Никита химию любил ещё со старших классов школы. Кому-то по душе литература, другим – точные науки, вроде математики. Он мечтал стать химиком, единственный в классе. После школы поступил в вуз, один из немногих был оставлен в родном Санкт-Петербурге в Научно-исследовательском институте. С годами защитил кандидатскую диссертацию, стал младшим научным сотрудником. Постепенно, под влиянием своего руководителя, стал сотрудничать с биохимиками. Направление относительно новое, перспективное. Новые лекарственные препараты создавались как раз на стыке биохимии и генетики. В генетике Никита не понимал ничего и не лез. Ему своих опытов хватало с лихвой. Вечно ходил на работе в прожжённых халатах. Как ни берегись, а брызги кислоты или щёлочи иной раз попадают. Глаза берёг, защитными очками не пренебрегал. Но дожил до тридцати лет и не женился. Умён, собой недурён, но пахло от него не одеколоном, а химией едкой. Да и какая зарплата у МНС в девяностые? Хороший подарок сделать не мог. А в ресторанах уже дельцы – барыги в малиновых пиджаках с золотыми цепями в палец. Государство все прикладные институты финансировать практически перестало, хоть в грузчики иди. Кто пошустрее был да иностранными языками владел, из института уволились, за бугор уехали. Остались только идейные да фанатики, вроде Никиты. Чтобы выжить, многие сотрудники левые подработки брали. Никита долго противился, но живот доводов разума не принимал. Допекло его, когда последние туфли прохудились, а купить не на что. Вовремя коммерсант подвернулся с предложением – создать рецепт смеси, самоотвердевающейся при проколе колеса. Подсмотрели на Западе новинку, хотели собственное производство открыть. Заманчиво, ибо денег предложили много, фактически его годовую зарплату. После работы оставаться стал допоздна. Сначала теорию изучил по умным книгам, потом стал экспериментировать со смесями. Заработался, забыв про время, почти до полуночи. Потом посмотрел на часы, поторапливаться стал, иначе можно и на метро не успеть, а денег на такси не было. И, видимо, по ошибке не ту кислоту в раствор вылил. Сначала из колбы повалил серый едкий дым, потом стекло с хлопком разлетелось. Никита от стола отшатнулся, споткнулся, упал. Дым наполнил лабораторию. Он закашлялся, хотел встать, но вверху дым был гуще. Ползком, потом на четвереньках направился в сторону двери. Толкнул рукой в то место, где дверь должна была быть, а рука на стену наткнулась. И всё бы ничего, ошибся, бывает, да только стена каменная, а не гладко оштукатурена. Удивился. Потянуло сквозняком, дым стал рассеиваться, и он увидел себя сидевшим на полу в неизвестном помещении. Мало того, в подвале, судя по полукруглому своду и маленькому оконцу вверху. В институте таких подвалов не было. Встал, осмотрелся. Длинный стол, склянки коричневого стекла, пахнет привычно, как в любой лаборатории – реактивами. Но почему освещение от двух факелов, чадящих в держателях на стенах? Электричество человечеству уже сто лет служит!

Хлопнула массивная деревянная дверь, в подвал вошёл кряжистый мужик в рубахе косоворотке, подвязанной верёвкой, в штанах из грубой ткани, в коротких полусапожках. И что поразило больше – с огромной, лопатой, бородой. Волос и на голове хватало, видимо, у парикмахера давно не был. Первой мыслью было – старовер? Уж больно похож, как их на портретах рисуют. А второй – не сумасшедший ли? Какой старовер будет химией заниматься? Мужик уставился на Никиту.

– Простите, я случайно сюда попал, – сказал Никита.

Неудобно, без спроса в чужое помещение попал, вроде как вор.

– Нос в чужие дела суёшь? Кто подослал?

– Клянусь – никто!

– Стало быть, сам секреты выведать хочешь?

– Я, конечно, химик, но мне ваши секреты не нужны. И попрошу мне не тыкать.

– А ты разве боярин? По одёже судить да по роже бритой, так немец.

– Я же по-русски говорю.

– Сколь в государстве иноземцев по-нашему балакать научились, а нутро-то немецкое. За хорошие деньги служат государю.

Точно, сумасшедший мужик, про государя говорит и внешность разбойничья.

– Не понял я что-то. Государь кто?

Если скажет не Путин, бежать из подвала надо, уж больно местечко мрачные мысли навевает.

– Знамо кто, не тёмные мы! Царь Фёдор Иоаннович, многие ему лета.

Точно, крыша поехала у мужика, надо выбираться. Никита вокруг стола бочком-бочком к двери. И мужик там стоит, не двигается. Попробуй его обойди или отодвинь, если кулаки здоровенные.

– А год какой? – спросил Никита.

Пока разговор идёт, мужик в драку не кинется. Драться Никита не умел, за что ещё в школе «ботаником» прозвали.

– Почто пытаешь? Али из Разбойного приказа? Лето ныне семь тысяч сто третье от сотворения мира.

Никита быстро в уме пересчитал. Получалось – 1595 год от Рождества Христова. Несуразные вещи мужик говорит с серьёзным видом. По словам – сумасшедший, но поведение не такое, как у умалишённых. Никита с ними не встречался никогда, но полагал, что необычно они себя ведут – закатывают глаза, пускают слюни, кривляются.

– А сам-то чьих будешь?

– Что значит чьих? Я сам по себе, вольный человек.

– Вольный – это хорошо. А про химика соврал?

Мужик шагнул к столу, взял склянку, протянул Никите.

– Это что?

Никита притёртую пробку открыл, ладонью воздух к носу толкнул. Если из флакона нюхнуть, можно получить ожог слизистой носа и нюх надолго утратить.

– Сера.

– Верно. Говорят, серой от дьявола пахнет.

– Сказки для детей.

– В Бога-то веришь?

Никита вытащил из-под футболки нательный крестик на тоненькой верёвочке. Родители в детстве его крестили, в церковь иногда захаживал, но воцерковленным не был, не причащался таинств Христовых. Мужик счёл доказательство убедительным, кивнул головой. Никита крестик спрятал.

Мужик ещё склянку дал. Никита пробку снял. Да тут и принюхиваться не надо – уксус. По-научному уксусный альдегид, трихлоруксусная кислота. Улыбнулся.

– Уксусная кислота.

– Верно. Похоже, на самом деле химик. У иностранцев обучался?

Никита с ответом решил поосторожнее быть, кивнул.

– А я алхимик. Знаешь, что такое?

– А как же! Поиски философского камня, превращение металлов в золото.

Мужик себя ладонями по ляжкам хлопнул. Звук получился, как пушечный выстрел. Никита вздрогнул.

– Тогда знакомы будем. Антип!

– Никита.

Мужик протянул руку. Никита пожал и скривился. Сила у мужика медвежья.

– Вижу – человек учёный, что редкость. А что я тебя раньше в Твери не видел?

– Я разве в Твери?

– Зело странные у тебя ответы. Пойдём во двор, убедишься.

Поднялись по крутым каменным ступеням, вышли во двор. Деревянная изба, хозяйственные постройки. Антип вывел его на улицу.

– Зри! Вон главка церкви Белой Троицы, а вон там, голову поверни, Успенский собор.

Про Успенский собор Никита знал, что в 1569 году царский опричник Малюта Скуратов там задушил в келье митрополита московского Филиппа. Почему-то это его убедило. Да и улицу увидел, дома. На улице проезжая часть плашками крыта и никаких признаков цивилизации – столбов с проводами, телевышки. Выходит, Антип не сумасшедший. Никита ущипнул себя за руку. Больно! Стало быть, и у него не глюки, всё на самом деле. Он в Твери конца XVI века. Ужас какой! Даже не ужас, а ужас-ужас! Что сегодня и завтра есть будет и где спать?

Антип остался доволен произведённым впечатлением. А ещё интуицией уловил растерянность Никиты, хотя он старался скрывать её.

– Скажи, мил-человек Никита. Похоже, ты и сам не подозревал, что в Твери очутился?

– Именно так.

– И денег у тебя нет, как и двора своего?

– Нехорошо на больную мозоль наступать.

– При чём тут мозоль? Пойдёшь ко мне в подмастерья?

Никита осмысливал услышанное. Похоже, подворачивался шанс. Сейчас главное – уцелеть, сохраниться, всё остальное потом. Но сразу соглашаться нельзя.

– Какие условия?

– Вопрос правильный, стало быть, ты человек обстоятельный, похвально. Моя крыша и харчи, за труды будешь получать одну московку в день. Как?

И смотрит хитро. А сколько это – московка? Что на них купить можно? А в принципе – паспортов здесь нет, как и трудовых книжек.

– Согласен!

Антип протянул руку для пожатия. Никита подумал – от радости. Позже выяснилось – так скрепляли договор. Пожал руку после обсуждения условий, как печать поставил. Всё на честности. Купцы так огромные сделки совершали. И поди подведи, не исполни. Сразу слух пойдёт, с обманувшим никто дел иметь не будет.

– Тогда пойдём, отобедаем. Супружница Анастасия знатные щи сварила на курином бульоне.

Антип первым к избе пошёл, Никита за ним. Корил себя в душе. Поторопился он в своей лаборатории, ошибку допустил, за которую расплачиваться надо. Называется – достукался!

В избе Антип представил его жене, женщине дородной, в красном сарафане.

– Мой подмастерье, человек учёный.

Женщина оглядела Никиту с любопытством.

– Мало тебе, что пальцем показывают, так ещё иноземца взял.

– Наш он, русак.

– Одежда не нашенская и лицо бритое. Схизматик?

– Православный он, сам крест видел.

Под схизматиком понимался католик или протестант, религия хоть и христианская, но иноземная, больше немцы да поляки к ней тяготели.

– Переодел бы ты его.

– Сам такожды думал, да по рукам только что ударили.

Уселись за стол. Антип перекрестился, счёл молитву «Отче наш». За ним и Анастасия с Никитой повторили. Приступили к щам. Хлеб белый, душистый, мягкий, ныне в магазине такой не купишь – с разрыхлителем, улучшителем вкуса, через час после покупки крошится. И щи оказались очень вкусные, Никита большую миску умял, хотя вначале сомневался – осилит ли? Потом черёд пшенной каши с кусочками тыквы настал. Ели не спеша, обстоятельно. На Руси к еде относились всегда с почтением. Хлеб – он всему голова. Никита давно так плотно не ел. Утром и вечером бутерброды под чай, в обед в институтской столовой ел. А какая там еда? Суп пустой, куры синие своей смертью померли. А под конец в большие кружки Анастасия сыто налила, так назывался мёд, разбавленный водой или настоем трав. Духовитое сыто, сладкое. Понял Никита, откуда выражение пошло – наесться досыта, то есть полный обед съесть. За обедом молчали, а как встали из-за стола, хозяйку поблагодарили. Никита удивлён был. Вроде простая пища, без изысков, а вкусная и сытная. Антип вышел во двор, Никита за ним.

– Держи две деньги, московки, как уговаривались. Наперёд работы даю. Завтра с утра иди на торг, одежду себе подбери подобающую – рубаху, штаны, гашник. На ноги сапожки короткие, как у меня.

Никита усомнился, хватит ли денег? Уж больно неказисто выглядели и малы. Овальные, почти неправильной формы, с нечётким оттиском и лёгкие. Неубедительно смотрятся.

– А сейчас покажу твой угол. Раньше у меня там мастерская была. Печи нет, но тепло ноне, а к осени придумаем что-нибудь. Так что как барин спать будешь один на полатях.

Что такое полати, Никита не знал, оказалось – деревянная полка, прибитая к стене. Лавка, в отличие от полатей, на ножках, её передвигать можно. Народ спал и на лавках, и на полатях. Только богатые на западный манер кроватями обзавелись.

Комната в пристройке небольшая, три на два метра. Стол, табуретка, полати, в углу сундук. Оконце маленькое, в две ладони, вместо стекла слюда вставлена. Свет пропускает, а не видно ничего, все предметы расплывчатые.

– Почивай, не буду мешать.

Антип удалился. Никита на матрац улёгся. Жестковато, но спать можно. Стал вспоминать всё, что касалось алхимии.

Местом зарождения алхимии считается Александрия в Египте. После подавления римлянами в 296 году восстания при императоре Диоклетиане, центром становится Арабский Восток. Джабир ибн Хайян ввёл представление о философском камне, который может изменять соотношение серы и ртути в любом металле, превратив его в золото. Затем учение алхимиков проникает в Европу. В эпоху бесконечных войн, беспокойного мира только монастыри оставались спокойным местом, где можно было заняться наукой. Великий алхимик, доминиканец Альберт Великий в XII веке оставил труды по неорганической химии, значительно опередившие своё время. Его любимым учеником, продолжившим дело учителя, был Фома Аквинский. Арнольдо де Вилланова в XIII веке был не только алхимиком, но и врачом, объездил всю Европу, утверждал, что создал философский камень и с его помощью превращал свинец в золото. Раймонд Луллий, величайший из алхимиков, юность которого прошла в любовных похождениях, впоследствии стал монахом-францисканцем. Изучил арабский язык, чтобы читать фолианты алхимиков Востока. По преданиям, Луллий по просьбе короля Эдуарда трансформировал свинец в золото на шесть миллионов фунтов. Кроме того, смог получить эликсир бессмертия.

Центром алхимии постепенно становилась Франция, но в XIV веке папа римский Иоганн XXII запретил алхимию в Италии, положив начало «охоте на ведьм». Некоторые короли – Генрих VI, Карл VII, Рудольф II, Август Саксонский – содержали придворных алхимиков. Золото всегда было необходимо правителям, в первую очередь на войны и содержание двора. Ещё Наполеон Бонапарт говорил, что для успешного ведения войны нужны три условия – деньги, деньги и ещё раз деньги! Траты у королей были огромные, и все желали серебра и золота. В 1661 году Роберт Бойль опубликовал книгу «Химик-скептик», где убедительно развенчал учение о превращении металлов. Постепенно алхимики перевелись.

Русь двигалась по своим законам. При дворе Иоанна IV был иностранец Элизеус Бомелиус, врач и алхимик, которого называли «волхвом зело лютым». Он готовил для царя яды, от которых жертвы умирали в означенную минуту. Но золото он так и не смог получить, был обвинён в измене и заживо сожжён на костре в 1580 году. Также при Иване IV служил алхимик Игнацио Даси, который разработал и ввёл передовые методы извлечения серебра из руды, вдвое повышавшие отдачу. Были и свои алхимики, исконно русские. Алхимией занимались монахи-старообрядцы Выговской пустыни, у Онежского озера. Покровительствовал им основатель пустыни – Андрей Денисов. Староверов привлекала не столько возможность получения золота, сколь наука каббалистическая, сокровенные тайны, скрытые в знаках. Андрей Денисов, знавший языки, первым перевёл труды Раймонда Луллия на русский. Были и одиночки – алхимики, большей частью работавшие тайно.

Никита к золоту относился равнодушно. За всю историю человечества во всём мире была добыта 161 тысяча тонн этого металла. Инки и ацтеки приписывали ему небесное происхождение. Солнечный металл не ржавел и не гнил, олицетворяя мечту о вечности. Поэтому любим был египетскими фараонами. Желанный и бесполезный одновременно. Из него нельзя строить, делать инструменты. Но как мерило товара в виде монет или ювелирных изделий он существует тысячи лет.

Незаметно уснул, а разбудил его Антип.

– Ты что же спишь? Торг проспишь!

Никита вскочил. Через открытую дверь вливался утренний прохладный воздух, солнечный свет. Он спросил, где умыться можно.

– Рядом с колодцем рукомойник на заднем дворе.

Никита умылся. Не хватало зубной щётки и пасты, но пока придётся обходиться без них.

– Где торг?

– Со двора налево по улице. Там увидишь, куда народ идёт.

Про завтрак Никита постеснялся спросить. Вышел на улицу, нащупал в кармане две деньги. Монеты маленькие, лёгкие. Не знал он тогда, что монеты чеканились в Твери, Москве и Пскове. Московка, так называли монеты московской чеканки, весила 0,34 грамма, копейка – 0,68 грамма, а полушка 0,17 – грамма.

Народу на улице прибавлялось и почти все шли в одну сторону. А как иначе, если торг – это и продукты, и вещи, и оружие, всё, что можно купить за деньги. А ещё это новости городские, московские. Где ещё узнать, что царь налоги снизил или поднялась цена на соль? За ценами на два продукта следили внимательно. За хлебом и солью. Зерно, которое завозилось по реке, – это хлеб. Будет хлеб на столе, не будет голода. А без соли не засолишь рыбу, сало, огурцы, не заквасишь капусту. Почти единственный консерватор. Всем ещё памятны Соляные бунты.

Свернул вслед за народом в переулок, а впереди людское море, шумит почти как морской прибой. А где одежду брать? Только обойти торг, день нужен. Пошёл по рядам. На него косились и продавцы, и покупатели, но ни один худого слова не сказал. Зато он на мужчин поглядывал – какие рубахи, штаны, обувь. Подсказали ему, где одежду продают. Продавцы покупателя зазывают, кричат так, что в ушах звенит.

– Шёлк из Синда, покупай, налетай, дешевле не купишь!

– А вот платки пуховые, лучший подарок для супружницы али зазнобушки!

– Сапоги, сапоги! Кожа свиная или бычья, на выбор. Век носить будешь, сноса нет.

– А вот кому сбитень горячий, всего полушка кружка! – Это уже сбитенщики между рядами ходят.

Никита по рядам пошёл, товар разглядывал. Решил не торопиться. Сперва рубаху приглядел синюю. Примерил – немного широковата. А продавец ему.

– Все так носят, опоясаешься поясом, в самый раз будет! Купил, сдачу с деньги получил – полушку. К рубахе пояс пришлось кожаный покупать в соседней лавке. Со штанами разобраться не мог. Как не возьмёт в руки, так ширина необъятная, как на толстяков. Продавец подсказал.

– Гашником утянешься. Вон как у меня.

Продавец рубаху задрал. Оказывается, штаны на верёвочке держатся, гашником зовётся. И штаны Никита купил. Сапоги ещё надо. В обувном ряду сапоги на выбор – короткие и длинные, с каблуком и без. С мягкой подошвой, как ичиги татарские, и на толстой. И все на одну ногу, хоть на правую одень, хоть на левую. Необычно, странно. Присмотрел короткие, в руки взял, помял. Кожа хорошей выделки, мягкая.

– Надень! Нога радоваться будет! Дратва вощёная, протекать не будут, – тут же стал уговаривать купить продавец.

Примерил, прошёлся вдоль прилавка, удобно. Купил, истратив последние деньги. Антип точно подгадал, знал цены на торгу. С покупками в дом Антипа вернулся, переоделся. В зеркало бы посмотреть, да нет его. И в доме Антипа не видел. Рукой по лицу провёл – щетина отросла, под пальцами трещит. Решил не бриться, пусть борода отрастает, как у всех местных, меньше выделяться будет. Антип заглянул.

– О! Любо-дорого посмотреть. На мужа достойного похож, а не на иноземца. Завтракать пора.

Однако поздний завтрак в доме. Часов десять-одиннадцать уже. В желудке уже сосало, он привык есть рано и бежать на работу. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Завтрак, по времени почти полдник, был сытным. Каша, вареная рыба, репа пареная и сыто.

После завтрака Антип сказал.

– Ну что, пора и нам трудиться.

Спустились в подвал. Антип на кожаный фартук указал.

– Одень, не то всю одежду испортишь.

Фартук служил Антипу долго, весь в пятнах от кислот и щелочей, местами в прожогах.

– Бери породу в углу в ящике, совок – два, да в ведро, разведи водой.

Никита выполнил в точности.

– Теперь мешай исправно, дай отстояться и откинь через сито.

И это Никита выполнил.

– Что на сите осталось – переложи в глиняную чашу и поставь на огонь.

В углу подвала была печь, наподобие кузнечного горна, только маленькая.

– Теперь качай меха, только медленно.

Меха приводились ногой. Наступаешь на доску, под весом тела она вниз идёт, верёвку тянет, что к мехам привязана. Те воздух на угли подают. Огонь жарко горит, до белого пламени. Под таким железо плавится у кузнеца. Никите интересно, старается ни одного движения Антипа не пропустить. Как хозяин определил, что чашу с огня пора снимать, неизвестно, но Антип приказал.

– Бери щипцы, одевай рукавицы. Снимай чашу и сюда вываливай.

В подвале чадно, запахи неприятные, горелых химикатов, окалины. Никита всё исполнил.

– А теперь подождём, пока остынет.

Уселись оба на лавку, потные. Через время, около получаса прошло, Антип чашу перевернул на поднос, пальцами всё прощупал, достал несколько маленьких серебристых комочков.

– Знаешь, что это такое?

По виду не опознать металл. Судя по температуре выплавки и тому, что обрабатывали породу, это могло быть серебро или сурьма.

– Серебро? – предположил Никита.

– Вот же сразу видно человека учёного! Угадал.

Это была вовсе не алхимия в чистом виде. Из породы выплавили несколько граммов серебра. Достойно уважения, но где философский камень, золото?

– Антип, зачем тебе серебро?

– Огорчаешь ты меня. Зачем человеку серебро? Впрочем, тебе пока знать рано. Пусть полежит.

Несколько кусочков, на взгляд Никиты, граммов пять, не больше, Антип уложил в маленький кожаный мешочек, затянул горловину, повесил на шею на длинном кожаном ремешке.

– Поближе сховаешь, побыстрее найдёшь!

Никита сделал вывод, что Антип ему пока не доверяет. Впрочем, на его месте он поступил бы так же. Суток не знакомы, не проверен в деле Никита. Вдруг тать? По здравом рассуждении, Антип взял его не столько за учёность, а за отсутствие знакомых и родни в городе. Некому будет сообщить о секретах подвала. А в том, что секреты есть, Никита уже не сомневался. Похоже, выплавка серебра – лишь верхушка айсберга. Интересно Никите стало. Неужели этот самоучка чего-то достиг? Никита институт закончил, с современными достижениями химии знаком, знает, что трансмутация металлов невозможна. Но сколько изобретений и открытий человечества похоронено втуне в отвалах истории? И всё ли мы знаем о наших предках? Тем более что алхимики – народ скрытный, работы втайне ведут. Благодаря им многие открытия сделаны, как побочные продукты исследований.

Антип посмотрел в оконце под потолком.

– Однако на сегодня хватит. Моем руки и обедать, заслужили сегодня.

А не фальшивомонетчик ли Антип? Серебро – металл лёгкий и пластичный. Долго ли изготовить нехитрые приспособления да ковать монеты? Всего и нужно, что обратные, зеркальные оттиски на твёрдом металле, к примеру стали. А затем клади кусочек серебра и бей молотом. Выйдет новенькая монета. Учитывая качество деньги московской, скверное, скажем прямо, занятие не сложное. Насколько помнил из истории Никита, фальшивомонетчиков во все времена и во всех странах наказывали в случае поимки жёстко – сажали на кол, отрубали головы. Но и сами фальшивомонетчики виноваты. Вместо золота использовали сплавы медные, так называемое «самоварное золото». А чекань монеты Антип, серебро-то настоящее, от монет государственной чеканки не отличить.

Пообедали славно. На этот раз ухой наваристой, гречневой кашей с зайчатиной, пирожками с капустой, которые Антип и Анастасия называли пряженцами. После обеда Никита попросил Антипа о разговоре. Прошли в комнату Никиты, там хозяйка не слышит. Не стал разговаривать при супружнице Антип, стало быть, осторожен, это ему в плюс.

– Чего хотел? – по-хозяйски расположился на лавке Антип. Никита на полатях умостился.

– По серебру поговорить желаю. Давай начистоту. Фальшивые деньги чеканишь?

– Эка хватил! Не, без головы жить плохо, можно сказать, невозможно. Когда серебра много набирается, отливаю слиток, отдаю златокузнецам, что украшения делают. А они мне настоящие московки али копейки.

– Уже лучше.

– А ты бы в Разбойный приказ побежал? – прищурился Антип.

– Ни в коем случае. Руку, которая кормит, не кусают.

– Хм, верно.

– Предложение сделать хочу.

– Говори! – навострил уши Антип.

– Можно повысить выход серебра из породы и даже попробовать добыть золото.

– Шутишь?

– Ртуть или киноварь есть?

– Найду. У иконописцев в монастыре куплю.

– Тогда и попробуем.

– Хм, занятно. Я сам голову ломал, а похоже, тебя сам Господь послал, дошли до него мои молитвы.

– Насколько я знаю, Всевышний к молитвам об обогащении глух.

– Мил-человек! Я, конечно, сидеть за столом с коркой хлеба и кружкой воды не хочу. Но не о богатстве мечтаю. Если золото смогу получить, стало быть, к философскому камню близко подойду.

– Зачем он тебе?

– Больно шустёр ты. Едва знакомы, а всё тебе поведай. Я на исповеди у батюшки всю душу не открываю, только о грехах глаголю.

– Опасаешься?

– Не любят у нас на Руси алхимиков. Думают, волхвы али чернокнижники. А я и близко к ним не стоял.

– Не в обиду сказано – тёмен ты для меня, Антип.

– Как и ты. Появился ниоткуда в запертом подвале в одежде иноземной, да умён и учён. В Твери таких нет. Я, грешным делом, поперва прибить тебя хотел. Сам знаешь, сера у меня в подвале есть. Вдруг порождение дьявола? Но я же в душу к тебе не лезу и тебе не советую.

– Ну вот и определились.

– Ладно, спать-почивать пора. Я с утра в монастырь, дверь в подвал отопру, а ты приготовь, что надобно.

– Сделаю.

Антип ушёл, Никита задумался. Весь ли процесс он помнит? Вроде дело не хитрое, но упустишь мелочь и не получится ничего, только осрамишься. Спалось хорошо, спокойно. Заброшен во времени, оказалось, в конец XVI века, но есть крыша над головой, еда и даже новая одежда, стало быть, можно жить.

С утра в подвал спустился, лучиной дрова в печи разжёг, потом угля подкинул. Два ведра породы водой залил. Теперь остаётся ждать, когда Антип киноварь принесёт. На Руси ртуть встречается чаще всего в месторождениях именно в виде киновари, материале красного цвета. Если его истолочь да маслом развести, то получается натуральная краска, которую художники и монахи используют для написания картин или икон. А если киноварь нагреть, она разлагается с образованием ртути и выделением водорода. Водород взрывоопасен, если рядом открытое пламя есть, а пары ртути ядовиты. Конечно, не так, как мышьяк, который на Руси знатные господа применяли для отравлений, причём не менее часто, чем в Европе. Сколько князей, царских жён умерли в полном расцвете сил и внезапно?

Чтобы время в ожидании прошло быстрее, Никита стал обследовать подвал. Каменный, с толстенными стенами, он служил фундаментом для деревянной избы, был обширен. Все углы исследовал, в оба сундука забрался, изучил хранящиеся там в склянках и горшках химикаты. Запаслив Антип! И где только берёт? Кислоты в Европе делают, на Руси ещё не освоили, стало быть – заказывает купцам, которые в чужие земли вояжи совершают.

Случайно на камни стены опёрся. Раздался щелчок, часть камней в виде дверцы выдвинулась вперёд. От неожиданности Никита в сторону отскочил. Из образовавшейся щели потянуло током воздуха. Стало быть, рассуждая логически, есть другой выход. Любопытство разбирало. Никита снял с держателя на стене факел, потянул дверцу на себя. Открылся невысокий, метра полтора, ход. Никита факел в проём сунул. От силы видно метров на пять-семь. Ход далеко уходил, тяга воздуха сильная, пламя факела отклонялось в сторону хода. Не прост Антип! Запасной выход приготовил. Никита дверь прикрыл, щёлкнул замок. Стена выглядела цельной, никаких щелей, указывавших на ход, не было. Строители потрудились на славу. Никита факел на место вернул, а с лестницы уже шаги Антипа слышны. Как вовремя Никита дверцу тайную прикрыл! Иначе Антип мог подумать, что Никита специально всё обнюхивал, выведывал.

Антип прижимал к груди объёмистый свёрток, лицо довольное. А глаза его сразу к левому от входа углу подвала метнулись. Никита это заметил. Странно. Дверца к потайному ходу была в правом дальнем углу. Стало быть, есть ещё нечто интересное, что Антип скрывает. Непоняток Никита не любил. Надо будет угол этот досконально изучить, когда он останется в одиночестве, как сегодня.

Киноварь была большим куском. Её рубили молотком, мелкие куски в глиняную чашу поместили и на огонь. Обожжённая глина или керамика выдерживала большую температуру, но боялась ударов или резких перепадов температуры, трескалась.

Киноварь медленно плавиться начала, на поверхности коричнево-красной массы периодически вспыхивали огоньки, это горел водород. Никита мехами воздуха в горн поддал. Киноварь цвет начала менять, запузырилась.

– Хватит! – Никита вытащил чашу щипцами из горнила.

Слил осторожно те примеси, что сверху были. Заблестел жидкий металл.

– Ртуть! – изрёк Никита.

– Знакомое дело. Ко мне иной раз подходят те, кто колодцами занимается.

– Не понял, поясни.

– А вот пересыхает колодец, воду не накапливает. Можно глубже рыть или новый рядом копать. Но есть способ проще. В колодец льют ртуть, она находит дорогу к водоносным слоям. Седмицу подождать, и снова в колодце вода.

– Не знал.

– Выходит, и учёные люди не всё знают.

– Всё знать невозможно, даже если ты в своём деле мастак.

Антип за действиями Никиты наблюдал внимательно, не отвлекался. Никита в большой котёл породу с водой в виде жидкой грязи вывалил, потом ртути добавил и на огонь поставил. Котёл нагрелся, пар повалил. Через полчаса содержимое котла сухим стало, даже дымок пошёл. Это выгорали органические соединения.

– Пожалуй, хватит, – решил Никита.

Снял котёл с треноги в горне, отставил.

– Антип, ложку дай и чашку.

Ложкой медной сухую породу убрал, кидал на пол. Под породой ртуть блестит, с розовым отливом. Снова котёл на огонь поставил. Три раза его снимал, осторожно ртуть в чашу сливал. Золото и серебро имеют относительно ртути высокую температуру плавления. Вначале ртуть при нагреве соединяется с крупицами золота и серебра, покидая породу. А потом драгоценные металлы надо от ртути отделить.

Когда Никита закончил, на дне котла остался небольшой, неправильной формы комочек.

– Это что? – прошептал Антип.

От волнения у него перехватило горло.

– Электрон. Сплав серебра и золота. Ещё древние римляне и византийцы о сём сплаве знали, делали из него монеты.

– Ты в Византии был? – изумился Антип.

– Окстись! Византия два века как пала. Константинополь под османами.

Сплав ртути и золота с серебром называется амальгамой, в хорошей золота ровно половина. В домашних условиях разогретую амальгаму можно продавить через замшу. Ртуть продавится, на замше останется золото. Однако резиновых перчаток нет. Да и амальгамы нет, остаётся электрон. Никита знал точно, что серебро имеет температуру плавления на сто градусов ниже – 960 по Цельсию, а золото – 1064. Если нагревать, то так, чтобы серебро из электрона выплавилось. Без градусника электронного или дистанционного плохо. Но Никита в лаборатории зачастую температуру по цвету пламени определял, чай русский человек. И сейчас чашку с электроном в горнило поставил, к Антипу повернулся.

– Гляди внимательно. Нужное нам пламя синеватое, с жёлтыми языками.

– А зачем?

– Серебро раньше поплавится, его и сольём. Чашку приготовь.

На время добычи и выплавки драгоценных металлов хозяин и подмастерье поменялись местами. Антип смотрел, запоминал, выполнял все указания Никиты. В подвале были кусочки закопченного стекла. Никита взял один осколок, через него посмотрел в чашку. Металл уже плавился. Щипцами чашку взял, осторожно серебро в чашу слил. И так повторил трижды, пока золото не засверкало солнечными оттенками.

– Всё! – выдохнул Никита.

– Дай посмотреть! – заторопился Антип.

– Погоди, остынет, в руках подержишь! – Серебра вышло из породы вдвое больше, чем вчера, золота – с ноготь среднего пальца. Но это было начало, первая проба. Антип ухватился за ещё тёплый комочек, подкинул на ладони.

– По весу, как четыре-пять копеек будет.

А как копейка выглядит и сколько весит, Никита не знал. Тоже приблизительный вес прикинул – грамма три-четыре. Попробовал на зуб прикусить. На золотом комочке след остался. Это очень хорошо, мало примесей меди. Уж точно не 585-я проба, выше. Но он не ювелир, приборов не имеет.

Ошалевший от вида полученного золота Антип уселся в углу на лавку. Золото в сжатой кисти держал, глаза прикрыл. Явно оценивал возможности производства.

– Антип, ты не уснул? – спросил Никита.

– Счастлив я, не мешай. Сколько лет кислотой дышал, опыты ставил, а золото получить не мог. А тут появляешься ты и показываешь. Оказывается, просто.

– Просто для тех, кто знает. Пошли отсюда.

– Как пошли?

– Есть охота, не завтракали ещё, а уже и обеду быть пора. К тому же ртутные пары для здоровья плохо.

– Э, ерунда. Небольшой горн на заднем дворе поставить можно, все пары ветром унесёт. День сегодня у меня особенный, отметить надобно.

Поднялись из подвала, умылись у колодца и в избу.

– Заждалась я вас. Работнички! Обед давно готов, садитесь за стол, – встретила их супружница Антипа.

Антип не удержался, протянул ладонь с кусочком золота жене.

– Зри и любуйся!

– Это что?

– Эх, бабы! Золото это! Никиту благодарить надо, научил! Поставь-ка нам ради такого случая пиво или мёда стоялого, хмельного.

Как можно мужу перечить? Не по домострою. Да убоится жена мужа своего. Не в смысле страха писано, а подчиняться супруга мужу должна, он голова в доме.

– Откуда пиво? Ты его варил?

Хозяйка выставила кувшин сидра, местного яблочного вина. Выпили по кружке за успех, потом поели. Для Никиты распорядок непривычный. Утром надо завтракать. А сейчас получалось, и завтрак, и обед, и ужин вместе. После еды приняли ещё по кружке вина. Слабенькое, сладкое, оно пилось легко.

– Спать пора, – объявил Антип.

Как наступали сумерки, жизнь прекращалась во всём городе. По улицам ходили сторожа с трещотками, на перекрёстках стояли заставы из городской стражи как защита от татей. Но и просыпался город рано, с первыми лучами солнца.

– Никита, я снова в монастырь за киноварью, а ты в подвал.

– Надеюсь, ты отправишься в другой монастырь?

– Это почему ещё?

– Только вчера брал, по местным меркам много. Могут вопросы возникнуть – зачем? Что ответишь?

Антип в затылке почесал.

– Верно, пойду в Николаевский мужской монастырь. Немного дальше, но я там не был.

– Приготовь разумное объяснение, если спросят.

– Кому оно надо? Плати деньги и забирай.

Ох, беспечен Антип! Как бы боком не вышло. Среди монахов умных людей много, особенно среди настоятелей.

Антип ушёл, Никита в подвал спустился, запалил факелы, горн разжёг. Пока угли разгорались, он стал исследовать левый угол подвала. Не зря туда Антип смотрел, проверял – всё ли в порядке?

Никита каждый камень ощупал, даже простучал. И ничего подозрительного. Потом нажимать стал. Причём начал с верхних рядов. На четвёртом по порядку ряде щелчок. Но откинулась не дверца, а один камень. Никита факел поднёс. За камнем углубление в локоть, полотняные мешочки лежат. Никита вытащил один, горловину развязал. Блеснули серебряные монеты. На руке взвесил – килограмма полтора будет. Это сколько же в деньгах? Такой мешок час, а то и полтора пересчитывать надо. Пощупал другие мешочки. В трёх монеты, прощупывались хорошо. А в четвёртом склянка. Вытащил мешочек, склянку достал, притёртую пробку убрал, понюхал осторожно. Лёгкий приятный запах, не химии, скорее каких-то трав. От запаха слегка закружилась голова. Никита пробку на место вернул, склянку в мешочек. По памяти мешочки на место вернул. Тот, что со склянкой – поглубже, с деньгами поближе. У Антипа здесь нечто вроде тайника, сейфа. А и пусть хранит. Никита никогда чужого не брал, считал – непорядочно и постыдно. Но склянка его заинтересовала. Была бы какая-то кислота, Антип в тайнике её не прятал. Стало быть – секрет. А секретов в химии Никита не принимал.

Антип вернулся удрученный, вздохнул.

– Небольшой кусок киновари в монастыре купил. Иконописцы говорят, у самих мало осталось. И на торгу нет, заходил.

Киноварь добывали в рудниках Османской империи, Египте, на Балканах. На Руси залежей этого минерала полно, но все на Урале, и месторождения ещё не открыты. Ещё под посёлком Никитовка киноварь была, на нынешней Украине, под Горловкой.

– Хоть немного, да принёс, да ещё чуть вчерашней осталось, на одну плавку хватит.

Пока разогревался горн и мокла порода, отправились завтракать, потом снова в подвал. В перерыве между работой Никита спросил:

– А откуда породу берёшь?

Антип глянул хитро, промолчал, сделал вид, что не услышал. Опять секрет. Никита вопрос не повторил, настойчивое любопытство насторожит Антипа. Не засланный ли казачок?

К позднему обеду снова получили несколько граммов серебра и золота. Антип золото подбросил на ладони.

– Как говорится, мал золотник, да дорог.

И убрал в кожаный мешочек на груди. Присели на лавку дух перевести. Никита и спроси.

– Вот ты алхимиком назвался. А успехи есть? Ведь то, что мы делаем, не алхимия вовсе. Злато-серебро получили? Так из породы, не философским камнем.

– А с помощью меркурия! – Поднял палец Антип.

Каждый металл, использовавшийся в алхимии, имел свой знак и название. Ртуть называлась меркурием.

– По сути, ты перерабатываешь породу, такой же ремесленник, как кожевенник, купец, плотник.

– Я уже десять годков бьюсь! – Выпятил грудь вперёд Антип. – И кое-чего достиг!

Видимо, задело за живое сравнение с кузнецами и прочим мастеровым людом.

– Тогда покажи, – уцепился Никита.

Вдруг, чем чёрт не шутит, когда Бог спит, Антип действительно сделал изобретение важное? Сколько было таких самоучек, не поддержанных государством, опередивших время, открытия которых канули в Лету и были заново открыты через года и века?

Антип рот открыл, чтобы похвастать, да спохватился. Никиту он знает мало, вдруг конкурент? А хуже того – через Разбойный приказ до царя донесёт о волхвовании тайном и злобном. Хоть и нет инквизиции в прямом смысле слова в государстве Московском, а жгли людишек на кострах, рубили головы, сажали на кол и при меньших провинностях.

– Опосля покажу, а сейчас обедать пора, – отвертелся Антип.

Помылись у колодца, пообедали. Антип сказал:

– Дрова наколоть надо, а завтра с утра воду из колодца в баню наносить. Али забыл, что суббота? В воскресенье в храм идти чистыми на заутреню надобно.

Конечно, забыл. Никита число не помнил и день недели. Часы «Победа» старенькие в комнате, под подушкой, лежали.

– Как скажешь.

– Бельё чистое есть?

– Откуда ему быть, если ты денег в обрез только на одежду дал?

– Моё упущение! – кивнул Антип.

Из-за гашника мошну достал, выудил полушку.

– На порты и нижнюю рубашку хватит.

– Ой ли?

Антип добавил ещё полушку. Скуповат мужик на деньги. Никита помог за два дня граммов десять серебра добыть и граммов шесть золота. Уж всю одежонку и харч окупил, да раз десять, как не больше. С утра Никита на торг отправился, бельё купил, по рядам прошёл, просто так, для интереса. Уже на самом краю торга увидел то ли купца из небогатых, то ли корабельщика. Рядом мешки стоят.

– Чего продаёте?

– Ты скажи, что надобно. Мой товар редкий.

– Про киноварь слышал?

Мужик в широченных шароварах, как у казака, но без чупруна на голове, молча мешок развязал.

– Любуйся!

Никита заглянул. Киноварь, причём высокого качества, не коричневая, а красная.

– Сколько у тебя?

– Всё, что в мешках, в каждом по два пуда.

– Мой хозяин возьмёт всё, если цену не заломишь.

– Тогда зови.

Никита побежал к избе Антипа. Вроде не мальчик, чтобы бегать, но дело того стоило. Антип, как узнал, затрясся.

– Возьму, возьму. Погодь маленько, покажешь торговца.

А сам в подвал. Никита сразу догадался – за деньгами. Потом оба к торгу поспешили. Торговец на месте был. Антип торговался отчаянно, цену сбил, поскольку сразу оптом брал. По рукам ударили, Антип монеты отсчитал.

– Ты постой здесь, за товаром посмотри, я скоро.

Вернулся Антип с биндюжником. Так звали владельцев лошадей с грузовыми телегами. Груз ли подвезти, брёвна из леса – только нанимай да деньги плати. Мешки на телегу забросили, Антип и Никита сами уселись. По приезде стали мешки в подвал сносить. Антип чёрной работы не гнушался, мешки на горб взваливал наравне с Никитой.

Обмылись от пыли, завтракать уселись, время. А уж после Никита стал чурбаки колуном колоть, в баню сносить. Затем из колодца воду бадьями носил. Два больших котла в бане, для холодной и горячей воды. Для подогрева печь с дымоходом. В котле, по прикидкам Никиты, верных двести литров, как не более.

Вода согрелась, запузырилась. Никита Антипу доложил.

– Идём не медля. А ты за избой пригляди.

Антип с женой в баню направились. Мылись долго. Потом очередь Никиты настала. Повертел он головой в мыльне. Мыло-то где? В бадейке мутный серый раствор обнаружил, ковшик рядом. Пальцы окунул – мылятся. Не так, как мыло, но всё же. Потом узнал – щёлоком называется. Дровяную золу водой заливают, через неделю своего рода жидкое мыло готово. Ничего в этом мире не ново. Развёл горячую воду в шайке – деревянном, широком и низком подобии таза, обмылся. Повторил ещё раз, но уже с мочалом – драным лыком дерева. Человеком себя почувствовал. От работы у горна тело мгновенно пылью покрывается, а от жары потом. С него грязные потоки текли при первой обмывке. Хозяйка в предбаннике чистое полотенце приготовила. Обтёрся, новое бельишко надел. Хорошо-то как! Кожа чистая, дышит, под пальцами скрипит. Раньше у себя в квартире под душем мылся ежедневно, а такого удовольствия не получал. Вышел из бани, немного остыв, а с крыльца Антип рукой машет.

– Зайди, квасу попьём, побеседуем неспешно.

В самый раз! Выйдя из бани, Никита мечтал о кружке холодного кваса или пива. В избу поднялся, за столом Антип уже ждёт, по кружкам квас из горшка разливает. И чудо! Квас холодный, на стенках запотевшие капли появились.

– Откуда холод? – удивился Никита.

– Так с ледника квас. Иначе не сохранить. По зиме с Волги или с Тьмаки, либо с Тверцы лёд колем, на санях в ледник под амбаром свозим. Опилками его присыпать – до следующей зимы лежит!

Вона как! Холодильник, причём большой, без всякого электричества, фреона и компрессора. А ещё считали древних людей дурными, неграмотными, забитыми. Телефонов нет, но без них жизнь как-то спокойней.

Квасу хлебнул – вкусный, на языке послевкусие кисловатое, жажду утоляет куда лучше импортных напитков, от них пить только больше хочется.

Антипа на разговор потянуло. Но сразу к делу не приступил, считалось – невежливо. О погоде, о новостях с торга. Но чувствовал Никита, не просто языком потрепаться позвал Антип. И сидят вдвоём, для мужского разговора.

– Супружница к соседям ушла, – молвил хозяин. Как бы намекнул – посторонних ушей в избе нет. И к интересующему его вопросу перешёл.

– Вот скажи, мил-человек, ты человек учёный. Я к сорока годам кое-что узнал. Да знания трудно дались. А ты моложе меня, а многое знаешь. Откуда?

– В чужих землях бывал, обучался, – уклончиво ответил Никита.

– С алхимиками встречался?

– Было.

– Хоть кто-нибудь успеха из них достиг?

– Разговоров много. А чтобы кто-то философский камень показал или в деле при видаках, того не было.

– А как же Луллий? Читал я про него, опосля сам загорелся. Вроде аглицкому королю, имя не упомню, золота не один мешок из простого свинца сделал?

– Сам там не был, а разговоры – пустое сотрясение воздуха.

– Повезло мне с тобой. Учён, не горделив, от работы не отлыниваешь. Были у меня помощники, от кислот нос воротили, выгонял сразу. А ты за дело радеешь, сегодня с киноварью сам убедился.

– А как можно к делу без радения относиться?

Антип снова разлил квас по опустевшим кружкам.

– Скажу тебе, не хвастая. Но только никому! Поклянись на кресте или иконе!

Никита крест нательный к губам поднёс, поцеловал.

– Клянусь – никому ни полслова.

– Верю.

Антип изрядно отпил из кружки. А Никита в слух обратился. Вроде Антип не пиво пил и не вино. Но Никита его понимал. Алхимия – дело тайное, уединённое. С кем-то успехами поделиться хочется, соседи – не поймут. А кроме того, со священником на исповеди поделятся, а тот анафеме предаст.

Антип выдохнул, всё же решился.

– Ты прав. Дело трудное, кропотливое. Философского камня не создал, золота не получил, если только немного, да и то благодаря тебе из породы, а не из свинца. Но мне есть чем гордиться. Эликсир я создал-таки!

Антип горделиво выпрямился, взор прямо-таки орлиный, победой сияет. Никита ушам поверить не мог, переспросил.

– Эликсир бессмертия?

– Тьфу ты! Нешто я Господу подобен?

У Никиты разочарование.

– А какой же?

– Молодость придаёт, вроде как время вспять обращает.

Тоже интересно.

– Проверял как-нибудь?

– На себе побоялся. А на старом псе пробовал. Он уже ходил едва, шерсть с сединой, зубы сточились. А стал по капле давать и сам поразился. Не ходить, а бегать стал, клыки вострые отросли, кости грызть стал, аж хруст стоит. Не поверишь – за суками течными бегать стал.

– И чем кончилось?

– Убёг как-то раз и не вернулся.

Ага, отдалённых результатов опыта Антип не видел. Опыт удачным назвать нельзя. Всё же пес один, да и опыт незавершён. Чтобы проверить, десятки, сотни опытов нужны. А ведь видел он в тайнике склянку, от которой голова слегка закружилась. Списал на утомление, спёртый, насыщенный химикатами воздух в подвале. И всё равно Антип молодец. Без серьёзного образования, своим умом дошёл.

– Ты чего молчишь? – прервал затянувшуюся паузу хозяин.

– Обдумываю услышанное. Сам додумался или помог кто?

– Сам, пожалуй, не осилил бы. Есть в записях Луллия указания, только скрытые, как тайные знаки.

Листал как-то, ещё в студенческие времена книгу Луллия в русском переводе Никита. Но то ли невнимательно, то ли перевод такой был. Вот, скажем, перевод сонетов Шекспира во многом обаянием своим переводчику обязан.

– Если смог тайные знаки счесть, то хвала тебе, почёт и уважение! – Никита произнёс серьёзно, без издёвки.

– Только ты один и знаешь теперь. Супружнице говорить опасаюсь. Баба она хорошая, хозяйственная. Но сам понимать должен, у них язык как помело.

– Исследовать хочу. Состав какой, действие.

– Время не пришло, эликсира мало, с кружку вот такую наберётся. Хоть и по капле в день расход, да надолго ли хватит?

– Книгу покажешь? Что за тайные знаки?

Антип испугался. И так наболтал много. А ну как, выведав секреты, Никита уйдёт, соперничать станет, а то и эликсир улучшит? Тогда что?

– Потом. Хорошо же сидим.

Ну, потом так потом. Никита его понимал. Поистине: язык мой – враг мой. Досадовал на себя. Во-первых, в свою бытность в Питере не изучал алхимию. Принял официальную установку, что алхимия – лженаука, заблуждение древних. Так при СССР генетика считалась продажной девкой империализма, лженаукой. А ныне генетика на высоте. Стало быть – ошибка у недальновидных коммунистических вождей вышла, а всему виной недостаток образованности и, как следствие, недальновидность, неспособность смотреть далеко вперёд. В партийные руководители выбивались люди горластые, тщеславные, главное, чтобы пролетарское чутьё было на классово чуждый элемент. Если по Ленину, что способна любая кухарка государством руководить, заблуждались.

И второй промах Никиты – любопытство его торопило, с вопросами к Антипу полез. А надо было молчать, поддакивать, восхищаться. Он же напролом полез, Антип насторожился, замолчал. Вот дурень-то! И сколько времени ещё пройдёт, пока Антип откровенничать начнёт? Кроме того, было ощущение, что здесь, в конце XVI века, он человек временный. Каким-то, необъяснимым пока, образом забросило его сюда, против воли и желания. Но злой рок или счастливый случай так же могут вернуть его в своё время. Может, ошибочка вышла, а вполне вероятно другое, не в другое время его забросило, а переместило в параллельный мир. Кто сейчас способен ответить на этот вопрос? А только чувствовал себя Никита периодически подопытным кроликом. Как учёному, ему интересно было. Такие случаи науке неизвестны, хотя не факт, что не происходили. Зачастую на уровне государственной власти принимаются решения – засекретить, как в Америке появление инопланетян на аэродроме. Кое-что через десятилетия просачиваться начало, но кто посвящён в истину? Единицы! А загадочные огромные рисунки на плато Небраска? Кто смог их сделать? Много загадок в истории человечества и нелепая случайность с Никитой – одна из них.

Поэтому, после размышления, Никита решил поменять отношения с Антипом. С расспросами не лезть, это учёный в нём говорит. А побольше показного уважения, лести. Против лести мало кто устоять мог, ни фараоны египетские, при которых фактически правили жрецы, ни римские императоры, ни коммунистические правители. Не надо изобретать велосипед, всё уже изобретено до него. Только тоньше, деликатнее делать. А что поделать, если склад характера прямой? Никогда угодником, хитрецом, лизоблюдом не был, учёное звание своими исследованиями заслужил. Хотя были предложения от начальства в соавторы взять, причём Никита на вторых ролях оказывался. Зато исследования без препон любые экспертизы прошли, изобретателям почёт и премии. Отказался Никита, а были и поддавшиеся. Уже доктора наук, вверх по карьерной лестнице поднялись. Но не завидовал он им. Настоящие учёные подоплёку событий знали, нуворишей от науки презирали.

В общем, получился хороший день. И киноварь в большом объёме купили, и помылись, да и кое-что новое для себя Никита узнал. Что занятного для него было – неспешный ритм жизни. Не торопились люди, но всё успевали, не прожигали часы и дни жизни за бесцельным времяпрепровождением за гаджетами.

Следующим днём, после того как привели себя в порядок, отправились в церковь, на заутреню. Народ к храму и монастырям валом валил. Не на торг, а помолиться. Антип направился к храму Бориса и Глеба.

– Мои родители сюда ходили, и я хожу. Десятину с доходов отдаю исправно. Как без веры? Никак не можно, все под Ним ходим!

Антип ткнул пальцем в небо. Храм небольшой, по современным меркам, а народу собралось на богослужение много. Тесно, душно, ладаном пахнет. На стенах – иконы. Никита разглядывал их с интересом. Видно, что древние, намолены. Некоторые на деревянных потрескавшихся досках, а краски не потускнели, слегка пожелтели от копоти свечей.

Священник молитву счёл, прихожане повторили. Никита только губами шевелил и крестился. Неудобно стало. Русский, православный, а молитв, кроме «Отче наш», не знает. После службы целая очередь выстроилась пожертвования делать. И Антип щедро монеты серебряные высыпал в чашу, стоявший рядом дьячок кивнул удовлетворённо. У Никиты же дать нечего, ни одной полушки нет, не говоря о деньге.

После службы домой отправились. Супружница хозяина завтрак собирать стала. Никита и спроси.

– А почему завтрак поздно?

– Да кто же на службу с сытым брюхом идёт? – изумился Антип. – Помыслы твои и молитвы чистыми быть должны, иначе до Вседержителя не дойдут. Глаголешь, как вьюнош, хотя и учён.

Опять ни в цвет попал. Уселись за стол. Пища постная, ни мяса, ни рыбы. Зато к работе не приступали, воскресенье – выходной день. Никита, испросив разрешения, отправился город смотреть. Шёл не спеша, всё вокруг рассматривал внимательно. Когда ещё представится такая возможность? До наших дней дойдут только несколько каменных строений, в основном церкви и монастыри. Сам город, состоящий из деревянных строений, будет неоднократно уничтожен пожарами, отстраиваться. Свою лепту в разрушения внесли многочисленные войны, революция. После Великой Отечественной город фактически заново отстроили. Исконно устоявшиеся названия районов города остались – Затверечье, Затмачье, а вот про посады уже забыли – Загородский, Заволжский, Затьмацкий, Затверецкий. А многочисленные деревни вокруг города – Андреевское, Бабачёво, Борихино, Бортниково, Киселёво канули в Лету, соединившись с городом.

Исторический центр, с кремлём, на правом берегу Волги. Вокруг Кремля обошёл, все трое ворот разглядел – Владимирские, Волжские и Тьмяцкие. Город на слиянии трёх рек стоит – Волги, Тверцы и Тьмаки, реки все полноводные, судоходные. Можно сказать, на перекрёстке водных дорог, в любую часть европейской Руси попасть можно. Для купечества раздолье. Не зря именно тверской купец Афанасий Никитин добрался отсюда до Индии, оставив записки.

А вот некоторые встречные жители, вернее жительницы, пугали. Да не разбойным видом, а своеобразным понятием красоты. Брови чернены сурьмой до непотребности, на все щёки румяна, а зубы чёрные. Не гнилые, красили их. Вид жутковатый. Не то клоун, не то маска для Хеллоуина.

Неспешно прошли три стрельца в кафтанах. Никита в первый раз видел служивых людей. Таращиться неудобно, а разглядеть хотелось. У многочисленных городских причалов кораблики – парусные, гребные. Корабельщики, несмотря на воскресенье, таскали мешки, катали бочки, носили тюки с товаром. Навигация в этих широтах недолгая. Встанет лёд, и тогда только санные обозы свяжут города. Надо успеть тверские товары вывезти, завезти из других краёв. Тверские кузнецы славились не меньше шведских, особенно крепкие замки. Льняные ткани вывозили, мёд и воск, пеньку – стратегический товар, из которого делали корабельные канаты и снасти. А ввозили пшеницу, которая в этих краях почти не давала урожая, соль из Сольвычегодска, ткани из Синда, Османской империи.

Обратно Никита возвращался другим путём. К своему удивлению, увидел татарский гостиный двор. Из ворот выезжал на коне татарин. Судя по тюбетейке и богато расшитому халату, украшенной сбруе коня, мурза. По-русски – князь. За ним свита. Настоящий передвижной музей, ведь ни одежды, ни мохнатые низкорослые лошади со времён татарского нашествия на Русь не изменились. После покорения Иваном Грозным Казани царь не сломал устои, не трогал веру магометанскую, не изменял порядки. Поставил в Казани наместника, освободил русских полоняников, обложил данью малой. Татарские мурзы, кто хотел, присягнули на верность русскому царю. Несогласные ушли в Крым, бывший под рукой султана османского. Но и Крымское ханство скоро разбито будет.

В избу Антипа вернулся к позднему обеду, полный впечатлениями. Кому из современников Никиты удастся своими глазами поглядеть, окунуться в жизнь средневековой, царской Руси?

