Я смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы. Странный киллер: вместо того чтоб добить жертву, он просто оглушил меня, втащил в квартиру, заботливо уложил на диван, под голову сунув подушку, а теперь сидит спокойно напротив, изучая мои документы.

И что это значит? Ура! Он понял, что ему не ту заказали.

Теперь осталось убедить его в своей лояльности к его профессии. «Каждый зарабатывает, как может», — нет, неубедительно. Тогда: «Вы случайно не из домоуправления? Мальчишки давеча баловались да в окно из рогатки попали»… А я похожа на ту, которая может ляпнуть такое? Ну, если только сильно напрячься и изобразить дебилку. Кстати, не самый худший вариант.

— Привет, — бросил мужчина, заметив, как дрогнули мои ресницы. Профи, блин! Он же паспорт изучал. — Томас Изабелла Валерьевна.

Он не сказал, не спросил — он констатировал. И при этом правильно сделал ударение.

Точно: влипла.

— Здравствуйте, — улыбнулась, изобразив смесь недоумения и благожелательности. — А вы, простите, кто будете?

— Дед Мороз, — хмыкнул.

— Не рано явились?

Мужчина начал пристально изучать мою физиономию. Взгляд меня не радовал — цепкий и насмешливый. Не повезло. Роль дуры с такими мужичками не проходит. Что ж…

Я села:

— Поговорим?

Предложение его явно не заинтересовало, но против он ничего не имел:

— Я хочу сказать, что брать у меня абсолютно нечего. Впрочем, если вы настаиваете, я предоставлю вам весь список моего имущества. Вы можете взять все, что хотите, звонить я никому не буду…

В его руке появился мой сотовый. Он качнул его, придерживая за шнурок.

Намек? Но стоит ли ему давать понять, что я напрямую связываю его с пулевым отверстием в оконном стекле? Глупо. Тогда шанс выпутаться становится призрачно маленьким.

— Можете забрать его себе. И пользуйтесь на здоровье. Мне вообще сотовые не очень нравятся.

— А пули в голове?

Я замерла, но, чтоб не затягивать паузу, изобразила недоумение:

— Что, простите?..

А сердце затрепыхалось в груди. Впору ползти к аптечке за корвалолом. Да, стара я для приключений криминального характера. Впрочем, как и для любых иных.

— Плохо? — полюбопытствовал равнодушно, узрев мой бледный вид и ладонь, приложенную к груди.

— Да-а… Сердце. У меня аритмия… и масса других проблем. Кардиопатология… Вы… если вам не трудно, определитесь поскорей с имуществом и, пожалуйста, уйдите. В смысле берите, что хотите, и… а я… мне таблетки надо принять. — Я начала потихоньку сползать по спинке дивана. Мужчина равнодушно смотрел на меня, потом встал, схватил меня за ворот пуховика, поднял и толкнул к выходу.

Упасть, закатить глаза и изобразить обморок? Успею.

— Что вы делаете? Вы что?!.

— Выполняю твое пожелание. Беру, что мне нужно, и ухожу. — Он прижал к двери и проникновенно шепнул в ухо: — Кстати, ты знаешь самое лучшее лекарство от сердца?

Я ответила, не моргнув глазом. Но мысленно. И тут же получила визуальное подтверждение — ствол беретты качнулся перед моим носом.

— Э-э-э, — протянула я, желая намекнуть, что без глушителя оно как-то несолидно.

— Но ты же не желаешь неприятностей Ляле?

Я тут же все поняла и согласно закивала. Мужчина усмехнулся и обнял меня.

Так мы и вышли из квартиры, потом из подъезда — милой, влюбленной парой.

Он, конечно, следил за мной и был настороже, но я не собиралась звать на помощь, пинаться, изображать каратистку. Во-первых, глупо — профи это лишь обозлит, а мне неприятностей и от галантного киллера хватает. Во-вторых, никого мы не встретили. А, в-третьих, мне было интересно, что дальше? Куда меня повезут и что будут делать, когда убедятся, что я это не я? Убьют? Жалко… но, может, оно и пора? Дочь я вырастила, дерево в прошлом году на майские праздники у галереи посадила, дом не построила, но квартиру получить смогла. И за последние пятнадцать лет так спокойно и тихо нажилась, что по горло сыта этим самым покоем. А еще одиночеством, бытовыми проблемами, пустыми, грязными дрязгами на работе, скучными подругами, предсказуемым и недалеким антилюбовником — серой пеленой от бесконечного хоровода однотипных лиц и событий, бездарной траты жизни.

Холостой ход часов закончился. Я не решала — стоит ли им остановиться, пора ли? Это решили за меня, а я не стала противиться и приняла вердикт как должное. Мне постоянно приходилось быстро ориентироваться и делать выбор, мгновенно решать. Если честно, я устала от этого…

Мужчина открыл дверцу новенького черного «нисана», подталкивая меня в салон. Потом сел сам и, повернув ключ зажигания, кивнул:

— Молодец.

— Вы мне или мотору?

Машина плавно тронулась с места.

— Забираю свои слова назад.

— А можно и меня тоже назад? Домой? Мне, правда, нехорошо — с сердцем проблемы.

Мужчина промолчал, не обратив на меня внимания. «Плохой признак», — заскучала я и задумалась — а не погорячилась ли, поставив крест на своей жизни? Глаз мне не завязывали, на то, что могу умереть с перепугу, тоже наплевали. Получается, что мое возвращение в отчий дом не планируется.

Выскочить, что ли, на светофоре? Ляля… Хотя, конечно, не факт, что ее не пристрелят после меня. Но прежде чем выскакивать, нужно хоть что-то узнать. Вряд ли меня повезут во Дворец спорта или театр. Скорей всего, за город, в глушь лесного массива или на одну из пустующих в это время баз отдыха. Значит, время у меня еще есть.

— Извините, пожалуйста, вы меня хотите убить?

— Расчленить и в землю закопать.

«Обожаю мужчин с чувством юмора», — кивнула я, сжавшись: у меня с юмором намного хуже.

— А можно узнать причину?

— Не люблю, когда попусту треплются.

— Я могу стать немой!

— Неживой лучше. Надежнее.

Трудно не согласиться…

— У вас своеобразное чувство юмора… Меня Изабелла зовут, а вас?

— Королева Марго.

— Это кличка?

— Явочный пароль.

Интересный мужчина. Я покосилась на профиль моего палача: весьма…

— Скажите, пожалуйста, а перед самой-самой смертью вы мне скажете, за что убиваете?

— Если не забуду.

— Я напомню. А можно еще вопрос?.. А причина веская?

— Двадцать «тонн».

— Так мало? — изумилась я и, сообразив, крякнула с досады. Мужчина усмехнулся:

— Да, не ценят тебя.

— Ну, что вы, я польщена… Кто ж так разорился?

— А у самой какие версии?

— Две.

— Излагай.

— Одна — спутали. Вторая — кто-то умом повредился.

— Например?

— Видите ли, примеров может быть масса… Перед праздниками суета, ажиотаж, обстановка, что дома, что на работе, накаленная. Люди в состоянии непроходящего стресса. Биомагнитная обстановка напряженная. Сказывается отрицательно на умственной деятельности и психологический фактор. Поэтому любой, от моего начальника Кабриолетова до соседей с первого этажа — узбеков, мог теоретически по кривизне сознания выдать подобный пируэт. Но практически у данной версии нет ни одного реального шанса на существование. Вообще-то я могу поделиться предположениями, но смысл?

— Меня повеселишь.

— Тогда действительно стоит говорить… А вы намекнёте, где я права, а где нет?

— SMS-ку скину.

— Первая версия: Альбина Геннадьевна Стрижельнова. Хотя у нее и десятой доли вашего гонорара не водилось.

— Мимо.

— Я так и думала. Вторая версия: в бетонном перекрытии моей квартиры есть тайник. В нем на выбор: труп, «золото партии», царские червонцы, десять кило героина.

Мужчина хохотнул и покосился на меня. Внимательно и заинтересованно.

О, малыш, мы с тобой еще поиграем…

— Тоже мимо, да? — вздохнула я, натурально огорчившись. — Тогда третья версия: где-нибудь в далекой и экономически теплой стране умирает миллиардер, племянник матери брата жены моего покойного отца.

— Холодно.

— Да?.. Тогда Зинка, — бросила наугад, лишь бы не молчать.

— Лед.

Оп-па! А ты, никак, знаешь, кто такая Зинка? Значит, следил за мной? А я не замечала… Точно, старая стала, пора на свалку органики — в морг.

— Тогда в меня влюбился шейх. Я не ответила взаимностью, потому как не ведала о его существовании, а он по скромности своей не проявился. В итоге — горячая восточная кровь ударила шейху в голову, и он решил меня зарезать как несостоявшуюся наложницу своего гарема.

