Алан Брэдли Сладость на корочке пирога

1

В чулане было темно, хоть глаз выколи. Они втолкнули меня внутрь и заперли дверь. Я тяжело дышала, отчаянно пытаясь успокоиться. Считала до десяти на каждом вдохе и до восьми, медленно выдыхая во мрак. К счастью, они не настолько глубоко засунули кляп мне в рот, чтобы я не могла дышать, и я раз за разом втягивала в себя застоявшийся, пахнущий плесенью воздух.

Я попыталась подцепить ногтями шелковый шарф, которым мне связали руки за спиной, но, поскольку все время обгрызала их до мяса, у меня ничего не получилось. Мне здорово повезло, что я сообразила сжать кончики пальцев, сделав арку, чтобы пошире расставить ладони, когда они затягивали узлы.

Сейчас я повертела запястьями, сильно прижимая их друг к другу, пока не ощутила легкий зазор, большими пальцами стянула шелк, чтобы узлы оказались между ладонями, а потом между пальцами. Если бы у них хватило ума связать мне большие пальцы, у меня не было бы шансов. Что за идиотки!

Наконец освободив руки, я быстро управилась с кляпом.

Теперь дверь. Но сначала, дабы убедиться, что они не притаились за ней в ожидании, я присела на корточки и изучила в замочную скважину чердак. Слава небесам, что они унесли ключ с собой. Никого не было видно в поле зрения: за исключением путаницы колеблющихся теней, рухляди, старинных безделушек, длинный чердак был пуст. Путь был свободен.

Ощупав заднюю стену чердака над головой, я отвинтила проволочный крюк от вешалки для одежды. Уперев загнутый конец крюка в замочную скважину и надавив на другой конец, я смогла изогнуть его буквой «Г»; воткнула импровизированный крюк внутрь старого замка. Немного ловкости и умения — и послышался заветный щелчок. Это оказалось даже слишком легко. Дверь распахнулась, и я очутилась на свободе.

Я скатилась по широкой каменной лестнице в холл, на миг задержавшись перед дверью в столовую, чтобы отбросить косички за спину, на их привычное место.

Отец хотел, чтобы обед сервировали ровно в час на массивном дубовом длинном узком обеденном столе, точно так, как это было при жизни мамы.

— Офелия и Дафна еще не спустились, Флавия? — раздраженно поинтересовался он, подняв взгляд от последнего выпуска «Британского филателиста», лежащего рядом с мясом и картофелем.

— Я их давно не видела, — ответила я.

Это правда. Я их давно не видела — с тех пор, как они сунули мне кляп в рот и завязали глаза, потом, беспомощную, втащили по лестнице на чердак и заперли в чулане.

Отец смотрел на меня поверх очков обязательные четыре секунды, прежде чем вернуться к поглощению пищи.

Я одарила его широкой улыбкой — достаточно широкой, чтобы предоставить ему хороший вид на брекеты, сдавливающие зубы. Хотя они делали меня похожей на дирижабль без оболочки, отец любил, когда ему напоминали, что он не зря потратил деньги. Но на этот раз он был слишком занят, чтобы заметить это.

Я сняла крышку со споудовского[2] блюда с овощами, вручную разрисованного бабочками и ягодами малины, и положила себе щедрую порцию горошка. Пользуясь ножом вместо линейки и вилкой вместо шила, я расставила горошины на тарелке аккуратными рядами и колоннами: шеренга за шеренгой зеленых шариков, расположенных с точностью, восхитившей бы самого придирчивого швейцарского часовщика. Затем, начав с нижнего левого угла, я подцепила вилкой первую горошину и съела ее.

Это вина Офелии, и только ее. В конце концов, ей семнадцать лет, поэтому предполагается, что она обладает хотя бы толикой зрелости, которая должна быть присуща взрослому человеку. То, что она объединилась с тринадцатилетней Дафной, просто несправедливо. На двоих им целых тридцать лет! Тридцать лет — против моих одиннадцати. Это не только неспортивно, это ужасно мерзко. И я обязана отомстить.

Следующим утром я возилась с колбами и сосудами в своей химической лаборатории на верхнем этаже восточного крыла дома, когда ворвалась Офелия, не отягощая себя хорошими манерами.

— Где мое жемчужное ожерелье?

Я пожала плечами.

— Я не стерегу твои безделушки.

— Я знаю, что ты его взяла. Мятные конфетки, лежавшие в ящике для белья, тоже исчезли, и я не раз замечала, что пропадающие в этом доме конфетки оказываются в одном и том же грязном ротике.

Я отрегулировала огонь спиртовки, подогревающей мензурку с красной жидкостью.

— Если ты намекаешь, что моя личная гигиена не соответствует твоим высоким стандартам, пойди и оближи мои галоши.

— Флавия!

— Так и сделай. Мне надоело, что меня постоянно винят во всем, Фели.

Но мое праведное негодование скисло, когда Офелия близоруко уставилась на рубиновую мензурку, начавшую закипать.

— Что это за липкая масса на дне? — Ее длинный наманикюренный палец постучал по стеклу.

— Эксперимент. Осторожно, Фели, это кислота.

Лицо Офелии побелело.

— Это же мой жемчуг! Это же мамино ожерелье!

Офелия — единственная из дочерей Харриет, называвшая ее мамой: единственная из нас достаточно взрослая, чтобы сохранить воспоминания о выносившей нас женщине из плоти и крови; Офелия никогда не позволяла нам забывать об этом. Харриет погибла, совершая восхождение в горы, когда мне был всего год, и в Букшоу о ней редко говорили.

Ревновала ли я к воспоминаниям Офелии? Возмущалась ли я? Не уверена, что все было так просто, в действительности все было намного сложнее. Некоторым странным образом я относилась к воспоминаниям Офелии о нашей матери с презрением.

Я медленно подняла голову от своей работы, так чтобы круглые стекла очков сверкнули белым светом. Я знала, когда я так делаю, Офелия с ужасом думает, что попала в общество безумного немецкого ученого из черно-белого фильма в «Гомонте».[3]

— Дрянь!

— Ведьма! — парировала я, подождав, пока Офелия развернется на каблуках — довольно аккуратно, заметила я, — и вылетит за дверь.

Возмездие не заставило себя долго ждать, так было всегда, когда я имела дело с Офелией. В отличие от меня Офелия не была склонна к длительному планированию и не знала, что месть лучше подавать холодной.

После обеда, когда отец спокойно вернулся в кабинет чахнуть над коллекцией марок, Офелия слишком спокойно отложила серебряный нож для масла, в котором последние пятнадцать минут разглядывала себя с любопытством попугайчика. Без предисловий она заявила:

— Ты знаешь, на самом деле я тебе не сестра… И Дафна тоже. Вот почему мы совсем на тебя не похожи. Не думаю, что тебе когда-нибудь приходило в голову, что тебя удочерили.

Я со стуком уронила ложку.

— Это неправда. Я вылитая Харриет. Все так говорят.

— Она взяла тебя в приюте для детей, рожденных незамужними женщинами, именно из-за этого сходства, — с противным видом заявила Офелия.

— Какое могло быть сходство между взрослой женщиной и ребенком? — Я не лезла за словом в карман.

— Ты ей напомнила ее детские фотографии. Боже мой, она даже принесла их с собой, чтобы сравнить.

Я воззвала к Дафне, уткнувшейся в кожаный переплет «Замка Отранто».

— Это ведь неправда, Даффи?

— Боюсь, что правда, — ответила Дафна, лениво переворачивая страницу из тонкой гладкой бумаги. — Отец всегда говорил, что это будет шоком для тебя. Он заставил нас пообещать, что мы тебе никогда не скажем. По крайней мере до тех пор, пока тебе не исполнится одиннадцать. Мы дали ему клятву.

— Зеленый кожаный саквояж, — продолжала Офелия. — Я видела его своими глазами. Я видела, как мамочка кладет в него свои детские фотографии, чтобы отнести в приют. Хотя тогда мне было только шесть лет — почти семь, — я никогда не забуду ее белые пальцы… пальцы на медных застежках.

Я выскочила из-за стола и в слезах выбежала из комнаты. На самом деле я не думала о яде, по крайней мере до следующего утра.

Как все гениальное, это оказалось просто.

Букшоу был домом для нашей семьи, семьи де Люсов, с незапамятных времен. Теперешний дом в георгианском стиле построили вместо елизаветинского, сожженного дотла крестьянами, заподозрившими де Люсов в симпатии к оранжистам. Тот факт, что мы в течение четырех столетий были ярыми католиками и оставались таковыми до сих пор, ничего не значил для возмущенных обитателей Бишоп-Лейси. «Старый дом», как его называли, разрушили, а новому, построенному на его месте, исполнилось уже почти триста лет.

Затем наши предки, Энтони и Уильям де Люсы, не поладили по поводу Крымской войны и испортили первоначальный замысел. Каждый пристроил к дому по крылу, Уильям — восточное, а Энтони — западное.

Каждый стал затворником в своих владениях и запретил другому пересекать черную линию, разделившую усадьбу напополам от вестибюля через фойе и до уборной дворецкого за черной лестницей. Их две пристройки из желтого кирпича в викторианском стиле обрамляли дом, словно связанные крылья кладбищенского ангела, что, с моей точки зрения, придавало большим окнам и ставням георгианского фасада Букшоу чинный и удивленный вид старой девы со слишком туго уложенным пучком волос.

Следующий де Люс, Тарквин, или Тар, как его называли, в результате неслыханного нервного срыва погубил на корню то, что обещало стать блестящей карьерой химика, и был исключен из Оксфорда тем летом, когда королева Виктория праздновала серебряный юбилей.

Снисходительный отец Тара, заботясь о слабом здоровье наследника, не пожалел средств и оборудовал лабораторию на верхнем этаже восточного крыла Букшоу; здесь были немецкое стекло, немецкие микроскопы, немецкий спектроскоп, медные химические весы из Люцерна и сложной формы гейслерова труба ручной работы, к которой Тар мог присоединить электрические провода, чтобы изучать флуоресценцию различных газов.

На столе около окна установили микроскоп Лейтца, медный корпус которого до сих пор сиял первозданным теплым блеском, как в тот день, когда его привезли на тележке, запряженной пони, в Букшоу. Его отражающее зеркало можно было повернуть под таким углом, чтобы поймать первые бледные лучи утреннего солнца, в то время как для пасмурных дней и для использования в темное время суток он был оборудован парафиновой лампой лондонской фирмы Дэвидсона и К°.

Здесь имелся даже человеческий скелет на подставке на колесах, подаренный двенадцатилетнему Тару великим натуралистом Фрэнком Бакландом, чей отец съел мумифицированное сердце короля Людовика XIV.

Три стены лаборатории от пола до потолка занимали шкафы со стеклянными дверцами, два шкафа были заставлены рядами химикатов в стеклянных аптекарских мензурках с наклеенными этикетками, подписанными аккуратным каллиграфическим почерком Тара де Люса, который, в конце концов, перехитрил судьбу и пережил всех. Он умер в 1928 году в возрасте шестидесяти лет посреди своего химического королевства, где на следующий день его обнаружила домоправительница. Один его мертвый глаз продолжал слепо разглядывать что-то в своем любимом Лейтце. Ходили слухи, что он занимался разложением первого порядка динитрогена пентоксида. Если это правда, значит, это первое письменно зафиксированное исследование реакции, которая впоследствии привела к изобретению атомной бомбы.

В течение долгих пыльных лет лаборатория дяди Тара была заперта и пребывала в душной тишине, пока не начало проявляться то, что отец именовал моими «странными склонностями», и я не предъявила на нее права.

Я до сих пор трепещу от счастья, вспоминая дождливый августовский день, когда Химия вошла в мою жизнь.

Я покоряла вершины книжных шкафов, воображая себя знаменитой альпинисткой, когда моя нога соскользнула и на пол упала тяжелая книга. Подняв ее, чтобы расправить смявшиеся страницы, я увидела, что в ней не только слова, но и дюжины рисунков. На некоторых из них лишенные тела руки наливали жидкости в любопытной формы стеклянные сосуды, выглядевшие словно музыкальные инструменты из другого мира.

Книга называлась «Основы химии», и через несколько минут я узнала, что слово «йод» происходит от слова, обозначающего лиловый, и что слово «бром» образовано от греческого слова, означающего зловоние. Это были именно те вещи, которые мне следовало знать! Я сунула толстый красный том под свитер и унесла его наверх и лишь намного позже заметила, что на форзаце написано имя — Х. де Люс. Книга принадлежала Харриет.

Вскоре я обнаружила, что провожу за книгой каждую свободную минуту. Бывали вечера, когда я не могла дождаться времени ложиться спать. Книга Харриет стала моим тайным другом.

Здесь были описаны все щелочные металлы: металлы со сказочными названиями вроде лития и рубидия; щелочноземельные — стронций, барий и радий. Я громко ликовала, прочитав, что радий открыла женщина — мадам Кюри.

Потом были отравляющие газы — фосфин, арсин (один пузырек которого, как известно, был смертелен), пероксид нитрогена, сероводородная кислота… Конца и края этому не было. Когда я обнаружила, что в книге описаны химические формулы этих веществ, я была на седьмом небе от счастья.

Как только я научилась разбираться в химических уравнениях типа K₄FeC₆N6 + 2 К = 6 KCN + Fe (описывающего, что происходит, когда желтую кровяную соль нагревают с углекислым калием для получения цианистого калия), передо мной открылся новый мир: я словно наткнулась на книгу рецептов, некогда принадлежавшую лесной ведьме.

Больше всего меня волновало вот что: каким образом все на свете — абсолютно все! — удерживается воедино невидимыми химическими узами, и я находила странное, невыразимое утешение в том, что где-то, пусть мы этого не видим в нашем мире, есть подлинная стабильность.

Сначала я не связала между собой книгу и заброшенную лабораторию, которую обнаружила еще ребенком. Но когда это произошло, моя жизнь обрела смысл.

Тут, в лаборатории дяди Тара, полка за полкой стояли книги по химии, которые он заботливо собирал, и вскоре я обнаружила, что с приложением некоторых усилий большинство из них находятся в пределах моего понимания.

Затем начались простые эксперименты, и я пыталась соблюдать инструкции вплоть до последней буквы. Не скажу, что обошлось без взрывов и плохих запахов, но лучше об этом не упоминать.

С течением времени мои записные книжки делались все толще. Мои труды обрели бо́льшую утонченность, когда мне открылись тайны органической химии, и я бурно радовалась новооткрытым сведениям о том, что так легко можно получить из природы.

Особенной моей страстью были яды.

Я расчищала себе путь среди растений бамбуковой тростью, открученной от зонтика, стоявшего в холле. Здесь, в огороде, высокие стены из красного кирпича еще не впитали солнечное тепло; все было пропитано шедшим ночью дождем.

Пробираясь сквозь остатки прошлогодней нескошенной травы, я брела вдоль стены до тех пор, пока не нашла то, что искала, — лужайку с яркими листьями, алый блеск которых позволял легко обнаружить их трилистные пучки среди прочих растений. Нацепив хлопчатобумажные перчатки, которые я предусмотрительно заткнула за пояс, и насвистывая в вольной интерпретации «Биббиди-боббиди-бу»,[4] я приступила к работе.

Позже, в безопасности моего sancta sanctorum — святая святых, — я наткнулась на эту замечательную фразу в биографии Томаса Джефферсона и присвоила ее, — не снимая перчаток, я сложила листья в стеклянную реторту и утрамбовала. Далее пришел черед моего любимого занятия.

Закупорив реторту, я прикрепила ее с одной стороны к сосуду с кипящей водой, а с другой — к стеклянному змеевику-конденсатору, открытый конец которого находился над пустой мензуркой. Вода бурлила, и я следила, как пар проникает через трубку в реторту с листьями. Они уже начали съеживаться и вянуть, по мере того как горячий пар открывал их крошечные поры, экстрактируя масла.

Именно так древние алхимики практиковали свое искусство: огонь и вода, вода и огонь. Дистилляция.

Как я любила это дело!

Дистилляция. Я произнесла это слово вслух:

— Дистилляция!

Я с благоговейным трепетом наблюдала, как пар охлаждался и конденсировался в змеевике, и в восторге заломила руки, когда первая прозрачная капля жидкости повисла на краю змеевика и затем с едва слышным «кап» упала в ожидающий резервуар.

Когда вода выкипела и процесс был доведен до конца, я погасила огонь и оперлась подбородком на ладони, зачарованно наблюдая, как жидкость в мензурке разделилась на два различных слоя: чистая дистиллированная вода на дне и желтоватая жидкость над ней. Это было эфирное масло из листьев. Оно называлось «урушиол» и использовалось, кроме всего прочего, в производстве лака.

Покопавшись в кармане джемпера, я извлекла блестящий золотой тюбик. Открыла колпачок и не удержалась от улыбки при виде красного содержимого. Помада Офелии, похищенная из ящика ее туалетного столика вместе с жемчугами и мятными конфетками. И Фели — мисс Носовой Платок — даже не заметила пропажу.

Вспомнив о мятных конфетках, я сунула одну горошинку в рот и с хрустом раскусила ее.

Сердцевина помады довольно легко извлеклась, и я снова зажгла спиртовку. Чтобы превратить воск в липкую массу, требовалась невысокая температура. Если бы Фели только знала, что помаду делают из рыбьей чешуи, думаю, что она бы менее охотно мазала рот этой штукой. Надо не забыть сказать ей. Я ухмыльнулась. Позже.

С помощью пипетки я добыла капли эфирного масла, плававшего на поверхности воды в мензурке, и капля за каплей начала аккуратно капать его в растаявшую помаду, энергично помешивая смесь деревянным шпателем.

Слишком жидко, подумала я. Сняла с полки банку и добавила чуть-чуть пчелиного воска, чтобы восстановить исходную консистенцию.

Снова настало время для перчаток — и для литейной формы для пуль, которую я стащила из действительно очень приличного оружейного музея в Букшоу.

Забавно, не так ли, что диаметр помады точно соответствует сорок пятому калибру? Полезная информация, на самом деле. Я должна буду обдумать возможности ее использования сегодня вечером, когда устроюсь в кровати. Сейчас я слишком занята.

Извлеченная из формы и охлажденная под проточной водой, восстановленная красная помада аккуратно поместилась на прежнее место в золотой тюбик.

Я вывернула и ввернула ее обратно несколько раз, чтобы убедиться, что все в порядке. Потом я закрыла колпачок. Фели спит долго и будет долго канителиться за завтраком.

— Где моя помада, маленькая дрянь? Что ты с ней сделала?

— Она в трюмо, — ответила я. — Я заметила ее там, когда воровала твой жемчуг.

За свою короткую жизнь, в тисках двух сестер, мне пришлось отточить язычок.

— Ее нет в ящике. Я только что смотрела, ее там не было.

— А ты надела очки? — хмыкнула я.

Хотя отец заставил всех нас обзавестись очками, Фели отказывалась носить свои, а мои стекла мало чем отличались от оконных. Я надевала их либо в лаборатории, чтобы защитить глаза, либо для того, чтобы вызвать жалость.

Фели с грохотом выскочила из-за стола и унеслась из комнаты.

Я вернулась к изучению содержимого второй миски «Уитабикс».[5]

Позже я занесла в записную книжку следующее:

«Пятница, 2 июня 1950 года, 9:42. Объект выглядит нормально, но раздражителен (хотя разве она не всегда такая?). Эффект может проявиться в промежутке от двенадцати до семидесяти двух часов».

Я могла подождать.

Миссис Мюллет, маленькая, седая и круглая, как жернов, и, я уверена в этом, ощущающая себя персонажем из историй А. А. Милна,[6] хлопотала на кухне, колдуя над тортом с заварным кремом. Как обычно, она воевала с толстой поварихой Агатой, царившей на маленькой тесной кухне.

— О, мисс Флавия! Заходи, помоги мне с духовкой, дорогая.

Не успела я придумать достойный ответ, как появился отец.

— Флавия, на пару слов. — Его голос был холодным как лед.

Я бросила взгляд на миссис Мюллет, оценить, как она это восприняла. Она всегда убегает при малейшем намеке на неудовольствие и однажды, когда отец повысил голос, завернулась в ковер и отказывалась вылезать, пока не послали за ее мужем.

Она закрыла дверцу духовки так осторожно, будто та была сделана из уотерфордского хрусталя.

— Мне надо отойти, — заявила она. — Ланч греется в печке.

— Благодарю вас, миссис Мюллет, — ответил отец. — Мы справимся. — Мы всегда справлялись.

Она открыла дверь кухни — и внезапно взвизгнула, как загнанный в угол барсук.

— О боже мой! Прошу прощения, полковник де Люс! Боже ж ты мой!

Нам с отцом пришлось немного подвинуть ее, чтобы увидеть, в чем дело.

Это была птица, черный бекас — и она была мертвая. Бекас лежал лапками вверх на крыльце, его жесткие крылья торчали, как у маленького птеродактиля, глаза были покрыты неприятной пленкой, длинная черная игла его клюва указывала прямо вверх. Нечто, наколотое на клюв, шевелилось под утренним ветерком — крошечный клочок бумаги.

Нет, не клочок бумаги, это почтовая марка.

Отец наклонился рассмотреть получше и сдавленно вздохнул. И тут он неожиданно схватился за горло, руки тряслись, как осенние листья, и лицо стало пепельно-серым.

2

По моей спине, как это говорится, пробежали ледяные мурашки. На миг я подумала, что у него случился сердечный приступ, как это нередко бывает у отцов, ведущих малоподвижный образ жизни. Минуту назад они втолковывали тебе, что надо пережевывать каждый кусочек пищи двадцать девять раз, — а теперь ты читаешь о них в «Дэйли телеграф»:

«Кальдервуд Джейбс, из Парсонажа, Фринтон.

Неожиданно в своей резиденции в субботу, 14-го числа…

На пятьдесят втором году жизни… Старший сын… и так далее… и так далее… и так далее… Оставил дочерей Анну, Диану и Трианну…»

Кальдервуд Джейбс и ему подобные имели привычку внезапно оказываться на небесах, бросая на произвол судьбы выводок унылых дочерей.

Разве я не лишилась уже одного родителя? Разумеется, отец не подложит мне такую свинью.

Или подложит?

Нет. Шумно втягивая воздух ноздрями, словно ломовая лошадь, он наклонился рассмотреть эту штуку на пороге. Пальцами, словно пинцетом, он осторожно снял марку с клюва мертвой птицы и сунул дырявый клочок бумаги в карман жилета. Указал дрожащим пальцем на маленький трупик.

— Избавьтесь от этой штуки, миссис Мюллет, — произнес он задыхающимся голосом, прозвучавшим, словно голос незнакомца.

— О боже мой, полковник де Люс, — сказала миссис Мюллет. — О боже, я не… я думаю… я имею в виду…

Но он уже ушел в кабинет, тяжело ступая и пыхтя как паровоз.

Когда миссис Мюллет, прижимая руки ко рту, отправилась за совком, я убежала в спальню.

Спальни в Букшоу были огромными и плохо освещенными, как ангары для дирижаблей, и моя, расположенная в южном крыле здания — крыле Тара, — была самой большой из всех. Обои ранневикторианской эпохи (горчично-желтые, разрисованные мазками красной краски, напоминавшими кровавые потеки) заставляли ее казаться еще больше: холодное, бескрайнее, ветреное из-за сквозняков пространство. Даже летом перспектива путешествия через всю комнату к далекому умывальнику, расположенному около окна, могла бы устрашить покорителя Антарктиды Скотта; это была одна из причин, почему я пропускала этот этап и забиралась сразу в кровать с пологом на четырех столбиках, где, завернувшись в шерстяное одеяло, я могла предаться размышлениям.

Например, я думала о том, как использовала нож для масла, чтобы отодрать от желтушной стены образцы обоев. Вспоминала, как Даффи, с широко распахнутыми глазами, подробно пересказывала роман Кронина, где герой-бедолага умирает, проведя ночь в комнате, обои которой окрашены краской с примесью мышьяка. Преисполненная надежды, я принесла образцы обоев в лабораторию для анализа.

Никаких примитивных нудных проб Марша,[7] боже упаси! Я отдавала предпочтение методу, при котором мышьяк сначала переводится в свой триоксид, затем нагревается вместе с ацетатом натрия, в результате чего образуется оксид какодила — не только одна из самых ядовитых субстанций, когда-либо существовавших на планете Земля, но и вещество с дополнительным полезным качеством — жутко отвратительным запахом, напоминавшим вонь сгнившего чеснока, только в миллион раз хуже. Первооткрыватель какодила Бунзен заметил, что микроскопическая доза этой штуки не только вызывала зуд в руках и ногах, но и заставляла чернеть язык. О боже, как многоплановы мои труды!

Можете представить мое разочарование, когда я обнаружила, что образец не содержит мышьяка: он был окрашен простым органическим соединением, по всей вероятности, вытяжкой из козьей ивы (Salix caprea) или какой-либо другой безвредной и крайне скучной растительной краской.

Каким-то образом эти воспоминания вернули меня к мыслям об отце.

Что его так испугало? И действительно ли страх я видела на его лице?

Да, в этом не приходилось сомневаться. Это не могло быть ничем иным. Я хорошо знала его гнев, нетерпение, усталость, внезапные приступы уныния: все эти настроения время от времени скользили по его лицу, словно тени облаков, плывущих над английскими холмами.

Он не боялся мертвых птиц, это я точно знала. Я много раз видела, как он поедает жирного гуся на Рождество, размахивая ножом и вилкой, как восточный ассасин. Вряд ли его могло испугать наличие перьев. Или мертвый глаз птицы.

И вряд ли это могло быть из-за марки. Отец любил марки больше, чем собственных отпрысков. Единственным созданием, которое он любил больше, чем свои хорошенькие клочки бумаги, была Харриет. И, как я говорила, она умерла.

Как этот бекас.

Может ли в этом быть причина подобной его реакции?

— Нет! Нет! Убирайся прочь! — донесся суровый голос из открытого окна, нарушив ход моих умозаключений.

Я сбросила одеяло, выпрыгнула из постели, подбежала к окну и выглянула наружу в огород.

Это был Доггер. Он прижимался к садовой стене, цепляясь за выцветшие красные кирпичи темными обветренными пальцами.

— Не подходи ко мне! Убирайся!

Доггер — человек отца: его слуга, мастер на все руки. И в саду он был один.

Перешептывались — могу предположить, что источником являлась миссис Мюллет, — что Доггер провел два года в японском лагере для военнопленных, после чего воспоследовали еще тринадцать месяцев пыток, голода, недоедания и принудительного труда на Дороге смерти, соединяющей Таиланд и Бирму, где, как предполагали, он был вынужден питаться крысами.

— Будь с ним осторожна, дорогая, — говорила мне миссис Мюллет. — Его нервы на грани.

Я посмотрела, как он топчется на грядке с огурцами. Преждевременно поседевшие волосы стоят дыбом, невидящие закатившиеся глаза уставились на солнце.

— Все в порядке, Доггер! — прокричала я. — Я слежу за ними отсюда!

На миг я подумала, что он меня не услышал, но потом его лицо медленно повернулось на звук моего голоса, как подсолнух на свет солнца. Я задержала дыхание. Никогда не знаешь, что человеку взбредет в голову в таком состоянии.

— Успокойся, Доггер, — продолжила я. — Все в порядке. Они ушли.

Внезапно он обмяк, как человек, держащийся за электрический провод, в котором только что отключили ток.

— Мисс Флавия? — Его голос дрожал. — Это вы, мисс Флавия?

— Я спускаюсь, — ответила я. — Сейчас приду.

Я очертя голову скатилась по черной лестнице на кухню. Миссис Мюллет ушла домой, оставив торт с заварным кремом остывать на открытом окне.

Нет, подумала я, что нужно Доггеру, так это выпить. Отец держал виски в запертом книжной шкафу в кабинете, и туда я сунуться не могла.

К счастью, я обнаружила кувшин молока в буфете. Я налила молока в стакан и побежала в огород.

— Вот, выпей, — предложила я, протягивая стакан.

Доггер взял его обеими руками, долго смотрел, как будто не понимал, что с ним делать, и затем неуверенно поднес ко рту. Жадно выпил до последней капли и вернул мне пустой стакан.

На миг на его лице появилось выражение смутного блаженства, словно у рафаэлевского ангела, но ненадолго.

— У тебя усы от молока, — сказала я ему. Я наклонилась к огурцам, сорвала большой темно-зеленый лист и вытерла Доггеру верхнюю губу.

В его пустые глаза возвращалось сознание.

— Молоко и огурцы… — произнес он. — Огурцы и молоко…

— Яд! — закричала я, подпрыгивая и хлопая руками, как курица, чтобы убедить его, что все под контролем. — Смертельный яд! — И мы хором рассмеялись.

Он моргнул.

— Надо же! — сказал он, окидывая взглядом огород, словно принцесса, пробуждающаяся от глубокого сна. — Кажется, нас ждет прекрасный день!

Отец не вышел к обеду. Для успокоения я прижалась ухом к двери его кабинета и несколько минут прислушивалась к шелесту страниц и периодическому покашливанию. Нервы, решила я.

За столом Дафна сидела, уткнувшись в томик Горация Уолпола[8] и позабыв про влажный сэндвич с огурцом, сиротливо лежащий на тарелке. Офелия, без конца вздыхая и перекладывая ногу на ногу, отстраненно смотрела в пространство, и я могла только предполагать, что она думает о Неде Кроппере, на все руки мастере из «Тринадцати селезней». Она была слишком погружена в свои мысли, чтобы обратить внимание, как я наклонилась к ней поближе рассмотреть ее губы, когда она отсутствующе потянулась за кусочком тростникового сахара, сунула его в рот и начала посасывать.

— Ага, — заметила я, ни к кому не обращаясь, — утром появятся прыщики.

Она попыталась стукнуть меня, но мои ноги оказались быстрее, чем ее ласты.

Наверху в лаборатории я записала:

«Пятница, 2 июня 1950 года, 13:07. Заметной реакции пока нет. «Терпение — необходимое свойство гения» (Дизраэли)».

Я не могла уснуть. Обычно, когда темнеет, моя голова наливается свинцом, но не сегодня. Я лежала на спине, заложив руки за голову, и прокручивала перед глазами минувший день.

Сначала отец. Нет, это не совсем так. Сначала была мертвая птица на крыльце — и потом отец. Я увидела на его лице страх, но до сих пор какая-то часть меня не могла в это поверить.

Для меня — для всех нас — отец был воплощением бесстрашия. Он повидал многое во время войны: ужасные вещи, о которых он никогда не рассказывал. Он как-то пережил годы после исчезновения Харриет и ее предполагаемой смерти. И он всегда оставался смелым, стойким, упорным и непоколебимым. Настоящим британцем. Твердость характера — превыше всего. Но сейчас…

Потом Доггер: Артур Уэллесли Доггер, таково его «фамильное имя» (как он говаривал в лучшие дни). Доггер появился у нас в качестве отцовского денщика, но впоследствии, когда «все тяготы этой должности» (его слова, не мои) легли на его плечи, он счел «более соответствующим» стать дворецким, затем шофером, впоследствии главным мастером на все руки в Букшоу и затем снова на какое-то время шофером. В последние месяцы он медленно опускался, как опавший осенний лист, пока не дошел до должности садовника, и отец отдал наш «хиллман»-универсал[9] для благотворительной лотереи.

Бедный Доггер! Вот что я подумала, хотя Дафна говорила мне, что никогда не следует так говорить о людях. «Такая характеристика не только унижает человека, но и отказывает ему в праве на достойное будущее», — вот что она сказала.

Тем не менее как можно забыть вид Доггера в огороде? Здоровый беспомощный увалень, волосы в беспорядке, садовый инвентарь рассыпал, тележка перевернута, а на лице выражение, словно… словно…

До моего слуха донесся какой-то хруст. Я повернула голову и прислушалась.

Ничего.

Природа одарила меня острым слухом; как однажды мне сказал отец, для владельца такого слуха шелест паутины звучит словно клацанье подковы о стену. У Харриет тоже был такой слух, и иногда мне нравится думать, что я в некотором роде ее своеобразное воплощение: пара бестелесных ушей, парящих над населенными привидениями холмами Букшоу и слышащих то, что лучше не слышать.

Внимание! Опять этот звук! Эхо голоса, холодного и глухого, словно шепот в пустой коробке из-под печенья.

Я выскользнула из кровати и на цыпочках подкралась к окну. Стараясь не потревожить шторы, я посмотрела на огород, и в этот миг луна услужливо выглянула из-за тучи и осветила место действия, в точности как в первоклассной постановке «Сна в летнюю ночь».

Но рассматривать было нечего, кроме серебристого света луны, танцующего среди огурцов и роз.

Затем я услышала голос — сердитый голос, словно жужжание шмеля в конце лета, пытающегося вылететь через закрытое окно.

Я набросила на себя японский шелковый халат Харриет (один из двух, которые я спасла во время Великой чистки), сунула ноги в расшитые бисером индейские мокасины, служившие тапочками, и прокралась к лестнице. Голос доносился откуда-то из дома.

В Букшоу были две большие лестницы, представлявшие собой зеркальные копии друг друга и ведущие со второго этажа на первый, чуть не доходя до черной линии, разделявшей напополам пол фойе, выложенный плиткой в шахматном порядке. Моя лестница, спускавшаяся из «Тара», то есть восточного крыла, заканчивалась в огромном гулком холле, позади которого, напротив западного крыла, располагался оружейный музей, а за ним — кабинет отца. Именно оттуда доносился голос. Я прокралась в ту сторону.

Я прижалась ухом к двери.

— Кроме того, Джако, — говорил грубый голос по ту сторону деревянной панели, — как ты смог жить после такого открытия? Как ты это перенес?

На один тошнотворный миг я подумала, что это Джордж Сандерс пришел в Букшоу и отчитывает отца за закрытыми дверями.

— Убирайся, — сказал отец, и по его сдержанной интонации я поняла, что он в ярости. Мысленным взором я видела его нахмуренные брови, сжатые кулаки и напряженный, как тетива, подбородок.

— Ой, успокойся, старик, — вкрадчиво сказал голос. — Мы повязаны этим вместе, и никуда от этого не деться. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Твайнинг был прав, — ответил отец. — Ты омерзительный, презренный образчик человеческой породы.

— Твайнинг? Старик Каппа? Каппа мертв все эти тридцать лет, Джако. Как и Джейкоб Марли. Но, как говорил Марли, его призрак тут задержится. Как ты, должно быть, заметил.

— И мы убили его, — глухим безжизненным голосом произнес отец.

Я слышала то, что слышала? Как он мог…

Оторвав ухо от двери и попытавшись разглядеть что-то в замочную скважину, я пропустила следующие слова отца. Он стоял рядом со столом, смотря в сторону двери. Незнакомец был ко мне спиной. Он был очень высок, шесть футов четыре дюйма, прикинула я. Рыжими волосами и выцветшим серым костюмом он напомнил мне канадского журавля, чучело которого стояло в полутемном углу оружейного музея.

Я снова приложила ухо к обшитой панелями двери.

— …нет закона о сроке давности позора, — говорил голос. — Что для тебя пара тысяч, Джако? Ты должен был заполучить приличный куш, когда умерла Харриет. Одна страховка…

— Закрой свою грязную пасть! — закричал отец. — Убирайся отсюда, пока я…

Внезапно меня схватили сзади, и грубая рука зажала мне рот. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

Меня держали так крепко, что я не могла пошевелиться.

— Возвращайтесь в кровать, мисс Флавия, — прошипели мне в ухо.

Это был Доггер.

— Это вас не касается, — прошептал он. — Возвращайтесь в кровать.

Он ослабил хватку, и я высвободилась, бросив на него ядовитый взгляд.

В полумраке я заметила, что его взгляд немного смягчился.

— Убирайтесь, — шепнул он.

И я ушла.

Вернувшись в комнату, я походила по ней взад-вперед, как я часто делала, когда сталкивалась с препятствием.

Я думала об услышанном. Отец убийца? Это невозможно. Должно быть какое-то простое объяснение. Если бы только мне удалось подслушать весь разговор между отцом и незнакомцем… Если бы только Доггер не застал меня врасплох… Что он вообще о себе думает?

Я ему покажу.

— Больше никакой суеты! — сказала я вслух.

Я извлекла Хосе Итурби из зеленого бумажного конверта, хорошенько завела патефон, шлепнула пластинку на проигрыватель и поставила полонез Шопена. Упала на кровать и начала громко подпевать:

— Да-да-да-да, да-да-да-да, да-да-да-да, да-да-да-да…

Музыка звучала так, будто ее сочинили для фильма, в котором некто заводил старый «бентли», продолжавший фырчать: плохой выбор в качестве колыбельной…

Когда я открыла глаза, в окна заглядывала ранняя устрично-розовая заря. Стрелки медного будильника показывали 3:45. Летом светает рано, менее чем через четверть часа уже вовсю будет светить солнце.

Я потянулась, зевнула и выкарабкалась из постели. Патефон остановился, замерев на середине полонеза, иголка безжизненно уткнулась в дорожку. На краткий миг я подумала было, не завести ли мне его снова и не устроить ли домашним побудку на польский манер. Но тут я вспомнила, что произошло несколько часов назад.

Я подошла к окну и посмотрела на огород. Там стоял садовый сарай, окна которого затуманились от утренней росы, и валялась перевернутая тележка Доггера, позабытая в свете вчерашних событий.

Намереваясь вернуть тележку на место, чтобы как-то отблагодарить Доггера за то, что я не могла сама сформулировать, я оделась и тихо спустилась по черной лестнице на кухню.

Проходя мимо окна, я заметила, что от торта миссис Мюллет отрезан кусок. Странно, удивилась я, это наверняка не мог быть кто-то из де Люсов.

Если мы и могли прийти к согласию хоть по одному вопросу — поводу, объединявшему нас в семью, — то это было наше коллективное отвращение к кремовым тортам миссис Мюллет. Когда она сбивалась с пути истинного (то есть с нашего любимого ревеня или крыжовника) в сторону ненавистного заварного крема, мы обычно отказывались есть, симулируя коллективную болезнь, и посылали ее домой вместе с тортом и заботливым наказом угостить им ее доброго супруга Альфа.

Выйдя во двор, я увидела, что серебристый свет зари превратил огород в волшебную поляну, на фоне дня, занимавшегося за стеной, его тени казались еще более глубокими по сравнению с тонкой полоской дня за стеной, и я бы вовсе не удивилась, если бы из-за розового куста выступил единорог и попытался положить голову мне на колени.

По пути к тележке я неожиданно споткнулась и упала на четвереньки.

— Черт побери! — сказала я, предварительно оглядевшись и убедившись, что меня никто не слышит. Я перемазалась черной мокрой землей.

— Черт побери! — повторила я, на этот раз потише.

Обернувшись посмотреть, обо что я споткнулась, я сразу же заметила что-то белое, высовывающееся из-за огурцов. Краткий миг часть меня отчаянно пыталась поверить, что это маленькие грабли — маленькое аккуратное сельскохозяйственное орудие с белыми изогнутыми зубцами.

Но потом здравый смысл возобладал, и я осознала, что это ладонь. Рука, которой принадлежала эта ладонь, пряталась в грядке с огурцами.

А там, подсвеченное ужасным зеленоватым оттенком от темных огуречных листьев, было лицо. Лицо, выглядевшее точь-в-точь как у зеленого человека из лесных сказок.

Словно подталкиваемая волей, сильнее моей, я обнаружила, что опускаюсь на четвереньки рядом с этим видением, отчасти в знак почтения, отчасти чтобы рассмотреть получше.

Когда я оказалась почти лицом к лицу с ним, его веки дрогнули.

Я была слишком испугана, чтобы пошевелиться.

Тело на огуречной грядке с дрожью втянуло в себя воздух… и затем, булькая носом, выдохнуло одно-единственное слово, медленно и немного печально, прямо мне в лицо.

— Vale, — произнесло оно.

Мои ноздри рефлекторно дернулись, когда я почувствовала своеобразный запах — запах, название которого вертелось у меня на языке.

Глаза, голубые, как птицы на посуде с ивовым узором,[10] уставились в мои, словно глядя из далекого смутного прошлого, словно что-то узнавая.

И потом помертвели.

К сожалению, не могу сказать, что мое сердце сжалось от ужаса, нет. Хотела бы я сказать, что инстинкт заставлял меня броситься прочь, но это было бы неправдой. Вместо этого я с трепетом впитывала каждую деталь — вздрогнувшие пальцы, почти незаметная металлическая бронзовость кожи, появившаяся прямо на моих глазах, словно навеянная дыханием смерти.

И затем абсолютная неподвижность.

Жаль, но я не могу сказать, что испугалась. Совсем наоборот. Это было, пожалуй, самое интересное приключение за всю мою жизнь.

3

Я взлетела по западной лестнице. Первой моей мыслью было разбудить отца, но что-то — какое-то невидимое препятствие — остановило меня на полпути. От Даффи и Фели не было проку в экстремальных ситуациях, лучше их не тревожить. Как можно тише и быстрее я помчалась в заднюю часть дома, к маленькой комнатке, расположенной на верху лестницы, ведущей от кухни, и легко постучала в дверь.

— Доггер, — прошептала я. — Это я, Флавия.

Из-за двери не доносилось ни звука, и я снова постучала.

Спустя две с половиной вечности я услышала шарканье шлепанцев Доггера по полу. Отодвигаемый засов громко стукнул, и дверь осторожно приоткрылась на пару дюймов. Я увидела, что лицо Доггера осунулось, словно он не ложился спать.

— В огороде труп, — сказала я. — Думаю, тебе лучше пойти и посмотреть.

Пока я топталась на пороге и грызла ногти, Доггер бросил на меня взгляд, который можно было определить только как упрекающий, и скрылся во мраке комнаты, чтобы одеться. Через пять минут мы стояли на дорожке в огороде.

Было очевидно, что Доггеру трупы не в новинку. Как будто занимаясь этим всю жизнь, он опустился на колени, прижал два пальца к шее трупа, проверяя пульс.

Медленно поднявшись на ноги, Доггер вытер руки, словно от грязи.

— Я сообщу полковнику, — сказал он.

— Разве нам не надо позвонить в полицию? — спросила я.

Доггер провел длинными пальцами по небритому подбородку, словно размышляя над вопросом вселенского значения. На пользование телефоном в Букшоу были наложены строгие ограничения.

— Да, — наконец ответил он, — полагаю, надо.

Мы вместе медленно направились в дом.

Доггер поднял телефонную трубку, прижал к уху, но я видела, что он крепко держит палец на рычаге. Его рот открылся и закрылся несколько раз, и лицо побледнело. Рука начала дрожать, и я испугалась, что он сейчас уронит трубку. Он беспомощно взглянул на меня.

— Ладно, — сказала я, забирая у него телефон, — я сделаю.

— Бишоп-Лейси 211, — произнесла я в трубку. Ожидая соединения, я думала, что Шерлок улыбнулся бы такому совпадению.

— Полиция, — отозвался официальный голос на том конце линии.

— Констебль Линнет? — уточнила я. — Говорит Флавия де Люс из Букшоу.

Я никогда этого раньше не делала и была вынуждена полагаться на то, что слышала по радио и видела в кино.

— Хочу сообщить о смерти, — продолжила я. — Возможно, вы могли бы прислать инспектора?

— Может быть, вам требуется «скорая», мисс Флавия? — поинтересовался он. — Обычно мы не отправляем инспектора, если обстоятельства смерти не подозрительны. Подождите, я найду карандаш…

Повисла сводящая с ума пауза, пока я слушала, как он копается в канцелярских принадлежностях.

— Теперь назовите мне имя умершего, медленно, сначала фамилию.

— Я не знаю, как его зовут, — ответила я. — Это незнакомец.

Это была правда: я не знала его имени. Но я опознала — слишком хорошо опознала — тело в огороде. Тело с рыжими волосами, тело в сером костюме — это тот самый мужчина, за которым я шпионила через замочную скважину. Человек, которого отец…

Но я вряд ли могла сказать об этом полиции.

— Я не знаю его имени, — повторила я. — Никогда прежде его не видела.

Я переступила черту.

Миссис Мюллет и полиция прибыли одновременно, она пешком из деревни и они на синем «воксхолле». Под колесами затормозившего автомобиля захрустел гравий, передняя дверца распахнулась, и на дорогу вышел человек.

— Мисс де Люс, — сказал он так, словно произнося мое имя вслух, получал надо мной власть. — Можно называть вас Флавией?

Я согласно кивнула.

— Я инспектор Хьюитт. Ваш отец дома?

Инспектор оказался человеком довольно приятной наружности, с вьющимися волосами, серыми глазами и несколько бульдожьим видом, напомнившим мне Дугласа Бэйдера, аса-истребителя, чьи фото я видела в выпусках «Иллюстрированной войны», лежавших в гостиной.

— Да, — ответила я, — но он недоступен. — Это слово я позаимствовала у Офелии. — Я отведу вас к трупу сама.

Миссис Мюллет уронила челюсть и вытаращила глаза.

— Боже мой! Прошу прощения, мисс Флавия, но как можно!

Если бы на ней был надет передник, она бы закрыла им лицо и убежала, но вместо этого она вкатилась в открытую дверь.

Двое мужчин в синих костюмах, которые до этого, словно в ожидании указаний, сидели на заднем сиденье машины, начали выбираться наружу.

— Детектив-сержант Вулмер и детектив-сержант Грейвс, — представил их инспектор Хьюитт. Сержант Вулмер был неповоротлив и коренаст, со сломанным носом профессионального боксера; сержант Грейвс — маленький живой блондин с ямочками на щеках, он улыбнулся, пожимая мне руку.

— А теперь будьте добры… — сказал инспектор Хьюитт.

Детективы-сержанты достали чемоданы из багажника «воксхолла», и я провела торжественную процессию через дом в огород.

Показав, где тело, я зачарованно наблюдала, как сержант Вулмер распаковал и установил на штатив камеру, его толстые, как сосиски, пальцы совершали неожиданно тонкие, едва заметные движения, настраивая аппарат. Пока он делал общие снимки огорода, особенное внимание уделяя грядке с огурцами, сержант Грейвс открыл потертый кожаный чемодан, в котором ряд за рядом аккуратно выстроились бутылочки и в котором я углядела упаковку прозрачных конвертов.

Я жадно, чуть ли не истекая слюной, придвинулась поближе, чтобы рассмотреть все подробности.

— Скажи, Флавия, — попросил инспектор Хьюитт, осторожно углубляясь в огурцы, — не могла бы ты попросить кого-нибудь сделать нам чаю?

Видел бы он выражение моего лица.

— Мы с раннего утра на ногах. Возможно, ты могла бы быстренько что-нибудь сообразить для нас?

Вот так всегда. С рождения и до смерти. Без единого доброго слова единственную особу женского пола в поле зрения сослали кипятить воду. Сообразить что-нибудь, в самом деле! За кого он меня принимает… За служанку?

— Я посмотрю, что можно сделать, — ответила я. Надеюсь, холодно.

— Благодарю, — сказал инспектор Хьюитт. Потом, когда я двинулась в сторону кухни, он крикнул вдогонку: — Да, Флавия!

Я ожидающе обернулась.

— Мы зайдем в дом. Не возвращайся сюда.

Ну не нахальство, а? Чертов наглец!

Офелия и Дафна уже сидели за столом и завтракали. Миссис Мюллет проговорилась, и у них было достаточно времени, чтобы изобразить равнодушие.

На губах Офелии все еще не было ни единого признака действия моего препарата, и я сделала себе мысленно заметку записать попозже время и результаты наблюдения.

— Я нашла труп на огуречной грядке, — поведала я им.

— Как это на тебя похоже, — заметила Офелия, продолжая приводить в порядок брови.

Дафна дочитала «Замок Отранто» и погрузилась в «Николаса Никльби». Но я заметила, что она покусывает губу — верный знак недовольства.

Повисло напряженное молчание.

— Там было много крови? — наконец поинтересовалась Офелия.

— Нет, — ответила я, — ни капли.

— Чье это тело?

— Не знаю, — сказала я, радуясь возможности одновременно сказать правду и умолчать.

— Смерть совершенного незнакомца, — продекламировала Дафна на манер диктора Би-би-си, отвлекшись от Диккенса, однако заложив пальцем страницу, которую читала.

— Откуда ты знаешь, что это незнакомец? — поинтересовалась я.

— Элементарно, — ответила Дафна. — Это не ты, не я и не Фели. Миссис Мюллет на кухне, Доггер в саду с полицейскими, а отец еще пару минут назад был наверху и плескался в ванной.

Я чуть не сказала ей, что это меня она слышала в ванной, но решила не делать этого: любое упоминание ванной неизбежно вызывало колкости в адрес моих гигиенических привычек. Но после утренних событий в огороде я почувствовала внезапную необходимость помыться.

— Судя по всему, его отравили, — сказала я. — Имею в виду незнакомца.

— Дело всегда в яде, да? — заметила Фели, играя с прядью волос. — Во всяком случае, в жутких низкопробных детективных романах. В таком случае он совершил роковую ошибку, попробовав стряпню миссис Мюллет.

Когда она отодвинула липкие остатки вареного яйца, что-то заискрилось в моей памяти, словно вспыхнули дрова в камине, но до того, как я успела понять, в чем дело, мысль исчезла.

— Послушайте, — сказала Дафна, зачитывая вслух. — Фанни Сквирс пишет письмо: «…мой папаша — одна сплошная маска из синяков синих и зеленых, а также две парты поломаны. Нам пришлось отнести его вниз в кухню, где он теперь лежит…

После того как ваш племянник, которого вы рекомендовали в учителя, учинил это моему папаше и прыгнул на него с ногами и выражался так, что мое перо не выдержит, он с ужасным неистовством напал на мою мамашу, швырнул ее на землю и на несколько дюймов вогнал ей в голову задний гребень. Еще бы немножко, и он вошел бы ей в череп. У нас есть медицинское свидетельство, что если бы это случилось, черепаший гребень повредил бы мозги». Теперь послушайте вот этот отрывок: «После этого я и мой брат стали жертвами его бешенства, от которого мы очень сильно пострадали, что приводит нас к терзающей мысли, что какие-то повреждения нанесены нашему нутру, в особенности раз никаких знаков снаружи не видно. Я испускаю громкие вопли все время, пока пишу…»[11]

С моей точки зрения, это классический случай отравления цианидом, но я была не в настроении делиться своими прозрениями с этими двумя невежами.

— «…испускаю громкие вопли все время, пока пишу…», — повторила Дафна. — Подумать только!

— Могу себе представить, — сказала я, отодвигая тарелку и, оставив завтрак нетронутым, медленно начала подниматься по восточной лестнице в лабораторию.

Когда я бывала не в духе, я направлялась в мою святая святых. Здесь, среди реторт и мензурок, я отдавала себя на волю того, что именовалось Духом химии. Здесь шаг за шагом я повторяла открытия великих химиков. Или с трепетом снимала с полки томик из бесценной коллекции Тара де Люса, например, английский перевод «Химических элементов» Антуана де Лавуазье. Эта книга была опубликована в 1790 году, но ее страницы, даже спустя сто шестьдесят лет, оставались хрустящими, как оберточная бумага. Как я упивалась старинными названиями, которые только и ждали, когда я обнаружу их на страницах… Сурьмяное масло… Мышьяковые цветы…[12]

Мерзкие яды — называл их Лавуазье, но я наслаждалась, произнося их названия, словно музыку.

— Королевский желтый! — сказала я вслух, перекатывая слова во рту, наслаждаясь их ядовитым содержанием. — Кристаллы Венеры! Дымящаяся жидкость Бойла! Тараканье масло!

Но на этот раз излюбленный способ не сработал: мои мысли продолжали возвращаться к отцу, крутясь вокруг того, что я видела и слышала. Кто такой этот Твайнинг — «старик Каппа» — человек, о котором отец сказал, что они его убили? И почему отец не вышел к завтраку? Это меня серьезно беспокоило. Отец всегда утверждал, что завтрак — это «пиршество тела», и, насколько я знала, на свете не существовало ничего, способного заставить отца пропустить его.

Кроме того, я думала об абзаце, зачитанном Дафной, — «синяки синие и зеленые». Может быть, отец дрался с незнакомцем и получил ушибы, которые нельзя было скрыть? Или он получил внутренние повреждения вроде тех, что описывала Фанни Сквиз, — повреждения, не оставлявшие видимых признаков насилия? Возможно, именно это произошло с рыжеволосым мужчиной. Это объясняет, почему я не увидела крови. Мог ли отец оказаться убийцей? Опять?

Моя голова шла кругом. Я не смогла придумать ничего лучше, кроме как успокоиться с помощью Оксфордского английского словаря. Я пролистала томик до буквы V. Какое слово незнакомец выдохнул мне в лицо? Vale — вот что это было.

Странно, что умирающий обратился к человеку, которого совершенно не знал.

Внезапно ход моих мыслей нарушил грохот из холла. Кто-то бил в обеденный гонг. Этот огромный диск, выглядевший пережитком из заставок к фильмам Дж. Артура Ранка, не использовался много лет, вот почему меня так удивил его мощный звук.

Я выбежала из лаборатории и спустилась по лестнице, обнаружив около гонга огромного человека, стоявшего с молоточком в руке.

— Коронер, — произнес он, и я решила, что он имеет в виду себя. Хотя он не потрудился представиться, я признала в нем доктора Дарби, одного из двух совладельцев медицинской практики в Бишоп-Лейси.

Доктор Дарби являл собой типичного представителя английской нации: красное лицо, несколько подбородков и живот, колыхавшийся, словно парус на ветру. Он был одет в коричневый костюм и клетчатую желтую жилетку и имел при себе традиционный докторский черный чемоданчик. Если он узнал во мне девочку, которой зашивал руку год назад, после происшествия с разбившейся ретортой, он не подал виду и стоял выжидательно, как гончая в охотничьей стойке.

Отец все еще не появлялся, равно как и Доггер. Я знала, что Фели и Даффи отродясь не снизойдут до того, чтобы ответить на звонок («Я что, собака Павлова?» — скажет Фели), а миссис Мюллет не выходит из кухни.

— Полиция в огороде, — сказала ему я. — Я вас провожу.

Когда мы вышли на солнечный свет, инспектор Хьюитт оторвался от изучения шнурков черных туфель, довольно неприятно выглядывавших из огурцов.

— Доброе утро, Фред, — приветствовал инспектор. — Я подумал, что тебе лучше прийти и взглянуть самому.

— Умм, — промычал доктор Дарби.

Он открыл чемоданчик, покопался внутри и извлек белый бумажный пакет. Засунул в него два пальца и достал одну мятную конфетку, которую положил в рот и начал с удовольствием посасывать.

Через секунду он забрался в траву и встал на колени над трупом.

— Известно, кто это? — спросил он, перекатывая во рту конфету.

— Кажется, нет, — ответил инспектор Хьюитт. — Карманы пусты… Документов нет… Единственно, есть причины полагать, что он недавно прибыл из Норвегии.

Недавно прибыл из Норвегии? Наверняка это дедукция, достойная самого великого Холмса, — и я слышала ее своими собственными ушами! Я была почти готова простить инспектора за его прежнюю грубость… Почти, но не вполне.

— Мы начали расследование, выясняем порт захода судна и так далее.

— Чертовы норвежцы! — выругался доктор Дарби, поднимаясь с колен и закрывая чемоданчик. — Летят сюда, как мотыльки на огонь, тут погибают, а нам приходится подчищать за ними. Это несправедливо, не так ли?

— Какое время смерти мне указать? — спросил инспектор Хьюитт.

— Трудно сказать. Как всегда. Ладно, не как всегда, но часто.

— Хотя бы примерно?

— С цианидом сложно определить. От восьми до двенадцати часов назад, полагаю. Я смогу сказать точнее, после того как этот парень окажется у нас на столе.

— И это получается…

Доктор Дарби отвернул манжету и взглянул на часы.

— Так, посмотрим… Сейчас 8:22, значит, это произошло не раньше чем в 8:22 вечера и не позже, скажем, полуночи.

Полночь! Наверное, я слишком шумно втянула воздух, потому что инспектор Хьюитт и доктор Дарби оба повернулись ко мне. Как я могла им сказать, что считаные часы назад незнакомец из Норвегии выдохнул мне в лицо свой последний вздох?

Оставалось единственное решение. Я развернулась на каблуках и убежала.

Я нашла Доггера под окном библиотеки, он подстригал розы на клумбе. Воздух был густо напоен их ароматом — нежным запахом коробок с чаем с Востока.

— Отец еще не спускался, Доггер? — спросила я.

— Сорт «Леди Хиллингдон» особенно хорош в этом году, мисс Флавия, — сказал он с таким видом, будто у него лед во рту; как будто не было нашего с ним ночного столкновения. Очень хорошо, подумала я, я сыграю в его игру.

— Очень хорош, — согласилась я. — А где отец?

— Не думаю, что он хорошо спал. Полагаю, он решил еще вздремнуть.

Вздремнуть? Как он мог оставаться в постели, когда дом полон представителей закона?

— Как он отнесся к тому, что ты ему сказал? Ты знаешь — я имею в виду то, что в огороде.

Доггер повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я ему не говорил, мисс.

Он потянулся и резким щелчком секатора обрезал не совсем идеальный цветок. Тот тихо упал на землю и остался лежать там в тени, обратив желтое лицо к нам.

Мы оба неотрывно смотрели на обезглавленную розу, думая, что делать дальше, когда инспектор Хьюитт вышел из-за угла дома.

— Флавия, — позвал он. — Я бы хотел поговорить с тобой. — И добавил: — В доме.

4

— Кто этот человек с которым ты разговаривала в огороде? — поинтересовался инспектор Хьюитт.

— Доггер, — ответила я.

— Имя?

— Флавия, — сказала я. Не смогла удержаться.

Мы сидели на диване эпохи Регентства в Розовой комнате. Инспектор со стуком положил ручку и повернулся посмотреть мне в лицо.

— Если вы еще не осознали это, мисс де Люс, — а я подозреваю, так оно и есть, — это расследование убийства. Я не потерплю легкомыслия. Человек мертв, и мой долг — выяснить, почему, когда, как и кто. И когда я сделаю это, моим долгом будет объяснить все Короне. Я имею в виду короля Георга VI, и король Георг VI — не легкомысленный человек. Я ясно выражаюсь?

— Да, сэр, — ответила я. — Его имя Артур. Артур Доггер.

— И он работает садовником здесь, в Букшоу?

— Сейчас да.

Открыв черную записную книжку, инспектор микроскопическим почерком делал заметки.

— Он не всегда был садовником?

— Он мастер на все руки, — сказала я. — Работал у нас шофером, пока нервы не начали сдавать…

Хотя я смотрела в другую сторону, я все равно ощущала его настойчивый взгляд детектива.

— Война, — объяснила я. — Он был военнопленным. Отец считал, что… он пытался…

— Я понимаю, — сказал инспектор Хьюитт неожиданно мягким голосом. — Доггеру лучше всего в огороде.

— Да, Доггеру лучше всего в огороде.

— Знаешь, ты необыкновенная девочка, — сказал он. — В подобных ситуациях следует разговаривать со взрослыми, но с учетом того, что твой отец нездоров…

Нездоров? Ах да, конечно же. Я почти забыла мою маленькую ложь.

Не обратив внимания на выражение замешательства, промелькнувшее на моем лице, инспектор продолжил:

— Ты упомянула, что Доггер работал шофером. У твоего отца есть автомобиль?

На самом деле, да, у отца был старый «роллс-ройс фантом II», стоявший в каретном сарае. В действительности машина принадлежала Харриет, и с тех пор, как в Букшоу пришло известие о ее смерти, машиной ни разу не пользовались. Более того, хотя отец сам не умел водить, он никому бы не позволил притронуться к «роллс-ройсу». И этот великолепный породистый шедевр автомобилестроения, с длинным черным капотом, высоким никелированным радиатором со статуэткой и переплетающимися буквами «R», был отдан на откуп полевым мышам, давно нашедшим лазейки внутрь салона и обосновавшимся в бардачке из красного дерева. Даже невзирая на обветшалость, его до сих пор иногда называли «тот самый “ройс”», как представители высшего общества часто именуют такие автомобили.

«Только деревенщина может называть это “роллс-ройсом”», — заявила Фели, когда я на миг потеряла бдительность в ее присутствии.

Когда мне хотелось побыть одной в месте, где можно было рассчитывать, что меня не потревожат, я забиралась в запыленный «роллс-ройс» Харриет и часами сидела в тепле, окруженная истершейся плюшевой обивкой и потрескавшейся кожей.

Неожиданный вопрос инспектора заставил меня вернуться мысленно в темный штормовой день минувшей осени, день, когда шел проливной дождь и неистово дул ветер. Из-за риска угодить под падающую ветку гулять в лесу около Букшоу было слишком опасно, так что я выскользнула из дома и пробилась сквозь бурю в каретный сарай, чтобы хорошенько поразмышлять. Внутри стоял «Фантом» и тускло поблескивал в темноте, а снаружи выла буря, и ураган бился в окна, словно племя голодных баньши. Моя рука уже легла на ручку дверцы, и тут я поняла, что в машине кто-то есть. Я чуть не подпрыгнула до потолка. Но потом осознала, что это отец. Он сидел там и плакал, не обращая внимания на бурю.

Несколько минут я неподвижно стояла, боясь шелохнуться и едва осмеливаясь вздохнуть. Но когда отец медленно потянулся к ручке, я по-кошачьи упала на четвереньки и закатилась под машину. Уголком глаза я видела, как его идеально отполированные веллингтоны[13] спускаются с подножки, и когда он медленно уходил, я слышала, как у него вырвалось что-то вроде сдавленного всхлипа. Я долго лежала там, глядя на днище «роллс-ройса» Харриет.

— Да, — ответила я. — В каретном сарае стоит старый «фантом».

— И твой отец не водит?

— Нет.

— Ясно.

Инспектор осторожно отложил ручку и записную книжку, словно они были сделаны из венецианского стекла.

— Флавия, — произнес он (и я не могла не заметить, что я больше не «мисс де Люс»), — я должен задать тебе очень важный вопрос. Твой ответ будет иметь решающее значение, ты понимаешь?

Я кивнула.

— Я знаю, что именно ты сообщила об этом… происшествии. Но кто обнаружил тело?

Я лихорадочно думала. Если я скажу правду, повредит ли это отцу? Знает ли уже полиция, что я позвала Доггера на огородную грядку? По всей видимости, нет: инспектор только что узнал имя Доггера, так что разумно предположить, что его еще не успели допросить. Но когда они это сделают, что он скажет? Кого из нас он будет защищать — отца или меня? Существует ли какой-нибудь новый тест, способный показать, была ли жертва еще жива, когда я ее обнаружила?

— Это я, — выпалила я. — Я нашла тело.

— Я так и думал, — сказал инспектор Хьюитт.

Повисло неловкое молчание. Его нарушило появление сержанта Вулмера, сопровождавшего моего отца.

— Мы обнаружили его в каретном сарае, сэр, — объявил сержант. — Он прятался в автомобиле.

— Кто вы, сэр? — требовательно спросил отец. Он был в ярости, и на мгновение я увидела в нем человека, которым он когда-то был. — Кто вы и что делаете в моем доме?

— Я инспектор Хьюитт, сэр, — сказал инспектор, поднимаясь. — Благодарю вас, сержант Вулмер.

Сержант отступил на два шага назад, оказавшись в дверном проеме, и затем скрылся из виду.

— Что же, — сказал отец, — в чем дело, инспектор Хьюитт?

— Происшествие, сэр. В вашем огороде обнаружили тело.

— Что вы имеете в виду под «телом»? Труп?

Инспектор Хьюитт кивнул.

— Да, сэр, — подтвердил он.

В этот момент я осознала, что у отца нет синяков, царапин, порезов… никаких повреждений, во всяком случае видимых. Я также заметила, что его лицо начало бледнеть, за исключением краснеющих ушей.

И я также обратила внимание, что инспектор тоже все это заметил. Он не сразу ответил на вопрос отца, держа паузу.

Отец отвернулся и прошел через длинную арку к бару, проводя пальцами по поверхностям всех предметов мебели, попадавшихся ему на пути. Он смешал себе джин с содовой и опустошил стакан со стремительной легкостью, выдававшей более частую практику в этом деле, чем я могла предположить.

— Мы еще не опознали тело, полковник де Люс. Вообще-то, мы надеялись, что вы нам поможете.

При этих словах лицо отца побелело еще сильнее, если это было возможно, и уши заалели огнем.

— Простите, инспектор, — произнес он едва слышно. — Пожалуйста, не просите меня об этом… Я не в ладах со смертью, видите ли…

Не в ладах со смертью? Отец был военным, а военные живут со смертью, живут ради смерти, побеждают смерть. Для профессионального солдата, как ни странно, смерть и есть жизнь. Даже я это знала.

Я также знала, поняла мгновенно, что отец только что солгал, и тут что-то внутри меня, какая-то ниточка порвалась. Словно я вдруг стала старше.

— Я понимаю, сэр, — сказал инспектор Хьюитт, — но если других способов нет…

Отец вынул платок из кармана и промокнул лоб и шею.

— Немного в шоке, — заметил он, — все это…

Он обвел вокруг себя дрожащей рукой, и в это время инспектор Хьюитт взял записную книжку и начал писать. Отец медленно подошел к окну, притворяясь, что разглядывает окрестности, которые я легко могла представить себе мысленно: искусственное озеро, остров с Причудой, фонтаны, больше не функционирующие, — их закрыли, когда вспыхнула война, и холмы позади.

— Вы были дома все утро? — спросил инспектор прямо.

— Что? — Отец резко обернулся.

— Вы выходили из дома с минувшего вечера?

Отец ответил не сразу.

