Трупом я лежала на церковном дворе. Целый час прошел после того, как последний из присутствующих на похоронах произнес свое печальное «прощай».

В двенадцать часов, ровно в то время, когда мы обычно садились обедать, из Букшоу выдвинулось шествие: мой полированный гроб розового дерева вынесли из гостиной, медленно спустили по широким ступеням к подъездной аллее и с разрывающей сердце легкостью плавно вдвинули в открытую дверь ожидающего катафалка, раздавив букетик полевых цветов, который туда бережно поместил кто-то из горюющих поселян.

Затем была долгая поездка по каштановой аллее к Малфордским воротам, свирепые грифоны на которых смотрели в сторону, когда мы их миновали, хотя печаль это была или апатия — я никогда не узнаю.

Доггер, преданный слуга моего отца, размеренно шагал рядом с неторопливым катафалком, склонив голову и легко положив руку на крышку, словно для того, чтобы защитить мои бренные останки от чего-то видимого только ему. У ворот кто-то из гробовщиков наконец жестами убедил его сесть в автомобиль.

И так они привезли меня в деревню Бишоп-Лейси, угрюмо миновав те самые зеленые тропинки и пыльные изгороди, где я каждый день ездила на велосипеде при жизни.

На переполненном кладбище Святого Танкреда меня бережно сняли с катафалка и понесли по извилистой тропинке под липами. Здесь меня на миг опустили на свежескошенную траву.

Затем у разверстой могилы отслужили заупокойную службу, и в голосе викария звучала нотка искренней скорби, когда он произносил традиционные слова.

Первый раз я слушала заупокойную службу с такой выгодной позиции. В прошлом году мы с отцом посетили похороны старого мистера Дина, деревенского зеленщика. Его могила располагалась всего в нескольких ярдах от того места, где я сейчас лежала. Она уже просела, оставив лишь прямоугольную впадину в траве, которую чаще всего заполняла стоячая дождевая вода.

Моя старшая сестра Офелия заявила, что она осела, потому что мистер Дин воскрес и больше не присутствует там в телесном виде, в то время как Дафна, моя другая старшая сестра, сказала, что это потому, что он провалился в более старую могилу, чей обитатель рассыпался в прах.

Я подумала о супе из костей внизу: суп, в котором я стану просто очередным ингредиентом.

Флавия Сабина де Люс, 1939–1950 — вот что они начертают на моем надгробии, скромном и элегантном сером мраморе, и никаких фальшивых сантиментов.

Жаль. Если бы я прожила достаточно долго, я бы оставила письменные инструкции, повелев запечатлеть строчки из Вордсворта:

А если бы они начали артачиться, в качестве второго варианта я бы предложила:

Только Фели, певшая и игравшая эти строки на фортепиано, признает в них строчки из «Третьей книги арий» Томаса Кэмпиона, но ее будут так глодать вина и скорбь, что она никому не скажет.

Мои размышления нарушил голос викария:

«…земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде на воскрешение к вечной жизни благодаря Господу нашему Иисусу Христу; он превратит наше бренное тело…»

И вдруг они ушли, оставив меня одну — одну, слушать червяков.

Вот он: конец пути для бедной Флавии.

Сейчас семейство уже вернулось в Букшоу, собралось за длинным узким обеденным столом: отец восседает в привычном каменном молчании, Даффи и Фели с убитым видом обнимают друг друга, едва сдерживая слезы, а миссис Мюллет, наша кухарка, вносит большое блюдо с запеченным мясом.

Я припомнила, как Даффи однажды сказала мне, зачитываясь «Одиссеей», что запеченное мясо в Древней Греции было традиционным яством на похоронах, а я ответила, что, с точки зрения миссис Мюллет, за две с половиной тысячи лет почти ничего не изменилось.

Но сейчас, когда я мертва, возможно, мне следует поупражняться в снисходительности.

Доггер, разумеется, останется безутешен. Дорогой Доггер: дворецкий, он же шофер, он же камердинер, он же садовник, он же управляющий поместьем, бедная замкнувшаяся в панцирь душа, способности которой ослабевали и усиливались, словно приливы Северна; Доггер, который недавно спас мне жизнь и забыл об этом на следующее утро. Мне будет ужасно его не хватать.

И мне будет не хватать моей химической лаборатории. Я подумала о золотых часах, которые я провела в заброшенном крыле Букшоу, в блаженном одиночестве посреди колб, реторт и жизнерадостно булькающих пробирок и мензурок. Подумать только, я больше никогда их не увижу. Это почти невыносимо.

Я прислушалась к поднимающемуся ветру, шептавшему над головой в ветвях тисов. Здесь, в тени башни Святого Танкреда, холодало, и скоро стемнеет.

Бедная Флавия! Бедная каменная-ледяная-мертвая Флавия!

Сейчас Фели и Даффи, должно быть, жалеют, что так по-свински обращались со своей младшей сестрой за ее краткие одиннадцать лет на этой земле.

При этой мысли слеза потекла по моей щеке.

Ожидает ли меня Харриет, чтобы приветствовать на небесах?

Харриет — моя мать, погибшая во время несчастного случая в горах через год после моего рождения. Узнает ли она меня десять лет спустя? Будет ли одета в тот же альпинистский костюм, или она сменила его на нечто белое?

Что ж, как бы там ни было, я знаю, что это будет стильно.

Внезапно раздалось громкое хлопанье крыльев: звук, отразившийся от каменной стены церкви, усиленный полуакром витражного стекла и покосившимися надгробиями, окружавшими меня. Я застыла.

Может быть, это ангел — или, что более вероятно, архангел — снисходит, дабы вознести драгоценную душу Флавии в рай? Если я чуть-чуть приоткрою глаза, то увижу сквозь ресницы, правда нечетко.

Не повезло: это оказалась потрепанная галка из тех, что вечно летают около Святого Танкреда. Эти бездельницы свили гнездо в башне еще в XIII веке, когда каменщики собрали свои инструменты и уехали отсюда.

Теперь дурацкая птица неуклюже взгромоздилась на верхушку мраморного пальца, указывающего в небеса, и холодно меня рассматривала яркими смешными глазами-пуговицами, склонив голову набок.

Галки никогда не учатся на своих ошибках. Не важно, сколько раз я проделывала с ними этот трюк, они всегда рано или поздно, хлопая крыльями, слетали с башни полюбопытствовать. Для примитивного мозга галки любое тело, горизонтально лежащее на кладбище, означало одно: пищу.

Как я делала уже дюжину раз, я вскочила на ноги и метнула камень, спрятанный в кулаке. Я промахнулась — но я почти всегда промахивалась.

С презрительным «кар» эта тварь взлетела в воздух и понеслась за церковь, в сторону реки.

Встав на ноги, я осознала, что голодна. Естественно! Я не ела с завтрака. На миг я слегка призадумалась, быть может, я найду оставшиеся пироги с джемом или кусок торта на церковно-приходской кухне. Дамы Алтарной гильдии Святого Танкреда собирались вчера, и шанс есть.

Пробираясь сквозь траву по колено, я услышала необычное сопение и на мгновение подумала, что нахальная галка вернулась, чтобы сказать свое последнее слово.

Я остановилась и прислушалась.

Ничего.

И затем оно снова прозвучало.

Иногда я считаю проклятием, а иногда благословением то, что я унаследовала острый слух Харриет, поскольку я могу, как люблю рассказывать Фели, слышать то, от чего у вас волосы дыбом встанут. Один из звуков, которые я особенно четко улавливаю, — это плач.

Он доносился из северо-восточного угла церковного кладбища — откуда-то из окрестностей деревянного сарая, где могильщик хранил инструменты для копания могил. Я медленно подкрадывалась на цыпочках, а звук становился все громче: кто-то умеет здорово рыдать в старомодной манере, сногсшибательной и душераздирающей.

Простой факт природы: в то время как большинство мужчин пройдут мимо плачущей женщины, словно у них шоры на глазах, а в ушах песок, ни одна женщина не может равнодушно слышать звук, означающий, что у кого-то горе, и не устремиться немедленно на помощь.

Я украдкой глянула за черную мраморную колонну и увидела ее, она, растянувшись во весь рост, лежала лицом вниз на плите из известняка, рыжие волосы растеклись по стершейся надписи, будто ручейки крови. Если бы не сигарета, стильно торчавшая между ее пальцами, ее можно было бы принять за рисунок кого-то из прерафаэлитов вроде Берн-Джонса. Я вмешалась почти с сожалением.

— Привет, — сказала я. — Вы в порядке?

Еще один простой факт природы — подобные разговоры вечно начинаются с чрезвычайно глупой фразы. Я пожалела в тот же момент, когда произнесла ее.

— О! Разумеется, я в порядке, — вскрикнула она, вскакивая на ноги и утирая глаза. — С чего это ты подкрадываешься ко мне таким образом? Ты вообще кто?

Резко дернув головой, она отбросила волосы назад и выпятила подбородок. У нее были высокие скулы и впечатляюще треугольное лицо звезды немого кино, и по ее оскалу я определила, что она испугана.

— Флавия, — представилась я. — Меня зовут Флавия де Люс. Я живу неподалеку — в Букшоу.

Я ткнула большим пальцем в приблизительном направлении.

Она продолжала вглядываться в меня, словно женщина во власти ночного кошмара.

— Простите, — продолжила я. — Я не хотела пугать вас.

Она выпрямилась во весь рост — не выше пяти футов и пары дюймов — и сделала шаг ко мне, словно вспыльчивая версия Венеры Боттичелли, которую я однажды видела на коробке из-под печенья «Хантли и Палмерс».

Я упрямо стояла на месте, изучая ее платье. Оно было сшито из кремового хлопка, с корсетом в оборках и расширяющейся книзу юбкой, все разрисованное множеством крошечных цветочков — красных, желтых, синих и ярко-оранжевых, как маки, и я не могла не заметить, что подол заляпан слегка подсохшей грязью.

— В чем дело? — поинтересовалась она, взволнованно затягиваясь сигаретой. — Никогда раньше не видела знаменитость?

Знаменитость? Я понятия не имела, кто она такая. Я подумала было сказать ей, что действительно видела кое-кого знаменитого, и это был Уинстон Черчилль. Отец показал мне его, когда мы ехали в лондонском такси. Черчилль стоял перед «Савоем», засунув большие пальцы в карманы жилета и разговаривая с мужчиной в желтом макинтоше. «Старый добрый Уинни», — выдохнул отец, словно сам себе.

— О, какой в этом прок! — воскликнула женщина. — Чертово место… чертовы люди… Чертовы автомобили… — И она снова зарыдала.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — поинтересовалась я.

— О, уйди и оставь меня в покое, — всхлипнула она.

Ну и ладно, подумала я. На самом деле я подумала кое-что другое, но поскольку я стараюсь стать лучше…

Я постояла еще миг, слегка подавшись вперед, чтобы рассмотреть, вступают ли ее капающие слезы в реакцию с пористой поверхностью надгробия. Слезы, насколько мне известно, состоят преимущественно из воды, хлористого натрия, марганца и калия, а известняк в основном из кальцита, растворяющегося в хлористом натрии, — но только при высоких температурах. Так что если температура на кладбище Святого Танкреда не возрастет внезапно на несколько сот градусов, маловероятно, что здесь произойдет что-то с химической точки зрения любопытное.

Я отвернулась и пошла прочь.

— Флавия…

Я оглянулась. Она протягивала ко мне руку.

— Извини, — сказала она. — Просто у меня был ужасный день, с самого утра.

Я остановилась, затем медленно, осторожно зашагала обратно, в то время как она утирала глаза тыльной стороной ладони.

— Для начала, Руперт был в отвратительном настроении, еще до того, как мы уехали из Стоутмура. Боюсь, мы поссорились из-за пустяка, а потом еще фургон — это просто стало последней каплей. Он ушел, чтобы найти кого-нибудь, кто его починит, а я… что ж, вот я здесь.

— Мне нравятся ваши рыжие волосы, — сказала я. Она тут же прикоснулась к ним и улыбнулась, почему-то я знала, что она так сделает.

— Морковкина верхушка, меня так дразнили, когда я была в твоем возрасте. Морковкина верхушка! Подумать только!

— Верхушки моркови зеленые, — заметила я. — Кто такой Руперт?

— Кто такой Руперт? — переспросила она. — Ты шутишь!

Она ткнула пальцем, и я повернулась посмотреть: на узкой тропинке в углу кладбища стоял ветхий фургон — «остин-8». На его крыле броскими золотыми буквами, все еще различимыми, несмотря на толстый слой грязи и пыли, были слова «Куклы Порсона».

— Руперт Порсон, — пояснила она. — Все знают Руперта Порсона. Руперт Порсон и белка Снодди — в «Волшебном королевстве». Ты что, не видела его по телевизору?

Белка Снодди? «Волшебное королевство»?

— У нас в Букшоу нет телевизора, — сказала я. — Отец считает, что это грязное изобретение.

— Твой отец — необычайно мудрый человек, — произнесла она. — Твой отец, без сомнения…

Ее прервало металлическое дребезжание болтающегося щитка цепи, когда викарий, покачиваясь, вырулил из-за угла церкви. Он слез и прислонил свой видавший виды «рэли»[4] к ближайшему надгробию. Пока он шел к нам, я размышляла над тем, что каноник Дэнвин Ричардсон не являет собой образ типичного сельского викария. Он крупный, широколицый и добродушный, и, если бы у него были татуировки, его можно было бы принять за капитана одного из тех проржавевших бродячих пароходов, которые устало тащатся из одного купающегося в солнце порта в другой по бог знает каким колониям, еще оставшимся у Британской империи.

Его черное церковное облачение было перепачкано и покрыто полосами известковой пыли, как будто он падал с велосипеда.

— Проклятье! — сказал он, заметив меня. — Я потерял велосипедный зажим для брюк и порвал брючину в клочья, — и затем, отряхнувшись по пути к нам, он добавил: — Синтия убьет меня.

Глаза женщины расширились, и она бросила на меня быстрый взгляд.

— Недавно она выцарапала иголкой мои инициалы на всех моих вещах, — продолжил он, — но это не помогло мне не терять вещи. На прошлой неделе — листы для гектографа[5] для приходского бюллетеня, за неделю до этого — медную дверную ручку от ризницы. Это поистине сводит с ума. Привет, Флавия, — поздоровался он. — Всегда рад видеть тебя в церкви.

— Это наш викарий, каноник Ричардсон, — пояснила я рыжеволосой женщине. — Возможно, он сможет помочь.

— Дэнвин, — представился викарий, протягивая руку незнакомке. — После войны мы не особенно придерживаемся церемоний.

Женщина подала два или три пальца, касаясь его ладони, но ничего не сказала. Когда она вытянула руку, короткий рукав ее платья соскользнул, и я мельком увидела безобразный зелено-пурпурный синяк на верхней части руки. Она торопливо прикрыла его левой рукой, потянув вниз хлопковую ткань.

— Чем могу помочь? — поинтересовался викарий, делая жест в сторону фургона. — Нечасто мы в нашем маленьком пасторальном болоте оказываем содействие августейшему театральному народу.

Она храбро улыбнулась.

— Наш фургон сломался — или что-то в этом роде. Барахлит карбюратор. Если бы дело было связано с электрикой, уверена, Руперт починил бы его в мгновение ока, но, боюсь, то, что относится к топливу, — это выше его сил.

— Голубушка, голубушка, — сказал викарий. — Я уверен, Берт Арчер в гараже все вам сделает. Я позвоню ему, если хотите.

— О нет, — быстро возразила женщина, может быть, слишком быстро, — мы не хотим вас так утруждать. Руперт пошел на центральную улицу. Наверняка он уже нашел кого-то.

— Если бы нашел, он бы уже вернулся, — заметил викарий. — Давайте я позвоню Берту. Он частенько дремлет дома после обеда. Он не так молод, как прежде, да и все мы, если на то пошло. Тем не менее излюбленная моя максима в том, что — это касается и двигателей, даже послушных, — благословение церкви никогда не повредит.

— О нет. Столько беспокойства. Уверена, у нас все будет в порядке.

— Чепуха, — сказал викарий, уже пробираясь сквозь лес могильных камней и на полной скорости направляясь к дому приходского священника. — Никаких проблем. Вернусь мигом.

— Викарий! — окликнула женщина. — Пожалуйста!

Он остановился на полпути и неохотно вернулся к нам.

— Дело в том… Понимаете, мы…

— Ага! Вопрос в деньгах, значит? — сказал викарий.

Она печально кивнула, склонив голову, рыжие волосы каскадом рассыпались по лицу.

— Уверен, что можно что-то придумать, — сказал викарий. — А! Вот и ваш муж.

Через церковный двор скособоченной поступью к нам ковылял коротышка с непропорционально большой головой, его правая нога при каждом шаге раскачивалась, описывая большой неуклюжий полукруг. Когда он подошел ближе, я увидела, что его голень сжимает тяжелая железная подпорка.

Должно быть, ему за сорок, хотя точно определить сложно.

Несмотря на очень маленький рост, его бочкообразная грудная клетка и мощные руки, казалось, сейчас порвут сковывающий их костюм из сирсакера.[6] Наоборот, его правая нога внушала жалость: судя по тому, как брюки свободно болтались вокруг того, что под ними, я могла определить, что она тонкая, как спичка. Со своей большой головой он напоминал мне гигантского осьминога, бредущего на неровных щупальцах по церковному двору.

Пошатываясь, он остановился и почтительно приподнял шоферскую фуражку, демонстрируя буйную гриву светлых волос, в точности соответствующих его вандейковской эспаньолке.

— Руперт Порсон, я полагаю? — произнес викарий, обмениваясь с новоприбывшим радушным приветственным рукопожатием. — Я Дэнвин Ричардсон, а это мой юный друг Флавия де Люс.

Порсон кивнул мне и бросил почти незаметный молниеносный мрачный взгляд на женщину, перед тем как на полную мощность включить улыбку-прожектор.

— Проблемы с двигателем, я понимаю, — продолжил викарий, — кого угодно выведут из себя. Хотя, поскольку они привели к нам создателя «Волшебного королевства» и белки Снодди, это лишь подтверждает старый афоризм, не так ли?

Он не уточнил, какой именно старый афоризм имеет в виду, но никто и не спросил.

— Я собирался сказать вашей жене, — говорил викарий, — что святой Танкред сочтет за честь, если вы согласитесь поставить небольшое представление в приходском зале, пока ремонтируют ваш фургон. Разумеется, я понимаю, должно быть, вы очень востребованы, но я буду ругать себя, если не сделаю хотя бы попытку доставить радость детям — да и взрослым тоже! — Бишоп-Лейси. Хорошо время от времени позволять детям совершать набеги на свои копилки ради достойных культурных поводов, вы согласны?

— Что ж, викарий, — произнес Порсон медоточивым голосом, слишком мощным, слишком звучным, слишком сладким для такого крошечного человека, подумала я. — У нас действительно весьма плотный график. Наши гастроли были убийственными, понимаете ли, и лондонские спектакли…

— Я понимаю, — сказал викарий.

— Но, — добавил Порсон, драматично подняв указательный палец, — ничто не доставит нам большего удовольствия, чем если нам позволят выступить в обмен на ужин, как прежде. Разве не так, Ниалла? Это будет как в давние времена.

Женщина кивнула, но ничего не сказала. Она пристально смотрела на холмы вдали.

— Ну что ж, — подытожил викарий, энергично потирая руки, словно он добывал огонь, — решено. Пойдемте, я покажу вам зал. Он довольно невзрачный, но славится своей сценой, и акустика, как говорят, там замечательная.

С этими словами двое мужчин скрылись за углом церкви.

На миг повисло ощущение, что говорить не о чем. Затем женщина сказала:

— У тебя случайно нет сигареты? Умираю, так курить хочу.

Я отрицательно покачала головой с довольно идиотским видом.

— Хмм, — протянула она. — У тебя вид ребенка, который вполне может иметь при себе сигареты.

Первый раз в жизни я не нашлась что сказать.

— Я не курю, — выдавила я.

— И почему же? — поинтересовалась она. — Слишком молода или слишком мудра?

— Я размышляла, не начать ли мне на следующей неделе, — запинаясь, ответила я. — Просто она еще не наступила.

Она откинула голову и расхохоталась во весь рот, словно кинозвезда.

— Ты мне нравишься, Флавия де Люс, — объявила она. — Но у меня есть преимущество, не так ли? Ты сказала мне, как тебя зовут, а я тебе нет.

— Ниалла, — сказала я. — Мистер Порсон назвал вас Ниаллой.

Она протянула руку с серьезным лицом.

— Верно, — согласилась она, — он так сказал. Но ты можешь звать меня Матушкой Гусыней.

— Что ж, — жизнерадостно объявил викарий, потирая руки, будто ничего не произошло. — Решено. С чего начнем? — Он с энтузиазмом смотрел то на одного, то на другую.

— С разгрузки фургона, полагаю, — сказал Руперт. — Полагаю, мы можем оставить здесь вещи до представления?

— О, конечно… конечно, — согласился викарий. — Приходской холл безопасен, как дом. Может, даже безопаснее.

— Потом надо, чтобы кто-то осмотрел фургон… и нам требуется место, где можно остановиться на пару дней.

— Предоставьте это мне, — заявил викарий. — Уверен, я все улажу. Теперь давайте засучим рукава и приступим. Пойдем, Флавия, дорогая. Уверен, мы сможем найти что-нибудь достойное твоих особых талантов.

Что-нибудь достойное моих особых талантов? Почему-то я усомнилась — разве что речь идет о преступном отравлении, являющемся моим главным развлечением.

Тем не менее, не в настроении возвращаться домой в Букшоу прямо сейчас, я нацепила свою лучшую улыбку в стиле «Руководства для девочек» (устаревшее издание) ради викария и пошла за ним вместе с Рупертом и Ниаллой на церковный двор.

Когда Руперт распахнул заднюю дверь фургона, я бросила первый взгляд в жизнь странствующего артиста. Полутемные внутренности «остина» были как нельзя лучше оснащены рядами лакированных ящиков, каждый из которых сверху, снизу и с боков плотно обставлен соседями — это очень напоминало коробки с обувью в хорошо организованной сапожной лавке, когда каждый ящик можно легко выдвинуть и вдвинуть. На полу фургона были свалены коробки большего размера — на самом деле тара для упаковки — с веревочными ручками по бокам, чтобы облегчить их выгрузку и переноску, когда потребуется.

— Руперт сделал все сам, — гордо объяснила Ниалла. — Ящики, складную сцену, осветительное оборудование… прожекторы из старых банок из-под краски, не так ли, Руперт?

Руперт отсутствующе кивнул, вытаскивая охапку железных труб.

— И это еще не все. Он нарезал веревки, сделал подпорки, раскрасил декорации, вырезал кукол… все, за исключением этого, разумеется.

Она указала на громоздкий черный чемодан с кожаной ручкой и отверстиями в боку.

— Что там? Животное?

Ниалла рассмеялась…

— Лучше. Это гордость и отрада Руперта — магнитофон. Он заказывал его из Америки. Это обошлось ему в приличную сумму, могу сказать. Но это дешевле, чем нанимать оркестр «Би-би-си» для музыкального сопровождения!

Руперт уже начал вытаскивать коробки из «остина», сопровождая работу ворчанием. Его руки — словно грузоподъемные краны на верфях — поднимали и поворачивали… поднимали и поворачивали, пока наконец все не оказалось на траве.

— Позвольте, я помогу, — предложил викарий, хватаясь за веревочную ручку на конце черного сундука в форме гроба со словом «Галлигантус», нанесенным на него белой краской, в то время как Руперт взялся за противоположный конец.

Ниалла и я ходили взад-вперед, взад-вперед с более легкими предметами и деталями, и через полчаса все было сложено в приходском зале перед сценой.

— Хорошая работа! — объявил викарий, отряхивая рукава. — Действительно хорошая работа! Теперь как насчет субботы? Дайте-ка подумать… Сегодня четверг… У вас будет еще один день на подготовку плюс ремонт фургона.

— Подходит, — сказал Руперт. Ниалла кивнула, хотя ее не спрашивали.

— Тогда суббота. Я скажу Синтии сделать копии рекламных листовок на гектографе. Завтра она разнесет их по лавкам… разложит в стратегических местах. Синтия молодчина по этой части.

Среди множества слов, приходивших на ум, чтобы описать Синтию Ричардсон, «молодчины» не было, зато было «великанша-людоедка».

В конце концов, это Синтия однажды поймала меня, когда я на цыпочках балансировала на алтаре Святого Танкреда, чтобы с помощью отцовской опасной бритвы соскрести образец кобальтовой сини со средневекового витражного стекла. Кобальтовая синь — это смешанный базовый арсенат кобальта, который готовится путем обжигания, средневековые художники использовали его для рисования на стекле, и я просто умирала от желания проанализировать его в лаборатории, чтобы определить, насколько успешными оказались его создатели на важном пути очищения его от железа.

Синтия схватила меня, стащила и отшлепала, найдя недостойное, с моей точки зрения, применение подвернувшемуся экземпляру «Гимнов древних и современных» (стандартное издание).

— То, что ты натворила, Флавия, не стоит поздравлений, — заявил отец, когда я поведала ему об этом грубом произволе. — Ты испортила находившуюся в идеальном состоянии двояковогнутую бритву от Тьер-Иссара.

Должна признать, что Синтия — отличный организатор, однако таковыми были и мужчины с кнутами, присматривавшие за постройкой пирамид. Конечно, если кто-то и может оклеить рекламными объявлениями весь Бишоп-Лейси из конца в конец за три дня, то это Синтия Ричардсон.

— Постойте! — воскликнул викарий. — Мне только что пришла в голову блестящая идея! Скажите, что вы думаете. Почему бы не поставить два спектакля вместо одного? Я не претендую на роль эксперта в искусстве кукольного театра, в любом случае, не знаю, что возможно, что нет, однако почему бы не поставить спектакль для детей днем в субботу и еще один вечером, когда больше взрослых будут свободны и смогут посетить его?

Руперт ответил не сразу, он стоял, потирая подбородок. Даже я сразу поняла, что два представления удвоят кассу.

— Что ж… — наконец сказал он. — Допустим. Это будет один и тот же спектакль, хотя…

— Великолепно! — заявил викарий. — Что нам надо… программу, да?

— Начнем с короткой музыкальной пьесы, — размышлял Руперт. — Новой, над которой я сейчас работаю. Никто ее еще не видел, так что это отличная возможность обкатать ее. Затем «Джек и бобовое зернышко». Все всегда требуют «Джека и бобовое зернышко», что маленькие, что большие. Классическая вещь. Очень популярная.

— Грандиозно! — сказал викарий. Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и огрызок карандаша и нацарапал несколько слов. — Как насчет этого? — спросил он с последним росчерком и с довольным выражением лица зачитал вслух написанное:

Прямо из Лондона!

— Надеюсь, вы простите маленькое преувеличение и восклицательный знак в конце, — прошептал он Ниалле.

Кукольный театр Порсона

(под управлением упомянутого Порсона.

Как показывают на телеканале «Би-би-си»).

Программа

I. Музыкальная интерлюдия.

II. «Джек и бобовое зернышко».

(Номер один ставится впервые на сцене;

номер два признан всемирно популярной пьесой для всех, и детей и взрослых).

Суббота, 22 июля 1950 года, в приходском зале Святого Танкреда,

Бишоп-Лейси.

Спектакли начинаются в 14:00 и 19:00 ровно!

— Иначе они будут канителиться, — добавил он. — Я скажу Синтии набросать сверху рисунок маленькой фигурки с шарнирами на веревочках. Она чрезвычайно талантливая художница, знаете ли, не то чтобы у нее было много возможностей для самовыражения… О Бог мой! Я заболтался. Я лучше пойду займусь своими телефонными делами.

И с этими словами он ушел.

— Эксцентричный старичок, — заметил Руперт.

— Он нормальный, — сказала я. — Ведет довольно грустный образ жизни.

— А, — произнес Руперт, — знаю, что ты имеешь в виду. Похороны и тому подобное.

— Да, — подтвердила я. — Похороны и тому подобное.

Но я скорее имела в виду Синтию.

— Где тут провода? — неожиданно спросил Руперт.

На миг я была ошарашена. Должно быть, я выглядела крайне несообразительной.

— Провода, — повторил он. — Ток. Электричество. Хотя не думаю, чтобы ты знала, где это, не так ли?

Так получилось, что я знала. Лишь несколько недель назад меня насильно завербовали в помощь миссис Уитти, я стояла с ней за сценой и помогала передвигать массивные рычаги дряхлого пульта управления осветительной аппаратурой, когда ее первокурсники — балетные танцоры — порхали по подмосткам на репетиции «Золотых яблок солнца», Помона (Дейдре Скидмор в сачке для ловли бабочек) соблазняла сопротивляющегося Гиацинта (краснолицего Джеральда Планкетта в импровизированных лосинах, перешитых из пары длинных брюк), демонстрируя ему вечнозеленый ассортимент фруктов из папье-маше.

— Направо от сцены, — сказала я. — За черной первой кулисой.

Руперт моргнул раз или два, бросил на меня колкий взгляд и зацокал по узким ступенькам на сцену. В течение нескольких секунд мы слышали, как он бормочет что-то себе под нос в сопровождении металлических звуков хлопающих приборных панелей и включающихся и выключающихся переключателей.

— Не обращай на него внимания, — прошептала Ниалла. — Он всегда нервничает с той самой минуты, когда объявляют представление, и до финального занавеса. Помимо этого, он, в общем-то, нормальный.

Пока Руперт возился с электричеством, Ниалла начала освобождать связки гладких деревянных шестов, туго стянутых кожаными ремешками.

— Сцена, — пояснила она. — Это все совмещается с винтами и гайками-барашками. Руперт разработал и сделал все это сам. Осторожно — пальцы.

Я подошла к ней помочь с более длинными связками.

— Я сама справлюсь, спасибо, — сказала она. — Делала это сотни раз, довела до автоматизма. Единственное, что надо делать вдвоем, — поднять пол.

Шорох за спиной заставил меня обернуться. Сзади стоял викарий с довольно несчастным выражением лица.

— Не лучшие новости, боюсь, — сказал он. — Миссис Арчер говорит, что Берт уехал в Лондон на учебу и вернется только завтра, и никто не берет трубку на ферме «Голубятня», где я надеялся вас разместить. Но миссис Ингльби нечасто отвечает на телефон, когда она одна дома. В субботу она привезет яйца, но это слишком поздно. Я бы предложил дом священника, но Синтия довольно решительно напомнила мне, что мы как раз красим гостевые комнаты: кровати вынесены в коридор, шкафы загромождают лестничные пролеты и так далее. Это сведет с ума, действительно.

— Не беспокойтесь, викарий, — произнес Руперт со сцены.

Я чуть не выскочила из кожи. Забыла, что он там.

— Мы расположимся прямо здесь, на церковном дворе. В фургоне есть хорошая палатка с шерстяными пледами и резиновым полом, маленький примус и консервированные бобы на завтрак. Нам будет уютно, словно клопам в одеяле.

— Что ж, — ответил викарий, — если бы дело касалось только меня, я…

— Ах, — перебил Руперт, подняв палец. — Я знаю, о чем вы думаете: нельзя, чтобы бродяги разбивали лагерь среди могил. Почтение к дорогим почившим и так далее.

— Ну, — признал викарий, — в этом есть ничтожная доля правды, но…

— Мы устроимся в незанятом углу, хорошо? Никакого осквернения. Не первый раз нам доведется спать на церковном кладбище, правда, Ниалла?

Ниалла слегка покраснела и стала зачарованно разглядывать что-то на полу.

— Что ж, полагаю, вопрос решен, — подытожил викарий. — На самом деле у нас мало вариантов, не так ли? Кроме того, это лишь одна ночь. Что в этом плохого? Боже мой! — воскликнул он, взглянув на часы. — Как tempus быстро fugit! Я дал Синтии торжественное обещание сразу же вернуться. Она готовит ранний ужин, видите ли. Мы всегда ужинаем рано по четвергам, из-за хора. Я бы пригласил вас присоединиться, но…

— Не стоит, — перебил его Руперт. — Мы и так достаточно обременили вас сегодня, викарий. Кроме того, верьте или нет, но Ниалла — дока по части приготовления яичницы с беконом на костре. Мы поедим, словно корсиканские бандиты, и уснем, словно мертвецы.

Ниалла чересчур осторожно присела на еще не открытую коробку, и я заметила, что она внезапно устала. Темные круги под глазами, казалось, появились так быстро, как грозовые облака на фоне луны.

Викарий потер подбородок.

— Флавия, милочка, — сказал он. — У меня блестящая идея. Почему бы тебе не прийти завтра с самого утра и не помочь? Уверен, «Куклы Порсона» весьма обрадуются услугам энергичной помощницы. Завтра мне надо навестить на дому больных, в том числе лежачих, и Алтарную гильдию, — добавил он. — Ты могла бы послужить моим locum tenens,[13] так сказать. Предоставить нашим гостям свободу действий, что ли, помимо помощи в качестве мастера на все руки.

— С радостью, — сказала я, делая едва заметный книксен.

Ниалла, во всяком случае, вознаградила меня улыбкой.

Снаружи, на задней части церковного двора, я подняла из травы «Глэдис», мой верный велосипед, и через несколько секунд мы уже летели по испещренным солнечными пятнами и тенями переулкам домой в Букшоу.

— Всем привет, — обратилась я к спине Фели, незаметно пробравшись в гостиную.

Не поворачиваясь от зеркала, в котором она себя разглядывала, Фели взглянула на мое отражение в потускневшем от времени стекле.

— На этот раз ты допрыгалась, — сказала она. — Отец искал тебя весь день. Он только что звонил в деревню констеблю Линнету. Должна сказать, он выглядел очень разочарованным, услышав, что они не выудили твой мокрый трупик из утиного пруда.

— Откуда ты знаешь, что не выудили? — проницательно возразила я. — Откуда ты знаешь, что я не призрак, вернувшийся, чтобы вогнать тебя в могилу?

— Потому что у тебя развязались шнурки и сопли текут, — сказала Дафна, отрывая взгляд от книги. Это была «Навеки Эмбер»,[14] и она читала ее второй раз.

«О чем она?» — я поинтересовалась у нее на первом заходе. «О бабочках в янтаре»,[15] — ответила она с самодовольной усмешкой, и я взяла на заметку внести эту книгу в свой список для чтения. Обожаю труды по естествознанию.

— Ты не собираешься спросить, где я была? — полюбопытствовала я. Я просто умирала от желания рассказать им о «Куклах Порсона» и все о Ниалле.

— Нет, — ответила Фели, трогая себя пальцем за подбородок и наклоняясь ближе к зеркалу для лучшего обзора. — Никто ни капли не интересуется тем, что ты делаешь. Ты словно приблудная собака.

— Я не приблудная, — заметила я.

— О да, именно такая! — сказала она с резким смешком. — Назови хоть одного человека в этом доме, кому ты нужна, и я дам тебе гинею. Вперед, называй!

— Харриет, — ответила я. — Я была нужна Харриет, иначе я бы не родилась.

Фели резко обернулась и плюнула на пол. На самом деле плюнула.

— К твоему сведению, позорище, Харриет впала в глубокое нервное расстройство сразу после твоего рождения.

— Ха! — воскликнула я. — Я тебя подловила. Ты говорила, что меня удочерили.

Это правда. Когда Даффи или Фели хотели разозлить меня как можно сильнее, они вспоминали это заявление.

— Так и было, — объяснила она. — Отец и Харриет заключили соглашение о том, что усыновят тебя, еще до твоего рождения. Но, когда пришло время и твоя биологическая мать тебя родила, по ошибке тебя отдали кому-то другому — паре в Восточном Кенте, кажется. К несчастью, они тебя вернули. Говорят, первый раз за двухсотлетнюю историю приюта люди вернули ребенка, потому что тот не понравился. Харриет ты тоже не пришлась по душе, когда она принесла тебя домой, но бумаги были уже подписаны, и совет попечителей отказался принимать тебя назад во второй раз. Я никогда не забуду тот день, когда я услышала, как Харриет говорит отцу в гардеробной, что никогда бы не полюбила такое крысинолицее мяучело. Но что она могла поделать? То, что любая нормальная женщина в ее обстоятельствах. Она впала в состояние глубокой тревожности, из которого, вероятно, так и не вышла. Она была в его власти, когда упала — или прыгнула? — с горы в Тибете. Отец всегда винил в этом тебя, наверняка ты осознаешь это.

В комнате стало холодно, поскольку внезапно я окоченела с ног до головы. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но обнаружила, что язык высох и съежился, словно сморщенный кусок кожи. Горячие слезы выступили у меня на глазах, когда я вылетела из комнаты.

Я покажу этой проклятой свинье Фели штуку-другую. Я ее так спеленаю веревкой, что потребуется нанимать матроса, чтобы развязать узлы перед ее похоронами.

Есть дерево, растущее в Бразилии, под названием carica digitata, местные именуют его «шамбуру». Они верят, что это такой смертельный яд, что просто сон под его листьями вызовет, для начала, незаживающие язвы, после чего рано или поздно наступит великолепная мучительная смерть.

К счастью для Фели, carica digitata не растет в Англии. К счастью для меня, здесь водится болиголов пятнистый. Знаю я болотистый уголок в низине Ситона, меньше чем в десяти минутах от Букшоу, где он растет. Могу съездить туда и вернуться до ужина.

Недавно я обновила свои записки касательно кониина, действующего вещества болиголова. Я извлеку его дистилляцией с помощью подручной щелочи — возможно, небольшого количества двууглекислого натрия, который я держу в лаборатории на случай кулинарных излишеств миссис Мюллет. Затем замораживанием и рекристаллизацией я удалю переливающиеся частицы менее сильнодействующего конгидрина. Получится почти чистый кониин с чудесным слабым запахом, и понадобится меньше чем полкапли этого маслянистого вещества, чтобы расплатиться по старым счетам.