— Пять за оригинальную версию.

— Лет?..

— Все?

— Извините. Если б вы мне хоть бы намекнули, в каком направлении искать…

— Думаешь, тебя это спасет?

— Нет, но, зная, умирать легче.

— А жить?

— В смысле? — нахмурилась я.

— Подумай, кому, когда и что плохого ты сделала? И вслух. Мне будет интересно послушать.

— Вы хотите, чтоб я вам рассказала то, чего не знаю?

— Да. У тебя прекрасная логическая система мышления, и мне интересно, как скоро ты путем анализа доберешься до истины.

— А приз за труды мне полагается?

— Что тебе полагается — ты в курсе. Кстати, почему не позвонила в милицию?

А зачем? Чтоб они усилили мою головную боль? Неужели я настолько похожа на идиотку? Да-а, нужно задуматься.

— Телефон у вас, — напомнила.

— Нет, он был с тобой. Ты позвонила дочери и подруге, а в милицию не стала. Не надеялась на доблестных милиционеров? Или… привыкла надеяться на себя?

— Вам действительно интересно?

— Нет, — усмехнулся он.

— Тогда зачем спрашивать?

— Для проверки. Сойдется мой ответ с твоим?

«Вряд ли», — подумала я, но вслух понятно выдала иное:

— Э-э-э, вы интересный мужчина.

— Нравлюсь?

— Очень.

— И с каждой минутой все больше, — хохотнул он.

— Вы удивительно прозорливы.

Мужчина промолчал. Мы выезжали прочь из города, но, к моему сожалению, в глухом северо-восточном направлении. Хватит ли у меня времени и сил очаровать своего палача настолько, что он передумает меня убивать?

Я посмотрела в окно — пригород. Огонечки окон и очертания строений на фоне почти черного неба далеко за пустырем. Не сегодня-завтра Господь смилуется и пошлет снег, а тот укроет усталую землю, подарив ей покой забвения почти на полгода. И мне уже виделись лохматые ели, заснувшие под шапками снега, сугробы по колено, стылый парок изо рта и веселый визг детворы, что катится по ледовой дорожке, спеша навстречу знаниям. Школа… Славное время и, к сожалению, как все хорошее — мимолетно и не понято в пору существования. Так всегда: нам нужно непременно с чем-то расстаться, чтоб понять ценность того, что имели.

Лялька…

В эту минуту я уже не видела темных полос леса по обеим сторонам дороги — я видела свою жизнь, такую же темную, такую же безликую и, возможно, не пустую, но ничем не проявившую своего потенциала.

Лялечка. Единственное пятнышко света, тепла и любви. Я отдала ей всю себя, по дням, по крохам разбитых иллюзий собирая утерянное и возлагая к ее постаменту. Не для благодарности или ответных проявлений любви. Для себя. Она спасла меня и тем отплатила сторицей, заранее, еще до того, как осознала себя кем-то. Она выдала мне кредит на жизнь, на право жить, и сколько я ни пыталась его погасить — не смогла.

Мне уже виделась ее красная шапочка с огромным бомбоном, звонкий смех, лыжня, вьющая петли меж сосен, и слепящий сверкающе-белый снег. Моей девочке было шесть, и она стояла на лыжах лучше, чем я. Она веселей смеялась, раскованней держалась, она не прятала за улыбку ложь, за ложь насмешку, за насмешку — ненависть, за ненависть — обиду. Она была открыта и чиста в своих делах, словах, взглядах. И пусть она всегда будет такой же — не согнется и не сломается. Пусть останется такой же яркой, честной и сильной. Пусть всегда смеется и никогда не плачет…

Кажется, я прощаюсь с ней. Мне искренне жаль, но где-то в глубине души я даже рада подобной развязке. Лучше сейчас, когда она в Питере. Лучше пока я прямо хожу, а не шаркаю ногами, или того хуже — не лежу прикованная к постели. Сейчас, пока не обременяю своим старческим маразмом, как цепями, ее жизнь и будущее. Пока помнит свою мать молодой, улыбающейся, сильной.

— Как сердце? — решил напомнить о себе мужчина.

— Не поверите: прошло.

— Не поверишь — верю! Сердце у тебя — как мотор у джипа.

— Вы врач или ясновидящий?

— В одном лице.

— В недурственном, нужно заметить.

— Пытаешься флиртовать? Не стоит… — усмехнулся.

Я бы назвала эту усмешку мстительной, но для мести нужно иметь личную антипатию и вескую причину, а ее я не видела. Хотя… мужчина напоминал мне человека из далекого-далека — глазами. Они единственные выдавали в нем человека жесткой профессии, который сумел сохранить какие-то принципы.

Глупо, конечно, звучит. Еще глупее верить в то, что думаешь. Но мне много лет. Намного больше, чем по паспорту. Мне — век, эпоха, ледниковый период, и я верю во все, в самый бредовый бред, и не верю в самую правдивую правду. И не могу ошибиться, даже когда сильно хочу: старость — не только маразм, старость — опыт, знания, избавление от иллюзий. Личность, обнаженная, как в юности, но уже не привлекающая своей наготой, а отталкивающая.

Наша старость — в умах, глазах, делах. И молодость — там же.

Тот, кто сидел рядом со мной, был подтянут, ухожен и крепок. Тридцать пять — максимум. А, может, на пару лет моложе, но не больше. По паспорту, по внешнему виду: гладкому лицу, эластичной коже.

Но глаза его были старыми, и в этом наш возраст был равен. Мы оба были мастодонтами, застывшими на разных берегах реки, и оба не видели переправы и не искали ее, потому что обоим было, в общем-то, плевать на нее, как давно было плевать на себя. Мы еще существовали, но уже не жили. В мертвом теле стучало мертвое сердце, мертвый ум рождал мертвые мысли. И мир вокруг нас был мертв — серые краски, унылые тона, бред туч, чушь вязнущих на зубах слов, труха земли под ногами.

— Сколько вам лет? — спросила я.

— Зачем тебе?

— У вас глаза… убитого человека.

— Ты психолог?

— Нет. Вообще-то, я реставратор, но реставрировать в нашей галерее тире музее нечего, и я выполняю работу дежурной по залу. Пью чай, читаю газеты и внимательно слежу, чтоб какой-нибудь очень юный любитель живописи не получил шедевром по лбу.

— Мы с тобой похожи. Ты спасаешь жизни, я их забираю.

Я покосилась на него:

— Оригинальная концепция. Последний заказ?

— Надеюсь.

— Тогда, может, не стоит далеко ехать? Остановите здесь, и час вашей свободы приблизится.

— Ты торопишься? — Кажется, я его заинтересовала. Любопытный субъект.

— Вы знаете ответ, он не отличается оригинальностью — нет.

— Тогда не станем множить банальности и пойдем другим путем — не будем торопиться.

— Вот как?… Мне нравится ваше предложение. Может, тогда пойдем еще дальше и поженимся? А что? Такого точно никто б не совершил. Потрясем общественность и друг друга. Серьезно.

— Сватаешься?

Голос, какой у него голос! Грубоватый, глуховатый. Напоминающий, назидающий.

— Предлагаю взаимовыгодную сделку. Вы молоды, профессия у вас… маетная. Устаете, а ровесницы вряд ли поймут, примут. А я готова молчать, верно ждать с задания…

— А ты можешь?

Пошли намеки? Он что, ревнует? Действительно следил?

— Могу, я почти декабристка. Буду варить вам борщи, приносить теплые тапочки и терпеливо выслушивать ваши жалобы на капризного заказчика и хлопотного клиента. На бессонные ночи, сбой прицела, тупой нож, гнилую удавку, отсутствие кирпича под рукой.

— У тебя скудная фантазия.

— Да, — вздохнула. — Я не совершенна. Но и вы, по чести сказать и без обид, — тоже.

— Поясни.

— Ошибку за ошибкой допускаете. Сначала промахнулись, потом ждали чего-то — то ли милиции на свою голову, то ли взвода обеспокоенных родственников и подруг. А дальше — больше. Вместо того, чтобы тихо-мирно довершить начатое, тащите меня Бог знает куда. А вдруг я начну вести себя как полоумная? Бесноваться, вопить, падать в обморок, звать на помощь?.. Допустим, вы поняли, что вам заказали не ту. Зачем тогда меня красть и везти в глушь? Я дала вам шанс мирно разойтись и даже что-нибудь прихватить в компенсацию за потраченное время и пулю. Нет? Заказали меня? Почему не убили сразу? Везете к заказчику на личную встречу, чтоб он удовлетворил свое чувство ненависти и лично плюнул мне в лицо, потом от души попинал и пустил пулю в голову? Это уже не заказное убийство, а обыкновенный садизм. Противно, извините…

— Еще претензии?