Пообедали щами зелёными с крапивой, гречневой кашей, обильно сдобренной льняным маслом. Хлеб тёплый ещё, недавно из печи. Настолько вкусен, что Никита его один вместо обеда ел бы. Куда умение у современников ушло? А на запивку сыто. А уж после обеда вздремнуть – святое дело. Послеобеденный сон плавно перешёл в ночной. И привиделся ему сон, яркий, как наяву. Вроде стоит он с Антипом перед самим царём. Не видел он царскую особу никогда, но облачение золочёное, трон, царедворцы вокруг каждое слово повелителя ловят. А рядом с царём сам Борис Годунов, коим он его на старинной картине видел. На алхимика и подмастерье, то есть на Никиту, смотрят ласково, говорят что-то. А звуков не слышно. Проснулся Никита рано, за окошком темно ещё, с бьющимся сердцем. Что бы это могло быть? Вещий сон или судьба предупреждала? Раньше, в своём времени, сны видел, как и каждый человек. Но сны или о событиях с коллегами по работе, или фантазии – лето, море, отдых, женщины. Куда без них? А тут царь! В дрожь бросает, всё же персона значимая.

Государь Фёдор Иоаннович был слаб здоровьем, нуждался в опеке, да и молод. Умирая, царь Иван поручил его попечению пяти бояр, Пентархиуму. Князья Мстиславские и Шуйские, Богдан Бельский, Никита Романович Юрьев и Борис Годунов. Романов вследствие тяжёлой болезни в 1584 году отдалился от дел. Постепенно всю власть сосредоточил в своих руках потомок татарского мурзы Годунов, который ещё при Иване IV выдвинулся браком с Марией, дочерью Малюты Скуратова, заплечных дел мастера и начальника опричников.

Борис был умён, хитёр, ловок. Но притом в начале опеки действовал в интересах царя и государства, практически был правителем, серым кардиналом.

При восшествии на престол царь объявил милости – уменьшил налоги, возвратил свободу многим знатным людям, отсидевшим в темницах по десять, а то и по двадцать лет. Возвёл в боярское звание князей Дмитрия Хворостинина, Андрея и Василия Шуйских, Николая Трубецкого, Шестунова, обоих Куракиных, Фёдора Шереметева, а также трёх Годуновых, братьев Ирины. Сам Борис получил знатный сан конюшего, титул ближнего боярина, наместника двух царств – Казанского и Астраханского. А кроме того, получил восемьсот тысяч серебряных рублей, богатство огромное. Мог вывести на поле бранное до ста тысяч воинов, которых содержал за свой счёт. Сила, с которой нельзя не считаться.

В царствование Фёдора Руси были возвращены уступленные Иваном IV Швеции Иван-город и Поморье. В южных степях появились Курск, Ливны, Кромы, Воронеж, Белгород, Оскол, Валуйки. На правом берегу Волги возникли Санчурск, Саратов, Переволока, Царицын. На берегах Белого моря вырос из поселения город Архангельск. При нём значительно увеличился приём иностранцев на воинскую службу. В первую очередь для обучения «иноземному строю». А поскольку платили иноземцам неплохие деньги, от 18 до 60 серебряных рублей в год, да наделы и поместья с крепостными крестьянами, не стоило опасаться бунтов. Всё же полторы тысячи хорошо обученных наёмников – это сила.

Но род Рюриковичей оказался выморочным. В 1591 году в Угличе при странных обстоятельствах погибает от ножа младший брат царя Фёдора, царевич Дмитрий. У Фёдора детей не было, и древний род прервался. После смерти Фёдора, в феврале 1598 года, по предложению патриарха Иова дума избрала царём Бориса Годунова.

Но это будет немного позже. А сейчас, после хорошего отдыха, Никита умылся, съел стянутую со стола горбушку хлеба. Ну привык он есть с утра, привычка многолетняя, и до позднего завтрака у Антипа выдерживал с трудом. Тихонько в подвал по лестнице сошёл. Чего время зря тратить? Горн разжёг, дело не быстрое. Пока дрова хорошо разгорятся, пока уголь от них займётся. Породу положил в бадейке. Воду из колодца тоже принести надо, о водопроводе не слышал никто. Значительно позже, когда всё готово было, в подвал Антип спустился.

– А я тебя везде ищу. Благо дым от горна учуял. Грешным делом подумал, что сбежал.

– Зачем? Крыша над головой есть, харчи. От хорошего лучшего не ищут.

– Верно. Приступаем.

Оба фартуки надели, за дело принялись. Пока порода нагревалась, да потом амальгаму выпаривали, намаялись, вспотели. Уж больно дух тяжкий в подвале и жарко от горящего горна. Плавка оказалась удачней предыдущих, киноварь не только ртутью оказалась богата, но и златом-серебром.

С видом знатока Антип молвил.

– Деревня есть под поляками, называется Никитовка. Деревенские втихомолку копани делают, как норы, киноварь добывают кайлом и проезжающим купцам продают. Похоже, оттуда.

С чувством исполненного долга завтракать пошли, а солнце почти в зените. Антип засобирался, в подвал полез. Никита было за ним, а хозяин остановил.

– Отдыхай.

И не в отдыхе дело, как понял Никита. Не хотел, чтобы подмастерье про тайник знал. Никита полагал, что Антип злато-серебро в мешочки сложит, а получилось наоборот. Антип из подвала вышел, подкидывая в руке мешочек, в котором побрякивало. Никита понял – серебро. Говорил же Антип, что у златокузнецов металл на монеты меняет. Ещё бы не быть Антипу довольным, одного золота не меньше золотника выплавили. В переводе на современные меры – больше четырёх граммов, точнее, 4,26. Конечно, точных весов в подвале не было. Да серебра два золотника.

Никита на ветерке уселся. Антип вернулся быстро, часа не прошло. К Никите подошёл, мешочком с монетами встряхнул.

– Слышь, как звенит?

И снова в подвал. Только дурак бы не догадался, что тайник там. Ох, беспечен хозяин! Как бы беду не навлёк! Как в воду смотрел Никита. Видимо, на торгу лихие людишки усмотрели серебро, не исключено, что златокузнецы «подсказали». Зависть, она во все времена существовала. Ювелиров понять можно. Ходит неизвестно кто, серебряные и золотые слитки, причём не самородные, на деньги меняет.

Спать улеглись. Антип с супружницей в избе, Никита в комнатушке в амбаре. После трудового дня в не самых комфортных условиях спалось хорошо. Только далеко за полночь шум услышал Никита, проснулся, насторожился. Не исключено – хозяин в отхожее место ходил. Но разговор тихий, мужской. В доме из мужчин один Антип, уже подозрительно. Антип двери в избу закрывал, от комаров, да чтобы тепло сохранить, но не запирал на засов. Никита поднялся, свою дверь приотворил, к щели приник. Две тени во дворе, на крыльцо взошли. Явно с недобрыми целями, в гости за полночь не ходят. Что делать? Никита по жизни не боец, не дрался. И оружия в помине никакого. Конечно, по сравнению с местными жителями крупным выглядел, акселерация веками шла. Почти на голову выше остальных мужчин, да и крепок, ловок. И ещё одно обстоятельство заставило замешкаться, законов не знал. Что он вправе делать, а что нет? Между тем пришельцы ночные дверь в избу отворили, в сени вошли. Ожидать, когда они зло сотворят, Никита не стал. Случись худое, смертоубийство, тати сбегут, а все подозрения на него падут. Раньше не видел никто, где раньше жил – неизвестно. Выскользнул во двор, добежал до дровяника, схватил топор. Увереннее себя почувствовал, на крыльцо взлетел, в открытую дверь ворвался. А разбойники уже в избе. Темно там, им сориентироваться надо, где хозяин почивает. Никита сразу закричал.

– Антип, берегись! Разбойники в избе!

На голос его один из непрошеных гостей кинулся, в руке нож блеснул. Тут уж о собственной жизни забота. Никита топором взмахнул, в последний миг перед ударом топорище повернул и набегавшего не остриём ударил, а обухом. Хрясь! Разбойник кулём на дощатый пол упал. А Антип спросонья кричит:

– Рятуйте, люди добрые!

А кто поможет, кроме Никиты? Но вскочил хозяин, выскочил из спальни в одном исподнем. Тать между двух огней оказался. Впереди хозяин, сзади неизвестно кто с топором. Никита хозяину кричит.

– Я его не выпущу, а ты лучину запали!

Тоже не подумавши крикнул. Лучину от углей запалить можно, что в печи кухонной или от лампады перед иконой в углу. Только подойти неизвестный мешает. Пырнёт ножом, и все дела, уравняет шансы, один на один. Всё же Антип сообразил.

– Бей его смертным боем, тать это!

Оставшись в одиночестве, без сообщника, тать запаниковал, к Антипу метнулся, потом к Никите, сообразив, что выход там, а добыча сорвалась.

По Ярославовой правде, да и по поздним уложениям, напавшего разбойника можно было убить без всякого за то наказания, лишь бы свидетель был, видак.

Никита сообразил – нельзя татя упускать, но и убивать нежелательно. Под пытками в Разбойном приказе поведает всё – кто надоумил на Антипа напасть, кто второй, что на полу лежит и не шевелится. Разбойник нож вперёд выставил, замахал им из стороны в сторону, запугивая. Никита, для самого себя неожиданно заорал:

– Ура!

И топором по руке татя ударил, не обухом, лезвием. Разбойник заорал во всю мочь. Сзади на него Антип накинулся, повалил, прохрипел Никите:

– Бей по башке!

Топором Никита бить побоялся, в темноте можно хозяина поранить. Сложил руки вместе, сцепил пальцы, да и ударил со всей силы татя по голове. Тать орать и дёргаться перестал. Антип к лампаде кинулся, лучину от неё зажёг, поближе поднёс. У того татя, что вторым свалили, рука по локоть отсечена, кровь хлещет, на полу лужа. Никита Антипу кричит.

– Верёвку дай, либо ремешок.

Антип из кальсон гашник выдернул, протянул. Никита по типу жгута руку татя выше локтя перетянул, прислушался. Дышит. Ко второму наклонился. И этот жив, ничком лежит. Перевернул его на спину. Блин! На лбу вмятина в кости, кровоподтёк огромный, в пол-лица наливается. Обухом Никита в лоб прямёхонько угодил. А если бы лезвием, располовинил череп. По крайней мере, убийцей себя не чувствовал, на душе легче. Антип подошёл, лучину ниже опустил, в лица татей всмотрелся.

– Незнакомы оба. Хотя вот этого трудно узнать. Здорово ты ему врезал!

– Тебя выручал. На пол посмотри, видишь, какой подарок тебе приготовили?

На полу два здоровенных ножа валяются. Не исключено, тати хозяина убить хотели, избу обыскать, деньги забрать. Только не нашли бы, уж больно хорошо Антип их в подвале прятал в тайнике.

– Пойду городских стражников звать, – засобирался Антип.

Быстро оделся, вышел и вскоре вернулся с двумя стражниками. К тому времени Никита две свечи зажёг. Видимо, Антип, когда стражников вёл, успел им рассказать о нападении. Потому что, едва войдя, один из стражников наклонился к татям, лица разглядеть, и вопросов не задавал.

– О! Так это же Федька, Акинфиев сын с Затьмацкого посада. Пьяница, драчун, в общем – человечишка никчёмный. Надо же, разбойничать взялся. Вообще-то всё к тому шло, на выпивку деньги надобны.

В лицо второго вгляделся, у которого на лбу вмятина от обуха и половина лица заплыла. Такого опознать не просто даже знакомому.

– Не, не узнаю. Это кто? – Повернулся он к Федьке.

Разбойник молчал. Тогда стражник пнул его ногой в бок. Тать взвыл от боли.

– Будешь молчать, я тебя лично на дыбу подвешу.

– Михей из Вороновки, – просипел Федька.

– Надо же, не признал. Морда-то как изменилась.

Стражник, видимо старший, обратился к Антипу:

– Хозяин, у тебя лошадь и телега есть ли?

– Нет. – Антип ещё не отошёл от страшных событий, его трясло.

– Жаль. Не на руках же эту падаль нести.

– Тележка есть, дрова на ней вожу.

– Пойдёт. Тогда пусть он подсобит, – показал на Никиту стражник.

– Подмастерье мой, Никита.

– А завтра обоим с утра в губную избу на суд.

– Слушаюсь, – кивнул Антип.

Он – хозяин избы, супружница в государственном делопроизводстве прав не имеет. Никита тележку к крыльцу подкатил. Стражники, не церемонясь, забросили на неё бесчувственное тело Михея. Потом туда же швырнули небрежно отрубленную руку.

– А ты иди! И не вздумай бежать! – приказал Федьке стражник.

От кровопотери, боли разбойника шатало, шёл он медленно. Но сочувствия не вызывал, сам виноват. Жил бы праведно, как другие. За губной избой – темница. Широкий двор огорожен тыном, посредине изба. В «чёрной палате» площадью с небольшую комнату – полсотни арестантов. Тесно, не прилечь, и душно. Маленькое зарешеченное окно притока свежего воздуха почти не давало. С тележки сбросили тело, Никиту со двора стражники выпроводили.

Пришёл во двор Антипа, а тот с горя стоялого мёда напился, пьяненький на крыльце сидит. Никита кувшин у хозяина отобрал, несмотря на протесты Антипа, понюхал. Пахло бражкой хмельной.

– Антип, спать иди, завтра на суд. Как выглядеть с похмелья будешь?

– И правда! – Антип икнул, с трудом поднялся.

Нагнулся, потом Никиту обнял.

– Сам Господь тебя послал, беду отвёл. Завсегда на меня рассчитывать можешь! Я добро помню!

И хихикнул пьяненько. Из избы Анастасия вышла, выплеснула во двор ушат грязной воды. Ей пришлось замывать следы недавней бойни.

– Антип, шёл бы в постель.

– Всё, иду.

Антип ещё раз икнул, опёрся о плечо жены. Никита в свою комнату прошёл, стянул окровавленную нижнюю рубаху. Жалко, новая почти, а попробуй от крови отстирать.

С утра оба на суд отправились. Антип – после вчерашних событий да выпивки – хмурый.

– Я говорить буду, ты помалкивай! – наущал он. – Ты видак.

– Как же, Антип! Рубил-то топором я, мне отвечать.

– А я хозяин, домовладелец, с меня спрос, – настаивал Антип.

У губной избы народу много собралось. Слушались сразу несколько дел. Преступников в узилище долго не держали. Зачем тратить государевы деньги на прокорм? Виноват – получи наказание, не доказана вина – свободен. Да и какую темницу большую иметь надо, если арестантов подолгу держать?

Судили по Судебнику 1550 года, ещё Ивана IV Грозного. И пользовались им почти сто лет, до 1649 года, когда при царе Алексее Михайловиче было составлено Уложение, где собраны все законы государства. Преступления делились на очень тяжкие – подделка документов, хула и расшатывание устоев религии и государства. За них полагалась квалифицированная смертная казнь – четвертование, посажение на кол. За смертоубийство, разбой казнь могла быть простой – сожжение на костре, отрубание головы, повешение. За воровство, фальшивомонетничество наказывали усечением руки, обрезанием носа или ушей, клеймением. Если масштабы подделок были велики, фальшивомонетчику вливали в глотку расплавленное олово. За менее тяжкие преступления секли кнутом, приговаривали к темнице на срок от трёх дней до пожизненного. А могли и в ссылку сослать в края отдалённые. В государственном масштабе сыском, судом ведал Разбойный приказ, располагавшийся по соседству с Московским Кремлём, у Константиновской башни. В Китай-городе, близ Варваровых ворот, располагался тюремный двор с избами на тысячу узников. Позже Разбойный приказ разделился. Был выделен Приказ сыскных дел и Приказ тайных дел, предтеча жандармерии.

Сторонами процесса могли быть только свободные мужи, не рабы, не бабы или дети. Для получения признательных показаний не воспрещались пытки, с условием, что они не повлекут смерти пытуемого до суда.

На местах – в городах и волостях, судом ведали губные старосты, избираемые из местных дворян. Губой назывался округ. В городах – «излюбленные головы», то бишь старосты. Помощниками у них были выборные «губные целовальники», дававшие клятву и целовавшие на том крест. Судебник Ивана Грозного постановлял – без старост или целовальников «суда не судити». Губным старостам подчинялись городские стражники, десятники, пятидесятники и сотники.

На крыльцо выходил десятник, выкрикивал имя. Люди заходили в избу. Суд был скорый, если губному старосте было всё понятно и видаки вину обвиняемого подтверждали. К полудню выкрикнули Антипа, Матвеева сына. Никита прошёл в избу за хозяином.

За столом сидел губной староста, обочь стола стояли два стражника с дубинами.

– Назовись! – потребовал староста.

Вид важный у судьи, кафтан из дорогой аглицкой ткани, борода маслом умащена, расчёсана.

– Антип, Матвеев сын, свободный гражданин, хозяин домовладения.

– Что можешь сказать по делу?

– Нонешней ночью в избу два татя проникли тайно, сгубить меня хотели, поскольку с ножами пришли. Мой подмастерье, дай Бог ему здоровья, татей узрел, кинулся на них с топором. Одному руку отсёк, другого обухом ударил. Я за стражниками побёг.

Губный староста к Никите обратился.

– Всё так и было?

– Чистая правда! – подтвердил Никита.

– Приведите разбойника, – приказал губной староста стражникам.

В комнату втащили татя, поскольку сам он идти толком не мог.

– Назовись.

– Фёдор, Акинфиев сын, свободный человек.

– Не тебя ли я о прошлом годе к битью кнутом приговорил?

– Было, – помявшись, ответил разбойник.

– Подтверждаешь ли, что нынешней ночью тайно проник с подельником в избу Антипа?

– Подтверждаю.

– Оружие имели?

– Ножи. Это Михей меня подбил!

– Значит, он атаман шайки?

– Он, он! – закивал Федька.

Он думал облегчить свою участь, сказав, что главным предводителем был Михей.

– Последний вопрос. Почему выбрали Антипа? Вы с ним раньше ссорились, вражда была?

– Мы в первый раз увидели его на торгу. Уж больно увесистый мешочек с деньгами был.

Антип покраснел, потом побагровел. Выходит, сам опростоволосился, разбойников за собой привёл.

– За вооружённый разбой и покушение на смертоубийство Михей, как атаман, и Фёдор, Акинфиев сын, приговариваются к казни через повешение, – вынес вердикт губной староста.

Фёдор, как осознал, что вздёрнут его на виселице, заканючил.

– Не виноватый я! Это всё Михей!

Но стражники уже подхватили его под руки, выволокли из комнаты.

– Антип, согласен ли ты с приговором?

– Конечно! Свершилось правосудие! Всё по закону, – закивал Антип.

– Стражники, следующий! Вызовите Аверкия из Затверечья.

– Выходим, – шепнул Антип.

Уже на улице Антип сокрушённо покачал головой.

– Вот же шельмы! Узрели кошель!

– Антип, осторожнее быть надо! В следующий раз можно не отделаться так легко.

– Легко? Да я до утра уснуть не мог!

– Испуг, только и всего! На тебе даже царапины нет. А вот у меня рубаха исподняя в крови, не отстираешь.

Антип смолчал, но направился к торгу. Купил Никите рубаху. Всё же за Антипа Никита пострадал.

И не подозревал Антип, что все неприятности только начинаются. Губной староста из дворян, верный царский слуга. А ещё карьеру сделать хотел, подняться. Из столицы, что всего в сотне вёрст, свежие веяния доходили. Борис Годунов разворотливых и верных людей примечал, приближал ко двору, да не к царскому окружению, в свою свиту. Губной староста не только судил, но и сыском ведал, вроде филиала Разбойного приказа, только местного разлива. Слова разбойника об увесистом кошеле с монетами у Антипа его заинтересовали. Антип – не купец, товары не продает, не корабельщик, грузы не возит. Ремесленником числится, так не видел никто, как он свои поделки продаёт. Кожевенник должен кожи мять, сапожник сапоги тачать, кузнец – косы, замки, навесы дверные делать, сабли да ножи ковать. Антип же непонятен. В обеденный перерыв вызвал к себе десятского Пантелеймона. Этот из кожи лезть будет, чтобы выведать, угодить, поскольку в сотские либо в «губные целовальники» пролезть мечтает. Но для этого постараться надобно.

– Что об Антипе сказать можешь? Сегодня дело о покушении на него слушали.

– Ровным счётом ничего плохого. В Твери давно обретается, вина хмельного не пьёт, бабу свою жалеет, не бьёт. Соседи худого слова сказать не могут.

– А занимается чем?

Пантелеймон затылок поскрёб.

– Вроде ремесленник. Да он же, как видака, подмастерье своего приводил.

– Кузнец он или плотник? Или иконы пишет?

– Откель иконы? Чай, не монах.

– Вот и выведай, чем кормится. Да тайно, чтобы не знал никто.

Пантелеймон вышел от губного старосты озадаченным. Как выведать? Во двор Антипа непрошеным гостем не явишься, не пустят, в своём праве. С соседями поговорить? Могут Антипу донести об интересе, а не хотелось. Решил последить прямо с завтрашнего дня.

С утра местечко удобное нашёл, через три двора от избы Антипа. Один раз супружница Антипа вышла, на торг сходила с корзиной, вернулась быстро. Из лукошка рыбий хвост торчит, лук зелёный. Ну да, мужиков кормить надо, здоровые оба. Антип – тот кряжистый, кость широкая. А подмастерье высок, жилист. Три дня просидел Пантелеймон, а толку нет. Дым из труб избы вьётся, а мужики не показываются. Одна труба, понятное дело, от печи из поварни. А вторая? И как ветром заносит, запах противный. Не кожами, не металлом, а непонятно чем. Тут уж самому десятскому любопытно.

После трёх дней слежки к губному старосте явился ближе к вечеру, когда судебные разбирательства закончились.

– Чего выведал-вынюхал? Делись!

Староста на спинку кресла откинулся, приготовился слушать.

– А нечем делиться, Пётр свет-Кузьмич!

– Как так? Стало быть, с небрежением следил.

– Сам посуди, не гневайся. Три дня из избы не выходят, только супружница Антипа на торг за провизией ходит.

– А мужики-то что же? Со двора носа не кажут?

– Так и есть.

– Ну, молотком стучат либо ещё как-то себя показывают? Или уехали на отхожие промыслы, а дома одна баба осталась?

– Быть такого не может!

– Почему же?

– Две трубы, обе дымят. На одной печи похлёбку готовят либо хлеб пекут. По запаху чую. А вторая тоже дымится и запах противный.

– Кожи мнут?

– Не, я тот запах знаю. Да и кожевенный конец в другой стороне. К тому же не похожи оба. У кожемяк на руках мышцы, что у твоего жеребца. А подмастерье высок, да худ. Не осилит.

– Ещё следи.

– Исполню в точности!

С поклоном десятский Пантелеймон задом-задом и в дверь. Пот со лба рукавом утёр. Если выполнит задание старосты, будет продвижение, а нет, так обратно в простые стражники можно угодить, а не хотелось.

Между тем Антип с Никитой после суда, где целый день потеряли, трудились в поте лица. С утра до вечера киноварь плавили, из породы драгоценные металлы извлекали. Труд тяжёлый, жарко, запахи нехорошие, от которых в носу чешется, кашель нападает. За неделю все мешки с киноварью опустошили и порода закончилась. Опять впереди простой. Следующим утром Антип сказал:

– Бери лопату и тележку, покажу, где породу брать надо. Ходки три-четыре сделать. А я на торг, киноварь искать.

Вышли со двора. Впереди Антип, за ним Никита тележку толкает. Пантелеймон от радости подпрыгнул, ведь неделю попусту время потратил. Антип к берегу Волги вышел. Никита полагал, что здесь и копать будет. Но Антип вёл дальше и, только когда подошли к устью небольшого ручья, сказал:

– Видишь яму? Здесь и копай, да не в глубину, вширь.

Дурная работа нехитрая. Никита принялся лопатой орудовать. Антип постоял немного, посмотрел да и отправился в город. Пантелеймон за ним увязался. Если бы Никита и Антип поосторожнее были, слежку сразу бы обнаружили. Пантелеймон шёл буквально в двадцати шагах, не скрывался, но и Антип не оглядывался. А когда он по торгу пошёл, десятский едва на пятки не наступал, боясь упустить. Антип киноварь нашёл. Немного получалось, на две плавки хватало, но торговец пообещал завтра принести столько же. Пантелеймон сделку видел. Удивился ещё. По виду киноварь на сургуч походит, зачем Антипу столько? Но название товара запомнил. Сразу к губному старосте помчался, об увиденном доложил.

– Киноварь? Говоришь, на сургуч похоже? Не шведский ли шпион?

Лазутчики шведские и в Твери встречались, а чаще в Пскове и Великом Новгороде. В Твери, столица же рядом, больше польские попадались, народ на выступления против власти подбивали. Но с ними проще. Арестовывали – и в Москву. Антип же не подбивал никого, из избы выходил редко.

– А землю-то куда подмастерье возит? – не понял староста.

– Во двор.

– Может, по хозяйству что делают? Скажем, старый колодец засыпают?

– Не был во дворе, не могу знать, – развёл руками десятский.

Чувствовал староста, что в действиях Антипа нечто необычное есть, но сути понять не мог, грамоты, образования не хватало.

– Последи-ка ещё. А ещё узнай у сведущих людей, для чего киноварь нужна?

– Да у кого узнать? – растерялся Пантелеймон.

– Дурья твоя голова! Да у продавца! Если куски этой дряни продавал, значит, знает, как использовать. А завтра мне доложишь.

Десятский на завтра откладывать не стал. Вернулся на торг, а продавца-то и нет. Стал спрашивать, кто киноварь продаёт.

– А тебе много? – поинтересовался один. – Если в монастыре спросить?

Буркнул в ответ что-то Пантелеймон. Ведь сам догадаться мог. И прямиком в Николаевский Малицкий мужской монастырь. У ворот вместо привратника монах стоит. К нему и обратился.

– Скажи, святой человече, для чего киноварь нужна?

Монах вопросу не удивился, хотя не часто такие задают. А припомнить – так и впервые.

– Для иконописи, краску на ней варят. Растирают в порошок, маслом разводят. Краска получается красной, на кровь похожа. А стоит переварить немного, как золото блестит.

– Благодарствую, – поклонился Пантелеймон.

Обратно шёл и размышлял. Про то, что Антип иконы пишет, не слыхал. Иконописцы все по монастырям сидят. Разве икону без молитв и поста напишешь? Картина получится непотребная. Однако упоминание о золоте из головы не выходило. Тогда зачем земля, которую подмастерье возил? Да и не земля, на песок больше похоже.

С тем с утра к губному старосте и заявился. Туповат Пантелеймон был, но память хорошая. Разъяснение монаха в точности воспроизвёл, ни одного словечка не упустив. При упоминании о золотом блеске Пётр, сын Кузьмы, в лице изменился. Не фальшивомонетчик ли этот Антип? Тогда получается преступление против царя и государства! Ох, не промахнуться бы! И посоветоваться не с кем. Скажи кому-то, переврут потом, заслуги себе припишут! Решил письмецо отписать в столицу, был у него там знакомый подьячий, да не где-нибудь, при самом Борисе Годунове служил. На службе и написал, что есть-де человечек, киноварь покупает, что-то варит, поскольку из трубы весь день дым идёт с мерзким запахом. Попросил нижайше совета – схватить и пытать или со всем тщанием домовладение обыскать для выявления монет подложных?

Днями гонец из столицы приехал, с оказией письмо своё передал, сургучной печатью запечатав. Верховому гонцу до столицы пять дней скакать надо, меняя на ямских станциях коней. На долгое ожидание настроился. На Руси быстро ничего не делается, чаще медленно, со скрипом. Меж тем Пантелеймон за избой Антипа следить не переставал, но ничего нового, тем более порочащего, не выявил.

Антип уединённо жил, гостей к себе не водил, вина не пил, песен не пел. Со двора не каждый день на улицу выходил. И вообще, стал думать, что скучный человек Антип и следить за ним – только время тратить попусту. Каждый день на предыдущий похож, как две капли воды.

Антип не подозревал, что его скромная персона вызовет такой интерес. С Никитой сделали несколько новых плавок, получили золотник золота и пару золотников серебра. Антип улыбался довольно. Подсказка Никиты позволила получать драгметалла в удвоенном количестве. А Никита всё ждал, когда Антип приступит к опытам с философским камнем или эликсиром, о котором проболтался. После того как он к Антипу попал, был острый интерес. Как же – живой алхимик! Было интересно как учёному-химику на опыты посмотреть, познать новое. А весь труд свёлся к банальному добыванию серебра и золота. Выходит, врал Антип? Разбогатеть хотел, что само по себе неплохо, всё же семью содержать надо, Никиту. Но ведь так могут пройти годы. Месяц уже пролетел незаметно. После ночного происшествия с разбойниками Антип к Никите доверием проникся, в минуты отдыха кое-что рассказывать стал. То, что философского камня для трансмутации металлов в золото не создал, он изначально сказал. Но Никиту теперь интересовал эликсир. Не байка это, сам склянку с непонятной жидкостью видел, нюхал, только понять не мог, что это? Понемногу наводящие вопросы задавать стал. На столе в подвале склянки и горшочки с разным содержимым стоят. Те, что он сам определить смог, его не интересовали – кислоты, щёлочи. Но две склянки для него представляли интерес. Не смог понять, несмотря на химическое образование. Да и немудрено. В мире сотни, тысячи химических соединений, поди все упомни, если не сталкивался никогда.

Склянку взял в руки, понюхал, взболтал. Маслянистая жидкость, пахнет приятно.

– Антип, это что?

– Не знаешь разве? Живица! В деревне каждый малец знает.

Не скажешь Антипу, что он из другого времени и в деревне был один раз, да и то в детстве.

– Запамятовал, прости. А это?

Никита поднял другую склянку. Стеклянная посуда стоила дорого. Почти вся привозная, а если была производства местных умельцев, то корявая, с вкраплениями, стенки неоднородной толщины, мутные, что иной раз уровень содержимого не разглядеть.

– А угадай! Да не бойся, на руку можешь капнуть, понюхать, даже лизнуть.

Никита всё это проделал, да безрезультатно. Как можно вспомнить то, чего не видел и не знал?

– Каменное масло, – довольно усмехнулся Антип. – От башкир привозят.

Как же, утёр нос учёному Никите. А на деле ингредиенты эликсира назвал, сам того не подозревая. Но это явно не все составляющие, должно быть ещё что-то. Кроме того, важно знать технологию. Что с чем смешивать, в каких пропорциях, подогревать или нет. От малейшей ошибки может неудача получиться. Никита надеялся, что Антип не выдержит, когда-нибудь выдаст составляющие эликсира. А уж потом Никита за дело сам возьмётся. Создаст, попробует на какой-нибудь живности, вроде кошки или собаки. А потом подумал – для чего эти знания? Государю, как и его гражданам, эликсир не нужен, живут припеваючи в своей дремучести. Да и не только они, вся Европа, весь мир так живёт. Под парусами ходят, пушками с чёрным порохом пользуются, едят натуральное. Впрочем, с едой как раз хорошо, никаких добавок. Однако и долго не живут. Войны, эпидемии, тяжёлый физический труд, в сорок пять – пятьдесят старики уже. И женщины, с их многочисленными родами при низком уровне медицины, с бабками-повитухами, после родов умирают от горячки. Посмотреть нынешнюю жизнь хорошо, как в музее побывать. Но Никита бы уже и в своё время вернулся, к любимой химии.

Меж тем гонец письмо губного старосты подьячему вручил. Тот прочитал, в руках повертел. Не ответить – неудобно, всё же не простой человек Пётр Кузьмич, дворянского происхождения, а главное – земляк. Помочь надо, вдруг поднимется, в столицу переберётся да обласкан самим Годуновым будет? Придворные да царедворцы всегда вперёд смотрели, хитростью сильны были. Аппарат государевых Приказов любой власти надобен. Царь Фёдор Иоаннович здоровьем слаб, так у него младший брат Дмитрий есть. А ещё могущественный опекун. Вот помяни чёрта всуе, он и явится. В зал, где писцы сидели, столоначальники, сам Бориска явился со свитой многочисленной. Большая свита для народа нужна, пыль в глаза пустить. Но и совсем без свиты нельзя. Всё же конюшенный, мало того, «слуга и боярин». Второе лицо государства.

Подьячий привстал на стуле, в руке письмо держал. Пройдёт мимо Борис, стало так тому и быть. Но звёзды сложились иначе. Борис, проходя мимо, задержался, сам взял письмо в руки, быстро прочитал. Подьячий про себя подумал – похвально. Не все бояре читать умели, считали, для этого челядь есть – писари, чтецы.

Борис постоял в раздумьях, повернулся к свите.

– Киноварь для чего?

– Иконы писать, – тут же подобострастно выскочил вперёд один из свиты.

– Нет, здесь иное. Если бы иконы, губной староста написал. А скорее всего и не писал вовсе. Вот что, отпишешь письмо. Пусть мастера этого в Москву привезут под стражей. Поговорим, а упираться будет – в Разбойный приказ, попытать со всем тщанием.

Подьячий в поклоне согнулся, Годунов мимо прошествовал. Дьяк, ведавший Приказом, подьячему кулак показал. Получалось, через голову прыгнул! Непорядок, непочтение! Сперва дьяку, как голове Приказа, показать бумагу должен. Но и перечить указанию Годунова не посмел, самому с кресла слететь можно.

Подьячий письмо и отписал. Несколько дней послание гонца дожидалось. Государевы бумаги отправлялись по губерниям не медля, с нарочным. Все остальные отправления копились, ждали оказии.

Антип же постепенно стал рассказывать Никите о своём открытии. Кто из нас не тщеславен, не хочет слышать восторга в свой адрес, тем более заслуженно? Сказать кому-то постороннему Антип опасался, эдак в волхвовании обвинят или ещё хуже – в колдовстве. За это на костёр можно пойти. А Никита свой, тем более в химии сведущ. Подмастерье на похвалы был щедр, знал, похвали человека, он и другие тайны откроет. Кроме того, Никита никогда не интересовался деньгами, не просил повысить жалованье. Для него золото и серебро были лишь продуктом работы, а не драгоценным металлом.

Задержка письма дала три недели спокойной работы, и главное – Антип постепенно пересказал Никите не только состав, но и технологию изготовления эликсира.

– Только смотри – никому! И сам можешь пользоваться, ежели помру.

– Живи долго, Антип! Нам с тобой ещё надо поработать над философским камнем.

– Сам этого хочу. Но чтобы опыты ставить, запас монет надо иметь, чтобы не отвлекаться. Есть-пить что-то надо.

– Согласен.

А через несколько дней в ворота постучали, громко, требовательно. Соседи или прохожие так стучать не будут. Антип с супружницей и Никита за столом сидели, завтракали. Антип, как хозяин, поднялся.

– Кого нечистая несёт?

А у Никиты сразу предчувствие нехорошее появилось. Не про себя, любимого, подумал. Об Антипе беспокоился.

В избу стражники вошли, четверо.

– Собирайтесь, ты и ты!

Пантелеймон ткнул пальцем в Антипа и Никиту.

– Это зачем ещё? – вскинулся Антип.

Супружница его стояла у стены, ладонь ко рту прижала, в глазах испуг.

– В Москву требуют! – заявил десятский.

А на лице самодовольная улыбка. Уж он-то знает, чьих это рук дело. Антип и Никита по узелку собрали с исподним бельём. Анастасия заметалась, собирая харчи. В лукошко каравай хлеба, яйца варёные, копчёную рыбу сунула.

Пантелеймон сказал:

– За государев счёт кормить будут.

У супружницы от сердца отлегло немного. Арестованных не кормят, если только на каторге.

Этим же днём маленький обоз из двух телег двинулся к столице. На первой телеге Антип с двумя стражами, на второй Никита, с ним Пантелеймон и стражник. Скорость у обоза почти как у пешехода. Стражникам всё едино – по городу слоняться или ехать. Ехать даже интереснее. Тепло, птички поют и забот никаких.

На ночь на постоялом дворе остановились. Ужинали все вместе за одним столом, расплачивался Пантелеймон – за ужин, за постой. Антипа и Никиту в одну комнату определили. Как только за ними дверь закрылась, Никита сразу к окну. А оно маленькое, не пролезть. Размеры оправданны, маленькое окно зимой меньше тепла выпускает, да и где слюды на большое окно взять? Про стекло и речи нет, цена большая, только богатые люди могут себе позволить.

– Ты чего скачешь? – спросил Антип. – Ложись, передохни.

– Бежать надо, Антип! Чует моё сердце, неприятности нас ждут.

– Если бы в злоумышлении подозревали, в кандалах бы везли.

– Тебе стражников мало? Это чтобы не сбежал раньше времени.

– Не, пока не знаю, зачем надобны, но худого не предполагаю. Обыск-то в избе и во дворе не учинили!

– Оптимист ты, Антип. Как бы поздно не было. Закуют в кандалы, в поруб бросят, что тогда?

– Разве тебе вину зачитали? Стало быть, невиновен.

– Да пойми ты, тебе в Москве могут предъявить что хочешь. Сейчас сбежать можно. Спрыгнул с телеги и в лес. Ищи-свищи тебя.

– Э! Тут ты не прав. Это ты голодранец, хоть и учён. А у меня изба, супружница. Бросить нажитое?

– Добежишь до Твери, денежки заберёшь, жену прихватишь и куда-нибудь в деревню подальше.

– Велика ли губерния? Сыщут. А побег из-под стражи – как признание вины.

– Уехать в далёкие места, в тот же Курск или в низовье Волги, под Астрахань. Персия ближе, киноварь дешевле да под рукой. А с золотом и серебром везде хорошо жить можно.

– Дьявольские речи ведёшь, посулами соблазняешь. Не побегу! – отрезал Антип.

Вот святая простота! Не столько Никиту везут, он для счёта, как видак, если Антипу вину предъявят. Раз за хозяина взялись, стало быть, интерес имеют. Никита сапоги стянул, в постель улёгся, глаза прикрыл. Не спал, размышлял. Зачем Антип Москве нужен? Если бы уголовное преступление совершил – разбой, убийство, так в Твери судили бы. Если против церкви умышлял, так не было. Истовый православный, по выходным на утренние службы ходит, на нужды церкви пожертвования делает. Против государства народ на площадях не собирает, не кликушествует, подмётных писем не пишет и не распространяет. Тогда что остаётся? Алхимия! Прознал кто-то, или Антип сам проболтался.

Православная церковь по примеру католической алхимиков не проклинала, поскольку для Руси не актуально. Если и были алхимики, то единицы и давно, век-два назад.

Никита терялся в догадках.

– Антип! – позвал Никита.

– А? Что не спится тебе?

– Ты про занятия свои не говорил никому?

– Не говорил, дай поспать, голова болит.

И вскоре захрапел. А Никита уснуть не мог. Надо решать, и решать сегодня, в крайнем случае завтра. Из Москвы, если в темницу поместят, сбежать трудно. И Антипа бросать стыдно, не по-мужски, вроде бросил в тяжёлую минуту. Далеко за полночь всё же надумал ехать вместе с Антипом, пройти весь путь.

Ехали в итоге долго, две недели, пропылились. Когда первые строения Москвы показались, Пантелеймон на постоялом дворе баню заказал. Вымылись все, включая стражников, из одежды пыль выбили. Почище одежда стала, а всё равно налёт серый. Антип и Никита исподнее сменили.

В Москве остановились на постоялом дворе. Пантелеймон после отдыха сразу ушёл, а вернулся с московскими стражниками. Антипа и Никиту на телеге перевезли на другой постоялый двор. Вроде такой же, как все, уж сколько их на пути в столицу Никита видел. А получилось – особый. В комнату поселили, на ужин позвали, а денег не взяли. Но стоило Никите попытаться со двора через ворота на улицу выйти, как путь преградили два мордоворота, себя шире.

– Ступайте назад, сударь, не велено выпускать.

Два дня просидели как в тюрьме. Никита оконце открыл, пытаясь разглядеть, где они? А всё дома каменные и избы деревянные, никаких опознавательных знаков вроде реки, или стен Кремлёвских, или Китай-города.

На третий день на подводу усадили, сзади стражники пристроились и поехали. Оказалось, не так далеко от центра были. Въехали во двор, огороженный каменным забором, внутри дом в два этажа, кладка кирпичная, с узорочьем, оконца узкие с гирьками. Ждать пришлось недолго. По ступенькам крыльца сошёл мужчина зрелых лет в лёгком кафтане.

– Кланяйся, – толкнул Никиту в бок Антип.

Поклон поясной оба отбили. На лице подходившего улыбка.

– Как доехали, гости дорогие?

Хм, гости! В гости под конвоем не водят. Никита полшага назад сделал, он кто? Подмастерье, на вторых ролях. Пусть Антип говорит.

– День добрый! – ответствовал Антип. Хорошо добрались, твоими молитвами.

Никиту вопрос мучил: кто такой этот мужчина? Какое положение при дворе занимает?

– Если не ошибаюсь, тебя Антипом звать?

– Правильно.

– Чем на пропитание зарабатываешь?

Антип слегка замешкался. Не ожидал такого вопроса, а зря. Вместо того чтобы дрыхнуть, продумал бы все возможные варианты событий. И не придумал лучшего, как сказать напрямик.

– Алхимик я.

– О!

Мужчина руки раскинул, сделал несколько шагов вперёд, приобнял за плечи Антипа.

– Такие люди государству нашему потребны зело!

Наверное, Антип думал, что мужчина перед ним не знает, кто такой алхимик.

– Мы бы хотели поглядеть, как у тебя получается. Покажешь?

– Для этого горн нужен, киноварь, порода.

– Всё приготовят мои помощники, ты только скажи. А это кто?

Мужчина вперил взгляд в Никиту.

– Подмастерье.

Мужчина сразу интерес к Никите потерял. Ухватил Антипа под локоть, в сторону отвёл. Никита обернулся к стражникам сзади.

– Хозяин-то кто таков?

– У тебя что, зенки повылазили? Это же опекун царский, Годунов.

Ё-моё! Никита его другим представлял, как на литографии. Не похож вовсе! Второй человек по значимости в государстве, а по влиянию так и первый. Слуга и боярин – официальный чин, по-современному – премьер-министр. Пожалуй, что и полномочий побольше. Современный не может отдать приказ посадить на кол или отобрать имение, отлучить от двора.

Вот это влипли! Антип, дурачок-простофиля, не понял ещё, что голову в петлю сунул. Борис ласков с ним, думает, что Антип мешки золота создаст из ничего. Только не получится, нет философского камня. Тогда Борис осерчает, и гнев его может быть в прямом смысле убийственным.

Годунов сделал знак, стражники вывели со двора алхимика и Никиту. Аудиенция кончилась. Борис – человек занятой, не каждый боярин или князь к нему на приём быстро попадёт. Антип же не благородных кровей, такие вовсе доступа к нему не имеют, и удосужился он такой чести только из-за перспектив на золото.

Никита понял, говорить Антипу что-либо бесполезно, не свернёт, уж коли чего-то решил. Да и поздно уже, когда стражники за спинами. Отвезли их на прежний постоялый двор, накормили. В комнате Антип руки потирал.

– Я-то думал, зачем в Первопрестольную везут? Злато-серебро им надо.

– Антип, не в тех объёмах, которые ты можешь сделать, – не сдержался Никита. – Годунов считает, что ты алхимик, свинец в золото обратишь. И не два золотника, а мешки. Много мешков, целые подводы.

– Это нереально!

– Завтра Годунову скажешь, думаю, не поверит.

– Значит, домой пешком пойдём.

Ох, дурень! Сам назвался алхимиком, кто после этого ему поверит? Всерьёз думать Годунов и его окружение будут, что скрывает, темнит. И первое, что сделают, попытаются выбить сокровенные знания силой. А философский камень попробуют найти в избе Антипа, для чего людей пошлют. Перероют всё, не исключено – тайник обнаружат с монетами и эликсиром. Жидкость в склянке выбросят или сосуд разобьют, не золото же! И останется Антип с супружницей у разбитого корыта, как в сказке Пушкина.

Утром Антип поднялся рано, ещё до рассвета. По комнате ходил, видно, нервничал.

– Выходи оправиться и завтракать, – приказали стражники.

Когда сели завтракать, у Антипа аппетит пропал. Поковырялся ложкой в миске с кашей, в сторону отодвинул. А Никита съел всё. На повозке их снова доставили во владение Годунова. Никита подумал ещё, что Борис имеет палаты в Кремле, а это владение больше для тайных дел.

Их провели на задний двор, где располагались хозяйственные постройки – кухня, амбары, каретный сарай, конюшня. Посередине стоял горн, кучкой лежала порода. В горне уже полыхал огонь. Немного поодаль стояли люди, двое – в простых кафтанах.

А ещё стояло деревянное кресло, пока пустое. Не спеша, вальяжно из дома вышел Годунов, махнул рукой.

– Можете приступать.

Антип всё делал сам, Никита только меха у горна качал, поддерживая огонь. Двое в простых кафтанах подошли ближе, внимательно наблюдая за каждым действием Антипа. Никита про себя удивлялся. Кто такие? Тоже алхимики? Позже выяснилось, рудные мастера, с Нечаевского рудника. Рудник был один из немногих, где добывали серебро. Однако пласты скудные были, выход серебра низкий.

За несколько часов, что длилась плавка, к Годунову подходили вельможи, подсовывали бумаги. Некоторые он подписывал, другие возвращал, почти не читая. Несколько раз слуги из дома подносили Борису стеклянные кубки с напитками. То ли вино, то ли морс розового цвета. Борису действо Антипа явно наскучило, позёвывал, барабанил пальцами по подлокотникам. Наконец Антип вытащил щипцами из чаши два кусочка. Поменьше – золото, побольше – серебро. Годунов оживился, приказал что-то слугам. Из дома вынесли стол, установили аптекарские весы. Такими же пользовались ювелиры. Простое изделие – коромысло на стойке, две чаши, гирьки. Рудных дел мастера взвесили золото, потом серебро. Борис не выдержал, вскочил, к столу подошёл. Один из мастеров покачал головой.

– Порода тощая была, а выход серебра вдвое. И золото, которое мы вообще не получаем.

– Можете у себя такожды делать?

– Ничего хитрого, осилим! Нам бы только киновари.

– Будет!

Борис повернулся к Антипу, улыбнулся приветливо. Но обнимать не стал, не по чину, да и одежда на Антипе в пыли, гарью пахнет, химикатами.

– Порадовал ты меня… э… Антип! Не зря тебя в Москву доставили!

Антип сам в улыбке расплылся. Как же, самому Годунову угодил. А Борис повернулся к слугам, приказал.

– Несите.

Каждый из двух слуг принёс, кряхтя от натуги, по свинцовому пушечному ядру. Плюхнули на землю, лица красные от усилий.

– А теперь, Антип-мастер, яви нам небывалое. Обрати свинец в золото.

– Да как же, батюшка! Не могу, не создал философского камня. Время не пришло, далее трудиться надобно!

Помрачнело чело Борисово.

– Зачем же ты алхимиком назвался? Голову мне морочил, время оторвал?

Струхнул Антип. Никита тоже напрягся. Ничего не обходится так дорого, как глупость. Борис шаг вперёд сделал, вперился своими глазами в глаза Антипа.

– Или ты скрываешь? Показать не желаешь?

– Что ты, что ты, боярин! И в мыслях не было, вот как перед Богом!

Антип перекрестился. Но Борис не поверил.

– В темницу обоих! Антипа и этого подмастерье! Пытать обоих, пока не скажут. В первую очередь – этого!

И ткнул пальцем в Антипа. Стража подскочила, вывела алхимика и Никиту со двора, уже не церемонясь, подталкивая. На телегу усадив, повезли. Да не в сторону постоялого двора, а к Кремлю, стены которого показались. И прямиком в Разбойный приказ, хоть Антип и подмастерье не разбойники вовсе. Стражники что-то сказали главному тюремщику, тот кивнул. По лестнице обоих в подвал свели, бросили в камеру. Потолки низкие, сводчатые, окон нет, а вместо одной из стен – решётка. Из коридора надсмотрщики в любой момент видят, чем арестованные занимаются. На полу полусгнившая солома, запах сильный, неприятный. В одном углу параша, в другом бадья с водой и кружка. Никита сразу понял – из камеры сбежать возможности нет. Подкоп не сделаешь, стены каменные, метра полтора толщиной, окна и вовсе нет. Освещение только от факелов на стенах в коридоре. И сыро, с потолка капли срываются. А ещё страшно стало. Замучают ведь до смерти.

Антип вообще в уныние впал. Сидел в углу на сене, раскачивался в стороны.

– Боже, за что мне такие испытания?

Никите жалко его было. А с другой стороны – кто его за язык тянул? На вопрос Годунова ответил бы – рудознатец. Показал бы выплавку драгметаллов, государству тоже польза. И отпустили бы восвояси. До вечера их никто не трогал, но и еды не принесли. Никита себя мысленно похвалил за то, что позавтракал, не брал примера с Антипа. Сколько времени ушло, не понятно. Окна нет, узнать время суток невозможно. В голову дурные мысли лезли, да сон сморил. Потом в коридоре загремели ключами надсмотрщики. Открыли дверь из железных прутьев, схватили Антипа под локти, поволокли, хотя он и не упирался. Позже по коридору прошествовал писец, в одной руке очинённые гусиные перья, в другой – чернильница. После него подьячий и заплечных дел мастер в чёрном колпаке на голове с прорезями для глаз. Пыточная была недалеко от камеры, и когда говорили громко, Никита отчётливо слышал. Подьячий вопросы задавал. Сначала простые – имя и фамилия, где проживает, чем занимается. Потом пошли вопросы о философском камне, о золоте. Сколько добыл, где хранит, что с ним делал? Антип отрицал всё – камня не имел, золото и серебро получал плавкой из руды. Вскоре послышались удары, Антип стонать начал, вскрикивать. А потом и вовсе кричать. Никита уши руками прикрыл. Не было сил слушать, как пытают Антипа. В принципе – неплохой мужик. Не без недостатков – скуповат, похвалиться любит. Но за это же не пытают. Не заслужил он такого обращения, и не от разбойников – от государства. Не было за ним вины, Никита точно знал. У самого на душе тоскливо. Как представил, что после Антипа за него примутся, мурашки по коже побежали. Надо было бежать, когда имелась возможность это сделать. А теперь сложно из-за решётки выбраться. Но и ждать, пока палач искалечит, не в его характере.

Вопли истязаемого Антипа стихли. Надсмотрщики принесли Антипа в камеру, швырнули на пол. Лицо окровавлено, на спине рубаха разорвана, кожа вспухла багровыми рубцами от ударов палкой. Хорошо ещё, не кнут. Если из бычьей кожи, да вымоченный в солёной воде, да в умелых руках, кожу рассекает вместе с мышцами, а то и рёбра поломать может. Никита оторвал кусок исподней рубахи, смочил водой, обтёр лицо и спину Антипу. Тот в себя пришёл, прошептал.

– Пить!

Никита кружкой воды из бадьи зачерпнул, приподнял голову хозяину, дал напиться. Хотя какой же он сейчас хозяин, положение с Никитой равное.

– Наклонись, – прошептал Антип.

Никита просьбу выполнил.

– Зря я тебя не послушал. Бежать надо было. Не представляешь, как больно!

– Не представляю, но слышал крики твои.

– Крепился сначала, крестик нательный зубами сжимал, молитвы Всевышнему возносил, а не выдержал.

– Сказал им что-нибудь?

– А что я могу, если философский камень не создал. Они не верят.

– Зря говорил, что алхимик. Сказал бы Годунову, что рудный мастер, выплавляешь только.

– Поздно теперь. Не зря говорят: русский мужик задним умом силён.

Помолчали. Хотелось есть, а ещё страшил завтрашний день. На сегодня истязания кончились, потому что и писарь, и палач, и подьячий ушли, Никита сам видел. Прошли мимо камеры и голову в сторону Антипа не повернули. Для них он расходный материал.

– Никита, вырваться тебе надо. А как сбежишь, прямиком в Тверь. Бери супружницу мою и в Торжок. Там родня её проживает. Пусть возьмёт из подвала… Ну, она знает. А ты себе эликсир забери. Если мне выйти из темницы удастся, я её в Торжке найду.

– Антип, просьбу твою исполню, о чём обет даю. Загвоздка только в том, что в темнице я, как и ты. И отсюда вырваться невозможно. Сам видишь, кругом железо и камень.

– План придумал. Завтра скажу мучителям, что новое хочу показать Борису или приспешникам его.

– Кто-нибудь из царедворцев в подвал спустится, только и всего.

– Нет, скажу, горн нужен, свинец, ртуть. Навру с три короба.

– Зачем? За обман могут жизни лишить.

– Если из подвала нас выведут, на телеге повезут, беги.

– Стражники рядом.

– Другого случая не будет, я уже понял.

Наступила тишина. Никита обдумывал его слова, а Антип набирался сил, глаза прикрыл, дышал тяжело. Никита подумал было, уснул Антип, как алхимик прошептал.

– Память у тебя хорошая, в химии разбираешься. Другого случая сказать не будет. Слушай и запоминай. Чтобы супружница тебе поверила, сними мой крестик, надень себе на шею.

– Нехорошо, тебя с ним крестили.

– Думаешь, если крест мой на себя наденешь, мою судьбу возьмёшь? Дудки, не сбывается.

Никита стянул через голову тонкую бечёвку, на которой серебряный крестик висел на Антипе, на себя надел.

– А теперь ниже наклонись. Открою тайну эликсира. Я ведь тебе не всё обсказал, утаил кое-что. Мелочь, но без неё не получится ничего.

И Антип сказал то, без чего эликсир не сварить. Никита удивился. Ингредиент редкостный, тем более в эти времена.

– Но будь осторожен, я говорил тебе, пробовал только на старом кобеле. Не сам придумал, в древних текстах вычитал. Если со мной…

Антип не договорил, горло перехватило. До Никиты дошло – как завещание говорит алхимик, не верит, что живым выйдет.

– Продолжи моё дело. Не хочу, чтобы с моей смертью всё кануло в Лету, как вода в песок. Сам знаешь, долго я бился, сколь годов положил.

– Не беспокойся, исполню.

Ночь прошла беспокойно. При каждой смене положения тела Антип вскрикивал от боли, потом забывался. Можно ли в такой обстановке спать? А отдохнуть не мешало, завтра трудный день. К утру забылись оба, проснулись от железного лязга. Надсмотрщики входили в подвал. Антип сжался весь в комок, забился в угол.

Через какое-то время прошли вчерашние истязатели – палач, писарь, подьячий.

Антипа вытащили из камеры, переместили в пыточную. Звуки ударов, крики. Часа через два Антип «сломался».

– Всё скажу, но не здесь. Показать надобно. Горн нужен разогретый, киноварь! А ещё свинец!

– Давно бы так! Зачем упорствовал? И не таких ломали!

Антипа вернули в камеру. Сегодня он выглядел ещё хуже, чем вчера. Ко вчерашним следам побоев добавились новые. Лицо жёлто-синее от кровоподтёков, губы разбиты, передние зубы в дёснах шатаются.

– До завтра дотяну, назло катам, не сдохну. А ты не подведи. Супружницу спасёшь и дело моё. Царь-то здоровьем слаб и умом обделён, долго не протянет. А другой царь придёт, глядишь – обелят моё доброе имя.

Ох, Антип! Знал бы ты ближайшую историю! Фёдор Иванович, третий сын Ивана IV Грозного, на самом деле был слаб здоровьем и умом. Постник и молчальник, с почти вечной улыбкой на устах, не зря его прозвали Фёдор Блаженный. «Более для кельи, нежели для власти державной» рождён был. Фёдор царствовал, а правил Годунов, сначала опекун, соуправитель, а потом и преемник. Даже заморские дипломаты знали, что на приём не к царю надо идти, а к царскому шурину. Так что имя Антипа никто не обелит, а ещё и проклянут, и забудут.