Возбуждение, рвота, пена изо рта, жуткие судороги — я загибала пальцы по пути:

Мои слова эхом отражались от высокого расписного потолка фойе и галерей из темного полированного дерева наверху. Если не учитывать тот факт, что я не упомянула болиголов, этот маленький стишок, который я сочинила по совершенно другому случаю, идеально выражал мои сегодняшние чувства.

Я пробежала по черно-белой плитке, затем вверх по изгибающейся лестнице в восточное крыло дома. Крыло Тара, как мы его называли, получило свое имя в честь Тарквиния де Люса, одного из старых дядюшек Харриет, обитавшего в Букшоу до нас. Дядя Тар провел большую часть жизни, запершись в великолепной викторианской химической лаборатории в юго-восточной части дома, исследуя «толику вселенной», как он написал в одном из писем к сэру Джеймсу Джинсу, автору «Динамической теории газов».

Прямо под лабораторией, в длинной галерее, есть портрет дяди Тара. На нем он поднял взгляд от микроскопа, поджав губы и нахмурив брови, как будто некто с мольбертом, палеткой и коробкой с красками грубо ворвался к нему в тот момент, когда дядя готовился открыть элемент делюсиум.

«Отстаньте! — ясно говорило выражение его лица. — Отстаньте, оставьте меня в покое!»

И они оставили его, а впоследствии и дядя Тар оставил нас.

Лаборатория со всем своим содержимым уже несколько лет принадлежала мне. Никто не заходил сюда, что хорошо.

Когда я полезла в карман за ключом, что-то белое выпорхнуло на пол. Это оказался носовой платок, который я одолжила Ниалле на церковном кладбище, и он до сих пор был влажным.

В моем сознании возник образ Ниаллы, какой я ее увидела в первый раз, — лежащей ниц на пострадавшем от времени могильном камне, с волосами, расплескавшимися, словно рыжее море, и горячими слезами, шипевшими в пыли.

Все встало на место, словно механизм в замке. Конечно же!

Возмездию придется подождать.

Парой маникюрных ножниц, которые я украла с туалетного столика Фели, я вырезала четыре влажных круга из льняного платка, стараясь избегать зеленых пятен, которые я на нем оставила, и выбирая только те участки, которые были противоположны пятнам по диагонали, куда плакала Ниалла.

Их я пинцетом затолкала в пробирку, куда затем впрыснула трехпроцентный раствор сульфосалициловой кислоты, чтобы осадить белок. Это так называемый тест Эрлиха.

Работая, я с удовольствием размышляла о том, как глубоко великий Александр Флеминг изменил мир, внезапно чихнув в чашку Петри. Это та разновидность науки, что дорога моему сердцу. Кто, в конце концов, может честно сказать, что никогда не чихал на культуру бактерий? Это могло случиться с каждым. Это случалось со мной.

Чихнув, потрясающе наблюдательный Флеминг заметил, что бактерии в чашке избегают, словно в ужасе, частиц разбрызгавшейся слизи. Вскоре он выделил конкретный протеин в своих соплях, отпугивавший бактерий примерно так же, как собака с пеной в пасти заставляет держаться подальше от нищих. Он назвал его лизоцим, и именно это вещество я сейчас тестировала.

К счастью, даже в разгар лета в фамильных залах Букшоу холодно и сыро, как в пресловутом склепе. Температура в помещениях восточного крыла, где располагается моя лаборатория, — несмотря на отопление, злонамеренно установленное воюющими братьями только в западном крыле некогда политически разделенного дома, — отродясь не превышала шестидесяти градусов по Фаренгейту,[16] что, на мое везение, является именно той температурой, при которой лизоцим выпадает в осадок, когда добавляется сульфосалициловая кислота.

Я наблюдала, зачарованная, как начала формироваться дымка из кристаллов, их белые частицы осторожно дрейфовали в маленькую зиму внутри пробирки.

Следующим шагом я зажгла бунзеновскую горелку и аккуратно подогрела мензурку с водой до семидесяти градусов.[17] Это заняло немного времени. Когда термометр показал, что все готово, я окунула дно пробирки в теплую ванну и нежно его покрутила.

Когда новообразованный осадок растворился, я испустила вздох удовольствия.

— Флавия. — В лабораторию проник голос отца. Он пересек вестибюль, проплыл по изогнутой лестнице, проник в восточное крыло и проложил путь по длинному коридору в его самую южную часть, просочился сквозь закрытую дверь, столь же легкий, как будто его принесло в Англию из Дальней Фулы.[18]

— Ужин, — мне показалось, что я слышу, как он это говорит.

Я подумала, знает ли она сама об этом.

Еще до того, как Ниалла поднялась, рыдая, с известняковой плиты, я заметила, что она не носит обручального кольца. Не то чтобы это имело какое-то значение: даже у Оливера Твиста была незамужняя мать.

Но на ее платье была свежая грязь. Хотя я зарегистрировала этот факт в каких-то спутанных зарослях собственного мозга, я не размышляла над ним до настоящего времени.

Когда перестаешь об этом думать, кажется совершенно очевидным, что она помочилась на церковном кладбище. Поскольку дождя не было, свежая грязь на ее подоле означает, что она сделала это второпях, скорее всего в северо-западном углу, вдали от хищных глаз, за кучей земли, которую могильщик мистер Гаскинс держит под рукой на случай копательных манипуляций с могилами.

Должно быть, она была в отчаянном положении, решила я.

Да! Вот оно! Нет на земле женщины, которая уединилась бы в столь неподходящем месте («крайне неблагоприятном», как выразилась бы Даффи), разве что у нее нет выбора. Причин было много, но первым делом мне в голову пришла та, на которую я недавно наткнулась на страницах «Еженедельника австралийских женщин», пока морозила пятки в приемной стоматологической клиники на Фаррингтон-стрит. «Десять ранних признаков благословенного события» — называлась статья, и потребность в частом мочеиспускании была в верхней части списка.

— Четвертая часть. Аллегро. До-диез, — пророкотал отец, словно проводник, объявляющий следующую железнодорожную станцию.

Я адресовала ему краткий кивок, чтобы продемонстрировать, что я внимательно слушаю, и снова нырнула в свои мысли. Так, на чем я остановилась? Ах да, на Оливере Твисте.

Однажды, по пути в Лондон, Даффи указала нам из окна такси точное место в Блумсбери, где стоял приют Оливера. Хотя теперь там была довольно привлекательная зеленая площадь, я легко представила, как с трудом поднимаюсь по давно исчезнувшим, занесенным снегом ступеням крыльца, поднимаю гигантский медный дверной молоток и обращаюсь с просьбой о прибежище. Когда я расскажу о моей полусиротской жизни в Букшоу с Фели и Даффи, меня ни о чем не спросят. Меня приветствуют с распростертыми объятиями.

Лондон! Дьявольщина! Я совсем забыла. Сегодня день, когда мне надо было ехать в город с отцом ставить брекеты. Не удивительно, что он зол. Пока я смаковала смерть на церковном кладбище и болтала с Ниаллой и викарием, отец наверняка дымился и пыхтел по всему дому, словно перегруженный миноносец. У меня такое чувство, что дело еще не закончено.

Что ж, слишком поздно. Бетховен — наконец-то — заканчивал утомительный путь к домашнему очагу, словно пахарь Томаса Грея,[19] оставляющий мир мраку, а меня — отцу.

— Флавия, на пару слов, если можно, — сказал он, выключая радио со зловещим «клац».

Фели и Даффи поднялись со своих мест и молча вышли из зала, остановившись в дверях лишь для того, чтобы адресовать мне парочку своих фирменных гримас «Ну сейчас ты получишь!».

— Черт возьми, Флавия, — сказал отец, когда они ушли. — Ты знала так же хорошо, как и я, что мы сегодня записаны по поводу твоих зубов.

По поводу моих зубов! Это прозвучало так, будто министерство здравоохранения выдавало мне полный комплект зубных протезов.

Но его слова были достаточно справедливы: я недавно испортила отличный набор брекетов, выпрямив их, чтобы открыть замок. Отец, разумеется, поворчал, но записал меня к врачу, собираясь связать меня и отволочь в Лондон, в расположенную на третьем этаже скобяную лавку на Фаррингтон-стрит, где меня распнут на доске, словно Бориса Карлоффа,[20] и начнут засовывать в рот разнообразные железяки и прикручивать их к моим деснам.

— Я забыла, — сказала я. — Извини. Тебе следовало напомнить мне за завтраком.

Отец моргнул. Он не ожидал столь решительного — или столь мастерски уклончивого! — ответа. Хотя он был успешным армейским офицером, но, когда дело доходило до домашних маневров, он оказывался совершенно беспомощным.

— Может, мы поедем завтра? — жизнерадостно добавила я.

Хотя с первого взгляда не скажешь, но это был мастерский удар. Отец презирал телефон со страстью, превосходившей все мыслимые пределы. Он относился к этой вещи — «инструменту», как он ее называл, — не просто как к передышке, с точки зрения почтальона, но как к прямой атаке на традиции королевской почты в целом и использованию почтовых марок в частности. Соответственно он категорически отказывался пользоваться телефоном, за исключением критических ситуаций. Я знала, что ему потребуются недели, если не месяцы, чтобы снова взять трубку. Даже если он напишет дантисту, потребуется время, чтобы отправить письмо и получить ответ. На этот срок я соскочу с крючка.

— И помнишь, — отец высказал запоздалую мысль, — что завтра приезжает тетя Фелисити?

Мое сердце упало, словно батискаф профессора Пикара.

Сестра отца сваливалась на нас каждое лето, приезжая из Хэмпстеда. Хотя у нее не было своих детей (возможно, потому, что она никогда не была замужем), тем не менее у нее были весьма удивительные взгляды на должное воспитание потомства, взгляды, которые она никогда не уставала громко излагать.

«Детей следует пороть розгами, — частенько говаривала она, — чтобы они не подались в политику или юриспруденцию, в случае чего их следует дополнительно утопить». Что довольно мило подытоживало всю ее философию. Все же, как у всех грубых, суровых тиранов, в ней таились несколько капель сентиментальности где-то глубоко внутри, временами выплывавшие на поверхность (чаще всего на Рождество, но иногда, с запозданием, на дни рождения), когда она наваливала на нас тщательно отобранные подарки.

Даффи, например, жадно поглощавшая «Мельмота Скитальца» и «Аббатство кошмаров»,[21] получала от тетушки Фелисити экземпляр комиксов «Джумбо», а Фели, отродясь не интересовавшаяся ничем, кроме косметики и собственной прыщавой шкурки, открывала пакет, чтобы обнаружить в нем пару гуттаперчевых автомобильных калош («Идеально для ремонта машины в сельских условиях»).

И тем не менее однажды, когда мы подшучивали над тетушкой Фелисити на глазах у отца, он пришел в ярость, как никогда на моей памяти. Но быстро совладал с собой, прикоснувшись пальцем к уголку глаза, чтобы унять нервный тик.

«Вам когда-нибудь приходило в голову, — спросил он этим своим ужасным спокойным голосом, — что ваша тетя Фелисити не такая, какой может казаться?»

«Ты имеешь в виду, — нанесла ответный удар Фели, — что она только изображает из себя чокнутую?»

Я могла только возбужденно наблюдать за ее смелостью.

Отец мгновение испепелял ее фирменным яростным взглядом льдисто-голубых глаз де Люсов, затем развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

«Боже ж ты мой!» — сказала Даффи, но только после того, как он скрылся из виду.

Так что мерзкие подарочки тети Фелисити мы продолжили принимать в тишине — по крайней мере в моем присутствии.

Не успела я припомнить все ее злоупотребления моим собственным добрым нравом, как отец продолжил:

— Ее поезд прибывает в Доддингсли в пять минут одиннадцатого, и я бы хотел, чтобы ты ее встретила.

— Но…

— Пожалуйста, не возражай, Флавия. Я планирую уладить кое-какие счета в деревне. Оливия устраивает что-то вроде сольного концерта на утреннем чаепитии Женского института, а Дафна просто отказывается ехать.

Сожри мою селезенку! Мне следовало ожидать чего-то в этом духе.

— Я попрошу Мунди прислать машину. Закажу, когда он сегодня вечером придет к миссис Мюллет.

Кларенс Мунди — владелец единственного в Букшоу такси.

Миссис Мюллет оставалась у нас допоздна, чтобы закончить чистку кастрюль и сковородок, которую она делает раз в полгода; этот ритуал всегда наполняет кухню жирным горячим дымом и вызывает у обитателей Букшоу тошноту. По такому случаю отец всегда настаивает на том, чтобы отправить ее домой на такси. В Букшоу циркулируют различные теории о причинах, которые заставляют его это делать.

Очевидно, что я не смогу быть на пути в или из Доддингсли с тетушкой Фелисити и одновременно помогать Руперту и Ниалле ставить кукольное шоу. Мне просто придется расставить приоритеты и первым делом заняться наиболее важными делами.

Разумеется, нам пришлось ехать длинной дорогой в объезд.

Если бы мы пошли пешком, это была бы прогулка в тени по каменной дорожке позади церкви, вдоль берега реки, через старый бечевник, отмечавший южную границу фермы Мальплакетов, и по ступенькам через забор на поле Джубили.

Но на транспорте, поскольку поблизости не было моста, до фермы «Голубятня» можно было добраться, только если ехать на запад к Хинли, затем милю на запад от Бишоп-Лейси и петлять вверх по крутому западному склону холма Джиббет по дороге, пыль которой сейчас вздымалась позади нас белыми волнами. Мы были на полпути к вершине, огибая лес Джиббет по тропинке настолько узкой, что окружающие ее изгороди царапали бока фургона.

— Не волнуйся о моих косточках, — заметила Ниалла, смеясь.

Мы с ней прижались друг к другу на переднем сиденье, словно червяки в банке рыбака. Руперт вел фургон, а Ниалла и я практически сидели одна у другой на коленях, обнявшись за плечи.

В карбюраторе «остина» то и дело что-то яростно взрывалось, в то время как Руперт, согласно некой древней тайной формуле, известной лишь ему, по очереди орудовал то воздушной заслонкой, то дросселем.

— Теперь об этих Ингльби! — крикнул он, перекрывая беспрестанный шум обратных вспышек. — Расскажи нам о них.

Ингльби — довольно угрюмые личности, предпочитавшие держаться особняком. Время от времени я видела Гордона Ингльби, подвозившего Грейс, свою миниатюрную кукольную жену, на деревенский рынок, где она, всегда одетая в черное, без особого энтузиазма продавала яйца и масло под полосатым тентом. Я знала, как все остальные в Бишоп-Лейси, что отшельничество Ингльби началось с трагической гибели их единственного ребенка Робина. До этого они были дружелюбными и общительными людьми, но с тех пор замкнулись в себе. Хотя прошло уже пять лет, деревня делала скидку на их горе.

— Они фермерствуют, — сказала я.

— А! — воскликнул Руперт, как будто я только что изложила в стихах всю историю семьи Ингльби со времен Вильяма Завоевателя.

Фургон взбрыкивал и дергался, пока мы взбирались все выше, и нам с Ниаллой пришлось упереться ладонями в торпеду, чтобы не стукаться головами.

— Мрачное старое место, — заметила она, кивнув на густой лес слева от нас. Даже редкие всплески солнца, сумевшие проникнуть сквозь густую листву, казалось, поглощаются темным миром древних стволов.

— Это лес Джиббет, — пояснила я. — Здесь поблизости когда-то была деревня Уаппс-Хилл, думаю, века до восемнадцатого, но от нее ничего не осталось. На старом перекрестке в середине леса стояла виселица. Если пойти по этой тропинке, можно увидеть остатки брусов. Правда, они уже сгнили.

— Фу, — поморщилась Ниалла. — Нет, спасибо.

Я решила, что лучше не говорить ей, по крайней мере пока, что именно здесь в лесу Джиббет, нашли повешенного Робина Ингльби.

— Боже мой! — воскликнул Руперт. — Это еще что такое?

Он указывал на что-то, свисавшее с ветки дерева и шевелившееся на утреннем ветру.

— Здесь была Безумная Мэг, — сказала я. — Она собирает пустые банки и мусор вдоль дороги и развешивает все это на веревках. Ей нравятся блестящие штучки. Она как сорока.

Десертная тарелка, ржавая консервная банка из-под «Боврила»,[25] обломок решетки радиатора и погнутая суповая ложка висели, словно гротескная готическая приманка для рыбы.

Руперт покачал головой и сосредоточился на заслонке и дросселе. Когда мы добрались до верхушки холма Джиббет, мотор издал особенно жуткий хлопок и с сосущим бульканьем издох. Фургон резко остановился, когда Руперт дернул за ручной тормоз.

По глубоким складкам на его лице я поняла, что он почти обессилел. Он ударил по рулю кулаками.

— Не говори этого, — сказала Ниалла. — Мы не одни.

На миг я подумала, что она имеет в виду меня, но ее палец указывал через лобовое стекло на обочину тропинки, откуда из глубин изгороди на нас уставилось мрачное, хмурое лицо.

— Это Безумная Мэг, — объяснила я. — Она живет где-то здесь, в лесу.

Когда Мэг торопливо прошла вдоль фургона, я почувствовала, как Ниалла отдернулась.

— Не волнуйтесь, она и правда совершенно безобидна.

Мэг, в лохмотьях из выцветшего черного бомбазина,[26] казалась стервятником, которого торнадо засосал и выплюнул. Красная стеклянная вишенка весело болталась на ниточке на ее черной шляпе-горшке.

— Да, безобидна, — разговорчиво сказала Мэг в открытое окно. — Но есть те, кто мудр аки змей и безобиден аки голубь. Привет, Флавия.

— Это мои друзья, Мэг, Руперт и Ниалла.

Ввиду того, что мы были прижаты бок о бок в «остине», я подумала, что вполне могу называть Руперта по имени.

Мэг разглядывала Ниаллу. Протянула грязный палец и потрогала помаду на губах Ниаллы. Ниалла слегка отпрянула, но вежливо замаскировала это маленькой имитацией чиха.

— Это «Танджи», — весело сказала она. — Сценический красный. Меняет цвет, когда наносишь его на губы. Вот, попробуйте.

Это было великолепное представление, и я должна поставить ей высшую оценку за то, как она скрыла страх за дружелюбным и жизнерадостным поведением.

Мне пришлось слегка подвинуться, чтобы она могла выудить помаду из кармана. Когда она протянула ее, грязные пальцы Мэг выхватили золотой тюбик у нее из руки. Не отводя глаз от лица Ниаллы, Мэг намалевала широкие полосы на своих потрескавшихся и грязных губах, сжимая их, как будто пила через соломинку.

— Мило! — сказала Ниалла. — Великолепно!

Она снова полезла в карман и достала эмалевую коробочку с пудрой — изысканную вещицу из сверкающей оранжевой клуазонне[27] в форме бабочки. Открыла ее, демонстрируя крошечное круглое зеркальце в крышечке, и, быстро глянув на себя, подала пудру Мэг.

— Вот, посмотрите.

Во мгновение ока Мэг цапнула коробочку и принялась тщательно рассматривать себя в зеркале, с воодушевлением поворачивая голову из стороны в сторону. Удовлетворенная увиденным, она вознаградила нас широкой улыбкой, обнажившей черные провалы на месте нескольких выпавших зубов.

— Мило! — пробормотала она. — Превосходно! — И сунула оранжевую бабочку себе в карман.

— Эй! — Руперт попытался схватить ее, и Мэг изумленно отпрянула, как будто только что увидев его. Ее улыбка исчезла так же внезапно, как появилась.

— Я тебя знаю, — мрачно заявила она, уставившись на его эспаньолку. — Ты дьявол, да. Да, вот что было и случилось вновь: дьявол вернулся в лес Джиббет.

И с этими словами она отступила в изгородь и скрылась.

Руперт неуклюже выбрался из фургона и захлопнул дверь.

— Руперт, — окликнула Ниалла. Но, вместо того чтобы пойти в кусты следом за Мэг, как я было предположила, Руперт отошел на небольшое расстояние вперед по дороге, осмотрелся и медленно вернулся, взбивая ногами пыль.

— Это просто небольшой уклон, и от вершины холма мы на расстоянии броска камня, — сообщил он. — Если мы сможем дотолкать фургон всего лишь до того старого каштана, мы легко скатимся по дальней стороне. Может, даже снова заведемся. Тебе нравится рулить, Флавия?

Хотя я провела много часов в старом «фантоме II» Харриет в нашем сарае, я всегда там либо размышляла, либо пряталась. Я никогда не управляла движущимся автомобилем. Хотя на первый взгляд эта идея не была непривлекательной, я быстро осознала, что у меня нет особого желания, потеряв управление, с грохотом нестись по восточному склону холма Джиббет и пострадать посреди живописного пейзажа.

— Нет, — сказала я. — Может быть, Ниалла…

— Ниалла не любит водить, — отрезал он.

Я сразу же поняла, что попала впросак, так сказать. Предложив Ниалле рулить, я в то же время предположила, что Руперт пошевелит своим задом и будет толкать — с парализованной ногой и все такое.

— Что я имела в виду, — сказала я, — так это то, что вы, вероятно, единственный из нас, кто может снова завести двигатель.

Старый трюк: польсти мужскому тщеславию, и я возгордилась, что вспомнила о нем.

— Верно, — согласился он, снова забираясь на водительское сиденье.

Ниалла выбралась наружу, и я следом за ней. От мыслей, которые у меня могли появиться насчет разумности того, чтобы женщина в ее положении толкала фургон вверх по холму в такую жару, я немедленно отмахнулась. И кроме того, вряд ли я могла затронуть эту тему.

Как молния, Ниалла бросилась за фургон и прижалась спиной к задней двери, воспользовавшись своими сильными ногами, чтобы толкать.

— Сними фургон с ручника, черт возьми, Руперт! — крикнула она.

Я заняла позицию рядом с ней и изо всех сил, которые во мне имелись, уперлась ногами и толкнула.

Чудо из чудес, бестолковая штуковина тронулась с места. Может, потому, что кукольные причиндалы выгрузили в приходской зал, значительно облегченный фургон вскоре пополз, медленно, как улитка, но непреклонно, к вершине холма. Как только мы стронулись с места, мы повернулись и уперлись ладонями.

Фургон полностью остановился только один раз, и это было, когда Руперт отпустил сцепление и включил зажигание. Глушитель выстрелил огромным облаком черного дыма, и, даже не глядя вниз, я поняла, что мне придется объяснять отцу, как я угробила очередную пару белых носков.

— Не отпускай сцепление сейчас! — завопила Ниалла. — Подожди, пока мы доберемся до вершины! — И она прошептала мне: — Мужчины! Мужчины и их чертовы выхлопные газы.

Голубятня представляла собой произведение искусства. По-другому не скажешь, и я совершенно не удивлюсь, если услышу, что «Национальный Трест»[30] положил на нее глаз.

Именно от этого выдающегося образчика архитектуры ферма «Голубятня» получила свое название. Это высокая круглая башня из древних кирпичей оттенка увядшей розы, но при этом среди них нет двух одинаковых. Построенная в эпоху королевы Анны, некогда она использовалась для разведения голубей к фермерскому столу. В те дни ножки маленьких голубей ломали, чтобы они оставались в гнездах и толстели (этот факт почерпнут из кухонной болтовни миссис Мюллет). Но времена изменились. Гордон Ингльби был алчным любителем голубей, и птиц, обитавших в башне в этом столетии, скорее пестовали, чем окунали в кипяток. По уикендам он отправлял их железной дорогой куда-то в отдаленные места Англии, где их отпускали, и они сразу же летели обратно на ферму «Голубятня». Здесь их встречали тиканье замысловатых механических часов, много ласки и нежных слов и изобилие зерна.

Во всяком случае, так шли дела, пока крошку Робина Ингльби не нашли повешенным за шею на виселице в лесу Джиббет. С тех пор, за исключением нескольких диких экземпляров, на ферме «Голубятня» больше не осталось голубей.

Бедняжка Робин, он был моим ровесником, и мне было трудно поверить, что кто-то настолько юный может на самом деле умереть. Тем не менее это факт.

В деревне чем больше замалчивают, тем больше слухов ходит, и я помнила тайные разговоры, захватившие в то время Бишоп-Лейси, накатывавшиеся, словно прилив на деревянный пирс.

«Говорят, малыш Робин покончил с собой». «Робина Ингльби убили его родители». «Паренька прикончили сатанисты. Помяните мои слова…»

Большинство этих предположений доносились ко мне со слов миссис Мюллет, и сейчас я думала о них, приближаясь к башне и изумленно разглядывая множество отверстий в ней.

Подобно монаху, который именовался лектором в средневековых монастырях, Даффи часто читала нам вслух за едой. Недавно нас угощали описаниями из книги Генри Сэвиджа Лэндора[31] «Через земли обетованные» — башен молчания в Персии, на вершинах которых парсы[32] хоронили своих умерших в положении сидя, подпирая палкой подбородок, чтобы сохранить вертикальное положение. Когда вороны, бранясь, собирались над телом, считалось билетом в рай, если сначала выклевывали правый глаз. Если левый — это было не настолько благоприятным.

Я не могла не думать сейчас об этом и о рассказе автора о любопытных круглых голубиных башнях Персии, в центре которых располагалась глубокая яма для сбора гуано, производство которого было единственной причиной для разведения птиц.

Может ли существовать, задумалась я, некая странная связь между башнями, птицами, смертью и разложением? Когда я на миг остановилась поразмышлять на эту тему, из башни донесся специфический звук.

Сначала я приняла его за клекотание и перекличку голубей высоко над моей головой. Или это ветер?

Звук казался слишком монотонным для того или другого, усиливаясь и затихая, словно призрачная авиационная сирена, почти на грани слышимости.

Покосившаяся деревянная дверь была приоткрыта, и я обнаружила, что легко могу пройти в пустую середину башни. Сорока потерлась о мои щиколотки и скрылась в темноте в поисках мышей.

Сильное зловоние этого места ударило меня по лицу: безошибочный химический запах голубиного помета, из которого великий Хамфри Дейви путем дистилляции выделил углекислую соль аммиака с осадком карбоната извести и поваренной соли, открытие, которое я как-то подтвердила опытом в своей химической лаборатории в Букшоу.

Высоко над моей головой бесчисленные лучи солнца, проникавшие сквозь отверстия, испещряли изогнутые стены пятнами желтого света. Как будто я вступила в дуршлаг, через который какой-то гигант процеживал бульон.

Здесь, внутри, звук шагов был еще громче — водоворот шума, усиленного закругляющимися стенами, центром которого была я. Я не смогла никого дозваться, даже если б осмелилась.

В середине помещения, насаженные на древний столб, были передвижные леса, что-то вроде библиотечной лестницы, должно быть, когда-то это приспособление использовали, чтобы подниматься под купол к птичкам.

Эта штука ужасающе застонала, когда я ступила на нее.

Я поднималась вверх дюйм за дюймом, цепляясь за жизнь, расставив руки и ноги и делая невозможно гигантские шаги с одной поперечины на другую. Я взглянула вниз только один раз, и у меня закружилась голова.

Чем выше я взбиралась, тем громче становился причитающий звук, его эхо сливалось в хор голосов, казалось, объединившийся в каком-то безумном высоком плаче.

Надо мной, слева, находилось сводчатое отверстие, выходившее в нишу, большую, чем остальные. Поднявшись на цыпочки и ухватившись за каменный выступ, я смогла подтянуться вверх до того, что мои глаза оказались на уровне пола этого грота.

Внутри, спиной ко мне, на коленях стояла женщина. Она пела. Ее тонкий голос отражался от кирпичей и кружился вокруг моей головы:

Миссис Ингльби!

Перед ней на перевернутой коробке горела свеча, добавляя запах дыма к удушающей жаре маленькой каменной пещерки. Справа стояла черно-белая фотография ребенка — ее мертвого сына Робина, счастливо улыбавшегося в камеру, с гривой светлых волос, выгоревших почти добела на солнце давно минувших летних дней. Слева, на боку, словно ее вытащили на пляж, чтобы почистить от налипшей грязи, лежала игрушечная лодка.

Я задержала дыхание. Она не должна знать, что я здесь. Я медленно спущусь и…

Мои ноги задрожали. Мне особо не за что было зацепиться, и кожаные подметки плохо держались на разрушающейся деревянной перекладине. Когда я начала соскальзывать назад, миссис Ингльби снова завела свой плач, на этот раз другую песню и, странно, другим голосом: грубым, хулиганским, пиратским бульканьем:

И она издала жуткий гнусавый смешок.

Я снова поднялась на цыпочки, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она вынимает пробку из высокой прозрачной бутылки и делает быстрый резкий глоток.

С длинным вздохом, содрогнувшись, она засунула бутылку под кучу соломы и зажгла новую свечу от слабого огонька той, что уже догорала. Капая воском, она поставила ее рядом с ее использованной компаньонкой.

Теперь она затянула новую песню, на этот раз более минорную; пела медленнее, как будто это заупокойная месса, произнося каждое слово с ужасной, преувеличенной отчетливостью:

Веревка и масло? Темные делишки?

Я вдруг осознала, что у меня волосы встали дыбом, как произошло, когда Фели провела черной эбонитовой расческой по своему кашемировому свитеру и затем поднесла ее к моему затылку. Но пока я пыталась прикинуть, как быстро сумею спуститься по деревянным лесам и убежать, женщина проговорила:

— Входи, Флавия. Входи и присоединяйся к моему маленькому реквиему.

Реквиему? — подумала я. Я действительно хочу вскарабкаться в каменную клетку к женщине, которая в лучшем случае слегка пьяна, а в худшем — маньячка с манией убийства?

Я подтянулась внутрь во мрак.

Когда мои глаза привыкли к свету свечей, я увидела, что она одета в белую хлопчатобумажную блузку с короткими пышными рукавами и по-крестьянски глубоким вырезом. С иссиня-черными волосами и яркой широкой юбкой в складку ее легко можно было принять за гадалку-цыганку.

— Робин покинул нас, — сказала она.

Эти три слова чуть не разбили мое сердце. Как остальные в Бишоп-Лейси, я всегда думала, что Грейс Ингльби живет в собственном изолированном мире, мире, где Робин все еще играет на грязном дворе, преследуя наседок от забора до забора и время от времени забегая на кухню выпросить конфету.

Но это неправда: она стояла, как и я, рядом с маленьким надгробием на церковном кладбище Святого Танкреда и читала простую надпись: «Робин Теннисон Ингльби, 1939–1945, покойся с Богом».

— Робина больше нет, — снова сказала она, и теперь это прозвучало словно стон.

— Да, — ответила я, — я знаю.

Частицы пыли парили, словно крошечные миры, в тонких лучах солнечного света, пронизывавших темноту помещения. Я уселась на солому.

Стоило мне это сделать, как голубь сорвался из гнезда и вылетел сквозь маленькое сводчатое окно. У меня чуть сердце не остановилось. Я думала, голубей давно нет, и чуть не села на глупое создание.

— Я повезла его на берег моря, — продолжала Грейс, поглаживая лодочку и не обратив внимания на птицу. — Робин любил море, видишь ли.

Я подтянула колени под подбородок и обвила ноги руками.

— Он играл в песке. Построил песчаный замок.

Повисло долгое молчание, и я увидела, что она уплыла куда-то в своих мыслях.

— У вас есть мороженое? — спросила я, как будто это самый важный вопрос в мире. Я не могла думать больше ни о чем.

— Мороженое? — Она кивнула. — Оно продавалось в бумажных стаканчиках… маленьких заостренных бумажных стаканчиках. Мы хотели ванильное — мы оба любили ванильное, Робин и я. Забавно, хотя… — Она вздохнула. — Когда мы ели его, чувствовался привкус шоколада… как будто они плохо сполоснули ложку.

Я кивнула с умным видом.

— Такое иногда случается, — заметила я.

Она протянула руку и снова коснулась кораблика, проведя пальцами по его гладкому раскрашенному корпусу. И затем задула свечу.

Мы немного посидели в молчании посреди капелек света, просачивавшегося в красную кирпичную пещеру. Должно быть, так выглядит утроба, подумала я.

Горячо. В ожидании чего-то, что должно случиться.

— Зачем ты здесь? — наконец спросила она. Я заметила, что она больше не глотала звуки так, как раньше.

— Викарий прислал пару человек разбить лагерь на поле Джубили. Попросил меня показать им дорогу.

Она сдавила мою руку.

— Гордон знает? — требовательно спросила она.

— Думаю, да, — ответила я. — Он сказал викарию, чтобы они обосновались в конце тропинки.

— В конце тропинки… — Она издала длинный медленный вздох. — Да, это будет хорошо, не так ли?

— Это странствующий кукольный театр, — сказала я. — «Куклы Порсона». Они ставят спектакль в субботу. Викарий их попросил. Их фургон сломался, понимаете, и… — Меня охватил внезапный приступ вдохновения. — Почему бы вам не прийти? — предложила я. — Вся деревня будет там. Вы могли бы сесть рядом со мной и…

Миссис Ингльби в ужасе уставилась на меня.

— Нет! — сказала она. — Нет! Я не могу.

— Возможно, вы и мистер Ингльби придете вместе и…

— Нет!

Она вскочила на ноги, подняв густое облако пыли, и несколько секунд, пока оно не улеглось, мы не шевелились, словно фигурки в стеклянном шаре.

— Тебе лучше уйти, — внезапно сказала она хриплым голосом. — Пожалуйста, уходи.

Не говоря ни слова, я на ощупь пробралась к отверстию, глаза слезились от пыли. С удивительной легкостью я спустилась на деревянную перекладину и продолжила длинный путь вниз.

Должна признаться, что мне в голову пришла мысль о Джеке и бобовом зернышке.

Доггер встретил нас у парадного входа. Он выудил тряпичный кошелек для монет из кармана и вопросительно поднял брови в адрес Кларенса.

— Два шиллинга, — сказал Кларенс, — дорога туда и обратно плюс ожидание.

Пока Доггер отсчитывал деньги, тетушка Фелисити откинулась назад, рассматривая фасад дома.

— Шокирует, — заметила она. — Это место становится все более запущенным прямо на глазах.

Я не была в настроении говорить ей, что, когда дело касается расходов, отец заходит в тупик. Дом принадлежал Харриет, которая умерла молодой, неожиданно, не позаботившись оставить завещание. Теперь, из-за того, что отец именовал «затруднениями», маловероятно, что мы сможем еще долго оставаться в Букшоу.

— Отнеси сумки в мою комнату, Доггер, — распорядилась тетушка Фелисити, возвращая взор на землю, — и осторожно с крокодилом.

— Да, мисс Фелисити, — сказал Доггер, уже взяв по ивовой корзине под мышки и по чемодану в каждую руку. — «Хэрродс», полагаю.

— Тетя Фелисити приехала, — сказала я, проскользнув на кухню. — Почему-то мне не очень хочется есть. Думаю, я сделаю себе сэндвич с латуком и перекушу в комнате.

— Вы не сделаете ничего подобного, мисс, — заявила миссис Мюллет. — Я сделала чудесный заливной салат со свеклой и тому подобным.

Я скорчила жуткую гримасу, но, когда она неожиданно взглянула на меня, я припомнила уловку Ниаллы и умно превратила гримасу в зевок, прикрыв рот ладонью.

— Извините. Я рано встала сегодня, — сказала я.

— Я тоже. Сочувствую.

— Я была на ферме Ингльби, — поделилась я.

— Я слышала, — заметила она.

Чтоб ей в камень превратиться! Хоть что-то ускользает от ушей этой женщины?

— Миссис Ричардсон сказала, что ты помогала этим кукольникам, женщине с иудиными волосами[36] и мужчине с негнущейся ногой.

Синтия Ричардсон. Мне следовало догадаться. Присутствие кукольников явно развязало этот поджатый рот-кошелек.

— Ее зовут Ниалла, — сказала я, — а его Руперт. Она довольно милая, вообще-то. Она собирает альбомы с вырезками, во всяком случае когда-то собирала.

— Это все очень хорошо, я уверена, дорогая, но вам следовало бы…

— Еще я видела миссис Ингльби, — продолжила я. — И мы интересно поболтали.

Движения миссис Мюллет замедлились — и вовсе остановились. Она заглотнула наживку.

— Поболтали? С ней? Ха! После дождичка в четверг. Бедняжка, — добавила она запоздало.

— Она говорила о Робине, своем сыне, — сказала я с толикой правды.

— Да ладно!

— Она сказала, что Робина больше нет.

Это было чересчур даже для миссис Мюллет.

— Больше нет? Еще бы, должна я сказать. Он мертв, как дверная ручка, уже лет пять, если не больше. Мертв и похоронен. Припоминаю день, когда его нашли, повешенного за шею в лесу Джиббет. Это был понедельник, день стирки, и я только что развесила гору белья на веревках, когда к калитке подошел Том Бэттс, полицейский. «Миссис М., — говорит он, — вам лучше подготовиться к плохим новостям». «Мой Альф!» — восклицаю я, и он отвечает: «Нет, это юный Робин, сын Гордона Ингльби». И — уфф! — из меня вышел весь воздух. Я подумала, что сейчас…

— Кто его нашел? — перебила я. — Юного Робина, имею в виду.

— Как кто, Безумная Мэг. Она же живет там, в лесу Джиббет. Она заметила что-то под деревом — она не подбирает всякую всячину. Подходит поднять, а это детский совочек, из тех, которые берут на пляж, и рядом жестяное ведерко для песка.