— Скорее размышления вслух.

— И часто этим занимаешься?

— От случая к случаю…

— Поэтому логика и подвела. А теперь попытайся найти ошибки в собственных умозаключениях. Одну подскажу: у нормального человека развито чувство самосохранения. Любая женщина на твоем месте звала бы на помощь, брыкалась, пыталась бежать, ты же лишь рассуждаешь на эту тему.

— Я полоумная?

— Выходит так. И навевает мысль, что ты не воспринимаешь ситуацию всерьез.

— Да. Меня не за что убивать. Я уверена, вы ошибаетесь.

— И надеешься, что я тебя отпущу, убедившись в твоей лояльности?

— А почему нет? Я ведь действительно не собираюсь обращаться в милицию, описывать вас…

— Почему?

— Я предпочитаю мирное решение проблем и вопросов, без вмешательства третьих лиц. Произошло недоразумение, оно разрешилось…

— Еще нет. Ты уверена, что я неправ. Я уверен, что прав. Что будем делать?

— Искать истину и пути к взаимопониманию.

— Ищи, я послушаю.

— Вы хотите, чтоб я вас убедила в вашей ошибке?

— Жажду. Мне понравилась мысль о бракосочетании, — усмехнулся он.

— Хорошо. Вам заказали Томас?

— Изабеллу Валерьевну.

— Любопытно. Да, таких немного, — запечалилась я. Неужели ошиблась… Скверно.

— Убедишь меня, что ты это не ты или вычислишь заказчика, я, возможно, тебя отпущу, — пообещал. Странный киллер.

— А вам можно верить? — не скрыла сарказма. Я пыталась понять, разыгрывает он меня или нет. А, может, разыгрывает кто-то другой? Но кто мог придумать и срежиссировать столь жестокий, с точки зрения нормального человека, спектакль?..

— Вы не похожи на убийцу.

— Ты много их встречала?

Да, нелепая реплика с моей стороны. Я отвернулась к окну.

— Так что, заключим пари еще на час твоей жизни?

— Может, не надо?

— Хорошо. — Он резко свернул к обочине, и этим, надо сказать, меня напугал.

Темнота, глушь, лес… Здесь мой труп будут искать лет пять. С одной стороны, хорошо — хлопот с захоронением Ляльке меньше, а с другой… Я вдруг четко осознала, что все происходящее не фарс, и смерть — вот она, за стеклом автомобиля, такая же темная и неприглядная, как равнодушная ночь, как черный зрачок пистолета. Кричать, звать на помощь, изображать буйнопомешанную и показывать чудеса винегрета из приемов единоборств? Куда там — живот скрутило от страха, и спина стала мокрой…

А ведь я никогда не боялась смерти. Мне было наплевать на нее, как на рекламный щит над дорогой. Да, есть, но не для меня. А, значит, можно думать отстраненно, не воспринимать всерьез, играть, дразнить, плевать. Я и она — два разных измерения, и срок их пересечения не настал и не настанет…

Но я ошиблась — они пересеклись сейчас, здесь, в уютном салоне машины, в глазах киллера.

— Дошло, что я не шучу? — спросил он, держа меня на прицеле.

— Вы же не станете стрелять здесь? Испортите обивку… стекло…

— Переживу.

Я зачарованно смотрела на вороненый ствол беретты, словно видела его впервые.

Смерть. По молодости она не страшна, потому что тебе некогда о ней думать, да и нет ее, потому что есть ты. Твои дела, мысли, желания, планы, цели. Они колоссальны, а ты — почти Бог. Молодость проходит, и ты понимаешь, что смерть все-таки есть, и ежишься от холода, постигая, насколько она грандиозна, неотвратима, вездесуща, а ты ничтожна, как тля. Это спасает. Помогает свыкнуться, примириться, найти выход. Он прост — всё, что не нравится, отодвигается в глубь сознания или воспринимается под другим, менее неприятным углом зрения. О том, что не нравится, лучше не думать.

Я думала временами, не боясь, а предполагая возможность, внезапность — смерть. Лежала ночью, устав плакать от одиночества, пустоты в душе, в постели, в жизни, и смотрела в окно, в темноту, и думала, что будет с Лялей, если я умру. Кто ей поможет, как она будет жить, что мне нужно успеть сделать, чтобы подстраховать дочь…

Ночь проходила, и утром мысли на эту тему казались всего лишь сном. Какая смерть?! Ведь мне нужно собирать дочь в садик, в школу. Купить ей ручки и фломастеры, сбегать на рынок, отнести сапоги в починку… Дела казались бесконечными и не могли закончиться. Их цепь мне было не разорвать — куда вклиниться смерти? И потом, разве можно забрать мертвую из мертвого мира?

Я обманывала себя и смерть и убегала, и была уверена — обманула, убежала. Но обманулась сама — она меня нашла. А, впрочем, чего я боюсь? Днем раньше, днем позже, все решено, и я почти свыклась с решением. Почти и подвело, дало сбой, напоминая — смерти нет, она не для тебя. Поэтому можно поиграть с ней, пощекотав нервы и напоминая самой себе — я еще жива. И могу еще жить… а это хуже мгновенной смерти.

Шок прошел, страх исчез — я вновь примирилась с финалом. И лишь одно не давало покоя:

— Вы забыли сказать — за что?

Мужчина опустил пистолет на колени и, облокотившись на спинку сиденья, задумчиво уставился на меня:

— Ты либо дура, либо очень смелая.

— Я дура. Не тяните. Скажите и покончим.

— Я хочу правды.

— Зачем?

— Любопытство. Отвечаешь ты — отвечаю я.

— Вы не можете меня убить, у вас слишком добрые глаза.

Мужчина качнул стволом пистолета:

— Совсем недавно они были старые… Выходи!

— Вы не ответили…

— Ты тоже. Давай, — поторопил оружием.

Я с трудом открыла дверцу и вылезла. Ноги не слушались. Тело не воспринимало, холодно или тепло на улице. Я вновь отдала себя страху и сожалению: не от встречи со смертью, нет, — от бездарно потраченной жизни. Ноги не сдержали, и я осела на землю.

— Помочь? — равнодушно спросил мужчина, встав рядом.

— Нет, я сама…

Но встать не могла — приступ слабости. Сознание ушло в ирреальность и четко запоминало пейзаж, не воспринимая его настоящим. Белые пятна, как надпись — здесь был снег, силуэты деревьев, темное небо с одинокими звездочками, и лента шоссе из бесконечности в бесконечность. Все это было, и я еще была.

— Ждать долго? — напомнил о себе палач. А, впрочем, нет, — освободитель. Я посмотрела на него и вдруг поняла, почему не могу надолго всерьез воспринять происходящее и плаваю меж осознанием и неприятием.

— Трагифарс. — Я встала и прислонилась к дверце машины, сунув руки в карманы пуховика.

— Отойди от машины.

— Не отойду.

— Хочешь, чтоб я применил силу?

— Не примените. Вы вообще не тронете меня. Если б вы хотели меня убить, давно бы убили. А вы всего лишь пугаете. Специально.

— Ты слишком разговорчива для трупа.

— Вот именно. И вас это не раздражает. Мне кажется, проблемы не у меня — проблемы у вас. Нет, я не сомневаюсь, что вы убивали, но сомневаюсь, что вы хотите убить меня. В чем дело, можете объяснить? Не нравится заказчик? Нравится заказанная? Я действительна не та, и вы не знаете, что делать? По уму — убить, но я слишком странно веду себя и сбиваю вас с толку. Признавать вы это не хотите, что как раз понятно. Непонятно, почему не хотите пойти на откровенный разговор и разрешить проблему к обоюдной выгоде и согласию. Не верите мне, не доверяете — ясно, но выбора нет.

— Выбор всегда есть. Просто не каждый утруждает себя его поисками. — Мужчина облокотился на машину рядом со мной и, сложив руки с пистолетом перед собой, задумчиво смотрел в глубь леса. Подозреваю, что в его голове рождались глубокие сомнения — а не поставить ли точку на собственных метаниях?.. Подобные мысли были не в мою пользу, и я уже открыла рот, чтобы высказаться и увести его в сторону от черных планов. Но он меня опередил:

— Ты убеждена, что тебя не могли заказать?

— Да, убивать меня не за что.

— Уверена, что не ошибаешься?

— Уверена.

— Но умереть готова. Почему?

— А выход? Бежать? Куда? Документы-то у вас.

— Отговорка.

— Так вы хотите, чтоб я побежала? — невесело улыбнулась я. — Хотите сопротивления жертвы? Понимаю, стрелять в безоружного человека, не сделавшего вам ровным счетом ничего плохого, тяжело.

