Хайме Бастос Мандиола ещё очень молод, и потому ему так нравятся приключения. Он был секретарём дона Карлоса Гарсия Паласиос, чилийского консула на Таити, и представителем нашей экспедиции в Чили. Он внимательно следил за нашими странствиями на плоту «Таити Нуи», он проводил нас с Таити и готовился встречать в Вальпараисо, но вместо плота встретил крейсер «Бакедано», который спас всю нашу команду… Словом, он знает всё про нашу жизнь и друг всем нам.

Он те приютил у себя в доме наших котят - Чили то, Гальито и Панчиту. И он уверял меня совершенно серьёзно, что они - два котёнка и одна хрюшка -рассказали ему о таких подробностях нашего путешествия, о которых мы сами дате и не подозревали. Хайме умеет шутить и умеет рассказывать, он талантливый человек.

Так и получилась эта книга, она у него первая. Я думаю, она придётся по вкусу и детям и взрослым, потому что всё в ней правда, а читать её забавно.

Мне очень приятно сообщить вам всё это и тем самым отдать должное труду Хайме Бустоса Мандиолы во славу нашей экспедиции.

Эрик де Бишоп

Зовут меня Чилито. Я имел счастье родиться на прекраснейшем из островов Южных Морей, прозванном Таити.

Во мне течёт кровь моряков: моя бабушка - та самая знаменитая кошка, которая совершила путешествие от порта Кальяо в Перу до наших мест на борту плота «Кон-Тики». Так что сами видите, я не какой-нибудь там кот с улицы.

Жизнь моя протекала без забот и печалей, среди цветов, фруктовых деревьев и высоких пальм, очень высоких, по ним хорошо взлетать вверх, потом вниз, вверх - вниз, вверх - вниз…

На моём острове тьма этих пальм, и некоторые из них склоняются к самой воде и колышутся на ветру точно зелёные перья… Из их длинных и широких листьев люди моего острова плетут крепкие циновки, а из них делают стены своих домиков и кроют ими крыши. Сквозь такую крышу не проникнет ни солнце, ни вода. Лучше же всего, вцепившись когтями в эту мя-я-угкую крышу, зарыться в неё носом и греться на солнце… На моём Таити солнце греет весь год!

Эта славная пальма приносит круглые плоды, они называются кокосовыми орехами. Снаружи кокосовый орех весь лохматый, в тонких волокнах, из которых скручивают крепкие верёвки. А внутри, когда орех созревает, набирается сок, который нравится всем, потому что хорошо утоляет жажду. Как только прохладный сок выпит и орех подсох, можно вынуть из него ядро, или копру. Копры таитяне добывают очень много и отвозят её в дальние страны.

Ах, Таити - это настоящий рай и для людей и для кошек! Там столько озёр и ручьёв. Таитяне - народ очень чистоплотный - купаются по четыре раза в день! Глядя, как они мокнут в воде, я думал: мне повезло, что я родился котом, а не человеком.

Когда день клонился к закату, я шёл к озёрам. Их берега заросли пышными панданусами, пальмами и цветами. У нас есть цветок со смешным именем Ибискус, ещё есть Буганвилияс, и ещё множество других цветов, всех и не упомнишь. Они отражались в воде, и от этого озеро казалось всех тонов и оттенков. Меня это приводило в восторг. А что? Кошки тоже могут чувствовать красоту, правда не все, но я могу - среди котов я романтик.

Воздух в тропиках пахнет особенно, здесь много пахучих плодов: ананасы, манго, плоды дынного дерева папайя, агуакаты, плоды хлебного дерева. И у каждого свой запах…

Большую часть моей безмятежной жизни я провёл в доме дона Карлоса Гарсия Паласиоса, чилийского консула на Таити. Ах, какой это был дом! В таитянском стиле: пол бетонный, крыша из листьев кокосовой пальмы, от этого там всегда было прохладно. А стены из бамбука. Всё вместе получалось очень красиво.

Совсем рядом с домом лежало синее море по имени Тихий океан, которое, когда сердилось, делалось таким громким! Я ходил на берег, чтобы посмотреть на цветных рыбок в прозрачной воде. С каким удовольствием я бы бросился на них и съел! Но у нас, у кошек, свои несчастья - представьте, мы, например, не выносим холодной воды. Ну и ладно! И не все рыбы хороши собой! Попадались такие безобразные, с дурацким выражением лица, а сами с бородой - брр! А иные ни с того ни с сего надувались, как детские мячики…

Однажды произошло нечто ужасное. Я сидел Спокойно и любовался на рыбок, как слышу, дон Карлос кричит: «Акула!» Что такое? Взглянул на море, и кровь у меня застыла: сначала показался огромный чёрный плавник, потом всплыла Она Сама, с огромной пастью и зубами. Я стремглав бросился в дом, под бок к моим братьям и сёстрам, и только там успокоился. С тех пор я не так уж часто ходил на берег, а если и ходил, то держался подальше от Спокойного Моря.

Мне нравилось на берегу, но, когда я возвращался, лапы у меня были все в песке и я сорил в доме дона Карлоса. Это очень сердило Татауэ, молодую и симпатичную таитянку,- она нас кормила, меня и других котят, молоком, рисом и мясом.

Ночью я спал в ногах у Татауэ. Но если всходила луна, я убегал из дома в парк - так, подумать, поразмышлять. Потом тихо-тихо возвращался. Дверь всегда была открыта, потому что, надо вам сказать, на Таити не знают, что такое воровство. Я бросался в постель и засыпал крепким сном.

Хотите верьте, хотите нет, но моим лучшим другом был пёс по имени Панчо, его любил и дон Карлос. Мы с Панчо никогда не ссорились, хотя все привилегии были на его стороне. Бывало даже, он съедал нашу долю, кошачью. Говорили, что он единственный пёс, прилетевший на Таити в самолёте, чем ужасно гордился и потому смотрел на нас свысока.

Но меня - меня он любил и защищал, когда другие собаки показывали мне зубы. Сам я в таких случаях спасался на пальме, которая повыше, а он, мой верный друг, встречал их внизу лаем и клыком.

По утрам таитяне выходили в море ловить рыбу на длинных пирогах, которые они сами выдалбливают из огромных стволов. А вечером, нагружённые уловом, медленно плыли обратно по спокойной глади Спокойного Моря.

Рыбаки, вытащив лодки на жёлтый песок, шли по домам отдыхать или собирались и пели и стучали в барабаны, а женщины танцевали.

Климат на Таити лучше не придумаешь и для людей и для кошек, недаром наш остров прозвали ещё Жемчужиной Южных Морей. Здесь не знают холода и никогда не бывает слишком жарко. Но что лучше всего, совсем нет ядовитых насекомых и змей. Есть только дикие свиньи и козы, но они живут в горах, а я туда никогда не ходил. Бывают ещё тропические ливни, но они начинаются и тут же кончаются; а совсем без дождей тоже нельзя, иначе чем же напоить всю эту уйму зелени?

Каждые восемь дней в порту нашей столицы - Папаэте бросал якорь огромный корабль из далёких стран, и в его честь устраивали праздник. Корабль выгружал всё, что привёз, наполнял трюмы копрой и ванилью и уходил от нас. И мы оставались опять одни.

Ах, какая это была жизнь!

В один прекрасный день в дом консула пришли какие-то люди и долго с ним говорили. Сначала я не придал этому значения, мало ли что. Но они зачастили: ещё раз зашли и ещё. Что такое?

Как-то утром я не усидел на месте и пошёл за ними по пятам. Они шли пальмовым лесом, шли долго и, наконец, остановились. У самого моря стояла изгородь, плотная, глухая, нигде не проскочишь. Они вошли в маленькую калитку и тут же заперли её с той стороны. Я нашёл щёлку, куда мне удалось просунуть голову, и что же я увидел? Люди разрезали на равные части длинный толстый бамбук, а командовал ими человек с белыми волосами, благородного вида.

Я смотрел, смотрел, но, честно вам скажу, ничего не понял.

Только они собрались выйти из своего укрытия, как я бросился оттуда прочь и забился под кровать Татауэ. Я слышал их шаги, вот. сейчас они придут, вытащат меня из-под кровати и скажут: «Ага, так вот кто за нами подсматривает!» И на этом моя счастливая жизнь кончится. Но никто даже не упоминал обо мне, они простились с хозяином и ушли.