— Да, — наконец сказал он, — я выходил утром. В каретный сарай.

Я подавила ухмылку. Шерлок Холмс однажды сказал о своем брате Майкрофте, что его так же сложно увидеть за пределами клуба «Диоген», как трамвай в деревне. Как у Майкрофта, у моего отца были свои рельсы, и он двигался по ним. За исключением церкви и периодических стремительных вылазок к поезду, чтобы посетить выставку марок, отец редко, если вообще когда-либо, высовывал нос из дома.

— В котором часу это было, полковник?

— В четыре. Возможно, чуть раньше.

— Вы были в каретном сарае в… — инспектор Хьюитт глянул на наручные часы, — … в течение пяти с половиной часов? С утра и до настоящего времени?

— Да, именно так, — сказал отец. Он не привык к тому, чтобы ему задавали вопросы, и, несмотря на то что инспектор этого не заметил, я слышала растущее раздражение в его голосе.

— Ясно. Вы часто ходите туда в это время суток?

Вопрос инспектора прозвучал небрежно, но я знала, что это не так.

— Нет, на самом деле нет, нет, — ответил отец. — К чему вы клоните?

Инспектор Хьюитт постучал ручкой по кончику носа, как будто собирался выносить вопрос на рассмотрение в парламент.

— Вы кого-нибудь видели?

— Нет, — сказал отец, — разумеется, нет. Ни одной живой души.

Инспектор Хьюитт оставил нос в покое, чтобы сделать заметку.

— Никого?

— Нет.

Как будто зная все наперед, инспектор издал легкий грустный вздох. С разочарованным видом он сунул записную книжку во внутренний карман.

— Один последний вопрос, полковник, если не возражаете, — внезапно сказал он, как будто ему что-то только что пришло в голову. — Что вы делали в каретном сарае?

Взгляд отца оторвался от окна, и его челюсти сжались. Потом он повернулся и посмотрел инспектору прямо в глаза.

— Я не готов ответить на этот вопрос, инспектор, — сказал он.

— Очень хорошо, — произнес инспектор. — Я полагаю…

В этот момент миссис Мюллет распахнула дверь своим обширным животом и вкатилась в комнату с нагруженным подносом.

— Я принесла вкусное маковое печенье, — сказала она, — печенье и чай и стаканчик молока для мисс Флавии.

Маковое печенье и молоко! Я ненавидела маковое печенье миссис Мюллет, как святой Петр ненавидел грех. А может быть, даже сильнее. Мне захотелось забраться с ногами на стол и, потрясая вилкой с наколотой сосиской, словно скипетром, закричать, подражая Лоуренсу Оливье: «Неужели никто не избавит нас от этой беспокойной кухарки?»

Но я этого не сделала. Я сохраняла тишину.

Сделав легкий реверанс, миссис Мюллет поставила свою ношу перед инспектором Хьюиттом и вдруг заметила отца, стоявшего у окна.

— О! Полковник де Люс! Надеялась я, что вы появитесь. Я сказать вам хотела, что избавилась от птицы мертвой, которую нашли на крыльце мы вчера.

Миссис Мюллет где-то подцепила идею, что подобные инверсии в предложении не только своеобразны, но даже поэтичны.

Отец не успел сменить тему, как инспектор Хьюитт закусил удила.

— Мертвая птица на крыльце? Расскажите мне об этом, миссис Мюллет.

— О, сэр, мы с полковником и мисс Флавией на кухне были. Я только что вынула чудесный кремовый торт из духовки и на подоконник охлаждаться его поставила. В это время дня я уже начинаю думать о возвращении домой к Альфу. Альф — это муж мой, сэр, и он не любит, чтобы я где-то бродила, когда приходит для чая время. Говорит, что у него в животе начинает бурчать, если нарушить режим. Пищеварение нарушается, и проблемы начинаются. Тазики, швабры и всякое такое.

— В котором часу это было, миссис Мюллет?

— Около одиннадцати или минут на пятнадцать позже. Я прихожу на четыре часа утром, с восьми до двенадцати, и на три днем, с часу до четырех. Хотя, — добавила она, бросив неожиданно мрачный взгляд на отца, — обычно я задерживаюсь, занимаясь тем-сем.

— А птица?

— Птица лежала на крыльце, мертвая, как камень. Бекас, вот кто это был, бекас. Бог знает, сколько я их приготовила на своем веку, чтобы ошибиться. Напугал меня до полусмерти. Лежал там на спине, перья подрагивают на ветру, как будто его кожа еще живая, хотя сердце уже мертвое. Вот что я сказала Альфу. Я сказала: «Эта птица лежала там, как будто ее кожа была еще живая…»

— У вас очень острый глаз, миссис Мюллет, — перебил ее инспектор Хьюитт, и она надулась от гордости, словно индюшка. — Что-нибудь еще?

— Да, сэр, на его клюв была наколота марка, как будто он принес ее во рту, как аист носит ребенка в пеленках, если вы понимаете, что я имею в виду, но, с другой стороны, совсем не так.

— Марка, миссис Мюллет? Какая марка?

— Почтовая марка, сэр, но не из тех, что вы можете увидеть сегодня. О нет, совсем не такая. Эта марка была с головой королевы. Не ее королевского величества, нашей королевы, благослови ее Господь, а старой королевы… как же ее звали… королевы Виктории. Во всяком случае, она была бы, если бы клюв птицы не проткнул марку в том самом месте, где должно быть ее лицо.

— Вы уверены насчет марки?

— Вот вам крест, сэр. Альф коллекционировал марки в молодости и до сих пор хранит остатки коллекции в коробке из-под печенья под кроватью в комнате наверху. Он не так часто вынимает их посмотреть, как в те годы, когда мы были моложе, — говорит, что начинает печалиться. Тем не менее я в состоянии узнать «Пенни Блэк», когда я ее вижу, вне зависимости от того, проткнул ее птичий клюв или нет.

— Благодарю вас, миссис Мюллет, — сказал инспектор Хьюитт, угощаясь маковым печеньем, — вы нам очень помогли.

Миссис Мюллет снова присела в реверансе и направилась к выходу.

— Забавно, сказала я Альфу. Я сказала, в Англии редко можно увидеть бекаса до сентября. Сколько бекасов мне довелось насадить на вертел и зажаренными подать на стол на ломте хлеба. Мисс Харриет, благослови Господь ее душу, ничто не любила больше, чем…

Позади меня послышался стон, и я обернулась как раз, чтобы увидеть, как отец согнулся пополам, как складной стул, и соскальзывает на пол. Должна сказать, что инспектор Хьюитт отлично отреагировал. Он вмиг подскочил к отцу, приложил ухо к груди, расслабил галстук, давая доступ воздуху. Я поняла, что он не спал на занятиях по оказанию первой помощи. Еще через мгновение он распахнул окно, приложил указательный и безымянный пальцы к нижней губе и свистнул. Я бы отдала гинею, чтобы научиться так свистеть.

— Доктор Дарби! — крикнул он. — Идите сюда, пожалуйста! Быстро! И захватите чемоданчик.

Что касается меня, я продолжала стоять, прижимая руки ко рту, когда доктор Дарби вбежал в комнату и опустился на колени около отца. Быстро осмотрев его, он достал из чемоданчика маленький синий пузырек.

— Обморок, — сказал он инспектору Хьюитту, миссис Мюллет и мне. — Имею в виду, он потерял сознание. Не о чем беспокоиться.

Уфф!

Он открыл пузырек, и за те несколько секунд, пока подносил его к носу отца, я определила знакомый запах — это был мой старый друг карбонат аммиака, или, как я его называла, когда мы были вместе в лаборатории, нюхательная соль, или просто соль. Я знала, что sal ammoniac получила название от места, неподалеку от которого была впервые обнаружена, — храма бога Амона в Древнем Египте, где ее нашли в моче верблюда. И я знала, что позже, в Лондоне, был запатентован способ, благодаря которому нюхательную соль можно извлечь из патагонского гуано.[14]

Химия! Химия! Как я ее люблю!

Доктор Дарби продолжал держать пузырек у носа моего отца, который чихнул, словно бык в поле, и его веки приподнялись, словно ставни. Но он не произнес ни слова.

— Ха! Добро пожаловать к живущим! — сказал доктор, когда отец в замешательстве попытался опереться на локоть. Несмотря на свой бодрый тон, доктор Дарби поддерживал отца, словно новорожденного. — Подождите немного, пока вы не соберетесь с чувствами. Полежите минутку на этом старом эксминстерском ковре.

Инспектор Хьюитт стоял с серьезным видом рядом, пока не понадобилось помочь отцу подняться на ноги.

Тяжело опираясь на руку Доггера — Доггера тоже позвали на помощь, — отец осторожно спустился по лестнице в свою комнату. Дафна и Фели обозначили свое присутствие — на самом деле просто продемонстрировали парочку бледных лиц за перилами.

Миссис Мюллет, торопившаяся на кухню, остановилась и заботливо положила руку мне на плечо.

— Тебе понравился тортик, детка? — спросила она.

Я забыла о торте.

— Умм, — промычала я.

Инспектор Хьюитт и доктор Дарби уже вернулись в огород, когда я медленно направилась по лестнице в лабораторию. С некоторой печалью и чуть ли не чувством утраты я наблюдала, как из-за угла дома появились два санитара из «скорой помощи» и начали укладывать тело незнакомца на брезентовые носилки. В отдалении Доггер двигался по направлению от фонтана Балаклава к восточной лужайке, усердно срезая бутоны «Леди Хиллингдон».

Все были заняты; с некоторой долей удачи я могла сделать то, что мне надо было, и вернуться до того, как кто-нибудь обнаружит мое отсутствие.

Я скользнула вниз по лестнице и наружу через переднюю дверь, вытащила «Глэдис», мой древний велосипед марки BSA, спрятанный за каменной урной, и через несколько минут изо всех сил жала на педали, направляясь в сторону Бишоп-Лейси.

Что за имя упомянул отец?

Твайнинг. «Старик Каппа». И я точно знала, где его найти.

5

Открытая библиотека Бишоп-Лейси располагалась в Коровьем переулке, — узкой, тенистой, усаженной деревьями тропинке, спускавшейся с Хай-стрит вниз к реке. Первоначально здание было скромной георгианской постройкой из черного камня, фотография которой однажды появилась на цветной обложке «Сельской жизни». Его подарил жителям Бишоп-Лейси лорд Маргейт, местный парнишка, который преуспел и уехал навстречу славе и богатству в качестве единственного поставщика «Бифчипс», первоклассного баночного пива своего собственного изобретения, правительству ее королевского величество во время англо-бурской войны 1899–1902 годов.

Библиотека являла собой оазис тишины до 1939 года. Затем, будучи закрытой на реконструкцию, стала жертвой пожара, когда внезапно воспламенились художественные полотна, как раз в тот момент, когда мистер Чемберлен[15] вещал британскому народу свое знаменитое: «Пока война не началась, всегда остается надежда, что ее можно предотвратить». Поскольку все взрослое население Бишоп-Лейси собралось у радиоприемников, никто, включая шесть членов добровольной пожарной охраны, не заметил огонь, пока не стало слишком поздно. К тому времени как они прибыли с ручным насосом, от библиотеки ничего не осталось, кроме кучи горячего пепла. К счастью, все книги уцелели, поскольку временно были переданы на хранение в другие места.

Но из-за вспыхнувшей войны и затем общей усталости во время перемирия оригинальное здание так и не было восстановлено. На его месте осталась поросшая сорняком лужайка на Кейтер-стрит, прямо за углом «Тринадцати селезней». Этот участок, отданный в бессрочное владение жителям Бишоп-Лейси, нельзя было продать, и постоянным пристанищем Открытой библиотеки стал дом в Коровьем переулке.

Свернув с Хай-стрит, я увидела библиотеку, низкую коробку из стекла и кирпича, построенную в 1920 году в качестве автосалона. Несколько старых эмалевых эмблем, на которых были написаны названия уже не существующих марок автомобилей, как то: «Уолсли» и «Шеффилд-симплекс», до сих пор крепились к стене под крышей, слишком высоко, чтобы стать добычей воров или вандалов.

Теперь, четверть века после того, как последняя «лагонда» выехала из этих стен, здание, словно старая посуда в квартире прислуги, поистерлось и потрескалось.

Позади библиотеки ряды приходящих в упадок флигелей и построек, словно надгробные камни, окружали сельскую церковь среди высокой травы, между старым автосалоном и заброшенной тропинкой, идущей вдоль реки. В нескольких из этих убогих построек хранился избыток книг из давно погибшего георгианского предшественника, который был значительно больше. Временные хибарки, некогда служившие автомастерскими, теперь стали приютом для множества ненужных книг, разложенных по содержанию: история, география, философия. Еще попахивавшие старым моторным маслом, ржавчиной и примитивными ватерклозетами, эти деревянные гаражи именовались книгохранилищами — и я понимала почему! Я часто приходила сюда почитать, и после химической лаборатории в Букшоу это было мое любимое место на земле.

Я думала об этом, когда подъехала к главной двери и повернула ручку.

— О черт! — воскликнула я. Дверь была заперта.

Подойдя к окну, чтобы заглянуть внутрь, я заметила прилепленную на стекло бумажку с корявой надписью от руки, написанной черным карандашом: «Закрыто».

Закрыто? Сегодня суббота. Библиотека работает с десяти утра до полтретьего дня, со вторника по субботу — так гласит табличка в черной рамке рядом со входом.

Что-то случилось с мисс Пикери?

Я подергала дверь, потом постучала сильнее. Приложила сложенные домиком ладони к стеклу и попыталась увидеть, что внутри, но за исключением луча солнечного света, падавшего сквозь клубы пыли на полки с книгами, ничего не высмотрела.

— Мисс Пикери! — позвала я, но ответа не было.

— О черт! — снова сказала я. Мне придется отложить изыскания до следующего раза. Пока я стояла в Коровьем переулке, мне пришло в голову, что рай — это место, где библиотека открыта двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Нет… восемь дней в неделю.

Я знала, что мисс Пикери живет на Сапожной улице. Если оставить велосипед тут и прогуляться мимо флигелей за библиотеку, я выйду позади «Тринадцати селезней» и окажусь прямо около ее дома.

Я осторожно пробралась сквозь высокую мокрую траву, стараясь не зацепиться за гниющие обломки ржавого железа, разбросанные там и сям, словно кости динозавров в пустыне Гоби. Дафна описала мне симптомы столбняка — одна царапина о старое колесо автомобиля — и у меня пойдет пена изо рта, начну лаять, как собака, и падать на землю в конвульсиях. Я как раз набрала полный рот слюны, чтобы потренироваться, и тут услышала голоса.

— Но как ты могла ему позволить, Мэри? — Голос молодого человека донесся с внутреннего двора.

Я прижалась к дереву, затем аккуратно выглянула. Говорил Нед Кроппер, молодой разнорабочий из «Тринадцати селезней».

Нед! Одна мысль о нем действовала на Офелию как укол новокаина. Она вбила себе в голову, что он вылитый Дирк Богарт, но единственным сходством между ними было наличие рук, ног и копны набриолиненных волос.

Нед сидел на бочке из-под пива рядом со входом в дом, а девушка, в которой я узнала Мэри Стокер, сидела на соседней бочке. Они не смотрели друг на друга. Нед выкопал каблуком уже приличную ямку в земле, Мэри сильно сжимала сложенные на коленях руки, устремив взгляд в никуда.

Хотя Нед говорил настойчивым приглушенным голосом, я отлично слышала каждое слово. Оштукатуренная стена «Тринадцати селезней» служила отличным отражателем звука.

— Я же тебе сказала, Нед Кроппер, я ничего не могла поделать, ясно? Он подошел сзади, пока я перестилала простыни.

— Почему ты не закричала? Я знаю, ты и мертвого разбудишь… когда захочешь.

— Ты что, плохо знаешь моего отца? Если бы он узнал, что наделал тот парень, он бы обнаружил мой тайник с резиновыми сапогами!

Она плюнула на землю.

— Мэри! — Откуда-то из дома донесся голос, прокатившись громом по всему двору. Это был отец Мэри, Тулли Стокер, хозяин постоялого двора, чей неестественно громкий голос сыграл значительную роль в нескольких самых скандальных историях, о которых сплетничали старые леди в деревне.

— Мэри!

При звуке этого голоса Мэри вскочила на ноги.

— Иду! — крикнула она. — Я иду!

Она заколебалась, словно принимая какое-то решение. Внезапно она змеей бросилась к Неду и коротко поцеловала его в губы, потом скрылась в темноте двери, взмахнув передником, словно торжествующий завоеватель плащом.

Нед посидел еще немного, потом вытер рот тыльной стороной руки и покатил бочонок к остальным пустым емкостям, сгрудившимся у дальней стороны двора.

— Привет, Нед! — закричала я, и он в замешательстве обернулся. Я знала, что он прикидывает, слышала ли я его разговор с Мэри и видела ли поцелуй. Я решила сохранить неопределенность.

— Приятный день, — продолжила я со слащавой улыбкой.

Нед поинтересовался моим здоровьем, а затем, в порядке почтительной очередности, здоровьем отца и Дафны.

— Они в порядке, — ответила я.

— А мисс Офелия? — спросил он, наконец дойдя до нее.

— Мисс Офелия? Ну-у, сказать по правде… Нед, мы сильно беспокоимся о ней.

Нед пошатнулся, будто у него под носом пролетела оса.

— Да? А что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?

— Она вся позеленела, — поведала я. — Думаю, это хлороз.[16] Доктор Дарби думает так же.

В «Словаре простонародного языка» выпуска 1811 года Фрэнсис Гроуз назвал хлороз «любовной лихорадкой» и «болезнью девственниц». Я знала, что у Неда не было такого свободного доступа к книге капитана Гроуза, как у меня. И мысленно пожала сама себе руку.

— Нед!

Это снова был Тулли Стокер. Нед сделал шаг к двери.

— Скажите ей, что я справлялся о ее здоровье.

Я сделала ему черчиллевский знак V двумя пальцами. Это было самое малое, что я могла сделать.

Сапожная улица, как и Коровий переулок, спускались от Хай-стрит к реке. Коттедж мисс Пикери в тюдоровском стиле, стоявший на полпути, выглядел так, будто его собрали из пазлов. С соломенной крышей и побеленными известкой стенами, блестящими оконными стеклами и красной голландской дверью,[17] он был отрадой для художника, его наполовину деревянные стены плыли, словно чудной старинный корабль, по морю старомодных цветов — анемонов, шток-роз, левкоев, кентерберийских колокольчиков и других, названия которых я даже не знала.

Роджер, рыжий кот мисс Пикери, выкатился на переднем крыльце и подставил мне брюхо для почесывания. Я повиновалась.

— Хороший мальчик, Роджер, — сказала я. — Где мисс Пикери?

Роджер медленно отошел от меня в поисках чего-нибудь интересненького, а я постучала в дверь. Никто не ответил.

Я обошла дом и оказалась в огороде. Никого.

Вернувшись на Хай-стрит, задержавшись у окна аптеки и поразглядывав засиженные мухами пузырьки, я уже пересекала Коровий переулок, когда случайно глянула влево и заметила, что кто-то входит в библиотеку. Я бросилась туда со всех ног. Но когда добежала до двери, кто бы это ни был уже вошел внутрь. Я дернула ручку, и на этот раз дверь открылась.

Женщина убирала сумочку в ящик и устраивалась за столом, и я поняла, что никогда раньше ее не видела. Ее лицо было сморщенным, как позабытое яблоко, которое ты случайно обнаружил в кармане прошлогоднего зимнего пальто.

— Да? — сказала она, всматриваясь поверх очков, — любимый прием выпускниц Королевской академии библиотечных наук. Я заметила, что стекла очков имеют легкий сероватый оттенок, будто их на ночь замочили в уксусе.

— Я ожидала увидеть мисс Пикери, — произнесла я.

— Мисс Пикери пришлось уехать по семейным делам.

— О! — сказала я.

— Да, очень печальные дела. С ее сестрой Хетти, она живет в Незер-Вулси, случилось несчастье. Повредила палец швейной машинкой. Первые насколько дней думали, что все обойдется, но потом дело приняло неожиданный оборот, судя по всему, есть реальная опасность, что она лишится пальца. Такой кошмар, а ведь у нее близнецы… Мисс Пикери, конечно…

— Разумеется, — сказала я.

— Меня зовут мисс Маунтджой, и я с радостью помогу вам вместо нее.

Мисс Маунтджой! Ушедшая на пенсию мисс Маунтджой! Я слышала рассказы о «мисс Маунтджой и королевстве кошмаров». Она была главным библиотекарем Открытой библиотеки Бишоп-Лейси в те далекие времена, когда Ной был моряком. Снаружи сама доброта, а внутри — «дворец злобы». Ну, примерно так мне рассказывали. (Снова миссис Мюллет, любительница детективных романов.) Жители деревни до сих пор возносят молитвы, чтобы она не вернулась на прежнее место.

— Чем могу помочь, дорогушенька?

Если есть на свете то, что я презираю больше всего, так это обращение «дорогушенька». Когда я буду писать opus magnum, труд моей жизни — «Трактат обо всех ядах» и дойду до главы «Цианид», я собираюсь в разделе «Способы применения» указать: «Особенно эффективен для лечения тех, кто обращается к вам “дорогушенька”».

Но одно из моих жизненных правил — это: «Когда тебе что-то надо, держи язык за зубами».

Я слабо улыбнулась и попросила:

— Я бы хотела посмотреть папки с газетами.

— Папки с газетами! — прожурчала она. — Мой бог, а ты много знаешь, не так ли, дорогушенька?

— Да, — созналась я, пытаясь выглядеть скромно. — Знаю.

— Газеты расположены в хронологическом порядке на полках в комнате Драммонда, это в западной задней части, налево, наверх по лестнице, — сказала она, взмахнув рукой.

— Благодарю вас, — сказала я, потихоньку отступая к лестнице.

— Если, конечно, тебе не нужно что-то более старое, чем прошлый год. Старые газеты хранятся в одном из флигелей. Какой конкретно год ты ищешь?

— Я толком не знаю… — промямлила я. Но минуточку! Я знаю! Что там сказал незнакомец в кабинете отца? «Твайнинг — Старик Каппа мертв… все эти тридцать лет». — Тысяча девятьсот двадцатый, — сказала я голосом холодным, как рыба. — Я бы хотела посмотреть ваш архив за тысяча девятьсот двадцатый год.

— Он, скорее всего, в ремонтном гараже — если, конечно, крысы до него еще не добрались, — сказала она, бросив на меня косой взгляд поверх очков, как будто при упоминании крыс я должна убежать с воплями.

— Я найду его, — заявила я. — Ключ есть?

Мисс Маунтджой тщательно исследовала ящик стола и выкопала кольцо с железными ключами, выглядевшими так, словно они когда-то принадлежали тюремщикам Эдмона Дантеса из «Графа Монте-Кристо». Я радостно ими позвенела и вышла за дверь.

Ремонтный гараж находился от главного здания библиотеки дальше остальных построек.

Это было хилое сооружение из дряхлых деревянных досок и ржавой жести, расположенное прямо на берегу реки и заросшее мхом и вьюнком. Во времена расцвета автосалона здесь действительно был гараж, где меняли масло и шины, смазывали оси и производили обслуживание машин.

С тех пор по причине заброшенности и воздействия непогоды это место превратилось в нечто, напоминающее лесную хижину отшельника.

Я повернула ключ, и дверь распахнулась с ржавым скрипом. Я вступила в полумрак, остерегаясь выступающих частей механизмов из смотровой ямы, которая хотя и была прикрыта тяжелыми досками, все же занимала много места.

В помещении висел острый мускусный запах с оттенком аммиака, словно под досками пола жили маленькие зверьки.

Половину ближайшей к Коровьему переулку стены занимала раздвижная дверь, сейчас запертая, а раньше она откатывалась в сторону, чтобы автомобиль мог въехать и расположиться над смотровой ямой. Стекла в четырех окнах по непостижимым причинам были окрашены в жуткий красный цвет, и солнечные лучи, просачиваясь внутрь, придавали помещению неуютный кровавый оттенок.

Вдоль остальных трех стен возвышались, словно каркасы двухъярусных кроватей, деревянные полки, на каждой были сложены высокие стопки пожелтевших газет — «Хроники Хинли», «Объявления западных графств», «Утренний почтовой», все разобранные по годам и снабженные бирками, подписанными выцветшими чернилами.

Я с легкостью нашла тысяча девятьсот двадцатый год. Сняла с полки кипу газет, чихая от поднявшегося облака пыли, полетевшей мне в лицо, словно мука при взрыве на мельнице, — крошечные кусочки газетной бумаги снегом посыпались на пол.

Ванная и губка сегодня вечером, подумала я, нравится мне это или нет.

Маленький деревянный столик стоял у запачканного сажей окна — света и места едва хватало, чтобы развернуть и прочитать одну газету.

Мое внимание привлек «Утренний почтовой» — газетенка, на первой странице которой по примеру лондонской «Таймс» теснились рекламные анонсы, выдержки из новостей и объявления о смерти:

«Потерян: коричневый бумажный сверток, перевязанный бечевкой.

Дорог как память огорченному владельцу. Просьба вернуть за щедрое вознаграждение.

Эппли Смит, Уайт Харт, Вулвертон, до востребования».

Или такое:

«Дорогому: Он следил за нами. В то же время в следующий вторник.

Принеси мыльный камень. Бруно».

И тут я неожиданно вспомнила! Отец учился в Грейминстере… А разве Грейминстер не возле Хинли? Я бросила «Утреннего почтового» на место и стащила с полок первую из четырех стопок «Хроник Хинли».

Эта газета выходила еженедельно, по пятницам. Первой пятницей того года был Новый год, поэтому первый выпуск датировался 8 января 1920 года.

Страница за страницей праздничные новости — рождественские гости с континента, отложенное собрание дамского общества, «упитанный поросенок» на продажу, день рождественских подарков пройдет в ассоциации фермеров, от подводы пивовара отвалилось колесо.

Судебные разбирательства в марте оказались мрачным перечнем грабежей, браконьерства и нападений.

Я продолжала читать, мои руки почернели от краски, высохшей за двадцать лет до моего рождения. Лето принесло еще больше приезжих с континента, ярмарки, требуются рабочие, лагеря бойскаутов, два праздника и дорожные работы.

После часа поисков я уже начинала отчаиваться. Читавшие это люди, должно быть, имели нечеловеческое зрение, шрифт был до ужаса мелкий. Еще немного, и я заработаю пульсирующую головную боль.

И тут я нашла:

Любимый школьный учитель разбился насмерть

Вследствие трагического инцидента утром в понедельник Гренвиль Твайнинг, магистр гуманитарных наук (Оксфорд), семидесяти двух лет, преподаватель латыни и достопочтенный заведующий пансионом при школе Грейминстер, близ Хинли, упал с часовой башни грейминстерского Энсон-Хауса. Знакомые с фактами описывают происшествие как «просто необъяснимое».

“Он забрался на парапет, подобрал мантию и изобразил ладонью римский салют.[18] “Vale!” — крикнул он мальчикам в школьном дворе, — рассказал Тимоти Грин из шестого класса. — И затем он упал!”

Vale? Мое сердце екнуло. Это же самое слово выдохнул мне в лицо умирающий. «Прощайте».[19] Это не могло быть совпадением, не так ли? Очень странно. Здесь должна быть какая-то связь — но какая?

Черт! Мой мозг работал как сумасшедший, но безрезультатно. Ремонтный гараж вряд ли был подходящим местом для размышлений, я подумаю об этом позже.

Я продолжила читать:

«“Его мантия трепетала, словно крылья падающего ангела”, — сказал Тоби Лонсдейл, розовощекий парень, едва не разрыдавшийся, когда его уводили товарищи, пока он не поддался чувствам и не дал волю слезам.

Мистера Твайнинга недавно допрашивала полиция по делу о пропавшей почтовой марке — уникальной и баснословно ценной версии “Пенни Блэк”.

“Здесь нет никакой связи, — заявил доктор Исаак Киссинг, служивший директором Грейминстера с 1915 года. — Абсолютно никакой связи. Мистера Твайнинга глубоко уважали и, если можно так выразиться, любили все, кто его знал”,

“Хроники Хинли” выяснили, что полиция продолжает расследовать оба этих дела».

Газета датировалась 24 сентября 1920 года.

Я вернула газеты на полку, вышла наружу и заперла за собой дверь. Мисс Маунтджой праздно сидела за столом, когда я вернула ей ключи.

— Ты нашла, что искала, дорогушенька? — спросила она.

— Да, — ответила я, делая целое представление из отряхивания рук от пыли.

— Могу я задать тебе еще пару вопросов? — жеманно продолжила она. — Может быть, я смогу направить тебя к нужным материалам.

Перевод: она погибала от любопытства.

— Нет, спасибо, мисс Маунтджой, — поблагодарила я.

Неожиданно я почувствовала, будто мое сердце вырвали из груди и заменили подделкой из свинца.

— Ты в порядке, дорогушенька? — спросила мисс Маунтджой. — Ты выглядишь измученной.

Может быть, виновата была нервозность или это была бессознательная попытка сдержать тошноту, но, к своему ужасу, я обнаружила, что выпаливаю:

— Вы когда-нибудь слышали о мистере Твайнинге из школы Грейминстер?

Она задохнулась. Лицо покраснело, потом посерело, как огонь вспыхивает и затем угасает в пепел. Она извлекла кружевной носовой платочек из рукава, смяла его и засунула в рот, и несколько секунд сидела, раскачиваясь, в кресле, сжимая кружево зубами, словно матрос в восемнадцатом веке, которому должны ампутировать ногу.

Наконец она взглянула на меня полными слез глазами и дрожащим голосом произнесла:

— Мистер Твайнинг был братом моей матери.

6

Мы пили чай. Мисс Маунтджой откуда-то достала помятый оловянный чайник, покопавшись в сумочке, добыла грязный пакетик чая «Пик Фринс».

Я сидела на маленькой библиотечной стремянке и угощалась печеньем.

— Такая трагедия, — рассказывала она. — Мой дядя был заведующим пансионом Энсон-Хаус целую вечность — или так казалось. Он очень гордился своей школой и своими мальчиками. Он не жалел усилий, чтобы побудить их всегда хорошо учиться, подготовиться к жизни.

Он часто шутил, что говорит по-латыни лучше, чем сам Юлий Цезарь, и его учебник по латинской грамматике, — Lingua Latina Твайнинга, — опубликованный, когда ему было лишь двадцать четыре года, кстати, был образцовым учебником в школах по всему миру. Я до сих пор храню экземпляр рядом с кроватью, и, хотя мало что могу прочитать, я иногда люблю брать его в руки, он дарит мне уют: qui, quae, quod и тому подобное. Эти слова звучат так успокаивающе.

Дядя Гренвиль все время что-то организовывал в школе: дискуссионный клуб, лыжный кружок, клуб велосипедистов, общество любителей роббера.[20] Сам он был страстным фокусником-любителем, хотя и не очень хорошим — вы всегда могли заметить его ухищрения. Он с энтузиазмом коллекционировал марки и научил мальчиков интересоваться историей стран, выпускающих марки. И это привело к его гибели.

Я перестала жевать и выжидательно села. Мисс Маунтджой, похоже, погрузилась в грезы наяву и вряд ли продолжила бы без поощрения.

Постепенно я подпала под ее чары. Она говорила со мной как женщина с женщиной, и я поддалась. Мне стало жаль ее… действительно жаль.

— К его гибели? — переспросила я.

— Он совершил большую ошибку, оказав доверие нескольким негодным мальчишкам, вкравшимся в его милость. Они притворились, что их интересует его коллекция марок, и изобразили еще больший интерес к коллекции доктора Киссинга, директора. В то время доктор Киссинг считался самым большим в мире авторитетом по маркам «Пенни Блэк» — самой первой почтовой марки в мире — во всех ее вариациях. Коллекция Киссинга была предметом зависти — и я говорю это обдуманно — во всем мире. Эти злобные создания убедили дядю Гренвиля выступить посредником и устроить частный просмотр коллекции доктора.

Во время изучения главной жемчужины коллекции, совершенно особенной «Пенни Блэк» — не помню подробности, — марку уничтожили.

— Уничтожили? — спросила я.

— Сожгли. Один из мальчиков поджег ее. Он хотел пошутить.

Мисс Маунтджой подняла чашку с чаем и, словно прядь тумана, отплыла к окну, где простояла, как мне показалось, очень долго. Я начала думать, что она забыла обо мне, и тут она снова заговорила:

— Конечно, в несчастье обвинили моего дядю… Она повернулась и взглянула мне в глаза.

— А конец истории ты сегодня утром узнала в ремонтном гараже.

— Он покончил с собой, — сказала я.

— Он не покончил с собой! — воскликнула она. Чашка с блюдцем выпали у нее из рук и разбились вдребезги. — Его убили!

— Кто его убил? — спросила я, беря себя в руки и даже умудрившись грамматически правильно сформулировать вопрос. Мисс Маунтджой снова начала раздражать меня.

— Эти чудовища! — плюнула она. — Эти отвратительные чудовища!

— Чудовища?

— Эти мальчики! Они убили его так же верно, как если бы взяли клинок в руки и всадили ему в сердце.

— Кто они были, эти мальчики… эти чудовища, имею в виду? Вы помните, как их звали?

— Зачем тебе знать? Какое право ты имеешь беспокоить эти призраки?

— Я интересуюсь историей, — ответила я.

Она провела рукой перед глазами, словно приказывая себе выйти из транса, и заговорила медлительным голосом женщины, находящейся под воздействием лекарств:

— Это было так давно… Очень давно. Я вряд ли вспомню… Дядя Гренвиль называл их имена, перед тем как он…

— Был убит? — подсказала я.

— Да, верно, перед тем как его убили. Странно, не так ли? Все эти годы одно имя помнилось мне лучше всего, потому что напоминало мне обезьянку… обезьянку на цепочке, знаешь, с шарманкой, в маленькой круглой красной шапочке и с жестяной баночкой.

Она неловко нервно хохотнула.

— Джако? — предположила я.

Мисс Маунтджой тяжело села, словно ее сбили с ног. Она уставилась на меня с ошарашенным видом, как будто я только что материализовалась из другого измерения.

— Кто ты, девочка? — прошептала она. — Зачем ты сюда пришла? Как тебя зовут?

— Флавия, — сказала я, на миг остановившись в дверях, — Флавия Сабина Долорес де Люс.

Сабина было мое настоящее имя, а Долорес я изобрела прямо на месте.

До тех пор пока я не спасла ее от забвения и ржавчины, моя трехскоростная спортивная игрушка годами тосковала в сарае для инструментов в компании разбитых цветочных горшков и деревянных тележек. Как и многие другие вещи в Букшоу, когда-то она принадлежала Харриет, назвавшей ее L’Hirondelle, по-французски «Ласточкой». Я переименовала ее в «Глэдис».

Шины «Глэдис» были плоскими, шестерни сухими до слез и просившими масла, но со своим собственным переносным насосом для шин и черной кожаной сумкой для инструментов под седлом она была полностью самодостаточна. С помощью Доггера я вскоре привела ее в идеальное состояние. В сумке для инструментов я обнаружила брошюру «Велосипедная езда для женщин всех возрастов» Прюнеллы Стэк, главы женской лиги здоровья и красоты. На обложке было написано черными чернилами красивым летящим почерком — Харриет де Люс, Букшоу.

Были времена, когда Харриет никуда не исчезала — она оставалась повсюду.

По пути домой, мимо покосившихся, покрытых мхом надгробий на загроможденном церковном кладбище Святого Танкреда, по узким, усыпанным листвой переулкам, по известковой Хай-роуди в открытое поле я позволила «Глэдис» ехать по ее усмотрению, спускаясь по склонам мимо тростниковых изгородей, представляя все время, что я пилот «Спитфайра», который лишь пять лет назад носился по этим самым местам, словно ласточка, прилетевшая в Литкот.

Из брошюры я узнала, что, если ездить на велосипеде с прямой, как кочерга, спиной, как мисс Галч из фильма «Волшебник из страны Оз», выбирать участки дороги на пересеченной местности и глубоко дышать, я буду сиять здоровьем и никогда не буду страдать от прыщей: полезная информация, которой я не преминула поделиться с Офелией.

Существовала ли аналогичная брошюра, «Велосипедная езда для мужчин всех возрастов», гадала я. И если да, написал ли ее глава мужской лиги здоровья и красоты?

Я делала вид, что я мальчик, которого отец, должно быть, всегда хотел: сына он мог бы взять с собой в Шотландию на рыбалку и на охоту на куропаток в вересковых лесах, сына он мог бы отправить в Канаду заниматься хоккеем на льду. Не то чтобы отец занимался этими вещами, но мне нравилось думать, что, если бы у него был сын, он мог бы.

Моим вторым именем было бы Лоуренс, как у отца, и когда мы оставались бы вдвоем, он звал бы меня Ларри. Как он, должно быть, жестоко разочаровался, когда все мы оказались девочками.

Была ли я слишком жестокой с мисс Маунтджой? Слишком мстительной? Разве она не была, в конце концов, просто безвредной одинокой старой девой? Был бы Ларри де Люс более отзывчив?

— Черта с два! — прокричала я навстречу ветру и запела:

Умба-чукка! Умба-чукка! Умба-чукка-бум!

Но я чувствовала себя отчаянным скаутом лорда Баден-Пауэлла,[21] не больше, чем принцем Ник-Наком из фильма «Али Казаам».

Это я. Это Флавия. И я любила себя, пусть даже никто больше меня не любил.

— Приветствуйте Флавию! Да здравствует Флавия! — кричала я, когда мы с «Глэдис» проносились на максимальной скорости через малфордские ворота на обсаженную каштанами аллею, отмечавшую подъезд к Букшоу.

Эти величественные ворота со стоящими на задних лапах грифонами и филигранной ковкой из черного железа некогда украшали расположенное по соседству имение Батчли, родовое поместье «грязных Малфордов». В 1706 году ими завладел для украшения Букшоу тот самый Брэндуин де Люс, который, после того как один из Малфордов сбежал с его женой, снял ворота и привез их домой.

Обмен жены на ворота («Самые прекрасные по эту сторону Рая», — написал Брэндуин в дневнике), судя по всему, уладил дело, поскольку Малфорды и де Люсы оставались лучшими друзьями и соседями до тех пор, пока последний Малфорд, Тобиас, во время Гражданской войны в Америке продал усадьбу и уплыл на помощь своим кузенам-конфедератам.

— На одно слово, Флавия, — сказал инспектор Хьюитт, выходя из парадной двери.

Он ждал меня?

— Конечно, — милостиво согласилась я.

— Где ты сейчас была?

— Я арестована, инспектор? — Я пошутила, надеюсь, он понял.

— Просто интересуюсь.

Он извлек трубку из кармана пиджака, набил ее и зажег спичку. Я наблюдала, как она горела и догорела до его квадратных пальцев.

— Я ездила в библиотеку.

Он закурил трубку, затем ткнул чубуком в сторону «Глэдис».

— Я не вижу книг.

— Она закрыта.

— А-а, — протянул он.

В нем было сводящее с ума спокойствие. Даже расследуя убийство, он сохранял безмятежный вид человека, прогуливающегося по парку.

— Я поговорил с Доггером, — продолжил он, и я заметила, что он внимательно на меня смотрит, пытаясь оценить мою реакцию.

— Ах да? — сказала я небрежно, но мой мозг кричал: «Опасность!»

Осторожно, подумала я. Следи за словами. О чем Доггер рассказал ему? О незнакомце в кабинете? О ссоре с отцом? Об угрозах?

В этом заключается проблема с людьми вроде Доггера: он мог потерять самообладание без всяких причин. Выболтал ли он инспектору о незнакомце в кабинете? Черт бы его побрал, Доггера! Черт бы его побрал!

— Он говорит, что ты разбудила его около четырех часов утра и сказала, что в огороде труп. Это верно?

Я сдержала вздох облегчения, чуть не подавившись в процессе. Спасибо тебе, Доггер! Да благословит тебя Господь и сохранит тебя и всегда пребудет с тобой! Старый добрый верный Доггер. Я знала, что могу на тебя рассчитывать.

— Да, — ответила я, — это верно.

— Что произошло потом?

— Мы спустились по лестнице и через кухонную дверь вышли в огород. Я показала ему тело. Он опустился на колени и проверил пульс.

— И как он это сделал?

— Он положил руку ему на шею — под ухом.

— Хмм, — протянул инспектор. — И он там был? Имею в виду пульс.

— Нет.

— Откуда ты знаешь? Он тебе сказал?

— Нет, — сказала я.

— Хмм, — снова протянул он. — Ты тоже встала на колени рядом с телом, да?

— Думаю, что это возможно. Не уверена… Не помню.

Инспектор сделал пометки. Даже не видя их, я знала, что там написано. Сказал ли Д. Ф., что пульса нет? Видел ли, чтобы Ф. становилась на колени о. т. (около тела)?

— Это вполне понятно, — сказал он. — Должно быть, это было сильное потрясение.

Я вызвала в памяти образ незнакомца, лежавшего в первых лучах зари: легкая щетина на подбородке, пряди рыжих волос, едва колеблемые слабыми дуновениями утреннего ветерка, бледность, вытянутая нога, подрагивающие пальцы, тот последний жадный вдох. И слово, которое он выдохнул мне в лицо… Vale.

О, как это увлекательно!

— Да, — ответила я, — это было ужасно.

По всей видимости, я прошла тест. Инспектор Хьюитт ушел на кухню, где сержанты Вулмер и Грейвс планировали дальнейшие действия под шквалом сплетен и сэндвичей с латуком миссис Мюллет.

Когда Офелия и Дафна спустились к завтраку, я с разочарованием отметила необычную чистоту кожи у Офелии. Мое варево привело к противоположным результатам? Неужели я благодаря какой-то странной причуде химии произвела чудодейственный крем для лица?

Миссис Мюллет с ворчанием засуетилась, подавая нам суп и сэндвичи на стол.

— Это неправильно, — возмущалась она. — Я уже задерживаюсь из-за всей этой суматохи, а ведь Альф ждет, когда я вернусь, и все такое. Какая дерзость с их стороны, попросить меня добыть мертвого бекаса из помойки… — Она вздрогнула. — Чтобы они могли насадить его на палку и нарисовать. Это неправильно! Я проводила их к помойке и сказала, если они так хотят труп, то вполне могут откопать его самостоятельно, а мне надо готовить ланч. Ешьте сэндвичи, деточки. В июне нет ничего лучше холодного мяса — все равно что на пикник отправиться.

— Мертвый бекас? — переспросила Дафна, презрительно кривя губы.

— Да, мисс Флавия и полковник вчера нашли его на заднем крыльце. У меня до сих пор мурашки по коже. Как он там валялся, глаза застывшие, клюв торчит вверх, а на клюве наколота бумажка.

— Нед! — воскликнула Офелия, шлепнув по столу. — Ты была права, Даффи. Это знак любви!

На Пасху Дафна читала «Золотую ветку» и рассказала Офелии, что примитивные ритуалы ухаживания из Южных морей дожили до наших просвещенных времен. Это лишь вопрос терпения, говорила она.

Я тупо переводила взгляд с одной на другую. Периодически я совершенно не понимала своих сестер.

— Мертвая птица, жесткая, как доска, с торчащим клювом? Что это за знак такой? — поинтересовалась я.

Дафна спряталась за книгой, а Офелия слегка покраснела. Я выскользнула из-за стола и оставила их хихикать над супом.

— Миссис Мюллет, — спросила я, — вы не говорили инспектору Хьюитту, что мы никогда не видели бекасов в Англии до сентября?

— Бекасы, бекасы, бекасы! Последнее время я только и слышу об этих бекасах. Отойди в сторону, будь добра, ты стоишь там, где надо помыть.

— Почему? Почему мы не видим бекасов до сентября?

Миссис Мюллет выпрямилась, поставила щетку в ведро и вытерла мокрые руки о передник.

— Потому что они в другом месте, — торжествующе заявила она.

— Где?

— О, ты знаешь… они, как и все птицы, мигрируют. Они где-то на севере. Насколько я знаю, они могут пить чай с Санта-Клаусом.

— Что вы имеете в виду под «где-то на севере»? Шотландию?

— Шотландия! — презрительно сказала она. — О нет, дорогуша. Даже сестре моего Альфа, Маргарет, доводилось добираться до Шотландии во время каникул, а она не бекас… — Миссис Мюллет добавила: — Хотя ее муж бекас и есть.

У меня в ушах зашумело, потом щелкнуло.

— А Норвегия? — спросила я. — Могут бекасы проводить лето в Норвегии?

— Полагаю, что да, дорогая. Тебе надо посмотреть в книге.

Да! Разве инспектор Хьюитт не сказал доктору Дарби, что у них есть основания полагать, что незнакомец в саду приехал из Норвегии? Откуда они узнали? Сказал бы мне инспектор, если бы я спросила?

Вероятно, нет. Это дело мне придется разгадывать самостоятельно.

— Беги, детка, — сказала миссис Мюллет. — Я не могу уйти домой, пока не помою пол, а уже час дня. Пищеварение Альфа, должно быть, в ужаснейшем состоянии.

Я отошла к задней двери. Полиция и коронер уехали и забрали тело с собой, и огород теперь казался странно опустевшим. Доггера нигде не было видно, и я забралась на низкую часть стены, чтобы поразмыслить.

Действительно ли Нед оставил бекаса на крыльце в знак любви к Офелии? Она, кажется, убеждена в этом. Но если это сделал Нед, где он взял бекаса?

Две с половиной секунды спустя я схватила «Глэдис», перекинула ногу через седло и второй раз за день помчалась как ветер в деревню.

Скорость играла существенную роль. Никто в Бишоп-Лейси еще не знал о смерти незнакомца. Полиция не скажет ни одной живой душе, и я тоже.

Сплетня распространится не раньше, чем миссис Мюллет домоет пол и пойдет в деревню. Но, как только она вернется домой, новость об убийстве в Букшоу распространится, словно чума. До этого времени я должна выяснить то, что мне надо.

7

Когда я затормозила и прислонила «Глэдис» к куче бревен, Нед еще работал во дворе. Он управился с бочками из-под пива и теперь медленно выгружал сырные головки размером с мельничный жернов из припаркованного грузовика.

— Привет, Флавия, — сказал он, увидев меня и хватаясь за возможность отложить работу. — Хочешь немного сыру?

Не успела я ответить, как он вынул из кармана угрожающего вида нож и с пугающей ловкостью отрезал кусок стилтона. Потом отрезал кусок для себя и вгрызся в него, как выразилась бы Дафна, «с чавкающим смаком». Дафна собирается стать писательницей и выписывает в старую бухгалтерскую книгу фразы из романов, производящие на нее впечатление. Я обратила внимание на «чавкающий смак», когда последний раз подсматривала, что она читает.

— Была дома? — спросил Нед, бросив на меня косой застенчивый взгляд. Я видела, к чему он клонит, и кивнула.

— И как мисс Офелия? Доктор приходил?

— Да, — сказала я, — полагаю, он был сегодня утром.

Нед полностью заглотил наживку.

— Она до сих пор зеленая, да?

— Теперь скорее желтая, — ответила я. — Оттенок скорее сульфура, чем купрума.

Я выучила, что ложь, скрытая подробностями, как горькая пилюля сахаром, проходит намного легче. Но на этот раз, едва произнеся это, я поняла, что перестаралась.

— Эх, Флавия! — сказал Нед. — Ты водишь меня за нос.

Я подарила ему свою лучшую улыбку туповатой деревенщины.

— Ты меня поймал, Нед, — призналась я. — Полностью признаю свою вину.

В ответ он, словно странное зеркало, отразил мою улыбку. На миг я подумала, что он передразнивает меня, и начала сердиться. Но потом поняла, что он и правда рад, что разгадал меня. Это был мой шанс.

— Нед, — приступила я, — если бы я задала тебе ужасно личный вопрос, ты бы ответил?

Я подождала, пока до него дойдет вопрос. Общение с Недом напоминало телеграфную переписку с едва умеющим читать корреспондентом из Монголии.

— Конечно, я отвечу, — сказал он, и плутоватый блеск в его глазах намекнул мне, каким будет продолжение. — Естественно, я могу не сказать правду.

Мы хорошенько посмеялись, и я перешла к делу. Я начала с тяжелой артиллерии.

— Ты ведь без ума от Офелии, правда?

Нед облизал губы и оттянул пальцем воротник.

— Она очень хорошая девушка, отдаю ей должное.

— Но разве ты не хочешь в один прекрасный день обосноваться вместе с ней в коттедже с соломенной крышей и воспитывать выводок детишек?

К этому моменту по шее Неда поднялась краснота до самых ушей, словно ртуть по термометру. Он стал похож на птицу, надувающую глотку, чтобы привлечь самку. Я решила, что надо ему помочь.

— Просто предположим, что она хотела бы видеться с тобой, но отец не позволяет. Предположим, что тебе могла бы помочь ее младшая сестра.

Краснота начала спадать с его шеи. Я подумала, что он сейчас заплачет.

— Ты на самом деле думаешь так, Флавия?

— Честное слово, — подтвердила я.

Нед протянул свои мозолистые пальцы и пожал мне руку с неожиданной нежностью. Как будто я прикоснулась к ананасу.

— Дружеское рукопожатие, — сказал он, что бы это ни значило.

Дружеское рукопожатие? Мне что, только что продемонстрировали секретное рукопожатие какого-то сельского братства, проводящего встречи на залитых лунным светом церковных погостах и в тайных рощах? Я теперь принята в члены и должна участвовать в ужасных кровавых полуночных ритуалах в тайных местах? Интересная перспектива!

Нед ухмылялся, как череп «Веселого Роджера». Я взяла его за руку.

— Слушай, — сказала я. — Урок номер один: не подкладывай мертвых птиц на крыльцо любимой девушке. Это приличествует только мартовскому коту.

Нед непонимающе взглянул на меня.

— Я оставлял цветы один или два раза, в надежде, что она заметит, — сказал он.

Вот это новость. Должно быть, Офелия уносила букеты к себе в комнату, чтобы повздыхать над ними, до того как кто-то из домочадцев успевал заметить.

— Но мертвые птицы? Ты меня знаешь, Флавия. Я бы не стал этого делать.

Если бы я заранее поразмыслила над этим вопросом, я бы сообразила, что это так и есть. Но зато мой следующий вопрос попал точно в цель.

— А Мэри Стокер знает, что ты вздыхаешь по Офелии? — Эту фразу я услышала в каком-то американском фильме — «Встреть меня в Сент-Луисе» или «Маленькая женщина», и мне первый раз подвернулся случай ее использовать. Как Дафна, я запоминала слова, но не записывала их в бухгалтерские книги.

— Какое Мэри имеет к этому отношение? Она дочь Тулли, и больше ничего.

— Перестань, Нед, — сказала я. — Я видела тот поцелуй утром… когда проходила мимо.

— Ей нужно было утешение. И все.

— Из-за какого-то типа, который подкрался к ней сзади?

Нед вскочил на ноги.

— Черт побери! — воскликнул он. — Она не хочет, чтобы это выплыло наружу.

— Когда она перестилала простыни?

— Ты сам дьявол, Флавия де Люс! — зарычал Нед. — Уходи отсюда! Возвращайся домой!

— Скажи ей, Нед, — послышался тихий голос, я обернулась и увидела Мэри в дверях.

Она стояла, одной рукой опираясь на косяк, а второй сжимая блузку у шеи, как Тэсс д’Эрбервилль.[22] С близкого расстояния я разглядела, что у нее натруженные красные руки и явное косоглазие.

— Скажи ей, — повторила она. — Теперь тебе уже все равно, верно?

Я сразу же поняла, что она меня недолюбливает. Житейский факт — девушка сразу понимает, нравится ли она другой девушке. Фели говорит, что между мужчинами и женщинами поврежденная телефонная связь и мы никогда не знаем, кто повесил трубку. Имея дело с мальчиком, никогда нельзя понять, он стукнул тебя, потому что хотел причинить боль или шутил, но с девочками все становится ясно в первые три секунды. Между девочками происходит бесконечный молчаливый обмен сигналами, словно радиообмен между берегом и кораблями в море, и этот тайный код точек и тире сигналил, что Мэри меня терпеть не может.

— Ну же, скажи ей! — крикнула Мэри.

Нед тяжело сглотнул и открыл рот, но у него не вырвалось ни звука.

— Ты Флавия де Люс, не так ли? — обратилась она ко мне. — Одна из девиц Букшоу. — Она бросила мне эти слова, словно торт в лицо.

Я молча кивнула с таким видом, словно я неблагодарное создание из господской усадьбы, которому надо потакать. Лучше подыграть, подумала я.

— Пойдем со мной, — сказала Мэри, поманив меня жестом. — Шевелись побыстрее и сохраняй тишину.

Я проследовала за ней в темную каменную кладовую и затем по прилегающей лестнице, которая винтом поднималась на второй этаж. Наверху мы оказались в месте, которое, должно быть, когда-то служило шкафом для белья: высокий квадратный буфет, теперь заставленный полками со средствами для стирки и уборки, мылом и восками. В углу были беспорядочно свалены метлы и швабры, и кругом царил всепроникающий запах карболки.

— Тсс, — прошептала она, яростно сжимая мою руку. Приближались звуки тяжелых шагов, кто-то поднимался по тем же ступеням, что и мы только что. Мы вжались в угол, стараясь не уронить швабры.

— Это будет чертов день, сэр, когда лошадь Котсуолда возьмет чертов приз! На вашем месте я бы поставил на Морскую Звезду и наплевал на советы, которые вы получили от какого-то чертова засранца из Лондона, который не отличит скакуна от ломовой лошади.

Это был Тулли, делившийся с кем-то конфиденциальной информацией о скачках так громко, что его можно было услышать в Эпсон-Дауне. Другой голос пробормотал что-то заканчивающееся на «как-как», когда звуки их шагов стихли в переплетении обшитых панелями коридоров.

— Нет, сюда, — прошипела Мэри, потянув меня за руку. Мы скользнули за угол в узкий коридорчик. Она извлекла связку ключей из кармана и тихо открыла последнюю дверь слева. Мы вошли внутрь.

Мы очутились в комнате, которая, по видимости, не менялась с тех времен, когда королева Елизавета навестила Бишоп-Лейси в 1592 году во время одного из своих летних переездов. Мне бросились в глаза деревянный потолок, оштукатуренные стены, маленькое окошко со свинцовым стеклом, приоткрытое с целью проветривания, и широкие половицы, вздымавшиеся и опускавшиеся, словно океанская зыбь.

У одной стены стоял потрескавшийся деревянный стол, под одну из ножек которого подсунули «Справочник железных дорог» (выпуска октября 1946 года), чтобы она не шаталась. На столе были два непарных стаффордширских кувшина в розово-кремовых цветах, гребень, щетка и маленькая черная кожаная коробочка. В углу у открытого окна стоял дешевого вида пароходный кофр из прорезиненной фибры, облепленный цветными наклейками. Рядом стояло простое кресло с недостающим подлокотником. В противоположном конце комнаты располагался деревянный гардероб, выглядевший так, словно его приобрели на благотворительной распродаже подержанных вещей. И кровать.

— Это здесь, — произнесла Мэри. Она заперла дверь на ключ, и я первый раз повернулась к ней, чтобы получше рассмотреть ее. В грязно-сером свете из покрытого копотью окна она казалась старше, чем та девушка с натруженными руками, которую я только что видела при ярком свете дня во дворе.

— Полагаю, ты никогда не была в такой маленькой комнате, не так ли? — презрительно сказала она. — Вы там, из Букшоу, редко посещаете бедлам, да? Посмотри на психов — посмотри, как мы живем в наших каморках. Кинь нам печенье.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила я.

Мэри повернула лицо ко мне, и я ощутила на себе пронзительность ее взгляда.

— Эта твоя сестрица — Офелия — прислала тебя с письмом для Неда, и не говори мне, что нет. Она воображает, что я неряха, но это не так.

В этот самый миг я пришла к выводу, что мне нравится Мэри, пусть она даже недолюбливает меня. Человек, знающий слово «неряха», стоит того, чтобы попытаться сделать его своим другом.

— Послушай, — заявила я, — никакого письма нет. То, что я сказала Неду, — просто прикрытие. Ты должна помочь мне, Мэри, я знаю, что ты это сделаешь. В Букшоу произошло убийство…

Вот! Я произнесла это!

— … и никто еще не знает об этом, кроме тебя и меня — ну и убийцы, естественно.

Она смотрела на меня секунды три, не больше, и потом спросила:

— Кто же убит?

— Я не знаю. Вот почему я здесь. Но мне кажется разумным, что, если кто-то умирает у нас на грядке с огурцами и даже полиция не может установить личность, самое вероятное место в окрестностях, где он мог остановиться — если он останавливался в окрестностях, — это «Тринадцать селезней». Ты можешь принести мне учетную книгу?

— Не обязательно приносить ее, — ответила Мэри. — Сейчас у нас только один постоялец, и это мистер Сандерс.

Чем больше я разговаривала с Мэри, тем больше она мне нравилась.

— И это его номер, — любезно добавила она.

— Откуда он? — спросила я.

Ее лицо омрачилось.

— Честно говоря, не знаю.

— Он тут прежде останавливался?

— Насколько я знаю, нет.

— Тогда мне надо взглянуть на учетную книгу. Пожалуйста, Мэри! Пожалуйста! Это очень важно! Полиция скоро будет здесь, и тогда будет уже слишком поздно.

— Я попытаюсь… — сказала она и, отперев дверь, выскользнула из номера.

Как только она ушла, я распахнула дверь шкафа. Если не считать пары деревянных вешалок для одежды, он был пуст, и я обратила внимание на кофр, облепленный наклейками, как днище корабля раковинами. Эти разноцветные прилипалы имели имена — Париж, Рим, Стокгольм, Амстердам, Копенгаген, Ставангер и так далее.

Я подергала замок, и, к моему изумлению, он подался. Чемодан был открыт! Две половины легко распахнулись, и я обнаружила себя лицом к лицу с гардеробом мистера Сандерса — серый саржевый костюм, две рубашки, пара коричневых оксфордов[23] (с серой саржей? даже я не настолько глупа!) и мягкая театральная шляпа, напомнившая мне виденные фотографии Г. К. Честертона в «Радио Таймс».

Я вытащила из кофра ящики, стараясь не потревожить их содержимого, — пара волосяных щеток (подделка под черепаховый панцирь), бритва (самозатачивающийся «Валет»), тюбик для бритья («Морнинг прайд Брашлесс»), зубная щетка, зубная паста («Тимол» — особенно рекомендуется для уничтожения бактерий, вызывающих кариес), щипчики для ногтей, расческа (пластик) и пара квадратных запонок (черный янтарь из Уитби, серебром выложены инициалы — Г. Б.).

Г. Б.? Разве это не номер мистера Сандерса? Что может означать это Г. Б.?

Дверь открылась, и мне прошипели:

— Что ты делаешь?

Я вздрогнула. Это была Мэри.

— Я не смогла достать учетную книгу. Папа… Флавия! Ты не можешь так просто рыться в багаже постояльца! Ты навлечешь на нас неприятности. Прекрати.

— Сейчас, — ответила я, заканчивая рыться в карманах костюма. В любом случае они были пусты. — Когда ты в последний раз видела мистера Сандерса?

— Вчера. Здесь. В полдень.

— Здесь? В этом номере?

Она сглотнула и кивнула, отведя взгляд в сторону.

— Я меняла простыни, когда он подошел сзади и схватил меня. Зажал рукой рот, чтобы я не могла крикнуть. К счастью, в этот момент папа позвал меня со двора. Это его чуток испугало, да. Не думай, что я не пыталась отбиться. Ненавижу его грязные лапищи! Я бы выцарапала ему глаза, если бы у меня было хотя бы полшанса.

Она посмотрела на меня с таким видом, будто сказала мне слишком много, как будто между нами внезапно раскрылась огромная социальная пропасть.

— Я бы выцарапала ему глаза и высосала глазницы, — произнесла я.

Ее глаза расширились от страха.

— Джон Марстон, — сказала я, — «Голландская куртизанка», 1605 год.

Повисла пауза длиной примерно в две сотни лет. Потом Мэри начала хихикать.

— Да-а, ну ты и штучка! — сказала она.

Через пропасть был переброшен мост.

— Действие второе, — уточнила я.

Через несколько секунд мы обе согнулись от смеха пополам, прикрывая рты руками, прыгая по комнате и фыркая в унисон, словно пара дрессированных тюленей.

— Фели как-то читала нам ее вслух под одеялом, подсвечивая фонариком, — сказала я, и почему-то эта деталь рассмешила нас еще больше, и мы хохотали, пока не обессилели от смеха.

Мэри обняла меня и сжала изо всех сил.

— Ты чудо, Флавия, — объявила она. — Честное слово. Пойдем сюда — взгляни на это.

Она подошла к столу, взяла черную кожаную коробочку, расстегнула ремень и подняла крышку. Внутри угнездились в два ряда по шесть маленькие стеклянные флакончики, всего двенадцать. Одиннадцать из них были наполнены жидкостью желтоватого оттенка, двенадцатый на три четверти был пуст. Между рядами флакончиков оставалась полукруглая выемка, как будто не хватало какого-то трубчатого предмета.

— Как ты думаешь, что это? — прошептала она, в то время как голос Тулли гремел где-то в отдалении. — Думаешь, это яды? Очередной доктор Криппен,[24] этот наш мистер Сандерс?

Я открыла начатый флакончик и поднесла его к носу. Пахло так, словно кто-то капнул уксусом на липкий пластырь, — острый белковый запах, как будто в соседней комнате жгли волосы алкоголика.

— Инсулин, — определила я. — Он диабетик.

Мэри ошеломленно посмотрела на меня, и я вдруг поняла, как чувствовал себя Архимед, когда сказал в ванной: «Эврика!» Я схватила Мэри за руку.

— Мистер Сандерс рыжий? — требовательно спросила я.

— Рыжий, как кленовый лист. Откуда ты знаешь?

Она уставилась на меня, как будто я была мадам Золандой на церковном празднике, в тюрбане, шали и с хрустальным шаром.

— Волшебная догадка, — сказала я.

8

— Боже мой! — воскликнула Мэри, ныряя под стол и выуживая оттуда круглую металлическую корзину для мусора. — Чуть не забыла! Папа бы убил меня, если бы обнаружил, что я не вынесла мусор. Он страшно озабочен микробами, мой отец, хотя при взгляде на него так не подумаешь. Слава богу, я вспомнила! Фу-у! Ты только посмотри на эту грязищу!

Она скривила лицо и вытянула руку с корзиной. Я с осторожным любопытством глянула внутрь. Никогда не знаешь, на что наткнешься, суя нос в мусор других людей.

Дно корзины было усыпано кусочками и хлопьями выпечки — никакого пакета, просто остатки еды, как будто кто-то ел и не смог доесть. Похоже на остатки торта. Когда я сунула руку в корзину и достала кусочек, Мэри брезгливо отвернулась.

— Посмотри сюда, — сказала я. — Это корочка пирога, да? Золотисто-коричневая, из духовки, маленькие трещинки с одной стороны, словно рисунок. А вот другие кусочки, они изнутри — белее и нежнее. И не такие ломкие, верно? Кстати, — добавила я, — я умираю от голода. Когда ты целый день не ел, все что угодно покажется вкусным.

Я поднесла кусок ко рту, сделав вид, что собираюсь его жадно проглотить.

— Флавия!

Моя рука с хрустящей ношей замерла на полпути к полуоткрытому рту.

— Мм?

— А ну брось это, — потребовала Мэри. — Я выброшу мусор.

Что-то подсказало мне, что этого делать не стоит. Что-то еще подсказало мне, что надкушенный пирог — это улика, которую следует оставить в неприкосновенности до прихода инспектора Хьюитта и двух сержантов. Я на самом деле думала так секунду или две.

— У тебя найдется лист бумаги? — спросила я.

Мэри покачала головой. Я открыла шкаф и, поднявшись на цыпочки, пошарила рукой на верхней полке. Как я и предполагала, между полкой и стенкой был воткнут свернутый клочок газеты, чтобы полка не шаталась. Благослови тебя Бог, Тулли Стокер!

Стараясь не повредить, я осторожно выложила остатки пирога на «Дейли миррор» и свернула газету в аккуратный пакетик. Мэри стояла и нервно смотрела на меня, не говоря ни слова.

— Лабораторный тест, — мрачно пояснила я. Сказать по правде, я понятия не имела, что делать с этими отвратительными объедками. Я подумаю об этом позже, но сейчас мне надо показать Мэри, кто контролирует ситуацию.

Поставив корзину для мусора на пол, я внезапно заметила какое-то шевеление внутри, и должна признаться, что сердце у меня ушло в пятки. Что там такое? Червяки? Крыса? Не может быть — их бы я заметила.

Я осторожно всмотрелась в корзину, и да, действительно, на дне что-то шелохнулось. Перышко! Оно легко, едва заметно колыхалось из-за движения воздуха в комнате, покачиваясь, словно мертвый лист на дереве, — точно так же, как рыжие волосы незнакомца шевелились от утреннего ветерка.

Неужели он умер только сегодня утром? Казалось, с момента неприятности в огороде прошла целая вечность. Неприятности? Ничего себе, неприятность!

Мэри с ужасом смотрела, как я полезла в корзину и достала перышко и кусочек пирога, наколотый на него.

— Видишь? — сказала я, протягивая ей находку. Она отшатнулась, как, должно быть, Дракула отшатывался при виде креста. — Если бы перо упало на остатки пирога в корзине, оно бы не воткнулось в них. «Двадцать четыре черных дрозда запекли в пирог», — процитировала я детскую песенку. — Понимаешь?