— Откуда знаешь? Коллега?

— Похожа?.. — Я старалась поймать его взгляд и зафиксировать на себе. Не удалось. Он стойко избегал встречи с моими глазами. Плохой признак… или хороший? — Я всего лишь предполагаю, потому что вижу в вас, прежде всего, человека, а не убийцу.

— Хороший метод. Психолог?

— Вы знаете, кто я.

— Знаю. Работник галереи. Серая масса во глубине народных руд. И все больше укрепляюсь во мнении, что ты фальшива насквозь: от цвета волос до паспорта.

— Я абсолютно откровенна с вами и ничего не скрываю. Нечего. Лгать тоже смысла нет — вы ведь следили за мной? Естественно! Не могли же вы снять квартиру на тринадцатом этаже и выстрелить наобум в незнакомую вам женщину, не подготовившись, не отследив ее, не узнав ее расписание, появление дома и наличие домочадцев. Конечно, нет. Но сколько ни копали, ничего не нашли. Стандартная жизнь провинциалки, не ангела, но и не законспирированной Миледи. Ваш вывод субъективен и подогнан под удобную вам планку. Врунишку, фальшивку убить легче — это уже пятно на чистом образе, остальные пятна можно додумать и с легкой душой спустить курок.

— И ты говоришь, что не имеешь понятия о ритуале убийства? Работник галереи, с ходу вычисливший, с какого этажа в него стреляли. Охотно верю… хоть и стрелял с крыши. — Он усмехнулся.

Подумаешь, открыл великую тайну! А то я не знала…

— Что вас удивляет? Я люблю детективы и базирую свои умозаключения на логике, она редко подводит.

— А жить помогает?

Наконец-то наши взгляды встретились. Не знаю, что сказал ему мой, но мне его — ничего. Пелена равнодушия и заморозки чувств.

— Конечно, — солгала, не моргнув глазом.

Он кивнул, разглядывая лесной массив, и вдруг приставил мне пистолет к виску. Я не ожидала подобного поворота, пребывая в уверенности, что почти приручила палача, и похолодела, сообразив, что мир проще и грубей наших иллюзий, а психология палача далеко не психология ребенка. Сколько бы мы ни прятались за иллюзии, грубый материальный мир безжалостно срывает их занавес и топчет, топчет… и мечты, и души, ломает планы, давит стремления к добру и свету.

Я покосилась на мужчину, боясь шевельнуться и лишь взглядом умоляя — перестаньте издеваться!

Он спустил курок.

Резкий, чиркающий звук словно кремнем шаркнул о кремень, подкосил мои ноги. Я рухнула на обочину, словно в сугроб, почувствовав жуткий холод, ознобом пробравший меня от макушки до пяток, и еще не понимала, что жива, что дышу, смотрю, слышу…

Меня заколотило мелкой противной дрожью, и каждая клетка души и тела затанцевала, выполняя свое па в диссонанс с другими клетками. Я не помню, чтоб когда-нибудь чувствовала себя настолько мерзко. Мыслей еще не было, и осознание, что я жива, заблудилось в дебрях какофонии звуков и ощущений.

Я клацала зубами, тщетно пытаясь сомкнуть челюсть, жмурилась, стряхивая навернувшиеся некстати слезы, и силилась понять, кто хрипит с глухим всхлипом, и чья это рука, скрючившаяся, как лапа курицы, царапает полоску асфальта. И дошло — больно. И поняла — жива.

Я вскинула голову, уставившись на мужчину: как вы могли?

Тот пожал плечами, равнодушно меня разглядывая:

— Осечка. Повторим? — и направил дуло на меня. Я шарахнулась в сторону, растянулась у колеса, не спуская глаз с бездушного отверстия. Кажется, я умерла еще до того, как услышала второй сухой щелчок. Умерла, понимая: со мной не шутили, а ошибка или не ошибка — не имеет значения.

Моя вера в лучшее, смелость, мужество, да все, из чего я состояла или думала, что состою, взвыв, поползло под машину — я осталась. Лежала и смотрела в небо, чувствуя, как холод овладевает моим телом, прокрадывается в душу, и та рвется в небо, ожидая встречи с иными существами, значительно добрее и светлее, чем она.

— Ангелов ждешь? — Киллер поднял меня за шиворот.

— Вы садист, — прохрипела я онемевшими губами, заваливаясь набок. Ноги отчего-то не стояли.

— Совет… — прошипел в лицо. — Не играй со мной! Не изображай Зою Космодемьянскую.

Мужчина открыл дверцу и пихнул меня внутрь авто. Я с трудом влезла в салон. Меня подбрасывало от холода, глаза смотрели, но ничего не видели, кроме плывущей мутной, как бензиновое пятно на воде, пелены перед ними.

— Вы садист! — с дробным стуком зубов повторила я опять, слабо соображая, что говорю.

— Больше осечек не будет, — предупредил он и завел мотор. Машина плавно тронулась в путь.

Я смотрела, как колючий свет фар выхватывает придорожный пейзаж, тревожа жизнь за стеклом. Асфальт, камень у обочины, указатель, куст… Мы ехали дальше, они оставались. Я смотрела, не соображая, что вижу, не понимая, вижу ли вообще. Впору было ощупать себя, чтоб удостовериться в наличии тела, а еще лучше — ущипнуть, чтоб точно понять — еще жива. Но я всего лишь смогла потереть висок трясущейся рукой.

— Сердце? — Мужчина не скрыл насмешки в глазах.

Соврать? Я сползла вниз по спинке, осев на сиденье, и, тяжело вздохнув, закрыла глаза.

— Урок пошел на пользу. Правильно, что не стала лгать. У таких, как ты, нет сердца. Значит, и болеть нечему.

Что это значит? О чем речь? Как легко палачу сделать больно, не прикасаясь, как бы между прочим, но за какие грехи?.. Память сама начала отматывать кадры моей далеко не праведной жизни. Но разве я сделала что-то такое, чтоб обо мне можно было сказать — «нет сердца»? Кто настолько зол на меня? Глупо даже вспоминать цепь обид, недоразумений, ссор, что множит наша суета по жизни. Вольно и невольно, в пылу, от отвратности настроения, в пику себе и другим или в отместку за неудачи и поражения, неудовлетворенность собой, своей жизнью, мы порой бываем неоправданно жестоки и творим зло, причиняя боль окружающим. Бег по кругу, где каждый, кто позади тебя, толкает и наступает на ногу, и ты в ответ наступаешь на ногу бегущему впереди, уже не думая, что делаешь. Но разве со зла?!

Я думала, что вырвалась из этого проклятого круга, перестала бежать по чужой воле, сбивать бегущих передо мной, завидовать тем, кто ловчее и быстрее, оставлять, не вспоминая, плетущихся позади, вовремя уворачиваясь от наступающих на пятки. В этом беге я потеряла самое ценное, что и было стимулом к бегу, поводом дышать, стремиться вперед, жить.

Я предполагала, что потеря будет тяжелой, знала, что мне будет трудно ее пережить, и выбора не было. Во всяком случае, тогда я его не видела, и выбрала его…

Лучше б я выбрала себя. Ведь все равно умерла и живу мертвой.

Только ему дано судить меня, миловать и карать. Только ему я отдала душу и только ему могла отдать тело. Остальные — тлен, прах, частица бездарной картины в серых тонах, массовка на заднем плане… Но все это лирика, артефакт из разряда археологических находок — сейчас надо мной довлела реальность. И в ней бок о бок со мной жил какой-то Яго, который пристально следил и взвешивал каждый мой шаг и поступок, вздох и взгляд на чаше своих весов. Наверное, он ангел, бесплотный дух, что настолько свят, насколько и жесток. Его суд неправедный и неправильный, но апелляции не будет, приговор обжалованию не подлежит. Вот он, его посланник — сидит рядом и везет меня на гильотину. Равнодушно-отстраненный палач и судья, праведник и грешник. Карающий меч правосудия. Людского?

Да, я виновна. И виновата в том, что жила, как все, как могла и как получалось. И этим равна любому из толпы — и в хитрости, и в подлости, и в святости мы все одинаковы.

Божьего?

Так Богу и судить! И разве мог он наказать меня больше, чем наказал? Смерть лишь награда…

Что толку думать, кто и за что? Мне не понять своим умом чужой задумки.

Большинство перед смертью проходит ломки, переосмысления своей жизни, но что это изменило в той же жизни и смерти?

Я бы лучше поспала, глаза слипались от пережитых волнений, шок отпускал, давя на виски и напоминая — то ли еще будет… Не думай, что это конец — возможно, это всего лишь начало.

От этих мыслей не заснешь…

— Говори что-нибудь, не молчи, — приказал мужчина.