С каким облегчением я посмотрел им вслед!

На следующий день я взял себя в руки и вернулся на свой наблюдательный пункт у таинственной изгороди.

На этот раз люди вырезали из коры кокосовой пальмы ровные полосы, скручивали из них жгуты и крепко-накрепко связывали ими толстые бамбучины.

Связанный бамбук они укладывали в огромную деревянную раму.

Я стал ходить к моей щёлке в заборе по два раза в день. Прошло несколько месяцев, а люди всё работали. Я к ним привык, они мне нравились: такие дружные, как братья. Сидеть верхом на бамбуковых стволах и без конца связывать их узлами мало радости, а они ещё пели при этом или насвистывали. И дон Карлос сюда приходил всегда с какой-то странной машинкой: поднесёт её к глазам - та сразу начинает стрекотать, отнимет - утихнет. Потом я узнал, что на языке людей это называется «кинокамера». Дон Карлос бывал здесь каждый день, несмотря на свои консульские дела. Да, здесь затевали что-то очень, очень важное…

Дон Карлос и Татауэ отчего-то вдруг стали очень интересоваться нашей кошачьей компанией. С каждым днём нам увеличивали порции. Теперь мы ели рыбы сколько влезет, и ещё яйца, лепёшки, молоко… Нас то и дело брали на руки и ощупывали, сколько мы прибавили.

На кухне я заметил огромный котёл, в нём всегда что-нибудь варили, и тут мне пришло в голову: неужели и нас туда? Ну нет, вряд ли: у дона Карлоса в доме и так много всего! Разве что птичьего молока не хватает… Да, но к чему же тогда нас откармливать?

Я ел и ел и вскоре стал самым круглым из котят. Если меня теперь не в котёл, то куда же? И дон Карлос заметил, что я выделяюсь среди остальных, и Татауэ тоже. Они смотрели на меня как-то особенно… А почему непременно в котёл? Вдруг меня ожидает совсем иная, блестящая судьба, а я об этом пока ничего не знаю. Вскоре, однако, всё прояснилось…

Однажды я проснулся оттого, что меня взяли на руки, это был дон Карлос. Рядом с ним стоял тот самый сеньор с белыми волосами, который командовал постройкой плота. Потом я узнал, что это капитан де Бишоп, учёный из Франции, знаменитый путешественник.

Вот тут-то и случилось то, о чём я мог только мечтать… Дон Карлос и капитан де Бишоп отнесли меня на плот. Я тоже уходил в плавание! А добрая Татауэ очень убивалась.

Похоже было, что мы уходим надолго, потому что на берегу собрались, чтобы прощаться с нами, дети, женщины, мужчины - почти весь остров, и все в ярких одеждах. На капитана де Бишопа и на его товарищей надели гирлянды из живых цветов, такие пышные, что мне сзади были видны только их затылки. Таков уж обычай у нас на Таити, так здесь провожают всех путешественников. Да, по всему судя, нас не скоро ждали обратно.

Вдруг в море показалась целая флотилия пирог. Они шли прямо к нашему плоту. В самой большой и нарядной, украшенной фигурами полинезийских богов, стоял, приветствуя нас, высокий и статный туземец. В правой руке он держал длинный жезл, знак власти, на голове его колыхался высокий убор из перьев, а шею украшало много-много ожерелий из мелких морских раковин, каждое особого цвета. Это был Главный Вождь. Туземцы поднялись к нам на борт, чтобы отдать свои подарки: ананасы, бананы, кокосовые орехи и цветы - последний прощальный привет с Таити.

Как только они вернулись в свои пироги, плот незаметно начал двигаться вслед за буксиром. Там, на буксире, стоял дон Карлос, не спуская с нас своей кинокамеры. Туземцы ещё кружили вокруг плота на пирогах, потом стали отставать и потихоньку, один за другим, терялись из глаз…

В бытность мою на Таити весь мир был мой. Я мог идти куда хотел. Хотел - расхаживал по травам и цветам, хотел - лазил по пальмам. Теперь всего и пространства было,

что палуба. Вместо моих ежедневных упражнений по стволам (помните «вверх - вниз»?) в моём распоряжении оказалось две мачты, но ведь они были для парусов!

Что такое мачта? Мачта - это такая палка, на которой то поднимают, то опускают паруса. В паруса дует ветер, и плот движется.

А так, без парусов, мачты - это обыкновенные палки. Но хорошо, хоть они были, и я мог не бояться за свою спортивную форму.

Да, между прочим, оказалось, что я не один на плоту из нашего кошачьего племени, в путешествие взяли ещё двух котят: Пепито и Гальито. Я знал их ещё на Таити - так себе котята.

Гальито был белый, как молоко, а Пепито - белый с чёрными пятнами, как и я, то есть кот очень элегантный, но уж больно тощий и какой-то грустный, ему не нравилось играть с нами на палубе. Особенно он страдал от ветра и по ночам всё дрожал, не мог согреться даже под тёплым одеялом у Хуанито.

Если вы хоть что-нибудь понимаете в кошках, вы сразу догадаетесь, с кем на плоту я прежде всего завёл дружбу. Правильно! С поваром. Его звали Хуанито.

Да, да, честно говоря, плохо бы мне пришлось, если бы я сразу, с самого первого дня не нашёл путь к его сердцу. Поэтому самые нежные мои «мяу», «мрр» и «урр» были у его ног.

Хуанито родился в Чили. Туда, насколько я мог судить, и направлялся наш бамбуковый корабль. Команда дала ему имя «Таити Нуи». На языке моего острова это означает что-то вроде «Страна лицом к солнцу».

Итак, мы шли в Чили. Я сам видел, как люди разводили руками над картой, и пальцы их в конце концов сходились на длинной узкой полоске по западному берегу Тихого

Моря, там как раз и находится Чили.

Хуанито готовил еду для команды: рис, фасоль, рыбу, макароны.

А нам, кошкам, полагалось всегда одно и то же блюдо и на завтрак и на ужин. О таком лакомстве, как живая мышь, не приходилось и мечтать.

Какая жалость, что никто из команды не догадался захватить с собой хоть мышонка.

Не для того, чтобы его съесть, а хоть поиграть с ним!

Но мне-то было ещё ничего, я мог заглянуть на кухню, и от Хуанито мне всегда перепадало что-нибудь вкусненькое. Недаром я ему мурлыкал первому!

За связь между «Таити Нуи» и остальным миром отвечал наш радист Мишель.

Каждый день после обеда он вёл переговоры с Таити, там осталась его жена, они поженились перед самым отплытием.

На маленьком столике рядом с передатчиком стояла сё фотография, Мишель подолгу смотрел на неё. Ну и, спрашивается, чего ради занесло его на эту несчастную бамбуковую посудину?

Мне нравилось дразнить Мишеля, когда он занимался переговорами. Я взбирался на стол, где стояли его радиоаппараты, и играл с разноцветными проволочками. Мишель сердился и выставлял меня на палубу.

Но скоро ударили дожди, и пришлось отсиживаться в каюте. Вода - не кошачья стихия.

Моим любимым местом на плоту была койка капитана де Бишопа. Он никогда не прогонял меня, наоборот, мне казалось, что моё общество доставляет ему удовольствие.

Однажды утром я услышал на палубе шум и крики. Выскочив из каюты, я увидел, как наш храбрый Франсис борется с огромной акулой. Он подцепил её на гарпун и теперь старался вытянуть из воды. Акула защищалась изо всех сил и норовила оборвать верёвку. Жутко было представить себе, что Франсис потеряет равновесие и упадёт в воду, а там акулы так и кишат. Но ему на помощь бросился Алан, младший брат Мишеля. Низенький, но крепко сбитый, он как раз был тут кстати. Вместе они справились с этой не то зверем, не то рыбой, вытащили её на палубу, и Франсис тут же принялся разделывать её. своим ножом. Акула была больше двух метров в длину, а пасть - прямо в дрожь бросало!

Омерзительное чудовище!

Хотя кто, где и когда видел, чтобы акула была красивой?

