К концу весны сорок пятого года один из крупнейших ландшафтных парков Европы, берлинский Тиргартен, уже мало напоминал излюбленное место воскресного отдыха жителей столицы Тысячелетнего рейха. Изрытый воронками авиабомб, несмотря на сеть радиолокационных постов наблюдения и мощную систему противовоздушной обороны, регулярно сбрасываемых на центр города самолетами союзников, и изрядно вырубленный местными жителями на дрова, парк, в шестнадцатом веке бывший излюбленным местом охоты бранденбургской знати, сейчас походил на прифронтовой лес или, скорее, самый настоящий укрепрайон.

Сходства добавляли и многочисленные опорные пункты, противопехотные и противотанковые заграждения, вкопанные в землю по башни тяжелые «Тигры» и приплюснутые железобетонные блины артиллерийских и пулеметных дотов, зачастую соединенных между собой подземными бетонированными потернами. Здесь же, в бывшем болотистом лесу, находилась и одна из трех исполинских многоэтажных боевых башен Первой зенитной дивизии генерал-майора Отто Зюдова «Зообункер», вооруженная как крупнокалиберными стодвадцативосьмимиллиметровыми пушками, так и многочисленными счетверенными зенитными автоматами. Расположенные под башней обширные бомбоубежища, соединяющиеся подземными ходами с другими укреплениями и туннелями городского метро, вмещали до десяти тысяч человек.

Оборонявшие город гитлеровцы не собирались так просто сдавать наступающим советским войскам расположенный в самом сердце Берлина парк, входящий в последний, девятый, сектор обороны города и открывающий дорогу к Рейхсканцелярии, где располагался бункер гитлеровской ставки. Учитывая ограниченную возможность применения танков и авиации и огневую мощь «Зообункера», бои на территории Тиргартена шли весьма кровопролитные – оборонявшиеся, в основной массе, принадлежали к войскам СС, и сражаться за любимого фюрера собирались до самого конца. Поэтому Тиргартен продержался дольше всего, капитулировав только первого мая, когда большая часть нацистской столицы уже оказалась под контролем наших войск, а Адольф Гитлер был мертв почти сутки.

Но сейчас на календаре еще был один из последних дней апреля одна тысяча девятьсот сорок пятого, победного, года…

Дежурный пограничник столичного аэропорта «Берлин Тегель» Ганс Кюхель с трудом подавил зевок – ежедневный аэробус из Москвы приземлялся поздно, в половине двенадцатого ночи – и с вежливой улыбкой протянул паспорт третьему молодому человеку из небольшой группы русских туристов. Документы у троицы были в порядке, Шенген не просрочен и оформлен по всем правилам, так что придраться оказалось не к чему, да и незачем. После досрочных перевыборов канцлера и отмены в позапрошлом году идиотских санкций, навредивших Европе в целом, и Германии в частности, куда больше, нежели самой России, в страну снова потянулись туристы, что не могло не радовать. Какое-никакое, а пополнение бюджета – впрочем, не сравнимое с огромными суммами экспорта и доходами от совместных предприятий, в первую очередь в традиционной для федеративной республики области автомобилестроения. Болваны политики наконец одумались, прекратив испуганно смотреть за океан и позволив русским финансовым потокам оживить подзахиревшую немецкую экономику. Кюхель никогда особенно не интересовался политикой и историей, но из редких рассказов побывавшего на Восточном фронте деда помнил, что с русскими следует дружить, но ни в коем случае не воевать. А если русские при этом еще и помогают экономике – так это и вовсе прекрасно!

– Спасибо! Отличное обслуживание, – вежливо поблагодарил турист по-немецки, забирая паспорт. На родном для Кюхеля языке русский говорил весьма неплохо, чувствовалась или хорошая теоретическая подготовка, или большая практика. А едва заметный акцент даже напоминал выговор коренного уроженца Баварии. По крайней мере, многие из эмигрантов, даже прожив в Германии много лет и получив полное гражданство, разговаривают куда хуже, причем дело вовсе не в акценте как таковом, а именно что в знании самого языка.

– Не за что, господа, это моя работа. Приятного вечера. – Пограничник коротко кивнул парню, двинувшемуся в сторону поста таможенного досмотра.

«Спортсмены, наверное, – неожиданно решил Кюхель, инстинктивно проведя ладонью по нависшему над форменным ремнем солидному брюшку любителя пива с жареными сосисками. – «Вон какие подтянутые да рослые. Наверняка там, в своей России, не напичканные холестерином гамбургеры жрут, а нормальную пищу. Да, точно спортсмены, потому и вещей с собой почти нет, только по одному небольшому рюкзачку. Видимо, тренировка у них тут, и не первая, раз так язык вызубрили. Тот, что постарше, – тренер, конечно. Только глаза странные, холодные какие-то, что ли? Такие, что и взглядом лишний раз встречаться не хочется. Вроде бы смотрят доброжелательно, вот только от такой доброжелательности аж мороз по коже. Хотя, кто их, этих спортсменов, разберет…»

Если бы младший пограничный офицер Кюхель служил в бундесвере или какой-нибудь спецслужбе, он, вероятно, нашел бы иное сравнение: такие глаза бывают у бойцов спецназа или профессиональных убийц. Но в армии Ганс не служил – перед смертью дед, пехотный унтер-офицер Гюнтер Кюхель, дважды раненный на фронте и отсидевший семь лет в советском плену, где вместе с бывшими боевыми камрадами восстанавливал разрушенные войной русские города, взял с внука слово, что тот не свяжет судьбу с военной карьерой. Служба в подчиняющихся министерству внутренних дел погранвойсках оказалась достойным компромиссом. Поэтому версия о спортсменах его вполне устроила.

Проводив скептическим взглядом идущую к соседней стойке паспортного контроля для граждан Евросоюза высокую тощую немку, похожую на сушеную воблу, с жиденьким хвостиком соломенно-желтых волос на затылке, возвращающуюся на родину из туристической поездки, он тут же переключился с русских спортсменов на размышления о сомнительных достоинствах соотечественниц. А потом и об этом позабыл, разглядев подходящую к его стойке ослепительно-красивую девушку с российским паспортом в руке, тянущую за собой здоровенный чемодан на колесиках. Вот это уже совсем другое дело, нежели какие-то спортсмены…

Затянутый утренним туманом городской парк встретил троих «спортсменов» щебетом просыпающихся птиц и зябкой сыростью, тянущейся со стороны озера Нойер. Посещение территории разрешалось круглосуточно, по графику работали только площадки осмотра достопримечательностей, музеи и увеселительные заведения, но в столь раннее время – часы показывали только половину седьмого – раскинувшийся более чем на две сотни гектаров Großer Tiergarten был безлюден и пуст и на самом деле напоминая настоящий лес. Даже запахи были лесными, пахло влажной травой, весенней землей, прелыми листьями, еловым ароматом, отчего с трудом верилось, что буквально в километре – центр огромного и шумного европейского мегаполиса.

Сверившись с GPS-навигатором, старший группы – причем «старшим» он являлся не только по должности, но и по званию и возрасту – молча кивнул в нужную сторону. Несколько минут шли молча, благо непроходимых зарослей, несмотря на девственный вид парка, по дороге не встречалось, затем лейтенант Алексей Новицкий все же не выдержал:

– Командир, а чего мы так рано приперлись-то? Сомневаюсь, что в такое время тут можно встретить любителей пикничка на природе. Вот часиков в одиннадцать – другое дело. Расселись бы на травке да трескали сосиски с пивом, ни один полицай не прикопается.

– Вот именно поэтому и приперлись, – пожал плечами тот. – Ночью подозрительно, поздним утром или днем – людно, зато сейчас – в самый раз. Часа два-три у нас есть, а уж потом, коль понадобится, станем любителей пикников на обочинах изображать. Все, если спутник не врет, мы на месте с точностью до трех метров. Третий, Четвертый, быстренько пробегитесь по окрестностям, нам лишние глаза ни к чему, – приказал Трешников, назвав товарищей по их радиопозывным. Нечего расслабляться, и на самом деле не отдыхать сюда приехали.

Сбросив на влажную от росы траву небольшой «городской» рюкзак, подполковник Трешников отстегнул клапан и вытащил телескопическую штыковую лопату-«фискарь»[2]. Помахивая лопаткой, неторопливо двинулся по расширяющейся спирали, внимательно осматриваясь в поисках ориентира, который помог бы привязать нынешнюю местность к тому, что находилось здесь семьдесят с лишним лет назад. Несмотря на прошедшие годы, виденная на старых фотографиях приметная балочка никуда не делась, разве что порядочно обмелела да склоны оплыли, став более покатыми.

Теперь предстояло найти, собственно, вход – ради чего они и прилетели в Берлин, поскольку точных схем не сохранилось, лишь упоминание в старых архивах о подземном ходе, ведущем из этого уголка городского парка в подвалы зенитного комплекса «Flakturm I Zoo», один из туннелей метро и далее непосредственно к Рейхсканцелярии и гитлеровскому бункеру. В идеале им предстояло обнаружить и осмотреть ход как минимум до развилки, расположенной под бывшей артиллерийской башней, а то и дальше, аж до самого «фюрербункера», однако никакой гарантии того, что он еще существует, не было. Попавший в британскую зону оккупации «Зообункер» был разрушен еще в сорок восьмом году. Английским саперам пришлось использовать для этого порядка тридцати с лишним тонн взрывчатки, и секретный туннель скорее всего обрушился. Но пока оставался пусть и мизерный, но шанс, что это не так, пренебрегать им не следовало. Единственное, что было точно известно, – вход находился именно здесь, в склоне этой балки. Но вот где конкретно, никто не знал.

От идеи использовать металлодетекторы или магнитометры отказались сразу – вряд ли от них была бы хоть какая-то польза, да и на таможне возникли бы ненужные вопросы, а просить помощи в родном посольстве нельзя из соображений секретности. Несмотря на начатое в сорок девятом восстановление и полную реконструкцию парка, земля и через семь десятилетий хранила в себе тонны металла – осколков, неразорвавшихся снарядов и мин, обломков техники и оружия, разнообразных гильз и прочего «военного железа», так что прибор просто выдавал бы непрерывный сигнал, причем в разных диапазонах, от чугуна до цветмета. Приходилось надеяться исключительно на собственную наблюдательность, простейший щуп и старую добрую лопату.

Впрочем, шутница-судьба, с интересом наблюдавшая за тем, что в самом скором времени собирались сделать эти люди, оказалась настроена весьма благожелательно, и уже через двадцать минут Трешников наткнулся на торчавший из склона замшелый бетон – если не знаешь, что именно ищешь, ни за что не заметишь в зарослях густого кустарника. Судя по аккуратно сглаженному углу, явно не какой-то случайный обломок, а именно то, что нужно. Отлично!

Подполковник сгреб в сторону перепревшие прошлогодние листья и, аккуратно подрубив дерн лопатой, вырезал первый кусок. Затем следующий. Наглеть не стоило, когда будут уходить, придется привести все в прежний вид. Конечно, вряд ли посетители Тиргартена или его администрация сунутся в ближайшее время в этот заросший кустами овражек, еще и расположенный в достаточно глухом уголке парка, но рисковать нельзя ни в коем случае. Местным вовсе незачем знать, что кто-то проявлял нездоровый интерес к древней фортификации, особенно если этот «кто-то» еще и имеет отношение к русской военной разведке…

Вскоре лопата коротко скрежетнула по металлу. Сделав еще несколько энергичных взмахов, Трешников убедился, что не ошибся: именно дверь. Не особо большая, примерно полтора метра высотой, некогда выкрашенная темно-серой, шаровой краской, ныне практически облезшей. Судя по виду залепленных глиной рукояток, отпирающих ригельные замки, шансы на то, что их удастся сдвинуть с места даже ломом (которого у них, собственно, и не имелось), практически нулевые, приржавели намертво. Ладно, это не самая большая проблема, имеется в рюкзаках кое-что и на этот случай, готовились. Еще раз оглядев результат своих археологических изысканий, подполковник воткнул в землю лопату и коротко свистнул, привлекая внимание подчиненных.

– Готово, командир, – старлей Костя Коробов отложил в сторону портативный газовый резак, стащил защитные очки и отодвинулся, позволяя товарищам обозреть зияющую свежими дырами на месте запоров дверь. – Еще немного потренируюсь, и в следующий раз «Дойчебанк» можем брать. Любой сейф вскрою. Командир, можно, я теперь не Третьим буду, а Костей-медвежатником?

– Трепись меньше, медвежатник. Прибор в рюкзак пакуй, он нам внизу тоже может понадобиться. Леша, давай волшебную дверцу открыть попробуем… Буратины, блин, с папой Карлами. Да, кстати, как под землю пойдем, будьте повнимательнее, фрицы могли и заминировать. Времени, конечно, прошло прилично, но поди знай, так что осторожность не помешает.

Дверь совместными усилиями всех троих удалось приоткрыть лишь спустя несколько минут. Наконец, противно скрежеща напрочь прикипевшими петлями, она распахнулась настолько, что в щель мог боком пролезть взрослый человек. Изнутри пахнуло многолетней сыростью, застоявшейся водой и ржавчиной, и подполковник мрачно подумал, что если подземный туннель и не обвалился во время взрывов, вполне может оказаться затопленным грунтовыми водами. Такой вариант, разумеется, предусматривался, весь вопрос в том, насколько высоко поднялась вода – исследовать туннель с аквалангом никто не собирался.

Задрапировав вход масксетью, присыпанной сверху прошлогодними листьями – придирчиво оглядев маскировку со стороны, Трешников с удовлетворением признал, что уже с пяти метров все выглядит словно нетронутый склон, – «спортсмены» сменили кроссовки на болотные сапоги и натянули брезентовые куртки, поддев под них теплые свитера. Дополнив экипировку перчатками и мощными налобными фонарями, люди один за другим исчезли в темном зеве старого хода, где вот уже семь десятилетий не ступала нога человека…

Сразу за дверью начиналась неширокая бетонная лестница со скользкими замшелыми ступенями, двумя метрами ниже уходящая под воду, кажущуюся в резком свете фонарей абсолютно черной, маслянистой. Вдоль покрытой вездесущей плесенью и какими-то темными потеками стены со следами опалубки шли проржавевшие, едва державшиеся на источенных временем и сыростью кронштейнах, перила, браться за которые никто не рискнул.

Спустившись вниз, подполковник остановился на последней ступени, внимательно осмотрелся и осторожно прощупал ногой скрытую водой поверхность. Сделал шаг, еще один – и неожиданно понял, что лестница закончилась. Это не могло не радовать – ровный бетонный пол оказался залит не более чем сантиметров на сорок. Правда, видимый в свете фонаря широкий, метра четыре от стены до стены, коридор постепенно понижался, но и не настолько круто, чтобы уровень воды поднялся выше пояса, максимум – груди. Несмотря на то, что укрепления в Тиргартене строились уже в военные годы, педантичные немцы, видимо, все же предусмотрели и дренажную систему, которая худо-бедно работала до сих пор, иначе коридор уже давно затопило бы под потолок.

Переквалифицировавшиеся в диггеров «спортсмены» продвигались медленно – идущий первым Трешников ощупывал дорогу раскладной горной палкой, опасаясь наткнуться на невидимое под водой препятствие. Предосторожность оказалась не лишней: периодически группа останавливалась, натыкаясь на завалы из сгнивших ящиков, содержимое которых давно превратилось в осклизлые, заиленные кучи. Часто встречались противогазы – то ли гитлеровцы всерьез опасались химической атаки, то ли, что вернее, собирались защищаться от заполнившего подземелье дыма. В некоторых ящиках некогда хранились разнообразные боеприпасы или оружие, ныне потерявшее прежний вид настолько, что с трудом удавалось даже определить модель. Один раз наткнулись на сложенный под стеной солидный, в два ряда штабель, до сих пор выступавший над водой, некогда использовавшийся в качестве временных нар для размещения раненых. Заглянув внутрь почерневших и разлезшихся ящиков с прогнившими, давно провалившимися крышками, обнаружили там останки нескольких человек в лохмотьях истлевшей униформы с до сих пор различимыми сдвоенными молниями на петлицах – эсэсовцы, разумеется, кто ж еще…

Несмотря на то, что все трое многое повидали на своем веку, всецело царящий в этом месте дух запустения давил на психику. С низкого, местами иссеченного мелкими трещинами потолка, вдоль которого шли пакеты кабелей, порой срывались тяжелые капли, гулко бухавшие об воду. Первое время люди инстинктивно вздрагивали, затем привыкли, просто перестав обращать внимание. Ничего интересного по дороге больше не встречалось: кое-где на неокрашенных железобетонных стенах с полустершимися трафаретными надписями-указателями были закреплены насквозь проржавевшие коробки распределительных электрощитов; несколько раз исследователи находили металлические двери, ведущие в небольшие боковые комнаты, некогда выполнявшие роль не то караульных помещений, не то каких-то подсобных помещений или складов.

Ради интереса зайдя в одну из них – сваренная из тонкого металла на каркасе из уголков дверь рухнула внутрь, сорвавшись с петель, при небольшом нажиме, – обнаружили ряд двухъярусных армейских коек вдоль стен, на провисших сетках которых покоились разбухшие, потемневшие от влаги матрасы. На небольшом раскладном столике до сих пор валялись истлевшие консервные банки и стояло несколько пустых темно-зеленых винных бутылок. Потревоженная поверхность воды всколыхнулась, и из-под одной из коек неторопливо выплыла перевернутая немецкая каска, неведомым образом не прогнившая до дыр и не утонувшая. Соседняя комнатушка семьдесят лет назад была заставлена стеллажами, от которых ныне остались лишь несущие металлические рамы – все остальное, и доски настила, и размещенные на них ящики, картонные коробки и какие-то тюки, давно разлезлось и сгнило, превратившись в уже ставшие привычными осклизлые груды, местами торчащие из темной воды.

Примерно часа через полтора стало понятно, что они приближаются к подземельям бывшей зенитной башни: железобетон избороздили вовсе уж широкие трещины, сквозь часть из которых даже проросли вездесущие древесные корни, причудливой бахромой свешивающиеся со свода или опутывающие стены. Идти стало труднее, скрытый поднявшейся выше пояса водой пол закрывал толстый слой нанесенного сквозь разломы грунта, под ноги подворачивались обломки бетона – сказывались последствия разрушивших «Зообункер» английских взрывов.

– Слышь, командир, я вот вспомнил, – чуть запыхавшимся голосом сообщил Коробов. – В Интернете недавно вычитал: ты в курсе, что сейчас на месте зенитной башни – вольер с бегемотом? Смешно, правда? Еще немного, и будем прямо под ним.

– Или не будем, – мрачно буркнул подполковник, высветив метрах в двадцати вовсе уж хаотическое нагромождение искромсанного взрывом бетона и перекрученной арматуры.

– Похоже, все, пришли. Обвал. Зря только купались.

– А может, и не зря, – Костя указал рукой вправо, подсветив направление лучом своего фонаря. – Вон туда глянь, командир, видишь? Вроде можно пролезть, без рюкзака, конечно.

– Вот только нужно ли? – засомневался подполковник. – Если здесь такой завал, дальше наверняка и вовсе тупик.

– Так давай я сползаю? Интересно ж. Да и согреюсь заодно, прохладненько тут.

Поколебавшись пару секунд, Трешников разрешающе кивнул:

– Добро, возьми еще один фонарь, и дуй, спелеолог-любитель. Только осторожненько. Мин там, конечно, нет, главное, на железяку какую не напорись. Если заметишь, что обломок вовсе уж на соплях висит, не вздумай под него лезть, это приказ. Полчаса плюс-минус десять минут тебе на все про все.

– Легко. – Старлей вытащил из рюкзака мощный фонарь в обрезиненном водонепроницаемом корпусе, щелкнул кнопкой. Упираясь ногами в обломки железобетона, протиснулся в лаз. Перемазанные грязью и илом, влажно отблескивающие подошвы сапог несколько раз дернулись, скрывшись в образованной двумя бетонными глыбами изломанной трещине.

Оставшиеся в коридоре Трешников с Новицким подвесили рюкзаки за торчащие из завала ржавые арматурины и расселись на обломках, поднявшись выше уровня воды. Несмотря на позднюю весну, здесь, под землей, было довольно прохладно, градусов десять, так что ноги в резиновых болотниках порядочно подмерзли. Да и поддетые под ветровки свитера в подобной сырости грели плоховато. Достав термос, подполковник налил в крышку горячего чая, протянул исходящую паром емкость подчиненному:

– На, Леш, согрейся чуток.

Сам тоже сделал несколько глотков, прямо из горлышка: налитый перед выходом чай уже успел подостыть и почти не обжигал.

Отсутствовал Коробов минут двадцать, затем по изломанному бетону снова замелькали отблески света, и из лаза показалась перемазанная грязью, но чрезвычайно довольная физиономия старлея Коробова:

– Нормалек, тарщ подполковник. Удачно сползал.

Выбравшись наружу, Костя уселся рядом с товарищами и, благодарно кивнув, принял протянутую командиром крышку-стаканчик с чаем. Сделав пару глотков, продолжил рассказ:

– Короче, боковой ход, что вел в бомбоубежище зенитной башни, закупорен намертво, так что бегемот нам на башку точно не упадет и даже не нагадит. От него только бронепереборка покореженная осталась, а дальше сплошной завал из железобетона и почвы. Не думаю, что наглы его специально подорвали, скорее, свод не выдержал взрывов и просел вместе с грунтом. Но тут обнаружился интересный вариант – не доходя… в смысле, не доползая, до основного завала, у фрицев имелся еще один туннель, видимо, технический. Ну, всякие кабели в нем проходили, трубы какие-то, коммуникации, одним словом. Вот он, как ни странно, почти не пострадал. Узкий, зараза, но протиснуться вполне можно, без поклажи, разумеется. И самое приятное, расположен он примерно в метре над полом, так что воды внутри нет. Я метров двадцать прополз, еще примерно столько же в свете фонаря осмотрел – вполне проходимо. Только разворачиваться, когда возвращаешься, сложно, всю спину ободрал, а задом ползать неудобно. Главное, за фигни, которыми кабеля к стене крепились, не зацепиться – они, хоть и ржавые, но одежду рвут на раз. – Спецназовец продемонстрировал свежую прореху на рукаве ветровки. – Полезем, что ли?

– Рисково… под обвал точно не попадем?

– Да точно, точно. Я так прикинул, нам всего метров сто проползти нужно, а там и та самая развилка будет, что к метро и Рейхсканцелярии ведет. Ну или не развилка, а боковое ответвление, поскольку к бункеру ход, как я понимаю, идет напрямую.

– А как из этого технического лаза выбираться? В смысле, если доползем до нужного места?

Коробов фыркнул:

– Да как в амерских боевиках. У них каждые пятнадцать метров такие окошки зарешеченные имеются, видимо, для техобслуживания. Ржавые напрочь, я одну решетку просто рукой выломал.

– Ладно, тогда решаем так, – подполковник взглянул на Новицкого:

– Четвертый, останешься здесь. Контрольное время – два часа. Если не вернемся, ждешь еще час, за нами не суешься. Выбираешься наружу и звонишь… ну, не мне тебе объяснять, куда и кому. И никакой самодеятельности, это приказ. Нечего так кисло смотреть, нам тоже будет спокойнее, ежели за спиной прикрытие останется. Все понятно?

– Так точно… – тяжело вздохнув, кивнул Алексей.

– Ну и все. Тогда мы поползли. Показывай дорогу, Сусанин.

На самом деле лейтенант Новицкий вовсе не горел желанием вместе со всеми исследовать обнаруженный товарищем ход, так что его реакцию Трешников истолковал неверно. Выросший в Красноярском крае и привыкший к необъятным таежным просторам родной Сибири, Алексей просто… нет, не боялся, конечно – от этого его отучили еще во время срочной службы в разведбате, – скорее, ощущал себя не в своей тарелке. Замшелые железобетонные стены старого туннеля, затхлый сырой воздух и гулкая тишина, разрываемая лишь очередным шлепком упавшей с низко нависшего, покрытого трещинами потолка тяжелой капли, давили на него, словно штурмовой костюм в полной комплектации и с двойным боекомплектом. Да он лучше б отмахал марш-бросок по пересеченке или пару раз преодолел полосу препятствий повышенной сложности, чем сидеть в одиночестве несколько часов в этом сочащемся влагой и пахнущем тленом безмолвии! Чистый склеп, блин!..

Разумеется, он, как и все ребята группы, проходил базовую подземную подготовку, но одно дело – спуститься на пару часов в заброшенное еще в девяностых противоатомное убежище, ныне используемое для тренировок спецназа, отработать программу – не одному, заметьте, а вместе с товарищами! – и подняться на поверхность. И совсем другое – оказаться в подобном месте в полном одиночестве. Еще и те пожелтевшие костяки в сгнивших ящиках… Покойников Новицкий, само собой, не боялся, ни свежих, ни погибших много лет назад – скорей, наоборот, профессионально опасался не успеть первым перевести противника в несовместимое с жизнью физиологическое состояние, но близость старых костей оптимизма тоже не добавляла.

Раздраженно выругавшись себе под нос – хорош, мать его, спецназовец! – лейтенант плавно, без брызг, сполз в темную воду. Отец, заядлый охотник, частенько брал маленького Лешу в тайгу, где не только обучал всяким разным охотничьим премудростям, но и учил парнишку бороться с собственными страхами. Но тайга Лешку не пугала даже в детстве, ни зимняя, ни летняя. Да и клаустрофобией он никогда не страдал, иначе б просто не попал ни в спецназ вообще, ни в этот отряд в частности. Дело исключительно в царящей вокруг атмосфере…

Прихватив горную палку, Алексей бодро двинулся по коридору в обратном направлении, оставляя за спиной небольшой кильватерный след взбаламученной воды, покрытой какими-то плавающими темно-зелеными лохмотьями. Отец говорил, что клин клином вышибают. Ну а в его положении, соответственно, страх страхом… Разумеется, возвращаться к ящикам с мертвяками он не собирался, далеко, да и смысла нет, а вот осмотреть замеченную в паре десятков метров очередную тупиковую комнату можно. Пользы, конечно, тоже никакой, но хоть какое-то занятие, да и от дурных мыслей отвлечется…

Дверь в искомое помещение располагалась гораздо выше остальных, почти в метре над уровнем пола, потому, видимо, и сохранилась лучше – кое-где даже уцелели остатки темно-серой краски. Скрытая водой по верхнюю ступеньку, небольшая лесенка-трап порядком проржавела, так что вставать на нее Алексей не решился, благо дверь оказалась наполовину раскрыта. Ухватившись за массивную металлическую раму, он оттолкнулся от пола, забросив тело сразу на небольшой порожек. Под пальцами противно хрустели, осыпаясь и пачкая перчатки, чешуйки отслаивающейся ржавчины. В свете налобного фонаря мелькнули полустершиеся буквы, из которых Новицкий разобрал лишь смутно знакомое «funk». Ага, вот оно что – видимо, тут у немцев располагался пункт связи или нечто подобное. Радиорубка, короче говоря. Ну, пусть для разнообразия будет радиорубка, ему-то не один хрен?

Навалившись плечом, сдвинул противно скрежетнувшую дверь еще на пару десятков сантиметров, чтобы не протискиваться вовсе уж впритык. И неожиданно обратил внимание на не замеченные сразу пулевые пробоины, три в самом дверном полотне и еще парочку – в толстенном, сваренном из сантиметровой стали, косяке. Все пули неведомый стрелок выпустил в район запора, видимо, расстреливая замок. Прикинул калибр: выходило никак не меньше девяти миллиметров, скорее, даже больше – края пробоин покрылись налетом ржавчины, оплыли, уменьшившись в размерах.

Очень интересно… Как ни крути, получается, что тот, кто штурмовал пункт связи, использовал бронебойные патроны. А ведь, судя по архивным данным, наши про этот ход до самой капитуляции Берлина так и не узнали. Значит, немцы? Ну и на фига им расстреливать замок в собственную радиорубку? Может, там заперся какой-нибудь убежденный коммунист-тельмановец, решивший, допустим, выйти на связь с советскими войсками? Да и откуда в сорок пятом бронебойные пули такого калибра? Ладно, к чему гадать, вот сейчас и поглядим, благо вода в комнату не проникла, высоко, потому и пол сухой.

Осветив небольшую, метра четыре на три, комнату, спецназовец убедился, что не ошибся: и на самом деле пункт связи. Стол с допотопной радиостанцией, рядом с раскуроченным передатчиком – похожая на пишмашинку шифровальная машина с множеством кнопок и три обычных дисковых телефона в массивных эбонитовых корпусах, причем стоящий ближе к краю стола расколот пулей или осколком. Пожалуй, на полноценный узел связи помещение и размерами, и количеством аппаратуры не тянет – радиостанция всего одна, нет ни телефонного коммутатора, ни батарей аварийного питания, ни рабочего места второго оператора, – так что, скорее, что-то вроде резервного пункта связи.

Вдоль левой стены – койка с просевшей сеткой, среди лохмотьев истлевшего матраса и на полу – темно-желтые кости в обрывках униформы. Такое впечатление, что человек пытался вскочить с кровати, но получил смертельное ранение и упал, частично свесившись вниз, оттого и столь неожиданное расположение останков. Справа – металлический шкаф под потолок, к боковой стенке прислонен знакомый по картинкам из оружейных справочников «Штурмгевер-44», порядком заржавленный, но вполне узнаваемый. Ну и самое главное: рядом с опрокинутым вертящимся табуретом без спинки – еще один скелет, на откатившемся в сторону черепе сохранились остатки наушников, провод от которых до сих пор тянется к радиостанции. Цепочка с овальным «смертным» жетоном лежит на полу среди рассыпавшихся шейных позвонков.

Наклонившись и подсвечивая фонарем, Новицкий осмотрел останки, без труда определив причину смерти: радист погиб от попавшего в затылок осколка, уж больно повреждение типичное, определенно не пуля. Ага, точно, на бетонном полу, почти по центру комнаты, небольшая, но достаточно характерная выщербина, какую обычно и оставляет взорвавшаяся осколочная граната, скорее всего, наступательная. А вот второго покойника, похоже, застрелили: во лбу – аккуратная дырочка, затылок, разумеется, вынесен напрочь, били в упор из достаточно мощного оружия с неслабым останавливающим действием пули. Видно, посекло осколками, но не до смерти, вот и добили…

Что ж, вполне объяснимо: расстреляли замок, приоткрыли дверь и забросили внутрь гранату, после чего ворвались и провели окончательную зачистку помещения. Обычная тактика штурмовой группы. Собственно говоря, их именно так и учили – выбить дверь, бросить гранату, добить уцелевших. Классика жанра, можно сказать.

В том, что все так и обстояло, Алексей больше не сомневался, уж больно типичные следы от осколков остались и на жестяном шкафу, и на радиостанции. Даже забранные защитной сеткой потолочные плафоны разбиты, обломки стекла до сих пор отблескивают на полу. Аппаратура, между прочим, не только осколками посечена, но еще и расстреляна: ворвавшийся в радиоузел человек, добив второго радиста, выпустил пару очередей и по столу с радиостанцией, оттого и телефон так разворотило, и шифровальная машинка часть кнопок по поверхности стола разбросала.

Под ногой едва слышно звякнул металл. Наклонившись, лейтенант автоматически подобрал несколько позеленевших, окислившихся гильз, задумчиво покатал в ладони, поднес к глазам. И почувствовал, как шевельнулись коротко остриженные волосы на голове. Если покрытая зеленым лаком гильза от девятимиллиметрового бронебойного патрона отечественного (и далеко послевоенного) производства типа «7Н21» или «7Н31» практически не отличается от немецких патронов «9×19», использовавшихся во время Великой Отечественной, и он вполне мог ошибаться, то уж толстенькие продолговатые цилиндрики спецпатронов «12,7×55» для тульского штурмового автомата «АШ-12», первые экземпляры которого поступили в подразделения спецназа лишь в две тысячи одиннадцатом году, спутать он ни с чем не мог. Однозначно не мог.

Ощутив, как между лопатками пробежал предательский холодок, Алексей торопливо отер перчаткой донца гильз, вгляделся в смутно различимую маркировку. И отрешенно, словно о чем-то совершенно неважном, подумал, что окончательно сошел с ума: девятимиллиметровые патроны и на самом деле оказались отечественного производства и были выпущены в конце восьмидесятых годов, штурмовые же и вовсе в двадцать первом веке!

