Содержание:
1. Богач, бедняк... Том 1
2. Богач, бедняк... Том 2
3. Нищий, вор
Тренер школьной атлетической команды мистер Донелли закончил тренировку раньше обычного. На стадион пришел отец Генри Фуллера и сообщил сыну: только что получена телеграмма из Вашингтона — его брат убит на поле боя в Германии. Генри — лучший в команде метатель ядра. Мистер Донелли разрешил Генри пойти в раздевалку и уйти из школы вместе с отцом. После этого свистком собрал команду и объявил, что все могут идти по домам — в знак уважения к семье спортсмена.
Баскетбольная команда продолжала тренировку как обычно, по расписанию, поскольку больше печальных известий не поступало — никто из родственников или братьев не был убит на поле боя.
Рудольф Джордах (лучший результат в беге с низкими барьерами на двести метров) пришел в раздевалку первым и принял душ, хотя он сегодня тренировался вполсилы и даже не вспотел. Но в их доме горячую воду подавали нечасто, и он старался принимать теплый душ в спортивном зале. Школа была построена в 1927 году; тогда у населения водились деньги: душевые кабинки были просторными, и там постоянно была горячая вода; более того, построили даже небольшой плавательный бассейн. Обычно Рудольф после тренировки плавал, но сегодня не стал — у товарища такая беда.
В раздевалке мальчики говорили между собой на пониженных тонах, и никто не допускал привычных шуток над товарищами. Капитан команды Смайли встал на скамейку и заявил, что, если для брата Генри закажут панихиду, придется всем скинуться и купить венок. По лицам ребят можно было легко понять, кто может заплатить пятьдесят центов, а кто — нет. У Рудольфа денег не было, но он постарался сделать вид, что для него это пара пустяков. Быстрее других выразили желание отдать деньги те ребята, чьи родители отвозили их в Нью-Йорк перед началом учебного года, чтобы купить для них одежду на целый год. Рудольф покупал одежду здесь, в Порт-Филипе, в универсальном магазине Бернстайна. Но он всегда был одет опрятно: рубашка, галстук, свитер, кожаная ветровка, коричневые брюки.
Генри Фуллер был из тех учеников, которые покупали одежду в Нью-Йорке. Но сегодня, Рудольф был в этом твердо уверен, он не кичился своей значимостью. Сам Рудольф постарался поскорее выйти из раздевалки — не хотелось возвращаться домой ни с кем из приятелей, чтобы не говорить о гибели брата Генри. Он не был особенно дружен с Генри — тот не отличался особым умом, как и полагается толкателю ядра, и в общении с ним старался не притворяться и не проявлять к нему особой симпатии.
Школа стояла в той части города, где находились жилые кварталы — к северу и востоку от делового центра. Ее окружали частные дома, рассчитанные на одну семью. Строились они приблизительно в то же время, что и школа, когда город стал расширять свои границы. Первоначально все они оказались на одно лицо, но с годами владельцы, пытаясь внести в облик своих домов свои вкусы и свой стиль и определенное разнообразие, стали окрашивать стены и двери в разные цвета, а кое-где добавляли выступ с окном или даже балкончик.
Со стопкой книг под мышкой, Рудольф большими шагами шел по растрескавшимся тротуарам предместья. Денек выдался ветреный, но не холодный. После короткой разминки и легкой тренировки на душе было легко, настроение праздничное. Ранняя весна: на деревьях видны набухающие почки, уже пробились первые, нежные, весенние листья.
У самого подножия холма, на котором стояла школа, — мелководный, все еще по-зимнему холодный Гудзон. Рудольф сверху видел шпили городских церквей, дальше, к югу — дымоходы кирпичного и цементного заводов Бойлана, где работала сестра Гретхен, и протянувшиеся вдоль берега реки железнодорожные пути нью-йоркского Гранд-сентрал. Порт-Филип нельзя было назвать красивым, уютным городком, хотя когда-то он был именно таким. Большие, просторные, в колониальном духе дома перемежались с каменными викторианскими особняками. Но во время начавшегося в 20-е годы бума в город приехало много новых людей — рабочих. Они селились в узких серых домиках, и город разрастался все дальше и дальше.
Потом наступили годы «Великой депрессии». Почти все в городе лишились работы. Построенные на скорую руку дома быстро опустели, а Порт-Филип, по словам матери Рудольфа, стал похож на трущобу. Но она была не совсем права. В северной части городка были широкие улицы, там сохранились красивые большие дома, и, несмотря на экономический кризис, эти дома содержались в идеальном порядке и чистоте. И даже среди трущоб предместья можно было увидеть большие дома. У них был вполне презентабельный вид. Между домами зеленели приятные для глаз лужайки и высились старые, толстые деревья. Жившие там семьи наотрез отказывались из них выезжать.
Разразившаяся в Европе война вернула в Порт-Филип процветание. Кирпичный и цементный заводы и даже дубильная мастерская и обувная фабрика Байфильда стали бурно расширять производство, и, после того как посыпались военные заказы, жизнь в городке воспрянула. Но с войной у людей появились и другие заботы: им некогда стало следить за внешним видом своих домов, и город по-прежнему оставался обшарпанным и заброшенным.
Сейчас весь городок лежал у Рудольфа под ногами. Запущенный, без продуманной планировки, сверху он выглядел как скопление из беспорядочной мешанины домов, освещенных зимним холодным солнцем. Глядя на него сверху, Рудольф размышлял: неужели кто-то станет защищать этот город с оружием в руках или даже отдаст за него свою жизнь, как отдал свою брат Генри Фуллера за неизвестный городок в далекой Германии.
В глубине души он надеялся, что война продлится еще года два. Ему скоро исполнится семнадцать, и через год его уже могут призвать в армию. Он представлял себя в форме лейтенанта с серебряными нашивками. Вот он отдает честь своим подчиненным, под ураганным пулеметным огнем ведет в атаку своих бойцов. Настоящий мужчина обязан пройти через боевое крещение. Жаль, что в войсках нет кавалерии. Как это здорово — размахивая саблей, на полном галопе мчаться на мерзкого, презренного противника! Но в доме он об этом никому не говорил. У матери сразу же начиналась истерика, стоило кому-нибудь упомянуть, что война может продлиться еще год-другой и в результате Рудольфа заберут в армию. Он знал, что некоторые ребята прибавляли себе годы и шли добровольцами на войну. Он слышал рассказы о том, что пятнадцатилетние, четырнадцатилетние ребята попадали в морскую пехоту и храбро дрались. Получали за мужество боевые награды. Но он никогда не осмелится сделать такой шаг — с его матерью такой номер не пройдет, в этом он был уверен на все сто процентов.
Как обычно, он сделал небольшой крюк, чтобы пройти мимо дома мисс Лено, учительницы французского. Рудольф внимательно посмотрел — ее нигде поблизости не было. Он вышел на Бродвей, главную улицу города, которая тянулась вдоль Гудзона, а потом переходила магистраль, ведущую из Нью-Йорка в Олбани. Он мечтал о том, что когда-нибудь у него будет машина, точно такая, как те, что сейчас проносились по городским улицам. Как только у него появится автомобиль, то на каждый уик-энд он будет уезжать в Нью-Йорк. Правда, он не представлял, чем там будет заниматься, но он непременно будет ездить туда.
Местный Бродвей был ничем не примечательной улицей — с мелкими магазинчиками, мясными лавками и рынками, расположенными рядом с большими магазинами, в которых продавали женскую одежду, дешевые ювелирные украшения и спортивные товары. Рудольф, как обычно, остановился перед витриной армейского магазина, в которой были выставлены все необходимые товары для рыбной ловли: рабочие ботинки, штаны из прочной хлопчатобумажной ткани, рубашки, электрические фонарики и перочинные ножи. Он разглядывал тонкие, изящные удочки, дорогие спиннинги. Он любил рыбачить и, когда наступал рыболовный сезон, удил форель в быстрых ручьях, в тех, которые были доступны для простых рыбаков, но своими снастями, увы, похвастать не мог.
Он прошел по короткой улице, свернул налево на Вандерхоф-стрит, где он и жил. Улица шла параллельно Бродвею и, казалось, старалась походить на него, но ничего не получалось, как у бедняка в мятом и вздувшемся на коленях и локтях костюме и стоптанных туфлях, пытавшегося делать вид, что он владелец дорогого «кадиллака». Все магазинчики здесь были маленькие, а выставленные в витринах товары покрылись густым слоем пыли, как будто их владельцы на самом деле считали торговлю пустой тратой времени — все равно никто ничего не купит. Немало было магазинчиков, заколоченных досками, закрывшихся еще в 1930-1931 годах.
Когда во время войны меняли канализационные трубы, городские власти распорядились срубить все деревья на тротуарах под предлогом того, что из-за них на улицах очень темно, но после завершения строительства никто не позаботился о том, чтобы посадить новые. Вандерхоф — длинная улица, и чем ближе Рудольф подходил к дому, тем больше становилась неприглядной, словно тот факт, что она, эта дорога, ведет к югу, каким-то образом объяснял убожество и нищету.
Мать, как обычно, стояла за прилавком, набросив на плечи теплую шаль. Ей всегда было холодно. Их пекарня находилась на углу, и мать постоянно жаловалась на сквозняки и на то, что нет никакой возможности удерживать тепло в лавке.
Она укладывала дюжину сдобных булочек в пакет из плотной оберточной коричневой бумаги для какой-то девочки. На главной витрине булочной лежали пирожные и тартинки, но их больше не пекли внизу, в подвале пекарни. Когда началась война, Аксель Джордах, его отец, который сам выпекал сладкие изделия, пришел к выводу, что овчинка выделки не стоит, и теперь по его заказу пирожные и торты доставляли на большом грузовике с хлебопекарного завода, а Аксель занимался выпечкой только хлеба и булочек. Сладкие изделия, пролежавшие в витрине дня три, отец снимал и приносил на кухню, и их съедали всей семьей вместе.
Рудольф подошел к матери, поцеловал ее, а она похлопала его ладонью по щеке. Она всегда выглядела сильно уставшей и постоянно щурилась, потому что много курила — выкуривала одну сигарету за другой, и едкий дым попадал ей в глаза.
— Почему так рано?
— Сегодня сократили тренировку, — объяснил ей Рудольф. Но он не сказал причины. — Я здесь поработаю, а ты пойди и отдохни.
— Спасибо, мой Руди, — сказала мать. Снова его поцеловала. Она очень любила сына и всегда проявляла к нему особую нежность. Почему она хотя бы изредка не целует его брата и сестренку? — удивлялся Рудольф. И он никогда не видел, чтобы она поцеловала отца.
— Ладно, пойду наверх и займусь обедом. — Мать упрямо называла ужин обедом. Отец Рудольфа сам закупал все необходимое для дома, потому что, по его словам, жена у него мотовка и не может отличить хорошие продукты от залежалых. Обед готовила мать.
Мать, шаркая ногами, вышла из булочной. Они жили в этом же доме, двумя этажами выше, но у них не было двери, ведущей из лавки непосредственно на верхние этажи. Рудольф видел, как мать, вся запачканная мукой, дрожа на холодном ветру, прошла мимо витрины. Трудно было поверить, что его мать — еще молодая женщина и ей чуть больше сорока лет. Но она уже поседела и выглядела как старуха.
Рудольф вытащил книгу и стал читать. Сейчас в булочной в течение часа будет полная тишина — никакого столпотворения. Он читал речь Берка1 «По вопросу примирения с колониями». Это было задание к уроку английского языка и литературы. Речь Берка казалась ему очень убедительной, но он никак не мог понять, почему члены Парламента с ним не соглашаются. Интересно, какой стала бы Америка, если бы они прислушались к Берку? Остались бы графы, герцоги и старинные замки? Ему бы это очень понравилось. Ему, сэру Рудольфу Джордаху, полковнику Порт-Филипского гвардейского гарнизона.
Вошел итальянец-рабочий, попросил буханку белого хлеба. Рудольф, отложив в сторону томик Берка, обслужил посетителя.
Ужинали они на кухне. Семья собиралась вместе только за ужином: отец обычно работал допоздна. Несмотря на нехватку продовольствия и введенные карточки, у них не было перебоев с мясом. Отец Рудольфа был в приятельских отношениях с местным мясником, мистером Хаазом, он не требовал с них карточки, потому что тоже был немцем. Рудольфу было как-то не по себе есть телятину с «черного» рынка в этот печальный день, когда на фронте убит брат Генри Фуллера, но он постеснялся говорить на такие щекотливые темы и попросил себе поменьше мяса и побольше картофеля с морковью.
Его брата Томаса, единственного блондина в семье, кроме матери, не терзали никакие угрызения совести. Он с волчьим аппетитом уписывал за обе щеки жаркое. Томас, всего на год младше Рудольфа, был куда выше его ростом и куда более крепким парнем, чем брат. Гретхен, старшая сестра Рудольфа, никогда много не ела, соблюдала диету, следила за фигурой. Мать вообще едва притрагивалась к пище: поклевывала, как разборчивая птичка. Отец Рудольфа — сидевший напротив крупный мужчина в жилетке, любивший много поесть, — смачно покрякивал и время от времени вытирал тыльной стороной руки густые черные масляные усы.
Гретхен не стала дожидаться десерта — черствого, трехдневного пирога с вишневым вареньем. Она торопилась в армейский госпиталь, расположенный за городом, где дежурила пять вечеров в неделю. Когда она поднималась из-за стола, отец отпустил свою обычную «дежурную» шутку:
— Будь поосторожней! Не позволяй солдатам себя лапать. У нас в доме слишком мало места, чтобы устроить детскую.
— Ну что ты, па, — упрекнула его Гретхен.
— Знаю я этих вояк, — не унимался Аксель Джордах, — будь с ними поосторожнее!
Гретхен такая чистенькая, такая аккуратная, такая красивая девушка, подумал Рудольф. Ему всегда было неприятно, когда отец в его присутствии говорил с сестрой подобным образом. Тем более что она — единственная в семье, кто хоть что-то делает для победы в войне.
После ужина Томас, как это бывало каждый вечер, тоже ушел. Он никогда не выполнял школьные задания и получал ужасные отметки. Его знания были на уровне первоклассника, хотя ему и исполнилось уже шестнадцать лет. Но Томас никогда и никого не слушал. Ему было на все наплевать.
Аксель Джордах прошел в гостиную, чтобы почитать вечернюю газету, прежде чем спуститься в подвал печь хлеб. Рудольф остался на кухне помочь матери вымыть посуду. Если я когда-нибудь женюсь, думал он, то ни за что не позволю жене мыть грязную посуду.
Вымыв посуду, мать достала гладильную доску и стала гладить белье, а Рудольф пошел в их с Томасом комнату делать домашнее задание. Он твердо знал одно: если он хочет покончить с ужином на кухне и не слушать глупые шутки отца, никогда не мыть грязную посуду, то он может добиться всего этого только отличной учебой. Поэтому он был лучшим учеником в школе и лучше других сдавал экзамены.
Когда Аксель Джордах работал в подвале пекарни, его одолевали порой странные мысли: может, подложить яд в одну из этих булочек? Так, ради смеха. Проучить их! Только один раз! Сегодня! Интересно, кому достанется такая булочка? Он сделал глоток крепкой смеси из различных сортов вин прямо из горлышка бутылки. Он был весь испачкан мукой. Она густым слоем покрывала даже лицо, и он постоянно смахивал со лба капли пота. По сути дела, я — клоун, размышлял он, клоун-неудачник, у которого нет своего цирка.
Этой мартовской весенней ночью окно в подвале было распахнуто, и запах рейнвейнского и запах сырого, настоянного на водорослях речного воздуха перемешивались в помещении, а пылавшая печь все сильнее и сильнее нагревала его. Да ведь я в настоящем аду, размышлял Аксель, развожу огонь в преисподней, чтобы выпечь хлеб, этим я зарабатываю на жизнь. В самом кромешном аду я выпекаю булочки «Паркер хауз».
Он подошел к окну, вдохнул полной, мускулистой грудью, затвердевшей от его преклонного возраста. Его тело плотно облегала слипшаяся от пота нижняя рубашка. Река текла всего в нескольких сотнях ярдов от дома. И теперь, освободившись от ледяного панциря, несла холод Севера, словно сообщала о наступлении стужи, похожим на успешное наступление боевых частей, — холодный угрожающий марш упорствующей зимы, расширяющей свои владения на обоих берегах реки. Отсюда до Рейна — четыре тысячи миль. Танки, боевые орудия переправлялись через него по временным, построенным наспех мостам. Какой-то лейтенант отважно пробежал по нему, зная, что взрывчатка может сработать. А другому лейтенанту, на другой стороне реки, предстояло выполнить приказ — взорвать мост через легендарный Рейн. Стоящие друг против друга армии противников. «Пост на Рейне»1. Недавно в него помочился сам Черчилль. Река, вошедшая в поговорки. Родная река его, Джордаха. Виноградники, сирены. Замок — «Schloss» такой-то… Кельнский собор стоит как прежде, не разрушен. Расчищенные бульдозерами руины, от которых доносится легкий тошнотворный запах мертвечины, — здесь лежат солдаты, погребенные под толстыми бетонными стенами. Страшная беда не обошла стороной его родной прекрасный город. Джордах сумрачно размышлял о своей молодости. Он в сердцах плюнул из окна в сторону другой, не этой реки. Непобедимая германская армия! Сколько же в ней погибло людей?! Джордах снова плюнул через окно, облизал свои черные густые усы, подергал их за кончики. Боже, благослови Америку! Ему приходилось убивать, чтобы добраться до нее. Аксель сделал еще один глубокий вдох, вдыхая сырой речной воздух, и, прихрамывая, вернулся к работе.
Имя его было написано на витрине прямо над подвалом. ПЕКАРНЯ, А. ДЖОРДАХ, — Опора семьи. Лежащая у печи кошка внимательно наблюдала за ним. Ему никогда и в голову не приходило дать ей имя. Ее главная обязанность в пекарне — ловить мышей и крыс. Если Джордаху нужно было позвать ее, он просто говорил: «кошка». Кошка наверняка думала, что это и есть ее настоящее имя. Кошка не спускала с него своего внимательного взгляда. И ночью она следила за ним. Она довольствовалась миской молока в день и теми крысами и мышами, которых ей удавалось поймать. По мнению Джордаха, если судить по настороженному, пытливому взгляду кошки, она мечтала о том, чтобы стать эдак раз в десять больше, превратиться в большого тигра и в одну прекрасную тихую ночь внезапно напасть на него и отведать вкусной человечины. Печь уже раскалилась, и он, подковыляв к духовке, открыл ее и, скорчив недовольную гримасу, когда на него пахнуло жаром, поставил первый противень с булочками.
Вверху, в узкой комнатке, которую он делил с братом, Рудольф уже закончил делать домашнее задание и теперь искал нужное ему слово в англо-французском словаре. Рудольф писал любовное письмо по-французски преподавательнице французского языка, мисс Лено. Он искал слово «желание». Он только что прочитал «Волшебную гору» Томаса Манна, и, хотя роман показался ему неинтересным и навел на него смертельную скуку, за исключением главы, посвященной спиритическому сеансу, Рудольф был поражен тем, что все любовные сцены в книге написаны по-французски, и он с превеликим трудом, но перевел их сам. Точно он знал только одно: во всем громадном бассейне реки Гудзон не найти другого шестнадцатилетнего мальчишки, который пишет по-французски любовное письмо своей учительнице.
"Наконец, — он писал по-французски старательно, почти печатными буквами, — этот почерк он выработал уже около двух лет назад, — наконец, должен вам признаться, дорогая мадам, что, когда случайно встречаю вас в коридоре школы или вижу, как вы прогуливаетесь по улицам в своем пальто, я испытываю, — вот здесь он застрял со словом «желание», — хочу совершить путешествие в тот город, откуда вы к нам приехали, и передо мной встает пленительное видение, как мы вместе гуляем по парижским бульварам, только что освобожденным мужественными солдатами вашей и моей стран.
Ваш верный слуга и поклонник, Рудольф Джордах".
Он перечитал письмо, потом перечитал текст, написанный по-английски. Ему хотелось передать английский оригинал как можно ближе к французскому. Снова прочитал французскую версию. Хорошо! Нет никакого сомнения. Хочешь быть элегантным — пиши по-французски. Ему нравилось, как мисс Лено произносит его имя, произносит медленно, нараспев, так, как ему нравится: Джордаш, — мягко, просто музыкально, а не какой-то там Джордах или, хуже того, как произносят некоторые: Джодейк или Джордэк.
Потом, испытывая глубокое сожаление, разорвал на мелкие кусочки оба листка. Он отлично знал, что никогда не пошлет мисс Лено письмо. Он уже написал ей шесть писем, но все порвал, потому что она наверняка примет его за сумасшедшего и, скорее всего, пожалуется директору школы. К тому же ему совсем не хотелось, чтобы отец, или мать, или сестра, или Томас нашли его любовные письма.
Но все равно, несмотря ни на что, Рудольф испытывал чувство приятного удовлетворения. Сидя сейчас здесь, в этой маленькой, пустой, почти без мебели комнате, расположенной прямо над пекарней, в нескольких сотнях ярдов от плавно текущего Гудзона, он писал письма, и они, эти письма, были для него своего рода многообещающим будущим. Придет время, и в один прекрасный день он отправится в необычные путешествия под парусом вверх или вниз по реке, будет писать нежные письма богатым, красивым светским женщинам, благородным дамам из высшего света и обязательно будет их отправлять.
Рудольф встал, подошел к небольшому зеркалу с волнистым стеклом, висящему над облезлым старым дубовым комодом, и посмотрел на себя. Он старательно следил за своей внешностью и часто смотрелся в зеркало, пытаясь определить, какие же черты должны быть у настоящего мужского лица.
Его прямые черные волосы были всегда аккуратно причесаны. Время от времени он выщипывал редкий пушок между бровей и старался есть поменьше сладкого, чтобы избежать появления на лице прыщей. Он всегда помнил: нужно только улыбаться, а не хохотать, громко, как безумный, да и улыбаться следует как можно реже. Он проявлял консервативный вкус при выборе цветов своей одежды, уделял постоянное внимание своей походке, следил, чтобы она никогда не была торопливой или слишком небрежной, бросающейся в глаза, старался не сутулиться, ходить лениво, легким непринужденным шагом, даже не ходить, а скользить. Он холил ногти и просил сестру раз в месяц делать ему маникюр, избегал драк и стычек — для чего ему разбитый нос или распухшие костяшки на его тонких длинных пальцах? Поддерживать отличную физическую форму ему помогали занятия спортом — не зря же он входил в сборную школы по легкой атлетике. Ему нравились природа, одиночество. Чтобы доставить себе удовольствие, он частенько ездил на рыбалку. Он удил рыбу, насаживая на крючок сушеную мушку, если кто-то стоял у него за спиной и наблюдал за ним, или вытаскивал припрятанную коробку с червями, если поблизости никого не было. На червей клев куда лучше!
— Ваш верный слуга и кавалер, — произнес он фразу по-французски, глядя на себя в зеркало. Как ему хотелось, чтобы у него был вид настоящего француза, когда он говорит по-французски. Мисс Лено сразу преображалась, выглядела истинной француженкой, когда она обращалась в классе к ученикам.
Рудольф сел за маленький, пожелтевший от времени дубовый столик, который служил ему письменным столом, придвинул к себе лист бумаги. Попытался мысленно представить мисс Лено. Довольно высокая, с узкими бедрами, тонкими, стройными ногами и полными, выпиравшими вперед грудями. Она ходила в туфлях на высоких каблуках, любила разноцветные ленточки и никогда не жалела губной помады. Вначале он нарисовал ее одетой. Пожалуй, особого сходства с оригиналом у него не получилось, поэтому он изобразил на лбу две ее кудряшки, «завлекалочки», и рот с темными от помады губами. Потом он представил себе, как она выглядела бы без одежды. Нарисовал ее обнаженной — мисс Лено сидела на табуретке с ручным зеркалом и смотрела на свое миловидное отражение. Он долго изучал свое творчество. О боже, если бы только кто-то узнал, чем он занимается! Он разорвал рисунок. Ему стало стыдно. Нет, он заслуживает именно того, чтобы жить прямо над пекарней.
Он стал раздеваться. Он не снял носки — спальня матери была внизу, и он не хотел, чтобы она поняла по босому шлепанью, что он еще не лег. Он вставал в пять утра, чтобы на тележке, прикрепленной к велосипеду, развезти свежий хлеб постоянным клиентам. И мать переживала, что он не высыпается.
Позже, когда Рудольф разбогатеет и ему всегда и во всем будет сопутствовать успех, он будет всем рассказывать: знаете, мне приходилось вставать в пять часов утра и в любую погоду — дождь ли, снег или хороший солнечный денек — развозить свежие булочки в гостиницу при вокзале, в вагон-ресторан «Эйс», в гриль-бар Синовского. Как же ему не нравилось его имя! Почему, скажите на милость, его назвали Рудольфом?
В кинотеатре «Казино» на экране отважный Эррол Флинн1 лихо расправлялся с япошками, отправляя их на тот свет. Томас Джордах сидел в глубине зала и грыз карамельки из глянцевого пакетика, который он добыл из автомата в фойе, опустив в него свинцовый жетон собственного производства. В этом деле он был большой мастер.
— Ну-ка, подкинь еще одну, — попросил его Клод, стараясь быть таким же крутым, как и гангстер в фильме, потребовавший у другого бандита еще одну обойму патронов для своего винчестера. У Клода Тинкера дядя был священником, и, чтобы дружки не считали его тихоней, Клод всегда старался показать себя крутым парнем. Том подбросил карамельку в воздух, и Клод, ловко подхватив ее на лету, отправил в рот. Он стал громко грызть ее. Мальчики полулежали в своих креслах, положив ноги на пустые кресла впереди. Они проникли в зал, как обычно, через обнаруженную в прошлом году решетку в мужском туалете. Время от времени они выходили оттуда с расстегнутыми ширинками, чтобы у обслуживающего персонала не закралось никаких подозрений.
Картина наводила на Тома ужасную скуку. Он лениво наблюдал за тем, как Эррол Флинн безжалостно расправляется с целым взводом япошек, применяя целый набор самого разнообразного оружия.
— «Фонус болонус», — прокомментировал он.
— На каком языке вы изъясняетесь, профессор? — спросил Клод, включаясь в их постоянную игру.
— Это по-латынски, — объяснил Том. — Означает — говно!
— Боже, какое потрясающее знание иностранного языка, — притворно восхитился Клод.
— Посмотри-ка, — сказал ему Том, — там впереди, справа. Вон на того солдата с девчонкой.
Через несколько рядов от них сидел солдат в форме морского пехотинца в обнимку с девушкой. Кинотеатр был наполовину пуст, и поблизости от парочки, ни впереди, ни сзади, никто не сидел. Клод нахмурился.
— По-моему, он настоящий здоровяк, — сказал Клод. — Ты только погляди-ка на его шею!
— Генерал, — тихо сказал Том. — Мы начинаем атаку на заре.
— В результате ты окажешься на больничной койке, помяни мое слово.
— Спорим? — Том, убрав ноги с кресла, встал со своего места и медленно направился к проходу. В легких туфлях на резиновой подошве он неслышно ступал по ковру, покрывавшему пол кинотеатра «Казино». Он носил только такую обувь. Нужно всегда хорошо чувствовать свои ноги, чтобы в любое время сделать резкий выпад, вовремя отскочить.
Сгорбившись, он почувствовал, как приятно напряглись все его мощные мускулы под тесным свитером. Затянул потуже пояс, ему было приятно ощущение того, как он упруго давит ему на живот. Сейчас он готов ко всему. Том улыбался в темноте, чувствуя, как его охватывает бодрящее возбуждение. Он всегда испытывал подобную чувственную дрожь в решающие моменты.
Клод чувствовал себя не так уверенно, но пошел следом за Томасом. Это был долговязый, с тонкими худыми руками, длинным носом, узким, как у белки, лицом, с мягкими влажными губами, близорукий, в очках, не красивших его, парень. Опытный интриган, постоянно действующий исподтишка, он умел выходить сухим из воды, как ловкий адвокат крупной корпорации. Он умело облапошивал учителей и получал хорошие оценки, хотя никогда в жизни не открывал учебник. Обычно носил черные костюмы и белые рубашки с галстуком, специально сутулился, становясь похожим на пожилого литератора, и двигался с виноватым видом, неуклюже волоча ноги, — этакий незаметный, скромный тихоня. У него было богатое воображение, но Клод проявлял свою недюжинную изобретательность в хулиганских затеях. Его отец был главным бухгалтером на кирпично-черепичной фабрике «Бойлан», а мать, когда-то окончившая женский колледж святой Анны и получившая степень бакалавра, была начальником призывного пункта. И вот с такими родителями, плюс дядюшка-священник, со своей безобидной, но слегка отталкивающей физиономией Клоду удавалось с полной безнаказанностью хулиганить и маневрировать в мире, в котором, по его убеждению, все против него плели злобные заговоры.
Они подошли к парочке, устроились в ряду прямо за солдатом с девушкой. Солдат, засунув руку за ворот платья девушки, ласкал ее грудь. Рука девушки была опущена и пропала где-то в плотной тени между ног пехотинца. И солдат, и девушка, не отрывая глаз от того, что происходило на экране, не обратили никакого внимания на появление у них за спиной двух юных зрителей.
Том сидел прямо за девушкой, вдыхая приятный запах ее духов. Запах духов смешивался с ароматом сливочного масла и коровьего молока, и эта смесь долетала до его ноздрей из пакета воздушной жареной кукурузы, которую она свободной рукой то и дело пригоршнями отправляла в рот. Клод сидел позади солдата. У солдата была маленькая голова, но он был широкоплеч, высокого роста, а его надвинутая на лоб высокая фуражка загораживала Клоду половину экрана, и ему приходилось вертеться на своем месте как белка в колесе, чтобы хоть что-то увидеть на экране.
— Послушай, — прошептал Клод. — Говорил же я: этот парень — настоящий здоровяк, весит не меньше ста семидесяти фунтов, готов побиться об заклад.
— Не волнуйся, — так же шепотом ответил Том. — Начинай!
Хотя он говорил твердо и уверенно, все же его одолевали легкие сомнения, но он не мог остановиться, чувствуя неприятное покалывание в кончиках пальцев и зуд под мышками. Да, подобное ощущение страха и сомнений было ему знакомо, но это лишь наращивало остроту ожидания, предвкушения драки и делало привлекательнее конечный исход жестокой борьбы и расправы.
— Давай действуй, — хрипло прошептал он Клоду. — Не будем же мы торчать здесь весь вечер.
— Ты командир, тебе и командовать, — согласился с ним Клод. Подавшись вперед, он похлопал солдата по плечу:
— Извините, сержант. Не могли бы вы снять вашу фуражку? Из-за нее я не вижу экран.
— Никакой я тебе не сержант, — отозвался солдат, даже не поворачиваясь. Его фуражка по-прежнему оставалась на голове, и он, не отрывая глаз от экрана, продолжал забавляться со своей девушкой.
Клод и Томас посидели тихо с минуту. Они так часто прибегали к испытанной тактике провокации, что им не требовалось никаких условных сигналов. Теперь уже Том, наклонившись, похлопал солдата посильнее:
— Вы слышали? Мой друг обратился к вам с вежливой просьбой. Вы мешаете ему смотреть фильм. Придется позвать администратора, если вы не снимете свою фуражку.
Солдат, чуть повернувшись к ним, не скрывая своего раздражения, бросил:
— Послушайте, ребята, в зале полно пустых мест. Если ваш приятель так хочет смотреть фильм, то пусть пересядет. — И он вернулся к своему сексуальному занятию с девушкой.
— Он заводится, — прошептал Том Клоду. — Продолжай!
Клод снова похлопал солдата по плечу:
— Видите ли, у меня редкая глазная болезнь. Я могу смотреть на экран только с этого кресла. С любого другого места ничего толком не вижу. Все фигуры расплываются у меня перед глазами, и я не могу отличить Эррола Флинна от Лоретты Янг1.
— Обратитесь к окулисту, — грубо парировал солдат. Девушка засмеялась. Ей понравилась остроумная шутка ее друга. У нее был противный булькающий смех, словно она пила воду из стакана и пролила ее. Ее кавалер тоже рассмеялся, довольный своим остроумием.
— Нехорошо смеяться над несчастьем других, — изображая возмущение, заявил Том. — Какой же вы после этого американец? — спросил Том, стараясь корчить из себя патриота. — Да, я вас спрашиваю, какой же вы на самом деле американец?
— Исчезните, мальчики, — повернулась к ним девушка.
— Хочу напомнить вам, сэр, — продолжал разыгрывать дурацкую сценку Том, — что вы лично несете персональную ответственность за все, что говорит здесь ваша подружка.
— Не обращай на них внимания, Анжела, — сказал солдат. У него был высокий, приятный тенор.
Они минуту-другую посидели молча.
— Послушай, матросик, сегодня вечером тебе умирай, — сказал Том высоким фальцетом, подражая речи японцев. — Собачий янки, сегодня я отрежу тебе яйца!
— Попридержи свой грязный язык, — повернулся к нему солдат.
— Могу поспорить, он куда храбрее и отважнее самого Эррола Флинна, — продолжал дразнить солдата Том. — Готов побиться об заклад, дома у него в ящике письменного стола полно боевых медалей, но он слишком скромный солдат и не носит их.
Солдат разозлился:
— Послушайте, ребята, почему бы вам не заткнуться, а? Мы пришли сюда, чтобы посмотреть фильм.
— А мы чтобы заняться любовью, — продолжал доставать солдата Том. Он похлопал Клода по щеке. — Ах, понимаю, вы не видите этого, увлекшись своими любовными играми.
— Дорогой, сожми меня крепче, — притворно простонал Клод. — Мои сиськи уже набухли. Все дрожат.
— Я вся почти в экстазе, — отвечал Том. — Ах, какая у тебя нежная кожа, как на попке у младенца.
— Коснись своим язычком моего ушка, прошу тебя, — подыгрывал Клод. — Ах, ох, я уже кончаю…
— Хватит! — не выдержал солдат. Он вытащил руку из-за ворота блузки девушки. — Убирайтесь отсюда! — сказал он громко и зло, и несколько зрителей на передних рядах повернули головы к ним.
— Тише!
— Мы заплатили деньги за эти места, — возмутился Том. — И никуда отсюда не уйдем.
— Ну, это мы еще посмотрим, — разъярился солдат, поднимаясь со своего кресла. Он действительно был высоким парнем, не менее шести футов. — Я сейчас позову билетера.
— Не позволяй этим подонкам разозлить себя, Сидни, — вмешалась девушка. — Сядь, успокойся.
— Сидни, ты не забыл, что я сказал? Ты несешь персональную ответственность за оскорбления, которые наносит твоя подружка, понял? — вмешался Том. — Предупреждаю в последний раз!
— Билетер! — крикнул солдат на весь зал. В последнем ряду под лампой у входа дремал пожилой билетер в своей потертой униформе с золотым шитьем.
— Ш-ш-ша! Ша! — послышалось со всех сторон зала.
— Он — настоящий солдат, ничего не скажешь, — издевался Клод. — Зовет подкрепление.
— Да сядь ты, Сидни, — девушка настойчиво тянула солдата за рукав. — Посмотри — это же сопляки!
— Застегни блузку, Анжела, — сказал Том. — Видны твои сиськи. — Он на всякий случай встал: солдат мог неожиданно развернуться и нанести удар первым.
— Прошу вас, сядьте, — вежливо сказал Клод, увидев идущего по проходу билетера. — Сейчас показывают такие интересные события, я не хотел бы их пропустить.
— Что здесь происходит? — строго спросил билетер, крупный, с уставшим лицом мужчина, который днем работал на мебельной фабрике, а вечером подрабатывал в кинотеатре.
— Прогоните отсюда этих ребят, — сказал солдат. — Они ругаются в присутствии моей девушки.
— А что я такого сказал? — спросил Клод. — Только попросил его снять фуражку. Разве не так, Том?
— Только это и сказал мой друг, сэр, — вежливо проговорил Том, усаживаясь в кресло. — Простая, вежливая просьба, больше ничего. Мой друг страдает редкой глазной болезнью.
— Что, что такое? — спросил сбитый с толку билетер.
— Если вы немедленно не выведете этих ребят из зала, будут неприятности, — предупредил солдат.
— Почему вы, парни, не пересядете на другие места? — спросил билетер.
— Мой друг вам только что объяснил, — сказал Клод. — У меня — редкая глазная болезнь.
— Мы живем в свободной стране, — заявил Том. — Заплати деньги и сиди там, где тебе нравится. А что этот солдатишка возомнил о себе? Кто он такой — Адольф Гитлер? Большая шишка? И все только потому, что на нем военная форма. Могу поспорить, он и близко-то не подбирался к японцам, во всяком случае не ближе, чем к Канзас-Сити. А пришел в кинотеатр и при всех тискает свою девушку — тем самым подает дурной пример американской молодежи. А еще в военной форме. Позор!
— Если вы немедленно не выведете этих ребят, — глухо сказал солдат, — я им набью морды. — Он сжал кулаки.
— Вы оскорбили солдата, — сказал билетер Тому. — Я все слышал собственными ушами. Такое поведение в нашем кинотеатре просто недопустимо. Убирайтесь отсюда!
Теперь уже возмущались зрители. Билетер, наклонившись над Томом, грубо схватил его за свитер. Почувствовав крепкую хватку его жилистой, мускулистой руки, Том сразу сообразил, что с этим мужиком ему лучше не тягаться.
— Ладно, Клод, пошли отсюда. Послушайте, мистер, — обратился он к билетеру. — Мы не будем затевать здесь в зале кинотеатра разборку. Но вы должны вернуть нам деньги за билеты.
— Ишь, чего захотел! — возмутился билетер.
Том сел в кресло.
— Мне известны мои гражданские права. — И внезапно заорал громовым голосом, заглушая ружейную пальбу на экране: — Ну, давай, давай, верзила, ударь меня, бей!
Билетер вздохнул.
— О'кей, о'кей, — примирительно сказал он. — Я верну вам деньги. Только поскорее убирайтесь отсюда.
Ребята встали.
— Я тебя предупредил, — улыбнулся Том солдату, — буду ждать тебя на улице.
— Убирайся к своей мамочке, попроси ее, пусть сменит тебе пеленки, — ответил солдат и грузно опустился на свое место.
В фойе билетер выдал каждому по тридцать пять центов из собственного кармана, заставив расписаться на квитанциях, чтобы потом предъявить их владельцу кинотеатра. Том поставил подпись своего учителя по алгебре, а Клод — президента банка своего отца.
— Чтобы больше духу вашего здесь никогда не было, — пригрозил им билетер.
— Кинотеатр — общественное место, — нагло напомнил ему Клод. — Только попытайтесь не пустить! Я пожалуюсь отцу!
— Кто твой отец? — с беспокойством спросил билетер.
— Увидите сами кто! Придет время, узнаете! — дерзко заявил Клод.
Они нарочито медленно вышли из фойе. На улице они, хлопая друг друга по спине, громко рассмеялись.
Было еще рано, киносеанс будет еще продолжаться с полчаса. Они зашли в вагон-ресторан, расположенный через улицу, и заказали себе по чашке кофе с пирожком на деньги, полученные от билетера. За стойкой работал радиоприемник. Диктор говорил о том, каких успехов за этот день удалось добиться американской армии в Германии, о вероятном решении верховного немецкого руководства отвести войска в Альпы и оттуда оказывать сопротивление наступающим войскам союзников.
Том, скорчив на своем круглом детском лице болезненную гримасу, слушал сообщение. Как ему надоела эта война. И даже не сами боевые действия, а тот постоянный треп о том, какие высокие идеалы отстаивают на фронтах эти храбрые американские парни, какие жертвы они приносят на алтарь победы. Эти разглагольствования просто выводили его из себя. Им никогда не удастся заполучить его в армию.
— Эй, леди, — крикнул он официантке, которая стояла и полировала ногти, — нельзя ли включить музыку? — Ему вполне достаточно этого патриотического трепа, который он постоянно слышит дома от сестры с братом.
Официантка бросила на них томный взгляд:
— Разве вас не интересует, кто победит в этой войне?
— У нас по всем предметам — одни тройки, — сказал Том. — К тому же еще и редкая глазная болезнь.
— Да, я и забыл о своей редкой глазной болезни, — спохватился Клод, прихлебывая из чашки кофе. И оба покатились со смеху над своими остротами.
Они стояли перед кинотеатром «Казино». Двери широко распахнулись, и начали выходить зрители. Том снял часы и передал Клоду, чтобы случайно не разбить при драке. Он стоял абсолютно спокойно, сохраняя полное самообладание. Оставалось только надеяться, что солдат не ушел с девицей раньше, не досмотрев картину до конца. Клод нервно расхаживал взад и вперед по тротуару, его бледное лицо покрылось потом от возбуждения.
— Ты уверен? — то и дело спрашивал он приятеля. — Ты на самом деле целиком уверен в себе? Он ведь действительно здоровяк, этот сукин сын. Чтобы победить, нужно быть уверенным в себе до конца!
— Ты обо мне не беспокойся, — ответил Том. — Твоя задача — держать толпу на расстоянии, у меня должно быть свободное пространство для маневрирования. Я не могу вступать с ним в борцовскую схватку. — Его глаза вдруг сузились. — А вон и он. Идет.
Солдат с девушкой выходили из кинотеатра. Ему на вид было года двадцать два — двадцать три. Лицо угрюмое. Он был полноват, гимнастерка слегка оттопыривалась на преждевременном животике, но он, этот парень, был крепким. На рукаве не было нашивок, на груди — орденских ленточек. Он крепко сжимал руку девушки, уверенно ведя ее между пешеходов.
— Что-то меня мучит жажда, — сказал он девушке. — Пойдем выпьем пива.
Том подошел к нему и загородил ему дорогу.
— Опять ты, — сказал солдат с раздражением. Он на мгновение остановился, потом пошел прямо на Тома, толкнув его рукой в грудь.
— А ты не толкайся, — сказал Том. Он схватил солдата за рукав. — Дальше никуда не пойдешь!
Удивленный его наглостью, солдат остановился. Он внимательно смотрел на Тома: короче его, по крайней мере, дюйма на три, белокурый, с лицом херувимчика, в старом заношенном свитере.
— Да, ты очень самоуверен, малыш, — сказал он. — Ну-ка, проваливай, убирайся с дороги! — Он локтем оттолкнул Тома в сторону.
— Кого это ты толкнул, Сидни, ты себе представляешь? — спросил Том, стремительно нанося ему резкий удар кулаком в грудь. Прохожие стали останавливаться, с любопытством наблюдая, чем закончится ссора. Лицо солдата покраснело от охватившего его приступа гнева.
— Ну-ка, пацан, убери свои лапы, иначе будет плохо.
— Ты что, парень? — удивилась девушка. Она еще в кинотеатре подкрасила губы, но на подбородке остались следы помады. Ей, казалось, было абсолютно наплевать на толпу людей, окруживших их. — Если ты решил пошутить, то это плохая шутка.
— Это не шутка, Анжела, — сказал Том.
— Прекрати свою дурацкую болтовню и не задевай Анжелу! — возмутился солдат.
— Пусть извинится, — сказал Том.
— По крайней мере, — поддержал его Клод.
— Извиниться? Извиниться за что? — недоуменно спросил солдат, повернувшись к толпе. — Эти ребята, по-моему, чокнулись.
— Так вот, либо ты извинишься за те оскорбления, которые твоя подружка сказала нам в кинотеатре, — твердо продолжал Том, — либо пожалеешь.
— Пошли, Анжела, — сказал солдат. — Пошли, наконец выпьем пива. — Он сделал шаг в сторону, но Том схватил его снова за рукав и толкнул, раздался треск разорвавшейся ткани. Солдат резко повернулся, посмотрел на рукав.
— Послушай ты, маленький сукин сын, ты разорвал мне гимнастерку.
— Я же сказал, ты никуда не пойдешь! — повторил Том. Он сделал шаг назад и согнул в локтях руки.
— Тебе это даром не пройдет, ты мне порвал гимнастерку, — разозлился солдат. — Мне наплевать, что ты еще пацан. — Он замахнулся и нанес удар открытой ладонью.
Том попытался увернуться, но удар пришелся ему по плечу.
— О-о! — завизжал он, схватив себя за плечо, и, корчась, согнулся, словно от дикой боли.
— Вы видели? — повернулся Клод к толпе зевак. — Вы видели, как этот негодяй ударил моего друга?
— Послушай, солдат, — не выдержал седой человек в плаще, — нельзя бить мальчишку. Ведь он еще маленький.
— Я не бил его, только слегка ударил, — повернувшись к заступнику с виноватым видом, оправдывался солдат. — Он пристает ко мне вот уже…
Том неожиданно резко выпрямился и снизу кулаком нанес солдату удар в челюсть, но не очень сильно, чтобы не отбить у того охоту к драке.
Теперь уже ничто не могло сдержать впавшего в ярость солдата.
— О'кей, пацан, ты сам нарвался на драку, — проговорил он, угрожающе надвигаясь на Тома.
Том отступил, и толпа за его спиной попятилась назад.
— Ну-ка освободите место, — потребовал Клод, как рефери-профессионал. — Освободите место вокруг них.
— Сидни, опомнись, — взвизгнула девушка, — ты же убьешь его!
— Не-а! — ответил он. — Дам ему пару оплеух, нужно преподать этому наглецу урок.
Том гибко, как змея, извернулся и нанес ему короткий хук в голову, а правой — целую серию ударов в живот. Солдат резко, с протяжным сухим звуком, выдохнул из легких воздух. Том, пританцовывая, как боксер на ринге, отступил назад.
— Просто отвратительно, — возмутилась какая-то женщина в толпе. — Здоровый мужик избивает ребенка. Неужели никто его не остановит?
— Ничего страшного, — пытался успокоить ее муж. — Он ведь сказал, что навешает ему пару-другую оплеух, и все.
Солдат медленно замахнулся своей тяжелой рукой, но Том, ловко поднырнув под нее, ударил его крепко сжатыми кулаками в живот. От острой боли солдат согнулся, а Том, не теряя времени, начал наносить ему удары по голове и лицу. И вот по лицу солдата потекла кровь, он беспомощно размахивал своими длинными руками, пытаясь нанести ответный удар. Презрительно посмотрев на него, Том позволил ему подойти ближе, сжать себя в объятиях и, высвободив одну руку, нанес несколько резких ударов кулаком по почкам. Солдат пошатнулся и медленно опустился на одно колено. Он моргал, стараясь через заливающую его лицо кровь посмотреть на противника. Анжела плакала и кричала. Толпа молчала. Том отскочил на несколько шагов назад. Он даже не запыхался, дышал ровно, только под его нежным пушком на щеках проступил легкий румянец.
— Боже мой, — не выдержала дама, которая просила кого-нибудь остановить драку, — он с виду совсем еще ребенок.
— Ну, ты будешь подниматься или тебе помочь? — издеваясь, спросил Том солдата. Анжела опустилась перед солдатом на колени и вытирала кровь с лица носовым платком. Вся схватка длилась не более тридцати секунд.
— Ну, на сегодня все! — воскликнул Клод. Он вытер с лица пот.
Том большими шагами прошел сквозь окружившую его толпу. Люди не спускали с него глаз. Все молчали, словно только что увидели ужасное, противоестественное и очень опасное зрелище и теперь пытались как можно скорее забыть про этот кошмар.
Клод догнал Тома, когда тот уже заворачивал за угол.
— Ну, дружище, ты даешь! — восхищался Клод. — Ты славно сегодня поработал кулаками. А какие удары! Какие комбинации! Просто закачаешься, должен откровенно сказать тебе.
Том фыркнул.
— Сидни, да ты же убьешь его! — сымитировал он визгливый голос девушки. Настроение было превосходное. Полузакрыв глаза, он вспоминал, как его кулаки натыкались на тело солдата, как пальцы чувствовали мягкую кожу, твердые кости на лице, на ребрах, как он ударился костяшками о латунные пуговицы мундира. — Сегодня я был в ударе. Жаль только, что бой оказался таким коротким. Нужно было поиграть с ним подольше. Он сразу превратился в куль с дерьмом. В следующий раз выберу кого-нибудь, кто по-настоящему умеет драться.
— Здорово! — восхищался Клод. — Я получил такое удовольствие. Посмотреть бы на его морду завтра! Когда ты собираешься повторить?
— Когда будет настроение, — пожал плечами Том. — Ну ладно, пока.
Ему не хотелось, чтобы Клод сейчас докучал ему. Ему хотелось побыть одному, чтобы снова пережить каждое свое движение, каждый удар во время драки. Клод уже привык к неожиданным переменам настроения друга и с уважением относился к его капризам. У таланта должны быть преимущества!
— Спокойной ночи. Увидимся завтра, — попрощался он.
Том, помахав ему на прощание, свернув с улицы, направился домой. Идти было далеко. Нужно было быть осторожным и уходить в другие кварталы города, когда на него накатывало желание подраться. В его квартале Тома уже хорошо все знали и старались не попадаться ему на пути, когда видели, что на него нашло драчливое настроение.
Он быстро шел домой по темной улице, туда, где сильнее всего чувствовался сырой воздух с реки, останавливаясь и пританцовывая возле уличных фонарей. Он показал им, кто он такой! Показал! И еще покажет. Всем. Заворачивая за последний перед домом угол, он неожиданно увидел свою сестру Гретхен. Она подходила к дому с противоположного конца улицы. Гретхен шла быстро, низко опустив голову, торопилась, поэтому его не видела. Он перешел на другую сторону улицы, зашел в подъезд. Ему не хотелось встретиться с ней и разговаривать. Ничего хорошего она ему не сказала с тех пор, как ему исполнилось восемь лет. Он видел, как она подбежала к двери рядом с дверью в пекарню, торопливо вытащила из сумочки ключ. Может, стоит хоть разок проследить за ней и посмотреть, чем это она на самом деле занимается допоздна по вечерам?
Гретхен, открыв дверь, вошла в дом. Том, подождав, пока сестра поднимется к себе наверх, перешел улицу и остановился перед серым полуразрушенным домом, жертвой стихии и непогоды. Вот он, его дом. Он здесь родился. Он появился на свет неожиданно, раньше срока, и мать не успели доставить в роддом. Сколько раз он слышал эту историю. Это что-то значит — родиться в своем доме. Королева рожает детей в дворцовых покоях. Принц впервые видит свет Божий днем, в королевских покоях. Какой же он заброшенный, этот его родной дом! Кажется, он сам так и просится, чтобы его снесли. Том сплюнул. Он печально глядел на серое здание — родной дом, чувствуя, как проходит его возбуждение. Из окна подвала пробивался свет, как обычно, когда там работал отец. Лицо Тома помрачнело. «Вся жизнь в подвале! — пронеслось у него в голове. — Что они знают? Что они видели? Да ничего! Ничего».
Том тихо отпер дверь, стараясь не скрипеть половицами, поднялся по лестнице в их с Рудольфом комнату. Он очень гордился своей беззвучной походкой. Когда он приходит, когда уходит — никого это не касается, это его личное дело. Особенно в такую ночь, как сегодня. На рукаве его свитера запеклась кровь, и ему совсем не хотелось, чтобы кто-то из семьи заметил это и поднял крик.
Когда Том осторожно вошел в комнату, прикрыв за собой дверь, он услышал, как ровно дышит крепко спавший Рудольф. Чистенький, аккуратненький, образцовый джентльмен, его брат Рудольф, отличник, всеобщий любимец. Он никогда не приходит домой с запекшейся кровью на одежде, всегда крепко спит ночью, и от него пахнет свежей зубной пастой. Утром он никогда не забудет сказать всем «доброе утро». Не отложит на потом решение тригонометрических задач. Том разделся в темноте, небрежно бросив одежду на спинку стула. Он не хотел бы отвечать на расспросы Рудольфа. Рудольф никогда не был его союзником. Он всегда был на противоположной стороне баррикады. Ну и пусть там остается!
Но как только он лег на их общую двуспальную кровать, Рудольф проснулся.
— Где ты шлялся? — спросил он сквозь сон.
— В кино.
— Ну и как?
— Полное дерьмо.
Братья молча лежали в темноте. Рудольф отодвинулся дальше от Тома. Он считал, что неприлично спать в одной кровати с братом. В комнате было холодно. Рудольф всегда распахивал настежь окно по ночам, и с реки долетали холодные порывы холодного ветра. Если существует хоть какое-то правило, Рудольф обязательно сделает все как положено. Он спал в пижаме. Дважды в неделю у них регулярно возникал по этому поводу спор.
Рудольф потянул носом:
— Скажи мне, Бога ради, где тебя носило? От тебя разит, как от дикого зверя. Чем ты занимался?
— Ничем, — сказал Том. — Что я могу поделать, если от меня разит?
Не будь он моим братом, я бы вытряхнул из него все кишки, подумал Том.
Вот если бы у него сейчас были деньги! Он пошел бы к Алисе, она живет в доме за вокзалом. Там он, заплатив пять долларов, потерял свою девственность, и теперь, когда были деньги, наведывался к ней. Это случилось летом. Он работал на землечерпалке на реке и сказал отцу, что ему платят десять долларов в неделю, хотя на самом деле платили больше. А эта девушка по имени Флоренс из Виргинии? На самом деле она была не девушкой, а крупной смуглой женщиной и позволила ему навестить ее дважды за те же деньги — пять долларов. Ему тогда исполнилось четырнадцать, и он был как спелая вишенка, которую жаль сорвать в одну ночь. Он ничего не сказал Рудольфу. Брат до сих пор оставался девственником, в этом Том не сомневался. О, его брат, конечно, был выше секса, или ждал встречи с кинозвездой, а может, он просто педик? Бог его знает. Однажды Том обо всем ему скажет в лицо и посмотрит, какое выражение появится у его братца! Тоже мне сказанул: «дикий зверь»! Ну что ж, если они все о нем такого мнения, он и станет диким зверем.
Том, закрыв глаза, попытался представить залитое кровью лицо солдата, стоящего на одном колене на мостовой. Он представил себе эту картину, но уже не испытал удовольствия.
Его вдруг начала бить дрожь. В комнате было холодно, но он дрожал не от озноба.
Гретхен сидела перед небольшим зеркалом на ее туалетном столике, прислоненном к стене. Правда, это был не туалетный, а кухонный стол, она купила его у старьевщика за два доллара и перекрасила в розовый цвет. На чистом полотенце аккуратно разложены баночки с косметикой, три маленьких флакончика с духами, набор инструментов для маникюра и щетка для волос с серебряной пластинкой наверху, подаренная ей, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Она сидела в старом халатике. Теплая, мягкая фланель, прикасаясь к ее коже, создавала привычное чувство домашнего уюта, когда она возвращалась поздно вечером с холодной улицы. Гретхен набрасывала его перед тем, как забраться в постель, еще когда была девочкой. И сегодня вечером ей хотелось того же комфорта.
Она вытерла лицо салфеткой «клинекс». Какая у нее белоснежная кожа! Она унаследовала ее от матери, и голубые, с фиолетовым отливом глаза тоже. А от отца — черные прямые жесткие волосы. «Гретхен, ты очень красивая девушка», — часто говорила ей мать. Такой же красавицей она была и сама, когда ей было столько же лет, сколько Гретхен. Она постоянно напоминала дочери следить за собой и не поддаваться увяданию, как это произошло с ней. Именно слово «увядание» говорила ей мать. Замужество немедленно приводит к увяданию. Порча происходит из-за прикосновения к телу девушки мужчины. Мать, правда, не читала ей никаких нотаций по поводу того, как вести себя с мужчинами, так как была уверена в целомудрии дочери (добродетели, так она говорила), но тем не менее использовала все свое влияние и заставляла дочь носить свободные платья, скрывающие фигуру. «Зачем самой нарываться на неприятности? — частенько повторяла мать. — Придет время, и глазом моргнуть не успеешь, как они на тебя свалятся».
Однажды мать призналась, что в молодости хотела уйти в монастырь. Вспоминая слова матери, Гретхен всегда чувствовала острую боль. Ведь у монахинь не бывает дочерей. А она, Гретхен, живет на белом свете девятнадцать лет, и вот сейчас холодной мартовской ночью в середине двадцатого столетия сидит перед зеркалом только потому, что матери удалось избежать предназначенной ей судьбы.
Но после того, что сегодня вечером случилось с ней, горько размышляла Гретхен, она и сама, пожалуй, ушла бы в монастырь. Если бы верила в Бога!
После работы она, как обычно, пошла в военный госпиталь, расположенный на окраине их городка. Госпиталь был переполнен солдатами, выздоравливающими от ранений, полученных на войне в Европе. Гретхен приходила в госпиталь по вечерам, пять раз в неделю, разносила раненым книги, журналы, угощала жареными пирожками, читала письма незрячим солдатам, писала письма тем, у кого были повреждены руки. Она была добровольцем. Ей не платили, но она была горда, что приносит хоть какую-то пользу своей стране. Ей нравились ее дежурства. Солдаты были такими покладистыми, такими послушными, такими благодарными и вели себя как дети. В госпитале не было похотливых мужских взглядов и приставаний, с чем ей приходилось сталкиваться ежедневно у себя на работе. Конечно, некоторые медсестры и девушки-добровольцы не отказывали себе в легкой интрижке с врачами или легкоранеными офицерами, но Гретхен очень быстро дала понять, что она не позволит себе ничего подобного. Чтобы не поддаваться соблазну, Гретхен старалась дежурить в самых переполненных палатах, где невозможно было оставаться наедине с раненым больше, чем на несколько секунд. Она всегда была дружелюбна, никогда не задирала нос и с удовольствием беседовала со всеми солдатами, но она не допускала и мысли о том, что кто-нибудь осмелится прикоснуться к ней. Она, конечно, иногда целовалась с мальчиками — на вечеринках, в машинах после танцев, но их неуклюжие объятия казались ей абсолютно бессмысленными, негигиеничными и даже смешными.
Она никогда не проявляла особого интереса к парням в школе и открыто презирала девчонок, сходивших с ума по знаменитым футболистам, национальным героям и тем ребятам, у которых были свои автомобили. Все это она считала глупостью. Правда, иногда она задумывалась об одном человеке, об учителе английского, мистере Поллаке, для нее уже старика, с седой взъерошенной копной волос, которому было лет пятьдесят. У него был низкий, как у истинного джентльмена, голос, и он любил вслух читать в классе Шекспира: «Завтра, завтра, завтра, — а дни ползут, и вот уже в книге жизни читаем мы последний слог…»1 Она представляла себя в его объятиях, представляла, как он, этот поэтически настроенный, печальный человек, нежно ее ласкает. Но он был женат, и у него была дочь, ее ровесница. Кроме того, он никогда не помнил имен своих учеников и учениц. Ну, это ее девичьи грезы… И она постаралась забыть о них.
Гретхен не сомневалась, с ней непременно произойдет что-то по-настоящему великое, необычное, но только не в этот год и не в этом заштатном городке. Уж в этом она была целиком уверена.
Когда Гретхен шла по коридорам госпиталя в сером халате, она чувствовала себя нужной и незаменимой, и, как мать, она в меру своих возможностей старалась восполнить хотя бы частично то, что эти мужественные, страдающие от ран солдаты утратили ради благополучия своей родины.
Свет в палатах был пригашен, и все раненые должны бы лежать в своих кроватях. Гретхен, как обычно, подошла к койке молодого солдата по имени Тэлбот Хьюз, чтобы сказать ему несколько ободряющих слов. Он был ранен в горло и не мог говорить. И он был моложе всех в палате и больше других вызывал к себе жалость. Гретхен хотелось верить, что прикосновения ее руки, улыбка, несколько слов, даже пожелания «спокойной ночи» достаточно, чтобы сделать долгие часы до рассвета менее болезненными для этого совсем еще мальчишки, раненого. Она прошла в общий зал — комнату отдыха, где раненые читали или писали письма, играли в карты или шашки, слушали проигрыватель, аккуратно разложила журналы на столе, убрала шахматную доску, сложила шашки в коробку, выбросила в мусорное ведро две бутылки из-под кока-колы.
Ей нравились эти поздние вечера. Она чувствовала себя настоящей хозяйкой, и она понимала, что в этот вечерний час молодые ребята спят на своих госпитальных койках во всех палатах главного корпуса, в теплом и уютном блоке. Молодые ребята, которые избежали смерти и покончили, хотя бы временно, с этой ужасной войной, молодые ребята, которые тихо выздоравливают здесь, стараясь позабыть, позабыть навсегда о своих страхах, о предсмертных агониях умирающих товарищей, молодые ребята, для которых каждый день пребывания здесь приближал их к миру и родному дому.
Прожив всю свою жизнь в тесноте с родителями, она ценила этот общий зал, окрашенный в приятный для глаз зеленоватый цвет, с удобными стульями, он давал Гретхен чувство, что она хозяйка собственного элегантного дома и наводит в нем порядок после веселой вечеринки, когда все гости разошлись по домам. Она, мурлыча что-то себе под нос, заканчивала наводить порядок и уже собиралась выключить свет, когда в зал, прихрамывая, вошел высокий молодой негр в темно-бордовом халате, надетом поверх пижамы.
— Добрый вечер, мисс Джордах, — вежливо поздоровался он с ней. Его звали Арнольд. Он уже давно лечился в госпитале, и Гретхен хорошо его знала. В их блоке находилось только два негра, обычно они постоянно были вместе, и впервые она увидела Арнольда одного. Она всегда с особой симпатией относилась к Арнольду. Он воевал во Франции. Ему раздробило ногу, когда немецкий снаряд угодил в его грузовик. Он был родом из Сент-Луиса, он рассказал, что закончил среднюю школу, что у него в семье одиннадцать братьев и сестер.
Арнольд много читал и всегда при чтении надевал очки. У нее сложилось впечатление, что он читал все подряд, без разбора: комиксы, журналы, пьесы Шекспира. Она же считала, что он очень начитанный и созрел для хорошей литературы. У Арнольда был вид «книжного червя» — блестящего, одинокого студента-африканца, с армейскими незатейливыми очками на носу. Иногда она приносила хорошие книги из дома, из библиотеки брата Рудольфа или из городской публичной библиотеки. Арнольд быстро, почти молниеносно их прочитывал и всегда возвращал в срок, точно в таком же опрятном состоянии, в каком и получил от нее, но никогда не высказывал своего мнения о прочитанном.
Гретхен казалось, что он молчит из скромности, ему не хотелось показывать себя интеллектуалом перед другими солдатами. Она сама много читала, но вот уже два года руководствовалась в своих литературных вкусах мнением учителя-католика мистера Поллака. Поэтому в последнее время она приносила ему такие различные по жанрам книги: «Тэсс из рода Д'Эрбервиллей», поэмы Эдны Сент-Винсент Миллей, Руперта Брука и «По эту сторону рая» Скотта Фитцджералда.
Увидев его, она приветливо улыбнулась.
— Добрый вечер, Арнольд! Вам что-нибудь нужно?
— Н-нет. Просто брожу по госпиталю. Заснуть не могу. Увидел у вас свет и подумал: почему бы не навестить очаровательную маленькую мисс Джордах, убить время. — Он улыбнулся. Какие у него белоснежные ровные зубы. В отличие от других раненых, которые называли ее по имени: «Гретхен», Арнольд всегда звал ее по фамилии. У него был акцент типичного сельского фермера из штата Алабамы. Гретхен знала: чтобы спасти от ампутации его ногу, Арнольду сделали две или три операции, и она была уверена, что глубокие морщины вокруг рта — следствие мучительных страданий. Высокий, очень изможденный и очень черный человек в просторном халате.
— Я собралась уходить и хотела выключить свет, — сказала Гретхен. Следующий автобус отходил минут через пятнадцать, и она не хотела его пропустить.
Оттолкнувшись здоровой ногой, Арнольд подскочил и сел на стол.
— Вам никогда не понять, какое удовольствие испытывает человек, когда, посмотрев вниз, видит две здоровые ноги, — сказал Арнольд. — Идите, идите, мисс Джордах, наверняка какой-нибудь молодой человек ждет вас возле госпиталя, и я не хочу, чтобы вы опоздали к нему на свидание из-за меня. Не надо его расстраивать напрасно!
— Никто меня не ждет, — ответила Гретхен. Ей стало стыдно за то, что хотела выпроводить этого парня, чтобы успеть к автобусу. — Нет, я никуда не спешу.
Арнольд, вытащив из кармана пачку сигарет, предложил ей закурить.
— Нет, благодарю вас, — покачала она головой. — Я не курю.
Он твердой, не дрожащей рукой зажег сигарету и, глядя на струящийся дымок, сузил глаза. Движения у него были медленные, выверенные. До призыва в армию, учась в школе в Сент-Луисе, он играл в футбол.
— Вот, — рассказывал он ей, — в одно мгновение здоровый спортсмен превратился в калеку. — Арнольд похлопал ладонью по столу рядом с собой. — Садитесь, мисс Джордах, посидите немного рядом со мной. Вы наверняка устали — весь вечер на ногах.
— Не беспокойтесь. На работе я целый день сижу. — Но она все же села на стол рядом с ним, только чтобы он не подумал, что она торопится уйти домой.
— У вас такие красивые ноги, — сказал Арнольд.
Гретхен посмотрела на свои дешевые коричневые туфли на низком каблуке.
— Вполне нормальные, — скромно сказала она. Но в душе Гретхен считала, что у нее действительно очень красивые ноги, узкие, не длинные, с тонкими стройными лодыжками.
— В армии я стал настоящим экспертом по ногам, — сказал Арнольд таким тоном и так естественно, как другой сказал бы: «В армии я научился чинить радиоаппаратуру»; или: «В армии я узнал все о карточных играх». В его голосе не было никакого сострадания к себе, и Гретхен стало жалко этого неуклюжего, тихого парня.
— У вас все будет в порядке, — поспешно сказала она ему. — Медсестры говорили, что врачи сотворили чудо с вашей ногой.
— Да, — фыркнул Арнольд. — Прошу вас, ни с кем не спорьте по поводу того, что старик Арнольд в скором времени многого добьется.
— Сколько вам лет, Арнольд?
— Двадцать два. А вам?
— Девятнадцать.
— Прекрасный возраст, — широко улыбнулся он.
— Да, вы правы! Если бы не война!
— А я не жалуюсь, — сказал он, затягиваясь сигаретой. — Благодаря войне я уехал из Сент-Луиса. Эта война сделала из меня настоящего мужчину. — В его голосе явно звучала скрытая насмешка. — Я уже больше не глупый деревенский парень. Теперь мне известны правила взрослой игры. Я повидал множество интересных мест, познакомился с многими интересными людьми. Вы бывали в Корнуолле, мисс Джордах?
— Это в Англии? Нет, не приходилось.
— Джордах…— задумчиво произнес Арнольд. — Ваша семья из этих мест?
— Нет. Из Германии. Мой отец родом из Германии. Во время Первой мировой войны он служил в немецкой армии. Его, как и вас, ранило в ногу.
— Ну и как, врачи отремонтировали его? — фыркнул Арнольд. — Ваш отец бегает?
— Он немного прихрамывает, — осторожно сказала Гретхен, чтобы не задеть чувства Арнольда. — Но хромота, кажется, ему почти совсем не мешает, — поспешно добавила она.
— Да, Корнуолл, — Арнольд, сидя на столе, задумчиво раскачивался взад и вперед. Казалось, ему уже давно надоели все эти разговоры о раненых, о войнах. — Там, в Англии, растут пальмы, в этих маленьких старинных городках, по сравнению с которыми Сент-Луис выглядит так, словно его построили только позавчера. Там — большие, широкие пляжи. Да, да, Англия, одним словом. Какие приятные там люди. Гостеприимные. Приглашают к себе домой на воскресный обед. Они на самом деле удивляли меня. Мне всегда казалось, что англичане спесивы, высокомерны. Таково было обычное мнение в тех кругах, в которых мне приходилось общаться в Сент-Луисе, когда я там жил.
Гретхен чувствовала, что он над ней подшучивает, правда, беззлобно, с легкой иронией, проскальзывавшей в его вежливых фразах.
— Люди должны больше узнавать друг о друге, — сказала она твердо, но ей не понравилось то, что она сказала. Она сама себе показалась напыщенной, но Гретхен тут же быстро избавилась от этого неприятного чувства. Она вдруг осознала, что ее беспокоит и тревожит, заставляет защищаться — его мягкий, с южноамериканским акцентом, лениво звучащий голос.
— Конечно, должны, — согласился он с ней. — Конечно. — Он, опершись на руки, повернулся к ней лицом. — Ну что, например, я должен узнать о вас, мисс Джордах?
— Обо мне? — от удивления она тихо рассмеялась. — Ничего. Кто я такая? Всего лишь девушка-секретарша в маленьком офисе, в маленьком городке, которая нигде, кроме своего городка, не бывала и которая вряд ли куда-то уедет из этого городка.
— Нет, я с вами не согласен, мисс Джордах, — серьезным тоном возразил Арнольд. — Я с вами категорически не согласен. Я видел много девушек. Но впервые вижу девушку, которую ждет большое будущее. Вас ждет большое будущее. У вас есть особый стиль поведения, самообладание. Могу поспорить, половина лечащихся здесь парней не раздумывая предложили бы вам руку и сердце, если бы вы только подали знак, намек, что одобряете их поведение.
— Пока я не собираюсь замуж.
— Конечно нет, о чем разговор, — кивнув, спокойно отозвался Арнольд. — Какой смысл спешить? Но такой красивой девушке не надо быть затворницей. — Он загасил сигарету в пепельнице на столе, полез в карман своего халата, вытащил другую из пачки, но не зажег. — В Корнуолле у меня была девушка. Мы с ней встречались целых три месяца, — сказал он. — Самая красивая, самая веселая, самая любящая девушка, о которой только может мечтать любой мужчина. Она, правда, была замужем, но нас это не тревожило. Ее муж еще в 1939 году уехал в Африку, и, по-моему, она даже забыла, как он выглядит. Мы вместе ходили в пабы, и, когда я получал увольнительную, она готовила дома для меня обед, а потом мы страстно занимались любовью, чувствуя себя так, будто мы — Адам и Ева в райском саду. — Он помолчал, задумчиво разглядывая белый потолок большой пустой комнаты. — Там, в Корнуолле, я стал человеком, — продолжал он. — Да, армия действительно сделала из меня мужчину, из меня, маленького неприметного Арнольда Симмса из Сент-Луиса, но увы, наступил тот печальный день, когда наша часть получила приказ отправиться на фронт. — Он замолчал, по-видимому вспоминая тот маленький уютный курортный городок с пальмами, веселую, жизнерадостную, нежную девушку, забывшую про своего мужа.
Гретхен сидела молча, стараясь не двигаться. Она всегда приходила в смущение, когда говорили о сексе в ее присутствии. И не потому, что она до сих пор девственница, это, так сказать, ее добровольный выбор, и выбор сознательный, ее смущала неспособность без смущения воспринимать секс и все, что связано с интимными делами, даже во время разговоров в кругу своих знакомых девушек. Пытаясь разобраться в причинах такой реакции, Гретхен поняла, что в таком ее отношении к сексу виноваты прежде всего родители. Их спальню от ее комнаты отделял лишь узкий коридорчик. В пять утра она слышала медленные, грузные шаги отца, медленно поднимающегося по лестнице, его низкий, охрипший пропитый голос, его уговоры, протесты и жалобное стенание ерзавшей по кровати матери, а потом шумную возню. Отец силой добивался своего. А утром невыносимо было смотреть на мать, на непроницаемое лицо-маску мученицы.
И вот сегодня, поздно вечером, в этом уснувшем госпитальном корпусе Гретхен впервые говорила о сексе с посторонним мужчиной, чего она никогда прежде себе не позволяла ни с одним человеком. Ее насильно, против ее воли, превращали в свидетели полового акта, пусть даже призрачного, но все равно полового акта, который она всегда стремилась вытеснить из своего сознания. Адам и Ева в раю. Два сплетенных человеческих тела: белое и черное. Она не хотела думать об этом, но ничего не могла с собою поделать. Но в откровенности этого парня был заложен определенный тайный смысл, определенная цель, ее никак нельзя было принять за ностальгические, навеянные ночью воспоминания солдата, вернувшегося с войны. Нет, в этом мелодичном, плавном шепоте была скрыта какая-то цель. Она догадывалась, что такой целью является она, Гретхен, но она гнала от себя эту мысль.
— После ранения я написал ей письмо, — продолжал Арнольд. — Но ответа не получил. Может, вернулся муж. И вот с тех пор я не был близок ни с одной женщиной. Я ведь был ранен в самом начале войны и с тех пор лежу в госпитале. Впервые я вышел из него погулять в прошлую субботу. Нам с Биллом дали увольнительную на весь день…— (Билл был его приятелем, вторым чернокожим американцем в их палате.) — Но что делать двум цветным парням в этой долине? Это вам не Корнуолл, можете мне поверить. Подумать только, направить меня в единственный, наверное, в Соединенных Штатах госпиталь, расположенный в городке, в котором нет ни одного цветного! Мы выпили по паре кружек пива на рынке, проехали на автобусе до речной пристани — нам сказали, что в верхней части городка живет негритянская семья. Но там никакой семьи не оказалось, кроме старика негра из Южной Каролины, который живет один в доме у самой реки, а вся его семья давно оттуда уехала, и, скорее всего, он давно позабыл об их существовании. Мы угостили его пивом, наговорили всякой чуши о наших великих подвигах на войне, как мы там храбро сражались, и пообещали приехать на рыбалку, когда получим увольнительную.
— Скоро вас выпишут из госпиталя, вы вернетесь домой и обязательно встретите красивую девушку и снова будете счастливы, как тогда, в Корнуолле. Я уверена в этом, — сказала Гретхен, посмотрев на часы. Она вдруг почувствовала, что говорит фальшиво, неискренне, каким-то чужим голосом, и ей стало стыдно. Но ей надо как можно скорее уходить отсюда.
— Уже очень поздно, Арнольд. Я с удовольствием поболтала с вами, но мне пора…— Она хотела встать, но он крепко сжал ее руку.
— Еще совсем не поздно, мисс Джордах, — сказал Арнольд. — Если быть откровенным, я давно ждал подходящего случая, чтобы поговорить с вами наедине.
— Арнольд, я опаздываю на автобус. Я…
— Мы с Биллом часто говорим о вас. — Арнольд не выпускал ее руки. — И мы решили, в следующую субботу, когда пойдем в увольнительную, пригласить вас погулять вместе с нами и немного развлечься.
— Вы с вашим другом очень любезны, — сухо сказала Гретхен. И этот тон ей давался с трудом. — Но по субботам обычно я ужасно занята.
— Мы, конечно, понимаем, что в этом городе девушке неприлично показываться в компании двух чернокожих, — продолжал Арнольд своим ровным тоном, в котором не было ни угрозы, ни злости, — люди здесь к этому не привыкли, к тому же мы простые солдаты…
— Все это не имеет никакого отношения…
— Садитесь на рейс двенадцать тридцать на автобус, следующий до пристани, — продолжал Арнольд, словно и не заметил ее протестов. — Мы приедем туда раньше, дадим старику пять долларов, пусть купит себе бутылку и сходит в кино. Мы привезем что-нибудь вкусненького и приготовим обед для нас троих. С трамвайной остановки повернете налево, пройдете прямо по дороге четверть мили, к самой реке, и увидите дом старика — он один стоит на берегу. Там нет ни души. Никто нам не помешает. Мы прекрасно проведем время.
— Я спешу домой, Арнольд, — громко сказала Гретхен. Она знала, что не закричит, не позовет на помощь, это сделать ей не позволит стыд, но она должна убедить его, что закричит, что способна позвать на помощь.
— Вкусная еда, пара стаканчиков легкого вина, — улыбаясь, продолжал нашептывать Арнольд, не выпуская ее руки. — Мы ведь так давно не были дома, мисс Джордах, не забывайте…
— Я сейчас закричу, — с трудом проговорила Гретхен. Как он себе такое позволяет? Такой вежливый, такой дружелюбный, и вдруг… Она презирала себя за неумение разбираться в людях.
— Мы такого высокого мнения о вас, мисс Джордах, — Билл и я. С того самого дня, когда я впервые вас увидел, я больше ни о ком другом и не могу думать. Билл говорит, что испытывает точно такие же чувства…
— По-моему, вы оба сошли с ума. Я доложу обо всем полковнику. — Гретхен хотела освободить руку, но не смогла. К тому же, если кто-нибудь сейчас случайно заглянет в зал и увидит ее сидящую на столе с Арнольдом, придется давать объяснения, и это объяснение будет не из приятных.
— Так вот, — так же невозмутимо продолжал Арнольд. — Мы с Биллом очень высокого мнения о вас, и мы готовы заплатить вам за этот день. За время службы у нас накопились деньги, и у меня, и у Билла, к тому же мне постоянно везло в игре в кости. Слушайте меня внимательно, мисс Джордах. У нас на двоих — восемьсот долларов, и мы готовы их вам заплатить. Всего за один денек, проведенный вместе с нами в доме на берегу реки…— Он отпустил ее руку и соскочил со стола, удачно приземлившись на здоровую ногу. Он прихрамывая пошел к двери, и его крупная фигура казалась такой неуклюжей в этом темном, с развевающимися полами бордовом халате. — Не нужно сейчас говорить ни «да», ни «нет», мисс Джордах, — с прежней вежливостью сказал он. — Подумайте хорошенько. До субботы еще два дня. Мы будем на пристани с одиннадцати утра. Приезжайте в любое время, как только освободитесь от домашних дел. Мы будем ждать. — Прихрамывая, он дошел до двери, стараясь идти прямо, не придерживаясь за стену, и вышел из зала.
Гретхен сидела в оцепенении. До нее доносился приглушенный гул машины. Раньше она как-то не прислушивалась к уличному шуму. Потом дотронулась рукой до локтя, за который еще совсем недавно ее крепко держал Арнольд. Потом соскочила со стола, машинально выключила свет, чтобы никто, случайно заглянув в зал, не увидел ее покрасневшего от стыда лица. Прислонилась к стене, постояла, поднесла к пылающим щекам ладони, словно пытаясь спрятать румянец от постороннего взгляда. Потом торопливо прошла в раздевалку, переоделась и бегом направилась к автобусной остановке.
Гретхен сидела перед туалетным столиком, вытирая остатки дневного крема с бледной, в прожилках, тонкой кожи лица под распухшими глазами. Перед ней выстроились баночки и флаконы с названиями законодателей моды и красоты от Вулворта, «Хейзл Бишоп», Коти. «Мы страстно занимались с ней любовью, как будто мы Адам и Ева в райском саду», — стучало у нее в голове.
Нет, нельзя об этом думать. Нельзя! Она завтра же зайдет к полковнику и попросит перевести ее на дежурства в другой блок госпиталя. Сюда она просто не может вернуться.
Она встала, сбросила с себя халат и несколько секунд стояла обнаженная, разглядывая себя в мягком свете настольной лампы. В зеркале отражались ее высокие, полные, белые, как сметана, груди, а розовые соски бесстыдно торчали вперед. Внизу — темный, таящий в себе опасность пушистый треугольник, ясно очерченный внутренними краями ее бледноватых пышных бедер.
Что же мне делать, что мне делать? — лихорадочно думала она. Надев ночную рубашку, она выключила свет и легла в холодную постель. Оставалось только надеяться, что сегодня ночью отец не предпримет свою атаку на мать. Слишком много для одной ночи. Она этого не вынесет.
Каждые полчаса автобус отправлялся по маршруту до Олбани. В субботу в нем будет полно солдат, получивших увольнительные на уик-энд. Целые толпы веселых молодых людей. Вот она покупает себе билет на конечной остановке, садится, поворачивается к окну и всматривается в далекую серую реку, вот она выходит на остановке у пристани, стоит там одна, перед заправочной станцией; под ее высокими каблуками шуршит гравий на неровной дороге, от нее пахнет духами, вот она идет, вот заброшенный, небеленый каркасный домик на берегу реки, вот она видит двух чернокожих со стаканами в руках; они молча смотрят на нее, как палачи на жертву, ожидают ее, эти две фигуры фатума, они, уверенные в себе, даже не поднимаются ей навстречу, а их позорная плата лежит в карманах; они ждут ее, заранее зная, что она придет, придет непременно, чтобы отдаться им, чтобы удовлетворить свое любопытство и похоть, заранее зная, что они будут заниматься с ней сексом одновременно и вдвоем.
Вытащив из-под головы подушку, она засунула ее между ног, затолкав поглубже ударами кулаков.
Мэри Джордах стоит у окна с кружевными занавесками в своей спальне, глядя на задний двор сразу за пекарней. Два тощих деревца с прибитой между ними доской, на которой покачивается тяжелый, потертый, кожаный мешок цилиндрической формы, набитый песком, — такими мешками пользуются на тренировках боксеры. В темноватом узком пространстве двора этот мешок похож на повешенного. Когда-то в прежние беспечные дни в садах в глубине домов на их улице росли на клумбах цветы, а между деревьями качались натянутые гамаки. Каждый день ее муж надевает пару шерстяных перчаток, идет на задний двор и в течение двадцати минут колотит изо всех сил этот мешок с песком. Он нападает на него с невообразимой яростью, с такой всепоглощающей страстностью, будто он не тренируется, а ведет бой за свою жизнь. Иногда, когда она видит его за этим занятием, когда в лавке ее сменяет Руди, чтобы дать ей немного отдохнуть, Мэри кажется, что он колошматит не этот безжизненный мешок с песком, а ее саму.
Она стоит у окна в своем зеленом атласном халате с замасленными воротником и манжетами. Она курит сигарету, не замечая, как пепел сыплется ей на халат. В приюте она была самой опрятной, самой аккуратной из всех девушек: чистенькая и свежая, как цветочек в стеклянной вазе. Монахини знали, как приучить своих воспитанниц к чистоте. Теперь она превратилась в неряху, располнела, больше не следит ни за волосами, ни за фигурой, ни за одеждой. Монахини привили ей любовь к религии, к церковным обрядам, но вот уже лет двадцать она не ходила к мессе. Когда родилась Гретхен, она договорилась со священником о крещении, но муж наотрез отказался прийти к купели и строго-настрого запретил жертвовать на церковь деньги — ни цента. Ведь он — ревностный католик с рождения.
Вот тебе и судьба: трое некрещеных и неверующих детей и богохульствующий муж, ненавидящий церковь. Тяжкий крест она несет на своих плечах!
Она никогда не видела ни матери, ни отца. Сиротский приют в Буффало заменил ей и мать, и отца. Там ей дали фамилию — Пиз. Может, так звали ее мать. Мысленно она всегда называла себя Мэри Пиз, а не Мэри Джордах или миссис Аксель Джордах. Когда она покидала приют, то мать-настоятельница сказала, что, возможно, ее мать ирландка, но никто не мог за это с точностью поручиться. Она предостерегала ее от опасностей и соблазнов, подстерегающих ее в этой жизни, советовала быть осмотрительной и помнить, что в ее жилах течет кровь падшей женщины. Тогда Мэри было всего шестнадцать, — стройная девочка с золотистыми волосами, с розовыми щечками. Когда у нее родилась дочь, она хотела назвать ее Коллин, в память о своем ирландском происхождении. Но ее муж недолюбливал ирландцев и заявил, что назовет дочь Гретхен. Он знавал в Гамбурге одну хорошую проститутку, ее звали Гретхен. Прошел всего только год после свадьбы, а он уже возненавидел ее.
Они познакомились в ресторане на озере Буффало, где она работала официанткой. Работу ей подыскал ее родной приют. Владельцы ресторана — стареющие супруги американо-немецкого происхождения по фамилии Мюллер. Приют направлял к ним своих выпускниц, так как эта супружеская пара отличалась своей добротой, регулярно ходила в церковь. Мюллеры поселили Мэри в пустующей комнате над своей квартирой. Они хорошо относились к ней, и никто из клиентов не осмеливался произнести в ее адрес ни одного грубого словца. Три раза в неделю они отпускали ее на занятия в вечернюю школу, чтобы она продолжала свое обучение. Нельзя же всю жизнь оставаться официанткой!
Аксель Джордах, крупный, молчаливый, прихрамывающий молодой человек, эмигрировал из Германии еще в начале 20-х и работал матросом на пароходах, курсирующих по Великим озерам. Зимой, когда озера покрывались льдом, он помогал мистеру Мюллеру на кухне, работал одновременно и поваром и пекарем. В то время он едва объяснялся по-английски и приходил в ресторан, чтобы немного побеседовать с кем-нибудь из посетителей на родном языке. После ранения его признали негодным к строевой службе и комиссовали из немецкой армии. Он устроился работать поваром в госпитале во Франкфурте.
И все из-за того, что после войны этот молодой человек, выйдя из госпиталя, почувствовал себя абсолютно никому не нужным на родине и решил поискать счастья в другой стране, она сейчас стоит в этой убогой, жалкой комнате, в этой развалюхе над лавкой, где она постепенно день за днем гробила свою молодость, красоту и рассталась с надеждой. И впереди — никакого просвета.
Ухаживая за ней, Аксель всегда был вежлив. Он был настолько робким, что не осмеливался взять ее за руку. В перерыве между рейсами, оказываясь в Буффало, он встречал ее у школы и провожал домой. Он попросил ее помочь ему исправить его английский, потому что ее произношение всегда было предметом особой гордости. Когда окружающие слушали ее, то говорили, что она, конечно, родом из Бостона, и Мэри принимала их слова как большой комплимент в свой адрес. Сестра Кэтрин, которую она любила больше других монахинь в приюте, была родом из Бостона. Она говорила четко, точно подбирая слова, и обладала словарным запасом очень образованной женщины. «Говорить неряшливо по-английски, — не уставала поучать ее сестра Кэтрин, — это все равно, что жить калекой. Ни одной девушке Бог не откажет в своем милосердии, если она говорит по-английски, как настоящая леди». И Мэри старалась во всем подражать своей наставнице. Когда Мэри покидала приют, сестра Кэтрин подарила ей книгу — историю ирландских народных героев. «Мэри Пиз, моей самой любимой ученице, внушающей мне большие надежды», — написала она своим крупным, размашистым почерком на форзаце книги. Мэри старалась копировать и ее почерк. Учеба у сестры Кэтрин каким-то таинственным образом заставляла думать и верить, что ее отец был настоящим джентльменом.
С помощью Мэри Пиз, у которой был звонкий, серебристый акцент «штата на Заливе»1, полученный в наследство от сестры Кэтрин, Аксель удивительно быстро научился говорить по-английски. Еще до женитьбы знавшие его люди искренне удивлялись и никак не верили, что он родился и вырос в Германии. Он, конечно, был умным человеком, Аксель Джордах, тут не может быть никакого сомнения, но он использовал ум для того, чтобы мучить ее, издеваться над ней, мучить себя и окружавших его людей.
Он ни разу не поцеловал ее до того, как сделал предложение. В то время ей было девятнадцать, как сейчас их дочери Гретхен, и она, как и дочь, была девственницей. Аксель всегда был неизменно внимателен к ней, всегда тщательно мылся и брился, всегда, возвращаясь из рейса, привозил ей маленькие подарочки: то коробку конфет, то букет цветов.
Они были знакомы два года, когда он сделал ей предложение. «Я не сделал его раньше, — объяснял он ей, — потому что боялся отказа, ведь, что ни говори, он иностранец, да к тому же хромой». Как, вероятно, в душе он смеялся над ней, когда увидел у нее на глазах слезы, как он корил себя за столь излишнюю скромность и неуверенность в себе. О, это был не человек, а дьявол. Всю свою жизнь он, как паук, плел сети интриг и заговоров.
Мэри сказала ему «да», но условно. Может, думала она, со временем полюбит его. Аксель был довольно привлекательным молодым человеком с черной, как у индейца, копной волос, со спокойным, говорящим о его усердии, тонким и ясным лицом, карими глазами, становящимися мягкими и доброжелательными, когда он смотрел на нее. Он прикасался к ней с нежностью, осторожно, словно она была фарфоровой. Когда она призналась, что она — внебрачное дитя (так она выразилась), он ответил, что давно знает об этом, ему сказали Мюллеры, и для него это не имеет значения, так даже лучше, еще неизвестно, как у него сложились бы отношения с ее родней. Сам он давно обрубил все семейные корни. Отец Акселя погиб в 1915 году на русском фронте, а мать год спустя вышла замуж и переехала из Берлина в Кельн. У Акселя был еще младший брат, которого он никогда не любил. Брат женился на девушке-богачке американо-немецкого происхождения, приехавшей после войны в Берлин навестить родственников. Он теперь жил в штате Огайо, но Аксель никогда с ним не встречался. Он был одинок, так же как и она.
Мэри согласилась выйти за него замуж, но выдвинула свои условия: прежде всего, оставить работу на озерах. Ей не нужен муж, которого подолгу не бывает дома и который трудится как простой работяга. Они должны уехать из Буффало, где все знали, что она внебрачный ребенок и воспитанница сиротского приюта, кроме того, она постоянно сталкивалась с людьми, которые посещали ресторан Мюллера и знали, что она работает простой официанткой. И последнее — бракосочетание должно состояться в церкви.
Аксель согласился со всеми условиями. Ах, какой он дьявол! Какой хитрый дьявол! Он накопил немного денег и с помощью мистера Мюллера договорился о покупке пекарни с человеком из Порт-Филипа. Она заставила его купить соломенную шляпу, когда он поехал в Порт-Филип для заключения сделки. Он должен выглядеть как респектабельный американский бизнесмен. И она не позволит ему носить свою обычную матерчатую кепку — эту отрыжку старых европейских пристрастий.
Через две недели после бракосочетания он привез ее осмотреть лавку, в которой ей предстояло провести всю свою жизнь, квартирку над ней, в которой ей будет суждено зачать троих детей. Был солнечный майский день, лавку только что побелили. Над стеклянной витриной с разложенными за ней пирожными и пирожками красовался большой, из зеленой ткани навес, защищавший сладости от лучей жаркого солнца. Торговая улица со множеством маленьких магазинчиков — скобяная лавка, галантерейная, аптека на углу, шляпная мастерская с выставленными в витрине дамскими шляпками с искусственными цветами — в тихом жилом квартале, расположенном на берегу реки. За зелеными лужайками — большие комфортабельные дома. Они с Акселем сидели на скамье под деревом и смотрели, как по реке мелькают парусные лодки, пыхтит, взбираясь вверх против течения, небольшой пароходик из Нью-Йорка. До них долетали веселые звуки вальса, на палубе играл оркестр. Мэри никогда не танцевала с мужем — какие танцы с хромым?
Ах, о чем она только не мечтала в тот майский день под звуки вальса на берегу реки! Как только они устроятся, она купит новые столы, переделает интерьер лавки, повесит на окнах шторы, поставит несколько подсвечников, будет подавать посетителям чай и горячий шоколад. Со временем они купят магазинчик рядом с пекарней (он в то время пустовал) и откроют ресторанчик, только не такой, как у Мюллеров, для работяг, а для состоятельных людей. Она представляла, как ее муж в черном костюме и в галстуке провожает посетителей к столикам, видела официанток в хрустящих муслиновых фартуках, выносящих из кухни подносы с едой, представляла, как сама она сидит за кассой, с мелодичным звоном пробивая чеки, улыбается и обращается к посетителю: «Надеюсь, вам у нас понравилось?» Она представляла, как сидит за столиком со своими друзьями и пьет кофе с пирожными вечером после хлопотливого рабочего дня.
Откуда ей тогда было знать, что их квартал придет в запустение, что люди, с которыми она хотела подружиться, будут избегать ее общества, а тех, кто хотел с ней подружиться, она считала недостойными дружбы с ней, что магазинчик, в котором она намеревалась открыть ресторан, будет снесен, а на его месте появится большой гараж, что шляпная мастерская тоже закроется, а дома вдоль реки превратятся в грязные трущобы с мастерскими по обработке металла либо будут вообще снесены и на их месте будет свалка.
Нет у нее ни столиков для кофе и пирожных, ни штор, ни тяжелых подсвечников, нет у нее никаких официанток, ей самой приходится стоять на ногах по двенадцать часов в день, в любую погоду, и летом, и зимой, и продавать черствые буханки хлеба механикам в замасленных комбинезонах, неряшливым домохозяйкам и замызганным детишкам, родители которых, напившись, по вечерам в субботу устраивали драки прямо на улице.
Ее муки начались в первую брачную ночь. Во второразрядном отеле на Ниагарском водопаде. Все хрупкие радужные надежды юной девушки на свадебной фотографии, такой улыбчивой красавицы в белоснежной фате, со стоящим рядом со своим неулыбчивым, мрачным, красивым женихом, рухнули всего через восемь часов после брачной церемонии. Она лежала на скрипучей гостиничной кровати, грубо распростертая громадным, ненасытным мужским телом, она лежала и плакала, поняв, что ей вынесен приговор о пожизненном заключении.
Днем они ничем не отличались от других новобрачных. Аксель водил ее в кафе-мороженое, заказывал громадные порции взбитого пломбира с сиропом и со снисходительной улыбкой заботливого дядюшки глядел, как она уничтожала все эти горы мороженого. Он прокатил ее по реке до Ниагарского водопада и, как настоящий влюбленный, нежно держал ее за руку, когда они бродили около водопада. На людях Аксель всегда был вежлив с ней: поддерживал за локоток, когда они переходили через улицу, покупал недорогие безделушки и даже сводил в театр (это была последняя неделя их медового месяца и последний день, когда он проявил такую щедрость к ней. Очень скоро она убедилась, что вышла замуж за фантастического скупердяя.) Они никогда не обсуждали то, что происходило по ночам. Когда Аксель закрывал за собой двери номера и они оставались вдвоем, то казалось, что в его тело вселялся дьявол и в комнате оказывались другие люди, чужие по духу. Нет слов, чтобы обсудить эти чудовищные половые бои, которые шли на скрипучей, готовой вот-вот развалиться кровати. Суровое воспитание сестер в приюте, полное неведение в вопросах секса, стыдливость и робость привели к дисгармонии их сексуальных отношений. Аксель получил свое половое воспитание от проституток и, наверное, искренне считал, что все замужние женщины должны лежать в супружеской постели безропотно, испытывая непреодолимый ужас. А может быть, так ведут себя вообще все американские женщины.
Спустя несколько месяцев Аксель осознал, что ей никогда не преодолеть ее отвращение к сексу, ее безжизненную инертность в кровати, и это приводило его в ярость и появлялось желание еще активнее заниматься сексом, поэтому его атаки на нее становились все яростнее и жестче. Женившись, он больше никогда не ходил к другим женщинам. Он на них даже не смотрел. Его безудержное сексуальное неистовство проявлялось только в ее кровати. Мэри ужасно не повезло, что этот человек постоянно, страстно желал обладать только одним женским телом — ее телом, и оно всегда было рядом, в полном его распоряжении вот уже в течение двадцати лет. Он непрерывно ведет осаду, безнадежно и с ненавистью, как полководец большой армии, который оказался перед оградой маленького хлипкого коттеджа и с ходу не смог взять его приступом.
Как она рыдала, когда обнаружила, что забеременела.
Они ссорились не только из-за секса. И из-за денег тоже. Она и не подозревала, что она очень изобретательна и у нее острый язычок. На какие только хитрости ей не приходилось идти, что только она не придумывала, чтобы выманить у мужа хотя бы несколько центов. Для того чтобы получить от него десять долларов на покупку новых ботинок или, позже, приличного платья для Гретхен, чтобы она в школе не позорилась в старом, ей приходилось месяцами вести постоянные баталии. Он постоянно попрекал ее куском хлеба. Аксель экономил на всем, на любой мелочи, был похож на чокнувшегося мамонта, почувствовавшего наступление нового ледникового периода. Он жил в Германии, где было уничтожено почти все ее население, и он был уверен, что такое вполне возможно и здесь, в Америке. Его характер и взгляды сформировало поражение в войне его страны, и теперь он хорошо понимал, что от подобной участи не избавлен ни один континент на земном шаре.
Несколько лет их лавка приходила в упадок. Только после того как стены здания облупились, штукатурка осыпалась, Аксель купил пять банок белой краски и покрасил стены. Однажды из Огайо приехал его брат, владелец гаража. У него дело процветало. Он предложил Акселю долю в новом агентстве по продаже автомобилей, которое только что купил за несколько тысяч долларов. Аксель мог взять ссуду под его поручительство в банке и стать партнером, но Аксель выгнал брата из дома, обругал и назвал его вором и обманщиком, пекущимся только о собственной выгоде. Его брат, веселый, круглолицый, пышущий здоровьем мужчина, каждое лето приезжал на две недели в Саратогу, несколько раз в год водил в театр жену, полную, словоохотливую даму. Он всегда был одет в отличный шерстяной костюм, и от него приятно пахло лавровишневой водой. Если бы Аксель тогда взял ссуду, как советовал ему брат, то они сейчас были бы обеспечены, навсегда сбросили бы это невыносимое ярмо пекарни, уехали бы из района трущоб, в которые все больше и больше превращался их квартал. Но Аксель ни за что не захотел последовать совету брата и не взял ссуду, он никогда не подписывал ни одной официальной бумаги.
Германия разорилась. Нищие его страны с пачками обесцененных денег с благоговением и жадным блеском в глазах взирали на каждый доллар, проходивший через их руки.
Когда Гретхен закончила школу, где она, как и ее брат Рудольф, была лучшей ученицей в классе, не было и речи о продолжении учебы в колледже. Она сразу же пошла работать и каждую пятницу половину своего жалованья отдавала отцу. «Колледжи только развращают женщин, превращают их в проституток», — сказал Аксель. А Мэри была уверена, что Гретхен выскочит замуж за первого встречного и уедет из дома, только чтобы больше не видеть отца. Еще одна разбитая жизнь в длинной печальной цепи неудачников.
Аксель бывал щедрым, только когда дело касалось Рудольфа. Рудольф был надеждой семьи. Обаятельный, ласковый, с хорошими манерами, — им восхищались все учителя.
Он единственный целовал мать, уходя рано утром и возвращаясь поздно вечером домой. В своем старшем сыне и Мэри и Аксель видели компенсацию за свои жизненные неудачи. У Рудольфа был музыкальный талант, он играл на трубе в школьном джазе. В конце последнего учебного года Аксель купил ему сверкающую, точно золотую, трубу. Единственный сделанный Акселем подарок членам своей семьи. Все остальные получали деньги только после серии скандалов. Странно было слышать возвышенные, красивые мелодии, доносившиеся из мрачной, покрытой густым слоем пыли квартиры, когда Рудольф играл на своей трубе. Рудольф играл на собраниях в клубе, на танцах. Аксель дал ему на смокинг тридцать пять долларов — неслыханная по своей щедрости сумма! И Рудольф мог распоряжаться по своему усмотрению заработанными на вечерах деньгами. «Не трать понапрасну, — поучал его отец, — они пригодятся, когда будешь учиться в колледже». С самого начала всем в семье было ясно, что Рудольф продолжит свою учебу в колледже.
Мэри чувствует свою вину перед другими детьми. Она виновата. Она отдает всю свою любовь старшему сыну. Она так измучена, что не хватает сил любить Томаса и Гретхен. При любой возможности она старается прикоснуться к Рудольфу, она заходит к нему в комнату, когда он спит, нежно целует его в лоб, стирает и гладит его белье, даже когда не чувствует ног от усталости, чтобы опрятность и аккуратность сына всегда бросалась в глаза окружающим. Она вырезает из школьной газеты статьи о его достижениях в спорте и старательно вклеивает табели его успеваемости в альбом, который лежит у нее на комоде рядом с книгой «Унесенные ветром».
Ее младший сын Томас и ее дочь Гретхен просто живут в одном доме с ней. А Рудольф — ее плоть и кровь. Когда она смотрит на него, перед глазами возникает расплывчатый образ никогда не виденного ею отца.
С Томасом она не связывает никаких надежд. Он — законченный хулиган, этот блондин с хитроватым, насмешливым лицом: вечно затевает драки, на него всегда жалуются в школе, со всеми ссорится, нагл, над всеми издевается, у него нет никаких моральных принципов, идет напролом своей дорогой, незаметно появляется в доме, ничего не сказав, уходит, приходит, когда ему заблагорассудится, ему наплевать на все, он не боится никаких наказаний. Где-то на невидимом календаре судеб кровавыми письменами выведен его удел, его позор, словно кроваво-красное число дьявольского праздника. И ничего тут не поделаешь. Она его не любит. И она никогда не протянет ему руку помощи.
Итак, мать стоит на распухших ногах у окна в уснувшем доме, окруженная своей семьей. Страдающая бессонницей, больная, уставшая, неряшливая, давно избегающая смотреться в зеркало женщина, много раз писавшая и рвавшая предсмертные записочки, решая покончить жизнь самоубийством, седая женщина сорока двух лет, в своем засаленном халате, усыпанном пеплом от выкуренных сигарет.
Издалека доносится паровозный гудок — по рельсам постукивают вагоны, в которых везут в далекие порты солдат. На поле боя, туда, где гремят пушки. Слава богу: Рудольфу еще нет семнадцати. Если его заберут на войну, она умрет.
Мэри закуривает последнюю сигарету, сбрасывает халат, ложится в кровать. Прилипшая к нижней губе сигарета свисает с подбородка. Лежит и курит. Несколько часов тяжелого сна. Она знает, что проснется, как только заслышит на лестнице топот тяжелых башмаков мужа, провонявшего потом и виски.
На часах в офисе — без пяти двенадцать, но Гретхен продолжала печатать на машинке. Суббота, остальные девушки уже закончили рабочий день и прихорашивались, собираясь идти домой. Ее подружки Луэлла Девлин и Пат Хаузер звали ее пройтись по улице, съесть по пицце, но сегодня у нее не было настроения слушать их глупый треп. Когда она училась в школе, у нее были другие близкие подружки: Берта Сорель, Сью Джексон и Фелисити Тернер. Это были самые яркие девушки во всей школе, и они трое были школьной элитой. Как ей хотелось, чтобы вся троица, или хотя бы одна из них, очутилась сегодня в городе. Но девушки были из состоятельных семей и продолжили учебу в колледже, а Гретхен до сих пор не нашла никого, достойного ее дружбы.
Ей сейчас так недостает работы, чтобы был предлог подольше посидеть за рабочим столом, задержаться, побыть одной. К сожалению, она уже допечатывала последний листок работы, которую принес ее начальник мистер Хатченс, придется идти домой.
Последние два вечера Гретхен не ходила на дежурства в госпиталь. Позвонила, сказалась больной. Теперь сразу после работы шла домой и сидела у себя в комнате. Она не находила себе места, чтение не лезло ей в голову, поэтому занялась своим гардеробом: стирала и без того чистые блузки, мыла голову, укладывала в различные прически волосы, маникюрила ногти, предлагала Руди сделать ему маникюр, хотя только неделю назад привела его руки в порядок.
В пятницу поздно ночью она никак не могла уснуть. Гретхен спустилась в подвал, где, как обычно, работал у печи отец. Он с удивлением посмотрел на нее, но ничего не сказал, даже тогда, когда она, сев на стул, позвала кошку: «Иди ко мне, кис-кис». Но кошка только шарахнулась от нее. Она знала, что люди — ее враги.
— Па, — сказала она. — Я давно хотела поговорить с тобой.
Джордах молчал.
— Я ничего не добьюсь на этой работе. Жалованья мне не прибавят, меня не повысят и другой работы нет. А как только закончится война, не будет армейских заказов, начнутся сокращения, и я останусь без работы.
— Война еще не закончилась, — сказал Джордах. — Еще осталось столько идиотов, желающих сложить свои головы.
— Я бы хотела поехать в Нью-Йорк и поискать там настоящую работу. У меня есть опыт, в нью-йоркских газетах часто дают объявления с предложениями о разнообразной работе, и зарплата вдвое выше, чем у меня сейчас.
— Ты говорила о своих планах с матерью? — Джордах продолжал легкими взмахами рук, как маг-волшебник, раскатывать тесто на маленькие кругляши для булочек.
— Нет, не говорила. Она плохо себя чувствует, я не хочу ее понапрасну волновать.
— Поразительно, насколько чертовски предупредительны и заботливы в этой семье, — сказал с негодованием Джордах. — Сердце радуется!
— Пап, не говори так. Я ведь серьезно.
— Нет, — отрезал он.
— Почему?
— Потому, что «нет». Осторожнее, не испачкай мукой платье.
— Па, но я смогу присылать домой больше денег.
— Нет, — повторил Джордах. — Когда тебе исполнится двадцать один, уезжай куда хочешь, на все четыре стороны. Тебе всего девятнадцать. Придется потерпеть отцовское гостеприимство еще пару годиков. Так что терпи и улыбайся.
Он вытащил пробку из бутылки и сделал большой глоток виски. Намеренно грубо вытер тыльной стороной руки губы, оставив длинный мучной след на лице.
— Мне нужно уехать из этого города, — настаивала Гретхен.
— Есть города и похуже, — заметил Джордах. — Приходи через два года.
На часах — пять минут первого. Гретхен аккуратно сложила напечатанные листочки в ящик стола. Все служащие уже ушли. Закрыв чехлом пишущую машинку, она пошла в туалет. Долго разглядывала себя в зеркало. Лицо горело, словно у нее температура. Она плеснула холодную воду на лоб, потом вытащила из сумочки флакончик с духами и пальчиком мазнула ароматной жидкостью за ушами.
Выйдя из здания, Гретхен прошла под аркой ворот, над которой висела большая вывеска: «Завод по производству кирпича Бойлана». Завод и вывеска в завитушках с большими буквами находились вот на этом месте с 1890 года.
Она на всякий случай оглянулась по сторонам, не ожидает ли ее случайно Руди. Иногда он приходил к фабрике, встречая ее, а потом они вместе шли домой. Если Руди сейчас здесь, то они могли бы пойти на ланч в ресторан или в кинотеатр… Но тут же она вспомнила, что Руди уехал с командой легкоатлетов на спортивные соревнования в соседний город.
Гретхен пошла к конечной остановке автобуса. Шла медленно, часто останавливаясь, рассматривала товары в витринах. Разумеется, она не собирается никуда ехать, сейчас день, все ночные фантазии давно от нее отступили и больше не терзали ее. Хотя, конечно, почему бы немного не прогуляться, не прокатиться в автобусе по берегу реки, выйти где-нибудь за городом, подышать свежим воздухом. Погода весенняя. Яркое солнце. На улице тепло, на голубом небе — редкие облака.
Уходя из дома, Гретхен предупредила мать, что сегодня будет дежурить в госпитале. Она не могла объяснить, почему придумала всю эту историю. Она очень редко лгала родителям. Для чего? Не было никакой нужды. Но, сказав, что вечером будет дежурить в госпитале, она освобождала себя от необходимости поработать в субботу в лавке — обычно она помогала матери справиться с наплывом покупателей в выходные дни. Такой приятный солнечный день! Она не может торчать целый день в душной лавке!
За квартал до конечной остановки около аптеки она увидела Томаса. Он, окруженный толпой парней хулиганского вида, бросал монетки. Играл на деньги. Одна девушка, с которой они работали вместе, вечером в среду была в кинотеатре «Казино» и видела драку ее брата с солдатом. Она рассказала обо всем Гретхен.
«Твой брат, — сказала она, пожимая плечами, — ужасный! Маленький мальчик. А такой злой! Ну прямо-таки маленький змееныш! Не хотелось бы мне иметь такого братца!»
Гретхен сказала Тому, что знает про драку.
— Ты отвратительный парень!
А он лишь ухмыльнулся, по-видимому, очень довольный собой. Если бы он ее заметил, она пошла бы домой. Она не села бы в автобус. Но он ее не заметил. Он был слишком увлечен игрой.
Гретхен не спеша подошла к остановке автобуса. Двенадцать тридцать пять. Автобус в верховье реки должен был отъехать пять минут назад, и она, конечно, ни за что не будет здесь слоняться еще двадцать пять минут в ожидании следующего рейса. Но оказалось, отправление почему-то задерживалось, и автобус стоял на остановке. Она подошла к кассе.
— Один билет до Королевской пристани.
Гретхен вошла в автобус, села на переднее сиденье, сразу за водителем. В салоне сидело много солдат, но был день, они еще не успели напиться и вели себя пристойно, не приставая к ней.
Автобус тронулся. Покачивало. Она дремала, посматривая в окно. Мелькали деревья с набухшими почками на ветвях, дома, голубая лента реки, мелькали стертые лица прохожих. Все казалось чистым. Прекрасным и нереальным. В салоне за спиной распевали солдаты, их звонкие молодые жизнерадостные голоса сливались в унисон: «Тело и душа». Среди хора голосов выбивался виргинский голосок, неторопливый, с южным акцентом, и он подслащивал горький плач спиричуэла. Что могло случиться с ней? Да ничего! Никто не знал, где она и что будет делать. Сейчас Гретхен стояла на пороге новых волнующих событий, у нее не было выбора, но она и не выбирала, ей казалось, что она и сама куда-то плывет вместе с этой трепетной воздушной мелодией, под хор тоскующих мужских голосов.
Автобус остановился.
— Королевская пристань, мисс, — сказал шофер.
— Благодарю вас.
Гретхен осторожно ступила на тротуар. Автобус поехал дальше. Солдаты стучали в стекло окон и посылали ей воздушные поцелуи. Улыбаясь, она помахала им в ответ рукой. Они никогда больше не встретятся. Она никогда их снова не увидит. Они не знали ее, она — их, и они ни за что не могли догадаться, куда она идет. Хор поющих голосов становился все тише и тише, и вот уже автобус скрылся из виду.
Гретхен осталась одна. Она стояла на обочине дороги. Ни души. В стороне от дороги — бензозаправочная станция и магазин. Она зашла в магазин и купила бутылку кока-колы у седовласого старика продавца в чистой, выцветшей голубой рубашке. Ей понравился цвет рубашки. Нужно купить себе платье, подумала она, такое же бледно-голубое, чистенькое, красивое, из белесой хлопчатобумажной ткани, и носить его теплыми летними вечерами.
Выйдя из магазина, Гретхен села на лавку перед ним, открыла кока-колу. Охлажденный, сладкий пузырящийся напиток приятно пощипывал язык. Она смотрела на покрытую гравием дорогу, ведущую в сторону от магистрали, к реке. На ее зеркальной глади мелькнула тень проносившегося над ее головой облака, похожего на бегущего диковинного зверя. Казалось, все вымерло — царила мертвая тишина, от одного побережья до другого. Никаких машин — ни легковых, ни грузовых Она чувствовала приятное тепло нагретых под весенними лучами солнца досок скамьи. Выпив колу, она поставила пустую бутылку под скамью. Она слышала, как на запястье тикают часы. Откинувшись на спинку, она попыталась поймать теплый солнечный луч так, чтобы он падал ей на лоб. Конечно же Гретхен не пойдет в этот дом на берегу. Пусть стынет обед, пусть стоит не разлитым по бокалам вино, пусть ее ухажеры бродят в ожидании ее по берегу реки. Они ведь не знают, что девушка их мечты рядом и что она затеяла эту азартную, рискованную игру, чтобы подразнить их. Ей захотелось рассмеяться, но не хотелось нарушить царившую здесь тишину.
Как соблазнительно продолжить эту игру и зайти еще дальше. Пройти половину пути по усыпанной гравием дорожке, пролегшей между рядами наполовину распустившихся березок, похожих на белые карандаши на фоне темной лесной чащи, а потом, внутренне потешаясь над своими ухажерами, вернуться обратно. Или, еще лучше, прокрасться через чащу, то прячась в ее тень, то выходя из нее. Как девушка из индейского племени ирокезов, прокрасться, неслышно ступая в своих чулках по прошлогодней листве, добраться до самой реки и там, из-за деревьев, понаблюдать за этими самцами, нетерпеливо ожидающими выполнения разработанного ими похотливого плана, понаблюдать за этими двумя сластолюбцами, сидящими в ожидании ее на крыльце дома, а потом, крадучись, вернуться назад, в своем платье, теперь запачканном древесной корой и липкой смолой набухших почек. И теперь в полной безопасности, постояв недолго на краю опасной бездны, почувствовать собственную силу, собственную силу воли.
Гретхен встала, перешла дорогу и уже направлялась к дорожке, засыпанной еще и слоем прошлогодних листьев, когда услыхала шум приближающегося с южной стороны автомобиля. Она, повернувшись, остановилась, словно в ожидании автобуса в сторону Порт-Филипа. Неприятно, если кто-то увидит, как она входит в лес, и, кроме того, тайна должна остаться тайной!
Автомобиль сбавил скорость и вдруг, резко затормозив, остановился. Она даже не посмотрела в его сторону, старательно делая вид, что высматривает вдалеке автобус, хотя отлично знала, что он еще не скоро появится на горизонте.
— Хелло, мисс Джордах! — раздался мужской голос.
Повернувшись, она почувствовала, что покраснела. Какая же я глупая! — укорила она себя. Она имеет полное право приехать сюда, и никому не должно быть дела зачем. Ведь никто на свете не знает про двух солдат, о приготовленном обеде, выпивке и восьмистах долларах. Она не сразу узнала обратившегося к ней сидевшего за рулем «бьюика» и мило улыбавшегося ей мужчину. Правой рукой в перчатке он потянулся к ручке дверцы и открыл ее. Мистер Бойлан — владелец завода по производству кирпича и черепицы. Гретхен видела его пару раз на заводе. Белокурый, стройный, загорелый, чисто выбритый моложавый человек с пушистыми белесыми бровями и в начищенных до зеркального блеска ботинках.
— Добрый день, мистер Бойлан, — сказала она, застыв на месте. Нельзя к нему подходить, он сразу заметит, как она покраснела.
— Что, черт подери, вы здесь делаете?
По тону его голоса она поняла, что он приятно удивлен встречей с красивой девушкой в туфлях на высоких каблуках, стоящей у кромки густого леса. Но было видно, что встреча его также и позабавила.
— Такой прекрасный денек, — заикаясь, пролепетала Гретхен. — Я иногда уезжаю из города и совершаю вот такие прогулки, когда выдается свободный от работы день.
— Всегда в одиночестве? — улыбаясь спросил он.
— Я люблю природу, — неуклюже оправдывалась Гретхен. — Какая же я дура! — Она увидела, как он с улыбкой посмотрел на ее туфли на высоких каблуках, но продолжала сочинять: — Знаете, под влиянием настроения я села в автобус. А теперь вот жду его, пора возвращаться в город.
Вдруг за спиной она услышала шум и оторопела, едва не вскрикнув в панике. Наверное, это Арнольд и Вилли. Устав ждать ее на берегу, они пришли к остановке встретить ее. Но это была всего лишь белка, вихрем промчавшаяся по тропинке в лес.
— Что с вами? — удивленно спросил Бойлан, озадаченный ее резким движением.
— Я подумала, что ползет змея, — оправдывалась она. — Но теперь все в порядке.
— Вы слишком пугливы для любительницы природы, — с серьезным видом сказал Бойлан.
— Я боюсь только змей, — сказала Гретхен, понимая, что говорит очередную глупость.
— Знаете, автобуса еще долго не будет, — заметил Бойлан, посмотрев на часы.
— Вы правы, — поспешно согласилась она, одарив его широкой, очаровательной улыбкой, словно она привыкла подолгу ждать автобуса за городом или что это ее любимое времяпрепровождение по субботам. — Здесь так мило, так тихо.
— Можно задать вам один серьезный вопрос?
Ну, началось, подумала она. Сейчас спросит, кого я жду. Она лихорадочно придумывала варианты ответов. Кого она ждет? Брата? Подругу? Медсестру из госпиталя? Она так растерялась, что не расслышала его следующий вопрос.
— Прошу меня простить, я не расслышала, вы что-то спросили?
— Да. Вы сегодня обедали, мисс Джордах?
— Знаете, я не голодна. В общем, я…
— Садитесь в машину! — рукой в перчатке он указал ей на сиденье рядом. — Я приглашаю вас на обед. Ненавижу обедать в одиночестве.
Она, чувствуя себя маленькой девочкой, которая вынуждена повиноваться приказам взрослых, послушно перешла через дорогу и села в машину.
Еще только один человек употреблял в разговоре это слово «ненавижу» — ее мать. Она сразу вспомнила рассказы матери о сестре Кэтрин с ее строгим подходом к английскому языку. Казалось, что сейчас где-то рядом витает тень старой наставницы.
— Вы очень любезны, мистер Бойлан, — вежливо ответила Гретхен.
— Мне обычно везет по субботам, — сказал он, заводя мотор.
Гретхен не поняла, что он имеет в виду. Если бы он не был ее боссом и не такой бы старый — ему, наверное, лет сорок — сорок пять, — то она сумела бы отказаться от поездки с ним. Теперь она жалела о несостоявшейся поездке в домик на берегу реки. Уже никогда не повторится эта так взволновавшая ее мысли рискованная игра, потерянная возможность продолжить эту игру: возможно, Арнольд и Билли, заметив ее, последовали бы за ней, а там… Вот было бы интересно посмотреть на прихрамывающих дикарей, вышедших на охоту. Восемьсот долларов.
— Вы знаете, здесь есть приличный ресторанчик, называется «Гостиница старого фермера», — сказал Бойлан, включая зажигание.
— Что-то слышала, — ответила она. Бойлан имел в виду небольшой фешенебельный отель на берегу реки, в пятнадцати милях отсюда, и дорогой ресторан при нем.
— Там всегда можно выпить отличного вина, — заметил Бойлан.
Он гнал машину на бешеной скорости, и сильный ветер со свистом бил по стеклам машины. Они не разговаривали. Разве можно в такой обстановке вести разговор? Во время войны ради экономии бензина был введен запрет на превышение скорости — тридцать пять миль в час. Но разве для таких людей, как мистер Бойлан, существуют запреты?
Чуть заметно улыбаясь, Бойлан иногда поглядывал на свою спутницу. В его улыбке сквозила скрытая ирония. Конечно, он догадался, что она ему солгала. И не поверил ни одному ее слову, как и почему она оказалась одна на дороге, за городом, и ждала автобус, который должен прийти не раньше чем через час. Наклонившись, он открыл коробку, достал военные авиационные очки и протянул ей.
— Вот — наденьте. Нельзя, чтобы в эти прекрасные голубые глазки попала соринка, — прокричал он, стараясь перекрыть свист ветра.
Надев очки, она вдруг почувствовала себя неотразимой, как актриса в кино.
«Гостиница старого фермера» в колониальную эпоху была почтовой станцией в те далекие времена, когда из Нью-Йорка по всему штату разъезжали на дилижансах. Ресторан — дом красного цвета с белой полосой. Посреди лужайки — большое колесо от фургона, видимо, в память о далеких временах. Подобные заведения и атрибуты умершей эпохи можно встретить повсюду в Америке и за сотни миль от Порт-Филипа.
Гретхен, посмотрев на себя в зеркало заднего вида, постаралась уложить волосы в подобие модной прически, чувствуя на себе изучающий, придирчивый взгляд Бойлана.
— Одно из самых больших удовольствий для мужчины в этой жизни, — сказал он, — наблюдать, как причесывается красивая девушка. Не случайно многие живописцы описывали именно этот сюжет.
Гретхен никогда прежде не слышала подобных слов ни от мальчиков, с которыми училась в школе, ни от молодых клерков в офисе, постоянно отирающихся около ее стола, поэтому даже не могла понять, нравятся ли они ей. Возникло ощущение, что своими словами Бойлан вторгся в ее личную жизнь. Оставалось надеяться, что никакие слова Бойлана не застанут ее больше врасплох и она не покраснеет, как алый мак. Гретхен достала помаду и хотела подкрасить губы, но он остановил ее:
— Нет. У вас на губах более чем достаточно помады. Пошли.
Быстро и легко он соскочил со своего места, обежал машину сзади и открыл перед ней дверцу.
Какие прекрасные манеры, машинально отметила Гретхен, идя следом за ним в ресторан, около которого были припаркованы пять или шесть автомобилей. В желтоватом твидовом пиджаке, серых фланелевых брюках, мягкой шерстяной рубашке, с повязанным вместо галстука на шее шарфом, он удивительно бодро шагал в своих до блеска надраенных ботинках, которые, как она потом выяснила, не были, по сути дела, ботинками, а назывались краги для верховой езды. Нет, это не реальный человек, это картинка из журнала. А что я тут с ним делаю?
Рядом с ним, в своем простеньком голубом платьице с короткими рукавами, она чувствовала себя неуклюжей, неряшливо одетой девушкой. Гретхен была уверена — он уже жалеет, что остановился на дороге и пригласил ее в ресторан. Бойлан придержал перед ней открытую дверь и, взяв за локоток, повел в бар, выдержанный в стиле пивной восемнадцатого столетия: мореный дуб, оловянные большие кружки и тарелки на столах. За столиками сидели еще две пары. Две совсем молоденькие девушки, в юбках из замши и узких, плотно облегающих грудь кофточках джерси, вели веселую оживленную беседу. До них доносились их пронзительные, высокие голоса. Посмотрев на девушек, Гретхен стало стыдно за свою пышную грудь. Она тут же слегка ссутулилась.
Обе пары сидели за низенькими столами в противоположном конце зала. Бойлан подвел Гретхен к стойке, помог ей сесть на высокий деревянный табурет.
— Посидим здесь, — тихо сказал он. — Подальше от этих болтливых дам.
К ним подошел официант, старый негр в белой накрахмаленной куртке.
— Добрый день, мистер Бойлан, — поздоровался он. — Что будет угодно, сэр?
— Хелло, Бернард, — ответил Бойлан, — вечно ты задаешь вопросы, которые ставят в тупик всех философов.
Рисуется, пустозвон, подумала Гретхен и тут же пришла в ужас от своих смелых мыслей. Как только она могла подумать такое о мистере Бойлане?
Негр подобострастно улыбнулся. Аккуратный, безукоризненно чистый, словно хирург, который сейчас войдет в операционную. Гретхен бросила на него косой взгляд. Я знаю тут неподалеку двух твоих приятелей, подумала она, которые сегодня не смогут доставить никому никакого удовольствия.
— Что будешь пить, дорогая? — Бойлан повернулся к ней.
— Выберите сами. — Итак, за одной ловушкой вырисовывалась другая. Откуда ей было знать, что она пьет? До сих пор она ничего не пила крепче кока-колы. Гретхен с ужасом ожидала, когда им принесут меню. Наверняка оно будет написано по-французски. В школе она учила испанский и латынь. Латынь! Боже мой!
— Кстати, тебе уже исполнилось восемнадцать? — спросил Бойлан.
— Да, конечно, — Гретхен вспыхнула. Как глупо! Опять покраснела как рак. Хорошо, что в баре темновато.
— Я спросил о твоем возрасте, потому что не хотелось бы предстать перед судом за развращение несовершеннолетних, — улыбнулся Бойлан, открыв белые, красивые, ухоженные зубы. Конечно, такой человек, с такими зубами, в таком элегантном костюме и с такими деньгами, приезжает на ланч не один.
— Бернард, — обратился Бойлан к бармену, — приготовь что-нибудь сладенького для юной леди. Можно твой фирменный коктейль «дайкири». Он изумителен!
— Благодарю вас, сэр, — сказал довольный Бернард.
Кто же сейчас так говорит? — подумала Гретхен. Она все больше настраивалась на враждебный лад, ей казалось, она ему не пара по возрасту, что она дурно одета, плохо накрашена.
Гретхен наблюдала за ловкими действиями бармена: как он, выжав лимон, смешал его с ледяными кубиками, потом в его черных руках с розовыми ладошками и наманикюренными ногтями замелькал шейкер. Внезапно она вспомнила слова Арнольда: «как Адам и Ева в райском саду». Если бы мистер Бойлан мог догадаться, что она делала на дороге у кромки леса, то не задал бы глупый вопрос по поводу развращения несовершеннолетних.
Густой, тягучий напиток оказался удивительно вкусным, и она выпила его залпом, как лимонад. Бойлан, театрально выгнув бровь, наблюдал, как исчезает из высокого стакана крепкий коктейль.
— Еще один «дайкири», Бернард, — сказал он.
Обе пары ушли в ресторан и теперь в баре остались только они с Бойланом. Бернард готовил новые напитки. Гретхен почувствовала себя спокойнее, стеснительность пропала. День начинался неплохо. Она не знала, почему именно такие слова ей вдруг пришли на ум, но она подумала именно так: день начинается неплохо. Впереди в ее жизни будет еще много затемненных баров и галантных пожилых мужчин в элегантных костюмах, которые будут оплачивать ее восхитительные коктейли. Бернард поставил перед ней коктейль.
— Могу я дать вам совет? — сказал Бойлан. — Пейте коктейль помедленнее. В нем — ром!
— Знаю, — сказала она, стараясь не терять достоинства. — Просто я очень захотела пить. Я долго стояла на солнце.
— Само собой, моя милая, — сказал он.
Моя милая! Надо же! Еще никто и никогда так ее не называл. Ей понравилось такое ласковое выражение и то, как Бойлан произнес, спокойно, ненавязчиво. Теперь она пила коктейль медленно, маленькими глоточками, как настоящая светская дама. И второй коктейль показался ей еще более восхитительным. Она чувствовала себя сейчас увереннее и уж во всяком случае больше не покраснеет!
Бойлан потребовал меню. К ним подошел метрдотель, держа в руках меню, и, поклонившись, сказал:
— Рад вас видеть, мистер Бойлан.
Все были рады видеть мистера Бойлана в его начищенных до блеска охотничьих крагах.
— Ты позволишь мне сделать заказ? — спросил Бойлан.
Гретхен видела в кино, что джентльмены в ресторанах делали заказы за своих дам. Но одно дело видеть это на экране и совершенно другое, когда это происходит с тобой.
— Прошу вас, — сказала она. Все как в романе, радостно подумала она. Какой все же приятный этот коктейль!
Между мистером Бойланом и метрдотелем состоялась короткая, но довольно серьезная дискуссия по поводу выбора блюд и вин. Метрдотель ушел, сказав, что, как только приготовят для них столик, он пригласит их в зал. Бойлан достал из кармана золотой портсигар и предложил ей сигаретку.
Гретхен покачал головой.
— Ты не куришь?
— Нет, не курю. — Она понимала, что своим отказом она не дотягивала до уровня клиентов этого ресторана. Пару раз она пыталась закурить, но сразу же начинала кашлять, глаза у нее краснели, и она не решилась больше повторять свой неудачный эксперимент. К тому же она не хотела походить на мать, курящую одну сигарету за другой, днем и ночью.
— Молодец! — сказал Бойлан. Он вытащил из кармана золотую зажигалку и, прикурив, положил ее рядом с портсигаром с выгравированной монограммой. — Мне не нравятся курящие девушки. Дым лишает аромата нежности и молодости.
Врет, подумала она, но ей было приятно. Он из кожи лез вон, чтобы ей понравиться. Она вдруг почувствовала запах своих духов, которыми побрызгалась в туалете офиса. Может, они покажутся ему дешевыми? — забеспокоилась она.
— Должна признаться, — сказала Гретхен, — я удивлена, что вам известна моя фамилия.
— Что же в этом удивительного?
— Я видела вас на заводе раз или два. И вы никогда не были в нашем офисе.
— Я сразу заметил тебя, — сказал он, — и удивился: что делает такая красивая девушка в таком жалком месте, как завод по производству кирпича и черепицы Бойлана?
— Ну, не все так ужасно, как вам кажется, — возразила она.
— На самом деле? Приятно слышать. У меня сложилось впечатление, что все мои служащие считают наш завод невыносимым. Я решил посещать его раз в месяц и находиться там не более пятнадцати минут. Он производит на меня лично гнетущее впечатление.
Подошел метрдотель:
— Столик накрыт, мистер Бойлан.
— Оставь свой коктейль, моя лапочка, — сказал Бойлан, помогая ей спуститься с высокого табурета. — Бернард принесет его в зал.
Следом за метрдотелем они вошли в зал. Восемь — десять столиков были заняты. Полный полковник, компания молодых офицеров. Несколько гражданских пар в твиде. Цветы на отполированных, имитированных под колониальный стиль столиках, блеск хрустальных бокалов. Да, здесь клиенты, заработок которых не меньше десяти тысяч в год, подумала Гретхен. Метрдотель подвел их к маленькому столику возле окна, с видом на реку внизу. При их появлении разговоры в зале прекратились. Она, чувствуя на себе взгляды молодых офицеров, поправила прическу. Она понимала значение их похотливых взглядов. Как жаль, что мистер Бойлан не так молод, как они!
Метрдотель отодвинул для нее стул, Гретхен опустилась на него. Церемонно взяла большую кремового цвета салфетку и положила себе на колени. Подошел Бернард, неся на подносе их коктейли, и поставил их на столик перед ними.
— Благодарю вас, сэр, — кланяясь, сказал он.
Появился метрдотель с бутылкой красного французского вина, следом официант с первым блюдом. Судя по всему, «Гостиница старого фермера» не испытывала недостатка в обслуживающем персонале. Официант церемонно плеснул немного вина на дно громадных высоких бокалов. Бойлан, понюхав вино, задрал голову, сделав глоток из бокала, уставился в потолок, удерживая вязкую жидкость во рту несколько секунд, и только потом проглотил ее. Одобрительно кивнул.
— Превосходное вино, Лоуренс!
— Благодарю вас, сэр, — ответил польщенный официант.
Если все эти «благодарю вас» будут продолжаться весь обед, то счет станет чудовищным, подумала Гретхен.
Официант налил вино в бокал до краев: вначале в ее бокал, потом Бойлана.
Бойлан, подняв свой бокал, чокнулся с ней, и они сделали несколько глотков. Вино было теплое, и у него оказался странный, терпкий вкус. Но она привыкнет к его необычному вкусу, подумала Гретхен.
— Надеюсь, тебе нравится мякоть пальм, — спросил Бойлан. — Я пристрастился к этому блюду на Ямайке. Это было перед войной, конечно.
— Восхитительно! — солгала она. Хотя мякоть пальмы показалась ей безвкусной, как резина, но вызывала восторг сама мысль, что такое благородное дерево срубили только ради того, чтобы приготовить небольшую порцию деликатеса.
— Как только закончится война, — сказал Бойлан, лениво ковыряя вилкой в своей тарелке, — я поеду туда и останусь навсегда. Ямайка! Боже мой! Представляешь: целый день лежишь на солнечном пляже на белоснежном песке, и так изо дня в день, из года в год. Как только наши доблестные парни пройдутся по стране, то жить в ней станет невозможно, — насмешливо продолжал он. — В мире, где будут жить герои-победители, нет места для Теодора Бойлана! Ты обязательно должна ко мне приехать в гости.
— Непременно! — воскликнула Гретхен. — На мое роскошное жалованье, которое мне платят на заводе Бойлана, запросто можно совершить кругосветное путешествие.
Он рассмеялся:
— В нашей семье гордятся тем, что мы недоплачиваем рабочим и служащим завода аж с 1887 года.
— Какой семье? — недоумевая, спросила Гретхен. Насколько ей было известно, из некогда большой семьи в живых остался только один Бойлан. Все в городе знали, что он живет один в большом поместье за городом, в особняке за каменными стенами. Конечно, не считая многочисленной прислуги.
— Имперской! Слава семьи Бойлана плывет от одного побережья до другого, от поросшего сосновыми лесами штата Мэн до пахнущих апельсинами плантаций в Калифорнии. Цементный завод Бойлана, кирпичный завод Бойлана, судостроительные верфи Бойлана, нефтяные компании Бойлана, заводы тяжелого машиностроения Бойлана, раскинувшиеся на всей территории, от края и до края нашей любимой страны, и во главе стоит либо брат, либо дядя, либо кузен — члены семьи Бойланов. Есть даже генерал-майор Бойлан, деятельность которого на благо родины в управлении тыловой службы в Вашингтоне помогает нашей славной армии наносить более мощные, более эффективные удары по противнику. А ты спрашиваешь, какая семья! Едва только где-нибудь пахнет лишним долларом, там тут же появится Бойлан, он будет первым в очереди за прибылью.
Гретхен не нравилось, когда люди так пренебрежительно говорили о своей семье. Очевидно, на ее лице отразилось разочарование.
— Ты, я вижу, шокирована моими откровениями, — усмехнулся Бойлан. Вновь в его глазах промелькнула насмешка, он явно потешался над ней.
— Не совсем, — спокойно ответила она. Она задумалась о своей семье. — По-моему, только члены самой семьи могут точно определить, какой и сколько заслуживает любви именно каждый из них.
— Ах, вот ты как думаешь! Знаешь, я не плохой человек, как, возможно, тебе показалось. В нашей семье есть одна добродетель, которая объединяет семью и которая проявляется у всех членов семьи. Я просто ею восхищаюсь!
— Какая же?
— Богатство. Все — богаты. Очень, очень богаты. — Он засмеялся. — Патологически богаты.
— И все же, — сказала она, в глубине души не теряя надежды, что Бойлан на самом деле действительно не такой плохой человек, каким ей кажется сейчас за ланчем, просто он рисуется, пытаясь произвести впечатление на нее, безмозглую девушку. — И все же вы работаете. Бойланы сделали очень много для Порт-Филипа.
— В этом нет сомнения, — подхватил он ее слова. — Они высосали из него все, что только могли. Вполне естественно, они питают к городу чисто сентиментальные чувства. Порт-Филип — самое незначительное из всех наших имперских владений, но он недостоин времени, которое тратит на него истинный, стопроцентный, энергичный волевой Бойлан, но тем не менее они не бросают его. Последний по значимости в семье, ваш покорный слуга отправлен жить в этот тихий провинциальный городок, чтобы напоминать своим присутствием, по крайней мере раз или два в месяц, о власти и могуществе семьи Бойланов. Я исполняю свои ритуальные обязанности честно, с должным уважением, но мечтаю только об одном: когда замолчат пушки, я отправлюсь на Ямайку.
Нет, он ненавидит не только свою семью, он ненавидит и самого себя. Его подвижные, белесые глаза сразу заметили мимолетную перемену в ее лице.
— Я тебе не нравлюсь, — заключил он.
— Нет, неправда, — возразила она. — Дело в том, что вы сильно отличаетесь от всех моих знакомых.
— Лучше или хуже?
— Не знаю, — откровенно призналась Гретхен.
Он с серьезным видом кивнул.
— Ладно, я снимаю вопрос. Давай выпьем. Сейчас принесут вторую бутылку.
Они уже выпили всю бутылку, так и не добравшись до главного блюда в меню. Метрдотель поставил перед ними чистые бокалы, и процедура пробы повторилась. Вино обожгло ей горло, и кровь ударила ей в лицо. Разговоры в ресторане, казалось, затихли, были где-то от нее далеко, и их четкий отдаленный гул походил на шум воды далекого прибоя. Ей стало хорошо и уютно в этом сверкающем чистотой старинном зале, и она громко рассмеялась.
— Почему ты смеешься? — подозрительно спросил Бойлан.
— Смеюсь, потому что рада, что я нахожусь здесь. А могла бы быть в другом месте.
— Тебе нужно чаще выпивать, — посоветовал он. — Тебе идет пить вино. — Сухой и нетвердой рукой он похлопал ее по ладони. — Ты красивая девушка, очень красивая!
— Я знаю, — серьезно заявила она.
Он рассмеялся.
— Особенно сегодня, — добавила она.
Когда официант принес кофе, Гретхен уже опьянела. Она раньше никогда не пила поэтому и не знала, что с ней происходит. Она сознавала, что вокруг краски стали ярче, река стала кобальтового, серебристо-белого с красноватым отливом цвета, а заходящее за далекими высокими горами солнце отливало ослепительным золотом. От разнообразия съеденных блюд она перестала ощущать их вкус, и эти неопределенные запахи пищи пахли летом, а сидящий перед ней мужчина уже не был незнакомцем и ее работодателем, нет, он превратился в самого лучшего, самого близкого друга. Он был таким внимательным, а его прекрасное, загорелое лицо светилось добротой, случайное прикосновение его руки к ее руке было приятным, и она уже не отдергивала ее, а его смех был наградой за ее остроумие.
Она готова была рассказать ему обо всем без утайки и поделиться своими секретами.
Гретхен рассказывала ему веселые байки о жизни раненых в госпитале, историю об одном солдате, которому какая-то восторженная француженка на радостях от известия о встрече войск союзников в Париже угодила бутылкой вина в глаз, а он в результате был награжден орденом «Пурпурное сердце», так как получил увечье. У него двоилось в глазах. Об одной медсестре и молодом офицере, которые приноровились каждую ночь заниматься любовью в машине «скорой помощи», и вот однажды, когда «скорую» неожиданно вызвали, эту абсолютно голую парочку отвезли через весь город Покипси.
Чем больше Гретхен говорила, тем больше убеждалась в том, что она на самом-то деле не безмозглая девчонка, а, можно сказать, незаурядная девушка, у которой есть своя интересная, полная случайностей жизнь. Она рассказала о своей игре в школьном театре в роли Розалинды в комедии Шекспира «Как вам это понравится». И что мистер Поллак, неоднократно видевший в этой роли десятки девушек в театрах на Бродвее, даже сказал: «Преступление зарывать свой талант». А раньше, за год до этого спектакля, она, сыграв роль Порции, стала мечтать о блестящей карьере адвоката. Она сказала, что в наше время женщины должны заниматься чем-то серьезным, а не посвящать свою жизнь только мужу и заботам о детях.
Гретхен решила доверить Тедди (он уже стал для нее просто Тедди к тому времени, когда подали десерт) то, что она пока не рассказала ни одной живой душе. Как только закончится война, она сразу уедет в Нью-Йорк и станет актрисой. Заплетающимся языком она прочитала ему монолог из «Как вам это понравится». Ну а что можно было ожидать после нескольких бокалов коктейля, вина и бенедиктина?
Приди ко мне, ухаживай за мной.
Ведь я сейчас в отличном настроеньи,
Я с радостью отвечу «да», скажи лишь только ты:
Я стану вашей Розалиндой!
Растроганный Тедди поцеловал ей руку, и она восприняла его жест как должное оказываемое ей уважение и была очень довольна и собой, и этим шекспировским игривым флиртом, который казался ей сейчас как нельзя более уместным.
Вдохновленная восторженным вниманием своего кавалера, Гретхен потеряла контроль над своими поступками. Она расстегнула две верхние пуговички на платье. Пусть все видят, как она красива, для чего скрывать? К тому же в ресторане стало очень жарко. Она свободно болтала о таких вещах, о которых прежде не осмеливалась даже упоминать, произносила вслух такие запретные слова, которые видела только на заборах. Она достигла предела раскованности — привилегии аристократов.
— Я не обращаю на них внимания, — презрительно сказала она, отвечая на вопрос Бойлана, не пытаются ли ухаживать за ней молодые клерки на работе. — Суетятся вокруг меня, как слепые щенки возле суки. Тоже мне донжуаны местного масштаба. Что от них ждать? Пригласят в кино, угостят мороженым с содовой, а потом на заднем сиденье машины будут лапать… стараются просунуть кончик языка тебе между зубами — столько шума, столько возни, как у подыхающих лосей. Нет, подобные забавы не для меня. У меня другие планы. Я их отшиваю запросто после первой же попытки. Я не спешу. Мне некуда торопиться! — Она внезапно встала. — Благодарю вас за восхитительный обед. Мне нужно в туалет. — Прежде она никогда на свиданиях не говорила так откровенно о своей нужде. Порой в кинотеатре или на вечеринках было невмоготу, но она терпела и ей приходилось сильно страдать.
Тедди поднялся вместе с ней.
— В холле первая дверь налево, — подсказал он. О, Тедди был человеком знающим! Тедди знал все!
Гретхен прошла через весь зал, с удивлением отметив, что никого уже нет. Старалась идти медленно, зная, что за каждым ее шагом внимательно следят умные, белесые глаза Тедди. Старалась прямо держать спину, не сутулиться. Вытянула шею, такую белую на фоне ее черных волос. Она все это знала. Знала, какая у нее стройная фигура, какие у нее крутые бедра, соблазнительные, твердые, литые. Она все отлично знала и поэтому шла медленно, давая Тедди возможность оценить ее прелести должным образом, оценить раз и навсегда.
В туалете она посмотрела на себя в зеркало, стерла последние остатки помады с губ. У меня полные, красивые губы, объяснила она своему отражению. Для чего я их красила, зачем превращала их в рот старухи? Не понимаю!
Из туалета она вышла в холл. Бойлан уже расплатился за обед и ждал ее у входа в бар, он натягивал перчатку на левую руку. Она подошла. Тедди восхищенно посмотрел на нее.
— Я куплю тебе красное платье. Ярко-красное, пронзительно красное, чтобы оно подчеркивало цвет твоего лица и черные как смоль волосы. Когда будешь идти, все мужчины будут падать перед тобой на колени.
Она засмеялась и покраснела от удовольствия. Вот так должен говорить настоящий мужчина. Она взяла Тедди за руку, и они пошли к машине.
Тедди поднял брезентовый верх машины, стало прохладно. Они ехали медленно, его правая рука, без перчатки, лежала на ее руке. В машине было уютно и тепло. Винный аромат алкогольных напитков смешивался с запахом кожи в салоне.
— Ну а теперь скажи мне, что ты делала на автобусной остановке на Королевской пристани?
Гретхен хихикнула.
— Я ничего смешного не сказал, — заметил Тедди.
— Я оказалась там по нехорошему делу, — ответила она и замолчала.
Некоторое время они ехали молча. Дорога была пустынной, и они ехали, пересекая «зебру» длинных темных теней и солнечных просветов, по магистрали с тремя полосами.
— Так я жду, — настойчиво повторил Тедди.
Почему бы и не рассказать? — подумала Гретхен. В такой прекрасный день все дозволено, все можно рассказать. Никаких тайн не должно быть между ними. Они ведь куда выше этой ханжеской стыдливости. Она начала рассказывать, вначале запинаясь, а потом все увереннее и спокойнее выложила Тедди все, что произошло накануне в госпитале.
Она рассказала, что из себя представляют эти Арнольд и Билли, как они одиноки — два калеки, единственные цветные в госпитале, рассказала все об Арнольде, какой был всегда Арнольд сдержанным, вежливым — как настоящий джентльмен: никогда не называл ее по имени, в отличие от других раненых, о том, как много он читал, и что она приносила ему свои книги, и что он казался ей таким интеллигентным и печальным человеком, о том, как он переживает из-за своей хромоты и из-за разлуки с любимой девушкой из Корнуолла, которая не отвечала на его письма. Рассказала о злополучном позднем вечере, как он застал ее одну, когда все остальные в корпусе уже спали, об их разговоре и о предложении двух солдат, о восьмистах долларах.
— Если бы они были белыми, — заключила свой рассказ Гретхен, — я бы доложила обо всем полковнику, но так как…
Держа одну руку на руле, Тедди понимающе кивал, но ничего не говорил, а только чуть сильнее нажимал на педаль газа.
— С того дня я больше в госпитале не была, — оправдывалась Гретхен, — я не могла себя заставить. Я умоляла отца разрешить мне уехать в Нью-Йорк. Я просто не могла больше выносить этот город, жить в нем вместе с этим мужчиной после того, что он мне предложил… Но отец… с ним спорить бесполезно. Конечно, я не могла рассказать ему то, что произошло. Он немедленно пошел бы в госпиталь и задушил бы голыми руками обоих солдат… А сегодня… такой дивный денек. Я не пришла бы на автобусную остановку, но какая-то неведомая сила вынесла меня туда. Я не пошла бы в этот дом, но мне захотелось удостовериться, что они там, ждут меня… В таком настроении я вышла из автобуса, походила по дороге, выпила бутылку «коки», посидела на солнышке на скамейке, возле магазина… я… я хотела пройти немного вперед по дороге, возможно, прошла бы по тропинке до самого дома, чтобы во всем удостовериться. Я не боялась. Я знала, что мне ничто не угрожает. Я могла бы запросто убежать от этих двух калек, даже если бы они меня заметили. Они едва передвигаются на своих искалеченных ногах…
Машина замедлила ход. За рассказом она упустила из виду дорогу, глядела себе на ноги под приборной доской и теперь, подняв голову, увидела, где они: бензозаправочная станция, супермаркет. Никого поблизости нет.
Бойлан остановил автомобиль у поворота на покрытую гравием дорогу, ведущую к реке.
— Все это была игра, — завершила свой рассказ Гретхен, — глупая, жестокая игра, игра взбалмошной девчонки.
— Лгунья, — неожиданно сказал Бойлан.
— Что-что? — переспросила Гретхен. Это злое, жестокое слово поразило Гретхен.
— Ты все отлично слышала, детка. Ты — лгунья! — повторил Бойлан. — Это была далеко не игра. Ты собиралась пойти в тот дом, ты хотела, чтобы там тебя трахнули два негра.
В машине стало ужасно душно и жарко.
— Тедди, — задыхаясь сказала Гретхен, — открой, пожалуйста, окно. Здесь нечем дышать.
Бойлан, наклонившись, открыл окошко с ее стороны.
— Ну, — грубо сказал он, — давай, иди к этим неграм. Иди, иди, не стесняйся. Они наверняка еще там. Иди. Я уверен, что это тебе понравится и ты запомнишь это на всю жизнь.
— Прошу тебя, Тедди…— Она почувствовала, как внезапно закружилась голова, в ушах больше не звучал ее нормальный голос, он вдруг заглох, пропал, но потом вернулся, но уже хриплый, шипящий.
— Не беспокойся насчет того, как доберешься домой, — сказал Бойлан. — Я тебя здесь подожду. Мне все равно нечего делать. Все мои друзья уехали из города. Сегодня суббота. Иди, иди. Потом расскажешь мне обо всем подробно, это будет ужасно интересно.
— Мне нужно выйти, — сказала она. Гретхен чувствовала, как стучит кровь в висках, голова стала тяжелой, она задыхалась.
Пошатываясь, Гретхен вышла из машины, и ее вырвало прямо на обочине. С каждым новым приступом рвоты грудь ее высоко вздымалась. Бойлан неподвижно сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Когда она пришла в себя и приступ рвоты закончился, он коротко бросил:
— Ладно, садись в машину.
Обессиленная, она не села, а вползла в машину. У нее на лбу выступили капли холодного пота. Гретхен прижимала руку ко рту, чтобы ее не вырвало от резкой смеси запаха алкоголя и кожи.
— Вот, возьми, детка, — добродушно сказал Бойлан, вытащив из нагрудного кармана большой носовой шелковый платок.
Она вытерла платком рот, пот с лица.
— Спасибо.
— Ну, что тебе теперь хочется? — спросил Бойлан.
— Я хочу домой, — прошептала Гретхен.
— В таком состоянии тебе нельзя домой, — сказал он, включая зажигание.
— Куда ты меня везешь?
— К себе.
Она была слишком утомлена, чтобы спорить, и теперь, закрыв глаза, молча сидела, положив голову на спинку сиденья. Бойлан гнал автомобиль на юг по пустынной магистрали.
У него дома она хорошо прополоскала рот настойкой с корицей, потом проспала часа два в его кровати. Он овладел ею в тот же вечер. Потом он отвез ее домой.
В понедельник утром, когда Гретхен пришла на работу, на своем письменном столе увидела длинный белый плотный конверт, на котором была написана ее фамилия с пометкой в углу: «Лично». Она вскрыла конверт. В конверте лежало восемь банкнот по сто долларов.
Бойлану пришлось встать на рассвете, чтобы приехать из своего дома в город, пройти на завод, пока никого из персонала там еще не было.
В классе стояла тишина, только слышался скрип перьев. Мисс Лено сидела за столом, время от времени поднимая голову, чтобы посмотреть на притихших учеников. Она дала им задание — написать за полчаса короткое сочинение на тему «Франко-американская дружба». Рудольф, сидя за партой в самом конце класса, принялся за работу. Несомненно, мисс Лено очень красива, и она, конечно, истинная француженка, но, к сожалению, ее воображение оставляло желать лучшего.
Поставленные ею условия были жестки: от высшего балла половина отметки вычитается за ошибку, допущенную в правописании или неверное положение дидактических знаков, а целая — за грамматическую. Сочинение должно быть не меньше трех страниц.
Рудольф быстро написал необходимые три странички. Он был единственным учеником в классе, который постоянно получал отличные оценки за сочинения и диктанты. Он добивался таких поразительных успехов в языке, что у мисс Лено даже возникли подозрения: не говорит ли по-французски кто-нибудь из его родителей? Джордах — фамилия не американская, рассуждала она. Брошенное в его адрес обвинение возмутило Рудольфа до глубины души. Он всегда хотел отличаться от одноклассников, но только не американизмом. Его отец по происхождению немец, объяснил Рудольф мисс Лено, он редко говорит на родном языке, всегда только на английском.
— А ты уверен, что твой отец родился не в Эльзасе? — настаивала на своем мисс Лено.
— Он родом из Кельна, но его дедушка родился в Эльзас-Лотарингии.
— Ну вот, — обрадовалась мисс Лено, — я была права.
Так больно сознавать, что мисс Лено — это воплощение женской красоты и очарования, объект его преданности, могла заподозрить его, хотя бы на мгновение, что он способен солгать или тайно унизить ее. Он столько мечтал о том, как признается ей в своих чувствах, и сколько раз его одолевали причудливые фантазии! Вот он возвращается в свою школу через несколько лет, когда уже будет студентом колледжа, ждет ее у выхода школы, подходит к ней, заговаривает по-французски, бегло, с правильным акцентом и, смеясь, признается, каким робким и застенчивым мальчиком он был, признается ей в своей страсти, охватившей его к ней в предпоследний год учебы. Интересно, что ответила бы мисс Лено? В литературе полно примеров, когда зрелые женщины безумно влюблялись в блестящих юношей, почти мальчиков, учительницы влюблялись в своих вундеркиндов-учеников…
Рудольф еще раз прочитал сочинение — проверить, нет ли ошибок, и поморщился: неинтересная тема. Поправил два слова, поставил пропущенный оксант над буквой, посмотрел на часы. Оставалось еще целых пятнадцать минут.
— Эй! Как будет причастие прошедшего времени от глагола «venir»1?
Рудольф медленно повернул голову. Сэм Касслер — стабильный троечник в классе. Сейчас Сэм, ссутулившись, сидел над своими листками за партой с видом мученика, и его глаза умоляли о помощи. Рудольф бросил взгляд на мисс Лено. Она не смотрела на класс, читая какие-то свои записи. Рудольфу не хотелось нарушать дисциплину в классе, но ему не хотелось прослыть среди одноклассников трусом и любимчиком учителей.
— «Venu», — прошептал он.
— С двумя "о"? — прошептал Касслер.
— "U" на конце, идиот!
Сэм Касслер, старательно пыхтя, написал глагол, — пот обильно выступил на лбу. Нет, видно, ему начертано судьбой навечно оставаться троечником.
Рудольф рассматривал мисс Лено. Сегодня она особенно привлекательная, подумал он. Длинные сережки, коричневое, блестящее платье, плотно облегающее бедра, перехваченное на талии узким пояском и подчеркивающее высокую грудь. Яркий рот, словно какая-то большая кровавая рана. Вместо крови — красная губная помада. Она старательно красила губы перед каждым уроком. У ее родственников был небольшой французский ресторанчик в театральном районе Нью-Йорка, и в облике мисс Лено было гораздо больше от Бродвея, чем от чопорного парижского предместья Сент-Оноре, но, к счастью, Рудольф не разбирался в этом.
Лениво двигая ручкой, Рудольф начал что-то рисовать на листе бумаги. Под пером постепенно возникало лицо мисс Лено, два локона, обрамляющие лицо, ее кудрявые, густые волосы, разделенные пробором посредине. Рудольф продолжал рисовать. Сережки, полная шея. Тут Рудольф помедлил. Территория, куда теперь он вторгался, считалась запретной. Рудольф еще раз посмотрел на мисс Лено. Она продолжала читать. На уроках мисс Лено никогда не возникало проблем с дисциплиной. Любое нарушение каралось. За малейший проступок следовало суровое наказание. Мисс Лено не скупилась на них, отличаясь при этом какой-то неженской беспощадностью. Проспрягать возвратный неправильный глагол «se taire»1 и повторить его спряжение десять раз подряд было одним из самых легких наказаний. Она могла спокойно сидеть перед учениками и читать книгу, и ей достаточно только раз поднять голову, чтобы убедиться, что в классе все в порядке — никто не перешептывается и не передает друг другу шпаргалки.
Рудольф увлекся. Он вел линию фигуры мисс Лено к обнаженной правой груди. Потом — к левой. На рисунке она стояла у доски, повернувшись на три четверти, держа кусок мела в руках. Рудольф рисовал увлеченно. Его рисовальное мастерство улучшалось прямо на глазах, с каждой новой деталью. Бедра дались очень просто. «Венерин бугор» он представлял только по книгам, и у него о нем было весьма расплывчатое представление. Ногами он был доволен. Он хотел нарисовать мисс Лено босоногой, но ему никогда не удавались ступни, поэтому он нарисовал учительницу в туфлях на высоких каблуках. Так как она стояла у него у доски и что-то на ней писала, он вывел, копируя аккуратный почерк мисс Лено: «Je suis folle d'amour»2 так, как она обычно писала на доске. Потом он начал искусно затушевывать грудь мисс Лено. Его вдруг осенило. Фигура будет более выразительной, если он направит на нее с левой стороны яркий свет. Он заштриховал внутреннюю часть бедра мисс Лено. Жалко, что у него нет друга, кому он мог бы показать портрет и который мог бы его по достоинству оценить. Рудольф не мог доверять своим сверстникам по легкоатлетической команде, своим приятелям — они не могли по достоинству оценить его способности. Он увлеченно ретушировал ремешки на туфлях мисс Лено, когда почувствовал, что у его парты кто-то стоит. Рудольф медленно поднял глаза. Взгляд мисс Лено был устремлен на лежащий на парте рисунок. Она подошла к нему незаметно, как кошка, несмотря на высокие каблуки туфель.
Рудольф замер. Сейчас главное не растеряться. В черных, подведенных черной краской глазах мисс Лено бушевала ярость, она нервно кусала губы, размазывая помаду. Резко протянула руку. Рудольф взял листок и отдал его мисс Лено. Учительница, резко повернувшись на каблуках, пошла к своему столу, свернув листок так, чтобы никто не видел, что на нем изображено.
За несколько секунд до звонка она громко выкрикнула:
— Джордах!
— Слушаю, мэм, — ровным тоном откликнулся Рудольф.
— Будьте любезны задержаться после урока. Мне нужно с вами поговорить.
— Хорошо, мэм.
Прозвенел звонок. Начался обычный шум. Ученики выбежали из класса, через несколько минут закончится перерыв и начнутся другие уроки. Рудольф медленно, с подчеркнутым старанием складывал свои учебники в портфель. Когда в классе никого, кроме него и мисс Лено, не осталось, он подошел к ее столу.
Она восседала перед ним на стуле, как судья. Ледяным тоном процедила:
— Месье художник. Вы пренебрегли одной весьма важной деталью в своем шедевре. — Вытащив рисунок из ящика стола, она на крышке стола с режущим ухо неприятным звуком разгладила его пресс-папье. — Нет вашей подписи. Произведения живописи ценятся значительно выше, если на них стоит подлинная подпись создавшего их художника. Будет очень жаль, если вдруг у кого-то возникнут сомнения в отношении авторства работы такой высокой художественной ценности. — Она пододвинула листок к Рудольфу. — Буду крайне благодарна вам, месье, если вы соблаговолите поставить свою подпись. Поразборчивее, пожалуйста.
Рудольф, взяв ручку, написал свою фамилию в левом углу листа. Он писал нарочито медленно, делая вид, что, подписывая рисунок, он любуется им. Пусть мисс Лено думает так. Он не будет вести себя как перепуганный насмерть ребенок. У любви свои законы. Если у него оказалось достаточно мужества, чтобы нарисовать ее обнаженной, то он должен вести себя как мужчина и спокойно выдержать приступ ее гнева. Расписавшись, он подчеркнул подпись эффектной чертой. Мисс Лено выхватила у него листок и положила перед собой. Она тяжело дышала.
— Месье, — ее голос сорвался на крик. — Сегодня после уроков приведите ко мне ваших родителей. И как можно скорее! — Рудольф заметил, что когда мисс волновалась, то делала ошибки в произношении. — Мне необходимо сообщить им кое-что весьма важное об их сыне, пусть полюбуются, кого они воспитали. Я буду их ждать в школе, в этом классе. Если вы не появитесь здесь со своими родителями к четырем часам дня, то, смею вас заверить, последствия такого безответственного поведения могут быть самыми серьезными. Вам понятно?
— Да, все ясно, мэм. До свидания, мисс Лено. — Эта фраза — «до свидания, мисс Лено» — вселила в него прежнее мужество. Он вышел из класса не медленнее и не быстрее, чем обычно. Он долго вспоминал свои скользящие, неторопливые движения. А мисс Лено дышала прерывисто и тяжело, так, словно взбежала на два пролета лестницы.
Когда уроки в школе закончились и он пришел домой, то не сразу пошел в лавку, где мать обслуживала покупателей, а поднялся наверх, в квартиру, надеясь застать там отца. Что бы ни случилось, он не хотел, чтобы мать увидела его художества. Отец наверняка ему как следует врежет, но такая скорая расправа все же предпочтительнее, чем те муки, которые придется ему испытывать от укоризненных взглядов матери до конца всей ее жизни, если, не дай бог, она увидит нарисованный ее сыном портрет обнаженной учительницы. Отца дома не было. Гретхен — на работе, а Том никогда не возвращался раньше, чем за пять минут до ужина. Рудольф вымыл руки, причесался. Да, нужно быть готовым встретить свою горькую судьбу как истинный джентльмен.
Он спустился в лавку. Мать запихивала дюжину булочек в пакет какой-то старухи, от которой шел резкий запах, как от описавшейся собаки. Он подождал и, когда она ушла, поцеловал мать.
— Ну, как прошли занятия в школе сегодня? — спросила она, взъерошивая ему волосы.
— Все о'кей. Ничего новенького. Не знаешь, где папа?
— Может, пошел к реке.
— Для чего?
Это «для чего» сразу вызвало у матери подозрение. В их семье никто и никогда не разыскивал отца без особой на то надобности.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто так.
— Сегодня есть тренировки по легкой атлетике? — бросила она пробный шар.
— Нет, сегодня нет. — Маленький колокольчик над дверью задребезжал, и в лавку вошли два покупателя. Теперь Рудольфу уже не нужно было продолжать лгать, и он, помахав матери на прощанье, вышел, а она поспешила навстречу покупателям.
Он быстро зашагал к реке, и лавка вместе с пекарней вскоре скрылись у него за спиной. Отец хранил свою гоночную одноместную лодку в полуразвалившемся складе на берегу реки у самой кромки воды и обычно день или два в неделю занимался ее ремонтом. Рудольф молился, чтобы сегодня был именно такой день недели и отец был там, на складе. Подойдя к складу, он увидел отца. Он стоял около лодки, установленной на козлах вверх днищем, и шкурил наждаком ее корпус. Закатав рукава, он старательно с двух сторон обрабатывал гладкое дерево. Чем ближе подходил Рудольф к нему, тем заметнее были его мускулы на предплечьях, мощные, похожие на канаты, которые то вздувались, то пропадали, подчиняясь его ритмичным движениям. Было тепло, но даже несмотря на задувавший с реки ветер, пот катил с него градом.
— Привет, папа, — поздоровался Рудольф.
Отец, поглядев на него, что-то проворчал недовольным голосом и тут же вернулся к работе. Он купил полуразбитую гоночную двухвесельную шлюпку практически за бесценок в расположенной неподалеку обанкротившейся спортивной школе. На такой шаг его, конечно, толкнули беспокойные воспоминания о молодости, о тех временах, когда он жил на берегу Рейна. Он отремонтировал лодку, но постоянно ее конопатил и смолил. Теперь на ней не было ни малейшего изъяна. Механизм подвижного сиденья поблескивал свежей смазкой. После выхода из госпиталя в Германии, когда одна нога, по сути дела, стала абсолютно бесполезной, а весь его могучий организм ослабел и был подорван на войне, Джордах фанатично стал постоянно заниматься различными физическими упражнениями, чтобы поскорее восстановить утраченную былую силу. Тяжелая работа матроса на пароходах, плававших на Озерах, вновь превратила его в мощного гиганта. Бесконечные выматывающие мили, которые он регулярно покрывал вверх и вниз по течению, орудуя веслами в своей лодке, только укрепляли его здоровье, а мышцы тела наливались новой, страшной силой. Он со своей искалеченной ногой, конечно, не мог бы никого догнать, но, посмотрев на него, складывалось впечатление, что он мог легко, как букашку, раздавить своими волосатыми руками любого мужика.
— Па…— начал снова Рудольф, пытаясь унять нервозность. Отец никогда его не бил, но Рудольф видел, как он одним ударом кулака отправил однажды в нокаут Томаса. Это случилось в прошлом году.
— В чем дело? — спросил Джордах, ощупывая своими толстыми, широкими, как лопатки, пальцами гладкую деревянную поверхность днища лодки. На тыльной стороне рук и на пальцах у него росли жесткие черные волосы.
— Да в школе…— начал Рудольф.
— Что-то случилось? С тобой? Такого не может быть! — Джордах смотрел на сына с нескрываемым, искренним удивлением.
— Случилось — слишком сильное слово, папа, — сказал Рудольф. — Возникла неприятная ситуация, скажем так.
— Какая такая ситуация? — насторожился отец.
— Ну, как бы тебе сказать, — продолжал Рудольф. — У нас есть одна учительница, француженка, она преподает французский язык. Я — в ее классе. Она вызывает тебя сегодня в школу. Нужно идти прямо сейчас.
— Меня?
— Ну, не обязательно тебя. Она требует, чтобы пришел кто-то из родителей.
— Ну, пусть сходит мать. Ты сообщил ей об этом? — спросил отец.
— Видишь ли, речь идет о том, чего ей лучше вообще не знать, — объяснил Рудольф.
Джордах окинул взглядом корпус лодки, придирчиво оценивая свою работу.
— Французский, — сказал он задумчиво. — Я думал, что это один из твоих любимых предметов.
— Да, так оно и есть, — подтвердил Рудольф. — Па, ну для чего тянуть резину? Тебе нужно прийти к ней, понимаешь?
Резким движением Джордах удалил наждаком оставшееся грязное пятнышко. Тыльной стороной ладони вытер пот со лба, опустил закатанные рукава. Натянув на голову свою матерчатую кепку и набросив на крутые плечи ветровку, как заправский работяга, не говоря ни слова, пошел прочь. Рудольф шел следом, не осмеливаясь попросить отца зайти домой и надеть приличный костюм для встречи с мисс Лено. Неудобно в его робе беседовать с ней.
Рудольф с отцом вошли в классную комнату. Мисс Лено сидела за своим столом и проверяла тетрадки. В школе никого не было. Со спортивной площадки под окнами сюда долетали громкие крики учеников. Мисс Лено раза три еще красила помадой губы после урока французского, подумал Рудольф. Впервые он заметил, что губы у нее тонкие и что она их искусственно надувает, чтобы казаться более привлекательной. Когда они вошли, мисс Лено посмотрела на них и плотно, неприязненно поджала губы.
У входа в школьное здание Джордах надел ветровку, снял кепку, но его внешний вид нисколько не улучшился, все равно — вылитый работяга.
Они подошли к столу учительницы. Она встала.
— Это — мой отец, мисс Лено, — представил его Рудольф.
— Как поживаете, сэр? — спросила она без особой теплоты.
Джордах промычал. Он стоял перед ее столом, покусывая усы, кепка в руке, на вид — скромный пролетарий.
— Ваш сын, надеюсь, сказал, почему я попросила вас прийти ко мне сегодня днем, мистер Джордах?
— Нет. Что-то такого не припомню, — ответил отец с какой-то странной, непривычной для него мягкостью в голосе. Рудольфу показалось, что отец робеет перед этой француженкой.
— Мне даже неудобно говорить об этом, я смущена, — вновь заверещала мисс Лено. — За все годы, которые я преподаю в школе… Какая неучтивость… И это ученик, который всегда производил на меня впечатление мальчика прилежного и честолюбивого. Значит, он вам не сказал, что он сделал?
— Нет, — повторил Джордах. Он стоял спокойно, не теряя терпения, словно впереди у него целый день и целая ночь, чтобы все как следует обмозговать, что бы там ни сотворил его сын.
— Так вот, — сказала мисс Лено. Наклонившись, она выдвинула ящик стола и достала рисунок Рудольфа. Стараясь на него не смотреть, она все время держала его в опущенной руке, подальше от своих оскорбленных глаз. — В середине урока, когда весь класс писал сочинение на заданную тему, он занимался совершенно другим. Знаете чем?
— Не знаю, — ответил Джордах.
— Вот чем! — Мисс Лено театральным жестом поднесла рисунок к самому носу Джордаха. Он взял у нее рисунок, повернул его к окну, к свету, чтобы получше разглядеть. Рудольф с замиранием сердца следил за выражением его лица: что оно ему обещает? Он почти был уверен, что отец сразу же влепит ему затрещину, и размышлял, сумеет ли он выдержать сильный удар с должным самообладанием, выдержать мужественно, не отворачиваясь, не закричать от боли и не зарыдать. Но выражение лица отца ничего ему не говорило. Казалось, рисунок его заинтересовал, но и сильно озадачил.
— Боюсь, что я не умею читать по-французски, — наконец вымолвил он.
— Дело совсем не в этом, — все больше волнуясь, сказала мисс Лено.
— Здесь что-то написано по-французски, — указывая своим большим заскорузлым указательным пальцем на фразу «я без ума от любви», которую Рудольф написал печатными буквами на доске, перед которой стояла обнаженная учительница.
— «Я схожу с ума от любви», — перевела мисс Лено, нервно вышагивая за своим столом.
— Что это значит? — Джордах наморщил лоб, словно изо всех сил пытался понять, что это значит. Но эта премудрость была для него недоступной.
— Так здесь написано, — мисс Лено возмущенно тыкала своим дрожащим пальчиком в листок бумаги. — Это — перевод того, что ваш одаренный сынок здесь написал. «Я схожу с ума от любви». — Она уже не говорила, а визжала.
— Ах, вон оно что! — воскликнул, поняв, наконец, о чем идет речь, Джордах. Словно его озарило. — А что, это неприлично на французском?
Мисс Лено явно с трудом сдерживалась. Она кусала губы, слизывая помаду языком.
— Мистер Джордах, вы когда-нибудь ходили в школу? — спросила она.
— Да, но в другой стране.
— В какой бы стране вы ни учились, мистер Джордах, приличествует ли ученику, мальчику, рисовать в обнаженном виде свою учительницу в классе? Как вы считаете?
— Ах! — воскликнул Джордах с притворным удивлением. — Так это вы нарисованы?
— Да, как видите! — выпалила мисс Лено, накаляясь все больше.
— Господи! — сказал он. — На самом деле похоже. А что, теперь учителям в школе разрешается позировать перед учениками в голом виде?
— Не надо насмехаться надо мной, мистер Джордах, — сказала мисс Лено с холодным достоинством. — По-моему, бессмысленно продолжать нашу беседу. Будьте любезны, верните мне рисунок…— Она протянула руку. — Я с вами прощаюсь, я обращусь с рисунком вашего сына к директору, думаю, он сделает выводы из этой ситуации. Я хотела уберечь вашего сына от постыдной необходимости положить вот эту его похабщину на стол директора, но, как видно, у меня другого выхода нет. Верните мне рисунок… Нечего его так долго разглядывать…
Джордах сделал шаг назад, не выпуская из рук рисунка.
— Вы утверждаете, что это нарисовал мой сын?
— Конечно, утверждаю, — ответила мисс Лено. — Вот в углу подпись.
Джордах еще раз внимательно посмотрел на рисунок, словно для того, чтобы еще раз убедиться в этом.
— Да, вы правы, — сказал он. — Это подпись Руди. Да, это его рисунок, никаких сомнений. Не требуется никакой адвокат, чтобы доказать это.
— Ждите решения директора школы. А теперь, пожалуйста, верните рисунок. Я очень занята и не могу тратить свое время на это постыдное разбирательство.
— Нет, я сохраню этот рисунок. Вы ведь сами сказали, что это нарисовал Руди, — спокойно сказал Джордах. — У парня талант. Очень большое сходство с оригиналом. — Он с восхищением разглядывал рисунок. — Никогда не подозревал, что у моего сына такой талант. Знаете, я вставлю его в рамочку и повешу дома на стене. За такой портрет обнаженной женщины в магазине нужно выложить кучу денег.
Мисс Лено кусала губы и от возмущения не могла вымолвить ни слова. Рудольф, как громом пораженный, уставился на своего отца. Конечно, он понятия не имел, какова будет реакция отца на эту историю, но он никак не предполагал, что отец способен на такой спектакль. Это было выше его понимания. Как он разыграл святую невинность, хитроватого деревенского мужлана!
Мисс Лено наконец заговорила, вернее злобно зашипела, опираясь для поддержки на крышку стола, выплевывая язвительные слова:
— Убирайся вон, ты, жалкий, грязный, вульгарный иностранец, и забирай своего замызганного сынка.
— На вашем месте, мисс Лено, я не стал бы разговаривать подобным образом, — сказал Джордах, все еще довольно миролюбиво настроенный. — Эта школа содержится на деньги налогоплательщиков, а я исправно плачу налоги и уберусь отсюда, когда сочту нужным, когда захочу. Если бы вы не расхаживали по классу, вихляя своим обтянутым узкой юбкой задом, и не демонстрировали бы свои сиськи, как проститутка за два доллара на углу улицы, то, может, ваши ученики и не испытывали бы соблазна нарисовать вас в чем мать родила. А если вы хотите знать мое мнение по этому поводу, так вот, если мой сын мысленно раздел вас и изобразил в природной наготе, то, как мне кажется, он своим искусством сделал вам большой комплимент.
Кровь бросилась в лицо мисс Лено, губы зло скривились от охватившего ее приступа яростного гнева.
— Я знаю, кто вы такой, — завизжала она. — Грязный бош1.
Перегнувшись через стол, он влепил ей пощечину. Детские голоса на площадке давно смолкли. В классе установилась мертвая тишина. Мисс Лено застыла, держась руками за стол, потом, разрыдавшись, рухнула на стул, закрыв лицо руками.
— Я не допущу разговоров в таком тоне, ты, французская шлюха, — сказал Джордах. — Я приехал сюда из Европы не для того, чтобы выслушивать подобные оскорбления. И если бы я был французом, то вспомнил бы, как эти храбрые вояки панически разбежались в разные стороны, словно перепуганные кролики, после первого же выстрела вот этого «боша», и подумал бы дважды, а то и трижды, прежде чем его оскорблять. Если тебе это поможет и ты почувствуешь себя лучше, то знай, в шестнадцатом году я убил француза, заколол обычным штыком, мне пришлось ударить его в спину, потому что он удирал с поля боя, назад, к своей мамочке.
Джордах говорил спокойно, по-деловому, словно они обсуждали погоду или заказ на муку. И от спокойствия отца Рудольфа начала бить дрожь, Злость, вложенная в его слова, становилась более язвительной, более непереносимой из-за этого делового, почти дружеского тона.
Он продолжал:
— А если ты думаешь, что отыграешься на моем парне, то предупреждаю, прежде подумай как следует. Я живу здесь неподалеку и небольшая прогулка до школы моему здоровью не повредит. Мой сын два года был круглым отличником по французскому языку, и у меня возникнут неприятные вопросы, если в конце года у него будут другие оценки. Пошли отсюда, Руди.
Они вышли, оставив мисс Лено рыдающей за столом.
Из школы домой они шли молча. Проходя мимо мусорного бака, Джордах остановился, рассеянно порвал рисунок на мелкие клочки, бросил в бак, и они, медленно кружась, опустились на дно. Потом посмотрел в глаза Рудольфа:
— Ты ведь глупый негодяй, разве не так?
Рудольф согласно кивнул.
Они пошли дальше.
— У тебя уже были женщины? — спросил Джордах.
— Пока нет.
— Правда?
— Правда. Я скажу тебе, когда это произойдет.
— Надеюсь, — сказал Джордах. Он молча, прихрамывая шагал к дому. — Ну и чего ты ждешь?
— Мне торопиться некуда, — сказал Рудольф, обороняясь.
Ни отец, ни мать прежде никогда не заводили с ним разговор о сексе, и сегодня отец выбрал не очень удачный день для такого разговора. Он думал о мисс Лено, растрепанной, уродливой, перемазанной помадой, — наверное, она, сидя за своим столом, до сих пор рыдает, и ему стало стыдно, как он мог думать, что такая глупая, визжащая, как истеричка, женщина достойна его юношеской страсти.
— Как только начнешь, — поучал его отец, — не держись за юбку только одной. Меняй их дюжинами. И в мыслях никогда не допускай, что у тебя должна быть одна-единственная женщина и только с ней одной ты должен спать. Испортишь себе всю жизнь, помяни мое слово.
— Хорошо, — согласился Рудольф, в глубине души зная, что отец не прав. Совершенно не прав.
Они снова замолчали, повернули за угол.
— Тебе жаль, что я ее ударил?
— Да, конечно.
— Ты всю свою жизнь прожил в этой стране, — зло выпалил Джордах. — И не знаешь, что такое настоящая ненависть!
— Ты на самом деле заколол штыком француза? — спросил Рудольф. Он должен знать, правда ли это.
— Да, одного из десяти миллионов. Какая разница?
Они подходили к дому. Рудольф чувствовал себя подавленным и несчастным. Ему, конечно, следовало бы поблагодарить отца за то, что он за него заступился, — кто из родителей пошел бы на такое? Рудольф понимал это, понимал хорошо, но не мог вымолвить ни слова — слова благодарности застряли у него в горле.
— Этот француз был не единственным, кого я убил, — продолжал Джордах, когда они остановились около пекарни. — Я убил еще одного человека, когда закончилась война. Ножом. В Германии, в Гамбурге. В двадцать первом году. Думаю, тебе нужно знать об этом. Пора тебе уже знать побольше о своем отце. Увидимся за ужином. Я пойду, затащу лодку на склад.