— Ты думаешь? — переспросила Мэри, распахнув глаза-блюдца.

— Именно, Шерлок, — ответила я. — Начинкой этого пирога была птица, и полагаю, я могу определить приправу.

Я снова сунула ей под нос перо.

— Какое дивное блюдо, достойное короля, — сказала я, и на этот раз она криво улыбнулась.

Я поступлю точно так же с инспектором Хьюиттом. Да! Я найду разгадку и преподнесу ему на блюдечке.

«Не возвращайся сюда», — сказал он мне в огороде, этот наглец. Какое нахальство!

Что же, я покажу ему парочку трюков!

Что-то мне подсказывало, что ключом является Норвегия. Нед не был в Норвегии, и, кроме того, он поклялся, что не оставлял бекаса на нашем крыльце, и я ему верила, так что он вне подозрений — по крайней мере сейчас.

Незнакомец приехал из Норвегии, я это узнала из самого достоверного источника — достовернее некуда, так сказать. Ergo (это значит «следовательно»), незнакомец мог привезти бекаса с собой.

В пироге.

Да! В этом есть здравое зерно! Какой способ провезти мертвую птицу через дотошную таможню может быть лучше?

Следующий шаг, и мы окажемся точно у цели: если у инспектора нельзя спросить о том, как он узнал о Норвегии, у незнакомца тоже (естественно, ведь он же мертв), значит, где добыть информацию?

И внезапно передо мной открылась дорога, распростерлась у моих ног, словно я стояла на вершине горы. Так, должно быть, Харриет…

Так орел замечает свою жертву.

Я мысленно обняла себя. Если незнакомец приехал из Норвегии, положил мертвую птицу на нашем крыльце перед завтраком и затем объявился в кабинете отца после полуночи, он должен был остановиться где-то неподалеку. Где-то в пределах пешей досягаемости Букшоу. Например, в этом самом номере в «Тринадцати селезнях».

Теперь я знала это наверняка: труп в огурцах — это мистер Сандерс. В этом не может быть никаких сомнений.

— Мэри!

Это снова был Тулли, ревевший, словно бык, и на этот раз, похоже, он прямо за дверью.

— Иду, папа! — крикнула она в ответ, хватая мусорную корзину. — Уходи отсюда, — прошептала она мне. — Подожди пять минут и потом спускайся по черной лестнице — точно так же, как мы пришли сюда.

Она ушла, и через мгновение я услышала, как она в холле объясняет Тулли, что просто хотела еще раз вынести мусор, поскольку кто-то напачкал.

— Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь умер от микробов, которых подцепил в «Тринадцати селезнях», правда, папа?

Она быстро училась.

Пока я ждала, я снова осмотрела кофр. Провела пальцами по цветным наклейкам, пытаясь представить, где он побывал в своих странствиях и что мистер Сандерс делал в этих городах — Париже, Риме, Стокгольме, Амстердаме, Копенгагене, Ставангере. Париж был красным, белым и синим, и Ставангер был таким же.

Ставангер находится во Франции? Я задумалась. Название звучало не по-французски — если только его не следует произносить «Ставанжье» — как «Лоуренс Оливье». Я дотронулась до наклейки, и она съежилась у меня под пальцами, собралась в складки, словно вода перед носом корабля.

Я повторила опыт на других наклейках. Каждая из них была крепко приклеена — так же прочно, как этикетка на флакончике цианистого калия.

Я вернулась к ставангерской наклейке. Она казалась толще остальных, как будто под ней что-то было.

Кровь билась в моих венах, словно вода в мельничном лотке.

Я снова открыла кофр и извлекла безопасную бритву из ящичка. Вынимая лезвие, я подумала, как здорово, что женщинам — за исключением мисс Пикери из библиотеки — не надо бриться. Быть женщиной непросто и без того, чтобы таскать с собой повсюду эти причиндалы.

Осторожно зажав лезвие между большим и указательным пальцами (после происшествия со стеклом мне прочитали лекцию об обращении с острыми предметами), я сделала надрез снизу наклейки, стараясь отрезать тончайшую полоску на границе сине-красной линии, которая шла почти по всей ширине наклейки.

Когда я слегка приподняла надрезанный кусок наклейки тупым концом лезвия, оттуда что-то выскользнуло и с шелестом упало на пол. Это был конвертик из пергамина, похожий на те, что я заметила в чемоданчике сержанта Грейвса. Благодаря полупрозрачности конвертика я увидела, что внутри что-то есть — что-то квадратное и темное. Я открыла конвертик и постучала по нему пальцем. Содержимое упало мне в ладонь — точнее, два содержимых.

Две почтовые марки. Две яркие оранжевые почтовые марки, каждая в отдельной прозрачной обертке. За исключением цвета, они были точными копиями «Пенни Блэк», наколотой на клюв бекаса. Опять лицо королевы Виктории. Что за разочарование!

Я не сомневалась, что отец пришел бы в восторг от безупречного состояния марок, тонкости рисунка, аккуратности перфорации и дивного клея, но для меня это были просто такие штуки, которые клеишь на письмо ужасной тетке Фелисити из Хэмпшира, благодаря ее за дурацкий рождественский подарок.

Кстати, думаю, нет смысла возвращать марки на место. Если мистер Сандерс и тело с огорода — один и тот же персонаж, как я уверена, ему уже никогда не потребуются почтовые марки.

Нет, подумала я, оставлю-ка я их себе. Они мне могут пригодиться однажды, если придется торговаться из-за каких-нибудь неприятностей с отцом, который не способен думать одновременно о марках и дисциплине.

Я сунула конвертик в карман, лизнула указательный палец и увлажнила внутреннюю сторону надреза на наклейке. Потом сильно прижала ее большим пальцем. Теперь никто, даже инспектор Фабиан из Скотленд-Ярда, не догадается, что наклейку трогали.

Мое время вышло. Я окинула комнату последним взглядом, выскользнула в темный коридор и, как инструктировала Мэри, осторожно пробралась к черной лестнице.

— Ты почти так же бесполезна, как седло на корове, Мэри! Как, черт побери, я могу хорошо вести дела, когда ты такая растяпа!

По черной лестнице поднимался Тулли, еще чуть-чуть, и мы столкнемся лицом к лицу!

На цыпочках я побежала в противоположном направлении, по извилистому лабиринту коридоров — две ступеньки вверх туда, три ступеньки вниз сюда. Через несколько секунд я оказалась на верхнем пролете Г-образной лестницы, ведущей к парадному входу. Насколько я видела, внизу никого не было.

Я потихоньку спустилась вниз, оглядываясь на каждом шагу.

Длинный коридор, густо увешанный темными, покрытыми пятнами спортивными иллюстрациями, служил холлом, где селедки, принесенные в жертву за минувшие столетия, оставили запах своих копченых душ, въевшийся в обои. Только солнечный свет, проникавший через открытую дверь, слегка рассеивал сумрак.

Слева от меня был маленький стол с телефоном, телефонным справочником, вазочкой, в которой стояли красные и розовато-лиловые анютины глазки, и большой книгой. Учетная книга!

«Тринадцать селезней» явно не пользовались популярностью у постояльцев: на развороте были указаны имена путников, останавливавшихся тут не только за последнюю неделю, но и ранее. Мне даже не пришлось листать страницы.

Вот оно:

«2 июня, 10:25. Ф. Кс. Сандерс, Лондон».

Больше никаких постояльцев не было ни накануне, ни после этого.

Но Лондон? Инспектор Хьюитт говорил, что погибший приехал из Норвегии, и я знала, что инспектор, как и король Георг, не легкомысленный человек.

Ладно, на самом деле он сказал не так, он заметил, что погибший недавно побывал в Норвегии, а это совсем другой коленкор.

Но я не успела обдумать этот вопрос, потому что сверху послышался шум. Это снова был Тулли, вездесущий Тулли. По его тону я определила, что Мэри опять провинилась.

— Не смотри на меня так, детка, иначе я заставлю тебя пожалеть об этом.

На этот раз он тяжело топал вниз по главной лестнице! Через несколько секунд он меня увидит. Только я было собралась рвануть к парадной двери, как прямо перед входом остановилось черное такси, крыша которого была завалена багажом, а из окна торчали деревянные ножки штатива для фотоаппарата.

Тулли на миг отвлекся.

— Приехал мистер Пембертон, — сказал он театральным шепотом. — Он рано. И что же, девочка моя, я тебе говорил, что так и будет, верно? Шевелись давай, убери грязные простыни, а я пока найду Неда.

Я определенно поставила рекорд! Бегом обратно мимо спортивных картинок, в задний вестибюль и наружу во двор.

— Нед! Пойди займись багажом мистера Пембертона.

Тулли был прямо позади меня, он тоже шел во двор. Хотя меня сразу же ослепило яркое солнце, я увидела, что Неда нигде нет. Должно быть, он закончил разгружать грузовик и пошел заниматься другими делами.

Не успев даже подумать, я запрыгнула в кузов и распростерлась рядом с грудой сыров.

Глядя сквозь щели между сваленными сырными кругами, я видела, как Тулли вышел во двор, осмотрелся и вытер красное лицо фартуком. По его одежде я поняла, что он наливал пиво. Бар, должно быть, уже открыт.

— Нед! — заорал он.

Я знала, что он, стоя на свету, не заметит меня в грузовике, надо просто лежать тихо и не поднимать головы.

Я обдумывала это, когда к воплям Тулли присоединились еще несколько голосов.

— Тулли, дружище! — сказал один. — Спасибо за пинту!

— До встречи, — добавил другой. — Увидимся в следующую субботу.

— Скажи Джорджу, что он может поставить рубаху на Морскую Звезду. Только не забудь уточнить, на чью рубаху!

Одна из тех глупых шуточек, с помощью которых мужчины пытаются оставить за собой последнее слово. Ничего даже отдаленно смешного в них нет. Тем не менее все смеялись над остротой и, наверное, похлопывали себя по коленям, и через мгновение я почувствовала, как грузовик просел под весом двух человек, тяжело взобравшихся в кабину. Двигатель завелся, и мы начали сдавать задним ходом.

Тулли жестами показывал, куда ехать и какое расстояние осталось между кузовом и стеной дворика. Я не могла выскочить из грузовика, не попав прямо ему в руки. Надо ждать, пока мы не выедем за ворота и не окажемся на дороге.

Последнее, что я увидела во дворе, был Тулли, идущий обратно к входной двери, и «Глэдис», прислоненная к куче старого хлама.

Грузовик завернул за угол и ускорился, и меня придавило повалившимся кругом уэнслидейловского сыра, протащившим меня по грубому деревянному полу. К тому времени, как я высвободилась, деревья по краям шоссе, мимо которых мы проносились, слились в зеленую изгородь, и Бишоп-Лейси исчезал вдали.

Поздравляю, Флейв, может быть, ты больше никогда не увидишь свою семью.

Хотя на первый взгляд эта идея показалась мне весьма привлекательной, я быстро сообразила, что буду скучать по отцу — во всяком случае чуть-чуть. Без Дафны и Офелии я быстро научусь жить.

Инспектор Хьюитт, конечно же, уже пришел к выводу, что это я совершила убийство, сбежала с места преступления и теперь плыву на грузовом пароходе в Британскую Гвиану. Он разошлет весть во все порты — следить, не появится ли одиннадцатилетняя убийца с косичками и в джемпере.

Как только они сложат два и два, полиция тут же отправит погоню по следу беглянки, пахнущей, как сырная лавка. Значит, мне надо найти место, где помыться, например ручей на лугу, где можно будет постирать вещи и высушить их на кусте ежевики. Естественно, они допросят Тулли, поджарят Неда и Мэри и вычислят, как я сбежала из «Тринадцати селезней».

«Тринадцать селезней».

Я всегда удивлялась, почему люди, придумывающие названия для наших постоялых дворов и трактиров, напрочь лишены воображения. Как однажды рассказала мне миссис Мюллет, «Тринадцать селезней» получили свое имя в XVIII веке, когда лендлорд просто сосчитал, что в ближайших деревнях есть двенадцать «Селезней», и добавил к этой цифре еще один.

Нет чтобы дать гостинице какое-нибудь полезное название, например «Тринадцать атомов углерода». Название, которое могло бы служить памятной подсказкой. Тринадцать атомов углерода в тридециле, производным которого является болотный газ, метан. Какое чудесное полезное название для паба!

«Тринадцать селезней», надо же! Позволь мужчине придумать название для какого-нибудь места, и он назовет его в честь птицы!

Я все еще размышляла о тридециле, когда мимо грузовика промелькнул круглый известковый камень. Он выглядел знакомым, и я почти сразу вспомнила, что это указатель поворота на Доддингсли. Через полмили водителю придется притормозить — хотя бы на секунду, — перед поворотом направо, в сторону Сант-Эльфриды, или налево, к Незер-Лейси.

Я скользнула к заднему борту кузова, как раз когда заскрипели тормоза и машина начала замедлять ход. Через секунду, словно десантник, прыгающий с борта вертолета, я выпрыгнула из кузова и приземлилась на четвереньки на дорогу.

Не оглянувшись, водитель повернул налево, и когда тяжелый грузовик, нагруженный сырами, скрылся из виду в клубах пыли, я направилась к дому.

Меня ожидала утомительная долгая прогулка к Букшоу через поля.

9

Думаю, что долгое время, после того как моя сестра Офелия умрет, когда я буду вспоминать о ней, мне будет первым делом приходить на ум ее бережное прикосновение к роялю. Усаживаясь за клавиатуру нашего старого «Бродвуда» в гостиной, Фели становится совсем другим человеком.

Годы практики — хоть сдохни — даровали ей левую руку Джо Луиса и правую красавчика Бруммеля (по крайней мере так говорит Даффи[25]).

Поскольку она играет так прекрасно, я всегда чувствую необходимость вести себя с ней особенно мерзко. Например, когда она играет какую-нибудь раннюю вещь Бетховена, звучащую так, словно ее украли у Моцарта, я бросаю любое свое занятие, что бы я ни делала, и с небрежным видом направляюсь в гостиную.

— Первоклассная работа ластами, — говорила я, достаточно громко, чтобы перекрыть звуки музыки. — Шлеп! Шлеп! Шлеп!

У Офелии молочно-голубые глаза, мне нравится думать, что у слепого Гомера были точно такие же. Хотя она играет почти весь свой репертуар по памяти, время от времени она двигается к краю стула, сгибается в талии, как автомат, и, щурясь, вглядывается в ноты.

Однажды, когда я заметила, что она похожа на слепого кролика, она вскочила со стула и чуть не прибила меня свернутыми в трубочку нотами сонаты Шуберта. Офелия лишена чувства юмора.

Перебравшись через последний холм и увидев Букшоу, раскинувшийся с противоположной стороны поля, я задохнулась от восторга. Именно с этой точки обзора и в это время суток он нравился мне больше всего. Когда я приближалась с западной стороны, старый камень светился мягким шафрановым светом в лучах садящегося солнца, на фоне пейзажа напоминая заботливую курицу-наседку, сидящую на яйцах, а над головой довольно развевался «Юнион Джек».

Дом не подавал виду, что заметил мое приближение, словно я была подкрадывающимся тайком нарушителем.

Даже на расстоянии четверти мили я слышала звуки токкаты Пьетро Доменико Парадизи из сонаты ля-мажор, доносившиеся мне навстречу.

Токката была моим любимым сочинением; с моей точки зрения, это величайшее музыкальное достижение в истории, но если Офелия узнает об этом, она больше никогда не будет ее играть.

Когда я слышу эти звуки, мне кажется, будто я лечу по крутому восточному склону Гуджер-хилл, бегу так быстро, что ноги почти не чуют под собой земли, я кричу навстречу ветру, словно восторженная чайка.

Подойдя ближе к дому, я остановилась в поле и прислушалась к безупречному потоку нот, не слишком presto — именно так, как я люблю. Я вспомнила, тот вечер, когда я в первый раз услышала, как Эйлин Джойс исполняла токкату на Би-би-си. Отец включил радио, но не слушал, погрузившись в коллекцию марок. Звуки музыки пронеслись по коридорам и галереям Букшоу, взлетели по винтовой лестнице и проникли в мою спальню. К тому времени, как я узнала пьесу, сбежала по лестнице и ворвалась в кабинет отца, музыка уже закончилась.

Мы стояли там, глядя друга на друга, отец и я, не зная, что сказать, пока наконец я, не говоря ни слова, вышла из комнаты и медленно поднялась по лестнице.

Это единственный недостаток токкаты — она слишком короткая.

Я обошла забор и вышла на террасу. Через окно увидела, что отец сидит за столом в кабинете, погруженный в свои занятия.

Розенкрейцеры утверждают в своих рекламках, что можно заставить совершенного незнакомца обернуться в переполненном кинотеатре, и я изо всех сил уставилась на отца.

Он взглянул в окно, но не увидел меня. Его мысли блуждали где-то далеко.

Я не шевелилась.

Потом он, как будто его голова была свинцовой, опустил ее вниз и вернулся к своим занятиям, а Фели в гостиной заиграла что-то из Шумана.

Когда Фели думает о Неде, она всегда играет Шумана. Я полагаю, это потому, что Шуман считается романтической музыкой. Однажды, когда она играла сонату Шумана с чрезвычайно мечтательным выражением лица, я громко сказала Дафне, что обожаю эстрадную музыку, и Фели пришла в ярость — ярость, которую не утихомирило то, что я выплыла из комнаты и через несколько минут вернулась с бейклайтовской слуховой трубкой, найденной в чулане, кружкой для милостыни и написанной от руки табличкой, которую я повесила на шею: «Оглохла в результате трагического фортепианного происшествия. Сжальтесь, пожалуйста!»

Фели, наверное, забыла об этом случае, но я помнила. Сделав вид, что хочу посмотреть в окно, я подошла к ней поближе и мельком глянула на ее лицо. Пропади все пропадом! Опять мне нечего записать в дневник.

— Думаю, у тебя неприятности, — сказала она, закрывая крышку рояля. — Где ты была весь день?

— Не твое собачье дело, — ответствовала я. — Я не твоя рабыня.

— Тебя все искали. Мы с Даффи сказали, что ты сбежала из дому, но, похоже, нам не стоило рассчитывать на такую чертовскую удачу.

— Чертовски неприлично употреблять слово «чертовский», Фели… Ты не должна это делать. И не надо так надувать щеки — ты становишься похожа на перезрелую грушу. Где отец?

Как будто я не знала.

— Он не выходил весь день, — ответила Даффи. — Думаешь, он расстроен утренним происшествием?

— Трупом в хозяйстве? Нет, я бы не сказала, ничего общего с этим делом.

— Так я и думала, — протянула Фели, снова открывая крышку рояля.

Встряхнув волосами, она погрузилась в первую из «Вариаций Голдберга» Баха.

Она была медленной, но тем не менее красивой, хотя даже в свои лучшие дни Бах, на мой вкус, и в подметки не годился Пьетро Доменико Парадизи.

И тут я вспомнила о «Глэдис»! Я оставила ее в «Тринадцати селезнях», где ее может заметить любой. Если полиция еще не заявилась туда, она скоро там будет.

Интересно, пришлось ли Мэри или Неду рассказать о моем визите? Если да, рассудила я, инспектор Хьюитт уже приехал бы в Букшоу, чтобы сделать мне выговор.

Через пять минут, в третий раз за сегодня, я снова отправилась в Бишоп-Лейси — теперь пешком.

Прячась за оградами и перебегая между деревьями при звуках приближающихся машин, я сумела добраться кружными путями к дальнему концу Хай-стрит, который в это время суток обычно пустовал.

Быстрый рывок через декоративный садик мисс Бьюдли (водяные лилии, каменные аисты, золотые рыбки и красный лакированный мостик) привел меня к кирпичной стене, окружающей двор «Тринадцати селезней». Тут я пригнулась и прислушалась. «Глэдис», если никто ее не тронул, должна быть прямо за стеной.

За исключением доносившегося издалека тарахтения трактора не было слышно ни звука. Но только я собралась совершить вылазку за стену, как услышала голоса. Точнее, один голос — это был Тулли. Я бы услышала его, даже если бы оставалась в Букшоу и заткнула уши затычками.

— В жизни не видел этого парня, инспектор. Осмелюсь предположить, что это его первый приезд в Бишоп-Лейси. Я бы помнил, если бы он приезжал раньше; Сандерс — это девичья фамилия моей покойной жены, благослови ее Господь, и я бы обратил внимание, если бы регистрировал однофамильца в учетной книге. Можете поставить на это пять фунтов. Нет, он не выходил во двор, он пришел через переднюю дверь и поднялся в номер. Если вы и найдете улики, то либо там, либо в баре. Он потом ненадолго спустился в бар. Заказал пинту коктейля, осушил одним махом, чаевых не оставил.

Так полиция знает! Возбуждение забурлило внутри меня, словно имбирное пиво, не потому, что они установили личность жертвы, а потому, что я побила их одной левой.

Я не смогла сдержать самодовольной улыбки.

Когда голоса стихли, я, прикрываясь листом лопуха, выглянула поверх стены. Двор был пуст.

Я перемахнула через стену, схватила «Глэдис» и украдкой выбралась на пустую Хай-стрит. Вылетев в Коровий переулок, я повторила свой утренний маршрут — мимо библиотеки, «Тринадцати селезней» и вдоль реки, затем на Обувную улицу, мимо церкви и в поля.

Подпрыгивая на кочках, мы ехали — «Глэдис» и я. Отличная компания — моя «Глэдис».

Ну и ну у миссис Портер ночки! У нее дочки Моют ножки содовою в бочке![26]

Этой песенке меня научила Даффи, но только взяв с меня клятву никогда не петь ее в Букшоу. Мне казалось, что этот мотивчик отлично подходит для хорошего времяпрепровождения на свежем воздухе и будет особенно кстати сейчас.

В дверях меня встретил Доггер.

— Мне надо поговорить с вами, мисс Флавия, — сказал он, и я заметила в его глазах напряжение.

— Хорошо, — согласилась я. — Где?

— В оранжерее, — ответил он, ткнув пальцем.

Я последовала за ним вдоль западного крыла дома и через зеленую дверь, встроенную в стену, окружавшую огород. Оказавшись в оранжерее, вы можете чувствовать себя словно в Африке — кроме Доггера, сюда никто не казал носа.

Внутрь через вентиляционные окна в крыше лился свет вечернего солнца, отбрасывая лучи на то место, где мы стояли среди скамеек с горшками и резиновыми перчатками.

— В чем дело, Доггер? — спросила я небрежно, стараясь подражать интонациям Багза Банни.

— Полиция… — сказал он. — Я должен знать, что вы им сказали.

— У меня тот же вопрос, — заявила я. — Ты первый.

— Ну, этот инспектор… Хьюитт. Он задавал мне всякие вопросы по поводу сегодняшнего утра.

— Мне тоже, — сказала я. — Что ты ему сказал?

— Простите, мисс Флавия. Мне пришлось сказать ему, что вы пришли и разбудили меня, после того как обнаружили тело, и что я пошел в огород вместе с вами.

— Он это уже знал.

Брови Доггера взлетели вверх, как крылья чайки.

— Знал?

— Конечно. Я ему сказала.

Доггер присвистнул.

— Значит, вы не сказали ему о… об этой ссоре… в кабинете?

— Конечно, нет, Доггер! За кого ты меня принимаешь?

— Вы не должны никому говорить об этом, мисс Флавия! Никогда!

Вот это да! Доггер просит меня объединиться с ним в заговоре молчания против полиции. Кого он защищает? Себя? Отца? Или, может быть, меня?

Эти вопросы я не могла задать ему напрямую. Но можно попробовать зайти с другой стороны.

— Конечно, я буду молчать, — сказала я. — Но почему?

Доггер взял садовую лопатку и начал бросать черную землю в горшок. Он не смотрел в мою сторону, но его выдвинутая вперед челюсть давала понять, что он принял какое-то решение.

— Есть вещи, — наконец произнес он, — которые надо знать. И есть вещи, которых знать не надо.

— Например? — спросила я.

Его лицо смягчилось, и губы сложились в подобие улыбки.

— Уходите, — сказал он.

В лаборатории я извлекла завернутый в газету сверток из кармана и аккуратно развернула.

И застонала от разочарования: езда на велосипеде и лазание по стенам раскрошили улику на мелкие крошки.

— Вот черт! — сказала я. — Что ж теперь делать?

Я осторожно переложила перо в конверт и спрятала его в ящик среди писем Тара де Люса, которые он писал и получал, когда Харриет было столько лет, сколько мне сейчас. Никому не придет в голову здесь рыться, и, кроме того, однажды Даффи сказала, что прятать вещи лучше всего на самом видном месте.

Даже в раскрошенном виде пирог напомнил мне о том, что я не ела весь день. По старому обычаю ужин в Букшоу миссис Мюллет готовила рано, и его подогревали для нас в девять часов вечера.

Я умирала от голода до такой степени, что… что даже была готова съесть кусок омерзительного торта миссис Мюллет. Странно, не так ли? Утром она меня спрашивала, после того как отец потерял сознание, понравился ли мне ее торт… но я его не ела.

Когда я прошла через кухню в четыре часа утра — перед тем как наткнуться на тело в стеблях огурцов, — торт все еще стоял на подоконнике, там, где миссис Мюллет оставила его охлаждаться. И одного куска не хватало.

Вот именно, один кусок был отрезан!

Кто мог его съесть? Я вспомнила, как ломала голову над этим вопросом утром. Это не могли быть отец, Даффи или Фели — они бы скорее съели бутерброд с червяками, чем окаянный торт миссис Мюллет.

И Доггер не стал бы его есть — он не из тех, кто любит сладкое. И если бы миссис Мюллет угостила его кусочком, она бы не подумала, что его съела я, не так ли?

Я медленно спустилась по лестнице в кухню. Торта не было.

Окно все еще было открыто, точно в том положении, как его оставила миссис Мюллет. Может быть, она унесла остатки торта домой мужу, Альфу?

Можно позвонить ей и спросить, подумала я, но потом вспомнила отцовские ограничения по использованию телефона.

Отец принадлежал к поколению, презиравшему «инструмент», как он его именовал. Так и не научившись толком обращаться с телефоном, отец соглашался пользоваться им только в случае крайней нужды.

Офелия однажды рассказала мне, что, даже когда узнали о смерти Харриет, пришлось посылать телеграмму, потому что отец отказывался верить тому, что не напечатано на бумаге. Телефон в Букшоу предназначался только для использования в случае пожара или для вызова врача. Для использования «инструмента» в других целях требовалось личное разрешение отца — это правило он вбил нам в головы, как только мы выбрались из колыбелек.

Нет, мне придется ждать до завтра, чтобы спросить миссис Мюллет о торте.

Я взяла буханку хлеба из буфета и отрезала толстый ломоть. Намазала его маслом, потом насыпала сверху толстый слой тростникового сахара. Я сложила ломоть пополам, потом еще раз пополам, каждый раз сильно прижимая половинки ладонями. И положила его в теплую духовку, оставив там на время, достаточное, чтобы спеть три куплета из «Если бы я знала, что ты придешь, я бы испекла пирог».

Это была, конечно, не булочка Челси,[27] но сойдет и так.

10

Несмотря на то что мы, де Люсы, являемся католиками с тех пор, когда гонки на колесницах были пиком моды, это не спасает нас от посещения церкви Святого Танкреда — единственного храма в Бишоп-Лейси и оплота англиканской церкви, если тот когда-либо был таковым.

Для этого есть несколько причин. Во-первых, удобное местоположение и, во-вторых, тот факт, что отец и викарий оба (правда, в разное время) учились в школе Грейминстер. Кроме того, как однажды указал нам отец, освящение — это навечно, как татуировка. А церковь Святого Танкреда была римско-католической до Реформации и в глазах отца оставалась таковой.

Поэтому каждое воскресное утро, без исключения, мы пробирались сквозь поля, словно семейство уток, — впереди отец, периодически расталкивая зелень тростью из ротанга, за ним мы в следующем порядке: сначала Фели, потом Даффи, потом я; замыкал шествие Доггер в своем лучшем воскресном наряде.

В Святом Танкреде на нас никто не обращал внимания. Несколько лет назад англикане начали было возмущаться, но мы все уладили без крови и синяков своевременным пожертвованием в фонд реставрации органа.

— Скажите им, что мы, возможно, не молимся с ними, — заявил отец викарию, — но мы, по крайней мере, не молимся против них.

Однажды, когда Фели, замечтавшись, зацепилась за алтарную ограду, отец не разговаривал с ней до следующего воскресенья. С того дня, стоило ей ступить на порог церкви, отец бормотал: «Осторожнее, старушка». Ему не надо было смотреть ей в глаза; его профиля римского знаменосца было достаточно, чтобы мы знали свое место. По крайней мере на публике.

Теперь, взглянув на Фели, стоявшую на коленях с молитвенно сложенными руками и шептавшую нежные слова молитвы, я вынуждена была ущипнуть себя, чтобы помнить — рядом со мной Дьявольская язва.

Паства Святого Танкреда быстро привыкла к нашему присутствию, и мы наслаждались христианским милосердием — за исключением того раза, когда Даффи заявила органисту мистеру Деннингу, что Харриет передала нам всем свою твердую убежденность, что история о Всемирном потопе имеет корни в родовой памяти кошачьей семьи и, в частности, имеет отношение к утоплению котят.

Это вызвало некоторую суматоху, но отец уладил дело щедрым пожертвованием в фонд ремонта крыши, удержав эту сумму из карманных денег Даффи.

— Поскольку в любом случае у меня нет карманных денег, — сказала Даффи, — никто не проиграл. На самом деле это отличное наказание.

Я, не двигаясь, слушала, как прихожане объединились в коллективной исповеди:

— Мы не сделали того, что должны были сделать. И сделали то, что не должны были делать.

В моем мозгу молнией сверкнули слова Доггера: «Есть вещи, которые надо знать. И есть вещи, которых знать не надо».

Я повернулась и посмотрела на него. Его глаза были закрыты, губы двигались. И у отца тоже, заметила я.

Поскольку сегодня был Троицын день, нам показали редкое старое представление из Откровения Иоанна Богослова — о камне сардисе, радуге вокруг престола, море стеклянном, подобном кристаллу, и четырех зверях, исполненных очей спереди и, к ужасу моему, сзади.

У меня было собственное мнение о подлинном значении этой явно алхимической истории, но поскольку я решила поберечь его для своей диссертации, то предпочла оставить его при себе. И хотя мы, де Люсы, играли за другую команду, я не могла не позавидовать этим англиканам из-за их прекрасной Книги общей молитвы.

Стекло тоже было прекрасно. Над алтарем утреннее солнце проливалось сквозь три окна, витражи которых были созданы в Средние века полуобразованными странствующими стекольщиками, жившими и кутившими на краю овенхаузовского леса, хилые остатки которого граничили с Букшоу на западе.

На витраже слева Иона выпрыгивал из пасти огромной рыбы, оглядываясь назад с изумленным возмущением. Из брошюры, которую раздавали на церковном крыльце, я помнила, что белизна чешуи рыбины была достигнута с помощью олова, а кожу Ионы сделали коричневой благодаря солям гемосидерина, которые — что очень интересно, во всяком случае для меня, — также являются противоядием при отравлении мышьяком.

На витраже справа был изображен Иисус, восстающий из гробницы, а Мария Магдалина в красном платье (железо или, может быть, растертые частицы золота) протягивает ему пурпурное облачение (диоксид марганца) и ломоть желтого хлеба (хлорид серебра).

Я знала, что эти соли смешивают с песком и пеплом от болотного тростника, полученную пасту обжигают в раскаленной печи и затем охлаждают до получения желаемого цвета.

На центральном витраже царил наш святой Танкред, тело которого в этот самый момент покоилось где-то под нашими ногами в крипте. С этой точки зрения он стоит в открытых дверях церкви, протягивая руки навстречу прихожанам в приветственном жесте. У святого Танкреда приятное лицо — лицо человека, которого вы бы с удовольствием пригласили в воскресный день полистать выпуски «Иллюстристрованных лондонских новостей» или даже «Сельской жизни», и, поскольку мы придерживаемся одинаковых убеждений, я люблю представлять, что, пока он спит вечным сном внизу, он питает особенно нежные чувства к нам всем из Букшоу.

Когда мои мысли вернулись к настоящему, я осознала, что викарий молится за человека, тело которого я нашла в огороде.

— Он был чужаком среди нас, — произнес он. — Необязательно знать его имя…

Вот это новость для инспектора Хьюитта, подумала я.

— …чтобы мы попросили Господа проявить милосердие к его душе и даровать ему мир.

Так, значит, все уже знают! Миссис Мюллет, я полагаю, не теряла времени даром, торопясь вчера поделиться новостью с викарием. Сомневаюсь, чтобы он узнал об этом от полиции.

Внезапно раздался глухой стук захлопнувшейся подставки для колен, и я подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как мисс Маунтджой пробирается боком мимо церковных скамей и спасается бегством через боковой неф в трансепт.

— Меня тошнит, — прошептала я Офелии, и она позволила мне проскользнуть мимо нее и глазом не моргнув. Фели испытывает особенное отвращение к рвоте на своих туфлях, полезная особенность, которой я время от времени пользуюсь.

Снаружи на меня набросился ветер, колыхавший ветки тисов на церковном дворе и нагонявший зыбь на нескошенную траву. Я заметила, как мисс Маунтджой скрылась между покрытыми мхом надгробиями, направляясь к потрескавшейся, заросшей травой покойницкой.

Что ее так расстроило? Какой-то миг я собиралась побежать за ней, но потом мне пришла в голову идея получше: река делала петлю вокруг Святого Танкреда таким образом, что церковь располагалась в прямом смысле слова на острове, и за минувшие столетия текущая вода пробила себе дорогу сквозь древнюю узкую тропинку позади покойницкой. Если мисс Маунтджой хочет вернуться домой другой дорогой, ей остается только снять туфли и пойти по ныне затопленной водой, выложенной из камней дорожке, которая когда-то служила мостом через реку.

Было очевидно, что она хочет побыть одна.

Я присоединилась к отцу, когда он обменивался рукопожатием с Кэноном Ричардсоном. Из-за убийства мы, де Люсы, приобрели чрезвычайную популярность среди жителей деревни, и они в своих лучших воскресных нарядах выстроились в очередь поговорить с нами или хотя бы просто прикоснуться к нам, словно мы талисманы удачи. Каждый хотел перекинуться хотя бы словом, но никто не хотел сказать ничего существенного.

— Ужасное происшествие у вас, в Букшоу, — говорили они отцу, Фели или мне.

— Кошмарное, — отвечали мы и пожимали руки и потом ждали подхода следующего просителя. Только когда мы удовлетворили весь приход, нам позволили уйти домой на ланч.

Когда мы шли через парк, дверь знакомой синей машины открылась и инспектор Хьюитт двинулся навстречу нам по гравию. Привыкнув к тому, что полицейские расследования, как правило, по воскресеньям не проводятся, я немного удивилась при виде его. Он приветствовал отца коротким кивком и прикоснулся к полям шляпы, здороваясь с Фели, Даффи и со мной.

— Полковник де Люс, на пару слов… Наедине, если можно.

Я внимательно посмотрела на отца, опасаясь, что он снова потеряет сознание, но, если не брать в расчет руку, стиснувшую трость, он не подал виду, что удивлен. Он, наверное, подумала я, даже готовился к этому моменту.

Доггер тем временем тихо улизнул в дом: может быть, чтобы переменить жесткие старомодные воротничок и манжеты на удобную одежду для сада.

Отец глянул на нас, будто мы стадо надоедливых гусей.

— Пойдемте в мой кабинет, — сказал он инспектору, повернулся и ушел прочь.

Даффи и Фели стояли и смотрели куда-то вдаль, они имеют привычку так себя вести, когда не знают, что сказать. На миг я решила было нарушить молчание, но по некотором размышлении решила этого не делать и с небрежным видом ушла, насвистывая тему Гарри Лайна из кинофильма «Третий мужчина».[28]

Поскольку было воскресенье, я решила, что стоит пойти в сад и посмотреть на место, где лежало тело. Это будет действо в стиле викторианских изображений вдов под вуалью, склонявшихся возложить букетик умилительных анютиных глазок — обычно в стеклянной вазочке — на могилу почившего мужа или матери. Но эта мысль навела на меня тоску, и я решила опустить театральную часть.

Без мертвеца грядка с огурцами выглядела странно неинтересной — не более чем клочок зелени с кое-где сломанными стеблями и чем-то, подозрительно напоминавшим след от каблука. В траве я видела вдавленные следы там, где острые ножки тяжелого штатива сержанта Вулмера вдавились в торф.

Из рассказов частного детектива Филиппа Оделла по радио я знала, что, когда случается неожиданная смерть, должно быть произведено вскрытие, и я не могла не думать, заполучил ли уже доктор Дарби тело, как он говорил инспектору Хьюитту, «на стол». Но опять этот вопрос я не осмеливалась задать, во всяком случае не сейчас.

Я посмотрела на окно своей спальни. В нем отражались так близко, что я почти могла коснуться их, пухлые белые облака, плавающие в море синего неба.

Так близко! Конечно же! Грядка с огурцами прямо под моим окном!

Почему же тогда я ничего не слышала? Все знают, что убийство человека требует приложения некоторого количества механической энергии. Я забыла точную формулу, хотя знала, что такая есть. Сила, приложенная в коротком промежутке времени (например, пуля), производит много шума, в то время как сила, приложенная в более длинном промежутке, может вообще не производить шума.

О чем это мне говорит? О том, что, если на незнакомца неожиданно набросились, это произошло где-то в другом месте, где-то за пределами слышимости. Если на него напали там, где я его нашла, убийца использовал тихий способ: тихий и медленный, поскольку, когда я нашла жертву, она была еще жива, пусть едва.

«Vale», — произнес умирающий. Но почему он прощался со мной? Это же слово прокричал мистер Твайнинг, перед тем как прыгнуть с крыши, но есть ли между ними связь? Человек из огурцов пытался связать свою смерть со смертью мистера Твайнинга? Присутствовал ли он там, когда старик покончил с собой? Был ли он замешан?

Мне надо было подумать — и подумать без помех. Каретный сарай отпадал, поскольку я теперь знала, что в трудные времена я могу наткнуться там на отца, сидящего в «фантоме» Харриет. Оставалась Причуда.

В южной части Букшоу, на искусственном острове посреди искусственного озера, находилась искусственная развалина, в тени которой располагался маленький греческий храм из покрытого лишаем мрамора. Давно заброшенный и заросший крапивой, когда-то он был одним из достопримечательностей Англии: маленький купол на четырех удивительно изящных колоннах, которые вполне могли бы служить опорой на Парнасе. Бесчисленные де Люсы XVIII века возили к Фолли гостей на празднично украшенных цветами баркасах, и там они наслаждались холодной дичью и выпечкой, наблюдая за лебедями, скользящими по зеркальной воде, и глядя сквозь монокли на актера-отшельника, потягивавшегося и зевавшего у входа в свою увитую плющом пещеру.

Остров, озеро и Причуда были спроектированы Умелым Брауном[29] (хотя этот факт не раз ставился под сомнение на страницах «Заметок и вопросов», которые отец жадно читал, но только в тех случаях, когда речь шла о филателии), и в библиотеке Букшоу до сих пор хранилась красная кожаная папка с набором оригинальных эскизов, подписанных архитектором. Это вдохновляло отца на остроту: «Пусть эти мудрецы живут в своей собственной причуде».

Существовало семейное предание, согласно которому именно на пикнике в Причуде Букшоу Джон Монтегю, четвертый граф Сэндвич, изобрел закуску, получившую его имя. Когда он впервые положил холодную куропатку между двух ломтей хлеба, играя в криббедж с Корнелиусом де Люсом.

«Черт бы побрал историю», — говаривал отец.

Сейчас, перейдя вброд на остров по воде, которая была не более фута глубиной, я уселась на ступени маленького храма, согнув колени и опершись на них подбородком.

Во-первых, кремовый торт миссис Мюллет. Куда он пропал?

Я вернулась мыслями к раннему воскресному утру: представила, как я спускаюсь по лестнице, иду по коридору на кухню и — да, торт определенно лежал тогда на подоконнике. И из него был вырезан кусок.

Позже миссис Мюллет спросила меня, понравился ли мне ее торт. Почему меня, думала я. Почему она не спросила Фели или Даффи?

И потом меня словно стукнуло ударом молнии. Его съел мертвец. Точно. Все сходилось!

Вот диабетик, приехавший из далекой Норвегии, он привез с собой черного бекаса, спрятанного в пирог. Я нашла остатки этого пирога — вместе с предательским пером — в «Тринадцати селезнях», а мертвую птицу подбросили на наше крыльцо. Даже не поев — хотя, если верить Тулли Стокеру, он заказал напиток в баре, — незнакомец устремился в Букшоу в пятницу ночью, поссорился с отцом и по пути во двор прошел через кухню и отрезал себе кусок кремового торта миссис Мюллет. И не успел он миновать огуречную грядку, как его прихватило!

Какой яд может подействовать так быстро? Я взвесила самые подходящие варианты. Цианид убивает в считаные минуты: лицо жертвы синеет и она почти мгновенно умирает от удушья. После остается запах горького миндаля. Однако нет, против цианистого калия говорило то, что, если бы использовали именно его, незнакомец умер бы до того, как я его нашла. (Хотя должна признаться, что у меня слабость к цианистому калию, — когда скорость важна, нет средства лучше. Если бы яды были лошадьми, я бы поставила на него.)

Но почувствовала ли я горький миндаль в его последнем вздохе? Я не могла вспомнить.

Еще есть кураре. Он тоже действует практически сразу, и жертва тоже погибает в считаные минуты от удушья. Но кураре не может убить, если добавить его в еду; его надо ввести уколом. Кроме того, кто в английской деревне — за исключением меня, естественно, — может носить при себе кураре?

Как насчет табака? Я припомнила, что, если несколько дней вымачивать пригоршню листьев табака в воде на солнце, они превращаются в густую черную патокообразную смолу, которая убивает за секунды. Но никотиана выращивается в Америке, вряд ли можно найти ее свежие листья в Англии или, скажем, в Норвегии.

Вопрос: Может ли высушенный, табак для сигарет, сигар или трубок произвести такой же токсичный яд?

Поскольку в Букшоу никто не курил, мне придется собирать образцы самостоятельно.

Вопрос: Когда (и где) выбрасывают содержимое пепельниц в «Тринадцати селезнях»?

Главным вопросом был этот: кто добавил яд в торт? И еще один пункт для размышлений: если погибший съел кусок торта случайно, для кого изначально предназначался яд?

Я вздрогнула, когда тень накрыла остров, и посмотрела вверх, увидев, что солнце закрыла темная туча. Собирался дождь — и скоро. Но не успела я вскочить на ноги, как хлынуло как из ведра, — это была одна из тех коротких, но яростных гроз раннего июня, которые сминают цветы и разрушают водостоки. Я попыталась найти сухое защищенное место в самом центре открытого купола, где я буду максимально укрыта от проливного дождя, — не то чтобы это сильно помогало от порывистого холодного ветра. Я обняла себя руками, чтобы сохранить тепло. Надо переждать.

— Привет! Ты в порядке?

У дальнего края озера стоял человек и смотрел на остров и на меня. Сквозь стену дождя я могла видеть лишь влажные цветовые пятна, из-за чего он словно сошел с картины импрессиониста. Но не успела я ответить, как он закатал штанины брюк, снял туфли и медленно побрел босиком по направлению ко мне. Он сохранял равновесие с помощью длинной палки в качестве трости и напоминал святого Кристофера, переносящего на закорках ребенка Христа через реку, хотя, когда он подошел ближе, я разглядела, что предмет на его плечах — это на самом деле холщовый рюкзак.

Он был одет в мешковатый прогулочный костюм и в шляпу с широкими мягкими полями — чем-то напомнил мне Лесли Ховарда, киноактера. Ему было около пятидесяти, прикинула я, ровесник отца, но, несмотря на это, проворный.

С водонепроницаемым альбомом для рисования в руке, он являл собой воплощение странствующего художника-иллюстратора: старая добрая Англия и все такое.

— Ты в порядке? — повторил он, и я сообразила, что не ответила ему на первый вопрос.

— В полном порядке, спасибо, — сказала я, лепетом стараясь компенсировать мою возможную грубость. — Как видите, меня застиг дождь.

— Вижу-вижу, — подтвердил он. — Ты пропиталась водой.

— Не так пропиталась, как намокла, — поправила я. Когда дело касается характеристики химических состояний, я становлюсь придирчивой.

Он открыл рюкзак и извлек непромокаемую накидку с капюшоном, вроде тех, которые носят путешественники на Гебридских островах. Он набросил ее мне на плечи, и мне сразу же стало тепло.

— Вам не стоило… Но спасибо, — сказала я.

Мы стояли под проливным дождем молча, глядя вдаль над озером и прислушиваясь к шороху ливня.

Через какое-то время он заметил:

— Поскольку мы вынуждены оставаться на этом острове, полагаю, не будет вреда, если мы познакомимся.

Я попыталась опознать его акцент — оксфордский, с легкой примесью какого-то еще. Может быть, скандинавского?

— Меня зовут Флавия, — ответила я. — Флавия де Люс.

— Я Пембертон, Фрэнк Пембертон. Приятно познакомиться, Флавия.

Пембертон? Не тот ли это человек, который приехал в «Тринадцать селезней» в тот момент, когда я пряталась от Тулли Стокера? Я не собиралась афишировать этот свой визит и поэтому промолчала.

Мы обменялись влажным рукопожатием и затем отодвинулись друг от друга, как часто делают незнакомцы, даже после того как коснулись друг друга.

Дождь не утихал. Еще через какое-то время он сказал:

— А я знаю, кто ты.

— Правда?

— Угу. Для каждого, кто серьезно интересуется английскими сельскими усадьбами, де Люс — хорошо известное имя. Ваша семья, в конце концов, указана в «Кто есть кто?».

— А вы серьезно интересуетесь английскими сельскими усадьбами, мистер Пембертон?

Он рассмеялся.

— Профессионально, боюсь. Я пишу книгу на эту тему. Думаю назвать ее «Старинные усадьбы: прогулка сквозь века». Звучит довольно впечатляюще, не так ли?

— Полагаю, это зависит от того, кого вы хотите впечатлить, — ответила я. — Но, пожалуй, да… впечатляет.

— Мой дом в Лондоне, разумеется, но я путешествую по этой части страны уже довольно давно, делая заметки. Я очень надеялся осмотреть вашу усадьбу и пообщаться с твоим отцом. По правде говоря, именно для этого я и приехал.

— Не думаю, что это возможно, мистер Пембертон, — заявила я. — Понимаете, в Букшоу неожиданная смерть, и отец… помогает полиции проводить расследование.

Непреднамеренно я извлекла эту фразу, слышанную в радиосериалах, из закромов памяти, но, только произнеся ее, я осознала, откуда она.

— Боже мой! — воскликнул он. — Неожиданная смерть? Надеюсь, не член семьи?

— Нет, — ответила я. — Совершенный незнакомец. Но поскольку его обнаружили в огороде Букшоу, понимаете, отец обязан…

В этот момент дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Засияло солнце и заиграло в радужных лужицах на зеленой траве, и где-то на острове запела кукушка, точно как в конце шторма в завершении Пасторальной симфонии Бетховена. Клянусь, так оно и было.

— Отлично понимаю, — сказал он. — Я бы не посмел помешать. На случай если полковник де Люс пожелает связаться со мной, я остановился в «Тринадцати селезнях» в Бишоп-Лейси. Я уверен, что мистер Стокер будет рад передать послание.

Я сняла накидку и отдала ему.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Мне надо возвращаться.

Мы побрели через озеро, словно парочка купальщиков, отдыхающих на побережье.

— Было приятно познакомиться, Флавия, — сказал он. — Уверен, со временем мы станем закадычными дружками!

Я наблюдала, как он идет по лужайке в сторону каштановой аллеи и скрывается из виду.

11

Я нашла Даффи в библиотеке, она восседала на верху передвижной лестницы.

— Где отец? — спросила я.

Она перевернула страницу и продолжила читать с таким видом, как будто меня и на свете нет.

— Даффи?

Я начала закипать как чайник: это булькающее оккультное варево может быстро превратить Флавию Невидимую во Флавию Священный Ужас.

Я ухватилась за лестничное колесико и хорошенько потрясла лестницу, а потом толкнула, чтобы она покатилась. Когда лестница трогалась с места, ее довольно легко было двигать дальше, Даффи вцепилась в верхушку, как паралитик, а я толкала лестницу вдоль длинной комнаты.

— Прекрати, Флавия! Останови ее!

Когда двери приблизились на опасное расстояние, я затормозила, обежала лестницу с другой стороны и толкнула ее в противоположном направлении, и все это время Даффи болталась наверху, как дозорный на китобойном судне в Северной Атлантике.

— Где отец? — крикнула я.

— Он все еще в кабинете с инспектором. Останови эту штуку! Останови ее!

Поскольку у нее был такой вид, будто ее сейчас стошнит, я остановилась.

Даффи сползла, пошатываясь, с лестницы и осторожно ступила на пол. На миг я подумала было, что она набросится на меня, но ей потребовалось необычно много времени, чтобы твердо встать на ноги.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказала она.

Я чуть не заявила ей, что временами я пугаю саму себя, но потом вспомнила, что молчание иногда может нанести больший урон, чем слова. Я прикусила язык.

Глаза у нее все еще были как у загнанной ломовой лошади, и я решила воспользоваться удобным случаем.

— Где живет мисс Маунтджой?

Даффи смотрела на меня непонимающе.

— Мисс библиотекарша Маунтджой, — добавила я.

— Понятия не имею, — сказала Даффи. — Я не пользовалась сельской библиотекой с тех пор, как была ребенком.

Широко распахнутыми глазами она смотрела на меня поверх очков.

— Я подумывала спросить у нее совета, как стать библиотекарем.

Идеальная ложь. На лице Даффи отразилось чуть ли не уважение.

— Не знаю, где она живет, — сказала она. — Спроси мисс Кул из кондитерской. Она знает, что творится под каждой кроватью в Бишоп-Лейси.

— Спасибо, Дафф, — поблагодарила я, когда она упала в обитое тканью кресло с высокими подлокотниками. — Ты молодчина.

Одним из главных удобств жизни рядом с деревней является то, что в случае необходимости туда можно быстро добраться. Я ехала на «Глэдис», думая, что неплохо бы завести вахтенный журнал вроде того, который ведут пилоты. К настоящему моменту мы с «Глэдис», должно быть, накатали несколько сотен полетных часов, бо́льшую часть из них — в Бишоп-Лейси и обратно. Время от времени, прикрепив к багажнику корзину для пикника, мы вместе забирались еще глубже в поля.

Однажды мы ехали все утро в поисках постоялого двора, где, как говорили, Ричард Мид останавливался на одну ночь в 1747 году. Ричард (или Дик, как я иногда его называла) был автором «Технического отчета о ядах в нескольких эссе». Опубликованная в 1702 году, эта книга была первой на эту тему на английском языке, это издание стало гордостью моей химической библиотеки. В портретной галерее в моей спальне я держала его портрет приклеенным к зеркалу, вместе с портретами Генри Кавендиша, Роберта Бунсена и Карла Вильгельма Шееле,[30] в то время как Даффи и Фели вешали у себя портреты Чарльза Диккенса и Марио Ланца[31] соответственно.

Кондитерская в Бишоп-Лейси на Хай-стрит втиснулась между домом гробовщика с одной стороны и рыбной лавкой — с другой. Я прислонила «Глэдис» рядом с зеркальным окном и дернула дверную ручку.

Я с трудом сдержала проклятия. Магазин был заперт.

Почему вселенная устраивает заговор против меня? Сначала чулан, потом библиотека и вот теперь кондитерская. Моя жизнь превращалась в длинный коридор запертых дверей.

Я приставила ладони к окну и всмотрелась в темноту.

Мисс Кул, должно быть, вышла куда-то или, как у любого другого в Бишоп-Лейси, у нее какие-то срочные семейные дела. Я взялась за дверную ручку обеими руками и постучала ею по двери, хотя знала, что это бесполезно.

Я припомнила, что мисс Кул живет в комнатах позади магазина. Может быть, она забыла открыть дверь. Старики часто делают что-то в таком духе: они выживают из ума и…

Но что если она умерла во сне? Я призадумалась. Или еще что похуже…

Я посмотрела направо и налево на улицу, но Хай-стрит пустовала. Но постойте! Я забыла о Болт-Элли — темном-темном переулке, мощенном булыжником и кирпичом, который вел во дворы позади магазинов. Конечно же! Я сразу устремилась туда.

Болт-Элли пах прошлым, рассказывали, что когда-то здесь была печально известная пивная. Я невольно вздрогнула, когда эхо моих шагов отразилось от поросших мхом стен и мокрых крыш. Я пыталась не прикасаться к кирпичам по обе стороны дороги и не вдыхать кисловатый воздух, пока не выйду на солнце в дальнем конце переулка.

Маленький задний двор мисс Кул был огорожен низкой стеной из осыпающегося кирпича. Деревянная калитка запиралась изнутри. Я перебралась через стену, подошла прямо к двери и громко постучала ладонью.

Я приложила ухо к дверной филенке, но изнутри не доносилось ни шороха.

Я сошла с тропинки, ступила на неухоженную траву и прижалась носом к покрытому копотью оконному стеклу. Вид мне загораживал комод.

В углу двора находилась гниющая собачья будка — все, что осталось от колли мисс Кул, Джорджи, которого задавила несущаяся машина на Хай-стрит.

Я дергала покосившийся каркас будки, пока он не высвободился от налипшей земли, потом протащила его через двор и поставила прямо под окном. И забралась на будку.

С крыши будки оставалось сделать лишь один шаг, чтобы ступить на подоконник, я осторожно балансировала на облупившейся краске, раскинув руки и ноги, словно витрувианский человек Леонардо да Винчи, одной рукой вцепившись в ставень, второй пытаясь оттереть стекло от копоти, чтобы заглянуть внутрь.

В маленькой спальне было темно, но света хватало для того, чтобы разглядеть тело, лежащее на кровати, увидеть белое лицо, уставившееся на меня с округлившимся ртом: «О!».

— Флавия! — воскликнула мисс Кул, сползая с постели, сквозь стекло ее голос звучал искаженно. — Что, боже ж ты мой…

Она выхватила вставные зубы из стакана и пихнула их в рот, потом скрылась на мгновение, и я, спрыгнув на землю, услышала звук отодвигающегося засова. Дверь открылась внутрь, и в проеме появилась она — словно пойманный барсук — в домашнем платье, прижимая нервно дрожащую руку к горлу.

— Боже ж ты мой… — повторила она. — В чем дело?

— Передняя дверь заперта, — ответила я. — Я не могла войти.

— Конечно, она заперта, — сказала она. — Она всегда заперта по воскресеньям. Я дремала.

Она потерла маленькие черные глазки, щурясь на свету.

Меня с запозданием осенило, что она права. Сегодня же воскресенье. Хотя казалось, что миновали эоны с той поры, но только сегодня утром я сидела с семьей в Святом Танкреде.

Должно быть, я выглядела потрясенной.

— Что случилось, дорогуша? — спросила мисс Кул. — Это из-за ужасного происшествия в Букшоу?

Так она знает!

— Я надеюсь, у тебя хватило здравого смысла держаться подальше от места…

— Да, конечно, мисс Кул, — сказала я с извиняющейся улыбкой. — Но меня просили не говорить об этом. Я уверена, вы поймете.

Это была ложь, но первоклассная.

— Какая замечательная деточка, — умилилась она, бросив взгляд на занавешенные окна соседних домов, выходившие в ее двор. — Но здесь не место для разговоров. Тебе лучше войти.

Она завела меня в узкий коридор, по одну сторону располагалась ее крошечная спальня, по другую — миниатюрная гостиная. Внезапно мы оказались в магазине, за прилавком, служившим также местной почтой. Мисс Кул была не только единственным продавцом сладостей в Бишоп-Лейси, она также являлась почтмейстером и в качестве оного знала все, что стоило знать, — за исключением химии, естественно.

Она внимательно меня рассматривала, пока я с интересом изучала ряды полок, на каждой из которых стояли стеклянные банки с плитками из конской мяты, красными лакрицами «бычий глаз» и кучей других вкусных вещей.

— Прошу прощения. Я не могу заниматься делами в воскресенье. Иначе меня привлекут к суду. Это закон, ты знаешь.

Я печально покачала головой.

— Простите, — сказала я. — Я забыла, какой сегодня день недели. Я не хотела испугать вас.

— Ладно, ты ничего плохого не сделала, — произнесла она, неожиданно обретая привычную болтливость и суетясь в магазине, бесцельно трогая то одно, то другое. — Скажи отцу, что скоро придет новая коллекция марок, но ничего такого, от чего можно было бы прийти в восторг, во всяком случае с моей точки зрения. Те же старые изображения короля Георга, благослови его Господь, только раскрашенные в новые цвета.

— Благодарю вас, мисс Кул, — сказала я. — Я, разумеется, передам ему.

— Я уверена, что на Центральном почтамте в Лондоне могли бы придумать что-нибудь получше, — продолжила она, — но я слышала, что они приберегают свои мозги для следующего года, для празднования Фестиваля Британии.

— Я хотела поинтересоваться, знаете ли вы, где живет мисс Маунтджой, — выпалила я.

— Тильда Маунтджой, — ее глаза сузились. — Что тебе от нее надо?

— Она очень помогла мне в библиотеке, и я подумала, что будет вежливо отблагодарить ее конфетами.

Я изобразила милую улыбку для пущего правдоподобия.

Это была бессовестная ложь. Я не дала себе труда подумать заранее, но сейчас поняла, что могу убить двух зайцев зараз.

— Ах, да, — сказала мисс Кул. — Маргарет Пикери уехала присматривать за сестрой в Незер-Вулси: «Зингер», иголка, палец, близнецы, заблудший муж, бутылка, счета… Миг неожиданной, принесшей плоды полезности для Тильды Маунтджой… Кисло-сладкие леденцы, — внезапно добавила она. — В воскресенье или нет, это будет идеальным выбором.

— Я возьму на шесть пенсов, — сказала я и добавила: — И на шиллинг плиток из конской мяты.

Конская мята была моей тайной страстью.

Мисс Кул подошла на цыпочках к витрине магазина и закрыла ставни.

— Только между нами, — сказала она заговорщицким тоном.

Она ссыпала леденцы в бордовый бумажный пакетик такого похоронного оттенка, что он просто умолял наполнить его ложкой-другой мышьяка или рвотного ореха.

— С тебя один шиллинг шесть пенсов, — сказала она, заворачивая плитки в бумагу.

Я протянула ей два шиллинга, и, пока она копалась в карманах в поисках сдачи, я сказала:

— Все в порядке, мисс Кул, сдачи не надо.

— Какая замечательная девочка, — просияла она, добавляя еще одну плитку из конской мяты. — Если бы у меня были дети, я бы даже не надеялась, чтобы они были хоть наполовину такими же внимательными и великодушными.

Я одарила ее частью улыбки, приберегая остаток для себя, и она рассказала, как дойти до дома мисс Маунтджой.

— Ивовый особняк, — сказала она. — Ты его не пропустишь. Он оранжевый.

Ивовый особняк был, как и сказала мисс Кул, оранжевым, того оттенка оранжевого, который вы можете видеть, когда алая шляпка мухомора начинает увядать. Дом прятался в тенях под ниспадающими зелеными юбками плакучей ивы чудовищных размеров, ветви которой тяжело колыхались на ветру, заметая пыль под себя, словно множество ведьминских веников. Их движение навело меня на мысли о пьесе XVII века, которую иногда играла и пела Фели — очень мило, я вынуждена признать, — когда она думала о Неде.

The willow-tree will twist, and the willow-tree will twine, О I wish I was in the dear youth’s arms that once had the heart of mine.[32]

Песня называлась «Семена любви», хотя любовь не была первым, что приходило мне на ум при виде ивы; наоборот, она всегда напоминала мне Офелию (шекспировскую, не мою), утопившуюся подле ивы.

За исключением клочка травы размером с носовой платок, с одного бока ива мисс Маунтджой полностью заполняла собой огороженный забором дворик. Еще на пороге я почувствовала влажность этого места: поникшие ветви образовывали зеленый колокол, сквозь который проникало мало света, и у меня возникло странное ощущение, будто я под водой. Яркий зеленый мох делал из крыльца каменную губку, и следы от воды простирали печальные черные пальцы по оранжевой штукатурке.

На двери был окислившийся медный молоток с позеленевшим лицом линкольновского бесенка.[33] Я подняла его и пару раз осторожно стукнула в дверь. В ожидании я отсутствующе смотрела по сторонам на случай, если кто-нибудь выглянет из-за занавесок.

Но грязный тюль не шелохнулся. Словно в доме не было никакого движения воздуха.

Слева дорожка, выложенная старыми потертыми камнями, заворачивала за дом, и, подождав у двери минуту или две, я направилась по дорожке.

Задняя дверь почти полностью скрывалась под длинными завитками ивовых листьев, обещающе колыхавшихся, словно готовый подняться ярко-зеленый театральный занавес.

Я приложила ладони домиком к одному из крошечных окон. Если подняться на цыпочки…

— Что ты здесь делаешь?

Я резко обернулась.

Мисс Маунтджой стояла снаружи колокола из ивовых веток и смотрела на меня. Сквозь листву я видела только вертикальные тени на ее лице, но то, что я разглядела, заставило меня занервничать.

— Это я, мисс Маунтджой… Флавия, — сказала я. — Я хотела поблагодарить вас за помощь в библиотеке.

Ивовые ветки зашелестели, когда мисс Маунтджой вошла под покров зелени. Она держала в одной руке садовые ножницы и ничего не отвечала. Ее глаза, похожие на две безумные изюмины на сморщенном лице, не отрываясь смотрели на меня.

Я отпрянула, когда она ступила на тропинку, преграждая мне путь к бегству.

— Я хорошо знаю, кто ты, — сказала она. — Ты Флавия Сабина Долорес де Люс, младшая дочь Джако.

— Вы знаете моего отца? — выдохнула я.

— Естественно, я знаю, девочка. Человек моего возраста знает многое.

Каким-то образом, не успела я прикусить язык, правда выскочила из меня, как пробка из бутылки.

— Долорес — это вымысел, — призналась я. — Иногда я привираю.

Она сделала шаг по направлению ко мне.

— Зачем ты здесь? — хрипло прошептала она.

Я быстро сунула руку в карман и выудила пакетик со сладостями.

— Я принесла вам леденцы, — сказала я — чтобы извиниться за грубость. Надеюсь, вы примете их.

Она издала пронзительный, свистящий звук, который я решила считать смехом.

— Рекомендация мисс Кул, без сомнения?

Как деревенский дурачок в пантомиме, я резко и коротко закивала.

— Я посочувствовала вам из-за смерти вашего дяди — мистера Твайнинга, — сказала я, и я на самом деле говорила правду. — Честно. Это не было справедливо.

— Справедливо? Конечно, это было несправедливо, — произнесла она. — И это даже не нечестно. И не безнравственно. Ты знаешь, как это было?

Конечно, я знала. Я уже слышала это прежде, но я пришла не спорить с ней.

— Нет, — прошептала я.

— Это было убийство, — заявила она. — Убийство, самое натуральное.

— И кто убийца? — спросила я. Иногда мой язык застает меня врасплох.

На лице мисс Маунтджой, словно туча, закрывшая луну, появилось несколько рассеянное выражение, как будто она потратила целую жизнь, готовясь к роли, и на сцене в свете рампы забыла слова.

— Эти мальчишки, — сказала она наконец. — Эти отвратительные, мерзкие мальчишки. Я никогда их не забуду; и им не помогут круглые щечки и детская невинность.

— Один из этих мальчиков — мой отец, — спокойно заметила я.

Ее взгляд был устремлен куда-то в прошлое. Медленно она вернулась в настоящее, и ее глаза сфокусировались на мне.

— Да, — сказала она. — Лоуренс де Люс. Джако. Твоего отца прозвали Джако. Школьная кличка, тем не менее даже коронер называл его так. Джако. Он произносил это так мягко на дознании, почти ласково — как будто все в суде были очарованы этим прозвищем.

— Мой отец давал свидетельские показания на дознании?

— Конечно, он свидетельствовал — как и другие мальчики. В те времена такие дела делались именно так. Он все отрицал, разумеется, любую ответственность. Из коллекции директора украли ценную почтовую марку, и никто не мог сказать ничего, кроме: «О нет, сэр, это не я, сэр!» Как будто марка по волшебству отрастила грязные пальчики и сама себя похитила!

Я хотела было сказать ей, что мой отец не вор и не лжец, но внезапно осознала: что бы я ни сказала, ничто не заставит этот древний ум изменить мнение. Я решила проглотить обиду.

— Почему вы ушли из церкви этим утром? — спросила я.

Мисс Маунтджой отшатнулась, словно я выплеснула стакан воды ей в лицо.

— Ты говоришь без обиняков, не так ли?

— Да, — ответила я. — Это как-то связано с молитвой викария за незнакомца среди нас, не так ли? Человека, тело которого я нашла в огороде в Букшоу.

Она зашипела сквозь зубы, как чайник.

— Ты нашла тело? Ты?

— Да, — сказала я.

— Тогда скажи мне вот что — у него были рыжие волосы? — Она закрыла глаза и не открывала их в ожидании моего ответа.

— Да, — ответила я. — У него были рыжие волосы.

— За дарованное нам возблагодарим Господа от всей души, — выдохнула она, перед тем как открыть глаза. Мне показалось, что это реакция не просто необычная, но и в некоторой степени нехристианская.