Разумеется, в собственное помешательство он не верил, так что объяснить подобную находку можно было лишь одним-единственным способом: их группа, совсем недавно получившая подобное оружие, семьдесят с лишним лет назад этот коридор уже проходила. И означало это только одно: перемещения во времени действительно реальны, и в самом скором времени ему с товарищами предстоит снова попасть в этот туннель, вот только произойдет это за семь десятилетий от этого дня…

Зеленоватые цифры на запущенном в режиме обратного отсчета таймере наручных часов обнулились, и бетонный пол под ногами едва заметно вздрогнул: сработали заложенные в генераторном отсеке заряды. Свет, коротко мигнув, погас, погрузив бункер во тьму. Освещение, равно как и система принудительной вентиляции, приказало долго жить в обеих частях гитлеровской ставки, и в старой, построенной еще перед войной, и в расположенном несколькими метрами ниже «фюрербункере»[3].

В наушниках встроенной в защитные шлемы радиогарнитуры щелкнуло, и спокойный голос Нулевого произнес:

– Работаем. Четные номера – правая сторона, нечетные – левая. Первый – двери. На объекте «А» наглеем по полной, на «Б» – аккуратненько. Десять минут, время пошло. Вперед.

Один из спецназовцев сбежал по короткой лестнице и прилепил к петлям массивной броневой двери пару двадцатисантиметровых колбасок малогабаритного взрывного устройства «Импульс». Отбежав назад, присел под прикрытием лестничного пролета и активировал детонатор. Вспышка на миг высветила готовых к атаке бойцов, расположившихся вдоль обеих стен, небольшое облачко сизого дыма растеклось под низким железобетонным потолком. Облаченные в штурмовые костюмы спецназовцы походили на медлительных роботов из какого-то фантастического фильма, но это впечатление, несмотря на солидный вес защитного комплекта, было обманчивым.

Казавшаяся непреодолимой преградой дверь с протяжным металлическим гулом рухнула на ступени, а внутрь небольшого караульного помещения, где находился пост охраны, влетела осколочная граната. Еще один взрыв, и две рванувшиеся вперед обманчиво-неповоротливые тени ворвались в тамбур, расположенный между внешней и внутренней дверями. Оба охранника в эсэсовском камуфляже были мертвы, и спецназовцы бросились к внутренней двери. На этот раз пластит не понадобился, ведущая в центральный, и единственный, коридор гитлеровского бункера дверь оказалась не заблокированной.

Провернув запорный штурвал, один из бойцов потянул на себя толстенное полотно и отступил в сторону, позволяя товарищам парами ворваться внутрь. В авангарде двигались двое спецназовцев, в руках которых, помимо оружия, были восьмиугольные противопульные щитки, следом – растянувшиеся цепочкой вдоль стен четные и нечетные «номера».

Старый бункер брали быстро, не боясь, что под пули или осколки попадет предназначенный к захвату объект. Сопротивления особо не опасались: во-первых, согласно доведенной перед началом операции информации, внутренняя охрана бункера насчитывала не более полутора десятков человек, половина из которых сейчас отдыхала. Во-вторых, в условиях, когда единственными «зрячими» оставались лишь оснащенные приборами ночного видения спецназовцы, сложно ожидать эффективного противодействия от противника, ослепленного и оглушенного взрывами светошумовых гранат и деморализованного внезапностью нападения. Фонари у немцев, разумеется, найдутся, но сейчас от них пользы практически никакой – демаскируют. Главное, не допустить случайной засветки собственных ПНВ. Да и не учили охрану образца сорок пятого года воевать со спецназом из двадцать первого века, подготовленным именно для штурма подобных объектов.

В контрастном зеленом свете приборов ночного видения все происходящее теряло объем, казалось двухцветной черно-зеленой графикой из какой-то компьютерной игры-стрелялки. Вот из выходящей в общий коридор двери вывернулись два эсэсовца с громоздкими «StG.44» в руках. Выстрелить ни один из них, разумеется, не успел: снабженный ПББС компактный девятимиллиметровый пистолет-пулемет в руках идущего вдоль правой стены бойца прошлепал короткой очередью, впечатывая обоих в стену. Перескочив через трупы, спецназовец придержал ногой начавшую закрываться дверь и забросил в помещение осколочную гранату. Глухой удар, клуб дыма и бетонной пыли – и боевая пара ворвалась внутрь. Двухъярусные койки вдоль стен, стенд с оружием, несколько скорчившихся тел на полу и кроватях – намертво заученный план бункера не врал, основная караульная комната, где отдыхали свободные от дежурства охранники. Выполнив контроль, бойцы вернулись в коридор.

Второй паре достались состоящие из нескольких отсеков помещения столовой и кухни. Действуя по прежней схеме, выбили дверь, забросили «РГО», ворвались следом. Тридцать секунд – и еще пять трупов. Под ногами хрустят осколки разбившейся посуды, грохочет об пол сбитая со стола алюминиевая кастрюля. В свете ПНВ разлившееся варево выглядит черным, словно кровь. Главное – держать темп, максимум времени на каждое помещение – сорок секунд…

На зачистку пункта связи затратили немного больше времени: радисты успели заблокировать вход. Снова отработал «Импульс», срывая с петель металлическую дверь, бухнула граната и, финалом короткого боя, в затянутой дымом комнате прозвучало несколько приглушенных «пэбэбээсами» коротких, сериями по три, очередей. Пленных не брали, хоть на плечах у двух обнаруженных внутри офицеров и оказались витые погоны с генеральскими розочками. Объект захвата находился впереди, так что последним, что услышали в своей жизни высокопоставленные «солдаты фюрера», стали раздавшиеся из кромешной тьмы негромкие хлопки выстрелов.

Внезапно ударившая в упор очередь заставила спецназовцев присесть, прижимаясь к стенам: залегший метрах в десяти впереди охранник лупил вслепую на расплав ствола. В замкнутом и уже порядком затянутом мутным дымом помещении грохот автоматных выстрелов казался неестественно громким, бьющим по ушам даже сильнее, нежели глухие взрывы гранат. Впрочем, именно что «казался» – расположенные под защитными шлемами наушники одинаково эффективно гасили и звуки выстрелов, и грохот взрывов.

– Минута, – спокойно напомнил идущий в прикрытии Нулевой. – Из графика не выходить.

Один из спецназовцев, крикнув «бойся», перебросил под руку бездействовавший до того трехзарядный гранатомет «ГМ-94» и выпалил в плюющуюся вспышками темноту безосколочной фугасной гранатой с термобарическим снаряжением. Предупрежденные товарищем бойцы зажмурились, опустив головы и защищая от засветки глаза и чуткие окуляры приборов ночного видения. Впереди полыхнуло и грохнуло, ударив по ушам. В поверхность штурмовых комплектов мягко толкнулась волна горячего воздуха, едко пахнущего сгоревшей химией. В результате никто не сомневался: радиус сплошного поражения ударной волной и высокой температурой при разрыве сорокатрехмиллиметровой гранаты – минимум три метра.

Спустя пять минут от начала штурма группа в полном составе собралась на лестнице, ведущей вниз собственно «фюрербункера». Эта недлинная лестница, огражденная перилами на вделанных в стены кронштейнах, заканчивалась небольшой площадкой с массивной герметичной бронедверью – попавший в молодости под химическую атаку Гитлер опасался повторения прошлого кошмара, во время Первой мировой всерьез подорвавшего его здоровье.

– Пять с половиной…

Прикрепив вокруг петель и в точках, где ригели запорного механизма входили в пазы дверной коробки усиленные заряды, отошли как можно дальше, укрывшись за изгибом коридора, и взорвали дверь. Навалившись втроем, обрушили на пол тяжеленную железяку, повисшую на не перебитой до конца верхней петле, и забросили внутрь светошумовую гранату. Однако, несмотря на ослепительную вспышку и рвущий барабанные перепонки не ожидающего подобного человека грохот, с той стороны ударили несколько автоматов. Эсэсовцы из личной охраны фюрера, верно истолковав раздавшуюся со стороны старого бункера канонаду, успели соорудить импровизированную баррикаду из лавок и поваленных на бок металлических оружейных шкафов, и теперь поливали огнем затянутый дымом дверной проем. Пришлось снова дать залп из ручного гранатомета, уже прицельно добавив из крупнокалиберных штурмовых автоматов «АШ-12»[4] – использовать осколочные гранаты здесь, в личном бункере Гитлера, Нулевой запретил категорически, только светошумовые. Впрочем, охранявшим вход гитлеровцам этого хватило сполна: дерево и тонкий металл не могли защитить ни от тяжелых экспансивных пуль, ни от высокотемпературной ударной волны.

– Вперед, – скомандовал Нулевой. – Работаем по плану. Группам захвата – внимание. Напоминаю, «объект-раз», первая дверь слева, заходим через санузел и комнаты Браун, «объект-два» – первая справа, через техотсек и пункт связи. Основная группа проходит коридор, особое внимание на четвертую слева и третью справа двери, «объекты» могут попытаться добраться до аварийного выхода. Поехали.

Началась самая ответственная, поистине «хирургическая» часть операции, и права на ошибку, даже самую крохотную, ни у кого из десяти спецназовцев не было. Поскольку, пойди что-то в обход плана, исправить и переиграть уже ничего не удастся. Сделанное совсем недавно и ныне засекреченное всеми возможными способами научное открытие доказало, что история имеет сослагательное наклонение, но… не более одного раза в несколько лет. Пока изменить ход событий далекого прошлого удавалось лишь единожды для каждой «точки воздействия», суть – конкретной даты в прошлом. Неудача – и все придется начинать с самого начала, отыскивая новую «точку» и тратя силы на сложнейшие расчеты вероятностных линий изменения былого. Но самое главное – чтобы снова попасть в избранный временной промежуток (или в любой предшествующий ему год), необходимо ждать около пяти лет, которых у них могло и не оказаться….

Расчистив проход в расстрелянной и взорванной баррикаде, бойцы оказались в центральном коридоре «фюрербункера», заканчивающемся еще одной лестницей и запасным выходом в сад Рейхсканцелярии. По левую руку располагалась дверь в туалет и душевую, куда полетела «Заря-2», и следом ворвались двое спецназовцев. Следовало соблюдать особую осторожность, душевая граничила со спальней и гардеробной Евы Браун, откуда был прямой проход в комнаты Гитлера, и оставался небольшой шанс, что он может там оказаться, несмотря на специально выбранное время штурма – часы показывали половину четвертого утра. Согласно архивным данным и воспоминаниям современников, в это время фюрер, привыкший вставать около шести, обычно находился в собственной спальне, расположенной в дальней части бункера. Так и оказалось – еще не ставшая официальной супругой Адольфа Шикльгрубера женщина оказалась в спальне одна. Захватывать ее у спецназовцев приказа не было.

Одновременно атаковали технический отсек и центр телефонной и радиосвязи, находящиеся справа, сразу за двухметровой защитной стеной, разделявшей старую и новую части подземного убежища. Тут особенно не церемонились, просто выбили дверь, благо внутри бункера они бронированными не были, и забросили внутрь очередную «Зарю». Выполнив контроль, бойцы тут же продолжили движение уже через внутренние двери, ведущие в рабочий кабинет и личные апартаменты Геббельса, где он с двадцатых чисел апреля обитал вместе с супругой и детьми.

Как ни странно, кроме троих уничтоженных возле баррикады гитлеровцев, другой охраны в занимаемой рейхсминистром пропаганды и будущим рейхсканцлером части бункера не оказалось, лишь двое оберштурмфюреров СС с нашивками отдела спецсвязи на рукавах расстегнутых френчей, перед смертью не успевших даже вытащить оружие, так что обошлось без применения спецсредств.

Йозеф Геббельс встретил русских спецназовцев в дверях собственной спальни. В наскоро натянутых брюках и белой нижней рубашке, с растрепанными волосами имперский комиссар обороны столицы Рейха выглядел жалко. На исхудавшем, с ввалившимися щеками лице бешено сверкали безумные глаза законченного фанатика, заметные даже в зеленоватом свете приборов ночного видения. Рейхсминистр ошалело вертел головой, силясь разглядеть что-либо во тьме помещения. Неожиданно он замер, истерично выкрикнув в темноту:

– Вы не получите ни меня, ни моей семьи! – В руке главного гитлеровского идеолога тускло сверкнул пистолет. – Мы умели не только жить и бороться, но и умирать…

Негромко бухнувший «ГМ-94» выплюнул в его сторону сорокатрехмиллиметровую тупоголовую резиновую болванку, перебившую Геббельсу ключицу и отбросившую его внутрь спальной комнаты. Выбитый ударом пистолет отлетел куда-то в угол.

– Берем. Пятый, давай укол, а то еще загнется от шока. – Спецназовец споро вколол в плечо рейхсминистру шприц-тюбик с наркотическим обезболивающим. – Есть, пакуем гада.

Бойцы развернули складную конструкцию, чем-то напоминающую раздувшийся спальный мешок, укрепленный изнутри ребрами жесткости. По заверениям конструкторов одного из режимных КБ, многослойные кевларовые стенки «изделия» способны были выдержать попадание пули любого пистолета-пулемета этого времени, равно как и защитить находящегося внутри человека от осколков ручных гранат и мин небольшого калибра.

Подхватив потяжелевший «спальник-переросток» за транспортировочные лямки, бойцы двинулись в обратном направлении – встретиться с группой захвата «объекта-один» и прикрытием предстояло возле тамбура. Уже покидая помещение, один из спецназовцев оглянулся. Магда Геббельс стояла, прислонившись к дверному косяку и напряженно вглядываясь в окружающую темноту, только что поглотившую ее мужа. Боец криво усмехнулся, хоть никто и не мог видеть этой гримасы, особенно та, которой она предназначалась. Ну и ладненько, может, хоть в этом варианте истории этой твари не придет в голову с подачи муженька отравить детей и самой раскусить ампулу с цианистым калием…

А в это же время по другую сторону коридора завершалась основная часть операции «Берлинская весна». Группа захвата, пройдя через покои Евы Браун, с ходу смела сопротивление нескольких охранников, пытавшихся забаррикадироваться в кабинете фюрера и зале заседаний, и ворвалась в спальню, застав Гитлера за тщетной попыткой открыть трясущимися руками стоящий возле кровати личный сейф, где хранились ампулы с цианидом. В том, что произошло страшное и в бункере уже русские, он не сомневался. Химера железной клетки, в которой его станет возить по стране усатый кремлевский варвар, на потеху азиатским унтерменшам, встала перед внутренним взором во всей своей неприглядной и чудовищной красе…

Бросать внутрь гранату не стали, боясь, что Адольф, здоровье и зрение которого уже третий год оставляли желать лучшего, просто не перенесет мощнейшего акустического и светового удара. Луч стоящего на столе электрического фонаря давал мало света, и бывший художник-акварельщик постоянно промахивался мимо замочной скважины. Заметив ворвавшиеся в спальню фигуры, он выронил связку ключей и медленно обернулся, силясь разглядеть слезящимися глазами вошедших. Сделанного одним из нежданных гостей движения он, разумеется, не заметил. Что-то больно укололо в плечо, и окружающий мир сделался еще темнее. Сознание потухло, словно надежда на так и не созданное сверхоружие.

– Грузим, – бросил один из спецназовцев, протягивая товарищу уже знакомый раскладной баул, напоминающий тяжеленный полуметровый конверт. – Помоги…

– Молодцы, полторы минуты в запасе, – довольным голосом заметил Нулевой. – В прошлый раз в минус вышли, зато сейчас подтянулись. Тренировка закончена.

Под потолком вспыхнул неяркий свет, показавшийся привыкшим к мягкому свечению ПНВ людям ослепительным, и бойцы невольно зажмурились. Где-то неподалеку лязгнули запоры, и со скрипом распахнулась металлическая дверь, имитирующая аварийный выход к лестницам, ведущим в сад Рейхсканцелярии и к секретному подземному туннелю. В заполненный пороховыми газами и едким запахом сгоревшей взрывчатки полноразмерный макет гитлеровского бункера хлынул поток свежего подмосковного воздуха.

Спецназовцы, на ходу стаскивая тяжелые шлемы, один за другим выходили наружу, тут же устало опускаясь на майскую траву – «поддельный» бункер, конечно же, был выстроен вовсе не на семнадцатиметровой глубине. Но вот все остальное, включая расположение и размеры внутренних помещений, разницу в глубине залегания старой и новой частей убежища, устройство броневых дверей и даже внутреннее убранство, – в точности соответствовало историческому оригиналу. Разве что стены, пол и потолки были покрыты современным антирикошетным пулеулавливающим покрытием, защищавшим бойцов от случайных травм.

Разумеется, вместо штатных осколочных гранат использовались учебно-имитационные, снаряженные небольшим зарядом дымного пороха, а роль безосколочных выстрелов к гранатомету и светошумовых гранат «Заря» выполняли маломощные имитаторы-взрывпакеты. А вот пластит, используемый для подрыва бронированных дверей, был самым настоящим. Роль противника играли одетые в немецкую униформу манекены, расставленные в самых неожиданных местах, ответные выстрелы гитлеровцев имитировались снабженными видеокамерами устройствами с дистанционно управляемым оружием, закрепленным на специальных передвижных стендах. На лица манекенов, исполнявших роли Гитлера, Евы Браун и четы Геббельсов, во избежание путаницы, были натянуты латексные маски прототипов, пусть и не особо похожие, но все ж вполне узнаваемые.

Ну а то, что бойцы во время штурма видели внутри бункера именно настоящих эсэсовцев и реального фюрера с рейхсминистром? Работающие на пределе возможностей спецназовцы просто давно уже воспринимали реальность полигона так, словно и на самом деле находились глубоко под землей в апреле сорок пятого года…

Вообще-то планировалось, что штурмовая группа должна заходить в «фюрербункер» именно со стороны выхода в сад Имперской канцелярии, добравшись туда через секретный туннель, соединяющий его с подземельями зенитной башни «Flakturm I» и неприметным овражком огромного городского парка Тиргартен. Однако тренировки проводили и в варианте, когда штурм происходил со стороны Рейхсканцелярии через «старую» часть бункера. Этот вариант требовал большего времени на прохождение «объекта» и отличался повышенной сложностью, потому отрабатывался чаще.

Последним из курящегося дымом дверного проема выбрался командир группы, подполковник Трешников, он же Нулевой. Стянув с головы шлем и защищавшие слух специальные наушники с мощными аудиодемпферами, осторожно, чтобы не повредить прибор ночного видения, опустил его на траву. Отстегнул дополнительную грудную бронепластину и с удовольствием потянулся – конечно, ровно настолько, насколько это позволял сделать штурмкомплект. Провел ладонью по короткому седому ежику мокрых от пота волос и, подставив лицо ласковому весеннему солнышку, зажмурился, негромко сообщив:

– Короче, так, мужики. В норматив укладываемся, так что больше на «бункере» работать не станем. Посему слушай приказ: оружие обслужить, боеприпасы и спецсредства, у кого остались, сдать, экипировку проверить на предмет повреждений, аккумуляторы поставить на зарядку и можете отдыхать. Сутки заслужили. А послезавтра пройдем тренировку на пленэре, на случай, ежели наша идея со штурмом через подземный туннель накроется медным тазом и придется все-таки заходить сверху, из парка Рейхсканцелярии или со стороны метро. Хоть и не хотелось бы, там только одних лестничных пролетов четыре штуки, и все узкие, заразы. Все, поехали нах хаузе.

Переступив через стелящиеся по земле силовые и оптоволоконные кабели, при помощи которых макет бункера запитывался электроэнергией, а операторы управляли оружием «противника» и получали сигнал с размещенных в ключевых точках видеокамер, Трешников первым двинулся в сторону застывших поодаль автомобилей. До расположения части был почти километр, и тащить на себе несколько десятков килограммов брони, экипировки и оружия никто не собирался.

Стоящий возле одного из микроавтобусов с тонированными стеклами человек призывно помахал рукой, и подполковник тяжело вздохнул: похоже, лично для него отдых откладывается, поскольку начальник проекта «Берлинская весна» и первый зам руководителя всей «семерки», генерал-майор Локтев, быстро его не отпустит. Жаль, небольшой отдых и горячий душ определенно бы не помешали. «Воин» – штука отличная, но и потеешь в нем, несмотря на влагопоглощающее белье, будь здоров. Не мини-сауна, конечно, но где-то близко к тому…

Подполковник Трешников давно усвоил простую истину: звонящий в полвторого ночи телефон, неважно какой, хоть мобильный, хоть стационарный городской – это определенно не к добру. Нормальные люди, например, родственники, в такое время телефонировать не станут – если, конечно, не случилось чего-то вовсе уж из ряда вон выходящего. Если же лежащая на рабочем столе трубка вдруг заливается звонком, значит, произошло нечто совсем гадкое, например, срочный вызов по службе. Так и оказалось: в мембране раздался голос генерал-майора Локтева Степан Степановича:

– Спишь, поди, подполковник?

– Ну как тебе сказать, чтоб не обидеть, типа того. Пытаюсь заснуть.

– Что, снова с Любкой поцапался? Хотела завтра на фазенду выехать, а? Угадал?

– Угадал, Степаныч, хотела. Весна, мол, пора и огородом заняться, мать его через коромысло. Надоело, блин, каждый год одно и то же. Можно подумать, нам без этих ее грядок не выжить… Что так поздно-то?

– Разговор есть. Утречком, конечно, не сейчас. Сможешь к восьми подгрести?

– Смогу, суббота же, пробок особых не будет. В управление?

– Да нет, давай ко мне на хату, там и обкашляем кое-что. Добро?

– Добро… – буркнул Виктор Иванович, сбрасывая звонок. Интересно, что ж такого важного могло произойти, коль его бывший командир не только звонит в такое время, но еще и просит приехать к нему домой?

В ближайший час заснуть уже не удастся, проверено временем, так сказать. Поэтому подполковник, вздохнув, уселся за рабочий стол, подтолкнув пальцем мышку и выводя компьютер из ждущего режима. Монитор засветился, и в кабинете, где он обычно ночевал после ссор с супругой, стало немного светлее. Поколебавшись несколько секунд, от мысли сходить на кухню и подогреть чаю отказался: Люба спит чутко, и если звонок мобильного в закрытом кабинете могла и не услышать, то уж хождение по квартире ее точно разбудит, что не есть хорошо. В очередной раз выслушивать обвинения в собственном неучастии в семейной жизни в виде субботней поездки на загородную дачу не хотелось.

Загрузив один из любимых новостных сайтов, сообщениям которого он более-менее доверял, бегло просмотрел заголовки. Ничего интересного, разумеется: несмотря на заявленное «ежечасное обновление в формате «двадцать четыре – триста шестьдесят пять», если что новое и появится, то не ранее утра. Ладно, не очень-то и хотелось. Зато можно спокойно посидеть пару часиков на любимом литературном или альтернативно-историческом форуме, побередить израненную двумя крайними десятилетиями душу чтением фантастических предположений о том, «как все могло бы стать здорово, если б удалось изменить прошлое». Наивно, конечно, но вот тянуло его в последние годы именно на подобные ресурсы. Возраст, наверное. Или, правильнее сказать, пришедшее с оным окончательное понимание нынешнего геостратегического мирового расклада, когда или мы нагнем, или нас нагнут, причем уже навсегда. Причем куда именно склонится в итоге чаша весов, пока, увы, окончательно не понимал даже человек его положения, уровня доступа к некоторым гостайнам и весьма специфического жизненного опыта…

Уже подведя курсор мыши к закладке «избранное», Трешников в последний миг убрал палец с левой клавиши, зацепившись взглядом за новость с достаточно дурацким, вполне в духе конца восьмидесятых – начала девяностых, заголовком: «Ученые РАН еще год назад доказали возможность путешествий в прошлое, но военные это упорно скрывают». Судя по времени, новость выложили в Сеть всего пять минут назад. Странно, обычно этот ресурс до подобных сенсаций-однодневок не опускался, предпочитая куда более серьезные новости.

Мысленно ухмыльнувшись, Виктор Иванович кликнул на строку в ленте, однако надпись на перезагрузившейся странице уведомила о том, что подобной страницы не существует. Клоуны, блин! Но модераторы у них, похоже, не зря зарплату получают – сайт все-таки серьезный, вот и следят, чтобы подобный бред вовремя удалялся. Ну да и хрен с ним, пойдем почитаем, что там наши дорогие «альтернативщики» за минувшие сутки понапридумывали…

Припарковав автомобиль во дворе знакомой блочной девятиэтажки, где проживал генерал-майор Локтев, подполковник выбрался наружу и только собрался нажать кнопку на брелоке сигнализации, как услышал за спиной знакомый голос:

– Не спеши, Витя, – бывший командир, как и двадцать лет назад, подобрался совершенно незаметно. А ведь перед тем, как из машины вылезать, он в зеркальце заднего вида по привычке взгляд бросил – не было никого рядом, точно не было. Вот же, блин, как в той старой песне поется, «не стареют душой ветераны»! Особенно некоторые, служащие при всем том в неких весьма серьезных государственных структурах…

– Здоров, Степаныч. Встретить решил? Так я пока старческим маразмом вроде не страдаю, нашел бы твою квартирку, не заблудился, – Трешников пожал протянутую руку. – Или?

– Или, Иваныч, вот как раз именно что «или», так что лезь обратно и крути баранку, куда скажу. Там и поговорим, в полной тишине да спокойствии.

– Ну, полная-то тишина и прочее спокойствие сам знаешь, где бывают, – буркнул слегка смущенный подобным оборотом дел подполковник, усаживаясь на водительское сиденье. Генерал, обойдя автомобиль, сел рядом, дисциплинированно защелкнув ремень безопасности. Интересно, если Локтев не хочет разговаривать ни в собственной квартире, ни в автомобиле, это что ж такое произошло? Впрочем, к чему гадать, приедут – сам и расскажет, не ради ж покатушек по городу звал.

– Кудой рулить-то, Степаныч? На «точку»?

– Угу, на «точку». Только на другую, ты о ней пока не знаешь. Давай, поехали, я покажу. Если в пробке не встанем, через полчасика будем на месте, тут не особо далеко.

Судя по тому, что от МКАД повернули на юго-запад и двинулись по практически незагруженному в этот час Калужскому шоссе, ехать предстояло куда-то в район Ватутинок, до которых, как помнил Трешников, от Кольцевой было километров пятнадцать. Однако, когда подполковник, пару раз бывавший в городке еще в восьмидесятых, завидел слева от дороги знакомые двухэтажные кирпичные дома и собрался перестроиться в другой ряд, Локтев внезапно сообщил:

– Не торопись, Витя, нам не в сам поселок, а километров на семь дальше, когда подъедем, покажу, где съезжать.

– А что там, Степаныч?

Генерал-майор пожал плечами:

– Лет тридцать пять – сорок назад была одна из наших баз, замаскированная под обычную номерную в/ч, в девяностых, сам понимаешь, стояла законсервированной, суть заброшенной. Местные ее, разумеется, порядком «расконсервировали», растащив, что можно и до чего ручки шаловливые дотянулись, кое-где даже металлические двери вместе с коробками посрезали, заразы. Про медные провода и прочий цветмет я и вовсе молчу, под ноль подчистили. Правда, о том, что там еще и подземный бункер имелся, они так и не узнали. Ну а несколько лет назад было решено развернуть на старом месте новый секретный научно-исследовательский и тренировочный центр. На самом верху, что характерно, решено, да и финансирование нам выделили… ну, скажем так, не самое плохое. Ты ж про отдел «семь», насколько понимаю, ничего не знаешь?

Настала очередь Трешникова пожимать плечами:

– Да вроде нет… Могу только с твоих слов предположить, что, ежели центр научно-исследовательский, да еще и секретный, то и занимается он чем-то соответствующим. Вот только непонятно, ты-то тут каким боком оказался, а, товарищ генерал? Мы ж с тобой всю жизнь несколько иным занимались, разве нет? Как начали тогда в Грозном, так и не останавливались почти.

– Каким боком? Хороший вопрос. Ну и ответ тоже неплохим окажется, гарантирую, так что погоди немного, и узнаешь. Вон лесок видишь? Там с шоссе и съедем, смотри, мимо не проскочи, как знак увидишь, сразу сворачивай.

Принадлежащий непонятной «семерке» центр, с точки зрения подполковника, ничего особенного собой не представлял. Типовой проект советского еще образца: дома офицерского состава, казарма, столовая с пищеблоком, автопарк, обязательный плац и спортгородок – повидал за время службы подобные воинские части. Здания после разрухи девяностых, конечно, отремонтировали и частично перестроили, территорию облагородили, но в целом все осталось, как и было.

– Не впечатляет? – отчего-то удовлетворенно хмыкнул Локтев. – Так на то и расчет. Вон туда подъезжай, к двухэтажке. Дальше пешочком, поскольку в лифт твоя лайба всяко не влезет. Держи, кстати, – он протянул товарищу электронную карточку-пропуск с клипсой для крепления на одежду. – Смотри, не потеряй, потом отписываться задолбаешься. Через месяц получишь новую, а эту сдашь под роспись.

На входе в указанное двухэтажное здание у них снова проверили документы, причем у обоих и не менее тщательно, нежели на КПП при въезде на территорию. Проверка оказалась отнюдь не формальной: пока один из дежурных придирчиво изучал документы и сканировал пропуска, сверяясь с выводимыми на компьютерный монитор данными, второй боец ненавязчиво контролировал ситуацию, вроде бы случайно держа правую руку в непосредственной близости от рукоятки висевшего на плече компактного пистолета-пулемета с откинутым в боевое положение прикладом. Приглядевшись, Трешников заметил, что переводчик опушен в положение для стрельбы одиночными. Гм, интересно, что ж за исследовательский центр тут расположен, коль даже генерал-майора проверяют, словно впервые видят, да еще и стрелять готовы? А ведь он, между прочим, зайдя в здание, с обоими поздоровался по именам, словно со старыми знакомцами…

Спустившись на новеньком грузопассажирском лифте под землю (судя по скорости спуска, никак не меньше, чем на десятиметровую глубину), офицеры вышли в освещенный мягким светом потолочных люминесцентных панелей коридор с рядом самых обычных металлопластиковых дверей по обе стороны. Заметив удивленный взгляд товарища, Локтев с усмешкой в голосе сообщил:

– Подполковник, а ты чего, собственно, ожидал? Что я тебя в старое бомбоубежище с ржавыми дверями веду? Так тут и раньше отнюдь не простой бункер был, а центр спецсвязи, ну а уж после реконструкции и подавно, сам видишь. Под нами, – он топнул по покрытому глушащим шаги покрытием полу, – еще один уровень имеется, там всякие технические помещения, резервные электрогенераторы, системы вентиляции, насосные и серверные, так что полная автономность комплекса в течение месяца гарантирована. А основной научный блок здесь. Если пафосно говорить, то мы в самом сердце этой самой «семерки».

– А наверху? Просто прикрытие?

– Ну, отчего сразу «просто». Там гарнизон охраны, автопарк, клуб с магазином, всякие вспомогательные службы, так что все по-честному, ни один шпиён не придерется. Жилые дома наших высоколобых опять же, не в подземелье же им обитать. Собственно, база так и осталась на балансе родного Минобороны, просто специализация да уровень секретности изменились. Заходи, пришли мы.

Остановившись возле одной из дверей, генерал провел пропуском по считывающему устройству и, дождавшись зеленого сигнала, посторонился, пропуская товарища. Зашел следом, по-хозяйски без промаха нащупав в темноте настенный выключатель. Негромко чавкнув уплотнителем, дверь закрылась.

– Ну вот, собственно, и моя скромная обитель, – не без гордости сообщил Локтев. – Проходи, падай, где удобно. Разговор, полагаю, долгим будет.

Подполковник не без интереса оглядел помещение. Кабинет старого товарища и бывшего командира оказался не особенно просторным, но вполне уютным. Большой стол с компьютерным монитором на поверхности, под прямым углом к нему – еще один, видимо, для подчиненных. Несколько удобных кресел. Вдоль одной из стен – небольшой диванчик, вдоль другой – высокий, под самый потолок офисный шкаф для документов с наполовину застекленными дверцами. Стекла, что характерно, затемненные, внутри ничего не разглядишь. Рядом с ним ведущая в смежную комнату дверь, на сей раз самая обычная, без электронного замка. Короче говоря, кабинет как кабинет, вот только окон – или хотя бы их имитации – не хватает, что сразу напоминает о нависших над головой многих метрах железобетона и грунта.

– Нравится? Там, за дверью, комната отдыха и санузел, так что, если потребность ощущаешь, можешь посетить.