Но всё же крепок духом был Антип. Чувствовал близкую погибель свою и старался близких ему людей от злодейства спасти – супружницу и Никиту. Подмастерье – чтобы труды по созданию эликсира не пропали, а ещё Анастасию вытащить из избы и с деньгами до Торжка довести.

Утро тянулось долго. Арестованным есть не давали, только воду. А уже трое суток прошло, ослабли оба. Тоже своеобразное давление на узников. Местным, кто в узилище содержался, родные могли принести передачу с едой. Следствие было скорым, как и суд и даже те, кого не кормили, доживали до приговора. А дальше – как повезёт. Кого-то выпускали после уплаты штрафа, кого-то вешали. Антип же с Никитой преступлений не совершали, и суда ждать не следовало. Непонятное положение, арестованы без вины и сидеть в темнице могут сколь угодно долго. Но Никита подозревал – недолго, пока не умрут голодной смертью.

Антип тронул Никиту за руку.

– В поясе штанов у меня вшит золотой. У тебя зубы вострые, нитки перекуси. Мне, похоже, золото одни беды принесло, а тебе поможет до Твери добраться.

Никита зубами, за неимением острых предметов, нитки буквально выгрыз, ногтем монету подцепил, вытащил. А куда её спрятать, если карманов нет? Карманы на одежде позже придут на Русь, из-за границы веяние. Сунул в рот, за щеку.

Пришли стражники, не тюремные, а те, что на телеге их возили. Четыре человека, при кинжалах на поясе и увесистых деревянных дубинах. Стрельцы, как воины, имели на вооружении сабли и бердыши. А стражникам дубин хватало, чай не против вооружённого вражеского войска выступали.

Антипа буквально на руках вынесли. От побоев и голодовки обессилел. Никита тоже ослаб, покачивался, руками за стены держался. Показать надо стражникам, что слаб, сопротивляться не способен, ковыляет едва, какой уж побег. Купились стражники. У Антипа вид страшен, лицо в крови, на спине рубцы. А Никита помощь Антипу оказывал, его кровью измазался, тоже на пытуемого похож.

Антипа на телегу уложили, сидеть он не мог, Никита рядом сел. Два стражника на телегу сели, двое сзади шествовали. Телега с тюремного двора выехала. Никита глазами искал подходящее место. Когда на набережную Москвы-реки выехали, понял: сейчас или никогда. Набережной в современном понимании слова не было. Шла грунтовая дорога между стенами Кремля и рекой. Никита руку Антипу на прощание пожал, руками от телеги оттолкнулся и рванул что есть мочи к реке. Уже несколько метров промчался, когда стражники, не ожидавшие такого рывка, закричали.

– Стой! Держи его!

А кому держать? Мимо Разбойного приказа прохожие без острой нужды старались не ходить, лучше крюк сделать. Никита с ходу в воду прыгнул, поплыл саженками. Стражники на берегу заметались. Плавать мало кто умел, даже корабельщики. Считалось, водяной под воду утянет в своё царство, либо пиявки всю кровь высосут. Вода немного Никиту взбодрила, а может, адреналин выплеснулся в кровь, всё же ситуация опасная. Сапоги плыть мешали, сбросить бы их, да как потом идти? Чем опасны дороги, так тем, что на них гвоздей подковных полно. Течением его сносило всё дальше, Никита уже выбрался на стремнину, на самую середину. А стражники по берегу бегут, не отстают. Глянул Никита вперёд, а там наплавной мост. Понятно стало, стражники на мосту его перехватить хотят.

Большой Москворецкий мост красивый и каменный сейчас. А раньше Красную площадь с Васильевским спуском и Варварку соединял с большой Ордынкой наплавной, деревянный, разводившийся для пропуска судов. Существовал он ещё с 1498 года, на пути от Тверской дороги к Серпухову. Поднырнуть под него затруднительно, был бы свайный, возвышался над водой, другое дело. Повезло Никите так, как не часто бывает. Мост начали разводить, ибо снизу, выгребая против течения Москвы-реки, приближались сразу несколько торговых судов. Стражники издалека кричать начали, чтобы работники моста разводку остановили. Но в шуме от столпившихся на берегу людей, ржании лошадей их никто не услышал. Никита проплыл между двумя разошедшимися частями моста. А дальше свободный водный путь, сразу взял правее, чтобы под суда не попасть. Пока они пройдут да сведут мосты, он успеет удалиться. Метров через сто, когда стала сказываться усталость, выбрался на правый берег. С него потоки воды текли. Остановиться бы, вылить воду из сапог, но он побежал, нырнул в первый переулок, чтобы стражники не видели его. И по переулку бегом. Редкие прохожие смотрели удивлённо. Потом поворот на узкую улицу, ещё один. Небольшая церковь возникла. Забежал во двор, обогнул здание, здесь замер – отдышаться. Переведя дух, снял одежду, выжал.

Если в Тверь, то ему на север надо, через весь город. Но стражники наверняка подняли тревогу. Оповестят заставы, и ловушка захлопнется. Надо как можно быстрее выбираться из города. Пешком? Долго. Телегу нанять? Вариант неплохой, но на выезде из города могут досмотреть. Телегу хорошо за городом арендовать. А сейчас… Никита вспомнил о судах. Но где они останавливаются? Проще уговорить лодочника. Чтобы снова не попасть к мосту, осмотрелся. Как ориентир – колокольня Ивана Великого, видна почти изо всех районов города. Прошёл по улицам, оставив колокольню и Кремль справа и сзади, вышел к реке. А тут новая напасть, второй наплавной мост, который сейчас носит название Большого Каменного. С самого основания города здесь был брод, через который шёл путь из Рязани на Новгород, через Волок Ламский. Затем устроили деревянный наплавной, почти копию только что виденного Москворецкого.

И его по берегу миновал. Увидел лодочника, вытягивающего сеть, махнул рукой. Рыбак вытянул сеть, вытащил несколько мелких рыбёшек. И всё неспешно.

– Хочешь заработать? – крикнул Никита. Упоминание про деньги заставило рыбака пошевелиться. Сел за вёсла, подогнал лодку к берегу.

– Чего надоть?

– Мне бы в Тверь.

– Эка замахнулся? У меня посудина гребная. Против течения все жилы вымотает. Тебе парусное судно нужно.

– Доставь к причалу, где такие суда стоят.

– Две деньги, – заявил рыбак.

– Договорились.

Плыть оказалось недалеко. За изгибом реки деревянный причал, у которого куча разных плавсредств, от небольших ушкуев до плашкоутов, и людей.

– Деньгу давай! – потребовал лодочник.

– Сдача будет? У меня золотой.

– Тьфу ты, – сплюнул рыбак.

Высадил Никиту на берег и отчалил, обругав в сердцах. Никита сразу к судам подался. Начал спрашивать, кто мимо Твери пойдёт да как скоро. Один из корабликов заканчивал погрузку. Кормчий спросил:

– Ежели копейку дашь, то харчи мои. Но спать на палубе придётся. У меня судно торговое, в трюме товар.

– Сговорились.

Никита с пристани на борт перепрыгнул, ушкуйники сбросили причальные концы, оттолкнулись от причала вёслами. Встречным течением их вынесло на середину, стало разворачивать.

– Ставь парус! Быстро!

Ушкуйники стали под дружное уханье тянуть шкоты, подняли парус. Попутный ветер подхватил судно, берега медленно пошли назад. Никита перевёл дух, уселся на носу. Отсюда обзор хороший. Ушкуйник принёс рогожку.

– Накройся, брызги залетают, промокнешь. Никита укрылся, стало уютно. Прислонился к борту да и уснул. Проснулся, когда до плеча дотронулись.

– Кушать будешь ли?

– Буду.

Никита проголодался сильно, ещё никогда так сильно не голодал. Но ел гречневую кашу с мясом медленно, тщательно разжёвывая, опасаясь за желудок. Обед запили сытом. Готовили еду на судне. На корме, недалеко от рулевого весла, был на палубе железный лист, на котором располагалась каменная печурка. А после обеда в животе приятная тяжесть разлилась, снова в сон потянуло. Бороться с ним Никита не стал, снова уснул. А проснулся сам, от запаха дыма. Почувствовал себя значительно лучше, голова свежая, сил прибавилось. Судно стояло, приткнувшись к берегу носом. Команда сбросила к берегу сходни, развела костёр. Над ним на треноге висел котёл, в котором булькало варево. Никита удивился. Ещё светло, вполне можно плыть. Спустился по сходням, поинтересовался у кормчего, почему стоим.

– Э, мил-человек! Через полчаса темно будет. А швартоваться надо по светлому. Да и команде ужин приготовить, поужинать. Факелов мы не возим, судно можно спалить или лес поджечь. Да ты не волнуйся, всё равно впереди волок, в очереди стоять придётся.

Вот это новость! А впрочем, совсем из головы вылетело – Москва на одноимённой реке стоит, ещё Яуза есть, а Тверь на Волге. Кораблики волоком лошади тащат по деревянному жёлобу из брёвен, густо смазанному дёгтем. И за это с корабельщиков денежку берут. Место для стоянки облюбовано ранее. Место под костёр камнями обложено, бревно срубленное вместо скамьи лежит, пень заместо стола.

Поели неспешно, сев в кружок. Черпали все ложками по очереди. Поскольку у Никиты ложки не было, кормчий вручил ему новую, деревянную, резаную из липы. Чем хороша деревянная, губы не обжигает. Каша была горячей, приходилось ещё и дуть на ложку. Вкусна, пшенная, с солониной, сдобренная льняным маслом. Незатейливо, быстро, сытно. После ужина спать улеглись – кто где. Никита на носу судна устроился, на прежнем месте, под рогожкой. А под утро пожалел. С воды сыростью тянуло, прохладой, зябко. Корабельщики не дураки, на берегу ночевали.

Утром ранним быстрый завтрак – копчёная рыба, хлеб и сыто. И в путь. Подошли к селу Волок Ламский, а там уже три судёнышка в очереди. Только к полудню волок преодолели и снова под парусом. И только к исходу третьих суток показалась Тверь. С воды Никита город не признал, с этого ракурса не видел никогда. Расплатился с кормчим, получив на сдачу кучу серебряных копеек, и девать некуда, хоть в ладони неси. Ни карманов нет, ни кошеля. Выпросил кусок тряпицы, деньги узелком завязал в неё, нести сподручнее. Переулками, опасаясь выйти на центральную улицу и торг, добрался уже в сумерках до двора Антипа. В ворота стучать не стал, соседи услышат. Осмотрелся по сторонам, нет ли прохожих, да через забор перелез. На избе ставни на окнах закрыты, но через щель пробивается слабый свет от свечи. Никита тихонько в дверь постучал. Вскоре испуганный голос Анастасии:

– Кто там?

– Никита, отвори дверь.

Тут же загремел засов, дверь открылась. На пороге супружница Антипа в исподней рубахе, сверху шаль накинута.

– Ты? Один?

– Разреши войти? Нельзя, чтобы видели меня.

– Входи, что же это я? За вид прости, не ожидала я гостя, молилась перед образами.

Никита вошёл в сени, дверь закрыл, засов задвинул, за Анастасией в комнату прошёл, на лавку уселся. Сколько времени он провёл на этом месте за столом! Не был всего три недели, если считать с дорогой и заточением, а кажется, так давно!

– Где Антип?

– В темнице, – не стал увиливать Никита.

– В чём же вина его?

– Не объявляли. Сама видела, как нас стражники забирали. Привезли в Москву, сначала на постоялый двор. А потом к Годунову доставили.

– Опекун царский?

– Значится слугой и боярином, на самом деле управитель. Антип и скажи, что алхимик. Плавку сделал, немного золота и серебра добыл. Но богатые да власть имущие жадны безмерно. Борис Фёдорович велел свинец в золото обратить, а Антип не в силах. Для этого философский камень потребен. Огневался Годунов, велел заточить Антипа и меня в темницу и пытать.

При словах этих Анастасия вскрикнула, ладонь ко рту прижала, из глаз слёзы покатились. Никита продолжил:

– Ещё когда в Первопрестольную везли, я предлагал бежать, Антип отказался. А как в темнице пытали, избили его сильно, так наказал мне сбежать. Сам-то он слаб был. Мало того, что избит, так не кормили нас, сил не было. Как на телеге повезли нас снова к Годунову, спрыгнул я и в воду. Река рядом с дорогой проходила. Переплыл на другой берег, потом на ушкуе торговом до Твери добрался.

Никита замолчал.

– Всё ли так было, как сказал?

Никита подошёл к образам в углу, перекрестился.

– Ни слова лжи, всё истинная правда.

– Стало быть, он жив был, когда ты убёг?

– Жив. И кое-что наказал мне. В подвале тайник есть, деньги оттуда забрать надо, тебе отдать. Склянку с эликсиром, что Антип создал, – мне, дело его продолжить. Тебя в Торжок к родне сопроводить. Ему, если вырваться удастся, в Тверь возвращаться нельзя. Он сам тебя в Торжке найдёт. И мне при тебе нельзя, беду навлеку.

Анастасия раздумывала. Ночь, темно, а Никита про подвал, про деньги говорит. А вдруг прибьёт в подвале, заберёт деньги и скроется. В глазах её недоверие мелькнуло. Никита вспомнил о нательном крестике Антипа, снял его с шеи, Анастасии протянул.

– Узнаёшь крестик мужа? Он мне его сам отдал, как знак.

Анастасия крестик вязла, поднесла к свече, всмотрелась и зарыдала в голос. Никита по плечам, по голове её огладил.

– Успокойся, не время плакать. После моего побега в Тверь могут гонца послать, избу обыскать. Деньги заберут и тебя тоже.

– Я-то зачем?

– А как начнут тебя пытать на его глазах, не выдержит Антип, любит он тебя. Только о том и говорил мне, как тебя спасти.

– Так ведь нет у него проклятого камня!

– А как он докажет? Короче, вещи собирай, но только ценное, что в один узел поместится. А потом вместе в подвал пойдём. Времени до утра только, чувствую я, не оставит нас Годунов в покое.

Пока всхлипывающая супружница по избе металась, вытаскивая из сундуков вещи, Никита размышлял. На корабле в Торжок вывозить? Плавание спокойнее, чем езда на телеге – тряско и долго. Но и путь на телеге свои плюсы имеет. Пусти кто по следу за ними сыскаря из Разбойного приказа или десятского из губной избы, след легче запутать. Решил, телегой. Узлов у Анастасии получилось два, довольно объёмных. Хотела ещё и посуду уложить, да Никита остановил.

– Обузой будет. Учти, у тебя ещё деньги будут, на безбедную старость останутся. Тоже вес, к тому же под приглядом быть должны, а ты с посудой мелочишься. Жизнь спасать надо!

– Верно, что-то растерялась я.

От угольков в печи зажгли факелы, спустились в подвал. Сколько ни пробовала Анастасия тайник открыть, а не получалось. Видимо, показал ей Антип, да давно это было, подзабыла. Никита подошёл, надавил на нужный камень, тайник открылся.

– Ой! Да тут мешочков сколько!

– Ткань какую-нибудь дай! В руках понесёшь?

Женщина метнулась наверх, в избу, спустилась с плотным платком в руках. В него мешочки с деньгами завёртывать стала. Никита остановил.

– Погоди, несколько монет оставить надо. Чем за дорогу расплачиваться? Извозчикам платить надо, на постоялых дворах за ночёвку, еду. У них на глазах в мешки с деньгами лазать будешь? Тогда оба долго не проживём.

– Верно.

Пригоршню серебра из мешочка достала, Никите отдала. Он мужчина, он будет с извозчиками договариваться, расплачиваться на постоялом дворе. Невиданное дело, если в паре мужчина и женщина, а она расплачивается. Никита склянку с эликсиром забрал, понюхал. Потом рукой в тайнике пошарил, не осталось ли чего? Поднялись в избу. Никита в кусок рогожи склянку завернул, сбегал в свою комнату в амбаре, принёс вещи. Рубаха новая и старая, а также одежду, в которой сюда попал, в другое время. Узелок узлом затянул, невелик получился.

За вознёй, за сборами почти вся ночь прошла. К выходу приготовились, а в ворота стук грозный, требовательный.

– Кто это? – испугалась Анастасия.

– Похоже, за нами, – ответил Никита.

Сам-то, один, он бы ушёл. Перемахнул через забор к соседям, от них на соседнюю улицу. Но с ним женщина и узлы. Как её бросить, если обет дал – доставить в Торжок.

– Тихо, я посмотрю!

Вышел на крыльцо. Из-за забора шапки стражников видны и ненавистный голос Пантелеймона. Уж Никита его запомнил. Поквитаться бы, но сила сейчас на их стороне. Действовать быстро надо. Сразу вспомнил про подземный ход из подвала.

– Бери узел, где деньги! Остальное бросить придётся. Стражники у ворот, за тобой пришли.

У Анастасии глаза от испуга круглые сделались.

– Ой, что делать? Схватят нас!

– Обломятся. За мной! Деньги не забудь!

Сам узелок с эликсиром взял, это для Никиты самое ценное. Снова факелы зажёг. Один Анастасии дал.

– Выходи и в подвал!

– Ты что удумал? Взаперти окажемся.

– С этого момента ни слова возражения!

Анастасия, держа в одной руке факел, в другой узелок с деньгами, вышла во двор. Никита свой факел на вещи бросил. Сразу горелым запахло, дымом потянуло. Хрен стражникам! Пожарище им достанется! А ещё воду сейчас искать будут, чтобы огонь на соседние избы не перекинулся, тогда вся улица полыхнёт.

Анастасия в подвале металась у стола со склянками.

– Зачем ты меня сюда привёл? Стражники вход найдут, нас повяжут!

У женщины настоящая истерика, паника.

– Изба твоя уже горит, стражники в подвал не пойдут, не до того будет. Тушить надо, чтобы улица не полыхнула.

– Ты что, «красного петуха» подпустил? Ирод! Мы эту избу сколь строили?!

Никита молчал. Не время разборки устраивать. Подошёл к стене. Какой же камень нажать надо? Вроде этот. Память не подвела. Раздался щелчок, откинулась дверца. Анастасия от удивления охнула.

– Когда же Антип сделать успел? И мне ни полсловечка!

Ну да, женщине скажи, весь город знать будет. Видимо, Антип вот на такой случай запасной выход готовил. Теперь он пригодился, но Антипу не нужен оказался. Никита взял факел из рук Анастасии, первым в подземный ход вошёл. В открытую дверцу сквозняком тянуло, стало быть, есть выход на другом конце, не тупик это. Ход причудливо изгибался, шёл то вниз, то вверх. С потолка паутина свисает. Но потолок досками подпёрт, чтобы земля не провалилась. Сколько прошли, непонятно, ориентиров нет. Двести метров, километр? А только впереди свет забрезжил. Никита факелом в стену ткнул, потушив. Не нужен он уже. За подол рубахи Никиты Анастасия одной рукой держалась, боясь отстать. Вышли на свежий воздух, Никита осмотрелся. Они на берегу Тьмаки. Зарево видно позади от горящей избы, крики едва слышны. Ну, Антип, удивил! Всё же молодец, без него, без его задумки не выбрались бы.

Пошли вдоль берега до первой пристани. У причала несколько судов. Сейчас главное – исчезнуть из Твери. На палубе полусонные корабельщики бродят. Никита по сходням на палубу взбежал, Анастасия на берегу осталась.

– Мне бы кормчего, – обратился он к ушкуйнику.

– На корме.

Сговорились на рубль серебром, если прямо сейчас ушкуй отчалит и доставит их в село Медное. Село большое, старинное, славно своими ремесленниками. Да и то сказать, стоит на дороге из Москвы в Великий Новгород. Торговый путь в Европу, Швецию. Кто с обозом едет, покушать надо, коня подковать, сбрую починить, колесо заменить. Промыслы в селе разные – хлебники, сапожники, портные, кузнецы, плотники, медники. И всех дорога кормит.

Кормчий просьбе не удивился. В Медное так в Медное.

– Деньги вперёд!

Никита расплатился, помог Анастасии на судно взойти, на нос корабля проводил. Ушкуй отчалил немедля. Супружница Антипа назад обернулась, смотрела издали, как горит их с Антипом изба. По щекам слёзы градом. Никита попытался утешить.

– Вернётся Антип, новую избу купите или поставите. Понятное дело, не в Твери.

– Твоими бы устами да мёд пить. Лишь бы Антип вернулся, я бы с ним в шалаше жить согласна.

К полудню кормчий высадил их на пристань Медного. Поднялись к шляху, вдоль него целая улица из торговых лавок. Никита извозчика нашёл. Теперь можно не торопиться.

– В Лихославль свезёшь ли?

– Копейку дашь – свезу.

Анастасия, слышавшая разговор, шепнула в ухо Никите.

– Нам в Торжок надо, не забыл?

– Следы путать надо, как зайцу. Тогда в безопасности будем.

К вечеру добрались до Лихославля, остановились на постоялом дворе. Поели, первый раз за весь день. Сняли одну комнату, Никита хозяину представился мужем с женой, следующим из Кимр в Великий Новгород, получил ключ. Когда в комнату вошли, Анастасия на постель указала.

– Не вздумай приставать, я мужняя жена! А то кричать буду.

– В мыслях не было. Волю Антипа исполню – в целости в Торжок доставлю, обещал. А дальше сама живи.

– А ты куда же?

– Нам вместе нельзя. Если тебя найдут, то и меня схватят. А по отдельности у нас шанс есть. Ты родне об Антипе не говори. Если сильно интересоваться будут, скажи, помер от болезни.

– Господь с тобой, что ты говоришь! А если вернётся?

– Ну, тогда реки – в монастырь ушёл. Не моё дело. Придумай что-нибудь.

Никита на пол улёгся, на домотканый половик, подложив под голову узелок. Анастасия сказала.

– Отвернись, я раздеваться буду, а то сарафан помну.

Кто о чём, а женщины о сарафане, тут голова болит – как бы выкрутиться, не попасть стражникам в руки, а впоследствии в Разбойный приказ, под пытки.

Ночь прошла спокойно. На полу жёстко, но всё же лучше, чем на гнилом сене в камере. Всё познаётся в сравнении.

Утром после завтрака Никита нанял извозчика прямо у ворот постоялого двора.

– В Осташково отвезёшь ли с супружницей?

– Копейка мне и полушка для лошади.

– Эка ты!

– Так скотина есть хочет.

Поехали в Осташково, прибыли к вечеру. И снова на постоялый двор, сняли комнату. Анастасия пожаловалась.

– Грязная я вся, помыться бы.

– Пойду, узнаю у хозяина.

Никита и сам помыться не прочь, дороги грунтовые, пылища, вся одежда серая. Да и от лошади запах пота сильный, пахнет одежда, волосы. Но в баню муж с женой вместе ходили, принято было. Пришлось ему в комнате сидеть, пока Анастасия мылась. Вернулась она чистая, волосы вокруг головы закручены, довольная.

– А ты что же не идёшь?

– Ты же не пригласила, а по отдельности супруги не моются.

Супружница Антипа язык прикусила, ляпнула не подумавши. Никите приходилось все действия вперёд на два-три шага продумывать. Анастасия ему доверяла. От стражников спас, деньги её и Антипа давно украсть мог, но не сделал. Стало быть, надёжный человек.

После ночёвки и плотного завтрака Никита снова извозчика нанял, уже до Торжка. Он полагал, что уже достаточно следы запутал. К вечеру добрались до старинного города, богатого своими церквями и монастырями. Торжок на реке Тверце стоял, на водной дороге к Новгороду. Уже в темноте, отпустив извозчика, чтобы потом избу и улицу указать не мог, Анастасия с трудом нашла дом родичей.

Встреча радостной была. Анастасия предложила:

– Зайдёшь покушать с дороги, переночевать? Уж угол-то найдётся.

– Прости, Настя. Не стоит нам быть вместе, тебя могут и не искать, а меня наверняка. Жди Антипа, а меня не поминай лихом.

Женщина прижалась к нему, обняла, всплакнула.

– Прощай, всего тебе хорошего, да хранит тебя Бог!

И перекрестила. Свидеться им больше не будет суждено. Никита на постоялый двор отправился. Сначала баня, потом ужин. А с утра на торг. Купил одежды новые, голову у цирюльника наголо обрил. Так стриглись воины и те, кто носил траур по родне. Вернувшись на постоялый двор, переоделся. Поглядел в зеркало. Внешность изменилась, но не настолько, чтобы не узнать. Пообедал неспешно, раздумывая, куда податься. В Великий Новгород? Но там власть Москвы. Иван Грозный с опричниками ликвидировали новгородскую вольницу, у вечевого колокола вырвали язык. В Москву? Упаси боже! Надо в какой-нибудь маленький городок. В деревню нежелательно, каждый житель на виду. Решил – пойдёт куда глаза глядят. Остановится, где понравится. И обязательно пешком. Извозчик – он видак. Взял узелок, куда потрёпанную одежду уложил на всякий случай, да из города выбрался. Время для начала путешествия выбрал позднее, уж полдень час как миновал. Шагалось легко, дышалось свободно. Недавние злоключения отошли далеко. Вот Антипа было жаль. Хороший мужик и много пользы принести мог. Ведь изувечат в подвале, а то и насмерть замордовали за это время. Направлялся на юг. В Захожье на ночёвку остановился. Близ дороги постоялый двор стоял. Следующий вечер уже в Скоморохово встретил. Незаметно тяжёлые мысли ушли на дальний план. В дороге думалось хорошо. А поразмыслить было над чем. Где остановиться, как на жизнь зарабатывать? По специальности не устроишься нигде, нет ещё востребованности. И о химии и алхимии лучше молчать. Но что он умеет делать? Не плотник, не кузнец, не корабельщик. И учиться в его возрасте поздно, профессии здесь учат смолоду. Тянуть нельзя, деньги скоро кончатся.

Как говорится – «ищущий да обрящет». Следующим днём, ближе к вечеру, когда подумывать стал, где бы остановиться, услышал голоса. Шёл по лесной дороге, которая поворот делала. Говорящих не видно, но слышно, правда, невнятно. Но интонации понятны. Женщина ругает кого-то, потом глухо мужское «бу-бу-бу» в ответ. Через полсотни шагов картина маслом «приплыли». На дороге одноконная повозка, у которой слетело колесо. Рядом женщина в нарядном сарафане, зрелых, если не сказать пожилых, лет. Годков пятьдесят точно. Для этого времени старуха почти. Да и не было женщин, все именовались бабы, слово «женщина» уже Пётр Великий из-за границы привёз. Дам состоятельных или дворянских кровей называли сударыня, госпожа, боярыня – по чину.

Никита подошёл. Возничий голову в плечи втянул, пытался колесо на ось поставить. А одному никак. Возок приподнять надо, одновременно колесо на ось наладить. Ездовой Никиту попросил.

– Пособи.

Никита за возок взялся, приподнял. Мужик спешно колесо насадил, чеку в ось вставил.

– Перетёрлась чека-то, железо дрянное. Хорошо – запасная есть. Благодарствую за помощь.

– Не за что, мелочь.

Никита дальше пошёл, через какое-то время возок его догнал, остановился. Женщина сказала.

– Если по пути, садись, подвезём.

Никита молча в возок забрался, уселся на сиденье. Если есть возможность подъехать, почему не воспользоваться? Молчать неудобно, как бирюку. Он представился.

– Меня Никитой звать.

– Анна Петровна, – повернула голову к нему женщина.

Представляться по имени-отчеству имели право люди родовитые, боярского или дворянского происхождения. Вроде представилась, а фактически сразу обозначила положение. А раз так, дальше решала она – продолжить ли разговор с простолюдином. Не всякий дворянин подберёт попутчика, даже за оказанную помощь, не по рангу вместе в возке ехать. А была бы женщина молода, вообще непозволительно, могло бросить тень на репутацию. Видимо, дворянке ехать молча наскучило.

– Откуда и куда едешь?

– Из Великого Новгорода в Москву.

– О, как любопытно! А зачем?

– На работу наняться писцом.

Почему вдруг писцом представился, сам не понял, слетело с языка.

– Так ты грамотен? – удивилась женщина.

Ну да, надо сказать об институте, учёной степени. Смешно. Грамотой в эти времена владели немногие. В первую очередь служители церкви, читали и писали на славянском, латыни, греческом. Ещё дворяне, которым с детства нанимали учителей, да и то не все. Купцы, которым записи и счёт позволяли вести дела. Писцы, которые были либо на государственной службе в приказах или свободными от службы. Такие сидели в людных местах, за деньги писали неграмотным челобитные, жалобы на притеснения и обиды, письма далёкой родне. Грамотные люди пользовались уважением. Вероятно, потому Никита писцом назвался. Назовись он плотником, кто поверит, если на ладонях мозолей от инструмента нет. Да и на отхожие промыслы плотники ходили с инструментом. За поясом топор, в котомке за спиной рубанок, киянка, стамески.

Женщина оглядела его с интересом.

– А в Первопрестольной родня?

– Никого. Сирота я ноне. Родители купечествовали, да в один год померли от лихоманки.

– Ай-ай-ай! Беда какая!

Если бы Никита об отчем доме сказал, о родителях, могли пойти расспросы. А хуже того, женщина могла быть из их мест.

– А ко мне на службу пойдёшь ли?

– Сколь платить будешь? – поинтересовался Никита.

Никто в эти времена на работу не подряжался, не узнав условий. На лицо женщины набежала тень. Видимо, стеснена была в средствах.

– Вдовица я. Супруг два лета как помер. Хозяйство в упадок пришло без мужского пригляда. Денег почитай и нет.

– Пропитание и крыша над головой будет? Только мне отдельная комната нужна.

– Будет. Тогда договорились?

– Договорились.

По традициям, по рукам ударить надо, но это мужчинам. Женщина вообще не имела права заключать сделки. Либо муж, а если его нет, доверенное лицо мужского пола.

– А где имение?

– Под Старицей, Губино. Слыхал?

– В первый раз слышу.

– Почти на дороге от Старицы на Ржев и Смоленск.

– Велико ли имение?

– Дачу имеешь в виду? Тысяча чатей и сто сорок душ крепостных.

Дачей именовалось не то, что сейчас. Дача – то, что подарил или дал государь своему слуге – верному боярину или дворянину за заслуги ратные или на мирной службе. Подушно считались лишь мужчины, без учёта численности семей. А в чатях учитывалась площадь. Один чать – 0,27 гектара по-современному. Земля – главное богатство землевладельца, только земли в Тверской области тощие, если что и растёт, то рожь, морковь, лук, чеснок, свекла и капуста, да ещё лён. Пшеницу из южных областей Руси завозить приходится.

За разговорами добрались до Старицы, старинного города на высоком мысу у стрелки двух рек – Волги и Верхней Старицы. Здесь княжил раньше Владимир Старицкий. Расцвёл город в период царствования Ивана Грозного, когда дороги, ведущие к кремлю, выложили белым местным камнем.

Надвигались сумерки, садилось солнце, поэтому в городе не останавливались, проехали. И уже в темноте въехали в Губино, стоявшее на реке Нерли. Дом Анны Петровны одноэтажный, каменный и, насколько мог заметить Никита, довольно запущенный. Как он понял, из-за нехватки денег и рачительного хозяина.

Хозяйка сама провела его по коридору в дальнюю угловую комнату.

– Можешь располагаться, она твоя.

А чего располагаться, если только узелок в сундук бросить. Помыться бы не мешало, но баня не топлена. Да и немудрёный ужин кухарка приготовила не скоро. Эка всё запущено, понял Никита. При свечах поели постной каши, была ещё копчёная рыба и пиво, причём дрянное, кислое, жидкое. Ощущение – как водой разбавили. Уж лучше бы сыто, но выбирать не приходилось. Он гость сегодня, с завтрашнего дня работник, что подадут, то и кушать будет, не на постоялом дворе, где выбрать самому можно.

Выспался хорошо, на мягкой-то перине. Проснулся, когда в оконце солнце заглянуло. Окно узкое, со свинцовым переплётом, слюда вставлена. В дверь кухарка постучала.

– Хозяйка к столу зовёт.

И завтрак скромный – варёные яйца, хлеб и сыто. После завтрака хозяйка сама по дому провела. Большая часть комнат меблирована, но жильцов нет. Да и кому жить? Хозяйка занимает одну комнату, по соседству служанка, в дальнем конце – Никита. Кухарка и извозчик во флигеле во дворе. Дом явно строился с расчётом на большую семью, множество прислуги. Никита возьми да и брякни.

– А детки-то где же?

Глаза Анны Петровны налились слезами.

– Не дал Господь.

– Прости, не хотел обидеть. А есть ли монастыри недалече?

– В Старице.

– Дозволь сходить?

– Поди.

Хозяйка подумала – молиться хочет. А Никита хотел получить у монахов консультацию. Как писать жалобы, челобитные? Он и отправился в Старицу, благо недалеко – час с небольшим скорой ходьбы. У привратника из послушников узнал, где писцы находятся. Писцов-монахов в монастырях всегда было несколько. Библию переписывать, Евангелие, Молитвослов. Книги рукописные пишутся долго, месяцами. Монахи встретили приветливо. Грамотный человек, да за советом, заходил редко. Для начала Никита попробовал прочитать текст на кириллице. Сложно! Разрывов между словами нет, предложение слитно идёт. Монах посмотрел удивлённо.

– Как же ты читаешь? Буквицы не все знаешь? Нешто не христианин?

Христианин и славянин были почти синонимами. Никита молча крестик показал, объяснил.

– В Литве жил, нанялся писарем.

– Тогда понятно.

Кириллица состояла из 45 букв. Если мягкий и твёрдый знаки знакомы, то похожая на них «ять» ставила в тупик. А «З» могла писаться двумя разными буквами. И знаки препинания непривычные. Знак вопроса был в виде точки и запятой. И буквы в словах писались не слитно, соединённые между собой, а раздельно. Полдня на азбуку ушло, на произношение. Скажем, буква «Щ» произносилась, как «ШЧ». А после монах показал, как пишутся бумаги – жалобы, податные, челобитные и прочие. Уже перед уходом Никита из своих денег чернила в чернильнице купил, гусиные перья и несколько листов бумаги. Поразился цене. Два листа бумаги – копейка! Грабёж!

Поспел в Губино к ужину. На этот раз кухарка расстаралась. На столе уха наваристая была, не иначе тройная. Жаренные в сметане караси, пирожки с капустой. Никита, пропустивший обед, на еду налегал.

Хозяйка смотрела с одобрением. Как же, человек в молитвах весь день провёл, надо силы восстановить.

Утром после завтрака Никита спросил:

– Анна Петровна, на даче управляющий или тиун есть?

– О прошлом годе помер от старости.

– Дозволь земли твои осмотреть.

– А чего на них глядеть? Как у всех. Али интерес есть?

– Есть.

– Аглая, прикажи Андрею возок запрячь. Пусть провезёт, покажет.

За полдня Никита объехал обе небольшие деревни и хутор, что стояли на землях имения. Увиденное повергло в шок. Покосившиеся избёнки, огороды, поросшие травой.

Где возок останавливался по требованию Никиты, подходили крестьяне, ломали шапки, кланялись, думали – хозяйка приехала. А из возка выходил незнакомый мужчина. С двумя мужиками Никита разговорился.

– Ужель доходов хватает на безбедную жизнь?

– Что ты, барин, по весне лебеду едим.

– Река же в двух шагах! Почто рыбу не ловишь?

– Дык, на огороде тружусь. Барыне урожай отдать надо, её землица.

– А хорош ли урожай?

– Какой! Сам-два, в урожайные годы сам-три.

Это плохо, ни оброка, ни сытной еды. Кто с энтузиазмом работать будет?

– А почему изба кривая? Лес же рядом!

– Хозяйка разрешения не даёт.

– Ежели позволить тебе на огороде не работать, а скажем рыбу ловить, солить, коптить, на дороге продавать, возьмёшься?

– А оплата?

– Всё, что заработаешь, твоё. Барыне десятину, ещё десятину церкви. Но отдаёшь не рыбой, а деньгами.

Селянин поскрёб затылок.

– А огороды обихаживать кто будет? Барыня же спросит?

– Супружница твоя, дети. Я не про малышню, подростки небось есть.

– Как без этого, в семье восемь душ.

Никита в возок стал садиться, как крестьянин за рукав дёрнул.

– Барин, ты пошутил насчёт рыбы?

– Приходи к хозяйскому дому через день. Возьми всех, кто заработать хочет – лён растить, кожи мять, из дерева поделки делать. Одним словом, всё, что продать можно. Смоленский тракт в двух шагах, на торг идти не надо.

– Приду! – твёрдо сказал мужик.

Вернувшись в дом, Никита на обед попал. После обеда хозяйка прогуляться решила, Никита рядом пристроился. С подходцем разговор начал. Сначала о погоде, потом перешёл к видам на урожай.

– Не будет у тебя прибыли, хозяйка!

– Что так? Разве засуха ноне?

– Огородами пусть жёнки занимаются. Мужики, кто пожелает, семьи кормить должны, а тебе десятину платить, да не капустой и морковкой, а монетами.

Анна Петровна остановилась.

– Нешто сможешь?

– Если мешать не будешь.

– Тиуном стать хочешь?

– Назови хоть управляющим, а только дай времени до Рождества. И не перечь, какими бы странными мои распоряжения ни были.

Твёрдый тон и решимость Никиты женщину обнадёжили.

– Неуж деньги платить будут?

– Будут. Сначала, мыслю, не многие отважатся. А как увидят – пошло дело, все пойдут.

– Уж ли? А впрочем, делай, как знаешь. Хуже уже не будет. К новому году налоги в казну платить надо, о том думай.

Новый год первого сентября, два месяца осталось. Мало, даже катастрофически мало. Но с морковки налог вовсе не заплатишь.

– А каков налог?

– Десять рублей серебром.

Никита мысленно прикинул, сколько денег у него осталось. Всё же золотой, полученный от Антипа, он весь не потратил. Пожалуй, шесть рублей осталось. Если не выгорит его затея, придётся свои доложить.

В золотом десять рублей серебром, в одном рубле сто копеек, алтын равен трём копейкам, а в деньге две полушки. Такой расклад был по державным монетам, а бумажных денег вовсе не было.

Дальше гуляли молча. Анна Петровна изредка поглядывала на Никиту с интересом. Уже к дому подходя, сказала:

– Не пойму я, кто ты? Злодей, задумавший меня в конец разорить, или послан свыше, как помощь?

– Время покажет, – пожал плечами Никита.

В сельском хозяйстве он не понимал ничего, но ясно видел – с таким укладом на тощих землях, где только сорняки растут хорошо, имению не выжить, только дальше хиреть. Если растить, так лён, на всех землях. Летом растить, после уборки, уже глубокой осенью, теребить, зимой ткать, весной красить. Тогда селяне круглый год заняты будут. И не только продавать, а изделия шить, рубахи, штаны, сарафаны, да мало ли чего найдётся? Тогда прибавленная стоимость высокая будет, народ сам распробует, как заработать.

В комнате не спеша написал на листке те занятия, которые смогут дать быструю отдачу и не потребуют высокой квалификации или крупных вложений. Смешно будет, если потребуется вложить серебряный рубль, а то и два и получить их через полгода-год. Листок разделил чертой надвое. Справа – для быстрой отдачи, слева – на перспективу. Список справа получился короче левого, но и прибыль была невелика. Лиха беда начало, только бы народ почувствовал предпринимательскую жилку, начал ощущать лучшую жизнь. За ними обязательно потянутся другие. Русский мужик всё хочет посмотреть сам, ощупать, понюхать, а потом за дело берётся. То, что отважных найдётся немного, он не сомневался. Хуже, если будут просить ссуду. Мужиков понять можно, сами безденежные, а любое ремесло требует первоначальных вложений.

В означенный день с помощью ездового Андрея вытащил и установил на лужайке перед барским домом стол и два стула. На столе чернильница, под ней листок, сбоку перо. Постепенно начал собираться народ. Никита рассчитывал, что придёт человек двадцать – двадцать пять, а собралось почти всё население, кроме детей и стариков, даже женщины стояли во втором-третьем ряду.

Никита вышел, поклонился слегка. Надо людей уважить. Он не барин, не дворянин. По сути – один из них, только из другого времени. Как Никита и рассчитывал, вышла Анна Петровна. Селяне поясной поклон отбили. Сход начался. Никита не садился, обратился к крестьянам.

– Кто желает жить богаче? Предлагаю заняться ремеслом по душе. Огородами будут заниматься жёнки и старшие дети. А пойдёт у вас дело, от огородов и вовсе можно отказаться.

При этих словах в толпе ропот, Анна Петровна голову вскинула, возразить хотела, но сдержалась, слово давала. Невиданное дело – дедовские устои рушить, веками так было.

– Занимайтесь, чем хотите, что по закону позволено. Но десятину хозяйке, а десятину на церковь.

– Нет в имении церкви, – крикнули сразу несколько мужиков.

– Поставим, для того собирать деньги будем. Без веры святой нельзя. Вот вы сейчас на молитвы в Старицу ходите. А всё будет здесь.

Никита ногой притопнул для убедительности.

– Торговля – дело хитрое. А вдруг обманывать буду? – спросил мужичок в непонятного вида головном уборе. То ли колпак, то ли мятая шляпа, хоть их ещё не было.

– Поймаю, и снова свёклу пропалывать будешь.

Народ засмеялся, потом притих. Отдать десятину, да столько же на церковь – это по-божески. И рискнуть хочется, и страшно. Никита сомнения почувствовал.

– Получится не у всех. Кто-то богатеем станет, другие разорятся и в услужение, в помощники к богатею попадут. Если и там не удержатся, путь один – на грядки.

Вперёд выступил позавчерашний мужик.

– Рыбачить хочу. Поперва сеть нужна, лодка.

– Дам рубль серебром с отдачей до Рождества.

– Не получится, барин! В ноябре река льдом покроется, какая рыбалка?

– Тогда валенки катай, либо камень руби на берегах Волги.

– А будет ли сбыт?

– Богатые ноне везде дома каменные делают. Если одного размера да ровные делать, непременно возьмут.

Выступил вперёд мужик.

– С хутора я, Пафнутий. Бортничать желаю.

Бортничать – заниматься пчеловодством. Отдача долгая. Сначала борти сделать надо, вырубив сердцевину у обрубка бревна, низ и крышу соорудить, а главное – где пчелосемьи брать? И первый мёд, и то в небольшом количестве в июне, а то и в конце июля появится.

– Ну, хорошо, сделаешь борти, а пчёлы где? И первый мёд долго ждать. Всё время чем заниматься будешь?

– Ежели Анна Петровна дозволит, из липы игрушки да посуду делать зачну, на торг в Старицу носить на продажу.

Никита прикинул: из всех вложений – только позволить липу в лесу рубить.

– Барыня дозволяет. Подойди, я запишу.

Мужик подошёл.

– Так, Пафнутий из хутора. Борти и деревянные игрушки, посуда.

Записал Никита. Самому знать и другого желающего на это ремесло не поставить. Нечего конкурентов плодить.

В общем, записались ещё четверо, кроме хуторского. Рыбак Тимофей, которому прилюдно Никита рубль серебром вручил да на бумаге долг записал. Ещё один, Андрон, взялся тачать сапоги, выпросил пятьдесят копеек на покупку кожи. А двое удивили.

– Урожай капусты сняли, землица простаивает. Дозволь коноплёй засадить.

– Чего?

Никита подумал, что ослышался. Про наркоманов в этих временах не слышал он. Мужики, видя его удивление, дружно сказали.

– Из конопли пеньковые канаты и верёвки вьют. Для иноземных купцов и наших корабельщиков ходовой товар.

Никита решил не рисковать. Кто его знает, как пойдёт. Но вложения небольшие, и он позволил. Записал обоих – Михаила и Тихона.

– Деньги на семена нужны?

– Хотя бы пятьдесят копеек.

Дал, куда деваться, долг записал. Всё, желающие кончились. И вдруг баба вскакивает.

– Вдовица я, Матрёной звать. Тоже хочу промыслом заняться.

Мужики вокруг засмеялись.

– А что? Пироги, шанежки печь, расстегаи. Вон Тимоха рыбу ловить будет, поперва по бедности моей пару рыбёшек задарма давать будет. А потом платить стану. Тимоха, будешь давать?

– Буду.

Куда ему деваться, если соседи.

– Барин, на муку деньги дай, пятьдесят копеек. А с торга мешки кто-нибудь из соседей на лошади привезёт.

Никита записал, деньги выдал. Тут уже отступать нельзя.

Народ разошёлся. Два рубля личных денег ушло, а вернут или нет, большой вопрос. Выпивох среди тех, кто вызвался, не было.

Анна Петровна поднялась тяжело. Всё же сход сельский долго длился, уже обедать пора.

– Деньги свои платил?

– Так у тебя же не брал.

– Ох, не вернут. Мало сделать или рыбу вон поймать, продать надо. Рыба свежая недолго улежит. Соль нужна посолить, коптильню ставить.

– Насчёт коптильни мужики сами сообразят, соли купят, не дураки. Лишь бы руки не опустились при первых трудностях.

Тех, кто от сельских работ свободен был, Никита со следующего дня работой загрузил.

– Лес пилить будете, и не абы какой, строевой, для церкви. Выработку учитывать буду. У кого лошади, потом волокушами к дому барыни притянете.

И к Анне Петровне сам.

– Где церковь или часовню ставить будем?

– Церковь лучше, батюшка свой будет. А место сам выбирай, но помни – на высоком месте быть должна.

В имении работы закипели. Кто огородами не занят, лес валит, пилит деревья на брёвна по десять аршин, шкурит на месте. Другие камни на полях и неудобьях выискивают, на телегах и тачках свозят к указанному Никитой месту для фундамента. Место выбрал он удачно, на небольшом возвышении на берегу Нерли. До дома барыни рукой подать и дорогу, тракт Смоленский, видно. Отходы от брёвен Никита велел не жечь и не рубить попусту тонкие хлысты, где верхушки, вполне на строительство торговых лавок при дороге пойдут. Но это на следующий год, для тех, у кого дела хорошо пойдут. Всегда вперёд заглядывать надо. Никита не подозревал о наличии у себя организаторских способностей. А вот припёрло – и проявились.

В комнате вечером Никита деньги пересчитал в узелке. Четыре рубля и несколько копеек.

Барыня видела, что он свои деньги отдал, но после схода ему не вернула. Либо жадна, либо у неё их нет, а скорее всего решила – раз это его затея, пусть риски, в том числе финансовые, на себя берёт. Теперь только терпения надо набраться. Чувство тревожное, начал он, но исполнение от селян зависит, как и его положение при Анне Петровне. Получится удачно – он упрочится, другие селяне потянутся, а прогорит с треском – и он никто, прожектёр, с позором уйти придётся, иначе авторитета у селян и барыни не будет, пустобрёх.

Следующий день просидел в комнате, выходил только на завтрак и ужин. А утром третьего дня не выдержал, пошёл по имению. С удивлением и радостью увидел, что народ, из тех, кто согласился на его авантюру, зашевелился. На берегу Тимофей вбил кол в землю, к нему сеть одним концом привязал, а за второй держал сам, заходя в воду.

– А лодка? – спросил Никита.

– Завтра будет, уже задаток дал. Не новая, так днище просмолю, ещё послужит, крепкая.

– С лодкой сподручнее.

– Оно понятно, так зачем день терять? Я уже ведро наловил. Половину жене отнёс, пусть уху сварит, а половину Матрёне отдал, для пирогов.

О, времени даром селяне не теряли, это вселяло надежду. К холму подъехала телега, муж с женой выгрузили камни. Хорошо бы до осени, до слякоти, успеть фундамент заложить. Только вопрос – из чего раствор для кладки делать? На извести? Её купить надо, дорого обойдётся. На глине? Опасался, что не прочно. А с кем посоветоваться, если в деревне таких специалистов нет?

Другим днём в монастырь отправился, к монахам, объяснил ситуацию.

– А велика ли церковь будет, да из чего стены?

– Часовенка деревянная, душ-то в имении всего сто сорок.

– Тогда не мудри. Площадку разровняй, где стены стоять будут, на штык лопаты углуби, положи крупные камни и всё. Главное, чтобы брёвна на земле не лежали, воду из неё тянуть будут, нижние венцы сгниют. Росли бы у нас лиственница либо дуб, другое дело. Они от воды только крепче становятся. Поставить часовню – благое дело для верующих, мы настоятелю монастыря скажем. Архимандрит Иона одобрит, а то и советника пришлёт. Свели бы тебя с ним, да в отъезде он, в Твери.

Но возвратился в Губино Никита окрылённый. Есть выход. Брёвна скоро подвезут, камней ещё подвода нужна, можно строить. На Руси каждый мужик, у которого руки из нужного места растут, топор держать умел. Многие для себя избы сами ставили. Обычно собирались все мужики с улицы либо деревни, за день– два избу ставили, поскольку работа тяжёлая, особенно с верхними венцами. Одному или двоим бревно вверх не поднять. А уж крышу хозяин сам ладил.

Но часовня – не изба, ставить нужно по православным канонам – в каком месте алтарь, где вход. Через две недели у холма повозка остановилась, спрыгнул с неё послушник. Никита к нему поспешил.

– День добрый!

– И тебя пусть Господь хранит. Здесь, что ли, часовня будет?

– Здесь.

– Место хорошее, удачно выбрали. Со всех сторон видна будет и сухо, не подмокнет, река всё же близко. Какие размеры?

– Стена – одно бревно в пять аршин.

– Квадратная, значит. И ещё придел для алтаря. По праздникам богослужения проводить надо, требы. Одним словом, паству окормлять. Чья задумка?

– Барыни Анны Петровны!

– Архимандрит Иона велел благодарность ей передать.

– А вон она сама идёт, скажи.

Приезд в имение постороннего человека редкость. Анна Петровна со двора приметила, поспешила. Послушник слова Ионы ей передал. Анна Петровна от удовольствия зарделась. Давно не слышала она добрых слов в свой адрес. Осознавала, что не её это заслуга, а Никиты, но послушника не остановила. Кто, в конце концов, владелец имения? Но уже в доме сказала Никите:

– Правильно задумал. У меня руки не доходили. И дёшево обойдётся. Камень и брёвна свои, плотники найдутся.

– Иконы покупать надо, в монастыре иконописная мастерская есть, я видел.

Видел мельком, зато запах киновари и масляных красок учуял. Да, собственно, и тайны в том никакой нет. В монастырях всегда иконы писали, продавали всем желающим. А для монахов и монастыря приработок.

Но с этого дня отношение Анны Петровны к Никите меняться стало в лучшую сторону. К удивлению Никиты, уже через неделю долги стали возвращать. Первым пришёл Тимофей, принёс алтын, или три копейки одной монетой, чрезвычайно гордый собой. Как же, лодку купил, просмолил, сеть забрасывал дважды в день, улов увеличился значительно.

– Барин, ты только алтын возвращённый запиши!

– При тебе сделаю. К тому же я не барин. Владелица дачи Анна Петровна.

– Так ты все дела вершишь, тогда, стало быть, тиун.

– Опять мимо. Тиун – сборщик налогов и хранитель собранного оброка.

– Тогда управляющий.

– Ладно, пусть так.

Никита на бумаге отминусовал алтын. А Тимофей не уходит, шапку бумазейную в руках мнёт.

– Что ещё?

– Семья вся в работе. Рыбу разделывает, солит, вялит. Освободил бы ты от огорода.

– Тогда так решим. Пока последний урожай с огорода не соберёшь, он за тобой. А по осени землю эту заберу.

– А кому отдашь?

– Тебе-то какой в том интерес?

– Сродственник у меня в Старице, человек свободный, разносчик сбитня на торгу. С утра до вечера на ногах, а денег едва хватает семью кормить.

– Ну? – не понял Никита.

– Я ему об тебе обсказал. Таки попробовать хочет.

– Во-первых, я его не знаю, вдруг любитель хмельного либо лентяй? Он прогорит, а мне перед барыней отвечать.

– Головой ручаюсь!

– И что он хочет? Второго рыбака мне не надо, думаешь, рыбы в Нерли неисчерпаемое ведро? Да и цену собьёт тебе.

– Не, он не рыбак, раньше шорником был, навык имеет.

– Так в чём загвоздка?

– Семья у человека, одних детей шесть душ, да бабка старая. Если переедет, где жить?

– Ага, брёвна потребны для избы, разрешение барыни и ссуда?

– Какого суда? – не понял Тимофей.

– Ссуда, это деньги, которые я тебе дал на подъём. Без них много ли ты смог бы?

– Ага, понял. Ты человек учёный, вон какие слова знаешь. Запомню. Так что мне сказать?

– Пусть подойдёт, поговорим.

А Тимофей не уходит.

– Что, ещё один родственник? – усмехнулся Никита.

– Не. Брёвна в лесу рубят для часовенки.

– Есть такое дело.

– Верхушки остаются. Их только в печь можно. Разреши забрать?

– Тебе для чего?

– От веток остругаю, жерди получатся. Из них навес при дороге сделаю. И сам не на солнцепёке, и рыбка не портится.

– Разумно, бери. Когда ты успеваешь рыбу ловить и торговать?

– Тяжело, – вздохнул Тимофей. – Когда сын помогает, когда супружница.

– Пойдём, посмотрим место на дороге. Надо с дальним прицелом. Ты навес поставишь, а другой – лавку. Место нужно. Глядишь – торговый ряд образуется.

– Зачем он мне?

– Э, ошибаешься. Остановится человек, в дороге оголодавшийся, за пирожком к Матрёне подойдёт. А из соседнего навеса копчёной рыбкой так пахнёт, что удержаться сил никаких нет. Купит. Разве тебе копеечка лишняя?

– Ты не торговал ли раньше? Опыт чувствуется.

А ещё через три дня Матрёна пришла, две деньги вернула. Немного, но начало положено. И её деньги на бумаге из долга вычел. Матрёна сопит обиженно.

– Тимохе жерди брать дозволил, а я как же?

– Так он сам попросил, от тебя просьбы не слышал.

– У него навес будет, с прилавком, как в городе. А я вроде нищенки на подаянии.

– А осилишь? Мужская рука нужна.

– Сын сделает, ему уже тринадцать.

Это сейчас тринадцать – ещё ребёнок неразумный. В пятнадцать юношей в дружины брали, новиками, обучали ратному бою. А девушки в эти лета вполне замуж выходить могли.

– Завтра приходи, я с Тимофеем место при тракте выбирать пойду. И для тебя место присмотрим.

– Славно-то как! Буду!

В том, что придёт, Никита не сомневался. Матрёна вдова, сидеть ей не за кем, детей поднимать надо. Жизнь заставила деятельной быть. Никита таких уважал.

С утра на тракт пошли. Ближняя обочина на землях Анны Петровны, а противоположная уже боярину Сыромятникову принадлежит. Нашли место неплохое, с тракта съезд к имению, рядом место подходящее, аршин сто длиной и пять шириной. И лавку поставить можно, и возку или подводе остановиться, не мешая проезду других.

– Тимофей, ставишь здесь, первым будешь. В длину шесть-семь шагов. Матрёна, ты по соседству.

– Он же мне рыбой все пирожки провоняет! Дальше хочу.

– Места хватает, не ссорьтесь. Но строго в одну линию. Тимофей, верёвку натянешь, чтобы ровненько. Во всём порядок нужен.

– Это верно.

На следующий день у крыльца Никиту незнакомый мужчина поджидал.

– Доброго здоровьичка! – поклонился он.

– Родственник Тимофея?

– Он самый. Шорником хочу быть при имении.

Шорник – профессия востребованная. Для лошадей, основной тягловой силы, сбрую делает, хомуты, сёдла. В имении такого не было, селяне на торг в Старицу ездили.

– Опыт-то есть? Сладишь?

– Раньше-то получалось.

– А что в Старице ремесло не завёл?

– Дык избы-то своей нет, угол снимаю. Всё, что выручил на сбитне и медовухе, на еду уходит и хозяину за крышу над головой.