— Я не понимаю, — заметила я. И я действительно не понимала.

— Я сразу же признала его, — пояснила она. — Даже после всех этих лет я узнала его сразу же, как только увидела эту шапку рыжих волос, выходившую из «Тринадцати селезней». Если бы этого оказалось недостаточно, его развязность, высокомерная самонадеянность, эти холодные голубые глаза — любая из этих черт — подсказали бы мне, что в Бишоп-Лейси вернулся Гораций Бонепенни.

У меня было такое чувство, будто мы погружаемся в более глубокие воды, чем я полагала.

— Возможно, теперь ты понимаешь, почему я не могла принимать участие в молитве о вечном покое мерзкой души этого мальчика — этого мужчины.

Она протянула руку и взяла у меня пакетик с леденцами, положила одну в рот и сунула в карман остальное.

— Наоборот, — продолжала она, — я молюсь о том, чтобы он, в этот самый момент, страдал в аду.

И с этими словами она вошла в промозглый Ивовый особняк и захлопнула дверь.

Кто же этот Гораций Бонепенни? И что привело его назад, в Бишоп-Лейси?

Мне приходил в голову только один человек, который может рассказать мне об этом.

Подъезжая по каштановой аллее к Букшоу, я увидела, что синий «воксхолл» больше не стоит у дверей. Инспектор Хьюитт и его люди уехали.

Я заворачивала «Глэдис» за угол дома, когда услышала металлическое позвякивание, доносящееся из оранжереи. Я подъехала к двери и заглянула внутрь. Это оказался Доггер.

Он сидел на перевернутом ведре, постукивая по нему садовой лопаткой.

Дзинь… дзинь… дзинь… дзинь… Так колокол Святого Танкреда звонит на похоронах какого-нибудь старца в Бишоп-Лейси, звонит и звонит, как будто отмеряет часы жизни. Дзинь… дзинь… дзинь… дзинь…

Он сидел спиной к двери и явно меня не замечал.

Я прокралась в сторону кухонной двери, изо всех сил нашумела, уронив «Глэдис» с громким звоном на каменное крыльцо («Прости, “Глэдис”», — прошептала я).

— Черт побери! — сказала я достаточно громко, чтобы меня было слышно в оранжерее. И сделала вид, что увидела его через стекло. — О, привет, Доггер! — поздоровалась я жизнерадостно. — Ты-то мне и нужен.

Он не сразу повернулся, и я притворилась, что счищаю глину с носка туфли, пока он приходил в себя.

— Мисс Флавия, — медленно произнес он. — Вас все искали.

— Что же, вот она я, — сказала я. Лучше аккуратно поддерживать разговор с Доггером, пока он не придет в чувство окончательно.

— Я говорила кое с кем в деревне, и мне рассказали кое о ком, и я подумала, что ты можешь рассказать мне об этом кое-ком.

Доггер изобразил подобие улыбки.

— Я знаю, что выбрала не лучшие слова, но…

— Я знаю, что вы имеете в виду, — прервал меня он.

— Гораций Бонепенни! — выпалила я. — Кто такой Гораций Бонепенни?

От моих слов Доггер начал извиваться, как подопытная лягушка, к хребту которой подсоединили гальваническую батарею. Он облизнул губы и яростно вытер их носовым платком. Его глаза начали туманиться, мигая, словно звезды перед восходом солнца. Одновременно он прилагал нечеловеческие усилия взять себя в руки, но без особого успеха.

— Не обращай внимания, Доггер, — сказала я. — Это не имеет значения. Забудь.

Он пытался встать на ноги, но не смог подняться с ведра, на котором сидел.

— Мисс Флавия, — сказал он, — есть вопросы, которые надо задать, и есть вопросы, которые задавать не надо.

Опять то же самое: так похожие на закон, эти слова падали из уст Доггера так естественно и с такой окончательностью, как будто их изрекал сам Исайя.

Но эти несколько слов, казалось, полностью истощили его, и с громким вздохом он закрыл лицо руками. Я ничего так не хотела в этот момент, как обнять его и прижать, но знала, что он это не любит. Я просто удовольствовалась тем, что положила руку ему на плечо, осознавая, что этот жест успокаивает скорее меня, чем его.

— Я пойду найду отца, — сказала я. — Мы проводим тебя в комнату.

Доггер медленно повернул лицо ко мне, мертвенно-белую трагическую маску. Слова упали, как камни, скрежещущие о камни.

— Они забрали его, мисс Флавия. Полиция увезла его.

12

Фели и Даффи сидели на украшенном цветочным узором диване в гостиной, обнявшись и завывая, как пожарные сирены. Я сделала несколько шагов, желая присоединиться к ним, и тут Офелия заметила меня.

— Где ты была, маленький звереныш? — прошипела она, вскакивая и набрасываясь на меня, как дикая кошка, ее глаза опухли и покраснели, как велосипедные фонари. — Все тебя искали. Мы думали, ты утонула. О! Как я молилась об этом!

Добро пожаловать домой, Флавия, подумала я.

— Отца арестовали, — припечатала Даффи. — Его увезли.

— Куда? — спросила я.

— Откуда нам знать? — презрительно сказала Офелия. — Туда, куда увозят арестованных людей, полагаю. Где ты была?

— В Бишоп-Лейси или Хинли?

— Что ты имеешь в виду? Выражайся яснее, малолетняя идиотка.

— Бишоп-Лейси или Хинли? — повторила я. — В Бишоп-Лейси есть только однокомнатный полицейский участок, так что я не думаю, что его повезли туда. Полиция графства располагается в Хинли. Вероятнее всего, они забрали его в Хинли.

— Его обвинили в убийстве, — сказала Офелия, — и его повесят. — Она снова разрыдалась и отвернулась. На миг я почти пожалела ее.

Я вышла из гостиной в коридор и увидела Доггера на полпути вверх по западной лестнице, он тяжело поднимался, ступенька за ступенькой, как приговоренный на эшафот.

Теперь был мой шанс!

Я подождала, пока он скроется из виду на верхушке лестницы, потом проскользнула в кабинет отца и спокойно заперла дверь за собой. Первый раз в жизни я оказалась одна в этом помещении.

Одна стена целиком предназначалась для отцовских альбомов с марками — пухлых томиков в кожаных переплетах, цвета которых обозначали царствование того или иного монарха: черный — королевы Виктории, красный — Эдуарда VII, зеленый — Георга V и синий — нашего теперешнего короля Георга VI. Я вспомнила, что тонкий красный томик приютился между зеленым и синим и содержал лишь несколько марок — девять известных вариантов четырех марок, выпущенных с портретом Эдуарда VIII, до того как он сбежал с той американкой.

Я знала, что отец испытывает неизъяснимое наслаждение от этих бесчисленных крошечных вариаций на клочках конфетти, но не была в курсе подробностей. Только когда он приходил в особенное волнение над очередным новым лакомым кусочком в последнем выпуске «Лондонского филателиста» и пел ему хвалу за завтраком — только тогда мы немного узнавали о его счастливом изолированном мирке. За исключением этих редких случаев все, что касалось почтовых марок, было для нас, моих сестер и меня, темным лесом, в то время как отец коллекционировал клочки разноцветной бумаги с более пугающей страстью, чем некоторые люди коллекционируют головы оленей и тигров.

У противоположной стены стоял буфет эпохи Якова I, поверхность и ящики которого были заполнены неиссякаемыми филателистическими принадлежностями: приклеивающейся прозрачной бумагой для альбомов, фиксирующей марки, измерителями перфорации, эмалированными подносами для отмачивания марок, бутылочками с жидкостью для распознавания водяных знаков, резинками, конвертами для хранения, папиросной бумагой для страниц, пинцетами для марок и изогнутой ультрафиолетовой лампой.

В конце комнаты, перед застекленной створчатой дверью, выходившей на террасу, располагался отцовский стол: рабочий стол размером с футбольное поле, который, возможно, некогда стоял в конторе Скруджа и Марли. Я сразу догадалась, что ящики будут заперты, — и я оказалась права.

Где, думала я, отец мог спрятать марку в комнате, полной марок? У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он спрятал ее, — как это сделала и я. Мы с отцом разделяли страсть к приватности, и я понимала, что он не будет настолько глуп, чтобы положить ее в самое очевидное место.

Вместо того чтобы смотреть по верхам или копаться в ящиках, я легла на пол, как автомеханик, изучающий внутренности машины, и заскользила по комнате, разглядывая днища предметов. Я изучила нижнюю часть письменного стола, журнального столика, мусорной корзины и отцовского виндзорского кресла. Заглянула под турецкий ковер и за занавески. Посмотрела на заднюю часть часов и перевернула картины на стене.

Книг было слишком много, чтобы просмотреть их все, поэтому я попыталась представить, какие из них с наименьшей вероятностью стали бы трогать. Конечно же! Библия!

Но быстрое пролистывание короля Иакова[34] одарило меня только старой церковной брошюрой и траурной открыткой по случаю смерти какого-то де Люса периода Всемирной выставки.[35]

Потом я внезапно вспомнила, что отец снял «Пенни Блэк» с клюва мертвого бекаса и сунул в карман пиджака. Может быть, он там ее и оставил, собираясь избавиться от нее позже.

Да, наверняка! Марка не здесь. Какая я идиотка, если подумала, что она может быть тут! Весь кабинет, конечно, будет стоять на первом месте в списке слишком очевидных тайников. Я ощутила прилив уверенности, и то, что Фели и Даффи неверно именовали «женской интуицией», подсказало мне, что марка в другом месте.

Пытаясь не шуметь, я повернула ключ и выскользнула в коридор. Две ведьмы все еще сидели в гостиной, в их голосах звучали злость и печаль. Я могла бы подслушать под дверью, но я решила не делать этого. Меня ждут более важные дела.

Безмолвная, словно тень, я поднялась по западной лестнице в южное крыло.

Как я ожидала, комната отца была погружена в полумрак, когда я туда вошла. Я часто смотрела на эти окна с лужайки и видела плотно сдвинутые тяжелые портьеры.

Изнутри спальня обладала мрачной атмосферой музея во внеурочное время. Резкий запах отцовских одеколонов и лосьонов для бритья вызывал в памяти открытые саркофаги и погребальные урны, в которые некогда клали древние специи. Изящно изогнутые ножки умывального столика эпохи королевы Анны смотрелись почти неприлично рядом с мрачным готическим ложем в углу — словно угрюмый старый камердинер удрученно наблюдает, как его молодая госпожа натягивает шелковые чулки на длинные ноги.

Даже часы в комнате навевали мысли о далеком прошлом. Одно позолоченное чудовище стояло на камине, его медный маятник, словно изогнутое лезвие в «Колодце и маятнике»,[36] отсекал время и на конце каждого взмаха тускло поблескивал в приглушенном освещении комнаты. На прикроватном столике стояли маленькие георгианские часы, молча не соглашаясь с каминными: одни показывали 3:15, другие 3:12.

Я прошла в дальний конец длинной комнаты и остановилась.

Гардеробная Харриет — в которую можно было попасть только через отцовскую спальню — была запретной территорией. Отец приучил нас уважать святыню, которую он сделал из этой комнаты, когда узнал о смерти Харриет. Он заставил нас поверить, хотя не говорил так напрямую, что нарушение этого правила приведет к тому, что нас гуськом выведут в заднюю часть огорода, поставят у кирпичной стены и без промедления расстреляют.

Дверь в комнату Харриет закрывало зеленое сукно, из-за чего она была похожа на бильярдный стол, поставленный вертикально. Я толкнула ее, и она распахнулась в неуютной тишине.

Комната купалась в свете. Сквозь высокие окна на трех стенах потоки солнечных лучей, рассеиваемые бесконечными оборками итальянских кружев, лились в комнату, которая могла бы стать декорацией к пьесе о герцоге и герцогине Виндзорских. На трюмо лежали щетки и расчески работы Фаберже, словно Харриет только что отлучилась в соседнюю комнату принять ванную. Флакончики духов от Лалик были украшены разноцветными браслетами из темного и светлого янтаря, маленькая плитка и серебряный чайник стояли наготове для ее утреннего чая. В вазе из тонкого хрусталя поникла одинокая желтая роза.

На овальном подносе стоял крошечный хрустальный флакончик, в котором оставалась капля или две духов. Я взяла его, извлекла пробку и провела ею под носом.

Это был запах маленьких голубых цветов, горных лугов и льда.

Странное чувство охватило меня — или, вернее, пронзило меня, словно я зонтик, вспоминающий, как это, когда его открывают под дождем. Я посмотрела на этикетку и увидела единственное слово: Миратрикс.

Серебряный портсигар с инициалами Х. де Л. лежал около ручного зеркальца, на тыльной стороне которого был вытиснен образ Флоры с картины Боттичелли «Весна». Я никогда не замечала прежде, рассматривая репродукции, но Флора выглядела счастливой и заметно беременной. Может быть, отец подарил Харриет это зеркало, когда она носила одну из нас? И если да, то кого: Фели, Даффи или меня? Сомнительно, чтобы это была я: третья дочь вряд ли будет даром небес — по крайней мере, как считал отец.

Нет, вероятнее всего, это была Офелия Перворожденная — она, казалось, появилась на свет с зеркальцем в руке… Не исключено, что с этим самым.

Изящное кресло у окна являло собой идеальное место для чтения, и здесь, в пределах досягаемости руки, находилась личная библиотечка Харриет. Она привезла книги со времен ее школьных дней в Канаде и летних каникул у тети в Бостоне: «Энн из поместья “Зеленые Крыши”» и «Джейн из Лантерн-Хилл» соседствовали с «Пенродом» и «Мертоном из кино»,[37] а в дальнем конце полки стоял зачитанный экземпляр «Ужасных разоблачений Марии Монк».[38] Я не читала ни одной из этих книг, но судя по тому, что я знала о Харриет, это, скорее всего, были книги о свободных душах и мятежниках.

Поблизости, на кругленьком столике, лежал фотоальбом. Я открыла обложку и увидела, что страницы сделаны из черной мягкой бумаги, под каждым черно-белым снимком были подписи от руки белыми чернилами: Харриет, 2 года, в Моррис-Хаус; Харриет, 15 лет; в Женской академии мисс Бодикоут (1930 — Торонто, Канада); Харриет с «Голубым призраком» — ее двухместным хэвилендовским самолетом — (1938); Харриет в Тибете (1939).

Снимки показывали, как Харриет вырастает из пухлого херувимчика с копной золотистых волос в высокую, худую, смеющуюся девушку (без намека на грудь), одетую в хоккейное обмундирование, и затем в кинозвезду с белокурой челкой, стоящую, словно Амелия Эрхарт, одной рукой небрежно опираясь на край кабины «Голубого призрака». Фотографий отца тут не было. Так же как и фотографий нас, дочерей.

На каждом снимке было видно, что черты лица Харриет сочетали в себе перемешанные черты Фели, Даффи и меня, — везде улыбающееся, уверенное, но при этом располагающе застенчивое лицо искательницы приключений.

Пока я смотрела на ее лицо, пытаясь увидеть сквозь фотографию душу Харриет, в дверь осторожно постучали.

Пауза — и снова стук. И дверь начала открываться.

Это был Доггер. Он медленно сунул голову в комнату.

— Полковник де Люс? — позвал он. — Вы здесь?

Я застыла, не осмеливаясь даже дышать. Доггер не двигал ни единым мускулом, но смотрел прямо вперед, как вышколенный слуга, знающий свое место и полагающийся на свой слух, который подскажет ему, если он не вовремя.

Но что он задумал? Разве он не сказал мне только что, что отца увезла полиция? Почему, черт возьми, он рассчитывает найти его в кабинете? Он совсем с ума сошел? Или следовал за мной по пятам?

Я приоткрыла губы и медленно втянула воздух ртом, чтобы меня не выдал неконтролируемый свист носом, и одновременно молилась, чтобы не чихнуть.

Доггер стоял целую вечность, словно живая статуя. Я видела в библиотеке гравюры, изображающие это древнее развлечение, когда актеры покрывали себя известкой и пудрой и принимали неподвижные позы, часто не особенно приличные, как считалось, изображая сцены из жизни богов.

Через некоторое время, когда я начала понимать, как чувствует себя застывший перед удавом кролик, Доггер медленно убрал голову из проема, и дверь бесшумно закрылась.

Он меня видел? И если да, притворился ли, что не видит?

Я ждала, прислушиваясь, но из соседней комнаты не доносилось ни звука. Я знала, что Доггер не будет долго задерживаться, и, когда я решила, что прошло достаточно времени, я открыла дверь и выглянула наружу.

Отцовская комната была в том же состоянии, в котором я ее оставила, двое часов тикали, но теперь, по причине моего испуга, мне казалось, что громче, чем прежде. Понимая, что такая возможность может больше никогда не представиться, я принялась за поиски в той же манере, в какой осматривала отцовский кабинет, но, поскольку обстановка здесь была спартанской, как, должно быть, палатка царя Леонида, обыск не отнял много времени.

Единственной книгой в спальне оказался каталог от Стэнли Гиббонса, касавшийся аукциона марок, который должен был пройти через три месяца. Я открыла его и жадно пролистала, но ни на что не наткнулась.

В гардеробной отца было на удивление мало вещей: пара старых твидовых пиджаков с кожаными заплатками на локтях (карманы были пусты), два шерстяных свитера и несколько рубашек. Я покопалась в его туфлях и в древних полковых полувеллингтонах, но ничего не нашла.

С приступом угрызений совести я осознала, что лучшей одеждой отца был воскресный костюм, в котором его увез инспектор Хьюитт. (Я не позволяла себе произнести слово «арестовал».)

Возможно, он спрятал проколотую «Пенни Блэк» где-то в другом месте — в бардачке «роллс-ройса» Харриет, например. Насколько я знала, он мог уже уничтожить ее. Теперь, когда я остановилась обдумать эту мысль, она показалась мне весьма разумной. Марка уже была повреждена и поэтому утратила ценность. Хотя что-то в ней расстроило отца, и было логично, что, как только он ушел в свою комнату в пятницу, он поднес к ней спичку.

Это, конечно, должно было оставить следы: пепел от бумаги в пепельнице и сгоревшая спичка в мусорной корзине. Это было легко проверить, поскольку то и другое находилось прямо передо мной и было пустым.

Может быть, он утопил улику в туалете.

Я знала, что цепляюсь за соломинку.

Отступись, подумала я, оставь это дело полиции. Возвращайся в свою уютную лабораторию и займись делом своей жизни.

Я подумала — но лишь на миг и с легкой дрожью, — что смертельные капли могли быть дистиллированы из участников весенней цветочной ярмарки: какой дивный яд можно извлечь из жонкили и какой смертоносный напиток сделать из нарцисса! Даже обычный тис в церковном дворе, так любимый поэтами и влюбленными парочками, содержит в семенах и листьях достаточно токсина, чтобы отравить половину Англии.

Но этим удовольствиям придется подождать. Мой долг — помочь отцу, и он пал на мои плечи, особенно потому, что он теперь сам не может помочь себе. Я должна отправиться к нему, где бы он ни находился, и возложить свой меч к его ногам, как средневековый сквайр, клянущийся служить своему рыцарю. Даже если бы я не могла помочь, я могла хотя бы побыть с ним рядом, и с внезапной мучительной болью я осознала, что ужасно по нему скучаю.

Неожиданно меня захватила идея: сколько миль до Хинли? Могу ли я успеть туда до темноты? И если да, позволят ли мне увидеться с ним?

Мое сердце заколотилось, как будто кто-то подлил мне в чай наперстянку.

Время идти. Я провела тут уже много времени. Я глянула на прикроватные часы — они показывали 3:40. Каминные часы торжественно тикали, устремив стрелки на 3:37.

Отец, видимо, был слишком расстроен, чтобы заметить это, предположила я, поскольку обычно, когда дело касалось времени суток, он был приверженцем строгой дисциплины. Я вспомнила, как он отдает приказы Доггеру (хоть не нам) — в военной манере:

«Отнеси гладиолусы викарию в тринадцать часов ноль минут, Доггер, — говорил он. — Он будет тебя ждать. Возвращайся в тринадцать часов сорок пять минут, и мы решим, что делать с ряской».

Я уставилась на часы, надеясь, что меня озарит. Отец однажды нам сказал в редком для него приступе откровенности, что он полюбил Харриет за ее способность размышлять. «Замечательное свойство для женщины, на самом деле, когда задумываешься об этом», — сказал тогда он.

И тут до меня дошло. Одни часы были остановлены — остановлены ровно на три минуты. Часы на камине.

Я медленно придвинулась к ним, словно подкрадываясь к птице. Их темный похоронный корпус делал их похожими на викторианский катафалк с лошадиной упряжкой: сплошные ручки, стекло и черный шеллак.[39]

Я наблюдала, как моя рука протягивается — маленькая и белая в затененной комнате; почувствовала, как пальцы касаются холодной поверхности; ощутила, как большой палец открывает серебряную защелку. Теперь медный маятник оказался прямо на кончиках пальцев, покачиваясь взад-вперед, взад-вперед и неприятно тикая. Я почти боялась прикасаться к этой штуке. Я глубоко вдохнула и схватила пульсирующий маятник. По инерции он продолжал еще какое-то время тяжело подергиваться в руке, словно пойманная золотая рыбка, как предательское сердце, перед тем как остановиться.

Я ощупала заднюю сторону тяжелой бронзы. Там что-то было прикреплено, что-то приклеено — крошечный конвертик. Я потянула за него, почувствовала, что он отклеился и упал мне в ладонь. Уже вынимая пальцы из нутра часов, я не была уверена, что увижу… Но я оказалась права. В моей ладони лежал маленький полупрозрачный конвертик, внутри которого, четко видимая, находилась почтовая марка «Пенни Блэк». «Пенни Блэк» с отверстием посередине, проколотым клювом бекаса. Что в ней такого, что так испугало отца?

Я выудила марку из конвертика, чтобы рассмотреть получше. Для начала, там была королева Виктория с дыркой в голове. Непатриотично, возможно, но вряд ли достаточно, чтобы потрясти взрослого человека до глубины души. Нет, должно быть что-то еще.

Что в этой марке такого, что отличает ее от других таких же? В конце концов, разве они не печатались десятками миллионов совершенно одинаковые? Или нет?

Я подумала о том разе, когда отец — в целях расширения нашего кругозора — неожиданно объявил, что отныне вечера по средам будут отводиться для серии обязательных лекций (читать которые будет он) о различных аспектах британского правительства. «Серию А», как он ее назвал, предполагалось, вполне предсказуемо, посвятить теме «История “Пенни Блэк”».

Даффи, Фели и я приносили с собой в гостиную записные книжки и делали вид, что записываем, в то время как на самом деле обменивались записками, нацарапанными на клочках бумаги в духе «Долой лекции!» и «Одолеем скуку!».

Почтовые марки, как объяснял отец, печатаются на листах бумаги по двести сорок штук — двадцать горизонтальных рядов по двенадцать штук, эти сведения я легко запомнила, потому что «20» — это атомное число кальция, а «12» — магния; мне надо было лишь подумать о карбонате магния. Каждая марка на листе содержала уникальный двухбуквенный идентификатор, начинающийся с «АА» на верхней левой марке и далее в алфавитном порядке слева направо до сочетания «ТЛ» в правом нижнем двадцатом ряду.

Эту схему, рассказывал отец, ввел почтамт, чтобы предотвратить подделки, хотя не совсем ясно, как она должна была работать. Были неистовствовавшие параноики, говорил он, которые считали, что мошенники в своих логовах днем и ночью усиленно трудились, изготавливая копии, чтобы обмануть ее викторианское величество на пенни за раз.

Я внимательно посмотрела на марку в руке. Внизу, под головой королевы Виктории, была написана цена: «ОДИН ПЕННИ». Слева от этих слов находилась литера «Б», справа — «Г».

Это выглядело следующим образом: «Б ОДИН ПЕННИ Г».

«БГ». Марка была из второго ряда листа, восьмая колонка направо. Два-восемь. Это имеет значение? За исключением того, что «28» было атомным числом никеля, мне больше ничего не приходило в голову.

И потом до меня дошло! Это не число, это слово!

Бонепенни! Не просто Бонепенни, но Бонепенни Г.! Гораций Бонепенни!

Наколотая на клюв бекаса (кстати, школьное прозвище отца было Джако!), эта марка служила визиткой и смертельной угрозой. Угрозой, которую отец увидел и понял с первого взгляда.

Птичий клюв пронзил голову королевы, но оставил имя пославшего, очевидное тому, у кого есть глаза, чтобы видеть.

Гораций Бонепенни. Покойный Гораций Бонепенни.

Сгнивший деревянный крест на вершине холма — все, что осталось от виселицы XVIII века, — показывал двумя пальцами в противоположные направления. Я могла добраться до Хинли, насколько мне было известно, либо по дороге на Доддингсли, либо более длинным и менее оживленным путем, который проведет меня через деревню Святой Эльфриды. Первый вариант быстрее, но второй, поскольку им пользовалось меньше народу, более безопасен в том случае, если меня объявили пропавшей.

— Кар-кар-кар! — иронично сказала я. Кому есть до меня дело?

Тем не менее я выбрала дорогу направо и направила «Глэдис» в сторону Святой Эльфриды. Вся дорога шла под гору, и я набрала большую скорость. Когда я тормозила, втулка в заднем колесе «Глэдис» свистела, словно клубок разъяренных, исходящих ядом гремучих змей. Я представляла, что они прямо за мной, преследуют меня по пятам. Это было прекрасно! Я не чувствовала себя так замечательно с того дня, когда я впервые изготовила, путем успешной экстракции и выпаривания, синтетический кураре из болотного аронника из пруда викария.

Я положила ноги на руль и позволила «Глэдис» катиться по своему усмотрению. Мы неслись вниз по грязному холму, и я пела навстречу ветру:

Они прозвали ее Крошкой Деликатной!..

13

Внизу оаксшоттовского холма я снова подумала об отце, и опять подкралась печаль. Они на самом деле считают, что он убил Горация Бонепенни? И если да, то как? Если бы отец убил его под окном моей спальни, он сделал это в полной тишине. Я с трудом представляю, чтобы отец убил кого-то без единого звука.

Но не успела я дальше обдумать эту мысль, как дорога выровнялась перед поворотом на Коттсмор и к Доддингсли-Магна. В тени древнего дуба на автобусной остановке стояла скамейка, на которой восседал знакомый персонаж: старый гном в брюках гольф, похожий на Джорджа Бернарда Шоу, съежившегося от стирки. Он сидел так безмятежно, болтая ногами, на четыре дюйма не достававшими до земли, что вполне мог родиться на этой скамейке и провести на ней всю жизнь.

Это был Максимилиан Брок, сосед, и я взмолилась, чтобы он не заметил меня. В Бишоп-Лейси шептались, что Макс, отошедший от мира музыки, теперь зарабатывал на жизнь писательством — писал под женским псевдонимом (вроде Лалы Дюпре) скандальные рассказы для американских журналов с названиями типа «Тайные признания» и «Знойные истории любви».

Из-за манеры совать нос в дела всех, кого он встречал, и затем превращать то, что ему рассказывали по секрету, в газетное золото Макса называли, во всяком случае за глаза, Сельским Насосом. Но поскольку он был одно время учителем фортепиано у Фели, я не могла его вежливо игнорировать.

Я съехала в неглубокую канаву, притворяясь, что не вижу его, и возясь с цепью «Глэдис». Если мне повезет, он продолжит смотреть в другую сторону, и я смогу прятаться за кустами, пока он не уйдет.

— Флавия! Haroo, mоn vieux![40]

Черт! Меня засекли. Игнорировать «ару» от Максимилиана — даже когда он сидит на скамейке на автобусной остановке, — значит нарушать одиннадцатую заповедь. Я притворилась, что только что заметила его, и нацепила фальшивую улыбку, подъезжая к нему на «Глэдис» по сорнякам.

Максимилиан жил много лет на Нормандских островах, где служил пианистом в симфоническом оркестре Олдерни, должность, как он говорил, требовавшая большого количества терпения и значительного запаса детективных романов.

В Олдерни было необходимо (или так он мне однажды рассказывал, когда мы болтали о преступлениях на ежегодной цветочной ярмарке святого Танкреда), дабы призвать на помощь всю силу закона, встать посредине городской площади и прокричать: «Haroo, haroo, mon prince. On mе fait tort!» Это именовалось «призывом преследовать преступника» и дословно переводилось: «Внимание, мой принц. Мне наносят ущерб!» Или, другими словами, против меня совершают преступление.

— Как ты, мой маленький пеликанчик? — спросил Макс, наклоняя голову, как сорока, в ожидании ответа.

— Я в порядке, — осторожно ответила я, вспомнив, что Даффи однажды сказала мне, что Макс как паук, который парализует тебя укусом и не уйдет, пока не высосет до последней капли кровь из твоей жизни — и из жизни твоей семьи.

— А твой отец, достойный полковник?

— У него много дел, то одно, то другое, — сказала я. И сердце заколотилось у меня в груди.

— А мисс Офелия? — продолжил он. — Она продолжает раскрашивать лицо подобно Иезавели и любоваться своим отражением в чайном сервизе?

Удар попал точно в цель, это было слишком даже для меня. Его это не касалось, но я знала, что Максимилиан мог прийти в неистовую ярость из-за любого пустяка. Фели иногда именовала его за глаза Румпельштицхеном, а Даффи — Александром Поупом-или-ниже.[41]

Тем не менее я временами находила Максимилиана, несмотря на его отталкивающие пристрастия и, может быть, из-за сходства нашего телосложения, интересным и полезным собеседником — до той степени, пока не принимаешь его крошечный рост за слабость.

— У нее все хорошо, спасибо, — сказала я. — Сегодня утром у нее был хороший цвет лица.

Я не стала добавлять «раздражающе».

— Макс, — спросила я, до того как он успел задать следующий вопрос, — как ты думаешь, могу я научиться играть ту маленькую токкату Парадизи?

— Нет, — ответил он без малейшего колебания. — Твои руки — не руки великого артиста. Это руки отравителя.

Я ухмыльнулась. Это была наша маленькая шутка. Было очевидно, что он не в курсе убийства в Букшоу.

— А вторая? — продолжил он. — Дафна? Неуклюжая сестрица?

«Неуклюжая» относилось к мастерству игры Дафны на рояле или, вернее, к его отсутствию: бесконечные, мучительные попытки поставить непослушные пальцы на клавиши, казалось, ускользавшие от прикосновения. Борьба Даффи с инструментом напоминала борьбу курицы с лисой, проигранную битву, всегда заканчивающуюся слезами. И тем не менее, поскольку отец настаивал, война продолжалась.

Однажды я наткнулась на нее, когда она рыдала, сидя на табуретке и уронив голову на закрытую крышку рояля, я прошептала ей: «Брось ты это, Даффи», и она набросилась на меня, как бойцовский петух.

Я даже пыталась ее приободрить. Когда я слышала ее за «Броудвудом», я перемещалась в гостиную, прислонялась к роялю и устремляла взор в никуда, как будто ее игра очаровала меня. Обычно она меня игнорировала, но однажды, когда я поинтересовалась: «Что за милая пьеса! Как она называется?», она чуть не прищемила мне пальцы крышкой.

«Это гамма соль-мажор!» — завопила она и вылетела из комнаты.

— Она в порядке, — ответила я. — По уши в Диккенсе. Не могу добиться от нее ни слова.

— А-а, — протянул Максимилиан. — Старый добрый Диккенс.

Похоже, он не знал, что еще спросить на эту тему, и я воспользовалась секундным молчанием.

— Макс, — приступила я. — Ты светский человек…

При этих словах он напыжился и вытянулся, насколько позволял его маленький рост.

— Не просто светский человек — булевардье, — заявил он.

— Именно, — согласилась я, думая, что значит это слово. — Ты когда-нибудь был в Ставангере? Ты мог бы сэкономить мне время на поиски в атласе.

— Где? В Ставангере в Норвегии?

«Попала!» — чуть не закричала я. Гораций Бонепенни был в Норвегии! Я глубоко вдохнула, чтобы взять себя в руки, надеясь, что Макс примет мою реакцию за нетерпение.

— Конечно, в Норвегии, — сказала я свысока. — Разве есть другие Ставангеры?

На миг я подумала было, что он вспылит. Его глаза сузились, и я похолодела, когда грозовые облака Максимилианова гнева застили солнце. Но затем он хихикнул, словно ключевая вода с бульканьем пролилась в стакан.

— Ставангер — первый камень по пути в ад… которым является железнодорожный вокзал, — сказал он. — Я проезжал его по пути в Тронхейм, а оттуда в Ад — веришь или нет, это крошечная деревушка в Норвегии, откуда туристы часто посылают открытки друзьям с надписью «Желаю тебе попасть сюда!». Я исполнял там концерт Грига ля-минор для фортепиано. Григ, кстати, в той же мере шотландец, в коей и норвежец. Отец из Абердина, с отвращением уехал после Куллодена[42] — должно быть, засомневался, когда понял, что просто променял лиманы на фьорды.

Тронхейм стал большим успехом, я должен сказать… Критики доброжелательные, публика вежливая. Но эти люди, они не понимают свою музыку, знаешь ли. Я еще играл Скарлатти, чтобы пролить немного итальянского солнечного света на заснеженные северные края. И во время антракта случайно услышал, как один коммивояжер из Дублина прошептал другу: «Это все Григ для меня, Тор».

Я послушно улыбнулась, хотя слышала эту бородатую шутку уже раз сорок пять.

— Это было давным-давно, конечно, еще до войны. Ставангер! Да, разумеется, я там был. А почему ты спрашиваешь?

— Как вы туда добрались? На корабле?

Гораций Бонепенни в Ставангере был еще жив, и теперь он мертв в Англии, и я хочу знать, где он был в промежутке.

— Конечно, на корабле. Ты же не собираешься сбежать из дому, а, Флавия?

— Мы говорили об этом — вернее, спорили — вчера за ужином.

Это был один из способов оптимизировать ложь: закопать ее под чистой правдой.

— Офелия думала, что надо сесть на корабль в Лондоне; отец настаивал на Халле; Дафна голосовала за Скарборо, но только потому, что там похоронена Анна Бронте.

— Ньюкасл-апон-Тайн, — сказал Максимилиан. — На самом деле это Ньюкасл-апон-Тайн.

В отдалении послышалось громыхание — это подъезжал коттсморский автобус, покачиваясь на дороге между рядами деревьев, словно цыпленок-канатоходец. Он остановился перед скамейкой, протяжно захрипев по случаю того, что его тяжелый путь по холмам подошел к концу. Дверь распахнулась с металлическим лязгом.

— Эрни, старичок, — сказал Максимилиан. — Как поживает транспортная промышленность?

— Садись, — потребовал Эрни, глядя прямо вперед сквозь лобовое стекло. Если он и понял шутку, то не подал виду.

— Сегодня никуда не еду, Эрни. Просто грею свои косточки на твоей скамейке.

— Скамейки предназначены только для пассажиров, ожидающих автобус. Это записано в правилах, Макс. Ты знаешь это точно так же, как и я.

— Да, знаю, Эрни. Спасибо, что напомнил. — Макс соскользнул со скамейки на землю. — Так что чао, — сказал он и, приподняв шляпу, зашагал по дороге, как Чарли Чаплин.

Дверь автобуса захлопнулась, Эрни тронул вибрирующую машину с места, и она неохотно двинулась вперед. И так каждый из нас пошел своей дорогой: Эрни и его автобус в Коттсмор, Макс в свой коттедж, «Глэдис» и я продолжили путешествие в Хинли.

Полицейский участок в Хинли располагался в здании, которое некогда служило постоялым двором. Неуютно зажатый между маленьким парком и кинотеатром, его наполовину обшитый деревом фасад угрюмо возвысился над улицей, с крыши свисал голубой фонарь. Пристройка из шлакоблоков, выкрашенная в неинтересный коричневый цвет, приклеилась к одной стороне здания, как коровья лепешка к проезжавшей мимо повозке. Я подозревала, что там находятся камеры.

Оставив «Глэдис» на парковке для велосипедов, которая была более чем наполовину заставлена официального вида черными «рейли», я поднялась по стертым ступеням к передней двери.

Сержант в форме сидел за столом, перебирая бумаги и почесывая свои редкие волосы заостренным концом карандаша. Я заулыбалась и направилась мимо него.

— Стоять, стоять! — прогремел он. — Куда вы, по-вашему, идете, мисс?

Видимо, это особенность полицейских — говорить вопросами. Я улыбнулась, сделав вид, что не поняла, и пошла к распахнутой двери, за которой увидела темный коридор. Быстрее, чем я могла представить, сержант вскочил на ноги и схватил меня за руку. Меня поймали на месте преступления. Больше ничего не оставалось, кроме как зареветь.

Ненавижу это делать, но это единственное оружие, которое у меня оставалось.

Десять минут спустя мы прихлебывали какао в чайной комнате при участке, П. С. Глоссоп и я. Он поведал мне, что дома у него есть такая же девочка, как я (в чем я, правда, сомневалась), по имени Элизабет.

— Она большая подмога своей бедной матери, наша Лиззи, — рассказывал он, — поскольку миссис Глоссоп, жена моя, упала с лестницы в яблоневом саду и сломала ногу две недели назад, в субботу.

Первой моей мыслью было, что он читал слишком много выпусков «Бино» или «Денди»;[43] что он рассказывает все это для развлечения. Но честное выражение его лица и нахмуренные брови быстро дали понять мне обратное: это настоящий констебль Глоссоп и мне придется играть по его правилам.

Так что я снова начала всхлипывать и рассказала ему, что у меня нет матери и что она погибла в далеком Тибете, поднимаясь на гору, и что мне ее ужасно не хватает.

— Ладно, ладно, — сказал он. — В этих стенах запрещается плакать. Отвлекает от естественного достоинства этого места, так сказать. Тебе лучше утереть слезы, перед тем как я брошу тебя в тюрьму.

Я изобразила улыбку, которую он с интересом мне вернул.

Несколько детективов вошли в комнату за чаем и булочкой во время моего спектакля, и каждый мне ободряюще улыбался. По крайней мере, они не задавали вопросов.

— Можно мне увидеться с отцом, пожалуйста! — попросила я. — Его зовут полковник де Люс, я думаю, он здесь.

Лицо констебля Глоссопа внезапно побледнело, и я поняла, что раскрыла карты слишком быстро; теперь я против аппарата.

— Подожди здесь, — сказал он и ушел в узкий коридор, заканчивавшийся стеной с черными стальными засовами.

Как только он ушел, я быстро осмотрелась. Я находилась в мрачной тесной комнате, где мебель была настолько обшарпанной, будто ее купили прямо с тележки старьевщика, ножки потрескались и были покрыты вмятинами, словно их сто лет пинали уставными (форменными) сапогами.

В тщетной попытке улучшить ситуацию, крошечный деревянный буфет раскрасили в яблочно-зеленый цвет, но раковина являла собой проржавевший реликт, который словно одолжили в Вормвуд-Скрабс. Надколотые чашки и треснувшие блюдца печально стояли бок о бок в сушилке, и я в первый раз заметила, что средники на окнах фактически являли собой железные прутья, едва-едва замаскированные. Все это место имело странный резкий запах, который я почувствовала, как только вошла: пахло, словно разбился давно забытый в дальнем ящике пузырек одеколона.

Мне вспомнились отрывки арии из «Пиратов Пензанса». «Полицейский — не счастливчик», — пели по радио, и, как обычно, Гилберт и Салливан[44] оказались правы.

Я прислушалась на мгновение, склонив голову, как Максимилиан, чтобы усилить мой и без того острый слух. Где-то вдалеке низкие голоса гудели, как пчелы в улье.

Я медленно заскользила по полу, словно впечатлительная сеньорита в танго, и резко остановилась перед дверью. С того места, где я стояла, был виден только угол стола сержанта снаружи в холле, и, к счастью, на нем не покоился никакой официальный локоть.

Я отважилась на вылазку. Коридор был пуст, я протанцевала незамеченной до самого выхода и выбралась на дневной свет.

Хотя я не была заключенной, мое облегчение было огромным.

Я небрежно прошлась до велосипедной парковки. Десять секунд — и я уеду отсюда. И тут, словно мне в лицо плеснули ледяной воды, я застыла в ужасе: «Глэдис» исчезла! Я едва сдержала крик.

Тут стояли служебные велосипеды с назойливыми маленькими лампочками и багажниками для казенного имущества — но «Глэдис» не было!

Я посмотрела по сторонам, и теперь, когда я была пешком, улицы почему-то казались неожиданно и пугающе незнакомыми. Куда идти? Где дорога домой?

И, как будто у меня было недостаточно проблем, собиралась гроза. Черные облака бурлили в западной части неба, а тучи, собравшиеся прямо над головой, уже приобрели неприятно багровый синячный оттенок.

Меня переполнил страх, а затем гнев. Как я могла так сглупить и оставить «Глэдис» неприкованной в незнакомом месте? Как я попаду домой? Что станет с бедной Флавией?

Фели однажды сказала мне, что никогда нельзя выглядеть уязвимо в незнакомой обстановке, но сейчас я подумала, способен ли кто-нибудь на это?

Так я думала, когда на мое плечо легла тяжелая рука и голос сказал:

— Я думаю, тебе лучше пойти со мной.

Это был инспектор Хьюитт.

— Это будет очень неправильно, — заметил инспектор. — Совершенно неуместно.

Мы сидели в кабинете: длинной узкой комнате, которая служила баром в те времена, когда здесь был постоялый двор. Она была впечатляюще аккуратной, здесь не хватало лишь ландышей в вазе и фортепиано.

Картотека и письменный стол совершенно обыкновенного вида; стул, телефон и книжная полочка, на вершине которой стояла фотография женщины в верблюжьем пальто, опирающейся на затейливые перила каменного моста. Я почему-то ожидала большего.

— Твой отец задержан до тех пор, пока мы не получим некоторую информацию. После чего он, скорее всего, будет перевезен в другое место, место, которое назвать я не имею права. Прости, Флавия, но увидеть его невозможно.

— Он арестован? — спросила я.

— Боюсь, что да, — ответил он.

— Но почему? — Это был неправильный вопрос, и я поняла это, едва он вырвался из меня.

Инспектор посмотрел на меня как на ребенка.

— Послушай, Флавия, — начал он. — Я знаю, ты расстроена. Это понятно. У тебя не было возможности увидеть отца перед тем… Ладно, ты была далеко от Букшоу, когда мы привезли его сюда. Это все нелегко для полицейского офицера, знаешь ли, но ты должна понять, что иногда то, что я очень хотел бы сделать как друг, я не имею права сделать как представитель его величества.

— Я знаю, — сказала я. — Король Георг VI — не легкомысленный человек.

Инспектор Хьюитт печально посмотрел на меня. Он встал из-за стола, подошел к окну и уставился на собирающиеся облака, заложив руки за спину.

— Нет, — сказал он наконец, — король Георг VI — не легкомысленный человек.

Тут вдруг меня осенило. Словно от пресловутой вспышки молнии, все встало на свои места, все сошлось, как кусочки пазла.

— Могу я быть откровенной с вами, инспектор? — спросила я.

— Конечно, — ответил он. — Я слушаю.

— Труп в Букшоу — это человек, который приехал в Бишоп-Лейси в пятницу из Ставангера в Норвегии. Вы должны освободить отца немедленно, инспектор, потому что, понимаете ли, он этого не делал.

Хотя инспектор был несколько захвачен врасплох, он быстро взял себя в руки и снисходительно улыбнулся.

— Не делал?

— Нет, — заявила я. — Я сделала. Я убила Горация Бонепенни.

14

Это был совершенно гениальный ход. Никто не мог доказать обратного.

Я проснулась посреди ночи, заявлю я, из-за какого-то странного шума в огороде. Я спустилась по лестнице и вышла в огород, где на меня напал грабитель: взломщик, может быть, собиравшийся похитить отцовские марки. После короткой схватки я его одолела.

Тише, Флейв, эта версия немного притянута за уши: Гораций Бонепенни был ростом больше шести футов и мог задушить тебя двумя пальцами. Нет, мы боролись, и он умер — может быть, больное сердце, следствие какой-нибудь давно забытой детской болезни. Ревматическая лихорадка, допустим. Да, именно так. Отсроченная застойная сердечная недостаточность, как у Бет из «Маленьких женщин». Я вознесла безмолвную молитву святому Танкреду о сотворении чуда: пожалуйста, дорогой святой Танкред, сделай так, чтобы результаты вскрытия Бонепенни подтвердили мою выдумку.

— Я убила Горация Бонепенни, — сказала я еще раз, как будто повторение сделает мои слова более правдоподобными.

Инспектор Хьюитт сделал глубокий вдох и выпустил воздух через нос.

— Расскажи мне об этом, — сказал он.

— Посреди ночи я услышала шум и вышла в огород, кто-то набросился на меня из теней…

— Постой, — прервал он меня, — из каких конкретно теней?

— Из теней позади оранжереи. Я сопротивлялась, пытаясь освободиться, и тут он издал странный хрип, как будто его настиг приступ застойной сердечной недостаточности вследствие ревматической лихорадки, перенесенной в детстве, — или что-то в этом роде.

— Понятно, — протянул инспектор. — И что ты сделала потом?

— Я вернулась в дом и нашла Доггера. Все остальное вы знаете, я полагаю.

Но постойте, я знала, что Доггер не сказал ему о том, что мы с ним подслушали ссору отца и Горация Бонепенни; тем не менее маловероятно, что Доггер мог сказать инспектору, что я разбудила его в четыре утра и не упомянула, что убила человека. Или сойдет?

Мне нужно время, чтобы все это обдумать.

— Борьбу с напавшим вряд ли можно назвать убийством, — заметил инспектор.

— Нет, — согласилась я, — но я не все вам сказала.

Со скоростью света я мысленно перебирала в памяти: яды, незнакомые науке (слишком медленно действуют), смертельный гипноз (то же самое), тайные и запрещенные приемы джиу-джитсу (маловероятно и слишком запутанно). Внезапно я начала понимать, что мученичество требует поистине изобретательного гения — бойкого языка недостаточно.

— Мне стыдно, — добавила я.

Когда сомневаешься, подумала я, положись на чувства. Я была горда собой, что сообразила.

— Хмм, — сказал инспектор, — давай отложим этот вопрос. Ты сказала Доггеру, что убила этого грабителя?

— Нет, вроде нет. Я была слишком огорчена произошедшим, понимаете.

— Сказала ли ты ему позже?

— Нет, я подумала, что его нервы этого не выдержат.

— Что же, это все очень интересно, — сказал инспектор Хьюитт, — но детали не совсем сходятся.

Я знала, что стою на краю пропасти: еще шаг вперед и возврата назад не будет.

— Есть кое-что еще, — объявила я. — Но…

— Но?

— Я не скажу ни слова, пока вы не позволите мне поговорить с отцом.

Инспектор Хьюитт выглядел так, словно пытался проглотить что-то, что не хотело проглатываться. Он открыл рот, как будто у него в горле появился какой-то чужеродный предмет, потом закрыл. Он сглотнул и потом сделал кое-что, что привело меня в восторг, и я решила взять приемчик на заметку: он схватил носовой платок и превратил изумление в чиханье.

— Наедине, — добавила я.

Инспектор громко высморкался и отошел к окну, постоял там, глядя в никуда и снова сложив руки за спиной. Я начала понимать, что это означает, что он глубоко задумался.

— Ладно, — резко сказал он. — Пойдем.

Я с готовностью вскочила с кресла и поспешила за ним. У двери он преградил мне выход в коридор одной рукой, повернулся и опустил мне другую руку на плечо, легко, как перышко.

— Я собираюсь сделать то, о чем могу серьезно пожалеть, — сказал он мне. — Я рискую своей карьерой. Не подведи меня, Флавия… пожалуйста, не подведи.

— Флавия! — сказал отец. Он был изумлен при виде меня. И потом он все испортил, добавив: — Уведите этого ребенка, инспектор. Умоляю вас, уберите ее.

Он отвернулся от меня и уставился в стену.

Хотя дверь его камеры была покрашена кремово-желтой эмалью, было очевидно, что она обшита сталью. Когда инспектор открыл ее, я увидела, что сама камера ненамного больше маленького кабинета, с откидной кроватью и на удивление чистой раковиной. К счастью, они не посадили отца в одну из железных клеток, которые я заметила раньше.

Инспектор Хьюитт коротко кивнул мне, словно говоря: «Разбирайся сама», затем вышел наружу и как можно тише закрыл дверь. Послышался скрежет ключа, поворачивающегося в замке, или засова, входящего в скобу, хотя яркая вспышка молнии и внезапный грохот грома могли исказить звук.

Отец, должно быть, подумал, что я ушла с инспектором, потому что он нервно вздрогнул, обернувшись и увидев меня на прежнем месте.

— Иди домой, Флавия, — сказал он.

Хотя он стоял неподвижно и идеально прямо, его голос был старым и уставшим. Я видела, что он пытается играть роль невозмутимого английского джентльмена, бесстрашно встречающего опасность лицом к лицу, и я с внезапной острой болью поняла, что люблю его и ненавижу одновременно.

— Дождь, — сказала я, указывая за окно. Облака разошлись, как было раньше над Причудой, и снова лил проливной дождь, жирные капли были четко видны, падая на подоконник. На дереве через дорогу одинокий грач покачивался, словно мокрый зонтик. — Я не могу пойти домой, пока он не кончится. И кто-то стащил «Глэдис».

— «Глэдис»? — переспросил он, глядя на меня глазами какого-то доисторического морского создания, вынырнувшего из неведомых глубин.

— Мой велосипед, — ответила я.

Он отсутствующе кивнул, и я поняла, что он меня не услышал.

— Кто привез тебя сюда? — спросил отец. — Он? — Он ткнул пальцем в сторону двери, имея в виду инспектора Хьюитта.

— Я сама пришла.

— Сама? Из Букшоу?

— Да, — ответила я.

Казалось, это было больше, чем он мог переварить, и он отвернулся к окну. Я не могла не заметить, что он принял ту же позу, что и инспектор Хьюитт, сцепив руки за спиной.

— Сама. Из Букшоу, — наконец произнес он, словно это до него только что дошло.

— Да.

— А Дафна и Офелия?

— Они в порядке, — уверила я его. — Ужасно по тебе скучают, естественно. Присматривают за домом до твоего возвращения.

Если я солгу, моя мама умрет.

Эту песенку иногда пели девочки, прыгая через веревку в церковном дворе. Что ж, моя мама уже умерла, так какой вред ей может причинить моя ложь? И кто узнает? Благодаря этому я даже, может быть, получу лишнее очко на небесах.

— Отправить тебя домой? — наконец со вздохом сказал отец. — Сейчас, видимо, не получится. Нет… явно не сейчас.

На стене, рядом с зарешеченным окном, висел календарь от бакалейщика из Хинли, изображающий короля Георга и королеву Елизавету, каждый монарх был герметично заключен в собственный круг и одет так, что я предположила, что фотограф застал их, когда они направлялись на костюмированный бал в замок какого-нибудь баварского князька.

Отец украдкой глянул на календарь и начал безостановочно ходить взад-вперед по маленькой комнате, усердно избегая моего взгляда. Казалось, он забыл о моем присутствии и теперь время от времени хмыкал себе под нос и презрительно фыркал, как будто защищаясь перед невидимым трибуналом.

— Я только что созналась, — объявила я.

— Да-да, — сказал отец, продолжая ходить и бормотать себе под нос.

— Я сказала инспектору Хьюитту, что это я убила Горация Бонепенни.

Отец резко остановился, словно налетел на невидимый меч. Повернулся и уставился на меня этим устрашающим синим взглядом, которым он часто пользовался как оружием, имея дела со своими дочерьми.

— Что ты знаешь о Горации Бонепенни? — ледяным голосом спросил он.

— Довольно много на самом деле, — ответила я.

Затем неожиданно из него словно вышел весь воздух. Только что его щеки были надуты, как на изображении ветра на средневековой карте, и тут они ввалились. Он присел на край койки, опираясь одной рукой, чтобы не упасть.

— Я слышала, как вы ругались в кабинете, — сказала я. — Извини, что подслушивала. Я не хотела, но меня разбудили голоса посреди ночи, и я спустилась вниз. Я знаю, что он пытался шантажировать тебя… Я слышала ссору. Поэтому я и сказала инспектору Хьюитту, что я его убила.

На этот раз до отца дошло.

— Убила его? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду, убила его?

— Я не хотела, чтобы они узнали, что это ты, — объяснила я.

— Я? — воскликнул отец, вскочив с койки. — Боже мой! С чего ты взяла, что это я убил его?

— Все в порядке, — сказала я. — Наверняка он заслужил. Я никогда никому не скажу. Обещаю.

Правой рукой я перекрестила сердце, и отец воззрился на меня, как на чудовище, выскочившее из картины Иеронима Босха.

— Флавия, — произнес он, — пожалуйста, пойми: как бы я ни хотел, я не убивал Горация Бонепенни.

— Не убивал?

Я не могла поверить. Я уже пришла к выводу, что убийство совершил отец, и мне было сложно допустить, что я ошиблась.

Кроме того, я вспомнила, как Фели однажды сказала мне, что признание облегчает душу, — в тот раз, когда она заломила мне руку за спину, пытаясь заставить меня сознаться, что я сделала с ее дневником.

— Я услышала твои слова об убийстве вашего заведующего пансионом, мистера Твайнинга. Я пошла в библиотеку и подняла газетные архивы. Поговорила с мисс Маунтджой — она племянница мистера Твайнинга. Она припомнила имена Джако и Горация Бонепенни. Я знаю, что он остановился в «Тринадцати селезнях» и привез мертвого бекаса из Норвегии, спрятанного в пироге.

Отец медленно и печально покачал головой, явно не от восхищения моими детективными способностями, а словно старый медведь, подстреленный, но не желающий падать.

— Это правда, — сказал он. — Но ты на самом деле веришь, что твой отец способен на хладнокровное убийство?

Когда я подумала об этом — вернее, поразмыслила, — я поняла, как сглупила. Почему я не осознала это раньше? Хладнокровное убийство — это одна из многих вещей, на которые отец не способен.

— Ну-у… нет, — решилась я.

— Флавия, посмотри на меня, — сказал он, но когда я взглянула ему в глаза, то увидела, на какой-то неуютный миг, свои собственные глаза, глядящие на меня, и мне пришлось отвести взгляд. — Гораций Бонепенни не был особенно порядочным человеком, но он не заслуживал смерти. Никто не заслуживает смерти, — голос отца затухал, словно радиопередача на короткой волне, и я поняла, что он разговаривает не только со мной. Он добавил: — В мире и так слишком много смерти.

Он сел, глядя на свои руки, потирая большие пальцы друг о друга, пальцы его сомкнулись, как зубцы старых часов.

Через некоторое время он спросил:

— А что Доггер?

— Он тоже там был, — сказала я. — Около кабинета.

Отец застонал.

— Этого я и боялся, — прошептал он. — Этого я боялся больше всего.

И тут, под звуки хлещущего по стеклам дождя, отец начал рассказывать.

15

Сначала тяжелые слова отца двигались медленно и нерешительно — неохотно разгоняясь, словно проржавевшие товарные вагоны по железной дороге. Но затем, набрав скорость, они превратились в плавный поток.

— С моим отцом было нелегко ладить, — рассказывал он. — Он отослал меня в школу, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Я редко видел его с тех пор. Странно, но я никогда не знал, что его интересует, только на похоронах кто-то из людей, несших гроб, случайно заметил, что его страстью были нэцке. Чтобы узнать, что это, мне пришлось посмотреть в словаре.

— Это маленькие японские статуэтки, которые вырезают из слоновой кости, — сказала я. — О них упоминается в «Историях доктора Торндайка» Остина Фримена.

Отец проигнорировал мои слова и продолжил:

— Хотя Грейминстер находился всего лишь в нескольких милях от Букшоу, он с тем же успехом мог быть на Луне. Нам повезло с директором, доктором Киссингом, нежной душой, верившей, что ничего плохого не может случиться с мальчиками, которых ежедневно потчуют порциями латыни, регби, крикета и истории, и в целом с нами хорошо обращались.

Как большинство ребят, я поначалу держался особняком, общаясь только с книгами и рыдая под изгородью, когда мне удавалось остаться одному. Наверняка, считал я, я самый грустный ребенок на свете; во мне должно быть что-то врожденно ужасное, раз мой отец так безжалостно отослал меня. Я верил, если я смогу понять, в чем дело, то смогу все исправить и буду соответствовать его требованиям.

По ночам в общей спальне я забирался под одеяло с фонариком и рассматривал свое лицо в украденном зеркальце для бритья. Я не замечал ничего особенно неправильного, но я был всего лишь ребенком и не мог в полной мере судить о таких вещах.

Но время шло и шло, и меня начала захватывать жизнь школы. Я хорошо знал историю, но был вполне безнадежен, когда дело касалось сочинений Евклида, поэтому относился к середнячкам: не слишком многообещающ и не слишком глуп, чтобы привлечь к себе внимание.

Посредственность, как я обнаружил, являлась отличным камуфляжем, отличной защитой. Мальчиков, которые не разочаровывали, но и не превосходили ожидания, оставляли в покое, и они были свободны от требований учителей, которые могли бы стремиться сделать из них звезд или козлов отпущения. Этот простой факт был первым великим открытием в моей жизни.

Это было в четвертом классе, полагаю, когда я наконец начал интересоваться окружающим миром, и, как у других моих ровесников, у меня была неутолимая жажда к мистификациям, поэтому, когда мистер Твайнинг, наш заведующий, предложил основать кружок фокусников, я внезапно загорелся энтузиазмом.

Мистер Твайнинг был скорее любителем, чем специалистом; не особенно умелый актер, надо признать, но он исполнял фокусы с таким воодушевлением, с таким искренним энтузиазмом, что с нашей стороны было бы грубостью не отказать ему в бурных аплодисментах.

Вечерами он учил нас превращать вино в воду с помощью одного носового платка и клочка цветной промокашки; как заставить помеченный шиллинг исчезнуть из накрытого стакана, перед тем как извлечь его из уха Симпкинса. Мы узнали о важности скороговорки — особой манеры речи фокусников; и он обучал нас зрелищным трюкам, при помощи которых туз червей всегда оставался в конце колоды.

Не надо говорить, что мистер Твайнинг был популярен; точнее даже, он был любим, хотя в то время мало кто из нас был настолько знаком с этим чувством, чтобы узнать его.

Его триумф наступил тогда, когда директор школы доктор Киссинг попросил его устроить представление в родительский день, — чудесный план, в который он погрузился с головой.

Поскольку мне хорошо удавалась иллюзия «Воскрешение Чанг Фу», мистер Твайнинг очень хотел, чтобы я исполнил ее в торжественном завершении шоу. Этот фокус требовал двух операторов, поэтому он разрешил мне самому выбрать ассистента. Так я познакомился с Горацием Бонепенни.

Гораций перевелся к нам из школы Святого Катберта после неприятной истории с пропавшими деньгами — речь шла о паре фунтов, полагаю, хотя в то время это казалось целым состоянием. Мне было жаль его, признаю. Мне казалось, что его использовали, особенно когда он поведал мне, что его отец был самым жестоким из людей и делал с ним немыслимые вещи во имя дисциплины. Надеюсь, что это не слишком грубо для твоих ушей, Флавия.

— Нет, конечно нет, — сказала я, придвигая стул поближе. — Пожалуйста, продолжай.

— Гораций был необычно высоким уже тогда, с копной пылающе-рыжих волос. У него были настолько длинные руки, что рукава школьного пиджака были ему коротки и запястья торчали из манжет, словно голые хворостинки. Мальчики прозвали его Бони и безжалостно издевались над его внешностью.

В довершение всего у него были невозможно длинные, тонкие и белые пальцы, словно щупальца осьминога-альбиноса, и бледная, словно отбеленная, кожа, какая иногда бывает у рыжеволосых. Шептались, что его прикосновение — яд. Он подыгрывал этому, хватая с наигранной неуклюжестью насмехающихся мальчишек, прыгавших вокруг него всегда на безопасном расстоянии.

Однажды вечером после игры в зайца и гончих он отдыхал на ступеньках, тяжело дыша, словно лис, когда к нему подкрался на цыпочках маленький мальчик по имени Поттс и ударил его в лицо. Это должен был быть не более чем хлопок, но вышло иначе.

Когда другие мальчики увидели, что жуткое чудовище Бонепенни оглушено ударом и из его носа идет кровь, они набросились на него, и вскоре Бони оказался на земле, его пинали, избивали и всячески измывались. В этот момент я как раз оказался поблизости.

«Прекратите!» — закричал я изо всех сил, и, к моему изумлению, свалка тут же остановилась. Мальчики начали выбираться один за другим из путаницы рук и ног. Наверное, в моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило их послушаться. Может быть, мое умение исполнять загадочные фокусы придало мне незримую ауру авторитета, я не знаю, но, когда я приказал им возвращаться в Грейминстер, они испарились, как стая волков в сумерках.

«Ты в порядке?» — спросил я Бони, помогая ему подняться.

«Немного пострадал, но лишь в одном-двух далеко расположенных друг от друга местах — как карнфортская говядина», — ответил он, и мы оба рассмеялись. Карнфорт был печально известным мясником из Хинли, семья которого со времен наполеоновских войн поставляла в Грейминстер воскресные ростбифы, жесткие, как подметка.

Я видел, что Бони пострадал сильнее, чем он готов признать, но он не подавал виду. Я подставил ему плечо и помог дохромать обратно в Грейминстер.

С того дня Бони стал моей тенью. Он усвоил мои увлечения до такой степени, что практически превратился в другого человека. Временами мне даже казалось, что он становится мной; что здесь, передо мной, та часть меня, которую я искал ночами в зеркале.

Что я знаю наверняка, так это то, что мы никогда не были в лучшей форме, чем когда были вместе: что не получалось у одного, с легкостью делал другой. Бони был прирожденным математиком и раскрывал для меня тайны геометрии и тригонометрии. Он делал из этого игру, и мы провели много счастливых часов, рассчитывая, на чей кабинет упадет башня Энсон-Хаус, если мы уроним ее гигантским паровым рычагом нашего изобретения. В другой раз мы с помощью триангуляции обсчитывали серию хитроумных туннелей, которые по сигналу должны были одновременно обрушиться, увлекая Грейминстер и всех его обитателей в Дантову бездну, где на них набросятся осы, пчелы, шершни и личинки, которых мы собирались туда поместить.

Осы, пчелы, шершни и личинки? Неужели отец на самом деле это произносит? Я начала слушать его с новым чувством.

— Как это сделать, — продолжал отец, — мы не думали, но результатом наших развлечений было то, что я находил общий язык со стариком Евклидом, а Бони в то же время усовершенствовал свое искусство престидижитатора. Различные предметы появлялись и исчезали на кончиках его пальцев с такой дивной легкостью, что даже я, в совершенстве знавший, как делается та или иная иллюзия, с трудом верил своим глазам.

По мере того как росло его искусство фокусника, росло и его чувство собственного достоинства. Овладев магией, он стал новым Бони, уверенным, ловким и, наверное, даже нахальным. Его голос тоже изменился. Если вчера он говорил как осипший школьник, теперь внезапно — по крайней мере во время представления — у него как будто появилось горло из полированного красного дерева: гипнотический профессиональный голос, который зачаровывал слушателей.

«Воскрешение Чанг Фу» происходило так: я облачался в просторное шелковое кимоно, найденное на благотворительной церковной распродаже, из прекрасной кроваво-красной ткани, покрытой изображениями китайских драконов и загадочными знаками. Я красил лицо желтым мелом и обвязывал голову тонкой резинкой, чтобы приподнять уголки глаз. Пара оболочек от сосисок Карнфорта, покрашенных и порезанных на длинные накладки для ногтей, добавляла отталкивающих деталей к моему облику. Для завершения моего наряда требовалась еще обгорелая пробка, пара клочков растрепанных шнурков в качестве бороды и пугающий театральный парик.

Я вызывал добровольца из зала — естественно, сообщника, с которым предварительно репетировал. Я приглашал его на сцену и объяснял комическим напевным голосом китайского мандарина, что собираюсь убить его, отправить в край счастливых предков. Это сухое объявление всегда заставляло зрителей ахнуть, и не успевали они прийти в себя, как я доставал пистолет из складок кимоно, наставлял его на сердце сообщника и нажимал курок.

Стартовый пистолет производит ужасающий грохот, когда из него стреляют в помещении. Мой ассистент хватался за грудь, раздавливая припрятанный в кулаке пакетик кетчупа, жутко брызгавшего сквозь пальцы. Потом он переводил взгляд на месиво на груди, неверяще распахивая глаза.

«Помоги мне, Джако! — вопил он. — Фокус не удался! Я убит!» — и падал плашмя на спину.

К этому моменту зрители уже напряженно сидели, в шоке, кое-кто вскакивал на ноги, некоторые плакали. Я протягивал руку, успокаивая их.

«Молссите! — шипел я, окидывая их пугающим взглядом. — Плледки тлебуют молсяния!»

В этот момент могла раздаться пара нервных смешков, но, как правило, воцарялось изумленное молчание. Я доставал скатанное в рулон покрывало и накрывал им своего якобы мертвого помощника, оставляя на виду только его лицо.

Это покрывало было весьма необычным, я сделал его в абсолютной тайне. По длине оно разделялось на три части парой тонких деревянных штифтов, вшитых в две узкие кулиски, которые шли вдоль всего покрывала и были, естественно, невидимы в скатанном виде.

Присев на корточки и используя свое кимоно в качестве прикрытия, я снимал туфли с ног ассистента (это было легко сделать, поскольку он тайком ослаблял шнурки перед тем, как я вызывал его на сцену) и цеплял их носками вверх на один конец штифтов.