Наверное, слушая мою болтовню, ему было легче не заснуть за рулем. Но мне было наплевать. Какая мне разница — попадем мы в аварию или нет? Я все равно приговорена, а умру от пули или в автокатастрофе — частности. По мнению оплаченного палача, я — гнусь, но и он, по-моему мнению, не лучше. Мы стоим друг друга в жизни, так отчего бы не удостоиться общности смерти?..

Я упрямо промолчала.

Он включил магнитолу, оглушая меня визгливым плачем скрипки Паганини. «Ужас», — поморщилась я. С классикой у меня трудные отношения — избирательно лояльные. Бах убивает во мне человека, превращая в какую-то безвольную, бездумную тварь. Раба обстоятельств, Богов. Полонез Огинского вызывает мгновенный токсикоз — в свое время он слишком навязчиво следовал за мной, озвучивая самые отвратные моменты моей жизни, и горечь их последствий прочно отпечаталась тактами полонеза в памяти и душе.

Но наибольшую ненависть из всего музыкально-жанрового ассортимента во мне вызывал рэп. Стоило мне услышать пару гнусавых речитативных фраз в диссонанс с тамбурином, я подпрыгивала и слепла от желания не только выключить источник раздражающего звука, но и раздавить его, чтобы отомстить создателям сих «шедевров».

Помню, как этим летом в милейше-безоблачном настроении мы ехали с Лялей в такси. Она поступила в институт, ура! Волнения остались позади. Нас ждал прекрасный вечер втроем за отменными теткиными пирогами, душистым чаем и приятной беседой. И надо же было водителю включить рэп! Я начала закипать на втором такте, от первой фразы скрипнула зубами, после первого куплета готова была задушить водителя, а в середине второго разломать магнитолу. Конечно, ничего подобного я не сделала, а просто с милой улыбкой качнулась к мужчине и рявкнула в лицо:

— Выключите этот бред дебилов!!

Парень чуть не въехал в иномарку… Но освободил мой слух и разум от разъедающего тупизма.

Интересно, насколько меня хватит терпеть соло для скрипки? Паганини, кажется, уже водил смычком по моим оголеннным нервам. Я чувствовала прилив раздражения, которое, как цунами, заливало удушливой волной горло, глаза, мутило разум. Я сжала руки в кулаки и прикусила губу, чтоб не сорваться. Паганини гений и долго слушателей не утомляет. Может, следующим будет более приемлемый для моего слуха композитор? Желательно Орф. Его я переживу.

Полонез Огинского я узнала с первых тактов и очнулась, взвилась, чуть не проткнув крышу машины головой, обрушила кулак на магнитолу:

— Выключи!!

— Рэп? — услужливо предложил киллер, ничуть не смущаясь моим неврастеничным поведением.

— Нет!!

Он довольно хмыкнул и выключил музыку вообще. А я смогла перевести дух и притихнуть, настороженно косясь на мужчину: нервы у него не чета моим…

А сердце колотилось где-то у подбородка — мог бы и пристрелить по-настоящему.

— Можешь поплакать.

— Зачем? — спросила, чтоб только справиться с отупением и слабостью.

— Это твой любимый вопрос. Зачем женщины плачут, когда нервничают?

— Понятия не имею.

— Ты не женщина?

— Женщина.

— Плачешь?

— Бывает.

— От чего?

Я отвернулась к окну:

— От обиды и непонимания.

— От боли?

— От боли падают в обморок.

— Ты?

— Я — нет.

— От вида крови?

— Нет.

Я солгала. И была уверена: в этой лжи меня не уличить. Но он тихо прошептал:

— Врешь. Проверим?

Меня передернуло. Какой-то злой гений! Провидец! Откуда он может знать, когда я лгу, а когда говорю правду?! Никто, никогда не уличал меня во лжи. Я всегда была неподражаемо виртуозна в ней и очень избирательна. Жизнь отточила этот навык без моего ведома, наградив им, как иных — даром пародировать, писать маслом, чувствовать красоту и гармонию цифр. Даже Ляля, даже моя умница девочка, не догадывалась, где, когда и какую правду прячет ее мать.

— Вы из упрямства это повторяете? Хорошо, не буду спорить. Можно спросить, как вас зовут?

— Можно, — согласился легко.

Я подождала — он ничего не прибавил.

— Вы издеваетесь, — кивнула, понимая. — Странно, что вздумалось переплачивать вам. Вы бы согласились взяться и за меньшую сумму, лишь бы насладиться мучениями жертвы. Незабываемое удовольствие? А ведь вы не станете меня убивать. Неинтересно… Скорее всего…

Я поняла и испугалась по-настоящему. Что смерть? Миг, вспышка, и все, что мучило здесь, маяло, держало и отталкивало, больше не будет иметь значение. И перестанет мучить вопрос — что там, за той гранью, что поделила существа на призраков и живых, разделила живую душу и живое тело. Одно дело, когда жизнь в теле тяготит не меньше, чем жизнь без тела. Совсем другое, когда ты лишен возможности получить свободу от него, и становишься игрушкой в руках маньяка — марионеткой, рабом.

Я всегда подспудно боялась рабства, зависимости в любом проявлении, даже намек на нее нервировал меня не меньше фуг Баха и рэперских бурчаний. Да, мы все рабы — мнений, власти, социального статуса, государства. Рабы самих себя. Но при этом мы сохраняем иллюзию свободы, и, твердо веря в нее, можем не замечать давления, избегать уз и оков общественного мнения, религиозных учений, морального и процессуального кодекса. Его, давление, можно чуть-чуть облегчить, пусть не на деле — в голове, мечтах, и уже легче дышать и проще мириться. Но то, что мне уготовили, было иным — отвратительным в корне, подлым с любой точки зрения, с высоты любых норм.

Теперь мне многое стало ясно. Я не там искала, смотрела на происходящее не с той стороны. Меня не могли заказать — денег бы не хватило, но продать — легко. И не надо гадать — кто. Исключить можно лишь Лялю. Нет, еще Марусю. Дама благородных кровей сей мерзостью мараться не станет. Да и в бумажках любого цвета не нуждается.

Впрочем, Соня тоже не могла — в голову бы не пришло, не тем она у нее занята…

Нет, могла — голова у нее именно этим и занята — где взять денег.

Это что получается? Меня продали какому-то садисту как игрушку, подарок на Новый год?! И продали свои? Как удачно и удобно — Ляля в Питере, а других родственников у меня здесь больше нет, и никто не обратит внимания, если я вдруг исчезну. Сослуживцы? Позвонят, послушают гудки в трубке и забудут, уволив за прогул. Подруги?..

У кого-то праздник удастся. Этот. А вот следующий будет очень паршивым. Обещаю. Потому что я вычислю работорговца и обязательно вернусь за ответом.

Новое открытие все меняет, ставит на свои места все странности, случайности, нестыковки…

Теперь мне нужно срочно собраться, сосредоточиться, запомнить дорогу, приручить хозяина, изучив его, перевернуть с ног на голову все его желания, интересы, мечты и уйти — тихо, по-английски, не прощаясь. Через пулю не в моей — его голове. Крови от такой раны немного…

Еще один грех. Одним больше, одним меньше. Если Он есть на небесах — поймет и оправдает, а нет — и переживать не стоит.

Но каков киллер?! Мастер. Давит на самые больные места, как на клавиши органа, создавая нужный ему фон. И словно знает куда и как давить, чтоб было больнее, неожиданнее, чтоб не отпускало напряжение, и сдали нервы. Специально? Явно.

Но откуда он может знать? Вычислил?

Допустим, нетрудно узнать, какую музыку я люблю, а какую не переношу. Допустим, можно наобум с упрямством бросать: «ложь». Процент промаха максимально ничтожен — мы всегда врем, себе, другим — неважно. И даже когда говорим правду — не верим в нее, превращая в ложь.

Но как он мог узнать, что я могу упасть в обморок от вида крови? Это было так давно, что… Нет! Было. Поликлиника, анализ крови. Марыся?

Нет, не хочу думать на нее, как и на любого другого — тошно. И даже дышать нечем — в жар бросает.

— Не молчи, а то опять включу музыку!

— Не надо. — Я собрала себя по сиденью, подтянулась, села в нормальное положение. Стянула шапку с волос, незаметно вытирая выступившую испарину. — Вы сказали, что отпустите, если я пойму, кто меня заказал. Договор остается в силе?

— Скажи, а там посмотрим…

Ну, хоть что-то. Впрочем, выпускать из своих рук он меня, похоже, не собирается. Вырываться с боем? Силы неравны, можно потешить себя лишь мысленно. И настигший меня приступ слабости совсем некстати…

Господи, дай мне время! Только не такой финал, только не так!

— Полонская, — решилась я.