– Избу ставить хочешь?

– За тем и пришёл.

– Условия знаешь?

– Десятину с прибыли барыне, ещё столько на церковь.

– Не забудь, каждое десятое бревно также отдаёшь. Пилишь, возишь, избу ставишь сам. Если изделия свои продавать будешь – место у тракта выделю.

Шорник, именем Парфён, только кивал. Никита с ним в деревню прошёл.

– Избу вот здесь ставить дозволяю, запомнил?

Парфён помялся, Никита сразу понял, о чём шорник просить будет.

– Деньги для начала дам, но только после того, как избу увижу.

Никита всё же человека незнакомого опасался. Дай ему рубль, а он на свой сбитень пустит. Хоть и ручался за него Тимофей, но всё это слова. Случись неприятность, чем Тимофей рассчитываться будет? Свой селянин – другое дело. Изба здесь, семья, да и соседи его знают – не лентяй ли и пустобрёх.

Неделю шорник с семьёй да ещё одним мужиком, родственником, лес валили, на лошади волокушей таскали. А потом венец за венцом избу поднимать стали. Никита почти каждый день инспектировал, убедился – трудолюбив Парфён. Солнце встало, и он на ногах, и так до заката.

Через две седмицы избу закончил. Крышу деревянными плашками накрыл. В ряду старых, покосившихся избёнок его изба хоромами показалась. К Никите пришёл.

– Готова изба. Завтра семью перевозить буду.

– Славно. Сколько тебе на обзаведение ремеслом надо?

– В рубль уложиться должен.

Никита долг на бумаге записал, деньги отдал.

– А жёнка у тебя что умеет?

– Платки пуховые вязать, только в имении я коз не видел.

– Встанешь на ноги, сам купишь.

В полдень следующего дня по дороге мимо имения в деревню телега проехала со скарбом. На задке дети малые сидят, за телегой старшие дети с мамашей идут. Никите приятно. Больше работников – больше доход. А деньги потихоньку капали. За первый месяц Тимофей половину долга отдал, а Матрёна четверть. Деревенские, как увидели, что переселенец избу справную поставил, гурьбой к Никите.

– Мы тоже избы хотим!

– А чего же раньше не ладили?

– Барин, что помер-то, лес пилить не давал.

Никита людей уже узнал, кто на что способен.

– Тебе, тебе и тебе дозволяю. Ладить избы будете в ряд, по соседству с избой Парфёна.

– А мы как же? – обиделись другие.

– Трудом заслужить надо. Вот ты, Герасим, после огорода чем занимаешься?

– Дык отдыхаю.

– Знаю я, как отдыхаешь. Кости с другими бросаешь, а изба покосилась, скоро завалится.

Кости, это когда бросают очищенные и вываренные до белизны мелкие кости животных, обычно на интерес. Слава богу, карты игральные до деревни ещё не дошли, а в городе, в кабаках, поигрывали.

И закипело строительство. Каждому хочется избу красивой сделать. На крыше конёк резной, расписной, такие же наличники на окнах. В старых избах полы земляные были, а в новых уже деревянные, на городской манер. Ожила деревня, дух соперничества появился. За первыми мелкими торговцами – рыбаком и пекарем – следили. Смотрели, а у них дела медленно и трудно, а в гору идут. А уж когда Тимофей всей деревне объявил, что с долгом рассчитался и избу новую ставить будет, пошли к Никите, по одному-два.

Никита решил по весне оставить всего два огорода, на прокорм селянам и барыне со слугами. Огороды – не чета современным, по сто шагов, а то и более в длину, да в ширину – тридцать-сорок. Такой ещё поди обработай. А остальную пахотную землю отдать под лён и коноплю. Рискованно, но без риска не вырваться из нужды. Селянам помочь надо. Беда в том, что земли тощие и у каждого деревенского небольшой клочок земли, да и то не свой. А если не свой, то большого энтузиазма нет, не заинтересованы люди в конечном результате. Кто хорошо работал и кто спустя рукава, одинаково по весне голодали. Заинтересовать надо, пусть вкалывают, но и получают прибыль, жизнь улучшают. Свой интерес, он всегда у человека на первом месте. Иногда задавался вопросом. Зачем лично ему это надо? Он не специалист сельского хозяйства, допустит ошибку – засмеют, а Анна Петровна выгонит. Прожектёр! Но пока удавалось. Упорен Никита был, в науке без этого никуда. А ещё мысль была. Никто не знает, когда умрёт, поэтому каждый день надо прожить с полной отдачей, а не лёжа с банкой пива перед телевизором.

Погода начинала портиться, по утрам прохладно стало. Селяне убирали в закрома всё, что осталось на огородах. Большую часть свозили в амбары барыни, часть себе на прокорм. Барыне налог отдавать надо, часть себе и прислуге оставить, оставшееся – на продажу.

Тимофей, а следом Матрёна ссуду вернули. А в сентябре, как зарядили дожди, с обозом явился тиун, сборщик налогов. В Твери наместник царский правил как гражданская власть, а военная была в руках воеводы, царского назначенца. За налогами следили, за недоимку могли часть земли отобрать или ценное, на продажу, например лошадей, возок барский.

Но выкрутились. Часть налога овощами забрали, два рубля Никита своих отдал, надеясь вернуть на деятельности инициативных селян. А потом зарядили дожди, развезло дороги. По тракту ездить почти перестали, и торговля затихла. Матрёна к Никите, в слезах вся.

– Что делать-то? Кому пироги продавать? Только на ноги подниматься стала, дитяткам обновки купила.

Оно понятно, пирожки, расстегаи и прочую выпечку надо продавать свежей, в идеале – горячей. Никита поразмышлял.

– Пряники печатные делать можешь?

Никите почему-то пряники тульские на ум пришли. Дожди вечно идти не будут, пряники полежать могут.

– Это что?

Никита, как мог, объяснил.

– Резчика по дереву надо, на доске форму вырезать, желательно с рисунком. Тесто с начинкой. Можно с яблоками варёными. Сладкие получатся и лежат долго. Складывай в чистый ящик, а как распогодится – на дорогу.

Матрёна слушала внимательно.

– Формы закажу, а пряники делать погожу. Как подмораживать начнёт, поедут по тракту, завсегда так было.

Первые пряники на пробу Матрёна принесла через две седмицы.

– Ох, сколь тяжко они дались! То сгорят, то начинка вылезет. Зацени, барин.

Вечером с Анной Петровной сели пить сыто, отпробовали пряников. Начинка разная – с яблоками, крыжовником. Получилось вкусно. Никита сразу решил – надо лавку в Старице ставить на торгу. Выделить лошадь, подводу. Кроме пряников и другие изделия из имения возить можно – сёдла, хомуты, деревянные поделки. В городе в ненастье торговля побойчее.

Анна Петровна, пряников отведав, сказала:

– Вроде жизнь налаживаться начала. Я уж отчаялась, хотела дачу продать. Да много ли за неё выручишь? В городе хороший дом не купишь.

– С дачи доход пока небольшой, на следующий год лучше будет.

– Цыплят по осени считают, – ответила барыня. – Ты молодой, для тебя год не срок. Вот не знаю, что бы отдала, лишь бы десяток лет скинуть. Молодым-то как хорошо, не болит ничего. Ты, Никита, поймёшь это лет через двадцать.

А у Никиты в голове мысли вертятся про эликсир, что Антип создал. Почему бы не попробовать? Правда, на человеке Антип своё изобретение не пробовал. Собственно – оно и не его, в старинных книгах вычитал. Одно странно, читали эти фолианты другие алхимики, а сделал Антип. Или алхимики были одержимы получением золота, созданием философского камня, а на эликсир долголетия внимания не обращали? Без согласия Анны Петровны пробовать нельзя. Но и объяснить ей, что алхимик создал, невозможно. Женщина, что с неё взять? Разболтает приятельницам, слухи о некоем алхимике или его чудодейственном эликсире до верхов дойдут. Оказаться снова в застенках пыточных дел мастеров Никите никак не хотелось. У них там всю харизму по полу расплескать можно и жизнь на дыбе закончить. Видел он уже Годунова. Жёсткий и жадный мужик, для него жизнь человека – тьфу, как комара прихлопнуть.

Намекнул осторожно барыне.

– Анна Петровна. Послушай внимательно, но слово дай, что никому, ни одной живой душе не расскажешь.

О, как женщины любят чужие секреты! Хлебом не корми!

– Вот тебе крест в том!

Барыня перекрестилась на икону в красном углу.

– Есть у меня снадобье, состав у одного старца узнал. Мне он перед смертью поведал, – вдохновенно стал врать Никита.

Про старца в последнюю секунду придумал. Если барыня и болтнёт кому, старца искать не будут, якобы помер. Врать нехорошо, тем более барыня ему верит, в рот смотрит. Ни в чём он её раньше не подвёл.

– Я снадобье сделал, больших трудов стоило, поскольку из редких веществ создано.

– Не пойму я, о чём ты?

– Не досказал я, не перебивай, Анна Петровна, не то собьюсь.

– Молчу, молчу! – Барыня ладонь ко рту прижала.

– Так вот, – продолжил Никита. – Снадобье это молодость возвращает.

При этих словах барыня не сдержалась, вскрикнула. Глаза от удивления округлились, заблестели. Только в сказках молодость возвратить можно, то в чане с молоком искупавшись, то отведав молодильных яблок. О чём женщины жалкуют всегда, так это о появившихся морщинах, увядающей коже. Уже не так свежа и привлекательна, мужчины не провожают восхищёнными взглядами, скорее равнодушными. А тут ей управляющий на полном серьёзе такое предлагает. Вся обратилась в слух.

– Дорого ли твоё зелье?

– За-ради тебя без оплаты. Но только всё втайне держи и все мои указания выполняй.

– Всё сделаю, – просипела внезапно пересохшим горлом барыня. – Когда приступим?

– Завтра с утра.

А барыню от нетерпения уже крупная дрожь бьёт. Воистину – услышал Господь её молитвы и просьбы. Сначала мужчину просила, пусть не мужа, а управляющего хозяйством. Чтобы не вороватый да толковый. Найти такого трудно. И вдруг нате вам! Появился Никита. И ведь случайно вышло, из-за сломанного колеса. Господь свёл, хорошо – подвезла его. А если бы голос свыше не услышала, мимо проехала? Потом о здравии молиться стала. О возвращении молодости не мечтала, здоровой быть бы, всё же года изрядные. И снова помощь, от кого не думала. Боярыня всю ночь не спала, извелась. В голову разные мысли приходили. Да и как им не быть? Жизненный опыт, житейская осторожность сказывались, что с возрастом приходят. Даже уж вовсе крамольная мысль закралась, а тот ли Никита человек, за которого он себя выдаёт? Что она о нём знает? Начала припоминать. А ничего! Где жил, чем на жизнь зарабатывал? Даже обругала себя – дура старая! Приблизила человека, а прошлое его – тёмное пятно. Не колдун ли, чернокнижник? Опоит зельем, добьётся своего и исчезнет. Себя же опровергла. А чего он добьётся? Денег у неё нет, соблазнит? Не столь она хороша, соседские помещики не заглядываются. И всё же? Никита молод, а умён, рачителен, рассудителен не по годам. Зрелые, с сединами, мужики его слушают рот раскрыв. А кто поверил, никто не прогадал, не пожалел. Зашевелилась деревня, ровно с приходом Никиты новую жизнь в неё вдохнули.

Решила – надо попробовать, хуже не будет. В зеркало, единственное на даче, внимательно себя оглядела, вроде каждую складку или морщинку запомнить хотела. Отныне зеркало – не предмет разочарования, показывающий все её недостатки, а верный друг, который покажет возвращение молодости и красоты. В том, что всё должно получиться, она уверилась. Кто не верит в лучшее?

За завтраком поглядывала на Никиту с любопытством и интересом. В тарелке вяло ковырялась, аппетит пропал. А уж когда после застолья Никита к себе в комнату пригласил, едва не впереди него побежала.

Никита тоже в предшествующую ночь уснуть не мог. Антип честно рассказал, что опробовал эликсир только на собаке. А какую дозу человеку давать? Как долго курс? Если результаты будут, прекращать приём или дозу уменьшить? Сплошь вопросы без ответов. Решил начинать с малого. Как в медицине говорят – не навреди! Не врач он, но постулат знал.

В комнате склянку достал, кружку, в которую воды плеснул на донце. Потом притёртую пробку открыл. Барыня за ним широко открытыми глазами смотрела. Никита всего одну каплю в кружку капнул. Размешал ложкой, барыне протянул.

– Выпей.

Барыня перекрестилась.

– Господи, помоги!

Понюхала, пахнет приятно, на отраву не похоже. Выдохнула и выпила залпом. Тут же за край стола ухватилась.

– Ой, что-то голова кругом пошла.

Никита под локоток подхватил, усадил на постель. Ему самому интересно было понаблюдать, как эликсир подействует. Помнил он, как в подвале у Антипа только понюхал, и у него голова закружилась. Барыня быстро в себя пришла.

– И всё?

– Нет, матушка Анна Петровна! Каждый день под моим присмотром зелье принимать будешь.

– А как долго?

– Пока сама не остановишь. Ты же в маленькую девочку превратиться не хочешь?

Барыня помотала головой. Лечение оказалось совсем не противным. Поможет – хорошо, а нет, так она не теряет ничего. Немного разочарованная, барыня удалилась к себе. Никита склянку спрятал, оделся. Пожалуй, надо в Старицу на торг днями съездить, тулуп овчинный и тёплую шапку купить. Вышел во двор, а там светло от выпавшего снега. Воздух чистый, морозный, снег под сапогами похрустывает, как мочёная антоновка. Хорошо-то как! И вдруг мысль – а зачем он всё это делает? Деревней занимается, барыней. Ведь знает из истории, что после смерти ненавистного Годунова в России Смутное время наступит. И ждать не так долго осталось – семнадцать лет. А за великой Смутой нагрянут поляки. Основная масса по Смоленскому тракту на Москву пойдёт, но часть и на Тверь двинется, другие города. Что тогда с деревнями, дачей, людьми будет? Успокоил себя тем, что дачу в шестьсот десятом году, до Смуты, продать выгодно можно будет, увезти людей и барыню подальше, в Пермь, Вятку, Архангельск, куда поляки добраться не успеют. Это при условии, что жив к тому времени будет, не достанут его в Губино сатрапы Годунова, в чём полной уверенности не было. А ещё подспудно надежда была. Проснётся он утром, да не в комнате на даче, а у себя дома, в своём времени. Но день шёл за днём, а ничто в плане возвращения не менялось. Руку на сердце положа, хотелось по большим улицам пройтись, зайти к друзьям. Небось потеряли уже его. А ещё хотелось пельменей, которые любил.

Вспомнив о них, прошёл в поварскую.

– Мясо найдётся?

– В деревне свинью забили, добрый кусок принесли.

– А мука есть ли?

– Целый мешок. Пшеничная, крупитчатая.

Никита поразмыслил. Как фарш сделать, коли мясорубки нет? Спросил кухарку:

– Два фунта мяса можешь ли ножом на мелкие куски порезать?

– Как скажешь, Никита. Нешто трудно? А дальше чего?

– Я подскажу.

Никита в свою комнату прошёл, верхнюю одежду скинул. В поварской руки вымыл. Кухарка ножом орудовала ловко. Потом под приглядом Никиты тесто замесила, раскатала скалкой. Никита ножом на квадратики порезал. Раньше он стаканом кругляшки выдавливал, а сейчас приспосабливаться надо. Лук мелко порезали, в фарш добавили, соли пару щедрых щепоток.

– Чёрный перец найдётся?

– А разве другой бывает?

Хм, о красном или душистом не знают. Никита пельмени лепить стал. Кухарка посмотрела – дело не хитрое, помогать стала. Вода в котле закипела, он туда всю стряпню сбросил. Конечно, не пельмени получились, нечто похожее. Вроде кавказские народы не мясорубку используют, а ножами мелко мясо рубят. Сам поварёшкой помешивать стал. Кухарка спросила.

– Суп будет?

– Нет. Пельмени называются.

Когда он посчитал, что пельмени готовы, вытащил, разложил по тарелкам. Две порции побольше оставил для себя и барыни, поменьше – кухарке.

– Пробуй!

А сам тарелки с пельменями в трапезную принёс. Пока остывали, к барыне прошёл.

– Анна Петровна, кушать подано. Блюдо новое, сам делал.

– Неужто?

– К мясу женщину подпускать нельзя.

– Кого?

– Ну, бабу. Блюдо испортит.

Не было ещё слова такого – женщина. Баба, это когда народ простой, сударыня – это о белой кости. Ещё можно девица, коли молодая, либо супружница, если замужняя.

Барыня осторожно попробовала. Понравилось. Она тарелку умяла, не отставая от Никиты.

– Как называется стряпня?

– Пельмени.

– Хм, в первый раз слышу, как и пробую. Где видел?

– В Архангельском крае, – соврал Никита.

Пельмени на Русь позже пришли, в сибирских походах наши подглядели у местных.

– Не была, – посожалела боярыня.

– Мир велик, и чудес в нём много, – сказал Никита.

– Много ли повидал? Рассказал бы чего.

Никита коротенько рассказал о Персии. Сам там не был, но читал. О крепостях, ярких одеждах, дворцах говорил. Барыня слушала открыв рот. Анна Петровна поойкала, повосхищалась, а потом спросила Никиту:

– Ты из наших будешь?

Никита напрягся. Такого вопроса он ожидал, но не хотел. С ответом помедлил. Врать не хотелось, а правду поведать не мог, уж слишком неправдоподобна. Барыня поняла его по-своему. При Годунове вперёд продвинулась его многочисленная родня. А некоторым, даже из старинных, уважаемых родов, пришлось уйти в тень, а то и сбежать из столицы. Полагали – на время, да только затянулось оно, кончилось великой Смутой. Хуже всего, в столице в тот момент не оказалось никого, способного организовать бояр и народ, дождались не нового правителя, а поляков, Лжедмитрия.

И приняла барыня Никиту за такого беглеца. И немудрено – грамотен. Сама видела, как писал он. Не многие писари из монахов в скорости письма с ним сравнятся. А это один из показателей, что не из простых людей Никита. Для образования учителя нужны, богатые дворянские семьи выписывали из-за границы, за деньги немалые. Дворянских отпрысков из бедных семей учили монахи. А посадские дети, если желание учиться большое было, шли в монастыри послушниками.

Так Никита не только писать зело зол, так и грамотен в ведении управления хозяйством. Послушник так не сможет, что он видит, кроме кельи монастырской. Стало быть, у отца уму-разуму Никита обучался, присматривался. И повадки благородные, дела честно ведёт, своими деньгами рискнул, не попытался у неё, женщины беззащитной, копеечку украсть, не то что рубль. А ещё – за собой смотрит. Правит бородку, ногти чистые, в баню часто ходит. И чем больше доводов Анна Петровна находила, тем сильнее убедила саму себя, что Никита кровей дворянских. Пройдёт время, опалу снимут, и тогда он откроется. И зачем пристала к человеку, в смущение ввела? Был бы нечестен, врал на голубом глазу.

– Прости, – поднялась с кресла барыня. – Не хотела в душу лезть.

– И ты прости, что не ответил. Не могу пока открыться, причина есть.

Но любопытство женское сильно. Спросила, не удержалась:

– Шурин царский Борис тому причина?

Никита кивнул. Он думал о своём, барыня о своём, но Годунов действительно причиной был. Барыня сразу успокоилась. Стало быть, не прост Никита, положиться во всём на него можно, поскольку для человека благородного происхождения честь не пустой звук.

По холодам работы на огородах прекратились. Никита дал неделю селянам отдохнуть, свои дела в порядок привести, потом мужчин определил на возведение часовни. Морозец лёгкий, градусов пять– шесть. По ощущениям, конечно. Уличных градусников не было ещё. Часовня невелика, за три дня сруб поставили, потом плашки дубовые тесать стали, крышу перекрыть. Медная крыша была бы красивее и долговечнее, но стоила дорого.

Каждый день начинался с того, что Никита эликсир давал барыне. Через месяц сам стал замечать различия. В первую очередь разгладились морщинки у глаз, так называемые «гусиные лапки», потом у уголков рта, на лбу. Как-то незаметно пропала седина. Не много её было, отдельные волосики, не пряди. Но исчезли же. Затем голос меняться стал, звонкость, живость появилась, без возрастной низкозти звуков. Никита все изменения старательно записывал, даты ставил. Потому как относился к действию эликсира, как к эксперименту, причём редкому, необычному. Сначала наблюдение, потом какие-то выводы делать можно. Конечно, эксперимент неубедительный, потому как на одном испытуемом проводится. Для чистоты эксперимента он должен быть повторяем в десятках, а то и сотнях случаев. Плохо, что Никита не знает дозы. Одна капля – это много или мало? Вполне может статься, что доза мизерная. Но и переборщить страшно. Анна Петровна ничего плохого ему не сделала, и проводить над ней эксперименты – кощунство. Добрая, жалостливая, но при этом не ума палата и знания мизерные. Но это в сравнении с людьми его времени.

Вечерние посиделки с барыней незаметно вошли в традицию. После ужина сидели в комнате Никиты, и он рассказывал ей, что знал о чужих краях. Понятно – с поправкой на время, на XVI век. Хоть Анна Петровна в возрасте была, а впитывала знания как губка. Ей бы в молодости образование хорошее дать, но увы.

Изменения во внешности барыни стала замечать дворовая прислуга. Кухарка Авдотья сказала портомойке Василисе.

– Ты глянь, как похорошела барыня, как появился в доме мужик, так прямо расцвела, как будто лет пять сбросила.

– А чего не хорошеть? Никита все заботы по даче на себя взял. И на работе она не надорвётся, тяжелее ложки не поднимает ничего.

– Не влюбилась ли?

– В её-то годы?

В ноябре снега навалило, в конце месяца морозы ударили. В доме тепло, уютно, выходить не хочется. Селяне уж месяц как сменили подводы на сани. На тракте, что недалеко от дачи от Торжка и Старицы к Смоленску идёт – затишье. На реках лёд встал, обозы по рекам потянулись. Хоть и извивается река причудливо, а всё же ехать сподручнее. Ни спусков, ни подъёмов нет, лёд гладкий, лошадь сани легко тянет. А кроме того, по реке к любому населённому пункту добраться можно. Издавна повелось – все деревни, сёла и города на берегах рек строились.

Кто из селян поделками торговал, не на тракте торговлей промышляли ноне, а на берегу. По морозу согреться хочется. А тут, пожалуйста, тёплые пирожки, горячий сбитень, а желающему – вязаные либо заячьи шапки, валенки. А ещё – вёдра или бадейки с овсом, лошадь подкормить. Если животина сыта, то тянет лучше и не мёрзнет.

Барыня на санях-розвальнях в Старицу съездила, как Никите сказала – знакомых повидать. Но и дело сделать, Дворянское собрание посетить, где насущные проблемы обсуждались – виды на урожай, налоги.

Вернулась довольная, лицо с мороза румяное. Обедать не стала, сразу к Никите. Новости уездные ему пересказала да не удержалась, похвасталась.

– Знакомые, все как один, похвалы делают. Как похорошела, помолодела. Твоя заслуга, Никита! Прямо отбою не было, интересовались – как получилось, чем пользовалась. Едва сдержалась о зелье не рассказать.

Ну да, Никита и селяне каждый день барыню видят, изменения не так в глаза бросаются. А в Старице у знакомых Анна Петровна месяца три не была, изменения во внешности в глаза бросились.

Эликсир продолжили принимать. Уровень его в склянке почти не понизился. Что такое капля в день? Но Никита решил ингредиенты неспешно искать.

Испросил разрешение сани взять и ездового Андрея, поехал на торг. Обошёл все прилавки. Покупай, чего душе угодно. Шубы, тулупы, одежду мужскую и женскую, украшения, еду и оружие, предметы для хозяйства – дубовые и сосновые бочки, навесы для дверей, топоры и косы. Глаза разбегались от разнообразия товаров. Но время шло, световой день зимой короток, а нужного Никите товара не было, отчаяние брать стало. Рано или поздно эликсир в склянке закончится. Что тогда? Уже решил в Губино возвращаться, как в ряду, где торговали травами лечебными, на старика наткнулся. Сед, морщинист, сидит спокойно. Другие торгаши товар свой нахваливают, а дед молчит.

– Есть ли у тебя масло каменное? – поинтересовался Никита.

Дед из-под густых бровей глянул. Взгляд неожиданно острый, оценивающий. И глаза не стариковские – выцветшие, а карие, молодые.

– А знаешь ли, вьюнош, что это такое?

Никита давно не юноша, так его уж лет пятнадцать никто не называл. Но по сравнению со стариком разница в возрасте в самом деле велика, полвека, не меньше.

– Не знал бы – не спрашивал.

– Вот этот горшочек.

Дед ткнул пальцем.

– Дозволь товар твой проверить?

Дед хмыкнул.

– Смотри, да лучше не найдёшь.

Никита горлышко развязал, куском кожи перевязанное. Понюхал, кончик пальца в жидкость опустил, лизнул. Оно самое.

– За сколь отдашь?

– Рубль серебром. Товар редкий, для понимающего человека.

Товар в самом деле редкий, специфический. Никита торговаться не стал, деньги отдал. Дед, не торопясь, с достоинством, в кошель на поясе монету убрал.

– Что-то лицо мне твоё не знакомо. Не Старицкий?

– Проездом, – соврал Никита.

Старик хмыкнул недоверчиво. Никита решил поинтересоваться.

– А живица есть?

– Есть.

Старик голос понизил.

– Ты не волхвуешь ли?

Вопрос в лоб. Церковь и государство волхвов преследовали, считалось – язычество.

– Есть маленько, – не стал врать Никита.

Старик быстро по сторонам посмотрел, не слышат ли соседи?

– Приходи в воскресенье ко мне. Я живу за Введенской церковью, третий дом от угла по правую руку. Алексея спросишь.

– Буду, – кивнул Никита. – За живицу сколько?

– Так бери.

– Благодарствую.

Никита горшочек с драгоценным приобретением в руки взял, прижал к груди. Через толпу покупателей пробился к выходу. Андрей заждался уже, вокруг саней ходил, ногами в валенках притоптывал.

– Замёрз уже. А покупки где же?

– Да вот они.

Андрей посмотрел, скривился. Стоило из-за двух маленьких горшочков весь день мёрзнуть? Чудит барин!

По приезде, после ужина, Анна Петровна удивила.

– Можно к тебе? Показать кое-что хочу.

– Конечно.

В комнате барыня закатала рукав сарафана.

– Смотри, что видишь?

А ничего Никита не видел. Рука, и всё. Анна Петровна пальцем ткнула выше локтя.

– Здесь рубец был безобразный. Четыре года назад спускалась по крыльцу и упала, кожу рассекла. Повязку наложили, а рана гноиться начала. Из Старицы Андрей лекаря привёз. Тот мхом сушёным присыпал. Постепенно рана зажила, а шрам остался. А теперь исчез.

Никита озадачен был.

– Медленно рассосался?

– Куда там, в одночасье. Утром одевалась, он был. А в обед исчез, как и не было.

Никита подумал немного.

– Припомни, Анна Петровна, когда ты упала и поранилась?

– Нешто я день упомню? Четыре года прошло, даже с лишком. Лето было, это точно. Сарафан с коротким рукавом был, бирюзовый.

– А время дня какое?

– Обеденное, как сегодня.

Анна Петровна рукав одёрнула, вышла. Никита разделся, улёгся в постель. Происходило нечто, чему дать объяснение он не мог, но это пока. Анализировать стал. То, что организм омолаживается, – это невооружённым взглядом видно. Морщины почти ушли, кожа не сухая, эластичность приобрела, седина в волосах исчезла. За счёт чего, какие резервы организма задействованы? Исследовать бы досконально, с анализами, с применением аппаратуры. Может, только внешние изменения происходят, а внутри, в органах – ничего? Но он химик, а не врач, близко к разгадке действия эликсира приблизиться не смог. Но пытливый ум учёного искал разгадку. Провертелся в постели до утра, встал не выспавшийся, с тяжёлой головой, припухшими веками.

После завтрака спросил у барыни:

– Анна Петровна, прости за деликатный вопрос. На теле твоём ещё какие-нибудь отметины – шрамы, рубцы есть?

– На голени была глубокая царапина от гвоздя. Зажила, но длинный рубчик остался.

– Покажи.

Барыня зарделась. Как это? Чужому мужчине ногу показывать? Пусть и голень, но неприлично добропорядочной сударыне. Поразмыслив немного, решила – для дела. Юбку, что до пола, приподняла. Никита в рубец глазами впился.

– Когда это произошло?

– Годков десять, я ещё мужняя была.

Никита давность рубца запомнил, пока даже не зная зачем. Если рубец исчезнет внезапно, а не медленно рассосётся, – это повод для версии.

Эликсир Никита продолжал капать, а барыня пить. Получился ежедневный обязательный ритуал.

Через день Никита с позволения барыни в Старицу направился. Надо в монастырь заехать, несколько икон купить, а ещё договорился с настоятелем, чтобы священника прислал, освятить часовню. А уж после к старцу Алексею заехать можно. Полагал – ненадолго. Раз дед пригласил, значит, интерес имеет. И Никите дед нужен, поскольку редкие вещества имеет, может пригодиться.

Посещение монастыря оказалось не таким гладким, как он полагал. Иконы для продажи были, но для домашнего пользования, небольшого размера. А в церковь либо в часовню требовались иконы большего размера. Такие надо заказывать. Никита аванс оставил, заказал три сразу. Быстро не обещали. И освящение часовни уже после того, как иконы установят. Оставалось только к старцу поехать. Избу его нашёл быстро. От Введенской церкви по правой стороне улицы третье домовладение.

Постучал в калитку, дед сам открыл. Походка ещё бодрая, спину ровно держит, улыбнулся. Зубы белые, ровные, что в его годы редкость.

– Заходи, Никита.

Странно, имени своего химик не называл, он помнил точно. Старец удивил ещё раз, как только в избу вошли.

– В монастыре был?

– Был, – не стал скрывать Никита.

– Ладаном и воском от тебя пахнет.

Никита поискал глазами икону в красном углу и не увидел. Старец заметил, ухмыльнулся в бороду.

– Не юродствуй. Веры в тебе истинной нет. Ни Христу не поклоняешься, ни Перуну.

– Крещён я, крест на мне, – попытался оправдаться Никита.

– А волхвуешь, сам проговорился, – покачал головой старик.

Ну не говорить же почти незнакомому человеку, что Антип создал эликсир, а он только ингредиенты ищет. Небось дед и слова такого не знает. Дед на лавку указал.

– Садись, в ногах правды нет.

Никита уселся. Зачем его старик звал? Вместо объяснений дед его расспрашивать стал.

– Зачем каменное масло брал?

– Снадобье сделать.

– И живицу для того же?

Никита кивнул, отрицать глупо.

– А откуда состав зелья узнал?

– Из книги.

Дед снова ухмыльнулся.

– Нешто не посвящён?

А куда посвящён, не сказал. Были в вопросах какие-то недомолвки. Вроде знал старец, но не говорил. Почему?

– Куда? – выдавил Никита.

– Э-хе-хе! – вздохнул старец. – Для волхвования знания нужны, а ты кое-что слышал мельком, а берёшься.

– Алхимик Антип из Твери научил. Да за знания свои схвачен был со мной, как подмастерьем, в Москву доставлен, пред очи Бориса Годунова. Пытали его, мне же сбежать удалось.

Старец, пока Никита говорил, прикрыл глаза.

– Жив твой Антип, покалечен маленько.

– А где он? – подскочил на лавке Никита.

– Дорогу вижу, на телеге едет, а где – сказать не могу. Зря Бориске он сказал, что алхимик. Зело жаден Годунов до власти и золота. Антип твой не до конца про эликсир понял, не довёл до совершенства. Старинные книги, они в изучении сложны. Сделал эликсир, думал, – вечной молодости, ан другое получилось.

– Что же? – вырвалось у Никиты.

– Зелье, время вспять поворачивающее. Принимает его человек, и время для него вспять идёт. Постепенно, понемногу проживает свой возраст, только назад. Седина исчезает, морщины разглаживаются, появляются зубы, которые давно выпали.

– А с рубцами и шрамами от ран как же?

– А помолодеет до той даты, когда рану получил, она в одночасье исчезнет. Сразу возраст узнать можно, до которого дошёл.

– Как долго эликсир принимать можно?

– Экий ты любопытный! Остановиться можно, когда пожелаешь. Захотел двадцатилетним стать, вот и пей до этого возраста. А как бросишь, снова стареть начнёшь.

– Быстрее, чем в обычной жизни?

– Так же, почитай уже прожитой отрезок жизни повторно.

– Чудно!

– С эликсиром обращайся осторожно. Есть у него особенность. Если добавишь в него хлебного вина да на недруга брызнешь, вспыхнет он, яко сухое сено. Только маленькая кучка пепла останется.

Никите многое понятно стало. Вроде учёный человек, институт закончил, а уверовал в действие эликсира сразу, потому что эффект своими глазами видел. Спохватился. Он всё старика об эликсире расспрашивал, но дед пригласил его не за этим. Старец, как видно, мысли его прочитал.

– Не за этим звал, хотя по маслу, что покупал, понял я, что ты делаешь. Стар я уже, знания кое-какие передать хочу.

– Если стар, почему эликсир не принимаешь?

– Пил одно время. Думаешь, сколько мне лет?

– Десятков восемь.

Старец засмеялся.

– Ещё столько же накинь. Долгая жизнь получилась, устал я. Да и гонения на волхвов со всех сторон. Церковь ополчилась, князья да цари людей наущают от дедовой веры отречься, а волхвов смерти предавать. Не хочу срам видеть, а уйти, кое-какие знания не передав, значит древних богов подвести.

– Так я хоть и свободный человек, а дачей управляю, с тобой проживать не могу.

– По воскресеньям приходи, только один.

– Ты про ездового? Он не в курсе. Погоди, про него как узнал?

– Чего хитрого, если сани с лошадью у ворот стоят и ездовой на облучке?

Действительно, вопрос для тупого.

– Поеду я, мороз на улице, лошадь застоялась, ездовой замёрз. И темнеть скоро будет.

– Я провожу.

Старец встал с лавки и исчез. У Никиты глаза на лоб полезли. К лавке подошёл, где старец сидел, пощупал. Нет никого, пусто, но лавка тёплая. Сзади смешок. Обернулся Никита, а старец у дверей стоит, бороду оглаживает. В глазах довольство, как же – удивил гостя. Никита поклон отбил, попрощался. Вышел на улицу, в сани уселся. Застоявшаяся лошадь бодро повлачила сани. Никита вспоминать стал, что он знал о волхвах.

То, что жрецы языческие, то понятно. В народе почитаемы были и к словам их прислушивались пуще княжеских, сомнения не вызывало. Но после Крещения Руси князем Владимиром на старую веру и на волхвов гонения пошли. Волхв – от слова волхатый, то есть волосатый. Волхвы не стриглись, волосы в пучок сзади собирали, наподобие конского хвоста. Волхвом мог быть затворник в дремучих лесах или княжеских кровей человек, как князь Всеслав Полоцкий, сын Брячислава. С детства он обучался у волхвов, мог превращаться в сокола, серого волка или гнедого тура. Волхвом на Руси мог быть человек, прошедший долгое обучение, преодолевший испытания и посвящённый, если получал признание древних богов. Тогда назывался демиургом. Мог легко читать и понимать тексты древних книг, был способен парить в воздухе, видел прошлое и предсказывал будущее. А ещё мог становиться невидимым, лечить серьёзные недуги.

Пока Никита ехал в Губино, припомнил всё то скудное, что знал. Мороз по коже пошёл, да не от холода. Многое древние предки знали, только до его современников не все знания дошли.

Неделя – по местному седмица, тянулась мучительно долго. Вопросов к волхву к воскресенью накопилось много. Только захочет ли волхв отвечать?

С утра, предупредив барыню, что идёт в монастырь на молебен, отправился прямиком к волхву. Видимо, и волхв его ждал. Никита в избе на лавку сел, тулуп с собой рядом уложил. В избе натоплено, деревом пахнет. Волхв у противоположной стены сел, глаза прикрыл. Никита не беспокоил. А открыв глаза, волх молвил.

– Ни в прошлом, ни в будущем тебя не вижу. Не от мира сего ты, человече. Кто ты?

– Не обижайся, а только способности твои проверить хочу, прежде чем открыться. Что Русь ждёт в ближайшем будущем?

– Сложный вопрос. Ответ не испугает?

– Говори.

– Смутное время. Безвластие после смерти Бориски. А потом поляки нагрянут, Москву займут.

О, не лжёт волхв, на самом деле провидец, а не притворяется волхвом. Это уже серьёзно. Стало быть, и словам его об Антипе верить можно.

– Ты прав, Алексей.

– Алексей, это для всех, тебе, как и некоторым избранным, скажу настоящее имя – Трувор, так родители нарекли.

Что-то с именем связано, Никита вспомнить не мог. Древние славяне давали ребёнку два имени. Одно знал он сам и родители, другое – для всех. Считалось, тёмные силы, не зная истинного имени, не смогут навести порчу. Но так не делают давно, с принятием веры Христовой.

– Я жду, любопытен ты мне, – продолжил Трувор.

– Ты прав, волхв. Не из здешних мест я, другого времени.

Трувор не сдержался, хлопнул себя по коленям.

– Было предсказание, да сомневался я! Прости, продолжай!

– Родился я пять веков спустя, как здесь оказался – сам не знаю.

– На всё воля богов. Ты скажи лучше, устоит ли Русь?

– Устоит, окрепнет, землями прирастёт. Однако через многие тяжёлые испытания ей пройти придётся.

– Как без этого, враги окружают. А вера?

– Христианство укрепится. Русь многими народами прирастёт, другие верования наряду с христианством будут. Магометане, иудеи, буддисты.

– Вон как! – вскричал Трувор. – А древние боги?

– Не утешу. Только в книгах упоминание останется.

– Печально.

Волхв глаза снова прикрыл. Тяжело ему было слышать, что язычество канет в Лету, волхвы исчезнут. Но справился с чувствами, глухим голосом попросил:

– Расскажи, как оно там?

Никита коротко рассказывал, старался не перегружать старца деталями или техническими подробностями. Периодически Трувор прерывал, уточнял непонятное. Разговор затянулся почти до сумерек. Трувор спохватился.

– Да что же это я? Замучил тебя совсем. И хозяин из меня неважный. Обед прошёл, а я тебя не угостил ничем, – сокрушался он.

– В имении поем. Ты про эликсир вечной молодости поведай. Удалось ли кому создать?

– Эликсир бессмертия? Удалось. Но об этом при следующей встрече. Скоро городские ворота закроют, тебе в имение надо, а то беспокоиться зачнут. А хочешь – оставайся до утра.

– Пойду. В самом деле, время позднее. Заболтал я тебя.

– Приходи в воскресенье, кое-что покажу, удивлю.

– Обязательно.

В имение уже затемно добрался, Анна Петровна без Никиты ужинать не садилась, ждала.

– Что же ты себя, Никита, молениями изводишь?

– Охота пуще неволи, барыня. Человека интересного встретил, заговорились.

– Ты про меня совсем забыл. А сказки на ночь?

Рассказы Никиты о других странах она сказками называла. Впрочем, название это было и в государевых бумагах, например ревизские сказки, по иному – сказания, отчёты. Никита о кушаниях разных народов поведал.

– Сам пробовал ли?

– А то! Слаще пареной репы еда бывает.

– Ох, испробовать бы.

Никита чуть не ляпнул, что из свеклы, что на огородах растёт, можно сахар делать, но промолчал. Народ вместо сахара мёдом пользовался. Никита технологию производства сахара не знал, но поэкспериментировать можно.

Неделя тянулась томительно долго. По землям имения особо не погуляешь, когда снег по пояс. Да в конце декабря завьюжило, мороз градусов пятнадцать-двадцать. Без тёплого тулупа, шапки и валенок озябнешь быстро. Селяне по домам сидели, и Никита вынужден был. От нечего делать подолгу общался с Анной Петровной. А она и рада, столько нового узнавала. Её обуревало желание съездить к подругам, поговорить, поделиться услышанным. И уж совсем тайное желание – покрасоваться помолодевшим лицом, постройневшей фигурой. С сожалением заметила, что платья велики стали, болтаются. Гардероб обновлять надо, а денег нет. Благодаря Никите налоги выплатила, продовольственные припасы сделала на зиму. Живи и радуйся, кабы не скука смертная. И опять Никита выручал. Такие сказки рассказывал, заслушаешься. Разве может простой человек столько знать? Ещё раз убеждалась – благородных кровей Никита. Уважение к управляющему с каждым днём росло. Утром в воскресенье надо было ехать в Старицу за мясом. Обычно покупали сразу несколько туш. Зимой торговля мясом на берегу реки была. Забитые и ободранные туши коров, свиней, овец стояли на своих ногах, замёрзшие как камень. Никита выбрал говяжью и свиную, с Андреем забросили на сани. Конюх в Губино поехал, а Никита в Старицу пошел. К дому подходил с волнением. Что узнает сегодня Никита, какие древние тайны? На стук, продолжительный и громкий, никто не открыл. А из соседнего двора вышел хозяин.

– Ты к кому?

– К старцу Алексею. Брюхо болит, сил нет. О прошлом годе старец живот поднимал, помогло.

– Не ходи сюда более.

– Что так?

Сосед подошёл, чтобы не перекрикиваться.

– Нешто не знаешь? Так схватили его третьего дня, в порубе он. Говорят, волхвовал.

– Не может быть! – удивился Никита.

– Да, внешность обманчива бывает. Такой добропорядочный дед, на торгу лечебным снадобьем торговал, и вдруг такое!

– Ай-ай-ай! – Никита в самом деле расстроен был.

– Ты не ходи сюда более. Мыслю – стражники сообщников искать будут.

– За совет спасибо! – Никита развернулся и побрёл в Губино.

Вот это поворот! Прямо невезуха! С Антипом в переплёт попал, сейчас судьба с волхвом свела, посчитал – везение. Да Никите-то что, а Алексею, то есть Трувору, каково? Хотя он не алхимик, невидимым становиться может, глядишь, исчезнет из узилища.

Однако новость прибавила печали. Неделю отсиживался на даче, переживал. За то, что продаст его катам Трувор, не беспокоился, крепок духом старец. Да и не знает волхв, где Никита живёт.

В следующее воскресенье Андрей-ездовой с барыней на торг отправились. Вернулась барыня возбуждённая и без покупок, сразу к Никите, новостью поделиться.

– Представляешь, Никита, в городе только и разговоров, что о вчерашнем!

– И что же случилось? Наместника икота от обжорства одолела?

– Не смейся. Суд был, судили волхва, приговорили к смерти.

Никита сразу посерьёзнел, уши навострил, весь внимание.

– На площадь его привели, виселицу поставили, петлю верёвочную на шею накинули. А он возьми и исчезни. Народ остолбенел. Палач и подручный искать стали – куда приговорённый делся?

– Нашли?

– Куда там! А народ уверовал – настоящий волхв был. В городе слухов и разговоров полно.

У Никиты от души отлегло, камень упал. Для барыни это событие всего лишь новость.

– Кушать хочу, кликну Авдотью. Замёрзла однако.

После обеда Анна Петровна ещё одной новостью поделилась.

– Ой, едва не забыла. Видела Прасковью Филипповну.

– Это кто же такая?

– Разве не сказала я? Из Льгово, деревня такая. Дача у них с мужем там. О! Зажиточно живут. Не виделись мы давно. Так она, как увидела меня, глаза от удивления вытаращила. Спрашивает – похорошела, помолодела от чего? Не призналась я, так она от зависти позеленела лицом.

– Что не сказала – правильно. Сама мне про волхва новость принесла. А вдруг и меня волхвом сочтут?

– Ой, да какой из тебя волхв? Ты же на моления ходишь, крест на тебе. А волхвы – они язычники!

– Верно.

Но вечером, после рассказов Анне Петровне, Никита стал составлять эликсир из ингредиентов, полученных у волхва. Делал неспешно, соблюдая все пропорции. Получилось в итоге изрядно, не склянка нужна, а четверть. Не рассчитал, ошибся. Четверти из тёмного стекла, с широким или узким горлом, на торге в продаже были. Никита с Андреем следующим днём туда направились. Сначала Никита мясо купил на льду реки, потом бутыль четвертную с притёртой пробкой. Подумавши, купил ещё склянку малую, ёмкостью как шкалик, по-современному – сто миллилитров. Выходить с торга стал, как увидел купца, продающего шёлк. Товар редкий, из далёкого Синда, по-современному – Китая. Купил кусок красного цвета, в подарок барыне. Она брюнетка, ей красное к лицу будет. И не пожалел потом. Анна Петровна, как подарок получила, сначала зарделась, помчалась к зеркалу, а потом в комнату Никиты благодарить пришла. Женщины во все времена одинаковы, любят внимание, подарки, обновки.

– Уж не помню, когда подарки получала. Как умер супруг, так в первый раз. Да и он не баловал, скромно жили, земли мало и крепостных.

– Будешь лучше жить, всё впереди!

– Да как впереди? Мне годков-то…

Барыня осеклась, не захотела называть. Извечная женская фишка.

– Ты же день ото дня молодеешь. Подруги уже завидуют. А руку на сердце положа, чувствуешь себя лучше, отражение в зеркале радует. Не так разве? Как можно сравнивать тебя сегодняшнюю с той, когда я впервые увидел?

– Разница есть, – кивнула барыня. – А вот вопрос меня мучает. Если зелье твоё пить, до каких лет помолодеешь?

– Сама-то как хотела?

– И! Три десятка в самый раз! А можно ли?

– Можно! Но не торопясь.

– Это почему?

– Селяне барыню узнавать перестанут, за дочь примут или родственницу. А хуже – в городе. В Дворянском собрании не признают и выгонят.

Такого поворота Анна Петровна не предполагала, задумалась.

– На сколько годков сейчас выгляжу? – Барыня встала, прошлась.

– На сорок два – сорок три.

– Ой, батюшки-светы! Выходит, лет двенадцать-тринадцать скинула? Уму непостижимо!

Верно, результат великолепный. Во времена Никиты богатенькие делали пластические операции – подтяжки, липосакцию. Но сделают лицо, а шея и руки выдают, либо другие части тела. К тому же подтяжка не останавливает старения всего организма. Сосуды в холестериновых бляшках, позвоночник скрипит и стреляет, суставы щёлкают. Обманка, одним словом, хоть и выглядит как новый пятак.

Прошла зима, в конце широкую Масленицу отгуляли. В имении устроили проводы – с гуляньем, сжиганием чучела. От селян, которые на промыслы решились, потихоньку копеечки копили. На часть денег Никита свиную тушу купил, которую на вертеле зажарили целиком, и бочку пива. Пиво было зимним. Сваренное пиво в бочке на мороз выкатывали. Вода на стенках замерзала, пиво становилось гуще и забористей, градус рос. Его сливали в другую бочку, получался хмельной напиток, почти не уступающий по крепости вину, но дешевле. Селяне рады. Первый раз за многие годы дармовое угощение и выпивка. Анна Петровна, которая первоначально была против лишних трат, мнение после праздника изменила. Ведь выпив, поев, да поплясав и попев песен, деревенские к ней подходили, в ноги кланялись, благодарили. Ей приятно, а сказать, что Никита придумал, не решилась.

Как просохла земля, начались работы. Треть площадей Никита под лён отвёл, охочие нашлись. Ещё треть под коноплю, из которой канаты да верёвки вить будут. И только третью часть под огороды. Селянам что-то есть зимой надо – репа, капуста, свекла, морковь, овощи. Никита решил по осени урожай на хранение заложить, а с тиуном рассчитаться деньгами. По весне желающих от огородов отойти, ремеслом заняться, много стало. Вопрос упёрся в деньги, которых почти не осталось. Всё, что у Никиты было, ссудил на семена льна и конопли. А с них отдача по осени будет, дело не быстрое, к тому же рискованное. Пойдёт град или засуха наступит, конец урожаю и надеждам.

На празднике барыня не только наблюдала, как плясовую на рожках и жалейках заиграли, сама в пляс пошла, Никиту вызвала. Плясала задорно, не скажешь, что ей лет изрядно. Деревенские бабы перешёптывались.

– Как хахаль молодой появился, помолодела-то как!

– А что ты хочешь? Он-то на сколь годков моложе!

– Не скажи! Погляди на неё. Мне тридцать восемь, а она не уступит.

Конечно, у селян труд тяжёлый, да под солнцем. Кожа на лице и руках старится быстро, но всё же. За зиму многие по избам отсиживались, в барский дом не ходили, чего там без приглашения делать? И появление помолодевшей хозяйки вызвало удивление. Несколько дней только и разговоров было. Прошедшую зиму прожили не голодно, Никита сам следил. В избах, где многодетные семьи были, помощь оказывал. Мешок ржаной муки и куль капусты привозил с Андреем. Ржаной хлеб не так вкусен, как пшеничный, а голод утоляет. Да и часто ли бедные семьи и в лучшие времена белый хлеб ели. Никита в амбарах бывал регулярно, полагал обоснованно, что лебеду есть по весне никто не будет, до нового урожая продержатся. Смекнули быстро селяне, кому сытым существованием обязаны, при встрече шапки ломали, как перед самой барыней. Жили при ней, знали, как оно по весне, когда ноги от голода пухли.

Сев начался, когда земля просохла. А тут неожиданность. Утром возок у дома остановился. Никита как раз в окно смотрел, видел, как барыня в нарядах с возка сошла. Примчался к комнате Анны Петровны.

– Барыня, гостья к тебе. Встречай. Нехорошо гостью заставлять ждать во дворе.

Барыня по комнате заметалась, потом неспешной походкой на крыльцо вышла. Бегать на виду у гостей неприлично.

– Прасковья Филипповна! Какая радость тебя видеть.

Обнялись, почеломкались трижды, по русскому обычаю. Анна Петровна гостью в дом повела. Никита в свою комнату прошёл, зачем гостье и хозяйке мешать? О своём, о женском поговорят. Деликатность проявил, а ещё почтение. Женщины – дворянки, а он, хоть и управляющий, простых кровей, место знать должен.

Никита, чтобы не мельтешить, прошёл на земли имения. Многолюдно там. Пахали на лошадях деревянными сохами. Никита на заметку взял. Уже железные плуги есть, их лошадь легче тянет, плуг долговечнее, пахарю сподручнее. Закончив кусок поля, боронили, пока земля влажноватая, комья не обветрили. А следом шли шеренгой сразу несколько человек, сеяли. Никите интересно стало, подошёл. Семена льна маленькие, как просо. Сеяльщик со знанием дела пояснил.

– Лён-долгунец, стебель у него высокий. Самый лучший, если на ткань трепать.

А ещё был лён-коротышка, на ткань не годен, зато семя крупнее, из такого масло льняное давят. Так и набирался сельскохозяйственного опыта Никита. А к нему конюх Андрей бежит.

– Уф, еле нашёл. Тебя барыни требуют.

– Что, сразу обе?

– Не знаю.

Никита неспешно на дачу вернулся. Срочных дел не было, а общаться с гостьей не очень-то и хотелось. Обе женщины за столом сидели. У Анны Петровны вид сконфуженный. Никита сразу подумал – не удержалась, проговорилась об эликсире. При появлении Никиты она промолвила:

– Ну, вы поговорите наедине.

Никита усмехнулся. Вот так доверяй женщинам тайны. Сказала подруге. А если секрет знают две женщины – знает весь мир. Товарка Анны Петровны ему не понравилась. Взгляд властный, самоуверенный. Такая считает, что она – пуп земли, возражений не терпит.

Снисходительным тоном барыня изрекла:

– Зелье у тебя купить хочу, приготовь.

– Прости, сударыня. Я человек свободный, не твой крепостной. Приказывать ты мне не можешь, как и наказать. И о каком зелье ты говоришь, не пойму? Я – управляющий, если тебе Анна Петровна не сказала. За селянами смотреть, доход хозяйке дачи обеспечить.

– Да как ты смеешь дерзить? Да я тебя…

– Окстись, остынь.

Никита повернулся и, не слушая гневную тираду боярыни, направился к себе. Плевать на приличия, коли боярыня в чужом доме своевольничает. А если и Анна Петровна на её сторону встанет, из имения уйдёт. Страна велика, местечко найдётся. Сняв сапоги, растянулся на постели. Одного жаль, только серьёзные изменения происходить на землях стали, хотелось увидеть конечный результат. Всё же интересно, принесут ли его нововведения пользу?

В дверь постучали, вошла Анна Петровна. На лице виноватая улыбка.

– Ты прости, Никита. Не удержалась я, проболталась о зелье. Ты бы пообходительнее с гостьей.

– Гости в чужом доме себя так не ведут. Я ей не крепостной. Если и ты настаивать будешь, сей же час уйду. По-моему, я тебе ничего не должен?

– Что ты, Никита! – испугалась барыня.

Должна она была, сама видела, как он свои деньги ссужал. И за себя испугалась. Если уйдёт Никита, то зелья не будет, как и омоложения.

Хозяйке неудобно за свой язык длинный, за нахрапистую гостью. Только отношения сложились с Никитой дружеские – и тут такой конфуз! Помялась немного барыня да и вышла. А и пусть. Просил же не говорить никому, а всё бабья дурь.

Через время стук в дверь, вошла гостья. И вид уже совсем другой. Куда гордыня делась, взгляд властный. Присела на лавку, Никита взглянул искоса. Отношения не сложились, это уже понятно, зачем пришла? Женщины и в его время не извинялись, хотя было за что. А чтобы боярыня перед простым смертным, хоть и свободным? Да ни за что!

– Признаю, не права была, – начала гостья. – Продай зелье.

В подтверждение платежеспособности гостья вытащила из мошны рубль серебром, положила на стол. Деньги серьёзные. Однако только за каменное масло у волхва на торгу он рубль отдал. Да другие ингредиенты денег стоят, да работа. Он что, химией зазря дышал? Если хочет, пусть платит! Никита искоса на монету посмотрел, усмехнулся.

– Прасковья Филипповна! Ты имение своё за рубль продашь ли?

– Да что ты!

– Тогда зачем мне рубль предлагаешь? Зелье дороже стоит, значительно дороже. Потому как для того, чтобы сделать, знания большие нужны, составляющие уж совсем редкостные. Ты на торгу такое зелье видела?

– Никогда, – кивнула гостья.

– И не столько за зелье плата, как за молодость, красоту. Вот за сколько ты оцениваешь год своей жизни?

– Нет такой цены! – выпалила гостья.

– А у меня есть! Два месяца приёма зелья омолаживают на четыре года. И стоить это будет один золотой.

Барыня ахнула. Сумма большая, даже очень. В ежедневной торговле использовали медные деньги или серебряный рубль. С золотой монетой на торг идти рискованно, потому как у продавца могло не оказаться сдачи. Золотом рассчитывались купцы при оптовой торговле, да и то не всегда. Золотые монеты, причём разных стран и годов чеканки, имели свободное хождение, их просто взвешивали. Называться они могли по-разному – дирхем, талер, мискаль, дублон. У богатых золото было вложением, средством хранения. Места занимало мало, удобно спрятать от чужих недобрых глаз.

Никита решил с гостьей не церемониться. Мог бы отдать неполную склянку за два рубля, окупить затраты чтоб. Но нашла коса на камень. И уступить хоть копейку он намерен не был. Барыня в смятении. Думала за полушку зелье приобрести, уже почти договорилась. И тут облом.

– Мне с супругом посоветоваться надо, – промямлила она.

Куда самоуверенность девалась. Прасковье Филипповне лет сорок пять, вроде не старая, зрелых лет. Но это извечное желание женщин выглядеть моложе толкало иной раз на необдуманные поступки. С обиженным видом барыня вышла, даже не попрощавшись. Никита засмеялся. Думала, всё ей позволено, а получился отказ. Почти сразу послышался стук копыт, погромыхивание колёс. Ага, гостья на возке уезжала.