Прихрамывая, он пошел по их убогой улице к реке.
В конце учебного года, когда были выставлены окончательные оценки, у Рудольфа по французскому, как обычно, стояло «отлично».
Спортзал начальной школы возле дома Джордаха был открыт до десяти вечера пять дней в неделю. Том Джордах два-три раза в неделю ходил туда поиграть в баскетбол или просто потрепаться с ребятами, а то и поиграть в кости в туалете, спрятавшись от глаз учителя физкультуры, который постоянно был занят судейством непрерывно длящихся на площадке баскетбольных поединков.
Тома, единственного из мальчишек его возраста, ребята постарше допустили к азартной игре. Он добился этого права собственными кулаками. Однажды, когда шла игра, он, протиснувшись между двумя игроками, опустился на колени, поставил на кон свой доллар и бросил, обращаясь к Санни Джексону: «Сейчас я тебе покажу!» Санни Джексон — крепко сбитый, сильный, драчливый парень, признанный главарь ватаги ребят, постоянно слонявшихся возле школы. Ему было девятнадцать, и его скоро должны были призвать в армию. Том нарочно выбрал для своего «дебюта» Санни. Тот, бросив презрительный взгляд на нахального новичка, ногой отодвинул доллар Томаса.
— Отваливай отсюда, сопляк, — сказал он. — Здесь играют настоящие мужчины!
Ни секунды не колеблясь, Том, не поднимаясь с колен, нанес ему удар тыльной стороной руки. Началась драка, и Том вышел из нее победителем, заслуженно заработав свою репутацию смельчака. Он подбил Санни глаз, разбил губы, а потом приволок его в душ и там, открыв кран, держал минут пять под холодной водой. С того дня, как только Том подходил к группе игроков в спортзале, все перед ним расступались. Сегодня игры не было. Один долговязый парень двадцати одного года, по имени Пайл, уже отслуживший в армии, демонстрировал парням самурайский меч, который, по его словам, он сам отобрал у японца во время сражения на Гуадалканале. Его трижды после приступов малярии комиссовывали из армии, а однажды он чуть вообще не отдал концы. До сих пор его кожа была желтоватого цвета.
Том скептически слушал, как Пайл увлеченно рассказывал о своем подвиге, как он бросил ручную гранату в пещеру, просто так, на удачу, и услыхал чей-то дикий вопль, а когда ползком, держа в руках пистолет, забрался туда, обнаружил убитого японца, а рядом на земле лежал вот этот меч. Том понимал, что Пайл хочет показаться ребятам этаким отважным Эрролом Флинном из Голливуда, а не простым парнем из Порт-Филипа, которого по службе занесло на острова Тихого океана. Но он молчал, сейчас он был в миролюбивом настроении, к тому же нельзя бить такого больного и желтого парня.
— Через две недели, — продолжал хвастаться Пайл, — этим мечом я отсек голову японцу.
Кто-то дернул Тома за рукав. Это был Клод, одетый, как всегда, в приличный костюм с галстуком, он мямлил:
— Послушай, мне кое-что тебе нужно сказать, пошли отсюда…
— Погоди, дай дослушать, — отмахнулся Том.
— Остров мы уже взяли, но повсюду еще прятались японцы, — продолжал Пайл, — они нападали по ночам, обстреливали нашу зону и убивали наших парней. Наш командир просто трясся от страха, только что не трижды в день высылал патрули. Он приказал очистить остров от японцев, прикончить всех до одного, этих ублюдков.
Так вот, однажды я оказался в одном из таких патрулирований. Мы увидели какого-то япошку, он пытался перейти вброд небольшую речушку. Мы его ранили, но легко, и, когда подошли к нему, он сидел на земле, заложив руки за голову, и что-то лопотал. В нашем патруле не было офицеров, только один капрал и шестеро рядовых, вот я и говорю ребятам: «Послушайте, парни, посторожите его, а я сбегаю за своим самурайским мечом, и мы повеселимся — устроим ритуальную казнь». Капрал немного струсил, потому что у нас был строгий приказ доставлять в часть всех военнопленных, но, как я сказал, офицеров в патруле не было, а эти подонки издевались над нашими парнями, а потом отрубали им головы. Такой же казни, несомненно, заслуживал и этот ублюдок. Мы проголосовали, потом парни привязали этого мудака к дереву, а я сбегал за своим самурайским мечом. Мы заставили его встать на колени, как положено в таких случаях, он бухнулся на землю — дело-то знакомое. Меч был мой, мне и предстояло его казнить. Я высоко взмахнул им и со свистом, с размаха, опустил — хрясь! — и его голова покатилась по земле, как кокосовый орех, а глаза, как у живого, — открыты! Кровь брызнула и залила все вокруг футов на десять. Да, скажу я вам, — заключил Пайл, любовно поглаживая острие меча, — меч — это вам не хухры-мухры!
— Болтун! — громко сказал Клод.
— Что ты сказал? — спросил сбитый с толку Пайл, заморгав от неожиданности. — Ну-ка повтори!
— Я сказал — болтун. Вранье все это, — дерзко повторил Клод. — Ты никогда никому не отсекал головы. Могу поспорить, ты купил этот меч в лавке сувениров в Гонолулу. Мой брат Эл тебя хорошо знает, он сказал, что ты такой трус, что не способен убить даже кролика.
— Послушай, ты, пацан, — возмутился Пайл, — хотя я человек больной, я тебе накостыляю так, что в жизни не забудешь, если ты немедленно не заткнешься и не уберешься отсюда вон. Мне никто и никогда не говорил ничего подобного!
— Ладно, жду! — Клод снял очки, положил их в нагрудный карман пиджака. Сейчас, в эту минуту, он казался жалким и беззащитным.
Том вздохнул. Он заслонил собой Клода.
— Тот, кто хочет побить моего друга, — сказал он грозно, — прежде должен будет убрать с дороги меня.
— Ну что ж, я не прочь! — Пайл передал меч одному из мальчишек. — Ты еще, конечно, слишком зеленый и, по-моему, здесь новичок.
— Оставь его в покое, Пайл, — предостерег парень, которому он отдал меч. — Он убьет тебя.
Пайл с тревогой посмотрел на окруживших его подростков.
— Я вернулся с Тихоокеанского фронта, — громко сказал он, — не для того, чтобы ввязываться в драку с каждым пацаном в родном городе. Отдай мой меч, меня ждут дома.
Он отступил. Остальные пошли вслед за ним, и в туалете остались только Том и Клод.
— Чего это ты вдруг выступил? — раздраженно спросил Том Клода. — Пайл не сделал тебе ничего плохого. И ты прекрасно знаешь, что его дружки не позволили бы мне вздуть его.
— Просто хотелось посмотреть на их лица, — сказал Клод, широко улыбаясь и смахивая ладонью капли пота со лба. — Только и всего. Все решает сила, только сила.
— Ты когда-нибудь отправишь меня на тот свет со своей голой силой, — зло бросил Том. — Ну, выкладывай, что ты там хотел сообщить мне?
— Я видел твою сестру!
— Вот так новость! Он видел мою сестру. Да я ее вижу каждый день. Иногда даже по два раза. Ну и что из этого?
— Но где я ее видел? Перед универсамом Бернстайна. Я проезжал мимо на мотоцикле и подумал: что она тут делает? Я заехал с другой стороны квартала и увидел, как она садится в «бьюик» с открытым верхом, а какой-то парень открывает ей дверцу. Она перед магазином ждала его, это точно.
— Подумаешь, большие дела, — сказал Том. — Ну прокатились на «бьюике», эка невидаль!
— Может, тебе интересно будет узнать, кто сидел за рулем машины? — За линзами очков глаза Клода заблестели, ему не терпелось поскорее выложить важную информацию. — Когда узнаешь, просто упадешь.
— Не бойся, не упаду. Так кто?
— Мистер Теодор Бойлан, эсквайр, — сказал Клод. — Вот кто. Ну, как тебе это нравится? Тебе светит перспектива подняться вверх по социальной лестнице.
— Когда ты их видел?
— Час назад. Я повсюду искал тебя.
— Вероятно, он подвез ее до госпиталя. Гретхен по вечерам дежурит в госпитале.
— Сегодня вечером она ни в какой госпиталь не пошла, приятель, — сказал Клод. — Я проследил за ними. Они поехали по дороге на холм. В его дом. Сегодня ночью твоя сестренка не будет ночевать дома, могу побиться об заклад. Поезжай, поищи ее в поместье Бойлана.
Том колебался, не зная, что сказать.
Одно дело, если она крутит любовь с молодыми парнями, своими сверстниками, едет на машине к загону для влюбленных возле реки, чтобы там пообжиматься. Можно подразнить ее потом. Показать себя «отвратительным парнем», как она иногда его называет. Другое дело, если она якшается с таким стариком, как Бойлан, большой «шишкой» в городе. Нет, лучше во все это не встревать. Кто знает, к чему все это может привести.
— Вот что я тебе скажу, — продолжал Клод, — если бы речь шла о моей сестре, то я обязательно выяснил, в чем тут дело. Про этого Бойлана говорят нехорошее в городе. Знаешь, мне удалось подслушать дома, что говорили о нем мои дядя и отец, не догадываясь, что я слышу их разговор. Твоя сестрица может оказаться в большой беде…
— Твой мотоцикл здесь?
— Да, но нужен бензин. — Мотоцикл принадлежал старшему брату Клода Элу, которого две недели назад забрали в армию, и он перед отъездом пообещал переломать ему, Клоду, все кости, если, вернувшись с фронта, узнает, что Клод пользовался его мотоциклом. Но Клод, когда родителей не было дома, выкатывал мотоцикл из гаража, отливал в бак немного бензина из семейного, купленного по случаю, потрепанного автомобиля и гонял на мотоцикле по городу час, а когда и больше, стараясь избегать встреч с дорожной полицией, потому что у него не было прав на вождение.
— Ладно, — сказал Том. — Поглядим, чем они там занимаются.
У Клода в сумке с инструментами лежал длинный резиновый шланг. Они подкатили мотоцикл за школу, там сейчас никого не было, открыли у стоявшего там «шеви» крышку бензобака и вставили шланг. Клод втянул воздух через резиновую трубку и, почувствовав вкус бензина во рту, ловко просунул его в бензобак мотоцикла.
Том сел сзади, и Клод помчался на чихающей машине к окраине. Вскоре они уже взбирались вверх по длинной, извивающейся серпантином дороге на холм, где находилось поместье Бойлана.
Подъехав к главным воротам с двумя распахнутыми настежь створками на громадных чугунных стержнях, они уперлись в заграждение, тянувшееся вокруг поместья, по-видимому, на несколько миль. Проехав немного вдоль ограждения, они остановились и спрятали мотоцикл в кустах. Дальше пошли пешком, чтобы подойти к особняку незаметно. Неподалеку стоял домик привратника, но с начала войны он пустовал — никто в нем не жил. Поместье Бойлана было хорошо известно и знакомо всем городским подросткам: обзаведясь пневматическими ружьями, они перепрыгивали через эту стену и охотились на кроликов, а иногда и на дичь. Поместье давно пришло в запустение, а прилегающий парк скорее походил на заросшие непроходимые джунгли, чем на ухоженный парк с примыкающим большим лугом, каким когда-то он был.
Они шли через заросли кустов и деревьев к особняку. Подойдя ближе, увидели стоящий «бьюик». Ни лампы, ни фонари снаружи не горели, но из высокого французского окна первого этажа пробивался луч света.
Том и Клод тихо подошли к клумбе возле окна. Нижний край окна достигал уровня земли. Одна створка была приоткрыта. Портьеры плотно задвинуты. Клод и Том хотели одновременно посмотреть, что происходит внутри. Для этого Клоду пришлось опуститься на колени на суглинок, он прилип к щели, а Том стоял над ним, широко расставив ноги. В комнате никого не было. Большая квадратная комната: рояль, длинная кушетка, большие стулья, столы с разбросанными на них журналами. В камине горел огонь. Полки вдоль стен заставлены книгами. Горело несколько ламп. Двустворчатая дверь напротив французского окна открыта, через нее просматривался коридор и нижние ступеньки ведущей наверх лестницы.
— Вот как нужно шикарно жить! — не сдержался Клод. — Если бы у меня был такой классный бордель, то я поимел бы всех девчонок в городе.
— Заткнись, — одернул его Том. — Ну, нам здесь больше делать нечего. Поехали обратно.
— Да ты что, Том, — запротестовал Клод. — Не волнуйся. Не торопись. Мы только приехали.
— Подобная идея проведения вечера не по мне, — сказал он. — Я не дурак — торчать здесь на холоде и глазеть на пустую комнату.
— Не мешай событиям развиваться своим ходом, ради Христа, — сказал Клод. — Они наверняка наверху. Но не останутся же они там всю ночь.
Том, конечно, не хотел никого видеть в этой комнате, он это отлично сознавал. Никого. Ему хотелось поскорее убраться подальше от этого дома. Но нельзя было дать Клоду повод подумать, что он сдрейфил.
— Ладно, — нехотя согласился он. — Подождем еще пару минут. — Он отошел от окна, а Клод остался стоять на коленях, не отрывая глаз от щели. — Скажешь, если кого-нибудь увидишь.
Ночь такая тихая. Туман, поднимавшийся от влажной земли, густел, и на небе не было видно звезд. Где-то далеко внизу мерцали тусклые огни Порт-Филипа. Поместье Бойлана простиралось далеко вперед. Повсюду вокруг них — целый лес высоких старых деревьев. Вдалеке вырисовывались очертания теннисной площадки, ярдах в пятидесяти — низенькие строения бывших конюшен. Всего один человек жил на этом огромном пространстве. Том внезапно подумал: «Мне приходится делить одну кровать с братом, а богач Бойлан делит свою кровать с моей сестрой сегодня ночью». Том с негодованием плюнул.
— Эй! — раздался взволнованный голос Клода. — Иди сюда, скорее! Он спустился, — прошептал Клод. — Ты только посмотри на него, посмотри, ну-ка!
Том заглянул внутрь. Бойлан стоял спиной к окну у дальней, противоположной стены, у стола с бутылками, стаканами и серебряным ведерком для льда. Он наливал виски в два стакана. Бойлан был абсолютно голый.
— Довольно странно разгуливать нагишом в своем доме, не находишь? — спросил Клод.
— Заткнись, — зло откликнулся Том. Он внимательно следил за Бойланом, за тем, как он небрежно бросил несколько кубиков льда в стаканы, потом направил в них с шипением струю содовой из сифона. Но он не сразу взял со стола стаканы. Подойдя к камину, подбросил в него полено, подошел к столику рядом, открыл покрытую лаком шкатулку, вытащил из нее сигарету. Зажег ее от серебряной зажигалки длиной в фут. Он чему-то улыбался.
Он стоял совсем рядом с окном и при свете яркой лампы весь был виден как на ладони. Растрепанные белокурые волосы, худая шея, выпирающая, как у голубя, грудь, дряблые руки, шишковатые колени, слегка искривленные ноги. Его член свешивался из кустика волос — длинный, покрасневший. Слепая ярость охватила Тома, ему показалось, что сейчас насилуют его, Тома, что он стал невольным свидетелем невыразимой похабной сцены. Будь у него сейчас в кармане пистолет, он наверняка убил бы этого негодяя. Этого тщедушного, худого, как палка, человечка, этого гордо выхаживающего, довольно улыбающегося, удовлетворенного хиляка, этого бледного, слабого, волосатого слизняка, нагло демонстрирующего длинный, толстый, розовый орган. Все это лицезреть куда хуже, бесконечно хуже, чем даже если бы они с Клодом увидели голую Гретхен.
Бойлан прошел по толстому ковру, вышел в коридор. Струйка дыма от сигареты тянулась за его плечом. Оттуда он крикнул:
— Гретхен, принести тебе выпивку наверх или сама спустишься?
Том не расслышал ответа. Бойлан, кивнув, вернулся в комнату, взял оба стакана и стал подниматься по лестнице.
— Боже, ну и сценка, — прошептал Клод. — Ну и телосложение, как у цыпленка! Мне кажется, если ты человек богатый, то можешь быть сложен, как горбун из «Собора Парижской Богоматери», и все равно девушки побегут к тебе косяком.
— Пошли отсюда, — глухо сказал Том.
— Почему, черт бы тебя подрал? — удивленно посмотрел на него Клод. Свет, проникающий из щели через плохо задернутые шторы, отразился на стеклах его очков. — Представление только начинается!
Том резко схватил Клода за волосы и, с бешеной силой рванув их на себя, поднял его на ноги.
— Том, ты что? — возмутился Клод.
— Я сказал, пошли отсюда! — Том грубо дернул Клода за галстук. — Смотри, никому ни слова о том, что ты здесь видел, понял?
— Ничего я не видел, — поспешил заявить Клод. — Что, черт подери, я видел на самом деле? Костлявого старого жеребца с хреном, похожим на старый резиновый шланг. Ну, о чем здесь трепаться?
— Молчи, вот и все, что от тебя требуется! — еще раз зло повторил Том и, вплотную приблизившись к Клоду, продолжил: — Если услышу хоть слово об этом, то измордую тебя так, что мать родная не узнает. Ясно?
— Господи, Том, ты что?! — с упреком произнес Клод, потирая ноющую голову. — Я же твой друг.
— Тебе ясно? — вновь повторил Том.
— Конечно ясно, о чем разговор? Как скажешь. Не понимаю, с чего это ты так завелся?
Том, отпустив его, резко повернулся и большими шагами пошел по лужайке прочь от дома. Клод семенил за ним, недовольно ворча:
— Правильно говорят ребята, что ты ненормальный. — Он догнал Тома. — Но я всегда тебя защищал, говорил, что сами они чокнутые, придурки, но теперь-то понимаю, что они имели в виду. Клянусь Богом, теперь я все понял. Послушай, Том, ты просто бешеный, нельзя давать волю темпераменту.
Том молчал. Когда они поравнялись с воротами, он уже почти бежал. Клод выкатил из кустов мотоцикл. Том вскочил на заднее сиденье. В полном молчании они возвращались в город.
Пресыщенная, утомленная, охваченная сладкой дремой, Гретхен, заложив за голову руки, лежала на широкой мягкой кровати, бессмысленно глядя в потолок. На нем отражались языки разведенного Бойланом в камине огня, перед тем как ее раздеть. По-видимому, у него процесс совращения был продуман тщательно, до мелочей, на практике все выходило успешно и очень гладко. В роскошно обставленном особняке царила мертвая тишина, слуги никогда не показывались, телефон молчал, нигде никакой суеты, торопливости. Здесь, в этом доме, ничего не могло произойти непредвиденного, неожиданного, чтобы нарушить строго заведенный вечерний ритуал.
Внизу негромко пробили часы. Десять часов. В этот час комната отдыха в госпитале пустела и все раненые, кто сам, кто на костылях, а кто и в инвалидной коляске, расходились, разъезжались по своим палатам. За всю неделю Гретхен была в госпитале два или три раза. Теперь ее жизнь сконцентрирована вот на этой кровати, на которой она сейчас лежала. Дни ее проходили в ожидании этого ложа, а ночи были посвящены воспоминаниям о нем. Она компенсирует свою нерадивость перед ранеными как-нибудь в другой раз.
Даже тогда, когда она, вскрыв конверт, извлекла из него восемь купюр по сто долларов, она знала, что вернется, вернется вот на эту кровать. Если одна из особенностей характера Бойлана заключалась в том, чтобы ее унизить, то она готова принять и это от него — свое унижение. Она заставит его заплатить за это унижение, и он заплатит непременно, только позже. Позже ни она, ни Бойлан никогда в разговоре не упоминали об этом конверте, который она обнаружила на своем рабочем столе. Во вторник, когда она выходила из офиса, перед дверью стоял «бьюик», а за рулем сидел Бойлан. Он молча распахнул перед ней дверцу, она молча села в машину, и он отвез ее к себе домой. Там они сразу занялись любовью, а после страстного полового акта они поехали в «Гостиницу старого фермера» пообедать, потом вернулись и продолжили сексуальные игры. Он привез ее в город около полуночи и высадил за два квартала от дома — остальной путь ей пришлось проделать пешком.
Тедди во всем был само совершенство. Он был скромен, никогда не выходил за рамки приличия, ему нравилось окружать свои поступки атмосферой таинственности, а для нее такая тайна была просто жизненной необходимостью. Никто не знал об их любовной связи. Человек опытный и практичный, он отвез ее к знакомому доктору в Нью-Йорке, и тот поставил ей противозачаточный резиновый колпачок, так что о беременности она не беспокоилась. Он купил ей, как и обещал, красное платье, во время той же поездки в Нью-Йорк. Теперь это красивое платье висело в его шкафу, среди гардероба Тедди. Когда-нибудь она его наденет. Такое время придет, придет непременно.
Хотя Тедди во всем был само совершенство, Гретхен не была к нему привязана и, конечно, совсем его не любила. Тело у него — дряблое и отнюдь не соблазнительное, и лишь когда на нем красовался дорогой элегантный костюм, Бойлана можно было назвать привлекательным. Тедди был человеком без вдохновения, самолюбивым и циничным, по его же словам, неудачником. Он не знал, что такое дружба, а его могущественная семья всячески его избегала, выпихивала его из своего клана вместе с этим обломком викторианской эпохи, старинным особняком, в котором большая часть комнат постоянно была заперта на ключ. Пустой человек в полупустом особняке. Разве трудно понять, почему эта красивая женщина, фотография которой в рамке до сих пор стояла на рояле внизу, сбежала с другим мужчиной и развелась с ним?
Тедди Бойлана нельзя было назвать ни привлекательным, ни вызывающим восхищение человеком, но у него были другие достоинства. Отказавшись от всех обычных видов деятельности представителей своего класса: работы, войны, спортивных или азартных игр, дружбы, он сосредоточил свою жизнь на одном — он страстно, прямо-таки с животной свирепостью совокуплялся, вкладывая в половой акт все свои силы и проявляя при этом особую сексуальную изощренность. От нее он ничего особенного не требовал, только одного: чтобы она лежала в кровати рядом, чтобы была податливым материалом для его сексуального искусства, как глина для скульптора. Он становился триумфатором в своем, разработанном им самим для себя, представлении. Он отказался от борьбы в этом мире, но он был победителем вот в этом, единственно важном для него бое, и отблески одерживаемой им победы отражались на лице женщины, лежащей перед ним на подушке. Гретхен же совсем не интересовали ни победы Бойлана, ни его поражения. Она пассивно лежала под ним, даже не обнимая его дряблое, вялое, абсолютно безразличное ей тело, а только принимала, принимала, принимала наносимые им яростные удары. Он был для нее никто, по существу, самцом, воплощением простого мужского начала, машиной любви, существом без имени, по которому она томилась всю свою жизнь, даже не сознавая этого. Он был ее слугой, исполнителем всех ее желаний, он открывал перед ней врата во дворец чудес.
Она даже не была ему за это благодарна.
Восемьсот долларов она засунула между страничками комедии Шекспира «Как вам это понравится», между вторым и третьим актами.
Где-то внизу пробили часы, и вдруг до нее донесся, словно вплыл в комнату его голос:
— Гретхен, принести тебе выпивку наверх или сама спустишься?
— Неси сюда! — крикнула она. Голос у нее стал низкий, хриплый, в нем появились новые, более резкие тона. Если бы уши матери более чутко воспринимали звуки и она не замкнулась, оглохнув из-за пережитой собственной жизненной катастрофы, то достаточно было бы ей прислушаться только к одной фразе Гретхен, чтобы сразу же понять, что ее дочь беспечно пустилась по опасным волнам по тому же бурному морю, в котором сама она потерпела чувствительное кораблекрушение.
В комнату вошел голый Бойлан с двумя стаканами виски. На его коже отражались блики от горевшего в камине огня. Гретхен, подперев рукой голову, взяла у него стакан. Он сел на край кровати, стряхнул пепел с сигареты в пепельницу на ночном столике.
Они выпили. Ей все больше и больше нравился вкус шотландского виски. Бойлан, наклонившись, поцеловал ее в левую грудь.
— Хочу попробовать ее вкус, когда на ней виски, — объяснил он. Потом поцеловал правую грудь.
Гретхен с удовольствием сделала еще один глоток виски.
— Мне кажется, ты мне не принадлежишь до конца, я уверен в этом, — сказал он. — Я чувствую, что ты моя, только когда я глубоко проникаю в тебя и ты испытываешь оргазм. Все остальное время, даже когда ты лежишь со мной рядом, а моя рука ласкает твое тело, ты мне не принадлежишь, ты где-то далеко от меня. Или я не прав? Ты мне принадлежишь?
— Нет, — резко ответила Гретхен.
— Боже мой, — вздохнул Тедди. — Тебе только девятнадцать. Что же будет, когда тебе исполнится тридцать?!
Гретхен улыбнулась. К тому времени она давно о нем забудет. Может, даже раньше. Значительно раньше.
— О чем ты думала, когда я спустился вниз за выпивкой?
— О блуде.
— Почему ты говоришь такие непристойные слова? — Он, как это ни странно, всегда выражался прилично, даже в подобной обстановке, но это скорее объяснялось въевшимся в душу страхом перед его грозной властной бабушкой, которая, услыхав от него непристойное слово, тут же могла больно ударить по губам.
— Я никогда так не говорила до встречи с тобой, — сказала она, сделав большой глоток виски.
— Я никогда так не выражался, — напомнил он ей.
— Ты — просто лицемер, — бросила она. — То, чем я занимаюсь, я просто называю своими именами.
— Да, есть чем похвалиться, — съязвил он.
— Я ведь бедная, молоденькая, неопытная девушка из небольшого городка, — сказала она. — Если бы однажды мне не встретился по дороге один привлекательный мужчина на «бьюике» и если бы он не напоил меня, а потом не воспользовался моей слабостью, то, вполне вероятно, я дожила бы до глубокой старости и осталась высохшей старой непорочной девой.
— Ты наверняка занялась бы этим же с теми двумя неграми в доме старика, — возразил он. — Могу побиться об заклад!
Гретхен многозначительно улыбнулась:
— Теперь мы этого никогда так и не узнаем, как ты думаешь?
Бойлан бросил на нее задумчивый взгляд.
— Тебе нужно кое-чему поучиться. Думаю, не помешает, — сказал он. Он резким жестом загасил сигарету, словно ему в голову внезапно пришло важное решение. — Прости, — сказал он, вставая с кровати. — Мне нужно позвонить. — Накинув халат, он спустился по лестнице вниз.
Гретхен лежала все в той же позе, подперев голову, медленно попивая из стакана виски. Вот она и отплатила ему. Нужно было бы, правда, сделать это чуть раньше, до того, как она самозабвенно отдавалась ему в постели. Но теперь она будет это делать постоянно, не даст ему спуску. Пусть знает!
Вскоре Тедди вернулся.
— Одевайся!
Гретхен очень удивилась. Обычно они были вместе до полуночи. Но ничего не сказала. Вылезла из кровати, начала одеваться.
— Мы куда-то едем? Как я должна выглядеть?
— Как хочешь, — отрезал он. Одетый в свой элегантный костюм, он казался, как обычно, важной персоной, человеком, который привык повелевать, человеком, которому повинуются другие. Она же, напротив, в одежде казалась незначительной, незаметной и словно уменьшившейся в размерах. Он подвергал суровой критике все ее наряды, правда, не в очень грубой форме, а со знанием дела, но с присущей ему самоуверенностью. Если бы она только не опасалась нудных расспросов матери, она давно вытащила бы припрятанные между страницами второго и третьего актов шекспировской комедии «Как вам это понравится» восемьсот долларов и на эти деньги обновила бы свой гардероб. Но, увы, пока это — несбыточная мечта.
Молча они прошли через пустой дом, вышли на лужайку и сели в машину. Гретхен не задавала ему никаких вопросов. Молча проехали через весь Порт-Филип и помчались дальше на юг. Нет, она ни за что не доставит ему удовольствия и не станет расспрашивать, куда они едут. Казалось, в голове у нее находится счетчик, спортивный протокол по учету очков, и мысленно в него она заносила очки в свою или в его, Тедди, пользу.
Так в молчании они ехали до самого Нью-Йорка. Теперь, если бы они сейчас внезапно повернули назад, то она никак не добралась бы до дома раньше рассвета. В результате придется пережить еще одну истерику матери. Но Гретхен ни о чем не жалела. Ей не хотелось, чтобы по ее лицу Тедди догадался, что ее волнуют такие пустяки.
Они остановились перед затемненным четырехэтажным домом на какой-то улице с одинаковыми, выстроившимися в ряд по обе стороны домами. Гретхен была в Нью-Йорке всего несколько раз в своей жизни, причем дважды приезжала за последние три недели с Бойланом, и поэтому не имела понятия, где они находятся сейчас. Бойлан, как обычно, обойдя машину, вежливо открыл перед ней дверцу. Они спустились по трем цементным ступенькам в маленький дворик, окруженный железным забором, и Бойлан позвонил в дверь. Им пришлось ждать довольно долго. Ей показалось, что кто-то внимательно их разглядывает. Наконец дверь отворилась. Перед ними стояла крупная полная женщина в белом вечернем платье, с крашеными рыжими волосами, с высокой взбитой прической на голове.
— Добрый вечер, дорогой, — поздоровалась она.
Какой у нее грубый, хриплый голос!
Женщина закрыла за ними дверь. В холле горел тусклый свет. В доме было необычайно тихо, словно повсюду были расстелены толстые ковры — на полу и на стенах. Люди здесь, по-видимому, передвигались неслышно, беззвучно, как тени, подумала Гретхен.
— Добрый вечер, Нелли, — сказал Бойлан.
— Не видела тебя тысячу лет. — Женщина пригласила их идти за ней вверх по лестничному пролету в маленькую, освещенную розоватым светом гостиную.
— Был занят.
— Понятно, — сказала женщина, бросив оценивающий взгляд на Гретхен, и, видимо, осталась весьма довольна ее видом.
— Сколько тебе лет, дорогая?
— Сто восемь, — ответил за Гретхен Бойлан.
И они оба рассмеялись. Гретхен спокойно стояла в этой небольшой комнате. Стены были увешаны картинами «ню», написанными маслом. Она была решительно настроена ничем не выдавать своих чувств, ни на что не реагировать. Ей, конечно, было страшно, но она старалась отогнать от себя этот неясный страх и не подавать вида, что ей страшно. Такое поведение безопасно. Она заметила, что все лампы в комнате украшены ленточками. На белом платье дамы тоже ленточки, ленточки на груди и ленточки на подоле. Есть ли в этом какая-то связь? Гретхен начала размышлять над этой проблемой, чтобы успокоиться, сдержаться, резко не повернуться и не убежать из этого притихшего дома, чтобы избавиться от неприятного ощущения, что где-то здесь прячутся люди, его бесплотные обитатели. Кажется, они, эти люди, неслышно передвигаются вверху в комнатах, где-то у нее над головой. Она понятия не имела, что от нее хотят, что она здесь увидит, что с ней здесь сделают. Бойлан держался непринужденно, легко.
— Уже почти все готово, дорогой, — сказала дама. — Подождем еще несколько минут. Может, пока что-нибудь выпьете?
— Что скажешь, лапочка моя? — Бойлан повернулся к Гретхен.
— Как скажешь, — произнесла она с большим трудом.
— Думаю, бокал шампанского не помешает.
— Сейчас принесу бутылку. — сказала дама. — Я охлаждаю шампанское, обложила бутылку льдом. Пойдемте со мной. — Она пошла впереди по коридору. Гретхен с Бойланом пошли за ней, поднялись по застеленной мягким ковром лестнице на второй этаж. Платье этой женщины неприятно громко хрустело на ходу, внушая Гретхен тревогу. Бойлан нес на руке свое пальто. Гретхен свое не сняла.
Женщина, щелкнув выключателем, открыла дверь в коридоре. Они вместе вошли в комнату. Гретхен увидела широкую кровать с шелковым балдахином над ней, громадный стул с бархатной обивкой красно-бордового цвета и три маленьких золоченых стульчика. Большой букет тюльпанов в центре стола выделялся ярким желтым пятном. Шторы были плотно задернуты, и через них вдруг донесся приглушенный гул проехавшего мимо автомобиля. Широкое зеркало закрывало всю стену. Убранство комнаты было похоже на номер чуть старомодного, когда-то фешенебельного отеля. Но теперь уже, к сожалению, низшего разряда.
— Горничная принесет шампанское через пару минут, — сказала женщина и, громко шурша платьем, вышла, плотно, без звука, прикрыв за собой дверь.
— Старая, добрая Нелли, — задумчиво произнес Бойлан, бросая свое пальто на обитую тканью скамью возле двери. — На нее всегда можно положиться. Она — человек здесь знаменитый. — Он, правда, не уточнил, чем же она так знаменита. — Может, снимешь пальто, детка?
— А разве нужно?
— Поступай как знаешь, — пожал он плечами.
Гретхен решила не снимать пальто, хотя в комнате было тепло. Она подошла к кровати, села на краешек, стала ждать, что же произойдет дальше. Бойлан, сев на стул и забросив ногу на ногу, зажег спичку. Он внимательно оглядывал ее, чуть улыбаясь, по-видимому, ситуация его забавляла, доставляла большое удовольствие.
— Это — бордель, — сообщил он ей деловым тоном. — Говорю на всякий случай, если ты еще до сих пор не догадалась. Тебе приходилось прежде бывать в таком заведении, детка?
Гретхен понимала, что он ее поддразнивает. Но она промолчала. Теперь она боялась говорить, не доверяла самой себе.
— Нет, не думаю, — ответил он за нее. — Но любая девушка, любая леди просто обязана хотя бы раз в жизни посетить публичный дом, посмотреть, чем занимаются конкурентки.
Раздался стук в дверь. Бойлан подошел, открыл. На пороге стояла хрупкая пожилая горничная в белом фартуке, в коротком черном платье, с подносом в руках. На нем — ведерко со льдом, из него торчало горлышко бутылки шампанского. Два бокала. Горничная поставила бокалы на стол рядом с букетом желтых тюльпанов. На ее бесстрастном лице не было абсолютно никакого выражения. Она начала открывать бутылку. На ногах у нее шлепанцы, отметила Гретхен.
Горничная долго боролась с пробкой, ее лицо покраснело от натуги, прядь седых волос упала на лоб. Она сейчас была похожа на одну из медленно передвигающихся пожилых женщин, с варикозом вен, которых всегда можно увидеть перед началом рабочего дня в церкви, на ранней мессе.
— Ладно, оставьте, — сказал Бойлан. — Я сам открою. — Он взял из ее рук бутылку.
— Простите, сэр, — виновато сказала горничная. Она не справилась со своими обязанностями и теперь, растерянная, беспомощно стояла перед ними, свидетелями ее провала.
Но и Бойлану не удалось вытащить пробку. Он, крепко зажав бутылку между ногами, давил, толкал эту проклятую пробку, напрасно — ничего не выходило. Он вспотел и покраснел как рак, а горничная с виноватым видом стояла рядом и следила за его тщетными усилиями. Какие у него тонкие, нежные руки — они пригодны только для легкой работы.
Гретхен надоело наблюдать за его действиями. Она встала с кровати, взяла у Бойлана из рук бутылку.
— Я сама открою! — заявила она.
— Ты что, открываешь бутылки шампанского у себя в офисе на кирпичном заводе?
Гретхен не обратила внимания на его иронию. Крепко сжав краешек пробки своими ловкими сильными пальцами, она изо всех сил принялась вращать и крутить. Пробка выскользнула из ее рук и, хлопнув, вылетела из бутылки и ударилась в потолок. Шампанское, пузырясь, пролилось ей на руки. Она передала бутылку Бойлану. Еще одно очко в ее пользу. Нужно отметить там в ее протоколе, в голове. Тедди засмеялся.
— Рабочий класс демонстрирует, на что способен, — весело сказал он и разлил вино по бокалам. Горничная подала Гретхен полотенце, чтобы она вытерла руки, потом тихо вышла из комнаты в своих шлепанцах, беззвучно вливаясь в это беззвучное мышиное движение в коридорах.
Они пили шампанское. На бутылочной этикетке — красная диагональная линия. Бойлан одобрительно кивнул.
— У Нелли всегда подают все самое лучшее, можно не сомневаться. Если она узнает, что я назвал ее заведение борделем, то наверняка обидится. Она считает, что у нее салон, где она может на практике проявить свое безграничное гостеприимство, чтобы доставить удовольствие многим своим друзьям-мужчинам. Не думай, моя лапочка, что все проститутки такие. Придется сильно разочароваться. — Он постепенно приходил в себя, успокаивался — после борьбы с непокорной бутылкой. — Нелли — последняя отрыжка более галантной, более грациозной эпохи, существовавшей задолго до того, как наступил век посредственного Человека и посредственного Секса и все мы погрузились в эту пучину посредственности. Если у тебя вдруг появится вкус к борделям, обратись непременно ко мне, я дам тебе адреса самых лучших, детка. В противном случае ты рискуешь оказаться в мерзких местах, а для чего нам они, не правда ли? Тебе нравится шампанское?
— Вполне приличное, — сказала Гретхен. Она снова села на краешек кровати, стараясь не расслабляться.
Неожиданно без всякого предупреждения зеркало осветилось. Кто-то зажег свет в соседней комнате. Зеркало оказалось витриной, через которую можно было видеть все, что происходит в соседней комнате, но их оттуда никто не видел. Комнату освещала лампа, висевшая на потолке, за плотным шелковым абажуром, чтобы свет не был ярким.
Бойлан посмотрел в зеркало-стекло.
— Ах! — воскликнул он. — Оркестр уже настраивает инструменты. — Вытащив бутылку шампанского из ведерка со льдом, он подошел к Гретхен, сел рядом с ней на кровати. Поставил бутылку на пол, у ног. В комнате была высокая молодая девушка с длинными белокурыми волосами. Красивое лицо, надутые губки, желчное выражение на нем — жадное, алчное выражение испорченного ребенка, подрастающей «звезды». Сбросив с себя розовый с оборочками пеньюар, она продемонстрировала свою великолепную фигуру, длинные, превосходные ноги. Она ни разу даже не взглянула на зеркало, хотя эта процедура была ей, несомненно, хорошо знакома и она знала, что из соседней комнаты за ней наблюдают зрители. Откинув на край кровати одеяло с простыней, она с размаху бросилась на нее спиной, и все ее гармоничные, без всякой аффектации движения, конечно, были давно и тщательно продуманы. Она лежала, лениво развалившись на постели и, по-видимому, весьма довольная собой. Наверное, она могла лежать в такой томной позе часами, а то и днями, и ей, конечно, нравилось что ею, ее дивным телом, любуются зрители по ту сторону зеркала. Весь спектакль проходил в мертвой тишине. Со стороны зеркала до них не долетало ни малейшего звука.
— Может, еще шампанского, детка? — спросил Бойлан. Он поднял с пола бутылку.
— Нет, спасибо. — Гретхен чувствовала, что ей по-прежнему трудно говорить.
Дверь отворилась, и в комнату за зеркалом вошел молодой негр.
Ах, какой негодяй! — с возмущением подумала о Бойлане Гретхен. Какой больной, мстительный негодяй. Но она не шевельнулась.
Негр что-то сказал лежавшей на кровати девушке. Она лениво в знак приветствия махнула ему рукой и улыбнулась улыбкой победительницы детского конкурса красоты. Все, что происходило в комнате за зеркалом, было похоже на пантомиму, что придавало всему спектаклю определенную отстраненность, и эти две фигуры за стеклом казались бесплотными, нереальными. Актеры словно хотели всех убедить, что на их сцене ничего страшного не случится.
На чернокожем — светло-голубой, элегантный костюм, белая рубашка и красная бабочка в горошек. На ногах — легкие коричневые туфли с острыми носами. Молодое, приятное, подобострастное лицо, улыбчивое, словно в любую секунду он был готов произнести: «Да, сэр!»
— У Нелли полно связей в ночных клубах Гарлема, — пояснил Бойлан. В эту минуту негр начал раздеваться, прежде аккуратно повесив свой пиджак на спинку стула. — Вероятно, он играет на трубе или на каком-то другом инструменте в этих джаз-бандах, — продолжал Бойлан, — и не прочь подработать, срубить пару сотен баксов за вечер и одновременно позабавить белых людей. Он — нам, мы — ему. — Бойлан фыркнул, довольный собственной остротой. Тело у негра было бронзового цвета, блестящая, с отливом, кожа, широкие мускулистые плечи, конусообразная талия, как у спортсмена в самой лучшей физической форме. Разве можно сравнить его с фигурой этого сидевшего рядом с ней на кровати человека? От такого сравнения Гретхен от ярости чуть не заскрежетала зубами.
Негр прошел через всю комнату к кровати. Девушка широко развела руки, чтобы принять его. Легко, пружинисто, словно кошка, он опустился на белое тело девушки. Они поцеловались. Ее руки крепко сжимали его ягодицы. Потом он оказался на спине, а девушка начала страстно целовать его, сначала в шею, потом соски, одновременно медленными движениями настоящей профессионалки рукой энергично ласкала его восстающий пенис. Склонившись над ним, она языком принялась лизать блестящую, кофейного цвета кожу негра на его плоском животе с проступившими на нем напрягшимися мышцами, и от щекочущего прикосновения к нему ее густых белокурых волос тело негра вздрагивало, как в конвульсиях.
Гретхен жадно наблюдала за парой. Они были прекрасны. Это представление казалось ей великолепным, оно вселяло в нее какую-то надежду, что-то обещало ей, но что, этого она не могла пока понять и выразить словами. Но ей мешал наслаждаться этим зрелищем сидевший рядом Бойлан. Как все же несправедливо, как грязно, отвратительно несправедливо! Потрясающие, совершенные формы — два человеческих тела покупаются на час, как лошади из конюшни, чтобы доставить удовольствие таким богачам, как Бойлан, чтобы еще больше утончить его развращенность или удовлетворить каприз, а возможно и месть.
Гретхен встала, повернулась к зеркалу-стеклу спиной.
— Я подожду тебя в машине, — сказала она.
— Но ведь все только начинается, — тихо возразил Бойлан. — Ты только посмотри, что она сейчас вытворяет. В конце концов, я привез тебя сюда ради тебя самой, для твоего же обучения. Ты станешь такой популярной, если…
— Увидимся в машине, — отрезала она, выбегая из комнаты. Стремительно, чуть не кубарем, сбежала с лестницы.
Женщина в белом платье стояла внизу, в холле, у выхода. Она ничего не сказала, с язвительной улыбкой открывая перед ней дверь.
Гретхен подошла к машине, села на переднее сиденье. Бойлан пришел минут через пятнадцать. Он шел к ней от двери спокойно, не торопясь. Сев в машину, он завел мотор.
— Жаль, что ты не осталась, — сказал он. — Они честно заработали свои двести долларов.
Когда она отпирала дверь, то услыхала, как его машина сделала резкий разворот. Осторожно поднимаясь по лестнице, стараясь не делать шума, она вдруг увидела свет из открытой двери спальни родителей, которая была напротив ее комнаты. Мать, строго выпрямившись, сидела на деревянном стуле, уставившись тяжелым взглядом в коридор. Гретхен остановилась, посмотрела на мать. У нее были такие странные глаза, как у помешанной. Но теперь уже ничего не исправишь. Мать с дочерью долго глядели в упор друг на дружку.
— Иди спать, — сказала мать. — Я позвоню на завод и скажу мистеру Хатченсу, что ты заболела.
Гретхен вошла в свою комнату, закрыла за собой дверь. Запираться она не стала. Ни на одной двери в доме замков не было. Подошла к полке и взяла в руки томик Шекспира. Но восьмисот долларов между вторым и третьим актами «Как вам это понравится» не оказалось. Деньги, все так же аккуратно сложенные в конверт, лежали посередине пятого акта «Макбета».
В доме Бойлана не светилось ни одного окна. Жители Порт-Филипа в центре города праздновали День победы. Томас и Клод видели, как ракеты и фейерверки освещают ночное небо над рекой, был слышен грохот маленькой пушки, из которой в обычное время палили каждый раз, когда местные футболисты забивали соперникам гол на школьных междугородных матчах. Ночь была ясная, теплая. С вершины холма Порт-Филип казался мерцающим ковром из ярких переливающихся огней: повсюду в домах, на улицах был зажжен электрический свет.
Утром германская армия капитулировала.
Томас с Клодом бродили по городу вместе с толпами людей. Они видели, как обнимаются солдаты и матросы, как все выносят из баров и магазинчиков бутылки с виски. Весь день Томас давал волю своему раздражению. Как все же противно! — думал он. Парни, которые всеми силами избегали долгих четыре года воинского призыва, клерки, напялившие форму, никогда не выезжавшие из дома дальше сотни миль, торговцы, составившие себе целые состояния на «черном» рынке, — все они теперь безудержно целовались, радостно орали, напивались до чертиков, как будто это они, сами, расправились с ненавистным Гитлером.
— Скоты, — презрительно бросил он Клоду, наблюдая за бьющим через край торжеством. — Ах, как мне хочется проучить их всех!
— Да-а, ты прав, — протянул Клод. — Но ничего. У нас тоже будет свой праздник, только наш с тобой. И личный фейерверк.
После этих слов он вдруг впал в задумчивость, и больше не произнес ни слова, наблюдая, как скачут от радости, словно козлы, взрослые люди. Сняв очки, он подергивал себя за мочку уха — верный признак, что близка вспышка агрессии. Наметанным взглядом заметил это и Том, давно знавший эту его привычку, и сейчас твердо решил не совершать ничего безрассудного. Не время задирать солдат, нарываться на драку, даже с гражданскими, — это будет дурной поступок.
Но неожиданно Клод разродился планом, посвященным Дню победы, и Томас с готовностью согласился с ним: да, действительно, это достойно такого важного события.
Они поднялись на холм неподалеку от усадьбы Бойлана. Томас нес канистру с бензином, а Клод — мешочек с гвоздями, молоток и узел с тряпьем. Они осторожно пробрались через густой подлесок к похожему на склад заброшенному строению, стоявшему на голом пригорке приблизительно в пятистах ярдах от главного особняка. Друзья пришли сюда не по обычной дороге, а по другой, узкой и грязной, начинавшейся в глубине округи, довольно далеко от Порт-Филипа, ведущей к задней стороне дома. Проехав через ворота садовника, они оставили мотоцикл возле небольшой, засыпанной гравием ямы, сразу за стеной, окружавшей поместье.
Они подошли к строению на пригорке. Разбитые, покрытые толстым слоем пыли провалы, полуобвалившиеся стены и завалы из кирпичей — сразу видно: здесь давно никто не живет. Прогорклый запах гниющих овощей ударил им в нос. С одной стороны этой покосившейся халупы они увидели несколько длинных, сухих досок, а ржавую лопату заметили, когда раньше приходили сюда и ползали на коленях по мокрой земле. Томас взял в руки лопату и начал копать, а Клод, оторвав две большие доски, стал вколачивать в них гвозди, делая что-то вроде креста. Они еще раз уточнили все детали своего плана сегодня днем, и поэтому им не нужно было разговаривать.
Как только крест был сколочен, Клод обильно полил доски бензином. Потом вместе, подняв крест, поставили его в вырытую Томом яму. Привалив земли к основанию, они старательно утоптали ее ногами и лопатой, чтобы крест не упал. Клод облил бензином тряпье. Теперь все готово. До них донеслось глухое, гудящее эхо от выстрела пушки на лужайке возле школы, и высоко в небо впились в ночное небо яркие, рассыпающиеся снопами сверкающих брызг ракеты.
Томас действовал спокойно, нарочито медленно. По его твердому убеждению, важно было не то, что они сейчас делали, важно другое. Он по-своему показывал кукиш всем этим взрослым притворщикам, веселившимся там, внизу под холмом. И особое удовольствие ему доставляло то, что он это делал на территории, принадлежащей Бойлану, собственности этого мудака с маленьким членом. Пусть они хоть над чем-то задумаются в перерывах между слюнявыми поцелуями и пьяным исполнением американского гимна «Усеянное звездами знамя»1. Клод, однако, кажется, уже выдохся. Он тяжело дышал, хватал открытым ртом воздух, словно никак не мог протолкнуть его к легким, изо рта у него, пузырясь, текли слюни, и он постоянно вытирал свои очки носовым платком, так как стекла запотевали и он ничего перед собой не видел.
Клод считал, что их акт имеет огромное значение, ведь его дядя был священником, а отец заставлял ходить каждое воскресенье в церковь слушать мессу и к тому же ежедневно читал ему нотации по поводу смертных грехов, чтобы он держался подальше от этих распутных женщин-протестанток и всегда оставался чистым и праведным в глазах Иисуcа.
Клод чиркнул спичкой и, наклонившись, поднес трепещущий язычок пламени к пропитанному бензином тряпью, разложенному вокруг креста. Тряпки тут же вспыхнули, и неожиданно огонь перекинулся на его рукав. Заорав, Клод бросился со всех ног прочь. Словно слепой, он бежал наугад и орал благим матом. Томас побежал за ним, крича ему, чтобы тот остановился, но Клод, словно обезумев, все бежал не останавливаясь. Догнав его, Томас бросился на него и повалил на землю.
Все было кончено через несколько мгновений. Огонь погас, Клод лежал на спине, держа себя за обожженную руку, и стонал. Он хныкал и не мог произнести ни одного вразумительного слова.
Томас поднялся и посмотрел на своего друга. В свете полыхающего креста ясно была видна каждая выступившая у него на лбу капелька пота. Нужно убираться отсюда как можно скорее. В любую минуту сюда могли прибежать люди.
— Вставай! — приказал Том. Но Клод не шевелился.
— Вставай, ты, глупец, сукин сын! — Томас тряс его за плечо. Но он лишь перекатывался с боку на бок, бессмысленными глазами глядя на Тома.
Его лицо, казалось, окаменело от страха. Выбора не было. Томас, наклонившись, схватил его, поднял на плечи и побежал со своей тяжелой ношей вниз по пригорку к воротам садовника, продираясь через густой подлесок, стараясь не слышать скорбных завываний Клода: «О, Иисус, о, Иисус Христос, о, славная Дева Мария, мать наша!»
Томас, спотыкаясь бежал вниз по холму. Вдруг он почувствовал какой-то странный запах, приторно-сладкий. Это же запах паленого мяса, вдруг с ужасом осознал он.
А пушечка на школьном дворе все палила и палила.
Аксель Джордах медленно выгребал на середину реки, чувствуя, как его сносит мощное течение. Сегодня он взялся за весла не ради тренировки. Он пришел на реку, чтобы побыть одному, подальше от людей. Сегодня он решил, что возьмет ночной выходной, первый с двадцать четвертого года. Пусть его клиенты завтра пожуют хлеб фабричной выпечки. В конце концов, германская армия впервые за двадцать семь лет понесла поражение.
На реке было холодно, но ему было тепло в толстом вязаном свитере-"водолазке", который он сохранил еще с той поры, когда работал матросом на прогулочных пароходах на Великих озерах. К тому же у него была бутылка для согрева, чтобы его не так пробирал холодный воздух и чтобы выпить за здоровье тех идиотов, которые снова привели Германию к гибели. Джордах, нужно сказать, никогда не был патриотом. Наоборот, он питал сильнейшую ненависть к стране, где родился. Из-за нее он охромел, охромел до конца жизни, из-за нее он так и не завершил своего образования, из-за нее он отправился в добровольную ссылку, из-за нее он теперь с величайшим презрением относился к любой политике, к любым политиканам, ко всем генералам, священникам, министрам, президентам, королям, диктаторам, ко всем на свете завоеваниям и поражениям, ко всем кандидатам, ко всем партиям. Он был очень доволен, что Германия проиграла войну, но при этом не испытывал и никакой радости от того, что Америка ее выиграла. Оставалось только надеяться, что он проживет еще двадцать семь лет, чтобы увидеть собственными глазами, как Германия проиграет очередную войну.
Аксель вспоминал отца, этого маленького, богобоязненного тиранчика, простого клерка в фабричной конторе, которому нравилось маршировать, распевать бравурные песни, с букетиком цветов, торчащих из ствола его ружья, — этакая счастливая овечка для заклания. Его убили в сражении под Танненбергом, и он, умирая, вероятно, был горд, что оставляет на этой земле двух своих сыновей, которые будут, как и он, драться за свой «фатерланд» и за свою жену, которая оставалась вдовой всего меньше года. Потом, проявив свою женскую мудрость, она вышла замуж за адвоката, который всю войну совершал сделки по имуществу в своей конторе за Александерплац в Берлине.
«Deutschland, Deutschland, uber alles»1, — насмешливо затянул Джордах, бросая весла. Пусть воды Гудзона сами несут его вперед. Он поднес бутылку с бурбоном к губам. Он пил за свою юношескую ненависть, которую вызывала в нем Германия уже тогда, когда калека демобилизовался, среди многих других калек, ненависть, которая погнала его через океан. Америка — такое же посмешище, но, по крайней мере, он жив, живы его сыновья, и дом его стоит на своем месте, не разрушенный.
До него донесся гул маленькой стреляющей пушки на школьном дворе, а в темной воде отражались отблески взмывших в небо ракет. Какие они все дураки, подумал Джордах. Чему радуются, что празднуют? Ведь через пять лет они будут продавать яблоки на углу улицы, разрывать друг друга на куски, стоя в длиннющих очередях перед фабриками, чтобы перехватить друг у дружки освободившуюся вакансию. Если бы у них еще были мозги, то они все сейчас торчали бы в церквах и возносили бы молитвы, чтобы япошки продержались на этой войне еще лет десять.
Вдруг он увидел, как на холме вспыхнул костер. Небольшое яркое пламя, которое вскоре приобрело определенную конфигурацию на фоне темного неба. Горел большой крест. Он засмеялся. Бизнес как всегда. Забудьте о победе. Смерть католикам, неграм, евреям, и никогда не забывайте об этом лозунге. Танцуйте же сегодня, ладно, но завтра должны полыхать костры инквизиции. Америка остается Америкой. Мы здесь, мы никуда не ушли, и мы говорим вам, каков реальный счет игры. Джордах хлебнул еще из бутылки, наслаждаясь этой прекрасной картиной — горящий высоко над городом крест, заранее предвкушая сладкоречивые ламентации, которые завтра утром появятся в двух городских газетах по поводу оскорбления, нанесенного памяти храбрым солдатам всех рас и всех верований, которые отдали свою жизнь, защищая те высокие идеалы, на которых основана Америка. Ну а воскресные проповеди в церквах! Какое удовольствие заглянуть в одну-две церквушки, чтобы послушать стенания этих подонков святош!
Если мне когда-нибудь повезет и я встречусь с теми, кто воздвиг там, на холме, этот горящий крест, я искренне пожму им руки.
Джордах все смотрел не отрываясь на полыхающий огненный крест. Вероятно, там поблизости находилось большое ветхое строение, потому что через несколько секунд от большого пожара на холме осветилось полнеба.
Вскоре послышался колокольный трезвон пожарных машин, несущихся по городским улицам к холму.
Неплохая выдалась ночь, подумал Джордах.
Сделав последний глоток из бутылки, он лениво погреб назад, к берегу.
Рудольф стоял на школьном крыльце и ждал, когда ребята, суетившиеся возле пушечки, произведут очередной выстрел. На лужайке перед школой собрались сотни мальчиков и девочек. Они громко кричали, пели, целовались. Если исключить поцелуи, то все очень похоже на субботний вечер, когда их команда выиграла матч у сильной приезжей команды.
Пушечка выстрелила. Все радостно завопили. Рудольф, поднеся мундштук трубы к губам, начал играть «Америку»1. Вначале толпа вдруг замолкла и лилась только одна торжественная мелодия над головами. Потом кто-то запел, и сразу же к нему присоединился звонкий многоголосый хор:
Америка, Америка,
Благословенный край,
Где друг и брат,
Здесь настоящий рай…
Когда песня закончилась, повсюду раздались радостные, взволнованные голоса. Он заиграл другую мелодию: «Звездно-полосатый флаг навек». Он не мог спокойно стоять при исполнении этого возвышенного гимна и пошел, играя, по лужайке. Все пристраивались за ним сзади, и очень скоро он уже шел впереди целого парада мальчиков и девочек. Вначале все они маршировали по зеленой лужайке, потом вышли на улицу и там продолжили свой марш под его ритмические трубные звуки. Орудийная прислуга потащила за собой свою пушечку, и теперь катили ее в голове торжественной процессии, сразу за ним. И на каждом углу пушка останавливалась и палила, и все снова радостно кричали, и взрослые и дети, а все прохожие им аплодировали, и размахивали флагами, и присоединялись к шествию.
Рудольф шел большими шагами впереди своей армии, как военачальник, и играл все новые и новые мелодии: «Когда наступает артиллерия», «Колумбия, жемчужина океана», школьный гимн, «Вперед, христианские воины», а парад прокладывал свой торжествующий путь по улицам города. Он довел их до Вандерхоф-стрит, остановился перед своей пекарней и исполнил для матери «Когда ирландские глазки смеются». Мать открыла окно на втором этаже, помахала ему рукой, и он видел, как она промокает платочком льющиеся из глаз слезы. Он приказал орудийной прислуге выстрелить в честь своей матери, и они по его приказу пальнули, а все мальчишки и девчонки просто взревели от восторга, и мать расплакалась теперь в открытую. Правда, неплохо было бы ей причесаться как следует, прежде чем появиться в окне. И почему она никогда не расстается с этой сигаретой, вечно торчащей у нее в зубах? Очень плохо. Портит всю картину.
В подвале не было света. Рудольф знал, что сегодня ночью отец не работает. Очень хорошо. Он не знал бы, что для него сыграть. Трудно сделать правильный выбор, найти такую песню, которая вполне могла бы устроить ветерана германской армии в такую особую, радостную для всех ночь.
Ему хотелось пойти к госпиталю и там сыграть серенаду для сестры и раненых, но слишком далеко. Помахав на прощание матери, он повел свой парад дальше к центру города, играя на трубе «Була-Була», популярную песенку йельских студентов. Может, на следующий год, после окончания школы, он поедет поступать в Йель. Сегодня все места доступны, абсолютно все.
Рудольф совсем не хотел этого, нужно честно признаться, но вдруг он очутился на улице, на которой жила мисс Лено. Как часто приходилось ему стоять напротив, на той стороне улицы, в тени деревьев, напряженно вглядываться в освещенное окно на втором этаже дома, ее окно. Там сейчас горел свет.
Он остановился посередине улицы, посмотрел вверх, на окно. Узкая улочка со скромными двухэтажными, на одну семью, домиками и крошечными лужайками была запружена толпой. Как ему сейчас было жаль мисс Лено, ведь она одна, так далеко от родного дома, вероятно, с горечью вспоминает о своих друзьях и родственниках, которые заполнили сейчас все парижские улицы. Как ему хотелось загладить свою вину перед ней, продемонстрировать, что он ее прощает, показать, что в душе у него такие глубины, о которых она и не подозревает, что он не грязный маленький мальчишка, специализирующийся на порнографической живописи, а его отец-немец — не любитель крепкого, бранного словца.
Он поднес трубу к губам и заиграл «Марсельезу». Зазвучала эта сложная, торжественная мелодия; поплыли картины кровавых сражений. Мальчики и девочки хором затянули этот революционный гимн Франции об отчаянии и героизме, затянули без слов, потому что они их не знали. Боже, подумал Рудольф, ни одна учительница в Порт-Филипе никогда ничего подобного не слыхала перед своим домом. Он сыграл всю мелодию гимна до конца, но мисс Лено так и не выглянула в окно. Белокурая девочка с косичками вышла из соседнего дома, подошла к Рудольфу и стала слушать, как он играет, надувая щеки. Рудольф начал снова, но теперь он исполнял виртуозное соло, меняя ритм, импровизируя, то громче, то тише, то вкрадчиво, то нахально. Наконец, заветное окошко открылось. В нем он увидел мисс Лено в домашнем халате. Она посмотрела вниз, на улицу. Он не мог разглядеть выражения на ее лице. Рудольф сделал шаг вперед, чтобы его поярче освещал свет от уличного фонаря, и он, направив свою трубу прямо на учительницу, дул в нее что было сил, заиграл громко и звонко. Мисс Лено, конечно, не могла не узнать его. Она, немного послушав его игру, резко захлопнула окно и опустила ставни.
Французская шлюха, подумал он и закончил исполнение «Марсельезы» на насмешнически фальшивой ноте. Оторвал мундштук от губ. Девочка из соседнего дома все не отходила от него. Вдруг она обняла его своими ручками и поцеловала. Все мальчишки и девчонки громко завопили, и пушка громко выстрелила. Какой восхитительный поцелуй! — подумал он. Ну, теперь он знает адрес девушки. Снова поднеся к губам трубу, он заиграл «Не дразните тигра!» и, раскачиваясь в такт мелодии, пошел вниз по улице. За ним устремилась громадная, кружащаяся словно в водовороте, подвижная толпа. Все они шли к центральной улице…
Победа! Победа повсюду.
Мэри Джордах закурила очередную сигарету. Ну вот, одна, в пустом доме, Она плотно закрыла все окна, чтобы заглушить любой шум, доносившийся с улицы: радостные вопли, треск фейерверка, обрывки музыки. Ей-то что праздновать? Что отмечать? В эту ночь мужья возвращались к женам, дети — к родителям, друзья посещали друзей, на всех углах обнимались даже совсем незнакомые люди. Но никто не повернулся к ней, никто не заключил в объятия.
Мэри пошла в комнату дочери, включила свет. Там было очень чисто: ни соринки, простыни на кровати без складок, будто только что выглаженные, надраенная до блеска бронзовая лампа для чтения, ярко окрашенный ночной столик с набором баночек, флакончиков, разных инструментов для наведения красоты. Вот все ее ухищрения, требуемые профессией! — с горечью подумала Мэри Джордах.
Она подошла к небольшой книжной полке из красного дерева. Все книжки аккуратно расставлены по местам, в определенном порядке. Вытащила пухлый том сочинений Шекспира и раскрыла его на том месте, где между страницами «Макбета» лежал конверт. Внимательно его осмотрела.
Деньги все еще лежали там, на месте. Ее дочь даже не удосужилась перепрятать их, хотя знала, что ей известно о их местонахождении. Она взяла конверт, захлопнула Шекспира и небрежно засунула книгу на прежнее место на полке. Вытащила другую, наугад. Это оказалась антология английской поэзии, которой Гретхен пользовалась, когда в прошлом году заканчивала школу. Вот изысканная пища для ее изощренного ума. Раскрыв томик, она положила конверт с деньгами между страницами. Если бы отец нечаянно обнаружил восемьсот долларов в доме, ей их больше никогда бы не найти, сколько бы ни шарила по своим полкам.
Несколько строк привлекли ее внимание на открытой странице:
Бейтесь, бейтесь, бейтесь,
Волны, о серые скалы,
Вейтесь, вейтесь, вейтесь,
Думы, в главе усталой1.
Как прекрасно сказано. Просто чудесно…
Она поставила книгу на место. И даже не подумала выключить свет, выходя из спальни дочери.
Мэри пошла на кухню. Кастрюльки, тарелки, которыми она пользовалась, чтобы приготовить себе обед и потом съесть его в одиночестве, в раковине. Она затушила сигарету в грязной сковороде, наполовину наполненной жирной водой. Сегодня на обед была свиная отбивная. Грубая пища. Посмотрев на плиту, включила газ. Пододвинув к ней стул, открыла дверцу и сунула голову в духовку. Какой все же неприятный запах! Некоторое время она сидела в такой неудобной позе. Звуки всеобщего веселья в городе все же проникали через плотно закрытое окно на кухне. Когда-то она прочитала, что в праздники совершается гораздо больше самоубийств, чем в любые другие дни. Особенно на Рождество, на Новый год. Ну, какого же еще другого, лучшего, чем этот, праздника ей ждать? Она встала и пошла в гостиную, хозяйка дома. В маленькой комнатке уже чувствовался запах газа. Четыре деревянных стула, геометрически расставленных вокруг четырехугольного дубового стола в центре красноватого ковра. Сев за стол, она вытащила карандаш из кармана и стала озираться в поисках листка бумаги, но нигде ничего не видела, кроме ученической тетрадки, в которую заносила все ежедневные расчеты в пекарне. Мэри так построила свою жизнь, что никогда сама не писала писем и никогда не получала. Вырвав несколько листочков из тетрадки, она начала писать. Давно продуманные строки легко ложились на бумагу:
"Дорогая Гретхен, я решила покончить с собой. Я знаю, что это смертный грех, но я больше не могу жить. Вот я пишу это письмо от одной грешницы к другой. Для чего мне тебе все подробнее объяснять? Ты и так все хорошо знаешь.
На нашей семье висит проклятие. На всех нас: на тебе, на мне, на твоем отце, на твоем брате Томе. Может, пока лишь Рудольфу удалось избежать злого рока, но он обязательно тоже это почувствует, только в конце. Как я счастлива, что не увижу этого дня. Это проклятие секса. Теперь я расскажу тебе то, что я скрывала от тебя всю жизнь. Я была незаконнорожденным ребенком. Никогда не знала ни отца, ни матери. И не осмеливаюсь даже представить себе, какой образ жизни вела моя мать и до какой степени нравственного разложения она дошла. Меня совсем не удивляет, что ты идешь по ее стопам и закончишь свою жизнь в сточной яме. Твой отец — настоящий зверь. Ты спишь в комнате рядом с нашей, поэтому догадываешься, что я имею в виду. Ради удовлетворения своей мерзкой похоти он распинал меня двадцать лет. Он — настоящий дикий, впадающий в неистовство зверь, и в нашей жизни бывали такие моменты, когда я думала, что он непременно меня убьет. Я сама видела, собственными глазами, как он чуть ли не до смерти избил одного человека за выставленный ему в пекарне счет на восемь долларов, а тот отказался платить. Твой брат Том все перенимает у отца, все самое его худшее, и если он вдруг очутится в тюрьме или еще где похуже, я нисколько не удивлюсь. Я живу в клетке с тиграми.
Конечно, я тоже виновата. Я проявила слабость, позволила твоему отцу изгнать меня из лона Церкви и превратить в злобных язычников моих детей. Я была слишком слабой, слишком замордованной и не могла любить тебя, защищать от отца, противостоять его влиянию. Ты мне казалась всегда такой аккуратной, такой чистенькой, твое поведение — безупречным, и в результате все мои страхи, все опасения притихли. И что из тебя получилось, ты знаешь очень хорошо".
Она остановилась, прочла написанное, осталась им довольна. Когда Гретхен увидит, что мать умерла, и прочтет это послание из могилы, то, может, это испортит ей все пагубные удовольствия шлюхи. Всякий раз, когда мужчина станет обнимать ее за талию, она будет вспоминать последние слова матери.
«Кровь твоя испорчена, заражена, — продолжала писать Мэри, — и теперь мне ясно, что испорчен и твой характер. В твоей комнате свежо и чисто, а в душе у тебя грязь и говно, как в конюшне. Твоему отцу следовало бы жениться на такой же шлюхе, как и ты. Такие, как вы, стали бы отличными партнерами друг для друга. Вот мое последнее посмертное желание: уезжай поскорее из дома, уезжай подальше, чтобы ты не развратила своего брата Рудольфа. Если хотя бы один приличный человек выйдет из нашей ужасной семьи, то, может, Господь нас простит и все зачтет».
Вдруг до нее донеслись звуки музыки, радостные крики толпы, которые становились все громче, все отчетливее. Потом она услыхала, как заиграла труба под окном. Она встала из-за стола, подошла к окну, открыла его. Выглянула. Там, внизу, как она и думала, стоял ее сын Рудольф, играя «Когда ирландские глазки смеются», а рядом с ним толпа девочек и мальчиков, никак не меньше тысячи детских головок.
Мэри Джордах приветливо помахала ему, чувствуя, как у нее на глаза навернулись слезы. Рудольф приказал орудийной прислуге открыть огонь, салютовать его матери, и гулкое эхо выстрелов разнеслось по узкой улочке. Махнув ей в последний раз на прощание, Рудольф повел свою восторженную толпу вниз по улице, и его громогласная труба заглушала их веселые вопли.
Она вернулась к столу и села, не сдерживая рыданий. Он спас мне жизнь, подумала она, мой замечательный сын спас мне жизнь.
Разорвав на мелкие клочки письмо, она пошла на кухню и сожгла их в кастрюльке для супа.
Почти все раненые напились. Все ходячие, которые могли сами влезть в форму, убежали из госпиталя без всяких увольнительных, как только услыхали по радио радостную весть о немецкой капитуляции. Кое-кто из них вернулся с изрядным запасом бутылок, и теперь в комнате отдыха стоял запах алкоголя почище, чем в любом салоне бара, а раненые на костылях ковыляли кругами по комнате. Те, кто на колясках, разъезжали на них, и все они орали и пели песни пьяными, хриплыми голосами. Постепенно всеобщее веселье перешло в вандализм, и после ужина бывшие солдаты разбивали своими костылями окна, срывали со стен плакаты, разрывали книжки и журналы на мелкие конфетти, которыми посыпали друг друга, как в последний день карнавала перед постом там, во Франции, где они вели тяжелые бои. Теперь вот повторяли этот ритуал здесь, в госпитале, сопровождая его громкими взрывами хмельного смеха.
— Я — генерал Джордж Паттон1, — орал какой-то мальчишка, не обращаясь ни к кому, просто так. На плечах у него было какое-то металлическое устройство, из которого торчала его разбитая пулей рука. — А где твой галстук, солдатик? Ты — тридцатилетний кавалер ордена святого Патрика? — Схватив Гретхен за талию здоровой рукой, он заставил ее танцевать с ним посередине зала под мелодию «Хвали Господа и передавай патроны!», которую специально для него старательно напевали его товарищи по несчастью. Гретхен пришлось силой удерживать его, чтобы, не дай бог, он не упал.
— Я величайший из одноруких танцоров в мире, мастер бальных танцев и завтра же уезжаю в Голливуд, чтобы станцевать вальс с Джинджер Роджерс2. Выходи за меня, крошка, и мы с тобой заживем, как короли, на мою пенсию по утрате трудоспособности. Мы выиграли войну, крошка. Мы спасли мир от тотальной утраты трудоспособности. — Он наконец сел, потому что больше не мог стоять, ноги у него гнулись в коленях. Он сел прямо на пол и, зажав голову между колен, запел куплет из «Лили Марлен».
Ну, что могла поделать сегодня несчастная Гретхен? Она старалась все время улыбаться, вмешивалась в стычки с конфетти, когда участники забывались и эти потешные потасовки могли запросто перейти в жестокие драки. В дверях комнаты отдыха появилась нянечка. Она поманила к себе Гретхен. Та подошла.
— Лучше вам отсюда все же уйти, — предостерегла она ее низким, тревожным голосом. — Скоро тут заварится каша.
— Нельзя же винить их за это, я просто не могу, — ответила Гретхен. — А вы?
— Я тоже, — сказала нянечка, — но все же сейчас лучше держаться от них подальше.
Раздался звон разбитого стекла. Это какой-то раненый швырнул пустую бутылку из-под виски в окно.
— Грохот для большего эффекта, — объяснил он. Схватив железное мусорное ведро, он его с такой же силой выбросил в другое окно. — Ну-ка, пусть заработают гаубицы, откроют ураганный огонь по этим скотам. Лейтенант! Огонь по холмам.
— Как хорошо, что у них отобрали личное оружие при поступлении сюда, — сказала нянечка. — Сейчас здесь было бы похуже, чем там, в Нормандии.
— Ну-ка тащите сюда япошек, — орал кто-то. — Я их сейчас всех изобью до смерти своей аптечкой первой помощи! Банзай!
Нянечка потянула Гретхен за рукав.
— Ступайте домой, — сказала она. — Здесь такой молодой девушке, как вы, не место. Приходите завтра пораньше, поможете нам убрать осколки, навести здесь порядок.
Гретхен, кивнув, направилась к раздевалке. Но заметив, что нянечка ушла, она остановилась. Пошла по коридору мимо дверей палат. Вошла в ту, где лежали раненые с тяжелыми ранениями в грудь и в голову. Здесь было полутемно и тихо. Большинство коек пустовало, но то тут то там кто-то все же лежал под одеялом. Она подошла к последней койке в углу, на которой лежал Хьюз Тэлбот. Рядом с ним стояла капельница с бутылочкой раствора. Он лежал с открытыми глазами, такими громадными, с лихорадочным блеском, на усталом изможденном лице, но как только он узнал ее, сразу улыбнулся. Доносившиеся сюда из комнаты отдыха крики и пение были похожи на невразумительный рев на футбольном стадионе. Она, улыбнувшись, села на краешек кровати. Хотя она навестила его вчера вечером, он, казалось, всего за одни сутки ужасно похудел. Только бинты на шее оставались все такими же. Лечащий врач сказал, что Тэлбот умрет, умрет через неделю. Однако никаких показаний для летального исхода не наблюдалось. Напротив, рана его затягивалась, но, по словам доктора, говорить, конечно, он больше никогда не будет. К этому времени он уже должен был начать принимать сам пищу и даже понемногу выходить на прогулки. Но, несмотря на все надежды, он просто угасал, угасал день ото дня. Он вежливо уступал настырной смерти, без всякой суеты, никому вокруг не причиняя никакого беспокойства.
— Может, вам почитать на сон грядущий? — спросила Гретхен. Он покачал лежащей на подушке головой. И вдруг протянул к ней руку. Сжав ее, она чувствовала его мелкие, невесомые, как у воробушка, косточки. Снова улыбнувшись, Тэлбот закрыл глаза. Она сидела молча, сжимая его вялую руку, и тут заметила, что он спит. Она осторожно убрала свою руку, встала и вышла из палаты. Завтра она обязательно спросит у доктора, когда, по его мнению, Хью Тэлбот, этот дождавшийся победы герой, покинет этот мир. Теперь она будет приходить к нему каждый вечер и держать его руку, как скорбящая представительница его родины, чтобы он не чувствовал себя одиноким, когда придет время умирать, ему, двадцатилетнему юноше, и они будут молчать, так как словами уже ничего не выразить.
Гретхен быстро переоделась в раздевалке и поспешила из корпуса на улицу. Когда она выходила через переднюю дверь, то увидела рядом с ней Арнольда Симмса. Он, прислонившись к стене, курил. Впервые она встретилась с ним после того позднего вечера в комнате отдыха. Она мгновение поколебалась, но потом, пересиливая себя, решительно направилась к автобусной остановке.
— Добрый вечер, мисс Джордах. — Она сразу вспомнила его голос, такой вежливый, спокойный, доверительный.
Гретхен заставила себя остановиться.
— Добрый вечер, Арнольд, — ответила она на приветствие. У него мягкое доброе лицо, на нем ни следа болезненных для них обоих воспоминаний.
— Мне кажется, парни сегодня могли поорать, подрать глотку. Есть причина, как вы думаете? — Арнольд кивнул в сторону крыла, где находилась комната отдыха.
— Да уж, они постарались, — сказала Гретхен. Она хотела было уйти, но ведь у него в таком случае сложится впечатление, что она его боится. Ну уж нет!
— Эти старые, маленькие Соединенные Штаты выступили и показали, на что они способны, предприняли мощные военные усилия, что вы скажете на сей счет?
Теперь он явно над ней подшучивал.
— Мы все в нашей стране должны чувствовать себя очень и очень счастливыми. — У этого негра удивительная способность заводить ее, заставлять говорить так напыщенно. Как глупо.
— Да, я счастлив, — сказал он. — На самом деле. Чудовищно счастлив. Еще и потому, что сегодня получил хорошее известие. Особое, радостное известие. Вот почему я ждал вас здесь, у выхода. Хотел с вами поделиться.
— Что же это за известие, Арнольд?
— Завтра меня демобилизуют.
— Это действительно хорошая новость. Примите мои поздравления.
— Да-а, — опять насмешливо сказал он. — Официально, по заключению военно-медицинского корпуса Соединенных Штатов, я — ходячий больной. Отдан приказ о моей доставке к ближайшему призывному пункту для медицинского освидетельствования, за ним — обычная процедура увольнения из армии. На следующей неделе я уже буду в Сент-Луисе. Я, Арнольд Симмс, гражданское лицо.
— Надеюсь, вы будете…— она осеклась. Она хотела сказать — счастливы, но это наверняка прозвучит глупо в такой ситуации. — Везучим, — добавила она. Ну вот, еще хуже.
— Да, я везучий парень, — подхватил он. — Никто не должен беспокоиться о старине Арнольде. Но на этой неделе я получил еще одну радостную весть. Какая счастливая неделя для меня, подумать только! Гигантская неделя! Знаете, я получил письмо из Корнуолла.
— Ну вот видите, как замечательно! — воскликнула она. Поменьше эмоций, Гретхен. — Это от той девушки, о которой вы мне рассказывали? Пальмы в курортном городке. Адам и Ева в райском саду.
— Да-а, — он выбросил выкуренную сигаретку. — Она узнала, что ее муж убит в Италии, и подумала, что, может, мне интересно будет узнать об этом…
Что она могла ему сказать на это? Она решила промолчать.
— Ну, мисс Джордах, наверное, мы с вами больше никогда не увидимся. Разве только вы как-нибудь не будете проезжать через Сент-Луис. Вы найдете мой адрес в телефонном справочнике. Я поселюсь исключительно в жилом районе. Не стану вас больше задерживать. Уверен, что вы собираетесь на бал по случаю Дня победы или на танцы в сельский клуб. Просто хотел поблагодарить вас за то, что вы сделали для наших войск, мисс Джордах.
— Удачи вам, Арнольд! — вежливо сказала Гретхен.
— Плохо, конечно, очень плохо, что вы не смогли выкроить время и приехать в ту субботу в Лэндинг, — сказал он, манерно растягивая слова, ровным тоном. — Мы купили двух прекрасных цыплят, сами зажарили их и устроили себе настоящий пикник вдвоем. Но нам так вас не хватало!
— Я думала, Арнольд, что вы не заведете об этом разговор, — холодно сказала Гретхен. Ах, какая все же ты лицемерка, лицемерка!
— Ах, боже мой, — сказал он, — как же вы красивы. Хоть плачь!
Отвернувшись, он открыл дверь и захромал в свою палату.
Гретхен долго стояла под уличным фонарем, поглядывая на часы, и только удивлялась, почему нет автобуса. Может, сегодня загуляли и все водители? В тени дерева она увидела припаркованный автомобиль. Вдруг мотор заработал, и машина медленно покатила к ней. Это был «бьюик» Бойлана. У нее в голове мелькнула мысль: нужно немедленно, бегом, вернуться в госпиталь.
Бойлан, остановив «бьюик» перед ней, открыл дверцу.
— Не могу ли я вас подвезти, мэм?
— Благодарю вас, не нужно. — Она не видела его уже больше месяца, с той ночи, когда он привез ее в бордель в Нью-Йорке.
— А мне казалось, что мы сможем вместе поблагодарить Господа за то, что Он ниспослал нам эту блестящую победу над врагом!
— Нет, я подожду автобус, — настаивала на своем Гретхен.
— Ты получила мои письма?
— Да, получила. — В офисе у нее на столе лежали два его письма, в которых он приглашал ее встретиться с ним у универсального магазина Бернстайна. Она на свидание не пошла и на письма не ответила.
— Ну что же, твои ответы, вероятно, затерялись на почте, — сказал он. — Почтовая служба в наши дни работает из рук вон плохо, не находишь?
Гретхен отошла от его автомобиля. Бойлан вышел из машины, подошел к ней, взял за руку.
— Поехали ко мне. Поехали, прямо сейчас, — хрипло сказал он.
Его прикосновение внезапно успокоило ее растревоженные нервы. Гретхен ненавидела его, но ей так захотелось сейчас оказаться в его кровати.
— Отпусти мою руку, — нервно сказала она, выдергивая свою руку из его крепкой руки. Она быстрым шагом пошла к автобусной остановке, но он не отставал.
— Хорошо, — сказал Бойлан. — Тогда я здесь скажу то, ради чего я сюда приехал. Я хочу на тебе жениться.
Гретхен засмеялась. Она не знала, почему ее разобрал смех. Какой-то сюрприз.
— Я сказал, что хочу на тебе жениться, — отчаянно повторил он.
— Вот что я скажу тебе: поезжай-ка ты на Ямайку, как и собирался, и я напишу тебе туда. Оставь свой адрес у моего секретаря. Извини, мне надо ехать — мой автобус!
Автобус подкатил к тротуару, и, как только двери перед ней раздвинулись, она ловко вскочила на подножку. Отдав билет водителю, прошла в салон и села. Она сидела одна, рядом никого не было, и чувствовала, как дрожит всем телом. Если бы не подошел сейчас автобус, она сказала бы ему «да» и вышла бы за него замуж.
Когда автобус подъезжал к Порт-Филипу, она услыхала вой и трезвон пожарных машин. Она посмотрела на знакомый холм. Там полыхал большой пожар. По-видимому, горел особняк Тедда Бойлана. Как сейчас хотелось, чтобы он сгорел дотла.
Клод сидел на заднем сиденье и здоровой рукой держался за Тома. Они ехали по узкой дорожке с другой стороны поместья Бойлана. Том не был опытным мотоциклистом и ехал медленно, а Клод за его спиной громко стонал, когда их заносило или они попадали на ухаб. Том не знал, в каком состоянии рука его приятеля, но, как бы там ни было, нужно что-то предпринимать. Если отвезти Клода в больницу, там начнут расспрашивать, что случилось, почему у него так сильно обожжена рука, и не нужно быть великим Шерлоком Холмсом, чтобы увязать его ожог с пожаром на холме, в поместье Бойлана. А Клод никогда не возьмет на себя вину целиком, в этом он был уверен. Его никак не причислишь к героям. Он никогда не умрет под пыткой, чтобы и тайна умерла вместе с ним, это точно.
— Послушай, — сказал Том, снижая до минимума скорость, так что теперь казалось, они не ехали а едва тащились по дороге. — У вас есть семейный врач?
— Да, — ответил Клод. — Мой дядя.
Ну и семейка! Священники, доктора, может, даже среди них найдется адвокат, который весьма будет кстати, потом, когда их обоих арестуют.
— Где он живет?
Клод несвязно пробормотал адрес дяди-врача. Он был так перепуган, что не мог даже вразумительно говорить. Том крутанул ручку газа, и вскоре они уже были возле небольшого домика на окраине города с вывеской на лужайке: «Доктор Роберт Тинкер, кандидат медицинских наук».
Том остановился, помог Клоду слезть с сиденья.
— Значит, так, слушай, — сказал он. — Пойдешь к нему один и, что бы ты ни наплел своему дядюшке, помни: мое имя не вспоминай! И скажи отцу, чтобы он отправил тебя куда-нибудь подальше из города. Сегодня же ночью. Завтра в городе начнется суматоха, и если кто-нибудь вдруг увидит тебя с обожженной рукой, то ему хватит и десяти секунд, чтобы сообразить, в чем тут дело, и тебе точно не поздоровится.
Клод лишь простонал в ответ и еще крепче уцепился за плечо Тома. Тот его оттолкнул.
— Стой на своих двоих, парень, — недовольно сказал он. — Теперь ступай в дом, да смотри, чтобы тебя видел только один дядя и больше никто, понял? Не дай бог, я узнаю, что ты меня предал, тебе конец. Я тебя убью.
— Том…— прошептал Клод.
— Ты слышал, что я сказал? Я убью тебя. И ты понимаешь, что это — серьезно. — Он подтолкнул его к двери.
Клод, пошатываясь, подошел к ней. Здоровой рукой нащупал звонок и позвонил. Том не стал ждать, когда Клод войдет. Он поспешил вниз по улице. Над городом все еще полыхал пожар, ярко освещая почти все небо.
Томас пошел к реке, к заброшенному складу, где отец хранил свою гоночную лодку. На берегу было темно, хоть глаз выколи, и чувствовался резкий запах ржавого металла. Он снял свитер. От него пахло паленой шерстью. Найдя камень, завернул его в свитер и бросил узелок в воду. Послышался негромкий всплеск. На темной водной поверхности он увидел белые пузырьки — это шел на дно его свитер. Этот свитер всегда приносил ему удачу. Сколько раз в нем он выходил победителем в драках. Но наступает время, когда нужно избавляться от ненужных вещей. Такое время пришло.
Он пошел домой, чувствуя, как холод проникает через тонкую рубашку. Он размышлял о том, придется ли ему на самом деле прикончить Клода.
Ну вот, явился со своей немецкой жратвой, подумала Мэри Джордах, когда муж вошел в столовую с подносом в руках, на котором лежал жареный гусь с красной капустой и яблоками, запеченными в тесте. Чертов иммигрант!
Она никак не могла вспомнить, когда она в последний раз видела Джордаха в таком приподнятом настроении. Капитуляция третьего рейха на этой неделе изменила его. Он стал таким веселым, таким экспансивным. Теперь он просто пожирал глазами газеты, довольно фыркал над фотографиями немецких генералов, подписывающих документы в Реймсе. Более того. В воскресенье был день рождения у Рудольфа, ему исполнилось семнадцать, и Джордах объявил этот день семейным праздником. Никаких дней рождения в семье никогда не отмечали. На любое предложение он отвечал недовольным ворчанием. Он купил Рудольфу подарок — потрясающую удочку, и только одному Богу было известно, сколько он на нее ухлопал денег. На радостях он сказал Гретхен, что теперь она может оставлять себе половину жалованья, а не четверть, как прежде. Даже дал денег Тому на новый свитер, так как этот болван потерял старый. Если бы немцы капитулировали каждую неделю, то жизнь в доме Акселя Джордаха могла стать вполне сносной.
— С сегодняшнего дня, — торжественно вещал он, — мы все вместе обедаем по воскресеньям. — Пролитая его народом кровь, понесенное поражение, по-видимому, пробудили в нем интерес к кровным, родственным узам.
Они расселись за столом, и Рудольф, естественно, невольно оказался в центре всеобщего внимания. В белой рубашке с накладным воротничком, в галстуке, он сидел выпрямившись, как кадет, сидящий за своим столом в Вест-Пойнте; Гретхен, эта шлюха, в английской кружевной блузке с длинными рукавами, такая слащавая, — гляди, как бы совсем не растаяла; Томас, умытый и причесанный, со своей хитроватой улыбочкой азартного игрока. Том совершенно необъяснимым образом тоже изменился после Дня победы. Он теперь вовремя приходил домой из школы. По вечерам делал уроки в своей комнате и даже вызвался помочь в лавке, кажется, впервые в своей жизни. У Мэри появилась робкая надежда. Может, по какому-то волшебству, после того как смолкли пушки в Европе и установилась полная тишина, в их семье начнется нормальная жизнь.
Представления Мэри Джордах о нормальной американской семье сложились под влиянием назидательных нравоучений монашек в популярных журналах, которые она с увлечением разглядывала. Там, на этих глянцевых страницах, американские семьи всегда выглядели такими опрятными, чистыми, и все домочадцы всегда мило улыбались друг другу. Они делали щедрые подарки друг другу на Рождество, дни рождения, свадьбы, различные семейные годовщины и в День матери. Подарки сыпались как из рога изобилия. У них были бодрые старики родители, живущие на ферме, и, по крайней мере, один автомобиль. Сыновья обращались к отцу вежливо — «сэр, сэр»; дочери играли на пианино и рассказывали матерям о своих свиданиях; и все глотали витамины. Они вместе завтракали, обедали, включая и ланч по воскресеньям, дружно ходили в церковь той конфессии, которую предпочитали, и все толпой уезжали отдыхать на берег океана. Отец, как правило, успешно занимался бизнесом, в обязательном черном костюме, и у него всегда было полно полисов на страхование всех случаев в жизни. Все это до конца не укладывалось в голове Мэри, но все же для нее это был стандарт, довольно, правда, расплывчатый, с которым она постоянно сравнивала образ жизни своей семьи. Она была одновременно и слишком застенчивой, и слишком высокомерной. Это не позволяло ей более тесно общаться с соседями, а потому реальная жизнь других американских семей, по существу, была ей незнакома. Богатые семьи были для нее недосягаемы, а бедняков она считала конечно же ниже ее, и она их всех презирала. По ее довольно туманным, нестойким, лишенным прочной системы представлениям, она сама, ее муж, Томас и Гретхен не могли считаться полноценной семьей, и в таком виде она не могла ее воспринимать как семью, в которой хотелось бы жить. Она всех воспринимала как разнородную группу притершихся друг к другу людей, собравшихся вместе совершенно случайно для путешествия, которое никто из них для себя не выбирал, и поэтому в лучшем случае в такой ситуации можно было надеяться, что враждебные боевые действия будут сведены к минимуму.
Рудольф, само собой, был исключением.
Аксель Джордах торжественно поставил поднос с жареным гусем на стол. Он потратил все утро на приготовление обеда, не пускал жену на кухню и воздерживался от обычной уничижительной, на грани оскорбления, оценки ее кулинарного искусства. Он со знанием дела, без особых церемоний, разрубил ножом птицу и положил всем большие порции. Первую тарелку, к великому удивлению, он поставил перед женой. Он купил две бутылки калифорнийского рислинга и с торжественным видом разлил вино по бокалам. Подняв свой бокал, сиплым голосом произнес тост:
— За здоровье моего сына! Поздравляю его с днем рождения! Пусть оправдает наши надежды, пусть доберется до самой вершины, а когда окажется там, наверху, пусть не забывает о нас с вами!
Все с серьезным видом выпили за здоровье Рудольфа, хотя Томас не удержался и скорчил кислую гримасу, и Мэри это заметила, но, может, виновато кислое вино?
Джордах не уточнил, на какую вершину он пожелал сыну карабкаться. Для чего конкретизация? Такая вершина существовала, со своими границами, со своими кланами, привилегиями. Как только туда доберешься, то все сам поймешь, и твое появление там будет встречено громкими возгласами «Осанна!» и отмечено подарком от тех, кто добрался до нее раньше тебя, — красивым «кадиллаком».
Рудольф аккуратно ел свою порцию гуся. На его вкус, он был жирноват, а от жира появляются прыщи, он знал об этом. И он не сильно налегал на красную капусту. Сегодня у него свидание с той белокурой девушкой с косичками, которая поцеловала его перед домом мисс Лено, и ему не нужно, чтобы изо рта пахло кислой капустой. Медленно потягивая вино, он принял твердое решение: никогда в жизни не напиваться, всегда контролировать разум и тело. Рудольф также принял и еще одно важное решение. Глядя на семейную жизнь отца с матерью, он пришел к выводу, что никогда не женится.
На следующий день Рудольф пришел к дому мисс Лено и бесцельно слонялся там по улице. Однако не совсем бесцельно. Как он и рассчитывал, минут через десять эта девушка вышла из дома, в голубых джинсах и свитере. Она помахала ему рукой. Наверное, его сверстница, с блестящими голубыми глазами, открытой дружелюбной улыбкой: веселая и беззаботная, словно с ней никогда ничего дурного не приключалось. Они вместе пошли вниз по улице, и уже полчаса спустя Рудольфу казалось, что они знают друг друга долгие годы. Она только что приехала в Порт-Филип из Коннектикута. Ее звали Джулия, а отец ее, кажется, работал в электрической компании. У нее был старший брат, который служил в армии во Франции, и вот, собственно, поэтому она его поцеловала тогда вечером, чтобы порадоваться тому, что он жив и что война наконец кончилась. Какой бы ни была причина, Рудольфу все равно было приятно, что она его поцеловала, хотя при воспоминании о первом легком прикосновении губ совершенно незнакомой девчонки он смущался и чувствовал себя неловко.
Джулия была помешана на музыке, любила петь и считала, что он здорово играет на трубе. Он дал ей не слишком твердое обещание уговорить музыкантов своего оркестра, чтобы разрешили ей спеть вместе с ними на следующей встрече в их клубе.
Ей нравятся серьезные мальчики, говорила Джулия, а Рудольф разве не серьезный парень? Он уже рассказал Гретхен о Джулии. Как ему нравилось произносить это певучее имя: «Джулия! Джулия!» Гретхен только улыбалась: она была уже искушенной, не разделяла его пылких мальчишеских вкусов и относилась к нему слегка покровительственно. Она подарила ему на день рождения фланелевый блейзер.
Рудольф знал, что обидит мать, если не пойдет сегодня днем погулять с ней, как обычно, но, учитывая такую разительную перемену, произошедшую с отцом, он надеялся на чудо: оно может произойти — отец сам пригласит мать на прогулку.
Он хотел быть так же уверенным в своем успехе, как его отец и мать в том, что он окажется на вершине. Он был парнем умным, очень умным и, конечно, понимал, что на одном интеллекте далеко не уедешь и многого не достигнешь, он не давал никаких гарантий будущего успеха. Чтобы оправдать ожидания матери с отцом, ему требовалось еще нечто особенное: удача, происхождение, природный дар. Рудольф пока не знал, удачлив он или нет. Само собой разумеется, он никак не мог рассчитывать на свое благородное происхождение, которое могло подтолкнуть его к карьере, и сильно сомневался в своей природной одаренности. Он умел ценить по достоинству таланты у других и старательно оценивал свои, но в самом себе пока еще не мог разобраться. Вот, к примеру, Ральф Стивенс, мальчишка из его класса, — он с трудом вытягивал в общем подсчете баллов на троечку, но он был чистый гений в математике и уже решал дифференциалы и задачки по физике, щелкал их как орешки, для собственного удовольствия, в то время как другие корпели над элементарной алгеброй. У Ральфа был талант, который вел его, как магнитная стрелка ведет корабль в море. Он знал, куда идет, так как перед ним открывался только один путь.
У Рудольфа было множество маленьких талантов, но у него не было твердого, определенного направления. Да, он неплохо играл на трубе, но он никогда не льстил себе, никогда не считал себя вторым Бенни Гудманом или Луисом Армстронгом, он не такой дурак. Из четырех друзей, которые играли вместе с ним в джаз-банде, два были куда более талантливыми музыкантами, а два такими же, как и он, не лучше и не хуже. Рудольф слышал, как он играет, и, давая своему искусству должную, трезвую и холодную оценку, все больше убеждался, что его исполнение ничего особенного из себя не представляет. И ему не добиться прогресса, сколько ни старайся. Как спортсмен он был лучшим в школе в беге с низкими барьерами на двести метров, но он понимал, что в большом городе, в другой школе, он навряд ли попал бы в сборную и ему никогда не сравниться с О'Брайаном, защитником футбольной команды. Он постоянно рассчитывал на снисходительное отношение учителей, которые выставляли ему положительные оценки, чтобы за плохую успеваемость его не отчислили из команды. Но на футбольном поле О'Брайан творил чудеса, он был одним из самых сильных игроков. Такого, как он, не было во всем штате. Как ловко он финтил, как за доли секунды находил малейшие просветы в защите противника, как здорово оценивал игру, как продумывал досконально каждый свой шаг, каждое перемещение по площадке. У него было тонкое чутье великого спортсмена, и с ним не сравнится никакой холодный интеллект. Стэна О'Брайана засыпали предложениями из многих колледжей, даже из Калифорнии, и если бы только не тяжелая травма, он наверняка вошел бы в сборную Америки и обеспечил бы себя на всю жизнь. Рудольф в школе справлялся с тестами по английской литературе куда лучше, чем Сэнди Хоупвуд, редактор школьной газеты, который постоянно прогуливал уроки по всем точным предметам, но стоило прочитать одну написанную им статью, как становилось сразу ясно: Сэнди обязательно станет писателем, несмотря ни на какие преграды.
У Рудольфа был природный дар — умение нравиться. Он знал, что только поэтому его избирали три раза подряд президентом класса. Но ведь это не настоящий природный дар, — он-то хорошо это понимал. Чтобы нравится, ему приходилось действовать по плану. Всячески стараться быть приятным окружающим, всегда выражать к ним притворный интерес, с веселым видом брать на себя скучные, неблагодарные обязанности, например распорядителя танцев на школьных балах или главы отдела реклам в журнале, и добиваться успеха на этих скромных постах, чтобы окружающие тебя зауважали и оценили по достоинству. Нет, умение нравиться никак не назовешь природным даром, размышлял Рудольф, потому что у него не было близких друзей и, по сути дела, он не очень-то любил людей. Даже его обычай целовать мать по утрам и вечерам, совместные с ней прогулки по воскресеньям были частью разработанного им плана. И только ради одного — благодарности от нее, чтобы не поколебать тех представлений, которые у нее сложились о нем, — любящего, вдумчивого, ласкового сына. Он все это прекрасно знал. Эти воскресные прогулки наводили на него скуку, и он с трудом выносил ее объятия, когда утром и вечером целовал ее, но, конечно, он никогда не подавал и вида.
Рудольф чувствовал, что состоит как бы из двух слоев: того, который известен только ему одному, и того, который он демонстрировал окружающим, всему миру. Ему очень хотелось быть таким на самом деле, без всякой показухи, но сомневался, что когда-нибудь ему удастся таким стать. Нет, ему это не под силу. Хотя и мать, и сестра, и даже учителя в один голос утверждали, что он — красивый юноша, он не был до конца уверен в привлекательности своей внешности. Ему казалось, что он слишком смуглый, у него слишком длинный нос, жесткие ровные скулы, его белесые глаза слишком легковесны и слишком маленькие и не соответствуют оливковому оттенку его кожи, его волосы слишком безрадостно черны, как у мальчишки из низов. Рудольф старательно разглядывал в газетах и журналах фотографии учеников таких привилегированных школ, как Экзетер и Сент-Пол, как они выглядят, во что одеты, что носят студенты в таких знаменитых ученых центрах, как Гарвардский и Принстонский университеты, и во всем старался подражать их стилю в собственной одежде, насколько ему позволял это его бюджет.
Рудольф носил потертые белые ботинки из оленьей кожи с резиновыми подметками, и теперь у него появился красивый блейзер, но все равно он никак не мог избавиться от портящего настроение ощущения, что если его пригласят на светскую вечеринку, то гости сразу же его вычислят, тут же поймут, кто он, в сущности, такой, — парень из захолустного городка, пыжащийся показать себя таким, каким он никогда не был.
Рудольф робел с девушками и никогда не влюблялся, если только не называть высоким словом «любовь» те глупые чувства, которые он испытывал к мисс Лено. Он старался сделать вид, что его не интересуют девочки, потому что он занят куда более важными делами, чем весь этот детский вздор с назначением свиданий, флиртом, целованиями и обниманиями. Но на самом деле он избегал девушек только потому, что боялся их: вдруг кто-нибудь раскусит, поймет, что за его высокомерным манерничаньем скрывается неопытный паяц?!
Рудольф в какой-то мере завидовал брату. У того был особый природный дар — звериная жестокость. Его боялись, даже ненавидели, во всяком случае никто его не любил, но он никогда не переживал из-за того, какой галстук ему к лицу или что сказать на уроке английского языка. Он весь такой цельный, как бы слеплен из одного куска, и если собирался что-то сделать, то не тратил зря время на мучительные колебания, чтобы выбрать верную позицию, перед тем как приступить к выполнению задуманного.
Что касается сестры, то она — настоящая красотка. Этого у нее не отнимешь. Она гораздо красивее некоторых «кинозвезд» на экране, и одного такого дара с лихвой хватило бы любому человеку.
— Да, папа, гусь просто потрясающий! — сказал Рудольф, зная, что отец ждет комплимента за свое кулинарное искусство. — Это на самом деле — нечто! — Он уже ел через силу, но все равно протянул свою тарелку за второй порцией. Увидев, каких размеров кусок щедро положил в тарелку отец, он невольно скривился.
Гретхен ела молча. Когда же им сказать об этом, лихорадочно думала она, когда наступит подходящий момент? В пятницу она получила уведомление о своем увольнении. Предстояло отработать две недели — и все. Ее вызвал в свой кабинет мистер Хатченс и после небольшой рассеянной вступительной речи, в которой безудержно хвалил ее, говорил, как добросовестно, честно она работает и он очень рад, что у него в отделе есть такая надежная сотрудница, и все такое прочее, а потом неожиданно огорошил. По его словам, утром он получил распоряжение от начальства: уволить в течение двух недель ее и еще одну сотрудницу. Он, конечно, сразу же побежал к менеджеру, хотел отстоять ее, рассказывал мистер Хатченс, и в сухом тоне его голоса проскальзывали нотки искреннего сожаления, но его попытка оказалась напрасной. Война в Европе кончилась, начались резкие сокращения правительственных военных контрактов. Такой спад деловой активности они, конечно, предвидели и предприняли ряд мер, но они оказались недостаточными и теперь выход один: экономить на всем, в том числе и сокращать персонал. Гретхен и эта вторая девушка были приняты в отдел мистера Хатченса последними, поэтому их первыми и увольняли. Мистер Хатченс был так расстроен предстоящим расставанием с ней! Он даже несколько раз вытаскивал из кармана свой носовой платок и громко вытирал нос, чтобы тем самым показать, что инициатива ее увольнения исходит не от него. Тридцать лет работы с бумагами, несомненно, сказались на мистере Хатченсе, он и сам стал похож на бумажку, на оплаченный счет, который пролежал в ящике стола, пожелтевший, мятый, ломкий, потрескавшийся по краям, и вот неожиданно его снова извлекли на свет божий. Якобы переживаемые им в эту минуту эмоции были неуместны, как неуместны слезы в отделе кадров.
Гретхен пришлось самой утешать мистера Хатченса. У нее не было никакого желания работать до пенсии на кирпичном заводе Бойлана, сказала она ему, и она вполне понимает его: последняя принятая на работу сотрудница должна уйти первой. Она, конечно, не сказала ему об истинной причине своего увольнения и чувствовала себя виноватой перед этой несчастной девочкой, которую приносили в жертву, чтобы как-то завуалировать позорный акт мести со стороны Тедди Бойлана.
Гретхен не знала, что будет делать. Ей оставалось только надеяться на то, что она что-нибудь придумает, что все образуется до того, как отец узнает о ее увольнении. Само собой, скандала не избежать, и ей нужно как следует подготовить свою оборону. Сегодня, на ее взгляд, отец впервые в жизни вел себя как нормальный человек, и, может, в конце обеда, разомлевший от вина и гордости за одного своего ребенка, он станет более снисходительным и к другому. Ладно, подожду до десерта, решила Гретхен.
Джордах сам испек по такому случаю пирог и внес его с кухни с торжественным, сияющим видом. На сахарной глазури горело восемнадцать свечей — семнадцать за прожитые годы и одна — за год грядущий. Они все увлеченно пели «Счастливого дня рождения тебе, наш дорогой, дорогой Рудольф!», когда раздался звонок в дверь, оборвавший песню на полуслове. Дверной звонок никогда не трезвонил в доме Джордахов, потому что к ним никто не ходил, а почтальон бросал письма в щель.
— Кого там, черт подери, принесло! — возмутился Джордах. Он обычно своеобразно реагировал на подобные сюрпризы: инстинктивно сжимал кулаки, словно ничего другого не ожидал, кроме нападения на себя.
— Пойду посмотрю, — сказала Гретхен. Ей вдруг на какое-то мгновение пришла мысль, что там внизу, у двери, стоит Бойлан, а его «бьюик» припаркован перед их лавкой. Да, он вполне способен на такое безумство. Она побежала вниз по лестнице, а Рудольф тем временем задул свечи. Как хорошо, что она так чудесно выглядит: принарядилась, сделала прическу. Пусть этот Бойлан плачет и рыдает, потому что больше ему ничего не обломится.
Она открыла дверь. За ней стояли двое мужчин. Она их знала обоих: мистер Тинкер со своим братом Джоном Тинкером — священником. Она знала мистера Тинкера по работе на кирпичном заводе. Все знали отца Джона Тинкера — крупного, похожего на неуклюжего медведя, краснорожего мужчину, который смахивал больше на портового грузчика, чем на священника. По-видимому, он сильно ошибся при выборе профессии.
— Добрый день, мисс Джордах, — сказал Джон Тинкер, снимая шляпу. Голос у него был тихий, а на его продолговатом дряблом лице такое выражение, словно он только что нашел в церковной книге ужасную, непростительную ошибку.
— Хелло, отец Тинкер, — отозвалась Гретхен.
— Надеюсь, мы вам не помешали, — церемонно сказал мистер Тинкер еще более церковным голосом, чем у своего рукоположенного братца. — Нам нужно поговорить с вашим отцом. Он, надеюсь, дома?
— Да, дома, — ответила Гретхен. — Не угодно ли войти… подняться к нам… мы, правда, сейчас обедаем… но…
— Может, лучше вы попросите его спуститься к нам, дитя мое, — сказал священник. У него был приятный, густой голос, который наверняка вызывал доверие к нему со стороны женщин. — Нам необходимо с ним наедине обсудить одно очень важное дело.
— Сейчас позову его, — сказала Гретхен.
Мужчины вошли в темный коридор, закрыв за собой дверь, словно не хотели, чтобы их кто-то увидел с улицы. Гретхен щелкнула включателем — неудобно оставлять джентльменов в темноте.
Она торопливо стала подниматься по лестнице, уверенная в том, что братья Тинкеры сейчас не отрывают взора от ее стройных ног.
Гретхен вошла в гостиную. Рудольф резал ножом испеченный отцом пирог. Все испытующе посмотрели на нее.
— Что, черт подери, все это значит? — возмущался Джордах.
— Там, внизу, мистер Тинкер, — сказала Гретхен. — Со своим братом, священником Джоном Тинкером. Они хотят поговорить с тобой, па.
— Ну, почему ты их не пригласила сюда? — Джордах, взяв из рук Рудольфа тарелочку с большим куском пирога, впился в него зубами, откусив сразу чуть ли не половину.
— Они отказались. Говорят, им нужно обсудить с тобой какое-то очень важное дело наедине.
Том, облизывая языком зубы, издал чмокающий звук, словно пытался извлечь застрявшую там крошку.
Джордах отодвинул свой стул.
— Боже праведный, — вздохнул он. — Еще и священник! Неужели эти негодяи не могут оставить в покое человека даже в воскресенье? — Он, встал, вышел из комнаты. Все слышали, как он, прихрамывая, тяжело спускался по лестнице к непрошеным гостям.
Джордах даже не поздоровался с джентльменами, ждавшими его в тускло освещенном коридоре.
— Что, черт подери, может быть настолько серьезным, чтобы отрывать рабочего человека от воскресного обеда? О чем это вы хотите поговорить?
— Мистер Джордах, — сказал Тинкер. — Нельзя ли нам поговорить в таком месте, где бы нас не слышали?
— А чем вас не устраивает коридор? — загремел Джордах, стоя на последней ступеньке лестницы, все еще пережевывая громадный кус. В коридоре пахло гусятиной.
Тинкер посмотрел вверх:
— Не хотелось, чтобы нас кто-нибудь услышал.
— Насколько я понимаю, — сказал Джордах, — нам нечего сказать друг другу такого, чего не может слышать весь этот проклятый город. Я вам ничего не должен, вы мне — тоже. — Но все же сошел с последней ступеньки и вывел их на улицу, открыл входную дверь в пекарню ключом, с которым никогда не расставался.
Все трое вошли в пекарню, где единственное большое окно было закрыто брезентовой шторкой по случаю воскресенья.
Наверху Мэри Джордах ждала, когда закипит кофейник. Рудольф беспокойно поглядывал на часы: как бы не опоздать на свидание с Джули. Томас развалился на стуле, напевая что-то неразборчивое себе под нос и отбивая ритм вилкой по своему бокалу.
— Прекрати, прошу тебя, — попросила мать. — У меня заболит голова.
— Извини, — сказал Томас. — В следующий раз для своего концерта приготовлю трубу.
Никакого сладу с ним, с раздражением подумала Мэри Джордах, не может быть вежливым ни секунды.
— Ну что они там делают? — недовольно ворчала она. — В кои веки у нас семейный обед. — Она с выражением обвинителя резко повернулась к Гретхен. — Ты работаешь вместе с мистером Тинкером, — сказала она. — Может, ты там чем-то отличилась?
— Может, они обнаружили, что я стащила кирпич? — насмешливо предположила Гретхен.
— Ну ни одного дня в этой семье никто не может продемонстрировать свою вежливость! — обиделась мать. Она пошла на кухню за кофе. По ее опущенной, сутулой спине казалось, что вот идет воплощение женского мученичества.
На лестнице послышались тяжелые шаги Джордаха. Он вошел в гостиную с абсолютно ничего не выражающим лицом.
— Том, — сказал он, — спустись в пекарню.
— Мне не о чем говорить с Тинкерами, — возразил Томас.
— Они хотят что-то тебе сказать. — Джордах повернулся и снова стал спускаться с лестницы. Томас недоуменно пожал плечами. Он то одной, то другой рукой вытягивал себе пальцы. Обычный его жест перед дракой. Встал, пошел вслед за отцом.
Гретхен нахмурилась.
— Не знаешь, что все это значит? — спросила она Рудольфа.
— Должно быть, какая-то неприятность, — мрачно ответил он.
Он понимал, что на свидание к Джулии теперь обязательно опоздает.
В пекарне на фоне голых пустых полок и прилавка с мраморной крышкой черного цвета оба Тинкера — один в темно-синем костюме, а второй в блестящей черной сутане священника — были похожи на двух воронов, принесших с собой беду.
Все же я его убью, это точно, подумал Томас.
— Добрый день, мистер Тинкер, — сказал он, одаривая его своей невинной детской улыбочкой. — Добрый день, отец!
— Сын мой, — напыщенно, с важным видом произнес священник.
— Вот скажите ему сами, скажите то, что рассказали мне, — вмешался Джордах.
— Нам все известно, — сказал священник. — Клод признался во всем своему дяде, что вполне естественно, на мой взгляд, и верно. Признания влекут за собой покаяние, а покаяние — прощение.
— Поберегите этот ваш вздор для воскресной школы, — раздраженно бросил Джордах. Он прижался спиной к двери, словно намеревался никого не выпускать из пекарни.
Томас молчал. На его лице появилась едва заметная вызывающая улыбочка, такая, которая играла у него на губах всякий раз перед дракой.
— Надо же! Зажечь на холме крест, — возмущался священник, — в такой день, день, который посвящен памяти наших славных парней, павших в боях, в такой день, когда я читал торжественную мессу за упокой их душ у алтаря в своей церкви, и это несмотря на все испытания, нетерпимость, через которые пришлось пройти нам, католикам, несмотря на постоянно предпринимаемые нами усилия, чтобы к нам достойно, как к таким же людям, относились наши заблудшие соотечественники, и вот вам, пожалуйте, такой подлый акт, совершенный кем бы вы думали? Двумя католиками! — Он печально покачал головой.
— Мой сын не католик, — поправил его Джордах.
— Но его отец и мать рождены в лоне католической церкви, — возразил священнослужитель. — Я навел предварительно справки.
— Ты это сделал или не ты? Признавайся! — взорвался Джордах.
— Я, — признался Том. Ах, этот сукин сын, трус с желтой кожей, этот негодяй Клод!
— Ты отдаешь себе отчет, сын мой, в том, — продолжал священник, — что случится с твоей семьей и семьей Клода, если только кто-нибудь узнает, кто поставил на горе этот крест и кто его зажег?
— Нас изгонят из города, — сказал взволнованный мистер Тинкер, — вот что произойдет с нами. В этом не может быть никаких сомнений. Твой отец не сможет продать ни одной буханки хлеба в этом городе, понимаешь? Население все припомнит: что вы — иностранцы, немцы по происхождению, даже если бы вам и очень хотелось, чтобы они забыли сей прискорбный факт.
— Ах, ради бога! — воскликнул Джордах. — Опять все эти красные, белые, голубые, серо-буро-малиновые…
— Против фактов не попрешь, — грубо сказал мистер Тинкер. — Нужно смотреть фактам в лицо, не увиливать. Могу представить вам еще один. Если только Бойлан узнает, кто устроил пожар на территории его поместья, кто сжег его сарай, то он нас затаскает по судам, будет нас постоянно преследовать, до конца жизни. Он наймет такого ловкого адвоката, такого опытного сутягу, который представит этот заброшенный сарай как великую ценность, какой больше нет нигде по всей стране, от Порт-Филипа до Нью-Йорка! — Он погрозил кулаком Тому. — И у твоего отца в кармане не окажется ни одного завалящего цента. Вы с Клодом — несовершеннолетние. И ответственность за вас несем мы. На это дело можно ухлопать сбережения…
Том заметил, как стали сжиматься в кулаки ладони отца. Казалось, он испытывает непреодолимое желание схватить его, Тома, за горло и задушить здесь же при всех.
— Успокойся, Джон, — сказал священник, обращаясь к брату. — Не стоит так укорять парня, нельзя его злить, выводить из себя. Нужно собрать сейчас весь наш общий здравый смысл, что-то придумать, чтобы как-нибудь выкрутиться. — Он повернулся к Тому. — Я не стану спрашивать тебя и пытаться узнать, по чьему это дьявольскому наущению ты заставил Клода ввязаться в это ужасное дело, совершить такой чудовищный поступок…
— Клод сказал, что это моя идея? — спросил Том.
— Такому мальчику, как Клод, — заступился за него священнослужитель, — который вырос в христианской семье, который ходит к мессе по воскресеньям в церковь, никогда и в голову не могла прийти такая безумная затея.
— Ладно, — сказал Том. Он найдет этого негодяя Клода, найдет как пить дать!
— К счастью, — продолжал священник в своем размеренном григорианском тоне, — когда Клод пришел к своему дяде, доктору Роберту Тинклеру, тот был дома один, и их никто не видел. Дядя оказал мальчику первую помощь, заставил во всем признаться, а потом отвез домой на своем автомобиле. По Божьему соизволению, его не заметили. Но у Клода серьезные ожоги, и ему придется не снимать повязки недели три, никак не меньше. Нельзя было его прятать в доме, пока он окончательно не выздоровеет. Всякое могло случиться: могли возникнуть подозрения у горничной, мальчик-разносчик мог случайно увидеть его с перевязанной рукой, какой-то дружок из школы мог навестить его, посочувствовать…
— Боже праведный, Энтони! — взмолился Тинкер. — Да опустись ты на землю, сойди, наконец, с кафедры для проповедей. — Лицевые мышцы его конвульсивно дергались, глаза налились кровью, он сделал большой шаг к Тому. — Мы отвезли этого маленького негодяя в Нью-Йорк и там посадили на самолет, вылетающий в Калифорнию. В Сан-Франциско у него есть тетка, и он будет у нее, пока не заживут ожоги и не снимут бинты. Потом мы отправим его в военную школу. Он вряд ли вернется в наш город, пока ему не исполнится девятнадцать лет. И если твой отец понимает, что нужно предпринять ему в этом случае, то пусть не мешкая выпроваживает тебя из города, только так можно избежать серьезных неприятностей. Пусть отправляет тебя подальше из города, туда, где тебя никто не знает и никто не станет задавать провокационных вопросов.
— Не беспокойтесь, мистер Тинкер, — сказал Джордах. — К вечеру и духа его здесь не будет.
— Так-то оно лучше, — с угрозой в голосе проговорил Тинкер.
— Ну ладно, все. — Джордах открыл дверь. — Вы мне оба надоели уже до чертиков! Убирайтесь-ка отсюда!
— Теперь мы можем уйти, — сказал священник. — Думаю, мистер Джордах сделает все, что нужно. — Тинкеру не терпелось сказать последнее слово. — Вы еще легко отделались, все вы. — И вышел из лавки с недовольным видом.
Джордах закрыл дверь, посмотрел на Томаса в упор.
— Ты на волоске подвесил над моей несчастной головой острый меч, ты, говнюк! Думаю, ты кое-что заработал. — Одним прыжком добравшись до Томаса, он с размаха опустил на него свой тяжелый кулак. Томас зашатался. Потом инстинктивно, оттолкнувшись от пола, нанес ответный сильнейший удар правой прямо в красноватый висок отца. Такой сильный, что Том не помнил, чтобы когда-нибудь так сильно бил. Джордах все же устоял на ногах. Не упал, но лишь выбросил вперед обе руки и пошатнулся и, не веря собственным глазам, уставился на сына. В холодных голубых глазах Тома застыла ненависть. Он, улыбнувшись, опустил руки по швам.
— Ступай очухайся, — бросил Томас с презрением. — Твой сынок, твой мальчик больше не станет бить своего дорогого отважного папочку.
Джордах, размахнувшись, ударил сына еще раз. Левая щека Томаса сразу же раздулась. Лицо покраснело, стало злым, похожим на густое бордово-красное вино. Томас стоял перед отцом, ничего не предпринимая, только улыбался. Джордах опустил кулаки. Этот последний удар имел для него чисто символическое значение — ничего больше. Как глупо. Бессмысленно. Ну и сыновья у меня! — подумал он, чувствуя, что у него закружилась голова.
— Ладно, все кончено, — сказал он. — Твой брат отвезет тебя на автобусе в Крафтон. Оттуда первым же поездом поедешь в Олбани. В Олбани пересядешь на другой, в штат Огайо. Будешь жить у дяди. Он о тебе позаботится. Я позвоню ему сегодня. Пусть он встретит тебя. Не вздумай собирать вещички. Я не хочу, чтобы тебя увидели с чемоданом в руках. — Он отпер двери пекарни. Том вышел, щурясь на воскресное, веселое солнце.
— Подождешь здесь, — сказал Джордах. — Я пришлю к тебе брата. И прошу тебя, никаких сцен с матерью, понял? — Он, закрыв дверь на ключ, похромал домой.
Только после того как отец ушел, Томас ощупал опухшую щеку.
Минут через десять Джордах вернулся с Рудольфом. Томас наклонившись стоял у окна, спокойно разглядывая улицу. В руках Рудольф держал свой зеленого цвета в полоску пиджак от костюма, который ему купили года два назад и из которого он давно вырос. Пиджак был ему узок в плечах, а руки высовывались далеко из коротких рукавов.
Рудольф, заметив распухшую щеку Томаса, вытаращил глаза. Ну и приложил его отец! У Джордаха сейчас был вид нездорового человека. Его естественная смуглая кожа на лице позеленела, стала бледной, глаза отекли. Всего один удар, подумал Томас, и вот во что он превратился!
— Рудольф все знает, — сказал Джордах. — Я дал ему деньги. Он знает, что делать. Он купит тебе билет до Кливленда. Вот адрес твоего дяди. — Он протянул ему клочок бумажки.
Кажется, я пополз вверх по социальной лестнице, подумал Томас. У меня даже появился дядя на всякий пожарный случай. Не хуже, чем у Тинкеров.
— Ну, идите, — сказал Джордах. — Запомни, зря не разевай варежку!
Сыновья пошли вниз по улице. Джордах смотрел им вслед, чувствуя, как пульсирует кровь в вене на виске, по которому нанес удар Томас, и, кроме того, он сейчас видел предметы перед собой расплывчато, неясно.
Его сыновья шли по пустынной улице их квартала трущоб. Один высокий, стройный, в хороших брюках из серой фланели, а второй — почти такой же высокий, но куда шире в плечах, в кургузом узком пиджачке похожий на подростка. Когда они завернули за угол, Джордах, повернувшись, пошел в противоположную сторону, к реке. Сейчас ему хотелось побыть одному. Позвонит брату позже. Его брат с женой — оба недотепы, согласились принять у себя его сына, сына того человека, который когда-то выгнал их из своего дома и никогда не благодарил за рождественские открытки, которые регулярно присылали ему каждый год… Эти открытки были единственным свидетельством того, что когда-то они жили вместе, в одной семье в Кельне, и того, что они все же оставались братьями, хотя и жили в разных частях Америки. Он, казалось, слышит, как брат говорит своей толстушке жене с типично немецким акцентом: «Что, в конце концов, нам делать? Кровь людская — не водица!»
— Что там у вас случилось? — спросил Рудольф, когда они завернули за угол и их не мог больше видеть отец.
— Ничего.
— Но ведь он тебя ударил, — настаивал Рудольф. — Посмотри на свою щеку — как ее разнесло!
— Ужасный удар, — насмешливо сказал Томас. — Может выстраиваться в очередь за призом. Лихой боксер!
— Когда он поднялся наверх, я его не узнал. Мне показалось, что он заболел.
— Я ему тоже врезал, — признался Томас и широко, самодовольно улыбнулся, вспоминая обмен ударами.
— Неужели ты его ударил?
— А что, нельзя? Потому что он отец, да?
— Господи! И ты остался жив?
— Как видишь! — невозмутимо ответил Томас.
— Неудивительно, что он решил от тебя избавиться. — Рудольф неодобрительно покачал головой. Он сердился на Томаса и никак не мог этого скрыть. Из-за Тома он опаздывал на свидание к Джулии. Ему так хотелось пройти мимо ее дома, посмотреть на него. Он мог сделать небольшой крюк ради этого, всего пара кварталов, но он помнил слова отца: нужно как можно скорее отправить Томаса из города и сделать это так, чтобы никто их не видел.
— Что с тобой, черт подери, происходит?
— Ничего. Просто я нормальный, горячий американский парень, с такой же красной кровью, текущей в моих жилах, как и у всех.
— Мне кажется, ты его сильно достал, — сказал Рудольф. — Он дал на билет на поезд целых пятьдесят долларов. Если отец так расщедрился, отвалил пятьдесят баксов, тут дело нечисто. Должно произойти что-то невероятное, просто колоссальное!
— Меня застали на месте преступления, когда я шпионил на япошек, — спокойно ответил Томас.
— Да, ты на самом деле крутой, — заметил Рудольф. Дальше они шли молча до самой автостанции.
Они вышли на автобусной остановке в Крафтоне, возле железнодорожного вокзала. Томас остался в небольшом парке возле вокзала, а Рудольф пошел покупать билет… Поезд до Олбани отходил через пятнадцать минут. Рудольф купил брату билет в кассе у худого, морщинистого кассира с зеленоватыми синяками под глазами. Он не стал покупать билет для пересадки в Олбани. Отец строго предупредил: никто не должен знать, что он едет до Кливленда. На вокзале в Олбани Том сам купит себе билет.
Когда Рудольф пересчитывал сдачу, его так и подмывало купить и себе билет, только в противоположном направлении, до Нью-Йорка. Почему первым в их семье должен быть Томас, который спасается бегством? Но, конечно, он билет до Нью-Йорка не купил. Рудольф вышел из здания вокзала, прошел мимо поджидавших прибытия очередного поезда дремавших таксистов, сидевших в своих старых, тридцать девятого года выпуска машинах.
Том сидел в парке под деревом, скрестив ноги, впиваясь острыми каблуками ботинок в мягкую почву зеленой лужайки. Он был настроен мирно. Никуда не торопился. Как будто ничего особенного не происходило.
Рудольф осмотрелся по сторонам: не следует ли кто за ними?
— Вот твой билет, — сказал он, протягивая картонный прямоугольничек. Том бросил на него ленивый, неспешный взгляд.
— Спрячь билет, убери его подальше, — сказал Рудольф. — Вот сдача с пятидесяти долларов. Сорок два пятьдесят. Это на билет от Олбани. По-моему, у тебя куча денег!
Томас сунул деньги в карман, даже их не считая.
— Старик, наверное, писал кровью, когда вытаскивал их из своего загашника, — сказал Томас. — Ты знаешь, где он прячет деньги, а?
— Нет, не знаю.
— Плохо. Я мог бы как-нибудь заехать домой и украсть их. Но ты ведь не сказал бы мне, даже если бы и знал, где его тайник. Нет, мой братец Рудольф — не из таких.
Подъехала машина. Они наблюдали, как она остановилась. За рулем сидела девушка, рядом — лейтенант ВВС. Они вышли из машины, прошли в тень под кирпичный навес вокзала. На девушке было бледно-голубое платье. Летний шаловливый ветер играл ее подолом, который лип к ее ногам. Лейтенант — высокий, очень загорелый молодой человек, словно только что вернулся из жаркой пустыни. Они остановились, поцеловались. На его зеленой «куртке Эйзенхауэра»1 бренчали медали и был виден золоченый нагрудный знак с крыльями. В руках — авиасумка. Рудольф внезапно как бы услышал гул тысяч авиационных двигателей в чужом небе, когда, не отрывая глаз, смотрел на эту пару. Вновь ощутил глубокую глухую боль от того, что родился слишком поздно, так и не попал на войну.
— Поцелуй меня, дорогая, — захихикал Томас. — Ведь я бомбил Токио.
— Чего ты добиваешься? — попытался остановить его Рудольф. — Черт бы тебя побрал!
— Ты когда-нибудь трахался? — поинтересовался Томас.
Этот вопрос он уже слышал от отца в тот день, когда он влепил затрещину мисс Лено.
— Тебе-то что?
Томас пожал плечами, наблюдая за молодой парой, входящей в вокзал.
— Ничего. Просто я могу уехать надолго, было бы неплохо и поговорить напоследок друг с другом по душам.
— Ну, если тебе так интересно, то нет, если тебе так хочется знать именно это, — признался Рудольф.
— Я и не сомневался, — сказал Томас. — Есть в городе один дом, называется «У Алисы», на Маккинли-стрит. Там всегда можно получить кое-кого в юбке всего за пять баксов. Скажи им, что это я прислал тебя, твой брат.
— Я смогу и сам о себе позаботиться, — сказал Рудольф. Он ведь на год старше Томаса, а брат задается, словно перед ним какой-то пацан.
— Наша дорогая сестрица получает свою порцию секса регулярно. Ты знаешь об этом?
— Это ее дело, — сказал Рудольф, приходя в ужас от откровенных слов брата. Гретхен! Такая чистая, такая аккуратная девушка, такая вежливая. Он никак не мог представить ее с кем-нибудь в кровати; их потные сплетенные тела.
— Хочешь знать, с кем она трахается? А может, сам догадаешься?
— Нет, не знаю.
— С Теодором Бойланом, вот с кем. Ну, как тебе это нравится?
— Откуда ты знаешь? — недоверчиво переспросил Рудольф. Он был уверен, что Томас лжет.
— Я выследил их и наблюдал за ними через окно, — равнодушно говорил Томас. — Он спустился в гостиную с голой жопой, а его хрен свисал чуть ли не до колен, ну как у жеребца-производителя, налил в два стакана виски и пошел по лестнице к ней наверх. «Гретхен, тебе принести виски наверх, или ты сама спустишься вниз?» — Томас передразнил Бойлана.
— Ну, она спустилась? — спросил Рудольф, хотя ему не хотелось слышать конец этой истории.
— Нет, и полагаю, ей было неплохо там, в постели.
— Значит, ты не видел, кто там был? — задал Рудольф вполне логичный вопрос, вступаясь за честь сестры. — Там, наверху, в кровати могла лежать любая девушка.
— Послушай, скольких девиц по имени Гретхен ты знаешь в Порт-Филипе? — спросил его Томас. — Во всяком случае, Клод Тинкер видел их вместе, когда она с Бойланом ехала к нему в машине. Она встречалась с ним у магазина Бернстайна в то время, когда должна была дежурить в своем госпитале. Может, и Бойлана тоже ранило? Во время испанско-американской войны1? Что скажешь?
— Боже мой, — вздохнул огорченный Рудольф. — С кем! С этим ублюдком Бойланом! — Но даже если бы она переспала вот с этим лейтенантом, который только что вошел в здание вокзала, он все равно защищал бы ее.
— Она, по-видимому, кое-что получает от Бойлана, — небрежно сказал Томас. — Можешь сам спросить у нее.
— Ты когда-нибудь говорил ей об этом? Намекал, что тебе все известно?
— Нет. Пусть себе наслаждается. Тихо-мирно. В любом случае, это же не мой хрен. Я просто отправился туда, на холм, чтобы немного позабавиться и как следует посмеяться. Кто она такая для меня? Ла-ди-да, ла-ди-да, откуда появляются детишки, мамочка?
Рудольф удивлялся, как мог его брат в таком юном возрасте испытывать в такой мере ненависть к окружающим.
— Если бы мы были итальянцами или джентльменами-южанами, — продолжал кривляться Томас, — то мы отправились бы на этот холм, в поместье, и отомстили бы за поруганную честь семьи. Отрезали бы ему яйца или просто пристрелили бы. В этом году я слишком занят, но если тебе угодно сделать это самому, то я даю тебе карт-бланш. Действуй!
— Ты, наверное, страшно удивишься, — сказал Рудольф, — но я могу и предпринять кое-что, если хочешь знать.
— Могу побиться об заклад, — сказал Томас. — Но в любом случае лично я уже кое-что предпринял. Так, просто информация для тебя.
— Что же?
Томас в упор посмотрел на Рудольфа.
— Спроси у отца. Он знает. — Томас встал. — Ну, ладно, мне пора. Поезд не будет ждать.
Братья вышли на перрон. Лейтенант с девушкой целовались. Может, он уже больше никогда к ней не вернется, и это — его последние поцелуи, подумал Рудольф. Что ни говори, но Америка все еще вела войну в Тихоокеанском регионе, дралась с япошками. Девушка плакала, целуя его, а он, пытаясь утешить, нежно гладил ее по спине. Рудольф подумал, а появится ли когда-нибудь у него девушка, которая, стоя на перроне и провожая его навсегда, будет плакать.
Наконец подошел поезд, покрытый густым слоем сельской пыли. Томас вскочил на подножку.
— Послушай, — сказал Рудольф, — если тебе понадобится моя помощь или что-нибудь из дома, напиши, я все сделаю.
— Мне ничего больше не нужно от вашего дома, — резко оборвал его Томас. Он доводил свой мятеж до конца. На его плохо развитом, детском лице была маска веселья, словно сейчас он ехал на забавное представление в цирк.
— Ну что же, — неловко сказал Рудольф. — Желаю удачи! — Все же Томас — его брат, и теперь только одному Богу известно, когда они увидятся снова.
— Могу тебя поздравить! Теперь вся кровать будет принадлежать только одному тебе. И тебе не придется переносить мою вонь, как у дикого зверя. Не забывай надевать на ночь пижаму.
До последнего мгновения не выдавая себя ничем, Том вошел в тамбур и из него в вагон, даже не оглянувшись на брата. Поезд тронулся. Рудольф увидел молодого лейтенанта. Он стоял в коридоре у открытого окна, махая на прощание своей девушке. Девушка бежала по платформе рядом с вагоном. Поезд набирал скорость. Девушка отстала от него. Остановилась на перроне. Она заметила взгляд Рудольфа, и ее лицо тут же помрачнело, стало сразу замкнутым: с него исчезли следы скорбной печали на людях, печальной любви у всех на глазах.
Рудольф вернулся в парк. Посидел немного на скамейке, ожидая автобус от вокзала назад, в Порт-Филип.
Гретхен укладывала сумку. Большую, потертую квадратную сумку с картонным дном, с желтыми пятнами, с бронзовыми заклепками. В ней когда-то ее мать привезла свое девичье приданое в Порт-Филип. Гретхен еще ни разу, ни одной ночи не ночевала вне дома, поэтому у нее не было собственного чемодана. Она приняла окончательное решение уехать из дома, когда отец вернулся после разговора с братьями Тинкерами и Томом и заявил, что Том надолго уезжает. Гретхен тут же поднялась на небольшой чердак, где хранились собранные семьей Джордахов ненужные вещи. Отыскала там среди хлама эту большую сумку и принесла в спальню. Мать увидела ее с сумкой в руках и наверняка догадалась, для чего она понадобилась дочери, но промолчала. Вот уже несколько недель мать с ней не разговаривала. С той памятной ночи, когда Гретхен вернулась домой из Нью-Йорка на рассвете с Бойланом. Она, очевидно, полагала, что такая беседа с Гретхен может заразить ее, Мэри Джордах, явным неприкрытым развратом, в который пустилась ее дочь.
Атмосфера переживаемого в доме кризиса, скрытый конфликт, странный взгляд отца, когда он позвал к себе Рудольфа, чтобы сказать ему что-то важное, наконец подтолкнули Гретхен к решительным действиям. Нужно уехать в это воскресенье — лучшего дня для отъезда и не придумаешь.
Гретхен очень продуманно собирала и укладывала свои вещи. Сумка, конечно, была мала для того, чтобы вместить все, что ей нужно. Ей пришлось выбирать, и она вытаскивала одни вещи, потом возвращала их обратно, снова вытаскивала, а на их место складывала более необходимые. Она рассчитывала уйти из дома еще до прихода отца, но была готова и на столкновение с ним. Она не испугается и все расскажет ему. Скажет, что потеряла работу и что уезжает в Нью-Йорк, чтобы поискать там другую работу. У отца на лице было такое странное выражение, когда они с Рудольфом спускались по лестнице. Брат тоже вел себя как-то странно и был, по-видимому, чем-то сильно ошарашен, — вот почему, решила она, сегодня как раз самый удобный день, чтобы уехать из дома и сделать это без ненужной стычки с отцом.
Ей пришлось перерыть все книги, пока она не нашла в одной из них конверт с деньгами. И для чего эта безмолвная дурацкая игра матери с ней? Ума не приложу. Можно смело предположить, что у матушки есть шансы оказаться в психушке: пятьдесят на пятьдесят. В таком случае она наверняка быстро научится с жалостью относиться к ней. Гретхен очень не хотелось уезжать, не увидевшись с Рудольфом и не попрощавшись. Но уже темнело. Никто не рискнет приезжать в Нью-Йорк в полночь. Она понятия не имела, к кому обратиться в Нью-Йорке. Но в конце концов можно обратиться в Ассоциацию молодых христианок1. Девушки проводили свою первую ночь в этом громадном незнакомом городе и в местах похуже.
Гретхен быстро оглядела свою голую теперь комнату, стараясь не затягивать прощание с ней. Достала деньги из конверта и положила конверт на середину своей узкой кровати. Потом вытащила чемодан в коридор. Мать сидела за столом. Курила. Остатки их праздничного обеда — скелет гуся, холодная красная капуста, печеные яблоки в склизком желе, покрытые жирными пятнами салфетки — оставались на столе уже несколько часов. Мать сидела за столом молча, вперив взгляд в стену.
— Ма, — сказала Гретхен, — по-моему, сегодня самый подходящий день для отъезда. Так что я собрала вещички и уезжаю.
Мать, заморгав, медленно повернула к ней голову.
— Поезжай, поезжай к своему любовнику, — глухо ответила она. Мэри усвоила свой оскорбительный словарный запас еще в начале века. Она допила все вино и теперь, кажется, опьянела.
Гретхен впервые видела мать пьяной, и от вида пьяной матери ей почему-то хотелось рассмеяться.
— Я ни к какому любовнику не еду. Меня уволили, я лишилась работы в этом городе и теперь еду в Нью-Йорк искать себе другую. Когда там устроюсь, то сообщу тебе все подробно.
— Проститутка, — отрезала мать.
Ну кто, скажите на милость, употребляет такое старомодное слово, как «проститутка», в сорок пятом году? Гретхен скривилась. Такое бранное слово придавало Мэри только больше комичности, несерьезности. Но Гретхен все же, сделав над собой усилие, подошла к матери и заставила себя поцеловать ее в щеку. Кожа у нее была такой грубой, высохшей, с сеточкой ломких капилляров.
— Притворные лобызания, — сказала мать, не спуская с нее взгляда. — Кинжал в букете роз! — Она откинула со лба прядь волос тыльной стороной руки. Этот усталый жест знаком ей с той поры, когда ей исполнился двадцать один год. Гретхен вдруг показалось, что мать уже родилась такой уставшей, измученной, и за это ей многое можно простить. Несколько мгновений Гретхен колебалась, выискивая проблески любви в лице этой охмелевшей женщины, сидевшей за неубранным столом с сигареткой в руках.
— Гусь, — с отвращением произнесла мать. — Ну кто ест гуся?
Гретхен покачала головой, потеряв всякую надежду. Она вышла в коридор и, подхватив сумку, пошла со своей ношей вниз по лестнице. Отперев внизу двери, выпихнула ногой тяжелую сумку на порог. Солнце уже садилось, и тени на улице были фиолетового цвета, цвета индиго. Когда она подняла сумку, включили уличные фонари бледно-лимонного цвета.
И тут она увидела Рудольфа. Он шел один, возвращаясь домой. Гретхен, поставив сумку на тротуар, стала его ждать. Когда он подходил к ней, она подумала, как ему к лицу новый блейзер! Какой он в нем красивый, аккуратный, и она порадовалась, что не зря потратила деньги. Увидев ее, он ускорил шаги.
— Куда это ты собралась? — Он подбежал к ней.
— В Нью-Йорк, — весело и беззаботно ответила Гретхен. — Может, присоединишься?
— Я бы рад, да…
— Может, посадишь леди в такси?
— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Рудольф.
— Только не здесь, — ответила она, оглянувшись на окна пекарни. — Отойдем отсюда куда-нибудь.
— Пошли, — сказал Рудольф, поднимая ее сумку. — Конечно, здесь не место для беседы.
Они пошли вниз по улице, выискивая глазами такси. «Гуд-бай! — напевала про себя Гретхен, когда они проходили мимо знакомых вывесок. — Гуд-бай, „Гараж Клэнси“, гуд-бай, „Мастерская по производству кузовов“, гуд-бай, прачечная „Сориано“, гуд-бай, лавка „Скобяные изделия и краска“ Уортона, гуд-бай, мясная лавка Фенелли „Первосортная телятина“, гуд-бай, аптека Болтона, гуд-бай, „Овощи и фрукты“ Джардино». Песня звенела у нее в голове, когда она бодро шагала рядом с братом, но в ее тональность уже вкрались жалостливые нотки. Нельзя уезжать без грусти с места, где прожил девятнадцать лет.
Через пару кварталов они взяли такси и доехали до вокзала. Гретхен пошла в кассу за билетом, а Рудольф, сидя на старом потрепанном чемодане, размышлял о превратностях судьбы в день своего семнадцатилетия: ему приходится прощаться со своими родными на вокзалах нью-йоркской железной дороги. Рудольф, конечно, не мог не чувствовать внутренней боли от легких и беззаботных движений сестры, от светящихся искорок радости у нее в глазах. В конце концов, она покидает не только родной дом, она покидает еще и его, Рудольфа. Он чувствовал себя с ней неловко, так как сегодня он знал, что она занималась любовью с мужчиной. «Пусть потрахается тихо-мирно», — вспомнил он слова Томаса. Нет, такие слова не годятся, нужно подобрать другие, более звучные, более мелодичные.
Сестра потянула его за рукав.
— Поезд придет через полчаса, — сообщила она. — Боже, я словно пьяная. Нужно все же обмыть мой отъезд. Давай сдадим сумку в камеру хранения, перейдем через улицу и зайдем в бар «Порт-Филипского дома».
Рудольф поднял сумку.
— Нет, я понесу ее. За камеру хранения нужно заплатить десять центов.
— Ну, давай хоть раз кутнем по-крупному, — засмеялась Гретхен. — Разбазарим свое наследство! Пусть текут рекой даймы, один за другим!
Когда она получала квитанцию за хранение сумки, ей показалось, что она сегодня пила целый день напролет.
В баре «Порт-Филипского дома» никого не было, кроме двух солдат. Они, сидя у самого входа, мрачно разглядывали в кружках военного времени свое пиво. Там было довольно тусклое освещение, почти темно и прохладно, но из окна был отлично виден железнодорожный вокзал. Огни его ярко горели в наступающих сумерках. Брат с сестрой сели за столик в глубине, и когда к ним, вытирая руки о фартук, подошел бармен, Гретхен твердым голосом сделала заказ:
— Два виски с содовой, пожалуйста!
Бармен не спросил, есть ли им восемнадцать лет. Гретхен таким безапелляционным тоном заказала виски, словно пила его всю свою жизнь. Рудольф предпочел бы просто коку, но сегодня столько событий, столько поводов для тоста.
Гретхен коснулась его щеки двумя пальчиками.
— Ну, нечего кукситься, — весело сказала она. — Как-никак сегодня у тебя день рождения!
— Да, конечно, — согласился он с ней.
— Почему папа отправил из города Томаса?
— Не знаю. Оба молчат, не говорят. Что-то стряслось с Тинкерами. Томми ударил отца. Вот это я знаю точно.
— Ну…— неуверенно, тихо протянула Гретхен. — Ничего себе денек, а?
— Да, денек что надо! — отозвался Рудольф. Она даже себе и представить не может, какой это был день для него, если принять во внимание то, что ему рассказал о ней Томас. Подошел бармен с сифоном в руках.
— Содовой не очень много, будьте любезны, — предупредила Гретхен.
Бармен надавил на собачку. Струя газировки ударила ей в стакан.
— А вам сколько? — спросил он Рудольфа, держа сифон над его стаканом.
— Столько же, — ответил он, всем своим видом показывая, что ему уже восемнадцать.
Гретхен подняла свой стакан:
— Выпьем за это славное украшение порт-филипского общества, за семейку Джордахов!
Они выпили. Рудольфу вкус виски не очень нравился. Гретхен выпила жадно, словно ее мучила жажда, будто она хотела пропустить еще по стаканчику до прихода своего поезда.
— Ну и семейка! — продолжала она, качая головой. — Прямо-таки собрание античных мумий. Почему бы тебе не сесть вместе со мной на поезд и не уехать в Нью-Йорк?
— Ты же знаешь, что пока я не могу.
— Мне тоже казалось, что мне никогда на такое не решиться. Но вот видишь, все же решилась, и вот сейчас уезжаю.
— Почему?
— Что значит — почему?
— Почему ты уезжаешь? Что случилось?
— Очень многое, — рассеянно ответила сестра. Она сделала большой глоток виски. — Из-за одного человека. Прежде всего. Он хочет на мне жениться.
— Кто? Бойлан?
Глаза Гретхен вдруг расширились и стали почти черными в темном салоне бара.
— Откуда ты знаешь?
— Мне рассказал Томми.
— А он-то откуда знает?
Ну, почему бы и нет, подумал он про себя. Она сама этого захотела, так что поделом. Ревность к сестре, чувство стыда заставляли его сделать ей больно.
— Он следил за вами, отправился на холм и все видел через окно.
— И что же он видел?
— Бойлана. Голого. В чем мать родила.
— Несчастный Томми! Зрелище явно не захватывающее, должна признаться. — Она засмеялась, но смех у нее получился невеселым, глухим, с какими-то металлическими нотками. — На него не так уже приятно глядеть, на Тедди Бойлана. Может, ему повезло, и он видел и меня голую, а?
— Нет, не видел.
— Плохо, — сказала она, — просто отвратительно. Ради чего он перся в такую даль? — Рудольф заметил у сестры твердое стремление унизить себя, причинить себе как можно больше боли, а этого он прежде в ней не замечал.
— Откуда ему известно, что именно я была у него в доме?
— Бойлан крикнул тебе снизу, принести ли тебе выпивку наверх.
— Ах, в ту ночь, — вздохнула она. — В ту ночь. Это была потрясающая ночь, скажу тебе. Когда-нибудь расскажу тебе подробнее. — Она внимательно посмотрела ему в лицо. — Нечего зря злиться, у сестер есть дурная привычка вырастать и гулять с парнями.
— Но не с Бойланом же, — горько заметил Рудольф. — С этим тщедушным мерзким человеком, стариком.
— Не такой он и старый, — ответила она. — И не такой уж тщедушный.
— Выходит, он тебе понравился? — с обвиняющим видом упрекнул он ее.
— Мне понравился секс, — возразила она. Ее лицо внезапно посерьезнело. — Мне понравилось заниматься любовью больше всего на свете. Такого я прежде никогда не испытывала.
— В таком случае почему же ты убегаешь?
— Потому что я давно уже здесь живу и если останусь еще, то все кончится браком с ним, понимаешь? А Тедди Бойлан не пара для твоей чистой, красивой сестренки. Не ему на ней жениться. Довольно сложно, не так ли? Тебе это трудно понять? А разве твоя собственная жизнь не такая сложная? Разве тебя не снедает, не изводит греховная, темная страсть? Женщина, которая старше тебя, которую ты регулярно навещаешь, когда ее мужа нет дома, а?
— Нечего насмехаться надо мной, — оборвал он ее.
— Прости меня, прошу тебя, — сказала она и, похлопав его по руке, подозвала бармена. Когда он подошел, она сказала: — Еще одно виски. — Тот пошел выполнять заказ, а она продолжала: — Мать напилась, когда я уходила. Она была пьяна, одна допила все вино, купленное на твой день рождения. Кровь агнца. Только это и требуется нашей семье. — Гретхен говорила о семье так, словно речь шла о чужаках, незнакомцах. — Захмелевшая чокнутая старуха, обозвала меня проституткой. — Гретхен недовольно фыркнула. — Вот тебе милое прощание с дочерью, уезжающей жить в большой чужой город. Уезжай отсюда и ты, — хрипло сказала она. — Уезжай, пока они не искалечили тебе жизнь. Уезжай из дома, в котором ни у кого нет друзей, где дверной звонок никогда не звенит.
— Никто меня не калечит, — возразил Рудольф.
— Не морочь мне голову, братец, — сказала Гретхен. — Война идет в открытую. Тебе меня не одурачить. Всеобщий любимчик, и тебе абсолютно наплевать на весь окружающий мир, наплевать тебе, живут люди вокруг тебя или уже все вымерли. Если ты не считаешь, что такой человек не калека, то можешь посадить меня в инвалидную коляску в любую минуту. — К ним подошел бармен, поставил стакан с виски перед ней, добавил из сифона содовой.
— Что ты мелешь, черт тебя подери, — воскликнул Рудольф, резко вставая. — Если у тебя такое обо мне мнение, то для чего я здесь? Я ведь тебе не нужен!
— Нет, не нужен, — подтвердила она.
— Вот, держи квитанцию за багаж, — сказал он, протягивая бумажку.
— Спасибо, — медленно произнесла она, словно оцепенев. — Ты сегодня сделал свое доброе дело. Я — свое.
Рудольф оставил ее одну за столом в баре. Гретхен допивала второй стакан виски — красивая девушка с привлекательным овальным, покрасневшим на скулах лицом, с блестящими глазами, с широко открытым жадным, чувственным ртом, с горечью в сердце, но уже такая далекая, уехавшая за тысячу миль от своей уютной комнатки над пекарней, от отца с матерью, от братьев, от любовника, на пути к громадному городу, который ежегодно поглощал в своей пучине миллион таких девушек, как она!
Рудольф медленно шел домой. Слезы выступили у него на глазах. Он плакал из-за себя, только из-за себя. Его брат, его сестра — правы. Ах как правы! Их суждения о нем верны, справедливы. Ему нужно меняться. Но как? Что требует в нем перемен? Его гены, его хромосомы, его знак зодиака?
Приближаясь к Вандерхоф-стрит, он остановился. Ему противна сама мысль о возвращении сейчас домой. Ему совсем не хотелось увидеть свою мать пьяной, ему не хотелось увидеть поразительный, ненавистный взгляд отца, превратившийся в недомогание, в болезнь. Рудольф пошел к реке. На поверхности водной глади пылал закат, и вода была похожа на расплавленную сталь. До него доносился прохладный спертый запах, запах холодного погреба. Сев на прогнившую скамейку возле заброшенного склада, в котором отец хранил свою гоночную лодку, Рудольф смотрел на противоположный берег. Там, вдали, что-то двигалось. Это была лодка его отца. Он неистово работал веслами, свирепо, ритмично, взрывая лопатками весел тихую воду, он греб вверх по течению. Внезапно вспомнил, что отец убил двоих человек: одного заколол штыком, другого — ножом. Он чувствовал внутри жуткую, гулкую пустоту. Выпитое виски обжигало грудь, и он чувствовал горький противный вкус во рту.
Он навсегда запомнит свой день рождения, подумал он.
Мэри Пиз сидела в темноте в гостиной, в облаке дыма. Она не реагировала на смрад от жареного гуся, на кислый аромат красной капусты, в беспорядке лежавшей на разделочной доске. Ну вот, оба уехали: и хулиган, и проститутка. Теперь у меня остался только один Рудольф, ликовала пьяная Мэри Пиз. Ах, если бы только сейчас разразилась на реке буря, там, вдали, на этой холодной реке, и поглотила лодку, каким прекрасным стал бы для меня этот день!
Прозвучал автомобильный гудок, и Том выбрался из грязной ямы из-под «форда», который ремонтировал. Вытирая на ходу руки ветошью, подошел к «олдсмобилю», остановившемуся у одной из бензоколонок.
— Полный, — сказал мистер Герберт, их постоянный клиент — агент по продаже недвижимости, который скупал земельную собственность вокруг гаражей по низким, военного времени ценам, а сам терпеливо ждал наступления послевоенного бума. Теперь, когда капитулировали и японцы, его машина все чаще стала появляться у гаража. Он покупал бензин на заправочной станции Джордаха за талоны, приобретенные на черном рынке, которые продавал ему Гарольд Джордах.
Томас, отвинтив крышку бака, вставил в него пистолет, нажал на спусковой крючок. День был жаркий. Запах от бензина поднимался невидимыми волнами вверх от бензобака. Томас вертел головой, стараясь не дышать бензиновыми парами. Из-за этой работы у него теперь каждый день болела голова. Эти немцы травят меня, объявили мне химическую войну, думал он, особенно теперь, когда война закончилась. Он считал своего дядю стопроцентным немцем, но относился к нему не так, как к своему отцу, тоже немцу. Естественно, у него был заметный немецкий акцент, а его две бледнолицые, белокурые дочки выходили по праздникам в своих платьицах, сшитых по баварской моде. Вся семья пожирала кучу сосисок, копченой ветчины с острым немецким соусом. В доме целыми днями звучали песни Вагнера и Шуберта, которые без устали, постоянно крутили на проигрывателе, так как миссис Джордах обожала музыку. Она просила Томаса называть ее тетей Эльзой.
Томас работал в гараже один. Его напарник, механик Койн, болел всю неделю, а второй механик уехал по вызову. Было два часа дня, и Гарольд Джордах все еще торчал дома, расправляясь со своим традиционным ланчем: Sauerbraten mit Spazle1 и тремя бутылками светлого вина Миллера… После этого обычно следовал приятный краткий сон наверху, на большой кровати рядом с его толстушкой женой, чтобы, не дай бог, не переработать и не нажить преждевременный сердечный приступ. Томаса вполне устраивало, что горничная дала ему пару бутербродов и немного фруктов в мешочке, чтобы он подкрепился на работе, в гараже. Чем меньше он видел домочадцев своего дяди, тем больше они ему нравились. Их общества ему вполне доставало, так как он жил в их доме. Ему выделили крохотную комнатушку на чердаке, где он лежал по ночам, потея от жары, ибо железная крыша дома ужасно накалялась за день от палящего солнца, особенно летом. Ему платили пятнадцать долларов в неделю. Его дядюшке Гарольду повезло. То, что произошло с этим сгоревшим крестом на холме в Порт-Филипе, было ему на руку.
Бак он залил под завязку, повесил пистолет, надел картуз и вытер бензин, разбрызганный на заднем крыле. Протер тряпкой ветровое стекло, взял у мистера Герберта четыре доллара тридцать центов, плюс еще чаевые от него — десять центов, щедрая душа.
— Большое спасибо, — бросил он заученную фразу благодарности, глядя, как «олдсмобиль» выезжает с заправки в сторону города. Гараж Джордахов стоял на окраине, и поэтому к ним постоянно заезжали транзитные машины. Томас вошел в контору, пробил чек на кассе, положил деньги в нижний ящик. Он закончил грязную работу под «фордом», и теперь делать ему было решительно нечего, хотя, конечно, если бы дядя оказался сейчас рядом, он наверняка нашел бы для него чем заняться. Мог заставить мыть туалеты или надраивать хромированные, сияющие кузова выставленных на площадке для продажи подержанных автомобилей. Томас лениво подумал, не взять ли ему деньги из кассы и не податься отсюда куда-нибудь подальше. Он нажал клавишу «нет продажи» и заглянул в ящичек кассы внизу. Вместе с четырьмя долларами и тридцатью центами Герберта там лежало десять долларов и тридцать центов. Когда дядя Гарольд уходил на ланч, он забрал с собой все выбитые чеки, оставив в кассе пять однодолларовых бумажек и один серебряный доллар монетой, если вдруг придется давать сдачу. Дядя никогда не стал бы владельцем гаража, площадки для продажи подержанных автомобилей и бензозаправочной станции, не считая каждый цент. Деньги, как известно, любят счет.
Томас сегодня еще ничего не ел. Взяв свой пакет с едой, он сел на кривоногий деревянный стул в тени у стены гаража, наблюдая за бойкой торговлей. Нельзя сказать, что эта картина оставляла его абсолютно равнодушным. Автомобили на площадке — длинные, с диагональными боками — очень похожи на большие морские корабли. Весело трепещущие флажки над ними были знаком о заключенных сделках. За дровяным складом, по диагонали через дорогу, начиналась чересполосица земельных, словно смазанных охрой, участков фермеров. Если сидеть спокойно, не делать лишних движений, то жара становится вполне сносной, а отсутствие поблизости дяди Гарольда создавало ощущение полного благополучия.
На самом деле никак нельзя сказать, что он несчастен в этом городе. Нельзя грешить против истины. Городок Элизиум в штате Огайо был, конечно, меньше по размерам его родного Порт-Филипа, но зато куда более процветающим, и в нем полностью отсутствовали трущобы, не было никаких признаков всеобщего запустения и тлена, которыми отличалась окружающая среда его родного города куда ни кинь взгляд. Рядом находилось небольшое озерцо с двумя отелями, открытыми летом; сельские коттеджи, которыми владели состоятельные люди, приезжавшие сюда из Кливленда. Поэтому у этого городка был всегда свежий, празднично-курортный вид. Это впечатление усиливали красивые, модные магазинчики, рестораны и разные зрелища, такие, как выставки племенных лошадей и регаты, устраиваемые для небольших лодок на местном озере. У всех жителей Элизиума, казалось, водятся деньжата, и этим он сильно отличался в лучшую сторону от Порт-Филипа.
Томас, порывшись в пакете, вытащил из него бутерброд, аккуратно завернутый в вощеную бумагу. Бутерброд с ветчиной, салатом и помидором, с толстым слоем майонеза, на очень свежем куске ржаного хлеба. С некоторых пор горничная Джордахов, Клотильда, начала вдруг подавать ему вкусные сэндвичи, причем каждый день разные, заменив ему порядком надоевшую диету из копченой болонской колбасы на толстых кусках хлеба, с которой ему приходилось мириться первое время. Тому стало чуть стыдно за свои грязные, все в масляных пятнах руки с грязными, черными ногтями на этом тщательно упакованном санитарно-чистом бутерброде. Вот почему Клотильда не могла выносить такую неприглядную картину, когда Томас уплетал ее бутерброды. Клотильда была приятной, милой женщиной лет двадцати четырех из французской части Канады. Она работала с семи утра до девяти вечера и раз в две недели по воскресеньям получала выходной. У нее были большие, печальные черные глаза и черные волосы. Ее смуглый цвет кожи на фоне белоснежной формы служанки ставил ее значительно ниже на социальной лестнице по сравнению с агрессивно-белокурыми Джордахами, будто она родилась на этот свет только для того, чтобы быть их служанкой.
Она также неизменно оставляла для него кусок пирога на кухонном столе, когда после обеда он выходил побродить по городу. Дядя Гарольд с тетей Эльзой не могли долго выносить его присутствия в своем доме, в общем так же, как и его, Тома, родители. Поэтому ему приходилось часто уходить из дома, бродить по улицам. Вечерами нечем было заняться. Он мог сыграть за какую-то команду в футбол при искусственном свете в парке, сходить в кино, выпить после сеанса содовой, а также искать встреч с девушками. У него не было друзей, которые могли бы задать ему неприятные вопросы по поводу его жизни в Порт-Филипе. Он старался быть со всеми окружающими подчеркнуто вежливым. Он даже ни разу не подрался с того времени, как приехал в этот город. Пока ему с лихвой хватало своих неприятностей. Но, несмотря ни на что, он совсем не считал себя несчастливым человеком. Теперь он был далеко от родительской опеки. Такую разлуку с ними считал он благословением божьим для себя. К тому же теперь у него была собственная кровать и не было никакой необходимости делить свою лежанку с братом Рудольфом, — это обстоятельство действовало весьма благоприятно на состояние его нервов. Отпала необходимость ходить в школу. Какое счастье! Он был не прочь поработать в гараже, хотя дядя Гарольд был ужасным занудой, постоянно суетился и о чем-то беспокоился. Тетя Эльза, как заботливая квочка, постоянно угощала его стаканами апельсинового сока, считая, что его худоба — это следствие плохого питания. В общем они были неплохие люди, хотя, конечно, недотепы. Их дочери, по сути дела, никогда с ним не сталкивались.
Никто из старших Джордахов толком не знал, почему его отослали прочь из дома. Дядя Гарольд как-то попытался выяснить, в чем дело, но Томас объяснил ему все очень расплывчато, в конце концов признавшись, что во всем виноваты его более чем скромные успехи в школе, что, конечно, не было прегрешением против истины, и, по его словам, отец хотел как можно быстрее от него избавиться, хотел, чтобы он сам, своими руками стал зарабатывать себе на жизнь. Дядя Гарольд был не против. Он считал делом высоконравственным, если родители посылают своего ребенка в другой город, подальше от себя, чтобы он сам научился зарабатывать деньги. Однако его удивляло, что Томас вообще не получал писем от родителей. После того короткого разговора по телефону, когда Аксель днем в воскресенье внезапно позвонил ему и сообщил, что к нему едет Томас, больше никаких звонков из Порт-Филипа не раздавалось. Гарольд Джордах был человеком семейным. Очень сильно, сверх меры любил своих дочурок, никогда не скупился на подарки жене, чьи деньги, прежде всего, позволяли ему вести безбедное существование в Элизиуме. Беседуя с Томом об Акселе Джордахе, дядя Гарольд обычно тяжело вздыхал, сетуя на разные темпераменты братьев.
— Мне кажется, Том, — говорил он, — что все дело в его ранении. Он очень трудно, болезненно переживал свое увечье. И оно лишь высветило темную сторону его характера. Как будто, кроме него, никто и никогда не получал такой раны!
Но с Акселем Джордахом он всецело разделял одну идею. Немецкий народ, по его твердому убеждению, сильно страдает от своего ребячества, и развязать войну ему ничего не стоит. «Как только заиграет военный оркестр, они начинают маршировать. Что привлекательного в этом? — искренне удивлялся он. — Ползать по грязи, когда фельдфебель орет на тебя как безумный, спать под холодным дождем, вместо удобной теплой кровати с женой, допускать, чтобы по тебе палили из ружей совершенно чужие люди, и потом считать себя счастливыми, если доживут в своем поношенном мундире до старости, когда под рукой не окажется даже ночного горшка, чтобы помочиться? Ну, война хороша для крупных промышленников, таких, как Крупп, которые делают пушки и спускают на воду военные корабли, но маленькому человеку что она, такая война, дает? — Он пожимал плечами. — Возьмите Сталинград, на кой черт он кому сдался? — Несмотря на то что дядя Гарольд был немцем, немцем до мозга костей, он старался избегать всех немецко-американских движений. — У меня нет ни на кого зуба! — убеждал он всех. Ему нравилось быть таким, каким он был, и его нельзя было ничем заманить в любую ассоциацию, которая могла, по его мнению, лишь скомпрометировать его. — У меня нет ни на кого зуба, — убеждал он всех. — Ни на поляков, ни на французов, ни на англичан, ни на евреев, ни на кого, даже на русских. Любой желающий может прийти ко мне и купить автомобиль или десять галлонов бензина на моей бензоколонке и если к тому же он платит мне настоящими американскими долларами, то такой человек — мой друг».
Томас тихо и безмятежно жил в доме дяди Гарольда, строго соблюдая все установленные в нем правила, но жил так, как ему хотелось. Иногда его раздражали придирки главы семьи, которому не нравилось, если Томасу вдруг приходила в голову мысль отдохнуть несколько минут на работе, расслабиться. Но он, конечно, был ему очень благодарен за священное убежище, предоставленное ему. Убежище, правда, временное. Том знал, что рано или поздно он покинет этот гостеприимный дом. Но пока спешить было некуда.
Он хотел было уже запустить руку в пакет за вторым сэндвичем, как вдруг увидел «шеви» 1938 года выпуска, принадлежащий двум девочкам-близнецам. Машина приближалась. Она, сделав поворот, подкатила к бензоколонке. Томас увидел, что в ней сидит только одна из двойняшек. Он так и не мог разобрать, кто именно: то ли Этель, то ли Эдна. Он их трахнул обеих, как и большинство его сверстников в городке, но до сих пор их постоянно путал.
«Шеви», чихая мотором и ужасно скрипя, остановился. Родители девочек просто купались в деньгах, но они твердо считали, что старый автомобиль вполне подходит двум шестнадцатилетним девчонкам, которые пока за всю свою недолгую жизнь еще не заработали ни цента сами.
— Привет, близняшка, — сказал Том, чтобы не ошибиться и не попасть впросак.
— Привет, Том!
Двойняшки — привлекательные, отлично загоревшие шатенки с прямыми волосами и маленькими, пухленькими, плотно обтянутыми узкими брючками попками. Если бы только не знать, что они переспали со всеми парнями в городе, то можно было бы с удовольствием появиться с ними где угодно.
— Ну-ка назови меня по имени, — сказала, поддразнивая его, девушка.
— Ах, да ладно тебе, — лениво ответил Том.
— Если не назовешь меня по имени, — настаивала на своем девочка, — то я поеду на другую бензоколонку, заправлюсь там.
— Можешь ехать, подумаешь! — равнодушно сказал Том. — Деньги все равно не мои, дядюшки.
— А я хотела пригласить тебя на вечеринку, — сказала близняшка. — Сегодня вечером мы собираемся поехать на озеро, приготовили хот-доги на всю компанию, купили три ящика пива. Но никуда я не стану тебя приглашать, если не скажешь, как меня зовут.
Том широко улыбался, стараясь выиграть время. Он смотрел на «шеви» с открытым верхом. Судя по всему, девушка ехала купаться. На сиденье лежал белый купальник.
— Я просто подтрунивал над тобой, Этель, — сказал он, быстро сообразив, что перед ним именно она, так как у Этель белый купальник, а у Эдны, насколько он помнил, голубой. — Я отлично знал, что это ты.
— Ладно, налей три галлона, — сказала Этель. — За то, что верно догадался.
— Я и не догадывался, для чего мне это? — сказал он, снимая пистолет с крючка. — Твой образ навечно отложился у меня в памяти!
— Что-то не верится, — сказала Этель. Она, разглядывая гараж, недовольно сморщила носик. — В какой ветхой развалюхе тебе приходится работать, — пожалела она его. — Могу поспорить: такой, как ты, парень вполне может найти для себя работу получше. Стоит только поискать. Например, в офисе.
Когда он познакомился с ней, он рассказал, что ему девятнадцать, что он закончил среднюю школу. Однажды в воскресенье вечером она сама подошла к нему на берегу озера, после того как минут пятнадцать он выкаблучивался на трамплине для прыжков в воду. Они разговорились.
— Мне здесь очень нравится, — сказал он тогда. — Я такой человек, большой любитель природы. Терпеть не могу сидеть дома.
— Разве я этого не вижу? — фыркнула она. Они трахнулись в лесу, прямо на земле, на одеяле, которое она всегда возила с собой в багажнике. Он так же трахнул ее сестру Эдну, на том же месте и на том же одеяле, хотя свои сексуальные подвиги он совершал в разные вечера. Близняшки, как и все в их семье, были пропитаны духом дележа, причем дележа равного, чтобы никого не обидеть. Конечно, в основном только из-за них, этих смазливых девочек, Том торчал в этом Элизиуме и работал в ветхом гараже своего дяди. Интересно, что же он будет делать зимой, когда все леса в округе будут завалены глубоким снегом?
Он завернул крышку бензобака, повесил на крючок пистолет. Этель протянула ему доллар, но талонов на бензин у нее не оказалось.
— А где же талоны?
— Ты удивлен, конечно, удивлен, — сказала она, улыбаясь. — Все вышли!
— Нет, они должны быть у тебя.
Этель обиженно надула губки:
— И это после того, что мы сделали друг для друга? Неужели ты думаешь, что Клеопатра требовала за свои услуги от Антония талоны на бензин?
— Но она не покупала у него бензин, — возразил Том.
— Какая разница? — не унималась обиженная Этель. — Мой старик приобретает талоны у твоего дяди. Из одного кармана — в другой. К тому же не забывай, идет война!
— Война закончилась.
— Да, но только что.
— Ладно, прощаю, — сказал Том. — Только потому, что ты красивая девушка.
— Ты считаешь, что я красивее Эдны? — спросила она.
— На все сто процентов!
— Я передам ей твои слова.
— Для чего? Для чего обижать людей, какой смысл? — возразил он. Ему совсем не нравилась идея сократить свой гарем наполовину из-за такого абсолютно ненужного обмена информацией.
Этель заглянула в пустой гараж.
— Как ты думаешь, люди могут заниматься любовью вон там, в этом гараже?
— Возьми на заметку сегодня на вечер, — посоветовал ей Том.
Она хихикнула.
— Очень приятно испробовать все на свете. Хоть раз, — заявила она. — У тебя есть ключ?
— Найду. — Теперь он знал, чем он будет заниматься холодной зимой и где именно.
— Ты не хочешь бросить эту развалюху и поехать со мной на озеро? Я знаю там одно местечко, где можно купаться голыми, как дикари. — И она соблазнительно заерзала на скрипучем кожаном сиденье. Две девушки из одной семьи, и обе такие сладострастные. Просто забавно! Интересно, что думают о них отец с матерью, когда вместе с дочерьми идут в церковь в воскресенье утром?
— Не забывай, я — работяга, — ответил Том. — Поэтому я просто необходим промышленности. Вот почему я не в армии.
— Очень хотелось бы, чтобы ты был капитаном, — сказала Этель. — Ужасно люблю раздевать капитанов в постели. Одну латунную пуговичку за другой. Одно удовольствие! Я бы расстегнула с большим удовольствием и твою ширинку, чтобы выпростать твой кинжал.
— Убирайся отсюда, — сказал Том, — пока сюда не пришел мой дядя и не спросил меня, взял ли я у тебя талоны на бензин.
— Где мы встретимся вечером? — спросила она, заводя мотор.
— Перед библиотекой. В восемь тридцать. Идет?
— Восемь тридцать, мальчик-любовник, — сказала она. — Я буду лежать на жарком солнце весь день, думая о тебе и страстно вздыхая. — Помахав ему на прощание, нажала на педаль газа, и машина рванула с места.
Том сидел в тени на сломанном стуле. Интересно, размышлял он, разговаривает ли его сестра Гретхен в таком игривом тоне с Теодором Бойланом? Сунув руку в пакет, извлек оттуда второй сэндвич, развернул его. Он был завернут в сложенный вдвое лист бумаги. Том развернул обертку. На ней увидел написанную карандашом аккуратным почерком старательной школьницы фразу: «Я люблю тебя». Том разглядывал признание. Он сразу узнал, чей это почерк. Клотильда всегда предварительно составляла список всего, что ей нужно заказать по телефону, и хранила этот список на полке в одном и том же месте на кухне.
Том тихо присвистнул и громко прочитал фразу: «Я люблю тебя».
Ему совсем недавно перевалило за шестнадцать, но голос у него по-прежнему оставался высоким, как у мальчишки. Ничего себе: двадцатипятилетняя женщина, с которой он, по сути дела, и парой слов не обмолвился! Осторожно сложив оберточную бумагу, он сунул ее в карман. Долго смотрел на поток машин, едущих быстро по дороге к Кливленду. Потом неторопливо стал есть сэндвич с беконом, с веточкой зеленого салата, помидорными кругляшками, обильно политыми острым майонезом.
Он знал, что сегодня вечером он на озеро не поедет ни за какие копченые жареные сосиски.
«Пятеро с реки» играли мелодию из «Твое время — мое время», а Рудольф исполнял на трубе соло, вкладывая все свои чувства в исполнение. Еще бы! В зале за столиком сидела Джулия. Она, не спуская с него своих красивых глаз, увлеченно слушала его игру. «Пятеро с реки» — так назывался джаз-банд Рудольфа. Он играл на трубе, Кесслер — на контрабасе, Уэстерман — на саксофоне, Дейли — на ударных и Фланнери — на кларнете. Это он, Рудольф, придумал название для своей группы. «Пятеро с реки», потому что все они жили в Порт-Филипе, на реке Гудзон, и потому что, как ему казалось, в таком названии есть что-то и профессиональное, и артистическое.
Они заключили контракт на три недели и играли по шесть вечеров в неделю в придорожном ресторане неподалеку от города. Он назывался «Джек и Джилл» и представлял из себя громадную, обшитую досками развалюху, которая вся сотрясалась до основания от топота ног танцующих. В ресторане был и бар с длинной стойкой, маленькие столики для посетителей. Большинство клиентов здесь пили только пиво. Вечерами по воскресеньям требования к их внешнему виду со стороны владельцев ресторана не были столь строгими, как обычно. Ребята надевали рубашки с открытым воротничком, а девушки — узкие обтягивающие брючки. Сюда приходили стайками девушки, обычно без кавалеров, в надежде, что кто-нибудь пригласит их на танец, а тем временем танцевали с подругой. Конечно, этот ресторанчик не сравнить с «Плазой» на Пятьдесят второй улице в Нью-Йорке, но все же здесь платили музыкантам неплохие бабки. Рудольф играл на своей трубе, и ему было очень приятно видеть, как Джулия покачала головой, отказывая какому-то мальчишке в пиджаке с галстуком, явно из младших классов. Он подошел к ее столику и пригласил ее на танец.
Родители Джулии разрешали дочери оставаться с Рудольфом допоздна по вечерам в воскресенье. Потому что они ему, несомненно, доверяли. Рудольф всегда нравился всем родителям — этого у него не отнимешь. И у них были все основания для такого доверия. Если бы она только попала в жесткие объятия крепко выпившего парня, которые целовались и обнимались здесь со всеми подряд, демонстрируя свое превосходство аффектированной манерой говорить, то Бог ведает, в какой переплет она могла бы попасть. Этот ее жест — отрицательное покачивание головой — сулил ему обещание, он свидетельствовал о возникшей симпатии между ними.
Рудольф исполнил три замысловатых такта обычной концовки джаз-банда перед пятнадцатиминутным перерывом, отложил в сторону трубу и помахал Джулии, приглашая ее выйти вместе с ним на улицу — подышать свежим воздухом. В этой развалюхе, несмотря на то что все окна были распахнуты настежь, в зале было душно и жарко, как в низовьях реки Конго в Африке.
Джулия взяла его за руку, и они пошли к деревьям, где стояли припаркованные автомобили. Какая у нее сухая, теплая, мягкая ручка, такая дорогая ему, желанная. Трудно поверить, что лишь одно прикосновение к руке девушки может вызвать столько сложнейших, запутанных эмоций!
— Когда ты играл соло, — говорила ему Джулия, — я сидела и не могла унять охватившую меня дрожь. Я сжалась, съежилась, стала как бы меньше в размерах, словно устрица, на которую выдавливают лимонный сок.
Рудольф фыркнул. Ему очень понравилось такое неожиданное сравнение. Джулия тоже засмеялась. У нее в голове всегда был, казалось, целый список необычных, неожиданных фраз, чтобы передать различные состояния ее души. «Я чувствую себя гоночной лодкой», — сказала она, когда гонялась за ним в городском плавательном бассейне. «Мне казалось, что я стала темной, обратной стороной Луны», — сказала она, когда однажды родители заставили ее мыть посуду, и она не смогла прийти на свидание с ним. Они прошли до конца автостоянки, чтобы уйти подальше от крыльца ресторана, на которое высыпали почти все танцующие пары, чтобы подышать свежим воздухом. Они подошли к какой-то машине, Рудольф открыл перед ней дверцу. Джулия проскользнула в темный салон. Он забрался за ней и захлопнул дверцу. Они, крепко обнявшись, слились в поцелуе — этому способствовала темнота в машине. Они целовались и целовались, все крепче прижимаясь друг к другу. Ее рот, ее губы казались ему то благоухающим пионом, то пушистым, нежным котенком, то мятным леденцом, а кожа на шее напоминала легкие крылышки бабочки. Они целовались жадно, беспрерывно, но больше ничего себе не позволяли.
Плавая в неизъяснимом блаженстве, Рудольф, как ему казалось, скользил куда-то в неведомое; глубоко нырял; плыл через истоки рек; проникал через завесу тумана; перелетал с одного облака на другое. Сейчас он сам превратился в свою трубу, которая сама исполняла берущую за душу мелодию. Он перестал чувствовать отдельные части своего тела, он превратился в нечто единое целое, неразделимое, нечто, изнывающее от любви, дарящее любовь… Он, с трудом оторвав свои губы от нежных губ Джулии, скользнул на нежную шею, а она, откинув голову, оперлась рукой о сиденье.
— Я люблю тебя, — сказал он, и его сразу же окатило потоком неизведанной прежде радости — ведь он впервые произнес эти колдовские слова. Она порывисто прижала его голову к своей груди, и от ее удивительно крепких, сильных, гладких рук изумительно пахло абрикосами.
Вдруг неожиданно кто-то резко рванул на себя дверцу. Раздался грубый мужской голос:
— Какого черта вы здесь делаете?
Рудольф резко выпрямился на сиденье, обняв рукой Джулию за плечи, чтобы не дать ее в обиду.
— Обсуждаем проблему атомной бомбы, — спокойным тоном сказал он. — Ну, как по-вашему, чем мы здесь занимаемся? — Сейчас он был готов умереть, умереть на месте, только не подать вида перед Джулией, что он смущен, что он стушевался.
Какой-то мужчина стоял у дверцы автомобиля с его стороны. Было темно, и Рудольф сразу не мог разглядеть, кто это. И вдруг этот человек рассмеялся.
— Ну вот, — сказал он, — задай глупый вопрос и получишь глупый ответ! — Он шагнул в сторону, и бледный луч от гирлянды лампочек под деревьями осветил его лицо. Рудольф сразу же его узнал. Желтоватые, тщательно зачесанные волосы, густые кустики белесых бровей.