— Почему? — ни удивления, ни согласия в голосе. Понимай, как хочешь, думай, что хочешь.

— Тебе меня не заказали — тебе меня продали.

— Еще одна версия? С шейхом мне понравилась больше. А почему на «ты»?

— Мне кажется, я уже сроднилась с тобой. Вечность рядом.

— Третий час.

— Всего-то? Твои часы отстают, переведи стрелки на пару суток вперед.

— Хамишь?

— Да, я не Пьер Ришар.

— «Невезучие»?

— «Игрушка», — мой язык начал заплетаться. Слабость, будь она неладна. Как не вовремя, как некстати… Собственно, как всегда. Невезучая игрушка.

— Можешь поспать.

Какой добрый палач!

Далеко, однако, мы едем. В соседний округ? А, впрочем, мне уже все равно, я осталась там, на шоссе, и все еще лежу и жду небесных сопровождающих, которые отведут меня куда-нибудь, желательно, конечно, не в ад, с ним я уже знакома. Запаздывают небесные сущности, однако. Даже там, видимо, бывают пробки. Да-а, любой мир несовершенен…

Я закрыла глаза. Слабость все-таки одолела меня, раздавила. И уже зная, что противиться ей бесполезно, я отдалась ей.

Мой палач отклонил сиденье. Заботливый какой!..

В кафе было на удивление чисто, уютно, тепло и тихо. Обычно в таких забегаловках стоит гвалт из сонма звуков: чавканья, бряканья ложек, разговоров, стуков. В воздухе витает смесь самых разнообразных запахов, ни один из которых нельзя назвать приятным. А еще запущенность и грязь: крошки на столе, непромытые ложки, покореженные стулья и надписи на столешницах «здесь был Вася (Федя)», «любовь до гроба», и «все в путь». Во всяком случае, именно так выглядело придорожное кафе пять лет назад, когда мы познакомились с ним. Нет, не с этим — с другим. Ехали со Славкой и ее приятелем на лыжную базу. Ехали далеко и долго, Лялька проголодалась, и мы решили перекусить. Ляля долго таращилась на чавкающие физиономии водителей, на окружающее «великолепие», свою порцию и вздрагивала от криков, доносящихся с кухни, и все крепче сжимала в кулачке ложку, видимо, не зная, в кого ее запустить. Есть моя девочка ничего не стала — полученный стресс начисто лишил ее аппетита на пару суток.

Впоследствии нам с ней больше не приходило в голову посетить сии экзотические места, о чем мы ни капли не жалели.

Наверное, я отстала от жизни.

Это кафе было именно кафе. Чистые столики с салфетками, солонкой и перечницей, мягкие стулья, цветы в горшках по углам, огромные, опять же чистые, окна. Аппетитный аромат свежей пищи, тихая, нейтральная музыка.

Я села за столик, на который указал мой сопровождающий, и задумчиво огляделась — до чего дошел прогресс!

За столиком на противоположном конце сидел толстяк и аккуратно расправлялся с шашлыком. Женщина кормила мальчугана лет пяти пончиками. За стойкой стоял улыбчивый парнишка в белом переднике. Все. Никого больше.

Интересно, а в этом заведении есть еще одно заведение?

Киллер поставил передо мной тарелку с дымящимся пловом. Запах и вид были отменными. Рядом на салфетку легли одноразовые ложка, вилка, нож. Надо же! Следом появилась порция шашлыка (естественно, не мне) и две порции салата. Кстати, о шашлыке — терпеть его не могу, а плов натуральный, уважаю, но ведь киллер не мог о том знать! Или мог? Может, его фамилия Нострадамус?

— Ешь, — кивнул мне мужчина.

— Мне бы руки помыть.

Он пристально посмотрел на меня и усмехнулся:

— И все остальное?..

— Как это ни странно.

— Хорошо. Дверь за стойкой справа. Предупреждать надо?

— Нет. Мы же договорились.

— Иди, — кивнул с ленцой.

И я пошла.

Санкомната была выложена голубоватым кафелем и просто поражала сверкающей чистотой. Я сделала свои дела и, открыв воду в кране, уставилась на свое отражение в огромном зеркале: плохо, очень плохо. Губы белые, лицо серое, под глазами круги. Здоровой и полной сил меня можно назвать лишь сослепу. Я тщательно умылась и принялась кусать губы, чтоб хоть им вернуть естественный цвет. На карте жизнь моей дочери, и я не могу, не имею права рисковать. Если он только узнает, если только догадается…

А как он может не знать?

Значит, не Полонская? Кто-то из медперсонала? Как его там — Терентьев?

Ничего не понимаю, а надо бы…

Если они узнают, а узнают, то не только мне конец — Ляле. Но опять же, смотря, что им надо — сердце у меня действительно здоровое, и печень, и… Черт, о чем я думаю?!

Я посмотрела на кафель: рискнуть или не рисковать? Если на его поверхности написать номер машины и призыв о помощи — наверняка сработает, пусть не сейчас, так через час. Чем написать? Хоть мылом.

Но что дальше? Где гарантия, что после меня не зайдет служащий или та же мамочка, чтоб вымыть руки малышу? И что тогда? Киллер всех перестреляет — беретта в наплечной кобуре под его курткой. Взять его не возьмут — и думать нечего. Кто? Мамаша? Толстяк? Субтильный паренек-буфетчик? Ни один из них не похож на героя-одиночку. Итог будет не в мою пользу: киллер благополучно или нет — это уже частности — уйдет. Не факт, что не со мной и не положив всех присутствующих. Ситуация еще больше ухудшится — Лялька в таком случае однозначно попадет под удар. Убить его мне? А где гарантия, что он действует один? Наоборот, наверняка с ним в паре минимум двое. А если он обычный курьер? Взял, привез, передал?

Действовать наобум, рискуя жизнью своей — нет проблем, но Лялечкиной — ни за что!

Я принялась вытирать руки одноразовым полотенцем, глядя на свое отражение в зеркале, и поняла, что буду делать: выясню, сколько человек в группе, как куда, для кого, что… А потом сама убью садиста. И пусть умру от вида крови — ерунда!

В этот момент дверь в комнату распахнулась и на пороге появился он. Оглядел стены, пол, шагнул внутрь и проверил кабинки.

— Мы же договорились, — напомнила я в который раз, понимая, что он ищет. И поблагодарила свой инстинкт, что не засыпал, как его не убаюкивали последние шестнадцать лет тоскливо-обыденной жизни. Вот бы сейчас киллер надпись увидел…

— С тобой?

Да, не дурак. И имя у него, наверное, Фома. Неверующий.

Он оглядел меня и кивнул в сторону выхода:

— Плов стынет.

Ели молча. Я завидовала хорошему аппетиту и свежему виду своего соглядатая. Ничего таких не берет. Сколько он по трассе прогнал? Ночь не спал — а посмотришь и не догадаешься. Даже щетины нет — побриться успел, гад. Но больше всего меня нервировали его глаза. Глаза, что я не смогла забыть за долгие годы, они были точь-в-точь. И словно насмешка, плюха — смотрели на меня, принадлежа другому лицу. Осанка, манеры — я могла спутать, забыть. Голос был более хриплым, глухим. Но глаза…

Издевается природа над людьми, как может.

«Хватит ерундой заниматься», — одернула себя.

Вздохнула, через силу запихивая в рот рис. Все правильно, я должна есть, чтоб остаться привлекательной для своих палачей. Гусей перед Рождеством и то откармливают, а я ценнее, я контейнер с органами.

Нет, что за чушь пришла мне в голову? Как я могла сравнить его и этого? Робот-автомат, аппарат по штамповке купюр, и неважно, каким способом. Тот бы на такое не пошел.

Клинит меня. Вижу, чего нет, не вижу, что есть.

Передо мной появилась чашка с чаем и белая баночка с синей надписью.

— Выпей, — приказал киллер.

Яд? Скорей витамины.

Я молча открутила крышку. Внутри были сине-красные капсулы. Что ж, теперь заботясь о моем организме, торговцу живыми органами по логике нужно еще и «орбит» мне выдать.

Я демонстративно закинула капсулу в рот, запила чаем и, качнувшись к мужчине, открыла рот, продемонстрировав отсутствие лекарства за щекой и зубами.

Он одарил меня задумчивым взглядом, выдал пластинку жвачки и забрал банку с капсулами.

Завтрак закончился.

Мы сели в машину, и я для собственного успокоения задала вопрос, чтоб больше никогда не возвращаться мыслями к раритетам, не травмировать себя ненужными воспоминаниями, не выкапывать из глубин памяти боль. Мне ее хватает сейчас и без прошлого.

— Вы убедились в моей лояльности. Может, ответите тогда на один вопрос: как вас зовут?