Туфли, видишь ли, были специально подготовлены, в каждом каблуке просверливалось отверстие, в которое можно было вставить гвоздь и воткнуть его в край штифта. Результат был более чем убедительный: труп, лежащий на полу, голова которого торчит с одной стороны покрывала, туфли — с другого.

Если все шло по плану, к этому моменту на покрывале проступали большие красные пятна в районе груди «трупа», а если нет, то я всегда мог добавить немного из пакетика, вшитого в мой рукав.

Дальше наступала важная часть. Я просил притушить огни («Достопочтенные плледки тлебуют полной темноты!») и во мраке поджигал магний. Вспышка магния на миг слепила зрителей — как раз достаточно, чтобы мой ассистент успевал выгнуть спину и, пока я поправлял покрывало, упереться ногами в пол. Его туфли, конечно, торчащие с другого конца покрывала, производили впечатление, будто он все еще лежит горизонтально.

Теперь я приступал к совершению пассов на восточный манер, размахивал руками, призывая его вернуться из мира мертвых. Пока я отвлекал внимание вымышленными заклинаниями, мой помощник медленно вставал под покрывалом на ноги, поддерживая штифты на плечах, туфли же продолжали торчать с другой стороны покрывала.

Аудитория, естественно, видела лишь прикрытое покрывалом тело, которое воспаряло в воздухе и плавало на высоте пяти футов над полом.

Затем я начинал умолять счастливых предков вернуть его в мир живых душ. Это делалось в сопровождении массы загадочных пассов, после чего я снова поджигал магний, а мой ассистент сбрасывал покрывало, подпрыгивая в воздух и приземляясь.

Покрывало с прибитыми гвоздями ботинками и вшитыми штифтами падало во мрак, а мы оставались на местах, кланяясь среди бури громовых аплодисментов. И поскольку на нем были черные носки, никто не обращал внимания, что «покойник» потерял туфли.

Это было «Воскрешение Чанг Фу», и именно так я планировал поставить его в родительский день. Мы с Бони прятались в прачечной с нашим оборудованием, где я обучал его тонкостям иллюзии.

Но вскоре стало понятно, что из Бони плохой сообщник. Несмотря на его энтузиазм, он был просто слишком высок. Его голова и ноги торчали слишком далеко из-под перекроенного покрывала, а времени, чтобы сшить новое, не было. И был неоспоримым тот факт, что хотя Бони чудесно управлялся с руками, его тело и ноги все еще оставались телом и ногами неуклюжего и нескладного подростка. Его угловатые коленки дрожали, когда он должен был изображать левитацию, и на одной репетиции он упал плашмя на спину, погубив всю иллюзию — покрывало, туфли, все.

Я не мог придумать, что делать. Бони впадет в уныние, если я выберу другого ассистента, но надеяться, что другой за оставшуюся пару дней сможет выучить свою роль, тоже не приходилось. Я был на грани отчаяния.

Именно Бони нашел решение.

«Почему бы нам не поменяться ролями? — предложил он после одной особенно оглушительно неудачной репетиции. — Давай я попробую. Надену костюм старого колдуна, а ты будешь изображать тело».

Я вынужден был признать, что идея блестящая. С лицом, выкрашенным желтым мелом, и длинными руками, высовывающимися из рукавов красного кимоно (и выглядящими еще более устрашающе благодаря накладкам на ногти из сосисочных оболочек), Бони являл собой самого впечатляющего персонажа, который когда-либо ступал на эту сцену.

И поскольку он был прирожденным имитатором, он с легкостью изобразил надтреснутый писклявый голос старого мандарина. Его восточный акцент был, возможно, даже лучше моего, и эти длинные тонкие пальцы, извивающиеся, словно черви, были незабываемым зрелищем.

Само представление было великолепным. Присутствовала вся школа и родители учеников, и Бони устроил шоу, которое никто из них никогда не забудет. Он был то экзотичен, то зловещ. Когда он вызвал меня из зала, даже я вздрогнул при виде зловещей фигуры, манящей меня из огней рампы.

И когда он выстрелил из пистолета, «ранив» меня в грудь, началось бог знает что! Я предварительно нагрел и разбавил водой пакетик с кетчупом, и пятно в результате получилось ужасающе правдоподобным.

Одного из родителей — отца Гиддинга-младшего — пришлось удерживать силой мистеру Твайнингу, предвидевшему, что какой-нибудь впечатлительный зритель может броситься на сцену.

— Успокойтесь, дорогой сэр, — прошептал Твайнинг на ухо мистеру Гиддингу. — Это просто иллюзия. Мальчики уже делали это много раз.

Мистер Гиддинг, с пылающим лицом, неохотно подчинился, когда его отводили обратно на место. Но несмотря на произошедший инцидент, он был мужчиной в достаточной мере, чтобы после шоу подойти и крепко пожать нам обоим руки.

После эффектно пролитой крови моя левитация и воскрешение стали почти разочарованием, если можно так выразиться, хотя они вызвали бурю оглушительных аплодисментов у добросердечных зрителей, которые с облегчением увидели, что злополучный помощник возвращен к жизни. В конце нас вызывали на сцену семь раз, хотя я точно знал, что минимум шесть из них были благодаря моему партнеру.

Бони впитывал комплименты, как высохшая губка. Час спустя после шоу он еще продолжал обмениваться рукопожатиями и похлопываниями по спине, к нему волной подкатывались восхищенные матери и отцы, которые, казалось, хотели лишь коснуться его, хотя, когда я протянул руки, чтобы обнять его, он посмотрел на меня как-то странно: в его взгляде на миг промелькнуло выражение, как будто он никогда прежде не видел меня.

В последующие дни я стал свидетелем его преображения. Бони стал уверенным фокусником, а я превратился в заурядного ассистента. Он начал говорить со мной по-другому, довольно грубо, как будто его прежняя робость испарилась.

Думаю, можно сказать, что он бросил меня, — или так это выглядело. Я часто видел его со старшим мальчиком, Бобом Стэнли, который мне никогда не нравился. У Стэнли было такое костлявое лицо с квадратной челюстью, одно из тех лиц, которые хорошо получаются на фотографиях, но в реальной жизни выглядят жестокими. Как это было со мной, Бони заимствовал некоторые черты Стэнли, как промокашка впитывает чернильные буквы с письма. Я знал, что именно в то время Бони начал курить и, как я подозревал, пить.

В один прекрасный день я с потрясением осознал, что Бони мне больше не нравится. Что-то внутри Бони изменилось или, возможно, выползло наружу. Временами в классе я ловил на себе его взгляд, его глаза сперва напоминали глаза старого мандарина, а затем, фокусируясь на мне, становились холодными глазами змеи. Мне начинало казаться, будто у меня каким-то немыслимым образом что-то украли.

Но впереди нас ожидало нечто худшее.

Отец умолк, и я ждала продолжения истории, но вместо этого он сидел, невидяще глядя на струи дождя. Пожалуй, лучше сидеть смирно и предоставить отца его мыслям, какими бы они ни были.

Так мы сидели, отец и я, запертые в маленькой простой комнатке, и первый раз в жизни между нами произошло то, что можно было назвать беседой. Мы разговаривали почти как взрослые, почти как один человек с другим, почти как отец и дочь. И хотя я не могла найти слов, я все же хотела, чтобы это продолжалось и продолжалось, пока не погаснет последняя звезда.

Мне хотелось обнять его, но я не могла. Я уже понимала, что в характере де Люсов есть что-то такое, что исключает внешние проявления привязанности друг к другу, выраженные словами знаки любви. Это в нашей крови.

Так мы и сидели, отец и я, чинно, как две старушки за чашкой чая. Не лучший способ провести жизнь, но другого нет.

16

Вспышка молнии залила комнату белым, и одновременно с ней раздался оглушающий грохот грома. Мы оба вздрогнули.

— Гроза прямо над нами, — сказал отец.

Кивнув в знак того, что мы вместе, я посмотрела по сторонам. Залитая ярким светом крошечная камера — с иллюминатором, стальной дверью и койкой — в потоках хлещущего дождя странно напоминала рубку субмарины из фильма «Погружаемся на заре». Я представила, что раскаты грома — это взрывы глубинных бомб прямо над нашими головами, и внезапно оказалось, что я не так бесстрашна, как отец. Мы двое, по крайней мере, были союзниками. Я буду делать вид, что, пока мы сидим смирно и я молчу, ничто на земле не может причинить нам вред.

Отец продолжил рассказывать, словно не было этого молчания.

— Мы отдалились друг от друга, Бони и я, — говорил он. — Хотя мы продолжали участвовать в волшебном кружке мистера Твайнинга, у каждого были собственные интересы. Я увлекся крупными постановочными трюками — как распилить леди напополам, как заставить исчезнуть клетку с певчими канарейками и тому подобное. Конечно, реквизит для таких фокусов был не по карману школьнику, но по мере того, как шло время, мне было достаточно просто читать о таких трюках и узнавать, как они делаются.

Бони, напротив, совершенствовался в фокусах, требовавших еще большей ловкости рук: простых приемах, которые можно было делать под носом у зрителя с минимальным количеством технических приспособлений. Он мог заставить исчезнуть никелированный будильник из одной руки и появиться в другой прямо на ваших глазах. Он так и не показал мне, как это делается.

Примерно в это время у мистера Твайнинга возникла идея организовать филателистическое общество — очередное его большое увлечение. Он решил, что, обучаясь коллекционировать, каталогизировать и вклеивать в альбомы марки, мы много узнаем об истории, географии и аккуратности, не говоря уже о том, что постоянные дискуссии разовьют уверенность в более застенчивых членах клуба. И поскольку он сам был заядлым коллекционером, он не видел причин, почему его мальчики не должны воспринять его идею с энтузиазмом.

Его коллекция была восьмым чудом света, по крайней мере мне так казалось. Он специализировался на британских марках, уделяя особенное внимание оттенкам цвета печатной краски. У него была сверхъестественная способность определять день — иногда час, — когда был напечатан тот или иной экземпляр. Сравнивая постоянно меняющиеся микроскопические трещинки и изменения, вызванные износом и давлением, на гравированных печатных формах, он мог вычислить невероятное количество деталей.

Страницы его альбома являли собой шедевры. Цвета! И как они были организованы на странице — каждый словно мазок из палитры Тернера.[45]

Его коллекция начиналась, естественно, с черных выпусков 1840 года. Но вскоре черный теплел до коричневого, коричневый — до красного, красный переходил в оранжевый, оранжевый — в яркий кармин, затем индиго, и чудесным цветком распускался венецианский красный — словно живописуя расцвет самой империи. Вот тебе и слава!

Я никогда не видела отца таким оживленным. Он внезапно снова стал школьником, его лицо изменилось и сияло, как блестящее яблоко.

Но эти слова о славе — разве я не слышала их раньше? Их ведь говорил Шалтай-Болтай Алисе в Стране чудес?

Я тихо сидела, пытаясь понять связь, которую тут мог увидеть разум отца.

— При всем при этом, — продолжал он, — мистер Твайнинг не был владельцем самой ценной коллекции марок в Грейминстере. Эта честь принадлежала доктору Киссингу, чья коллекция, хотя и не большая, была отборной — возможно, даже бесценной.

Доктор Киссинг не был, как можно ожидать от директора известной привилегированной школы, человеком, родившимся в богатой или знатной семье. Он был сиротой и воспитывался дедом, работавшим в литейном цехе в лондонском Ист-Энде, который в те годы был более известен удручающими условиями жизни, чем благотворительностью, и преступлениями более, чем образовательными возможностями.

В сорок восемь лет дед потерял правую руку из-за ужасного несчастного случая с расплавленным металлом. Он больше не мог работать по специальности, и ему пришлось просить милостыню на улицах; в этой затруднительной ситуации он находился три года.

За пять лет до этого, в 1840 году, лондонская фирма Перкинса, Бэкона и Петча была назначена лордами-уполномоченными из казначейства единственным производителем британских почтовых марок. «Этого непомерного выпуска королевских голов», как сказал Чарльз Диккенс.

Бизнес процветал. За первые двенадцать лет после назначения было напечатано около двух миллиардов марок, большинство из которых в результате оказалось в мусорных ящиках.

К счастью, именно в типографии на Флит-стрит этой самой фирмы дед доктора Киссинга наконец нашел работу — подметальщиком. Он научился мести метлой при помощи одной руки лучше, чем большинство умеют двумя, и, поскольку он твердо верил в уважение, пунктуальность и надежность, вскоре он стал одним из самых ценных сотрудников фирмы. Действительно, доктор Киссинг однажды сказал мне, что старший партнер, старый Джошуа Баттерс Бэкон собственной персоной, всегда называл деда Литейщиком из уважения к его прежней профессии.

Когда доктор Киссинг был еще ребенком, его дед часто приносил домой марки, которые были забракованы и выброшены из-за неправильностей в печати. Эти «милые клочки бумаги», как он их величал, часто бывали его единственными игрушками. Он часами раскладывал и перекладывал разноцветные кусочки по цвету, по отличиям, слишком тонким для невооруженного человеческого глаза. Его самым ценным подарком, говорил он, было увеличительное стекло, которое дед выторговал ему у уличного продавца, предварительно заложив обручальное кольцо его матери за шиллинг.

Каждый день, по дороге из школы домой, мальчик звонил во все магазины и конторы, попадавшиеся ему по дороге, и предлагал подмести тротуары перед ними в обмен на конверты с марками из их мусорных корзин.

Со временем эти милые клочки бумаги стали сердцем коллекции, которой предстояло стать предметом зависти Короны, и, даже когда он стал директором Грейминстера, он продолжал хранить лупу, подаренную дедом.

«Простые удовольствия — самые лучшие», — говаривал он нам.

Молодой Киссинг трудился с упорством, дарованным ему природой, получал одну стипендию за другой, пока не настал день, когда старый Литейщик со слезами на глазах не увидел, как его внук окончил Оксфорд с дипломом бакалавра по двум специальностям.

Сейчас многие, кому следовало бы знать лучше, полагают, что самые редкие почтовые марки — это бракованные и некачественные экземпляры, неизбежный побочный продукт процесса печати, но на самом деле это не так. Не имеет значения, сколько денег могут принести эти уродины, если их выбросить на рынок, для настоящего коллекционера они не более чем утиль.

Но за всю историю британской почты был случай — единственный, — когда один лист марок поразительно отличался от миллионов других таких же. Вот как это случилось.

В июне 1840 года сумасшедший помощник трактирщика по имени Эдвард Оксфорд дважды выстрелил почти в упор в королеву Викторию и принца Альберта, когда они ехали в открытой карете. К счастью, оба выстрела не попали в цель, и королева, которая тогда была на четвертом месяце беременности, не пострадала.

Некоторые сочли, что покушение задумали чартисты, другие приписывали его оранжистам, стремившимся посадить на английский трон герцога Камберлендского. В последней версии было больше правды, чем правительство верило или было готово допустить. Хотя Оксфорд поплатился за свое преступление, проведя сорок лет в Бедламе, где он производил впечатление более здорового человека, чем большинство пациентов и докторов, его заказчики остались на свободе, невидимые в большом городе. Они охотились и за другими зайцами.

Осенью 1840 года подмастерье печатника по имени Джейкоб Тингль поступил на работу в фирму Перкинса, Бэкона и Петча. Поскольку юный Джейкоб был, помимо всего прочего, созданием амбициозным, он быстро овладевал ремеслом.

Чего не знали его наниматели, это того, что Джейкоб Тингль был пешкой в смертельно опасной игре, игре, в которую были посвящены только его неизвестные хозяева.

Если меня что-нибудь и удивляло в этой истории, так это манера отца рассказывать. Я почти могла протянуть руку и прикоснуться к джентльменам в высоких накрахмаленных воротничках и цилиндрах, к леди в турнюрах и шляпках. И по мере того как оживали персонажи, оживал и мой отец.

— Миссия Джейкоба Тингля была самой секретной: он должен был с помощью подручных средств напечатать один, и только один, лист марок «Пенни Блэк», используя ярко-оранжевые чернила, выданные ему специально для этой цели. Флакончик ему передал вместе с предварительным гонораром в пивной рядом с церковным кладбищем при соборе Святого Павла человек в широкополой шляпе, сидевший в полумраке и говоривший безжалостным шепотом.

Когда Джейкоб тайно напечатает этот фальшивый лист, он должен был скрыть его среди обычных марок «Пенни Блэк», ожидавших рассылки по почтам Англии. После этого работа Джейкоба заканчивалась. Об остальном позаботится судьба.

Раньше или позже, где-то в Англии всплывут эти оранжевые марки, и заключенное в них послание будет достаточно ясным для тех, у кого есть глаза, чтобы видеть. «Мы среди вас — вот что они объявят. — Мы передвигаемся среди вас свободно и незаметно».

Ничего не подозревающий почтамт не сможет отозвать подстрекательские марки. И как только они выйдут на свет, весть об их существовании распространится как пожар. Даже правительство ее величества не сможет этому воспрепятствовать. Результатом станет террор в самых высоких кругах.

Видишь ли, — продолжал отец, — в ряды заговорщиков внедрился тайный агент, и, хотя его послание запоздало, он отправил весть, что появление оранжевых марок должно послужить сигналом для заговорщиков повсюду начать новую волну личных атак на королевскую семью.

План казался идеальным. Если бы он провалился, заговорщики бы просто выждали и позже повторили бы попытку. Но пробовать снова не было нужды: все сработало как часы.

На следующий день после встречи с незнакомцем около погоста Святого Павла в переулке прямо позади Перкинса, Бэкона и Петча случился впечатляющий — и подозрительный — пожар. Когда печатники и клерки устремились на улицу поглазеть, Джейкоб хладнокровно достал из кармана флакончик с оранжевыми чернилами, намочил форму запасным валиком, заранее припрятанным за рядом мензурок на полке, взял влажный лист с водяными знаками и напечатал марки. Это было даже слишком просто.

До того как остальные работники вернулись на места, Джейкоб спрятал оранжевый лист среди его черных собратьев, очистил форму, убрал грязные тряпки и готовил к печати следующий лист обычных марок. Когда появился старый Джошуа Баттерс Бэкон собственной персоной, он поздравил молодого человека с его хладнокровием перед лицом опасности. Джейкоб далеко пойдет по избранной тропе, сказал старик.

А потом судьба, как она часто делает, вставила палки в колеса. Заговорщики не могли предвидеть, что человека в широкополой шляпе той самой ночью собьет несущаяся ломовая лошадь на Флит-стрит и, умирая, он снова обратится в веру, в которой был рожден, и поведает о заговоре — о Джейкобе Тингле и остальном — одетому в дождевик констеблю, которого примет за католического священника в рясе.

Но к этому моменту Джейкоб уже сделает свое черное дело, и лист оранжевых марок ночной почтой умчится в неизвестный уголок Англии. Я надеюсь, тебе не слишком скучно, Харриет?

Харриет? Отец назвал меня «Харриет»?

Случается, отцы с выводком дочерей перебирают их имена в порядке рождения, когда хотят позвать младшую, и я давно привыкла, когда ко мне обращаются «Офелия Дафна Флавия, черт побери». Но Харриет? Никогда! Была ли это оговорка или отец на самом деле считал, что рассказывает историю Харриет?

Я хотела вытрясти из него эту дурь; я хотела обнять его; я хотела умереть.

Я понимала, что звук моего голоса может разрушить волшебство, и медленно покачала головой, словно боялась, что она упадет.

Снаружи ветер рвал плющ, обрамлявший окно, и хлестал проливной дождь.

— Поднялся шум, — наконец продолжил отец, и я перестала сдерживать дыхание.

Каждому почтмейстеру в королевстве была отправлена телеграмма. В какой бы уголок Англии ни попали марки, их немедленно бы заперли под замок и поспешно уведомили казначейство об их местонахождении.

Поскольку самые большие партии «Пенни Блэк» были разосланы в города, предположили, что марки, вероятнее всего, появятся в Лондоне или Манчестере, возможно, в Шеффилде или Бристоле. Но оказалось, что они всплыли не там.

В отдаленном уголке Корнуолла есть деревушка Святой Марии-на-Болоте. Это место, где никогда ничего не происходило и ничего не ожидалось.

Почтмейстером там служил некий Мелвиль Браун, пожилой джентльмен, который уже несколько лет как перевалил за пенсионный рубеж и пытался, без особого успеха, отложить немного из своего маленького жалованья, «чтобы его погребли на церковном погосте», как он рассказывал всем, кто был готов слушать.

Случилось так — поскольку Святая Мария-на-Болоте находилась в стороне от протоптанных троп, — что почтмейстер Браун не получил телеграмму-распоряжение из казначейства, поэтому для него стало полной неожиданностью, когда, несколько дней спустя, он развернул упаковку «Пенни Блэк» и, пересчитывая их, чтобы убедиться в верности этикетки, обнаружил исчезнувшие марки буквально на кончиках пальцев.

Конечно, он сразу обратил внимание на оранжевые марки. Кто-то совершил ужасную ошибку! Официальной брошюры «Инструкция почтмейстерам» об изменении цвета «Пенни Блэк» не было, как полагалось. Нет, это было что-то важное, пусть он даже не мог понять, что это.

На миг — но лишь на миг, имей в виду, — он подумал, что лист марок странного цвета может стоить больше своей номинальной стоимости. Меньше чем через полгода после их появления некоторые люди, главным образом в Лондоне, начали собирать самоклеящиеся почтовые марки и вставлять их в маленькие книжицы. Марка незарегистрированная или с перепутанным номером могла даже стоить фунт стерлингов или два, а что касается целого листа марок, почему бы…

Но Мелвиль Браун был одним из тех человеческих существ, которые редки, словно архангелы, — он был честным человеком. Поэтому он отправил телеграмму в казначейство, и не прошло и часа, когда с Паддингтонского вокзала отправился министерский курьер, чтобы забрать марки и доставить их в Лондон.

Правительство намеревалось немедленно уничтожить нестандартный лист со всей торжественностью папской заупокойной мессы. Джошуа Баттерс Бэкон предложил, чтобы марки поместили в типографский архив или в Британский музей, где их смогут изучить следующие поколения.

Королева Виктория, однако, была, как говорят американцы, барахольщица, и у нее возникла собственная идея: она попросила, чтобы ей оставили одну марку на память о том дне, когда она избежала пули убийцы; остальные марки следовало уничтожить самому высокому должностному чину той фирмы, которая их изготовила.

И кто мог отказать королеве? В то время британские полки вторглись в Бейрут, премьер-министр виконт Мельбурн (имя которого одно время романтически связывали с именем королевы) был занят другими делами. Тем дело и кончилось.

Так единственный в мире лист оранжевых марок был сожжен в бутылочке на столе директора Перкинса, Бэкона и Петча. Но перед тем как зажечь спичку, Джошуа Баттерс Бэкон с хирургической точностью отрезал два экземпляра — это было за несколько лет до того, как начали делать перфорации, видишь ли, — марку с обозначением «АА» из одного угла для королевы Виктории и в абсолютной тайне еще одну марку с обозначением «ТЛ» с противоположного конца для себя.

Эти марки со временем стали известны коллекционерам как «Ольстерские Мстители», хотя много лет до того, как они получили это имя, их существование было государственной тайной.

Годы спустя, когда после смерти Бэкона его стол передвинули, на пол упал конверт, спрятанный где-то в столе. Как ты догадываешься, уборщик, нашедший его, был дедом доктора Киссинга, Литейщиком. Со смертью старого Бэкона, подумал он, какой вред будет, если он заберет одну-единственную яркую оранжевую марку, лежавшую в конверте, домой, чтобы его трехлетний внук поиграл с ней?

К моим щекам поднялась горячая волна, и я взмолилась, чтобы отец был слишком рассеян и ничего не заметил. Как, не ухудшив ситуацию еще больше, я могла сказать ему, что оба «Ольстерских Мстителя», один отмеченный «АА» и второй «ТЛ», в этот самый момент небрежно болтаются на дне моего кармана?

17

Часть меня заставляла решительно достать треклятые марки и отдать их отцу, но инспектор Хьюитт заставил меня дать слово чести. Я не могла дать отцу в руки то, что, возможно, похитили; то, что могло послужить уликой против него.

К счастью, отец был рассеянным. Даже очередная вспышка молнии, за которой последовал грохот и долгий раскат грома, не вернули его к настоящему.

— «Ольстерский Мститель» с обозначением «ТЛ», конечно, — продолжал он, — стал краеугольным камнем коллекции доктора Киссинга. Было хорошо известно, что существуют только две такие марки. Вторая — образчик с маркировкой «АА» — после смерти королевы Виктории перешла к ее сыну Эдуарду VII, а после его смерти — к его сыну Георгу V, в чьей коллекции она оставалась до 1925 года и была похищена при ярком свете дня на выставке марок. До сегодняшнего дня ее не видели.

«Ха!» — подумала я.

— Как насчет «ТЛ»? — громко спросила я.

— «ТЛ», как мы уже знаем, хранилась в безопасности в сейфе директорского кабинета в Грейминстере. Доктор Киссинг время от времени извлекал ее оттуда, «чтобы полюбоваться», как он однажды сказал нам, «и чтобы напомнить мне мое скромное происхождение, если я начну зазнаваться».

«Ольстерского Мстителя» редко показывали другим, разве что некоторым особенно серьезным коллекционерам. Говорили, что сам король однажды предложил выкупить ее, но это предложение было вежливо отклонено. Тогда король попросил — через своего личного секретаря — разрешения увидеть «этот мармеладный феномен», как он его назвал. Просьба эта была быстро удовлетворена и привела к тайному вечернему визиту его покойного величества в Грейминстер. Никто не знает, конечно же, привез ли он «АА» с собой, чтобы две великие марки воссоединились, пусть даже на несколько часов. Это, видимо, навсегда останется одной из величайших загадок филателии.

Я легко прикоснулась к своему карману и кончиками пальцев ощутила легкий хруст бумаги.

— Наш старый заведующий пансионом мистер Твайнинг ясно помнил этот случай и четко воскрешал в памяти, как долго горели огни в кабинете директора тем зимним вечером.

Это приводит нас обратно к Горацию Бонепенни.

По изменившемуся тону отца я поняла, что он еще больше погрузился в свое прошлое. Холодок волнения пробежал по моему позвоночнику. Я была на грани того, чтобы узнать правду.

— К этому времени Бони стал более чем искусным фокусником. Теперь он был развязным, нахальным молодым человеком с дерзкой манерой поведения, всегда добивавшимся своего просто потому, что проталкивался настойчивее, чем другие.

Помимо содержания, которое он получал от юристов своего отца, он зарабатывал дополнительно, давая представления в округе Грейминстера, сначала на детских праздниках, а потом, когда его уверенность в своих силах возросла, на концертах и политических обедах. К этому времени он сделал Боба Стэнли своим единственным доверенным лицом, и до нас доносились слухи об их более экстравагантных представлениях.

Но за пределами классной комнаты я редко его видел в то время. Превзойдя умения кружка фокусников, он покинул его и, как говорили, отзывался пренебрежительно об этих «олухах-любителях», продолжавших посещать кружок.

Посещаемость кружка ухудшалась, и в результате мистер Твайнинг объявил, что покидает замок иллюзий, как он именовал кружок фокусников, чтобы полнее сосредоточиться на обществе филателистов.

Я помню вечер — это было ранней осенью, первая встреча в том году, — когда Бони внезапно снова объявился, улыбаясь во весь рот, смеясь и изображая лживое дружелюбие. Я не видел его с конца последнего семестра, и теперь он казался мне чужаком, слишком большим для этой комнаты.

«А-а, Бонепенни, — сказал мистер Твайнинг, — какое неожиданное удовольствие. Что привело тебя обратно в эти скромные палаты?»

«Мои ноги!» — воскликнул Бони, и большинство из нас рассмеялись.

И тут он вдруг перестал кривляться. Вмиг превратился снова в школьника, почтительного и преисполненного покорности.

«Я хочу сказать, сэр, — произнес он, — я думал об этом все каникулы… было бы здорово, если бы вы смогли уговорить директора показать эту его прикольную марку».

Мистер Твайнинг нахмурился.

«Эта прикольная марка, как ты правильно сказал, Бонепенни, — жемчужина британской филателии, и я бы никогда не предложил продемонстрировать ее нахальному шалопаю вроде тебя».

«Но сэр! Подумайте о будущем! Когда мы, парни, вырастем… обзаведемся семьями…»

При этих словах мы переглянулись, ухмыляясь, и поковыряли носками туфель ковер.

«Это будет как в том эпизоде из “Генриха V”, сэр, — продолжал Бони. — Семьи, оставшиеся дома, сочтут себя проклятыми, ибо не присутствовали в Грейминстере и не видели великого “Ольстерского Мстителя”. О, пожалуйста, сэр! Пожалуйста!»

Мы видели, что мистер Твайнинг смягчился. Один кончик его усов еле заметно приподнялся.

«О, пожалуйста, сэр!» — хором подхватили мы.

«Что ж…» — сказал мистер Твайнинг.

Так оно и случилось. Мистер Твайнинг поговорил с доктором Киссингом, и этот достойный человек, польщенный, что мальчики интересуются столь загадочным предметом, с готовностью согласился. Просмотр был назначен на вечер следующего воскресенья, после службы в капелле, и должен был состояться в личных апартаментах директора. Приглашены были только члены клуба филателистов, и миссис Киссинг собиралась увенчать вечер какао и печеньем.

Комната была полна дыма. Боб Стэнли, пришедший с Бони, открыто курил дешевые папиросы, и никто, казалось, не обращал на это внимания. После шестого класса у мальчиков появлялись привилегии, и я первый раз видел, чтобы один из старшеклассников закурил при директоре. Я пришел последним, и мистер Твайнинг уже наполнил пепельницу окурками «Уиллс Голд Флейкс», которые он за пределами класса курил постоянно.

Доктор Киссинг, как все поистине великие директора, был и сам неплохим шоуменом. Он болтал о том о сем: о погоде, о крикете, о фонде выпускников, об ужасном состоянии черепицы на Энсон-Хаус; держал нас в напряжении, ну ты понимаешь.

Только доведя нас до того, что мы уже извивались от нетерпения, он наконец сказал:

«Дорогие мои, я же совсем забыл — вы пришли взглянуть на мой знаменитый клочок бумаги».

К этому моменту мы кипели как чайники. Доктор Киссинг подошел к стенному сейфу, и его пальцы причудливо затанцевали, вводя комбинацию замка.

С парой щелчков дверца открылась. Он полез внутрь и достал оттуда портсигар — обычный портсигар из-под «Голд Флейкс»! Это вызвало пару смешков, могу сказать. Я не мог отделаться от мысли, имел ли он дерзость предъявить эту же старую коробку королю.

В комнате повис гул, сменившийся молчанием, когда он открыл крышку. Внутри на ложе из промокательной бумаги лежал крошечный конвертик: слишком маленький, слишком незаметный, можно было бы сказать, для сокровища такой огромной важности.

Эффектным движением доктор Киссинг извлек пинцет для марок из кармана пиджака и, вынув марку с такой же осторожностью, как сапер достает взрыватель из бомбы, положил ее на бумагу.

Мы столпились вокруг, толкаясь и пихаясь, чтобы рассмотреть получше.

«Осторожно, мальчики, — сказал доктор Киссинг. — Где ваши манеры, вы же джентльмены!»

Там она лежала, эта легендарная марка, она выглядела так, как можно было предположить, и при этом совсем не так… так завораживающе. Мы с трудом могли поверить, что находимся в той же комнате, что и «Ольстерский Мститель».

Бони стоял прямо позади меня, наклоняясь над моим плечом. Я чувствовал его горячее дыхание на щеке, и мне показалось, что я уловил запахи пирога со свининой и кларета. Он пил? — подумал я.

И потом случилось то, что я не забуду до конца дней моих — а может быть, и дольше. Бони сделал резкое движение, схватил марку и поднял ее высоко в воздух, зажав между большим пальцем и указательным.

«Смотрите, сэр! — крикнул он. — Фокус!»

Мы оцепенели от неожиданности. Не успел никто и глазом моргнуть, как Бони вытащил спичку из кармана, зажег о ноготь большого пальца и поднес к уголку «Ольстерского Мстителя».

Марка начала чернеть, затем скукоживаться; огонек пробежал по ее поверхности, и через миг от нее ничего не осталось, кроме крошек пепла на ладони Бони. Бони поднял руки и завыл:

«Пепел к пеплу, пыль к пыли, если тебя не получит король, ты достанешься дьяволу!»

Это было отвратительно. Повисло изумленное молчание. Доктор Киссинг стоял, открыв рот, а мистер Твайнинг, который нас привел, выглядел так, словно его подстрелили прямо в сердце.

«Это фокус, сэр! — крикнул Бони с этой его жуткой ухмылкой. — Теперь помогите мне вернуть ее, все вы. Если мы возьмемся за руки и помолимся…»

Он сжал мне руку правой рукой, а левой схватил Боба Стэнли.

«Встаньте в круг, — скомандовал он. — Возьмитесь за руки и встаньте в круг!»

«Прекрати! — закричал доктор Киссинг. — А ну-ка перестань! Верни марку на место, Бонепенни!»

«Но, сэр, — сказал Бони, и я клянусь, я видел, как его зубы сверкнули в отблесках пламени из камина, — если мы не объединимся, волшебство не сработает. Волшебство, оно такое».

«Положи… марку… на… место…» — произнес доктор Киссинг, медленно и раздельно, его лицо выглядело ужасно, как те жуткие маски, которые находят в окопах после боя.

«Ладно, значит, мне придется делать это самому, — сказал Бони. — Но я должен честно предупредить, что это намного сложнее».

Никогда прежде я не видел, чтобы он был настолько уверен в себе; никогда прежде я не видел его настолько самодовольным.

Он закатал рукав и вытянул тонкие белые острые пальцы высоко в воздух.

«Вернись, вернись, оранжевая королева, вернись и расскажи, где ты была!»

Тут он щелкнул пальцами, и вдруг там, где секунду назад ничего не было, появилась марка. Оранжевая марка.

Убитое лицо доктора Киссинга немного расслабилось. Он почти улыбнулся. Пальцы мистера Твайнинга глубоко впились мне в плечо, и я только сейчас понял, что он цепляется за меня как за соломинку.

Бони опустил марку, чтобы рассмотреть получше, к самому кончику носа. Одновременно он вынул необыкновенно большую лупу из кармана брюк и, поджав губы, начал рассматривать только что материализовавшуюся марку.

Затем его голос внезапно превратился в голос Чанг Фу, старого мандарина, и клянусь, хотя на нем не было грима, я ясно увидел желтую кожу, длинные пальцы и красное кимоно с драконами.

«Уау! Доблые пледки слют больсую малку!» — сказал он, протягивая ее нам рассмотреть. Это оказалась обыкновенная американская марка, выпущенная во времена Гражданской войны, старая, но таких марок у каждого из нас было полно в альбомах.

Он позволил ей спланировать на пол, потом пожал плечами и закатил глаза.

«Вернись, вернись, оранжевая королева…» — Он снова затянул, но доктор Киссинг схватил его за плечи и встряхнул, как флакончик с чернилами.

«Марку, — потребовал он, протягивая руку. — Сейчас же».

Бони вывернул карманы штанов, один за другим.

«Похоже, я не могу найти ее, сэр, — ответил он. — Что-то пошло не так».

Он проверил оба свои рукава, провел длинным пальцем по воротничку, и его лицо внезапно исказилось. Вмиг он стал испуганным школьником, который предпочел бы оказаться подальше отсюда.

«У меня получалось, сэр, — запинаясь, произнес он, — много-много раз».

Его лицо залилось краской, и я подумал, что он сейчас заплачет.

«Обыскать его», — распорядился доктор Киссинг, и несколько мальчиков под руководством мистера Твайнинга увели Бони в туалет, где перевернули его вверх тормашками и осмотрели от рыжей макушки до коричневых туфель.

«Все, как говорил мальчик, — сказал мистер Твайнинг. — Похоже, марка исчезла».

«Исчезла? — переспросил доктор Киссинг. — Исчезла? Как эта чертова штука могла исчезнуть? Вы уверены?»

«Вполне уверен», — ответил мистер Твайнинг.

Обыскали всю комнату: подняли ковер, отодвинули столы, проверили вазы, статуэтки, но безрезультатно. Наконец, доктор Киссинг пересек комнату и подошел к Бони, сидевшему в углу, уронив голову в ладони.

«Объяснись, Бонепенни», — потребовал он.

«Я… я не могу, сэр. Я, должно быть, сжег ее. Я должен был подменить ее, понимаете, но я, должно быть… я не… я не могу…»

И он разрыдался.

«Отправляйся в кровать, мальчик! — закричал доктор Киссинг. — Уходи из этого дома и отправляйся в кровать!»

Первый раз мы услышали, чтобы человек, который с нами только доброжелательно беседовал, повысил голос, и это потрясло нас до глубины души.

Я глянул на Боба Стэнли и заметил, что он покачивается взад-вперед на носках, глядя в пол так беспечно, словно ждет трамвая.

Бони встал и медленно прошел по комнате по направлению ко мне. Его глаза покраснели; подойдя ко мне, он взял меня за руку. Слабо пожал, но на этот жест я был не в состоянии ответить.

«Прости, Джако», — сказал он, словно его сообщником был я, а не Боб Стэнли.

Я не мог взглянуть ему в глаза. Я отвернулся, ожидая, чтобы он ушел.

Когда Бони выскользнул из комнаты, мистер Твайнинг попытался извиниться перед директором, но это, казалось, только испортило дело.

«Может быть, мне следует позвонить его родителям, сэр?» — предложил он.

«Родителям? Нет, мистер Твайнинг. Думаю, что звать надо не родителей».

Мистер Твайнинг стоял посреди комнаты, сжимая руки. Бог знает, какие мысли роились в голове у этого бедняги. Я не могу вспомнить, о чем думал я сам.

Следующим днем был понедельник. Я шел по школьному двору вместе с Симпкинсом, болтавшим об «Ольстерском Мстителе». Весть распространилась, словно пожар, и повсюду толпились группы мальчиков, склонивших головы друг к другу, они взволнованно размахивали руками, обмениваясь последними — и почти полностью лживыми — слухами.

Когда мы были в пятидесяти ярдах от Энсон-Хаус, кто-то крикнул:

«Смотрите! Наверху! На башне! Это мистер Твайнинг!»

Я поднял голову и увидел беднягу на крыше колокольни. Он цеплялся за парапет, словно летучая мышь, его мантия развевалась на ветру. Луч солнца прорвался между облаков, словно свет рампы, озаряя его сзади. Все его тело, казалось, засветилось, волосы, выбившиеся из-под шляпы, были словно чеканный медный диск на фоне восходящего солнца, словно нимб святого в иллюстрированной книге.

«Осторожно, сэр! — закричал Симпкинс. — Черепицы могут отвалиться!»

Мистер Твайнинг взглянул на ноги, словно пробуждаясь ото сна, словно удивившись, когда обнаружил себя на высоте восьмидесяти футов. Он бросил взгляд на черепицы и какой-то миг не двигался.

Затем он вытянулся во весь рост, держась лишь на носках. Поднял правую руку в римском салюте, его мантия развевалась вокруг него, как тога какого-нибудь древнего цезаря на стене.

«Vale!» — прокричал он. Прощайте.

На миг я подумал, что он отступил от парапета. Может быть, он передумал, может быть, солнце ослепило его. Но потом он оказался в воздухе, он падал. Один мальчик сказал потом репортеру, что он выглядел как ангел, падавший с небес, но это не так. Он рухнул прямо на землю, как камень в мешке. Нельзя описать это более привлекательными словами.

Отец умолк надолго, словно ему не хватало слов. Я задержала дыхание.

— Звук, когда тело ударилось о камни, — наконец продолжил он, — преследует меня в снах до сих пор. Я много чего слышал и видел на войне, но это… Ничего подобного.

Он был славным человеком, и мы убили его. Гораций Бонепенни и я убили его так же, как если бы своими руками столкнули его с башни.

— Нет! — возразила я, протягивая руку и касаясь отца. — Ты не имеешь ничего общего с этим!

— Ах, нет, Флавия.

— Нет! — повторила я, хотя была сама поражена своей смелостью. Неужели я на самом деле говорю с отцом таким тоном? — Ты не имеешь с этим ничего общего. Это Гораций Бонепенни уничтожил «Ольстерского Мстителя».

Отец печально улыбнулся.

— Нет, дорогая. Видишь ли, когда я вернулся в кабинет тем воскресным вечером и снял пиджак, я обнаружил странное липкое пятно на манжете. Я сразу понял, что это: заставляя нас взяться за руки, чтобы отвлечь внимание, Бони сунул указательный палец в рукав моего пиджака и приклеил «Ольстерского Мстителя» к манжету рубашки. Но почему я? Почему не Боб Стэнли? По очень веской причине: если бы они обыскали нас всех, марку нашли бы в моем рукаве и Бони бы завопил о своей невиновности. Неудивительно, что ее не смогли найти, когда его обыскивали.

Конечно, он забрал марку, когда пожимал мне руку перед уходом. Бони был мастером престидижитации, помнишь, и, поскольку я однажды был его помощником, было ясно, что я мог стать им снова. Кто бы решил иначе?

— Нет! — сказала я.

— Да, — улыбнулся отец. — Но это еще не все.

Хотя ничего так и не доказали, Бони не вернулся в Грейминстер по окончании этого семестра. Кто-то рассказывал мне, что он уехал за границу, чтобы избежать каких-то неприятностей, и я не могу сказать, что это меня удивило. Не удивился я и тому, что Боб Стэнли, после того как его выгнали из медицинского колледжа, обосновался в Америке, где открыл филателистический магазин: одну из многих работающих по почте фирм, которые размещают рекламу в комиксах и высылают марки по заказам взрослых мальчиков. Весь этот бизнес, однако, выглядел не более чем прикрытием его дурных делишек с богатыми коллекционерами.

Что касается Бони, я не видел его тридцать лет. А затем, месяц назад, я поехал в Лондон на международную выставку марок, которую проводило Королевское филателистическое общество. Ты, наверное, помнишь. Одним из событий программы был публичный показ избранных экземпляров из коллекции его величества короля, в том числе редкого «Ольстерского Мстителя»: «АА», близнеца марки доктора Киссинга.

Я взглянул на нее лишь мельком — воспоминания, которые она вызвала, были не из приятных. Я собирался посмотреть другие экспонаты, и поэтому королевский «Ольстерский Мститель» не занял у меня много времени.

Прямо перед закрытием выставки в тот день я находился в дальнем конце выставочного зала, рассматривая марки, когда вдруг заметил краем глаза копну вызывающе-рыжих волос, волос, которые могли принадлежать только одному человеку.

Разумеется, это был Бони. Он разглагольствовал перед толпой коллекционеров, собравшихся у королевской марки. Пока я смотрел, спор стал еще более жарким, и казалось, что слова Бони взволновали одного из кураторов, который яростно качал головой, а голоса становились все громче.

Я не думал, что Бони заметил меня, — и я не хотел, чтобы он меня видел.

Случайно в тот самый момент мимо проходил мой старый армейский друг, Джумбо Хиггинсон, он увел меня пообедать вместе и выпить. Старый добрый Джумбо… Это не первый раз, когда он подвернул как раз вовремя.

Глаза отца заволокла дымка, и я увидела, что он снова провалился в одну из тех кроличьих нор, которые так часто поглощали его. Иногда я думала, свыкнусь ли я когда-нибудь с его внезапными молчаниями? Но затем, словно заевшая механическая игрушка, которая возвращается к жизни, если ее подтолкнуть пальцем, он продолжил рассказ, как будто и не останавливался.

— Когда я открыл газету в поезде по пути домой тем вечером и прочитал, что «Ольстерского Мстителя» подменили фальшивкой — по-видимому, это произошло на глазах у всей публики, нескольких филателистов с безупречной репутацией и двух охранников, — я понял, не только кто совершил кражу, но также, по крайней мере в общих чертах, как это было сделано.

Затем, в прошлую пятницу, обнаружив мертвого бекаса на нашем крыльце, я сразу же понял, что Бони здесь. Джек Бекас — это было мое прозвище в Грейминстере: сокращенно Джако. Буквы в уголках «Пенни Блэк» совпадали с его инициалами. Это очень запутанно.

— «Б Один Пенни Г», — сказала я. — Бонепенни, Гораций. В Грейминстере его прозвали Бони, а тебя — Джако, сокращенно. Да, я все это поняла некоторое время назад.

Отец посмотрел на меня, как будто я была ядовитой змеей, а он разрывался между желаниями прижать меня к груди или вышвырнуть в окно. Он несколько раз потер верхнюю губу указательным пальцем, словно пытался поставить герметичную печать, но затем продолжил.

— Даже зная, что он где-то поблизости, я оказался не подготовлен к ужасу, охватившему меня, когда я увидел это белое, бледное, как у мертвеца, лицо, внезапно появившееся из темноты в окне кабинета. Было за полночь. Мне следовало отказаться разговаривать с ним, конечно, но он угрожал мне…

Он потребовал, чтобы я купил у него обе марки — одну, которую он похитил недавно, и вторую, которую он украл из коллекции доктора Киссинга много лет назад.

Он вбил себе в голову, видишь ли, что я богатый человек. «Такой шанс для инвестиций бывает раз в жизни», — сказал он мне.

Когда я ответил, что у меня нет денег, он пригрозил, что скажет властям, что это я спланировал кражу первого «Ольстерского Мстителя» и сделал заказ на второго. И Боб Стэнли подтвердит его показания. В конце концов, это я собирал марки, не он.

И разве я не присутствовал при обеих кражах? Этот дьявол даже намекнул, что он мог уже — мог уже, подумай только! — спрятать «Ольстерских Мстителей» где-то в моей коллекции.

После нашей ссоры я был слишком расстроен, чтобы ложиться спать. Когда Бони ушел, я несколько часов ходил по кабинету взад-вперед, мучаясь, проигрывая ситуацию снова и снова в мозгу. Я всегда чувствовал себя частично ответственным за смерть мистера Твайнинга. Ужасно признавать, но это так. Мое молчание привело к самоубийству этого замечательного человека. Если бы у меня только хватило храбрости озвучить мои подозрения, Бонепенни и Стэнли не ушли бы так легко и мистер Твайнинг не был доведен до самоубийства. Видишь ли, Флавия, молчание — иногда самое дорогое удобство.

Спустя долгое время, после длительных размышлений я решил — вопреки всему, во что верил, — поддаться на его шантаж. Я продам свою коллекцию, все, что у меня есть, но куплю его молчание, и должен признаться тебе, Флавия, что я стыжусь этого решения больше, чем чего бы то ни было еще в моей жизни. Чего бы то ни было.

Я хотела сказать ему какие-то правильные слова, но в первый раз язык подвел меня, и я сидела как истукан, не способная даже посмотреть отцу в лицо.

— Где-то под утро — должно быть, часа в четыре, поскольку за окном начинало светать, — я выключил лампу, твердо намереваясь пойти в деревню, разбудить Бонепенни и согласиться на его требования.

Но что-то меня остановило. Не могу объяснить что, но это так. Я вышел на террасу, но, вместо того чтобы пойти к главному входу и выйти на подъездную аллею, как я собирался, я обнаружил, что меня словно магнитом влечет к каретному сараю.

Вот оно! — подумала я. Это не отец прошел через кухонную дверь. Он вышел на террасу из кабинета, дальше вдоль стены огорода и в каретный сарай. Он не заходил в огород. Он не шел мимо умирающего Бонепенни.

— Мне надо было подумать, — продолжил отец, — но я не мог настроиться.

— И ты забрался в «роллс» Харриет, — выпалила я. Иногда мне хочется пристрелить себя.

Отец воззрился на меня печальным взглядом, которым, должно быть, червяк смотрит на раннюю пташку в тот миг, когда ее клюв вот-вот захлопнется на нем.

— Да, — мягко ответил он. — Я устал. Последнее, что я помню, — я думал о том, что если Бони и Боб Стэнли узнают, что я банкрот, они переключатся на кого-то более многообещающего. Не то чтобы я желал кому-то таких неприятностей…

А потом я, должно быть, заснул. Не знаю. Это не важно. Я был там, когда меня нашли полицейские.

— Банкрот? — изумилась я. Не смогла сдержаться. — Но отец, у тебя есть Букшоу.

Отец взглянул на меня повлажневшими глазами, я никогда не видела у него таких глаз.

— Букшоу принадлежал Харриет, видишь ли, и, когда она умерла, не оставила завещания. Не оставила завещания. Налоги на наследство — да, налоги на наследство разоряют нас.

— Но Букшоу твой! — сказала я. — Он принадлежал нашей семье веками.

— Нет, — грустно возразил отец. — Он не мой, вовсе не мой. Понимаешь, Харриет принадлежала к роду де Люсов и до того, как я на ней женился. Она моя третья кузина. У меня ничего нет, чтобы вложить в это место, ни одного су. Я, как уже сказал, в сущности, банкрот.

Раздался металлический стук в дверь, и инспектор Хьюитт вошел в камеру.

— Простите, полковник де Люс, — сказал он. — Старший констебль, как вы, без сомнения, понимаете, заботится, чтобы закон соблюдался в полной мере. Я дал вам столько времени, сколько мог, не рискуя своей шкурой.

Отец печально кивнул.

— Пойдем, Флавия, — велел инспектор, — я отвезу тебя домой.

— Я не могу уехать домой, — возразила я. — Кто-то спер мой велосипед. Я бы хотела написать заявление.

— Твой велосипед у меня на заднем сиденье.

— Вы его уже нашли? — спросила я. — Слава богу! «Глэдис» в целости и сохранности!

— Он и не исчезал, — сказал он. — Я увидел, как ты паркуешься перед входом, и попросил констебля Глоссопа убрать его в целях безопасности.

— Чтобы я не могла сбежать?

Отец поднял бровь от такого нахальства, но ничего не сказал.

— Отчасти да, — признал инспектор Хьюитт, — но главным образом потому, что до сих пор льет как из ведра, а ехать до Букшоу надо в гору и далеко.

Я молча обняла отца, он, хотя оставался неподатливым, как дуб, не возражал.

— Постарайся быть хорошей девочкой, Флавия, — сказал он.

Постараться быть хорошей девочкой? Это все, о чем он может думать? Было очевидно, что наша подводная лодка всплыла на поверхность, ее обитатели выбрались из глубин и вся магия осталась внизу.

— Сделаю, что смогу, — сказала я, отворачиваясь. — Очень постараюсь.

— Ты не должна быть слишком суровой с отцом, понимаешь, — сказал инспектор Хьюитт, притормозив, чтобы не пропустить поворот на Бишоп-Лейси. Я глянула на него, его лицо освещалось мягким светом приборной панели «воксхолла». Дворники, как черные косы, скребли по стеклу под аккомпанемент вспышек молний.

— Вы на самом деле верите, что он убил Горация Бонепенни? — поинтересовалась я.

До его ответа прошла вечность, и, когда он пришел, в нем послышалась тяжелая печаль.

— Кто еще там был, Флавия? — сказал он.

— Я, — ответила я. — …например.

Инспектор Хьюитт включил стеклообогреватель, чтобы испарить влагу, осевшую на лобовом стекле от нашего дыхания.

— Ты же не думаешь, что я поверю в эту историю с борьбой и больным сердцем? Потому что я не верю. Не это убило Горация Бонепенни.

— Значит, это торт! — выпалила я с неожиданным вдохновением. — Он был отравлен тортом!

— Это ты отравила торт? — спросил он, сдерживая ухмылку.

— Нет, — созналась я. — Жаль, что я этого не сделала.

— Это был совершенно обычный торт, — сказал инспектор. — У меня уже есть данные анализа.

Совершенно обычный торт? Это самая высокая похвала, которой когда-либо удостаивались сладости миссис Мюллет.

— Ты права, — продолжил он, — Бонепенни действительно угостился кусочком торта за несколько часов до смерти. Но как ты узнала?

— Кто, кроме незнакомца, будет есть эту гадость? — спросила я, пытаясь за насмешкой скрыть внезапное осознание своей ошибки: Бонепенни вовсе не был отравлен тортом миссис Мюллет. Это была ребяческая идея. — Простите, — извинилась я. — Просто вырвалось. Вы, наверное, считаете меня полной дурочкой.

Инспектор Хьюитт не отвечал слишком долго. Наконец он сказал:

— «Если на корочке торта сладость, кого волнует сердцевина?» Моя бабушка так говаривала, — добавил он.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит… О, мы уже в Букшоу. Тебя, наверное, обыскались.

— О, — сказала Офелия этим своим беззаботным тоном. — Тебя не было? Мы не заметили, правда, Даф?

Дафна закатила глаза. Она была явно испугана, но пыталась не подавать виду.

— Правда, — пробормотала она и снова уткнулась в «Холодный дом» Диккенса. Как бы там ни было, Даффи читала быстро.

Если бы они спросили, я бы с радостью рассказала им о встрече с отцом, но они не спросили. Если они и печалились из-за его неприятностей, они не собирались подпускать меня к себе, это было ясно. Фели, Даффи и я были как три личинки в трех отдельных коконах, и иногда я удивлялась, почему так. Чарльз Дарвин однажды написал, что самая яростная борьба за выживание происходит внутри племени, и как пятый из шести детей — имея трех старших сестер, — он явно знал, о чем говорит.

Для меня это был вопрос элементарной химии: я знала, что субстанция может растворяться веществами химически сходной структуры. Этому не было рационального объяснения: просто таковы пути Природы.

День был долгим, и мои глаза закрывались.

— Я, пожалуй, пойду в кровать, — сказала я. — Спокойной ночи, Фели. Спокойной ночи, Даффи.

Моя попытка общительности была встречена молчанием и хрюканьем. Когда я поднималась по лестнице, внезапно из ниоткуда пролетом выше материализовался Доггер с подсвечником, который мог быть прикуплен на распродаже имущества в Мэндерли.

— Полковник де Люс? — прошептал он.

— Он в порядке, Доггер, — сказала я.

Доггер тревожно кивнул, и каждый из нас отправился в свою берлогу.

18

Школа Грейминстер, распростершись, дремала на солнце, словно ей снилась былая слава. Это место было точно таким же, как я представляла: величественные старые здания, аккуратные зеленые лужайки, спускавшиеся к неторопливой реке, и просторные пустые площадки для игр, на которых, казалось, слышалось безмолвное эхо матчей по крикету, участники которых были давно мертвы.

Я прислонила «Глэдис» к дереву на боковой аллее, по которой я сюда въехала. За зеленой изгородью стоял трактор, лениво гудя, его водителя нигде не было видно.

Голоса мальчиков из хора плыли над лужайками из капеллы. Несмотря на яркий солнечный свет, они пели:

Мягко гаснет свет дневной. Прочь скользит он надо мной.[46]

Я недолго постояла, слушая, пока они внезапно не умолкли. Затем, после паузы, снова вступил орган, сварливо, и певцы вернулись к началу гимна.

Я медленно шла по траве того места, которое, я уверена, отец именовал «двором», высокие пустые окна школы холодно смотрели на меня, и у меня вдруг возникло странное чувство, какое, должно быть, бывает у насекомого, когда его кладут под микроскоп — ощущение нависшей невидимой линзы — и что-то странное со светом.

За исключением одного школьника, куда-то бежавшего, и двух преподавателей в мантиях, прогуливавшихся и разговаривавших, сблизив головы, широкие лужайки и извилистые дорожки Грейминстера пустовали под глубоким синим небом. Все это место казалось слегка нереальным, словно сильно увеличенный агфаколоровский[47] кадр — из тех, что можно видеть в книгах вроде «Живописной Британии».

Это нагромождение известняка на восточной стороне двора — то, где башня с часами, — должно быть, Энсон-Хаус, подумала я, старая отцовская берлога.

Приблизившись, я подняла руку, чтобы прикрыть глаза от солнца. Видимо, отсюда сверху, с этих зубцов и черепицы, мистер Твайнинг рухнул и разбился о камни; об эти древние булыжники, лежащие не далее чем в ста футах от того места, где я стояла.

Я пошла по траве, чтобы рассмотреть их получше.

К моему разочарованию, кровавых пятен там не было. Естественно, их и не могло быть после стольких лет. Их смыли сразу, как только позволили приличия, — скорее всего, до того, как искалеченное тело мистера Твайнинга обрело подобие покоя.

Этим булыжникам было нечего рассказать, кроме того, что их на протяжении двухсот лет постоянно топтали привилегированные ноги. Окружавшая каменные стены Энсон-Хауса дорожка была шириной едва ли шесть футов.

Я запрокинула голову и уставилась на башню. С этого угла она поднималась в головокружительную высь — сплошная каменная стена, заканчивавшаяся высоко-высоко надо мной филигранью изящной декоративной каменной кладки, где пухлые белые облака, лениво дрейфующие над парапетом, создавали своеобразное ощущение, будто здание начинает крениться… падает… обрушивается прямо на меня. От этой иллюзии меня затошнило, и пришлось отвернуться.

Стертые каменные ступени гостеприимно вели от каменной дорожки сквозь арку входа к двойным дверям. Слева от меня была комнатка привратника, его обитатель разговаривал по телефону. Он даже не посмотрел в мою сторону, когда я скользнула внутрь.

Холодный сумрачный коридор простирался передо мной, казалось, в бесконечность, и я двинулась по нему, осторожно переставляя ноги, чтобы не шаркать по полу.

С обеих сторон длинная галерея улыбающихся лиц — некоторые из них принадлежали школьникам, некоторые преподавателям — уходила в темноту, каждый портрет изображал грейминстерца, отдавшего жизнь за страну, и под каждым была покрытая черным лаком табличка. «Чтобы другие жили», — гласила позолоченная надпись. В конце коридора, отдельно от прочих, были фотографии трех мальчиков, имена которых были выгравированы на маленьких медных прямоугольниках: «Пропали без вести в бою».

«Пропали без вести в бою»? Почему здесь не висит фото отца, удивилась я.

Отец отсутствовал, как те парни, кости которых покоились где-то во Франции. Я почему-то почувствовала себя виноватой при этой мысли.

Думаю, что именно в этот момент здесь, в затененном зале Грейминстера, я начала осознавать пределы отцовской отстраненности. Вчера я всем своим существом хотела обнять его изо всех сил, но теперь я поняла, что вчерашний разговор по душам в тюрьме на самом деле был не диалогом, а беспокойным монологом. Это не со мной он говорил, а с Харриет. И, как в случае с умирающим Бонепенни, я была не более чем невольным слушателем.

Сейчас Грейминстер, где начались отцовские беды, казался мне все более холодным, чуждым и негостеприимным местом.

Во мраке за фотографиями лестница вела на второй этаж, и я поднялась по ней в коридор, похожий на тот, что остался внизу, и также простиравшийся по всей длине здания. Хотя двери по обеим сторонам были закрыты, в них были встроены небольшие стеклянные окошки, дававшие возможность заглянуть в каждую комнату. Это были классы, все одинаковые.

В конце коридора большая угловая комната обещала нечто большее: надпись на ее двери гласила: «Химическая лаборатория».

Я толкнула дверь, и она сразу же открылась. Проклятье было разрушено!

Не знаю, чего я ожидала, но не этого: в пятнах деревянные столы, скучные мензурки, мутные реторты, треснувшие пробирки, посредственного качества бунзеновские горелки и цветная настенная таблица элементов, в которой была смешная опечатка: перепутаны местами мышьяк и селен. Я сразу обратила на это внимание и — кусочком голубого мела с полочки под классной доской — позволила себе вольность исправить ошибку, нарисовав двойную стрелку. «Неверно!» — написала я под стрелкой и дважды подчеркнула.

Эта так называемая лаборатория не шла ни в какое сравнение с моей собственной в Букшоу, и при этой мысли я надулась от гордости. Больше всего на свете я захотела домой, просто побыть там, коснуться моих собственных сияющих реторт, сотворить какой-нибудь идеальный яд просто ради наслаждения процессом.

Но это удовольствие придется отложить. Надо сделать дело.

Выйдя назад в коридор, я вернулась в центр здания. Если я правильно рассчитала, я должна быть прямо под башней и вход в нее должен быть где-то здесь.

Маленькая дверь среди панелей, которую я сначала приняла за вход в чулан, распахнувшись, явила крутую каменную лестницу. Мое сердце пропустило удар.

И тут я увидела знак. В нескольких ступенях от входа через лестницу была протянута цепь, и на ней висела написанная от руки табличка: «Башня под запретом! Не входить!»

Я взлетела туда за секунду.

Было ощущение, будто я оказалась в раковине моллюска. Ступени закручивались винтом, прокладывая извилистый узкий путь наверх в отдававшемся эхом однообразии. Нельзя было увидеть, что лежит впереди или позади. Видны были только несколько ступеней передо и подо мной.

Какое-то время я считала их шепотом, но потом обнаружила, что у меня не хватает дыхания. Подъем был крутым, и у меня начало колоть в боку. Я остановилась чуть-чуть отдохнуть.

Немного слабого света пробивалось сквозь крошечные узкие окошечки, по одному на каждый оборот лестницы. По эту сторону башни, предположила я, располагается двор. Все еще задыхаясь, я продолжила подъем.

Тут резко и неожиданно лестница закончилась — просто так — крошечной деревянной дверью.

Такую дверь гном мог врезать в ствол лесного дуба: полукруглый люкс с металлической скважиной для ключа. Не стоит упоминать, что чертова штука была заперта.

Я расстроенно зашипела и уселась на верхнюю ступеньку, тяжело дыша.

— Проклятье! — произнесла я, и мой голос с удивительной громкостью отразился эхом от стен.

— Эй, там, наверху! — донесся глухой холодный голос, за которым последовало шарканье шагов далеко внизу.

— Проклятье! — повторила я, на этот раз тише. Меня засекли.

— Кто там? — спросил голос. Я прижала руку ко рту, чтобы удержаться от ответа.

Когда я коснулась пальцами зубов, меня осенило. Однажды отец сказал, что придет время, когда я буду благодарна за брекеты, которые меня заставляют носить, и он был прав. Это время настало.

Большими и указательными пальцами, словно двумя пинцетами, я дернула брекеты изо всех сил, и с довольным кликом они выскочили изо рта мне в руки.

Шаги приближались и приближались, неустанно поднимаясь к тому месту, где я оказалась в ловушке около запертой двери; я изогнула проволоку в форме буквы «Г» с петлей на одном конце и вставила изуродованные брекеты в замок.

Отец велит выпороть меня кнутом, но у меня нет выбора.

Замок был старым и примитивным, и я знала, что могу открыть его — если хватит времени.

— Кто здесь? — спросил голос. — Я знаю, что ты там. Я тебя слышу. Вход в башню запрещен. Немедленно спускайся, мальчишка.

Мальчишка? — подумала я. Значит, он не видел меня.

Я подвигала проволоку и повернула ее влево. Как будто его смазали маслом сегодня утром, язычок плавно отскочил. Я открыла дверь и вошла, тихо закрыв ее за собой. Времени запирать за собой замок изнутри не было. Кроме того, кто бы ни поднимался за мной по лестнице, у него наверняка есть ключ.

Я оказалась в месте, темном, словно погреб с углем. Узкие окошки закончились на верхушке лестницы.

Шаги остановились за дверью. Я бесшумно отступила в сторону и прижалась к каменной стене.

— Кто здесь? — спросил голос. — Кто это?

Ключ вставили в замок, щеколда щелкнула, дверь открылась, и внутрь просунул голову мужчина.

Луч света из его фонарика метнулся туда-сюда, осветив переплетение стремянок, уходивших вверх в темноту. Он посветил на каждую лестницу, проводя лучом вверх, ступенька за ступенькой, пока свет не затерялся в черноте высоко вверху.

Я не шевелила ни единым мускулом, даже веком. Боковым зрением я видела силуэт мужчины в открытой двери — с седыми волосами и устрашающими усами. Он был так близко, что я могла дотянуться до него рукой.

Повисла пауза длиной в вечность.

— Опять чертовы крысы, — наконец он пробормотал себе под нос, и дверь захлопнулась, оставив меня в темноте. Послышался звон ключей, и замок закрылся.

Я была заперта.

Полагаю, мне следовало закричать, но я не стала. Я не чувствовала себя в ловушке. На самом деле я начинала получать удовольствие.

Я знала, что могу попробовать снова открыть замок, прокрасться вниз по лестнице, но вполне вероятно попасть прямо в лапы привратнику.

Поскольку я не могла оставаться здесь вечно, единственным другим вариантом был путь наверх. Вытянув руки, как лунатик, я медленно переставляла ноги, пока не коснулась пальцами ближайшей лестницы, которую я видела в луче фонаря, — и начала взбираться вверх.

Не так уж сложно подниматься по лестнице в темноте. Во многих отношениях предпочтительно видеть бездну, которая под тобой. Но по мере того как я карабкалась, мои глаза все больше привыкали к темноте — или полумраку. Крошечные щели в камне и дереве пропускали лучики света там и сям, и вскоре я была в состоянии рассмотреть общие очертания лестницы, черное на черном в сером свете башни.

Ступеньки кончились внезапно, и я оказалась на маленькой деревянной платформе, словно моряк на рангоуте. Слева от меня еще одна лестница вела вверх во мрак.

Я потрясла ее как следует, и хотя она пугающе скрипела, казалась довольно прочной. Я глубоко вдохнула, шагнула на нижнюю ступеньку и продолжила карабкаться.