Сразу же в комнату буквально ворвалась Анна Петровна.

– Никита, я от тебя такого не ожидала. Ты чем гостью обидел?

– Слова худого не сказал, вот те крест! Цену назвал, и всё.

– Да какова же цена?

– Тебе-то знать зачем, Анна Петровна? Разве я с тебя хоть копейку взял?

– Нет. А всё же, сколь стоит?

– Одна монета золотом.

Анна Петровна ахнула, ладони к щекам прижала, безвольно села на лавку.

– Ужель столько?

– А ты полагала, я эликсир из воздуха делаю? Вещества особые нужны, редкие, чужеземные, а ещё работа сложная, ни одной ошибки, даже малой допустить нельзя. Иначе не омоложаться будешь, а стареть.

Никита врал вдохновенно, специально. Если Анна Петровна не удержится, слова его Прасковье Филипповне передаст, то понятно станет, почему такая цена высокая. Скажи он, что зелье в пару рублей серебром обходится, ровно столько заплатит.

Анна Петровна шокирована была. Для неё один золотой – целое состояние. Вернувшись в свою комнату, размышлять стала. Раз зелье стоит так дорого, почему Никита безвозмездно ей даёт? Неуж злоумышляет? А если так, что получит? Да ничего! Денег у неё нет, дача на неё записана после смерти мужа. Если погубить хочет, так он ей не родня, по наследству не получит, всё государству отойдёт. Да и знает она его без малого год и ни в чём упрекнуть не может. Словом не обидел, не то что проступком. А раз такое дорогое зелье на неё тратит, так за приязнь, за крышу над головой, пропитание. Конечно, несоразмерно, но она ничего не выпрашивала. А Прасковье Филипповне поделом! За нахрапистость её. Думает, за деньги всё купить можно, а выходит – не всё! Гостья ей самой не нравилась, с червоточиной была. Иной раз на Анну Петровну с пренебрежением смотрела. А теперь отмщение получила.

Никита, пока делать нечего было, отлил в склянку из четверти эликсира. Совсем немного, треть наполнил. Вдруг завтра явится давешняя гостья. При ней из большой ёмкости отливать неудобно. Подумал немного, прошёл к кухарке.

– У нас хлебное вино есть ли?

– Да что ты, Никита! Сроду не держали! Разве в доме запойные пьяницы есть?

Хлебным вином называли самогонку. Делали её из любого зерна – ржи, пшеницы, овса. Мутная, вонючая из-за отсутствия очистки.

– А где взять?

– Нешто пить будешь? – изумилась Авдотья.

– Разве ты меня пьяным видела когда-нибудь?

– Не бывало. Но раз надо, купи в кабаке или на постоялом дворе.

Постоялый двор был верстах в трёх. Туда Никита и отправился. Купил за гривенник винную бутылку. По современным меркам 0,75 литра.

А придя домой, разбавил хлебным вином эликсир, взболтал, понюхал. Эликсир противный запах хлебного вина отбил. Сделал, потому что вспомнил слова волхва. Сомневался в Прасковье Филипповне, решил перестраховаться. Подсунет позолоченные монеты, а не золотые, а то и вовсе «самоварное золото» – подкрашенную бронзу. Как в воду глядел, только вышло ещё хуже, настоящий детектив получился.

Склянку с эликсиром с сюрпризом на видное место поставил, а четверть с уже готовым, настоящим, под постель подальше. Предчувствие было нехорошее. Не настолько доверчив он был, чтобы доверять людям незнакомым, не проверенным в делах. Слова – они лишь сотрясение воздуха. Ещё с послевузовских времён верил только фактам и делам.

Вечером спать лёг. А за полночь дверь тихонько распахнулась, две тени вошли. От лёгкого шума Никита проснулся и тут же получил удар дубинкой по голове. Не видел уже, отключившись, как пришельцы свечу зажгли. Склянку сразу обнаружили, открыли, понюхали.

– Флор, запах непонятный.

– Забираем и уходим.

Никита пришёл в себя не скоро. Голова тяжёлая. Ощупал, обнаружил шишку. Встал, свечу запалил от светильника перед иконой. А склянки-то и нет! Вот те на! Не купить барыня изволила, а грабежом забрать. Никита даже не сомневался, чьих рук дело. Согласно римской поговорке – ищи, кому выгодно. Анне Петровне такое бы и в голову не пришло. Знала об эликсире лишь одна Прасковья Филипповна. Но она точно не полезет, слуг наняла, а может, супруг. Грабёж ещё одну проблему высветил – дом беззащитен. Надо укреплять двери, серьёзные запоры ставить, а ещё сторожа нанимать. Никита засмеялся, в голову сразу стрельнуло, он схватился за неё руками. Прасковья Филипповна своими руками себя накажет. Поделом вору! Было ему её жаль? Ни капли! Жестокие времена – жестокие нравы. Каждому по делам его! А всё из-за длинного языка Анны Петровны. Держала бы язык за зубами, не было бы проблем.

С утра Никита входной дверью в дом занялся. Окна в доме узкие, человеку взрослому не пролезть, если только ребёнку. А запор хлипкий, деревянный, как и дверь сама. Стоит в щель между притолокой и дверью проволоку ввести, как запор приподнять можно, и всё, путь открыт.

Никита на телеге в Старицу направился. У кузнеца железную задвижку купил и скобы. Такая удар тарана выдержит. Вдвоём с плотником провозились часа три, зато за вход теперь он спокоен был. А перед сном теперь ежевечерне проверял – закрыта ли дверь?

А через три дня Анна Петровна прибежала к Никите.

– Ужас какой! Из соседнего имения посыльный прискакал. Беда случилась!

– Что же?

– Пожар! У них изба деревянная была. Впрочем, какая изба, настоящий терем в два этажа, крыльцо резное, башенки.

– Ты о ком говоришь?

– Да о Прасковье Филипповне. Пожар вечером поздно случился. Оба сгорели – и она, и супруг её.

– Наверное, от свечи. Ночью-то печи не топят.

– Завтра похороны. Обгоревшее тело хозяина нашли, а её – нет.

Анна Петровна вся в расстроенных чувствах пошла к себе, искать чёрные одежды, подобающие случаю. Никита представил, как всё случилось. Барыня, не зная дозы, да если бы и знала, трагедии не предотвратить, приняла зелье. Как и предсказывал волхв, вспыхнула. От пламени тряпьё в комнате занялось. Супруг либо тушить пытался, либо задохнулся в дыму. Прямо по поговорке – не рой другому яму, сам в неё угодишь.

Никита шишку пощупал. Меньше она стала, но побаливала. Неожиданно настроение поднялось.

На похороны Анну Петровну сопровождал её управляющий Никита. На облучке конюх Андрей восседал. Не по чину ему на кладбище под локоток хозяйку поддерживать, а управляющему можно. Явить почтение приехали все соседи, дворяне, и не только из соседних имений, из Старицы и Торжка. А ещё из Разбойного приказа люди шастали. Как оказалось, после пожара двое слуг-мужчин исчезли. А трупов на пожарище не обнаружили. Подозрение возникло, что они обокрали хозяйский дом и подожгли. Эвон как повернулось! Никита обоснованно подозревал, что это те, кто к нему ночью в комнату приходил за эликсиром. «Хороших» же слуг супруг Прасковьи Филипповны подобрал, видно, себе под стать.

Были у них наследники или нет, а только имение с землями и крепостными к государству отошло. Поскольку в пожаре все бумаги сгорели, в частности подушевые списки крепостных, кто посообразительней был, разбежались. Кузнец к Никите пришёл.

– К себе возьмёшь ли?

– Ты из имения Льгово?

– Из него самого. Хозяин, хоть об усопших не говорят плохо, настоящим кровопийцей был, как и супружница. У меня в Старице родня, далеко уходить не хочется. А когда и кому государь имение отдаст, ещё загадка.

– Так не положено. Для этого Юрьев день есть.

– А кто узнает, если бумаги сгорели? Разреши поселиться, лес взять на избу.

– Условия знаешь?

– А то! Говаривал с вашими. Десятина барыне, десятина на церкву.

– Хорошо. Где лес брать – деревенские укажут, а где избу ставить, сам покажу, когда брёвна будут. И ещё. Кузню в деревне не ставь, сам знаешь, вся деревня от искр погореть может. Не ближе сотни шагов.

– Знаю. Спасибо, барин.

– Я не барин, управляющий имением.

– Как скажешь.

Ну вот, в имении прибавился ещё один, очень нужный ремесленник. Кроме того, рядом тракт и кузня без работы не останется. А работа – это деньги. В первую очередь для самого кузнеца. Нахлебники в имении не нужны. Кузнец Савва в возрасте, человек опытный.

Как ни странно, на похоронах, на которые многие дворянские семьи прибыли, женщины обратили внимание на помолодевший, цветущий вид Анны Петровны. На похоронах никто докучать вопросами не стал, зато через несколько дней почти каждый день одна, а то и две гостьи. Некоторые и вовсе издалека, с другого конца уезда – из Пентурово, Старопрасковьино, Дорохово, Покровского. Каждой гостье внимание удели, угости. Поболтав немного для приличия, гостьи задавали вопрос, ради которого приехали. После первой же гостьи Анна Петровна – к Никите.

– Никитушка, выручай. Проходу нет, всем интересно. Или обманку дай.

– Какая обманка? Раскроется быстро, ещё хуже будет. Ладно, посылай ко мне.

Никита решил – уж коли так, почему бы не заработать? Конечно, не золотую монету просить, это чересчур. Не вела бы себя Прасковья Филипповна так бы нахраписто и бесцеремонно, глядишь – и эликсир получила, и живой осталась. Поразмышлял немного. Таких, как Анна Петровна, вдовиц, ещё одна. У остальных мужья служилыми дворянами. Стало быть, деньги есть. Если не наглеть, то четыре рубля серебром за склянку зелья в самый раз. Отправился в Старицу. В первую очередь в монастыре справился – готовы ли иконы?

– Седмицу-две подожди. Икон три, меньше нельзя. И каждая рубль серебром. А уж тогда чин освящения часовни проведём.

Ой! У него уже и денег рубль с копейками. На торгу взял десять склянок, поторговавшись, поскольку опт получается. Уже дома эликсир по склянкам разлил. После ужина обрадовал Анну Петровну.

– Кто побогаче, да с кем отношения хорошие, присылай.

– С чего бы ты переменился?

– Иконы для часовни скоро будут, платить надо, денег кот наплакал.

– Золотом никто платить не будет, – мотнула головой барыня.

– Я не собираюсь. Четыре рубля серебром, считай, только расходы окупить.

Назавтра две гостьи были, обеим за полтинник возраста. Про цену узнав, согласились. Одна и деньги при себе имела. Склянку отдал, объяснил, как пользоваться. Учёный в нём сказался, на бумаге записал фамилию и имя, а также видимые на коже дефекты – рубцы, шрамы, ожоги, отсутствующие зубы, отметил седину. Интересно было, возможно, первое массовое исследование на людях, Анне Петровне помогло, сам видел. Но один удачный эксперимент ещё не подтверждение.

И пошло-поехало. Как новость разошлась – непонятно. Ни телефона, ни телеграфа, ни Интернета нет. А за две недели все дворянки, в том числе городские, побывали. Никита на эти деньги иконы выкупил, в имение привёз, с помощью плотника установил. Потом спохватился. Священника привезти, а лампадок перед иконами нет. И свечей восковых купить надо. Снова в Старицу. Вечером оставшиеся деньги посчитал, получилась прибыль. Год назад в имении объявился с шестью рублями, а теперь, даже после покупки икон да лампадок и прочего, для службы церковной потребного, шестнадцать сделалось. Похоже, зельем торговать выгоднее, чем что-то выращивать на землях имения. Только эликсир к концу подходил. Никита на торг в Старице сходил, да бесполезно. Впрочем, особых надежд он не питал. Вечером отпросился на пару дней, съездить в Торжок.

– Двумя днями не обернёшься, далеко. Если бы верховой лошадью, – сказала барыня. – Езжай, на сколько надо.

Прокол! Барыня и то знает, что на подводе не успеет. Не учёл, что лошадь с подводой тридцать вёрст преодолеет, а верховой полсотни. Если на ямах лошадей менять, то и больше. Но на ямах обслуживали подменными лошадьми только людей государевых – гонцов, посыльных, чиновников, имеющих ямскую грамоту.

Добирались действительно долго. Лошадь – она не машина. Требует периодического отдыха. Траву пощипать, воды попить. До Торжка добрались в сумерки. На постоялый двор определились. Никиту тянуло навестить Антипа с супружницей. Если волхв не обманул, Антип жив, свободен и по-всякому до Торжка добраться должен. Только остался ли он здесь? Не стал рисковать. С утра на торг. Торжок город старинный и значительно больше Старицы. Торг велик, через город проходит основной торговый путь из Москвы через Тверь на Великий Новгород. А Новгород – окно в Европу, Скандинавию, хотя такого названия не было. Посмотрел Никита на людское море, подумал – за день не обойти. Сразу у входа остановил разносчика кваса. Они по всему торгу ходят, где чем торгуют, знают. За помощь полушку дал. Квасник и вывел его к рядам, где травами да разным зельем торгуют. Долго бродил по рядам Никита, но купил всё. Трудности оказались с каменным маслом. Живицу и масло репейника присмотрел быстро. Нагруженный склянками вернулся на постоялый двор. А времени уже далеко за полдень, судя по положению солнца.

Время на Руси определять могли, только считали своеобразно. Сумерки делились на дневные часы, от восхода солнца и до заката. И ночные, от заката до восхода. Дневные часы исчислялись с шести утра и первым часом считались они. Соответственно шесть часов дня были двенадцатью часами по современному счёту. Первые часы в Москве – башенные, появились в 1404 г., построенные афонским монахом. В 1436 году появились в Новгороде, в 1539 году – в Соловецком монастыре, сооружённые новгородским мастером Семёном. В 1585 году часы стояли на трёх башнях Кремля – Спасской, Троицкой и Тайницкой.

Тем не менее после обеда сытного выехали. Никита опасался встретить в Торжке Анастасию и Антипа, вдруг за ними пригляд? К вечеру только до Захожья успели добраться. А к себе в Губино на третий день пути. Поездка долгой вышла, почти седмица. За такое короткое время Анна Петровна ещё помолодела, похорошела. Похоже, в молодости красавицей была. Встретила Никиту радостно, как будто и не слуга, а старый друг. За столом новостями делилась. В имении скучно, приезд каждого гостя событие.

– Никита, похоже, желающих зелье принимать больше становится. Пока тебя не было, две купчихи приезжали. Не дворянки, конечно, не благородных кровей, но за деньгами не постоят.

Дворяне и купцы, как и ремесленники – разные сословия, если и общались иногда, то только по делу. Дворяне высоко себя ставили – белая кость и голубая кровь, родовитость. Да только, кроме родословной, у многих гордиться нечем было. Ввиду чванства, лености многие роды обеднели. Тогда как купцы вознеслись по причине энергичности, разворотливости. И хоромы себе строили краше и больше дворянских, и выезды – лошадей и возки – имели лучше. Однако ущемлены в правах и владениях были. Купец не имел права запрячь в возок больше тройки лошадей, а дворянин и четвёрку. А восемь – только государю позволено. И так во всём. Сословности чтили свято. Дочь купца не могла выйти замуж за сына дворянина. Пару искали родители в своём кругу.

В дальнейшем оказалось, что купчихи – золотая жила, хоть и платили серебром. Дворян в уезде два десятка с небольшим, а купцов десятки только в одной Старице.

Новости о чудодейственном зелье среди женщин расходились, как круги на воде от камня. Никита полагал, что привезённых запасов ему надолго хватит, уж месяца на четыре точно. А эликсир разошёлся за месяц, принеся огромные прибыли. Никита десятину честно Анне Петровне отдавал, хотя она смущалась.

– Что ты, Никита! Вон как имение поднял. А какими деньгами мою молодость оценить. Это я тебе платить должна.

Но Никита понимал – без её помощи и участия он бы не поднялся. Тем более положение дворянки и владелицы поместья обязывало. К тому же женщине деньги нужны, одеться подобающе званию, возок пора менять и лошадей пару, да одной масти, что шиком считалось. Чувствовал Никита, полезен и приятен барыне он, да и деньги не лишние. Подсказывал, что купить и где. Хозяйка только рада. То сиднем сидела на даче, а сейчас жизнь интересная пошла. То в Старицу на торг за обновками едет, где все с ней раскланиваются, чего раньше не было. То гости со всего уезда наезжают. Приятно чувствовать себя в центре внимания. А ещё то, чего раньше не случалось – мужчины стали к ней подкатывать. Для любой женщины лестно. А только попытки знакомства и заигрывания отвергала. К Никите приязнь имела, а он смотрит на неё только как на хозяйку. Как-то набралась смелости, спросила после ужина.

– Никита, прости за вопрос. Зазноба есть ли у тебя?

– Анна Петровна! Вы хоть раз видели, чтобы я письмо девице писал и отправлял с оказией? Или парсуну на столе ставил? Нет никого.

Парсуна – небольшой портрет, обычно его носили при себе или в поездках. Для Анны Петровны такой ответ как бальзам на сердце. Чем больше молодела барыня, тем привлекательнее становилась. Однако же Никита чувствовал некоторый барьер. Помнилось знакомство, когда она старой была. А помолодела изрядно, но это телом. Мозги-то прежние, с грузом прожитых лет, с опытом. Как будто конфета в красивой обёртке. Развернёшь, а вместо трюфеля дешёвая карамелька. Аналогия не прямая, но похожесть есть. Если бы не это, приударил.

Никита пошёл после отлучки на земли посмотреть. Вышел к льняному полю и застыл. Лён синим цветом зацвёл, под ветром колышется. Полное ощущение, что море перед ним, только рукотворное. Красота! А над цветками пчёлы жужжат, с пасеки Пафнутия-хуторянина. Застыл надолго. Что японцы с их сакурой? Цветущего льна они не видели! От созерцания красоты вывело деликатное покашливание.

Сзади селянин подошёл, Никита даже не услышал.

– Добрый урожай будет! Если отбелить да покрасить, выгодно продать можно.

– Молодец, Игнат. Лишь бы града не было.

Лето пролетело в заботах. Часовню освятили, постройкой которой деревенские гордились. Не в каждой деревне или имении Божьи дома есть. Отныне Губино не деревней, а селом называть пристало. Первый большой доход дала конопля. Скосили, трепали, нехитрым приспособлением начали верёвки вить, а руку набив, и канаты. Семена хорошие были, не обманул продавец. И конопля вымахала в рост человека. Верёвки и канаты получились прочные, поскольку не из гнилья сделаны.

Михаил и Тихон ушкуй наняли, весь кораблик своими изделиями забили – и в Новгород. И местные корабельщики часть товара забрали, и приезжие купцы из Европы. За седмицу распродались, весьма довольные в имение вернулись. Никите долги отдали, что ссужал. А ещё десятину барыне и десятину на часовню. Хоть и построена она, а священнику платить за службы и требы, дальнейшее обустройство. Получилась изрядная сумма. Анна Петровна, когда мешочек с монетами Никита ей вручил, растерялась.

– Неуж на моей земле такие деньжищи зарабатывать можно?

– Как видишь. Подожди, ещё осень наступит. Со льна доход получим.

Осенью с огорода овощи в амбар складывали. А как уборка льна подоспела, Игнат и Пафнутий селян на подённую работу наняли. Им помощь, а деревенским копейка в дом. Скосив, всей деревней трепали, потом в амбар сносили. А уж полотно ткать хоть зимой можно.

Подошло время, тиун нагрянул с обозом. Полагал, капустой да прочим незамысловатым овощем владелица налог отдаст, как всегда было. А Никита ему деньгами. Тиун даже возмутился.

– А обоз я зачем гнал?

– Разве я заставлял? Отныне так будет, – улыбнулся Никита.

Как задождило, отправили крестьян на телегах в Старицу. Небольшой обоз Никита возглавил. Закупили муку на всю зиму, соль в мешках, перец – без него какая же еда? Овощи свои были, а мясцо по зиме, по холодам купить можно. Небольшой ледник под амбаром у хозяйки был, но все припасы туда не влезут.

В имении, у Тимофея, Никита почти всю копчёную рыбу скупил. Она в прохладном и сухом амбаре до января провисит. А ещё Пафнутий-бортник свою десятину мёдом отдал. Для первого года вполне прилично – липовую бочку. Бочки, они из разного материала делались. Липовые – под мёд, из дуба – под пиво и растительные масла – льняное и конопляное, под воду – из ели, сосны, в ней хранится долго. И все эти кажущиеся мелочи учитывать надо. Все к означенному дню десятину принесли. Шорник Парфён, вдовица Матрёна, сапожник Андрон.

Никита собранные монеты на стол перед Анной Петровной вывалил.

– Сколько здесь? – растерялась она.

– Счесть надо, не приступал ещё.

В один мешочек он медяки отправлял, в другой – серебро. Мешочков не хватило, Анна Петровна принесла ещё. Сумма в итоге получилась немалая – сто шестнадцать рублей серебром и двадцать четыре медяками. Медяки – они тяжелые и обьем большой занимают. А ещё были деньги, что Никита отдавал ей за эликсир. Понятно, не все, десятину. Барыня на руках мешочки с монетами взвесила, глаза сияют.

– Поверить не могу, никогда в жизни, даже в лучшие годы, столько не имела. А всё благодаря тебе!

Барыня мешочки на стол уронила, вскочила, к Никите прижалась крепко, что он все её прелести ощутил, да и поцеловала крепко. Зарделась потом, ладони к щекам приложила.

– Что же это я? Как можно?

– Можно, – ответил Никита. – Такая радость не часто бывает. А будет каждый год.

Барыня метнулась в красный угол, встала на колени перед иконами, молиться стала. Вернулась к столу успокоенная.

– Что с такими деньжищами делать будем?

– Деньги твои, ты хозяйка.

– Ой! Хитришь! Небось уже план есть?

– А как же! После скажу, а сейчас почивать, время позднее.

По крыше дождь стучит, сон навевает.

– Так зелье принять надо! – Анна Петровна каждый вечер заходила в комнату Никиты за эликсиром.

– Вот с этим погодим месяца два-три.

– Как?! – поразилась Анна Петровна. – Ты же обещал?

– Сделку совершить надо. Ты только верь, всё будет хорошо.

Временно молодить её нельзя. Никита решил, пока деньги большие и не растрачены по мелочам, купить новое имение подальше от Москвы и от Смоленска. Смоленск под боком и принадлежит Великому княжеству Литовскому, фактически вассалу Речи Посполитой. И по этому тракту, что рядом с имением, пойдут на Москву польская шляхта и Лжедмитрий со своими оборванцами.

Никита не хотел, чтобы имение разграбили. Собственно, такой участи даче не избежать, но вывезти подальше, в спокойное место, барыню и часть людей, кто проявил себя толковым тружеником, вполне возможно. Землю купить для собственных потребностей, как и избу, дом, может любой свободный человек, но не крепостной. А с имением, с крепостными, только дворянин. Для этого барыня нужна. Но по документам она не молода. А приедет на сделку по внешнему виду молодуха. Нонсенс! Комбинацию задумал многоходовой. Сначала имение купить на Анну Петровну, потом продать это, старое. А нужным людям дать вольную, барин, владелец имения, это сделать вправе, оформив документы. Но овчинка стоит выделки. В подробности барыню посвящать не хотел, убедился – тайны хранить она не умеет.

Пролетел ненастный октябрь, в ноябре пошёл снег, в декабре ударили морозы. Реки сковало льдом, по ним поехали обозы. За завтраком Никита сказал барыне.

– Пора и нам в дорогу собираться.

– А далече ли? За седмицу обернёмся?

– О! Далеко поедем, хорошо, если за месяц обернёмся. Оденься потеплее и все деньги возьми.

– Боязно мне.

– Положись на меня, для твоей пользы делаю.

В дорогу тулупы одели, валенки, тёплые шапки, рукавицы меховые. На облучке Андрей. Вещей почти никаких. На ночь останавливаться Никита решил на постоялых дворах. Сами поедят и выспятся в натопленных комнатах, лошадь в тёплом стойле отдохнёт, накормлена будет. А подобрать новое имение решил между Владимиром и Нижним Новгородом. Места обжитые, природа хорошая, от Тверской почти не отличается, а главное – поляки туда не дойдут, не разорят, как и шайки Лжедмитриев. А ещё – именно из тех мест пойдёт ополчение во главе с Мининым и Пожарским на поляков. Стало быть, спокойные места. Прежде чем ехать, рационально всё взвесил, просчитал каждую волость, уезд, губернию. Можно и дальше, скажем, на Вятку, но то уж совсем глубже, медвежьи углы. Анна Петровна вначале поездку воспринимала как приключение. С восторгом на берега смотрела, восхищалась открывающимися видами. Все сёла и города по берегам рек лепились, издавна так повелось. Река – она как дорога. Зимой на лошади по льду, летом на кораблях. Всю страну реки пронизывают, а по сути – связывают. Световой день зимой короток. В сумерках хоть и видно, но Никита рисковать не хотел. Стоит угодить в промоину, как все приключения кончатся трагически. А похожие случаи были, поэтому он строго наказал Андрею держаться санного следа, не съезжать. Так и ехали по Волге, Москву южнее оставили. Тягостные воспоминания о столице у Никиты остались, заезжать туда не хотел. Да и спокойной жизни у Москвы осталось мало. В дороге разговоры вели. Никита в основном говорил. Что помнил из истории и географии, барыне рассказывал. А ещё смешные случаи. Тесное общение на протяжении почти месяца сблизило. Анна Петровна хохотушкой оказалась. А помнил ещё Никита, как она выглядела и как вела себя при знакомстве. С возрастом, к сожалению, характер не улучшается. Чем ближе Нижний Новгород, тем сильнее усталость. Никита периодически с саней соскакивал. Держась за задок саней, бежал, разгоняя кровь. Всё же без приключений добрались до Нижнего. От Владимира леса густые по берегам шли. Никита повелел Андрею к обозам пристраиваться. Разбойников на дорогах хватало, но зимой встречались реже – снег, холодно. Деньги при себе большие, за меньшие жизни лишить могли.

На постоялом дворе отогрелись, отъелись, в баню сходили, поменяли исподнее. Летом рядом с Нижним вовсю шумит Желтоводская ярмарка, известная на всю Россию. А сейчас затишье. Через два дня, приведя себя в порядок, отправились в канцелярию Земского приказа. Там все данные об имениях, владельцах. Анна Петровна представилась, сказала – купить имение хочет.

– Дворянского ли звания? – спросил столоначальник.

Вот где бумаги пригодились. Столоначальник кивнул удовлетворенно, а когда Никита серебро на стол положил, и вовсе расположением проникся. На свет божий была извлечена допотопная карта, рисованная от руки. Столоначальник пальцем стал показывать. Да все места только начинавшиеся обживаться, на правом берегу Волги. А там земли черемисов, мордвы, где ещё христианство не в почёте.

– Нам бы, любезный, где-нибудь между Владимиром и Нижним.

– Есть хорошая дача, в Богородском.

Никита задумался, что-то название знакомое. Точно! Само село в 1615 году жаловано будет Минину царём Алексеем Михайловичем за организацию ополчения против поляков.

– Не, Богородское не устраивает, но неподалёку можно.

Уезд хороший, в междуречье между Волгой, Окой, Кудьмой. Некий треугольник, а в правом его углу сам Нижний. Летом по дороге во Владимир или Москву, ежели на запад ехать. На восток – час езды и Нижний, а дальше Вятка. А по рекам в любую точку России добраться можно. И земли нижегородские лучше псковских.

– Ещё имение есть, но дорого просят. Владелец Борисом обласкан, в Москву на служение призван. Зачем оно ему?

– Как найти?

– Имение?

– И владельца тоже.

– Так хозяин сейчас в Поместном приказе, самолично видел.

Нашли хозяина, поговорили. Тот и рад был покупателям. В Москве жильё покупать надо, а в столице земля дорогая в центре, а на окраине не по чину. Съездили в Смольки, что рядом с Городцом, что на Волге стоит. Земли не осмотреть – под снегом. А деревня и хутора, коих три, пожалуйста. По площади имение побольше Губино будет на четверть, а крепостных меньше на двадцать душ. Небольшой кусок земли на берег Волги выходит, для рыбаков удобно, да и пристань деревянную поставить можно.

Вернувшись в Нижний, ударили по рукам. Никита деньги отсчитал – сто двадцать рублей. Сумма большая, так и землицы много. А главное – не ступит сюда нога иноземца, что важно, иначе всё нажитое прахом пойдёт. В Земельном приказе купчую оформили, как положено – при двух свидетелях. Уже на постоялом дворе барыня спросила:

– Зачем мне здесь имение? Я к Губино привыкла.

– По двум причинам, барыня. Здесь тебя увидят молодой. А в Губино ты с каждым месяцем меняться будешь, среди деревенских уже пересуды.

– Да? Не слышала.

– Да кто же тебе скажет? Полагают, нечисто что-то. Люди с годами стареют, а ты моложе и краше. Подозревают в связях с нечистой силой.

Анна Петровна охнула. Никита в самом деле подслушал разговор двух деревенских баб, когда барыню обсуждали.

– А вторая причина?

– Позже узнаешь, время не пришло, ещё благодарить будешь.

Барыне любопытно, но Никиту изучила. Раз не говорит, основание имеет. Из него, как ни расспрашивай, а не выудишь ничего. Не говорить же ей, что Смута уже на пороге и имение Губино покидать через года два край как надо.

На обратном пути сделали небольшой крюк, посетив новое имение. Управляющий уже видел их вчера с хозяином. Так что особо не удивился, когда барыня купчую показала.

– Мне теперь куда? – только и спросил.

– Пока управляй, а дальше видно будет.

– Крепостные разбегутся, на весну запасов нет.

Никита отдал два рубля.

– Купи муки, соли, мяса. Но помни, за каждую копейку спрошу.

Выехали на лёд Волги, поехали в сторону Твери. Проезжая мимо деревень по берегам, слышали звон колоколов. Анна Петровна к Никите.

– Вроде не церковный праздник сегодня?

– Вроде нет. На постоялом дворе узнаем.

А случилось ожидаемое. Царь Фёдор Иоаннович преставился 7 января 1598 года. По всей Руси колокола звонили. Слаб здоровьем и умом был. Но это был последний представитель славного и древнего рода Рюриковичей, на нём оборвалась ветвь. Брат его Дмитрий погиб в Угличе при странных обстоятельствах. Когда к вечеру добрались до постоялого двора, узнали новость. После ужина барыня в комнату Никиты зашла, присела на лавку.

– Ты не эту причину имел в виду?

– Именно её, госпожа. Земский собор выкрикнет Годунова на царство. А он не царских кровей. Смута великая начнётся, брат на брата пойдёт, и прольётся кровь.

– Ужас какой!

– Ещё не всё, не пришла пора говорить. Имение в Губино разорено будет. Ещё год-два там побыть можно, но начинай подыскивать покупателя. О Смуте молчи, иначе новость разойдётся, за имение цены не дадут.

– Ох, лихо какое!

Боярыня на стену бревенчатую опёрлась, задумалась, потом сказала:

– Ох, и хитёр ты! И всё наперёд видишь, как волхв!

– Что ты, барыня! Разве ты видела хоть раз, чтобы волхвовал я? К истуканам ходил, приносил жертвы? О том даже думать не моги! А обмолвишься кому, через то смерти меня предашь.

– Никита, никому и никогда!

Боярыня полными ужаса глазами смотрела на Никиту. Видно, подозревала в каких-то связях с тёмными силами. Потом молвила:

– Новое имение, чтобы укрыться от невзгод?

– Твоя правда. Из Нижнего Русь возрождаться будет. И все невзгоды имение не затронут.

– Прозорлив ты, будущее знаешь. Не каждому дано. Люб ты мне, и боюсь я тебя! – выдохнула барыня.

– Не переживай. Держись за мной, и всё будет хорошо, слово даю.

Успокоенная Анна Петровна ушла. Но с тех пор верила Никите безоглядно, каждому его слову. Не успели до Губино добраться, новость услышали. Собор избрал царём Годунова. Вновь подтвердились слова Никиты. Править новый царь начал с опалы неугодных – Милославских, Шуйских. Смерти не предал, а сослал в ссылку за Урал, на хлеб с водой.

Вернулись в Губино. Для барыни – как дом родной. После долгой поездки отдохнули. Потом барыня засобиралась в Дворянское собрание. А к Никите потёк поток желающих омолодиться. Его не было почти два месяца, запасы эликсира у женщин закончились. В четверти стеклянной зелье убыло, зато в мешочке кожаном монет прибавилось. Как-то взвесил на руке – тяжёленький. С деньгами везде хорошо. И от голода не помрёшь, и крыша над головой будет. Странная ситуация, имея деньги, имение себе купить не вправе. Избу или каменный дом в селе или городе не возбраняется. Тогда, может быть, бросить имение, в город перебраться? Великий Новгород не плох, оттуда плыви хоть в Европу, хоть в Швецию. Но не тянет, не его, по поговорке – где родился, там и пригодился. У него сейчас денег хватит купить дом и, если тратить экономно, надолго хватит. А уже жажда к наживе появилась. Началось с желания помочь барыне, даже интересно было. Своего рода эксперимент, равного которому он не знал. А уж потом пошло-поехало. Дворянки, затем купчихи. И уже не эксперимент, а тривиальный заработок. Лёгкий, но рисковый. Обвинит кто-нибудь из недовольных в чернокнижии, в волшбе – и темница. Да не было недовольных. Судя по записям, у всех хорошие результаты, видимые налицо, по ощущениям самих женщин.

А вот к чему был неподдельный интерес – к имению. Многое изменил, и ещё планы были. Мельница, лесопилка, выделка льна, производство сахара из свёклы. Но в Губино всё через год-два новому хозяину передавать. А уже дух захватывало от перспектив. Никто не мешает, имение из чахлого, едва дышащего три года назад, сделалось прибыльным, современным языком – передовым. Никогда не подозревал у себя замашек организатора, да ещё в новой для себя области, считал себя горожанином до мозга костей. А летом цветущим льном любовался, не подозревая, что способен на такое.

За хлопотами весна наступила, посевная. Несколько раз приезжали потенциальные покупатели. Смотрели земли, дом. Потом за стол усаживались, для переговоров. Деловые разговоры вёл Никита. Цену назначал высокую. Когда покупатели требовали снизить, называл выручку за год – от продажи льна, канатов. Споры прекращались. Производство за десять лет окупало приобретение дачи.

Когда покупатели уходили, Анна Петровна сетовала Никите:

– Дорого, надо бы цену снизить.

– Не раньше осени. Получим доход, выплатим налоги. А кроме того, покупатели дозреть должны, как огурцы на грядке. У нас не горит, спешка ни к чему. А потом и снизить можно.

В первых числах сентября, когда отметили праздник урожая, из Москвы известие пришло о венчании Годунова на царство. С этих пор Борис обретал официальные права. Царствование его не было спокойным. Через два года в течение трёх лет подряд страшные неурожаи по всей стране. Зимы были долгие, морозные, многоснежные, летом шли дожди, и урожай гнил на корню. Цены на хлеб поднялись в 18 раз. Начались голодные бунты. Народ стал умирать. В Москве только в трёх братских могилах были похоронены 127 тысяч человек, по всему царству Московскому умерла от голода третья часть жителей.

Селяне убрали урожай, Никита получил десятину от «инициативщиков», как он называл Трофима, Андрона, Михаила и Тихона, Пафнутия и Матрёну, да ещё десяток других. Благополучно заплатили налоги, оставшись с хорошей прибылью.

– Деньжищи-то какие! – радовалась барыня.

– Как волнения по стране пойдут, цены на имения и дома рухнут. Вот тогда покупать будем.

Анна Петровна ахнула.

– Зачем?

– Запас на чёрный день. Каждое вложение денег отдачу приносить должно, хоть небольшую. Тогда у тебя жизнь безбедная будет, сытая. В шелках ходить будешь и песни петь. Но притом о людях забывать нельзя. О крепостных, о слугах. Тогда бунтов не будет, тебе уважение и почёт. А ещё свободные люди, у кого руки из нужного места растут, сами к тебе напрашиваться будут. Лет пять пройдёт – и богата будешь, дворяне за честь почитать будут знакомство с тобой.

Анна Петровна от таких планов онемела на несколько минут.

– Да ты дьявол-искуситель!

– Разве тебе плохо? Вспомни годы, когда вдовствовала. Сладко жилось? А теперь и шуба соболья, и сарафанов полные сундуки.

– Есть такое дело.

К осени барыня ещё года сбросила благодаря эликсиру и выглядела лет на тридцать с небольшим хвостиком. Никита решил – пусть ещё месяц зелье попринимает, и всё. А то превратится в девочку-подростка.

Он же понемногу, не торопясь, с людьми разговаривать стал, кого называл «инициативщиками». Исподволь о переезде. Согласились только четверо, но самых толковых. Михаил с Тихоном, что коноплю сажали, да Игнат с Пафнутием, выращивавшие лён. Как раз те, кто больше всего прибыли приносил. Получив согласие, попросил Анну Петровну вольные подписать.

– Это ещё зачем?

– Крепостные при имении остаться должны. Ты же не только землю продашь, но и крепостных. А вольные с нами пойдут. Самых толковых уговорил.

Подумавши, барыня на бумагах подпись поставила. Но Никита о том мужикам не говорил, решил – в последний момент. По зиме снова покупатели явились, что прежде переговоры вели.

– Сбросите маленько цену, так возьмём.

– Предлагайте.

– Десять рублей долой.

Остановившись на восьмидесяти, ударили по рукам. Следующим днём в Старицу поехали, купчую подписали. После Никиту покупатель отвёл в сторону.

– Прости за вопрос. Ты супружник Анны Петровны али полюбовник?

– Даже не родня. Управляющий имением. Человек вольный, как и ещё восемь человек из имения.

– О! Я на тебя рассчитывал. Сказали, больно толковый, хозяйство поднял. Если останешься, хорошее жалованье положу.

– Это сколько?

– Рубль серебром в год.

Никита улыбнулся.

– Нет, я вместе с хозяйкой уеду и со мной четверо вольных.

– Даю три дня на сборы, – нахмурился покупатель.

Купчая вступала в силу с завтрашнего дня. Но Никита не был настроен тянуть резину. Личных вещей не так много, а сундуки и столы с лавками везти ни к чему, проще купить на месте.

В Старице договорился с биндюжниками – извозчиками на санях, что прибудут в Губино послезавтра. Конечный пункт назвал, двое сразу отказались – далеко. Никита предложил хорошую цену – рубль каждому, за постой и пропитание он платит, и желающие сразу нашлись. Зимой с работой худо.

У Никиты всё имущество в узел поместилось. Внутрь, обложив одеждой, четверть с эликсиром уложил, чтобы не разбилась. У Анны Петровны узлов на полные сани набралось. Никита успел ещё вечером, в день продажи поместья, вольные вручить тем, кто с барыней переезжать решился, предупредил о прибытии санного поезда.

Саней прибыло много, Никита рассчитал – на каждую семью по двое саней и на него с барыней двое, да про запас один биндюжник. Получился целый обоз. Деревенские собрались на проводы, бабы плакали, мужики стояли хмурые. При Никите в имении новая жизнь началась, про голод забыли, а каково при новом хозяине будет?

У обоза скорость всегда меньше, чем у одиночной упряжки. И с постоялыми дворами не просто. А ну расположи сразу почти полсотни человек. Потому ещё до сумерек сворачивали с реки к постоялым дворам, чтобы комнаты занять. В полтора месяца переезд уложился, да денег ушло много. Поперва в имение новое, прямо с реки, в город не заезжая. Тесно получилось, в одной избе по две семьи. Но Никита заверил – до весны. А как подсохнет, наймёт ватажку плотников, новые избы быстро поставит, благо лесов вокруг много. Подъёмные деньги тем, кто с ним прибыл, раздал. Переезд, он как пожар. Не всё с собой возьмёшь, да в дороге что-то в негодность приходит. Сами обустроились. Никита с барыней в каменном доме, а небольшой флигель во дворе присмотрел для опытов. Давно Никита хотел алхимией заняться, да не в смысле поиска философского камня для получения золота. Если голова на плечах есть, серебро заработать можно. А деньги свободу дают, комфорт.

От Антипа он готовый эликсир получил и секрет его приготовления, но волхв сказал, что это ещё не всё. Эликсир действеннее может быть. Вот только растолковать и показать не успел. Стало быть, самому опыты ставить надо, а главное, древние трактаты читать. Для этого сначала книги раздобыть надо. И ещё одно беспокоило. Антип прочитать сумел. Но понял не всё, как волхв пояснил. Язык плохо понял или между строк читать надо? Пояснение может быть завуалировано, иносказательно, для догадливых. А осилит ли он? И не потому, что тупой, нюансы знать надо, вот как волхв их знал. Или волхва искать? С началом гонений на язычество, на жрецов, они в дальние углы ушли – на север, на Урал, а то и за него. Но если и найдёшь, пойдёт ли волхв на контакт, откроется ли, как Трувор? А то и запасной вариант есть – ехать на Онежское озеро, в Выговскую пустынь. Настоятель его Луллия на кириллицу перевёл. Всё облегчение, чужой язык не учить.

Остаток зимы и весну не до алхимии было, надо было поля разметить – что под лён, что под коноплю, а что под огороды. Съездили в Нижний, приобрели железный плуг, новинку из свейской земли. Покороче сохи будет, в работе удобнее, лошадь тянет легче, а стало быть – выработка выше. А ещё нанял ватажку плотников – лес поблизости валить, избы ставить. Это в первую очередь, работникам жильё нужно. А как закончили – за амбары принялись. Один большой, с воротами, даже лошадь с телегой въехать может, другой поменьше, рядом.

Каждый день то на поля, то в деревню стройку проверить, то в Нижний. У Анны Петровны свой возок, новый, при прежнем кучере Андрее. В Нижний ездила, в Дворянское собрание, где принята была благосклонно.

А как лето пришло, Никита во флигеле пропадать стал. А только не выходит ничего толкового. Тут мало химию знать, особые знания нужны. При поездках в Нижний, на торг, к продавцам приглядывался. Под личиной торговца вполне волхв может быть. Женщин отметал сразу, хоть их и большинство было – лечебными травами торговали, предлагали порошок из сушёных жаб, барсучий жир. Но жрецами по определению могли быть только мужчины, предположительно старшего возраста. Таких высматривал, а не было. А как Желтоводские ярмарки с приходом тепла и судоходством начались, туда наведываться стал. Ярмарка эта по всей Руси известна, торговать да закупать товары не только почти из всех губерний приплывают и приезжают, но из-за рубежа. И персы, и армяне, и османы – эти с юга, с запада – литвины и немцы, шведы – с севера. Разноязыкая речь, гомон, самые разные товары – от гвоздичного масла до моржовых клыков, называемых рыбьим зубом. По ярмарке бродить не часами, днями можно, столь велика. А с волхвом столкнулся случайно. Искал среди продавцов, а услышал вопрос покупателя впереди.

– Масло каменное есть ли у кого?

Один из продавцов хихикнул.

– Разве есть такая мельница, что камни давит?

Покупатель обернулся, глянул на пересмешника из-под кустистых бровей, тот так и застыл. Глаза вытаращил, а пошевелиться либо сказать что-нибудь не в силах. Никита сразу понял – это тот, кто ему нужен. За стариком пошёл, не по пятам. Отпустил вперёд. Ряды продавцов к амбару вывели. Ставили такие на берегу. Судно к причалу подходит, часть товара выгружает в амбар и дальше плывёт. А товаром уже купец занимается. Малую часть – в ряды, а из амбара слуга товар подносит. Старик за угол завернул, Никита шаг ускорил, дабы не упустить. А старик за углом стоит, хвать его рукой за шею, сдавил пальцами.

– Ты чего за мной тенью бродишь? Али подозреваешь в чём?

Никита прошипел.

– Слышал, как каменное масло спрашивал.

– Тоже смешно показалось?

– Так и мне надобно. Может, вместе поищем, коли интерес общий?

Никита и себя выдавать не хотел, и старику говорить, что расшифровал он его. Мало ли, для каких целей? Лишь бы не оттолкнул.

– Хм, а ты кто такой? Не видел я тебя ранее?

– Переехал недавно из-под Торжка.

– Есть у меня там знакомцы, – задумчиво протянул старик.

– Не Трувор ли, в миру Алексей?

– Он самый. А как он выглядит?

Проверял его старик.

– Уже никак. Схватили его слуги государевы, к казни приговорили. А он возьми да из петли исчезни прилюдно.

– Ай, молодца! Это он мог.

– А ты нет?

– Не сподобился пока. Ты посвящён ли?

– Не, не довелось. Да и не волхв я, алхимик.

– О! Слышать слышал, а вижу впервые. Да что мы здесь стоим? Посторонних ушей много. Пошли-ка ко мне, настои травяные отопьём, побеседуем.

Старик жил довольно далеко, идти пришлось больше часа. Изба небольшая, но крепкая, внутри чисто, запах трав. В сенях на стенах пучки сушёных трав висят. Старик предложил сесть, сам в печь, в тлеющие угли, дров подбросил, чугунок с водой в печь поставил.

– Не торопишься? – спросил он.

– Для тебя времени не жаль, хоть я не городской.

– Ага, до места добираться ещё надо, – сообразил старик. – Ты не учеником ли Трувора был?

– Собирался, встречался несколько раз, кабы не схватили его. Донёс кто-то.

– Стало быть, неосторожен был. Занимаешься чем?

– В имении управляющий. В Твери учеником алхимика был. Кое-что познать успел. Обоих схватили, в Первопрестольную привезли, да перед светлые очи Годунова. Антип, так алхимика звали, золото выплавил. Борису философский камень нужен был, свинцовые ядра дал. А камня нет. Обоих в темницу кинули, Антипа пытать стали. Когда снова к Годунову повезли, удалось сбежать, в реку прыгнул. Так и ушёл. Антипу обет давал – увезти его жену. Увёз, а сам в другом месте осел.

– Не доверяешь, значит, мне полностью? – понял дед.

– В первый раз вижу, как верить?

– А может, и правильно. Тебя как звать?

– Никитой.

– А меня Демьяном. Правду ты сказал, да не всю.

– Ты вообще ничего, – парировал Никита.

– Чего от меня хочешь?

– Ты каменное масло искал. Я его тоже использую. С помощью зелья, которое алхимики эликсиром называют, хозяйку омолодил. Но Трувор, когда я ему состав назвал, сказал, не весь. Видимо, Антип не понял в текстах что-то.

– Назови, из чего делаешь и как?

Никита рассказал подробно.

– Ну что же, зелье действовать будет. Только Антип твой читал текст переводной. Либо на глаголице, либо на кириллице. А там упущение маленькое есть.

– Какое же?

Никита от нетерпения приподнялся с лавки.

– Ты не волхв, а только ученик алхимика. Возможно, последнего на Руси. Зачем тебе знать? Ты хоть из древлян, а не нашего времени. Вернёшься к себе, неправедно использовать можешь.

– Откуда ты знаешь, что я… – Никита слова подходящего подобрать не мог, чтобы Демьян понял.

– Пришелец? – подсказал волхв.

– Именно!

– Так запаха от тебя нет совсем. Был бы нечистой силой – мертвечиной пахло бы, порождением преисподней – серой. От тебя даже потом не пахнет.

Не поверив словам Демьяна, Никита не постеснялся поднять руку, понюхать под мышкой. В самом деле, запаха нет. А ведь он не мылся три дня. Волхв продолжил.

– У каждого живого человека аура своя, для посвящённого видимая. Знаешь, что это слово означает?

– Осведомлён.

– У тебя её тоже нет. Мыслю, не из нашего мира ты.

Никита в лёгком шоке пребывал. Второй человек, и тоже волхв, смог отгадать, что он не современник. Стало быть, жрецы язычников не совсем пустобрёхи, обладают тайными, сокровенными знаниями.

– Ну, коли так, можно вопрос?

– На один отвечу, так и быть.

– Я про эликсир. Чего не хватает и почему ты его назвал неправильным?

– Не хватает розового масла, оно красоту придаёт. Но всё равно зелье – не панацея, не эликсир вечной молодости, какой алхимики ищут. Да, принимающий его человек, хоть муж, хоть баба, выглядеть будут молодо. И хворать, как старые, не будут. Но умрут так же, как обычные смертные. Положено ему свыше шесть десятков годков прожить, столько и проживёт. Почему алхимики называют его эликсиром вечной молодости, мне непонятно. Ничто не вечно под луной. Искать надо было эликсир вечной жизни, но секрет его только богам известен. Алхимики же шарлатаны. Философский камень, золото, тьфу! Суета сует.

За маленьким оконцем, затянутым слюдой, стало темнеть. Никита поднялся с лавки.

– Разрешишь ли заходить иногда, совет получить?

– Это ты у меня спрашиваешь? На тебе крестик христианский висит, ты чужой веры. Не ходи ко мне больше, заклятье наложу.

– И на том спасибо, прощай.

Неудачная встреча вышла, уже второй раз. Вышел Никита со двора, постоял в раздумьях. Надо на постоялый двор идти, ехать в имение поздно. Невдалеке на лавке мужичок сидел, ничем не примечательный. По одежде не поймёшь – ремесленник, мелкий торговец. А только не понравился Никите взгляд его – острый, оценивающий. Так человек посторонний не смотрит. Пошёл к постоялому двору, на углу улиц обернулся. Мужик шёл в отдалении. Грабитель? Обычно они одеты скверно. Если вор, охотник за мошной, то они на торгу шныряют, куда люди с деньгами за покупками приходят и где затеряться легче. Мысль мелькнула – не за избой ли Демьяна следили? Прознали, что волхв, единомышленников выявить хотели. Пожалуй, правдоподобно. Народ простой, о конспирации понятия нет, слежку за собой не усмотрят. А только после подвалов Разбойного приказа Никита осторожен стал. В своё время детективы по телевизору смотрел, книги читал. Не нужны ему были раньше эти навыки. Но потребовалось – и вспомнил. Свернул в небольшой переулок, в четыре двора. На улице деревья стоят, заросли берсения, как назывался крыжовник. А как повернул, кинулся бегом к дереву, встал за ствол, наблюдать стал. Преследователь показался из-за угла и замер. Только что Никита в его поле зрения был – и нет. Влево метнулся, вправо. Потом по переулку побежал. У Никиты все сомнения пропали, следит за ним, не случайность это. Когда мужик поравнялся с деревом, Никита выставил ногу, преследователь упал, а сверху на него всем своим весом алхимик рухнул. Затрещали рёбра, хекнул мужик, а Никита двумя руками его за шею схватил.

– Кто таков? Говори, не то придушу, как курёнка.

Мужик аж посинел, ртом пытается воздух хватать, руками Никиту сбросить. А силы слабеют от минуты к минуте. Никита жалости не имеет. Если грабитель – поделом, а коли из Разбойного приказа человек – и подавно. Уж как они в подвалах пытать умеют – сам свидетель. Мужик задёргался. Никита разжал руки.

– Слово и дело, – просипел мужик.

Никиту как кипятком окатило. Это был своего рода пароль для сыскарей. А ещё так выкликали подозреваемых в государственной измене, желая сообщить нечто важное. Для сыска преступников, а также беглых крестьян, которым отменили переход в Юрьев день, был создан Сыскной приказ, который возглавил родственник царя, Семён Никитич Годунов. При Петре I существовал Преображенский приказ вместо Разбойного. И только при Екатерине II был введён запрет на «Слово и дело».

Никите сразу вспомнились строки А. С. Пушкина о Годунове.

«Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять палача и сам в душе палач, возьмёт венец и бармы Мономаха…»

Мужик отошёл, синюшно-багровое лицо приняло обычный цвет.

– Говори, почто за мной шёл, ну! – Никита сделал зверское лицо.

– Я государев человек и тебе ничего не скажу.

– Тогда с апостолом Петром говорить будешь, – пригрозил Никита.

Мужик попытался вывернуться из-под Никиты, ударил его кулаком в подбородок, однако, удар слабым вышел. Позиция «снизу лёжа» – не самая удобная, да и силёнок после удушения убавилось. Никита за удар обозлился, снова схватил сыскаря за шею.

– Или скажешь, либо на сам деле придушу.

– Донесли на Демьяна, волхвует. А ты у него полдня просидел, стало быть сам язычник, а то и хуже – ученик.

Никита оторопел. Вот это поворот!

К сыскарю ненависть вспыхнула всепоглощающая, затмевающая разум. Стиснул руки на шее мужика и держал мёртвой хваткой, пока тот перестал подавать признаки жизни. Конечно, любое государство должно себя защищать: от внешних врагов – армией, от внутренних – репрессивным аппаратом. Но какой же Никита враг, если он не злоумышлял на государя, не пакостил стране? Только попади он в темницу, кто бы разбирался? Отрицает вину? Пытать, пока не сознается!

Никита поднялся, с отвращением посмотрел на труп, сплюнул, пошёл на постоялый двор. Без малого не влип ни за понюшку табаку. Впрочем, привычки курить ещё не было, её ввёл Пётр I после поездки в Голландию.

На постоялом дворе умылся. Ужинать не хотелось, настроение было скверным. Переживал? Было, если сказать прямо. И чувство гадливости примешивалось. Он, добропорядочный человек, имеющий солидное образование, был вынужден убить, спасая свою жизнь. Всё равно переступил некую черту. Жестокая жизнь, жестокие нравы.

Утром отправился на ярмарку, у армянского купца купил розовое масло. Малюсенькая склянка стоила немыслимых денег – рубль серебром. Да за эти деньги двух коров купить можно! Уже на выходе увидел янтарные бусы у продавца ювелирных изделий. Солнечные лучи попадали на янтарь, переливались, казалось – камни светились. Купил в подарок Анне Петровне. Не ради подхалимажа, он и так был на солидном положении, и хозяйка зависела материально от Никиты больше, чем он от неё. Но какой женщине не лестно будет получить подарок? Тем более подарками он её не баловал. Сначала отношения были на уровне хозяйка – нанятый работник. Незаметно перешли в дружеские, в приязнь, но остановились на этой грани, хотя Анна Петровна намекала, что люб он ей.

Подарку хозяйка обрадовалась.

– Это мне?

– Тебе, Анна Петровна.

Барыня подарок сразу на шею надела, покрутилась перед зеркалом, улыбнулась. Видимо, подарок по сердцу пришёлся. За обедом приветлива была, что бывало не всегда, интересовалась новостями из Нижнего. Но не говорить же ей о сыскаре или волхве?

– А ко мне вчера приезжал из Тесовой сын боярский Терентий Архипович с супружницей Кирой Евлампиевной.

– Зачем?

– Знакомиться. Соседи же. Кира такая миленькая! Только…

Анна Петровна замолчала, через минуту спросила Никиту:

– Подскажи, как отвечать? Она на сорок лет выглядит. Меня спросила о возрасте. Я разговор в сторону увела.

Вопрос в самом деле серьёзный. По документам ей изрядно, а внешне – тридцать пять. Соседям можно сказать всё, что угодно, поверят. А при посещении государевых приказов? Никита пообещал подумать. После обеда по землям имения проехался. Глаза порадовались, глядя на всходы. В деревне избы новые стоят, куда переселенцы уже въехали. Амбары – вместительные, готовы уже, вкусно деревом пахнут. Деревенские удивлялись амбарам, чего туда класть? Урожаи при прежнем хозяине неважные были, едва с налогами рассчитывались. А утром Никита засел во флигеле, где оборудовал нечто вроде лаборатории. Длинный стол, две табуретки. Ключ имел при себе, прислугу – убрать, подмести – не пускал. Разобьют нечаянно склянку, попробуй ещё найди компоненты. А другое – мысли дурные появятся, что управляющий творит?