Он оглядел меня и сухо выдал:

— Павел.

Я вздрогнула и прикрыла веки, чтоб не видеть того, кто смел носить столь дорогое для меня имя, и попыталась утихомирить вмиг расшалившееся сердце. Я понимала: большей боли мне уже не получить и сердце не унять.

Я надолго потеряла дар речи.

В одно прекрасное, солнечное апрельское утро мы с Викой, которая с энтузиазмом ухватилась за идею уехать в прайд горячих и мужественных защитников интернациональной идеи, цокая каблучками по асфальту, подходили к зданию военкомата. На этот раз остановить меня было невозможно — мне было без пяти двадцать один, и рядом была верная Викуся, которая воспылала идеей выполнения гражданского долга настолько, что быстро нашла входы и выходы в столь строгое заведение, как военный комиссариат. На этот раз нам не улыбались, как наивным дурочкам, — нас исследовали. Долго беседовали, оглядывали, заставили побегать, собирая кучу документов, и пройти не одну медкомиссию. Мы стоически преодолели все преграды и были наконец зачислены вольнонаемными служащими в 40-ю армию, получили на руки предписание.

Как мы были счастливы, глупые девчонки… Мы буквально прыгали, оглушая визгами коридор военкомата, мы чуть не плакали от радости, сжимая в руках документы.

Мы не шли — летели домой.

Я почти не замечала слез мамы, ворчания и попыток давления отца. Я еще не знала, что вижу их последний раз, как и родной город, который расцветал первыми одуванчиками, первой зеленью на деревьях. Я собиралась, я наконец добилась своей цели и послезавтра уже осуществлю свою мечту, свое призвание, то, к чему готовила себя с детства.

Я слабо помню расставание с родителями, оно прошло в бреду, в пылу и дыме предстоящих свершений, предчувствии чего-то великого, памятного. Я была пьяна от одной мысли, что еду в Афганистан. Я! Еду! В Кабул! И буду! Служить! Родине!..

Пересадки, инструкции, проверки, духота и мельтешение лиц, лычек, транспорта, казенных, пропахших дешевым табаком и потом помещений — быстрая смена декораций утомила, добавила тумана в голову, как пьяному дыма от водки. Возбуждение, ударившее нам в голову еще дома, спадало, раздавливая нас усталостью, но мы стойко держались, во все глаза глядя вокруг. Нам еще были непонятны странные взгляды солдат и военных, которые они бросали на нас. И хоть мы понимали, что за ними скрыто нечто циничное, не признавались в этом ни себе, ни другу другу.

«Мальчики соскучились по девочкам», — объясняла Вика, и я согласно кивала: им трудно.

Эти фразы были настолько же двусмысленными, насколько недвусмысленным было внимание к нам. Но мы вкладывали в свои слова наивную веру в братьев по оружию, единомышленников, борцов за правое дело, где только честь и только совесть диктуют свои правила. Мы видели мужчин — братьев и отцов, и если женихов, то по большой — и не менее светлой, чем та идея, что они защищают, — любви. Они видели свежее тело, женщину. Но это еще можно было не замечать. Пока.

Нас ждал самолет на Кабул.

Разговор с дочерью занял минут десять. Мне с трудом удалось убедить Лялю в своем благополучии и прямо-таки неземном блаженстве. Еще я поведала о великой, внезапно нагрянувшей любви и посулила подарки после своего возвращения. Я играла максимально правдоподобно, и дочь сдалась, поверила и даже заявила, что счастлива, что я наконец-то занялась своей личной жизнью и тем избавила ее от комплекса должницы.

На том и расстались.

— Вам не пора оповестить своих помощников, что незачем пасти мою дочь? — спросила я, возвращая телефон.

Мужчина молча завел мотор и выехал на трассу.

— Нам далеко еще ехать?

Молчание.

— Такое чувство, что мы направляемся на Камчатку.

— В Японию.

— Зачем?

— Они заказали глаза. Мечта любого японца — такие прекрасные, большие глазки, как у тебя. Пришьют какой-нибудь гейше, будет сводить с ума мандаринов…

— Самураев, — поправила автоматически.

И нахмурилась: по тону мужчины невозможно было понять, шутит он или говорит правду. Отделить же зерна от плевел я не могла в силу некомпетентности в области достижений хирургии. Терпеть не могу смотреть, новости и потому не знаю, до чего дошел прогресс. Слышала, что органы имплантируют, пластику делают на уровне фантастики, кардиологические чудеса в виде всяческих искусственных клапанов стали нормой, но возможно ли имплантировать глаза?

— Многих с ума свела?

— Немерено, — заявила я, продолжая думать о достижениях медицины и вероятности трансплантации глаза. Да нет же, он просто шутит, юмор у него такой, плоский…

— Любовники?

— Море!

— И какие?

— Влиятельные.

— А какой тип мужчин нравится?

— Ваш.

Черт, неужели ему действительно нужны мои глаза? Бред!

И как я буду жить с пустыми глазницами? Да лучше б пристрелил тогда!

А, может, и пристрелят…

— И как в постели?..

— Мягко.

Киллер хохотнул. Я же приметила приближающуюся точку, сильно напоминающую пост ДПС.

— А что умеешь?

— Все. — Точно — дорожно-патрульная служба! — Продемонстрировать?..

— Сейчас?

— А вы стесняетесь?

До поста оставалось метров двести.

— Я ведь могу остановиться.

— Только о том и мечтаю, — качнулась к нему и погладила бедро.

Мужчина нажал на тормоз в ста метрах от поста. Черт…

Я сморщилась и застонала.

— Что? — Он выгнул бровь, с насмешкой меня разглядывая.

— Радикулит. Спина затекла и, пардон, ягодицы. Старость — не радость… Может, разрешите выйти и размять затекшие члены?

Мужчина прищурился. Ох, как мне не понравилось, как он смотрел! И безмерно раздражало сходство с Павлом. Издевается надо мной Господь!

— Иди, — разрешил мой страж, и я поспешно вывалилась наружу. Встала, делая вид, что разминаю спину, крутясь влево, вправо, а сама поглядывала на постовых. Подойдут? Заинтересуются, что за недоумки у них под носом остановились?

Нет, бродят около будки. Служаки-пофигисты!

А я успею до них добежать?

Шаг, еще…

Киллер вылез из машины и облокотился на дверцу, поглядывая на меня с нескрываемой иронией. Глазами Павла!

Вот сволочь!

Я наклонилась и сгребла рукой снег, сделав еще пару шагов в сторону, выпрямилась, повернувшись к мужчине. Улыбнулась, превращая руками рыхлый снег в шар.

— Люблю снег.

— Не удивительно. Ты тоже заморозок.

«Зато не отморозок», — посмотрела на него.

— Нет, снег не холодный. Он заледенелый от скорби. Он скорбь неба.

— Дождь.

— Дождь всего лишь слезы. Облегчение, обновление, а снег — напоминание и назидание. Поиграем в снежки? — улыбнулась и запустила в киллера комом. Мужчина даже не пошевелился. Паразит! Правильно рассчитал траекторию полета — перелет с полуметровым креном вправо.

Зато, размахиваясь, я привлекла внимание постового и краем глаза заметила, что он направился к нам.

Я вновь нагнулась и сгребла снег, сделав еще шаг от машины, и заметила номера, поняла, что можно не резвиться, изображая девочку на прогулке. Номера машины были федеральные. Приплыли. Кажется, я основательно влипла. Как муха в паутину.

— Нам еще долго ехать? — откинула снег, отряхнула руки. Можно не надеяться на благополучный исход встречи с постовым. Наверняка у этого гада-киллера есть документ прикрытия — поддельное удостоверение какой-нибудь силовой структуры вроде ФСБ.

— Ты уже спрашивала.

— Я к тому, что и вам размяться не мешало бы. Устали, наверное. А сколько еще ехать? Тяжело без отдыха за рулем.

— Ты сядешь?

— Водить не умею.

— «Нисан»?

— Машину.

— Армейский ГАЗик?

Та-ак, а это уже интересно…

Я подошла и встала со стороны своей дверцы, погладила черную полировку крыши.

Федеральные номера, наглость в моем захвате, сопровождении, явное личное пристрастие ко мне и армейский ГАЗик сложились воедино и натолкнули на мысль, что это все-таки счеты. С Изабеллой. Как он тогда сказал? «Изабелла Валерьевна Томас» — и ударение сделал на последний слог.

Искали ее, заказали ее. Личный счет? Столько лет лежал неоплаченным?

— Вы задаете странные вопросы. Я о машинах знаю в общих чертах.

— А о дорогах? Эта, например, куда ведет?

Он издевается или что-то заподозрил?

— Я никогда здесь не была.