– Спасибо, Степаныч, пока не ощущаю, так что можешь приступать к разговору. Надеюсь, все не настолько страшно, чтобы мне вдруг сразу по большому захотелось?

– Хохмишь, Витя? Это радует. Да сядь ты, расслабься. Сейчас по кофейку под неплохой коньячок вмажем да и поговорим. Или ну его на фиг, тот кофеек, пожалуй, одним коньяком обойдемся? А пока, на-ка вот, изучи вдумчиво, да подпиши. – Локтев извлек из ящика стола официального вида бланк с соответствующей гербовой «шапкой», подтолкнул по столешнице. Подполковник прихлопнул ладонью скользнувший по поверхности лист, сразу же зацепившись взглядом за незнакомый знак в виде песочных часов.

– Впрочем, подписка стандартная, можешь и не читать. Ручка вон, на столе лежит. Да, и сразу говорю: тебе я доверяю полностью, и не потому, что столько лет вместе служили, но и оттого, что в бою тебя видел, и не раз. Но без этой бумаженции я тебе не то что и полслова не скажу, но и… – Степан Степанович на миг все же запнулся, смущенно кашлянув, но договорил твердым голосом:

– Но и выпустить отсюда теперь по большому счету права не имею.

Пожав плечами, Трешников молча пробежал глазами текст подписки о неразглашении. Тому факту, что вписывать свои данные нужды не было – все соответствующие графы оказались заполнены заранее, – он нисколько не удивился, разборчиво расписавшись внизу. Похоже, это как раз тот случай, когда все решили за него… что ж, значит, так тому и быть. Самое обычное «предложение, от которого невозможно отказаться», угу. Без меня меня женили, одним словом. С другой стороны, не доверять старому товарищу поводов не имелось, да и просто интересно, если честно.

– Подписал? – Локтев выставил на столешницу бутылку коньяка, две рюмки и широкую тарелку с заранее приготовленной легкой закуской. Похоже, и на самом деле не сомневался в согласии подполковника. Придирчиво изучив подпись, он спрятал документ обратно в ящик и уселся в кресло напротив товарища. – Вот и ладненько. Так что, по капелюшке за встречу? Конечно, коньяк с утра глушить не слишком правильно, но придется. Нас с тобой трудности ведь никогда не пугали, верно, подпол? Через полчасика принесут перекусить, ты ж, я так полагаю, особо не завтракал, а пока поговорим. Вопросов нет?

– Только один. Там, на бланке, знак был непонятный – песочные часы. Это что еще такое? Почему именно часы?

– Глазастый, молодец, – одобрительно усмехнулся генерал-майор. – Это, Витя, как раз и есть официальная эмблема нашего отдела. А почему часы? Вот ты как считаешь, чем песочные часы отличаются от всех остальных?

– Ну, если подумать, то кукушкой, – с абсолютно серьезным выражением лица ответил подполковник. – Некуда ее, заразу, туда впихнуть. Да и с гирями та же проблема. А часики без кукушки, сам понимаешь, смех один. Сущая профанация.

Услышав ответ, Локтев едва не пролил коньяк, однако мгновенно взял себя в руки, и на столешницу не попало ни одной капли янтарной жидкости:

– Да, Иваныч, а ты, как я вижу, нисколько не изменился, все те же идиотские шутки. Ладно, давай за встречу и родную службу. – Степан Степанович первым поднес к губам рюмку, подавая пример.

Дождавшись, пока товарищ выпьет, забросил в рот ломтик сыра, как ни в чем не бывало продолжив:

– А песочные часы, Витя, в данном контексте символизируют обратимость течения времени. Пока песок пересыпается из первой колбы во вторую, время, допустим, течет, как ему и положено, из прошлого в будущее. А вот если мы часики перевернем, то и знак времени поменяется, и потечет оно, образно говоря, в противоположном, суть обратном, направлении. Вот так-то!

– И что? – Трешников предпочел закусить посыпанной сахаром лимонной долькой. – При чем тут Минобороны, военная разведка и тем более спецназ ГРУ? Нет, сказочка про часики красивая, я оценил. Прямо-таки восточная притча. Но мы-то тут каким боком?

– А таким, товарищ подполковник, что никакая это не сказочка. Погоди, все вопросы после, а сейчас я тебе вкратце обрисую, чем мы тут занимаемся и для чего все это нужно…

На лице подполковника одновременно отразилось столько разнообразных, а порой и противоречивых эмоций, что Локтев не удержался от смеха:

– Ну да, Витя, ты все верно понял, путешествия во времени возможны, это, как говорится, доказанный и даже проверенный практикой научный факт. Чего кривишься?

– Да вот прямо сегодня ночью на одном сайте видел нечто подобное, мол, российские ученые научились перемещаться в прошлое, да только злыдни-военные, как водится, все засекретили… я-то посмеялся, а теперь выходит, зря?

– Зря, – без тени улыбки кивнул собеседник. – Ну а сообщения в Сети? У нас целый компьютерный отдел за подобным следит, некоторые просто удаляют или обращают в «утку», высмеивая от лица видных отечественных ученых, а часть отдают в разработку службе безопасности, чтобы проверили, кто написал, с какой целью, да откуда информацию взял. Мы ведь не сразу все материалы себе забрали и наглухо засекретили: те ребятки, что феномен темпоральных погружений открыли, успели разок свою установку запустить, вот порой прошлое и вылезает, уж прости за несколько двусмысленный каламбур. А мы эти ниточки потихоньку распутываем да аккуратненько и обрубаем. Все, подполковник, на этом прелюдия, считай, закончилась, теперь слушай по существу…

Одетый и подстриженный по последней немецкой моде молодой человек склонился к уху стоящего рядом с ним товарища и негромко, чтобы случайно не расслышал никто из окружавших немцев, прошептал по-русски, сделав вид, что поправляет кепку:

– Ты готов? Не передумал? Я и не думал, что соберется столько народа, боюсь, уйти будет сложновато, если вообще возможно…

– Да готов, Коля, готов. А что людей много, нам только на руку. Психология толпы – жуткое дело, сам ведь знаешь. В любом случае возникнет неслабая паника и неразбериха, вот она-то и поможет нам смыться по-тихому. Главное, чтобы ребята не подкачали, вовремя шумовухи бросили. Хотя, конечно, ты прав, риск очень велик, уж больно полиции и гестаповцев много.

– Хорошо хоть до портативных металлодетекторов в этом времени еще не додумались, – с кислым выражением лица шепнул в ответ товарищ. – Иначе нас со стволами еще за квартал отсюда оприходовали бы, прямо на пропускном пункте. Ох, и перепугался я тогда, думал, все, спалились!

– Да уж, было дело, сам едва в штаны не наложил, – понимающе усмехнулся кончиками губ собеседник, перед мысленным взором которого прокрутилось недавнее воспоминание. Когда их четверка подошла по Дахауэрштрассе к площади Штигльмайерплац, где располагалась знаменитая пивная «Löwenbräukeller», в которой Адольф Гитлер в течение нескольких лет отмечал с соратниками по партии годовщину «пивного путча», оказалось, что путь перекрыт полицией и сотрудниками «Geheime Staatspolizei»[5] в штатском, на виду оружия не носящих. Впрочем, замершие неподалеку здоровяки в парадной форме СС были вполне так себе вооружены, причем исключительно автоматами. Но обошлось: несмотря на предпринятую в тридцать девятом столяром Эльзером попытку убить фюрера самодельной бомбой в пивном зале «Bürgerbräukeller», где тот заседал с товарищами перед началом ноябрьского переворота двадцать третьего года, досмотр был достаточно поверхностным, людей лишь заставляли предъявить документы и бегло обыскивали на предмет оружия. Ожидавшие чего-то подобного парни спрятали пистолеты и светошумовые гранаты за спиной, закрепив на специальных ремнях между лопаток. Уловка вполне удалась, и гитлеровцы беспрепятственно пропустили гостей из далекого будущего на площадь.

С оружием, правда, вышло не слишком хорошо: в своем времени удалось раздобыть, не привлекая большого внимания, только парочку «ПМ», один старенький, еще довоенного выпуска, «токарев» и три светошумовых «Зари-2». С другой стороны, открывшие феномен временно-пространственных перемещений молодые ученые, хоть и не имели особой подготовки, кроме военной кафедры в университете, прекрасно понимали, что у них будет время сделать не более чем по три-четыре выстрела. Года выпуска с корпусов послевоенных пистолетов, разумеется, сбили – если что-то пойдет не по плану, никто не должен узнать, что оружие произведено в пятидесятых годах. А заодно ликвидировали и звезды на щечках рукоятей.

«Огневая группа», которая и собиралась ликвидировать Гитлера, вооружилась двумя пистолетами Макарова поновее; группа прикрытия после первых выстрелов должна была подстраховать товарищей и бросить «Зори», усиливая панику, после чего немедленно уходить, по возможности помогая товарищам. В конце концов, в этом времени никто еще не слышал о нелетальных спецсредствах для разгона демонстрантов (от идеи воспользоваться осколочными гранатами отказались сразу, поскольку основную массу пришедших лицезреть обожаемого «отца нации» составляли простые мюнхенцы), так что оглушительные взрывы наверняка воспримут, как смертельную опасность. О том, что в неминуемо возникшей давке погибнут как раз самые слабые, никто из обуянных идеей изменить ход истории, как это зачастую и случается, не подумал. Увы, но от порывов прекраснодушных радетелей о всеобщем счастье в человеческой истории погибло едва ли не больше людей, нежели от действий циничных убийц-профессионалов, ибо благими намерениями, как известно, выложена дорога в весьма мрачное место…

– Едет… – обреченным голосом шепнул первый из боевиков, ощутив, как предательски скользит во внезапно вспотевшей ладони рукоять «макарки», переложенного в карман теплой – поздняя осень в баварской столице выдалась достаточно холодной – куртки.

– Вижу. Все, готовность, расходимся, вон, там просвет образовался. Как выползет из машины, гадина, стреляем сразу, – второй взвел тугое ребристое колесико курка. Патроны, разумеется, загнали в ствол заранее – не самовзводом же стрелять? Уж на это их скудных знаний хватало, да и несколько занятий с инструктором в платном тире помогли.

Сияющий никелем и хромом темно-синий бронированный «Мерседес-770» с натянутыми на проволочный каркас нацистскими флажками над передними крыльями плавно притормозил метрах в десяти от толпы. Следом остановились машины эскорта – то ли с охраной, то ли с соратниками фюрера по прошлым событиям, ежегодно отмечаемым им восьмого ноября. Толпа возбужденно заревела, неистово замахав сотнями сжимаемых в руках флажков. Те, кто загодя не озаботился приобретением в специализированном магазине государственной символики, сорвали с голов шапки, размахивая ими. Многие женщины, до сего момента казавшиеся вполне адекватными и нордически-флегматичными, сейчас словно впали в некий спонтанный экстаз, вскидывая вверх руки в позаимствованном у римлян приветствии, или бросая в сторону фюрера букеты поздних осенних цветов, большей частью рассыпающиеся еще в полете.

Старательно подыгрывающий толпе первый номер медленно потянул из кармана руку с зажатым пистолетом. Бросив на товарища короткий взгляд, второй опустил флажок, которым перед тем с упоением тряс над головой, и сделал то же самое. Красная с белым кругом и черной свастикой по центру тряпица скользнула меж разжавшимися пальцами, спикировав куда-то под ноги, прямо на грязную после недавнего дождя брусчатку, тут же попав под подошву чьего-то ботинка.

Подскочивший адъютант распахнул пассажирскую дверцу и отступил в сторону, вытянувшись по стойке «смирно», и из салона пятитонного лимузина тяжело выбрался Адольф Шикльгрубер в расстегнутом форменном кожаном плаще. Едва выбравшись из авто, он помахал собравшимся знакомой по кинохронике фуражкой с высокой тульей, которую до того держал в руке, вызвав новый вал приветственных криков и оваций.

«Пора», – отрешенно подумал один из гостей из будущего, выдергивая из кармана куртки руку с пистолетом. Отработанный, как казалось, до полного автоматизма жест вышел смазанным, в последний момент «ПМ», зараза, зацепился мушкой за подкладку. И все же стрелок справился и вытянул руку, выжимая слабину и ловя в неистово подпрыгивающий прицел голову Гитлера. В этот момент стоящая перед ним и чуть сбоку молодая немка, до сего момента упоенно орущая вместе со всеми, вдруг резко развернулась в его сторону, вполне профессионально подбив руку с пистолетом. Парень рефлекторно додавил спуск, и задранный в свинцовое осеннее небо кургузый ствол «пээма» окрасился пламенем выстрела, показавшегося в окружающем оре вовсе не громким.

На миг их взгляды встретились: чуть прищуренные серо-стальные глаза женщины оказались холодными, словно лед, и ничуть не ошарашенными происходящим, и он неожиданно понял, что все пропало. Возможно, с самого начала следили именно за ними; или контролирующие толпу агенты случайно оказались рядом – сути это не меняло. Немка, между тем, заученным жестом перехватила руку с пистолетом за запястье, заламывая ее, и нанесла короткий удар под дых, разом выбивший из легких воздух. Единственное, что он успел сделать, падая на мостовую, это чуть довернуть сжатую неожиданно сильными для женщины пальцами кисть и выстрелить еще раз. Пуля попала гестаповке в живот, и та рефлекторно выпустила руку парня, позволив ему выстрелить в третий и последний раз. Гитлеровцы не должны узнать, кто они и откуда. И уж тем паче никто не должен найти вход в подвал, где расположен ожидающий возвращения своих пассажиров темпоральный портал. Торопливо прижав ствол к груди, он нажал на спуск…

Второму стрелку повезло немногим больше: услышав выстрел товарища, он успел пальнуть пару раз, прежде чем на него набросились стоящие рядом зрители, мгновенно повалив на землю. Выстрелы не принесли Гитлеру никакого вреда – первая пуля прошла значительно выше, вторая чиркнула, уйдя в рикошет, по лакированной крыше лимузина в метре от фюрера, которого охрана уже торопливо заталкивала обратно в защищенный броней салон. К тому моменту, когда сквозь толпу пробился, размахивая пистолетом в одной руке и удостоверением в другой, гестаповец в сопровождении двух полицейских, он был уже мертв. Разъяренные покушением на обожаемого фюрера мюнхенцы буквально растерзали его, свершив короткий и страшный самосуд.

В этот миг взорвалась первая «Заря», брошенная услышавшим выстрелы боевиком группы прикрытия. Но и тут неопытных в подобных делах путешественников во времени ждала неудача: безосколочная граната с пластиковым корпусом, ударившись о брусчатку, отскочила, закатившись под днище припаркованного у бровки мостовой автомобиля, где и взорвалась, никому не причинив вреда. Вторая же не сработала вовсе – детонатор оказался бракованным, и предохранительный рычаг не освободил ударник. Парень рванул из кармана пистолет, однако воспользоваться оружием уже не успел: пришедшая в себя гитлеровская охрана изрешетила его, заодно ранив и нескольких стоящих рядом горожан.

Единственным, кому удалось уцелеть, вырвавшись из смертельной западни, в которую превратилась заполненная людьми площадь, оказался четвертый, и последний, член группы, просто не успевший использовать свою гранату. Вовремя осознав, что акция провалилась, он выстрелил в проталкивающегося сквозь толпу агента Geheime Staatspolizei. Помнящий пока еще не начавшуюся войну легендарный «ТТ» не подвел, и гестаповец завалился на мостовую с аккуратной дыркой посреди лба, – он бросился прочь с площади, расталкивая ошарашенных бюргеров. Свернув в узкую боковую улочку, сорвал с «Зари» чеку и дальше бежал, зажав взведенную гранату в руке.

Следом, разумеется, рванулись преследовали, однако парню повезло: когда погоня почти догнала его, он уже свернул в знакомую арку, швырнув «Зарю» за спину. Ослепительная вспышка и многократно усиленный каменной аркой акустический удар дезориентировали немцев на несколько спасительных секунд, которых беглецу хватило, чтобы нырнуть в подвал, задвинув засов на металлической двери. Запихнув в карман ненужный более пистолет, он подхватил спрятанный в стенной нише пульт управления контуром портала и торопливо набрал код активации. За прошедшие сутки аккумулятор не разрядился даже на треть, и на поверхности прибора сразу загорелись контрольные огоньки.

Пятнадцать секунд… двенадцать… десять… парень торопливо облизал пересохшие, ставшие шершавыми, словно наждак, губы, не отводя взгляда от неторопливо удлиняющегося индикатора готовности заряда. Ну же, скорей! Почему так медленно!..

Дзынькнуло, рассыпавшись от удара, много лет немытое и оттого ставшее почти непрозрачным стекло подвального оконца. В светлом прямоугольнике появился контур головы в форменном кепи: кто-то из преследователей пытался разглядеть его в погруженном в едва размываемую наружным светом темноту помещении. И одновременно дверь задрожала от мощных ударов – лупили не жалея, со всей дури, как минимум прикладами карабинов, а то и чем потяжелее. Быстро же его нашли – впрочем, чему удивляться, из арки ведут всего два входа, один наверх, на лестницу, второй в подвал.

Наконец индикатор трижды ободряюще мигнул, засветившись ровным зеленым светом: готово. Облегченно выдохнув – а ведь, похоже, до того и вовсе не дышал! – парень аккуратно ввел на сенсорной клавиатуре буквенно-цифровой пароль, завершив операцию нажатием подсвеченной мигающим синим контуром клавиши «старт». Все, опоздали фрицы! Он дома! Хрен вам на рыло!

– Oh Scheiße! Die, schwein![6] – непонятно, что именно рассмотрел в полутьме подвала роттенфюрер СС Курт Шнитке, но стрелять он решил сразу. Уж больно хотелось получить на воротник вожделенную унтеровскую «розетку», первую в жизни. Со стороны окошка полыхнули вспышки выстрелов, и последний уцелевший «попаданец» дважды пальнул в ответ из «ТТ». Дальнейшее произошло практически мгновенно. Центральную часть подвала окутало переливающееся перламутровое сияние, и стоящий посреди заполненного всяким хламом, многие годы спускаемым в подвал жильцами, помещения человек внезапно исчез. А на улице, коротко вскрикнув, опрокинулся навзничь, заливая древнюю брусчатку кровью из пробитой пулей глазницы, несостоявшийся унтершарфюрер.

Спустя еще одно мгновение – и семьдесят пять лет, – в далеком будущем со стоном опустился на пол лаборатории молодой парень, одетый и подстриженный по последней немецкой моде начала сороковых годов прошлого века, зажимающий ладонью окровавленную грудь. С трудом поднявшись на ноги, он, шатаясь из стороны в сторону, сделал несколько шагов, стремясь успеть выбраться из задымленного помещения. Навеки оставшийся в прошлом аспирант Коля Полнев оказался прав: установка, собранная «в инициативном порядке», то бишь своими силами и из отработавших свое комплектующих, все-таки не выдержала нагрузки. И если он не успеет…

Успел. Рвануло, едва не вынеся наружу дверь лаборатории, только лишь спустя полминуты. Руслан Рябченко – так звали единственного уцелевшего участника неудавшегося покушения – обессиленно сполз по стене погрузившегося в темноту коридора. В лабораторном блоке сработала автоматическая система пожаротушения, заполняя помещение инертным газом, так что пожара можно было не опасаться. Теперь оставалось надеяться, что получившие сигнал о возгорании спасатели успеют вовремя, поскольку сам себе он помощь оказать не мог: не согласованный с руководством опасный эксперимент проводился глубокой ночью, и в пятиэтажном здании «номерного» НИИ не было никого, кроме старенького охранника, сейчас уже наверняка смотрящего десятый сон. А крови он, судя по всему, потерял немало: рубашка справа уже вся потемнела и неприятно липла к коже, сильно кружилась голова, а по всему телу расползалась противная слабость. И еще неимоверно хотелось спать.

Ох, но как же жаль, что им не удалось переиграть историю и остановить гитлеровское нападение на Советский Союз! Какие ребята зря погибли…

С этой мыслью старший научный сотрудник Рябченко окончательно потерял сознание, придя в себя только в палате интенсивной терапии Института имени Склифосовского, куда его доставила вызванная пожарными карета «Скорой медицинской помощи»…

– Ну теперь понял, Витя? – завершив рассказ, осведомился Локтев. – Думаешь, когда меня в подробности посвящали, я первым делом не спросил, отчего не попытаться добраться до Адольфа до того, как он на нас напал? Еще как спросил. И узнал то, о чем сейчас тебе рассказал. Эти наши молодые дарования в тот момент, когда свою операцию планировали и проводили, просто еще не знали, что по законам пространства-времени повторная попытка отправиться снова в ту же точку невозможна в течение как минимум трех-пяти лет. Причем, вероятнее всего, именно пяти.

– А с чем это связано? – заинтересованно осведомился Трешников.

Генерал-майор несколько секунд молчал, затем сделал глоток и аккуратно поставил на столешницу кофейную чашку:

– Самое смешное, что мы этого до сих пор точно не понимаем. Или скорее так: «не можем сформулировать». Если говорить упрощенно, так сказать, языком аналогий, то каждое проникновение в прошлое вызывает нечто вроде мощного возмущения пространственно-временного «эфира», для «сглаживания» которого и требуется помянутый мной срок. Как круги на воде, одним словом. Вот и вышло, что, с одной стороны, эти умники ухитрились не только создать самую настоящую машину времени и доказать ценой собственных жизней ее работоспособность, а с другой – сделали так, что сейчас нам доступен только сорок пятый год. Или ждать, пока этот самый «эфир» не успокоится – а ждать нам, с учетом того, что сейчас в мире происходит, ох как невыгодно, сам знаешь. Геополитика, мать ее…

– Значит, первый образец установки был полностью уничтожен? – сменил тему подполковник, потянувшись за своей чашкой.

– Угу, полностью и вместе со всей лабораторией. Ума не приложу, как установка вообще выдержала такое напряжение – когда в лаборатории ахнуло, полгорода без электричества осталось, да и подстанция приказала долго жить, двое суток ремонтировали. Институт-то на тот момент собственной линии не имел, запитывался от городской. Так что вторую установку практически от нуля создавали, благо вся документация и программное обеспечение уцелело, да и Рябченко выжил. Он сейчас у нашего академика и правая рука, и левая, и вообще первый заместитель по всем вопросам.

Трешников усмехнулся:

– Полагаю, после выписки из больнички кисло парню пришлось?

– И даже раньше. Институт-то закрытым был, на родное Минобороны трудился. Так что когда он в себя пришел, в палате уже парочка контрразведчиков дожидалась. Зато, когда разобрались, что именно ребятишки изобрели… я такого грандиозного шухера за всю жизнь не помню. За два месяца нашу «точку» в нынешний вид привели, всех, кто хоть каким-то боком к исследованиям отношение имел, сюда на особый режим отправили, остальных под подписки. Ну а остальное ты и так знаешь.

– А заодно решили больше на дилетантов не полагаться, а сразу использовать профессионалов? – понимающе качнул головой подполковник.

– Ну а ты как думал? Именно из-за непрофессионализма наших молодых да ранних, решивших одним выстрелом и войны не допустить, и весь мировой уклад изменить, мы сейчас в эти временные рамки и загнаны. Так что не обессудь, теперь ваша очередь, твоя и ребят из группы. А научники пусть формулы пишут, теории выдвигают да опыты проводят. Получится с Адольфом – будем думать, что еще в прошлом подкорректировать во благо Родины и всего прочего, как во времена оны говорилось, «прогрессивного человечества». Полагаю, при правильном подходе к разговору Алоизыч много интересного товарищу Сталину и бериевским следакам поведать сможет, и про связи с Западом и нашими заокеанскими заклятыми партнерами, и про золотишко в швейцарских банках, и вообще…

Да и захват документов, что касались финансирования нацистской партии и были уничтожены накануне капитуляции, будут весьма и весьма небезынтересны руководству Советского Союза. Кстати, документы – тоже твоя головная боль, по всем данным, в конце апреля они как раз в бункере находились, и там же были сожжены после смерти фюрера, так что готовься, Витя, легкой жизни, как видишь, не предвидится.

– Да уж, вижу… – задумчиво протянул Трешников. – Хотя, сам ведь прекрасно знаешь, как-то уж так вышло, что я никогда за легкой жизнью не гонялся. Слушай, Степаныч, а можно еще вопрос? Если не имеешь права ответить, так и скажи, я тут же про свой интерес и позабуду.

– Ты о чем, Витя? – мгновенно насторожился Локтев, уставившись на товарища чуть прищуренными глазами. И подполковник с удовлетворением отметил про себя, что угадал – Степаныч определенно не раскрыл ему всех связанных с проектом подробностей.

– Не напрягайся так, никаких тайн выпытывать не собираюсь, может, вообще глупость придумал. Вот смотри – на данный момент нам доступен сорок пятый год, равно как и любой последующий вплоть до настоящего времени, так? То есть, если вдруг появится некая срочная необходимость немедленно откорректировать ход событий, мы сможем изменить и наше ближайшее прошлое, отправившись хоть в позавчерашний день, хоть на месяц или год назад? Пока все верно?

Генерал-майор молча пожал плечами, «мол, тоже мне открытие», продолжая сверлить Трешникова подозрительным взглядом, в глубине которого, впрочем, уже появилось понимание.

– Добро. Так вот, Степаныч, учитывая, какое опасное дерьмо творится в мире в крайние несколько лет, я и подумал, не стоит ли перенести «семерку» в более безопасное и защищенное место? А заодно и автономность базы в несколько раз увеличить, чтоб хоть полгода, а то и поболе, ни от кого не зависеть? Ну ты мою мыслю понял, полагаю?

– Это ты чего, Витька, к ядреной войне готовишься, что ль? – криво усмехнулся Локтев, однако глаза старого товарища остались все такими же холодными, без малейшего намека на веселье.

– Ну зачем сразу к ядреной, – пожал плечами подполковник. – Не настолько уж я фаталист. Просто нас с тобой всю жизнь учили не полагаться на авось и просчитывать ситуацию как минимум на несколько ходов вперед. Вот я и просчитываю.

– И как результаты? – без особого, впрочем, интереса осведомился генерал-майор.

– Результаты вещуют, что не было бы лишним расположить наш высокотехнологичный бункер на пару десятков метров глубже и на несколько тысяч километров восточнее. Желательно, чтобы сверху еще и какие-нибудь горы абсолютно случайно находились, Уральские, например. Как считаешь?

Поднявшись на ноги, Локтев уселся на край рабочего стола и несколько секунд молча глядел на товарища, выстукивая по столешнице пальцами какой-то незнакомый мотив. Подполковник ждал, прекрасно понимая, что сейчас не его очередь что-либо говорить или тем более спрашивать. Захочет – сам расскажет, нет – значит, проехали.

– Ладно, – генерал-майор принял решение. – В принципе эти сведения не выходят за уровень твоего допуска, так что не вижу повода играть в секреты. Никаких подробностей, сам понимаешь, не сообщу, но вкратце ситуацию обрисую. Ты прав, Витя, там, – он коротко дернул седой головой в направлении потолка, – прекрасно понимают все риски нашего нынешнего расположения. Я не только проект имею в виду, а всю страну. И потому еще пять месяцев назад нам передали один из резервных противоатомных бункеров особой защищенности, расположенных… э-э… ну, скажем так, достаточно далеко отсюда. Там уже начат нулевой цикл монтажа установки, аналогичной нашей, только более мощной. С автономностью тоже все весьма серьезно, энергии и продуктов хватит как минимум на три года. Ориентировочная сдача в эксплуатацию и пробный запуск – в следующем году. Я удовлетворил твой интерес?

– Вполне.

– Вот и ладненько. Тогда давай обсудим завтрашний день и разбегаемся. У меня еще дел полно, да и тебе с твоими гавриками, полагаю, найдется, чем заняться…

Когда в стену вздрогнувшей до самого фундамента панельной пятиэтажки ударил танковый снаряд и перекрытия между первым и вторым этажами сложились, окутавшись клубами дыма и бетонной пыли, сидящий в подвале капитан спецназа ГРУ Виктор Трешников окончательно понял значение народного выражения: «Здравствуй, попа, Новый год». Да уж, этот январь – если, конечно, выживет – он с пацанами запомнит на всю оставшуюся жизнь! Такого чудовищного кровавого бардака, как начавшийся в последний день декабря штурм чеченской столицы, не ожидал, пожалуй, никто. Как, собственно, и вполне профессионально организованного сопротивления: один только финт с заманиванием танков в глубь узких городских улиц, с последующим их расстрелом из засад и с балконов домов чего стоит!

А выданные армейцам и морским пехотинцам перед началом наступления карты, не обновлявшиеся как минимум последние лет десять-пятнадцать? Карты, мать их, где отсутствовали целые микрорайоны, отстроенные уже в восьмидесятых – начале девяностых?! И как после этого ориентироваться в полуразрушенных бомбежками кварталах? Останавливать колонну и выяснять у местных, какая это улица и номер дома? Или потери от дружественного огня, когда свои самозабвенно лупили по своим под удовлетворенные крики боевиков? Сколько пацанов погибло за эту неделю под собственными снарядами и минами? Бред, поистине феерический бред и жутчайший непрофессионализм, которому могли позавидовать даже события первого летнего месяца сорок первого года…

Здание тряхнуло еще раз, сквозь трещины между разошедшимися потолочными плитами вниз потекли ручейки цементной пыли и посыпались мелкие камешки. Похоже, танкисты решили-таки доломать несчастную пятиэтажку. Самое обидное, что танк наверняка свой, российский, вот только его командир понятия не имеет, что в подвале сидит возвращающаяся с задания диверсионно-разведывательная группа, совсем чуть-чуть не успевшая дойти до своих. И сигнала не подашь, хоть радиостанция имеется: ни частоты, ни позывных этой хрен знает что тут делающей «коробочки» у них нет. Разве что выползти наружу и помахать на прощание ручкой. «На прощание» – поскольку ребята из группы, экипированные в нестандартный камуфляж и разгрузки, с вязаными шапочками-балаклавами вместо привычных армейских касок на головах, скорее похожи как раз на местных, так что долбанут из пулемета – и амба. Нет уж, спасибочки, будут выбираться сами, тем более что карта имеется: хорошая карта, подробная, здесь же и отпечатанная в прошлом году. Все надписи, правда, на чеченском, но это не проблема, основные названия переведены и подписаны от руки. Главное, чтобы их при очередном выстреле окончательно не завалило, уж больно перекрытия растрескались и просели. Если панелька начнет складываться подобно карточному домику, точно не выдержат. И будет у них просто замечательный персональный разведывательно-диверсионный склеп, один на троих…

– Так, мужики… – Виктор вгляделся в осунувшиеся, покрытые белесой пылью с разводами грязи лица товарищей, мамлеев Барсукова и Ленивцева. – Уходим в темпе вальса, пока вся эта радость нам на головы не свалилась – что-то мне подсказывает, что противнику сейчас сильно не до нас. Валим быстро, вон через то окошко, дальше через сквер уходим в сторону реки. Коридор возвращения и световые сигналы все помнят? Тогда погнали.

И первым, подавая пример, ломанулся к небольшому оконцу-отдушине, расположенному в полуметре над землей. Под подошвами звенели устилавшие бетон стреляные гильзы и звенья пулеметных лент, порой нога натыкалась на пустые тубусы одноразовых гранатометов или смятые упаковки от выстрелов к «РПГ-7» – в подвале, судя по всему, кто-то успел нехило повоевать, а вот кто – пойди узнай. Многие здания, особенно в центре города, в районе Совмина и президентского дворца, порой по несколько раз переходили из рук в руки, будто в далеком Сталинграде в сорок втором.

Выбив прикладом расшатанную решетку, высунулся наружу, оглядывая погруженные в предвечерние сумерки окрестности. Ну да, точно, вон он, танк – покрытый коробками динамической защиты «Т-80», ствол наведен на практически разрушенное здание. Пожалуй, все верно, еще одного попадания домик точно не выдержит, обрушившись окончательно. Ужом ввинтившись в узкий прямоугольник окошка, Трешников выбрался наружу и, откатившись в сторону, занял позицию, сдернув с компенсатора автомата обрезанный картонный цилиндр использованной ракетницы, защищавший ствол от пыли и грязи. Может, американцы в своем Вьетнаме и натягивали на ствол презервативы, но наш вояка такой роскоши себе позволить не может – гондон, он, знаете ли, совсем для другого места и дела нужен! Зато картонка с металлической крышечкой от отечественной одноразовой ракетницы идеально подходит по диаметру к компенсатору «семьдесят четвертого» – словно специально конструкторы разработали. Опять же, вещь многоразовая, а потеряется – не велика беда, тут такого добра тысячи под ногами валяется.

