь»), стал ярым поклонником гидропатии и написал статью, название которой – «Исповедь пациента гидропатической клиники» – перекликается с «Исповедью англичанина, употребляющего опиум» Де Квинси. Подробнее об этом увлечении можно прочитать у Кейт Саммерскейл в «Бесчестии миссис Робинсон» и у Эрнеста Шеквила Тёрнера в «Принимая процедуры».

Доктор Мандт и подозрения касательно его личности тоже не выдуманы. Я узнал о нем из подробнейшей книги Орландо Фиджеса «Крымская война: история». Рассказ Де Квинси о крестьянине и гадюке представляет собой часть легенды о Мандте.

Медицинские познания Эмили (например, оздоровляющий эффект от вдыхания испарений сосновой смолы) взяты из «Полезных советов обо всем», популярного справочника Викторианской эпохи, изданного в 1856 году. Описания улиц Лондона, в особенности Лудгейт-хилл, основаны на ярких иллюстрациях повседневной жизни города работы Гюстава Доре, опубликованных в книге «Лондон: паломничество» (1872).

Гигантский глобус Уайльда с горами и океанами на внутренней поверхности в 50-е годы XIX века привлекал внимание миллионов лондонцев, но в 1862 году, после конфликта из-за аренды участка на Лестер-сквер, здание было снесено. В отличие от него Кембридж-Хаус лорда Палмерстона сохранился до настоящего времени. Это величественное сооружение – один из немногих особняков на Пикадилли, построенных в отдалении от дороги, – располагается напротив Грин-парка, южнее Парк-лейн. В XX веке здесь размещался Военно-морской клуб, более известный под названием «Въезд и выезд» из-за двух табличек на воротах, указывающих направление движения по подъездной дорожке, но он закрылся много лет назад, и теперь зданием владеют два русских инвестора, надеющиеся превратить его в самую дорогую частную резиденцию в Лондоне. На моем веб-сайте www.davidmorrell.net, на странице, посвященной роману «Властелин ночи», можно найти снабженные фотографиями очерки о Гигантском глобусе, Кембридж-Хаусе, Юстонском вокзале и гидропатической клинике в Малверн-Хилле, а также увидеть, как могли выглядеть Де Квинси и Эмили в 1855 году.

Комиссар Мэйн существовал в действительности, так же как Джеймс Уильям Бенсон и его легендарный золотой хронометр. Это лишь немногие из очаровательных персонажей, с которыми я познакомился по перечисленным ниже книгам:

Питер Акройд «Лондон: биография»;

Питер Акройд «Уилки Коллинз»;

Ричард Олтик «Люди и мысли Викторианской эпохи»;

Энн-Мэри Беллер «Мэри Элизабет Брэддон: подвижница детективной литературы»;

Альфред Рослинг Беннетт «Лондон и лондонцы в 1850–1860-х годах (воспоминания)»;

Иан Бондесон «Преследователь королевы Виктории: странная история мальчика Джонса»;

Марк Бостридж «Флоренс Найтингейл»;

Дэвид Браун «Палмерстон: биография»;

Дженнифер Кэрнелл «Литературные жизни Мэри Элизабет Брэддон»;

Белтон Кобб «Первые детективы и начало карьеры комиссара полиции Ричарда Мэйна»;

Тим Пэт Куган «Заговор голода: роль Англии в величайшей трагедии Ирландии»;

Хезер Криэйтон «Викторианские дневники: повседневная жизнь викторианских мужчин и женщин»;

Розалинд Кроун «Жестокие викторианцы»;

Элисон Гернсхайм «Мода времен Виктории и Эдуарда: фотообзор»;

Хорас Эйнсуорт Итон «Томас Де Квинси»;

Джудит Фландерс «Страсть к потреблению: досуг и развлечения в викторианской Англии»;

Джиллиан Джилл «Мы двое: Виктория и Альберт. Правители, партнеры, соперники»;

Рут Гудмен «Как быть викторианцем»;

Кейт Хаббард «Слуги Виктории: жизнь в королевском дворце»;

Уинфред Хьюз «Маньяк в подвале: сенсационные романы 1860-х годов»;

Стивен Джонсон «Карта призраков: история самой страшной лондонской эпидемии»;

Петрус де Йон «Возлюбленные Де Квинси»;

Генри Мейхью «Труженики и бедняки Лондона» (издание 1861–1862 годов);

Салли Митчелл «Повседневная жизнь викторианской Англии»;

Пол Томас Мёрфи «Выстрелы в королеву Викторию: безумие, хаос и возрождение британской монархии»;

Кэтрин Питерс «Король фантазий: жизнь Уилки Коллинза»;

Лайза Пикард «Викторианский Лондон»;

Дэниел Пул «Что ела Джейн Остин и что знал Чарльз Диккенс»;