А сама уже мысленно сложила название указателей в населенные пункты и, вспомнив атлас автомобильных дорог, что листала от скуки в ту поездку со Славой и ее другом, с полученными данными. Получалось, что прямо по трассе еще довольно много городов, поселков и прочей населенной прелести, если ехать к океану. И хорошо б так — время у меня есть. Но если он свернет налево — конец. Трасса уходит в глубь тайги, и населенных пунктов там меньше, чем медведей.

— Старший лейтенант Шарапов, — взял под козырек подошедший наконец постовой. — У вас все в порядке?

Киллер выжидательно посмотрел на меня, я пожала плечами и мило улыбнулась служаке:

— Да, все великолепно.

— Ваши документы… — обратился он к моему сопровождающему, и тот вытащил корочки ФСБ, в чем я ни грамма не сомневалась.

Мило, очень мило… Чекисты на службе криминальных структур. Вот и не верь после этого прессе.

Старлей внимательно посмотрел документы, подал обратно и взял под козырек:

— Извините, товарищ подполковник.

Киллер кивнул и уставился на меня.

Я села в машину и закрыла глаза. Безнадежная ситуация.

— …Тебе надо! Пойми ты: не для любви, для здоровья.

— Да не нужен мне никто! Маруся, я мужчин вообще не воспринимаю: они, что есть для меня, что нет.

— Вот это и удивляет. Ты как вообще ребенка завела? Непорочным зачатием?.. О дочери, кстати, думала?

— Ляля поступает в институт. В Питере. Будет там жить и учиться. Это решено.

— Долго к мысли об отъезде готовила?

— Неважно — важен результат, — ответила угрюмо.

— Правильно, дочь с глаз и будешь тихо загибаться в одиночестве. А может, попытаешься себе помочь? Ну, что ты себе в голову вбила, Бэлла? Встряхнись, влюбись и поймешь, что жизнь прекрасна, и взрослая дочь — не конец света. Ты еще молодая, у тебя все впереди. Хватит жить монашкой, ты свой долг матери выполнила, теперь подумай о себе.

— Ты врач, серьезно веришь, что мне можно помочь? Чем, Маруся?

— Любовью! Алексей — приятный, интеллигентный мужчина, прекрасный массажист. Разомнет, а там… Тебе все равно нужен массаж.

— Любовь творит чудеса, — кивнула.

— Бэлла, я порой совершенно тебя не понимаю. Но как можно жить одной?..

— У меня есть дочь.

— Кроме детей, у женщины должен быть мужчина, чтоб потом неприятностей по здоровью не было! Вон Славка, молодец — живет, а ты? И не кивай мне на инфантильность, не ври! Тебе Бузыгин замуж предлагал. Посмотришь только — стена!..

— А ткни — и рассыплется.

— Не наговаривай. Вячеслав шикарный мужчина во всех отношениях. Гарик с детским садом дела не ведет. Они с Бузыгиным десять лет вместе.

— Я не поняла, так мне кого в постель пускать: Бузыгина вашего или Самохина?

— Да можешь никого не пускать, но тогда через год будем писать эпитафию, — обиделась Маруся. — О Ляле подумай!

— Я подумаю, — смягчилась.

— Не верю! Мне не лги, не надо. Я уже наслушалась твоих сказок. Вбила себе в голову гадость и веришь в нее. Противно и смотреть, и слушать. Великомученица! Короче, выбирай: либо бери любовника и любись с ним до изнеможения, либо, правда, готовь венок и тапочки.

— А другие варианты есть? — скривилась я.

— Есть: два любовника, буря чувств, горячие ночи…

— Холодные напитки.

— Ну и чему удивляться? — развела руками Маруся, окончательно обидевшись.

— Я подумаю насчет Самохина, — тут же заверила я. — Но после того, как Лялечка поступит в институт.

И подумала. Мальчик действительно оказался приятным во всех отношениях. Особенно мне понравилась его любовь к жене. Взаимная. За час нашей встречи она позвонила ему три раза, и Алексей, чтоб как-то загладить неловкость, поведал мне о неуравновешенном характере его замечательной жены Зинаиды, а также ее биографию в развернутом виде. Встреча прошла плодотворно: я поняла, что мои проблемы — не проблемы.

Месяц после я думала и, учитывая, что Самохин действительно хороший массажист, решилась на повторный сеанс.

Встретились мы на этот раз у меня. Он пил чай, а я разглядывала его, пытаясь найти что-то в лице, фигуре, манерах, что б зацепило меня, заставило дрогнуть сердце — влюбиться. И влюбилась — в точечный массаж. Алексей оказался фанатом своей профессии и жены. Зачем ему любовница, осталось невыясненным. Пришлось встретиться третий раз. На этот раз я поняла, в чем дело — у Самохина был шикарный мужской комплекс, которым его одарила жена для собственного успокоения. О чем я от большого ума и не преминула ему сказать. Он порадовался и решил, что у нас все получится, я же поняла, что влюбиться в него можно, но не мне. Мы остались с Алексеем друзьями, хоть он и надеялся на большее. Как и Маруся…

Весь вечер он шатался по комнате. Он уже жалел, что не пошел с Голубкиным и Левитиным, но опять же, что там делать? Бухать? Здесь напиться не проблема. На новеньких девчонок смотреть? Так синеглазая до сих пор перед глазами маячит. И тлеет в сердце огонек надежды, что чистая она и глубокая, как глаза ее. И ошибиться так не хочется, потому и идти на пирушку, смотреть, как окручивают дурочек пацаны, а те верят той пурге, что Женька метет, и млеют, сдаются. А потом по стопам Галки, лишь бы у желающих шмоток да денег хватило.

Нет, не будет он ни вторым, ни десятым в очереди.

Павел пнул табурет и лег на кровать, прикрыл рукой глаза.

Какого ляда она сюда приехала? В дерьмо, грязь, кровь, смерть. Под пули или под начальство? За подвигами, мужем, великой идеей, стопкой чеков и афганок? Кому она на радость достанется? Как долго продержится чистота в синих глазах, наивность и трогательное детское любопытство?

Да ему-то какая разница?! Заняться нечем?!

Я лежала в огромной ванне, смотрела в зеркальный потолок и приходила к выводу, что совсем не против пожить так месяц — прямо в ванной комнате, в теплой воде с пеной, с душистым запахом полевых трав. На полочке у стены стояли ряды других пен для ванн, гелей для душа, шампуней, кремов, красивые баночки, о назначении которых я могла лишь догадываться.

Подобное великолепие я могла представить, но взять за основу своей жизни? Нет, я не Золушка. Симпатичный знакомец, устроивший мне прогулку сначала по аду, а теперь по раю, конечно, может оказаться принцем, но не для меня. Искушение… Его я уже проходила и не повторю ошибки. И не важно, что сейчас мне предлагают райские кущи, а не смену фамилии офицера в приказе, суть-то одна — предать.

Может, кто-то и скажет: глупо хранить верность мертвому, но мне все равно. Я уже пыталась ему изменить — с Андреем. У нас так ничего и не получилось, но массаж был отменным, особенно кистей рук.

Я улыбнулась: знала бы Маруся, чем мы занимались…

Ах, Маруся, Маруся, что ж ты придумала? Как тебе вообще пришло в голову свести меня со столь странной личностью? Где ты нашла такого знакомца, который так возмутительно похож на Павла? Как склонила его на подобный шаг? Гарик помог? Да, он же знакомый подполковника.

Именно подполковника! Сорок лет, служба в ФСБ — и решиться фактически на преступление? Ради чего? Близких, попавших в беду? Как связано одно с другим?

Кто же ты, Павел?

А ты, Гарик?

Кому из вас пришло в голову проверить данные Изабеллы Томас? С чего и зачем?

A-а, реабилитационный центр! Маруся, как всегда, распустила язык и нажаловалась на меня мужу. И оба принялись спасать. Спасибо, други! А проще нельзя было?.. И к чему посвящать третьего в интимные подробности моей жизни, болезни? Или в последнее как раз не посвящали? Нет, конечно, иначе и в голову бы не пришло устроить мне беспрецедентный стресс, помноженный на шок, близкий к коллапсу всего организма. Да я чуть не умерла по дороге в этот элитный дворец восстановления после боев и сражений!

И вспомнила, что я еще жива, что я женщина.

Этого и хотели в итоге?

Я пошла за ответом к мужчине.

Он сидел в кресле перед сервированным столом и ждал меня, сложив руки на груди и поглядывая на заснеженные ели за окном. Как мило…

— Одежда. — Он кивнул на стопку целлофановых упаковок, лежащую на соседнем кресле.

— Спасибо, это кстати.

Легкие брючки, свитерок под горлышко, колготки и даже нижнее белье.

Н-да-а…