Никита, по совету волхва, розовое масло в эликсир добавил в нужной пропорции. А подумав немного, изготовил небольшую порцию эликсира, но только добавил хлебного вина. Была бы такая склянка при себе, не пришлось бы сыскаря душить. Плеснул бы – и даже следов не осталось. Любой опыт, даже печальный, делает осторожнее и мудрее. В переулке труп сыскаря найдут, учинят следствие. Свидетелей не было, что его разыщут, так сомнительно.

Вечером дал Анне Петровне эликсир нового состава. Всего-то каплю, а учуяла, почувствовала изменение вкуса и запаха.

– Никита, ты другое зелье даёшь? – спросила она.

– Немного улучшил, сама в зеркале заметишь.

Сказать, что для красоты, значит обидеть. Скажет, ужели уродина? В принципе Никита решил: ещё месяц-два – и пора прекращать давать хозяйке эликсир. Уже перебор, выглядит в два раза моложе, чем есть. Кроме главной причины сменить имение – избежать разорения от войск Лжедмитрия и поляков, была ещё одна – Анна Петровна. Относительно быстро помолодела. Все, кто её знал, были удивлены. Крестьяне-то ладно, шепчутся между собой, кто их слушать будет? Но её знали в Дворянском собрании, а это уже серьёзно. И так уже вопросы были. Правда, на пользу Никите и Анне Петровне пошли, женщины захотели последовать её примеру и немалую прибыль принесли.

Неделю Никита просидел во флигеле, выходил только на обед. С утра и до вечера, пока не понял – бессмысленно и бесполезно. Как химику, не хватает аппаратуры. А и будь она, что определит? Состав? Ингредиенты он и так знает, сам смешивал. Как действует? Непонятно, он не врач. К тому же надо знать древние тексты алхимиков, которых у него тоже нет. Вот и выходит – тупик, полный и окончательный. Полагал, его знаний химика хватит, но ошибся. Много привходящих факторов. Антип в подвале Разбойного приказа обмолвился – эликсир особую силу имеет, если приготовлен в полнолуние. Да запамятовал Никита, во флигеле только и вспомнил. Древние алхимики не фантазии свои описывали, а то, что реально создано было. Остро захотелось вернуться в своё время, в институт, где оборудование есть. Пожалуй, впервые так ощутил желание перенестись назад. Но и это невыполнимо. Помимо своей воли сюда, в конец XVI века, попал и как вернуться не знает. Да и получится ли? От расстройства едва склянки не расколотил, да вовремя одумался. Пригодятся ещё. Худо-бедно, а про эликсир узнал. Лиха беда начало. Читать надо, а для этого переводной текст нужен. И он знает, где его раздобыть. Стало быть, не всё потеряно. Воодушевлённый, пошёл ужинать.

За столом Анна Петровна необычно вертлява. То так голову повернёт, то эдак. Свет неважный, две свечи в подсвечнике в центре стола. Никита спросил.

– Что-то не так?

– А ты не замечаешь?

– Приглядись.

– Давай утром. Не обижайся, барыня, свет скверный.

Анна Петровна немного обиделась, губки надула. Впрочем, не злопамятна она была.

– Днём Кира Евлампиевна заезжала.

– Не видел.

– Как же ты увидишь, если днями во флигеле сидишь? Кстати, что ты там делаешь?

– Новое зелье, если тебе интересно. Но о том…

– Знаю, знаю, секрет! – кивнула барыня.

Хотел Никита сказать, что она тайны хранить не умеет, да промолчал.

– Зачем приезжала? – для вежливости поинтересовался Никита.

– Спрашивала, как удаётся так хорошо выглядеть, ведь мы ровесники.

Никита едва пряженцем не подавился. Какие ровесники? Или барыня возраст свой забыла? Анна Петровна продолжила, как ни в чём не бывало.

– Я про зелье сказала. О тебе умолчала, сказала, покупаешь в Пскове или Твери.

– Это правильно.

– Она так умоляла продать! Я обещала с тобой посоветоваться.

– Хм, а не спросила она, кто я тебе? С обычным управляющим хозяева не советуются.

– Ну не дура полная я. Сказала, из боярских детей, дальняя родня.

– Верно.

– Так она завтра заедет.

Ну что ей сказать? Вздохнул Никита и спать пошёл. Окружающим в самом деле можно такую байку рассказывать. Боярскими детьми называли не дворян, а верных боярину боевых слуг, давших боярину слово служить честно, не жалея живота своего. Таким на кормление давали землю с крепостными в имении боярина. И не благородного происхождения боярские дети, но уже не простолюдины, с ними не зазорно за одним столом сидеть, трапезу разделить, чести не уронив.

Утром к завтраку барыня вышла принаряженной. Никита мельком это отметил. Женщины придают одежде большое значение в отличие от мужчин. А вот лицо Анны Петровны привлекло внимание. То, что она сильно помолодела, уже не новость, привык, но лицо как-то… изящнее стало. Носик ровнее, губки более пухлые. Изменения едва заметные по отдельности, а в целом картина складывалась впечатляющая. Да ещё Анна Петровна косу заплела, чего раньше почти не делала. С одной стороны она считала – коса для крестьянок. А с другой – волосы прикрывали шею с морщинами. А теперь шею всем демонстрировать можно – гладкая, белая кожа.

Анна Петровна Никиту ни о чём не спрашивала, но покрутилась, показывая себя со всех сторон. Никита в самом деле оценил красоту.

– Богиня! – восхитился он. Анна Петровна от похвал зарделась. Никите бы ещё дров в костёр подбросить. Да скупы мужчины на слова. Но приятно ему. Из пожилой вдовицы получилась за три года молодица-красавица. И его заслуга есть, хотя большая часть трудов Антипу принадлежит. И опять же – не он изобрёл, а алхимики до него. Главное – зелье есть, и оно действует.

За завтраком Никита внимательно, чего раньше не делал, разглядывал хозяйку. На самом деле привлекательна, красива, манеры неплохие. С грамотой неважно, а откуда ей взяться, если школ не было, не говоря о высшем образовании. Подучить бы её, речь правильную поставить. Прямо невеста на выданье. Никита вдруг подумал: а найдутся желающие в жёны взять. Приданое хорошее – имение большое, сама очень недурна. Как бы не увели. Зачем другому отдавать то, что создал своими руками, как Пигмалион Галатею? В первый раз за всё время проснулась ревность. Сам не подозревал, что способен на такое чувство. Раньше психологический барьер стоял. Видел её прежнюю – пожилую, бедную дворянку, вдову, ничем не примечательную. А теперь молода, красива, богата, завидная невеста. Жениться? А пойдёт ли она за него? Она благородных кровей, а он – никто в этом мире, не ровня. Анна Петровна сказала соседке Кире Евлампиевне, что Никита из боярских детей. Но оба – и Никита, и Анна Петровна, знали, что это не так. Может быть, она и думала, что он не простолюдин. Слишком образован и умён для ремесленника и купца. Но это догадки. Сам он о происхождении ничего не говорил. Соврать – придумать невозможно, не так много дворян на Руси. Есть разрядные книги, где записи ведут от начала рода, от жалования царём чина, звания, должности. Всё легко проверить, обман сразу вскроется. Мало того, что стыдно будет, так самозванцам языки рвали.

После завтрака Никита размышлять стал, как до Онежского озера, в Выговскую пустынь, добираться будет. На лошади верхом? Быстро, удобно, только наездник из него никакой. Пробовал несколько раз земли имения объезжать в седле. Бёдра изнутри натёр. Лошадиная шкура тёрла, как жёсткая щётка, а ещё отбивало пятую точку. И это при неспешной, непродолжительной езде. Кроме того, после поездки от всадника разило конским потом. Решил на судне. От Нижнего к Великому Новгороду суда ходили постоянно, с грузами, пассажирами. Конечно, никаких кают не было. В трюме груз, пассажиры на палубе, как правило, на носу судна. От непогоды или солнца укрыты навесом из парусины.

В полдень приехала Кира Евлампиевна. Никита в своей комнате был, когда услышал перестук копыт и колёс. А через несколько минут в дверь вошла хозяйка.

– Никита, гостья у нас, я тебе вчера о ней говорила, ты согласен?

– Согласен. Продам.

Пока Анна Петровна развлекала гостью разговорами, Никита во флигель прошёл, отлил в склянку эликсира с расчётом на два месяца. Именно через такое время он планировал вернуться. В гостиную прошёл, поклонился гостье, не поясной поклон отвесил, а голову склонил, как равный. Кира Евлампиевна сама любезность.

– Анна Петровна говорит, зелье твоё чудеса творит!

– Приукрашивает. Я не кудесник, не волхв. Рецепт зелья древний, мною лишь улучшенный. В склянке доза на два месяца, а стоит два рубля.

Видимо, Кира Евлампиевна уже знала от Анны Петровны о цене. Не удивившись, достала деньги. Никита вручил ей склянку, рассказал, как принимать. Потом внимательно разглядел лицо гостьи, стараясь запомнить морщинки, складки. Гостья смутилась.

– Глазастый какой!

– Стараюсь запомнить, чтобы через два месяца сравнить.

Кира Евлампиевна зелью рада, посидела с Анной Петровной немного для приличия и отбыла, снедаемая желанием быстрее попробовать зелье.

Никита огорошил хозяйку предстоящим отъездом.

– Надолго? – упавшим голосом спросила барыня.

– Мыслю – месяца на два, на Онегу надобно.

Анна Петровна выпалила.

– Вернёшься?

– Обязательно! Как можно такую красу без пригляда оставить? Ты только дождись и замуж без меня не выйди.

– Да ну тебя! – смутилась барыня.

Но чувствовалось, шутка по сердцу пришлась. Стало быть, не безразлична она Никите. От этого настроение поднялось.

– Когда едешь? – спросила она.

– Завтра же, на корабле, чтобы до ледостава успеть вернуться.

– Ох, что же это я стою? Надо кухаркам сказать – пусть шанежки да пироги пекут на дорогу.

Никите собраться – только подпоясаться. Сменное бельё в узелок, а главное – деньги. На них всё купить можно, чай, не пустыня. А главное, купить у монахов книгу.

Утром Андрей на возке отвёз его в Нижний. Город большой, пристань есть, и не одна, кораблей всех мастей целая куча. Никита подумал ещё – хорошо бы своим судёнышком обзавестись, но не сейчас. Легко нашёл судно, идущее в Белозёрск, что на Белом озере. Оттуда до Онежского озера всё же ближе, чем от Великого Новгорода. Расположился на носу, под навесом, сразу деньги за перевоз отдал. И поплыли мимо берега. Плавание не обещало быть лёгким, судно шло против течения, и ветер встречный. Команда на вёсла села. По команде кормчего «и-раз, и-раз» дружно опускали вёсла на воду. У корабельщиков плотные мозоли на руках от вёсел. Но никто не роптал, работа привычная. За несколько дней до Костромы добрались, здесь дневная стоянка. Часть груза выгрузили, взяли бочки с льняным маслом.

– Для монастырей, – пояснил кормчий Леонид.

Хотя Никита его не спрашивал. В северных землях монастырей много, а земли малолюдные. Монахи за прочными каменными стенами от мирской суеты и соблазнов скрылись, отдавая жизнь служению Богу. Никита с ходу припомнил самые известные – Соловецкий на Белом море, на Ладоге – Валаамский и Андрусовский, при Белом озере – Ферапонтов и Кириллов. Да сколько ещё тех, что не на слуху. Кое-что для пропитания монахи выращивали сами. Но много ли вырастишь на каменистых, продуваемых холодными ветрами почвах, когда лето короткое? Вот и завозили в монастыри зерно, масло. Рыбу монахи сами ловили, когда не было постов. А репу, капусту и кое-что ещё успевали вырастить до заморозков. Монастыри зачастую превращались в неприступные крепости на пути врага. И ливонцы пытались их взять, и шведы, да бесполезно. Каждый монах в воина превращался. Монастыри не только холодное оружие имели, но и пушки, Никита позже сам видел.

Между городами ночевали на берегах, места уже известны, где небольшие затоны, удобный берег. Там уже кострища от стоянок других судов. Приставали ещё засветло, чтобы успеть собрать валежник для костра. Варили похлёбку в котле. Никите накладывали отдельную миску, остальные зачерпывали кулеш из общего котла, ложками по очереди. Следующим городом стал Ярославль, стояли два дня. Никита успел на торг сходить, товары посмотреть. Впрочем, зря зашёл, товары такие же, как в Нижнем. Если бы не стоянки в городах для разгрузки-погрузки товара, путь был бы быстрее проделан. Шексну миновали без остановки. А следующая остановка уже Белозёрск, где Никита сошёл на берег вечером. Переночевав на постоялом дворе, помылся в бане, поужинал сытно. После ежедневного кулеша утром и вечером хотелось разнообразия.

Нашёл на причале струг, шедший на Онегу, на нём добрался до озера. Вода в озере чистая, но холодная, несмотря на лето. Корабельщики показали, в какой стороне монастырь. А дальше пешком. Только монастырь оказался не Выговской пустынью. Монахи заявили, что не слышали о таком. Никита удивлён был, решил перепроверить. Выспросил у селянина, где ближайшая церковь, час пешком и такой же ответ. Для Никиты это был удар. Потратить три недели пути и вернуться несолоно хлебавши? Этот вариант не для него. Вернулся к озеру, уселся на берегу. Вернуться в Нижний – значит сдаться, никогда не прочитать Луллия. И он решил добираться до Великого Новгорода. Это крупный город, а главное, иностранцев полно – купцов, ремесленников. Может, у кого-то есть такая книга. Почти все суда, идущие через Онегу, потом направляются через Ладогу, а далее или на Балтику или в Великий Новгород. Судно нашлось почти сразу.

После похода Ивана Грозного на Великий Новгород северный город измельчал, жителей меньше стало. Но торговля процветала так же, поскольку город был перепутьем важных водных путей, а торг огромен. Иноземцы имели свои лавки и торговые дома. Большей частью иноземные купцы продавали товары своих стран, и были это вовсе не книги. Железные изделия – шведские, испанские, английские – замки, холодное оружие, литые и штампованные пуговицы, а также ткани, готовые носильные вещи. Одновременно скупали товары русские – воск, мёд, пеньку, пшеницу, льняные ткани, причём в больших объёмах – бочками, тюками. Никита не упустил возможность – цены узнал. Разница с нижегородскими была выше в полтора-два раза. Наткнулся на книжную лавку – бумагу продавали, тушь, папирус, выделанную телячью кожу для обложек и Библии католические на латыни и некоторых языках европейских. Никита про Луллия спросил, но торговец даже не знал, кто это такой.

– Из жития святых? – переспросил он.

Никита расстроенно махнул рукой. Неужели и сюда зря приехал? Повернулся уходить, а книготорговец возьми да и скажи.

– Ещё лавка книжная есть, у порта. Туда матросы зачастую книги с судов сдают, если пассажиры забыли. Зайди, если хочешь.

Хм, хочешь? Да он просто жаждал! Пришлось расспрашивать, где лавка. Книгочеев было не так много, а бумагу в лавке брали. Или рисовую, из Китая, на ней тушь не расплывалась, либо более дешёвую европейскую.

Книготорговец, как только о книгах услышал, махнул рукой на две пыльные полки.

– Выбирай любую.

Упорство всегда вознаграждается. Нашёл он рукописную книгу в тиснёной телячьей коже. Заглавные буквы красной тушью выписаны, прописные – чёрной. Перелистал Никита несколько страниц, причём бумага рисовая. Рисунки есть с пояснениями. А только разочарование овладело. Весь текст на латыни, которой он не знал. Всё же решил купить, редкость большая, в государстве Московском если и сыщутся подобные, то не больше десятка. Язык же изучить можно, у тех же священников. Кто из них шибко грамотный, не только глаголицу знают и кириллицу, но и греческий, и латынь. Ещё одна трудность, но решаемая.

Фолиант толстенный купил, отдав пятьдесят копеек. Книготорговец едва радость скрывал, получив деньги. Никита же торговаться не стал, слишком редкая книга, к тому же не думал, что очень дорого. Впрочем, смотря с чем сравнивать. Верховая лошадь рубль серебром стоила, говяжья туша зимой – полтинник, а пирог с рыбной начинкой, троим от пуза наесться – полушка медная.

Книготорговец расщедрился, кусок рогожи дал, книгу завернуть. Никита в городе задерживаться не стал, только и осмотрел Святую Софию, собор в Кремле. До его дней собор не дойдёт в первозданном виде, разрушен будет неоднократно и восстановлен. Но всё же новодел, особенно после Великой Отечественной войны, немцы постарались, разрушили.

Корабельщики, купив товар или подрядившись доставить в другой город, старались к вечеру уйти, чтобы портовый сбор не платить. Отойди от города несколько вёрст и ночуй у берега бесплатно. Никита судно нашёл прямо до Нижнего, до ярмарки. По Волхову вниз по течению шли, на ночёвку встали. С утра на вёслах по Неве, а Ладога непогодой встретила. Велико озеро, берегов не видно и волны не меньше, чем на море. Кормчий в небольшом затоне встал, где уже другое судно непогоду пережидало.

Ветер быстро стих часа через три, и поплыли дальше. Кормчий с тревогой поглядывал на север, где чернели тучи. Судно под парусом шло довольно быстро, но кормчий посадил команду на вёсла, до темноты он хотел пройти Ладогу, известную своим капризным и непредсказуемым нравом. Уже в темноте вошли в Свирь, соединявшую Ладожское и Онежское озёра. Команда выбилась из сил, потому пристали к берегу. Судно привязали причальными концами за огромный валун. Никита принялся собирать валежник, разводить костёр. Совсем рядом над Ладогой началась гроза. Громыхал гром, сверкали молнии, ливень стоял стеной. А над Свирью лишь ветер. Кормчий довольно ухмыльнулся в бороду, пронесло на этот раз, а сколько судов, застигнутых бурей врасплох, покоится на дне озера? Никита и кулеш сварил, кликнул корабельщиков к ужину. Уселись члены команды кружком, поели молча, спать улеглись. Переход здорово вымотал.

Утром сил прибавилось, отдохнули, позавтракали, уже с шутками-прибаутками. Ели на судах по два раза в день – утром и вечером, экономя драгоценное светлое время суток. На больших судах, вроде морских ладей, на корме небольшой каменный очаг был установлен на железном листе, могли готовить на ходу.

По Свири шли против течения, но под парусом, ветер попутный. За несколько дней до Онежского озера дошли. Дальше уже путь Никита знал – Белое озеро, Шексна, Ярославль. Здесь Волга, просторы широкие, река полноводная, судов полно. А ночи уже холодать стали, чувствовалось приближение осени. Она и так задерживалась. Может, бабье лето настало? Но чем ниже по Волге спускались, тем делалось холоднее. А одежда у Никиты летняя, зябко стало. С трудом, с хлюпающий носом, добрался до Нижнего. Сразу на торг, купил армяк, более подходивший ремесленнику или селянину, потому что денег уже оставалось в обрез, только извозчика нанять до Смольков да сегодня переночевать на постоялом дворе. Зажав под мышкой холстину с фолиантом и скромный узелок с исподним, направился на постоялый двор. Ох, не зря поговорка есть – встречают по одёжке, провожают по уму. Только ум не виден. Хозяин только взглянул на него, бросил пренебрежительно.

– Людская там! – И рукой показал. – Если есть будешь, плата отдельно, за ночёвку на лавке копейка.

– Мне отдельную комнату.

– Алтын и деньги вперёд.

Видимо, не внушал доверия Никита. Выспался всласть на мягкой перине и в шелке, утром позавтракал скромно – жаренным карасём и кружкой горячего узвара, нечто вроде компота, да ватрушкой с творогом. Извозчика нанял у каретного ряда – и в имение. Соскучился по имению, вроде дома родного в этом времени. А ещё по Анне Петровне. Единственный относительно близкий человек. Странные отношения складывались у них. Не супружница законная, не любовница, не сестра и не родня. Он управляющий, она владелица имения и его наниматель. Но нечто более близкое, тесное связывало обоих. Не эликсир ли, омолодивший Анну Петровну? Вероятно, тайна преображения и связывала, да дружба, что редко бывает между мужчиной и женщиной.

В дом вошёл без стука, всё же жилец он, не гость. На поварне суета, шипение сковородок, стук чугунков, перебранка. Сразу в свою комнату идти неудобно. Хозяйке на глаза показаться надо, иначе обида, неуважение, небрежение явил.

Никита и пошёл к поварне, на голоса. Открыл дверь, сразу аппетитные ароматы в нос ударили. В поварне у печи обе кухарки суетятся, пред ними хозяйка стоит. Никита её фигуру с любого ракурса узнал бы. Кухарки Никиту увидели, смолкли, на него смотрят. И Анна Петровна обернулась полюбопытствовать – кто без стука смел явиться? Оба застыли. Никита хозяйку два месяца не видел, изменилась она, не столько помолодела, сколько похорошела, просто красавицей стала. Как же он раньше не замечал? Или она не была такой? И она замерла, появление Никиты неожиданным было. Сделала шаг навстречу. Кабы не кухарки, бросилась бы на шею, обняла. Глаза засияли, улыбнулась, белые зубки показав. На щёках ямочки, румянец.

Никита еле глаза отвёл, поражён был. Но взял себя в руки, поясной поклон отвесил.

– Из дальних краёв прибыл. Не забыли ещё? Али другого управляющего нанять изволили?

Шутил Никита, а сердце ревность кольнула. Вдруг ухажёр объявился, пока его не было? Соседи есть, правда, женаты все, да сердцу не прикажешь, если такую красоту увидишь.

– Рада видеть в добром здравии, Никита. Чего ты в наряде скромном, неподобающем?

– Денег на хорошую одежду не хватило, с пустой мошной вернулся, барыня.

– Не называй меня так. Иди переоденься, потом к столу жду. Заодно поведаешь, где был, что видел. У меня как сердце чувствовало, что сегодня вернёшься. Кушаний побольше кухаркам заказала.

Оба вышли с поварни. Никита спросил.

– Как тут без меня? Никто не погорел, урожай собрали?

– Богатый урожай случился, малый амбар заняли. И тиун две седмицы тому приезжал, деньгами расплатилась.

Получалось, как отчитывалась барыня перед управляющим, вроде жена мужу после возвращения. Никита дверь в свою комнату открыл, и хозяйка за ним. Узелок и книгу на стол положил, армяк сбросил, на деревянный гвоздик повесил. Повернулся, а Анна Петровна к нему бросилась, обняла крепко. И Никита её обнял, поцеловал. Как-то само получилось, что губы встретились. Губы у Анны мягкие, нежные, сладкие – не оторваться. Никиту жаром обдало, желание вспыхнуло. Анна Петровна оттолкнула его, ладонями пунцовые щёки прикрыла.

– Грешно, не венчаны мы.

– Я в любой момент готов, – выпалил Никита.

Дураком надо быть, чтобы отказаться от такой женщины.

– Люба ли я тебе? – с тревогой в голосе спросила барыня.

– Ой, люба!

– А что ты раньше вида не подавал? Как истукан каменный?

– Боялся, отказом ответишь. Да чувству не прикажешь.

Немного другое было. Сначала была большая разница в возрасте, особенно внешняя. По мере приёма эликсира разница стиралась, сейчас они выглядели сверстниками. Но трудно Никите выбросить из памяти ту, прежнюю, Анну. Вот такая преграда, закавыка была. А сейчас и её Никита отбросил. Пигмалион полюбил Галатею, созданную из камня. Но камень холоден, чувств не имеет. А перед Никитой живой человек, из плоти и крови. Не устоял он, в первый раз в жизни влюбился. Раньше, в своём времени, все мысли о науке были, об опытах и экспериментах. А сейчас про химию забыл, как будто и не было её никогда.

– Хоть бы намёк дал, а то вроде неживой. Пойду, распоряжусь стол накрывать. Да Андрею скажу – баню готовить. Ты пока приводи себя в порядок.

По-хорошему, сначала бы помыться с дальней дороги. Но баню готовить долго – часа три, а есть хотелось сейчас. Что хорошо было, нравилось Никите, женщины, воспитанные на домострое, не задавали мужчине лишних вопросов, не спорили, права имели от мужских сильно урезанные. Туго пришлось бы феминисткам, окажись они в этом времени. Никита вовсе не был домашним тираном, хозяйкой имения была Анна Петровна. Но женщине в эти века в одиночку, без мужского плеча, не выжить.

Никита не рассказывал о цели поездки, о покупках, о тратах. Деньги-то его, личные.

Уселись есть, помолясь. Никита на еду набросился, аки голодный волк. Последние дни экономить приходилось, а сегодня стол от яств ломится, как не отведать? Курица, жаренная на вертеле, копчёная белорыбица, одних пирогов три вида – с яблоками, с рыбой, с гречневой кашей. Да на сладкое орешки в меду. И свежего пива прохладного целый кувшин.

– Откуда пиво? – поинтересовался Никита, отдав должное пенному напитку.

– Мастер сыскался из крепостных.

– Кто таков? Почему не знаю?

– Севостьян-огородник.

– О! На следующий год пусть огород бросает, пиво варит. Такое можно в Нижнем торговать, бочками. И людям удовольствие, и нам прибыль.

Наевшись и вымыв руки, Никита коротко рассказал: где был, что видел. Много внимания уделил Святой Софии, что в Великом Новгороде.

– Красота-то какая! – восхитилась барыня. – Самой бы повидать!

– Коли никакой беды не приключится, о следующем годе можно и поглядеть.

– Ещё в Первопрестольную хочу. Сколь живу, не была ни разу.

– И это можно.

Никита поднялся, поклонился барыне.

– По имению пройдусь, пока баня топится.

Его интересовали лён и пенька. Про цены поведать Игнату и Пафнутию. Пусть ткань льняную красят, такое полотно дороже идёт, а затраты невелики. А Михаила с Тихоном, что пеньковые верёвки и канаты делают, сразу после ледостава на санном поезде отправлять в Великий Новгород. До распутицы и становления льда уже не успеют. А как лёд встанет, на санях добраться даже быстрее будет. Судно – оно по реке идёт, фарватер причудливые изгибы делает. Из бассейна одной реки в другую – волоки, потеря времени и денег, а на санях напрямки, путь короче. Одно хуже – пошаливают на дорогах. Не так, как летом, но всё же охрану нанять надо, особенно на обратном пути. Кого из разбойников пенька интересует? Места много занимает, продать её надо, другое дело деньги отобрать.

Увиденным Никита доволен остался. И без его совета лён красили в больших дубовых чанах. Благо натуральные красители под рукой: калина, вишня – для красного, черника – для фиолетового или синего. Пока не нашли, чем в зелёный цвет красить, но это дело времени.

Вернулся, а тут и баня подоспела. Чистое исподнее взял, вместе с Андреем, что баню готовил, в мыльню пошёл, потом в парную. Одному себя толком веником не охлопать, а без этого какая баня? Потом в предбаннике посидели, кваса ржаного, да с хреном, ядрёного, попили. После поездки напряжение некоторое у Никиты было, сейчас отпустило, отмяк. Хорошо, как дома. Уж лучше так, чем в бетонной многоэтажке, где стены не дышат. Одна отрада – из крана горячая вода течёт, котёл с водой греть не надо.

За суетой день пролетел. Никита после ужина свечи зажёг хорошие, восковые, не сальные, от которых дух тяжёлый. Да обстоятельно фолиант перелистал. Картинки занятные, а текст непонятен. Английским разговорным владел сносно, а тут латынь! Как позже оказалось, найти толкового переводчика или учителя, оказалось сложно. Даже не переводчик был нужен, у того вопросы возникнуть могут – что за еретическая книга? Никита хотел брать уроки, выучить латынь. Язык древний, почти мёртвый, используемый в его время лишь в Ватикане. Но латынь – основа всех европейских языков. Впрочем, медики всего мира используют его до сих пор. Первые богослужебные книги христианства, понятно, в рукописном варианте, тоже были на латыни. После разделения Римской империи на два больших куска, с образованием Византийской империи, латынь осталась для католической ветви христианства, а Византия постепенно перешла на греческий, ставший государственным. Византия приняла православие, оттуда оно пришло на Русь. После Крещения Руси князем Владимиром первые богослужебные книги были привезены из Болгарии, принявшей православие на сто двадцать лет раньше Руси. Были написаны на югославянском языке, понятном восточным славянам, постепенно язык трансформировался, стал более близким русам, то, что сейчас знают, как старославянский или церковнославянский.

И с учебными заведениями для священников Никита тоже промахнулся. Первые архиерейские школы появились на Руси лишь при Петре Великом, в 1721 году, с ликвидацией Патриаршества и учреждением Священного синода. А первые семинарии для подготовки священников образованы в 1737 году. Там наряду с церковными дисциплинами изучали греческий и латинский языки. Именно в таком заведении Никита мыслил найти учителя. Следующим днём отправился в ближайший монастырь, коим был Фёдоровский мужской, что в Городце, всего час ходьбы пешком. Монастырь был основан в 1154 году князем Юрием Долгоруким, который Москву основал. Монастырь был старше Нижнего Новгорода на семь лет. Никите он был известен из истории. Как же – здесь скончался святой благоверный князь Александр Невский, приняв перед кончиной иноческий постриг и схиму с именем Алексея. В XV веке здесь служил иконописцем инок Прохор, учитель Андрея Рублёва и соратник Феофана Грека. Монастырь дважды подвергался разорению татарами: в 1238 году – войсками Батыя, в 1408 году – темником Едигеем. Каждый раз силами монахов восставал из развалин и пепла, но в 1927 году его взорвали большевики.

Узнал у привратника, где писцы. Разговор с их старшим не простым вышел. Когда Никита сказал, что хочет изучать латынь, монах насторожился.

– Не схизматик ли, али ещё хуже – еретик?

Никита молча крестик из-под рубахи вытянул.

– А зачем тебе язык чужой?

– Учёные книги счесть хочу.

Монах улыбнулся в бороду.

– Думаешь, земля круглая? Ан стремление к учению похвально. Ученье – свет, а неученье – тьма. Пойдём, сведу с Варсонофием.

Монах-писец оказался старым, борода седа, лик морщинист. Просьбе Никиты не удивился.

– Сейчас не могу, занят, к Рождеству книгу переписать надобно. А чтобы время не пропадало даром, дам «Словесник». Учи пока слова.

Монах достал с полки рукописную книгу. Никита открыл. Ба! Да это же настоящий латино-русский словарь! То, что надо.

– Не насовсем даю, «Словесник» редкий, к Рождеству верни.

– Спасибо за доброту, храни тебя Господь!

Никита рад был. Склонения, падежи – это позже, разговаривать или писать вирши он не собирался, ему бы текст перевести. Сразу же на торгу бумаги купил, тушь да очиненные перья да в имение поспешил. Осенний день короток, да тучи чёрные низко висят, грозя дождём пролиться. Кабы «Словесник» не замочить, иначе беда. Успел. Только на крыльцо имения вбежал, упали первые капли. Проходя мимо трапезной, увидел Анну Петровну и гостей – Киру Евлампиевну и незнакомую женщину в богатых, шитых серебряной и золотой нитью одеждах. Хозяйка появлению Никиты обрадовалась.

– Заждались мы тебя, Никита! Гостьи у нас.

Никита в трапезную вошёл, поклон отбил.

– Вечер добрый.

– Я же говорила – учён не меньше любого дворянина, а то и выше бери – губного старосты.

Анне Петровне явно хотелось похвастаться перед товарками. Да ещё Никита неловкое движение сделал, рогожка приоткрылась, листы бумаги по полу разлетелись. Никита собирать их стал, не видел, как женщины обменялись красноречивыми взглядами. Раз у слуги Анны Петровны столько бумаги, стало быть, правду говорит. Исписать столько листов не каждый дворянин за жизнь может, если только монах-писец. От истины далеко они были. Когда Никита кандидатскую диссертацию писал, листов втрое больше было. Но на женщин и эта стопка произвела впечатление.

– Никита, знакомься. Елизавета Харитоновна из Городца.

Никита едва не ляпнул, что только что оттуда.

– Очень приятно. – Никита ногой шаркнул.

– Ой, как иноземец! – восхитилась гостья.

– Я покину вас ненадолго, – молвил Никита.

Он оставил в комнате бумагу, разделся, сняв кафтан. В доме натоплено, тепло, а на дворе уже дождь поливает. Интересно, по какому поводу девичник? Не к нему ли заявились? Было такое предчувствие. Скоро девять месяцев, как имение куплено, но что-то не видел он раньше двух гостей одновременно.

Вошёл в трапезную, за стол уселся. Женщины как должное приняли. Раз садится с дворянами, значит, право имеет.

– Никита, я не сдержалась, Елизавете Харитоновне про тебя сказала, – молвила Кира Евлампиевна.

Никита посмотрел на неё внимательно. Эликсир точно подействовал – морщинки разгладились, кожа посвежела, волосы на голове гуще, блестят. Сдвиги небольшие, но заметные.

– Правда же, я выгляжу лучше? – Кира Евлампиевна кокетливо закатила глазки.

Прибавлять к имени отчество могли только люди дворянского звания. А будь ты хоть семи пядей во лбу, до старости будут величать Прошкой или Харитоном, либо Прасковьей, ежели баба.

– Правда, как будто годика два сбросила. А дальше лучше будет.

– Ой, как я рада! – Всплеснула руками Кира Евлампиевна.

Елизавета Харитоновна сидела пока молча, слушала других. Потом не выдержала.

– А мужу ежели зелье давать, поможет?

– Всенепременно! – с жаром воскликнул Никита.

– А как бы так сделать, чтобы он не знал?

– Это как? – не понял Никита.

– Ну, в щи ему добавлять, либо в пиво.

– Не, не получится. С пищей смешивать нельзя.

– Жалко. Он у меня лекарей стороной обходит.

Никита хотел возразить – не лекарь он, но смолчал. Если зелье даёт, объяснение быть должно – лекарь, волхв, колдун. И волхв, и колдун, если Никиту заподозрят, кончит дни на плахе или на костре. Уж пусть лекарем назовут, хотя непривычно. А что до мужа, оно понятно. Редко какой мужчина любит по врачам ходить, уж если только боль заставит.

– А сколько мужу лет? – спросил Никита.

– Шестой десяток пошёл, – уклончиво ответила гостья.

– Стало быть, эликсир на двоих нужен – для мужа и тебя?

– Конечно, что тут непонятного? Не могу же я выглядеть старше его.

Ну да, логика железная, не поспоришь.

– Четыре рубля серебром прошу.

– А дешевле? – попыталась торговаться гостья.

– В другом месте. Сырьё для изготовления заморское, дорогое.

В общем-то, дорогое было розовое масло, действительно заморское. Но Никита решил дать две склянки. Для жены – с розовым маслом для красоты, а мужу – без. Различить склянки легко – по запаху.

А ещё склянку для Киры Евлампиевны, ещё два рубля. Пока Никита за зельем ходил, женщины приготовили деньги. Тем временем дождь прекратился, барыни засобирались. Анна Петровна на правах хозяйки проводила гостей до возков. Вернувшись, спросила.

– Есть хочешь?

– Господи, аки волк зимой.

– Сейчас распоряжусь.

Никита поел с аппетитом.

– К себе пойду, устал что-то.

Не столько устал, сколько хотел остаться в одиночестве, посмотреть «Словесник», попробовать перевести текст. Со словарём переводить легко, но медленно и муторно. До позднего вечера засиделся, а две страницы всего перевёл. И практической пользы никакой – философские рассуждения, далёкие от создания эликсира или философского камня. После завтрака снова за перевод. И так каждый день с перерывом на еду. Через неделю Анна Петровна поинтересовалась.

– Не обидела ли я тебя нечаянно?

– Да что ты! Господь с тобой!

– А почему взаперти сидишь, со мной вечерами не говоришь?

Да, было такое упущение, увлёкся. Тем более стало получаться. Латынь – язык простой, без дифтонгов, и слов непонятных нет.

– Мне иноземную книжку перевести надо, для дела. Там про новый эликсир сказано.

– Я уж, грешным делом, подумала – зазнобу в городе нашёл.

– Разве краше тебя кого-нибудь искать можно?

Никита приобнял барыню. Действительно, хороша – гибкий стан, атласная кожа. А он, как книжный червь, в бумаги уткнулся. Другой бы на перевод плюнул, когда такая женщина рядом. Анна Петровна сама к Никите прильнула, губы встретились в долгом поцелуе.

– Ох, змей-искуситель! – Тяжело дыша, отпрянула барыня.

– Запретный плод сладок, как в Библии сказано. Намечай венчание, если в мужья взять согласна.

Вопрос деликатный, тонкий. Никита не ровня дворянке. Когда соединялись семейными узами, выбирали из своего сословия. Из другого – редкость, когда любовь вовсе неземная, чаще мужчина по положению выше. Если женщина дворянка, выйти замуж за купеческого сына ей родители не дадут, без благословения нельзя. У Анны Петровны родителей уже нет, почили в бозе, как и муж. Сама хозяйка, ей решать. Никита вроде как примак. Со стороны посмотреть – на земли, на богатство позарился. А только богатство его стараниями создано. Имение от мужа досталось, что в Губино было, так продано выгодно, опять же Никита постарался. А во время Смуты разорено будет шайкой самозванца да польскими шляхтичами. Анна Петровна раздумывать ни секунды не стала.

– Согласна, люб ты мне! Как увидела в первый раз, к сердцу припал. Благословлять меня некому, а слово моё твердо!

– А Дворянское собрание? Осудят же!

– Мне всё едино. На чужой роток не накинешь платок.

– Когда?

– После Великого поста. Торопиться зачем? Сейчас распутица, в храм на венчание не проедешь. Да и заранее гостей-свидетелей известить надо, на всё время уйдёт.

Вот практичности у Анны Петровны не отнять. Пообщались немного, да снова Никита за перевод фолианта уселся. Без «Словесника», что монах Варсонофий дал – не одолеть сложный текст. Уже до искомого, самого лакомого добрался – до таинств алхимии, практических описаний. Памяти не верил, всё записывал. Хотя некоторые фразы и слова в тупик ставили. Вот что значит – взять щепотку эфира. Эфира в медицинском понимании, наркоза, ещё не было, да и жидкий он. А здесь щепотка. Кроме того, многие материалы имели своё обозначение. Например, серебро – Луна, золото – Солнце, железо – Марс, свинец – Сатурн. Сплошь символика и вместо слов – символы, чтобы непосвящённый не отгадал. Месяц ушёл на перевод, который записывал. Потом перечитывать стал, отбросив философскую подоплёку. Наиболее ценные указания на отдельный листок заносил, и каждый вечер его прятал в щель под подоконником.

Наконец решил попробовать. Зря, что ли, флигилёк во дворе для себя присмотрел. Только для этого кое-какие реактивы нужны. Сначала в Городец, зашёл в монастырь Фёдоровский. Монаху Варсонофию «Словесник» с поклоном отдал и рубль серебром. Монах хмыкнул, но деньги взял.

– На нужды монастыря пойдут. Бумагу купить, краски.

Никита поблагодарил, как мог, и на пристань. До Нижнего на возке уже не добраться. А лодкой или судном можно, холодов ещё не было, лёд не встал на реке. Надежда у него на ярмарку была. А добрался на судёнышке и разочаровался. От торговцев едва ли треть осталась. Кто из дальних краёв, поспешили до непогоды убраться по отчим краям. Но кое-что купить удалось – свинца пару фунтов, ртути склянку, квасцов. Обычно их применяли для дубления шкур. Склянок, узелков с порошками, горшочков набрал целый узел, довольно тяжёлый. На судне уже затемно в Городец вернулся. До Смольков пять вёрст, а темно и грязь по колено. Решил на постоялом дворе остановиться, а утром – в путь.

Утром проснулся – за окном бело, снег выпал. Двинулся в путь, под лёгким, пушистым снегом жидкая грязь, сапоги утопают. Пока до имения добрался, выпачкался и выдохся. Но доволен был, можно к опытам приступать. Кафтан портомойке отдал – почистить. Пообедал, Анна Петровна тоже к столу пристроилась. Любопытство терзает – ночь отсутствовал, грязный вернулся, да узел притащил, дурно пахнущий. Впрочем, после обеда Никита узел во флигель перенёс, с бережением склянки и горшочки по полкам расставил. А уж потом за опыты принялся. Листок бумаги перед собой уложил, чтобы не упустить ничего. Весы равноплечие поставил, коими ювелиры пользуются. Гирьки при них малюсенькие и обозначения на них смешные – 1/2 зол. Стало быть половина золотника. А ещё пересчитать пропорции с иноземных на русские надо, у них фунты с нашими разнятся по весу. Давненько он такой работой не занимался, с наслаждением взялся. С Антипом в подвале работа грубая была – пару ведер породы и амальгамы кусок, и стой, меха качай. А теперь на граммы расчёт. Вначале он полагал, что Антип – последний алхимик на Руси, а он лишь подмастерье. Ан нет, похоже, последний – он. Сомневался Никита, что кто-то ещё на Руси сейчас химикатами дышит после прочтения трудов Луллия. Не факт ещё, что Луллий все подробности в книге описал, мог кое-какие секреты утаить. Сознательно – пусть любопытствующие сами, своими мозгами к нужному заключению придут. А не смогут – недостойны, сами виноваты и нечего в стан посвящённых лезть. А мог иносказательно пояснить – всякими Меркуриями или Венерами. Не со всеми значками Никита разобраться смог. В «Словеснике» перевод с латыни, а не символика алхимиков.

Первый опыт неудачным вышел. Вроде пропорции правильно взвесил и рассчитал, а в итоге из глиняного горшка зелёный дым повалил, от которого дыхание перехватило, потом горшок нагрелся да и треснул. Другой бы расстроился, но Никита твёрдо знал, в науке отрицательный результат – тоже результат. Стало быть, неправильной дорогой идёшь. Хотел опыт повторить, но с другими пропорциями, а в единственной комнате флигеля темно уже. Осенью темнеет рано. С сожалением и неохотой флигель покинул.

Весь окружающий мир для него как будто с этих пор перестал существовать. Утром завтракал, но, увлекшись работой, забывал про обед, а порой и про ужин. Принёс старую одежду во флигель, потому что приличную уже испортил химикатами – дырки, пятна, въедливый неприятный запах. Каждый день по несколько опытов и пока все неудачные. Сколько склянок и горшочков испортил – не пересчитать. Похудел сильно, одежда болталась.

В один из дней за завтраком Анна Петровна посмотрела на него с жалостью.

– Никита, зачем изводишь себя? Возьми холопов, пусть помогают.

– Чем они помогут? У меня труд умственный!

Никита по голове себя постучал костяшками пальцев.

– Смотреть на тебя жалко, скоро штаны сваливаться будут.

– Потом отъемся, – махнул рукой Никита.

– Венчание скоро. Что люди скажут?

Оно так. Человек, живущий в достатке и довольстве, по местным меркам, упитан должен быть. А худой – либо больной, либо злой, жёлчный. В таком случае от такого подальше держаться нужно.

Не всё Никите в здешних порядках нравилось. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, поговорка древняя и известная. Но кое-что не помешало бы современному миру перенять. Вот жалуются женщины – измельчали мужчины, ответственность на себя брать не хотят. Оно и верно – метросексуалы в Средние века вещь немыслимая. А только Никита корень зла видел в женщинах. Кто воспитывал мальчика в Средние века? Мужчина. В селе – отец, своим примером, а потом и привлечением к работам. Сын быстро учился – как коня запрячь, плуг в руках держать, дерево срубить, костёр разжечь. В дворянских семьях мальчика воспитывал дядька. Не который родня, а воспитатель из старых или увечных боярских детей или воинов. Из лука стрелять учил, саблей владеть, тактике боя, обращению с лошадью. А пуще всего честь беречь. Кто мальчиков воспитывает сейчас? В детском саду женщина-воспитательница, в школе женщина-учитель. В школе мужчин-учителей по пальцам одной руки пересчитать можно, как правило, директор и учитель ОБЖ, из отставных военных. А дома мама, которая гвоздь забить не научит или электрическую розетку отремонтировать, потому как сама не умеет, не женское это дело. Папа же, у кого он есть, с утра до вечера на работе, а в выходной на рыбалке, либо по иному развлекается. Может, и не прав Никита, мироустройство поменялось?

После завтрака, уже во флигеле, до Никиты дошло – не просто так барыня напомнила о венчании. Вот тугодум, мог бы сам догадаться. В церковь съездить надо, совместно со священником день назначить. А уже Анна Петровна гостей оповестить должна, одеяние готовить. И самому Никите с кем-то поговорить надо – как одеться, вести себя на венчании. На свадьбах в ЗАГСе был, а на венчании никогда.

Сегодня всё начало получаться. Состав при смешивании не нагревался, не дымил. До самого последнего пункта Никита дошёл. Когда состав эликсира готов был, Никита понюхал. Вроде запах нейтральный, не отталкивающий и химией не пахнет. Обмакнул в жидкость мизинец, лизнул. А вкуса никакого, как вода. На ком бы испробовать? Пошёл на кухню, взял косточку, подозвал дворового пса. Сначала кость дал. Не избалован пёс таким деликатесом, вцепился, улёгся на снег, грызть стал. А Никита ему в миску эликсира плеснул немного. Главное, узнать, не отравится ли? Потом ежедневно можно капать немного и наблюдать. После кости пёс эликсир вылакал.

Никита доволен. Не философский камень удалось получить, а эликсир, который в трактате назван зельем бессмертия. Конечно, пёс молодой и без эликсира проживёт лет десять-пятнадцать. Теперь остаётся набраться терпения.

Утром, по морозцу, на санях отправился в церковь. В монастырях венчание не проводят. О! Оказалось, сложно. Венчания не осуществлялись по вторникам, четвергам и субботам, а ещё в посты – Великий, Петров, Успенский, Рождественский, в период Святок, в Мясопустную неделю, в течение Масленицы, в Пасхальную седмицу и в день Воздвижения Креста Господня.

Прикинул Никита, озвучил свои мысли батюшке, который терпеливо ждал. Получалось на середину января, когда закончится Рождественский пост и до Крещения, до сильных морозов ещё несколько дней.

– Ну что же, сын мой. Дело правильное, судя по летам, тебе давно пора остепениться. Я тебя запишу. Седмицы за две подъедь, детали обговорить надо.

– Непременно.

На прощание Никита рубль серебром священнику отдал, пожертвование на нужды храма. В имение возвращался окрылённый, есть определённость. Прямо с порога, не раздеваясь, только смахнув на крыльце веником снег с валенок, заявил Анне Петровне.

– Всё, определились. Венчаться десятого января будем. Можешь знакомых известить, подобающую одежду готовить.

Анна просияла, бросилась Никите на шею.

– Наконец-то дождалась! Всё тянешь и тянешь, во флигеле безвылазно сидишь, как не люба я тебе?

– Я работу почти закончил. Если получится, это лучшее, что я сделал в жизни.

– А что же?

– Рано пока говорить.

Торопиться Никита не хотел, ещё неизвестно, что получится. На следующий день снова во флигеле засел. До венчания времени много, а имея деньги, всё приготовить можно быстро.

В трактате Луллия много интересного, хотя бы часть выполнить. Снова пошли неудачи. Перевёл правильно, но не все символы удалось разгадать. Когда Луллий писал о своём опыте, три века назад, алхимия ещё не была гонима и запрещена церковью, алхимики пользовались различными руководствами, значки, символы, обозначения знали. Эх, поинтересоваться бы у Антипа, да кто знал, что судьба так повернётся, вмешается Годунов. А руку на сердце положа, Никита в алхимию не верил. В том, что Антип золото добывал, ничего алхимического не было – выплавлял из породы. Никита помогал, но мистического или сверхъестественного в том не видел. Про эликсир же Антип молчал и только в подвале Разбойного приказа открылся, когда времени на подробности уже не было. И не до того было, оба не знали, останутся ли в живых?

Но теперь, когда видел реальные результаты действия эликсира, да не на одном человеке, поневоле в алхимию уверовал. Пока не сильно, как вновь обращённый. Ему бы учителя сильного, вроде волхва Демьяна из Нижнего. Тот его удивил. Но тот отказался, признав в Никите человека другого времени и веры. Никиту же язычество и обряды не интересовали. Может, в них знания тайные, древние, сильные. Но всё мимо интереса. Тем более знал, что язычники в современной России практически исчезнут. А боги сильны, когда поклоняются им, жертвы приносят. Однако волхв кое-что из алхимии знал, даже подсказку дал.

Размышления его прервала барыня.

– Никита, тебе одежды подобающие тоже купить надо. А ещё для чина венчания разные предметы.

Опа! Об этом он у священника не спросил, ума или знаний не хватило. Опять впросак попал. К священнику завтра съездить можно, а по одежде с барыней посоветоваться надо прямо сейчас.

– В чём же мне быть надо? – спросил он.

Была бы простой девушкой, даже богатой дочерью купеческой, одежды без претензии сошли, главное, новые и богатые с виду, на рубахе пуговицы серебряные на вороте или пояс узорчатый, лучше с самоцветами. А как у дворян? Небось Анна Петровна не крепостных на венчание пригласит. С одной стороны, хорошо – он всю дворянскую верхушку увидит, познакомится. Каждый дворянин либо владелец поместья, либо государственный чин. Для дела в любом случае полезно. Другой вопрос – примут ли его за равного? Пусть не равного, но достойного взять в жёны дворянку, сидеть с ними за одним столом? Дело деликатное, тонкое. Сочтут недостойным, на венчание не жди, а для Анны Петровны – болезненный удар по самолюбию. Никита проморгается, он-то знает, что не благородных кровей. Хотя взять – ныне купцы намного богаче дворян – и деньгами, и землями, и хоромами, и слугами. А всё равно считаются на ступень ниже дворян, не голубая кровь и не белая кость.

Анна Петровна спросила:

– Дело к свадьбе идёт, я же о тебе ничего не знаю. Кто ты, из чьих?

Никите врать пришлось.

– Князя Ивана Борисовича Черкасского человек, боярский сын.

В 1592 году многие бояре и князья в опалу попали. Годунов кого в ссылку отправил, кого через постриг в монастырь, а кому приказал голову отрубить. Князь Иван Борисович был родным братом шестилетнего в ту пору Михаила Романова, будущего царя. Слуги и боярские дети опальных дворян старались без нужды ничем себя не проявлять. Анна Петровна о злоключениях князей Черкасских знала, кивнула.

– Как сын боярский, ты при оружии быть должен, всё же не холоп или посадский человек, иначе не поймут. А из одежды праздничной рубаха, лучше шёлковая, с шитьём. Да сверху ферязь из атласа или камки. А уж поверх шуба, какая по вкусу – из бобра или соболя. Штаны суконные, лучше аглицкой ткани, сапоги сафьяновые. Да что я тебе рассказываю, сам знать должен. А ещё тафью не забудь, перед батюшкой без шапки стоять будешь.

Никита обалдел. Столько всего надо, он и названия некоторые в первый раз слышит. Тоже мне, сын боярский. Одно понял – на торг ему надо, а ещё к батюшке. И похоже, за подготовкой к венчанию не до опытов будет. У Анны Петровны это второй брак, кое-какой опыт есть. А у Никиты ни похода в ЗАГС, ни венчания. И сейчас полный туман в голове.

Утром взял мошну с деньгами, да на сани и в храм. Батюшка узнал его сразу, заулыбался.

– Вопросы есть, сын мой?

– За сим приехал.

– Если смогу – отвечу.

Священник перечислять начал. Во-первых, двух свидетелей, обязательно крещёных в православие. Обручальные кольца заранее привезти, для освящения – золотое для жениха и серебряное для невесты. А ещё бутыль кагора, венчальный рушник из белой ткани да иконы Спасителя и Богородицы для обряда. Их держать жених и невеста должны, а потом хранить свято и детям своим передать. Тоже заранее привезти для освящения. А перед венчанием три дня пост строгий, а саму свадьбу гулять на следующий день после венчания. Да много чего нового для себя Никита услышал, не забыть бы, хоть записывай. В расстроенных чувствах на торг в Городец отправился. Пожалуй, его мошны на покупки не хватит, надо было больше денег брать. Начал с головных уборов. В лавке тафью спросил и шапку. Сначала тафью дали, маленькую круглую шапочку, вроде тюбетейки татарской или кипы у евреев. Уже на неё шапка одевалась. И шапки предложили на выбор – соболь, бобёр, лиса, горностай, да фасоны разные – четырёхугольные в плане или круглые. Никита круглую выбрал, из бобра.

Потом черёд рубахи настал, уже у другого купца. Сразу сказал – нарядную, красную. Подали шитую по краям рукавов серебряной нитью. Купил. Здесь же штаны из зелёной аглицкой ткани тоже взял. У сапожника – красные сафьяновые сапоги. Долго ферязь подбирал, все малы. Никита ростом высок. С рубахой и штанами проще – на любой размер подходили, поскольку широки и длинны, утянись только поясом. Всё же нашёл одну, из камки, ткани иноземной, да с пуговицами жемчужными. Вроде почти всю одежду прикупил, кроме верхней, накидной. Шубы в изобилии были, но дороги. Остановился на епанче. Выглядит дорого, солидно, нарядно, а цена приемлемая. Как одел, купец вскричал:

– Ну, боярин просто!

И к зеркалу подвёл – бронзовому, полированному, во весь рост. Никита посмотрелся, действительно, не стыдно в благородном обществе показаться, в храм войти. Свою одежду, в которой приехал, в узел складывал. Когда с купцом рассчитался, тот головой покрутил.

– А слуга где же? Не пристало боярину узел носить!

– У лошади, при санях, – соврал Никита. На самом деле лошадь у коновязи стояла, за копейку её нанятый человек охранял. Осталось оружие да пояс. От мысли саблю приобрести Никита сразу отказался. Сабля на Руси меч дедовский заменяла. Более лёгкая, маневренная, да Никита оружейному бою не обучен, как бы самому себя не поранить. Что с него взять – «ботаник». Мозгами силён. Выбрал боевой кинжал с локоть длиной, в ножнах узорчатых. Сталь отличная, не дамаск, но кована хорошо и закалена. Как химик, в металлах он понимал. За кинжал не торговался, за что оружейник в подарок пояс подарил. Без самоцветов, но змеиной кожи, переливается чешуёй. Никита сразу кинжалом опоясался. Пожалуй, на сегодня программа выполнена, пора в имение. Застоявшаяся на морозе лошадь домчала быстро. Во дворе её под уздцы конюх Андрей перехватил. Никита в дом вошёл. Из полутёмных и холодных сеней в коридор шагнул. Одна из служанок не признала его в обновках, кинулась в светёлку барыни да закричала громко.

– Барыня Анна Петровна! Гость у нас, боярин знатный.

Никита усмехнулся. Анна Петровна подхватилась, выскочила. Не встретить гостя – урон его чести нанести и своей. Хозяйка дорогого гостя на крыльце встречать должна, корец горячего сбитня поднести. Тоже впопыхах да в полусумраке не разобралась, голову в поклоне склонила.

– Здрав буди, боярин! Проходи в дом! За то, что на крыльце, по обычаю, не встретила, прости. Слуги ленивые не известили.

Никита засмеялся.

– Неуж не признала, Анна Петровна? Я это, Никита!

Ахнула барыня, руками всплеснула. Потом Никиту обошла.

– Как хорош-то! Вылитый боярин! Девки да бабы обзавидуются. Поди в трапезную, дай я на тебя полюбуюсь!

В трапезной два окна, светлее.