Мать Робина возила его на пляж — чуть не сказала я, но вовремя сдержалась. Я вспомнила, что одна сплетня притягивает другую, «словно мотылька к магниту», как однажды заметила сама миссис Мюллет по совершенно другому поводу.

— И тут она увидела его, подвешенного за шею на той старой виселице, — продолжила она. — Ужасное лицо у него было, говорила она, словно почерневшая дыня.

Я начинала жалеть, что не захватила записную книжку.

— Кто преступник? — открыто спросила я.

— А, — ответила она, — в том-то все и дело. Никто не знает.

— Его убили?

— Возможно, судя по всему. Но должна сказать, что никто не знает наверняка. Они провели дознание в библиотеке — это то же самое, что аутопсия, говорит мой Альф. Доктор Дарби сказал, что мальчика повесили, и это все, что он мог сказать. Безумная Мэг утверждала, что его забрал дьявол, но вы же ее знаете. Они позвали Ингльби и этого немца, который водит их трактор, Дитера, и Салли Строу. Тупые, как ослы, почти все из них. Включая полицию.

Полиция? Разумеется!

Полиция наверняка расследовала смерть Робина Ингльби, и, если моя догадка верна, мой старый друг инспектор Хьюитт имел к этому отношение.

Что ж, инспектор — не совсем старый друг, но я недавно помогала ему в расследовании, когда он и его коллеги оказались в совершенном тупике.

Вместо того чтобы полагаться на деревенские сплетни в изложении миссис Мюллет, я получу факты прямо из первых уст, так сказать. Все, что мне требуется, — это удобный случай прокатиться на велосипеде мимо полицейского участка в Хинли. Я заскочу мимоходом, просто на чашечку чаю.

Ужин мы как-то пережили, со стола было убрано. Мы сидели вокруг в ожидании, пока кто-то придумает предлог, благодаря которому мы сможем разойтись каждый по своим делам: отец к маркам, Даффи в библиотеку, Фели к зеркалу, тетушка Фелисити в одну из обширных гостевых спален, а я — в лабораторию.

— И как нынче Лондон, Лисси? — поинтересовался отец.

Поскольку едва ли не каждые две недели он ездил туда на очередную выставку марок, он точно знал, как нынче Лондон. Хотя эти путешествия он всегда обставлял как сверхсекретную военную операцию. Отец предпочел бы, чтобы его поджарили, чем допустил бы, чтобы тетушка Фелисити узнала, что он в Городе.

«Она до сих пор сохранила все зубы, — говаривал он нам, — и умеет ими пользоваться».

По словам Фели, это означало, что она хочет, чтобы все было по ее желанию. По словам Даффи — что она кровавая тиранша.

— Лондон? — сказала тетушка Фелисити. — Лондон всегда один и тот же: копоть, голуби и Клемент Аттли.[37] Одна потеря за другой. Следует нанять людей с сетями ловить детей, которые бродят в Кенсингтоне, и поездами отправлять их работать на электространциях в Баттерси и Бэнксайде. Если на переключателях будут люди получше, может, электричество не будет так часто отключаться.

Даффи, которой из-за гостей не позволили читать за обедом, сидела за столом прямо напротив меня, медленно и мучительно скосив глаза на нос, как будто ее мозг только что умер и зрительные нервы и мышцы подергивались в последних приступах. Я не доставлю ей удовольствия улыбкой.

— Не знаю, куда катится мир, — продолжала тетушка Фелисити. — Я содрогаюсь при мысли о людях, с которыми нынче можно столкнуться, например, с тем мужчиной в поезде. Ты видела его на платформе, Флавия?

Я покачала головой.

— Я тоже не видела, — сказала она, — но уверена, что он держался позади, потому что думал, что я позову полицию. Всю дорогу из Лондона совал голову к нам в купе, спрашивал, приехали ли мы уже в Доддингсли. Подозрительный тип, да. Кожаные заплатки на локтях и бандана на шее, словно у вульгарного парижского танцора. Это следует запретить. В итоге мне пришлось поставить его на место. «Когда поезд остановится и на знаке за окном будет написано „Доддингсли“, — сказала я ему, — мы прибудем в Доддингсли, и ни секундой раньше».

Теперь казалось, что мозг Даффи не просто умер, но начал свертываться. Ее правый зрачок закатился в один угол, а второй глаз выглядел так, будто вот-вот взорвется и вылетит из головы.

Производить это впечатление она тренировалась годами, развивая способность выкатывать глаза в разных направлениях одновременно.

«Последствия давней экзофтальмии», — как она однажды сказала, когда я упрашивала ее научить меня этому фокусу. Я практиковалась перед стеклом, пока моя голова не начала раскалываться, но никогда не могла добиться большего, чем легкое боковое косоглазие.

«Пути Господни неисповедимы», — заметила она, когда я сообщила ей о своей неудаче.

Это точно. Воспоминание о словах Даффи подало мне идею.

— Можно мне уйти? — спросила я, отодвигая стул. — Я забыла помолиться утром, хотела бы сделать это сейчас.

Глаза Даффи вернулись на место, и челюсть отвисла — я предпочитаю думать, что от восхищения.

— Будь добра, никуда не уходи сегодня, Флавия, — сказал отец после завтрака. Я довольно неожиданно столкнулась с ним на лестнице. — Тетушка Фелисити хочет разобрать семейные бумаги, и она просила, чтобы ты помогла ей спустить коробки.

— Почему не Даффи? — поинтересовалась я. — Она специалист по библиотекам и тому подобному.

Это была не совсем правда, поскольку я ведала великолепной викторианской химической библиотекой, не говоря уже о куче бумаг дядюшки Тара.

Я просто надеялась, что мне не придется упоминать о кукольном спектакле, который должен был состояться через пару часов. Но Долг побил козырем Развлечение.

— Дафна и Офелия ушли в деревню отправить кое-какие письма. Они там пообедают и сходят к Фостерам посмотреть на пони Шейлы.

Скотины! Коварные негодницы!

— Но я пообещала викарию, — сказала я. — Он на меня рассчитывает. Они пытаются собрать деньги для чего-то — о, не знаю для чего. Если я не приду в церковь к девяти, Синтия — имею в виду миссис Ричардсон — сама за мной явится.

Как я и ожидала, этот довольно подлый удар заставил отца серьезно призадуматься.

Его брови нахмурились, пока он взвешивал варианты, которых было немного: либо изящно отступить, либо рискнуть лицом к лицу столкнуться с крушением «Гесперуса».[41]

— Ты ненадежна, Флавия, — сказал он. — Чрезвычайно ненадежна.

Разумеется! Это одна из тех черт, которые я в себе любила больше всего.

Предполагается, что одиннадцатилетки ненадежны. Мы уже вышли из возраста крошек-милашек: возраста, когда люди склоняются над нами и треплют по макушке, издавая звуки вроде «бу-бу», — одного воспоминания об этом достаточно, чтобы меня стошнило «Боврилом». И при этом мы еще не достигли возраста, когда нас ошибочно принимают за взрослых. Факт в том, что мы невидимы — за исключением случаев, когда мы хотим обратного.

Сейчас я не хотела. Я была зафиксирована в прицеле яростного отцовского тигриного взгляда. Я дважды моргнула: достаточно, чтобы не выглядеть непочтительной.

Я уловила тот миг, когда он поддался. Я видела это в его глазах.

— О, ладно, — сказал он, изящный даже в поражении. — Беги. И передавай викарию наилучшие пожелания.

Разрисуйте меня горошком! Я свободна! Вот это да!

Это была пьеска Моцарта: одна из тех мелодий, которая производит впечатление, будто ты ее уже слышал, даже если нет.

Я представляла себе бобины в магнитофоне Руперта, крутящиеся за сценой, звуки мелодии собираются с помощью магнетизма из субатомного мира окиси железа. Поскольку с того времени, когда Моцарт впервые услышал их в своей голове, прошло почти двести лет, казалось в некотором роде соответствующим, что звуки симфонического оркестра хранятся в не более чем частицах ржавчины.

Когда кулисы раздвинулись, я оказалась захвачена врасплох: вместо домика и идиллических холмов, которые я ожидала, сцена была полностью черной. Руперт, видимо, замаскировал сельские декорации темной тканью.

Загорелся прожектор, и в самом центре сцены высветился миниатюрный клавесин, слоновая кость его двух клавиатур резко белела на фоне окружающей черноты.

Музыка стихла, и публика смолкла в выжидательной тишине. Мы все подались вперед, предвкушая…

Шевеление на одной стороне сцены привлекло наше внимание, и к клавесину уверенными шагами вышел человек — это Моцарт!

Одетый в костюм зеленого шелка, с кружевом под шеей, в белых чулках до колена и туфлях с пряжками, он выглядел так, будто вышел через окно прямо из XVIII века в наше время. Его идеально напудренный белый парик обрамлял высокомерное розовое лицо, и он поднес ладонь к глазам, вглядываясь темноту, чтобы рассмотреть, у кого хватило нахальства захихикать.

Покачав головой, он подошел к инструменту, достал спички из кармана и зажег свечи — по одной на каждом конце клавиатуры клавесина.

Это было поразительное представление! Публика взорвалась овациями. Каждый из нас знал, думала я, что мы стали свидетелями работы мастера.

Маленький Моцарт уселся на вертящийся табурет, стоявший перед клавиатурой, поднял руки, как будто готовясь начать, — и громко хрустнул суставами.

Сильный взрыв смеха разнесся по залу. Руперт, должно быть, записал вблизи звук деревянных щипцов, раскалывающих орехи, подумала я: прозвучало так, словно куколка раздробила все кости в своих ладонях.

И затем он начал играть, руки легко летали над клавишами, словно челноки над ткацким станком. Музыка была «Турецкий марш»: ритмичная, энергичная, живая мелодия, заставившая меня улыбнуться.

Нет нужды описывать все остальное: от упавшего стула до двойной клавиатуры, прищемившей пальцы куколки, словно акульими зубами; весь спектакль с начала до конца заставил покатываться со смеху.

Когда наконец маленькая фигурка сумела, несмотря ни на что, пробиться к финальному триумфальному аккорду, клавесин встал на дыбы, поклонился и аккуратно сложился в чемодан, который куколка подняла. Затем она ушла со сцены под громовые аплодисменты. Некоторые из нас даже вскочили на ноги.

Огни снова погасли.

Повисла пауза — молчание.

Когда зрители успокоились, до наших ушей донеслись звуки мелодии — совсем другой музыки.

Я сразу же узнала мотив. «Утро» из сюиты Эдварда Грига «Пер Гюнт», и это показалось мне идеальным выбором.

— Добро пожаловать в Страну волшебных сказок, — произнес женский голос, когда музыка стихла, и прожектор высветил весьма необычного и выдающегося персонажа!

Сидя справа от сцены, — должно быть, она заняла свое место, когда погас свет, подумала я, — она была облачена в гофрированный круглый воротник из елизаветинского кружева, черное паломническое платье с кружевным корсетом, черные туфли с квадратными серебряными пряжками и крошечные очки, непрочно водруженные на кончик носа. Ее волосы представляли собой массу седых локонов, выбивающихся из-под высокой остроконечной шляпы.

— Меня зовут Матушка Гусыня.

Это была Ниалла!

В зале послышались охи и ахи, и она сидела, терпеливо улыбаясь, пока волнение не улеглось.

— Хотите, чтобы я рассказала вам историю? — спросила она голосом, который не принадлежал Ниалле и в то же время не мог принадлежать никому другому.

— Да! — закричал каждый, включая викария.

— Отлично, — сказала Матушка Гусыня. — Я начну с самого начала и продолжу до самого конца. И тогда я остановлюсь.

Можно было услышать, как упадет булавка.

— Давным-давно, — приступила она, — в деревне неподалеку отсюда…

Пока она произносила эти слова, красные бархатные кулисы с золотыми кистями медленно раздвинулись, открыв уютный домик, который я видела из-за сцены, но сейчас я могла рассмотреть его намного подробнее: сверкающие окна, раскрашенные штокрозы, трехногая табуретка для доения…

— …жила бедная вдова с сыном по имени Джек.

При этих словах на сцену прогулочным шагом вышел мальчик в коротких кожаных штанах и вышитом жилете и камзоле, посвистывая не в такт музыке.

— Мама! — крикнул он. — Ты дома? Я хочу есть!

Когда он обернулся, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, от света нарисованного солнца, зрители коллективно выдохнули.

Вырезанное из дерева лицо Джека было лицом, которое узнали мы все: как будто Руперт преднамеренно смоделировал голову куклы с фотографии Робина, покойного сына Ингльби. Сходство было сверхъестественным.

Словно ветер в холодных ноябрьских лесах, волна тревожных шепотков пронеслась по залу.

— Шшш! — наконец кто-то сказал. Полагаю, это был викарий.

Я представила, что он почувствовал, увидев лицо ребенка, которого похоронил на церковном кладбище.

— Джек был очень ленивым мальчиком, — продолжала Матушка Гусыня. — И поскольку он отказывался работать, спустя немного времени небольшие сбережения его матери были полностью истрачены. В доме было нечего есть, и на покупку еды осталось не больше фартинга.

Теперь появилась бедная вдова, вышедшая из-за угла домика с веревкой в руке, на другом конце веревки была корова. Они обе были кожа да кости, но у коровы имелось преимущество в виде пары огромных карих очей.

— Нам придется продать корову мяснику, — сказала вдова.

При этих словах коровьи глаза печально обратились на вдову, затем на Джека и, наконец, на публику. «Спасите!» — казалось, говорили они.

— Ах! — сочувственно пронеслось по залу.

Вдова повернулась спиной к несчастному созданию и ушла, предоставив Джеку делать грязную работу. Как только она скрылась, у калитки объявился разносчик товаров.

— Доброе утро, сквайр, — обратился он к Джеку. — Выглядишь шустрым парнем — из тех, кому могут пригодиться бобы.

— Может быть, — ответил Джек.

— Джек считал себя ловкачом, — сказала Матушка Гусыня, — и не успели бы вы сказать Лланвайрпуллгвингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох, — что является названием места в Уэльсе,[46] как он обменял корову на горстку бобов.

Корова упиралась негнущимися ногами и впивалась копытами в землю, когда торговец утаскивал ее, а Джек стоял и рассматривал маленькую кучку бобов на ладони.

Затем неожиданно вернулась его мать.

— Где корова? — спросила она. Джек указал на дорогу и вытянул ладонь.

— Ты болван! — завопила вдова. — Безмозглый болван!

И она ударила его по заду.

В этот момент дети в зале громко засмеялись, и должна признать, что тоже хихикнула. Я в том возрасте, когда подобные вещи смотрят двумя разумами — одним, который гогочет над подобными шуточками, и другим, который позволяет себе не более чем довольно пресыщенную и самоуверенную улыбку, как у Моны Лизы.

От удара Джек взлетел в воздух, рассыпав бобы повсюду.

Теперь уже вся публика грохотала от смеха.

— Будешь спать в курятнике, — сказала вдова. — Если голоден, можешь поклевать зерно.

И с этими словами она ушла.

— Бедный я несчастный, — сказал Джек и вытянулся на лавочке у двери в домик.

Солнечный свет довольно скоро погас, и неожиданно наступила ночь. Полная луна засияла над складчатыми холмами. Зажегся свет в домике, теплый оранжевый свет пролился во двор. Джек поерзал во сне, поменял положение и захрапел.

— Но смотрите! — сказала Матушка Гусыня. — Что-то шевелится в саду!

Теперь музыка стала таинственной — звук флейты на восточном базаре.

В саду что-то шевелилось! Как по волшебству, нечто, напоминавшее сначала зеленую ниточку, а затем зеленую веревку, начало выбираться из земли, извиваясь и изгибаясь, как кобра в корзинке факира, пока его верхушка не скрылась из виду.

Пока оно росло в небо, ночь быстро сменилась днем, стебель становился все толще и толще, пока не превратился в изумрудно-зеленое дерево, на фоне которого домик стал казаться маленьким.

Снова зазвучало «Утро».

Джек потянулся, зевнул и неуклюже скатился с лавки. Положив руки на бедра, он невозможно наклонился назад, пытаясь расслабить затекшие суставы. И тут он заметил бобовый стебель.

Он отшатнулся назад, будто его ударили, попытался сохранить равновесие, ноги его подкашивались, руки крутились, как ветряная мельница.

— Мама! — завопил он. — Мама! Мама! Мама! Мама!

Старушка немедленно появилась с веником в руке, и Джек взволнованно запрыгал вокруг нее, показывая на стебель.

— Бобы, видите ли, — произнесла Матушка Гусыня, — оказались волшебными, и за ночь они выросли в бобовый стебель, поднявшийся выше облаков.

Что ж, все знают сказку о Джеке и бобовом зернышке, поэтому нет нужды повторять ее. В течение следующего часа история разворачивалась так, как сотни лет до этого: восхождение Джека, замок в облаках, великанья жена, спрятавшая Джека в печке, волшебная арфа, мешки с золотом и серебром — все это было вызвано к блестящей жизни гением Руперта.

Он держал нас в своих ладонях с начала и до конца, как будто он был великаном, а мы — Джеком. Он заставлял нас смеяться, он заставлял нас плакать, иногда то и другое одновременно. Я никогда не видела ничего подобного.

Моя голова гудела от вопросов. Как Руперт умудрялся управлять светом, звуковыми эффектами, музыкой и декорациями, одновременно манипулируя несколькими марионетками и говоря всеми голосами? Как он заставил расти бобовый стебель? Как Джек и великан могли устроить такую забавную погоню, не перепутавшись веревочками? Как восходило солнце? А луна?

Матушка Гусыня была права: бобы действительно оказались волшебными, и они околдовали нас всех.

Конец близился. Джек спускался по стеблю с сумками, полными серебра и золота, на талии. Великан преследовал его по пятам.

— Стой! — зарычал голос великана. — Стой, воришка, стой!

Не успел Джек спуститься на землю, как он уже звал мать.

— Мама! Мама! Неси топор! — закричал он и схватил его у нее из рук, соскочив на землю. Он начал яростно рубить бобовый стебель, который отдергивался от острого лезвия, словно ему больно.

Музыка нарастала до крещендо, и наступил странный момент, когда показалось, что время застыло. Затем стебель повалился на землю, и через секунду рухнул великан.

Он приземлился на двор перед домиком, на фоне его огромного торса домик казался маленьким, остекленевшие глаза пусто уставились над нашими головами. Великан был мертв, как камень.

Дети завопили — даже некоторые родители повскакивали на ноги.

Конечно, это был Галлигантус, монстр на крюке, которого я видела перед спектаклем. Но я понятия не имела, как потрясающе будет выглядеть его падение и смерть из зрительного зала.

Мое сердце колотилось о ребра. Превосходно!

— Так умер Галлигантус, — произнесла Матушка Гусыня, — жестокий великан. Спустя некоторое время его жене стало одиноко на небе, и она нашла другого великана в мужья. Джек и его мать, теперь богаче, чем мечтали в самых безумных фантазиях, жили, как все хорошие люди, долго и счастливо. И мы знаем, что так будет и у вас — у всех и каждого.

Джек беззаботно отряхнул руки, как будто убийство великанов было его повседневным занятием.

Красные занавеси медленно сомкнулись, и после этого в приходском зале начался ад.

— Это дьявол! — завопил женский голос позади зала. — Дьявол унес маленького мальчика и вздернул его! Господи, помоги нам! Это дьявол!

Я обернулась и увидела, как кто-то качается в открытых дверях. Безумная Мэг. Она указывала пальцем на сцену, а затем закрыла лицо руками. В это время зажегся верхний свет.

Викарий поспешил к ней.

— Нет! Нет! — крикнула она. — Не трогайте старую Мэг! Оставьте ее!

Он как-то ухитрился взять ее за плечи и бережно, но твердо увести на кухню, откуда еще в течение минуты или около того доносился ее надтреснутый голос, причитающий:

— Дьявол! Дьявол! Дьявол забрал бедного Робина!

Тишина воцарилась в помещении. Родители начали выводить детей — теперь притихших — к выходу.

Женщина из помощниц бесцельно побродила, прибираясь, и заторопилась прочь — вероятно, посплетничать, прикрывая рот руками, полагаю я.

Я оказалась в одиночестве.

Ниалла исчезла, хотя я не видела, как она уходила. Поскольку я слышала тихое бормотание голосов за сценой, Руперт, предположительно, до сих пор на мосту над кукольной сценой.

В этот момент я решила пустить в дело физику. Как я говорила, викторианские архитекторы зала сделали из его внутренностей идеальный звуковой отражатель. Обширные пространства темной лакированной деревянной обшивки подхватывали малейший звук и прекрасно его фокусировали. Стоя в центре помещения, я обнаружила, что благодаря своему острому слуху могу с легкостью разобрать каждое слово. Один из голосов, которые до меня доносились, принадлежал Руперту.

— Черт побери! — говорил он громким шепотом. — Черт побери, Ниалла!

Ниалла ничего не ответила, хотя мне показалось, что я слышу всхлипывание.

— Что ж, мы должны положить этому конец. Это очевидно.

Положить конец чему? Она сказала ему, что беременна? Или он говорит о своей ссоре с Маттом Уилмоттом? Или с Гордоном Ингльби?

Больше я ничего не расслышала, потому что дверь в кухню отворилась и в зал вышли викарий, ведущий под руку Безумную Мэг, и две помощницы.

— Об этом не может быть и речи, — говорила Синтия, — не может быть и речи. Это место провоняло испарениями красок. Так что у нас негде…

— Боюсь, в этом случае я должен отклонить твои возражения, дорогая. Этой бедняжке надо где-то отдохнуть, и вряд ли мы можем отослать ее…

— В лесную лачугу? — спросила Синтия, и ее щеки залила краска.

— Флавия, детка, — сказал викарий, заметив меня. — Ты не могла бы сбегать в дом священника? Дверь открыта. Будь так добра, убери книги с кушетки в моем кабинете… не важно, куда ты их положишь. Мы сейчас туда придем.

Внезапно из-за кулис появилась Ниалла.

— Секундочку, викарий, — произнесла она. — Я иду с вами.

Я видела, что она держит себя в руках, но с трудом.

Кларенс подъехал к покойницкой без двадцати семь. Он обошел кэб, чтобы открыть дверь для тетушки Фелисити, настоявшей на том, чтобы сидеть на переднем сиденье рядом с ним, дабы, как она заявила, «присматривать за свиньями на дороге».

Она облачилась в пелерину, словно взятую из комической оперы, поверх объемного красного шелкового костюма, который вполне мог быть позаимствован в персидском гареме. Ее шляпа представляла собой обмякший мешок с фазаньим пером, колышущимся сзади, словно дым «Летучего шотландца»;[48] на ее ногах были средневековые тапочки горчично-желтого цвета с длинными загнутыми носками. Когда мы подъехали к приходскому залу, отец и Фели вышли с противоположной стороны такси.

— Теперь поезжай за остальными, Кларенс, — скомандовала тетушка Фелисити, — и не мешкай.

Кларенс поднес палец к козырьку фуражки и, резко включив передачу, уехал.

Внутри приходского зала мы увидели, что для нас зарезервирован весь первый ряд. Тетушка Фелисити явно не экономила на билетах. Они с отцом должны были сидеть в самом центре, Фели и Даффи слева от них. Я справа от отца, а Доггер и миссис Мюллет (когда приедут) сбоку от меня.

Все было готово. Верхний свет уже притушили до уровня сладостного предвкушения. Музыка звучала из-за сцены, и время от времени красные бархатные занавески на кукольной сцене соблазнительно подергивались.

Казалось, здесь собрались все жители Бишоп-Лейси. Матт Уилмотт, я заметила, занял место у стены ближе к задним рядам. Мисс Кул сидела в ряду позади него, слушая Синтию Ричардсон, завладевшую ее вниманием, и за ней сидела мисс Маунтджой, племянница покойного доктора Твайнинга, старого школьного учителя моего отца. Справа от мисс Маунтджой сидели рядышком Дитер Шранц и Салли Строу с фермы «Голубятня». Я слегка помахала им, и они оба улыбнулись.

— Haroo, mon vieux, Флавия!

Это был Максимилиан Уайт, наш крошечный сосед, который после нескольких триумфальных туров в качестве концертирующего пианиста осел наконец в нашей деревне и начал обучать музыке детей. Фели была одной из его учениц, но упросила прекратить уроки, когда Макс начал задавать слишком много вопросов о ее «амурах».

Макс помахал белой перчаткой, и я махнула в ответ.

Когда я рассматривала ряды лиц, мои глаза зацепились за темноволосую женщину в серовато-зеленом трикотажном костюме. Раньше я ее не видела, должно быть, она незнакомка в Бишоп-Лейси. Возможно, приехавшая в гости родственница.

Мужчина рядом с ней заметил мой взгляд и любезно улыбнулся: инспектор Хьюитт. Не так давно я помогла ему предать убийцу правосудию.

Во мгновение ока я очутилась рядом с ними, неуклюже переступая с ноги на ногу, пока до меня не дошло, что я могу им помешать.

— Рад тебя видеть, — сказал инспектор Хьюитт. Не самое оригинальное замечание, но оно ловко сгладило неловкость момента. — Антигона, — обратился он к темноволосой женщине, — познакомься с Флавией де Люс.

Я точно знала, что она сейчас скажет: «О да, мой муж упоминал о вас», — и сопроводит это ухмылочкой, так много говорящей о веселом разговоре, который за этим последует.

— Очень приятно познакомиться, Флавия, — сказала она, протягивая одну из самых прекрасных рук в мире и крепко пожимая мою ладонь, — и обнаружить, что ты разделяешь мою любовь к куклам.

Если бы она бросила палку и сказала мне «принеси», я бы послушалась.

— Мне нравится ваше имя, — выдавила я.

— Правда? Мой отец грек, а мать итальянка. Она учила балету, а отец был рыбаком, так что я выросла, танцуя на улицах Биллингсгейта.

Со своими темными волосами и глазами цвета морской волны она была воплощением Боттичеллиевой Флоры, чьи черты украшали тыльную сторону ручного зеркальца в Букшоу, которое отец когда-то подарил Харриет.

Я хотела поинтересоваться, на каком отдаленном острове находится ее храм, чтобы я могла прийти туда поклоняться ей, но я остановилась на том, что шаркнула ногами и пробормотала:

— Приятно познакомиться, миссис Хьюитт. Надеюсь, вам и инспектору понравится спектакль.

Когда я скользнула на свое место, викарий целеустремленно двинулся в переднюю часть зала и занял место перед сценой. Он благосклонно улыбнулся, ожидая, пока Даффи, миссис Мюллет и Доггер займут места.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки, прихожане Святого Танкреда и остальные, благодарю вас за то, что пришли. Мы удостоились чести сегодня вечером приветствовать среди нас знаменитого мастера-кукольника — если он позволит мне воспользоваться этой блистательной терминологией — Руперта Порсона!

(Аплодисменты.)

— Хотя мистер Порсон, или Руперт, если мне позволено, сегодня более всего известен по своим выступлениям на телеканале «Би-би-си» в «Волшебном королевстве», которое, как я уверен, вы все знаете, — это королевство белки Снодди…

(Аплодисменты.)

— …мне известно из достоверного источника, что он много путешествовал, демонстрируя свое мастерство кукольника во всех его разнообразных формах, и как минимум однажды выступал перед одним европейским монархом.

(Аплодисменты.)

— Но перед тем как Джек продаст корову матери за пригоршню бобов…

— Тс! Не выдавайте сюжет, викарий.

(Тулли Стокер, владелец и управляющий «Тринадцати селезней», приветствуемый улюлюканьем и смехом, включая свой собственный.)

— …и пока маэстро готовит свои волшебные веревочки, общество помощниц Святого Танкреда с удовольствием представляет для вашего музыкального развлечения двух мисс Паддок, Лавинию и Аврелию.

О Господи! Спаси! Пожалуйста, избавь нас!

Мы были спасены от их выступления во время утреннего спектакля только потому, что они были слишком заняты в своей чайной, чтобы прийти.

Мисс Паддок держали смертельной хваткой общественные мероприятия в приходском зале Святого Танкреда. Не важно, это чай, устраиваемый дамской лигой, партия в вист в Алтарной гильдии, распродажа белого слона, организованная обществом помощниц, или весеннее цветочное представление гильдии прихожан, мисс Паддок будут играть, зимой и летом, в дождь и солнце.

Мисс Лавиния усядется за пианино, пороется в своей сумочке на веревочках и, наконец, выудит потрепанные ноты — «Последняя атака Наполеона».[49]

После бесконечного ожидания, во время которого она будет придвигать лицо все ближе и ближе, пока не уткнется носом в ноты, она откинется назад, со спиной прямой, как кочерга, вознесет руки над клавиатурой, уронит их, еще раз прищурится в ноты и вцепится в музыку, словно гризли в лосося в кинохрониках «Пате».[50]

Когда она заканчивает, место занимает ее сестра, мисс Аврелия, ее пальцы в белых перчатках кончиками лениво проводят по пыльной крышке пианино и разражаются трелью (нет более подходящего слова, чтобы описать то, что она делает) «Бендемеерского ручья».[51]

После этого председатель объявит, что гильдия прихожан единогласно проголосовала за то, чтобы вручить мисс Паддок гонорар, «в знак признательности», как он всегда говорит.

И вот они завели свою пластинку!

Мисс Лавиния, устремив взор в ноты, погрузилась в «Последнюю атаку Наполеона», и я впервые заметила, что она шевелит губами, читая партитуру. Я не могла не удивиться, что именно она говорит. В этой пьесе нет слов, она что, аккорды называет? Или молится?

Слава богу, она играла немного быстрее обычного, и пьеса скоро закончилась — конечно, относительно скоро. Я заметила, что Фели сжимает челюсти, а Макс выглядит так, будто пытается прожевать каменной твердости мятную конфету.

Наступила очередь мисс Аврелии. Мисс Лавиния извлекла несколько грохочущих тактов в качестве вступления, перед тем как к ней присоединилась сестра:

(Детство мисс Аврелии, судя по ее виду, было при Георге III.[53])

Когда она закончила, раздались жидкие аплодисменты, и мисс Аврелия несколько секунд постояла, склонив голову, ощупывая пианино в поисках пыли и ожидая, что ее уговорят исполнить что-нибудь на бис. Но публика, не настолько глупая, чтобы поощрить ее, быстро откинулась на стульях, и некоторые из нас скрестили руки.

Когда освещение зрительного зала погасло, я обернулась бросить последний взгляд на публику. Парочка опоздавших занимали места в проходе. К моему ужасу, я узнала в них Гордона и Грейс Ингльби, она была в своем привычном жутком черном наряде, он в шляпе-котелке, бог мой! И они оба явно не радовались тому, что пришли.

Сначала в моей груди вспыхнул и завибрировал гнев. Почему никто их не предупредил? Почему никто не позаботился о том, чтобы держать их подальше?

Почему я это не сделала?

Странно, но мне вспомнились слова, некогда сказанные Даффи: долг конституционного монарха — предупреждать и советовать.

Если бы его королевское величество король Георг VI был среди нас сегодня вечером, он был бы должен отвести их в сторону и сказать о кукле с лицом их мертвого ребенка. Но его здесь не было.

Кроме того, слишком поздно… Зал погрузился в полную тьму. Никто, кроме меня, не заметил Ингльби.

И затем началось представление. Из-за бесконечных мисс Паддок, полагаю, Руперт решил исключить пьеску с Моцартом и перейти прямо к гвоздю программы.

Красные бархатные портьеры раздвинулись, точно как днем, открывая домик вдовы. Прожектор высветил Ниаллу в костюме Матушки Гусыни. В воздухе парило «Утро» Грига, живописуя о витающих образах в душе темных лесов и ледяных фьордов.

— Давным-давно, в деревне неподалеку отсюда, — начала Ниалла, — жила вдова с сыном, которого звали Джек.

И появился Джек: Джек с лицом Робина Ингльби.

Снова публика, узнавшая черты лица мертвого мальчика, едва слышно втянула воздух. Я не осмелилась обернуться и посмотреть, но, притворившись, что моя юбка застряла в механизме складывания стула, я смогла повернуться на стуле достаточно, чтобы украдкой бросить взгляд на Ингльби. Широко распахнутые глаза Грейс неотрывно смотрели вперед, но она не плакала; казалось, она примерзла к месту. Гордон сжимал ее руку, но она не замечала этого.

На сцене куколка Джек закричал:

— Мама, ты дома? Я хочу есть!

— Джек был очень ленивым мальчиком, — рассказывала Матушка Гусыня. — И поскольку он отказывался работать, спустя немного времени небольшие сбережения его матери были полностью истрачены. В доме было нечего есть, и на покупку еды осталось не больше фартинга.

Когда вздохи и шепотки улеглись, спектакль продолжился. Руперт был в хорошей форме, куколки были так убедительны в своих движениях и так идеально озвучены, что публика вскоре подпала под его чары — как и предполагал викарий.

Освещенные цветными огнями рампы, лица окружающих меня людей казались лицами с полотен Тулуз-Лотрека, красными, разгоряченными и настойчиво устремленными к маленьким деревянным актерам. Когда тетушка Фелисити взволнованно захрустела мятными леденцами для улучшения пищеварения, я заметила, что даже у отца было довольно веселое выражение лица, хотя, вызвано оно было куклами или его сестрой, я не могла определить.

Бизнес по продаже коровы за бобы и пинок под зад приветствовался еще более гомерическим смехом, чем на дневном спектакле.

Челюсти (включая даже Даффи) отвисли, когда стебель начал расти, пока Джек спал, и зрители начали радостно толкать друг друга локтями. К тому времени как Джек взобрался по бобовому стеблю в королевство великана, Руперт мог заставить всех в Бишоп-Лейси есть у него из рук.

Интересно, как Матт Уилмотт реагирует на его успех, подумала я. Вот Руперт, явно в лучшей форме в живом, так сказать, представлении, без телевизионной аппаратуры — какой бы чудесной она ни была, — стоящей между ним и его публикой. Когда я обернулась посмотреть, я увидела, что Матт ушел и его стул занял викарий.

Что более странно, Гордон Ингльби тоже отсутствовал. Его стул был пустым, но Грейс продолжала неподвижно сидеть, пустыми глазами уставившись на сцену, где жена великана только что спрятала Джека в огромной каменной печи.

— Чу! Чу! Чу! — зарычал великан, входя на кухню. — Чую запах англичанина!

— Джек выскочил из печи… — рассказывала Матушка Гусыня.

— Хозяин! Хозяин! — кричала очаровательная кукольная арфа, взволнованно дергая струнами. Эта часть мне нравилась больше всего.

— …схватил золотую арфу и давай бежать, а великан преследовал его по пятам!

Вниз по бобовому стеблю спускался Джек, зеленые листья качались вокруг него. Когда листва поредела наконец, декорации сменились на домик его матери. Это был потрясающий эффект, и я никак не могла сообразить, как Руперт это сделал. Надо будет спросить его.

— Мама! Мама! Неси топор! — завопил Джек, и старушка, прихрамывая, вышла из огорода — о, как медленно! — с топориком в руках.

Джек набросился на бобовый стебель изо всех сил, топор летал быстро и яростно, бобовый стебель все отдергивался и отдергивался, как будто в агонии, от свирепо сверкающего острия.

И затем, как раньше, бобовый стебель поддался и рухнул на землю.

Джек, казалось, посмотрел вверх, когда с громовым грохотом великан обрушился с небес.

Несколько секунд чудовище лежало, ужасно подергиваясь, струйка рубиновой крови сочилась из уголка его рта, отвратительные голова и плечи наполнили сцену летающими искрами, в то время как дым и крошечные огоньки поднимались острыми завитками от его горящих волос и эспаньолки. Но пустые глаза, невидяще уставившиеся в мои, не были глазами посаженного на крюк великана Галлигантуса — это были остекленевшие глаза Руперта Порсона.

И затем погас свет.

Внезапно погрузившаяся во мрак, публика хором втянула воздух и издала коллективный выдох.

На кухне у кого-то хватило присутствия духа, чтобы включить фонарик и через секунду вынести его, словно стремительный болотный огонек, в основную часть приходского зала.

Как умно было со стороны викария подумать о том, чтобы опустить занавес! По крайней мере, он попытался это сделать, но его тотчас же остановил громкий властный голос:

— Нет! Нет! Отойдите! Ничего не трогать!

Это был Доггер. Он поднялся на ноги и перекрыл дорогу викарию, широко расставив руки и, казалось, так же удивляясь собственной смелости, как все мы. Ниалла, вскочившая и сделавшая шаг к авансцене, резко замерла.

Все это происходило в сопровождении мечущегося света фонарика, отчего возникло впечатление, будто какую-то жуткую драму играют во время воздушного налета, в освещении рыскающего прожектора.

Из темноты, из задней части зала, донесся еще один голос: голос инспектора Хьюитта.

— Всем спокойно! Пожалуйста, оставайтесь на местах. Не двигайтесь, пока я не разрешу.

Он быстро приблизился к передней части зрительного зала и исчез за сценой, в то время как кто-то у дверей тщетно пощелкал несколькими выключателями, но лампы в настенных канделябрах остались темными.

Послышались ворчливые протесты, но констебль Линнет — не в униформе сегодня вечером — подошел к переднему ряду стульев, поднимая руку для привлечения внимания. Он принес еще один фонарик, которым посветил вверх на свое лицо, придав себе отталкивающий вид трупа.

— Пожалуйста, сделайте, как сказал инспектор, — обратился он к публике. — Сейчас он за главного.

Доктор Дарби, как я заметила, уже проталкивался сквозь толпу в боковом проходе по направлению к сцене.