Когда её подвесили, чтобы ободрать кожу, Хуанито показался таким маленьким рядом с ней.

В этот день все мы ели акулье мясо, а остатки бросали в море, и они тут же исчезали в глотках других морских жителей.

Мне лично акулятина очень понравилась, Пепито тоже, кажется даже слишком. С набитым животом я добрался до койки капитана и тут же уснул.

Наутро после роскошного пира Пепито проснулся больным. Совсем поник и не смотрел на еду, потом зажмурился, задрожал и стал плакать.

Что мы могли сделать для него посреди Тихого океана? Хуанито долго гладил его, но Пепито даже не пошевельнулся.

Так прошло два дня, вся команда ходила как в воду опущенная, а на рассвете третьего дня наш Пепито умер.

Мы постояли над ним в молчании. Сам капитан завернул его в лоскут, подвесил груз, и Пепито был предан волнам, как оно и положено всем морякам.

Теперь из всей команды нас, кошек, осталось двое на плоту: я и Гальито.

Прошло несколько дней, и мы нашли себе новую подругу. Панчиту, хрюшку, вот кого! Весь день она только и делала, что жевала и жевала, стоя в своём загоне, а когда мы шутки ради прыгали на неё сверху, она отчаянно расхрюкивалась и раскачивалась из стороны в сторону, чтобы сбросить нас со спины. Ей не нравились наши игры. И на палубе она появлялась редко, вообще не любила общества. Я часто спрашивал себя: что же она в таком случае тут делает? Зачем она на плоту?

И вот как-то вижу: Хуанито вытащил её из загончика и понёс к кухне, а она визжит и бьёт ногами. Хуанито открывает огромный котёл, суёт туда Панчиту, и - пожалуйста! - она в него не входит! Хуанито почесал в затылке, повздыхал и отнёс её обратно. Теперь я всё понял: её кормили на убой, но перекормили, и это спасло ей жизнь.

Как я уже сказал, сама Панчита редко показывалась на воле, зато, когда показывалась, с такой жадностью грызла просоленный бамбук нашей палубы, как будто это было невесть какое лакомство.

Её застали раз, застали два за этим браконьерством, и решили не выпускать больше из загона. Дать ей волю, так очень скоро она бы просто съела весь наш плот до последней бамбучины! Как вам нравится эта свинская благодарность: мы её не съели, так она сама почти что съела наш корабль!

Глядя на капитана де Бишопа, с его седой шевелюрой, откинутой с высокого лба, каждый бы сказал: вот истинный путешественник, мореплаватель, морской волк и благородный человек! Таким он и был на самом деле. И уж никто бы не сказал, что ему шестьдесят пять лет.

Он выдвинул новую гипотезу о происхождении племён населяющих Полинезийские острова. Ещё неизвестно было кто прав, потому это и называлось гипотезой. Чтобы про верить себя, капитан соорудил этот плот, во всём такой же как у предков полинезийцев, и теперь мы шли их маршрутом.

Он очень весёлый человек, наш капитан, и вообще есть в его внешности что-то наше, кошачье, например глаза голубые… С чьими бы их сравнить? Ну, вроде моих.

Чаще всего я видел его в каюте, за маленьким столиком, он прокладывал по картам маршрут нашего плавания.

Ещё он отмечал в своих блокнотах что-то по поводу птиц и рыб, с которыми мы встречались, и пристрастился снимать кинокамерой дона Карлоса, когда случалось что-нибудь интересное, например ловили акулу или команда выполняла сложную работу на верхушках мачт, а то и в самом море - это тоже страшно, море, оно, может быть, самое страшное чудовище из всех, какие есть… И каждую ночь, не пропустив ни разу, он писал и писал в судовой журнал.

Мы, вся наша команда, души в нём не чаяли. Бывало, он только прикажет поймать какую-нибудь рыбу, а её уже тянут на борт. Из рыбы готовили обед, а если оставалось лишнее, то нарезали кусочками и раскладывали на крыше каюты, сушили про запас.

Мы с Гальито следили за всем этим исподтишка, а когда люди скрывались из глаз, ухитрялись вскарабкаться на крышу и урвать недурные кусочки.

В конце концов нас поймали и выдрали как следует за нахальство. Но мы опять полезли на крышу. Что тут сделаешь? Мы не могли отказаться, не могли, и всё тут. Команда возмущалась нашим поведением, и раздавались угрозы…

Хуанито взял с собой в путешествие зелёную и юркую ящерицу с Таити, по-нашему лагартиху. У неё была гнусная привычка заползать в кухню и облизывать там коробки из-под мармелада. Как только я прибыл на плот и увидел её, у меня тут же возникла и потихоньку стала крепнуть одна мысль: поймать её и съесть. Мысль не очень-то благородная, но, знаете, эти лагартихи такие вкусные, урр!

Она почуяла, что я за ней слежу, и как только я появлялся на палубе, сразу исчезала, как под воду уходила. Ну ничего, уж если я решил, что её съем, значит, съем, вот вам моё честное кошачье слово, мяу!

Между тем путешествие наше продолжалось, и каждый занимался своим делом.

Ой, я должен рассказать вам, какое у нас с Гальито было развлечение на плоту: охота на тараканов.

Как только мы отошли от Таити, вдруг из разных щелей «Таити Нуи» полезли эти самые чёрные тараканы. Я думаю, они притаились в плодах, которые принесли нам в подарок таитяне, а тут пошли размножаться с ужасающей быстротой. Мы с Гальито щёлкали их зубами, это было очень приятно, очень… Урр!

Некоторые из них прятались между бамбучинами, и выманить их оттуда не было никакой возможности. Передними лапами я ещё мог подцепить одного-двух, но большинство очень хитро устроили свои гнёзда в таких местах, откуда их было не выковырять ни людям, ни кошкам.

Команда билась, чтобы выжить тараканов с плота - никак не выходило. Нам-то с Гальито ничего, урр, одно удовольствие, а ведь людям не очень-то приятны тараканы.

Каждому своё. Несколько раз я видел, как Алан или Франсис спускались в море на каких-то качелях - они ещё называли их люлькой - и сидели подолгу наполовину в холодной воде Тихого океана, чинили бамбук на бортах. Иногда кто-нибудь из них нырял в море, чтобы посмотреть, что там, на днище у «Таити Нуи». Потом выныривал обратно, и я вздыхал с облегчением. Но кто-нибудь снова нырял, и я снова затаив дыхание ждал…

У каждого члена нашей команды было своё дело, свои обязанности. Хуанито, повар, всех кормил. В семь утра весь плот был уже на ногах, а Хуанито вставал ещё раньше, и как только команда поднималась, каждого ждала чашечка крепкого кофе и галеты. Мишель, радист, связывал нас с миром, он сидел у своих аппаратов и разговаривал с какими-то людьми, которые были далеко от нас. Франсис и Алан работали там, где требовалась сила: ставили и убирали паруса, вправляли и стягивали непослушные бамбучины, которые расползались под ударами моря, охотились на больших рыб - на акулу или рыбу-солнце.

Капитан де Бишоп сверял по карте маршрут и командовал. Кроме того, он вёл метеорологические наблюдения. Теперь у меня в голове окончательно прояснилось, чего хотели эти люди от путешествия: их общим делом была наука, они занимались научными исследованиями. Ну, а мы с Гальито, в чём состояла наша задача? Это оставалось в тумане.

В звёздные ночи люди нашего плота растягивались на палубе и разговаривали.

- Смотрите-ка, сбывается моя мечта: обойти всю землю под этими звёздами, - говорил кто-нибудь из них, чаще всего Алан.

- Землю? - переспрашивал Франсис. - Что-то я не вижу вокруг нас никакой земли. Может быть, ты хотел сказать - воду?

Все смеялись, а Алан сердился, он был самый младший из них. Самым старшим был Франсис и, кроме того, самым высоким, выше остальных, по крайней мере головы на две. Широкие плечи и крутые мускулы - ловить акул ему было не в диковинку, на Таити он занимался этим для собственного удовольствия. Он был хороший парень, как и остальные трое, я никогда не видел, чтобы они ссорились. Какая бы работа им ни доставалась, они всё делали с охотой, всегда помогали друг другу и всегда были в отличном расположении духа.