Через минуту я добралась до ее верха и меньшей, менее устойчивой платформы. Еще одна лестница, на этот раз более узкая и тонкая, чем другие, тревожно задрожала, когда я поставила на нее ногу и со скрипом начала свое медленное восхождение. На полпути я стала считать ступеньки:

— Десять (примерно)… одиннадцать… двенадцать… тринадцать…

Моя голова ударилась обо что-то, и какой-то миг я видела только искры перед глазами. Я вцепилась в ступеньки изо всех сил, голова болела, словно взорвавшаяся дыня, хрупкая лестница дрожала в руках, словно натянутая тетива. Такое чувство, словно меня оскальпировали.

Протянув руку и пощупав над ушибленной головой, я наткнулась пальцами на деревянную ручку. Я толкнула ее из последних сил, и дверь подалась.

Пулей я выскочила на крышу башни, моргая, словно сова на ярком солнечном свете. От квадратной платформы в центре покатые черепицы спускались к четырем краям.

Вид был более чем впечатляющий. За школьным двором, за шифером капеллы зеленые аллеи уходили в туманную даль.

Все еще щурясь, я шагнула ближе к парапету и чуть не распрощалась с жизнью.

У моих ног неожиданно открылась зияющая дыра, и мне пришлось замахать руками, чтобы удержаться от падения. Балансируя на краю, я с тошнотой увидела булыжники далеко внизу, сияющие темным блеском на солнце.

Дыра была примерно восемнадцать дюймов в ширину, окруженная полудюймовым выступом, через который каждые десять футов или около того был перекинут палец мостика, соединявший выступавший парапет с крышей. Эта дыра была предназначена, по всей видимости, для того, чтобы обеспечивать вспомогательный сток в случае особенно сильных ливней.

Я осторожно перескочила через отверстие и бросила взгляд над зубцами высотой по пояс. Далеко внизу трава школьного двора простиралась в трех направлениях.

За тридцать лет, минувших со дня смерти мистера Твайнинга, двор, вероятно, не был подвергнут серьезным переделкам. Еще один головокружительный взгляд сквозь отверстие дал понять, что нет: камни внизу и окаймлявшие их липы явно были старыми. Мистер Твайнинг упал в эту дыру. Вне всяких сомнений.

Позади меня послышался неожиданный шум, и я резко обернулась. В середине крыши висел труп, болтаясь на виселице. Я с трудом сдержала крик.

Словно тело связанного разбойника, которое я видела на страницах «Ньюгейтского календаря», эта штука извивалась и вертелась от дуновения ветерка. Затем, без предупреждения, его живот взорвался и внутренности вывалились наружу спутанной тошнотворной веревкой алого, белого и синего.

С громким треском кишки развернулись, и вдруг, высоко над головой, на верху шеста затрепетал на ветру «Юнион Джек».

Оправившись от испуга, я увидела, что флаг был так оборудован, чтобы его можно было спускать и поднимать снизу, возможно, из комнаты привратника, с помощью хитроумной системы кабелей и воротов, заканчивающихся защищенным от непогоды брезентовым ящиком. Это его я приняла за труп на виселице.

Я ухмыльнулась своей глупости и осторожно приблизилась к механизму, чтобы рассмотреть получше. Но помимо оригинального устройства, там не было ничего интересного.

Я как раз повернулась и направилась к проему, и тут я споткнулась и упала лицом вниз, голова повисла над краем бездны.

Может быть, я сломала все кости в теле, но я боялась шелохнуться. В миллионе миль внизу две муравьеподобные фигуры вышли из Энсон-Хаус и направились через двор.

Первой моей мыслью было то, что я еще жива. Но потом, когда испуг отступил, его место занял гнев: гнев на собственную глупость и неуклюжесть, гнев на некую невидимую ведьму, которая портит мне жизнь бесконечной чередой запертых дверей, разбитых коленок и ободранных локтей.

Я медленно поднялась на ноги и отряхнулась. Я не только испачкала платье, я еще умудрилась каким-то образом наполовину оторвать подошву от левой туфли. Причину ущерба было несложно определить: я споткнулась об острый край выступающей черепицы, которая, вывалившись со своего места, валялась на крыше и напоминала своим видом скрижаль с десятью заповедями, данную Моисею.

Положу-ка я ее на место, подумала я. Иначе обитатели Энсон-Хауса как-нибудь обнаружат, что на их головы льется дождь, и это будет только моя вина.

Черепица оказалась тяжелее, чем выглядела, и мне пришлось встать на колени, когда я пыталась пристроить ее на место. Может быть, эта штука повернулась или соседние плитки покосились. Какова бы ни была причина, черепица просто не хотела становиться в темное отверстие, откуда моя нога ее вышибла.

Я легко могла просунуть руку в дыру, проверить, что мешает, — но тут я вспомнила о пауках и скорпионах, которые, говорят, живут в таких местах.

Я закрыла глаза и сунула пальцы внутрь. На дне ямки они наткнулись на что-то — что-то мягкое.

Я выдернула руку и встала на колени, чтобы заглянуть внутрь. Но не увидела ничего, кроме темноты.

С осторожностью я снова сунула пальцы внутрь и большим и указательным пальцами подцепила это, что бы оно ни было.

Оно подалось с легкостью, разворачиваясь по мере того, как я вытаскивала его наружу, как флаг, трепетавший над моей головой. Это оказалась длинная черная ткань — расселский плис,[48] кажется, так эта штука называется, — заплесневевшая: преподавательская мантия. В нее была туго завернута смятая черная прямоугольная шапочка-конфедератка.

И в этот самый миг я поняла, со стопроцентной уверенностью, что эти вещи сыграли роль в смерти мистера Твайнинга. Я не знала, какую именно, но я наверняка выясню.

Я должна была оставить вещи здесь, я знала это. Я должна была отправиться к ближайшему телефону и позвонить инспектору Хьюитту. Вместо этого первой мыслью, пришедшей мне в голову, была: как мне выбраться из Грейминстера незамеченной?

И, как это часто бывает, когда попадаешь в переплет, ответ пришел сразу же.

Я просунула руки в рукава заплесневелой мантии, выпрямила смятый прямоугольник конфедератки и надела ее на голову и, словно большая черная летучая мышь, медленно и осторожно спустилась по сплетению шатающихся лестниц к запертой двери.

Трюк, проделанный мной с брекетами, один раз сработал, и мне очень надо было, чтобы он сработал еще раз. Орудуя проволокой в замочной скважине, я безмолвно молилась богу, заведующему этими делами.

После длительной возни, погнутой проволоки и пары легких проклятий моя молитва была наконец услышана, и защелка отскочила с сердитым щелчком.

Молнией я слетела по ступенькам, прислушалась, что за дверью, всмотрелась сквозь щелку в длинный коридор. Тихо и ни души.

Я приоткрыла дверь, спокойно вышла в коридор и двинулась вдоль галереи с ушедшими мальчиками, мимо пустой комнаты привратника и на солнечный свет.

Повсюду были школьники — или так казалось — болтая, бездельничая, слоняясь, смеясь. Радуясь на свежем воздухе приближающемуся окончанию семестра.

Инстинкт заставил меня надвинуть поглубже конфедератку и боком прокрасться через двор. Заметят ли меня? Конечно, да: на фоне этих волчат я выделялась, как раненый олень в хвосте стаи.

Нет! Надо выпрямить плечи и, словно мальчишка, опаздывающий на скачки, идти размашисто, с высоко поднятой головой, по направлению к аллее. Утешало то, что под мантией я одета в платье.

И никто не заметил: никто не взглянул на меня второй раз.

Чем дальше я отходила от школьного двора, тем в большей безопасности я себя чувствовала, но я знала, что одна на открытом пространстве буду выглядеть намного подозрительнее.

Всего в нескольких футах впереди древний дуб уютно расположился на лужайке, словно отдыхая тут со времен Робин Гуда. Когда я протянула ладонь, чтобы коснуться его, из-за ствола выстрелила рука и схватила меня за запястье.

— Ой! Пустите меня! Мне больно! — автоматически воскликнула я, и мою руку сразу же отпустили, не успела я повернуться и увидеть нападавшего.

Им оказался сержант Грейвс, и он выглядел не менее изумленным, чем я.

— Ну-ну, — произнес он с ухмылкой, — ну-ну-ну-ну-ну.

Я собиралась ответить ехидным замечанием, но по здравом размышлении решила сдержаться. Я знала, что сержант хорошо ко мне относится, а мне может потребоваться любая возможная помощь.

— Инспектор хотел бы насладиться вашим обществом, — сказал он, указывая в сторону группы людей, стоявших, разговаривая, в той аллее, где я оставила «Глэдис».

Сержант Грейвс больше ничего не сказал, но, когда мы приблизились, он аккуратно подтолкнул меня вперед, к инспектору Хьюитту, как дружелюбный терьер приносит хозяину мертвую крысу. Оторванная подошва моей туфли хлопала, как у Маленького бродяги Чарли Чаплина, и, хотя инспектор заметил это, он был достаточно разумен, чтобы придержать свои мысли при себе.

Сержант Вулмер возвышался над синим «воксхоллом», его лицо было огромным и широким, как Маттерхорн.[49] В его тени стояли крепкий, дотемна загорелый мужчина в рабочем комбинезоне и морщинистый низкорослый джентльмен с белыми усами, который при виде меня возбужденно ткнул в воздух пальцем.

— Это он! — сказал джентльмен. — Вот он!

— Правда? — уточнил инспектор Хьюитт, снимая с меня конфедератку и мантию с вежливым почтением камердинера.

Бледно-голубые глаза старичка выкатились из орбит.

— Это же просто девчонка! — сказал он.

Я чуть не ударила его по лицу.

— Да, это она, — сказал загорелый.

— Мистер Рагглс имеет причины полагать, что ты была наверху в башне, — сказал инспектор, и белые усы согласно кивнули.

— Что, если да? — спросила я. — Я просто осматривалась.

— Эта башня под запретом, — громко заявил мистер Рагглс. — Под запретом! На табличке так и написано. Ты не умеешь читать?

Я изящно пожала плечами.

— Я бы полез по стремянкам за тобой, если бы знал, что ты просто девчонка, — и он добавил в сторону инспектора Хьюитта: — Мои старые колени уже не те, что раньше. Я знал, что ты наверху, — продолжил он. — Я сделал вид, что не заметил, чтобы позвонить в полицию. И не делай вид, что ты не взламывала замок. Замки — это моя профессия, и я уверен в том, что он был закрыт, так же как и в том, что я стою тут на Фладд-лейн. Подумать только! Девочка! — сказал он, неверяще качая головой.

— Взломала замок? — спросил инспектор. Хотя он делал невозмутимый вид, я видела, что он захвачен врасплох. — Где ты такому научилась?

Естественно, я не могла ему сказать. Доггера надо было защитить любой ценой.

— Давно и далеко отсюда, — ответила я.

Инспектор уставился на меня стальным взглядом.

— Может быть, кто-то и удовлетворится таким ответом, Флавия, но я не из их числа.

Сейчас снова воспоследует речь в духе «Король Георг VI — не легкомысленный человек», подумала я, но инспектор Хьюитт решил дождаться моего ответа, вне зависимости от того, как долго придется ждать.

— В Букшоу мало развлечений, — пояснила я. — Иногда я делаю такие вещи, просто чтобы не скучать.

Он вытянул руку с черной мантией и конфедераткой.

— И ты поэтому нарядилась в этот костюм? Чтобы не скучать?

— Это не костюм, — возразила я. — Если вам так уж надо знать, я нашла эти вещи под вывалившейся черепицей на крыше башни. Они имеют какое-то отношение к смерти мистера Твайнинга, я уверена.

Если прежде глаза мистера Рагглса просто были выпучены, сейчас они чуть не вывалились из головы.

— Мистер Твайнинг? — переспросил он. — Мистер Твайнинг, который спрыгнул с башни?

— Мистер Твайнинг не прыгал, — сказала я. Я не могла сопротивляться соблазну утереть нос этому нахальному коротышке. — Его…

— Спасибо, Флавия, — перебил меня инспектор Хьюиттт. — Достаточно. И мы не будем больше занимать ваше время, мистер Рагглс. Я знаю, что вы занятой человек.

Рагглс надулся, как воркующий голубь, и, кивнув инспектору и нагло улыбнувшись в мою сторону, пошел по лужайке в свою каморку.

— Благодарю за доклад, мистер Пловер, — сказал инспектор, поворачиваясь к мужчине в комбинезоне, молча стоявшему рядом.

Мистер Пловер подергал себя за прядь волос, свисавшую на лоб, и без единого слова вернулся к своему трактору.

— Наши известные частные школы — это города в миниатюре, — сказал инспектор, взмахнув рукой. — Мистер Пловер засек тебя, как только ты въехала в аллею. Он тут же направился в комнату привратника.

Черт бы его побрал! И черт бы побрал старого Рагглса! Надо не забыть, когда я вернусь домой, послать им обоим по кувшину розового лимонада, просто чтобы показать, что я не держу на них зла. Было уже слишком поздно в этом году для анемонов, так что анемонин исключался. С другой стороны, смертоносную белладонну, хотя и незнакомую, можно найти, если знать точно, где смотреть.

Инспектор Хьюитт подал конфедератку и мантию сержанту Грейвсу, который уже достал несколько листов оберточной бумаги из чемоданчика.

— Превосходно! — сказал сержант. — Она, судя по всему, избавила нас от ползания по черепице.

Инспектор одарил его взглядом, который мог бы остановить несущуюся лошадь.

— Простите, сэр, — сказал сержант, внезапно залившись краской и занявшись упаковыванием.

— Расскажи мне подробно, как ты нашла эти вещи, — сказал инспектор Хьюитт, как будто ничего не произошло. — Ничего не упускай — и ничего не добавляй.

Пока я говорила, он записывал быстрым микроскопическим почерком. Сидя напротив Фели, когда она за завтраком писала в дневник, я наловчилась читать вверх ногами, но заметки инспектора Хьюитта были не более чем крошечными муравьями, марширующими по странице.

Я рассказала ему все: от скрипа стремянок до моего чуть не ставшего роковым падения, от шатающейся черепицы и того, что было спрятано под ней, до моего хитроумного побега.

Когда я закончила, я увидела, что он нацарапал пару знаков внизу записи, но, что они означали, не смогла понять. Он захлопнул записную книжку.

— Благодарю тебя, Флавия, — сказал он. — Ты нам очень помогла.

Что ж, по крайней мере у него хватило честности признать это. Я выжидающе стояла, желая большего.

— Боюсь, сейфы короля Георга недостаточно глубоки, чтобы отвозить тебя домой дважды в сутки, — сказал он. — Так что увидимся по дороге.

Он стоял, плотно упираясь ногами в траву, с таким выражением лица, которое могло обозначать что угодно.

Через минуту данлопские шины «Глэдис» радостно зашуршали по бетону, оставляя инспектора Хьюитта «и других того же сорта», как выразилась бы Даффи, все дальше и дальше позади.

Не успела я отъехать на четверть мили, как меня догнал и перегнал «воксхолл». Я махала как сумасшедшая, когда они ехали мимо, но лица, смотревшие на меня из окон, были мрачны.

Через сто футов вспыхнули тормозные огни, и авто съехало на обочину. Когда я подрулила к ним, инспектор опустил стекло.

— Мы отвезем тебя домой. Сержант Грейвс погрузит велосипед в багажник.

— Король Георг передумал, инспектор? — надменно поинтересовалась я.

Его лицо омрачило выражение, которого я никогда раньше у него не видела. Могу почти поклясться, что это было беспокойство.

— Нет, — ответил он. — Король Георг не передумал. Но я передумал.

19

Не то чтобы я хотела драматизировать, но этой ночью я спала сном проклятых. Мне снились башенки и отвесные выступы, куда ветер с океана доносил запах фиалок. Бледная женщина в елизаветинском платье стояла рядом с моей кроватью и шептала мне в ухо, что зазвонят колокола. Старый морской волк в штормовке чинил сети вместе с совой, а далеко в море крошечный аэроплан прокладывал себе путь к садящемуся солнцу.

Когда я наконец проснулась, солнце светило мне в окно, и у меня разыгрался сильный насморк. Не успела я спуститься вниз к завтраку, как уже использовала все носовые платки из комода и вынуждена была приложиться к отличному банному полотенцу. Не стоит говорить, что я была сильно не в духе.

— Не приближайся ко мне, — сказала Фели, когда я пробиралась к дальнему концу стола, громко сопя и чихая.

— Умри, ведьма, — парировала я, скрещивая пальцы.

— Флавия!

Я склонилась над своей кашей, помешивая ее уголком тоста. Несмотря на крошки подгоревшего хлеба, которые должны были оживить ее, вязкая дрянь в миске все равно на вкус была словно картон.

Потом был толчок, прыжок в сознании, словно в плохо смонтированном фильме. Я уснула за столом.

— Что с тобой? — услышала я вопрос Фели. — Тебе плохо?

— Она погрузилась в обессиленную дрему по причине беспутного образа жизни или давешнего дебоша, — заявила Даффи.

Даффи недавно читала «Пелэм» Бульвер-Литтона, по нескольку страниц перед сном, и, пока она не закончила, мы ежедневно за завтраком становились жертвами ее туманных фраз в стиле, таком же жестком и негнущемся, как кочерга в гостиной.

Я размышляла над ее словами, когда Фели внезапно подскочила на стуле.

— Боже мой! — воскликнула она, быстро расправляя пеньюар вокруг себя, словно саван. — Это еще кто такой?

Около французской двери виднелся чей-то силуэт, он смотрел на нас, сложив ладони ковшиком и приложив к стеклу.

— Это тот писатель, — пояснила я. — Который занимается сельскими усадьбами. Пембертон.

Фели взвизгнула и унеслась наверх, где, как я знала, она нацепит обтягивающий голубой шерстяной костюм, припудрит утренние прыщи и продефилирует вниз по лестнице, притворяясь, что это не она, а, например, Оливия де Хэвилленд. Она всегда так ведет себя, когда в дом приходит незнакомый мужчина.

Даффи равнодушно глянула в его сторону и вернулась к чтению. Как обычно, все было предоставлено мне.

Я вышла на террасу, плотно прикрыв дверь за собой.

— Доброе утро, Флавия, — сказал Пембертон с улыбкой. — Ты хорошо спала?

Хорошо ли я спала? Что за вопрос? Вот я стою здесь на террасе, с сонными глазами, на голове воронье гнездо, из носа течет как из крана. Кроме того, разве вопрос о качестве сна не является прерогативой тех, кто провел ночь под одной крышей? Я не была уверена, надо посмотреть в «Битонском полном справочнике по этикету для леди». Фели подарила мне экземпляр на мой прошлый день рождения, но с тех пор он служил подпоркой под ножку моей кровати.

— Не ужасно, — ответила я. — Я простудилась.

— Жаль это слышать. Я надеялся взять у твоего отца интервью о Букшоу. Не хочу быть навязчивым, но мое время тут ограничено. Со времен войны стоимость жилья вне дома, даже в самых непритязательных гостиницах вроде «Тринадцати Селезней», просто возмутительна. Проблема бедности никуда не делась, а мы, скромные ученые, до сих пор перебиваемся хлебом и сыром, знаешь ли.

— Вы завтракали, мистер Пембертон? — спросила я. — Уверена, что миссис Мюллет может сообразить для вас что-нибудь.

— Очень мило с твоей стороны, Флавия, — сказал он, — но лендлорд Стокер устроил для меня настоящий пир в виде двух сосисок и яйца, и я живу в страхе за пуговицы моего жилета.

Я не знала, как реагировать на это, и насморк сделал меня слишком раздражительной.

— Может быть, я могу ответить на ваши вопросы? — сказала я. — Отец задержан…

Да, вот оно! Ты хитрая маленькая лисичка, Флавия!

— Отца задержали в городе.

— О, я не думаю, что тебе интересны такие вещи. У меня несколько затруднительных вопросов, касающихся дренажной системы и закона огораживания общинных земель. Я надеялся внести аппендикс об архитектурных изменениях, произведенных Энтони и Уильямом де Люсами в XIX веке. «Расколотый дом» и тому подобное.

— Я слышала, что аппендикс удаляют, — выпалила я, — но это первый раз, чтобы его вносили.

Даже с сопливым носом я могу нападать и защищаться наравне с лучшими из лучших. Мокрый оглушительный чих испортил все впечатление.

— Может, я войду и быстро осмотрюсь? Сделаю пару записей. Я никого не потревожу.

Я пыталась вспомнить синонимы слову «нет», когда услышала рычание мотора, и между деревьями в конце аллеи появился Доггер за рулем нашего старого трактора, он вез компост в огород. Мистер Пембертон, сразу же заметивший, что я перевела взгляд за его плечо, обернулся посмотреть. Заметив Доггера, ехавшего в нашу сторону, он приветливо помахал.

— Это старый Доггер, да? Преданный семейный слуга?

Доггер затормозил, оглядываясь в поисках того, кому махал Пембертон. Никого не увидев, он почесал голову. Вылез из-за руля и потащился по лужайке к нам.

— Должен сказать, Флавия, — заявил Пембертон, глядя на часы, — что я немного утратил чувство времени. Я обещал своему издателю встретиться в Незер-Итон, чтобы взглянуть на гробницу, довольно редкую. У него пунктик насчет гробниц, у старика Кваррингтона, так что я лучше не буду подводить его. Иначе «Могилы и ажурная архитектура» так и останутся лишь в фантазиях автора.

Он подхватил свой рюкзак и спустился по ступеням, остановившись на углу дома, чтобы закрыть глаза и сделать глубокий вдох бодрящего утреннего воздуха.

— Мое почтение полковнику де Люсу, — сказал он и ушел.

Доггер зашаркал по лестнице.

— Посетители, мисс Флавия? — спросил он, снимая шляпу и утирая лоб рукавом.

— Некий мистер Пембертон, — ответила я. — Пишет книгу о сельских усадьбах или могилах или что-то в этом роде. Хотел поговорить с отцом о Букшоу.

— Не думаю, чтобы я слышал его имя, — сказал Доггер. — Но я не особенный читатель. Тем не менее, мисс Флавия…

Я ждала, что он прочитает мне проповедь, преисполненную иносказаниями и леденящими кровь примерами, о вреде разговоров с незнакомцами, но он не стал. Вместо этого он удовольствовался тем, что потрогал поля шляпы указательным пальцем, и мы вдвоем постояли, глядя на лужайку, словно парочка коров. Послание отправлено; послание принято. Добрый старый Доггер. Таков его способ наставления.

Именно Доггер, кстати, терпеливо учил меня открывать замки. Я однажды наткнулась на него, когда он возился с дверью оранжереи. Он потерял ключ во время одного из своих «эпизодов» и пытался открыть замок с помощью согнутых зубцов ушедшей на покой вилки, которую отыскал в цветочном горшке.

Его руки сильно тряслись. Когда Доггер в таком состоянии, появляется ощущение, что если дотронуться до него пальцем, то тебя немедленно убьет электрическим током. Но несмотря на это, я предложила помочь ему, и через несколько минут он показывал мне, как это делается.

«Это довольно просто, мисс Флавия, — сказал он после моей третьей попытки. — Помните три пункта: вращающий момент, напряжение, упорство. Представьте себе, что вы внутри замка. Прислушайтесь к кончикам пальцев».

«Где ты научился этому?» — спросила я, обрадовавшись, когда замок поддался. Это оказалось до смешного легко, когда наловчишься.

«Давно и далеко отсюда», — ответил Доггер, входя в оранжерею и погружаясь в дела с видом, исключавшим дальнейшие вопросы.

В окна лаборатории лился солнечный свет, но я не могла сосредоточиться. Мои мысли метались между тем, что рассказал мне отец, и тем, что я разнюхала самостоятельно: смертями мистера Твайнинга и Горация Бонепенни.

Каково было предназначение конфедератки и мантии, которые я нашла под черепицей Энсон-Хауса? Кому они принадлежали и почему их там спрятали?

И рассказ отца, и страницы «Хроник Хинли» утверждали, что мистер Твайнинг был одет в мантию, когда разбился насмерть. То, что оба источника ошиблись, маловероятно.

Кроме того, были еще кража «Ольстерского Мстителя» его величества и похищение его близнеца, принадлежавшего доктору Киссингу.

Но мои мысли бурлили и путались, и я не могла думать ясно. Мой нос был заложен, глаза слезились, и подступала сильная головная боль. Мне надо было прочистить голову.

Это моя вина: нельзя допускать, чтобы ноги замерзали. Миссис Мюллет любила говаривать: «Держи ноги в тепле, а голову в холоде, и простуда тебя никогда не возьмет». Если же ты все-таки сваливался с простудой, оставалось только одно, так что я пошаркала в кухню, где нашла миссис Мюллет, она пекла печенье.

— Ты хлюпаешь носом, дорогуша, — сказала она, не поднимая глаза от скалки. — Давай-ка я дам тебе кружку куриного бульона.

Эта женщина бывала раздражающе проницательна.

На словах «куриный бульон» она понизила голос почти до шепота и бросила мне заговорщицкий взгляд через плечо.

— Горячий куриный бульон, — сказала она. — Этот секрет мне рассказала миссис Джейкобсон в женском институте чая. Хранится в ее семье со времен Исхода.

Вестимо, я ничего не сказала.

Другой любимый перл деревенской мудрости миссис Мюллет был связан с эвкалиптом. Она заставила Доггера вырастить для нее в оранжерее эвкалипт, и побеги этой штуки были аккуратно припрятаны по всему Букшоу в качестве средства от простуды и гриппа.

«Эвкалипт в доме — и грипп с простудой не одолеют тебя», — шумно радовалась она. И это была правда. С тех пор как она начала прятать восковые темно-зеленые листья во всяких неожиданных местах по всему дому, никто из нас ни разу не чихнул.

До сегодняшнего дня. Что-то явно пошло не так.

— Нет, спасибо, миссис Мюллет, — ответила я. — Я только что почистила зубы.

Это была ложь, но лучшая из тех, что я смогла придумать за секунду. Мой ответ был с оттенком мученичества, а также улучшил мой собственный имидж в плане личной гигиены. По пути обратно я прихватила из буфета бутылку с желтыми гранулами с наклейкой «Куриная эссенция Паддингтона» и из настенного канделябра в холле горсть эвкалиптовых листьев.

Наверху в лаборатории я взяла бутылку бикарбоната натрия, который мой дядя Тар своим паучьим каллиграфическим почерком подписал Sal aeratus, а также, в своей привычной тщательной манере, «Бикарб. натр.», чтобы отличать его от бикарбоната калия, который тоже иногда называют аэрированной солью. Бикарб. кал. более уместен в огнетушителях, чем в чьем-то животе.

Я знала такую штуку, как NаНСО₃, которую поселяне именовали пищевой содой. Где-то я слышала, что сельские жители верили в силу хорошенькой порции щелочных солей для излечения самой сильной простуды.

В этом заключается глубокий химический смысл, рассудила я: если соли являются лекарством и куриный бульон — лекарство, представьте себе невероятную лечебную силу чашки шипучего куриного бульона! Она поразит умы. Я запатентую рецепт, это будет первый в мире антидот против простуды: «Микстура де Люс по рецепту Флавии»!

Я даже умудрилась выдавить из себя умеренно довольное хмыканье, отмеряя восемь унций питьевой воды в мензурку и ставя ее на огонь. Тем временем в закупоренной колбе я варила порванные на кусочки эвкалиптовые литья и наблюдала, как соломенного цвета капли масла начали собираться на конце дистилляционного змеевика.

Когда вода вовсю забурлила, я сняла мензурку с огня и дала ей несколько минут охладиться, потом положила туда две чайные ложки с горкой «Куриной эссенции Паддингтона» и столовую ложку старого доброго NaHCО₃.

Я помешала жидкость как следует, и она запенилась, словно Везувий, над кромкой мензурки. Я зажала нос и залпом выпила половину варева.

Куриная шипучка! О Боже, спаси нас, подвизающихся на ниве экспериментальной химии!

Я откупорила колбу и вылила эвкалиптовую воду, листья и остальное в остатки желтого супа. Затем, сняв свитер и натянув его на голову как пароуловитель, я вдохнула камфарный дым эвкалиптово-куриного бульона, и где-то внутри головы я ощутила, что заложенные пазухи поднимают руки вверх и сдаются. Я сразу же почувствовала себя лучше.

В дверь резко постучали, и я чуть не подпрыгнула до потолка. Так редко в эту часть дома кто-нибудь заходил, что стук в дверь был настолько же неожиданным, насколько внезапные, леденящие кровь аккорды в фильме ужасов в тот момент, когда дверь распахивается перед галереей трупов. Я отодвинула засов, там был Доггер, комкающий шляпу, словно ирландская прачка. Я увидела, что у него очередной «эпизод».

Я протянула руку и прикоснулась к его ладоням, и они сразу же расслабились. Я заметила — хотя нечасто пользовалась этим знанием, — что иногда прикосновение может сказать больше, чем слова.

— Пароль? — спросила я, сцепив пальцы и положив руки на голову.

Пять с половиной секунд Доггер непонимающе смотрел, потом его стиснутые челюсти медленно расслабились и он почти улыбнулся. Как автомат, он переплел пальцы и повторил мой жест.

— Он вертится на кончике языка, — сказал он, запинаясь, потом добавил: — Вспомнил. Мышьяк.

— Смотри не проглоти его, — ответила я. — Это яд.

Явно приложив исключительную силу воли, Доггер заставил себя улыбнуться. Ритуал был соблюден должным образом.

— Входи, друг, — сказала я и широко распахнула дверь.

Доггер ступил внутрь и осмотрелся в изумлении, словно неожиданно перенесся в лабораторию алхимика в древнем Шумере. Он так давно не был в этой части дома, что забыл, как выглядит это помещение.

— Так много стекла, — с дрожью заметил он.

Я выдвинула старое виндзорское кресло Тара из-за стола, придерживая его, пока Доггер не уселся между деревянными подлокотниками.

— Сиди. Я приготовлю что-нибудь попить.

Я наполнила чистую колбу водой и поставила ее на сопло горелки Бунзена. Доггер изумленно смотрел, как горелка вспыхнула, когда я поднесла к ней спичку.

— Закипает, — сказала я. — Сейчас будет готово.

Большой плюс лабораторного стекла — то, что вода в нем вскипает со скоростью света. Я бросила в колбу столовую ложку черных листьев. Когда жидкость стала темно-красной, я протянула колбу Доггеру, скептически на нее посмотревшему.

— Все в порядке, — успокоила его я. — Это «Тетли».

Он осторожно пригубил чай, дуя на поверхность напитка, чтобы остудить его. Пока он пил, я вспомнила, что есть причина, по которой нами, англичанами, управляет скорее чай, чем Букингемский дворец или правительство его величества: помимо души заваривание чая — единственное, что отличает нас от обезьян, — по крайней мере так викарий сказал отцу, который сказал Фели, которая сказала Даффи, которая сказала мне.

— Спасибо, — поблагодарил Доггер. — Я чувствую себя лучше. Но я должен вам кое-что сказать, мисс Флавия.

Я присела на край стола, пытаясь выглядеть общительной.

— Излагай, — сказала я.

— Ну, — начал Доггер, — вы знаете, что бывают моменты, когда я иногда… то есть время от времени у меня случаются…

— Конечно, я знаю, Доггер, — сказала я. — Мы все знаем, не так ли?

Его глаза закатились, как у коровы в загоне на бойне.

— Я думаю, что мог кое-что сделать с кем-то. А теперь они пришли и арестовали за это полковника.

— Ты говоришь о Горации Бонепенни?

Раздался звон стекла — это Доггер уронил колбу на пол. Я выудила тряпку и непонятно зачем вытерла ему руки, которые были вполне сухими.

— Что вы знаете о Горации Бонепенни? — требовательно спросил он, схватив меня за запястье стальной хваткой. Если бы это не был Доггер, я бы испугалась.

— Я знаю о нем все, — ответила я, бережно пытаясь разжать его пальцы. — Я нашла информацию об этом деле в библиотеке. Поговорила с мисс Маунтджой, и прошлым вечером отец рассказал мне всю историю.

— Вы видели полковника де Люса прошлым вечером? В Хинли?

— Да, — ответила я. — Я поехала туда на велосипеде. Я же тебе сказала, что с ним все в порядке. Разве ты не помнишь?

— Нет, — сказал Доггер, качая головой. — Иногда я не могу вспомнить.

Могло ли это быть? Мог ли Доггер наткнуться на Горация Бонепенни где-то в доме или в огороде, сцепиться с ним и стать причиной его смерти? Это был несчастный случай? Или что-то большее?

— Расскажи мне, что произошло, — попросила я. — Расскажи мне все, что помнишь.

— Я спал, — сказал Доггер. — Услышал голоса — громкие голоса. Встал и пошел в кабинет полковника. Около двери кто-то стоял.

— Это была я, — перебила я. — Я стояла в холле.

— Это были вы, — сказал Доггер. — Вы были в холле.

— Да. Ты велел мне убираться.

— Я так сказал? — изумился Доггер.

— Да, ты сказал мне возвращаться в кровать.

— Из кабинета вышел человек, — внезапно произнес Доггер. — Я спрятался рядом с часами, и он прошел прямо рядом со мной. Я мог бы коснуться его.

Было ясно, что он говорит о том, что произошло после того, как я пошла спать.

— Но ты не… ты не тронул его?

— Нет, тогда нет. Я последовал за ним в сад. Он меня не видел. Я крался вдоль стены за оранжереей. Он стоял на грядке с огурцами… что-то ел… был взволнован и разговаривал сам с собой… ругался… кажется, не заметил, что сошел с дорожки. А потом был фейерверк.

— Фейерверк? — переспросила я.

— Ну вы знаете, огненные колеса, ракеты и всякое такое. Я подумал, что в деревне праздник. На дворе июнь. У них часто бывают праздники в июне.

Никакого праздника не было, в этом я была уверена. Я бы предпочла протащиться пешком вдоль всей Амазонки в дырявых теннисных туфлях, чем упустить шанс смолить кокосы у тетушки Салли и объесться карамельными пирожными и клубникой со сливками. Нет, я всегда была в курсе, когда намечался праздник.

— И что было дальше? — спросила я. Детали мы проясним позже.

— Должно быть, я уснул, — сказал Доггер. — Когда я проснулся, я лежал в траве. Было мокро. Я встал и пошел в кровать. Чувствовал себя нехорошо. Наверное, у меня был очередной… эпизод. Я не помню.

— И ты думаешь, что во время приступа мог убить Горация Бонепенни?

Доггер мрачно кивнул. Он коснулся затылка.

— Кто еще был там? — спросил он.

Кто еще был там? Где я уже это слышала? Разумеется! Ведь инспектор Хьюитт произнес те же самые слова.

— Наклони голову, Доггер, — попросила я.

— Простите, мисс Флавия. Если я убил кого-то, я не хотел.

— Наклони голову.

Доггер сполз в кресле и наклонился вперед. Когда я отвернула его воротник, он вздрогнул.

На шее, за ухом, был чертовски большой фиолетовый синяк формой и размером с каблук. Доггер дернулся, когда я дотронулась до него.

Я присвистнула.

— Фейерверк, лопни мои глаза! — сказала я. — Не было никаких фейерверков. Тебя хорошенько приложили. И ты ходишь с этим синяком два дня? Он должен чертовски болеть.

— Он болит, мисс Флавия, но мне приходилось и хуже.

Наверное, я уставилась на него недоверчиво.

— Я рассмотрел глаза в зеркало, — пояснил он. — Зрачки одинаковые. Небольшое сотрясение, но не страшное. Я скоро буду в порядке.

Я собиралась спросить у него, где он набрался таких познаний, и тут он быстро добавил:

— Я это где-то читал.

Внезапно я призадумалась над более важным вопросом.

— Доггер, как ты мог кого-нибудь убить, если ты лежал без сознания?

Он стоял, словно маленький мальчик, вызванный для порки. Его рот открывался и закрывался, но он не мог выдавить ни слова.

— На тебя напали! — сказала я. — Кто-то ударил тебя ботинком!

— Нет, не думаю, мисс, — печально возразил он. — Видите ли, кроме меня и Горация Бонепенни, в огороде больше никого не было.

20

Я потратила последние три четверти часа, уговаривая Доггера разрешить мне приложить лед к его шее, но он не позволил. Отдых, убедил он меня, единственная вещь, которая нужна, и он побрел к себе в комнату.

Из окна я видела Фели, которая растянулась на одеяле на южной лужайке, пытаясь прикрыть лицо от солнца парой газетных выпусков. Я достала старый отцовский армейский бинокль и начала рассматривать ее лицо. Чуть не сломав глаза от наблюдений, я открыла дневник и записала:

«Понедельник, 5 июня 1950 года, 9:15. Наружность субъекта остается нормальной. 54 часа после применения. Раствор слишком слабый? Субъект невосприимчив? Все знают, что эскимосы Баффиновой Земли невосприимчивы к яду плюща. Может ли это означать то, о чем я подумала?»

Но мое сердце не лежало к этому. Было трудно изучать Фели, когда мои мысли до такой степени занимали отец и Доггер.

Я открыла чистую страницу и записала:

«Возможные подозреваемые:

ОТЕЦ: Самый лучший мотив. Знал мертвеца бо́льшую часть жизни; ему угрожали разоблачением; слышали, как он ссорился с жертвой незадолго до убийства. Никто не знает, где он находился во время совершения преступления. Инсп. Хьюитт уже арестовал его и обвинил в убийстве, так что нам известно, кого подозревает инспектор!

ДОГГЕР: Темная лошадка. О его прошлом известно мало, но знаем наверняка, что он отчаянно предан отцу. Слышал ссору отца с Бонепенни (но я тоже слышала) и мог решиться уничтожить угрозу разоблачения. Доггер подвержен «эпизодам», во время и после которых затронута память. Мог ли он убить Бонепенни в один их таких «эпизодов»? Мог ли это быть несчастный случай? Но, если так, кто же ударил его по голове?

МИССИС МЮЛЛЕТ: Мотива нет, разве что отомстить человеку, оставившему мертвого бекаса на пороге ее кухни. Слишком стара.

ДАФНА де ЛЮС и ОФЕЛИЯ ГЕРТРУДА де ЛЮС: (Твой секрет раскрыт, Герти!) Не смешите меня! Эти две настолько погружены в книги и зеркала, что не убьют и таракана на своей тарелке! Не знали покойного, не имели мотивов и, когда Бонепенни встретил свой конец, просто дрыхли. Дело закрыто, по крайней мере в части, касающейся этих двух тупиц.

МЭРИ СТОКЕР: Мотив: Бонепенни непристойно вел себя с ней в «Тринадцати селезнях». Могла ли она пойти за ним в Букшоу и предать его смерти в огурцах? Маловероятно.

ТУЛЛИ СТОКЕР: Бонепенни был постояльцем в «Тринадцати селезнях». Слышал ли Тулли, что случилось с Мэри? Решил ли он искать возмездия? Или платежеспособный постоялец важнее, чем честь дочери?

НЕД КРОППЕР: Нед неравнодушен к Мэри (и не только). Знал, что произошло между Мэри и Бонепенни. Мэри решила рассказать ему. Хороший мотив, но нет улик, что он был в Букшоу той ночью. Мог ли убить Бонепенни где-то в другом месте и привезти сюда в тележке? Но и Тулли мог сделать это. Или Мэри!

МИСС МАУНТДЖОЙ: Идеальный мотив: верит, что Бонепенни (с отцом) убил ее дядю мистера Твайнинга. Проблема в возрасте: не могу представить, как Маунтджой борется с кем-то вроде Бонепенни. Если только она не использовала яд. Запрос: какова официальная причина смерти? Скажет ли мне инсп. Хьюитт?

ИНСПЕКТОР ХЬЮИТТ: Полицейский. Должна включить его только для справедливости, полноты и объективности. Не был в Букшоу во время совершения преступления и не имеет известных мотивов. (Однако учился ли он в Грейминстере?)

СЕРЖАНТЫ-ДЕТЕКТИВЫ ВУЛМЕР И ГРЕЙВС: Аналогично.

ФРЭНК ПЕМБЕРТОН: Не появлялся в Бишоп-Лейси до убийства.

МАКСИМИЛИАН БРОК: Ха-ха. Слишком стар. Мотивов нет».

Я перечитала запись три раза, надеясь, что от меня ничто не ускользнуло. И тут я поняла! То, от чего мысли лихорадочно закрутились. Разве Бонепенни не был диабетиком? Я нашла его флакончики с инсулином в чемодане в «Тринадцати селезнях», а шприца не хватало. Он потерял его? Или его украли?

Он приехал, вероятнее всего на пароме, из Ставангера в Норвегии в Ньюкасл-апон-Тайн, оттуда поездом до Йорка, где пересел на Доддингсли. Из Доддингсли он на автобусе или такси добрался до Бишоп-Лейси.

И насколько я знаю, все это время он ничего не ел! Пирог из его номера (что подтверждается приклеившимся пером) был тайником, где он прятал мертвого бекаса, чтобы контрабандой провезти его в Англию. Тулли ведь говорил инспектору, что постоялец заказал напиток в баре? Да — но о еде не упоминалось!

Что если после похода в Букшоу и угроз отцу он вышел из дома через кухню — как он почти наверняка и сделал — и утащил кусочек кремового торта с подоконника? Что если он отрезал ломтик, жадно съел, вышел во двор и впал в кому? Кремовый торт миссис Мюллет имеет такой эффект на всех нас в Букшоу, а мы даже не диабетики.

Что если дело все-таки в торте миссис Мюллет? Не более чем глупая случайность? Что если все из моего списка невиновны? Что если Бонепенни не убивали?

Но если это правда, Флавия, произнес печальный тихий голос внутри меня, то почему инспектор Хьюитт арестовал отца и предъявил ему обвинение?

Хотя у меня еще текли сопли и слезились глаза, я подумала, что мое куриное зелье, похоже, начинает действовать. Я перечитала список подозреваемых и думала, пока голова не опухла.

Безрезультатно. Я решила выйти во двор, вдохнуть свежего воздуха и сосредоточиться на чем-то кардинально другом: например, подумать о закиси азота N₂O, или веселящем газе, — Букшоу и его обитатели отчаянно нуждаются в нем.

Веселящий газ и убийство казались странными компаньонами, да уж.

Я подумала о моей героине Мари Анн Польз Лавуазье, одном из титанов химии, чей портрет вместе с другими бессмертными был приклеен к зеркалу в спальне. Ее волосы выглядели словно баллон с горячим воздухом, а муж влюбленно смотрел на нее, видимо, не обращая внимания на дурацкую прическу. Мари была женщиной, знавшей, что печаль и глупость часто идут рука об руку. Я вспомнила, что во время Французской революции, когда они с мужем Антуаном работали в лаборатории — они как раз заклеили все естественные отверстия на теле ассистента, ее брата, смолой и воском, завернули его в шелк и заставили дышать через соломинку в измерительные приборы, — в этот самый момент, когда Мари рисовала эскизы происходящего, солдаты вышибли дверь, вломились в помещение и увели ее мужа на гильотину.

Однажды я рассказывала эту печальную историю Фели.

«Нужду в героинях, как правило, испытывают личности определенного сорта, живущие в хижинах», — пренебрежительно фыркнула она.

Но это ничего не давало. Мои мысли были в полном беспорядке, словно соломинки в стогу. Мне нужен был катализатор, вроде того, что у Киргхоффа. Он открыл, что крахмал в кипящей воде остается крахмалом, но всего лишь несколько капель серной кислоты превращают его в глюкозу. Я однажды повторила этот опыт, чтобы убедиться в его правильности, и она подтвердилась. Пепел в пепел; крахмал в сахар. Крошечное окно в Сотворение.

Я вернулась в дом, казавшийся необычно молчаливым. Остановилась у двери гостиной и прислушалась, но не было слышно ни игры Фели на рояле, ни шуршания страниц Дафны. Я открыла дверь.

Комната была пуста. Я вспомнила, как сестры за завтраком говорили, что собираются прогуляться в Бишоп-Лейси, отправить отцу письма, которые они написали. Помимо миссис Мюллет, погрузившейся в глубины кухни, и Доггера, отдыхавшего наверху, я была, может быть впервые в жизни, одна в стенах Букшоу.

Я включила радио для компании, и когда электролампы прогрелись, комнату наполнили звуки оперетты. Это был «Микадо» Гилберта и Салливана, одна из моих любимых оперетт. Как было бы мило, подумала я, если бы Фели, Даффи и я могли быть такими же счастливыми и беззаботными, как Юм-Юм и ее две сестры.

Three little maids from school are we, Pert as a school-girl well can be. Filled to the brim with girlish glee. Three little maids from school![50]

Я заулыбалась, когда они втроем запели:

Everything is a source of fun. Nobody’s safe, for we care for none! Life is a joke that's just begun! Three little maids from school![51]

Захваченная музыкой, я бросилась в мягкое кресло и перекинула ноги через подлокотник — в позе, которую Природа предназначила для того, чтобы слушать музыку, и впервые за последние дни почувствовала, что мышцы шеи расслабились.

Должно быть, я ненадолго уснула или же просто погрузилась в грезы — не знаю, но когда я вынырнула, пел Коко, господин верховный палач:

He’s made to dwell In a dungeon cell[52] —

Эти слова сразу же вернули мои мысли к отцу, и слезы выкатились из глаз. Это не оперетта, подумала я. Жизнь — не шутка, которая лишь началась, и Фели, Даффи и я — не три девчонки-школьницы. Мы три девочки, чьего отца обвиняют в убийстве. Я вскочила с кресла переключить канал, но когда дотронулась до ручки, голос господина верховного палача мрачно донесся из колонок:

My object all sublime I shall achieve in time To let the punishment fit the crime — The punishment fit the crime…[53]

Чтоб наказание соответствовало преступлению. Конечно! Флавия, Флавия, Флавия! Как ты могла не догадаться?

Словно стальной шарик, упавший в хрустальную вазу, что-то в моем мозгу звякнуло, и я четко поняла, как именно был убит Гораций Бонепенни.

Не хватало только одной вещи (ну ладно, двух на самом деле; максимум трех), чтобы упаковать дело, как коробку конфет на день рождения, и подарить, с красными ленточками и прочим, инспектору Хьюитту. Как только он выслушает мой рассказ, он освободит отца быстрее, чем вы успеете сказать Джек Робинсон.

Миссис Мюллет все еще была на кухне, возясь с цыпленком.

— Миссис М., — сказала я, — могу я поговорить с вами откровенно?

Она взглянула на меня и вытерла руки о передник.

— Конечно, дорогуша, — ответила она. — Разве ты не всегда так делаешь?

— Я насчет Доггера.

Улыбка на ее лице застыла, она отвернулась и начала суетиться над птицей, связывая ей крылышки и ножки ниткой.

— Теперь ничего не делают так, как прежде, — сказала она, когда бечевка треснула. — Даже нитки. На прошлой неделе я сказала Альфу: «Эти нитки, что ты принес из магазина…»

— Миссис Мюллет, пожалуйста, — взмолилась я. — Мне надо кое-что узнать. Это дело жизни и смерти! Пожалуйста!

Она посмотрела на меня поверх очков с видом церковного старосты, и в первый раз в ее присутствии я почувствовала себя маленькой девочкой.

— Вы однажды сказали, что Доггер сидел в тюрьме, что ему приходилось есть крыс, что его пытали.

— Это так, дорогуша, — подтвердила она. — Мой Альф говорит, что я зря проболталась. Но мы не должны никогда говорить об этом. Нервы у бедняжки Доггера никуда не годятся.

— Откуда вы это узнали? Имею в виду про тюрьму?

— Мой Альф тоже был в армии, видишь ли. Он служил с полковником и с Доггером. Он не говорит об этом. Почти никто из них не говорит. Мой Альф вернулся домой в целости, отделавшись лишь беспокойным сном, но многим так не повезло. Это словно братство — армия, словно один человек, распространившийся по всему земному шару. Они всегда знают, где их старые сослуживцы и что с ними происходит. Это сверхъестественно — что-то психическое.

— Доггер убивал?

— Уверена, что да, дорогуша. Они все убивали. Это была их работа, не так ли? Доггер спас жизнь твоему отцу. И не один раз. Он был санитаром или что-то в этом духе, наш Доггер, и хорошим санитаром. Говорят, он выудил пулю из груди твоего отца, прямо рядом с сердцем. Когда он его заштопывал, какой-то парень пытался зарезать всех в палатке. Спятил — военный психоз. Доггер остановил его.

Миссис Мюллет затянула последний узел и ножницами отрезала остаток нитки.

— Остановил?

— Да, дорогуша. Остановил.

— Вы имеете в виду, что он его убил?

— Впоследствии Доггер не мог вспомнить. У него был один из его приступов, видишь ли, и…

— И отец думает, что это случилось снова; что Доггер снова спас ему жизнь, убив Горация Бонепенни! Вот почему он взял вину на себя!

— Я не знаю, дорогуша. Но если он это сделал, это очень похоже на полковника.

Это должно быть правдой, другого объяснения нет. Что сказал отец, когда я призналась, что Доггер тоже слышал его ссору с Бонепенни? «Этого я и боялся больше всего на свете», — его точные слова.

Это было странно, почти нелепо — словно из оперетты Герберта и Салливана. Я попыталась взять вину на себя, чтобы защитить отца. Отец взял вину на себя, чтобы защитить Доггера. Вопрос заключался в том, кого защищал Доггер?

— Спасибо, миссис М., — поблагодарила я. — Я сохраню наш разговор в тайне. Строго конфиденциально.

— Между нами, девочками, говоря… — сказала она ужасно приторно.

«Между нами, девочками» меня доконало. Чересчур ласково и снисходительно. Что-то, не особенно благородное, поднялось из глубин, и я в мгновение ока превратилась во Флавию Мстительницу с Косичками, целью которой было вставить палки в колеса этой жуткой и неостановимой торт-машины.

— Да, — сказала я, — между нами, девочками. И раз уж мы говорим между нами, девочками, наверное, сейчас самое время сказать вам, что никто из нас в Букшоу на самом деле не любит кремовые торты. По правде говоря, мы их ненавидим.

— Пфф, я отлично это знаю, — сказала она.

— Знаете? — Я была слишком изумлена, чтобы отреагировать более многословно.

— Конечно, знаю. Говорят, что кухарки всё знают, и я не отличаюсь от других. Я знала, что де Люсы и кремовый торт несовместимы, с тех пор как мисс Харриет была жива.

— Но…

— Почему я их пеку? Потому что Альф не прочь съесть вкусный кремовый торт время от времени. Мисс Харриет говаривала мне: «Де Люсы — сплошь надменный ревень и колючий крыжовник, тогда как ваш Альф — мягкий, приятный заварной крем. Я бы хотела, чтобы вы иногда пекли кремовый торт, чтобы напоминать нам о нашей заносчивости, и если мы будем воротить нос, что ж, вы можете унести его домой Альфу в качестве извинения». И я могу признаться, что забрала домой приличное количество извинений за минувшие более чем двадцать лет.

— Значит, вы не нуждаетесь в еще одном, — сказала я.

И затем я убежала. Только пятки засверкали.

21

Я притормозила в коридоре, застыла и прислушалась. Из-за паркетных полов и деревянных панелей звуки в Букшоу разносились так же хорошо, как в королевском Альберт-холле. Даже в полной тишине у Букшоу была собственная тишина, тишина, которую я отличу от любой другой.

Как можно тише я подняла телефонную трубку и несколько раз нажала на рычаг.

— Я бы хотела связаться с Доддингсли. Простите, я не знаю номер, мне нужна гостиница «Красный лис» или «Круг и линия». Я забыла название, но там вроде бы были буквы «К» и «Л».

— Минуту, пожалуйста, — произнес скучающий, но профессиональный голос на другом конце линии.

Это не должно быть слишком сложно, подумала я. Расположенная через дорогу от вокзала, «КЛ», или как там она называется, была ближайшей к вокзалу гостиницей, а Доддингсли, в конце концов, не был крупным городом.

— У меня в справочнике есть только «Виноградник» и «Веселый кучер».

— Это оно, — сказала я. — «Веселый кучер».

И возликовала в глубине души.

— Номер — Доддингсли, два-три, — сказал голос. — На будущее.

— Благодарю, — пробормотала я, когда на другом конце послышались щелчки.

— Доддингсли, два-три. «Веселый кучер». Вы у телефона? Это Кливер.

Кливер, предположила я, — это хозяин.

— Я хотела бы поговорить с мистером Пембертоном. Это важно.

Любую преграду, насколько я изучила, даже потенциальную, лучше всего преодолевать, изображая срочность.

— Его нет, — ответил Кливер.

— О боже, — сказала я, немного переигрывая. — Ужасно жаль, что я его не застала. Вы не могли бы сказать мне, когда он уехал? Может быть, я смогу прикинуть, когда его ожидать.

Флейв, подумала я, тебе следует работать в парламенте.

— Он уехал в субботу утром. Два дня назад.

— О, благодарю вас! — хрипло выдохнула я голосом, который, я надеялась, мог обмануть кого угодно. — Вы ужасно добры.

Я отключилась и вернула трубку на рычаг, нежно, словно свежевылупившегося цыпленка.

— Чем это ты занимаешься? — требовательно спросил приглушенный голос.

Я резко обернулась и увидела Фели, кутавшую нижнюю часть лица в теплый шарф.

— Что ты делаешь? — повторила она. — Ты отлично знаешь, что тебе нельзя пользоваться инструментом.

— А ты что делаешь? — поинтересовалась я. — Собираешься кататься на санках?

Фели попыталась схватить меня, шарф упал и открыл красные опухшие губы, как две капли воды напоминавшие зад камерунского гамадрила.

Я слишком испугалась, чтобы смеяться. Яд плюща, который я подмешала в ее помаду, превратил ее рот в пузырящийся кратер, способный посоперничать с горой Попокатепетль. Мой эксперимент увенчался успехом. Громкие фанфары!

К несчастью, мне некогда было записать это; моему дневнику придется подождать.

Максимилиан, весь в горчичную клетку, восседал на камне в тени креста на рынке, болтая крошечными ножками, как Шалтай-Болтай. Он был так мал, что я его не сразу заметила.

— Haroo, mоn vieux, Флавия! — прокричал он, и я остановила «Глэдис» у самых носков его лаковых кожаных туфель. Опять попалась! Что ж, надо воспользоваться ситуацией.

— Привет, Макс, — сказала я. — У меня к тебе вопрос.

— Хо-хо! — воскликнул он. — Вот так вот! Вопрос! Без предисловий? А поговорить о сестрах? А сплетни из великих концертных залов всего мира?

— Что ж, — ответила я, немного смутившись, — я слушала «Микадо» по радио.

— И как? Если говорить о динамике? Ох уж эта тревожная тенденция кричать арии Гилберта и Салливана, знаешь ли!

— Интересно, — хмыкнула я.

— Дорогой Артур сочинил одни из самых совершенных произведений на нашем царственном острове, например «Утраченную струну». Г. и С. очаровывают меня безмерно. Знаешь ли ты, что их бессмертное сотрудничество развалилось из-за разногласий по поводу цены ковра?

Я внимательно присмотрелась к нему, чтобы понять, не водит ли он меня за нос, но он выглядел серьезным.

— Конечно, я просто умираю от желания выведать у тебя о недавних неприятностях в Букшоу, Флавия, дорогая, но я знаю, что твои губы запечатаны трижды — скромностью, преданностью и законом — и необязательно именно в таком порядке, не правда ли?

Я кивнула.

— В таком случае задавай свой вопрос оракулу.

— Вы учились в Грейминстере?

Макс захихикал по-птичьи.

— О, дорогая, нет. Я не настолько важная персона, боюсь. Я учился на континенте, в Париже, если быть точным, и не всегда в школе. Но мой кузен Ломбард — старый грейминстерец. Он всегда хорошо отзывается о нем — когда он не на скачках и не играет у Монфорта.

— Он когда-либо упоминал директора, доктора Киссинга?

— Раба марок? О, моя крошка, он редко говорит о чем-либо другом. Он обожает этого старого джентльмена. Считает, что это Киссинг сделал из него того, кем он стал сейчас — ничего особенного, но все-таки…

— Не думаю, что он жив до сих пор. Доктор Киссинг, имею в виду. Он, должно быть, очень стар, не так ли? Но я готова поспорить на что угодно, что он сто лет как мертв.

— Значит, ты потеряешь деньги! — обрадовался Макс. — Каждый свой пенни!

Рукс-Энд прятался в уютной ложбине между холмом Сквайрс и Джек О’Лантерн, любопытным ландшафтным курьезом, который на расстоянии напоминал могильный курган железного века, а по приближении оказывался намного больше и формой походил на череп.

Я вырулила на Пукерс-Лейн, пролегавший вдоль его челюсти, или восточного края. В конце переулка густая изгородь преграждала вход в Рукс-Энд.

Когда минуешь эти потрепанные остатки прошлого, оказываешься на лугах, простирающихся на восток, запад и юг, заброшенных и заросших. Несмотря на солнце, над неухоженной травой плавали щупальца тумана. Там и сям широкие просторы лугов нарушались огромными печальными буками, чьи массивные стволы и поникшие ветви всегда напоминали мне семейство унылых слонов, одиноко бредущих по африканским саваннам.

Под буками две древние дамы вели оживленный диалог, как будто соревнуясь за роль леди Макбет. Одна была одета в просвечивающий муслиновый пеньюар и домашний чепец, по всей видимости, доживший до наших времен с XVIII века, а ее компаньонка, завернутая в синее, как цианистый калий, широкое платье, носила медные серьги размером с суповую тарелку.

Сам дом являл собой то, что часто романтично именуют «особняком». Некогда он служил родовым поместьем семьи де Лейси, от которой получил название Бишоп-Лейси (говорили, что они были дальними родственниками де Люсов), но с тех пор прошел несколько стадий: от сельского дома находчивого и успешного гугенота — торговца бельем — до того, чем он являлся сегодня — частным приютом, который Даффи сразу же прозвала «Холодным домом». Я почти хотела, чтобы она была рядом.

Два грязных автомобиля, припаркованных во дворе, свидетельствовали о недостатке как сотрудников, так и посетителей. Прислонив «Глэдис» к древней араукарии, я поднялась по заросшим мхом выщербленным ступенькам к входной двери.

Написанная от руки табличка гласила: «Звоните, пжлст.», и я подергала за эмалевую ручку. Где-то внутри глухо зазвенело, словно пастуший рожок пропел «Ангелус»,[54] объявляя о моем появлении неведомым персонам.

Когда ничего не произошло, я позвонила снова. На другом конце лужайки две старые дамы начали изображать, будто у них чаепитие, приседая в изысканных, жеманных реверансах, оттопыривая мизинцы и поднимая невидимые чашки и блюдца.

Я прижала ухо к массивной двери, но за исключением приглушенного гула — видимо, дыхание дома — ничего не услышала. Я толкнула дверь и вошла внутрь.

Первое, что меня поразило, — запах этого места: смесь капусты, резиновых подушек, помоев и смерти. Эту вонь подчеркивал острый запах дезинфицирующего средства, которым моют полы, — диметилбензиламмония хлорида, отдающего миндалем и напоминающего гидроген цианид — газ, которым в американских тюрьмах казнят убийц.

Холл был покрашен в безумный зеленый цвет: зеленые стены, зеленое дерево и зеленые потолки. Полы застилал дешевый коричневый линолеум, весь испещренный следами гладиаторов, так что его вполне могли доставить из римского Колизея. Когда я наступала на очередной коричневый вздувшийся пузырь, он мерзко шипел, и я взяла себе на заметку проверить, может ли цвет вызывать тошноту.

У дальней стены в хромированном кресле на колесах сидел древний старик, уставившись вверх и полуоткрыв рот, словно ожидая, что где-то под потолком произойдет неминуемое чудо.

Сбоку от него стоял стол, на котором ничего не было, кроме серебряного колокольчика и грязной таблички «Звоните, пжлст.», намекавшей на некое официальное, хотя и незримое присутствие.

Я четыре раза резко позвонила. При каждом «дзынь» колокольчика старик неистово моргал, но не отводил взгляд от воздуха над головой.

Неожиданно, словно проскользнув сквозь тайную дверцу, материализовалась тень женщины. Она была одета в белую форму и синюю шапочку, под которую деловито засовывала мягкие пряди влажных, соломенного цвета волос указательным пальцем.

Она выглядела так, словно была способна на самое худшее и знала в точности, что я знаю это.

— Да? — произнесла она высоким, но деловитым стандартным больничным голосом.

— Я пришла навестить доктора Киссинга, — сказала я. — Я его правнучка.

— Доктора Исаака Киссинга? — уточнила она.

— Да, — ответила я. — Доктора Исаака Киссинга. У вас он не один?

Не говоря ни слова, Белый Призрак развернулся на каблуках, и я пошла за ним сквозь арку на узкую застекленную террасу, идущую вдоль всего здания. На середине террасы она остановилась, сделала указующий жест тонким пальцем, словно третий призрак в «Скрудже», и исчезла.

В дальнем конце помещения с высокими окнами в единственном луче света, проникшем сквозь окружающий мрак этого места, в плетеном кресле на колесиках сидел старик, над его головой медленно поднималось облако голубого дыма. В беспорядке на маленьком столике рядом с ним кипа газет, казалось, сейчас свалится на пол.

Он был закутан в мышиного цвета халат — как Шерлок Холмс, за исключением того, что он был весь в прожженных дырках, словно шкура леопарда в пятнах. Под халатом был выцветший черный костюм и высокий целлулоидный воротник старомодного фасона. На его длинных вьющихся желтовато-седых волосах возвышалась шапочка-таблетка из сливового цвета вельвета, с губ свисала зажженная сигарета, пепел с которой падал, словно мумифицированные садовые личинки.

— Привет, Флавия, — сказал он. — Я тебя ждал.

Мы не очень хорошо начали, доктор Киссинг и я.

— Для начала должен предупредить тебя, что я не особенно умею разговаривать с маленькими девочками, — объявил он.

Я прикусила губу и промолчала.

— Чтобы сделать из мальчика гражданина, достаточно пороть его или использовать многочисленные аналогичные приемы, но девочка, как ее создала природа, негодной для подобной физической грубости, должна навеки оставаться terra incognita. Ты не думаешь?

Я поняла, что этот вопрос из тех, что не требуют ответа. Я приподняла уголки губ, надеясь изобразить улыбку Моны Лизы — или по крайней мере то, что обозначает принятую вежливость.

— Так, значит, ты дочь Джако, — сказал он. — Ты ни капли на него не похожа, ты это знаешь?

— Мне говорили, что я пошла в мать, Харриет, — ответила я.

— Ах да, Харриет. Какая ужасная трагедия. Какой кошмар для всех вас.

Он протянул руку и взял увеличительное стекло, балансировавшее на вершине горы из газет. Одновременно он открыл коробку «Плейерс» и извлек новую сигарету.

— Я стараюсь быть в курсе происходящего, насколько возможно глазами этих бумагомарак. Мои же глаза, должен признаться, наблюдавшие за проходящим парадом в течение девяноста пяти лет, сильно утомлены увиденным. Тем не менее мне удается быть в курсе рождений, смертей, свадеб и арестов, происходящих в нашем графстве. И я продолжаю подписываться на «Панч» и «Лилипут»,[55] разумеется. У тебя есть две сестры, насколько я знаю, Офелия и Дафна?

Я призналась, что да, есть такое дело.

— У Джако всегда была склонность к экзотике, я припоминаю. Я не особенно удивился, прочитав, что он назвал первых двух отпрысков в честь шекспировской истерички и греческой подушечки для булавок.

— Простите?

— Дафна, которую Эрос подстрелил убивающей любовь стрелой, перед тем как отец превратил ее в дерево.

— Я имела в виду сумасшедшую, — сказала я. — Офелию.

— Придурочная, — произнес он, затушив окурок в переполненной пепельнице и закуривая новую сигарету. — Ты не согласна?

Глаза, смотревшие на меня с его испещренного глубокими морщинами лица, были такими же яркими и внимательными, как у любого учителя, когда-либо стоявшего у доски с указкой в руке, и я поняла, что мой план удался. Я больше не была «маленькой девочкой». Как мифическая Дафна превратилась в простой лавр, так и я стала мальчиком из четвертого класса.

— Не совсем, сэр, — ответила я. — Я думаю, что Шекспир предназначал Офелии роль символа чего-то, как травам и цветам, которые она собирала.

— Э-э, — сказал он. — Это как?

— Символически, сэр. Офелия — невинная жертва кровожадной семьи, члены которой полностью поглощены собой. Во всяком случае, я так думаю.

— Ясно, — сказал он. — Весьма любопытно. Тем не менее, — добавил он, — было очень приятно узнать, что твой отец сохранил достаточно знаний по латыни, чтобы назвать тебя Флавией. Золотоволосой.

— У меня волосы скорее мышино-русые.

— А-а.

Кажется, мы зашли в тупик вроде тех, которые изобилуют в беседах с пожилыми людьми. Я начала думать, что он уснул с открытыми глазами.

— Что ж, — произнес он наконец, — лучше дай мне посмотреть на нее.

— Сэр? — сказала я.

— На моего «Ольстерского Мстителя». Дай-ка взглянуть на него. Ты же принесла его с собой, не правда ли?

— Я… Да, сэр, но как…

— Давай поразмыслим, — сказал он так благодушно, будто предлагал помолиться. — Гораций Бонепенни, в прошлом мальчик-фокусник и впоследствии мошенник, погибает в огороде своего старого школьного приятеля Джако де Люса. Почему? Вероятнее всего, шантаж. Посему давай предположим шантаж. Через несколько часов дочь Джако перерывает газетные архивы в Бишоп-Лейси, вынюхивая информацию о кончине моего старого доброго коллеги мистера Твайнинга. Упокой Господи его душу. Как я узнал об этом? Полагаю, это очевидно.

— Мисс Маунтджой, — сказала я.

— Очень хорошо, моя дорогая. Тильда Маунтджой на самом деле мои глаза и уши в деревне и окрестностях в последнюю четверть века.