Отметив боковым зрением, что оба лейтенанта благополучно покинули подвал, капитан кивнул в сторону отхода – и в этот момент танк выстрелил. И не просто выстрелил, зараза, а еще и довернул ствол чуть влево, отчего стодвадцатипятимиллиметровый осколочно-фугасный снаряд влепился точно в угол дома, неподалеку от которого и залег капитан. В нескольких метрах впереди сверкнуло на уровне второго этажа, и по ушам ударил такой роскошный акустический удар, что Трешников на несколько секунд выпал из реальности. Последней мыслью было, что угол прикроет от осколков и ударной волны, и хорошо, что пацаны не успели выползти на открытое место, вжимаясь в посеченную осколками и пулями стену. Главное, чтобы их обломками не завалило…

– Командир, цел? – голос Барсукова доносился словно сквозь слой забившей уши ваты. Вот бывает же, блин: так хорошо в рейд сбегали, задание без потерь выполнили, не получив ни царапины, хоть по дороге и пришлось пару раз схлестнуться с боевиками, а тут своим же снарядом едва на тот свет не отправило! Обидно, честное слово. Хорошо хоть контузии вроде бы нет, значит, легко отделался…

– Нормуль, Мишка, глушануло просто, – потряс гудящей головой окончательно пришедший в себя Виктор. – Уходим, нам сейчас вон ту…

Капитан не договорил, вместе с товарищем заученно вжимаясь в землю, когда где-то совсем рядом знакомо ширкхнул гранатомет. Оставляющая за собой дымный хвост ракета пронеслась в полутора метрах над ними, уткнувшись под погон танковой башни, в одно из немногих мест, не прикрытых активной броней. Долей мгновения спустя кумулятивная струя добралась до укладки автомата заряжания, и могучая машина вздрогнула от взрыва боекомплекта. Башня на миг приподнялась над корпусом, сквозь щель сверкнуло пламя, и в следующую секунду из люков выметнулись многометровые столбы неистово ревущего огня: рванули заряды к пушке. Одна из выбитых взрывной волной крышек, судя по виду – от командирского люка, несколько раз перевернувшись в воздухе, тяжело плюхнулась в паре метров от разведчиков, и Трешников в очередной раз подумал, что им, несмотря ни на что, все-таки везет. Прилети такая железяка в голову – кранты, домой бы в заваренном цинке поехал, чтобы родных своим внешним видом не смущать…

За спиной коротко простучал автомат Ленивцева, успевшего засечь позицию гранатометчика. В ответ тоже ударил «семьдесят четвертый», но неприцельно, поверху, явно наугад. Стрелял, видимо, второй номер: как правило, гранатометные группы боевиков работали по двое-трое. Сашка, перекатившись на пару метров в сторону, дал еще одну очередь, выпалив следом из подствольника. Посреди раскуроченной войной детской площадки глухо хлопнул разрыв осколочного «ВОГа». Судя по всему, Ленивый не промазал: ответный огонь стих. Ну еще бы: на стрельбище лейтенант на спор выносил из штатного «Костра» расположенные на максимальном удалении цели! Да и с закрытой позиции при помощи отвеса неплохо пулял.

Бросив последний взгляд на подбитый танк, Трешников коротко отмахнул бойцам: уходим. Как порой случается, «восьмидесятка» так и не загорелась, лишь из башни поднимался столб сизого кордитного дыма: взорвались только гильзы со сгорающим корпусом, а снаряды в боеукладке так и не сдетонировали. Впрочем, судьбы экипажа это не меняло: нескольких секунд огненного шквала хватило, чтобы превратить хрупкие человеческие тела в невесомый пепел…

Бой вокруг продолжался, кто-то в кого-то стрелял, над головой проносились огненные нити трассеров, причудливо меняющие траектории полета вследствие случайных рикошетов, гулко бухали разрывы мин и гранат, раскатисто рычал крупнокалиберный пулемет, где-то ревел на повышенных оборотах танковый мотор, но это никоим образом не задевало троих разведчиков. У них свое задание, у остальных… свой хаос. Три незаметных в сгустившихся сумерках тени растворились в руинах, еще совсем недавно бывших одним из кварталов столицы союзной республики, ныне пожелавшей обрести полную и окончательную независимость.

И тот факт, что на подходе к цели они попали под шквальный огонь как со своей стороны, так и с сопредельной, особого значения в принципе не имел: на войне, как на войне. Особенно если бой идет на городских улицах. Выпущенная, согласно договоренности, пара ракет белого огня, отчего-то действия не возымела, и пришлось торопливо прятаться под очередной грудой развалин, некогда бывшей жилым зданием. Лупили по диверсантам со всем тщанием, патронов не жалея, так что пришлось вызывать по резервному каналу «Медведя» и командно-военным матерным – иначе никак не удавалось четко сформулировать мысль – требовать безопасный коридор.

Пока ждали результат, капитан неожиданно вспомнил рассказы деда своего одноклассника, которыми они с Пашкой заслушивались классе, эдак, в восьмом или девятом. Дед, бывший танкист и участник штурма Берлина, не особо стесняясь пацанов, откровенно робевших от такого обилия непечатных выражений, за которые в школу как минимум вызывали родителей, а как максимум – исключали из комсомола, рассказывал им, как засевшие на верхних этажах немецкие гранатометчики жгли «тридцатьчетверки» и «ИСы» фаустпатронами и бутылками с зажигательной смесью. Как из каждого подвала мог ударить пулемет, отсекая от танков пехотное прикрытие и обрекая неповоротливые бронемашины на неминуемую гибель. Как превращенные в хорошо укрепленные позиции здания по нескольку раз переходили из рук в руки, и порой приходилось подтягивать мощные самоходные гаубицы или даже реактивные «Катюши», превращая в щебень целые кварталы.

А вспомнив, Трешников лишь раздраженно скрежетнул зубами, выдав сквозь плотно сжатые губы весьма замысловатую словесную конструкцию, имеющую мало общего с литературным русским языком: ничего, получается, не изменилось! Тогда был Берлин, затем Будапешт, а сейчас вот – Грозный… но в прошлом, так уж выходит, воевали все же как-то разумнее, что ли? Неужели за прошедшие годы ничему не научились? Или просто забыли, привыкнув к шапкозакидательским настроениям и победным реляциям в духе «всех одним махом»? Так вроде в том же Афгане все не столь и плохо вышло: если б не приказ тогдашнего Генерального, глядишь, и не ушли бы, к вящей радости заокеанских заклятых друзей…

Ожившая радиостанция оторвала капитана от мрачных мыслей: Медведь сообщал, что можно уходить после соответствующего сигнала. Когда в темное небо взмыла двойная зеленая ракета и вдоль земли с занимаемых морпехами-североморцами позиций лупанул длинной трассирующей очередью крупнокалиберный пулемет, указывая наиболее безопасный путь, Виктор Трешников мгновенно позабыл о своих недавних воспоминаниях. Позабыл как минимум на два десятка лет.

Поскольку в тот момент ни он сам, ни ползущие следом бойцы даже не подозревали, что настанет срок, и им придется не только воочию увидеть события далекого прошлого, но и самим поучаствовать в городских боях на улицах столицы Третьего рейха…

Створки выкрашенных зеленой краской ворот с советскими еще красными звездами неспешно разошлись в стороны, и микроавтобус въехал на территорию базы. Бросив короткий взгляд на номер, к водительской двери тут же подошел боец в летнем цифровом камуфляже, введенном в армии несколько лет назад, и бронежилете. На плече висел снятый с предохранителя девятимиллиметровый пистолет-пулемет «Вереск», который он придерживал правой рукой. Причем ладонь бойца постоянно находилась поблизости от пистолетной рукоятки – для того чтобы открыть огонь, ему потребовалось бы несколько секунд. Еще двое караульных рассредоточились по сторонам от видавшего виды мерседесовского «спринтера» с затемненными стеклами – эти также держали оружие наготове. Водитель, опустив стекло, протянул карточку электронного пропуска:

– Привет, Влад. Как оно вообще?

– Да как обычно, Серег. Сам видишь, бдим. Граница, как говорится, на замке, а ключ в кармане. – Боец провел пластиной по портативному считывающему устройству, мигнувшему зеленым индикатором, и протянул карту обратно. Обойдя машину, он распахнул сдвижную дверь и, привстав на ступеньку, пересчитал сидящих в салоне людей, профессионально вглядываясь в лица. Осмотрел салон.

– Девять и один в кабине, итого десять, как и заявлено. Товарищи офицеры, документы предъявите, пожалуйста. Надолго к нам? – последнее относилось к водителю.

– Я? А вот уж хренушки, сейчас вон эти гаврики выгрузятся, и сразу обратно. Мне до вечера еще нужно автобус на базу отогнать, и домой добраться, а на Кольцевой, разумеется, пробки, пятница же. Так что, даешь зеленый семафор?

– Сейчас, только с документами закончу, – караульный проверил удостоверения личности всех десяти пассажиров, сверяя фотографии с сидящими в креслах «оригиналами», а фамилии и звания – со списком, который он держал в руке. Закончив, спрыгнул на асфальт и, обойдя микроавтобус, махнул рукой:

– Все нормально, проезжай. Иваныч уж заждался, минут с десять назад в очередной раз на КПП звонил. Рули на плац, пускай там начальство и ждут.

– Понял, – кивнул водитель. – Тогда я мигом.

– Добро. Все, давай, что-то мы разговорились.

«Спринтер», пыхнув из выхлопной трубы сизым бензиновым облачком, двинулся в сторону пустынного плаца, аккуратно разлинеенного нанесенными на асфальт белой краской квадратами и линиями. Несмотря на то, что «верхний город» главным образом являлся лишь прикрытием истинной сути базы, к армейским уставам здесь относились со всем возможным пиететом. Потому и плац выглядел именно так, как и должен был бы выглядеть, окажись это место и на самом деле лишь одной из многих расположенных в Подмосковье «вэ-че-номер-такой-то».

– Серьезно тут у вас, – обращаясь к водителю, буркнул майор Барсуков, первым выбираясь из остановившегося микроавтобуса. – Серега, они ж тебя, как я понял, знают, к чему такие сложности? Мужики, выгружаемся.

– Сложности, – фыркнул водитель. – Это еще не сложности, Миша. Это нас, считай, и вовсе по-свойски пропустили. Вот первое время шмонали, мама не горюй – не только личность каждого пассажира проверяли и салон осматривали, а даже под днище заглядывали и содержимое бензобака проверяли. Так что сейчас – полная демократия, чтоб ей икнулось. Ладно, выгрузились? Тогда давай, до скорого, – сграбастав широченной ладонью руку Барсукова, он решительно ее потряс. – Не поминай лихом, майор. Покедова.

– И вам не кашлять, – автоматически буркнул тот, потирая правую ладонь левой: хватка у шофера – и его бывшего сослуживца, с которым они вместе тянули лямку еще в общевойсковой учебке – всегда была неслабой.

Дождавшись, пока «мерс» развернется и отъедет, майор повернулся к спецназовцам, переминающимся с ноги на ногу возле брошенных на раскаленный летним зноем асфальт баулов с личными вещами. Старый друг и однополчанин Сашка Ленивцев уже успел усесться на свою сумку и, подставив лицо предзакатным солнечным лучам, пробормотал, полуприкрыв глаза:

– Интересно, товарищ подполковник уже на подходе? А то вдруг мы по секретному объекту шариться станем, да случайно самую главную тайну нашей родной армии узнаем, а бочки варенья и корзины печенья я что-то не наблю…

– Саня, не трынди, душевно прошу, – майор не договорил, и на самом деле заметив идущего к ним быстрым шагом Трешникова. – Ага, вот и начальство явилось. Так, пацаны, если кто еще не понял, это и есть наш непосредственный командир, можно сказать, отец родной, подполковник Трешников Виктор Иванович. Мужик дельный и надежный, мы с Мишей с ним еще в первую чеченскую воевали. Сразу скажу, бывает крут, так что…

– Так что борзеть не стоит… – пробормотал себе под нос Ленивцев, сгоняя с лица томное выражение, одним плавным движением поднимаясь на ноги и разворачиваясь в сторону подходящего Трешникова. – А то мы с Барсуком за нашего Иваныча можем и чавку начистить. Здравия желаю, тарщ подполковник!

Приветливо улыбнувшись, подполковник сообщил:

– Здравия желаю, товарищи бойцы! А вы, товарищ майор, полагаю, забыли, что к пустой голове руку не прикладывают?

– Так точно, помню! Вот только, осмелюсь доложить, что она не пустая, товарищ подполковник, а наполненная мыслями и чаяниями о судьбе родной армии в целом, и военной разведки в частности.

– Трепло, – Трешников порывисто обнял старого товарища, повторив процедуру с улыбающимся «на все тридцать два» Барсуковым. – Каким ты был, таким ты и остался. Ну что, бойцы? – обратился он к остальным спецназовцам. – С прибытием. Сейчас разместитесь, поужинаете, а через полтора часа жду всех у себя. Буду, так сказать, вводить в курс дела. Пропуска для перемещения по территории и входа в помещения базы получите у меня. Надеюсь, тот факт, что несколько ближайших месяцев вы практически безвылазно проведете на объекте, никого не смущает? Вот и хорошо. Поверьте, так нужно, а все объяснения получите чуть позже. Пока вопросов нет? Тогда вперед…

– Вот такие дела, мужики, – Трешников оглядел примолкших спецназовцев, ошарашенных его рассказом – до этого момента, несмотря на подписки о неразглашении, им не объясняли, куда они направляются и чем именно станут заниматься. В курсе были только Ленивцев с Барсуковым, но они, разумеется, помалкивали.

– Как видите, иногда то, что еще вчера казалось научной фантастикой, сегодня становится реальностью, иметь дело с которой придется именно нам, армии и спецслужбам. Объяснять, почему, нужно?

Один из бойцов неуверенно поднял руку, и подполковник разрешающе кивнул головой. Спецназовец поднялся на ноги:

– Капитан Володин. Но разве не будет лучше, если всем этим и на самом деле займутся какие-нибудь там ученые? Наверняка ведь они способны лучше нас разобраться, как правильно поступить? Ну, в смысле, со всякими там изменениями прошлого…

– Вполне ожидаемый вопрос, на который у меня, как ни странно, имеется ответ, – ободряюще улыбнулся тот. – Вся проблема в том, ребята, что из четверых ученых, которые, собственно говоря, разработали методику и доказали на практике возможность путешествий во времени, уцелел лишь один. Чудом уцелел, честно говоря. Остальные трое погибли вовсе не в результате неудачного эксперимента или какой-либо научной или технической ошибки, нет. Их убили. Убили, когда они попытались осенью сорокового года собственными силами провести операцию по физическому устранению Адольфа Гитлера. Вернуться удалось лишь одному, да и то выжил он только благодаря своевременно оказанной медицинской помощи. Я просто еще не успел вам об этом рассказать.

Оглядев удивленно переглядывающихся офицеров, Трешников продолжил:

– Присаживайся, Сережа, сейчас расскажу. Но перед этим хочу сказать, что главной их ошибкой стало даже не то, что ребята плохо подготовили операцию, не учтя множества чисто технических и организационных мелочей, или не имели должной подготовки, а то, что они оказались непрофессионалами. Упрощенно говоря, им казалось, что человек из будущего в любом случае на голову превосходит предков, и достаточно просто обучиться метко стрелять – впрочем, даже этому они толком тоже не научились – и дело в шляпе. Именно это и было фатальной ошибкой. Предки оказались ничуть не менее профессиональны, чем потомки. И охрана фюрера, как личная, так и наружная, действовала ничуть не менее эффективно, нежели современные телохранители. Вот и получилось, что мало просто перенестись в прошлое, оказавшись в нужное время в нужной точке пространства. Катастрофически мало! Хоть я и не сильно люблю это выражение, но точнее, увы, не скажешь: «Каждому свое». Дело ученых – подготовка операции с научной и технической стороны, проработка всех возможных мелочей и вариантов развития ситуации, и так далее. Но непосредственно проводить ее, особенно когда дело касается силовой акции, должны исключительно специально подготовленные профессионалы, которых этому долго и старательно учили. То есть мы с вами. Спецназ. – Подполковник неожиданно подмигнул подчиненным:

– Впрочем, с учетом уже известных вам обстоятельств, наверное, правильнее называть нас «спецназом времени», как считаете? По-моему, неплохо звучит.

Бойцы зашумели, послышались смешки, но подполковник поднял руку:

– Ладно, потом пошутите, как по мне, хоть космодесантом обзовитесь, лишь бы задание командования без накладок и потерь выполнили. Сейчас закончим, и разойдетесь по комнатам, от ужина и до отбоя у вас свободное время. Жилые блоки двухместные, кто с кем соседствовать будет, разберетесь самостоятельно, не маленькие. Завтра с утра получаете снаряжение и до обеда занимаетесь индивидуальной подгонкой. Ну а затем начинаем тренировки на боевое слаживание в составе группы, времени у нас не так и много. Наш объект – к слову, с этого момента, называем его только «семеркой», и никак иначе, – оснащен неплохими стрельбищами, так что стрелять будете часто и помногу. Причем стрелять вам придется из самых разных видов оружия, как самого современного, так и находившегося во время Великой Отечественной на вооружении наших войск, вермахта, частей СС и союзников. То же самое касается и минно-взрывного дела: в ближайшее время освоите все виды противопехотных и противотанковых гранат и мин того времени. Короче, вам должно понравиться. Это ясно? Отлично. А сейчас слушайте, что наши научные гении в прошлом наворотили, и отчего мы в данный момент можем отправиться только в сорок пятый год…

– Да стой ты, скаженный, кудой прешь? – Подбежавший к танку пехотинец замолотил автоматным прикладом по броне. – Тормози, дура, жить, что ль, надоело?

Заляпанная грязью по самую башню «тридцатьчетверка» остановилась, качнувшись вперед-назад и подмяв забитыми глиной траками чахлые кустики. Идущие следом танки – «три-четыре» огнеметной модификации и тяжелый «ИС» – тоже затормозили, окутавшись сизыми облаками солярочных выхлопов. Облепившие бронемашины бойцы штурмовой, судя по камуфляжным костюмам и пулезащитным нагрудникам «СН-42»[7], группы с интересом глядели сверху на кинувшегося чуть ли не под самые гусеницы немолодого бойца с двумя орденами Славы и гвардейским значком на вылинявшей до белизны гимнастерке под распахнутой телогрейкой.

Крышка люка механика-водителя со скрипом распахнулась, лязгнув стопором, и из танка выглянул чумазый танкист:

– Ошалел, махра?! Чего под гусянку лезешь? Переехал бы и не заметил, какой у меня тут обзор! Соскребай потом твои кишки с катков…

Сделав несколько шагов, пехотинец оперся прикладом «ППШ» об заляпанную глиной лобовую броню и, отдышавшись, сообщил:

– Горло-то не рви почем зря, не казенное. Ротный к вам послал, чтоб, значит, остановил. Немцы там противотанковую батарею из двух орудий установили, еще метров сто, и вы аккурат им бортом подставитесь. Пожгут почем зря, даже ахнуть не успеешь.

– Это с чего сразу «пожгут»?! – возмутился танкист, сдвигая ребристый шлем на затылок. – Поди, не сорок первый сейчас, может, это как раз мы их на траки намотаем!

– Угу, намотаете, – передразнил красноармеец. – Там у них две зенитки на прямой наводке, и место пристреляно. Против ихнего калибра ваша бро́ня не катит, насквозь прошибут. Они ж там, суки, «восемь-восемь» прикопали, так что думай, коль жить хочешь.

Не ответив, мехвод скрылся в танке, а из люка выглянул командир машины с сержантскими погонами на плечах:

– Сержант Малеинов. Ефрейтор, данные верные? А то у меня другие – не должно тут фрицев быть, потому и послали. И на карте никакой батареи не имеется, а карта свежая, утрешняя, наши разведчики на рассвете сползали.

– Да верные, тарщ сержант, вернее некуда. Часа с три, как позицию оборудовали. И место открытое да ровное, расстреляют вас, как в тире. Хотите, сами поглядите, я провожу, или бойца пошлите. Обойти их нужно, с фланга, значится, вдарить. Вот тогда можно и на траки мотать.

Командир танка нахмурился, почесав лоб изгвазданной солярой ладонью:

– Добро, понял. Покажешь, как к ним подобраться? Карту читать умеешь?

– А чего ее читать, – хмыкнул ефрейтор, указав рукой направление:

– Ежели вы счас развернетесь, да вон тудой двинете, в аккурат во фланг и выйдете. Тама овражек будет, но неглубокий совсем и, главное, нетопкий, легко пройдете. Тарщ гвардии лейтенант Семенов просил передать, чтоб начало атаки двойной красной ракетой обозначили, тогда и мы в атаку пойдем – они ж, гады, и нас подзажали, лупят осколочными, головы не поднять. Вот, стало быть, друг дружке и поможем.

– Ну спасибо, царица полей! – улыбнулся танкист. И, секунду поколебавшись, кивнул головой. – Добро, сделаем. Это все?

– А чего ж еще? – удивился красноармеец. – Ясное дело, все. Так я это, побег обратно?

– Ага, давай, ефрейтор, – сержант скрылся в боевой машине, жестом показав стрелку-радисту, чтобы обеспечил канал связи с комроты.

Спустя пару минут три танка, выворачивая траками пласты влажного по весеннему времени дерна, развернулись и двинулись вперед, незамеченными проскочив низинное место и с ходу проломившись сквозь скрывавшие вражескую засаду заросли Тиргартена. Из командирского люка идущей первой «тридцатьчетверки» высунулась рука с сигнальным пистолетом, и в утреннее небо с шипением взмыла, разбрасывая искры, сдвоенная красная ракета. В ответ на это пехота обрушила на батарею шквал огня: бойцы лупили со всех стволов, не позволяя немцам развернуть восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитки на неожиданно появившиеся русские «панцеры».

Танки рванулись вперед, собираясь с ходу впечатать в землю пушки вместе с расчетами, но в этот момент со стороны батареи протянулись две дымные полосы стартовавших фаустпатронов – как оказалось, у артиллеристов было пехотное прикрытие. Первый зацепил посеченный осколками древесный ствол, огненным мячом отскочив в сторону, и рванул, не причинив никому вреда, среди зарослей, а вот второй влепился в борт огнеметной «тридцатьчетверки».

Кумулятивный заряд прожег уральскую броню, и взрыв сдетонировавшего боекомплекта сорвал с танка башню, изломанными куклами разбросав вокруг тела облепивших «Т-34» бойцов штурмовой роты. Спустя мгновение рванули баки с огнесмесью, и на месте обезглавленной боевой машины вспухло дымное черно-рыжее облако, напоминавшее многометровый гриб. Разлившаяся вокруг «тридцатьчетверки» смесь мазута и керосина заполыхала, скрыв тела погибших десантников; огненные змейки побежали по ветвям кустарника и стволам близлежащих деревьев.

Два других танка разошлись в стороны, уходя с пристрелянного места, но шансов не попасть под следующий залп «панцерфаустов» было немного. Как и предупреждал пехотинец, место оказалось практически открытым, поросшим лишь невысоким кустарником и редкими деревцами, и то, что артиллеристы не успевали развернуть в их сторону пушки, ничего не значило. А о гранатометчиках ефрейтор, увы, ничего не знал…

Бойцы штурмгруппы торопливо порскнули с брони, рискуя попасть под гусеницы собственных танков, и залегли, открыв по вражеской позиции автоматный огонь, надеясь подавить фаустников, недоступных для пуль пехоты лейтенанта Семенова. Но в ответ ударил длинными очередями пулемет, прижимая стрелков к земле, чем немедленно воспользовались гранатометчики, выпустив еще две ракеты. На этот раз не повезло второй «тридцатьчетверке», получившей попадание в двигатель. Дернувшись, танк проехал еще несколько метров и остановился, густо задымив. Из распахнувшегося переднего люка щучкой выскользнул мехвод, остальные танкисты решили спасаться через днище – немецкий пулеметчик на несколько секунд перенес прицел, и по броне дробно защелкали, разбрасывая капли расплавленного свинца и ошметки латунной оболочки, пули.

Тяжелому танку снова повезло, вторая ракета ушла в рикошет от закругленной башенной брони. Прикрывшись корпусом подбитого «три-четыре» и валящим из решеток моторного отделения дымом горящей солярки, «ИС» навел орудие и выстрелил, первым же осколочно-фугасным снарядом накрыв одну из зениток. Другую гранату наводчик положил туда, где успел заметить вспышки пулеметного огня. Мощный взрыв вздыбил землю, разбросав в стороны обломки бревен, укреплявших бруствер огневой точки, и «МG» замолчал. Удачный выстрел позволил уцелевшим бойцам штурмовой группы отползти вместе с несколькими ранеными с простреливаемого места и укрыться в неглубоком овражке.

Танк же продолжил обстрел батареи, намереваясь подавить последнее уцелевшее орудие, однако в этот миг удача отвернулась от советских танкистов: порыв ветра разметал маскирующие его клубы дыма, и гитлеровцы, все-таки успевшие развернуть установленную на четырехлапой крестовине лафета пушку, заметили цель. Теперь все решали секунды, ведь скорострельность зенитки, использовавшей унитарные выстрелы, была значительно выше танковой пушки раздельно-гильзового заряжания. И все же оба они выстрелили одновременно. В тот миг, когда немецкий бронебойный снаряд пробил башенную броню, двадцатипятикилограммовая осколочно-фугасная граната «ОФ-471», смяв об выкрашенный камуфляжными разводами двухслойный защитный щит головку контактного взрывателя, взорвалась над капониром с орудием. Из танкистов в живых остался лишь механик-водитель; обслуга немецкой зенитки полностью погибла под ударной волной и осколками.

Уцелевших гитлеровцев, как артиллеристов, так и тех, кто прикрывал батарею, добили ворвавшиеся на позиции пехотинцы. Пленных никто, разумеется, не брал – и приказа не было, и за погибших танкистов следовало отомстить. Да и сдвоенные молнии на петлицах фанатичных защитников столицы Рейха в последние дни этой страшной войны действовали на штурмующих город бойцов куда сильнее, нежели хрестоматийная красная тряпка – на быка. Первые – в отличие от фольксштурма и подразделений вермахта – не сдавались, вторые – не брали их в плен.

Но куда более интересными оказались события, произошедшие с внезапно оставшимися «безлошадными» бойцами штурмовой группы. Укрывшиеся в низине, они лоб в лоб столкнулись с отрядом весьма необычно экипированных и вооруженных незнакомым оружием людей. И только лишь вовремя произнесенная их командиром заковыристая командно-матерная конструкция, которой просто не смог бы овладеть ни один гитлеровец, уберегло еще не отошедших от короткого боя людей от неминуемой стычки.

Впрочем, обо всем по порядку…

– Ну и на хрена они именно сюда поперлись?! – коротко выматерился Трешников, опуская бинокль и отползая под защиту реденьких кустиков. – И самих пожгут, и нам всю малину обломают, после такого шухера незаметно уж точно не проберемся. Эх, жаль ребят, сейчас на открытое место выползут, фрицы их с фланга в борт и приголубят, и ведь не поможешь, м-мать…

– Так почему «не поможешь», тарщ командир? – один из самых молодых в группе, мамлей Виталик Мягшов, любовно погладил рукой оливковый тубус «РПО-А-М2» с термобарическим выстрелом. – Давайте, я по батарее жахну, с такого расстояния точно не промахнусь. Дальномером расстояние замерю, взрыватель на дистанционный подрыв установлю, рванет точно над позицией, никто не уцелеет. Может, дадим предкам шанс?

– Отставить, – не оборачиваясь, буркнул подполковник, набрасывая на лицо капюшон маскировочной накидки. – У нас свое задание, у них – свое, и светиться раньше времени нам никак нельзя. Так что, Виталик, «следуем своим курсом», как мореманы говорят. Да и «Шмелей» у нас всего три штуки, неизвестно еще, как оно дальше обернется, если придется поверху идти. В городе от наших «пчелок» побольше пользы будет. Сам же видел, как нас с подземным ходом обломали…

А с подземным ходом – тем самым, что они по пояс в холодной водичке исследовали в далеком будущем – и на самом деле вышел полный облом. Нет, вход в туннель нашелся именно там, где и должен был находиться, в склоне знакомой балочки, вот только все подходы к нему оказались намертво перекрыты окопавшимися эсэсовцами, то ли устроившими тут очередную линию обороны, то ли охранявшими именно сам туннель. Через который, вполне вероятно, готовилась эвакуация кого-то из верхушки Рейха. Скорее второе, уж больно специфически была организована оборона, полукольцом окопов охватывая вход в подземный коридор.

Понаблюдав за фрицами с полчаса, Трешников вынужден был признать, что атака, даже с учетом всех их умений, сверхсовременной экипировки и навороченных стреляюще-взрывающихся «ништяков» из будущего, ни к чему хорошему не приведет. С закрепившимися на заранее оборудованной позиции тремя десятками эсэсманов с несколькими «MG-42» огневой поддержки им не справиться. Была бы у них в запасе минометная батарея – другое дело, а так – шансов практически никаких. Место открытое, на расстояние прямого броска скрытно не подберешься, да и сектора огня у немчуры наверняка грамотно нарезаны. Выкосят, несмотря на штурмовые комплекты, из пулеметов никак не меньше трети бойцов, что для них равносильно провалу операции – в группе все «роли» заранее расписаны, дублеров нет. Неприемлемо…

Потому подполковник и принял решение пробиваться к гитлеровскому бункеру запасным путем, благо подобный план тоже подробно прорабатывался в будущем. Что же до обнаруженных в подземелье лейтенантом Новицким стреляных гильз, не имевших никакого отношения к этому времени – о которых Трешников, разумеется, помнил, – то это могло означать только одно: уходить они станут именно через подземный ход, ударив немцам в спину. Входить же им придется через подвалы Рейхканцелярии и старую часть «фюрербункера», добраться куда можно через туннели метро. Тоже вариант, неоднократно обыгранный в нескольких версиях в родном времени еще до их возвращения с неожиданными находками из современного Берлина.

И вот сейчас планы в очередной раз летели псу под хвост: собираясь незамеченными обойти немецкую артпозицию, непонятно откуда появившуюся в этом месте, они абсолютно случайно оказались свидетелями неожиданной атаки советских танков с десантом на броне. А затем столкнулись в овраге с уцелевшими бойцами группы ШИСБр[8], в прямом смысле свалившимися им на головы: в первый момент красноармейцы просто не разглядели замаскировавшихся в зарослях российских спецназовцев…

– Стой, ты это чего?! Кто таков?! – первым съехавший вниз по усыпанному прелыми листьями склону капитан штурмовой группы Василий Родченко вскинул было автомат в сторону внезапно ожившей кочки, поднимающейся ему навстречу, но уже в следующую секунду оказался безоружным: как именно боец в непривычном «мохнатом» маскхалате это сделал, он так и не понял. Вот буквально только что родной «ППС» смотрел в грудь противнику, однако всего одно незаметное глазу движение – и оружие отлетает в сторону, коротко лязгнув при падении. Короткий тычок, отправивший его на землю, – и в лицо уже глядит увенчанный непонятным цилиндром ствол вражеского автомата. Очень, между прочим, непривычного автомата с откидным металлическим прикладом, не похожего ни на один из знакомых капитану образцов. А ведь тренировали их на славу, и рукопашка, и владение любыми видами оружия, и ножевой бой…

– Засад… – сдавленно вскрикнул, вскидывая оружие, первым заметивший неладное старшина Бердышев, однако тут же завалился на спину, сбитый на землю короткой подсечкой. Атаковавший его боец в невиданном громоздком обмундировании даже не стал оглушать противника, просто выбил оружие и наставил на того короткий автомат незнакомой конструкции.

Остальные бойцы штурмовой группы, оказавшиеся чуть дальше от происходящего, успели рассредоточиться по дну овражка и изготовиться к бою, но стрелять с ходу не стали, боясь зацепить командира со старшиной. А в следующий миг поднявшийся на ноги человек в такой же странной экипировке и маскхалате выдал столь сложноподчиненную и заковыристую матерную конструкцию, в одном предложении помянувшую дам легкого поведения, мужские и женские половые органы, варианты половых соитий и приверженцев содомского греха, что всем сразу стало ясно: свои. Поскольку чужим подобные изыски великого и могучего недоступны по определению.