И ещё, голову даю на отсечение, они мечтали и о славе. Они мечтали, что если эта экспедиция увенчается успехом, то и на их долю придётся заслуженная часть славы и уважения… Не будь я котом, если они об этом не мечтали!

А я? Мне тоже хотелось сделаться знаменитым и чтобы на моём острове меня встретили как национального героя. Что ж, разве я не рисковал наравне со всеми? Мои голубые глаза, разве они не видели того же, что и глаза этих славных ребят, моих товарищей? И разве моя шкура не получила свою долю так называемой грубой ласки ветра и моря? Правда, по чести говоря, мне это всегда казалось наказанием.

Ну ничего, придёт день, и я, Чилито, ещё буду чувствовать гордость оттого, что участвовал в этой нелёгкой экспедиции!

Акулы шли за нами по пятам: исчезала одна, появлялась другая… Они, конечно, думали: а вдруг кто-нибудь из нас случайно упадёт в море, то-то будет ужин!

Франсис сначала охотился за ними с гарпуном, как в прошлый раз. Но у этих акул обнаружилась подлая повадка: как только её после страшной схватки поднимут на борт, она начинает грызть палубу, и пока её приканчивают, глядь, она уже тут и там перегрызла связки бамбука. Так что было решено с ними лучше не связываться.

Киты, наоборот, соблюдали дистанцию. Были они огромные, большей частью крупнее даже самого «Таити Нуи».

Представьте себе: из воды выныривает громада, застывает на полсекунды в воздухе и с огромным шумом плюхается обратно и бьёт изо всей силы хвостом, поднимая волны и круги…

Восторг и ужас!

Я смотрел и думал, что людям очень опасно охотиться на китов, но зато сколько в них мяса и жира. Одно только: что, если эта гора поднырнёт под наш плот, а потом вздумает подняться? Мы так и взовьёмся вверх тормашками и все, один за другим, попадаем в море, как раз к нему в пасть!

Но капитан де Бишоп, да и вся команда, они-то, конечно, знали, что и как, потому что мы неуклонно держались от китов на расстоянии.

На закате солнца, если на море бывало тихо, вся команда читала книги, а я пристраивался где-нибудь рядом. Хуанито любил читать про приключения, он взял с собой целую кучу приключенческих романов, как будто приключение, которое он переживал теперь и в котором участвовали все мы, не было самым фантастичным на свете! Они читали, а я ловил последние солнечные лучи и думал: а вдруг на горизонте появится земля! Побегать бы! Ведь уже месяц мы плыли, и я устал ходить по палубе от борта к борту как запертый.

Пока навстречу нам не попалось ни одного корабля. Много раз мы застревали на месте - ни взад, ни вперёд, не было ветра. А иной раз набегал шальной ветер и сбивал нас с пути.

Однажды утром я набегался вверх и вниз по мачте на зависть Гальито, а потом, устав, лёг у самого края плота: то и дело на поверхность выскакивали маленькие рыбки… Вдруг огромная волна, рыча, набросилась на меня, заткнула мне глотку, закрутила, завертела и сбросила в Океан.

Я не успел ни за что ухватиться и очутился за бортом «Таити Нуи», посреди очень холодного моря. Океан то топил меня, то выталкивал наверх, я ничего не мог с ним поделать.

Говорят, у нас, кошек, семь жизней; по-моему, это просто выдумка, во всяком случае тогда мне было ясно, что вот-вот кончится моя первая и единственная жизнь…

Но тут я услышал, как меня кто-то зовёт. Это Франсис плыл ко мне. Он схватил меня за загривок и повернул к плоту.

Я долго лежал, распростёршись на родной бамбуковой палубе, кто-то делал мне массаж, и вода хлестала у меня изо рта. И вот, ко всеобщей радости, я встал на свои четыре. Увидев, что я живой, Гальито выкинул несколько сумасшедших прыжков, и вообще все были рады.

С этого дня я отличал Франсиса из всех, и ласкался к нему, и старался его развеселить после какой-нибудь тяжёлой работы.

А к борту я больше не подходил.

Алан был младшим братом Мишеля. Он родился далеко отсюда, во Франции, там же, где и капитан де Бишоп. Когда Алан был маленьким, его вместе с Мишелем увезли в Африку, в Алжир, и они жили всё время там. Однажды им наскучила жизнь в большом городе, и на маленьком судне они пустились путешествовать по свету.

В один прекрасный день они бросили якорь у берегов весёлых и красивых, это была Полинезия, а именно Таити.

Они полюбили её воздух и её красоту и решили обосноваться тут навсегда.

Мишель сделался капитаном судна, которое перевозило товары с одного острова на другой, а Алан получил назначение на работу на соседнем островке под названием Макатея.

Капитан де Бишоп выбрал этих двух братьев для постройки плота и взял с собой в путешествие. Позднее к ним примкнули Франсис - таитянин, и Хуанито - чилиец.

Алан нёс ночные вахты на палубе. В восемь вечера неизменно - был дождь или не было дождя - он заступал на вахту и оставался на своём посту до шести утра, а в шесть его сменял Франсис.

Как раз в это время Хуанито предлагал всем кофе, и, подкрепившись, Алан отправлялся в каюту спать. И так каждую ночь. Он должен был подкарауливать ветер и подлаживать под него паруса.

Иногда он поднимался вверх по мачтам и сидел там, вглядываясь в тёмный горизонт.

Стояла тяжкая жара, и Люди пользовались каждым случаем, чтобы поплавать в море.

Однажды все уже вернулись на плот, только Алан - нет, он заплыл дальше других, и вдруг кто-то закричал не своим голосом:

- Акула!

Смотрим, Алан изо всех сил плывёт к плоту, а за ним акула, и она плывёт быстрей. Она его уже настигала, он был в страшной опасности. Тогда Франсис схватил свой гарпун и бросил туда, где переливалась, сверкала акулья шкура. Алан был спасён..

Франсис потащил акулу к плоту. Она вертелась бешено, потом стала ослабевать, и, наконец, её подняли на борт неподвижную.

Все мы, люди и кошки, отпраздновали спасение Алана и очень хвалили Франсиса.

Одним из самых памятных событий моей жизни на «Таити Нуи» был праздник рождества. Наша команда устроила в эту ночь настоящий корабельный пир. Для этого с Таити захватили множество разноцветных раковин, нанизали их и увешали пёстрыми гирляндами стены нашей столовой. Ближе к двенадцати все собрались за столом. Хуанито подал рождественский ужин: открыл заветные консервы, даже фруктовые. Принесли бутылку шампанского, и пошло веселье. Я уже сказал вам, что по случаю рождества все разоделись во всё самое лучшее? Вот!

Пробило полночь, и капитан поднялся со стаканом в руке.

- Встанем, ребята! - сказал он. - Выпьем за тех, кто думает о нас на земле! За нашу родину? За наши успехи! Салют!

Я не узнавал капитана: его голубые глаза блестели, голос, всегда такой суровый, даже жёсткий, когда он командовал, теперь звучал совсем иначе. И все зажглись от его слов. А мы с Гальито чуть не прыгали от радости.

- Да здравствует наша экспедиция!

- Да здравствует «Таити Нуи»!

Пусть исполнятся все наши мечты!

Когда ужин кончился, все пошли на палубу, и мы с Гальито следом. Франсис принёс гитару, Хуанито - губную гармошку и запели рождественские, песни, а капитан, Мишель и Алан подпевали.

Рождество празднуют во многих странах, это традиционный новогодний праздник, хотя везде празднуют его по-разному.

А наш, корабельный, был и вовсе не похож ни на один праздник в мире: пятеро людей, два кота, одна хрюшка, а вокруг Огромный Тихий океан.

Людям, наверное, очень хочется, чтобы в такой день рядом с ними были дети, которым они могли бы отдать свои рождественские подарки.

Но детей тут не было, и потому они взяли на руки меня и Гальито и стали угощать нас.

Это было лучшее рождество в моей жизни!

В эту ночь исполнилось сорок восемь дней нашего славного путешествия.

То, чего мы больше всего боялись, случилось: откуда-то наползла и повисла над нами огромная туча, затаившая внутри себя самые чёрные беды и напасти, которые только могут подстерегать судно в Океане.