— Прошу меня простить, Джордах, — сказал Бойлан. Это был он. По голосу чувствовалось, что такая неожиданная встреча его позабавила.
Он знает меня, подумал Рудольф. Интересно, откуда?
— Между прочим, этот автомобиль принадлежит мне, но ничего страшного, располагайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома, — продолжал Бойлан. — Я вовсе не намерен мешать артисту в короткие минуты его досуга. Я всегда знал, что юные леди отдают предпочтение трубачам.
Рудольфу, конечно, было бы приятно услышать такие слова, но только в другой ситуации и из другого источника.
— В любом случае я не собирался уезжать так рано, — продолжал Бойлан. — Вообще-то я хотел еще выпить. Когда освободитесь, то не окажете ли мне честь, не присоединитесь ли ко мне — выпьем в баре на посошок. — Он, чуть заметно поклонившись, захлопнул дверцу и, повернувшись, торопливо зашагал прочь.
Джулия сидела с другой стороны, сидела выпрямившись, собравшись, по-видимому, ей было стыдно.
— Он нас знает, — сказала она чуть слышно.
— Меня, — поправил ее Рудольф.
— Кто это?
— Его фамилия Бойлан, — сказал Рудольф. — Представитель святого семейства.
— Ах, вон оно что! — воскликнула Джулия.
— Да, вот так. Послушай, может, ты хочешь домой? — Через несколько минут отходил автобус. Ему хотелось защитить Джулию, защитить до конца, хотя он не мог точно определить, от чего ее защищать.
— Нет, я не поеду, — с вызовом, твердо ответила Джулия. — Что мне скрывать, скажи на милость? А тебе?
— Нечего!
— В таком случае, еще один поцелуй, напоследок! — Она пододвинулась к нему, раскрыв для объятий руки. Но поцелуя не получилось. Он уже не чувствовал той радости, что прежде: никакого порхания с одного облака на другое.
Выйдя из машины, они вернулись в ресторан. Открыв двери, они сразу же увидели Бойлана. Он сидел в самом конце зала у стойки бара, повернувшись к ней спиной и облокотившись на нее. Он внимательно посмотрел на них, потом сделал знак, что он видит их.
Рудольф проводил Джулию до ее столика, заказал для нее имбирное пиво, а сам взошел на площадку и начал отбирать ноты для следующей части программы.
В два часа ночи они в заключение вечера сыграли «Спокойной ночи, дамы!». Музыканты принялись укладывать в футляры свои инструменты. Последняя пара танцующих сошла с площадки. Бойлан сидел в баре на том же месте. Уверенный в себе человек среднего роста, в серых узких фланелевых брюках, в хрустящем матерчатом пиджаке. Когда Рудольф с Джулией сошли с площадки, он небрежно пошел к ним навстречу. Бойлан, конечно, выделялся внешним видом среди остальных посетителей — молодых людей в рубашках с открытым воротником, загорелых военнослужащих и молодых работяг, вырядившихся по случаю субботы в голубые костюмы.
— У вас, дети мои, есть на чем доехать домой? — спросил он, подойдя к ним.
— Видите ли, — сказал Рудольф, поморщившись от неприятных для него слов «дети мои», — у нас в группе у одного парня есть машина. Мы все набиваемся в нее, и он развозит нас по домам. — Отец Бадди Уэстермана обычно отдавал им свой семейный автомобиль, когда они выступали в клубе, и они нагромождали на его крышу контрабас и ударные. Если кто-то из ребят был с девушкой, то они вначале развозили по домам их, а потом сами заезжали в круглосуточный вагон-ресторан «Эйс», чтобы съесть пару гамбургеров, и вечер на этом завершался.
— Вам будет удобнее поехать в моей машине, — сказал Бойлан.
Он взял Джулию под руку и повел ее к выходу. Бадди Уэстерман вопросительно вскинул брови, глядя вслед этой паре.
— Нас подвезут до города, — поспешил объяснить ему Рудольф. — Твой автобус, по-моему, переполнен.
Вот с чего начинается предательство.
Джулия сидела на переднем сиденье «бьюика». Бойлан, нажав на газ, выехал со стоянки на дорогу, ведущую в Порт-Филип. Рудольф знал, что сейчас он прижимает ногу к ноге Джулии. Тело этого человека вот так же прижималось к обнаженному телу его сестры. Рудольфу в машине стало как-то не по себе, и ему это не нравилось. Вот они втроем сидят в машине, в которой пару часов назад они с Джулией так мило обнимались и целовались. Рудольф решительно отогнал от себя эти мысли. Для чего зря мудрить?
Настроение немного улучшилось, когда Бойлан, узнав, где живет Джулия, сказал, что вначале отвезет домой ее. Ну, слава богу! Теперь он избавлен от душераздирающей сцены, когда пришлось бы наотрез отказываться оставлять свою девушку наедине с Бойланом. Джулия была не такой, как всегда, казалась какой-то подавленной, глядя вперед на летевшую под колеса «бьюика» асфальтовую дорогу, освещаемую фарами автомобиля. Бойлан ехал быстро, он вел машину умело, как заправский гонщик, резкими рывками обгоняя другие машины, в то время как его руки спокойно лежали на руле. Рудольфу понравилась стремительность, но от искусства Бойлана ему почему-то стало не по себе. Выходит, он все же кривит душой.
— У вас приятный оркестр, удачное сочетание музыкантов, — сказал Бойлан.
— Благодарю вас за комплимент, — ответил Рудольф. — Но нам пока еще не хватает практики и новых аранжировок.
— Вам удается держать ритм. Приходится лишь сожалеть, что я давно завязал с танцульками.
Рудольфу понравились его слова. Конечно, думал он, мужчины, которым за тридцать, не должны танцевать с молодыми девушками, это смешно и даже неприлично. И Рудольф снова почувствовал раскаяние в том, что частично оправдывает поведение Теодора Бойлана. Он должен быть ему благодарен хотя бы за то, что он не танцевал на публике с Гретхен и не делал их обоих дураками в ее глазах. Ведь если с молодыми девушками танцуют мужчины, которые намного их старше, такое представление хуже некуда.
— Ну а вы, мисс…— Он ждал, кто из них первым подскажет ее имя.
— Джулия, — сказала она.
— Джулия, а дальше?
— Джулия Хорнберг, — сказала она, занимая сразу же оборонительную позицию. Она очень ревниво относилась к своему имени.
— Хорнберг? — повторил Бойлан. — Я случайно не знаком с вашим отцом?
— Нет, мы совсем недавно приехали в этот город.
— Он не работает на моем заводе?
— Нет, не работает.
Вот он, долгожданный момент триумфа! Какой позор, какое унижение, если бы ее отец оказался еще одним бессловесным вассалом Бойлана. Да, конечно, он — Бойлан, но есть все же такие вещи, которые недоступны даже ему.
— А вы, Джулия, тоже любите музыку? — спросил Бойлан.
— Нет, не люблю, — к удивлению Рудольфа, резко сказала девушка. Она сражалась, как могла, хотела осадить высокомерного Бойлана, была с ним как можно холоднее. Но он, казалось, этого не замечал.
— Вы очень привлекательная девушка, Джулия, — сказал он. — И, глядя на вас, я счастлив констатировать, что дни моих поцелуев еще не ушли в прошлое, как время танцев.
Грязный, старый развратник, подумал Рудольф. Он нервно царапал ногтями футляр своей трубы, напряженно раздумывая, не попросить ли Бойлана остановиться, чтобы высадить Джулию. Но в этом случае придется добираться до города пешком, и он доставит Джулию родителям не раньше четырех утра. Как это ни печально, но очко не в его пользу. Рудольф умел оставаться человеком практичным даже тогда, когда задевали его честь.
— Рудольф! Я не ошибаюсь, вы — Рудольф, так?
— Да. Я — Рудольф, — ответил он. Должно быть, его сестрица не удержалась, открыла рот, как водопроводный кран.
— Рудольф, вы собираетесь стать музыкантом-профессионалом? — Теперь Бойлан создавал впечатление доброго советника по вопросам выбора профессии.
— Нет, я не столь хорошо владею музыкальным инструментом, — признался Рудольф.
— Очень мудрое суждение, — заметил Бойлан. — Ничего хорошего профессия музыканта в будущем не сулит. Собачья жизнь. К тому же придется общаться со всяким сбродом.
— Мне ничего об этом не известно. — Нельзя же безнаказанно потакать этому Бойлану во всем! — И я никогда не думал, что такие музыканты, как Бенни Гудман, Пол Уайтмэн или Луис Армстронг, — сброд.
— Кто же точно знает? — спросил Бойлан.
— Они — артисты, — через силу вымолвила Джулия.
— Одно не исключает другого, дитя, — мягко рассмеялся Бойлан. — Рудольф, — сказал он, стараясь не обращать особого внимания на ее раздражение, — что вы собираетесь делать?
— Когда? Сегодня ночью? — Он, конечно, понимал, что Бойлан имеет в виду его будущую карьеру, но ему совсем не хотелось открывать перед этим типом свою душу нараспашку. Он имел весьма смутное представление о том, что интеллект любого человека может быть использован против него самого.
— Сегодня ночью, как я смею надеяться, вы поедете домой, чтобы как следует выспаться, и вы вполне заслужили такой сон своей выдающейся игрой на трубе, своей трудной вечерней работой, — сказал Бойлан. Рудольфа передернуло от его язвительных слов. Все его слова рассчитаны на то, чтобы оскорбить, обидеть его. — Нет, я имею в виду вашу будущую карьеру, — серьезно сказал Бойлан.
— Пока еще не знаю. Прежде нужно закончить колледж.
— Ах, так вы собираетесь поступать в колледж? — Искусственное удивление в голосе Бойлана — это, конечно, очередной укол в его адрес.
— Почему бы Рудольфу не поступить в колледж? — вмешалась в разговор Джулия. — Он — хороший ученик, круглый отличник. Только что вступил в «Аристу».
— На самом деле? Простите меня за невежество, а что такое эта «Ариста»?
— Почетное школьное общество, — объяснил Рудольф, придя на выручку Джулии. Для чего ему защита со стороны такой девчонки? — Ничего особенного, — продолжал он. — Если вы умеете читать, писать, то практически…
— Не выдумывай, все значительно сложнее, — оборвала его Джулия. Она скорчила недовольную гримасу из-за этого самоуничижения. — Туда поступают самые лучшие ученики школы. Если бы я поступила в «Аристу», то не стала бы на нее брызгать слюной.
Боже мой, «брызгать слюной»! Где это она подцепила такое выражение? По-видимому, гуляла с каким-то парнем с юга, из штата Коннектикут. Червь сомнения зашевелился.
— Я уверен, Джулия, что это величайшая заслуга, — миролюбиво заметил Бойлан.
— Ну а вы думали…— упрямилась Джулия.
— Просто Рудольф — юноша скромный, — сказал Бойлан. — Обычное качество любого мужчины.
Атмосфера в салоне автомобиля начинала накаляться. Джулия теперь обижалась и на Бойлана и на Рудольфа. Бойлан наклонился к панели и включил радиоприемник. И из него из летевшей мимо темной ночи до них донесся умиротворяющий, спокойный голос диктора, читающего последние известия. Где-то произошло землетрясение. К сожалению, они включили радио поздно, и теперь они не знали, где, в какой стране, в каком месте. Сотни убитых, тысячи людей остались без крова, — до них доносились резкий свист, помехи из этого темного, непроглядного радиомира, в котором волны распространялись с сумасшедшей скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду.
— Казалось, теперь, когда война закончилась, — сказала Джулия, — Бог мог бы и отдохнуть немного, не подвергать испытаниям весь мир.
Бойлан, бросив на нее быстрый удивленный взгляд, выключил приемник.
— Бог никогда не отдыхает от трудов своих, — сказал он.
Старый лицемер! — подумал Рудольф, говорит о Боге. После того, что натворил.
— В какой колледж вы собираетесь поступать, Рудольф? — Бойлан обращался к нему, скосив глаза на высокую, но небольшую грудь Джулии.
— Пока не решил.
— Вам предстоит принять весьма серьезное решение. Те, кого вы там встретите, скорее всего захотят изменить, перекорежить всю вашу жизнь. Если вам понадобится помощь, то я могу замолвить о вас словечко в своей альма-матер. Сейчас, когда с фронта возвращаются наши прославленные герои, молодым неслужившим ребятам, таким, как вы, будет нелегко поступить в колледж.
— Благодарю вас. — Только этого ему не хватало. Никогда в жизни! — У меня еще есть время серьезно подготовиться. Несколько месяцев до подачи заявления. А в каком колледже вы учились?
— В Вирджинском, — ответил Бойлан.
Тоже мне, колледж, презрительно подумал Рудольф. Да в Вирджинский может поступить любой. Почему только он говорит о нем, словно это — Гарвард, или Принстон, или, по крайней мере, Амхерст?
Они подъехали к дому Джулии. Машинально Рудольф бросил взгляд на окно мисс Лено в соседнем доме. Свет там не горел.
— Ну вот, приехали, — сказал Бойлан, когда Рудольф, открыв дверцу со своей стороны, вылез из машины. — Как было приятно доставить вас сюда…
— Благодарю вас за то, что подвезли, — сказала Джулия. Она вылезла из машины и быстро, вприпрыжку, мимо Рудольфа направилась к подъезду. Рудольф пошел за ней следом.
В конце концов, он мог поцеловать ее на крыльце, пожелать спокойной ночи. Джулия сосредоточенно рылась в своей сумочке, пытаясь отыскать ключ, рылась, низко наклонив голову, и хвостик ее волос, как у пони, упал сверху ей на лицо. Рудольф пытался приподнять ее подбородок, чтобы поцеловать ее, но она резко отстранилась от него, словно дикарка.
— Лизоблюд! — бросила она ему. Она зло повторила, копируя: — «Ничего особенного. Если умеешь читать, писать, то практически…»
— Джулия…
— Лижешь зад богачам. — Рудольф еще никогда не видел у нее такого озлобленного, такого безжалостного лица, такого бледного, абсолютно закрытого, непроницаемого. — Ты только посмотри на этого замшелого старика! Он же красит волосы. И даже брови. Но некоторые люди готовы отдать все на свете за то, что кто-то подвезет их до дому на автомобиле, не так ли?
— Джулия, ты ведешь себя безрассудно, — упрекнул он ее. Если бы она только знала всю правду об этом Бойлане, то тогда он мог бы понять причину ее приступа гнева. Но вдруг неожиданно так взбелениться, и только потому, что он старался быть вежливым с этим человеком…
— Ну-ка убери свои лапы. — Она наконец достала ключ из сумочки и теперь, склонившись над замочной скважиной, вставляла в нее ключ. От нее по-прежнему исходил сладкий запах абрикосов.
— Завтра я зайду, часа в четыре…
— Это ты так решил? Нет уж, погоди, когда я приобрету «бьюик», и тогда милости прошу! Тебя больше устраивает его скорость. — Джулия, открыв замок, стремительно проскользнула в дверь шуршащей, ароматной, разгневанной тенью. Мгновение — и она исчезла, громко хлопнув за собой дверями.
Рудольф медленно вернулся к машине. Ну, если любовь вот такая, то ну ее к черту! Он сел в машину, захлопнув дверцу.
— Что-то вы слишком быстро попрощались, — заметил Бойлан, заводя мотор. — Когда я был молод, мы всегда старались оттянуть время, отведенное для прощания.
— Ее родители требуют, чтобы она не очень поздно возвращалась домой.
Бойлан гнал машину в направлении Вандерхоф-стрит. Он знает, где я живу, подумал Рудольф. И, главное, даже этого не скрывает.
— Очаровательная девушка, эта маленькая Джулия, — сказал Бойлан.
— Да…
— Надеюсь, вы с ней не только целуетесь?
— Не ваше дело, сэр, — резко ответил Рудольф. Но даже сейчас, когда его охватил гнев, он не мог сдержать своего восхищения от того, как говорил этот человек. Слог Бойлана был отточенным, холодным, равнодушным. Рудольф Джордах никогда не был хамом, и он не позволит подобным образом относиться к себе никому.
— Конечно, это ваше дело, — сказал Бойлан. — Но соблазн слишком велик. Когда я был в вашем возрасте…— Он, осекшись, тяжело вздохнул. По-видимому, вспомнил о целой толпе девственниц, которых он лишил этой добродетели.
— Кстати, — спохватившись, поинтересовался он обычным деловым тоном, — вам что-нибудь сообщает о себе сестра?
— Время от времени, — осторожно ответил Рудольф. Она писала ему через Бадди Уэстермана, так как не хотела, чтобы мать читала ее письма. Она жила в общежитии Ассоциации молодых христианок, в Даунтауне, в Нью-Йорке. Ходила от одной театральной конторы до другой, пыталась найти работу актрисы, но продюсеры что-то не сбивались с ног, чтобы заключить контракт с девушкой, игравшей в средней школе роль Розалинды. Пока она не нашла никакой работы, но ей очень нравился Нью-Йорк. В первом же письме она попросила у него прощения за свое грубое поведение, когда они сидели на вокзале за столиком в баре «Порт-Филипский дом». В общем, она была тогда сильно расстроена и потому не осознавала толком, какую чушь несла. Но она все равно по-прежнему убеждена, что ему нечего надолго задерживаться в их доме. Прочность дома Джордахов, писала она, зиждется на зыбучем песке. И ничто на свете не могло поколебать ее твердого мнения.
— Как она поживает? — осведомился Бойлан.
— Все в порядке!
— Знаете, я ведь с ней знаком, — сказал Бойлан, не повышая голоса, лишенного всяких эмоций.
— Да, знаю.
— Она рассказывала вам обо мне?
— Нет, насколько я помню.
— Ага. — Трудно сказать, что хотел выразить Бойлан этим междометием. — У вас есть ее адрес? Время от времени я бываю в Нью-Йорке и мог бы выкроить пару часов, чтобы угостить ребенка хорошим обедом.
— Нет, у меня ее адреса нет, — отрезал Рудольф. — К тому же она постоянно переезжает.
— Понятно. — Бойлан, конечно, видел его насквозь, но не стал настаивать на своей просьбе. — Ну, если узнаете, то прошу сообщить мне. У меня сохранилось кое-что для нее, и, насколько мне известно, она не прочь это получить.
— Д-а-а, — протянул Рудольф.
Бойлан, повернув на Вандерхоф-стрит, остановился перед пекарней.
— Ну вот, приехали, — сказал он. — Вот он, дом честного тяжкого труда. — В его голосе явственно чувствовалась насмешка. — Ну, молодой человек, желаю вам спокойной ночи. По-моему, мы провели вместе очень приятный вечер.
— Спокойной ночи, — сказал Рудольф. Он вылез из машины. — Большое вам спасибо.
— Да, ваша сестра говорила мне, что вы любите удить рыбу, — сказал Бойлан. — Через мое поместье протекает вполне чистая речка. Там полно рыбы. Не знаю, право, почему. Может, потому, что к ней никто близко не подходит? Если хотите попытать рыбацкое счастье, в любое время приезжайте.
— Благодарю вас, — сказал Рудольф. Ну вот, взятка. Но ведь он же заранее знал, что Бойлан постарается его подкупить. Ах, невинная, скользкая форель! — Я приеду.
— Отлично, — обрадовался Бойлан. — Я попрошу своего повара приготовить нам пойманную рыбу, и мы славно вдвоем пообедаем. Вы — очень интересный парнишка, и мне с вами приятно разговаривать. Может, к тому времени у вас будет новый адрес вашей сестры.
— Может быть. Еще раз большое спасибо.
Бойлан, помахав рукой на прощанье, уехал.
Рудольф вошел в дом, не зажигая света, поднялся к себе. Он слышал, как храпит отец. Сегодня суббота. А ночью по субботам отец не работал. Он прошел мимо двери спальни родителей, осторожно ступая, чтобы не разбудить их, поднялся к себе в комнату. Он не хотел разговаривать с матерью.
— Отныне я собираюсь торговать своим телом и торжественно заявляю об этом, — сказала Мэри-Джейн Хэкетт. Она приехала в Нью-Йорк из штата Кентукки. — Им не нужен никакой талант, им подавай только голую, пышную женскую плоть. В следующий раз, как только кому-то понадобятся девушки для «секс-шоу», я скажу: «Пока, Станиславский» — и буду вилять своим старым южным задом для увеселения публики, лишь бы платили.
Гретхен, Мэри-Джейн Хэкетт и группа молодых девушек и парней сидели в тесной, увешанной афишами приемной театральной конторы Николса на Сорок шестой улице, ожидая встречи с Байардом Николсом. В приемной было всего три стула, и кандидатов на роли от секретарши отделяла только тонкая перегородка. Она печатала, с каким-то остервенением вонзая свои острые, словно маленькие кинжалы, пальцы в клавиши, будто английский язык — ее самый злейший враг, и чем скорее разделаешься с ним, тем лучше.
На третьем стуле сидела какая-то характерная актриса в меховом боа, хотя даже в тени на улице было не менее восьмидесяти восьми градусов по Фаренгейту.
Не пропуская ни одной буковки на своей машинке, секретарша автоматически говорила «хелло, дорогуша!» каждый раз, когда двери в контору открывались и на пороге появлялся новый кандидат. Пролетел слушок, что Николс набирает актеров для новой пьесы — шесть человек: четверых мужчин и двух женщин.
Мэри-Джейн Хэкетт, высокая, стройная блондинка, плоская, как доска, почти без грудей, зарабатывала деньги, в основном работая моделью. Гретхен не могла стать моделью — у нее оказалась фигура не модели. Мэри-Джейн Хэкетт уже поучаствовала в двух спектаклях на Бродвее, которые закончились полным провалом, поиграла полсезона в летней театральной труппе и теперь судила о театре со знанием дела, как настоящий ветеран сцены.
Она изучающе-внимательным взглядом смотрела на актеров, стоявших прижавшись спинами к афишам, рассказывающих о славном театральном прошлом Бейарда Николса и о его театральных постановках.
— Подумать только, — возмущалась Мэри-Джейн, — со всеми этими хитами, которые гремели в самые темные времена, начиная с 1935 года, Николс мог позволить себе что-то более солидное, чем эта крысиная нора, по крайней мере, хотя бы установить здесь кондиционер. У него должен ведь остаться хотя бы тот первый никель, который он когда-то, лет сто назад, заработал. Сомневаюсь, что он заплатит кому-то чуть больше минимума, но даже если и заплатит, то небось не преминет прочитать вам длинную лекцию на тему, почему, на его взгляд, Франклин Д. Рузвельт угробил нашу страну.
Гретхен то и дело нетерпеливо поглядывала на секретаршу. Офис был таким крошечным, что она волей-неволей должна была выслушивать стенания Мэри-Джейн. Но секретарша, не проявляя к ним никакого интереса, упорно продолжала бороться с машинкой, наносить ей ощутимое поражение.
— Ты только посмотри на их габариты, — Мэри возмущенно кивала в сторону стоявших у стен молодых людей, — они ниже моего плеча! Если бы драматурги писали сценарии, в которых в течение всех трех актов актрисы играли бы, стоя на коленях, то мне наверняка перепала бы хорошая роль. У меня был бы шанс. Американский театр, боже мой! Не мужчины, а какие-то карлики, а если встретишь такого, рост у которого выше пяти футов, то он — точно педик!
— Нехорошо так говорить, Мэри-Джейн, это гадко! — упрекнул ее какой-то высокий юноша.
— Когда в последний раз ты целовал девчонку? — огрызнулась Мэри-Джейн.
— В двадцать восьмом году, — ответил парень. — В честь выборов президента Герберта Гувера.
Все в офисе добродушно рассмеялись. Все, кроме секретарши. Она продолжала борьбу с печатной машинкой.
Хотя Гретхен еще предстояло получить первую свою работу, ей нравилась атмосфера этого нового мира, в который она была вброшена центробежными силами. Все разговаривали друг с другом на «ты», без церемоний, обращались сразу же по имени. Альфред Лант1 становился сразу же Альфредом для всех, кто играл на сцене вместе с ним в пьесе, даже если актер произносил всего пару строчек, да и то в начале первого акта. Если какая-то девушка узнавала, что будет происходить набор актеров, она немедленно оповещала об этом всех своих друзей и знакомых и запросто могла предложить кому-то свое платье для собеседования. Все они, казалось, были членами какого-то богатого клуба, условия вступления в который определялись не происхождением или большими деньгами, а молодостью, амбициями и горячей верой в талант друг друга.
В подвале аптеки Уолгрина1, где они всегда собирались и вели бесконечные разговоры за чашечкой кофе, сверяли свои записи, праздновали чей-то успех, язвительно копировали идолов утренних спектаклей, оплакивали гибель «Группового театра»2, Гретхен принимали на равных, и она теперь так же легко и свободно пускалась в рассуждения об этих идиотах — театральных критиках, о том, как нужно по-настоящему играть роль Тригорина в «Чайке», о том, что никто по своей игре не мог сравниться с Лореттой Тейлор3, о том, что ни один продюсер не пропустит ни одну появившуюся в его кабинете смазливую девушку, не отпустит, не трахнув ее. Всего за два месяца в этом потоке молодых, звонких голосов, в котором смешивались акценты таких разных штатов, как Джорджия, Мэн, Техас, Оклахома, утонули очертания Порт-Филипа, он превращался в неясную точку на новом горизонте памяти.
По утрам без угрызений совести она спала до десяти часов. Она запросто приходила к молодым людям в их квартиры и оставалась там до любого часа, репетируя роли, и ей было абсолютно наплевать, что о ней могут подумать. Одна лесбиянка в общежитии Ассоциации молодых христианок, где жила Гретхен, пока не нашла работу, попыталась поприставать к ней, и, хотя у нее ничего не вышло, они оставались с ней подругами, иногда вместе обедали и ходили в кино.
Гретхен посещала балетный класс, где занималась по три часа в неделю. Ее учили грациозно передвигаться по сцене, и она совершенно изменила свою обычную походку. Теперь она ходила, высоко подняв голову, так что могла пронести на ней стакан с водой вниз или вверх по лестнице и не расплескать ни капли. «Непринужденная безмятежность» — так называла эту манеру бывшая балерина, у которой брала уроки Гретхен.
По взглядам окружающих она чувствовала, что ее принимают за уроженку этого громадного города. С прежней робостью, застенчивостью давно было покончено. Она ходила обедать с молодыми актерами и будущими режиссерами, с которыми познакомилась в подвале аптеки Уолгрина, запросто появлялась в офисах продюсеров, в репетиционных залах и сама платила за еду. Теперь ей нравился сигаретный дым, и она не протестовала против его запаха. У нее не было любовников. Она решила с этим повременить: не все сразу, сначала надо найти работу. Нужно все проблемы решать вовремя, одну за другой.
Однажды она даже решилась написать Тедди Бойлану с просьбой прислать ее красное платье, которое он купил для нее. Но она, конечно, не знала, когда ее пригласят на такую вечеринку, где она наконец сможет надеть это дорогое, сногсшибательное платье.
Дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел Бейард Николс с коротеньким, худеньким офицером в коричневой форме капитана ВВС.
— Ну, если что-то появится, Вилли, — говорил Николс, — я обязательно дам тебе знать. — У него был голос печального, покорившегося своей судьбе человека, помнящего только о своих театральных провалах. Его глаза обшаривали ожидающих его приема кандидатов, словно невидящие огни маяка.
— Я зайду на следующей неделе, и ты угостишь меня обедом, — сказал капитан. Какой у него приятный, низкий баритон, который никак не вязался с его худощавой фигурой. Он весил никак не более ста тридцати фунтов, и рост у него не выше пяти футов и шести дюймов. Он держался свободно, очень прямо, словно до сих пор учился в летной школе для кадетов. Отнюдь не военное лицо, непослушные волосы, слишком длинные для простого солдата, что порождало сомнение в принадлежности ему этой капитанской формы. Высокий, чуть выпуклый лоб, с отдаленным сходством с бетховенским лицом, мрачным, крупным и мясистым, с глазами небесной голубизны.
— Тебе пока все еще платит Дядюшка Сэм1, — говорил Николс капитану. — Из моих налогов. Так что тебе придется угощать меня обедом.
Он производил впечатление человека, прокормить которого — не такая уж непосильная обуза. Каждый вечер в его пищеварительном тракте разыгрывалась трагедия елизаветинской эпохи. Острые кинжалы убийц кололи его двенадцатиперстную кишку. Язвы, как привидения, то возникали, то пропадали. Он всегда, каждый понедельник давал твердое обещание бросить пить. Теперь ему могли реально помочь только новая молодая жена или врач-психиатр.
— Мистер Николс, — высокий молодой человек, обменявшийся острыми репликами с Мэри-Джейн, отделился от стены.
— На следующей неделе, Берни, — осадил его Николс. Он снова обвел глазами кандидатов, ожидавших аудиенции, пустыми безжизненными глазами. — Мисс Сандерс, — обратился он к секретарше, — зайдите ко мне на минутку. — Махнув безразлично рукой, жестом страдальца, мучимого диспепсией, он исчез за дверью своего кабинета. Секретарша сделала последний смертоносный залп по клавиатуре машинки, обстреляв нестройные ряды американской Гильдии драматургов1, которой был адресован печатавшийся материал, живо поднявшись с места, последовала за шефом, зажав стенографический блокнот в руке. Дверь за ней закрылась.
— Леди и джентльмены, — обратился капитан к присутствующим в приемной, не выбирая никакого особого объекта для своего списка. — По-моему, все мы с вами выбрали не тот бизнес. Предлагаю заняться излишками военного имущества. Потрясающий спрос на подержанные базуки. Хелло, крошка!
Последние слова предназначались Мэри-Джейн. Она сразу же встала со своего стула и, маяча над ним, словно каланча, наклонилась и поцеловала его в щеку.
— Как я рада, что ты вернулся живым и здоровым с той вечеринки, Вилли, — сказала Мэри-Джейн.
— Думаю, пьянка сильно затянулась, — ответил капитан. — Мы занимались большой стиркой — смывали мрачные воспоминания о боях из нашей памяти, лечили наши больные души.
— Вы их топили в виски, смею доложить, — сказала Мэри-Джейн.
— Для чего упрекать всех нас за маленькие шалости, связанные с развлечениями? И не забывай, когда ты здесь демонстрировала модные пояса, мы продирались через плотный огонь зениток в этом ужасном берлинском небе.
— Неужели ты летал в берлинском небе, Вилли? — спросила Мэри-Джейн.
— Конечно нет, — широко улыбаясь, признался он, разглядывая Гретхен. — Крошка, разве ты не видишь, что я теряю терпение?
— Ах, — спохватилась Мэри-Джейн. — Позвольте вас представить друг другу. Гретхен Джордах — Вилли Эбботт.
— Как мне повезло, что я сегодня утром решил прогуляться по Сорок второй улице!
— Хелло, — поздоровалась Гретхен. Она начала подниматься со стула. Как-никак перед ней капитан.
— Мне кажется, вы — актриса, — сказал Эбботт.
— Пытаюсь ею стать.
— Какая ужасная профессия, — заметил Эбботт. — Может, процитировать Шекспира по поводу…
— Не выпендривайся, Вилли, — одернула его Мэри-Джейн.
— Вы, мисс Джордах, обязательно осчастливите какого-нибудь мужчину, станете образцовой женой и превосходной матерью. Помяните мои слова. Почему я вас прежде не видел?
— Потому что она недавно приехала в город, — поспешила объяснить Мэри-Джейн, не давая Гретхен раскрыть рта. Что это, предостережение или знак не форсировать события? Может, ревность?
— Ах, эти милые девушки, которые недавно приехали в наш город, — продолжал в том же духе Эбботт. — Нельзя ли посидеть у вас на коленях?
— Вилли! — снова одернула капитана Мэри-Джейн.
Гретхен засмеялась, вместе с ней за компанию и Эбботт. Какие у него ровные, маленькие зубки.
— Когда я был мальчиком, мне так не хватало материнской ласки.
Дверь кабинета вновь отворилась, вышла мисс Сандерс.
— Мисс Джордах, мистер Николс примет вас сейчас.
Гретхен встала, удивившись, как это секретарша запомнила ее фамилию. Она в офисе Николса всего третий раз. А с самим Бейардом Николсом вообще никогда не разговаривала. Она нервно расправила морщинки на платье. Мисс Сандерс придержала перед ней вращающуюся низкую дверь перегородки.
— Просите тысячу долларов в неделю и плюс десять процентов от общей прибыли, — напутствовал ее Эбботт.
Гретхен направилась к двери кабинета Николса.
— Все остальные свободны, — громко объявила мисс Сандерс. — У мистера Николса деловое свидание за ланчем. Через пятнадцать минут.
— Скотина! — взорвалась характерная актриса в меховом боа.
— Ну а я тут при чем? — возмутилась секретарша. — Я просто здесь работаю, вот и все.
Гретхен испытывала наплыв смешанных чувств. Удовольствие, страх. Сейчас перед ней открывалась реальная перспектива получить наконец работу. Пройти тест. Чувство вины. Всех отправили по домам, выбрали почему-то одну ее. Еще чувство утраты. Ведь Мэри-Джейн наверняка сейчас уйдет и уведет с собой этого привлекательного Вилли Эбботта, летавшего под зенитным огнем Берлина.
— Увидимся позже, — бросила ей Мэри-Джейн. Но не уточнила когда. Эбботт промолчал.
Кабинет Николса оказался чуть побольше приемной. Голые стены, на письменном столе — горы рукописей пьес в кожаных переплетах.
Три деревянных пожелтевших кресла, на стеклах окон — слой пыли. Его кабинет производил впечатление офиса бизнесмена, не очень твердо стоявшего на ногах и который постоянно в первых числах сталкивается с одной и той же проблемой — чем заплатить за аренду.
Когда Гретхен вошла, он поднялся навстречу ей.
— Как хорошо, что вы дождались и не ушли, мисс Джордах. — Он жестом указал на стул, стоявший рядом с его столом, подождал, когда она сядет, потом сел сам. Долго и молча разглядывал ее с таким кислым выражением на лице, словно покупатель, которому собирались всучить картину с весьма сомнительной подписью автора. Гретхен чувствовала, как волнуется, как нервничает, ей казалось, что у нее дрожат колени, и это не ускользнуло от взгляда Николса.
— Насколько я понимаю, — взяла она на себя инициативу, — вы хотите узнать о моем предыдущем опыте. Но, к сожалению, мне нечем особо…
— Нет, — наконец вымолвил он. — Сейчас мы не станем обращать на это особого внимания. Мисс Джордах, та роль, которую я хочу предложить вам, откровенно говоря, весьма абсурдная. — Он печально покачал головой, словно жалея самого себя за то, что ему приходится волей-неволей совершать такие гротескные, из ряда вон выходящие поступки, ибо их ему навязывает его профессия. — Скажите, скажите мне откровенно, вы согласитесь играть на сцене в купальнике? Вернее, если быть точным, в трех купальниках.
— Ну…— она засмеялась, хотя сейчас ей было не до смеха. — Полагаю, все зависит…— Идиотка! От чего все зависит? От размера купальника? От объема роли? От размера ее лифчика? Она вдруг вспомнила мать. Она никогда не была в театре. Какая счастливица!
— Боюсь, что это роль без текста, — продолжал Николс. — Девушка просто проходит трижды по сцене, по разу в каждом акте, и каждый раз в другом купальнике. Действие пьесы разворачивается в пляжном клубе.
— Понятно, — сказала Гретхен. Как она сейчас сердилась на этого Николса. Из-за него Мэри-Джейн увела у нее из-под носа Вилли Эбботта, пошла с ним гулять по городу. Капитан, капитан… В городе Нью-Йорке — шесть миллионов жителей. Стоит сесть в лифт, и ты пропадаешь навсегда. И всего из-за того, чтобы трижды пройтись молча по цене. Практически обнаженной.
— Эта девушка является определенным символом. По крайней мере, в этом меня убеждает драматург, — говорил Николс. Сколько же долгих часов приходилось ему проводить, чтобы преодолеть казуистику артистов, звучащую как погребальный звон по погибшим в кораблекрушении, когда он приводил им фразы автора. — «Молодая. Разрывающая на части сердце эфемерность плоти!» Я цитирую автора. «Чувственная красота. Женщина-тайна. Каждый сидящий в зале мужчина должен непременно что-то почувствовать особое в себе, когда она идет по сцене. Боже, для чего я женился?» Я опять цитирую автора. Скажите, у вас есть купальник?
— Думаю… думаю, что есть. — Она покачала головой. Теперь она злилась на саму себя. — Конечно есть.
— Не могли бы вы прийти в театр «Беласко»1 в пять часов, захватив с собой купальник? Там будут и автор и режиссер.
— Значит, в пять? — Она кивнула головой. Ну все, прощай Станиславский! Она чувствовала, как краска стыда заливает ей лицо. Что за ханжество. Работа есть работа!
— Вы очень любезны, мисс Джордах. — Николс с мрачным видом поднялся. Она встала вместе с ним. Он проводил ее до двери, распахнул ее перед ней. В приемной никого не было, кроме мисс Сандерс, которая успокаивалась, отходя от битвы с пишущей машинкой.
— Прошу меня простить, — прошептал чуть слышно Николс, возвращаясь в свой кабинет.
— Пока! — сказала Гретхен, проходя мимо мисс Сандерс.
— Гуд-бай, дорогуша, — отозвалась секретарша, не поднимая головы. От нее разило потом. «Вот вам и эфемерность плоти». Я цитирую автора.
Гретхен вышла в коридор. Она не торопилась нажимать кнопку вызова лифта. Пусть сойдет краска с лица.
Наконец кабина пришла, в ней стоял молодой человек с формой конфедерата в руках и кавалерийской саблей в ножнах… На голове у него была шляпа для этой униформы — необычная, с широкими полями, с большим пером. Под ней его остроносое, жесткое лицо, такой тип постоянно встречался в Нью-Йорке в 1945 году. По-видимому, он напялил ее по ошибке.
— Скажите, войны когда-нибудь закончатся, мисс? Как вы думаете? — любезно обратился он к ней, когда она сделала шаг в кабину. В этом небольшом лифте с решетками было душно, и Гретхен почувствовала, как у нее на лбу выступили капли пота. Она промокнула его салфеткой «клинекса».
Она вышла на улицу, к этим геометрически расчерченным, накаленным солнцем блокам из светлого стекла и темного, покрытого тенями бетона. Эбботт с Мэри-Джейн ждали ее возле одного из высотных зданий. Она улыбнулась. Шесть миллионов жителей в этом громадном городе. Ну и пусть спокойно живут. Главное, что вот эти двое дождались ее.
— Вы знаете, о чем я здесь думал? — спросил Вилли. — О ланче, о чем же еще, — сказал он, не дождавшись от нее ответа.
— Я просто умираю от голода, — призналась Гретхен.
Они пошли вместе по теневой стороне улицы туда, где могли им предложить вкусный ланч, — две высокие девушки и стройный, низенький военный между ними, веселый и бойкий, который, может, в эту минуту вспоминал, что и другие отважные воины были коротышками — Наполеон, Троцкий, Цезарь и даже, может быть, Тамерлан.
Гретхен стояла обнаженная, глядя на себя в зеркало в артистической гримуборной. Они с Мэри-Джейн и с двумя парнями съездили в прошлое воскресенье на пляж Джоунз-Бич, и теперь ее кожа на плечах, руках и ногах слегка порозовела от солнца.
Она больше не носила пояс с резинками и вообще летом не надевала чулки, чтобы наконец избавиться от таких малопривлекательных, прозаических белых полосок от эластика на своих выпуклых, гладких бедрах.
Гретхен внимательно разглядывала свои груди. «Хочу узнать вкус твоей груди, когда на ней виски». За ланчем с Мэри-Джейн и Вилли она выпила две «кровавых Мэри», потом они еще «раздавили» бутылку вина. Вилли нравилось пить. Она натянула на себя черный купальник. В нижней части купальника еще остались песчинки. Отошла от зеркала, потом снова подошла к нему поближе, окидывая себя оценивающим, критическим взглядом. Да… Женщина-тайна. Нет, она ходит как очень скромная девушка. Непринужденная безмятежность.
Вилли и Мэри-Джейн ждали ее в баре «Алгонкин» — им не терпелось узнать, чем у нее все закончится. В дверь постучали.
— Мисс Джордах, — раздался голос менеджера, — если вы готовы, мы вас ждем.
Когда он открыл двери, краска бросилась ей в лицо. К счастью для нее, в тусклом рабочем свете на сцене никто ее смущения не заметит.
Она пошла следом за менеджером.
— Ничего особенного, — пытался ободрить он ее. — Нужно всего пройти пару раз туда-сюда по сцене, вот и все!
Гретхен видела темные фигуры людей, сидящих до десятого приблизительно ряда в темном зале. Сцену никто не подмел, а неоштукатуренные кирпичи задника казались ей развалинами Древнего Рима. Она сейчас была уверена, что ее покрасневшее, пунцовое лицо видят не только зрители, но и прохожие на улице…
— Мисс Гретхен Джордах, — крикнул менеджер в пустоту похожего на темную пещеру зала.
Словно бросил бутылку с запиской на охваченные непроглядной теменью вздымающиеся волны заходивших ходуном кресел. Боже, кажется, меня куда-то несет по течению. Может, убежать?
Гретхен, преодолев свое желание сбежать, пошла по сцене. Ей казалось, что, спотыкаясь и пошатываясь, она взбирается на высокую гору. Зомби в купальнике.
Из зала до нее не доносилось ни звука. Она пошла назад. Тишина. Она прошлась туда-обратно еще пару раз, опасаясь, как бы не занозить голые ступни.
— Замечательно! Зайдите завтра ко мне в офис, мы обговорим с вами условия контракта.
Ну вот. Все так просто. И вдруг краска отлила у нее от лица.
В маленьком баре «Алгонкин» Вилли сидел один, держа в руке стаканчик с виски. В баре царили зеленоватые, словно на морской глубине, сумерки, и, когда она вошла с небольшой сумочкой с купальником в ней, Вилли повернулся на вращающемся стуле.
— Эта красивая девушка выглядит, как и подобает красивой девушке, только что получившей роль женщины-тайны в театре «Беласко», — сказал он. — Я цитирую. — Как они здорово посмеялись, когда Гретхен рассказала им о собеседовании с Николсом.
Она взобралась на высокий стул рядом с ним.
— Да, ты прав. Перед тобой новая Сара Бернар.
— Нет, Саре Бернар такая роль не по зубам, — заверил ее Вилли. — У нее была вместо правой ноги деревяшка. Ну что, по шампанскому?
— А где Мэри-Джейн?
— Ушла. На свидание.
— Ладно, ударим по шампанскому. — Оба они рассмеялись.
Подошел бармен, поставил бокалы перед ними. Они выпили за здоровье Мэри-Джейн. Как хорошо, что ее нет, просто восхитительно! Гретхен пила шампанское второй раз в жизни. Первый раз — в аляповатой комнате в четырехэтажном доме на боковой улочке, с большим, во всю стену зеркалом-стеклом, через которое можно было наблюдать, что происходит в соседней комнате. Великолепная, красивая проститутка с великолепным телом и лицом ребенка, с торжествующим видом раскинувшаяся на широкой кровати.
— Предлагаю на выбор, — сказал Вилли. — Можем остаться здесь и пить всю ночь шампанское. Можем поехать пообедать. Можем заняться любовью. Можно отправиться на вечеринку на Пятьдесят шестую улицу. Тебе нравятся вечеринки?
— Да, хотелось бы побывать на вечеринке, — ответила Гретхен, проигнорировав его предложение «заняться любовью». По-видимому, он пошутил. Вилли, человек веселый, постоянно шутил надо всем. Ей казалось, что он даже на войне, в дни самых трудных испытаний, откалывал шутки по поводу разрывающихся перед носом снарядов, уходящих в пике самолетов, объятых пламенем стальных крыльев. Все это — кадры из кинохроники «Новостей дня», картин на военную тему «Старина Джонни сегодня сделал свой прикуп, ребята. Теперь — моя очередь». Что эта фраза означает? Нужно будет узнать у него, только потом, когда она лучше его узнает.
— Вечеринка так вечеринка, — сказал он. — Но спешить некуда. Они будут веселиться там всю ночь. А теперь, прежде чем мы окунемся в безумный водоворот удовольствий, не расскажешь ли немного о себе? Я ведь должен это знать. — Он налил себе еще один бокал шампанского. Рука у него слегка дрожала, и бутылка мелодично постукивала о стеклянный край.
— Что тебя интересует?
— Начни с самого начала, — предложил он. — Где ты живешь?
— В общежитии Ассоциации молодых христианок.
— О боже, — застонал он. — Если я наряжусь в платье со шлейфом, то смогу ли сойти за молодую христианку и снять комнатку рядом с твоей? Ростом я не вышел, да и бороды у меня, по сути дела, нет, так, пушок. Могу взять напрокат парик. К тому же мой отец всегда хотел иметь дочь.
— Думаю, ничего не получится, — разочаровала его Гретхен. — Эта старуха, которая сидит у входа за столом, запросто отличит мужчину от женщины на расстоянии ста ярдов.
— Выкладывай другие факты. Парни есть?
— В данный момент нет, — сказала она, чуть поколебавшись.
— Ну а что скажешь о себе? Согласно Женевской конвенции, военнопленный должен назвать противнику свое имя, звание и номер личного жетона. — Он, широко улыбнувшись, положил свою руку на ее ладони. — У меня тоже никого нет, — сказал он. — Хорошо, я расскажу тебе все. Обнажу перед тобой свою душу. Я расскажу тебе, правда не сразу, а постепенно, о том, как замышлял убить родного отца, когда был младенцем и лежал в колыбели, расскажу о том, как я не хотел отрываться от сиськи матери до трехлетнего возраста, и о том, чем мы, мальчишки, занимались за амбаром с дочерью соседа в старые добрые времена летом. — Он вдруг посерьезнел, отбросил прядь волос со лба, и он у него стал еще более выпуклым. — Но об одном ты можешь узнать сейчас или потом, мне все равно, — сказал он. — Я женат.
Глоток шампанского обжег ей горло.
— Мне ты нравился больше, когда шутил, — сказала она.
— То же могу сказать и о тебе, — спокойно ответил он. — Но тем не менее в этом мрачном деле есть и своя светлая сторона. Я добиваюсь сейчас развода. Женушка нашла себе другие развлечения, когда ее муженек играл в солдатики в Европе.
— Где же сейчас она, твоя жена? — Слова с трудом вырывались у нее изо рта, словно налились свинцом. Чепуха, абсурд, подумала она. Ведь мы знакомы всего несколько часов.
— В Калифорнии, — сказал он. — В Голливуде. Кажется, я чокнулся на артистках.
Далеко, по существу, на другой планете. Там — раскаленные солнцем пустыни, непреодолимые пики высоких гор, пахнущие фруктами плодородные долины. Прекрасно. Ах, как все же необъятна эта Америка!
— Сколько лет ты женат?
— Пять.
— И сколько тебе все же лет?
— А ты обещаешь не бросать меня, если узнаешь правду?
— Не пори чушь! Ну, сколько же?
— Двадцать девять, черт бы их побрал! Боже!
— Тебе можно дать не больше двадцати трех. — Гретхен удивленно покачала головой. — В чем же секрет твоей молодости?
— В пьянке и безалаберной жизни, — пояснил Вилли. — Мое лицо — мое несчастье. Я выгляжу как мальчишка, рекламирующий детскую одежду в магазине «Сакс». Женщины, которым двадцать два, стыдятся показываться со мной на людях, в общественных местах. Когда я получал звание капитана, командующий нашей авиагруппой сказал: «Вилли, вот тебе золотые звезды за то, что ты весь этот месяц вел себя примерно в школе». Может, отрастить усы?
— Вилли Эбботт, — официально обратилась к нему Гретхен. Его притворная юность вселяла в нее уверенность. Она с отвращением сейчас вспоминала пожилую, доминирующую зрелость Тедди Бойлана. — Чем ты занимался до войны? — Ей хотелось знать всю его подноготную. — Откуда ты знаешь Бейарда Николса?
— Я работал на него в паре шоу. Я постоянно нахожусь под обстрелом зениток. Я занимаюсь самым отвратительным бизнесом в мире. Я — агент по рекламе. Хочешь, моя девочка, чтобы твоя рожица появилась в газете? — Она не испытывала к нему никакой неприязни. Если ему хотелось выглядеть старше своих лет, то вовсе не обязательно отращивать усы. Пусть почаще говорит о своей профессии. — Когда меня призвали в армию, мне казалось, что я наконец навсегда распрощался со своим ремеслом. Но они там, заглянув в мое личное дело, отправили меня в отдел по общественным связям. Меня нужно арестовать за то, что я работаю под офицера. Еще шампанского? — Он наполнил их бокалы, и его пальцы, пожелтевшие от никотина, мелко дрожали на стекле бутылки.
— Но ведь ты был в других странах. Ты летал, — сказала она. Во время их первого ланча он много рассказывал им об Англии.
— Всего несколько боевых вылетов. Их хватило, чтобы получить Авиационную медаль1, чтобы в Лондоне не чувствовать себя неуютно, словно голый на улице. По сути дела, я там был пассажиром. Я восхищался другими, теми, кто на самом деле умел воевать.
— Все равно, тебя ведь тоже могли убить. — Его мрачное настроение не нравилось Гретхен, и она пыталась вывести его из этого состояния.
— Я слишком молод, полковник, и мне еще рано умирать! — Широкая улыбка заиграла у него на губах. — Ладно, кончай с этими пузырьками. Нас уже ждут. А это далеко, на другом конце города.
— Когда ты демобилизуешься из ВВС?
— Сейчас я в бессрочном отпуске, — объяснил он. — Я ношу военную форму, потому что в ней меня бесплатно пропускают на представления. К тому же дважды в неделю я должен посещать госпиталь на Стейтен-Айленд, там я прохожу курс терапевтического лечения травмы позвоночника. И никто там не поверил бы, что я на самом деле капитан, не будь у меня на плечах погон.
— Курс лечения? Тебя что, ранили?
— Не совсем. Просто мы совершили безрассудную посадку, и нас несколько раз подбросило. Я перенес операцию на позвоночнике. Лет через двадцать буду всем говорить, что это шрам от немецкой шрапнели. Ну, ты все выпила, как и подобает хорошей, послушной девочке?
— Да, — ответила Гретхен, — все. — Где только нет этих раненых? Арнольд Симмс в своем бордово-красном халате сидит рядом с ней на столе в комнате отдыха и глядит на свою изуродованную ступню, понимая, что теперь он уже никогда не побегает. Тэлбот Хьюз, с изувеченным горлом, тихо, без слов, умирает на своей кровати в углу палаты. Ее отец, охромевший на другой, предыдущей войне.
Вилли заплатил за выпивку, и они вышли из бара. Гретхен только удивлялась, как это он может с больной спиной ходить и держаться как струна.
Они вышли на улицу. Густые, сиреневые сумерки, опустившиеся на Нью-Йорк, превратили город в нечто загадочное, расплывчатое. Невыносимая дневная жара спала, смягчилась пахучим, словно цветущий луг, бальзамом легкого бриза. Они шли, держась за руки. Воздух был похож на текущую потоком цветочную пыльцу. Луна в три четверти, бледная, как китайский фарфор, плыла над высокими зданиями офисов в теряющем окраску, линяющем небе.
— Знаешь, что мне в тебе понравилось? — спросил Вилли.
— Что же?
— Когда я предложил тебе пойти на вечеринку, ты не сказала, что тебе нужно поехать домой переодеться.
Нужно ли говорить ему, что на ней сейчас — ее лучшее платье и у нее нет другого, чтобы сменить наряд. Льняное платье василькового цвета, с пуговичками спереди, с короткими рукавами, перехваченное на талии крепко затянутым матерчатым красным поясом. Гретхен надела его, когда вернулась после ланча в общежитие, чтобы взять купальник. Она заплатила за него шесть долларов девяносто пять центов в магазине Орбаха. Это — единственное платье, которое она купила после приезда в Нью-Йорк.
— Ты думаешь, мое платье — слишком дешевый и простой наряд перед модными и дорогими нарядами твоих друзей?
— С дюжину моих разнаряженных друзей сегодня вечером станут приставать к тебе, просить номер твоего телефона, — ответил он.
— Так что же мне делать? Дать им телефон?
— Только под страхом смертной казни, — рассердился Вилли.
Они медленно шли по Пятой авеню, разглядывая на ходу витрины. «Финчли» демонстрировал набор спортивных твидовых пиджаков.
— Могу представить, как бы я выглядел в одном из них, — сказал задумчиво Вилли. — Он придаст мне веса. Эбботт, отвиденный эсквайр.
— Ты вовсе не такой шероховатый, как твид, ты такой гладкий, — заметила Гретхен.
— И таким буду всегда!
Они долго простояли перед витриной книжного магазина Брентано, разглядывая книги. Целый набор современных, написанных совсем недавно пьес: Одетс, Хеллман, Шервуд, Кауфман, Гарт1.
— Вот она, литературная жизнь, — сказал Вилли. — Хочу сделать тебе одно признание. Я сам пишу пьесу. Ну, как и любой другой агент по рекламе.
— Ее наверняка выставят в витрине.
— Если Богу будет угодно, то непременно выставят, — отозвался Вилли. — А ты сможешь сыграть в ней?
— Ты же знаешь, что я актриса, умеющая играть только одну роль. Женщины-тайны.
— Я цитирую, — подхватил он. Они рассмеялись. Они понимали, что, конечно, глупо смеяться, но как пропустить такой случай, ведь они смеялись над своей шуткой.
С Пятьдесят пятой улицы они свернули на Пятую авеню. Под навесом храма Сент-Риджиса из нескольких машин такси вышли новобрачные с многочисленной свитой. Невеста — молоденькая, стройная, с белым тюльпаном на груди. Жених — юный лейтенант-пехотинец, без следов шрамов на отлично выбритом, девственном лице, с розовыми, как персик, щечками, без орденских ленточек за боевую кампанию.
— Да благословит вас Бог, дети мои, — громко и торжественно произнес Вилли, когда они проходили мимо.
Невеста — воплощение радости, вся в белом, улыбнувшись, послала им воздушный поцелуй.
— Благодарю вас, сэр, — сказал жених, воздерживаясь от военного приветствия, как это и полагается в подобных случаях.
— Сегодня отличный вечер! Самый хороший для бракосочетания, — сказал Вилли, когда они прошли дальше. — Температура — ниже восьмидесяти, видимость — миллион на миллион — никакой войны в данный момент. Красота!
Вечеринка была где-то в районе между Сентрал-парком и Лексингтоном. Когда они вышли из Сентрал-парка на Пятьдесят пятой улице, из-за угла выскочило такси и пролетело мимо, дальше, по направлению к Лексингтону. В машине сидела Мэри-Джейн. Такси остановилось в самом конце улицы, из него выпорхнула Мэри-Джейн и стремительно вбежала в подъезд пятиэтажного дома.
— Мэри-Джейн, — сказал Вилли. — Ты видела?
— Угу. — Теперь они замедлили шаг и шли не торопясь.
Вилли то и дело поглядывал на Гретхен, словно изучая ее лицо.
— Послушай, у меня возникла идея, — наконец сказал он. — Давай организуем собственную вечеринку.
— Я давно жду такого предложения, — тут же откликнулась Гретхен.
— Я хочу избежать позора перед компанией, спасти свою репутацию, — отрывисто произнес он, словно пролаял. Он, щелкнув каблуками, сделал молодцеватый по-военному поворот. Они пошли обратно по Пятой авеню.
— Все эти ребята начнут приставать к тебе, клянчить номер телефона, и мысль об этом не дает мне покоя, — сказал он.
Гретхен крепко сжала его руку. Она теперь была абсолютно уверена, что он спал с Мэри-Джейн, но от этого ее рукопожатие не стало слабее.
Они зашли в бар отеля «Плаза», в дубовом зале заказали джулеп1. Им его принесли в холодных оловянных, покрытых изморозью снаружи кружках.
— Только ради штата Кентукки, — сказал Вилли. Он смешивал различные напитки и ничего не имел против таких смесей: шотландское виски, шампанское, бурбон. — Я против всяких легенд, я подрываю всякие мифы, — с гордостью сказал он.
Выпив виски, они сели на Пятой авеню в автобус, следующий до Даунтауна, заняв места на верхнем этаже. Там над головой не было никакой крыши. Вилли снял свою фуражку заморской армии с двумя серебряными нашивками и офицерским плетеным шнурком. Ветер, усиленный скоростью автобуса, взъерошил ему волосы, и от этого он казался еще моложе. Гретхен сейчас так хотелось притянуть руками его голову к себе, положить себе на грудь, поцеловать его в затылок, но вокруг сидело много пассажиров — она постеснялась и поэтому, взяв у него фуражку, стала поглаживать серебряные полоски и шнурок.
Они вышли из автобуса на Восьмой улице и отыскали свободный столик на тротуаре, в открытом кафе «Бревурт». Вилли заказал мартини.
— Это улучшает аппетит, — объяснил он. — Нужно позаботиться о правильном отделении желудочного сока. Он уже подает знак тревоги. Зажглась красная лампочка.
Сначала бар «Алгонкин», потом «Плаза», вот это кафе «Бревурт», контракт на работу, встреча с капитаном. Как много событий, и все за один день. Все впервые. Сегодня сыплется на нее как из рога изобилия. На обед они заказали дыню, жареного цыпленка и бутылку красного калифорнийского вина из долины Нейп.
— Из чувства патриотизма, — объяснил Вилли. — И еще потому, что мы выиграли войну. — Он сам выпил почти всю бутылку. Но глаза у него оставались такими же ясными, не затуманенными алкоголем, а речь — четкая.
Они больше ни о чем не говорили, просто сидели за столиком и смотрели друг на друга. Если она в самое ближайшее время его не поцелует, то ее отправят в психиатрическую больницу в Бельвью.
После кофе Вилли заказал им по бренди. Сколько же все это должно стоить? — подумала Гретхен. Если учесть сегодняшний ланч и потом всю эту выпивку и еду за целый день, то Вилли наверняка за все пришлось заплатить не меньше полсотни. Когда он рассчитывался с официантом, она спросила:
— Ты богач?
— Я богат только духом. — Он показал ей бумажник. На стол выпали шесть купюр. Две сотенные, а остальные по пять долларов. — Вот перед тобой все состояние Эбботта, до последнего цента, — сказал он. — Мне внести твое имя в завещание?
Двести двадцать долларов. Она поразилась, как это мало. Даже у нее на счету в банке лежало больше: остаток от восьмисот долларов, подаренных ей Бойланом. Она никогда не тратила на еду больше девяносто пяти центов за раз. Может, это в ней играет кровь ее отца-скряги? Ей стало не по себе от такой мысли.
Гретхен наблюдала за действиями Вилли, как он небрежно запихивал деньги обратно в бумажник.
— Война научила меня ценить деньги, — сказал он.
— Ты рос в богатой семье?
— Отец мой был таможенным инспектором, работал на канадской границе. К тому же еще и честным человеком. А в семье было нас шестеро. Но мы жили как короли. Мясо трижды в неделю на столе.
— Я всегда беспокоюсь из-за денег, — призналась она. — Я видела собственными глазами, во что превратила нищета мою мать.
— Выпей лучше, дорогая, — посоветовал ей Вилли. — Ты никогда не будешь дочерью своей матери. Очень скоро я возвращаюсь к своей пишущей машинке, к этой курице, несущей золотые яйца.
Они выпили бренди. Гретхен почувствовала воздушную легкость в голове, но не опьянела. Абсолютно точно.
— Подведем итог нашей встречи, — сказал Вилли, поднимаясь из-за столика, — что у нас с выпивкой? Все в порядке? — Они, минуя заросшие живыми изгородями кабинки на террасе, вышли на улицу.
— Я сегодня больше пить не буду, — сказала Гретхен.
— Вот, прислушивайтесь всегда к женщинам, если хотите почерпнуть мудрости. Женщина — это мать Земли. Жрица оракула. Дельфийские пророчества, истины, спрятанные в загадках. Сегодня больше не пьем, идет! Такси!
— Отсюда можно дойти и пешком до моего общежития, — заметила она. — Это займет не больше пятнадцати минут.
Такси резко затормозило перед ними. Вилли галантно открыл перед ней дверцу. Она села.
— Седьмая авеню, отель «Стэнли», — сказал Вилли, садясь рядом с ней.
Они поцеловались. Оазис благоухающих ароматов, слившихся в поцелуе губ: шампанского, шотландского виски, кентуккский бурбон с мятой, красное вино из долины Нейп в Калифорнии, бренди, дар Франции. Гретхен, притянув его голову к себе на грудь, уткнулась носом в его густые шелковистые волосы.
— Боже! Я мечтала об этом весь день! — прошептала она. Она все сильнее прижимала его голову к груди, гладила ее, как солдата-подростка. Вилли быстро расстегнул две верхние пуговички на ее платье, поцеловал ее в ложбинку между грудей. Через его лежавшую удобно, как в колыбели, голову она видела спину водителя. Он был занят своими красными, зелеными, желтыми светофорами, спешившими, как всегда, пешеходами, и что делают позади него пассажиры, ему было безразлично — это их личное дело. Он в упор смотрел на нее с фотографии освещенной таблички. Мужчина лет сорока, с блестящими, бросающими ей вызов глазами, наверняка с больными почками человек, видевший все на свете, знавший всех в этом громадном городе. Илай Лефкович — большими буквами написано на картонке, таково было распоряжение полиции. Гретхен никогда не забудет ни его имени, ни фамилии. Ах, Илай Лефкович, никогда не подглядывающий возничий любви. В этот час движение на улицах не было столь оживленным, и он на большой скорости гнал свою машину в верхнюю часть города. Еще один последний поцелуй ради Илая Лефковича, и она застегнула платье, вполне приличное, даже если она вдруг окажется в свите невесты.
Импозантный фасад отеля «Стэнли» производил ошеломляющее впечатление. Создавший его архитектор или побывал в Италии, или же по фотографиям изучал итальянское зодчество и создавал что-то среднее между дворцом дожей и аптекой Уолгрина. На Седьмой авеню повеяло морским воздухом Адриатического моря.
Гретхен стояла в сторонке в холле, а Вилли подошел к портье за ключом. Вокруг в бочках развесистые пальмы; темные деревянные стулья на итальянский манер, яркий свет. Женщины с лицами сержантов полиции, с курчавыми жесткими белокурыми волосами, как у дешевых кукол. Любители грубых развлечений расселись по углам. Солдаты с железнодорожными литерами в кармане, две девицы из варьете, с высоко задранными задницами, с длинными ресницами, старуха в мужских рабочих ботинках читает журнал «Семнадцатилетние», наверняка чья-то мать; коммивояжеры, недовольные неудачным днем, детективы, готовые сразу же пресечь порок и безнравственность.
Гретхен с безразличным видом направилась к лифту, будто она здесь одна, без сопровождающего чичероне, не оглядываясь на Вилли. Она даже не посмотрела на него, когда он подошел с ключами в руке. Такое притворство давалось ей легко. В кабине лифта они молчали.
— Седьмой, — сказал Вилли лифтеру.
На седьмом этаже не было и признаков итальянского антуража. Узкие коридоры, обшарпанные, облупившиеся металлические темно-коричневые двери, некогда бывшие белыми, не застланные коврами плиточные полы. Извините, ребята, больше не станем вас дурачить. Лучше, в конце концов, знать правду: вы — в Америке.
Они шли по узкому коридору; она постукивала своими каблучками, как пони, идущий трусцой. Тени их фигур волнами пробегали по потемневшим стенам — расплывчатые призраки, снующие здесь до сих пор после бума двадцать пятого года. Они остановились перед дверью, абсолютно похожей на все остальные. Номер 777. Седьмой этаж, Седьмая авеню. Магия чисел.
Вилли, повернув ключ в замочной скважине, вошел в номер 777 отеля «Стэнли» на Седьмой авеню.
— Думаю, не стоит включать свет, чтобы ты не расстроилась, — сказал Вилли. — Это — настоящая нора. Но я не мог снять ничего лучше. Даже здесь они позволили мне жить только пять дней. В городе полно приезжих.
Но свет ярко освещенного Нью-Йорка проникал сюда, через эти жестяные с зазубринами жалюзи, света было достаточно, чтобы разглядеть, что же представляла из себя эта комната. Небольшой подвальчик. Откидной столик возле одной-единственной кровати, один деревянный стул с высокой спинкой, умывальник, без ванной комнаты, на бюро — куча офицерских рубашек.
Со знанием дела, не торопясь, Вилли начал ее раздевать. Сначала снял красный пояс, потом расстегнул верхнюю пуговичку на платье, потом остальные, медленно, одну за другой. Он опускался перед ней на колени, а она мысленно считала: семь, восемь, девять, десять, одиннадцать. Все. Какие творческие замыслы дизайнеров и какие чувства обуревали портних, когда они приняли эту модель — одиннадцать пуговиц на платье, не десять и не двенадцать. ОДИННАДЦАТЬ!
— На это нужно затратить целый рабочий день, — вздохнул Вилли. Он снял с нее платье и аккуратно повесил его на спинку стула. Ну, настоящий офицер и джентльмен в придачу. Она повернулась к нему спиной, чтобы он расстегнул ей крючки на бюстгальтере. Школа Бойлана. Свет, льющийся в комнату через жалюзи, превратил ее тело в тело полосатого тигра. Вилли долго теребил пальцами крючочки на застежке лифчика.
— Нет, пора бы уже изобрести что-нибудь получше, — сказал он.
Рассмеявшись, она помогла ему справиться с лифчиком. Он упал на пол. Гретхен снова повернулась к нему, и он мягким жестом двумя руками опустил ей на лодыжки ее белые невинные хлопчатобумажные трусики. Она сбросила туфли с ног, потом, подойдя к кровати, одним движением руки сорвала покрывало, одеяло и верхнюю простыню. Постельное белье, конечно, оказалось не первой свежести. Может, в этой кровати с ним спала и Мэри-Джейн? Ну и ладно, плевать!
Гретхен вытянулась на кровати: ноги прямые, красивые выпуклые лодыжки, руки по швам. Он коснулся рукой ее бедер. Она затрепетала от его опытных движений.
— Долина восторга! — бросил он.
— Раздевайся!
Она смотрела на него пристально. Наблюдала, как он сорвал галстук, расстегнул рубашку, когда он ее снял, то она увидела, что он в медицинском корсете, с его шнурочками и металлическими крючками. Корсет вверх доходил чуть ли не до плеч, а снизу — до талии. Вот почему у него такая прямая походка! — догадалась она. «Мы просто совершили безрассудную посадку, и нас несколько раз подбросило», — вспомнила она его слова. Вот она, понесшая кару солдатская плоть.
— Неужели тебе никогда не приходилось заниматься любовью с мужчиной в корсете? — спросил Вилли, дергая его за шнурки.
— Нет, не приходилось, насколько я помню, — ответила она.
— Ну, это временное затруднение, — сказал он. Вилли явно был смущен сделанным ею открытием. — Еще пара месяцев, не больше. Так мне сказали в госпитале. Он по-прежнему пытался развязать шнурки. Но те путались, оказывали сопротивление.
— Может, включить свет?
— Нет, не выношу в такой ситуации света.
И в это время внезапно зазвонил телефон.
Они переглянулись. Никто из них не сдвинулся с места. Им казалось, что если они не шелохнутся, то телефон больше не зазвонит. Но он продолжал звонить.
— Наверное, все же лучше ответить, — сказал Вилли. — Думаю, что так будет лучше. — Он поднял трубку с телефонного аппарата, стоявшего на ночном столике рядом с кроватью.
— Слушаю.
— Капитан Эбботт? — Вилли держал трубку, не прижимая к уху, и Гретхен услышала сердитый мужской голос.
— Я слушаю, — повторил Вилли.
— Нам кажется, что в вашем номере находится молодая девушка. — Да, королевское «нам», донесшееся до них из тронного зала Средиземноморья.
— Кажется, находится, — ответил он. — Ну и что из этого?
— Вы сняли номер на одного человека, — продолжал сердитый голос, — и поэтому там может находиться только один человек.
— Хорошо, — сказал Вилли. — Дайте мне двухместный номер! Какой это номер?
— Сожалею, но все номера в отеле заняты, — продолжал сердитый голос, — у нас броня до ноября.
— Послушай, приятель, давай на минутку представим, что у меня двухместный номер, — сказал Вилли. — Соответствующую надбавку за эту услугу внесите в мой счет.
— Боюсь, мы не можем этого сделать, — ответил сердитый голос. — Номер 777 — это одноместный номер, и там может находиться только один постоялец. Вашей даме придется уйти.
— Но молодая дама здесь не живет, — не сдавался Вилли. — Она не занимает никакой площади. Она у меня в гостях. Вообще-то она — моя жена!
— У вас есть свидетельство о браке, капитан?
— Дорогая, — громко обратился к Гретхен Вилли, поднеся телефон ко рту Гретхен. — Ты захватила с собой свидетельство о браке?
— Оно дома, — ответила Гретхен почти в трубку.
— Ну, сколько раз я говорил тебе, что нельзя путешествовать, не имея такого документа при себе. — Он изображал из себя рассерженного супруга.
— Прости меня, дорогой, — робко сказала Гретхен.
— Вы слышали? Оно у нее дома, — повторил ее слова в трубку Вилли. — Мы предъявим его вам завтра.
— Капитан, в нашем отеле не разрешается находиться дамам, это противоречит правилам нашего отеля, — сказал сердитый голос.
— С каких это пор? — осведомился Вилли, закипая от охватывающей его злости. — Ваш притон славится повсюду, от Нью-Йорка до Бангкока, как пристанище сводников, букмекеров, карманников, мелких торговцев наркотиками и скупщиков краденого. Одного честного полицейского достаточно, чтобы вашими постояльцами заполнить все камеры городской тюрьмы.
— У нас сменилось руководство, — ответил сердитый голос. — Теперь мы входим в число респектабельных отелей. И заботимся о своей репутации. Если ваша дама не уйдет через пять минут, мне придется подняться к вам.
Гретхен, выпрыгнув из кровати, уже натягивала на себя трусики.
— Не нужно, прошу тебя, — умоляюще произнес Вилли.
Гретхен только нежно ему улыбнулась.
— Да пошел ты…— бросил Вилли в трубку. Он начал завязывать шнурки корсета, свирепо дергая их в стороны. — Вот, сражайся за этих подонков, — бормотал он. — В этот час нигде, ни за какие деньги, не найти другого номера, хоть тресни!
Вилли бросил на нее гневный взгляд, но тут же расхохотался.
— Ладно, — примирительно сказал он. — В другой раз. Но только в следующий раз, ради бога, не забудь захватить свое брачное свидетельство.
Они с высокомерным видом, держась за руки, прошли через весь холл, всем своим видом давая понять, что они не сломлены, не побеждены. Половина людей здесь была похожа на местных детективов, поди разберись, кто из них говорил с ними по телефону, чей это был голос.
Им не хотелось расставаться, и они пошли на Бродвей. У стойки бара «Недик» выпили по бутылочке оранжада, ощутив во рту слабый вкус тропиков здесь, в этих северных широтах, потом вышли на Сорок вторую улицу, вошли в круглосуточный кинотеатр, сели среди публики — уклоняющихся от призыва юнцов, стариков, страдающих бессонницей, развратников и солдат, коротающих время в ожидании своего автобуса, и стали смотреть Хамфри Богарта в роли герцога Манти в фильме «Окаменевший лес».
Картина закончилась, а им не хотелось расставаться, и они остались еще на один сеанс «Окаменевшего леса».
Когда они вышли из кинотеатра, то по-прежнему не испытывали ни малейшего желания расставаться и пошли пешком до общежития Ассоциации молодых христианок. Они шли мимо затихших, бурлящих жизнью только днем высотных зданий, которые казались им павшими крепостями. До их квартала было еще далеко.
Расстались они только на рассвете, поцеловавшись на прощанье у общежития Ассоциации молодых христианок. Вилли с отвращением взирал на массивное здание с единственной горевшей тусклой лампочкой над входом, бросавшей свет на молодых девушек, возвращающихся с прогулок из центра и мечтающих поскорее добраться до своей кровати.
— По-моему, за всю славную историю этой громадины, — сказал вдруг он, — здесь так никого и не трахнули. Как ты думаешь?
— Сильно в этом сомневаюсь.
— От одной такой мысли мурашки бегут по коже, — мрачно заметил он, покачав головой. — Ну а ты, Дон Жуан? Любовник в корсете. Ну-ка, назови меня дерьмом!
— Не принимай все так близко к сердцу, — сказала Гретхен. — У нас впереди не одна ночь.
— Когда, например?
— Да хоть сегодня, — насмешливо сказала она.
— Сегодня, — машинально, спокойно повторил он. — Ладно. Думаю, как-нибудь переживу денек. Займусь делом, затрачу на него несколько часов. Например, стану искать по городу номер в гостинице. Где угодно. Пусть на Кони-Айленде, в Вавилоне, Палм-Бей, но, черт подери, я найду такой номер. Для капитана Эбботта и миссис Эбботт. Захвати свой чемодан, чтобы не вызвать подозрения всяческих королев Викторий1. Набей его до отказа старыми номерами журнала «Тайм», если вдруг мы заскучаем и захотим что-то почитать.
Последний поцелуй, и он большими шагами пошел прочь: маленькая, понесшая поражение фигурка в белесом свете зарождающегося рассвета. Хорошо, что сегодня вечером он был в военной форме. Будь он в гражданской одежде, ни один портье в отеле никогда не поверил бы, что он уже достиг брачного возраста и мог жениться. Никаких сомнений.
Когда Вилли скрылся из виду, Гретхен поднялась на крыльцо, вошла в общежитие. Старуха, сидевшая за столом у двери, бросила на нее укоризненный, злой взгляд, словно говоря, что она в курсе дела, но Гретхен, взяв ключ, как ни в чем не бывало сказала:
— Спокойной ночи.
Пробивавшийся через окна слабый свет зари был всего лишь хитроумным оптическим обманом.
Томас сидел в большой ванне, в горячей воде, от которой шел пар, с закрытыми от блаженства глазами, словно кот, когда ему чешут за ухом. Клотильда мыла ему голову. Дядя Гарольд, тетя Эльза и обе их девочки уехали в Саратогу, где ежегодно проводили свой двухнедельный отдых, и теперь весь дом находился в полном распоряжении Тома и горничной Клотильды. Было воскресенье. Гараж не работал. Откуда-то издалека до его слуха донеслись глухие удары церковного колокола.
Ловкие, проворные пальчики девушки приятно массировали ему голову, нежно гладили по спине, погружаясь в высокую шапку пены. Клотильда даже купила специально для него в аптеке сандаловое мыло за свои деньги. Как только вернется из отпуска дядя Гарольд, Тому придется перейти на свое обычное мыло — «Слоновая кость», за пять центов кусок. Если дядя учует запах сандала, ему несдобровать.
— А теперь ополоснись, Томми, — приказала Клотильда.
Том немедленно погрузился под воду, а Клотильда принялась старательно своими пальчиками перебирать волосы на его голове, промывая их и удаляя пену. Он всплыл, отплевываясь.
— Ну, теперь руку, — сказала Клотильда. Опустившись на колени перед ванной, она стала обрабатывать специальной щеточкой черную, впившуюся в кожу грязь и темную полосочку под ногтями.
Клотильда стояла перед ним на коленях голая, с распущенными черными волосами, волнами спадавшими на ее большие, полные груди. Даже сейчас, в этой смиренной позе, она была совсем не похожа на служанку. Она мыла его своими розовыми ручками с розовыми ноготками, и ее обручальное колечко поблескивало в хлопьях пены. После тщательного осмотра она положила щетку на край ванны.
— Ну а теперь все остальное, — приказала она.
Томас встал в ванной. Клотильда поднялась с колен и начала его намыливать. Какие у нее крутые, крепкие бедра, какие сильные ноги. Смуглая, с плоским носиком, широкими скулами и длинными прямыми волосами, она была одной из тех девушек, которых он видел на картинке в учебнике по истории. На ней индейские девушки приветствуют первых белых переселенцев в густом первозданном лесу. На ее правой руке остался бледный шрам в виде зазубренного полумесяца — дело рук мужа, который ударил ее поленом. По ее словам, это случилось давно, когда она жила в Канаде.
Она не любила говорить о своем муже.
Стоило Тому поглядеть на нее, как в горле у него появлялся комок, и он не знал, чего хочет больше — смеяться или плакать.
Ее по-матерински нежные руки любовно скользили по его мокрому телу и совершали то, чего мать делать никак не должна. Ее пальцы спустились по ягодицам, вместе с душистой мыльной пеной проникли между ног. Когда она прикоснулась к его яичкам, то от охватившего восторга Тому показалось, что он слышит музыку. Звучало множество инструментов — духовые, пронзительные флейты. В доме тетки Эльзы проигрыватель гремел беспрерывно, тут Том впервые услышал и полюбил музыку Вагнера. «Наконец-то мы привели в цивилизованное состояние этого маленького дикаря», — говорила тетка, испытывая законную гордость за свою причастность к случившейся с ним метаморфозой.
— Теперь ступни, — сказала Клотильда.
Он послушно поставил ногу на край ванны, словно лошадь, которую требуется подковать. Наклонившись, не обращая внимание на мешающие ей волосы, она старательно и ревностно мыльной губкой терла его пальцы, как будто надраивала серебряную утварь в церкви. Теперь он понял, что можно получать удовольствие и от такой невинной процедуры.
Наконец она выпрямилась и посмотрела на его блестевшее в легких облаках пара крепкое тело. Она долго изучала его.
— Да, у тебя тело подростка, — изрекла она. — Ты похож на святого Себастьяна1. Правда, без пронзающих его стрел.
Клотильда не шутила. Она, нужно отдать ей справедливость, никогда не шутила. Ее слова стали первым для него интимным признанием того, что его тело годилось еще и на что-то другое, кроме отправления естественных физиологических функций. Он знал, что он силен и ловок, что его тело как нельзя лучше приспособлено для спортивных игр и для драк, но ему и в голову никогда не приходило, что им, его телом, кто-то может еще и любоваться. Просто смотреть на него. Он стыдился, что пока у него на груди нет волос и что внизу, на лобке, их тоже немного.
Быстрым, почти неуловимым движением рук Клотильда завязала узлом свои волосы на затылке. Потом влезла в ванну. Взяв кусок мыла, начала намыливаться, и вскоре густая пена заблестела на ее гладкой смуглой коже. Она мылась методично, не спеша, без тени кокетства. Потом они вместе соскользнули в горячую воду и лежали, обнявшись, рядом.
Если бы дядя Гарольд, тетя Эльза и их девочки вдруг заболели в Саратоге и там умерли, то он остался бы в этом доме навсегда.
Вода стала остывать, и они вылезли из ванны. Клотильда, взяв в руки большое махровое полотенце тети Эльзы, принялась вытирать его насухо. Когда она стала убирать в ванной комнате и скрести щеткой ванну, он пошел в спальню четы Джордахов и там разлегся на кровати, застеленной свежими, хрустящими простынями.
Пчелы жужжали за окнами с непроницаемой для них сеткой, зеленые ставни превращали спальню в таинственный прохладный грот, а стоявшее у стены бюро напоминало корабль, бороздящий зеленоватую поверхность моря. Ради такого дивного дня он был готов на все — сжечь не один, а тысячу крестов.
Она вошла к нему, шлепая босыми ногами, с распущенными волосами, теперь уже совершенно с другой целью. На лице ее было мягкое, отстраненное, сосредоточенное выражение, которое ему так нравилось и вызывало в нем томление. Ради него, наверное, он сюда и приехал.
Клотильда лежала рядом. От нее исходил аромат сандалового масла. Она осторожно, мягко дотронулась до Тома рукой. В этом прикосновении было столько искренней любви к нему, Томасу, что это легкое любящее движение он не мог сравнить ни с чем — так разительно оно отличалось от незрелой похоти хихикающих близнецов или возбуждения, которое с профессиональным мастерством вызывала у него та продажная женщина с Маккинли-стрит в Порт-Филипе. Он прежде никогда и не помышлял, просто не верил, что кто-то может прикасаться к нему так, как это делала Клотильда.
Нежно ее обнимая, Том проник в нее под беспокойное жужжание пчел у окна. Он терпеливо ждал, когда она достигнет пика наслаждения, — ведь теперь он был знатоком этого искусства. Этому она быстро научила его, научило ее дивное тело индианки. Когда после мощного взрыва все кончилось и они тихо лежали, отдыхая, рядышком, в эту минуту он знал, что сделает для этой девушки все на свете — пусть только она попросит.
— Полежи здесь. — Последовал поцелуй в шею под подбородком. — Я позову тебя, когда все будет готово.
Клотильда выскользнула из-под простыни, и он слышал, как она одевается в ванной комнате, затем тихо спускается по лестнице на кухню. Том лежал на широкой семейной кровати, уставившись в потолок; он испытывал одновременно чувство благодарности к ней и горечь. Как все же противно, когда тебе только шестнадцать. Он ведь ничего не мог для нее сделать. Он мог только принимать этот щедрый дар — ее прекрасное тело, мог незаметно проникать к ней в комнату по ночам, но ведь он не мог погулять с ней в парке, потому что всегда мог отыскаться злой язык, или подарить ей косынку без опасения, что острый глаз тети Эльзы заметит тряпку незнакомого ей цвета в ящике рассохшегося комода в комнате Клотильды за кухней. Разве мог он увезти ее из этого дома, где она находилась на положении рабыни? Ах, если бы ему было двадцать…
Святой Себастьян.
Она тихо вошла в спальню.
— Пойдем, поешь, — позвала она.
Том, не вставая с кровати, заявил:
— Как только мне исполнится двадцать, я вернусь и увезу тебя отсюда.
Она улыбнулась.
— Но у меня ведь есть муж, — сказала она, рассеянно теребя пальчиками обручальное кольцо. — Не тяни. Все уже на столе и может остыть.
Он пошел в ванную комнату, оделся и спустился на кухню.
На накрытом кухонном столе между двумя приборами стояли в вазочке цветы, темно-голубые флоксы. Клотильда занималась и садоводством, умела ухаживать за цветами и знала в этом толк. «Моя Клотильда, — говорила о ней тетя Эльза, — это просто сокровище. В этом году ее розы вдвое крупнее, чем в прошлом».
— У тебя должен быть свой собственный садик, — сказал Том, садясь на свое место. Все то, что он не мог дать ей в реальной жизни, он выдумывал, изобретал. Под своими голыми ступнями он чувствовал линолеум, такой холодный и гладкий. Он аккуратно причесал еще мокрые волосы, и его белокурые упругие кудри, темные от воды, тускло поблескивали. Клотильде нравилось, когда все вокруг было опрятным, ухоженным, чистым, когда все сияло и радовало глаз — кастрюли, сковороды, красное дерево, прихожие, ее ухажеры. По крайней мере, хоть это он мог для нее сделать.
Она поставила перед ним жирную, густую похлебку из рыбы с овощами.
— Я говорю, что тебе нужно завести свой собственный садик, — повторил он.
— Ешь свой суп, не разговаривай, — ответила Клотильда, усаживаясь напротив него.
За первым блюдом последовало второе — нежная нога ягненка, редкое угощение, с молодой картошкой, посыпанной укропом, пожаренной на одной сковороде с мясом. На столе стояла миска, полная молодых стручков бобов в масле, салат и блюдо с помидорами. На большой тарелке горкой лежало хрустящее, еще горячее печенье, а на другой — большой кусок масла, рядом с ней стоял запотевший кувшин холодного молока из погреба.
С серьезным видом Клотильда наблюдала за тем, как Том ест, и только довольно улыбалась, когда он протягивал ей тарелку за добавкой. Когда вся семья уезжала на отдых, она каждое утро садилась на автобус и ехала в соседний город за покупками, где тратила на них свои деньги. Здесь, в Элизиуме, этого делать было никак нельзя — владельцы лавок тут же донесли бы миссис Джордах о том, что ее горничная покупает деликатесы: первосортное мясо, отборные первые фрукты и овощи, чтобы потом у нее же на кухне в ее отсутствие устраивать свои пиры с Томасом.
На десерт Клотильда подала ванильное мороженое, которое готовила сегодня утром сама, и горячий жидкий шоколад. Она отлично знала, какой аппетит у ее любовника. Впервые она заявила о своей любви к нему двумя бутербродами с беконом и нарезанными помидорами. Но любовь разгоралась и требовала гораздо больших затрат.
— Клотильда, — спросил Том, — почему ты здесь работаешь?
— А где же мне работать? — с удивлением вопросом на вопрос ответила она. Она обычно говорила низким, монотонным голосом. В ее речи чувствовался слабый отголосок канадского французского.
— Да где угодно. В магазине. На фабрике. Но только не прислугой.
— Мне нравится работать в доме. Готовить еду, — сказала она. — Это ведь не так уж плохо. Твоя тетка неплохо ко мне относится. Ценит меня. Она была так добра ко мне, что взяла в свой дом. Я приехала сюда два года назад и не знала здесь ни души, а в кармане не было ни цента. Мне очень понравились ее малышки, они всегда такие опрятные, такие чистенькие. Ну что мне делать в магазине или на фабрике? Я не очень быстро соображаю, медленно складываю и вычитаю цифры и ужасно боюсь всяких машин. Нет, мне больше нравится работать в доме.
— Только не в этом доме, — сказал Том. Просто невыносимо видеть, как эти жирные тупицы помыкают ею. Клотильда была у них на побегушках.
— Всю эту неделю, — произнесла она, коснувшись его руки, — это наш дом.
— Но мы ведь не можем даже выйти погулять вместе, разве не так?
— Ну и что с того, — недоуменно пожала плечами Клотильда. — Что мы теряем?
— Нам приходиться таиться, будто мы воры, — закричал он, выходя из себя. Он уже сердился на нее.
— Ну что из этого? — снова пожала она плечами. — Существует множество приятных вещей, которые нужно скрывать. Таиться. Не всегда хорошо то, что происходит открыто, на глазах у всех. Может, я люблю секреты? — Ее лицо осветила одна из ее редких улыбок, мягкая, нежная.
— Сегодня…— упрямо твердил он, пытаясь зажечь в равнодушной душе искру мятежа и возмутить эту кротость, эту покорность, эту податливость. — После такого пира, как этот…— он обвел рукой выставленные на столе яства. — Нет, так не годится. Мы должны с тобой куда-нибудь пойти, что-то предпринять, а не сидеть сиднем дома.
— А что предпринять? — с самым серьезным видом, озабоченно спросила она.
— Ну, в парке выступает духовой оркестр, — ответил Том. — Можно пойти посмотреть бейсбольный матч.
— Мне вполне хватает проигрывателя тети Эльзы, — заявила она. — А если тебе хочется посмотреть бейсбольный матч, ступай посмотри, придешь и расскажешь мне, кто выиграл. Я буду тебя ждать, а тем временем все уберу и вычищу. Когда ты дома, мне больше ничего другого не надо, Томми, пойми меня.
— Сегодня я никуда без тебя не пойду, — решительно сказал он, отказываясь от дальнейших уговоров. Он встал. — Я вытру посуду.
— Зачем? Это от тебя не требуется.
— Нет, я все же вытру, — властным тоном повторил он.
— Мой дорогой мальчик, — сказала она и улыбнулась, снова не обнаруживая перед ним никаких амбиций, никакого честолюбия, обезоружив его своей простотой.
На следующий день вечером, после работы, по дороге из гаража домой Том проезжал на своем стареньком «Айвер Джонсоне» с вихляющими колесами мимо городской библиотеки. Вдруг, повинуясь какому-то внезапному импульсу, он остановился, слез с седла, прислонил велосипед к ограде и вошел в это хранилище знаний. Вообще-то он почти никогда ничего не читал, его не интересовали даже спортивные страницы газет, и его уж никак нельзя было назвать завсегдатаем библиотек. Может, это у него было своеобразной реакцией на сестру с братом, этих книгочеев, которые всегда и везде совали свой нос в книжки, и, очевидно, поэтому в их головах рождались самые нелепые фантазии, — просто смех!
Приглушенный шумок в зале, настороженное, отнюдь не радушное внимание пожилой библиотекарши, его одежда в масляных пятнах — все это отрицательно действовало на него, из-за этого он чувствовал себя не в своей тарелке. Он бесцельно бродил между полками, толком не зная, какую именно информацию он хочет получить из этих тысяч томов. Наконец, Том решил подойти к даме, сидевшей за столом, и навести справки, — другого выхода не было.
— Простите, — обратился он к ней. Она штемпелевала формуляры, будто вынося приговоры о разных сроках заключения для книг одним небрежным, порывистым движением тонкого запястья.
— Слушаю вас, — она подняла голову, бросив на него явно недружелюбный взгляд, казалось, за милю почуяв книгоненавистника.
— Мэм, мне хотелось бы найти что-нибудь о святом Себастьяне, — робея, попросил он.
— Что именно хотели бы вы узнать о нем?
— Что-нибудь, — ответил он, уже жалея о том, что пришел сюда.
— Начните с Британской энциклопедии, — сказала библиотекарша. — Она в справочном зале. Том от САРС до СОРК. — Она, конечно, знала библиотеку как свои пять пальцев.
— Большое вам спасибо, мэм. — Теперь он твердо решил перед выходом из гаража переодеваться и смывать мылом фирмы «Койн» хотя бы верхний слой грязи. Зачем давать повод окружающим относиться к тебе как к шелудивому псу, если этого можно избежать? Да и Клотильда будет довольна.
На поиски Британской энциклопедии у него ушло минут десять. Том вытащил из плотного ряда книг на полке том от САРС до СОРК, подошел с ним к столу, сел. Он с интересом перелистывал страницы, задерживаясь на несколько мгновений на привлекавших его внимание диковинных названиях: САРАЦИНЫ, САТИРЫ, СВИЩ, СЕБАСТЬЯНО ДЕЛЬ ПЬОМБО, СЕБОРЕЯ. Надо же, чем забивают головы нормальных людей.
Ну вот, он наконец нашел — СЕБАСТЬЯН, СВЯТОЙ, христианский мученик. День памяти — 20 января. Всего один абзац. Значит, он не такая уж важная фигура!
«После того как лучники оставили его умирать, — читал Том, — одна благочестивая вдова по имени Ирина ночью пришла на место казни, чтобы забрать его труп и предать земле. Обнаружив, что он еще жив, она принесла его в свой дом, где исцелила его раны. После своего окончательного выздоровления он отправился к императору Диоклетиану, чтобы выдвинуть обвинение за незаконную расправу над ним. Рассвирепевший римский император приказал его немедленно увести из дворца и забить до смерти палками».
Вот тебе и на, подумал Том. Дважды угрохали человека. Нет, эти католики на самом деле все спятили. Но он до сих пор не понимал, почему Клотильда назвала его святым Себастьяном, когда он стоял перед ней голый в ванне.
Он читал дальше: «К святому Себастьяну обращаются обычно, чтобы защитить себя от чумы. Молодой и красивый воин, он всегда был излюбленным персонажем религиозной живописи и, как правило, на полотнах изображался обнаженным, пронзенный стрелами; он истекает кровью от тяжелых, но не смертельных ран». Том задумчиво закрыл книгу. «Молодой и красивый воин, на полотнах изображался обнаженным…» Теперь все ясно. Клотильда. Его чудесная Клотильда! Она не говорит ему о любви, но выражает ее к нему так, как умеет: своей религией, приготовленной специально для него пищей, своим телом — в общем, всем на свете.
До сегодняшнего дня он считал себя забавным, нагловатым парнишкой с лицом простофили. И вот — святой Себастьян. В следующий раз, когда он увидит этих чистоплюев Рудольфа и Гретхен, он сможет не тушуясь смотреть им в глаза. «Зрелая, опытная женщина, старше меня, сравнила меня со святым Себастьяном, молодым и красивым воином». Вот так! Впервые после своего отъезда из дома он пожалел, что сегодня вечером не увидит ни сестру, ни брата.
Он встал, поставил книжку на место и хотел уже уйти, как вдруг его осенило: может, имя Клотильда тоже принадлежит святой?
Среди толстых томов нашел тот, на корешке которого значилось КАСТ — КОЛД.
Теперь, когда стал поопытнее в этом деле, Том довольно быстро нашел то, что искал. «КЛОТИЛЬДА, святая (ум. 544) — дочь бургундского короля Хильперика, супруга Хлодвига, короля франков».
Том представил себе, что вот сейчас его Клотильда хлопочет, вся в поту, над жаркой плитой на кухне Джордахов или стирает подштанники дяди Гарольда, и сразу помрачнел. Дочь бургундского короля, супруга Хлодвига, короля франков. Родители, по-видимому, никогда не задумываются, давая имена своим детям. Он дочитал абзац до конца. Судя по всему, Клотильда ничем особенно не отличилась: обратила в свою веру мужа, строила церкви, помогала людям — в общем, все такое, и поссорилась со своей семьей. В энциклопедии не уточнялось, за какие заслуги она была причислена к лику святых.
Том отложил книгу. Как ему сейчас захотелось пойти поскорее домой, к Клотильде. Но он все же остановился перед столом библиотекарши и сказал ей:
— Благодарю вас, мэм. — Он почувствовал приятный запах. На столе у нее стоял горшок с нарциссами, и эти зеленые стебли с белыми цветами на них были аккуратно обложены многоцветными камушками гальки. Под влиянием минуты, не подумав, он спросил: — Вы не могли бы выписать мне формуляр?
Строгая дама с удивлением посмотрела на него.
— У вас когда-нибудь был формуляр? — спросила она.
— Нет, мэм, не было. Прежде у меня не было времени на чтение.
Библиотекарша бросила на него любопытный взгляд, вытащила из ящика пустой формуляр, спросила, как его зовут, сколько ему лет и где он живет. Она как-то странно, задом наперед печатными буквами записала сведения о нем, стукнула штемпелем, ставя дату, и протянула формуляр ему.
— Можно мне взять книгу прямо сейчас?
— Пожалуйста, если хотите.
Том снова подошел к полке, где хранилась Британская энциклопедия, вытащил уже знакомый ему том САРС — СОРК. Ему хотелось еще раз повнимательнее прочесть абзац о святом Себастьяне, выучить его наизусть. Но когда он подошел к столу библиотекарши, чтобы расписаться за полученную книгу, она нервно затрясла головой.
— Немедленно положите ее обратно, — потребовала она. — Из справочного зала книги не выдаются.
Он вернулся в справочный зал, положил том на место. Все вокруг тявкают: «читай! читай!» — с отвращением размышлял он. И вот когда ты, наконец, соглашаешься, говоришь: «О'кей, буду читать!» — они тычут тебя носом в какие-то правила.
Тем не менее, выходя из библиотеки, он несколько раз с удовлетворением похлопал себя по карману, с удовольствием чувствуя под ладонью упругий картон формуляра.
На обед Клотильда приготовила жареного цыпленка под яблочным соусом с пюре и пирог на десерт. Они сидели за столом и ели, много не разговаривали.
Когда закончили и Клотильда убирала грязную посуду со стола, он, подойдя к ней, обнял ее и сказал:
— Клотильда, дочь бургундского короля Хильперика, супруга Хлодвига, короля франков.
Она от удивления вытаращила на него глаза.
— Что-что ты сказал?
— Мне захотелось выяснить происхождение твоего имени, — объяснил он. — Я сходил в библиотеку. Оказывается, ты — королевская дочь, и к тому же еще и жена короля.
Она долго смотрела на него, обнимая обеими руками за талию, потом поцеловала нежно в лоб в знак благодарности, словно он принес ей какой-то очень дорогой подарок.
В плетеной корзинке, выделявшейся белым пятном на зеленой влажной траве, уже барахтались две рыбины. В речке на самом деле было полно рыбы, как и говорил Бойлан. На границе его поместья, там, где втекала речка, стояла дамба. От нее речка, извиваясь, текла по территории, принадлежащей Бойлану, до другой дамбы, на противоположном краю его поместья. Оттуда она, разделяясь на несколько рукавов, низвергалась водопадами в Гудзон.
Рудольф в старых вельветовых бриджах, больших, не по ноге, резиновых сапогах пожарника, купленных на распродаже, шел по берегу, продираясь через колючие кусты и цеплявшиеся за него сплетенные ветви. От конечной остановки местного автобуса добираться было довольно далеко, приходилось взбираться вверх по крутому склону, но все же дело стоило того. Ничего себе, теперь у него есть личная речка, в которой видимо-невидимо форели. Он уже несколько раз приходил сюда, но никогда не видел ни Бойлана, ни кого-нибудь еще на этой территории — от реки в любом ее месте до главного особняка было не меньше пятисот ярдов.
Всю ночь шел дождь, и в сереющем вечернем воздухе висела дождевая изморось. Вода помутнела от грязи, и форели не было видно — где-то притаилась. Но какое все же удовольствие — спокойно, не торопясь, идти вверх по реке, забрасывать тихо-тихо блесну там, где хотелось, где не было ни души, слышать лишь умиротворяющее журчание воды, скатывающейся с валунов, — разве это не благодать? Занятия в школе начнутся через неделю, и он хотел использовать последние деньки каникул на всю катушку.
Он уже подходил к двум декоративным мостикам, переброшенным через речку, то и дело забрасывая наудачу блесну, когда услыхал звуки чьих-то шагов по гравию. К мостику вела узкая, заросшая сорняками тропинка. Быстро смотав леску, он стал ждать. Тедди Бойлан без головного убора, в замшевой куртке, с пестрым шотландским шарфом, намотанным на шее, в крагах для верховой езды шел по тропинке. Поднявшись на мостик, он остановился.
— Хелло, мистер Бойлан, — окликнул его Рудольф.
Когда он увидел хозяина, то немного сдрейфил: может, он уже забыл о своем приглашении приходить сюда порыбачить, а может, пригласил из вежливости, а на самом деле сам этого совсем не хотел?
— Ну как, клюет? — спросил Бойлан.
— Две уже в корзине.
— Неплохо для такого пасмурного дня, — сказал Бойлан, глядя на помутневшую от грязи воду. — Тем более на блесну.
— А вы удите? — Рудольф подошел ближе к мостику, чтобы говорить потише, не распугивая рыбу.
— Когда-то давно, — ответил Бойлан. — Не буду мешать. Я решил прогуляться. Возвращаться буду по этой тропинке. Если вы к тому времени не уйдете, то, может, составите мне компанию и выпьете со мной у меня дома?
— Благодарю вас, — сказал Рудольф. Он еще не знал, как долго он будет здесь.
Махнув ему на прощанье, Бойлан продолжил прогулку. Рудольф поменял блесну, вытащив новую из-за широкой черной ленты своей видавшей виды старой фетровой шляпы, которую он надевал во время дождя или когда удил рыбу. Не теряя зря времени, привязал леску, сделав несколько маленьких узелков. Может, когда-нибудь он станет хирургом и будет накладывать пострадавшим швы такой же прочной ниткой, как леска. «Думаю, сестра, пациент будет жить». Сколько же еще лет до этого? Три года в медучилище, потом четыре на медицинском факультете, потом два — стажировка студентом в больнице. Откуда взять на учебу деньги? Не морочь себе голову, Рудольф. Забудь об этом!
С третьей попытки рыбина заглотнула блесну. Послышался хлесткий удар по воде, и в мутной, сероватой ряби показалось грязное желтовато-белое пятно. Он чувствовал, что у него на крючке крупная добыча. Вел ее осторожно, подальше от острых камней и колючих кустов, вросших корнями в речку, словно на якоре. Дважды рыбина, казалось, была уже у него в руках и дважды срывалась, уходила вместе с леской. На третий раз она, должно быть, устала от борьбы. Он вошел в воду со своим бреднем. Холодная, ледяная вода хлынула через край его резиновых сапог пожарника. Ему все же удалось загнать рыбину в сеть, и в этот момент он внезапно почувствовал на себе пристальный взгляд Бойлана. Он вернулся и теперь стоял на мостике, не спуская с него глаз, с интересом наблюдая за его действиями.
— Браво! — одобрительно крикнул он, когда Рудольф вышел на берег с уловом, а вода фонтанчиками вырывалась из его сапог. — Отличная работа!
Рудольф ударил форель о камень, потом бросил тушку в корзинку к двум ее сородичам. К нему подошел Бойлан.
— Я бы никогда не смог этого сделать, — сказал Бойлан. — Убить кого-то собственными руками. — На руках у него были перчатки. — Они выглядят акулами в миниатюре, не находите?
Рудольф считал, что они выглядят так, как и должны, как форель.
— Я никогда в жизни не видел акулу, — признался он. Он сорвал несколько папоротников и обложил ими рыбу в корзинке. У отца теперь на завтрак будет форель. Он очень любил эту рыбу. В счет возврата вложенных им денег на покупку удочки с катушкой.
— Вам никогда не приходилось удить рыбу в Гудзоне? — спросил Бойлан.
— Довольно редко. Иногда в разгар рыболовного сезона в нее заходит алоза.
— Когда мой отец был еще мальчиком, то ловил даже семгу в Гудзоне. Можете себе представить, что в этой реке водилось в те времена, когда на ее берегах обитали индейцы? До прихода к власти этих Рузвельтов1. Медведи, рыси, лоси никого не боялись, подходили к самой воде.
— Да, лосей теперь приходится видеть крайне редко, — сказал Рудольф. Ему никогда и в голову не приходило вообразить себе, что представляла из себя эта широкая река Гудзон, когда по ней взад и вперед сновали каноэ племени ирокезов.
— Лоси наносят ущерб урожаю, большой ущерб.
Рудольфу хотелось сейчас сесть на землю, снять резиновые сапоги, вылить из них холодную воду. Но для чего? Все равно носки промокли насквозь. Ему не хотелось, чтобы Бойлан увидел заштопанные матерью носки, не хотелось унизиться перед ним.
Словно прочитав его мысли, Бойлан сказал:
— Нужно вылить воду из сапог. Она небось холодная?
— Да, не теплая, — сказал Рудольф, стаскивая с ноги один сапог, за ним второй. Бойлан не подал вида, будто ничего и не заметил. Он стоял, оглядывая заросшие леса, окружавшие владения его семьи со времен Гражданской войны.
— Мы привыкли отсюда смотреть на дом. Раньше здесь не было даже подлеска. Десять садовников обрабатывали землю, трудились не покладая рук, зимой и летом. А теперь сюда приходят только люди из рыболовного надзора штата, да и то раз в год. Больше я никого не пускаю. Какой смысл? — Он внимательно разглядывал густую листву дуба с подлеском, кусты кизила без цветочков, почерневшую ольху. — Жалкие остатки первозданного леса, — продолжал он. — «Где только не мерзок человек!» Кто это сказал?
— Лонгфелло, — ответил Рудольф. Он натянул сапоги на мокрые носки.
— Вы много читаете?
— Мы проходим это в школе, — объяснил Рудольф, не желая хвастаться своими знаниями перед Бойланом.
— Как приятно видеть, что наша система образования не относится пренебрежительно к нашим родным птичкам и нашей родной дикой природе, достойной возвышенного описания!
Опять эта заумная речь, подумал Рудольф. На кого он хочет произвести впечатление?
Рудольф очень не любил произведения Лонгфелло. Но что это Бойлан возомнил о себе, почему он чувствует над ним свое превосходство? Скажи-ка, приятель, какие стихи ты сам сочинил?
— Между прочим, кажется, в доме где-то лежат высокие болотные резиновые сапоги, до бедер. Бог ведает, по какой надобности я их купил. Если они вам подойдут, я вам их подарю. Может, пойдем примерим?
Рудольф собирался идти домой. Во-первых, до остановки автобуса — путь неблизкий, а во-вторых, он сегодня приглашен в дом Джулии на обед. После обеда они пойдут в кино. Но болотные резиновые сапоги… Они, если новые, стоят не меньше двадцати долларов.
— Благодарю вас, сэр, — сказал он.
Они пошли к дому по заросшей тропинке.
— Давайте я понесу вашу корзину, — предложил Бойлан.
— Она не тяжелая, — отказался Рудольф.
— Прошу вас, уступите, — настаивал Бойлан. — Я таким образом почувствую, что сделал сегодня что-то полезное.
А он нерадостный, удивился Рудольф. Он такой же нерадостный, как и моя мать. Он отдал корзинку с рыбой Бойлану, и тот повесил ее на плечо.
Дом Бойлана возвышался на вершине холма: громадная бесполезная, никому не нужная крепость из готического камня, беспорядочно заросшая плющом, — крепость от натиска Биржи и рыцарей в латах и шлемах.
— Смешно выглядит, не правда ли? — пробормотал Бойлан.
— Да, — тихо отозвался Рудольф.
— А вы словоохотливый мальчик, — засмеялся Бойлан. — Входите же. — Он открыл перед ним массивную дубовую входную дверь.
Через нее входила и моя сестра, подумал Рудольф. Нужно повернуться и уйти.
Но он не ушел.
Они вошли в просторный темный холл с мраморным полом, с широкой винтовой лестницей, ведущей наверх. Тут же появился пожилой слуга в пиджаке из шерсти ламы альпаки и галстуком на шее, будто одно появление Бойлана вызывало невидимые могучие волны, выгонявшие его слуг из их нор.
— Добрый вечер, Перкинс, — сказал Бойлан. — Познакомьтесь, это мистер Джордах, молодой друг нашей семьи.
Перкинс вежливо поклонился. Он был похож на англичанина. И у него было такое самодовольное лицо, словно он — король этой страны. Он взял у Рудольфа затрепанную фетровую шляпу и торжественно положил ее на стол возле стены, словно возложил венок на королевскую усыпальницу.
— Перкинс, будь любезен, сходи в оружейную комнату, там должны быть мои старые высокие болотные сапоги. Мистер Джордах — рыбак, — пояснил он. Он открыл крышку корзины. — Вот, посмотри!
Перкинс посмотрел рыбу.
— Довольно крупные, сэр. Истинный поставщик короне его величества.
— На самом деле? — Они оба играли перед ним в какую-то непонятную игру, правила которой были незнакомы Рудольфу. — Отнеси их нашему повару. Узнай, не приготовит ли он нам ее на обед. Вы, надеюсь, останетесь с нами на обед, Рудольф?
Рудольф колебался, не зная, что ответить. Ему придется отказаться от свидания с Джулией. Но, с другой стороны, он ловил рыбу в речке, принадлежащей ему, Бойлану, и, возможно, получит болотные сапоги.
— Вы не разрешите мне от вас позвонить? — спросил он.
— Пожалуйста! — Повернувшись к Перкинсу, Бойлан добавил: — Скажи повару, что за обедом нас будет двое.
Все, Аксель Джордах, не будет тебе на завтрак форели.
— Принесите пару шерстяных носков для мистера Джордаха и чистое полотенце. Он промочил ноги. Конечно, он пока по молодости на это не обращает внимания, но лет этак через сорок, когда он, страдая от ревматизма, будет подходить к пылающему камину, как мы сейчас, Перкинс, тогда он вспомнит этот день.
— Да, сэр, — согласился с ним Перкинс, отправляясь то ли на кухню, то ли в оружейную.
— Думаю, лучше всего снять ваши сапоги прямо здесь, так будет удобнее, — сказал Бойлан. Таким образом он вежливо давал Рудольфу понять, что ему не хочется, чтобы он оставлял за собой мокрые следы по всему дому. Рудольф покорно стащил с себя сапоги, снова продемонстрировав штопаные носки. Еще один немой укор!
— А теперь прошу сюда, — сказал Бойлан, толкнув высокие створки деревянных дверей, ведущих из холла. — Надеюсь, что Перкинс догадался развести огонь в камине. Знаете, в доме прохладно даже в самые солнечные дни. В лучшем случае здесь постоянно царит ноябрьская осенняя погода. Но в такой день, как сегодняшний, когда идет дождь, можно просто окоченеть от холода. — Рудольф в носках прошел через дверь. Бойлан любезно придержал ее.
Комната, в которую они вошли, оказалась самой большой из всех, которые Рудольфу приходилось когда-либо видеть. Холодной ноябрьской погоды здесь не чувствовалось. Темно-бордовые тяжелые бархатные шторы, задернутые на высоких окнах, аккуратно расставленные книги на полках вдоль стен и везде картины — портреты напомаженных светских дам в дорогих туалетах девятнадцатого века, солидных стареющих джентльменов с бородками, написанные маслом потрескавшиеся холсты пейзажей соседней с Гудзоном долины, которую рисовали, когда на этом месте была фермерская земля и рос густой лес. Рояль с множеством разбросанных на его крышке музыкальных альбомов в кожаных переплетах, стол у стены, заставленный бутылками с напитками. Большая кушетка, несколько глубоких кожаных кресел, маленький журнальный столик с кипой разных журналов. Громадный выцветший персидский ковер, которому было, как минимум, несколько сот лет, показался неискушенному глазу Рудольфа просто потрепанным и выцветшим. Перкинс и в самом деле разжег огонь в камине. Три полена потрескивали на железной решетке в камине, а шесть или даже семь зажженных лампочек давали комнате приятное, мягкое вечернее освещение. Рудольф тут же решил, что в один прекрасный день он будет жить вот в такой просторной, уютной комнате, как эта. Обязательно будет.
— Какая чудесная комната, — искренне вырвалось у него.
— Слишком большая для одинокого человека, — отозвался Бойлан. — Ходишь по ней, словно в колокол гремишь. Сейчас я налью нам с вами виски.
— Спасибо, — поблагодарил его Рудольф. Он вспомнил, как заказывала виски его сестра в баре, в Порт-Филипе, перед своим отъездом. Теперь она в Нью-Йорке, и все из-за этого человека. Хорошо это или плохо? У нее теперь есть работа, писала она. Пока репетирует роль в одной пьесе, даст ему знать, когда состоится премьера. Теперь у нее — другой адрес. Она выехала из общежития Ассоциации молодых христианок. Просила не говорить об этом ни слова ни матери, ни отцу. Ей платили по шестьдесят долларов в неделю.
— Вы хотели позвонить, — сказал Бойлан, разливая по стаканам виски. — Телефон на столе, у окна.
Рудольф поднял трубку, подождал ответа на коммутаторе. Красивая блондинка с давно вышедшей из моды прической улыбалась ему с фотографии в серебряной рамке, стоящей на рояле.
— Номер, пожалуйста, — сказала телефонистка.
Рудольф назвал номер телефона Джулии. Он рассчитывал, что ее не будет дома, и он оставит сообщение для нее. Какая трусость. Еще одно очко против него в его книге о нем самом.
Раздалось всего два гудка, и он услыхал голос Джулии.
— Джулия…— начал он.
— Руди! Ты? — Ей явно было приятно слышать его голос, и это еще один горький ему упрек. Хорошо, если бы этот Бойлан не торчал в эту минуту в комнате. — Джулия, — сказал он, — я по поводу сегодняшнего вечера. Тут кое-что произошло… непредвиденное…
— Что произошло? — сказала она безжизненным, холодным тоном. Просто поразительно, как это у такой красивой, молодой девушки, умеющей нежно, словно соловей, петь, голос вдруг становился холодным, безжизненным, металлическим, похожим на глухой стук тюремных ворот, захлопывающихся за спиной нового заключенного.
— Сейчас я тебе этого сказать не могу, но…
— Почему ты мне не можешь объяснить все сейчас?
Рудольф обернулся, посмотрел на спину Бойлана.
— Просто не могу и все. В конце концов, разве нельзя перенести наш выход в кино на завтра? Там крутят тот же фильм и…
— Пошел к черту!.. — Она повесила трубку.
Он, потрясенный ее поступком, немного подождал. Как же девушка могла быть… могла быть такой… дерзкой, такой решительной?
— Ладно, Джулия, — сказал он в молчавшую трубку. — Увидимся завтра. Гуд-бай! — Неплохое представление он разыграл, нужно сказать. Он положил трубку на рычаг.
— Вот ваше виски, — крикнул ему с другого конца комнаты Бойлан. Он не сказал ни слова по поводу телефонного звонка.
Рудольф подошел, взял свой стакан.
— Будем здоровы, — сказал Бойлан, выпивая виски до дна.
Рудольф заставил себя сказать:
— Будем здоровы!
От виски ему стало тепло, да и на вкус этот крепкий напиток не так уж плох.
— Первый за весь день, — сказал Бойлан, погремев кубиками льда в стакане. — Благодарю вас за то, что присоединились. Я ведь не пьяница-одиночка, и мне просто необходима сегодня ваша компания. Весь день заедала тоска. Да вы садитесь, садитесь. — Он рукой указал на одно из кресел возле камина. Рудольф сел, а он стоял с другой стороны его, опершись на каминную доску. На ней стояла глиняная китайская лошадка, упитанная, со свирепым, воинственным видом.
— Весь день меня терзали эти агенты из страховой компании, — продолжал Бойлан. — Ну, по поводу того глупого пожара, который произошел здесь, в моем поместье, в День победы, вернее, в ночь победы. Вы видели, как горел здесь, на холме, большой крест?
— Слышал об этом, — ответил Рудольф.
— Интересно, почему поджигатели облюбовали мое поместье? — притворно удивлялся Бойлан. — Я не католик, и, само собой, не черный, и не еврей… По-видимому, ку-клукс-клан в наших краях очень плохо обо всем осведомлен. Агенты из страховой компании неоднократно спрашивали меня, нет ли у меня каких личных врагов. Может, вы слышали что-нибудь об этом в городе?
— Нет, — старательно избегая смотреть ему в глаза, сказал Рудольф.
— Конечно есть, как не быть, враги, я имею в виду. Но ведь они себя не рекламируют, — убежденно сказал Бойлан. — Жалко одного: крест был далеко от дома. Я был бы рад, если бы все здесь сгорело… Почему вы не пьете?
— Я пью, я люблю пить медленно.
— Мой дед строил дом на века. Я живу здесь в одиночестве. Эти века, видимо, закончатся вместе со мной, — сказал Бойлан и рассмеялся. — Извините, если слишком много болтаю. У меня так мало возможностей поговорить с людьми вокруг. Они ведь не имеют ни малейшего представления о том, о чем ты им говоришь.
— Почему же в таком случае вы здесь живете? — с максималистски юношеской логикой напрямик спросил Рудольф.
— Потому что я обречен, — ответил Бойлан, разыгрывая перед ним смешную мелодраму. — Я прикован к скале, и жадный орел выклевывает мою печень. Вы знаете, о ком идет речь?
— О Прометее.
— Только подумайте! Мифологию тоже изучают в школе?
— Да, изучают.
«Я очень много знаю, мистер Бойлан» — так и подмывало его добавить.
— Бойтесь семьи. Это страшно — постоянно жить с ощущением, что нужно платить за их возлагаемые на тебя надежды. — Он быстро опорожнил свой стакан и отошел от каминной доски к столу у стены, чтобы налить себе второй. — Вы привязаны к семье, Рудольф? У вас есть такие предки, которых вам не хотелось бы разочаровывать?
— У меня нет никаких предков, — мрачно ответил Рудольф.
— Вот истинный американец, — похвалил его Бойлан. — А, вот и сапоги.
В комнату вошел Перкинс. В руках он держал высокие, до бедер, болотные резиновые сапоги и пару шерстяных носков голубого цвета.
— Положите все там, пожалуйста, Перкинс, — сказал Бойлан.
— Слушаюсь, сэр. — Перкинс поставил сапоги рядом с Рудольфом и повесил полотенце на спинку кресла. Носки положил на край стола рядом с креслом. Рудольф снял мокрые носки. Он хотел было засунуть их в карман, но Перкинс вежливо взял их у него. Интересно, для чего ему пара мокрых штопаных носков в таком богатом доме? — подумал Рудольф. Он вытер влажные ноги пахнущим лавандой полотенцем. Натянул сухие и такие мягкие шерстяные носки. Встав с кресла, обул высокие болотные сапоги. На колене одного из них увидел треугольную дырку. Он не стал привлекать к ней внимание хозяина, — это невежливо.
— Они мне как раз впору, — радостно сказал Рудольф. Пятьдесят долларов! Самое меньшее, подумал он. В этих сапогах он чувствовал себя д'Артаньяном.
— Кажется, я купил их еще до войны, — сказал Бойлан. — Когда жена ушла от меня. Тогда мне казалось, что следует заняться рыбной ловлей, чтобы успокоить нервы.
Рудольф бросил на него быстрый взгляд, чтобы удостовериться, уж не шутит ли он. Но в глазах этого серьезного человека не было ни искорки смеха.
— Тогда же я завел себе пса. Для компании. Чтобы не скучать. Громадного ирландского волкодава. Его звали Брут. Очаровательное животное. Он жил у меня пять лет. Мы так трогательно привязались друг к другу. Но потом кто-то отравил собаку. Кто-то из моих вассалов. — Он, фыркнув, засмеялся. — Вы, Рудольф, знаете, что означает слово «вассал», не так ли?
Эти школьные вопросики начинали уже его раздражать.
— Представьте себе, знаю.
— Само собой, — подхватил Бойлан. Он не стал просить Рудольфа объяснить значение этого иностранного заимствования. — Да, у меня, несомненно, есть враги, должны быть. А может, он просто гонял чьих-то кур?
Рудольф, стащив сапоги, держал их в руках, не зная куда девать.
— Поставьте их куда-нибудь, — сказал Бойлан. — Перкинс отнесет их в машину, когда я повезу вас домой. А это что? — Он увидел дырку на сапоге.
— Пустяки. Эту дырку можно легко заклеить, — поспешил сказать Рудольф.
— Нет, нет. Этим займется Перкинс. Ему нравится все чинить. — Бойлан говорил это с таким видом, словно если Рудольф починит рваный сапог сам, то тем самым лишит несчастного слугу одного из его самых приятных удовольствий. Бойлан снова стоял у стола-бара. Этот напиток, казалось, не был для него слишком крепким. Он плеснул себе в стакан еще виски. — Не хотите ли осмотреть дом, Рудольф? — Он все время называл его только по имени.
— Охотно. — Рудольфу не терпелось узнать, что представляет из себя оружейная. Единственную подобную комнату он видел когда-то в Бруклине, куда ездил на легкоатлетический матч.
— Очень хорошо. Это может оказаться вам весьма полезным, когда вы и сами обзаведетесь потомством. У вас будет в голове ясная идея о том, в каком духе следует воспитывать своих потомков. Берите свой стакан и пойдемте.
В холле стояла громадная бронзовая статуя, изображающая тигра, когтями разрывающего спину плавающего индийского буйвола.
— Вот вам произведение искусства, — сказал Бойлан насмешливо. — Если бы я был патриотом, то велел бы ее переплавить на пушку. — Он открыл перед ним две створки громадных дверей, украшенные резными купидончиками и гирляндами цветов. — Это бальный зал, — сказал он, включая свет.
Зал был почти таких же размеров, как их школьный спортзал. Задрапированная простынями громадная стеклянная люстра свешивалась с потолка с высоты двухэтажного дома. На ней горело всего несколько лампочек, и через грязные запыленные простыни пробивался тусклый свет. У обитых деревом покрашенных стен стояло много, несколько дюжин, накрытых чехлами стульев.
— Отец мне рассказывал, что однажды на бал мать пригласила семьсот человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Неплохо? Почище любого клубного сборища, да? Что скажете, Рудольф? Кстати, вы еще играете в ресторанчике «Джек и Джилл»?
— Нет, наш трехнедельный контракт истек.
— Какая очаровательная девушка. Эта малышка… как ее зовут?
— Джулия.
— Ах, да, Джулия. По-моему, я ей не понравился, так?
— Она мне ничего не говорила.
— В таком случае скажите ей, что я нахожу ее просто очаровательной. Передадите? Она этого вполне достойна.
— Скажу непременно.
— Можете себе представить, семьсот гостей. — Он, подняв руку, словно обнимая за талию партнершу, сделал несколько вальсовых па. Виски от его резкого движения выплеснулось ему на руку. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер вязкую жидкость. — Знаете, на меня был большой спрос на вечеринках дебютанток. Может, я сам как-нибудь дам бал. Накануне годовщины сражения при Ватерлоо. Вам, конечно, об этом тоже известно?
— Да, известно, — невольно повторил за ним Рудольф. — Храбрые офицеры Веллингтона. Я ходил на «Бекки Шарп»1 несколько раз. — Он хотел сказать, что читал и Байрона, но не хотел показывать этого перед ним.
— А вы читали «Пармскую обитель»?
— Нет.
— Почитайте, только когда станете немного старше, — посоветовал Бойлан, бросая прощальный взгляд на сумрачный бальный зал.
— Ах, бедняга Стендаль, гнить заживо в захолустном итальянском городке Чивитавеккья, умирать в безвестности, чтобы быть признанным последующим поколением.
Хватит тебе, подумал Рудольф, вижу, что ты читал книгу. Но одновременно с этим Рудольф был, конечно, и польщен. Ведь они не просто болтали, а вели ученую литературную беседу.
— Порт-Филип — вот моя Чивитавеккья, — сказал Бойлан. Они снова вернулись в холл, и Бойлан выключил люстру. Он вглядывался в темноту с белеющими простынями. — Приют ночных сов, — мрачно прокомментировал он. Не закрывая двери, он повел Рудольфа в глубь дома.
— А это — библиотека, — он приоткрыл дверь. Рудольф заглянул внутрь. Еще одна громадная комната, вдоль стен которой уставлены полки с книгами. Чувствовался запах кожи и пыли.
Бойлан закрыл дверь.
— Целые собрания в кожаных переплетах. Весь Вольтер. Ну и все в этом роде. Киплинг.
Он открыл перед ним еще одну дверь.
— Оружейная. — Включил свет. — Кто-нибудь другой назвал бы это собрание арсеналом, но мой дедушка был человеком широкой души.
Комната с блестящими панелями из красного дерева, полки с пистолетами, охотничьими ружьями за стеклом под замком, охотничьи трофеи, выстроившиеся рядами на стенах, оленьи рога, чучела фазанов с длинными блестящими хвостами. Оружие поблескивало свежей смазкой. Нигде ни пылинки. Шкафы из красного дерева с надраенными до блеска бронзовыми круглыми ручками, очень похожие на каюту на большом корабле.
— Вы умеете стрелять, Рудольф? — спросил Бойлан, усаживаясь верхом на кожаный стул, сделанный в виде седла.
— Нет, — признался Рудольф. У него чесались руки — так ему хотелось прикоснуться ко всем этим прекрасным ружьям, пощупать их.
— Я научу вас, если пожелаете, — пообещал Бойлан. — На участке есть тир. Правда, живности в этих местах осталось мало — кролики, изредка попадаются лоси, олень. Когда наступает охотничий сезон, я то и дело слышу ружейную пальбу возле дома. Браконьеры, конечно, но что прикажете с ними делать? — Он обвел долгим взглядом оружейную. — Очень удобно для самоубийства, — мрачно произнес он. — Да, в этих местах когда-то было полно самой разнообразной дичи: перепела, куропатки, дикие голуби, лоси. Сколько лет я не держал в руках ружье, уже и не припомню. Может, если стану обучать вас, и возродится угасший интерес. Мужественный спорт, спорт для настоящих мужчин. Мужчина, извечный охотник! — Тон, которым он произносил эти высокие слова, показывал, что он прежде всего имеет в виду себя. — Когда вы будете прокладывать в обществе свой путь наверх, то вам совсем не помешает репутация отличного стрелка. Я знал в колледже одного молодого человека, который удачно женился на громадном состоянии в Северной Каролине только потому, что у него был зоркий глаз и твердая рука. Ему достались заводы по переработке хлопка. Отсюда и деньги. Его фамилия — Ривз. Из бедной семьи, но он обладал обходительными манерами, и это ему сильно помогло. Вы хотите стать богатым, Рудольф?
— Да, несомненно.
— Чем же вы собираетесь заняться после окончания колледжа?
— Пока не знаю, — ответил Рудольф. — Все зависит от того, что подвернется в будущем.
— Я бы посоветовал вам заняться юриспруденцией. Наша страна — страна адвокатов. И с каждым годом это становится все заметнее. Ваша сестра как-то говорила, что вы были президентом школьного дискуссионного клуба.
— Я и сейчас его президент. — При упоминании имени сестры он насторожился.
— Может, я отвезу вас как-нибудь в Нью-Йорк и мы там вместе навестим ее, — предложил Бойлан.
Выходя из оружейной, Бойлан сказал:
— Я прикажу Перкинсу, пусть приведет в порядок тир, закажет несколько мишеней. Как только все будет готово, я вам позвоню.
— У нас нет телефона.
— Да, как же я мог забыть, — спохватился Бойлан. — Как-то раз я пытался найти ваш номер в телефонном справочнике. Напрасный труд. В таком случае, я передам вам записку. Кажется, я запомнил ваш адрес. — Он рассеянно поглядел на мраморную лестницу. — Там, наверху, ничего интересного. Одни спальни. Большинство закрыто. Гостиная матери, где она любила посидеть. Сейчас там уже никто не сидит. Прошу меня простить. Я пойду наверх, переоденусь к обеду. Это займет несколько минут. А вы не скучайте один. Чувствуйте себя как дома. Налейте себе еще виски. — Он казался таким тщедушным, таким хрупким, когда поднимался по крутой лестнице, ведущей на верхние этажи, которые, конечно, не вызывали у его юного гостя абсолютно никакого интереса, если только этот юный гость не интересовался кроватью, на которой его родная сестра лишилась невинности.
Рудольф вернулся в гостиную. Перкинс накрывал обеденный стол перед камином. Жестами священнослужителя он передвигал бокалы и фужеры. Торжественно, как в Вестминстерском аббатстве. Там, где покоятся в могилах великие английские поэты. Бутылка вина высовывается из серебряного ведерка со льдом.
— Я позвонил в мастерскую, сэр, — сообщил ему Перкинс. — Сапоги будут готовы к следующей среде.
— Благодарю вас, Перкинс, — сказал Рудольф.
— Очень рад вам услужить, сэр
Дважды он назвал его «сэром» за какие-то двадцать секунд. Перкинс вернулся к своим священным дарам.
Рудольфу очень хотелось в туалет, но он не осмеливался обратиться с прозаическим вопросом к такому важному человеку, как Перкинс. Он неслышно выскользнул из комнаты, не человек, а роскошный «роллс-ройс». Рудольф подошел к окну, чуть отдернул штору, выглянул в окно. Со стороны долины из густеющей темноты надвигались на особняк клубы густого тумана. Вдруг он вспомнил своего брата Тома, как тот подглядывал в щелку на голого Бойлана с двумя стаканами виски в руках.
Рудольф потягивал виски. Этот крепкий шотландский напиток постепенно действовал на него. Может, в один прекрасный день он вернется сюда и купит этот особняк, все это поместье, вместе с Перкинсом и всем остальным в придачу. Это ведь Америка!
В гостиную вернулся Бойлан. Он лишь сменил замшевую куртку на вельветовый пиджак. На нем по-прежнему шерстяная рубашка в клетку, шотландский теплый шарф на шее.
— У меня, к сожалению, не было времени, чтобы принять ванну, — извинился он. — Не хотелось заставлять вас ждать. — Он снова подошел к своему бару. От него исходил запах дорогого одеколона.
— В столовой ужасно холодно, — сказал Бойлан, поглядывая на стол перед камином. Он налил себе еще виски. — Там когда-то обедал президент Тафт1. Обед для шестидесяти важных персон. — Бойлан подошел к роялю, сел на скамеечку, поставив стакан рядом с собой. Взял наобум несколько аккордов. — Вы случайно не играете на скрипке, Рудольф?
— Нет, к сожалению, не умею.
— Может, еще на каком-нибудь музыкальном инструменте, кроме трубы?
— Нет, вряд ли. Могу сыграть какую-нибудь простенькую мелодию на пианино, да и то фальшиво.
— Жаль, конечно. А то могли бы сыграть дуэтом. Но, по-моему, никаких дуэтов для фортепиано и трубы не существует. — Бойлан заиграл. Рудольф был вынужден признать, что играл он хорошо. — Иногда устаешь от этой музыки в консервной банке, — пожаловался он. — Узнаете, Рудольф? — Он продолжал играть. — Что это?
— Нет, не узнаю.
— Шопен, ноктюрн ре-бемоль мажор. А знаете, как называл музыку Шопена Шуман?
— Нет, откуда? — Рудольфу так хотелось, чтобы он только играл и закрыл рот. Ему эта музыка очень нравилась.
— «Пушка, перелитая в цветы», что-то в этом роде. Надеюсь, я не ошибаюсь, это слова Шумана. Если приходится каким-то образом описывать музыку, то почему бы и не так оригинально?
Вошел Перкинс.
— Кушать подано, сэр, — объявил он.
Бойлан оборвал музыку, встал со скамеечки.
— Рудольф, не хотите ли в туалет, да и помыть руки?
Наконец-то.
— Да, конечно, благодарю вас.
— Перкинс, проводите мистера Джордаха, покажите, где у нас все это находится.
— Прошу за мной, сэр, — пригласил его Перкинс. Когда они с Перкинсом вышли из гостиной, Бойлан снова сел за рояль и продолжил играть с того места, где остановился.
Ванная комната помещалась возле входной двери и представляла собой большую просторную комнату с окном из витражного стекла, что придавало ей какую-то религиозную атмосферу. Унитаз, похожий на трон. Краны умывальника, казалось, были сделаны из чистого золота. Рудольф мочился под звуки ноктюрна Шопена. Он уже сожалел, что согласился остаться на обед. У него сложилось такое ощущение, что Бойлан пытается заманить его в ловушку. Этот человек непрост, ах как непрост, думал он. Все эти его ухищрения, игра на рояле, высокие болотные сапоги, виски, поэзия, оружие, сгоревший крест, отравленная собака. Рудольф чувствовал себя пока неспособным до конца раскусить его. Но сейчас он вполне понимал, почему его сестра решила бежать от этого человека.
Когда он возвращался в гостиную через холл, ему с трудом удалось подавить в себе порыв немедленно убежать отсюда, открыть входную дверь и убежать. Он, конечно, пошел бы на это, если бы мог незаметно забрать свои сапоги. Но нельзя же идти на автобусную остановку в носках и ехать в таком виде домой. Причем не в своих носках, а в носках, подаренных Бойланом. Пришлось вернуться в гостиную, и он стоял, наслаждаясь музыкой Шопена. Бойлан, закончив играть, встал и, слегка коснувшись локтя Рудольфа, подвел его к столу, где уже Перкинс разливал по бокалам белое вино. Форель лежала в глубоком медном блюде в густом бульоне. Рудольф сразу огорчился: ему нравилась жареная форель.
Они сели напротив друг друга. Перед каждым стояло по три высоких стакана и множество самых разнообразных ножей. Перкинс переложил рыбину на серебряный поднос с маленькими вареными картофелинами. Он стоял за спиной Рудольфа, и тот старался обслуживать себя очень осторожно, так как терялся от обилия всех этих приспособлений на столе, хотя и старался вовсю, чтобы показать, что не тушуется, что все это ему хорошо знакомо. Форель была ярко-голубой.
— «Tluite au bleu», — сказал по-французски Бойлан.
Рудольф с удовлетворением заметил, какой у него сильный акцент, сколь разительно его французский отличается от того, который он слышал от мисс Лено.
— Мой повар умеет готовить рыбу.
— Голубая форель, — перевел Рудольф. — Так они готовят такую рыбу во Франции. — Ему не терпелось утереть нос Бойлану, коли тот затронул эту тему, наказать его за его отвратительный акцент.
— Откуда вы знаете? — Бойлан бросил на него испытующий взгляд. — Вы когда-нибудь были во Франции?
— Нет, не был. Выучил в школе. Мы издаем небольшую газету на французском языке, она выходит каждую неделю для наших учеников, и там есть рубрика, посвященная кулинарии.
Бойлан щедрой рукой накладывал себе еду на тарелку. Он явно не страдал отсутствием аппетита.
— Tu parles francais?
Рудольф сразу заметил, что Бойлан употребил местоимение «tu», перешел с ним на «ты». В какой-то старинной французской грамматике он вычитал, как одному ученику преподавательница вдалбливала в голову, что, мол, форма местоимения «tu» второго лица единственного числа употребляется только в разговоре с прислугой, детьми, младшими офицерами и выходцами из социальных низов.
— Un petit peu1.
— Moi… j'еtais en France quand j'еtais jeune, — сказал Бойлан с режущим ухо акцентом. — Аvec mes parents. J'ai vеcu mon premier amour a Paris. Quand c'иtait? Mille neuf cent Vingt-huit Vingt-neuf. Comment s'appelait-elle? Anne? Annette? Elle иtait dеlicieuse1.
Она, конечно, могла быть восхитительной, эта первая любовь, думал Рудольф, испытывая ужасную радость от собственного снобизма, но ей явно не удалось избавить этого человека от ужасного акцента.
— Tu as l'envie d'y aller? En France?2 — спросил Бойлан, явно проверяя его. Он ведь сказал, что немного говорит по-французски, и Бойлан не хотел дать ему возможность улизнуть, не ответив на брошенный ему вызов.
— J'irai, je suis sыr3, — продолжал Рудольф, стараясь говорить так, как мисс Лено произнесла бы эту фразу.
— Боже, — удивился Бойлан. — Да вы говорите как настоящий француз.
— У нас хорошая учительница. — Последний букет, брошенный в сторону мисс Лено, этой французской шлюхи…
— Может, стоить попытать счастья на дипломатической службе? — рассуждал Бойлан. — Там вы сможете воспользоваться связями светских молодых людей. Только будьте осторожны и не женитесь прежде на богатой девушке. В таком случае придется заплатить за это дорогую цену. — Он сделал глоток вина из бокала. — Я хотел жить в Париже, очень хотел. Но у моих родителей было другое мнение на сей счет. Скажите, мой акцент на самом деле режет ухо?
— Он просто чудовищен, — не пожалел его самолюбия Рудольф.
— Ах, эта честность молодости, — засмеялся Бойлан. Но тут же стал серьезен. — Может, в этом отличительная особенность всей вашей семьи? Ваша сестра под стать вам, Рудольф.
Они посидели молча. Рудольф наблюдал, как ловко орудует Бойлан вилкой и ножом. Важная персона с прекрасными, отточенными манерами.
Перкинс убрал грязные тарелки с рыбными костями и поставил на стол второе блюдо — отбивные с тушеной картошкой и зеленым горошком. Рудольф подумал, что неплохо было бы привести на кухню Бойлана его мать — поучиться, как нужно готовить.
Перкинс, можно сказать, не разливал по бокалам красное вино, он священнодействовал на этой торжественной церемонии. Интересно, подумал Рудольф, что Бойлану известно о его сестре Гретхен? Вероятно, все. А кто застилает кровати наверху?
— Твоя сестра уже нашла работу или еще нет? — спросил Бойлан, словно их беседа текла, как и прежде, без пауз. — Она мне говорила, что хочет стать актрисой.
— Не знаю, — уклончиво ответил Рудольф, не собираясь говорить ничего о сестре. — От нее давно не было известий.
— Будет ли ей сопутствовать успех, как вы думаете? — спросил Бойлан. — Вы видели, как она играет?
— Только раз. На школьной сцене. — Изуродованный, нещадно искалеченный Шекспир в костюмах, сшитых своими руками. Человек семи пядей во лбу. Тот мальчик, который играл роль Жака1, постоянно нервно теребил себя за усы, словно желая удостовериться, крепко ли они приклеены. Необычная, странная, очень красивая Гретхен была совсем не пара своему партнеру, которого она страстно сжимала в своих объятиях и говорила красивые слова о любви.
— У нее есть талант?
— Думаю, что да. У нее действительно что-то есть. Когда она выходила на сцену, все в зале тут же прекращали кашлять и чихать.
Бойлан засмеялся. Рудольф понял, что сейчас он похож на маленького мальчишку.
— Ну, я хотел сказать…— Он попытался вернуть свои утраченные позиции. — То есть можно было сразу почувствовать перемену атмосферы в зале. Публика сосредоточивала все свое внимание на ней, чувствовалось, что зрители только на ее стороне и что для них, зрителей, другие актеры на сцене рядом с ней попросту не существуют. Мне кажется, такое можно объяснить только талантом.
— Да, вы, конечно, правы, — кивнул Бойлан. — Она потрясающе красивая девушка. Но, конечно, братья обычно не замечают красоты сестры.
— Ну почему же? — возразил Рудольф.
— Выходит, вы заметили? — рассеянно спросил Бойлан. Казалось, он уже утратил всякий интерес к затронутой теме. Он сделал знак Перкинсу, чтобы тот убрал со стола грязную посуду, а сам подошел к проигрывателю и поставил Второй фортепьянный концерт Брамса, причем на полную громкость. Им стало трудно говорить, и они промолчали до окончания трапезы. Пять сортов сыра на деревянном блюде. Салат. Пирог со сливами. Стоит ли удивляться, что у Бойлана «животик».
Рудольф украдкой посмотрел на часы. Если ему удастся смыться отсюда пораньше, то, может, он еще успеет на свидание к Джулии. Конечно, идти в кино уже поздно, но он хотя бы сможет загладить свою вину перед ней, доказать, что умеет держать данное слово.
После обеда Бойлан налил себе бренди и, поставив рядом маленькую чашечку кофе, завел какую-то симфонию. Рудольф чувствовал, что очень устал после целого дня рыбной ловли. После двух стаканов виски все расплывалось у него перед глазами и очень хотелось спать. Громкая музыка его подавляла. Бойлан по-прежнему был отменно вежлив, но не больше. По-видимому, он разочаровался во мне из-за того, что я ничего не рассказал ему о Гретхен, сделал вывод Рудольф.
Бойлан сидел в глубоком кресле, с закрытыми глазами, сконцентрировавшись на музыке, и время от времени подносил к губам стаканчик с бренди. Он мог прекрасно обойтись и без него, Рудольфа, подумал он с отвращением, или довольствоваться компанией своего ирландского волкодава. По-видимому, они вместе провели не один приятный вечер наедине друг с другом, пока злобные соседи не отравили пса. Может, он хочет предложить мне место своей подохшей собаки?
Игла проигрывателя попала в поцарапанную бороздку пластинки и теперь надоедливо щелкала. Бойлан, сделав нетерпеливый, раздраженный жест, встал, выключил проигрыватель.
— Прошу меня простить, — извинился он перед Рудольфом. — Вот вам месть нашего века машин несчастному Брамсу. Может, отвезти вас в город?
— Благодарю вас. — Рудольф встал, всем своим видом давая ему понять, как он ему признателен за такое предложение.
Бойлан посмотрел на ноги Рудольфа в носках.
— Ах, — воскликнул он, — как же вы выйдете на улицу в носках?
— Ну, если вы отдадите мне мои сапоги.
— По-моему, они еще не высохли. Минутку. Посмотрю, что можно для вас подыскать. — Он вышел из комнаты, поднялся к себе наверх.
Рудольф долгим, внимательным взглядом обвел комнату. Как замечательно быть богатым! Интересно, попаду ли я сюда еще раз, увижу ли эту громадную комнату? — подумал он. Томас однажды тоже видел ее, но его сюда не пригласили. Богач Бойлан спустился в гостиную с голой жопой, и эта штуковина у него свисала чуть ли не до колен, ну, как у жеребца-производителя, налил в два стакана виски и пошел к ней наверх по лестнице. «Гретхен, тебе принести выпивку наверх или ты спустишься вниз?»
Теперь, когда у него появилась возможность видеть и слушать Бойлана, он понял, что кривляния Тома, его карикатурное изображение этого человека, имитируемый им его голос — все точно соответствовало действительности. Вопросы, которые он задает, совсем, по сути дела, не вопросы.
Рудольф покачал головой. Интересно, что думает себе Гретхен? «Мне это понравилось» — снова слышал он ее голос, когда они вдвоем сидели в баре «Порт-Филипского дома». «Мне это понравилось больше всего на свете. Такого я прежде никогда не испытывала».
Рудольф, не находя себе места, нервно заходил по комнате. Посмотрел на название симфонии, которую только что выключил Бойлан. Шуман. Третья (Рейнская) симфония. Ну вот, по крайней мере, он сегодня узнал что-то полезное. Теперь он непременно вспомнит эту музыку, если снова услышит. Он взял со столика серебряную зажигалку длиной с целый фут, долго ее разглядывал. На ней — монограмма: «Т. Б.» Он с умыслом приобретал такие дорогие вещицы для всяких пустяков, для чего бедным служат гораздо более дешевые приспособления. Подумаешь, зажечь сигаретку! Он, щелкнув, открыл ее. Она плюнула в него струйкой пламени. Горящий крест на холме. Враги повсюду. Он услыхал шаги Бойлана по мраморному полу в холле. Торопливо погасив зажигалку, положил ее на место.
Вошел Бойлан. В руках у него была небольшая сумка и пара мокасин цвета красного дерева.
— Вот, Рудольф, примерьте! — сказал он.
Мокасины были старые, но надраенные до блеска, с толстыми подошвами и кожаными шнурками. Они ему отлично подошли. В самый раз.
— Эй, — удивленно сказал Бойлан, — да у вас такая же узкая ступня, как и у меня. Подарок одного аристократа другому.
— Я верну вам их через пару дней, — сказал Рудольф, когда они отъезжали от дома.
— Не беспокойтесь, — снисходительно ответил Бойлан. — Мокасины старые, как этот мир. Я их не ношу.
Аккуратно сложенная удочка, корзинка для рыбы и его бредень лежали на заднем сиденье «бьюика». Резиновые сапоги пожарника, действительно еще мокрые внутри, — на полу за передним сиденьем. Бойлан забросил сумку на заднее сиденье. Рудольф забрал и свою поношенную фетровую шляпу со стола, но не осмелился надеть ее на голову — очень стеснялся в упор глядевшего на него Перкинса. Бойлан включил радиоприемник, поймал джаз из Нью-Йорка. Поэтому они не разговаривали дорогой, до самой Вандерхоф-стрит. Когда подъехали к их пекарне, Бойлан приемник выключил.
— Ну, вот вы и дома, — сказал он.
— Большое вам спасибо, спасибо за все, — сказал Рудольф.
— Это вам спасибо, Рудольф, — ответил Бойлан. — Это был такой приятный день для меня, словно свежий глоток воздуха. — Заметив, что Рудольф положил ладонь на ручку дверцы, он, наклонившись к нему, мягко ее сжал. — Да, не могли бы вы сделать для меня одно одолжение?
— Само собой.
— Вот в этой сумке…— Бойлан, не отнимая рук от руля, чуть повернулся назад, чтобы показать ему, что кожаная сумка лежит там, на заднем сиденье. — Тут кое-что для вашей сестры, она очень хотела ее иметь. Не могли бы вы передать ее ей?
— Ну, — неуверенно сказал Рудольф. — Не знаю, когда я ее увижу.
— Это не к спеху, — сказал Бойлан. — Это то, что ей очень нужно, я знаю. Но спешить некуда.
— О'кей, — согласился Рудольф. Он твердо решил не давать Бойлану адрес Гретхен и не собирался ничего рассказывать о сестре. — Передам, когда ее увижу.
— Вы очень любезны, Рудольф. — Он посмотрел на часы. — Еще не поздно. Не хотите ли поехать со мной, выпить где-нибудь? Так не хочется возвращаться в свой постылый дом и коротать там время в одиночестве.
— Знаете, мне приходится ужасно рано вставать по утрам, — объяснил Рудольф. Ему, как раз наоборот, сейчас очень хотелось побыть одному, чтобы проанализировать свои впечатления о Бойлане, верно оценить все таящиеся опасности и возможные преимущества от знакомства с этим человеком. Ему сейчас не требовалось никаких новых впечатлений — для чего ему лишняя ноша? Пьяный Бойлан, Бойлан несет какую-то чушь в незнакомой компании в баре. Бойлан напропалую флиртует с женщиной или пристает с непристойным предложением к матросу. Вдруг его осенило: а не педик ли он, этот Бойлан? Может, он незаметно пристает к нему самому? Эти тонкие, холеные руки на клавиатуре рояля, эти подарки, его одежда, смахивающая на броский наряд, ненавязчивые легкие прикосновения.
— Что значит «рано»? — спросил Бойлан.
— Я встаю в пять утра.
— Боже мой! — удивился Бойлан. — Чем же может заниматься человек, встающий в пять утра, ума не приложу.
— Я развожу на велосипеде клиентам отца свежие булочки, — объяснил Рудольф.
— Ах вон оно что! — протянул Бойлан. — Я, конечно, понимаю, что кто-то должен развозить клиентам булочки. Но вам, Рудольф, не очень-то подходит занятие поставщика булочек.
— Но это не самое главное в моей жизни, — возразил он.
— Ну а что для вас главное в жизни, Рудольф?
Бойлан рассеянно выключил передние фары. В салоне было темно, так как они стояли прямо под уличным фонарем. В подвале не было света. Отец еще не приступил к ночной смене. А если задать такой вопрос его отцу, то скажет ли он, что главное в его жизни — это выпекать булочки?
— Пока не знаю. — И, не сдержавшись, спросил: — А ваше?
— Тоже не знаю, — загадочно ответил Бойлан. — Пока не знаю. Может, у вас возникла какая-то идея?
— Нет, ничего. — Этот человек рассыпался у него на глазах, на миллион мелких осколков. Рудольф чувствовал, будь он постарше, то, вероятно, мог бы собрать все эти осколки в одно целое, единое.
— Как жаль, — покачал головой Бойлан. — А я-то думал, что зоркие глаза молодости способны увидать во мне то, что я сам не замечаю.
— А кстати, сколько вам лет? — спросил Рудольф.
Бойлан все время разглагольствует о прошлом, о далеком прошлом, словно он жил во времена индейцев, президента Тафта, когда наша планета была более зеленой. Вдруг Рудольфу показалось, что Бойлан не столько стар, сколько старомоден.
— Догадайтесь! — сказал Бойлан веселым тоном.
— Не знаю. — Рудольф колебался.
Все мужчины, которым за тридцать пять, для Рудольфа выглядели на одно лицо, были одного возраста, ну, конечно, за исключением седобородых стариков, которые передвигались, тяжело опираясь на трость. Он уже давно перестал удивляться, когда читал в некрологе, что несчастный отправился на тот свет в возрасте тридцати пяти лет.
— Пятьдесят? — сказал он наобум.
Бойлан засмеялся:
— Ваша сестра была куда добрее по отношению ко мне. Значительно добрее.
Опять все возвращается к Гретхен, с раздражением подумал Рудольф.
— Ну так сколько же вам?
— Сорок. Мне сорок. Только что исполнилось. И вся моя жизнь — еще впереди, — не скрывая иронии, сказал Бойлан. — Увы! Скажите, Рудольф, а как вы будете выглядеть, когда вам стукнет сорок, не пробовали себе представить? — спросил он беззаботно, легко, словно шутя. — Ну, как мне сейчас?
— Нет, не пробовал, — ответил Рудольф.
— Мудрый молодой человек. Вам конечно же не хочется быть таким, как я. Я вас правильно понял?
— Да, — искренне ответил Рудольф. Сам напросился, кто его тянул за язык. Ну вот — получай!
— Почему же? Я вам не нравлюсь? Да?
— Немного, — сказал Рудольф. — Но только не поэтому.
— Почему же вы не хотите быть таким, как я, смею вас спросить?
— Мне хотелось бы иметь такой же большой дом, как у вас. Столько же денег, как у вас, ваши книги, вашу машину. Мне хотелось бы научиться так разговаривать, как разговариваете вы, — только не все время, само собой разумеется, знать столько, сколько знаете вы, ездить в Европу, как путешествуете вы…
— Но…
— Но, несмотря на все это, вы ведь очень одиноки, — продолжал Рудольф. — Всегда грустны, печальны, всегда чем-то огорчены. Жизнь вам не доставляет радости.
— Ну а когда вам исполнится сорок, вы не будете таким, не будете печальным, огорченным, безрадостным?
— Нет, конечно.
— У вас наверняка будет красивая, любящая жена, — продолжал Бойлан, словно читал сказочку на ночь малышу, — она будет всегда ожидать вас на вокзале, когда вы будете возвращаться с работы в городе, у вас будут очаровательные детишки, которых вы будете крепко любить и в порыве патриотизма провожать на фронт, когда начнется следующая война.
— Я не собираюсь жениться, — отрезал Рудольф.
— Ах вон оно что! — протянул Бойлан. — Вы изучили этот институт брака, знаете, что это значит на самом деле, без прикрас. Я был другим человеком. Мечтал о женитьбе. И я на самом деле женился. Я рассчитывал, что в этом моем дворце, расположенном на высоком холме, будут радостно звенеть детские голоса. Как видите, я не женат, и в моем доме не звенят детские веселые голоса, вообще ничьи голоса не звучат. Но все равно, еще не поздно…— Из золотого портсигара он вытащил сигарету, из кармана — зажигалку, щелкнул ею. Она осветила его волосы, показавшиеся Рудольфу седыми, морщинистое лицо с глубокими бороздками, скрытыми тенями.
— Сестра вам говорила, что я сделал ей предложение?
— Да.
— Она объяснила, почему она мне отказала?
— Нет.
— Она вам сказала, что была моей любовницей?
Это слово обидело Рудольфа, оно показалось ему очень грязным. Если бы он прямо сказал: «Я ее трахнул», то в этом случае Бойлан был бы менее неприятен, а Гретхен в таком случае не казалась бы одним из предметов собственности Теодора Бойлана.
— Да.
— Вы меня осуждаете? — спросил Бойлан охрипшим, суровым тоном.
— Да, не одобряю.
— Почему же?
— Потому что для нее вы очень старый.
— Да, в этом моя беда, — сказал Бойлан. — Не ее беда. Моя. Увидите ее, передайте, пожалуйста, что мое предложение остается в силе.
— Нет.
Бойлан сделал вид, что не расслышал его резкого ответа.
— Скажите ей, — продолжал он, — что я не могу ложиться в постель без нее. Это просто невыносимо. Хочу вам признаться, Рудольф. В тот вечер в ресторанчике «Джек и Джилл» я оказался совершенно не случайно. Я не посещаю подобные заведения, думаю, вам это известно. Я решил разыскать вас. Я стал бывать в тех местах, где вы играли на трубе. Я следил за вами. Я искал Гретхен. В голове у меня мелькнула дурацкая мысль, что в брате я найду хоть что-нибудь от сестры.
— Мне пора спать, — грубо оборвал его откровения Рудольф. Он, открыв дверцу, вылез из машины. Взял с заднего сиденья свою удочку, корзинку для рыбы, бредень, резиновые пожарные сапоги. Напялил на голову свою смешную фетровую шляпу. Бойлан сидел на своем сиденье и курил, разглядывая сквозь облачко дыма ровную линию фонарных огней Вандерхоф-стрит, словно на практике проверял верность теории перспективы, сказанную однажды учителем рисования: параллельные линии не пересекаются в бесконечности или, может быть, все-таки пересекаются.
— Прошу вас, не забудьте сумочку, — напомнил ему Бойлан.
Рудольф взял сумку. Легкую, будто она пустая и внутри ничего нет. Какая-то новая научно разработанная «адская машинка».
— Благодарю вас за ваш такой приятный для меня визит. Кажется, я получил от него все, что можно. И всего-то ценой пары старых болотных сапог, которые я больше не ношу. Я сообщу вам, когда будет готов тир. Ступайте, ступайте, юный неженатый разносчик булочек. Я буду думать о вас на заре, часов в пять утра. — Бойлан завел мотор и резко сорвал машину с места.
Рудольф смотрел вслед автомобилю, на красные задние огни, стремительно удалявшиеся в бесконечность, эти два огонька-близнеца, два сигнала, предупреждающие об опасности. Рудольф отворил дверь рядом с пекарней, занес сумки в прихожую. Включил свет, посмотрел на сумку. Замочек открыт. Кожаный ремешок свисал с ручки. Он открыл сумку, надеясь, что мать не слышит его возни. Там находилось, небрежно брошенное на дно, ярко-красное платье. Рудольф вытащил его, поднес поближе к лицу. Кружева. Глубокое декольте. Он представил, как сестра наденет его и всем открыто продемонстрирует свои женские прелести.
— Рудольф, это ты? — раздался сверху тревожный голос матери.
— Да, мам, я. — Он торопливо щелкнул выключателем. — Я сейчас вернусь. Забыл взять вечерние газеты. — Подняв сумку с пола, он торопливо вышел из прихожей: обязательно нужно опередить мать. Он побежал в соседний дом, к Бадди Уэстерману. Дом у Уэстерманов большой, просторный. Мать Бадди позволяла их группе «Пятеро с реки» репетировать в подвале дома. Рудольф свистнул. Мать у Бадди веселая, радушная женщина, любила их компанию и всегда угощала ребят то молоком, то чашечкой кофе после репетиций. Но сегодня Рудольфу не хотелось встретиться с ней. Он запер замочек, свешивающийся с ремешка ручки, положил ключик в карман.
Бадди сразу же отозвался на свист, вышел из дома.
— В чем дело? Уже так поздно!
— Послушай, Бадди, — сказал Рудольф, — не сможешь ли подержать эту сумку для меня пару дней, а? — Он протянул Бадди сумку. — Купил подарок для Джулии и не хочу, чтобы увидела мать. — Заведомая ложь: в квартале было известно, какие скупердяи все Джордахи, и к тому же Бадди знал, что мать Рудольфа не одобряла встреч сына с девушками.
— Ладно, сохраню, — беззаботно пообещал Бадди. Он взял из его рук сумку.
— Я тоже тебя когда-нибудь выручу!
— Мне от тебя ничего не нужно, кроме одного — не фальшивь, когда играешь «Звездную пыль». — Бадди считался лучшим музыкантом в их джазе и поэтому позволял себе делать иногда подобные критические замечания. — Что-нибудь еще?
— Нет, это все.
— Между прочим, я видел сегодня Джулию, — бросил Бадди. — Проходил мимо кинотеатра. А она входила. С каким-то незнакомым парнем. Он старше тебя. Приблизительно года двадцать два. Я спросил: «Где же Рудольф?», она ответила, что не знает и знать не хочет.
— Не может быть! — обиделся Рудольф.
— Нельзя же быть постоянно в полном неведении, вот что я скажу тебе, Рудольф. Ладно, до завтра!
Рудольф пошел к вагону-ресторану «Эйс», чтобы купить там вечернюю газету. Он сидел за столиком со стаканом молока и двумя земляными орешками, читал спортивный раздел. Накануне днем «Гиганты» выиграли. Если не считать этого важного спортивного события, каким был для него этот день? Удачным или несчастливым? Он этого не мог сказать.
Том поцеловал Клотильду и пожелал ей спокойной ночи. Она, проведя теплой ладонью по его щеке, нежно ему улыбнулась. Она лежала в кровати под одеялом, волосы разметались на подушке. На ночном столике горела лампа, чтобы он вышел из ее комнаты, не расквасив себе нос, или не налетел на кого-нибудь из домочадцев. Том бесшумно затворил за собой дверь. Полоска света в щели двери пропала — Клотильда выключила лампу.
Он, пройдя через кухню, вышел в коридор и стал медленно подниматься по темным ступенькам, держа в руках свитер. Из спальни дяди Гарольда и тети Эльзы не доносилось ни звука. Обычно там стоит такой храп, что сотрясается весь дом. По-видимому, сегодня дядя Гарольд уютно спал на боку. Никто из их родственников в Саратоге не умер. Дядюшка потерял три фунта веса и ничего там не пил, кроме воды.
Томас по узенькой лестнице прошел на самый верх, к себе на чердак, открыл дверь, включил свет. На его кровати в своей полосатой пижаме сидел дядюшка Гарольд собственной персоной.
Моргая на свет, он ласково улыбнулся. Во рту его зияла большая дыра: четырех передних зубов не было, а мост он снимал на ночь.
— Добрый вечер, Томас, — сказал дядя. Без переднего моста речь дяди была невнятной, он шепелявил.
— Привет, дядя Гарольд, — поздоровался Томас. Он, конечно, понимал, что волосы у него взъерошены и от него пахнет духами Клотильды. Интересно, что дяде понадобилось в его комнате в столь поздний час? Прежде он к нему никогда не поднимался. Том понимал, что сейчас ему нужно быть очень осторожным, подбирать правильный ответ и нужную интонацию.
— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — сказал дядя Гарольд низким голосом.
— На самом деле? — переспросил Том. — Знаете, не посмотрел даже на часы. — Он стоял возле двери, стараясь держаться подальше от дяди. Почти голая комната. У него немного личных вещей. На комоде — книжка из библиотеки «Всадники из Перпл-Сейджа»1. Ее ему посоветовала почитать библиотекарша. Роман непременно понравится, заверила она его.
— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — Массивный дядя Гарольд, казалось, заполнял собой всю маленькую комнатку. Он сидел в своей полосатой пижаме посередине кровати, и от его веса она сильно прогнулась. — Почти час ночи, — продолжал дядя Гарольд. Из его рта вылетали мелкие капельки слюны: так проявлялось отсутствие верхних зубов. — Поздно, нужно заметить, тем более для такого парня, как ты, с молодым, растущим организмом, которому приходится вставать очень рано и трудиться целый день. Развивающемуся организму, Томми, требуется полноценный, продолжительный сон.
— Я не знал, который сейчас час, — оправдывался Томми.
— Чем же ты занимался в час ночи, Томми, какие нашел для себя развлечения?
— Бродил по городу, — отважно соврал он.
— Ах, эти яркие огни, — сказал дядя Гарольд. — Яркие огни городка Элизиума, штат Огайо!
Том притворился, что хочет спать, зевнул, потянулся. Бросил свитер на спинку стула.
— Как хочется спать! Скорее бы в постель!
— Томми, тебе нравится у нас в доме? — зашепелявил дядя Гарольд, брызгая слюной.
— Конечно, нравится, а почему вы об этом спрашиваете?
— Тебя здесь вкусно кормят, так же, как и всех членов нашей семьи, не так ли?
— С едой у вас все в порядке, — согласился Том.
— Хороший дом, прочная крыша над головой, — из-за дырки во рту у дяди получилось не «крыша», а «срыша».
— Жаловаться не на что, — понизил голос Томас, чтобы, не дай бог, не приперлась сюда еще и тетушка Эльза и не приняла участие в ночной беседе.
— Ты живешь в приятном, чистом доме, — продолжал нудеть дядя Гарольд, — все здесь относятся к тебе, как к родному, как члену нашей семьи. У тебя даже есть свой велосипед.
— Жаловаться не на что, — повторил Том.
— У тебя хорошая работа. Ты получаешь хорошую зарплату, как взрослый мужчина. А кругом всем грозит безработица. К нам приезжают миллионы людей, не имеющих работы, но ты механик, и тебе работа гарантирована всегда.
— Да, я могу сам о себе позаботиться, — сказал Томас.
— Ты, конечно, можешь позаботиться о себе самом, кто говорит другое? Но ты ведь плоть от моей плоти, кровь от моей крови. Я принял тебя безропотно, без возражений, когда твой отец попросил меня приютить тебя. Там, в Порт-Филипе, ты попал в беду, и я, твой дядюшка, ни о чем тебя не спрашивал, не задавал лишних вопросов. Разве не так? Тетя Эльза тоже радушно приняла тебя.
— Там, дома, действительно был небольшой шум, — объяснил Томас, — но вообще-то ерунда, ничего серьезного.
— Я сказал, что не задавал лишних вопросов, — повторил дядя Гарольд, великодушно отбрасывая от себя всякую мысль о допросе с пристрастием. Его пижамная куртка расстегнулась. Теперь вперед выкатился круглый животик, обнажив несколько слоев складок — вместилище не одного десятка кружек пива и толстых сосисок под резиновыми подтяжками брюк.
— И что я требую взамен этому? Чего-то невозможного? Недостижимого? Благодарности? Ничего подобного. Только одного — крошечный пустяк. Чтобы молодой парнишка вел себя прилично, не задерживался нигде допоздна, ложился спать в положенное время. В постель, в свою постель, Томми.
Ах, вон оно в чем дело! Этот сукин сын наверняка пронюхал о них с Клотильдой. Но он промолчал.
— У нас чистый, порядочный дом, Томми, — продолжал свою нотацию дядя Гарольд. — Нашу семью повсюду уважают. Твою тетку принимают в самых лучших семьях. Ты ужасно удивишься, когда узнаешь, каким доверием я пользуюсь в банке, мне всегда готовы там предоставить любой кредит. Мне предлагали баллотироваться в законодательное собрание штата Огайо от республиканцев, хотя я не коренной житель этой страны. У моих дочерей — прекрасные, изысканные наряды, вряд ли кто одевается лучше, чем они. Они учатся. Хотят стать топ-моделями. Поинтересуйся, так, между прочим, попроси, и я покажу тебе табели их успеваемости, ты узнаешь, какого высокого мнения об их успехах преподаватели. По выходным они ходят в воскресную школу. Я сам их туда отвожу. Нежные, юные, чистые души, и они, как ангелочки, спят в комнате прямо под твоей, Томми.
— Я все понимаю, — сказал Томас. Пусть этот старый идиот выговорится.
— Ты не гулял по городу до часа ночи, не надо мне лгать. Я знаю, где ты был, — с печальным укором в голосе сказал дядя. — Мне захотелось чего-нибудь выпить. Я решил взять бутылочку холодного пива из холодильника. На кухне я услыхал шум. Томми, мне даже стыдно говорить, какой шум я услыхал. Мальчик твоего возраста! Присутствие в доме моих дочерей, этих ангелочков! Немыслимо!
— Ну и что из этого следует? — грубо спросил Томми. Его затошнило от мысли, что дядя подслушивал, как они занимались любовью с Клотильдой!
— Ну и что из этого следует? — возмутился дядя Гарольд. — Больше тебе сказать мне нечего? Что из этого следует? А?
— А что вы хотите от меня услышать? — Тому так хотелось сказать дяде, что он любит Клотильду, что в его гнусной жизни с ним никогда не происходило ничего подобного, что Клотильда тоже его любит и что если бы он, Том, был сейчас старше, он сбежал бы из этого чистого, проклятого дома с их уважаемыми всеми домочадцами, с его бледными, худосочными девицами, будущими топ-моделями. Но конечно же он не мог ничего такого сказать. Он вообще ничего не мог сказать. Кажется, у него отсох язык.
— Я хочу услышать от тебя, что сделала с тобой эта грязная, невежественная, но себе на уме девка? — прошипел дядя Гарольд. — Ты должен пообещать мне никогда к ней не прикасаться. Ни в моем доме, ни где-нибудь еще. Понял?
— Я не собираюсь вам ничего обещать, — упрямо возразил Томас.
— Как видишь, я с тобой предельно вежлив, — сказал дядя Гарольд. — Я с пониманием отношусь к этой щекотливой теме, говорю тебе тихо, как здравый, умеющий понимать и прощать мужчина, Томми. Нам не нужен скандал. Я не желаю, чтобы тетя Эльза узнала о том, что ты осквернил наш чистый дом, какой страшной опасности подвергались здесь ее дочери… Ах, мне трудно подыскать нужные слова, Томми.
— Я не собираюсь ничего вам обещать, — твердо повторил Томас.
— О'кей, ты не собираешься мне ничего обещать, — отозвался дядя Гарольд, но уже гневным тоном. — Можешь мне ничего не обещать. Вот что я тебе скажу. Сейчас я выйду из твоей комнаты и немедленно зайду в комнатку за кухней. Она-то уж мне все пообещает; все, смею тебя в этом заверить!
— Вы так думаете? — спросил Томас, и его голос ему самому показался каким-то высоким, почти детским.
— Да, я так думаю, Томми, — повторил его дядя шепотом. — Она пообещает мне все на свете. Ей ничего другого не остается. Если я ее выгоню, куда она пойдет? Вернется в Канаду к своему мужу-пьянице, который вот уже два года ищет ее, чтобы избить до смерти?
— Повсюду полно работы. Для чего ей возвращаться в Канаду?
— Ты так думаешь? Тоже мне нашелся авторитет по международному праву, — упрекнул его дядя Гарольд. — Ты считаешь, что все так просто? Ты думаешь, что я не обращусь в полицию? Так?
— Какое отношение ко всему этому имеет полиция?
— Томми, ты уже не маленький ребенок, — ответил, едва сдерживая ярость, дядя Гарольд. — Ты раздвигаешь ноги замужней женщине, как взрослый мужчина, но на плечах у тебя голова ребенка. Она развратила несовершеннолетнего, погубила его нравственность. Не забывай, Томми, что ты еще пока несовершеннолетний. Тебе только шестнадцать лет. А это — преступление, Томми. Серьезное преступление. Даже если они не отправят ее в тюрьму, ее вышлют из страны как нежелательную иностранку, которая занимается развращением несовершеннолетних детей. Клотильда не гражданка Америки. Ей придется вернуться в Канаду. Об этом напишут в газетах. А там ее будет ждать муженек. Да, да, — повторил дядя Гарольд. — Клотильда мне пообещает все. Все, понимаешь? — Он встал. — Мне, конечно, жаль, Томас. Это не твоя вина. Весь этот разврат у тебя в крови. Твой отец был большой охотник до шлюх. Его знал весь город. Мне было стыдно здороваться с ним на улице. А твоя мать, чтобы ты знал, была незаконнорожденным ребенком. Ее воспитали монахини. Поинтересуйся как-нибудь, кем был ее отец. Или мать. Ну а теперь ложись, Томми. Тебе нужно поспать. — Он снисходительно похлопал его по плечу. — Ты мне нравишься. И я хочу, чтобы из тебя получился настоящий мужчина. Ты — надежда нашей семьи. Я забочусь только о тебе, все это в твоих интересах. А теперь давай ложись спать.
Дядя Гарольд прошлепал босыми ногами к двери — настоящий уродливый великан, любитель пива, в пижаме в полоску. Он был уверен, что сейчас все на его стороне и он может испробовать любое оружие.
Томас выключил свет. Упал лицом вниз на кровать. Изо всех сил ударил кулаком по подушке.
На следующее утро он спустился пораньше, чтобы поговорить с Клотильдой до завтрака. Но дядя Гарольд был уже в столовой, сидел, читал газету.
— Доброе утро, — поднял он на мгновение на него глаза. Зубной мост у него был на месте. Он шумно втягивал в себя кофе из чашки.
Вошла Клотильда с апельсиновым соком для Томаса. Она на него даже не смотрела. Смуглое, замкнутое лицо. Дядя Гарольд не глядел в ее сторону.
— Просто ужас, что там происходит в Германии, — возмущался дядя. — Они, эти русские, насилуют немок прямо на берлинских улицах. Сто лет они ждали такого подходящего случая. Люди живут в подвалах. Если бы я не встретил твою тетю Эльзу и мы не приехали сюда, в эту страну, то не знаю, что со мной произошло бы, где бы я находился сейчас. Только один Бог ведает.
Снова вошла Клотильда, принесла яичницу с беконом для Тома. Он внимательно посмотрел ей в лицо: не появится ли на нем какой условный знак. Нет, ничего.
Закончив завтракать, Томас встал из-за стола. Он вернется сюда попозже, когда никого в доме, кроме Клотильды, не будет… Дядя Гарольд оторвался от газеты.
— Скажи Коэну, что я буду в девять тридцать, — сказал он. — Мне нужно сходить в банк. И передай, что я пообещал мистеру Данкану, что его машина будет готова днем, вымытая и протертая.
Томас кивнул, вышел из столовой. Навстречу ему вошли с лестницы две дочери, бледнолицые, пышные девицы.
— Мои ангелочки, — ласково обратился к ним дядя Гарольд. Они поцеловали отца.
— Доброе утро, папочка!
Шанс встретиться с Клотильдой появится у него часам к четырем. В этот день дочери дяди Гарольда обычно посещали зубного врача, чтобы проверить состояние зубов, и тетя Эльза возила их на прием на втором семейном автомобиле. Дядя Гарольд сейчас наверняка торчит в демонстрационном зале. Клотильда будет одна.
— Вернусь через полчаса, — предупредил он Коэна. — Нужно кое с кем встретиться.
Коэну это не понравилось, он бросил на него подозрительный взгляд.
Клотильда поливала лужайку, когда он, вертя педали велосипеда, подъехал к ней. Был яркий, солнечный день, и вокруг шланга то и дело вспыхивали разноцветные маленькие радуги. Небольшая лужайка с большой тенистой липой. На Клотильде белый халат. Тете Эльзе ужасно нравилось наряжать в белые халаты своих слуг, как нянечек в больнице. Живая реклама царящей в доме чистоты. У нее всегда такая чистота, хвасталась тетка, что можно есть прямо с пола!
Клотильда, бросив на Томаса осторожный взгляд, продолжала заниматься своим делом — поливать лужайку.
— Клотильда, пошли в дом, — сказал Томас, — нам нужно поговорить.
— Разве ты не видишь, что я поливаю лужайку? — Повернув рукав, она направила струю на клумбу с красивыми петуниями перед самым домом.
— Да ты хоть посмотри на меня, — сказал он.
— По-моему, сейчас ты должен быть на работе, — отвернулась Клотильда в сторону.
— Он приходил к тебе сегодня ночью? Мой дядюшка?
— Ну и что?
— Почему ты его впустила?
— Это его дом, разве у меня есть право не впускать его? — с мрачным видом ответила девушка.
— Ты что-нибудь ему пообещала? — Голос у Томаса вдруг сорвался, и он пронзительно закричал, но ничего не мог с собой поделать.
— Какая разница? Возвращайся на работу. Нас могут увидеть.
— Ты что-нибудь ему пообещала? — повторил свой вопрос Томми.
— Я сказала ему, что больше не стану с тобой встречаться, — тихо, равнодушно сказала Клотильда.
— Ты не могла это ему сказать. — Томас бросил на нее умоляющий взгляд.
— Нет, сказала, — настаивала она на своем. Клотильда вертела в руках шланг с бьющей струей. На пальце поблескивало обручальное кольцо. — Между нами все кончено.
— Нет, не кончено! Кто тебе это сказал? — Ему хотелось схватить ее в объятия, сильно встряхнуть. — Уходи к чертовой матери из этого дома. Найди себе другую работу. Я тоже уйду, и мы…
— Не неси вздор, — резко оборвала она его. — Он рассказал тебе о совершенном мной преступлении. — В голосе ее прозвучала издевка. — Он добьется моей депортации из страны. Мы ведь с тобой не Ромео с Джульеттой. Ты — простой мальчишка, я — повариха! Возвращайся на работу, кому я говорю?
— Неужели ты не могла ему возразить? — Томас пришел в полное отчаяние. Как бы сейчас не сорваться, не расплакаться перед ней, Клотильдой, вот здесь, прямо на лужайке перед домом.
— Нечего с ним разговаривать. Он ведь настоящий дикарь, — объяснила ему Клотильда. — Он ревнует. Ну а когда в человеке дает о себе знать ревность, то с таким же успехом можно говорить со стеной, с деревом. Результат один и тот же.
— Ревнует? — ничего не понял Томас. — Что ты имеешь в виду?
— Он два года пытается влезть в мою кровать, — спокойно сказала Клотильда. — Ночью, когда его жена крепко спит, он спускается ко мне и начинает царапаться в дверь, как котенок.
— Ах он жирный негодяй! — возмутился Том. — В следующий раз я его буду поджидать у твоей двери.
— Ничего ты не сделаешь. В следующий раз он опять придет, вот увидишь. И ты прекрасно об этом знаешь.
— И ты его впустишь?
— Я только служанка, — ответила она. — И моя жизнь — это жизнь служанки. Я не хочу терять свою работу, не хочу возвращаться в Канаду. Забудь об этом. Alles kaput*1. Как нам было хорошо эти две недели. Ты очень хороший парнишка. И мне жаль, что у тебя из-за меня такие серьезные неприятности.
— Ладно, ладно, — закричал он. — Я и пальцем больше не коснусь ни до одной женщины, если только ты…— Он вдруг стал задыхаться, слова не вылетали у него из глотки. Подбежав к своему велосипеду, он вспрыгнул на седло, помчался назад. Клотильда осталась на лужайке. Она теперь поливала розы. Он ехал не оглядываясь. Он не видел слез отчаяния на ее смуглом лице.
Святой Себастьян, пронзенный множеством стрел, ехал к гаражу. Палки лучников он испробует позже.
Выйдя из станции метро на Восьмой улице, Гретхен купила полдюжины бутылок пива и забрала из химчистки костюм Вилли. Смеркалось, опускались ранние ноябрьские сумерки, холодный воздух пощипывал лицо. Прохожие, в пальто, шли быстро, нигде не задерживаясь. Впереди, ссутулясь, шла девушка в брюках и теплой полушинели, на голове шерстяной шарф. У нее был такой заспанный вид, словно она только что вылезла из постели, хотя было уже пять часов дня. Но здесь, в Гринвич-Вилледже, люди могли вставать в любое время суток: и днем и ночью. В этом и заключается одна из прелестей этого городка, как и то, что почти все население — сплошь молодые люди. Иногда, когда Гретхен смешивалась на улице с толпой, то с удовлетворением думала: «И я тоже теперь чувствую себя как на родине».
Девушка в теплой полушинели вошла в гриль-бар «Коркоран». Гретхен хорошо знала этот бар. Ее тоже знали во многих барах в этом квартале. Теперь она проводила в них большую часть жизни. Она торопливо шла по направлению к Одиннадцатой улице. Тяжелые бутылки с пивом постукивали в пакете из плотной коричневой оберточной бумаги, а костюм Вилли, аккуратно отглаженный, она несла на руке. Может, Вилли окажется сейчас дома. Хочется надеяться. Никто никогда не мог точно сказать, когда он будет дома. Гретхен возвращалась с репетиции, и ей еще предстояло успеть к своему восьмичасовому выходу на сцену. Николс с режиссером заставили ее читать пьесу и сказали, что у нее неплохо все получается, что у нее — несомненный талант. Пьеса шла с умеренным успехом. Наверняка продержится до июля, это точно. Она трижды за один вечер выходила на сцену в одном купальнике. Зрители каждый раз после ее выхода смеялись, но это был какой-то нервный смех. Автор пришел в ярость, когда услыхал первые взрывы хохота, и на прогоне даже хотел вообще выбросить ее роль, но Николс с режиссером все же сумели переубедить его, сказать, что чем больше смеха, тем лучше для успеха пьесы. Гретхен приносили за кулисы адресованные ей письма и телеграммы, в которых поклонники выражали желание поужинать вместе с ней, и пару раз ей даже прислали розы. Она никому не отвечала. Вилли всегда после шоу сидел у нее в гримуборной. Ему нравилось наблюдать, как она смывает грим и краску, как переодевается в свою обычную одежду. Иногда ему приходила охота немного подтрунить над ней, и он обычно говорил:
— О боже, для чего я только женился? Цитирую!