Мне следовало бы догадаться! Мисс Маунтджой шпионка!

— Но давай продолжим. В последний день жизни вор Бонепенни решил остановиться в «Тринадцати селезнях». Молодой глупец — ладно, больше не молодой, но тем не менее глупец — умудряется позволить, чтобы его прикончили. Я однажды сказал мистеру Твайнингу, что мальчик плохо кончит. Замечу, что я оказался прав. От этого парня всегда попахивало серой.

Но я отвлекся. Вскоре после того, как Бонепенни отправился в вечность, его номер в гостинице обыскала невинная дева, имя которой я вряд ли осмелюсь произнести вслух, но которая сейчас скромно сидит передо мной, теребя кое-что в кармане, что вряд ли может быть чем-то иным, нежели неким клочком бумаги оттенка мармелада из Данди, на котором напечатаны портрет ее покойного величества королевы Виктории и контрольные буквы «ТЛ». Quod erat demonstrandum. Что и требовалось доказать.

— Что и требовалось доказать, — повторила я, молча достала из кармана полупрозрачный конвертик и протянула его ему.

Руки его дрожали — от старости или от волнения, я не могла определить. Пользуясь обрывком тонкой бумаги как импровизированными щипчиками, он раздвинул края конвертика пожелтевшими от никотина пальцами. Когда оранжевые края «Ольстерских Мстителей» показались на свет, я не могла не заметить, что пальцы и марки были практически одного оттенка.

— Великий Боже! — сказал он, заметно потрясенный. — Ты нашла «АА». Эта марка принадлежит его величеству, знаешь ли. Ее похитили на выставке несколько недель назад. Об этом писали все газеты.

Он метнул в меня обвиняющий взгляд над очками, но его внимание было тотчас отвлечено яркими сокровищами в его ладони. Казалось, он забыл, что я в комнате.

— Приветствую вас, старые друзья, — прошептал он, не замечая меня. — Как много времени прошло…

Он взял увеличительное стекло и внимательно рассмотрел их, одну за другой.

— И ты, моя возлюбленная крошка «ТЛ», какую невероятную историю могла бы ты поведать.

— Они обе были у Горация Бонепенни, — призналась я. — Я нашла их в его багаже в гостинице.

— Ты обыскала его багаж? — не поднимая глаз от увеличительного стекла, спросил доктор Киссинг. — Уф! Полиция вряд ли будет прыгать от счастья, когда услышит об этом… И ты тоже, держу пари.

— На самом деле я не рылась в его багаже, — сказала я. — Он спрятал марки под этикетку, наклеенную на чемодан.

— А ты, разумеется, всего лишь лениво игралась с ней, когда тебе в руки выпали марки.

— Да, — подтвердила я. — Именно так все и произошло.

— Скажи мне, — внезапно спросил он, поворачиваясь, чтобы взглянуть мне в глаза, — твой отец знает, что ты здесь?

— Нет, — ответила я. — Отец обвинен в убийстве. Он сидит под арестом в Хинли.

— Боже мой! Он действительно сделал это?

— Нет, но похоже все верят, что он виноват. Какое-то время я сама так думала.

— А-а, — сказал он. — И что ты думаешь теперь?

— Я не знаю, — сказала я. — Иногда я думаю одно, иногда другое. Все так запуталось.

— Все всегда путается перед тем, как встать на свои места. Скажи мне вот что, Флавия. Что тебя интересует больше всего на свете? Какова твоя великая страсть?

— Химия, — ответила я, ни секунды не колеблясь.

— Отлично! — сказал доктор Киссинг. — В свое время я задавал этот вопрос целой армии папуасов, и они вечно лепетали о том о сем. Болтовня и сентиментальные излияния, и больше ничего. Ты, напротив, выразилась ясно.

Прутья жутко заскрипели, когда он повернулся в своем кресле посмотреть мне в лицо. На ужасный миг я подумала, что его позвоночник треснул.

— Нитрит натрия, — сказал он. — Несомненно, ты знакома с нитритом натрия.

Знакома? Нитрит натрия — противоядие при отравлении цианистым калием, и я знала его во всех возможных реакциях так же хорошо, как свое имя. Но как он догадался использовать его в качестве примера? Он экстрасенс?

— Закрой глаза, — продолжил доктор Киссинг. — Представь, что ты держишь в руке пробирку с тридцатипроцентным раствором соляной кислоты. Ты добавляешь туда небольшое количество нитрита натрия. Что ты видишь?

— Мне не надо закрывать глаза, — ответила я. — Он станет оранжевым… оранжевым и мутным.

— Отлично! Цвета этих заблудших почтовых марок, не так ли? А потом?

— Со временем, минут через двадцать или тридцать, он просветлеет.

— Просветлеет. Я закончил.

Словно тяжесть свалилась с моих плеч, и я расплылась в глупой улыбке.

— Должно быть, вы были великолепным учителем, сэр, — сказала я.

— Да, я был… когда-то. А теперь ты принесла мне мое маленькое сокровище, — сказал он, снова переводя взгляд на марки.

На это я не рассчитывала; я об этом не подумала. Я просто хотела узнать, жив ли еще владелец «Ольстерского Мстителя». После чего я собиралась отдать марку отцу, чтобы он передал ее полиции, которая должным образом проконтролирует, что она действительно вернулась законному владельцу. Доктор Киссинг сразу почувствовал мои сомнения.

— Позволь мне задать тебе еще один вопрос, — сказал он. — Что если бы ты пришла сюда сегодня и обнаружила, что я сыграл в ящик, так сказать отчалил навстречу вечности?

— Вы имеете в виду, если бы вы умерли, сэр?

— Да, это то самое слово, которое я пытался вспомнить, — умер. Да.

— Думаю, мне следовало бы отдать вашу марку отцу.

— Чтобы он оставил ее себе?

— Он бы знал, как ею распорядиться.

— Я думаю, что самой подходящей персоной будет владелец марки, ты не согласна?

Я знала, что ответ будет «да», но не могла произнести его. Я знала, что больше всего на свете мне хочется подарить марку отцу, пусть даже она не моя. В то же время я хотела отдать обе марки инспектору Хьюитту. Но почему?

Доктор Киссинг закурил еще одну сигарету и уставился в окно. Наконец он протянул мне одну марку, оставив вторую себе.

— Это «АА», — сказал он. — Она не моя, она мне не принадлежит, как говорится в старой песне. Твой отец может делать с ней все, что захочет. Не мне решать.

Я взяла у него «Ольстерского Мстителя» и осторожно завернула в носовой платок.

— С другой стороны, изящная маленькая «ТЛ» — моя. Моя собственная, вне всякого сомнения.

— Я полагаю, вы будете счастливы снова приклеить ее в ваш альбом, сэр, — смирившись, сказала я, пряча ее близняшку в карман.

— Мой альбом? — Он издал каркающий смешок, перешедший в кашель. — Мои альбомы, как сказал дорогой покойный Доусон,[56] унесло ветром.

Его старые глаза обратились к окну, глядя в никуда в сторону лужайки, где две старые леди порхали и делали пируэты, словно экзотические бабочки, под залитыми солнцем буками.

I have forgot much, Cynara! gone with the wind, Flung roses, roses riotously with the throng, Dancing, to put thy pale, lost lilies out of mind; But I was desolate and sick of an old passion. Yea, all the time, because the dance was long: I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.[57]

— Это из его Non Sum Qualis eram Bonae Sub Regno Cynarae. Знаешь этот стих?

Я покачала головой.

— Он очень красивый, — сказала я.

— Уединенная жизнь в таком месте, как это, — сказал доктор Киссинг, широко поведя рукой, — несмотря на его убогую дряхлость, — это, как ты понимаешь, весьма затратное предприятие.

Он посмотрел на меня так, будто пошутил. Когда я не отреагировала, он указал на стол.

Я только сейчас заметила, что под крышкой стола была встроена полка, на которой лежали два толстых переплетенных альбома. Я смахнула пыль и подала доктору Киссингу верхний.

— Нет, нет… открой сама.

Я открыла альбом на первой странице, где были две марки — одна черная, вторая красная. По легким отметинам стирательной резинки и линиям я поняла, что некогда эта страница была полна марок. Я перевернула страницу… еще одну. Все, что осталось от альбома, — лишь выпотрошенный каркас: даже школьник спрятал бы его со стыда куда подальше.

— Как видишь, цена приюта для бьющегося сердца. Избавляешься от жизни по одному квадратику за другим. Немного осталось, не так ли?

— Но «Ольстерский Мститель»! — возразила я. — Он, должно быть, стоит целое состояние!

— И впрямь, — согласился доктор Киссинг, снова глядя сквозь лупу на свое сокровище. — В романах можно прочитать о спасении, которое приходит, когда ловушка уже захлопнулась; о лошади, сердце которой останавливается в дюйме после финиша.

Он тихо засмеялся и вытащил платок вытереть глаза.

— Слишком поздно! Слишком поздно! — вскричала дева. И тому подобное. Вечерний звон сегодня не прозвонит. Как судьба любит устраивать розыгрыши, — продолжил он полушепотом. — Кто это сказал? Сирано де Бержерак, да?

На долю секунды я подумала, как Даффи понравилось бы общаться с этим старым джентльменом. Но только на долю секунды. И потом я пожала плечами.

С легкой насмешливой улыбкой доктор Киссинг вынул сигарету изо рта и поднес горящий кончик к уголку «Ольстерского Мстителя».

Мне показалось, что мне в лицо швырнули огненный шар, словно мне грудь пронзили зазубренной проволокой. Я моргнула и, застыв от ужаса, наблюдала, как марка начала тлеть, потом загорелась маленьким огоньком, медленно и неумолимо пожирающим юное лицо королевы Виктории.

Когда огонь добрался до кончиков пальцев, доктор Киссинг разжал ладонь и уронил темный пепел на пол. Из-под полы его халата высунулась черная лакированная туфля, элегантно наступила на остатки и несколькими движениями растерла пепел по полу.

Через три оглушающих удара сердца от «Ольстерского Мстителя» осталось лишь темное пятно на линолеуме Рукс-Энда.

— Марка у тебя в кармане только что удвоилась в цене, — сказал доктор Киссинг. — Береги ее хорошенько, Флавия. Она теперь одна-единственная.

22

Когда я хочу хорошенько подумать на свежем воздухе, я бросаюсь на спину, раскидываю руки и ноги звездой и смотрю в небо. Поначалу я обычно развлекаюсь «поплывушками» — червеобразными каплями протеина, которые плавают в поле зрения, словно темные маленькие галактики. Когда я не спешу, я стою на голове, чтобы взболтать их, и затем ложусь обратно посмотреть на представление, словно на мультфильм.

Сегодня, однако, меня волновали многие вопросы, поэтому, отъехав на велосипеде на милю от Рукс-Энда, я бросилась на травянистый склон и уставилась в летнее небо.

Я не могла выбросить из головы то, что мне рассказал отец, а именно, что они двое, он и Гораций Бонепенни, убили мистера Твайнинга; что они лично ответственны за его смерть.

Если бы это была очередная безумная отцовская идея, я бы сразу сбросила ее со счетов, но все было не так просто. Мисс Маунтджой тоже верила, что они убили ее дядю, и она мне сказала об этом.

Было видно, что отец действительно испытывает чувство вины. В конце концов, он участвовал в уговорах посмотреть коллекцию марок доктора Киссинга и его былая дружба с Бонепенни, пусть и охладевшая, окольным путем сделала его сообщником. Но тем не менее…

Нет, в этом должно быть что-то еще, но что, я не могла понять.

Я лежала на траве, уставившись в голубой склеп небес с такой же серьезностью, как и восседающие в застывших позах факиры в Индии, которые, бывало, пялились прямо на солнце, пока мы их не цивилизовали, но я не могла ни о чем толком думать. Прямо надо мной солнце нависало большим белым кругом, прожигая насквозь мою пустую голову.

Я по привычке представила, как надеваю свою воображаемую думательную шапку, натягивая ее на самые уши. Это была высокая коническая чародейская шляпа, усеянная химическими уравнениями и формулами, — рог изобилия идей.

Ничего.

Но постойте! Да! Вот оно! Отец ничего не сделал. Ничего! Он знал — или по меньшей мере подозревал, — с того момента, когда Бонепенни стащил самую ценную марку директора… И он никому не сказал.

Это был грех упущения, один из Екклезиастова списка проступков, о котором вечно разглагольствовала Фели и который применялся ко всем, кроме нее.

Но вина отца была моральной и, значит, меня не касалась.

Тем не менее не было смысла ее отрицать: отец хранил молчание и своим молчанием, возможно, способстовал тому, что безгрешный мистер Твайнинг взял на себя вину и поплатился за нарушение чести жизнью.

Наверняка в то время было много разговоров. Обитатели этой части Англии никогда не славились сдержанностью, отнюдь. В прошлом веке поэт из Хинли Герберт Майлс отзывался о нас как об «этой стае гусей», весело сплетничающих на радующей глаз зелени, и в его словах была определенная доля правды. Люди любят говорить — особенно когда разговоры имеют отношение к ответам на чужие вопросы, — потому что так они чувствуют себя нужными. Несмотря на заляпанный пятнами экземпляр «Справочника обо всем на свете», который миссис Мюллет хранит на полке в буфете, я давно открыла, что лучший способ получить ответы о чем бы то ни было — это подойти к ближайшему человеку и спросить. Навести справки снаружи.

Я не могла спросить отца, почему он молчал в те школьные дни. Даже если бы я осмелилась, он был заперт в камере, и, по всей видимости, ему суждено было там оставаться. Я не могла спросить мисс Маунтджой, захлопнувшую дверь передо мной, потому что она относилась ко мне как к живой плоти и крови хладнокровного убийцы. Короче говоря, я была сама по себе.

Весь день что-то вертелось на задворках моего сознания, словно граммофон в отдаленной комнате. Если бы я только могла уловить мелодию…

Это странное чувство появилось, когда я копалась в кипах газет в ремонтном гараже позади библиотеки. Кто-то что-то сказал… Но что?

Иногда попытки поймать ускользающую мысль сродни охоте на птицу в доме. Ты выслеживаешь ее, подкрадываешься, пытаешься схватить… и птичка улетает, все время вне досягаемости твоих пальцев, ее крылья…

Да! Крылья!

«Он был похож на падающего ангела», — сказал один из учеников Грейминстера. Тоби Лонсдейл — теперь я вспомнила его имя. Странное описание рухнувшего преподавателя! И отец сравнил мистера Твайнинга, перед самым прыжком, со святым с нимбом над головой.

Проблема заключалась в том, что я недостаточно покопалась в архивах. «Хроники Хинли» довольно ясно говорили, что полицейское расследование смерти мистера Твайнинга и кражи марки доктора Киссинга продолжалось. А как насчет некролога? Естественно, его опубликовали позже, но что там говорилось?

Я вскочила на «Глэдис» и яростно закрутила педали по направлению к Бишоп-Лейси и Коровьему переулку.

Я не замечала табличку «Закрыто», пока не оказалась в десяти футах перед библиотекой. Конечно! Флавия, иногда у тебя тапиока[58] вместо мозгов; Фели права на этот счет. Сегодня понедельник. Библиотека откроется только в десять часов утра во вторник.

Когда я медленно катила «Глэдис» по направлению к реке и ремонтному гаражу, я размышляла о слащавых историях, которые рассказывают в «Детском часе»: об этих нравоучительных рассказиках, например о Пони с Моторчиком («Думаю, что смогу… думаю, что смогу…»), который смог перетащить товарный поезд через гору, потому что думал, что может это сделать, думал, что может это сделать. И потому что он не сдавался. Не сдавался — это ключ.

Ключ? Я вернула ключ от ремонтного гаража мисс Маунтджой, я это точно помню. Но, может быть, есть дубликат? Дополнительный ключ, спрятанный под подоконником, на случай если какая-нибудь забывчивая личность уедет в отпуск в Блэкпул с оригиналом в кармане? Поскольку Бишоп-Лейси не являлся (по крайней мере до последних дней) сколько-нибудь значительным очагом преступности, спрятанный ключ был вполне вероятен.

Я провела пальцами по косяку вверху двери, посмотрела под горшками с геранью, стоявшими вдоль дорожки, даже подняла парочку подозрительно выглядящих камней.

Ничего.

Я покопалась в трещинах каменной стены, идущей от дорожки к двери.

Ничего. Вообще ничего.

Я приложила ладони домиком к окну и уставилась на кипы потрепанных газет, спящих в своих колыбельках. Так близко и при этом так далеко.

Я так взбесилась, что мне захотелось сплюнуть, что я и сделала.

Как бы поступила Мари Анн Польз Лавуазье? — подумала я. Она бы стояла тут, дымясь и кипя, словно маленький вулканчик, получающийся, когда воспламеняется большое количество дихромата аммония? Как-то я сомневалась. Мари Анн забыла бы о химии и взялась бы за дверь.

Я яростно подергала дверную ручку и упала в комнату. Какой-то идиот был тут и забыл запереть чертову дверь! Надеюсь, что меня никто не видел. Хорошо, что я об этом подумала. Я сразу же поняла, что будет мудро закатить «Глэдис» внутрь, чтобы ее не заметили любопытные прохожие.

Обойдя прикрытую доской яму в полу, я осторожно подобралась к стеллажам с пожелтевшими газетами.

Я легко нашла нужные выпуски «Хроник Хинли». Да, это здесь. Как я и предполагала, некролог мистера Твайнинга вышел в пятницу, после сообщения о его смерти.

«Твайнинг, Гренвиль, магистр гуманитарных наук (Оксфорд). Погиб внезапно в прошлый понедельник в школе Грейминстер, около Хинли, в возрасте семидесяти двух лет. Его родители, Мариус и Доротея Твайнинги, из Уинчестера, умерли. Мистер Твайнинг похоронен неподалеку от часовни в Грейминстере, где преподобный каноник Блейк-Сомс, приходской священник Святого Танкреда в Бишоп-Лейси, и капеллан Грейминстера помолились за него. Венков было множество».

Но где его в действительности похоронили? Отправили ли его тело в Уинчестер, чтобы он покоился рядом с родителями? Или похоронили в Грейминстере? В этом я сомневалась. Вероятнее всего, я найду его могилу на церковном кладбище Святого Танкреда, в минуте ходьбы отсюда.

Я оставлю «Глэдис» позади ремонтного гаража — нет нужды привлекать лишнее внимание. Если я пригнусь и буду держаться ниже изгороди, окаймляющей бечевник,[59] я с легкостью проскользну отсюда на церковный двор незамеченной.

Когда я открыла дверь, залаяла собака. Миссис Фэйруэзер, председательница дамской алтарной гильдии, показалась в конце переулка со своим Корджи. Я прикрыла дверь до того, как она или ее собака смогли засечь меня. Я осторожно выглянула из окна и увидела, как собака обнюхивает ствол дуба, а миссис Фэйруэзер смотрит куда-то вбок, делая вид, что не знает, что происходит на другом конце поводка.

Проклятье! Мне придется ждать, пока собака сделает свое дело. Я окинула взглядом комнату.

По обе стороны двери располагались самодельные книжные шкафы, чьи грубо вытесанные, прогибающиеся полки выглядели так, словно их смастерил старательный, но неумелый плотник-любитель.

Справа поколения устаревших справочников — год за годом «Крокфордский церковный справочник», «Хейзеллский ежегодник», «Альманах Уиттакера», «Руководство Келли», «Флотский ежегодник Брэйси» — неуютно стиснутые, стояли бок о бок на некрашеных полках, их некогда роскошные переплеты красного, синего и черного цветов теперь выцвели до коричневого от времени и просачивающегося дневного света, и все они пахли мышами.

Полки слева были уставлены рядами одинаковых серых томов, на каждом было одно и то же название, вытисненное золотом на корешке изысканными готическими буквами: «Грейминстерец», — и я вспомнила, что это ежегодники из отцовской школы. У нас даже было несколько таких в Букшоу. Я сняла один с полки, не обратив внимания, что он датировался 1942 годом.

Я вернула его на место и провела указательным пальцем влево, по корешкам остальных книг: 1930… 1925…

Вот он! 1920 год! Мои руки дрожали, когда я снимала книгу и пролистывала ее с начала до конца. Ее страницы изобиловали статьями о крикете, гребле, легкой атлетике, гуманитарных науках, регби, фотографии и природоведении. Насколько я видела, здесь не было ни слова о кружке фокусников или обществе филателистов. Повсюду были разбросаны фотографии, на которых ряд за рядом стояли улыбающиеся мальчики, иногда строившие рожи в камеру.

На авантитуле был фотографический портрет, окаймленный черным. На нем джентльмен безукоризненного вида в конфедератке и мантии небрежно присел на край стола, держа в руке учебник по латыни и глядя на фотографа с едва заметной усмешкой. Под фотографией была подпись: «Гренвиль Твайнинг, 1848–1920».

Вот и все. Ни слова о событиях, сопутствовавших его смерти, никаких панегириков, никаких теплых воспоминаний о нем. Существовал ли заговор молчания?

За этим что-то скрывалось.

Я начала медленно переворачивать страницы, просматривая статьи и читая подписи к фотографиям, где они были. Потом мой глаз зацепился за фамилию де Люс. На фотографии были изображены три мальчика в рубашках и школьных шапочках, сидящих на лужайке рядом с плетеной корзиной на покрывале, уставленном чем-то вроде закусок для пикника: буханка хлеба, банка варенья, пирожные, яблоки и кувшины с имбирным пивом.

Подпись гласила: «Вспоминая Омара Хайяма — кондитерская Грейминстера заставляет нас гордиться. Слева направо: Хэвиленд де Люс, Гораций Бонепенни и Боб Стэнли изображают иллюстрацию из книги персидского поэта».

Не было никаких сомнений, что мальчик слева, сидящий на покрывале, скрестив ноги, — это мой отец; он выглядел счастливее, веселее и беззаботнее, чем я его видела в жизни. В центре долговязый, нескладный парень, делающий вид, что сейчас вонзится зубами в сэндвич, — это Гораций Бонепенни. Я бы узнала его даже без подписи. На фотографии его огненно-рыжие волосы получились призрачно-белой аурой вокруг головы.

Я не смогла подавить дрожь при мысли о том, как он выглядел в момент смерти.

Немного в стороне от товарищей третий мальчик, судя по неестественному повороту головы, видимо, очень старался показать свой лучший ракурс. Он был старше, чем двое других, и красив мрачной красотой, напоминавшей матовый лоск звезд немого кино.

Странно, но у меня возникло такое чувство, будто я уже видела это лицо.

Внезапно будто мне за шиворот бросили ящерицу. Конечно, я видела это лицо — и совсем недавно! Третий мальчик с фотографии был человеком, который лишь вчера представился мне Фрэнком Пембертоном; Фрэнк Пембертон, стоявший со мной в Причуде под дождем; Фрэнк Пембертон, который этим самым утром сказал мне, что уезжает осмотреть могилу в Незер-Итоне.

Один за другим факты встали на свои места, и я все увидела так четко, словно с моих глаз упала пелена.

Фрэнк Пембертон — это Боб Стэнли, а Боб Стэнли — тот самый «третий человек», так сказать. Это он убил Горация Бонепенни на огуречной грядке в Букшоу. Я готова была побиться об заклад собственной жизнью.

Когда все встало на свои места, мое сердце заколотилось, как будто было готово взорваться.

В Пембертоне с самого начала было что-то сомнительное. Что-то такое он сказал… но что?

Мы говорили о погоде; представились друг другу. Он признался, что знает, кто я, что он смотрел в «Кто есть кто?». Зачем ему надо было это делать, если знал отца бо́льшую часть жизни? Может быть, именно эта его ложь включила мои невидимые антенны?

У него был акцент, припомнила я. Легкий, но тем не менее…

Он рассказывал мне о своей книге: «Старинные усадьбы: прогулка сквозь века». Правдоподобно, полагаю.

Что еще он говорил? Ничего особенно важного, пустая болтовня двух товарищей по кораблекрушению на необитаемом острове. Что мы должны стать друзьями.

Маленький уголек, тлевший на задворках моего сознания, внезапно разгорелся ярким огнем!

«Уверен, со временем мы станем закадычными дружками!»

Его точные слова! Но где я их уже слышала?

Словно мячик на резинке, мои мысли прыгнули к одному зимнему дню. Хотя было еще рано, небо уже превратилось из кобальтового в черное.

Миссис Мюллет принесла тарелку печенья и задернула занавеси. Фели сидела на кушетке, разглядывая свое отражение в чайной ложке, а Даффи растянулась в старом отцовском кресле у камина. Она читала нам вслух из «Пенрода», книги, которую экспроприировала с полочки любимых детских книг, что хранились в гардеробной Харриет.

Пенрод Скофилд был моим ровесником, достаточно близким, чтобы вызвать мимолетный интерес. Мне Пенрод казался Гекльберри Финном, переброшенным во времени в Первую мировую войну и обитающим в каком-то американском городке на Среднем Западе. Хотя книга была полна конюшен, дорожек, высоких заборов и фургонов, которые в те дни передвигались с помощью лошадей, это все казалось мне таким же чужим, как если бы действие происходило на планете Плутон. Фели и я сидели зачарованные, когда Даффи читала «Скарамуша», «Остров сокровищ» и «Повесть о двух городах»,[60] но в Пенроде было что-то такое, что делало его мир таким же далеким от нас, как и ледниковый период. Фели, воспринимавшая книги как истинно музыкальная натура, сказала, что «Пенрод» написан в ключе «до».

Тем не менее, пока Даффи продиралась сквозь его страницы, мы пару раз смеялись над сопротивлением Пенрода родителям и авторитетам, а я задумалась, что такое было в этом беспокойном мальчишке, что пленило воображение, а может быть, и вызвало любовь, юной Харриет де Люс. Может быть, сейчас я начинаю догадываться.

Самой забавной сценой, насколько я припоминаю, была та, где Пенрода представляют его преподобию мистеру Кинослингу, который треплет его по макушке и говорит: «Уверен, мы станем закадычными дружками!» Это та разновидность снисходительности, с которой я живу всю жизнь, и возможно, я тогда смеялась слишком громко.

Суть тем не менее заключалась в том, что «Пенрод» был американской книгой, написанной американским писателем. Не похоже, чтобы она была так же известна в Англии, как за границей.

Мог Пембертон — или Боб Стэнли, поскольку я теперь знала его имя — наткнуться на эту книгу или эту фразу в Англии? Возможно, конечно, но маловероятно. И разве отец мне не рассказывал, что Боб Стэнли — тот самый Боб Стэнли, который был сообщником Горация Бонепенни, — уехал в Америку и занимался темными делишками с почтовыми марками?

Легкий акцент Пембертона был американским! Старый грейминстерский с прикосновением Нового Света.

Ну я и дура!

Еще один взгляд в окно сказал мне, что миссис Фэйруэзер ушла и Коровий переулок теперь пуст. Я оставила книгу на столе открытой, выскользнула за дверь и направилась мимо ремонтного гаража к реке.

Сто лет назад река Эфон была частью системы каналов, хотя с тех пор мало что сохранилось за исключением бечевника. В конце Коровьего переулка кое-где сохранились сгнившие остатки штабелей, которые некогда тянулись вдоль набережной, но по мере того как река подступала к церкви, ее воды выходили из своих обветшавших границ и местами разливались в широкие пруды, один из которых был в середине низкой болотистой местности позади церкви Святого Танкреда.

Я перебралась через ржавые ворота на церковное кладбище, где старые надгробия сильно покосились, словно плывучие буйки в океане травы, такой высокой, что я брела сквозь нее, словно по пояс в воде.

Самые старые могилы и те, в которых были похоронены самые богатые прихожане, располагались ближе всего к церкви, а дальше, вдоль стены, сложенной из необработанных камней, были более новые.

Были также вертикальные напластования. Пятьсот лет непрестанного использования сделали церковный погост похожим на поднимающийся хлеб.

Некоторое время я бесцельно бродила среди надгробий, читая фамилии, некогда живших в Бишоп-Лейси людей: Кумс, Несбитт, Баркер, Хоур и Кармайкл. Здесь, под ягненком, вырезанным на могильном камне, лежал маленький Уильям, новорожденный сын Тулли Стокера, который, если бы остался жив, был бы сейчас мужчиной тридцати лет, старшим братом Мэри. Крошка Уильям умер в возрасте пяти месяцев и четырех дней «от крупа», как гласила надпись, весной 1919 года, за год до того, как мистер Твайнинг упал с часовой башни в Грейминстере. Весьма вероятно, что доктор похоронен где-то поблизости.

На миг я подумала, будто нашла его: черный камень с острой пирамидкой сверху и выбитой надписью: «Твайнинг». Но этот Твайнинг при ближайшем рассмотрении оказался Адольфом, пропавшим в море в 1809 году. Его надгробие так отлично сохранилось, что я не могла сопротивляться желанию провести пальцами по его прохладной полированной поверхности.

— Покойся с миром, Адольф, — сказала я. — Где бы ты ни был.

Надгробие мистера Твайнинга, я знала это, — если предположить, что у него оно есть, и мне было трудно поверить в обратное — не будет ни таким, как эти, из песчаника, накренившиеся, словно неровные коричневые зубы, ни таким, как эти громоздкие колонноподобные монументы со свисающими цепями и коваными оградами, отмечающими участки самых богатых и аристократических семей Бишоп-Лейси (включая несметное количество почивших де Люсов).

Я положила руки на бедра и остановилась по пояс в сорняках, окаймляющих границу церковного погоста. По другую сторону каменной стены был бечевник, а за ним река. Это где-то здесь скрылась мисс Маунтджой, убежав из церкви сразу после того, как викарий призвал помолиться за упокой души Горация Бонепенни. Но куда она ушла?

Я снова перебралась через ворота и оказалась на бечевнике.

Теперь я четко разглядела тропинку из камней, лежащих среди лент водорослей, прямо под поверхностью медленно текущей реки. Она извивалась через расширяющийся пруд к низкому песчаному берегу на дальней стороне, над и позади которого простиралась ежевичная изгородь, отделяющая поле, принадлежащее ферме Малплакет.

Я сняла туфли и носки и ступила на первый камень. Вода была холоднее, чем я ожидала. У меня еще текли сопли и слезились глаза, и промелькнула мысль, что, наверное, я умру от воспаления легких через день-другой, и не успеете вы произнести слово «нож», как я стану постоянным обитателем погоста Святого Танкреда.

Размахивая руками, словно стрелками семафора, я осторожно побрела по воде, добралась до илистого берега. Схватившись за длинные стебли, я смогла взобраться на набережную — невысокую земляную насыпь, поднимающуюся между рекой и прилегающим полем.

Я присела перевести дух и вытереть грязь с ног пучком дикой травы, росшей вокруг изгороди. Где-то недалеко пела овсянка. Внезапно она умолкла. Я прислушалась, но до меня доносился только отдаленный шум — работали машины на ферме.

Надев носки и туфли, я отряхнулась и пошла вдоль изгороди, которая на первый взгляд казалась непреодолимым переплетением колючек ежевики. Затем, когда я уже была на грани того, чтобы повернуть и пойти обратно по своим следам, я нашла его — узкий проход в зарослях, практически щель, на самом деле. Я пролезла сквозь него и оказалась по другую сторону изгороди.

В нескольких ярдах что-то торчало из травы. Я осторожно приблизилась, волосы на загривке поднялись от первобытного волнения.

Это было надгробие, на нем грубо нацарапано имя Гренвиля Твайнинга.

На покосившемся основании надгробия было единственное слово: Vale!

Vale! — то самое слово, которое мистер Твайнинг прокричал с крыши башни! Слово, которое Гораций Бонепенни выдохнул мне в лицо, умирая.

На меня нахлынуло волной: умирающее сознание Бонепенни хотело исповедаться в убийстве мистера Твайнинга, и судьба даровала ему лишь одно слово, которым он мог это сделать. Услышав его признание, я стала единственным живым человеком, способным связать обе смерти. Не считая Боба Стэнли. Моего мистера Пембертона.

При этой мысли по позвоночнику пробежала дрожь.

На могильном камне мистера Твайнинга не были указаны даты, как будто тот, кто похоронил его, хотел предать забвению его историю. Даффи читала нам истории о том, что самоубийц хоронят за пределами церковных кладбищ или на перекрестках, но я не особенно верила, считая это екклезиастскими байками старушек. Все же я не могла не думать о том, что мистер Твайнинг лежит под моими ногами, плотно завернутый в накидку магистра, словно Дракула.

Но мантия, которую я нашла в тайнике на крыше Энсон-Хауса, — которая теперь хранилась в полиции, не принадлежала мистеру Твайнингу. Отец ясно сказал, что мистер Твайнинг был одет в мантию, когда упал. То же самое говорил и Тоби Лонсдейл, давая интервью «Хроникам Хинли».

Могли они оба ошибаться? Отец предположил в конце концов, что его могло ослепить солнце. Что еще он мне говорил?

Я припомнила его точные слова, которыми он описал мистера Твайнинга, стоявшего на парапете:

«Все его тело, казалось, засветилось, — говорил отец, — волосы, выбившиеся из-под шляпы, были словно чеканный медный диск на фоне восходящего солнца, словно нимб святого в иллюстрированной книге».

И тут я все поняла, осознание правды нахлынуло на меня волной тошноты: там, на стене, был Гораций Бонепенни. Гораций Бонепенни с пылающими рыжими волосами, Гораций Бонепенни — актер, Гораций Бонепенни — фокусник.

Это все была искусно спланированная иллюзия!

Мисс Маунтджой была права. Он на самом деле убил ее дядю.

Он и его сообщник Боб Стэнли, должно быть, заманили мистера Твайнинга на крышу башни, вероятнее всего, обещанием вернуть украденную марку, которую они там прятали.

Отец рассказал мне о выдающихся математических способностях Бонепенни; шныряя по крыше, наверняка он так же хорошо изучил черепицы, как собственную комнату.

Когда мистер Твайнинг пригрозил разоблачить их, они убили его, наверное, ударив по голове кирпичом. После такого падения смертельный удар было бы уже не обнаружить. А затем они имитировали самоубийство — каждая деталь была спланирована хладнокровно. Возможно, они даже отрепетировали.

На камни упал мистер Твайнинг, но на парапете в лучах утреннего солнца стоял Бонепенни, и Бонепенни в позаимствованной конфедератке и мантии кричал мальчикам во дворе: «Vale! Vale!» — слово, подразумевавшее только самоубийство.

Сделав это, он нырнул за парапет, а Стэнли в этот самый момент бросил тело сквозь дренажное отверстие в крыше. Ослепленному солнцем очевидцу на земле показалось, что старик рухнул прямо вниз. На самом деле это не что иное, как «Воскрешение Чанг Фу», поставленное на большей сцене: изумленные глаза и все такое.

Насколько ошеломляюще убедительным это было!

И все эти годы отец верил, что это его молчание стало причиной самоубийства мистера Твайнинга, что это он ответственен за смерть старика! Какая страшная ноша, как ужасно!

Тридцать лет, пока я не обнаружила улики под черепицей Энсон-Хауса, никто даже не подозревал, что это было убийство.

Я протянула руку и прикоснулась к надгробию мистера Твайнинга, чтобы успокоиться.

— Вижу, ты нашла его, — сказал кто-то за моей спиной, и от этого голоса моя кровь заледенела.

Я резко обернулась и оказалась лицом к лицу с Фрэнком Пембертоном.

23

Когда в романе или в кино герой встречается лицом к лицу с убийцей, первые слова преступника всегда сочатся угрозой и часто цитатами из Шекспира.

«Ну-ну, — обычно шипит он. — Путешествие заканчивается встречей влюбленных». Или: «Говорят, что умные и молодые долго не живут».

Но Фрэнк Пембертон не сказал ничего такого, вернее, сказал противоположное.

— Привет, Флавия, — произнес он с кривой ухмылкой. — Приятно встретить тебя здесь.

Моя кровь пульсировала, и краснота разливалась по лицу, которое, несмотря на прохладу, сразу стало горячим, как сковородка.

Одна мысль крутилась у меня в мозгу: нельзя проболтаться. Нельзя проболтаться… Нельзя дать понять, что я знаю, что он Боб Стэнли.

— Привет, — сказала я, надеясь, что голос не дрожит. — Как вам понравилась гробница?

Я тут же поняла, что никого не обманула, кроме себя. Он наблюдал за мной, как кот за канарейкой, когда они остаются одни дома.

— Гробница? А-а! Конфетка из белого мрамора, — ответил он. — Очень похоже на миндальный марципан, но больше, естественно.

Я решила подыгрывать дальше, пока буду разрабатывать план.

— Полагаю, ваш издатель был доволен.

— Мой издатель? О да. Старик…

— Кваррингтон, — подсказала я.

— Да. Именно. Кваррингтон. Он был в экстазе.

Пембертон — я продолжала думать о нем как о Пембертоне — поставил на землю рюкзак и начал расстегивать кожаные застежки.

— Уфф, — сказал он. — Довольно жарко, не так ли?

Он снял пиджак, небрежно перекинул его через плечо и ткнул пальцем на могилу мистера Твайнинга.

— Откуда такой интерес?

— Он был школьным учителем моего отца, — ответила я.

— А-а! — Он сел и прислонился к основанию надгробия так небрежно, словно он был Льюисом Кэрроллом, а я Алисой на пикнике на реке Айзис.[61]

Что ему известно? — подумала я. Я ждала, чтобы он сделал первый шаг. Тем временем я могла подумать.

Я уже планировала побег. Смогу ли я обогнать его, пустившись наутек? Маловероятно. Если я направлюсь к реке, он догонит меня, не успею я добраться до середины. Если побегу в поля к ферме Малплакет, я с меньшей вероятностью найду там помощь, чем если побегу к Хай-стрит.

— Я слышал, что твой отец увлекается филателией, — неожиданно сказал он, равнодушно глядя в сторону фермы.

— Да, он собирает марки. Откуда вы узнали?

— Мой издатель — старик Кваррингтон — упомянул об этом сегодня утром в Незер-Итоне. Он думает попросить твоего отца написать историю некой загадочной почтовой марки, но не знает, как лучше подойти к нему. Я ничего не смог понять… Это выше моего понимания… Специальные термины… Предположил, что ему лучше поговорить с тобой.

Это была ложь, я сразу определила. Будучи искусной вруньей, я засекла верные признаки неправды, едва он успел ее произнести: чрезмерные подробности, отстраненная манера изложения и попытка подать все это в виде несерьезной сплетни.

— Это может стоить кучу денег, знаешь ли, — добавил он. — Старый Кваррингтон стал чертовски расточительным, с тех пор как женился на норвудских миллионах, но не проболтайся, что это я тебе рассказал. Я полагаю, твой отец не откажется от некоторого количества карманных денег, чтобы купить какую-нибудь новогвинейскую штуковину, не так ли? Должно быть, содержать место вроде Букшоу стоит кучу денег?

Его слова не просто оскорбили, они ранили меня. Он, должно быть, держит меня за дурочку.

— Отец очень занят в последнее время, — сказала я. — Но я упомяну ему об этом.

— Ах да, это… внезапная смерть, о которой ты говорила… полиция и все такое. Должно быть, до ужаса нудно.

Собирался ли он предпринимать что-то или мы будем сидеть тут и болтать до темноты? Может быть, лучше мне взять инициативу? В таком случае по меньшей мере у меня будет преимущество неожиданности. Но как это сделать?

Я припомнила сестринский совет, который однажды Фели дала Дафне и мне.

«Если к вам пристает мужчина, — сказала она, — ударьте его прямо в достоинство и бегите со всех ног!»

Хотя тогда это показалось полезной каплей мудрости, сейчас единственной проблемой было то, что я не знала, где расположено достоинство.

Надо придумать что-то другое.

Я покрутила носком туфли в песке; я схвачу горсть песка и брошу ему в глаза, до того как он успеет что-то понять. Я видела, что он продолжает наблюдать за мной.

Он встал и отряхнул брюки.

— Иногда люди делают что-то в спешке и потом жалеют, — поделился он со мной. Он имел в виду Горация Бонепенни или себя? Или он предостерегал меня, чтобы я не натворила глупостей?

— Ты знаешь, я видел тебя в «Тринадцати селезнях». Ты была в холле и рассматривала регистрационную книгу, когда я подъехал на такси.

Проклятье! Все-таки меня засекли.

— У меня там друзья работают, — пояснила я. — Мэри и Нед. Я иногда захожу к ним поболтать.

— И ты всегда обыскиваешь номера постояльцев?

При этих словах мое лицо залилось краской.

— Как я и подозревал, — продолжил он. — Послушай, Флавия. Я буду с тобой откровенен. Деловой партнер держал у себя то, что ему не принадлежало. Это было моим. Теперь я точно знаю, что помимо моего партнера в номере побывали только два человека — ты и дочь владельца. Я также знаю, что Мэри Стокер не имела причин брать конкретно эту вещь. Что прикажешь думать?

— Вы имеете в виду старую марку? — спросила я.

Я собиралась балансировать над пропастью и уже натягивала трико. Пембертон сразу расслабился.

— Ты признаешься? — спросил он. — Ты даже умнее, чем я полагал.

— Она была на полу под чемоданом, — объяснила я. — Должно быть, выпала. Я помогала Мэри убрать в комнате. Она забыла сделать кое-что, а ее отец, понимаете, бывает…

— Понимаю. Так что ты украла мою марку и унесла ее домой.

Я прикусила губу, сморщила лицо и потерла глаза.

— На самом деле я ее не крала. Я подумала, что кто-то ее уронил. Нет, это не совсем так: я знала, что ее уронил Гораций Бонепенни, и, поскольку он был мертв, ему она больше не нужна. Я подумала подарить ее отцу, и тогда он больше не будет сердиться на меня из-за вазы Тиффани, которую я разбила. Теперь вы все знаете.

Пембертон присвистнул.

— Ваза Тиффани?

— Это была случайность, — сказала я. — Не стоило мне играть в теннис в доме.

— Что ж, — заключил он. — Это решает проблему, не так ли? Ты возвращаешь мне марку, и дело закрыто. Согласна?

Я счастливо кивнула.

— Я сбегаю домой и принесу ее.

Пембертон разразился бурным смехом и хлопнул себя по ноге. Совладав с собой, он сказал:

— Ты очень хороша, знаешь ли, — для своего возраста. Напоминаешь мне меня самого. Сбегаю домой и принесу — надо же!

— Ну ладно, — предложила я. — Я скажу вам, где я ее спрятала, и вы сможете пойти и забрать ее сами. Я останусь тут. Честное скаутское слово!

Я изобразила пальцами салют девочек-скаутов. Не стала ему говорить, что технически больше не являюсь членом этой организации, с тех пор как меня исключили за то, что я изготовила гидроокись железа, чтобы получить значок за бытовое обслуживание. Никому не было дела, что это противоядие при отравлении мышьяком.

Пембертон глянул на часы.

— Становится поздно, — сказал он. — Нет времени для любезностей.

В его лице что-то изменилось, словно опустили занавес. В воздухе внезапно похолодело.

Он бросился ко мне и схватил за запястье. Я издала крик боли. Через несколько секунд, знала я, он завернет мне руку за спину. Я сразу сдалась.

— Я спрятала ее в спальне отца в Букшоу, — выпалила я. — Там двое часов — большие, на каминной полке, и маленькие, на столике около кровати. Марка приклеена сзади к маятнику в каминных часах.

И тут случилось нечто ужасное — ужасное и одновременно, как оказалось, чудесное одновременно — я чихнула.

Мой насморк, почти позабытый, не тревожил меня весь этот день. Я заметила, что насморк отступает, когда ты спишь или когда ты слишком занят каким-то делом, чтобы обращать на него внимание. Мой внезапно вернулся, чтобы отомстить.

Позабыв на миг, что «Ольстерский Мститель» спрятан внутри, я полезла за носовым платком. Пембертон, должно быть, принял мое внезапное движение за прелюдию к бегству — или к нападению на него.

Как бы там ни было, когда я поднесла платок к носу, не успела я его развернуть, как он молниеносным движением схватил меня за руку, скомкал ткань в шарик и засунул его вместе с маркой мне в рот.

— Хорошо, — сказал он, — посмотрим.

Он сбросил пиджак, развернул его, словно плащ матадора, и последним, что я видела, перед тем как он набросил его мне на голову, была могила доктора Твайнинга и слово Vale!, выгравированное на ее основании. Прощай!

Что-то сдавило виски, и я догадалась, что Пембертон закрепляет пиджак застежками от портфеля.

Он перекинул меня через плечо и понес так легко, как мясник говяжий бок. Не успела моя голова перестать кружиться, как он тяжело поставил меня на ноги.

Схватив меня за загривок одной рукой, другой он сжал мне плечо, словно тисками, грубо подталкивая меня перед собой по бечевнику.

— Просто переставляй одну ногу за другой, пока я не велю тебе остановиться.

Я попыталась позвать на помощь, но рот был полностью забит влажным носовым платком. Я смогла издать лишь грубое хрюканье. Даже не могла сказать ему, как больно он мне делает.

Внезапно я осознала, что я боюсь больше, чем когда-либо в жизни.

Ковыляя, я молилась, чтобы кто-нибудь увидел нас; тогда они наверняка крикнут, а я даже с завязанной пембертоновским пиджаком головой услышу их. И тогда я резко вырвусь от него и помчусь на звук голоса. Но если сделать это преждевременно, я рискую влететь прямо в реку, а Пембертон оставит меня там тонуть.

— Стой, — внезапно сказал он, после того как я прошлепала, по моей оценке, футов сто. — Тихо.

Я послушалась.

Я слышала, как он возится с чем-то металлическим, и через секунду, судя по звуку, открылась дверь. Ремонтный гараж!

— Шаг наверх, — сказал он. — Вот так… Теперь три вперед. И стой.

За нами с деревянным стоном закрылась дверь, словно крышка гроба.

— Выверни карманы, — потребовал Пембертон.

У меня был только один — карман в джемпере. Там ничего не было, кроме ключа от кухонной двери в Букшоу. Отец всегда заставлял нас носить ключ с собой на случай гипотетической срочной необходимости, и поскольку он периодически делал проверки, я все время держала его при себе. Вывернув карман, я услышала, что ключ упал на деревянный пол, затем подпрыгнул и покатился. Через секунду раздался слабый клик — он приземлился на бетон.

— Черт, — выругался Пембертон.

Хорошо! Ключ упал в ремонтную яму, я была уверена. Теперь Пембертону придется отодвигать прикрывающие ее доски и лезть вниз. Мои руки были все еще свободны, я сорву пиджак с головы, выбегу за дверь, вытащу платок и помчусь по Хай-стрит с дикими воплями. Через минуту.

Я была права. Почти сразу же я услышала безошибочный звук отодвигаемых тяжелых досок. Пембертон заворчал, оттаскивая их от ямы. Надо быть осторожной и думать, куда бежать: один неверный шаг и я упаду в открытую дыру и сломаю шею.

Я не двигалась с того момента, как мы вошли в дверь, которая, если я права, должна быть за моей спиной, а яма — впереди. С завязанными глазами мне надо будет повернуться на сто восемьдесят градусов.

Либо Пембертон обладал тонким чутьем, либо он засек легкое движение моей головы. Не успела я ничего сделать, как он оказался рядом со мной, повернул меня вокруг оси с полудюжину раз, словно мы собирались играть в жмурки, а мне предстояло искать. Когда он наконец остановился, у меня так кружилась голова, что я еле стояла.

— Теперь, — сказал он, — мы спускаемся. Осторожно.

Я быстро покивала головой, думая, как нелепо это выглядит в его пиджаке.

— Послушай, Флавия, будь хорошей девочкой. Я не собираюсь причинять тебе боль, пока ты будешь вести себя хорошо. Как только я заберу марку из Букшоу, я пришлю кого-нибудь освободить тебя. В противном случае…

В противном случае?

— … мне придется сделать с тобой что-то весьма неприятное.

Образ Горация Бонепенни, испустившего свой последний вздох мне в лицо, всплыл перед моими завязанными глазами, и я поняла, что Пембертон более чем способен выполнить угрозу.

Он поволок меня за локоть к месту, которое, как я предположила, было краем ямы.

— Восемь шагов вниз, — скомандовал он. — Я буду считать. Не беспокойся, я тебя держу.

Я шагнула в пустоту.

— Один, — сказал он, когда моя нога коснулась чего-то твердого. Я стояла, пошатываясь.

— Все в порядке… два… три… ты почти на месте.

Я вытянула правую руку и наткнулась на край ямы почти вровень с моим плечом. Когда мои голые колени почувствовали холодный воздух в яме, моя рука начала дрожать, как сухая ветка на зимнем ветру. Горло сильно перехватило.

— Хорошо… четыре… пять… осталось всего два шага.

Он спускался по ступеням позади меня, одна за другой. Я подумала, можно ли схватить его за руку и резко сбросить в яму. Если повезет, он разобьет голову о бетон, и я выберусь наружу по его телу.

Внезапно он застыл, впившись пальцами мне в плечо. Я глухо замычала, и он ослабил хватку.

— Спокойно, — сказал он с рычанием, к которому нельзя было отнестись несерьезно.

Снаружи, по Коровьему переулку, ехал грузовик, его двигатель взвывал то громче, то тише. Кто-то приближается!

Пембертон стоял в полной неподвижности, слышно было его тяжелое дыхание в холодном молчании ямы.

С головой, закутанной в пиджак, я едва слышала голоса на улице, за которыми последовало клацанье стального заднего борта грузовика.

Довольно странно, но мои мысли перескочили к Фели. Почему, спросит она, я не закричала? Почему я не сорвала пиджак с головы и не вонзилась зубами в руку Пембертона? Она захочет знать все подробности, и, что бы я ни сказала, она опровергнет все мои доводы, словно она лорд главный судья собственной персоной.

Правда заключалась в том, что мне было сложно даже просто дышать. Мой носовой платок — прочный крепкий кусок хлопка — так глубоко был засунут мне в рот, что челюсти мучительно болели. Мне приходилось дышать через нос, и, даже делая глубокие вдохи, я едва умудрялась втягивать достаточно кислорода, чтобы оставаться в сознании.

Я знала, что, если начну кашлять, мне конец; голова начинала кружиться даже от самого слабого усилия. Кроме того, я понимала, что мужчины, стоящие на улице у работающего грузовика, ничего не услышат из-за шума мотора. Если только я не придумаю, как издать оглушительный шум, меня никогда не услышат. Так что лучше всего было стоять спокойно и не шуметь. Я сэкономлю силы.

Кто-то захлопнул задний борт грузовика, две двери закрылись, и машина тронулась с места на первой передаче. Мы снова остались одни.

— Теперь, — сказал Пембертон, — спускайся. Еще две ступеньки.

Он резко сдавил мне руку, и я скользнула ногой вперед.

— Семь, — сосчитал он.

Я остановилась, не желая делать последний шаг, который приведет меня на дно ямы.

— Еще один. Осторожно.

Как будто он помогает старушке перейти улицу с оживленным движением.

Я сделала еще шаг и сразу же оказалась по щиколотки в мусоре. Я слышала, как Пембертон шуршит вокруг. Он не выпускал мою руку, его стальная хватка чуть ослабела, когда он наклонился что-то поднять. По всей видимости, ключ. Если он его увидел, подумала я, на дно ямы должно проникать немного солнечного света.

Дневной свет на дне ямы. По какой-то непостижимой причине эта мысль воскресила в памяти слова инспектора Хьюитта, которые он сказал, отвозя меня домой из полиции графства в Хинли: «Если на корочке торта сладость, кого волнует сердцевина?»

Что это обозначает? Мои мысли закружились.

— Прости, Флавия, — внезапно сказал Пембертон, вторгаясь в мои мысли, — но я собираюсь тебя связать.

Не успели его слова отпечататься в моем мозгу, как он завернул мои руки за спину и связал запястья вместе. Чем он это делает, подумала я. Галстуком?

Когда он затягивал узел, я вспомнила, что надо соединить кончики пальцев вместе и сделать арку, точно так же, как я делала, когда Фели и Даффи заперли меня в чулане. Когда это было? В прошлую среду? Казалось, прошла тысяча лет.

Но Пембертон не был глупцом. Он сразу понял, что я хочу сделать, и, не говоря ни слова, сдавил мои ладони, моя маленькая арка безопасности болезненно сломалась. Он туго затянул узел, сдавив мне запястья, и потом завязал второй и третий узлы, резко и сильно затягивая при каждом движении.

Я провела большим пальцем по узлу и почувствовала скользкую гладкость. Тканый шелк. Да, он использовал галстук. Драгоценный крошечный шанс вырваться из этих оков!

Мои запястья уже вспотели, и я знала, что влага скоро заставит шелк сесть. Ну, не совсем: шелк, как волосы, — это белок, сам по себе он не садится, но то, как его ткут, заставляет его безжалостно сжиматься, когда он намокает. Через некоторое время циркуляция крови у меня в руках остановится, и тогда…

— Садись, — скомандовал Пембертон, надавливая мне на плечи, и я села.

Я услышала лязганье пряжки его ремня, когда он снял ее, обвил вокруг моих лодыжек и туго затянул.

Он не сказал больше ни слова. Его туфли простучали по бетону, когда он поднимался по ступенькам из ямы, и затем я услышала, как тяжелые доски возвращаются на место поверх отверстия.

Через несколько секунд все стихло. Он ушел.

Я осталась одна в яме, и никто, кроме Пембертона, не знает, где я.

Я здесь умру, и когда мое тело в итоге найдут, его отвезут в какой-нибудь промозглый старый морг, где положат на стол из нержавеющей стали.

Первое, что со мной сделают, — откроют рот и извлекут пропитанный влагой скомканный носовой платок, и когда его расстелют на столе рядом с моими бледными останками, на пол спланирует оранжевая марка — марка, принадлежащая королю: это была сцена словно из Агаты Кристи. Кто-то — может быть, сама мисс Кристи — напишет об этом детективный роман.

Я буду мертва, но мое фото поместят на первую страницу «Всемирных новостей». Если бы я не была так испуганна, так измучена, не задыхалась и не мучилась от боли, мне бы это показалось даже забавным.

24

Похищение — вовсе не такая штука, как ты ее себе представляешь. Во-первых, я не искусала и не поцарапала своего похитителя. И я не кричала: я тихо пошла, словно ягненок на сентябрьскую бойню.

Единственным оправданием, которое я могу придумать, является то, что все мои силы пошли на то, чтобы питать мятущийся мозг, а на управление мышцами уже ничего не оставалось. Когда с вами случается что-нибудь такое, чепуха, лезущая в голову, бывает поразительной.

Я вспомнила, например, слова Максимилиана, что на Нормандских островах можно призвать на помощь правосудие, просто прокричав: «Haroo, haroo, mon prince! On mе fait tort!»

Легко сказать, да сложно сделать, когда рот заткнут тряпкой, а голова завязана твидовым пиджаком незнакомца, слегка пахнущим потом и помадой для волос.

Кроме того, подумала я, нынче в Британии заметная нехватка принцев. Я смогла припомнить только мужа принцессы Елизаветы, принца Филиппа, и их маленького сына принца Чарльза.

Практически это значило, что я была предоставлена сама себе.

Что бы сделала Мари Анн Польз Лавуазье? — подумала я. Или, коли на то пошло, ее муж Антуан?

Мое теперешнее затруднительное положение так живо напоминало о брате Мари Анн, запеленутом в промасленный шелк и дышавшем через соломинку. И маловероятно, я знала это, чтобы кто-то ворвался в ремонтный гараж, чтобы передать меня властям. В Бишоп-Лейси не было гильотины, и чудес тут тоже не случалось.

Нет, мысли о Мари Анн и ее обреченной семье слишком угнетали. Надо найти других великих химиков для вдохновения.

Как бы поступили, например, Роберт Бунзен или Генри Кавендиш, если бы оказались связанными и с кляпом во рту на дне смотровой ямы?

Я удивилась, как быстро ответ пришел мне в голову: они бы осмотрелись.

Отлично, я осмотрюсь.

Я была на дне ямы шестифутовой глубины, размерами неуютно напоминавшей могилу. Руки и ноги связаны, и ощупать окрестности тяжело. Поскольку голова закутана в пиджак Пембертона — и, без сомнения, рукава туго связаны, чтобы удерживать его на месте, — я ничего не видела. Слух отсутствовал из-за толстой ткани; чувство вкуса было выведено из строя носовым платком, засунутым в рот.

Мне было трудно дышать, потому что нос был частично закрыт, все силы расходовались на то, чтобы хоть немного кислорода поступало в легкие. Мне надо сохранять спокойствие.

Продолжало работать лишь обоняние, и, несмотря на то что голова была завязана, запах ямы проникал в ноздри. На дне была кислая вонь почвы, много лет лежавшей под человеческим обиталищем: горький запах вещей, о которых лучше не думать. На этот фон наложился сладкий запах старого моторного масла, острый привкус старого бензина, угарного газа, шинной резины и, возможно, слабый оттенок озона от давно сгоревших свечей зажигания.

И был еще след мышьяка, который я унюхала раньше. Мисс Маунтджой говорила о крысах, и я бы не удивилась, если бы обнаружила, что они процветают в этих заброшенных строениях вдоль реки.

Самым неприятным был запах сточной канавы: отталкивающая смесь из метана, сероводорода, сернистого газа и оксида азота — запах разложения и гниения, запах открытой трубы из речки в яму, где я сидела связанная.

Я вздрогнула при мысли о том, что может попадать сюда по этому акведуку. Лучше не давать воли воображению, подумала я и продолжила обследовать яму.

Я почти забыла, что сижу. Пембертон приказал мне сесть и толкнул меня так неожиданно, что я не обратила внимания, на что села. Теперь я чувствовала это под собой: плоское, твердое и устойчивое. Поерзав, я ощутила, что поверхность едва заметно подалась с деревянным скрипом. Деревянный сундук, предположила я, или что-то в этом роде. Пембертон поставил его сюда заранее, перед тем как подойти ко мне на церковном погосте?

Именно сейчас я поняла, что проголодалась. Я ничего не ела после скудного завтрака, который, если вдуматься как следует, был прерван внезапным появлением Пембертона за окном. Когда желудок начал сжиматься от голода, я пожалела, что не была более внимательная к тосту и каше.

Кроме того, я устала. Больше чем устала — я была измучена. Я плохо спала, и остаточные признаки насморка мешали нормально вдыхать кислород.

Расслабься, Флейв. Сохраняй хладнокровие. Пембертон скоро доберется до Букшоу.

Я рассчитывала на то, что когда он проникнет в дом, чтобы забрать «Ольстерского Мстителя», то наткнется на Доггера, который отплатит ему по заслугам.

Старый добрый Доггер! Как мне его не хватает. Под одной крышей со мной жил Великий незнакомец, и мне никогда не приходило в голову расспросить его о прошлом. Если я когда-нибудь выберусь из этого ада, клянусь, при первой же возможности я приглашу его на пикник. Мы с ним поплывем на Фолли, я угощу его хлебом с джемом и выпытаю все до единой кровавые подробности. Он будет так рад моему побегу, что вряд ли посмеет отказаться.

Милый Доггер сказал, что это он убил Горация Бонепенни, во время одного из своих приступов, и он сделал это, чтобы защитить отца. Я была в этом уверена. Разве Доггер не был со мной в коридоре, рядом с кабинетом отца? Разве он не слышал, как и я, ссору, предшествовавшую смерти Бонепенни?

Да, что бы ни случилось, Доггер позаботится обо всем. Доггер неистово предан отцу — и мне. Предан даже за гранью смерти.

Ну, отлично. Доггер схватит Пембертона, и этим дело кончится.

Или нет?

Что если Пембертон на самом деле сможет пробраться в Букшоу незаметно и проникнуть в кабинет отца? Что если он остановит каминные часы, залезет за маятник и ничего не найдет, кроме изуродованной «Пенни Блэк»? Что тогда?

Ответ простой: он вернется в ремонтный гараж и будет меня пытать.

Одно было ясно: надо бежать до того, как он вернется. Нельзя терять времени.

Колени хрустнули, как сухие ветки, когда я попыталась встать на ноги.

Первым и самым важным делом было обследовать яму: произвести съемку местности и найти то, что поможет мне бежать. Со связанными руками я могу только ощупать бетонные стены, медленно обходя яму по периметру, прижимаясь к стене спиной и кончиками пальцев ощупывая каждый дюйм поверхности. Если мне повезет, я найду острый выступ, с помощью которого освобожу руки.

Ноги были так туго связаны, что щиколотки терлись друг о друга, и мне пришлось передвигаться чем-то вроде подпрыгивающей лягушки. Каждый шаг сопровождался шуршанием старых газет под ногами.

Там, где по моим прикидкам должен был быть дальний конец ямы, я почувствовала дуновение холодного воздуха по щиколоткам, словно над полом было отверстие. Я повернулась лицом к стене и попыталась сунуть туда носок, но путы были слишком тугими. От любого движения я могла упасть вперед.

Руки быстро покрылись отвратительной грязью со стен, один запах которой вызывал у меня тошноту.

Что если, подумала я, попытаться взобраться на сундук? Таким образом моя голова окажется на уровне пола, и там в стене может найтись какой-нибудь крюк, на который когда-то вешали сумку с инструментами или фонарь.

Но сначала надо добраться до сундука. Поскольку я была связана, это заняло намного больше времени, чем я ожидала. Но рано или поздно, я знала, я наткнусь на эту штуку и, завершив кругосветку по яме, вернусь к тому месту, с которого начинала.

Десять минут спустя я задыхалась, словно гончая, но не добралась до сундука. Может быть, я прошла мимо него? Идти дальше или возвращаться обратно?

Может быть, эта штука стоит посреди ямы, а я утомляю себя, прыгая по углам. Судя по тому, что я припоминаю о яме по первому моему визиту, хотя она была прикрыта досками и я внутрь специально не заглядывала, она не больше восьми футов в длину и шести в ширину.

Со связанными щиколотками я не могла прыгать больше чем на шесть дюймов за раз в любом направлении: получается, двенадцать прыжков на шестнадцать. Легко сделать вывод, что, если я стою у стены, центр ямы будет в шести либо в восьми прыжках.

К этому времени усталость брала надо мной верх. Я прыгала вокруг, как кузнечик в банке с вареньем, — и безрезультатно. И тут, когда я уже была готова сдаться, я наткнулась голенью на сундук. Тут же села на него, переводя дух.

Немного погодя я начала двигать плечами чуть назад и вправо. Когда сдвинулась влево, плечо коснулось бетона. Это обнадеживает! Сундук стоит вплотную к стене — или достаточно близко к ней. Если я сумею взобраться на него, может быть, у меня получится выброситься из ямы, как морской лев из аквариума. Выбравшись из ямы, я с большей вероятностью найду какой-нибудь крюк или выступ, который поможет мне содрать пиджак Пембертона с головы. Тогда я буду видеть, что делаю. Я освобожу руки, затем ноги. В теории это казалось так просто.

Как можно осторожнее я повернулась на девяносто градусов, спиной к стене. Сдвинулась к заднему краю сундука и подняла колени вверх, чтобы они коснулись пиджака, завязанного под подбородком.

По краю крышку сундука окаймлял небольшой выступ, и я смогла зацепиться за него каблуками. Потом медленно… аккуратно… я начала выпрямлять ноги, скользя спиной, дюйм за дюймом, вверх по стене.

Мы образовали прямоугольный треугольник. Стена и крышка были прилежащим к углу и противолежащими катетами, а я — трясущейся гипотенузой.

Икру свело внезапным спазмом, и я чуть не закричала. Если я позволю боли взять надо мной вверх, я упаду с сундука и могу сломать руку или ногу. Я напряглась в ожидании того, чтобы боль прошла, прикусив изнутри щеку с такой свирепостью, что сразу же почувствовала вкус теплой соленой крови.

Тихо, Флейв, успокаивала я себя, бывают вещи и похуже. Правда, за свою жизнь не могла ничего такого припомнить.

Не знаю, как долго я стояла так, дрожа, казалось, прошла вечность. Я промокла насквозь от пота, хотя откуда-то дул холодный воздух, я ощущала сквозняк голыми ногами.

После долгой борьбы я наконец выпрямилась, стоя на сундуке. Я провела пальцами по стене, куда смогла дотянуться, она была раздражающе гладкой.

Неуклюже, как слон, я повернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы оказаться лицом к стене. Наклонилась вперед и почувствовала — или мне показалось, что почувствовала, — под подбородком край ямы. Но поскольку у меня на голове был пиджак Пембертона, я не была уверена.

Пути наружу не было; по крайней мере в этом направлении. Я была словно хомяк, взобравшийся на верхушку лестницы в своей клетке и обнаруживший, что идти дальше некуда, только вниз. Но хомяки наверняка в глубине своих хомячьих сердец знают, что их попытки тщетны; только мы, люди, не способны принять свою беспомощность.

Я медленно опустилась на колени на сундук. По крайней мере спускаться легче, чем подниматься, хотя грубое занозистое дерево и то, что я принимала за выступающую каемку вокруг крышки, царапали мне ноги. Из этого положения я смогла, изогнувшись вбок, сесть и опустить ноги вниз на пол.

Если я не смогу найти отверстие, через которое в яму проникает холодный воздух, наружу можно будет выбраться только через верх. Если здесь на самом деле есть труба или акведук, ведущий к реке, достаточно ли он большой, чтобы я смогла проползти по нему? И даже если да, нет ли в нем каких-нибудь препятствий, или я неожиданно уткнусь лицом — как гигантский слепой червь — во что-нибудь отвратительное в полной темноте и застряну в трубе, не в состоянии двинуться ни вперед, ни назад?

Найдет ли в будущем мои кости какой-нибудь озадаченный археолог? Меня положат в стеклянный ящик и выставят в Британском музее перед глазами изумленной публики. Я обдумывала все за и против.