Однажды в ясную-ясную ночь я дремал в ногах капитана и вся команда тоже спала спокойно. Вдруг посреди тишины раздался испуганный крик Алана:

- Туча! Чёрная туча!

Пошёл четвёртый месяц плавания, а мы уже съели большую часть наших запасов. Порции для людей и кошек стали уменьшаться. Бочки с водой тоже не сегодня-завтра могли показать нам дно. Но тут пошли дожди, мы набрали воды в паруса и наполнили бочки доверху. С тех пор нам везло: как только иссякала последняя капля, тут же непременно на небе появлялась хоть маленькая тучка.

Как-то я подсчитал дни нашего путешествия, и что же оказалось? Оказалось, что я оставил далеко позади свою бабушку с «Кон-Тики»: она провела в море между Кальяо и Таити сто один день, а я, считая со дня выхода из Папеэте, не видел берега почти что сто двадцать дней. Так что теперь я и сам мог бы порассказать ей кое о чём!

Да, давненько не видал я берегов. Часами всматривался я в горизонт. Смотришь, смотришь, все глаза проглядишь, а так ничего и не увидишь - небо да вода. Эх! Кто бывал в плавании, тот меня поймёт…

Хуанито по вечерам слушал радио, я тоже. Там играли и пели совсем не как на Таити и говорили тоже не по-нашему, не по-таитянски…

На пятый месяц нашего путешествия настроение на борту было по-прежнему бодрое и весёлое.

Между тем Гальито сказал мне по секрету, что заметил, будто наш плот сильно осел, по его подсчётам на полметра по сравнению с началом пути. Похоже было, что бамбук слишком пропитался водой, да ещё сколько ракушек и других там мелких морских жителей прилипло к днищу за эти пять месяцев, вот он и потяжелел, а значит, увеличилась его осадка, как говорят на флоте. Да, вот так будем мы плыть и плыть потихоньку, а тем временем эта самая морская мелочь будет налипать и налипать, и что же будет дальше?.. Скорость у нас черепашья, вот в чём беда!

Но, может быть, так и надо, ведь говорят, что капитан де Бишоп затеял это путешествие, чтобы проверить свою гипотезу относительно древних полинезийских мореплавателей, а они ходили этим же маршрутом туда и обратно на плотах точь-в-точь таких, как наш, и всё обходилось хорошо. Оттого-то, наверное, и мы теперь должны плестись еле-еле: ведь древние полинезийцы не знали моторов.

Чего я не мог понять, так это зачем люди взяли на плот нас с Гальито? Может быть, это тоже была гипотеза? Ну, например: брали ли кошек в плавание древние полинезийцы? Неясно…

Второе моё любимое местечко после койки капитана была спина Панчиты. Я подожду, пока она заснёт, и тогда устраиваюсь на её спине - тепло и мягко, как на матрасе. Она не возражала. Вообще мы с ней давно уже были друзьями и не считались такими мелочами.

А вот Гальито так и не сумел поладить с ней. А всё оттого, что, когда она бывала рядом, ему всё время хотелось укусить её за ухо, этого она терпеть не могла.

Один раз Гальито до того пристал к Панчите, что она сама бросилась на него. Он отскочил и очутился в море. Я замяукал что было мочи, но никто ничего не понял, а

Гальито, бедняга, остался один во власти волн. Он пытался догнать нас, прямо надрывался, но куда ему! Только ещё больше отставал. «Нет ему спасенья! - ужаснувшись, подумал я, но в тот же миг встречный ветер немного придержал наш плот, Гальито наддал, оказался рядом с бортом и вылез уж не знаю как. Господи, на кого он был похож! Истинный «безобразный морской кот», ничем не лучше мокрой курицы.

Панчита всё это видела и, надо думать, раскаивалась в своём поступке.

Путешествие наше продолжалось без особых происшествий, мы шли под слабым ветром, и вдруг - к югу от острова Пасхи - ветер совсем сник и паруса наши тоже. «Таити Нуи» замер на месте.

Восемь суток мы так и стояли - ни ветерка, ни волн. Море словно обессилело. Солнце, наоборот, как будто только и ждало этого и теперь пекло нас целыми днями, лишь к вечеру становилось немножко легче.

Глотки наши сохли. Какое счастье, что прошлые дни лили дожди, и воды у нас было вдоволь! Теперь порции воды людям и кошкам были увеличены. Панчиту же просто окатывали солёной водой из-за борта.

Ну и жара!

Я видел, как капитан и вся команда сидели в каюте вокруг маленького столика, на котором лежал судовой барометр, и подолгу смотрели на него, словно ожидая чего-то. Барометр не обещал ничего хорошего, и никто не знал, сколько ещё времени нам предстоит киснуть в штиле.

На восьмой день безнадёжного штиля откуда-то взялся крепкий ветер и надул наши паруса. Но ветер-то был встречный! Он начал толкать нас не вперёд, а назад, к Таити. Команда тут же сбавила паруса, чтобы хоть как-нибудь ослабить действие этого ветра, который был готов нести нас куда угодно, только не туда, куда нам было нужно. И всё-таки нас относило.

Так прошло ещё несколько дней…

Неожиданно, когда мы уже отступили назад миль на сто, подуло с юго-запада, и «Таити Нуи» стал потихоньку выправлять курс. Теперь по ясному голубому небу облака неслись прямо на восток, то есть именно туда, где и лежала цель нашего путешествия.

Я уже совсем отчаялся когда-нибудь попробовать, какова на вкус зелёная ящерица. Но мой день настал!

Как-то, загорая на палубе, я услышал, что в кухне что-то шуршит. Навострив уши, я по звукам догадался, что это не кто иной, как моя дорогая ящерица, о которой я так долго мечтал. Осторожно подобравшись к порогу кухни, я увидел, что это действительно она.

Эта зелёная по пояс свесилась в банку с мармеладом и лизала его. В мгновение ока я очутился возле неё, и мы втроём - зелёная ящерица, банка с мармеладом и я - покатились по кухне с таким грохотом, что сбежалась вся команда. Хуанито посмотрел на меня подозрительно и плотно закрыл банку. Они подумали, что я покушался на мармелад! Ха-ха!

Несколько дней после этого Хуанито бродил по плоту с расстроенным видом и заглядывал во все углы, искал свою зелёную ящерицу, но, конечно, никого не нашёл и, наверное, решил, что она просто сбежала с плота.

Так до сих пор никто и не знает, что это я её съел!

Много раз мы встречали стаи летучих рыб, они быстро проносились над нашей головой, хлопая маленькими плавниками. Мы с Гальито подпрыгивали насколько могли, но никогда не успевали ухватить их на лету.

Они пролетят в воздухе около пятидесяти метров и - бух! - обратно в море, а потом опять в воздух. В это мгновение на поверхности им вслед быстро всплывало узкое длинное тело рыбы, которую команда называла «бонито». Может быть, эти бонито и были причиной того, что несчастные рыбёшки улепётывали во всю мочь, стараясь изобразить из своих плавников крылья. Не всегда им это удавалось, иногда они падали к нам на палубу, и мы с Гальито нашли их мясо очень вкусным. Да, бонито можно понять.

Иногда летучие рыбы являлись на «Таити Нуи» по ночам: их завлекал свет носового фонаря. Они падали на палубу и бились на мокром бамбуке, как какие-нибудь фантастические серебряные существа.

Когда выдавался тихий вечер и ветер и море едва шевелили «Таити Нуи», команда доставала гитары, и начинались наши прекрасные таитянские песни. Наверное, все вспоминали своих близких, оставшихся на Таити. А я вспоминал мою Татауэ… Когда же мы снова вернёмся домой?

В один несчастный день поймали огромную рыбу, и я съел больше, чем нужно. Полчаса спустя мне стало тошно, заболел живот и зашумело в голове. Я весь дрожал и валился с ног. Ой, я чуть не умер! И главное, никто даже не заметил, каково мне.

Около двух часов я маялся, забившись в уголок на кухне, в эти минуты самый роскошный обед на свете был мне - тьфу! Потом я ползком добрался до палубы и там, на свежем воздухе, потихонечку отдышался.