Ниалла, когда я бросила на ее взгляд, казалось, приросла к месту; она не шевелила ни единой мышцей. Высокая шляпа Матушки Гусыни сбилась набок, и, если бы не обстоятельства, я бы громко рассмеялась.

Первой моей реакцией, конечно, было подойти к ней, но я обнаружила, что меня твердо удерживает за руку отцовская ладонь.

Когда тело Руперта обрушилось на сцену, Даффи и Фели вскочили на ноги. Отец все еще жестами пытался заставить их сесть, но они были слишком взволнованны, чтобы обращать на него внимание.

Инспектор снова появился в проходе слева от сцены. Были два таких прохода, по обе стороны от сцены, каждый вел к выходу и к нескольким ступенькам на сцену. Именно в этих загончиках обычно размещался хор хихикающих ангелочков во время ежегодного рождественского спектакля в Святом Танкреде.

— Констебль Линнет, можно ваш фонарик?

Полицейский Линнет протянул свой пятибатарейковый «Эвер Реди»,[55] напомнивший устройства, которые можно увидеть в кино, их используют для поисков на окутанных туманом торфяных делянках. Вероятно, он принес его, чтобы освещать себе путь домой по тропинкам после спектакля, не подозревая, что он окажется так кстати.

— Прошу вашего внимания, — произнес инспектор Хьюитт. — Мы делаем все возможное, чтобы восстановить свет, но может пройти некоторое время, пока мы сможем включить его на постоянной основе. Возможно, по соображениям безопасности придется несколько раз включать и выключать электричество. Прошу вас занять свои места и оставаться на них до того времени когда я смогу дать вам дальнейшие указания. Нет совершенно никаких причин для тревоги, поэтому, пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Я услышала, как он тихо говорит констеблю Линнету:

— Накройте сцену. Вон тот плакат на балконе подойдет. — Он указал на широкую полосу холста, растянувшуюся поперек балкона над главным входом: «Женский институт Святого Танкреда» — там было написано вместе с красно-белым крестом Святого Георгия и словами: «Сто лет службы. 1850–1950». — И когда вы с этим закончите, — добавил инспектор, — позвоните Грейвсу и Вулмеру. Попросите их приехать как можно скорее.

— Сегодня вечером у них крикет, — заметил полицейский Линнет.

— Что ж. В таком случае передайте им мои наилучшие пожелания и сожаления. Уверен, викарий разрешит вам воспользоваться телефоном.

— Боже мой! — сказал викарий, в замешательстве обводя взглядом зал. — У нас есть телефон, конечно же… Для общества помощниц и Женского института, знаете ли… Но, боюсь, он заперт в буфете на кухне… Слишком много людей совершают междугородние звонки друзьям в Девон, а то и в Шотландию…

— А ключ? — спросил инспектор Хьюитт.

— Я дал его джентльмену из Лондона прямо перед спектаклем, он сказал, что он с «Би-би-си» и что ему срочно надо позвонить… сказал, что возместит сумму из своего кармана, как только оператор позвонит и назовет стоимость. Как странно, я не вижу его здесь. Тем не менее есть еще телефон в доме священника, — добавил он.

Первым моим порывом было предложить взломать замок, но не успела я и слова вымолвить, как инспектор Хьюитт покачал головой.

— Уверен, мы можем снять петли без ущерба.

Он поманил пальцем Джорджа Кэрью, деревенского плотника, мигом вскочившего со стула.

Если не считать периодические тусклые вспышки фонарика за сценой, мы сидели в темноте, казалось, целую вечность.

И затем внезапно снова загорелся свет, заставив нас моргать, тереть глаза и осматриваться с довольно глупым видом.

И никуда не делся Руперт, его мертвое лицо, на котором застыло удивление, все еще занимало середину сцены. Скоро они накроют тело плакатом, и я осознала: если хочу запомнить место происшествия на всякий случай, мне надо сделать серию неизгладимых мысленных фотографий. Времени мало.

Клац!

Глаза: зрачки сильно расширены, настолько, что, если бы я могла подойти поближе, уверена, я бы смогла разглядеть свое отражение на их выпуклых поверхностях так же ясно, как Ян Ван Эйк отражался в зеркале спальни на своей картине, изображающей свадьбу Арнольфини.[56]

Недолго, однако: роговицы Руперта уже начали затягиваться пленкой, а белки — утрачивать блеск.

Клац!

Тело больше не подергивалось. Кожа приобрела молочно-голубоватый оттенок. Уголок рта вроде бы перестал кровоточить, и то незначительное количество крови, которое можно было видеть, теперь казалось чуть-чуть темнее и гуще, хотя красные, зеленые и янтарные лампы огней рампы могут влиять на мое цветовосприятие.

Клац!

На лбу, прямо под линией волос, темное пятно формой и размером с шестипенсовик. Хотя волосы еще тлеют, наполняя зал резким запахом, который можно ожидать, когда горят богатые серой аминокислоты кератина, этого недостаточно, чтобы объяснить количество дыма, продолжавшего собираться — повисшего темным облаком — над лампами. Я видела, что кулисы и декорации практически не пострадали, значит, что-то воспламенилось за сценой. Судя по запаху горящей травы, я предположила, что это ткань, скорее всего сирсакер.

Клац!

Когда Руперт обрушился вниз, Ниалла вскочила на ноги и бросилась было к сцене, но тут же остановилась. Странно, никто, включая меня, не подошел к ней, а теперь, спустя время, она медленно направлялась к кухне, закрыв руками лицо. Это замедленная реакция? — подумала я. Или что-то большее?

Полицейский констебль Линнет, громко топая, подошел к передним рядам зала со скатанным в рулон плакатом и большим складным карманным ножом, которым он перерезал веревки, которые продолжал сжимать в руке. Они с викарием быстро пристроили холст между двумя стойками, таким образом блокировав вид на покойника.

Что ж, я предполагаю, что Руперт умер. Хотя инспектор Хьюитт наверняка проверил у него признаки жизни, уйдя за сцену, я не слышала, чтобы он звонил в «Скорую помощь». Никто, насколько мне известно, не преуспел в воскрешении. На самом деле, никто не побеспокоился притронуться к телу. Даже доктор Дарби не помчался на помощь.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю, дело заняло не больше пяти минут.

Затем, как и предупреждал инспектор, свет снова погас.

Сначала возникло ощущение, будто погружаешься в то, что Даффи описывает как «стигийскую черноту», а мисс Мюллет называет «праздником слепого». Миссис Мюллет, кстати, продолжала сидеть, как и в начале спектакля, словно восковая фигура с полуулыбкой на лице. Могу лишь предполагать, что она все еще по-идиотски улыбается в темноту.

Это была та разновидность темноты, которая как будто поначалу парализует все чувства.

Но затем понимаешь, что вещи не так черны, как выглядят, и не так тихи, как кажется. Булавочные уколы света, например, проникают сквозь потрепанные гардины, использовавшиеся в качестве затемняющих занавесок на окнах с военных времен, и, хотя света во дворе было немного, его оказалось достаточно, чтобы можно было в общих чертах рассмотреть зал.

Из-за кулис донесся звук осторожных шагов, и плакат, развернутый перед кукольной сценой, внезапно осветился вспышкой желтого света из мощного фонаря.

И началось жуткое представление теней, силуэт доктора Дарби наклонился и коснулся тела — без сомнения, в поисках признаков жизни. Я могла бы сэкономить его усилия.

Тень покачала головой, и сильный вздох исторгся из публики. Теперь мне стало ясно, что после объявления Руперта мертвым инспектор Хьюитт захочет оставить все нетронутым, пока детектив-сержант Вулмер не приедет из Хинли с пластиночным фотоаппаратом.

Тетушка Фелисити тем временем копалась в сумочке в поисках мятных леденцов, и я слышала, как она вдыхает и выдыхает через нос. Слева Даффи шепталась с Фели, но поскольку отец, сидящий между нами, с регулярными интервалами прочищал горло, как всегда делает, когда нервничает или расстроен, я не могла разобрать слова.

После того что показалось еще одной вечностью, свет внезапно включился, и мы опять заморгали.

Миссис Мюллет промакивала глаза носовым платком, ее плечи тряслись, и я поняла, что она тихо плачет. Доггер тоже это заметил. Он протянул ей ладонь, она взяла ее, не поднимая глаз, и он повел ее на кухню.

Он вернулся через минуту.

— Ей комфортнее среди горшков и сковородок, — прошептал он мне, заняв свое место.

Сильная вспышка света выбелила зал, на миг лишив его всех красок, и я вместе с остальными обернулась и увидела, что приехал детектив-сержант Вулмер. Он установил массивную камеру и треногу на балконе и только что сфотографировал нас всех. Когда вспышка загорелась во второй раз, мне пришло в голову, что второй кадр запечатлеет не более чем море поднятых лиц. Что, возможно, и есть именно то, чего он хочет.

— Пожалуйста, прошу внимания. — Инспектор Хьюитт выступил из-за черных кулис и теперь стоял в центре сцены. — С прискорбием должен вам сообщить, что произошел несчастный случай и что мистер Порсон мертв.

Несмотря на то что этот факт должен был быть очевидным, его подтверждение вызвало звуковую волну, прокатившуюся по залу: мешанину судорожных вздохов, вскриков и взволнованного шепота. Инспектор терпеливо ждал, пока все уляжется.

— Боюсь, мне придется попросить вас остаться на своих местах еще некоторое время, пока мы не запишем имена и адреса и краткие показания каждого из вас. Этот процесс займет некоторое время, за это я должен извиниться. Когда вас опросят, вы сможете свободно уйти, хотя нам может потребоваться снова поговорить с вами через некоторое время. Благодарю за внимание.

Он поманил кого-то за моей спиной, и я увидела, что это детектив-сержант Грейвс. Мне стало интересно, помнит ли он меня. Первый раз я с ним встречалась в Букшоу во время полицейского расследования смерти старого отцовского однокашника Горация Бонепенни. Я не отводила глаз от его лица, пока он шел к передним рядам зала, и наконец была вознаграждена едва заметной, но очевидной улыбкой.

— Школьники! — оскорбилась тетушка Фелисити. — Полиция грабит колыбели Англии!

— Он весьма опытен, — прошептала я. — Он уже детектив-сержант.

— Вздор! — отмахнулась она и полезла за очередной мятной конфеткой.

Поскольку труп был скрыт от глаз, мне ничего не осталось, кроме как изучать окружающих людей.

Дитер, как я заметила, неотрывно смотрел на Фели. Хотя он сидел рядом с Салли Строу, чье лицо напоминало готовую взорваться грозовую тучу, он разглядывал профиль моей сестры, как будто ее волосы были алтарем из чеканного золота.

Даффи тоже обратила на это внимание. Когда она увидела замешательство на моем лице, она перегнулась через отца и прошептала:

— Слова, которые ты пытаешься выудить из памяти, — это «благоговейная страсть».

Затем она откинулась обратно и вновь перестала со мной разговаривать.

Отец не обращал на нас внимания. Он уже отступил в свой собственный мир: мир цветных чернил и перфораций-на-дюйм, мир альбомов и гуммиарабика, мир, где наше милостивое величество король Георг VI прочно устроился на троне и на почтовых марках Великобритании, мир, в котором для печали — и реальности — не было места.

Наконец начались опросы. Инспектор Хьюитт и сержант Вулмер занялись одной половиной зала, а сержант Грейвс и констебль Линнет — другой.

Это был длинный и утомительный процесс. Время, как говорится, тяжким грузом висит на наших руках или, более точно, на наших задах. Даже тетушка Фелисити неловко ерзала на своей более чем обширной подушке.

— Можете встать и размяться, — в какой-то момент разрешил инспектор Хьюитт, — но, пожалуйста, не отходите от своих мест.

Вероятно, минуло не больше часа, когда они добрались до нас, но это время показалось вечностью. Отец первым пошел в угол, где поставили простой деревянный стол и пару стульев. Я не могла слышать, о чем его спрашивал инспектор Хьюитт, и ответы тоже не расслышала, но они, похоже, заключались главным образом в отрицательных покачиваниях головой.

Не так давно инспектор Хьюитт обвинил отца в убийстве Горация Бонепенни, и хотя отец ничего не говорил на эту тему, он все еще испытывал некоторую холодность по отношению к полиции. Он быстро вернулся, и я терпеливо ждала, пока тетушка Фелисити, затем Фели, потом Даффи подходили тихо пообщаться с инспектором.

Когда каждый из них возвращался на место, я пыталась поймать их взгляды в надежде получить какой-то намек, о чем их спрашивали и что они отвечали, но напрасно. Фели и Даффи обе нацепили подобострастный вид, который у них бывает после причащения, опустив глаза и сложив руки на талии в фальшивом смирении. Отец и тетушка Фелисити были непроницаемы.

Доггер — другое дело.

Хотя он хорошо держался, пока инспектор его мурыжил, я заметила, что он возвращался на место, словно человек, идущий по канату. В уголке глаза появился тик, и его лицо приобрело напряженное и в то же время отсутствующее выражение, неизбежно предшествующее его приступам. Что бы ни случилось с Доггером во время войны, оно привило ему неспособность близко общаться с чиновничеством любого рода.

К черту последствия! Я встала со стула и опустилась на колени у его ног. Хотя инспектор Хьюитт бросил взгляд в моем направлении, он не сделал ни единого движения, чтобы остановить меня.

— Доггер, — прошептала я, — ты видел то, что я видела?

Когда я скользнула на стул, освобожденный миссис Мюллет, он взглянул на меня так, будто никогда в жизни меня не видел, и затем, словно ловец жемчуга, медленно пробивающий путь на поверхность из каких-то жутких глубин, он вернулся в реальный мир, медленно наклоняя голову.

— Да, мисс Флавия. Убийство, боюсь, мы видели убийство.

Солнце изобильно лилось сквозь створки моего окна; птицы на каштанах пели во все свои маленькие горлышки. Первая мысль, которая приплыла мне в голову, была о лице Руперта, его слегка раздвинутых губах и непристойно оскаленных зубах.

Я перекатилась на спину и уставилась в потолок. Я всегда считала, что пустая поверхность чудесно помогает прочистить мысли и сосредоточиться.

В смерти Руперт выглядел, решила я, поразительно похожим на собаку, на которую я однажды чуть не наступила на поле позади «Тринадцати селезней». Над ней вились мухи, ее затуманенные глаза уставились в пространство, желтоватые клыки оскалились в застывшей гримасе. (Хотя, что касается Руперта, на нем не было мух, и его зубы на самом деле были вполне презентабельны.)

Каким-то образом собака мне о чем-то напомнила, но о чем?

Конечно же! Матт Уилмотт! «Тринадцать селезней»! Матт Уилмотт остановился в «Тринадцати селезнях».

Если миссис Мюллет можно верить, дождь начался вскоре после начала представления. Матт был там примерно в шесть сорок — ну, шесть сорок пять, я видела его собственными глазами. Вряд ли он уехал в Лондон в такую непогоду. Нет, если бы он планировал уехать, он бы сделал это до спектакля. Явно у него были еще дела с Рупертом.

Ergo,[58] в этот самый момент он поглощает бекон и яйца в «Тринадцати селезнях», единственной гостинице в Бишоп-Лейси.

К счастью, я была уже одета.

В доме было тихо, как в склепе, когда я кралась вниз по восточной лестнице. Треволнения прошлой ночи исчерпали силы у всех, и они, предполагаю, все еще храпят в своих комнатах, словно стая выздоравливающих вампиров.

Когда я выскользнула из кухонной двери, мне, однако, пришлось резко остановиться. На деревянной подставке рядом с дверью между двумя полными бутылками, которые на заре оставил у нас на пороге молочник, втиснулся пакет.

Он был пурпурно-гнойничкового цвета. Прозрачный целлофан, в который он был завернут, уберег его от вчерашнего дождя. Наверху золотыми буквами были написаны слова: «Шоколад миледи — отборное ассорти — 2 фунта. Выбор герцогини». Вдоль он был перевязан ленточкой оттенка увядшей красной розы. Карточка все еще держалась, под углом, словно головной убор Безумного шляпника.

Я видела эту коробку раньше. Я видела ее несколько дней назад в засиженной мухами витрине кондитерской мисс Кул, она же почта на главной улице, где коробка изнывала с незапамятных времен — возможно, с войны, если не раньше. И я сразу же догадалась, кто принес ее к черному входу в Букшоу — Нед Кроппер.

Нед зарабатывал семь фунтов в неделю, выполняя поденные работы у Тулли Стокера в «Тринадцати селезнях», и, как многие другие, был сражен моей сестрой Офелией. Несмотря на то что вчера вечером он сопровождал на «Джека и бобовое зернышко» дочь Тулли, Мэри, это не удержало его от того, чтобы оставить свой полночный дар любви на нашем крыльце, подобно влюбленному мартовскому коту, приносящему мышь к ногам хозяйки.

Шоколадки настолько старые, подумала я, что наверняка кишат бесчисленными разновидностями любопытной плесени, но, к сожалению, у меня не было времени заняться исследованием. Неохотно я вернулась на кухню и засунула коробку в верхний ящик морозильной камеры. Я разберусь с Фели позже.

Отец и тетушка Фелисити вели нас, Доггер в черном котелке замыкал, и мы побрели, как всегда, гуськом через поля, как утки к пруду. Зеленые пейзажи, окружающие нас, казались в утреннем свете такими же древними и неизменными, как холст Констебля,[60] и я бы ни капли не удивилась, обнаружив, что мы не более чем крошечные фигурки на заднем плане одной из его картин, например «Телега сена» или «Долина Дэдхема».

День был идеальный. Яркие призмы росы сверкали, как бриллианты, в траве, хотя я знала, что в разгар дня они испарятся под солнцем.

Испарятся под солнцем! Разве не это припасла вселенная для всех нас? Наступит день, когда солнце взорвется, как красный шар, и каждый на земле быстрее, чем за фотовспышку, превратится в углерод. Разве Книга Бытия не об этом говорит? Ибо прах ты и в прах возвратишься. Это намного больше, чем нудная старая теология. Углерод — великий уравнитель, мрачный жнец.

Бриллианты — не более чем углерод, но углерод в кристаллической решетке, сделавшей его самым твердым из известных минералов в природе. Это путь, по которому мы все идем. Я уверена. Нам предназначено стать бриллиантами!

Ах, как волнительно думать о том, что еще долго после конца света будет существовать то, что останется от наших тел, превратится в сверкающую пургу из бриллиантовой пыли, несомую в вечность в красном сиянии умирающего солнца.

Что до Руперта Порсона, для него этот процесс уже начался.

— Я очень сомневаюсь, Хэвиленд, — говорила тетушка Фелисити, — что они будут проводить службу. Вряд ли это правильно в свете произошедшего.

— Англиканская церковь, Лисси, — ответил отец, — подобно времени и приливу, не ждет ни одного человека. Кроме того, он умер в приходском зале, а не в самой церкви.

— Возможно, — сказала она, фыркая. — Тем не менее я буду вне себя, если окажется, что мы проделали весь этот путь пешком напрасно.

Но отец оказался прав. Идя вдоль каменной стены, окружавшей, словно затянутый ремень, возвышавшийся над рекой церковный двор, я увидела верх синего «воксхолла» инспектора Хьюитта, осторожно выглядывавший в конце тропинки. Самого инспектора не было видно, когда мы ступили на порог и вошли в церковь.

Утренняя молитва была столь же торжественна, как заупокойная месса. Я точно это знаю, потому что мы, де Люсы, — католики; на самом деле мы привилегированные члены клуба. Нам выпала наша доля гонений и бегства. Но мы регулярно посещаем Святого Танкреда из-за его близости и потому что викарий — большой друг отца.

«Кроме того, — как говорит отец, — вести дела с местными — наш непременный долг».

Этим утром церковь была набита под завязку. Даже балкон под колокольней кишел людьми из деревни, стремившимися попасть как можно ближе, не оказавшись при этом невежливыми, к Месту Преступления.

Ниаллы нигде не было видно. Я сразу же обратила внимание. Миссис Мюллет и ее мужа Альфа тоже. Если я знаю нашу миссис Мюллет, в этот самый момент она бомбардирует Ниаллу сосисками и вопросами. «Потчует и пытает», как это называет Даффи.

Синтия уже стояла на коленях в середине первого ряда, молясь каким-то богам, которых хотела подкупить, перед началом службы. Она всегда первая опускалась на колени и первая вскакивала. Иногда я думала о ней как о духовном рулевом Святого Танкреда.

Первый раз, поскольку дело касалось того, кого я знала лично, я ждала службу с нетерпением. Викарий, как я ожидала, изречет что-нибудь вдохновленное кончиной Руперта — со вкусом, но назидательное. «В разгар жизни мы рядом со смертью» — таково мое предположение.

Но, когда викарий взошел на кафедру, он выглядел странно подавленным, и дело было не только в том, что Синтия провела указательным пальцем в белой перчатке по деревянной подставке, на которой стояли разрозненные экземпляры гимнария[61] и «Книги общей молитвы». Фактически викарий вообще не упоминал о происшествии до самого конца службы.

— В свете трагических обстоятельств минувшего вечера, — произнес он тихим торжественным голосом, — полиция попросила, чтобы приходской зал был доступен для них, пока они не закончат работу. Следовательно, только этим утром наши обычные закуски будут сервированы в доме священника. Желающие сердечно приглашаются присоединиться к нам после службы. А теперь Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух…

И все! Никаких высказываний на тему «незнакомца среди нас» вроде тех, что он изрекал, когда Горация Бонепенни убили в Букшоу. Никаких размышлений о бессмертии души… Ничего.

Если быть абсолютно честной, я чувствовала себя обманутой.

Никогда не получается выскочить из церкви, по крайней мере из Святого Танкреда, на солнце, как пробка из бутылки. Всегда приходится остановиться у двери, чтобы пожать руку викарию и сделать несколько обязательных замечаний по поводу проповеди, погоды или урожая.

Отец выбрал проповедь, Даффи и Фели — погоду (свиньи!), Даффи прокомментировала замечательную ясность неба, а Фели — тепло. Так что выбора у меня было мало, а викарий уже пожимал мне руку.

— Как дела у Мэг? — спросила я. Правду говоря, я совершенно забыла о Мэг до настоящего момента, и этот вопрос пришел мне в голову только сейчас.

Лицо викария слегка побледнело, или мне показалось?

Он глянул налево, затем направо, очень быстро. Синтия болталась на улице среди надгробий, уже на полпути к дому священника.

— Боюсь, не могу тебе сказать, — сказал он. — Понимаешь ли, она…

— Викарий! У меня к вам малоприятный разговор, вы знаете!

Это Бонни Спирлинг. Бонни был одним из Спирлингов, что из усадьбы «Наутилус», и он, как когда-то заметил отец, скатился псу под хвост из-за лошадей.

Поскольку Бонни имел форму заглавной буквы Д, никто не мог миновать его, и викарий теперь был тесно зажат между монументальным животом Бонни и готическим дверным косяком. Тетушка Фелисити и Доггер, полагаю, до сих пор заперты где-то в вестибюле, стоя в очереди, словно матросы тонущей подводной лодки перед спасительным люком.

Пока Бонни продолжал сводить счеты (что-то на тему десятины и шокирующе плохого состояния обивки на скамейках для коленопреклонения), я увидела возможность сбежать.

— О боже, — заметила я отцу, — похоже, викария задерживают. Я побегу в дом священника и посмотрю, чем могу помочь по части чашек и блюдец.

Ни один отец на земле не может найти в себе силы, чтобы отказать такому доброму ребенку, и я унеслась прочь, словно заяц.

— Доброе утро! — прокричала я Синтии, пробегая мимо.

Я перепрыгнула через ступеньки и забежала за угол к фасаду дома священника. Дверь была открыта, и я слышала голоса на кухне и в задней части дома. Женский институт, решила я: некоторые из них выскользнули со службы пораньше, чтобы поставить чайник.

Я стояла в слабо освещенном коридоре, прислушиваясь. Времени было в обрез, но совершенно ни к чему, чтобы меня застукали. Последний раз бросив взгляд на блестящий коричневый линолеум, я вошла в кабинет викария и закрыла за собой дверь.

Мэг, разумеется, давно ушла, но одеяло, которым викарий ее вчера укрыл, до сих пор валялось скомканным на софе, как будто Мэг только что отбросила его, встала и вышла из комнаты, оставив за собой, как бы это сказать помягче, лесной запах — влажных листьев, темной земли и не совсем идеальной личной гигиены.

Но не успела я включить мозг, как дверь распахнулась.

— Что ты тут делаешь?

Не стоит говорить, что это была Синтия. Она ловко прикрыла дверь за собой.

— О, здравствуйте, миссис Ричардсон, — сказала я. — Я просто зашла посмотреть, здесь ли еще Мэг. Не то чтобы она могла быть тут, конечно, но я беспокоюсь за нее, видите ли, и…

Когда не хватает слов, воспользуйтесь жестами. Эта уловка никогда не подводила меня в прошлом, и я надеялась, что не подведет и сейчас.

Я вцепилась в скомканное одеяло и начала его складывать. При этом что-то упало с едва слышным стуком на ковер.

— Я просто подумала, что помогу прибраться тут, а потом, может, мне найдут дело на кухне. Черт! — сказала я, выпуская угол одеяла из пальцев. — Ой, простите, миссис Ричардсон, боюсь, я немного неловкая. Мы такие испорченные в Букшоу, знаете ли.

Я неуклюже разложила одеяло на полу, скорчилась над ним и начала его снова складывать. Под прикрытием его пестрых шерстяных квадратиков — и телом заслоняя свои руки от Синтии, — я провела пальцами по ковру.

Я нащупала это сразу же: холодный плоский металлический предмет. Пользуясь большим пальцем как зажимом, я крепко вдавила его в свою ладонь. Пока я продолжаю двигать руками, все будет в порядке. Так работают фокусники. Я всегда смогу убрать эту штуку в карман позже.

— Дай-ка мне это, — произнесла Синтия.

Я запаниковала! Она поймала меня, в конце концов.

Когда она вошла в комнату, я начала отчаянно ерзать, подергивая ногами и тыкая локтями во все стороны, словно пиками.

— Ой! — сказала я. — От этого одеяла у меня зуд по всему телу. У меня жуткая аллергия на шерсть.

Я начала яростно чесаться: руки, тыльную сторону ладоней, икры — везде, только бы не давать рукам покоя.

Добравшись до шеи, я сунула ладонь под платье и выпустила предмет. Почувствовала, как он упал и остановился на уровне талии.

— Давай сюда, — повторила она, выхватывая одеяло у меня из рук.

Я облегченно вздохнула, поняв, что она не видела, что я подобрала. Она хотела одеяло, и я радостно отдала его ей, несколько раз почесавшись по-собачьи на всякий случай.

— Я пойду помогать на кухню, — сказала я, направляясь к выходу.

— Флавия… — произнесла Синтия, делая шаг к двери и быстрым движением хватая меня за запястье.

Я взглянула в ее голубые водянистые глаза, в которых была написана решительность.

Но в этот момент из коридора донесся смех, первые прихожане добрались из церкви.

— Уж в чем мы, девочки де Люс, сильны, — я ухмыльнулась ей в лицо, проскальзывая мимо нее и наружу, — так это в приготовлении чая!

У меня было не больше намерений заваривать чай, чем наниматься грузовым ослом в угольной шахте.

Тем не менее я направилась прямиком по коридору в кухню.

— Доброе утро, миссис Робертс! Доброе утро, мисс Роупер! Я зашла проверить, хватает ли вам чашек и блюдец.

— Хватает, спасибо, Флавия, дорогая, — сказала миссис Робертс. Она занимается этим с начала времен.

— Но ты можешь положить яйца на нижнюю полку холодильника по пути на улицу, — добавила мисс Роупер. — Продавщица яиц, должно быть, оставила их на кухонном столе вчера. Ничто не хранится при такой погоде, как должно, совершенно. А потом, детка, наполни этот кувшин лимонадом. Мистер Спирлинг любит выпить стаканчик лимонада после церкви, и он всегда так щедр, когда миска для сбора пожертвований идет по кругу, мы же не можем оказаться у него на плохом счету, не так ли?

Пока они не успели изобрести еще какое-нибудь задание, я торопливо вылетела из кухни. Позже, когда у них будет время, возможно, за мытьем посуды, миссис Робертс и мисс Роупер обменяются словами, какая я милая девочка, не то что мои сестры.

Во дворе на церковном кладбище отец все еще стоял на вымощенной булыжником дорожке, терпеливо слушая Бонни Спирлинга, который рассказывал ему, слово в слово, что он только что говорил викарию. Отец кивал время от времени, вероятно, чтобы не уснуть.

Я сошла с дорожки в траву, делая вид, что изучаю надпись на обветрившемся могильном камне, выпирающем, словно желтоватый зуб из зеленой десны (Иезекия Хафф. 1672–1746. С миром в раю). Повернувшись спиной к отставшим сплетникам, я вытащила предмет, который уронила за лиф платья: как я и знала, это оказалась оранжевая эмалевая пудра-бабочка Ниаллы. Она лежала у меня на ладони, мягко мерцая под теплыми солнечными лучами. Мэг, должно быть, выронила ее во сне, лежа на кушетке в кабинете викария.

Я верну ее Ниалле позже, подумала я, пряча находку в карман. Она будет рада получить ее обратно.

Присоединившись к семье, я увидела, что Даффи восседает на каменной стене в передней части церковного кладбища, уткнувшись носом в «Анатомию меланхолии» Роберта Бертона, свое последнее великое увлечение. Как она умудрилась пронести в церковь и обратно такой пухлый том, я даже представить не могла, пока не подошла достаточно близко, чтобы заметить аккуратно сделанный крест из алюминиевой фольги, который она приклеила к черной обложке. О, какая мошенница! Хорошая работа, Даффи!

Фели стояла, смеясь, под дубами, распустив волосы так, чтобы они упали на лицо, как она делает, когда хочет походить на Веронику Лейк. В ее внимании купался одетый в грубый шерстяной костюм высокий светловолосый нордический бог. Мне потребовалась секунда, чтобы узнать в нем Дитера Шранца, и я поняла, не без доли уныния, что он целиком угодил в плен к Фели, вбирая каждое ее слово, кивая, как слабоумный дятел, и по-идиотски улыбаясь.

Они даже не заметили выражение отвращения на моем лице.

Тетушка Фелисити говорила с пожилой дамой со слуховой трубкой. Судя по их разговору, они старые подруги.

— Но не стоит гнуть спину и брызгать слюной, — говорила пожилая леди, скрючивая пальцы с накрашенными красным цветом ногтями, как когти, и они обе непристойно закудахтали.

Доггер тем временем терпеливо сидел на скамье под тисом, закрыв глаза, с легкой улыбкой на губах и подставив лицо солнцу, и выглядел в точности как те современные медные скульптуры, которые называют «Воскресенье».

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я была предоставлена самой себе.

Поначалу было сложно разглядеть эту штуку. Черный металл на черном крашеном дереве был почти невидим. Если бы не узорчатые брызги углерода, я бы ничего не заметила.

Черное на черном. Я была горда собой.

Велосипедный зажим был надет на деревянные перила, будто они были лодыжкой. Снизу проходил электрический кабель, соединявший ряд тумблеров наверху сцены с разноцветными огнями внизу. Даже с того места, где я стояла, я видела отблеск медной проволоки в том месте, где с секции кабеля срезали изоляцию.

— Господи боже! — воскликнул инспектор. — Что заставляет тебя думать, что это принадлежит викарию?

— Несколько вещей, — начала рассказывать я, загибая пальцы. — Во-первых, я слышала, как он в четверг днем говорил, что потерял велосипедный зажим. Во-вторых, я точно знаю, что этого не было здесь до вчерашнего дня, до начала дневного спектакля. Руперт разрешил мне хорошенько рассмотреть здесь все перед утренним представлением. И наконец, на нем инициалы викария. Посмотрите, если вы чуть-чуть пригнетесь и взглянете под этим углом, вы их увидите — Д. Р., Дэнвин Ричардсон. Синтия выцарапала их иголкой, потому что он вечно теряет вещи.

— И ты точно уверена, что зажима здесь не было в субботу днем?

— Точно. Я держалась за перила в этом самом месте, когда Руперт привел меня на мост, чтобы показать, как работает Галлигантус.

— Прошу прощения? — На лице инспектора отразилось замешательство.

— Галлигантус. Это имя великана в сказке «Джек и бобовое зернышко». Вот, давайте покажу. Здесь можно забраться наверх? — спросила я, указывая на мост.

— Это крайне незаконно, но давай.

Я поднялась по стремянке на подиум позади кукольной сцены, инспектор следовал за мной по пятам.

Галлигантус все еще прочно держался на своем месте.

— В третьем акте, когда Джек рубит бобовый стебель, Руперт нажимает этот железный рычаг и освобождает Галлигантуса. Он подпружиненный, вот, видите?

Повисло очень долгое молчание. Затем инспектор достал записную книжку и снял колпачок с шариковой ручки.

— Ладно, Флавия, — вздохнув, произнес он. — Рассказывай дальше.

— Когда Джек срубает стебель, великан должен рухнуть с неба. Но он этого не сделал, конечно… Руперт упал вместо него.

— Следовательно, Руперт не мог нажать на рычаг. Ты к этому клонишь?

— Именно! Если бы он это сделал, Галлигантус бы освободился. Но он не мог этого сделать, потому что велосипедный зажим викария был прикреплен к концу рычага. Черное на черном. Руперт мог не заметить его.

— Господи боже! — воскликнул инспектор, осознав, к чему я клоню. — Значит, это не был…

— Несчастный случай? Нет, инспектор. Я бы не сказала.

Он тихо присвистнул.

— Видите? Кто-то обрезал изоляцию в этой части кабеля, — продолжила я, — прямо до голого провода, и затем насадил поверх зажим, чтобы скрыть это. Другая часть зажима удерживала конец рычага Галлигантуса.

— Образуя соединительный провод, — договорил он. — Преднамеренное короткое замыкание.

— Точно, — сказала я. — Вот, можете видеть отложение углерода в том месте, где образовалась электрическая дуга. Смотрите, дерево под ним немного обуглилось.

Инспектор Хьюитт наклонился, чтобы рассмотреть получше, но ничего не сказал.

— Мне кажется, — добавила я, — что велосипедный зажим мог оказаться здесь не раньше чем через некоторое время после первого представления. Иначе Галлигантус бы не упал.

— Флавия, — произнес инспектор, — ты должна обещать мне, что не будешь обсуждать это ни с кем. Ни слова. Понимаешь?

Секунду я внимательно смотрела на него, как будто одно это предположение было для меня чрезвычайно оскорбительным.

— Его убили электрическим током, верно? — спросила я.

Инспектор кивнул.

— Доктор Дарби считает это самым вероятным. Мы получим результаты вскрытия сегодня позже.

Мы получим результаты вскрытия? Инспектор Хьюитт имеет в виду меня? Считает меня частью своей команды? Мне надо осторожно выбирать слова.

— Мои губы запечатаны, — сказала я. — Вот вам крест…

— Благодарю, Флавия, — решительно перебил он. — Простого обещания достаточно. Теперь иди побегай и дай мне разобраться с этим делом.

Иди побегай? Что за нахальство! Вопиющая дерзость!

Боюсь, я не сдержала грубое слово, рвущееся наружу.

Мы пили чай в библиотеке. Миссис Мюллет пришла и ушла, оставив огромный поднос с печеньями «Дженни Линд» и смородиновыми сконсами. На мой произнесенный шепотом вопрос о Ниалле она ответила пожатием плечами и нахмуренными бровями, напоминая мне, что она на работе.

Фели сидела за фортепиано. Дитеру потребовалось не больше трех минут, чтобы вежливо спросить, которая из нас играет, и Фели ответила, зардевшись как маков цвет. Сейчас, после достаточного количества мольб и упрашиваний, она приступала ко второй части «Патетической сонаты» Бетховена.

Это чудесная пьеса, и, когда музыка затихала и снова вздымалась, подобно желаниям сердца, я вспомнила, что именно эту вещь Лори Лоренс играл в «Маленьких женщинах», когда Джо, отвергнув его предложение руки и сердца, уходила прочь, и я подумала, не выбрала ли ее Фели подсознательно.

Отец мечтательно постукивал пальцем по краю блюдца, которое он держал в идеальном равновесии в ладонях. Бывали времена, когда без всяких видимых причин я ощущала прилив огромной любви — или, по меньшей мере, уважения — к нему, и сейчас был именно такой случай.

В углу Даффи свернулась, как кошка, в кресле, все еще в когтях «Анатомии меланхолии», а тетушка Фелисити делала что-то затейливое с помощью спиц и мотка зеленовато-желтой шерсти.

Внезапно я заметила, что Дитер закусил краешек губы и в уголках его глаза что-то поблескивает. Он чуть не плакал и пытался не показать этого.

Как жестоко со стороны этой ведьмы Фели выбрать пьесу столь печальную и вызывающую воспоминания — мелодию Бетховена, которая может служить лишь горьким напоминанием нашему немецкому гостю о родине, которую он утратил.

Но в этот миг Фели резко остановилась и вскочила из-за клавиатуры.

— О! — Она задержала дыхание. — Простите! Я не хотела…

И я видела, вероятно, первый раз в жизни, что она искренне огорчена. Она подбежала к Дитеру и протянула ему свой носовой платок — и, к его вечной чести, он взял.

— Нет. Это мне следует извиняться, — сказал он, промакивая глаза. — Это просто…

— Дитер, — я обнаружила, что мой рот сам выпаливает эти слова, — расскажите нам, как вы стали военнопленным. Я просто умираю от любопытства. Я без ума от истории, видите ли.

Можно было услышать звук упавшей в Антарктиде булавки.

— Флавия! — Наконец отец совладал с собой, но лишь тогда, когда было уже слишком поздно, чтобы возыметь эффект, которого он хотел.