– Вы чо, славяне, охренели?! – рявкнул Трешников, переведя дыхание после столь эмоциональной тирады. – На своих бросаемся? Фрицев мало?

– Так на тебе краской не написано, свой ты, или вовсе даже наоборот… – мрачно буркнул Родченко. И, поколебавшись, все же ухватился за протянутую сбившим его бойцом ладонь в смешной перчатке с отрезанными пальцами и какими-то жесткими накладками на тыльной поверхности. – Да тише ты, медведь, не тяни так, руку выдернешь! И форма у вас дюже странная, ни у наших, ни у фрицев подобной не видал. Кто такие будете?

– А может, сперва сам представишься, а, капитан? Ладно, не зыркай так, дырку во мне прокрутишь. Для ордена, – усмехнувшись, Трешников внезапно стал абсолютно серьезным:

– Подполковник Трешников, группа особого назначения, разведка Генерального штаба. Выполняю специальное задание командования чрезвычайной важности. Подробности, извини, разглашать не стану, не по чину тебе. Да и права не имею.

– Капитан Родченко, командир штурмовой группы шестнадцатой ШИСБр, Первый Белорусский, – на автомате представился тот. – Документов, поди, не покажете, товарищ подполковник?

– Шутишь, капитан? – искренне удивился тот. – Какие еще, на фиг, документы в боевом рейде? Немецкую контрразведку радовать? Ты б еще спросил, почему погон на плечах да наград на груди не видно…

– Виноват, глупость сморозил.

– Ладно, нормально все, капитан, падай рядом, в ногах правды нет, – Трешников махнул рукой, предлагая капитану присесть, и неожиданно коротко свистнул, подавая знак своим ребятам. Кажущиеся самыми обычными холмики и кочки зашевелились, и красноармейцы пораженно уставились на поднимающихся с земли спецназовцев в лохматых маскхалатах, напоминавших кучи прошлогодних листьев. Только теперь они поняли, что все это время находились на прицеле у не замеченных ими бойцов, расположившихся по всей низине.

– Поговорим? – довольный эффектом, подполковник первым опустился на склон оврага, подавая пример. – И бойцам своим маякни, чтоб расслабились. Свои мы, а своим делить нечего… ну, разве что шкуру ихнего пока еще не убитого фюрера.

– Так что за обмундирование-то у ваших людей такое странное, товарищ подполковник? – с трудом скрыв удивление, задал Родченко главный из волнующих его вопросов. – И оружие опять же незнакомое? Трофейное, поди?

– Отечественное. Новейшие образцы, – не моргнув глазом, сообщил Трешников, глядя на собеседника честнейшим взглядом невинного ребенка. Впрочем, по первому пункту он и на самом деле ничуть не соврал. – Пока не серийные, разумеется, проходят испытание в боевых условиях. То же самое с экипировкой. «Штурмовой комплект» называется, предназначен для защиты бойца во время захвата укрепленных позиций противника, особенно эффективен во время боя в помещениях или подземных объектах. Держит любую пулю, ну, кроме крупнокалиберной, конечно. Так что, как видишь, мы с тобой практически коллеги. Вот твой нагрудник со скольких метров от винтовочной или пулеметной пули защитит? – увидев на лице Родченко недоверчивое выражение, осведомился подполковник. И сам же ответил, давая понять, что в курсе:

– Максимум с трехсот, верно? Да и то потом ребра наверняка нехило болят и синяки с ладонь.

– Тоже мне, секрет… так и есть, – деланно-равнодушно пожал плечами тот, незаметно – как ему казалось – разглядывая лежащий на коленях Трешникова пистолет-пулемет. – Больно, конечно, бывает, но мы приноровились под него даже летом ватничек с обрезанными рукавами поддевать, так что терпимо.

– Ну вот. Зато это, – Трешников стукнул костяшками пальцев по съемной грудной пластине бронежилета, – такую же пулю держит с расстояния в три-четыре раза меньшего. Про мелкие осколки и пистолетные пули вовсе молчу, они и твоей кирасе даже в упор почти что неопасны.

– Врешь! Как есть, врешь! – не выдержал капитан, тут же смущенно осекшись и даже попытавшись подняться на ноги, видимо, собираясь занять строевую стойку. – Простите, товарищ подполковник, вырвалось. Виноват. Просто уж больно, того, не верится… Винтовочная пуля с такого расстояния бронетранспортеру борт чуть не навылет прошибает, а вы бронежилет какой-то придумали. Неужто, правда?

Трешников ухмыльнулся:

– Вот ежели после победы у Рейхстага встретимся, честное слово, разрешу пальнуть в меня хоть с «трехи», хоть с ихнего «маузера», расстояние сам выберешь. Вы ватник поддеваете, а у нас конструкторы изначально специальный подбой… ну, то есть подкладку такую, что силу удара гасит, продумали. Но сейчас, сам понимаешь, не время…

– А вон это чего за штуковина? – Родченко показал пальцем на торчащую из-за спины одного из спецназовцев трубу «Шмеля».

– Глазастый ты, капитан, не в меру, – усмехнулся подполковник. – Ладно, так уж и быть, отвечу. Но больше – никаких вопросов. Вот вы, насколько знаю, трофейные фаустпатроны очень даже массово используете, верно? Особенно во время городских боев?

– Это да, – солидно кивнул командир штурмовой группы. – В Кенигсберге они нашим ребятам здорово подмогли, да и не только там. Можно по окнам или амбразурам стрелять, можно стены пробивать. Хорошая штука, жаль только, что одноразовая, а больше двух-трех на себе не потащишь, тяжело.

– Вот и у нас примерно то же самое, только посильнее раз, эдак, в десять – мощность взрыва примерно равна шестидюймовой гаубичной фугасной гранате. Кстати, он тоже одноразовый.

На несколько секунд Родченко откровенно «завис», зачарованно глядя на оливковый тубус «РПО» и прикидывая, что ж там внутри эдакое, ежели лупит, словно тяжелая гаубица, затем неуверенно спросил:

– Неужели тоже наш?

– Наш, наш, – кивнул Трешников. – Разработан нашими доблестными советскими оружейниками с учетом, так сказать, сильных и слабых сторон немецкого фаустпатрона. Правда, у нас их всего три штуки, больше не дали, так что в деле показать вряд ли смогу. Все, капитан, заболтались что-то, так, глядишь, могу и военную тайну случайно выдать. Шучу, конечно. – Виктор Иванович легонько хлопнул «коллегу» по плечу, затянутому балахонистой двухцветной «амебой». – Ты вот что, лучше скажи, у вас задание какое было?

Капитан немедленно насупился, закаменев лицом, и Трешников понял, что ответа вряд ли стоит ждать. В принципе командира группы ШИСБр понять можно: в то, что они свои, он, похоже, поверил – да и с чего бы ему сомневаться? Сейчас не сорок первый, всякие «Бранденбурги» по тылам не шастают, – но и выкладывать секретную информацию незнакомому офицеру, не предъявившему никаких документов, определенно, выше его сил. Можно подумать, он бы сам иначе поступил, окажись на месте этого Родченко!

– Ладно, капитан, не хочешь, не говори, – пожал плечами подполковник, призывно махнул головой Барсукову:

– Мишка, дуй сюда. Карту дай. И это, проверь там, если среди наших гостей раненые имеются, помощь окажите.

Подошедший майор молча протянул командиру самую обычную советскую полевую сумку, без особого интереса скользнув взглядом по сидящему на склоне оврага капитану в знакомом по кинофильмам двухцветном камуфляже: пообвык уже за прошедшие сутки. Это вначале любопытно было, какие они из себя, героические предки, чем от внуков да правнуков отличаются, но быстро понял – ничего за прошедшие десятилетия не изменилось. Обычные люди, такие же солдаты, как и они. Радуются скорой победе и концу войны, мечтают выжить и вернуться домой, к семьям – у кого они уцелели, конечно. И кровь у них такая же красная, как и у потомков. Просто солдаты, служащие своей великой Родине…

Дождавшись, пока майор отойдет, подполковник раскрыл планшетку и пододвинулся поближе к Родченко. Лежащая под прозрачным целлулоидом карта была, разумеется, самой обыкновенной, бумажной; разве что качество бумаги и четкость печати получше, чем в этом времени. Не показывать же Родченко электронный тактический планшет с загруженной в память схемой берлинских улиц, составленной на основании немецких карт образца сорок пятого года! Пожалуй, увидев тактильный сенсорный монитор, Родченко уже вряд ли поверит в «гениальных советских конструкторов», исхитрившихся сотворить эдакое чудо техники, если вовсе не впадет в некий предсказанный писателями-фантастами «футурошок». Ну или решит поскорее добраться до ближайшего особиста, что, пожалуй, куда реальнее…

– Гляди, капитан, – Трешников уверенно ткнул пальцем в точку на карте, обозначавшую овражек, на дне которого они находились. – Мы сейчас тут, верно?

– Ни хрена себе у вас в ГРУ карты! – завистливо присвистнул тот, вглядевшись в подробнейшую по нынешним временам карту. – Нам таких не дают. Ого, стометровка, ну, это вообще! Еще и на русском! Товарищ подполковник, а другой такой у вас не имеется?

– Извини, капитан, – сухо буркнул Трешников, уже успевший пожалеть, что вообще показал ее «предку». Разумеется, в сорок пятом подобных карт просто не существовало – да и существовать скорее всего не могло. Словно, блин, в недоброй памяти Грозном образца зимы девяносто четвертого, но не рассказывать же об этом Родченко!

– Выдана под роспись, копий не имею, перерисовывать запрещено. Так что там насчет моего вопроса?

– Угу, здесь, – мрачно кивнул тот, то ли расстроившись, то ли уловив настроение подполковника. – Вот тут ручей помечен, видите? Я его хорошо запомнил: когда танки переправлялись, грязюка с-под гусениц аж до самой башни летела. Эх, мазута пожгли почем зря… и моих ребят почти треть полегла, – с горечью в голосе закончил он, опустив голову.

– Это война, капитан. – Трешников легонько сжал плечо собеседника. – Прекрасно тебя понимаю, все мы теряли боевых товарищей, но сейчас не время горевать. Остался всего один, последний, рывок. Счет уже на дни пошел, если вовсе не на часы, сам ведь знаешь. Глянь, – он снова пододвинул к офицеру планшетку. – Вот до этой улицы парком пробраться можно, не знаешь? Так, чтобы на фрицев не напороться? Там вход на станцию метрополитена должен быть. Если при бомбежке не завалило, конечно.

Родченко несколько секунд вглядывался в карту, затем, пожевав губами, кивнул:

– Ага, понял, кудой вам нужно. Ночью ребята из разведбата в ту сторону ходили, сказали, скрытно подобраться можно. Эх, ладно, что уж теперь: мы ведь именно туда и двигали, вот только про эту батарею, мать ее, не знали – фрицы ее только утром установили, когда разведка уже обратно вернулась. А задание у нас было простое: зайти с тыла и с ходу сбить немецкий опорный пункт, что выход из парка на вот эту улицу прикрывает. Вот только теперь, без танков, хрен у нас что получится, разведчики говорили, что там два полноценных дота плюс пулеметные гнезда в подвалах. А вы, стал быть, через метро собрались двигать?

Подполковник неопределенно пожал плечами – в штурмовом комплекте движение вышло почти незаметным, – однако Родченко его понял, криво усмехнувшись в ответ:

– Ладно, ладно, не лезу, кудой не следует. Только учтите, если и вправду через метро пойдете, не выйдет у вас ничего, тарщ подполковник! Там у фрицев бомбоубежище и пункт сбора раненых оборудованы, людей, что селедок в бочке, так что никак не пройдете.

– Точно? – прищурился Виктор Иванович. – Уверен, капитан?

– Уверен. Нет, сам-то я там не был, разумеется, просто довелось на докладе разведки присутствовать, когда они комбату обстановку обрисовывали. Мол, из тяжелых гаубиц бить нельзя, станция совсем неглубоко и своды могут не выдержать, а внизу, значит, несколько тысяч гражданских и раненых… э-эх, все жалеем их, жалеем, а вот они нас разве жалели, когда города наши бомбили да деревни вместе с дитями и бабами жгли? – в сердцах докончил он. – Жалельщики, мля…

– Отставить эмоции, капитан. Хорошо, я тебя понял. Тогда смотри, а что, если мы во-от туточки пойдем? Ну и вы вместе с нами, смысла разделяться сейчас, коль уж нам все равно в одном направлении двигаться, я не вижу. Вы все одно безлошадными остались, нам транспорт изначально не полагался, так что теперь только ножками. Кстати, насчет твоего задания: если другого пути не найдем, поможем вам эти самые доты штурмануть, все равно нам мимо них не пройти. Как думаешь?

И оба офицера, один из своего времени, другой из далекого будущего, склонились над картой…

Захлопнув планшет, подполковник продел ремешок в латунную петельку и призывно махнул рукой Барсукову.

– Держи, Миша, спасибо. Ступай, поднимай ребят, скоро выдвигаемся, нечего тянуть. – Снова повернувшись к Родченко, он продолжил: – Слушай, капитан, коль уж нам с тобой некоторое время вместе воевать, давай прикинем, чем друг дружке полезны можем быть. У тебя с тяжелым вооружением как дела обстоят?

Родченко, для себя уже окончательно решивший, насколько можно откровенничать с командиром непонятной «группы особого назначения генштаба», экипированной и вооруженной лучше, чем его бойцы и немецкие панцергренадеры, вместе взятые (ну, вот не шла у него из головы та труба с гаубичной гранатой внутри, и все тут!), запираться не стал. Да и какой смысл, если все наличное вооружение, как говорится, на виду:

– Два пулемета с полным боекомплектом, «Дегтярь» и фрицевский «сорок второй», противотанковое ружье – мы его в качестве дальнобойной снайперки пользуем, по окнам пулять, фаустпатронов около десятка и тола килограмм с восемь. Ну и ранцевый огнемет с запасным баллоном. На группу, конечно, больше добра полагается… полагалось, – неожиданно смутился он, словно бы оправдываясь перед Трешниковым. – Да только четверых ребят вместе с танками побило. Так что все остальное там осталось, – капитан мрачно дернул головой в сторону затянутой дымом горящих танков поляны. – Второй огнеметный расчет тоже погиб…

– Раненых у тебя сколько? – быстро перевел разговор Трешников. – Тяжелые имеются?

– Один тяжелый и двое легкораненых. Всех перевязали, спасибо вашим бойцам, помогли, а то наш-то инструктор тоже погиб. Хорошие у вас аптечки, я издали глянул. Нам таких не дают. Как Ваське пластмассовую ампулку какую-то кольнули, так сразу и полегчало, а то я уж грешным делом думал: все, не жилец. Пуля в живот – хреновое дело, насмотрелся за три-то года. А так, глядишь, и выживет.

– Дадут, когда массовый выпуск наладят, – буркнул Трешников, выругавшись про себя. Ну, спецназеры хреновы, мало оружия и штурмовых комплектов, так еще и аптечки засветить ухитрились! Хотя, если подумать, глупости все это, после экипировки и «Шмелей» какая уж теперь разница? Помнится, еще Локтев, отвечая на его вопрос, на этом особо внимание акцентировал: «мол, относительно интереса предков к «будущанским» прибамбасам особо не парьтесь, главное, постарайтесь оружия в прошлом не оставлять. Ну а если и потеряете, переживем – потому и «ПП-19-01» с собой берете, что он на основе родного «АК» разработан, а его Михаил Тимофеевич в любом случае через пару местных лет изобретет».

– Тяжелого оставишь у пехотинцев, что батарею захватили, так он всяко быстрее в санбате окажется, остальные пусть готовятся к выходу. На все про все – пять… ладно, семь минут. И да, вот еще что: временно переходишь под мое командование, поскольку, как верно решил товарищ Сталин, в армии должно быть единоначалие. Вопросы?

– Не имеется, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Давай, капитан, иди. Да, кстати, звать-то тебя как?

– Василием мамка с батькой назвали. Ну то есть Василием Ивановичем. Как Чапаева, – с гордостью ответил тот.

– Ну а меня, значится, Витей. Ну то есть Виктором Ивановичем, – усмехнулся Трешников, спародировав капитана. – Как… да просто так. Так что, по бате мы с тобой тезки. Ладно, рад знакомству, дуй к бойцам.

Приплюснутые железобетонные блины дотов, расположенные по обеим сторонам перекрестка, Трешнику не понравились с первого взгляда. Категорически. Как, впрочем, и заложенные кирпичом, превращенные в узкие бойницы подвальные окна близлежащих домов с торчащими оттуда решетчатыми кожухами пулеметных стволов. Каждое окно-бойницу немецкие фортификаторы еще и укрепили дополнительно мешками с песком. Саму улицу преграждала высокая, почти в полтора роста, баррикада, основой которой оказались уже знакомые мешки с песком, уложенные в несколько рядов, и сваренные из трамвайных рельсов противотанковые ежи, густо опутанные колючей проволокой.

Понаблюдав за опорной точкой несколько минут, подполковник понял задумку гитлеровцев: перекресток располагался таким образом, что атаковать его в лоб танки не могли. Улицы сходились под острым углом, что было весьма нетипично для берлинской застройки, и двигающиеся со стороны Тиргартена боевые машины должны были повернуть, хотя бы на несколько секунд подставив укрывшимся за баррикадой фаустникам борт. Добивать попавшие в огневую ловушку танки должны гранатометчики, засевшие на вторых этажах выходящих на перекресток фасадами домов – не зря же ажурные балконные решетки заложены мешками с песком и всяким хламом, а над перилами то и дело мелькают надоевшие до оскомины каски. Всего-то делов – дождаться, пока защищенные железобетоном дотов и толстенными стенами старинных зданий пулеметчики отсекут и рассеют пехотное прикрытие, да шарахнуть из «панцерфауста». Или просто забросить на решетки моторного отсека бутылку с зажигательной смесью. А когда танкисты начнут выбираться наружу, надеясь успеть сбить огонь, швырнуть следом гранату или причесать автоматной очередью. Дешево и сердито… и весьма знакомо…

Спецназовцы с бойцами капитана Родченко укрылись в руинах разрушенного во время бомбардировки дома метрах в ста от перекрестка. От здания остались лишь две зиявшие голыми оконными проемами несущие стены, между которыми высился многометровый завал из обрушившихся перекрытий, кровли и внутренних перегородок, перемешанных с обломками мебели, паркетными досками и прочим хламом, поэтому гитлеровцы не сочли бывшую трехэтажку достойным внимания фортификационным объектом. Чем и воспользовались бойцы, незамеченными пробравшись внутрь через захламленный обломками стен, битым закопченным кирпичом печных труб и искореженными листами кровельного железа пустынный двор. Судя по всему, ударная волна попавшей в здание авиабомбы сбросила чердак внутрь дворового «колодца», после чего обрушила все перекрытия до самого подвала.

Оборудованный Трешниковым наблюдательный пункт был просто роскошным: они с Родченко лежали под косо нависшим обломком перекрытия, каким-то чудом держащимся на изогнутой взрывом двутавровой балке, в паре метров от бывшей балконной двери. Ни оконных рам, ни дверного косяка, разумеется, не уцелело, но сам балкон, хоть и лишился настила, сохранился на удивление неплохо. Вот сквозь ажурную решетку ограждения, на которой повисли какие-то грязные изодранные тряпки, до бомбежки, вероятно, носившие гордое имя гардин, они и наблюдали за противником…

– Неплохо подготовились, суки, – констатировал Трешников, протягивая бинокль капитану. – На, сам погляди. Видишь, сколько гранатометчиков? И за баррикадой, и на балконах? Заметь, каждую пару еще и автоматчик прикрывает, а кое-где и двое. Не пожги фрицы ваши «коробочки» еще в парке, все одно кисло б пришлось.

– Так танкисты бы их с трех-то стволов мигом загасили! – возмутился было Родченко, но тут же умолк, наткнувшись на взгляд подполковника.

– Угу, загасили бы, прямо счас. Чтобы танку нормально орудие навести и с дистанции выстрелить, нужно вон по той улице ехать, а вы бы вот оттуда выперлись. И пока башнями б крутили, гарантированно словили бы по гранате в борт. И все, прощай, Родина, – как в той песне пелось, «и молодая не узнает, какой танкиста был конец». Согласен?

– Согласен, – хмуро буркнул капитан, возвращая бинокль. – О, хоть что-то у вас трофейное, тарщ подполковник! – капитан показал взглядом на логотип производителя на корпусе прибора. – Немецкий, поди?

– Немецкий, – не стал спорить Трешников, вкладывая бинокль в футляр. Вот же глазастый ему напарничек попался! Хорошо хоть Локтев распорядился клейма «сделано в России» с корпусов оружия вместе с серийными номерами поудалять, а то б у предков, попади им в руки стволы из будущего, точно какой-нибудь, как сейчас модно в Сети говорить, «когнитивный диссонанс» случился…

– Что тут поделать, Василий, честно говоря, умеют они, заразы, оптику мастрячить! Ну да ничего, вот победим да к себе ихние заводы вывезем – будем учиться не хуже делать. Так что насчет расклада думаешь, капитан?

– А что тут думать? – помедлив, ответил тот. И неожиданно спросил:

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

– Вася, ну я же просил! – перебил его Трешников. – Прекрати ты постоянно «подполковничать». Ты б еще козырял каждый раз! Так что за вопрос?

– А вы уже в Берлине были? Ну, в смысле, с бойцами?

– Откуда? Нет, конечно, нас только вчера перебросили, а что? – напрягся Трешников, пытаясь понять, к чему клонит собеседник.

– Да то, что вы можете и не знать, но у них подвалы соседних домов часто между собой соединяются. Мы с ребятами этим иногда пользовались, и не только здесь.

– Понял тебя. Думаешь, подвал мог уцелеть? Сомневаюсь, тут, похоже, полутонная упала, наверняка обрушилось все. А если подвалы и уцелели, как вход найти? Нет, Василий, мы, как говорил Владимир Ильич, пойдем другим путем.

– Товарищ Ленин? – зачем-то уточнил Родченко.

– Ну а кто же еще? – деланно удивился подполковник. – Неужели этой фразы не помнишь?

– Ну почему, все я помню, на занятиях политрук рассказывал… – насупился капитан, поспешив перевести разговор. – Так что вы предлагаете?

– А вот что предлагаю, Василий, слушай сюда….

Увиденное на затянутой дымом догорающей баррикады улице, когда группа поднялась из подвала, Трешникову не слишком понравилось. Смешно, но еще полгода назад он бы просто не поверил, что ему может не понравиться колонна втягивающихся на берлинскую улицу облепленных десантом советских танков, олицетворявших победу в самой страшной в человеческой истории войне, принесшей на земли его Родины столько горя, но вот произошло же… Дело оказалось в том, что подполковник не испытывал никакого желания общаться с командованием этого – равно как и любого другого – подразделения. Недавняя импровизация, на ура прошедшая с ошарашенным неожиданной встречей в овраге капитаном Родченко, сейчас могла и не сработать. Ситуация с прочим раскладом не та. Или сработать, но не так, как предполагалось и хотелось. И тот, кто командует ворвавшимися на эту улицу танками, вполне мог не поверить не подтвержденной никакими документами версии о некой «секретной группе особого назначения разведки генерального штаба, выполняющей специальное задание командования». Точнее, даже не «не поверить», а потребовать подтверждения, будучи вполне в своем праве.

Нет, разумеется, подобное тоже было предусмотрено, и в потайном кармане имелись соответствующие документы такого уровня, оспорить который могли разве что в штабе фронта… или ставке Верховного Главнокомандующего, но светить их не хотелось просто до жути. Подобные бумаги – вернее, напечатанные на тончайшем шелке удостоверения на самого Трешникова и его заместителей, майоров Барсукова и Ленивцева, содержащие их полномочия, – отнюдь не предъявляются по первому требованию. Да и по второму тоже. По замыслу разработавшего операцию Локтева, сработать «шелковки» должны были исключительно во время передачи советскому командованию захваченного Гитлера со товарищи – дабы исключить ненужные вопросы и повышенный интерес со стороны контрразведки. А уж после, когда контрразведка выяснит, что никакой «особой группы» никогда не существовало в природе, все это станет неважным: Адольф Алоизович пленен и сдан? Именно так. Совершенно секретные документы особой важности переданы советскому руководству? Переданы. Ну так и какая разница, кто именно подсуетился? Мало ли какая путаница произошла в последние дни войны, ведь победителей, как известно, не судят, а награждают…

Тем более в ранце у Трешникова покоился до поры до времени опечатанный титановый контейнер размером чуть больше стандартного листа формата «А4» и толщиной сантиметров в десять, заполненный распечатанными на цветном лазерном принтере листами бумаги и фотографиями. Краткое описание мировой истории от сорок пятого года до перестройки и событий нулевых включительно, подробнейшая хронология со всеми необходимыми схемами и выкладками атомного проекта, чертежи послевоенных вооружений, развернутая аналитика мировой геополитики – и многое, многое другое.

Контейнер Локтев передал подполковнику перед самой отправкой в прошлое. А на искреннее возмущение Трешникова лишь поморщился, буркнув в сторону:

– Окончательное решение там, – он зло дернул подбородком в сторону потолка, – только три дня назад приняли, хотя я с самого начала предлагал вместе с вами инфопакет предкам заслать. Так нет, думали-гадали, все боялись чего-то… а чего бояться, коль все равно решили историю менять? Созрели наконец, блин… Хорошо, я загодя подсуетился да напряг ребятишек из информационного отдела, чтобы подсобрали кое-чего, так что будет что Иосифу Виссарионовичу почитать на досуге. Там, кстати, еще пару мобильников первого поколения с соответствующей документацией и несколько компьютерных схем, ибо не фиг все плюшки Кремниевой долине отдавать.

– Ты б тогда уж сразу ноутбук упаковал, чего мелочиться-то? И терабайт информации на жестком диске, и высокие технологии для копирования, – ухмыльнулся подполковник.

– Очень смешно, – не принял шутки генерал-майор. – Книжек про попаданцев на досуге перечитал? «С ноутбуком к Сталину», типа? Ну и что он с ним делать станет? На картинки глядеть или схемы новых образцов оружия и техники с монитора вручную перерисовывать? Кино разве что посмотреть или мультики, пока батарея не сдохнет.

– Вообще-то, я пошутил, Степаныч, – осторожно заметил Трешников, удивленный столь эмоциональным ответом товарища. – Можно подумать, сам не понимаю. Чего взъелся-то?

– Взъелся… ничего я не взъелся, просто нервы от всего происходящего шалят, чай, не пацан уже. Ладно, иди. Когда будешь нашим контейнер передавать, не забудь пиропатрон деактивировать. А лучше – сам его вытащи, только при свидетелях, поскольку народ в контрразведке шибко недоверчивый, еще повредят нашу посылочку-то…

– Умылись юшечкой, эсэсманы хреновы! – Подбежавший к спецназовцам Родченко, несмотря на кровоточащую ссадину на скуле, воспаленные от дыма глаза и порядком закопченную физиономию, выглядел чрезвычайно довольным. Судя по свежей вмятине на нагруднике, расположившейся в аккурат напротив сердца, свою пулю или осколок капитан в этом бою не пропустил – спасибо кирасе, защитила.

– Спасибо вам, тарщ подполковник, за помощь! В самый срок справились, вон как раз наши подходят. Сами мы б так быстро не сумели, да и ребят больше бы положили. А уж как ваш гранатометчик дот вынес – вообще сказка. Один выстрел – и хана фрицам. Я глянул мимоходом – один пепел внутри. Даже пулеметы покорежило, а дверь бронированную дугой наружу выгнуло. Эх, нам бы такое оружие…

– Будут тебе гранатометы, подожди немного, пока еще серийное производство наладят, – оборвал Трешников капитанский поток сознания. – Ты мне лучше скажи, потери у тебя большие?

– Двое погибло, – немедленно погрустнел тот. – Одного пулеметчик еще на улице положил, второго уже в доме взрывом накрыло. И раненых двое, один тяжелый. Так что, амба, нету у меня больше штурмгруппы, с тремя бойцами да легкораненым много не навоюю. Снова дадут танкистов безлошадных на усиление, а толку-то от них… Нет, ребята геройские, да только вот к нашим делам совершенно не приспособленные. Привыкли из-за брони воевать.

– Разберешься, капитан, – отмахнулся Трешников. – Слушай, тут вот какое дело… Мне с местным командованием, – подполковник кивнул в сторону ревущей танковыми дизелями улицы, – общаться, сам понимаешь, совсем не с руки. Моей группы тут вообще быть не должно, и знать о нас никому не положено. Если б не тот туннель, мы бы с тобой и вовсе не пересеклись. По крайней мере, до Победы.

– Какой туннель? – подозрительно нахмурившись, переспросил капитан, исподлобья глядя на собеседника. Ну, понятно: несмотря на совместный бой, капитан снова решил пролетарскую бдительность проявить. Ну да, он ведь Родченко про облом с подземных ходом не рассказывал, вот тот и напрягся. С другой стороны, какая уж теперь разница? Все равно засветились, не по полной, конечно, но прилично.

– Такой туннель… ладно, слушай, расскажу вкратце, глядишь, и тебе пригодится. Неподалеку от того места, где мы с вами встретились, у фрицев секретный подземный ход имелся. Ведущий в сторону одной из зенитных башен Тиргартена и дальше аж к самой ихней Рейхсканцелярии. Вот по нему мы и должны были идти к… ну, короче, куда приказали, туда и идти. Вот только разведка наша облапошилась, и у туннеля такая охрана оказалась, справиться с которой нам никак не светило. Всей группой бы там легли, несмотря на все наши опытные образцы и индивидуальную защиту. Потому и пришлось поверху двигать, а тут как раз вы на ту батарею со своими танками выперлись. Остальное ты знаешь.

– Ясненько… – кивнул Родченко. – И что?

– Да то, что мы и так засветились порядочно, вот что! Должны были тихонько задание выполнить – и так же незаметно уйти. Вот только, сам видишь, как вышло. Короче, слушай, капитан, я тебе помог? Помог. А теперь ты мне помоги.

– Да в чем помочь-то? – не выдержал тот. – Говорите понятнее, товарищ подполковник!

– Вот в чем: эту опорную точку ты сам и штурманул, ясно? И бойцов своих предупреди, чтобы языками не трепали. Вы – герои, а нас тут не было. Поскольку дальше наши дорожки разбегаются. Так понятнее?

– Чего ж не понять… только подозрительно все это.

– Угу, все жду, когда ты нечто подобное выдашь, – искренне улыбнулся Трешников. – Разумеется, мы немецкие шпионы и диверсанты, кем же нам еще быть? А ты не подумал, Чапаевский тезка Василий Иванович, что есть ситуации, когда уровень секретности позволяет игнорировать любых командиров, вне зависимости от их ранга и должности, кроме тех, кто в курсе происходящего?

– Простите, тарщ подполковник, не подумал, виноват. А игнорировать – это чего значит? – простодушно нахмурил лоб капитан.

– Ну как тебе попроще объяснить, Вася… типа, как на фиг посылать, только вежливо. Так доходчиво?

– Вполне, – покраснел капитан. – Ладно, я понял. Не было вас тут. Только вы уж тогда поскорее, что ли, уходите. Вот только… можно напоследок один вопрос задать? Последний, честное комсомольское. Не ответите так не ответите, ваше право. Но интересно ж…

– Валяй, – самое смешное, Трешников прекрасно знал, что сейчас спросит этот чумазый капитан. И не собирался ему врать. Просто смысла не было.

– Я ж не дурак, понимаю, что к чему, да и анализировать нас учили. Такая экипировка, оружие, секретность, опять же… неспроста все это. Вот я и догадался – вы ведь за самим Гитлером идете, верно? Чтобы, значит, живым упыря захватить?

– Угадал, Василий, – серьезно глядя в его глаза, кивнул головой Трешников. – Именно так – захватить и доставить живым в Ставку, лично товарищу Сталину. Потому и такие непонятки вокруг нашей группы накручены, оттого и прячемся даже от своих. Призраки, блин. Война со дня на день кончится, и если эта тварь застрелится или яд примет, будет совсем другой расклад. Потому у меня приказ: только живым! Кровь из носу, но живым. Не выполню – под трибунал пойду. А ты говоришь «подозрительно», «диверсанты»…

– Простите, товарищ подполковник. Слово даю – никому! – окончательно проняло капитана. – Даже ежели товарищ майор Енакиев – ну, это особист наш – привяжется, буду молчать! Дня два, потом, он меня, конечно, расколет…

– Василий, кончай хренотень нести! «Расколют его», слушать противно. Иди к бойцам, а мы уж тут сами… рассосемся.