По его словам, дело его с разводом затягивалось.
Гретхен вошла в коридор, подошла к почтовому ящику: нет ли какой почты для них двоих — Эбботта и Джордах. Она своей рукой надписала их фамилии на ящике.
Открыв дверь внизу своим ключом, взбежала по трем пролетам лестницы. Когда она входила домой, то всегда почему-то торопилась. Она открыла дверь квартиры, чуть запыхавшись после стремительного подъема по лестнице. Дверь открывалась сразу в гостиную.
— Вилли! — позвала она. У них были лишь две небольшие комнатки, и орать в общем-то незачем. Но Гретхен всегда выдумывала для себя различные предлоги только ради удовольствия лишний раз произнести вслух его имя.
На ободранной кушетке сидел Рудольф со стаканом пива в руке.
— Ах, это ты! — сказала Гретхен. — Никак не ожидала!
Рудольф, увидев ее, встал.
— Хелло, Гретхен! — поздоровался он с ней. Поставив на стол стакан, поцеловал ее в щеку, дотянувшись до нее над пакетом с тяжелыми пивными бутылками и костюмом Вилли.
— Руди, — сказала она, освобождаясь от своей ноши. Положила пакет на стол, бросила костюм Вилли на спинку стула. — Что ты здесь делаешь?
— Я позвонил в дверь, — объяснил Рудольф, — и твой друг мне открыл.
— Твой друг переодевается, — донесся из другой комнаты голос Вилли. Он довольно часто весь день сидел в халате. Квартирка была такой маленькой, что в ней было слышно все, что происходит в любом углу. Небольшую кухоньку от гостиной отделял экран.
— Сейчас приду, — крикнул он из спальни. — Посылаю тебе воздушный поцелуй.
— Как я рада видеть тебя! — Гретхен, сняв пальто, обняла Рудольфа. Сделала пару шагов назад, чтобы лучше его разглядеть. Когда там, дома, она его видела каждый день, она не отдавала себе отчет, какой ее брат красивый юноша, смуглый, прямой, в голубой рубашке с пуговичками и блейзере, который она подарила ему на день рождения. Какие у него задумчивые, чистые, зеленоватые глаза.
— Да-а, ты наконец вырос! Всего за пару месяцев? Что скажешь?
— Прошло почти полгода, — напомнил он ей. Может, она его осуждала?
— Давай, ну-ка сядь, — она усадила его рядом на кушетку. Возле двери стояла небольшая кожаная сумочка. Она, конечно, не собственность Вилли, в этом нет никаких сомнений, но она уже где-то ее видела, эту сумочку. В этом не было никаких сомнений.
— Ну, рассказывай, рассказывай все поподробнее, — сказала она. — Что там у нас происходит дома? О боже, как все же приятно видеть тебя, Руди. — Ей показалось, что голос ее звучит неестественно. Если бы она знала о его приезде, то непременно предупредила бы Вилли. В конце концов, Руди всего семнадцать, мальчишка приезжает к сестре и вдруг узнает, что она живет с мужиком… Эбботт-Джордах.
— В доме все по-прежнему, ничего особенного не происходит, — начал Рудольф. Какая все же у него выдержка, можно даже поучиться у него! Он спокойно поцеживал пиво. Если он и чувствовал себя не в своей тарелке, то не подавал вида. — Теперь, оставшись один, я несу на своих плечах весь груз любви всех домочадцев.
Гретхен засмеялась. Глупо сейчас волноваться. Она и не представляла, что ее брат так повзрослел.
— Ну, как там мама? — спросила Гретхен.
— По-прежнему читает «Унесенных ветром», — сказал Рудольф. — Болела. Доктора говорят, что это флебит.
Как приятны эти весточки от семьи, такие веселые, радостные, от семейного очага, подумала Гретхен.
— Кто же теперь занимается лавкой?
— Миссис Кудахи. Она — вдова, отец платит ей тридцать долларов в неделю.
— Должно быть, папе это нравится?
— Я бы не сказал, что он счастлив.
— Ну, как он там?
— По правде говоря, — сказал Рудольф, — нисколько не удивлюсь, если состояние его здоровья окажется хуже, чем у матери. Он уже несколько месяцев не выходит во двор, чтобы вытрясти мешок с мукой, и, по-моему, не ходит на реку с того времени, как ты уехала.
— Что же с ним происходит? — Гретхен вдруг почувствовала, что этот вопрос ее и в самом деле волнует.
— Не знаю, — ответил Рудольф. — Он всегда такой. Ты что, не знаешь папу? Он никогда ничего не скажет.
— Вы говорите с ним обо мне? — спросила Гретхен.
— Ни слова!
— Ну а как там Том?
— Уехал и забыт навсегда, — сказал Рудольф. — Мне так и не удалось выяснить, что тогда произошло. А сам он ведь никогда не напишет.
— Да, узнаю свою семейку, — призналась Гретхен. Они посидели немного молча, воздавая должное клану Джордахов. — Ну…— Гретхен приободрилась. — Ну как тебе нравится наша квартирка?
Она жестом руки обвела квартиру, они с Вилли сняли ее вместе с мебелью. Мебель, правда, была такой, словно долго провалялась на чьем-то пыльном чердаке, но Гретхен купила несколько горшков с цветами, развесила по стенам гравюры и рекламные афиши туристических агентств. «Индеец в сомбреро стоит перед своей деревней»; «Посетите Нью-Мексико!».
— У тебя здесь очень приятно, — с серьезным видом озирался по сторонам Рудольф.
— Здесь, конечно, так и разит дурным вкусом, — возразила Гретхен. — Но у этой квартиры есть одно бесспорное преимущество. Она не в Порт-Филипе!
— Понятно, что ты имеешь в виду, — вздохнул Рудольф.
Почему он такой серьезный? — удивилась Гретхен. Интересно, что привело его сюда, в Нью-Йорк, почему ему вдруг понадобилось повидаться с нею?
— Ну а как поживает твоя красавица? — Ей было отнюдь не весело, но она старалась этого не показать. — Как ее? Кажется, Джулия?
— Да, Джулия, — сказал Рудольф. — С ней у меня тоже не все гладко.
В комнату вошел Вилли, без пиджака, причесываясь на ходу. Они расстались всего несколько часов назад, но окажись они в эту минуту наедине, Гретхен бросилась бы к нему в объятия, словно они не видели друг друга долгие годы. Он, наклонившись над кушеткой, быстро ее поцеловал в щеку. Рудольф вежливо встал.
— Сидите, сидите, Руди, — спохватился Вилли. — Я ведь не ваш старший офицер!
Гретхен в глубине души пожалела, что Вилли уделил ей так мало внимания.
— Ах, вижу, все в порядке! — воскликнул он, увидав бутылки с пивом и отутюженный костюм на спинке стула. — Правду я говорил ей, когда мы впервые встретились, из нее выйдет образцовая жена и прекрасная мать. Холодно на улице?
— Угу.
Вилли сразу занялся бутылкой. Откупоривая, спросил:
— А вам, Руди?
— Мне пока достаточно, — ответил тот, снова усаживаясь на кушетку рядом с Гретхен. Вилли налил себе пива в уже использованный стакан: на его ободке была заметна пивная пена. Он много пил пива, этот Вилли. — Думаю, нам следует откровенно объясниться, — сказал он, широко улыбаясь и поворачиваясь к Руди. — Я сказал ему, что мы только формально живем в грехе. Сообщил, что просил твоей руки, но ты мне отказала, правда, смею надеяться, не окончательно!
Вилли не лгал. Он и в самом деле то и дело просил Гретхен выйти за него замуж. Ей казалось, что он говорит серьезно.
— Разве ты не сказал ему, что женат, Вилли? — спросила она. Пусть у Руди не останется ни одного вопроса, на которые он не получил ясного ответа. Это беспокоило Гретхен.
— Конечно, — отозвался тут же Вилли. — Какие у меня могут быть секреты от братьев любимой женщины? Мой прежний брак был, по существу, ошибкой молодости, мимолетный как облачко. Руди — человек умный, он все поймет. Но, надеюсь, этим не ограничится. Вот увидишь, он будет отплясывать на нашей свадьбе и окажет нам поддержку в глубокой старости.
Сейчас от шуток Вилли Гретхен стало не по себе. Она, конечно, рассказывала ему о своих родителях, о братьях Рудольфе и Томе, но только сейчас один из членов ее семьи присутствовал здесь, и эта ситуация действовала ей на нервы.
Рудольф промолчал.
— А что ты делаешь здесь, в Нью-Йорке, Руди? — спросила она, стараясь отвлечь внимание гостя от шутовства Вилли.
— Вот решил прокатиться, — ответил он. Он явно хотел сказать ей что-то важное, но ему не хватало духа сделать это в присутствии Вилли. — У нас короткие каникулы.
— Ну а как дела в школе? — Эти слова вырвались у нее невольно, и она почувствовала, что они звучали в ее устах слишком снисходительно — так разговаривают с чужими детишками, когда больше говорить с ними не о чем.
— Все в порядке, — неохотно ответил Рудольф, давая ей понять, что эта тема ему не нравится.
— Руди, — вмешался в разговор Вилли, — как я тебе в качестве твоего шурина?
Рудольф бросил на него спокойный взгляд зеленых глаз.
— Я вас совсем не знаю, — буркнул он.
— Верно говоришь, Руди! Так держать! Никогда не выдавай своих чувств сразу. Вот в чем моя беда. Я слишком искренний, слишком открытый человек. Что у меня на сердце, то и на языке. — Вилли налил себе еще пива. Он был оживлен и не находил, казалось, себе места. Руди, в отличие от него, был собран, уверен в себе, мог судить обо всем вполне здраво. — Я предложил Руди сходить на твое шоу, — сказал Вилли. — Хит Нью-Йорка. Важное событие, достойное тоста!
— Глупый спектакль, — оборвала его Гретхен. Что за дурацкая идея, привести ее брата в театр, чтобы он видел, как она разгуливает почти голая по сцене на глазах у тысяч зрителей.
— Придется подождать, когда я буду играть другую роль, роль святой Иоанны.
— Я сегодня занят и не могу никуда пойти!
— Еще я пригласил его и на ужин после шоу, — добавил Вилли. — Но он тоже отказался, ссылаясь на ранее сделанное ему предложение. Может, ты сможешь повлиять на него? Руди мне нравится. К тому же, я связан с ним тесными родственными узами.
— Как-нибудь в другой раз, спасибо, — снова отказался Рудольф. Он кивнул в сторону стоявшей на полу кожаной сумки. — Меня попросили передать тебе вот это.
— И кто же? — спросила Гретхен. — Кто просил тебя передать мне это?
— Один человек по имени Бойлан, — ответил Рудольф.
— Ах вон оно что! — Она коснулась руки Вилли. — Налей-ка и мне пива, Вилли! — Она встала, подошла к сумке. — Подарок! Разве не приятно? — Подняв сумку с пола, она поставила ее на стол и открыла. Увидев, что внутри лежит, вдруг осознала, что уже догадалась об этом. Она приложила платье к себе. — Я и забыла, что оно такое ярко-красное! — спокойно, без всякого волнения, сказала она.
— Боже праведный! — вырвалось у Вилли.
Рудольф с интересом наблюдал за ними обоими. Сначала за ней, потом перевел взгляд на Вилли.
— Да, воспоминание о моей развратной молодости, — сказала Гретхен, похлопав Руди по руке. — Не смущайся, Руди. Все в порядке. Вилли все знает о мистере Бойлане. Все!
— Я пристрелю его как собаку! — воскликнул Вилли. — Как жаль, что я сдал свой пистолет.
— Так мне взять платье? Что скажешь, Вилли? — с сомнением в голосе спросила Гретхен.
— Конечно, какие дела? Если только оно не подходит больше Бойлану, чем тебе!
Гретхен надела платье.
— Как же он тебе доверил такую важную миссию — доставить его мне?
— Случайно встретились с ним, — ответил Рудольф. — Время от времени мы видимся. Я, правда, не дал ему твоего адреса. Он попросил у меня…
— Передай ему, что я ему весьма благодарна за подарок, — сказала Гретхен. — Скажи, что, когда буду надевать платье, буду вспоминать о нем.
— Можешь сказать это ему сама, если есть желание, — мрачно признался Рудольф. — Он привез меня сюда на своей машине. Сейчас он сидит в баре на Восьмой улице и ждет, когда я вернусь.
— Почему бы нам всем не пойти туда и не выпить с этим типом? — предложил Вилли.
— Я не хочу с ним пить! — наотрез отказалась Гретхен.
— Передать ему об этом? — спросил Рудольф.
— Да, прошу тебя.
— Думаю, мне пора, — Рудольф поднялся с кушетки. — Я сказал ему, что долго не задержусь, скоро вернусь.
Гретхен тоже встала.
— Не забудь сумку.
— Но он передал это для тебя.
— Мне не нужно от него подарков! — резко ответила Гретхен, передавая кожаную сумку брату. Тот колебался, не зная, брать ее или нет.
— Руди, — спросила сестра, — скажи, вы часто встречаетесь с Бойланом?
— Пару раз в неделю.
— Он тебе нравится?
— Пока точно не знаю, — ответил Руди. — Он многому меня учит.
— Поосторожнее с ним, — предупредила его Гретхен.
— Не волнуйся!
Рудольф протянул руку Вилли.
— До свидания, — сказал он. — Благодарю за пиво.
Вилли радушно ее потряс.
— Теперь вы знаете, где нас найти, — сказал он на прощанье. — Приходите, навещайте нас, когда захотите. Я действительно буду рад!
— Ладно, приду, — пообещал Рудольф. Гретхен поцеловала его.
— Мне очень жаль, что ты вот так быстро убегаешь.
— Я скоро снова буду в Нью-Йорке, — сказал Рудольф. — Обязательно приду к вам, твердо обещаю.
Гретхен открыла перед ним дверь. Казалось, он хотел сказать ей что-то еще, но, передумав, только махнул рукой на прощанье и стал спускаться по лестнице со злосчастной сумкой в руках. Гретхен медленно закрыла за ним дверь.
— Какой славный парень твой брат, — сказал Вилли. — Мне бы его внешность!
— Но ты тоже пока еще вполне привлекательный мужчина, — успокоила его Гретхен и поцеловала. — По-моему, я не целовала тебя целую вечность!
— Целых нудных шесть часов, — уточнил Вилли. Они еще раз поцеловались
— Целых нудных шесть часов, — повторила за ним она, улыбаясь.
— Прошу тебя, постарайся приходить домой, когда я здесь.
— Постараюсь, постараюсь, непременно, — заверил он ее. Взяв платье, он поднес его поближе к глазам, внимательно, критически разглядывая. — Мне кажется, твой брат слишком взрослый для своих лет парень, не находишь?
— Может быть.
— Почему ты говоришь так неопределенно?
— Потому что не знаю. — Она сделала маленький глоток из стакана. — Он слишком расчетлив. — Гретхен сейчас вспоминала неоправданную щедрость отца по отношению к Рудольфу, мать, склонившуюся по ночам над гладильной доской с кучей его выстиранных рубашек. — Он во всем полагается только на свой интеллект.
— Что же здесь плохого? — удивился Вилли. — Я тоже хотел бы полагаться на свой разум.
— О чем вы говорили до моего прихода?
— Хвалили тебя на все лады.
— Ладно, ладно, ну а кроме похвал?
— Он расспрашивал меня о моей работе. По-моему, ему хотелось узнать, почему это ухажер его сестры сидит дома в разгар дня, а она в это время вкалывает, зарабатывая для обоих хлеб насущный. Надеюсь, мне удалось развеять все его опасения.
Вилли работал в новом журнале, который только начал выпускать его приятель. Это издание освещало работу радио, и Вилли приходилось большую часть своего рабочего времени тратить на прослушивание дневных радиопередач, поэтому он предпочитал делать это дома, а не в тесной маленькой редакционной комнате. Он получал девяносто долларов в неделю, и с ее шестьюдесятью они жили довольно неплохо, хотя в конце недели деньги, как правило, кончались, и у них частенько в кармане не оставалось ни цента, потому что Вилли нравилось обедать в ресторанах и засиживаться допоздна в барах.
— Сказал ему, что ты — драматург? — спросила Гретхен.
— Нет. Пусть сам обо всем узнает. В один прекрасный день. Так будет лучше.
Вилли пока не показал ей свою пьесу. Он написал всего полтора акта, да и эти собирался кардинально переделать.
Вилли, приложив к себе платье, стал расхаживать по комнате, как настоящая модель, отчаянно виляя бедрами.
— Иногда я задумываюсь, какая бы из меня вышла девушка. Что скажешь по этому поводу?
— Ничего, — сказала она.
— Ну-ка примерь платье. Посмотрим, как оно на тебе сидит. — Он протянул ей платье.
Гретхен, взяв платье, пошла в спальню. Там на стене висело большое, в рост человека, зеркало. Перед уходом из дома Гретхен аккуратно заправила постель, но сейчас заметила, что покрывало смято. Вилли после ланча любил вздремнуть. Они жили вместе чуть больше двух месяцев, но она уже знала все привычки Вилли. Ее вещи разбросаны по всей комнате, корсет — на полу возле окна. Снимая с себя юбку со свитером, Гретхен улыбалась. Такой детский беспорядок в спальне был ей по душе. Ей нравилось убирать за ним.
Гретхен с трудом удалось справиться с «молнией». Она надевала это платье лишь два раза до этого: один раз в магазине и второй — в спальне Бойлана, когда ему захотелось взглянуть, как оно сидит на ней. Пришлось превратиться в модель для него. То есть фактически она это платье никогда не носила. Она критически оглядела себя в зеркале. Ей показалось, что кружевное декольте слишком низкое и открывает большую часть ее груди. Сейчас, в этом нарядном красном платье, Гретхен выглядела старше своего возраста, прямо-таки настоящая жительница Нью-Йорка, уверенная в себе, в силе своего обаяния, привлекательности; такая всегда готова пойти в любую компанию, не боясь конкуренции со стороны других женщин. Она распустила волосы, и их черный плавный поток мягко коснулся ее плеч. На работе Гретхен появлялась с волосами, уложенными на голове узлом, — так было куда удобнее. Бросив на себя последний взгляд, она вошла в гостиную. Вилли открывал очередную бутылку. Увидев ее, присвистнул от удивления.
— Послушай, ты меня сразила!
Гретхен сделала пируэт, раскрутив юбку платья.
— Как ты считаешь, я достойна такого платья? Может, в нем я несколько обнажена? Не находишь?
— Ты просто боже-ствен-на! — протянул потрясенный Вилли. — Превосходное платье, отличный дизайн. Оно так сшито, что любой мужчина, увидев тебя в нем, тут же захочет его с тебя снять! — Он подошел к ней. — Эта мысль требует немедленного воплощения, — сказал он. — Джентльмен расстегивает «молнию» женского платья. — Вилли, расстегнув «молнию», через голову стащил с нее платье. Руки у него были холодные, он только что держал бутылку с охлажденным пивом, и Гретхен сразу задрожала всем телом. — Что это мы делаем в гостиной? — задал он провокационный вопрос.
Они пошли в спальню, быстро разделись. То, чем занимались они с Бойланом тогда, когда она примеряла для него это платье, повторили, на сей раз они с Вилли.
Вилли занимался любовью осторожно, нежно, без азарта, словно Гретхен — очень хрупкое создание и может разбиться в любую секунду. Даже уважительно — такое слово промелькнуло у нее в голове в самый разгар акта, и она неожиданно фыркнула. Она не призналась Вилли почему. С Вилли все было по-другому, не так, как с Бойланом. Бойлан доминировал над ней, старался унизить ее, уничтожить. Вся его любовь в постели была яростным, беспощадным актом разрушения: поединком, в котором есть победитель и побежденный. После расставания с Бойланом она снова стала сама собой, пришла в себя, — так обычно возвращаются из продолжительного путешествия, с отвращением переживая совершенное над твоей личностью позорное насилие. Но близость с Вилли отличалась нежностью, он был ей так приятен, так дорог, и в нем она не видела никакого греха. Их совместная повседневная жизнь текла естественно, плавно, как и подобает. Теперь у нее больше не было ощущения переламывания костей, злого, безудержного разврата, к которому Бойлан принуждал ее силой, и, как это ни странно, она люто желала этого, как оголодавший человек желает пищи. Довольно часто она не испытывала оргазма, но это ее не особенно тревожило. Какая разница?
— Потрясающе, — прошептала она, и они оба затихли.
Вилли, полежав немного, перевернулся на спину, и теперь они лежали рядом, не прикасаясь друг к другу, только по-детски переплетенные руки соединяли их.
— Как я рада, что ты оказался дома, — призналась она.
— Теперь я всегда буду торчать дома, — ответил он.
Она сжала его руку.
Другой рукой Вилли потянулся у ночному столику за пачкой сигарет. Гретхен высвободила пальцы, чтобы он смог прикурить. Он лежал, вытянувшись на кровати, его голова покоилась на плоской подушке. Курил. В комнате было темно, — сюда проникал лишь слабый свет через открытую в гостиную дверь. Сейчас он был похож на мальчишку, который ужасно боится наказания, если взрослые вдруг застукают его с сигареткой.
— Ну теперь, когда ты добилась своего, — сказал он, — можно и поговорить. Как прошел день?
Гретхен колебалась, не зная, что ему ответить. Позже он все равно узнает, подумала она.
— Как обычно. Гаспар снова приставал ко мне, делал намеки.
Гаспар — ведущий актер их шоу. Во время перерыва в репетиции он пригласил ее к себе в гримерную под предлогом, что ему необходимо отработать с ней кое-какие реплики, и там фактически уложил ее на кушетку.
— Да, у этого Гаспара губа не дура, он сразу видит, что почем! — сказал довольный Вилли.
— Не мог бы ты поговорить с ним, пусть он отвяжется от твоей женщины, оставит ее в покое? Или, может, дать ему по морде?
— Да он меня убьет, — ответил Вилли, не испытывая никакой мужской гордости. — Он вдвое больше меня.
— Выходит, я влюблена в труса? — спросила Гретхен, целуя его в ухо.
— Такое всегда происходит с молодыми девушками из провинции. — Он с удовольствием затянулся сигаретой. — Как бы там ни было, в этой области девушка предоставлена сама себе. Ты уже не молоденькая девочка и можешь смело выходить на улицу в этом Большом городе. Сама сумеешь постоять за себя!
— Что до меня, — сказала Гретхен, — то я готова набить физиономию любой, если только она вздумает приставать к тебе.
— Не думаю, — засмеялся Вилли. — Могу даже побиться об заклад.
— Сегодня в театр приходил Николс. После репетиции он сказал мне, что хочет предложить мне роль в новой пьесе в следующем году. Большую роль.
— Да, ты станешь звездой. Твое имя будет сиять на ярких афишах, — задумчиво произнес Вилли. — И ты выбросишь меня на свалку, как старый башмак!
Ладно, придется все же сказать, подумала она. Какая в конце концов разница, сейчас или потом?
— Следующий театральный сезон я не смогу работать на сцене.
— Почему же?
Опершись на локоть, он с любопытством смотрел на нее.
— Сегодня утром я была у врача. Я беременна.
Вилли смотрел на нее в упор, внимательно изучая выражение ее лица. Потом сел, загасил сигарету.
— Что-то хочется пить, — произнес он. Неловко вылез из кровати. Она увидела потемневший большой шрам у него на спине. Набросив старый хлопчатобумажный халат, он вышел из спальни. Гретхен слышала, как он наливает в стакан пиво из бутылки. Она лежала в темноте, чувствуя себя одинокой, покинутой. Не стоило ему говорить, подумала она. Теперь все испорчено.
Она вспомнила ту ночь, когда это случилось. Они долго, почти до четырех утра, сидели в чьем-то доме, и там у них возник жаркий спор. Об императоре Хирохито, обо всем на свете. Все порядком выпили. Она опьянела и не стала предохраняться. Обычно они возвращались домой сильно усталые и все равно занимались любовью. Но в эту треклятую ночь они не чувствовали никакой усталости. Ну вот, в честь японского императора. Если он будет возражать, скажу, что сделаю аборт. Гретхен знала, что никогда на это не пойдет, но все равно так ему скажет.
Вилли вернулся в спальню. Она включила лампу на столике у кровати. Такой разговор нельзя вести в темноте. Только при ярком свете. Ей сейчас было важно увидеть лицо Вилли, оно скажет ей больше, чем все его слова. Гретхен набросила на себя простыню. Полы старого халата хлопали его по ногам, халат был слишком велик для его тщедушной фигуры, к тому же сильно полинял от стирок.
— Послушай, — сказал Вилли, усаживаясь на краешек кровати. — Слушай меня внимательно. Я намерен во что бы то ни стало получить развод, или мне придется прибить эту суку. После этого мы поженимся, и я пойду на курсы ухода за ребенком. Вы понимаете меня, мисс Джордах?
Она не отрывала взгляда от его лица. Он не шутил.
— Понимаю, — мягко ответила она.
Он, наклонившись над ней, поцеловал ее в щеку. Гретхен уцепилась за рукав халата. На Рождество, подумала она, я обязательно куплю ему новый халат. Шелковый.
Рудольф спустился в бар на Восьмой улице с сумкой в руках. Бойлан в своем твидовом пальто стоял у стойки, сосредоточенно глядя в стакан. Рядом с ним были только мужчины, большинство из которых — явные педики.
— Ты, я вижу, принес сумку назад? — сказал Бойлан.
— Она не захотела ее взять.
— А платье?
— Платье взяла.
— Что будешь пить?
— Пива, пожалуйста.
— Одно пиво, — заказал Бойлан бармену. — А я еще выпью виски.
Бойлан посматривал на себя в зеркало за стойкой. Его брови по сравнению с прошлой неделей стали еще более светлыми, лицо — более загорелым. Можно было подумать, что он несколько месяцев провалялся на пляже где-нибудь на юге. Два-три педика у стойки тоже демонстрировали свой загар. Рудольф уже знал, что Бойлан загорает под кварцевой лампой. Я хочу всегда выглядеть здоровым и привлекательным, объяснил он как-то Рудольфу. Даже если не встречаюсь ни с кем по нескольку недель. Такое отношение к себе — это форма проявления самоуважения.
Рудольф, смуглый от рождения, считал, что он вполне способен сохранить самоуважение и без помощи лампы.
Бармен поставил перед ними стакан и кружку. Пальцы у Бойлана немного дрожали, когда он поднял свой стакан. Сколько же виски он сегодня выпил? — спрашивал себя Рудольф.
— Ты сказал ей, что я здесь? — спросил Бойлан.
— Конечно, сказал.
— Она придет?
— Не думаю. Там с ней мужчина. Он хотел прийти, познакомиться с вами, но она ему не разрешила. — Руди не видел никакой причины лгать ему, утаивать правду.
— Ах, с ней был мужчина, — повторил Бойлан.
— Да, она с ним живет.
— Понятно, — спокойно воспринял это сообщение Бойлан. — Не долго раздумывала, не правда ли?
Рудольф потягивал пиво.
— Твоя сестра — очень своеобразная женщина, и непредсказуемая, в этом ее экстравагантность, — сказал Бойлан. — Но боюсь, что это не доведет ее до добра.
Рудольф налегал на пиво.
— Они, случайно, не женаты?
— Нет, он женат на другой женщине.
Бойлан снова посмотрел на себя в зеркало. Крепко сбитый молодой человек в черном свитере-"водолазке", сидевший в дальнем конце бара, перехватив его взгляд, улыбнулся.
— Что он из себя представляет? — Бойлан чуть повернулся к Рудольфу. — Тебе понравился этот парень?
— Молодой, — сказал Рудольф. — Кажется, вполне мил. Большой шутник, судя по всему.
— Большой шутник, — повторил Бойлан. — Почему бы ему и не пошутить? В какой квартире они живут?
— В двухкомнатной квартире в доме без лифта.
— У вашей сестры романтическое пренебрежение к богатству, — сказал Бойлан. — Она, конечно, позже пожалеет об этом. Как и о многом другом.
— Судя по всему, она счастлива. — Рудольфу показались предсказания Бойлана проявлением злости. Почему Гретхен должна сожалеть о чем-то? Он, Рудольф, этого сестре не желал.
— Чем занимается этот молодой человек? Чем зарабатывает на жизнь? Вам удалось это выяснить?
— Он пишет какие-то обзоры для радиожурнала.
— Ах, один из этих, — ухмыльнулся Бойлан.
— Тедди, — сказал Рудольф, — если хотите услышать мой совет, то вам лучше забыть о ней.
— Значит, основываясь на своем богатом опыте, — заключил с иронией Бойлан, — ты пришел к выводу, что мне нужно обязательно забыть о твоей сестре?
— Да ладно вам, — произнес с обидой в голосе Рудольф. — Я видел ее. Видел, какими глазами она смотрела на этого мужчину.
— Ты передал ей, что я по-прежнему хочу жениться на ней?
— Нет. Думаю, что это лучше сделать вам самому. Во всяком случае, я не мог сказать ей об этом в присутствии ее друга. Вам бы это явно не понравилось, не так ли?
— Почему же?
— Тедди, вы слишком много пьете.
— В самом деле? — спросил Бойлан. — Может, ты и прав. А не вернуться ли тебе к ним вместе со мной, подняться наверх и нанести им, так сказать, дружеский визит? — неожиданно предложил Тедди.
— Нет, я не сделаю этого, вы же знаете.
— Конечно, не сделаешь, — с горечью сказал Бойлан. — Ты такой же, как и вся ваша семейка. Ты ничего не хочешь сделать для другого человека. Ни одного гребаного пустяка!
— Послушайте, — возмутился Рудольф. — Выбирайте выражения. Ведь я могу сесть на поезд и уехать домой. Сию минуту!
— Прости меня, Рудольф! — Бойлан коснулся его руки. — Понимаешь, я очень расстроен. Я стоял вот здесь, в этом баре, и все время, каждую минуту, ждал, что вот-вот дверь распахнется и сюда войдешь ты с ней. Разочарование заставило забыть о вежливых манерах. Вот почему, на мой взгляд, нужно всегда стараться избегать таких ситуаций, когда тебя постигает разочарование. Прошу меня извинить. Конечно, никуда ты не поедешь. Домой еще рано. Сегодня мы до конца воспользуемся нашей свободой и вовсю повеселимся ночью в городе. В нескольких кварталах от бара есть приличный ресторан, вот с него и начнем. Бармен, могу ли я получить счет? Прошу вас!
Он положил несколько банкнот на стойку. Молодой, грузный человек в свитере-"водолазке" подошел к ним.
— Нельзя ли пригласить вас, джентльмены, вместе выпить? — Он не спускал глаз с Рудольфа, мило ему улыбаясь.
— Какой же ты дурак, — беззлобно заметил Бойлан.
— Ах, охота тебе выступать, дорогуша, — упрекнул его тот.
Без дальнейшего промедления Бойлан, размахнувшись, кулаком ударил его по лицу. Тот опрокинулся на стойку спиной, из носа потекла кровь.
— Пошли отсюда, Рудольф, — спокойно сказал Бойлан.
Они вышли из бара так стремительно, что ни бармен, ни кто-либо из посетителей не успел опомниться.
— Я был здесь в последний раз еще до войны, — говорил Бойлан, когда они быстро шли к Шестой улице. — Клиентура уже не та.
Если бы в бар пришла Гретхен, почему-то подумал Рудольф, то в Нью-Йорке одним расквашенным носом было бы меньше.
После обеда в ресторане, за который, как заметил Рудольф, Бойлан выложил двадцатидолларовую бумажку, они пошли в ночной клуб, который располагался в подвале и почему-то назывался кафе «Светское общество».
— Можете услышать там что-то новенькое, перенять для своего оркестра кое-какие мелодии, — сказал ему Бойлан. — Там играет один из лучших джазовых оркестров в городе. К тому же каждый вечер там новая певица из цветных.
В заведении было полно народа, в основном молодые люди, большинство негры, но Бойлан за приличные чаевые сумел достать столик рядом с танцевальной площадкой. Музыка оглушительно гремела, и она на самом деле была замечательной. Если его группе «Пятеро с реки» что-то перенять у этих музыкантов, то прежде всего им придется выбросить в Гудзон все их инструменты. Так играл джаз в кафе «Светское общество».
Рудольф сидел, напряженно подавшись вперед всем телом, ошеломленный этой прекрасной музыкой; его глаза просто прилипли к фигуре негра-трубача. Бойлан сидел расслабившись, откинувшись на спинку стула, попивая виски. Рудольф тоже заказал виски — нужно было что-то заказать, — но даже не притронулся к своему стакану. Бойлан сегодня выпил так много, что, по-видимому, в таком состоянии не сможет сесть за руль своего «бьюика», и Рудольфу придется вести машину. Ему нужно оставаться трезвым. Бойлан научил его неплохо водить машину на окраинных дорогах вокруг Порт-Филипа.
— Тедди! — Перед их столиком возникла женщина в коротком летнем платье с обнаженными руками и плечами. — Тедди Бойлан, неужели это ты? А я-то думала, что тебя уже давно нет в живых!
— Хелло, Сисси! — узнал ее Бойлан. Он встал со стула. — Как видишь, я все еще жив.
Она, обняв его, крепко поцеловала в губы. Бойлану, повидимому такая фамильярность не понравилась, и он с раздражением отвернулся. Рудольф неуверенно поднялся.
— Где, черт подери, ты все это время скрывался? — Женщина чуть отошла от него, не выпуская, правда, его рукав. Она была вся увешана драгоценностями, которые сверкали и переливались, когда на них падали блики от надраенной трубы. Трудно сказать, настоящие у нее камушки или фальшивые. Она была превосходно сложена, глаза и губы были сильно накрашены; не отрывая от Рудольфа глаз, все время ему улыбалась. Бойлан, судя по всему, не собирался представлять их друг другу, и Рудольф не знал, что ему делать: то ли садиться на место, то ли стоять перед ней столбом. — По-моему, прошла целая вечность, — тарахтела она, не ожидая ответов на свои вопросы, бросая откровенные взгляды на Рудольфа. — До меня доходили самые дикие слухи. Просто ужасно, когда твои самые близкие и дорогие люди внезапно исчезают из поля зрения в наши дни. Это же смертный грех! Пошли к нашему столу. Вся наша компания здесь в сборе: Сузи, Джек, Карен… Как они хотят тебя видеть! Как они соскучились по тебе! Ты, дорогой, просто чудесно выглядишь! Нет, возраст на тебя никак не влияет. Только подумать, встретить тебя в таком заведении, каково! По-моему, ты просто заново воскрес! — Она все еще широко улыбалась, глядя на Рудольфа. — Пойдем же к нашему столу, бери с собой твоего красивого юного приятеля. Правда, я не расслышала его имя.
— Позвольте мне представить вас друг другу, — наконец сказал Бойлан. — Мистер Рудольф Джордах. Миссис Альфред Сайкс.
— Просто Сисси для друзей, — поправила она его. — Он очарователен. Не стану бранить тебя за смену ориентации, дорогой.
— Прошу тебя, Сисси, не становись большей идиоткой, чем тебя создал Бог.
Она засмеялась.
— По-моему, ты остался таким же дерьмом, как и был, Тедди! — обиженно заявила женщина. — Так пошли к нашему столу. Поздоровайся с нашей компанией. — Махнув ему рукой, приглашая следовать за собой, она повернулась и стала неуверенно прокладывать путь назад через скопление столиков.
Бойлан сел на место, жестом приказав Рудольфу последовать его примеру. Рудольф почувствовал, что покраснел. Слава богу, здесь довольно темно и никто этого не заметил. Бойлан продолжал пить виски.
— Глупая баба, — прокомментировал он. — У меня была с ней связь еще до войны. Она всегда безвкусно одевалась. — Бойлан почему-то не смотрел на Рудольфа. — Знаешь что? Пошли-ка отсюда! Здесь чертовски шумно. К тому же слишком много наших цветных собратьев. Атмосфера такая, будто ты попал на корабль с рабами после успешного мятежа.
Он помахал официанту. Тот принес счет, Бойлан заплатил, и они, взяв свои пальто у гардеробщицы, вышли на улицу. Миссис Сайкс, просто Сисси для друзей, была первой знакомой Бойлана, которую он представил Руди, не считая, разумеется, Перкинса. Если у Бойлана вот такие друзья, то стоит ли удивляться тому, что он живет в одиночестве на своем высоком холме? Рудольф сожалел о том, что эта развязная женщина подошла к их столику. Залившая ему лицо краска все еще напоминала, насколько он юн и как не приспособлен для светских развлечений. К тому же ему хотелось еще посидеть в баре, чтобы послушать этого виртуоза-трубача. Он готов был слушать его всю ночь напролет.
Они подошли к восточной части города, к Четвертой улице, где был припаркован их автомобиль, проходя мимо витрин и баров, откуда до их слуха долетали взрывы смеха, обрывки музыки и громких разговоров.
— Нью-Йорк похож на истеричку, — сказал Бойлан. — На неудовлетворенную психопатку. Это город стареющих нимфоманок. Боже, сколько же я загубил здесь времени. — Неожиданная встреча в баре явно вывела его из себя. — Мне жаль, что все так вышло, из-за этой шлюхи!
— Да наплевать, — успокоил его Рудольф. Конечно, то, что произошло в баре, было ему далеко не безразлично, но для чего зря волновать Бойлана, заводить его?
— Все это грязные люди, — продолжал Бойлан. — Злобный, хитрый взгляд — вот стандартное выражение любого американского лица. В следующий раз, когда приедем сюда, возьми с собой свою девушку. Ты — слишком приличный молодой человек и не должен общаться с такой дрянью.
— Хорошо, я приглашу ее, — согласился с ним Рудольф. Он был, конечно, уверен, более чем уверен, что Джулия с ними не поедет. Ей совсем не нравились его дружеские отношения с Бойланом. «Хищник!» — так называла его она и придумала еще одно унизительное для него прозвище — Пергидролевый человек, так как Бойлан красил этим составом волосы.
— Может, пригласим Гретхен с ее другом? Я пороюсь в своих старых записных книжках, отыщу адреса знакомых девушек, если они еще живы, и мы устроим вместе со всеми вечеринку. Как тебе эта идея?
— Да, веселая будет компания, — съехидничал Рудольф. — Вечеринка, напоминающая гибель «Титаника».
Бойлан засмеялся.
— Какое ясное юношеское видение, — похвалил его он. — Стоящий ты парень, — добавил он ласково. — Если только тебе повезет, ты станешь стоящим мужчиной.
Они подошли к машине. За «дворником» на ветровом стекле торчала бумажка — плата за стоянку. Бойлан разорвал ее на мелкие клочки, даже не поглядев на указанную сумму.
— Хотите, я поведу? — предложил Рудольф.
— Я не пьян, — резко ответил Бойлан и сел за руль.
Томас сидел на треснувшем стуле, упираясь затылком в стену гаража, жуя стебелек травинки, и глядел на дровяной склад. Яркий солнечный свет отражался, как от бронзы, от последних осенних листьев на деревьях, выстроившихся вдоль шоссе.
Перед ним стоял автомобиль, который он должен смазать и с этим управиться до двух часов, но Томас не торопился. Накануне вечером он подрался на школьном балу, и теперь все тело у него болезненно ныло, руки опухли. Он все время задирал одного парня, полузащитника школьной бейсбольной команды, потому что его девушка положила на Тома глаз и весь вечер только на него и смотрела. Этот спортсмен предупредил его, сказав, чтобы он отвязался от его девушки, но Томас и не подумал прислушаться. Он отлично знал наперед, чем все это кончится, и испытывал внутри прежнюю, до боли знакомую смесь чувств — удовольствия, страха, осознания своей силы, сдерживаемого возбуждения, когда танцевал с девушкой этого парня и с большим удовлетворением наблюдал, как у того с каждой минутой все заметнее мрачнеет лицо. В конце концов дело кончилось разборкой. Они оба вышли из гимнастического зала, где танцевала молодежь. Этот полузащитник был не обыкновенный спортсмен, а просто чудовище с громадными, тяжелыми, казалось, пудовыми кулаками, которыми он быстро и ловко действовал. Этот сукин сын Клод наверняка описался бы от радости, будь он здесь, рядом с ними. Одно удовольствие — понаблюдать за такой отличной дракой! Томасу все же удалось уложить противника на землю, но ребра у него так болели, что ему казалось, будто от ударов противника они изменили обычную форму — стали вогнутыми. Это была четвертая по счету драка, затеянная им в Элизиуме с лета.
Сегодня у него свидание с той девчонкой, которую он отбил у полузащитника.
Из своего маленького кабинета на заправочной станции вышел дядя Гарольд. Томас знал, что многие жалуются на него за его драки, но пока дядюшка ничего ему по этому поводу не говорил. Дяде также было хорошо известно, что Томасу нужно до двух часов смазать автомобиль, но он не сказал ему и по этому поводу ни слова, хотя по выражению его физиономии Томасу стало ясно, сколько боли доставляет ему такая картина: Том лентяйничает, сидит у стены, лениво пожевывая стебелек травинки.
Дядя Гарольд вообще больше ни о чем не говорил. В последние дни у него был неважный вид, его обычно розовое, мясистое лицо пожелтело и осунулось, на нем застыло странное выражение, как у человека, постоянно ожидающего, что под ним вот-вот взорвется бомба. Такой бомбой был он, Томас. Ему ничего не стоило намекнуть тете Эльзе о том, что происходит между Клотильдой и дядей Гарольдом, и тогда в доме Джордахов долго-долго никто не услышит дуэты Тристана и Изольды, которые постоянно крутили на проигрывателе. Томас не хотел ничего рассказывать тете, но пока не собирался сообщать и дяде Гарольду об этом. Пусть помучается.
Теперь Томас уже не приносил с собой ланч на работу. Вот уже три дня подряд он, отправляясь на работу, оставлял бумажный пакет с бутербродами и фруктами, которые готовила ему Клотильда, на кухонном столе. Клотильда тоже молчала. Через три дня она все поняла, и больше он не видел своих привычных сэндвичей. Приходилось обедать в вагоне-ресторане, чуть дальше по шоссе. Правда, теперь он мог позволить себе такую роскошь — дядя Гарольд увеличил его недельное жалованье на десятку. Негодяй!
— Если кто-то будет меня спрашивать, я — в демонстрационном зале, — сказал дядя, обращаясь к Томасу.
Томас не отрывал взгляда от шоссе, лениво жуя стебелек. Дядя Гарольд, вздохнув, сел в машину и укатил.
Из гаража до Тома доносился визг станка. Это работал Коэн. Тот видел одну из его драк в воскресенье на озере и теперь был с ним подчеркнуто вежлив, и когда Томас сачковал, не работал, то Коэн молча, ничего не говоря, сам принимался за его, Томаса, работу. Сейчас Томас думал о том, как бы заставить Коэна смазать этот автомобиль и закончить все к двум часам. Такая идея ему понравилась.
К одной из колонок подъехала миссис Дорнфельд на своем «форде» образца 1940 года. Томас медленно встал со стула, подошел к ее машине — для чего торопиться?
— Хелло, Томми! — поздоровалась с ним миссис Дорнфельд.
— Привет! — любезно ответил Том.
Пухленькая блондинка, лет тридцати, с детскими невинными голубыми глазками. Ее муж работал кассиром в банке, — весьма удобное для нее обстоятельство, так как она всегда точно знала, где он находится.
— Полный, Томми, пожалуйста!
Томас, заполнив бак, повесил на крюк пистолет, завернул крышку и стал протирать ветошью ветровое стекло.
— Томми, не хочешь ли ты нанести мне сегодня визит, не доставишь ли мне такое удовольствие? — кокетливо спросила миссис Дорнфельд. Она всегда говорила — «визит». У нее вообще была странная манера изъясняться. Она при этом моргала, дергала губами и руками.
— Может, я освобожусь часам к двум, — сказал Томас. Он знал, что мистер Дорнфельд сидит на своем месте в зарешеченной клетке с часу тридцати.
— Обещаю, твой визит будет приятным и продолжительным, — игриво соблазняла его миссис Дорнфельд.
— Ну, если только освобожусь, — Томас не знал пока, будет ли у него соответствующее настроение после ланча.
Она протянула ему пятидолларовую бумажку, а когда он отсчитывал сдачу, сжала его руку. После каждого из его «визитов» к ней она незаметно вкладывала ему в руку десятидолларовую банкноту. По-видимому, мистер Дорнфельд не баловал ее деньгами.
Когда Том возвращался к себе после очередного «визита» к миссис Дорнфельд, воротник его рубашки всегда был измазан губной помадой. Он нарочно не отмывал ее, чтобы Клотильда, стирая его одежду, увидела все собственными глазами. Но она никогда не говорила ему ни слова по поводу губной помады. На следующий день рубашка, отлично выстиранная, аккуратно отглаженная, как обычно, лежала на его кровати.
Никакие его ухищрения, однако, не помогали. Ни миссис Дорнфельд, ни миссис Берриман, ни близнецы-сестренки, ни другие девушки. Все они — свиньи. Все! Ни одна из них не смогла вернуть ему Клотильду. Он был уверен, что ей все известно о его любовных похождениях, ведь в таком маленьком городке ничего не скроешь, и он очень надеялся, что тем самым заставляет ее страдать. По крайней мере, хотя бы так же, как страдал он. Но если ей и в самом деле было больно от этого, вида она все равно не подавала.
— Два часа — самое удачное время, — сказала миссис Дорнфельд.
Одной такой ее кокетливой фразы было достаточно, чтобы отбить любое желание.
Миссис Дорнфельд завела мотор и быстро отъехала от заправочной. Он вернулся на свое место, снова сел на треснувший стул, уперся затылком в стену. Из гаража вышел, вытирая о тряпку руки, Коэн.
— В твоем возрасте, — сказал тот, глядя вслед удалявшемуся «форду», — я был уверен, что у меня не встанет на замужнюю женщину.
— Встает, не волнуйся! — ответил Томас.
— Понятно, — протянул тот. Он, в сущности, неплохой парень, этот Коэн. Когда Томас отмечал свое семнадцатилетие, Коэн выставил целую пинту бурбона, и они вместе прикончили ее в разгар дня.
Томас собирал куском хлеба соус от гамбургера на своей тарелке, когда в вагон-ресторан вошел Джо Кунц, местный коп. Время — десять минут второго, и в ресторане почти никого не было: пара чернорабочих с дровяного склада, заканчивающие свой ланч, и бармен Элиас, протиравший решетку гриля. Томас пока не решил, нанести ли ему визит Берте Дорнфельд или послать ее подальше.
К Томасу, сидевшему рядом со стойкой, подошел Кунц.
— Томас Джордах?
— Привет, Джо, — поздоровался с полицейским Том. Кунц заезжал в гараж пару раз в неделю, чтобы немного поболтать, при этом он всегда грозил своей отставкой, так как полицейским платили, по его мнению, очень мало.
— Ты признаешь, что ты Томас Джордах? — спросил Кунц с привычными командными нотками в голосе.
— Что происходит, Джо? — спросил его Томас.
— Я задаю тебе вопрос, сынок, — сказал Кунц, играя мышцами, которые, казалось, вот-вот порвут его мундир.
— Тебе хорошо известно, как меня зовут, — ответил Томас. — К чему эти глупые шутки?
— Пошли-ка лучше со мной, сынок, — приказал Кунц. — У меня есть ордер на твой арест. — Он схватил Тома за руку, чуть повыше локтя. Удивленный Элиас прекратил скрести свою решетку, а ребята с дровяного склада перестали есть. В ресторане установилась полная тишина.
— Я заказал кусок пирога и кофе, — объяснил копу Том. — И убери свои крюки для подвески мясных туш, понял?
— Сколько он должен тебе, Элиас? — крикнул Кунц, крепче сжимая железными пальцами руку Томаса.
— С кофе и пирогом или без них? — спросил Элиас.
— Без них.
— Семьдесят пять центов.
— Плати, сынок, и пошли со мной и без фокусов. — Он обычно производил чуть больше двадцати арестов в год и теперь очень старался наверстать упущенное.
— О'кей, о'кей, иду, — сказал Томас. Он выложил на стойку восемьдесят пять центов. — Но, ради Христа, не выворачивай мне руку!
Кунц быстро вывел его из вагона-ресторана. У шоссе с незаглушенным мотором стоял патрульный полицейский автомобиль, за рулем сидел напарник Джо, Пит Спинелли.
— Пит, — обратился к нему Томас, — скажи Джо, чтобы он отпустил меня.
— Заткнись, парень, — грубо оборвал его Спинелли.
Кунц затолкал Тома внутрь, на заднее сиденье, сел рядом, и патрульная машина рванула с места.
— Против тебя выдвинуто обвинение за преступление, преследуемое законом, — изнасилование, — сообщил сержант Хорват. — Обвинение выдвинуто под присягой. Я поставлю в известность твоего дядю. Он может нанять тебе адвоката. Уведите его, ребята! — приказал он Кунцу и Спинелли, державшим Тома за руки с обеих сторон. Они поволокли его в камеру. Томас посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. Судя по всему, миссис Дорнфельд сегодня обойдется без него.
В камере был еще один заключенный — худощавый, оборванный мужчина лет пятидесяти. Он явно не брился с неделю. Его арестовали за браконьерство. Он хотел убить лося.
— Меня сажают за это вот уже двадцать третий раз, — объяснил он Томасу.
Гарольд Джордах нервно ходил взад и вперед по перрону. Именно сегодня, как назло, поезд опаздывал. Его мучила изжога, и он с тревогой то и дело поглаживал себя по животу. Когда с ним происходит несчастье, это немедленно сказывается на работе желудка. С двух тридцати вчерашнего дня, когда ему позвонил сержант Хорват из местной тюрьмы, его преследовали неприятности. Ночью он не сомкнул глаз. Эльза рыдала всю ночь напролет, а между приступами, заикаясь, говорила, что теперь вся их семья опозорена навеки, что теперь она не посмеет показать и носа в городе, и каким же он был дураком — позволил этому дикому зверю поселиться в их доме! Вообще-то Эльза права, это нужно признать, — он и в самом деле был идиотом, но что он мог поделать со своим сердцем, оно у него доброе!..
В тот день, когда ему позвонил Аксель из Порт-Филипа, нужно было отказать ему в просьбе.
А этот негодяй Томас там, в тюрьме, наверняка развязал язык и, обезумев, признает все на свете, без стыда и совести, не испытывая никаких угрызений. Чем же все кончится, если он начнет болтать, как попугай? Этот маленький негодяй его ненавидит, — Гарольд прекрасно знал об этом. Кто же остановит его, заставит молчать? Ведь он там, в полиции, выложит всю правду: о талонах на горючее с «черного» рынка, «подержанных» автомобилях с коробкой передач, которые протянут не больше ста миль, о спекуляции новыми автомобилями в обход закона о контроле цен, о якобы капитальном ремонте клапанов и поршней в машинах, в которых в действительности не было никаких серьезных поломок, разве что загрязнился бензопровод. Даже о Клотильде. Стоило взять к себе в дом этого мальчишку, и он, Гарольд Джордах, стал, по существу, его заложником. Изжога все больше донимала его, — под ложечкой кололо, словно ножом. Хоть на вокзале было холодно и дул сильный ветер, но он вдруг начал потеть.
Оставалось только надеяться, что Аксель привезет с собой достаточно денег. И свидетельство о рождении. Он послал ему телеграмму с просьбой позвонить ему, ведь дома у Акселя не было телефона. Ну и времена, ну и нравы! Гарольд составил такой зловещий текст телеграммы, какой только смог, чтобы заставить Акселя позвонить ему немедленно, но, даже несмотря на эту уловку, немало удивился, когда в его доме наконец раздался звонок и он услыхал в трубке голос своего брата.
Из-за поворота послышался шум поезда, и он нервно отступил подальше от края платформы. В его теперешнем состоянии, не дай бог, произойдет сердечный приступ и он рухнет там, где стоит.
Поезд, замедлив ход, остановился, из него вышли несколько пассажиров и, поеживаясь на холодном ветру, поспешили к зданию вокзала. Акселя среди них он не заметил. Как это похоже на него — взвалить всю тяжесть возникшей проблемы на его, Гарольда, плечи и умыть руки. Какой из него отец, спрашивается? Он ни разу не написал ни ему, своему брату, ни Томасу с тех пор, как тот приехал в Элизиум. И мать тоже хороша, — эта костлявая, высокомерная дочь шлюхи. А двое других детей? Чего можно ждать от такой семейки?
И тут он увидел крупного мужчину в картузе и драповом, в пеструю клетку пальто. Тот, прихрамывая, медленно шел к нему по перрону. Аксель. Ну и вырядился, просто ужас! Гарольд порадовался, что сейчас уже темно и вокруг мало народу. По-видимому, он, Гарольд, спятил, когда жил в Порт-Филипе и пригласил Акселя поселиться в его доме.
— Ну вот, я здесь, — произнес Аксель. Он не подал брату руки.
— Хелло! — поздоровался Гарольд. — Я уже начал волноваться, приедешь ли ты вообще. Сколько денег ты привез?
— Пять тысяч долларов, — ответил Аксель.
— Думаю, этой суммы будет достаточно, — сказал Гарольд.
— Достаточно или недостаточно, не имеет значения, — тихо ответил Аксель. — Все равно, больше у меня нет.
«Как он постарел, — подумал Гарольд, — какой у него болезненный вид». Да и хромал он куда сильнее, чем прежде. Во всяком случае, так ему показалось.
Они вместе прошли через вокзал, подошли к машине Гарольда.
— Если ты хочешь увидеть Томми, — предупредил брата Гарольд, — то придется ждать до утра. После шести вечера туда никого не пускают.
— Не желаю я видеть этого сукина сына, — зло отрезал Аксель.
Гарольду показалось, что неприлично так называть собственного сына, тем более при таких обстоятельствах, но он промолчал.
— Ты обедал? — спросил он. — У Эльзы в холодильнике кое-что найдется.
— Не будем зря терять время, — ответил Аксель. — Кому я должен заплатить?
— Их отцу, Абрахаму Чейзу. Он — один из самых известных людей в городе. Твоему сыну всегда нравился кто-нибудь получше, — сказал обвиняющим тоном Гарольд, — фабричная девчонка его не устраивает.
— Он еврей? — поинтересовался Аксель, когда они садились в машину.
— Что ты сказал? — с раздражением спросил Гарольд. Не хватало еще только этого, подумал он. Если ко всему прочему Аксель окажется и нацистом, то на что рассчитывать? На чью помощь?
— С какой стати ему быть евреем?
— Его же зовут Абрахам, — ответил Аксель.
— Нет, конечно. Он — представитель одной из самых старинных семей в городе. Они владеют здесь практически всем. Тебе еще крупно повезет, если он согласится взять деньги.
— Да-а, — протянул Аксель. — Ничего себе, везение.
Гарольд выехал со стоянки и повел машину к дому Чейза, который находился в лучшей части города, рядом с домом самого Гарольда.
— Я говорил с ним по телефону, — объяснил Гарольд. — Сказал, что ты едешь. По телефону казалось, что он просто обезумел. Конечно, винить его за это никак нельзя. Представляешь, прийти в один прекрасный день домой и вдруг узнать, что дочь беременна! Какой удар! Но когда беременны обе! К тому же близнецы…
— Они не могут рассчитывать на оптовую скидку на свои подростковые одежды, как ты думаешь? — засмеялся Аксель. Смех его был похож на звон оловянного кувшина, когда им стучат по раковине. — Близнецы. У него выдался напряженный сексуальный сезон, у нашего Томаса, разве не так?
— Ты еще не знаешь и половины его похождений, — сообщил Гарольд. — С тех пор как он приехал сюда, избил с дюжину людей. — Конечно, все эти рассказы, прежде чем достигали слуха Гарольда, обрастали городскими сплетнями и были сильно преувеличены. — Приходится лишь удивляться, как это он не оказался за решеткой раньше. Все его здесь боятся. Стоит чему-то здесь случиться, как на него вешают всех собак. И это вполне естественно, учитывая его поведение. А кто больше всего от этого страдает? Мы с Эльзой.
Аксель проигнорировал признания об их мучительных страданиях.
— Откуда им стало известно, что это сделал мой сын?
— Так девочки-близнецы сказали отцу. — Гарольд затормозил. Он отнюдь не жаждал поскорее пообщаться с обезумевшим Абрахамом Чейзом. — Они перетрахались со всеми ребятами в городе, эти близнята, и с мужиками тоже, всем это хорошо известно, но как только понадобилось найти виновника, то, конечно, все тычут пальцами в Томми. Никто не сказал, что виноваты соседский мальчишка, или полицейский Джо Кунц, или этот парень из Гарварда, родители которого постоянно, дважды в неделю, играют в бридж с четой Чейзов. Нет, все выбирают в стаде паршивую овцу. И эти две маленькие сучки тоже хороши. А твой сын сказал им, что ему девятнадцать. Тоже сболтнул сгоряча. Мой адвокат утверждает, что, если ему нет восемнадцати, его не могут посадить за изнасилование несовершеннолетних.
— Ну так из-за чего же сыр-бор? — спросил Аксель. — Я привез его свидетельство о рождении.
— Нет, все не так просто, как ты думаешь, — охладил его пыл Гарольд. — Мистер Чейз клянется, что засадит Тома за решетку как малолетнего преступника и продержит его там, пока ему не исполнится двадцать один. Том для него — несовершеннолетний преступник. И он вполне может этого добиться. А это означает четыре года в тюрьме. И не думай, что Томми облегчит себе жизнь, когда заявит копам, что лично знает парней, которые спали с этими девицами, и даже может составить целый список. От таких его признаний будет еще хуже. Это всех разозлит. В результате он ославит весь город, и власти, конечно, отомстят Тому за это. Мне и Эльзе тоже. Вот мой магазин, — машинально произнес он. Они проезжали мимо его демонстрационного зала. — Мне ужасно повезет, если не разобьют булыжниками все витрины.
— Ты на дружеской ноге с Абрахамом?
— Да, у нас с мистером Чейзом кое-какой общий бизнес, — признался Гарольд. — Он купил у меня «линкольн». Не могу, однако, сказать, что мы вращаемся с ним в одних кругах. Он стоит в очереди на приобретение нового «меркурия». Я завтра же мог бы продавать по сотне автомобилей, если бы сумел организовать их доставку. Во всем виновата эта проклятая война, будь она неладна. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти за эти четыре года, чтобы только удержаться на плаву. И вот теперь, когда забрезжил луч надежды, случилось все это.
— Судя по тебе, дела у тебя идут неплохо, — заметил Аксель.
— Нужно уметь соблюдать приличия. — Дядя Тома был уверен в одном: если Аксель рассчитывал на то, что сможет занять у него, Гарольда, денег, то он сильно в этом заблуждался.
— А если Абрахам Чейз возьмет деньги и парень все равно окажется в тюрьме?
— Мистер Чейз — человек слова, — сказал Гарольд. Вдруг его объял ужасный страх, как бы Аксель сам не заявился в дом Абрахама Чейза. — Весь город у него в кармане. Копы, судья, мэр. Если он скажет, чтобы дело прекратили, то так оно и будет.
— Лучше бы так и было, — сказал Аксель. В его голосе Гарольд почуял угрожающие нотки и вздрогнул. Он помнил, каким крутым парнем, каким хулиганом был его брат в молодости там, в Германии. Аксель ведь был на войне, убивал людей. Его никак нельзя назвать цивилизованным человеком, стоит лишь бросить один взгляд на это грубое, жесткое, больное лицо. А эта его ненависть, которую он испытывает ко всем и всему вокруг, включая и своих родственников, плоть от его плоти, кровь от крови. Теперь уже Гарольд сильно сомневался, стоило ли вообще звать своего брата сюда, в Элизиум, не совершил ли он серьезную ошибку. Может, лучше было бы замять все это дело самому? Но он знал, что для этого нужны деньги, и ударился в панику.
Гарольд снова почувствовал острый приступ изжоги. Они подъехали к белому дому с большими колоннами, в котором жила семья Чейзов.
Оба пошли по дорожке к входной двери, и Гарольд нажал на звонок. Он, сняв шляпу, прижал ее к груди, словно салютуя флагу. Аксель картуз не снял.
Дверь отворилась, на пороге стояла горничная.
— Мистер Чейз ждет вас, — сказала она.
— Они забирают миллионы молодых, здоровых, крепких парней. — Браконьер жевал табак, сплевывая в жестяную банку, стоявшую на полу рядом с ним. — Молодых, здоровых, крепких парней и посылают их убивать, калечить друг друга, используя самую бесчеловечную машину разрушения, они поздравляют себя с ошеломляющими успехами, увешивают грудь медалями и проходят парадом по главной улице города, а меня сажают в тюрьму и клеймят как врага общества, и все только из-за того, что я время от времени отправляюсь в лесные массивы Америки и, выбрав там лося получше, убиваю его из своего старенького, образца 1910 года, «винчестера-22».
Он был родом из Озаракса и говорил как типичный сельский проповедник.
В камере было четыре койки, по две с каждой стороны. Браконьер, которого звали Дейвом, лежал на своей, а Том на нижней, напротив него. От Дейва дурно пахло, и Том решил держаться от него подальше. Они провели вместе в камере уже двое суток, и Том за это время узнал очень многое о своем сокамернике. Дейв жил в развалюхе на берегу озера, и ему нравилась внимательная аудитория в лице Тома. Он приехал из Озаракса, чтобы устроиться на работу на автомобильный завод в Детройте, и, прожив там пятнадцать лет, решил, что ему уже всего этого за глаза хватит.
— Я работал в цехе покраски автомобилей, там стояла дикая вонь от химикатов и ужасная жара от пылающей печи. Я посвящал свои отведенные мне Богом на этой земле дни распрыскиванию краски на кузова автомобилей для людей, на которых мне было абсолютно наплевать, черт их побери, чтобы они повсюду разъезжали. Наступала весна, набухали почки и проклевывались первые зеленые листочки, потом приходило лето, его сменяла осень со сбором урожая, и все городские жители, в смешных картузах с охотничьей лицензией в кармане и дорогими надежными ружьями, уходили в леса пострелять оленей, а я только мог по-прежнему сидеть на дне самой черной ямы, сидеть, прикованный цепью к столбу, и смена времен года не имела для меня абсолютно никакого значения. Я, человек гор, я изнывал и чахнул, пока в один прекрасный день не увидел перед собой тропу, которая вела меня в лесную чащу. Человек должен беречь свои отведенные Богом на этой земле дни, сынок. Бережно относиться к ним. В мире существует заговор, заговор, ставящий своей целью приковать каждое живое человеческое дитя к железному столбу в черной яме, и ты не должен дать себя одурачить только потому, что они окрашивают все это в радужные цвета, прибегают к разным дьявольским ухищрениям, чтобы обмануть тебя, заставить поверить, что ты не в яме, что ты не прикован цепью к железному столбу. Даже сам президент компании «Дженерал моторс», который сидит в заоблачной выси, в своей конторе-небоскребе, также прикован цепью, он также сидит в глубокой яме, как и я, харкающий кровью в раскаленном и вонючем цеху по окраске автомобилей.
Дейв сплюнул желтоватую табачную слюну в жестяную банку. От сочного плевка, ударившегося о край банки, раздался мелодичный звук.
— Разве я многого требую? — спрашивал Дейв. — Только случайно попавшегося у меня на пути оленя, свежего лесного воздуха, бьющего мне в нос. Я никого не виню за то, что меня время от времени бросают в тюрьму, — что делать? Такова их профессия, как и охота — мое ремесло. Я не ворчу, не жалуюсь, спокойно провожу пару месяцев за решеткой то тут, то там. Как это ни странно, но меня всегда задерживают и арестовывают в зимние месяцы, поэтому я не испытываю здесь, в тюрьме, особых лишений. Но что бы они ни говорили обо мне, им никогда не удастся представить меня преступником, нет, сэр, этому не бывать. Я — американец, живущий в американских лесах и зарабатывающий себе на жизнь, отстреливая американских оленей. Они изобретают всевозможные правила, законы для городских жителей, посещающих стрелковые клубы, и я не имею ничего против. Просто все их правила, все их законы не работают, вот и все. — Он снова сплюнул. — Но есть одна вещь, которая приводит меня в отчаяние. Это — лицемерие. Так вот. Однажды тот самый судья, что посадил меня в тюрьму, ел оленину того самого животного, которого я убил за неделю до этого. Ел в своей столовой, в своем доме, и эту оленину за его деньги купил его собственный повар. Лицемерие — вот язва, разъедающая душу американца. Стоит ли далеко ходить? Возьмем твое дело, сынок. Что ты такого особенного натворил? Только то, что сделал бы каждый на твоем месте, будь у него такой шанс. Тебе предложили вкусный соблазнительный кусочек, и ты его проглотил. В твоем возрасте, сынок, чресла твои ноют невыносимо, не дают тебе покоя, и никакие книжные нравоучения не могут это предотвратить. Могу побиться об заклад. Тот самый судья, который собирается засадить тебя в тюрьму, украсть у твоей молодой жизни целых четыре года, получи он соблазнительное предложение от этих маленьких пышнозадых девиц, будучи при этом уверенным в том, что никто за ним не подглядывает, стал бы скакать, выделывать перед ними кульбиты, как спятивший от похоти козел. Точно так, как мой судья уплетал мою оленину. Тоже мне, изнасилование — преступление, преследуемое законом! — Дейв с отвращением сплюнул. — Все это законы для стариков. Что знает эта соблазнительная вертихвостка о преступлениях, преследуемых законом? Все это одно лицемерие, сынок, сплошное лицемерие, и так везде!
Дверь камеры открылась, появился Джо Кунц. С тех пор как Томас сообщил нанятому для него дядей Гарольдом адвокату, что и Джо тоже трахнул этих двух девиц-близнецов, и Кунцу стало об этом известно, полицейский не проявлял к нему особого дружелюбия. Ведь он женат, имеет троих детей.
— Джордах, на выход! — приказал Джо.
В кабинете сержанта Хорвата его ждали отец, Аксель Джордах, дядя Гарольд и адвокат, молодой человек в толстых очках, с беспокойным взглядом и нездоровым цветом лица. Еще никогда его отец так плохо не выглядел, даже в тот день, когда он его ударил.
Том ждал, что отец поздоровается с ним, скажет, как всегда, «хелло», но старик молчал, тогда и Томас решил промолчать.
— Томас, — сказал адвокат. — Счастлив сообщить, что все улажено ко всеобщему удовлетворению.
— Да-а, — отозвался Хорват, сидевший за своим столом. Но что-то не чувствовалось, что он сильно удовлетворен исходом дела.
— Ты свободен, Томас, — добавил адвокат.
Том с сомнением рассматривал этих пятерых человек в комнате. Он не заметил особой радости ни на одном из лиц.
— Вы хотите сказать, что я свободен и теперь могу уйти из этого притона?
— Совершенно верно, — ответил адвокат.
— Пошли, — сказал Аксель Джордах. — Я уже и так зря потратил немало времени в этом захудалом городишке. — Резко повернувшись, он захромал к выходу. Томасу сейчас хотелось вырваться вперед и убежать отсюда, чтобы, не дай бог, они не передумали. Но ему пришлось медленно, чинно идти за отцом.
День уже склонялся к вечеру, но еще светило солнце. В камере не было окон, и никак нельзя было определить, какая на улице погода. С одной стороны шагал отец, с другой — дядя Гарольд. Ведут его, как арестованного. Все сели в машину дяди Гарольда. Аксель впереди, рядом с водителем, а Томас получил в свое распоряжение все заднее сиденье. Он сидел молча, не задавая никаких вопросов.
— Я выкупил тебя, если тебе это интересно, — сказал отец. Он не повернулся к нему, а говорил, словно обращаясь к ветровому стеклу. — Пять тысяч долларов этому Шейлоку за фунт его плоти. Думаю, это было самое дорогое траханье в истории. Остается только надеяться, что оно стоило таких больших денег.
Томасу хотелось сказать, что он очень жалеет о том, что произошло, что когда-нибудь вернет отцу свой долг, но слова застряли у него в горле.
— Только не думай, что я сделал это ради тебя, — продолжал отец, — или дяди Гарольда…
— Ну что ты, Аксель…— упрекнул его Гарольд.
— Вы оба можете завтра же сдохнуть, и это, уверяю вас, не испортило бы мне аппетита. Я сделал это только ради одного члена нашей семьи, который хоть чего-то стоит, — ради Рудольфа. Я не позволю ему начинать жизнь взрослого человека, зная, что у него есть осужденный братец, о котором ему придется постоянно думать. Но запомни, сегодня мы видимся с тобой последний раз. Чтобы отныне о тебе не было ни слуху ни духу. Сейчас я сяду в поезд и поеду домой, и на этом наши отношения закончатся. Закончатся навсегда. Понял?
— Понял, — тихо ответил Томас.
— К тому же тебе придется покинуть наш город, — подхватил дядя Гарольд дрожащим голосом. — Такое условие поставил мистер Чейз, и я целиком с ним согласен. Я отвезу тебя домой, ты соберешь свои вещички и уберешься отсюда. Я не разрешу тебе провести в моем доме ни одной ночи. Ты это понимаешь?
— Да-а, — протянул Томас. Пусть подавятся своим городом. Кому он на фиг нужен?
Больше в машине не разговаривали. Когда дядя Гарольд остановился у вокзала, отец вышел, не сказав на прощанье ни слова. Он захромал к зданию вокзала, оставив незакрытой дверцу, дяде Гарольду пришлось согнуться пополам, чтобы громко ее захлопнуть.
В его голой комнате на чердаке, под самой крышей, на кровати лежал небольшой, видавший виды, потрепанный чемодан. Томас сразу его узнал. Это был чемодан Клотильды. Постельного белья на кровати не было, матрац свернут, словно тетя Эльза боялась, как бы племянник не подремал на нем несколько минут перед отъездом. В доме не было ни тетки, ни их дочерей. Словно боясь, что они заразятся от этого развратника его пороком, она отвела их сегодня вечером в кино. Томас быстро побросал свои вещи в чемодан. Их было немного: несколько рубашек, нижнее белье, носки, пара ботинок и свитер. Сняв рабочий комбинезон, в котором его арестовали, он надел новый серый костюм, который тетя Эльза подарила ему на день рождения.
Он огляделся. На столе лежала библиотечная книга — «Наездники из Перл-Сейджа». Из библиотеки он все время получал извещения о том, что книгу давно пора вернуть, и они штрафовали его каждый день на два цента. Вероятно, сейчас он был должен библиотеке баксов десять, никак не меньше. Он бросил книгу в чемодан. На память об Элизиуме, штат Огайо.
Закрыв чемодан, он спустился на кухню. Хотел поблагодарить Клотильду за чемодан, за ее подарок. Но ее там не было.
Он вышел, пошел по коридору. В столовой дядя Гарольд стоя доедал громадный кусок яблочного пирога. Руки его дрожали, когда он подносил пирог ко рту. Он особенно много ел, когда сильно нервничал.
— Если ты ищешь Клотильду, — сказал он, увидав Тома, — то можешь не суетиться, не трать понапрасну время. Я ее отослал в кино вместе с Эльзой и девочками.
Ну и хорошо, подумал Том, по крайней мере, она и от меня получила небольшой подарок — бесплатный билет в кино.
— У тебя есть деньги? — спросил дядя Гарольд. — Я совсем не желаю, чтобы тебя забрали еще и за бродяжничество и чтобы вся эта неприятная процедура повторялась. — Он налегал на пирог, демонстрируя волчий аппетит.
— Деньги у меня есть, — сказал Томас. У него был двадцать один доллар с какой-то мелочью.
— Очень хорошо. А теперь давай ключи.
Том вытащил ключи из кармана, передал дяде. Как ему сейчас, в эту секунду, хотелось швырнуть остатки пирога в его физиономию! Но что это ему даст? Ничего хорошего.
Они уставились друг на друга. Из куска пирога у рта дяди Гарольда вытекала начинка, струясь по подбородку.
— Поцелуйте за меня Клотильду, — сказал Том, направляясь к двери с чемоданом Клотильды в руках. Он пошел на вокзал и за двадцать баксов купил билет. Все равно куда. Лишь бы подальше от Элизиума, штат Огайо.
Кошка, не моргая, неотрывно глядела на него из своего угла, всем своим видом выражая враждебность. Ее враги то и дело менялись. Любой, кто спускался поздно вечером в ее подвал, чтобы приступить к работе в адской жаре, воспринимался ею с той же ненавистью, с теми же топазовыми искорками злости в ее желтых глазах, ненависти, вызывающей у нее неистовое желание его гибели. Этот долгий, как сама ночь, пронзительный взгляд кошки смущал Рудольфа, сбивал его с толку, когда ему приходилось засовывать противень с булочками в печь. Когда кто-то, пусть даже бессловесное животное, недолюбливал его, ему становилось не по себе. Как ни старался он ее задобрить лишней миской молока, ласками или нежными уговорами — «хорошая, хорошая кошечка!» — ничего не помогало. Кошка знала, что она совсем не хорошая, лежала на своем месте, повиливая хвостом, и явно замышляла планы жестокой расправы, убийства.
Акселя не было дома вот уже трое суток. Из Элизиума они не получали никаких вестей, и никто не знал, сколько еще ночей придется Рудольфу спускаться в подвал, выносить эту ужасную жару, дышать мучной пылью, испытывать онемение в руках от бесконечного поднимания противней с комочками теста, задвигания их в печь, вытаскивания из духовки румяных булочек. Боже, как только все это выносил отец? Из года в год. Рудольф только после проведенных здесь, в подвале, трех ночей чувствовал себя абсолютно измочаленным, под глазами от усталости появились синяки, лицо казалось худым, изможденным. К тому же ему приходилось рано утром садиться на велосипед и развозить булочки покупателям. И после этого еще идти в школу. На следующий день предстоял трудный экзамен по математике, а он к нему еще как следует не подготовился, да он и вообще не особенно блистал в этой науке.
Обливаясь потом, ведя ожесточенную борьбу с тяжелыми, громадными, замасленными противнями, весь осыпанный мукой, словно мелом, особенно его голые руки и лицо, он, по сути, превратился в бледный призрак своего отца и, шатаясь, пытался выстоять, пройти через муки того испытания, которое безропотно выносил его отец вот уже шесть тысяч ночей подряд.
Все его называют образцовым, верным семейному очагу сыном. Чушь собачья. Плевать ему на это. С горечью ему приходилось сожалеть о том, что приходится спускаться сюда, в подвал, и во время своих каникул, чтобы помочь отцу, когда тот зашивался, и что ему пришлось перенять у отца ремесло пекаря, хотя, конечно, он не столь уж преуспел. Томас оказался куда мудрее его, Рудольфа. Послал всю семью к чертям. И хотя он сейчас попал в беду — Аксель ничего ему не сообщил о том, что стряслось, когда получил телеграмму из Элизиума, — все равно Томасу куда лучше там, чем ему, примерному сыну, выполняющему сыновний долг в раскаленном до предела подвале.
Ну а Гретхен? Трижды за вечер пройтись по сцене и получать за это шестьдесят долларов в неделю…
За последние три ночи Рудольф вычислил, сколько же денег выручала их пекарня, пекарня Джордаха… После уплаты за квартиру, других неотложных расходов и тридцати долларов жалованья вдове, заменявшей больную мать, оставалось что-то около шестидесяти долларов.
Он вспоминал, как Бойлан хладнокровно выложил за обед в ресторане в Нью-Йорке двадцать долларов и сколько он заплатил в тот вечер за их выпивку.
Бойлан уехал на два месяца во Флориду, в Хоб-Саунд. Теперь, после войны, жизнь постепенно входила в нормальную колею.
Он засунул еще один тяжелый противень с булочками в печь.
Его разбудили чьи-то голоса. Он застонал. Неужели уже пять утра? Неужели ночь так быстро пролетела? Он машинально вылез из кровати. Почему я одет? — удивился Рудольф. Ничего не понимая, он покачал головой. Кто же меня одел? — глупо подумал он. Моргая, посмотрел на часы. Без четверти шесть. Потом в голове у него прояснилось. Сейчас — не утро. Он вернулся из школы и сразу же бросился на кровать, чтобы немного отдохнуть перед ночной сменой в подвале. Он слышал голос отца. По-видимому, тот вернулся, когда он крепко спал, и поэтому ничего не услышал. Первая промелькнувшая в сознании мысль — мысль эгоиста: все, сегодня ночью я не работаю!
Он снова лег.
Снизу до него по-прежнему доносились голоса — один высокий, возбужденный, второй — низкий, убеждающий. Мать с отцом о чем-то спорили. Он слишком устал и не хотел прислушиваться к перебранке. Какое ему дело? Но он не мог из-за этого шума снова уснуть. Поэтому волей-неволей пришлось прислушаться.
Мэри Джордах «переезжала». Правда, не так далеко, всего лишь в комнату Гретхен, через коридор. Она, тяжело спотыкаясь, ходила туда-сюда, ее ноги ныли от тромбофлебита. Мэри переносила из одной спальни в другую свои платья, нижнее белье, свитера, туфли, гребенки, фотографии детей в младенческом возрасте, альбом для газетных вырезок Рудольфа, ящичек с набором для шитья, книгу «Унесенные ветром», смятую упаковку сигарет «Кэмел», старые сумки, саквояжи. Все, что выносила из своей спальни, она люто ненавидела все последние двадцать лет. Она бросала свои вещи на неразобранную кровать Гретхен, поднимая облачко пыли всякий раз, когда скидывала очередную ношу, и потом снова возвращалась в спальню дочери с новой охапкой груза.
Шаркая подошвами, снуя туда-сюда, она произносила гневный монолог:
— Все, наконец-то я покончила с этой комнатой. Правда, слишком поздно, минуло целых двадцать лет, но все же, наконец, я этого добилась. Никто никогда не выказывал мне никакого уважения, но теперь я буду поступать так, как мне заблагорассудится, как захочу. Я не собираюсь больше находиться в услужении у этого деспота… Надо же, этот идиот едет чуть ли не через всю страну, чтобы отдать пять тысяч долларов бог знает кому. Сбережения, накопленные за целую жизнь. Мою жизнь. Я трудилась, как рабыня, изо дня в день, во всем себе отказывала, чтобы только скопить эти деньги, превратилась в глубокую старуху. На эти деньги мой сын должен был поступить в колледж, чтобы стать в конце концов истинным джентльменом. Но теперь он никуда не поступит и ничего не добьется — и все только потому, что моему распрекрасному муженьку вдруг захотелось блеснуть, показать, какой он великий человек, — что, мол, ему стоит раздать тысячедолларовые бумажки миллионерам в штате Огайо, чтобы его драгоценный братец и его жирная женушка не чувствовали себя ущемленными, когда будут ехать в оперу на своем «линкольне»!
— Все это не ради моего брата и его толстой жены, — возражал Аксель Джордах. Он сидел на кровати, свесив руки между колен, как плети. — Сколько раз тебе объяснять? Я сделал это только ради Руди. Хорошенькое дельце! Он будет учиться в колледже, и вот в один прекрасный день все узнают, что его родной брат сидит в тюрьме!
— Там ему и место! — огрызнулась Мэри Джордах. — Томасу это место определено судьбой, это его естественное место. Если ты собираешься выкладывать по пять тысяч долларов каждый раз, когда его захотят посадить в тюрьму, то тебе лучше распроститься со своей пекарней навсегда сейчас же и заняться добычей нефти или стать банкиром. Могу поспорить, что ты получал удовольствие, отдавая этому человеку свои деньги. Ты этим гордился. Еще бы, ведь это — твой сын. Щепка от старого полена. Секс так и прет из него. Он такой сильный, знает, как добиться своего, попасть прямо в цель. Ему мало обрюхатить одну девушку. Нет, это не для него, сына Акселя Джордаха! Две одновременно — вот это да, только так и поступают все выходцы из этой семьи. Так вот. Если Аксель Джордах хочет продемонстрировать, какой он мужчина, какой неподражаемый мужчина в постели, то пусть поскорее подыщет себе парочку девочек-близнецов для удовлетворения своей похоти. Моя Голгофа кончилась!
— О боже! — простонал Джордах. — Голгофа!
— Грязь, одна только грязь! — визжала Мэри Джордах. — Яблоко от яблони не далеко падает. И твоя дочь — проститутка! Я видела деньги, которые она получила за свои услуги, видела в этом доме, — восемьсот долларов. Она прятала их в книге. Восемьсот долларов! Да, твои детишки назначают себе недурную цену. Теперь и я назову свою. Если тебе что-нибудь от меня понадобится — сходить в магазин или переспать с тобой, плати, милости прошу! Мы платим этой женщине внизу, вдове, тридцать долларов, но она выполняет лишь половину всей работы в доме, а ночевать уходит домой. Так вот, моя цена — тридцать долларов в неделю. Можно, конечно, поторговаться. Только прежде верни все, мной заработанное. Тридцать долларов в неделю за двадцать лет. Я все посчитала. Выходит, ты должен мне тридцать тысяч долларов. Так что выкладывай денежки, и тогда поговорим. До этого не дождешься от меня ни слова. — Она, схватив последний узел, быстро вышла из комнаты. Двери спальни Гретхен с треском захлопнулись за ней.
Джордах покачал головой. Встал с кровати и, прихрамывая, поднялся по лестнице к Рудольфу.
Тот лежал на своей кровати, глядя в потолок.
— Думаю, ты все слышал, — сказал Джордах.
— Да-а, — протянул Рудольф.
— Прости меня, — сказал Джордах.
— Да-а, — ответил нараспев Рудольф.
— Ну, я пошел в лавку, нужно посмотреть, что там творится.
Джордах повернулся, чтобы уйти.
— Сегодня ночью я приду в пекарню, помогу тебе, — сказал Рудольф.
— Нет, лучше поспи, — угрюмо ответил Джордах. — Мне ты там, внизу, не нужен. — И он вышел из его комнаты.
В подвале Уэстермана горел тусклый свет. Подвал стал постоянным прибежищем для приглашенных на вечеринки. И сегодня вечеринка там была в полном разгаре — около двадцати девушек и парней принимали в ней участие. Одни танцевали, другие обнимались и целовались по темным углам, третьи слушали пластинку Бенни Гудмана, исполнявшего «Бумажную куклу».
Джаз-банд «Пятеро с реки» там больше не репетировал, так как из армии вернулись многие ребята, и они, организовав свою группу, перехватывали у Рудольфа и его друзей большинство заказов. Он не винил заказчиков за то, что они предпочитали другой оркестр. Это их дело. Музыканты в новой группе были намного старше их и играли куда лучше.
Алекс Дейли, крепко прижав к себе Лайлу Белкэмп, танцевал с ней посреди подвала. Они всем объявили о своем решении пожениться после окончания школы в июне. Алексу было девятнадцать, и особыми успехами в школе он не блистал. Лайла — приятная, симпатичная девушка, чуть сентиментальна и глуповата, но все равно — в полном порядке. Интересно, подумал Рудольф, была ли его мать в девятнадцать лет похожа на Лайлу? Жалко, что у него нет записи той жуткой беседы матери с отцом, после возвращения того из Элизиума; прокрутить бы пленку специально для Алекса. Эту запись следовало бы давать прослушать всем потенциальным женихам. Может, это отобьет у них охоту нестись на всех парах в церковь, к алтарю.
Руди, а у него на коленях Джулия сидели на поломанном кресле в углу. Другие девушки тоже сидели на коленях у своих парней. Но Рудольфу не нравилось, что так сделала Джулия. Ему было неприятно, что другие видят это и пытаются понять, какие чувства в данный момент он испытывает. Ведь есть вещи не для посторонних глаз. Он, например, не мог представить себе, чтобы на коленях Тедди Бойлана на глазах у посторонних сидела девушка. Тедди этого наверняка не допускал в любом возрасте. Но он не хотел говорить об этом Джулии. Стоит ему только намекнуть о своих мыслях, как она тут же взорвется.
Джулия осыпала его поцелуями. Он уклончиво отвечал ей тем же. Он целовал ее, но ему хотелось, чтобы она поскорее отсюда ушла.
Джулия подала заявление в университет Барнарда и была уверена, что осенью непременно поступит. Она хорошо училась в школе по всем предметам. Она предложила Рудольфу поступить в Колумбийский университет, чтобы быть рядом, в Нью-Йорке. Рудольф сказал, что собирается попытать счастья либо в Гарварде, либо в Йеле. Так он дал понять Джулии, что не будет поступать в университет.
Джулия, свернувшись калачиком, сильнее прижалась к нему. Ее головка лежала у него на груди, прямо под подбородком. Глядя поверх нее, он изучал других участников вечеринки. Скорее всего, он единственный девственник из всех ребят в этом подвале. Он знал наверняка о Бадди Уэстрмане, Дейли и Кесслере и большинстве других, но, может, один-два солгали, когда возникал щекотливый вопрос об этом. Только этим он и отличался от всех других. Интересно, пригласили бы они его на вечеринку, если бы им было известно, что его отец убил двух человек, что брат побывал в тюрьме за изнасилование, что сестра беременна (она сама написала ему об этом, чтобы он потом не сильно удивлялся), что она живет с женатым мужчиной, что его мать потребовала от отца тридцать тысяч долларов за то, чтобы позволить ему лечь с ней в постель.
У этих Джордахов было что-то свое, особенное. В этом никто не сомневался.
К нему подошел Бадди Уэстерман.
— Там, наверху, — пунш, бутерброды, пирожные.
— Спасибо, Бадди, — ответил Рудольф. — Нам ничего не нужно. — Он не хотел отпускать Джулию с колен.
Бадди пошел дальше, предлагая угощение другим парам. У него все было в порядке. Он собирался поступать в Корнуэльский университет, потом в юридическую школу, и в этом не было ничего удивительного, ведь у его отца была солидная адвокатская практика в городе. К нему подходили музыканты из новой джаз-группы, предлагали поиграть с ними на контрабасе, но он, храня рыцарскую верность группе «Пятеро с реки», отказался. Рудольф знал, что его «верность» протянет максимум недели три: Бадди — прирожденный музыкант и сразу по достоинству оценил новый оркестр. «Эти парни умеют играть хорошую музыку», — сказал он тогда. Трудно поверить, что он долго продержится, тем более что их джаз-группа теперь получала не больше одного приглашения в месяц.
Глядя на этих парней, Рудольф все больше убеждался, что у каждого есть определенные планы, куда будет поступать. У отца Кесслера — аптека, и после окончания колледжа он поступит в фармацевтическую школу, чтобы унаследовать от старика его бизнес. Отец Смаретта занимался торговлей недвижимости, и он собирался сначала поступать в Гарвардский университет, а потом в школу бизнеса, чтобы стать впоследствии консультантом по экономическим вопросам в фирме отца. У семьи Лоусонов — свой машиностроительный концерн, и Лоусон-младший будет изучать инженерное дело. Даже Дейли, которому, вероятно, из-за плохой успеваемости колледж не светит, поступит на службу к отцу и будет заниматься поставкой сантехники.
Перед Рудольфом открывалась только одна перспектива — пекарня его предков. Он мог, конечно, заявить: «Я собираюсь заняться торговлей зерном, пекарным бизнесом» Или: «Собираюсь поступить в немецкую армию, ведь мой отец ее питомец».
Рудольф вдруг почувствовал острый укол зависти. Как он завидовал своим друзьям! Кларнет Бенни Гудмана на пластинке звучал как серебряный ручеек, плел дивные музыкальные кружева, и Рудольф завидовал и ему. Может быть, даже сильнее, чем всем другим.
В такой вот вечер он вполне понимал тех, кто грабил банки. Нет, больше ни на какие вечеринки он не пойдет. Ему здесь не место, он здесь чужак, здесь никто, кроме него, таких эмоций не испытывает.
Ему хотелось домой. Он устал. Все последние дни он очень уставал. Кроме его велосипедных поездок каждое утро по покупателям ему приходилось после занятий в школе, с четырех до семи, стоять в лавке. Вдова заявила, что не может работать полный рабочий день, у нее дома дети и за ними нужен присмотр. А это ее заявление означало, что ему придется забыть о легкоатлетической команде, о дискуссионном клубе, к тому же и оценки теперь у него были не те, что прежде, ведь у него почти не оставалось сил на учебу. Кроме того, он еще и заболел, у него после Рождества началась простуда, которая не проходила почти всю зиму.
— Джулия, — сказал он, — пошли домой.
Она выпрямилась у него на коленях, всем своим видом выражая удивление.
— Но ведь еще рано, — заявила она. — Мне нравится вечеринка.
— Знаю, знаю, — ответил он, притворяясь, что сгорает от нетерпения, что было сильно преувеличено. — Просто мне хочется уйти отсюда поскорее.
— Мы не можем пойти ко мне, — сказала она. — Мои старики сегодня играют в бридж. Сегодня — пятница.
— Просто я хочу домой.
— Иди, если тебе хочется. — Она, соскочив с его колен, стояла перед ним с искаженным от злости лицом. — Меня до дома проводят, не волнуйся.
Его так и подмывало выплеснуть наружу все, о чем он думал в последнее время. Может, тогда она поймет его.
— Эх, ты, — вздохнула Джулия. В глазах ее стояли слезы. — За столько месяцев это — наша первая вечеринка, она только началась, а ты уже хочешь уйти.
— Просто отвратительно себя чувствую, — сказал он, вставая со стула.
— Очень интересно, — продолжала она. — Как только вечером ты со мной, то чувствуешь себя отвратительно. Но когда по вечерам сидишь в компании Тедди Бойлана, ты себя чувствуешь преотлично.
— Оставь ты Бойлана в покое, прошу тебя, Джулия! — возмутился Рудольф. — Я не видел его уже несколько недель…
— Что же стряслось? У него кончился запас пергидроля?
— Хватит этих шуток, — устало сказал Рудольф.
Джулия, резко повернувшись на каблуках и махнув своим хвостом на затылке, как у пони, подошла к группе ребят возле проигрывателя. Самая красивая девушка в этом подвале: с вздернутым носиком, стройная, чистенькая, поразительно привлекательная, такая дорогая и желанная. Рудольфу очень хотелось, чтобы она уехала куда-нибудь подальше на полгода, на год, потом вернулась, а ему за это время наверняка удастся преодолеть накопившуюся усталость, он обо всем поразмыслит в спокойной обстановке, и они начнут все сначала.
Он поднялся наверх и, надев пальто, вышел из дома, не попрощавшись ни с одним из гостей. Теперь на пластинке пела Джуди Гарланд — это была «Песнь трамвая».
На улице шел дождь. Холодный, моросящий февральский дождь, перемешанный с туманом, тянущимся от реки. В лицо ему дул ледяной, колючий ветер. Рудольф кашлял в поднятый воротник пальто, а за ворот его рубахи стекали капли дождя. Он медленно шел домой, и на душе у него было тяжело, ему хотелось плакать. Ему не нравились все эти сцены с Джулией, но они возникали все чаще и чаще. Если бы они только занялись любовью, настоящей физической любовью, а не этим разочаровывающим глупым обжиманием с поцелуями, после которого оба не испытывали ничего, кроме жгучего стыда, то они не цапались бы, как кошка с собакой, — он был в этом абсолютно уверен. Но он никак не мог заставить себя пойти дальше. Такие желания нужно прятать подальше, и им по-прежнему придется лгать друг другу, таиться где-нибудь в укромном месте, словно они преступники. Он давно уже все обдумал. Или это будет настоящий, доведенный до совершенства секс, или его не будет вообще.
Портье отеля распахнул перед ними двери апартаментов. С балкона открывался чудный вид на Средиземное море. В воздухе пахло жасмином и тимьяном. Двое бронзовых от загара молодых людей — мужчина и женщина — равнодушно оглядели номер, бросая нетерпеливые взгляды на море. Рассыльные в униформе внесли в комнату множество их кожаных чемоданов, расставили их по всем комнатам.
— Ca vous pleut?1 — спросил портье.
— Cava!2 — ответил бронзовый молодой человек.
— Mersi, man sieul1. — Портье, пятясь задом, вышел из номера.
Двое бронзовых от загара молодых людей, мужчина и женщина, вышли на балкон, чтобы полюбоваться морем. Они целовались на фоне небесной голубизны. Запах жасмина и тимьяна стал ядренее.
Или…
Это всего лишь маленькая лесная избушка, утопающая в глубоком снегу. За ней возвышались горы. Весело смеясь, двое бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, вошли, стряхивая с себя налипший снег. В камине гудел огонь. Снежное покрывало укутало все вокруг чуть ли не до окон избушки. Они здесь были совершенно одни, одни во всем мире. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, медленно опустились на пол перед полыхающим пламенем.
Или…
Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, шли по красному ковру по перрону. Поезд на Чикаго — «Двадцатый век» — пыхтел, весь сияя, на рельсах. Двое молодых людей, мужчина и женщина, прошли мимо кондуктора в белом халате, поднялись по лесенке в вагон. Отдельное купе было сплошь уставлено цветами. Чувствовался аромат роз. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, улыбнулись друг другу и пошли по коридору к вагону-ресторану, чтобы там выпить.
Или…
Рудольф надрывно закашлял под дождем. Он повернул на свою Вандерхоф-стрит. По-моему, я слишком много насмотрелся кинофильмов.
Через решетку перед пекарней из подвала пробивался свет. Вечный огонь. А Аксель Джордах, этот Неизвестный солдат! Если отец умрет, подумал Рудольф, кто-нибудь выключит за него свет в подвале?
Рудольф колебался, не зная, что делать. Вертел ключ от дома в руке. После того вечера, когда его мать произнесла свою безумную речь по поводу тридцати тысяч долларов, ему было жалко отца. Отец ходил по дому медленно, тихо и осторожно, словно человек, только вышедший из госпиталя после серьезной операции, словно человек, почувствовавший на своем плече предостерегающее, холодное прикосновение смерти. Аксель Джордах всегда казался Рудольфу сильным человеком, очень сильным. Голос громкий, движения резкие, небрежные. Теперь Рудольфа пугали его неуверенные, замедленные жесты, его долгое молчание, он нарочито медленно, словно извиняясь за создаваемый им шум, беззвучно разворачивал газету или готовил себе кофе. Рудольфу казалось, что отец готовит себя к смерти. Стоя в темном коридоре, взявшись одной рукой за лестничные перила, Рудольф впервые за всю свою жизнь спрашивал себя: любит ли он отца?
Он подошел к двери в пекарню, открыл ее своим ключом, прошел в заднюю комнату и спустился в подвал.
Отец ничего не делал. Просто сидел на скамье, уставившись вперед, в жаркую печь. Бутылка виски стояла рядом на полу, у его ног. Кошка съежилась в углу.
— Хелло, пап.
Отец, медленно повернув к нему голову, кивнул.
— Я пришел узнать, не нужно ли тебе помочь?
— Нет, не нужно. — Он поднял скользкую от потных рук бутылку, поднес ее к губам, сделал небольшой глоток. Виски обожгло ему рот и горло.
— Ты весь промок.
— На улице дождь.
— Сними пальто. Для чего сидеть здесь в промокшем пальто?
Рудольф, сняв пальто, повесил его на крючок возле двери.
— Ну, как дела, па? — Такого вопроса он никогда прежде отцу не задавал. Отец чуть слышно фыркнул. Он сделал еще один глоток из бутылки.
— Чем занимался сегодня?
— Ходил на вечеринку.
— Вечеринка, — кивнул Аксель. — Ты играл на трубе?
— Нет, не играл.
— Чем же люди в наши дни занимаются на вечеринках, а?
— Ну… танцуют, слушают музыку, ребячатся.
— Я тебе не говорил, что, когда был мальчиком, учился в балетной школе? В Кельне. В белых перчатках. Меня там учили, как кланяться публике. Кельн очень хороший город, особенно летом. Может, я когда-нибудь туда вернусь. Там они сейчас начинают все с нуля, может, это как раз и место для меня. Одной развалиной станет больше.
— Что ты, папа. Не нужно так говорить, прошу тебя.
Аксель сделал еще глоток из бутылки.
— Сегодня у меня был один визитер, — сказал он. — Мистер Харрисон.
Мистер Харрисон — владелец их дома. Он регулярно в третий день каждого месяца приходил за квартплатой. Ему было не меньше восьмидесяти, но он никогда не забывал собирать с жильцов деньги. Лично. Но сегодня — не третье число, значит, его визит объяснялся каким-то важным обстоятельством, подумал Рудольф.
— Чего ему нужно?
— Городские власти собираются сносить наш дом, — объяснил Аксель. — Возведут на этом месте целый квартал жилых домов с магазинами на первом этаже. Порт-Филип расширяет свои границы. Прогресс есть прогресс, утверждает мистер Харрисон. Ему восемьдесят, а он все еще прогрессирует. Вкладывает в этот проект кучу денег. В Кельне всю работу по сносу зданий и домов выполнили авиационные бомбы. В Америке они делают то же самое, но с помощью денег.
— Когда же нам съезжать?
— До октября он подождет. Харрисон сказал, что он поставил меня заранее в известность, чтобы я смог подыскать себе другой дом. Какой заботливый старикан, этот мистер Харрисон!
Рудольф окинул взглядом знакомые, потрескавшиеся стены, железные заслонки печи, окно, выходящее на решетку тротуара. Как странно, думал он, дома, который он знал всю свою жизнь, скоро не будет, он исчезнет. Он всегда хотел покинуть когда-нибудь этот дом. И вот теперь дом сам покидал его.
— И что мы будем делать?
— Не знаю, — пожал плечами Аксель. — Может, там, в Кельне, нужен пекарь. Если я случайно встречу пьяного англичанина однажды какой-нибудь ненастной ночью на берегу реки, то договорюсь и заплачу за проезд до Кельна, в Германию.
— О чем ты говоришь, пап? — резко возразил Рудольф.
— Но ведь именно так я приехал сюда, в Америку, — тихо сказал Аксель. — Я шел следом за одним англичанином, который сорил деньгами в баре в районе Сан-Паули в Гамбурге, и стал угрожать ему ножом. Завязалась драка. Англичане ничего никогда не уступают без драки. Я вонзил нож ему в брюхо, вытащил у него из кармана бумажник с деньгами, а тело бросил в канал. Помнишь, когда я разговаривал с твоей учительницей французского, я сказал тогда, что убил одного человека ножом?
— Помню, конечно!
— Мне всегда хотелось рассказать тебе эту историю, — продолжал Аксель. — Когда в разговоре твои приятели начнут говорить, что их предки с «Мейфлауэра», то ты им скажи, что твои предки родом из бумажника, набитого пятифунтовыми банкнотами. Ночь была туманной. Этот англичанин наверняка был чокнутым, кто же ходит по такому району, как Сан-Паули в Гамбурге, с кучей денег в кармане? Может, он хотел трахнуть всех проституток города и боялся, что у него не хватит денег, чтобы расплатиться. Вот почему я и говорю, если мне удастся встретить англичанина у реки, то, может, мне удастся вернуться на родину. Совершить обратное путешествие.
Боже, с горечью подумал Рудольф, ведь он спустился сюда, чтобы поболтать со стариком в его «конторе»…
— Если тебе пришлось бы укокошить англичанина, — не останавливался отец, — то ты никогда не признался бы в этом своему сыну, правда?
— Не понимаю, для чего ты затеял этот разговор?
— Ах вон оно что! — воскликнул Аксель. — Ты собираешься сдать своего отца в полицию, не так ли? А я-то и забыл про твои высокие принципы.
— Па, забудь о прошлом. Обязательно забудь. Для чего говорить об этом, когда с тех пор минуло столько лет? Какая от этого польза?
Аксель не отвечал, методично глотая жидкость из бутылки.
— Да, я многое помню, — заговорил он снова. — Помню, как я наложил в штаны на реке Маас. Помню, как воняла моя нога на вторую неделю пребывания в госпитале. Помню, как таскал восьмидесятикилограммовые мешки с бобами в гамбургском порту, а рана на ноге открывалась и каждый день из нее сочилась кровь. Помню, что сказал мне этот англичанин перед тем, как я его зарезал, а труп бросил в канал. «Нет, — сказал он, — вы этого не сделаете!» Я помню день своего бракосочетания. Могу рассказать тебе подробно об этом, но, кажется, тебя больше устроит версия матери. Помню выражение на лице человека по имени Абрахам Чейз в штате Огайо, когда я выложил у него на глазах на стол пять тысяч долларов, чтобы он пришел в себя от известия, что трахнули его обеих дочерей и они обе забеременели. — Он снова отхлебнул из бутылки. — Я работал двадцать лет, чтобы скопить эти деньги, которые пришлось уплатить за то, чтобы твой брат не сидел за решеткой. Твоя мать считает, что я поступил плохо. А как считаешь ты? Я совершил ошибку, поступил не так?
— Нет, я так не считаю.
— Теперь тебя впереди ожидают трудные времена, Рудольф, — мрачно сказал Аксель. — Мне очень жаль. Но я старался сделать как лучше.
— Ничего, я выкарабкаюсь, — заверил он отца, хотя был совсем не уверен, что это ему на самом деле удастся.
— Наживай деньги, — продолжал Аксель. — Не позволяй никому себя одурачить. Ничем больше не занимайся, кроме денег. Не слушай весь этот вздор, который несут в газетах по поводу других ценностей. Об этом богачи проповедуют беднякам, чтобы те им поверили и не перерезали им ножом горло. Будь таким, как Абрахам Чейз. Пусть и у тебя будет на лице такое же выражение, как у него, когда он брал со стола банкноты. Сколько у тебя денег в банке?
— Сто шестьдесят долларов.
— Никогда не расставайся с ними, — поучал сына Аксель. — Ни с одним центом. Даже если я приползу, умирая от голода, к твоей двери и попрошу у тебя несколько центов на еду. Не давай мне ни цента, прошу тебя, умоляю.
— Па, по-моему, ты перетрудился сильно. Может, поднимешься к себе, поспишь? Я сам поработаю здесь несколько часов.
— Держись всегда подальше от моей пекарни, — глухо сказал он. — Приходи, побеседуем, если захочешь. Но держись подальше от такой работы, у тебя есть чем заняться. Учи хорошенько уроки. Все подряд. Это куда лучше. Осторожно делай каждый новый шаг. Помни о грехах отцов. Скольким поколениям передавались они. Мой отец имел обыкновение читать после обеда Библию в гостиной. Я, конечно, ничего тебе не могу оставить, но я, черт возьми, оставляю тебе в наследство все свои грехи. Двоих мертвецов. Всех моих проституток. Все то, что я вытворял с твоей матерью. Тома, которому я позволил расти, как сорной траве. И Гретхен, которая занимается неизвестно чем. У твоей матери, по-моему, есть какие-то известия от нее. Ты встречался с ней?
— Да-а, — протянул Рудольф.
— Чем она там занимается?
— Лучше тебе этого не знать, папа.
— Ты так считаешь? Но помни, Бог все видит. Я хоть и не хожу в церковь, но знаю: Бог все видит, следит за всеми. Он все записывает в свою книгу об Акселе Джордахе и о всех поколениях нашего семейства.
— Не нужно так говорить, — возразил Рудольф. — Бог ничего не видит, ни за кем не следит. — Его атеизм оставался непоколебимым. — Просто тебе не повезло в жизни. Вот и все. Все может измениться завтра.
— «Воздай за все», — говорит Бог.
У Рудольфа в эту минуту возникло ощущение, что его отец уже не разговаривает с ним, его сыном, что он говорит одно и то же своим сонным, глухим голосом, как будто никого, кроме него, в подвале нет.
— «Воздай за все, грешник, — продолжал отец, — ибо я нашлю несчастья на тебя и сыновей твоих за дела твои». — Он сделал большой глоток, вздрогнул всем телом, словно по нему пробежала холодная судорога. — Ступай, ложись спать, — сказал он. — Мне пора приступать к работе.
— Доброй ночи, па! — пожелал ему Рудольф. Он снял с крючка пальто. Отец ему не ответил.
Аксель Джордах сидел, уставившись перед собой, держа в руке бутылку виски.
Рудольф поднялся к себе. Боже, мысленно произнес он, а я-то думал, что у нас в доме только одна сумасшедшая — моя мать.
Аксель, глотнув из бутылки еще раз, принялся за работу. Он по ночам активно работал. Он что-то мурлыкал себе под нос, ходил взад-вперед по подвалу. Он не вспомнил сразу мотивчик. Его это обеспокоило. Как это так? Он не знает, что напевает. Потом вспомнил. Эту песенку обычно напевала его мать, возясь на кухне.
Аксель низким голосом тихо запел:
Schlaf, Kindlein, schlaf,
Dein Vater hut die Schlaf,
Die Mutter hut die Ziegen,
Wir wollen das Kindlein Wiegen1.
Родной его язык. Далековато заехал он от родины. Или, может, следовало уехать еще дальше? Он уже приготовил последний противень с булочками. Сейчас он его сунет в печь. Оставив противень на столе, он подошел к полке, снял с нее жестянку с угрожающим предупреждением на этикетке — нарисованным черепом и костями крест-накрест. Аксель высыпал из банки немного порошка — с чайную ложку. Подойдя к столу, он из одного рядка сырых булочек наугад поднял одну. Старательно вложил в булочку яд, потом, повертев ее между ладонями, положил на место, на противень. Вот мое последнее послание этому миру, подумал он.
Кошка внимательно наблюдала за ним. Сунув противень в духовку, он подошел к раковине, сняв с себя рубашку, вымыл руки, лицо, тело. Вытерся мешковиной, оделся. Снова сел на свое место перед печью, поднес пустую бутылку к губам.
Он все мурлыкал под нос эту песенку, которую пела мать ему, маленькому мальчику.
Когда булочки испеклись, Аксель вытащил противень из печи. Все булочки были абсолютно одинаковыми. Выключив газ в печи, он надел картуз и пестрое драповое пальто. Поднялся по лестнице, вышел на улицу из пекарни. Кошка пошла за ним следом. Он не стал ее прогонять. На улице было темно, дождь все еще шел. Ветер посвежел, стал холоднее. Он пнул кошку ногой, и она убежала.
Прихрамывая, Аксель направился к реке. Открыл ржавый замок на двери заброшенного склада и включил свет. Подняв свою одноместную гоночную лодку, отнес ее к шаткой пристани. Река бурлила, по ней неслись белые барашки, и стремительное ее течение издавало хлюпающие, журчащие звуки. Пристань от реки отделяла невысокая дамба, там вода была абсолютно спокойной. Оставив ялик на пристани, Аксель вернулся за веслами. Выключил свет на складе, щелкнул ржавым замком. Принес весла к лодке, бросил на дно, столкнул лодку в воду. Бодро вступил в него и вставил весла в уключины. Оттолкнувшись от берега, Аксель направил свою лодку к открытой воде. Течение тут же подхватило его лодку, и он, ритмично работая веслами, погреб к середине реки. Он плыл по течению, волны свирепо перехлестывали через борта ялика, ветер с дождем бил его по лицу. Очень скоро лодка была уже наполовину наполнена водой. Но он продолжал методично грести, а река стремительно неслась к Нью-Йорку, к гаваням и дальше, в открытый океан. Наконец он выгреб на середину. Лодка почти до краев наполнилась водой.
Лодку обнаружили на следующий день возле Медвежьей горы. Она плавала, перевернутая вверх днищем. Тело Акселя Джордаха так и не нашли.
Доминик Джозеф Агостино сидел за маленьким письменным столом в своем кабинете позади спортзала, раскрыв газету на спортивной странице. Он читал статью о себе самом. На носу у него — большие очки для чтения, как у Бена Франклина, и они придавали мягкое ученое выражение его круглому лицу бывшего боксера с перебитым носом и маленькими черными глазками над мясистой, усыпанной шрамами плотью. Три часа дня. Время послеполуденного затишья. В спортзале — ни души. Лучшее время дня. Ему практически нечего делать до пяти, когда предстояло провести занятие по ритмической гимнастике с группой членов клуба, бизнесменов среднего возраста, которые с помощью физических упражнений пытались сохранить свою талию, не набрать лишнего веса. После этого — несколько раундов по спаррингу с партнером из числа наиболее честолюбивых членов, стараясь при этом никому не нанести травмы.
Статья о нем в рамке на спортивной странице появилась накануне, в вечернем выпуске. День проходил без особых событий. «Ред Сокс» отдыхали за городом, никуда не собирались, и из-за отсутствия «горячего» материала журналистам приходилось забивать полосу чем угодно.
Доминик родился в Бостоне. И в то время, когда он активно занимался боксом, все болельщики знали его под другим именем — Джо Агос по кличке Бостонский Красавчик, потому что у него не был как следует поставлен удар и ему приходилось много «танцевать» вокруг партнера, чтобы не пропустить сильнейший удар и не свалиться замертво на ринге. Он провел несколько удачных боев с неплохими легковесами в конце 20-х — начале 30-х годов, и один спортивный репортер, слишком еще молодой, который поэтому не мог лично видеть его бои, писал будоражащие исторические отчеты о его поединках с такими боксерами, как Канцонери и Макларнин, когда оба эти боксера были на взлете спортивной карьеры. Этот журналист утверждал, что Джо Агос по-прежнему в отличной форме, но это, к сожалению, было далеко не так. Он цитировал слова Доминика, который якобы в шутливой форме сказал, что некоторые молодые члены клуба «Эксклюзив» доставляют ему немало хлопот при проведении спарринг-боев в спортзале и он уже подумывает об ассистенте или о том, чтобы напялить на свою физиономию маску кэтчера, чтобы ему не попортили в будущем его красоту. Он, конечно, шутил. Статья была вполне дружелюбной по отношению к нему, и ее автор представлял Доминика как мудрого старого ветерана прошлых «золотых» деньков спорта, который умел философски подходить к жизни в годы, проведенные на ринге. К сожалению, он промотал все, до последнего цента, заработанные деньги, и поэтому в его жизни не оставалось почти ничего хорошего, если не считать философии. Правда, он этого не сказал репортеру, и об этом в статье не было ни слова.
На столе зазвонил телефон. Звонил снизу швейцар. Какой-то парень хотел его видеть. Доминик распорядился пропустить парня к нему.
Парню на вид было лет девятнадцать-двадцать. На нем полинявший голубой свитер и спортивные туфли на резиновой подошве. Блондин с голубыми глазами, с лицом младенца. Он напоминал своим видом Джимми Макларнина, который здорово его отделал, едва не разнес на куски во время того памятного боя в Нью-Йорке. Руки сплошь покрыты масляными пятнами, хотя Доминик опытным взглядом сразу заметил, что парень пытался их вывести. Такого типа ни один член его клуба никогда не пригласил бы ни на разминку, ни на игру в бейсбол.
— Ну, что у тебя? — спросил Доминик, поглядывая на него поверх своих очков как у Бена Франклина.
— Вчера вечером я прочитал газету, — сказал парень.
— Неужели? — Доминик всегда был подчеркнуто любезен со всеми членами клуба, всегда им мило улыбался и старался в этом не делать исключения для не членов их профессионального объединения.
— Ну, статью о вас, мистер Агостино, в которой вы жалуетесь, что вам немало хлопот доставляют спарринг-партнеры, молодые члены вашего клуба, и что в вашем возрасте вам уже приходится туго.
— Неужели?
— Так вот, я подумал, не нужен ли вам ассистент, такой, скажем, как я?
— Ты — боксер?
— Не совсем, — ответил парнишка. — Может, когда-нибудь им стану. Мне приходится очень часто драться, — широко улыбнулся он. — И вот однажды я подумал, почему бы мне за это не получать деньги.
— Пошли со мной. — Доминик встал, снял с носа очки. Он вышел из кабинета, направился в раздевалку. Парень шел за ним следом. В раздевалке никого не было, за исключением Чарли, дежурного, который, сидя за столом у двери, дремал, положив голову на стопку полотенец.
— У тебя есть какие-нибудь вещи? — спросил Доминик у парня.
— Нет, ничего нет.
Доминик выдал ему старый спортивный костюм, пару ботинок. Он наблюдал, как этот парень раздевался. Длинные, крепкие ноги, покатые мощные плечи, толстая шея. Весит не менее ста пятидесяти фунтов, может, сто пятьдесят пять. Хорошие руки. Никаких жировых прослоек.
Доминик повел его в дальний угол спортзала, там, где лежали маты на полу, бросил ему пару перчаток, весом по шестнадцати унций каждая. Чарли завязал им обоим шнурки боксерских перчаток.
— Ну, посмотрим, что ты умеешь, малыш, — сказал Доминик и легким движением поднял к груди руки. Чарли следил за их действиями с большим интересом.
Парень держал руки довольно низко, что вполне естественно для новичка. Доминик дважды нанес ему удары левой. Но тот не смутился, продолжал напирать на него. Побоксировав с ним минуты три, Доминик, опустив руки, сказал:
— Ладно, достаточно.
Несколько раз он наносил этому парню ощутимые удары и даже вынудил его войти в клинч, когда тот подходил слишком близко, но, несмотря на это, парень ужасно быстро двигался. Дважды, когда парню удавалось добраться до него, он наносил Доминику весьма чувствительные удары. Да, он наверняка был кулачным бойцом. Каким именно — этого пока Доминик понять не мог. Но упорным бойцом — это точно.
— Теперь, малыш, слушай меня внимательно, — сказал Доминик, когда Чарли развязал им шнурки на перчатках. — Здесь тебе не салон бара. Это клуб джентльменов. Они приходят сюда не за тем, чтобы им было больно. Они приходят сюда, чтобы поупражняться, овладеть чисто мужским искусством самообороны. Если ты начнешь колошматить их, как меня, то уверяю тебя, больше одного дня здесь не удержишься.
— Ясно. Понимаю, — сказал парень. — Просто хотелось продемонстрировать вам, на что я способен.
— Пока ты умеешь немного, — охладил его пыл Доминик. — Пока. Но ты умеешь быстро двигаться, энергично работать руками. О'кей. Где ты работаешь?
— Я работал в гараже, в Бруклайне1. Но мне хочется найти такое место, где можно работать с чистыми руками.
— Когда сможешь начать у нас?
— Хоть сейчас. Сегодня же. Я ушел из гаража на прошлой неделе.
— Сколько ты там зарабатывал?
— Пятьдесят баксов в неделю.
— Думаю, могу положить тебе тридцать пять, — сказал Доминик. — Но ты можешь взять матрац в массажном кабинете и спать там. Кроме того, тебе еще придется помогать чистить бассейн, пылесосить маты и прочее снаряжение, проверять спортивную экипировку.
— Согласен, — сказал парень.
— Ну вот, теперь у тебя есть работа. Как тебя зовут?
— Томас. Томас Джордах.
— Постарайся избежать всяких неприятностей, Том, — напутствовал его Доминик.
Томасу Джордаху довольно долго удавалось следовать совету Доминика — избегать всяких неприятностей. Он отличался живостью. С уважением относился ко всем окружающим. Всегда, в любое время, любезно улыбался всем членам клуба, особенно пожилым джентльменам. Кроме своей основной работы он охотно, без всякого недовольства выполнял все поручения как Доминика, так и других. Ему нравилась приглушенная, дружеская атмосфера клуба, его богатая обстановка, и когда он не был в спортзале, то любил бродить по большим просторным читальным залам и комнатам для игр с их темными деревянными панелями и высокими потолками, с глубокими кожаными креслами и прокуренными картинами маслом, на которых были изображены виды города Бостона в те далекие дни, когда океан бороздили еще парусные суда. Работа была не «пыльной», и часто в течение дня выпадали продолжительные перерывы, когда нечего было делать вообще. Он приходил к Доминику, чтобы послушать его воспоминания о тех годах, которые он провел на ринге.
Доминик не спрашивал Тома о прошлом, а Том ничего не рассказывал ему о том, как он месяцами бродил по дорогам, ночевал в ночлежках в Цинциннати, Кливленде и Чикаго, о работе на заправочных станциях, о своей службе в качестве посыльного в отеле «Сиракуз». Там он зарабатывал неплохие деньги, так как возил проституток в номера клиентов, но денежная жизнь кончилась после того, как ему пришлось выбить направленный на него нож сутенера, недовольного тем, что его клиентки давали слишком большие комиссионные этому милому мальчику с лицом младенца, для которого они вполне могли быть матерями, не занимайся они другим делом. Не рассказывал он Доминику и о том, как грабил пьяных на станциях надземной железной дороги в Чикаго, как воровал деньги, оставленные в номерах, что делал он это скорее из озорства, чем от нужды, потому что, честно говоря, деньги его не очень интересовали.
Доминик учил его боксировать с «грушей». Как было приятно в дождливый день, когда в спортзале никого не было, наносить по «груше» одну серию ударов за другой, — все быстрее и быстрее и слышать эхо от ударов — бах-бах-бах! Время от времени, когда Доминик ударялся в воспоминания о прежнем своем боксерском прошлом и им овладевало честолюбие, а поблизости никого из членов клуба не было, он надевал боксерские перчатки и обучал своего ассистента различным хитроумным комбинациям: как правильно выпрямлять правую руку, как использовать в бою голову и локти, как, напирая на пятки, скользить по полу при нанесении ударов, как избегать ударов противника, делать «нырок» или отклоняться в сторону, а не пятиться или отпрыгивать назад. Доминик все еще не разрешал ему проводить спарринги с членами клуба, потому что не был до конца уверен в Томасе — для чего ему ненужные инциденты?
Но сквош1 очень скоро проложил ему дорожку на площадки, и через несколько недель он стал довольно сильным игроком. Когда более слабые теннисисты, члены клуба, оставались без партнера на игру, Томас с большой охотой выручал их всех. Он был ловким, быстрым игроком, никогда не расстраивался из-за проигрыша, а после каждого выигрыша делал выводы, как выигрывать без особых усилий, и к тому же получал от партнеров «чаевые» — двадцать — тридцать долларов в неделю.
Томас подружился с поваром клуба, главным образом потому, что находил для него надежных сбытчиков приличной марихуаны, покупал для него наркотики и сам, так что очень скоро он уже столовался бесплатно. Он тактично воздерживался от разговоров, кроме самых общих, с членами клуба, среди которых были адвокаты, брокеры, банкиры, руководящие чиновники пароходных и производственных компаний. Он научился молча, аккуратно записывать по телефону «послания» от их жен и любовниц и равнодушно передавал им эти записочки, делая вид, что совершенно не понимает, о чем в них идет речь.
Томас не любил пить, и члены клуба, которые пили виски в баре после физических упражнений, благоприятно отзывались о нем и по этому поводу.
В его поведении не было никакого хитрого замысла, никакого четкого плана, он ничего не выискивал для себя, просто знал, что лучше всего втереться в доверие солидных граждан города, которые патронировали клуб, чем этого не делать. Том слишком долго бродяжничал по Америке, чужак в своей стране, то и дело попадал в беду, что обычно заканчивалось громким скандалом и дракой, и он снова оказывался на пыльных дорогах. Теперь его мирная, надежная жизнь, расположение к нему членов клуба ему нравились. Это совсем не карьера, убеждал он себя, нет, просто он прожил хороший, удачный год. Он никогда не был честолюбивым. Когда Доминик довольно расплывчато стал намекать ему о возможности выступить в любительских боксерских поединках, чтобы посмотреть, чего он стоит, он послал старого боксера подальше.
Как только ему становилось не по себе, муторно, он шел в Даунтаун, где брал на улице проститутку, проводил с ней всю ночь, отдавал честно заработанные ею деньги за ее услуги, и никаких тебе осложнений наутро.
Ему даже стал нравиться Бостон, настолько, насколько вообще ему могло нравиться какое-то место. Однако он не так часто по нему ездил, особенно в дневное время, так как был уверен, что в полиции есть ордер на его арест за хулиганство. В последний день его работы в гараже в Бруклайне мастер замахнулся на него гаечным ключом, и Томас его ударил. Он сразу же пришел в свои меблирашки, собрал вещички и через десяток минут был таков, сказав на прощанье хозяйке, что срочно уезжает во Флориду. Потом он записался в Ассоциацию молодых христиан и «залег на дно», пока ему на глаза не попалась эта статья в газете о Доминике.
Среди членов клуба были такие, которые ему нравились и которые не нравились. Но Томас всегда проявлял бдительность и старался относиться ровно, непредвзято ко всем. Ему не хотелось портить отношения ни с одним из них. У него и так в прошлом было полно неприятностей, для чего наживать еще? Он старался не знать слишком много ни об одном члене клуба. Конечно, в таких условиях работы, как у него, трудно не сформировать свое собственное мнение о том или другом, особенно когда видишь перед собой голого мужика с выпирающим животиком или исцарапанной дамскими коготками задницей после пребывания с ней в постели или когда кто-то сильно горячится из-за проигранной партии в эту глупую игру — сквош.
Доминик, напротив, ненавидел всех членов клуба подряд и не только потому, что у них были деньги, а у него, Доминика, их не было.
Доминик родился и вырос в Бостоне, в его речи было такое же долгое "а", как и у всех остальных бостонцев. В душе ему казалось, что он целый день вкалывает на поле землевладельца в Сицилии и замышляет сжечь его дворец, перерезать глотки всем его домочадцам. Вполне естественно, он до сих пор не расстался с мечтой о поджоге и убийстве, но старательно скрывал их за своими серьезными манерами. Он никогда не забывал сказать каждому члену клуба, вернувшемуся после отпуска, как превосходно тот выглядит, приходил в неописуемый притворный восторг, узнав от него, сколько лишних килограммов веса тому удалось сбросить, и всегда вежливо, заботливо осведомлялся у каждого об ощущениях после физических упражнений или боли после растяжения связок.
— Вот идет самый крупный мошенник в Массачусетсе, — шептал он на ухо Томасу, когда очень важный на вид седовласый джентльмен входил в раздевалку. И тут же, уже громко, обращался к нему:
— Ах, сэр! Как мы рады снова видеть вас здесь! Вы уже вернулись? Мы так скучали без вас. Думаю, что вам пришлось слишком много потрудиться.
— Ах, работа, работа, только одна работа, — сетовал джентльмен, печально качая головой.
— Я-то знаю, что это такое, сэр. — Доминик тоже печально качал головой. — Приходите ко мне, выполним мои специальные упражнения с гантелями, а потом — парилка, бассейн и массаж. Все ваши недомогания как рукой снимет, и вы будете сегодня ночью спать крепко-крепко, как младенец.
Томас внимательно прислушивался к Доминику, следил за каждым его жестом, стараясь как можно больше перенять от него, такого искусного притворщика. Ему нравилась глубоко укоренившаяся в нем природа бывшего боксера с каменным сердцем, склонность его к анархии и грабежу, несмотря на все внешние льстивые комплименты.
Томасу очень нравился один человек — Рид, добросердечный, добродушный президент текстильного концерна, с которым они в паре частенько играли в теннис. Томас всегда появлялся на площадке только с ним, несмотря на то что там слонялись многие другие члены клуба, у которых не было партнера для игры. Рид, сорокапятилетний грузный мужчина, играл довольно хорошо, и большей частью они заканчивали партии вничью. В начале игры, со свежими силами, Рид переигрывал Томаса, но потом Том брал над ним верх, когда Рида начинала одолевать усталость.
— Да, молодые ноги, молодые ноги, — сокрушался Рид, смеясь, вытирая полотенцем пот с лица, когда они после часа игры шли в душ. Они играли регулярно трижды в неделю. Рид после игры всегда угощал Томаса бутылкой кока-колы и незаметно каждый раз вкладывал ему в ладонь пятидолларовую бумажку. У него была одна странность: он всегда носил в правом нагрудном кармане аккуратно сложенную стодолларовую купюру.
— Вот такая купюра однажды спасла мне жизнь, — признался он как-то Томасу. Оказывается, он сидел в ночном клубе и вдруг там вспыхнул сильный пожар, в котором погибло очень много людей. Его привалило кучей мертвых тел, и он, лежа под ними, не мог двинуть ни рукой ни ногой. К тому же едким дымом ему обожгло горло, он не мог крикнуть, позвать на помощь. Он слышал, как пожарные-спасатели растаскивали кучу трупов, и, собрав последние силы, залез в нагрудный карман и вытащил оттуда стодолларовую купюру. С трудом подняв руку, он стал махать зажатой между пальцами банкнотой. Вдруг почувствовал, как кто-то вытаскивает из его руки деньги. Пожарник, растащив груду лежащих на нем тел, вынес Рида на свежий воздух. Тогда ему пришлось провести в больнице две недели. Он не мог говорить, но он выжил. И теперь был непоколебимо уверен в таинственной силе стодолларовой бумажки. Он советовал и Томасу при случае всегда носить стодолларовую банкноту в том кармане, из которого ему будет легче ее вытащить.
Он также рекомендовал Томасу копить деньги и вкладывать их на рынке ценных бумаг, потому что, по его словам, молодые ноги не остаются навсегда молодыми.
Но беда все же подстерегала Томаса. Она случилась, когда он проработал в клубе три месяца. Томас сразу же почуял, что-то не то, открывая свой ящик, чтобы переодеться после довольно поздней игры на корте с Брюстером Ридом. Никаких явных следов, но чутье ему подсказывало: кто-то рылся в его вещах, по-видимому, что-то искал. Бумажник торчал наполовину из заднего кармана брюк, словно кто-то впопыхах его вытащил и тут же торопливо запихнул назад. Он открыл бумажник. Четыре пятидолларовые бумажки на месте. Он добавил к ним еще пять долларов, которые получил «на чай» от Рида, и сунул бумажник в карман. В боковом кармане брюк до выхода на корт лежали три доллара с мелочью. Тоже на месте. Журнал, который он читал перед игрой. Он отлично помнил, что положил его на верхнюю полку, обложкой вверх. Теперь он лежал там же, но раскрытый.
Том вспомнил, что он хотел было закрыть свой ящик, но передумал. Если в клубе есть хоть один человек беднее меня, то пусть крадет, милости прошу! Он разделся, поставил свои спортивные туфли в ящик и, обмотав себя полотенцем, пошел в душевую, где уже с удовольствием плескался Рид.
Вернувшись в раздевалку, на внутренней стороне дверцы увидел приколотую записочку. Почерк Доминика. «Зайди ко мне в кабинет после работы. Д. Агостино».
Краткость записки, сам факт, что она появилась здесь, у него в ящике, хотя они виделись с Домиником по десять раз на дню, явно предвещали большую неприятность. Против него затевалась какая-то пакость, официально, в соответствии с разработанным планом. Ну вот, все начинается снова, подумал Томас, и внезапно ему захотелось поскорее одеться и незаметно выскользнуть из клуба, убежать отсюда раз и навсегда. Но, немного остыв, он решил повременить, не принимать поспешного решения. Томас, как всегда, пообедал на кухне, беззаботно поболтал с тренером по теннису и с Чарли в раздевалке. Ровно в десять, когда закрывался клуб, он появился в кабинете Доминика.
Доминик, сидя за столом, читал журнал «Лайф», медленно переворачивая страницы. Он, подняв на него глаза, закрыл журнал, аккуратно отложил его на край стола. Подойдя к двери, выглянул в холл, нет ли там кого, и, убедившись, что там ни души, закрыл двери кабинета.
— Садись, малыш.
Том сел, подождал, пока не сел напротив Доминик.
— Что случилось? — задал вопрос Томас.
— Многое, — загадочно ответил Доминик. — Страсти разгораются, черт подери! Меня здесь достают целый день.
— Ну и какое отношение все это имеет ко мне?
— Вот это я и собираюсь выяснить. Не будем, малыш, ходить вокруг да около. Кто-то здесь крадет деньги из кошельков наших членов. Какой-то смышленый парнишка. Он не берет все сразу, только понемногу, купюру у одного, купюру — у другого. Эти заплывшие жиром скоты настолько богаты, что толком и не знают, сколько у них денег в карманах, и если кто-то из них хватится, что в кошельке недостает десятки или двадцатки, то не сильно расстроится, подумает, что либо обронил деньги, либо неверно сосчитал в последний раз. Но среди них есть один тип, который никогда не совершает ошибок. Этот подлец — Грининг. Он утверждает, что из его ящика вчера, когда он разминался со мной, было украдено десять долларов, так вот он стал обзванивать всех своих друзей, членов нашего клуба, звонил им целый день, и вдруг все они в один голос завопили, что за несколько последних месяцев их здесь обобрали до нитки.
— Понятно. Но все же, какое все это имеет отношение ко мне? — небрежно спросил Томас, хотя отлично знал, что это имеет прямое отношение к нему.
— Грининг вычислил, что пропажи начались после твоего поступления к нам на работу.
— Это большущее дерьмо, — зло выпалил Томас. Грининг — неприятный тип, с холодными глазами, которому около тридцати, работал в брокерской фирме и обычно боксировал с Домиником. Когда-то он выступал в среднем весе за какую-то школу на Западе и старался поддерживать прежнюю форму. На ринге во время боев с Домиником ни капли его не жалел. Он не давал ему покоя и всегда безжалостно заставлял его проводить с ним по три двухминутных раунда четыре раза в неделю. После боев с Гринингом Доминик, который не осмеливался отвечать партнеру сильными ударами, возвращался в кабинет ужасно измочаленным и весь в синяках.
— Грининг, конечно, дерьмо, но дело сейчас не в этом, — сказал Доминик. — Сегодня днем он заставил меня обыскать твой ящик в раздевалке, и твое счастье, малыш, что у тебя в карманах не оказалось десятидолларовой банкноты. Но все равно он хочет вызвать полицию и арестовать тебя по подозрению в совершении краж.
— Ну и что вы сказали ему на это?
— Мне удалось спустить дело на тормозах, — сказал Доминик. — Сказал, что я сам поговорю с тобой.
— Ну, вот вы говорите со мной. И что дальше?
— Ты брал эти деньги?
— Нет, не брал. Вы мне верите или нет?
— Не знаю, — устало пожал плечами Доминик. — Но кто-то же их берет. В этом нет никаких сомнений.
— В раздевалке целый день слоняется куча народа. Чарли, тот парень из бассейна, тренер по теннису, сами члены клуба, наконец, вы тоже…
— Заткнись, малыш, — оборвал его Доминик. — Сейчас не время для шуток. Прибереги их для себя.
— Почему же вы выбрали меня? — спокойно спросил Томас.
— Я же тебе сказал. Все началось, когда ты поступил к нам на работу. И теперь члены клуба требуют, чтобы мы повесили амбарные замки в раздевалке на все ящички. Боже! Что же это такое! Никто ничего здесь не закрывал вот уже сто лет. Они все так переполошились, словно на нас сейчас накатывает огромная волна преступности, самая большая со времен Джесси Джеймса1.
— Ну что вы от меня-то хотите? Чтобы я ушел?
— Не-ет, — покачал головой Доминик. — Просто будь поосторожнее. Постоянно находись в поле чьего-нибудь зрения. — Он вздохнул. — Может, все обойдется. Этот негодяй Грининг с его вшивыми десятью долларами… Пошли со мной. — Он встал, потянулся. — Поставлю тебе пива. Ну что за говенный день!
Том вошел в раздевалку. Вначале ему показалось, что в комнате никого нет. Его послали на почту с пакетом, и он был в обычной одежде. В это время проходил межклубный матч по сквошу, и все были наверху, болели за своих. В раздевалке не было никого, кроме одного из членов клуба по имени Синклер, который тоже входил в состав сборной, но пока еще участия в игре не принимал. Он уже переоделся и был готов в любую минуту вступить в игру. На нем был красивый белый свитер. Высокий, стройный молодой человек, получивший степень бакалавра по юриспруденции в Гарвардском университете. Его отец тоже был членом клуба. В их семье денег — куры не клюют. Имена отца и сына часто мелькали на страницах газет. Младший Синклер работал в адвокатской конторе отца в городе. Томас однажды подслушал разговор пожилых членов клуба. Они говорили, что молодой Синклер — блестящий адвокат и что он далеко пойдет.
Томас, неслышно ступая по полу на своих толстых резиновых подошвах, решил незаметно прокрасться к своему ящику. Молодой Синклер стоял перед открытым ящиком. Запустив руку в задний карман брюк, он ловко вытаскивал из него бумажник. Томас точно не знал, чей это ящик, но только не Синклера — он был в этом уверен. Ящик Синклера находился рядом с ящиком Томаса, через три ящика, на противоположной стороне раздевалки. Обычно веселое, розовое лицо Синклера побледнело, его прошиб пот.
На мгновение Томас заколебался, не зная что делать. Может, повернуться и поскорее уйти, чтобы его не заметил Синклер? Но тот, вытащив бумажник, поднял голову и увидел Томаса. Они уставились друг на друга. Теперь уже поздно отступать! Томас, подбежав к нему, схватил его за запястье. Синклер тяжело дышал, словно только что преодолел длинную дистанцию.
— Советую положить бумажник на место, сэр, — прошептал Томас.
— Хорошо, — безропотно согласился Синклер. — Положу, — тоже прошептал он в ответ.
Но Томас не выпускал его руку. Он лихорадочно думал. Если он выдаст Синклера, то его под любым предлогом наверняка прогонят с работы. Всем этим джентльменам будет не по себе, так как им ежедневно придется сталкиваться с незаметным служащим, который осмелился опозорить одного из их клана. Если же на него не донести… Томас тянул время.
— Знаете, ли, сэр, ведь в кражах подозревают меня.
— Простите.
Томас чувствовал, как он дрожит всем телом. Синклер не предпринимал никаких попыток вырваться из его жесткой хватки.
— Вам придется выполнить три вещи, — сказал Том. — Во-первых, положить бумажник на место. Во-вторых, пообещать мне, что больше никогда не станете этим заниматься…
— Обещаю тебе, Том, я тебе так благодарен…
— В-третьих, вы мне докажете, насколько вы мне благодарны, мистер Синклер, — продолжал Томас. — Вы немедленно выпишите на мое имя долговую расписку на пять тысяч долларов и выплатите всю сумму наличными в трехдневный срок.
— Да ты с ума сошел! — воскликнул Синклер. Крупные капли пота выступили у него на лбу.
— Хорошо, — спокойно сказал Томас. — Тогда я сейчас закричу.
— Не закричишь, могу поспорить.
— Встречаемся во вторник в баре отеля «Турейн», вечером, в одиннадцать часов. Чтобы деньги были с собой.
— Ладно, буду, — сказал Синклер так тихо, что Томас едва его услышал. Он выпустил руку. Синклер неуклюже засовывал бумажник обратно в карман. Томас следил за его движениями. Потом вытащил из кармана маленькую записную книжку, в которой записывал все свои мелкие расходы, связанные с поручениями его друзей и членов клуба, раскрыл ее на чистой странице и протянул Синклеру карандаш.
Синклер смотрел на книжку, поднесенную к самому его носу. Если сейчас он сумеет взять себя в руки и совладать со своими нервами, то просто уйдет, а если Томас расскажет о том, что видел, он, посмеявшись, отмахнется. Но все равно смеется хорошо тот, кто смеется последним. Но нервы Синклера сдали. Он взял из рук Томаса книжку и что-то нацарапал на чистой страничке. Томас, глянув на написанное, засунул книжку в карман, забрал у Синклера свой карандаш. Закрыв поплотнее дверцу ящика, он пошел наверх смотреть игру.
Минут через пятнадцать на корте появился Синклер и выиграл у своего противника все геймы подряд.
В раздевалке Томас любезно поздравил его с победой.
Он пришел в бар отеля «Турейн» без пяти одиннадцать. Все как полагается: в костюме, белой рубашке с накладным воротничком, в галстуке. Сегодня ему хотелось побыть немного джентльменом. В баре было темно, и он был заполнен посетителями лишь на треть. Томас чинно сел за стол в углу, откуда хорошо просматривалась входная дверь. Подошел официант. Томас заказал бутылку «Бадвайзера». «Пять тысяч долларов, пять тысяч долларов» — эта мысль сверлила ему мозг. Они забрали такую сумму у его отца, теперь он отнимет такую же у них. Интересно, пошел ли Синклер за деньгами к отцу, объяснил ли, для чего ему потребовалась такая крупная сумма? Скорее всего — нет. Вероятно, у самого Синклера-младшего свой счет в банке, он может снять со счета пять тысяч долларов за какие-то десять минут. Томас лично ничего против Синклера не имел. Приятный, воспитанный молодой парень, с милыми, дружелюбными глазами, мягким голосом, изысканными манерами. Иногда он давал ему полезные советы, как делать укороченный удар в теннисе. Если в клубе узнают, что он клептоман, то все, — его карьере конец! Такова в этой стране система.
Томас потягивал пиво, не спуская глаз с двери. Три минуты двенадцатого. Дверь отворилась. В бар вошел Синклер. Он вглядывался в темную глубину салона. Томас встал, чтобы тот его заметил. Синклер подошел к его столику.
— Добрый вечер, сэр! — вежливо поздоровался Том. — Что будете пить? — осведомился Томас у него, когда подошел официант за заказом.
— Виски с содовой, — ответил Синклер со своим вежливым гарвардским выговором.
— Еще один «Бад», пожалуйста, — заказал Том.
Они несколько минут сидели молча, рядышком, на одной банкетке. Синклер барабанил пальцами по крышке стола, внимательно оглядывая зал.
— Ты часто приходишь сюда? — спросил он.
— Время от времени.
— Здесь бывают члены нашего клуба. Ты видел кого-нибудь?
— Нет, не приходилось.
Подошел официант, поставил перед ними выпивку. Синклер жадно глотнул из своего стакана.
— Хочу сообщить для твоего сведения, — сказал он. — Я ворую деньги не потому, что в них нуждаюсь.
— Знаю.
— Я болен. Я — больной человек, — признался Синклер. — Это — болезнь. Мне надо к психиатру.
— Очень правильное решение, — поддержал его Том.
— И ты со спокойной совестью требуешь от меня деньги, зная, что перед тобой больной человек?
— Да, сэр, — ответил Томас. — Да, смею вас заверить.
— Выходит, что ты крутой сученыш, так?
— Думаю, вы правы, сэр.
Синклер, распахнув пальто, полез во внутренний карман, извлек оттуда длинный, толстый пакет, положил его на банкетку между ним и Томасом.
— Вот деньги. Не трудись пересчитывать, не нужно.
— Уверен, что вся сумма здесь целиком, — спокойно ответил Томас. Он сунул конверт в боковой карман.
— Так я жду, — сказал Синклер.
Томас вытащил расписку, положил ее на столик. Синклер, бросив на нее короткий взгляд, разорвал ее, отправив маленькие клочки в пепельницу. Потом встал.
— Спасибо за выпивку. — Он пошел мимо стойки бара к двери — красивый молодой человек, образец тонкого воспитания, элегантной светскости, хорошего образования. Ясно, что удача зациклилась на нем.
Томас, глядя ему вслед, допил пиво. Заплатив за выпивку, вышел в холл и заказал номер на одну ночь. Там, наверху, заперев дверь на ключ и опустив ставни, он пересчитал деньги. Вся сумма в стодолларовых банкнотах, все новенькие. А если они меченые? — мелькнула у него в голове тревожная мысль. Трудно сказать.
Он проспал всю ночь один, как король, в двуспальной широкой кровати, а утром позвонил в клуб и сказал Доминику, что ему нужно срочно уехать в Нью-Йорк по семейным делам. Вернется не раньше понедельника, и то вечером. За все время работы в клубе он не брал ни одного выходного, так что Доминик не стал возражать. Но отпустил его только до понедельника.
Моросил нудный дождь, когда поезд медленно вползал под своды вокзала, и эта печальная серая изморось совсем не красила Порт-Филип. Томас, выйдя из вокзала, пришел к выводу: нет, здесь ничего не изменилось. Он не захватил с собой пальто, и пришлось поднять воротник пиджака, чтобы мелкие капли не проникали за ворот.
Вокзальная площадь тоже ничуть не изменилась. Правда, «Порт-Филипский дом» отремонтировали, а большой радиотелевизионный магазин в новом, сложенном из желтого кирпича высотном здании рекламировал распродажу переносных радиоприемников. От реки до него доносился знакомый запах. Том запомнил его на всю жизнь.
Он, конечно, мог взять такси, но после года отсутствия решил все же пройтись пешком. Улицы родного города должны как-то подготовить его, но вот к чему, он не знал, не был до конца уверен.
Томас миновал автобусную станцию. Вспомнил свою последнюю поездку с Рудольфом. «От тебя несет, как от дикого животного».
Прошел мимо универсального магазина Бернстайна, места встреч сестры с Теодором Бойланом. Он вспоминал. «Голый мужчина в гостиной». «Пылающий на холме крест». Счастливые воспоминания детства. А вот и их школа. Возвратившийся с войны пожелтевший от малярии солдат, меч самурая, его рассказ о том, как он отрубил голову япошке, как хлестала потоком кровь из отрубленной головы.
Вот церковь Святого Ансельма, где проповедует дядя Клода Тинкера. «По Божьему соизволению его не заметили».
Он свернул на Вандерхоф-стрит. Дождь усилился. Он потрогал на груди выпирающий комок — конверт с деньгами. Их улица изменилась. Появилось какое-то квадратное, похожее на тюрьму здание, в котором разместилась, по-видимому, фабрика. Некоторые старые магазинчики обнесены дощатыми заборами, а на витринах других он читал совсем незнакомые ему имена владельцев.
Он шел, опустив глаза, чтобы в них не попадала дождевая вода, и когда наконец вскинул голову, то от удивления замер. Что за чепуха! Он был ошарашен. На том месте, где когда-то была их пекарня, их дом, в котором он родился, теперь возвышался громадный супермаркет с тремя этажами квартир над ним. Он читал вывески на витринах: «Деликатесы на сегодня», «Ребрышки для жаркого», «Бараньи лопатки». Большие двери магазина то и дело открывались и закрывались, и из них то выходили, то входили в них женщины с сумками для покупок.
Томас стоял на тротуаре, зорко вглядываясь через витрины внутрь. Девушки-кассиры отсчитывают сдачу. Ни одну из них он не знал. Может, войти? Какой смысл? Ведь он здесь не для того, чтобы купить «ребрышки для жаркого», или «бараньи лопатки».
В полной растерянности он шел вниз по улице. Стоящий по соседству гараж перестроен, на нем — новое имя владельца. Ни одного знакомого лица вокруг. Но на углу он увидел старый магазинчик Джардино «Овощи и фрукты». Он стоял на том же месте, как и много лет назад. Он вошел и терпеливо ждал, когда какая-то старуха закончит спор с миссис Джардино по поводу стручковых бобов.
Когда сердитая старуха наконец ушла, миссис Джардино повернулась к нему. Маленькая, бесформенная женщина с острым, как клюв, носом, с бородавкой на верхней губе, из которой торчали два жестких, длинных, черных волоска.
— Слушаю вас, — сказала миссис Джардино. — Что вам угодно?
— Миссис Джардино, — начал Том, отворачивая воротник, чтобы выглядеть более респектабельно, — вы, вероятно, меня уже не помните, но я когда-то был… ну… вашим соседом, что ли. У нас была своя пекарня. Джордах, не помните?
Миссис Джардино уставилась на него своими близорукими глазами.
— Вы который из них?
— Самый младший.
— Ах, да. Маленький гангстер.
Том хотел улыбнуться, чтобы тем самым отдать должное миссис Джардино за ее грубоватый юмор. Она не улыбнулась в ответ.
— Ну, что вам нужно?
— Меня здесь довольно долго не было…
— Разве ваши родные вам ничего не сообщали? — спросила миссис Джардино, поворачивая яблоки на прилавке так, чтобы сразу не бросались в глаза покупателю их ржавые «бочки».
— Видите ли, я долго не получал от них никаких известий, — сказал Том. — Не знаете ли вы, где они сейчас?
— Откуда мне знать, где ваши родные. Они никогда не снисходили до разговоров с «грязными итальяшками». — Повернувшись к нему своей широкой квадратной спиной, она стала перебирать пучки сельдерея.
— Все равно, спасибо вам, — сказал Том, поворачиваясь к выходу.
— Минутку, — остановила его миссис Джардино. — Когда вы уезжали, ваш отец был еще жив? Так?
— Да, жив, — ответил Том, чувствуя недоброе.
— Ну так вот, он умер, — сообщила она. В голосе ее чувствовалось удовлетворение. — Утонул в реке. После его смерти ваша мать куда-то переехала, ваш дом снесли, а теперь…— с горечью продолжала она, — на этом месте построили этот проклятый супермаркет, который взял нас за горло.
В лавку вошел покупатель, и миссис Джардино стала взвешивать ему картошку. Томас вышел на улицу.
Он в нерешительности постоял перед супермаркетом, но его внушительный вид не наводил его ни на какую полезную мысль. Может, пойти к реке? — подумал он. Но что она ему скажет? Он пошел назад, к вокзалу. Проходя мимо банка, он вошел и, заплатив за аренду своей личной ячейки, положил в маленький сейф сорок девять сотен из пяти тысяч долларов. Можно оставить на хранение деньги и здесь, подумал он. Чем Порт-Филип хуже? Может, выбросить эти деньги в реку, в которой утонул отец?
Может, пойти на почту, спросить там о матери, брате? Вероятно, кто-нибудь хоть что-то о них знает. Но он решил не делать этого. Ведь он приехал сюда ради отца. Чтобы отдать ему свой долг.
Июньский солнечный день. Рудольф сидел на лужайке перед колледжем вместе с другими выпускниками во взятых напрокат черных шапочках с квадратным верхом и черных мантиях — все, как полагается.
— Сейчас, в тысяча девятьсот пятидесятом году, когда мы все живем на рубеже, точно разделяющем пополам наше столетие, — громко вещал спикер, — мы, американцы, должны задать себе несколько вопросов: что мы имеем? чего мы хотим? каковы наши сильные и слабые стороны? куда мы идем? — Спикером на торжественной церемонии был член кабинета правительства, он специально прилетел из Вашингтона, делая этим визитом своего рода одолжение президенту колледжа, с которым он дружил в ту пору, когда они учились в Корнуэльском университете, куда более престижном высшем учебном заведении, чем это.
"Теперь, на рубеже, точно разделяющем пополам наше столетие, — мысленно повторил за спикером Рудольф, ерзая на своем стуле на зеленой лужайке студенческого городка, — нужно дать ответы на несколько вопросов: что я имею? чего хочу? какие мои сильные и слабые стороны? куда я иду?
Я имею степень бакалавра, долг в четыре тысячи долларов и умирающую мать-старуху. Я хочу быть богатым, любимым и свободным. Моя сильная сторона: могу пробежать двести метров за двадцать три и восемь десятых секунды. Моя слабость? Честность. — Он улыбнулся про себя, невинно поглядывая на Большого человека из Вашингтона. — Куда я иду? Не скажешь ли ты мне сам, брат мой?"
Человек из Вашингтона оказался миротворцем.
— Идет наращивание военного могущества повсюду, — торжественно провозглашал он. — Единственная надежда, способная гарантировать мир во всем мире, — военная мощь Соединенных Штатов. Чтобы предотвратить войну, Соединенным Штатам требуются такие крупные, такие боеспособные вооруженные силы, которые могут ответить ударом на любой удар, играть роль мощного сдерживающего фактора.
Рудольф обвел взглядом ряды сидевших товарищей, таких же, как он, выпускников. Половина из них — ветераны Второй мировой войны, они учились в колледже согласно «Солдатскому биллю о правах»1. Многие из них женаты. Их жены сидели рядом с ними в новых платьях, с красиво уложенными прическами, у многих на руках дети, потому что им не с кем было оставить малышей в своих трейлерах или тесных снимаемых комнатушках, долгое время служивших им жилищем, когда их храбрые мужья сражались уже не в боях, а с науками, чтобы добиться ученой степени. Интересно, мелькнула у Рудольфа мысль, что они думают по поводу наращивания военного могущества?
Рядом с Рудольфом сидел Брэдфорд Найт, круглолицый, цветущий молодой человек из Тулсы. Он служил сержантом в пехоте в Европе. Лучший друг Рудольфа в колледже. Энергичный, открытый парень, прозорливый и слегка циничный, со своим распевным ленивым оклахомским акцентом. Он приехал в Уитби, потому что его командир в армии был выпускником этого колледжа и рекомендовал его в колледж. Сколько они с Рудольфом выпили пива, трудно сосчитать. Очень часто вдвоем ездили на рыбалку. Брэд уговаривал его после окончания колледжа ехать с ним в Тулсу и заняться вместе с ним и его отцом нефтяным бизнесом.
— Ты, сынок, станешь там миллионером еще до того, как тебе стукнет двадцать пять, — соблазнял он его. — Там, скажу тебе, процветающая страна. Ты там будешь толкать свой «кадиллак», как только в его пепельницах набьется куча окурков, чтобы не мучиться и не вытряхивать их оттуда.
Отец Брэда на самом деле стал миллионером, когда ему еще не исполнилось двадцати пяти, но сейчас он был на мели. («Просто полоса невезения, больше ничего», — объяснял ему Брэд). Он даже не смог позволить себе купить билет на Восточное побережье, чтобы присутствовать на церемонии по поводу окончания колледжа своим сыном.
Тедди Бойлана тоже не было на церемонии, хотя Рудольф послал ему приглашение. Это все, что он мог сделать за его четыре тысячи долларов. Но Бойлан приглашение отклонил: «Зачем мне ехать в такой прекрасный июньский день за пятьдесят пять миль? Только ради того, чтобы послушать пламенную речь демократа на лужайке никому не известного сельскохозяйственного колледжа?» Уитби, конечно, не сельскохозяйственный колледж, хотя в нем был большой сельскохозяйственный факультет, но Бойлан до сих пор был зол на Рудольфа за его отказ поступать в один из старейших университетов Новой Англии, когда в 1946 году он предложил Рудольфу финансировать его обучение. «Однако, — писал он своим неровным, с сильным нажимом почерком, — этот торжественный для тебя день не пройдет неотмеченным. Приезжай ко мне, как только закончатся все эти занудные, гнусавые речи, и разопьем с тобой бутылку шампанского, поговорим о твоих планах на будущее».
Несколько причин склонили Рудольфа подать заявление в Уитби. Не рисковать напрасно, пытаясь поступить в Йельский или Гарвардский университет. Во-первых, он был бы должен Бойлану значительно больше, чем четыре тысячи долларов, во-вторых, с его низким происхождением и постоянным безденежьем, он в течение четырех лет учебы был бы, по существу, чужаком среди молодых столпов американского общества, чьи отцы и даже деды когда-то в свое время орали что было мочи, болея за свои команды, на традиционных спортивных встречах между этими двумя знаменитыми университетами. Большинство из них, не проработав ни одного дня в своей жизни, беззаботно, равнодушно фланировали взад-вперед по бальному залу, когда девушки-дебютантки вступали в свет. В колледже Уитби к бедности относились как к нормальному явлению. Если в колледже появлялся студент, которому не нужно было вкалывать во время летних каникул, чтобы осенью купить учебники и приличную одежду, то это считалось чем-то из ряда вон выходящим. Единственными «чужаками» здесь, за исключением такого случайного отщепенца, как Брэд, были «книжные черви», которые всегда избегали компании своих сокурсников, да несколько политически настроенных молодых людей, которые распространяли различные петиции, призывающие к поддержке позиции Соединенных Штатов или протестующие против обязательной воинской повинности.
Была, кстати, и еще одна веская причина, заставившая Рудольфа выбрать Уитби, — близость университета к дому, к Порт-Филипу. Это давало ему возможность приезжать каждое воскресенье домой, к матери, которая теперь уже почти не выходила из своей комнаты. Не мог же он бросить на произвол судьбы эту подозрительную, полусумасшедшую, хотя и дружелюбно настроенную по отношению к нему женщину. Летом, на первом курсе, он нашел себе работу в универсальном магазине Калдервуда, куда обычно приходил после занятий, а также по субботам. Ему удалось снять в Уитби небольшую двухкомнатную дешевую квартирку с крохотной кухонькой, и он перевез к себе мать. Теперь они жили вместе. Сейчас мать его там ждала. Она хотела, очень хотела прийти на торжественную церемонию, но здоровье не позволяло. К тому же, она могла его опозорить своим затрапезным видом, а ему это ни к чему. Может, слово «опозорить» — слишком сильное, подумал он, оглядывая красиво одетых родителей своих однокурсников, но, несомненно, она никого бы здесь не ослепила ни своей несравненной красотой, ни старомодным стилем одежды. Нужно смотреть фактам в лицо, хотя это порой и трудно.
Итак, Мэри Пиз Джордах сейчас сидела в своем кресле-качалке у окна их обшарпанной квартирки, с сигаретным пеплом на теплой шали, с распухшими, почти отказавшими ногами и, конечно, не могла видеть, как награждают ее сына почетным свитком из искусственного пергамента. Кроме нее есть и другие отсутствующие: кровная родственница Гретхен, которую задержала в Нью-Йорке болезнь ребенка; Джулия, которая сейчас сама принимала участие в церемонии выпуска в своем университете Барнарда, назначенной на тот же день, что и у Рудольфа; еще один кровный родственник — Томас, неизвестно где живущий; Аксель Джордах, запятнавший свои руки чужой кровью, мается где-то в Вечности.
В этот день Рудольф оказался в одиночестве, но оно на него не подействовало. Настроение бодрое, как всегда.
— Мощь нашей военной машины просто ужасающа, — продолжал вещать оратор, и голос его многократно усиливался через динамик, — но в наших руках еще один козырь — воля всех простых людей повсюду во что бы то ни стало добиться прочного мира на земле.
Если он, Рудольф, обыкновенный гражданин, то этот спикер явно обращается к нему. Теперь, когда он узнал настоящую правду из рассказов о войне в мужской компании в студенческом городке, он уже не завидовал тому поколению воинов, которые выстояли на Гуадалканале, в песках Туниса, на реке Рапидо.
Отлично поставленный, интеллигентный голос образованного человека напевно плыл над лужайкой, над четырехугольными строениями в колониальном стиле из красного кирпича. Добрая половина внимающей ему аудитории имела вполне реальную возможность сложить головы за Америку, но спикер говорил не о прошлом, а о будущем. Он взахлеб говорил о таких грандиозных, открывающихся перед ними перспективах, как научные исследования, общественная или государственная служба, оказание помощи тем странам, которые далеко не столь счастливы и богаты, как мы, американцы. Хороший парень, этот член кабинета, и Рудольф искренне радовался, что такой человек занимает большой пост в Вашингтоне. Однако по его, Рудольфа, мнению, его взгляд на открывающиеся перед ними в 1950 году радужные перспективы был слишком возвышенным, евангелическим, слишком вашингтонским и смахивал, скорее, на словесные упражнения в связи с этим торжественным днем присуждения ученых степеней и совсем не совпадал с более приземленными взглядами этих сыновей бедняков, числом около трехсот, сидевших перед ним в своих черных мантиях, ожидавших момента вручения им дипломов от этого скромного, плохо финансируемого учебного заведения, известного только одним своим сельскохозяйственным факультетом. Все они сейчас размышляли над тем, сумеют ли заработать себе на жизнь уже на следующий день после выпуска.
Перед ним на скамьях, предназначенных для преподавателей, Рудольф увидел профессора Дентона, декана факультета истории и экономики, который вертелся на своем кресле как белка в колесе, то и дело поворачиваясь к сидевшему справа от него профессору Ллойду, декану факультета английского языка и литературы, и что-то все время нашептывая ему на ухо. Рудольф улыбнулся. Он понимал, что сейчас профессор Дентон язвительно комментирует ритуальные заклинания этого члена кабинета правительства.
Дентон, седеющий, желчный человек, небольшого роста, ужасно разочарованный тем, что сейчас ему не светит более высокое положение в академическом мире, и сам был приверженцем старомодных популистских теорий1. Большую часть своих лекций он посвящал сетованиям по поводу того, что он называл «предательством американской политико-экономической системы», которое он относил ко временам Гражданской войны, Больших денег и Большого бизнеса. «Американская экономика, — проповедовал он в аудитории, — это облезший, весь в трещинах стол для игры в кости, в которые вложена свинцовая сердцевина. Все законы, как и эта игра, так отрегулированы, что только богачам всегда выпадают семерки, а всем остальным — двойки».
По крайней, мере раз в семестр он обязательно ссылался на тот факт, что в 1932 году сам Дж. П. Морган2 признавался перед членами постоянного комитета Конгресса, что не заплатил ни цента налогов. «Так, вот, джентльмены, прошу вас всех обратить на это особое внимание, — призывал он своих студентов с горечью в голосе, — и прошу не выпускать из виду, что в тот же год я из своего скромного жалованья преподавателя платил пятьсот двадцать семь долларов и тридцать центов в качестве налогов федеральному правительству».
Однако нужно признать, насколько мог судить Рудольф, профессор своими обличениями добивался как раз противоположного эффекта. Он полагал, что после его яростных речей воспламененные им возмущенные студенты, сгорая от негодования, немедленно проявят свое горячее желание поскорее сплотиться, чтобы вести активную борьбу за реформы, но, увы, пришел к выводу Рудольф, большинство студентов только лишь мечтало о том времени, когда они сами достигнут высот благополучия и власти, станут богачами, чтобы и их, как Дж. П. Моргана, освободили от того, что Дентон называл «легальным рабством для всего электората».
Когда Дентон подвергал свирепым нападкам очередную статью в «Уолл-стрит джорнал», в которой рассказывалось об еще одном хитроумном слиянии нескольких компаний или биржевых спекуляциях на нефти, в результате чего федеральная казна недосчитывалась миллионов долларов, Рудольф особенно внимательно его слушал, с восхищением воспринимая такую закулисную технику крупного мошенничества, которую перед ними безжалостно обнажал профессор, старательно все записывал в свою тетрадку, надеясь, что наступит такой день, когда и перед ним откроются соблазнительные возможности ведения своего бизнеса.
Рудольф, конечно, добивался исключительно хороших оценок, и не столько ради удовлетворения собственного тщеславия, сколько ради вероятных преимуществ в будущем. И если он внимательно выслушивал высокопарные тирады Дентона, то выступал не в роли его ревностного ученика, а в роли разведчика на территории противника. Все три курса его обучения у Дентона завершились тремя «отлично», и Дентон даже предложил ему стипендию аспиранта на факультете современной истории на следующий год.
Хотя в глубине души Рудольф не разделял наивных взглядов Дентона, этот профессор был единственным преподавателем в колледже, который ему нравился, нравился стабильно во время учебы, и, по его твердому мнению, только он один научил его, Рудольфа, чему-то полезному.
Он, конечно, держал свое мнение, как и все прочее, в глубокой тайне, и все преподаватели на факультете всегда считали его серьезным студентом, дисциплинированным молодым человеком и с уважением относились к нему.
Спикер заканчивал, упомянув в своей заключительной фразе имя Господа. Раздались громкие аплодисменты. Потом выпускников стали вызывать для получения диплома. Президент весь сиял, когда вручал каждому выпускнику перевязанный красивой ленточкой свиток. Он, конечно, получил еще одно очко в свою пользу, так как ему удалось затащить на эту церемонию члена кабинета. Он ведь не читал письма Бойлана по поводу этого его «сельскохозяйственного училища».
Все дружно спели студенческий гимн, оркестр заиграл бодрый марш. Выпускники в черных мантиях выстроились между рядами, где сидели родители и родственники. Черные точки их мантий под летней густой листвой дубовых деревьев смешивались с яркой расцветкой женских платьев, и казалось, что стая черных воронов что-то клюет на поле, усеянном цветами.
Рудольф ограничился несколькими рукопожатиями. У него сегодня — трудный день, и такая же ночь ожидается впереди.
Дентон разыскал его в толпе, поздравил, пожал ему руку, этот маленький, сутулый человек в очках с серебряной оправой.
— Джордах, — сказал он, восторженно тряся ему руку, — вы подумаете над моим предложением?
— Да, конечно, сэр, — ответил Рудольф. — Вы очень добры ко мне.
Нужно всегда уважать старших. Перед ним открывалась спокойная, безмятежная академическая жизнь, правда, с небольшим жалованьем. Через год он станет магистром, через несколько лет получит степень доктора философии, в сорок пять, если повезет, кафедру.
— Меня, конечно, соблазняет ваше предложение сэр, — соврал он. Оно его совсем не соблазняло.
Они с Брэдом оторвались от толпы, чтобы поскорее сдать свои мантии и уехать отсюда, как об этом и договаривались раньше. «Шеви» Брэда с откидным верхом довоенного выпуска ожидал их на стоянке, и в его багажнике лежали его скромные чемоданы. Брэд уезжал в свою родную Оклахому, этот цветущий край.
Они первыми выехали со стоянки. Они не оглядывались. Их альма-матер исчезла за поворотом дороги. Четыре долгих года. Сентиментальность придет позже. Лет через двадцать.
— Давай заедем на минутку в магазин, — попросил приятеля Рудольф. — Я обещал Калдервуду заглянуть к нему.
— Слушаюсь, сэр, — любезно откликнулся Брэд, держась за руль. — Ну, похож я на образованного человека?
— На представителя правящего класса, — поправил его Рудольф.
— Ну, выходит, я не зря здесь тратил время, — сказал довольный Брэд. — Как ты думаешь, сколько зарабатывает в год член кабинета?
— Пятнадцать-шестнадцать тысяч, — сказал Рудольф наобум.
— Крохи, — заключил Брэд.
— Плюс почет.
— Значит, еще дополнительно баксов тридцать в год, — сказал Брэд. — Освобождение от уплаты налогов. Как ты думаешь, он речь себе сам писал?
— Вероятно.
— В таком случае ему слишком много платят. — Брэд стал напевать мелодию песенки «Все самое модное — в Канзас-Сити». — На вечеринке у твоей сестры сегодня будут девчонки, как думаешь?
Их пригласила к себе на вечеринку Гретхен, чтобы отметить такое важное событие в их жизни. Джулия тоже должна прийти, если уговорит родителей.
— Вероятно, — ответил Рудольф, — на вечеринках всегда бывает пара свободных девушек, ты же знаешь.
— Я читаю весь этот вздор по поводу современной молодежи в газетах, — заворчал Брэд, — о том, что она опустилась на дно, катится к чертовой матери, о том, как низко упала общественная нравственность за время войны, но мне лично никак не удается попотчеваться, хоть чуть-чуть, этой старой развращенной нравственностью, в этом я уверен. В следующий раз, если я буду поступать в колледж, то только в такой, где совместное обучение. Смотришь на такую чистокровку, умирающую от секса бакалавра гуманитарных наук, и не знаешь, с какого бока к ней подойти, как говорить с ней. — Брэд весело напевал привязавшийся мотивчик.
Они ехали по городу. После окончания войны здесь появилось немало новых домов, небольших фабрик, с лужайками перед фасадом, с цветочными клумбами, местами для отдыха, ставшими символами безбедного существования, магазинов с фронтонами, перестроенных так, словно они стояли на сельских улочках английских графств восемнадцатого века. Обшитое белыми досками здание, которое когда-то было городской ратушей, теперь стало летним театром. Жители Нью-Йорка все чаще стали покупать фермы в ближайшем пригороде и приезжали сюда на уик-энды, каникулы, в отпуска. Уитби за те четыре года, которые здесь прожил Рудольф, стал заметно более процветающим городком. На площадке для игры в гольф появилось еще девять дополнительных лунок. Расширялись возможности приобретения земельной собственности, особенно в Гринвуд-Истейт, где можно было без особой волокиты купить хотя бы пару акров земли, чтобы построить на этом участке свой дом. Здесь даже возникла небольшая колония представителей свободных профессий, и когда президент университета пытался переманить к себе квалифицированных преподавателей из других учебных заведений, он хвастался, что Уитби расположен в процветающем, растущем городе, где жизнь, благосостояние и жизненные условия постоянно улучшаются, а он весь пронизан атмосферой высокой культуры.
Калдервуд — небольшой универсальный магазинчик, занимавший самый лучший угол на главной торговой улице города. Он стоял на этом месте с 1890 года и на первых порах был обычным неспециализированным магазином с товарами первой необходимости, обслуживающим запросы сонной деревеньки с колледжем, за которой по всей округе были разбросаны крепкие фермерские хозяйства. Город рос, и вместе с ним менялся и магазин. Теперь он значительно расширился. Появился надстроенный второй этаж, и в его витринах внимание покупателей привлекало большое разнообразие товаров. Рудольф начинал в магазине Калдервуда кладовщиком в разгар сезона, но работал так хорошо, что вскоре стал получать предложения от конкурентов, и Дункану Калдервуду, наследнику первого владельца, волей-неволей пришлось повысить его по службе. Магазин до сих пор считался небольшим, и любому служащему в нем приходилось выполнять различные обязанности. Рудольф перепробовал много торговых специальностей: продавца на почасовой оплате, оформителя витрин, составителя рекламных проспектов, советника по вопросам приобретения товаров и консультанта в отдел кадров. Летом, когда он работал весь рабочий день, его жалованье доходило до пятидесяти долларов в неделю.
Дункан Калдервуд, прижимистый, лаконичный янки лет пятидесяти, был женат и у него было три дочери. Кроме этого магазина он владел крупной земельной недвижимостью как в самом городе, так и за его пределами. В общем, у него был серьезный бизнес. Неразговорчивый человек, хорошо знающий, что такое деньги. Накануне он попросил Рудольфа заглянуть к нему после церемонии выпуска, так как якобы у него есть для Рудольфа интересное предложение.
Брэд остановил машину перед входом в магазин.
— Вернусь через минуту, — бросил Рудольф, вылезая из автомобиля.
— Не торопись, подожду, — ответил Брэд. — У меня впереди еще вся жизнь. — Он расстегнул воротник, ослабил галстук. Наконец-то он — свободный человек! Верх машины был опущен, и он, удобно откинувшись на спинку сиденья, закрыл от удовольствия глаза и грелся на солнышке.
Перед входом в магазин Рудольф бросил оценивающий взгляд на витрину, которую оформил три дня назад. В витрине были выставлены плотницкие инструменты. Рудольф так искусно расположил их, что они образовали поблескивающий металлическими частями абстрактный узор, правда, далеко не беспорядочный. Время от времени Рудольф, когда приезжал в Нью-Йорк, отправлялся на Пятую авеню, где расположены самые большие магазины города, и внимательно изучал аранжировку товаров в витринах, чтобы потом изложить свои идеи Калдервуду.
На первом, главном этаже его встретил знакомый приятный гул женских голосов, основных клиенток магазина, и такой типичный смешанный запах выставленной на продажу одежды: кожаных изделий и дамских тонких духов. Торговая атмосфера магазина всегда ему нравилась. Все продавцы, все клерки ему мило улыбались, когда он шел мимо, направляясь в глубину торгового зала, где находился кабинет Калдервуда. Один или даже двое громко крикнули ему:
— Поздравляем с окончанием!
Он приветливо помахал им рукой. Его здесь все любили, особенно пожилые служащие. Они, правда, не знали, что Рудольф — консультант отдела кадров и что во многом от него зависит как их прием на работу, так и их увольнение.
Дверь в кабинет Калдервуда была, как всегда, открыта нараспашку. Ему нравилось наблюдать за тем, что происходит у него в магазине. Он сидел за своим столом и писал авторучкой письмо. У него, конечно, был секретарь, который сидел в своем кабинете рядом, но в его бизнесе были секреты, и он не хотел разглашать их даже своему секретарю. Он обычно сам писал четыре-пять писем от руки, запечатывал их, приклеивал марку и сам отсылал. Дверь в кабинет секретаря была закрыта.
Рудольф, стоя на пороге, ждал, когда шеф кончит писать. Калдервуд не любил, когда его отрывали от занятий.
Наконец он закончил последнее предложение, перечитал письмо и только после этого поднял голову. Гладкое, болезненно-желтоватое лицо с длинным, острым носом, редкие черные волосы на голове. Он перевернул на столе письмо. С его большими, неуклюжими руками фермера ему было трудно обращаться с мелкими или хрупкими предметами, такими, как листочки бумаги. Рудольф гордился своими тонкими, холеными руками с длинными прямыми пальцами, руками, как он считал, истинного аристократа.
— Входи, Руди, — пригласил его Калдервуд. Голос у него сухой, безразличный, без особых интонаций.
— Добрый день, мистер Калдервуд. — Рудольф вошел в кабинет, в эту голую комнату, в своем ладном голубом костюме. На стене висел выпущенный Калдервудом отрывной календарь с цветной фотографией магазина. Другим украшением в этом кабинете схимника была стоявшая у него на столе фотография трех дочерей, которая была сделана, когда они были еще совсем маленькими.
К его великому удивлению, Калдервуд вышел из-за стола, подошел к нему и пожал Рудольфу руку.
— Ну, как все прошло?
— Все хорошо, никаких сюрпризов.
— Ну, ты рад, что закончил?
— Вы имеете в виду ходить в колледж?
— Да, само собой. Ладно, садись. — Калдервуд снова сел за стол, на свой деревянный стул с высокой прямой спинкой. Рудольф устроился на другом, таком же деревянном, стоявшем рядом со столом, с края. В отделе мебели было полно, целые дюжины обитых кожей стульев, но они предназначались только для покупателей.
— Думаю, что да, — ответил Рудольф, — то есть думаю, что рад.
— Большинство людей, сколотивших себе громадные состояния в нашей стране и которые продолжают в том же духе и сегодня, — сказал Калдервуд, — никогда не имели приличного образования. Тебе это известно?
— Да, знаю.
— Они покупают образование, — продолжал Калдервуд, и в его голосе послышалась угроза. Сам хозяин не окончил даже средней школы.
— Постараюсь, чтобы мое образование не стало помехой на пути к большому состоянию, — сказал Рудольф.
Калдервуд засмеялся. Смех у него был, как всегда, сухим и коротким. По-видимому, он экономил и на нем. Отодвинув ящик стола, он вытащил оттуда ювелирную коробочку, с именем владельца магазина на ней, написанным аккуратным женским почерком на бархатной крышечке.
— Вот, — сказал он, ставя коробочку перед ним на стол, — наш подарок тебе.
Рудольф открыл коробочку. Там лежали красивые, в стальной оправе швейцарские ручные часы, с черным замшевым ремешком.
— Как вы добры ко мне, сэр! — сказал Рудольф, стараясь скрыть свое удивление.
— Ты их заработал. — Он, смутившись, поправил галстук на белой накрахмаленной рубашке. По-видимому, щедрость ему давалась нелегко. — Руди, ты славно потрудился в нашем магазине. У тебя хорошая голова на плечах и, по-моему, у тебя природный дар, врожденное умение продавать товары.
— Благодарю вас, мистер Калдервуд. — Да, вот это действительно существенное поздравление по случаю раздачи ученых степеней, подумал про себя Рудольф. Это вам не вашингтонский вздор по поводу растущей кривой повсеместного военного могущества или помощи, оказываемой Соединенными Штатами нашим не столь счастливым собратьям во всем мире.
— Я говорил тебе, что у меня есть для тебя одно предложение, не так ли?
— Да, сэр, я помню.
Калдервуд колебался, не зная, как продолжать. Потом, откашлявшись, встал, вышел из-за стола, подошел к стене с висящим на ней отрывным календарем. Казалось, что он сейчас стоит на высоком трамплине и, перед тем как совершить потрясающий прыжок в воду, сосредоточенно повторяет в уме все его детали. На нем, как всегда, — черный костюм с жилеткой и высокие черные ботинки. «Мои щиколотки должны чувствовать твердую опору», — любил повторять он.
— Руди, — наконец снова начал он. — Не хотел бы ты работать в нашем магазине, только полный рабочий день?
— Это зависит…— осторожно вымолвил Рудольф. Он, конечно, ожидал такого предложения и даже уже решил про себя, на каких условиях согласится.
— Зависит от чего? — В голосе Калдервуда послышались задиристые нотки.
— От той работы, которую мне придется выполнять, — закончил Рудольф.
— То, что ты делал и прежде. Но, конечно, в большем объеме. Будешь заниматься всем понемногу. Тебе что, нужна должность?
— Все зависит от того, какая должность.
— «Зависит, зависит», вот заладил, — недовольно проворчал Калдервуд. Потом засмеялся: — Кто это когда-то высказал мысль о нетерпеливости юности? Ну, что скажешь, если я предложу тебе должность помощника менеджера? Такая должность тебя устраивает?
— Нет, она для новичков, — решительно отверг его предложение Рудольф.
— Может, вышвырнуть тебя из моего кабинета? — со злостью произнес Калдервуд. Его водянистые глаза мгновенно покрылись ледяной коркой.
— Я не хочу показаться вам человеком неблагодарным, — твердо сказал Рудольф, — но не желаю оказываться в невыгодном положении. К тому же у меня есть другие предложения…
— Значит, ты хочешь удрать отсюда в Нью-Йорк, как и все эти молодые глупцы? — спросил рассерженный Калдервуд. — Завоевать город в первый же месяц, потом болтаться на всех веселых вечеринках?
— Не совсем так, — спокойно ответил Рудольф. Он и сам понимал, что пока не созрел для Нью-Йорка. — Хотя мне на самом деле нравится этот город.
— Губа не дура, — сказал Калдервуд. Он снова сел за стол, и теперь от него до Рудольфа долетали какие-то странные звуки, похожие на легкие вздохи. — Послушай, Руди, — снова начал он. — Я уже далеко не молодой человек. Доктор говорит, мне нельзя уже столько работать, пора снизить рабочую нагрузку, не волноваться по пустякам. Передать помощнику всю полноту ответственности — так он выразился. Почаще отдыхать, если хочу продлить свою жизнь. Ну, обычный врачебный треп, что от него возьмешь? У меня — высокий процент холестерина. Это у них новая страшилка: пугать тебя высоким содержанием холестерина в организме. В любом случае, в этом есть определенный здравый смысл. У меня нет сыновей…— Он бросил взгляд на трех своих дочерей на фотографии. Трижды они предали его светлые надежды на наследника. — После смерти отца я все здесь сделал сам, своими собственными руками. Кто-то должен мне помочь продолжить дело. И мне не нужны эти высокомерные сопляки с большими связями, выпускники разных там бизнес-школ, которые являются к тебе и начинают требовать доли в твоем деле после двух первых недель работы. — Опустив голову, он поглядывал на Рудольфа из-под мохнатых черных бровей, словно снова и снова оценивал его. — Начнешь со ста долларов в неделю. Через год будет видно. Ну, справедливо это или несправедливо? Как считаешь?