Но Дитер уже улыбался. Мне показалось, он был рад отвлечься от мокрой темы.

— Почему бы и нет! — сказал он. — Пять лет я ждал, пока кто-нибудь задаст мне этот вопрос, но никогда, никто этого не делал. Вы, англичане, такие идеальные джентльмены — даже леди!

Тетушка Фелисити бросила на него взгляд лучезарного одобрения.

— Но, — добавил Дитер, — должен предупредить вас, это длинная история. Вы уверены, что хотите ее слушать?

Даффи закрыла книжку и отложила ее в сторону.

— Обожаю длинные истории, — сказала она. — Чем длиннее, тем лучше.

Дитер занял место на ковре перед камином, опираясь локтем на каминную полку. Его почти можно было представить в охотничьем домике в Черном лесу.[66]

— Что ж, — приступил он, — думаю, можно легко сказать, что меня сбили в Англии из-за сестер Бронте.

Сбили? Это что-то новенькое! Я сгорала от любопытства.

Глаза Даффи тут же превратились в фарфоровые дверные ручки, и даже отец выпрямился.

— Бог мой! — пробормотал он.

— Я был избалованным мальчиком, — рассказывал Дитер, — должен признать это. Я был единственным ребенком, рос в зажиточном доме под присмотром Kinderpflegerin — няньки.

Мой отец, как я уже упоминал, был издателем, а мать — археологом. Хотя они меня любили, полагаю, они были так погружены в свои собственные миры, что все, связанное с «мальчиком», было оставлено на откуп Друзилле. Так звали няньку — Друзилла.

Друзилла очень увлекалась английскими романами. Она поглощала книги, как кит пожирает планктон. Ее невозможно было увидеть без книги в руке — она научила меня читать, когда я еще сосал палец.

Друзилла перечитала все книги сестер Бронте, конечно же: «Грозовой перевал», «Джейн Эйр», «Шерли», «Незнакомку из Уайтфелл-холла» — она знала их практически наизусть.

Я был наполовину влюблен в нее, полагаю, и думал, что могу завоевать ее любовь чтением вслух по-английски ее любимых вещей.

Так я и стал англофилом. С тех пор я ничего не хотел так, как читать английские книги: Диккенса, само собой, и Конан Дойля, Джейн Остин и Томаса Харди. Когда я стал постарше, Друзилла подарила мне на Рождество подписку на «Газету для мальчиков» и «Приятелей». К двенадцати годам я был больше британцем, чем многие мальчики из Брикстона![67]

Затем пришел черед радио. Благодаря статьям в «Приятелях» и школьному другу, жившему по соседству, — его звали Вольфганг Цандер, — я сумел собрать простой одноламповый радиоприемник, с помощью которого мы настроились на трансляцию «Би-би-си».

Мы были без ума от электрических приборов, Вольфганг и я. Первой вещью, что мы сделали, был дверной звонок, работавший от батареи, следующей — телефон между моей спальней и его, с проводом, протянутым над крышами и сквозь деревья.

Долго после того, как наши семьи засыпали, этот завернутый в хлопок провод высоко в ветках гудел от наших возбужденных рассуждений. Мы могли проговорить ночь напролет, о радио, конечно же, но и об английских книгах, ибо Вольфганг, видите ли, тоже был заражен английским микробом (особенно Бронте).

Подростковое воображение — мощная штука, мы представляли себя, Вольфганг и я, рыцарями Круглого стола, которые примчатся верхом из нашей тевтонской твердыни, чтобы спасти сестер Бронте, этих трех прекрасных бледных дев, — сами их имена отождествляли их с дочерями бога грома, удерживаемыми в заложниках чудовищем в холодной каменной башне на севере.

Кроме того, — добавил он, — есть что-то в юных беспомощных барышнях во влажном климате, что заставляет каждого юношу стремиться увезти их оттуда и жениться.

Он помолчал, чтобы его слова возымели эффект, страстно переводя взгляд с одной из нас на вторую и на третью, и тогда я с внезапным потрясением поняла, что в Фели, Даффи и мне, как Дитер воображает, он нашел своих Бронте и в Букшоу — свою холодную каменную башню. Мы были его Шарлотта, Эмили и Энн!

И вот мы сидели, все три, уронив челюсти до пола.

Мои мысли вертелись, в то время как Дитер продолжал:

— Но слишком скоро мы выросли, — сказал он, вздыхая. — Слишком скоро, чтобы принять не только удовольствия мира взрослых, но и его сложности.

Рано или поздно наступает возраст, когда мальчики открывают для себя полеты, и он пришел для меня рано. Мои родители записали меня в Национал-социалистический летный корпус, и, когда мне стукнуло четырнадцать, я вдруг обнаружил себя за штурвалом «шульгляйтера», рыщущим, словно ястреб, над горой Вассеркуппе, холмами гессенского Рена.

С воздуха эти горы, хотя они совершенно другого геологического происхождения, в некоторых местах поразительно напоминают торфяники Северного Йоркшира.

— Откуда вы это знаете? — перебила Даффи.

— Дафна! — сказал отец. Его язвительный вид добавлял слово «манеры».

— Это потому, что вы бомбили Шеффилд?

После ее вопроса повисло шокирующее молчание. Какая она смелая! Даже я не спросила бы Дитера о его авиационных действиях над Англией, хотя допускаю, что несколько минут назад такая мысль приходила мне в голову.

— Потому что, — добавила Даффи, — если да, вы должны сказать.

— Я подходил к этому, — спокойно сказал Дитер.

Он продолжил не моргнув глазом:

— Когда началась война и меня перевели в люфтваффе, я всегда носил на дне рюкзака маленькие эврименовские[68] издания «Джейн Эйр» и «Грозового перевала», бережно завернутые в белый шелковый шарф, бок о бок с лордом Байроном и Шелли.

Я решил, когда война закончится, запишусь в университет — может, даже в Оксфорд, поскольку язык я уже знаю, — где буду изучать английскую литературу. Получу степень бакалавра с отличием и займу должность преподавателя в какой-нибудь известной частной школе и закончу дни почтенным уважаемым наставником, кем-то вроде вашего мистера Чипса.[69]

«До свидания, герр Шранц», — говаривал я. Но Судьба со мной еще не закончила. Был получен приказ, что мне следует немедленно отправиться во Францию.

Мой отец, кажется, столкнулся со старым знакомым в Берлине, кем-то высокопоставленным в министерстве и способным устроить все что угодно. Отец хотел, чтобы у него был сын, летающий на истребителе, сын, чье имя будет в заголовках всех газет, а не сын, грезящий, уткнувшись носом в книжку — особенно в английскую!

Не успел я возразить, как меня назначили в разведывательную группу, «люфтлоффе III», базирующуюся во Франции близ Лилля.

Нашими самолетами были «мессершмиты БФ-110», двухмоторные аппараты по прозвищу «Zerstörer».[70]

— «Разрушитель», — кисло произнесла Даффи. Временами она бывала весьма неучтива.

— Да, — ответил Дитер, — «Разрушитель». Эти, правда, были специально модифицированы в разведывательных целях. Мы не несли бомбы.

— Шпионили, — сказала Даффи. Ее щеки слегка покраснели, хотя от гнева или волнения, — я не могла определить.

— Да, шпионили, если предпочитаете, — согласился Дитер. — Во время войны разведкой занимались обе стороны.

— Он прав, ты знаешь, Дафна, — заметил отец.

— Как я говорил, — продолжил Дитер, глянув на Даффи, — «Zerstörer» был двухмоторным аппаратом с командой из двух человек — пилота и второго члена, который мог быть радистом, навигатором или пулеметчиком, в зависимости от задания.

В мой первый день в строю, когда я шел к казарме для инструктажа, оберфельдфебель — сержант — в летных ботинках щелкнул каблуками и крикнул: «Герр хауптманн![71] Хитклифф!» Разумеется, это был мой старый приятель Вольфганг Цандер.

Я быстро оглянулся, проверяя, не услышал ли его кто-нибудь, поскольку фамильярность между чинами не терпели. Но никого не было в пределах слышимости.

Мы радостно обменялись рукопожатием. «Я твой навигатор, — смеясь, сказал Вольфганг. — Тебе это сказали? Из всех навигаторов в стране выбрали именно меня, чтобы летать в твоем жестяном драконе!»

Хотя я был счастлив видеть его снова, нам следовало быть откровенными. Ситуация была сложной. Мы разработали целую систему военных хитростей — прямо как любовники в романах эпохи Регентства.

Мы подходили к самолетам, тыкая туда-сюда пальцами и ныряя под фюзеляжи, как будто обсуждаем тяги управления, но наши разговоры редко касались чего-то другого помимо английских романов. Если кто-то приближался, мы быстро переключались с Харди на Гитлера.

Во время одного из таких осмотров родился великий замысел. Я не помню, кому первому он пришел в голову — мне или Вольфгангу.

Мы ходили вокруг хвоста «Кати» — так назывался наш самолет, — когда вдруг один из нас, думаю, наверное, это был Вольфганг… а может, и я… сказал: «Как думаешь, цветет сейчас вереск в Хауорте?»[72]

Вот так просто. За пару секунд кости, как говорил Юлий Цезарь, были брошены.

И затем, как будто подслушивая нас под дверью, снова выступила судьба. Два дня спустя нам дали цель в Южном Йоркшире — железнодорожная сортировочная станция и велосипедная фабрика, которая, как считали, производила двигатели для «роллс-ройсов». Только фотографии. «Плевое дело», как говаривали парни из королевских военно-воздушных сил. Идеальная возможность лично доставить наш маленький дар.

Полет через канал прошел без приключений, на этот раз нас не атаковали «спитфайры». Погода была прекрасная, и двигатели «Кати» урчали, как парочка больших довольных кошек.

Мы прибыли к цели вовремя — точь-в-точь, как вы говорите, — и сделали фотографии. Щелк! Щелк! Щелк! — и мы закончили. Задание выполнено! Следующие пятнадцать минут были в нашем распоряжении.

Дом священника в Хауорте находился меньше чем в десяти милях к северо-западу, и с нашей скоростью, составлявшей триста миль в час, полет займет меньше двух минут.

Проблема заключалась в том, что мы были слишком высоко. Хотя мы спустились до семнадцати тысяч футов из-за фотографий, для нашей личной миссии требовалось быстро снизиться еще больше. «Мессершмит» с черными свастиками на крыльях, несущийся, словно ястреб, к тихой английской деревне, вряд ли останется незамеченным.

Я наклонил штурвал вперед, и мы начали спускаться гигантской спиралью все ниже и ниже, в ушах хлопало, словно вылетали пробки от шампанского. Под нами вереск на пустошах казался морем пурпурных волн.

На высоте в тысячу футов я потянул штурвал на себя и выровнял машину чуть ли не на высоте изгородей.

«Готовься!» — крикнул я Вольфгангу.

Мы подлетали с востока, и внезапно она появилась наверху холма — деревня Хауорт! Мы ревели, скользя над полями, чуть не задевая дымовые трубы на сельских домах.

Когда мы летели над хауортской дорогой, я первый раз заметил церковь на вершине крутой центральной улицы, затем, в ста ярдах за ней, за церковным кладбищем, знакомые очертания дома священника, где жили Бронте. Он был в точности такой, как я всегда представлял его себе: темные испещренные пятнами камни и пустые окна.

«Сейчас!» — крикнул я, и Вольфганг выбросил наш подарок из кабины в зону пониженного давления позади самолета. Хотя я этого не видел, но представлял, как наш венок летит по воздуху, переворачиваясь снова и снова, пурпурная лента реет позади до самого падения на землю. Позже кто-нибудь найдет его среди старых надгробий около двери дома священника и прочитает послание — золотые буквы на верескового цвета шелке, говорившие: «Весь мир любит вас, покойтесь с миром».

Слишком рискованно подниматься вверх на высоту полета. Нам следовало возвращаться домой на бреющем полете от точки до точки, держась открытой местности. Конечно, так мы сожжем больше горючего, но мы оба были молоды и глупы и делали то, ради чего сюда прилетели. Как только нас засекут, мы знали, все гончие ада, «ураганы» и «спитфайры», будут у нас на хвосте.

Но был идеальный августовский день. Немного удачи и попутный ветер, говорил я Вольфгангу, и мы сможем даже пролететь над домом Томаса Харди по пути домой, не потратив лишних денег рейха.

Именно в этот момент фонарь кабины перед моим лицом рассыпался дождем взрывающихся осколков. Нас подбили!

«„Спитфайр!“» — крикнул Вольфганг. Но было слишком поздно. Темная тень пронеслась мимо нас, затем заложила вираж и развернулась, ее красно-бело-синие опознавательные круги сверкали, словно безумные глаза, на летнем солнце.

«Осторожно! — завопил я. — Он заходит на второй круг!»

В этот момент я заметил, что измеритель температуры двигателя зашкаливает. Двигатель перегрелся. Я глянул в сторону и, к своему ужасу, увидел черный дым и оранжевые языки пламени, вырывающиеся из-под обтекателя. Я флюгировал винт[73] и выключил двигатель.

Теперь «спитфайр» был снова позади нас. В том, что осталось от зеркала заднего вида, я видел его фрагментарное отражение, покачивающееся из стороны в сторону у нас на хвосте. Он взял нас на прицел.

Но он не стрелял. Это нервировало больше всего.

«Давай же, — думал я. — Покончи с этим». Он играл с нами, словно терьер с крысой.

Не знаю, сколько это продолжалось. Не можешь измерять время, когда ты на грани гибели.

«Почему он не стреляет?» — окликнул я Вольфганга, но ответа не было. С пристегнутыми ремнями безопасности я не мог обернуться достаточно далеко, чтобы посмотреть на него.

Но даже с одним двигателем «Кати» легко могла держаться в воздухе, и, казалось, целую вечность британская гончая преследовала германского зайца над зеленым сельским пейзажем.

Разбитое стекло уменьшило видимость до нуля, и мне приходилось резко дергаться из стороны в сторону, чтобы видеть, что впереди. Рискованная ситуация.

И затем умер второй двигатель. Уфф! И все! У меня оставались считанные секунды для принятия решения. Под крыльями проносились деревья на поросшем лесом холме. На краю леса было покатое поле. Вот там я ее и посажу. Никаких колес, подумал я. Лучше сесть на брюхо и остановиться побыстрее.

Звук столкновения был громче, чем я мог представить. Самолет развернулся из стороны в сторону, разрывая днище о землю, его колотило и дергало, кренило, плющило — это было как будто тебя живым швырнуло в мельничное колесо.

И затем сверхъестественная тишина. Я не сразу осознал, что мы больше не движемся. Я отстегнул ремни, откинул фонарь и выпрыгнул на крыло, затем побежал назад посмотреть на Вольфганга.

«Выходи! — завопил я. — Скорее! Выбирайся!»

Но ответа не было.

Под стеклом в море крови Вольфганг сидел со счастливой улыбкой на лице. Его мертвые глаза взволнованно уставились на зеленую английскую природу.

Я спрыгнул с крыла, и меня стошнило.

Я остановился у дальнего края поля. Выше, на склоне холма, из-за деревьев вышли двое мужчин — один высокий, второй низкий — и медленно, осторожно двинулись ко мне. Один из них нес ружье, второй — вилы.

Я стоял не шевелясь. Когда они подошли ближе, я поднял одну руку в воздух, медленно достал пистолет из кобуры и отбросил его, убедившись, что они видят, что я делаю. Затем поднял вверх вторую руку.

«Вы немец?» — крикнул высокий, когда они приблизились.

«Да! — прокричал я в ответ. — Но я говорю по-английски!»

Он выглядел несколько изумленным.

«Наверное, вам следует позвонить в полицию, — предположил я, указав движением головы на разбитый „мессершмит“. — Мой друг погиб».

Высокий мужчина осторожно подошел к самолету и заглянул внутрь. Второй твердо стоял на месте, глядя на меня так, будто я прилетел с другой планеты. Он замахнулся вилами, как будто собирался воткнуть мне их в живот.

«Оставь его, Руперт, — сказал мужчина с ружьем. — Он только что потерпел крушение».

Не успел второй человек ответить, как в воздухе послышался пронзительный вой, и «спитфайр» пронесся мимо, описав в конце поля победную «бочку».[74]

Я наблюдал, как он взлетает высоко в небо, и затем произнес:

Мужчины посмотрели на меня так, будто я внезапно впал в шок, — возможно, так и было. Только позже на меня нахлынуло сокрушающее осознание, что бедный Вольфганг мертв.

«Джордж Мередит, — сказал я им. — „Взлетающий жаворонок“».

Руперт Порсон? Но как человек с вилами мог быть Рупертом Порсоном?

Мои мысли крутились, как разрисованный жестяной волчок.

Последним местом на земле, где, как я могла ожидать, закончится рассказ Дитера, было поле Джубили на ферме Ингльби. Но одно стало совершенно ясно: если Руперт действительно был на ферме «Голубятня» шесть лет назад, во время войны, это объясняет, по крайней мере частично, почему деревянное лицо куклы Джека было вырезано по образу и подобию Робина Ингльби.

Отец испустил вздох.

— Я хорошо это помню, — сказал он. — Ваш самолет упал на поле Джубили, прямо под лесом Джиббет.

Дитер кивнул.

— На короткое время меня отправили в лагерь военнопленных с тридцатью или сорока другими офицерами и солдатами люфтваффе, где наши дни проходили в рытье канав и высаживании изгородей. Каторжный труд, но, по крайней мере, я все еще был в Англии. Большинство немецких пилотов, захваченных в плен, были отправлены за границу, в канадские лагеря, где было мало надежды на побег.

Когда мне предложили возможность жить и работать на ферме, я схватился за нее; хотя это было не обязательно, многие из нас сделали то же самое. Те, кто не считал себя предателем, кроме всего прочего.

Но война подходила в концу, и многие из нас об этом знали. Лучше начать мостить мою личную дорогу в Оксфорд, подумал я, чем оставить будущее на волю судьбы.

Никто больше меня не удивился, когда меня назначили на ферму Ингльби. Меня позабавила мысль о том, что Гордон, который не так давно держал меня на мушке, теперь помогает Грейс жарить для меня копченую селедку на кухне своей фермы.

— Говорите, это было шесть лет назад — в 1944-м? — уточнила я.

— Да, — кивнул Дитер. — В сентябре.

Я не смогла справиться с собой. Не успела сдержать слова и выпалила:

— Значит, должно быть, вы были на ферме «Голубятня», когда Робина нашли повешенным в лесу Джиббет.

— Флавия! — сказал отец, со стуком поставив чашку и блюдце. — Мы не сплетничаем о чужом горе.

Внезапно лицо Дитера омрачилось, и огонь — может, это гнев? — загорелся в глазах.

— Это был я, — ответил он, — я нашел его.

Вы нашли его? — подумала я. — Невозможно! Миссис Мюллет дала совершенно ясно понять, что это Безумная Мэг нашла труп Робина.

Повисло удивительно долгое молчание, и затем Фели вскочила на ноги подлить Дитеру еще чаю.

— Вы должны простить мою младшую сестру, — сказала она с ломким смешком. — Она испытывает нездоровую завороженность смертью.

В точку, Фели, подумала я. Но, хотя она попала в точку, она и половины не знала.

Остаток послеобеденного времени весьма напоминал миновавшую грозу. Отец сделал то, что я сочла благородной попыткой переключить разговор на погоду и урожай льна, в то время как Даффи, почувствовав, что мало что еще может стоить ее внимания, заползла обратно в свою книгу.

Один за другим мы с извинениями удалялись: отец занялся марками, тетушка Фелисити пошла вздремнуть перед ужином, а Даффи — в библиотеку. Через некоторое время я заскучала, слушая, как Фели щебечет с Дитером о разных деревенских балах и пикниках, и сбежала в лабораторию.

Я немного пожевала конец карандаша и записала:

С чего начать? Если бы это был химический эксперимент, процедура была бы очевидна: я бы начала с тех материалов, что под рукой.

Миссис Мюллет! Если мне повезет, она все еще возится на кухне, перед тем как разграбить кладовую и увезти трофеи к Альфу. Я побежала к лестнице и внимательно посмотрела сквозь балюстраду. В вестибюле никого не было.

Я скатилась по перилам и устремилась на кухню.

Доггер посмотрел на меня из-за стола, где он с хирургической точностью срезал кожицу с пары огурцов.

— Она ушла, — сказал он, не успела я и слова вымолвить. — Уж полчаса как.

Он дьявол, этот Доггер! Не знаю, как ему это удается!

— Она что-нибудь сказала перед уходом? Что-нибудь интересное, имею в виду?

С Доггером в качестве публики миссис Мюллет вряд ли могла воспротивиться желанию потрещать о том, что она приняла Ниаллу (бедная бродяжка!), устроила ее в уютной кровати с грелкой и стаканом разбавленного шерри и так далее, плюс полный отчет о том, как ей спалось, чем они завтракали и что осталось на ее тарелке.

— Нет. — Доггер взял зазубренный нож для хлеба и приложил его к свежей буханке. — Мясо только что из духовки, яблочный пирог и взбитые сливки в кладовой.

Что ж, ничего не остается, кроме как начать заново с утра. Я заведу будильник, чтобы встать на рассвете, и поеду на ферму «Голубятня» и затем в лес Джиббет. Маловероятно, чтобы спустя все эти годы там остались какие-то следы, но Руперт и Ниалла разбили в пятницу лагерь на поле Джубили. Если мой план осуществится должным образом, я вернусь в Букшоу до того, как кто-то поймет, что я уезжала.

Доггер оторвал идеальный квадрат вощеной бумаги и завернул в него сэндвичи с огурцом, аккуратно отогнув край, словно больничное одеяло.

— Вчера вечером я подумал, что надо сделать их заранее, — сказал он, протягивая мне сверток. — Знал, что утром ты захочешь уехать пораньше.

— Руперт был дамским угодником, — медленно начала Салли, как будто не желая облекать мысли в слова, — но, вероятно, ты это уже сама выяснила.

Я кивнула, стараясь не перебивать ее. Наблюдая за инспектором Хьюиттом, я узнала, что молчание — лучшее побуждение к разговору.

— Он наезжал на ферму «Голубятня» много лет — еще до войны. И Руперт не единственный, знаешь ли. У Гордона есть регулярная маленькая армия других таких же. Он снабжает их средством, помогающим утишить боль.

— Гашишем, — сказала я. Не смогла удержаться. — Индийской коноплей, анашой.

Она взглянула на меня прищуренными глазами и продолжила:

— Некоторые, вроде Руперта, приходят только потому, что перенесли детский паралич — полиомиелит, как это теперь называют, другие, что ж, одному богу известно почему. Ты знаешь, Гордон считает себя кем-то вроде знахаря: человека, который помогает избавиться от страданий, от которых не могут или не хотят излечить доктора. Он очень осмотрителен, но ему приходится, не так ли? Не думаю, что, кроме тебя, в Бишоп-Лейси кто-нибудь когда-нибудь догадывался, что случайные путники, останавливающиеся на ферме «Голубятня», не просто заблудились и не продают сельскохозяйственные товары. Я здесь уже восемь лет, — продолжала Салли. — И даже не спрашивай, ответ — нет, я не принадлежу к числу курильщиков Гордона.

— Я так и не думала, — сказала я, подлизываясь. Сработало.

— Я выросла в хорошем доме, — рассказывала она, теперь чуть более охотно. — Мои родители были, как писали в старых романах, «бедные, но честные». Мама все время болела, но никогда не говорила нам, что с ней не так. Даже отец не знал. Тем временем я корпела в школе, получила кое-какое образование, и тут началась война.

Конечно, я хотела помочь с медицинскими счетами, поэтому я вступила в «Сельскохозяйственную женскую армию». Звучит просто, не так ли? Так оно и было — ничего более. Я была просто девушка из Кента, которая хотела сражаться против Адольфа Гитлера и снова увидеть свою мать здоровой.

Меня расквартировали вместе с сорока другими девушками в казарме «Сельскохозяйственной армии» между здешними краями и Хинли, и там я впервые увидела Руперта. Словно пчела на мед, вот каким он был, никаких сомнений. Каждое лето он странствовал по селам с кукольным театром — возвращался к корням, как он это называл, — и, когда бы я ни видела его, каждый раз у него была новая ассистентка. И всегда сногсшибательная, если ты понимаешь, о чем я.

Вскоре после того, как я пришла работать на ферму «Голубятня», Руперт явился за очередной порцией курева. Я сразу же узнала хромого коротышку, который вечно болтал с нами около казармы, в пабе, по выходным.

Я с самого начала поклялась себе, что не стану с ним связываться; пусть другие девушки ставят себе зарубку-другую. Но потом…

Ее взгляд уплыл куда-то в прошлое.

Значит, Ниалла была права! Руперт действительно уходил с Салли в тот день, когда они приехали. Части головоломки начинали складываться в целое.

Хотя туман теперь немного поредел, он все еще оставался довольно густым, окутывая Салли и меня нечетким коконом странно обнадеживающего молчания. Если на нас не натолкнутся случайно, никто не узнает, что мы были здесь, в верхней части поля Джубили. Никто не может нас подслушать, разве что придут с низу поля или тихо подкрадутся сверху из леса.

— О, Руперт был чародеем, в этом можно не сомневаться, — продолжала Салли. — Он мог очаровать… Нет, я не должна произносить это в приличном обществе, не так ли? Он мог выманить цыплят из курятника, а особенно курочек. Начинал он с Шекспира, затем переходил к вещам, которые слышал в мюзик-холлах. Если «Ромео и Джульетта» не срабатывали, он пробовал рискованные стишки. И он получал, что хотел, — во всяком случае большей частью. Пока не совершил попытку с женой Гордона.

Грейс Ингльби? Я невольно присвистнула.

— Должно быть, это было давным-давно, — сказала я. Я знаю, это прозвучало черство, хотя я не хотела.

— Давно, — подтвердила Салли. — До того как Робин умер. До того как она стала совсем странной. Хотя ты не подумаешь так, глядя на нее сейчас, когда-то она была красоткой.

— Она выглядит очень грустной, — сказала я.

— Грустной? Грустная — неподходящее слово, Флавия. Сломанная — скорее так. Этот малыш был для нее всем миром, и в день, когда он погиб, солнце погасло.

— Вы были там тогда? — спросила я осторожно. — Должно быть, для вас это было трудно.

Она продолжила, будто не слыша меня:

— Гордон и Грейс не раз рассказывали Робину об их идиллическом медовом месяце у моря, и он всегда мечтал об этом — о песке, морских ракушках, ведерке, лопатке, замках из песка, мороженом, кабинках для переодевания.

Ему снилось все это. «Мне снился прилив, Салли, — однажды он мне рассказывал, — и я плескался в море, словно розовый мячик!» Бедный малыш!

Она утерла слезинку грубым рукавом комбинезона.

— Боже! Почему я тебе это все рассказываю? Должно быть, я спятила.

В качестве знака доброй воли я без слов изобразила вот-те-крест-никому-не-скажу.

Бросив на меня быстрый и странно застенчивый взгляд, Салли продолжила свой рассказ:

— Как-то они умудрились отложить немного на день рождения Робина. Поскольку на носу был урожай, Гордон не мог уехать, и они договорились, что Грейс свозит Робина к морю на несколько дней. Это был первый раз, когда они оказались вдвоем, мать и сын, без Гордона, и первые каникулы Грейс с тех пор, как она была девочкой.

Погода была жаркой, даже для конца августа. Грейс арендовала шезлонг и купила журнал. Она наблюдала, как Робин с маленьким ведерком копается в мокром песке у воды. Он был в безопасности, знала она. Она предупредила его об опасности приливов, а Робин был очень послушным маленьким мальчиком.

Она уснула и проспала долго, потому что была измучена. Когда проснулась, увидела, как далеко ушло солнце. Был отлив, и Робина нигде не было видно. Он не послушался, и его унесло в море? Наверняка кто-то спас бы его. Наверняка кто-то бы ее разбудил.

— Это Грейс вам рассказала? — поинтересовалась я.

— Бог мой, нет! Это все выяснилось на следствии. Им пришлось вытягивать из нее это по капле. Ее нервы пришли в расстройство.

Она потратила слишком много времени, сказала она, бегая по пляжу и зовя Робина. Она подбежала к краю воды, надеясь заметить его красный купальный костюм, надеясь увидеть его среди детей, плескавшихся около берега.

Затем она снова понеслась по пляжу туда и обратно, умоляя купавшихся сказать, видели ли они мальчика со светлыми волосами. Безнадежно, конечно же. На пляже было много мальчиков, соответствовавших ее описанию.

И затем ослепленными солнцем глазами она заметила это: толпу, собравшуюся в тени под променадом. Она разрыдалась и пошла к ним, зная, что обнаружит: Робин утонул и эти люди собрались, чтобы поглазеть. Она уже начинала их ненавидеть.

Но, когда она приблизилась, раздался взрыв смеха, и она протолкалась в середину толпы, не заботясь о том, что о ней подумают.

Это был кукольный спектакль «Панч и Джуди». И там, сидя на песке, в слезах от смеха, текущих по лицу, был ее Робин. Она схватила его и сжала в объятиях, не доверяя тому, что могла сказать. В конце концов, это была ее вина, она уснула, и Робин увлекся «Панчем и Джуди», как любой другой ребенок на его месте.

Она понесла его вдоль пляжа и купила ему мороженое, потом еще одно. Затем она побежала с ним к маленькой палатке, чтобы посмотреть следующий спектакль, и присоединилась к нему, когда он захохотал, и кричала с ним: «Нет! Нет!», когда Панч схватил жезл полицейского, чтобы ударить Джуди по голове.

Они смеялись вместе с остальной толпой, когда Панч обхитрил Джека Кетча, палача, уговорив того засунуть голову в петлю, и…

Я смотрела традиционное представление «Панч и Джуди» почти каждый год на церковном празднике и была более чем знакома с сюжетом.

— «Я не хочу, чтобы меня повесили, — сказала я, цитируя знаменитые слова Панча. — Ты должен показать мне, и я сделаю это сам».

— «Я не хочу, чтобы меня повесили, — эхом повторила Салли. — Ты должен показать мне». Вот что Грейс потом сказала присяжным, когда начался допрос по поводу смерти Робина, и это были, судя по всему, ее последние разумные слова.

Хуже того, на допросе она повторила эти слова тем ужасным, придушенным, дрожащим голосом, каким кукольники озвучивают Панча: «Я не знаю, как повеситься. Ты должен показать мне».

Это было ужасно. Коронер попросил стакан воды, кто-то среди присяжных не совладал с нервами и засмеялся. Грейс совсем сломалась. Доктор настоял, чтобы ее избавили от дальнейших расспросов.

Остальные события, произошедшие в тот жуткий день на пляже и позже на ферме, пришлось собирать по крупинкам; каждый из нас мало что знал. Я видела, как Робин тащит длиннющую веревку, найденную в гараже. Позже Гордон видел, как он играл в ковбоя на краю поля Джубили. Это Дитер нашел его на виселице в лесу Джиббет.

— Дитер? Я думала, это Безумная Мэг. — Слова выскользнули до того, как я успела их удержать.

Салли тут же отвела взгляд, и я поняла, что это именно тот случай, когда мне следует заткнуться и ждать.

Внезапно она, кажется, решилась.

— Ты должна помнить, — сказала она, — что только что закончилась война. Если бы в Бишоп-Лейси узнали, что тело Робина нашел висящим в лесу немецкий военнопленный… Что ж, сама подумай.

— Могло получиться, как во «Франкенштейне»: разъяренные сельские жители с факелами и так далее.

— Точно, — сказала она. — Кроме того, полиция считала, что Мэг действительно была там до Дитера, но никому ничего не сказала.

— Откуда вы знаете? — спросила я. — Что полиция так считала, имею в виду.

Не сознавая, что делает, она вдруг распушила волосы.

— Там был некий юный констебль, — сказала она, — чье имя я не вольна открыть, который, бывало, по вечерам водил меня полюбоваться, как луна всходит над холмом Гуджер.

— Ясно, — сказала я. — Они не хотели, чтобы Мэг вызвали на допрос.

— Забавно, не так ли, — заметила она, — сколь мягок бывает закон? Нет, кто-то видел ее в деревне в то время, когда исчез Робин, так что ее не подозревали. Так решили, потому что у нее… потому что она… что ж, чтобы не заострять на этом внимание, что Мэг лучше не втягивать в это дело, и так и было сделано.

— Так, значит, это Дитер нашел тело.

— Да. Он рассказал мне об этом в тот же вечер. Он был все еще в шоке, едва соображал, рассказывая, как примчался из леса Джиббет с хриплыми воплями… перепрыгивая через заборы, поскальзываясь в грязи… вбежал во двор, всматриваясь в пустые окна. Словно слепые глаза, такими они были, повторял он, словно окна дома Бронте. Но, как я сказала, бедный Дитер был в шоке. Не ведал, что говорит.

Я почувствовала слабое движение в животе, но отнесла его на счет пирожного миссис Мюллет.

— А где в это время был Руперт?

— Странно, что ты спрашиваешь. Никто вроде бы не помнит. Руперт приходил и уходил, часто ночью. Со временем он, казалось, становился все более зависимым от зелья, которым его обеспечивал Гордон, и его визиты происходили все чаще. Если он не был здесь, когда погиб Робин, он был где-то неподалеку.

— Уверена, полиция тут везде кишела.

— Еще бы! В начале они не знали, это несчастный случай или убийство.

— Убийство? — Эта мысль не приходила мне в голову. — Кто же мог убить маленького мальчика?

— Такое случалось прежде, — печально ответила Салли. — Детей всегда убивают без хороших причин.

— А Робин?

— В итоге они решили, что нет улик, подтверждающих эту идею. Помимо Гордона, Дитера и меня — и Безумной Мэг, конечно, — никого больше не было в лесу Джиббет. Следы Робина, ведущие на поле Джубили и к старой виселице, четко прояснили, что он ушел туда один.

— И играл на виселице в сцену из «Панча и Джуди», — сказала я. — Сначала притворяясь, что он Панч, а затем — что палач.

— Да. Так они и подумали.

— Тем не менее, — сказала я, — полиция, должно быть, как следует обыскала лес.

— Только что не перекопала, — ответила она. — Мерные ленты, гипсовые слепки, фотографии, пакетики того-сего.

— Разве не странно, — заметила я, — что они не нашли делянку с коноплей? Трудно поверить, что инспектор Хьюитт пропустил ее.

— Должно быть, это было до его появления, — ответила Салли. — Если память мне не изменяет, в то время следствие вел инспектор Галли.

Ага! Вот, значит, кто решил хранить молчание по поводу Мэг. Несмотря на нехватку бдительности, у этого человека, должно быть, хотя бы были зачатки сердечности.

— И что в итоге? — спросила я. — Имею в виду допрос.

Я знала, что могу прочитать позже в газетном архиве в библиотеке, но сейчас я хотела услышать слова Салли. В конце концов, она присутствовала при этом.

— Коронер сказал присяжным, что им следует вынести одно из трех решений: смерть по причине убийства, смерть от несчастного случая и открытый вердикт.[76]

— И?

— Они остановились на смерти от несчастного случая, хотя им потребовалось чертовски много времени, чтобы достичь соглашения.

Внезапно я осознала, что туман поднимается, и Салли тоже обратила на это внимание. Хотя легкая дымка еще скрывала верхушки деревьев, река и весь склон поля Джубили, словно раскрашенная вручную фотография с аэросъемки, простирались перед нами в слабом солнечном свете.

Нас легко увидеть из фермерского дома.

Не говоря больше ни слова, Салли забралась на водительское место в трактор и включила зажигание. Двигатель сразу же завелся, коротко рыкнув, и ровно загудел.

— Я разболтала слишком много, — сказала она мне. — Не знаю, о чем я думала. Помни о своем обещании, Флавия. Мне надо, чтобы ты его сдержала.

Ее глаза встретились с моими, и я прочитала в них что-то вроде мольбы.

— У меня может быть куча неприятностей, знаешь ли, — добавила она.

Я наклонила голову, но на самом деле не сказала да. Если мне повезет, я смогу втиснуть еще один вопрос.

— Что, по-вашему, произошло с Робином и Рупертом?

Дернув головой, Салли стиснула челюсти, выжала сцепление и укатила по полю, комья черной грязи вылетали из-под гусениц трактора, перед тем как упасть обратно на землю, словно подстреленные птицы.

Я извлекла «Глэдис» из-за изгороди, где ее оставила, вытащила огуречные сэндвичи из багажника и уселась на зеленом берегу, чтобы поесть и подумать о мертвых.

Я достала записную книжку из кармана и открыла ее на рисунке Мэг, где Робин висел на искривленных деревяшках старой виселицы. Выражение его лица было выражением мирно спящего ребенка, с легкой улыбкой в уголках губ.

Что-то в моем мозгу щелкнуло, и я поняла, что больше не могу откладывать, мне надо нанести визит в сельскую библиотеку — или хотя бы в ремонтный гараж, строение, где хранились старые выпуски газет.

Ремонтный гараж был давно не используемой по назначению мастерской по ремонту автомобилей, находившейся в окружении сорняков в Коровьем переулке, короткой и заброшенной тропинке, соединявшей главную улицу Бишоп-Лейси с рекой. Неожиданное воспоминание о моем недавнем заключении в этом разрушающемся мавзолее вызвало у меня мурашки по всему телу.

Часть меня (более рассудительный голос) говорил: «Брось это дело. Не вмешивайся. Иди домой и побудь с семьей». Но другая часть была более настойчива. «Библиотека закрыта до четверга, — шептала она. — Никто тебя не увидит».

— Но замок, — произнесла я вслух. — Гараж закрыт.