– А можно мне с вами? – судя по горящему взгляду, капитан сейчас чувствовал себя, словно бросившийся в ледяную воду пловец. – Вы поймите, у меня сестра под бомбами погибла, в сорок втором еще. А батя в сорок первом без вести пропал. Мне очень нужно… ну, это… хоть в глаза этой гадине посмотреть! Хоть одну секундочку…

– И ты, разумеется, не сдержишься, и пристрелишь его. Или задушишь. Или шею сломаешь. И будешь абсолютно прав. А потом нас обоих расстреляют. За невыполнение приказа и срыв важнейшей операции стратегического значения. И тоже будут абсолютно правы. А еще это нанесет огромный ущерб нашей Родине. У каждого – своя война, капитан. То, что поручено мне, – не твоя война, так что встретимся у Рейхстага после победы. Ступай.

– Значит, своя война, говорите, тарщ подполковник? Ну-ну. – Неожиданно дерзкий взгляд капитана полоснул Трешникова, словно луч лазерного целеуказателя. – А вот я все эти годы думал, что война у нас одна. Одна на всех, на всю армию, на весь народ, от мала до велика. Великая Отечественная, как товарищ Сталин и сказал. И вот еще что – плохо вы людей знаете… товарищ подполковник, – два последних слова прозвучали, словно плевок.

Резко повернувшись, Родченко быстрым шагом направился к своим бойцам. Глядя ему вслед, подполковник тяжело вздохнул. Он более чем понимал этого капитана – как и любого другого бойца Красной армии, от рядового до генерала, потерявших в горниле страшной войны близких людей или боевых товарищей, – но не брать же его в самом-то деле с собой? Только мешать станет. Когда-то давно его слишком хорошо учили, что и в армии, и в жизни каждый должен быть на своем месте. Пилот – за штурвалом истребителя, танкист – за рычагами гусеничной бронемашины, а боец спецназа – там, где ни от летчиков, ни от танкистов особой пользы нет и быть не может. Такая вот нехитрая философия, но правильная ведь?..

– Уходим, – кивнул Трешников подошедшему майору Барсукову. – С капитаном я переговорил, вроде поняли друг друга. С нами просился.

– Только его не хватало, – хмыкнул Михаил. – Не, парни они отчаянные и опытные, но толку от них, когда до бункера доберемся… кстати, как добираться будем, не решил? Сам видишь, как тут весело. Поверху без потерь вряд ли получится, а до метро еще добраться нужно. Так что хреновенько мы подготовились, командир.

– Почему так считаешь? – Трешников с удивлением взглянул на подчиненного. – Да, с туннелем обломались, тут не спорю, но и такой вариант предполагался.

– Да вот сам посуди: экипировка, оружие, карты-планшеты всякие – это да, это круто. Вот только про усиленную охрану туннеля, про артбатарею, на которую Родченко напоролся, про баррикаду вон эту мы понятия не имели. А ведь нас уверяли, что все маршруты проработаны на основании исторических сведений из ЦАМО, архива «смежников» и еще хрен знает каких источников.

– Миша, ты к чему ведешь, собственно?

– К тому, что я наши карты глянул, пока ты с капитаном прощался. Так на них на этом перекрестке никакой фрицевской опорной точки нет. Вообще. А она, как видишь, есть. Такие доты за пару часов, как пару зениток, на новое место не перетащишь. Так что всерьез я бы на карты не надеялся.

– Майор, так вообще-то семьдесят с лишком лет прошло! Какая уж тут на фиг стопроцентная достоверность.

– Да все я понимаю, Иваныч! Ты ж карты, что нам перед штурмом в девяносто четвертом выдали, помнишь? Там с этой самой, мать ее, достоверностью как бы еще не хуже было. Я, собственно, о том, что и дальше на наши распечатки с прочими электронными девайсами без оглядки полагаться не только глупо, но и опасно. И узнать, что впереди, мы сможем, только когда на расстояние визуального контакта подберемся да глазками рассмотрим. А вообще – ну, типа, на будущее – нашей «семерке» нужен специальный отдел, который бы подобными изысканиями и занимался. Вроде тех, что в фантастических книжках описаны. Чтобы мы с точностью до метра знали, что впереди ждет.

– Ладно, понял тебя. Что предлагаешь? – мрачно буркнул подполковник. – Я не про карты, а вообще? В целом, так сказать.

– Транспорт нам нужен, вот что! Не пешком же до Вильгельмштрассе переть? Тем более впереди пока еще немцы. А уж как в метро спустимся, будем посмотреть. Кстати, может, я и не прав, вдруг этот капитан нам помочь сможет? В бункер его тащить, само собой, незачем, а вот на поверхности может и помочь – как думаешь, командир? С транспортом в первую очередь.

– Не знаю, Миша, – зло скривившись, абсолютно честно ответил подполковник. – Сам голову ломаю. Брать в группу посторонних, сам понимаешь, мы права не имеем, но, с одной стороны, нужно отсюда линять, да поскорее, пока окончательно не засветились, с другой – ты тоже прав, далеко мы в нашей броне не уйдем. А спускаться в метро на ближайшей станции – глупость, в этом я с Родченко на все сто согласен. Если у них там эвакопункт и бомбоубежище для мирняка, то, сам понимаешь, шансов никаких. Тупо мимо не пройдем.

– Если только за фрицев себя выдать, – неожиданно подмигнул Барсуков. – Я там, в подвале, эсэсовских маскировочных плащей штук семь прихватил, на нашу броню вполне налезут. Еще чехлы ихние можно на каски натянуть, тут этого добра, как грязи – выглядеть будем, конечно, странновато, но сейчас кругом такой разброд и шатания, что вполне может прокатить. Язык знаем, представимся спецгруппой, нам уже не впервой.

– А с оружием что?

– Тоже мне, проблема! Ну, прихватим пару ихних «шмайссеров», чтобы на виду держать. И Костик пусть на плече пулемет потаскает, все равно он свой «Шмель» отстрелял, а они по весу почти один в один. Ибо не фиг налегке бегать, когда старшие по званию по самое не могу нагружены. Так что с капитаном решаем, командир? Берем, не берем?

– Добро, поговорю с ним, – решился подполковник. – А ты с ребятами пока вон в том доме обождите, видишь, где сгоревшая пивная на первом этаже? Только осторожненько, мало ли что там внутри.

Капитана Родченко подполковник нашел возле уничтоженной выстрелом «РПО» долговременной огневой точки. Василий что-то увлеченно рассказывал чумазому танкисту, указывая рукой на искореженную взрывом бронированную дверь. Стоящие неподалеку уцелевшие бойцы его группы перекуривали, периодически перебрасываясь короткими фразами. Блин, он что, сдурел?! Ведь слово давал про их совместные подвиги молчать, чуть ли не под пытками у страшного представителя «кровавой гэбни» из особого отдела, а тут треплет языком, что помелом! Мальчишка! Хотя какой мальчишка, вон как его десять минут назад отбрил…

Однако подойдя ближе – капитан его не видел, стоя спиной, – убедился, что ничего лишнего тот не говорит, наоборот, выполняет его наказ, расписывая подвиги собственных бойцов:

– …с первого раза – и прямо в амбразуру! Специально так хрен попадешь, ты ж эти фаустпатроны знаешь, с точностью у них не шибко, а вот случайно… Ну а у фрицев там, видать, или взрывчатка была, или еще что, но рвануло знатно – видал, как дверь выгнуло? Я внутрь даже заходить не стал, заглянул только. Так ахнуло, что и трупов не осталось…

– Случайно – это хорошо, это вам свезло, – задумчиво протянул в ответ танкист, окутываясь сизым дымом трофейной сигареты без фильтра. – А вот нам, когда по танку фаустник лупит, да в упор, обычно не везет. И с точностью у них, тварей, все в порядке… э-эх, скольких пацанов уже потеряли на этих, мать их, улицах…

– Товарищ капитан, на минутку, – позвал Трешников, остановившись в паре метров позади.

Несмотря на стоящий вокруг шум – ревели на холостых оборотах танковые дизеля, в полный голос перекликались бойцы, сразу со всех сторон грохотала канонада, – капитан его услышал, мгновенно обернувшись. В первую секунду на его лице сменилась целая гамма чувств, от раздражения или даже презрения до искренней заинтересованности и робкой надежды, затем он все же торопливо вытянулся по стойке «смирно», похоже, несколько играя на зрителя, коим оказался его собеседник-танкист. Впрочем, и танкист с видимыми из-под комбеза лейтенантскими знаками различия, и оба бойца штурмгруппы сделали то же самое. По крайней мере, постарались сделать.

– Так точно, можно, товарищ подполковник. Разрешите об…

– Давай-ка отойдем, капитан, – Трешников коротко махнул ладонью. – Шумно тут, не хочу орать. Остальным вольно, скоро верну вашего командира.

Отойдя метров на двадцать и укрывшись от лишних глаз в посеченном осколками гранаты полуразрушенном подъезде, Трешников несколько секунд испытующе сверлил капитана взглядом, затем сообщил:

– Вот что, Вася. Наверное, ты прав, война у нас все же одна на всех, вне зависимости от полученных приказов и уровня секретности. Ты просился с нами? Пожалуй, я могу тебя с собой взять. Помощь твоя нужна, пока мы под землю не нырнем – сам видишь, мы в нашей экипировке далеко не уйдем, транспорт нужен. Однако есть одно весьма серьезное «но»: как уже говорил, ни меня, ни моих парней здесь просто нет. По легенде, мы сейчас вообще под Москвой находимся, на нашей тренировочной базе. Поэтому забрать с собой твою группу я никакого права не имею, любой мой приказ просто окажется ничем не подтвержденными словами, не более того. Понимаешь?

«Смешно, – мельком подумал в этот момент Трешников, – и ведь про базу в Подмосковье почти и не соврал. Ну… почти».

– Понимаю, – помрачнел Родченко. – Типа, если пойду с вами Гитлера брать… – наткнувшись на яростный взгляд собеседника, он торопливо поправился: – Ну то есть выполнять специальное задание командования, могут посчитать дезертиром, так, что ли?

– Примерно, – не стал вдаваться в подробности подполковник, уже начиная жалеть, что вообще затеял этот разговор. – Тот танкист – он кто?

– Так земеля мой, тоже вологодский. Второй раз за этот год встречаемся, видать, судьба!

– Все, что могу, капитан, это при свидетеле в лице этого лейтенанта забрать остатки группы с собой, легенда та же: выполнение особого задания, раскрывать подробности которого не имею права ни перед кем ниже командующего фронтом. И выход у тебя после этого останется только один: вместе со мной доставить и сдать Гитлера с теми его прихвостнями, кого сумеем повязать, нашему командованию. Если погибнем – останешься дезертиром в худшем случае, или пропавшим без вести – в лучшем. Если все срастется – ты и бойцы твои – однозначно герои. Вот такой расклад. Или – или. По-моему, честно?

– Угу… – капитан задумался. Впрочем, вовсе ненадолго, что – учитывая, как они расстались, – Трешникова вовсе не удивило:

– Иду с вами. Не могу не идти, и вовсе не в сестре с батей дело. Если сейчас откажусь, ни в жисть себе не прощу. И не переживайте, ничего я тому Гитлеру не сделаю, даже ежели в метре от себя увижу. Пусть его, гадину, советский суд судит, пусть сам товарищ Сталин приговор зачитает, пусть его, упыря, на Красной площади прилюдно повесят. Верите?

– Верю, капитан! – серьезно кивнул головой Трешников.

– И это – вы уж простите, что нахамил. Не сдержался, больно меня эта ваша «не твоя война» за душу цепанула. Виноват. Готов понести наказание. После победы, ясное дело.

– Ладно, проехали, – к вящей радости капитана, отмахнулся Трешников. – Собирай бойцов, только раненых не бери, а я пока с твоим земляком переговорю. Да, и вот еще что: вас же трое будет, так? Тогда прихвати на каждого по трофейному автомату, и каски фрицевские тоже возьми, желательно в чехлах, эсэсовские. Все лишнее оставишь с легкоранеными. Помнится, ты говорил, что запасной баллон к огнемету имеется? Отлично. Обязательно бери, пригодится. Все, беги, пять минут у тебя на все про все….

С «транспортом», как назвал это Барсуков, разобрались на удивление быстро. Тот самый лейтенант-танкист, с которым его познакомил Родченко, едва выслушав подполковника, чуть на месте не подскочил:

– Так это, тарщ подполковник, давайте с нами, а? Мы ж, как Васька ихнюю опорную точку снес, как раз тудой, кудой вам нужно, и двигаем! Гляньте, какая силища, и «тридцатьчетверки», и «вторые» «ИСы», а сзади еще самоходы в поддержку подпирают, шестидюймовые! Полгорода в пыль разнесем! Айда с нами, а? Не, я понял, что у вас с капитаном особое задание, так и мы ж подмогнем, чем сможем! Где огнем, где гусянками…

– Ну а командование ваше?

– А чего командование? – искренне удивился танкист. – Командование следом идет, а мы тут сами решаем, я да ротный. У нас задача какая? До вечера выйти в квадрат, – лейтенант кинул взгляд на висящую на боку планшетку. – Ну, тут я извиняюсь, не шибко помню, какой, но название в память врезалось. Что-то навроде Фридрих… а, Фридрихштрассе, во! К этому самому штрассе мы выйти и должны. Подходит вам?

– Вполне, – задумчиво пробормотал Трешников, прикинув в уме расположение берлинских улиц. Фридрихштрассе была одной из трех улиц, напрямую ведущих к Рейхсканцелярии. Еще две – Вильгельмштрассе и Заарландштрассе – вели соответственно к восточному и западному крылу гитлеровской канцелярии. В идеале к завтрашнему утру группе нужно было оказаться в районе станции «U-Bahn»[11] «Кайзерхоф» – впрочем, туда предполагалось добираться исключительно под землей, поскольку именно от этой станции уже открывалась прямая дорога к восточному крылу Рейхсканцелярии, а, значит, и к «фюрербункеру». Кроме того, сегодняшней ночью силами сто пятидесятой и сто семьдесят первой стрелковой дивизий будет захвачен мост «Мольтке» через Шпрее, открывающий прямой путь к Рейхстагу. Что ж, несмотря на облом с туннелем, пока все срастается более-менее нормально, и эти танкисты весьма в тему.

– Ладно, лейтенант, бери нас на броню, покатаемся с вами. Как поближе подберемся, мы и спрыгнем тихонько. Когда выдвигаемся?

– Так сейчас и двинем, чего ждать? Товарищ подполковник, вопрос разрешите?

– Насчет экипировки хочешь спросить, лейтенант? Тогда, извини, не разрешаю, вон земеля твой уже в курсе, о чем можно спрашивать, а о чем – нет. Вот когда над Рейхстагом красный флаг подымем, на все вопросы и отвечу.

– Понял, – стушевался тот. – Извините, глупость сморозил. Так что, по коням? Лезьте на броню.

– Куда нам?

– А на «ИС-2» лезьте, вона они стоят, за поворотом, первыми-то «три-четыре» с десантом попрут, так что не место вам там.

– Слушай, лейтенант, вы ж из восемьдесят восьмого тяжелого, правильно понимаю? – припомнив кое о чем, спросил Трешников.

– Ага, – радостно осклабился танкист. – Гвардейского краснознаменного полка прорыва! А что?

– Повезет вам, в истории останетесь, скоро сам Рейхстаг обстреливать будете.

– Да ну, правда?! Откуда знаете?! – ахнул лейтенант, зачем-то поправив шлемофон, из-под которого выбивалась прядь мокрых от пота русых волос.

– Ну так вы ж через мост «Мольтке» переправляться должны, верно? Видал я краем глаза один документик в штабе, под утро вас на Кронпринценуфер развернут, это у фрицев набережная над рекой Шпрее так называется. Пройдете по мосту и начнете по гитлеровскому логову прямой наводкой лупить. Так что гордись, танкист.

– Ух ты, а не врете?!

– Не вру, лейтенант, так и будет. Только туда еще дойти нужно…

– А и дойдем, чего нам! Всю Россию прошли, и Украину с Белоруссией, и Европу с Пруссией тоже, так что дойдем! И это, спасибо вам, тарщ подполковник!

– Мне-то за что? – грустно улыбнулся Трешников, припомнив потери советских танков во время Берлинской операции. – Мне-то уж точно не за что. Главное – дойдите, остальное неважно. А мы с тыла подмогнем, – слегка приврал он, поскольку не собирался, разумеется, раскрывать сути предстоящей операции. – Все, танкист, поехали. Звать-то тебя как?

– Так это, Лехой назвали, так что на имя не жалуюсь!

– Удачи, Леха, береги себя и парней своих тоже береги! Встретимся после Победы, – резко развернувшись и больше уже не оглядываясь, Трешников двинулся к своим бойцам.

До точки, где располагался спуск на нужную Трешникову линию берлинского метрополитена, колонна добиралась почти весь световой день, буквально каждые несколько сотен метров наталкиваясь на отчаянное, на грани фола, сопротивление гитлеровцев и теряя танки и бойцов. Впрочем, и атакующие особо не церемонились, при первой же возможности применяя тяжелую самоходную артиллерию и огонь танковых пушек. На близлежащих улицах также шли кровопролитные бои, порой отдельные здания по несколько раз переходили из рук в руки, но неукротимая лавина непрерывно наступающих советских войск все ближе и ближе подбиралась к району, где располагались правительственные здания. И остановить этот очистительный вал, грохочущий огнем и сталью, не мог уже никто на свете.

Чем ближе к центру города, тем большими оказывались разрушения – тут поработали и высотные бомбардировщики, и бьющие с дальних дистанций крупнокалиберные гаубицы, и реактивные минометы, и штурмовики. От большинства зданий ныне остались лишь зияющие пустыми оконными проемами коробки с обрушившимися внутрь перекрытиями, похожие на изъеденные кариесом больные зубы, из последних сил тянущиеся к затянутому низкой облачностью и дымом пожарищ небу, так что немцы в основном укрывались в подвальных и цокольных этажах, где и держали оборону.

Несколько раз моторизованная группа натыкалась на очаги обороны со стационарными дотами и укрытыми в капонирах или просто вкопанными в землю по самые башни немецкими танками. Так подполковник впервые увидел «в реале» знаменитую «Пантеру», правда, уже со снесенной снарядом «ИС-2» башней, отброшенной взрывом на несколько метров и уткнувшейся длинным хоботом ствола в выбитую витрину с надписью по фронтону: «Bierstube alter R…» Имени какого именно «старого» была пивная, понять было уже невозможно, поскольку остаток вывески изодрало осколками, осталась лишь первая буква. Чуть дальше на покрытой оспинами пулевых и осколочных попаданий стене выделялась сделанная белой краской надпись: «Berlin bleibt deutsch!»[13] Прочитав и переведя ее, Трешников лишь криво ухмыльнулся: оптимисты, блин. Угу, вот прям счас!

Дважды им помогали легендарные «Ил-2», с ревом проходившие на бреющем над самыми крышами домов – где они уцелели, разумеется – и вываливающие на головы немцев пакеты «РС-82» и пятидесятикилограммовые «ФАБы». К удивлению подполковника, координация действий летунов с наземными войсками оба раза оказалась на высоте, и штурмовики отработали четко по указанным квадратам, без потерь от «дружественного огня». Да еще и крыльями покачали, возвращаясь – «мол, все в порядке, впереди безопасно, можно двигаться дальше». Спустя час колонна попала в район действия недавно помянутых подполковником гвардейских минометов – но их успели предупредить, и танки вовремя остановились, пережидая ракетный удар. Минут с пять на и без того полуразрушенные здания с воем падали стотридцатидвухмиллиметровые «эрэсы», обрушивая то, что еще можно было обрушить, затем боевые машины снова двинулись вперед сквозь дым и кирпичную пыль, застилающие усыпанные обломками улицы. Благодаря работе легендарных «катюш» этот квартал оказался наиболее спокойным и в них почти не стреляли…

В боях «гости из будущего» практически не участвовали, лишь иногда поддерживая огнем, в основном снайперским, штурмующих здания пехотинцев и бойцов ШИСБр. Уже перед самым выходом к исходной точке капитан Родченко все же не удержался, – подполковник, впрочем, и не собирался ему ничего запрещать – присоединившись со своими бойцами к одной из штурмовых групп. Вернулся он лишь с одним своим бойцом – старшина Бердышев и второй номер огнеметного расчета погибли во время штурма, – и выглядел при этом весьма мрачно. Трешников не стал ничего говорить или тем более упрекать, лишь коротко дернул головой, предлагая тому занять место на броне – оба их «ИСа» уцелели. Дальше ехали молча, размышляя каждый о своем.

Что весьма удивило подполковника – никакого особенного интереса к ним со стороны советских солдат он не заметил. Да, порой косились, поглядывая удивленно, но никто даже не попытался выяснить, кто они такие и отчего на бойцах столь необычная экипировка. Видимо, срабатывал некий не осознаваемый разумом стереотип последних дней войны: мол, коль на наших танках да вместе с нами – значит, свои. Поскольку никаких «чужих» тут больше не было и быть не могло по определению. Они, прошедшие адское пламя самой страшной в человеческой истории войны, терявшие близких и боевых товарищей, многократно прощавшиеся с жизнью и оживающие вновь – уже в Берлине. В том самом логове фашистского зверя, многократно проклятом за эти страшные четыре года, и которое сейчас предстояло выжечь до последнего камня. И до Победы, как бы ни огрызались из подвалов и амбразур дотов последние недобитые фрицы, остаются считаные часы, максимум – дни…

К раннему вечеру уцелевшие в городских боях танки восемьдесят восьмого тяжелого полка прорыва наконец повернули в сторону моста «Мольтке», и спецназовцы спешились. Дальше их дороги расходились. Танкисты прорывались к мосту через Шпрее и набережной Кронпринценуфер, бойцам Трешникова же настала пора снова становиться невидимками, уходя под землю. Никакого иного способа добраться до Рейхсканцелярии и «фюрербункера» у них не имелось.

– Точно решил, капитан? – Подполковник испытующе взглянул в глаза Родченко. – Ты моих ребят в деле видел, значит, должен понимать – уровень боевой подготовки у нас разный. Я бы даже сказал, несопоставимый. Пойдешь с нами под землю – почти наверняка погибнешь. А так есть шанс до Рейхстага дойти да на его руинах расписаться, и за себя лично, и за всех тех, кто не дошел. Решай, только быстро. Десять секунд – и нас тут нет.

– А чего тут решать, тарщ подполковник? – с кривой усмешкой на лице хмыкнул тот. – Я своих решений не меняю. Сказал же, что с вами иду – значит, иду. Огнемет вон цел, вы ж сами говорили, что пригодится, а Степка мой – стрелок отличный, с двадцати метров в амбразуру струю загоняет. Глядишь, и пригодимся, когда до Гит… до цели доберемся.

– Добро. Тогда помни, мы – немецкая группа особого назначения, досматривать или там документы у нас проверять никто права не имеет. Говорить будем мы, вы тупо молчите. Автоматы ихние держите на виду, из-под касок особо зло не зыркайте.

– Чего? – искренне не понял капитан. – В смысле, в каком смысле «не зыркать»?

– В том смысле, Вася, что ни ты сам, ни твой сержант – ни разу не профессиональные разведчики, – тяжело вздохнув, пояснил Трешников. – Ну, не готовили вас к подобному. Увидите рядом эсэсовца, взглядом с ним встретитесь – и все, спалились мы все. Глазами яростно полыхнешь, он все и поймет, чужаков почувствует, да за автомат схватится. Понял, нет?

– Понял, – угрюмо буркнул Родченко, кивая. – Не переживайте, не подведем.

– И последнее, товарищ Василий, – улыбнулся самыми краешками губ подполковник. – Спорить бессмысленно, поскольку это приказ: пойдете замыкающими, в случае чего мы вас броней прикроем. Вперед не лезть ни при каких обстоятельствах, ваша задача – держать тыл. Но, случись что, держать до последней возможности. Ясно?

– Так точно, – повеселел капитан, получив вполне четкий приказ. – Это мы легко. Я ведь смерти не боюсь, отбоялся уж свое. Коль нужно – костьми лягу…

– И очень зря, капитан. Те, кто во всю ивановскую кричат, что смерти, мол, не боятся, и погибают по-глупому, и товарищей своих подводят, и боевое задание проваливают. Смерти бояться нужно обязательно. Погибнуть глупо, товарищей подставить – вот чего бояться стоит! Ладно, демагогия все это, тут можно часами языком трепать. Коль решился, иди вон к товарищу майору, – Трешников кивнул головой в сторону Ленивцева, – он вместе с вами в арьергарде пойдет, так что пока переходишь в его подчинение. Как стемнеет, ползем через площадь и собираемся у спуска в метрополитен, дальше по плану… ну, или по обстоятельствам. Эх, если бы ты только знал, капитан, как я это самое «по обстоятельствам» по жизни не люблю!..

Как ни странно, заметили их только тогда, когда почти все спецназовцы уже погрузились, кто в вагон, кто на платформу, установив на последней трофейный пулемет. Подполковник с майором Барсуковым «на погрузку» шли последними, причем по перрону – «мол, смотрите, камраден с прочими геноссе, никто ни от кого не прячется, все нормально. Свои мы, свои. Вон и автоматы у нас правильные, и фаустпатроны в руках. Какие еще русские, вы что?».

Как раз в этот момент Родченко запустил наконец двигатель: сделать это с первой попытки не удалось, видимо, мотовагон простоял на станции заглушенным достаточно долгое время. Услышав истеричное тарахтение, Трешников поморщился: ну, фрицы, что ж вы глушителем-то не озаботились? Сейчас всех перебудит… впрочем, какая уж теперь разница? Завелись – и то хлеб. Теперь главное, чтобы эта таратайка вообще с места сдвинулась, а то совсем уж по-идиотски получится…

Завидев двинувшегося в их сторону эсэсовца с оберштурмфюрерскими петлицами на расхристанном, перепачканном каменной пылью камуфляжном костюме, подполковник притормозил, бросив на заместителя многозначительный взгляд. Барсуков незаметно подмигнул в ответ, демонстративно отведя висящий на плече «МП-40» в сторону. Невидимая же противнику под накидкой рука в этот момент плавно опустила предохранитель «Витязя» на один щелчок, переведя пистолет-пулемет на автоматический огонь.

Следом за немецким старлеем – именно так переводилось его звание в армейский формат – шло еще двое эсэсовцев, оба со «Штурмгеверами». Впрочем, в руках оружие – в точности такой же «сороковой» – держал только сам оберштурмфюрер; у сопровождавших его солдат автоматы просто висели на плечах стволами вниз. Особой тревоги на лице эсэсовца не было – скорее, безмерная усталость и апатия. Происходящее его не особенно насторожило: гитлеровец просто не мог представить, что эти двое имеют отношение к советским штурмовым отрядам, всегда атакующим с ходу. Подыгрывая противнику и усыпляя его внимание, подполковник вытащил портсигар с настоящими немецкими сигаретами, которыми они разжились уже в этом времени, и щелкнул крышкой:

– Курите, господин оберштурмфюрер? Если да, могу угостить, еще минута у меня есть. Прошу, – и протянул немцу раскрытый портсигар. Если честно, Трешников вовсе не был абсолютно уверен в своем акценте, однако инструктор «семерки» уверял, что у него весьма недурной баварский выговор.

Немец автоматически взял сигарету. Жестом профессионального курильщика размял в пальцах и понюхал. Подполковник невозмутимо продолжил:

– Нам необходимо попасть на станцию «Кайзерхоф». Мы идем правильно? Мне сказали, что здесь мы найдем дрезину с заправленными баками, это оказалось верным. Почему вы молчите, оберштурмфюрер? Русские так вас напугали, что вы позабыли родной язык?

– Простите, но я не знаю, кто вы? Как к вам обращаться? А идете вы правильно, другой ветки тут нет. До «Кайзерхофа» еще две станции, но впереди, возможно, обвалы и дороги нет.

– Мы – группа особого назначения резерва верховного командования вермахта, – в оригинале это прозвучало, как «Oberkommando der Wehrmacht», – и сейчас следуем для выполнения специального задания, о котором вам знать нельзя. Полномочий проверять у нас документы вы также не имеете. Полагаю, я ответил на ваш вопрос? Лучше скажите, как далеко отсюда русские?

– Не знаю, господин… – немец замялся, испытующе взглянув в лицо Трешникова.

– Оберст, – не моргнув глазом, выдал тот первое, что пришло на ум.

– Господин полковник, – кивнул немец. – Два часа назад нас отвели сюда на отдых, к трем часам ночи мы должны вернуться на позиции.

– Выполняйте свой приказ, – кивнул подполковник. – А мы выполним свой. Прощайте, оберштурмфюрер, мы спешим.

– Один момент, господин полковник, – неожиданно твердым голосом произнес эсэсовец. – Пусть я не могу проверить у вас документы, но назвать сегодняшний пароль вы обязаны!

– Мы спустились под землю еще до полуночи, поэтому сегодняшнего пароля я знать не могу, – мгновенно сымпровизировал Трешников, уже понимая, что мирный разговор закончен, и уходить со станции придется с боем. – Могу назвать вчерашний – «Мюнхен». Прощайте!

Решительно развернувшись, подполковник махнул Первому и быстрым шагом двинулся к дрезине, коротко бросив в микрофон:

– Всем номерам к бою, огонь по готовности. Начинайте движение, уходим в темпе вальса!

На лице эсэсовца отразилась целая гамма чувств. С одной стороны, пароль оказался не только неверным, но и вообще паролем не являлся, с другой – он никак не мог поверить, что этот вальяжный оберст в заметной под накидкой незнакомой экипировке может иметь какое-то отношение к русским диверсантам. Ведь он прекрасно говорил по-немецки – коренной берлинец оберштурмфюрер Рульке не мог ошибиться, у полковника был заметный выговор выходца из Баварии. Может, и вправду какая-то секретная спецкоманда с прямым подчинением Оберкомандованию, командиру которой наплевать на внутренние пароли? Пойди разберись, какие у них там тараканы в головах? Но и отпускать вооруженных людей, не знающих суточного пароля, он не имеет права… Scheiße, что же делать?

Оберштурмфюрер Йозеф Рульке неуверенно поднял автомат. Глядя на командира, оба его бойца также торопливо дернули с плеч ремни своих «StG 44». И в этот момент со стороны дрезины, перекрикивая треск мотора, раздался крик на русском:

– Командир, да скорее ты!

Вздрогнув – уму непостижимо, все-таки русские! – Йозеф поймал в прицел спину поддельного «оберста», уже готового скрыться в небольшой дверце тронувшегося с места мотовагона, и потянул спуск, однако с прицепленной к нему платформы неожиданно ударил пулемет. Длинная очередь смела троих эсэсовцев и прошлась вдоль перрона, выбивая щепу из штабелей ящиков и опрокидывая на бетон успевших вскочить на ноги гитлеровцев. Одновременно прохлопало несколько негромких одиночных выстрелов, и обе и без того не слишком яркие электролампы лопнули, разбитые пулями. Станция погрузилась в почти полную темноту, разрываемую лишь мечущимися в заполненном дымом и пылью помещении острыми лучами тактических фонарей на пистолетах-пулеметах спецназовцев.

Следом, словно соперничая с пулеметным расчетом, выстрелил и огнеметчик. Рыже-черный огненный язык вытянулся в глубину станции, накрыв группу немцев, поспешно разворачивавших в сторону набирающей ход дрезины пулемет, попутно подпалив очередной штабель каких-то ящиков. Охваченные пламенем фигурки с воплями катались по полу, пытаясь сбить огонь, кому-то помогали товарищи, накрывая кусками брезента или шинелями, но в основном тщетно – потушить жаркое пламя огнесмеси без помощи огнетушителей было почти невозможно. Огнеметчик выпалил еще раз, целясь в скопление солдат по центру станции, однако выстрел вышел не слишком метким, мотодрезина в этот момент дернулась, ускоряя ход, да и часть немцев успела разбежаться, укрываясь за ящиками и поддерживающими потолок колоннами. Клубы подсвеченного пламенем жирного черного дыма поднялись под свод зала, растекаясь по нему, словно причудливая живая волна.