— Справедливо, — согласился с ним Рудольф. Он рассчитывал только на семьдесят пять.
— У тебя будет свой кабинет. В старой упаковочной на первом этаже. На двери, как и полагается, табличка — «Помощник менеджера». Но мне хотелось бы почаще видеть тебя на торговых площадях во время работы. Ну, по рукам?
Рудольф протянул ему руку. Калдервуд пожал ее с такой силой, что никак не скажешь, что перед тобой человек с повышенным содержанием холестерина в организме.
— Наверное, ты сейчас захочешь немного отдохнуть, взять отпуск, — сказал Калдервуд. — Не могу тебя за это осуждать. Сколько хочешь: две недели, месяц?
— Я буду здесь завтра, в девять утра. — Рудольф поднялся со стула.
Калдервуд улыбнулся. Блеснули его протезы. По-видимому, он Рудольфу не верил.
— Остается только надеяться, что я не совершил ошибку, — сказал он. — Значит, увидимся завтра утром.
Когда Рудольф вышел из кабинета, он снова перевернул письмо и своей большой рукой с квадратной мясистой ладонью поднял со стола авторучку.
Рудольф медленно шел по магазину, поглядывая на прилавки, продавцов, покупателей. Теперь он по-другому смотрел на все и на всех — оценивающими глазами владельца. У выхода снял с руки свои старенькие часы, надел новые.
Брэд дремал на жарком солнышке за рулем, но открыл глаза, когда Рудольф взялся за дверцу машины, и сразу выпрямился.
— Есть новости? — спросил Брэд, заводя мотор.
— Старик сделал мне подарок. — Рудольф поднял руку, показывая приятелю часы.
— У него доброе сердце, у этого старика, — Брэд съехал с тротуара.
— Стоят сто пятнадцать долларов, — похвастался Рудольф. — Сам видел в отделе часов. Если оптом — то пятьдесят. — Он ничего не сказал Брэду о своем обещании мистеру Калдервуду явиться на работу завтра в девять утра. Собственность Калдервуда — это вам не манящая, цветущая страна по названию Оклахома.
Мэри Пиз Джордах сидела у окна, то и дело поглядывая на улицу. Она ждала своего сына Рудольфа. Он обещал ей прийти домой сразу после торжественной церемонии вручения дипломов, чтобы показать ей свой. Можно, конечно, устроить по такому поводу вечеринку, но у нее на это не хватало сил. К тому же она не знакома с его друзьями. Это вовсе не означало, что он не пользуется среди них уважением и что они его не любят. То и дело в доме звонил телефон, и молодые мужские голоса осведомлялись: «Говорит Чарли, Руди дома?» или «Это — Брэд. Можно позвать Руди?» Но почему-то он никого не приглашал домой. Может, это и неплохо. Какой у них дом — один срам. Две крохотные темные комнатки над галантерейным магазином, на оголенной, без единого деревца, стороне улицы. Кажется, судьбе угодно, чтобы она прожила всю свою жизнь в квартирах над магазинами или лавками. Прямо напротив них жила негритянская семья. Эти черные рожи все время торчат в окнах, в упор разглядывают ее. Грязные негритосы, насильники. Она все узнала о них, когда росла в сиротском приюте.
Мэри закурила сигаретку, неловко стряхнула пепел от предыдущих с шали. Был теплый июньский день, но теплая шаль все же не помешает.
Ее Рудольф добился своего, несмотря на все невзгоды. Теперь он выпускник колледжа, ничем не хуже любого другого. Слава богу, что у него есть такой патрон, как Теодор Бойлан. Она, правда, никогда его не видела, но Рудольф не раз рассказывал ей, какой он щедрый, интеллигентный человек. Какие у него изысканные манеры, какой тонкий юмор. Людям нравилось помогать ее сыну. Ну, теперь он вышел на столбовую дорогу. Хотя, когда она спросила его, что он собирается делать в будущем, он ответил ей невнятно, расплывчато. Но у него, конечно, есть свои планы. Она была в этом уверена. Ее Рудольф и без планов на будущее — такое просто невероятно! Только чтобы его не охмурила какая-нибудь ушлая девица, не заставила жениться на себе. Мэри Пиз передернуло от такой мысли.
Он — хороший мальчик. Можно только мечтать о таком вдумчивом, предупредительном сыне. Если бы не он, что бы стало с ней после того, как утонул Аксель. Но стоит на горизонте появиться смазливой девушке, как все парни тут же меняются, превращаются в диких животных, даже лучшие из них. Они готовы ради нее принести в жертву все на свете, дом, родителей, карьеру — за красивые, ласковые глазки и тот многообещающий природный дар, что у нее под юбкой. Мэри Пиз Джордах никогда не видела его Джулию, но знала, что она поступила в университет Барнарда, знала о регулярных поездках Рудольфа в Нью-Йорк по воскресеньям. Сколько миль ему приходилось проезжать, бедному, мотаясь туда-сюда. Он приезжал домой поздно: бледный, с черными разводами под глазами, беспокойный, немногословный. Его дружба с Джулией тянется вот уже пять лет, и сейчас, когда он — выпускник колледжа, пора найти себе другую. Нужно будет поговорить с ним, убедить его в том, что пришло время, чтобы не спеша повеселиться, поразвлечься вволю. Сотни девушек сочтут за честь броситься в его объятья.
Ей, конечно, следовало бы отметить по-особенному этот незабываемый день. Испечь пирог, купить бутылку хорошего вина. Но для этого нужно спуститься по лестнице, потом подняться по ней, показаться на глаза соседям… Нет, это не в ее силах. Рудольф все, конечно, поймет. Все равно он сегодня вечером уезжает в Нью-Йорк, чтобы отпраздновать окончание колледжа со своими друзьями. А ей, старухе, придется сидеть одной у окна, подумала она с нахлынувшей на нее горечью. Так поступают даже лучшие из сыновей.
Мэри Джордах увидела, как из-за угла на их улицу на большой скорости выскочил автомобиль. Шины взвизгнули. В нем сидел ее сын Рудольф, красивый, с развевающимися от ветра черными как смоль волосами, вылитый принц. Она хорошо видела издалека, лучше, чем прежде. Вблизи — совсем не то. Крупный план — не для нее. Она прекратила читать, чтобы не напрягать лишний раз глаза. Зрение резко ухудшалось. Любые подобранные ей очки помогали лишь несколько недель. Ее глаза, эти старые привереды. Ей еще нет и пятидесяти, но, по-видимому, ее глаза умирали скорее, чем она сама.
Машина остановилась под окнами их квартиры, и из нее выпрыгнул Рудольф. В прекрасном голубом костюме. У него замечательная фигура. На нем отлично сидит любая одежда: стройный, широкоплечий, длинноногий. Мэри Джордах отпрянула от окна. Рудольф ничего никогда не говорил ей, но она знала, что он не любит, если она целый день торчит у окна, выглядывает на улицу.
Она с трудом встала. Вытерла глаза краешком шали, заковыляла к стулу возле стола, за которым они с ним обедали. Услыхав его торопливые, вприпрыжку, шаги по лестнице, она тут же загасила сигарету.
Дверь отворилась, и он вошел.
— Ну вот, полюбуйся! — Он развязал ленточку и развернул пергаментный свиток на столе. Он осторожно разгладил его руками. — Здесь, правда, написано по-латыни.
Мэри Джордах смогла прочитать его имя, написанное готическими странными буквами. От счастья у нее на глазах выступили слезы.
— Жаль, что мне неизвестно местонахождение твоего отца. Я бы показала ему этот диплом, пусть посмотрит, чего ты сумел добиться без его помощи.
— Ма, — мягко упрекнул ее сын. — Он же умер.
— Он хочет, чтобы люди поверили в его смерть, — ответила Мэри. — Но меня не проведешь. Я-то знаю его гораздо лучше, чем кто-нибудь. Он не утонул, он выплыл.
— Ма, — начал было снова Рудольф.
— Сейчас посмеивается над нами. Ведь его тело не нашли? Разве не так?
— Думай что хочешь, — сказал Рудольф. — А мне нужно собираться. Я остаюсь на ночь в городе. — Он пошел в свою комнату, бросил в чемодан бритвенный прибор, пижаму и чистую рубашку. — У тебя все есть, мама? Что у тебя на ужин?
— Не беспокойся, — ответила мать. — Открою банку консервов. Ты туда поедешь на машине с этим приятелем?
— Да, — сказал Рудольф. — Его зовут Брэд.
— Это тот самый, из Оклахомы? С Запада?
— Тот самый.
— Мне не нравится, как он водит машину. Слишком безрассудно. Вообще я никогда не доверяла этим западникам. Почему ты не едешь на поезде?
— Для чего тратить на поезд деньги?
— А какой прок в деньгах, если ты, не дай бог, разобьешься или же окажешься под перевернутым автомобилем, как в ловушке?
— Ма…
— Теперь у тебя будет куча денег. Такой парень, как ты! И вот с этим, — она нежно разглаживала руками твердый листок с латинскими буквами. — Что я буду делать одна, если с тобой что-нибудь случится? Это приходило тебе в голову?
— Со мной ничего не случится, не бойся. — Он щелкнул замками чемодана. Поскорее бы оставить ее одну у окна…
Он явно торопился, это сразу бросалось в глаза.
— Они меня выбросят на помойку, как дохлую собаку, — нудила мать.
— Ма, успокойся, ведь сегодня такой торжественный день. Нужно только радоваться.
— Я помещу твой диплом в рамочку, — сказала она. — Ладно, повеселись как следует. Ты вполне это заслужил. Где собираешься остановиться в Нью-Йорке? У тебя есть кому позвонить, если вдруг возникнет что-то непредвиденное?
— Ничего непредвиденного не возникнет, — пытался снова успокоить он мать.
— Но все-таки.
— Позвоню Гретхен.
— Ах, этой проститутке! — воскликнула Мэри. Они никогда не говорили о Гретхен, но она знала, что они время от времени видятся.
— Ах, мама, ради бога!
Она, конечно, зашла сейчас слишком далеко, и она это понимала. Но все равно, пусть знает ее отношение к дочери.
Наклонившись, Рудольф поцеловал ее, ласково попрощался, стараясь загладить вину за невольно вырвавшееся восклицание «ради бога!». Она прижала его к себе. От нее пахло туалетной водой, которую он купил ей на день рождения. Ей очень не хотелось, чтобы от нее разило запахами заплесневелой старухи.
— Ты так ничего мне и не сказал о своих планах, — напомнила она ему. — Теперь твоя жизнь на самом деле только начинается. Думала, что ты уделишь мне несколько минут, мы с тобой посидим, поговорим, и ты расскажешь, что мне в будущем от тебя ждать. Хочешь, налью тебе чашку чая?
— Завтра, мама, завтра. Я обо всем расскажу тебе завтра. Не волнуйся. — Он еще раз поцеловал ее, и мать выпустила его из своих объятий. Через секунду Рудольф уже быстро спускался с лестницы, такой легконогий. Она встала, доковыляла до окна, села снова в свое кресло-качалку, и снова та же картина — старуха у окна. Пусть смотрит.
Машина отъехала. Рудольф ни разу не обернулся.
Да, все они уезжают. Все. Даже самые лучшие из них.
«Шеви», натужно гудя мотором, взобрался вверх по холму. Знакомые каменные ворота. Высокие тополя, выстроившиеся по обочинам дороги, ведущей к дому, отбрасывали свои погребальные, черные тени, несмотря на яркий солнечный свет. Особняк за пограничной полосой неухоженных цветов неслышно поддавался тлену.
— Падение дома Ашеров, — пробормотал Брэд, сворачивая во двор. Рудольф так часто здесь бывал, что уже не обращал внимания на внешний вид дома, больше не высказывал своего мнения о нем. Для него — это дом Тедди Бойлана, и все тут. — Кто здесь живет? Дракула?
— Один друг, — ответил Рудольф. Он еще никогда не рассказывал Брэду о Бойлане. Бойлан заполнял другую нишу в его жизни. — Друг семьи. Он помог мне закончить колледж.
— Бабки? — спросил Брэд, останавливая машину и устремив критический взгляд на обветшавшее строение, похожее на бесформенную кучу камней.
— Да, немного, — сказал Рудольф. — Но мне хватило.
— Неужели он не может пригласить к себе садовника? Не может себе позволить?
— Может, но его все это не интересует. Пошли, сейчас познакомишься с ним. Там нас ждет бутылка шампанского. — Рудольф вылез из машины.
— Может, застегнуть воротник? — спросил Брэд.
— Да, пожалуй, — ответил Рудольф. Ожидая, когда Брэд прекратит возиться со своим воротником, затянул потуже свой галстук. Какая у него, однако, толстая, короткая шея плебея, подумал Рудольф. Он это заметил впервые.
Друзья пошли по усыпанному гравием двору к тяжелой массивной дубовой двери. Рудольф позвонил. Он был рад, что на сей раз не один. Ему не хотелось оставаться с глазу на глаз с Тедди Бойланом, ведь он привез для него кое-какие вести. Где-то в глухой дали зазвонил звонок, словно звенящий вопрос, обращенный к могиле: «Ты там живой?»
Дверь отворилась. На пороге стоял Перкинс.
— Добрый день, сэр, — поздоровался он. До них доносились звуки рояля. Рудольф сразу узнал музыку: Тедди играл сонату Шуберта. Бойлан постоянно водил его на концерты в Карнеги-Холл и часто ставил на проигрывателе для него пластинки с симфонической музыкой. Он все с большим удовольствием сознавал, что Рудольфу нравилось узнавать о музыке как можно больше и что он так быстро научился отличать просто хорошую от поистине великой. Вероятно, у него природный музыкальный дар.
— Я уже хотел было вообще бросить играть, но, к счастью, появились вы, — как-то разоткровенничался с ним Бойлан. — Ненавижу слушать ее в одиночестве, ненавижу слушать ее с такими людьми, которые только притворяются, что она их интересует.
Перкинс повел молодых людей в гостиную. Он шел впереди, шагов на пять, а они — за ним, друг за другом, и со стороны могло показаться, что это — небольшая скромная процессия.
Брэд перестал горбиться, выпрямился и теперь шел не сутулясь, как обычно, по-видимому, мрачный коридор оказывал на него свое магическое воздействие.
Перкинс открыл дверь в гостиную.
— Мистер Джордах с приятелем, сэр, — громко объявил он.
Бойлан, закончив пассаж, остановился. На столе стояла бутылка шампанского в ведерке со льдом и два рифленых стакана.
Бойлан встал навстречу им, улыбаясь.
— Добро пожаловать! — Он протянул руку Руди. — Как приятно снова увидеть тебя. — Бойлан провел два месяца на юге и сильно там загорел. Волосы его и прямые ресницы выгорели от жаркого солнца.
Пожимая руку Бойлану, Рудольф заметил какую-то легкую перемену в его лице, и этот факт его тут же озадачил.
— Позвольте представить вам моего друга, мистер Бойлан, — сказал Рудольф. — Брэдфорд Найт. Мой сокурсник.
— Как поживаете, мистер Найт? — радушно поинтересовался Бойлан, пожимая ему руку.
— Очень рад познакомиться с вами, — сказал Брэд, и его оклахомский акцент стал вдруг еще более заметным, чем обычно.
— Насколько я понимаю, сегодня можно вас поздравить тоже.
— Думаю, что так. По крайней мере, теоретически так, — широко улыбнулся Брэд.
— Нам нужен третий стакан, Перкинс, — Бойлан жестом указал на бутылку шампанского.
— Слушаюсь, сэр, — Перкинс во главе воображаемой им всю жизнь процессии вышел из комнаты.
— Ну, как показался этот демократ? Был ли он назидательным, как всегда? — спросил Бойлан, повертев в ведерке со льдом бутылку. — Говорил ли он о злоумышленниках, подрывающих великое наше благосостояние?
— Нет, он говорил об атомной бомбе, — ответил Рудольф.
— Их изобретение, демократов. Сообщил ли он, на кого они собираются ее сбросить в следующий раз?
— Судя по всему, он не хочет ее ни на кого бросать, — сказал Рудольф. Почему-то ему сейчас захотелось встать на защиту члена кабинета. — Вообще-то он говорил о многих здравых вещах.
— На самом деле? — Бойлан вновь поворачивал бутылку кончиками пальцев. — Может, он в глубине души республиканец по убеждениям?
Вдруг Рудольф понял, какая перемена произошла в лице Бойлана: под глазами нет мешков. По-видимому, он хорошо спал во время своего отдыха, — подумал Рудольф.
— Какой у вас здесь замечательный старинный уголок, мистер Бойлан, — сказал Брэд, откровенно во время их разговора разглядывая все вокруг.
— Да, старина сразу бросается в глаза, — небрежно бросил Бойлан. — Моя семья приложила немало усилий, она была так привязана к этому дому. Если не ошибаюсь, вы родом с юга, мистер Найт?
— Из Оклахомы.
— Однажды я проезжал там. Производит угнетающее впечатление. Вы собираетесь сейчас туда?
— Завтра, — сказал Брэд. — Вот, пытался убедить Руди поехать со мной.
— Ах, вон оно что! — Бойлан повернулся к Рудольфу. — Ты едешь?
Рудольф покачал головой.
— Нет, — продолжал Бойлан, — ты у меня как-то не вяжешься с представлениями об Оклахоме.
Перкинс принес третий стакан, поставил его на стол.
— Ну что ж! — воскликнул Бойлан. — Приступим! Он, ловко работая пальцами, сорвал проволоку вокруг пробки. Мягкими движениями выкручивал пробку из горлышка бутылки, пока она не выскочила оттуда с сухим шлепком. Разлил пенящееся шампанское по стаканам, с видом большого знатока этого дела. Обычно он доверял Перкинсу открывать бутылки. Рудольф понимал, что сегодня Бойлан очень старается и наполняет все свои действия особым, символическим значением.
Он передал один стакан Брэду, второй — Рудольфу, поднял свой.
— Выпьем за будущее, — предложил он. — За это такое опасное грамматическое время.
— Это, несомненно, лучше кока-колы, — сказал вдруг Брэд.
Рудольф слегка нахмурился. Брэд, вероятно, нарочно разыгрывал здесь из себя деревенщину, контрастируя явно не в свою пользу с манерной элегантностью Бойлана.
— Да, на самом деле! — подхватил ровным тоном Бойлан. Он повернулся к Рудольфу: — Может, пойдем в сад, там и допьем бутылку? На солнышке? Когда пьешь шампанское на открытом воздухе, на природе, это всегда способствует праздничному настроению.
— Нет, — возразил Рудольф, — у нас не так много времени.
— Вот как? — Бойлан недовольно поднял брови. — А я-то думал, что мы вместе пообедаем в «Гостинице фермера». Вас я тоже приглашаю, мистер Найт.
— Благодарю вас, сэр, — ответил Брэд. — Пусть решает Руди.
— В Нью-Йорке нас ждут, — объяснил Рудольф.
— Понятно, — протянул Бойлан. — Вечеринка, какие могут быть сомнения. Молодежь…
— Да, что-то вроде этого.
— Ну что же, вполне естественно. В такой торжественный день, — он долил всем шампанского в стаканы. — Ты там встретишься с сестрой?
— Вечеринка в ее доме. — Рудольф никогда не лгал.
— Передай ей мои наилучшие пожелания, — попросил Бойлан. — Нужно не забыть, послать какой-нибудь подарочек для ее ребенка. Кто у нее, напомни!
— Мальчик.
Рудольф сообщил ему об этом, как только родился младенец.
— Маленькую серебряную ложечку, чтобы он уплетал ею свою любимую кашку. В моей семье, — обратился Бойлан к Брэду, — был обычай дарить новорожденному пакет акций. Но это было в нашей семье, само собой разумеется. Я, конечно, не могу сделать такой подарок племяннику Рудольфа. Такой шаг с моей стороны могут расценить как какое-то особое отношение к Рудольфу с моей стороны, хотя я и в самом деле с большим уважением отношусь к нему. Из-за этого уважения я привязан и к его сестре, хотя в последние несколько лет наши пути разошлись. Но никто из нас не был против этого.
— Когда я родился, отец записал на мое имя нефтяную скважину, — сказал Брэд. — Но она оказалась пустой, — он весело засмеялся.
Бойлан вежливо улыбнулся.
— Главное — удачная мысль!
— Только не в Оклахоме, — возразил Брэд.
— Рудольф, я думал, что мы за обедом обсудим кое-какие дела, но раз ты сегодня занят, а мне вполне понятно твое желание побыть сегодня вечером с молодыми людьми твоего возраста, то в таком случае, может, уделишь мне пару минут…
— Если хотите, — прервал его Брэд, — я пойду прогуляюсь.
— Вы все так тонко чувствуете, мистер Найт, — сказал Бойлан с острой, как нож, издевкой в голосе, — но нам с Рудольфом нечего скрывать. Не так ли, Рудольф?
— Не знаю, — без всяких обиняков ответил Рудольф. Он не собирался попадать в ловушку, которую, может, уготовил ему Бойлан.
— Вот что я хотел тебе сказать, — продолжал Бойлан, переходя на деловой тон. — Я купил тебе билет в круиз на пароходе «Куин Мэри». Пароход отправляется в плавание через две недели, так что у тебя впереди еще много времени, чтобы побыть с друзьями, оформить заграничный паспорт и все остальные документы. Я составил для тебя небольшой маршрут тех мест, которые просто необходимо посетить. Лондон, Париж, Рим, ну, как обычно. Закруглить, так сказать, твое обучение. Оно, по сути дела, начнется только с окончанием колледжа. Вы со мной согласны, мистер Найт?
— Нет, я не поеду, — отрезал Рудольф, поставив свой стакан.
— Почему же? — удивился Бойлан. — Ведь ты всегда так восторженно говорил о путешествии в Европу.
— Может, позже, когда смогу себе такое позволить.
— И это все? — Бойлан добродушно фыркнул, показывая, что он с пониманием относится к его гордыне. — По-моему, ты меня не понял. Это тебе мой подарок. Мне кажется, такое путешествие тебе многое даст. Оно несомненно пойдет тебе на пользу. Немного пообтешешься, устранишь налет провинциализма, если позволишь мне так выразиться. Думаю, в августе я тоже смогу туда приехать, встретимся где-нибудь на юге Франции.
— Спасибо, Тедди, но я не смогу. Просто не смогу.
— Очень жаль, — равнодушно пожал плечами Бойлан, соглашаясь. — Мудрые люди знают, когда следует принимать подарки, а когда отказываться от них. Даже от пустых нефтяных скважин, — кивок в сторону Брэда. — Ну, конечно, если у тебя есть лучшие предложения…
— Да, мне нужно здесь кое-что сделать, — признался Рудольф. Ну вот, начинается, подумал он.
— Можно поинтересоваться, что именно? — Бойлан налил шампанского только себе, не обращая внимания на их почти пустые стаканы.
— Завтра утром я начинаю работать в магазине Калдервуда. Полный рабочий день.
— Несчастный, — притворно пожалел его Бойлан. — Какое ужасное скучное лето ожидает тебя. Должен признаться, у тебя довольно странные пристрастия. Предпочесть торговлю кастрюлями и сковородками, предлагая такого рода товар неряшливо одетым домохозяйкам в маленьком городишке, путешествию на юг Франции! Ну да ладно. Ты сам принял такое решение, и, по-видимому, для этого должны быть убедительные резоны. Ну а что ты будешь делать после того как пройдет лето? Ты будешь поступать на юридический факультет, как я тебе предложил или попытаешься определиться на дипломатическую службу? Будешь сдавать в МИДе соответствующие экзамены?
Вот уже целый год Бойлан постоянно настойчиво подталкивал Рудольфа, чтобы он выбрал себе достойную профессию, безразлично какую, но сам Бойлан, конечно, отдавал предпочтение юриспруденции.
«Для молодого человека, не обладающего значительными денежными средствами или наследством, не имеющего за душой ничего, кроме своей индивидуальности и здравого ума, — писал ему Бойлан, — юриспруденция — единственный путь, ведущий к власти и исключительности. Наша страна — страна адвокатов. Хороший адвокат становится незаменимым лицом для компании, которая пользуется его услугами. Довольно часто он достигает командных высот. Мы все живем в сложном, запутанном мире, который с каждым днем становится все сложнее, все запутаннее. Адвокат, хороший адвокат, в конечном итоге — надежный проводник через все эти хитросплетения, поэтому и получает солидное вознаграждение. Даже в политике… Обрати внимание на процентный состав членов Сената. Сколько там юристов? Почему бы и тебе не завершить там, в этом высшем органе законодательной власти США, свою карьеру? Страна может использовать ум и прочие качества такого человека, как ты, в своих интересах, и отказаться, наконец, от тех нечестных кривляющихся клоунов, которые что-то там бормочут на Капитолийском холме. Бог — тому порука. Или взять дипломатическую службу. Нравится тебе это или не нравится, но мы, Америка, хозяева мира, во всяком случае, должны ими стать. Поэтому мы просто обязаны поставить своих лучших людей на такие места, где они смогут оказывать свое влияние на наши действия, на действия наших друзей и врагов».
Бойлан — большой патриот. Выброшенный в сторону от магистрального течения в жизни из-за собственной лени, праздности или привередливости, он все еще не растратил своих глубоко укоренившихся добродетельных взглядов на управление обществом. Рудольф слышал, как Бойлан восхвалял только одного человека в Вашингтоне — министра военно-морского флота Джеймса Форрестола. «Если бы ты был моим сыном, — продолжал в своем письме Бойлан, — я дал бы тебе другой совет. На дипломатической службе ты не будешь получать больших денег, зато будешь вести жизнь истинного джентльмена среди истинных джентльменов и тем самым станешь всем нам оказывать великую честь. Ничто там не помешает тебе заключить выгодный брак, и ты очень скоро получишь ранг посла. Любую помощь, которая от меня потребуется, я с радостью окажу тебе. Я не требую для себя никакого возмещения затраченных мной с этой целью усилий, кроме одного — одного приглашения на ланч в свое посольство в два-три месяца. И тогда я с гордостью смогу говорить себе: в том, что он добился такой блестящей карьеры, есть доля и моих заслуг».
Вспоминая слова Бойлана, лицо Калдервуда, грустно глядевшего на фотографию своих трех дочурок, Рудольф чувствовал себя подавленным и подумал: «Как странно, все хотят иметь сына». Но сына в своем личном, своеобразном представлении.
— Ну, Рудольф, я слушаю. Ты мне пока четко не ответил. Что ты выбираешь — юриспруденцию или дипломатическую службу?
— Ни то ни другое, — твердо произнес Рудольф. — Я пообещал Калдервуду, что останусь у него в магазине, по крайней мере, на год.
— Понятно, — холодно отозвался Бойлан. — Целишь не очень высоко, как я вижу?
— Да, ты прав, — сказал Рудольф. — Хочу поступать по-своему, так, как мне нравится.
— Ну что же. Придется сдать билет на пароход в Европу. Больше не смею вас задерживать. Поезжайте к своим друзьям, развлекайтесь. Было очень приятно познакомиться с вами, мистер Найт. Если вам удастся когда-нибудь покинуть дорогую для вас Оклахому, милости прошу ко мне, вместе с Рудольфом.
Бойлан, допив свой стакан с шампанским, вышел из комнаты. Его твидовый пиджак безукоризненно сидел на его плечах, а намотанный на шею шелковый красный шарф казался маленькой огненной вспышкой.
— Ну и ну…— протянул Брэд. — Что все это значит?
— Несколько лет назад у него что-то было с моей сестрой, — объяснил ему Рудольф. Он пошел к двери.
— Невозмутимый подлец, да?
— Совсем наоборот, — возразил Рудольф. — Далеко от этого. Пошли скорее отсюда!
Когда они выехали за каменные ворота, молчавший до сих пор Брэд сказал:
— Знаешь, есть что-то странное в глазах этого человека. Только никак не могу понять, что это такое, черт бы его побрал! Кожа у него вокруг глаз как… как…— он никак не мог подыскать нужных слов для сравнения, — словно затянута на «молнию» со всех сторон. Послушай, я тебе кое-что скажу… Могу побиться об заклад… По-моему, он сделал себе пластическую операцию на лице.
Конечно, подумал Рудольф. Вполне возможно. Ведь не ездил же он на юг, чтобы там просто отоспаться.
— Может быть, — согласился он. От Тедди Бойлана можно ожидать чего угодно…
Кто все эти люди, кто они такие? — Гретхен задавала себе вопрос, глядя на гостей.
— Выпивка на кухне, — весело сказала она, обращаясь к новой паре, только что вошедшей в распахнутую настежь дверь.
Придется подождать до прихода Вилли, чтобы узнать, как их всех зовут. Вилли пошел в бар на углу за льдом. В доме всегда полно виски, бурбона, джина, красного вина в кувшинах емкостью в полгаллона, но льда, как правило, всегда не хватает.
В гостиной уже набилось около тридцати человек, лишь половину из которых Гретхен знала, но должны были подойти еще. Сколько именно? Кто знает? Иногда у нее складывалось ощущение, что Вилли останавливает на улице прохожих и приглашает их в ее квартиру. Мэри-Джейн приходила в себя после крушения второго брака, и поэтому ее приглашали на все вечеринки, чтобы немного отвлечь. Чувствуя себя объектом всеобщей жалости, Мэри-Джейн старалась всем отплатить за заботу о ней своим трудом. Она готовила выпивку, смешивала коктейли, мыла стаканы, выбрасывала окурки и пепел из пепельниц, увозила к себе домой задержавшихся гостей и укладывала их в постель. На какой же вечеринке можно обойтись без такой девушки?
Гретхен болезненно поморщилась, заметив, как какой-то тип спокойно стряхивает пепел сигареты прямо на пол, и лицо ее исказила гримаса, когда он как ни в чем не бывало бросил на ковер «бычок» и раздавил его каблуком. Как же приятно находиться в этой комнате, когда в ней никого нет. Бледно-розовые обои на стенах, аккуратно расставленные книги на полках, хрустящие, накрахмаленные шторы, вычищенный камин, взбитые подушки, натертая до блеска воском мебель.
Как она боялась, что Рудольфу ее вечеринка не понравится, хотя он не подавал ни малейшего признака, что переживает. Воспитанный парень, ничего не скажешь.
Как всегда, когда он оказывался в одной комнате с Джонни Хитом, они удалялись с ним в уголок и там говорили. В основном говорил Джонни, а Рудольф слушал. Джонни было всего двадцать пять, но он уже был партнером в брокерской фирме на Уолл-стрит и, по слухам, сколотил себе целое состояние на фондовой бирже. Привлекательный молодой человек с мягким голосом, скромным, консервативным лицом и быстрыми, умными глазами. Она знала, что время от времени Рудольф, приезжая в город, приглашает Джонни вместе пообедать или сходить на спортивную игру. Когда ей удавалось иногда подслушать их беседу, то ее тематика не поражала Гретхен разнообразием. Все те же биржевые сделки, слияния компаний, образование новых, способы уклонения от уплаты налогов — в общем, для нее, Гретхен, сплошная дремучая скука, а Рудольф, судя по всему, был всем этим увлечен, просто очарован, хотя, конечно, он не мог сейчас заниматься игрой на бирже, не мог ни с кем сливаться, или, тем более, организовать новую компанию.
Однажды, когда она спросила, почему из всех ее гостей он всегда отдает предпочтение Джонни, Рудольф очень серьезно ей ответил: «Потому что он — единственный из твоих друзей, который может меня чему-то научить».
Кто может до конца понять своего брата? Сегодня она хотела устроить совершенно другую, не обычную вечеринку по поводу завершения учебы Рудольфа в колледже. Вилли с ней согласился. Но, как это часто бывает, у нее ничего не получилось. Вышло, как всегда. Правда, порой состав участников чуть менялся, а вообще-то были одни и те же люди — актеры, актрисы, молодые режиссеры, журналисты, топ-модели, девушки, которые работали в концерне «Тайм», радиопродюсеры, какой-то случайный обидчивый человек из рекламного агентства; женщины, такие, как Мэри-Джейн, только что разведенные, сообщавшие всем подряд, что их бывшие мужья — педики; преподаватели из Нью-йоркского или Колумбийского университета, пишущие романы, молодые люди с Уолл-стрит, у которых был такой подозрительный вид, словно и здесь они готовы были к обману и мошенничеству; ослепительная, поразительно сексуальная секретарша, начавшая после третьей рюмки флиртовать напропалую с Вилли; бывший пилот, друг Вилли с войны, который, загнав ее в угол, начинал рассказывать о Лондоне; чей-то муж, разочарованный в жене, который приставал к Гретхен уже ближе к ночи, но все же в конце концов незаметно ускользал с Мэри-Джейн.
Оставались прежними лишь темы бесед. Те же споры по поводу России, Элджера Хисса1 и сенатора Джо Маккарти2, интеллектуальные девочки, с пеной у рта восхваляющие Троцкого…
— Выпивка — на кухне, — весело сообщила Гретхен новой паре, такой загорелой, словно они провели весь этот день на пляже.
Кто-то, только что открывший для себя датского теолога и философа Кьеркегора или только что прочитавший французского писателя Жан-Поля Сартра, спешил поделиться со всеми своими впечатлениями; кому-то, кто только что побывал в Израиле или Танжере, не терпелось поскорее рассказать об этом. Если бы все это в ее доме происходило раз в месяц, то она была бы не против, — ради бога. Даже два раза в месяц, лишь бы ее гости не разбрасывали повсюду пепел и окурки. В основном это были красивые, образованные молодые люди, у всех водились деньги, и они могли позволить себе хорошо и модно одеваться, щедро угощали друг друга выпивкой, и большую часть лета проводили на Атлантическом побережье в Хэмптоне. Именно о таких людях мечтала она, надеялась, что именно такими будут все ее друзья, когда была девчонкой в своем Порт-Филипе. Но они постоянно окружали ее вот уже пять лет. Постоянные возлияния на кухне. Бесконечные вечеринки, с ума можно сойти!
С озабоченным видом она прошла через толпу гостей к лестнице и поднялась наверх, в комнату на чердаке, где спал Билли.
После рождения сына они переехали на последний этаж в старый дом из песчаника на Западной Двенадцатой улице, превратив чердак в довольно просторную комнату с застекленной крышей. Здесь кроме кроватки Билли и его разбросанных повсюду игрушек находился большой стол, за которым Гретхен работала. На нем стояла пишущая машинка и возвышалась гора книг с бумагами. Ей нравилось работать в комнате маленького Билли. Стук пишущей машинки совсем его не беспокоил, напротив, он был для него своеобразной колыбельной, под которую он сразу засыпал. Ребенок автоматизированного века, убаюкиваемый пишущей машинкой «Ремингтон».
Включив настольную лампу, Гретхен увидела, что Билли до сих пор не спит. Он лежал в своей маленькой кроватке в пижаме и ручками медленно водил над головой, словно вырисовывая узоры в сигаретном дыму, проникавшем сюда снизу. Рядом с его головой на подушке лежал матерчатый жираф. Гретхен, конечно, чувствовала себя виноватой за этот табачный дым, но разве могла она запретить своим гостям курить только потому, что это могло не понравиться ее четырехлетнему сынишке, спавшему этажом выше? Наклонившись над кроваткой, она поцеловала его в лобик. Почувствовала запах мыла, оставшийся после его купания, и сладкий аромат детской кожи.
— Когда я буду большим, — сказал ей Билли, — я не буду приглашать гостей.
Нет, ты явно не пошел в своего папочку, подумала Гретхен. Хотя он был точной его копией — такой же белокурый, спокойный, с ямочками на щечках. Ничего от Джордахов. Может, ее брат Томас был на него похож, когда был совсем маленьким. Она вновь наклонилась над ним и поцеловала.
— Спи, спи, Билли!
Гретхен подошла к своему рабочему столу, села, ужасно довольная, что сюда не доносится громкая болтовня гостей снизу. Никто, конечно, ее там не хватится, просиди она здесь хоть всю ночь. Она взяла в руки лежавшую на столе книгу. «Основы психологии». Лениво открыла ее. Двести страниц, посвященных анализу теста Роршаха1. Познай самого себя. Познай врага своего. Она по вечерам ходила в Колумбийский университет на курсы психологии. Если постараться, то можно получить ученую степень уже через два года. Она постоянно испытывала ощущение своей неполноценности, которое заставляло ее робеть в компании образованных друзей Вилли, да иногда и наедине с самим Вилли. Кроме того, ей нравилась атмосфера аудиторий, было приятно сознавать, что она никуда не спешит, что находится среди людей, которых не интересуют ни деньги, ни положение в обществе, ни дешевая слава.
После рождения Билли Гретхен ушла из театра. Позже, говорила она себе, когда он подрастет и сможет обходиться без нее, она вернется на сцену. Но теперь она поняла, что никогда больше играть в театре не будет. Подумаешь, невелика потеря. Ей нужна была работа на дому, и, к счастью, она довольно быстро нашла ее, причем не прилагая особых усилий. Она начала помогать Вилли писать критические статьи и рецензии на радиопередачи, а позже и на телепрограммы, когда его одолевала лень, или он был занят чем-то другим, или страдал от похмелья. Вначале он подписывал своим именем все написанные ею статьи, но потом, когда ему предложили работу исполнительного менеджера в одном журнале, с повышением жалованья, она, осмелев, стала подписывать рецензии своим именем. Редактор по секрету сказал ей, что она пишет гораздо лучше Вилли, но она уже сама имела свое собственное мнение о творчестве мужа. Однажды, приводя в порядок вещи в сундуке, она случайно наткнулась на первый акт его пьесы. Какой ужас! Все, что было таким живым, выпуклым, таким ярким в устной речи Вилли, на бумаге становилось безжизненным, вымученным, архаичным. Она, конечно, ничего не сказала ему об этом, не призналась, что прочитала первый акт его пьесы. Но стала настойчиво уговаривать его перейти на руководящую работу.
Гретхен внимательно посмотрела на желтоватый лист бумаги в машинке. Карандашом вписала пробное, черновое название статьи: «Песнь коммерсанта». Наобум остановилась на таком абзаце: «Нашей абсолютной недоверчивостью, свойственной всем американцам, практически ныне ловко пользуются коммерсанты, чтобы всеми правдами и неправдами навязать нам свой товар, независимо от того, каков он, этот товар, как мы к нему относимся — благожелательно ли, с опаской ли, да и вообще, нужен ли он нам? Они хотят всучить нам суп, сдобрив его смехом, еду на завтрак, прибегая к угрозам, автомобили, цитируя „Гамлета“, слабительное, снабдив этикетку всяким вздором…»
Гретхен нахмурилась. Нет, плохо. К тому же бессмысленно. Кто будет это слушать? Американский народ получает то, что он, по его мнению, хочет получить. Большинство ее гостей внизу живет за счет того, что так страстно обличает их хозяйка этажом выше. Те крепкие напитки, которые они сейчас пьют, куплены на деньги человека, распевающего вот эту «песню коммивояжера». Она выхватила листок из машинки и, яростно скомкав его, выбросила шарик в мусорную корзину. Все равно эту статью никогда не удастся напечатать. Вилли первый ей не позволит.
Гретхен снова подошла к кроватке сына. Он уже спал, обнимая жирафа. Он спал, это чудо, это совершенство природы. Что ты, малыш, будешь продавать, что будешь покупать, когда тебе будет столько лет, сколько мне сейчас? Какие ошибки, какие заблуждения ожидают тебя впереди? Сколько твоей любви будет потрачено впустую?
Вдруг она услыхала чьи-то тяжелые шаги на лестнице и торопливо склонилась над кроваткой, делая вид, что поправляет одеяльце сына. Дверь отворилась, на пороге стоял Вилли, поставщик колотого льда.
— А я там спохватился, думаю, где ты?
— Я тут в одиночестве пытаюсь опомниться от этого безумия, восстановить утраченное здравомыслие, — ответила Гретхен.
— Гретхен, ну что ты, — упрекнул ее Вилли. Он немного раскраснелся от выпитого, на его верхней губе выступили капельки пота. Он начинал лысеть, особенно со лба, который становился все больше похож на бетховенский, хотя он по-прежнему ухитрялся выглядеть очень молодо. — Ведь они не только мои, но и твои друзья.
— Они ничьи друзья, — отрезала Гретхен. — Все они большие любители выпить на дармовщину, вот и все.
Она чувствовала себя в эту минуту законченной стервой. Перечитав свою статью, она поняла, что испытываемая ею неудовлетворенность уже стала главной причиной, почему она ушла от гостей и поднялась сюда, наверх. И вдруг, совсем неожиданно, ей стало горько от того, что ее ребенок так сильно похож на него, Вилли, и не похож на нее.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил Вилли. — Чтобы я отправил их всех по домам?
— Да. Отошли их всех по домам.
— Ты же прекрасно знаешь, что я этого сделать не могу. Ладно, дорогая, пошли. Давай спустимся к гостям. Они уже начинают беспокоиться, не случилось ли с тобой чего.
— Передай им, что я вдруг почувствовала сильнейший позыв покормить ребенка грудью, — сказала Гретхен. — В некоторых племенах матери кормят грудью детей до семилетнего возраста. Они там все такие умные, посмотрим, знают ли и об этом наши гости?
— Дорогая…— Он подошел, обнял ее за талию. В нос ей ударил резкий запах джина. — Успокойся. Прошу тебя. В последнее время ты стала ужасно нервной.
— Ага! Выходит, ты заметил?
— Конечно, заметил. — Он поцеловал ее в щечку. Так, простой поцелуй, для проформы, отметила она. Он вот уже две недели не занимался с ней любовью.
— Я знаю, в чем дело, — сказал он. — Ты слишком много работаешь. Уход за ребенком, работа, университет… домашние задания…— Вилли все время пытался уговорить ее бросить курсы. — Ну, чего ты хочешь добиться, что доказать? — спрашивал он ее. — Я и так знаю, ты — самая умная женщина в Нью-Йорке.
— Я не делаю и половины того, что требуется, — ответила она. — Может, мне спуститься вниз, чтобы подыскать себе достойного кандидата в любовники и уйти с ним? Завести любовную интрижку? Чтобы успокоить нервы.
Вилли, от удивления оторвав руку от ее талии, сделал шаг назад. Запах джина уже не так чувствовался.
— Смешно. Ха-ха! — холодно произнес он.
— Вперед, на арену для петушиных боев, — парировала она, выключив настольную лампу. — Выпивка — на кухне, дорогие гости!
В темноте он снова обнял ее за талию.
— Что я сделал тебе плохого?
— Ничего. Хозяйка дома, само совершенство, и ее партнер сейчас вольются в прекрасную, изысканную атмосферу Западной Двенадцатой улицы.
Она, отстранив от себя его руку, пошла вниз по лестнице. Через несколько секунд за ней спустился Вилли. Он чуть задержался, чтобы поцеловать сына в лобик губами, пахнущими джином.
Гретхен сразу заметила, что Рудольф отошел от Джонни и теперь стоял в углу комнаты, о чем-то серьезно разговаривая с Джулией. Она, по-видимому, пришла, когда Гретхен была наверху. Друг Рудольфа, парень из Оклахомы, это живое воплощение главного героя Льюиса Синклера — Бэббита1, громко хохотал над какой-то шуткой одной из секретарш. Джулия сделала себе высокую, красивую прическу… На ней было черное платье из мягкого бархата.
«Знаешь, — однажды призналась ей Джулия, — мне постоянно приходится вести с собой ожесточенную борьбу, пытаясь подавить в себе веселую провинциальную школьницу». Нужно признать, что сегодня вечером это ей вполне удалось. Даже очень. Она выглядела слишком самоуверенной для девушки ее возраста. Гретхен могла дать руку на отсечение, что Джулия с Рудольфом ни разу еще не переспали. И это после пяти лет дружбы. Просто ненормально! С этой девушкой происходит что-то неладное, подумала Гретхен. А, может, во всем виноват Рудольф? Или они оба?
Она помахала Рудольфу, но он ее не заметил. Гретхен направилась к нему, но ей вдруг перегородил дорогу один из руководителей рекламного агентства, прекрасно одетый, с модной прической, которая удивительно шла ему.
— Хозяюшка моя! — выспренно, по-актерски начал он. Его звали Алек Листер. Когда-то он начинал в Си-би-эс с мальчика на побегушках, но это было давным-давно. — Позвольте от всей души поблагодарить вас за такой прекрасный, такой веселый вечер.
— Нельзя ли вас причислить к подходящим кандидатам? — сказала она, глядя на него в упор.
— Что вы сказали? — Листер, не понимая ее, неловко перенес стакан из одной руки в другую. Он не привык к каверзным вопросам. Они ставили его в тупик.
— Нет, нет, ничего, — ответила Гретхен. — Просто промелькнула мысль. Я очень рада, что вам нравится мой зоопарк.
— Да, он в самом деле мне очень нравится. — Листер, конечно, сильно выделялся на фоне всего этого сборища. — Хотите, я скажу, что мне еще нравится? Ваши статьи в журнале.
— Скоро все на радио и телевидении будут называть меня Сэмюэл Тейлор Колридж1.
Листер был одним из тех гостей, кого никак нельзя даже чуть-чуть задевать, но Гретхен сейчас была полна агрессии, выходила на военную тропу, как ирокез за скальпами.
— А это еще кто такой? — Его озадачили во второй раз всего за тридцать секунд. Он уже хотел было недовольно нахмуриться. Наконец-то до него дошло. — Ах, да, понял, — сказал он. Но от того, что он понял, ему не стало легче. — Если вы мне позволите критическое замечание, Гретхен, — продолжал он, прекрасно зная, что на всем протяжении этого нью-йоркского района от Уолл-стрит до Шестидесятой улицы он мог говорить все, что ему заблагорассудится, не спрашивая ни у кого на то разрешения, — ваши статьи великолепны, но они, правда, несколько слишком… ну, как бы это поделикатнее выразиться, кусачие, язвительные. Мне так кажется. У них враждебный тон. Это, должен признать, конечно, привлекает, но все же складывается общее впечатление, что вы выступаете против нашего порядка в целом…
— Ах, — спокойно произнесла она. — Вы это поняли?
Он уставился на нее с холодным официальным видом. За долю секунды от всей его сердечности не осталось и следа.
— Да, понял, — сказал он. — И не только я. В той атмосфере, в которой приходится сегодня жить нашей стране, когда повсюду идут судебные разбирательства, рекламодатели должны быть ужасно разборчивыми и знать наверняка, кому отдавать свои деньги, чтобы не заплатить тем людям, чье мнение может оказаться неприемлемым…
— Это что, предостережение? — спросила в лоб Гретхен.
— Понимайте как знаете, — холодно ответил он. — Все это я говорю вам только из чувства дружбы.
— Как мило с вашей стороны, дорогой, — она легонько коснулась его руки, нежно ему улыбаясь. — Боюсь только, что уже поздно. Я стала красной коммунисткой, работающей на Москву, и сейчас занята организацией заговора с целью уничтожения Эн-би-си и Эм-джи-эм и киностудии «Метро-Голдвин-Майер», а заодно и разорить компанию «Ролстон» — американцам не нужны сухие завтраки.
— Не обращай внимания, Алек, она сегодня на всех бросается. — Рядом с ней стоял Вилли, держа ее за рукав. — Она перепутала, думает, что сегодня — канун Дня всех святых1 и всех надо пугать. Пойдемте на кухню, выпьем еще.
— Спасибо, Вилли, но мне пора идти. У меня впереди еще две вечеринки, и я твердо пообещал на них заглянуть. — Он порывисто поцеловал Гретхен в щеку. Она почувствовала на ней его легкое дыхание. — Спокойной ночи, радость моя. Надеюсь, вы не забудете, что я вам сказал.
— Навечно в памяти, как в камне, — ответила Гретхен.
Сузив глаза, с абсолютно ничего не выражающим лицом, он пошел к двери, поставив на ходу свой стакан на пыльную полку с книгами. Там наверняка останется белый след от него.
— Что с тобой? — тихо спросил ее Вилли. — Тебе не нравятся деньги?
— Мне не нравится он, я его ненавижу! — огрызнулась она.
Отойдя от Вилли, она, радушно всем улыбаясь, стала пробираться между гостями в угол, где о чем-то беседовали Рудольф и Джулия. Чувствовалось, что разговор у них напряженный, и эта напряженность выстроила вокруг них невидимую стену, сквозь которую, казалось, не проникали ни обрывки бесед гостей, ни взрывы их хохота.
Джулия едва не плакала, а у Рудольфа был сосредоточенный, упрямый вид.
— Думаю, что все это ужасно, — твердила Джулия. — Вот мое мнение, если хочешь!
— Как ты красива сегодня, Джулия! — перебила их беседу Гретхен. — Ну, вылитая роковая женщина.
— Что-то я этого не чувствую, — ответила Джулия дрожащим голосом.
— В чем дело? Что-то произошло?
— Пусть расскажет Рудольф, — Джулия повернулась к нему.
— В другой раз, — процедил сквозь зубы Рудольф. — Ведь у нас вечеринка.
— Он собирается постоянно работать в магазине Калдервуда! — не выдержала Джулия. — Начиная с завтрашнего дня.
— В нашем мире нет ничего постоянного, — заметил Рудольф.
— Проторчать за прилавком всю жизнь, — захлебываясь от возмущения, продолжала Джулия. — В маленьком городишке, где и лошади-то не встретишь. Для чего тогда было заканчивать колледж? Так ты собираешься распорядиться своим дипломом, да?
— Сколько раз тебе говорить, что я не собираюсь застревать на всю жизнь в одном месте, — обиделся Рудольф.
— Ну а теперь продолжай, расскажи, — потребовала Джулия, — давай, не бойся, выкладывай все остальное сестре.
— Что «остальное»? — с тревогой в голосе спросила Гретхен.
Она тоже сейчас испытывала глубокое разочарование: на самом деле, выбор Рудольфа никак не назовешь удачным, просто позор. Но, с другой стороны, она почувствовала облегчение. Если Рудольф будет работать у Калдервуда, то он будет продолжать заботиться о матери, освободит ее от этой обузы, от необходимости постоянно обращаться за помощью к Вилли. Конечно, это постыдное облегчение за счет ближнего, но тут уже ничего не поделаешь.
— Мне предложили провести нынешнее лето в Европе, — ровным тоном сказал Рудольф, — подарок, так сказать.
— И кто же этот благодетель? — спросила Гретхен, хотя отлично знала, о ком идет речь.
— Тедди Бойлан.
— Ты знаешь, что родители разрешили бы мне тоже поехать в Европу, — сказала Джулия. — Мы могли бы вдвоем провести такое волшебное лето, которого, возможно, в нашей жизни больше никогда не будет.
— У меня нет времени на волшебное лето, которого, возможно, в нашей жизни больше никогда не будет, — насмешливо, зло, повторил Рудольф.
— Ну поговори с ним сама, Гретхен.
— Руди, — начала та, — разве ты не можешь позволить себе немного отдохнуть, повеселиться после такой трудной учебы?
— Европа от меня никуда не уйдет, — возразил он. — Я поеду туда, когда сочту нужным.
— Тедди Бойлан, наверное, был недоволен твоим отказом? — спросила Гретхен.
— Это его дело.
— Боже, если бы мне кто-нибудь предложил такое путешествие в Европу, — сказала Гретхен, — я была бы на палубе парохода через минуту…
— Гретхен, не поможешь? — К ней подошел один из молодых людей. — Хотели завести проигрыватель, но кажется, ему капут!
— Поговорим позже, — бросила Гретхен. — Что-нибудь придумаем.
Она пошла к проигрывателю, молодой человек шел следом за ней. Она наклонилась, пытаясь нащупать штепсельную вилку. Сегодня в комнате убирала их приходящая горничная-негритянка, и она всегда, после того как все пропылесосит, оставляла вилку на полу, не втыкала на место.
— Я и без того здесь спину ломаю, — дерзко бросила она, когда Гретхен сделала ей замечание.
Проигрыватель нагревался с глухим ворчанием, и вот заиграла первая пластинка из альбома «Южные моря». Такие приятные, детские, звонкие, чисто американские голоса, звенящие на далеком теплом островке, старательно выговаривали французские слова «Dites-Moi»1. Выпрямившись, Гретхен заметила, что ни Рудольфа, ни Джулии в комнате нет, они ушли. Больше никаких вечеринок в этой квартире, дала она себе зарок. По крайней мере, в течение года.
Она вошла на кухню, и Мэри-Джейн тут же налила ей стакан виски.
В последнее время Мэри-Джейн предпочитала распускать длинные рыжие волосы. Под ее голубыми глазами был избыток теней. Если смотреть на нее издалека — все еще красотка, но вблизи картина резко менялась. Но все равно, сейчас, когда вечеринка длилась уже три часа, она пребывала в наилучшей форме, стреляла глазами, рот с ярко-красными губами был полуоткрыт, жадно, провоцирующе. Все мужчины, оказавшиеся в пределах ее досягаемости, непременно делали ей льстивые комплименты.
— Какая славная вечеринка, — сказала она охрипшим от выпитого виски голосом. — А этот новичок, Алек, как его бишь?
— Листер, — подсказала Гретхен, сделав глоток из стакана, машинально отмечая, какой на кухне кавардак. Нет, она не будет здесь утром ничего убирать. — Алек Листер.
— Ну, разве он не обворожителен? У него есть кто-нибудь?
— Здесь, у меня, — нет.
— Да хранит его Господь, этого милого парня, — вздохнула Мэри-Джейн. — Он просто очаровал нас всех на кухне, побыв с нами всего несколько минут. Но я слышала о нем жуткие вещи. Говорят, он избивает своих любовниц. Мне об этом сообщил Вилли. — Она хихикнула. — Но разве это не возбуждает? Ты случайно не заметила, не нужно ли ему принести еще стаканчик? Я тут же предстану перед ним с кубком в руках, я, Мэри-Джейн Хэкетт, верный его виночерпий.
— Он ушел минут пять назад, — сказала Гретхен, испытывая злобное удовольствие от того, что передала эту информацию Мэри-Джейн. Интересно, с какими это женщинами настолько близок ее Вилли, что они запросто могли рассказать ему о том, как их избивает Алек Листер.
— Ах, ну да ладно, — Мэри-Джейн пожала плечами. — В море есть и другая рыба, — философски заключила она. — На кухню вошли двое мужчин, и Мэри, тряхнув своей рыжеволосой головой, лучезарно им улыбнулась. — Приветствую вас, мальчики, — сказала она, — бар работает без перерыва.
Мэри-Джейн зациклилась на одном. Она не могла выдержать и двух недель без секса. Вот в чем главный недостаток при разводе, подумала Гретхен, возвращаясь в гостиную.
Рудольф с Джулией направлялись к Пятой авеню. Вечерний июньский воздух был терпким и вязким, словно набальзамированный душистыми травами. Он не держал ее за руку.
— Здесь нельзя поговорить серьезно, — сказал он ей на вечеринке. — Пойдем отсюда.
Но и на улице ничего не изменилось. Джулия быстро шла впереди, стараясь его не касаться. Ноздри ее маленького носика раздувались от негодования, она кусала свои полные губы. Он молча шел сзади по темной улице и думал только об одном: может, бросить ее, и все? Все равно разрыв между ними рано или поздно произойдет, так пусть раньше — так будет лучше. Но вдруг Руди подумал о том, что больше никогда ее не увидит, и тут же пришел в отчаяние. Но все равно он молчал. В этой борьбе друг с другом выиграет тот, кто сумеет дольше промолчать. Он был в этом уверен.
— У тебя есть девушка, — не выдержала Джулия. — Вот почему ты решил остаться в этой ужасной дыре.
Он засмеялся.
— Твой смех меня не одурачит, — сказала она с горечью в голосе, и в нем, этом голосе, не было ничего общего с тем, как он звучал в те счастливые времена, когда они пели с ней вместе, и в тот трогательный, волнующий момент, когда она впервые сказала ему: «Я люблю тебя».
— Ты втрескался в какую-нибудь продавщицу с бантиками на голове, кассиршу или еще в кого-то. Ты спал с кем-то все это время. Я знаю, меня не проведешь.
Он снова засмеялся, думая о своем неприступном целомудрии.
— Значит, ты педик, — грубо сказала она. — Мы встречаемся вот уже пять лет, ты постоянно твердишь, что любишь меня, но даже не пытался овладеть мной, заняться со мной любовью.
— Ты не давала мне и намека, что готова на большее, — напомнил он.
— О'кей, — сказала Джулия. — Намекаю. Приглашаю к себе сегодня. Отель «Сент-Мориц», номер девятьсот двадцать три.
Какие опасности, какие ловушки его поджидали?
— Нет, — решительно сказал он.
— В таком случае, ты либо лжец, либо в самом деле педик.
— Я хочу на тебе жениться, — признался он. — Можно пожениться на следующей неделе.
— И где же мы проведем наш медовый месяц? В отделе садового инвентаря в магазине Калдервуда? Я предлагаю тебе мое чистое, без изъяна, молодое девственное тело, — насмешливо продолжала она. — Бесплатно. Даром. Без всяких условий. Кому нужна эта свадьба? Я свободная, сладострастная американская девушка, умеющая ценить свою свободу. Я одержала верх в сексуальной революции со счетом десять ноль.
— Я же сказал «нет», — настаивал на своем Рудольф. — И прошу тебя, прекрати разговаривать со мной, как моя сестра.
— Тупица! Ты хочешь похоронить себя со мной вместе в этом отвратительном городишке. А я-то всегда думала, что ты такой замечательный, умный парень, что у тебя впереди блестящее будущее. Ладно, я выйду за тебя замуж. На следующей неделе. Но только с одним условием. Летом мы едем в Европу, а осенью ты поступаешь на юридический факультет. А если не хочешь, приезжай в Нью-Йорк, устраивайся там на работу. Мне все равно, чем ты будешь там заниматься. Я тоже буду работать. Я хочу работать. Что мне делать в Уитби? Целый день думать о том, какой фартук надеть, когда ты вернешься домой с работы поздно вечером?
— Обещаю тебе, что через пять лет ты сможешь жить в Нью-Йорке или в любом другом месте, где пожелаешь.
— Он обещает! — воскликнула она. — Обещания раздавать легко. Но я не собираюсь вычеркнуть из жизни пять лет. Никак не могу тебя понять. Ну, скажи, ради бога, что ты получишь от всего этого? Что ты задумал?
— Я приступаю к делу на два года раньше, чем любой выпускник с моего курса, — сказал Рудольф. — Я знаю, что делаю. Калдервуд мне доверяет. У него скоро прибавится работы, кроме магазина. Он, правда, пока об этом не догадывается, зато знаю я. Когда я приеду в Нью-Йорк, то уже не как выпускник колледжа, которого никто не знает и о котором никто не слыхал, и я не стану обивать пороги офисов в поисках работы. Когда я туда приеду, меня будут приветствовать уже у дверей. Я был бедным слишком долго, Джулия. Теперь я намерен добиться того, что задумал. Я больше никогда не буду бедным, понимаешь?
— Какой ребенок! Ты — порождение Бойлана! — воскликнула она. — Да он тебя погубил. Деньги! Неужели они столь важны для тебя? Только одни деньги, больше ничего? Даже если деньги для тебя — все на свете, — не сдавалась она, — то, поступив на юридический факультет…
— Я больше не могу ждать, — перебил он ее. — Я уже слишком долго тянул. Насиделся в аудиториях. Если мне понадобится юрист, я найму его, — эхом прозвучали слова Дункана Калдервуда. — Они заменят образование. — Если ты останешься со мной — отлично! Если нет…— Он был не в силах этого выговорить. — Если нет…— неуклюже повторил он. — Ах, Джулия, просто не знаю. Не знаю. Мне кажется, я знаю все и всех на свете, понимаю, но я не понимаю тебя.
— Для чего я лгала матери с отцом…— она вдруг зарыдала. — Лгала, чтобы быть всегда только с тобой, с тобой одним. Но передо мной не ты, Рудольф. Передо мной — кукла, созданная Бойланом. Я возвращаюсь в отель. Больше я не желаю с тобой разговаривать. Ни о чем! — Не сдерживая рыданий, она остановила такси. Машина, визжа тормозами, подъехала к тротуару. Джулия, открыв дверцу, села в такси и изо всех сил с треском ее захлопнула.
Рудольф, не двигаясь с места, молча смотрел ей вслед. Машина удалялась. Повернувшись, он пошел назад, к дому сестры. Там еще продолжается вечеринка. К тому же он оставил у нее свои вещи. Гретхен постелет ему на кушетке в гостиной. «Номер девятьсот двадцать три», — медленно проговорил он номер, названный Джулией.
Мэри-Джейн совсем неплохо жилось на алименты. Рудольф еще никогда не лежал в такой широкой, такой мягкой постели, при приглушенном свете лампы на ночном столике. Мэри-Джейн не захотела ее выключать. В этой большой, теплой, устланной коврами комнате со стенами, обтянутыми жемчужно-серым шелком, все говорило о профессиональном вкусе декоратора. Темно-зеленые тяжелые бархатные шторы на окнах не пропускали городской шум.
Приготовления к сладостному процессу, весьма короткие, проходили в гостиной с высоким потолком, уставленной мебелью в стиле французской Директории, с большими, с позолотой, зеркалами, в которых обнимающаяся пара расплывалась в нечетком, словно призрачном отражении.
— Главное должно произойти там, в другой комнате, — сказала Мэри-Джейн, прерывая поцелуй. Она, даже не спрашивая Рудольфа о согласии, повела его в спальню. — Я приму ванну и скоро буду готова, — сказала она, сбрасывая туфли и неторопливо направляясь во всем своем великолепии в ванную комнату. Оттуда до его ушей сразу же донеслись звуки льющейся воды и звон бутылочек.
Очень похоже на кабинет доктора, который готовится к пустячной операции, с отвращением подумал Рудольф, колеблясь перед раздеванием. Ему было страшновато.
Когда после полуночи заканчивалась вечеринка и в гостиной все еще оставалось четверо, от силы пятеро, гостей, Мэри-Джейн попросила его проводить ее до дома. Рудольф и понятия не имел, что с ним может произойти нечто подобное. У него от выпитого слегка кружилась голова, и его беспокоило, как он себя будет чувствовать, когда ляжет в кровать. На секунду мелькнула в голове мысль: «А не удрать ли отсюда поскорее, тихо прокрасться к входной двери», но он ничего не знал о женской интуиции Мэри-Джейн, о ее богатом опыте. В эту минуту она весело крикнула из ванной: «Еще минутку, дорогой. Устраивайся там поудобнее!»
Ничего не поделаешь. Надо раздеваться. Он аккуратно поставил свои ботинки под стул, а одежду аккуратно положил на его сиденье. Кровать уже была расстелена (подушки с кружевными наволочками, бледно-голубые свежие простыни). Он проскользнул под одеяло и теперь лежал тихо, чуть дрожа. Сегодня ночью он уже не постучит в двери номера 923 в отеле «Сент-Мориц», в этом можно не сомневаться.
Его сильно разбирало любопытство, но все равно было немного страшновато, и он закрыл глаза.
Когда-то это должно было случиться, подумал он. И почему не сегодня?
Он лежал с закрытыми глазами, и ему казалось, что потолок в комнате пикирует на него, стены вокруг него кружатся, а кровать под ним раскачивается в утомительном ритме, словно маленькая лодочка, бросившая якорь у причала в ветреную погоду. Он открыл глаза как раз в тот момент, когда Мэри-Джейн входила в спальню. Высокая, абсолютно голая, величественная. Дразнящее тело с небольшими круглыми грудями, стройными ногами, пышными литыми бедрами, не утратившими своей ядрености от утомительных постельных битв, без всяких мелких следов, нанесенных развратом.
Она стояла, склонившись над ним, смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы, ветеран многих сексуальных баталий, «чистильщик» на спортивном поле, принимающая в свои объятия всех задержавшихся, припозднившихся на вечеринках партнеров. Ее рыжие волосы свисали над ним в неярком свете лампы.
Эрекция была неожиданной и мгновенной, между ног у него вырос столб, словно ствол пушки, готовой вот-вот выстрелить. Его в равной степени терзали и мужская гордость, и смущение от неопытности, и он хотел попросить ее погасить свет. Но не успел открыть рот, как Мэри-Джейн решительным жестом сорвала с него одеяло.
Она по-прежнему стояла, довольная, возле кровати и, внимательно его разглядывая, нежно улыбалась.
— Маленький братик, — шептала она, — маленький красивый братик моей подружки. — Мягкой рукой она коснулась его. Он инстинктивно вздрогнул.
— Лежи тихо, не двигайся, — строго приказала она.
Ее руки поползли по его телу, словно маленькие юркие опытные зверьки, их мех терся о камчатую ткань его плоти. Он весь дрожал.
— Лежи тихо, кому сказала, — хрипло повторила она.
Скоро, к его великому стыду, слишком скоро эта пытка закончилась. Мощный белый выброс из столба — и Рудольф вдруг разрыдался. Она, опустившись рядом с ним на колени, поцеловала его в губы, и теперь прикосновения ее рук стали просто нестерпимыми, но запах ее волос, смешанный с запахом сигаретного дыма и духов, успокаивал.
— Извини, — сказал он, когда она вскинула голову. — Я просто не мог… больше…
Она фыркнула.
— Нечего извиняться. Напротив, я польщена. Я считаю это твоим вкладом в общее дело.
Медленно, грациозно она скользнула в постель, легла рядом, накинула на них одеяло. Прижалась своим телом к его, забросив свою ногу с шелковистой кожей ему на бедра. Оба чувствовали влагу на простыне, где пролилась его сперма.
— Не волнуйся зря по поводу таких пустяков, маленький братик, — сказала она. Она коснулась его кончиком языка и вновь тело охватила мелкая дрожь. Она начиналась от того места, которое лизнула Мэри-Джейн, и пробегала конвульсиями по всему телу до кончиков пальцев на ногах, и эту сладкую казнь делал еще острее мягкий свет лампы. — Через несколько минут ты будешь вновь готов, свежий, как огурчик, маленький братец.
Почему она называла его маленьким братцем? Ему не хотелось, чтобы сейчас ему напоминали о Гретхен. Он заметил, каким укоризненным взглядом проводила она его, когда он уходил вместе с Мэри-Джейн.
Умение Мэри-Джейн пророчествовать в своем любимом занятии не подвело ее и на сей раз. Всего через считанные минуты его пенис снова восстал, и он совершил то, ради чего Мэри-Джейн затащила его к себе в постель. Он проникал в нее резко, беспощадно, со всей яростью многолетнего абстинента.
— Ради бога, потише, прошу тебя, хватит, хватит, довольно! — взмолилась под его натиском Мэри-Джейн, и он, сделав последний сильнейший толчок, кончил одновременно с ней, освободив их обоих от сладкой пытки.
«Педик, педик», — прозвучали в ушах горькие слова Джулии. Посмотрела бы она на него сейчас и услышала бы стоны этой женщины.
— Твоя сестра говорила, что ты до сих пор — девственник, — сказала Мэри-Джейн.
— Оставим этот разговор, — коротко бросил Рудольф.
Они лежали теперь рядом на спине, а ее нога, теперь уже нога, а не ножка, легко лежала у него на колене. Она курила, глубоко затягиваясь и выдыхая из легких дым. Он медленно, облачками поднимался над ними.
— У меня никогда в жизни не было девственников, — не слушая его, продолжила Мэри-Джейн. — Так это правда?
— Я же сказал тебе — оставим этот разговор.
— Конечно, правда…
— По крайней мере, я уже больше им не являюсь.
— Но почему? — продолжала приставать она. — Почему?
— Что почему?
— Ты такой красивый парень. Девки должны были с ума сходить от такого мужика.
— Все дело в том, что они тоже воздерживались. Давай поговорим о чем-нибудь другом.
— А что ты скажешь по поводу этой потрясающей девушки, с которой ты общался на вечеринке?
«Номер девятьсот двадцать три», вспомнил он.
— Как ее зовут?
— Джулия. — Как ему не хотелось, чтобы ее имя прозвучало вслух здесь, в этой спальне.
— Разве она за тобой не бегает?
— Мы должны были пожениться.
— Должны? Ну а сейчас?
— Не знаю.
— Она и понятия не имеет, что теряет. Должно быть, это ваша семейная черта, — заметила Мэри-Джейн.
— Что ты имеешь в виду? — насторожился Рудольф.
— Как-то Вилли говорил, что Гретхен просто восхитительна в постели.
— Пора бы Вилли научиться держать язык за зубами, — Рудольф был шокирован тем, что Вилли может говорить о таких интимных вещах с другой женщиной, говорить с любой женщиной о своей жене. Он больше никогда не станет доверять таким, как Вилли.
Мэри-Джейн засмеялась.
— Не забывай, мы все живем в большом городе, — продолжала она. — Вилли мой старый приятель. Я спала с ним еще до того, как он встретил твою сестру. И время от времени, когда у него дурное настроение или когда ему необходима смена обстановки, он заглядывает ко мне.
— Сестра знает об этом? — Рудольф старался говорить спокойно, не поддаваться нахлынувшему на него приступу гнева. Ах, Вилли, этот непостоянный, блудливый тип.
— Не думаю, — беззаботно откликнулась Мэри-Джейн. — Вилли потрясающе умеет все скрывать. И никто никаких повесток в суд пока не подписывал. Ты не трахал Гретхен?
— Ты что, с ума сошла? Ведь она — моя сестра! — Его голос показался ему визгом.
— Подумаешь, большие дела! — хмыкнула Мэри-Джейн. — Если верить Вилли, то овчинка стоит выделки.
— Ты что, издеваешься надо мной? — Надо же, женщина, старше его, потешается над ним, подразнивает, как простого провинциального паренька.
— А почему бы, черт подери, и нет? — спокойно заявила Мэри-Джейн. — Мой брат трахнул меня, когда мне было всего пятнадцать. На берегу, в лодке-каноэ. Будь паинькой, притащи мне выпить. Виски на столе в кухне. С водой. Льда не нужно.
Рудольф вылез из кровати. Может, надеть что-нибудь, подумал он, натянуть брюки, набросить халат, в конце концов завернуться в полотенце, только бы не ходить перед ней голым, перед этими всезнающими, насмешливыми, оценивающими глазами. Но если он прикроет свой срам, она расхохочется. Он это знал. «Черт бы ее побрал! — выругался он про себя. — Как это меня угораздило попасть в такую передрягу?»
В комнате вдруг стало холодно, и кожа его покрылась пупырышками. Он старался унять дрожь. Открыв дверь спальни, он вошел в гостиную. Расплывчато отражаясь в позолоченных, темных зеркалах, он, ступая по мягким коврам, прошел на кухню. Нащупал пластмассовый четырехугольник на стене и включил свет. Громадный белый холодильник негромко гудел. Перед ним были встроенная в стену печь; миксер; соковыжималка; набор медных сковородок на белой стене; стальная двойная раковина; посудомоечная машина; бутылка шотландского виски в центре красного стола — в общем, не кухня, а голубая мечта любой американской хозяйки, мечта, освещенная ярким неоновым светом. Он взял в шкафу два пустых стакана (а там чего только не было: фарфор, чашки с цветочками, кофейники, большие деревянные мельницы для перца, посуда), слил воду, чтобы была похолоднее, прополоскал рот, сплевывая в раковину, дважды наполнив стакан водой, жадно выпил. В другой стакан налил виски пополам с водой. Вдруг он услышал едва различимый шумок, поскребывание, легкую суету. Обернувшись, он увидел, как из мойки разбежались по сторонам жирные, черные, поблескивающие своими панцирями тараканы, торопливо исчезая в щелях. Неряха, подумал он.
Не выключая свет на кухне, он отнес стакан с выпивкой хозяйке дома, лежавшей в своей почти никогда не простаивающей понапрасну кровати. Наша цель — услужить!
— Спасибо, красавчик, — сказала Мэри-Джейн, протягивая руку за стаканом. У нее были длинные пальцы с заостренными темно-красными глянцевыми ногтями.
Подняв голову с подушки, она жадно выпила. Ее рыжие волосы отчетливо выделялись на бледно-голубом кружевном фоне наволочки.
— А где твой стакан?
— Я уже и так много выпил.
Он потянулся за своими трусами. Взяв их, стал натягивать.
— Ты это что? — тревожно спросила она.
— Я иду домой. — Он надел рубашку, чувствуя большое облегчение от того, что больше не стоит перед ней голый. — Мне нужно на работу в девять утра.
Он надел на руку новые часы. Без четверти четыре.
— Прошу тебя, — сказала она тихим, по-детски капризным голосом. — Не уходи!
— Сожалею.
Рудольф, конечно, ни о чем не сожалел. Мысль о том, что он скоро будет на свободе, одетый и один, только воодушевляла его.
— Ненавижу оставаться одна по ночам, — простонала Мэри-Джейн.
— Позвони Вилли, — предложил он, садясь на край кровати и, натянув носки, просунул ноги в ботинки.
— Я не могу спать, не могу, — жаловалась она.
Он крепко завязал шнурки.
— Все меня бросают. Я все для тебя сделаю. Останься со мной хотя бы до шести, до рассвета, ну до пяти, дорогой, прошу тебя. Я пососу, если хочешь…— Она заплакала.
Слезы, слезы, ночь напролет. Вот он, мир женщин, думал он, вставая с кровати и застегивая рубашку. Стоя у зеркала, он поправил галстук. Рыдания у него за спиной продолжались. Ее волосы растрепались, слиплись из-за пота. Руди вошел в ванную комнату. Десятки флакончиков с духами, бутылочки с жидким мылом, сельтерской водой, снотворные таблетки. Он тщательно расчесал волосы, стараясь изгладить из памяти последние воспоминания об этой ночи.
Когда Рудольф вышел из ванной, она уже не плакала. Мэри-Джейн сидела, выпрямившись, на кровати и наблюдала за ним холодными, суженными глазами. Виски она уже выпила, но стакан из рук не выпускала.
— Даю тебе последний шанс, — хрипло произнесла она.
Рудольф надел пиджак.
— Спокойной ночи! — попрощался он с ней.
Она швырнула в него стакан. Он не стал увертываться, и сверкающий стакан, угодив ему прямо в лоб, отскочил и разбился о зеркало, висевшее над каминной доской из белого мрамора.
— Маленький говнюк! — прошипела разъяренная женщина.
Рудольф вышел из спальни в прихожую и, тихо закрыв за собой дверь, нажал кнопку лифта. Лифтер, глубокий старик, наверное, только и годился на такие вот короткие ночные спуски и подъемы, внимательно разглядывал Рудольфа, когда они неслись вниз по гремящей шахте. Интересно, следит ли он за своими пассажирами, вдруг подумал Рудольф. Может, по утрам составляет их подробное письменное описание?
Лифт, опустившись на первый этаж, остановился. Старый лифтер, открывая перед ним дверь, сказал:
— У вас кровь, молодой человек. На голове.
— Благодарю вас, — ответил Рудольф.
Больше лифтер не произнес ни слова. Рудольф, пройдя через гулкий холл, вышел на темную улицу. Вытащив из кармана носовой платок, приложил его ко лбу. Вскоре он пропитался кровью. После битв остаются шрамы, успокоил он себя.
Он шел, и звуки его шагов отзывались эхом на пустынной улице. Он шел на яркие огни Пятой авеню. На углу поднял голову, посмотрел на табличку. Шестьдесят третья улица. Рудольф колебался, не зная, как поступить. Отель «Сент-Мориц» находился на Пятьдесят девятой, рядом с Центральным парком. «Номер 923». Почему бы не совершить легкую утреннюю прогулку на свежем воздухе? Промокая сочившуюся кровь, он направился к отелю.
Он не помнил, как там оказался.
Нужно попросить у нее прощения, поклясться: «Я сделаю все, что ты захочешь!» Признаться ей во всем, предать самого себя, очиститься от скверны, кричать во все горло, кричать о своей любви, предаться любимым воспоминаниям, забыть о похоти, вернуть нежность, мирный сон, забыть…
В холле никого не было. Ночной портье, сидевший за своим столом, без всякого любопытства посмотрел на него. Он давно привык к возвращению одиноких мужчин-постояльцев, которые долго бродят по давно уснувшему городу.
— Номер девятьсот двадцать три, — сказал он в трубку местного телефона.
Рудольф услыхал гудки. Это оператор звонил в номер. После десятого гудка он повесил трубку. На часах в холле было 4.35. Все ночные бары в городе вот уже тридцать пять минут как закрылись. Он, не торопясь, вышел из холла. Пришлось и заканчивать этот день в одиночестве. Так же, как начал его. Ну и ладно.
Рудольф окликнул проезжавшее мимо такси, сел в машину. С сегодняшнего утра он начнет зарабатывать по сто долларов в неделю и может теперь позволить себе такси. Он назвал шоферу адрес Гретхен, но когда таксист повернул на юг, вдруг передумал. Нет, ему не хочется видеть сестру, особенно ее Вилли. Они как-нибудь передадут его сумку с вещами.
— Прошу прощения, — сказал он, наклонясь к водителю: — Едем на вокзал Грэнд-Сентрал.
Хотя Рудольф и не спал целые сутки, без тени сонливости явился на работу в девять часов в магазин Дункана Калдервуда. Рудольф не стал пробивать время прихода. Время строгой дисциплины для него навсегда минуло.
Томас, набрав на замке нужную комбинацию цифр, открыл свой шкаф в раздевалке. Вот уже несколько месяцев, как каждый шкаф оборудовали своим замком, а членов клуба убедительно просили оставлять свои бумажники и кошельки в конторе, где их запечатывали в конверты из плотной бумаги и прятали в сейф. Это решение «протолкнул» Брюстер Рид, чей талисман, сотню долларов, вытащили из нагрудного кармана пиджака днем в субботу, когда Томаса не было — он уехал в Порт-Филип. Доминик с большой радостью сообщил ему об этом днем в понедельник, когда Томас вышел на работу.
— Наконец-то, — сказал он, — все они убедились, что в этом виноват не ты, а я не приглашаю сюда на работу воришек. Какие все же они негодяи!
Доминик даже сумел договориться с руководством, чтобы Тому увеличили жалованье на десять долларов, и теперь он получал сорок пять долларов в неделю.
Том разделся и надел спортивную форму, потом боксерские ботинки. Теперь он вместо Доминика вел пятичасовые занятия по ритмической гимнастике, после чего в зале оставались один-два члена клуба. Они просили его побыть их спарринг-партнером, побоксировать на ринге пару раундов. Он научился у Доминика особому трюку — внешне выглядеть очень агрессивным, не нанося при этом сопернику чувствительных ударов и сам избегая этого по возможности. Еще он четко усвоил одно правило Доминика: «Надо делать все, чтобы члены клуба поверили, что ты можешь научить их правильно вести бой».
Он не дотрагивался до своих четырех тысяч девятисот долларов, лежавших в его личной ячейке в сейфе в банке Порт-Филипа, и по-прежнему обращался к Синклеру вежливо, называя его «сэром», встречаясь с ним в раздевалке.
Ему нравились занятия по ритмической гимнастике. Но в отличие от Доминика, который просто задавал тренирующимся ритм, Том сам выполнял все упражнения вместе с группой, такие, как приседания, круговые движения ногами, имитируя езду на велосипеде, ходьба с широко расставленными ногами, сгибание коленей, наклоны с касанием пола, отжимание в упоре и все такое прочее. Такие физические упражнения помогали ему поддерживать хорошую спортивную форму, и в то же время доставляло громадное удовольствие наблюдать за тем, как эти дородные, надутые от важности люди тяжело пыхтели и потели от напряжения. Голос у него тоже изменился, в нем появились командные нотки, и теперь он не так был похож на мальчишку, как прежде. Впервые он просыпался по утрам без дурных предчувствий и не боялся, что с ним сегодня непременно должно произойти какое-то несчастье, которое он не в силах предотвратить.
После занятий по ритмической гимнастике Томас вошел в боксерский зал и увидел, что Доминик с Гринингом надевают боксерские перчатки. Доминик простыл и накануне немного перебрал. У него были красные глаза, и он очень медленно двигался. Доминик выглядел таким бесформенным в своем мешковатом спортивном костюме, с растрепанными волосами, среди которых поблескивала его лысина в свете ярких ламп над головой. Грининг, слишком высокий для своего веса, нетерпеливо, агрессивно двигался в своих боксерских ботинках по матам, издавая кожаными подошвами резкие, сухие звуки. Глаза его, казалось, обесцветились под льющимся сверху светом, а белокурые короткие волосы отливали серебром. Во время войны он служил в морской пехоте в звании капитана и даже получил какую-то серьезную награду. Очень красивый мужчина, с прямым носом, крепкими скулами и розовыми щеками.
Если бы он не был выходцем из семьи, которая презирала киноискусство, то мог бы стать звездой в фильмах-вестернах. С того времени, когда Грининг заявил, что это Томас украл у него десять долларов из шкафа, он больше ни словом не обмолвился с ним, и сейчас, когда Том пришел сюда на встречу с одним из членов клуба, попросившим его стать спарринг-партнером, Грининг даже не посмотрел в его сторону.
— Ну-ка, малыш, помоги мне надеть перчатки, — попросил Доминик. Том завязал ему шнурки. Доминик прежде сделал то же самое для Грининга.
Доминик бросил взгляд на большие часы на стене, чтобы засечь время. Он твердо решил не драться на ринге больше двух минут без перерыва. Надев перчатки, он, шаркая подошвами о маты, подошел к Гринингу.
— Ну, сэр, если вы готовы…
Грининг сразу же начал быстро наседать на него. Он был боксером, который боксировал в традиционной манере, пользовался преимуществом длинных рук и наносил удары издалека в голову Доминика. Из-за простуды и похмелья Доминик начал задыхаться на первой же минуте. Он пытался уйти от ударов Грининга, убрать голову, спрятать ее, поэтому уперся головой в подбородок Грининга, одновременно нанося вялые удары противнику в живот. Внезапно Грининг, резко отскочив назад, нанес правой сильнейший апперкот Доминику, от которого у того изо рта хлынула кровь.
Какое дерьмо, подумал Томас, но ничего не сказал вслух, и обычное выражение его лица не изменилось.
Доминик, сидя на мате, рукой в перчатке пытался остановить кровь. Грининг и не подумал ему помочь, лишь отошел от него на несколько шагов, и, опустив руки в тяжелых перчатках, равнодушно взирал на него.
Не в силах подняться, Доминик протянул Томасу руки в перчатках.
— Сними их, малыш, — попросил он глухим, хриплым голосом. — Думаю, на сегодня с меня довольно.
Все вокруг молчали. Томас снял с его рук перчатки. Он знал, что бывшие боксеры не любят, когда им помогают подняться, поэтому и предлагать не стал. Доминик медленно поднялся на ноги, вытирая окровавленный рот рукавом.
— Прошу прощения, сэр, — сказал он, обращаясь к Гринингу. — Думаю, сегодня я не в форме.
— Какая же это разминка? — недовольно пробурчал Грининг. — Нужно было предупредить меня заранее, что вы плохо себя чувствуете, я не стал бы зря переодеваться. Ну, а ты, Джордах? — вдруг спросил он. — Я видел тебя пару раз здесь, на ринге. Не хочешь ли размяться пару минут?
Джордах, отметил Томас. Выходит, он знает мою фамилию. Он вопросительно посмотрел на Доминика. Грининг — это совершенно другой материал, это вам не те солидные, с «животиком» энтузиасты ритмической гимнастики, которых ему сплавлял Доминик.
В черных, глубоко запавших глазах Доминика вспыхнули искры сицилийской ненависти.
— Ну, если мистер Грининг хочет, Том, — тихо вымолвил Доминик, сплевывая кровь, — то, думаю, нужно его уважить.
Томас быстро надел боксерские перчатки. Доминик, низко опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам, молча завязывал ему шнурки. Том вдруг ощутил старую знакомую смесь переживаемых им в такие минуты чувств: страха, удовольствия, нетерпения. Напрягшиеся мышцы рук и ног подрагивали, как от электрических разрядов, живот провалился внутрь. Он по-детски, через голову Доминика улыбался Гринингу, а тот с каменным выражением лица в упор смотрел на него.
Грининг пошел на Томаса, вытянув далеко вперед свою левую, прижав правую к подбородку. Студентик, презрительно подумал Томас, увернувшись от прямого удара левой и круговым движением уходя от правой. Грининг был выше его, но вес почти такой же, как у Томаса, может, футов на восемь-девять тяжелее. Однако он оказался быстрее, проворнее, чем ожидал Томас. И Томас пропустил следующий удар правой, который пришелся ему в висок. Томас уже давно по-настоящему ни с кем не дрался после той знаменитой драки с мастером в гараже, в Бруклайне, а вежливые разминки с мирно настроенными джентльменами, членами клуба, на ринге не могли, конечно, подготовить его к бою с таким опытным боксером, как Грининг. Он, сделав неординарный ловкий финт правой, нанес Тому хуком удар в голову. Да этот сукин сын совсем не шутит, подумал Томас. Он из низкой стойки, сделав «петлю», нанес Гринингу быстрый удар левой в бок и тут же правой — в голову. Грининг, обхватив его, стал молотить его по ребрам правой. Да, он сильный, в этом не может быть никаких сомнений. Очень сильный.
Томас бросил быстрый взгляд на Доминика, не подает ли тот ему какого сигнала. Но тот стоял спокойно и не подавал никаких знаков.
Ну, что же, подумал Томас, превосходно, ну, я тебе сейчас покажу. Черт с ним, что будет потом!..
Они боксировали без обычного двухминутного перерыва. Грининг вел бой грамотно, грубо, хладнокровно, используя все преимущества своего роста и веса, а Томас вкладывал в свои удары яростную злость, которую так старательно подавлял все эти месяцы работы в клубе. «Вот, капитан, на, получай», — приговаривал он про себя, колошматя вовсю противника, прибегая ко всем известным ему приемам. Он его раздражал, жалил, как оса, старался ударить побольнее и вовремя «нырком» уйти в защиту. «Вот, получай, богатый красавчик, вот тебе за полицию, вот тебе за все — хватит на твою десятку долларов?»
У обоих изо рта и носа текла кровь, но Томас и не думал сдаваться, он знал, что сейчас нанесет такой удар, который станет началом конца этого Грининга. И он нанес ему этот удар — сильнейший удар в незащищенную грудь. Грининг, растерянно улыбаясь, попятился назад, вскинув руки и судорожно хватаясь за воздух. Томас, зайдя с другой стороны, приготовился нанести последний, решающий удар, но в эту секунду между ними встал Доминик.
— Думаю, вполне достаточно, джентльмены. Неплохая разминка.
Тем не менее Грининг очень быстро пришел в себя. В глазах его вновь появилось осмысленное выражение, и он с холодным презрением уставился на Томаса.
— Снимите с меня перчатки, Доминик, — только и сказал он. Не стал даже вытирать кровь с лица. Доминик расшнуровал перчатки, и Грининг молча, держась, как всегда, прямо вышел из боксерского зала.
— Вместе с ним уходит от меня и работа, — сказал Том.
— Вполне возможно, — не стал успокаивать его Доминик, расшнуровывая его перчатки. — Но овчинка стоила выделки. По крайней мере, для меня. — И он широко улыбнулся.
В клубе ничего особенного не происходило целых три дня. В тот вечер в боксерском зале никого не было, кроме Грининга, Доминика и Томаса, но ни Томас, ни Доминик ни словом не обмолвились о кровавом поединке на ринге. Вполне возможно, Грининг сильно переживал из-за того, что его поколотил двадцатилетний парень, причем гораздо ниже его, Грининга, и поэтому не решался поднимать шум.
Каждый вечер, когда клуб закрывался, Доминик говорил Тому:
— Пока все спокойно. — И стучал по дереву.
Но вот, на четвертый день, Чарли, ответственный за раздевалку, подошел к Тому:
— Доминик вызывает тебя. Иди к нему в кабинет. Сейчас же.
Томас вошел в кабинет Доминика. Тот сидел за своим столом, пересчитывая девяносто долларов купюрами по десять баксов. Когда вошел Томас, он с печальным видом поднял голову.
— Вот, малыш, твое жалованье за две недели, — сказал он. — Ты уволен с сегодняшнего дня. Только сейчас состоялось заседание комитета.
Томас сунул деньги в карман. А я-то думал, что протяну здесь еще с годик, подумал он с явным сожалением.
— Зря вы не позволили мне нанести ему последний удар, — сказал он.
— Да, — согласился с ним Доминик, — я был не прав.
— Вам тоже это чем-то грозит?
— Вероятно. Береги себя, Том, — сказал, напутствуя его, Доминик. — И запомни только одну истину: никогда нельзя доверять богачам.
Они пожали друг другу руки. Том забрал в раздевалке из шкафа свои вещи. Он вышел из здания клуба, ни с кем больше не попрощавшись.
Рудольф проснулся ровно без четверти семь. Он теперь никогда не ставил будильник, в этом не было никакой необходимости.
Обычная утренняя эрекция. Нужно о ней забыть. Он полежал неподвижно в постели минуту, другую. Шторы на открытом окне шевелились, в комнате было холодно. Бледный зимний свет сочился сквозь шторы, освещая корешки книг на полке на противоположной от кровати стене.
Сегодня — необычный день. Накануне вечером перед закрытием магазина он вошел в кабинет Калдервуда и положил толстый пакет из манильской оберточной бумаги на стол хозяина.
— Вот, прошу вас, прочитайте!
Калдервуд с подозрением посмотрел на пакет.
— Что в нем? — спросил он, небрежно тыча своим коротким тупым пальцем в толстый конверт.
— Довольно сложно сразу объяснить, — ответил Рудольф. — Мы все с вами подробно обсудим после того, как вы это прочтете.
— Еще одна из твоих безумных идей? — недоверчиво спросил Калдервуд.
Казалось, толщина пакета его раздражала, действовала ему на нервы.
— Опять на что-то меня подбиваешь, да?
— Угу, — улыбнулся Рудольф.
— Известно ли тебе, молодой человек, — спросил Калдервуд, — что содержание холестерина в моем организме значительно увеличилось после того, как я принял тебя на работу? Значительно.
— Миссис Калдервуд постоянно просит меня, чтобы я уговорил вас отдохнуть хотя бы пару недель.
— Даже сейчас? — фыркнул Калдервуд. — Она, конечно, не знает, что тебе нельзя доверить магазин даже на десять минут. Скажи ей об этом, когда она снова придет к тебе с просьбой помочь отправить меня в отпуск.
Но, уходя с работы, он все же захватил с собой пухлый запечатанный пакет.
Прочтет, конечно, дома. Главное, пусть начнет читать, потом уже не остановится, покуда не дочитает все до конца. Рудольф в этом был уверен.
Он все еще лежал под одеялом в холодной комнате, решив, что не станет вскакивать, как очумелый, рано утром, а полежит в теплой кровати и обдумает, что сказать старику, когда войдет в его кабинет. Потом передумал. К черту! Успокойся, Рудольф, к чему лишние волнения? Радуйся, что наступило еще одно утро.
Сбросив с себя одеяло, он подскочил к окну и резким движением его захлопнул. Он старался не дрожать, снимая пижаму и надевая свою тяжелую спортивную форму. Натянул на ноги шерстяные носки, надел теннисные туфли на толстой резиновой подошве. Набросив на костюм клетчатую драповую куртку, вышел из квартиры, осторожно закрыв за собой дверь, чтобы не разбудить мать.
Внизу перед домом его уже ожидал Квентин Макговерн. Тоже в спортивном костюме, поверх него — толстый свитер. Шерстяная шапочка надвинута на голову по самые уши. Квентин, четырнадцатилетний мальчик, старший сын в негритянской семье, жившей через улицу напротив их дома. Рудольф бегал вместе с ним по утрам.
— Привет, Квент, — поздоровался Рудольф.
— Привет, Руди, — ответил Квентин. — Сегодня действительно холодно. Моя мама говорит, что на это способны только ненормальные.
— Посмотрим, что она скажет, когда ты привезешь ей медаль с Олимпийских игр.
— Я уже сейчас слышу, как она радуется. Могу побиться об заклад.
Руди открыл двери гаража, где он арендовал место для своего мотоцикла. Где-то в глубине сознания возникли неясные воспоминания. Другие двери, другое темное пространство, другая машина. Гоночная лодка на заброшенном складе, специфический запах реки, безжизненно повисшие, словно плети, руки отца.
Но через несколько секунд воспоминание ушло и он вернулся снова в Уитби, где не было ни реки, ни отца, а был негритянский мальчик, стоявший перед ним в спортивном костюме. Руди выкатил мотоцикл. Натянул кожаные с шерстяной подкладкой перчатки, вскочил на переднее сиденье, завел мотор. Квентин забрался на заднее сиденье, обхватив его руками за талию. Они помчались по улице, и на холодном, пощипывающем лицо ветру на глазах у них выступили слезы.
До университетского стадиона было всего несколько минут быстрой езды. Колледж Уитби теперь стал университетом. Поле не было обнесено забором, но с одного его края стояло несколько деревянных трибун. Рудольф, поставив мотоцикл у одной из трибун, бросил на сиденье куртку.
— Сними-ка свитер, — посоветовал он Квентину, — если не хочешь простудиться на обратном пути.
Квентин глядел в поле. Он дрожал всем телом. Почти прозрачный холодный туман поднимался от газона.
— Мама все же была права, — сказал он. Но решительно снял свитер, и они начали медленную пробежку по гаревой дорожке.
Когда Рудольф учился в колледже, у него не оставалось времени на спорт, и он не принимал участия в выступлениях студенческой легкоатлетической команды. Его забавляло, что вот сейчас он, важный человек, занятой молодой менеджер, мог уделять утренней пробежке рысцой по полчаса ежедневно, все дни недели, кроме воскресенья. Он занимался этим не только ради физических упражнений, а чтобы держаться в хорошей форме, и, кроме того, ему нравились утренняя тишина, терпкий запах дерна, ощущение ритма смены времен года, стук подошв туфель о твердое покрытие дорожки. Начал он бегать по утрам один, но однажды увидел стоящего перед домом Квентина в спортивном костюме. Мальчик сказал, обращаясь к нему:
— Мистер Джордах, я вижу, как вы каждое утро перед работой бегаете, не разрешите ли мне бегать вместе с вами?
Рудольф хотел отказать мальчику. Ему так нравилось побыть одному ранним утром, так как целый день в магазине его окружали толпы людей. Но Квентин добавил:
— Знаете, я член школьной сборной команды. Мне нужно серьезно заняться бегом, чтобы улучшить свои результаты. Вам не нужно со мной разговаривать. Просто разрешите мне бежать рядом с вами, вот и все.
Он говорил так робко, застенчиво, тихо, не просил открыть ему секреты легкоатлетического мастерства, и Рудольф сразу понял, каких усилий стоило этому черному мальчишке обратиться с такой просьбой к взрослому белому человеку, с которым он и здоровался-то всего пару раз в своей жизни.
К тому же отец Квентина работал шофером на грузовике, доставлял товары в их магазин. Рабочие взаимоотношения, подумал Рудольф. Их нужно стимулировать. Для чего расстраивать работягу? Все демократы — объединяйтесь!
— О'кей, — согласился он. — Приходи!
Мальчишка, нервно улыбнувшись, побежал по улице вприпрыжку рядом с Рудольфом к его гаражу.
Они легкой трусцой сделали два круга по стадиону, потом сделали спринтерский рывок, снова стометровку, потом бег трусцой, опять пробежали два круга трусцой и последние четыреста метров — выкладываясь до конца. Квентин, долговязый мальчик с длинными, худыми ногами, отличался особой плавностью в беге. На него было приятно посмотреть. Хорошо, что он рядом, думал Рудольф. Вместе с ним и Рудольф стал бегать быстрее. Один он не стал бы так выкладываться. Они, пробежав в разминочном темпе еще пару кругов, закончили тренировку и, набросив на себя верхнюю одежду, на мотоцикле помчались назад, домой, по улицам просыпающегося города.
— Увидимся завтра, Квент, — сказал Рудольф, оставляя мотоцикл на тротуаре.
— Спасибо! До завтра!
Рудольф, помахав ему на прощание, вошел в дом. Ему нравился этот парнишка. Им вдвоем удалось преодолеть естественную человеческую лень, испытать себя в любую погоду, в любое время года. Летом он подыщет какую-нибудь работу для своего юного друга в своем магазине. Деньги их семье не помешают.
Когда он вошел в квартиру, мать уже встала.
— Ну как там, на улице?
— Очень холодно, — ответил Рудольф. — Лучше оставайся дома, нечего высовывать нос в такую стужу.
Они давно продолжали эту игру, делая вид, будто мать, как когда-то в прошлом, каждый день выходит на улицу.
Рудольф вошел в ванную комнату, принял вначале обжигающий горячий душ, потом с минуту постоял под ледяной струей. Когда он наконец завернул кран, у него зуб на зуб не попадал. Он слышал, энергично растирая тело мохнатым полотенцем, как мать на кухне включила соковыжималку, приготовить ему сок из апельсинов, потом стала варить для него кофе. Она так тяжело передвигалась, что казалось, кто-то тащит по полу тяжелый мешок. Он вдруг подумал, вспомнив свой резвый спринтерский бег на промерзшей гаревой дорожке: «Если я когда-нибудь стану таким, как она, то попрошу, чтобы меня пристрелили».
Он взвесился на напольных весах в ванной. Сто шестьдесят фунтов. Нормально. Руди презирал тучных людей. В магазине он старался избавиться от полных продавцов, хоть и не открывал Калдервуду истинных причин их увольнения.
Прежде чем одеться, брызнул дезодорантом на подмышки. Впереди длинный день, а в холодную погоду в магазине всегда жарко натоплено. Надел серые фланелевые брюки, мягкую голубую сорочку с темно-красным галстуком, коричневый твидовый спортивный пиджак. В первый год, когда он работал помощником менеджера, он обычно ходил в скромных, строгих черных деловых костюмах, а когда стал продвигаться по служебной лестнице вверх, перешел на более неформальный стиль одежды. Он, конечно, слишком молод для такого важного поста, и он следил за тем, чтобы не выглядеть напыщенным. Именно по этой причине он приобрел мотоцикл. Разве мог кто-нибудь сказать, что этот молодой человек слишком много о себе воображает, если помощник менеджера с ревом подкатывает на своем мотоцикле к магазину в любую погоду без головного убора. Он старался не вызывать зависть окружающих. Рудольф мог теперь позволить себе купить и автомобиль, но отдавал пока предпочтение мотоциклу. От частых поездок на нем у Рудольфа был всегда здоровый цвет лица, будто он проводил много времени на свежем воздухе, на природе. Ну а если ты еще и загорелый, особенно зимой, то это позволяет чувствовать себя гораздо выше всех этих бледных, немощных людей. Теперь Рудольф понимал, почему Бойлан всегда пользовался кварцевой лампой. Дешево и сердито, думал он, своего рода мужская косметика. Но он никогда не будет пользоваться кварцевой лампой, он легко может стать мишенью для насмешек со стороны тех, кто знал о существовании этих ламп и догадывался, к каким недостойным уловкам он прибегает.
Рудольф вошел на кухню, поцеловал мать и поздоровался с ней. Она улыбнулась ему кокетливо, как девчонка. Если он забывал поцеловать ее, то приходилось выслушивать за завтраком нудный, длинный монолог о том, как плохо она спала сегодня ночью и что все лекарства, выписываемые ей врачами, напрасная трата денег. Он не говорил матери, сколько зарабатывает, и даже не намекал, что мог бы найти для них куда более просторное, комфортабельное жилище. Руди никогда не устраивал в доме никаких развлечений, так как деньги ему нужны были для других целей.
Сев за стол, он выпил апельсиновый сок, чашку кофе, сжевал тост. Мать ограничилась кофе. У нее были гладкие, прямые волосы, а под глазами ужасные, фиолетовые мешки. Но даже сейчас, на его взгляд, она выглядела нисколько не хуже, чем три года назад. Вполне возможно, она дотянет до девяноста. Руди даже в мыслях не упрекал ее за долгожитие. Ее присутствие на этом свете обеспечивало ему отсрочку от воинского призыва. Ведь он — единственный кормилец матери-инвалида. Последний и самый дорогой подарок от матери — она уберегла его от промерзших окопов в далекой Корее.
— Сегодня ночью мне приснился сон, — сказала она. — Я видела во сне Тома, будто ему только исполнилось восемь лет. Он был похож на мальчика из церковного хора на Пасху. Он пришел ко мне в комнату и сказал: «Прости меня, мама…» — Она мрачно допила свой кофе. — Том не снился мне целую вечность. Ты что-нибудь знаешь о нем?
— Нет, ничего.
— Может, ты что-то скрываешь от меня?
— Нет. Зачем мне что-то скрывать?
— Мне хотелось бы взглянуть на него перед смертью, — печально сказала она. — Все же он моя плоть и кровь.
— Ты еще долго будешь жить, — успокоил ее сын.
— Может быть, — подхватила она. — У меня такое чувство, что, когда наступит весна, мне станет значительно лучше. И мы снова сможем ходить с тобой на прогулки.
— Это было бы замечательно, — Рудольф допил кофе и поднялся со своего стула. Он поцеловал ее на прощание. — Я куплю все к обеду, — сказал он. — По дороге домой.
— Только не говори мне что, — кокетливо сказала она. — Пусть это будет для меня сюрприз. Идет?
— Идет! — весело откликнулся он. — Постараюсь тебя удивить!
Рудольф вошел в магазин, когда ночной сторож сидел еще на своем месте, у служебного входа. Он принес с собой утренние газеты — купил их по дороге на работу.
— Доброе утро, Сэм, — поздоровался с ним Рудольф.
— Привет, Руди, — радушно ответил ночной сторож. Рудольф попросил всех старых служащих, которых он знал со времени поступления сюда, обращаться к нему только по имени.
— Ранняя птаха, — сказал сторож. — Когда мне было столько, сколько тебе сейчас, никакой силой меня нельзя было вытащить из теплой постели.
Именно поэтому ты в твоем возрасте всего лишь ночной сторож, Сэм, подумал Рудольф, но ничего не сказал. Лишь улыбнувшись в ответ, он прошел в свой кабинет через весь пока еще слабо освещенный, до конца не проснувшийся магазин. Опрятный, просторный кабинет, два стола: один для него, второй — для его секретарши, мисс Джайлс, пожилой, но еще энергичной старой девы. На широких полках разложены стопки журналов — американский «Вог», «Вог» французский, «Севентин», «Глэмор», «Харперс базар», «Эсквайр», «Хаус энд Гарден» — все они были для него кладезем информации. Он читал их внимательно, от корки до корки. Из них Рудольф черпал новые идеи для более эффективной работы универмага. Сам город и его жизнь менялись стремительно. Из Нью-Йорка сюда приезжало все больше людей, и они, не задумываясь, щедро тратили свои деньги. Местное население жило теперь гораздо лучше, чем прежде, и постепенно начало перенимать более изысканные манеры приезжих. Калдервуд вел упорные оборонительные бои, пытаясь предотвратить превращение его солидного, для удовлетворения нужд среднего класса, магазина в то, что он презрительно называл ярмарочным мешком всевозможных причуд и мишуры, но годовой финансовый отчет говорил в его, Рудольфа, пользу, и он продолжал вводить одно новшество за другим, и с каждым месяцем ему становилось все легче осуществлять свои идеи на практике. Калдервуд даже согласился после целого года стойкого сопротивления отделить стеной часть слишком большой торговой площади в зале доставки товаров на дом и превратить этот отсек в винный магазин, где посетителям предлагались изысканные французские вина, которые Рудольф, помня, чему научил его в этой области Бойлан, выбирал для своего магазина лично.
Рудольф не видел Бойлана с того дня, когда получил диплом. Тем летом он дважды звонил Рудольфу, осведомлялся, свободен ли он, не хочет ли с ним пообедать, но Рудольф ограничивался отправлением Бойлану чека по сто долларов в счет выплаты ему четырехтысячного долга. Бойлан не обналичивал его чеки, но Рудольф был уверен, что когда-нибудь он все же пойдет в банк и сразу получит приличную сумму, за которую не будет стыдно ни ему, Рудольфу, ни Бойлану. Рудольф нечасто думал о Бойлане, но когда такое случалось, осознавал, что испытывает к этому человеку довольно сложное чувство — смесь презрения с благодарностью. С его деньгами, его свободой, размышлял Рудольф, этот человек позволяет себе быть несчастным. Вот он, основной симптом его, Бойлана, слабости, и Рудольф, который всегда старался искоренить любые признаки слабости в себе, не переносил ее ни в ком другом. Вилли Эбботт, Тедди Бойлан — два сапога пара!
Рудольф разложил перед собой газеты. «Новости Уитби», утренний выпуск «Нью-Йорк таймс», только что доставленный первым поездом. На первой полосе сообщалось о тяжелых боях вдоль 38-й параллели1, о новых обвинениях, выдвинутых в Вашингтоне сенатором Маккарти в отношении государственной измены и «красного» проникновения. На первой странице «Новостей Уитби» было сообщение о голосовании по поводу введения новых налогов для нужд школьного совета (законопроект не прошел). Тут же рассказывалось о лыжниках, облюбовавших с началом зимнего сезона новое место для катания неподалеку от Уитби. Естественно, у каждого города — свои заботы, свои интересы.
Он раскрыл «Новости Уитби» на внутренних страницах. Цветное рекламное объявление на полстраницы о поступлении в универмаг новой партии шерстяных платьев и свитеров. Как, однако, все небрежно сделано, аляповатые краски расплылись. Рудольф сделал пометку в блокноте — сегодня же нужно будет позвонить в редакцию, выяснить, в чем дело.
Открыв биржевой раздел, он минут пятнадцать внимательно изучал приведенные там цифры. Когда у него появилась первая свободная тысяча долларов, Рудольф пошел к Джонни Хиту и попросил его лично вложить в какое-нибудь дело его деньги. Джонни, которому приходилось иметь дело со счетами в миллионы долларов, с самым серьезным видом согласился и теперь опекал все биржевые сделки Рудольфа с таким вниманием, словно он, Рудольф, — самый важный клиент в их брокерской фирме. Его доходы по акциям были еще небольшими, но устойчиво росли. Изучив сообщения с биржи, он с удовольствием отметил, что сегодня утром стал почти на триста долларов богаче, чем был вчера, если верить газете. Он мысленно поблагодарил своего приятеля Джонни Хита за его услуги, и, вытащив карандаш, приступил к разгадыванию кроссворда. Это были самые приятные минуты за весь рабочий день. Если ему удавалось разгадать весь кроссворд до девяти утра, до открытия магазина, то он начинал свой день с волнующего чувства одержанного триумфа.
Номер 14 по горизонтали: имя Хипа. Четыре буквы. «Урия1», — написал Рудольф.
Рудольф уже заканчивал кроссворд, когда зазвонил телефон. Он посмотрел на часы. Коммутатор начинает работу раньше, с удовлетворением отметил он и левой рукой поднял трубку.
— Слушаю! — произнес он, заполняя буквами квадратики со словом «вездесущий» по вертикали.
— Джордах, это вы?
— Да. А кто это?
— Дентон, профессор Дентон.
— Как поживаете, сэр? — Он задумался над словом «здравомыслие» — третья буква "р".
— Мне не хотелось отрывать вас от работы, но не могли бы мы с вами сегодня встретиться? — Голос у Дентона был какой-то необычно тихий, он пытался говорить шепотом, словно опасался, что его кто-нибудь подслушивает.
— Конечно, конечно, о чем речь? — радушно ответил Рудольф, вписывая по буквам слово «степенность» в нижнюю последнюю строчку кроссворда. Он довольно часто виделся с Дентоном, главным образом в библиотеке колледжа, когда ему были нужны книжки по менеджменту и экономике. — Я весь день в магазине.
В трубке послышался странный, непонятный звук.
— Давайте встретимся в другом месте, не в магазине. Вы сегодня свободны во время ланча?
— На ланч у меня всего сорок пять минут…
— Вполне достаточно. Можно встретиться где-нибудь поблизости от магазина. — Дентон, казалось, задыхался, словно старался сказать все поскорее. На лекциях он всегда говорил медленно, громко, размеренно. — Может, у «Рипли»? Это за углом, рядом с магазином.
— Хорошо, — ответил Рудольф, удивляясь, что профессор назначил ему место встречи в ресторане. «Рипли», правда, был не столько рестораном, скорее он походил на салун, куда частенько захаживали работяги, которым больше хотелось утолить терзающую их жажду, чем как следует поесть. В общем, это было не совсем подходящее место для стареющего профессора современной истории и экономики. — В двенадцать пятнадцать. Вас устраивает?
— Я буду там, Джордах. Благодарю вас, благодарю. Вы так добры ко мне. Ну, до встречи, до двенадцати пятнадцати, — снова быстро проговорил профессор. — Трудно передать, как я ценю…
Он почему-то повесил трубку на середине фразы.
Рудольф недовольно поморщился. Интересно, что так тревожит Дентона? Бросает трубку. Он посмотрел на часы. Ровно девять. Дверь его кабинета была открыта настежь. Вошла секретарша, поздоровалась с ним:
— Доброе утро, мистер Джордах.
— Доброе утро, мисс Джайлс, — ответил он, с раздражением выбрасывая «Таймс» в мусорную корзину. Из-за профессора Дентона ему так и не удалось разгадать кроссворд до девяти. Дурное предзнаменование.
Рудольф совершил свой первый за день обход магазина. Он шел не спеша, любезно улыбаясь продавцам, не останавливаясь, делая вид, что не замечает кое-какие упущения. Позже, когда вернется в свой кабинет, он продиктует секретарше составленные им памятки для заведующих соответствующих отделов. Укажет, что галстуки на прилавке не аккуратно сложены, а свалены кучей; что мисс Кейл в отделе косметики явно перестаралась с тенями вокруг глаз; что вентиляция в чайном кафе с фонтанчиками для питья оставляет желать лучшего.
С особым интересом он осматривал те отделы, которых прежде не было, — это он заставил старика Калдервуда их открыть. Маленький бутик, продававший старинные драгоценные изделия, итальянские свитера, французские шарфы, меховые шапки, поразительно успешно вел торговлю; кафетерий с фонтанчиками для питья (его изумляла способность покупательниц весь день что-то жевать) не только приносил солидный доход, но и стал местом встречи за ланчем многих домохозяек города, которые редко уходили из магазина без покупок; секция по продаже лыж в отделе спортивных товаров, в которой всем заправлял атлетически сложенный молодой парень по имени Ларсен, приводивший в восторг местных девушек, когда зимой по воскресеньям лихо, стремительно мчался на лыжах вниз по ближайшим склонам. Ему, по мнению Рудольфа, просто преступно мало платили, если учесть, что своим искусством опытного лыжника он залучал в свою секцию массу покупателей. Для этого ему нужно было лишь съезжать с высокой горы хотя бы раз в неделю. Ларсен предложил Рудольфу научить его кататься на лыжах, но тот с благодарной улыбкой отказался.
— Я не могу позволить себе сломать ногу, — отшутился он.
Отдел пластинок — тоже его идея. Этот отдел привлекал множество молодых людей, которые щедро сорили пожертвованиями своих родителей на их карманные расходы. Калдервуд, люто ненавидевший всякий шум, не выносивший бесцеремонного поведения большинства современной молодежи (его собственные три дочери, две из них — уже настоящие леди, а третья — тинэйджер с бледным личиком, всегда вели себя достойно, с викторианской учтивостью), упорно, активно возражал против его затеи.
— Я не намерен устраивать в своем магазине крикливый балаган, — ворчал он. — Я не хочу и дальше развращать американскую молодежь этими дикими варварскими звуками, которые нынче все почему-то называют музыкой. Оставь меня в покое, Джордах, оставь несчастного старомодного торговца в покое, прошу тебя!
Но Рудольф представил ему статистические данные о том, какую сумму ежегодно в Америке тратят тинэйджеры на пластинки, и пообещал, чтобы не раздражать Калдервуда и других посетителей, установить звуконепроницаемые кабины, и Калдервуд уступил. Иногда Рудольф его злил, раздражал, но он всегда был отменно вежлив и терпелив, и все их стычки в большинстве случаев заканчивались мирным исходом. Среди своих Калдервуд хвастался по поводу того, какой у него толковый сообразительный помощник и какой он сам, Калдервуд, прозорливый человек — сумел выбрать именно этого парня из толпы, именно его. Он удвоил ему жалованье, хотя Рудольф его об этом не просил, и даже выдал премию на Рождество — три тысячи долларов. «Он не только модернизирует магазин, — говорил Калдервуд, если только рядом не было Рудольфа, — этот сукин сын модернизирует и меня самого. Ну а если как следует разобраться, то я его нанимал именно для этого!»
Раз в месяц он приглашал Рудольфа на обед в свой дом, где царили мрачные пуританские манеры, где его дочери говорили только, когда к ним обращались с вопросом, а из напитков на стол не подавали ничего крепче апельсинового сока. Старшая — Пруденс1, и, нужно признать, самая из них привлекательная, несколько раз просила Рудольфа сопровождать ее на танцы в загородный клуб, и он не отказывал ей. Когда Пруденс оказывалась за пределами родительского дома, она вела себя отнюдь не в соответствии с викторианским приличием, но Рудольф не позволял себе вольностей. Он не собирался совершать банальный и опасный поступок — жениться на дочери босса.
Он вообще не собирался жениться. Ни на ком. Пока он не спешит. Три месяца назад Рудольф получил приглашение на свадьбу Джулии. Она выходила замуж в Нью-Йорке за некоего Фитцджеральда. На свадьбу он не поехал, но когда составлял поздравительную телеграмму, в глазах были слезы. Он, конечно, презирал себя за эту слабость и теперь с головой ушел в работу, стараясь навсегда забыть Джулию. Ему это почти удалось.
Рудольфа раздражали другие девушки. Когда он ходил по магазину, он замечал кокетливые взгляды продавщиц. Они готовы были пофлиртовать с ним в любую минуту и были бы просто счастливы встречаться с ним. Мисс Салливан с волосами цвета вороного крыла, работающая в бутике; мисс Брундивайн, высокая, гибкая и стройная, из отдела товаров для молодежи; мисс Соамс из отдела пластинок, небольшого роста блондинка с пышной грудью, постоянно пританцовывающая под музыку и томно улыбающаяся ему, когда он проходил мимо. Еще, наверное, шесть-семь других. Соблазн, конечно, был велик, но он подавлял в себе все искушения и относился ко всем девушкам в магазине одинаково бесстрастно. В магазине Калдервуда никогда не устраивали вечеринок, и поэтому не представлялось случая под предлогом выпитого пофлиртовать с кем-нибудь из них.
Та ночь, проведенная в постели Мэри-Джейн в Нью-Йорке, и уже почти забытый ночной телефонный звонок из пустого холла отеля «Сент-Мориц» закалили его, позволили безжалостно наступать на горло своему сексуальному желанию.
В одном теперь Рудольф был абсолютно уверен: в следующий раз, когда он сделает предложение девушке, она непременно ответит ему «да».
Проходя мимо отдела пластинок, Рудольф мысленно сделал заметку, что нужно либо подыскать в отдел пожилую продавщицу, либо тактично намекнуть мисс Соамс, чтобы она носила под свитером бюстгальтер.
Он просматривал эскизы весеннего оформления витрин с Бергсоном, молодым художником, занимавшимся их оформлением, когда вдруг зазвонил телефон.
— Руди, — в трубке послышался голос Калдервуда, — зайди ко мне в кабинет.
— Сейчас, мистер Калдервуд, — Рудольф положил трубку. — Думаю, что все это подождет, — сказал он Бергсону.
Бергсон стал для него настоящей находкой. Он делал декорации для летнего театра в Уитби, и они очень нравились Рудольфу. Он предложил художнику оформить витрины магазина Калдервуда на зиму. До появления Бергсона оформление витрин происходило наобум, от случая к случаю, все отделы вели упорную борьбу за выставочное место для своих новых замыслов, и им было наплевать на то, как выглядят витрины других отделов. Не складывалось единой, цельной картины, все было вразнобой. Бергсон коренным образом изменил эту практику. Это был небольшого роста, грустный молодой человек, которому никак не удавалось пробиться в среду дизайнеров в Нью-Йорке. Он был очень благодарен Рудольфу за предложение поработать у него зимой и вкладывал в работу всю душу, весь свой талант. Он привык работать с дешевым подручным материалом для спектаклей летнего театра и при оформлении витрин придерживался того же курса на недорогие отделочные материалы, стараясь восполнить эту дешевизну блеском своего таланта.
Разложенные им на столе Рудольфа эскизы были посвящены одной теме — наступлению весны, и Рудольф уже похвалил за них художника, заметив, что ничего подобного прежде в витринах Калдервуда не было. Хотя Бергсон был довольно мрачным человеком, Рудольф с удовольствием работал с ним по нескольку часов подряд, чего не скажешь о нудных продолжительных совещаниях с заведующими отделов, и прежде всего отдела учета расходов и смет. При четком контроле и идеальном порядке в магазине, считал Рудольф, нет никакой необходимости постоянно заглядывать в балансовый отчет или устраивать ежемесячные проверки.
Дверь в кабинет Калдервуда была, как всегда, широко распахнута, поэтому, увидев Рудольфа, он сказал:
— Входи, входи, Руди, и закрой за собой дверь!
На столе перед ним были разложены те самые бумаги, которые Рудольф передал ему в плотном конверте из манильской бумаги.
Рудольф сел напротив старика в ожидании разговора.
— Руди, — тихо произнес Калдервуд, — ты самый удивительный молодой человек из всех, кого мне приходилось до сих пор встречать.
Рудольф промолчал.
— Кто еще, кроме тебя, читал это? — спросил Калдервуд, прикрыв бумаги рукой.
— Никто.
— Кто их перепечатывал? Мисс Джайлс?
— Я сам. Дома.
— Ты все продумываешь заранее, не так ли? — Скорее всего, это был не упрек, но и не комплимент, это точно.
Рудольф молчал.
— Кто сообщил тебе, что у меня есть у озера земельный участок площадью тридцать акров? — резко спросил Калдервуд.
Официально этим участком владела какая-то корпорация с нью-йоркским адресом. И Джонни Хиту пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить, кто же реальный владелец земли. Оказалось — Дункан Калдервуд.
— Я не могу вам этого сказать.
— Не может сказать, не может сказать, — нетерпеливо забормотал Калдервуд. — Этот парень не может ничего сказать. «Молчаливое поколение», как говорят эти ребята из «Таймс». Руди, я ни разу не застукал тебя на лжи с первого дня, как увидел, и не думаю, что ты станешь лгать мне сейчас.
— Я не стану лгать вам, сэр, — спокойно ответил Рудольф.
Калдервуд переворошил бумаги на столе.
— Скажи, это какой-то хитроумный трюк, чтобы захватить мое дело, так?
— Нет, сэр, вы ошибаетесь. Это всего лишь рекомендации, как воспользоваться всеми преимуществами вашего положения, вашей собственностью. Нужно развиваться вместе с обществом, расширить круг своих интересов. Нужно извлекать больше выгоды из налоговых законов и в то же время оставить после себя солидное состояние жене и дочерям.
— Сколько в этом твоем опусе страниц? — спросил Калдервуд. — Пятьдесят? Шестьдесят?
— Пятьдесят три.
— Хочу спросить тебя, — фыркнул Калдервуд. — Ты это все сам придумал?
— Сам, конечно, — небрежно ответил Рудольф. Для чего ему сообщать Калдервуду, что вот уже несколько месяцев подряд он методично заставлял Джонни напрягать свои мозги и что именно Джонни принадлежит большая часть всего разработанного ими проекта.
— Хорошо, хорошо, — проворчал Калдервуд. — Я посмотрю.
— Если позволите, один совет, сэр, — сказал Рудольф. — Думаю, вам следует все это тщательно и подробно обсудить с вашими адвокатами в Нью-Йорке и с вашими банкирами.
— Что тебе известно о моих адвокатах в Нью-Йорке, интересно знать? — подозрительно спросил Калдервуд.
— Мистер Калдервуд, — ответил он. — Не забывайте, что я уже давно работаю на вас.
— О'кей. Предположим, что после тщательного изучения твоего предложения я пойду на то, что ты здесь предлагаешь, черт бы меня побрал! Организую акционерную компанию, выпущу акции, получу соответствующие кредиты от банков, построю этот проклятый торговый центр с театром у озера, как последний идиот. Предположим, я пойду на это. Но тебе-то какая выгода?
— В таком случае я вправе ожидать назначения на должность председателя правления компании с соответствующим жалованьем и возможностью выкупить часть пакета акций в ближайшие пять лет. Вы будете президентом компании.
Дружище Джонни Хит! Он всегда говорил: «Не занимайся мелочевкой, думай масштабно, по-крупному».
— Я взял бы себе помощника, чтобы он вел дела в магазине, если буду заниматься чем-то другим.
— Вижу, ты все предусмотрел, не так ли, Руди?
Теперь Калдервуд не скрывал своего враждебного к нему отношения.
— Я работал над этим планом больше года, — тихо произнес Рудольф. — И старался предусмотреть все возможные проблемы.
— Ну а если я скажу «нет»? Положу всю твою писанину под сукно и навеки забуду о ее существовании. Что ты будешь в таком случае делать?
— Боюсь, что в этом случае мне придется подыскать более перспективную работу в конце года, мистер Калдервуд, — твердо сказал Рудольф.
— Я долгое время обходился без тебя, — строго сказал Калдервуд. — Думаю, что и впредь мне это удастся.
— Конечно, — спокойно ответил Рудольф.
Калдервуд угрюмо посмотрел на разложенные перед ним бумаги, вытащил наугад из кучи один листок, пробежал его глазами с подчеркнутым отвращением.
— Театр, надо же! — сердито воскликнул он. — У нас уже есть один театр в городе.
— Его сносят на следующий год.
— Ты, я вижу, тайком собираешь сведения, — уколол его Калдервуд. — Они хотели объявить об этом не раньше июня.
— Слухами земля полнится, — ответил Рудольф.
— Охотно верю. И находятся такие, которые к ним прислушиваются, так, Руди?
— Да, сэр, вы правы, — улыбнулся он.
Калдервуд, не выдержав, тоже улыбнулся.
— А что заставляет тебя так стараться, Руди? Бегать, вынюхивать?
— Вы же прекрасно знаете, что это не мой стиль работы, — не повышая голоса, ровным тоном ответил Рудольф. — Разве не так?
— Знаю, знаю, — признался Калдервуд. — Прости меня, вырвалось. Иди, работай. Я тебе дам знать о своем решении.
Когда Рудольф выходил из кабинета, Калдервуд снова углубился в бумаги. Рудольф медленно шел мимо прилавков. Он, казалось, помолодел и улыбался всем куда более дружелюбно, чем обычно.
Представленный Калдервуду проект был сложен, и он старательно изучил каждый его пункт, споря с самим собой. Город рос, постепенно расширялся, подступая к озеру. Более того, соседний городок Сидартон, расположенный в десяти милях от Уитби, теперь связывала с ним новая автомагистраль, и он тоже расширялся, рос в направлении озера с другой стороны. Загородные торговые центры сейчас росли как грибы после дождя по всей Америке, и люди привыкали делать в них самые разнообразные покупки. Земельный участок Калдервуда являлся наилучшим местом со стратегической точки зрения для такого маркета, чтобы обеспечить потребности покупателей высшего и среднего класса обоих городков, дома которых буквально усеяли теперь берега озера. Если Калдервуд ничего не предпримет и будет сидеть сложа руки, через год или два кто-то другой, какая-нибудь корпорация, несомненно, сумеет воспользоваться такой уникальной возможностью, к тому же новый торговый центр сильно подорвет объем продаж в универмаге Калдервуда. Чтобы не допустить такой ситуации, не позволить конкуренту угробить его бизнес, Калдервуду нужно постоянно думать о соперниках и конкурировать даже с самим собой.
В своем проекте Рудольф предусмотрел и место для ресторана и театра, чтобы привлекать покупателей в торговый центр в вечернее время. Летний театр после закрытия сезона можно превратить в кинотеатр. Также он предлагал начать строительство на озере недорогих жилых домов, а заболоченную местность на краю владений Калдервуда использовать для строительства предприятий легкой промышленности.
По совету Джонни Хита, Рудольф тщательнейшим образом обрисовал все льготы, которые закон предоставляет подобным предприятиям. Он был уверен, что все его аргументы в пользу создания компании открытого типа из новой ассоциации Калдервуда в конце концов переубедят упрямого старика. Реальные доходы, высокая покупательная способность людей, вначале магазин, а потом торговый центр непременно обеспечат высокую стоимость продаваемых на бирже акций. А после смерти Калдервуда его наследникам, жене и дочерям, не придется продавать всю компанию, чтобы заплатить налоги по полученному наследству. Они продадут лишь часть акций, сохранив контрольный пакет акций компании за собой. Целый год, который Рудольф затратил на составление проекта и изучение работы корпорации, законов о налогообложении и недвижимости, он с удовлетворением поражался, как можно самим деньгам защитить себя в хитроумной американской экономической системе. Он не испытывал особых угрызений совести, трактуя тот или иной закон в свою пользу. В каждой игре — свои правила. Он теперь знал существующие правила и строго ими руководствовался. Появятся другие — он будет руководствоваться ими. Вот и все.
Профессор Дентон ждал его в баре, явно чувствуя себя неуютно среди местных завсегдатаев, ни один из которых, казалось, на пушечный выстрел не приближался к колледжу.
— Спасибо! Как хорошо, как хорошо, что вы пришли, Рудольф, — торопливо, низким голосом заговорил Дентон. — Я тут пью бурбон. Заказать вам что-нибудь?
— Я не пью на работе, — сказал Рудольф, спохватившись, что напрасно это сказал. Звучит так, словно он не одобряет профессора, который пьет спиртное днем.
— Похвально, похвально, — сказал Дентон. — Нужно, чтобы голова на работе была ясной. Обычно я тоже не пью до конца рабочего дня, но…— Он взял Рудольфа за руку.
— Может, присядем? — Он махнул рукой в сторону последней кабинки в ряду у противоположной стены бара. Тщательно отсчитав деньги, он оставил какую-то мелочь на стойке и, не выпуская руки Рудольфа, повел его к кабинке. Они сели за столик напротив друг друга. На нем лежали два захватанных грязными пальцами меню. Они стали изучать меню.
— Мне суп и гамбургер, — сделал заказ подошедшей официантке Дентон. — Чашку кофе. А вам, Рудольф?
— То же самое, — ответил тот.
Официантка старательно, мучительно долго записывала заказ в свой блокнот, ясно — неграмотность, бич семьи, родовое наследие.
— По-моему, дела у вас идут хорошо, Джордах, — сказал Дентон, сгорбившись над столиком, глядя на Рудольфа беспокойными глазами, сильно увеличенными толстыми стеклами очков в массивной стальной оправе. Он замахал руками, чтобы предвосхитить любые возражения со стороны Рудольфа. — Я все знаю, все, — заявил он. — Я получаю сведения от многих людей. Одна из них — миссис Дентон, постоянная покупательница вашего магазина. Она бывает в универмаге по три раза в неделю. Вероятно, вы ее иногда там встречали.
— Я видел ее на прошлой неделе, — подтвердил Рудольф.
— Она рассказывает, что универмаг процветает. Новая лицензия на новую жизнь. Не хуже, чем в большом городе. Да, людям нравится делать покупки. У вас масса новых товаров. И, кажется, деньги сегодня водятся у всех. За исключением, может, преподавателей колледжа…— Воспоминание о своей нужде заставило Дентона сморщить лоб. Но тут же он сказал: — Но это неважно. Я пришел сюда не для того, чтобы жаловаться. Несомненно, Джордах, вы правильно поступили, отказавшись от работы на кафедре. Академический мир, что с него взять? — с горечью в голосе сказал он. — Вечная вражда, зависть, предательство, кабала, черная неблагодарность — банка пауков. Куда лучше мир бизнеса. Даешь — берешь. Человек человеку — волк, если быть искренним до конца. И вверх, вверх, вверх, к самой вершине!
— В бизнесе все не совсем так, — мягко возразил Рудольф.
— Нет, конечно, я понимаю, — подхватил Дентон. — Все зависит от характера того или иного человека. Не следует сильно уповать на теорию, в результате можно утратить чувство реального, не замечать больше живых, не окаменевших форм. В любом случае я очень рад вашему успеху и уверен, что вы здесь не поступились своими принципами ни в малейшей степени.
Официантка принесла суп. Дентон сразу начал есть.
— Да, — продолжал он разглагольствовать, — если бы я начал все сызнова, то бежал бы от этих красных учебных корпусов, как от чумы. Они превратили меня в того, кого вы сейчас видите перед собой, — узкомыслящего, озлобленного неудачника, труса…
— Я не стал бы вас так называть, вы этого не заслужили, — возразил Рудольф, сильно озадаченный той жесткой характеристикой, которую давал себе Дентон.
Дентон всегда казался Рудольфу человеком самовлюбленным, ему нравилось лицедействовать перед чуткой студенческой аудиторией, когда он принимался пропагандировать свои представления о погрязшей в злодейских экономических преступлениях стране.
— Я живу в постоянном страхе, все время трясусь, — говорил Дентон, расправляясь с супом. — Дрожу и боюсь.
— Может, я чем-то могу помочь вам? — начал было Рудольф. — Я бы…
— У вас добрая, отзывчивая душа, Джордах, добрая душа. Я сразу вас выделил из всех. Один серьезный человек среди множества легкомысленных. Сострадание среди беспощадности. Поиск знаний там, где другие ищут только карьеру. О, я внимательнейшим образом следил за вами, следил все годы вашей учебы, Джордах. Вы пойдете далеко, смею вас заверить. Помяните мои слова. Я обучаю молодых людей уже более двадцати лет, через мои руки прошли тысячи, у них от меня не было секретов, и их будущее никогда не было для меня тайной за семью печатями. Помяните мои слова, Джордах.
Дентон покончил с супом, и официантка тут же принесла его гамбургер и кофе.
— И вы не станете добиваться своей цели, тираня своих же коллег, — продолжал высокопарно Дентон, вонзая вилку в мясо. — Я знаю ваш склад ума, я знаю ваш характер. Я наблюдал за вами долгие годы. У вас есть кодекс чести, у вас есть чувство собственного достоинства, у вас разборчивая душа, благородный ум. От этих вот глаз, Джордах, не спрячешься. Они замечают все, не только в аудитории, но и за ее стенами.
Рудольф молча ел, ожидая, когда выдохнется его хвалебный запал, понимая, что Дентон собирается попросить его о чем-то, если настолько словоохотлив перед тем, как перейти к делу, изложить свою просьбу.
— До войны, — все не успокаивался Дентон, яростно пережевывая гамбургер, — было куда больше молодых людей вашего склада, более прозорливых, более дальновидных, честных, и на них всегда можно было положиться. Многих из них нет сейчас в живых, они были убиты в местах, названия которых давно стерлись из нашей памяти. Ну а нынешнее поколение…— он печально пожал плечами, словно приходя в отчаяние от этой мысли. — Коварное, лицемерное, расчетливое. Все хотят все получить даром. Вы придете в ужас, если я вам скажу, с каким откровенным надувательством мне приходится сталкиваться на каждом экзамене, в курсовых работах. Ах, если бы у меня только были деньги. Я бы убежал из этой страны сломя голову и стал бы жить на острове. — Он нервно посмотрел на часы и с таинственным, заговорщическим видом огляделся по сторонам. В соседней кабинке никого не было, а четверо или пятеро посетителей, сгорбившихся над стойкой, находились далеко, вне пределов слышимости их разговора.
— Ну, думаю, пора перейти к сути дела. — Дентон еще больше понизил голос, наклонившись над столиком. — Джордах, я попал в беду!
Сейчас он попросит у меня адрес подпольного акушера, взволнованно подумал Рудольф. Он уже видел броские газетные заголовки: «Любовь на студенческой лужайке», «Профессор истории попадает в скверную историю с юной студенткой»…
Рудольф старался ничем не выдавать своей тревоги и сосредоточиться целиком на еде. Гамбургер был такой толстый, сочный, картошка вся пропитана маслом.
— Вы слышали, что я сказал? — прошептал Дентон.
— Вы сказали, что попали в беду.
— Совершенно верно. — В его голосе прозвучала профессорская нотка одобрения. Ясно: его студент его внимательно слушает. — В большую беду, — Дентон уже неторопливо попивал кофе. Сократ с чашечкой цикуты1. — Они напали на меня.
— Кто это «они»?
— Мои враги. — Глаза Дентона внимательно выискивали в баре его врагов, переодетых в работяг, потягивающих из кружек пиво.
— Когда я учился в колледже, — возразил Рудольф, — мне казалось, что вас все любили.
— Существуют разные подводные течения, — сказал Дентон, — водовороты, пучина, и студент о них и понятия не имеет. На кафедрах, во властных кабинетах. В кабинете самого президента. Я слишком был со всеми откровенен, не умел держать язык за зубами, и это мой главный недостаток. Я — человек слишком наивный, я поверил в миф об академической свободе. Мои враги только ожидали благоприятного момента. Заместитель заведующего кафедрой. Мне следовало его давно, еще несколько лет назад, уволить, эту безнадежную бездарь. Но я не сделал этого, пожалел его, и вот она, достойная раскаяния жалость! Этот заместитель хочет занять мою должность: давно вел на меня досье, записывал какие-то слухи, которые он собрал за стаканом вина, фразы, вырванные из контекста, всевозможного рода инсинуации. Они собираются принести меня в жертву, Джордах.
— Не могли бы вы поподробнее объяснить мне, что на самом деле происходит? — спросил Рудольф. — Тогда я посмотрю, чем смогу вам помочь.
— Конечно, конечно, вы сможете мне помочь, — Дентон отодвинул от себя тарелку с наполовину съеденным гамбургером. — Они наконец нашли свою ведьму. Эта ведьма — ваш покорный слуга!
— Я не совсем понимаю…
— Охота за ведьмами, — сказал Дентон. — Вы же читаете, как любой гражданин, газеты, не правда ли?.. Прогнать коммунистов из всех учебных заведений.
Рудольф невольно засмеялся:
— Вы же не коммунист, профессор, и вам это прекрасно известно.
— Потише, мой мальчик. — Дентон беспокойно огляделся по сторонам. — Не надо кричать на всю страну на эту тему!
— Чего вам опасаться, профессор, вам ведь ничто не угрожает, я уверен в этом, — пытался успокоить его Рудольф. Он решил перевести их разговор в шутливое русло. — Я боялся, что речь идет о чем-то на самом деле серьезном. Думал, может, от вас забеременела студентка.
— Вы можете смеяться, — печально сказал Дентон. — В вашем возрасте это допустимо. Но сейчас, смею вас заверить, уже никто не смеется ни в колледжах, ни в университетах. Мне предъявлено безумное, дикое обвинение: пятидолларовая бумажка, внесенная в какой-то благотворительный фонд в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, цитата из Карла Маркса на лекции. Боже, как экономисту читать курс по экономическим теориям девятнадцатого века без упоминания имени Карла Маркса?! Обычная шутка по поводу превалирующей на практике системы экономики на лекции по истории США немедленно запоминается студенту-идиоту, передается папаше, такому же слабоумному, как и он сам, а тот является командиром местного отделения «Американского легиона»1. Нет, молодой человек, вы ничего не знаете. Уитби получает от государства ежегодный грант на нужды сельскохозяйственного факультета. И вот какой-то пустомеля из законодательной ассамблеи произносит пылкую речь, создает комиссию и требует проведения расследования ради того, чтобы его имя появилось в газете! Патриот, защитник веры, отечества, алтаря! И вот в университете создан специальный комитет, Джордах. Только прошу вас, об этом ни слова ни одной живой душе. Его возглавляет сам президент. В его задачу входит расследование обвинений, выдвинутых против преподавателей факультета. Они хотят умилостивить государство, принести ему в жертву несколько строптивцев, в том числе и меня, чтобы не ставить под угрозу получение государственного гранта. Теперь картина для вас проясняется, Джордах?
— Ради бога…— взмолился Рудольф.
— Вот именно. Ради бога! Я, правда, не знаю, каких политических взглядов вы придерживаетесь…
— Я не занимаюсь политикой, — успокоил его Рудольф. — Я голосую за независимых кандидатов, ни от кого не завишу.
— Замечательно, просто превосходно, — воскликнул Дентон. — Но все же было бы лучше, если бы вы вошли в республиканскую партию. Подумать только, я голосовал за Эйзенхауэра! — глухо засмеялся он. — Мой сын принимал участие в корейской войне, а этот генерал обещал нам ее прекратить. Но как это доказать? Чего не наобещаешь ради победы на выборах?
— Чем конкретно я могу вам помочь, профессор? — спросил Рудольф.
— Сейчас мы к этому подходим. — Он допил кофе. — Университетский комитет собирается через неделю, чтобы обсудить мое дело. Во вторник, в два часа. Запомните время. Я знаю о выдвинутых против меня обвинениях в общих чертах: финансовая помощь организациям «Коммунистического фронта» в тридцатые годы, высказывания атеистического и радикального толка на лекциях, рекомендации книг для внеклассного чтения студентам весьма сомнительного характера. Обычная закулисная топорная работа, Джордах. Когда в стране царят такие настроения, когда такие люди, как Даллес1, разъезжая по всему миру, проповедуют ядерное уничтожение, когда все самые выдающиеся люди в Вашингтоне оклеветаны и превращены в мальчиков на побегушках, карьеру такого простого, бедного преподавателя, как я, запросто сковырнут, достаточно им только слово сказать, даже шепотом. К счастью, в нашем университете еще у некоторых сохранилась совесть, хотя очень сомневаюсь, что ее им хватит еще хотя бы на год. Короче, мне предоставлена возможность самозащиты, я могу как-то оправдаться, привести с собой свидетелей, которые поручатся за меня…
— Ну и что я должен буду там сказать?
— Все, что захотите, мой мальчик, — сказал Дентон разбитым голосом. — Я не собираюсь учить вас. Скажите откровенно, что думаете обо мне. Вы слушали мои лекции три года, мы проводили с вами немало внеклассного времени вместе, вы бывали у меня дома. Вы — умный молодой человек, и вас не обведешь вокруг пальца. Вы хорошо меня знаете, как и любого другого жителя нашего города. Скажете все, что захотите. Вы обладаете здесь безупречной репутацией, ваша университетская характеристика тоже безупречна, на ней ни пятнышка, вы — начинающий бизнесмен на взлете, ничем себя не скомпрометировавший, и ваши свидетельства будут очень ценными.
— Конечно, — сказал Рудольф. Это предвестие грядущих неприятностей. Начнутся нападки. Как к этому отнесется Калдервуд? Втягиваю магазин в политические споры о коммунистах. — Конечно, выступлю и дам показания, — сказал Рудольф. Какой неподходящий момент для таких разговоров, с раздражением подумал он. Впервые в своей жизни он почувствовал ту гордость собой, которую, наверное, испытывает трус, решившийся на смелый поступок.
— Я был уверен, что вы согласитесь, Джордах, — Дентон под наплывом эмоций крепко сжал ему руку. — Если бы вы знали, сколько людей мне в этом отказали, вы будете удивлены. Я ведь их всех считал друзьями, все последние двадцать лет. Гнусные перестраховщики. Малодушные трусы. Наша страна превращается в загон для побитых собак, Джордах. Должен ли я здесь перед вами поклясться, что никогда не был коммунистом?
— Что за абсурд, профессор! — упрекнул его Рудольф и посмотрел на часы. — К сожалению, мне пора возвращаться в магазин. Во вторник я приду на заседание комиссии. — Он порылся в карманах. — Позвольте, я за себя заплачу.
Дентон жестом остановил его.
— Это ведь я вас пригласил на ланч. Вы — мой гость. Идите, идите, мой друг, не смею вас больше задерживать. — Он встал, в последний раз оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто за ним действительно не следит, долго и горячо тряс Рудольфу руку.
Рудольф, взяв пальто, вышел из бара. Сквозь мутное стекло окна он увидел, как Дентон, остановившись у стойки, снова заказал себе выпивку.
Рудольф не торопился возвращаться в магазин, он шел, не застегивая пальто, хотя дул холодный ветер и день был сырой… Вокруг ничего не изменилось, и спешившие мимо него люди совсем не были похожи на побитых собак. Бедняга Дентон. Он вспомнил, что именно на лекциях Дентона впервые почувствовал некое озарение и понял, что может стать преуспевающим капиталистом. Он рассмеялся про себя. А вот бедолаге Дентону сейчас, судя по всему, не до смеха.
Рудольф чувствовал, что голоден после этой неудавшейся трапезы, и, войдя в магазин, сразу спустился в кафетерий в подвале, где заказал себе большой стакан молока с солодом и жадно выпил его под щебетание покупательниц вокруг. Их миру ничто не угрожало. Они все равно будут покупать себе платья по пятьдесят долларов, портативные радиоприемники, столики для телевизоров, сковородки, мебель для гостиной, кремы для ухода за кожей; доходы магазина будут все расти, а они со счастливыми лицами будут сидеть в своих клубах с сэндвичами на тарелках, мороженым и содовой.
Рудольф разглядывал этих спокойных, жующих, накрашенных женщин, тратящих деньги налево и направо, среди них были матери, невесты, девственницы, старые девы, любовницы; он прислушивался к их голосам, вдыхал смесь запахов самых разнообразных духов, поздравляя себя с тем, что не женат и его никто не любит. Рассчитываясь за свое молоко, он думал, что никогда не посвятит свою жизнь ни одной из этих весьма достойных дам. Он поднялся в свой кабинет.
На его столе лежало письмо, предельно краткое:
«Надеюсь, что ты скоро приедешь в Нью-Йорк. Я в жутком дерьме, и мне необходимо с тобой посоветоваться. Целую, Гретхен».
Он, бросив скомканное письмо в мусорную корзину, второй раз за день воскликнул:
— О, боже!..
В шесть пятнадцать он вышел из магазина. На улице накрапывал дождь. Калдервуд не обмолвился с ним ни словом после их утреннего разговора. Только дождя сегодня не хватало, с тоской подумал он, лавируя на своем мотоцикле через плотный поток машин. Почти доехав до дома, он вспомнил, что обещал матери купить что-нибудь к обеду. Выругавшись, он повернул назад, в деловую часть города, где магазины работали до семи. «Только не говори мне, что ты купишь, пусть это будет для меня сюрпризом», — вспомнил он слова матери. Твой любимый сын через две недели может оказаться в большой ж… Как тебе понравится такой сюрприз, мамочка?
Рудольф торопливо купил все, что нужно: небольшого цыпленка, картофель, банку горошка, половину пирога на десерт. Проталкиваясь через длинные очереди домохозяек, он вдруг вспомнил свой разговор с Калдервудом и мрачно улыбнулся. Молодой выдающийся финансист в окружении красоток, своих поклонниц, направляется на изысканную трапезу в фамильном особняке, фотографии которого часто появляются на глянцевых страницах журналов «Лайф» и «Хаус энд Гарден».
В последнюю минуту перед выходом из магазина он купил бутылку шотландского виски. Сегодня необходимо выпить.
Слегка охмелев, он рано лег, предаваясь скорбным размышлениям. Самое приятное, что сегодня было, — это пробежка утром с Квентином Макговерном. Вскоре он глубоко заснул.
Неделя прошла как обычно — рутина, больше ничего. Когда в магазине Рудольф сталкивался с Калдервудом, тот ничего не говорил ему о проекте, а лишь давал указания по работе своим обычным, слегка раздраженным, скрипучим голосом. Ни одно из произносимых им слов не наводило Руди на мысль о характере принимаемого Калдервудом решения.
Рудольф позвонил Гретхен по телефону-автомату (Калдервуд косо смотрел на тех, кто использовал для личных звонков служебные телефоны) и сообщил, что на этой неделе вряд ли сможет вырваться и приехать к ней в Нью-Йорк, но попытается это сделать в следующий уик-энд. Она, конечно, была разочарована, он чувствовал это по ее голосу. Она так и не сказала ему, что с ней случилось. «Дело терпит», — сказала она. Ну, раз терпит, значит, все не так плохо.
Дентон больше не звонил. Может, опасался, что, если будет надоедать, то рассерженный Рудольф откажется от своего обещания выступить в его защиту на заседании университетской комиссии по расследованию дела Дентона в следующий вторник. Нельзя исключать, что против Дентона у комиссии есть факты, о которых тому неизвестно, а может, он что-то скрыл. В этом случае Рудольф предстанет в дурном свете, а комиссия может решить, что он — его сообщник, или лгун, или, что еще хуже, дурачок. Но больше всего его волновало, что комиссия, несомненно, постарается покончить с Дентоном, следовательно, будет враждебно настроена к любому свидетелю, который вздумает помешать комиссии. Всю свою жизнь Рудольф старался вести себя так, чтобы его любили окружающие, особенно люди, облеченные властью. Мысль о том, что ему придется выступать перед группой преподавателей и профессоров, которые будут смотреть на него с недовольными, осуждающими лицами, не на шутку его беспокоила.
Всю неделю он мысленно произносил речи, в которых взывал к этим воображаемым суровым, неприступным лицам, речи, в которых достойно защищал Дентона, осуждая его безжалостных судей. Но, по здравом размышлении, ни одна из них его не удовлетворяла. Он решил, что нужно держаться перед членами комиссии спокойно и как можно более непринужденно, на месте оценить атмосферу в зале и действовать и говорить экспромтом в соответствии с этой оценкой. Если бы Калдервуд только знал, что он собирается сделать…
Все ночи до самого уик-энда он плохо спал, его тревожили сладострастные сны, не дававшие ему сексуального удовлетворения: обнаженная Джулия танцует на фоне бескрайнего водного пространства, Гретхен лежит, томно раскинувшись в каноэ, Мэри-Джейн раздвигает ноги в постели, где она сидит с голой грудью, лицо у нее искажено, она бросает ему оскорбительные обвинения; корабль отходит от пристани, девушка на борту улыбается ему, ее юбку развевает ветер, он в отчаянии бежит по пристани, пытаясь успеть на корабль, но чьи-то невидимые руки его удерживают, корабль уплывает, выходит из гавани в открытое море…
Воскресное утро. Звонят церковные колокола. Рудольф решил никуда из дома не выходить и собирался еще раз внимательно просмотреть копии тех документов, которые он передал Калдервуду неделю назад, внести в них кое-какие дополнения, которые пришли ему в голову в эти дни. Но по воскресеньям мать обычно впадала в дурное настроение. Церковные колокола заставляли ее скорбеть о том, что живет в грехе и безверии, и она начинала причитать и просить Рудольфа пойти вместе с ней в церковь, к мессе, ей надо покаяться и причаститься.
— Адов огонь ждет меня, — говорила она за завтраком, — а ведь церковь, а значит, и спасение моей души находятся всего в двух кварталах от нас.
— Как-нибудь в другой раз, — недовольно отвечал Рудольф. — Будут еще воскресенья. Сегодня я занят.
— Но в ожидании другого воскресенья я могу умереть и отправиться в ад, — уговаривала она его.
— Придется рискнуть, — сказал он, выходя из-за стола. Мать плакала, когда он уходил.
Стоял холодный, ясный день, солнце было похоже на яркую облатку в бледном, белесом небе. Рудольф оделся потеплее, набросил куртку из овчины, на голову натянул вязаную шерстяную шапочку. Надев большие защитные очки, он вывел мотоцикл из гаража. Сегодня ему не хотелось никого видеть, и он не знал, куда ехать. Любое направление ничего хорошего ему не сулило. Он сел на мотоцикл, завел двигатель, но все еще колебался. Мимо по улице проехал автомобиль с лыжами, закрепленными наверху. «Почему бы и нет, — мелькнула у него мысль. — Это место не хуже других». Он поехал за автомобилем, и вдруг вспомнил Ларсена, молодого продавца из секции лыж, который рассказал ему, что рядом с подъемником есть амбар, который можно приспособить под помещение для выдачи напрокат лыж на уик-энды. По словам Ларсена, на этом можно заработать кучу денег. Теперь, когда Рудольф ехал следом за машиной с лыжами на крыше, ему стало значительно лучше. У него появилась цель.
Он чуть не окоченел, пока доехал до склона. Яркие солнечные лучи, отражаясь от снега, слепили его, и он, моргая, наблюдал, как фигурки в ярких одеждах неслись навстречу ему с высокой горы. Все здесь казались такими юными, активными, пышущими здоровьем, все развлекались, веселились, а девушки в своих узких брючках, облегающих их стройные бедра и крепкие, круглые попки, если и вызывали у него вожделение, то это вполне здоровое чувство, когда оказываешься за городом ранним воскресным утром.
Рудольф с удовольствием наблюдал за разворачивающимся перед его глазами зрелищем, но вдруг его неожиданно охватила меланхолия. Он почувствовал себя здесь таким одиноким, таким обездоленным. Он хотел было уже вернуться, сесть на мотоцикл и уехать назад в город, когда к нему вдруг подкатил, спустившись со склона на полной скорости, Ларсен и лихо затормозил, подняв облако снега.
— Привет, мистер Джордах, — весело поздоровался он. Широкая улыбка, два ряда ослепительно белых зубов. За ним остановились две девушки. Они, по-видимому, спускались с горы вместе.
— Привет, Ларсен, вот приехал посмотреть на амбар, о котором вы мне говорили.
— Правильно сделали! — похвалил его Ларсен. Ловким, гибким движением он освободился от лыж. На нем не было головного убора, и, когда он нагнулся, его длинные белокурые волосы упали на глаза. Глядя на него, на его красный свитер, на двух девушек позади, Рудольф подумал о том, что этот Ларсен отлично спит по ночам и ему не снится отходящий от пристани корабль.
— Здравствуйте, мистер Джордах, — поздоровалась с ним одна из девушек. — А я и не знала, что вы тоже лыжник.
Он внимательно посмотрел на нее, она засмеялась. Ее лица, по существу, не было видно — половину его закрывали большие солнцезащитные очки с зеленоватыми стеклами. Она подняла их кверху, сдвинув на красно-белую шерстяную шапочку.
— Это моя маска, — сказала девушка.
Теперь Рудольф ее узнал. Это была мисс Соамс из отдела пластинок. Покачивающая бедрами, пышная блондинка, пресыщенная музыкой.
— Доброе утро, — пробормотал Рудольф, испытывая легкое разочарование — уж больно тонкая талия была у мисс Соамс по сравнению с ее округлыми бедрами. — Вы ошиблись, я не лыжник, я наблюдатель.
Мисс Соамс засмеялась:
— Тут для наблюдателя полно работы, не так ли?
— Мистер Джордах, — обратился к нему Ларсен. — Разрешите представить вам мою невесту, мисс Пакард.
Мисс Пакард, сняв лыжные очки, открыла свое лицо. Она была такой же хорошенькой, как и ее подруга, мисс Соамс, и обе они были, по-видимому, одного возраста.
— Очень рада, — сказала она.
«Надо же, невеста!» — подумал Рудольф. Оказывается, люди еще женятся.
— Я вернусь через полчаса, девочки, — сказал им Ларсен. — Нам с мистером Джордахом нужно заняться одним делом.
Он воткнул лыжи с палками в сугроб. Девушки, помахав рукой им на прощание, покатились к подножию, к подъемнику.
— По-моему, они — отличные лыжницы, — сказал Рудольф. Они с Ларсеном шагали рядом к дороге.
— Обыкновенные, — небрежно разуверил его Ларсен. — Но у них есть другие достоинства. — Он засмеялся, демонстрируя ему свои белые зубы на фоне загорелого смуглого лица. Рудольф знал, сколько ему платят. Шестьдесят долларов в неделю. Как же можно быть таким счастливым и беззаботным в воскресное утро, получая всего шестьдесят долларов?
До амбара было около двухсот ярдов. Он стоял на дороге — большое, солидное строение, вполне способное выдержать любую непогоду.
— Нужно обзавестись пустяками, — сказал Ларсен. — Большой печкой-времянкой, и там будет жарко, как в пустыне. Здесь можно будет давать напрокат до тысячи пар лыж и от двухсот до трехсот пар лыжных ботинок на каждый уик-энд, но не забывайте еще о рождественских, пасхальных каникулах. Выгодное дельце, могу побиться об заклад. Выдавать лыжи и ботинки будут студенты университета, наймете парочку за чисто символическую плату. Золотое дно, поверьте мне. Если только мы этого не сделаем, подсуетится кто-нибудь другой. Здесь катаются с гор только второй год, но дело расширяется, и уж кто-нибудь не упустит свой шанс, это точно!
Рудольф, услыхав от него точно те же аргументы, которые приводил он сам, пытаясь уговорить Калдервуда, невольно улыбнулся. В бизнесе всегда так: либо ты всех толкаешь вперед, либо кто-то толкает тебя. Сегодня я выступаю в роли того, кого толкают, подумал он. Если все удастся, то Ларсен получит существенную прибавку к жалованью.
— Кто владелец? — спросил Рудольф.
— Не знаю, — пожал плечами Ларсен. — Но это можно легко выяснить.
Ах, Ларсен, подумал Рудольф, нет в тебе жилки бизнесмена. Если бы эта идея пришла мне в голову, я сразу бы сделал предложение о покупке, без лишних слов.
— Ну вот, Ларсен, есть для вас небольшая работенка. Нужно выяснить, кто хозяин этого амбара, захочет ли он сдавать его в аренду, сколько за это запросит и на какой срок. Ничего ему не говорите о нашем магазине. Просто скажите, что подумываете о таком бизнесе сами.
— Понятно, понятно, — повторял Ларсен, кивая с серьезным видом.
— Попытаемся, — резюмировал Рудольф. — Пошли отсюда. Я уже замерзаю. Где здесь можно выпить чашку кофе?
— Уже время ланча. Приблизительно в миле отсюда есть одно неплохое заведение. Может, присоединитесь к нам с девушками? Вместе пойдем на ланч.
Рудольф почти машинально чуть не ответил «нет». Ведь еще никогда прежде его не видели в компании своих служащих за пределами магазина, может быть, несколько раз с покупателями или заведующими отделами. Он дрожал. Ужасно замерз. Все равно нужно пойти куда-то, согреться. И эта пританцовывающая, такая грациозная мисс Соамс. Что в этом дурного?
— Благодарю вас, Ларсен, — решился он. — Пойду с вами с удовольствием.
Они пошли назад, к подъемнику. Ларсен брел прямо по снегу, не разбирая особо дороги, в своих массивных лыжных ботинках на толстой каучуковой подошве. Туфли Рудольфа были на кожаной тонкой подошве, и ему приходилось очень осторожно семенить по скользкой дороге, чтобы не поскользнуться и не упасть. Оставалось только надеяться, что девушки его сейчас не видят.
Они ждали их, уже сняв лыжи.
— Я просто умираю от голода, — воскликнула мисс Соамс, не давая возможности Ларсену открыть рот. — Кто же накормит нас, бедных сироток?
— О'кей, девочки, о'кей, — командирским тоном успокаивал он их. — Сейчас мы вас накормим. Только прекратите ныть.
— Ах, мистер Джордах, — обратилась к нему мисс Соамс, — вы тоже поедите с нами? Какая честь! — Она томно опустила ресницы над щеками, усыпанными веснушками, явно над ним подтрунивая.
— Я сегодня завтракал очень рано, — сказал Рудольф. — Какой неуклюжий предлог! — с горечью подумал он. — Так что я голоден и хочу что-нибудь съесть и выпить. — Он повернулся к Ларсену: — Идите, я поеду за вами на мотоцикле.
— Это ваш замечательный драндулет, мистер Джордах? — Мисс Соамс махнула рукой в сторону мотоцикла на стоянке.
— Да, мой, — ответил Рудольф.
— Я просто умираю от желания покататься, — воскликнула она. У нее была отрывистая манера речи, как будто кто-то насильно, против ее воли, выдавливал из нее слова. — Может, вы пожалеете меня и позволите сесть сзади вас?
— Сегодня очень холодно, — напомнил ей Рудольф.
— Чепуха! У меня две пары шерстяного белья под свитером, — не задумываясь, ответила мисс Соамс. — Я не замерзну, гарантирую вам. Бенни, — велела она, обращаясь к Ларсену с таким видом, будто все уже решено, — пристрой мои лыжи на крыше твоего автомобиля, будь умницей. Я еду с мистером Джордахом.
Ну что с ней поделаешь? — подумал Рудольф. Он повел ее туда, где оставил мотоцикл, а Ларсен тем временем укреплял три пары лыж на крыше своего новенького «форда». Как это он ухитрился, получая всего шестьдесят долларов в неделю? Может, он химичит со счетами в магазине? — подумал на мгновение Рудольф, но тут же устыдился своей шальной мысли.
Он сел на мотоцикл, мисс Соамс запрыгнула на заднее сиденье, крепко обняв его за талию. Рудольф натянул свои большие защитные очки и выехал со стоянки, держась за «фордом» Ларсена. Ларсен быстро гнал машину, и Рудольфу приходилось давить на ручку газа, чтобы не отстать. Теперь ему стало еще холоднее, ледяной ветер обжигал лицо, но мисс Соамс только крепче прижималась к нему и кричала в ухо:
— Какое все же блаженство!
Ресторан оказался большим, чистым, в нем уже было полно лыжников и стоял разноголосый шум. Они нашли столик у окна. Рудольф снял свою авиационную теплую куртку, а остальные — свои ветровки. На мисс Соамс был бледно-голубой кашемировый свитер, элегантно облегающий ее небольшую, но полную грудь. На Рудольфе поверх шерстяной рубашки был надет еще и свитер, а шелковый шарф небрежно повязан вокруг шеи. Слишком броско для такого места, подумал он, вспоминая Тедди Бойлана, и тут же снял шарф под предлогом того, что в ресторане жарко.
Девушки заказали себе кока-колу, Ларсен — бутылку пива.
Рудольф чувствовал, что ему требуется что-то более существенное, и заказал себе традиционный коктейль. Принесли выпивку, и мисс Соамс, подняв свой стакан и чокнувшись с Рудольфом, произнесла тост.
— За такие воскресные дни, как этот, — сказала она, — без них мы все давно бы умерли от скуки!
Она сидела рядом с ним на одной банкетке, и Рудольф все время чувствовал, как она прижимает свое колено к его ноге под столом. Он медленно отодвинул ногу, так, чтобы это выглядело как вполне естественное движение, словно невзначай. Но она посмотрела на него поверх стакана своими ясными, синими, все понимающими глазами. По-видимому, это ее забавляло. Нет, ее не проведешь, подумал Рудольф.
Все они заказали по бифштексу. Мисс Соамс попросила десятицентовик, чтобы завести музыкальный проигрыватель, и Ларсен опередил Рудольфа. Она взяла у него монетку, поднялась со своего места, бесцеремонно опираясь на плечо Рудольфа. Пошла к автомату через весь зал, и Рудольф видел, как грациозно покачивались ее тесно обтянутые узкими брючками круглые, соблазнительные ягодицы, и общее впечатление о ней не портили ее неуклюжие большие лыжные ботинки.
Громко заиграла музыка, а мисс Соамс возвращалась назад к столу легким танцевальным шагом. Теперь, когда она снова села рядом, у Рудольфа не оставалось никаких сомнений в отношении ее намерений. Она подвинулась к нему еще ближе и все сильнее прижимала ногу к его коленке. Если он сейчас ее не уберет, то все непременно это заметят. Ладно, черт с ней, подумал он и не отодвинулся.
Ему ужасно хотелось заказать к мясу вина, но он колебался, не зная, удобно ли это сделать, опасаясь, как бы его новые друзья не подумали, что он рисуется перед ними, подчеркивая свое превосходство. Он взял в руки меню. В нем были указаны два сорта вина — калифорнийское красное и калифорнийское белое.
— Может, выпьем вина, не хотите? — предложил он, с трудом преодолевая свою нерешительность.
— Я — с удовольствием, — тут же откликнулась мисс Соамс.
— А ты, дорогая? — повернулся к мисс Пакард Ларсен.
— Я тоже, за компанию, — согласилась она.
К концу обеда они распили три бутылки вина. Ларсен выпил больше всех, но и другие от него не отставали.
— Какую забавную историю расскажу я завтра девчонкам в магазине, — тарахтела мисс Соамс, порозовевшая от выпитого вина, прижимаясь все сильнее своим бедром к ноге Рудольфа. — О том, что меня в это воскресенье сбил с пути истинного сам великий, неприступный мистер Ледышка собственной персоной…
— Прекрати паясничать, Бетси, — одернул ее Ларсен, с беспокойством глядя на Рудольфа, как тот воспримет такую фамильярность.
Но мисс Соамс не обращала на него никакого внимания. Она откинула белокурую прядь со лба своей маленькой, пухленькой, как подушечка, ручкой.
— Своими столичными манерами, своим коварным калифорнийским вином наследный принц заставил меня потерять голову, принудил к пьянству и непристойному поведению на публике. Ах, какой все же хитрец этот мистер Джордах! — Она поднесла пальчик к уголку глаза и подмигнула. — Когда смотришь на него со стороны, то кажется, что он способен одним взглядом, за одно мгновение заморозить целый ящик пива. Но наступает воскресенье, и вот он — настоящий, не выдуманный мистер Джордах. Пробки из бутылок — в потолок, вино льется рекой, он охотно смеется старым скабрезным шуткам Бена Ларсена и запросто пьет с этими несчастными маленькими продавцами с первого этажа. Боже, мистер Джордах, какие у вас все же острые колени!
Рудольф невольно рассмеялся, и вместе с ним остальные.
— Ну, о ваших этого не скажешь, мисс Соамс, — сказал он. — Готов поклясться!
Все снова покатились со смеху.
— Мистер Джордах — мотогонщик, бросающий вызов самому дьяволу, бесстрашно носящийся по скалам, он все видит, все чувствует, все знает, — продолжала веселиться мисс Соамс. — Боже, я просто больше не могу называть вас мистером Джордахом. Можно мне называть вас «молодой хозяин»? Или обойдемся чем-нибудь поскромнее, может быть, просто Руди?
— Просто Руди, конечно, — ответил он.
Если бы здесь больше никого не было, он грубо схватил бы ее, сжал, стал целовать это маленькое, соблазнительное личико, эти влажные, насмешливые, такие податливые, такие манящие губы.
— Все, условились, — сказала она. — Сони, называй его просто Руди.
— Хелло, Руди, — тут же послушалась ее захмелевшая подружка. А ей-то что? Она не работает у него в магазине.
— Бенни, теперь ты, — скомандовала мисс Соамс.
Ларсен бросил умоляющий взгляд на Рудольфа.
— Не обращайте внимания, — сказал он. — Она перебрала.
— Что за глупое упрямство, Бенни, — поощрял его Рудольф. — Можешь называть меня Руди.
— Ладно, Руди, — неохотно произнес Ларсен.
— Руди, человек-загадка, — продолжала в том же духе мисс Соамс, потягивая вино из стакана. — Как только закрывается магазин, он куда-то исчезает. Никто не видит его нигде, кроме как на работе, ни мужчины, ни женщины, ни дети. Особенно женщины. Только на первом этаже нашего магазина работают двадцать смазливых девушек, которые по ночам обливают слезами свои подушки, мечтая о нем, не говоря уже о девушках в других отделах, но он проходит мимо с неприступным видом, с холодной, бессердечной улыбкой.
— Где, черт побери, ты научилась так высокопарно выражаться? — спросил смущенный Рудольф. Ее речь забавляла его, и в то же время он был польщен.
— Она — «книжный червь», — объяснила мисс Пакард. — Проглатывает по книге в день.
Мисс Соамс не обратила на ее слова никакого внимания и продолжила монолог:
— Перед вами секрет, окутанный тайной, как однажды удачно выразился мистер Черчилль по другому поводу. Как сообщают, по утрам, на рассвете, он совершает пробежки в компании цветного мальчишки. Чем вдохновляет его этот цветной паренек? Что он ему дает? Его также видели в Нью-Йорке, в нищенских кварталах. Какие грехи совершает он в этом большом городе? Почему он не грешит там, где живет?
— Бетси, — в который раз одернул ее Ларсен. — Пошли лучше покатаемся на лыжах.
— Ладно. Настраивайтесь на ту же волну в следующее воскресенье, и, возможно, вам ответят на все интересующие вас вопросы, — продолжала мисс Соамс. — А сейчас можешь поцеловать мне руку. — Она протянула ему изящно изогнутую руку, и Рудольф, слегка покраснев, поцеловал ее.
— Мне пора возвращаться в город, — сказал он.
Счет лежал на столике, и Руди положил рядом несколько купюр — всего пятнадцать долларов, вместе с чаевыми.
Когда они вышли из ресторана, шел небольшой снег. Мрачная, опасная гора нависла над ними. В этой легкой завесе снега были видны лишь ее расплывчатые очертания.
— Спасибо за ланч, мистер Джордах, — сказал Ларсен. (Одного фамильярного «Руди», кажется, ему вполне хватило.)
— Пошли, Бетси, — позвал мисс Соамс Ларсен. — Заберемся на склон, спустимся вниз, и ты отрезвеешь — винных паров как не бывало.
— Я возвращаюсь в город со своим добрым, старым приятелем Руди, на его бросающем вызов смерти мотоцикле, — заявила мисс Соамс. — Разве не так, Руди?
— Во время этой поездки ты продрогнешь до костей, ведь ужасно холодно, — пытался отговорить ее Рудольф, глядя на ее маленькую, такую хрупкую фигуру в ветровке, с этими несообразно большими очками, прижатыми резиновой ленточкой к лыжной шерстяной шапочке. В этих не по размеру очках голова у нее казалась очень большой — слишком массивное обрамление для ее маленького озорного личика.
— Нет, сегодня я больше не катаюсь, — с величественным видом произнесла мисс Соамс. — Сегодня у меня появилось влечение к другому виду спорта. — Она подошла к мотоциклу. — Ну что, поехали?
— Не берите ее с собой, если не хотите, — с тревогой в голосе сказал Ларсен, чувствуя ответственность за свою подружку.
— Ничего, пусть садится, — позволил Рудольф. — Я постараюсь ехать медленно и присмотрю за ней, чтобы не свалилась по дороге.
— Взбалмошная девчонка, — бросил Ларсен, все еще волнуясь за нее. — Совсем не умеет пить. Но она не хотела вас обидеть.
— Она меня ничем не обидела, Бенни, — Рудольф дружески похлопал Ларсена по плечу под толстым свитером. — Не волнуйся. И разузнай для меня все об этом амбаре, ладно? Ну а теперь назад, в привычный до боли мир бизнеса.
— Непременно узнаю, мистер Джордах, — отозвался Ларсен.
Рудольф, дав по газам, сорвал мотоцикл с места. Они быстро выехали со стоянки у ресторана. Мисс Соамс тесно прижалась к нему, крепко обняв его руками за талию. Ларсен со своей невестой махали им вслед рукой.
Хотя снега на дороге было не слишком много, Рудольф ехал очень осторожно. Мисс Соамс крепко обнимала его руками за талию, и он лишь удивлялся, какие сильные руки у такой хрупкой на вид девушки. Хотя она прилично выпила, но все же не теряла равновесия и с легкостью наклонялась вместе с ним то в одну, то в другую сторону на поворотах. Время от времени она что-то напевала, очевидно, те песни, которые ей приходилось слушать целый день в своем отделе, но завывал сильный ветер, и Рудольф практически ничего не слышал — так, какие-то обрывки мелодий, отдельные фразы песен, будто доносящихся издалека. Она сейчас напоминала ученицу, распевающую песенки для собственного удовольствия, то и дело сбиваясь. Руди нравилось мчаться с ней на мотоцикле, как понравился, по существу, и весь день. Как он рад, что мать сегодня утром снова заговорила с ним о церкви и тем самым вынудила его уйти из дома.
На окраине Уитби, проезжая мимо университета, он притормозил и спросил у мисс Соамс, где она живет. Они ехали по знакомым улицам неподалеку от студенческого городка. Еще было довольно рано, день не угас, но из-за черных облаков, нависших над головой, стало довольно темно, и во многих домах, мимо которых они проносились на большой скорости, уже зажегся свет. Увидев впереди знак «Stop», он сбавил скорость, и в это мгновение почувствовал, как мисс Соамс, оторвав одну руку от его талии, опустила ее на ширинку и потом стала поглаживать его член. Мисс Соамс, наклонившись к уху Рудольфа, весело рассмеялась.
— Водителя отвлекать нельзя, запрещено, — строго сказал он. — Таковы правила уличного движения.
Но она лишь смеялась, продолжая теребить его мужское достоинство.
Когда они проезжали мимо какого-то старика, выгуливавшего собаку, тот, увидев, чем она занимается, просто остолбенел. Рудольф был уверен, что заметил его реакцию. Тогда он дал газу, но получил обратный эффект. Теперь мисс Соамс изо всех сил уцепилась за то место, которое так энергично ласкала.
Он доставил ее по указанному адресу. Старый дощатый дом на одну семью, перед ним — порыжевшая лужайка. В окнах света не было.
— Ну, вот я и дома, — объявила мисс Соамс и ловко соскочила с заднего сиденья. — Какая приятная поездка, Руди, особенно последние несколько минут! — Она, сняв очки и шерстяную шапочку, тряхнула головой, и волосы рассыпались по ее плечам.
— Может, зайдешь? — спросила она. — Дома никого нет. Мать с отцом поехали в гости, а брат пошел в кино. Можно перейти к следующей главе.
Он колебался, не зная, как ему быть. Долго смотрел на дом, пытаясь представить, как там внутри. Его мучили сомнения: папа и мама в гостях, но в любой момент могут вернуться, как и брат, которому может не понравиться кино, и он заявится на час раньше. Мисс Соамс стояла перед ним, выжидающе улыбаясь, положив одну руку на свое соблазнительное бедро, а другой крутя в воздухе очки с лыжной шапочкой.
— Ну, так что?
— Может, как-нибудь в другой раз? — неуверенно сказал он.
— Ах ты, трусливый кот, — хихикнула она. Она побежала по дорожке к дому. У двери обернулась и показала ему язык, потом исчезла в темном зеве подъезда.
Он снова завел мотоцикл и с задумчивым видом медленно поехал к центру города по темным уже улицам. Ему не хотелось возвращаться домой, поэтому он, припарковав мотоцикл, пошел в кино. Он, по сути дела, не видел, что происходило на экране, и никогда бы не смог пересказать содержание фильма, если бы его об этом спросили на выходе.
Он все время думал только о мисс Соамс. Глупенькая, дешевая девчонка, которая весь день его дразнила, подтрунивала и насмехалась над ним. Нет, завтра в магазине он к ней не подойдет, эта идея ему категорически не нравилась. Если бы он мог, то уволил бы ее. Но она ведь может пойти в профсоюз и пожаловаться, и там поинтересуются, каковы причины ее увольнения. И что он скажет? «Она назвала меня мистер Ледышка, потом просто фамильярно Руди, и в конце держала меня за член при всех на оживленном перекрестке»?
Пришлось отказаться от мысли уволить мисс Соамс. Все это только наглядно доказывало одно: он всегда был прав, считая, что нельзя допускать никаких близких отношений ни с кем из подчиненных.
Он поужинал один в ресторане, опорожнил целую бутылку вина и чуть не врезался в уличный фонарь по дороге домой.
Он плохо спал и когда проснулся без четверти семь утром в понедельник, то даже застонал, вспомнив, что нужно вставать и бежать на стадион с Квентином Макговерном. Но он преодолел себя, встал и побежал. Тренировка состоялась.
Когда он пришел в магазин на работу, то старался даже не приближаться к отделу пластинок. Проходя мимо секции лыж, он дружески помахал Ларсену, который был в том же красном свитере, что и накануне, и почтительно ответил ему: «Доброе утро, мистер Джордах», — словно они и не были вместе почти весь воскресный день.
Калдервуд пригласил его к себе днем.
— О'кей, Руди, — сказал он. — Я изучил твой проект, переговорил с некоторыми людьми в Нью-Йорке. Завтра едем туда вместе, у меня назначена встреча в конторе моего адвоката на Уолл-стрит в два часа. Поедем одиннадцатичасовым поездом. Правда, я ничего не обещаю, но при первом прочтении твоего проекта моими людьми они заявили, что в нем есть что-то стоящее. — Калдервуд посмотрел на него в упор. — Что-то не вижу особой радости, Руди, — сказал он с укоризной.
— Что вы, сэр, я очень рад. Конечно, рад. — Рудольф попытался улыбнуться. В два часа, во вторник, — подумал он. Но ведь я обещал Дентону прийти на заседание университетской комиссии в то же время во вторник.
— Очень радостная весть, сэр, смею вас заверить. — Он снова выдавил из себя улыбку, стараясь выглядеть искренним. — Она застала меня врасплох, я к ней не был готов. То есть не ждал, что все произойдет так быстро, — уточнил он.
Итак, ланч в вагоне со стариком. А это значит, что придется обойтись без выпивки, подумал Рудольф, выходя из его кабинета. Эта мрачная перспектива не вызвала у него прилива энтузиазма. Но все же лучше пребывать в мрачном настроении от этого, чем от необходимости быть свидетелем по делу профессора Дентона.
Вечером в его кабинете зазвонил телефон. Трубку подняла мисс Джайлс.
— Сейчас посмотрю, на месте ли он, — сказала она. — Простите, а кто спрашивает? — И, приложив ладонь к трубке, тихо сказала: — Профессор Дентон.
Рудольф колебался, не зная, как ему поступить, но все же протянул руку.
— Добрый день, профессор, — радушно произнес он. — Как дела?
— Джордах, — хрипло пробормотал Дентон. — Я в баре «Рипли». Не могли бы вы зайти на несколько минут? Нам нужно поговорить.
Ну, была не была. Раньше, позже, какая разница? Он должен сказать ему правду.