Эдвард Сэквилл-Уэст «Томас Де Квинси»;

Чарльз Мэнби Смит «Достопримечательности Лондона» (издание 1853 года);

Литтон Стрейчи «Выдающиеся викторианцы» и «Королева Виктория»;

Джудит Саммерс «Сохо: история самого колоритного района Лондона»;

Кейт Саммерскейл «Подозрения мистера Уичера, или Убийство на Роуд-хилл»;

Мэттью Свит «Изобретение викторианцев»;

Ф. М. Л. Томпсон «Подъем респектабельного общества. История викторианской Британии в 1830–1900 годах»;

Дж. Дж. Тобайас «Преступники и полицейские в Англии с 1700 по 1900 год»;

Тамара Вагнер «Финансовые спекуляции в викторианской литературе: денежные схемы и новый жанр»;

Ивонна Уард «Королева Виктория после цензуры: как два господина отредактировали королеву и создали икону»;

Эндрю Норман Уилсон «Выдающиеся викторианцы», «Виктория» и «Викторианцы».

Многие важнейшие труды Де Квинси включены в следующие сборники: «Об убийстве», «„Исповедь англичанина, употреблявшего опиум“ и другие сочинения» и «Томас Де Квинси: Оксфордские авторы двадцать первого века», редактором которых был Роберт Моррисон. Чтобы полностью погрузиться в творчество Томаса Де Квинси, возьмите собрание его сочинений в двадцати одном томе под общей редакцией Гревела Линдопа (каким-то образом Гревел ухитрился найти время еще и на то, чтобы написать о другом очаровательном авторе в книге «Чарльз Уильямс: третий инклинг»). Роман «Валладмор» обычно не включается в собрания сочинений Де Квинси, однако он действительно сочинил эту подделку под сэра Вальтера Скотта при тех комических обстоятельствах, которые я описываю.

О названии «Властелин ночи». Когда американский эссеист Ральф Уолдо Эмерсон приехал в Британию, он особенно хотел познакомиться с Томасом Де Квинси. Они четырежды встречались в Эдинбурге, причем ради одной из этих встреч Де Квинси прошел шесть миль под дождем и был ограблен по дороге двумя мальчишками. Эмерсона так воодушевило присутствие Де Квинси на его лекции о трансцендентализме, что он не смог удержаться от ликующей записи в дневнике: «На мою лекцию! Д. К. пришел на мою лекцию!» Они долго говорили об опиумной зависимости Де Квинси и о сделанном им на основе своих кошмаров выводе о «темных безднах, лежащих глубже известных нам бездн», заключенных в человеческом разуме. Позже Де Квинси рассказывал, что Эмерсон, в связи с этими кошмарами, назвал его «властелином ночи».

Загадочный Брунелл, кишащий крысами дом на Греческой улице, десятилетняя девочка, вместе с которой семнадцатилетний Де Квинси укрывался одной попоной, его возлюбленная Энн – пятнадцатилетняя проститутка, спасшая ему жизнь, – все это самые яркие фрагменты «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум». Де Квинси никогда не переставал искать эту девочку, так же как никогда не переставал искать Энн. В моем романе он наконец-то нашел обеих.

Я благодарен за дружескую помощь Джейн Дистел и Мириэм Гоудрич, а также всем замечательным людям из литературного агентства «Дистел и Гоудрич», в особенности Лорен Абрэмо, Майку Хуглэнду, Шерон Пеллетье и Эмми Бишоп.

Также я признателен великолепной команде из «Малхолланд букс/Литтл, Браун/Хакетт». Особенно хочу отметить (в алфавитном порядке) Памелу Браун, Джоша Кендалла, Уэса Миллера, Майкла Нуна, Трэйси Роу и Рут Тросс.

Моя жена Донна, являясь моим первым читателем, как обычно давала мне прекрасные советы. Жена писателя должна обладать особыми качествами. Она понимает, насколько деспотичными бывают установленные издательством сроки, и любит рассказывать о том, чем я занимаюсь. Уже не одно десятилетие она наполняет мою жизнь своим дружеским участием и мудростью.

Шекспир У. Буря. Перевод М. Донского.

Лудгейт (англ. Ludgate) – буквально «ворота Луда». Улица названа в честь легендарного короля бриттов Луда, якобы основавшего Лондон.

«Бычий глаз» – масляный фонарь с толстой выпуклой линзой, фокусирующей свет.

Чаттертон Томас. Смерть Нику.

Де Квинси Томас. Исповедь англичанина, употреблявшего опиум.

Я римский гражданин (лат.).

Диспепсия – расстройство пищеварения.

Доброе утро (нем.).

Пожалуйста, помогите мне (нем.).

Де Квинси Томас. Suspiria De Profundis.