Несколько пришедших наконец в себя гитлеровцев открыли ответный огонь, в основном неприцельный, поскольку видеть, куда стрелять, они не могли, а кто-то даже пальнул наугад из фаустпатрона, без детонации влепившегося в стену туннеля – на таком расстоянии взрыватель кумулятивной гранаты просто не успел встать на боевой взвод. В ответ пулеметчик прошелся вдоль перрона двумя длинными очередями, дожигая ленту. Под завязку скоротечного боя – хотя какой уж там бой, слишком быстро все произошло – из выбитого заднего окошка мотовагона, уже почти вкатившегося в туннель, дважды хлопнул магазинный гранатомет. Одна из термобарических гранат взорвалась где-то в глубине станции, вторая же попала точнехонько в один из выкрашенных зеленой краской армейских ящиков. Что находилось внутри – ручные гранаты, фаустпатроны или какое-то взрывоопасное минно-саперное имущество, – неизвестно, но рвануло знатно, разворотив и обрушив на протяжении нескольких метров прилегающую к рельсам часть перрона. Ударная волна слегка тряхнула хлипкий вагончик, выбросив в туннель клуб сизого дыма и бетонной пыли, однако дрезина уже покинула открытое место, укрывшись в глубине подземного хода. На смену грохоту выстрелов пришел треск мотора, кажущийся теперь куда менее громким, да доносящиеся со стороны разгромленной станции хлопки взрывающихся в огне патронов.

Взглянув на покрытое потом, разгоряченное лицо Родченко и встретившись взглядом с его горящими от азарта глазами, подполковник криво усмехнулся, подмигнув капитану:

– Ну вот и снова повоевали. А ты молодец, Василь Иванович, вовремя таратайку раскочегарил, еще б немного – и иди знай, чем бы все закончилось. Так что выражаю благодарность командования.

Несмотря на то, что произнесено это было не слишком серьезным тоном, капитан, неожиданно для Трешникова, воспринял сказанное всерьез, лихо кинув ладонь к обрезу трофейной каски:

– Служу трудовому народу!

Смущенно хмыкнув, подполковник козырнул в ответ, с улыбкой добавив:

– Что ж ты, капитан, к немецкому-то горшку руку прикладываешь? Да шучу, маскировку пока никто не отменял. Ты лучше на дорогу смотри, тот фриц сказал, завалы впереди могут быть. И скорость на всякий случай не прибавляй. Так, бойцы, не расслабляемся, пока будем кататься, проверить экипировку, оружие обслужить и доснарядить. Никого не зацепило? – выслушав в наушнике отрицательные ответы «номеров», удовлетворенно кивнул:

– Вот и ладненько. Поехали потихоньку. Костя, включи «ночник» и иди к нашему машинисту, будешь дорогу контролировать, а то, не ровен час, и на самом деле куда-нибудь врежемся.

Несмотря на невысокую скорость, путь до следующей станции занял всего минут пятнадцать – перегоны здесь, в центре города, особой длиной не отличались, до войны рейсовый поезд преодолевал их за считаные минуты. Масштабных обрушений туннеля, к счастью, не было, но пару раз все же пришлось остановиться. Сначала дрезина затормозила перед развилкой, где пути раздваивались – основной туннель шел прямо, но стрелка с ручным управлением оказалась переведена на идущую налево ветку, видимо, технического назначения. Пока разбирались с управлением стрелкой, двое спецназовцев обследовали дополнительный туннель – Трешников решил подстраховаться. Ничего интересного там не оказалось, просто маневровая развилка, позволяющая поезду перейти на противоположную ветку, идущую в обратном направлении. На путях стоял брошенный состав, судя по множеству пустых ящиков в вагонах, использовавшийся немцами в качестве передвижного склада боепитания.

Еще раз остановились уже перед самой станцией, чтобы убрать с дороги неизвестно с какой целью устроенную тут небольшую баррикаду из уложенных поперек рельсов шпал и заполненных землей и отсыпным гравием ящиков, оказавшуюся к тому же еще и заминированной. Мощные заряды были размещены также в стенах и перекрытиях свода; провода в толстой резиновой изоляции уходили в сторону станции. Выломав нашедшимися в мотовагоне ломами кусок одной из бетонных пробок, маскирующих саперную закладку, спецназовцы обнаружили внутри почти сотню килограммов тротила – по самым скромным подсчетам, этого вполне хватило бы, чтобы обрушить туннель, а то и затопить его, поскольку сейчас они находились где-то под руслом Ландверканала, предположительно в районе Треббинерштрассе. А ведь таких зарядов было несколько!

Смысл этого препятствия Трешников не совсем понял: если фрицы собирались оборонять подходы к станции, то для чего было минировать саму баррикаду, ведь шальная пуля или осколок могли в любой момент вызвать подрыв размещенных под ней мин? Если же готовился взрыв туннеля, опять же зачем минировать преграду? С другой стороны, им-то какая разница? Сумрачный тевтонский гений, он на то и сумрачный, чтобы не быть с ходу постигнутым простой и светлой русской гениальностью.

А вообще, интересно получается: если это – именно то самое место, где саперы дивизии СС «Нордланд» заложили заряды для затопления метро, выходит, теперь их планы пошли прахом? Ну не оставлять же за спиной такой опасный сюрприз, да и погибших второго мая в холодных водах Шпрее гражданских и раненых жаль. Поразмыслив несколько секунд, подполковник распорядился обезвредить все заряды, замаскировать обратно вскрытую закладку и повредить в нескольких местах токопроводящую начинку кабелей, оставив изоляцию внешне нетронутой. Баррикаду, пропустив вперед мотовагон, тоже наскоро восстановили, чтобы не привлекать внимания немецких саперов, если те вдруг заявятся сюда проверять минную закладку. Кто знает, возможно, он и ошибается насчет места минирования, нужно свериться с картой, но и упускать шанс изменить историю в лучшую сторону нельзя. А уже дома, в родном времени, можно будет проверить, состоялось ли знаменитое затопление или нет. Хм, вот ведь парадокс: если они и в самом деле только что предотвратили роковой взрыв, знаменитая киноэпопея режиссера Юрия Озерова лишится одного из самых трагичных и эмоциональных эпизодов фильма «Последний штурм»…

Наконец дрезина вкатилась на станцию – и вот тут Трешников впервые подумал, что удача, похоже, от них отвернулась. Ага, именно отвернулась, поскольку ничем иным, кроме как удачей, объяснить тот факт, что им удалось практически без проблем, а самое главное – потерь добраться по поверхности почти до самой цели операции, было нельзя. Во время планирования «Берлинской весны» предполагалось, что в случае реализации резервного плана потери личного состава во время наземных боев практически неизбежны. Но им повезло. Они не только не потеряли ни одного человека, но и сумели воспользоваться помощью советских бойцов, не вызвав – хотелось бы надеяться – ни малейших подозрений со стороны предков. Да даже если и вызвав, выполнению плана это не помешало. По крайней мере, до этого момента.

Станция оказалась заполнена… нет, пожалуй, правильнее будет сказать «забита», гражданскими и ранеными. Люди сидели и лежали везде, где только могли найти свободное место: на жестких скамьях и грубо сколоченных многоярусных нарах, на перроне, на ведущих вверх лестницах и даже прямо на рельсах. Женщины, старики, дети, раненые. Сколько их всего здесь было, подполковник не мог даже предположить: сотни, тысячи? Собственно, и дороги дальше не было: на путях, въехав несколькими первыми вагонами под выходной обрез туннеля, застыл поезд, также заполненный людьми. Отчего никто из них не двинулся в сторону оставшейся за спиной станции, Трешников не знал, скорее всего их туда просто не пустили армейцы; а немцы, как народ, веками приучаемый к послушанию с прочим орднунгом, подчинились. Да и та баррикада, вполне вероятно, сыграла свою роль – очень похоже, она должна была оборонять туннель вовсе не с той стороны, откуда появились спецназовцы, а совсем наоборот. Потому и заминировали, ага, чтобы мирняк не рванул к «соседям»…

Скрипнув тормозными колодками, мотовагон остановился в нескольких метрах от сидящих на брошенных на шпалы баулах с вещами изможденных людей. Верно истолковав происходящее, Родченко заглушил двигатель, и на смену тарахтению раздолбанного мотора пришел монотонный гул сотен голосов. Тяжелый и куда более плотный, чем в прошлый раз, запах немытых тел, застарелого пота, дыма – многие курили, кое-где и вовсе горели небольшие костры, – испражнений и гниющих ран ударил в ноздри, заставив подполковника поморщиться. Да, пожалуй, такой войны даже он в своей жизни не видел, а ведь они сидят тут не один день, давным-давно свыкшись с этим чудовищным амбре.

– Все, ребятки, вот теперь точно приехали. Сдаем постели и стаканы проводнику и выходим. Дальше только пешочком, – буркнул Трешников, первым выбираясь на перрон.

К нему почти сразу подошел пожилой берлинец в мятом и перепачканном бетонной пылью пальто. За его руку крепко держалась девочка лет пяти в некогда нарядной шубке, сейчас представлявшей собой жалкое зрелище. Вторая ручонка сжимала тряпичную куклу в замурзанном, как и лицо маленькой хозяйки, платье. В отличие от старика, взгляд которого был исполнен тревоги и безмерной усталости, девочка, задрав голову, глядела на Трешникова с искренним интересом. Стянув в головы вытертую шляпу, мужчина заговорил:

– Простите, господин офицер, я могу позволить себе задать вам вопрос? – простуженный голос старика звучал глухо и надтреснуто.

Подполковник молча кивнул.

– Вы не скажете, что там наверху? Русские продолжают наступление? Что нам делать, если они ворвутся сюда? Надеюсь, они не тронут детей? Я и так потерял всю семью, осталась только внучка, и я обязан спасти хотя бы ее! – видимо, осознав, что задал слишком много вопросов, старик торопливо добавил, с волнением глядя в лицо Трешникова:

– Вы не подумайте, господин офицер, что я не поддерживаю нашего фюрера или сомневаюсь в его словах, что русским никогда не взять Берлина! Я не паникер или провокатор, просто мы сидим здесь уже неделю и ничего не знаем. Нам обещали привезти хоть какие-то продукты и свежую воду, но это было еще позавчера….

– Русские возьмут город в ближайшие дни, – спокойно глядя старику прямо в покрасневшие от усталости, слезящиеся глаза, негромко ответил подполковник. – Думаю, дня через два-три они захватят и Рейхстаг. Сидите здесь, вам ничего не угрожает, русские не трогают ни женщин, ни детей со стариками.

– Но доктор Геббельс ведь говорил… – пораженно прохрипел тот и, не докончив фразы, зашелся в сухом, застарелом кашле. – Простите, господин офицер, я болен…

– Он врал нам всем, – сухо ответил, демонстративно поджав губы, Трешников. – Повторяю, вам ничего не угрожает, это абсолютно точно. Прощайте.

Подполковник собрался сделать шаг к своим бойцам, уже выстроившимся возле мотодрезины, но был остановлен словами обратившейся к старику девочки:

– Дедушка, а господин офицер не привез нам немного еды? Ты ведь обещал, что когда я посплю, мы наконец покушаем. Я поспала, и еще раз тоже поспала, а мы так и не покушали. И Лизи тоже сильно хочет кушать, правда, Лизи? – последние слова адресовались кукле.

– Прекрати немедленно, Марта, как ты можешь говорить подобное?! Стыдись, господин офицер сражается за всех нас, он проливает свою кровь за германский народ, а ты думаешь только о еде! – шикнул на ребенка старик, однако подполковнику отчего-то показалось, что прозвучало это исключительно для ушей «Herr Offizier» – актер из старика оказался никакой.

С трудом протолкнув в горло вязкий комок, Трешников резко развернулся, встретившись взглядом с Ленивцевым, стоявшим к нему ближе других. Судя по тому, что обычно смешливые глаза подчиненного сейчас были на удивление серьезными, разговор он слышал:

– Господин майор, оставьте бойцам по одному пайку на человека, остальные принесите сюда. И поторопитесь, мы выходим из графика.

– Слушаюсь, господин полковник! – рявкнул майор, одобрительно подмигнув командиру и повысив того в звании. – Сейчас сделаем, ein moment!

Отдавая такой приказ, Трешников ничем не рисковал: никакой маркировки, тем более на русском языке, на пищевых рационах, разумеется, не имелось. Конечно, двух десятков пайков многим не хватит, но хоть самых ослабевших детей накормят. Нет, разумеется, он не обязан был поступать подобным образом – группе следовало немедленно, не вступая в контакт с местными, уходить в туннель, но и поступить иначе русский офицер Трешников просто не мог. И советские полевые кухни на берлинских улицах вскоре тоже появятся именно потому, что русский солдат в подобной ситуации просто не может поступить иначе….

Заметив в толпе настороженно зыркающих на них гражданских пожилого одноногого фельдфебеля на костылях, торопливо поднявшегося при их появлении со своего места, Трешников жестом подозвал его.

– Фельдфебель Нитке, герр оберст, второй артиллерийский…

– Мы оставим вам немного пищевых пайков, фельдфебель, – прервал его он. – Потрудитесь, чтобы их раздали только больным и наиболее ослабевшим детям младшего возраста, остальных скоро накормят. Вам все ясно? Отлично. Господин майор, – он кивнул в сторону Ленивцева, собирающего у товарищей рационы, – объяснит, как ими пользоваться. Я слышал, у вас проблемы с питьем? Там есть таблетки для обеззараживания воды, очистите, сколько получится, и тоже раздайте детям или беременным женщинам. Выполняйте.

– Так точно, господин полковник! Можете не беспокоиться, я лично проконтролирую выполнение вашего приказа.

Забрав у майора один из пайков, Трешников опустился на корточки перед девочкой и протянул ей упаковку, положив сверху плитку шоколада:

– Держи, Марта, теперь вы с Лизи сможете немного перекусить.

Просияв, девчушка выхватила у него угощение и, выронив куклу, прижала к груди.

– Господин полковник, – тихо произнес старик. – Простите, это я виноват, мне не стоило вообще разговаривать с вами… и все же – спасибо! Если я могу хоть чем-то вам…

– Сидите здесь, скоро все закончится. Берегите внучку, кому-то ведь придется строить новую Германию. Прощайте.

Спустя минуту штурмовой отряд, обойдя застывший на путях поезд, скрылся в туннеле.

Спецназовцы двигались двумя группами, каждая по своей стороне туннеля. Вперед, в качестве головного дозора, выслали боевую пару с ПНВ, идущую метрах в пятидесяти и постоянно находящуюся на связи. Капитан Родченко со своим бойцом и майором Ленивцевым замыкали недлинную колонну, прикрывая тыл – в принципе хватило бы и одного майора, однако Трешников поспешил убрать обоих «предков» в арьергард, чтобы не путались под ногами. Да и пользы от огнеметчика в узком туннеле, случись что, никакой: стрелять тут – себе дороже.

Когда прошли большую часть пути, Барсуков неожиданно переключился на личный канал, вызвав Нулевого. Подполковник немедленно ответил:

– Нулевой – Первому, слушаю.

– Командир, я вот чего подумал. Помнишь тот разговор, что наши будущанские сведения, мягко говоря, не шибко соответствуют исторической действительности?

– Помню, и что?

– Да вот сам посуди, видал, сколько гражданских на той станции было? Если б мы заряды не обезвредили, наверняка большинство там и погибло, так? Дети с бабами да старики – так уж точно, в теплой одежке да в холодной водичке особо не поплаваешь. Согласен?

– Согласен. Короче можешь?

– Могу. Вспомни, что в нашем времени про затопление метро писали – мол, точное количество погибших до сих пор неизвестно, и разными исследователями оценивается от ста человек аж до двадцати тысяч. Неслабый такой разброс, а, командир? Все эти тысячи что, в речной воде взяли да растворились? Вот я, например, никак не могу понять, как подобное могло не быть четко зафиксировано в архивах. А ведь не зафиксировано ни нами, ни самими немцами. Ну, знаменитый фильм я в качестве исторического свидетельства не рассматриваю, разумеется.

– Еще короче.

– Если еще короче, то я о том, что все эти, как нас заверяли «подтвержденные и перепроверенные архивные данные» всё чаще оказываются полной лажей, вот о чем! Боюсь, как бы и тот спецтуннель между Рейхканцелярией и «Кайзерхофом», через который группа Монке[16] драпала, и куда мы сейчас целенаправленно топаем, окажется очередной выдумкой историков. Может, они вообще по поверхности до метро добирались, никаких точных данных-то нет.

– Понял тебя. Ну и чего разнылся? Не найдем туннеля, значит, снова поверху пойдем. Не хотелось бы, конечно, очень не хотелось, представляю, какое сейчас в центре рубилово, ну да ничего, справимся.

– Да не ною я, командир. Просто готовились мы, готовились, а выходит, ни хрена не подготовились. Надеюсь, хоть с планом бункера все нормально будет.

– Вот тут не сомневайся, наш тренировочный макет полностью аутентичен оригиналу, зуб даю. Это-то, как ты выразился, как раз «подтверждено и перепроверено», я лично и немецкие и послевоенные схемы видел, когда наши его осматривали. Главное – дойти. Зато, ежели дойдем, то этот самый Монке уже вряд ли в плен попадет, он ведь последние дни почти безвылазно в бункере заседает, любимого гросфатера охраняет.

– Тогда ныть прекращаю. Но как вернемся, отдельный рапорт о недоработках подготовительной стадии операции накатаю, так и знай! Возможно, даже с обсценной лексикой!

Трешников фыркнул:

– Дык это само собой, можно подумать, я не накатаю, причем в трех экземплярах! Ты сейчас даже представить себе не можешь, сколько нам потом отписываться придется, точно тебе говорю – рука отнимется в клавиатуру тыкать. Вот только до рапорта еще дожить нужно. Все, товарищ майор, харе языком молоть, похоже, подходим. Возвращайся на общий канал, мало ли что…

Внутренняя дверь оказалась в точности такой же, как и павшая жертвой «Импульса», то бишь открывающейся исключительно с противоположной стороны. Если так подумать, то в условиях военного времени вовсе не лишняя подстраховка: мало ли кто попытается проникнуть из туннеля городского «U-Bahn» в подвалы одного из самых секретных правительственных зданий империи. Случайно забредший в подземный коридор перепивший шнапса железнодорожник, к примеру. Или штурмовая группа российского армейского спецназа из будущего вместе с навязавшимися на голову ее командира двумя бойцами шестнадцатой ШИСБр из состава Первого Белорусского фронта…

Вот именно, что «навязавшимися»: уже под самое окончание привала Трешников неожиданно поимел не самый простой, хоть и давно ожидаемый подполковником, разговор с капитаном Родченко. Нет, сначала все шло вполне обычно: спецназовцы уселись под стеной потерны, сбросив надоевшие (и более ненужные) маскхалаты и трофейные плащ-палатки, и занялись распаковкой пищевых рационов.

Родченко с Аришиным также достали из солдатских сидоров банки с тушенкой, сноровисто вспарывая их ножами. Но вот затем излишне внимательный и зоркий капитан углядел в руках боевых товарищей из «группы особого назначения разведки Генштаба» саморазогревающиеся судки со вторым блюдом. Разумеется, он заинтересовался, подобравшись поближе и получив короткое разъяснение от одного из спецназовцев, даже не подумавшего, что это может представлять секрет – недавно ведь сами немцам пайки отдали, чего ж от своих таиться? Неизвестно почему, но именно стандартный суточный пищевой рацион российской армии образца две тысячи пятнадцатого года и добил капитана окончательно…

Трешников как раз доедал гречневую кашу с тушеным мясом и овощами, когда подошедший к нему капитан смущенно кашлянул, привлекая внимание. Сидящий под стеной подполковник вопросительно дернул головой:

– Случилось что, Василий Иваныч?

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос? Только это, наедине бы…

– Ну, наедине так наедине. Пошли, поговорим.

Отложив пустой судок, подполковник пружинисто поднялся на ноги, двинувшись вместе с капитаном в погруженный в темноту коридор. Отойдя метров на десять, он остановился:

– Что такое, Вась? Морда лица у тебя уж больно загадочная?

– Так это, вы только поймите меня правильно, – сбивчиво начал Родченко. – Вы не подумайте чего, я ж нисколечко не сомневаюсь, что вы наши, советские, так воевать только наши могут. Да и про русского солдата вы здорово говорили. Но вот все равно спросить хочу… хотя, может, и не нужно…

– Говори уж, Чапаевский тезка, – хмыкнул Трешников, прокручивая в голове варианты ответа собеседника. В том, что они где-то прокололись, он, в общем-то, не особо и сомневался, но вот где именно? Та пара оговорок, после которых он ловил на себе странные взгляды капитана? Возможно.

Несколько секунд капитан молчал, затем, набрав в грудь воздуха, решительно выпалил:

– Товарищ подполковник, мы сейчас практически в самом ихнем поганом логове. Не думаю, что после штурма все выживем… нет, вы-то, наверное, уцелеете, а вот мы со Степаном вряд ли… Короче, товарищ подполковник, скажите честно, кто вы такие на самом деле?

На одном дыхании выдав столь длинную тираду, Родченко замолчал, понуро опустив плечи и не глядя больше на Трешникова.

– Присядь, капитан, – подавая пример, подполковник первым опустился на пол, по-турецки подогнув под себя ноги. – Не заметил, извини, ты куришь?

– Балуюсь иногда, – капитан присел рядом. – А что?

– Сигареткой угостить?

– Трофейной? Той, которую фрицу давали?

– Других, прости, не имеется, – Виктор Иванович протянул ему портсигар. – Держи, подарок. Да не одну сигарету, ты не понял, весь портсигар бери, говорю ж, подарок. Мне-то он без надобности, давно уж бросил, таскаю с собой для маскировки. Таким, как я, и на алкоголь, и на табак налегать противопоказано. А насчет твоего вопроса? Хорошо, я отвечу честно. Только сначала вопрос тебе задам: а почему ты спрашиваешь? Мы где-то прокололись?

Услышав «прокололись», капитан было дернулся, но тут же успокоился:

– Да нет, не то чтоб прокололись, просто я третий год воюю, привык на всякие странности внимание обращать. Да и учили нас так, чтобы, значит, все подозрительное замечали да в памяти откладывали. Сначала ваш товарищ мотор дрезины старьем из прошлого назвал, потом еще что-то было, не помню уж, что именно. А, вспомнил: когда товарищ лейтенант вам про дверь в этот туннель рассказывал, он говорил, что, мол, цифры на ней те же, что вам какие-то «историки» называли. Плюс экипировка да оружие невиданное, гранатометы вон эти реактивные, которые одновременно еще и огнеметы. Про эти ваши рации крохотные я и вовсе молчу. Фонарики, опять же, хоть и махонькие, а посильнее какого прожектора. А тут еще и пайки эти… Вот я все вместе сложил и подумал, что не те вы, за кого себя выдаете. Советские ученые с конструкторами, спору нет, в мире самые лучшие, но… – отвернувшись в сторону, Родченко замолчал, не закончив фразы.

– В целом правильно подумал, Василий, – задумчиво пробормотал Трешников. – Ладно, полагаю, болтать ты не будешь, не тот человек. Эх, да что там – вот слово офицера, в другой ситуации я б тебя однозначно в свою группу взял! Поднатаскал бы за годик, не хуже моих ребят бы стал. Хорошо, я тебе и на самом деле немножко соврал – но, имей в виду, только немножко! Мы и на самом деле группа особого назначения военной разведки, тут все честно. И цель нашего задания именно та, о которой я тебе рассказывал. Вот только… – подполковник замялся, прежде чем продолжить. – Вот только можешь считать меня сумасшедшим, но нас с тобой разделяет больше семидесяти лет. Короче, из будущего мы, капитан, из двадцать первого века! Хочешь – верь, хочешь – не верь, но это именно так.

Родченко резко повернул голову, встретившись взглядом с подполковником. В рассеянном свете работающего в экономном режиме фонарика, стоящего на полу рефлектором вверх, глаза капитана сверкали, словно крошечные льдинки на солнце:

– П…правда?! Но как же это…

– В том-то и дело, что правда, Вася. Разумеется, я не имел права тебе ничего подобного говорить, но пусть уж лучше так, чем ты нас в чем-то нехорошем подозревать станешь, пусть даже прямо в глаза и не выскажешь. В бою любое подозрение или недосказанность между боевыми товарищами – верная смерть обоим, сам знаешь. А болтать ты не будешь – хотя бы потому, что тебе все равно никто не поверит, да еще и особисты прицепятся. В лучшем случае решат, что ты от войны головой повредился, а в худшем в дурдом упекут, или чего похлеще. Я прав?

Капитан фыркнул, видимо, представив себе эту картину.

– А в вашем… э-э… будущем тоже особисты имеются?

– Куда ж им деться? Разумеется, имеются, как без них, родимых? Шпионов с провокаторами да предателями во все времена хватает, к сожалению.

Несколько секунд стояло молчание, затем Родченко, осторожно подбирая слова, спросил:

– Последний вопрос разрешите? Мы ведь уже практически победили, верно? Раздавили, как наш замполит говорит, фашистскую гадину в ее поганом логове. Зачем же тогда вас сюда послали? Нет, ежели это уж вовсе секрет, можете и не отвечать, я пойму.

– Вот это-то, Василий, как раз и не секрет, – улыбнулся подполковник. – Отравиться Гитлер успел, тварь такая, не удалось товарищу Сталину его по всей строгости советского закона осудить. А перед этим еще и документы особой ценности в своем бункере уничтожил, в которых для нас мно-ого чего интересного имелось. Несправедливо вышло, согласен? Войну страшную выиграли, нацизм разгромили, всю Европу от коричневой чумы освободили, а он возьми да и уйди по-легкому, гаденыш. По глазам вижу, согласен. Вот именно за этим мы здесь – и Адольфа прихватить, и документы спасти. Ну и сдать командованию, разумеется.

– А потом?

– А потом, товарищ капитан, мы просто исчезнем. Я ведь тебе уже говорил, нас тут не было и нет. Привиделись мы тебе. Вот так-то.

– Про будущее спрашивать, как я понимаю, нельзя, все равно не ответите?

– Разумеется, не отвечу. И даже не намекну. Почему, сам поймешь, или подсказать?

– Лучше уж подскажите, и так голова кругом… Для меня будущее – еще день прожить, пулю или осколок не словив. Когда победим, тогда и думать о будущем стану.

– Вот если я тебе сейчас, допустим, скажу, что ты через три дня погибнешь, как считаешь, поддержит это твой боевой дух? Ничего подобного, наоборот, подорвет. Пулям кланяться ты, конечно, не станешь, не тот человек, но и смерти подсознательно каждую секунду ждать будешь, поскольку безысходность в твоей душе поселится. Или совсем наоборот – скажу, что Василий Иванович Родченко всю войну прошел да до генерала дослужился, кучу детей нарожал, внуков с правнуками дождался. Красиво? Еще как красиво. И от такой уверенности в собственном счастливом будущем ты совсем смерти опасаться перестанешь да дурную пулю и словишь. Понял примерно, что я имел в виду?

– Так я ж разве про себя? – искренне возмутился капитан. – При чем тут я?! Я ж про страну спросить хотел, про Родину нашу, про товарища Сталина!

– Так и со страной примерно так же, Вася, страна – она ж из отдельных людей состоит. И если каждый будет свое будущее заранее знать, в итоге сущая чепуха может получиться. Одно могу сказать, нормально все в будущем будет, не переживай. Все?

– Так точно, все! – От избытка чувств (и информации) Родченко аж на месте подскочил, однако опустившаяся на плечо тяжелая рука подполковника решительно дернула его обратно.

– Вот примерно этого я и боялся. Ну и чего прыгаешь? Ладно, свои кругом, а если б нет? Учись себя в руках держать, капитан, пригодится. Надеюсь, напоминать, чтобы лишнего языком не трепал, не нужно?

– Обижаете… то есть никак нет!

– Вот и ладненько, тогда собирайся, через пять минут выходим. Привалов больше, как мне кажется, уже не будет….

Глядя вслед капитану, подполковник Трешников тяжело вздохнул. На душе было откровенно противно от той маленькой, но мерзкой лжи, что он позволил себе в конце разговора. Но ведь не рассказывать же ему, что Советского Союза больше нет, что его продали, предали и разорвали на отдельные куски? Или про то, что войны в будущем, которое сейчас, за считаные дни до Победы, ему наверняка кажется светлым и счастливым, так и не прекратились? Или о том, что…

«Так, а ну все, довольно, чего разнылся? Совсем охренел? Нашел время! – зло одернул себя Трешников, подхватывая фонарь и решительно поднимаясь на ноги. – Ты здесь как раз для того, чтобы менять историю; чтобы больше не приходилось врать в глаза вот таким капитанам. И чтобы там, через много лет, этим самым постаревшим капитанам не приходилось просить милостыню возле метро, чтобы не умереть с голоду, или бояться надеть в День Победы свои боевые награды, опасаясь быть избитым молодчиками в масках и с нацистскими повязками на рукавах!»

Раздраженно плюнув под ноги, Трешников подхватил фонарик и двинулся к своим людям…

– Миша, – обратился подполковник к майору Барсукову. – Насколько помню, у нас парочка запасных радиогарнитур имеется? Вот и хорошо, отдай капитану с сержантом и пользоваться научи.

– А…

– Бэ, – буркнул Трешников. – Капитан уже в курсе, я ему рассказал.

– Сам догадался? – понимающе подмигнул Первый. – Не удивлен, Вася наш мужик неглупый и внимательный, я даже думал, что он раньше два и два сложит. И как, поверил?

– Вроде поверил, главное, за вражеских диверсантов не держит. Ладно, давай радифицируй их, и будем выходить.

И вот сейчас вся группа собралась возле выходной двери…

Следующее помещение также оказалось безлюдным: подземный зал с арочным сводом заполняли напольные стеллажи с какими-то опечатанными контейнерами и аккуратно промаркированные металлические шкафы. Судя по всему, здесь располагался один из имперских архивов, между прочим, заминированный и подготовленный к экстренному подрыву. Задерживаться спецназовцы не стали, лишь обезвредили по приказу Трешникова несколько зарядов – подполковник точно не помнил, захватили ли наши какие-либо архивы в подвалах Рейхсканцелярии, или немцы успели их уничтожить, и решил подстраховаться, а заодно и предкам помочь. Да и просто оставлять за спиной несколько десятков килограммов тротила не хотелось – поди знай, как станут развиваться события дальше и не придется ли им в случае необходимости здесь укрываться. С немцев-то станется рвануть подвал, лишь бы уничтожить русскую штурмовую группу.

Выход из архива представлял собой уже ставшую привычной герметичную бронированную дверь, открывающуюся с обеих сторон простым поворотом штурвала. Никаких кодовых замков и прочих секретов не было и в помине, самый обычный ригельный замок, скрытый между стальными полотнами – когда новая власть в середине тридцатых реконструировала здание бывшей резиденции рейхсканцлера и переоборудовала подвалы, никому и в голову не могло прийти, что с этой стороны можно ждать вражеской атаки. А затем, уже во время войны, видать, не до того было, все силы бросили на срочную постройку «фюрербункера».

Присев возле двери, Третий приложил к металлу небольшой прибор, повторяя процедуру, проделанную и в прошлый раз. Спецназовцы замерли в стороне, чтобы не создавать лишних помех. Наконец Коробов сообщил, пряча сканер в боковой армированный кармашек тактического жилета:

– Там фрицы, довольно много, множественные колебания. Правда, и помехи приличные, улицу и здание постоянно обстреливают. Воюем?

– Нет, попросимся тихо-мирно мимо пройти, – хмыкнул подполковник. – Работаем, Третий, на тебе дверь, Четвертый и Пятый, гранаты. Остальные по стандартному плану. Как минимум одного живым, а лучше парочку, поговорить нужно. Поехали.

Дождавшись сигнала готовности, Коробов плавно, чтобы не всполошить гитлеровцев внезапно ожившим штурвалом, провернул его по стрелке с надписью «Öffnen». Оборот, второй. Где-то внутри двери едва слышно скрежетнули рычаги, выдвигая стержни замка из пазов. Еще один оборот. Есть, готово. Поудобнее ухватившись за рукоять, старлей одним движением приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы товарищи смогли забросить внутрь пару «РГО», не рискуя зацепить корпусом за коробку. В освещенную неярким светом щель тут же полетели осколочные гранаты ударно-дистанционного действия, одна чуть правее, другая – левее. Дверь захлопнулась, дважды едва заметно вздрогнув от удара взрывной волны, и снова распахнулась от мощного толчка, на сей раз уже на всю ширину, пропуская в помещение первую боевую пару.