«С каких это пор тебя останавливают запертые двери?» — ответил голос.

Я хорошенько встряхнула «Глэдис», и капли дождя слетели с ее рамы, как с косматой собаки. Я собралась было ехать домой, как что-то в окне похоронного бюро привлекло мое внимание: на самом деле, не более чем легкое движение.

Хотя «Соубелл и сыновья» были в этом бизнесе на этом самом месте со времен Георга III, лавка на центральной улице стояла скромно и отстраненно, как будто ждала автобуса. Правда, довольно необычно видеть кого-то входящего или выходящего отсюда.

Я неторопливо чуть-чуть приблизилась, чтобы присмотреться, изображая сильную заинтересованность в окаймленных черной рамкой некрологах, выставленных в зеркальной витрине. Хотя я не знала ни единого человека из тех, что упоминались (Дэннисон Чатфильд, Артур Бронсон-Уиллоус, Маргарет Беатрис Педдль), я внимательно вглядывалась в их имена, каждый раз удрученно покачивая головой.

Двигая глазами слева направо, как будто читаю мелкие надписи на некрологах, и фокусируя взгляд на темном интерьере бюро, я смогла рассмотреть, что внутри кто-то говорит, размахивая руками. Это его желтая рубашка и розовато-лиловый галстук зацепили мой взгляд. Матт Уилмотт!

Не успел здравый смысл ударить по тормозам, как я вломилась в лавку.

— О, здравствуйте, мистер Соубелл, — сказала я. — Надеюсь, я не помешала. Я просто хотела зайти и сообщить, что наш маленький химический эксперимент в итоге прекрасно сработал.

Боюсь, я слегка приукрасила факты. Правда заключалась в том, что однажды в воскресенье после утренней молитвы я прицепилась к нему на кладбище Святого Танкреда, интересуясь его профессиональным мнением — как эксперта по консервантам, так сказать, — насчет того, можно ли дешево и сердито добыть действенную бальзамическую жидкость путем сбора, вымачивания, кипячения и дистилляции муравьиной кислоты из большого количества красных муравьев (formica rufa).

Он потрогал пальцем свою длинную челюсть, почесал голову и некоторое время рассматривал ветки тисов, перед тем как ответить, что никогда не думал об этом.

«Надо поискать информацию, мисс Флавия», — сказал он.

Но я знала, что он не будет этим заниматься, и оказалась права. Старые ремесленники бывают ужасно скрытными, когда дело доходит до обсуждения тонкостей их ремесла.

Сейчас он стоял около темной, обшитой панелями двери, ведущей в некую, без сомнения, вызывающую суеверный ужас комнату, за возможность попасть в которую я заплатила бы гинею.

— Флавия. — Он кивнул — несколько осторожно, как я заметила. — Боюсь, ты должна нас извинить, — сказал он. — Мы…

— Ну-ну, — вмешался Матт Уилмотт, — я полагаю, это вездесущая протеже Руперта, мисс…

— …де Люс, — ответила я.

— Да, конечно, де Люс. — Он покровительственно улыбнулся, как будто все знал и просто поддразнивал.

Должна признать, что, как Руперт, этот человек обладал абсолютно великолепным профессионально поставленным голосом: богатый, сладкозвучный поток слов изливался так, будто у него в горле были деревянные трубы органа. «Би-би-си», должно быть, разводит таких людей на специальной ферме.

— Как одна из юных протеже Руперта, так сказать, — продолжал Матт, — ты, возможно, почувствуешь себя спокойнее, узнав, что «Тетушка» — как мы, сотрудники, называем Британскую телевещательную корпорацию — устраивает похороны, достойные ее одной из самых ярких звезд. Не в Вестминстерском аббатстве, понимаешь ли, но в месте, которое уступает только ему. Как только мистер Соубелл доставит… э-э-э… останки в Лондон, начнутся публичные проводы: тело выставят для прощания, возложат венки, краснолицая мать десятерых детей из Уэстон-супер-Мэра встанет на колени у гроба вместе с заплаканным потомством, и все это под телекамерами. Никто иной, как генеральный директор собственной персоной предложил трогательный штрих — установить белку Снодди на пустой перчатке — нести дежурство в изножии гроба.

— Он здесь? — спросила я, делая жест в заднюю часть дома. — Руперт все еще тут?

— Он в хороших руках, — кивнул Матт Уилмотт, и мистер Соубелл с самодовольной ухмылкой слегка поклонился в знак признательности.

Я никогда в жизни ничего так не хотела, как в этот момент спросить, могу ли я взглянуть на труп, но на этот раз мой обычно острый ум подвел меня. Я не смогла придумать ни единого благовидного предлога, чтобы бросить взгляд на останки Руперта, как их назвал Матт Уилмотт, да и неблаговидный предлог сочинить не смогла.

— Как Ниалла это переживает? — спросила я, тыкая вслепую.

Матт нахмурился.

— Ниалла? Она куда-то подевалась, — ответил он. — Похоже, никто не знает куда.

— Может, она сняла номер в «Тринадцати селезнях»? — предположила я. — Наверное, ей захотелось принять горячую ванну.

Я надеялась, Матт проглотит мою наживку, так и случилось.

— Ее нет в «Тринадцати селезнях», — ответил он. — Я сам там расположился по приезде.

Ага! Как я подозревала, Матт Уилмотт действительно был на расстоянии пешей доступности от Святого Танкреда перед, во время и, вероятно, после того, как Руперт был убит.

— Что ж, — сказала я, — простите, что побеспокоила вас.

Они сблизили головы, не успела я за дверь выйти.

— Ну же! Ну же! — рычал Доггер, его руки дрожали, словно осенние листья. Он не видел, что я стою неподалеку, в дверях оранжереи.

Лезвие карманного ножа, открытое почти под прямым углом, он неуклюже пытался наточить об оселок. Металл, как безумный, скользил туда-сюда, производя жуткие скрежещущие звуки о черную поверхность.

Бедный Доггер. Эти эпизоды случаются у него без предупреждения, и спровоцировать их может что угодно: произнесенное слово, запах, донесшийся отрывок мелодии. Он отдан на милость своей поврежденной памяти.

Я медленно пятилась, пока не оказалась за стеной огорода. Тогда я начала тихо посвистывать, постепенно увеличивая громкость. Звучало так, будто я иду через лужайку к кухонному огороду. На полпути к оранжерее я запела привальную песенку, которую выучила прямо перед тем, как меня исключили из скаутской организации:

Расправив плечи, я уверенным шагом вошла в оранжерею.

— Привет, дружище! — сказала я с сердечной австралийской улыбкой.

— Маккоркедейл? Это ты? — окликнул Доггер голосом высоким и тонким, как дуновение ветерка в струнах старой арфы. — Беннет с тобой? Вам вернули ваши языки?

Его голова склонилась набок, прислушиваясь, он поднял руку, прикрывая глаза, слепо закатившиеся вверх, к блеску оранжерейного стекла.

Я почувствовала себя так, будто вторглась в святилище, и по затылку побежали мурашки.

— Это я, Доггер, Флавия, — выдавила я.

Его брови удивленно нахмурились.

— Флавия?

Мое имя, изданное его горлом, прозвучало будто шепот из заброшенного колодца.

Я видела, что он уже пробивается обратно оттуда, где был захвачен, свет в его глазах осторожно всплывает из глубин на поверхность, словно золотая рыбка в декоративном пруду.

— Мисс Флавия?

— Прости, — сказала я, забирая нож из его дрожащих рук. — Я его сломала? Я позаимствовала его вчера, чтобы отрезать кусок бечевки, и могла повредить лезвие. Если так, я тебе куплю новый.

Это была чистейшая выдумка, я не трогала эту штуку, но я выучила, что в некоторых обстоятельствах вымысел не только позволителен, но даже может быть актом совершенного милосердия. Я взяла нож из его рук, открыла его до конца и начала тереть его плавными кругами о поверхность камня.

— Нет, все в порядке, — сказала я. — Фью! У меня были бы большие проблемы, если бы я угробила твой лучший нож, верно?

Я захлопнула нож и протянула его обратно. Доггер взял, теперь его пальцы были намного более уверенны.

— Ты был добр, что подумал покормить Ниаллу, — сказала я через некоторое время.

— Ей нужен друг, — ответил он. — Она…

— Беременна, — выпалила я.

— Да.

— Но откуда ты знаешь? Наверняка она тебе не говорила?

— Чрезмерное слюноотделение, — сказал Доггер, — и телеангиэктазия.

— Теле… что?

— Телеангиэктазия, — механически повторил он, как будто зачитывал невидимую книгу. — Расширенные вены в районе рта, носа и подбородка. Необычно, но случается в начале беременности.

— Ты меня изумляешь, Доггер, — заметила я. — Откуда ж ты знаешь такие вещи?

— Они плавают в моей голове, — тихо ответил он, — словно пробки по морю. Я читал книги, думаю. У меня было много времени.

— А! — сказала я. Это была самая длинная фраза, которую он когда-либо произносил.

Но былой плен Доггера не был темой для открытого обсуждения, и я знала, что время переключиться.

— Ты думаешь, это она сделала? — спросила я. — Я имею в виду, убила Руперта.

Доггер нахмурил брови, как будто размышления были сопряжены у него с величайшими усилиями.

— Полиция так подумает, — сказал он, медленно кивая. — Да, полиция подумает именно так. Скоро они будут здесь.

Как оказалось, он был прав.

Есть что-то в возне с ядами, что прочищает мозги. Когда малейший промах может оказаться фатальным, внимание вынуждено сосредоточиться, словно зажигательное стекло, на эксперименте, и именно тогда ответы на почти сформулированные вопросы роятся в голове с готовностью пчел, возвращающихся в улей.

Отфильтровав приличное количество серной кислоты в свежесполоснутую мензурку и слегка подогрев, я осторожно добавила каплю прозрачного желе и восхищенно наблюдала, как она медленно растворялась, подрагивая и извиваясь в кислотной ванне, словно прозрачный кальмарчик.

Я получила это вещество с помощью воды и спирта из корней гельземия вечнозеленого (Gelsemium sempervirens), который блаженно цвел в углу оранжереи, к моему восторгу, его цветы напоминали крошечные воронки, вырезанные из свежего масла.

Это растение произрастает в обеих Америках, сказал мне Доггер, и было завезено в Англию путешественниками; конкретно этот экземпляр — моей матерью Харриет.

Я спросила, могу ли взять его в лабораторию, и Доггер с готовностью согласился.

Корень этого растения содержит прелестный алкалоид, именуемый гельсемин, прятавшийся внутри с сотворения мира до 1870 года, когда его выманил человек из Филадельфии с очаровательным именем Вормли,[81] накормивший этим сильным ядом кролика, который совершил обратное сальто и погиб через двадцать минут.

Гельсемин был убийцей, обществом которого я чрезвычайно наслаждалась.

А теперь пришел час магии!

В жидкость я на кончике ножа ввела маленькую дозу С₂Cr₂O₇, или дихромата калия, красные соли которого, освещенные случайным солнечным лучом из окна, приобрели синевато-багровый оттенок крови жертвы угарного газа.

И это только начало! Дальше — больше.

Вишневый блеск уже угасал, и раствор приобретал впечатляющий фиолетовый оттенок старого синяка. Я задержала дыхание, и — да! — вот она, окончательная стадия желтовато-зеленого.

Гельсемин был химическим хамелеоном, менявшим цвет с чудесной импульсивностью, и все это без следа предыдущего оттенка.

Люди тоже таковы.

Ниалла, например.

С одной стороны, она была пленницей странствующего кукольника; молодой женщиной, не имевшей достойной упоминания семьи, кроме ребенка, которого она сейчас носит; молодой женщиной, позволявшей любовнику-полуинвалиду бить ее; молодой женщиной, оставшейся теперь без денег и видимых средств поддержки. Тем не менее по какой-то сложной причине, которую я не полностью понимала, она не вызывала у меня бесспорного сочувствия.

Было ли это потому, что она убежала со сцены преступления, так сказать, и спряталась в каретном сарае Букшоу? Я видела, что она хочет остаться одна, но вряд ли она выбрала для этого подходящее время.

Где она сейчас? — подумала я. Инспектор Хьюитт арестовал ее и посадил в камеру в Хинли?

Я написала Ниалла на клочке бумаги.

Еще был Матт Уилмотт: сказочный персонаж, который как будто вышел прямо из фильма Орсона Уэллса. Даже если не заострять на нем внимание: Матт приехал, Руперт погиб; Матт исчез после ссоры с Рупертом, и следующий раз его видели, когда он устраивал перевозку тела в Лондон для публичных похорон.

Был ли Матт убийцей, нанятым «Би-би-си»? Заставила ли шумная ссора Руперта с загадочным Тони «Тетушку» и ее генерального директора зайти слишком далеко? Был ли чудовищный конец Руперта на сцене сельского кукольного театра не более чем завершением ожесточенной дискуссии по поводу договора?

Что насчет Грейс Ингльби? Если честно, эта мрачная маленькая женщина наводила на меня ужас. Одного ее святилища погибшему ребенку в заброшенной голубиной башне было достаточно, чтобы лишить спокойствия кого угодно, а теперь миссис Мюллет намекает, что фермерская жена была для Дитера не просто хозяйкой.

И Дитер! Несмотря на все его нордическое благочестие и страсть к английской литературе, похоже, он вступил в сговор со своими тюремщиками, чтобы выращивать и поставлять коноплю тем, кого Салли Строу назвала «регулярной маленькой армией других таких же». Кто они? — задумалась я.

Руперт, конечно, был среди них главным и много лет посещал ферму Ингльби с регулярностью трамвая. Он был дамским угодником — в этом нет никаких сомнений (опять Салли). С кем он не поладил? Кто настолько хотел видеть его мертвым, что мог прикончить его?

Что до Салли, и Руперт, и Дитер были к ней неравнодушны. Руперта отправил в вечность соперник в любви?

Салли казалась центром: она была на ферме Ингльби много лет. Ясно, что она страстно увлечена Дитером, хотя в полной ли мере он отвечает ей взаимностью, это совсем другое дело.

Остается еще Гордон Ингльби. Гордон — святой в льняном костюме, делавший для болящих то, что не хотели делать никакие доктора; Гордон — торговец-садовник; Гордон — отец погибшего в лесу ребенка.

Не говоря уже о Безумной Мэг, которая была в лесу Джиббет, когда погиб Робин или, во всяком случае, вскоре после этого.

И Синтия — дорогая Синтия Ричардсон, жена викария, единственная страсть которой — ненависть к греху. Неожиданное появление парочки распущенных кукольников, предложивших поставить спектакль в приходском зале ее мужа, должно быть, жгло ее душу, словно огненное озеро в Апокалипсисе.

Несмотря на все это, душа Синтии не была очагом христианского милосердия. Что сказала Мэг, когда я спросила ее, как она отдохнула в доме священника? Что Синтия отобрала у нее браслет и вышвырнула ее, потому что она грязная. Без сомнения, она имела в виду пудру-бабочку Ниаллы, но, если это так, почему я нашла ее в складках одеяла в кабинете? Синтия забрала пудру у Мэг и затем, застигнутая врасплох одним из дюжины прихожан, роившихся в доме священника, спрятала ее, чтобы потом воспользоваться?

Маловероятно. Если есть грех, в котором Синтия Ричардсон невиновна, это грех тщеславия. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, что макияж никогда не пятнал это бледное лицо хорька; драгоценности никогда не висели на этой костлявой шее и не сверкали на этих запястьях-спичках. Выражаясь вежливо, эта женщина незамысловата, как пудинг.

Я заточила карандаш и добавила к списку шесть имен: Матт Уилмотт, Грейс Ингльби, Дитер Шранц, Салли Строу, Безумная Мэг (Даффи однажды сказала мне, что фамилия Мэг — Гросвенор, но я ей не верю)… и Синтия Ричардсон.

Я провела линию и под ней написала прописными буквами: ЛЮБОВНЫЕ СВЯЗИ — УЗНАТЬ!!!

Хотя у меня было приблизительное представление о том, что происходит между двумя людьми, состоящими в любовной связи, я была не в курсе точных физических деталей. Однажды, когда отец уехал на несколько дней на выставку в Глазго, Даффи настояла на том, чтобы читать нам вслух «Госпожу Бовари» во время каждого приема пищи утром, днем и вечером, включая чай, и закончила на третий день как раз перед тем, как отец вошел в двери.

В то время я умирала от скуки, хотя впоследствии эта книга стала одной из моих любимых, поскольку ее финальные главы содержат, вероятно, лучшее и самое волнующее описание в литературе смерти от мышьяка. Особенно мне нравилось то, как отравившаяся Эмма «приподнялась, словно гальванизированный труп». Но теперь я поняла, что была так поглощена волнующим описанием самоубийства бедной госпожи Бовари, что пропустила мимо ушей подробности ее любовных связей. Все, что я помнила, — это как наедине с Родольфом у пруда с лилиями, в окружении ряски и прыгающих лягушек, Эмма Бовари — в слезах, пряча лицо и трепеща, — «отдалась ему».

— Доггер, — сказала я, наконец найдя его и застав за выпалыванием сорняков в кухонном огороде мотыгой на длинной ручке, — ты читал «Госпожу Бовари»?

Доггер сделал паузу в работе и извлек носовой платок из нагрудного кармана рабочего комбинезона. Тщательно вытер лицо перед тем, как ответить.

— Французский роман, да? — спросил он.

— Флобер.

— А, — сказал Доггер, убирая платок обратно в карман. — Там, где ужасно несчастная женщина отравилась мышьяком.

— Мышьяком из банки синего стекла! — выпалила я, прыгая с одной ноги на другую от возбуждения.

— Да, — сказал Доггер, — из банки синего стекла. Синего не из-за опасности разложения или окисления содержимого, а скорее…

— Чтобы не перепутать с банкой с безвредным содержимым.

— Именно, — подтвердил Доггер.

— Эмма Бовари глотает этот порошок из-за нескольких неудачных любовных связей, — сказала я.

Доггер усердно отскребал комок грязи с подошвы своего ботинка мотыгой.

— У нее была любовная связь с мужчиной по имени Родольф, — добавила я, — и потом еще с одним, которого звали Леон. Не одновременно, конечно же.

— Конечно же, — повторил Доггер и снова умолк.

— Что влечет за собой любовная связь, конкретно? — спросила я, надеясь, что мой выбор слов подразумевает, хотя бы слегка, что я уже знаю ответ.

На миг я подумала, что смогу перемолчать его, хотя мое сердце знало, что пытаться переиграть Доггера в молчанку — неблагодарное дело.

— Что имел в виду Флобер, — не выдержала я, — когда сказал, что госпожа Бовари отдалась Родольфу?

— Он имел в виду, — сказал Доггер, — что они стали лучшими друзьями. Ну прямо очень близкими друзьями.

— А! — заметила я. — Так я и думала.

— Доггер! Идите сюда, пока я не заполучила серьезные внутренние повреждения! — Трубный глас тетушки Фелисити донесся из окна лестницы.

— Иду, мисс Фелисити, — крикнул он в ответ и затем сказал в мою сторону: — Мисс Фелисити требуется помощь с багажом.

— С багажом? — переспросила я. — Она уезжает?

Доггер неопределенно кивнул.

— Сы-ы-ыр! — воскликнула я. Это была тайная молитва, значение которой было известно только Богу и мне.

C того места, откуда я смотрела, чайная Святого Николая на главной улице выглядела рисованной открыткой старой доброй Англии. Ее верхние комнаты с эркерами служили жильем дедушке и бабушке теперешнего мистера Соубелла в те времена, когда они жили над своей мастерской по изготовлению гробов и мебели.

Соубелловские столы, буфеты и комоды, некогда широко известные своим неистовым черным блеском и мерцанием изукрашенных серебряных ручек, теперь утратили популярность и зачастую попадались на распродажах в усадьбах, печально и одиноко стоя на проходе, пока в конце дня их не продавали ненамного дороже, чем за фунт-другой.

«Беспринципные мошенники, которые используют это дерево, чтобы превращать вулвортские[84] буфеты в антиквариат», — однажды сказала мне Даффи.

В витрине похоронного бюро, заметила я, теперь были картонные часы, подвешенные на черный шнур в форме перевернутой буквы V. Минутная стрелка указывала на двенадцать, а часовая отсутствовала. Мистер Соубелл, по всей видимости, ушел в «Тринадцать селезней» за своей обеденной пинтой.

Я пересекла улицу и, открыв дверь в чайную, ступила внутрь. Справа от меня была крутая деревянная лестница с нарисованной синим стрелкой, указывающей наверх: «Чайная наверху». Рядом с лестницей полутемный узкий проход исчезал во мраке задней части дома. На стене еще одна услужливая стрелка — на этот раз красная и подписанная: «Уборные для джентльменов и леди» — указывала прямо.

Я знала, что туалет у чайной и похоронного бюро общий. Однажды осенним днем Фели затащила нас сюда на чай, и я была ошеломлена при виде трех женщин в черных платьях и черных вуалях, весело болтавших около двери в туалет, словно сборище зубастых ворон, перед тем как снова принять трагический вид и проскользнуть во владения мистера Соубелла. Дверь, в которой они скрылись, вела прямо в помещения похоронного бюро.

Я была права! Неброская табличка с золотыми буквами «Соубелл и сыновья» на темном лакированном фоне должна была помогать родственникам усопших не промахнуться и не попасть в коридор чайной после того, как они «намылят руки», как миссис Мюллет это именовала.

Черная обшитая панелями дверь беззвучно распахнулась.

Я оказалась в темной викторианской гостиной с флокированными черными, в середине желто-кремовыми обоями, вдоль стен комнаты стояли высокие деревянные стулья и был маленький круглый столик с веточками искусственных гипсофил. Это место пахло пылью, наложившейся на химическую основу.

Стена в дальнем конце комнаты была голой, если не считать репродукцию «Анжелюса» Милле в темной рамке, на которой мужчина и женщина, по виду фламандские крестьяне, одиноко стояли в поле на закате. Крупные руки женщины, натруженные, были молитвенно сложены перед грудью. Мужчина, сняв шляпу, неловко тискал ее в руках перед собой. Он отставил вилы, воткнув их в землю. В то время как вороны собирались над ними, словно стервятники, пара стояла, опустив глаза. Между ними, наполовину пустая, на земле стояла ивовая корзина.

Макс Уайт однажды сказал мне, что, когда оригинал картины Милле выставлялся в Америке, продажа репродукций шла вяло, пока кто-то не додумался поменять название с «Анжелюса» на «Похороны ребенка».

Вот под этой репродукцией, сообразила я, обычно устанавливают гробы. Поскольку сейчас это место пустовало, очевидно, что тело Руперта, если оно еще здесь, должно быть в другой комнате.

Слева от меня была L-образная перегородка. За ней должна быть еще одна дверь.

Я заглянула за перегородку и увидела комнату, бывшую почти близнецом первой. Единственным отличием, которое я заметила, было то, что флокированные обои были черными и розово-кремовыми и на дальней стене висела репродукция картины Холмана Ханта «Свет мира», на которой Иисус стоит у двери, словно Диоген в поисках честного человека, со светильником в руке.

Под ее темной рамой на козлах покоился гроб.

Я на цыпочках подкралась к нему, навострив уши на малейшей звук.

Я провела пальцами по отполированному дереву так, как ласкают крышку пианино, перед тем как поднять ее, открывая клавиатуру. Сунула пальцы в стык и почувствовала, что крышка приподнимается.

Мне везет! Крышку гроба еще не привинтили. Я подняла ее и заглянула внутрь.

Там, словно кукла в коробке, лежал Руперт. При жизни он казался больше, теперь было видно, какой он на самом деле маленький.

Испугалась ли я до ужаса? Боюсь, нет. С того дня, когда я нашла труп в кухонном огороде Букшоу, меня заворожила смерть, с особым акцентом на химию распада.

Вообще-то, я начала делать записи для авторитетного труда, который я назову «Де Люс о разложении», в котором я опишу, шаг за шагом, процесс гниения человеческого трупа.

Как волнующе размышлять о том, что через несколько минут после смерти органы тела, лишившиеся кислорода, начинают переваривать сами себя! Уровень аммиака начинает возрастать, и, благодаря деятельности бактерий, выделяется метан (более известный как болотный газ) вместе с сульфидом водорода, двуокисью углерода и меркаптаном, захватывающим сернистым аналогом спирта, в структуре которого сера занимает место кислорода, что объясняет его гнилостный запах.

Как любопытно, подумала я, что нам, людям, потребовались миллионы лет, чтобы выползти из болот, и тем не менее через несколько минут после смерти мы скатываемся обратно по склону.

Мое острое обоняние подсказывало, что мистер Соубелл использовал на Руперте бальзамическую жидкость на основе формалина (двухпроцентный раствор формальдегида казался наиболее вероятным, с легким букетом чего-то еще, судя по запаху, хлороформа), и по зеленоватому оттенку кончика носа Руперта я определила, что гробовщик сэкономил на ингредиентах. Остается только надеяться, что публичные похороны на «Би-би-си» пройдут при закрытом гробе.

Лучше поторопиться, однако, подумала я. Мистер Соубелл может войти в любой момент.

Бледные руки Руперта были сложены на животе, правая наверху. Я взяла ее за пальцы (все равно что поднимать связанные сосиски со льда) и потянула вверх.

К моему изумлению, левая рука поднялась следом за правой, и я сразу же заметила, что они хитро сшиты вместе. Перевернув ладони и наклонившись, чтобы разглядеть получше, я увидела то, что искала: почерневшую полосу, которая шла от основания его левого большого пальца к кончикам указательного и среднего.

Несмотря на бальзамирующие усилия мистера Соубелла, Руперт все еще изрядно пах паленым. И нет никаких сомнений: ожог на ладони точно такого размера, как ширина рычага, управляющего Галлигантусом.

Скрипнула половица.

Как только я закрыла гроб, открылась дверь и в комнату вошел мистер Соубелл. Я не слышала, как он приблизился.

Поскольку я все еще находилась в полусогнутом положении, как в тот момент, когда исследовала пальцы Руперта, я смогла медленно выпрямиться.

— Аминь, — сказала я, неумеренно крестясь.

— Что за… — опешил мистер Соубелл.

— О, здравствуйте, мистер Соубелл, — произнесла я уместно приглушенным голосом. — Я просто зашла отдать последние почести. Здесь никого не было, но я подумала, что тихая молитва не помешает. У мистера Порсона не было друзей в Бишоп-Лейси, — добавила я, доставая носовой платок из кармана и утирая воображаемую слезу. — Это так ужасно, и я подумала, что не будет вреда, если… простите, если я…

— Ладно, ладно, — сказал он. — Смерть приходит ко всем, знаешь ли, старым и молодым…

Он мне угрожает или у меня перегрелось воображение?

— И даже если мы ее ожидаем, — продолжал он, — она все равно приходит неожиданно.

Определенно она пришла так к Руперту, но это шутки такие, что ли?

Видимо, нет, поскольку на его длинном лице выражался профессиональный лоск.

— А теперь, извини, — сказал он, — я должен подготовить его в последний путь.

Последний путь? Откуда он взял эти трескучие слова? Может, есть специальный словарь для гробовщиков?

Я одарила его детской улыбкой и изобразила суетливое отступление.

Синтия, мстительница с мышиным лицом! Мне следовало бы знать! Синтия, скупо раздающая благодеяния в приходе Святого Танкреда рукой Ирода. Я легко могла представить, как она берет на себя задачу покарать Руперта, отъявленного бабника. Приходской зал — часть ее королевства; запасной ключ к дверям на сцену висит на гвозде в кабинете ее мужа.

Как она могла завладеть пропавшим велосипедным зажимом викария, оставалось тайной, но не мог ли он все это время быть в доме священника?

По его собственному признанию, рассеянность викария становилась проблемой. Отсюда выгравированные инициалы. Может, в минувший четверг он уехал из дома без зажима и порвал низ брюк, потому что не воспользовался зажимом.

Подробности не важны. В одном я была уверена: в доме священника происходит больше, чем видит глаз, и, что бы это ни было (муж танцует голышом в лесу и так далее), вероятно, Синтия в центре этого.

— О чем ты задумалась, детка? — Голос мисс Паддок нарушил мои размышления. — Ты вдруг так притихла.

Мне нужно было время, чтобы разобраться, и нужно было сейчас. Вряд ли мне подвернется второй шанс проникнуть в глубины познаний мисс Паддок о деревне.

— Мне… мне вдруг стало нехорошо, — сказала я, цепляясь за край стола и опускаясь на стул с проволочной спинкой. — Может, из-за вашей бедной обожженной руки, мисс Паддок. Запоздалая реакция, вероятно. Легкий шок.

Допускаю, временами я себя ненавижу за подобные хитрости, но я не могла сейчас больше ничего придумать. Судьба, в конце концов, швырнула меня в это, вот пусть она и несет ответственность.

— Ой бедняжечка! — сказала мисс Паддок. — Оставайся тут, а я принесу тебе чашечку чаю и сконс. Ты же любишь сконсы, верно?

— Я л-люблю сконсы, — ответила я, внезапно припоминая, что жертвы шока должны дрожать и трястись. К тому времени, как она вернулась со сконсами, мои зубы стучали, как кусочки мрамора в кувшине.

Она убрала вазу с ландышами (Convallaria majalis), сдернула скатерть с соседнего стола и закутала мне плечи. Когда сладкий аромат цветов донесся до моих ноздрей, я с удовольствием припомнила, что в этом растении содержится адское варево кардиотонических гликозидов, включая конваллотоксин и глюкоконваллозид, и что даже вода, в которой постояли эти цветы, ядовита. Наши предки называли этот цветок слезами Девы Марии или лестницей на небеса и имели на то причины!

— Ты не должна замерзнуть, — заботливо кудахтала мисс Паддок, наливая мне чашку чая из громоздкого самовара.

— Похоже, Петр Великий теперь хорошо себя ведет, — заметила я с рассчитанной дрожью и кивком в сторону сверкающей громадины.

— Временами он очень дерзок. — Она улыбнулась. — Это все потому, что он русский, полагаю.

— Он правда русский? — спросила я, наливая воды.

— От его безупречных макушек, — сказала она, указывая на двухголового орла, функционировавшего в качестве крана для горячей воды, — до по-королевски круглого дна. Его изготовили братья Мартынюки, знаменитые серебряных дел мастера из Одессы, и говорили, что некогда им пользовались, чтобы готовить чай для царя Николая и его несчастных дочерей. Когда после революции город заняли красные, младший из Мартынюков, Владимир, которому было тогда всего шестнадцать, завернул Петра в волчью шкуру, привязал к тележке и пешком убежал с ним — пешком! — в Голландию, где открыл магазин на одной из мощенных булыжником улочек Амстердама и переделал свое имя на ван дер Маартен.[86] Петр, — сказала она, легко, но ласково похлопав самовар, — был его единственным имуществом, кроме тележки, разумеется. Он планировал сколотить состояние, изготовляя бесчисленные копии и продавая их голландским аристократам, которые, как говорили, без ума от русского чая.

— А как на самом деле? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она, — и Владимир тоже не узнал. Он умер от инфлюэнцы во время Великой эпидемии 1918 года,[87] оставив магазинчик со всем содержимым своей домовладелице, Маргрит ван Рийн. Маргрит вышла замуж за фермера из Бишоп-Лейси Артура Элкинса, воевавшего во Фландрии, и он привез ее с собой в Англию вскоре после окончания Первой мировой войны. Артур погиб в 1924 году, когда на него обрушилась заводская труба, а Маргрит умерла от шока, когда ей принесли это известие. После ее смерти мы с сестрой обнаружили, что она завещала нам Петра Великого, и нам ничего не оставалось, кроме как открыть чайную Святого Николая. Двадцать пять лет назад это было, и, как видишь, мы до сих пор здесь. Он очень темпераментный старый самовар, видишь ли, — добавила она, сделав жест, будто собирается погладить его серебряный бок, но сдержавшись. — Конечно, он ужасный старый мошенник. О, он плюется водой, и временами случаются короткие замыкания, но в глубине у него золотое сердце — или, по крайней мере, серебряное.

— Он чудесный, — сказала я.

— Можно подумать, он не знает! Ну-ну, я говорю о нем так, будто он кот. Когда Грейс была с нами, она, бывало, звала его Тираном. Представить только! «Тиран хочет, чтобы его отполировали», — говорила она. «Тиран хочет, чтобы ему почистили электрические контакты».

— Грейс? — переспросила я.

— Грейс Теннисон. Или Ингльби, как теперь ее фамилия.

— Грейс Ингльби работала здесь?

— О да! Пока не вышла замуж за Гордона, она была нашей лучшей официанткой. Глядя на нее, не подумаешь так, но она была сильна, как бык. Нечасто такое бывает с такими миниатюрными созданиями. И ее никогда не ставил в тупик Петр со своими фокусами. Как бы он ни сверкал и ни плевался, Грейс никогда не боялась засучить рукава и как следует покопаться в его внутренностях.

— Похоже, она очень умна, — заметила я.

— Так и есть, — рассмеялась мисс Паддок. — И даже больше. Не удивительно! Один из наших завсегдатаев, кажется, это был командир эскадрильи королевских ВВС, по секрету поведал, что у Грейс самый высокий коэффициент интеллекта, который ему когда-либо встречался «у прекрасного пола», как он выразился: что, если бы люди из отдела особых операций не сманили ее заниматься секретной работой, она бы могла провести остаток войны, устанавливая радиоаппаратуру на «спитфайрах».

— Секретной работой? — выдохнула я. При мысли о Грейс Ингльби, занимающейся чем-то еще помимо сидения съежившись в башне голубятни, словно пленная дева в ожидании того, что ее спасет сэр Ланселот, хотелось смеяться.

— Разумеется, она ни слова не выболтала на эту тему, — мисс Паддок понизила голос так, как часто делают люди, говорящие о войне. — Им не разрешается, знаешь ли. Но теперь мы редко ее видим. После трагедии с ее маленьким мальчиком…

— Робином, — сказала я.

— Да. С тех пор она замкнулась в себе. Боюсь, она теперь совсем не та смешливая девушка, которая, бывало, ставила Петра на место.

— А Гордон тоже был сотрудником отдела особых операций? — спросила я.

— Гордон? — Она рассмеялась. — Боже упаси, нет. Гордон родился фермером и фермером умрет, как написал Шекспир, или это был Гарри Лодер, или Джордж Формби, или кто-то в этом роде. Моя память вся в червоточинах, и твоя тоже будет, со временем.

Я не могла придумать что сказать и сразу же увидела, что она думает, будто бы обидела меня.

— Но это будет еще не скоро, детка. Нет, я уверена, что твоя память будет еще крепка, когда мы все будем в могилах.

— Вы видели миссис Ингльби в последнее время? — спросила я.

— Только в субботу вечером в приходском зале. Конечно, у меня не было возможности перекинуться парой слов, сначала голова была занята нашим маленьким музыкальным номером. А остаток вечера — это такой кошмар, не правда ли: смерть этого бедного человека, кукла с лицом Робина. Не знаю, о чем думал Гордон, когда привел Грейс, ведь она так уязвима. Но ведь тогда он не знал, верно?

— Да, — сказала я. — Думаю, не знал.

— Все в порядке, Доггер, — сказала я, — дело в шляпе.

Я нашла его в кладовке дворецкого, где он начищал туфли отца.

Обязанности Доггера в Букшоу менялись в зависимости от его самочувствия, его участие в повседневной жизни увеличивалось и уменьшалось, очень напоминая цветные шарики в термометре Галилея, которые плавают на разных уровнях в стеклянном цилиндре в зависимости от температуры. То, что он занимался туфлями, было хорошим знаком. Это ясно указывало, что он снова продвинулся от садовника до дворецкого.

Он поднял взгляд от своего занятия.

— Правда? — спросил он.

— Будь добр, вернись мысленно к вечеру субботы в приходском зале. Ты сидел рядом со мной и смотрел «Джека и бобовое зернышко», когда вдруг за сценой пошло что-то не так. Руперт падает замертво, и через несколько минут ты говоришь мне, что опасаешься, что мы видели убийство. Как ты узнал? Откуда ты узнал, что это не несчастный случай?

Этот вопрос глодал мое подсознание, словно крыса веревку, но до сего момента я полностью этого не осознавала.

Доггер подышал на верх отцовских полковых «полувеллингтонов», перед тем как ответить, с любовью наводя последний лоск на блестящую черную поверхность рукавом рубашки.

— Обстоятельства свидетельствовали против этого, — сказал он. — Мистер Порсон был перфекционистом. Он сам изготовил все свое оборудование. Кукольник работает в темноте. Здесь нет места для ошибки. Обтрепавшийся электрический провод даже не обсуждается.

— Он не обтрепался, — заметила я. — Я видела его, когда была за сценой с инспектором Хьюиттом. Изоляцию срезали.

— Я бы удивился, если бы это было не так, — сообщил он.

— Поздравления по поводу блестящей дедукции, — сказала я, — хотя мне этот вывод в голову не пришел.

Определенно не пришел потому, что женский мозг работает иначе.

С высоты птичьего полета мужской мозг, должно быть, выглядит очень похожим на каналы Европы, с мыслями, буксируемыми тяжело бредущими по берегу ломовыми лошадьми. Нет никакого сомнения, что, несмотря на дождь и слякоть, они достигнут пункта назначения, просто следуя череде соединяющихся дорог.

Но женский мозг, исходя даже из моего скудного опыта, больше напоминает обширное, кишащее живностью болото, но болото, которое тут же узнает, когда незнакомец всего лишь омочит носок ботинка в его водах. Люди, обсуждающие этот феномен, именуют его «женской интуицией».