Никите и смешно, и стыдно, и лестно. Стыдно, потому что не в свои одежды вырядился. Это как солдат, что офицерские погоны нацепил. А вскроется обман – мало не покажется. Вскрыться вполне может. Не на венчании и не на свадьбе. Там гости поздравлять будут, хмельное вино пить, петь, плясать. Но кто-то особливо въедливый из Дворянского собрания может поинтересоваться разрядными книгами. Ну и что, что губерния Нижегородская? Отпишут в Москву или самому боярину. Что тогда? Вот при такой мысли Никиту холодный пот пробрал. То, что его накажут битьём кнутом, а то и каторгой, сейчас не волновало. Больше заботило – чести Анны Петровны урон невосполнимый нанесёт. Конечно, межсословные браки не запрещены, но не приветствуются, осуждаются. Если бы барыня сознательно на неравный брак шла – это её выбор. А то выходит – обманул, она в неведении была. Да только кто поверит, когда обман вскроется? От таких мыслей Никита всю ночь уснуть не мог.

А потом новые заботы – к свадьбе продукты закупить. Благо зима, в холодном амбаре без ледника неделю уж точно сохранятся. В Городце на торгу купил несколько свиных и говяжьих туш да два бочонка вина. Один побольше, на сорок ведер, фряжского, красного, сладкого. Другой поменьше, на двадцать ведер – рейнского, белого. Чтобы каждый по вкусу выбрал. А ещё пивовар из местных, из смольковских, пиво ежедневно варил. И для гостей, и для селян. На свадьбу они приглашены не будут, но пару бочек пива и пару свиных туш зажарят на вертеле, пусть за хозяйку порадуются, за её здоровье выпьют.

День до венчания оставался. Никита чувствовал, как нарастает волнение, тревога. Не по себе как-то было. И потому, что венчание впервые в его жизни, и потому, что негоже начинать новую жизнь с обмана. Ох, не стоило лгать Анне Петровне! Хорошая ведь женщина, особенно теперь, когда под воздействием эликсира помолодела, похорошела. Так приняла она его в трудное для Никиты время, когда гоним был, ни двора, ни денег. Фактически изгой! И явила милосердие, великодушие. Однако и он не подвёл. Хозяйство в имении доходным сделал, одел – как княгиню, снял заботы с женских плеч. Но всё равно нехорошо, тягостно на душе.

Мысленно перебрал – всё ли готово, что он сделать должен? В помощь кухаркам ещё троих поваров с постоялого двора нанял, уж больно гостей оказалось много. От продуктов холодный амбар ломится. К батюшке вчера съездил, ещё раз обговорил. А уж гости – на совести барыни. Анна Петровна на санях с Андреем неделю по имениям дворян посещала с приглашением, все согласием ответили. Так ведь по обычаю не просто на венчание прибыть, а потом на свадьбе гулять, подарки дарить надо. Небось, будущие гости на торгу сейчас достойные дары присматривают.

Показалось – всё исполнено, готово. Ещё бы погода не подвела. Январь в этих краях суров бывает – завьюжит, снега по брюхо лошади навалит, ни пройти ни проехать. А ещё морозы ударят такие, что деревья лопаются и птицы замерзают.

Пошёл во флигилёк, порядок навести. С венчанием да свадьбой несколько дней к любимому занятию подступиться не придётся. А только получаться стало. Не так быстро и ладно, как хотелось, но с переводом фолианта Луллия некоторые моменты понятнее стали. Вон дворовый пёс, мало того, что не издох, здоровее стал, шерсть пушистая. Как Никиту увидит, ластится, эликсир с ладони лакает. А животное, хоть собаку, хоть кошку, едой обмануть сложно. Почувствует дрянь, ни за что есть не будет.

Присел на табурет, перелистал листки с переводом. Сделать бы ещё эксперимент, к которому вплотную подобрался. Опыт определённый получил, компоненты не спеша подобрал. Некоторые долго ждать пришлось, купцы издалека везли – из Швеции, Испании. Да нельзя. Уже несколько дней в обновках ходит, чтобы пообмялись, по фигуре сидели. Химией только займись, враз новую дорогую одежду запятнаешь, а то и прожжёшь.

Вздохнул, встал, повернулся. Неловко рукавом епанчи за склянку зацепил. Попытался рукой подхватить, да куда там. Грохнулась склянка о пол, разбилась вдребезги. Сразу дым пошёл, почти всего Никиту окутал. Вдохнул он, а надо было бежать стремглав во двор, не дыша. Закружилась голова, и упал он, свет в глазах померк.

По ощущениям – очнулся быстро, глаза открыл – темно вокруг. Он на полу лежит, вокруг свечи горящие на полу. Испугался вначале – уж не отпевать ли собрались? Так не в православной традиции свечи на полу! Потом двух мужчин разглядел в тёмных одеждах и с масками на лице. Снова Разбойный приказ? От отчаяния застонал. К голове его наклонился третий, который за изголовьем стоял. Ростом велик, тучен, а с шеи цепь свисает, а на цепи той бриллиант огромный, какой Никита никогда не видел. Размером не меньше куриного яйца и огранки странной. Не, на пыточных дел мастеров эти мужи не похожи. В чёрном, масках, в руках шпаги, но повадки не те и пахнет от них вином дорогим, табаком голландским и ещё чем-то, труднообъяснимым.

Никита голову поднял. Комната чёрной тканью обита, окон нет. Где он? Как сюда попал? Ему венчаться надо! Видимо, мужики были удивлены не меньше Никиты, оторопели.

Наконец толстый спросил:

– Ты кто?

– Никита, боярский сын.

– А мы уж думали – гомункулус. Вставай.

И правда, чего лежать? У мужчин шпаги, приколют, как таракана. Никита встал, одёрнул одежду. Хорошо хоть, одежда на нём новая, справная. Только толстый оглядел его скептически.

– Никита, отчества твоего не знаю, судя по одежде, не из бедных ты, да только из моды она вышла лет двести тому. Из наших будешь, почему с бородой?

– Каждый муж с бородой быть должен, – твёрдо сказал Никита.

– Так её брить ещё Пётр Великий приказал.

Никиту пот пробил. Это в какой же век он попал?

– Простите, господа, а год какой?

Иные от вопроса бы засмеялись, а эти не улыбнулись даже.

– Одна тысяча семьсот девяносто седьмой от Рождества Христова.

Никита застонал. Эка куда его занесло! Какая Анна Петровна, какое венчание, если почти два века минуло. Мужчины переглянулись, встали вплотную друг к другу, стали перешёптываться. Для них внезапное появление Никиты тоже было шоком. Вопросов у Никиты много на языке вертелось. Год-то он узнал, судя по разговору, на Руси он, но город какой? И кто они такие? Судя по обстановке вокруг, какая-то секта, мессу проводит. А вдруг жертвоприношение делают? Не зря ведь шпаги в руках держат? Обнажать оружие воину или дворянину без нужды не положено.

Но если мужи в чёрном правду сказали относительно года, то бороду носить можно было крестьянам, священникам да желающим, кто за бородовой знак заплатил. Потому они сразу бородой заинтересовались. Никита стоял молча, ожидая своей участи. Боевой кинжал у него на поясе, но он один, а их трое, а шпаги длиннее кинжала, шансов одолеть троицу в чёрном нет. Видимо, для принятия решения исходных данных не хватило, толстый снова принялся расспрашивать.

– Ты из каких краёв, боярский сын?

– Нижегородской губернии.

– А сюда как попал? Понимаешь, комната без окон, об одной двери в подвале. Над подвалом дворец, охраны полно, слуг. А ты возьми да появись. Странно, правда? Да человек ли ты?

– Не извольте сомневаться, из плоти и крови. И завтра, десятого января одна тысяча шестьсот первого года венчаться должен, гости извещены.

Мужчины переглянулись, потом один сказал толстому.

– А всё твой алмаз, Александр Андреевич!

– Тс! Без имён.

Толстый повернулся к Никите, в глазах интерес неподдельный.

– Ладно, пока не будем про невесту и гостей. Как сюда-то, в эту комнату, попал?

Придётся говорить как есть. Никита вздохнул.

– Алхимией занимался. Да неосторожность явил. Вот этим рукавом склянку с эликсиром на пол неосторожно смахнул. Стекло разбилось, меня дымом окутало, очнулся здесь.

– А! Вот она, великая сила алхимии! – вскричал оглушительно толстый. – Иди, брат, я тебя обниму!

И сделал шаг навстречу, едва не ткнув его шпагой. Тут же передал её другому, стиснул Никиту в объятиях.

– Что же мы здесь стоим? У нас редкая удача, можно сказать – великий день! Алмаз помог вытянуть из временных далей нашего собрата. Это надо отметить!

Толстый приобнял Никиту, поволок его за собой. Странно выглядела в своих одеяниях эта парочка, если взглянуть со стороны. Впрочем, в соседней комнате, обставленной обыденно, толстяк снял маску и чёрные одежды. Никита едва не ахнул. Толстяк в камзоле царского вельможи, пуговицы жемчужные блестят. На пальцах перстни с драгоценными камнями. А увидел это Никита после того, как толстяк чёрные нитяные перчатки стянул. Никита в догадках терялся – кто это? Толстяк, похоже, хозяин дома, первым по лестнице, крутой, винтовой, подниматься начал. Никита к мужчинам обернулся.

– Прошу простить. Он кто?

И показал пальцем вверх. Мужчины к тому времени тоже сняли чёрные мантии и маски. Один усмехнулся.

– На первый раз прощаю. Второе лицо в государстве, канцлер Александр Андреевич Безбородко, князь. Ты же один из немногих, кто узнал его, как магистра ордена розенкрейцеров.

– Вольные каменщики?

– Ты подозрительно много знаешь для человека из другого времени, Никита!

Похоже, с расспросами пора заканчивать, иначе могут понять его любопытство неправильно.

Масонская ложа впервые появилась в России в середине XVIII века, преследовала гуманистические и просветительские цели. В легендах основателями её называют Франца Лефорта, Патрика Гордона и Петра Великого, хотя документальных свидетельств не найдено. Первое достоверное доказательство за 1731 год, когда Великий магистр Первой великой ложи Англии лорд Ловель назначил капитана Джона Филипса провинциальным Великим мастером для России. В Санкт-Петербурге первая ложа появилась в 1750 году. Уже в 1770 году в России существуют 14 лож. В масоны входили великие люди – А. И. Кутузов, Карамзин, Воронцов, многие литераторы. Павел I – император России – с 1796 года был Великим магистром Мальтийского ордена, по его повелению был построен в Гатчине Приоратский замок.

Безбородко служил под началом выдающегося полководца Румянцева-Задунайского. Дослужившись до полковника, перешёл на государственную службу. По словам современников, «в этом толстом теле скрывался ум тончайший, редкая сообразительность и феноменальная память». При Екатерине Великой руководил внешней политикой, а после ухода в 1761 году в отставку Никиты Панина стал ещё и главным директором почт России. Восхождение Платона Зубова привело к оттеснению Безбородко от Екатерины. С вступлением на престол Павла I Александр Андреевич остался единственным из царедворцев, удержавшимся у власти. Женат не был, но был страстным поклонником женщин, периодически устраивал оргии, имея целый гарем любовниц. Несомненно был богат, имел солидное жалованье и обширные поместья по всей стране. А уж сколько дворцов, домов и дач! В Москве – Слободской дворец, в Петербурге – дворец на Почтамтской, дача в Полюстрове, которую построил Джакомо Кваренги, размером и пышностью превосходящая дворцы иных монархов, имеющая подземный ход к берегам Невы, в которой бывали частыми гостями Радищев и Фонвизин. А вот огромный алмаз не был собственностью князя, принадлежал магистру ордена, который передавался от магистра к магистру. Особая огранка алмаза, чтобы концентрировать энергию, использовалась для алхимических опытов. На непосвящённых величина бриллианта производила неизгладимое впечатление, а масоны из разных лож сразу понимали, кто перед ними. Об алмазе знали многие из правителей. После смерти Безбородко бриллиант таинственным образом исчез. Во время нашествия Наполеона его искали по приказу Бонапарта. В 1917 году по приказу Ленина были обысканы все имения, дворцы, дома, дачи, принадлежавшие Безбородко. Безрезультатно!

Поднялись из подвала на первый этаж, а там женский смех, радостные крики, звон бокалов. Сам Безбородко сидел, полуразвалившись, на огромном диване. Камзола на нём уже не было, его обнимали две молодые красотки, ещё несколько куртизанок возлежали на кушетках. На огромном столе вазы с фруктами, сластями, громоздились бутылки с разнообразными винами.

Настоящий бордель! Девицы тут же подбежали к вошедшим мужчинам, подвели к креслам, налили вина в хрустальные бокалы. Никита было отказаться хотел, да князь тост проговорил.

– За великую ложу, за алмаз, за успехи алхимии! Виват!

И опростал бокал. Что оставалось Никите? Выпил, как и двое другие.

– А что сидим как на поминках? – не унимался Безбородко. – Николаша, запевай!

На Николашу откликнулся тот мужчина, который давал пояснение Никите в подвале. Николаша запел довольно приятным голосом, толстяк не выдержал, стал подпевать голосом мощным и грубым. После того как песня была спета, князь позвонил в колокольчик, вошёл лакей.

– Есть хотим, неси мяса, рыбы, да поживей!

Обычно все обряды что у масонов, что у волхвов, да, впрочем, и у других народов, проводились натощак, попостившись. А толстяк явно был любитель вкусно и много покушать. Когда слуги внесли блюда с жареным поросёнком, гусём, фаршированным гречневой кашей, а в завершение – с копчёной белорыбицей размером с человека, князь вскочил с дивана, всех пригласил к столу. Никакого этикета, церемониала, как на дружеской пирушке. Никита в конце стола уселся. Князь сам большим ножом нарезал поросёнка, наломал куски, гостям на тарелки разложил, как хлебосольный хозяин. Никита уяснил, что пирушка дружеская, скорее, сообщников по ложе. Безбородко и Никиту не забыл, добрый ломоть мяса уложил со словами.

– За нового алхимика! В нашем обществе прибыло. Сегодня отдыхаем, едим-пьём – развлекаемся, а завтра тебя в порядок приведут. Только из дома ни шагу.

Веселье затянулось до ночи. Князь поднимал тост за тостом, не поддержать, не выпить было неудобно. Никита не выпивал уже давно, почти отвык. Не интересно ему это занятие было – дурманить голову. Считал, пустое времяпрепровождение. И сейчас захмелел быстро и сильно. Понимал – закусывать надо, и не виноградом, по которому соскучился, а мясом, тогда не так опьянеешь. Уже смутно соображал, как обнимал кого-то из девиц под одобрительный смех мужчин. А потом провал в памяти.

Очнулся утром в небольшой комнате. За окном светло. Сел на постели, голова трещит, во рту сухо. Как ни пытался вспомнить, как и чем пирушка закончилась, не удалось. Интересно, кто его раздел? Сапоги у стула стоят, одежда, судя по всему, в шкафу, на ручке которого висит кинжал в ножнах. Распахнул окно, в комнату ворвался свежий ветер, потянуло морем. Ну да, когда ветер с Финского залива, так и бывает.

В дверь постучали. Никита же в одних подштанниках. Кинулся к шкафу, накинул на себя рубаху, дверь приоткрыл, посмотрел в образовавшуюся щель. Перед дверью слуга стоит, на подносе полный бокал, от вида которого Никиту замутило.

– Поправиться не желаете, господин?

– Это что?

– Капустный рассол.

Никита бокал взял, тут же, на пороге, опростал. О! Живительная влага, погасившая колокола в голове. А за первым слугой второй стоит и тоже с подносом, прикрытым полотенцем.

– Тебе чего? – не слишком вежливо спросил Никита.

– Князь велел лицо в порядок привести. Цирюльник я.

– Раз велел – заходи.

Никита рубашку снял, а цирюльник тем временем поднос с инструментами на стол поставил, стул на середину комнаты выдвинул.

– Прошу!

Когда Никита уселся, обошёл его вокруг.

– Приступим!

И защёлкал ножницами, остригая бороду. Эка за два века мода изменилась. В XVI веке для мужчины борода – гордость. Её и причёсывали, и маслом умащивали, чтобы блеск был. А если в потасовке кто-нибудь случайно клок волос выдирал – обида, чести урон, преступлением считалось, и любой суд обидчику виру присуждал платить, причём изрядную, больше, чем за выбитый зуб. А сейчас клочья бороды на пол падали, вызывая у Никиты внутренний протест. Но времена изменились, надо привыкать. После того как ножницами состригли всё, что можно, цирюльник за опасную бритву взялся. Намылил лицо и раз! Половина лица – правая щека уже гладкая, чистая, но кожу саднит с непривычки. Пришлось терпеть. Но цирюльник мастером своего дела оказался, быстро и без единого пореза побрил. Никита ладонями по лицу провёл – непривычно! А цирюльник понял его жест по своему.

– Один момент!

На ладонь масло розовое из склянки плеснул, в кожу лица втёр. Вроде меньше саднить стало. Никита встал.

– Мне бы в отхожее место.

Цирюльник дверь приоткрыл.

– Прошка, поди сюда. Проводи гостя.

Пока Никита в туалет ходил да умывался, в комнате убрались, по крайней мере остриженных волос на полу не осталось. И снова стук в дверь.

– Позвольте мерки снять!

На пороге портной в переднике, через руку сантиметр переброшен. Хотя сантиметром его назвать нельзя. После Петра вершки да пяди только в деревнях остались, все измерения на аглицкий манер пошли – дюймы, футы, линии.

Портной тщательно обмерил Никиту.

– Позвольте вечером с примеркой зайти?

– Непременно.

Никита на постель уселся. За последние двенадцать часов столько перемен, что в голове не укладывается. Ещё вчера к венчанию готовился, а сегодня в другом городе, и два века минуло. При мысли об Анне Петровне вскочил как ужаленный. А как же она! Что о Никите подумает? Перед самым венчанием сбежал, как будто испугавшись. И не попрощался, записочки с объяснениями не оставил. Не по-людски, обидел женщину. А уже приглашения гостям вручены. В какое неловкое, постыдное положение Анну Петровну поставил, сам того не желая! В груди заныло. Сроду таких неблаговидных поступков не совершал. Как она там? И сразу мысль – о чём ты, Никита? Она умерла давно. А ведь после его исчезновения маялась – за что обидел? Да только сделанного не вернёшь, тем более, видит Бог, не желал!

В комнату снова постучали.

– Войдите! – крикнул Никита.

Он думал снова кто-нибудь из слуг. А вошёл вчерашний мужчина, которого князь Николашей назвал. Но это князю позволено, по старшинству, давние приятели.

– Как почивать изволил, Никита? Кстати, меня Николай Александрович Львов звать.

– Очень приятно. Никита Михайлович Волков. Спал-то хорошо, утро тяжёлое выдалось.

– Ха-ха! Так пил наравне с князем, а это мало кто может. Вижу, побрили уже.

– Погулять бы, подышать свежим воздухом.

– Вокруг дачи парк, не возбраняется. Но за ограду не выходить. Я вынужден уехать по делам, вечером князь заедет. А за сим прощайте, сударь!

Львов вышел, но почти сразу в дверь постучали, и вошёл ещё один слуга.

– Сапожник я. Извольте мерки с ноги снять?

– Изволю, – буркнул Никита.

Он хотел обдумать сложившееся положение, а в одиночестве остаться не получалось. Впрочем, сапожник много времени не отнял. На куске кожи ножом обвёл обе ступни и откланялся. Никита оделся полностью в свою одежду. Подумал, опоясываться ли кинжалом? Не стал, оставил боевой нож в комнате. По лестнице в парк спустился. Парк велик, за деревьями соседских построек не видно. А перед домом набережная из камней, воды Невы видны. К реке потянуло. Всё же петербуржец он, узнает постройки на другом берегу, сориентируется. К своему стыду, он не помнил, где расположена дача Безбородко. Где его дворец в старой части города, знал, мимо проходил не раз. Правда, город он знал в современных границах и постройках. Подошёл к забору из металлической ажурной решётки. За ним двадцать девять каменных львов, держащих в зубах железные цепи. Красиво, необычно. А на самой набережной два сфинкса и кораблики видны. Никита обернулся, а справа, на удалении шагов тридцать, слуга стоит, приглядывает за гостем. Ну и бог с ним, думать-то он не мешает. Повернул от реки в сад. Дорожки битой кирпичной крошкой посыпаны. Практично, после дождей, которые в Питере не редкость, обувь не выпачкаешь.

Стал размышлять. Если князь у себя на даче оставил да слуги хлопочут, выполняя указания – переодеть, обуть, в надлежащий вид привести, стало быть, Безбородко виды на него имеет. И не очередным слугой, их и так хватает. Скорее всего, для опытов в алхимической лаборатории. Только если раньше алхимики гонениям подвергались, то сейчас он под покровительством князя, да и самого Павла, поскольку он масон. Вариантов два, один другого не лучше. Первый – проводить опыты, князю алхимик с опытом нужен, тем более Никита заинтересовал его эликсиром. Вот только какие перспективы? Хотя плюсы есть, поскольку он на всём готовом и для себя интересно, у масонов наверняка литература есть и кое-какие наработки. А второй вариант – сбежать при удобном случае, выбрав удачный момент. Но только отрицательные моменты от побега. Родни или друзей, где остановиться на первое время можно, нет, как и денег. К тому же после побега для князя он становится если не врагом, то лицом, в городе не желательным. Посему выходит – надо оставаться. Не для того его князь на даче оставил, чтобы облагодетельствовать и отпустить на все четыре стороны.

К вечеру первым снова заявился портной. Никита удивлён был, поскольку доставили всё – рубашку, камзол, коротенькие штанишки зелёного сукна, едва ниже колен. А ещё длинные гетры, подтяжки для штанов.

– Извольте примерить! – поклонился портной.

Ткани качественные. Без позолоты или серебряного шитья или жемчужных пуговиц, как у князя, но выглядит одежда достойно. Никита переоделся в обновки, всё в пору пришлось. Покрутился перед зеркалом под бдительным оком портного, а придраться не к чему, сидит ладно.

– Спасибо, братец, за отличную работу, – похвалил Никита.

Видимо, не часто похвал портной удостаивался, глаза довольно блеснули, улыбнулся.

– К завтрашнему вечеру ещё один подобный наряд будет, только синий.

И с поклоном вышел. Попозже сапожник пришёл, в руках башмаки из свиной кожи с латунной большой пряжкой. Никита обулся, прошёлся. Кожа мягкая, хорошей выделки, нигде не жмёт, хотя башмаки выглядят немного грубовато. Удобно в них, отвык от туфель, уж сколько лет в коротких сапогах ходил. Так в новой одежде и башмаках встретил князя. Тот уж затемно приехал. Большой, весёлый, громогласный – сразу весь дом собой заполнил. Слуги забегали, собирая на стол.

Князь сразу поинтересовался:

– Почему не ел? Али кручинишься?

– И это есть. А ещё не приглашали.

Князь засмеялся.

– Это ты слугам указывать должен, чтобы стол накрыли.

За столом, кроме них двоих, никого не было. И вина не было. Мясные, рыбные блюда, фрукты.

– Что, винца хочется? – заметил князь. – Вино да девки – это для отвода глаз, можно сказать – театр. Зато все знают – пьяница и дамский угодник князь, заговоров супротив государя не умышляет. Да ты ешь, у нас разговор серьёзный предстоит.

Князь на кушанья налегал. Никита за день проголодался, тоже с аппетитом ел. Когда насытились, князь встал, направился в кабинет, Никита – за ним. Князь в кресло уселся, набил трубку табаком, закурил.

– Можешь угощаться, табак отменный, из Голландии доставлен.

– Спасибо, не курю.

– А, ну да, ты же из другого времени, когда табак не курили.

Князь выпустил клуб ароматного дыма, задал вопрос:

– У тебя ни родни, ни знакомых в Петербурге нет?

– Откуда им взяться?

Князь удовлетворённо кивнул.

– А хочешь ли всерьёз алхимическими опытами заняться? Все условия создам, ни в чём отказа не будет, только скажи мажордому, что надобно, всё найдёт.

– Можно вопрос?

– Конечно. О жалованье спросить хочешь? Резонно! Двести рублей серебром положу, а в случае успеха удвою.

– Это не главное. Основное – зачем вам философский камень? Вы не бедствуете, да и ложа, как я думаю, тоже?

– Хм!

Безбородко уставился на Никиту не моргая. Как будто оценить хотел.

– Вопрос в самую точку, ты не так глуп, как показался мне вчера. Мне лично ещё один слиток золота не прибавит богатства или знатности. Скажу как есть, только оценишь ли масштаб?

– Попробую.

– С помощью философского камня мы получим золото, много золота, забьём им склады.

Князь затянулся трубкой.

– Золото нельзя есть, нельзя использовать для строительства, а если продавать иноземцам, оно обрушит рынок и будет дешевле серебра или меди, – вставил Никита.

– Весомый аргумент! Но мы, российские масоны, распорядимся золотом разумно. Наймём лучших в своём деле людей из разных стран, пусть работают здесь. Я имею в виду корабелов, инженеров, архитекторов, оружейников, да много кого. Они не только своими руками и умом будут создавать передовое, лучшее, но и помощников обучать, чтобы в России свои мастера были.

Князь смотрел победно.

– За этими планами стоит превосходство над миром? Как сейчас Англия или Испания.

– В логике тебе не откажешь, умён, умеешь из малого делать выводы, – кивнул князь. – Только я тебе этого не говорил, держи язык за зубами, если не хочешь, чтобы тебе его укоротили.

– Противодействие большое будет, как прознают.

– А кто им расскажет?

И только сейчас до Никиты дошло, почему он ценен для князя. Родни и знакомых нет, разболтать никому не сможет, особенно если взаперти держать. Получится, как в золотой клетке. Одежда, уютная комната, жратва приличная от пуза. А захочет, так и вино подадут, и девок для любовных утех. Да только в любой момент, особенно после удачи в получении философского камня, Никита исчезнуть может по велению князя. Пришибут в подвале и зароют в парке, а может, через подземный ход вынесут ночью и сбросят в Неву. Если и выловят тело раньше, чем его в Финский залив течением унесёт, никто не опознает. Очень хитрый и дальновидный ход. Только и Никита не лыком шит. Как сюда попал, таким же путём можно попробовать назад выбраться.

– Так что ответишь?

Князь принял его молчание за раздумья.

– Согласен.

– Ну, вот и славно, я не сомневался.

Безбородко позвонил в колокольчик, в двери слуга заглянул.

– Позови Захара Матвеевича.

– Сей момент.

Вскоре с поклоном в кабинет вошёл средних лет мужчина в камзоле. По одежде не поймёшь, кто он. Мелкий чиновник, чин в полиции, удачливый промышленник?

– Представляю Никиту Михайловича. С завтрашнего дня он в лаборатории трудиться будет. Все распоряжения и просьбы выполнять, как мои.

Мажордом поклонился.

– Всё исполню в точности.

– Тогда не держу, ступай.

– Мне бы книги по алхимии.

– Всё в подвале найдёшь, а чего не сыщешь, всё мажордом найдёт.

Никита понял, что аудиенция закончена, встал.

– Только при всём моём старании быстро не получится, – честно предупредил Никита.

– А то я не знаю! – ухмыльнулся князь. – Какие умы бились, а получилось у нескольких избранных.

Никита поклонился и вышел, в свою комнату удалился. Точки над «i» расставлены. Конечно, князь за пазухой не камень даже держит, а кирпич, но Никита пока нужен Безбородко и будет в безопасности.

Следующим днём, после завтрака, он спустился в подвал. Провёл его туда слуга, свечи зажёг. Первым делом Никита поинтересовался – где библиотека? Она оказалась рядом с лабораторией. Там он и засел на две недели. На листках бумаги записывал всё, стоящее внимания. Потом переводил символы в удобные для него формулы химических элементов. Вместо Луны – аргентум, то есть серебро. Вместо знака Венеры – меди – купрум. И так едва не всю таблицу Менделеева, хотя никакой таблицы ещё не было. Начал мысленно проделывать опыты. И сразу наткнулся на неувязку. Не может железо соединяться со свинцом, даже будучи в расплавленном состоянии, из-за разных температур плавления, плотности. Долго раздумывал – ошибка непреднамеренная, из-за незнания, или специальная, чтобы пустить неспециалистов по ложному пути? И последнее предположение, по мнению Никиты, наиболее близко к истине. Алхимик, которому удалось создать философский камень, опробовать его в действии, получить результат, вполне естественно, хочет рассказать об этом единомышленникам. Но если раскрыть способ, многие возжелают обогатиться, цена на золото рухнет, а вместе с ценой и торговые отношения, ведь золото – мерило, эквивалент товара. Алхимики такую опасность осознавали, поэтому записи зашифровывали в меру своих способностей. Но криптографы из них получались разные. Никите предстояло разгадать ложные пути и обойти, что было совсем не просто. Алхимики – передовые в научном плане люди своего времени и загадки создавали хитроумные.

Медленно работа двигалась, но и на месте не стояла. После изучения многих книг разных алхимиков вырисовывался путь, по которому следовало идти. Однажды Никита посмотрел на себя в зеркало. Осунулся, бледен. Ничего удивительного, весь день в подвале, солнца не видит. График работы изменил. После завтрака в подвал и работа до двух часов дня, потом обед и двухчасовая прогулка по парку, потом опыты до восьми-девяти вечера, ужин и сон. Под его распорядок мажордом подстроил работу поваров и слуг. Лето сменилось осенью, пошли унылые, затяжные дожди, облетела листва. С князем Никита встречался редко, раз в две-три недели. Но при встречах князь выказывал искреннюю заинтересованность и осведомлённость в том, чем занят Никита. Видимо, мажордом докладывал.

Условия для опытов в подвале были хорошие, если не сказать отличные. Большая площадь, удобные столы, огромная вентиляционная труба, что для химических опытов с их ядовитыми испарениями немаловажно. Что мешало – не было окон, дающих ровный естественный свет. А от свечей копоть, запах и свет неверный, колеблющийся.

Никита приближался к финалу, но это по версии Луллия. А ещё были описания Парацельса и других алхимиков древности. На одной из встреч Никита попросил Безбородко:

– Александр Андреевич, для продолжения опытов мне бриллиант нужен. Смотрите.

Никита раскрыл древний фолиант на закладке, ткнул пальцем в слово «диамант».

– Знаю, знаю, не ты первый говоришь.

Князь отстегнул с подвески свой огранённый особым образом алмаз, протянул.

– Головой отвечаешь. Стоимость его огромна, половину столицы купить на него можно. Так ещё вещица древняя, редкостная, огранки диковинной, из египетских пирамид тайком изъята. Из урея самого Тутанхамона, а может, и Джосера. И второго такого нет.

У Никиты, когда бриллиант брал, пальцы мелко тряслись. Между тем князь в колокольчик позвонил, на звон которого мажордом явился.

– Захар, дубликат принеси.

Мажордом вышел и вскоре вернулся с деревянной шкатулкой. Внутри на бархате лежал точно такого же вида бриллиант. Князь прицепил его к подвеске, ухмыльнулся.

– Пусть все видят, алмаз при мне. Этот из горного хрусталя сделан. С виду не отличишь, а по весу сразу чувствуется.

Ох, продуман князь, хитёр! Никита бриллиант в руках повертел, тонкая всё же работа, от пламени свечей «зайчики» по всей большой зале, где они с князем сидели.

– Насмотрелся? – улыбнулся князь. – Мажордому отдай, он в подвал снесёт.

Блин! Такую ценность и мажордому! Хотя случайных людей в доме Безбородко нет, все проверены десятилетиями верной службы. Никита с неохотой расстался с сокровищем, хотелось рассмотреть, полюбоваться. А князь вдруг да и спроси:

– А что с эликсиром бессмертия?

– Готов уже как несколько дней.

– О как! А почему не представишь, не похвастаешься?

– Так вы сами велели всё время и усердие философскому камню уделять. А эликсир так, между работой создан.

– Неси!

Никита в подвал спустился, склянку взял. Поднявшись, перед князем поставил.

– Невзрачный какой-то! Надо бы перелить во что-нибудь эдакое.

Князь в воздухе кистью руки покрутил.

– В подарок вельможе высокопоставленной преподнести надо, а в такой склянке никак не можно.

Князь встал, прошёл в свой кабинет, вернулся с флаконом французской розовой воды стоимости изрядной. Перелил её в один из фужеров, немало не беспокоясь, что выдохнется. Зато флакон из-под воды причудлив, цветного стекла, глазу приятен. В него эликсир князь и перелил.

– О, едва не забыл. Как им пользоваться?

– По капле в день натощак.

– И как долго?

– Сколько жить будет.

– Это хорошо. Стало быть, всё время потребность будет, ко мне привязана и обязана. Ты вот что, ещё эликсира изготовь, склянок десять. А я флаконами озабочусь.

– Как скажешь, князь.

– И про главное не забывай, про камень.

– Я помню.

– Есть ли в чём нужда?

– Всем необходимым мажордом снабжает. Еда, одежда. Только просьба есть.

– Какая, говори смелее, заслужил.

– Хоть иногда в город выходить. Как в темнице сижу, солнца не вижу.

Князь задумался.

– Ладно. Каждое воскресенье с восхода до заката можешь с дачи уходить. Но с одним условием – сопровождающий при тебе будет. Для твоей же охраны. И за все покупки, ежели захочется чего, он платить будет.

– Благодарю, князь.

Как же, охрана! Надзор! И не столько для того, чтобы не сбежал, а для того, чтобы не сболтнул лишнего. Каждый из власть имущих за кресло, за место близ императора держится. А для этого полезным быть надо и не всегда делами государственными.

День ещё Никита в подвале опыты ставил. На этот раз в присутствии алмаза магистра. Вот только непонятно было – рядом со склянкой его держать или опустить внутрь? После раздумий решил не рисковать. Это золото ни с чем не реагирует, кроме «царской водки», как называли смесь кислот. А с алмазами прежде Никита дел не имел. Испортишь столь драгоценную вещь, князь голову снимет в прямом смысле слова. Нравы со времён Петра Великого не сильно изменились, и жизнь человеческая иной раз и гроша ломаного не стоила.

А ещё через день воскресенье наступило. Никита по звону колоколов определил, сзывающих прихожан на воскресную заутреню. После завтрака Никита мажордому сказал, что по городу прогуляться хочет.

– Предупреждал меня князь, – кивнул Захар Матвеевич. – Когда выходить изволишь?

– Да через полчаса.

– Хорошо.

Никита оделся не спеша, по погоде. Шапка меховая из бобра, шуба тоже бобровая – лёгкая, тёплая, сырости не боится. На ноги сапоги утеплённые, почти бурки. В Питере ранняя зима слякотная. Снег ложился, да под влажными ветрами с Балтики в снежную кашу превращался.

Когда Никита в зал вышел, мажордом спросил:

– Может, возок распорядиться заложить? Погода мерзкая, слякоть.

– Не надо, прогуляюсь.

И ноги размять хотелось, и город осмотреть не спеша. Никита – коренной петербуржец, но город знал современный. Нет ещё ни Спаса на Крови, ни цирка Чинизелли, ни разводных мостов.

Вышел за ворота, которые услужливо открыл привратник. За Никитой следом здоровенный детина – себя шире, в коротком полушубке. Он следовал буквально в трёх шагах сзади. Со стороны посмотреть – слуга при барине. Для первого раза Никита далеко отходить не стал, квартал влево, потом ещё влево. Так круг сделал. На прохожих посмотрел, на торговые лавки. По сравнению с тем, что привык видеть два века назад в Нижнем, действительно непривычно. Особенно лавка, где купец Бахромеев, судя по вывеске, торговал чаем и кофе. Товары заморские, дорогие. Но зашёл, ознакомился. Запахи в лавке дразнящие, но покупать ничего не стал.

По хрустящему снежку вернулся на дачу. Но доволен был, воздухом подышал, на людей посмотрел. После обеда, хотя князь в воскресенье позволил отдыхать, спустился в подвал, уж больно интерес к опытам велик, тем более алмаз мог их ход изменить.

После морозца и снега на улице в подвале показалось сыро и душно. А впрочем, он уже привык. И снова ингредиенты отмеривал на аптекарских весах, сливал, взбалтывал, подогревал смесь на огне. Потом отставил остужаться, алмаз рядом со склянкой положил, причём бездумно, механически. По мере того как смесь остывала, в ней начал образовываться, выкристаллизовываться сгусток. Что за ерунда? Никита попробовал сгусток стеклянной палочкой размешать. Сначала получилось, смесь помутнела, а потом вновь стала в центре концентрироваться. Никите интересно стало, это уже не случайность. А в описаниях опытов в фолиантах древних алхимиков о том ни слова. Что-то не так пошло? Ладно, пусть так. Неудачный опыт, он тоже двигает вперёд, показывая ложное направление. Свечи задул, поднялся на этаж, ужинать. Всё же прогулка по свежему воздуху пробудила аппетит.

Утром лёгкую разминку сделал, заказал мажордому чаю, что раньше не делал. Зря, что ли, вывеску видел? Мажордом переспросил, полагая, что ослышался.

– Чаю, милейший.

– Сей момент.

Чай оказался хорош, английский колониальный, только повар заваривать его не умел. Зато выпечка отменная, видимо, пекарь опытный. Впрочем, с деньгами и положением Безбородко в доме слуги должны быть вымуштрованы, иначе не удержатся на доходном месте.

Никита в подвал спустился. Сгусток в склянке так и не растворился. Никита попытался из колбы раствор вылить. Кое-что слилось, а сгусток через узкое горло не проходил никак. Никита со зла горлышко отбил, в подвале стекляшек – пробирок, склянок, колб разных размеров – полно. На ладонь вывалился округлый камень размером с куриное яйцо. Плотный на ощупь. Никита попробовал им о стол постучать. Интересно, что там внутри? Ведь раньше такого казуса не было. Но камень оказался твёрд. Никита попробовал разрезать его ножом, лезвие соскальзывало, и поверхность камня даже не царапалась. Он накапал на камень соляную кислоту, затем серную. Камень дымился, но не поддавался, на нём не оставалось никаких следов. Ну и чёрт с ним. Сейчас он обедать пойдёт и скажет мажордому, чтобы в подвал принесли большой молоток или кувалду и наковальню.

За обедом так и сказал. Мажордом удивился.

– Никита, нешто ты кузнец? Так горна нет.

– Для опытов потребно.

Мажордом возразить не посмел. Князь сказал – выполнять любые просьбы гостя. Хотя какой Никита гость, если уже три месяца работает? Кстати, без жалованья, денег в руках не держал, хоть бы поглядеть, как екатерининские рубли выглядят. После обеда вздремнул часок, потом в подвал спустился, где одиноко мерцала свеча. Молоток и небольшая наковальня уже находились на столе. От колеблющегося света свечи отблёскивал жёлтым какой-то небольшой предмет. Никита подошёл, взял в руки. Похоже на золото, судя по блеску и тяжести. Но он поклясться мог, что в лаборатории золотых изделий не было. Свинец, железо, медь в разных видах. Не мажордом ли пошутил, подбросив «самоварное золото», как называли отполированную бронзу? Ну, он на такую пустышку не купится. Попробовал поцарапать ножом – легко. И капли разных кислот не взаимодействуют, а бронза бы уже реагировала. Холодный пот прошиб, на табуретку уселся. Откуда золото? Начал стол осматривать. Алмаз в оправе, рядом камень неизвестного состава из разбитой колбы. Так! Начал припоминать, что ещё на столе было, кроме реактивов. Да пули свинцовые! И кусочек золота по форме как две капли воды на пулю похож! У Никиты от догадки слегка закружилась голова, он рукой схватился за край стола. Неужели невзрачный камень, который он расколоть хотел, и есть настоящий философский камень, над получением которого бились сотни, если не тысячи алхимиков по всему миру? И условия соблюдены – особой огранки алмаз, камень, а рядом свинцовая пуля оказалась! Это же событие, редкая удача! Стало быть, не врали выдающиеся алхимики, когда писали о камне, о полученном золоте. От избытка чувств захотелось кричать, сплясать вприсядку. Но Никита стал припоминать, какие ингредиенты он в колбу наливал и в каких пропорциях. Потом чертыхнулся. Зачем он это делает? Камень-то уже вот он, на столе. Листок нашёл после долгих поисков, сложил аккуратно вчетверо, во внутренний карман уложил. Вполне может пригодиться. Пользоваться молотком и бить по камню сразу раздумал. Но и продолжать опыт не стал, размышлял. Сказать мажордому, чтобы князя известил? Понятное дело, Безбородко примчится сразу и истребует опыт при нём повторить. А получится ли? Никита свинцовую пулю нашёл, уложил рядом с алмазом и камнем, зажёг ещё несколько свечей, чтобы понаблюдать за превращением. Но опоздал. Вместо тёмно-серого свинца под светом свечей тускло блеснуло желтизной золото. Никиту лихорадка охватила. Полез в шкаф, где лежало небольшое свинцовое пушечное ядро, фунта два весом. И его уложил на стол, не сводя глаз. Тёмно-серый, невзрачный свинец быстро светлеть стал, потом лёгкая желтизна появилась, а затем заблестел золотом. Никита получившийся артефакт в руку взял. Увесистый! Для чистоты эксперимента опустил в градуированную посудину, измерив объём. Потом замерил окружность, просчитал объём шара, поделил, получил плотность материала. Не подкопаешься – золото. Для верности взвесил на весах. Из ничего, из бросового материала, которым стреляют из ружей и пушек, получен драгоценный металл. Лихо!

Он уселся на табурет. Опыт теперь можно смело повторить перед князем. Другой вопрос – а надо ли? В словах Безбородко, куда будет потрачено золото, он не сомневался. Если князь получит пуды, даже десятки или сотни пудов золота, вполне может часть пускать на личные нужды. Впрочем, имеет право, поскольку содержать лабораторию – затея не дешёвая. Но что после этого будет с самим Никитой? Исчезнет бесследно в подвале или всплывёт утопленником в низовьях Невы? Или станет вечным узником Петропавловской крепости, чьи казематы до сих пор не раскрыли всех своих тайн? Крепко подумать надо. Ни мажордому, ни слугам и князю Никита о полученном философском камне и золоте говорить не стал. Надо просчитать все возможные варианты, подготовить запасной. Не так просто, учитывая непредсказуемый характер канцлера.

Поужинал. Мажордом обратил внимание, что Никита сегодня рассеян. То задумывался, держа вилку, то брал кружку с чаем, да так и сидел.

– Случилось что? Помочь? – участливо осведомился он.

– Мысли одолевают, надо кое-что в опытах менять, – ответил Никита.

Мажордом посмотрел на него как на больного. Всё же учёные люди – как дети. Воистину, многие знания – многие печали. Никита в свою комнату прошёл, улёгся на постель. За окном завывал ветер, бросал пригоршни снега. В комнате уютно, а уснуть не может, бессонница, мысли разные в голову лезут. Неверное решение – и о Никите даже слуги вскоре забудут. Единственно, что в голову пришло – надо подстраховаться, а для этого верного человека в городе заиметь. Сложно, поскольку даже мало-мальски знакомых нет и свести знакомство невозможно, по пятам амбал бродит и обо всех контактах Никиты мажордому исправно докладывает. Да и познакомиться, как довериться, если на кону собственная жизнь? Или сделать тайник, что тоже не просто. Но мысль уже засела в голове. Где и как его соорудить, можно продумать. Перед тем как князю о философском камне и полученном золоте сообщить, спрятать в тайник алмаз князя. Если что-то не так пойдёт, князь алмаза лишится, а с ним и звания Великого магистра. Утешение слабое – алмаз в обмен на собственную жизнь, но это лучше, чем ничего. И обязательно эликсир сделать, от которого сгорают, и небольшую склянку при себе иметь. Если слуги по приказу князя накинутся, чтобы связать, их облить, а потом и самому сгореть, в пепел обратиться. Лучше быстрая смерть, чем мучения в подвале пыток. После пребывания в Разбойном приказе Никита не хотел вновь попасть в узилище. Но сейчас зима, в парке при даче тайник не устроишь, земля мёрзлая. После размышлений решил – в подвале. Даже не в подвале, а подземном ходе, ведущем из Невы в подвал. Часть хода залита водой, и в сам ход можно заплыть на лодке, даже причал есть, у которого всегда небольшой ялик стоит, вмещающий двух человек. Видимо, для тайных сношений, для гостей, визит которых на дачу должен остаться тайной. Вторая половина хода, уже ведущая в подвал, сухопутная. Никита ход решил обследовать, тем более крепкая дубовая дверь, окованная полосами бронзы, закрывалась на запор изнутри, замка не имела, видимо, для быстрого покидания дома. Заглядывал он туда один раз из интереса. Сумрачно, лишь вдали свет, в конце туннеля. Сыро, вода грязная, как во всей реке. А сейчас, по холодам, там лёд, а ялик на причале лежит, для пущей сохранности.

На следующий день Никита, как в подвал спустился, поработал немного, а затем, прихватив факел, открыл крепкий запор, вышел в подземный ход. Сверху сосульки свисали, холодно. А тулуп или другую верхнюю одежду из дома брать нельзя, мажордом сразу догадается – для чего. Со стороны Невы вход в туннель железной решёткой закрыт, подъёмный незамысловатый механизм в виде лебёдки на причале установлен. Но Никите он без надобности. Стал при свете факела стены обследовать, сложенные из природного нетёсаного камня. Пришлось возвращаться в лабораторию, брать нож. С его помощью работа быстрее пошла. Вводил лезвие между камнями, пробовал покачать. Нудно, а ускорить нельзя. Времени ушло много, но один камень шевелился. Раствору строители пожалели или невская вода своё дело сделала? Камень почти льда касался. Придёт лето, начнутся ветра, наводнения, камень под воду уходить будет. Однако ни для золота, ни для алмаза вода вреда не нанесёт. С трудом камень раскачал ножом, вытащил. За ним промёрзшая земля, но не каменной плотности. Ножом землю расковырял, сделал углубление в футбольный мяч размером. Руки замёрзли, почти чувствительность потеряли. Вернувшись в лабораторию, взял кусок материи, бывшее свинцовое, а ныне золотое ядро. В туннеле золотой шар в углубление вложил, вернул на место камень. Осмотрел тщательно, но никаких следов не обнаружил. На камне ножом царапину сделал, чтобы потом долго не искать. В тряпицу всю землю собрал, донёс по льду до железной решётки, выбросил. Теперь ничего не говорило о тайнике. Двери за собой запер, в лаборатории руки отмыл, вычистив под ногтями. Вот теперь порядок. Смешал растворы, чтобы запах посильнее был. Когда из подвала дверь на лестницу открываешь, лёгким сквозняком запахи на первый этаж попадают. Надо видимость утренней работы создать. Зато настроение появилось, ел в обед с аппетитом. Мажордом изменения в поведении Никиты заметил.

– Неуж ладится?

– Сглазить боюсь, – отмахнулся Никита.

– Завтра суббота, князь пожалует. Хорошо бы благодетеля успехами порадовать!

И смотрит хитро. Никита завтра Безбородко решил рассказать о полученном философском камне, мутации свинца в золото.

Суббота тянулась медленно. Никита с утра позавтракал, в подвал спустился. Решил ещё раз свинец в золото обратить, чтобы перед князем не оконфузиться. Самое большое ядро выбрал, уложил на стол рядом с бриллиантом и философским камнем. Потом за свинцовыми пулями в шкафчик полез. Наверняка князь Павлу I или кому-то ещё, может, из масонской ложи решит похвастать удачным опытом. Не везти же ему с собой тяжеленное ядро? А пуля в самый раз будет, не тяжела, в карман уместится. Всего-то десятая часть фунта. Пули достал, к столу вернулся, а ядро уже золотое, шар от свечей желтизной драгоценной играет. Ну, слава богу, перед князем стыдно похвальбой не будет. Пули рядом с ядром уложил, уставился, не моргая. А всё равно момент проглядел. Только что невзрачный серый свинец был, а уже золото. Чудно!

Никита принялся за эликсир, причём с теми добавками, что сжигают, если на тело или внутрь попадут. Процесс уже известный, за три часа управился, потом долго подходящую склянку искал. Большую в кармане спрятать сложно, а у небольших горлышко узкое, перелить проблемно. Это не простая вода или вино. Прольёшь каплю на палец, и только пепел останется. Никите же хотелось увидеть воочию, как оценит его труд Безбородко. А ещё – ошибается ли Никита в оценке людей? Власть и деньги любого человека портят. За деньги купить можно многое – дом, землю, лихой выезд о четырёх лошадях, но нет таких денег, за которые можно купить здоровье, долголетие или любовь. Можно иметь самую красивую содержанку, но стоит кому-то заплатить больше, и она без сожаления уйдёт. А за какие деньги купить любовь ребёнка, если она бескорыстна? И власть играет не лучшую роль, развращая её носителя. Канцлер – фактически второй человек, либо третий в иерархии власти. Никита для него лишь исполнитель, песчинка у подножия пирамиды. Но на сегодняшний момент обладает уникальными знаниями – о мутации свинца в золото, об эликсирах молодости и красоты. А ещё в древних трактатах писано о создании эликсира вечной жизни. Никита видел мельком, но опытов не ставил, не было такой цели и задания князя. Но чувствовал, интуиция подсказывала – будет такой заказ. Получив доступ к неограниченным ценностям, люди власти захотят жить и править вечно. Только притча есть. Один из мудрецов предложил царю подобное зелье, на что царь ответил: «Зачем? Видеть, как умрут твои дети и внуки?»

Царь сам явил мудрость, достойную великих.

За работой Никита не заметил, как пролетело время. Когда увлечён, часов не замечаешь. Да только кашлянул кто-то сзади. Никита оглянулся, а за спиной князь собственной персоной, улыбается.

– День добрый, Александр Андреевич, – склонил голову Никита.

Отбивать земные или поясные поклоны запретил Петр Первый после посещения Европы.

– Вечер уже, – кивнул князь. – Захар Матвеевич сказал, что получаться стало?

– Именно так, князь. Вот философский камень.

Никита взял в руки невзрачного вида камень и протянул канцлеру. Тот схватил его, как голодный кусок хлеба, к огню свечи поднёс, осмотрел.

– Ой ли? – засомневался князь. – Уж больно невзрачен.

– Александр Андреевич, не хочешь ли на золото взглянуть, полученное с помощью камня и твоего бриллианта?

Никита выкатил на центр стола золотое ядро и две золотые пули. У канцлера глаза по пять копеек сделались. Ядро на руке взвесил, на стол вернул. Взял одну из пуль, попробовал зубами надкусить, потом осмотрел – остались ли следы? Золото – металл мягкий, на нём следы остаются. И чем выше проба, тем мягче металл. На золотой пуле следы остались. Канцлер неожиданно шагнул вперёд, обнял Никиту, стиснул в объятиях, аж дыхание перехватило. Всё же Безбородко мужчина крупный и силой не обижен. Поцеловал Никиту троекратно, по русскому обычаю.

– Ай, молодца, Никитушка. Ты сам не понимаешь, что для государства Российского сделал. Был бы учён, быть тебе академиком!

Никита засмеялся. Это он-то, с университетским дипломом – неуч? Безбородко посмотрел с недоумением. Что такого смешного он сказал? Канцлер из специального часового кармашка карманные часы вытянул за золотую цепочку, открыл крышечку. Механизм заиграл мелодию.

– Время позднее. Завтра, как мы уговаривались, у тебя выходной. Он отменяется, праздновать будем, серьёзные люди соберутся. Кстати, двоих ты уже видел. А гулять послезавтра будешь.

– Как скажешь, князь.

– И вот что. Послезавтра привезут свинец. Чтобы кривотолков не возникло, в виде пушечных ядер, из Петропавловской крепости. Превратишь их в золото. Сколько времени понадобится?

– Смотря сколько ядер будет.

– Десятка три для начала.

– Тогда не много.

– За ними доверенный человек приедет, мажордом его знает. Ядра в мешки спрятать, сам проследишь. А грузить слуги будут. Да, и вот ещё что. К пятнице эликсир приготовь, что для омоложения.

– Реактивы нужны, давно не закупали.

– Мажордому сегодня список дай.

– Сделаю, – кивнул Никита.

– Какой-то ты смурной! Радоваться надо! Сколь людей великих билось, а удалось единицам. Ты в их числе.

– Записи в фолиантах тайные, специально ложные ходы сделаны. Много времени отняли, пока понял, что к чему.

– Я сразу в тебя поверил, что учён. И не ошибся. Я в людях разбираюсь, не зря канцлером поставили государи.

Это верно. Безбородко сумел угодить и Екатерине, и только взошедшему на престол после смерти императрицы Павлу. У Никиты с языка едва не сорвалось про покушение на Павла, да вовремя язык прикусил. Канцлер бы тут же поинтересовался – откуда знаешь? Сейчас молчание – золото.

Князь с собой золотое ядро прихватил. Поднялись на этаж, канцлер ядром поигрывал, подкидывая на ладони. Мажордом глаз не мог оторвать. Не каждый день такой кусок золота видишь, а оно глаза людям слепит, разум затмевает. Князь ухмыльнулся.

– Любо поглядеть?

– Глаз не оторвать! Это же сколько в деньгах потянет?

– Не твоего ума дело. Завтра гостей позову, да баб не будет. Приготовь праздничный обед, радость у нас, Никитушка сподобился, порадовал.

– На сколько персон? – деловито осведомился мажордом.

– На десять. Нет, одиннадцать. Никита тоже будет, как без него? Он главный виновник торжества. Завтра он гулять не идёт. Если забуду, в понедельник пушечные ядра привезут. Сам лично посчитаешь. И мешки приготовь.

– Слушаюсь.

– Вот так-то лучше.

Князь вышел, так и подкидывая на ходу ядро. Мажордом головой покачал. То ли удивлялся, то ли восхищался. Поистине, у богатых и властных свои причуды. Захар Матвеевич к Никите повернулся.

– Получилось?

– Сам видел.

– Ой! Это же сколько золота наделать можно! С ума сойти! Весь Петербург скупить!

– Для других целей золото, тебе лучше не знать.

– Это верно. Меньше знаешь – дольше живёшь.

Мажордом, бормоча что-то под нос, ушёл. А Никита – в свою комнату. Пока всё идёт хорошо, даже слишком. Где мягко стелют, там жёстко спать. Долго не спалось, разные мысли в голову приходили. Он своё дело сделал, что решит князь. Паршиво, когда твою судьбу решает кто-то другой. Он в доме князя как в тюрьме. Только что кормят прилично и одевают, а всё время под приглядом и взаперти. Да ещё пытки и побои не применяют, за что большое спасибо. Запросто князь мог распорядиться приковать его цепью в подвале, держать на хлебе с водой. Но умён князь, понимает – рабский труд не продуктивен. Лучше поманить пряником, чем кнутом. Всё же уснул, а проснулся в холодном поту, сон приснился страшный, нелепый. А как наяву – Анна Петровна в подвенечном платье руки к нему тянет, по щекам слёзы градом катятся, руки к нему тянет, говорит что-то. А слов не разобрать, как в немом кино. Сел Никита на кровати, сердце бьётся о рёбра раненной птицей, во рту пересохло. К чему бы такой сон? За окном уже сереть начинало, ещё час – и дом проснётся, забегают слуги, на кухне застучат ножами, сковородами повара. Сегодня же торжественный обед.

Никита тихонько оделся, всё равно не уснуть, в подвал спустился, свечи зажёг. А сзади шорох, по лестнице мажордом спускается.

– Чего не спишь, Никитушка?

Обычно Захар Матвеевич в лабораторию не ходок, слугами управлял. А в химии не понимает ничего, запахи здесь противные, не богоугодные. Только вид у него странный, как у заговорщика.

– Никита, не окажешь ли милость?

– Если смогу.

– Для тебя мелочь, а для меня вопрос жизни и смерти.

– Говори.

Помялся мажордом, дверь за собой плотнее закрыл.

– Но о том князю ни полслова, – прошептал он.

Уже интересно. Мажордом, доверенное лицо князя, обо всех Безбородко докладывает. Или по заданию князя, проверить его решил? Никита насторожился.