Но постойте! Я забыла о лестнице в конце ямы! Я сяду на нижнюю ступеньку и поползу задом вверх. Добравшись до верха, я плечами оттолкну доски, прикрывающие яму. Почему я не подумала об этом в первую очередь, до того, как я довела себя до состояния крайнего утомления?

И тут что-то нахлынуло на меня, словно придушив сознание подушкой. Не успела я понять, что это от полнейшей усталости, не успела я оказать сопротивление, как была побеждена. Я соскользнула на пол на хрустящие бумаги: бумаги, которые, несмотря на холодный воздух из трубы, показались удивительно теплыми.

Я подвигалась немного, чтобы лучше умаститься в их глубине, и, подтянув колени к подбородку, тут же уснула.

Мне снилось, что Даффи ставит рождественскую пантомиму. Большой холл в Букшоу превратился в элегантный зал Венского театра, с красным бархатным занавесом и огромной хрустальной люстрой, в которой подпрыгивали и мерцали огоньки сотни свечей.

Доггер, Фели и миссис Мюллет сидели рядышком в единственном ряду кресел, а по соседству на резной деревянной скамейке отец возился со своими марками.

Ставили «Ромео и Джульетту», и Даффи, являя собой выдающийся образчик актера-трансформатора, играла все роли. В один миг она была Джульеттой на балконе (верхушка западной лестницы), в следующий, исчезнув не более чем на мгновение ока, появлялась внизу в роли Ромео.

Вверх и вниз, она носилась вверх и вниз, терзая наши сердца словами нежной любви.

Время от времени Доггер прижимал указательный палец к губам и тихо выскальзывал из холла, через несколько секунд возвращаясь с раскрашенной тележкой, доверху полной марок, которые он вываливал у ног отца. Отец, который был занят тем, что разрезал марки пополам маникюрными ножницами Харриет, что-то ворчал, не поднимая глаз, и продолжал свое дело.

Миссис Мюллет без конца смеялась над старой нянькой Джульетты, краснела и метала на нас взгляды с таким видом, словно это были зашифрованные послания, которые только она могла понять. Она утирала покрасневшее лицо платочком с узором в горошек, затем скомкала его, скатав в шарик, и засунула себе в рот, чтобы унять истерический смех.

Теперь Даффи (в роли Меркуцио) описывала Маб — царицу эльфов:

А губки те лихая Маб нередко Прыщами покрывает в наказанье За разные духи да притиранье.[62]

Я украдкой глянула на Фели, которая, несмотря на то, что ее распухшие губы напоминали рот какой-то диковинной рыбы, стала предметом ухаживаний Неда; сидя позади нее, он подался вперед над ее плечом и сложил губы для поцелуя. Но каждый раз, когда Даффи слетала с балкона вниз, перевоплощаясь в Ромео (напоминая тонкими усиками скорее Дэвида Нивена в «Деле жизни и смерти», чем благородного Монтекки), Нед вскакивал с градом аплодисментов, сопровождаемым яростным свистом, в то время как Фели, не двигаясь, бросала в рот одну мятную конфетку за другой и внезапно замерла, когда Ромео ворвался в мраморный склеп Джульетты.

О, милая Джульетта! Отчего ты Так хороша еще?.. Иль думать должен я, Что смерть бесплодная в тебя влюбилась…

Я проснулась. Проклятье! По моим ногам что-то бегало, что-то влажное и пушистое.

— Доггер! — Я попыталась крикнуть, но рот был забит мокрой тряпкой. Челюсти болели, голова гудела.

Я дернула ногами, и что-то умчалось по бумагам с сердитым писком.

Водяная крыса. Яма, должно быть, кишит этой гадостью. Они кусали меня, пока я спала? Одна мысль об этом заставляла меня сжиматься от отвращения.

Я села прямо и прислонилась к стене, прижав подбородок к коленям. Это уж слишком — надеяться, что крысы перегрызут мои путы, как в волшебных сказках. Они скорее обгложут суставы до костей, и я не смогу сопротивляться.

Прекрати, Флейв, подумала я. Не позволяй воображению разыграться.

Несколько раз, работая в химической лаборатории или лежа в постели ночью, я внезапно ловила себя на мысли: «Ты совсем одна с Флавией де Люс». Иногда эта мысль меня пугала, иногда нет. Сейчас пугала.

Шуршание было реальностью: что-то сновало в бумагах в углу ямы. Когда я двигала ногами или головой, звуки прекращались на миг и потом снова начинались.

Сколько я спала? Часы или минуты? На улице еще светло или уже темно?

Я вспомнила, что библиотека закрыта до утра вторника, а сегодня лишь понедельник. Я могу застрять тут надолго.

Кто-нибудь заявит о том, что я пропала, конечно, и, скорее всего, это будет Доггер. Можно ли надеяться, что он схватит Пембертона, когда тот проникнет в Букшоу? Но, даже если да, скажет ли Пембертон, где он меня спрятал?

Руки и ноги онемели, и я вспомнила о старом Эрни Форбсе, внукам которого приходилось возить его по Хай-стрит на маленькой тележке. Эрни потерял руку и обе ноги из-за гангрены во время войны, и Фели как-то рассказала мне, что ему пришлось…

Прекрати, Флейв! Хватит реветь!

Подумай о чем-нибудь другом. О чем угодно.

Например, подумай о мести.

25

Временами — особенно когда я оказываюсь взаперти — у моих мыслей есть склонность, как у человека из рассказа Стивена Ликока, разбегаться в разных направлениях.

Мне почти стыдно из-за тех вещей, о которых я подумала в первую очередь. Главным образом это яды, затем кое-какие обычные домашние причиндалы — и, наконец, Фрэнк Пембертон.

Мои мысли вернулись к нашей первой встрече в «Тринадцати селезнях». Хотя я видела такси, подъехавшее к двери, и слышала, как Тулли Стокер крикнул Мэри, что мистер Пембертон приехал рано, я в действительности не обратила внимания на него самого. Я разглядела его только в воскресенье в Причуде.

Хотя в появлении Пембертона в Букшоу было кое-что странное, на самом деле у меня не было времени обдумать это.

Во-первых, он приехал в Бишоп-Лейси лишь через несколько часов после того, как Гораций Бонепенни испустил последний вздох мне в лицо. Или нет?

Когда я подняла глаза и увидела, что Пембертон стоит на берегу озера, я была захвачена врасплох. Но почему? Букшоу — мой дом, я родилась тут и прожила всю жизнь. Что такого удивительного в человеке, стоящем на берегу искусственного озера?

Я чувствовала, что ответ крутится на кончике языка, но не могла уловить его. Не сосредотачивайся на этом, сказала я себе, подумай о чем-нибудь другом — или хотя бы притворись, что думаешь.

В тот день шел дождь, или он как раз тогда начался. Я подняла взгляд от того места, где сидела на ступеньках маленького разрушенного храма, и увидела его, на противоположном, южном конце озера, юго-восточном, если точнее. Почему же он появился с этого направления?

Это вопрос, на который я уже знала ответ.

Бишоп-Лейси лежал к северо-востоку от Букшоу. От малфордских ворот к нашей подъездной каштановой аллее дорога с небольшими изгибами более или менее прямо шла в деревню. И тем не менее Пембертон появился с юго-востока, со стороны Доддингсли, расположенного в четырех милях отсюда за полями. Почему же, во имя Великого Вонючки, подумала я, он решил прийти этим путем? Вариантов было немного, и я быстро подытожила их в мысленной записной книжке:

1. Если (как я подозревала) Пембертон был убийцей Горация Бонепенни, мог ли он, как, говорят, делают все убийцы, вернуться на место преступления? Он что-то забыл? Что-то вроде орудия убийства? И вернулся в Букшоу, чтобы забрать это?

2. Поскольку он уже был в Букшоу прошлой ночью, он знал дорогу через поля и хотел, чтобы его не увидели (смотри пункт 1).

Что если в пятницу, в ночь убийства, Пембертон, уверенный, что у Бонепенни при себе «Ольстерские Мстители», последовал за ним из Бишоп-Лейси в Букшоу и убил его там?

Но постой, Флейв, подумала я. Придержи коней. Не торопись.

Почему Пембертон просто не устроил засаду на жертву где-нибудь за изгородью, которые окаймляют почти все дороги в этой части Англии?

Ответ вспыхнул во мне, словно неоновое объявление в цирке Пикадилли: потому что он хотел, чтобы в убийстве обвинили отца!

Бонепенни надо было убить в Букшоу!

Конечно же! Поскольку отец, в сущности, отшельник, было маловероятно, что он окажется вдали от дома. Убийство — по крайней мере тогда, когда убийца рассчитывает избежать правосудия — надо планировать заранее в мельчайших деталях. Очевидно, что филателистическое преступление надо повесить на филателиста. Раз отец вряд ли явится на сцену преступления, надо сцену преступления явить рядом с отцом.

Так оно и произошло.

Хотя я первый раз выстроила цепь событий — или, по меньшей мере, некоторые ее звенья — несколько часов назад, только теперь мне наконец пришлось остаться наедине с Флавией де Люс и я смогла свести все детали в общую картину.

Флавия, я горжусь тобой! Мари Айн Польз Лавуазье тоже бы гордилась тобой.

Теперь дальше: Пембертон, разумеется, следовал за Бонепенни из Доддингсли, а может быть, даже из Ставангера. Отец видел их обоих на выставке в Лондоне пару месяцев назад — безусловное доказательство того, что ни один из них не жил постоянно за границей.

Они, вероятно, спланировали это вместе — шантаж отца. Точно так же, как они спланировали убийство мистера Твайнинга. Но у Пембертона был свой план.

Зная, что Бонепенни на пути в Бишоп-Лейси (куда еще он мог направляться?), Пембертон сошел с поезда в Доддингсли и зарегистрировался в «Веселом кучере». Я знала, что это факт. Затем, в ночь убийства, ему надо было всего лишь пройти пешком через поля в Бишоп-Лейси.

Здесь он ждал, чтобы Бонепенни вышел из гостиницы и отправился в Букшоу. В отсутствие Бонепенни, не подозревавшего, что его преследуют, Пембертон обыскал номер в «Тринадцати селезнях» и его содержимое — включая багаж Бонепенни — и ничего не нашел. Конечно, ему не пришло в голову — как мне — надрезать дорожные наклейки.

Теперь он, должно быть, в ярости.

Ускользнув из гостиницы незамеченным (скорее всего, по той крутой черной лестнице), он пешком добрался до Букшоу, где они, должно быть, поссорились в огороде. Как так получилось, подумала я, что я их не услышала?

Через полчаса он оставил Бонепенни, думая, что тот мертв, и обыскав его карманы и бумажник. Но «Ольстерского Мстителя» там не было, Бонепенни не носил марки при себе, в конце концов.

Пембертон совершил преступление и затем просто ушел в ночь по полям в «Веселого кучера» в Доддингсли. На следующее утро он с помпой подкатил к «Тринадцати селезням», делая вид, что только что сошел с лондонского поезда. Ему надо было еще раз обыскать номер. Рискованно, но необходимо. Наверняка марки до сих пор спрятаны там.

Об отдельных событиях, составлявших эту цепочку, я подозревала давно, и хотя еще не свела воедино оставшиеся факты, я уже убедилась в том, что Пембертон останавливался в Доддингсли благодаря телефонному звонку мистеру Кливеру, хозяину «Веселого кучера».

В ретроспективе все это было довольно просто.

Я оторвалась от размышлений на миг, чтобы прислушаться к своему дыханию. Оно стало медленным и размеренным, пока я сидела, положив голову на колени, подтянутые к подбородку.

В этот момент я подумала о том, что нам однажды сказал отец: Наполеон когда-то назвал англичан «нацией лавочников». Наполеон был не прав!

Только что пройдя через войну, когда на наши головы в темноте обрушивались тонны тринитротолуола, мы были нацией уцелевших, и я, Флавия Сабина де Люс, могла видеть это даже по себе.

И тогда я пробормотала слова из двадцать третьего псалма, о покровительстве. Никогда не знаешь, что поможет.

Теперь: убийство.

Передо мной во мраке снова всплыло лицо умирающего Горация Бонепенни, его рот открывался и закрывался, словно у выброшенной на землю рыбы, задыхающейся в траве. Его последнее слово и последний вздох были едины. «Vale», — сказал он, и они поплыли из его рта прямо мне в нос. И пришли ко мне с запахом четыреххлористого углерода.

Не было никаких сомнений в том, что это был четыреххлористый углерод, одно из самых захватывающих химических веществ.

Химик ни с чем не спутает его сладковатый запах, пусть мимолетный. По формуле он не сильно отличается от хлороформа, который анестезиологи используют в хирургии.

В четыреххлористом углероде (это одно из его многочисленных имен) четыре атома хлора танцуют вокруг одного атома углерода. Это сильное средство от насекомых, которое до сих пор время от времени используют в тяжелых случаях глистов, этих маленьких безмолвных паразитов, обжирающихся кровью, высосанной во мраке из внутренностей человека или животного.

Но, что более важно, филателисты используют четыреххлористый углерод, чтобы проявлять почти невидимые водяные знаки на марках. И отец держал в кабинете флакончики с этим веществом.

Я вернулась мыслями к номеру Бонепенни в «Тринадцати Селезнях». Как глупо с моей стороны было думать об отравленном торте! Это не волшебная сказка братьев Гримм — это история Флавии де Люс.

Оболочка пирога была не более чем оболочка. Перед отъездом из Норвегии Бонепенни извлек начинку и спрятал внутри бекаса, которым собирался терроризировать отца. Так он контрабандой провез мертвую птицу в Англию.

То, что я нашла в номере, не так важно, как то, что я не нашла. Это, конечно, единственная вещь, пропавшая из маленького кожаного сундучка, в котором Бонепенни хранил лекарства от диабета, — шприц.

Пембертон наткнулся на шприц и прикарманил его, обыскивая номер Бонепенни перед убийством. Я была в этом уверена.

Они были соучастниками преступления, и никто лучше Пембертона не знал, какие лекарства жизненно необходимы Бонепенни.

Даже если Пембертон планировал избавиться от жертвы другим способом — ударить камнем по затылку или придушить зеленым ивовым прутом, — шприц в багаже Бонепенни показался ему даром богов. Сама мысль о том, как это было сделано, заставила меня содрогнуться.

Я представила, как они дерутся в лунном свете. Бонепенни был высоким, но не мускулистым. Пембертон одолел бы его, как пума оленя.

И тут он сделал укол Бонепенни в основание черепа. Что-то вроде этого. Это заняло не больше секунды, и эффект был почти немедленным. Именно так, я уверена, Бонепенни встретил смерть.

Если бы он проглотил яд — и заставить его сделать это было практически невозможно, — потребовалось бы намного большее количество: количество, которое наверняка вызвало бы немедленную рвоту. Тогда как пяти кубических сантиметров, вколотых в основание черепа, будет достаточно, чтобы свалить с ног быка.

Безошибочно узнаваемые частицы четыреххлористого углерода, должно быть, быстро попали ему в рот и носовые пазухи, как я определила. Но к тому времени, когда инспектор Хьюитт и его детективы-сержанты прибыли, они бесследно исчезли.

Это было почти идеальное преступление. На самом деле оно бы и оказалось идеальным, если бы я тогда не спустилась в огород.

Я не думала об этом раньше. Неужели моя жизнь — это все, что стоит между Фрэнком Пембертоном и свободой?

До меня донесся скрежет.

Я не могла определить, с какого направления он доносится. Я повертела головой, и шум тут же прекратился.

Минуту или около того была тишина. Я напрягала слух, но слышала только звук собственного дыхания, которое, как я заметила, ускорилось и стало неровным.

И вот опять! Как будто кусок дерева медленно и мучительно волокли по песчаной поверхности.

Я попыталась крикнуть: «Кто здесь?», но плотный шарик носового платка во рту превратил слова в приглушенное блеяние. И острая боль гвоздем пронзила челюсти.

Лучше прислушаться, подумала я. Крысы не двигают дерево, я была больше не одна в ремонтном гараже.

По-змеиному я двигала головой из стороны в сторону, пытаясь воспользоваться преимуществом своего превосходного слуха, но толстый твид, обернутый вокруг головы, заглушал все звуки за исключением самых громких.

Но скрежещущие звуки и вполовину так не нервировали, как паузы между ними. Что бы ни было в яме, оно пыталось остаться неузнанным. Или хотело заставить меня нервничать?

Раздался писк, потом слабый удар, словно галька упала на большой камень.

Так же медленно, как раскрывается цветок, я вытянула ноги перед собой, но когда они не почувствовали сопротивления, снова подтянула их к подбородку. Лучше съежиться, подумала я; лучше быть мишенью поменьше.

На миг я сосредоточила внимание на руках, связанных за спиной. Может быть, случилось чудо: может быть, шелк растянулся и ослабел — но нет. Даже онемевшими пальцами я чувствовала, что путы так же тесны, как и были. Нет никакой надежды освободиться. Похоже, я на самом деле здесь умру.

И кому будет не хватать меня?

Никому.

После приличествующего периода траура отец снова вернется к своим маркам, Дафна притащит очередную порцию книг из библиотеки Букшоу, а Офелия откроет новый оттенок помады. И скоро — ужасно скоро — все будет так, словно меня на свете не было.

Никто не любит меня, это факт. Может быть, Харриет любила, когда я была ребенком, но она умерла.

И тут, к своему ужасу, я разрыдалась.

Я была потрясена. Глаза на мокром месте — это то, с чем я боролась, сколько себя помню, и, несмотря на завязанные глаза, мне казалось, что передо мной плавает доброе лицо, лицо человека, которого я забыла в своих страданиях. Конечно, это лицо Доггера.

Доггер будет безутешен, если я умру!

Соберись, Флейв… Это просто яма. Какой рассказ читала нам Даффи о яме? Сказку Эдгара Аллана По? О маятнике?

Нет! Я не буду об этом думать. Не буду!

Была еще Черная Дыра Калькутты — камера, предназначенная для трех заключенных, в которую Наваб Бенгальский посадил сто сорок шесть британских солдат.

Сколько из них пережили одну ночь в этой удушающей духовке? Двадцать три, кажется, и к утру они совершенно обезумели — все до единого.

Нет! Перестань, Флавия!

Мой мозг, словно водоворот, — крутился… крутился… Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и ноздри наполнил запах метана. Конечно же!

Водосток, ведущий в реку, полон этого газа. Все, что надо, — это источник воспламенения, и в результате о взрыве будут говорить годами.

Я найду конец трубы и вышибу его. Если мне повезет, гвозди в подошвах туфель высекут искру, метан взорвется, и этим все кончится. Единственным минусом плана было то, что я буду стоять у конца трубы, когда это случится. Это все равно что привязать себя к дулу пушки.

Ладно, черт с ней, с пушкой! Я не собираюсь умирать в этой вонючей яме без борьбы.

Собрав последние остатки сил, я уперлась каблуками и толкнула себя вверх, выпрямляясь. Это заняло больше времени, чем я ожидала, но в конце концов хоть и пошатываясь, но я стояла.

Времени для размышлений больше нет. Я найду источник метана или умру, пытаясь.

Я сделала неуверенный прыжок в ту сторону, где, как я думала, может быть водосток, и тут леденящий голос шепнул мне в ухо:

— А теперь займемся Флавией!

26

Это был Пембертон, и при звуке его голоса мое сердце оборвалось. Что он имеет в виду? «А теперь займемся Флавией»? Он сделал уже что-то ужасное с Даффи или с Фели… или с Доггером?

Не успела я подумать, как он схватил меня за плечо парализующей хваткой, вонзив большой палец в мышцу, как он делал раньше. Я попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Кажется, меня сейчас стошнит.

Я дико замотала головой из стороны в сторону, но только спустя вечность он меня отпустил.

— Но сначала Фрэнк и Флавия немного поболтают, — сказал он таким приятным голосом, словно мы прогуливались по парку, и в этот миг я осознала, что я одна с сумасшедшим в моей персональной Калькутте.

— Я собираюсь снять пиджак у тебя с головы, ты понимаешь?

Я слегка кивнула.

— Хорошо. Теперь стой спокойно.

Я чувствовала, как он срывает узлы, завязанные на пиджаке, и почти сразу же гладкая шелковая подкладка скользнула по лицу и исчезла.

Луч его фонаря ударил меня, словно молотком, ослепляя светом.

Я отпрянула в шоке. Вспыхивающие звезды и пятна черноты закружились у меня перед глазами. Я так долго была во мраке, что даже огонек спички был бы пыткой, а Пембертон светил мощным фонарем прямо — и специально — мне в глаза.

Не в состоянии поднять руки и закрыть лицо, я могла только повернуть голову в сторону, зажмурить глаза и ждать, пока тошнота отступит.

— Больно, не так ли? — сказал он. — Но не так больно, как то, что я сделаю с тобой, если ты снова мне соврешь.

Я открыла горящие от боли глаза и попыталась сфокусировать взгляд на темном углу ямы.

— Посмотри на меня! — потребовал он.

Я повернула голову и сощурилась, должно быть, в поистине ужасной гримасе. Я не могла видеть его за круглой линзой фонаря, яркий свет которого все еще жег мне мозг, словно огромное белое солнце пустыни.

— Ты мне соврала.

Я изобразила что-то вроде пожатия плечами.

— Ты соврала мне, — Пембертон повторил громче, и на этот раз я услышала напряжение в его голосе. — В тех часах в Букшоу ничего не было спрятано, кроме «Пенни Блэк».

Так, значит, он и правда был в Букшоу! Мое сердце металось, как пойманная птица.

— Ммм, — сказала я.

Пембертон подумал немного, но ничего полезного не смог извлечь из моего мычания.

— Я выну платок у тебя изо рта, но сначала я тебе кое-что покажу.

Он поднял твидовый пиджак с пола и полез в карман. Когда его рука вынырнула наружу, она сжимала блестящий предмет из стекла и металла. Это был шприц Бонепенни! Он подержал его, чтобы я рассмотрела.

— Ты искала его, верно? В гостинице и в огороде? А он был все время тут!

Он засмеялся в нос, как поросенок, и уселся на ступеньки. Держа фонарь между коленями, он поднял шприц вертикально, снова сунул руку в пиджак и вытащил маленький коричневый флакончик. Я не успела прочитать этикетку, как он извлек пробку и плавно наполнил шприц.

— Полагаю, ты знаешь, что это за штука, да, мисс Всезнайка?

Я посмотрела ему в глаза, но не подала знака, что я его слышу.

— И не думай, что я не знаю точно, как и куда его колоть. Я не зря провел столько времени в прозекторской лондонской больницы. Как только я вырубил старого Бони, сделать укол было легко до нелепости: под небольшим углом, сквозь splenitis capitus и semispinalis capitus, прокалываем связку между первым и вторым позвонком, и игла скользит под аркой второго шейного позвонка. И — хоп! Крышка! Смерть наступает почти сразу. Четыреххлористый углерод выводится быстро и практически бесследно. Идеальное преступление, если я могу сказать так о себе.

В точности как я просчитала! Но теперь я знала точно, как он это сделал. Этот человек был полным, абсолютным психом.

— Теперь послушай, — продолжил он. — Я выну платок изо рта, и ты скажешь мне, что сделала с «Ольстерскими Мстителями». Одно неверное слово… одно неверное движение и…

Держа шприц вертикально, чуть ли не у моего носа, он слегка надавил на поршень. Пара капель четыреххлористого углерода тут же появились, словно роса, на кончике иглы и упали на пол. Мой нос уловил знакомый запах.

Пембертон поставил фонарь на ступеньки, приспособив его так, чтобы он светил мне в лицо. Положил шприц рядом.

— Открой, — сказал он.

В моем мозгу пронеслась мысль: он засунет большой и указательный пальцы мне в рот, чтобы вынуть платок. Я укушу его изо всех сил — и откушу пальцы напрочь!

Но что потом? Я все еще связана по рукам и ногам, и, даже сильно покусанный, Пембертон сможет легко убить меня.

Я приоткрыла ноющие челюсти.

— Шире, — велел он, отклоняясь назад.

Затем в мгновение ока он выхватил промокший носовой платок у меня изо рта. На один миг тень его руки заслонила свет фонаря, поэтому он, в отличие от меня, не увидел слабый промельк оранжевого цвета, когда влажный комок упал в темноту на пол.

— Спасибо, — хрипло прошептала я, делая первый шаг во второй части игры.

Пембертон, казалось, был захвачен врасплох.

— Должно быть, кто-то нашел их, — прокаркала я. — Марки, имею в виду. Я положила их в часы, клянусь.

Я сразу же поняла, что зашла слишком далеко. Если я говорю правду, Пембертону больше нет смысла сохранять мне жизнь. Я единственная знала, что он убийца.

— Если только… — торопливо добавила я.

— Если только? Если только что?

Он набросился на мои слова, как шакал на упавшую антилопу.

— Мои ноги… — заныла я. — Болит. Я не могу думать. Не могу… Пожалуйста, хотя бы ослабьте ремень — совсем чуть-чуть.

— Ладно, — сказал он, на удивление легко. — Но я оставлю руки связанными. Так ты никуда не денешься.

Я охотно кивнула.

Пембертон встал на колени и расстегнул застежку. Когда ремень упал с моих щиколоток, я собрала все силы и ударила его в зубы.

Он пошатнулся и ударился головой о бетон, я услышала, что что-то стеклянное упало на пол и покатилось в угол. Пембертон тяжело осел вдоль стены, а я рванулась к ступенькам.

Одна… две… Мои неуклюжие ноги ударились о фонарь, который покатился на пол ямы, где остановился, освещая подошву одной из туфель Пембертона.

Три… Четыре… К моим ногам словно привязали камни.

Пять…

Теперь моя голова наверняка должна быть выше уровня ямы, но, если и так, в помещении было темно. Только слабый кроваво-красный свет лился из окон на раздвижных дверях. На улице, наверное, темно; я, должно быть, спала несколько часов.

Пока я пыталась вспомнить, где дверь, в яме послышалась возня. Луч фонаря бешено заплясал по потолку, и внезапно Пембертон взлетел по ступенькам и набросился на меня.

Он схватил меня и сдавил так, что я не могла дышать. В плечах и локтях захрустели кости.

Я попыталась ударить его по голени, но он быстро взял надо мной верх.

Мы метались по комнате, как крутящиеся волчки.

— Нет! — заорал он, теряя равновесие и падая спиной в яму и увлекая меня с собой.

Он ударился о пол с жутким стуком, и в тот же миг я приземлилась сверху на него. Я услышала, как он охнул в темноте. Он сломал спину? Или скоро снова встанет на ноги и будет трясти меня, как тряпичную куклу?

С неожиданным приливом сил Пембертон отшвырнул меня, и я отлетела лицом вниз в угол ямы. Извиваясь, как червяк, я встала на колени, но было слишком поздно: Пембертон с яростью схватил меня за руку и поволок к ступенькам.

Он присел на корточки и схватил упавший фонарь, потом потянулся к ступенькам. Я думала, что шприц упал на пол, но, видимо, это я слышала стук флакончика, потому что миг спустя я увидела блеск иглы — и почувствовала, как меня кольнуло в основании черепа.

Единственной моей мыслью было протянуть время.

— Это вы убили профессора Твайнинга, не так ли? — выдохнула я. — Вы и Бонепенни.

Мои слова, похоже, застали его врасплох. Я почувствовала, что его хватка чуть-чуть ослабела.

— Почему ты так считаешь? — дохнул он мне в ухо.

— Это Бонепенни был на крыше, — сказала я. — Бонепенни кричал «Vale!». Он имитировал голос мистера Твайнинга. А вы сбросили тело в дыру.

Пембертон втянул воздух ноздрями.

— Тебе Бонепенни рассказал?

— Я нашла мантию и конфедератку, — пояснила я. — Под черепицей. Я догадалась сама.

— Ты очень умная девочка, — сказал он почти с сожалением.

— А теперь вы убили Бонепенни, и марки ваши. По крайней мере были бы ваши, если бы вы знали, где они.

Похоже, мои слова привели его в ярость. Он сжал мне руку сильнее, вонзая большой палец в мышцу. Я вскрикнула от боли.

— Четыре слова, Флавия, — прошипел он. — Где эти чертовы марки?

В последовавшем за этим долгом молчании, в ослепляющей боли я нашла спасение, ускользнув в свои мысли.

Это конец Флавии? — подумала я.

Если да, смотрит ли на меня сейчас Харриет? Сидит ли она прямо сейчас на облаке, свесив ноги и говоря: «О нет, Флавия! Не делай этого, не говори ничего! Опасность, Флавия! Опасность!»

Если да, я ее не слышу, может быть, потому, что я дальше от нее, чем Фели и Даффи. Может быть, она любила меня меньше.

Печальный факт, но из трех детей Харриет только я не сохранила никаких воспоминаний о ней. Фели пережила восемь лет материнской любви и хранила их, словно скряга. И Даффи настаивала, что, хотя ей едва исполнилось три года, когда Харриет пропала, она совершенно четко помнит стройную, смеющуюся молодую женщину, которая одевала ее в накрахмаленное платье и чепчик, сажала на покрывало на залитой солнцем лужайке и делала фотографии раздвижной фотокамерой, перед тем как угостить ее огуречным рассолом.

Еще один укол вернул меня обратно в реальность — игла погрузилась глубже.

— «Ольстерские Мстители». Где они?

Я указала пальцем в угол ямы, где в тенях валялся смятый носовой платок. Когда луч пембертоновского фонаря метнулся в ту сторону, я посмотрела прочь, затем возвела очи горе, как, говорят, делали древние святые в поисках спасения.

Я услышала это до того, как увидела. Раздалось приглушенное урчание, как будто огромный механический птеродактиль летел над ремонтным гаражом. Миг спустя послышался ужасающий звук столкновения и посыпался дождь из стекла.

Помещение над нами, над ямой, взорвалось сияющим желтым светом, сквозь который дрейфовали облачка дыма, словно воспаряющие души почивших.

Прикованная к одному месту, я уставилась прямо в воздух на странно знакомое привидение, содрогаясь, взгромоздившееся на яму.

Я спятила, подумала я. Я сошла с ума.

Прямо над головой, дрожа, словно живое существо, было днище «роллс-ройса» Харриет.

Не успела я и глазом моргнуть, как услышала звуки распахивающихся дверей и ног, спрыгнувших на пол надо мной.

Пембертон бросился к ступенькам, карабкаясь вверх, словно пойманная крыса. Наверху он притормозил, отчаянно пытаясь пролезть между краем ямы и передним бампером «фантома».

Появилась бестелесная рука и схватила его за воротник, выдернув из ямы, словно рыбу из пруда. Его туфли исчезли в свете надо мной, и я услышала голос — голос Доггера! — говоривший: «Простите за неловкость».

Раздался тошнотворный хруст, и что-то рухнуло на пол, как мешок с репой.

Я еще была в оцепенении, когда появилось привидение. Все в белом, оно легко проскользнуло в узкую щель между хромом и бетоном и стремительно, покачиваясь, слетело в яму.

Когда оно схватило меня в объятия и зарыдало у меня на плече, я почувствовала тонкое тело, дрожащее, как лист.

— Дура малолетняя! Дура малолетняя! — кричало оно, прижимаясь воспаленными губами к моей шее.

— Фели! — сказала я, отупев от удивления. — Ты испачкаешь маслом свое лучшее платье!

Снаружи ремонтного гаража, в Коровьем переулке, творилось что-то невероятное. Фели рыдала, стоя на коленях и с силой обхватив меня за талию. Пока я стояла там без движения, казалось, будто между нами все растворилось и на миг Фели и я стали одним существом, купающимся в лунном свете тенистого переулка.

И потом, похоже, тут материализовался весь Бишоп-Лейси, медленно выступая из темноты, кудахча при виде залитой фонарем сцены и рассказывая друг другу, кто что делал, когда звук столкновения эхом разлетелся по деревне. Это была словно сцена из «Бригадуна», где деревня медленно возвращается в наш мир на один день каждые сто лет.

«Фантом» Харриет, прекрасный радиатор которого был пробит, когда его использовали как таран, теперь тихо стоял и дымился перед ремонтным гаражом, и вода мягко подтекала в пыль. Несколько сильных мужчин — я заметила, что одним из них был Тулли Стокер, — отодвинули тяжелый автомобиль, чтобы Фели смогла вывести меня из ямы на яркий, интенсивный свет больших круглых фар.

Фели поднялась с колен, но продолжала цепляться за меня, как бомба за военный корабль, и возбужденно трещала:

— Мы последовали за ним. Доггер знал, что ты не вернулась домой, и когда он засек, что кто-то шныряет по дому…

Она уже сказала мне больше связных слов, чем за всю мою жизнь, и я стояла там, наслаждаясь ими.

— Конечно, он позвонил в полицию; потом сказал, что если мы пойдем за ним… если мы не включим фары и будем держаться сильно позади… О боже! Ты бы видела, как мы неслись по переулкам!

Старый добрый молчаливый «роллс», подумала я. Отец будет в ярости, когда увидит нанесенный урон.

Мисс Маунтджой стояла сбоку, плотно кутая плечи в шаль и злобно глядя на зияющую дыру на месте двери в ремонтный гараж, как будто такое вопиющее осквернение библиотечной собственности было последней каплей. Я попыталась поймать ее взгляд, но она нервно смотрела в сторону своего коттеджа, словно у нее было уже достаточно волнений для одного вечера и надо возвращаться домой.

Миссис Мюллет тоже была тут, с кругленьким коротышкой, явно удерживающим ее на месте. Должно быть, это ее муж, Альф, подумала я: совсем не Джек Спрэтт,[63] каким я его воображала. Если бы она была одна, то бросилась бы ко мне, схватила бы в объятия и разрыдалась, но Альф, казалось, лучше понимает, что проявлять фамильярность на публике не очень правильно. Когда я ей слабо улыбнулась, она вытерла уголок глаза пальцем.

В этот момент появился доктор Дарби, с таким небрежным видом, словно вышел на вечернюю прогулку. Я заметила, что, несмотря на кажущуюся расслабленность, он прихватил с собой черный медицинский чемоданчик. Его хирургический кабинет, совмещенный с домом, располагался прямо за углом на Хай-стрит, и он, должно быть, услышал звуки трескающегося дерева и бьющегося стекла. Он внимательно оглядел меня с головы до ног.

— Ты в порядке, Флавия? — спросил он, придвинувшись поближе, чтобы заглянуть мне в глаза.

— В полном порядке, спасибо, доктор Дарби, — мило ответила я. — А вы?

Он полез за мятными конфетками. Не успел он достать бумажный пакетик из кармана, как у меня потекли слюни, словно у собаки; после долгих часов плена с кляпом во рту мятная конфетка была бы в самый раз.

Доктор Дарби несколько секунд покопался в конфетках и сунул одну себе в рот. Через миг он уже возвращался домой.

Маленькая толпа уступила дорогу, когда в Коровий переулок с Хай-стрит повернул автомобиль. Когда он резко затормозил перед каменной стеной, его передние фары осветили две фигуры, стоящие под дубом, — Мэри и Неда. Они не подошли ближе, но стояли там, робко улыбаясь мне из теней.

Фели видела их вместе? Я не думаю, потому что она продолжала трещать о том, как они меня спасали. Если бы она их засекла, я могла бы оказаться свидетелем деревенской потасовки — с вырыванием волос и тому подобным. Даффи однажды сказала мне, что, когда дело доходит до хорошей перебранки, обычно первый удар — за дочерью сквайра, и никто лучше меня не знает, что в Фели это есть. Так что я с гордостью говорю, что у меня хватило присутствия духа — и мужества — незаметно показать Неду одобрительный знак.

Задняя дверь «воксхолла» открылась, и вышел инспектор Хьюитт. Одновременно детективы-сержанты Грейвс и Вулмер выгрузились с передних сидений и с удивительной деликатностью ступили на землю.

Сержант Вулмер устремился туда, где Доггер держал Пембертона в каком-то немыслимом захвате, из-за чего тот согнулся, как статуя Атласа, держащего мир на плечах.

— Сейчас я им займусь, — сказал сержант Вулмер, и через миг я услышала клацанье никелированных наручников.

Доггер посмотрел, как Пембертон, ссутулившись, идет к полицейской машине, потом повернулся и медленно подошел ко мне. Когда он приблизился, Фели возбужденно прошептал мне на ухо:

— Это Доггер придумал использовать батарею от трактора, чтобы завести «роллс». Не забудь похвалить его.

И она отпустила мою руку и отошла.

Доггер стоял передо мной, свесив руки по бокам. Если бы на нем была шляпа, он бы сейчас комкал ее. Мы стояли и смотрели друг на друга.

Я не хотела начинать благодарность с болтовни о батареях. Я хотела сказать какие-нибудь правильные слова: смелые слова, о которых Бишоп-Лейси будет говорить годами.

Темный силуэт перед фарами «воксхолла» отвлек мое внимание, поскольку он на миг бросил тень на Доггера и меня. Знакомая черно-белая фигура, словно вырезанная из картона, стояла на фоне ослепительного света: отец.

Он начал было медленно, почти робко пробираться ко мне. Но когда заметил Доггера рядом со мной, остановился и, как будто подумав о чем-то жизненно важном, повернулся перекинуться парой слов с инспектором Хьюиттом.

Мисс Кул, почтмейстерша, мило кивнула мне, но держалась подальше, словно я была другая Флавия — не та, которая — неужели это было всего два дня назад? — покупала у нее в магазине сластей на один шиллинг шесть пенсов.

— Фели, — сказала я, — сделай доброе дело: слазь обратно в яму и найди мой носовой платок. И смотри не вырони то, что в него завернуто. Твое платье уже грязное, так что хуже ему не станет. Будь хорошей девочкой.

Челюсть Фели отвисла на ярд, и я на миг подумала, что сейчас она мне съездит по зубам. Ее лицо покраснело и стало такого же цвета, как ее губы. Но она развернулась на каблуках и исчезла в темноте ремонтного гаража.

Я обернулась к Доггеру, собираясь произнести фразу, которая скоро станет классикой, но он меня опередил:

— Ну что, мисс Флавия, — спокойно сказал он, — похоже, сегодня будет славный вечерок, да?

27

Инспектор Хьюитт стоял посреди моей лаборатории, медленно поворачиваясь вокруг себя, его взгляд прожектором скользил по научному оборудованию и химическим шкафам. Сделав полный круг, он остановился, потом начал крутиться в противоположном направлении.

— Невероя-ятно! — протянул он. — Просто невероятно!

Лучи восхитительно теплого солнечного света лились в высокие створные окна, подсвечивая собиравшуюся закипать мензурку с красной жидкостью. Я отфильтровала половину жидкости в фарфоровую чашку и протянула инспектору. Он воззрился на нее с сомнением.

— Это чай, — пояснила я. — «Ассам» от «Фортнум и Мэйсон». Надеюсь, вы не возражаете, что я его подогрела?

— Подогретое — это то, что мы пьем в участке, — сказал он. — Я им вполне удовольствуюсь.

Потягивая чай, он бродил по комнате, разглядывая химическую аппаратуру с профессиональным любопытством. Он снял с полок пару мензурок и рассмотрел их на свету, потом наклонился посмотреть в окуляр моего Лейтца. Я видела, что ему сложно приступить к делу.

— Прекрасный образец костяного фарфора, — наконец сказал он, поднимая чашку над головой, чтобы прочитать на донышке имя изготовителя.

— Это довольно ранний Споуд, — уточнила я. — Альберт Эйнштейн и Джордж Бернард Шоу пили чай из этой самой чашки, когда приезжали навестить моего двоюродного дедушку Тарквиния — разумеется, не одновременно.

— Любопытно, о чем они разговаривали друг с другом, — заметил инспектор Хьюитт, глянув на меня.

— Любопытно, — ответила я, тоже глядя на него.

Инспектор сделал еще глоток чаю. Он производил впечатление беспокойного человека, как будто хотел что-то сказать, но не знал, как начать.

— Это было сложное дело, — сказал он. — Причудливое, на самом деле. Человек, тело которого ты нашла в огороде, был абсолютным незнакомцем — или выглядел таковым. Все, что мы знали, — то, что он приехал из Норвегии.

— Бекас, — сказала я.

— Прошу прощения?

— Мертвый бекас на пороге нашей кухни. Бекасы не прилетают в Англию до августа. Его должны были привезти из Норвегии — в пироге. Вот как вы выяснили, да?

Инспектор выглядел озадаченным.

— Нет, — ответил он, — Бонепенни был обут в новую пару туфель, на которых было указано имя производителя из Ставангера.

— О, — сказала я.

— Отсюда мы смогли проследить его путь довольно легко.

Рассказывая, инспектор Хьюитт рисовал руками карту в воздухе.

— Наши запросы здесь и за границей помогли выяснить, что он сел на корабль из Ставангера в Ньюкасл-апон-Тайн, а оттуда добрался поездом до Йорка и затем до Доддингсли. Из Доддингсли он взял такси до Бишоп-Лейси.

Ага! Именно как я подозревала.

— Точно, — согласилась я. — А Пембертон — или его следует называть Бобом Стэнли? — следовал за ним, но ненадолго задержался в Доддингсли. Он остановился в «Веселом кучере».

Одна бровь инспектора Хьюитта поползла вверх, словно кобра.

— О? — произнес он, чересчур небрежно. — Откуда ты знаешь?

— Я позвонила в «Веселый кучер» и поговорила с мистером Кливером.

— Это все?

— Они были там вместе, точно так же, как при убийстве мистера Твайнинга.

— Стэнли это отрицает, — возразил он. — Утверждает, что не имеет к этому ни малейшего отношения. Чист, как свежевыпавший снег, так сказать.

— Но в ремонтном гараже он сказал мне, что убил Бонепенни! Кроме того, он более или менее признал, что моя теория верна: самоубийство мистера Твайнинга было спектаклем.

— Ладно, посмотрим. Мы занимаемся этим, но потребуется какое-то время, хотя я должен признать, ваш отец очень нам помог. Он рассказал историю о том, как бедного Твайнинга довели до смерти. Жаль, что он не пожелал сотрудничать раньше. Мы могли бы избежать… Извини, — прервал он сам себя. — Мысли вслух.

— Моего похищения, — подсказала я.

Я восхитилась, как ловко инспектор меняет тему.

— Возвращаясь к настоящему, — продолжил инспектор, — поправь меня, если я ошибаюсь. Ты думаешь, что Бонепенни и Стэнли были сообщниками?

— Они всегда были сообщниками, — подтвердила я. — Бонепенни воровал марки, а Стэнли продавал их за границей неразборчивым коллекционерам. Но они так и не избавились от двух «Ольстерских Мстителей» — эти марки были слишком хорошо известны. Учитывая, что одна из них была похищена у короля, для любого коллекционера было слишком рискованно иметь ее в коллекции.

— Любопытно, — заметил инспектор. — И?

— Они собирались шантажировать отца, но на каком-то этапе, видимо, произошел разлад. Бонепенни приехал из Ставангера, чтобы сделать дело, и в этот момент Стэнли понял, что может следовать за ним, убить его в Букшоу, забрать марки и уехать из страны. Вот так просто. А виновником признают отца. Так оно и произошло, — добавила я с укоризненным видом.

Повисло неуклюжее молчание.

— Послушай, Флавия, — сказал он наконец. — У меня не было особого выбора, понимаешь. Других подозреваемых не было.

— А как насчет меня? — спросила я. — Я была на месте преступления.

Я махнула рукой в сторону бутылочек с химикалиями, выстроившихся вдоль стен.

— В конце концов, я много знаю о ядах. Меня можно считать очень опасной персоной.

— Хмм, — задумался инспектор. — Интересная позиция. И ты была там во время смерти. Если бы дела не пошли так, как пошли, ты бы точно попала под подозрение.

Я не подумала об этом. Дыхание смерти пролетело мимо меня, и я вздрогнула.

Инспектор продолжил:

— В качестве аргумента против, однако, выступает твой рост и вес и отсутствие реального мотива, а также факт, что ты не пыталась не попадаться на глаза. Обычный убийца, как правило, избегает полиции изо всех сил, в то время как ты… вездесуща, вот какое слово приходит мне на ум. А теперь, что ты хотела сказать?

— Стэнли устроил на Бонепенни засаду в нашем огороде. Бонепенни страдал диабетом…

— А-а, — сказал инспектор, обращаясь скорее к самому себе. — Инсулин! Мы не подумали сделать тест на него.

— Нет, — возразила я, — не инсулин. Четыреххлористый углерод. Бонепенни умер от того, что ему вкололи в основание черепа четыреххлористый углерод. Стэнли купил флакончик у Джонса, химика, в Доддингсли. Я заметила их наклейку на бутылочке, когда он наполнял шприц в ремонтном гараже. Вы, наверное, уже нашли ее среди мусора.

По его лицу я могла определить, что не нашли.

— Значит, она закатилась в трубу, — предположила я. — Там есть старый водовод, выходящий в реку. Кому-то придется выудить эту бутылочку.

Бедный сержант Грейвс, подумала я.

— Стэнли украл шприц из аптечки в номере Бонепенни в «Тринадцати селезнях», — добавила я, не подумав. Черт!

Инспектор ухватился за мою оплошность.

— Откуда ты знаешь, что было в номере Бонепенни? — резко спросил он.

— Гмм… я как раз приближаюсь к этому, — сказала я. — Еще несколько минут. Стэнли считал, что вы не сможете выявить следы четыреххлористого углерода в мозге Бонепенни. Очень хорошо, что вы этого не сделали. Вы вполне могли прийти к выводу, что яд взялся из отцовских бутылочек. У него полно этого добра в кабинете.

Инспектор Хьюитт достал блокнот и нацарапал пару слов, которые, как я полагала, были «четыреххлористый углерод».

— Я знаю, что это был четыреххлористый углерод, потому что Бонепенни выдохнул остатки его мне в лицо, умирая, — сказала я, морща нос и делая соответствующее выражение лица.

Если можно сказать о цвете лица инспектора, что он стал белым, то да, инспектор Хьюитт побелел.

— Ты уверена?

— Я неплохо разбираюсь в хлоридах гидрокарбонов, благодарю.

— Ты хочешь сказать, что Бонепенни был еще жив, когда ты его нашла?

— Ну как сказать, — ответила я. — Он… ммм… покинул мир почти сразу же.

Снова повисло могильное молчание.

— Посмотрите, — сказала я. — Я покажу вам, как это случилось.

Я взяла желтый графитовый карандаш, пару раз провернула его в точилке и пошла в угол, где на крючке болтался скелет на шарнирах.

— Его подарил моему двоюродному деду Тарквинию натуралист Фрэнк Букланд, — сказала я, ласково потрепав череп. — Я называю его Йориком.

Я не сказала инспектору, что Букланд, уже будучи в преклонных годах, подарил скелет молодому Тару в знак признания его многообещающих талантов. «Яркому будущему науки», — написал Букланд на открытке.

Я поднесла заостренный карандаш к верхушке позвоночника, медленно просовывая его под череп и повторяя слова Пембертона в ремонтном гараже:

— Под небольшим углом… сквозь splenius capitus и semispinalis capitus, прокалываем связку между первым и вторым позвонком, и игла скользит…

— Благодарю, Флавия, — перебил меня инспектор. — Достаточно. Ты уверена, что он сказал именно это?

— Его точные слова, — ответила я. — Мне пришлось посмотреть их в «Анатомии» Грея. «Детская энциклопедия» содержит несколько картинок, но там недостаточно деталей.

Инспектор Хьюитт потер подбородок.

— Я уверена, что доктор Дарби обнаружил бы след от иглы в затылке Бонепенни, — услужливо добавила я. — Если бы знал, где искать. Он может также проверить пазухи. Четыреххлористый углерод довольно стабилен в воздухе и может сохраниться там до сих пор, поскольку человек больше не дышал. И вы можете напомнить ему, что Бонепенни пил в «Тринадцати селезнях» прямо перед тем, как отправиться в Букшоу.

Инспектор все еще сохранял озадаченный вид.

— Действие четыреххлористого углерода усиливается алкоголем, — пояснила я.

— И, — спросил он с небрежной улыбкой, — есть ли у тебя какая-нибудь теория, объясняющая, почему эта штука может сохраниться в его носовых пазухах? Я не химик, но считаю, что четыреххлористый углерод испаряется очень быстро.

У меня действительно была теория, но я не хотела делиться ею с кем-либо, особенно с полицией. Бонепенни мучился сильнейшим насморком, насморком, которым он, выдохнув слово Vale! мне в лицо, заразил меня. Спасибо тебе, Гораций! — подумала я.

Я подозревала, что заложенные носовые пазухи Бонепенни могли сохранить четыреххлористый углерод, потому что он не растворяется в воде — или в соплях в данном случае, которые предотвратили бы поступление свежего воздуха.

— Нет, — ответила я. — Но вы можете предложить лаборатории в Лондоне провести тест, предлагаемый британской фармакопеей.

— Не могу сказать, что я его так влет припоминаю, — сказал инспектор.

— Это очень милая процедура, — пояснила я. — Помогает установить количество свободного хлорина, когда йодин высвобождается из кадмия йодида. Я уверена, что они знакомы с ней. Я бы предложила провести ее сама, но не думаю, что Скотленд-Ярд посчитает удобным передать образцы мозга Бонепенни одиннадцатилетней девочке.

Инспектор не сводил с меня глаз на протяжении, как мне показалось, нескольких эонов.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Давай посмотрим.

— На что? — спросила я, надев маску оскорбленной невинности.

— На то, что ты сделала. Давай взглянем.

— Но я ничего не делала, — сказала я. — Я…

— Не делай из меня идиота, Флавия. Никто, имевший удовольствие познакомиться с тобой, никогда даже на миг не поверит, что ты не сделала домашнее задание.

Я скромно улыбнулась.

— Это здесь, — сказала я, подходя к угловому столику, на котором стояла стеклянная емкость, прикрытая влажным кухонным полотенцем.

Я сдернула ткань.

— Господи! — воскликнул инспектор. — Что это, во имя… Он изумленно смотрел на розово-серый предмет, безмятежно плавающий в емкости.

— Это отличный кусок мозгов, — объяснила я. — Я позаимствовала его в кладовой. Мисс Мюллет купила его у Карнфорта, чтобы приготовить сегодня на ужин. Она будет в ярости.

— И ты?… — спросил он, потирая руки.

— Да, именно. Я вколола ему два с половиной кубических сантиметра четыреххлористого углерода. Именно такова емкость шприца Бонепенни. Средний человеческий мозг весит три фунта, — продолжала я. — Мужской, может быть, немного больше. Я отрезала лишних пять унций на всякий случай.

— Как ты об этом узнала? — спросил инспектор.

— В какой-то из книг Артура Ми. Наверное, снова из «Детской энциклопедии».

— И ты проверила этот… мозг на наличие четыреххлористого углерода?

— Да, — ответила я. — Но только через пятнадцать часов после того, как сделала укол. Я прикинула, что между тем, когда Бонепенни укололи, и вскрытием прошло примерно столько времени.

— И?

— Все еще легко обнаружить, — сказала я. — Детская игра. Естественно, я использовала п-амино-диметиланилин. Это довольно новый опыт, но элегантный. Был описан в «Аналитике» пять лет назад. Пододвиньте стул, и я покажу вам.

— Это не сработает, знаешь ли, — хмыкнул инспектор Хьюитт.

— Не сработает? — удивилась я. — Конечно, сработает. Я уже один раз проводила его.

— Я имею в виду, что тебе не удастся заморочить меня лабораторной работой и ускользнуть от темы марки. В конце концов, все случилось именно из-за нее, не так ли?

Он загнал меня в угол. Я собиралась умолчать об «Ольстерском Мстителе» и потом тихо отдать его отцу. Кто сумел бы лучше распорядиться им?

— Послушай, я знаю, что она у тебя, — сказал он. — Мы нанесли визит доктору Киссингу в Рукс-Энд.

Я постаралась принять непонимающий вид.

— И Боб Стэнли, твой мистер Пембертон, сказал нам, что ты украла у него марку.

Украла у него? Что за мысль! Какое нахальство!

— Она принадлежит королю, — запротестовала я. — Бонепенни украл ее на выставке в Лондоне.

— Ладно, кому бы она ни принадлежала, это похищенная собственность, и мой долг — проконтролировать ее возвращение. Все, что мне надо знать, — это как она попала к тебе.

Черт бы побрал этого человека! Я больше не могла водить его за нос. Придется сознаться в походах в «Тринадцать селезней».

— Давайте заключим сделку, — предложила я.

Инспектор Хьюитт захохотал.

— Иногда, мисс де Люс, — объявил он, — вы заслуживаете медаль. И иногда вы заслуживаете того, чтобы вас заперли в комнате на хлебе и воде.

— А сейчас какой случай? — поинтересовалась я.

Уфф! Осторожно, Флейв.

Он взмахнул пальцами в мою сторону.

— Я слушаю, — сказал он.

— Ну, я подумала, — заговорила я, — что жизнь отца не была особенно приятной в последние дни. Сначала вы приехали в Букшоу и, не успели мы понять, что происходит, обвинили его в убийстве.

— Тише, тише, — сказал инспектор. — Мы уже проходили это. Его обвинили в убийстве, потому что он сознался.

Сознался? Вот это новость!

— И не успел он сделать это, как появляется Флавия. Я получил больше признаний, чем Лурдская богоматерь в субботнюю ночь.

— Я просто хотела его, — сказала я. — В тот момент я думала, что он виноват.

— А кого он пытался защитить? — спросил инспектор Хьюитт, внимательно на меня глядя.

Ответ, конечно, был: Доггер. Вот что имел в виду отец, когда сказал: «Я боялся этого», когда я рассказала ему о том, что Доггер тоже слышал сцену в кабинете с Горацием Бонепенни.

Отец подумал, что Доггер убил его, это очевидно. Но почему? Доггер совершил это из преданности или во время одного из своих приступов?

Нет, лучше не впутывать Доггера в это дело. Это самое меньшее, что я могу сделать для него.

— Наверное, меня, — соврала я. — Отец подумал, что я убила Бонепенни. В конце концов, разве не меня обнаружили, так сказать, на месте преступления? Он пытался защитить меня.

— Ты на самом деле веришь в это? — поинтересовался инспектор.

— Мне было бы приятно так думать, — ответила я.

— Уверен, что так оно и было, — согласился инспектор. — Совершенно уверен. Теперь вернемся к марке. Я не забыл о ней, не надейся.

— Ну, как я и говорила, я хотела бы сделать что-то для отца, что-то такое, что сделает его счастливым, хотя бы на несколько часов. Я бы хотела отдать ему «Ольстерского Мстителя», хотя бы на один-два дня. Позвольте мне сделать это, и я расскажу вам все, что знаю. Обещаю.

Инспектор прошелся к книжным полкам, снял переплетенный том «Заседаний химического общества» за 1907 год и сдул облако пыли с обложки. Он небрежно пролистал несколько страниц, как будто в поисках, что сказать.

— Ты знаешь, — начал он, — моя жена, Антигона, больше всего ненавидит делать покупки. Она однажды сказала мне, что предпочла бы пойти к стоматологу, чем потратить полчаса на покупку ноги барашка. Но ей приходится идти в магазин, нравится ей или нет. Это ее участь, говорит она. Чтобы смягчить печаль, она иногда покупает маленькую желтую брошюрку под названием «Вы и ваши звезды». Должен признать, что до сих пор я фыркал, когда она мне зачитывала за завтраком отрывки оттуда, но этим утром мой гороскоп сказал — я цитирую: «Ваше терпение будет испытано в высшей степени». Ты меня понимаешь, Флавия?

— Пожалуйста! — взмолилась я.

— Двадцать четыре часа, — отрезал он. — И ни минутой больше.

И внезапно из меня хлынул словесный поток, я выложила все о мертвом бекасе, вполне невинном (хотя несъедобном) торте мисс Мюллет, обыске номера Бонепенни, обнаружении марок, визитах к мисс Маунтджой и доктору Киссингу, столкновениях с Пембертоном в Причуде и возле церкви и моем плене в ремонтном гараже.

Единственным, о чем я умолчала, был эпизод с отравлением помады Фели экстрактом ивы. Зачем смущать инспектора несущественными деталями?

Пока я говорила, он время от времени делал записи в маленьком черном блокноте, страницы которого, как я заметила, были заполнены стрелками и загадочными знаками, которые могли быть вдохновлены алхимическими формулами Средних веков.

— Я тоже тут есть? — спросила я, указывая на блокнот.

— Да, — ответил он.

— Можно посмотреть? Только один взгляд?

Инспектор Хьюитт захлопнул блокнот.

— Нет, — возразил он, — это конфиденциальный полицейский документ.

— Вы полностью пишете мое имя или я упомянута каким-нибудь символом?

— У тебя есть свое собственное обозначение, — ответил он, засовывая блокнот в карман. — Ладно, мне пора идти.

Он протянул руку и крепко сжал мою ладонь.

— До свидания, Флавия, — сказал он. — Это был… особенный опыт.

Он подошел к двери и открыл ее.

— Инспектор…

Он остановился и обернулся.

— Какое оно? Мое обозначение, имею в виду?

— Это «Я», — ответил он, — большая буква «Я».[64]

— «Я»? — удивилась я. — Что она обозначает?

— А, — сказал он, — это лучше оставить на волю воображения.

Даффи сидела в гостиной, растянувшись на ковре и читая «Узника Зенды».[65]

— Ты замечаешь, что у тебя шевелятся губы, когда ты читаешь? — поинтересовалась я.

Она проигнорировала меня. Я решила рискнуть жизнью.

— К вопросу о губах, — сказала я, — где Фели?

— У доктора, — ответила она. — У нее какая-то аллергия.

Ага! Мой эксперимент увенчался блистательным успехом! Никто не узнает. Как только у меня будет время, я запишу в дневник:

«Вторник, 6 июня 1950 г., 13:12. Успех! Результат — как и ожидалось. Справедливость восторжествовала».

Я тихо фыркнула. Даффи, должно быть, услышала, потому что она перевернулась и скрестила ноги.

— Не подумай даже на секунду, что тебе удастся выйти сухой из воды, — спокойно заявила она.

— Хмм? — протянула я. Изображать невинное удивление — это моя специальность.

— Что за ведьминское зелье ты подмешала ей в помаду?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала я.

— Посмотри на себя в зеркальце, — предложила Даффи. — Только смотри не разбей.

Я повернулась и медленно подошла к полке над камином, где висел мутный пережиток эпохи Регентства и тускло отражал комнату.

Я придвинулась ближе, рассматривая свое отражение. Сначала я ничего такого не заметила — привычный образ прекрасной меня: фиалковые глаза, бледная кожа, но, присмотревшись, в искаженной амальгаме я разглядела детали.

У меня на шее было пятно. Ярко-красное пятно! В том месте, где меня поцеловала Фели!

Я испустила вопль.

— Фели сказала, что в гараже она отплатила тебе в полной мере.

Не успела Даффи перекатиться обратно на живот и вернуться к своему дурацкому романтическому роману, как у меня созрел план.

Однажды, когда мне было лет девять, я записала в дневнике, что значит быть де Люсом или, по крайней мере, что значит быть конкретно мной. Я долго думала о своих ощущениях и наконец пришла к выводу, что быть Флавией де Люс — все равно что быть сублиматом: черным хрустальным осадком, остающимся на холодном стеклянном дне пробирки после выпаривания йода. В то время я сочла это идеальным описанием, и за последние два года ничего такого не случилось, что могло бы изменить мое мнение.

Как я сказала, де Люсам чего-то не хватает: какая-то химическая связь, или же ее отсутствие, связывает их языки, когда они оказываются под угрозой любви. Маловероятно, чтобы один де Люс сказал другому, что любит его, это все равно как если бы один пик в Гималаях склонился к другому и зашептал нежности.

Это утверждение было доказано, когда Фели украла мой дневник, взломала медную застежку кухонной открывашкой для консервов и громко зачитала, стоя на верху лестницы в одеяниях, которые позаимствовала у соседского пугала.

Вот какие мысли крутились у меня в голове, когда я приблизилась к двери отцовского кабинета. Я остановилась… в неуверенности. Я на самом деле хочу сделать это?

Я робко постучала в дверь. Повисло долгое молчание, затем послышался голос отца:

— Входите.

Я повернула ручку и вошла в комнату. Сидя за столом у окна, отец на миг оторвал взгляд от увеличительного стекла и снова вернулся к изучению пурпурной марки.

— Можно сказать? — спросила я, осознавая, когда произнесла эти слова, что они звучат странно и тем не менее кажутся самым подходящим выбором.

Отец отложил лупу, снял очки и потер глаза. Он выглядел уставшим.

Я сунула руку в карман и достала клочок голубой писчей бумаги, в которую завернула «Ольстерского Мстителя». Я сделала шаг вперед, словно проситель, положила бумагу ему на стол и отошла.

Отец развернул ее.

— Боже милостивый! — сказал он. — Это же «АА».

Он снова надел очки и взял ювелирную лупу рассмотреть марку.

Теперь, подумала я, воспоследует моя награда. Я обнаружила, что сконцентрировалась на губах отца в ожидании.

— Где ты ее взяла? — спросил он наконец этим своим мягким голосом, который пронзает слушателя, как булавка бабочку.

— Я ее нашла, — ответила я.

Взгляд отца был по-военному безжалостен.

— Должно быть, Бонепенни уронил ее, — сказала я. — Это тебе.

Отец изучал мое лицо, как астроном изучает сверхновую звезду.

— Очень мило с твоей стороны, — наконец сказал он, явно с трудом.

И протянул мне «Ольстерского Мстителя».

— Ты должна немедленно вернуть ее настоящему владельцу.

— Королю Георгу?

Отец кивнул, несколько грустно, как мне показалось.

— Я не знаю, как к тебе попала эта марка, и не хочу знать. Ты сама впуталась в это дело, тебе и выпутываться.

— Инспектор Хьюитт хочет, чтобы я отдала ее ему.

Отец покачал головой.

— Очень великодушно с его стороны, — сказал он, — но также очень официально. Нет, Флавия, старушка «АА» прошла через много рук за свою жизнь, чистых и грязных. Ты должна позаботиться о том, чтобы твои руки оказались самыми достойными.

— Но как можно написать королю?

— Я уверен, ты найдешь способ, — ответил отец. — Пожалуйста, закрой дверь, выходя.

Словно пряча прошлое, Доггер вываливал навоз из тележки на грядку с огурцами.

— Мисс Флавия, — сказал он, снимая шляпу и утирая чело рукавом рубашки.

— Как правильно обратиться в письме к королю? — спросила я.

Доггер осторожно прислонил лопату к оранжерее.

— Теоретически или практически?

— Практически.

— Хмм, — протянул он. — Думаю, надо где-нибудь посмотреть.

— Послушай, — сказала я. — У миссис Мюллет есть «Справочник всего на свете». Она хранит его в буфете.

— Она сейчас делает покупки в деревне, — сказал Доггер. — Если мы поторопимся, можем сохранить наши жизни.

Минутой позже мы столпились перед буфетом.

— Вот он, — взволнованно сказала я, когда книга открылась в моих руках. — Но постой, эта книга напечатана шестьдесят лет назад. Ее сведения правильны до сих пор?

— Конечно, — ответил Доггер. — Порядки в королевских кругах меняются не так быстро, как в ваших и моих, они и не должны быстро меняться.

Гостиная была пуста. Даффи и Фели отсутствовали, вероятнее всего планируя следующую атаку.

Я нашла чистый лист бумаги в ящике стола и, окунув перо в чернильницу, скопировала обращение из засаленной книги миссис Мюллет, стараясь писать как можно аккуратнее.

«Всемилостивейший суверен,

если на то будет соизволение Вашего Величества, прошу Вас принять вложенный в данное послание предмет значительной ценности, принадлежащий Вашему Величеству и похищенный ранее в этом году. Как он оказался в моих руках (отличный ход, я считаю) — не важно, но я могу заверить Ваше Величество, что преступник схвачен».

— Годится, — одобрил Доггер, читавший над моим плечом.

— Что еще?

— Ничего, — сказал Доггер. — Просто подпишитесь. Король предпочитает лаконичность.

Стараясь не посадить кляксу на бумагу, я переписала завершающие фразы из книги мисс Мюллет:

«Засим остаюсь, с глубочайшим почтением, верная подданная и почтительная слуга Вашего Величества

Флавия де Люс (мисс)».

— Идеально! — заявил Доггер.

Я аккуратно сложила листок, заутюжив большим пальцем острый сгиб. Положила его в один из лучших конвертов отца и написала адрес:

«Его Королевскому Величеству королю Георгу VI,

Букингемский дворец, Лондон,

Англия».

Неделю спустя я охлаждала босые ноги в водах искусственного озера, перечитывая свои заметки о кониине, основном алкалоиде болиголова пятнистого, когда вдруг, чем-то размахивая, примчался Доггер.

— Мисс Флавия! — закричал он и пошел вброд через озеро, даже не разувшись.

Его брюки промокли, и хотя он стоял передо мной, истекая каплями, словно Посейдон, на его лице сияла улыбка от уха до уха.

Он протянул мне конверт, мягкий и белый, как гусиный пух.

— Я открою? — спросила я.

— Думаю, оно адресовано вам.

Доггер вздрогнул, когда я разорвала конверт и извлекла один-единственный сложенный лист кремовой бумаги.

«Моя дорогая мисс де Люс,

я весьма благодарен Вам за Ваше недавнее письмо и за возвращение великолепного предмета, содержавшегося в нем, который, как Вам, должно быть, известно, сыграл выдающуюся роль не только в истории моей семьи, но и в истории Англии.

Пожалуйста, примите мою искреннюю благодарность».

И оно было подписано просто «Георг».