Хотя я сделала то же самое умозаключение, что и Доггер, я пришла к нему совсем другим путем.

Во-первых, хотя было очевидно, что Руперта убили за то, что он причинил зло какой-то женщине, думаю, что я почти с первой секунды его смерти знала, что убийца не Ниалла.

— В тот миг, когда он рухнул на сцену, — сказала я, — Ниалла вскочила на ноги и бросилась к нему. Ее первым, и автоматическим, движением было помочь ему.

Доггер потер подбородок и кивнул.

— Но она заставила себя остановиться, — продолжила я, — как только увидела дым и искры. Она быстро поняла, что прикосновение к любой части его тела может означать немедленную смерть. Для нее — и ее ребенка.

— Да, — сказал Доггер, — я это тоже заметил.

— Следовательно, Ниалла не убийца.

— Полагаю, вы вполне можете вычеркнуть ее из вашего списка, — подтвердил Доггер.

Я была в этом уверена.

Он все время был в чулане под лестницей.

Я стояла как столб в дверях, столкнувшись с дилеммой. Что делать? Я наверняка знаю, что, как только выйду из этого дома, вряд ли когда-нибудь снова здесь окажусь. Лучше всего быстренько заглянуть за выгнутую дверь сейчас, перед тем как броситься преследовать привидение в матроске.

Внутри темного чулана от голой лампочки тянулся длинный шнур. Я дернула за него, и пространство озарилось слабым светом. Пусто.

Пусто, если не считать пары резиновых детских сапог, очень похожих на те, что я видела на ногах силуэта в дверях.

Главным отличием было то, что эта пара «данлопов» была заляпана глиной, все еще мокрой после утреннего дождя.

Или после могилы.

Выбежав в открытую дверь, я успела заметить синюю матроску, исчезающую за гаражом. За этими ржавыми оцинкованными стенами, насколько я знала, находилась запутанная мешанина построек — лабиринт покосившихся сараев, каждый из которых мог легко предоставить дюжину мест для укрытия.

Я вприпрыжку побежала следом, словно гончая на запах. Мне даже не пришло в голову испугаться.

Но затем я резко остановилась. За гаражом был узкий проход. Что, если беглец устремился туда, чтобы сбить меня со следа? Я медленно пошла по этому проходу, изо всех сил стараясь не задеть стены. Одна царапина острым как бритва отогнутым краем жестяного листа почти наверняка приведет к заражению крови, и я закончу свои дни, связанная по рукам и ногам, в больничной палате, с пеной у рта и мучительными спазмами.

Как будут счастливы Даффи и Фели!

«Я говорила, что добром она не кончит, — скажет Даффи отцу. — Не следовало позволять ей шляться где попало».

Так что по проходу я продвигалась медленно, дюйм за дюймом. Наконец добравшись до конца, я обнаружила, что путь дальше заблокирован старыми канистрами из-под бензина и заросшим крапивой свинарником.

Пятясь назад по коридору смерти, который теперь казался еще уже, я остановилась прислушаться, но за исключением отдаленного кудахтанья наседок я слышала только звук собственного дыхания.

Я тихо кралась между полуразрушенными сараями, уделяя особенное внимание боковому зрению и осознавая, что в любой момент из темных дверей на меня может что-нибудь наброситься.

Именно тогда я заметила следы на земле: крошечные отпечатки, которые могли оставить только вафельные подошвы детских резиновых сапог «данлоп».

Мои чувства были обострены до предела, когда я решилась пойти по следу.

Следы провели меня мимо гаража, мимо проржавевшей громадины древнего трактора, сильно покосившегося на один бок, потерявшего заднее колесо и производившего впечатление чего-то, наполовину утонувшего в песках, какой-то древней машины, выброшенной морем.

Еще один резкий поворот налево, и я обнаружила себя у входа в голубятню, возвышавшуюся надо мной, словно сказочный замок, свет позднего дня окрасил золотом его разномастные кирпичи.

Хотя я уже была здесь, но приходила с другой стороны, так что я медленно прокралась вокруг башни к ветхой деревянной двери, острая вонь голубиного помета уже начинала наполнять мои ноздри.

Может, я не права, на миг подумала я: может, мальчик в матроске пробежал мимо башни и теперь уже далеко в полях. Но следы на земле говорили другое: они вели прямо к двери в голубятню.

Что-то потерлось о мою ногу, и мое сердце чуть не остановилось.

— Мяу! — произнес голос.

Это была Сорока, более разговорчивая из кошек Ингльби.

Я приложила палец к губам, делая ей знак замолчать, пока не сообразила, что кошки не понимают язык жестов. Но, может, и понимают, потому что она без звука припала к земле и прокралась в тени внутрь голубятни.

Поколебавшись, я последовала за ней.

Внутри все было точно таким, как я запомнила: мириады солнечных лучей, проникающие сквозь щели в старинных кирпичах, вызывающий клаустрофобию пыльный воздух. На этот раз, однако, в комнате наверху не причитала никакая банши. Здесь было тихо, как в склепе, расположенном под замком смерти.

Я поставила ногу на перекладину и всмотрелась вверх, туда, где лестница исчезала в темноте над моей головой. Старое дерево зловеще хрустнуло, и я замерла. Что бы или кто бы ни был надо мной в полумраке, теперь он знает, что я загнала его в угол.

— Ау! — окликнула я, скорее чтобы подбодрить себя, чем с другой целью. — Ау! Это я, Флавия! Есть здесь кто-нибудь?

Единственным звуком, донесшимся сверху, было жужжание пчел вокруг верхних окон голубятни, гротескно усиленное пустотой внутри башни.

— Не бойтесь! — крикнула я. — Я иду!

Мало-помалу, маленькими шажками, я приступила к опасному подъему. Снова я почувствовала себя Джеком, взбирающимся по бобовому стеблю, подтягивающимся, дюйм за дюймом, навстречу неведомому ужасу. Старое дерево ужасно скрипело, и я знала, что оно может обрушиться в любой момент, и тогда меня ждет верная смерть на плитах внизу, вроде того, как великан — и Руперт — рухнули на кукольную сцену.

Казалось, подъем длится вечно. Я остановилась прислушаться: ни единого звука, кроме жужжания пчел.

Я карабкалась выше и выше, осторожно переставляя ноги с одной деревянной перекладины на другую, хватаясь за поперечины пальцами, уже начинавшими неметь.

Наконец мои глаза поравнялись со сводчатым отверстием, и моему взгляду открылась верхняя комната. Перед святилищем Робина Ингльби скорчилась фигурка — та же самая, что выбежала из фермерского дома.

Стоявшее на коленях спиной ко мне маленькое привидение было одето в полосатую сине-белую матроску с отложным воротником и короткие брюки; вафельные подошвы резиновых сапог «данлоп» уставились практически мне в лицо. Я бы могла их потрогать.

Мои колени сильно задрожали, угрожая вот-вот подкоситься и швырнуть меня в каменную бездну.

— Помогите, — сказала я, слова выскочили внезапно, необъяснимо и удивительно, из какой-то древней пресмыкающейся части моего мозга.

Вытянулась рука, белые пальцы схватили меня и с удивительной силой втащили в безопасность. Через миг я скорчилась на полу, спасенная, но дрожащая, лицом к лицу с призраком.

Хотя матросский костюмчик с изображением короны и якоря и сапожки-«данлопы» несомненно принадлежали покойному Робину Ингльби, напряженное измученное лицо, уставившееся на меня из-под бескозырки с ленточкой, было лицом его миниатюрной матери Грейс.

— Вы, — сказала я, не в состоянии сдержаться. — Это были вы.

Ее печальное лицо внезапно стало очень, очень старым. Трудно поверить, что в этой женщине остался хотя бы один атом от Грейс Теннисон, веселой, жизнерадостной девушки, которая когда-то так радостно управлялась с внутренностями Петра Великого, серебряного самовара из чайной Святого Николая.

— Робина нет, — сказала она, кашляя. — Дьявол унес его.

Дьявол унес его! Почти те же слова, которые сказала Безумная Мэг в лесу Джиббет.

— Кто был дьяволом, миссис Ингльби? Какое-то время я думала, что это Руперт, но нет. Значит, это были вы?

— Руперт теперь мертв, — сказала она, прикасаясь кончиками пальцев к вискам, как будто в ошеломлении.

— Да, — ответила я. — Руперт мертв. Это он ставил спектакль «Панч и Джуди» на берегу моря, не так ли? Вы договорились встретиться с ним там, и Робин увидел вас вместе. Вы побоялись, что он скажет Гордону.

Она одарила меня осторожной полуулыбкой.

— На берегу моря? — переспросила она с кашляющим смешком. — Нет-нет, не на берегу. Здесь… в голубятне.

Некоторое время назад я заподозрила, что единственные следы — те, что нашли пять лет назад по пути через поле Джубили в лес Джиббет, — принадлежали Грейс Ингльби, несущей мертвого Робина на руках. Чтобы оставить только его отпечатки ног, она надела его детские резиновые сапожки. Они, в конце концов, были того же размера, что ее обувь. В доказательство она сейчас была обута в них.

Пять лет спустя после его гибели она все еще надевала одежду Робина, отчаянно пытаясь выколдовать своего сына из мертвых. Или искупить то, что натворила.

— Вы отнесли его в лес и повесили на виселице. Но Робин погиб здесь, не так ли? Вот почему вы сделали его святилище тут, а не в его спальне.

Как прозаично это звучало, этот кошмарный разговор с обезумевшей женщиной! Я знала, что, если когда-нибудь вернусь домой в Букшоу, мне понадобится долгая, горячая, дымящаяся ванна.

— Я велела ему оставаться внизу, — произнесла она довольно раздраженно. — «Иди в дом, Робин, — сказала я. — Ты не должен подниматься сюда». Но он не послушался. Маленькие мальчики иногда бывают такими. Непослушными.

Она снова закашлялась и с сожалением покачала головой.

— «Я умею делать фокус с веревкой!» — крикнул он. Он весь день играл в ковбоя с веревкой, которую нашел в гараже.

В точности как рассказывала Салли. Грейс, должно быть, говорит правду.

— Он забрался сюда, не успели мы его остановить. Руперт был в ярости. Он попытался схватить его и встряхнуть, но его железная подпорка поскользнулась на кирпичах. Робин…

По ее лицу катились тихие слезы.

— Упал, — сказала я. Не было смысла уточнять.

— Упал, — повторила она, и то, как она вытолкнула из себя это слово, заставило его отразиться от кирпичей, гротескно повиснув в круглой комнате: никогда я не забуду этот звук.

С ним пришла мысль.

— Это Руперт придумал историю с Панчем и Джуди? Что Робин изображал сцену с Панчем и палачом?

— Где ты это услышала? — требовательно спросила она, вдруг вразумительно и проницательно. Я вспомнила улыбку Безумной Мэг в лесу Джиббет: у этих двух женщин так много общего.

— Ваши показания присяжным на допросе, — ответила я, — это общеизвестная информация.

Я не посчитала нужным добавить, что услышала это от Салли.

— Он заставил меня, — сказала она, утирая глаза рукавом матроски, и в первый раз я поняла, как же она похожа на Робина. Теперь, когда я это заметила, сходство показалось сверхъестественным.

— Руперт сказал мне, что никто никогда не узнает. Робин сломал шею, когда упал, и если мы… если я…

По всему ее телу пробежала дрожь.

— Если бы я не сделала, как он велел, он бы рассказал о нас Гордону. И я была бы наказана. Гордон скор на кулаки, знаешь ли.

Как и Руперт. Я видела синяки, которые он оставил на руке Ниаллы. Двое вспыльчивых мужчин. И вместо того, чтобы драться друг с другом, они оба сделали боксерские груши из своих женщин.

— И вы ни с кем не могли поговорить? Например, с викарием?

Эти слова, казалось, выбили ее из колеи, и она снова зашлась мучительным кашлем. Я ждала, пока она придет в норму.

— Викарий, — сказала она, задыхаясь, — единственный, благодаря кому я смогла вынести последние пять лет.

— Он знал о Робине? — Я не могла поверить своим ушам!

— Губы священника запечатаны, — сказала она. — Он никогда и словом не обмолвился. Он старался приходить на ферму «Голубятня» раз в неделю, просто чтобы дать мне возможность выговориться. Этот человек — святой. Его жена думала, что…

— …что у него роман с вами.

Она кивнула, сильно зажмурив глаза, как будто ей было мучительно больно.

— Вы в порядке? — спросила я.

— Подожди пару минут, — ответила она, — и я буду в порядке.

Ее тело начало оседать у меня на глазах, грозя рухнуть вниз.

Я схватила ее за руку, и на камни вывалился стеклянный пузырек, который она сжимала в кулаке, и позвякивая, укатился в угол, спугнув голубя, выпорхнувшего в отверстие. Я оттащила Грейс в центр комнаты и бросилась за пузырьком, остановившимся у кучи старого помета.

Надпись сказала мне все, что я хотела знать. «Цианистый кальций, — гласила она. — Яд».

Крысиный яд! Его часто использовали на фермах, особенно на тех, где курятники привлекали паразитов. На дне оставалась еще одна таблетка. Я вытащила пробку и понюхала. Ничего.

Грейс распростерлась по полу, извиваясь и молотя руками-ногами.

Таблетки цианистого кальция, насколько я знала, соприкасаясь с влагой рта, горла и желудка, выделяют цианид водорода, токсичный газ, убивающий за пять мнут.

Времени не было. Ее жизнь в моих руках. Я чуть не запаниковала при этой мысли, но сдержалась.

Я внимательно осмотрелась, отмечая каждую деталь. Помимо свечи, фотографии Робина и его игрушечной лодочки, в комнате ничего не было.

Ну почти ничего. На стене висела древняя поилка для птиц — опрокинутый стеклянный шар с трубкой, который благодаря силе тяжести постоянно наполнял емкость, чтобы голуби могли окунать туда свои клювы. Судя по чистоте воды, похоже, Грейс наливала ее недавно.

Стеклянный кран давал возможность перекрыть подачу воды. Я закрутила его и осторожно вынула стеклянную емкость из пружинного держателя.

Грейс ужасно стонала на полу, по-видимому, больше не замечая моего присутствия.

Осторожно ступая, я передвинулась туда, откуда взлетел голубь. Аккуратно порывшись в соломе кончиками пальцев, я была быстро вознаграждена. Яйцо. Нет, два маленьких яйца!

Бережно положив их рядом с емкостью, я подняла лодочку. На ее крошечном киле был свинцовый балласт. Черт!

Я вбила игрушку клином между двумя кирпичами в подоконнике и изо всех сил дернула, потом опять. На третий раз балласт отломался.

Пользуясь острым краем киля как импровизированным карманным ножом, я высунулась из отверстия над широким уступом, который столетиями служил насестом.

Двор фермы подо мной пустовал. Нет смысла терять время криками о помощи.

Я терла уступ тонким килем, пока не собрала то, что мне нужно, затем брезгливо счистила это пальцем в емкость с водой.

Остался один шаг.

Хотя маленький размер яиц делал это довольно сложной задачей, я разбила их по очереди, как меня научила миссис Мюллет: сначала резкий удар по середине, затем, с помощью двух половинок скорлупы, словно подставок для яиц, переливать желток из одной половинки в другую и обратно, пока последняя капля белка не вытечет в подставленную емкость.

Подобрав стеклянную пробирку, я использовала ее вместо пестика, перемалывая, растирая и помешивая, пока у меня не получилось примерно с полчашки сероватой взвеси с легчайшим оттенком желтого.

Чтобы никто из нас не мог опрокинуть емкость — Грейс теперь слабо лягалась, и лицо ее побелело от нехватки кислорода, — я села позади нее, скрестив ноги, и положила ее голову себе на колени лицом вверх. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Затем, зажав ее нос большим и указательным пальцами, я открыла ей рот, надеясь, что в приступе спазма она меня не укусит.

Она сразу же захлопнула челюсти. Это будет не так просто, как я думала.

Я сжала ее нос чуть сильнее. Теперь, если она захочет сделать вдох, ей придется открыть рот. Я ненавидела себя за то, что делаю с ней.

Она сопротивлялась, выкатив глаза, — затем ее рот распахнулся, и она всосала воздух и снова сжала челюсти.

Медленно и аккуратно я наклонилась и подняла полную до краев емкость в ожидании подходящего момента.

Это случилось раньше, чем я ожидала. Грейс широко открыла рот, снова судорожно втягивая воздух, я влила содержимое емкости ей в рот и захлопнула его, придерживая ладонью под подбородком. Пустая емкость со стуком упала на пол.

Но Грейс сопротивлялась, я видела. Какая-то ее часть так настроилась на смерть, что она удерживала жидкость во рту, отказываясь глотать.

Мизинцем правой руки я начала тыкать пальцем вдоль ее горла, словно морская птица, копающаяся в песке.

Должно быть, мы выглядели как греческие борцы: она с головой у меня в крепком захвате, и я, склонившаяся над ней, дрожа от напряженных физических усилий помешать ей выплюнуть тошнотворную смесь.

Перед тем как она обмякла, я услышала, что она проглотила. Она больше не сопротивлялась. Я осторожно приоткрыла ее рот. Если не считать слабого неприятного поблескивания, оставшегося от постороннего вещества, он был пуст.

Я подбежала к окну и высунулась как можно дальше на солнце.

Мое сердце упало. Во дворе все еще никого не было.

Затем вдруг я услышала, как тарахтит трактор, и через секунду в поле зрения появился серый «ферги», за рулем которого сидела Салли, а Дитер свесил длинные ноги с прицепа.

— Салли! Дитер! — завопила я.

Сначала они не поняли, откуда доносится мой голос. Они начали озадаченно осматривать двор.

— Наверху! Я в голубятне!

Я покопалась в кармане, выудила свисток Альфа и засвистела в него, как чокнутый полицейский.

Наконец они меня заметили. Салли помахала рукой.

— Грейс! — заорала я. — Она приняла яд! Позвоните доктору Дарби, пусть он немедленно приедет!

Дитер уже несся в дом, только что не взлетая, как его «мессершмит».

— И скажите ему, чтобы обязательно захватил амилнитрит и тиосульфат натрия! — крикнула я сквозь слезы. — Они ему понадобятся!

— Голубиный помет? — переспрашивал инспектор Хьюитт уже, наверное, в третий раз. — Ты хочешь сказать, что состряпала противоядие из голубиного помета?

Мы сидели в кабинете викария, пытаясь понять реакцию друг друга.

— Да, — ответила я. — У меня не было другого выхода. Голубиное гуано, полежавшее под солнечными лучами на улице, становится очень богатым на NaNO₃ — натриевую селитру, поэтому мне пришлось соскребать его с наружного насеста, вместо того чтобы воспользоваться более старым, что было в комнате. Натриевая селитра — противоядие при отравлении цианидом. Я воспользовалась белками голубиных яиц, чтобы сделать суспензию. Надеюсь, с ней будет все в порядке.

— С ней все хорошо, — сказал инспектор, — хотя мы рассматриваем вопрос, не обвинить ли тебя в ведении медицинской практики без лицензии.

Я внимательно разглядывала его лицо, чтобы понять, шутит ли он, однако не похоже.

— Но, — возразила я, — доктор Дарби сказал, что сам бы лучше не справился.

— Это мало о чем говорит, — сказал инспектор, отворачиваясь от меня и глядя в окно.

Я увидела, что победила.

Инспектор Хьюитт остановил меня на полпути в Букшоу и попросил объяснить мое присутствие на ферме «Голубятня».

Торопливо сфабрикованная история о том, что я пришла за яйцами для миссис Мюллет, собирающейся испечь ангельский торт,[89] вроде бы помогла мне соскочить с крючка. По крайней мере до этого момента.

Инспектор заверил меня, что Грейс Ингльби еще жива, ее увезли в больницу в Хинли.

Он не сказал, что мое противоядие спасло ей жизнь. Полагаю, это определит только время.

Викарий, уступив стол и кресло инспектору Хьюитту, стоял в углу, словно черный аист, протирая очки льняным носовым платком.

В то время как детектив-сержант Вулмер стоял около окна, делая вид, что полирует линзу анастигмата[90] своей драгоценной камеры, детектив-сержант Грейвс на секунду оторвался от записей, широко мне улыбнувшись. Я предпочитаю думать, что почти незаметное покачивание головы, которым сопровождалась улыбка, было знаком восхищения.

И хотя они еще даже не знакомы, мне также нравится мысль о том, что однажды сержант Грейвс женится на моей мерзкой сестрице Офелии и увезет ее в увитый виноградом домик достаточно далеко от Букшоу, а я бы под настроение заезжала в гости поболтать об убийствах.

Но теперь приходится принимать во внимание Дитера. Жизнь становится такой сложной.

— Просто начни с самого начала, — произнес инспектор Хьюитт, внезапно отвлекаясь от своих размышлений. — Я хочу убедиться, что мы ничего не упустили.

Мне что, послышалась нотка сарказма? Надеюсь, нет, поскольку мне действительно нравился этот человек, хотя он и мог бы быть немного почтительнее.

— У миссис Ингльби — Грейс — был роман с Рупертом Порсоном. Руперт годами приезжал на ферму «Голубятня», потому что… Гордон снабжал его марихуаной. Она облегчала боль от полиомиелита, видите ли.

Должно быть, он уловил мои колебания.

— Не беспокойся, что выдаешь его, — сказал он. — Мистер Ингльби был с нами более чем откровенен. Просто я хочу услышать твою версию.

— Несколько лет назад Руперт и Грейс договорились встретиться на побережье, — рассказывала я. — Робин увидел их вместе. И позже наткнулся на них в голубятне. Руперт попытался его схватить или что-то в этом роде, и Робин свалился в вниз, сломав шею. Это был несчастный случай, но тем не менее Робин был мертв. Руперту пришло в голову, чтобы Грейс затемно отнесла его тело в лес Джиббет и повесила на виселице. Несколько людей видели, как Робин играл с веревкой. Это Руперт сочинил историю, что Робин разыгрывал сценку между Панчем и Джеком Кетчем, которую видел на побережье в кукольном спектакле. Сказка о Панче и палаче известна каждому ребенку в Англии. Никто не стал бы подвергать сомнению рассказ о том, что Робин случайно сам себя повесил. Это могло сойти за правду. Будучи известным кукольником, Руперт не мог допустить, чтобы его имя каким-либо образом было связано со смертью ребенка. Ему надо было уничтожить свидетельства того, что он присутствовал при гибели Робина. Никто, кроме Грейс, не знал, что в тот день он был на ферме.

Вот почему он угрожал ей. Он сказал, что, если она не сделает, как он хочет, он выболтает Гордону — простите, имею в виду, что он проинформирует Гордона, что у него любовная связь с его женой. Грейс потеряла бы и сына, и мужа. Она и так наполовину сошла с ума от горя и страха, поэтому, вероятно, манипулировать ею было довольно легко.

Поскольку она такая миниатюрная, она смогла влезть в сапожки Робина, чтобы отнести его в лес Джиббет. Для своих размеров она весьма сильная. Я обнаружила это, когда она втащила меня в комнату в башне голубятни. Повесив Робина, она надела сапожки ему на ноги и пошла домой кружным путем босая.

Инспектор Хьюитт кивнул и нацарапал пару слов своим микроскопическим почерком.

— Безумная Мэг наткнулась на висящее тело и подумала, что это дело рук дьявола. Я уже отдала вам страничку из моей записной книжки, так что вы видели рисунок. Она неплохо рисует, как вы считаете?

— Ммм, — промычал инспектор. Он подцепил эту дурную привычку от слишком частого общения с доктором Дарби.

— Вот почему она побоялась прикоснуться к нему и вообще кому-то сказать. Тело Робина висело в лесу Джиббет, пока его не нашел Дитер.

В прошлую субботу в приходском зале, когда Мэг увидела лицо Робина у Джека, куклы, она подумала, что дьявол оживил труп, уменьшил и поставил на сцену. Временами сознание Мэг очень путается. Это видно по рисунку. Робин на виселице — это картина, которую она видела пять лет назад. Викарий, раздевающийся в лесу, — то, что она видела в прошлый четверг.

Викарий покраснел и оттянул пальцем воротничок.

— Да, ну… видите ли…

— О, я знаю, что вы упали, викарий, — сказала я. — Я поняла это, как только увидела вас на церковном кладбище, в тот день, когда вы встретили Руперта и Ниаллу, помните? У вас была порвана брючина, вы были измазаны известковой пылью с дороги на ферму «Голубятня» и потеряли велосипедный зажим.

— Так и было, — ответил викарий. — Моя брючина зацепилась за проклятую цепь, и я вылетел в канаву.

— Что объясняет, зачем вы пошли в лес Джиббет — раздеться и попытаться почистить одежду. Вы боялись того, что скажет Синтия, простите, миссис Ричардсон. Вы говорили об этом на церковном кладбище. Что-то о том, что Синтия вас убьет.

Викарий хранил молчание, и я не думаю, что когда-либо обожала его больше, чем в этот момент.

— Поскольку вы ездили на ферму «Голубятня» как минимум раз в неделю с тех пор, как Робин умер пять лет назад, Синтия — то есть миссис Ричардсон — вбила себе в голову мысль, что в ваших встречах с Грейс Ингльби есть что-то большее, чем видит глаз. Вот почему в последнее время вы держали свои посещения в тайне.

— Я не вправе обсуждать этот вопрос, — сказал викарий. — Ношение пасторского воротника кладет конец склонности болтать. Но я должен вступиться в ее защиту, Синтия очень преданна. Ее жизнь не всегда легка.

— Жизнь Грейс Ингльби тоже, — заметила я.

— Да, Грейс тоже.

— Во всяком случае, — продолжила я, — Мэг живет в старой хижине где-то в дебрях леса Джиббет. Она мало что упускает из того, что там происходит.

И где бы то ни было еще, хотела добавить я. Мне только что пришло в голову, что почти наверняка это Мэг слышали Руперт и Ниалла около своей палатки на церковном кладбище.

— Она видела, как вы снимаете брюки неподалеку от старой мельницы, в том самом месте, где она видела повешенного Робина. Вот почему она изобразила вас на рисунке.

— Ясно, — сказал викарий. — По крайней мере, мне кажется, что ясно.

— Мэг подобрала ваш велосипедный зажим, собираясь использовать его для этих своих висячих скульптур, но поняла, что он ваш, и…

— На нем мои инициалы, — добавил викарий. — Синтия их нацарапала.

— Мэг не умеет читать, — заметила я, — но она очень наблюдательна. Посмотрите на детали ее рисунка. Она даже вспомнила маленький значок священника англиканской церкви на вашем лацкане.

— Господи! — сказал викарий, подходя, чтобы заглянуть через плечо инспектора Хьюитта. — Действительно.

— Она пришла сюда днем в субботу, чтобы вернуть зажим для брюк, и, пока искала вас, забрела в приходской зал во время представления Руперта. Когда она увидела уменьшившегося Робина на сцене, она слетела с катушек. Вы с Ниаллой отвели ее в дом священника и уложили на вашу же кушетку в кабинете. Именно тогда зажим — и пудра Ниаллы — выпали у нее из кармана. Я нашла пудру на следующий день на полу около дивана. Зажим я не нашла, потому что Грейс Ингльби подобрала его днем раньше.

— Постой, — вмешался инспектор. — Никто не говорил, что видел миссис Ингльби в районе дома священнике — или приходского зала — в субботу днем.

— Не говорил, — согласилась я. — Что на самом деле говорили, так это то, что приходила продавщица яиц.

Если бы инспектор Хьюитт был из тех людей, у которых от удивления челюсти отвисают, он бы сейчас распахнул рот, как горгулья.

— Бог ты мой, — просто сказал он. — Кто тебе сказал?

— Миссис Робертс и мисс Роупер, — ответила я. — Они были на кухне у викария вчера после службы. Полагаю, вы их опросили.

— Полагаю, да, — сказал инспектор Хьюитт, выгибая бровь в сторону сержанта Грейвса, который начал листать страницы своей записной книжки.

— Да, сэр, — подтвердил сержант Грейвс. — Они обе дали показания, но ничего не упоминается о продавщице яиц.

— Продавщица яиц — это Грейс Ингльби, конечно же, — любезно сообщила я. — Она пришла с фермы «Голубятня» днем в субботу с яйцами для викария. Никого поблизости не было. Что-то побудило ее войти в кабинет. Возможно, она услышала храп Мэг, не знаю. Но она нашла велосипедный зажим на полу и подобрала его.

— Как ты можешь быть уверена в этом? — спросил инспектор Хьюитт.

— Я не могу быть уверена, — ответила я. — В чем я могу быть уверена, так это в том, что викарий потерял зажим в прошлый четверг, потому что он сказал мне об этом…

Викарий согласно кивнул.

— …по дороге в лес Джиббет… и что вы и я, инспектор, обнаружили его в воскресенье утром на перилах в кукольном театре. Остальное — просто догадки.

Инспектор почесал нос, сделал очередную заметку и посмотрел на меня с таким видом, будто его обсчитали.

— Что подводит нас непосредственно к Руперту Порсону, — сказал он.

— Да, — подтвердила я. — Что подводит нас непосредственно к Руперту Порсону.

— Насчет которого ты собираешься нас просветить.

Я проигнорировала его колкость и продолжила:

— Грейс знала Руперта много лет. Возможно, еще до знакомства с Гордоном. Судя по тому, что я знаю, она вполне могла путешествовать с ним когда-то в качестве ассистентки.

По внезапно появившемуся у инспектора Хьюитта замкнутому выражению лица я поняла, что попала в самую точку. Браво, Флавия! — подумала я. Переходи к самому сладкому!

Временами я даже себя удивляю.

— И даже если бы не это, — добавила я, — она наверняка посещала некоторые спектакли из тех, что он давал в селах. Она обращала особое внимание на электрическое оснащение. Поскольку Руперт сам собрал все свое оборудование, с трудом могу поверить, что он не воспользовался возможностью похвастаться деталями с коллегой-электриком. Он был очень тщеславен, когда дело касалось его умений, знаете ли.

Полагаю, Грейс взяла ключи в доме викария и пошла по кладбищу к приходскому залу. Обеденное представление к этому времени закончилось, публика ушла, и Руперт тоже. Шанс, что ее увидят, был мал. Даже если бы ее заметили, никто бы не обратил внимания, не так ли? В конце концов, она всего лишь продавщица яиц. Кроме того, они с мужем прихожане Святого Танкреда, так что никто бы не бросил на нее косой взгляд.

Она вошла в зал и, воспользовавшись левым коридором, поднялась по двум коротким пролетам на сцену, заперев за собой дверь.

Она забралась на мост над кукольной сценой и срезала изоляцию с провода с помощью велосипедного зажима вместо ножа. Потом она насадила зажим на ограждение сцены так, чтобы одним концом он касался оголенного электрического провода, а другим — металлического рычага, освобождавшего Галлигантуса. Если вы внимательно изучили зажим, вы, вероятно, уже обнаружили маленькую потертость внутри в середине и, возможно, легкие следы меди.

— Это правда! — обмолвился сержант Вулмер, и инспектор Хьюитт выстрелил в него взглядом.

— В отличие от большинства остальных подозреваемых — если не считать Дитера, который в детстве собирал радио в Германии, — Грейс Ингльби получила необходимое образование по части электричества. До войны и до замужества с Гордоном она работала на заводе, устанавливавшем радиоприемники на «спитфайрах». Мне сказали, что ее коэффициент интеллекта почти равен количеству псалмов.[91]

— Черт побери! — воскликнул инспектор Хьюитт, вскакивая. — Простите, викарий. Но почему же вы не выяснили эти подробности, сержанты?

Он переводил сердитый взгляд с одного из своих людей на другого, рассердившись на обоих.

— Со всем почтением, сэр, — отважился сказать сержант Вулмер, — может, потому что мы не мисс де Люс.

Смелые слова, и опрометчивые к тому же. Если то, что я видела в кино, правда, именно такие ремарки могут привести к тому, что сержант отправляется латать дороги еще до заката.

После раздражающего молчания инспектор сказал:

— Разумеется, вы правы, сержант. У нас нет такого доступа в дома и сердца жителей Бишоп-Лейси, не так ли? В этой области нам следовало бы поработать. Возьмите на заметку.

Не удивительно, что подчиненные его обожают!

— Да, сэр, — сказал сержант Грейвс, записывая что-то в блокноте.

— Затем, — продолжила я, — расставив ловушку, Грейс вышла наружу через правую дверь, которую она тоже заперла, вероятно, для того, чтобы никто не попал за сцену и не увидел, что она сделала. Не то чтобы кто-то мог, конечно, но полагаю, что она была под действием сильного стресса. Она давно хотела отомстить Руперту. Но, только увидев брючный зажим викария, она поняла, как именно это сделать. Как я уже говорила, она очень умная женщина.

— Но, — сказал инспектор, — если обе двери были заперты, как Руперт попал на сцену перед спектаклем? Он не мог запереть себя сам, потому что у него не было ключа.

— Он воспользовался маленькой лестницей перед сценой, — объяснила я. — Она не такая крутая, как те, что по бокам, и у нее только один пролет. Узкие лестницы представляли сложность для Руперта из-за его ноги, и он пошел кратчайшим путем. Я обратила на это внимание в прошлый четверг, когда он проверял акустику в зале.

— Довольно находчивая теория, — заметил инспектор Хьюитт. — Но она не все объясняет. Как, например, предполагаемый убийца мог знать, что этот хитроумный кусок металла приведет к смерти Руперта?

— Потому что Руперт всегда прислонялся к ограждению с электрическим проводом, когда управлял куклами. Со всем этим осветительным оборудованием, висевшим за сценой, перила должны быть заземлены через проводку. В тот миг, когда Руперт прикоснулся к находящемуся под напряжением рычагу Галлигантуса, низ его тела тесно прижался к перилам и, поскольку правая нога была в железных скобах, ток прошел прямо через его руку и через…

— …его сердце, — договорил инспектор. — Да, ясно.

— Очень похоже на святого Лаврентия, — уточнила я, — которого, как вы знаете, поджарили на решетке.

— Благодарю тебя, Флавия, — сказал инспектор Хьюитт. — Полагаю, ты убедительно изложила свою точку зрения.

— Да, — признала я несколько самодовольно, — это да. Это все?

Сержант Грейвс широко улыбался над блокнотом, словно Скрудж над своими гроссбухами.

Инспектор Хьюитт нахмурил брови с выражением, которое я уже видела: с видом невыносимого любопытства, удерживаемого в прочной узде годами тренировки и сильным чувством долга.

— Думаю, да, за исключением одного-двух пунктов.

Я одарила его превосходной сияющей улыбкой: сплошь зубы и растянутые губы. Почти возненавидев себя за это.

— Да, инспектор?

Он подошел к окну, сложив руки за спиной, как мне уже доводилось видеть в нескольких случаях. Наконец он повернулся.

— Может, я брожу в потемках, — сказал он.

Если он ждет, что я начну возражать, ему придется ждать, пока не явятся коровы в бордовых пижамах.

— Твои наблюдения касательно смерти Руперта Порсона более чем блестящи. Но как бы я ни пытался, я никак не могу проследить ход твоей мысли относительно смерти Робина Ингльби. Сапожки — да… возможно. Это предположение, допускаю, но не уверенность. Слабая улика, когда дело дойдет до суда. Если дело вновь откроют, так вот. Но нам потребуется больше чем пара детских сапог, если мы хотим одержать победу над их светлостями.

Его интонации были почти умоляющими. Я уже решила, что некоторые мои наблюдения останутся навеки запертыми в моей голове: самородки дедукции, которые я сохраню для личного удовольствия. В конце концов, в распоряжении инспектора намного больше ресурсов, чем у меня.

Но потом я подумала о его прекрасной жене Антигоне. Что она подумает обо мне, если узнает, что я разрушила его планы? Одно было точно: это положит конец моим мечтам о том, чтобы выпить чаю в саду их со вкусом украшенного особняка.

— Ладно, — неохотно сказала я. — Есть еще несколько вопросов. Первое: когда Дитер примчался обратно на ферму, после того как обнаружил тело Робина в лесу Джиббет, окна дома были пусты. Никто не ждал его прихода, как можно было бы ожидать. Наверняка мать пропавшего ребенка сходила бы с ума в ожидании хоть какого-то известия. Но Грейс Ингльби не несла вахту у окна. И почему? Причина проста: она уже знала, что Робин мертв.

Где-то за моей спиной у викария перехватило дух.

— Ясно, — кивнул инспектор Хьюитт. — Очень любопытная теория… очень любопытная. Но ее все еще недостаточно, чтобы построить дело.

— Допускаю, — согласилась я. — Но есть кое-что еще.

Я по очереди окинула взглядом их всех: викария, инспектора Хьюитта и сержанта Грейвса, жадно обративших ко мне лица и ловивших каждое мое слово. Даже неповоротливый сержант Вулмер отвлекся от полировки своих сложных линз.

— Волосы Робина Ингльби всегда были как стог сена, — рассказала я. — Взъерошенные — вот, пожалуй, подходящее слово. Это можно видеть на его фотографиях. Тем не менее, когда его нашли на виселице, его волосы были так аккуратно расчесаны, будто он только что встал с кресла парикмахера. Мэг очень точно отобразила это в рисунке. Видите?

Все дружно втянули воздух, столпившись над страницей из моего блокнота.

— Такое может сделать только мать, — договорила я. — Она не смогла удержаться. Грейс Ингльби хотела, чтобы ее сын хорошо выглядел, когда его найдут повешенным за шею в лесу Джиббет.

— Господи боже мой! — сказал инспектор Хьюитт.

— Боже мой! — воскликнул отец. — Это штаб-квартира «Би-би-си». Они установили камеры на Портленд-Плейс.