Тысяча и один раз проклинал я свою несчастную склонность к обжорству и поклялся себе впредь не жадничать…

Как пошёл шестой месяц плавания, погода переменилась. Ласковый ветерок сменился сильными ветрами. Теперь мы редко видели солнце, - очень, очень плохо для кошек. Люди тут же переоделись - сняли яркие лёгкие костюмы и натянули толстые надёжные куртки, прикрыли головы капюшонами.

«Таити Нуи» шёл теперь полным ходом. Паруса наполнились ветром. Нас сильно качало. Люди с трудом держались на ногах; я сам видел, как они все, да и капитан, то и дело хватались за что попало, чтобы устоять.

На сто восемьдесят пятый день пути пришлось нам хуже нельзя.

Грозные тучи как хищные звери гнались по небу, сшибаясь, налетая друг на друга… Между ними испуганно металась луна… Потом всё слилось в одно чёрное чудовище, оно проглотило луну и закрыло небо… Ветер словно обрадовался темноте и пошёл швырять нас со всей силой, Океан встал на дыбы, проливной дождь заплясал у него по спине, замолотил по нашей каюте и всё норовил зацепить по глазам ледяными когтями…

Скоро на нас хлынули целые потоки. Было ясно, что Океану ничего не стоит проглотить «Таити Нуи» со всеми нами. Море ревело, завывал ветер. Сквозь вой ветра прорывался и наводящий ужас странный свист - наверно, чтобы напугать нас, бедных котов…

Команда орудовала топорами, ножами и верёвками, стараясь поправить хотя бы часть повреждений, которые наносила буря.

Волны свободно гуляли по палубе, выламывали бамбук и пускали его в море. Мачты жалобно склонялись и тоже грозили в любую минуту оторваться от плота и отправиться вслед за ветром. Волны добрались и до каюты. Вода захватила власть на нашем судне…

Мыс Гальито забрались на самую верхнюю койку в мокрой каюте и ждали смерти.

Капитан де Бишоп и все остальные столпились у передатчика. Я сверху видел, как капитан с встревоженным лицом старался по мокрым картам определить местонахождение «Таити Нуи» в Океане. Судя по всему, мы находились в пятидесяти милях от острова под названием Хуан Фернандес.

Мишель, радист, пытался починить радио, чтобы сообщить о нашем бедствии миру. Но радио не слушалось его. Тогда он достал инструмент, который все называли «морзянкой», и продолжал звать на помощь: та-та-та-та! Никто не отзывался. Никто нас не слышал, мы были одни посреди Тихого океана - пятеро людей, две кошки и одна хрюшка,- одни во всём свете… Клянусь, моей знаменитой бабушке наверняка не приходилось переживать ничего подобного!

Шли часы, а мир всё молчал. Шторм не прекращался. В этом ужасном Тихом океане царили шум, ветер и вода. Всё больше бамбуковых стволов отрывалось от плота и на наших глазах покидало «Таити Нуи».

Вдруг Мишель просиял: кто-то откликнулся, кто-то нас услышал! Быстро наладив связь, он стал передавать то, что диктовал ему капитан.

Между тем шторм и не думал утихать. Нам с Гальито никак не удавалось усидеть на верхней койке, то и дело нас швыряло на пол; только взберёшься наверх и отдышишься - хлоп!-опять на полу. А со всех сторон молнии и гром, ослепляет и оглушает, и это ещё называется Тихий океан!

Вся команда молча стояла у аппарата Морзе и ловила его «та-та-та-та». Лица людей немного прояснились. Может быть, в это самое время кто-нибудь издалека уже спешил нам на помощь… Правда, мы с Гальито слышали, как капитан сказал, что ни за что на свете не пошлёт в эфир SOS - это значит «Спасите наши души!», то есть сигнал смертельной опасности, услышав который каждый обязан бросить всё и идти на помощь. Стало быть, он послал простой сигнал: мол, нуждаемся в помощи, и только. И теперь, может быть, кто-нибудь придёт, а может, и нет… Такой уж он человек, наш капитан!

Шторм не отставал от нас, и команда, предоставив Мишелю продолжать его «та-та-та-та», опять бросилась на палубу.

Похоже было, что «Таити Нуи» разваливается у нас на глазах.

Я устал смотреть на тёмный взъерошенный горизонт, ожидая, что вот-вот там появится наш спаситель. Мне глаза разъело от солёной воды, и я продрог до самых костей.

Прошла ночь, рассвело. А земля была так же далека, как прежде, и не было видно никаких признаков нашего спасителя…

Так прошёл день, снова спустились сумерки, и наступила ещё одна ночь; ничем не лучше прошедшей. Не знаю, может быть, откуда-нибудь и спешили нам на помощь, но они что-то очень медленно спешили…

Вдруг на горизонте что-то блеснуло. Это не могла быть молния, потому что свет не пропал, а, напротив, через короткое время превратился в яркий сноп, ударивший прямо в нас, он становился всё ярче и, наконец, затопил весь наш несчастный плот. Помощь пришла!

Лопнул трос, который соединял нас с «Бакедано», но с фрегата уже спешили на помощь. Несколько часов тяжкого труда для моряков, и мы снова в пути.

В суматохе никто, конечно, не вспомнил о Панчите, но я всё-таки заглянул к ней в загончик, и что вы думаете: она спала. Спала спокойно, как будто не было на свете никакого шторма. Тут Хуанито принёс ей поесть, она мигом почуяла запах и очнулась.

Весь следующий день мы мирно шли, держась за «Бакедано», и вдруг хорошая погода снова сменилась штормом. Обессиленный «Таити Нуи» опять то хлебал воду, то судорожно вскидывался на волнах. Любо-дорого было смотреть, как встретил шторм наш военный товарищ. Он шёл, неторопливо переваливаясь с борта на борт, накреняясь так низко, что можно было подумать, он уже не встанет, но он неизменно выпрямлялся и шёл дальше, непреклонно и даже величаво рассекая бунтующий Океан.

Неожиданно снова оборвался трос и умчался от нас вместе с огромной деревянной фигурой полинезийского божества, которое украшало наш плот и называлось «Тики».

Капитан и весь экипаж бросились к месту происшествия и увидели, что оставаться на «Таити Нуи» больше нельзя.

«Таити Нуи» расползался у нас на глазах. Уже много-много бамбуковых стволов, выскользнув из своих креплений, пустились по Тихому океану. Что оставалось? Оставалось покинуть плот. В голубых глазах капитана я уже читал это решение. Нам угрожала опасность не только со стороны Океана, но ещё большая - от огромного винта под кормой у «Бакедано». Если бы «Таити Нуи» бросило в эту ужасную мельницу, от нас остались бы осколочки.

«Бакедано» пришвартовался к нашему борту, и матросы бросили крюки, которые впились в наш бамбук. Теперь стальной корабль крепко держал нас. Началась переброска с плота людей и всего, что там было.

Капитан командовал сборами. Алан, Мишель, Франсис и Хуанито снимали метеорологические приборы; прятали их в металлические ящики, связывали спальные мешки и собирали всякую мелочь… Я себя спрашивал: а мы?

Мы с Гальито сели на самое видное место: на чемоданы и узлы. Чемоданы уносили, а нас сгоняли… Конечно, что стоим мы по сравнению с чемоданами? Конечно, нас можно и забыть, двух несчастных котов. А за что? Мы же не просили, чтобы нас брали с собой… Но не было времени даже, чтобы додумать всё это, надо было срочно спасать свою мокрую шкуру.

Наконец-то! Наконец-то я увидел, что Хуанито идёт к нам, идёт, идёт наш Хуанито. «Пробил наш час!»-подумал я. И совершенно напрасно. Он, видите ли, шёл не за нами, а за Панчитой. Он протянул к ней руки, а… А она не захотела! Захрюкала, затопала ногами и упёрлась. Она не хотела бросать свой загон. Вот, пожалуйста - свинья и есть свинья! Ах, и люди не лучше.

Хуанито вынес из кухни бутылку вина и сунул её в рот хрюшке. Через минуту она была пьяна-пьянёшенька и такая тихая, что можно было делать с ней что угодно.