– Слушаю, не томи. Буду нем как рыба.

– Золота бы мне.

У Никиты глаза от удивления круглые сделались, но смолчал. Мажордом заторопился.

– Жена умерла у меня в родах, ребёнок остался, девочка. У сестры моей обретается. Да сестра плоха здоровьем стала, климат в Петербурге сырой, скверный. Полагаю, не протянет долго. Я-то при князе сыт-одет, а каково дочке будет, останься она одна? Ей же шестнадцать годков всего.

– Неуж князь жалованье не платит?

– Пять рублей серебром в год, – криво усмехнулся мажордом. – Говорит, на всём готовом живёшь, зачем тебе деньги?

– Захар Матвеевич, скажу как на духу. Боюсь, продашь ты меня с потрохами. Заложишь князю. Зачем мне неприятности?

Мажордом неожиданно на колени рухнул.

– Богом клянусь, между нами разговор. Ты мне поможешь, я – тебе.

– Ты-то чем?

– А в любой момент в город выйти сможешь и без сопровождающего. Человек ты молодой, нешто я не понимаю – девица нужна али баба.

Момент интересный. А мажордом, при всей своей неучёности, неплохой психолог, отгадал желание тайное Никиты.

– Полагаю, времени у нас мало, – сказал Никита.

Мажордом закивал, поднялся с колен.

– Сколько тебе надобно?

– А вот такие три шарика, – показал на золотую пулю мажордом.

Пуля от мушкета, бывшая свинцовая, а ныне золотая, так и лежала на столе. Диаметром миллиметров тридцать, а весом грамм пятьдесят.

– Бери её. Чтобы остальные сделать, время нужно. Но сам понимаешь – узнает князь, нам обоим не сдобровать.

– Понимаю!

Мажордом трясущимися руками пулю схватил, сунул в карман. За дверью послышалась возня, створка приоткрылась, заглянул один из слуг.

– Захар Матвеевич здесь?

– Иду! Сколь раз говорил, сюда нос не совать! Вот пожалуюсь князю, укоротят тебе нос-то! – Прислуга в испуге убежала. Захар Матвеевич кивнул удовлетворённо.

– Сладилось у нас, значит. Вот и хорошо. А для князя убыток невелик. Что свинцовая пуля? Тьфу! За алтын десяток. Однако же пойду я. Сегодня гостей много будет, да все высокопоставленные. Ты больше слушай, чем говори. Масоны-то эти, ух какие мастера человека подпоить да разговорить. Князь, хоть и большой чин у них, а не всё говорит. И ты тоже.

– За совет спасибо.

Мажордом вышел. Никита, чтобы время убить, последние три пули в золото обратил, потом за изготовление эликсира принялся. Запасы ингредиентов в самом деле не велики были, но на одну склянку вполне хватит. Работой, как всегда, увлёкся. Открылась дверь в подвал, заглянул мажордом.

– Никита, хозяин приехал, а ты в рабочем платье, без парика. Живо себя в порядок приводи, скоро гости прибудут.

Никита поднялся на этаж, умылся, едва оттерев руки от реактивов, но запах остался, въедлив больно.

Пока в своей комнате Никита переодевался, из коридора уже зычный голос князя.

– А виновник торжества где же?

Один из слуг тотчас за Никитой примчался.

– Князь Александр Андреевич просит!

Никита, слегка припудрив парик, натянул его на голову. Поистине придумка дьявола. Голове жарко, как в шапке, пот течёт, кожа чешется.

Князь, едва Никита поздоровался, обнял алхимика, потом отстранился, осмотрел.

– А чёрная мантия есть ли?

– Не было указаний.

– Моё упущение, – досадливо покрутил головой князь. – Захар Матвеевич, поди сюда.

Мажордом появился сразу, как будто за дверью стоял.

– Найди Никите мантию, ну ты знаешь.

– Отыщем.

Князь к Никите повернулся.

– Ты для империи и ордена розенкрейцеров сделал больше, чем многие заслуженные члены ложи. Не скрою, доволен и хочу предложить верховным масонам ложи принять тебя в члены. Честь большая, но за тебя я слово скажу, думаю, не откажут.

Никита в растерянности. Он совсем не собирался быть масоном. Их на Руси не любили и побаивались, поговаривали про чёрные мессы. Ложей руководили семь избранных членов, начиная от Великого магистра, потом по нисходящей – приор, декан, генеральный визитатор, казначей, канцлер и генеральный прокурор. И каждый был чем-то славен, как архитектор Львов, или чин на гражданской службе имел немалый, как канцлер Безбородко, оттого и власть в государстве большую, влияние на императора, соответственно вхож во дворец и коллегии. Никита понял, не просто гости приедут, а сливки общества, государевы высокие чины. Немного дрейфил. Где ещё так близко можно увидеть людей, о которых только в истории читал. Честно сказать, мельком, многие фамилии в памяти не отложились. Теперь сожалел, да сделанного не вернёшь.

Большой длинный стол уже накрыт. Сервиз честь императорскому столу сделает, хрусталь блестит, а уж свечей – на стенах и столе в канделябрах, наверное, целая сотня. Да свечи восковые, дорогие, запах от них медовый. Расстарался мажордом по указанию князя. За полгода, что Никита на даче пробыл, такой сбор лиц важных был впервые.

Гости съезжаться начали, причём точно по времени, дружно. В огромных сенях суета, разговоры. Князь сам гостей встречает, как радушный хозяин, слуги едва успевают шапки да шубы развешивать. Никита сразу обратил внимание, что гости – только мужчины. Стало быть, сбор не только для неспешного обеда, но и деловой. Гости неторопливо в большую залу поднялись. Кто в кресло уселся, другие трубочки у окна закуривали. Дым от табака благородный, не столько едкий, сколько дубом, морем, непонятно чем пахнет, даже мёдом. Или от свечей привкус? Лица гостей незнакомые, за исключением Николая Александровича Львова. Князь, как последний гость приехал, поднялся в залу.

– Друзья, прошу к столу! Слуги! Горячее подавайте и водки!

С мороза, хоть и в возках приехали да в одеждах тёплых, а слегка замёрзли. За закуски мясные принялись. Князь выждал немного, чтобы червячка гости заморили, а слуги водки в лафитники налили. Князь поднялся, и гости притихли, перестали орудовать столовыми приборами.

– Друзья, у меня для вас первая и, быть может, важная новость – нам удалось получить философский камень и благодаря ему превратить свинец в золото.

Гости перестали жевать, переваривая услышанное. Князь выдержал театральную паузу, хлопнул в ладоши. Никита, сидевший в дальнем от князя торце стола, восхитился внутренне. Ну, прямо режиссёр, устроитель спецэффектов! Один из слуг, Никодим, на серебряном подносе внёс нечто, прикрытое шёлковой тканью, остановился рядом с князем. Безбородко эффектно сорвал шёлк, и гости ахнули. На подносе лежало золотое ядро, перевязанное красной муаровой лентой. Гости ахнули, зашептались:

– Неужели золото?

Каждый из присутствующих гостей был человеком состоятельным, золото видел и держал в руках. Но шар, поблёскивающий под светом множества свечей, впечатлял, притягивал взгляды.

– Можете посмотреть, пощупать! Даже укусить, – пошутил князь.

Золотое ядро князь снял с подноса, передал первому гостю. Тот полюбовался, взвесил на руке, передал следующему. Князь не унимался.

– Предлагаю выпить за достижения алхимии! Теперь ложа розенкрейцеров может осуществлять самые смелые мечты!

Гости поднялись, чокаясь друг с другом, дружно выпили. Усевшись, принялись за горячие закуски. На Никиту поглядывали, почти всем он был не знаком. Но раз сидит за столом, значит, имеет право, позже Великий магистр объяснит.

Дав гостям паузу, чтобы закусить, князь поднялся снова. Слуги уже наполнили лафитники.

– Предлагаю выпить за выдающегося алхимика, который смог сделать то, что не удавалось многим до него. Не скрою, есть ещё неосуществленные прожекты, но всё ещё впереди. Знакомьтесь! Никита, Михайлов сын! Встань, Никита, пусть поглядят на тебя.

Никита, смущаясь от внимания столь влиятельных и высокопоставленных господ, поднялся. Князь крикнул.

– Виват!

Гости дружно поднялись, протянули лафитники с водкой в сторону Никиты, приветствуя, выпили. Снова уселись и принялись за еду. Но в сторону Никиты посматривали уважительно-удивлённо. Цену власти и деньгам эти люди знали, но у масонов и ум был в цене. Раз Никита смог сделать то, что смогли до него считаные единицы, да и то очень давно, стало быть, умён безмерно и достоин сидеть среди них. Потом с тостами за князя, Великого магистра, стали подниматься гости. Не лесть и подхалимство звучали в их словах, а почтение. Умение любого властью обласканного человека кроется не только в его организаторских способностях, но и в умении разглядеть в человеке какой-либо талант, поставить его на службу делу. И князь этот талант отыскал, как иголку в стоге сена. Кто-то из гостей обмолвился.

– Предлагаю за выдающиеся заслуги перед орденом принять Никиту Михайловича в члены масонской ложи.

Гости предложение поддержали одобрительными возгласами. Поднялся Львов.

– Мы собрались сегодня на празднование. Давайте отложим голосование на другой день, обсудим кандидатуру со всех сторон.

– А чего тянуть? Золото – вот оно, лаборатория для опытов в подвале. Отныне каждый день, по мере того, как Никита Михайлович будет трудиться во благо ложи, золота будет всё больше и больше. Кто за то, чтобы принять алхимика, чрезвычайно полезного ордену человека, в члены ложи? – поднялся князь.

Руки поднялись единогласно.

– Вот и славно. Согласие всех получено, а обряд посвящения проведём позже, согласно традициям и обряду ордена. Выпьем за нового члена!

Гости выпили, расслабились. Всё же в лафитнике сто грамм, а тостов уже было три, выпитое сказывалось. За столом разговоры пошли, сначала о делах империи, потом на новости двора переключились, как всегда в мужских компаниях, перешли на дам. Кто удачно и выгодно замуж вышел да кто сына родил? Сын – это продолжение рода, наследник богатств. Никите послушать было интересно. В каком учебнике истории ещё прочитаешь? Да и поворотом событий ошарашен был. Предположить не мог никогда, что будет членом масонской ложи, да ещё самой влиятельной в Петербурге и России.

Но всё же мужчины в России, да ещё в чисто мужской компании, любят выпить, поговорить. На службе возлияниям не предаться, император был строг и пьянку пресекал на корню. Тосты начали следовать один за одним. Слуги только успевали подливать водку и менять закуски. Никита больше не пил, налегал на еду. Повара расстарались, столько вкусной и разнообразной еды Никита не видел давно. Попытался припомнить, получалось – никогда. Перепела под клюквенным соусом, свиные отбивные, а пирожные? Всё же далеко шагнуло кулинарное искусство с XVI века. После поездки Петра в Европу знать начала выписывать знаменитых поваров и кулинаров со всего света. Деньги им платили немалые, но и кушания были изысканные.

Часа через три раскраснелись все, вспотели. В доме натоплено хорошо, да ещё камзолы, парики. Многие парики стянули, утирались платками. Как всегда, в разгорячённых головах возникла идея.

– Александр Андреевич, хотим посмотреть, убедиться воочию, мутацию свинца в золото, – высказался один из гостей.

Предложение тут же было подхвачено.

– Да, хотим! – поддержали другие довольно бурно и дружно.

Князь вопросительно посмотрел на Никиту, он встал.

– Свинца нет, ни фунта.

– Ерунда! Бумагу мне и перо! – приказал слугам один из гостей.

Тут же написал записку, вручил слуге.

– Отдай моему ездовому, пусть мчится в арсенал.

– Погоди! – остановил его князь.

Пальцем пересчитал всех присутствующих.

– Допиши, пусть выдадут тринадцать, нет – четырнадцать мушкетных пуль.

– Да, верно!

Гость дописал, вручил слуге. Гулянка, если так можно уже было назвать торжественный обед, продолжалась. Через какое-то время в залу вошёл слуга с полотняным мешочком в руке.

– Ваше повеление исполнено, господин.

– Какое? – Гость уже забыл о поручении.

– Забыл? Нехорошо! – Дружно осмеяли его гости.

Мешочек с пулями у слуги забрали. Князь распорядился:

– Идём в лабораторию. Только чур! Смотреть, ничего не трогать. Каждому после мутации будет вручён подарок, по золотой пуле.

Гости встретили заявление князя восторженными криками. Правда, один попросил показать пули, не подделка ли? Князь высыпал пули из мешочка в одну из пустых фарфоровых тарелок. Все убедились, что пули настоящие, в руках подержали.

Никита двинулся в подвал, за ним князь, а дальше цепочкой гости. Каждый предвкушал невиданное зрелище, а как завершение – подарок. Золото было у всех – монеты, шейные цепи, перстни. Но это был бы особый подарок, которым можно было похвастать перед посвящённым, что он был свидетелем чуда. Гурьбой спустились в подвал, Никита свечи зажёг и даже запалил факел. В подвале прохладно, но разгорячённые гости холода не ощущали, столпились вокруг стола.

– Камень, философский камень покажи, – потребовали они.

«Ну, словно малые дети», – подумал Никита. Камень дал, гости осмотрели, подержали в руках. Судя по физиономиям, разочаровались, уж больно невзрачен и сер. Увидят такой под ногами, ногой отшвырнут. Однако и пиетет был, камень всё же непростой, передавали друг другу бережно. Думали, если уронят, то разобьют. Не знали, что Никита и царапать ножом его пробовал и железякой колотить.

– Мутацию покажи, сами зрить чудо хотим! – потребовали масоны.

Никита камень взял, уложил вокруг него свинцовые пули, на камень алмаз Безбородко воздвиг. Гости буквально дышать перестали, не моргали, боясь упустить момент. Никита сам волновался, всё же такие превращения не терпят массовости, ажиотажа. Нельзя сбрасывать со счёта чёрную ауру, настрой. Но камень не подвёл. На глазах сквозь свинцовую тяжесть стала проступать золотая желтизна, а спустя минуты пули вовсе заблестели. Масоны дружно ахнули. Кто-то Безбородко обнимать принялся, другие хлопали Никиту по плечам.

– Научное чудо свершилось, братья! – громогласно изрёк Безбородко. – И в знак начала великих свершений каждый получит, как памятный подарок, по золотой пуле.

Князь каждому гостю вручил по золотому шарику, не обошёл Никиту, который пулю в карман опустил.

– А ещё мой юный друг и наш брат ведёт другие опыты, о которых говорить ещё рано, но перспективы просто блестящи. Никита, покажи эликсир.

Никита взял склянку с прозрачным и немного вязким содержимым, поднял, чтобы всем видно было.

– Пока это зелье омолаживает, а коли опыты удачные случатся, вечную жизнь даруют, – не удержался от хвастовства князь.

Гости сначала замерли, боясь поверить услышанному, потом возгласы удивления, восхищения.

– Это посерьёзнее будет, чем золото, – изрёк один из гостей.

– Как ты прав, брат! – откликнулся другой.

Масоны называли друг друга братьями и на ты, независимо от того, какие чины имели на гражданской или военной службе.

– Ну, посмотрели на то, что никто не видел, и будя, – поднял руку Безбородко.

– Надо отметить! Если с эликсиром получится, как с золотом, в чём мы свидетелями только что были, мир будет у наших ног. Открытия поистине велики!

Гости двинулись к выходу, столпились у узкой лестницы, мешая друг другу. Каждый хотел побыстрее выбраться из плохо освещённого, сумрачного и прохладного подвала в уютную залу, комфортную, со столом, с водкой и яствами. Никита не торопился, последним стоял. Для него подвал был привычным рабочим местом.

Вернулись в залу, расселись за столом. Масоны были впечатлены увиденным, находились в приподнятом настроении, в эйфории. Увидеть своими глазами действие философского камня не каждому дано, избранным. Зазвучали тосты, здравицы за князя. Выпивали много, полными чашами, как повелось на Руси с Петра. За возлияниями вечер поздний настал. Гости разъезжаться принялись. Если в начале встречи на Никиту внимания не обращали, то теперь считали своим долгом подойти, приобнять дружески. Даже не потому, что приняли членом ложи и Никита отныне был равным среди равных, а оценили ум и знания новичка. Эти качества у масонов были в цене.

Никита тоже был в подпитии изрядном, что с ним давненько не случалось, но менее пьяным, чем гости. Ввалился в свою комнатушку, едва стянув башмаки и одежду, упал на кровать. Он своё дело сделал, можно почивать сладко.

Утром был разбужен мажордомом.

– Захар Матвеевич, чего тебе? – Никита еле поднял голову с подушки.

– Вставать пора, полдень.

– Как?

И в самом деле, в окно лились потоки солнечного света.

– Полечиться не желаете? Способ дедовский, но помогает. Я рассол от квашеной капусты принёс.

– Да не болит у меня голова.

– Тогда пора завтракать и за дело. По велению князя из цейхгауза мешок свинцовых пуль привезли. Тяжеленный, ужас! Четверо холопов едва подняли, а в доме уже в вёдра рассыпали.

Никита сразу понял, что от него требовалось.

– А чего же весь мешок в подвал не снесли?

– Так не велено, сам знаешь. Посторонним – ни-ни!

Никита встал, умылся, позавтракал. Пора за работу, а не хочется. Раньше горел, из холодного подвала не выходил днями, так интересно было результат получить. Но получил камень и первое золото из свинца. А теперь предстоит рутинная работа. Это весь день уйдёт на обращение свинца в золото. Потом будет другой день и новый мешок, затем ещё и ещё. Настоящий конвейер по изготовлению золота, единственный в мире. Но тупо обращать свинец в золото может человек вовсе необразованный, действие большого ума не требует. Он же учёный-химик и для него интерес представляют изыскания, опыты, достигнутый с трудом результат. А все проклятая секретность!

Сейчас больший интерес представлял эликсир. В манускриптах всё описано, но в замаскированном, иной раз иносказательном смысле. Он уже понял это, работая по обращению свинца в золото. Нечто подобное предстоит и теперь. Но для расшифровки нужно время, а его нет. Время – это единственное, что нельзя восполнить, оно утекает, как песок сквозь пальцы.

На мутацию свинцовых пуль в золотые шарики ушёл день, но радости от работы он не испытал. Его тянуло к новым знаниям, а не банальному изготовлению золота. С трудом вытащил из подвала в два приёма золото. Захар Матвеевич тут же отдал распоряжение, запрягли возок и под охраной двух мордоворотов увезли. Ха! Два человека, пусть и амбалы, и с мешком золота! Да если разбойники узнают, найдут способ отобрать. За кошельки с несколькими мелкими монетами не остановятся горло перерезать, а за мешок целую армию отбросов соберут. Только никто подумать не мог, что в скромном возке мимо проезжает целое состояние. Мордовороты преданы Безбородко, наверняка хорошее жалованье имеют, чтобы языки не распускать. А может статься, что и не знают, что перевозят. Мешок-то перевязан и печать сургучная, чтобы не любопытствовали.

Никиту не интересовал путь золота. Куда его увозят, кому сдают? Наверняка кому-то из масонской ложи, не исключено – высокопоставленному чиновнику, в ложе масонской бедных или неграмотных нет.

И на второй день, и на третий, и всю неделю Никита свинец в золото обращал. Хотелось Безбородко сказать – не его уровня работа, ему бы за манускрипты засесть, поизучать. Тогда удивительный результат можно получить. Но канцлер не появлялся, видимо, был занят другими делами. Наехал в имение, как всегда, неожиданно, в пятницу вечером. Приобнял Никиту.

– Приветствую, брат!

– Добрый вечер.

– Чего вид кислый? Дай угадаю. Надоело в подвале одним и тем же заниматься?

– Воистину так.

– Ты пойми. Дело тайное, всякого к нему не подпустишь. Мало того, чтобы язык за зубами держал и верен был. Соблазн велик, золото в мешках! А ты человек, проверенный делом. Ни одна пуля не пропала.

– Их считал кто-нибудь? – удивился Никита.

– Зачем дурной работой заниматься? Взвешивали, всё сошлось. А скажи честно, хотелось взять?

– А зачем? Крыша над головой есть, харчи, полный пансион – цирюльник, баня, одежда.

Александр Андреевич посмотрел подозрительно. Не шутит ли Никита, не ёрничает? Вроде нет, серьёзен. Редко ноне такое встретишь. Каждый о своём благе, своём кармане в первую очередь печётся.

– Потерпи ещё неделю. Запас создать надо. За такие деньжищи мы к себе кого хочешь пригласим из-за границы. Лучших в своём деле. А чтобы подозрений не вызвать, из золота этого уже монеты штампуются. Поди отличи от государевых! Не подделка, золото высшей пробы, в фальшивках такого нет, и по весу – тютелька в тютельку!

Князь раскатисто засмеялся.

– Ловко мы! А потом дам тебе время – два, три месяца. Вот это будет истинной ценностью. Золото что? Сегодня есть, а завтра нет. Всё в мире тленно, а вечность, это, брат…

Князь в воздухе ладонью покрутил, не подобрав подобающих слов.

– Ладно, пойдем, выпьем, подкрепимся. Неделя у меня сложная выпала. Да и у тебя не лучше. Отдыхаем!

Отдыхать князь умел и любил, сибарит! Слуги стол накрыли, на нескольких возках привезли женщин, да не шлюх дешёвых, а певичек из театров, мещанского звания девиц. Князь был весел, сыпал шутками, всех пить заставлял до дна. Смех, дым коромыслом!

Далеко за полночь, когда князь устал от утех, каждой девице серебряные деньги вручили и на возках развезли. Князь трубку табаком набил, пыхнул ароматным дымом. Развалясь в мягком кресле, молвил.

– Ты, Никита, молод. Умён, упорен, а некоторых мудростей понять не можешь, потому как молод. С каждым прожитым годом хворей прибавляется, седины, силы уже не те. Чувствую, старость подступает. А хочется молодым оставаться, чтобы тело и ум бодрыми были. Не для забав, сродни сегодняшней, для дел великих. Посмотреть хочется на результаты своего труда, а боюсь – не доживу. А и доживу – кому нужен дряхлый старик, выживший из ума? Потому эликсир бессмертия нужен во как!

Князь чиркнул ладонью по горлу.

– Сумеешь повторить опыт древних, проси, что хочешь. Дворец поставлю, холопов дам, хоть сотню. А возжелаешь, место своё уступлю, канцлером станешь. Хочешь?

– Нет! Я не придворный чин. Неинтересно мне.

– Чудак-человек. Знаешь, что самое сладкое в жизни? Думаешь, женщины? Утеха на час! Власть! За власть, пусть махонькую, все держатся – зубами, руками. Когда можешь казнить или миловать, армии в бой посылать, вот что такое власть. Править миром, пусть в одной стране. А Россия – страна большая: треть мира, и великая. Нас все опасаются и уважают – Франция, Великобритания, Швеция.

Князь уронил голову, не договорив, уснул. Конечно, в его возрасте столько вина выпить, не всякий молодой устоит. Слуги бережно, под руководством мажордома, перенесли канцлера в его спальню. Пошёл к себе в комнату и Никита. По крайней мере, он знает свою ближайшую перспективу – через неделю рутинного труда можно заняться изысканиями.

Князь уехал рано утром, не попрощавшись. Впереди выходные, мешок с пулями не привезли. Никита, как всегда, в сопровождении мордоворотов, по городу прогулялся. Красив Петербург! Многие здания работы знатнейших архитекторов, можно часами разглядывать лепнину и любоваться. Для мордоворотов странно. И чего Никита на дом пялится подолгу? Вон вокруг сколько девок красивых! А не понять им, что перед ними архитектурные шедевры, вечность!

В воскресенье с утра к нему мажордом за завтраком подошёл.

– Никита Михайлович, за советом к тебе. Ты – человек учёный, особой печатью отмечен.

– С чего ты взял?

– О! Не каждого князь привечает, как тебя! Не раз уже говорил – у Никиты ума палата, гений!

– Да будет тебе!

Слышать такие слова любому приятно, но Никита понимал – вся его заслуга в расшифровке древних манускриптов. Сам он не сделал открытий, не создал ничего. А жаждал, горел желанием. В Питере, хоть и бывал в солидных библиотеках, а ни разу древних манускриптов не видел. Прятали от посетителей в запасниках или масоны схоронили их в тайниках? Теперь не узнать. Но надо торопиться, пока в его руках бесценные книги и алмаз Безбородко. С его помощью создал Никита философский камень, и кто его знает, может, он поможет и эликсир бессмертия создать?

Никита задумался, мажордом кашлянул деликатно, привлекая внимание.

– Есть у меня родня дальняя, двоюродная сестра, Шурочка, замужем за секунд-майором Петром Андреевичем. Неможется ей, здоровьем слаба. К лекарям обращалась, а найти причину хвори не могут.

– Захар Матвеевич, побойся Бога, не лекарь я вовсе!

– Э! Слышал я мельком, как князь хвастал, что у тебя некий эликсир молодости есть. Может, сходишь, поговоришь, да снадобье своё дашь? Да что я говорю – сходишь? На возке вместе съездим.

– Нет у меня сейчас эликсира, о котором ты баешь. Его ещё сделать надобно, для этого разные составляющие надобны.

– Список напиши, я всё куплю и доставлю. Князь для тебя деньги без края выделяет, из них и возьмём. Чай, не водку или вино покупаем.

– А найдёшь ли?

– Для сродственницы в лепёшку разобьюсь, а найду, – клятвенно заверил мажордом.

Никита, сопровождаемый мажордомом, прошёл в свою комнату, разборчиво каждый ингредиент прописал и количество, Захару Матвеевичу вручил.

– Как всё раздобуду, скажу. Прости, что надоедаю.

– Я в подвал, поработать.

Никита засел за книги. На слегка пожелтевшем пергаменте тушь немного выцвела, но читался текст хорошо. Вроде всё понятно, но он уже составлял подобный эликсир и без толку. Есть закавыка, которую он пока не нашёл, в этом вся трудность. Масляные светильники, коих несколько, немного грели холодный подвал. Но увлёкся он, сравнивал тексты разных книг, не заметил, как быстро пролетело время. Пальцы рук совсем замёрзли. Поднялся в дом, а мажордом головой качает.

– Никита Михайлович, нельзя так. Вечер уже, а вы не обедали. Несварение желудка случится. Извольте откушать.

Пока прислуга на стол накрывала, Никита к голландской печи подошёл, прижался всем телом. Ох, как хорошо! От печи тепло идёт, спина согреваться начала, и пальцы отогрелись, чувствительность вернулась. Поел и через пять минут не вспомнил бы блюд. Уже в своей комнате за стол сел, стал сравнивать два текста на листках бумаги, что в подвале писал. Расхождения есть. Два ингредиента разные. Либо Луллий или Парацельс скрывали таким образом настоящий состав, либо эликсиры в самом деле разные по составу, но действие одинаковое. А проверить можно только опытным путём. Составил длинный список, вручил мажордому. Тот охнул.

– Да где же найти такое?!

– Сам не сможешь, скажи князю. Он из-за границы привезёт. Я не уверен, что в городе всё найдётся.

– Тогда долго получится. За окном зима, суда не ходят, а лошадьми месяца два ждать.

– А у нас не пожар. Без этих ингредиентов не получится.

– С утра отправлюсь искать.

– Ты не только на рынках ищи, ещё в монастырях поспрашивай.

– Да? А что монахи с ними делают?

– Вот у них и спросишь.

Ингредиенты редкие, но требуется мало. Большие партии с удовольствием привезут купцы, но кому охота связываться с грузом, умещающимся в небольшом кофре?

Никита снова засел за книги. Фолианты толстенные, писаны от руки на латинице, да ещё иносказательно, да зашифрованы. Иной раз день-два бьёшься над одной страницей. Но дело, пусть и очень медленно, продвигалось. Никита уже догадываться стал о механизме действия и составляющих, по мере работы с книгами великих алхимиков появился опыт, даже интуиция.

Сначала Захар Матвеевич нашёл составляющие для эликсира омоложения. Их найти проще и изготовить. А уже сделать конечный продукт, когда за плечами не одна изготовленная склянка, вовсе не трудно. День трудов – и эликсир готов. Утром за завтраком Никита сказал:

– Захар Матвеевич, когда к твоей родственнице едем?

– Неуж готово всё?

– Иначе не спрашивал бы.

– Да хоть сейчас.

– Тогда распорядись запрягать, я пока оденусь.

– Сей момент.

Через четверть часа крытый санный возок уже у подъезда стоял, ямщик на облучке важно восседал. Мажордом ему адрес сказал, сам в возок уселся, рядом с Никитой.

– Эликсир не забыл?

– Обижаешь, в кармане.

Дом секунд-майора оказался невелик, в один этаж, зато недалеко от центра, в переулке за Гороховой, одной из трёх главных улиц Петербурга того времени. Мажордом в двери постучал. Открыла сама Александра Севостьяновна, радостно руками всплеснула.

– Захар Матвеевич! Рада видеть! А что в неурочный час?

– Мы не надолго. Вот, привёз к тебе человека.

– Проходите.

Оба разделись в сенях. В доме натоплено. Обстановка солидная, но видавшая лучшие времена.

– Шурочка, я на кухню пройду, попью чайку, а вы поговорите.

Как выяснил Никита, Александра постарше мужа была, пусть ненамного. А главное, что беспокоило, бесплодие. Никита – не лекарь, но решил, что от эликсира хуже не будет. Сбросит несколько годков, глядишь, всё сладится.

– Муж-то у меня дворянского рода, старинного – Аплечеевых.

Никита, хоть и слышал такую фамилию впервые, кивнул головой. Он достал склянку с эликсиром, объяснил, как принимать.

– Как закончится, скажете Захару Матвеевичу, я новый изготовлю.

Никита поинтересовался шрамами.

– Есть один, под коленом, два года назад поранилась. У нас из прислуги только истопник, он же дворник. Род мужа из обедневших служилых дворян, а государева служба жалованьем не богата.

Это точно. Деньги имели чиновники на гражданской службе, да и то только те, кто на «хлебных» местах сидел. Сколько уж он видел дворян из обедневших родов, кто сам в имении своём пахал, дабы прокормиться.

Никита откланялся. Захар Матвеевич с кухни вышел, лицо довольное.

– Баранки у них к чаю всегда знатные, мягкие, – сказал он, усаживаясь в возок. – Сладилось всё?

– А это время покажет. Ей эликсира на два месяца должно хватить.

– Лишь бы помогло.

– Пока осечек не было.

– Благодарствую, Никита Михайлович, что не отказал.

– Надеюсь, ты не забудешь.

– Как можно? Всё, что от меня зависит, сделаю.

Никита снова за книги засел. Иной раз глаза уставали, буквицы расплывались, спина болела, сидеть приходилось неподвижно в одном положении.

День шёл за днём, солнце пригревать стало, незаметно снег стаял. С тулупов на шинели и пальто перешли. Никита с мажордомом снова Аплечееву посетили. Когда женщина дверь открыла, мажордом восхитился:

– Ба! Неужели Шурочка! Расцвела, похорошела!

– Заходите, гости дорогие!

Захар Матвеевич снова на кухню, чтобы не мешать. Никиту интересовал рубец.

– Шрам не исчез ли?

– А должен?

Александра Севостьяновна отвернулась, подняла подол, долго искала шрам на левой ноге, потом на правой. Вид растерянный.

– Вроде на левой ноге был, – сказала она. – А сейчас не нахожу. Разве так бывает?

– Бывает. Эликсир такой, можно сказать – чудодейственный. Вот вам ещё склянка. Только никто знать не должен.

– Ой! А я приятельнице сказала, Анне Петровне.

– Коли проговорились, больше никто знать не должен. Эликсир нигде купить или достать по знакомству нельзя, редкостная вещь, по старинному рецепту сделана.

– Ох, язык мой – враг мой!

Когда ехали на возке назад, Никита спросил у мажордома:

– А кто такая Анна Петровна?

– Знакомая Шурочки. А ты разве про неё не слышал?

– Сегодня впервые. Проболталась твоя родственница.

– Ах ты, незадача. Лопухина её фамилия.

Что-то знакомое. Никита спросил:

– Слыхал я уже о Лопухиных. Не из того ли рода, что жена первая Петра Великого была?

– В самую точку! А Анна Петровна давняя приятельница нашей Шурочки. А ноне она в фаворитах самого императора.

Никита не сдержался, выругался. Имел он уже «удовольствие» встретиться с одним правителем – Борисом Годуновым.

Дело кончилось подвалом в Разбойничьем приказе. Зарок давал – не подходить близко к высокопоставленным особам. Правда, Анна Петровна не из императорской семьи.

Жене императора Павла I, в православии и замужестве Марии Фёдоровне, урождённой принцессе Вюртембергской Софии Марии Доротеи Августы, после многочисленных родов по настоянию лейб-медиков рожать впредь было запрещено по состоянию здоровья. Любвеобильный Павел завёл себе любовницу Екатерину Нелидову. Выпускница Смольного института любила танцы и обладала грацией чрезвычайной, как и обаянием. По словам современников, была маленького роста, пропорционального телосложения, умна, но дурна лицом. Была фрейлиной Марии Фёдоровны. Но в 1796 году произошла размолвка с Павлом, и Нелидова уединилась в Смольном.

Император довольно быстро нашёл ей замену в лице Анны Петровны Лопухиной. Помог ей переехать в Петербург, за счёт казны купил большой дом на Дворцовой набережной, 10. Отец её был назначен генерал-прокурором, а Анна жалована камер-фрейлиной. Невысокого роста (Павел и сам был невысок и женщин подбирал под себя), тактичная, скромная, имевшая красивое лицо, но недалёкого ума, обладала большим влиянием на императора. Забегая вперёд, в дальнейшем была выдана замуж за князя Гагарина.

Как и все женщины, увидев внезапно похорошевшую приятельницу, выведала – откуда такое счастье привалило. Та и скажи.

Никита о Лопухиной до слов мажордома не знал ровным счётом ничего. Подосадовал и забыл. Но в один день к воротам имения Безбородко подкатил экипаж, из него вышли два бравых гвардейских офицера и потребовали Никиту. Испуганный мажордом постучался в дверь подвала.

– Никита Михайлович, там до вас два гвардейских офицера. Требуют!

– От Безбородко?

– Вовсе нет. Выйди, не то они грозятся имение штурмом взять.

– Они хоть знают, чей это дом?

– А кто их спрашивал? Ещё побьют.

Никита сюртук набросил, вышел из дома. В самом деле, у ворот конный экипаж и два офицера. Один из амбалов-привратников их увещевает.

– Выйдет к вам господин. Вам же не назначено было? И не надо грозить. Это имение самого канцлера Безбородко.

– А нам всё едино.

Никита подошёл, представился.

– Садитесь, сударь! С вами желает говорить одна персона.

Никита решил подчиниться. Только к уху амбала наклонился.

– Беги к Александру Андреевичу, скажи об офицерах.

Никита уселся в карету, кони рванули. Офицеры сидели с каменными лицами. Никита не знал, куда его везут и к кому. Неужели Павел или Тайная канцелярия пронюхала об опытах, о мутации свинца в золото? Драгоценный металл нужен любой власти, на том держится государство, не только на штыках. Приготовился к худшему. Сожалел только об одном. Поторопился, не взял с собой видоизменённый состав, сжигающий человека, на которого попали капли снадобья. Но привезли его к величественному дому на Дворцовой набережной, недалеко от Зимнего дворца. Офицеры провели его через анфиладу комнат, остановились у дверей.

– Вас ждут.

Вошёл Никита с робостью. Что и кто желает с ним встречи? И какова будет его судьба после аудиенции? В роскошном будуаре на кресле за столиком сидела девица лет семнадцати. Лицо красивое, тёмные волосы и такие же глаза. Никита повертел головой – нет ли в комнате ещё кого-нибудь? Но они были вдвоём. Девица томно сказала.

– Нельзя заставлять даму ждать. Фи! Так и быть, садитесь.

Одолжение сделала! Никита догадался, что перед ним фаворитка императора – Анна. Присел на краешек кресла.

– Моя подруга сказала о чудесном снадобье, что вы ей дали. Хочу себе такое!

Сказано капризным тоном. У Никиты едва не вырвалось – куда ещё молодеть? И так молода и пригожа. Но сдержался. В этом случае язык мой – враг мой.

– Если госпожа желает, я изготовлю, – кивнул Никита. – Но это займёт время.

– Я подожду. Можете идти, вас отвезут.

Никита расшаркался, как умел, вышел. Вот же Шурочка! Язык болтливый! А он успел испугаться. Офицеры отвезли его к имению Безбородко. Пока ехал, думал, что сказать. Зря он амбалу сказал, чтобы тот бежал к канцлеру. Сказать про Шурочку – значит подставить мажордома, да и себя. Соврать? Придумывать ничего не пришлось – у ворот его встретил мажордом.

– Куда возили?

Захар Матвеевич был встревожен. Никита вкратце объяснил ситуацию.

– Ах, будь оно неладно! Канцлер уехал из города. А амбал… я приму меры. Ты молчи, не говори никому.

– Не в моих интересах.

Никита принялся за изготовление эликсира. Надо отдать его Анне, может, отвяжется. Не знал он, что неприятности только начинаются. Павел воспитывался Екатериной в строгости. Не любила его матушка, хуже мачехи была. Детей Павла забрала на воспитание, за Павлом шпионили придворные. Он и сам стал подозрителен, за фаворитками следил. И визит Никиты не остался незамеченным. За каретой с офицерами от Дворцовой набережной следовал неприметный экипаж. Никиту увидели, быстро установили имение, куда он вошёл, доложили императору. У того в голове одни заговоры.

– Безбородко? Не может быть! – вскричал Павел.

А в голове его уже сложилась преступная цепочка. Безбородко снюхался с Анной, погубить его хочет, а на престол посадить другого. Заговор в самом деле зрел, но Павел и службы его опасность пропустили. Кто предполагать мог, что одним из заговорщиков будет его сын? Павел распорядился, чтобы за имением Безбородко следили. Канцлера пока не трогать, а человечка этого при удобном случае поймать, определить в Петропавловскую крепость да попытать со всем тщанием. Пытки редко кто мог выдержать, поэтому надеялся установить истину. Возле имения стали появляться люди, ничем не примечательные, то под видом торговцев, то изображали кучера, ожидающего своего господина на облучке.

Никита эликсир изготовил, выжидал время. Быстро сделать – обесценить свой труд. Что это за чудодейственный эликсир, который за день делается? Выждал неделю.

К воротам имения снова экипаж подкатил знакомый, мажордом Никиту вызвал. Не хотелось ему ехать. А не поехать к фаворитке, себе хуже сделать. Поехал, эликсир вручил, объяснил, как пользоваться. При общении удивлялся. Что император в ней нашёл? Тупа же, дура настоящая! Ну и вкус у Павла! Уж в Питере не сыскать красивую и умную девушку затруднительно.

Никита встал, собираясь откланяться.

– Подождите, хочу вас отблагодарить.

Анна встала, подошла к комоду, протянула лист бумаги. Никита глянул мельком – карандашный набросок.

– Благодарю.

– Не за что, тут их много.

Никиту отвезли в дом Безбородко. Уже в своей комнате, раздевшись, он разглядел набросок. Чувствовалась рука большого мастера. Долго всматривался в подпись в правом нижнем углу. А когда разобрал, его пробил холодный пот. Это же эскиз, карандашный набросок «Возчика камней» Питера Пауля Рубенса. Сама картина хранится в Эрмитаже, он сам её видел. Узнай Павел о таком подарке, рисунок отберут, а его самого сгнобят. Неужели девица не понимает, что делает? И его подставила крупно. Ой, мама! Влип! Беспокойство поселилось в душе, тревога. Слишком несопоставимые величины. Кто он? Человек без роду без племени, ни чина, ни дома своего. А император Павел – владелец и властитель земель Российских. Даже сомневаться не приходится, кто одержит верх. А всё через мажордома, через его болтливую родственницу Шурочку. Остаток дня всё валилось из рук. Но с утра взял себя в руки, надо работать. Тем более были хорошие продвижки, многие записи в манускриптах расшифрованы. Интуицией чувствовал – эликсир бессмертия вот-вот удастся создать, если Раймонд Луллий не соврал. Вполне могло быть такое – указал ложный путь. Луллий был монахом-францисканцем, а те не менее хитры и коварны, чем иезуиты.

После полудня в доме забегали, засуетились. Никита сначала внимания не обратил. Потом в дверь подвала постучали, показался мажордом. Лицо расстроенное. Знать, что-то случилось. Никита светильники погасил, поднялся по лестнице.

– Захар Матвеевич, что случилось?

– Беда у нас у всех! Александра Андреевича паралич разбил вчера вечером.

Действительно, беда. Паралич – это инсульт, кровоизлияние в мозг, может отказать половина тела, а случается, и полностью. Выкарабкаться сложно даже при современной медицине, а при здешней, скорее всего, невозможно. Канцлер поста лишится, а стало быть, и веса в обществе. И отныне на защиту Безбородко рассчитывать не стоит. И это тогда, когда над Никитой нависла угроза. Всё это он сразу просчитал. Ещё вопрос возникал. Имеет ли смысл его работа? Во многом инициатором алхимических опытов был князь. И не для себя он желал золота или эликсира бессмертия, а в первую очередь для масонской ложи. В связи с тяжёлой болезнью канцлера следует остановить опыты, или на его место изберут другого магистра или приора и работы продолжатся. Отдать распоряжение мало, нужны деньги. Впрочем, особых проблем с этим быть не должно. Никита уже столько золота из свинца мутировал, что хватит не только на изыскания, но крупный город сызнова построить. Только захотят ли масоны? Зачастую от руководителя много зависит. А отойдёт канцлер от дел, и ложа зачахнет. В общем-то, так и случилось в дальнейшем.

Никита понемногу, чтобы не привлекать внимания, стал небольшой кожаный саквояж собирать, на случай экстренного бегства. Уложил наиболее важные расшифрованные записи манускриптов, философский камень и алмаз завернул в тряпицу, по склянке, как образцы – эликсира молодости и бессмертия. Над ним ещё работать надо, проверять. Вот только как? Эликсир молодости свою эффективность доказал. Но наблюдение за эликсиром бессмертия потребует многих лет, а то и веков. Жизни одного человека не хватит. И эликсир, за недоказанностью, сочтут изобретением очередного шарлатана. Туда же, в саквояж, уложил золотых пуль, а также монет, сделанных из него. Золото хорошее, высшей пробы, лучше государственной чеканки. А еще рисунок, полученный в подарок.

Приготовил и несколько склянок, содержимое которых при попадании на человека или животное может сжечь почти мгновенно, оставив лишь маленькую кучку пепла. Но выжидал, медлил. Податься некуда, в этом времени ни знакомых нет, ни друзей, ни родни. А друзья и родня, это своего рода якорь, держащий к месту.

Захар Матвеевич едва не ежедневно посещал дворец Безбородко на Почтовой. Возвращался разочарованным, в плохом настроении. Князю не становилось лучше, хотя его пользовали лучшие врачи, в том числе лейб-медики.

Как-то заехал Львов, побеседовал с Никитой.

– Как дела идут? Продвинулись ли изыскания?

– Трудно идут. Многое пока непонятно. В трудах Луллия и Парацельса иносказаний много, а у Вилленовы зашифровано, не подступиться.

– Плохо. Но ты не бросай, дело важное.

– Деньги нужны, ингредиенты покупать, всё не дёшево стоит, да ещё и поискать надо.

– Найдём денег, ты только работу не бросай. Очень важное дело! Будет эликсир, ложа править миром будет.

И уехал. Ни через неделю не появился, ни через две, и денег не передал. Никита заподозрил, что Львов на разведку приезжал. Если Никита сделал что-нибудь, забрать для себя лично. Ну да, так Никита бы и отдал! Для него Безбородко начальник, в его имении живёт и на его деньги опыты ставит.

А весна уже все права взяла. Деревья в цвету, трава на пядь вымахала. Никита, совершенно одуревший от безвылазного сидения в подвале, решил прогуляться, воздухом свежим подышать. В подвале от опытов воздух, насыщенный химикалиями. Несмотря на вентиляцию, иной раз дышать нечем, аж глаза слезятся.

Переоделся в своей комнате, ибо рабочая одежда химией пропахла. В левый карман кошель с деньгами сунул на расходы, в правый – небольшую склянку с огненным эликсиром, как средство самозащиты. Небольшой нож на поясе в чехле висел, но ведь не сабля или шпага, они только офицерам положены или чиновникам.

Шёл по набережной не спеша, любовался зданиями, природой. С Финского залива лёгкий ветерок запах моря приносит. И не оглядывался. Зачем? Врагов он не нажил, не злоумышлял, преступлений не совершал.

Момента его выхода давно агенты тайной канцелярии поджидали. За Никитой возок тронулся, в коем три агента сидели. Обсуждали между собой – сейчас хватать или выждать немного, там местечко удобное, почти на половине квартала заборы и ограды идут, прохожих нет. Выждали десяток минут, потом возок поравнялся с Никитой, остановился. Из него, как черти из табакерки, выскочили агенты. Один сразу, отработанным движением, чёрный мешок на голову накинул, другой руки заломил и в возок, уложив на пол. Возок с места рванул, едва агенты запрыгнули. Никита не дёргался. Двое сильнее его одного. А ещё опасался, что в потасовке уронят его, склянка в кармане разобьётся и кончится всё для него плохо. Да, видно, хорошее стекло на склянке, толстое и прочное, падение его на пол в возке выдержало. Куда везут, было непонятно. Испугался? Конечно. Потом подумал – хотели бы убить, сделали сразу. Раз везут, есть у кого-то интерес к нему. Надо не дёргаться, переждать, будет понятно попозже. Но неизвестность томила. Почему-то сперва решил – про опыты его прознали. Видели же многие члены масонской ложи мутацию свинцовых пуль в золото. Или проболтались, или решили сами своё счастье ковать. Свинец найти можно, а уж золота получить можно на всю оставшуюся жизнь.

Карета много раз поворачивала, и Никита представить не мог, в какой части Петербурга он находится. Прогромыхали колёса по деревянному мосту, потом остановка, короткий разговор ездового с привратником. Снова тронулись и вскоре остановились. Никиту подняли крепкие руки, сорвали с пояса нож.

– Оружие ещё есть?

– Нет, я не воин, не ношу.

Никиту вывели из возка, поддерживая под руки с двух сторон.

– Осторожно, ступеньки, – предупредил один.

– Да сними с него мешок, – посоветовал второй.

Чёрный сатиновый мешок сдёрнули с головы. Мама моя! Петропавловская крепость! Как оборонительное сооружение практически не использовалась, прикрывала вход в Неву со стороны Финского залива, больше известна как тюрьма для политических узников. И заключённые в разные годы и века были очень не простые. И княжна Тараканова, и декабристы, и народовольцы, и Ленин с соратниками, и представители царского рода. Много тайн навсегда скрывают эти могучие стены и много крови и пыток видели. Никита непроизвольно вздрогнул. Видимо, на такой психологический эффект рассчитывали его недруги. Поднялись на ступеньки, первый неприятель дверь тяжёлую, дубовую, окованную железом, на себя потянул. Никита руку в карман сунул, достал склянку, крышку большим пальцем сковырнул и плеснул на спину врага. Тут же развернулся. Второй враг среагировал быстро, успел схватить Никиту за левую руку. Видимо, подумал, убежать хочет задержанный. Никита и на него плеснул. Оба вспыхнули мгновенно, не успели вскрикнуть, как обратились в пепел. Оставался ещё один, на облучке. Что произошло с его сотоварищами, не видел, заслонял корпус возка. Никита сбоку подошёл, плеснул на последнего неприятеля.

Действовать надо быстро, если кто-то из окон наблюдает, поднимет тревогу. Но место глухое, от площади и собора его заслоняет здание монетного двора. Взобрался на облучок, смахнув рукой то, что осталось от неприятеля, взял вожжи в руки.

– Но, пошла!

Лошадь зацокала копытами по булыжнику. Видимо, заезжали сюда не раз, лошадь сама направилась к воротам. Часовой у ворот выпустил возок без разговоров. Возок только что въезжал, да и человек на облучке в цивильной одежде. Если арестант, был бы в арестантской полосатой или серой робе. Лошадь неспешно проехала по деревянному узкому мосту к арсеналу, ныне тут Музей артиллерии и связи. Никита дёрнул правую вожжу, и лошадь исправно повернула. У самого мысли метались. Кто хотел заточить его в Петропавловку? То, что с недобрыми намерениями, это ясно. Но недруг должен быть лицом высокопоставленным, обер-полицмейстером, генерал-прокурором или… Не хотелось думать, но императором тоже. Бороться с такими врагами без защиты и поддержки князя Безбородко бессмысленно, не одолеть! Но за что? Вроде дорогу никому не переходил, зла не делал. Нашёл только одно разумное объяснение – золото. Цепочка логически правильная, императору золото позарез нужно, для содержания двора, армии. А выясняется, что в городе без ведома императора кто-то золото добывает из ничего. Непорядок! Золото в казну идти должно. Схватить, пытать, выведать!

Но интуиция и выводы из скудных предположений оказались неверными. Приказал император, в этом Никита не ошибся, но причиной была женщина и маниакальная подозрительность Павла.

А вот итог Никита подвёл правильно. Надо валить из города, и побыстрее. Пропавших людей и повозки быстро хватятся, начнут искать. Тайная канцелярия это умеет. Часовой сразу скажет – выезжал возок. И дом известен, от которого Никиту «вели». Так что времени у него часа два-три. Должно хватить. Но карету, возок этот чёртов, нельзя оставлять у имения Безбородко. Зачем дразнить гусей? Остановил возок, едва миновав Певческий мост, на набережной Фонтанки. А сам пешочком, поторапливаясь, к имению Безбородко. За час успел. Но ныне берёгся. В переулочки сворачивал, кружным путём, на углах оглядывался. Нет ли за ним хвоста? Человек всегда задним умом силён, раньше надо было опасаться, а не сейчас. Но сделанного не вернёшь. Почти бегом добрался до имения. Захар Матвеевич встревожился.

– Случилось чего? На тебе лица нет.

– Потом расскажу.

Никита в подвал спустился. Где эликсир? Нашёл склянку. Держа в руке, схватил саквояж, приготовленный на днях. А в дверь подвала стучат. И не мажордом. Голос незнакомый, грубый.

– Открыть немедля!

Как они так быстро успели? Хорошо, он дверь подвала на железный запор изнутри запер, что в последнее время делал не часто. Привык, что посторонние не ходят. Слугам настрого приказано князем нос сюда не совать, а мажордом, если и заглядывал, так на верхней площадке стоял, не спускался.

Мощный удар в дверь, второй. Чем-то тяжёлым бьют, но дверь только содрогается. Прочная, её только тараном сломать можно. Князь оберегал свои секреты, мастера сделали дверь добротно. Медлить уже нельзя. Грохнул с силой склянку на пол, намеренно вдохнул дыма. Голова закружилась, показалось – сознание потерял.

А очнулся… Господи, почему здесь? В одном из залов Эрмитажа. Причём судя по одеждам людей, в своём времени. Неожиданное появление его вызвало испуг, если не шок. Дамы взвизгнули, у мужчин глаза округлились. Не было никого, и вдруг странный тип в нелепой одежде на полу лежит с саквояжем в руках. В Эрмитаж с сумками не пускают, обязывают сдать в камеру хранения в подвальном помещении. Смотрительница зала, женщина пожилого возраста, довольно шустро для её возраста подбежала.

– Кто вас пустил с чемоданом?

Никита вскочил. После дикого происшествия с картиной «Даная», которую ненормальный порезал ножом и облил кислотой, сотрудники музеев за посетителями смотрели строго. Надо уходить, а смотрительница уже нажала тревожную красную кнопку, руками вцепилась в рукав, с места сдвинуться не даёт. Через минуту, если не меньше, топот ног, в зал два полицейских ворвались. Посетители в сторону шарахнулись. В музеях не бегают, говорят почти шёпотом. Полицейские сразу Никиту под белы рученьки схватили крепко. Никита аж застонал. Только что от одних неприятелей исчез, как к другим попал. Ведь не делал ничего предосудительного и не намеревался. Никиту полиция повела в помещение охраны. Впереди гордо шествовала смотрительница с видом победителя. Как же – преступление предотвратила!

В первую очередь Никиту обыскали, но в карманах ничего не нашли. Нож-то ещё злыдни в Петропавловской крепости у входа в Трубецкой бастион сорвали с ремня. Потом за саквояж принялись. И первое, что вытащили – набросок Питера Пауля Рубенса «Возчик камней».

– Вот! – возопила смотрительница. – Вор! Это же Рубенс!

– Я не крал ничего, – покраснел Никита.

Вором его ещё никто не называл, стало неудобно. Смотрительница, оставив листок на столе, помчалась к руководству. Полицейские достали из саквояжа склянки.

– А это что? Кислота? Картины портить?

– Эликсир, лекарство такое, сам пью.

– А ну, дыхни!

Спиртным от Никиты не пахло. Затем вытащили бумаги, на которых он писал расшифровки манускриптов Луллия, Парацельса, Вилленовы. Один из полицейских просматривать их стал, не понял ничего.

– Бред какой-то.

В это время вернулась смотрительница с научным сотрудником – высоким худым мужчиной в очках.

– Посмотрите, Виталий Николаевич! Рубенса рука. У нас картина есть, сюжет такой же.

Мужчина взял в руки листок, всмотрелся.

– Похоже, сам Рубенс рисовал. И подпись внизу похожа, и сюжет один в один. Но не наш. Я точно знаю, даже в запасниках такого нет.

У смотрительницы глубочайшее разочарование на лице. Не из музея своровали, жалость какая. Эксперт к Никите обратился.

– Вы где это взяли?

– Если скажу, не поверите. На чердаке нашёл, хотел кому-то из знакомых людей показать. Если можете, проведите экспертизу.

– Это займёт много времени и стоит немало.

Вмешались полицейские, внимательно слушавшие разговор.

– То есть вы хотите сказать, что рисунок не краденый?

– Нет, ни в коем случае.

Похоже, и полицейские были разочарованы. Сначала получалось – злоумышленника задержали, можно рапортовать. А кражи-то не было. Остались склянки.

– Как докажете, что лекарство? Наклеек нет!

– Могу при вас глотнуть.

Никита взял склянку, крышку открыл, глотнул. Полицейские смотрели с интересом. Никита протянул.

– Можете понюхать.

Один отрицающе головой покрутил, другой всё же отважился, понюхал склянку.

– Пахнет приятно.

– Ну вот, я же говорил.

– Одежда у вас, гражданин, странная.

– Мне нравится.

Смотрительница вместе с экспертом вышли. Дело не стоило выеденного яйца. Никита боялся, что полицейские продолжат досмотр саквояжа, где в маленьком чёрном мешочке философский камень и самое главное! – бриллиант Безбородко. Про него уже не скажешь, что нашёл. Пришьют контрабанду или незаконную торговлю алмазами. Хотя у Никиты и в мыслях не было. Сомнительно, что у кого-то в России денег хватит, если только у олигархов.

Больше к Никите не цеплялись. Полицейские из вневедомственной охраны, их дело предотвратить кражу или задержать похитителя на месте преступления. Листок с рисунком не украден, на других листках бред. А что одет странно, так, может, у человека не всё в порядке с головой. У каждого могут быть свои тараканы.

– Забирайте вещи, я провожу вас к выходу. Впредь с сумками входить нельзя.

– Извините, не повторю.

Никиту выпроводили, он вышел на Дворцовую набережную, вдохнул полной грудью.

Наконец-то он дома! В своём времени и своём городе. Записи при нём, как и философский камень, и алмаз. Так что будет чем заняться. Все записи при нем, и времени свободного целый воз. Не исчезли ещё алхимики, он последний!