Что находилось в этой части подвала до того, как советские войска подошли к пригородам Берлина, понять было невозможно, особенно в контрастном свете приборов ночного видения, сейчас же помещение представляло собой нечто среднее между наспех оборудованной казармой охраны здания и оружейной комнатой. Двухъярусные койки и оружейные пирамиды вдоль стен, столы для обслуживания оружия по центру, на поверхности – разобранные для чистки автоматы, в основном «StG. 44», и вскрытые цинки с патронами.

На все остальное стремительно атакующие спецназовцы просто не обращали внимания – работающее в боевом режиме сознание выхватывало и фиксировало только самое важное. Вот стоящий возле стены гитлеровец, судя по потемневшему от крови кителю, поймавший осколок гранаты, вскидывает автомат. «Витязь» в руках коротко шлепает серией по три, и пули выбивают из его груди крохотные фонтанчики крови. Полусидящий возле перевернутого взрывной волной оружейного стола фриц – лицо залито кровью, кажущейся в свете «ночника» абсолютно черной, – слепо шарит руками по полу, усыпанному патронами из лежащего на боку цинка. Он уже не опасен, но это не имеет никакого значения, и пуля входит ему чуть повыше переносицы, опрокидывая навзничь. Немец в нижнем белье, ошалело вертя головой, спрыгивает с верхней койки на пол – вряд ли, чтоб добраться до оружия – разбуженный взрывом, оказавшись в полной темноте, он просто не понимает, что происходит. Практически беззвучная очередь пистолета-пулемета изломанной куклой швыряет его тело на пол; на груди – несколько аккуратных входных отверстий. Откуда-то из дальнего угла оглушительно тарахтит, захлебываясь недлинной очередью, немецкий автомат. Времени разбирать цели нет, и китель единственного успевшего оказать сопротивление – судя по полной выкладке, караульного или только что зашедшего в помещение – прошивают выпущенные сразу двумя «ПП-19-01» девятимиллиметровые пули. Осознавший, что к чему, штурмбанфюрер – сознание оказавшегося рядом спецназовца успевает зафиксировать витой серебряный погон без «розеток» – пытается застрелиться и тянет руку с зажатым в ладони «вальтером» «Р-38» к голове. Но медленно, слишком медленно – время для него и для русского спецназовца сейчас движется с разной скоростью. Короткий выпад и двойной удар разложенным прикладом. Пистолет отлетает в сторону, а немец мешком оседает вниз – приказ Нулевого выполнен, первый пленный захвачен. Второго, собственно, уже и не будет: все кончено, штурм завершен, уцелевших больше нет.

Синеватый, почти не заметный в свете ПНВ, дым от взрывов и выстрелов лениво поднимается вверх. Раскачиваются, отчаянно скрипя, свешивающиеся с потолка жестяные абажуры с разбитыми осколками лампами. Тонко звенят под ногами стреляные гильзы и рассыпавшиеся из цинков патроны. Едва слышно булькает, вытекая на пол, вода из простреленного в нескольких местах питьевого бака в дальнем углу помещения.

Время лениво возвращается к привычной скорости течения.

Трешников оглядел уже разбившийся на пары штурмовой отряд, коротко взглянув каждому в глаза и молча кивнув. Бойцы спокойно выдержали взгляд командира – неожиданная и нелепая гибель Пятого никого из колеи не выбила, парни привыкли терять в бою товарищей и прекрасно знали, что следующим можешь оказаться уже ты сам.

– Готовы? Отлично. Капитан, с лестницей управился?

– Так точно, – четко отрапортовал Родченко, на голове которого красовался шлем погибшего спецназовца с отключенным ПНВ. – Оба пролета обрушу, даже не сомневайтесь. А ежели фрицы полезут, Степа их с огнемета приголубит, на один-два выстрела смеси хватит, а после уж я из «эмгэшки» постреляю. Через нас не пройдут, точно говорю.

– Я и не сомневаюсь, Вася. – Подполковник легонько хлопнул по плечу сначала его самого, затем сержанта. – Удачи вам, мужики!

– И вам удачи, товарищ подполковник!

– Все, флуд в эфире отставить. Всем укрыться под лестницей. Седьмой, рви генераторную, Третий – следом сразу дверь. Времени у нас – максимум десять минут. Поехали…

В глубине бокового ответвления коридора, где располагался вход в помещение генераторной, глухо бухнул, отзываясь на посланный с пульта управления радиосигнал, сдвоенный взрыв. Обе тускло горящих настенных лампы в зарешеченных плафонах, мигнув, погасли; одновременно погрузился во тьму и гитлеровский бункер. Старлей Коробов тут же активировал взрыватель размещенного на герметичной двери тамбура «Импульса» – теперь рвануло куда сильнее, на миг осветив лестницы короткой вспышкой. Спецназовцы стремительными размытыми тенями рванулись к сорванной с петель тамбурной двери. Как многократно отрабатывалось на полигоне, внутрь полетела осколочная граната, и сразу после разрыва в небольшое помещение шлюза ворвалась первая боевая пара. Не разбираясь, уцелел ли кто из троих охранников, спецназовцы провели контроль и занялись запором внутренней двери, оказавшейся, как и ожидалось, не заблокированной. Спустя пятнадцать секунд все бойцы уже были в центральном коридоре, пронизывающем «vorbunker» на всем протяжении, и погруженная в темноту лестничная площадка опустела.

Выждав, пока секундная стрелка на трофейном хронометре трижды опишет круг, капитан Родченко кивнул сержанту, замершему рядом с подрывной машинкой «ПМ-2» в руках. Резкий оборот рукоятки, замкнувшей цепь, – и подвальный этаж Имперской канцелярии сотряс еще один взрыв, обрушивший оба ведущих наверх лестничных марша. Оглядев затянутые дымом и бетонной пылью обвалившиеся вниз обломки ступеней и торчавшие из стен искореженные несущие балки, Родченко улыбнулся. Ну вот, получите и распишитесь, товарищ подполковник из будущего, как говорится! В точности, как и обещали.

Ободряюще хлопнув Степана по спине, капитан молча кивнул в сторону раскуроченного тамбура, возле входа в который они решили устроить свою позицию. Трешников говорил, что через пять минут можно уходить следом за осназовцами, но эти минуты еще нужно продержаться, поскольку последним взрывом они, как пить дать, окончательно всполошили все здание. Капитан неторопливо установил на сошках трофейный пулемет, проверил, не перекошена ли патронная лента. Чуть в стороне возился Степа, готовя к бою родной «РОКС». Эх, да что там, продержатся, конечно, как не продержаться, ежели еще до Рейхстага нужно дойти! Да и на Гитлера, заразу такую, посмотреть вблизи ох как хочется…

Когда до отмеренного подполковником срока осталось меньше двух минут, все еще затягивающее помещение пыльное марево прорезали желтоватые лучи слабых, не чета спецназовским, фонариков, и раздались отрывистые команды на немецком языке. Родченко сдавленно выматерился вполголоса, поудобнее обхватывая пулеметный приклад. Не успели они уйти, жаль… хотя, может, оно и к лучшему, кому-то ж нужно нашим спину-то прикрыть? Припомнив, как следует вести себя в эфире, капитан штурмовой группы шестнадцатой ШИСБр Первого Белорусского фронта Василий Родченко четко доложил:

– Один-один – Нулевому. Лестница полностью уничтожена, наблюдаю фрицев, численностью до двух отделений. Готовлюсь дать бой.

– Принял тебя, Один-один, – голос Трешникова был, как всегда, спокоен, несмотря на то, что в наушниках четко слышались звуки боя. – Добро. Задержи их минут на пять, больше не нужно, затем в темпе догоняй нас, помни – ждать не станем. Внутреннюю дверь за собой закрой, замок не поврежден, и заблокируй со стороны бункера. Если не получится – заминируй. Отбой связи.

– Отбой, – эхом повторил Родченко, отключая связь. Сейчас здесь шумновато станет, незачем товарищей от столь важного дела, как захват поганого Гитлера, отвлекать. Если все нормально получится и удастся продержаться, тогда и включит обратно. Ну а ежели нет, то никакая радиосвязь ему будет не нужна. Взглянув на командира, Аришин, повозившись несколько секунд, также отключил радиогарнитуру.

– Слыхал, Степа? Всего-то пять минут нам продержаться и нужно, пустяки. Как они спуститься попробуют, лупи с огнемета, заодно света добавишь, а то не привык я в темноте воевать, а «ночегляд» этот хитрый не по мне. Все, воюем, глянь, справа вроде веревку разматывают.

Заперев за собой массивную бронированную дверь, капитан Родченко заблокировал штурвал одним из валявшихся в тамбуре немецких «Штурмгеверов», идеально подошедшим для этой цели. Ломом было бы надежней, конечно, но и так сойдет, железяка крепкая, выдержит. Поколебавшись пару секунд, Василий заминировал вход двумя «Ф-1», подсунув одну под штурвал, другую – под блокирующий запорный механизм автомат. Убедившись, что гранаты не выпадут, даже если в дверь с той стороны начнут лупить чем-нибудь тяжелым, он осторожно выдернул чеки. Вот так-то лучше, теперь вскрывайте, фрицы, сколько душе угодно, а вскроете – получите сюрпризец в память о Степке…

Подсвечивая дорогу фонариком, Родченко оттащил погибшего товарища подальше в коридор и уложил тело под одной из стен, накрыв лицо каской:

– Прощай, братишка, извини, коль что не так. С собой мне тебя никак не забрать, сам понимаешь, и так запаздываю. Прощай.

Опустив на лицо «ночегляд», капитан включил, как учили, хитрый прибор и двинулся вдоль длинного коридора. Приноровиться к контрастному зеленоватому свету оказалось непросто, Василию никак не удавалось правильно оценить расстояние до предметов, и поначалу он пару раз спотыкался о валявшееся на полу оружие и трупы эсэсовцев. Конечно, проще воспользоваться доставшимся ему от погибшего Пятого фонарем, но капитан не был уверен, одобрит ли это подполковник – свет, да еще такой мощный, далеко видать, вдруг нельзя светомаскировку нарушать? – и решил не рисковать.

Помня слова Трешникова о недостреленных фрицах, по дороге заглядывал в боковые помещения, держа наготове взведенный автомат, однако стрелять оказалось не в кого: стремительно проштурмовавшие бункер спецназовцы живых не оставили.

Добравшись до лестниц, Родченко прижался к стене, с опаской заглянув за угол, но погруженные в темноту и тишину лестничные марши были пустынны. На втором пролете он на самом пределе слышимости различил доносящиеся из глубины бункера голоса. Похоже, наши, кто там после штурма еще разговаривать-то может? «Не опоздал, стал быть…» – с огромным облегчением подумал капитан, с трудом представлявший, что делать, если он не успеет и спецназовцы уйдут, заблокировав дверь, через туннель, оставив его одного в этих подземельях. Не назад же возвращаться? Товарищ подполковник, правда, упоминал, что верхняя лестница ведет в сад канцелярии, но там, наверняка, полно гитлеровцев. И ведь не спросишь, мол, успеваю я, или…

В следующий миг капитан мысленно выругался: вот же идиот, твою мать, связь! Он же перед боем связь отключил, а обратно включить забыл! И Трешников наверняка думает, что они оба погибли! Ох, стыдоба-то какая, а еще боевой офицер, штурмовик!

Торопливо нащупав на уходящем под шлем проводке хитрую штуковину с переключателем, названия которой он не знал, Василий вышел в эфир, смущенным голосом вызывая подполковника:

– Один-один – Нулевому!

– Слушаю, Один-один, – голос Трешникова, к удивлению капитана, звучал вполне обычно. Похоже, пронесло, и отчитывать его никто не собирается. – Я вас обоих вызывал, почему не было связи? Доложи, как дела?

– Виноват, това… Нулевой, отключал на время боя, не хотел вас отвлекать, потом позабыл обратно включить.

– Короче.

– Виноват. Противника задержал, сколько требовалось, после отхода в бункер внутреннюю дверь заблокировал и заминировал гранатами. Сержант Аришин геройски погиб в бою.

– Принял. Ты далеко?

– Почти у входа.

– Поторопись, тут тебе внезапно еще одно спецзадание нарисовалось. Отбой связи.

– Отбой, – автоматически ответил Родченко, ускоряя шаг и едва не врезавшись в сорванную с петель бронированную дверь. Коротко выругавшись, он прошел, переступая через трупы гитлеровцев и натекшие на бетон зловещие темные лужи, через небольшой тамбур, оказавшись в длинном коридоре, в противоположном конце которого мелькали засвечивающие чуткий прибор световые пятна. Ну, наконец-то можно избавиться от надоевшего «ночегляда», порядком доставшего капитана за недолгое подземное путешествие, и зажечь нормальный фонарь! Интересно, что за спецзадание такое ему подполковник приготовил?

С интересом глядя по сторонам – все ж таки бункер самого Гитлера, кто б мог подумать, что ему выпадет возможность здесь побывать! – Родченко быстро преодолел оставшееся расстояние, остановившись возле столпившихся вокруг лежащих на полу непонятных конструкций спецназовцев. Штуковины метров двух длиной слегка напоминали высокие и какие-то угловатые спальные мешки с приделанными по бокам широкими транспортировочными лямками. А вот материал напоминал тот, из которого были изготовлены штурмовые костюмы гостей из будущего.

Обернувшийся к капитану Трешников весело подмигнул:

– Быстро ты, молодец. Ну что, хочешь на Гитлера глянуть? Не передумал?

– Он… здесь? – хрипло выдохнул Родченко.

– Угу, туточки, вон в этом мешке, – подполковник кивнул на одну из штуковин. – Разговор наш помнишь, Вася? Без глупостей. Миша, покажи капитану Алоизыча.

Смерив Василия насмешливым взглядом, Барсуков присел на корточки и, повозившись пару секунд, откинул верхний клапан, направив внутрь свет своего фонаря. Сглотнув ставшую вязкой от волнения слюну, Родченко придвинулся, уставившись на лежащего фюрера. Одутловато-отечное лицо, нездоровый, землистый цвет рыхлой кожи, редкие волосы, прилипшие к вспотевшему лбу, крохотные усики под носом… неужели это и есть тот самый Гитлер?! Человек, волею которого разрушено множество советских городов и уничтожены десятки миллионов людей?! Который убил его сестру и отца?..

Помотав головой, капитан сделал шаг назад.

– А ты чего ожидал? – усмехнулся майор, застегивая клапан обратно. – Это на портретах ведомства доктора Геббельса он весь из себя такой-разэдакий. А на деле, сам видишь. Кстати, насчет Геббельса – вон он, у стеночки стоит, видишь? В наручниках да с синяком на полморды. Хилый такой, чистый дрыщ.

Родченко посмотрел в указанном направлении, встретившись взглядом с горящими ненавистью безумными глазами нацистского фанатика. Поединок взглядов длился всего несколько мгновений, затем рейхсминистр пропаганды зло дернул щекой и торопливо отвернулся, презрительно вздернув узкий подбородок. «Поиграй мне еще в гляделки, сука, – мелькнула и пропала в голове капитана мысль. – Это я твоего сраного Гитлера товарищу подполковнику обещал пальцем не тронуть, а тебе могу и промежду глаз засветить, со всей рабоче-крестьянской решимостью!»

Словно уловив его настроение, Трешников коротко бросил:

– Капитан, поди сюда, разговор имеется. Мужики, заканчиваем время терять, через минуту выходим.

Отведя Родченко в сторону, подполковник смущенно поглядел на него, прежде чем начать разговор. Это капитану сразу же не понравилось: чтобы командир группы особого назначения, да смущался?! Не бывает такого! Ох, что-то тут не так… неужели придется ему снова в прикрытии оставаться, на этот раз уже без шансов живым вернуться? Нет, ежели нужно, то он спорить не станет, чай, понимает, какой важности груз нужно нашему командованию доставить. Да какое спорить – добровольцем бы вызвался. Обидно, конечно, перед самой Победой помирать, но судьба Родины всяко важнее…

– Чего напрягся, Василий? – мгновенно заметил его состояние подполковник. – Не переживай, ничего особо опасного да невыполнимого тебе не предстоит. Ты мне вот что скажи, у тебя дети имеются?

– Откуда, тарщ подполковник? Не успел я до войны обжениться, не до того было. Вот сейчас фрица дожмем, страну восстановим, тогда уж и о семье думать стану.

– Ага, – невпопад ответил тот. – Короче, тут такое дело, капитан. Вон в той комнате – шестеро ребятишек, пять девчонок и один пацан, самой старшей двенадцать, младшей – и пяти нет. Оставить их здесь я не могу, тащить с собой в составе основной группы – тоже. Сам видишь, с каким мы грузом пойдем. Выручай, капитан, выводи детишек. Пойдешь следом за нами, метров за пятьдесят после арьергарда, а мы уж постараемся живых не оставлять. Сделаешь?

– Дело нехитрое, – пожал плечами Родченко. – Опять же дети, пусть и фрицевские… А они вообще чьи?

– А вон папаша у стеночки стоит, глазами зыркает.

– Дети Геббельса?! – ахнул тот.

– Это что-то меняет, капитан? – на сей раз взгляд Трешникова был жестким, без малейшей тени смущения. – Помнишь, как товарищ Сталин сказал: «Сын за отца не отвечает»? Разве они виноваты, что родители у них такие поганые? Если хочешь знать, то первого мая их убила бы во сне собственная мамаша, всех шестерых. Отравила цианистым калием. Да еще и написала по этому поводу, что, мол, «жаль оставлять их жить в той жизни, которая после фюрера наступит»[21]. Вот так то, Василий Иванович…

– А она где? Мамаша, в смысле? – буркнул, опустив взгляд, Родченко.

– Померла, спасибо Косте Коробову. Опоздай он еще хоть на несколько секунд, успела бы всех детишек порешить. Вот он, когда такое дело увидел, ее и пристрелил. За волосы в соседнюю комнату выдернул – чтоб дети не видели – да и пристрелил. Ну так что, договорились?

– Разумеется, тарщ подполковник. Я ж помню, как вы в метро насчет русского солдата говорили. Мы с детьми не воюем.

– Вот и молодец! – повеселел Трешников. – А чтобы ты не сомневался, так и быть, открою тебе маленькую тайну из будущего, Василий: через четыре года в одном из берлинских парков откроют памятник советскому воину-освободителю. И на руках этот бронзовый солдат будет держать маленькую немецкую девочку, которую перед тем от смерти спас. Реальная, кстати, история, буквально на днях произошла[22]. Так что, как видишь, не один ты немецких детишек спасаешь. А как до выхода из туннеля доберемся, решим, как с ними дальше поступить. По моим данным, там уже наши должны быть, гвардейцы твоего полного тезки, генерал-полковника Василия Ивановича Чуйкова, а как оно на самом деле выйдет – на месте разберемся.

– Тарщ подполковник, так я ж это, по ихнему ни бельмеса не понимаю! Как мне с детишками общаться-то?

– Да, это проблема, – задумался на несколько секунд Трешников. – Оставить с тобой кого-то из ребят я не могу, сам понимаешь. Ладно, сделаем так: чтобы детей не пугать, мы между собой и с ними только по-немецки будем разговаривать, а тебя представим… ну, скажем, контуженым и оттого временно оглохшим и потерявшим речь гауптманом. Да, точно: скажу им, чтобы никаких вопросов тебе не задавали, а просто слушались жестов. Полагаю, к дисциплине они с младенчества приучены, с таким-то папашей, так что будут слушаться. Все, долго говорим, нужно уходить. Иди вон к майору, он тебя с детьми познакомит. Только в коридор, пока мы Геббельса не заберем, их не выводи.

Первую часть туннеля, соединяющую «фюрербункер» с подземными уровнями зенитной башни «Flakturm I», прошли быстро, поскольку внутри никого не оказалось, и не было необходимости тратить драгоценное время на подавление сопротивления противника. Тускло освещенный редкими и слабыми потолочными лампами – питание сюда поступало со стороны «Зообункера», генераторы которого пока еще работали, – почти километровый отрезок «А» подземного хода закончился герметичной перегородкой, открыть которую, как уже бывало раньше, можно было только с этой стороны. Похоже, тот, кто утверждал проект правительственного спецтуннеля, вовсе не планировал впускать кого-либо в бункер. Расположенное рядом караульное помещение пустовало.

Поменявшись местами с уставшими «носильщиками», которым выпало первыми тащить тяжеленные «спальники» с пленными, и осторожно вскрыв бронированную дверь, ведущую в коридор «B», где располагалась развилка к метро и «Зообункеру», спецназовцы двинулись дальше. Впереди, за двадцать метров от основной группы, шли вдоль стен две боевые пары передового дозора, Трешников замыкал построение, заодно присматривая за Геббельсом, шагающим безжизненной походной робота. Руки Йозефа были скованы за спиной наручниками, глаза и уши наглухо завязаны оторванной от простыни полосой ткани – немудреная хитрость, тем не менее всегда дезориентирующая неподготовленного человека и подавляющая его волю.

Родченко с детьми двигался еще на полсотни метров сзади. Дочери и сын рейхсминистра пропаганды, как и предполагал подполковник, оказались более чем послушными, и никаких хлопот «господину гауптману» не доставляли, даже старшая Хельга. Скорее всего дело было не столько во врожденной немецкой дисциплинированности и строгом воспитании, сколько в том, что все они до сих пор пребывали в шоке от происходящего. Не каждый день просыпаешься от грохочущих внутри бункера взрывов и выстрелов, после чего тебя, ничего не объясняя, заставляют одеться и бежать вместе с какими-то солдатами в незнакомой униформе прочь по полутемному подземному ходу! Успокоив на правах старшей разревевшихся малышек Хедду и Хайду и оказав сестрам помощь в одевании, Хельга Сусанна попыталась, было выяснить у одного из солдат, где родители. Но в ответ услышала лишь то, что с ними все в порядке, а сейчас нужно торопиться, поскольку скоро здесь будут русские, поэтому все вопросы – потом. И вот сейчас они шли следом за молчаливым контуженым гауптманом по мрачному коридору, которому, казалось, не будет конца…

Первое боестолкновение произошло неподалеку от ведущего в сторону туннелей метрополитена ответвления коридора «В», также закрытого бронированной переборкой. Охраняло ее трое эсэсовцев с пулеметом, установленным на штабеле ящиков. Это было то самое место, до которого доползли в далеком будущем по техническому кабельному каналу Коробов с Трешниковым, что позволило хоть как-то сориентироваться. Значит, метрах в ста дальше будет боковой ход к подвалам зенитной башни, дальше памятная радиорубка – и длинный полуторакилометровый коридор, заставленный ящиками и прочим армейским барахлом, выходящий в неприметном овражке огромного городского парка. Радовало лишь то, что сейчас он затоплен не был.

Загодя обнаружив противника, передовой дозор с ходу атаковал пост охраны, не позволив гитлеровцам произвести ни одного выстрела: выйдя на более-менее освещенное место, Первый просто обратился к фрицам, спросив, звонили ли им по поводу прохода их группы? Немцы ничего не заподозрили, не усмотрев никакой странности в том, что со стороны секретного бункера движется некая группа, лишь посетовали на дрянную связь и спросили сегодняшний пароль. Но вместо пароля из едва размываемой слабым светом темноты – ближайшая лампа оказалась метрах в пяти – захлопали негромкие выстрелы, и спустя две секунды все было кончено. Оборвав телефонные провода и заблокировав дверь, Барсуков бросил в микрофон: «У нас чисто, но пока не подходите, осмотримся».

– Третий, Четвертый, идите сюда. Костя, ты ж тут был, насколько я понимаю? Узнаешь?

– Издеваешься? – фыркнул слегка запыхавшийся Третий. – Когда мы тут с командиром на брюхе ползали, вместо коридора сплошное бетонное месиво было. Но место, похоже, то самое. Впереди, метров через сто – сто двадцать будет еще одна такая же перегородка, за ней – ход к «Зообункеру». Оттуда до радиорубки, где Леха гильзач собирал, еще метров пятьдесят, верно, Четвертый?

– Примерно так, – кивнул Новицкий, припомнив свое путешествие по затопленному коридору к комнате радиосвязи с двумя скелетами внутри. – Я метров двадцать от завала до нее шел, и ты примерно столько же под обломками полз, как я понимаю.

– Вот и сориентировались, – кивнул Коробов, возвращаясь на общий канал связи. – Нулевой, примерно через сто пятьдесят – двести метров начинаются обитаемые места. Вряд ли там много фрицев, основные силы сейчас наверху, с гвардейцами Чуйкова рубятся, но и по-тихому пройти нам вряд ли получится. Мы с ребятами увеличим отрыв и подчистим там все, а вы двигайтесь с прежней скоростью. Если потребуется помощь, остановитесь и пришлете нам пару человек. Думаю, втроем вы за трофеями приглядите. Разрешите вырубить свет?

– Добро, – почти не раздумывая, согласился Трешников. – Насчет освещения – немцев не всполошим?

– Вряд ли, сейчас такое в порядке вещей, да и лампы вон еле теплятся, напряжение в сети никакое.

– Действуй, Третий, обо всех изменениях докладывать немедленно. Поехали.

Старлей Коробов подошел к стене, изучая идущий по бетону пакет кабелей, однако Новицкий привлек его внимание, указав на металлический короб распределительного щита:

– Костя, по-моему, так будет проще. Я на эти коробки еще в будущем внимание обратил, правда, в тот раз они несколько хуже выглядели. Давай попробуем, может, и не придется провода резать?..

Вопреки опасениям, оставшийся отрезок коридора преодолели быстро и без особых проблем. Встречавшиеся по пути помещения передовой дозор зачищал по стандартной схеме, однако все они оказывались пустыми, выполняя чисто техническую роль складов или подсобок. Даже в запавшей в память Трешникова полузатопленной караулке с плавающей на поверхности воды каской никого не оказалось. Разумеется, сейчас комната с койками и оружейной пирамидой выглядела совсем иначе, нежели в прошлое посещение, до которого оставалось более семидесяти лет.

С гитлеровцами столкнулись всего один раз, практически возле самого выхода на поверхность – около десятка эсэсовцев торопливо таскали наверх боеприпасы из уложенных под стеной армейских ящиков. Подобраться вплотную, укрываясь за многочисленными штабелями, оказалось вовсе не сложно – погруженный в темноту туннель скудно освещался лишь парой карбидных ламп, – потому отработали тихо, перестреляв так и не успевших ничего понять фрицев метров с десяти. Выполнив контроль, остановились возле лестницы, дожидаясь подхода основного отряда и Родченко с детьми. Оставался последний рывок, которой вполне мог оказаться самой опасной частью операции: судя по заполошной стрельбе и частым взрывам, наверху шел нешуточный бой.

– Первый, здесь Нулевой. Что у вас?

– Наверху, похоже, нехилая войнушка, командир. Отправь нам еще двоих, а мы с Третьим пока сбегаем на разведку. Ударим фрицам в спину, помнишь, их там не больше взвода было. Главное, чтоб наши не протормозили, и со своей стороны помогли. Только в темпе, мы тут ихних подносчиков боеприпасов зачистили, скоро хватятся.

– Не протормозят, предки не хуже нас воюют, – ответил подполковник. – Добро, отправляю Седьмого и Девятого, пусть разомнутся. Гранатометы и «РПО» они с собой захватят, нам они здесь уже без надобности. Боеприпасы не экономьте, сейчас главное к нашим прорваться. Работайте.

Разведка, если так можно назвать подъем по не особенно длинной бетонной лестнице и осмотр немецких позиций сквозь неплотно прикрытую дверь, не заняла и пары минут. Окопавшиеся эсэсовцы неплохо подготовились к атаке с фронта, расположив траншеи охватывающей овражек подковой и оборудовав несколько укрепленных пулеметных точек со взаимно перекрывающимися секторами огня, но никак не ожидали удара в спину, что играло на руку спецназовцам. Хотя отправившихся за боеприпасами фрицев пока не хватились, действовать следовало быстро.

Штурм начали уже через три минуты, двумя группами по три бойца вырвавшись из подземелья. Дальнюю и наиболее укрепленную огневую точку, расположенную на левом фланге, уничтожили выстрелом последнего «Шмеля», еще три пулеметных расчета выбили слаженным залпом нескольких «ГШ-94», благо расстояние позволяло вести прицельный огонь, пусть и на пределе дальности. Затем прошлись по траншее в обе стороны, зачищая остатки гитлеровцев, которых со вчерашнего дня заметно поубавилось. Все заняло максимум пять минут, на исходе которых с противоположной стороны раздалось до боли знакомое «Ур-ра!», и в окопы посыпались советские пехотинцы.

Товарищ Сталин задумчиво глядел на лежащий на рабочем столе небольшой, размерами чуть побольше обычного писчего листа, металлический контейнер. Ни ручек, ни замков на его поверхности не имелось, просто гладкий светло-серый металл корпуса да узкая сдвижная крышка в торце. Печати уже были сломаны, а сама крышка сдвинута до отказа в сторону – специалисты проверяли, безопасно ли содержимое.

Но ни взрывчатки, ни чего-либо ядовитого внутри не оказалось, лишь документы, упакованные в десяток аккуратно пронумерованных и подписанных папок. Кроме папок в контейнере находились еще два непонятного назначения прибора с крохотными экранчиками и множеством кнопок на передних поверхностях, упакованные в прозрачные целлулоидные пакетики. К каждому из них придавался специальный провод с непривычного вида электровилкой на конце, вероятно, для питания аппарата от розетки. Судя по поясняющей надписи на каждом из пакетов, приборы являлись «беспроводными телефонными аппаратами дальней связи гражданского назначения».

Еще несколько предметов, также запаянных в прозрачный пластик, и вовсе ни на что похожи не были, надпись «Осторожно, особо хрупкое! Подробнее см. в папке № 3, стр. с 5 по 27» на упаковке также ничем помочь не могла. Какие-то тонкие пластины из пластика или схожего с ним материала, на поверхности которых располагалось множество мелких деталей и деталюшек, соединенных между собой металлическими, видимо, полосками и точками. Одним словом, определенно что-то имеющее отношение к технике, возможно, тоже части какого-то сложного аппарата.

И все же главным однозначно были именно документы, Иосиф Виссарионович отчего-то ощущал это с особенной остротой. Изготовленные из незнакомого мягкого и непрозрачного пластика папки манили Верховного Главнокомандующего, притягивая, словно магнит. Тем более на обложке каждой из них имелась еще и надпись «Тов. Сталину И. В. лично в руки! Чрезвычайно секретно! Государственная тайна высшего уровня!».

Что ж, хоть пока так и не удалось выяснить, откуда взялся этот странный подполковник со своим отрядом, столь лихо захвативший Гитлера вместе с соратниками, и куда он пропал потом, но на провокацию это как-то не слишком похоже. Немцам подобное уже не нужно, разве что снова англичане с американцами какую-то гадость задумали. Впрочем, что гадать? Подполковника – как там его фамилия, Трешников? – рано или поздно найдут, этим сейчас вся фронтовая контрразведка занимается, а папки – вот они, только руку протянуть. По логике вещей, начать следует с первой по счету, подписанной «Введение. Общие моменты и пояснения». Хорошо, не станем спорить с неведомым отправителем, кем бы он ни оказался и на каком языке ни разговаривал. Впрочем, насчет языка как раз никакой неопределенности не имеется, все подписи сделаны исключительно на русском…

Усмехнувшись в усы, Сталин пододвинул к себе папку. Разобравшись с хитрой пластиковой застежкой, раскрыл обложку. Внутри обнаружилась толстенькая, никак не меньше полусотни листов, пачка качественной белой бумаги. Пробежав взглядом содержимое первой по счету страницы – текст определенно наносился типографским методом, уж точно не с помощью пишущей машинки, – Иосиф Виссарионович несколько секунд молча смотрел в пространство, затем неторопливо раскурил трубку и перечитал текст еще раз, гораздо медленнее, часто останавливаясь и обдумывая каждую фразу. Да уж, если это и провокация, то какая-то уж слишком изощренная и… непонятная. Или наоборот, слишком примитивная. А вот если нет, если все это правда, то…

Но вот что именно «то», товарищ Сталин пока не мог себе представить даже в общих чертах, уж слишком все оказалось неоднозначно…

Подняв трубку внутреннего телефона, Иосиф Виссарионович вызвал секретаря:

– Товарищ Поскребышев, отмените все мои встречи и поездки на ближайшие два дня. Да, вы правильно поняли, именно все. Спасибо.

Пододвинув второй телефон, он набрал короткий номер наркома внутренних дел:

– Лаврентий? Если у тебя что-то запланировано, отмени и немедленно приезжай…