Хуанито и Алан обвязали её верёвкой, а потом надели - да, да, представьте себе! - спасательный пояс вокруг её грязного - тьфу! - пуза…

А потом её стали поднимать тросом на борт «Бакедано». Фрегат качнуло, и она плюхнулась в воду. Что вы хотите от свиньи? Но у неё, как вы помните, был спасательный пояс.› Её вынули из воды и доставили на фрегат живую и здоровую. Ну разве это не смешно - столько хлопот из-за какой-

то безобразной, грязной и скверного нрава свиньи? Смешно и унизительно! А два котёнка - конечно, мокрых, но всё-таки чистых - погибай, и всё, да?

Последними, кого подняли на борт «Бакедано», были мы с Гальито. Хуанито наконец-то подошёл к нам и взял нас на руки. И сунул в парусиновый мешок. Трос с «Бакедано» пропустили через кольцо на мешке и начали подъём. У меня засосало под ложечкой и закружилась голова-

И вдруг нам стало холодно и мокро: опять, как в тот раз с Панчитой, нас качнуло, и мы с Гальито сидели по уши в воде - что за безобразие!

Спохватившись, нас вытянули наверх, и мы снова очутились в тёплых и сухих руках. Ах, мы были на фрегате моей мечты!

И капитан был здесь, и наши отважные ребята тоже.

Глазами, полными слёз, мы все провожали наш дорогой плот. А он делался всё меньше и меньше, и только флаги ещё трепетали на ветру - французский и чилийский. Я взглянул на капитана де Бишопа, ему, наверное, было очень горько… И мы с Гальито впервые за нашу кошачью жизнь разразились слезами.

Конечно, много тяжёлого пришлось нам хлебнуть на этой связке бамбука, но всё-таки это был наш дом, и не малое время .- больше чем полгода…

Все плакали.

Только Панчита смотрела тупо и ничего не понимала. Вот порода!

Когда «Таити Нуи» наконец затерялся в океане, весь наш экипаж спустился в кают-компанию, и мы следом за ним. Там нас сразу заметили, отвели в маленькую тёплую кухню и выложили перед каждым мяса - по аппетиту. Урр!

Наше путешествие окончилось. Всё тяжёлое осталось позади. Здесь, на фрегате, было сытно и тепло. А «Таити Нуи» так бесследно и исчез в океане… Но мы-то, люди и кошки, мы всё равно оставались командой нашего бесстрашного и бессмертного «Таити Нуи»! Пять человек, два кота и одна хрюшка семь месяцев на бамбуковом плоту, наедине с Великим Тихим океаном - это не каждый может! Что говорить, теперь среди самых славных моряков мира мы были не хуже других.

Фрегат взял курс на Кумберленд - один из портов острова Хуан Фернандес. А оттуда наш путь лежал к месту назначения «Таити Нуи»- в Вальпарайсо.

Всех наших пригласил к себе на осмотр судовой врач. Я сунул нос в его кабинет и не узнал их, так они были бледны. Лишения, борьба со стихией, постоянное напряжение оставили свои следы. И всё-таки… Всё-таки эти люди были сделаны из металла особой закалки, клянусь! Это такие люди… Всех моих кошачьих слов не хватит, чтобы передать вам это!

С первых же минут на чилийском фрегате мы с Гальито сделались баловнями матросов и офицеров. Все нас ласкали и угощали самыми лакомыми кусочками. Панчиту тоже не забыли, ей отвели уголок, и она принялась за своё любимое дело: жевать не переставая.

Наши ребята понемногу пришли в себя, повеселели и целыми днями рассказывали команде фрегата о приключениях «Таити Нуи». Капитаны - наш капитан Эрик де Бишоп и капитан «Бакедано» Суарес Вильянуэва - тоже подолгу беседовали.

Я тоже мог бы порассказать кое о чём! Теперь я уже был не тот заброшенный и никому не интересный сухопутный кот, как до плавания. По возвращении на Таити, я полагаю, меня встретят как героя. Вот когда я развернусь! А если мне не поверят, есть ещё Гальито, чтобы подтвердить мои слова. Да и Панчита тоже не даст соврать, хотя… Ой, нет, она же по-кошачьи - ни слова!

Между тем корабль продолжал свой путь, и скоро мы увидели берега острова Хуан Фернандес. Задержавшись ненадолго в Кумберленде, мы направились полным ходом в Вальпараисо.

Ещё через два дня впереди по курсу показался берег в высоких холмах, к воде ярусами спускались дома, в бухте стояли большие суда, даже больше, чем «Бакедано». Это был Вальпараисо, чилийский порт на побережье Тихого океана,- долгожданная цель нашего путешествия. Загремела цепь: «Бакедано» бросил якорь.

На набережной толпился народ, очень много народу, и все смотрели на нас. Неужели слава о «Таити Нуи» уже долетела до чилийских берегов и сейчас будет торжественная встреча героев? Нет, пока что-то непохоже. Капитан Эрик де Бишоп, простясь с капитаном «Бакедано», спустился в шлюпку и уехал, наверное, по своим делам.

Зато - вот так штука! - к «Бакедано» приближался баркас, весь белый, с маленьким чилийским флажком на мачте, а в нём, улыбаясь во весь рот, стоял дон Карлос. Мы замяукали от радости. Подумать только, дон Карлос, наш дорогой консул, был последним, кто простился с нами на Таити, и теперь первым встретил нас в Чили. Он быстро поднялся на палубу «Бакедано», а за ним молодой человек, - я думаю, его секретарь, потому что он нёс неизменную кинокамеру дона Карлоса. А другую свою кинокамеру дон Карлос, как известно, подарил капитану де Бишопу перед отплытием с Таити для нужд экспедиции. Помните Дон Карлос обнимал всех по очереди - Франсиса, Алана, Мишеля, Хуанито; они обнимали его. Мы с Гальито мяукали.

Вдруг к «Бакедано» подошла ещё одна лодка с целой толпой людей, увешанных фотоаппаратами,-это были репортёры. Как только они ступили на палубу, они тут же бросились к нашим ребятам, забегали вокруг них и защёлкали фотоаппаратами. Мы с Гальито поскорее спрятались под шлюпки, которые были укреплены на палубе фрегата. Оттуда мы смотрели, что делали эти странные люди.

Они хотели, чтобы Алан, Франсис, Мишель и Хуанито рассказали подробно обо всём, что произошло с нами в Тихом океане. Попробуй-ка расскажи такое сразу! Ребятам пришлось туго. А хуже всех - Хуанито, ведь он был чилиец,- они не давали ему вздохнуть. Я думаю, в эту минуту он с удовольствием сбежал бы в свою кухню на наш родной «Таити Нуи»… Но тут на «Бакедано» вернулся капитан де Бишоп, и репортёры ринулись к нему - задавать вопросы, подносить ко рту микрофоны, щёлкать фотоаппаратами, ослеплять вспышками. Но наш капитан - он, оказывается, и это умел - сразу отвечал на все вопросы, говорил во все микрофоны и при этом успевал улыбаться очень любезно.

А затем гости и хозяева спустились в кают-компанию, и мы с Гальито тоже. Что за дьявольская жара стояла там! Ещё бы, полным-полно репортёров… И тут-то они заметили нас с Гальито: «А, кошки!» И бросились на нас. Нас снимали во всех видах: отдельно каждого, вдвоём, всех вместе с капитаном, с командой. Мы совсем ослепли, и убежать было некуда… Наше счастье, что мы не говорили на человечьем языке, а то натерпелись бы ещё больше.

Едва пятеро наших с «Таити Нуи» ступили на набережную, грянула музыка, прекрасней которой я не слышал ничего на свете,-«Марсельеза». Капитан, Алан, Мишель, Франсис и Хуанито стали военным строем, и - я готов по-клясться - в этот момент слёзы должны были показаться в голубых глазах капитана де Бишопа, ведь он был француз. По крайней мере, у меня они катились градом. Вслед за «Марсельезой» заиграли национальный гимн Чили, и я подумал о Хуанито: как ему должно быть сейчас хорошо.