— Конечно, профессор, о чем разговор! Иду. — Он встал из-за стола. — Если кто-нибудь спросит, буду через полчаса, — предупредил он мисс Джайлс.
Войдя в бар, он не сразу увидел Дентона. Пришлось его искать. Тот сидел, как и тогда, в последней кабинке, в пальто и шляпе, сгорбившись над столиком и сжимая ладонями стакан. Он был небрит, в мятом костюме, а грязные линзы его очков запотели. Вдруг Рудольфу показалось, что перед ним сидит старый алкоголик на скамейке в парке, ожидая, когда его заберут в полицейский участок. Где же тот прежний самоуверенный, громкоголосый, ироничный человек, которого он, Рудольф, так часто видел в аудитории, такой забавный, умевший веселить других, где он? Исчез, перестал существовать.
— Добрый день, профессор, — снова поздоровался с ним Рудольф и сел напротив. Он был без пальто — зачем его надевать, если идти-то сюда всего ничего? — Я очень рад вас видеть, — улыбнулся он Дентону, словно пытаясь заставить себя поверить, что сидевший напротив человек — это тот самый профессор Дентон, которого он хорошо знал и которого приветствовал всегда с особым радушием.
Дентон бросил на него угрюмый взгляд и не протянул руки. Его обычно румяное лицо стало пепельно-серым. По-видимому, даже его кровь застыла в жилах, подумал Рудольф.
— Выпейте чего-нибудь, — предложил Дентон глухим голосом. Вероятно, он уже выпил. Пропустил стаканчик, а может, и несколько. — Мисс, прошу вас, — громко крикнул он официантке в оранжевой форме, которая стояла, облокотившись о край стойки в дальнем конце бара, присмиревшая, как старая кобыла в узде. — Что будете пить, Рудольф? — спросил он.
— Виски, пожалуйста.
— Виски с содовой для моего друга, — сказал Дентон. — И еще один бурбон для меня.
Сделав заказ, он посидел молча, уставившись в стакан, зажатый в ладонях. По пути сюда Рудольф все продумал и теперь знал, что ему делать. Он скажет профессору, что не сможет прийти на заседание университетской комиссии во вторник, в два часа, как они договаривались, но готов явиться туда в любой другой день, если только комиссия согласится перенести свое заседание. Если же из этого ничего не выйдет, то он сегодня же вечером сам зайдет к президенту университета и расскажет ему все, что ему, Рудольфу, известно о Дентоне. Если это Дентона не устраивает, то сегодня же вечером Рудольф напишет свою речь, передаст ее Дентону, и тот сам зачитает ее на заседании комиссии, когда будет слушаться дело. Рудольф, как мог, оттягивал этот неприятный для него момент, когда ему придется изложить перед Дентоном все свои альтернативные предложения. Но ведь он никак не мог отказаться и не поехать в Нью-Йорк с Калдервудом на поезде в одиннадцать ноль пять завтра утром. Он был благодарен Дентону за то, что тот пока молчал: хоть и короткая, но все же передышка, и, когда перед ним поставили его стакан виски с содовой, нарочито медленно размешивал его ложкой, возводя невидимый хрупкий музыкальный барьер (звон ложки о стенки стакана) в ходе их беседы всего на несколько секунд.
— Мне ужасно не по себе из-за того, что приходится отрывать вас от работы, Джордах, — сказал Дентон, не поднимая на него глаз, он говорил неотчетливо, невнятно бормотал. — Беда превращает человека в эгоиста. Вот вам пример: прохожу я мимо кинотеатра, вижу очередь в кассе. Эти люди пришли на комедию, чтобы посмеяться, и я подумал: разве неизвестно, что со мной происходит? Как в таком случае они могут сейчас идти в кино? — Он, сделав кислую физиономию, сам засмеялся. — Какой абсурд. Пятьдесят миллионов людей погибли в Европе за семь лет, с тысяча девятьсот тридцать девятого по тысяча девятьсот сорок пятый год, а я в это время ходил в кино дважды в неделю. — Он жадно отпил из стакана, низко наклонясь над ним, и со стуком поставил его обратно на столик.
— Расскажите, что с вами происходит? — предупредительно обратился к нему Рудольф.
— Ничего, — тихо ответил Дентон. — Нет, неправда! Очень многое. Все кончено, мой друг.
— О чем вы говорите? — Рудольф старался говорить спокойно, сдерживать себя, но он не мог скрыть охватившего его волнения.
Выходит, ничего не произошло, удивился он. Буря в стакане воды? В конце концов люди не могли же быть такими идиотами.
— Вы хотите сказать, что они отказались от расследования вашего дела?
— Я хочу сказать, что это я отказался от своего дела, — резко ответил Дентон, вскидывая голову и глядя из-под полей своей помятой фетровой шляпы на Рудольфа. — Сегодня я подал заявление об уходе.
— Ах, вон оно что. Не может быть!
— Может, — твердо сказал Дентон. — И это после двадцати лет работы.
Они предложили мне уйти по собственному желанию, и в таком случае пообещали отказаться от дальнейшего расследования. Я просто не мог появиться перед этими злобными харями завтра. Это выше моих сил. После двадцати лет работы! Я уже стар, слишком стар. Может, если бы я был моложе… Когда вы молоды, то еще способны вести борьбу с иррациональным, тогда еще кажется, что справедливость — достижимая вещь. Моя жена плачет уже неделю. Она говорит, что мой позор ее просто убьет. Конечно, она преувеличивает. Но если женщина плачет семь дней подряд, это нервное напряжение не может не сказаться на твоей воле. Так что все свершилось. Просто мне хотелось поблагодарить вас и сказать, что никакого заседания завтра в два часа не будет.
Рудольф судорожно сглотнул. Он старался не выдать себя ненароком, не показать собеседнику, какое облегчение принесли ему его слова.
— Я с радостью выступил бы на заседании комиссии, — сказал он, зная, что особой радости от этого не испытывал, но, так или иначе, готов был произнести свою защитительную речь, однако более детальное описание его чувств сейчас явно было не к месту. — И что вы собираетесь делать теперь? — спросил он.
— Мне бросили спасительный линь, — мрачно ответил Дентон. — Один мой друг преподает в школе международных отношений в Женеве. По его рекомендации мне там предложили место. Денег буду получать меньше, зато работа. Мне кажется, в Женеве нет таких маньяков, как в нашей стране. И к тому же, говорят, Женева — прелестный городок.
— Но ведь это обыкновенная средняя школа, — горячо возразил Рудольф. — Вы всю жизнь преподавали только в колледжах.
— Да, но она в Женеве, — подчеркнул Дентон. — Я хочу как можно скорее уехать из этой проклятой страны.
Рудольфу еще никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь называл Америку проклятой страной. Его просто покоробила желчная язвительность Дентона. Еще мальчишкой в школе он распевал: «Америка, Америка, благословенный край…», распевал вместе с другими сорока учениками его класса, мальчиками и девочками, и вот теперь вдруг осознал, что ему, уже взрослому человеку, по-прежнему дороги те слова, которые он произносил ребенком.
— Она не такая уж плохая, — решительно возразил он.
— Хуже некуда, — не уступал ему рассерженный Дентон.
— Все пройдет, и вас пригласят обратно.
— Никогда, — отрезал Дентон. — Я никогда сюда больше не вернусь, даже если они станут умолять меня стоя на коленях.
«Человек без родины» — Рудольф помнил этот образ со школьной скамьи. Несчастный скиталец, кочующий с одного корабля на другой, ему больше никогда не увидеть берегов той земли, на которой он родился, никогда без слез на глазах не видеть флаг своей страны. Женева — это корабль, носящийся по волнам, без родного флага. Он смотрел на Дентона, этого изгнанника, сидевшего перед ним в глубине кабинки, переживая странную смесь эмоций жалости, презрения, смущения.
— Могу ли я чем-то помочь? — спросил он. — Вам нужны деньги?
Дентон покачал головой.
— Пока все в порядке. Пока. Мы продаем дом. Сейчас цены на недвижимость гораздо выше, чем были тогда, когда я его покупал. Страна процветает. — Он сухо рассмеялся. — Ну, мне пора. Я каждый день даю уроки французского языка своей жене.
Он позволил Рудольфу расплатиться. Когда они вышли на улицу, Дентон поднял воротник. Сейчас он еще больше стал похож на старого забулдыгу. Он вяло пожал руку Рудольфа.
— Я буду писать вам из Женевы. Так, обычные письма без всяких опасных высказываний. Мало ли кто вскроет вашу почту. Только одному Богу известно. — И, шаркая подошвами, пошел прочь: одинокий ученый в толпе граждан проклятой страны. Рудольф некоторое время смотрел ему вслед, затем вернулся в магазин. Он глубоко, свободно дышал — какой все же он молодой, какой счастливый. Да, счастливый! Когда страдальцы, шаркая подошвами, проходят мимо, нужно поскорее занимать очередь среди тех, кто любит смеяться. Пятьдесят миллионов погибло, но это не означает, что двери кинотеатров нужно закрыть.
Ему, конечно, было жаль Дентона, но, подавляя в себе чувство жалости, он радовался за себя. Все с этого времени у него будет прекрасно, все будет только способствовать его удаче. Сегодняшний день ему был знаком, предзнаменованием будущего успеха.
На следующее утро ровно в одиннадцать ноль пять они с Калдервудом сидели в поезде. Рудольф был собран и оптимистично настроен. Когда они пошли в вагон-ресторан на ланч, он уже не так сильно расстраивался из-за того, что не сможет заказать себе выпивку.
— Зачем ты приходишь и ждешь меня? — ворчал Билли по дороге домой. — Как будто я маленький!
— Очень скоро ты будешь ходить сам, — ответила Гретхен, машинально хватая его за руку перед переходом через улицу.
— Когда?
— Очень скоро.
— Когда?
— Когда тебе исполнится десять.
— Черт возьми!
— Кто тебя научил произносить такие слова? Ребенок не должен такое говорить.
— Но папа ведь говорит.
— Ты не папа.
— Ты тоже так говоришь. Иногда.
— Ты не я. И мне тоже этого делать не следует.
— Почему же тогда ты говоришь?
— Я говорю, когда сержусь.
— Я сейчас тоже сердит. У других ребят мамы не стоят у ворот и не ждут их, как маленьких. Они сами ходят домой.
Гретхен знала, что ее сын прав, но она не такая мать, как все, она слишком нервная и не строго следует рекомендациям доктора Спока1, хотя прекрасно знает, что рано или поздно ей или Билли придется за это расплачиваться, но сама мысль о том, что ее ребенок будет ходить один по улицам с таким сумасшедшим движением, как в Гринвич-Виллидж, приводила ее в ужас. Сколько раз говорила она Вилли, упрашивала его переехать в пригород ради безопасности их сына, но он и слышать не хотел об этом. «Я не тот человек, чтобы жить в Скарсдейле», — сказал он.
Почему он не такой человек, она никак не могла взять в толк. Сколько людей живут в Скарсдейле или в подобных районах, такие же люди, как и везде: пьяницы, бабники, прихожане, политики, патриоты, ученые, самоубийцы, кого здесь только нет!
— Когда? — опять стал канючить Билли, упрямо стараясь вырвать свою ручку.
— Когда тебе исполнится десять, я тебе уже сказала.
— Но это только через год, — заныл он.
— Ты и оглянуться не успеешь. Время летит так быстро, — успокаивала она его. — А теперь ну-ка застегни пальто! Не то простынешь.
Он только что играл в баскетбол на школьном дворе и сильно вспотел. Холодный воздух позднего октября покусывал щеки, и к тому же с Гудзона дул сильный ветер.
— Целый год, — разочарованно повторил Билли. — Это бесчеловечно!
Она, засмеявшись, нагнулась, поцеловала его в макушку, но он от нее резко отстранился.
— Никогда не целуй меня при всех, — строго сказал он.
Бродячая собака подбежала к ним, и ей пришлось сдержаться, чтобы не запретить ему ее погладить.
— Старенький песик, старенький, — он погладил собаку по голове, потрепал ее за уши, он, казалось, сейчас был в своей стихии. Он уверен, подумала Гретхен, что никакое живое существо никогда не причинит ему вреда, кроме родной матери.
Собака убежала, махнув на прощанье хвостом.
Теперь они уже были на своей улице и, слава богу, живы-здоровы. Гретхен, отпустив его руку, позволила Билли лениво ковылять позади, переступая через трещины в тротуаре. Они подошли к подъезду своего построенного из желтоватого песчаника дома. Возле дома их ждали Рудольф и Джонни Хит. Они стояли, облокотившись на высокое крыльцо со ступеньками. У каждого в руках — по бумажному пакету, а в них по бутылке. На Гретхен было старое пальто, голову она замотала шарфом — в общем, вид у нее был затрапезный. Но она не хотела переодеваться, снимать брюки, которые обычно носила дома, чтобы пойти и встретить Билли. Гретхен, конечно, сейчас было неловко за себя, тем более что Рудольф с Джонни были одеты, как и подобает молодым бизнесменам, и на головах у них были модные фетровые шляпы.
Она уже привыкла к частым визитам Рудольфа в Нью-Йорк. Последние полгода он приезжал в город дважды или даже трижды в неделю, всегда безупречно одетый. Калдервуд и он занимались заключением какой-то сделки в брокерской конторе Джонни Хита, но сколько бы ни объяснял ей Рудольф детали, она так ничего и не поняла. Речь шла о создании какой-то корпорации «Д. К. Энтерпрайсиз», по инициалам имени Дункана Калдервуда. Ясно только одно, что после этой сделки Рудольф наверняка станет человеком состоятельным, уйдет из магазина и, по крайней мере, на полгода будет уезжать из Уитби. Он уже попросил ее подыскать ему приличную меблированную квартиру в Нью-Йорке.
Оба они, и Рудольф и Джонни, были «на взводе», видимо, до этого где-то выпили. По золотистым оберткам на горлышках бутылок, торчавших из пакетов, она догадалась, что они принесли шампанское.
— Привет, мальчики, — поздоровалась она. — Почему не предупредили?
— Мы сами не знали, что придем, — ответил Рудольф. — Это экспромт.
Он поцеловал ее в щечку. Нет, он ничего не пил.
— Привет, Билли, — поздоровался он с мальчиком.
— Привет, — небрежно ответил тот. Виной тому — натянутые отношения между дядей и племянником. Билли называл его Руди. Сколько раз Гретхен пыталась заставить своего сына быть повежливее с Рудольфом, называть его дядя Рудольф, но на выручку Билли всегда приходил Вилли, который при этом говорил: «Ах, эти старинные напыщенные манеры. Нечего делать из ребенка лицемера!»
— Пошли наверх, ко мне, — сказала Гретхен. — Там и разопьем.
В гостиной царил ужасный беспорядок. Теперь она превратилась в ее рабочий кабинет, так как пришлось отдать комнату на чердаке Билли, и он был там полновластным хозяином. У письменного стола на полу валялись фрагменты двух статей, которые она пообещала написать к первому числу следующего месяца. Повсюду — книги, записи, обрывки газет. Даже кушетку она не пощадила. Гретхен, несомненно, не была образцом аккуратности, и все предпринимаемые ею время от времени героические усилия по наведению порядка давали обратный результат — хаос становился еще больше, чем прежде. Когда она работала, то курила одну сигарету за другой, и в комнате повсюду в самых неожиданных местах стояли пепельницы с горой окурков. Вилли, который тоже не отличался большой аккуратностью, время от времени даже бунтовал:
— Это не дом, а редакция городской газетенки, черт бы ее побрал!
Гретхен сразу отметила недовольное выражение на лице Рудольфа, когда тот быстро оглядел ее комнату. Может, сейчас, в эту минуту, он сравнивал ее с той дисциплинированной и слишком аккуратной девушкой, какой она была в девятнадцать лет? Вдруг Гретхен почувствовала беспричинную вспышку гнева из-за своего безукоризненно одетого, такого благопристойного брата. «У меня на руках семья, — мысленно оправдывалась она, — я зарабатываю себе на жизнь сама, не стоит забывать об этом, дорогой братец!»
Повесив с подчеркнутой аккуратностью, чтобы чуть сгладить неприятное впечатление от беспорядка в комнате, пальто и шарф на вешалку, она сказала Билли:
— Иди к себе наверх делать уроки.
— Ах, да, — вздохнул Билли, скорее для проформы, а не из-за желания остаться в компании взрослых.
— Иди, иди, Билли!
Сын с искренним удовольствием пошел к себе наверх, но изобразил при этом такой несчастный вид, как будто ему ужасно этого не хотелось.
Гретхен достала бокалы.
— Ну, по какому случаю пьем? — весело спросила она Рудольфа, открывавшего первую бутылку.
— Мы наконец добились своего, — сообщил ей Рудольф. — Сегодня состоялось официальное подписание документов. Теперь мы сможем пить шампанское всегда — утром, днем, вечером, когда угодно, пить до конца жизни.
Он наконец вытащил тугую пробку и стал разливать шампанское по бокалам, искрометные пенистые брызги фонтаном падали ему на руку.
— Просто замечательно, — воскликнула Гретхен, хотя так и не поняла до конца, как это Рудольфу удалось без посторонней помощи проникнуть в область крупного бизнеса.
Они чокнулись.
— За процветание корпорации «Д. К. Энтерпрайсиз» и председателя совета директоров, — предложил тост Джонни. — Самого молодого из всех новых магнатов!
Оба они засмеялись, но все равно чувствовалось, что нервы у них напряжены. Как это ни странно, но они напоминали Гретхен людей, которым чудом удалось уцелеть после дорожного происшествия, и теперь они истерически поздравляли друг друга со счастливым исходом.
Рудольф не мог сидеть на месте. Он все время ходил по комнате с бокалом в руке, открывал книжки, разглядывал ее письменный стол с царящим на нем беспорядком, торопливо перелистывал газеты. Какой-то нервный, загнанный, с лихорадочно блестящими глазами и провалившимися щеками.
Джонни являл собой полную противоположность Руди: полнощекий, гладенький, спокойный и собранный. Теперь, после нескольких глотков шампанского, вид у него был довольный, даже сонный. Он, конечно, куда лучше был знаком с миром денег, чем Рудольф, знал, куда и как их лучше вкладывать, и всегда был готов к неожиданным поворотам судьбы.
Рудольф включил радиоприемник как раз посередине исполняемой первой части «Императорского вальса» Иоганна Штрауса.
— Послушай, они играют наш гимн, — сказал он, обращаясь к Джонни. — Музыка в честь миллионов.
— Не заноситесь, ради бога, — воскликнула Гретхен. — Вы, ребята, заставляете меня чувствовать себя нищенкой.
— Если бы у твоего Вилли было побольше мозгов, — сказал Джонни, — то он бы выпросил, занял или, наконец, украл деньги и вложил бы их в «Д. К. Энтерпрайсиз». Я не шучу. Трудно даже представить, как высоко взлетит эта компания. Предела нет.
— Вилли слишком горд, чтобы у кого-то просить деньги, его слишком хорошо знают, чтобы дать ему в долг, и он слишком труслив, чтобы украсть их.
— Что ты, Гретхен, какие ужасные вещи ты говоришь о моем друге, — сказал Джонни, притворяясь, что шокирован ее словами.
— Когда-то он был и моим другом, — печально парировала Гретхен.
— Выпей еще шампанского, — предложил он. Она кивнула, Джонни налил.
Рудольф поднял с ее стола листок бумаги.
— «Век лилипутов», — прочитал он вслух. — Что это за заголовок?
— Я хотела написать статью по поводу одной новой телепрограммы этого сезона, — ответила Гретхен, — но потом занялась чем-то другим. Прошлогодние пьесы, пьесы нынешнего года, куча новых романов. Деятельность кабинета Эйзенхауэра, вопросы архитектуры, общественная нравственность, проблемы образования. Я просто в ужасе от того, чему учат Билли в школе, и, вероятно, это меня и подвигло на обличительные статьи.
Рудольф прочитал первый абзац.
— Ты довольно резка, — прокомментировал он.
— Мне платят за то, чтобы я всех ругала, — оправдывалась Гретхен. — Это мой рэкет, так и знай!
— Ты что, на самом деле считаешь, что все так безнадежно? — спросил Рудольф. — Или притворяешься?
— Я стараюсь быть искренней. — Она опять протянула свой бокал Джонни.
В это время зазвонил телефон.
— Это, наверное, Вилли хочет предупредить, чтобы его не ждали к ужину, — сказала Гретхен.
Она подошла к своему столу, сняла трубку.
— Алло, — произнесла она заранее обиженным голосом, затем недоуменно посмотрела на брата: — Минутку, — и передала трубку Рудольфу. — Это тебя.
— Меня? — вздрогнул от неожиданности Рудольф. — Никто не знает, что я здесь.
— Но просят мистера Джордаха.
— Слушаю, — сказал в трубку Рудольф.
— Это Джордах? — осведомился хрипловатый, приглушенный голос.
— Он самый.
— Это Эл. Я поставил за тебя пять сотен на сегодняшний вечер. Неплохие деньги. Ставки семь к пяти.
— Минутку, — сказал Рудольф, но в трубке уже послышались гудки. Рудольф молча смотрел на нее. — Странно. Какой-то незнакомый парень, назвался Элом. Он сказал, что поставил за меня пятьсот долларов, и ставки — семь к пяти. Гретхен, может, ты тайком увлекаешься азартными играми?
— Никакого Эла я не знаю, — сердито ответила она. — К тому же у меня нет таких денег, и он просил мистера Джордаха, а не мисс Джордах. — Она печаталась под своей девичьей фамилией — Г. Джордах, и телефон числился под фамилией Джордах в справочнике Манхэттена.
— Какая-то чепуха, — сказал Рудольф. — По-моему, я никому не давал этого телефона, не так ли? — спросил он у Джонни.
— По-моему, нет, — подтвердил его приятель.
— Что за чертовщина, — вздохнул Рудольф. — Сколько же Джордахов живет в Нью-Йорке? Тебе когда-нибудь приходилось встречать здесь однофамильцев?
Гретхен покачала головой.
— Где этот проклятый справочник?
Гретхен показала ему, где он лежит. Рудольф раскрыл его на букве "Д", полистал.
— «Т. Джордах, — прочел он. — Западная Девяносто третья улица». — Он медленно закрыл толстую книгу и отложил ее в сторону. — Т. Джордах, — задумчиво повторил он, обращаясь к Гретхен. — Неужели это он? — спросил он ее.
— Думаю, что нет.
— О чем это вы говорите? — недоуменно спросил Джонни.
— Дело в том, что у нас есть брат, которого зовут Томас, — объяснил Рудольф.
— Гадкий утенок в нашей семье, — добавила Гретхен. — Настоящее исчадие ада. Джордахи — удивительно сплоченная семья, — с иронией сказала она.
После напряженного рабочего дня выпитое шампанское подействовало быстро, и она прилегла на кушетку и вдруг вспомнила, что с утра еще ничего не ела.
— Чем он занимается, твой брат? — спросил Джонни.
— Бог его знает. Не имею ни малейшего представления, — ответил Рудольф.
— Если он занимается прежними делишками, — вмешалась в разговор Гретхен, — то в данный момент наверняка скрывается от полиции.
— Сейчас выясним, — сказал Рудольф, снова открывая телефонный справочник на странице, где был указан номер телефона Т. Джордаха. — Это на Западной Девяносто третьей улице.
Он набрал номер. Ему ответил женский, довольно молодой голос.
— Добрый вечер, мэм, — поздоровался Рудольф, стараясь говорить бесстрастным, официальным тоном. — Можно ли поговорить с мистером Томасом Джордахом?
— Нет, нельзя, — ответила женщина на том конце провода. У нее было приятное, высокое сопрано. — А кто его спрашивает? — Теперь в ее голосе послышались подозрительные нотки.
— Один его приятель. Он дома?
— Дома. Но он спит, — раздраженно ответила она. — Сегодня вечером у него бой. И у него нет времени болтать с кем-то по телефону. — Она швырнула трубку.
Во время разговора с ней Рудольф не прижимал трубку к уху, а эта женщина говорила довольно громко, и ее голос хорошо слышали и Гретхен, и Джонни.
— Сегодня вечером у него бой, — повторила Гретхен. — Очень похоже на нашего Томми.
Рудольф взял «Нью-Йорк таймс», лежавшую на стуле, и открыл газету на спортивной странице.
— Ну вот, — радостно сообщил он. — Уникальный боксерский поединок. Томми Джордах против Вирджила Уолтерса, средняя весовая категория, десять раундов. В «Саннисайд-гарденз».
— Как буколически звучит, — сострила Гретхен.
— Я пойду, — решительно сказал Рудольф.
— Для чего тебе это?
— В конце концов, он мой брат.
— Я прекрасно обходилась без него десять лет, — сказала Гретхен. — Надеюсь, что выдержу запросто еще лет двадцать.
— А ты пойдешь, Джонни? — обратился Рудольф к другу.
— Прости, — ответил он, — но я сегодня приглашен на обед. Позвони, как сложатся у тебя дела.
Снова зазвонил телефон. Рудольф поспешно снял трубку. Но на этот раз это был Вилли.
— Привет, Руди, — сказал он. В трубке послышались громкие звуки. Он явно был в баре. — Нет, не надо ее звать, — оборвал его Вилли. — Скажи, что, к сожалению, у меня сегодня вечером деловой ужин и я задержусь допоздна. Пусть не ждет меня и ложится спать.
Гретхен, улыбаясь, лежала на кушетке.
— Можешь не сообщать мне, что он просил передать, прошу тебя.
— Его не будет к обеду.
— И чтобы я ложилась спать и его не ждала.
— Да, что-то вроде этого.
— Джонни, — сказала Гретхен, — тебе не кажется, что пора открывать вторую?
После того как они прикончили вторую бутылку, Гретхен вызвала по телефону няню. Они разузнали, где находится «Саннисайд-гарденз», потом она приняла душ, уложила волосы, надела черное шерстяное платье, не зная, правда, подойдет ли оно для боксерского матча. Она немного похудела, и платье было ей чуть широко, но, перехватив одобрительные взгляды двух мужчин, Гретхен осталась довольна своим видом. Нельзя позволять себе опускаться до неряшливости, подумала она. Никогда.
Пришла няня, и Гретхен, дав ей необходимые указания, вышла из дома вместе с Рудольфом и Джонни. Они зашли в ближайшее кафе, Джонни выпил с ними у стойки бара.
Поблагодарив за выпивку, он уже собирался идти, но вдруг Рудольф задержал его:
— Знаешь, у меня только пять долларов в кармане. — Он засмеялся. — Джонни, будь на сегодня моим банкиром. Ты не против?
Джонни, вытащив бумажник, отсчитал ему пять купюр по десять долларов.
— Спасибо. — Рудольф небрежно засунул деньги в карман и опять засмеялся.
— Что тут смешного? — спросила Гретхен.
— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — объяснил ей Рудольф, — когда не буду знать, сколько у меня в кармане денег.
— Вижу, ты уже усвоил все привычки богачей, — с серьезным видом сказал Джонни. — Мои поздравления! Увидимся завтра, Руди. В твоем офисе. Надеюсь, твой брат выиграет.
— А я надеюсь, что ему свернут шею, — сказала Гретхен.
Когда они приехали в «Саннисайд-гарденз», предварительные бои уже начались. Билетер проводил их на места в третьем ряду от ринга. Гретхен сразу заметила, что в зале очень мало женщин и ни на одной из них нет шерстяного платья. Она ни разу не была на боксерском матче, и когда передавали репортажи по телевизору, она тут же выключала его. Какая грубость, какая жестокость, думала она, здоровые мужики избивают друг друга до потери сознания ради денег. Вокруг были такие лица, которые, как она считала, можно было встретить только на подобном развлечении. Кажется, ей еще никогда не приходилось видеть в одном месте такого чудовищного скопища отвратительных физиономий.
Боксеры на ринге, судя по всему, не очень старались покалечить друг друга, и она с холодным презрением наблюдала, как они дрались, как входили в клинч, молотя друг друга, как «нырком» уходили от ударов. Толпа в клубах табачного дыма вела себя довольно апатично, и очень редко, когда раздавался глухой, тяжелый удар в цель, публика принималась довольно рычать, словно стадо животных.
Гретхен знала, что Рудольф время от времени бывает на боксерских матчах, она слышала, как увлеченно и не раз обсуждал он с Вилли сильные и слабые стороны таких знаменитых боксеров, как Рей Робинсон. Она украдкой поглядывала на брата. Он, казалось, был на самом деле увлечен тем, что происходило на ринге. Теперь, когда она своими глазами наблюдала за боем, когда чувствовала острый запах пота боксеров, когда видела кровь на тех местах, куда приходились точные удары противников, она вдруг засомневалась в своем представлении о характере Рудольфа, в его мягкости, в его небрежном, диктуемом его образованием превосходстве над другими, в его приятных манерах, отсутствии всякой агрессивности. Ей показалось, что Рудольфа что-то роднит с этими грубыми скотами на ринге и с этой агрессивной толпой, заполнявшей все ряды вокруг нее.
Во время следующего поединка одному боксеру рассекли бровь, и кровь из раны залила ему лицо и грудь, попала на соперника. Увидев кровь, толпа восторженно взревела, и от этого жуткого воя Гретхен стало не по себе. Она уже не знала, сможет ли досидеть до того момента, когда Томас поднимется на ринг и перелезет через канаты, чтобы стать участником этой кровавой бойни.
Когда настало время главного поединка, она сидела бледная, едва сдерживая подступившую дурноту. Через пелену табачного дыма и застилавшие ей глаза слезы она увидела, как крупный мужчина в красном халате легко перемахнул через канаты на ринг. Гретхен узнала своего брата Томаса.
Помощники Томаса сняли с него халат и стали надевать на его перебинтованные руки боксерские перчатки. Рудольф с легкой завистью отметил, что на теле Томаса почти нет волос. На теле Рудольфа был густой волосяной покров, множество черных кудряшек на груди, волосы росли клочками даже у него на плечах. Ноги у него тоже были волосатые, и эти черные волосы на всем теле никак не вязались с тем представлением о себе, которое существовало в его сознании. Когда летом он ходил купаться, то собственная обильная волосатость приводила его в большое смущение, и ему казалось, что окружающие смеются над ним. Поэтому он редко загорал, и как только выходил из воды, тут же набрасывал на себя рубашку.
Томас, как это ни удивительно, совсем не изменился за эти годы, если не считать его беспощадного, мускулистого, тренированного тела. Даже выражение его лица осталось прежним, по-детски открытым, мальчишеским. Том все время улыбался, когда объявляли условия боя, но Рудольф заметил, как он нервно облизывает языком кончики губ, как под шелковой полой халата, под краем фиолетовых трусов подергивается мышца на его ноге. Два рефери давали последние указания боксерам перед началом поединка. Боксеры стояли в центре ринга. Когда диктор представил: «В красном углу — Томас Джордах, вес — пятьдесят девять с половиной фунтов», — он, вскинув вверх обе руки в перчатках и бросив быстрый взгляд на ревущую толпу, опустил глаза. Даже если он и увидел брата и сестру в третьем ряду, то не подал вида.
Его противник — высокий, гораздо выше Тома, негр, с гораздо более длинными руками, нетерпеливо перебирал ногами в своем углу, словно пританцовывал, и внимательно слушал советы своего тренера, согласно кивая головой. Тот ему что-то усердно нашептывал на ухо.
Гретхен, с застывшей болезненной гримасой на лице, вглядывалась через дымовую завесу в мощную, несущую в себе разрушительную силу, обнаженную фигуру брата. Ей не нравились безволосые мужчины — у Вилли повсюду на теле был красноватый приятный пушок, — а тренированные, как у настоящего бойца-профессионала, мышцы Тома заставляли ее содрогаться от первобытного отвращения. И это — ее родной брат, оба они из одного материнского чрева. Эта мысль вдруг привела ее в отчаяние.
За детской улыбкой Томаса она угадывала его коварную злобу, желание причинить физическую боль и предвкушение удовольствия от страданий противника, — именно эти качества отталкивали ее от Томаса, когда они жили под одной крышей. Ей была невыносима сама мысль о том, что там, на ринге, ее собственная плоть и кровь выставлены на всеобщее обозрение при ярком свете юпитеров во время этой отвратительной церемонии представления публике боксеров. Конечно, этим он и должен был закончить — дракой. Он будет драться всю свою жизнь.
Оба боксера стоили друг друга, оба стремительно двигались по рингу, но негр проявлял больше агрессивности, лучше защищался благодаря своим длинным рукам. Том искал подходы к нему, старался не торопиться наносить удары — лучше один, но наверняка. Он провел серию сильнейших ударов по корпусу, заставив негра отступить, выиграл темп, ему удалось загнать того в угол, прижать к канатам, и начал его просто избивать.
— Убей ниггера! — то и дело раздавался чей-то громкий голос из задних рядов каждый раз, когда Томасу удавалось провести удачную серию ударов. Гретхен болезненно морщилась, ей было стыдно присутствовать здесь, стыдно за всех этих мужчин и за редких здесь женщин. Она вдруг вспомнила хромого Арнольда Симмса в его красно-бордовом халате, который говорил ей: «Какие у вас красивые ноги, мисс Джордах!» Он так мечтал о Корнуолле. «Прости меня, Арнольд, за этот вечер».
Вместо десяти запланированных раундов бой длился восемь. У Томаса струилась кровь из рассеченной брови и из носа, но он не отступал, он, пританцовывая, все нападал на противника с какой-то чудовищной, неуемной, злой энергией, которой он постепенно выматывал негра. В восьмом раунде негр уже с трудом поднимал руки, и Том сильным ударом в голову послал негра на покрытый брезентом пол. Тот с большим трудом поднялся при счете восемь. Он с трудом прижимал руки к груди, пытаясь защитить себя от воинственного напора Томаса. Томас, улыбаясь, с залитым кровью лицом, в два прыжка настиг его, и обрушил на него град ударов. Гретхен показалось, что он нанес не меньше пятидесяти сильнейших ударов за какие-то несколько секунд. Негр снова повалился на пол, и толпа заревела столь оглушительно, что Гретхен испугалась, как бы не лопнули ушные перепонки. Негр все же попытался подняться, даже встал на одно колено. Стоя в своем углу, Томас, пригнувшись, приготовился к новой атаке — окровавленный, энергичный, не знающий усталости. Казалось, ему очень хотелось, чтобы негр встал и продолжил бой, и Гретхен показалось, что на его изуродованном, окровавленном лице мелькнуло разочарование, когда негр снова беспомощно рухнул на пол и рефери довел счет до конца. Все, нокаут!
Гретхен почувствовала, что ее вот-вот вырвет, но она лишь сухо отрыгнула, прижимая к лицу носовой платок, приятно удивленная тем, что здесь, в этой прогорклой, пропитанной мужским потом атмосфере можно было еще почувствовать запах духов. Она сидела, ссутулившись, опустив глаза, у нее не было сил смотреть на это кровавое побоище, она боялась упасть в обморок, тем самым заявить всем, что она роковым образом связана родственными узами с этим зверем на ринге. Рудольф просидел весь бой, не произнося ни единого слова, правда, время от времени кривил губы, явно осуждая откровенную кровожадность партнеров, — в этом поединке не было ни стиля, ни изящества. Так, обычная драка.
Боксеры покидали ринг. Закутанному в полотенца негру ассистенты помогли перелезть через канаты и сойти с ринга. Томас широко улыбался, размахивал рукой, как триумфатор, а люди вокруг дружелюбно похлопывали его по спине. Он покинул ринг с дальней стороны и не мог видеть Рудольфа и Гретхен, сразу же направившись в раздевалку.
Люди постепенно начали расходиться, а Гретхен с Рудольфом продолжали сидеть, не говоря ни слова, словно опасаясь прокомментировать то, что они здесь увидели. Наконец Гретхен хрипло, не поднимая головы, сказала:
— Пошли отсюда.
— Нужно сходить к нему, — сказал Рудольф.
— Ты что? — удивилась Гретхен. Ее удивили слова брата.
— Мы с тобой сюда пришли. Видели его на ринге. Теперь мы должны встретиться с ним.
— Он не имеет к нам никакого отношения, — возразила она, зная, что сейчас лжет.
— Пошли, — сказал Рудольф.
Он встал и, взяв ее за локоть, помог ей подняться. Он не любил возражений — этот холодный, единственный истинный аристократ здесь, в «Саннисайд-гарденз».
— Я не пойду, не пойду…
Но несмотря на ее сопротивление, она знала, что Рудольф безжалостен и поведет ее к Томасу и ей придется его увидеть, увидеть его окровавленное, грубое, мстительное лицо победителя.
У двери в раздевалку стояли несколько человек, но никто из них не остановил Рудольфа, не преградил ему путь. Он открыл дверь. Гретхен держалась за его спиной.
— Знаешь, — сказала она, — лучше я подожду здесь. Может, он не одет.
Рудольф, не обращая никакого внимания на ее слова, крепко сжимая ее запястье, втащил Гретхен в комнату. Томас, обернутый полотенцем по пояс, сидел на запятнанном столе для массажа, а врач накладывал ему швы на рассеченную бровь.
— Ничего страшного, — приговаривал он. — Еще один шовчик, и все.
Томас закрыл глаза, чтобы врачу было удобнее работать. Над его бровью виднелось оранжевое пятно антисептика, и из-за этого у него было смешное, как у клоуна, асимметричное лицо. Он, по-видимому, уже принял душ, его мокрые волосы слиплись, и сейчас он был похож на кулачного бойца со старинной гравюры. Вокруг стола толпились те люди, которых Рудольф видел возле Томаса на ринге. Какая-то молодая женщина в узком платье всякий раз, когда доктор втыкал в бровь иглу, чуть слышно вздыхала. У нее были черные волосы, а на необычайно стройных ногах — черные нейлоновые чулки. Ее выщипанные и подведенные карандашом брови образовывали тонкую, словно ниточка, линию над глазами и придавали ее лицу вид удивленной куклы. В раздевалке воняло застоявшимся потом, массажной мазью, сигарным дымом и мочой из туалета с открытой дверью На грязном полу валялось запачканное кровью полотенце в одной куче с промокшими насквозь от пота фиолетовыми трусами, с суппортером, носками и ботинками-боксерками — все это снаряжение было на Томасе там, на ринге.
Что, интересно, я-то делаю здесь, в этом мерзком месте? — подумала Гретхен. В раздевалке было ужасно жарко. И вообще, как я сюда попала?
— Ну вот и все, — сказал врач, отходя от пациента, и, склонив голову набок, полюбовался своей работой.
— Спасибо, док, — поблагодарил его Томас, открывая глаза. Он сразу же увидел Рудольфа и Гретхен. — Боже праведный, — воскликнул он, криво улыбаясь. — Что, черт побери, вы здесь делаете?
— Мне велено передать тебе сообщение, — сказал Рудольф. — Какой-то человек по имени Эл позвонил сегодня днем и сказал, что поставил на тебя пятьсот долларов. Ставки семь к пяти.
— А, добрый старина Эл, — довольно протянул Томас, бросив беспокойный взгляд в сторону молодой женщины с черным ворохом волос на голове, будто не хотел, чтобы она услышала это известие.
— Поздравляю с победой, — сказал Рудольф. Он, сделав к Тому шаг, протянул руку. Томас мгновение колебался, но потом, улыбнувшись, протянул свою опухшую, покрасневшую руку.
У Гретхен не хватило духу поздравить брата с победой.
— Я очень рада, за тебя, Томас, — она ограничилась лишь скромной похвалой.
— Д-а-а. Спасибо. — Он с любопытством посмотрел на нее. — Позвольте мне вас познакомить. Это — Рудольф, мой брат, Гретхен, моя сестра, а это — моя жена Тереза, мой менеджер мистер Шульц, мой тренер Пэдди, ну и вся моя команда…— Он небрежно махнул в сторону остальных.
— Рада с вами познакомиться, — сказала Тереза. Да, это ее голос Рудольф слышал по телефону, в ее голосе слышались подозрительные нотки.
— А я и не знал, что у тебя есть родственники, — сказал мистер Шульц. В голосе у него тоже звучали подозрительные нотки, словно наличие семьи — это нечто опасное, преследуемое законом.
— Да я и сам не был в этом до конца уверен, — признался Том. — Наши пути, как говорят, разошлись. Слушай, Шульц, выходит, на меня зритель валом валит, если даже мои сестра и брат покупают билеты в кассе? Черт подери!
— После сегодняшней встречи, — сказал Шульц, — я сумею набить до отказа весь Гарденз. Какая замечательная победа!
Менеджер был человек невысокого роста с животиком, похожим на баскетбольный мяч.
— Ну, тебе с родственниками, вероятно, есть о чем поговорить, обсудить новости, и поэтому мы вас покидаем. Завтра забегу к тебе, Томми, посмотрю, как бровь. — Надев пиджак, он с трудом застегнул его на животе. Тренер, подняв снаряжение Томаса, сунул его в сумку.
— Ну, всего хорошего, Томми. — И он вышел из раздевалки вместе с менеджером, врачом и остальными.
— Ну вот, мы теперь одни, — сказал Томас. — Какая приятная семейная встреча. По-моему, ее нужно отпраздновать, а, Тереза?
— Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть брат, сестра, — обиженно упрекнула его Тереза, повысив голос до визгливости.
— На несколько лет я просто забыл о них, — оправдывался Том. Он соскочил с массажного стола. — Ну а теперь, если дамы удалятся, я переоденусь.
Гретхен и Тереза вышли в холл. Там никого не было, и теперь ей стало легче, не было больше смрада и духоты. Когда Тереза надевала свою косматую лисью рыжую шубу, подергивая плечами и помогая себе руками, она сердито говорила: «Тоже мне!.. Если дамы удалятся!.. Как будто я никогда не видела его голым». Она смотрела на Гретхен с нескрываемой враждебностью, оценивая ее черное шерстяное платье, туфли на низких каблуках, ее спортивного покроя пальто. Гретхен видела, что она являет собой вызов ее жизненному укладу. Ее крашеные волосы, ее узкое платье, ее слишком стройные, вызывающие непреодолимую похоть у мужчин ноги, ее брак — все это неодолимо раздражало Терезу.
— Я и не знала, что Томми — выходец из такой благородной, с претензиями, семьи, — сказала она.
— У нас нет никаких претензий, — возразила Гретхен. — Так что вам нечего опасаться.
— До сегодняшнего вечера вы ни разу не удосужились посмотреть, как он дерется на ринге, — продолжала Тереза в агрессивном тоне. — Или я не права?
— Я не знала до сегодняшнего дня, что он — боксер, — спокойно ответила Гретхен. — Можно, я сяду, вы не против? Я очень устала. — Не дождавшись ответной реплики, она увидела у противоположной стены стул, подошла к нему и села, решив, что на том их беседа и закончилась. Тереза раздраженно подергивала плечами под своей шубой, потом принялась демонстративно расхаживать перед ней взад и вперед, в своих туфлях на шпильках, звонко постукивая острыми каблучками по бетонному полу коридора.
Томас медленно одевался, стыдливо отвернувшись от брата, когда натягивал на себя трусы, и время от времени вытирал полотенцем пот с лица, так как душ, по-видимому, мало ему помог. Он то и дело поглядывал в сторону Рудольфа, улыбался, качал головой и приговаривал: «Вот черт подери!»
— Как ты себя чувствуешь, Томас?
— Хорошо. Но завтра утром буду мочиться кровью. Этому негру все же удалось нанести мне пару ударчиков по почкам. Сукин сын! Но бой был неплохой, что скажешь?
— Да, хороший, — согласился с ним Рудольф. Он не осмелился сказать, что бой его был вполне заурядным, ничего особенного, обыкновенная второразрядная драка.
— Я знал, что уложу его, — признался Томас. — Хотя букмекеры ставили на него. Семь к пяти! Надо же! Но все сложилось для меня удачно. На этом я заработал семьсот баксов, — хвастал он, словно мальчишка. — Только ты зря сказал это при Терезе. Теперь она знает, что у меня есть деньги, и будет вынюхивать их, словно ищейка.
— Давно ты женат? — поинтересовался Рудольф.
— Уже два года. Она забеременела, и я подумал: почему бы не жениться, черт возьми. — Он пожал плечами. — Она ничего, моя Тереза, может, не такая умная, но вообще-то ничего. А мальчишка получился отличный! — Том бросил на него злобный взгляд. — Нельзя ли его отправить к дяде Руди, что бы он научил его, как стать богатым джентльменом, а не расти неприкаянным глупым бедняком, таким же, как его папочка, боксер.
— Да, хотел бы как-нибудь посмотреть на него, — без особого радушия сказал Рудольф.
— В любое время. Приходи к нам домой. — Томас натянул на себя черный свитер-"водолазку", и когда он просовывал голову через ворот, вопрос у него прозвучал глухо: — Ты женат?
— Нет.
— Самый умный в семье! Как всегда! Ну, а Гретхен? Замужем?
— Давно. Ее сыну уже девять лет.
Томас кивнул:
— Да, такая долго не засидится. Сногсшибательная дама. Она сейчас выглядит гораздо лучше, чем прежде. Не находишь?
— Да, согласен.
— Но, наверное, такая же дрянь, как и прежде?
— Не надо так говорить о ней, Том, — попросил Рудольф. — Она всегда была хорошей девушкой и стала очень хорошей женщиной.
— Ладно, верю тебе на слово, Руди, — весело сказал Томас.
Он тщательно расчесывал волосы перед потрескавшимся зеркалом на стене.
— Мне ведь о ней ничего не известно, я всегда был вам чужаком.
— Ты никогда не был чужим, о чем ты говоришь?
— Кому ты говоришь, брат? — резко спросил Томас. Спрятав в карман расческу, он бросил последний критический взгляд в зеркало на свое одутловатое, опухшее лицо с белой наклейкой пластыря над глазом. — Ну, сегодня я красавец. Если бы только знал, что вы навестите меня, побрился бы по такому великому событию. — Повернувшись, он надел поверх свитера яркий твидовый пиджак. — Ты, Руди, выглядишь так самоуверенно, видимо, у тебя полный порядок, — продолжал он его подкалывать. — Наверняка вице-президент какого-нибудь банка, никак не меньше, черт бы тебя побрал.
— Не жалуюсь, — ответил Рудольф, сильно недовольный в душе определенной ему братом низкой должностью.
— Знаешь, — продолжал Томас, — год назад я был в Порт-Филипе. Хотел навестить своих. Узнал, что отец умер.
— Он покончил с собой.
— Д-а. Хозяйка овощного магазинчика миссис Джардино сказала то же самое. — Томас похлопал себя по груди, чтобы убедиться, что бумажник на месте…— Наш дом снесли. Никакого света в подвале, никто не встречал блудного сына, — насмешливо сказал он. — Ну а мать еще жива?
— Да. Живет со мной.
— Повезло тебе, ничего не скажешь, — широко улыбнулся Том. — Все еще в Порт-Филипе?
— Нет, в Уитби.
— Ты не так часто путешествуешь, да?
— Зато у меня много свободного времени. — Рудольф чувствовал, что его брат, разговаривая с ним, старается его поддразнить, заставить почувствовать свою вину перед ним, и от этого ему становилось не по себе. Но он уже давно привык сам направлять любой разговор в нужное русло и теперь ничем не выдавал своего раздражения. Наблюдая за одевающимся братом, за его отточенными, наводящими страх медленными телодвижениями, он заметил множество синяков повсюду. И тут он остро почувствовал, что его охватывает безграничное чувство жалости, любви, смутное желание уберечь этого нескладного, храброго, мстительного парня, совсем еще мальчишку, от таких вечеров, как сегодняшний, который только что завершился. Он хотел избавить его от этой вульгарной жены, от завывающей, улюлюкающей толпы, от бодрого доктора, накладывающего швы на его раны, — от всего этого сброда случайных людей, которые жили за его счет. Ему не хотелось, чтобы это чувство пропало, испарилось от язвительного насмешничества Томаса — средства давнишней старинной ревности и враждебности, которые через столько лет, по его мнению, должны были бы давно заглохнуть.
— Ну а мне пришлось поездить, ничего не скажешь, — продолжал хвастать Томас. — Я побывал во многих местах: в Чикаго, Кливленде, Бостоне, Нью-Орлеане, Тиахуане, Голливуде. Назови любой город, я был в каждом. Эти путешествия сильно расширили мой кругозор.
Вдруг дверь широко распахнулась и в раздевалку вбежала Тереза с искаженным, покрытым толстым слоем грима лицом.
— Сколько вы будете еще здесь трепаться? Всю ночь? — закричала она.
— Ладно, ладно, дорогая. Уже заканчиваем, — успокоил ее Томас. — Сейчас выходим. Мы хотели где-нибудь поужинать. Ты и Гретхен, пойдете с нами?
— Мы идем в китайский ресторан. Обожаю китайскую пищу, — заявила Тереза. — Я просто умираю от восторга от нее.
— Боюсь, сегодня ничего не выйдет. Гретхен пора домой. Она оставила сына с нянькой, — сказал и заметил быстрый взгляд Томаса, брошенный на жену, потом снова на него, Рудольфа. Ясно. Сейчас брат думает, что мы не хотим показываться на публике с его женой.
Но Томас пожал плечами и сказал дружелюбно, без обиды:
— Ну ладно. Как-нибудь в другой раз. Теперь мы хотя бы знаем, что все живы-здоровы. — Уже в коридоре он резко остановился:
— Послушай, ты завтра будешь в городе около пяти?
— Томми, — громко позвала его жена. — Мы ужинать сегодня будем или нет?
— Помолчи! — крикнул Томас. — Ну так что, Руди?
— Да, буду. — Он намечал провести весь день с архитекторами и адвокатами.
— Где мы увидимся? — спросил Том.
— Я буду у себя в номере, в отеле, — отель «Уорик» на…
— Знаю, где это, — оборвал его Томас. — Я приду.
В коридоре к ним подошла Гретхен. Бледная, с напряженным лицом. Рудольф уже жалел, что привез ее сюда. Но лишь на мгновение. Она уже взрослая женщина, далеко не девочка, и нельзя отстраняться от всего на свете. Достаточно того, что целых десять лет она с присущей ей тактичностью удерживает почтительную дистанцию между собой и матерью.
Когда они проходили мимо двери другой раздевалки, Томас снова неожиданно остановился.
— Нужно заглянуть сюда на минутку,сказать Вирджилу «хелло»! Зайдем со мной, Руди, скажешь ему, что ты — мой брат, похвалишь его за хороший бой, ему станет легче от твоих добрых слов.
— По-моему, нам никогда не выбраться из этого проклятого места, — воскликнула Тереза.
Томас, не обращая внимания на ее вопль, толкнул дверь. Он жестом пригласил Рудольфа войти первым. Боксер-негр еще не оделся. Он сидел, ссутулившись, на массажном столе, и руки его, как плети, безжизненно болтались между колен. Красивая молодая негритянка, либо жена, либо сестра, сидела тихо на складном стульчике у стола, а белый ассистент-угловой осторожно прикладывал пузырь со льдом к большой шишке под глазом боксера. В углу довольно светлый негр, седовласый, аккуратно заворачивал в узел его шелковый халат, трусы и боксерские тапочки. Видимо, его отец.
Томас и Рудольф подошли к боксеру. Он глянул на них здоровым глазом.
Томас нежно обнял его за плечи:
— Ну, как себя чувствуешь, Вирджил?
— Лучше, — ответил боксер.
Теперь вблизи Рудольф видел, что этому парню не больше двадцати.
— Вот, Вирджил, познакомься, мой брат, Рудольф. Он пришел сказать тебе, что ты ему понравился.
Рудольф обменялся рукопожатием с боксером.
— Рад познакомиться с вами. Это был очень хороший, просто замечательный бой, — сказал он, хотя ему хотелось сказать: «Послушай, несчастный ты парень, беги отсюда и больше никогда в жизни не надевай боксерские перчатки».
— Д-а, — протянул негр. — Ваш брат — очень сильный человек.
— Что ты! Мне просто повезло, — сказал Том. — Мне наложили на бровь целых пять швов.
— Я не бил тебя по голове, Томми, — сказал Вирджил. — Клянусь, не бил.
— Конечно, нет. О чем ты говоришь, Вирджил, — успокоил его Том. — Никто этого не говорит. Мы просто зашли сказать тебе «хелло», посмотреть, как ты себя чувствуешь, убедиться, что все в порядке.
— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.
— Ну, счастливо, малыш, — сказал на прощание Том. Они с Рудольфом с самым серьезным видом пожали руки всем присутствующим, вышли.
— Ну, наконец-то, — заворчала Тереза при виде их.
Мне кажется, они женаты не больше полугода, подумал Рудольф, когда все они направились к выходу.
— Менеджеры слишком поторопились с этим парнем, — сказал Том Рудольфу, когда они оказались рядом, — у него была довольно продолжительная победная серия, и они решили дать ему главный поединок. Я видел его пару раз и знал, что он еще слабоват и что пошлю его в нокаут. Гады эти менеджеры. Ты заметил, этого подонка там даже не было. Он даже не удосужился подождать, убедиться, где будет Вирджил — дома или в больнице. Какая все же это дрянная профессия, бокс, Руди. — Он посмотрел на Гретхен, словно хотел видеть ее реакцию на его слова, но она шла, словно в трансе, ничего не видела и ничего не слышала вокруг.
Выйдя на улицу, они остановили такси, и Гретхен захотела сесть рядом с шофером. Тереза села на заднем сиденье, между Рудольфом и Томасом. От нее ужасно несло дешевыми духами, но когда Рудольф, не в силах больше выносить такого резкого запаха, опустил стекло, она возмутилась:
— Ради бога, не открывайте, ветер испортит прическу. Прошу меня извинить.
Они ехали в Манхэттен молча. Тереза держала Тома за руку и, время от времени поднося ее к своим губам, целовала, демонстрируя всем, что это ее собственность.
Как только они переехали Бруклинский мост, Рудольф сказал:
— Ну все, Томас, здесь мы выходим.
— Вы на самом деле не хотите поехать с нами поужинать? — спросил Томас.
— Там самые лучшие китайские блюда в городе, — сказала Тереза. Их совместная поездка в такси не принесла никаких неожиданностей, и теперь, когда она уже не чувствовала для себя никакой реальной угрозы, могла позволить себе побыть гостеприимной: кто знает, может, в будущем ее гостеприимство пойдет ей на пользу. — Вы даже не представляете себе, от чего отказываетесь.
— Мне нужно домой, — упрямо сказала Гретхен. Голос у нее дрожал, она, по-видимому, была на грани истерики. — Я должна быть дома.
Если бы не Гретхен, Рудольф поехал бы к Томасу. После этого шумного триумфа на спортивной арене, после такого тяжелого боя ему не хотелось оставлять Томаса с женой, в компании этой постоянно попрекающей его женщины, чтобы ему было не так одиноко, не так грустно, чтобы он провел оставшийся вечер там, где не услышит ни единой похвалы, ни одного приветствия, ни одного ласкового слова. Надо как-нибудь возместить Томасу этот вечер.
Таксист остановил машину, и Гретхен с Рудольфом вышли.
— Ну, прощайте, родственнички, — Тереза, засмеявшись, фыркнула.
— Завтра в пять, Руди, — напомнил ему Томас.
Рудольф утвердительно кивнул.
— Спокойной ночи, — прошептала Гретхен. — Береги себя, Томас, прошу тебя.
Такси отъехало, и Гретхен крепко сжала руку Рудольфа, точно боялась упасть. Рудольф остановил другое такси и назвал водителю адрес Гретхен. В темном салоне машины Гретхен не выдержала, дала волю своим чувствам. Она прижалась к Рудольфу и громко зарыдала, тело ее сотрясала дрожь. Слезы выступили и на глазах Рудольфа, он крепко обнял сестру и гладил ее по голове. Забившись в глубину темной машины, он видел, как яркие полоски разноцветных неоновых огней освещали через окошко мчащегося по широкой улице автомобиля исказившееся, красивое, мокрое от слез лицо Гретхен, вдруг почувствовал себя гораздо ближе к сестре. Теперь их связывала более крепкая взаимная любовь, чем когда-либо прежде.
Наконец она прекратила плакать. Слезы уже не лились из ее глаз. Гретхен выпрямилась, вытерла глаза носовым платком.
— Прости меня, — сказала она. — Какая все же я снобка. Несчастный мальчик, бедный, несчастный мальчик…
Когда они вошли в ее квартиру, нянька спала на кушетке в гостиной. Вилли еще не вернулся. Никто не звонил, сообщила нянька, а Билли долго читал, пока не заснул, тогда она выключила свет, стараясь его не разбудить. Нянька — молодая девушка лет семнадцати, красивая, курносенькая студентка в коротких носочках, очень стеснительная, была ужасно смущена, что ее застали спящей. Гретхен налила в два стакана виски. Нянька навела порядок в ее комнате, собрала все разбросанные вокруг газеты, сложила их в аккуратную стопку на подоконнике, взбила подушки на кушетке.
Горела только одна лампа. Рудольф и Гретхен сидели, словно две тени: Гретхен — на кушетке, подобрав под себя ноги, а Рудольф — на удобном большом стуле. Они, устав за день, не торопясь потягивали виски, благословляя чуткую тишину. Когда они допили виски, Рудольф тихо встал со своего стула и налил еще. Снова сел.
Откуда-то издалека до них донесся визг сирены «скорой помощи». Где-то, видимо, несчастный случай.
— Ему это доставляет удовольствие, — наконец вымолвила Гретхен. — Этот парнишка практически уже ничего не мог сделать, он был абсолютно беспомощным, но Томас продолжал наносить ему сильные удары. Я всегда думала, что человек на ринге зарабатывает себе на жизнь кулаками — своеобразный способ получить деньги, и тут ничего не поделаешь. Но то, что я увидела сегодня вечером, это совершенно другое. Как ты считаешь?
— Довольно странная профессия — боксер, — согласился Рудольф. — Трудно сказать, что творится в голове боксера, когда он дерется на ринге.
— Разве тебе не было за него стыдно?
— Ну, я бы сказал несколько иначе. Мне было не по себе. В Америке насчитывается, по крайней мере, десять тысяч боксеров-профессионалов. Ведь они чьи-то сыновья, братья.
— Нет, я не разделяю твоего мнения, — холодно сказала Гретхен.
— Знаю.
— А эти уродливые трусы фиолетового цвета, — сказала она, словно нашла тот предмет, на который она могла бы излить всю свою ненависть, чтобы освободиться от кошмара этого вечера, изгнать его.
— Мне кажется, это наша общая вина: твоя, моя, наших родителей. Мы несем ответственность за то, что Том очутился в таком мерзком месте.
Рудольф молчал, медленно потягивая виски. «Мне ведь о ней ничего неизвестно, я всегда был чужаком», — сказал ему Томас в раздевалке. Когда его фактически изгнали из семьи, он, тогда еще мальчишка, отвечал на унижение в семье в самой грубой, самой примитивной манере — кулаками. Когда он стал постарше, реакция оставалась той же. У них у всех в семье течет в жилах кровь Акселя Джордаха, который убил двух человек, как он сам когда-то признался Рудольфу. Том, по крайней мере, никого не убивал. Может, такое напряжение благотворно сказывается на нем?
— В каком мы все живем дерьме, — сказала Гретхен. — Все, без исключения. И ты тоже, Рудольф. Тебе вообще что-то доставляет удовольствие в жизни, Руди?
— Ну, у меня другое представление о жизни. Во всяком случае, не в таких выражениях.
— Понятно. Монах от мира коммерции, — резко сказала Гретхен. — Вместо обета нищеты ты дал обет богатства. Что же лучше в конечном итоге?
— Ты, Гретхен, сейчас несешь такую чепуху! — Он уже жалел, что поднялся к ней.
— И заодно еще два обета, — упрямо продолжала она. — Обет целомудрия и обет послушания. Обет целомудрия — это ради нашей матушки, девы Мэри Пиз Джордах, не так ли? Ну а обет послушания — Дункану Калдервуду, преподобному настоятелю Торговой палаты Уитби.
— Теперь все изменится, — сказал Рудольф, не вдаваясь в подробности. Для чего ему защищать себя перед сестрой?
— Ты собираешься перепрыгнуть через монастырскую стену, отец Рудольф? Ты намерен жениться, насладиться женской плотью и послать Дункана Калдервуда ко всем чертям?
Рудольф, пытаясь унять охватывающий его приступ гнева, встал, подошел к столу, плеснул себе в стакан немного содовой.
— Глупо, Гретхен, — сказал он, стараясь казаться как можно более спокойным, — срывать на мне свою злость!
— Прости, — извинилась она, но голос ее по-прежнему был жестким. — Ах, я на самом деле самая худшая в семье. Живу с мужиком, которого презираю, занимаюсь бездуховной, мелкой, бесполезной работой. В Нью-Йорке любой, не прикладывая особых усилий, может меня трахнуть… Я шокирую тебя, братец? — насмешливо спросила она.
— Мне кажется, ты несправедлива к себе и говоришь то, что не соответствует тебе, — сказал Рудольф.
— Это не шутка, — сказала Гретхен. — Может, тебе нужен список? Начнем с Джонни Хита? Ты вообразил себе, что он так хорошо к тебе относится из-за твоих прекрасных сияющих глаз?
— Ну а что думает об этом Вилли, не скажешь? — спросил Рудольф, не обращая внимания на ее уколы. Неважно, как все началось, по какой причине, — теперь Джонни Хит — его друг, и все тут.
— Вилли не думает ни о чем другом, кроме того, как подольше посидеть в барах и как иногда трахнуть какую-нибудь пьяную шлюху. Ему хочется жить в этом мире, как можно меньше работая, а на собственную честь ему наплевать. Чем ее меньше, тем лучше! Если бы каким-то необъяснимым образом у него в руках оказались оригинальные каменные скрижали с высеченными на них Десятью заповедями, то первое, что пришло бы ему в голову: какой туристической фирме подороже продать их, чтобы потом рекламировать экскурсии на гору Синай.
Рудольф засмеялся, и Гретхен, хотя и не хотела, тоже невольно засмеялась.
— Неудачный брак, как правило, способствует цветистой риторике, — заключила она.
Рудольф почувствовал некоторое облегчение, потому и засмеялся. Теперь, судя по всему, Гретхен выбрала для себя другую мишень, и ему не угрожали ее злые нападки.
— Знает ли Вилли, какого ты о нем мнения? — спросил он.
— Конечно знает. И он согласен со мной. Это самое отвратительное в нем. Он говорит, что в этом мире ему никто и ничто не нравится, ни мужчины, ни женщины, и меньше всего он сам. Он был бы ужасно удручен, если бы был другим, преуспевающим человеком, а не непутевым, как теперь видишь. Нужно держаться подальше от романтически настроенных мужчин.
— Почему в таком случае ты живешь с ним? — напрямик задал вопрос Рудольф.
— Ты, наверное, помнишь мое письмо, в котором я писала, что я в большом дерьме и мне нужно посоветоваться с тобой?
— Да, конечно, — Рудольф отлично все помнил, он помнил весь тот день.
Когда он на следующей неделе приехал в Нью-Йорк и спросил ее, что стряслось, она уклончиво ответила: «Ничего. Все образуется».
— Вообще-то я уже почти приняла решение развестись с Вилли, — сказала Гретхен, — и мне хотелось послушать, что ты скажешь.
— И что же заставило тебя изменить решение?
Гретхен пожала плечами.
— Заболел Билли. Поначалу казалось, что пустяк. Врач подумал, что это аппендицит, но все оказалось гораздо серьезнее. Мы с Вилли сидели ночами напролет у его кроватки, а я, глядя на его побледневшее, искаженное от боли лицо, на Вилли, который ни на минуту не отходил от ребенка, которого он безумно любит, подумала: неужели я такая безжалостная, что смогу и своего сына внести в печальную статистику, — ребенок, родившийся в браке, который распался, ребенок, который всегда будет испытывать тоску по дому, семье, ребенок, уже готовый пациент для психиатра. Ну…— голос у нее стал жестче, — этот милый приступ материнской сентиментальности нашел на меня. Если бы наши родители развелись, когда мне было девять лет, возможно, я стала бы лучшей женщиной, чем сейчас.
— Ты хочешь сказать, что ты решила разводиться?
— Только если суд мне оставит Билли. Но Вилли на это никогда не согласится.
Рудольф сделал большой глоток из стакана. Он все еще колебался. И наконец решился:
— Может, ты хочешь, чтобы я что-то предпринял в отношении его? — Он никогда не задал бы ей такого вопроса, если бы не видел ее горьких слез в такси.
— Ну, если только это что-то изменит и пойдет на пользу дела, — сказала Гретхен. — Я хочу спать с одним мужчиной, а не с десятком. Я хочу быть честной женщиной, сделать что-то полезное, в конце концов. Боже, как мне близка эта пьеса Чехова «Три сестры». «В Москву, в Москву…» Москва — это мой развод. Налей-ка мне еще, пожалуйста, Руди.
Она протянула к нему свой стакан.
Рудольф подошел к бару, налил до краев оба стакана.
— Ты, я вижу, пристрастилась к виски.
— Нет, если бы…
Вновь до них долетел вой сирены «скорой помощи». Машина удалялась, стихал и визг сигнала. Если она близко, то это — предостережение, если далеко — то плач. Эффект Доплера. Может, это все тот же несчастный случай, а «скорая» кружит по городу и никак не доедет до больницы? Или она мчится по одному из бесконечных вызовов, а тем временем на улицах большого города обильно льется кровь?
Рудольф принес ей стакан, а она, сидя, поджав под себя ноги, внимательно его изучала.
Где-то пробили часы. Час ночи.
— Ну, — сказала Гретхен, — по-моему, Томми со своей женой уже покончили со своим обедом из блюд китайской кухни. Может, это единственный счастливый брак в семействе Джордахов. Может, они на самом деле любят друг друга, с уважением относятся друг к другу, лелеют друг друга, точно так же, как они обожают китайскую еду, как любят развлекаться в теплой, мягкой постели.
В замке входной двери заскрежетал ключ.
— Ах! — воскликнула Гретхен. — А вот и наш ветеран при всех своих регалиях вернулся домой.
Вилли вошел в комнату, стараясь не шататься.
— Привет, дорогая, — сказал он. Подошел к Гретхен, поцеловал ее в щеку.
И теперь, как всегда, когда Рудольф долго не видел Вилли, он казался ему ужасным коротышкой. Может, в этом его главный изъян, его рост.
Он дружески помахал Рудольфу:
— Ну, как поживает принц коммерции?
— Можешь его поздравить, — сказала Гретхен. — Сегодня он подписал контракт.
— Поздравляю, — сказал Вилли. Он огляделся. — Боже, как здесь темно. О чем это вы здесь беседовали? О смерти? О могилах? О темных делишках, совершаемых в ночи? — Подойдя к бару, он вылил остатки виски из бутылки в стакан. — Дорогая, у нас нет еще одной?
Машинально Гретхен встала, пошла на кухню. Вилли проводил ее тревожным взглядом.
— Руди, скажи, она рассердилась на меня из-за того, что я не пришел к обеду?
— Нет, по-моему, нет.
— Как я рад, что ты здесь, — сказал с облегчением он. — В противном случае, мне бы прочитали нотацию, очередную, семьсот двадцать пятую по счету…
Гретхен вошла в гостиную с бутылкой виски в руке.
— Спасибо тебе, дорогая, — взяв у нее из рук бутылку, откупорил ее и долил свой стакан до краев. — Ну, а чем вы занимались сегодня вечером?
— У нас было семейное сборище, — сообщила ему Гретхен, не вставая с кушетки. — Мы ходили на боксерский матч.
— Что такое? — Вилли явно был озадачен. — О чем она говорит, не объяснишь, Руди?
— Она сама расскажет тебе обо всем попозже. — Рудольф встал, не допив и наполовину последний стакан. — Мне пора. Завтра рано вставать, почти на рассвете. — Он чувствовал себя неловко в компании Вилли, притворяясь, что сегодняшний вечер ничем не отличается от всех других, предыдущих, притворяясь, что Гретхен ничего ему не говорила о нем. Наклонившись, он поцеловал сестру. Вилли проводил его до двери.
— Спасибо, что пришел, помог моей старушке скоротать вечер, — сказал он. — Мне всегда муторно, чувствую себя таким дерьмом, когда приходится оставлять ее дома одну. Но сегодня этого никак нельзя было избежать, клянусь.
«Я не бил тебя по голове, — вспомнил Рудольф слова негра. — Клянусь, я не бил тебя по голове».
— Для чего тебе, Вилли, извиняться передо мной?
— Послушай, — сказал он. — Она что, пошутила, ну, по поводу боксерского матча. Что такое? Какая-то загадка или в этом что-то есть?
— Нет никакой загадки. Мы на самом деле ходили на боксерский матч.
— Никогда не понимал эту женщину, — вздохнул Вилли. — Если мне хочется посмотреть боксерские бои по телевизору, мне приходится уходить из дома к приятелю, смотреть у него. Ну, ладно. Думаю, она действительно сама все расскажет. — Он пожал руку Рудольфа своей теплой рукой. Рудольф вышел за дверь.
Он слышал, как Вилли закрыл за ним дверь, набросил цепочку. «Опасность таится внутри, Вилли, — хотелось сказать ему. — Ты запираешь ее сейчас сам в своем доме». Он не торопясь спустился по лестнице. Интересно, где бы он сам был сейчас? Был ли бы вот так же пропитан воздух в его квартире супружеской изменой и полной неудовлетворенностью браком их обоих, если бы тогда, в ту памятную ночь в 1950-м, когда он звонил по внутреннему телефону в номер 923 отеля «Сент-Мориц», ему ответила бы Джулия? Если бы я был человеком верующим, подумал он, углубляясь все дальше в непроглядную ночь, то поверил бы, что Бог уберег меня.
Рудольф обдумывал свое обещание помочь сестре с разводом на ее условиях. Главное — не ошибиться и сделать первый, продуманный, логический шаг, а он — человек логичный. Где бы найти надежного частного детектива? Нужно спросить у Джонни Хита. Он наверняка знает, этот бизнесмен, рожденный специально для Нью-Йорка. Рудольф тяжело вздохнул. Ему уже стало противно от одной мысли, что Гретхен войдет в контору детектива; он уже заранее ненавидел этого сыщика, которого не знал, который будет всю неделю готовиться к тому, чтобы шпионить и следить за тем, как окончательно погибает разбитая вдребезги любовь.
Рудольф, оглянувшись, в последний раз посмотрел на дом, в котором только что был и где поклялся вступить в заговор. Он знал, что уже никогда не сможет вновь подняться по этой лестнице, пожать маленькую руку этого глупого, впавшего в отчаяние человека. И у двуличия должны быть свои рамки.
Утром он помочился с кровью, но ее было немного, и боли он не чувствовал. Поезд мчался через тоннель. Он посмотрел в окно на свое отражение. Да, видок еще тот, зловещий, из-за этой повязки над глазом, но вообще-то ничего особенного, убеждал себя он, ничем не отличается от любого другого джентльмена, направляющегося в банк.
Неяркое октябрьское солнце освещало холодную, голубоватую воду в Гудзоне. Поезд проезжал мимо тюрьмы Синг-Синг1, и он подумал, вот сейчас эти несчастные зеки всматриваются сквозь решетки в своих камерах в эту широкую, свободную, текущую к морю реку, вспоминают прошлую жизнь.
— Жалкие негодяи! — сказал он вслух. Рукой похлопал по выпирающему из кармана пухлому бумажнику. По пути в центр города он забрал у букмекера свои семьсот долларов. Может, ему все же удастся закрыть рот Терезе парой сотен, ну, от силы двумя с половиной, если поднимет хай.
Том вытащил бумажник. Все бумажки по сотне. Он выудил одну купюру, стал ее внимательно разглядывать. Вот он, один из отцов-основателей, Бенджамин Франклин1, уставился на него. Похож на чью-то старенькую мамочку. Должно быть, был куда круче, чем выглядит, иначе его физиономии ни за что бы не попасть на такую крупную банкноту. Разве не он сказал: «Джентльмены, мы будем вешать всех вместе или по отдельности?» А я вот даже школу не окончил, с сожалением подумал Том, чувствуя себя немного растерянным перед отрезком истории стоимостью в сто долларов. «Эта банкнота является законным платежным средством для выплаты любых долгов как частным лицам, так и общественным организациям и подлежит приему как таковое как в государственном казначействе, так и в любом отделении федерального резервного банка» — так гласит надпись на купюре.
Если это не законное платежное средство, то что же тогда это такое, черт подери? Подписано аккуратным, замысловатым почерком некоего Айви Бейкера Приста, казначеем Соединенных Штатов. Парень с таким именем разве обойдется без этих мудреных словечек: «законное платежное средство» вместо «деньги», «денежные обязательства» вместо «долги»?
Томас, аккуратно свернув купюру, сунул ее в боковой карман. И эта сотня скоро присоединится к компании таких же сотенных, которые сейчас лежат в темном банковском подвале в такой ясный, солнечный день.
Сидевший перед ним человек, пошуршав газетой, открыл ее на спортивной странице. Томас заметил, что он читает репортаж о вчерашнем боксерском матче. Интересно, что скажет этот тип, если он, похлопав его по плечу, скажет: «Послушайте, мистер, это я вчера там дрался. Не хотите ли получить репортаж о бое из первых рук, так сказать, с самого центра ринга?» Вообще-то все статьи о бое в газетах были неплохими, а «Ньюс» на последней полосе даже поместила фотографию Вирджила, пытающегося подняться после рокового для него удара. А он, Том, стоит в нейтральном углу и смотрит на него. Один спортивный журналист заявил, что этот бой дает Томасу Джордаху реальную возможность оказаться в ряду претендентов на звание чемпиона, а Шульц перед его выходом из дома позвонил ему и, страшно волнуясь, сообщил, что какой-то импресарио из самой Англии видел по телевизору его бой и приглашает его на состязания в Лондоне, которые начнутся через шесть недель.
— Мы выходим на международную арену, — восторженно тараторил Шульц. — Можем провести бои по всему континенту. И ты всех их уложишь. Там у них, в Англии, нет такого боксера в средней весовой категории, который мог бы сравниться с тобой. Все они наполовину хуже Вирджила Уолтерса. И еще этот мужик сказал, что заплатит часть черным налом, и нам не придется вносить большую сумму в проклятую налоговую декларацию.
Итак, если хорошенько поразмыслить и принять во внимание последние новости, то он должен был чувствовать себя прекрасно. Вот он сидит в вагоне, тюрьма давно осталась за спиной, а в ней полно ребят, покруче его, Тома, и, может, даже они менее виновны в чем-то по сравнению с ним. Но на душе у него скребли кошки. Тереза устроила скандал по поводу того, что он ничего не сказал ей про пари и про его снобистскую семейку, как она выразилась. Она чувствовала себя обиженной, что он никогда и ничего о них ей не говорил, будто он скрывал от нее бог весть какое сокровище или что-то еще.
«Эта твоя сестричка так смотрела на меня, словно я грязь под ее ногами. А твой воображала-братец в такси опустил окошко, словно от меня несло, как от кучи навоза, и отодвинулся в самый угол с таким брезгливым видом, что если дотронется до меня, то тут же заразится триппером. Боже! Не видели родного брата десять лет и даже не соизволили выпить с ним чашку кофе! Очень мило. А ты, великий боксер, не проронил ни слова, будто ничего особенного и не происходит!»
Весь шумный семейный скандал происходил в постели, когда они вернулись из ресторана. Там Тереза, надувшись, ела молча. Он хотел было заняться с ней любовью, как это обычно всегда делал после боя, так как до матча он не прикасался к ней целыми неделями. Его пенис так набряк, так затвердел, словно бита, которой можно было посылать мяч в самый дальний угол бейсбольной площадки, но Тереза не реагировала, лежала как бревно и не подпускала его к себе поближе. Черт бы ее подрал, мысленно выругался он, для чего я на ней женился? Не для разговоров же в кровати! Но если правду сказать, то и в лучшем сексуальном настроении она никогда не была восхитительной в постели. Если он, проявляя в постели бурную страсть, взъерошивал ей волосы, Тереза начинала громко стенать, словно он совершает преступление, и всегда старалась найти любой предлог, чтобы отложить секс до завтра, до следующей недели, до следующего года, а когда после долгих уговоров она наконец раздвигала ноги, то делала это с таким видом, словно оказывала ему громадное одолжение. Она ведь из религиозной семьи, оправдывалась Тереза, будто архангел Михаил стоит с мечом рядом и охраняет заповедную область у католичек. Он готов побиться о заклад, выложить все деньги за следующий бой, что его сестра Гретхен с ее прямыми волосами и с умеренным макияжем на лице, в строгом платье и с этим неприступным выражением светской леди, словно говорящим окружающим мужикам «не смейте задирать мне юбку», за один двухминутный раунд доставит любому партнеру гораздо больше удовольствия, чем его Тереза за двадцать десятиминутных раундов.
Вот почему он плохо спал, а обидные обвинения Терезы все еще звучали у него в ушах. Но ведь она, по сути дела, сказала правду, и сознавать это — хуже всего. Он ведь совсем взрослый мужчина, а в присутствии брата и сестры чувствовал себя как в детстве, когда был мальчишкой, — противным, глупым, абсолютно бесполезным, всегда вызывающим подозрение. А ведь ничего особенного от них не требовалось — просто навестить его, прийти к нему в дом.
Давай, дерись на ринге, выигрывай один бой за другим, пусть газеты публикуют твои фото, мочись по утрам кровью, пусть болельщики радостно приветствуют тебя, дружески хлопают по спине, пусть тебя приглашают выступать в Лондоне, пусть. И вот эти двое снобов, которых ты и не собирался больше видеть в своей жизни, о которых ты и слыхом не слыхивал десять лет, вдруг припираются к нему и говорят как ни в чем не бывало «хелло!». Только «хелло», больше ничего, и все, ты уничтожен, раздавлен, ты уже больше никто. Ну ладно, ненавистный проклятый мой братец, любимчик папочки и мамочки, играющий на золотой трубе, самовольно опускающий окошки в такси, ты получишь сегодня по заслугам от своего драчуна-брата, этого пустого места. Наверняка это будет для тебя шоком.
Вдруг на какое-то мгновение мелькнула безумная мысль: сойти с поезда, поехать в Олбани, там пересесть на другой поезд и приехать в Элизиум, к единственному человеку в мире, который будет ласкать его с любовью, к той, которая заставила его почувствовать себя настоящим мужчиной, когда ему было всего шестнадцать лет, — к Клотильде, прислужнице его дяди в постели. К Клотильде, купавшей Святого Себастьяна в ванне. Но когда поезд остановился в Порт-Филипе, он, выйдя из вагона, направился прямиком в банк, как и собирался.
Билли капризничал, не хотел есть свой завтрак, и Гретхен старалась не потерять терпение. Подчиняясь суеверию (дети ведь чувствуют очень многое, у них развита не по годам интуиция), она еще не оделась для выхода, а сидела за столом в своей рабочей одежде — брюках и свитере.
Она без аппетита, рассеянно ковыряла вилкой в тарелке, сдерживаясь, чтобы не побранить сына за то, что он баловался — разбрасывал кусочки бараньей отбивной с салатом по тарелке.
— Для чего мне идти в музей естественной истории? — ныл Билли.
— Получишь удовольствие, — терпеливо объяснила она. — Очень большое.
— Нет, это не для меня. Для чего мне туда идти, не понимаю.
— Но ведь тебя ждет весь твой класс.
— Все они — чудаки. Все, за исключением Конрада Франклина. — Билли, кажется, вот уже целых пять минут пережевывал кусочек баранины. Для разнообразия он иногда перекатывал его от одной щеки к другой. Может, все же отшлепать его? — подумала Гретхен. Часы на кухне тикали все громче и громче. Она старалась не смотреть на них, но все же не смогла выдержать. Посмотрела. Без двадцати час. Ей нужно быть в верхнем городе без четверти два. Но нужно еще успеть завезти Билли в школу, вернуться, принять ванну, переодеться, сделать макияж и явиться на свидание не запыхавшись и тяжело дыша, словно только что пробежала марафон.
— Ну-ка, быстро заканчивай, — потребовала она, удивляясь мягкости своего голоса в такую минуту, когда ее обуревало столько разных чувств, но не материнских. — На десерт — желе.
— Я не люблю желе.
— Это с каких пор?
— С сегодняшнего утра. Скажи, какой смысл тащиться в музей, чтобы поглазеть на чучела животных? Ну, если они хотят, чтобы мы смотрели на животных, то можно поехать в зоопарк и посмотреть на живых.
— Ладно, в воскресенье, — примирительно сказала Гретхен, — я свожу тебя в зоопарк.
— В воскресенье я иду в гости к Конраду Франклину. Я ему обещал. — Билли вытащил изо рта так и не дожеванный до конца кусочек баранины и положил его в тарелку.
— Так воспитанные люди не делают, — упрекнула его мать.
Часы тикали.
— Все, слишком много.
— Хорошо, — сказала Гретхен, отодвигая от него тарелку. — Если ты закончил, значит, закончил.
Но Билли и не думал вставать из-за стола.
— Но я еще не доел салат, — упрямо сказал он и с демонстративным видом стал вилкой вырезать из листа салата геометрические фигурки.
Он утверждает таким образом свою личность, убеждала себя Гретхен, сдерживаясь, чтобы его не отругать. Хорошее предзнаменование на будущее.
Не в силах дальше наблюдать за его неспешной игрой с салатом, она встала, вытащила из холодильника мисочку с желе.
— Почему ты сегодня так нервничаешь? — спросил Билли. — Срываешься с места…
«Ах, эти дети, с их интуицией, будь она проклята!» — подумала Гретхен.
Его радар, конечно, не просвечивает ее насквозь, но видит сгущающиеся облака.
— Лопай теперь десерт, мы опаздываем, — сказала она.
Билли, сложив руки, отодвинулся на стуле.
— Я же говорил, что не люблю желе.
Ей хотелось сказать, что он будет сидеть за столом, пока не съест желе, хоть весь день. Но у нее возникло мрачное предчувствие, что именно этого Билли и добивается. Возможно ли, что это смешение детских эмоций — любви, ненависти, чувственности, алчности, — каким-то образом помогло ему догадаться, что собирается делать его мать в верхнем городе, и инстинктивно, по-своему, понять, что сейчас он защищает себя, защищает своего отца, защищает неразделимость их семьи, их дома, в котором он мнил себя, с привычной самонадеянностью ребенка, его стержнем?
— О'кей, — согласилась она. — Никакого желе! Пошли.
Билли оказался мудрым победителем. Ни тени улыбки триумфатора на лице.
— Для чего мне идти в музей, чтобы глазеть на коллекцию давно умерших, набитых опилками животных? Ума не приложу, — только и сказал он.
Гретхен отперла дверь. Ей было жарко, и она тяжело дышала. Пришлось бежать всю дорогу от школы. Звонил телефон, но она не подошла, пусть себе звонит. Она сразу же направилась в ванную, торопливо на ходу снимая с себя одежду. Приняв теплый душ, она, бросив короткий критический взгляд в большое зеркало на свое мокрое, блестящее от воды тело, принялась энергично вытираться полотенцем. Толстая или худая? Она могла стать и такой, и такой. Слава богу, она худенькая. Правда, не скелет. «Ах, тело мое, вместилище моей грешной души!» — засмеялась она. Голой вошла в спальню, вытащила из кучи шарфиков противозачаточный резиновый колпачок. Да, очень нужное и полезное изобретение гинекологов-акушеров, ничего не скажешь. Осторожно поставила его в нужное место, полностью осознавая, что грешит. Может, когда-нибудь против беременности изобретут что-нибудь другое, лучше, чем это холодное приспособление.
Прикасаясь пальцами к этому чувствительному месту, она вдруг вспомнила об удивительном всплеске желания сегодня ночью, когда они наконец легли спать. Образы двух боксеров, одного белого, другого чернокожего, которые вызывали у нее только тошноту, когда она сидела в спортивном зале «Саннисайд-гарденз», вдруг стали возбудителями ее похоти: эти великолепные, грубые мужские тела легко, как акробаты, пританцовывая, двигались вокруг нее. Секс для женщины — это совершенно бесцеремонное вторжение в ее интимный внутренний мир. А что испытывают мужчины, когда наносят друг другу на ринге сильнейшие удары? Они тоже бесцеремонно вторгаются в личную жизнь друг друга, пренебрегая ее неприкосновенностью. После беспокойной ночи ей было не по себе, когда на рассвете она лежала в кровати: в голове у нее все смешалось — удары представлялись страстными ласками, ласки — ударами, и она, возбудившись, беспокойно вертелась в постели. Если бы сейчас к ней в постель забрался Вилли, она бы с жарким вдохновением бросилась в его объятия. Но Вилли, лежа на спине, крепко спал и лишь время от времени похрапывал.
Пришлось встать и выпить таблетку снотворного. Утром она выбросила всю эту чушь из головы, и стыд, испытанный ею ночью, прикрыла невинная маска нарастающего дня. Покачав головой, она выдвинула ящик, набитый ее трусиками и лифчиками. Если начнешь об этом размышлять, подумала она, то какое все же лицемерное, хотя на первый взгляд и безобидное слово — «трусики», какое по-детски обманчивое, а на самом деле они прикрывают на теле место, отчаянно охваченное похотью. «Корсет» — куда более подходящее, хотя оно, конечно, устарело. Гретхен давно не носила корсетов: школа Бойлана.
Снова зазвонил телефон, звонил упорно, настойчиво, но она, не обращая на него внимания, быстро одевалась. Бросив короткий взгляд на свои вещи, висевшие в стенном шкафу, выбрала простой строгий темно-синий костюм.
К чему афишировать яркими нарядами свою миссию? Чем лучше спрячешь свое розоватое, красивое тело, тем больше его оценят, когда оно предстанет перед взором во всей своей наготе. Она щеткой пригладила свои прямые, распущенные, достающие ей до плеч волосы. Какой у нее широкий, низко посаженный лоб, такой чистый, спокойный, ни морщинки, — а сколько за ним скрыто вероломства и тревожных сомнений.
Гретхен не нашла такси и решила ехать в верхний город на метро. Сейчас самое главное — сесть на поезд, следующий до Куинса, потом пересесть на другой, до Ист-Сайда, доехать до Пятьдесят третьей улицы. Персефона, выходящая из царства мертвых в период расцвета любви.
Она вышла на Пятой авеню, пошла дальше пешком по улице, освещенной осенним солнцем. Ее строгая, стройная фигура в темно-синем костюме отражалась в блестящих витринах магазинов. Интересно, подумала она, сколько женщин прогуливались по авеню с той же миссией, что и она, выставляли напоказ свою красоту с хитроватым выражением на лице, зная о надежном противозачаточном колпачке, расположенном в своем месте.
Она повернула на Ист-Сайд, к Пятьдесят пятой улице, прошла мимо «Сент-Риджиса», вспоминая одну брачующуюся пару неким летним вечером: она в белой фате, под руку с молодым лейтенантом. В городе — определенное количество улиц. Никуда от них не скроешься. Вот они, последствия урбанистической географии.
Она посмотрела на часы. Без двадцати два. У нее еще в запасе целых пять минут. Так что можно пойти медленнее и прийти спокойной и сдержанной.
Колин Берк жил на Пятьдесят шестой улице между Мэдисон-авеню и Парк-авеню. Еще один отголосок прошлого. На этой улице она однажды была на вечеринке, с которой сбежала. Разве можно упрекать человека за то, что он снял квартиру, не считаясь с мрачными воспоминаниями своей будущей любовницы и не съехал с нее до внесения платы за первый месяц?
Она вошла в знакомый белый вестибюль, позвонила. Сколько раз, сколько дней она нажимала на этот звонок? Двадцать? Тридцать? Шестьдесят? Когда-нибудь она посчитает. Загудел зуммер на замке, дверь открылась, она вошла в лифт и поднялась на четвертый этаж.
Он ждал ее на пороге в пижаме и халате, стоя на полу голыми ногами. Они торопливо поцеловались. К чему такая спешка? К чему?
В большой гостиной царил беспорядок: на кофейном столике — остатки завтрака и опорожненная половина чашечки кофе среди папок с пьесами. Берк — режиссер театра и жил по-театральному богемной жизнью, редко ложился спать раньше пяти утра.
— Может, чашечку кофе? — предложил он.
— Спасибо, не нужно, — ответила Гретхен. — Я только что пообедала.
— Ах, эта упорядоченная жизнь, — вздохнул он. — Можно только позавидовать. — В его голосе прозвучала мягкая ирония.
— Завтра утром приходи ко мне и посмотри, как я буду уговаривать моего Билли съесть баранью отбивную. Вот тогда и позавидуешь.
Берк никогда не видел ее сына, никогда не встречался с ее мужем, никогда не был у них дома. Она встретила его на официальном завтраке с одним из издателей журнала, где она иногда печаталась. Берк хотел, чтобы она написала статью о нем, так как она однажды обмолвилась, что ей понравилась поставленная им, Кевином, пьеса. Тогда на обеде он ей не понравился. Слишком задиристый, слишком самоуверенный догматик. Статью она так и не написала, но спустя три месяца, после нескольких случайных встреч, она отдалась ему, трудно объяснить почему: то ли из похоти, то ли от скуки, то ли от безразличия, то ли на нервной почве. Может, это был несчастный случай?.. Теперь она уже не анализировала подвигшие ее на это причины.
Берк стоя потягивал из чашечки кофе, наблюдая за ней через ее краешек своими темно-серыми глазами из-под пушистых, грозно сдвинутых черных бровей. Ему тридцать пять, коротышка, ниже даже, чем она. (Неужели всю свою жизнь я обречена любить невысоких мужчин?) На его тонком, напряженном лице с колючим кустиком бородки угадывался мощный интеллектуальный запал, оно говорило о его прямолинейности и большой внутренней силе, — это заставляло собеседников забывать о его малом росте. Он был человеком настроения, часто бывал резок в общении даже с ней, его постоянно терзали сомнения как в своем несовершенстве, так и несовершенстве других; легко обижался и порой исчезал на несколько недель, не сказав ни единого слова. Он был в разводе и считался донжуаном. В самом начале их романа, когда они впервые встретились, она чувствовала, что нужна ему лишь для удовлетворения самых простых и очевидных потребностей, но теперь, глядя на этого стройного, голоногого, низенького человека в мягком темно-синем халате, она уже не сомневалась, что любит его, что больше ей никто не нужен, и она готова пойти на любые жертвы только ради того, чтобы всю свою жизнь быть рядом с ним.
Вчера вечером, когда она сказала брату, что хочет спать с одним мужчиной, а не с десятком, она имела в виду его, Берка. На самом деле после того, как она переспала с ним, она больше не занималась любовью ни с кем, кроме его одного, если не считать тех нечастых случаев, когда Вилли под наплывом ностальгической нежности залезал к ней в кровать, — не дающие полного счастья мимолетные примирения, почти забытые привычки уходящей любви.
Однажды Берк спросил ее, спит ли она еще со своим мужем, и она сказала ему правду. Она даже призналась, что это доставляет ей удовольствие. Для чего ей лгать ему, этому единственному мужчине из всех, которых она знала, которому она могла выложить все, что придет ей в голову. Он признался, что после их первой встречи он больше не спал ни с одной другой женщиной, и она знала, что он ей не лжет.
— Красавица Гретхен, — сказал он, отрывая чашку от губ, — дивная Гретхен, славная Гретхен. О боже! Если бы ты каждое утро только входила ко мне с подносом в руках, с приготовленным завтраком! Как было бы замечательно!
— Эй! — воскликнула она. — Да ты, я вижу, сегодня в хорошем настроении!
— Не совсем, — ответил он. Поставив чашку на столик, он подошел к ней, и они обнялись. — Впереди у меня кошмарный день. Час назад мне позвонил агент — меня ждут в Нью-Йоркской конторе «Коламбиа Пикчерз» в два тридцать. Мне предлагают поехать на Запад и снять фильм. Я пару раз звонил тебе, но никто не подходил.
Да, на самом деле, вспомнила она. Телефон звонил, когда она вошла к квартиру, когда одевалась. «Люби меня завтра, а сегодня — увы», спасибо тебе, «Америкэн телефон энд телеграф компани». Но, увы, завтра класс Билли не пойдет в музей и тем самым не развяжет ей руки до пяти вечера. Обычно она должна быть у школы в три. Любовь по школьному расписанию.
— Я слышала звонки, — призналась она, отстраняясь от него. — Но не снимала трубку. — Она рассеянно закурила сигарету. — Я думала, ты собираешься ставить в этом году какую-то пьесу.
— Ну-ка брось сигарету, — сказал Берк. — Когда плохому режиссеру нужно показать, что между двумя персонажами отношения становятся напряженными, он заставляет их закурить.
Она, засмеявшись, погасила сигарету.
— Пьеса пока не готова. И, если судить по тому, как идет ее переделка, то не будет готова и к следующему году. Почему у тебя такой печальный вид?
— Вовсе не печальный, — возразила она. — Просто со мной обошлись грубо, мне хотелось любви, и я сильно разочарована.
Теперь улыбнулся он.
— Да, знаменитый дерзкий язычок Гретхен, — сказал он. — А сегодня вечером? Не сможешь?
— Вечера исключены. Ты и сам об этом прекрасно знаешь. Зачем афишировать наши отношения? Мне бы этого не хотелось. «Да и Вилли. Он непредсказуем, — подумала Гретхен. — Может приходить домой к обеду, что-то весело насвистывая, две недели подряд». — Ну а картина? Интересная?
— Может быть. — Он пожал плечами, поглаживая свою иссиня-черную бородку. — А может, просто стенания шлюхи — и такое тоже может быть. Честно говоря, мне сейчас нужны деньги.
— Но в прошлом году ты поставил хит, — возразила она, понимая, что не должна давить на него, но все равно против своей воли сказала.
— Мой банк в истерике, разрывается между дядей Сэмом и алиментами, — скорчил он кислую мину. — Линкольн, как известно, сделал доброе дело, освободив рабов в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, но почему-то забыл про женатых мужчин. Выходит, любовь, как и все и везде сейчас, подвластна Налоговому управлению. Мы заключаем друг друга в объятия в перерывах между заполнением налоговых деклараций.
— Тебе бы следовало познакомиться с братом и его приятелем Джонни Хитом. В налоговом законодательстве они чувствуют себя как рыба в воде. Знают наперечет все возможные удержания, скидки, сбавки.
— Но они же бизнесмены. Им знакомо это искусство фокусников. Когда мой налоговый инспектор берет в руки и читает мою декларацию, он, обхватив руками голову, в отчаянии начинает рыдать. Стоит ли жалеть об истраченных деньгах? Вперед — в Голливуд. На самом деле я возлагаю на Голливуд большие надежды. Почему в наши дни театральный режиссер не может снять кино, скажи на милость? Укоренившееся представление о том, что театр — это нечто святое, а кинематограф — это нечто вечно грязное и безобразное, — чистый снобизм, и оно должно кануть в Лету, как и Дэвид Беласко. Если ты меня спросишь, кто, по моему мнению, величайший из всех ныне здравствующих драматических режиссеров, я отвечу: Федерико Феллини. Я не видел ничего лучше постановки, чем «Гражданин Кейн»1, а это чистейшей воды голливудщина. Может, я стану Орсоном Уэллсом пятидесятых. Кто знает?
Он расхаживал взад и вперед, и Гретхен видела, что Берк настроен очень серьезно, что он серьезно воспринимает все, что говорит, во всяком случае, большую часть, что он намерен бросить вызов судьбе и перейти к новому этапу в своей карьере.
— Конечно, в Голливуде полно шлюх, но кто, не покривив душой, будет утверждать, что наш театр — это женский монастырь?! На самом деле мне нужны деньги, и я отнюдь не равнодушно смотрю на долларовую бумажку. Но я не стану за ней охотиться. И, надеюсь, такого никогда не произойдет. Я веду переговоры с «Коламбиа Пикчерз» уже больше месяца, и они готовы предоставить мне полную свободу: сюжет, сценарий, который мне понравится, автор текста по моему выбору — полную свободу. Фильм снимается на натуре, до последнего кадра, если только я не выхожу за рамки сметы, а на нее грех жаловаться — вполне приличная. Если я не сделаю фильм хуже моих постановок на Бродвее, то в этом мне придется винить только самого себя, никого другого. Приезжай на премьеру. Надеюсь, тебе понравится.
Она натянуто улыбнулась:
— Ты мне не говорил, что у тебя такие планы. Месяц ведешь переговоры… Даже больше…
— Я такой вот негодяй, обожающий секреты, — игриво сказал он. — К тому же не люблю говорить раньше времени, до того, как все не станет ясно.
Она снова закурила, только ради того, чтобы чем-то занять руки и дрожащие губы. К черту все эти режиссерские штампы с куревом для подчеркивания напряженности между действующими лицами.
— Ну а что делать мне? Здесь, в Нью-Йорке? — спросила она, выпуская изо рта дым, зная наперед, что не следовало бы ей спрашивать его об этом.
— Тебе? — Он задумчиво посмотрел на нее. — Самолеты летают ежедневно.
— В каком направлении?
— В обоих.
— И как долго, по-твоему, мы так протянем?
— Две недели. — Он постучал ногтем по фарфоровой чашечке, и раздался мелодичный звон — крошечные куранты, отбивающие время, полное сомнений. — Шучу, конечно. Наша любовь вечна.
— А если мы с Билли приедем к тебе на Запад, мы сможем жить у тебя? — спокойно спросила она.
Он подошел к ней и, обхватив ее голову руками, поцеловал в лоб. Для этого ей пришлось немного наклониться. Его колкая бородка царапнула кожу.
— Ах, боже мой, — мягко сказал он, отходя от нее. — Мне еще нужно побриться, принять душ и одеться. Я уже и без того опаздываю.
Она наблюдала за ним, как он брился, принимал душ, одевался. Потом на такси они вместе доехали до офиса киностудии на Пятой авеню, где у него должна была состояться деловая встреча. Он так и не ответил на ее вопрос, но попросил позвонить ему вечером — пообещал ей рассказать о том, чем закончилась встреча в «Коламбиа Пикчерз».
Гретхен вышла из машины вместе с ним и весь день лениво, не торопясь, делала покупки. Купила платье, свитер, хотя отлично знала, что через неделю сдаст их туда, где купила.
В пять вечера, в своих обычных штанах и старом твидовом пальто, но без резинового колпака внутри, она стояла у ворот школы Билли, ожидая, когда их класс вернется из музея естественной истории.
К концу дня он сильно устал. Все утро у него толпились юристы, и, как он неожиданно обнаружил, юристы — самые утомительные люди. Во всяком случае, это наблюдение касалось и его самого. Постоянная борьба за преимущества, двусмысленный, коварный, не перевариваемый нормальным человеком язык, вечный поиск лазеек в законе, невидимых рычагов, устраивающих обе стороны компромиссов, бесстыдная, открытая погоня за деньгами вызывали у него глубокое отвращение, несмотря на то что он получал от всего этого свою выгоду. Одно его утешало во взаимоотношениях с юристами — он сотни раз убеждался в своей правоте, когда наотрез отказался от предложения Тедди Бойлана финансировать его учебу в высшей юридической школе.
Днем у него были архитекторы, и они тоже отняли у него много времени. Сейчас он работал над проектом торгового центра, и номер в его отеле был завален чертежами. По совету Джонни Хита, он выбрал для этой цели фирму молодых архитекторов, которая уже получала ряд премий за свои проекты, но у них еще было много идей и энергии. Они — люди страстные, талантливые, в этом не было никаких сомнений, но работали исключительно в больших городах и свои дерзкие идеи воплощали в стекле, стали, железобетоне. Рудольф отлично понимал, что они считают его безнадежно отсталым ретроградом, но настаивал на более традиционных архитектурных формах и строительных материалах — ведь речь шла не только о его личном вкусе. Он интуитивно чувствовал, что традиционная архитектура больше понравится покупателям будущего торгового центра, и Калдервуд, несомненно, одобрит все его идеи. «Я хочу, чтобы он был похож на улицу в старой деревушке, затерянной на просторах Новой Англии, — убеждал Рудольф архитекторов, а те только стонали в ответ. — Обшивка из досок, вышка над театром, которую издали можно принять за шпиль церкви, вот что нужно. Не забывайте, это консервативно настроенная сельская глубинка, и мы будем обслуживать тамошних консерваторов в созданной нами деревенской атмосфере, а они с гораздо большей охотой отдадут свои денежки, если будут чувствовать себя в родной стихии, словно у себя дома».
Сколько раз архитекторы собирались уходить, хлопнув дверью, а он не сдавался и все время повторял:
— Сделайте так, как я говорю, ребята, на сей раз, а в будущем я обещаю стать более уступчивым. То, что мы делаем сейчас, — это только первый этап, а когда мы развернемся, можно рассмотреть и более смелые проекты.
Те черновые проекты, которые они принесли ему на рассмотрение, были, конечно, еще очень далеки от того, что задумал Рудольф, но, глядя на последние варианты, показанные ему сегодня, он понял, что скоро эти упрямцы капитулируют.
Делая пометки на чертежах, он чувствовал, как у него болят глаза. Может, пора носить очки? На конторке стояла бутылка виски. Он налил виски в стакан, разбавил его водой из крана в ванной комнате. Разложив чертежи на письменном столе, он еще раз стал внимательно их рассматривать, потягивая виски из стакана. Он кисло скривился, увидев на чертеже выведенную большими аккуратными буквами вывеску у входа в торговый центр: «Калдервуд». Буквы будут ярко гореть неоном по вечерам. В своем уже весьма пожилом возрасте Калдервуд все еще жаждал популярности, бессмертия и находил их в дрожащих разноцветных стеклянных трубочках, оставаясь глухим ко всем увещеваниям Рудольфа, который убеждал его в необходимости сохранить единый неброский, скромный стиль во внешнем виде центра. Все напрасно.
Зазвонил телефон, Рудольф посмотрел на часы. Том сказал, что придет в пять, а уже почти пять. Он поднял трубку, но это был не Том. Он узнал голос секретарши Джонни Хита:
— Мистер Джордах? С вами хочет поговорить мистер Хит.
Он с раздражением ждал, когда Джонни возьмет трубку. В своей корпорации он принял твердое решение: кто бы ни звонил, важная шишка или простой смертный, он будет немедленно отвечать сам на звонок, всегда готовый для любого разговора. Сколько раздосадованных клиентов, сколько недовольных покупателей по всей Америке ежедневно вешают трубку, заслышав предупредительный визгливый голосок секретарши, сколько приглашений в результате не принято, сколько женщин за этот короткий период молчания решаются сказать «нет».
Джонни Хит наконец произнес в трубку отрывисто «алло!» Рудольф тут же подавил в себе раздражение.
— Я достал интересующую тебя информацию, — сообщил Джонни. — Карандаш с бумагой под рукой?
— Да, конечно.
Джонни назвал ему адрес и имя агентства частных детективов.
— Меня заверили, что люди там ответственные и опытные, не болтуны, — сказал Джонни. Когда Рудольф сказал ему о том, что ему нужен частный детектив, Джонни даже не спросил, для чего Рудольфу понадобился детектив, но, вероятно, он о чем-то все же догадывался.
— Спасибо, Джонни, — поблагодарил его Рудольф, записав имя и адрес детектива. — Извини за причиненные хлопоты.
— Пустяки, — ответил Джонни. — Ну, ты сегодня свободен? Может, пообедаем вместе?
— Прости, не могу, — сказал Рудольф. На самом деле у него сегодняшний вечер был свободен, и он, вероятно, принял бы его приглашение, не заставь его секретарша ждать разговора.
Повесив трубку, он вдруг почувствовал еще большую усталость и решил сейчас не звонить детективам, отложить до завтрашнего дня. Он ужасно удивлялся — почему он так устал? Он даже не припомнит, когда так утомлялся к пяти вечера. Но он устал, в этом не было никаких сомнений. Может, все дело в возрасте? Он рассмеялся. Ему всего двадцать семь. Рудольф посмотрел на себя в зеркало. Ни одного седого волоска в гладко зачесанных черных волосах. Никаких мешков под глазами. Никаких признаков разгульной жизни или скрытой болезни на его чистой, с оливковым оттенком коже. Если он и перенапрягался, то это никак не отражалось на его моложавом, сосредоточенном, без морщин, лице.
И все равно он чувствовал необъяснимую усталость. Не раздеваясь, он лег на кровать, собираясь подремать несколько минут до прихода Тома. Но сон не шел. Презрительные слова сестры, произнесенные накануне вечером, звенели в его ушах, этот звон он ощущал весь день, даже тогда, когда дискутировал с непокорными архитекторами. «Тебе вообще в этой жизни что-нибудь нравится?» Зачем ему защищаться перед ней? Ведь он мог сказать ей, что ему нравится работать, ходить на концерты, что он много, очень много читает, что ему нравится бегать трусцой по утрам, ездить на мотоцикле, ему нравится, да, на самом деле нравится смотреть, как мать сидит напротив него за столом, пусть неприятная, не могущая рассчитывать на его любовь, но все же живая, и сейчас она здесь, перед ним, и благодаря только его заботам не лежит в могиле или на койке в больнице для бедняков.
Гретхен больна болезнью века. Все у нее строится только на сексе. Все посвящено яростной погоне за оргазмом. Она, конечно, может сколько угодно твердить, что это — любовь, но слово «секс» куда более точный термин, насколько он, Рудольф, понимает. Насколько мог судить, то, что она называет счастьем, досталось ей очень дорогой ценой, за счет счастья других.
Ну а эта взбалмошная рыжая женщина, цепляющаяся за него обеими руками, чтобы удержать возле себя, швыряющая в него стаканом со смертельной ненавистью в глазах только потому, что ей показалось мало двух часов в постели, хотя с самого начала было ясно, что они заключают между собой обычную сделку. А эта глупенькая девчонка, дразнящая его перед своими друзьями, заставлявшая его чувствовать себя перед ними неловко, словно он окоченевший евнух, а потом дерзко хватающая тебя за член при свете дня? Если секс или нечто похожее вот на такую любовь первоначально соединили его мать с отцом, то понятно, почему они превратились в двух обезумевших зверей в клетке в зоопарке, почему они пытались сожрать друг друга. Ну а возьмем семьи второго поколения, начиная с Тома. Какое же будущее ждет его впереди, в когтях этой вечно недовольно ноющей, жадной, безмозглой, абсурдной куклы? Или, скажем, Гретхен, считающая себя выше других, изнывающая от своей всепоглощающей чувственности, так ненавидящая себя за то, что побыла в объятиях разных мужиков, и удаляющаяся все дальше и дальше от своего никчемного, бездарного, обманутого ею мужа? Кто из них опускается до позорных сделок с детективами, подглядывания в замочную скважину, оплачиваемых услуг адвокатов развода — он или она?
Ну их всех к черту! — подумал он. Беззвучно засмеялся. Уж очень некрасивое выражение пришло ему на ум.
Зазвонил телефон.
— Мистер Джордах, к вам пришел ваш брат, он в холле.
— Попросите его подняться ко мне, наверх. — Рудольф вскочил с кровати, расправил смятое одеяло. По какой-то неясной внутренней причине ему не хотелось, чтобы Том понял, что он валялся на постели, он, лентяй и сибарит. Торопливо собрав разбросанные по комнате чертежи, засунул их в стенной шкаф. В комнате ничего не должно быть лишнего, не надо подчеркивать, что он деловой человек, погруженный в большие дела.
Раздался стук в дверь, Рудольф открыл ее. Ну, слава богу, он в галстуке, подумал Рудольф с облегчением, будто ему было небезразлично мнение портье и швейцара в холле. Пожав Томасу руку, сказал:
— Входи, входи. Садись. Хочешь выпить? У меня тут есть бутылка виски, но если хочешь чего-нибудь еще, могу позвонить и попросить принести.
— Виски достаточно, — Том скованно опустился в кресло, его шишковатые, грубые руки опустились между ног, складки на пиджаке разгладились на могучих плечах.
— С водой? — спросил Рудольф. — Позвонить, принесут содовой.
— Ладно, с водой.
Я произвожу впечатление нервной хозяйки, подумал про себя Рудольф. Он пошел в ванную комнату, чтобы разбавить стакан с виски водой из-под крана.
Рудольф поднял свой стакан:
— Ну, твое здоровье!
— Твое! — откликнулся Томас, жадно выпивая напиток.
— В утренних газетах хорошие отзывы о вчерашнем бое, — сказал Рудольф.
— Да, знаю, — ответил Томас. — Читал. Послушай, Руди, для чего тянуть резину? — Засунув руку в карман, он вытащил оттуда толстый пакет. Подойдя к кровати, разорвал его и высыпал его содержимое на одеяло. Из него посыпались денежные купюры.
— Что это, черт подери, ты делаешь, Том? — удивился Рудольф. Он никогда не имел дела с наличными, редко носил в кармане больше пятидесяти долларов, и вот этот долларовый дождь, пролившийся на кровать в отеле, его обеспокоил, показался ему чем-то незаконным, словно дележ награбленного среди банды гангстеров в кино.
— Все банкноты по сто долларов. — Томас, скомкав конверт, точным броском отправил его в мусорную корзину. — Пять тысяч долларов… Эти деньги — твои.
— Не понимаю, о чем ты. Ты мне ничего не должен.
— Это деньги за твое обучение в колледже, которого я тебя лишил по своей вине, — сказал Томас. — Будь они прокляты! Ну те, которые отец заплатил тем подлецам в Огайо. Я хотел вернуть их отцу, но когда приехал домой, то узнал, что он умер. Теперь они твои.
— Тебе они достаются большим трудом, потом и кровью, — сказал Рудольф, вспоминая его разбитое лицо на ринге. — И разбрасываться ими так безрассудно…
— Я эти деньги не заработал, — сказал Томас. — Мне они достались легко, точно так, как их потерял отец, — с помощью обычного шантажа. Но это было много лет назад. Все эти годы они хранились в банковском сейфе, ждали своего часа. Не комплексуй, братишка. Меня никто за шантаж не наказывал. Так что не бойся.
— Какой глупый жест, — настороженно сказал Рудольф.
— Я ведь человек глупый, — отозвался Томас. — Поэтому делаю глупые жесты. Бери! Теперь я чист перед тобой. — Отойдя от кровати, он одним залпом допил виски. — Ну, я пошел.
— Подожди минутку, сядь. — Рудольф толкнул брата в плечо, и этого мимолетного прикосновения к его мышцам было достаточно, чтобы понять, какой зверской силой он обладает. — Мне они не нужны. Я сейчас хорошо зарабатываю. Только что завершил сделку, которая сделает меня богатым человеком. Я…
— Рад все это слышать, только это к делу не относится. — Томас стоял словно статуя. — Я обязан выплатить свой долг нашей чертовой семейке, и я это делаю. Вот и все.
— Я не возьму деньги, Том. Лучше положи их в банк на имя своего ребенка.
— Я сам позабочусь о своем ребенке, не волнуйся. — Теперь в голосе Томаса звучала явная угроза.
— Но это не мои деньги, — упорствовал Рудольф, чувствуя всю бесполезность спора. — Что, черт подери, мне с ними делать?
— Можешь на них помочиться. Истратить на баб. Передать в фонд обожаемой тобой благотворительности. Но я не выйду из номера с этими деньгами, уверяю тебя.
— Да сядь ты, ради бога, чего стоишь? — Рудольф осторожно подталкивал брата к креслу, рискуя в любой момент схлопотать сокрушительный удар. — Мне нужно с тобой поговорить.
Рудольф снова налил виски себе и Томасу. Уселся напротив брата на деревянный стул. Через чуть приотворенное окно в комнату проникал легкий ветер. Банкноты на кровати шевелились, словно маленькие вздрагивающие зверьки причудливой формы. Оба они сели подальше от кровати, словно удерживаясь от соблазна. Кто к ним первым прикоснется, тот и станет их владельцем.
— Послушай, Том, — начал Рудольф, — мы уже с тобой не мальчишки и больше не спим в одной постели, мы уже не действуем друг другу на нервы, больше не соперничаем друг с другом вольно или невольно. Мы с тобой — взрослые люди и мы — братья.
— Где же ты был все эти десять лет, братец, вместе с принцессой Гретхен? Ты ни разу не прислал мне даже почтовой карточки.
— Прости меня, я виноват, — сказал Рудольф. — И если ты упрекнешь за это Гретхен, то и она попросит у тебя прощения. Я знаю.
— Если я ее увижу, то не позволю к себе приблизиться, так что у нее не будет возможности даже небрежно бросить мне «хелло!».
— Вчера, когда мы увидели тебя на ринге, — упрямо продолжал Рудольф, — мы многое поняли. Мы — одна семья и мы обязаны помогать друг другу.
— Я должен был семье пять тысяч баксов. Вот они, на кровати. Теперь никто из нас никому ничего не должен. — Томас, опустив подбородок на грудь, исподлобья смотрел на брата.
— Можешь говорить что угодно, можешь укорять меня сколько влезет за мое поведение в прошлом, но сейчас я хочу помочь тебе.
— Мне не нужна ничья помощь. — Томас выпил почти весь стакан.
— Нужна. Послушай, Том, может, я и не большой знаток бокса, но я повидал достаточно боев, чтобы разбираться в возможностях бойца на ринге. Тебя изуродуют. Мало не покажется. Ты — любитель. Одно дело — быть чемпионом округи, и совершенно другое — драться с хорошо тренированными, талантливыми, честолюбивыми профессиональными боксерами. И не забывай — они с каждым днем дерутся все лучше. А ты только начинаешь свою карьеру. Они сделают из тебя отбивную котлету. Кроме обычных травм тебе грозит сотрясение мозга, отбитые почки…
— Пока я лишь немного слаб на одно ухо, — неожиданно пошел на разговор Томас. Профессиональная тема его затронула, подтолкнула к откровенности. — Уже больше года. Ну и черт с ним, с ухом. Разве я музыкант?
— Кроме обычных травм, — продолжал Рудольф, — наступит такой день, обязательно наступит, когда ты станешь проигрывать значительно чаще, чем выигрывать. Ты можешь устать, выдохнуться, и какой-нибудь парень покрепче, поопытнее, пошлет тебя в нокаут. Сколько раз ты сам видел подобные сценки на ринге? И тогда наступит конец. Тебя не станут выпускать на ринг. Ну и на что ты будешь жить? Как ты станешь зарабатывать себе на жизнь? Все придется начинать заново. В тридцать, тридцать пять лет.
— Не нужно меня смешивать с дерьмом, ты, сукин сын, — вырвалось у Томаса.
— Никто тебя не смешивает. Просто я пытаюсь быть объективным, — сказал Рудольф, наливая виски в стакан Томаса, чтобы только тот не ушел.
— Узнаю старика Руди, — насмешливо сказал Томас. — Всегда готов дать совет, сказать слово утешения своему брату, всегда он стремится быть объективным. — Стакан он все же взял из рук Рудольфа.
— Сейчас я возглавляю крупную корпорацию, — сказал Рудольф. — У меня вскоре появится множество вакансий. Я смогу подыскать тебе постоянную работу…
— Что же мне придется делать? Гонять грузовичок за пятьдесят баксов в неделю?
— Нет, кое-что получше. Ты ведь совсем не дурак. Можешь, в конце концов, стать менеджером, возглавить отдел или даже отделение, — сказал Рудольф, сам не зная, по плечу ли ему такие щедрые обещания?
— Для этого нужно всего лишь немного здравого смысла, а я не желаю ничему учиться, — отрезал Томас. — Разве ты этого не знаешь? — Он поднялся. — Теперь мне пора. Меня дома семья ждет.
Рудольф пожал плечами. Поглядел на шуршащие на ветерке банкноты и тоже встал.
— Ну, как будет угодно. Поступай как знаешь. Пока.
— Не нужно мне никакого «пока». — Томас пошел к двери.
— Я приду к тебе, посмотрю на твоего сына, — сказал Рудольф. — Сегодня вечером. Идет? Приглашу тебя с женой на обед. Ну, что скажешь?
— На хрена мне все это нужно, вот что я тебе скажу.
Он открыл дверь, постоял на пороге:
— Приходи как-нибудь на мой матч. Возьми с собой Гретхен. Болельщики мне не помешают. Только не вздумай заходить ко мне в раздевалку, понял?
— Советую тебе хорошенько обо всем подумать. Ты знаешь, где меня найти, — устало сказал Рудольф. Он не привык долго кого-то уговаривать, и продолжительные уговоры его изматывали. — В любом случае мог бы приехать в Уитби и навестить мать. Она спрашивала о тебе.
— Что же ее интересовало? Не повесили ли еще меня, так? — Томас с хитрецой осклабился.
— Она говорила, что хотела бы увидеть тебя перед смертью.
— Маэстро, пусть вступают скрипки, прошу вас, — съехидничал Томас.
Рудольф написал на листке адрес их дома в Уитби и номер телефона.
— Если ты передумаешь, вот наш адрес.
Томас колебался, не зная, брать ли адрес. Потом, взяв бумажку, небрежно сунул ее в карман.
— Ладно, увидимся лет через десять, братик. Может быть. — Он вышел из номера, захлопнув за собой двери.
Теперь, когда брат ушел, комната стала больше, как бы увеличилась в размерах. Рудольф не спускал глаз с двери. Интересно, как долго может длиться ненависть? В такой семье, как у них, видимо, вечно. «Трагедия в доме Джордахов», то есть в супермаркете. Подойдя к кровати, он осторожно собрал купюры, положил их в пакет. Сейчас уже поздно идти в банк. На ночь он положит деньги в сейф отеля.
Одно не вызывало у него никакого сомнения: он никогда не воспользуется этими деньгами. Завтра он вложит эти деньги в акции компании «Д. К. Энтерпрайсиз» на имя Томаса. Придет время, и они понадобятся Томасу, это яснее ясного. Но к тому времени их будет не пять тысяч, а значительно больше. За деньги прощения не купишь, но они могут существенно помочь, чтобы залечить старые раны.
Он ужасно устал. Ни о каком сне не могло быть и речи. Рудольф снова разложил перед собой чертежи архитекторов. Вот оно перед ним, его грандиозное начинание, захватывающее его воображение, вот они, его мечты на бумаге, надежды на будущее, которым еще предстоит сбыться. Да вот только сбудутся ли? Он смотрел на вычерченную карандашом фамилию Калдервуда, которой вскоре предстояло вспыхнуть холодным ярким неоновым светом в темной ночи. И скорчил недовольную гримасу.
Зазвонил телефон. Звонил Вилли, в веселом, как всегда, расположении духа, трезвый.
— Послушайте, принц купцов, — сказал он. — Не желаете ли нанести нам со старухой визит и пообедать вместе с нами? Мы отправляемся в ближайший кабак.
— Прости меня, Вилли, — ответил Рудольф. — Но сегодня я занят. Никак не могу. У меня — деловое свидание.
— Жаль. Завидую твоему успеху, принц купцов, — шутливо сказал Вилли. — Ладно, как-нибудь увидимся.
Рудольф медленно положил трубку на рычаг. Он увидится с ним теперь не скоро, уж во всяком случае обедать с ними не станет.
Оглядывайся по сторонам, Вилли, когда будешь выходить из дверей какого-нибудь дома, где тебя ждут.
«Дорогой сынок, — было написано прилежным, как у школьницы, почерком, — твой брат Рудольф дал мне твой адрес в Нью-Йорке, и я решила воспользоваться такой возможностью, чтобы написать моему пропавшему мальчику после стольких лет разлуки».
Ну вот, подумал он, еще только этого не хватало! Он только что пришел домой, и письмо лежало на столике в коридоре. Тереза громыхала кастрюлями на кухне, а их малыш что-то бормотал, словно индюк.
— Я пришел, — крикнул он на ходу, направляясь в прихожую. Сел на кушетку, отпихнув ногой игрушечную пожарную машину. На покупке этой оранжевой атласной кушетки настояла Тереза. Он держал письмо в руках, не зная, что с ним делать: если выбрасывать, то куда и когда.
Вошла Тереза в своем фартуке, капельки пота выступили на ее кукольном, напудренном лице. Их малыш полз за ней на четвереньках.
— Тебе письмо, — сообщила она. После того как ей стало известно о приглашении на боксерский матч в Англию, она была не особенно дружелюбно к нему настроена.
— Да, вот оно.
— Почерк женский.
— Ты что? Письмо от матери!
— Так я тебе и поверила!
— На, посмотри сама! — Он сунул ей письмо под нос.
Тереза покосилась, стараясь прочитать текст на расстоянии. Она страдала близорукостью, но наотрез отказывалась носить очки.
— Слишком красивый почерк для мамаши, — сделала она вывод, неохотно выходя из гостиной. — Ну вот, теперь еще и мать. Твоя семейка растет не по дням, а по часам.
Она пошла на кухню, подхватив на ходу малыша. Тот завопил, ему хотелось остаться с отцом.
Чтобы позлить Терезу, Томас решил прочитать письмо. Что же старой стерве нужно?
"Рудольф подробно рассказал мне о вашей встрече, — читал он, — и, должна признаться, я пришла в ужас, узнав о той профессии, которую ты себе выбрал. Хотя, конечно, удивляться особо нечему, зная характер твоего отца и тот пример, который он тебе подавал, ежедневно колошматя этот ужасный мешок с песком, висевший во дворе нашего дома. Ну, как бы там ни было, ты, по крайней мере, честно зарабатываешь себе на жизнь. Рудольф мне сказал, что ты остепенился, женился, у тебя сын, и все вы, судя по всему, счастливы.
Рудольф ничего мне не рассказал о твоей жене, но хочется надеяться, что вы с ней живете лучше, чем я с твоим отцом. Не знаю, говорил ли тебе Рудольф об отце. Он в один прекрасный день исчез. Вместе с нашей кошкой.
Я плохо себя чувствую, и, по-видимому, дни мои сочтены. Мне очень хотелось бы приехать в Нью-Йорк, чтобы повидать моего сына и внука, но мне не выдержать поездки. Если бы Рудольф купил себе машину, а не мотоцикл, на котором он все время гоняет по городу, то, может, я бы и приехала. Была бы машина, Руди мог бы возить меня в воскресенье в церковь, чтобы я могла постепенно замаливать свои грехи за годы, прожитые без Бога, в безверии, которое твой отец мне насильно навязывал. Но жаловаться, право, грех. Рудольф очень ко мне внимателен, он заботится обо мне, купил телевизор, и с ним мои дни более или менее сносны. Он так занят своими проектами, что возвращается домой поздно, только чтобы поспать. Судя по тому, как он одевается, он процветает. Но он всегда умел одеваться хорошо, и у него всегда были карманные деньги.
Честно говоря, я не мечтаю о том, чтобы наша семья воссоединилась. Потому что я вычеркнула из своего сердца твою сестру, для этого было достаточно веских причин, но если бы воссоединились мои сыновья, то я бы заплакала от радости.
Всю жизнь я сильно уставала, трудилась не покладая рук, вела непримиримую борьбу с пьянкой твоего отца и не могла проявлять к тебе свою любовь и внимание, но, может быть, сейчас, когда я доживаю последние дни, между нами установится мир?
По словам Рудольфа я поняла, что ты не был с ним очень любезным. Может, на то у тебя свои причины. Он стал человеком холодным, хотя в уме ему не откажешь. Если тебе не хочется его видеть, то я сообщу, когда его не будет дома, — а теперь это случается чаще и чаще; его не бывает дома целыми днями, — мы могли бы с тобой повидаться, и никто нам не помешает. Поцелуй за меня внука.
Твоя любящая мать".
Боже праведный, подумал он, голос из могилы.
Он сидел, держа в руках письмо, глядя перед собой, вспоминая о годах, проведенных в пекарне, годах, когда он жил в доме вместе со всеми, но ему казалось, что он живет в ссылке, о том дне, когда его отправили в другой город и когда он дал зарок больше никогда не видеться со своей семьей. Он не слышал, как Тереза на кухне бранила малыша. Может быть, навестить старуху, послушать ее жалобы на ее любимого Рудольфа, на этого умницу со светлой головой. Правда, уже поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
Он попросит машину у Шульца, отвезет мать в церковь. Да, он так и поступит. Пусть вся их сволочная семейка увидит, как все они сильно заблуждались в отношении его, Томаса.
Мистер Маккенна, благообразный, похожий на олдермена старик, бывший полицейский, а ныне частный детектив, занимающийся расследованием частных дел, вытащил из своего опрятного черного портфельчика из тюленевой кожи отчет, положил его перед Рудольфом на его письменный стол.
— Думаю, здесь собрана вся исчерпывающая информация об интересующем вас человеке, — сказал добродушный толстячок, потирая свою лысину и аккуратно положив рядом на стол темную фетровую шляпу с полями. — По сути дела, расследование оказалось довольно простым и непродолжительным, а результаты превосходны. — Казалось, в голосе детектива проскальзывают нотки сожаления из-за такой неискусной простоты Вилли, не потребовавшей особого напряжения от такого опытного профессионала, как он, Маккенна. — Думаю, с помощью любого достаточно компетентного адвоката без особых трудностей истица сумеет добиться развода в полном соответствии с законом штата Нью-Йорк о прелюбодеянии. Не вызывает никаких сомнений, что она — потерпевшая сторона. Абсолютно никаких.
Рудольф с неприязнью посмотрел на аккуратно отпечатанные на машинке листочки. Выходит, подслушивание телефонов — дело очень и очень простое, проще пареной репы. Всего за пять долларов портье в отеле разрешает установить в номере подслушивающее устройство. Секретарши выуживают разорванные любовные письма из мусорных корзинок и старательно склеивают клочки всего за пару долларов — стоимость обеда в закусочной. Отвергнутые любовницы с радостью дадут показания против своих бывших любовников. Доступ к полицейским архивам ничем не затруднен, можно запросто получить секретные показания свидетелей, проведенные в том или ином комитете. В общем, даже не верится. Но это на самом деле так.
Рудольф, подняв телефонную трубку, попросил соединить его с квартирой Гретхен. Он слушал, как оператор выполнял его заказ. Занято. До него донеслись короткие хриплые гудки. Он, повесив трубку, подошел к окну, отдернул шторы, выглянул через стекло. Холодный серый день. Внизу по тротуару, наклонившись вперед, подняв воротники, упрямо наперекор упругому ветру шли пешеходы. Самый подходящий денек для бывшего полицейского.
Рудольф снова подошел к телефону, снова попросил набрать номер телефона квартиры Гретхен. Опять занято. Он с раздражением швырнул трубку. Ему не терпелось поскорее покончить с этим грязным делом. Он переговорил с приятелем-адвокатом, не упоминая, правда, истинных имен, и тот посоветовал ему немедленно предпринять кое-какие действия. Потерпевшая сторона должна вместе с ребенком покинуть общую квартиру еще до возбуждения дела, если только ей не удастся заставить своего мужа съехать с квартиры. Ни при каких обстоятельствах потерпевшая сторона ни в коем случае не должна ночевать под одной крышей с ответчиком.
Прежде чем позвонить Вилли и сообщить ему об отчете частного детектива, нужно все сообщить Гретхен, сказать ей о своем намерении немедленно поговорить обо всем с Вилли.
Он снова поднял трубку. Опять занято! Судя по всему, потерпевшая сторона занимается обычным трепом. С кем, интересно, она беседует? С Джонни Хитом, этим тихим блондином-любовником, или с каким-то другим мужиком из тех, с которыми, по ее словам, она больше не хотела спать. Самая доступная шлюха в Нью-Йорке. Его сестра.
Рудольф посмотрел на часы. Без пяти четыре. Вилли к этому времени наверняка вернулся в офис и теперь расслабляется, дремлет со счастливым видом после рюмки мартини.
Рудольф снова поднял трубку, попросил соединить с офисом Вилли. Две секретарши задребезжали своими развязными сладкоречивыми голосками, демонстрируя привычный шарм официального лица по связям с прессой.
— Привет, — сказал Вилли, взяв трубку. — Привет, принц купцов. Чем обязан такой чести? — По голосу чувствовалось, что он уже хватил, как минимум, три мартини.
— Вилли, немедленно приезжай ко мне в отель.
— Послушай, малыш, я тут немного занят и…
— Вилли, прошу тебя, приезжай ко мне немедленно.
— О'кей, — ответил он недовольным голосом, — только закажи мне что-нибудь выпить…
Не получив желанной выпивки, Вилли сидел на стуле, на котором только что до него сидел частный детектив Маккенна, и внимательно читал отчет. Рудольф смотрел в окно. Он услыхал, как Вилли, зашуршав бумагой, положил отчет на стол.
— Ну, — сказал Вилли. — Да, я, кажется, немного пошалил. Какой гадкий мальчишка! Ну и что ты собираешься делать с этим? — Он постучал пальцем по отчету.
Рудольф взял подколотые вместе листочки и разорвал отчет на мелкие клочки. Бросил их в мусорную корзину.
— Что это означает? — спросил Вилли.
— Это означает, что я не намерен с этим возиться, — сказал Рудольф. — Никто этого больше не увидит и никто не должен ничего знать об этом. Если твоя жена хочет от тебя развода, то пусть сама решает как.
— Ах, вон оно что, — протянул Вилли. — Эта светлая идея пришла в голову Гретхен?
— Не совсем. Она сказала, что собирается от тебя уйти и хочет, чтобы ребенок остался у нее, а я вызвался ей помочь.
— Выходит, родственные узы прочнее уз брачных?
— Ну, если хочешь… только речь не о моей крови.
— По-моему, принц купцов, ты становишься приличным говнюком, не так ли?
— Да, ты прав.
— Ну а моя обожаемая Гретхен знает о том, что ты состряпал на меня?
— Нет, и не узнает.
— В будущем, — язвительно сказал Вилли, — я воспою хвалу своему блистательному шурину. «Смотри, — скажу я своему сыну, — посмотри повнимательнее на своего благородного дядюшку, и ты увидишь вокруг его головы блестящий нимб». Боже, неужели во всем этом отеле не найдется чего выпить?
Рудольф достал бутылку. Несмотря на шутливый тон, Вилли на самом деле в эту минуту очень хотелось выпить. Выпивка нужна была ему позарез. Он жадно выпил половину стакана.
— Кто финансирует расследование? — спросил он.
— Я.
— Сколько же?
— Пятьсот пятьдесят долларов.
— Нужно было обратиться ко мне, — сказал Вилли. — Получил бы всю эту информацию за полцены. Мне возместить твои расходы?
— Забудем об этом, — сказал Рудольф. — Я так и не сделал вам свадебного подарка. Считай это свадебным подарком.
— На серебряном подносике? Ну спасибо, шурин, угодил. В бутылке еще что-то осталось?
Рудольф ему налил.
— Лучше тебе пока не пить. Предстоят серьезные разговоры.
— Д-а-а, — протянул Вилли. — Какой же это прискорбный для всех нас день, когда я поставил бутылку шампанского твоей сестренке в баре «Алгонкин». — Он устало улыбнулся. — Я тогда любил ее, и люблю сейчас, и вот тебе на — очутился в мусорной корзине. — Он рукой указал на разорванный в клочки отчет детектива о проведенном расследовании. — Ты знаешь, что такое любовь?
— Нет, не знаю.
— Я тоже. — Вилли встал. — Ну, я пошел. Спасибо за встречу. Мы с тобой провели очень интересные полчаса.
Он вышел, не протянув Рудольфу руки.
Томас, подойдя к дому, не поверил собственным глазам. Он еще раз заглянул в бумажку с адресом, которую дал ему Рудольф. Как и раньше — квартира над магазином. Да и райончик нисколько не лучше, чем их старый в Порт-Филипе. Если судить по роскошному номеру в отеле «Уорик», можно подумать что Рудольф купается в деньгах. Но даже если это и так, то совершенно ясно, что он не очень раскошеливается на аренду квартиры.
Может, он просто держит их старуху в этом доме, а для себя снимает роскошную квартиру где-то в другом районе города? Он мог пойти и на такое, этот негодяй братец.
Войдя в тусклый вестибюль, он увидел табличку с фамилией «Джордах» и нажал на кнопку звонка. Подождал. Тишина. Он ведь позвонил матери, предупредил, что приедет сегодня. Она сказала, что будет дома. Он, правда, не смог приехать в воскресенье, так как стоило ему заикнуться о поездке, как Тереза расплакалась. «Воскресенье — это ее день, — рыдала она, — и она не намерена приносить его в жертву этой ведьме, которая не удосужилась даже прислать поздравительную открытку по случаю рождения своего внука». Они оставили ребенка у сестры Терезы в Бронксе и пошли в кинотеатр на Бродвее, потом пообедали в «Тутс-Шоре», где встретили знакомого спортивного журналиста. Так что Тереза получила свой день, хотя ему и пришлось выложить двадцать баксов за обед. Черт с ними!
Томас снова позвонил. Никакого ответа. Может, с горечью подумал Томас, Рудольф позвонил матери и пригласил к себе, в Нью-Йорк, чтобы та почистила ему обувь, и старуха понеслась вне себя от радости. Он, повернувшись, стал спускаться, считая, что ему с матерью, по-видимому, так и не суждено встретиться. Не больно-то и хотелось. Он уже дошел до входной двери, как услыхал щелчок замка. Он повернулся и вновь поднялся по лестнице.
Дверь в квартиру отворилась, и вот на площадке появилась мать — столетняя старуха, никак не меньше. Она спустилась к нему на две ступеньки, и теперь, наблюдая за ней, он понял, почему она так долго не открывала дверь. Судя по тому, как она передвигается, ей нужно не меньше пяти минут, чтобы добраться до двери. Она плакала и протягивала руки, чтобы обнять сына.
— Сыночек, сыночек, — причитала она, обнимая его своими тонкими, худыми, как палки, старческими руками. — А я думала, что уже больше никогда не увидимся.
Он почувствовал сильный запах туалетной воды. Томас ласково поцеловал ее в мокрую от слез щеку, пытаясь понять, что он испытывает в эту минуту.
Прижавшись к его руке, она проводила его в квартиру. В небольшой гостиной было темно, и он сразу узнал их старую мебель, еще с Вандерхоф-стрит. Еще тогда она была старой и потрепанной. Теперь, по сути дела, превратилась в рухлядь. Через открытую дверь он увидел соседнюю комнату. Там стоял письменный стол, односпальная кровать, книги повсюду. Если у Рудольфа хватает денег на все эти книжки, то почему бы не купить и новую мебель?
— Садись, садись, — взволнованно повторяла она, направляя его к облезлому стулу. — Какой чудесный день! — воскликнула она тонким, пронзительным голосом, ставшим таким за долгие годы постоянного нытья. Бесформенные, распухшие ноги в мягких широких инвалидных туфлях. Она передвигалась как калека, с трудом, словно несколько лет назад попала в катастрофу и у нее сломаны ноги.
— Ты выглядишь великолепно. Абсолютно великолепно…— Он вспомнил, что она часто повторяла эти слова из «Унесенных ветром». — Я так боялась, что лицо у моего мальчика изуродовано, но ты такой красивый! Ты унаследовал свою внешность от меня, здесь сразу видно мою ирландскую семью. Не то, что те двое. — Она медленно, неуклюже расхаживала перед ним. Томас сидел, выпрямившись, на стуле. Широкое цветастое платье мешком висело на ее худом высохшем теле. Ее толстые, слоновые ноги выглядывали из-под подола, и, казалось, это не ее ноги, какая-то ошибка природы или она одолжила их у другой женщины. — Какой у тебя красивый серый костюм, — сказала она, гладя его рукав. — Как у настоящего джентльмена. А я боялась, что ты все еще ходишь в старом свитере. — Она весело, по-девичьи, засмеялась, и из-за этого смеха Томасу детство показалось окутанным романтической дымкой. — Ах, я знала, знала, что судьба не может так жестоко обойтись со мной, не позволить увидеть своего ребенка перед смертью. Ну а теперь покажи мне внука… У тебя, конечно, есть его фото. Ты, конечно, носишь его в бумажнике, как и все гордящиеся своими детьми отцы.
Томас вытащил фотографию сына.
— Как его зовут? — спросила мать.
— Уэсли, — сказал Томас.
— Уэсли Пиз, — повторила мать. — Какое приятное имя.
Томас не стал поправлять ее, что мальчика зовут Уэсли Джордах. Не сказал, что ему пришлось немало повозиться с Терезой, чтобы она подыскала для сына не столь броское имя. Но она, как всегда, прибегла к излюбленному приему — слезам, и ему в конечном итоге пришлось уступить.
Мать посмотрела на снимок со слезами. Она поцеловала фотокарточку.
— Какой маленький, красивый малыш, — сказала она.
Томас не помнил, чтобы мать хоть раз поцеловала его, когда он был маленький.
— Может быть, ты когда-нибудь отвезешь меня к нему?
— Конечно, отвезу.
— Когда?
— Как только вернусь из Англии.
— Боже, Англия. Мы только что нашли снова друг друга, а ты уезжаешь на другой конец света!
— Всего на пару недель.
— Должно быть, у тебя все хорошо складывается, если ты можешь позволить себе такое путешествие.
— У меня там работа, — объяснил он. Томас старался избегать слов «бой», «драка». — Дорогу мне оплачивают. — Незачем создавать у матери впечатление, что он богат. В семье Джордахов вполне достаточно одной женщины, которая отправляет в карман каждый цент в доме.
— Надеюсь, ты откладываешь деньги на черный день, — сказала мать. — При твоей профессии…
— Конечно, — заверил он ее. — Обо мне нечего волноваться. — Он огляделся. — Руди копит, могу поспорить.
— Да, конечно, — подтвердила она. — Квартирка не такая уж большая. Но жаловаться грех. Руди платит одной женщине. Она приходит каждый день, убирает квартиру и ходит за покупками в такие дни, когда мне трудно подняться по лестнице. А сейчас он говорит, что ищет квартиру побольше. На первом этаже, без лестницы, а то мне трудно ходить. Он мне почти ничего не рассказывает о своей работе, но в прошлом месяце в газете была статья о нем, в которой говорилось, какой он молодой, способный, перспективный бизнесмен в городе, так что, скорее всего, дела у него идут хорошо. Но он имеет полное право быть экономным. Деньги всегда были трагедией в нашей семье. Они преждевременно превратили меня в старуху. — Она вздохнула, по-видимому, от жалости к себе. — Твой отец на деньгах едва не свихнулся. Я не могла выжать из него и десятидолларовой бумажки на самое необходимое. Приходилось из-за каждого цента с ним сражаться. Какие были скандалы! Когда будешь в Англии, разузнай осторожно, не видел ли кто его там. Этот человек может объявиться где угодно. Ведь он же европеец и вполне мог вернуться туда и прятаться там все это время.
Явно, крыша поехала. Несчастная старуха! Руди к этому его не подготовил.
— Ладно, поспрашиваю, — пообещал он ей. — Как только доберусь до Англии.
— Какой ты добрый мальчик, — сказала она. — Я всегда в глубине души чувствовала, что ты добрый, хороший мальчик. Но тебя портила дурная компания. Если бы у меня было достаточно времени на то, чтобы стать для тебя хорошей матерью, я смогла бы уберечь тебя от множества неприятностей. Ты должен быть строгим со своим сыном. Любить, конечно, но обращаться с должной строгостью. А твоя жена добра к мальчику?
— Она — в порядке, — уклончиво ответил он.
Нет, лучше с ней Терезу не обсуждать. Он посмотрел на часы. Эта беседа с матерью, эта темная комната, его угнетали.
— Послушай, — сказал он. — Уже почти час. Давай куда-нибудь съездим и пообедаем. У меня внизу машина.
— На ланч? В ресторан? Ах, как здорово! — воскликнула она, словно девчонка. — Мой взрослый, сильный сын приглашает свою старушку мать на ланч.
— Мы поедем в самый лучший ресторан.
Возвращаясь поздно вечером в Нью-Йорк на машине Шульца, он вспоминал события этого дня и размышлял над тем, удастся ли ему еще когда-нибудь навестить мать.
Сложившийся еще в юности образ матери теперь изменился. Из постоянно бранящейся, вечно раздраженной и недовольной женщины, фанатично преданной только одному сыну в ущерб другому, она превратилась в безобидную старуху, жалкую, одинокую, ужасно жаждущую сыновней любви, довольную даже самым пустяковым знаком внимания к себе.
За ланчем он заказал ей коктейль, и она слегка опьянела. Хихикая, как девчонка, она все время повторяла: «Ах, как дурно я себя веду!» После ланча он повозил ее по городу и был поражен, что он оказался совершенно ей незнакомым. Она жила в нем долгие годы, но, по существу, ничего в нем не видела, даже университет, в котором учился ее сын.
— А я и понятия не имела, что город такой красивый, — то и дело восклицала она, когда они проезжали кварталы с большими комфортабельными домами среди деревьев и зеленых лужаек. Проезжая мимо универмага Калдервуда, она еще сильнее удивилась: — Никогда не думала, что это такой большой магазин. Знаешь, я в нем никогда не была. И только подумать, им заправляет наш Руди!
Припарковав машину, они медленно прошли по первому этажу. Он купил ей замшевую сумочку за пятнадцать долларов. Продавщица завернула в бумагу ее старую сумочку, и она с гордым видом, перебросив ремешок новой сумки через руку, чинно вышла с ним под руку из магазина.
Весь день она говорила без умолку, впервые рассказывала ему о том, как ей жилось в сиротском приюте («Я была самой красивой девочкой в классе. Когда я оттуда уезжала, меня даже наградили».), о том, как она работала официанткой, о том, что ей всегда было стыдно, что она незаконнорожденная, о том, как она ходила в вечернюю школу в Буффало, чтобы получить образование, о том, что не позволяла никому поцеловать себя, пока не вышла замуж за Акселя Джордаха, о том, что весила она в день свадьбы всего девяносто два фунта1, о том, каким красивым был их городок Порт-Филип в тот день, когда они с Акселем пришли смотреть пекарню, о том, как они катались на белом экскурсионном пароходе по реке, а оркестр на палубе играл веселые вальсы, о том, как хорошо было у них в квартале, когда они приехали и поселились в нем, о том, как она мечтала открыть собственный уютный ресторан, о том, какие светлые надежды она связывала со своей семьей.
Когда он привез ее назад домой, она попросила подарить ей фотографию внука, чтобы, вставив ее в рамочку, держать на своем ночном столике в спальне. Получив карточку, она проковыляла в свою комнату и вынесла оттуда пожелтевшую от старости фотографию — когда ей было девятнадцать, в длинном белом платье, стройная, такая серьезная, красивая девушка.
— Это тебе на память, — сказала она.
Она молча наблюдала, как он осторожно вкладывал фотографию в свой бумажник, на то место, где прежде лежала карточка его сына.
— Знаешь, я чувствую, что у меня нет никого ближе тебя во всем мире. Мы такие же хорошие люди, как и прежде. Мы с тобой такие простые. Не то, что твоя сестра или брат. Я, конечно, люблю Руди и должна его любить, но я его не понимаю. А иногда просто боюсь… А ты…— мать засмеялась. — Такой большой, такой сильный мужчина, мужчина, зарабатывающий себе на жизнь кулаками… Но мне так хорошо с тобой, так уютно, как будто мы с тобой ровесники, словно ты мой брат… Каким счастливым для меня стал этот день. Мне кажется, что я чувствую себя как человек, выпущенный на свободу из своей тюрьмы.
Томас поцеловал мать, она обняла его, цепляясь за него, прижала к себе.
— Знаешь, я не выкурила ни одной сигареты с того времени, когда ты приехал.
Томас медленно ехал в наступающих сумерках, думая об этом славном дне. Он остановился у закусочной, вошел, посидел в баре, выпил виски. Вытащил из бумажника фотографию молоденькой девушки, которая стала его матерью. Долго на нее смотрел. Как он рад, что приехал сюда. Рад, что повидал ее. Может, от ее любви сейчас мало проку, но в борьбе за такой незначительный трофей он все же одержал победу. В тихом салоне он наслаждался непривычной тишиной. По крайней мере, так прошло не меньше часа. Он был умиротворен. Сегодня в мире стало на одного человека меньше среди тех, которые вызывали в нем ненависть.
КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА
Какое приятное утро, если не считать смога, похожего на разбавленный суп с металлическим отливом, застывшего над чашей низины, в которой лежал Лос-Анджелес. Босая, в ночной рубашке, Гретхен, проскользнув между шторами, вышла через открытое высокое французское окно на террасу, посмотрела вниз на пятнистый, освещенный солнцем город, на далекий, расстилавшийся ровным ковром океан. Она глубоко втягивала в себя ядреный сентябрьский воздух, пахнущий росистой травой и распускающимися цветами. Сюда из города не доносилось ни звука, и раннюю настороженную тишину нарушал только гвалт выводка куропаток, бродивших по лужайке неподалеку.
Здесь куда лучше, чем в Нью-Йорке, кажется, уже в сотый раз подумала она. Куда лучше.
Ей хотелось выпить чашечку кофе, но еще слишком рано, и Дорис, ее горничная, не проснулась. Если заняться приготовлением кофе самой, на кухне, то наверняка шум воды из-под крана, стук оловянного кофейника поднимут ее с постели, и она начнет, как обычно, суетиться, приносить свои извинения с ужасно обиженным видом за то, что ее лишили принадлежащего ей по праву ночного отдыха. Рано будить и Билли, тем более что у него впереди такой трудный день. Она и не думала поднимать Колина, который сейчас спал на большой, широкой кровати, лежа на спине и сложив на груди руки, и почему-то недовольно морщился, словно видел во сне театральный спектакль, который не мог одобрить.
Думая о Колине, она улыбнулась. Он спал, как обычно, в своей излюбленной позе «важной персоны», как она однажды в шутку заметила. У него, по ее мнению, были и другие позы: смешные, по-детски трогательные, иногда непристойные и просто ужасные. Она все ему наглядно, живо представила. Она проснулась от острого солнечного луча, проникшего в спальню через щель в шторах. Ей, как всегда, захотелось прикоснуться к нему, разжать туго сжатые руки. Но передумала. Колин никогда не занимался с ней любовью по утрам. «Утро предназначено только для убийц», – сказал он однажды. Он все еще не утратил привычки жить по нью-йоркскому времени, привыкший к ночному театральному расписанию жизни, он и никогда не одобрял утренних репетиций в студиях, и, как он признавал сам, был настоящим обозленным дикарем до полудня.
Гретхен направилась к фасаду дома, блаженно шлепая по влажной утренней росе босыми ногами. Ее прозрачная хлопчатобумажная ночная рубашка развевалась в такт ее движению. Чего ей стесняться? Поблизости никаких соседей, а автомобили в столь ранний час здесь редко проезжают. Во всяком случае, в Калифорнии никто не обращал никакого внимания на то, во что ты одета. Она часто загорала обнаженной в саду, и теперь после прошедшего лета тело у нее стало бронзовым от загара. Там, на востоке страны, она всегда старалась уберечься от солнечных лучей, но в Калифорнии, если ты появляешься на людях без загара, то калифорнийцы тут же возомнят, что либо ты болен, либо у тебя нет денег на отпуск.
Перед домом на дорожке лежала свернутая, аккуратно перевязанная резинкой газета. Она повернула назад, к дому, на ходу открывая газету и пробегая глазами заголовки. Фотографии Никсона и Кеннеди – на первой полосе, и оба они, конечно, сулили всем золотые горы. Ей стало жаль умершего Адлая Стивенсона, теперь она сильно сомневалась в том, имеет ли моральное право такой, в сущности, еще молодой человек, как Кеннеди, выставлять свою кандидатуру на пост президента. Он просто очарователен, «Милашка» – так называл его Колин. Самому ему приходилось ежедневно испытывать на себе обаяние актеров и актрис, и такое воздействие почти всегда на нем сказывалось отрицательно.
Она вспомнила, что нужно обратиться в избирком, чтобы получить там открепительные талоны для себя и Колина. Они вернутся в Нью-Йорк не раньше ноября, в самый разгар избирательной кампании, и тогда каждый голос, отданный против Никсона, будет на вес золота. Она больше не писала статьи для журналов, и политика ее мало интересовала. Эпоха Маккарти принесла ей только разочарование из-за снижения ценности индивидуального права на истину, к тому же сильно встревожила широкую общественность из-за ограничения свободы слова. Ее любовь к Колину, чьи политические взгляды отличались экстравагантностью, заставила ее отказаться от прежних воззрений и старых друзей. Колин называл себя то лишенным всякой надежды социалистом, то нигилистом, то сторонником единого налогообложения, то монархистом – в общем, его политические взгляды зависели от того, с кем он в данную минуту спорил. Но в конце концов всегда голосовал за демократов. Ни он, ни Гретхен не участвовали в бурной политической деятельности киношной колонии: не чествовали кандидатов, не подписывали петиций или объявлений в газетах, не ходили на коктейли, устраиваемые для сбора денежных средств в фонд политических кампаний. И вообще они не часто бывали на вечеринках.
Колин пил мало, а все эти шумные попойки и бесцельный треп на обычных голливудских сборищах действовали ему на нервы. Он не любил флирта, так что присутствие целых полчищ красивых женщин в домах богатых и знаменитых людей не производило на него абсолютно никакого впечатления. После нескольких лет с чересчур общительным Вилли Гретхен наслаждалась своим семейным очагом, тихим домом и спокойными вечерами со своим вторым мужем.
Отказ Колина, как он однажды выразился, «ходить в общество» не отразился, однако, на его карьере. По его твердому мнению, «только люди без таланта играют в игры с Голливудом». Он доказал свой талант, сделав свою первую картину, подтвердил его второй и теперь, заканчивая свой третий фильм за пять лет, стал, по всеобщему признанию, одним из самых блестящих режиссеров своего поколения. Единственная неудача настигла его в Нью-Йорке, когда он вернулся туда после завершения своей картины, чтобы поставить пьесу в театре. Спектакль выдержал на сцене всего восемь представлений и был снят с репертуара. После такого краха Колин исчез недели на три. Когда он появился, то был мрачен и угрюм, стал замкнутым и большей частью отмалчивался. Лишь спустя несколько месяцев он опять нашел в себе силы для новой работы. Он не был человеком, умевшим переносить неудачи, и Гретхен пришлось немало пострадать вместе с ним. Хотя она пыталась убедить его, что пьеса сырая, не готова для постановки, но он ее не послушал. Тем не менее он всегда советовался с ней по любому вопросу в своей работе, требуя от нее только истины и откровенности, и она его не подводила. Сейчас ее беспокоил один эпизод в его новом фильме, рабочий материал которого они оба посмотрели на студии вчера вечером. В зале никого не было кроме их троих – Гретхен, Колина и монтажера Сэма Кори. Она чувствовала, что в этом эпизоде что-то не так, но что именно – не могла объяснить. После просмотра она ничего не сказала Колину, но заранее знала, что он обязательно начнет ее пытать за завтраком. Она вошла в спальню, где Колин все еще спал в своей излюбленной позе «важной персоны», пытаясь подробно, кадр за кадром, восстановить весь эпизод в памяти, чтобы быть наготове, если он спросит у нее ее мнение.
Гретхен посмотрела на часы на ночном столике. Нет, еще слишком рано будить его. Набросив на себя халат, она пошла в гостиную. На столе в углу – куча книг, рукописей и рецензий на романы, вырванные из воскресного издания «Таймс бук ревью», «Паблишерз уикли» и из лондонских газет. Дом у них небольшой, и другого места для никогда не уменьшающейся горы печатных материалов не было. Они оба методически их внимательно изучали, стараясь найти в них новые идеи для будущих фильмов. Гретхен, взяв со стола очки, села, чтобы прочитать до конца свежую газету. Она достаточно хорошо видела в очках Колина и поэтому не пошла в спальню за своими. Чуть расплывчато, правда, но ничего. На театральной полосе она пробежала рецензию из Нью-Йорка на только что поставленную новую пьесу. Автор возносил до небес какую-то молодую актрису, о которой она ничего прежде не слыхала. Нужно будет купить билеты на спектакль для нее и Колина, как только они вернутся в город. В списке кинофильмов в Беверли-Хиллз она увидала, что со следующей недели возобновляется показ фильма Колина. Она аккуратно вырезала заметку. Нужно показать ее Колину. В таком случае за завтраком он будет более спокойным.
Она добралась до спортивной страницы. Интересно, какие лошади принимают участие в скачках сегодня днем в Голливудском парке? Колину нравились бега, и, по правде говоря, он был азартным игроком, и они часто ходили на ипподром. В прошлый раз он выиграл приличную сумму и купил ей подарок – брошь-веточку. Изучив список лошадей, она поняла, что сегодня никакое украшение ей не светит, и хотела было уже отложить газету, как вдруг увидела фотографию двух боксеров на тренировке. Боже, подумала она, опять всплыл! Она прочитала заголовок: «Генри Куэйлс и его спарринг-партнер Томми Джордах на разминке в Лас-Вегасе. Матч в средней весовой категории состоится на следующей неделе».
Гретхен ничего не слышала о своем брате Томасе после того памятного вечера в Нью-Йорке. Она почти ничего не знала о боксе, но вполне достаточно, чтобы понять: Томас сейчас работает в качестве чьего-то спарринг-партнера. Выходит, после победного боя в Куинсе удача от него отвернулась. Она аккуратно сложила газету, так чтобы фотография не попала на глаза Колину. Она, конечно, рассказывала ему о Томасе, так как никогда ничего от него не скрывала, но сейчас ей не хотелось лишний раз возбуждать его любопытство: вдруг он начнет настаивать на встрече с Томасом.
С кухни донесся шум, и она пошла в комнату Билли будить сына. Он, скрестив ноги, сидел в своей пижаме на кровати, тихонько перебирая струны гитары. Серьезный, белокурый, с задумчивыми глазами, розовощекий, со слишком большим носом для еще окончательно не сформировавшегося лица, худой, с тонкой, нежной мальчишеской шеей, с длинными, как у жеребенка, ногами, поглощенный своим занятием, без тени улыбки, такой дорогой и милый.
Его чемодан с открытой крышкой – на стуле, уже аккуратно упакован. Билли удалось, скорее всего в пику своим безалаберным родителям, уже в его возрасте пристраститься к порядку.
Гретхен поцеловала его в макушку. Никакой реакции. Ни враждебности, ни любви. Он взял последний аккорд.
– Ну, ты готов? – спросила она.
– Угу. – Он, выпрямив свои длинные ноги, соскочил с кровати. Пижама расстегнута на груди. Худощавый, с длинным туловищем – все ребра можно пересчитать, с калифорнийским летним загаром – целые дни, проведенные на пляже, купание в пенистых волнах, веселая компания юношей и девушек на раскаленном песке, соленые от морской воды тела, звонкие гитары. Насколько ей известно, он все еще девственник. Но на эту тему они никогда не говорили.
– А ты готова? – спросил он.
– Чемоданы в сборе, – ответила она. – Осталось только их закрыть.
У Билли была почти патологическая боязнь куда-нибудь опоздать: в школу, на поезд, на самолет, на вечеринку. Поэтому Гретхен всегда старалась все подготовить для него не спеша, заранее.
– Что тебе приготовить на завтрак? – спросила она, намереваясь устроить ему праздничное угощение.
– Апельсиновый сок.
– И все?
– Лучше ничего не есть. Меня рвет в самолете.
– Не забудь захватить свой драмамин.
– Да, обязательно. – Сняв пижамную куртку, он пошел в ванную чистить зубы. После того как они переехали к Колину, Билли почему-то наотрез отказывался появляться перед ней в голом виде. У нее на сей счет появились две теории. Она знала, что Билли обожает Колина, но знала и другое: Билли стал меньше любить ее за то, что они некоторое время жили с Колином, не зарегистрировав брак. Да, суровые, болезненные условности детства.
Гретхен пошла будить Колина. Он что-то бормотал во сне, беспокойно ворочался в кровати.
– Ах, вся эта кровь! – вдруг отчетливо произнес он.
Что это с ним? Что он имеет в виду? Войну? Или свою картину? Ничего сразу не понять при общении с кинорежиссером.
Она разбудила его нежным поцелуем за ухом. Он лежал тихо, неподвижно, уставившись в потолок.
– Боже, да еще ночь! – воскликнул он.
Она поцеловала его еще раз.
– Ты что, какая ночь, давно уже утро.
Он взъерошил ей волосы. Как жаль, что она уже побывала в комнате Билли. Когда-нибудь, как-нибудь утречком, может, в один из государственных или религиозных праздников Колин наконец займется с ней любовью? Чем же это утро сегодня хуже? Да, неукротимые ритмы желания.
Он со стоном попытался подняться, но упал снова на спину. Протянул руку.
– Ну-ка, дай несчастному руку, – сказал он. – По доброте сердечной.
Гретхен, сжав его руку, дернула его на себя. Теперь он сидел на краю постели, потирая глаза тыльной стороной руки, щурясь от неприятного резкого дневного света.
– Послушай, – сказал он, отнимая руку от глаз. – Вчера на просмотре в предпоследней части картины что-то тебе не понравилось. Что именно? – с тревогой в голосе спросил он.
Ну вот, началось, даже не дождался завтрака, подумала она.
– Я ничего не говорила, – напомнила она ему.
– Тебе и не нужно ничего говорить. Достаточно того, как ты начинаешь дышать.
– Не заводись, ты и так – клубок нервов, – сказала она, стараясь уклониться от разговора. – Тем более сейчас, когда ты еще не выпил кофе.
– Давай, выкладывай…
– Ладно. Мне действительно что-то там не понравилось, только я никак не могла понять, что именно.
– Ну а теперь?
– Думаю, что понимаю.
– Так в чем же дело?
– Ну, это в эпизоде, когда он получает известие и считает, что по его вине…
– Да, ты права, – нетерпеливо сказал Колин. – Это одна из ключевых сцен в картине.
– Он у тебя ходит, ходит по дому, глядит на свое отражение то в одно зеркало, то в другое, то в зеркало в ванной комнате, то в зеркало во весь рост на стене кладовки, в потемневшее зеркало в гостиной, в увеличительное зеркальце для бритья, наконец, в дождевую лужу на крыльце…
– Сама идея довольно проста, – сказал с раздражением Колин. – Он изучает самого себя, не побоюсь банальности, он заглядывает себе в душу при разном освещении, с разных углов, чтобы понять… Ну и что здесь плохого, никак не пойму. Что тебе не нравится?
– Две вещи, – спокойно сказала она. Теперь Гретхен понимала, что эта проблема досаждала ей, досаждала подсознательно с того момента, как они вышли из студии: в кровати до наступления сна, на террасе, когда она смотрела вниз на подернутый смогом утренний город, читала газету в гостиной. – Две вещи. Прежде всего, темп. Все в твоей картине развивается стремительно, динамично, но только до этого момента. Такая у тебя творческая манера. И вдруг неожиданно ты резко замедляешь темп, словно хочешь сказать зрителю: вот наступил кульминационный момент. Это слишком очевидно.
– Да, это моя манера, – сказал он, покусывая губы. – Я всегда слишком очевиден.
– Если ты будешь сердиться, то слова от меня больше не дождешься.
– Я уже сердит, так что продолжай. Ты сказала, тебе не нравятся две вещи. Какая вторая?
– По-моему, у тебя перебор крупных планов, ты очень долго показываешь его крупным планом, для того, как тебе кажется, чтобы зритель сопереживал герою, видел, как он терзается, как его одолевают сомнения, как он смущен…
– Ну, по крайней мере, хоть это до тебя дошло, слава богу!
– Ну, мне продолжать или пойдем завтракать?
– Следующая женщина, на которой я женюсь, конечно, не будет такой умной, черт бы тебя подрал! Продолжай!
– Ну, ты можешь, конечно, воображать, будто эпизод показывает, что твой герой терзается, что его одолевают сомнения, что он смущен, но получается это навязчиво, он рисуется, постоянно доказывая всем, как он терзается, как его одолевают сомнения, как он переживает, и складывается впечатление, что твой красавчик просто выпендривается, любуется собой в зеркалах, думая только об одном – удачно ли падает свет на его глаз…
– Дрянь! – вырвалось у него. – Да ты просто стерва! Мы четыре дня снимали этот эпизод.
– На твоем месте я бы его вырезала, – сказала она.
– Следующую картину будешь снимать ты, – угрюмо сказал он, – а я останусь дома и займусь на кухне приготовлением обеда.
– Сам просил!
– По-моему, я к этому никогда не привыкну! – Колин соскочил с кровати. – Я буду завтракать через пять минут. – Он тяжело заковылял к ванной комнате. Он спал без пижамной курки, и от простыней на его чистой мускулистой коже проступили розоватые складки, небольшие рубцы, словно ночью кто-то стегал его. У двери он обернулся. – Все женщины, которых я знал до тебя, в один голос утверждали, что все сделанное мной – просто превосходно, а я, дурак, женился на тебе.
– Они не утверждали, они просто говорили… но так не думали.
Гретхен, подойдя к нему, поцеловала его.
– Как я буду скучать по тебе, – прошептал он. – Какое признание, просто отвратительно! – Он нарочито грубо оттолкнул ее от себя. – А теперь ступай на кухню и проследи за тем, чтобы кофе на самом деле был черным.
Что-то мурлыкая себе под нос, он открыл дверь в ванную комнату, собираясь побриться. Подозрительно веселое у него настроение, столь необычное для этого времени суток. Но она понимала: этот эпизод не давал и ему покоя, и теперь, после разговора с ней, он тоже понял, что именно не получалось у него, и сегодня же, сидя в монтажной, вырежет этот эпизод из фильма и будет испытывать странное, изуверское удовольствие от того, что выбросил псу под хвост четыре дня напряженной работы вместе с сорока тысячами долларов киностудии.
Они приехали в аэропорт рано, и беспокойство исчезло с лица Билли, как только его чемоданы вместе с багажом матери оказались по ту сторону стойки. На Билли – серый твидовый костюм, розовая застегнутая донизу рубашка, голубой галстук, волосы аккуратно расчесаны, кожа на подбородке чистая – никаких юношеских прыщей. Гретхен он казался взрослым и красивым молодым человеком, выглядевшим старше своих четырнадцати лет. Он и сейчас уже высокий, выше ее и, конечно, Колина. Колин отвез их в аэропорт и старался, как мог, скрыть свое нетерпение: ему хотелось поскорее добраться до студии и приступить к работе. Когда они мчались в аэропорт, Гретхен пришлось сильно понервничать из-за его безрассудной манеры вождения. Но она сдерживалась, взяв себя в руки. Это единственное, что он делает из рук вон плохо. То ехал медленно, еле-еле волочился, думая, по-видимому, о чем-то совершенно другом, то вдруг, словно очнувшись, начинал сильно давить на педаль газа, вырывался вперед, оставляя позади других водителей, и поливал их оскорблениями, когда те пытались его обогнать. Если она, теряя терпение, принималась бранить его за слишком опасную езду, он только рычал на нее: «Не будь типично американской женой на все сто процентов!» Сам был уверен, что водит машину превосходно. Он постоянно твердил, что ни разу в жизни не попадал в дорожно-транспортное происшествие. Правда, несколько раз его останавливали за превышение скорости, но доброжелательные страховые агенты студии – услужливые, ценные люди, настоящие джентльмены – смотрели снисходительно на эти случаи.
К стойке подошли другие пассажиры с багажом.
– У нас еще куча времени, – сказал Колин. – Не выпить ли по чашке кофе?
Гретхен отлично знала, что Билли предпочел бы стоять у выхода на посадку, чтобы оказаться в числе первых на борту самолета.
– Послушай, Колин, – сказала она. – Для чего тебе здесь так долго ждать? Нет ничего хуже провожать и ждать.
– Нет, надо выпить кофе, – ответил он. – По-моему, я еще до конца не проснулся.
Они пошли через весь холл к ресторану, Гретхен между мужем и сыном, чувствуя, насколько все они, вся троица, красивы, как всем довольны, а люди вокруг бросали на них любопытные взгляды. Тщеславие, думала она про себя, какой все же восхитительный грех!
В ресторане они заказали по чашке кофе для себя и бутылку кока-колы для Билли, которой он запил драмамин.
– Меня укачивало в автобусе до восемнадцати лет, – сказал Колин, наблюдая за тем, как мальчик глотает таблетку, – потом, когда я переспал с девушкой, все прекратилось.
Билли бросил на него быстрый, внимательный взгляд. Колин говорил с ним, как со взрослым мужчиной. Иногда Гретхен начинала сомневаться в правильности такого обращения. Она так и не поняла, какие чувства питает к нему ее сын, любит ли он своего отчима, просто терпит его или ненавидит? Билли никогда не делился с ней своими впечатлениями. Колин не затрачивал особых усилий, чтобы заручиться симпатиями мальчика. Иногда он бывал с ним резок, иногда проявлял живой интерес к его учебе в школе и даже помогал ему с заданиями, иногда бывал веселым и очаровательным, иногда – отстраненным и далеким. Колин никогда не проявлял своего снисходительного отношения к любой аудитории. Однако одно дело – работа, и другое – общение с единственным ребенком матери, которая бросила его отца, этого слишком сладострастного, темпераментного и трудного в быту любовника.
Они с Колином, конечно, тоже ссорились, но у них никогда не возникало разногласий по поводу Билли, к тому же Колин платил за учебу мальчика, так как Вилли Эбботт переживал трудные времена и не мог себе позволить таких серьезных затрат. Колин запретил Гретхен сообщать мальчику, кто платит деньги за его учебу, но, скорее всего, Билли и сам догадывался.
– Когда мне было столько, сколько тебе, – продолжал Колин, – меня отправили в школу. Первую неделю я плакал. В первый же год я ее возненавидел. На второй год я уже ее терпел. На третий – стал редактором школьной газеты и впервые почувствовал вкус к власти, понял, какое получаешь от этого удовольствие. Мне это очень нравилось, хотя я боялся в этом признаться кому-нибудь, даже самому себе. В последний год я уже плакал по другой причине: мне не хотелось уходить из школы.
– Я не против учебы, – сказал Билли.
– Очень хорошо, – похвалил его Колин. – У тебя хорошая школа, если такое можно сказать вообще о школе в наши дни, но, по крайней мере, тебя научат правильно писать гладкую литературную фразу на хорошем английском языке. Вот, держи. – Он вытащил из кармана конверт, отдал его мальчику. – Бери и не говори матери, что в нем, понял?
– Спасибо, – поблагодарил отчима мальчик. Сунул конверт в боковой карман пиджака. Посмотрел на часы. – Может, нам пора двигаться, а?
И они пошли к выходу на посадку. Билли нес в руках свою гитару. Иногда Гретхен начинала волноваться из-за этого инструмента, как его воспримут в респектабельной Новоанглийской пресвитерианской школе, где будет учиться Билли. Скорее всего – никак! Они должны быть готовы к любым выходкам четырнадцатилетних мальчишек.
Посадка в самолет уже началась, когда они подошли к выходу.
– Поднимайся в салон, Билли, – сказала Гретхен. – Я хочу попрощаться с Колином.
Гретхен, прощаясь, внимательно посмотрела ему в лицо. На его заостренном, тонком лице угадывались истинные, непритворные чувства: нежность и забота, а в опасном омуте глаз под печальными, густыми бровями отражались любовь и ласка. Нет, я сделала правильный выбор, подумала она.
Билли, держа на плече свою гитару, как пехотинец ружье, шагал к большому лайнеру по бетонке и тревожно улыбался, оставляя за спиной двух отцов – родного и отчима.
– С ним все будет в порядке, – сказал Колин, глядя ему вслед.
– Будем надеяться, – вторила ему Гретхен. – В твоем пакете деньги, не так ли?
– Несколько баксов, – небрежно бросил Колин. – На мелкие расходы. Чтобы скрасить боль разлуки. В жизни пацана бывают такие моменты, когда ему трудно учиться без дополнительного молочного коктейля или последнего номера журнала «Плейбой». Вилли тебя встретит в Айдлуайлде1?
– Да, встретит.
– Вы повезете парня в школу вместе?
– Думаю, что да.
– Ты права, – спокойно сказал Колин. – Родители обязательно должны присутствовать вдвоем на важных церемониях для подростков. – Он, отвернувшись от нее, посмотрел на спешащих к трапу пассажиров. – Знаешь, когда я вижу эти красочные рекламы – летать самолетами – с изображением широко улыбающихся пассажиров, поднимающихся по трапу самолета, то начинаю еще четче осознавать, в каком лживом обществе приходится нам жить. Никто ведь особого счастья не испытывает, поднимаясь в самолет. Ты сегодня переспишь со своим бывшим мужем Вилли?
– Колин! Ты что!
– Некоторые леди идут на это. Развод – это своего рода возбуждающее средство.
– Пошел к черту! – в сердцах воскликнула она. Резко повернувшись, Гретхен направилась к выходу на посадку. Он, схватив ее за руку, остановил.
– Прости меня, – сказал он. – Я – мнительный, ничтожный, склонный к самоуничтожению, сомневающийся в существовании счастья человек, которому нет на этой земле прощения. – Он печально улыбнулся, в глазах его промелькнула мольба. – Прошу тебя только об одном: не говори обо мне с Вилли, идет?
– Не стану. – Она уже простила его за подозрение и теперь, стоя рядом, смотрела ему прямо в глаза. Он торопливо ее поцеловал. По радио передавали последнее приглашение на борт для запоздавших пассажиров.
– Увидимся в Нью-Йорке через две недели, – сказал Колин. – Не развлекайся, пока я не приеду.
– Не буду, не беспокойся, – улыбнулась Гретхен. Она быстро поцеловала его в щеку, а он, резко повернувшись, быстро зашагал в своей обычной манере, которая всегда заставляла ее улыбаться, – словно шел на опасную схватку, в которой он одержит верх, станет победителем.
Посмотрев ему вслед, она пошла через выход на посадку.
Несмотря на принятый драмамин, Билли все же вырвало, когда они шли на посадку в аэропорту Айдлуайлд. Он постарался все сделать поаккуратнее, в специальный мешочек для этой цели, но на лбу у него выступили крупные капли пота, а плечи судорожно вздымались. Он все не мог унять дрожь. Гретхен в отчаянии постукивала его по спине и хотя, конечно, знала, что все усилия бесполезны и что приступ рвоты ничем страшным сыну не грозит, все равно испытывала тревогу из-за того, что не в состоянии сейчас ему помочь, оградить его от боли. Иррациональное материнское чувство.
Приступы рвоты наконец прекратились, и Билли, аккуратно закрыв мешочек, направился по проходу салона в туалет, чтобы выбросить его в урну и прополоскать рот. Когда он вернулся на место, то по-прежнему был бледен. Он вытер пот с лица и теперь, кажется, целиком взял себя в руки. Садясь рядом с Гретхен, он печально произнес горькие слова:
– Черт бы все побрал. Какой я, в сущности, еще ребенок.
Вилли Эбботт в солнцезащитных очках стоял в небольшой толпе встречающих, ожидавших прилета рейсового самолета из Лос-Анджелеса. Серый, влажный день, и Гретхен сразу, даже на расстоянии, заметила, что он пил всю ночь накануне, а солнцезащитные очки скрывали следы ночного кутежа и его налитые кровью красные глаза перед ней и сыном. По крайней мере, хотя бы раз, только сегодня, встречая сына, которого не видел столько месяцев, он мог бы удержаться и не пить. Но Гретхен сумела преодолеть охватившее ее раздражение. Только дружелюбие и умиротворенность должны царить между разведенными родителями в присутствии ребенка. Обязательное лицемерие оборванной законом любви.
Билли, увидав отца, сломя голову бросился к нему, опережая очередь спускавшихся по трапу пассажиров. Подбежав к нему, он обнял Вилли, поцеловал его в щеку. Гретхен нарочно замедлила шаг, чтобы им не мешать. Отец и сын вместе, они связаны родственными узами, сразу видно. Хотя Билли выше отца и намного красивее. Вилли никогда таким не был. Снова Гретхен почувствовала нарастающее раздражение из-за того, что ей никогда не удавалось продемонстрировать свою генетическую причастность к сыну. Никаких доказательств.
Вилли широко (может, бессмысленно? глупо?) улыбался, весьма довольный сыновним проявлением любви к нему. Гретхен наконец поравнялась с ними. Обнимая ее за плечи, Вилли сказал:
– Хелло, дорогая! – И, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Два поцелуя в тот же день, на двух противоположных краях большого континента: поцелуй при расставании, поцелуй при встрече. Вилли вел себя идеально при разводе, очень хорошо относился к Билли, и она, конечно, была ему благодарна за милое его приветствие «хелло, дорогая!» и за ритуальный поцелуй. Она не сказала ни слова ни о его темных очках, ни о сильном запахе алкоголя изо рта. Он был довольно аккуратно одет, именно в такой костюм, который требуется, чтобы отвезти сына в школу в Новой Англии и представить директору. Она, конечно, не позволит ему больше пить, когда они туда поедут.
Гретхен сидела в маленькой гостиной двухместного номера в отеле. Вечерние огни Нью-Йорка светились за окнами, снизу с его улиц до нее доносился гул, такой знакомый, такой волнующий. Как же она была глупа! Она наивно полагала, что Билли проведет эту ночь вместе с ней в отеле. Но когда они ехали на такси из аэропорта, Вилли сказал, обращаясь к сыну:
– Надеюсь, ты не прочь поспать на кушетке, у меня всего одна комната, но там есть кушетка. Правда, пара пружин лопнули, но, думаю, в твоем возрасте ты и на ней выспишься, ничего страшного!
– Отлично! Как здорово! – воскликнул обрадованный Билли, и от ее внимания не ускользнул восторженный тон его голоса. Он даже не повернулся к ней, не спросил ее согласия. Но даже если бы он попросил у нее разрешения, что она могла ему ответить?
Вилли спросил, где она собирается остановиться, и, когда она ответила: "в «Алгонкине», он насмешливо поднял брови.
– Этот отель любит Колин, – словно оправдываясь, сказала она. – Он недалеко от театра, и Колин тем самым экономит массу времени, когда ходит на репетиции.
Вилли остановил машину перед отелем «Алгонкин». Она вышла. Он не смотрел ни на нее, ни на Билли:
– Когда-то давно я с одной девушкой в баре этого отеля выпил целую бутылку шампанского.