Он встал из кресла в энный раз и быстро пошел по гостиной, чтобы покрутить ручки на телевизоре.

— Пожалуйста, тихо, Хэвиленд, — сказала тетушка Фелисити. — Если бы «Би-би-си» были интересны твои комментарии, они послали бы за тобой.

Тетушка Фелисити не успела вернуться в Хэмпстед, как поспешила обратно в Букшоу, как только ей в голову пришла мысль. Она взяла напрокат телевизор («за разорительные деньги», как она поспешила нам указать) и поэтому теперь наслаждалась значительно возросшей диктаторской властью.

Рано утром накануне рабочие начали монтировать антенну на крыше Букшоу.

— Она должна стоять достаточно высоко, чтобы ловить сигнал из новой передающей башни в Саттон-Колдфилде, — сказала тетушка Фелисити голосом, подразумевавшим, что телевидение — это ее изобретение. — Я хотела, чтобы мы все поехали в Лондон на погребение Порсона, — продолжила она, — но, когда леди Берваш вскользь упомянула, что Ситвеллы будут смотреть его по телевизору… Нет-нет, не возражай, Хэвиленд. Это в образовательных целях. Я делаю это только ради блага девочек.

Несколько мускулистых рабочих в комбинезонах выгрузили оборудование из фургона и занесли в гостиную. Там телевизор и припал к полу, единственным серым глазом, как у циклопа, уставившись на нас, собравшихся в его зловещем свете.

Даффи и Фели устроились вдвоем на «честерфильде»,[92] изображая скуку. Отец пригласил викария и велел им следить за языком.

Миссис Мюллет водрузилась в удобное «крылатое кресло»,[93] а Доггер, предпочитавший не садиться в присутствии отца, молча стоял рядом с ней.

— Интересно, есть ли телевизоры на Портленд-Плейс, — лениво полюбопытствовала Фели, — или, может быть, люди там из окон выглядывают?

Я сразу же опознала попытку уколоть отца, чье презрение к телевидению было легендарным.

«Телевизор — это побрякушка, — отвечал он, когда мы умоляли его установить приемник. — Если бы Бог хотел, чтобы картинки посылались по воздуху, он бы никогда не даровал нам кинотеатры».

«Или Национальную галерею», — кисло добавлял он.

Но в этом случае над ним одержали победу.

— Но это же история, Хэвиленд, — громко сказала тетушка Фелисити. — Ты бы лишил своих дочерей возможности видеть, как Генрих V обращается к своим людям в день святого Криспина?

Она встала в позу в центре гостиной:

— Вздор! — заявил отец, но тетушка Фелисити, словно Генрих V, неустрашимо продолжила:

— Все это очень хорошо, но в 1415 году не было телевидения, — произнес отец довольно угрюмо, совершенно не уловив смысл ее слов.

Но затем произошло кое-что знаменательное. Один из наладчиков, тот, что находился в гостиной, уставился в приемник и начал выкрикивать инструкции через окно коллеге на лужайке, а тот, голосом муштрующего сержанта, передавал их человеку на крыше.

— Держи ее, Гарри! Назад… назад… назад. Нет… ты потерял сигнал. Назад, в другую сторону…

В этот самый момент отец вошел в комнату, собираясь, как я предполагаю, обдать презрением всю эту операцию, когда его взгляд привлекло что-то на испещренном полосами экране.

— Стоп! — завопил он, и его слово затихающим эхом было передано наладчикам на лужайку и вверх на крышу.

— Бог мой, — сказал он. — 1856 год, «Британская Розовая Гвиана».[95] Немного назад! — крикнул он, показывая руками.

Снова его инструкции были переданы по цепочке наверх, и картинка немного прочистилась.

— Точно как я думал, — сказал он. — Я знал, что она где-то есть. Ее выставляют на аукцион. Включите звук.

Как иногда подстраивает судьба, «Би-би-си» в этот момент передавало программу о марках, и миг спустя отец подтащил кресло, нацепил на нос очки в проволочной оправе и отказался двигаться с места.

— Тихо, Фелисити! — гаркнул он, когда она попыталась вмешаться. — Это чрезвычайно важно.

Так и случилось, что отец позволил Одноглазому Зверю обосноваться в гостиной.

По крайней мере на какое-то время.

И теперь, когда приближался час предания Руперта земле (я слышала, как эту фразу Даффи повторяла для миссис Мюллет), Доггер отошел в вестибюль, чтобы впустить викария, который, хоть и не проводил похороны, тем не менее почувствовал профессиональную необходимость пожать руки каждому из нас, войдя в гостиную.

— Боже, боже, — сказал он. — Подумать только, что этот бедняга испустил дух прямо здесь, в Бишоп-Лейси.

Как только он занял место на диване, снова зазвенел звонок в дверь, и через несколько секунд Доггер вернулся с неожиданным гостем.

— Мистер Дитер Шранц, — объявил он в дверях, без усилий снова принимая на себя роль дворецкого.

Фели вскочила на ноги и поплыла по гостиной приветствовать Дитера, протянув руки ладонями вниз, будто шла во сне.

Она ослепительна, эта мегера!

Я молилась, чтобы она споткнулась о ковер.

— Пожалуйста, опусти занавески, Доггер, — сказал отец, и, когда Доггер исполнил просьбу, свет в комнате исчез, оставив нас всех сидеть в темноте.

На экране, как я уже говорила, плавал мокрый тротуар Портленд-Плейс перед штабквартирой «Би-би-си», и тихий торжественный голос диктора начал вещать (это мог быть Ричард Димбльби[96] или просто кто-то с похожим голосом):

— И теперь изо всех уголков королевства собираются дети. Сегодня их приводят матери и отцы, няньки, гувернантки, а некоторых, осмелюсь сказать, бабушки и дедушки.

Они часами стоят здесь, на Портленд-Плейс, под дождем, молодые и старые, каждый терпеливо ждет своей очереди сказать последнее печальное «прощай» человеку, околдовавшему их сердца; отдать последние почести Руперту Порсону, гению, каждый день в четыре часа похищавшему их у привычной жизни и, подобно Гаммельнскому крысолову, уводившему в свое «Волшебное королевство»…

Гению? Что ж, это некоторое преувеличение. Руперт был блистательным шоуменом, в этом нет никакого сомнения. Но гением? Этот человек был негодяем, бабником, задирой и скотиной.

Но разве это мешало ему быть гением? Не думаю. Мозги и мораль не имеют ничего общего друг с другом. Возьмите меня, например: часто говорят, что у меня выдающийся ум, однако мои мозги чаще всего заняты изобретением новых интересных способов причинить моим врагам внезапную, мучительную смерть с рвотой и судорогами.

Я твердо убеждена, что яды появились на земле для того, чтобы их открыли — и нашли им хорошее применение — те из нас, у кого есть ум, но не обязательно физическая сила, чтобы…

Яд! Я совсем забыла о подправленных конфетах!

Интересно, Фели уже съела их? Не похоже, если бы да, она бы не сидела здесь с таким раздражающим спокойствием, в то время как Дитер, словно конюх, восхищающийся своей кобылкой, оценивающе разглядывал ее стати.

Сероводорода, который я вколола в сладости, слишком мало, чтобы убить, в любом случае. Проникнув в тело — если предположить, что кто-то окажется настолько глуп, чтобы его проглотить, — он окислится до сульфата водорода и в этом виде постепенно выйдет с мочой.

Такое ли уж преступление то, что я совершила? Сульфид этана в изобилии добавляют в искусственно ароматизированные сладости, и, насколько я знаю, за это еще никого не повесили.

Когда мои глаза приспособились к темноте гостиной, я смогла окинуть быстрым взглядом лица, освещенные свечением телевизора. Миссис Мюллет? Нет, Фели не стала бы тратить свои конфеты на миссис Мюллет. Отец и Доггер — не обсуждается, викарий тоже.

Есть отдаленная возможность, что тетушка Фелисити могла их сожрать, но, если бы это случилось, ее яростные вопли заставили бы даже слона Сабу[97] умчаться в холмы.

Следовательно, конфеты должны все еще находиться в комнате Фели. Если бы я могла незаметно ускользнуть отсюда…

— Флавия, — сказал отец, махнув в сторону маленького экрана, — я знаю, как тяжело это должно быть, особенно для тебя. Можешь уйти, если желаешь.

Избавление! Бегом к отравленным конфетам!

Но постойте: если я сейчас удеру, что обо мне подумает Дитер? Что до других, мне глубоко наплевать… Ну разве что кроме викария, отчасти. Но чтобы меня посчитал слабой человек, которого сбили в огне…

— Спасибо, отец, — сказала я. — Думаю, я справлюсь.

Я знала, что это тот самый твердый ответ, которого он хотел, и оказалась права. Продемонстрировав требуемую отеческую заботу, он откинулся в кресле с чем-то вроде вздоха.

Какое-то кваканье донеслось из глубины кресла в углу, и я сразу определила, что это Даффи.

Телекамеры переместились во внутренности штаб-квартиры «Би-би-си», в просторную студию, до потолка заваленную цветами, среди которых возлежал Руперт — или, по крайней мере, его гроб: богато украшенный образчик плотницкого искусства отражал телевизионные прожекторы и ближайших присутствующих своей отлакированной поверхностью, его посеребренные ручки весело сверкали в полумраке.

Теперь другая камера показывала, как маленькая девочка приближается к похоронным дрогам… нерешительно… неуверенно… ее подталкивала в спину расчетливая мамаша. Дитя утерло слезинку, перед тем как возложить венок из полевых цветов на ограждение перед гробом.

Сцена сменилась крупным планом рыдающей взрослой женщины.

Затем выступил вперед мужчина в трауре. Он выбрал три розы из присланных в знак уважения цветов и тактично вручил их всем троим: одну ребенку, вторую матери и третью плачущей женщине. После этого он извлек большой белый носовой платок, отвернулся от камеры и высморкался с усиленной горем энергией.

Матт Уилмотт! Он поставил всю эту сцену! В точности как говорил! Матт Уилмотт, в глазах всего мира — сломленный человек.

Даже во время национального траура Матт был на месте, чтобы проконтролировать запоминающиеся моменты — незабываемые образы, требуемые смертью. Я чуть не вскочила и не зааплодировала. Я знала, что люди, ставшие свидетелями этих простых проявлений привязанности, лично или по телевизору, будут обсуждать их, пока не останутся без зубов, на деревянной скамейке во дворе дома в ожидании, когда их сердца перестанут биться.

— Матт Уилмотт, — продолжал голос Димбльби, — продюсер «Волшебного королевства» Руперта Порсона. Сообщают, что он был сражен, когда пришло известие о смерти кукольника; что его положили в больницу для лечения сильного сердцебиения, но, несмотря на это — и вопреки распоряжениям врача, — он настоял на том, чтобы присутствовать здесь сегодня и отдать последние почести покойному коллеге… Хотя надежный источник сообщил, что неподалеку наготове стоит «скорая помощь», на случай необходимости…

Теперь показали другой вид. Снимавшаяся откуда-то сверху картинка спускалась все ниже и ниже в студию, как будто фиксируемая глазами нисходящего ангела, все ближе и ближе к гробу, пока не остановилась у изножия, замерев на впечатляющей фигуре, которая не могла быть не чем иным, кроме как белкой Снодди.

Водруженная на деревянную подставку, кукла-перчатка с маленькими кожаными ушками, торчащими зубами и изогнувшимся в виде вопросительного знака густым хвостом была установлена так, чтобы печально смотреть на гроб своего хозяина, почтительно сложив беличьи лапы и склонив в смиренной молитве беличью голову.

Временами бывало — и сейчас был как раз такой случай — когда, будто во внезапно озаряющем свете вспышки журналистской фотокамеры — на меня снисходило понимание. Смерть — не более чем простой маскарад — да и жизнь тоже! — и они обе искусно кем-то отрежиссированы, каким-то закулисным небесным Маттом Уилмоттом.

Все мы марионетки, поставленные на сцену Богом — или Судьбой, или Химией, называйте как хотите, — где нас надевают, словно перчатки, на руки и управляют Руперты Порсоны и Матты Уилмотты мира. Или Офелии и Дафны де Люсы.

Мне хотелось заулюлюкать!

Как жаль, что здесь нет Ниаллы, чтобы я могла поделиться с ней своим открытием. В конце концов, никто не заслуживает его в большей мере. Но, насколько я знаю, она уже ведет ветхий «остин» по склонам какой-нибудь уэльсской горы в какую-нибудь уэльсскую деревню, где с помощью какой-нибудь торопливо найденной настоящей Матушки Гусыни распакует деревянные ящики и позже вечером поднимет занавес перед глазеющими селянами в каком-нибудь отдаленном зале Святого Давида и покажет свою личную версию «Джека и бобового зернышка».

Теперь, когда Руперта нет, кто из нас стал Галлигантусом? — подумала я. Кто из нас стал чудовищем, которое неожиданно обрушится с небес в жизни других людей?

— Прочувствованные слова продолжают изливаться от Лендс-Энд до Джон О'Гроутса[98] и из-за рубежа. — Он сделал паузу и испустил легкий вздох, как будто был ошеломлен моментом. — Здесь, в Лондоне, несмотря на ливень, очередь продолжает возрастать, растянувшись до Лангем-Плейс. Над главным входом в штаб-квартиру «Би-би-си» статуи Просперо и Ариэля взирают на толпы скорбящих, как будто тоже разделяют всеобщее горе… Сразу же после сегодняшней церемонии в штаб-квартире «Би-би-си», — твердо продолжал он, — гроб Руперта Порсона будет доставлен на вокзал Ватерлоо и далее на место его погребения — на кладбище Бруквуд в Суррее.

К этому моменту даже Фели поняла, что с нас достаточно.

— Хватит с нас этой слезливой ерунды! — заявила она, пересекая гостиную и выключая телевизор.

Картинка на экране превратилась в крошечную точку света и пропала.

— Раздвинь занавески, Даффи, — распорядилась она, и Даффи вскочила на ноги. — Это так утомительно, все это. Давайте впустим немного света для разнообразия.

Чего она хотела на самом деле, так это лучше видеть Дитера. Слишком тщеславная, чтобы носить очки, Фели, вероятно, видела картинку с похоронами Руперта не более чем в виде размытого пятна. Какой смысл в восхищении страстного обожателя, если ты его не видишь?

Я не могла не заметить, что отец не обратил внимания, как резко прервался наш первый телевизионный сеанс и что он уже уплывал в собственный мир.

Доггер и миссис Мюллет сдержанно вернулись к своим обязанностям, и только тетушка Фелисити слабо запротестовала.

— Воистину, Офелия, — прошипела она, — ты очень неблагодарна. Я хотела получше рассмотреть ручки гроба. Сын моей уборщицы, Арнольд, работает костюмером на «Би-би-си», и его услуги оказались особенно нужны. Ему заплатили гинею, чтобы он подобрал наиболее эффектные ручки.

— Простите, тетушка Фелисити, — нечетко произнесла Фели, — но похороны вызывают у меня такие жуткие мурашки, даже по телевизору. Я просто не могу их смотреть.

На миг в воздухе повисло ледяное молчание, указывая на то, что тетю Фелисити не так легко смягчить.

— Давайте я угощу вас конфетами, жизнерадостно заявила Фели.

И она пошла за коробкой.

Пред моим мысленным взором немедленно восстали образы викторианского ада: языки пламени, горящие ямы, вереница потерянных душ, очень напоминающая плакальщиков перед штаб-квартирой «Би-би-си», все они ожидают, когда ангел возмездия швырнет их в пламя и расплавленную серу.

Сера, в конце концов, — это сульфур (химическое обозначение S), диоксидом которого я нафаршировала конфеты. Когда они попробуют их, они… Что ж, вряд ли они о чем-то будут думать.

Фели уже приближалась к викарию, срывая целлофан с коробки древних конфет, которые Нед оставил на пороге и которые я так любовно подпортила.

— Викарий? Тетушка Фелисити? — сказала она, снимая крышку и протягивая коробку. — Угощайтесь. С миндальной нугой особенно вкусные.

Я не могла этого допустить, но что делать? Очевидно, что Фели приняла мое сгоряча высказанное предупреждение не более чем за глупый блеф.

Викарий потянулся за конфетой, его пальцы зависли над коробкой, словно над доской Уиджи,[99] как будто некий невидимый дух мог указать ему на самую вкусную конфетку.

— У меня преимущественное право на миндальную нугу! — завопила я. — Ты обещала, Фели!

Я бросилась вперед и выхватила конфету из пальцев викария, в тот же самый момент изобретательно споткнулась о край ковра и, взмахнув руками, выбила коробку из рук Фели.

— Ты свинья! — заорала Фели. — Грязная свинюшка!

Прямо как в старые добрые времена!

Не успела она собраться с мыслями, как я наступила на коробку и в неуклюжей — однако блестяще срежиссированной — попытке восстановить равновесие, размахивая руками, умудрилась вдавить липкую массу в аксминстерский ковер.

Дитер, как я заметила, широко улыбался, как будто счел это хорошей шуточкой. Фели тоже это заметила, и я видела, что она разрывается между аристократическими манерами и желанием залепить мне пощечину.

Тем временем пары сероводорода, которые высвободились из-за того, что я раздавила конфеты, начали свое смертоносное действие. Помещение внезапно наполнилось вонью тухлых яиц — и какой вонью! Пахло так, будто больной бронтозавр пустил ветры, и на миг я призадумалась, вернется ли гостиная когда-нибудь в прежнее состояние.

Все это произошло куда быстрее, чем требуется, чтобы рассказать, и мои молниеносные рассуждения были нарушены звуком отцовского голоса.

— Флавия, — произнес он тем тихим низким тоном, который использует для выражения ярости, — иди в свою комнату. Немедленно.

Его указующий перст дрожал.

Спорить было бессмысленно. Ссутулив плечи, как будто шла по глубокому снегу, я побрела к двери.

За исключением отца остальные присутствующие делали вид, что ничего не произошло. Дитер возился со своим воротником, Фели поправляла юбку, сев рядом с ним на диван, а Даффи тянулась за зачитанным томиком «Копей царя Соломона». Даже тетушка Фелисити яростно рассматривала вылезшую нитку на рукаве своего твидового жакета, а викарий, отошедший к французской двери, с преувеличенным интересом рассматривал декоративное озеро и Причуду.

На полпути я остановилась и пошла обратно. Я чуть не забыла кое-что. Покопавшись в кармане, я достала конверт с марками с лишней перфорацией, которые мисс Кул дала мне, и протянула его отцу.

— Это тебе. Надеюсь, тебе понравится, — сказала я.

Не глядя, отец взял конверт из моей руки, его дрожащий палец продолжал указывать прочь. Я крадучись пересекла комнату.

В дверях я остановилась… и обернулась.

— Если я кому-нибудь потребуюсь, — сказала я, — я буду в своей комнате, рыдать в шкафу.

Какое место может быть лучше для благодарностей, чем конец детектива? Согласно великому Эрику Партриджу, английские слова knowledge (знание) и acknowledgement (признательность) происходят от среднеанглийского глагола knawlechen, означающего не только знание, но и признание правильным, верным. Поэтому лучше мне прямо признаться, что я работаю с помощью значительного количества подельников.

Первые и главные среди заговорщиков — это мои редакторы Билл Мэсси из «Орион букс», Кейт Мисиак из издательской группы «Рэндом-хаус» и Кристин Кочрейн из «Даблдей Канада». За их непоколебимую веру в Флавию с самого начала я перед ними в вечном долгу. Билл, Кейт и Кристин стали моей семьей.

Снова мои дорогие друзья доктор Джон и Джанет Харланд внесли неоценимый вклад. От блестящих идей до оживленных дискуссий за хорошим ужином — они никогда не уставали быть самыми терпеливыми друзьями.

В «Орион букс», в Лондоне, Натали Брэйн, Хелен Ричардсон и Джульет Юэрс всегда демонстрировали готовность дружески поддержать.

Мой литературный агент Дениза Буковски усердно трудилась, чтобы поведать миру о Флавии. Также в агентстве «Буковски» Джерико Буэнда, Дэвид Уайтсайд и Сюзан Моррис освободили меня от беспокойства по поводу тысяч мелких деталей.

Мой неоплатный долг перед Николь из «Эппл», чья волшебная палочка превратила то, что могло стать трагедией, в совершенный триумф онлайн-поддержки. Еще раз спасибо, Николь!

В «Рэндом-хаус», Нью-Йорк, Кейт Мисиак, Нита Тоблиб, Лойал Коулз, Рэндалл Кляйн, Джина Уочтел, Тереза Зоро, Джина Сентрелло и Элисон Маккиовеккио обеспечили трогательный прием, который я никогда не забуду. А иметь Сюзан Коркоран в качестве специалиста по рекламе — это мечта каждого автора. И спасибо моему литературному редактору Конни Мунро.

Благодарю также Ассоциацию американских книготорговцев за то, что пригласили меня на независимый ланч на Американской книжной выставке. К счастью, я оказался за столом со Стэнли Хадселлом из «Маркет Блок букс» (город Трой, штат Нью-Йорк), воплощающим независимую книготорговлю. Мы могли бы проговорить ночь напролет.

Энн Кингмен и Майклу Кайнднессу из «Букс он Найтстенд» — за их изначальную веру. Когда я неожиданно столкнулся с Майклом на «Бритиш эйрвейз», я обнаружил, что, несмотря на жизнь в самом маленьком городе самого маленького округа в самом маленьком штате, он один из самых больших поклонников Флавии.

В Хостоне Дэвид Томпсон и Маккенна Джордан, Бренда Джордан, Мишель Макнамара и Кэтрин Прист из «Убийства по книге» сразу же заставили меня понять, почему так много людей очень любят Техас. Теперь я тоже его люблю.

Сара Бордерс и Дженнифер Шварц из Хостонской публичной библиотеки выполнили двойную работу по организации сессии автографов.

Особая благодарность Джонатану Топперу из «Марок и истории почты Топпера» в Хостоне, который потрудился украсить вечер захватывающей демонстрацией «пенни блэков».

И Джону Димерсу из «Милых проказ», сумевшему превратить интервью в истинное удовольствие.

Также в Хостоне представители «Рэндом-хаус» Лиз Салливан и Джианне Ламорт заставили меня почувствовать себя как дома.

Легенде среди книготорговцев Барбаре Питерс из «Отравленной ручки» в Скотсдейле, Аризона, моя глубокая благодарность за идеальное гостеприимство. Хотя она моложе меня, тем не менее Барбара — мой давно утраченный близнец.

Патрик Милликен, Джон Гудвин и Уилл Ханиско, также из «Отравленной ручки», любезно позволили мне заглянуть в закрома оживленного книжного магазина и угостили меня напитками.

Также спасибо Лисе Холстайн и Кэти Джонсон за совершенно особенный вечер, во время которого мы разговаривали обо всем на свете.

Ким Гарза в публичной библиотеке Темпе организовала оживленную дискуссию в прекрасный день. Я до сих пор храню в памяти эти счастливые лица. Спасибо тебе, Темпе!

В Вестминстере, штат Мэриленд, Лори Зук, Черил Келли, Джуди Полхаус, Камилла Марчи, Джинни Мортофф, Ванда Роулингс, Пэм Кауфман, Стейси Карлини, Шерри Дречслер завалили меня безалкогольными напитками, пирожными и ююбами[100] (также, когда мы начали припоминать сладкие угощения на давно минувших утренних кинопоказах, они научили меня правильно произносить: «ююба», а не «ююб»).

Тем временем в «Даблдей Канада» мой специалист по рекламе Шарон Кляйн оказалась совершенной динамо-машиной. Должен также признать, что я без ума от ИТ-отдела «Даблдей Канада» — Хизер Сандерсон, Шармилы Мохаммед и Марты Леонард, которые помогли в создании фан-клуба Флавии и предоставили уютное пристанище для посетителей.

Несмотря на самый ужасный снежный буран за год, Брюс Зорн и Кертис Уэстон из «Чаптерс» в Келоуне, Британская Колумбия, сумели собрать аншлаг на канадском ланче в честь первой книги цикла «Сладость на корочке пирога». Также спасибо Полу Хассельбаку, благополучно доставившему меня домой сквозь черный лед и овеваемые ветрами течения.

Триш Келлс из «Рэндом-хаус», устроившей незабываемую книжную презентацию в Ванкувере и также поработавшей шофером и смеявшейся над моими шутками, несмотря на дождь.

Деб Маквити из «32 букс» в Северном Ванкувере стала очаровательным спонсором моих первых чтений и автограф-сессии вдали от дома. Мои коллеги по чтениям Ханна Холборн и Андреа Ганрей помогли сделать это событие незабываемым. Если наши писатели столь же многообещающи, как Ханна и Андреа, нам совершенно не стоит беспокоиться о будущем.

И наконец, моей жене Ширли, любовь, общество и терпеливая поддержка которой позволили мне отдаться роскоши писательства. Амадеум и Клео тоже очень помогли.

Перевод Б. Пастернака (здесь и далее — примечания переводчика).

Стихи в романе даются в переводах на русский в тех случаях, если есть опубликованные варианты, в противном случае оставлен оригинал на английском.

Цитата из душераздирающего стихотворения У. Вордсворта «Люси» о юной девушке, умершей во цвете лет, не познав любви. В переводе С. Я. Маршака.

Преданнейшие сердца более всего склонны к отчаянию из-за недобрых дел.

«Рэли» — британская марка велосипедов, одна из старейших в мире.

Гектограф — предок ксерокса, копировальный аппарат, на котором можно было сделать до ста копий (отсюда и название).

Сирсакер — легкая жатая ткань в полоску.

Томас Нейл Крим — британский врач, серийный маньяк-отравитель, повешенный в 1892 за убийство нескольких проституток. Претендовал на роль Джека Потрошителя, последними его словами были: «Я, Джек…»

Хоули Харви Криппен — тоже врач, американец, фигурант одного из самых громких дел об убийстве в XX веке. Повешен в 1910 году за убийство жены.

Джордж Чепмен — один из подозреваемых в убийствах, совершенных Джеком Потрошителем; это не доказано, однако сей обладатель бурной биографии, как говорят, отравил минимум одну из своих любовниц и покушался на жизнь одной из жен.

На самом деле ей приписывают больше жертв — десять родных детей, пятеро пасынков, четверо мужей и мать — итого, двадцать человек.

Руперт далековато звал свою подругу. Между прочим, Диарбекир — город в Турции.

138-й сонет Шекспира в переводе С. Я. Маршака.

Locum tenens (лат.) — врач или священник, замещающий другого врача или священника.

Знаменитая любовная сага Кэтлин Уиндзор, опубликованная в 1944 году и обвиненная в порнографичности.

Amber — имя Эмбер и янтарь по-английски.

15 градусов Цельсия.

21 градус Цельсия.

Дальняя Фула — страна в шести днях плавания к северу от Британии, которую античные географы считали крайним пределом обитаемого мира на севере.

Томас Грей (1716–1771) — английский поэт-сентименталист, прославившийся стихотворением «Элегия, написанная на сельском кладбище», одним из известнейших образчиков кладбищенской поэзии.

Борис Карлофф (1887–1969) — английский актер театра и кино, «мастер ужаса», особенно известный своей ролью Чудовища в фильме «Франкенштейн».

«Мельмот Скиталец» — готический роман Ч. Метьюрина, «Аббатство кошмаров» — пародийный готический роман Т. Пикока.

Земля горшечника — так называют кладбище для бедняков и бродяг. Название пошло из Библии (Иуда хотел вернуть тридцать сребреников, полученных за предательство Христа, бросил их в храме, жрецы которого купили на них землю горшечника и устроили там кладбище для погребения чужеземцев).

Английская марка сигарет, очень популярная среди солдат во время Первой и Второй мировых войн; сейчас не выпускается.

Оксфорды — туфли на шнурках, как правило мужские.

«Боврил» — густой соленый жидкий говяжий экстракт, изобретенный по заказу Наполеона III, прообраз нынешних бульонных кубиков.

Бомбазин — плотная хлопчатобумажная ткань с начесом на одной стороне, мягкая, пушистая, хорошо сохраняет тепло.

Клуазонне — перегородчатая эмаль.

Скон — английская ячменная или пшеничная лепешка.

«Сельскохозяйственная женская армия» — британская гражданская организация, созданная между Первой и Второй мировыми войнами, чтобы заменить в сельском хозяйстве мужчин, призванных в вооруженные силы.

«Национальный трест» — организация по защите и охране природных и культурных памятников в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии.

Генри Сэвидж Лэндор (1865–1924) — известный английский путешественник и художник, прославившийся путешествиями по экзотическим странам. Он бывал в Персии, России, Японии, Корее, Тибете, Китае, Африке и т. д.

Парсы — этноконфессиональная группа последователей зороастризма иранского происхождения, обитающая в Южной Азии.

У Иуды Искариота были рыжие волосы.

Клемент Аттли — премьер-министр Великобритании в 1945–1951 годах.

Между 200 и 260 градусами Цельсия.

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник, автор знаменитого подробнейшего дневника, живописующего быт и нравы лондонцев того периода и ставшего ценным источником сведений о той эпохе.

Перевод М. Кузмина.

Флавия намекает на романтическую поэму Г. Лонгфелло «Крушение „Гесперуса“» о гибели судна (ну и всего экипажа вместе с дочерью капитана для пущей слезоточивости).

Образованная Флавия поет на староанглийском «Летний канон» — древнейший сохранившийся английский канон (музыкальное произведение, в котором несколько голосов поют одну и ту же мелодию, но каждый следующий голос вступает позже предыдущего). Переводится это следующим образом: «Лето пришло, громче пой, кукушка!»

Эскотский галстук — галстук с широкими, как у шарфа, концами.

Фестиваль Британии — выставка национальных достижений, проводившаяся в мае 1951 года в Лондоне и по всей Британии и призванная стать, по словам ее организатора Герберта Моррисона, «тонизирующим средством для нации» после войны.

Сидни Картон — персонаж самого популярного романа Диккенса «Повесть о двух городах», пожертвовавший собой, поменявшись в тюрьме местами с мужем безответно любимой женщины, чтобы спасти того от эшафота.

Это действительно название деревни в Уэльсе, в переводе с валлийского оно означает: Церковь Святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви Святого Тисилио возле красной пещеры. Сначала это место называлось просто лланвайрпуллгвингилл, то бишь Церковь Святой Марии в ложбине белого орешника, но в XIX веке жители решили, что оно коротковато, и удлинили его.

Чарльз Кингсли (1819–1875) — английский священник, проповедник и писатель.

«Летучий шотландец» (Flying Scotsman) — поезд, курсирующий между Лондоном и Эдинбургом с 1862 года.

Пьеса для фортепиано композитора Эдвина Эллиса, судя по крайне скудной информации, весьма нудная и малопопулярная.

«Пате» — киностудия и компания, основанная братьями Шарлем и Эмилем Пате и производящая оборудование для съемок. В первой трети XX века была самой крупной в мире.

Произведение ирландского песенника и автора баллад Томаса Мура (1779–1852).

Георг III царствовал с 1760 по 1820 год, так что злобненькая Флавия, видимо, полагает, что мисс Аврелии лет сто сорок как минимум.

«Эвер Реди» (Ever Ready) — американская компания, первой начавшая выпуск ручных электрических фонариков в 1899 году. В 1980 году батарейки Ever Ready были переименованы в «Энерджайзер» (Energizer).

Флавия имеет в виду «Портрет четы Арнольфини» знаменитого фламандского художника Яна Ван Эйка (ок. 1385–1441), который она могла видеть в Лондонской национальной галерее.

Сэр Айзек Питман (1813–1897) — разработчик самой популярной в мире системы стенографии, которая была затем адаптирована к другим языкам, включая латынь. Кстати, Англия по распространенности стенографии в обыденной жизни далеко опережает другие страны.

Следовательно (лат.).

То бишь с XI века, когда вышеозначенный король Альфред Великий правил Уэссексом. Он первый использовал в официальных документах титул короля Англии.

Джон Констебль (1776–1837) — английский художник, особенно прославившийся своими пейзажами.

Гимнарий — литургическая книга у католиков, методистов и др., содержащая псалмы, которые поются на ежедневных службах.

Слезник — лепное украшение или каменный карниз над дверью или окном для дождевого стока.

Пауни — индейская народность Северной Америки, в настоящее время почти вымершая.

Сванте Август Аррениус (1859–1927) — известный шведский физикохимик и астрофизик, лауреат Нобелевской премии за теорию электролитической диссоциации.

Батские булочки — изобретенные в английском городе Бате сладкие дрожжевые булочки с запеченным внутри комочком сахара и посыпанные сахаром сверху. Иногда в них добавляют изюм, цукаты и пр.

Черный лес, Шварцвальд — красивейший регион на юго-западе Германии, говорят, именно он вдохновлял братьев Гримм на их жутковатые сказки.

Брикстон — район Лондона.

«Библиотека для всех» (Everyman's Library) — серия классической литературы, издаваемая немецким издательством «Рэндом Хаус» с 1906 года.

Дитер имеет в виду главного героя английского фильма 1939 года «До свидания, мистер Чипс» о старом учителе, вспоминающем свою долгую преподавательскую жизнь.

Разрушитель (нем.).

Капитан (нем.).

Хауорт — деревня в Йоркшире, где родились сестры Бронте.

То есть повернул лопасти пропеллера таким образом, чтобы они не оказывали сопротивления воздуху при холостом ходу двигателя.

«Бочка» — двойной переворот через крыло.

Открытый вердикт — в британской юридической практике вердикт коллегии присяжных, констатирующий факт смерти без указания причины.

Сэр Бернард Спилсбери (1877–1947) — знаменитый английский патологоанатом и эксперт по судебной медицине, возведенный в рыцарство за многочисленные заслуги на этом поприще. Его прозвали «настоящим Шерлоком Холмсом». Славился также весьма догматичными суждениями и верой в собственную непогрешимость, из-за чего несколько раз допускал судебные ошибки, как было впоследствии выяснено.

Это первый куплет из неофициального гимна Австралии, в 1977 году чуть не ставшего официальным, но уступившего на национальном голосовании нынешнему варианту. Матильда — это походный рюкзак, а бродяга тут не просто бродяга, а разнорабочий, вроде бы эмигрант из Голландии. Есть версия, что Матильда получила свое имя в память об умершей жене главного героя. Вальсировать — это такое сленговое австралийское словечко, означающее ходить пешком, брести.

Центральный уголовный суд в Лондоне.

AGA — модель плиты с двумя конфорками и двумя духовками, работающая на любом топливе. Ее изобрел физик, лауреат Нобелевской премии Густав Даллен в 1920-х годах. Эта марка до сих пор является самой популярной в Англии.

Вормли — от англ. worm, червяк.

Консоли (консолидированная рента) — форма британских ценных бумаг, выпускавшихся с XVIII века.

То есть с 1066 года.

«Вулворт» — сеть розничных магазинов, созданная Фрэнком Вулвортом, человеком, придумавшим современный супермаркет с ценниками и самообслуживанием.

Изюминкой «вулвортов» было наличие большой группы дешевых товаров стоимостью пять центов, отчего его магазины окрестили «пятицентовыми».

Ктитор — церковный староста.

К своему крайнему удивлению, переводчик пришел к выводу, что это развесистая клюква. По крайней мере, никаких следов братьев Мартынюков или ван дер Маартенов «Гугл» и иже с ним не обнаружили. Что очень странно, поскольку Брэдли, как правило, упоминает исключительно подлинные реалии. Но, с другой стороны, по этой клюкве можно судить, как русских воспринимают иностранцы.

А вот Великая эпидемия инфлюэнцы, или «испанки», действительно была.

«Новости мира» — таблоид, выходящий в Англии с 1834 года по субботам, второе по популярности англоязычное издание в мире.

Ангельский торт, или торт «Пища ангелов», — торт, получивший популярность в США в XIX веке и выпекаемый с использованием большого количества яичных белков. По консистенции очень нежный и легкий, отсюда и название.

Анастигмат — усовершенствованный объектив фотокамеры, в котором скорректированы астигматизм, аберрация и кривизна поля изображения.

То бишь почти 150, что приближается к гениальности.

«Честерфильд» — модель дивана, в которой подлокотники и спинка одной высоты, обивка простегана и украшена пуговицами. Происхождение названия точно не известно — то ли в честь одноименного города в Англии, то ли в честь графа с такой фамилией.

«Крылатое кресло» — кресло, на спинке которого по бокам находятся выступы вперед, как крылья, — отсюда и название. Боковые выступы защищали от искр и жара огня, поэтому эти кресла часто ставили у каминов.

У. Шекспир, «Генрих V» в переводе Е. Бируковой.

«Британская Розовая Гвиана» — одна из самых редких почтовых марок, была выпущена в 1856 году в Британской Гвиане и существует теперь в одном-единственном экземпляре. Коллекционеры прозвали ее «Принцессой филателии». Сейчас она принадлежит Джону Э. Дюпону, американскому миллиардеру, отбывающему тридцатилетний срок за убийство. Однако в 1950 году она не выставлялась на аукцион, как пишет Брэдли, аукционы проходили в 1922, 1970 и 1980 гг., на последнем цена достигла 935 тысяч долларов.

Ричард Димбльби (1913–1965) — британский журналист и телеведущий, одна из самых известных фигур в истории телевещания.

Сабу (1924–1963) — американский актер индийского происхождения, особенно популярный в 1940-е гг., в частности после роли в фильме «Маленький погонщик слонов».

Это две крайние точки на острове Великобритания, Лендс-Энд — поселок на юго-западе, Джон О'Гроутс — деревня на самом севере.

Доска Уиджи, или «говорящая доска», — планшетка для спиритических сеансов с нанесенными буквами и цифрами.

Ююба — пластинка или лепешка со вкусом ююбы — китайского финика.