Гимны смолкли, и в огромной толпе на набережной уже было не разобрать, где наши и где не наши. На плечах чилийцев вынырнул Хуанито, они несли его по улицам торжественно, как знамя, и внесли наконец в большое красивое здание, над которым развевался чилийский флаг. В дверях этого дома через некоторое время исчезли седая голова капитана де Бишопа, дон Карлос и остальные из команды «Таити Нуи».

Но толпа у дома шумела, все хотели видеть их ещё раз. Они вышли на балкон, и капитан де Бишоп произнёс речь. Он сказал, что благодарит морской флот Республики Чили за помощь и всех чилийцев - за сердечную встречу. Ему долго аплодировали. А потом и Хуанито сказал несколько слов. Эх, и я бы тоже нашёл что сказать чилийцам, только вряд ли они понимают по-кошачьи…

Наши еле пробились к машине и уехали, я думаю, в отель, они же очень устали, бедняжки.

В тот день мы их больше не видели. Даром просидели на корме, ждали - вот-вот они покажутся, но взглянули на площадь - она была полна весёлой шумной толпой - и поняли: нет, сегодня они не вернутся к нам. Так мы и легли спать, очень грустные.

Утром стремглав бросились на корму: в порту сновало туда-сюда множество лодок, но ни капитана, ни команды не было видно.

Часов в одиннадцать утра на площадь, которая была как раз против нас, стал стекаться народ.

Посреди площади я видел белый мраморный монумент, на самом верху которого возвышалась бронзовая статуя моряка. Он стоял как будто готовый к атаке: в правой руке - шпага, в левой - знамя Чили. Моряк был изваянием Артуро Прата, прославленного чилийского флотоводца времён Тихоокеанской войны, а весь монумент посвящён морякам - героям сражения при Икике. Они умерли за родину, и теперь поставлены были тут навечно, чтобы каждый мог их видеть.

К половине двенадцатого площадь стала полным-полна. Вот и наши - капитан де Бишоп, Франсис, Мишель и дон Карлос, - у них в руках огромный венок из живых цветов, сейчас они положат его к памятнику героям Икике от имени «Таити Нуи»… А где же Хуанито? Где Алан? Ах, вот и они, еле пробираются в толпе, всему виной, конечно, Хуанито; со вчерашнего дня ему проходу не дают в Вальпараисо, каждый чилиец старается сказать ему что-нибудь, дотронуться до него - он же теперь тоже национальный герой… Скорее, скорее, капитан уже идёт к монументу… Успели!

Вот капитан положил венок к подножию монумента. В этот же миг военный оркестр заиграл «Марсельезу» и чилийский моряк начал поднимать на белой мачте французский флаг. Минуту спустя зазвучал гимн Чили и по мачте пополз вверх чилийский флаг…

Сердце моё забилось сильно, потому что, скажу вам откровенно, даже такой морской бродяга, как я, после того что произошло с нами, тоже чувствовал себя немного чилийцем… и поклялся никогда не забывать эту прекрасную землю и благородных людей, которые помогли нам в самые трагические минуты нашей жизни.

Кончилась музыка. Оба флага, французский и чилийский, трепетали на ветру рядом, по-братски. Отряд чилийских моряков, пройдя торжественным строем, отдал воинские почести команде «Таити Нуи».

Потом они спустились со ступенек монумента и тут же скрылись из глаз, и я их не видел до вечера следующего дня.

На следующий день к вечеру на фрегат вернулись Мишель и Хуанито, а с ними дон Хайме, секретарь дона Карлоса. Мы с Гальито так и бросились им навстречу!

Тут началось на «Бакедано» большое движение: сгружали в лодку имущество «Таити Нуи», то, что удалось спасти. Многое - охо-хо! - многое пропало безвозвратно: научные приборы, книги, одежда,- вы же знаете, каково нам пришлось тогда. Но самое ценное - научные записки капитана, результаты наблюдений в течение всего маршрута были спасены. И будьте уверены, в один прекрасный день они ещё пригодятся людям!

Всё погрузили, и лодка пошла к берегу. А мы с Гальито остались. Опять?!

Нет! На следующий день Мишель, Хуанито и дон Хайме вернулись на фрегат - за нами! Мы с Гальито вертелись волчком, чтобы они видели, как нам это приятно. И замурлыкали от радости, когда дон Хайме сунул нас в мешок, оставив снаружи носы, чтобы мы могли дышать. Сейчас мы снова увидим землю!

Все на судне жалели, что мы уезжаем, нас провожали. Спускаясь по трапу, я увидел Панчиту - она оставалась на «Бакедано», - глаза её ничего не выражали, она даже что-то жевала. Каково?

И всё-таки, какая она ни есть, а может быть, мы с ней больше не увидимся, кто знает? Семь месяцев странствий на одном плоту - не фунт изюму, этого не забыть благородному коту, если у него в груди сердце, а не камень. И потом, когда бывало холодно, я грелся на её спине, правда, там пахло бог знает чем, но зато как было тепло! И она никогда ни слова против…

Мне хотелось крикнуть ей что-нибудь на прощание, сам не знаю что… Но, чёрт побери - в который уж раз! - я же не знал её языка, а она не знала моего, - что скажешь в таком положении? Эх!

Наконец-то после семи месяцев плавания мы ступили на твёрдую землю… То есть ступили не мы, а дон Хайме, мы ещё сидели в мешке, а он нас нёс. Так, в мешочке, нас и понесли в здание, на котором было написано «Таможня», и там начались долгие переговоры. Что это? Говорят, чтобы спустить нас с Гальито на землю, нужно особое разрешение… Вот новость! Людям, значит, можно, а нам, кошкам, нельзя? И теперь, выходит, нас вернут на корабль, и мы навсегда останемся корабельными котами?

Но, слава богу, всё уладилось, нам разрешили жить на земле. Мы снова вместе со своими товарищами по плаванию, и ничто отныне не может нас разлучить.

Люди сели в автомобиль, а мешок с нами положили на сиденье. Ну, тут уж мы вылезли из мешка и пристроились у окошка. Имеем же мы право, в конце концов, хоть взглянуть на город, куда так долго мечтали попасть?

На нашем пути появились белые указатели «На Сант-Яго!». Сант-Яго - если вы не знаете - это столица Чили, я лично узнал это от Хуанито. Мы ехали быстро и вскоре уже мчались по улицам Сант-Яго. Гальито -он всю дорогу спал - теперь проснулся и очень удивился, увидев вокруг огромные дома, зелёные широкие улицы, парки… Да что там Вальпараисо, вот Сант-Яго - это действительно великий город!

Наши два автомобиля остановились у здания, которое я было принял за дворец, но оказалось, это снова отель. У входа нас встречали и приветствовали люди, а среди них опять репортёры. Они были наготове, и как только капитан де Бишоп спустил одну ногу на тротуар, всё вспыхнуло перед моими глазами и защёлкали фотоаппараты. Капитан, как всегда, принял на себя самое трудное - он остановился с репортёрами, и, пока они записывали в блокноты его слова, остальные благополучно добрались до двери.

Мы с Гальито ещё сидели в машине, и, как только наша знаменитая команда скрылась в отеле, толпа устремилась к нам - глазеть и щёлкать фотоаппаратами. Но скоро нас забрал дон Хайме и унёс в отель. Но и там не было покоя: дамы, журналисты, служители отеля и вообще всякий, кто хотел, приходил и смотрел, какие мы.

Тут появилась Мария-Элена, жена дона Хайме, - очень симпатичная - и взяла нас на руки. И я вспомнил мою Татауэ… После стольких страхов и бед мы снова были в ласковых руках. Урр!

Так мы и остались жить в доме новых хозяев - дона Хайме и его жены.

Итак, всё кончилось благополучно: вся команда - люди и кошки (а также Панчита) вышли живыми и здоровыми из этой авантюры и достигли пункта своего назначения - Чили. А почему? А потому, что люди «Таити Нуи» никогда, даже когда им ох как приходилось, никогда не забывали нас, своих маскот - Чилито, Гальито и Панчиту. И мы принесли им удачу!

Здесь и кончаются мои приключения. Я и Гальито живём хорошо, и ничего нам не нужно, кроме того, чтобы капитан де Бишоп построил ещё один «Таити Нуи», и тогда мы все вместе, как в те славные времена, пустимся в путь, чтобы возвратиться на наш милый Таити.