– Позвони мне завтра утром, – попросила его Гретхен, будто не слыша его слов. – Как только проснешься. Мы должны быть в школе до ланча.
Билли сидел в дальнем углу на переднем сиденье, и когда она выходила, то не смогла поцеловать его на прощание. Швейцар подхватил ее чемоданы. Она лишь слабо махнула рукой, невольно разрешая ехать сыну с отцом, чтобы поужинать с ним и провести эту ночь на его кушетке в одной с ним комнате.
При регистрации администратор передал ей записку. Перед отъездом из Лос-Анджелеса она дала телеграмму Рудольфу и попросила его прийти к ней, чтобы вместе поужинать. Записка была от Рудольфа, и в ней он сообщал, что сегодня вечером занят, прийти не сможет и позвонит ей утром.
Гретхен поднялась к себе в номер, распаковала багаж, потом задумалась – что же ей надеть? В конце концов остановилась на халате, потому что не знала, как распорядится сегодняшним вечером. Все, кого она знала в Нью-Йорке, были или друзьями Вилли, или ее бывшими любовниками, или знакомыми Колина, с которыми она встречалась мимоходом, когда приезжала три года назад посмотреть его спектакль, завершившийся полным провалом, и теперь ей не хотелось никому из них звонить. Очень хотелось выпить, но не могла же она одна спуститься в бар и пить там в одиночестве!
Так можно и напиться. Какой негодяй этот Рудольф, размышляла она, стоя у окна и глядя на оживленную Сорок четвертую улицу, не может уделить один вечер своей сестре, на пару часов оторваться от своей погони за прибылью. За эти годы он дважды по делам приезжал в Лос-Анджелес, и она всюду водила его, уделяя ему каждую свободную минуту. Теперь, когда он еще раз приедет в Калифорнию, мстительно пообещала Гретхен, она ему тоже оставит записку в отеле, только куда покруче.
Гретхен чуть было не подняла трубку, чтобы позвонить Вилли. Можно, конечно, притвориться, что беспокоится о здоровье сына, но в любом случае Вилли мог пригласить ее поужинать вместе. Она даже подошла к аппарату, протянула руку к трубке, но вдруг остановилась. Нет, так не пойдет. Нужно прибегать ко всем этим женским штучкам-дрючкам только в крайней необходимости. По крайней мере, ее сын вполне заслужил скучный вечер в компании с отцом, не опасаясь ревнивого взгляда матери.
Она ходила взад и вперед по старой маленькой комнате, не зная, куда себя деть. Какой счастливой была она, когда впервые приехала в Нью-Йорк, каким радушным, каким манящим казался ей тогда этот громадный город.
Тогда она была молода, одинока, бедна, и он оказал ей свое гостеприимство. Она гуляла по его улицам свободно, не испытывая ни малейшего страха. Теперь же, когда она стала мудрее, старше, богаче, почему-то чувствует себя здесь пленницей. Муж за тридевять земель, сын на расстоянии нескольких кварталов, но они оба ограничивали сейчас ее свободу, заставляли быть сдержанной. В конце концов, почему бы ей не спуститься вниз и не пообедать в ресторане отеля? Еще одной одинокой женщиной станет там больше, – она будет сидеть за маленьким столиком за бутылкой вина, стараясь не слушать чужих разговоров, и, когда у нее закружится голова от легкого опьянения, станет долго и чересчур откровенно говорить с метрдотелем. Боже, как все же скучно иногда чувствовать себя женщиной!
Она вошла в спальню, достала свое самое простое платье: непритязательный наряд черного цвета, который обошелся ей довольно дорого, но, несмотря на это, Колин его не любил. Она оделась, слегка подкрасила ресницы и губы и даже не пригладила щеткой волосы. Гретхен была уже у двери, как зазвонил телефон.
Она вернулась к аппарату почти бегом. Если это Вилли, будь что будет, но она с ними сегодня поужинает.
Но это был не Вилли. Это оказался Джонни Хит.
– Привет! – поздоровался он с ней. – Рудольф сообщил мне, что ты здесь, а я проходил мимо. Дай, думаю, загляну, вдруг повезет.
Какой лжец, подумала она. Кто же прогуливается у отеля «Алгонкин» вечером, без четверти девять? Но радостно воскликнула:
– Джонни, ты ли это? Какой приятный сюрприз!
– Я – внизу, – сказал он, и ей послышалось в его голосе приятное эхо минувших лет, – и если ты еще не ужинала, то…
– Понимаешь, – неохотно произнесла она, притворяясь, что якобы еще не знает, как ей быть, и одновременно презирая себя за эту глупую уловку. – Я не одета и хотела заказать ужин в свой номер. К тому же я очень устала от перелета, да еще завтра утром рано вставать…
– Жду тебя в баре, – коротко бросил он и повесил трубку.
Ах ты самодовольный, гадкий сукин сын с Уолл-стрит, подумала она. Потом все же сменила платье и в отместку заставила его ждать целых двадцать минут в баре.
– Рудольф просто в отчаянье, что не может сегодня увидеться с тобой, – сообщил Джонни Хит, глядя на нее через столик.
– Так я и поверила! – вздохнула Гретхен.
– Нет, правда. Честное слово. Я сразу почувствовал, когда Рудольф позвонил, что он сильно расстроен. Он попросил меня заменить его на сегодняшний вечер и объяснить тебе, почему…
– Налей мне еще вина, прошу тебя, – перебила его Гретхен.
Джонни подал знак официанту, и тот снова наполнил их бокалы. Они сидели в маленьком французском ресторане, словно перенесясь назад во времени, в пятидесятые годы. Здесь почти никого не было. Как хорошо, такая скромная обстановка, подумала Гретхен. Здесь удобно встретиться со знакомыми, приятно поужинать с замужней женщиной, с которой у вас любовная связь. По-видимому, у Джонни целый список подобных заведений, можно составить «Путеводитель для бабника по злачным местам Нью-Йорка». Ему бы глянцевую броскую обложку, и, пожалуйте, бестселлер готов. Когда они сюда пришли, метрдотель им мило улыбнулся и посадил за столик в углу, где никто не мог их подслушать.
– Если бы он только смог, – продолжал настойчиво обелять приятеля Джонни, этот великолепный посредник между друзьями, которых одолевает стресс, врагами, любовниками, кровными родственниками, – то наверняка был бы здесь. Он так к тебе привязан, – добавил Джонни, который никогда и ни к кому не был привязан. – Он восхищается тобой гораздо больше, чем любой из женщин, которых знает. Он сам мне говорил об этом.
– Скажи-ка, вам что, на самом деле больше не о чем болтать долгими зимними вечерами? – Гретхен сделала большой глоток из бокала. По крайней мере, из этого вечера она извлекла пользу – пьет хорошее вино. Может, ей напиться и хорошенько выспаться перед завтрашним серьезным испытанием? Интересно, Вилли с ее сыном тоже ужинали в таком милом ресторанчике? А может, он прячет от посторонних глаз своего сына, с которым когда-то жил вместе?
– По правде говоря, – сказал Джонни, – я считаю, что большую часть вины за то, что Рудольф до сих пор не женат, несешь ты. Ведь он тебя обожает и пока не нашел никого, кто соответствовал бы в полной мере его представлениям о тебе и о…
– Да уж, он обожает меня так, – резко ответила Гретхен, – что после того как мы с ним около года не виделись, не может выкроить вечерок, чтобы повидать меня.
– Пойми, на следующей неделе он открывает торговый центр в Порт-Филипе, – объяснил Джонни. – Самый крупный из существовавших до сих пор. Разве он тебе об этом не писал?
– Писал, – сказала она. – Только я не запомнила дату открытия.
– Сколько мелочей ему придется делать в последнюю минуту! Миллион. Он работает по двадцать часов в сутки. Такую физическую нагрузку никто не выдержит. Ты же знаешь, как он любит работать.
– Знаю, – согласилась с ним Гретхен. – Вкалывай сейчас, а жить будешь потом. Да он явно чокнутый…
– А как же твой муж? Берк, кажется? Разве он не работает? Насколько я знаю, он тоже тебя обожает, но что-то не нашел времени, чтобы приехать с тобой в Нью-Йорк.
– Он приедет через две недели. В любом случае у него совершенно другая работа.
– Понятно, – протянул Джонни. – Делать кино – это святое занятие, и женщина становится еще благороднее, если ее ради этого приносят в жертву. Но так как большой бизнес – вещь грубая и грязная, то любой занимающийся им человек должен немедленно выбраться из этой тошнотворной грязи и лететь, как на крыльях, чтобы встретить в аэропорту свою одинокую, невинную, чистую душой и сердцем сестру и угостить ее ужином.
– По-моему, ты защищаешь отнюдь не Рудольфа, – сказала Гретхен. – Ты защищаешь самого себя.
– Ошибаешься, нас обоих, – возразил Джонни. – Нас обоих. И для чего мне вообще брать кого-то под защиту? Если художнику угодно считать себя единственным стоящим созданием нашей современной цивилизации, то это – его личное дело. Но нельзя ожидать от ничтожного, погрязшего в деньгах негодяя, каковым являюсь я, что я с ним соглашусь. Не такой я идиот! Но искусство – приманка для многих современных девушек, и в результате новоиспеченные живописцы и будущие Толстые оказываются у них в постелях. Но со мной это не пройдет – ведь я не юная девушка. Могу поспорить, если бы я работал на каком-нибудь грязном чердаке в Гринвич-Виллидж, а не в светлом офисе с кондиционером на Уолл-стрит, то ты давно бы выскочила за меня замуж, еще до того, как встретилась с этим Колином Берком.
– Ну что еще скажешь, дружок? – спросила Гретхен. – Нельзя ли еще вина? – она протянула ему бокал.
Джонни налил ей почти до края и помахал официанту, чтобы тот принес им еще одну бутылку. Он вдруг погрузился в угрюмую тишину, сидел абсолютно неподвижно, словно замер. Гретхен очень удивила его вспышка – это было совсем не похоже на Джонни. Даже когда они (очень давно) занимались любовью, он оставался холодным, отстраненным, типичным технарем, каким был во всем, за что брался. Сейчас ей казалось, что с этого человека напротив слетела его агрессивность, как физическая, так и рассудочная. Теперь он был подобен отлично отполированному громадному круглому камню, элегантному оружию, стенобитному орудию для осады крепостей.
– Какой, однако, я был дурак, – сказал он наконец низким, упавшим голосом. – Нужно было жениться на тебе.
– Но я тогда уже была замужем, разве ты не помнишь?
– Но ты была замужем и тогда, когда встретила Колина Берка, не так ли?
Гретхен пожала плечами.
– Было другое время, и он не был похож на других, – ответила она.
– Я видел кое-какие его картины, – сообщил Джонни. – Они вполне приличны.
– Они куда лучше того, что ты о них думаешь.
– Ты на них смотришь глазами любви, – возразил Джонни, пытаясь радушно улыбнуться.
– Что тебе от меня надо, Джонни?
– Ничего. Ах, черт бы все побрал. Думаю, что я веду себя, как последний скот, потому что упустил свой шанс. Я был просто трусом. Теперь я пытаюсь исправиться и задаю вежливые вопросы своей гостье, бывшей жене одного из моих лучших друзей. Надеюсь, ты счастлива?
– Очень.
– Отличный ответ. – Джонни одобрительно кивнул. – Очень достойный ответ. Наконец-то леди достигла своей, долгое время недостижимой цели, заключив повторный брак с низеньким, но активно работающим тружеником серебряного экрана.
– Ты ведешь себя, как скот, Джонни. Если хочешь, могу уйти. Встать и уйти.
– Но впереди еще десерт. – Протянув руку, он коснулся ее. У него были мягкие, мясистые пальцы. – Не уходи. У меня есть к тебе вопросы. Такая женщина, как ты, типичная обитательница Нью-Йорка, жившая полнокровной жизнью здесь, – чем ты занимаешься, черт подери, в той дыре изо дня в день, ответь мне!
– Большую часть своего времени, – спокойно ответила она, – я возношу благодарность Богу за то, что я не в Нью-Йорке.
– Ну а остальное время? Не стоит убеждать меня, что ты сидишь в одиночестве, как дисциплинированная домохозяйка, и покорно ждешь возвращения с киностудии своего папочки только для того, чтобы услышать от него, какую очередную байку рассказал за ланчем Сэмюэл Голдвин1?
– Если хочешь знать, – ответила она, уязвленная его словами, – я совсем не сижу в одиночестве, как дисциплинированная хозяйка, как ты изволил выразиться. Я делю свою жизнь с человеком, которым восхищаюсь, я всячески помогаю ему, и эта жизнь устраивает меня больше, чем моя прежняя жизнь здесь, в Нью-Йорке, когда я казалась себе такой важной личностью, такой самостоятельной женщиной, которая украдкой трахалась со всеми, печаталась в журналах и жила с человеком, который напивался до чертиков регулярно три раза в неделю.
– Ну, конечно, это новая феминистская революция, – воскликнул Джонни. – Церковь, дети, кухня. Боже, да ты была последней женщиной в мире, от которой я этого ожидал…
– Выбрось из своей речи церковь, – сказала Гретхен, – и ты получишь самое точное представление о моей жизни! – Она встала. – Я отказываюсь от десерта, тем более что все эти низенькие активные труженики серебряного экрана любят тощих женщин.
Она быстрыми, решительными шагами пошла к выходу.
– Гретхен! – крикнул ей вслед Джонни. В голосе его послышались нотки искреннего удивления. Что-то сейчас произошло с ним такое, чего прежде никогда не было, и это нечто никак не укладывалось в привычные рамки отлично продуманной игры, в которую он постоянно играл. Она, не оглядываясь, стремительно вышла на улицу, и никто из этих жалких лакеев даже не успел открыть перед ней двери.
Гретхен быстро дошла до Пятой авеню и только там, когда немного успокоилась и ее гнев спал, замедлила шаг. Как глупо волноваться из-за такой ерунды, подумала она. Какое ей дело до того, что думает Джонни Хит о ее жизни? Он, конечно, притворяется, утверждая, что ему нравятся женщины свободные, потому что с ними он тоже чувствует себя свободным. Он ушел несолоно хлебавши с пира и теперь пытается заставить ее заплатить за это. Ему не понять, что чувствует она, Гретхен, когда просыпается утром и видит в кровати лежащего рядом с ней Колина. Она не свободна от своего мужа, и он не свободен от нее, и от этого им стало только лучше и радостнее жить. Что эти люди с толстой мошной понимают в свободе?
Она поспешила в отель, поднялась к себе и, взяв трубку телефона, попросила телефонистку соединить со своим домом в Беверли-Хиллз. В Калифорнии сейчас восемь часов, и Колин должен быть дома. Ей нужно поговорить с ним, услышать его голос, несмотря на то что он не любил разговаривать по телефону и частенько бывал резким и грубым, даже когда ему звонила она. Но к телефону никто не подошел. Тогда она позвонила на студию, попросила соединить ее с монтажной. Но там ей сообщили, что мистер Берк уехал домой. Она медленно положила трубку на рычаг и стала беспокойно ходить взад и вперед по комнате. Сев за стол, вытащила лист бумаги и начала писать ему письмо:
«Дорогой Колин, я звонила, но тебя не оказалось дома, и на студии тебя тоже не было, и сейчас мне очень грустно, так как один человек, мой бывший любовник, отозвался обо мне дурно, а это несправедливо. Это испортило мне настроение. В Нью-Йорке слишком тепло, Билли любит своего отца больше, чем меня, и я так несчастна здесь без тебя. А тебя нет дома, хотя ты должен там быть, и в голову лезут глупые мысли. Я намерена спуститься в бар и пропустить две-три рюмки, и если кто-то попытается ко мне там пристать, я немедленно вызову полицию. Я просто не знаю, как буду жить эти две недели без тебя. Мне только остается надеяться, что во время нашего спора по поводу эпизода в картине я не показалась тебе отвратительной всезнайкой, и если ты простил меня, то обещаю не исправляться, не изменяться и никогда не закрывать рта при условии, что и ты не будешь исправляться, изменяться и закрывать рот. Когда ты провожал нас в аэропорт, я заметила, что у тебя потерт воротничок, и поняла, какая я плохая домохозяйка, но все равно я на самом деле домохозяйка, домохозяйка и еще раз домохозяйка, жена в твоем доме, представительница самой лучшей профессии в мире, и если тебя не будет дома, когда я позвоню тебе в следующий раз, то не знаю, какую месть я придумаю. Про то ведает только один Бог. Люблю тебя. Г.»
Запечатав письмо, не перечитав, в авиаконверт, она спустилась в холл, где его проштемпелевали, и она его опустила в щель почтового ящика. Теперь этот листок бумаги, чернила на нем, самолет, летящий ночным рейсом, соединяли ее с центром ее жизни через громадное расстояние в три тысячи миль, через весь темный бескрайний континент.
Потом она зашла в бар, выпила, не перебросившись ни словечком с барменом, два стаканчика виски и, так как к ней никто не приставал, поднялась к себе, разделась и легла спать.
На следующее утро ее разбудил телефонный звонок. Это был Вилли.
– Мы приедем к тебе через полчаса. Мы уже позавтракали.
Вилли, ее бывший муж и бывший летчик, быстро и хорошо вел машину. В небольших красивых рощах Новой Англии листья на деревьях приобрели первый осенний багрянец. Они подъезжали к школе. На носу у Вилли опять красовались солнцезащитные очки, но сегодня они в самом деле прикрывали его глаза от яркого солнца, а не скрывали следы похмелья. Руки его спокойно, без всякой дрожи, лежали на баранке, и в голосе не было предательской хрипоты – этого свидетельства бурно проведенной ночи. Билли по дороге в школу дважды укачало, и им приходилось останавливаться, но, не считая этого, поездка оказалась приятной. Они казались процветающей американской семьей, которая солнечным сентябрьским днем мчится в поблескивающем никелем новом авто по зеленым просторам Америки.
Школа представляла собой большое здание из красного кирпича в колониальном стиле с белыми колоннами с несколькими старыми деревянными особняками-общежитиями, разбросанными по всей ее территории. Их окружали старые деревья и широкие площадки для спортивных игр. Подъезжая к главному корпусу, Вилли сказал:
– Ну, Билли, вот ты и поступаешь в загородный клуб!
Припарковав машину, они вместе с шумной толпой родителей и учеников поднялись по ступеням в большой, просторный холл. Улыбающаяся дама средних лет сидела за столом, регистрируя вновь прибывших. Она любезно пожимала каждому из них руку, говорила, что рада всех видеть и что-то вроде «стоит чудная погода, не правда ли?». Она протянула Билли цветную ленточку, чтобы он продел ее в петлицу пиджака.
– Дэвид Крофорд! – выкрикнула она в направлении группы учеников постарше с разноцветными ленточками на отворотах пиджаков. Тут же к ее столу подошел высокий парень лет восемнадцати в очках. Представляя его, она сказала:
– Уильям, это Дэвид, он займется твоим размещением. Если у тебя возникнут проблемы сегодня или в любое время в течение учебного года, то обращайся непосредственно к Дэвиду и не отставай от него, покуда он все не уладит.
– Да, Уильям, милости прошу, – сказал Крофорд важным голосом облеченного доверием лица, старшеклассника. – Я к твоим услугам. Где твои вещи? Я сейчас провожу тебя в твою комнату. – Он пошел впереди них к выходу, а дама средних лет, мило улыбаясь, дружески беседовала с представшим перед ней уже другим семейным трио.
– Надо же – Уильям, – прошептала Гретхен на ухо Вилли, когда они шли следом за двумя мальчиками. – Я сразу не поняла, к кому же обращается эта дама: к сыну или к тебе!
– Доброе предзнаменование, – ответил Вилли. – Когда я ходил в школу, всех учеников называли только по фамилии. Так нас готовили к службе в армии.
Крофорд взял у Билли из рук его чемодан, хотя тот вовсе не хотел его отдавать, и все они пошли через школьный городок к трехэтажному дому из красного кирпича, который явно был новее всех тех, что стояли поблизости.
– Это Силлитоу-Холл, – доложил их провожатый. – Твоя комната на третьем этаже.
Когда они вошли, то в коридоре им в глаза сразу бросилась дощечка, которая сообщала, что здание общежития – дар Роберта Силлитоу, отца лейтенанта Роберта Силлитоу-младшего, выпускника 1938 года, погибшего, сражаясь за свою родину, 6 августа 1944 года.
Гретхен стало не по себе от этой дощечки, но она приободрилась, услышав молодые поющие голоса, доносившиеся из комнат, а также ритмический гул джазовых мелодий, не сильно отличавшихся одна от другой. Они поднимались по лестнице за Крофордом и Билли.
Отведенная Билли комната была небольшой, но в ней поместились две койки, два небольших столика и два шкафа. Дорожный чемоданчик с личными вещами Билли, который они отослали сюда заблаговременно, стоял под одной кроватью, а другой, точно такой же, кто-то поставил у окна. На нем была бирка с фамилией Фурнье.
– Видишь, твоя сосед по комнате уже здесь, – сказал Крофорд. – Вы еще не встречались?
– Пока нет, – ответил Билли.
Гретхен он казался таким робким, подавленным, даже больше чем обычно, и ей оставалось только надеяться, что этот Фурнье не окажется хулиганом, задирой, педиком или наркоманом. Она вдруг ощутила полную свою бесполезность – жизнь сына от нее больше не зависела.
– Встретитесь за ланчем, – сказал Крофорд. – Звонок может раздаться в любую минуту. – Он улыбнулся Гретхен с Вилли улыбкой облеченного ответственностью лица. – Само собой, и родители тоже приглашаются к столу, миссис Эбботт.
Она поймала на себе страдальческий взгляд Билли, ясно говоривший «прошу тебя, только не сейчас!» – и сумела подавить в себе желание немедленно поправить Крофорда. У Билли еще столько времени впереди, чтобы объяснить ему, что фамилия его отца – мистер Эбботт, а матери – миссис Берк. Только не сегодня, не в первый день! Она посмотрела на Вилли. Тот качал головой.
– Очень любезно со стороны школьного начальства пригласить нас, – сказала она.
Крофорд жестом указал рукой на голую, незастланную койку.
– Я посоветовал бы тебе, Уильям, запастись тремя одеялами. По ночам бывает зверски холодно, а все начальство здесь относится к теплу, как истинные спартанцы, – они считают, что стужа лишь укрепляет наш характер.
– Сегодня же вышлю тебе три одеяла из Нью-Йорка, – пообещала Гретхен и обернулась к Вилли. – Ну, как насчет ланча…
– Но мы ведь не голодны, разве не так, дорогая? – ответил Вилли умоляющим голосом, и Гретхен сразу поняла, что ему совсем не хочется завтракать в школьной столовой, где никакой выпивки и в помине нет.
– Не очень, – пожалела его Гретхен.
– К тому же мне нужно вернуться в город к четырем. У меня встреча… очень важная, – его голос неловко затих. Такая отговорка никого не могла убедить.
Раздался громкий звонок.
– Ну вот, пожалуйте! – сказал Крофорд. – Столовая наша находится сразу за тем местом, где ты проходил регистрацию, Уильям. А теперь прошу меня извинить, нужно помыть руки перед едой. И не забудь, Уильям, если только тебе что-то потребуется – не стесняйся!
Строго выпрямившись, как истинный джентльмен, в своем блейзере и белых ботинках, стоптанных за три года обучения, он вышел в коридор, в котором все еще сбивались в один музыкальный калейдоскоп три разных проигрывателя в разных комнатах. Доминировал, конечно, лихо завывающий, неистовый и отчаянный Элвис Пресли.
– Послушай, – сказала Гретхен, – да он, кажется, ужасно милый юноша, как ты думаешь?
– Хотелось бы посмотреть на него, когда тебя не будет рядом, – попытался разочаровать ее Билли.
– Поживем – увидим. Тогда я тебе точно скажу.
– Иди-ка, Билли, на ланч, – сказал отец.
Гретхен чувствовала, как он жаждет опрокинуть первый стаканчик за день. Он вел себя просто великолепно, ни разу не предлагал остановиться у придорожной забегаловки всю дорогу до самой школы и вообще все утро вел себя как примерный, образцовый отец. Он честно заработал свой мартини.
– Давай мы проводим тебя до столовой, – предложила Гретхен.
Ей сейчас очень хотелось плакать, но она, конечно, не могла удариться в слезы перед сыном. Она осмотрела комнату.
– Думаю, когда вы здесь наведете порядок, все уберете, чуть украсите, то она станет очень уютной комнаткой. А у тебя, несомненно, хороший вкус.
Неожиданно замолчав, она первой вышла в коридор.
Вместе с небольшими группками учеников они возвращались через лужайку к главному корпусу. Гретхен остановилась у крыльца, правда, на почтительном расстоянии от него, ожидая, когда пройдут другие ученики с родителями, чтобы попрощаться с Билли. Ей не хотелось прощаться с ним у крыльца, которое плотным кольцом окружили незнакомые ей люди.
– Ну, думаю, можно попрощаться и здесь, – сказала она.
Билли обнял ее и порывисто, быстро поцеловал. Она с трудом смогла улыбнуться ему. Билли пожал руку отцу.
– Спасибо, что довезли, – сказал он ровным тоном им обоим. Потом, не проронив ни слезинки, повернулся и неторопливо пошел прочь, к крыльцу, присоединяясь к говорливому потоку учеников, его по-детски долговязая, худая фигура потерялась, пропала. Теперь ее сын неумолимо становился одним из членов этой многообещающей мужской компании, до которой теперь только из далекого прошлого будут доноситься материнские голоса, которые когда-то убаюкивали, поощряли их баловство или бранили.
Через пелену слез она наблюдала, как он прошел между белыми колоннами в широко распахнутые двери, как из освещенного солнцем пространства скрылся в тени. Вилли обнял ее за талию, и оба они, благодарные друг другу за эту поддержку, пошли к машине. Они ехали по петляющей тенистой улице, вдоль школьных площадок для спортивных игр: на беговых дорожках сейчас не было бегунов, ворота, раскрыв свой зев, стояли без вратарей, а на бейсбольном поле не было ни души.
Гретхен сидела на переднем сиденье рядом с Вилли, глядя прямо перед собой. Вдруг с его стороны до нее донеслись какие-то странные звуки. Они остановились под деревом. Вилли, утратив самообладание, горько расплакался, и она тоже не могла больше сдерживаться. Она порывисто вцепилась в него, они обняли друг друга, и оба безудержно рыдали, оплакивая Билли, жизнь, ожидавшую его впереди, Роберта Силлитоу-младшего, их самих, любовь, миссис Эбботт, миссис Берк, все выпитое ими виски, все совершенные ими ошибки, свою прошлую испорченную жизнь.
– Не обращайте на меня внимания, – говорила Рудольфу девушка, увешанная фотоаппаратами, когда Гретхен и Джонни Хит, выйдя из автомобиля, направились прямо к Рудольфу. Он стоял под громадной вывеской с начертанной на ней аршинными буквами надписью «КАЛДЕРВУД» на фоне голубого сентябрьского неба. Сегодня был день открытия нового торгового центра на северной окраине Порт-Филипа, и этот район Гретхен хорошо знала, ибо через него проходила дорога, ведущая к поместью Бойлана.
Гретхен с Джонни не попали на церемонию открытия нового супермаркета, потому что Джонни никак не мог вырваться с работы до ланча. Джонни, конечно, в этом раскаивался, как раскаивался в их нелицеприятной беседе с Гретхен за ужином пару дней назад, он покаялся, и между ними установились прежние дружеские отношения. Почти всю дорогу говорил только один Джонни, но не о себе и не о ней, Гретхен.
Он все время с восхищением, взахлеб, объяснял ей, как Рудольфу удалось взлететь так высоко, достичь положения преуспевающего предпринимателя и менеджера. По его словам, Рудольф понимал все тонкости ведения современного бизнеса гораздо лучше многих молодых людей его возраста, и таких, как он, Джонни пока не встречал. Однако сколько ни старался Джонни объяснить ей, с помощью какого блестящего хода Рудольфу удалось заставить Калдервуда год назад купить фирму, имевшую двухмиллионный дефицит за последние три года, она ничего не понимала и в конце концов была вынуждена признаться, что он сильно переоценивает ее интеллектуальные способности, но она разделяет его мнение по поводу ее брата.
Гретхен подошла поближе к брату. Он стоял, делая какие-то записи в рабочем блокноте, а фотограф, присев перед ним в нескольких шагах, нацеливала свой фотоаппарат вверх, чтобы поймать в один кадр вместе с ним вывеску у него над головой с именем Калдервуда. Рудольф, увидав ее с Джонни, широко улыбнулся и пошел им навстречу. Хотя сейчас он ворочал миллионами, проявлял поразительную ловкость фокусника при сделках с акциями, при сбыте рискового капитала, она по-прежнему не видела в нем бизнесмена – для нее он оставался ее красивым братом, хорошо загоревшим молодым человеком в прекрасно сшитом, безукоризненном костюме. Ее сейчас еще раз удивило, насколько разительно отличаются друг от друга ее брат и ее муж. Если верить словам Джонни, то состояние Рудольфа в несколько раз превышало состояние Колина, и он, Рудольф, обладал куда более реальной властью над огромным числом людей, чем Колин, но тем не менее никто из окружающих, даже его собственная мать, не могли упрекнуть Колина в излишней скромности. Среди любой компании он всегда выделялся, не скрывая своего высокомерия и заносчивости, и всегда наживал новых врагов. Рудольф же, казалось, растворялся среди людей, тушевался, проявляя свою доброжелательность, сговорчивость, и всегда легко приобретал друзей.
– Отлично, – повторяла сидевшая на корточках перед Рудольфом девушка-фотограф, делая один снимок за другим. – Просто превосходно!
– Позвольте представить, – сказал Рудольф. – Моя сестра, миссис Берк, мой приятель, мистер Джонни Хит, гм… мисс… мне ужасно неловко…
– Прескотт, – подсказала ему девушка. – Можно просто Джин. Старайтесь не обращать на меня никакого внимания.
Она наконец выпрямилась и улыбнулась им, правда, довольно робко. Небольшого роста, шатенка с прямыми, длинными волосами, собранными в пучок на затылке. Вся в веснушках, без косметики на лице, она очень легко, живо передвигалась, и ей при этом не мешали три свисавшие с шеи фотоаппарата и тяжелый ящик для кассет и объективов, болтавшийся на ремне у нее через плечо.
– Ладно, пошли, – сказал Рудольф. – Покажу вам все здесь. Если столкнетесь со стариком Калдервудом, то не жалейте громких слов восторга.
Повсюду, где бы они ни появлялись с Рудольфом, его останавливали люди, мужчины и женщины, пожимали ему руки, хвалили за то чудо, которое он сотворил для их города. Мисс Прескотт все щелкала своим фотоаппаратом, а Рудольф выбирал из арсенала своих улыбок самую скромную. Он говорил каждому, как он рад, что им все нравится, демонстрируя при этом знание поразительного количества имен.
Среди этих людей, желавших ее брату всего наилучшего, она почему-то не заметила ни одной своей соученицы, ни одной сотрудницы по заводу Бойлана. Однако, казалось, что все до единого соученики Рудольфа явились сюда, чтобы воочию убедиться, что сотворил здесь их старый приятель, и поздравить его с таким достижением, – одни искренне, другие с явной, нескрываемой завистью. Ей показалось, что благодаря какой-то странной аберрации времени все мужчины, подходившие для поздравления к Рудольфу со своими женами и детьми и говорившие ему: «Ты меня помнишь? Мы учились в одном классе?», значительно старше, толще, степеннее, чем ее неженатый, ничем не скованный брат. Успех перенес его в другое поколение, поколение стройных, элегантных, подвижных молодых мужчин. Колин тоже выглядит гораздо моложе своих лет, подумала она. Вот она, неувядающая юность победителей!
– Кажется, ты сегодня собрал здесь весь город, – сказала Гретхен.
– Да, что-то в этом роде, – согласился с ней довольный Рудольф. – Я слышал, что даже Тедди Бойлан удостоил меня своим присутствием. Может, мы еще столкнемся здесь с ним. – Рудольф внимательно изучал лицо сестры: какая будет реакция на его слова?
– Тедди Бойлан? – равнодушным тоном переспросила она. – Неужели он все еще жив?
– Во всяком случае, так все говорят. Правда, я тоже не видел его давненько.
Они пошли дальше, чувствуя, как между ними пробежал мимолетный холодок.
– Подожди меня здесь минутку, – сказал ей Рудольф. – Пойду поговорю с капельмейстером. По-моему, они не играют старые мелодии.
– Кажется, он вникает в каждую мелочь, следит за всем, не так ли? – спросила она Джонни.
Рудольф уже торопливо шел к оркестру, а за ним, как всегда, словно тень, следовала мисс Прескотт.
Рудольф вскоре вернулся, а оркестр уже играл старинную мелодию «Счастливые дни вернулись». Он притащил за собой какую-то пару – очень красивую, стройную блондинку в накрахмаленном, хрустящем белом льняном платье и лысеющего, исходящего потом мужчину, в мятом полосатом костюме, который был явно старше Рудольфа. Гретхен показалось, что она уже видела прежде этого человека, вот только где? Она не могла точно вспомнить.
– Разрешите представить, это Вирджиния, Гретхен, младшая дочь босса. Я говорил ей о тебе.
Мисс Калдервуд застенчиво улыбнулась:
– Да, на самом деле, миссис Берк.
– Ну а ты помнишь Брэдфорда Найта или забыла? – спросил Рудольф.
– Это я напоил вас до чертиков на выпускной вечеринке в Нью-Йорке, – объяснил ей Найт.
Тут она сразу вспомнила этого бывшего сержанта с оклахомским акцентом, который приставал ко всем девушкам в ее квартире в Гринвич-Виллидж. Акцент у него стал не столь заметным, как прежде, вот только жаль, что он сильно облысел. На голове совсем волос не осталось. Она вспомнила и другое: как несколько лет тому назад Рудольф уговорил его приехать в Уитби, и теперь всячески натаскивал его, пытаясь сделать из него хорошего помощника менеджера. Он нравился Рудольфу, она прекрасно знала об этом, только вот почему – для нее оставалось загадкой. Если внимательно присмотреться к нему – ничего особенного, но Рудольф говорил, что он – человек умный и проницательный и умеет просто замечательно ладить со всеми людьми, не отступая при этом ни на шаг от данных ему инструкций.
– Конечно, я помню тебя, Брэд, – сказала Гретхен. – Я слышала, что ты здесь просто незаменимый человек.
– Мэм, я уже краснею, – сказал Найт.
– Все мы здесь – незаменимые, – поддержал его Рудольф.
– Нет, не все, – возразила с серьезным видом девушка, не спуская глаз с Рудольфа. Этот взгляд не ускользнул от внимания Гретхен. Все дружно засмеялись. Но младшая дочь босса хранила молчание. Бедняжка, подумала Гретхен, лучше бы пялилась на кого-нибудь другого.
– А где твой отец? – спросил вдруг Рудольф. – Хотелось бы представить ему мою сестру.
– Пошел домой, – ответила девушка. – Мэр сказал ему что-то неприятное, и он рассердился. Мэр все время восторженно говорил только о вас, а не о нем.
– Дело в том, что я здесь родился, – сказал, разряжая обстановку, Рудольф, – и мэр, по-видимому, видит в этом и свою заслугу.
– К тому же ему не понравилось, что она фотографирует только вас. – Она кивнула в сторону мисс Прескотт, которая уже наводила свой объектив на их группу с расстояния нескольких футов.
– Все это издержки его профессии, – вмешался в разговор Джонни Хит. – Он наверняка сумеет их преодолеть.
– Вы не знаете моего отца, – сказала девушка. – Вы бы лучше ему позвонили попозже, успокоили старика.
– Позвоню, но только не сейчас, – небрежно бросил Рудольф. – Когда выкрою время. Через полчаса мы все собираемся выпить. Не хотите ли оба присоединиться?
– Не дай бог, меня увидят в баре, – испуганно возразила Вирджиния. – Вам же это хорошо известно.
– О'кей, – смирился с ее отказом Рудольф. – В таком случае, вместо выпивки у нас будет обед. А ты, Брэд, походи здесь, понаблюдай, постарайся успокоить народ, если вдруг кто-то из них разойдется сверх меры. А чуть позже, мои дорогие, состоятся танцы. Только чтоб они были поприличнее, без непристойности.
– Будем танцевать только менуэты, я настаиваю на этом, – сказал Найт. – Пошли со мной, Вирджиния, я угощу тебя апельсиновой шипучкой, бесплатно, за счет твоего папочки.
С явной неохотой девушка все же позволила Найту увести ее с собой.
– Он явно не мужчина ее мечты, – заключила Гретхен, когда они продолжили экскурсию. – Это сразу бросается в глаза.
– Только не вздумай сказать об этом Брэду, – предупредил ее Рудольф. – Он собирается жениться на ней, хочет стать членом их семьи и основать собственную империю.
– Она очень мила, – сказала Гретхен.
– Достаточно мила, – поправил ее Рудольф. – Особенно для дочери босса.
Какая-то располневшая женщина, с вызывающе накрашенными губами и сильно подведенными глазами, в шляпе, смахивающей на тюрбан, что делало ее похожей на героиню кино 20-х годов, преградила дорогу Рудольфу.
– Eh bien, mon cher Rudolph1, – сказала она, постоянно моргая и кокетливо изгибая губы. – Tu parles francais toujours bien?2
Рудольф галантно поклонился, чего требовала эта знакомая ему шляпка-тюрбан.
– Bonjour, M-lle Lenaut3, – сказал он. – Je suis tres content de vous voir4. Позвольте представить вам мою сестру – миссис Берк. И моего друга – мистера Хита.
– Рудольф был самым способным учеником в моем классе, другого такого у меня больше не было, – сказала она, закатив глаза. – Я всегда была уверена, что он достигнет больших высот в этом мире. Это было видно по всему, за что бы он ни брался.
– Вы слишком добры ко мне, – сказал Рудольф, долго перед ней не задерживаясь. – Когда я учился в ее классе, я писал ей любовные письма, – объяснил он Гретхен с Хитом, когда они пошли дальше. – Правда, так и не отослал их. Отец однажды обозвал ее французской шлюхой… и дал пощечину.
– Что-то я не слышала этой истории.
– Ты многих историй не слышала.
– Как-нибудь вечерком, – сказала она, – мы с тобой сядем вдвоем и ты подробно расскажешь мне всю историю семейства Джордахов.
– Ладно, как-нибудь вечерком, – пообещал ей Рудольф.
– Вероятно, тебе было бы приятно возвратиться в свой родной город в такой торжественный день, – сказал Джонни.
Рудольф, помолчав немного, словно раздумывая, ответил:
– Для меня это просто еще один город. Ладно, пошли взглянем на товары.
Он повел их по магазинам торгового центра. «Инстинкт приобретательства», однажды сказал Колин, развит у нее, Гретхен, выше всякой нормы, но эта гигантская выставка-продажа, этот бесконечный поток товаров, которые неумолимо прибывали с американских фабрик и заводов, явно подействовал на нее удручающе.
Все, или почти все, что вызывало у нее глубокую неприязнь в двадцатом веке, было с большим искусством втиснуто в этот конгломерат нарочито провинциальных белых зданий, и это все создал ее брат, объединил в одно целое, и теперь он с присущей ему ложной мягкостью и скромностью взирал на это конкретное, материальное доказательство его предприимчивости и деловой хватки. Когда он поведает ей историю семейства Джордахов, она в ней непременно выделит одну главу для самой себя.
После осмотра магазинов Рудольф повел их к театру. Они вошли в зал. Здесь сегодня давала премьеру заезжая труппа из Нью-Йорка, какую-то комедию, и сейчас осветители регулировали свет. При оформлении зала вкус старика Калдервуда явно не был решающим фактором. Темно-красный цвет стен, обитые ярко-красным бархатом кресла смягчали бросающуюся в глаза суровость архитектурных линий интерьера, и Гретхен, заметив, с какой легкостью режиссер устанавливал сложное сценическое освещение, поняла, что денег на техническое оснащение зала не пожалели. Впервые за многие годы она почувствовала острое сожаление от того, что когда-то рассталась с театром.
– Как здесь красиво, Руди, – сказала она.
– Должен же был я продемонстрировать хоть что-то, что наверняка придется тебе по вкусу, – тихо сказал он.
Она коснулась его руки, прося прощения за ее, пусть невысказанную, критику всех прочих его достижений.
– Мы собираемся, – продолжал он, – открыть шесть таких, как этот, театров по всей стране, будем ставить в них наши собственные пьесы и не снимать их с репертуара, по крайней мере, две недели в каждом из них. Таким образом, каждой пьесе будет гарантирован прокат минимум три месяца, и мы не будем ни от кого зависеть. Если Колину захочется поставить пьесу у меня, то…
– Конечно, он будет рад поработать в таком театре, – перебила его Гретхен. – Он постоянно ворчит по поводу этих непригодных для искусства старых амбаров на Бродвее. Когда он будет в Нью-Йорке, я привезу его сюда – пусть посмотрит. Хотя, может, это не такая уж блестящая идея…
– Почему же? – спросил удивленный Рудольф.
– Он иногда вступает в дикие схватки с теми, с кем работает.
– Со мной он драться не станет, – с уверенностью сказал Рудольф. Они понравились друг другу с Берком с первой встречи. – Я ко всем подхожу дифференцированно и к людям искусства всегда отношусь с уважением. Ну а теперь пора выпить.
Гретхен посмотрела на часы:
– Боюсь, вам придется обойтись без меня. Колин должен позвонить мне в отель в восемь, и он всегда бесится, если меня нет у аппарата, когда он звонит. Джонни, может, поедем сейчас? Ты не возражаешь?
– Всегда к вашим услугам, мэм, – галантно ответил Джонни.
Гретхен поцеловала Рудольфа на прощание. Его лицо то и дело озарялось вспышками света на сцене, где мисс Прескотт, меняя объективы, щелкала фотоаппаратом, такая красивая, ловкая, озабоченная.
Направляясь к машине, Джонни с Гретхен миновали бар. Она обрадовалась, что они туда не зашли. В его темном салоне она мельком заметила мужчину, склонившегося над своим стаканом. Это, несомненно, был Тедди Бойлан. Она знала, что этот человек даже спустя пятнадцать лет все еще способен нарушить ее равновесие. Он все еще имел власть над ней. А она не хотела ей поддаваться.
Открыв дверь своего номера, Гретхен услышала, что звонит телефон. Она подбежала и сняла трубку. Звонили из Калифорнии, но не Колин, а директор киностудии. Он сообщил ей, что Колин погиб в автомобильной катастрофе в час дня. Выходит, он мертв уже целый день, а она ничего об этом не знала.
Она поблагодарила, не выражая никаких эмоций, этого человека за невнятные слова соболезнования. Повесила трубку и потом долго-долго сидела одна в номере отеля, не зажигая света.
Прозвучал гонг, возвестивший об окончании последнего раунда спарринг-боя.
– Послушай, Томми, – крикнул Шульц, – не можешь ли ты сделать прессинг посильнее?
Куэйлс через пять дней должен был встретиться с прессингующим боксером, и Томасу приходилось имитировать его стиль ведения боя на ринге. Но Куэйлс был не из таких, чтобы легко поддаваться напору противника, он умел держаться, танцевал вокруг партнера, наносил сильные удары по корпусу, быстро и умело передвигался по рингу и мог в мгновение ока нанести противнику серию точных ударов. Он никогда и никого сильно не поколотил, никому не нанес увечья, но отличался осторожностью, ловкостью и профессионализмом. Предстоящий матч собирались транслировать по общенациональному телевидению, и в случае победы Куэйлс получит двадцать тысяч долларов. Томасу, как его спарринг-партнеру, полагалось шестьсот баксов. Ему хотели заплатить меньше, если бы только Шульц, который был менеджером обоих боксеров, не выжал все полагавшиеся им деньги у организаторов матча. Этот бой финансировала мафия, а эти ребята совсем не склонны к благотворительности.
Тренировочный ринг был установлен в помещении театра, болельщики, которые приходили сюда посмотреть тренировки, обычно занимали места в оркестровой яме. Одеты они были в броские рубашки с надписью «Лас-Вегас» и штаны канареечного цвета. Когда Томас дрался на сцене, он чувствовал себя скорее актером, чем боксером.
Томас атаковал Куэйлса, этого типа с его заурядной, плоской физиономией, с холодными бесцветными глазами, холодно смотревшими на него из-под кожаного шлема. Каждый раз во время спарринг-боя Куэйлса с Томом у боксера на губах появлялась презрительная улыбочка, словно тем самым он хотел сказать: какого черта делает этот парень вместе со мной на ринге? Какой-то абсурд! Он никогда не разговаривал с Томасом, лишь небрежно, походя, бросал «доброе утро» при встрече, хотя оба они находились в одной «конюшне». Том получал все же сатисфакцию за встречи с ним на тренировочном ринге: он трахал его жену, и когда-нибудь обязательно расскажет об этом Куэйлсу – пусть тогда попляшет.
Куэйлс танцевал на ринге, атакуя его и отступая, легко уходил от мощных хуков Томаса, работая на толпу, позволял Томасу загонять его в угол, а когда тот наносил ему серию ударов, лишь вертел головой из стороны в стороны, не чувствуя никакой боли под шлемом, а публика визжала от восторга.
Спарринг-партнерам обычно не полагалось наносить травмы главным участникам поединков, но сейчас шел последний раунд по тренировочной программе, и Томас упрямо атаковал соперника, забыв о ждущем наказании, чтобы нанести хотя бы один хороший удар и отправить этого негодяя на пол – пусть посидит на своей вонючей заднице в своих броских штанах.
Куэйлс понял, что задумал Томас, и его привычная язвительная ухмылка стала еще более высокомерной. Он ловко уходил от ударов, танцуя, приближался к Томасу и, отпрыгивая назад, отбивал его удары в воздухе. Он даже не вспотел, когда прозвучал гонг, а на его теле не было ни одного синяка, ни одного кровоподтека, хотя Том изрядно молотил его, пытаясь достать, почти целых две минуты.
После того как прозвучал гонг, Куэйлс сказал:
– Послушай, халявщик, ты должен мне заплатить за урок бокса.
– Надеюсь, что тебя отправят на тот свет в пятницу, ты, бездарность! – огрызнулся Томас, перелез через канаты ринга, пошел в душевую, а Куэйлс остался на ринге. Он попрыгал через скакалку, сделал несколько разминочных упражнений, побоксировал с легкой «грушей». Этот негодяй никогда не уставал, работал, как одержимый, и, вероятно, в конце концов все же станет чемпионом страны в среднем весе с миллиончиком баксов в банке.
Возвращаясь из душевой, Томас заметил, что у него покраснела кожа на лице, особенно на скулах, от ударов Куэйлса. А этот скот продолжал работать, показушничал перед толпой своих болельщиков, ведя бой с тенью, а те в своих нарядах паяцев то и дело восторженно вопили:
– Ах! Как здорово! Ого! Вот это да!
Шульц передал ему конверт с пятьюдесятью баксами за два проведенных раунда, и он, быстро пройдя через восторженную толпу, вышел на освещенную ярким солнцем улицу разомлевшего Лас-Вегаса. После театра с его кондиционерами дневная жара казалась искусственно созданной, зловещей, словно какой-то безумный ученый, желая разрушить весь город самым безжалостным и бесчеловечным образом, поджаривал его на громадной сковородке.
После тренировки страшно хотелось пить, и он, перейдя через раскаленную улицу, вошел в один из крупных отелей. В холле было прохладно и темно. Дорогие проститутки фланировали там, как обычно, а старушки играли у автоматов. Проходя в бар, он заметил, что игра в кости и в рулетку шла полным ходом. Похоже, что все в этом вонючем городе просто набиты деньгами. Все, кроме него, Томаса. За последние две недели, играя в кости, он просадил более пятисот долларов, почти все заработанные им здесь деньги.
Нащупав конверт с пятьюдесятью долларами в кармане, он вдруг почувствовал непреодолимый позыв сыграть в кости. Он заказал пиво. Вес у него сейчас был в норме, и Шульц не посмеет орать на него. В любом случае, Шульцу теперь было на него наплевать, ведь в его «конюшне» появился претендент на чемпионское звание в лице Куэйлса.
Томас выпил вторую кружку, заплатил бармену и направился к выходу. Однако его привлекла игра в кости, и он невольно остановился. Перед одним из игроков, смахивавшим на гробовщика из захолустного городка, возвышалась солидная кучка фишек. Выпадали хорошие кости. Томас, не в силах преодолеть соблазна, вытащил конверт, купил фишки. Минут через десять от его денег осталась лишь десятка. У него, правда, хватило здравого смысла выйти из игры. Он попросил швейцара уговорить какого-нибудь богатого постояльца подбросить его до отеля в «даунтауне», чтобы не тратиться на такси. Это был грязный, замызганный отель, с несколькими игральными автоматами в холле и одним столом для игры в кости. Эта сволочь Куэйлс жил в отеле «Сэндз», где останавливались все кинозвезды, со своей женой, которая целый день лежала у бассейна, балдела от «Пунша плантатора», но, улучив момент, тайком прибегала в отель к Томасу. «У меня любвеобильная натура, – объясняла она Томасу, – а Куэйлс спит один, в отдельной комнате. Он – серьезный боксер, и у него через несколько дней важный бой. Ему нельзя понапрасну тратить свою энергию».
Тома уже никто не называл серьезным боксером, и впереди его не ждали важные бои, поэтому он мог делать все, что хотел. К тому же она проявляла бурную активность в постели, и некоторые их тайные дневные встречи вполне оправдывали возможный риск.
На столе лежало письмо от Терезы. Он даже не вскрыл его, он и так знал, что прочтет в нем, – еще одно очередное требование прислать денег. Теперь Тереза работала сама, зарабатывала гораздо больше, чем он, но даже это не умаляло ее алчности. Она работала в ночном клубе, продавала сигареты и гребла чаевые за то, что отчаянно вихляла своим задом и оголяла свои ноги настолько, насколько это дозволялось законом. Она заявила ему однажды, что ей надоело слоняться из угла в угол дома и присматривать за ребенком, в то время как его самого дома подолгу не бывает, и теперь она намерена заняться своей карьерой. Она по своей душевной простоте считала, что торговать сигаретами в ночном клубе – это блестящая карьера, что-то сродни шоу-бизнесу. Ребенка она тут же сплавила своей сестре в Бронкс, и теперь, даже когда Томас бывал дома, она приходила, когда ей вздумается, – в пять, шесть утра, а кошелек ее всегда был туго набит двадцатидолларовыми бумажками. Бог ведает, чем она там занималась, но это уже его больше не волновало.
Он лег на кровать. Сидеть в номере – это тоже один из способов сберечь деньги. Нужно было поразмыслить, как прожить до пятницы на десять баксов. Кожа на скулах саднила – неплохо ее отполировал этот сукин сын Куэйлс. Кондиционер в его номере дышал на ладан, и от дикой жары, как в раскаленной пустыне, он обливался потом.
Закрыв глаза, он забылся тревожным сном. Ему приснилась Франция. Там он провел лучшее время в своей жизни, и ему часто снился тот момент, когда он сходит с парохода на берег Средиземного моря, хотя все это происходило пять лет назад, и все эти сны давно утратили свою яркость.
Он проснулся, вспоминая этот сладкий сон, сожалея о том, что это дивное море, эти высокие белые дома исчезли и он вновь оказался в четырех облезлых стенах в своем номере в отеле Лас-Вегаса.
Он приехал на Лазурный берег после победы на матче в Лондоне. Победа досталась ему очень легко, и Шульц организовал ему еще одну встречу в Париже через месяц, поэтому не было никакого смысла возвращаться из Лондона в Нью-Йорк. Он подцепил одну из этих бесноватых, страстных лондонских девиц. Она сказала, что знает один маленький, но ничуть не хуже большого, отель в Каннах. Томас в то время купался в деньгах и самонадеянно считал, что может побить любого соперника в Европе одной рукой. Почему бы не смотаться туда на уик-энд, подумал он. Этот уик-энд растянулся, конечно, дней на десять, а встревоженный, раздосадованный Шульц засыпал его грозными телеграммами. Томас лениво валялся на пляже, дважды в день ел, как Гаргантюа, ни в чем себе не отказывая, пристрастился к красному французскому вину и в результате набрал лишних пятнадцать фунтов.
Когда наконец он вернулся в Париж, то ему удалось согнать вес только к утру того дня, когда состоялся поединок, и этот француз чуть его не угробил. Впервые в жизни Том был нокаутирован, и сразу же, неожиданно для него, прекратились предложения на матчи в Европе. Большую часть своих денег он просадил на англичанку, которой ко всем ее прочим слабостям очень нравились драгоценные украшения. В самолете до самого Нью-Йорка Шульц не обмолвился с ним ни единым словом.
Этот паскудный француз сильно ему навредил, и теперь ни один спортивный журналист не называл его в своих статьях возможным претендентом на звание чемпиона. Паузы между матчами у него становились все больше, а конверты с премиальными все тоньше и тоньше. Дважды он предпринимал попытки срубить «легкие» деньги, но все напрасно. Тереза его окончательно оттолкнула, и если бы не ребенок, он давно собрал бы свои вещички и уехал от нее.
Лежа на смятой кровати, он размышлял обо всех этих грустных вещах и неожиданно вспомнил о том, что говорил ему брат во время их встречи в отеле «Уорвик». Рудольф, по-видимому, успешно продолжает свою карьеру, и если следил за ним, то говорит сейчас их заносчивой сестрице: «Я говорил ему, что все этим закончится». Пошел бы он подальше, его братец!
Может, вечером в пятницу ему удастся тряхнуть стариной, и он одержит наконец победу. И снова вокруг него будет вертеться куча болельщиков, и он вернется на большой ринг. Сколько боксеров, гораздо старше его, возвращались! Взять хотя бы Джимми Брэддока. Он опустился до поденщика в спорте, а потом на чемпионате мира среди тяжеловесов побил самого Макса Баэра. Просто Шульцу нужно подбирать для него соперников более осторожно, не допускать к нему этих ловких «танцоров», находить для него таких боксеров, которые на самом деле хотят по-настоящему драться. Нужно поговорить с ним. И не только о боксе. Ему нужен аванс, чтобы не протянуть ноги от голода в этом вшивом городе до пятницы.
Нужны две-три настоящие победы, и он обо всем этом забудет, как о кошмарном сне. Две-три убедительные победы, и его снова позовут в Париж, и он снова поедет на Лазурный берег, будет сидеть в уютном кафе на открытом воздухе, пить розовое вино и глядеть на высокие мачты яхт, бросивших якорь в бухте. Если повезет по-настоящему, то он сможет взять напрокат одну из них и поплавать подальше от людских глаз, в открытом море. Да, двух-трех матчей в год будет вполне достаточно, чтобы не беспокоиться о своем банковском счете.
От этой мысли Томас сразу повеселел и уже собрался спуститься вниз, чтобы поставить свою последнюю десятку на кон за столом для игры в кости, как вдруг зазвонил телефон.
Звонила жена Куэйлса Кора. Истерически рыдая, она, обезумев, орала, визжала в трубку:
– Он знает, он знает обо всем! Какой-то гад, посыльный в твоем отеле, сообщил ему. Он только что едва не убил меня. Кажется, он сломал мне нос, и теперь я останусь калекой на всю жизнь…
– Да успокойся ты, – сказал Томас. – Что ему известно?
– Разве ты не догадываешься? Он сейчас, в эту минуту, едет…
– Погоди, минутку. Что ты ему сказала?
– А что, черт побери, могла я ему сказать? Как ты думаешь? – не унималась она. – Я сказала, что все это неправда. Тогда он кулаком съездил по моей физиономии. Я вся в крови. Он, конечно, мне не поверил. Этот вшивый посыльный в твоем отеле, должно быть, подглядывал за нами. Тебе лучше убраться поскорее из города. Он едет к тебе. Только одному Богу известно, что он с тобой сделает. А потом и со мной. Только я не собираюсь ждать. Немедленно еду в аэропорт. Даже не укладываю чемодан. Советую тебе сделать то же самое. Держись теперь подальше от меня, прошу тебя. Ты его не знаешь. Он – убийца! Хватай любую машину и удирай из города. Да поскорее!
Том повесил трубку, чтобы больше не слышать ее ужасного, истеричного визга. Бросив взгляд на свой чемодан в углу, он подошел к окну, посмотрел на улицу через венецианские жалюзи. Там в эту палящую жару в четыре дня не было ни души. Подойдя к двери, он убедился, что она не заперта. Потом отодвинул единственный стул в угол, чтобы не мешал. Куэйлс, ворвавшись в номер, мог с порога броситься на него, нанести сильнейший удар, и он не хотел полететь вверх тормашками через этот проклятый стул.
Он сидел на кровати, чуть заметная улыбка кривила его губы. Он еще никогда не избегал драк и не собирался уклоняться и на этот раз. А сейчас, может быть, предстоял самый желанный для него бой за всю его боксерскую жизнь. В этой маленькой комнатенке не потанцуешь и не увернешься, как на ринге. Он надел свою кожаную куртку, застегнул молнию до самого верха, поднял воротник, чтобы уберечь горло от ударов. Снова сел на край кровати, чуть сгорбившись, свесив руки между расставленных ног. Он спокойно, без тени волнения, ждал прихода Куэйлса. Он слышал, как перед отелем затормозил автомобиль, но даже не шелохнулся. Через минуту в холле раздались торопливые шаги, дверь в его номер широко распахнулась, и в комнату влетел Куэйлс.
– Привет, – сказал Томас, медленно поднимаясь с кровати.
Куэйлс, закрыв за собой дверь, повернул в замке ключ.
– Мне все известно, Джордах, – сказал он.
– Про что? – равнодушно спросил Том, не спуская глаз с ног Куэйлса, чтобы пресечь первое же его движение.
– О тебе и моей жене.
– Ах это, – сказал Томас. – Да, я ее трахал. Разве я тебе не говорил об этом?
Он был готов к его нападению и чуть не засмеялся, когда Куэйлс, этот денди ринга, этот приверженец стильного бокса, начал бой, нанося слепой, наугад, удар своей правой – удар не профессионала, а сопляка. Томас был готов к поединку и легко перешел в ближний бой. Обхватив Куэйлса, он связал ему руки, рядом не было рефери, и никто не мог их разнять. Томас наносил один за другим сильнейшие удары по корпусу со звериной жестокостью. Какое наслаждение! Затем, применив приемы старого, закаленного уличного бойца, он, не давая сопернику опомниться, прижал Куэйлса к стене, пресекая все его попытки вырваться из клинча. Отступив на шаг, чтобы нанести ему сокрушительный апперкот, он снова крепко обхватил его. Удерживая Куэйлса в своих железных объятиях, Томас наносил ему удары локтями, коленями, бил изо всех сил лбом по голове, вцепившись левой рукой в горло и не давая ему упасть, правой бил по лицу мощными, безжалостными ударами, один удар за другим без передышки. Когда Том выпустил Куэйлса из своей жесткой хватки и отошел от противника, тот рухнул на окровавленный ковер и остался лежать на нем лицом вниз, без сознания.
Кто-то забарабанил в дверь номера, и Том услышал голос Шульца. Он отпер дверь. В комнату ворвался менеджер. Одного быстрого взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что здесь произошло.
– Ты, глупый подонок, – сказал он. – Я только что видел его безмозглую жену, и она обо всем мне рассказала. Я надеялся успеть, но не успел. Ты мнишь себя великим комнатным боксером, так, Томми? За деньги ты не способен побить даже свою бабушку, но когда заходит речь о драке задаром, то здесь тебе нет равных. – Он опустился на колени перед лежащим неподвижно на ковре Куэйлсом. Перевернул его на спину, обследовал рану на лбу, провел рукой по лицу. – Кажется, ты сломал ему челюсть. Два идиота! Он не сможет выйти на ринг ни в эту пятницу, ни через четыре пятницы. Да, крутые ребята будут этим довольны, очень довольны. Они просто обезумеют от радости от того, что ты его разделал под орех. Сколько денег они вложили вот в эту лошадиную задницу, – он с размаху ткнул пальцем в инертное тело Куэйлса. – На твоем месте, парень, я бы немедленно смылся отсюда еще до того, как я вытащу из номера этого идиота и отвезу его в больницу. На твоем месте, я бежал бы, не останавливаясь, до самого океана, потом на любой посудине перемахнул бы через океан и, если тебе дорога твоя жизнь, не возвращался бы сюда минимум лет десять. И предупреждаю, самолетом лучше не лететь. Где бы ни приземлился твой самолет, тебя будут ждать, и у встречающих в руках будут отнюдь не букеты роз, уверяю тебя.
– Что же прикажешь мне делать? Идти пешком? – спросил Томас. – У меня в кармане десять баксов.
Куэйлс зашевелился. Шульц с тревогой посмотрел на него. Он поднялся с колен.
– Выйдем в коридор. – Он вытащил из замка ключ и, когда они вышли, запер дверь с другой стороны.
– Ты заслужил, чтобы они продырявили тебя как решето, поделом тебе, – сказал Шульц. – Но мы были с тобой столько лет вместе…– Он нервно огляделся. – Вот, возьми, – сказал он, вытаскивая несколько банкнот из бумажника. – Это все, что у меня есть. Сто пятьдесят баксов. Возьми мою машину. Она – внизу, ключ зажигания на месте. Оставишь ее на стоянке в аэропорту в Рино. Оттуда поезжай автобусом на восток. Я скажу, что ты украл машину. Что бы ты ни делал, чем бы ни занимался, ничего не сообщай о себе жене. Ни в коем случае. Они будут за ней следить. Я свяжусь с ней, скажу, что ты в бегах и что она о тебе долго ничего не услышит. И почаще меняй направление. Имей в виду, я совсем не шучу, советуя тебе уехать из страны. Теперь твоя жизнь здесь, в Соединенных Штатах, не стоит и двух центов.
Он, сморщив лоб с большим шрамом, помолчал, о чем-то размышляя.
– Думаю, что лучше всего тебе найти работу на корабле. Там будет безопаснее. Как приедешь в Нью-Йорк, отправляйся в гостиницу «Эгейская» на Западной Восемнадцатой улице. Там полно матросов-греков. Спросишь там администратора. У него длинное имя, но все его называют Пэппи. Он обычно обеспечивает рабочей силой грузовые суда, которые не ходят под американским флагом. Скажи, что это я прислал тебя и что я прошу, чтобы он помог тебе как можно скорее убраться из страны. Он не станет тебя ни о чем расспрашивать. Он мне кое-чем обязан еще с тех времен, когда я служил в торговом флоте во время войны. И не строй из себя умника. Не думай, что сможешь подзаработать несколько баксов на боксерских боях в Европе или в Японии, пусть даже под фальшивым именем. Отныне, с этой минуты, ты – только матрос, больше никто. Ты меня слышишь?
– Слышу, Шульц, слышу.
– И больше я никогда не желаю о тебе знать, понял?
– Понял, конечно. – Томас сделал шаг к двери своего номера.
Шульц остановил его:
– Куда это ты собрался?
– Но там мой паспорт. Он мне нужен.
– Где он лежит?
– В верхнем ящике шкафа.
– Подожди. Сейчас принесу. – Повернув ключ в замке, он вошел в номер. Через минуту он снова стоял перед ним в коридоре с его паспортом в руке.
– Вот, держи, – он шлепнул толстой книжкой по ладони Томаса. – И отныне старайся думать головой, а не своим хреном. А теперь проваливай. Мне еще придется собирать по частям этого кретина.
Томас спустился по лестнице в холл, прошел мимо игроков в кости. Он ничего не сказал клерку, который с удивлением посмотрел на него. Томас вспомнил, что на его кожаной куртке осталась кровь. Он вышел на улицу. Машина Шульца стояла за «кадиллаком» Куэйлса. Томас сел в автомобиль, завел мотор и медленно поехал к главному шоссе. Не хватало еще, чтобы его сегодня задержали за превышение скорости здесь, в Лас-Вегасе. Кровь с куртки он смоет позже.
Они договорились встретиться в одиннадцать, но Джин позвонила и предупредила, что опоздает на несколько минут.
– Ничего страшного, – ответил Рудольф, все равно он пока занят, нужно сделать еще несколько звонков.
Было долгожданное субботнее утро: всю неделю он был очень занят и никак не мог выкроить даже несколько минут, чтобы позвонить сестре, и теперь его мучила совесть. После того как он вернулся с похорон Колина, он обычно звонил сестре, по крайней мере, два-три раза в неделю. Он предложил Гретхен приехать к нему на Пасху, остановиться в его квартире, а это означало, что квартира будет полностью в ее распоряжении. Старик Калдервуд наотрез отказался перенести центральный офис в Нью-Йорк, поэтому Рудольф не мог проводить в квартире больше десяти дней в месяц. Однако Гретхен решила, что останется в Калифорнии, хотя бы на время. Берк не позаботился о завещании, или даже если он его составил, то его никто не смог обнаружить, так что пока адвокаты грызлись друг с другом, бывшая жена Берка через суд пыталась отобрать у Гретхен большую часть его состояния и выселить Гретхен из их дома и прибегла к прочим неприятным для Гретхен, но допускаемым законом уловкам.
Хотя в Калифорнии сейчас было восемь утра, Рудольф помнил, что Гретхен – ранняя пташка, и его телефонный звонок ее не разбудит. Он заказал через коммутатор разговор и, сев за небольшой столик в гостиной, попытался закончить разгадывать кроссворд в газете «Таймс», который никак не давался ему за завтраком.
Он старался всячески улучшить интерьер своей меблированной квартиры. В ней были безвкусные, яркого цвета стены, неудобные металлические стулья с заостренными ножками, но она его вполне устраивала как временное жилище, правда, он мог похвастаться удобной, хоть и небольшой, кухней с отличным холодильником, где не иссякал лед.
Рудольфу нравилось стряпать, и он довольно часто готовил еду для себя и любил поесть в одиночестве, что-нибудь читая. Сегодня на завтрак у него были тосты, апельсиновый сок и кофе. Иногда к нему приходила Джин и на скорую руку готовила завтрак для двоих, но сегодня утром она была занята. Она никогда не оставалась у него на ночь и никогда и не объясняла почему.
Зазвонил телефон, Рудольф поднял трубку, но это была не Гретхен. Он услыхал резкий, старческий голос Калдервуда с гнусавым выговором. Ему, Калдервуду, все равно, суббота сегодня или воскресенье, правда, в воскресенье утром он проводил пару часов в церкви.
– Руди, – сказал Калдервуд, как обычно без всяких вежливых слов. – Ты приедешь сегодня вечером в Уитби?
– Я не планировал, мистер Калдервуд. Мне нужно кое-что сделать в этот уик-энд, а на понедельник намечено совещание и…
– Мне нужно видеть тебя как можно скорее, Руди, – сказал Калдервуд раздраженным голосом. Он старел, становился нетерпеливым, все сильнее проявлялся его дурной характер. Казалось, он ненавидит свое растущее благосостояние и заодно всех тех, кто этому способствовал. Ему также не нравилась его зависимость при принятии важных решений от финансистов и законников там, в Нью-Йорке, хотя, конечно, он не мог без них обойтись.
– Я буду в офисе во вторник утром, мистер Калдервуд, – сказал Рудольф. – Дело терпит?
– Нет, не терпит. И я хочу тебя видеть не в офисе. Приходи ко мне домой. – Голос у него был такой же резкий и напряженный. – Жду тебя завтра вечером после ужина.
– Хорошо, мистер Калдервуд, – ответил Руди.
В трубке что-то треснуло, и Калдервуд повесил ее, не попрощавшись.
Рудольф нахмурился, медленно опуская трубку на рычаг. У него были билеты на встречу «Гигантов», куда они должны были пойти вместе с Джин, а неожиданный звонок Калдервуда означал, что он ее не увидит. Когда она жила в Мичигане, у нее был парень, член местной команды, и она поразительно много знала об американском футболе, и Рудольфу всегда было интересно ходить с ней на матчи. Почему бы этому нудному старикану не угомониться и спокойно не умереть?
Телефон снова зазвонил, и на этот раз на линии была Гретхен. После смерти Берка голос ее изменился, пропала звонкость, живость, музыкальность, которые всегда были ей присущи. Чувствовалось, что она рада слышать Рудольфа, но радовалась этому вяло, без особой живости – так реагирует лежащий на больничной койке инвалид на визит родственника. Она сказала, что у нее все в порядке, что сейчас она занята – просматривает бумаги Колина, сортирует их, отвечает на поступающие до сих пор письма с соболезнованиями, консультируется с юристами по поводу наследства. Поблагодарила его за чек, который он прислал ей по почте на прошлой неделе, пообещав ему, что как только покончит с тяжбой о наследстве, полностью выплатит ему весь свой долг.
– Ну, об этом не беспокойся. Прошу тебя. Ты мне ничего не должна.
Но она никак не отреагировала на его слова.
– Как я рада, что ты позвонил, – сказала она. – Я сама собиралась позвонить тебе, попросить об одном одолжении.
– Что случилось? – спросил он. Вдруг раздался зуммер внутреннего телефона снизу. – Минутку, не бросай трубку! – Он подбежал к аппарату, нажал кнопку.
– В холле вас ожидает мисс Прескотт, мистер Джордах. – Это звонил швейцар, всегда ограждающий его от назойливых посетителей.
– Попросите ее подняться, – сказал Рудольф и снова пошел к телефону. – Прости меня, Гретхен, так о чем мы говорили?
– Вчера я получила письмо от Билли, и оно мне очень не понравилось. Трудно что-либо понять, но таков Билли, он никогда прямо не говорит о том, что его беспокоит, но я материнским чутьем угадываю, что он просто в отчаянии. Не мог бы ты выкроить время, поехать к нему, выяснить, в чем дело?
Рудольф колебался, не зная, что ей ответить. Он сильно сомневался, что ее сын его любит настолько, что станет с ним откровенничать, и боялся, как бы его посещение не причинило племяннику больше вреда, чем пользы.
– Конечно, съездить к нему я могу, – сказал он, – если ты этого хочешь. Но не кажется ли тебе, что ехать должен отец. Так будет наверняка лучше.
– Нет, – возразила Гретхен, – ни в коем случае. Он такой путаник. Из всех слов он выберет самое неподходящее и, конечно, его и брякнет.
В этот момент в дверь позвонила Джин.
– Минутку, Гретхен, не бросай трубку! Кто-то звонит в дверь.
Он, подбежав к двери, широко распахнул ее.
– Я говорю по телефону, извини, Джин, – сказал он и бегом возвратился в гостиную.
– Это снова я, Гретхен, – назвал он ее по имени, чтобы Джин, не дай бог, не подумала, что он разговаривает с какой-то другой женщиной. – Ладно, вот что я сделаю. Я поеду к нему завтра утром, приглашу его на ланч и попытаюсь выяснить, в чем дело.
– Мне так неудобно беспокоить тебя, ты так занят, – продолжала Гретхен, – но его письмо такое… как бы получше выразиться… такое мрачное.
– Может, все это пустяки? Может, на спортивных соревнованиях был вторым или срезался на экзамене по алгебре, или еще что-то в этом духе. Ты же знаешь этих ребят.
– Но Билли не такой, как все. Говорю тебе, он в отчаянии. – Чувствовалось, что ей не по себе, что она вот-вот расплачется.
– Ладно, позвоню тебе завтра вечером, после встречи с ним. Ты будешь дома?
– Конечно.
Он медленно положил трубку, представив себе, как сестра ждет его звонка, одна в доме, стоящем на отшибе на вершине холма, откуда открывается прекрасный вид на город и океан, и разбирает бумаги погибшего мужа. Он тряхнул головой, чтобы отогнать эти мысли. Об этом он будет беспокоиться завтра. Он улыбнулся Джин. Она уютно устроилась на деревянном стуле с прямой спинкой. На ногах у нее были красные шерстяные чулки и туфли с узкими носами. Ее блестящие гладкие волосы, перехваченные чуть ниже затылка черной бархатной лентой с бантом, свободно падали на спину. Лицо ее, как всегда, сияло чистотой, как у школьницы. Стройное, любимое им тело было скрыто под слишком широким для нее спортивным пальто из верблюжьей шерсти. Ей было двадцать четыре года, но иногда она выглядела как шестнадцатилетняя девчонка. Она пришла с работы и принесла с собой все фотопринадлежности в большой квадратной кожаной сумке, которую небрежно бросила на полу у входной двери.
– У тебя такой сиротский вид, что мне хочется предложить тебе стакан молока и пирожок, – сказал он.
– Предложи-ка мне лучше выпить, – ответила она. – Я слоняюсь по городским улицам с семи утра. Только не очень разбавляй водой.
Он подошел к ней и поцеловал ее в лоб. Она наградила его улыбкой. Ах, эти женщины, думал он, направляясь на кухню за графином с водой.
Потягивая из стакана бурбон, Джин изучала список художественных выставок в воскресной «Таймс». По воскресеньям, когда Рудольф бывал свободен, они обычно обходили все галереи. Она работала независимым фотографом и получала множество заданий от различных журналов по искусству и издателей художественных каталогов.
– Надень обувь поудобнее, – сказала она. – Придется ходить весь день.
Для девушки невысокого роста у нее был удивительно низкий хрипловатый голос.
– За тобой хоть на край света, – пошутил он.
Они выходили из квартиры, как вдруг снова зазвонил телефон.
– Пусть себе звонит на здоровье, – сказал он. – Пошли поскорее отсюда.
Но Джин остановилась на пороге.
– Не хочешь ли ты сказать, что если слышишь телефонный звонок, то можешь и не поднять трубку?
– Конечно.
– А я вот не могу. Может, тебя ждет какое-то чудесное сообщение, кто знает?
– Ничего чудесного по телефону мне никто и никогда не сообщал, – возразил он. – Пошли!
– Подойди. Если не подойдешь, я буду весь день как на иголках.
– Нет, не подойду.
– Этот звонок будет донимать меня весь день. У меня испортится настроение. Не хочешь, тогда подойду я. – Она повернула назад, в комнату.
– Ну ладно, ладно, – обогнав ее, он поднял трубку.
Звонила мать Рудольфа из Уитби. По тону ее голоса, по тому, как она произнесла «Рудольф», он сразу понял, что беседа будет вовсе не чудесная.
– Рудольф, – сказала она. – Мне не хотелось мешать тебе, портить выходной. – Мать была твердо убеждена, что он уезжает из Уитби в Нью-Йорк исключительно ради тайных развлечений. – Но отопление вышло из строя, и я просто замерзаю в этом старом доме, где повсюду гуляют сквозняки.
Рудольф три года назад купил на окраине Уитби красивый старинный, восемнадцатого века, фермерский домик с низкими потолками, но почему-то его мать всегда называла его либо развалюхой, либо черной дырой, либо старым домом, в котором повсюду гуляют сквозняки.
– Неужели Марта ничего не может сделать? – спросил Рудольф. Марта, их горничная, теперь постоянно жила у них. Она убирала, готовила, присматривала за матерью, то есть выполняла обычную работу, за которую, по его мнению, он должен был бы платить ей больше.
– Ах, эта Марта! – неодобрительно фыркнула мать. – Мне хочется немедленно ее уволить.
– Мам…
– Когда я велела ей спуститься в котельную и посмотреть, что случилось, она наотрез отказалась. – Теперь мать повысила голос на пол-октавы. – Оказывается, она боится спускаться в подвалы. Порекомендовала мне надеть свитер. Если бы ты не был столь снисходителен к ней, то она попридержала бы свой язычок и не осмелилась давать мне советы. Уверяю тебя. Она так растолстела на наших харчах, что не замерзнет и на Северном полюсе. Когда ты вернешься домой, если ты когда-нибудь соблаговолишь вернуться домой, то прошу тебя поговорить с этой женщиной.
– Я буду в Уитби завтра днем и обязательно поговорю с ней, – пообещал Рудольф.
Он знал, что в эту минуту Джин ехидно улыбается. Ее родители живут где-то на Среднем Западе, и она их не видела вот уже целых два года.
– Ну а пока позвони в контору. Позови Брэда Найта. Он сегодня дежурит. Передай ему, что я приказал направить к тебе одного из наших техников.
– Он подумает, что я старая дура с причудами.
– Ничего он не подумает. Позвони, как я тебе сказал, Найту.
– Ты и представить себе не можешь, как у нас здесь холодно. Ветер гуляет по всему дому. Никак не пойму, почему мы не можем жить в приличном новом доме, как все люди.
Ну, начинается старая песня. Рудольф решил промолчать. Когда мать поняла наконец, что он зарабатывает кучу денег, у нее вдруг развилась удивительная тяга к роскоши. Когда приходили счета за ее покупки в конце каждого месяца, Рудольф морщился, словно от зубной боли.
– Скажи Марте, пусть затопит камин в гостиной, – сказал он, – закройте поплотнее дверь, и у вас будет тепло.
– Скажи Марте, пусть разожжет камин, – эхом повторила за ним мать. – Если только она снизойдет. Ты приедешь завтра к обеду?
– Боюсь, что нет, – ответил он. – Мне нужно встретиться с мистером Калдервудом, там и пообедаю.
Это была ложь, но не совсем. Он не собирался обедать с Калдервудом, только встретиться с ним. Все дело было в том, что ему не хотелось обедать вместе с матерью.
– Все время Калдервуд, Калдервуд, – с возмущением повторила мать. – Скоро я стану кричать, если кто-нибудь произнесет при мне его имя.
– Мама, мне нужно идти, мама. Меня тут ждут.
Опуская трубку, он услыхал, как мать заплакала.
– Почему эти старушки заживаются на этом свете? – зло сказал он, обращаясь к Джин. – Эскимосы решили эту проблему. Они выставляют своих немощных стариков на мороз. Пошли скорее, пока кто-нибудь еще не позвонил.
Когда они выходили из квартиры, он с удовлетворением отметил, что она не забрала с собой сумку с фотопринадлежностями. Это означало, что она сюда вернется с ним. В этом отношении она была совершенно непредсказуемой. Иногда она заходила к нему, после того как проводила с ним в городе целый день, с таким видом, как будто это вполне естественно. Иногда, без всяких причин, упрямо требовала посадить ее в такси и уезжала домой, в свою квартиру, где жила с подругой. Иногда появлялась без звонка, полагаясь на случай, – вдруг он окажется дома.
Джин жила своей жизнью и делала только то, что нравилось ей. Он так и не видел квартиру, в которой она жила. Они всегда встречались у него или в баре в верхнем городе, и никогда она ему не объясняла, почему не приглашает его к себе. Она была молода, самонадеянна, во всем полагалась только на себя, работала как профессионал высокого класса, увлеченно, оригинально, смело, независимо, эта девушка, показавшаяся ему молоденькой и застенчивой, когда он впервые увидел ее. В ее профессионализме он смог убедиться, когда она показала ему пробные отпечатки снимков, сделанных на открытии торгового центра в Порт-Филипе. Она отнюдь не робела и в постели. Как бы экстравагантно она себя ни вела, по каким бы причинам этого ни делала, ее никак нельзя было упрекнуть в излишней застенчивости. Она никогда ему не жаловалась, когда из-за его работы в Уитби они подолгу не встречались, иногда по две недели подряд. Рудольф постоянно сетовал на вынужденные продолжительные периоды разлуки и придумывал всевозможные хитроумные уловки, убеждая босса в важности абсолютно бесполезных для него встреч в Нью-Йорке, только ради того, чтобы провести вечерок с Джин.
Она не относилась к числу тех девушек, которые щедро делятся подробностями своей биографии с любовником. Он, по сути дела, очень мало знал о ней. Она была родом со Среднего Запада, в плохих отношениях с родителями. Ее брат занимался семейным бизнесом, связанным с производством лекарств. В двадцать лет она окончила колледж, где специализировалась в области социологии, увлекалась фотографией с раннего детства. Считала, что пробить себе дорогу в этой области можно только в Нью-Йорке, поэтому и приехала сюда. Ей нравились работы таких фотографов-художников, как Картье-Брессон, Пенн, Капа, Дункан, Клейн, это были сплошь мужские имена, среди них было местечко и для одного женского, в конечном итоге там могла со временем появиться ее фамилия.
До него у нее были другие мужчины, но она никогда о них не рассказывала. Прошлое лето путешествовала морем. Названия теплоходов она никогда не говорила. Побывала в Европе, в частности на одном югославском острове, на котором очень хотела побывать еще раз. Страшно удивилась, узнав, что он никогда не выезжал за пределы Соединенных Штатов.
Она одевалась так, как и подобает молодой девушке; у нее был свой, неожиданный взгляд на сочетание цветов, которые с первого взгляда казались резко контрастирующими, но стоило чуть к ним привыкнуть, и уже казалось, что они очень тонко дополняют друг друга. Ее одежда, насколько мог заметить Рудольф, не была дорогой, и после трех встреч с ней он, кажется, уже ознакомился со всем ее гардеробом. Она куда быстрее его разгадывала кроссворды в воскресном выпуске «Нью-Йорк таймс». Почерк у нее был мужской, ровный, без завитушек. Ей нравились новые современные художники, чьи работы Рудольфу были непонятны, и он не мог по достоинству их оценить. Нужно постоянно изучать их работы, советовала она ему, и наступит день, когда рухнет этот барьер.
Она никогда не ходила в церковь. Никогда не плакала в кино. Никогда не знакомила его со своими друзьями. Джонни Хил не произвел на нее никакого впечатления. Она не прятала голову, когда шел дождь, ничего не имея против мокрых волос. Никогда не жаловалась на плохую погоду или на пробки на улицах. И ни разу не сказала «я люблю тебя».
– Я люблю тебя, – сказал он.
Они лежали, тесно прижавшись друг к другу в постели, натянув до подбородка одеяло. Его рука покоилась у нее на груди. Было семь часов вечера, в комнате темно. Сегодня они обошли двадцать картинных галерей. Но ему так и не удалось преодолеть свой барьер восприятия современной живописи. Когда наступило время ланча, они зашли в небольшой итальянский ресторанчик, владелец которого не имел ничего против девушек в красных чулках. Рудольф сообщил ей за ланчем, что не сможет завтра повести ее на игру «Гигантов», объяснил, что у него изменились планы. Она ни капли не расстроилась, и он отдал ей билеты. Джин сказала, что пойдет на стадион с одним знакомым, который когда-то играл в бейсбол за «Колумбию». Они вкусно поели.
Вернувшись после своих странствий по городу, оба почувствовали, что замерзли, ведь в декабре холодные морозные дни наступают рано. Он приготовил горячий чай, плеснув в чашки немного рома.
– Плохо, что здесь нет камина, – сказала она, сбрасывая свои туфельки с острыми носками и сворачиваясь калачиком на диване.
– Следующая моя квартира будет с камином, – заверил он ее.
Они поцеловались и почувствовали исходящий от них запах рома и корочки лимона. И занялись любовью не торопясь, целиком отдаваясь друг другу. Им было хорошо вместе.
– Таким и должен быть зимний субботний день в Нью-Йорке, – сказала она, когда они, оба удовлетворенные, лежали рядом. – Искусство, спагетти, ром, любовь.
Он засмеялся и крепко прижал ее к себе. Как он жалел сейчас о годах полного воздержания. Но, может, и жалеть о них не стоит? Может, из-за этого воздержания он и был готов принять ее в свои объятия, был свободен только для нее одной.
– Я люблю тебя, – повторил он. – И хочу на тебе жениться.
Полежав неподвижно еще несколько секунд, она вдруг резко отстранилась, сбросила с себя одеяло и молча стала одеваться.
Ну, все, подумал он, я все испортил.
– В чем дело? – спросил он вслух.
– Ты затронул ту тему, которую я никогда голой не обсуждаю, – самым серьезным тоном ответила она.
Рудольф снова засмеялся, но этот смех уже не был таким беззаботным. Интересно, сколько раз эта красивая самоуверенная девушка со своими таинственными повадками обсуждала вопрос брака до него и со сколькими мужчинами? Он прежде никогда не испытывал чувства ревности, считая это бесполезным занятием.
Он наблюдал, как движется ее стройная фигура по темной комнате, слышал шорох ее одежды. Она прошла в гостиную. Что это, хорошее или дурное предзнаменование? Что лучше – лежать в постели или пойти за ней следом? Теперь он больше не скажет ей ни «я люблю тебя», ни «я хочу на тебе жениться».
Рудольф вылез из кровати и быстро оделся. Джин сидела в гостиной и возилась с радиоприемником. Голоса дикторов, такие гладкие, такие слащавые, странные голоса, совсем не те, которым поверишь, если этот голос произнесет «я люблю тебя».
– Хочется выпить, – сказала она, не поворачиваясь к нему и продолжая нажимать кнопки.
Он налил им бурбона, разбавил его водой. Она выпила его залпом, по-мужски. Интересно, кто из ее любовников научил ее этому?
– Ну, что скажешь? – Он стоял перед ней, чувствуя всю невыгодность положения просителя. Он был босой, без пиджака и галстука, прямо скажем – недостаточно пристойный наряд для такого торжественного объяснения.
– У тебя растрепаны волосы, – сказала она. – Но тебе даже идет такой беспорядок на голове.
– Может, не все в порядке у меня с языком? – спросил он. – Или ты не поняла, что я сказал тебе в спальне?
– Все я поняла. – Выключив радиоприемник, она села на стул, держа обеими руками стакан с бурбоном. – Ты хочешь жениться на мне.
– Совершенно верно.
– Пойдем-ка лучше в кино, – предложила она. – Тут за углом в кинотеатре идет фильм, который мне хотелось бы посмотреть…
– Не увиливай.
– Его демонстрируют последний день, а завтра тебя здесь не будет.
– Я задал тебе вопрос и жду ответа.
– Я должна быть польщена?
– Нет, почему же?
– Ну я на самом деле польщена, если тебе угодно знать. А теперь пошли в кино…
Однако она даже не попыталась подняться со стула. Она так и сидела наполовину в тени, так как единственная лампа освещала только одну сторону. Какая она все же хрупкая, беззащитная. Глядя на нее, Рудольф все больше убеждался, что поступил правильно и сказал ей в постели то, что и следовало ему сказать. И сделал он это не под мимолетным наплывом нежности в этот холодный день, а повинуясь своей глубокой, ненасытной потребности в ней.
– Если ты ответишь мне «нет», то разобьешь мне сердце.
– Ты веришь тому, что говоришь? – Она, глядя в стакан, пальчиком помешивала в нем густую жидкость. Ему была видна только ее макушка и блестящие в свете лампы волосы.
– Да.
– А если без преувеличений?
– Частично, – поправился он. – Сердце мое будет частично разбито.
Теперь засмеялась она:
– По крайней мере, кому-то достанется честный муж.
– Ты ответишь? – спросил он. Стоя над ней, он, взяв за подбородок, поднял ее голову. Испуганные глаза, в которых сквозило сомнение, маленькое бледное личико.
– В следующий раз, когда приедешь в Нью-Йорк, подари мне обручальное колечко.
– Это не ответ.
– Частичный ответ, – уточнила она. – Полный ответ ты получишь только после того, как я хорошенько все обдумаю.
– Но почему?
– Потому что я совершила поступок, который не делает мне чести, – объяснила она, – и теперь я хочу выяснить, как мне поступить, чтобы восстановить уважение к себе самой.
– Что же ты такого сделала? – Он, правда, не был уверен, что ему хочется узнать правду.
– Я оказалась в паршивой ситуации из-за своей чисто женской слабости. У меня была любовная связь с одним парнем, до тебя, а когда начался роман с тобой, я не порвала с ним. Таким образом, я делаю то, на что, как мне казалось, не способна. Сплю одновременно с двумя мужчинами. И он тоже хочет на мне жениться.
– Счастливая девочка, – с горечью в голосе сказал Рудольф. – А он случайно не та самая девушка, с которой ты делишь квартиру?
– Нет, ничего подобного. Девушка существует. Могу познакомить, если хочешь.
– Поэтому ты никогда не разрешала приходить к тебе? Он там живет?
– Нет, не живет.
– Но он там бывает?
С каким удивлением Рудольф вдруг осознал, что ее слова его глубоко ранили, но еще хуже было то, что он сам намеренно старался разбередить рану.
– Одна из самых привлекательных черт в тебе, – сказала Джин, – заключалась в том, что ты всегда был уверен в себе, чтобы не задавать мне вопросы. Если любовь лишит тебя этой привлекательности, то пожертвуй своей любовью, забудь о ней.
– Будь проклят этот день, – вздохнул Рудольф.
– Думаю, пора закругляться. – Джин встала, осторожно поставила свой стакан. – На сегодня кино отменяется!
Он смотрел, как она надевает пальто. Если она вот так сейчас уйдет, подумал он, я ее больше никогда не увижу. Подойдя к ней, он ее обнял, поцеловал.
– Ты ошибаешься, – сказал он. – Кино не отменяется.
Она ему улыбнулась, но напряженно, словно это ей стоило больших усилий.
– В таком случае поскорее одевайся. Терпеть не могу опаздывать к началу.
Он пошел в спальню, причесался, повязал галстук, надел ботинки. Надевая пиджак, посмотрел на измятую постель, изрытое поле недавней битвы. Войдя в гостиную, он увидел, как она набросила на плечо ремень своей сумки с фотооборудованием. Он попытался ее уговорить оставить его у него, но она настояла на своем. Она забирает с собой свои игрушки.
– Я и так проторчала здесь слишком долго для одного субботнего дня, – сказала она.
На следующее утро он ехал по промокшей от дождя автостраде в школу Билли, но думал не о нем, а о Джин. Стояло ранее утро. Движения почти никакого. Они посмотрели картину – она была ужасной, – потом поужинали в ресторане на Третьей авеню, поговорили о том, что было совершенно не важно для них обоих, о кинофильме, о пьесах, которые они видели в театре, о прочитанных книгах и статьях в журналах, о разных сплетнях. Это был разговор малознакомых, случайно встретившихся людей. В разговоре они старались не упоминать ни о браке, ни о любви втроем. Они выпили больше, чем обычно. Будь это их первой совместной прогулкой по городу, наверняка они посчитали бы друг друга занудами! Покончив с бифштексами и коньяком в уже опустевшем ресторане, он с облегчением посадил ее в такси, а сам пошел домой пешком. Он запер за собой на ключ дверь в пустой квартире, которую яркие краски интерьера и металлическое поблескивание претендующей на модерн мебели делали похожей на обиталище, покинутое всеми еще на прошлогоднего Марди-Гра1. Смятая постель казалась просто свидетельством неряшливости хозяев, а не священным пристанищем любви. Он спал как убитый, а когда проснулся, сразу вспомнил проведенный с Джин день, поручение Гретхен и пришел к выводу, что уныло льющий за окном холодный декабрьский дождь пополам с копотью – самый подходящий фон для завершения этого неудачного уик-энда.
Рудольф позвонил в школу Билли и попросил передать, что приедет к нему около двенадцати тридцати и отвезет его на ланч. Но приехал раньше, чем рассчитывал, в начале первого. Хотя дождь прекратился и на юге бледное солнце пробивалось через облака, на территории школы никого не было видно, никто не входил в разбросанные по школьному городку здания и не выходил из них. Гретхен говорила ему, что при хорошей погоде, в более теплое время года, здесь просто чудесно, но сейчас под низко нависшим холодным небом это пустынное место сильно напоминало тюрьму, и это впечатление усиливалось от мрачных строений и утопающих в грязи лужаек. Он подъехал к главному корпусу, вышел из машины, не зная, где ему искать Билли. Вдруг из церквушки в сотне ярдов от него донеслись молодые голоса, старательно распевавшие религиозный гимн «Вперед, вперед, воинство Христово!»
Сегодня же воскресенье, вспомнил он. Обязательная для всех учеников церковная служба все еще практикуется в некоторых школах. Когда ему было столько лет, сколько сейчас Билли, ему приходилось каждое утро салютовать флагу и клясться в верности Соединенным Штатам. Вот оно, преимущество бесплатного обучения, где церковь отделена от государства.
К крыльцу главного корпуса подкатил «линкольн-континентал». Да, у этой школы богатые жертвователи. Здесь воспитываются будущие правители Америки. Сам он ездил на «шевроле». Интересно, как бы руководство школы отреагировало на то, если бы он приехал сюда на своем мотоцикле, который все еще стоял у него в гараже, но теперь он им редко пользовался.
Какой-то тип в модном плаще с очень важным видом вышел из роскошного автомобиля, оставив свою даму в машине. Вероятно, чьи-то родители, приехавшие на уик-энд пообщаться с будущим правителем Америки. Судя по манерам, этот человек, по крайней мере, президент компании – румяный, подвижный, в хорошей спортивной форме. Теперь Рудольф с первого взгляда узнавал этот тип людей.
– Доброе утро, сэр, – обратился Рудольф к нему, и его голос мгновенно машинально приобрел официальный тон, каким он разговаривал с президентами компаний. – Не могли бы вы мне сказать, где находится Силлитоу-Холл?
Тот широко улыбнулся, демонстрируя искусную работу дантиста, за которую ему пришлось заплатить никак не менее пяти тысяч долларов.
– Доброе утро. Да, конечно, знаю. В прошлом году там жил мой сын. По-моему, это самое лучшее здание на территории школы. Вон там! – И он указал рукой. – До него примерно ярдов четыреста. Можете туда доехать вон по той дорожке, прямо, потом сделаете круг.
– Благодарю вас.
Из церквушки все еще доносился гимн. Важный господин прислушался.
– Они все еще славят Бога, – доверительно сказал он. – Все – во имя Его.
Рудольф доехал на своем «шевроле» до Силлитоу-Холла. Внимательно поглядел на доску, увековечивающую память лейтенанта Силлитоу в вестибюле здания, в котором царила удивительная тишина. Девчушка лет четырех в голубом комбинезоне каталась на трехколесном велосипеде по тесной комнате отдыха на первом этаже. Бегавший там здоровый сеттер его облаял. Рудольф пришел в замешательство. Он никак не ожидал, что в мужской школе увидит четырехлетнюю девочку.
Открылась дверь, и вошла круглолицая, приятная на вид молодая женщина в узких брюках.
– Замолчи, Бонни, – приказала она псу. – Он у нас абсолютно безвредный, – улыбнулась она Рудольфу.
Непонятно, что она здесь делает, подумал он.
– Вы чей-то отец? – спросила женщина, схватив ласково виляющую хвостом собаку за ошейник с такой силой, что чуть ее не задушила.
– Не совсем, – ответил Рудольф. – Я – дядя Билли Эбботта. Я звонил сегодня утром.
На приятном круглом молодом лице появилось странное выражение. Тревога? Подозрительность? Облегчение?
– Ах, вот как, – сказала женщина. – Он ждет вас. Меня зовут Милли Фервезер. Я – жена старшего воспитателя.
Теперь все стало на свои места: ребенок, собака, сама она. Что бы ни произошло с Билли, в ту же минуту подумал Рудольф, в этом никак нельзя винить эту приятную, пышущую здоровьем женщину.
– Мальчик вернется из церкви с минуты на минуту, – сказала она. – Может, зайдете к нам и чего-нибудь выпьете?
– Не хотелось бы причинять вам лишнего беспокойства, – ответил Рудольф, но не стал упрямиться, когда миссис Фервезер, дружески махнув ему рукой, пригласила следовать за ней.
Их комната оказалась большой, просторной, удобной, она была обставлена старой мебелью, повсюду множество книг.
– Муж сейчас тоже в церкви, – объяснила она. – Может, выпьете шерри-бренди? – Из соседней комнаты донесся плач ребенка. – Это мой младший заявляет о себе. – Торопливо налив ему стакан и извинившись, она пошла к малышу. Плач тут же прекратился. Она вернулась, приглаживая волосы, налила себе шерри. – Садитесь, прошу вас!
Наступила неловкая пауза. Вдруг Рудольфа осенило. Ведь эта женщина встретилась с Билли несколько месяцев назад и, конечно, лучше знает мальчика, чем он, который выполняет свою миссию по спасению ребенка вслепую, совершенно не зная его. Нужно было попросить Гретхен прочитать ему по телефону письмо, полученное от Билли.
– Билли очень хороший мальчик, – сказала миссис Фервезер. – Такой красивый, воспитанный. У нас тут есть такие дикари, мистер…– она замолчала.
– Джордах, – подсказал ей Рудольф.
– Поэтому мы очень ценим воспитанников с хорошими манерами. – Она пригубила шерри. Глядя на нее, Рудольф отметил, что мистер Фервезер, должно быть, счастливый человек.
– Его мать очень беспокоится о нем, – сказал Рудольф.
– В самом деле? – мгновенно отреагировала она. Значит, Гретхен не одна почувствовала что-то неладное.
– Она получила на этой неделе от него письмо. Она мне сказала, – я понимаю, матери всегда склонны все преувеличивать, – она сказала, что по тону письма у нее сложилось впечатление, что мальчик просто в отчаянии. – Зачем ему скрывать цель своей миссии от этой рассудительной, доброжелательной женщины? – Мне, правда, кажется, что она выбрала довольно сильное слово для описания его состояния, но все же я решил приехать, убедиться во всем сам, посмотреть, что можно сделать. Его мать живет далеко, в Калифорнии. И…– он осекся, смущенный. – И в общем, она вышла во второй раз замуж.
– У нас в школе это отнюдь не выходящее из ряда вон событие, – сказала миссис Фервезер. – То есть не родители, живущие в Калифорнии, а то, что родители разводятся и женятся во второй раз.
– Ее муж погиб несколько месяцев назад, – уточнил Рудольф.
– Ах, извините меня, – сказала миссис Фервезер. – Может, поэтому Билли…– она так и не закончила фразу.
– Вы заметили, что с ним что-то происходит?
Его вопрос, по-видимому, вызвал неловкость, и его собеседница нервно коснулась рукой своих коротких волос.
– Лучше поговорите об этом с моим мужем. Это по его части.
– У вас, конечно, с мужем единое мнение, – подчеркнул Рудольф, – я понимаю. – Если бы не предстоящая встреча с ее мужем, подумал он, она не была бы столь настороженной.
– Вы уже все выпили, – произнесла миссис Фервезер. Она взяла его стакан и вновь наполнила до краев.
– Может быть, все дело в его успеваемости? – спросил Рудольф. – Или, может, другие мальчики издеваются над ним по какой-то причине, угрожают ему.
– Нет, – сказала она, протягивая ему стаканчик с шерри. – У него – отличные оценки, и, судя по всему, учеба не доставляет ему особого труда. К тому же мы здесь не допускаем никакого хулиганства. – Она пожала плечами. – Он – какой-то странный мальчик. Он нас порой озадачивает. Мы не раз обсуждали его поведение с мужем, пытались понять его, подобрать к нему ключ, так сказать. Все напрасно. Он… какой-то отстраненный, постоянно углублен в самого себя, у него ни с кем нет контакта. Ни со своими сверстниками, ни с учителями. Его товарищ по комнате даже попросил перевести его в другой корпус…
– Они подрались?
– Нет, – покачала головой миссис Фервезер. – Он говорит, что Билли просто с ним никогда не разговаривает. Никогда, ни о чем. Он, конечно, принимает, как и все, участие в уборке комнаты, делает уроки строго по расписанию, но когда к нему кто-то обращается, он отвечает односложно «да» или «нет». Физически он здоровый, крепкий мальчик, но его никогда не видели на площадке для спортивных игр. Он никогда не участвует в спортивных соревнованиях, хотя во время спортивного сезона десятки других наших школьников играют в регби, бейсбол или просто гоняют мяч на стадионе. А по воскресеньям, когда у нас проходят спортивные состязания с другими школами и все наши ученики болеют за своих на трибунах, он сиднем сидит в своей комнате и читает. – Она все говорила, и Рудольф улавливал в ее голосе точно такую же тревогу, как и в голосе Гретхен, когда разговаривал с той по телефону.
– Если бы Билли был человеком взрослым, мистер Джордах, – продолжала она, – я сказала бы, что он страдает меланхолией. Я понимаю, что вам не очень приятно слышать, – она с виноватым видом улыбнулась. – Я, конечно, не ставлю диагноз, просто описываю вам его состояние. Вот вывод, к которому мы с мужем пришли. Если вам удастся выяснить нечто, в чем школа вам сможет помочь, то мы будем вам весьма благодарны за это и сделаем все, что в наших силах.
До них донесся звон церковных колоколов. Рудольф увидел, как из церквушки выходят первые ученики.
– Не разрешите ли вы мне пройти в комнату Билли, – сказал Рудольф. – Я его там подожду.
Может быть, там он найдет что-то особенное, какие-то ключи к разгадке, что позволит ему лучше подготовиться к встрече с мальчиком.
– Она – на третьем этаже, – сказала миссис Фервезер. – В самом конце коридора, последняя дверь налево.
Рудольф, поблагодарив ее, оставил ее в компании двух маленьких детишек и большого сеттера. Какая приятная женщина, думал он, поднимаясь по лестнице. Когда учился он, то ему ни разу не встретился среди преподавателей такой заботливый человек, как она. Если ее беспокоил Билли, значит, на то были веские причины.
Дверь в комнату Билли, как и в другие, была открыта. Комната, казалось, была разделена надвое невидимой стеной. С одной стороны – смятая кровать с разбросанными на ней пластинками. На полу, рядом с кроватью, – стопки книг, на стене – вымпелы и вырезанные из журналов фотографии красивых девушек и знаменитых спортсменов. С другой – аккуратно убранная кровать, ничего лишнего на стене. Две фотографии на маленьком столике – Гретхен и Берка по отдельности, не вместе. Гретхен сидит в шезлонге в саду своего дома в Калифорнии, а фотография Берка вырезана из журнала. Снимка Вилли Эбботта нигде не было.
На кровати лежала открытая книга обложкой вверх. Рудольф наклонился, чтобы прочесть ее название. «Чума» Альбера Камю. Да, необычное чтиво для четырнадцатилетнего мальчишки, и оно-то уж наверняка не будет способствовать избавлению от приступов меланхолии. Если чрезмерное стремление к аккуратности, порядку считать симптомом юношеского невроза, то в таком случае Билли был законченный невротик. Но Рудольф помнил, что и сам он в детстве отличался аккуратностью, и никто не считал его ненормальным.
Почему-то эта комната произвела на него гнетущее впечатление. К тому же ему не хотелось встречаться с соседом Билли по комнате, поэтому Рудольф спустился вниз и стал ждать Билли у входа в общежитие. Солнце теперь светило гораздо ярче, стайки мальчишек, сияющих, наряженных для церковной службы, заполняли всю территорию школы, и теперь это место уже не напоминало собой тюрьму. Большинство из мальчиков были очень высокими, гораздо выше, чем в их возрасте мальчики, с которыми учился Рудольф. Америка акселерирует? Все в один голос заявляли, что это очень хороший симптом. Так ли это? А как же: всегда лучше смотреть на кого-то сверху вниз, приятель.
Он издалека увидел Билли. Тот шел один, особняком от всех. Шел медленно, непринужденно, высоко подняв голову и совсем не казался мрачным и подавленным. Рудольф вдруг вспомнил, как он сам ходил в таком возрасте – распрямив плечи, не сутулясь, не шел, а скользил, чтобы казаться старше своих лет и не быть неуклюжим, как его сверстники. Он и сейчас так ходил, но уже по привычке, не задумываясь.
Подойдя к крыльцу, Билли без тени улыбки сказал:
– Привет, Руди! Спасибо, что решили навестить меня.
Они обменялись рукопожатием. У Билли была крепкая, сильная рука, отметил про себя Рудольф. Явно, что он еще ни разу не брился, но лицо у него было уже далеко не детское, да и голос изменился.
– Сегодня вечером мне нужно быть в Уитби, – сказал Рудольф, – так что я по дороге решил заглянуть к тебе, давай вместе пообедаем. Правда, я сделал небольшой крюк, но на это ушло не более двух часов.
Билли смотрел ему прямо в лицо, и Рудольф был уверен, что парень догадался, что его визит к нему отнюдь не случаен.
– Здесь поблизости есть хороший ресторанчик? Я просто умираю от голода.
– Отец меня возил на ланч в одно местечко, совсем неплохое, когда был здесь в последний раз.
– Когда это было?
– Месяц назад. Он собирался приехать ко мне на прошлой неделе, но написал, что не сможет, так как приятель, у которого он берет машину, вдруг в последнюю минуту должен был срочно уехать куда-то из города.
Может быть, подумал Рудольф, фотография Вилли Эбботта тоже стояла на его маленьком столике рядом с фотографиями Гретхен и Колина Берка, но после этого письма Билли ее убрал.
– Тебе не нужно подняться в комнату, что-нибудь там взять, может быть, нужно предупредить кого-то, что ты уезжаешь обедать с дядей?
– В комнате мне нечего делать, – сухо ответил Билли. – И я не намерен ни перед кем отчитываться.
Рудольф заметил, что мимо них шли группами, смеясь, дурачась и громко разговаривая, ребята, но ни один из них не подошел к Билли, и ни одному из них он не сказал «Привет!». Да, плохи дела. Гретхен не зря опасалась. Все может быть значительно хуже, чем она думает.
Он обнял одной рукой Билли за плечи. Никакой реакции.
– Ну, поехали, – сказал он. – Покажешь дорогу.
Они ехали по школьной территории, теперь радующей глаз, Рудольф и угрюмый мальчик рядом с ним на переднем сиденье. Они ехали мимо красивых зданий и спортивных площадок, на строительство которых было затрачено столько интеллектуального труда и финансовых средств для того, чтобы подготовить этих молодых людей к полезной счастливой жизни в будущем, и этим занимались специально отобранные, преданные своему делу люди, такие, как миссис Фервезер. Рудольф лишь удивлялся, что заставляет одних людей пытаться учить чему-то других.
– Я знаю, почему тот человек не дал свою машину отцу на прошлой неделе, – сказал Билли, принимаясь за свой бифштекс. – После ланча со мной, выезжая со стоянки, он врезался в дерево и помял крыло. Он еще до ланча выпил три мартини, а после – бутылку вина и два стакана виски.
Юность беспощадна. Хорошо, что Рудольф ничего сейчас не пьет, кроме воды.
– Может быть, у него были какие-то неприятности, – попытался заступиться за бывшего шурина Рудольф, стараясь не разрушить остатки любви между отцом и сыном.
– Да, мне тоже так кажется. У него постоянно возникают неприятности. – Билли налегал на бифштекс. Кажется, то, от чего он так страдает, никак не сказалось на его аппетите. Здесь в ресторане подавали вкусную, чисто американскую еду – бифштексы, омары, морские моллюски, ростбиф, теплые бисквиты – и разносили ее красивые официантки в скромной фирменной одежде. Большой, шумный зал, столики, застеленные скатертями в красную клетку. Тут было немало учеников из их школы. За каждым столом по пять или шесть мальчиков с родителями одного из них, который и пригласил сюда своих приятелей, воспользовавшись посещением родителей. Может быть, когда-нибудь и он, Рудольф, возьмет своего сына из школы, привезет с его друзьями в ресторан и угостит их всех отменным ланчем. Если Джин согласится выйти за него замуж, это вполне возможно лет через пятнадцать. Каким он сам будет через пятнадцать лет, какой будет она, каким будет их сын? Таким же, как Билли, замкнувшимся в себе, молчаливым меланхоликом? Или же открытым, веселым парнем, как вон те, сидящие за соседними столиками?
Будут ли в то время существовать такие же школы, в ресторанах подавать такую же вкусную еду, а отцы по пьянке врезаться в деревья? На какой риск, однако, шли эти милые женщины и чувствующие себя сейчас вполне комфортно отцы, гордо сидящие за столиками со своими сыновьями, пятнадцать лет назад, когда война только кончилась, а зловещее атомное облако еще плыло над планетой?
Может быть, сказать Джин, что я передумал?
– Ну а как кормят в школе? – спросил он просто так, чтобы нарушить затянувшееся за их столиком молчание.
– Все о'кей, – односложно ответил Билли.
– Ну а как ребята?
– Ничего. Правда, не совсем. Я не могу слышать эти их ужасные разговоры о том, какие их отцы «важные шишки», они постоянно хвастаются друг перед другом, что их папаши обедают с самим президентом, дают советы ему, как управлять страной, что они летом отдыхают непременно в Ньюпорте1, что у них чистокровные лошади и собственная конюшня, как для их сестер закатываются роскошные балы по случаю совершеннолетия, которые обходятся родителям в двадцать пять тысяч долларов.
– Ну а ты что говоришь, когда слышишь эти разговоры?
– Ничего, молчу. – Билли бросил на него враждебный взгляд. – А что я должен говорить? Что мой отец живет в обшарпанной однокомнатной квартире, что его уволили с трех работ за последние два года? Или о том, как он замечательно водит машину, особенно после обеда? – Билли говорил спокойным, ровным тоном, с поразительной, не по годам, зрелостью.
– Ну, ты бы мог рассказать о своем отчиме.
– А что он? Его уже нет. Но даже до его смерти в школе его имя было известно не больше шести ученикам. Они что-то о нем слышали. Здесь считают, что люди, которые ставят пьесы в театре или делают кинофильмы, все с приветом.
– Ну а учителя? – спросил Рудольф, отчаянно надеясь, что хоть сейчас услышит от него что-то одобрительное.
– Я не имею с ними ничего общего, – сказал Билли, намазывая маслом тушеную картофелину. – Я делаю свои уроки, и все.
– Что с тобой, Билли? – Уже пора говорить с ним напрямую. Он слишком мало его знал, чтобы ходить вокруг да около.
– Это мать попросила вас приехать ко мне, не так ли? – бросил на него вызывающий, проницательный взгляд Билли.
– Ну, если хочешь знать, она.
– Мне жаль, если я ее расстроил, – сказал Билли. – Не нужно было посылать то письмо.
– Почему же? Ты правильно сделал, что послал. Что с тобой происходит, Билли?
– Не знаю. – Мальчик прекратил жевать, и Рудольф заметил, что он с трудом пытается сдержаться, не дать измениться спокойному тону своего голоса. – Меня раздражает все вокруг. Я чувствую, что если я останусь здесь, в этой школе, то умру.
– Ты, конечно, не умрешь, не выдумывай, – резко возразил Рудольф.
– Разумеется, нет. Но я чувствую, что это возможно.
Юношеский пылкий вздор, подумал Рудольф. В этом все дело. Но ведь и чувства – это вполне реальная вещь.
– Да, конечно, – согласился с ним Рудольф. – Продолжай, говори, не стесняйся.
– Это место не для меня, – продолжал Билли. – Я не хочу, чтобы меня учили, воспитывали и в конечном итоге превратили в такого человека, каким станут все эти ребята, когда вырастут. Я видел их отцов. Многие из них учились в этой школе двадцать пять лет назад. Они точно такие, как их дети, только старше, вот и все. Они дают советы президенту страны, указывают, как ему поступать, и даже понятия не имеют, что Колин Берк был великий человек, они даже не знают, что его уже нет в живых. Мне здесь не место, Руди. Моему отцу тоже здесь не место, как и Колину Берку. Если я останусь здесь, то через четыре года учителя сделают меня таким же, как они, а я этого не хочу. Не знаю, право…– Он уныло тряхнул головой, и прядь волос упала на высокий лоб, унаследованный им от отца. – Боюсь, вы думаете, что я несу чепуху. Может, вы думаете, что я соскучился по дому, или думаете, что я, как мальчишка, раздосадован тем, что меня не выбрали капитаном школьной команды, или что еще…
– Я вовсе так не думаю, Билли. Не знаю, прав ты или не прав, но в любом случае у тебя есть причины. – Соскучился по дому, мелькнуло у него в голове. Потом из всей фразы всплыло в сознании только одно слово – «дом». Чей дом он имел в виду – отца или Берка?
– Я должен в обязательном порядке посещать церковь, – продолжал Билли. – Семь раз в неделю притворяться, что я христианин. Но я не христианин. Моя мама – не христианка, отец – не христианин. Колин был атеистом. Почему же я должен отдуваться за всю семью, смиренно слушать все эти проповеди? «Будь всегда праведным, у тебя должны быть только чистые мысли, не помышляй о сексе. Наш Господь Иисус Христос умер, чтобы искупить грехи наши». Тебе понравилось бы по семь раз в неделю выслушивать весь этот вздор?
– Не очень, – признался Рудольф. Этот мальчик на самом деле здесь прав. Атеисты явно оказали свое влияние на религиозное воспитание своих детей.
– А деньги, – продолжал Билли, чуть понизив свой страстный голос, когда мимо проходила официантка. – Откуда берутся деньги на мое аристократическое дорогостоящее образование, когда Колин умер?
– Об этом тебе нечего беспокоиться, – сказал Рудольф. – Я пообещал твоей матери об этом позаботиться.
Билли злобно посмотрел на Рудольфа, словно тот только что признался ему, что вступил в заговор против него.
– Я не настолько вас люблю, дядя Рудольф, чтобы позволить себе взять у вас деньги, – вдруг откровенно признался он.
Его слова потрясли Рудольфа, но он сумел взять себя в руки и спокойно продолжал разговор. В конце концов, Билли всего четырнадцать лет, он еще совсем ребенок.
– Почему же ты меня не очень любишь? – спокойно спросил он.
– Потому что ваше место – здесь. Можете посылать сюда своего сына, а не меня.
– Ну, я не стану отвечать на эти твои слова.
– Мне жаль, что я так сказал, они у меня вырвались. Но я был с вами искренним. – На его голубых, с длинными ресницами глазах, глазах Эбботта, показались слезы.
– Благодарю за честность, – продолжал Рудольф. – Но обычно мальчишки твоего возраста умеют скрывать свои истинные чувства по отношению к своим богатым дядям.
– Ну что я здесь делаю, на другом краю страны, в то время, когда моя мать одна проливает слезы день и ночь? – вдруг вновь торопливо заговорил Билли. – Погиб такой человек, как Колин, и что мне прикажете теперь делать? Свистеть, восторженно орать на трибуне на каком-нибудь идиотском футбольном матче или слушать проповедь какого-то бойскаута в черном облачении по поводу того, как всех нас спасет Иисус? – Обильные слезы текли по его щекам, он промокал их носовым платком, продолжая говорить напористо, резко. – Если вы не заберете меня отсюда, я убегу. Я все равно буду рядом с матерью и постараюсь помочь ей как смогу.
– Ладно, больше не будем говорить об этом. Не знаю, что я смогу, но обещаю тебе обязательно что-нибудь предпринять. Так будет справедливо, как ты думаешь?
Билли с несчастным видом кивнул и, вытерев со щек слезы, спрятал платок в карман.
– Ну а теперь заканчивай свой обед. – Рудольфу не хотелось больше есть, и он только наблюдал за тем, как опорожнил стоявшую перед ним тарелку Билли, попросил принести чистую тарелку и яблочный пирог. Четырнадцать лет – все в равной степени воспринимающий возраст. Слезы, смерть, жалость, яблочный пирог, мороженое – все смешалось без горечи и стыда.
После ланча, когда они возвратились в школу, Рудольф сказал:
– Поднимись к себе в комнату. Собери чемодан. Потом спустись и жди меня в машине.
Он смотрел ему вслед, пока Билли не вошел в здание в своем опрятном воскресном костюме для выхода в церковь, потом вылез из автомобиля и пошел следом. За его спиной на подсыхающей лужайке ребята вели борьбу за мяч. Раздавались крики: «Пас мне, мяч мне!» Это была одна из сотен игр юности, в которых никогда не принимал участие Билли.
В комнате отдыха было полно ребят. Одни играли в пинг-понг, другие сражались за столиками в шахматы, третьи читали журналы, четвертые слушали репортаж о встрече «Гигантов» по транзистору. Откуда-то сверху доносился рев другого радиоприемника, передававшего народные песни. Болельщики пинг-понга вежливо расступились перед ним, человеком старше их. Через всю большую комнату он прошел к двери квартиры четы Фервезеров. Какие все славные ребята, красивые, здоровые, воспитанные и весьма довольные собой. Вот она – будущая надежда Америки! Будь он отцом, то был бы просто счастлив видеть среди них своего сына сегодня, в этот воскресный день. Но вот его племянник среди них не прижился, чувствовал, что может умереть. Его конституционное право на получение образования дало осечку.
Он позвонил в квартиру Фервезеров. Дверь ему открыл высокий, чуть сутулый мужчина с упавшей на лоб прядью волос, здоровым цветом лица и приветливой улыбкой. Какие же нервы нужно иметь, чтобы жить в доме, в котором полным-полно таких мальчишек?
– Мистер Фервезер? – осведомился Рудольф.
– Слушаю вас, – ответил тот любезно и просто.
– Мне очень не хотелось бы вас беспокоить, но не могли бы вы поговорить со мной. Это не займет много времени. Я – дядя Билли Эбботта. Я был…
– Да, да, – сказал Фервезер. Он протянул ему руку. – Жена говорила мне, что вы виделись до ланча. Прошу вас, проходите. – Он повел его по уставленному с обеих сторон книжными полками коридору в уставленную такими же полками гостиную, и как только он закрыл за ними дверь, шум и гвалт, доносящиеся из комнаты отдыха, каким-то чудесным образом стихли. Вот оно, священное убежище от беспокойной юности, огражденное от нее забором из книг. Рудольф вдруг неожиданно вспомнил Дентона. Может быть, когда профессор предлагал ему место преподавателя в колледже, такую вот жизнь наедине с книгами, он сделал неверный выбор?
Миссис Фервезер сидела на кушетке и пила кофе. Ее маленький карапуз сидел на полу, прижавшись спиной к ее ноге, листая страницы книжки с картинками. Сеттер, развалившись рядом, спокойно спал. Она улыбнулась ему, подняв чашечку с кофе в знак приветствия.
Неужели можно быть до такой степени счастливыми, подумал Рудольф, чувствуя, что завидует.
– Садитесь, прошу вас, – сказал Фервезер. – Не хотите ли чашечку кофе?
– Нет, благодарю вас. Я на минутку. – Рудольф, весь напрягшись, неуклюже сел, чувствуя себя не совсем в своей тарелке, все же он не отец, а лишь дядя Билли.
Фервезер удобно устроился на кушетке рядом с женой. На нем были теннисные тапочки с зелеными от травы пятнами и шерстяная рубашка. Видно, что он пытался выжать максимум из воскресного отдыха.
– Ну, вам удалось побеседовать по душам с Билли? – спросил он. В его голосе чувствовался приятный южный акцент выходца из омываемой океаном Вирджинии, земли, порождающей таких вот джентльменов.
– Да, мы поговорили, – сказал Рудольф. – Только, право, не знаю, к добру ли это. Мистер Фервезер, я хочу забрать Билли отсюда. По крайней мере, на несколько дней. Мне кажется, это просто необходимо.
Супруги обменялись настороженными взглядами.
– Неужели все так плохо?
– Очень плохо, на мой взгляд.
– Мы делали все, что могли, – сказал Фервезер, явно не чувствуя за собой вины.
– Я в этом не сомневаюсь, – заверил их Рудольф. – Все дело в том, что Билли – особенный ребенок. С ним кое-что произошло совсем недавно. – Интересно, знают ли Фервезеры что-нибудь о Колине Берке, слышали ли они о нем, оплакивали ли этот ушедший из жизни талант? – Сейчас нет смысла вдаваться в детали. Причины, которые называет он, могут быть простой мальчишеской фантазией, но ведь переживаемые им чувства могут оказаться и реальными, и тогда все будет ужасно.
– Значит, вы хотите забрать Билли? – спросила миссис Фервезер.
– Да.
– Когда же?
– Через десять минут.
– О боже, – воскликнула она.
– Надолго? – спокойно поинтересовался мистер Фервезер.
– Не знаю. На несколько дней. На месяц. Может, навсегда.
В комнате воцарилось неловкое молчание. Из-за окна доносился слабый голос мальчика, ведущего подсчет очков: 22, 45, 38.
Фервезер встал, подошел к столу, на котором стоял кофейник, налил себе еще чашечку.
– Вы действительно не хотите кофе, мистер Джордах?
Рудольф покачал головой.
– Через две с половиной недели начнутся рождественские каникулы, – сказал Фервезер. – А экзамены за эту четверть начинаются через несколько дней. Может быть, следует подождать до этого времени?
– Я не хотел бы сегодня уехать без Билли. Думаю, это было бы неблагоразумно, – ответил Рудольф.
– Вы разговаривали с директором школы? – спросил Фервезер.
– Нет, не разговаривал.
– Мне кажется, нужно посоветоваться прежде всего с ним, – возразил Фервезер. – По правде говоря, я не обладаю такими полномочиями…
– Чем меньше будет шума, чем меньше людей будет с ним беседовать, тем лучше для Билли, – сказал Рудольф. – Можете мне поверить.
Супруги снова обменялись недоуменными взглядами.
– Чарлз, – произнесла миссис Фервезер, обращаясь к мужу. – Думаю, мы сами сможем все объяснить директору.
Фервезер, стоя у стола, потягивал из чашечки кофе. Пробивающийся через штору слабый солнечный свет четко очерчивал его темную фигуру на фоне полки с книгами. Здоровый, здравомыслящий человек, глава семьи, доктор, врачующий детские души.
– Думаю, ты права, – согласился он. – Мы сможем ему сами все объяснить. Прошу вас позвонить нам через пару дней и сообщить о принятом решении, идет?
– Разумеется.
– В нашей на вид спокойной профессии столько подводных камней, мистер Джордах, столько опасностей. Передайте Билли, что он может вернуться к нам в любое время, как только захочет. Он очень способный мальчик и легко наверстает упущенное.
– Обязательно передам, – пообещал Рудольф. – Благодарю вас за все.
Фервезер провел его назад по коридору, отворил перед ним дверь в комнату отдыха, где царила веселая детская кутерьма. С серьезным видом пожал руку Рудольфу и закрыл за ним дверь.
Когда они выехали за ворота школы, Билли, сидевший на переднем сиденье рядом с ним, решительно сказал:
– Я больше никогда не вернусь! – Он даже не спросил, куда они едут.
Они доехали до Уитби к половине шестого. Уличные фонари тускло освещали зимние сумерки. Билли проспал почти всю дорогу. Рудольф с содроганием думал о том моменте, когда ему придется представить матери ее внука. «Отродье проститутки» – такое выражение было вполне в духе бабушки Билли. Но так как предстояла встреча с Калдервудом сразу после ужина, то есть после семи, то он уже не успевал отвезти Билли в Нью-Йорк и вернуться вовремя на работу в Уитби. И даже если он выкроит время и отвезет мальчика в Нью-Йорк, у кого он там его оставит? У Вилли Эбботта? Но Гретхен просила не впутывать в это дело Вилли, и Рудольф поступил так, как она хотела. Он вспомнил, что Билли рассказал ему об отце за ланчем. Разве можно после этого передавать его под опеку алкоголика? И стоило ли ради этого забирать Билли из школы?
Рудольф даже подумал о том, чтобы отвезти Билли в отель, но сразу же отказался от этой идеи. Не может мальчик провести ночь один в отеле. К тому же это было бы проявлением трусости с его стороны. Нет, все же придется столкнуться с матерью лицом к лицу. Ничего не поделаешь.
Он остановил машину у своего дома и разбудил Билли. Когда он, открыв дверь, провел его в прихожую, то с облегчением заметил, что матери в гостиной нет. Дверь в ее комнату была закрыта. Это могло означать только одно – она вновь поругалась с Мартой и теперь сидела, надувшись, у себя. Таким образом, он мог войти к ней один и подготовить ее к встрече с внуком.
Они прошли с Билли на кухню. Марта сидела за столом и читала газету. Из печи доносился аппетитный запах готовящегося ужина. Марта была совсем не толстой, как язвительно говорила о ней мать, совсем напротив, она была угловатой, костлявой старой девой пятидесяти лет, уверенной на все сто процентов в неприязненном отношении к ней всего мира, и всегда была готова платить за обиды той же монетой.
– Марта, – сказал он, – это мой племянник Билли. Он поживет у нас несколько дней. Он устал с дороги, ему нужна ванна и горячая еда. – В общем, позаботься о нем. Он будет спать в комнате для гостей, рядом со мной.
Марта равнодушно разгладила газету на столе:
– Ваша матушка говорила, что вы не будете ужинать дома.
– Действительно, я сейчас же ухожу.
– В таком случае ему кое-что перепадет. – Марта энергично кивнула головой в сторону комнаты матери. – Она ничего не говорила ни о каком племяннике.
– Она пока об этом ничего не знает, – сказал Рудольф, стараясь говорить беззаботно и весело ради Билли.
– Если она узнает о племяннике, это ее доконает, – заявила Марта.
Билли молча стоял в сторонке, стараясь оценить царящую в доме атмосферу. Она ему явно не нравилась.
Марта поднялась, и на ее лице появилось откровенно неодобрительное выражение, но ведь Билли не знал, что оно было таким всегда.
– Пошли со мной, молодой человек, – сказала Марта. – Думаю, что мы сможем потесниться ради такого тощего юноши, как ты.
Рудольф был удивлен. Если знать характер Марты, то на ее языке эти слова звучали как самое любезное приглашение.
– Давай, иди, Билли, смелее, – сказал он. – Скоро увидимся.
Билли нерешительно вышел вслед за Мартой из кухни. Теперь, когда он чувствовал опеку дяди, любое, пусть даже краткое расставание с ним таило в себе серьезный риск.
Рудольф слышал их шаги, они поднимались по лестнице. Мать, конечно, сразу навострит уши и поймет, что в доме чужой. Она сразу узнавала его шаги и всегда окликала, когда он шел в свою комнату.
Рудольф вытащил из холодильника ледяные кубики. Сейчас ему хотелось выпить после целого дня вынужденного воздержания от спиртного, тем более что предстояла нелицеприятная встреча с матерью. Он прошел в гостиную и, к своей радости, обнаружил, что там тепло. Очевидно, Брэд выполнил его распоряжение, прислал техника, и тот исправил отопление. Теперь язычок матери не станет еще язвительнее от холода.
Он налил себе бурбона с водой, бросил в стакан побольше ледяных кубиков и, опустившись на стул, вытянул ноги. Он медленно посасывал крепкую жидкость, наслаждаясь напитком. Ему нравилась эта комната, без лишней мебели, с современными кожаными стульями, шаровидными лампами, датскими деревянными столами, простыми, нейтрального цвета шторами – все это убранство составляло хорошо продуманный контраст с низкими бревенчатыми потолками и маленькими квадратными окнами восемнадцатого столетия. Мать говорила, что эта комната похожа на приемную дантиста.
Он не торопился, пил медленно, оттягивая неприятный момент встречи с матерью. Наконец, рывком поднявшись со стула, прошел по коридору к комнате матери и постучал. Ее спальня была на первом этаже, чтобы ей не подниматься по лестнице. Сейчас, после двух операций: одной по поводу удаления катаракты, а второй – из-за тромбофлебита, она чувствовала себя довольно сносно, но, несмотря на это, по-прежнему продолжала жаловаться на болезни.
– Кто там? – раздался за дверью ее резкий голос.
– Это я, мама, – ответил Рудольф. – Ты уже спишь?
Он открыл дверь и вошел.
– Уснешь тут, когда над твоей головой топочут, как слоны, – проворчала она.
Она сидела, откинувшись спиной на взбитые подушки с кружевными наволочками, на ней была розовая ночная рубашка, отделанная каким-то розоватым мехом, на глазах – очки с толстыми стеклами, которые ей выписал врач после операции. Она могла в них читать, смотреть телевизор и ходить в кино, но они сильно увеличивали ее глаза и придавали им какое-то ненормальное, отсутствующее, бездушное выражение.
После того как они переехали в новый дом, доктора сотворили с ней чудеса. До этого, когда они жили в квартире над магазином, Рудольф не раз просил ее лечь в больницу, он видел, что ей необходимо сделать не одну, а несколько операций, но упрямая старуха наотрез отказывалась.
– Я никогда не лягу в больницу для бедных, где надо мной будут экспериментировать недоучки-врачи, которым нельзя позволять приближаться со скальпелем даже к бродячей собаке! – возмущалась она.
Все уговоры, все протесты Рудольфа были напрасны. Когда они жили в убогой квартирке, ничто на свете не могло убедить ее в том, что она – совсем не бедная женщина, и ей не грозит страдать наравне с другими бедняками, брошенными на равнодушную, лишенную человеческого тепла опеку государственного учреждения по социальной защите. Но когда они переехали в новый дом и Марта стала читать ей вслух статьи из газет по поводу блистательных успехов ее Руди, а потом он прокатил ее в своем новом автомобиле, мать изменила свое мнение и осмелилась войти в операционную, правда, вначале убедившись, что ее будут оперировать самые лучшие хирурги, услуги которых обходятся очень дорого
Непоколебимая вера во всемогущество денег, по сути дела, воскресила ее, вернула к жизни с края могилы. Руди рассчитывал, что квалифицированная медицинская помощь немного скрасит ее последние годы жизни, но ошибся. Опытные врачи, можно сказать, вернули ей молодость. Теперь она с мрачной Мартой за рулем разъезжала на машине Рудольфа, когда он ею не пользовался, по всему городу. Она зачастила в салоны красоты (там ей завили остатки волос, покрасив в какой-то чудовищный синий цвет), в городские кинотеатры, вызывала такси, когда ей вздумается, если под рукой не было машины Руди; посещала церковь; дважды в неделю играла в бридж со своими новыми знакомыми из прихожан, по вечерам, когда Руди не бывало дома, принимала в доме священников; купила себе новое издание своей любимой книги «Унесенные ветром», а также все романы Фрэнсис Паркинсон Кейес.
Шкаф в ее комнате теперь был забит платьями, костюмами и множеством шляпок на все случаи в жизни, комната была тесно уставлена самой разнообразной мебелью, и походила на лавку антиквара – чего там только не было: столики с позолотой, шезлонг, туалетный столик с десятком флакончиков французских духов. Впервые в жизни она стала ярко красить губы. По мнению Рудольфа, она выглядела ужасно с этим размалеванным лицом, в безвкусных платьях, но теперь она жила куда активнее, увлеченнее, чем прежде. Для нее это было компенсацией за все ужасные годы ее детства, за полную мучений супружескую жизнь, и не ему, Рудольфу, отнимать у нее последнюю радость, это было бы все равно, что отнять у ребенка любимые игрушки.
Одно время он носился с идеей подыскать квартирку в городе, перевезти ее туда вместе с Мартой, которая бы ухаживала за ней, но, представив, какое выражение отчаяния появится у нее на лице в тот момент, когда он выпроводит ее из своего дома, как она будет потрясена черной неблагодарностью своего сына, которого любила больше всего на свете, сына, чьи рубашки она гладила по ночам, отстояв на ногах двенадцать часов в лавке, ради которого принесла в жертву свою молодость, мужа, друзей и двух других своих детей, оставил все как есть. Рудольф был не из тех, кто забывает платить долги.
– Кто там наверху? Ты привел в дом женщину? – спросила она обвиняющим тоном.
– Я никогда не приводил в дом женщин, и ты прекрасно знаешь об этом, – возразил Рудольф. – Но я не вижу причин, запрещающих мне это сделать, если захочу.
– В твоих жилах течет кровь отца, – недовольно проворчала она. Это было ужасное обвинение!
– Там, наверху, твой внук. Я привез его к нам из школы.
– Нет, там возится не шестилетний карапуз, – сказала она. – Я пока еще не глухая.
– Это сын не Тома, это сын Гретхен.
– Не желаю слышать ее имени, – старуха заткнула уши руками. Кое-каким драматическим жестам она научилась из телепередач.
Рудольф, сев на краешек кровати, оторвал ее руки от ушей, не выпуская их из своих. Я был слишком слабохарактерным, подумал он. Нужно было поговорить с ней об этом давно, несколько лет назад.
– Послушай, мама, – продолжал он. – Билли – очень хороший мальчик, ему сейчас очень плохо и…
– Я не потерплю в своем доме отродье проститутки!
– Прекрати, мама. Гретхен никакая не проститутка, – стал уговаривать ее Рудольф, – сын ее никакое не отродье. К тому же это не твой, а мой дом.
– Я знала, что дождусь, когда услышу от тебя эти слова.
Рудольф проигнорировал ее колкое замечание, ему не хотелось разыгрывать мелодраму.
– Билли поживет у нас всего несколько дней, – сказал он, – мальчику требуется забота и доброе отношение, и я сделаю все для этого, так же как и Марта.
– Ну, а что я скажу отцу Макдоннелу? – она возвела свои невидящие, в несколько раз увеличенные толстыми стеклами очков глаза к небесам, перед воображаемыми вратами которых теоретически должен был стоять священник.
– Ты скажешь отцу Макдоннелу, что наконец познала добродетель христианской благотворительности, – посоветовал Рудольф.
– Ах, – недовольно воскликнула она. – Только тебе и разглагольствовать о христианской благотворительности. Ты хоть раз был в церкви?
– У меня нет времени на споры с тобой, – строго сказал Рудольф. – Калдервуд меня уже давно ждет. Ты поняла, как должна вести себя по отношению к этому мальчику?
– Я его и близко к себе не допущу, – твердила она, цитируя фразу из какого-то своего любимого чтива. – Я запрусь в своей комнате, пусть Марта приносит мне еду на подносе сюда.
– Можешь делать что хочешь, мама, – спокойно сказал Рудольф. – Если ты так поступишь, то я лишу тебя всего. Никакой машины, никаких партий в бридж, никаких счетов из магазинов, никаких салонов красоты, никаких обедов для отца Макдоннела. Подумай-ка лучше об этом. – Он поднялся. – Ну, мне пора. Марта сейчас будет кормить Билли обедом. Неплохо и тебе присоединиться к ним.
Когда он выходил из комнаты, у матери из глаз текли слезы. Как подло с моей стороны выступать с такими угрозами в адрес старухи, подумал он. Но почему бы ей не умереть? Достойно. Без этой завивки, без этой краски на голове, без помады на старческих губах.
В коридоре, посмотрев на часы деда, он увидел, что у него еще есть немного времени в запасе и он успеет позвонить Гретхен в Калифорнию. Рудольф немедленно заказал по междугородной разговор, налил себе еще виски в стакан и стал ждать, когда его соединят с квартирой Гретхен. Калдервуд, конечно, мог почувствовать запах алкоголя и скорчить недовольную мину, но это Рудольфа уже не трогало. Потягивая виски, он вспоминал, где он был и что делал в этот час вчера. Их с Джин переплетенные тела на мягкой кровати в сумеречной комнате, красные шерстяные чулки на полу, ее сладостное обжигающее дыхание сливается с его дыханием – запах рома с лимонной корочкой. Лежала ли когда-нибудь его мать в сладостных объятиях любовника вот в такой холодный декабрьский день, нетерпеливо, быстро и небрежно, как и подобает любовнице, сбросив с себя одежду на пол?
Нет, этого он не мог себе представить. А будет ли когда-нибудь Джин, превратившись в дряхлую старуху, лежать вот так в разобранной постели, глядя на все вокруг через толстые линзы очков, с накрашенными, презрительно скривившимися от алчности губами? Лучше об этом не думать.
Зазвонил телефон. Он услышал голос Гретхен и торопливо рассказал ей обо всем, что произошло сегодня днем, сообщил, что Билли, живой и здоровый, находится сейчас у него в доме, что он может отправить его через пару дней на самолете в Лос-Анджелес, если только она сама не решит приехать на Восточное побережье.
– Нет, я не приеду, – сказала она. – Посади его на самолет.
У него появился еще один предлог, чтобы съездить в Нью-Йорк во вторник или в среду. Джин. Джин.
– Стоит ли говорить, как я благодарна тебе за все, Руди, – сказала Гретхен.
– Чепуха, – ответил он, довольный. – Когда у меня у самого будет сын, надеюсь, ты сумеешь позаботиться о нем. Я сообщу тебе номер рейса. Может быть, я в скором времени сам нанесу тебе визит.
Жизнь других людей, забота о них.
На звонок в дверь Рудольфу открыл сам Калдервуд. Он был нарядно одет по случаю воскресенья, хотя все свои обязанности по соблюдению священной еврейской субботы он уже выполнил, черный костюм с жилеткой, белая рубашка, неброский галстук, высокие черные ботинки. В доме Калдервуда, экономящего на всем, было всегда полутемно, и Рудольф не мог видеть выражение лица босса. Тот нейтральным тоном произнес:
– Входи, Руди. Ты немного опоздал.
– Простите, мистер Калдервуд, – извинился Рудольф. Он пошел за стариком, который грузно и медленно шел впереди, будто экономя отпущенные судьбой шаги до могилы.
Калдервуд привел его в мрачную комнату с дубовыми панелями, которую он называл своим кабинетом. Здесь стоял большой письменный стол красного дерева, вокруг него – потрескавшиеся дубовые и кожаные кресла с прямыми спинками. Застекленные полки были забиты папками с оплаченными счетами, квитанциями, протоколами деловых заседаний, свидетельствами его сделок в течение почти двадцати лет, которые Калдервуд все еще не осмеливался из-за своей обычной осторожности отправить в сводчатый подвал, где хранились все деловые бумаги, и там они были доступны любому клерку.
– Присаживайся. – Калдервуд жестом указал ему на один из стульев. – Ты выпил, Руди, – скорбно произнес он. – Мои зятья, к сожалению, тоже пьют.
Две старшие дочери Калдервуда недавно вышли замуж – одна за кого-то из Чикаго, вторая – за кого-то из Аризоны. Рудольф сильно подозревал, что обе они выбрали своих спутников жизни не по любви, а лишь по географическим соображениям, чтобы жить подальше от любимого папочки.
– Но я тебя пригласил к себе не за этим, – сказал Калдервуд. – Мне хотелось поговорить с тобой по душам, как мужчина с мужчиной. Миссис Калдервуд и Вирджинии нет дома, они ушли в кино, так что можем спокойно побеседовать. – Что-то не похоже на старика, он никогда не тратил время на предисловия. Он, казалось, чувствовал себя неловко, что тоже было не похоже на него. Рудольф ждал развязки. Калдервуд тем временем двигал разные предметы на своем столе: нож для разрезания бумаги, старинную чернильницу. – Рудольф…– Он громко откашлялся. – Меня удивляет твое поведение.
– Мое поведение?
На мгновение Рудольф подумал, что старику стало известно о его любовной связи с Джин.
– Да, твое поведение. Ты теперь ведешь себя не так, как прежде, – сказал он печальным тоном. – Ты всегда был для меня все равно что сын, даже больше, чем сын. Правдивый, открытый, достойный моего доверия.
Старый Орел скаутов, вся грудь в значках за заслуги, подумал Рудольф, настороженно ожидая дальнейшего развития событий.
– Что на тебя нашло, Руди? – продолжал Калдервуд. – Ты стал действовать за моей спиной. Без всяких на то оснований. Ты же знаешь, что можешь в любое время прийти ко мне, и я всегда буду рад тебя принять.
– Простите, мистер Калдервуд, – начал Рудольф, думая о том, что опять приходится сталкиваться со старческим маразмом. – Не понимаю, о чем вы говорите.
– Я говорю о чувствах моей дочери Вирджинии, Руди. Не надо ничего отрицать.
– Мистер Калдервуд…
– Ты преступно воспользовался ее любовью. Ты украл там, где мог все получить даром, стоило лишь попросить. – Теперь в голосе у него появились гневные нотки.
– Мистер Калдервуд, уверяю вас, я не…
– Не к лицу тебе лгать, Руди.
– Я не лгу. Я не знаю…
– Хорошо, вот что я тебе скажу, она сама мне во всем призналась, – прогудел Калдервуд.
– В чем призналась? Ей абсолютно не в чем признаваться, – Рудольф чувствовал себя совершенно беспомощным, и одновременно ему захотелось рассмеяться.
– Ты говоришь мне одно, она – другое. Она сказала матери, что влюблена в тебя и собирается ехать в Нью-Йорк учиться на секретаршу, чтобы получить полную свободу и свободно встречаться с тобой.
– Боже милостивый!
– В этом доме имя Божие не упоминают всуе, Руди.
– Мистер Калдервуд, я и пальцем не дотронулся до вашей Вирджинии, – сказал Рудольф. – Самое большое, что я позволял, когда встречался с ней случайно в магазине, угощал ее ланчем, покупал мороженое с содовой.
– Ты ее околдовал, – мрачно сказал Калдервуд. – Теперь она льет по тебе слезы пять раз в неделю. Откуда подобные страдания у чистой, невинной девушки, если ее до этого не довел мужчина?
Ну вот, наконец пуританское воспитание дало трещину, подумал Рудольф. Два столетия, как они появились в Новой Англии с ее атмосферой трудолюбия, добились процветания, и вдруг все идет прахом. Нет, для одного дня слишком много: Билли, школа, мать и теперь еще это.
– Мне хотелось бы знать, что ты собираешься предпринять в этой ситуации, молодой человек. – Если Калдервуд назвал его «молодым человеком», это означало серьезную угрозу. Рудольф судорожно размышлял над тем, чем это может кончиться – положение в компании у него довольно прочное, но все равно основная власть была сосредоточена в руках Калдервуда. Можно, конечно, с ним потягаться, но это гиблое дело – Калдервуд все равно одержит верх. Ах, эта глупая сучка Вирджиния!
– Не понимаю, чего вы от меня хотите, сэр, – Рудольф старался выиграть время.
– Все очень просто, – сказал Калдервуд. По-видимому, он размышлял над этой проблемой с тех пор, как к нему пришла жена и сообщила о позоре дочери. – Женись на Вирджинии. И пообещай мне не переезжать в Нью-Йорк.
По-моему, он зациклился на этом Нью-Йорке, подумал Рудольф. Для него это – средоточие всемирного зла.
– Ты в таком случае станешь моим полноправным партнером, а в завещании, после того как я в должной мере позабочусь о своих дочерях и миссис Калдервуд, ты получишь контрольный пакет моих акций. Таким образом, ты станешь владельцем компании. Я никогда тебе не напомню об этом разговоре и никогда не буду тебя ни в чем упрекать. Руди, для меня большое счастье, что такой парень, как ты, станет членом моей семьи. Это было моей самой заветной мечтой, как и для миссис Калдервуд. Мы были с ней сильно разочарованы, когда ты, бывая в нашем гостеприимном доме, не проявлял никакого интереса ни к одной из наших дочерей, хотя все они по-своему красивы, хорошо воспитаны, и у каждой есть личное состояние. Я никак не мог понять, почему ты не обратился прямо ко мне, когда сделал свой выбор.
– Никакого выбора я не делал, – воскликнул Рудольф. – Вирджиния – очаровательная девушка, она станет образцовой женой, я не сомневаюсь в этом, но мне и в голову не приходило, что нравлюсь ей…
– Руди, – сурово сказал Калдервуд. – Я давно тебя знаю. Ты один из самых умных молодых людей, которых я знаю. И у тебя хватает наглости сидеть вот здесь и рассказывать мне…
– Да, представьте себе, – оборвал он его. (К черту бизнес!) – Вот что я сделаю. Я буду сидеть здесь, пока из кино не вернутся миссис Калдервуд с Вирджинией, и я спрошу ее при вас, спрошу прямо, ухаживал ли я за ней, пытался ли когда-нибудь хотя бы поцеловать ее. – Он понимал, что это просто фарс, но ему ничего иного не оставалось, нужно было идти до конца. – Если она скажет «да», то она соврет, но мне на это наплевать. Я просто немедленно уйду, и делайте что угодно с вашим проклятым бизнесом, с вашими проклятыми акциями и с вашей дочерью, будь она трижды проклята!
– Руди, опомнись! – Калдервуд пришел в ужас от приступа его ярости, и Рудольф почувствовал, что он теряет почву под ногами.
– Если бы у нее хватило мозгов признаться мне, что влюблена, – продолжал Рудольф, стремительно, даже безрассудно развивая свой успех, – то, может, у нас что-то и получилось бы. Она мне на самом деле нравится. Но сейчас уже слишком поздно. Должен сообщить вам, что вчера вечером в Нью-Йорке я сделал предложение другой девушке.
– Опять этот Нью-Йорк, – презрительно бросил Калдервуд. – Всегда Нью-Йорк.
– Итак, хотите ли вы, чтобы я здесь дождался прихода двух дам? – Рудольф с угрожающим видом сложил руки на груди.
– Ты, Рудольф, в результате потеряешь состояние, – предостерег его Калдервуд.
– Черт с ними, с деньгами, – твердо заявил Рудольф, чувствуя, однако, неприятный холодок под ложечкой.
– Ну… ну а эта леди в Нью-Йорке, – жалобно спросил Калдервуд. – Она приняла твое предложение?
– Нет, не приняла.
– Ничего себе, любовь, Боже упаси! – Безумство нежных чувств, столкновение страстей – торжествующая анархия секса были за пределами понимания благочестивого Калдервуда.
– Она вчера мне отказала, – продолжал Рудольф. – Но обещала подумать. Итак, ждать мне миссис Калдервуд и Вирджинию? – Он все еще сидел, скрестив руки на груди. Такая поза устраняла дрожь в руках.
В раздражении Калдервуд резко отодвинул тяжелую старинную пепельницу на край стола.
– По-видимому, ты говоришь правду, – произнес он. – Не знаю, какой бес вселился в мою глупую дочь. Боже, представляю, что скажет мне жена: «Ты ее плохо воспитал, она слишком застенчива, ты слишком опекал ее, защищал». Если бы ты слышал наши споры с этой женщиной! В наше время все было по-другому, можешь мне поверить. Девушки не бежали к матери с признаниями, что они влюблены в парней, которые никогда и взглядом их не удостаивали. Во всем виноваты эти дурацкие фильмы. Они пудрят женщинам мозги. Нет, нечего их здесь ждать. Я сам во всем разберусь. Ступай. Мне нужно прийти в себя. Успокоиться.
Рудольф встал, за ним – Калдервуд.
– Хотите, дам вам совет? – спросил Рудольф.
– Ты всегда даешь мне советы, – раздраженно ответил босс. – Даже во сне я вижу, как ты что-то нашептываешь мне на ухо. И это длится годами. Иногда мне хочется, чтобы тебя здесь никогда не было. Зачем ты свалился на мою голову в то памятное лето? Ну, какой ты приготовил для меня совет?
– Позвольте Вирджинии поехать в Нью-Йорк. Пусть она поучится на курсах секретарей, пусть она год-другой поживет там одна.
– Потрясающе! – с горечью в голосе произнес шокированный Калдервуд. – Тебе легко говорить. У тебя нет дочерей. Я провожу тебя до двери.
У двери он взял его под руку.
– Руди, – сказал он умоляющим тоном. – Если эта юная леди в Нью-Йорке тебе откажет, то, может, подумаешь о Вирджинии, а? Допускаю, что она дура, но я не могу видеть ее несчастной.
– Не беспокойтесь, мистер Калдервуд, – уклончиво ответил Рудольф и направился к своему автомобилю.
Отъезжая от его дома, Рудольф видел, что Калдервуд все еще стоит на пороге открытой двери, освещенный тусклым светом из коридора.
Он проголодался, но решил повременить и не ехать сразу в ресторан. Прежде ему хотелось вернуться домой, посмотреть, как там Билли. Нужно сообщить мальчику о разговоре с Гретхен по телефону и что через пару дней он отправит его самолетом в Калифорнию. От такой новости мальчишка сможет сегодня спокойно заснуть – страшный призрак школы больше не будет его преследовать.
Открыв дверь своим ключом, Рудольф услышал голоса, доносившиеся из кухни. Через гостиную и столовую он прошел к двери кухни и прислушался.
– Больше всего меня радует в растущем ребенке одно, – Рудольф узнал голос матери, – хороший аппетит. Я очень рада, Билли, что ты много ешь. Марта, положи ему на тарелку еще кусок мяса и салат. Нечего возражать, Билли, будешь есть салат. В моем доме все дети едят салат.
«Боже милостивый!» – подумал Рудольф.
– Мне хотелось бы видеть в тебе еще кое-что, Билли, – продолжала назидательно мать. – Хотя я уже стара и не должна позволять себе никаких женских слабостей, я неравнодушна к красивой внешности в сочетании с хорошими, воспитанными манерами. – Кокетливо ворковала она. – И знаешь, на кого ты похож? Я никогда не говорила это при нем, опасаясь его испортить, а хуже тщеславного ребенка ничего не бывает. Ты похож на своего дядю Рудольфа, а он был, по всеобщему мнению, самым красивым мальчиком в городе, а когда вырос, стал самым красивым молодым человеком.
– Но все говорят, что я похож на отца, – возразил Билли с прямотой четырнадцатилетнего подростка, хотя довольно миролюбиво, без особой агрессивности. По его тону можно было догадаться, что он чувствует себя здесь как в родном доме.
– Я не встречалась с твоим отцом, не имела такого счастья, – ответила мать с чуть заметным холодком в голосе. – Очевидно, в чем-то наблюдается некоторое сходство, но, по существу, ты похож на представителей нашей семейной ветви, особенно на дядю Рудольфа. Правда, Марта?
– Да, я вижу кое-какое отдаленное сходство, – подтвердила Марта. Она не упустила случая уколоть мать.
– Такие же глаза. Такой же интеллигентный рот. А вот волосы совсем другие. Но наплевать на волосы. Это не столь важно. Не они определяют характер мужчины.
Рудольф, толкнув дверь, вошел на кухню. Билли сидел во главе стола, по обе стороны от него – женщины. С приглаженными, мокрыми волосами после ванны он, казалось, блестел от чистоты и, улыбаясь, уплетал, что ему подкладывали на тарелку. Мать надела скромное темно-коричневое платье и теперь вовсю разыгрывала роль бабушки. Марта была, казалось, менее сварливой, чем обычно, губы ее были менее сжаты – вероятно, и ей было приятно свежее дыхание юности в доме.
– Ну, все в порядке? – спросил Рудольф. – Тебя накормили?
– Потрясающая еда, – ответил Билли. На лице у него не осталось и следов от той мучительной гримасы, которую он видел днем.
– Надеюсь, тебе понравится шоколадный пудинг на десерт, Билли? – спросила мать, даже не посмотрев в сторону Рудольфа, терпеливо стоявшего в дверях. – Марта готовит восхитительный шоколадный пудинг.
– Конечно, понравится, – ответил Билли.
– Это был любимый десерт Рудольфа. Не так ли, Рудольф?
– Угу, – ответил он, хоть это лакомство ему предлагали не чаще одного раза в год, и он не помнил, получал ли от него удовольствие, но сегодня не тот вечер, чтобы сдерживать полет фантазии матери. Она даже не накрасила губы, чтобы лучше исполнять роль бабушки, и за одно это заслуживала похвалу.
– Билли, – обратился к нему Рудольф. – Я разговаривал по телефону с твоей матерью.
Билли бросил на него пытливый серьезный взгляд, приготовившись, по-видимому, к жестокому удару судьбы.
– Ну, что она сказала?
– Она ждет тебя. Во вторник или в среду я посажу тебя на самолет. Как только я смогу вырваться с работы, отвезу тебя в Нью-Йорк.
Губы у мальчика задрожали, но он не расплакался.
– Ну и как она все восприняла?
– С восторгом. Она так рада, что ты едешь к ней.
– Бедняжка, – прокомментировала мать. – Какая жестокая жизнь. Какие тяжкие удары судьбы она вынесла. – Рудольф старался не смотреть на нее. – Тебе должно быть стыдно, Билли, – продолжала она, – теперь, когда мы нашли с тобой друг друга, ты не можешь побыть подольше со своей старенькой бабушкой. Ну да ладно. Может, теперь, когда лед в наших отношениях сломан, я сама приеду навестить тебя в Калифорнии. Как тебе нравится эта идея, Рудольф?
– Замечательная идея!
– Калифорния, – мечтательно произнесла она. – Я всегда хотела там побывать. Тамошний климат очень полезен для старых костей. И насколько я слышала – там истинный рай на земле. Съездить бы до того, как я умру… Марта, по-моему, Билли ждет шоколадного пудинга.
– Да, мэм, – ответила Марта, выходя из-за стола. – Рудольф, не хочешь ли перекусить? – спросила Марта. – Присоединиться к счастливому семейному кругу?
– Нет, спасибо. – Только этого ему не хватало – присоединиться к счастливому семейному кругу. – Я не голоден.
– Ну, в таком случае, я ложусь спать, – сказала мать, тяжело поднимаясь. – В моем возрасте весьма полезно спать. Но перед тем как ты, Билли, поднимешься наверх в свою спальню, зайди ко мне и поцелуй крепко-крепко свою бабушку, пожелай ей спокойной ночи. Не забудешь?
– Нет, не забуду, мэм.
– Бабушка, – поправила его мать.
– Бабушка, – послушно повторил Билли.
Она вышла из комнаты, бросив торжествующий взгляд на Рудольфа. Леди Макбет, пролившая кровь, не выслеженная до сих пор, ныне великолепно исполняющая роль няньки для вундеркиндов в стране, где куда теплее, чем в Шотландии.
Нет, старых матерей не нужно выставлять на стужу, Рудольф вспомнил свое злобное выражение по поводу эскимосов, произнося «спокойной ночи, мама, спи спокойно». Их нужно собственноручно пристреливать.
Он вышел из дома, пообедал в ресторане, потом попытался позвонить Джин в Нью-Йорк, чтобы выяснить, когда ей удобнее с ним встретиться – во вторник или среду. Ему никто не ответил.
При закате задергивай шторы на окнах. Не сиди по вечерам у окна и не смотри на огни широко раскинувшегося внизу города. Колину нравилось, когда ты сидела рядом, потому что этот вид сверху он любил больше всего на свете, потому что Америка прекрасней всего выглядит по вечерам.
Не носи черного. Траур – не в одежде.
Не пиши эмоциональных писем в ответ на письма с соболезнованиями от друзей и незнакомых, не употребляй в письмах слов: «гений», «незабвенный», «щедрый» или «невероятная сила характера». Отвечай быстро, скромно, вежливо. Больше ничего не требуется.
Не плачь при сыне.
Не принимай приглашения на обед от друзей или коллег Колина по работе, которые жаждут избавить тебя от страданий в одиночестве.
Если у тебя возникнет проблема, не снимай трубку, не звони в контору Колина. Его там нет.
Постарайся избежать соблазна и не говори людям, которым сейчас поручено доделать последнюю картину Колина, как он хотел ее сделать.
Не давай никаких интервью, не пиши никаких статей. Не будь источником сплетен. Не изображай вдову великого человека. Не строй догадок по поводу того, что он сделал бы, если бы он был жив.
Не отмечай его дни рождения и годовщины в память о нем.
Не поощряй ретроспективных показов его картин, фестивалей, творческих встреч с восхвалениями в его адрес.
Не ходи ни на какие просмотры или премьеры.
Когда низко над головой пролетают самолеты, взлетевшие с аэродрома, не вспоминай путешествия, которые вы совершили вместе.
Не пей в одиночестве или в компании, каким бы большим ни был соблазн. Избегай принимать снотворное. Превозмогай бессонницу своими силами.
Убери со стола в гостиной его книги и сценарии. Это все в прошлом.
Вежливо отказывайся от фолиантов с газетными вырезками, рецензиями на пьесы и фильмы, которые поставил и снял твой муж, любезно переплетенные студией в альбомы с тиснеными обложками. Не читай хвалебных статей критиков.
Оставь в доме лишь одну, любительскую, фотографию мужа. Все остальные сложи в коробку и убери в подвал.
Собираясь готовить обед, воздерживайся от всего, что нравилось мужу (прибрежные крабы, красный острый перец, пицца с телятиной под острым соусом).
Одеваясь, старайся не смотреть на свои вещи в шкафу и вспоминать: «Ему нравилось, когда я надевала вот это платье».
Будь спокойной в отношениях с сыном, естественной. Не впадай в истерику, если у него неприятности в школе, если его ограбят хулиганы, если он придет домой с разбитым носом. Не цепляйся за него, не позволяй и ему цепляться за тебя. Если его зовут друзья в бассейн, или на стадион, или посмотреть игру в бейсбол, или в кино, говори ему: «Конечно, иди. Мне предстоит сделать столько по дому, и я быстрее управлюсь, если буду одна».
Не пытайся заменить ему отца. То, что твоему сыну положено узнать у мужчин, он должен узнать у мужчин. Не пытайся развлекать его, опасаясь, что ему скучно жить вместе со скорбящей матерью в доме на холме, вдали от центра города, где веселится молодежь.
Не думай о сексе. Но и не удивляйся тому, что ты о нем думаешь.
Не верь своему бывшему мужу, когда он под напором эмоций позвонит тебе и предложит снова жениться на тебе. Если брак, основанный на любви, оказался столь недолгим, то брак, основанный на смерти, приведет к катастрофе.
Не избегай тех мест, где вы с мужем были счастливы, но и не ищи их намеренно.
Почаще выходи в сад, принимай солнечные ванны, мой посуду, поддерживай в доме порядок. Помогай сыну с домашними заданиями и не давай ему понять, что ждешь от него гораздо большего, чем другие родители от своих сыновей. Всегда вовремя отвози его к остановке школьного автобуса, всегда встречай его, когда автобус развозит учеников по домам.
Воздерживайся от излишних поцелуев. С пониманием относись к своей матери, и когда сын говорит, что он хочет навестить бабушку на летние каникулы, говори себе: «До лета еще так далеко».
Будь осторожна при общении с теми мужчинами, которых ты обожала, не позволяй себе оставаться с ними наедине. Будь осторожна и не оставайся наедине с мужчинами, которые восхищались Колином, или которых обожал сам Колин, чьи симпатии к тебе вполне искренни. Но и они в конечном итоге попытаются тебя трахнуть. И, вероятно, могут в этом преуспеть.
Не сосредоточивай всю свою жизнь целиком на сыне. Это – самый верный способ потерять его.
Всегда будь чем-нибудь занята. Только вот чем?
– Вы уверены, миссис Берк, что везде посмотрели? – спросил мистер Гринфилд, адвокат, к которому направил его агент Колина. Или, скорее, один из множества адвокатов, имена которых значились на табличках дверей юридических офисов в элегантном высотном здании в Беверли-Хиллз. Все владельцы написанных на табличках имен, казалось, в равной степени были озабочены возникшей перед ней проблемой – эти интеллигентные люди, хорошо и модно одетые, с городским лоском, одинаково улыбчивые и участливые, все в равной степени дорогостоящие и в равной степени не могущие ей помочь.
Мистер Гринфилд хотел было с сожалением вздохнуть, но сдержался. Моложавый мужчина в рубашке с накладным воротничком – свидетельство того, что он учился в юридической высшей школе на Восточном побережье, – в ярком галстуке-бабочке, чтобы показать, что сейчас он живет на Западе, в Калифорнии.
– Может, у вашего мужа были личные сейфы в банках, не припомните?
– Нет, не думаю, что они у него были. Он всегда был очень беспечен в таких вещах.
– Думаю, что он во многом проявлял свою беспечность, – не сдержавшись, сказал Гринфилд. – Как можно не оставить завещания…
– Но он же не знал, что умрет, – возразила она. – Он не болел ни одного дня за всю свою жизнь.
– Всегда легче иметь дело с людьми, которые предусматривают все возможности, – сказал мистер Гринфилд.
Гретхен была уверена, что он сам составляет собственные завещания со дня своего совершеннолетия. Мистер Гринфилд наконец позволил себе тяжело вздохнуть и произнес:
– С нашей стороны мы испробовали все возможности. Вы не поверите, миссис Берк, но ваш муж никогда не пользовался услугами постоянного юриста. Он поручал своему агенту составлять все контракты и, по его свидетельству, иногда не читая условий контракта, подписывал их. Во время развода со своей первой женой разрешил ее адвокату составить бракоразводное соглашение.
Гретхен никогда раньше не встречалась с бывшей миссис Берк, но теперь, после смерти Колина, она хорошо с ней познакомилась. Эта женщина была когда-то стюардессой, а потом манекенщицей, пылала страстной любовью к деньгам, но зарабатывать их самой – дело не только ее недостойное, но и просто унизительное. Она получала в качестве алиментов двадцать тысяч долларов в год. Незадолго до смерти Колина обратилась в суд с иском, чтобы увеличить эту сумму до сорока тысяч, так как доходы Колина после его переезда в Голливуд резко возросли. Она сожительствовала с каким-то молодым человеком в Нью-Йорке, Палм-бич, Солнечной долине, если только не путешествовала за границей, но замуж за него не собиралась. Один из пунктов договора, который Колину все же удалось вставить в бракоразводное соглашение, предусматривал лишение ее алиментов в случае заключения повторного брака. Либо она сама, либо ее адвокаты, продемонстрировав свои широчайшие знания законодательства, как федерального, так и штата Калифорния, сразу после похорон, на которые она не явилась, наложили арест на все банковские счета Колина и на его поместье, чтобы Гретхен не смогла продать дом.
Так как у нее не было отдельного банковского счета и она всегда обращалась за деньгами, когда возникала в них нужда, к Колину, и он поручал своему секретарю платить по всем ее счетам, то сейчас она оказалась без наличных денег и теперь целиком зависела от Рудольфа, который выделял ей средства на жизнь. После Колина не осталось никакой страховки, так как, считая страховые компании самыми большими грабителями в Америке, он никогда не обращался к их услугам. Поэтому ей и здесь ничего не светило. Так как катастрофа произошла исключительно по вине Колина – он врезался в дерево из-за собственной невнимательности, – более того, власти Лос-Анджелеса собирались обратиться в суд с целью возмещения ущерба, причиненного этому дереву, Гретхен не могла ни к кому обратиться за компенсацией.
– Мне необходимо уехать из этого дома, мистер Гринфилд, – сказала Гретхен.
Хуже всего ей приходилось здесь по вечерам. Ее изматывали эти шорохи в темных углах комнат. Она все время была настороже, все время ожидала – в любую минуту широко распахнется дверь, и в комнату войдет Колин, ругая актеров или оператора.
– Я вас очень хорошо понимаю, – ответил мистер Гринфилд. Он действительно был человек воспитанный. – Но если вы это сделаете, то бывшая жена вашего мужа, миссис Берк, обязательно найдет какие-нибудь основания, чтобы въехать в дом. У нее очень, очень хорошие адвокаты…– В голосе его чувствовалось профессиональное восхищение коллегами. Все владельцы имен на табличках одного элегантного высотного здания всегда отдавали должное владельцам имен на табличках на дверях другого элегантного высотного здания, расположенного от первого всего в одном квартале. – Если в законе есть лазейка, они ее отыщут непременно. Всегда можно такую лазейку найти, уверяю вас.
– Но только не для меня, – не скрывая своего отчаяния, сказала Гретхен.
– Это вопрос времени, миссис Берк. – В его голосе прозвучал упрек в ее адрес. – В этом деле ничего пока до конца не ясно, должен с сожалением отметить. Дом записан на имя вашего мужа, на него есть закладная, по ней должны быть сделаны выплаты. Размеры поместья точно не определены и не будут определены еще долгие годы. Мистер Берк получал очень большой процент от проката трех фильмов, снятых им в качестве режиссера, не считая постоянно растущего процентного дохода от продажи акций и гонораров, за прокат его картин за границей, а также за право экранизации пьес, к которым он в той или иной степени имел отношение.
Только одно перечисление всех этих трудностей, которые еще предстояло преодолеть до того, как папка с именем «Колин Берк» с надписью на ней «Дело закрыто» будет сдана в архив, доставляло мистеру Гринфилду величайшее наслаждение. Если бы закон не был таким сложным, таким запутанным, то он, Гринфилд, наверняка выбрал бы себе другую, еще более головоломную профессию.
– Нам придется прислушаться к мнениям экспертов, выслушать свидетельские показания официальных лиц киностудии, предусмотреть возможность взаимных уступок с обеих сторон. Не говоря уже о вполне реальной возможности других претензий в отношении поместья. Со стороны родственников умершего, например, которые имеют обыкновение иногда возникать при подобных ситуациях.
– У него есть только один брат, – сказала Гретхен, – и он заявил, что ни на что не претендует.
Брат Колина приезжал на кремацию. Худощавый молодой полковник ВВС, пилот истребителя, воевавший в Корее, он тут же живо забрал инициативу в свои руки, оттеснив в сторону даже Рудольфа. Это он настоял на отмене религиозной церемонии, сказал Гретхен, что когда они с братом обсуждали тему смерти, то оба решили, что хотят быть подвергнуты сожжению без всяких ритуалов. На следующий день после кремации он, наняв частный самолет, пролетел над Тихим океаном и развеял над ним прах своего брата. Он сказал Гретхен, что если ей что-то понадобится, пусть звонит, не стесняется. Но чем мог помочь этот прямодушный полковник ВВС несчастной вдове своего брата, запутавшейся в сетях законодательства? Разве что расстрелять бывшую миссис Берк с бреющего полета или разбомбить офис ее адвокатов?
Гретхен встала.
– Спасибо вам за все, мистер Гринфилд, – сказала она. – Извините, если я отняла у вас много времени.
– Ничего, ничего, – отозвался он, вставая вместе с ней и демонстрируя свою адвокатскую вежливость. – Я, естественно, буду держать вас в курсе дел.
Гринфилд проводил ее до двери офиса. Хотя на его лице ничего не отразилось, она была уверена, что он явно не одобрил ее бледно-голубое платье.
Она быстро прошла по проходу между рядами письменных столов, за которыми секретарши, не поднимая глаз, стучали, как автоматы, по клавишам пишущих машинок, перепечатывая набело тексты сделок, завещаний, судебных тяжб, повесток в суд, контрактов, апелляционных жалоб по поводу банкротства, закладных, кратких инструкций адвокату, предписаний о запретах, различных исков.
Будто отстукивают реквием памяти Колина Берка, с горечью подумала она. Изо дня в день.
На палубе было холодно, но Тому нравилось стоять здесь, наверху, одному, вглядываться в беспредельные серые волны Атлантики. Даже в свободное от вахты время он поднимался наверх и стоял часами, стоял при любой погоде, молча, не перебрасываясь ни словечком с вахтенным матросом, глядя, как нос парохода то погружается, то вздымается вверх в белом кружеве пены морской воды. Ему было хорошо одному, на него снисходило умиротворение, он старался ни о чем не думать, он не хотел думать, да и особой нужды в этом не было.
Их судно плавало под либерийским флагом, но за два рейса они ни разу и близко не подходили к берегам Либерии. Этот Пэппи, администратор отеля «Эгейский моряк», помог ему, как и говорил Шульц. Он снабдил его одеждой и отдал вещевой мешок одного старого моряка-норвежца, умершего в отеле, и устроил на пароход греческой компании «Элга Андерсен», перевозивший грузы из Хобокена в Роттердам, Альхесирас, Геную, Пирей. Томас за все время пребывания в Нью-Йорке ни разу не выходил из своего номера, а Пэппи сам приносил ему туда еду. Том объяснил, что ему ни к чему, чтобы его увидел кто-то из обслуживающего персонала и начал бы задавать ненужные вопросы. Вечером, перед выходом «Элги Андерсен» в море, Пэппи сам отвез его в порт Хобокен и не спускал с него глаз, пока он подписывал контракт. По-видимому, Шульц во время своей службы на торговом флоте в годы войны на самом деле оказал ему большую услугу.
«Элга» вышла в море на рассвете следующего дня, и теперь всем тем, кому не терпелось схватить Томми Джордаха, придется долго его искать.
Это судно водоизмещением десять тысяч тонн, типа «Либерти», было спущено со стапелей в 1943 году и, конечно, знавало лучшие времена. В погоне за быстро ощутимой прибылью владельцы передавали судно из рук в руки, и никто из них не делал серьезного ремонта – лишь бы оно держалось на плаву да двигалось. Корпус покрылся ракушками, двигатели натужно скрипели, его годами не красили, ржавчина отвоевывала все большую поверхность, кормежка была из рук вон плохой, а капитаном на нем был какой-то религиозный маньяк, который во время бури опускался на колени прямо на своем мостике и молился. Говорят, во время войны его списали на берег за симпатии к нацистам. У офицеров в карманах лежали паспорта, выданные в десятках разных стан, и большей частью это были такие «морские волки», которых списали с других судов за пьянство, профессиональную непригодность или воровство. Команда состояла из матросов всех стран, расположенных вдоль побережья Атлантики или Средиземного моря, среди них были греки, югославы, норвежцы, итальянцы, марокканцы, мексиканцы, американцы, и у большинства из них были такие липовые документы, которые не выдерживали даже беглой проверки. В кают-компании постоянно шла игра в покер, там то и дело вспыхивали драки, но офицеры благоразумно старались в эти разборки не вмешиваться.
Томас не участвовал ни в игре, ни в драках, говорил только в случае крайней необходимости, отвечал только на заданные вопросы и был в ладу с самим собой. Он чувствовал, что наконец нашел свое место на этой планете: ему нравилось бороздить неоглядные водные пространства земли; никаких забот о поддержании в норме своего веса, никаких ссор из-за дележа денег в конце каждого месяца, и теперь он не мочился по утрам кровью. Как-нибудь он отдаст Шульцу те сто пятьдесят долларов, которые получил от него в Лас-Вегасе. С процентами.
Он услышал за спиной шаги, но не обернулся.
– Предстоит веселая ночь, – сказал подошедший к нему человек. – Мы идем в самый центр шторма.
Томас недовольно буркнул что-то невразумительное. Он узнал голос молодого парня по имени Дуайер, родом со Среднего Запада, который порой сильно смахивал на педика. У него были острые резцы, как у кролика, и кличка была соответствующая – Кролик.
– Капитан, как всегда, молится на мостике, – продолжал Дуайер. – Знаешь, говорят, что у нас на борту есть священник, он хранит нас от плохой погоды.
Том молчал.
– Остается только надеяться, что шторм будет не очень сильным. Сколько таких вот посудин класса «Либерти» разламываются пополам при штормах. А как нас загрузили? Ты заметил крен на левый борт?
– Нет, не заметил.
– Присмотрись получше. Крен есть, это точно. Это твое первое плавание?
– Второе.
Дуайер подписал контракт в Саванне, куда «Элга Андерсен» зашла после первого плавания Тома, когда они возвращались домой.
– Это не судно, а чертова калоша. Я здесь только потому, что жду своего шанса.
Томас понимал, что Дуайер сказал это только для того, чтобы он у него спросил, какого шанса он здесь ждет, но он по-прежнему молча стоял, вглядываясь в мрачнеющий горизонт.
– Видишь ли, – продолжил Дуайер, отдавая себе отчет в том, что ему не разговорить Томаса. – У меня диплом третьего помощника капитана. На американских судах мне пришлось бы проплавать долгие годы, чтобы наконец добиться повышения. Но на такой посудине, как эта, с этим сбродом, а не офицерами… Один из них непременно свалится за борт, напившись в стельку, или его арестует полиция в ближайшем поту. И вот тогда у меня появляется шанс, сечешь?
Томас снова проворчал что-то невразумительное. Он, конечно, ничего не имел против Дуайера, но у него ничего не было и за.
– Ты не собираешься достать документы помощника? – спросил Дуайер.
– Пока об этом не думал.
Погода все ухудшалась, брызги воды теперь уже заливали нос судна, и Томас зарылся поглубже в бушлат. Под бушлатом у него был надет толстый голубой свитер-"водолазка". Этот норвежец, умерший в отеле «Эгейский моряк», был, вероятно, крупным мужчиной. Его одежда оказалась впору Томасу.
– Этим нужно заняться в первую очередь, – сказал Дуайер. – Я это понял в первый же день, когда ступил на палубу судна в первом своем плавании. Простому матросу, даже боцману в будущем ничего не светит. У них собачья жизнь, и они в пятьдесят лет превратятся в изможденных стариков. Даже на американских судах, с их профсоюзом, свежими фруктами и всем прочим. Тоже мне, большие дела, свежие фрукты. Самое главное – это уметь строить планы на будущее. Нужны полоски на рукаве. В следующий раз после нашего возвращения я поеду в Бостон, попытаюсь там сдать экзамен на второго помощника, получить корочки.
Томас с любопытством посмотрел на него. На нем – матросская белая шапочка, надвинутая на уши, желтая зюйдвестка, крепкие, новые, высокие рабочие ботинки на резиновой подошве. Низенький, похожий, скорее, на мальчика, вырядившегося на костюмированный бал в новую, с иголочки, опрятную морскую форменку. От ветра лицо его раскраснелось, но это лицо – не лицо мужчины, привыкшего к непогоде, а, скорее, девушки, непривычной к холоду, которая вдруг оказалась на морозе. Длинные черные ресницы над мягкими черными глазами. Казалось, в них застыл какой-то вопрос. Слишком большой рот со слишком полными подвижными губами. Он все время нервно то вытаскивал руки из карманов, то засовывал их обратно.
Боже, подумал Томас, вот для чего он подошел поговорить со мной, вот почему он всегда мне улыбается, когда проходит мимо. Лучше поставить этого ублюдка сразу на место.
– Ну, если ты такой у нас образованный, – грубо начал он, – с дипломом помощника капитана, то чего ты здесь делаешь вместе с нами, несчастными матросиками? Почему в белоснежной офицерской форме не танцуешь с какой-нибудь богатой наследницей на палубе совершающего круиз парохода?
– Я не пытаюсь доказать, что я выше вас всех, Джордах, – ответил Дуайер. – Честно. Просто иногда хочется с кем-то поговорить, а мы с тобой – одного возраста, к тому же ты американец, и у тебя есть чувство собственного достоинства. Я это сразу заметил. Чувство собственного достоинства. Все остальные на этом судне – просто животные. Они всегда надо мной потешаются, потому что я не такой, как они, у меня есть честолюбие, амбиции, и я не хочу играть с ними в их мошеннический покер. Ты, вероятно, это и сам заметил.
– Ничего я не заметил, – оборвал его Томас.
– Они думают, что я педик или еще кто, – продолжал Дуайер. – Ты это заметил?
– Нет, не заметил. – В кают-компанию Томас приходил только есть и в другое время там никогда не появлялся.
– Это просто какое-то проклятье. Точно так отнеслись ко мне, когда я пытался получить диплом третьего помощника капитана. Они посмотрели на мои документы, на рекомендации, потом, поговорив со мной, как-то странно посмотрели и сообщают – нет вакансий. Ах, а эти подозрительные взгляды. Я не педераст, Джордах, клянусь Богом.
– Нечего клясться передо мной, – ответил Томас. Эта беседа начинала ему действовать на нервы. Ему совсем не хотелось быть посвященным в чьи-либо секреты, кому-то сочувствовать из-за свалившихся на его голову неприятностей. Он хотел только одного – выполнять свою работу, плавать из одного порта в другой и бороздить моря в полном душевном одиночестве.
– Боже милосердный! К тому же я помолвлен, – закричал Дуайер. – Порывшись в заднем кармане брюк, он вытащил оттуда бумажник, а из него фотографию. – Нет, ты посмотри, – он сунул снимок под нос Томасу. – Вот я здесь со своей девушкой. Прошлым летом на пляже в Наррагансетте. – Красивая, белокурая, полненькая девушка, в купальнике, а рядом – Дуайер, в плотно облегающих бедра плавках, невысокого роста, но очень стройный, с хорошо развитой мускулатурой, как у боксера легчайшего веса.
Он в такой хорошей форме, что хоть сейчас на ринг, подумал Томас, но все равно это ничего не значит.
– Ну, похож я на педика? – спросил Дуайер. – А эта девушка похожа на такую, которая готова выйти замуж даже за гомика?
Несколько водяных брызг упало на фотографию.
– Лучше убери ее, – сказал Томас. – Вода испортит.
Дуайер, вытащив из кармана носовой платок, осторожно вытер снимок и снова засунул его в карман.
– Просто я хотел доказать тебе, – продолжал он, – что когда я пытаюсь поговорить с тобой, то не из-за этого.
– О'кей, – сказал Томас. – Теперь я знаю.
– Нужно все поставить на свои места, – задиристо сказал Дуайер. – Только и всего. – Резко повернувшись, он пошел прочь по временной дорожке из досок, положенных на цистерны с нефтепродуктами для центровки судна.
Лицо обожгло холодными водяными брызгами. Томас тряхнул головой. У каждого своя беда и заботы. Жизненными невзгодами можно набить до отказа трюм корабля. Но если каждый из этой чертовой команды будет подходить к нему и делиться своими несчастьями, то придется сигануть за борт, и дело с концом.
Он весь съежился, чтобы брызги не попадали в лицо, и теперь время от времени поднимал голову только для того, чтобы выполнять свои обязанности вахтенного – смотреть вперед.
Диплом помощника капитана, подумал он. Если зарабатывать себе на жизнь на море, то почему бы и нет? Нужно будет будто бы между прочим спросить у Дуайера, как ему удалось оформить все нужные бумаги? Неважно, гомик он или нормальный мужик.
Через Гибралтар они вошли в Средиземное море, но погода все ухудшалась. Капитан, несомненно, возносил молитвы на своем мостике Богу и Адольфу Гитлеру. Никто из офицеров не напился в стельку и не свалился за борт, а Дуайер так еще и не оказался на верхней ступеньке служебной лестницы. Томас с Дуайером сидели в старом отсеке для орудийного расчета на корме, за приклепанным к палубе железным столом. Зенитные орудия здесь давно сняли, но никто не позаботился о том, чтобы убрать и этот отсек. У передней стены, по крайней мере, десять писсуаров. Вероятно, у этих ребят из орудийного расчета, как только над головой слышался гул самолета, начиналось недержание мочи, подумал Томас.
Море сильно волновалось. При каждом взлете парохода вверх на волне из воды показывался винт, а вся корма дрожала и скрежетала. Дуайеру с Томасом каждый раз приходилось хватать бумаги и книги, придерживать расстеленные на столе морские карты, чтобы они не оказались на полу. Этот отсек для орудийной прислуги был единственным местом на судне, где можно было уединиться, чтобы поработать. Они ежедневно выкраивали по два часа на занятия, и Томас, который никогда в школе не обращал внимания на учебу, вдруг, к своему великому удивлению, заметил, как быстро он все схватывает от Дуайера: навигация, чтение показаний секстанта, звездные карты, правила погрузки судна – в общем, все те предметы, которые он должен знать назубок, когда пойдет сдавать экзамены на третьего помощника капитана. Удивляло его и другое: ему нравились эти занятия. Он размышлял об этом, лежа на своей койке, когда был свободен от вахты, слушая храп двух его товарищей – матросов, живших с ним в одной каюте, и постепенно осознавал, почему с ним произошла такая перемена. Дело не только в возрасте. Он по-прежнему ничего не читал, даже газет, даже спортивных страниц. Морские карты, технические проспекты, чертежи двигателей, различные формулы – вот это интересно, теперь это его отдушина. Наконец-то он ее обрел.
Дуайеру в своей жизни пришлось работать не только матросом на палубе, но и внизу, в машинном отделении. Он неплохо разбирался в инженерном деле, а опыт работы в гараже помогал Томасу лучше понять то, что объяснял ему Дуайер.
Дуайер вырос на берегах озера Верхнее1 и сызмальства ходил под парусом на маленьких лодках. После окончания средней школы он автостопом добрался до Нью-Йорка, там пошел в порт и подолгу наблюдал, как в него входят пароходы и выходят из него. А потом нанялся палубным матросом на один каботажный танкер. Что бы с ним впоследствии ни случилось, ничто не могло отбить у него вкус к морской жизни, сбить его восторг, испытываемый перед морем.
Он никогда не расспрашивал Томаса о его прошлой жизни, а Томас сам ничего ему о себе не рассказывал. Томасу вдруг стал нравиться этот невысокий парнишка, и он не понимал почему. Может, из чувства благодарности за обучение?
– В один прекрасный день, – говорил Дуайер, пытаясь перехватить сползавшую со стола карту, – и у тебя, и у меня будет свой корабль. Капитан Джордах, капитан Дуайер приветствует вас и просит оказать ему честь и подняться на борт его корабля.
– Да, – подхватил Томас. – Я тоже это предвижу.
– Особенно если вдруг начнется война, – говорил Дуайер. – Ну, конечно, не большая, не такая, как Вторая мировая, когда, чтобы стать капитаном какого-то боевого корабля, достаточно уметь преодолеть под парусом на шлюпке озеро в Сентрал-парке. Такая маленькая война, как, скажем, в Корее. Ты и представить себе не можешь, сколько денег огребли эти ребята. Зарплата в условиях боевых действий, прочие различные выплаты, все такое. А сколько парней, которые не отрывали свой зад от правого борта, вдруг стали командовать боевыми кораблями. Да, черт побери, если только Америка ввяжется где-нибудь в войну, а мы с тобой окажемся к этому готовы, то и представить себе трудно, как высоко мы взлетим.
– Прибереги свои мечты, нечего их разбазаривать, – останавливал его Томас. – Лучше вернемся к занятиям.
Они оба склонялись над картой.
Эта идея пришла Томасу, когда они стояли в Марселе. Уже почти в полночь они с Дуайером в Старой гавани обедали в небольшом ресторанчике, готовящем блюда из морской живности. Томас вдруг осознал, что они не где-нибудь, а на юге Франции. Они по этому поводу выпили три бутылки розового вина, потому что они были на Лазурном берегу, хотя, конечно, Марсель никак не назовешь Меккой для туристов. Их «Элга Андерсен» должна была поднять якорь в пять утра, и нужно быть на борту до этого часа – на остальное им наплевать.
После обеда, или скорее ужина, они погуляли в районе порта, заглянув в несколько баров. Последней их остановкой стал небольшой темный бар неподалеку от Канэбьер. Там играл автоматический проигрыватель, а несколько толстых проституток ожидали, когда кто-нибудь предложит им бесплатную выпивку. Томас был не прочь поиметь девушку, но вид у этих проституток был какой-то неопрятный, наверняка шлюхи с гонореей, и к тому же они никак не вязались с его представлениями образа дамы, с которой стоило трахнуться на южном побережье Франции.
Сидя за столиком у стены, то и дело поднося к губам стакан с вином, Томас, словно сквозь легкую пелену тумана, разглядывал жирные ляжки проституток, выглядывающие из-под крикливых, якобы шелковых платьев. Он с тоской вспоминал самые счастливые десять дней своей жизни, те славные денечки, которые он провел в Каннах с этой бесноватой англичанкой, обожавшей драгоценные украшения.
– Послушай, – сказал он Дуайеру, сидевшему напротив и потягивавшему из кружки пиво. – У меня появилась идея.
– Что такое? – не расслышал Дуайер. Он испуганно, краем глаза, посматривал на этих девиц, опасаясь, как бы одна из них не подошла к нему, не села рядом, положив ему руку на колено. Правда, вечером он сам предложил Томасу снять проститутку, чтобы окончательно, раз и навсегда доказать Томасу, что он – не педик, но Томас не стал его поощрять – для чего все эти доказательства. Ему наплевать, педик Дуайер или нет. В любом случае он ему ничего не докажет, так как он знал немало педиков, которые еще и трахали девушек.
– Что такое? – повторил он. – По-моему, ты сказал, что у тебя есть какая-то идея.
– Да, идея. Идея. Давай слиняем с этого затраханного судна.
– Ты что, с ума сошел? Что мы будем делать в Марселе без нашего судна? Нас посадят в тюрьму.
– Никто нас не посадит, – успокоил его Томас. – Я же не сказал, что насовсем. Какой следующий порт по маршруту? Генуя. Я прав?
– Да, Генуя, ты прав, – неохотно откликнулся Дуайер.
– Ну, сядем на него там, в Генуе, – предложил Том. – Скажем, напились, заснули, не могли проснуться, проспали. Когда проснулись, судна и след простыл. Ну, вычтут у нас за несколько дней прогула из зарплаты. Больше сделать ничего не смогут, руки коротки. После Генуи судно возвращается прямиком в Хобокен, так?
– Ну, так.
– Я не желаю больше плавать на этой посудине, в любом случае. В Нью-Йорке мы найдем для себя что-нибудь получше.
– Хорошо. Но что мы будем делать до того, как доберемся до Генуи? – спросил с тревогой в голосе Дуайер.
– Путешествовать. Мы с тобой совершим большое путешествие, – сказал Томас. – Мы сядем на поезд и поедем в Канны. Пристанище миллионеров, как пишут об этом курортном городке в газетах. Я был там. Это было такое чудесное время, больше такого не будет никогда в жизни. Полежим на пляже, найдем женщин. Жалованье у нас в кармане…
– Но я коплю деньги! – возразил Дуайер.
– Нужно пожить, пожить немного вволю, – неторопливо говорил Томас.
Теперь, когда соблазнительные Канны так близко, так доступны, ждут его, он, Томас, и представить себе не мог, что вернется на это мрачное судно, будет снова стоять вахты, отдирать краску, жрать тухлую капусту.
– Но у меня с собой нет даже зубной щетки, – сопротивлялся Дуайер.
– Я куплю тебе щетку, не волнуйся. Послушай, ты все время мне твердишь, какой ты великий моряк, как ты ходил под парусом на рыбачьей плоскодонке еще совсем мальчишкой на озере Верхнее.
– Ну какое отношение имеет озеро Верхнее к Каннам?
– Матросик, – перед ним стояла одна из шлюх из бара в платье, расшитом стеклярусом, открывающим почти всю ее грудь. – Матросик, не хочешь ли угостить милую леди маленьким стаканчиком, а потом здорово повеселиться с ней?
– Пошла отсюда вон! – рявкнул Томас.
– Salаud!1 – довольно любезно отреагировала она, и, засверкав переливчатым стеклярусом, отошла к музыкальному автомату.
– Ты хочешь знать, какое отношение озеро Верхнее имеет к Каннам? – переспросил Том. – Я скажу тебе. Ты ведь смышленый, ловкий морячок, плавающий по озеру Верхнее…
– Ну, я…
– Разве не так?
– Послушай, Томми, ради бога, – сказал Дуайер. – Я ведь никогда не говорил, что я был Христофором Колумбом или кем-то вроде этого мореплавателя. Я говорил, что я водил под парусом рыбацкую плоскодонку, когда был мальчишкой, а потом работал на маленьких прогулочных пароходиках и…
– Значит, ты умеешь управлять лодкой? Могу я такое предположить, или я ошибаюсь?
– Конечно, я умею управлять небольшими парусными лодками, – в который раз признался Дуайер. – И все же я не…
– На пляже в Каннах, – сказал Томас, – множество парусных лодок, которые можно брать напрокат на час или больше. Мне хочется самому, собственными глазами, увидеть, на что ты способен. Ты, конечно, силен в теории, разбираешься в морских картах, учебниках по мореплаванию. Очень хорошо. Я хочу сам увидеть, как ты управляешь лодкой, как ты ее выводишь из гавани в море, потом возвращаешься в гавань. Или же я опять должен принимать все твои слова на веру, как и твои утверждения, что ты не педик?
– Томми, брось! – обиделся Дуайер.
– Ты ведь и меня можешь научить этому искусству, – не сдавался Томас. – А я хочу перенимать морскую науку только у настоящего моряка. Ну да ладно, если ты такой трус и боишься поехать со мной в Канны, я поеду один. Возвращайся на судно, будь паинькой.
– О'кей, – сказал Дуайер. – Я никогда ничего подобного прежде не делал. Но теперь я это сделаю. К черту это вонючее судно! – Он допил до конца пиво.
– У нас будет грандиозное путешествие, – резюмировал Томас.
Путешествие не было таким же великолепным, как предыдущее, незабываемое. Потому что рядом с ним был Дуайер, а не бесноватая англичанка, любительница драгоценностей. Но все же – грех жаловаться. Все же куда лучше, чем стоять вахты на «Элге Андерсен», жрать болтанку и спать в грязной, похожей на нору каюте вместе с двумя отчаянно храпящими по ночам марокканцами.
За улицей Антиб они нашли неплохой дешевый отель, каждый день ходили купаться на пляж, хотя стояла уже осень, и вода была такой холодной, что в ней можно было выдержать совсем недолго. Те же белые высокие многоэтажные здания, то же розовое вино, то же голубое небо, те же большие яхты в бухте. И не нужно беспокоиться о поддержании нормального веса или о встрече с французским боксером-убийцей, когда отпуск подойдет к концу.
Они взяли напрокат небольшой парусник, и Томас убедился, что Дуайер ему не лгал, – он на самом деле превосходно управлял маленькими лодками. Всего за пару дней он многому научил Томаса, и он теперь знал, как нужно ставить лодку на мертвый якорь со спущенным парусом, и это у него получалось девять раз из десяти.
Большую часть времени, однако, они проводили, гуляя в районе бухты. Они медленно прохаживались мимо пирсов, любуясь шлюпками, шхунами, большими яхтами, моторными лодками. Все они пока стояли на берегу, их обрабатывали наждаком, конопатили, покрывали лаком, драили до блеска – готовили к предстоящему летнему сезону.
– Боже, – сказал Томас, – в мире такая уйма денег, а у нас в карманах пусто.
Они нашли бар на Сен-Пьер, где завсегдатаями были матросы и капитаны маленьких прогулочных пароходиков, на которых так любят кататься пассажиры. Среди них были англичане, а многие пассажиры немного говорили по-английски. Томас и Дуайер при любом удобном случае с удовольствием вступали с ними в разговоры. Судя по всему, никто из них не надрывался на работе, и бар в любой час дня был заполнен, по крайней мере, наполовину. Они научились пить анисовый ликер, потому что все его здесь пили и он стоил дешево. Они так и не нашли девушек для легкой интрижки, а тех, которые предлагали свои услуги, не выходя из автомобилей, на улице Круазетт или за портом, стоили кучу денег. Однако впервые в жизни Томас не расстраивался из-за того, что ему приходится обходиться без женской компании. Им обоим вполне хватало впечатлений от бухты, представлений о жизни, связанной с морскими круизами, представлений о мужчинах, живущих и путешествующих на красивых яхтах. Чего еще нужно? Никакого тебе надоедающего босса. С наступлением лета они сами превращаются в важных «шишек», занимая свое привычное место у рулевого колеса на яхте стоимостью сто тысяч долларов, совершающих регулярные круизы в Сен-Тропез, Монте-Карло и остров Капри. Они входят в бухту, а сотни красивых девушек в купальниках украшают палубы их яхт, у них, конечно, водятся деньжата. Кроме своего жалованья, они получают взятки от судовладельцев, от судоверфей за подтасованные отчеты о расходах. Они ели и пили, как короли, а те, кто постарше, отнюдь не становились все большими трезвенниками.
– Эти ребята, – сказал с завистью Том после четырехдневного пребывания в городе, – решили для себя все проблемы Вселенной.
Ему даже приходила в голову мысль навсегда покинуть «Элгу Андерсен», попытаться найти работу на одной из прогулочных яхт на всех лето, но, как выяснилось, если ты не имеешь лицензии капитана, то тебя могут нанять всего лишь на три-четыре месяца, ну а остальное время года ты свободен, можешь, так сказать, гулять. Как ни любил он Канны, но перспектива голодать в этом городе восемь месяцев в году его, конечно, не привлекала. Все эти муки только ради того, чтобы жить здесь?
Дуайера тоже все это сильно озадачивало, может, даже больше, чем Томаса. Хотя он и не был никогда прежде в Каннах, он любовался всю жизнь лодками, и всегда был рядом с ними. То, что стало открытием для Томаса в зрелом возрасте, для него, Дуайера, было лишь напоминанием о тех неподражаемых удовольствиях, которые он испытал в своем детстве.
В баре частенько бывал один англичанин по имени Дженнингс, смуглый человек невысокого роста, с седыми волосами. Во время войны он служил в британском военно-морском флоте, и сейчас был владельцем, именно владельцем, яхты длиной шестьдесят футов, с пятью каютами. Она, конечно, старая и с причудами, как его мать, рассказывал он, но он знал ее как свои пять пальцев и, ловко ее «уговаривая», ходит на ней по всему Средиземноморью: на Мальту, в Грецию, на Сицилию, вначале как капитан яхты, сдаваемой внаем. У него в Каннах был свой агент, который занимался для него фрахтом, удерживая за свои услуги десять процентов суммы от сделки. Ему сильно повезло, признался Дженнингс. Владелец яхты ненавидел свою жену. Перед смертью, назло жене, он завещал яхту Дженнингсу. Но на подобные случаи в жизни, конечно, рассчитывать нельзя.
Дженнингс самодовольно потягивал анисовку. Его моторная яхта «Гертруда 2», приземистая, чистая и, по-видимому, весьма удобная, стояла на приколе на зиму прямо перед баром, через улицу, и Дженнингс, не оставляя стакана, бросал на нее то и дело нежные, любовные взгляды, – все хорошее должно быть под рукой.
– Какая замечательная жизнь, когда есть своя яхта, должен вам, янки, сказать со всей искренностью. Не нужно надрываться за пару шиллингов в день, таская на горбу тяжести в ливерпульских доках или исходить кровавым потом, смазывая двигатели на какой-нибудь посудине в Северном море, которую там носят по волнам холодные ветры. Я уж не говорю о климате и о налогах. – Он широким жестом руки указал на частокол высоких, с позолоченными неярким солнцем верхушками мачт парусников, стоящих на якоре у пирса. – Вот он, благодатный простор для богача!
– Позвольте задать вам один вопрос, Дженнингс, – сказал Том. Раз он платит за выпивку, то имеет право и задавать вопросы. – Скажите, сколько может стоить яхта приличных размеров, типа вашей, чтобы начать с ней такой бизнес?
Дженнингс зажег трубку, запыхал ею, размышляя над заданным вопросом. Он никогда не спешил, этот Дженнингс. Он уже не служит в британском флоте, не работает грузчиком в доках, поблизости нет ни десятника, ни помощника капитана, кто бы мог заорать на него. У него теперь полно свободного времени, чтобы поразмыслить обо всем основательно.
– Да-а, трудный вопрос вы задали мне, янки, – наконец сказал он. – Яхты похожи на женщин – одни вам достаются дорого, другие – по дешевке, но их цена не может никогда сравниться с получаемым от них удовольствием, – засмеялся он, оценивая собственную шутку, отражающую его чисто земные интересы.
– Ну, минимум, – продолжал настаивать Томас, – назовите минимум.
Дженнингс, почесав в затылке, допил анисовку. Томас заказал еще по одной всем.
– Все дело в везении, – объяснил Дженнингс. – Я знаю людей, которые, не задумываясь, выкладывали на бочку сто тысяч фунтов стерлингов за яхты, созданные лучшими корабельными инженерами, построенные на лучших верфях Голландии или Великобритании, со стальным корпусом, с палубами из тикового дерева, со всеми последними новшествами на борту: радаром, электрифицированными туалетами, кондиционерами, автопилотом, но удача покидала их, они проклинали потом тот день, когда спустили эту проклятую игрушку на воду, и теперь были готовы загнать ее кому угодно за ящик виски, но охотников на такую сделку, как назло, не находится.
– У нас нет таких денег: сто тысяч фунтов стерлингов, – коротко бросил Томас.
– Мы? – переспросил явно озадаченный Дуайер. – Что ты хочешь сказать? Кто это – «мы»?
– Заткнись, – одернул его Томас. – Но ваша яхта ведь не стоит сто тысяч фунтов стерлингов, – обратился он тут же к Дженнингсу.
– Конечно нет, – ответил он, – я никогда и не говорил этого.
– Я спрашиваю о разумной цене, – уточнил Томас.
– Разумная – не то слово, когда речь заходит о яхтах, – сказал Дженнингс. Он уже начинал действовать на нервы Томасу. – То, что кажется вполне разумным одному, другому представляется чистым безумием, если, конечно, вы понимаете, о чем я говорю. Все дело в везении, как я уже сказал. Предположим, у человека есть хорошенькая, уютная маленькая яхта, за которую он заплатил двадцать или, может, тридцать тысяч фунтов, но, оказывается, что его жену на яхте постоянно укачивает; или целый год у него оказался неудачным, и кредиторы гоняются за ним, дыша ему в затылок; или выдался штормовой сезон – опасный для круизного плавания, или произошел спад на рынке; или вполне вероятным может оказаться, что коммунисты захватят Италию или Францию; или вдруг разразится война; или его выслеживают налоговые инспектора: может, он не сообщил, что купил свою яхту на деньги, снятые с никому не известного счета в Швейцарии, так что он прижат, лихорадочно ищет выход, причем ему нужно покончить со всем этим поскорее, но оказывается, на этой неделе, когда ему непременно нужно избавиться от своей злополучной яхты, не находится на нее покупателя, хоть тресни… Вы следите за моей мыслью, янки?
– Да, – протянул Томас. – Ничего не нужно рисовать для ясности.
– Итак, он приходит в отчаяние, – продолжал Дженнингс. – Может, ему нужно к понедельнику во что бы то ни стало раздобыть пять тысяч гиней. А в это время, если вы вдруг оказываетесь рядом с пятью тысячами гиней в кармане…
– Что такое гинея? – спросил Дуайер.
– Пять тысяч гиней – это пятнадцать тысяч баксов, – объяснил ему Томас. – Так?
– Приблизительно, – сказал Дженнингс и продолжал: – Или вдруг вам стало известно, что какое-то морское судно выставлено на аукцион, или какое-то судно конфисковано за контрабанду таможней. Разумеется, такие суда требуют переделки, но если вы – мастер на все руки, вы не заплатите этим грабителям на верфях, чтобы они сделали вашу работу за вас: никогда не доверяйте ни одному французу на Лазурном берегу, особенно тем, которые живут в прибрежной части города, – они обдерут вас как липку – ну, тогда, если вы, конечно, будете внимательно поглядывать по сторонам, пересчитывать свои денежки каждый вечер, то, если повезет и если вам удастся найти таких людей, которые доверяют вам и готовы до конца летнего сезона выделить вам кредит на содержание яхты и закупку провизии, то считайте, что дело в шляпе, и вы можете отправляться в свой первый рейс на яхте, за которую уплатите всего-навсего восемь – десять фунтов стерлингов.
– Восемь – десять фунтов стерлингов, – задумчиво повторил Дуайер. – С таким же успехом можно назвать восемь – десять миллионов долларов.
– Заткнись, – оборвал его Томас. – Всегда есть способы заработать деньги.
– Да ну? Каким же образом? – насмешливо спросил Дуайер.
– Я сказал, всегда есть способы. Однажды за один вечер я заработал пять тысяч баксов.
Впервые с тех пор как Томас покинул гостиницу «Эгейская» он проговорился о своем прошлом, и тут же сильно пожалел об этом.
– И как же это?
– Это неважно, – резко ответил он. Снова повернулся к Дженнингсу: – Не сделаете для меня одно одолжение?
– Все, что в моих силах. При условии, что мне не придется потратиться, – фыркнул старый моряк, владелец большой яхты, восседающий на вершине всей этой пирамиды, хитроумный отставник британского военно-морского флота, сумевший пережить войну, выбиться из нищеты, большой любитель анисовки, старый просоленный «морской волк», которого никому не одурачить.
– Если услышите что-нибудь, – сказал Томас, – о продаже хорошей, дешевой яхты, то дайте знать. Идет?
– Буду рад вам услужить, янки, – сказал Дженнингс. – Дайте мне ваш адресок.
Томас колебался, не зная, как ему сейчас поступить. У него не было никакого другого адреса, кроме гостиницы «Эгейская» в Нью-Йорке, и он был известен только одному человеку – его матери. До драки с Куэйлсом он довольно часто навещал ее, правда, прежде убедившись, что там не будет Рудольфа, и он случайно не столкнется с братом. Потом он писал ей из портов, куда заходил их пароход, посылал наборы красивых открыток, чтобы создать у старухи впечатление, что дела у него идут хорошо. После своего первого плавания он обнаружил в своем номере в отеле целую связку писем от нее. Вся беда с ее письмами заключалась в том, что она в каждом письме требовала от него, чтобы ей привезли внука, а Томас опасался связываться с Терезой, он сам не мог повидать своего сына. Он скучал не по Америке, а только по сыну.
– Давай адрес, парень, – повторил Дженнингс.
– Дай ему свой адрес, – сказал Томас Дуайеру. Он получал свою почту в штабе общенационального профсоюза торгового флота в Нью-Йорке. Его, Дуайера, никто не выслеживал.
– Когда ты прекратишь мечтать, Томас? – спросил Дуайер.
– Делай, как я сказал.
Дуайер, пожав плечами, написал на клочке бумаги свой адрес, отдал его Дженнингсу. Почерк у него был прямой, разборчивый, аккуратный. Он будет хорошо вести бортовой журнал, этот третий помощник капитана Дуайер. Ну, если только дождется своего шанса.
Дженнингс положил бумажку с адресом в свой старый, потрескавшийся кожаный бумажник.
– Буду держать ухо востро, – пообещал он.
Томас заплатил, и они с Дуайером пошли вдоль пирса, как обычно разглядывая яхты. Они шли молча, не торопясь. Томас чувствовал, что Дуайер украдкой то и дело поглядывает на него.
– Сколько у тебя денег? – спросил Томас, когда они подошли к границе бухты, где к пристани канатами были привязаны рыбачьи шхуны с ацетиленовыми лампами на корме. На пристани сушились разложенные сети.
– Сколько у меня денег? – запальчиво переспросил Дуайер. – Нет и сотни. Этого достаточно, чтобы купить одну миллионную часть океанского лайнера.
– Я не спрашиваю, сколько у тебя в кармане, я говорю вообще. Ты же говорил, что копишь.
– Если ты думаешь, что их у меня вполне достаточно для твоего безумного плана…
– Я спрашиваю, сколько у тебя денег. В банке.
– Две тысячи двести долларов, – неохотно ответил Дуайер. – В банке. Послушай, Томас, прекрати дергаться, нам никогда…
– Послушай, что я тебе скажу, и это только между нами: в один прекрасный день у нас будет собственная яхта. Вот в этом самом порту. Какой благодатный простор для богача, как выразился этот англичанин. Деньги мы как-нибудь достанем.
– Но я не собираюсь ради этого идти на преступление, – испугался Дуайер. – Я никогда в своей жизни не совершал преступления и не пойду на преступление сейчас.
– Кто говорит о преступлении? – спросил Томас. Хотя, конечно, такая мысль промелькнула у него в голове. Дуайер вполне мог считать преступниками многих из тех, с которыми ему, Томасу, приходилось сталкиваться за годы, проведенные на ринге. Они разгуливали в дорогих, двухсотдолларовых костюмах, разъезжали на больших автомобилях, их всегда окружали красивые, дорогие проститутки, все всегда были с ними подчеркнуто вежливы, все всегда были рады их видеть: копы, политики, бизнесмены, кинозвезды. Они ничем не отличались от других. В них не было ничего особенного. Преступление – это один из способов заработать лишний доллар. Может, самый легкий способ.
Для чего ему пугать Дуайера? Только не сейчас. Если все выгорит, то он ему понадобится, чтобы управлять яхтой. Одному не справиться. Пока не справиться. А Томас не был идиотом.
«Когда-нибудь», – сказал он себе, когда они с Дуайером проходили мимо стариков, катавших шары на набережной. За их спинами простиралась бухта, надежно укрытое водное пространство, заполненное вереницами сияющих на солнце яхт, пароходов, стоимостью в миллионы долларов. Последний раз, когда он был здесь, он поклялся вернуться. Вот он вернулся. И он вернется еще раз. Когда-нибудь.
На следующий день, рано утром, они сели в поезд, отправляющийся в Геную. Они оставили в запасе один день, чтобы остановиться в Монте-Карло. Может, им повезет в рулетку в казино.
Если в эту минуту Томас оказался бы на противоположном конце перрона, то он увидел бы, как из поезда из Парижа выходит его брат Рудольф с красивой, стройной молодой девушкой, а за ними несут их багаж – кучу новеньких чемоданов.
Джин и Рудольф вышли на привокзальную площадь. В глаза сразу бросилась вывеска агентства «Херц»1.
– Вон их агент и наша машина, – сказал Рудольф.
Портье в отеле в Париже позаботился обо всем на свете: о билетах в театр, лимузине для поездки по замкам Луары, о столиках в десяти разных ресторанах, о местах в оперу и на скачки в Лоншаме. Пораженная его стараниями Джин заметила: «У каждой четы новобрачных должен быть свой портье в Париже».
Носильщик, пошатываясь, донес их тяжелый багаж до автомобиля. Получив чаевые, он улыбнулся, хотя сразу было видно, что они американцы. В газетах писали, что в этом году французы американцам не улыбаются. Представитель агентства «Херц» начал было говорить с ними по-английски, но Рудольф заговорил по-французски, главным образом ради того, чтобы позабавить Джин, и с последними формальностями по поводу проката автомобиля «пежо» с открытым верхом было покончено на языке Расина. Рудольф купил мишленовскую туристическую карту Приморских Альп1 еще в Париже, и, сверившись с ней, рванул с места. Лучи теплого средиземноморского солнца освещали их непокрытые головы. Они проехали через белый город, вдоль кромки моря, через Гольф-Жуан, где некогда высадился Наполеон, через Жуан-де-Пэн, с его большими, еще в предсезонной спячке отелями, к отелю «Дю Кап», с изящными четкими очертаниями, фасадом кремового цвета, сверкающим своим великолепием на красивом зеленом холме среди высоких сосен.
Менеджер проводил их в апартаменты с балконом, с которого открывался прекрасный вид на спокойное голубое море ниже пригостиничного парка. Рудольф довольно холодно сказал:
– Все очень хорошо, благодарю вас.
С большим трудом он сдержался, не расплылся в широкой идиотской улыбке, глядя на все со стороны: на себя, Джин, менеджера. Как хорошо все мы разыгрываем свои роли в этом древнем, как мир, спектакле-мечте, подумал он. Только сейчас это была не мечта, а реальность. Большие, роскошно меблированные апартаменты. Здесь, казалось, и воздух был свежее и слаще. Менеджер, не просто менеджер, а такой, какого и трудно себе представить, да и сам Рудольф – куда богаче, куда сдержаннее и холоднее, куда лучше одет, чем тогда, когда в детстве предавался своим фантазиям; Джин в плотно облегающем фигуру парижском костюме куда красивее, чем та девушка из мечты, которая выходила на балкон, с которого открывался чудный вид на море, и нежно целовала его. Юношеские фантазии!
Менеджер, не переставая кланяться, вышел из номера. Носильщики разложили чемоданы на складных стульях в их гигантской спальне.
Серьезный, реальный человек с серьезной, реальной женой, он сказал:
– Выйдем на балкон.
Они вышли на балкон, и там, ярко освещенные полуденным солнцем, стали целоваться.
Их брак чуть было вообще не расстроился. Джин долго колебалась, не говорила ни «да», ни «нет». Каждый раз, когда он с ней встречался, он был готов предъявить ей ультиматум, но их встречи были крайне редкими, что было для него настоящими танталовыми муками. Его постоянно удерживала работа в Уитби и Порт-Филипе, и, когда он приезжал в Нью-Йорк, сидевшая на телефоне секретарша часто сообщала, что звонила Джин и предупредила, что ее не будет в городе, она уезжала снимать очередной репортаж. Однажды вечером он после спектакля увидел ее в ресторане с низеньким молодым человеком, с глазами-бусинками, с длинной гривой сальных волос и жесткой щетиной недельной давности на подбородке. В следующий раз, когда они встретились, он спросил ее, кто этот парень, и Джин, ничуть не смутившись, ответила, что это тот самый парень, с которым у нее был роман. На его вопрос, спит ли она еще с ним, Джин резко ответила, что, мол, это не его дело.
Какое все же унижение для него, Рудольфа, конкурировать с таким неопрятным типом. Ему не стало легче, когда Джин сказала, что это один из самых знаменитых, самых модных фотографов в стране. Тогда он разозлился и ушел от нее, решив не звонить первым, и ждал, когда она ему позвонит, она не звонила, и он, не выдержав мучений, сам позвонил ей, поклявшись себе, что только будет спать с ней, но ни за что на ней не женится.
Все его представления о своем собственном достоинстве сильно поколебались из-за такого равнодушия и наплевательского отношения к нему Джин. Только когда они оказывались в постели, она приводила его в восторг, как, судя по всему, и он ее. Только тогда он испытывал облегчение, отделывался от мрачного ощущения, что такая любовная связь унижает его достоинство. Его приятели в один голос утверждали, что все девушки одинаковы, они только и думают о том, чтобы поскорее выскочить замуж, и для этого все средства хороши. Чего же недостает в его характере, в его любовном опыте, в его сексуальной притягательности, вызывающей желание? Почему обе девушки, которым он сделал предложение, его отвергли?
Вирджиния Калдервуд только больше и больше запутывала дело. Ее отец прислушался к совету Рудольфа, отправил дочь в Нью-Йорк на курсы секретарей.
Только непонятно, когда она училась печатать на машинке и овладевала стенографией, потому что, когда Рудольф приезжал в Нью-Йорк и жил там в своей квартире, то в какое бы время он ни возвращался домой, всегда видел ее поблизости: то она пряталась в подъезде дома напротив, то делала вид, что прогуливается по улице. Она звонила ему по ночам, иногда по три, четыре раза, и самозабвенно бормотала в трубку: «Руди, я люблю тебя, я люблю тебя. Полюби меня, Руди, прошу тебя».
Чтобы избежать встреч с ней, он теперь, приезжая в Нью-Йорк, останавливался в разных отелях, но Джин по каким-то причинам наотрез отказывалась приходить к нему в отель, и таким образом он лишался и секса. Джин по-прежнему не разрешала ему звонить ей домой, и он до сих пор не видел комнату, в которой она живет, не видел ее подругу по квартире.
Вирджиния присылала ему длинные письма, приводившие его в ужас своими откровенными признаниями о ее сексуальном томлении. Она писала свои письма прозой, явно заимствованной из книг Генри Миллера, которого, по-видимому, старательно штудировала. Она посылала письма ему домой в Уитби, на его квартиру в Нью-Йорке, в главный его офис в торговом центре, и если бы одна из его секретарш случайно, по неосторожности, вскрыла хотя бы одно из них, старик Калдервуд перестал бы с ним разговаривать навсегда.
Рудольф рассказал Джин о Вирджинии, но она лишь засмеялась:
– Ах, какой же ты несчастненький, как плохо быть таким смазливым.
Однажды, когда они поздно вечером возвращались в его квартиру, он увидел Вирджинию, маячившую в темном подъезде напротив. Джин хотела подойти к ней и пригласить ее к нему выпить. Конечно, назло ему!
Все эти личные неурядицы, вполне естественно, отражались на его работе. Теперь ему приходилось перечитывать самые простые доклады по три или даже четыре раза, чтобы удержать их в голове. По ночам он плохо спал, метался, просыпался усталым. Впервые в жизни у него на подбородке высыпали прыщи.
На одной вечеринке в Нью-Йорке он встретил блондинку с пышной грудью. Около нее весь вечер увивались трое мужиков, но она ясно дала ему понять, что предпочитает уехать с ним. Он привез ее к себе, в район Восьмидесятых Восточных улиц, неподалеку от Пятой авеню. Она рассказала ему, что она богата, разведена, но, по существу, так одинока и так устала от преследований мужчин в Нью-Йорке и что находит его обалденно сексапильным (его покоробило такое ее выражение). После первого бокала вина они легли в кровать, и вдруг в самый ответственный момент его мужское естество отказало ему. Он вылез из бесполезной для него сейчас постели, сопровождаемый взрывом хриплого смеха партнерши.
– Тот день, когда ты приехала в Порт-Филип, чтобы сделать свои снимки, – сказал Рудольф Джин, – стал роковым в моей жизни.
Он названивал ей целый день, раз десять, двенадцать, но ему никто не отвечал. Он сидел, расстроенный, безутешный в своей гостиной. Еще раз, решил он, и если ее не окажется дома, пойду и просто напьюсь, стану приставать к женщинам, устрою драку в баре, а если увижу поблизости Вирджинию Калдервуд, то притащу в квартиру, хорошенько трахну ее, потом позвоню в психушку – пусть приезжают санитары со смирительными рубашками и забирают в психушку обоих.
Один гудок, второй, третий… Он уже хотел положить трубку, как услышал голос Джин:
– Алло!
– Что, у тебя испортился телефон? – спросил он нетерпеливо.
– Не знаю. Меня не было дома весь день.
– Не будет и всю ночь?
– Не думаю, – сказала она после короткой паузы.
– Мы увидимся? – Он был готов в бешенстве швырнуть трубку, если только она скажет ему «нет». Рудольф однажды признался, что он испытывает к ней два альтернативных чувства: ярость и восторг.
– Ты хочешь увидеться?
– Тогда в восемь, – предложил он. – Приезжай ко мне, я приготовлю что-нибудь выпить. – Выглянув из окна, он убедился, что Вирджиния поблизости не бродит.
– Видишь ли, – сказала она, – мне нужно принять ванну. – И мне не хочется спешить. Может, приедешь ко мне, и я сама приготовлю нам что-нибудь выпить?
– Боже, я слышу звон цимбал и серебристый голос труб.
– Не стоит демонстрировать свою образованность, – сказала, хихикнув, Джин.
– Какой этаж?
– Четвертый. Лифта нет. Придется подниматься по лестнице. Поосторожнее с сердцем. – Она повесила трубку.
Рудольф принял душ, побрился. Руки у него тряслись, и он довольно сильно порезал подбородок. Из пореза долго сочилась кровь, и он нажал кнопку звонка в квартиру на Сороковой Восточной улице только в пять минут девятого.
Дверь ему открыла девушка в голубых джинсах и свитере. Он ее никогда прежде не видел. Она сказала:
– Привет, меня зовут Флоренс. Джин! – крикнула она. – Пришел твой парень.
– Входи, Руди, – донесся до него через открытую дверь голос Джин, замирая в прихожей. – Я прихорашиваюсь.
– Благодарю вас, Флоренс, – сказал Рудольф, входя в комнату. Джин сидела голой перед столиком с небольшим зеркальцем на нем, подкрашивая ресницы. Он и не предполагал, что она их красит. Но ничего не сказал ей об этом. Не упрекнул ее и в том, что она предстала перед ним в чем мать родила. Он изумленно разглядывал стены. Почти каждый квадратный дюйм их поверхности занимали его фотографии: вот он улыбается, вот нахмурился, вот скосил на кого-то глаза, вот пишет что-то на планшете. Одни – маленькие, другие просто громадного размера – «крупешники». На всех фото он производил приятное впечатление. Это ему льстило. Ну, все кончено, подумал он, заранее ей благодарный. Она наконец решилась.
– По-моему, я видел этого парня, вот только где – ума не приложу.
– А я так боялась, что ты его сразу не узнаешь, – ответила Джин, продолжая заниматься своим делом, розовая, сбитая, грациозная.
За обедом они говорили о предстоящей свадьбе. Но когда подали десерт, они уже начали ссориться.
– Мне нравится такая девушка, которая знает, чего хочет, – с горечью в голосе сказал Рудольф.
– Ну, я-то отлично знаю, чего хочу, – Джин надулась из-за того, что Рудольф начал с ней спорить. – Я знаю, как я проведу этот уик-энд. Я останусь дома, сорву со стен все до единой фотографии, а потом побелю стены.
Начать с того, что она обожала из всего делать секреты. Рудольф хотел немедленно всем рассказать о свадьбе, но Джин упрямо покачала головой.
– Никаких оглашений.
– Но у меня есть мать, сестра, – возразил Рудольф. – Есть еще и брат.
– В этом все дело. У меня тоже есть отец, брат. И я не выношу ни того, ни другого. Если они узнают, что ты сообщил об этом своим, а я – нет, то с Запада до нас будут доноситься раскаты грома в течение лет этак десяти. После нашей свадьбы я не желаю иметь ничего общего с твоей семьей и не хочу, чтобы ты общался с моими родственниками. Никаких семей! Все торжественные обеды по случаю Дня благодарения не для меня! Да поможет нам Бог!
Рудольф в этом уступил ей почти без боя. К тому же его свадьба вряд ли станет для Гретхен радостным событием. После смерти Колина прошло всего несколько месяцев. Да и вид плачущей, льющей слезы матери в каком-нибудь ужасном, невообразимом наряде для выхода в церковь тоже не вдохновлял его. Он вполне мог пережить сцену, которую непременно закатит Вирджиния, когда узнает о такой сногсшибательной для нее новости. Но как не сказать о свадьбе Джонни Хилу, Калдервуду или Брэду Найту? Это может привести к различного рода осложнениям на работе, тем более что он хотел сразу после бракосочетания отправиться с Джин в свадебное путешествие. Джин выдвигала странные условия: никакой свадьбы, вечеринки, никакой религиозной церемонии в церкви, они сразу уезжают из Нью-Йорка и свой медовый месяц проведут в Европе.
Они так и не достигли до конца соглашения относительно того, что будут делать после возвращения из Европы. Джин наотрез отказалась бросить свою работу и не хотела жить в Уитби.
– Черт побери, – возмутился Рудольф, – мы еще не поженились, а ты уже превратила меня в мужа с неполным рабочим днем.
– Я не привязана к дому, – упрямо твердила Джин. – Мне не нравятся маленькие городки. В Нью-Йорке у меня есть перспективы. И я не собираюсь от этого отказываться только потому, что кому-то захотелось на мне жениться.
– Джин…– одернул ее Рудольф.
– Ладно, – тут же исправилась она. – Только потому, что мне захотелось выйти за кого-то замуж.
– Ну вот так оно лучше.
– Ты сам говорил, что твой офис должен быть в Нью-Йорке.
– Но ведь он не в Нью-Йорке.
– К тому же ты будешь больше любить меня, чем меньше будешь меня видеть.
– Нет, нет, ты опять заносишься.
– Ладно. Я буду больше тебя любить.
Ему пришлось и в этом ей уступить, без особого, правда, желания.
– Это моя последняя уступка, – предупредил он ее.
– Да, дорогой, – сказала Джин с насмешливой томностью, хлопая своими ресницами. Она подчеркнуто старательно гладила его лежащую на столе руку. – Меня просто восхищает мужчина, умеющий настоять на своем.
Оба они засмеялись, и тут же им стало хорошо и легко вместе.
– Один сукин сын, конечно, получит уведомление о нашем бракосочетании, этот лохматый фотограф, и если он захочет прийти на свадьбу, скажи, что мы его приглашаем, только пусть прежде побреется, – сказал Рудольф.
– Ну что же. В таком случае, я отошлю уведомление Вирджинии Калдервуд, так, по-моему, будет справедливо.
Безжалостно подкалывая друг друга, но безумно счастливые, они вышли из ресторана, тайно помолвленные, и пошли по Третьей авеню, заглядывая во все по дороге бары. Сильно захмелевшие, любуясь друг другом, они продолжали и продолжали поднимать тосты, тосты за долгие счастливые годы совместной жизни, ожидающие их впереди.
На следующий день Рудольф купил обручальное кольцо с бриллиантом в знаменитом ювелирном магазине Тиффани, но Джин тут же его ему вернула.
– Ненавижу украшения, подчеркивающие богатство, – сказала она. – Постарайся вовремя явиться в назначенный день в городскую мэрию с простыми золотыми обручальными кольцами.
Она запретила ему сообщать об их бракосочетании Калдервуду, Джонни Хиту и Брэду. Но как в таком случае объяснить им, что его не будет на работе целый месяц, и почему? Джин снизошла до его просьбы, но только при условии, что он заставит их всех поклясться хранить их тайну. Он так и поступил.
Калдервуд принял известие со скорбным видом. Рудольф не мог понять, чем это объяснить, то ли жалостью к дочери, то ли перспективой месячного отсутствия Рудольфа, когда ему придется одному заниматься делами в магазине.
– Надеюсь, ты все хорошо обдумал и не поступаешь поспешно, – предостерег его Калдервуд. – Я помню эту девушку. Она произвела на меня впечатление очень бедной девчушки. Могу поспорить, у нее за душой нет ни цента.
– Почему же? У нее есть работа, – защитил свою невесту Рудольф.
– Мне не нравятся работающие жены, – сказал Калдервуд, покачав головой. – Ах, Руди, у тебя ведь могло быть все, что только пожелаешь.
Все, мысленно повторил за ним Рудольф, включая чокнутую Вирджинию Калдервуд и ее безумные письма, граничащие с порнографией.
Ни Брэд, ни Джонни Хит не выказали по поводу известия особой радости. Ну и черт с ними, – ведь он женится не для того, чтобы доставить удовольствие им. Но как бы там ни было, оба явились на церемонию бракосочетания в городскую мэрию и проводили новобрачных в аэропорт вместе с Флоренс.
С первой неприятностью в своем новом качестве, в качестве мужа, Рудольф столкнулся при сдаче багажа. Ее чемоданы превышали установленный вес на целых сорок фунтов.
– Боже, – возмутился он, – что ты туда запихала?
– Как что? Одежду. – Спокойно ответила она. – Ты же не хочешь, чтобы твоя жена разгуливала голой перед французами, так?
– Не слишком ли много для девушки, которая терпеть не может демонстрации богатства, – сказал он, выписывая чек за лишний вес. – Ты, я вижу, слишком запасливая. – Говоря это, он старался казаться беззаботным, но все же пережил несколько мгновений тревожных предчувствий. Те долгие годы, когда ему приходилось экономить на каждом центе, приучили его ревностно относиться к любым расходам. Он всегда бережно и экономно относился к деньгам. Скольким экстравагантным женам, этим мотовкам, удавалось разорить гораздо более богатых мужей, чем он. Преждевременный, ничем не оправданный страх, подумал он. Я сумею ее обуздать, если в этом возникнет необходимость. Сегодня ему казалось, что перед ним нет никаких преград, он сумеет со всем легко справиться. Взяв ее за руку, он повел ее к бару.
У них было время, чтобы выпить пару бутылок шампанского до отлета самолета. Джонни Хит пообещал позвонить Гретхен и матери Рудольфа, сообщить им новость, но только после того, как самолет взмоет в воздух.
Дни становились теплее. Они лениво грелись на солнышке и сильно загорели, кожа стала почти коричневой из-за солнца и соленой воды, волосы у Джин посветлели, стали почти белыми, как у блондинки. Она учила его играть в теннис на кортах отеля и признала, что у него талант к этой игре. Она очень серьезно относилась к своим урокам и сурово выговаривала ему, когда он неправильно отражал мяч. Она учила его еще и кататься на водных лыжах. Джин постоянно удивляла его. Сколько же она всего умеет! Просто поразительно.
Они заказали ланч в свое бунгало на пляже, прямо напротив якорной стоянки скоростных катеров. Они ели омаров, пили белое вино, после ланча возвращались в отель, занимались любовью, закрыв ставни от горячего полуденного солнца.
Рудольф даже не смотрел на почти обнаженных девушек, лежавших возле бассейна, сидевших на креслах-качалках у доски для прыжков в воду, хотя две или три из них были вполне достойны его внимания.
– Ты какой-то ненормальный, – заметила Джин.
– Это почему?
– Потому что ты ни с кем не заигрываешь.
– Я заигрываю с тобой.
– Ладно, продолжай в том же духе, – приободрила она его.
Они отыскивали новые ресторанчики, ели местный деликатес буйалабес1, на террасе ресторана «У Феликса», откуда через арку крепостной стены были видны яхты, стоявшие в бухте Антиб. От них разило чесноком и вином, когда после этого они занимались любовью, но им это не мешало.
Они совершали экскурсии по городским холмам, посетили часовню Матисса, мастерские по производству керамических изделий в Валлори, заказали ланч на террасе ресторана «Золотой голубь», в Сан-Поль-де-Ванс, где завтракали под хлопанье крыльев множества голубей. Они огорчились, узнав, что в стае только белые голуби, так как они отгоняют от себя всех голубей другой масти. Если время от времени они все же допускали чужаков в стаю, с ними расправлялся сам владелец – он их убивал.
Куда бы они ни шли, Джин не расставалась со своими фотоаппаратами. Она бесконечно его фотографировала, непрерывно щелкая затвором: то на фоне мачт, то крепостной стены, то раскидистых пальм, то морских волн.
– Из твоих фотографий я сделаю обои и оклею ими все стены в нашей спальне в Нью-Йорке!
Он больше не надевал рубашку, выходя из воды. Джин призналась, что ей нравятся волосы на груди и пушок на его плечах.
Они собирались съездить в Италию, как только им надоест этот мыс в Антибе. Взяв карту, они обвели кружочками итальянские города Ментод, Сан-Ремо, Милан, чтобы посмотреть там «Тайную вечерю», Рапалло, Санта-Маргариту, Флоренцию, ради Микеланджело и Боттичелли, Болонью, Сиену, Ассизи, Рим. Когда они произносили вслух все эти названия, им казалось, что у них в ушах звучит колокольный звон. Джин уже была раньше в этих городах. Да, не скоро он еще узнает о прошлом своей жены, подумал Рудольф.
Но Кап-д'Антиб им не надоедал.
Однажды на корте он выиграл у нее сет. Джин трижды вела в счете, но он все же выиграл. Она пришла в ярость. Правда, всего на две минуты. Они отправили Калдервуду телеграмму, сообщая, что задержатся на неопределенное время.
В отеле они ни с кем не разговаривали, за исключением одной итальянской киноактрисы, которая была настолько неотразима, настолько хороша собой, что не заговорить с ней было выше их сил. Джин целое утро снимала итальянскую красотку и послала свои снимки в журнал «Вог» в Нью-Йорк. Оттуда вскоре пришел ответ, что ее снимки приняты и целая серия будет напечатана в сентябрьском номере.
В этот месяц ничего дурного не должно было произойти. До сих пор им не надоедал Кап-д'Антиб. Но все же они арендовали машину и покатили в Италию, чтобы посмотреть города, отмеченные ими кружочками на карте. И нигде не разочаровались.
Они сидели на булыжной площади в Портофино, ели шоколадное мороженое, самое лучшее шоколадное мороженое в мире. Они наблюдали, как женщины продают красивые почтовые открытки, кружева, вышитые скатерти со своих стоек туристам, любовались яхтами, стоявшими на якоре в бухте.
Их внимание привлекла одна изящная белая яхта, длиной около пятидесяти футов, со стремительными, чисто итальянскими линиями, и Рудольф вдруг сказал:
– Вот что такое настоящее искусство. Когда получаются вот такие великолепные яхты.
– Ты хотел бы иметь такую? – спросила Джин, черпая ложечкой мороженое из вазочки.
– Кто бы отказался?
– Хочешь, я тебе ее куплю?
– Большое спасибо. Ну а как насчет «феррари», пальто на меху из норки, дома из сорока комнат в Кап-д'Антиб, ну что там еще, пока ты еще так щедра.
– Перестань, – одернула она его, продолжая есть мороженое. – Я не шучу. Ты на самом деле хочешь такую яхту?
Рудольф внимательно посмотрел на нее. Она была спокойной, внешне серьезной.
– Послушай, – нерешительно сказал он. – Но журнал «Вог» столько не платит за снимки.
– Я не завишу от денег этого журнала, – сказала Джин. – Я признаюсь тебе, я ужасно богата. После смерти матери мне осталось большое количество акций и государственных облигаций. Ее отец владел одной из самых крупных фармацевтических фирм в Соединенных Штатах.
– Как называется фирма? – подозрительно спросил Рудольф.
Джин назвала.
Рудольф, присвистнув от удивления, отложил в сторону ложечку.
– Правда, все эти деньги пока находятся в трастовом фонде и будут лежать там, пока мне не исполнится двадцать пять лет. Но даже теперь мой доход превышает твой раза в три. Надеюсь, я не испортила тебе настроение? – насмешливо спросила она.
Рудольф захохотал.
– Боже, – еле выговорил он, – ну и медовый месяц, скажу я вам!
Она в тот день яхту ему не купила, но зато приобрела шокирующую ярко-красную рубашку в магазине, где обычно одеваются гомосексуалисты.
Позже, когда он спросил ее, почему она никогда не говорила ему о деньгах прежде, Джин уклончиво ответила:
– Потому что я не люблю говорить о деньгах. А в моей семье только о них и говорили. Когда мне исполнилось пятнадцать, я пришла к твердому убеждению, что деньги портят людей, развращают души, если только думать о них все время, каждую минуту. После этого я не провела ни одного лета дома, в семье. После окончания колледжа я не истратила ни цента из завещанных мне матерью денег. Я разрешила отцу и брату вернуть их снова в оборот, использовать в своем бизнесе. Они хотят, чтобы я позволила им пользоваться моими деньгами и после истечения срока в трастовом фонде, но их здесь ждет очень большой сюрприз. Они, конечно, постараются обмануть меня, а я не из числа тех, кто хочет быть обманутым. Только не они, помилуй бог.
– Ну и что ты собираешься делать со своим капиталом?
– Ты будешь распоряжаться моими деньгами для меня, – ответила Джин. Спохватившись, исправилась: – Прости, для нас. Поступай с ними, как сочтешь нужным. Только ничего не говори мне о них. И только не трать их на то, чтобы наша жизнь превратилась в нудное, пресыщенное, аристократическое, бесполезное существование.
– Но все эти последние недели мы ведем именно такую аристократическую, беззаботную жизнь, – заметил ей Рудольф.
– Мы тратим твои деньги, те, которые ты заработал, – возразила Джин. – К тому же у нас – медовый месяц. И сейчас это – не настоящая жизнь. Так, фантазия.
В Риме они остановились в отеле. Там Рудольфа ждала телеграмма. От Брэдфорда Найта: «Мать в больнице. Точка. Врач опасается, что конец близок. Точка. Возвращайся как можно скорее».
Он показал телеграмму Джин. Они стояли в холле, только что отдав свои паспорта для регистрации администратору. Джин, прочитав телеграмму, вернула ее Рудольфу.
– Нужно узнать, есть ли вечером рейс на самолет, – сказала она. Сейчас было пять часов дня.
– Давай поднимемся в номер, – предложил Рудольф. Ему совсем не хотелось думать об умирающей матери в снующей туда и сюда толпе здесь, в холле отеля.
Они поднялись в номер на лифте. Сопровождавший их служащий открыл ставни, и комнату залил неяркий свет позднего солнца, до них донесся уличный гул итальянской столицы.
– Надеюсь, вам у нас понравится, – сказал служащий и вышел.
Джин и Рудольф молча наблюдали, как вошли носильщики с их багажом, как они его расставляли по комнате. Когда носильщики ушли, они долго смотрели на нераспакованные чемоданы. Они рассчитывали побыть в Риме недели две.
– Нет, – наконец сказал Рудольф. – Не буду сегодня узнавать расписание полетов. Нет, этой старухе не удастся вот так сразу вытащить меня из Рима. Еще один день поживем для себя. Думаю, мама не умрет до моего приезда. Ни за что на свете не лишит себя удовольствия умереть на моих глазах. Ни за какие блага! Открывай чемоданы!
Когда они поднялись на борт «Элги Андерсен» в Генуе, Томас знал, ему предстоит разборка с Фальконетти. Фальконетти, главный хулиган и задира на судне, человек с толстыми, похожими на окорока, толстыми руками, с маленькой головкой репкой, торчавшей у него на плечах, побывавший в тюрьме за вооруженный разбой. Он всех надувал в карты, а когда один смазчик из машинного отделения уличил его в обмане, то он кинулся на него и едва не задушил. Благо, матросы в кают-компании сумели вовремя их разнять.
У него были громадные кулаки, и он их не жалел. Он взял за правило в начале каждого нового плавания методично избивать четырех-пятерых матросов, причем избивать жестоко, чтобы ни у кого из команды не оставалось никаких сомнений, кто верховодит во всех помещениях под палубой. Когда он сидел в кают-компании, никто не осмеливался прикоснуться к ручкам радиоприемника, и всем волей-неволей приходилось слушать то, что нравилось только Фальконетти, по его выбору. В команде был один негр по имени Ренуэй, который мгновенно исчезал из кают-компании, как только в ней появлялся Фальконетти. В первый раз, когда он его здесь увидел, то откровенно заявил: «Я не сижу в одной комнате с черномазым».
Ренуэй ничего не ответил и не сдвинулся с места.
– Послушай, ниггер, – обратился прямо к нему Фальконетти. – Ты что, не слышал, что я сказал?
С этими словами он большими шагами добрался до него, взяв за подмышки, вытащил его из-за стола, доволок до двери и изо всех сил трахнул головой о перегородку. Все промолчали. Никто ничего не сказал. Каждый сам о себе заботится на «Элге Андерсен». Не о других. Таков порядок.
Фальконетти был должен деньги половине экипажа. Теоретически он их занимал, никто не рассчитывал получить когда-нибудь обратно свои деньги. Если кто-то отказывался «одолжить» Фальконетти пять или десять долларов, обычно он ничего не предпринимал. Но через дня два-три он завязывал со строптивцем драку, и тогда у того появлялся большой синяк под глазом, хрустел разбитый нос, и потом ему долго приходилось выплевывать осколки разбитых зубов.
Фальконетти, правда, ничего себе не позволял в отношении Томаса, хотя был куда его крупнее. Томас тоже не нарывался на неприятности, старался держаться от него подальше, и, хотя он обычно молчал и был миролюбиво настроен, в его манере поведения было что-то такое, что заставляло Фальконетти выбирать для своих расправ более легкоуязвимые мишени.
В первый вечер, когда они вышли из Генуи, Фальконетти, раскладывая карты для покера, сказал, когда Томас с Дуайером вошли в кают-компанию:
– А, милости просим, наши милые птички-любовники, – и он причмокнул своими влажными толстыми губами. Все за столом засмеялись, потому что нельзя было не смеяться, когда Фальконетти шутил, это было небезопасно.
Дуайер густо покраснел, а Томас, хладнокровно налив себе чашку кофе, взял в руки «Дейли америкэн» со стола и стал ее читать.
– Послушай, что я скажу, Дуайер, – продолжал Фальконетти. – Я хочу стать твоим агентом. До дома еще далеко, и ребята могут позабавиться твоей соблазнительной попкой, когда вдруг сильно заскучают. Для чего тебе отдавать ее просто так, бесплатно, Дуайер, – продолжал хамить Фальконетти, – если с такой ж…, как у тебя, можно составить целое состояние? Стоит только открыть с моей помощью такой бизнес и дарить мужикам блаженное счастье. Остается только определить таксу – скажем, пять баксов поиметь тебя, десять – отсосать. Я буду брать свои десять процентов, как каждый уважающий себя голливудский агент. Ну, что скажешь, Дуайер?
Дуайер, вскочив со стула, убежал прочь. Игроки за столом дружно засмеялись. Томас продолжал читать журнал, хотя руки у него затряслись. Нет, нужно сдержаться, не давать волю нервам. Если он изобьет такого крупного хулигана, как Фальконетти, который терроризировал на судне всю команду на протяжении многих лет, то все начнут удивляться, как ему это удалось, кто он такой на самом деле, почему он умет так хорошо драться, поползут слухи, и очень скоро кто-то обязательно его узнает, вспомнит его имя, вспомнит, что видел его на ринге. А члены мафии и их прихлебатели разбросаны по всему побережью и только выжидают удобного случая, чтобы помчаться к большому боссу с вестью о подозрительном матросе-боксере.
«Читай свою газету, да помалкивай, – уговаривал себя Томас, – не выступай».
– Эй, любовник, – Фальконетти снова чмокнул своими влажными губами. – Неужели ты позволишь своему партнеру горько проплакать всю ночь напролет с непотревоженной попочкой?
Не торопясь, Томас, сложив газету, положил ее на стол. Взял чашку кофе. Медленно пошел по комнате с чашкой в руках. Фальконетти с интересом смотрел за ним из-за стола, широко ухмыляясь. Подойдя поближе, Томас выплеснул ему кофе в лицо. Фальконетти не шевельнулся. В кают-компании воцарилась мертвая тишина.
– Если ты еще раз чмокнешь своими противными губами, – предупредил его Томас, – я буду бить твою морду всякий раз, как только ты попадешься у меня на пути на судне, и это будет продолжаться до самого Хобокена.
Фальконетти встал.
– К твоим услугам, любовничек, – он снова причмокнул губами.
– Жду тебя на палубе, – бросил Томас. – Выходи один.
– Мне не нужна ничья помощь, – ответил Фальконетти.
Томас быстро вышел из кают-компании, поднялся на палубу – там можно свободно двигаться. С таким человеком, как Фальконетти, не стоит схватываться в ограниченном пространстве.
Спокойное море, теплый, тягучий, словно набальзамированный воздух, яркие звезды на небе.
– Эх, мои кулаки, мои кулаки, – простонал Томас, – будьте вы прокляты!
Он нисколько не волновался за исход поединка. Большой, свисающий над ремнем живот Фальконетти не позволит ему быстро расправиться с Томасом. Ему, по сути дела, ничего не грозит.
Дверь на палубу отворилась, и он сразу увидал в ее проеме освещенную светом тень внушительной фигуры Фальконетти. Фальконетти сделал шаг на палубу. Он был один.
«Может, вообще здесь покончить с ним, – мелькнула в голове Томаса мысль. – Никто и не увидит».
– Я здесь, ты, жирная скотина, – крикнул Томас. Он провоцировал Фальконетти, хотел, чтобы тот первым бросился на него, чтобы Томасу не рисковать, не нападать на него раньше времени, иначе он запросто мог попасть в железные объятия этих громадных мясистых рук, и он, как опытный борец-тяжеловес, мог положить Томаса на лопатки. Ясно и ежу, что Фальконетти не будет драться по правилам, установленным Федеральной спортивной комиссией. – Ну, подходи, подходи, ты, жирная свинья. Не буду же я здесь торчать всю ночь.
– Ты сам напросился, Джордах, – прошипел Фальконетти, ринувшись к нему, размахивая своими большими, круглыми пудовыми кулаками. Томас, сделав шаг в сторону, вложил всю свою силу в удар правой точно в живот Фальконетти. Тот издал какой-то странный булькающий звук, будто он задыхается, и, пошатываясь, попятился назад. Томас кинулся за ним и снова нанес сильнейший удар в живот. Фальконетти упал на палубу и, лежа на ней, извиваясь, издавал хлюпающие, хриплые звуки, вырывавшиеся помимо его воли из горла. Он не был в отключке, и горящими, ненавидящими глазами смотрел снизу на Томаса, стоящего над ним, но не мог произнести ни слова.
Ну вот. Все обошлось: быстро, аккуратно, без всяких последствий, с удовлетворением подумал Томас. От ударов в живот не останется никаких следов, и если только Фальконетти сам не проболтается, никто из команды и не узнает, что же между ними произошло на палубе. Ему ясно, что Фальконетти не станет болтать по этому поводу. Фальконетти получил хороший назидательный урок, и не в его интересах распространять эту новость вокруг.
– Ну вот, скотина, – сказал Томас. – Теперь ты знаешь, что почем. Теперь, надеюсь, ты надолго захлопнешь свою помойку.
Фальконетти внезапно сделал резкое движение. Схватив своей громадной лапой Томаса за лодыжку, он дернул ее, и Томас упал на палубу. В другой руке Фальконетти что-то блеснуло. «Нож!» – сразу понял Томас. Вывернувшись, он, лежа, ударил Фальконетти по лицу коленями. Схватив за руку, вывернул ее. Фальконетти стал ловить ртом воздух, и рука, сжимавшая нож, быстро ослабевала. Томас, пригвоздив коленями руки Фальконетти к палубе, дотянулся до ножа, вырвал его и отбросил в сторону. После этого в слепой ярости минуты две молотил кулаками лицо Фальконетти.
Наконец он встал. Фальконетти неподвижно лежал на палубе. Вокруг его головы растекалась лужица крови. Томас, наклонившись, поднял нож и выбросил его за борт.
Бросив последний взгляд на лежащего Фальконетти, он пошел с палубы. Томас тяжело дышал, но не от напряжения и усталости после драки. Нет, от восторга! Черт подери, подумал он, мне это очень понравилось.
Томас вернулся в кают-компанию. Игра в покер прекратилась, но сейчас здесь было гораздо больше народа, чем прежде. Те, кто видели стычку Томаса и Фальконетти, сбегали в каюты и привели сюда своих товарищей, чтобы и они, как наркотиком, насладились от того, чем закончится стычка. Кают-компания гудела от взволнованных разговоров, но как только в нее вошел Томас, спокойный, невозмутимый, с ровным дыханием, все замолчали.
Томас налил себе еще чашку кофе.
– Зря выплеснул остатки из первой, – бросил он присутствующим и, снова развернув газету, продолжал как ни в чем не бывало читать ее дальше.
Томас спускался по трапу, забросив на плечо вещевой мешок умершего норвежского моряка. Жалованье – в кармане. За ним шел Дуайер. Никто с ними не попрощался. С того вечера, когда Фальконетти выбросился за борт во время шторма, с ними из команды никто не разговаривал. Ну и черт с ними! Фальконетти сам во всем виноват. Сам напрашивался. Он избегал столкновений с Томасом, но как только его морда зажила, он начал вымещать свою злобу на Дуайере, когда поблизости не было Томаса. Дуайер сказал, что Фальконетти опять непристойно, с намеком, чмокает губами ему вслед каждый раз, когда они с ним сталкиваются на судне. Однажды, возвращаясь с вахты в свою каюту, Томас услыхал вопли из каюты Дуайера. Он кинулся туда. Дверь в каюту оказалась незапертой. Дуайер лежал на полу, а Фальконетти стаскивал с него брюки. Подскочив, Томас нанес ему сильнейший удар рукой прямо в нос, а ногой – в зад. Фальконетти вылетел за дверь.
– Я предупреждал тебя, – зло сказал Томас. – Лучше держись от нас подальше. Каждый раз будешь получать все больше, я не оставлю это просто так.
– Боже, Томми, – говорил Дуайер с мокрыми от слез глазами, дрожащими руками с трудом натягивая на себя брюки. – Никогда не забуду, что ты сделал для меня. Никогда. Даже через миллион лет. Правда, Томми.
– Хватит ныть, – остановил его Томас. – Он больше к тебе не будет приставать.
Фальконетти теперь не приставал ни к кому. Он делал все возможное, чтобы не попадаться на глаза Томасу, но все равно хоть раз в день, но они сталкивались на судне. И каждый раз Томас говорил:
– Ну-ка, иди сюда, скотина!
И Фальконетти, послушно, спотыкаясь, подходил к нему, а лицо его судорожно дергалось. Томас наносил ему сильнейший удар в живот. Томас не упускал такой возможности и тогда, когда рядом стояли матросы, только не позволял себе ничего подобного в присутствии офицеров. Теперь ему уже нечего было скрывать. После того как команда увидела, в какое кровавое месиво он превратил рожу Фальконетти в тот вечер на палубе, команда все поняла.
На самом деле один палубный матрос, по имени Спинелли, сказал Томасу:
– Как только я тебя увидел, я все время ломал голову, где я мог тебя видеть раньше.
– Ты никогда меня не видел! – возразил ему Томас, отлично понимая бесполезность своих уверток.
– Э нет!.. – протянул Спинелли. – Я видел, как ты однажды отправил в нокаут одного ниггера лет пять или шесть назад, в Куинсе.
– Я в жизни не бывал в Куинсе, – отрицал Томас.
– Как знаешь, – Спинелли мирно развел руками. – Вообще-то меня это не касается.
Томас, конечно, знал, был уверен, что Спинелли всем расскажет, что он, Томас, – профессиональный боксер и что о нем можно все узнать, полистав журнал «Ринг мэгэзин», но до тех пор, пока они находились в открытом море, никто, конечно, не мог в этом удостовериться. Вот когда они придут в порт, нужно быть поосторожнее. Тем временем он продолжал издеваться над Фальконетти, избивать его ни за что ни про что. И вдруг он отметил одно любопытное обстоятельство: те же матросы, которых Фальконетти так долго терроризировал, к которому вся команда относилась с нескрываемым презрением, теперь возненавидела его, Томаса, за то, что он делал. Как будто все они очень низко упали в собственных глазах. Надо же, так долго раболепствовать перед каким-то надутым большим пузырем, из которого выпустил весь воздух за какие-то десять минут неказистый, гораздо ниже всех их ростом парень, который вообще никогда не раскрывал рта за два рейса их плавания!
Фальконетти не заглядывал в кают-компанию, если знал, что там в это время находится Томас. Однажды, когда Томас его там застал, то не стал бить.
– Подожди, ты, скот. У меня есть для тебя хорошая компания.
Он пошел в каюту Ренуэя. Негр сидел один на краю койки.
– Ренуэй, – сказал Томас, – пошли со мной.
Испуганный тоном его голоса, Ренуэй послушно пошел следом за ним в кают-компанию. Увидев Фальконетти, он отпрянул, хотел повернуть обратно, но Томас силой втолкнул его в каюту.
– Просто посидим, как истинные джентльмены, – сказал Томас, – рядом вот с этим джентльменом, послушаем хорошую музыку. – По радио передавали музыку.
Сам Томас сел с одной стороны от Фальконетти, Ренуэя усадил с другой. Фальконетти не шевельнулся. Он сидел, опустив голову, глядя в пол, положив свои большие руки перед собой на стол.
– О'кей, – сказал Томас. – На сегодня достаточно. Можешь идти, скотина.
Фальконетти встал и, не глядя ни на кого из матросов, не спускавших с него глаз, вышел на палубу и бросился за борт. Второй помощник капитана видел его, но стоял слишком далеко и не мог вмешаться. Судно развернулось, и они для проформы провели поиски пропавшего, но море разбушевалось, ночь темная, хоть глаз выколи, и никакого шанса отыскать Фальконетти у них не было.
Капитан отдал приказ провести соответствующее расследование, но никто из команды не дал никаких показаний.
«Самоубийство, причины не выявлены», – сообщил капитан в своем рапорте владельцам судна.
Томас с Дуайером окликнули такси прямо у пирса.
– Угол Бродвея и Девяносто шестой улицы, – сказал Томас водителю.
Он дал этот адрес наобум, и только когда они подъехали к тоннелю, он понял, какую оплошность совершил. Неподалеку от угла Бродвея с Девяносто шестой улицей жила Тереза с его сыном. Ему, конечно, наплевать на Терезу, век бы ее не видать, но он очень, очень хотел увидеть своего сына и, по-видимому, бессознательно сказал этот адрес.
Когда они подъезжали к Бродвею, Томас вспомнил об их договоренности с Дуайером. Он остановится в общежитии Ассоциации молодых христиан на Шестьдесят второй улице и там будет ждать Томаса. Он ничего ему не рассказал о гостинице «Эгейская».
Таксист остановился на Шестьдесят второй улице.
– Ну вот, приехали, вылезай, – сказал Томас Дуайеру.
– Надеюсь, ты очень скоро дашь знать о себе, Томми, – с тревогой в голосе сказал Дуайер, вылезая из машины.
– Это зависит от многого. – Томас захлопнул дверцу. Какое ему дело до Дуайера и его слюнявой благодарности?
Когда они выехали на Девяносто шестую улицу, Томас попросил водителя его подождать. Выйдя из машины, он увидел множество детишек на Бродвее и на Девяносто шестой улице, но среди них не было его Уэсли. Сев снова в такси, он сказал:
– Угол Девяносто девятой и Парк-авеню.
Доехав, он вышел из машины, подождал, пока отъедет такси, и потом остановил другое:
– Перекресток Восемнадцатой улицы и Четвертой авеню.
Доехав, он вышел, прошагал пешком целый квартал, завернул за угол, вернулся обратно и только после всех этих маневрирований подошел к гостинице «Эгейская».
За конторкой сидел Пэппи. Он, не сказав ему ни слова, молча протянул ключ. Трое матросов о чем-то спорили у пальмы в кадке – этого единственного украшения в узком холле с небольшим альковом для конторки регистрации. Они явно ссорились, хотя говорили на незнакомом Томасу языке. Томас не стал задерживаться, чтобы получше их разглядеть. Он быстро прошел мимо, поднялся по лестнице, минуя два этажа, и остановился у двери, номер на которой соответствовал номеру на бирке ключа. Вошел, кинул мешок на пол и с ходу бросился на продавленную кровать, застеленную покрывалом горчичного цвета. Так и лежал на спине, уставившись на трещины на потолке. Жалюзи были опущены, но он не стал их поднимать.
Минут через десять раздался стук в дверь. Стучал Пэппи, это точно. Томас, вскочив с кровати, открыл.
– Ну, что-нибудь слышно? – спросил Томас.
Пэппи пожал плечами. Трудно было о чем-то судить по выражению его глаз. Он днем и ночью носил темные очки.
– Кому-то известно, что ты здесь. По крайней мере, когда ты в Нью-Йорке, кто-то знает, что ты останавливаешься здесь, в моей гостинице.
Они подходили к самому главному. Томас почувствовал сухость в горле.
– Ты что это говоришь, Пэппи?
– Дней семь-восемь назад сюда приходил какой-то парень, – продолжал Пэппи. – Интересовался тобой.
– Ну и что ты ему сказал?
– Что я никогда не слыхал твоего имени.
– А он?
– Ему, мол, известно, что ты здесь останавливаешься. Говорит, он – твой брат…
– Как он выглядит?
– Выше тебя, стройный, вес – сто пятьдесят пять – сто шестьдесят фунтов, короткая стрижка, зеленые глаза, смуглый цвет лица, загорелый, в дорогом костюме, говорит как выпускник колледжа, наманикюренные ногти…
– Точно, это мой чертов братец, – признался Том. – Вероятно, мать дала ему мой адрес. Но я же заставил старуху поклясться, что она никому ничего не скажет. Мне еще повезло, что пока об этом не узнал весь город. Ну и что было ему нужно, моему брату?
– Хотел поговорить с тобой. Я сказал ему, что, если кто-нибудь с такой фамилией появится здесь, в отеле, я ему сообщу. Он оставил номер телефона. Он живет в каком-то городке, который называется Уитби.
– Это он, никаких сомнений. Ладно, позвоню ему, как только немного приду в себя, отдохну. Он еще никогда не приносил мне добрых вестей. Не мог бы ты, Пэппи, кое-что сделать для меня?
Пэппи с готовностью кивнул. За те деньги, которые платит щедрый Томас, он готов все для него сделать.
– Первое – притащи мне бутылку виски. Второе – достань мне пистолет. Третье – разыщи Шульца, узнай у него, не улегся ли дым. Спроси его, нельзя ли мне повидаться с сыном. Четвертое – достань мне девку.
– Сто долларов за все, – назвал свою цену Пэппи.
Томас вытащил бумажник, отсчитал Пэппи две полусотенные. Потом передал ему весь бумажник.
– Положи в свой сейф. – Для чего ему такая куча денег в кармане, ведь он может напиться, а проститутка обязательно станет шарить у него по карманам.
Пэппи, взяв у него бумажник, вышел. Он никогда не говорил больше того, чем необходимо. На пальцах у него два бриллиантовых кольца, на ногах туфли из крокодиловой кожи. Том, заперев за ним дверь на ключ, снова лег на кровать и не вставал с нее до возвращения Пэппи. Тот принес ему бутылку виски и три банки пива, целое блюдо с бутербродами с ветчиной, армейский револьвер «смит-и-вессон» со спиленным серийным номером.
– Случайно оказался у меня дома, – объяснил Пэппи, протягивая ему револьвер. У Пэппи дома можно многое найти, если покопаться. – Только не применяй его в гостинице или поблизости, вот и все.
– Не буду. – Томас открыл бутылку с бурбоном, предложил рюмку Пэппи.
Тот покачал головой.
– Не пью. Больной желудок.
– У меня тоже, – сказал Томас, сделав большой глоток из бутылки.
– Весьма в этом сомневаюсь, – заметил Пэппи, выходя из комнаты.
Что было Пэппи известно о нем, Томасе? Знал ли еще кто-нибудь о нем? Что именно?
Бурбон помогал мало, хотя Томас то и дело прикладывался к бутылке. Он вспоминал, как стоявшие у борта матросы провожали их с Дуайером молчаливыми взглядами: когда они сходили с трапа, в их глазах сквозила ненависть. Может, не стоит их в этом винить? Одно дело – поставить этого горлопана, бывшего преступника, на место, другое – издеваться над ним, жестоко избивать и довести до самоубийства. Томас в глубине души понимал, что если кто-то считает себя человеком, не скотом, то должен уметь вовремя остановиться, дать возможность и другому человеку жить, не притесняя его. Фальконетти, конечно, свинья, вполне заслуживал наказания, и он преподал ему урок, только вот в чем беда: нельзя преподавать урок посередине Атлантики. Для этого существуют и другие места.
Он выпил еще виски. Может, этот глоток поможет ему забыть выражение на лице Фальконетти, когда он, Том, сказал ему: «А теперь можешь идти, скотина!» Как тот встал из-за стола и вышел из кают-компании, а все матросы не спускали с него глаз.
Но и этот глоток не помог.
Ему всегда было горько, когда в детстве Рудольф называл его диким зверем, но станет ли ему горько сейчас, если кто-то такими же словами оскорбит его сегодня? Если окружающие оставят его в покое, то и он никого не тронет, – он искренне в это верил. Он жадно желал спокойствия, внутреннего мира. Он чувствовал, что в море сбросил с себя тяжкий, гнетущий груз постоянно одолевавшей его ярости. Томас надеялся, что будущее для него и его напарника Дуайера – безоблачно, оно не готовит им никаких неприятных сюрпризов, не сулит страданий, несомненно, они встретят его на спокойном море, среди спокойных, безвредных людей. А пока он сидит здесь, в своей комнате, с крошащимися, осыпающимися стенами, с револьвером в руке, а на совести у него – труп. Боже, как хотелось плакать.
Он опорожнил половину бутылки, когда к нему снова постучал в дверь Пэппи.
– Я разговаривал с Шульцем, – сообщил он. – Дыма еще много. Лучше тебе сесть на другое судно и уехать отсюда, да поскорее.
– Конечно, – с пьяными слезами, с бутылкой в руках, согласился Томас.
Дым еще не развеялся. Такой едкий дым сопровождал его всю жизнь. Такие люди, как он, нужны, так, для разнообразия.
– Что сказал Шульц по поводу моего сына? Могу ли я незаметно, так, чтобы никто не видел, навестить его?
– Он посоветовал этого не делать, – сказал Пэппи. – После этого плавания.
– Да, уж он посоветует, этот добряк, старик Шульц. Это же не его сын. Что-нибудь еще слышал обо мне?
– Только что с твоего судна «Элга Андерсен» зарегистрировался один грек. Сейчас он треплется в холле. Рассказывает всем, как ты укокошил какого-то типа по имени Фальконетти.
– Если люди имеют против тебя зуб, то они не теряют зря времени, не так ли? – сказал Томас.
– Он знает, что ты – боксер-профессионал. Так что тебе лучше не выходить из комнаты, а я займусь поисками тебе места на каком-нибудь судне.
– Никуда я не уеду, – резко оборвал его Томас. – Кстати, где обещанная дамочка?
– Будет через час. Я сказал, что тебя зовут Бернард, и она не будет задавать тебе никаких вопросов.
– Почему Бернард? – с раздражением спросил Томас.
– У меня когда-то был друг. Его так звали. – Пэппи легко, бесшумно вышел из комнаты в своих туфлях из крокодиловой кожи.
Томас сидел безвылазно в своем номере целую неделю. Пэппи доставил ему шесть бутылок виски. Никаких, правда, шлюх. Он, кажется, утратил всякий вкус к проституткам. Стал отращивать усы. Но беда в том, что они у него оказались рыжие. Никак не вязались с его белокурыми волосами. Создавалось впечатление, будто он хочет изменить свою внешность с помощью накладных усов. Он занялся боевой практикой: постоянно заряжал и разряжал револьвер. Пытался забыть, забыть навсегда это выражение на лице Фальконетти. Целый день он вышагивал по своей комнате – взад-вперед, взад-вперед, словно заключенный. Дуайер дал ему один из своих учебников по навигации, и он читал его часа два в день. Он чувствовал, что уже способен проложить по карте маршрут от Бостона до Йоганнесбурга. Он не суетился, не сбегал по лестнице вниз за газетой. Сам застилал кровать, убирал в номере, чтобы сюда не совала свой нос горничная. Он платил Пэппи по десять долларов в день, включая и еду, без выпивки, разумеется, и деньги быстро таяли. Он сорвался, наорал на Пэппи, потому что тот не мог пока найти ему место на судне.
– Ну, что поделаешь, – оправдывался старик, пожимая плечами, – мертвый сезон, нужно набраться терпения. – Пэппи приходил и уходил, когда захочет, свободный человек. Он может проявлять терпение.
В тот день в три часа дня Пэппи снова постучал в дверь. Странно, в это время он никогда у него не появлялся. Обычно они виделись трижды на день, когда он приносил ему в номер еду.
Томас повернул ключ. Как всегда, легко вошел Пэппи. За его темными очками нельзя было разобрать выражения на лице.
– Есть что-нибудь для меня?
– Несколько минут назад приходил твой брат.
– Ну и что ты ему сказал?
– Что, может, попытаюсь узнать, где ты находишься. Он вернется через полчаса. Ты хочешь его увидеть?
Томас подумал.
– Почему бы и нет? Если это доставит большое удовольствие этому сукину сыну.
Пэппи понимающе кивнул:
– Ладно, я приведу его сюда, как только он снова появится.
Томас запер за ним двери на ключ. Пощупал щетину на подбородке. Нужно все же побриться, решил он. Посмотрел на себя в облупленное зеркало в ванной комнате. Какие у него смешные рыжие усы, глаза налиты кровью. Он намылил лицо, побрился. Да, ему нужно еще и постричься. Он лысел со лба. Волосы свисали по сторонам, доставая до мочек ушей, а сзади падали на воротник рубашки. Пэппи – человек во многом незаменимый, но не умел стричь.
Эти полчаса, казалось ему, растянулись надолго.
Вдруг раздался стук в дверь. Это явно стучал не Пэппи.
– Кто там? – прошептал Томас. Он теперь не знал, не был до конца уверен, какой у него сейчас голос, ведь он всю неделю ни с кем не разговаривал, кроме Пэппи. А с ним у него никогда не бывало долгих бесед.
– Это я, Руди.
Томас отпер дверь. В номер вошел Рудольф. Томас прежде закрыл дверь на ключ и только потом пожал ему руку. Томас не предложил ему сесть. Да, Рудольфу не нужна стрижка, он не лысеет, и на нем – аккуратно отутюженный модный костюм из легкой ткани в полоску, как у сельского джентльмена. Интересно, какой у него счет за прачечную, подумал Томас, длиной, вероятно, с ярд.
Рудольф нерешительно улыбнулся.
– Этот человек внизу здорово темнит о тебе, – сказал он.
– Он знает, что делает.
– Я был здесь две недели назад.
– Знаю.
– Ты мне не звонил?
– Нет.
Рудольф с любопытством оглядел комнату. На лице у него появилось довольно странное выражение, как будто он не верил собственным глазам.
– Насколько я понимаю, ты от кого-то скрываешься?
– Никаких комментариев, – ответил Том, – как пишут в газетах.
– Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?
– Нет, вряд ли. – Что он мог сказать брату? Отправляйся на поиски человека по имени Фальконетти? Его координаты в Атлантике: долгота двадцать шесть градусов двадцать четыре минуты, широта тридцать восемь градусов тридцать одна минута, глубина – десять тысяч футов. Поезжай в Лас-Вегас и скажи главарю мафиози, с обрезом в багажнике машины, что брат сильно раскаивается в том, что изуродовал Куэйлса, и что больше так поступать никогда не будет?
– Как я рад видеть тебя, Томми, – сказал Рудольф. – Хотя, конечно, мой визит не назовешь добрым.
– Я это сразу понял.
– Мама умирает, – продолжал Рудольф. – Хочет видеть тебя.
– Где она?
– В больнице, в Уитби. Я сейчас еду туда, может…
– Что ты имеешь в виду? Умирает? Умирает сейчас, или умрет через две недели, или даже через два года?
– В любую минуту, – ответил Рудольф. – У нее уже было два инфаркта.
– Боже мой! – Томасу никогда и в голову не приходило, что мать может умереть. У него в вещевом мешке все еще лежал шарфик, подарочек ей, который он купил, когда был в Каннах. На нем, на этом шарфике, трехцветная карта Средиземного моря с побережьем. Люди, которым привозишь подарки, не имеют права умирать.
– Я знаю, что вы с ней время от времени виделись, – сказал Рудольф, – что ты писал ей письма. К концу жизни она стала очень религиозной и теперь, предчувствуя смерть, хочет помириться со всеми, обрести душевный покой. Она просила приехать и Гретхен.
– Для чего ей со мной мириться? – возразил Том. – Я никогда ничего не имел против старухи. Не ее вина во всем этом. Я ей, конечно, досаждал. Ну а что уже говорить о нашем отце, черт бы его побрал…
– Ну, – сказал Рудольф, – ты едешь? Машина внизу. Перед подъездом.
Томас кивнул.
– Лучше собери чемодан, – посоветовал Рудольф. – Неизвестно, как долго нам придется там быть…
– Дай мне минут десять на сборы, – сказал Томас. – Но только не сиди в машине перед входом в отель. Покатайся немного поблизости. Я буду идти по краю тротуара. Если меня не увидишь, то вернись назад на пару кварталов и потом поезжай по Четвертой авеню. Правую дверцу не закрывай. Поезжай медленно. Какая у тебя машина?
– «Шевроле» тысяча девятьсот шестидесятого года. Зеленого цвета.
Томас повернул ключ в замке двери.
– И ни с кем не разговаривай по дороге, понял?
Заперев за братом дверь, он собрал бритвенные принадлежности в коробку. У него не было чемодана, и он, завернув в бумагу, запихал две рубашки, нижнее белье с носками и шарфик для матери в бумажный пакет, в котором Пэппи принес ему последнюю бутылку бурбона. Сделал из нее напоследок глоток, чтобы успокоить нервы. Виски в пути наверняка пригодится, подумал он, сунув наполовину опорожненную бутылку в другой пакет.
Надел синий, купленный в Марселе костюм, повязал галстук. Если мать умирает, нужно и одеться как подобает по такому печальному случаю. Вытащил из шкафа свой «смит-и-вессон», проверил спусковой крючок, засунул револьвер за пояс под пиджаком, отпер двери. Осторожно выглянул. В коридоре – ни души. Он вышел из номера, запер дверь на ключ, опустив его в карман.
Пэппи сидел на своем месте за конторкой, но не проронил ни слова, заметив, как Томас шагает по холлу с комплектом бритвенных принадлежностей под мышкой левой руки и с двумя бумажными пакетами. Он шел быстро, но не так, словно убегал от кого-то, направляясь к Четвертой авеню.
Томас прошагал квартал, потом еще полквартала, потом всю авеню, наконец-то к нему подъехал «шеви». Оглянувшись, он прыгнул в машину.
Они выехали за городскую черту, и только тогда Томас расслабился. Дул прохладный ветерок, мелькал приятный, ярко освещенный солнцем сельский пейзаж. Мать, конечно, умирает, и ему ее было жаль, но ведь его тело, его организм этого никак не чувствовал. Ему нравилась поездка. Он наслаждался прохладой, движением, свободой, обретенной после добровольного заточения в гостиничной комнате, и его легкие активно вдыхали свежий воздух предместий. Вытащив бутылку виски из пакета, он предложил выпить Рудольфу, но тот, отказываясь, покачал головой. Они почти не разговаривали. Рудольф рассказал ему, что Гретхен вышла во второй раз замуж, о том, что ее второй муж недавно трагически погиб. Сообщил он Томасу и о том, что сам только что женился. Да, семейство Джордахов жизнь так ничему и не научила, подумал Томас.
Рудольф ехал быстро, сосредоточив все свое внимание на шоссе. Томас постоянно прикладывался к горлышку бутылки, но вовсе не для того, чтобы опьянеть, а для того, чтобы чувствовать себя в форме.
Они шли на скорости семьдесят миль в час. Вдруг сзади послышался вой патрульной сирены.
– Черт бы их побрал! – в сердцах ругнулся Рудольф, останавливаясь у обочины.
Дорожный патрульный штата, подойдя, поздоровался:
– Добрый день, сэр!
Надо же, какой важный теперь у нас Рудольф, подумал Томас. Даже полицейские его называют сэром.
– Ваши права, сэр. – Прежде чем заглянуть в права, он внимательно посмотрел на бутылку, стоявшую на переднем сиденье между Рудольфом и Томасом. – Вы превысили скорость, сэр, – шли на скорости семьдесят в зоне, где скорость ограничена пятьюдесятью милями, – продолжал он, холодно поглядывая на Тома, на его раскрасневшееся от ветра лицо, перебитый нос, синий костюм из Марселя.
– Вы правы, офицер, сожалею, – признался Рудольф.
– По-моему, ребята, вы пили, – продолжал полицейский. Это был не вопрос, утверждение.
– Я не выпил ни капли, – сказал Рудольф. – Я ведь за рулем.
– Кто он? – полицейский зажатыми в пятерне правами указал на Томаса.
– Мой брат.
– У вас есть документы? – грубо, с явным подозрением обратился патрульный к Томасу.
Он, порывшись в кармане, вытащил паспорт. Полицейский медленно раскрыл его, словно опасаясь, нет ли в нем бомбы.
– Почему у вас заграничный паспорт? Чем вы занимаетесь?
– Я моряк.
Патрульный офицер вернул Рудольфу права, а паспорт Томаса сунул в карман.
– Паспорт будет у меня. И забираю у вас вот это, – он потянулся к бутылке. Рудольф подал ее. – А теперь разворачивайтесь и следуйте за нами!
– Офицер, – обратился к нему Рудольф. – Ведь вы можете меня оштрафовать за превышение скорости и дело с концом. Нам совершенно необходимо…
– Я сказал, разворачивайтесь и следуйте за нами, – строго повторил полицейский. Он большими шагами подошел к патрульной машине, за рулем которой сидел его напарник-полицейский.
Им пришлось повернуть и ехать назад больше десяти миль до полицейского участка. Томас сумел незаметно для Рудольфа вытащить револьвер из-за пояса и засунуть его под сиденье. Если копы обыщут машину и найдут револьвер, то ему хана – он может получить от шести месяцев до года тюрьмы за незаконное хранение оружия. За отсутствие разрешения на его ношение. Арестовавший их полицейский объяснил сержанту, за что он их задержал – за превышение скорости и за обнаружение открытой бутылки виски в машине, что является тоже серьезным нарушением. Он настаивал на проведении теста на определение степени алкогольного опьянения.
На сержанта, конечно, произвел должное впечатление внешний вид Рудольфа, но он, извиняясь, все же заставил обоих подышать на себя, потом в трубочку, а Томаса еще и помочиться в бутылку.
Уже стемнело, когда они вышли из полицейского участка, без бутылки виски, с выписанной квитанцией на штраф за превышение скорости. Сержант, смилостившись, пришел к выводу, что ни тот ни другой не пьяны, но Томас заметил, как долго, подозрительно рассматривал полицейский его паспорт, после чего неохотно вернул ему документ. Томас, конечно, струхнул, потому что немало полицейских были тесно связаны мафией, но сейчас он ничего не мог поделать.
– Да, лучше бы ты не ехал со мной, – грустно сказал Томас, когда они снова выехали на шоссе. – Надо же, арестовали за то, что у меня не такое дыхание, как нужно.
– Забудь об этом, – коротко бросил Рудольф, нажимая на газ.
Томас пошарил под сиденьем. Револьвер на месте. Значит, машину не обыскивали. Может, удача ему начинает улыбаться?
Они приехали в больницу в начале десятого. У входа их остановила медсестра и, отведя Рудольфа в сторону, что-то прошептала.
– Спасибо, – сказал Рудольф сдавленным голосом и, повернувшись к Томасу произнес:
– Мама умерла час назад.
– Последнее, что она сказала, – рассказывала Гретхен, – «Передай отцу, где бы он ни был сейчас, что я его прощаю». Потом впала в кому, и уже сознание к ней не возвращалось.
– По-моему, она зациклилась на этом, – сказал Томас. – Просила меня поискать отца в Европе.
Было уже поздно, и вся троица сидела в гостиной дома, в котором Рудольф с матерью прожили последние несколько лет.
Билли спал наверху, а Марта плакала на кухне, оплакивая ту женщину, которая всегда, ежедневно, была ее врагом и мучительницей. Билли упросил мать взять его с собой в Уитби, чтобы увидеть в последний раз свою бабушку, и Гретхен уступила, считая, что вид смерти – это часть воспитания ребенка. Поэтому она привезла его с собой. Мать простила дочь перед тем, как врачи поместили ее в кислородную палату.
Рудольф занялся подготовкой похорон. Поговорил с отцом Макдоннелом и согласился со всей этой «свистопляской», как выразился он в разговоре с Джин, когда позвонил ей в Нью-Йорк. Надгробное похвальное слово, месса и все такое прочее. Но он заартачился, когда хотели закрыть все окна в доме и опустить ставни. Он мог, конечно, ублажать мать, но до определенного предела. Джин мрачно сказала, что могла бы приехать, если он этого хочет, только не видит в своем приезде никакого смысла.
Полученная в Риме телеграмма произвела на нее гнетущее впечатление.
– Семьи, – бормотала она, – все эти проклятые семьи.
В тот вечер Джин много пила и продолжала пить всю дорогу в самолете. Если бы он не поддерживал ее под руку, то она наверняка свалилась бы с трапа самолета. Когда он уезжал в Нью-Йорк, она казалась ему такой хрупкой, такой утомленной, изможденной. Теперь, сидя перед братом и сестрой в доме, в котором он жил с матерью, он был рад, что жена не приехала.
– Так вот, в день, когда умирает твоя мать, – ворчал Том, – тебя какой-то поганый коп заставляет мочиться в бутылку. – Том один из всех пил, но он был не пьян.
Гретхен поцеловала его в больнице, крепко обняла в приступе печали, и теперь уже не была прежней высокомерной, задирающей перед всеми нос, мнящей себя выше других женщиной, не такой, какой он ее запомнил, а совсем другой – теплой, любящей, близкой. Томас чувствовал, что у них появился шанс на окончательное примирение. Но прежде нужно забыть о прошлом. У него и без того полно в этом мире врагов, для чего ему еще наживать их из числа своих близких, из своей семьи?
– Меня пугают эти похороны, – резко сказал Рудольф. – Все эти старушки, с которыми она играла в бридж. И что может сказать о ней этот идиот Макдоннел?
– Что ее дух надломила бедность и недостаток любви, что она свою жизнь все равно посвятила Богу, – сказала Гретхен.
– Да, если бы только он этим ограничился, – мрачно бросил Рудольф.
– Прошу меня простить, – извинился Томас, выходя из комнаты в спальню для гостей, которую они делили сейчас с Билли. Гретхен разместилась во второй свободной комнате. В комнату матери пока никто не входил.
– По-моему, он изменился, не находишь? – спросила Гретхен, когда они с Рудольфом остались одни.
– Да-а, – протянул Рудольф.
– Какой-то подавленный, прибитый…
– Как бы там ни было, – сказал Рудольф, – согласен, он изменился в лучшую сторону.
Услыхав шаги спускавшегося по лестнице брата, они оборвали разговор. Томас вошел с мягким свертком, завернутым в тонкую шуршащую бумагу.
– Вот, – сказал он, протягивая его Гретхен, – это тебе.
Гретхен, развернув сверток, расстелила на столе шарфик со старинной картой Средиземного моря в трехцветном изображении.
– Спасибо. Он такой милый. – Встав, она поцеловала его за подарок.
Неизвестно почему, но ее поцелуй вдруг его «завел». «Как бы не совершить чего-нибудь опрометчивого, безрассудного, – мелькнула у него мысль. – Дать волю нервам, расплакаться, начать крушить мебель, вытащить револьвер и открыть пальбу по луне».
– Я его купил в Каннах, – сказал Томас, – для мамы.
– В Каннах? – переспросил Рудольф. – Когда же ты там был?
Томас сказал. Они вычислили, что могли находиться там одновременно, по крайней мере, один день, это точно.
– Как, однако, все это ужасно, – печально сказал Рудольф. – Братья разминулись вот так, ничего не зная друг о друге. Теперь, Том, нам нужно постоянно поддерживать связь друг с другом.
– Да, – согласился Томас. Он знал, что ему на самом деле хочется видеться с Гретхен, но Рудольф – это совершенно другое дело. Сколько он вынес страдания из-за него, Рудольфа, сколько мук. – Да, – повторил Том. – Я прикажу своей секретарше послать тебе копию маршрутов моих поездок на ближайшее будущее. – Он встал. – Ну, пора в кровать. У меня был трудный длинный день.
Томас поднялся к себе по лестнице. По правде говоря, он не очень устал, скорее притворялся. Просто ему не хотелось сидеть в одной комнате с Рудольфом. Если бы он только знал, где находится морг, он выскользнул бы незаметно из дома, пошел бы к умершей матери и просидел бы всю ночь возле нее.
Ему не хотелось будить Билли, спавшего в голубой пижаме на второй кровати, поэтому он, раздеваясь, не стал включать свет, лишь чуть приоткрыл дверь, чтобы при свете из коридора было видно, куда положить одежду. У него не было пижамы. Интересно, что скажет этот пацан, когда утром увидит, что его дядя спал в трусах. Может, и не заметит. Мальчишка, по его мнению, неплохой, и его насильно не заставишь поверить, что его дядя – плохой. От него приятно пахло свежестью и мылом. Он старался утешить Гретхен там, в больнице, обнял мать, и они оба заплакали. Он что-то не помнит, обнимал ли он когда-нибудь свою мать.
Глядя на мальчика, он думал об Уэсли. Нужно что-то делать. Нельзя же, в самом деле, позволять воспитывать сына такой проститутке, как Тереза.
Закрыв дверь, он лег на мягкую кровать с чистыми простынями. Рудольф, конечно, спал в такой удобной, чистой кровати каждую ночь, всю свою жизнь.
Тедди Бойлан пришел на похороны, как и многие другие. Газеты в Уитби и Порт-Филипе поместили некрологи на видных местах. Редакции считали, что смерть матери такого почетного гражданина, как Рудольф Джордах, является довольно важным событием в их округе. Правда, они не могли рассказать ничего особенного о Мэри Джордах, но газеты не упустили случая, чтобы перечислить все достижения Рудольфа и оказанные ему почести – председатель совета директоров корпорации «Д. К. Энтерпрайсиз», президент малой Торговой палаты Уитби, выпускник-отличник университета Уитби, член попечительского совета университета, член городского архитектурного комитета, созданного как для Уитби, так и для Порт-Филипа, смелый, энергичный, уверенный, многообещающий бизнесмен. В них также упоминался и такой факт, что когда-то Рудольф выступал на коротких дистанциях за легкоатлетическую команду Порт-Филипа, а также в середине 40-х играл на трубе в джазе «Пятеро с реки».
Бедная мамочка, подумал Рудольф, оглядывая в церкви толпу теснящихся людей. Как бы порадовалась она, увидав, как много людей пришло на погребальную церемонию в ее честь.
Отец Макдоннел оправдал все страхи Рудольфа. Он оказался куда хуже и разглагольствовал куда дольше. Рудольф старался не прислушиваться ко всей той лжи, которая лилась из его рта на убранный цветами гроб. Оставалось только надеяться, что на Гретхен эта церемония не окажет столь гнетущего впечатления, не заставит ее с горечью вспоминать другой гроб, в крематории Калифорнии. Он бросил на нее быстрый взгляд. Судя по выражению ее лица, она держала себя в руках.
Птицы весело щебетали, сидя на ветках деревьев на кладбище, очень довольные приходом теплого лета. Когда под рыдания старушек, партнерш матери по бриджу, опускали гроб в могилу, все трое – Рудольф, Гретхен и Томас стояли рядом. Гретхен держала Билли за руку.
Они пошли назад от могилы, к веренице выстроившихся лимузинов. Их догнал Бойлан.
– Мне не хотелось бы вам навязываться, – сказал он, когда они остановились, – Гретхен, Рудольф, я просто хотел выразить вам свои соболезнования, сказать, как мне жаль, что она ушла от нас, в сущности, еще не старая женщина.
На какое-то мгновение слова Бойлана смутили Рудольфа. Мать ему всегда казалась не просто старой, а древней, и она на самом деле была такой. Она уже выглядела старухой в сорок лет, и процесс ее умирания начался еще раньше. Впервые он отдал себе отчет в ее истинном возрасте. Ей – пятьдесят шесть. Почти столько же, сколько Бойлану. Не зря же он сказал: «В сущности, еще не старая женщина».
– Спасибо тебе, Тедди, – поблагодарил его Рудольф, пожав ему руку.
Бойлан, судя по всему, еще «не созрел» для могилы. Волосы такого же цвета, загорелый, лицо без морщин, стройная, прямая походка, начищенные до блеска туфли сияли.
– Ну, как поживаешь, Гретхен? – спросил Бойлан. За их спинами остановились плакальщицы, не смея обойти их на узкой, покрытой гравием дорожке, между могилами. Как обычно, Бойлан ничего не замечал – плевать ему на то, что кто-то его ждет.
– Все хорошо, спасибо тебе, Тедди, – ответила Гретхен.
– Насколько я понимаю, это – твой сын. – Бойлан улыбнулся Билли, который внимательно рассматривал его любопытным взглядом.
– Билли, это мистер Тедди Бойлан, – представила Гретхен Бойлана. – Наш старый друг.
– Рад с тобой познакомиться, Билли. – Бойлан пожал руку мальчика. – Надеюсь, мы встретимся с тобой еще, но не по такому печальному случаю…
Билли промолчал. Сощурившись, Томас разглядывал Бойлана. За его опущенными веками явно скрывается искреннее желание посмеяться над ним, подумал Рудольф. Может, сейчас, в эту минуту, Томас вспоминал о том, как разгуливал нагишом Бойлан в своем доме на холме, как готовил выпивку для Гретхен, лежавшей в постели наверху? О чем только не думают на кладбище.
– Мой брат Томас, – представил его Рудольф.
– Ах, да! – спохватился Бойлан, но не подал Томасу руку. Он разговаривал только с Рудольфом. – Руди, если сможешь при всей своей многогранной деятельности выкроить свободное время, то, может, как-нибудь вместе пообедаем? Позвони. Вынужден признать, что ошибался, когда осуждал твой выбор карьеры. И захвати с собой Гретхен тоже, если она будет свободна. Я буду очень рад.
– Я уезжаю в Калифорнию, – сказала Гретхен.
– Какая жалость! Ну, что же, не смею вас больше задерживать. – Чуть поклонившись, он сделал шаг назад. Как всегда стройная фигура, на поддержание которой в форме приходится тратить большие деньги, заметная, выделяющаяся на фоне всех других, даже в черном костюме в монотонно-однообразной процессии жителей маленького городка, оплакивающих свою утрату.
Они подошли к первому лимузину, и Рудольф поспешно преградил к нему дорогу отцу Макдоннелу. А Гретхен вдруг с ужасом заметила, насколько они похожи, Бойлан и Рудольф, – не внешне, конечно, и, как она надеялась, не характерами, а своим отношением к окружающим, оборотами речи, жестами, выбором одежды, манерой ходить. Интересно, отдает ли себе отчет Рудольф в том, как много перенял он у этого человека. Может, сказать ему об этом, но как он отреагирует?
Возвращаясь в машине к дому Рудольфа, Гретхен думала о Бойлане. Ей, конечно, следовало бы думать о матери, чью могилу сейчас забрасывали землей на залитом солнцем кладбище, на котором поют, надрываясь по-летнему, птицы. Но она почему-то упорно думала о Бойлане. Она не испытывала к нему ни любви, ни особого желания, но, с другой стороны, не испытывала ни отвращения, ни ненависти, ни жажды мести. Было такое чувство, будто она вытащила старую, любимую игрушку из давно забытого сундучка и, с любопытством сжимая ее в руках, смотрит на нее, вспоминая, какие чувства она испытывала тогда, когда эта игрушка имела особый смысл для нее. Она не решалась выбросить ее или отдать какой-нибудь девочке из соседнего квартала. Она не могла этого сделать, даже если бы сильно этого захотела. Никак не удавалось. Первая любовь, что ни говори. Пусть он станет моим Валентином.
Когда они приехали домой, то всем хотелось одного – выпить. Билли, бледный, весь ушедший в себя, пожаловался на головную боль и поднялся в свою комнату, где прилег на кровать. Марта, несмотря на проливаемые потоки слез, пошла на кухню готовить холодный ланч.
Рудольф смешал мартини для Гретхен и для себя, а Томасу налил бурбон со льдом. Томас снял пальто, неуклюже сидевшее на его мощных, выпуклых плечах. Расстегнув воротник рубашки, он, подавшись вперед на деревянном стуле с прямой спинкой, сидел, немного ссутулившись, положив локти на бедра, свесив руки между расставленными ногами. Где бы он ни сидел, на чем бы ни сидел, всегда кажется, что он сидит на табуретке в углу ринга, подумал Рудольф, протягивая ему стакан с выпивкой.
Они подняли стаканы, выпили, но никто не упомянул имени матери.
После ланча они решили ехать в Нью-Йорк, так как никому не хотелось торчать здесь, в доме, и принимать визиты с выражением соболезнований. В дом принесли очень много цветов, но Рудольф приказал Марте отправить все, кроме одного, в больницу, где скончалась мать. Он оставил только букет нарциссов, которые выделялись ярким желтым пятном на кофейном столике возле кушетки. Окна были широко распахнуты, и сюда, в комнату, со стороны лужайки долетал до них тягучий запах нагретой солнцем травы. Красивая комната с балочными перекрытиями восемнадцатого века, притихшая, приведенная в порядок, не отличающаяся, правда, особой оригинальностью, просторная, не заваленная книгами, без всякого агрессивного модерна, – целиком в его, Рудольфа, вкусе.
– Что ты собираешься делать со этим домом? – поинтересовалась Гретхен.
Рудольф пожал плечами.
– Сохраню, надеюсь. Мне по-прежнему придется проводить здесь много времени. Хотя, конечно, дом слишком большой для меня одного. Может, приедешь, поживешь здесь?
Гретхен покачала головой. Споры с адвокатами продолжались.
– Нет, я обречена на жизнь в Калифорнии.
– Ну а ты? – обратился он к Томасу.
– Я? – удивился Томас. – Какого черта мне здесь делать?
– Найдешь что-нибудь, – Рудольф осторожно избежал фразы «я подыщу тебе что-нибудь». Он медленными глотками пил мартини из стакана, мысленно хваля себя за сдержанность. – Ты не можешь не признать, что здесь гораздо лучше, чем в Нью-Йорке.
– Я не собираюсь так долго задерживаться. В любом случае, этот город не для меня. Местные жители смотрят на меня, словно я какой-то диковинный зверь из зоопарка.
– Не нужно преувеличивать, Томас, – возразил Рудольф.
– Твой приятель Бойлан не захотел даже пожать мне руку. Если ты отказываешься пожать руку человеку на кладбище, то где же ты собираешься это сделать, осмелюсь спросить?
– Ну, он – это особый случай.
– Согласен, – засмеялся Томас. Он смеялся негромко, но все равно даже такой смех не вязался со скорбной атмосферой, царившей в доме.
– Почему ты смеешься? – спросил его Рудольф. А Гретхен озадаченно смотрела на него.
– В следующий раз, когда встретишься с ним, – сказал Томас, – скажи ему, что он правильно поступил, отказавшись пожать мне руку.
– О чем ты говоришь, Том?
– Спроси его, не забыл ли он вечер в День победы. Спроси, не забыл ли он ту ночь, когда в его поместье загорелся крест, и там возник пожар.
– Что ты несешь? Выходит, это твоя работа?
– Да, моя и моего приятеля. – Томас встал, подошел к буфету, налил себе еще стакан виски.
– Зачем ты это сделал? – спросила Гретхен.
– От детской запальчивости, – объяснил Томас, подбрасывая в стакан несколько кубиков льда. – Мы ведь только что победили в войне.
– Почему ты выбрал именно его? – спросила Гретхен.
Томас тряс стаканчиком, отправляя кубики льда на дно. Потом повернулся спиной к Гретхен:
– Он в это время крутил любовь со знакомой мне дамой. Но я не одобрял этой связи. Назвать мне имя этой дамы?
– Нет никакой необходимости, – тихо сказала Гретхен.
– А кто был твой друг? – спросил Рудольф.
– Не все ли равно?
– Конечно, это был Клод. Вы с ним тогда частенько ошивались поблизости от поместья. Разве не так?
Томас улыбнулся, но не ответил. Опираясь спиной на буфет, он пил виски.
– После этого случая Клод тоже исчез, – сказал Рудольф. – Сейчас я это отлично припоминаю.
– Да, он исчез, это верно, – сказал Томас. – И я тоже. А это ты помнишь?
– Кто-то еще знал, что пожар – дело ваших рук?
– Кое-кто, – с иронией в голосе признался Том.
– Тебе еще повезло, что тебя не посадили, – сказала Гретхен.
– Это дельце и пытался замять папа, когда он вышвырнул меня из города. Ну вот, пришлось дождаться такого события, как похороны матери, чтобы вместе повспоминать о веселых старых денечках! Не так ли?
– Том, но ты же ведь теперь совершенно другой человек, не такой, как прежде, – упрекнула его Гретхен.
Томас подошел к кушетке, на которой сидела сестра, и, наклонившись, ласково поцеловал ее в лоб.
– Надеюсь, что не такой, – сказал он, выпрямившись, и добавил: – Пойду наверх, посмотрю, что там делает твой мальчик. Мне он нравится. Может, ему не по себе от одиночества?
Он захватил стакан виски с собой.
Рудольф смешал еще два мартини для себя и Гретхен. Ему сейчас нужно было чем-нибудь занять руки. Да, его брата никак не назовешь приятным человеком. Даже когда его не было, когда он ушел, в комнате чувствовалась какая-то напряженность, пропитанная горечью атмосфера.
– Боже, – наконец вымолвила Гретхен, – неужели у нас всех одни и те же гены? Совсем не верится!
– Кто из нас самый неудачный поросенок из помета? – спросил Рудольф. – Ты, я или он?
– Мы все были просто ужасны, Руди, и ты и я, – сказала Гретхен.
Рудольф пожал плечами.
– Ужасной была и наша мать. Отец ничуть не лучше. Ты знала, почему они такие ужасные люди, или, по крайней мере, считала, что знаешь, но все это не меняло хода событий. Лично я пытаюсь не быть ужасным человеком.
– Тебя хранит твое везение, – предположила Гретхен.
– Но ведь я и работал как проклятый, не покладая рук, – защищался Рудольф.
– Колин тоже. Все различие между вами заключается в том, что ты никогда не врежешься в дерево.
– Мне очень жаль, Гретхен, что я пока не умер. – Ему не удалось скрыть обиду в голосе.
– Не нужно неверно воспринимать мои слова, прошу тебя. Напротив, я очень рада, что у нас в семье есть такой человек, который никогда не врежется в дерево. Но это, конечно, не Том и не я. Я в этом уверена. Может, я хуже вас всех. Это я отвернула везение от нашей семьи. Не окажись я в один прекрасный день на одной дороге во время ланча в субботу днем в Порт-Филипе, то у наших жизней был бы совершенно иной маршрут. Ты знал об этом?
– О чем ты?
– О Тедди Бойлане, – деловым тоном сказала Гретхен. – Он подцепил меня. И я стала такой, какая есть, во многом из-за него. Из-за него я спала со всеми своими мужчинами. Из-за него я убежала в Нью-Йорк. Из-за него встретилась с Вилли Эбботтом и презирала его потом за то, что он так сильно отличался от него, Тедди Бойлана, и я полюбила Колина потому, что он был полной противоположностью Тедди Бойлана. Все мои разгромные статьи, которые критики считали такими поразительными, такими смачными, по сути дела, были моими язвительными нападками на Америку за то, что она формировала таких людей, как Тедди Бойлан, и создавала легкую жизнь для таких людей, как он.
– По-моему, ты сейчас говоришь, как маньячка… Везение семьи! Почему ты не идешь к цыганам, пусть тебя просветят, нацепи амулет на грудь и дело с концом!
– Не нужны мне никакие цыгане. Если бы я не встретилась с Тедди Бойланом и он не трахнул меня, разве Том запалил бы крест на холме? Как ты думаешь? Разве его прогнали бы из города, как преступника, если бы на моем пути не оказалось Тедди Бойлана? Неужели ты считаешь, что он стал бы таким, какой он сейчас, если бы по-прежнему жил в Порт-Филипе вместе со всей своей семьей?
– Может, и не был, – признал Рудольф. – Но обязательно возникло бы что-нибудь еще у него на пути.
– Ничего другого так и не возникло. Был только один Тедди Бойлан, трахавший его сестру. Ну а что касается тебя…
– Я знаю все, что мне необходимо знать о себе, – опередил ее Рудольф.
– На самом деле? Ты считаешь, что смог бы учиться в колледже, если бы Тедди Бойлан не платил бы за учебу деньги? Ты полагаешь, что ты одевался бы так, как ты одеваешься сейчас, что проявлял бы точно такой, как сейчас, интерес к деньгам, к успеху, знал бы, каким образом и кратчайшим путем всего этого добиться без Тедди Бойлана? Неужели ты уверен, что нашелся еще человек, кто-то другой, кроме Тедди Бойлана, который стал бы водить тебя на веревочке в картинные галереи, проявлял к тебе интерес все годы учебы, внушил бы тебе чувство уверенности в себе? – Она залпом допила второй мартини.
– О'кей, – беззлобно отозвался Рудольф. – Я воздвигну памятник в его честь.
– Может, и следовало бы это сделать. Теперь ты, несомненно, можешь себе такое позволить, когда в твоем распоряжении деньги жены…
– Это удар ниже пояса, – сердито бросил Рудольф. – Ты знаешь, у меня не было ни малейшего представления о…
– Ну вот об этом я и говорю, – перебила его Гретхен. – Твой чисто джордаховский ужас был превращен в нечто иное твоим везением.
– Ну а что ты скажешь о своем чисто джордаховском ужасе?
Тон Гретхен сразу изменился. Пропала резкость, запал, лицо стало печальным, более мягким, моложе.
– Когда я жила с Колином, я не была такой ужасной.
– Я знаю.
– Я уже и не надеюсь встретить кого-нибудь, похожего на Колина.
Рудольф коснулся ее руки, и внезапно приступ его гнева прошел.
– Обязательно встретишь, – убежденно произнес он. – Сейчас ты мне, конечно, не поверишь, но так оно будет.
– Нет, не поверю.
– И чем ты собираешься заниматься? Будешь сидеть вот так и лить слезы?
– Собираюсь продолжить учебу.
– Учебу? – не веря собственным ушам, переспросил Рудольф. – В твои-то годы?
– На вечернем отделении, – пояснила Гретхен. – В Калифорнийском университете. В Лос-Анджелесе. Я смогу жить дома и присматривать за Билли. Я уже обратилась в университет, была на собеседовании, они готовы меня принять.
– Что же ты там будешь изучать?
– Только не смейся!
– Сегодня я уже ни над чем не смеюсь, – серьезно ответил Рудольф.
– Идею мне подсказал отец одного мальчика, ученика в классе Билли, – стала рассказывать Гретхен. – Он – психиатр.
– Боже праведный! – воскликнул Рудольф.
– Я вижу, тебе все же везет. Ты еще способен произнести «Боже праведный!», когда слышишь слово «психиатр».
– Прости меня.
– Он несколько раз в неделю работает по совместительству в клинике с непрофессиональными психоаналитиками, у которых нет медицинской степени, но они самостоятельно изучали психоанализ, сами подвергались ему и имеют лицензию на лечение случаев, не требующих глубоких знаний психиатрии: групповая истерия; умные дети, отказывающиеся учиться писать и читать, или злые, деструктивные детишки из неблагополучных семей, которые ушли в самих себя, подавлены; девушки, ставшие фригидными из-за религиозного воспитания или из-за психической травмы, полученной в детстве, и из-за этого у них постоянно ужасные сцены на грани развода с мужьями; дети негров и мексиканцев, которые значительно позже других начинают посещать школу и никак не могут догнать по развитию других учеников и в результате утрачивают собственное "я"…
– Таким образом, – пришел к выводу Рудольф, внимательно ее выслушав, – ты намерена взяться за решение негритянской, мексиканской проблем, религиозных проблем, полагаясь только на собственные силы и на клочок бумаги, выданный тебе университетом, и…
– Я постараюсь решить только одну проблему, – перебила его Гретхен, – может, от силы две, или, может, целую сотню. И в то же время я буду решать и свою собственную проблему. Я буду постоянно занята и делать что-то полезное.
– Не заниматься бесполезной чепухой, как твой брат, – с горечью сказал Рудольф, чувствуя себя уязвленным ее словами. – Ведь именно это ты хотела сказать?
– Вовсе нет, – возразила Гретхен. – Ты делаешь что-то весьма полезное, но по-своему… И поэтому не мешай мне делать то, что я хочу, и быть полезной по-своему.
– И сколько времени тебе потребуется на все это?
– Два года минимум, чтобы получить ученую степень. Потом – углубленное изучение психоанализа…
– Ты никогда не закончишь, – предостерег он ее, – найдешь мужчину и…
– Может быть, – не стала возражать Гретхен. – Правда, весьма сомнительно, но все может быть…
С покрасневшими от слез глазами в комнату вошла Марта и сообщила, что ланч готов. Гретхен поднялась наверх за Билли и Томасом. Вскоре вся семья сидела в столовой. Все были удивительно внимательны по отношению друг к другу и вежливо говорили: «Пожалуйста, передай мне горчицу», «Благодарю тебя!» или: «Нет, думаю, мне вполне достаточно».
После ланча они сели в машину и выехали из Уитби в Нью-Йорк, оставляя умерших.
К отелю «Алгонкин» они подъехали чуть позже семи. Гретхен с Билли остановились там, потому что в квартире Рудольфа, где его ждала Джин, была только одна спальня. Рудольф предложил Гретхен и Билли пообедать вместе с Джин, но Гретхен отказалась – не такой день, чтобы знакомиться со своей невесткой. Рудольф пригласил Тома, но тот отказался, ссылаясь на то, что у него, мол, свидание.
Билли вылез из машины, за ним – Томас. Он обнял мальчика за плечи.
– У меня тоже есть сын, Билли, – сказал он. – Правда, совсем еще маленький. Вот когда он вырастет и станет похожим на тебя, я смогу им гордиться.
Впервые за последние три дня Билли улыбнулся.
– Том, – сказала Гретхен, стоя под «козырьком» отеля. – Мы когда-нибудь с тобой увидимся?
– Конечно, – заверил ее Томас. – Я знаю, где тебя найти. Я сам тебе позвоню.
Гретхен с сыном вошли в отель. Носильщик нес за ними их два чемодана.
– Я возьму такси, Руди, – сказал Томас. – Тебе нужно поторапливаться, ведь молодая жена ждет.
– Мне хочется выпить…– признался Рудольф. – Может, зайдем в бар, и…
– Нет, спасибо. Я тороплюсь, – отказался Томас. Через плечо Рудольфа он смотрел на оживленное уличное движение на Шестой авеню.
– Том, – сказал Рудольф. – Мне нужно поговорить с тобой.
– Мне казалось, что мы вволю наговорились и говорить нам больше не о чем, – возразил Томас. И хотел было остановить проезжавшее мимо такси, но водитель ехал в парк. – О чем тебе еще говорить со мной?
– Ты считаешь, что не о чем? – сорвался Рудольф. – На самом деле? А вот что я тебе скажу: к концу сегодняшнего биржевого дня у тебя около шестидесяти тысяч долларов на счету! Может, такое сообщение заставит тебя изменить мнение?
– Да ты, я вижу, большой шутник, Руди, – откликнулся Томас.
– Пошли в бар. Я не шучу.
Удивленный Томас послушно пошел за Рудольфом в бар.
Официант принес им виски.
– Ну, слушаю, – сказал Томас.
– Ты помнишь о тех пяти тысячах долларов, черт бы их побрал? Ну, о тех, которые ты мне тогда отдал. Помнишь?
– Ах, эти чертовы деньги. Ну, помню.
– Ты сказал, что я волен делать с ними все, что хочу, – продолжал Рудольф. – Кажется, я точно запомнил твои слова: «Помочись на них, истрать на своих баб, отдай на нужды твоего любимого фонда благотворительности»…
– Да, вполне похоже на меня, – широко ухмыльнулся Томас.
– Так вот. Я вложил их в дело.
– Ты – человек башковитый в отношении бизнеса. Еще когда был пацаном.
– Я вложил эти деньги в дело на твое имя, Том, – подчеркнул Рудольф. – В свою компанию. До настоящего времени больших дивидендов не было, но я постоянно все время пускал их в оборот. Твои акции уже в четыре раза покрыли свой номинал, и их ценность все растет и растет. Короче говоря, в настоящий момент у тебя капитал в шестьдесят тысяч долларов в акциях.
Томас большими глотками судорожно допил стакан. Закрыв глаза, долго тер их пальцами.
– Сколько раз за последние два года я пытался найти тебя! – продолжал Рудольф. – Но телефонная компания сообщила мне, что твой телефон отключен, а когда посылал письма по твоему старому адресу, все они возвращались с припиской: «Адресат выбыл в неизвестном направлении». А мама, пока не попала в больницу, никогда мне не говорила, что вы переписываетесь. Я читал спортивные страницы в газетах, но, судя по их сообщениям, ты исчез бесследно.
– Я вел свою кампанию на Западе, – сказал Томас, открывая глаза.
Перед его взором салон утратил свои четкие очертания.
– Вообще-то я был доволен, что не смог тебя найти, – признался Рудольф. – Я знал, что стоимость акций будет и дальше расти, и я боялся, что ты не сумеешь преодолеть соблазн и распродашь их преждевременно. Я и сейчас не советую тебе продавать их.
– То есть ты хочешь сказать мне, что завтра я могу куда-то пойти, сообщить, что у меня есть акции, что я хочу их загнать, и найдется такой покупатель, который немедленно выложит мне за них шестьдесят тысяч баксов наличными?
– Я же сказал, что не советую тебе…
– Руди, – сказал Томас, не слушая его. – Ты просто отличный парень! И, может, мне нужно взять обратно все свои оскорбительные слова в твой адрес, произнесенные мною за последние два года? Но в данный момент я не слушаю ничьих советов. Я хочу только одного: дай мне адрес того учреждения, куда я могу прийти и где меня ждет этот парень, готовый выложить за мои акции шестьдесят тысяч долларов наличными.
Рудольф, понимая, что спорить с ним бесполезно, сдался. Написал на клочке бумаги адрес офиса Джонни Хита, протянул его Томасу.
– Поезжай туда завтра же, – сказал он. – Я позвоню Хиту. Он будет тебя ждать. Только, прошу тебя, Том, будь благоразумным.
– Обо мне не беспокойся, Руди. Начиная с этого момента я буду таким благоразумным, что ты меня и не узнаешь. – Томас заказал еще по стаканчику. Он поднял руку, чтобы позвать официанта. Пола его пиджака распахнулась, и Рудольф увидел за его поясом рукоятку револьвера. Но он ничего ему не сказал. Он сделал для брата все, что мог. Больше он уже ничего не сможет для него сделать.
– Подожди меня минутку, а? Мне нужно срочно позвонить.
Томас вышел в холл отеля, отыскал телефон-автомат, в справочнике нашел телефон компании «Транс Уорлд Эрлайнс»1. Набрав номер, осведомился у девушки в справочной, какие самолеты и каким рейсом отправляются завтра в Париж. Она сообщила, что есть самолет, вылетающий в восемь вечера.
– Не нужно ли зарезервировать для вас билеты? – спросила она.
– Нет, благодарю вас, – ответил Томас. Потом набрал номер общежития Ассоциации молодых христиан. Дуайер долго не брал трубку, и Томас уже со злости хотел было повесить трубку и забыть о Дуайере.
– Хелло! – послышался наконец голос Дуайера. – Кто это?
– Том. Слушай меня внимательно…
– Том! – радостно воскликнул Дуайер. – Неужели это ты? А я здесь так волнуюсь, так переживаю, все жду звонка от тебя. Боже, я уже думал, тебя нет в живых!
– Не заткнешься ли на минутку…– осадил его Том. – Послушай, что скажу. Завтра вечером с аэропорта Айдлуайлд вылетает самолет компании TWA в Париж. Ты должен прибыть туда к кассе предварительной продажи билетов в шесть тридцать. С багажом, как полагается. Понял?
– Ты хочешь сказать, что ты заказал для нас билеты на самолет?
– Нет, пока не заказал. – Томас искренне в душе желал, чтобы Дуайер не очень сильно перевозбуждался. – Мы их купим на месте. Для чего светиться моему имени в списке пассажиров целый день?
– Конечно, конечно, Том, понимаю.
– Будь на том месте, где я сказал. Вовремя.
– Обязательно буду. Не беспокойся.
Томас повесил трубку.
Он вернулся к столику, настоял на том, чтобы заплатить за выпивку их обоих.
На улице, залезая в подъехавшее такси, крепко пожал руку брата.
– Послушай, Том, – сказал Рудольф. – Давай как-нибудь пообедаем на этой неделе. Я хочу тебя познакомить с моей женой.
– Замечательная идея, – откликнулся Томас. – Я позвоню тебе в пятницу.
Сев в машину, он сказал водителю:
– Угол Четвертой авеню и Восемнадцатой улицы.
Он удобно развалился на сиденье в такси, прижимая к груди бумажный пакет с вещами. Надо же, когда у тебя в кармане шестьдесят тысяч долларов, все приглашают тебя на обед. Даже родной братец.
Шел дождь, когда Гретхен подъехала к дому, и не просто дождь, а настоящий тропический ливень, калифорнийский ливень. Упругие струи прибивали к земле цветы, словно серебряные пули, отскакивали рикошетом от черепичных крыш, потоки жидкой грязи с отутюженных бульдозерами холмов скатывались на огороды и в бассейны. Колина уже два года нет в живых, но она по-прежнему машинально заглядывает в открытый гараж: нет ли там его машины.
Бросив свои книги в «форде» 1959 года выпуска, она поспешила к входной двери. До нее всего-то несколько ярдов, но ее волосы под дождем тут же промокли насквозь. Забежав в дом, она сняла пальто, стряхнула воду с волос. Сейчас всего четыре тридцать, еще день, но в доме было темно, и она включила свет в прихожей. Билли на уик-энд ушел с друзьями в поход на горную гряду Сьерра, и теперь ей только оставалось надеяться, что погода в горах лучше, чем здесь, на побережье.
Гретхен порылась в почтовом ящике. Счета, рекламные проспекты, письмо из Венеции, почерк – Рудольфа.
Она пошла в гостиную, включая повсюду на ходу свет. Сбросив мокрые туфли, налила себе виски с содовой, уселась на кушетке, поджав под себя ноги, – все же здесь тепло и уютно, в этой ярко освещенной теперь комнате. Ей уже не чудились, как прежде, тревожные шорохи теней из темных углов комнаты. Тяжбу с бывшей женой Колина, это настоящее сражение, она выиграла и теперь из этого дома никуда не уедет.
Суд постановил выплачивать ей временное материальное пособие от штата до окончательного определения размеров состояния Колина, и теперь она уже не зависела в финансовом отношении от Рудольфа.
Она открыла его письмо. Какое длинное! Когда он был в Америке, то предпочитал звонить по телефону, а теперь вот, когда путешествует по Европе, привык к услугам почты. По-видимому, у него сейчас очень много свободного времени, так как он пишет ей довольно часто. Она получала от него письма из Лондона, Дублина, Эдинбурга, Парижа, Сен-Жан-де-Луза, Амстердама, Копенгагена, Женевы, Флоренции, Рима, Искьи, Афин, а также из крошечных гостиниц в городках, о которых никогда и не слышала, где они с Джин останавливались всего на одну ночь.
"Дорогая Гретхен, – читала она. – В Венеции идет дождь, а Джин ушла, чтобы нащелкать снимков. Она утверждает, что такая погода – самая лучшая, чтобы прочувствовать до конца Венецию: кругом одна вода, снизу вода, сверху вода. Я же уютно устроился в отеле и меня не тянет к искусству. Джин одержима идеей сделать серию фотографий о людях, находящихся в тяжелых жизненных обстоятельствах. Старость, жизненные невзгоды, а особенно то и другое вместе, утверждает она, раскрывают характер страны лучше, чем что-либо другое. Я даже не пытаюсь с ней спорить. Лично я предпочитаю видеть красивых молодых людей, сидящих на ярком солнце, но я ведь только ее муж-филистер.
Я до конца наслаждаюсь сладкими плодами ничегонеделания. После стольких лет суеты и тяжкого труда я обнаружил в самом себе счастливого, склонного к лени человека, которому довольно лицезреть и два шедевра в день, а потом приятно затеряться в чужом городе, часами просиживать за столиком в кафе, как какой-нибудь француз или итальянец, притворяться, что я что-то смыслю в искусстве, торговаться с владельцами художественных галерей из-за новых картин современных художников, о которых пока никто никогда и не слышал, чьи картины, вероятно, превратят мою гостиную в Уитби в комнату ужасов, когда я вернусь с этой коллекцией домой.
Как это ни странно, несмотря на страсть к путешествиям, несмотря на то, что папа родом из Германии и, по-видимому, в нем было столько же немецкого в характере, сколько и американского, у меня нет никакого желания посетить Германию. Джин там была, но тоже не сильно рвется снова туда. Она говорит, что Германия слишком похожа на Америку, буквально во всем. Приходится поверить ее мнению по этому поводу.
Она для меня – самая дорогая женщина на свете, и я стал ужасным подкаблучником, ношу ее фотоаппараты, чтобы не лишиться ни одного приятного мгновения в ее компании, когда она рядом. Если, правда, не идет дождь. У нее такой острый глаз, и благодаря ей за эти шесть месяцев я узнал о Европе куда больше, чем смог бы узнать сам лет за шестьдесят, и куда больше понял. Но у нее нет абсолютно никакого литературного вкуса, она даже газет не читает, театр навевает на нее скуку, так что мне приходится заполнять эти пробелы в ее образовании. Она еще отлично водит наш маленький «фольксваген», так что у меня появляется шанс помечтать в дороге, полюбоваться достопримечательностями Альп или долиной Роны, не беспокоясь о том, что мы свалимся в пропасть. Мы с ней заключили пакт. Она ведет машину утром, а за ланчем выпивает бутылку вина. Я берусь за руль во второй половине дня, трезвый, а пью – вечером.
Мы не останавливаемся в роскошных, фешенебельных местах, как тогда, во время нашего медового месяца, потому что, по ее словам, теперь все это – реальность, никакая не фантазия. Нас здесь ничто не стесняет. Она свободно, запросто разговаривает со всеми, а с моими знаниями французского, ее – итальянского, и, учитывая, что почти все здесь понимают по-английски, мы сразу же завязываем дружбу с самыми разнообразными людьми – виноделом из Бургундии, массажисткой с биаррицкого пляжа, игроком в регби из Лурда, художником-модернистом, со множеством священнослужителей, рыбаками, с актером, снимающимся в эпизодах во французских фильмах, старыми английскими леди, путешествующими на туристических больших автобусах, бывшими коммандос английской армии, американскими солдатами, служащими в Европе, с членом парижской палаты депутатов, который уверяет, что у мира осталась всего только одна реальная надежда – это Джон Фитцджералд Кеннеди.
Англичане такой народ, который просто нельзя не любить. Не всех, правда. По-моему, все они ослеплены победой в войне, но еще не понимают этого. Но что-то случилось с государственными рычагами власти после того, как они выиграли войну, отдав ради этого свою последнюю унцию крови и все свое мужество за победу в войне, они отдали плоды завоеванного мира немцам. Я, конечно, не хочу, чтобы немцы или кто-то еще умирали от голода, но англичане имеют право рассчитывать на лучшую жизнь в этом мире, по крайней мере, на такой же комфорт, как и их заклятый враг, после того, как смолкли пушки. Мне кажется, в этом есть вина и Америки. Чем бы ты сейчас ни занималась, сделай все возможное, чтобы Билли мог взять все от Европы до того, как ему исполнится двадцать, она пока еще остается Европой и не превратилась в Парк-авеню, или в университет Южной Калифорнии, или в Скарздейл, или в Гарлем, или в Пентагон. Может, такие вещи нам и на пользу, по крайней мере некоторые из них, но если такое произойдет с Римом, Парижем или Афинами, то будет весьма и весьма прискорбно.
Я посетил Лувр, Рейксмюсеум в Амстердаме, Прадо в Мадриде, видел львов на острове Делос, золотую маску в Афинском музее, и если бы я больше ничего не видел в жизни, если бы вдруг оглох, утратил дар речи, любовь, то все это стоило бы тех шести месяцев моей жизни, которые я на все это затратил".
Зазвонил телефон. Гретхен, отложив в сторону письмо, подошла к аппарату. Звонил Сэм Кори, старый монтажер, работавший с Колином над всеми тремя его картинами. Он регулярно звонил трижды в неделю, иногда приглашал ее в студию, на просмотр нового фильма, который, по его мнению, мог вызвать у нее интерес. Ему пятьдесят пять, он женат, брак его прочен, и ей всегда было приятно проводить время в его компании. Он остался единственным из всех когда-то окружавших Колина людей, с которым она до сих пор поддерживала добрые, сердечные отношения.
– Гретхен, – сказал Сэм, – сегодня у нас просмотр одной из картин «новой волны»1, нам прислали ее из Парижа. Давай посмотрим, а потом вместе поужинаем.
– Прости, Сэм, но сегодня не могу, – ответила Гретхен. – Ко мне должен прийти сокурсник, нам нужно будет вместе позаниматься.
– Ах эти школьные денечки, школьные денечки, – забрюзжал Сэм. – Дорогие школьные денечки.
Он бросил школу в девятом классе и с пренебрежением относился к высшему образованию.
– Может, в другой раз, Сэм?
– Конечно, – подхватил он. – А твой дом случайно еще не смыло с холма, а?
– Боюсь, что такое может произойти в любую минуту.
– Калифорния – о чем тут говорить…
– В Венеции тоже идет дождь, – сообщила ему Гретхен.
– Как тебе удается раздобыть такую сверхсекретную информацию?
– Просто я читаю сейчас письмо от своего брата Рудольфа. Он – в Венеции. И там идет дождь.
Сэм встречался с Рудольфом, когда они с Джин гостили у нее неделю. После, делясь с ней своими впечатлениями, он утверждал, что Рудольф – нормальный парень, только явно чокнулся на своей жене.
– Когда будешь ему писать, – продолжал Сэм, – спроси, не хочет ли он вложить пять миллионов в одну небольшую, недорогую картину, которую я собираюсь делать в качестве режиссера.
Сэм долго крутился возле очень состоятельных людей в Голливуде и искренне верил, что если существует такой человек, у которого на счету в банке лежит больше ста тысяч долларов, то он существует только ради того, чтобы его ободрали как липку. Если только, само собой, у него нет таланта. А Сэм признавал талант только у людей, которые могли и умели делать фильмы.
– Думаю, что он придет в восторг от твоего предложения, – сказала Гретхен.
– Много не пей, бэби, – сказал он и повесил трубку.
Сэм был самым спокойным человеком из всех, которых она знала. За годы работы на студии он без особого ущерба для себя прошел через все штормы самолюбивых темпераментов и сохранил полную безмятежность. Он великолепно знал свое дело, через его руки проходили тысячи миль кинопленки, он вылавливал огрехи, исправлял серьезные ошибки, допущенные другими, никогда никому не льстил, всегда доводил до ума порученный ему материал, бросал работу над картинами, если их создатели становились просто невыносимыми, приноравливался от одного стиля творчества к другому с завидной невозмутимостью, как истинный художник, как настоящий профессионал. Сэм всегда хранил верность тем режиссерам, которых он считал настоящими профессионалами, преданными своему киноремеслу, старательно, ревностно доводящими картину до совершенства. И продолжал с ними работать, даже если случались провалы. Он видел некоторые спектакли Колина в театре, а когда ее муж приехал в Голливуд, сам нашел Колина и сказал, что хочет работать с ним. Скромный, но уверенный в себе Сэм был уверен, что новый режиссер будет ему благодарен за его опыт и их сотрудничество наверняка будет плодотворным.
После смерти Колина у Сэма был продолжительный разговор с Гретхен о ее будущем. Он предупредил ее, что если она собирается ничего не делать, лишь слоняться по Голливуду, чувствуя себя только вдовой знаменитого режиссера, то ее жизни не позавидуешь. Он часто видел ее с Колином, когда тот делал свои фильмы, он был его монтажером и, конечно, не мог не заметить, что Колин считался с ее мнением, и не без причины.
Он однажды предложил ей поработать с ним, обещал обучить ее всему, что сам знал в кинобизнесе. «Для одинокой женщины, такой, как ты, – лучшего места в городе, чем монтажная, и не придумаешь», – говорил он. Там она не будет чувствовать себя одинокой, не будет думать, что кому-то надоедает, не будет бросать вызов чьему-то эго, у нее появится постоянное занятие, работа на каждый день, ну примерно как выпекание пирога каждый день.
Тогда она ничего ему не сказала, только поблагодарила, потому что ей не хотелось даже в такой незначительной мере пользоваться к своей выгоде высокой репутацией Колина, и поэтому подала заявление о приеме ее в университет. Но потом, после каждого разговора с Сэмом, она стала сомневаться: «Не поторопилась ли я со своим решением». В университете вокруг нее – сплошь молодые люди, они все слишком подвижны, быстры, их интересуют такие вещи, которые ей кажутся абсолютно бесполезными, они переваривают за считанные часы горы информации и либо усваивают ее, либо отбрасывают за ненужностью, а ей приходится неделями осваивать такой же по объему материал.
Гретхен снова подошла к кушетке, подняла письмо Рудольфа. Венеция, вспомнила она, Венеция. С женой, которая, по счастливой случайности, оказалась богачкой. Снова Рудольфу везет.
"До меня доходят тревожные слухи из Уитби, – читала она дальше. – Старик Калдервуд относится весьма недоброжелательно к моей версии Великого Турне, и даже Джонни, с его пуританской душой, с гладким, как скорлупа яйца, лицом развратника деликатно мне намекает, что мои каникулы слишком затянулись. По правде говоря, я не считаю свое путешествие каникулами, но, должен признаться, я еще никогда в жизни не проводил так прекрасно время, что бы они ни говорили, но здесь я продолжаю свое образование, образование, которое, когда я закончил колледж, не смог продолжить, потому что не мог заплатить за него из-за своей бедности, и вынужден был работать в магазине.
Мне очень многое нужно решить, когда я вернусь домой, и я не спеша над этим раздумываю, когда смотрю на картину Тициана во Дворце дожей или пью кофе эспрессо за столиком на площади Сан-Марко. Мне не хочется казаться выспренным, но прежде всего после возвращения мне нужно решить, что делать со своей жизнью. Мне тридцать пять, у меня есть деньги, свой капитал и годовой доход, так что я могу жить припеваючи до конца моих дней. Даже если не позволять себе слишком многого, не тратиться безрассудно на экстравагантности, даже если бы Джин была девушкой бедной, а это далеко не так, все равно ничего бы не изменилось. Если ты – богатый человек в Америке, то чтобы снова впасть в нищету, нужен либо какой-то особый гений, либо всепоглощающая алчность. Мне отвратительна мысль о том, что придется провести всю оставшуюся жизнь что-то покупая, продавая, использовать каждый отпущенный тебе Богом день, чтобы увеличивать свое состояние, которое и без того солидно. Мой инстинкт стяжательства отмирает в силу самого такого стяжательства. Меня не прельщает перспектива возможности открывать все новые и новые торговые центры по всей стране, становиться владельцем контрольного пакета акций еще большего числа компаний. Создание торговой империи – перспектива, завораживающая таких людей, как Джонни Хит или Брэдфорд Найт, не вызывает у меня ни малейшего соблазна, а управлять ею – самое скучное и нудное занятие на свете. Мне нравится путешествовать, и я пришел бы в отчаяние, если бы мне сказали, что я не смогу сюда снова приехать. Но мне не хочется быть похожим на персонажей Генри Джеймса1, которые, по словам Э. М. Форстера2, высаживаются в Европе только ради того, чтобы посмотреть на произведения искусства и поглазеть друг на дружку, больше ничего. Как видишь, я использую свой вновь обретенный досуг для того, чтобы кое-что почитать.
Само собой, я мог бы заделаться филантропом и давать деньги в качестве пособия беднякам или художникам, артистам, ученым и преподавателям, хотя я и сейчас даю не скупясь деньги в различные фонды. По многим причинам я не смогу быть беспристрастным арбитром в таких делах. Нет, это, конечно, не призвание, побуждающее тебя работать не покладая рук все время, – по крайней мере не для меня.
Тебе, должно быть, смешно, как и мне, – где это видано, чтобы кто-то из членов семьи Джордахов так беспокоился из-за того, что у него есть деньги, но, увы, качели американской жизни, ее резкие повороты настолько непредсказуемы, настолько странны, и моя жизнь – пример тому.
Еще одно осложнение. Я люблю свой дом в Уитби, люблю и этот городок. По сути дела, мне не хочется жить ни в каком другом месте. Джин тоже как-то призналась, что ей тоже там нравится и что если у нас будут дети, то она хотела бы воспитывать их в Уитби, а не в громадном Нью-Йорке. Ну, я уж позабочусь, чтобы у нее были дети, или, по крайней мере, один ребенок, – пусть воспитывает на здоровье. Мы можем сохранить небольшую квартирку в Нью-Йорке на тот случай, когда нам захочется возбуждающих душу светских удовольствий или когда ей нужно будет там поработать. Но в Уитби не найти ни одного человека, который бил бы здесь баклуши. Соседи меня тотчас же окрестят чудаком; и такое их отношение ко мне наверняка лишит для меня этот городок прежней привлекательности. Я не желаю становиться еще одним Тедди Бойланом.
Все может закончиться тем, что, когда я вернусь в Америку, куплю газету «Таймс» и просмотрю все объявления о рабочих вакансиях.
Только что вошла Джин, насквозь промокшая, но ужасно счастливая и чуточку пьяная. Дождь загнал ее в кафе, и каких-то два венецианских джентльмена угостили ее вином. Она шлет тебе свои приветы…
Боже, какое длинное письмо в типично эгоистическом духе я написал! Теперь ожидаю такого же длинного, выдержанного в таком же эгоистическом духе от тебя. Присылай его в Париж почтой «Американ экспресс». Не знаю, правда, когда мы будем в Париже, но думаю, через пару недель, и твое письмо не пропадет. С любовью к тебе и Билли. Твой Рудольф.
P. S. Ты что-нибудь слышала о Томе? Я не слышал ни слова о нем со дня похорон мамы".
Гретхен положила на кушетку тонкие пергаментные листочки – специально для писем авиапочтой, плотно исписанные аккуратным почерком ее брата. Допив стаканчик виски, она решила больше себе не наливать. Пошла к окну, выглянула на улицу. Ливень все продолжался. Казалось, весь город внизу залит водой, исчез под ее толстым слоем.
Гретхен раздумывала над письмом брата. Теперь, благодаря почте, они с ним стали куда ближе, куда более дружелюбно настроенными друг к другу, чем при встречах. В своих письмах Рудольф не скрывал своих сомнений, колебаний, не столь твердую уверенность в себе, не проявлял присущей ему гордыни, и все эти черты в нем подкупали, даже если порой он и пытался их утаить. Когда они встречались, были вместе, ее так и подмывало уязвить его, ранить его душу. Письма брата демонстрировали широту его натуры, готовность прощать, и это качество становилось еще более привлекательным оттого, что проявлялось молча, исподволь. Он никогда не показывал, что ему известно о каких-то вещах, которые нуждались в прощении. Билли рассказал ей о своих наскоках на Рудольфа там, в школе, а Рудольф даже не упомянул, хотя бы мимоходом, об этом эпизоде. Он всегда, когда встречался с ее сыном, очень тепло к нему относился, был с ним заботлив и предупредителен. А письма всегда подписывал: «С любовью к тебе и Билли».
Я тоже должна научиться душевной щедрости, подумала она, глядя на дождь.
Она не знала, что предпринять в отношении Тома. Он ей писал не часто, но постоянно держал в курсе событий, рассказывал, чем занимается. Но так же, как и в случае с матерью, он вырвал у нее обещание ничего не сообщать о его местопребывании Рудольфу. Сейчас, в этот самый день, он тоже был в Италии. На другом краю полуострова, правда, далеко на юге, но все равно – в Италии. Несколько дней назад она получила от него письмо из местечка под названием Порто-Санто-Стефано, на побережье Тирренского моря, неподалеку от Рима. Том со своим другом Дуайером наконец-то купили яхту, которую долго искали, по приемлемой для них цене. Они ремонтировали ее на верфях всю осень и всю зиму, намереваясь подготовить ее целиком к первому плаванию к первому июня.
"Мы все делаем своими руками, – писал ей Том своим крупным мальчишеским почерком на линованной бумаге. – Разобрали дизель, потом снова собрали, деталь за деталью, и теперь двигатель как новый, работает как часы. Поменяли электропроводку, законопатили и ошкурили весь корпус, отрегулировали гребные винты, починили генератор, построили новый камбуз, покрасили заново все каюты, купили подержанную мебель и ее тоже покрасили. Дуайер оказался большим докой по части интерьера, и мне ужасно нравится смотреть на то, во что он превратил салон и каюты, – любо-дорого. Мы работаем по четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю, но наш труд не пропал даром. Мы с ним живем на борту, хотя яхта стоит на колодках на берегу, чтобы зря не расходовать на жилье денег. Ни Дуайер, ни я сам ни хрена не умеем готовить, но все же не умираем с голоду. Как только начнем ходить в рейсы, наймем кока, возьмем его в свою команду. Думаю, команды из трех человек вполне хватит, чтобы со всем справиться. Если Билли захочет на лето приехать к нам сюда, то у нас есть для него место на борту, и его ожидает много работы. Когда я его видел, то подумал, что работа на воздухе летом может лишь пойти ему на пользу, укрепить здоровье.
Мы собираемся спустить яхту на воду дней через десять. Пока не решили, как ее назовем. Когда мы ее купили, она называлась «Пенелопа-II», но это слишком заумное название для бывшего боксера. Ну если я завел об этом разговор, хочу сказать, что никто здесь не дерется. Они, правда, отчаянно спорят, порой очень громко, но никто никого при этом не трогает и пальцем. Как приятно здесь войти в бар, заранее зная, что тебе не придется прокладывать себе путь назад, к выходу, кулаками. Говорят, что все обстоит по-другому к югу от Неаполя, но я не знаю, ничего не могу сказать.
Хозяин верфи – отличный парень, судя по моим разговорам с другими, убедился, что не берет с нас лишних денег, и помогает во всем. Даже организовал для нас два чартерных рейса. Один – в июне, второй – в июле. Говорит, что будут и другие клиенты. У меня бывали драки с итальянцами в Соединенных Штатах, но здешние итальянцы – совершенно другие. Очень приятные люди. Я выучил несколько итальянских слов, только, конечно, не смогу пока произнести по-итальянски речь.
Когда мы спустим яхту на воду, то ее капитаном станет Дуайер, хотя я купил ее на свои деньги. У него есть все необходимые документы третьего помощника, и он знает, как управляться яхтой. Но он меня учит всему, что знает сам. В тот день, когда я выйду в открытое море и ни в кого не врежусь на траверсе, я назначу себя капитаном. После того как начнем зарабатывать, все доходы будем делить поровну, потому что он – отличный парень, и я не могу обходиться без него.
Еще раз напоминаю тебе о твоем обещании ничего не сообщать обо мне Руди. Если только он узнает, что я совершил такой безумный поступок, купил худую старую яхту в Италии на деньги, которые он заработал для меня, он совершит харакири. У него совершенно другое представление о деньгах – это те бумажки, которые хранятся в банке. Ну, каждый волен поступать, как нравится. Как только я поставлю свой бизнес на солидную основу, как только начну получать прибыль, сразу же напишу ему и приглашу его в круиз вместе с женой. Бесплатно. Тогда он убедится сам – такой ли уж тупой у него брат.
Ты мне пишешь нечасто, и из твоих писем у меня складывается впечатление, что не все у тебя гладко. Может, тебе стоит сменить работу, заняться чем-то другим? Если бы только мой друг Дуайер не слишком смахивал на педика, на что мне, конечно, абсолютно наплевать, я попросил бы тебя выйти за него замуж, и у нас в таком случае на борту появился бы свой кок. Шутка.
Если у тебя есть богатые друзья, которым хотелось бы совершить круиз по Средиземному морю нынешним летом, порекомендуй им меня. Это уже не шутка.
Может, вам с Руди покажется, что я рехнулся, как это так, твой брат и вдруг капитан на яхте, но думаю, что у меня это в крови. Ты же знаешь, что наш отец ходил под парусом по Гудзону. Но вот однажды оказался перебор. Не такая уж и шутка.
Наша яхта покрашена в белый цвет с голубой полосой. Она выглядит как новенькая. Не жалко отвалить за нее и миллион долларов. Хозяин верфи говорит, что может хоть сейчас продать ее и получить десять тысяч долларов чистой прибыли. Но мы ее продавать не будем.
Если случайно окажешься в Нью-Йорке, прошу тебя, сделай одолжение. Разузнай, где моя жена, что она сейчас делает и что с моим сыном. Я не скучаю по американскому флагу, по ярким огням городов, но я страшно скучаю по своему пацану.
Пишу тебе такое длинное письмо только потому, что у нас идет такой дождь, словно он озверел. И в результате мы не можем покрыть во второй раз краской рубку (голубой). Плюнь в глаза тому, кто станет уверять тебя, что на Средиземноморье никогда не идут дожди. Сегодня на камбузе суетится Дуайер. Он зовет меня есть. Ты себе и представить не можешь, какая здесь стоит вонь от его стряпни. С любовью, целую тебя, твой Том".
Ну вот, повсюду дождь – в Порто-Санто-Стефано, в Венеции, в Калифорнии. Джордахам никогда не везло с погодой. Но двоим из них, по крайней мере, везет с другим, пусть даже только на один сезон.
– Пять часов дня – самое паршивое время суток, – вслух произнесла Гретхен. Чтобы избавиться от жалости к самой себе, она задернула шторы и налила себе еще в стакан виски.
Ливень не прекратился и в семь. Гретхен села в машину и поехала на Уилширский бульвар за Кози Крумаха. Она медленно, со всей осторожностью спустилась с холма, а потоки воды глубиной шесть дюймов неслись, обгоняя ее, булькали, натыкаясь на шины. Беверли-Хиллз – город тысячи рек.
Кози готовился получить степень кандидата по социологии, и они посещали два общих курса, поэтому иногда занимались вместе, особенно перед экзаменами.
До этого он учился в Оксфорде, был старше других студентов и, кажется, более интеллигентным, решила Гретхен. Он приехал из Ганы, и правительство выплачивало ему стипендию. Она знала, что на такую стипендию сильно не пошикуешь, и поэтому, когда приглашала к себе позаниматься, всегда угощала его обедом.
Гретхен была уверена, что он постоянно недоедает, но он никогда не заводил об этом разговор. Она никогда не осмеливалась посещать с ним рестораны, расположенные слишком далеко от студенческого городка, – никогда ведь не знаешь, как отреагируют официантки, если вдруг белая женщина покажется в их заведении с чернокожим, несмотря на то что он всегда безукоризненно одет и говорит по-английски с оксфордским произношением. В аудитории никаких недоразумений не возникало, и два-три профессора, судя по всему, не считали зазорным прислушиваться к его мнению. С Гретхен он всегда был подчеркнуто вежлив, но держался несколько отчужденно, в общем, вел себя как преподаватель со студенткой. Он никогда не видел ни одной картины Колина. У него нет времени ходить в кино, признался он ей однажды. Она никогда не видела его в компании девушек, и у него, судя по всему, не было друзей, кроме нее, если считать ее его другом.
Он обычно садился к ней в машину на углу Родео и Уилширского бульвара в Беверли-Хиллз. У него не было машины, он обычно подъезжал к Уилширскому бульвару на автобусе от Вествуда, где жил неподалеку от студенческого городка. Она ехала по бульвару, напряженно вглядываясь в забрызганное мокрое ветровое стекло: дождь был такой сильный, что дворники не справлялись с потоками воды. Кози стоял, как и обычно, на углу. Он был без плаща и даже не поднял воротник пиджака, чтобы защититься от воды. Вскинув голову, он вглядывался сквозь мокрые линзы очков в размытые очертания потока уличного движения с таким видом, будто любовался парадом.
Подъехав к нему, она остановилась, открыла дверцу, и он размеренно, как бы с ленцой, влез в машину. Дождевая вода капала с его одежды, тут же образовав лужицу на полу вокруг его ботинок.
– Кози! Ты ведь мог и утонуть, – упрекнула она его. – Почему ты не ждал меня в подъезде, по крайней мере?
– В моем племени, моя дорогая, – ответил он с достоинством, – мужчины не убегают, когда с неба проливается немного воды.
Она рассердилась.
– В моем племени, в моем племени, – передразнила она его, – в моем племени белых слабаков у мужчин довольно здравого смысла, чтобы укрыться от дождя. Ты… ты…– она напрягала мозг в поисках нужного обидного слова, – ты – израильтянин, – вдруг выпалила она.
В салоне воцарилась напряженная тишина. Кози вдруг громко захохотал. Гретхен тоже не удержалась от смеха.
– А пока сидишь здесь, – сказала она, – вытер бы свои очки, если это не нарушит обычаев твоего племени.
Он послушно вытер очки. Когда они приехали к ней, она заставила его снять рубашку и пиджак и предложила надеть один из свитеров Колина. Кози был невысокого роста, примерно таким же, как ее умерший муж, и свитер пришелся ему как раз впору. Она не знала, что ей делать с одеждой Колина, и его вещи по-прежнему лежали в ящиках шкафа, верхняя одежда висела в кладовке, там, где он ее и оставил. Иногда она, вспоминая об этом, говорила себе, что надо отдать вещи Красному Кресту или какой-то другой организации, да все руки не доходили.
Они ели на кухне: жареный цыпленок с горошком, салат, сыр, мороженое и кофе. Гретхен открыла бутылку вина. Однажды Кози сказал ей, что, когда учился в Оксфорде, привык пить вино за едой.
Он постоянно отказывался от еды, уверял, что он совсем не голоден, что она напрасно беспокоится, но она видела, как, несмотря на все его протесты, он съедал все до последнего кусочка, все, что она ставила перед ним, хотя она, конечно, не бог весть какая повариха, и приготовленная ею пища была лишь съедобной, не более того. Отличались и их привычки пользоваться столовыми принадлежностями. Он всегда держал вилку в левой руке. Этому он научился в Оксфорде. Он учился в этом университете тоже по предоставленной ему стипендии. В Аккре у его отца была небольшая лавка хлопчатобумажных товаров, и, если бы не университетская стипендия, он никогда не наскреб бы денег, чтобы дать образование своему способному сыну. Он не был на родине уже шесть лет. Он хотел вернуться туда сразу же после защиты диссертации и получить работу в одном из правительственных учреждений столицы.
Он спросил, где Билли. Обычно они ели втроем. Она объяснила, что сын ушел на уик-энд в горы. Кози с сожалением заметил:
– Очень плохо. Мне нравится этот маленький джентльмен.
На самом деле Билли был совсем не маленький, выше Кози ростом, но Гретхен уже привыкла к его манере выражаться, к его бесконечным «моя дорогая», «маленький джентльмен».
Дождь все еще громко барабанил по каменным плитам дворика за окном. Обед растянулся, и Гретхен откупорила вторую бутылку вина.
– По правде говоря, – призналась ему Гретхен, – у меня что-то сегодня вечером нет настроения работать.
– Нет уж! – упрекнул он ее. – Я совершил это опасное путешествие не для того, чтобы набить себе желудок, а потом уехать домой.
Они продолжали пить вино, потом стали мыть посуду. Гретхен мыла, Кози вытирал. Посудомоечная машина стоит без движения вот уже полгода, но она особенно и не нужна. В ее доме никогда за столом не бывает больше трех человек, а столько посуды можно вполне помыть и вручную, чтобы не связываться с машиной, – себе дороже.
Гретхен принесла в гостиную кофейник, поставила две чашки. Они приступили к рабочим заданиям на неделю. У него был поразительно гибкий, схватывающий всегда все на лету ум, но теперь, после усидчивых тренировок, он стал еще живее, и его раздражала ее медлительность.
– Моя дорогая, – отчитывал ее он. – Ты не хочешь как следует сосредоточиться. Нельзя же быть такой дилетанткой.
Гретхен резким движением захлопнула книгу. Вот уже в третий или четвертый раз после того, как они сели за письменный стол, он ее упрекает в чем-нибудь. Как какую-то гувернантку, подумала она. Крупная, черная кормилица-гувернантка. Сейчас они с ним занимались статистикой, а статистика – это такая наука, которая всегда надоедала ей до отупения.
– Не все же могут быть такими чертовски умными, как ты, – обиделась она. – Я никогда не была самой способной, самой лучшей студенткой в Аккре, я не выиграла по конкурсу стипендию для…
– Моя дорогая Гретхен, – спокойно сказал он, однако чувствовалось, что ее слова его задели. – Я никогда не считал, что я способнее, лучше, умнее других студентов.
– Не считал, не считал, – передразнила его Гретхен, думая про себя, что она ведет себя дурно, в ее голосе появились истерические нотки. – Достаточно сидеть с видом собственного превосходства. Или стоять, подражая какому-то идиотскому вождю племени, под дождем и глядеть свысока на этих несчастных, трусливых белых, проезжающих украдкой мимо в своих декадентских «кадиллаках».
Кози встал, сделал шаг назад. Снял очки, сунул их в карман.
– Прошу мня простить, – сказал он. – Судя по всему, в наших отношениях психологическая несовместимость.
– В наших отношениях… психологическая несовместимость…-передразнила она его снова. – Где это ты научился так выражаться, а?
– До свидания, Гретхен, – сказал он. Кози стоял, плотно сжав губы, вытянувшись перед ней. – Позволь мне переодеться. Где мои рубашка, пиджак? Я больше здесь не останусь ни минуты.
Он пошел в ванную комнату. Гретхен слышала, как он там ходит. Она допила кофе из своей чашки. Кофе уже остыл, а не растворившийся и скопившийся на дне сахар делал его неприятно приторным. Она, обхватив голову ладонями, положила локти на стол между разбросанными в беспорядке учебниками и книгами. Ей вдруг стало стыдно за свое поведение. Я веду себя так безобразно из-за письма Рудольфа, убеждала она себя. Нет, а может, из-за свитера Колина? Но в любом случае Кози тут ни при чем. Бедный молодой человек с изысканным оксфордским акцентом!
Кози вернулся в мятых, еще мокрых рубашке и пиджаке. Она стояла у стола, ожидая его. Без очков он красив. У него красивая голова с короткой стрижкой, широкий лоб, тяжелые веки, четко очерченный нос, полные чувственные губы, маленькие, прилегающие к голове уши. Похож на вырубленную из черного камня статую без единого изъяна, хотя внешний вид все же жалкий, побитый.
– Я покидаю тебя, моя дорогая, сию минуту, – сказал Кози.
– Я довезу тебя, – тихо предложила Гретхен.
– Нет, я доберусь пешком, благодарю тебя.
– Но ведь ливень не прекратился.
– Мы, израильтяне, – мрачно сказал он, – никогда не обращаем внимания на дождь.
Гретхен попыталась засмеяться, но почувствовала, что не последует ответной реакции на юмор.
Кози, повернувшись, пошел к двери. Она схватила его за рукав:
– Кози, прошу тебя, не уходи вот так!
Он остановился, повернулся к ней.
– Прошу тебя, – повторила Гретхен. И, взяв его руками за талию, поцеловала в щеку.
Подняв руки, он обхватил своими ладонями ее голову и нежно, мягко поцеловал. Потом еще раз, но уже не так нежно. Его руки скользнули вниз по ее телу. «Почему бы и нет? – мелькнула у нее шальная мысль. – Почему бы и нет?» И она сильнее прижалась к нему.
Он отстранился и, легко подталкивая ее, попытался направиться в спальню, но она резко опустилась на кушетку. Только не в той кровати, в которой они с Колином любили друг друга.
Он стоял над ней.
– Раздевайся! – коротко бросила она. – Выключи свет!
Кози подошел к стене, щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту. Она раздевалась, слыша, как он стаскивает с себя одежду. Она вся дрожала, когда он приблизился к ней. Как ей хотелось в эту минуту крикнуть: «Нет, нет, я совершила ошибку, прошу тебя, иди домой!» – но ей было стыдно, и она не смогла произнести этих слов.
Она была не готова к половому акту, там, внизу, у нее было сухо. Он сразу, без промедления, вошел в нее, причинив ей острую боль. Она застонала, но не от удовольствия. Ей казалось, что его член разрывает внутренности на части. Кози все делал зло, грубо, с мощным напором, а она неподвижно лежала под ним, пытаясь преодолеть боль, стараясь не вскрикивать от боли.
Кози быстро, молча кончил, встал, и она слышала, как он на ощупь бредет к выключателю. Соскочив с кушетки, Гретхен бегом кинулась в ванную комнату. Захлопнула дверь и заперлась там. Быстро несколько раз плеснула себе холодной водой на лицо, посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Вытерла размазанные следы помады вокруг рта. Ей хотелось сейчас принять горячий душ, но ведь он услышит шум падающей воды. Набросив на себя халатик, она ждала в ванной комнате, надеясь, что он уйдет, и тогда она выйдет. Она ждала долго. Но когда наконец вышла, он с безразличным видом, одетый, стоял посередине комнаты. Она попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось.
– Больше никогда не пытайся делать это с кем бы то ни было, моя дорогая, – ровным тоном сказал он. – И, само собой разумеется, со мной. Я не желаю, чтобы меня терпели. Я не желаю, чтобы со мной обращались снисходительно. Я не хочу быть частью чьей-то программы расовой интеграции.
Гретхен стояла, низко опустив голову, молча, словно лишилась дара речи.
– Когда ты получишь свою ученую степень, – продолжал он все тем же ровным, злобным, неблагожелательным тоном, – тогда и разыгрывай себе роль добренькой леди перед бедными ублюдками в благотворительных клиниках, роль красивой, богатой белой леди, провоцирующей этих маленьких ниггеров, этих маленьких черномазеньких, демонстрирующей им, в какой щедрой, в какой чудесной стране они живут и какими любвеобильными, какими по-христиански образованными могут быть красивые белые леди, особенно если у них нет мужей. Но меня здесь уже не будет. Я вернусь в Африку и стану молить Бога, чтобы все эти маленькие благодарные ниггеры, все эти маленькие благодарные мексиканцы наконец сообразили бы что к чему и перерезали глотки всем этим благородным образованным белым леди. – С этими словами он вышел. До нее донесся слабый шум закрываемой входной двери.
Гретхен убрала письменный стол, за которым они работали. Сложила стопкой книги на краю стола, отнесла чашки с блюдцами на кухню, положила их в раковину. Нет, она уже стара для учебников, подумала Гретхен. С трудом передвигаясь от боли в низу живота, подошла к двери и заперла ее на ключ.
Ну, Арнольд Симмс в своем халате темно-бордового цвета, подумала она, выключая свет, можешь успокоиться. Я сполна рассчиталась с тобой за все.
Утром она не пошла на две лекции. Позвонила на студию Сэму Кори, спросила, не мог бы он приехать к ней. Есть разговор.
Джин не слушала мужа. Несмотря на свою беременность, каждое утро спускалась из своей комнаты вниз, чтобы вместе с ним позавтракать. «К концу дня, – объясняла она, – я должна испытывать такую же усталость, как и ты. Я не желаю быть похожей на тех американских женщин, которые целый день лежат в постели, а потом, когда их мужья приходят домой с работы, развивают безумную деятельность, суетятся весь вечер, потому что им некуда девать скопившуюся за день энергию. Такое вот отсутствие энергетической гармонии стало причиной большинства разводов, а не супружеская неверность».
Срок был большой, и даже под ее очень просторной, свободно ниспадающей до пола ночной рубашкой и халатом ясно вырисовывался большой уродливый живот. Рудольф, глядя на Джин, постоянно испытывал острое чувство собственной вины. Как она раньше легко ходила, не ходила, а порхала. Теперь, переходя из одной комнаты в другую, ей приходилось ступать очень осторожно, словно она боялась потерять равновесие, неся перед собой огромный живот. Природа, по-видимому, снабдила женщин необходимой дозой сомнамбулизма, думал он, если они хотят благополучно произвести на свет потомство.
Они сидели вдвоем в столовой. Через стекла окон пробивались лучи бледного апрельского солнца. Марта принесла им свежезаваренный кофе. Она заметно изменилась после смерти его матери. Хотя теперь ела не больше, чем прежде, она сильно располнела и стала похожа на статную матрону, которая довольна всем в этой жизни. Резко очерченные морщины на лице исчезли, а вечно поджатые недовольные губы теперь можно было принять за подобие странной улыбки. У смерти есть свои преимущества, отметил про себя Рудольф, наблюдая, как она ловко, почти бесшумно поставила кофейник перед Джин. Прежде, в те минувшие уже дни, она непременно грохнула бы кофейником о стол, как это она обычно делала, словно выражала недовольство своей судьбой.
Беременность округлила лицо Джин, и теперь она больше уже не походила на школьницу, решительным образом настроенную стать первой в своем классе и получать самые высокие оценки. Умиротворенное, женственное, ее лицо мягко светилось в солнечных лучах.
– Сегодня ты похожа на святую, – сказал Рудольф.
– Тут у кого угодно будет облик святого, – ответила она, – если два месяца не занимаешься сексом.
– Надеюсь, наш малыш оправдает все принесенные тобой жертвы.
– Пусть только попробует не быть на высоте!
– Ну, как ты чувствуешь себя сегодня?
– О'кей. Он там, по-моему, марширует в тяжелых солдатских ботинках, ну а в остальном все терпимо.
– Ну а что, если будет девочка?
– Я ей посоветую не заводить двух любовников сразу, – ответила Джин.
Они рассмеялись.
– Что ты собираешься делать сегодня?
– На собеседование придет няня, потом должны привезти мебель для детской, мы с Мартой будем ее расставлять. Потом нужно принять витамины, потом нужно взвеситься. Дел много. Ну а ты?
– Нужно поехать в университет, – сказал Рудольф. – Там сегодня заседание совета попечителей. Потом загляну в офис…
– Ты снова позволишь этому старому чудовищу Калдервуду ворчать?
С тех пор как Рудольф сообщил о своем решении выйти из бизнеса в июне, Калдервуд все время ворчал, не давая ему прохода: «Ну кто, скажи на милость, уходит в отставку в возрасте тридцати шести лет?»
– Я, – каждый раз говорил ему Рудольф, но Калдервуд отказывался принимать его слова на веру. В глубине души он подозревал, что Рудольф темнит, чтобы установить полный контроль над всем бизнесом, и Калдервуд неоднократно намекал ему, что если Рудольф передумает и останется в бизнесе, то будет более полный контроль. Он даже предложил перенести главный офис в Нью-Йорк, но Рудольф сказал, что он не собирается жить в этом городе. Джин разделяла привязанность Рудольфа к старому фермерскому дому в Уитби и обсуждала с архитектором планы его расширения.
– Не беспокойся из-за Калдервуда, – сказал Рудольф, поднимаясь из-за стола. – Я приеду на ланч домой.
– Вот это мне нравится, – обрадовалась Джин. – Муж приезжает домой на ланч. После ланча позволю тебе заняться со мной любовью.
– И не думай, – оборвал он ее. Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, видя перед собой ее дорогое, улыбающееся лицо.
Было еще рано, и Рудольф ехал медленно, с удовольствием разглядывая город. Маленькие детишки в ярких, цветастых ветровках ездили на трехколесных велосипедах по тротуару или играли на лужайках, на которых уже пробивалась весенняя зелень. Молодая женщина в брюках толкала впереди себя детскую коляску, радуясь яркому солнцу. Дряхлый пес дремал на теплых ступенях большой, окрашенной в белый цвет пекарни, где выпекали коврижки с имбирным орехом и пряники. Почтальон Хоукинс приветливо помахал ему рукой, Рудольф помахал ему в ответ. Полицейский Слэттери, стоя возле своего патрульного автомобиля, разговаривал с садовником. Он улыбнулся Рудольфу. Два профессора с кафедры биологии, шедшие в университет на работу, погруженные в ученую беседу, вскинули головы, здороваясь с ним коротким кивком: «хелло!» В этой части города с его большими деревьями, большими просторными деревянными домами и тихими улицами царила особая безмятежная атмосфера еще не ушедшего далеко девятнадцатого века, когда не было войн, никаких бумов, никаких депрессий. Рудольф не переставал теперь удивляться: как это он еще совсем недавно рвался вон из этого городка, где его все знали, где на каждом углу с ним все здоровались, рвался в незнакомый, с какой-то серой, каменной враждебностью Нью-Йорк, с подстерегающими на каждом шагу неожиданностями.
По пути к административному корпусу он, проезжая мимо легкоатлетического стадиона, увидел Квентина Макговерна, в сером спортивном костюме, бегущего легкой трусцой по гаревой дорожке. Рудольф остановился, вышел из машины. Квентин к нему подбежал – высокий, серьезный молодой человек с выступившими капельками пота на гладкой черной коже. Они пожали друг другу руки.
– Первая лекция у меня в одиннадцать, – сказал Квентин, – а сегодня такой хороший денек, самый раз побегать, после того как всю зиму тренировался в спортивном зале.
Они уже не бегали вместе по утрам. После женитьбы Рудольф под влиянием Джин стал заниматься теннисом. В любом случае это уже подвиг, достойный спартанца: каждый день просыпаться в семь утра, в любую погоду вылезать из теплой кровати от разомлевшей от сна жены и три четверти часа бегать по гаревой дорожке, стараясь не отставать от молодого спортсмена, достигшего пика своей спортивной формы. К тому же рядом с Квентином он чувствовал себя уже стариком. Он и без того в прошлом уделял таким пробежкам немало времени.
– Ну, как дела, Квентин?
– Неплохо. Пробегаю двести метров за двадцать две и восемь десятых секунды. Тренер говорит, что попробует меня на длинной дистанции – четыреста метров и еще в эстафете.
– Ну а что говорит твоя мать, по-прежнему жалуется?
Квентин улыбнулся, вспоминая их пробежки ранним утром в холодные зимние дни.
– Говорит, чтобы я сильно не задирал нос. Матери, как известно, не меняются.
– Ну а как успехи в колледже?
– Очевидно, произошла какая-то ошибка. Меня включили в особый, льготный список декана факультета.
– Ну а что говорит твоя мать по этому поводу?
– Говорит, что администрация это сделала только потому, что я цветной, а им очень хочется продемонстрировать, какие они либералы.
– Если у тебя возникнут какие-то недоразумения с матерью, попроси ее позвонить мне.
– Обязательно, мистер Джордах.
– Ну, мне пора. Передай привет отцу.
– Мой отец умер, мистер Джордах, – тихо сказал Квентин.
– Извини меня, – смутился Рудольф. Он сел в машину. Боже, как все же получилось неудобно, подумал он. Отец Квентина проработал, по крайней мере, лет двадцать пять у Калдервуда. Кто-то мог сообразить и сообщить им о его смерти!
После разговора с Квентином настроение у него испортилось, и утро уже не казалось таким приятным и чистым.
Все места на стоянке возле административного корпуса были заняты, и ему пришлось припарковать машину ярдов за пятьсот от здания. Всю свободную землю превращают в автостоянки, подумал он с раздражением, запирая дверцу. В Нью-Йорке у него из машины стащили радиоприемник, и теперь он постоянно ее запирал, даже если отлучался на какие-то пять минут. У него даже возник небольшой спор с Джин по этому поводу. Джин никогда не запирала дверцы машины, более того, постоянно оставляла дверь дома открытой, когда находилась там одна. «Можно, конечно, любить ближнего своего, – увещевал он ее, – но глупо не обращать внимания на внутреннюю потребность человека в краже».
Он дернул дверцу, проверяя замок, и услышал, как его кто-то окликнул, назвав по имени.
– Привет, Джордах! – Это был Леон Гаррисон, один из членов совета попечителей, он, как и Рудольф, шел на заседание. Высокий, статный мужчина лет шестидесяти, с седыми, как у важного сенатора, волосами и с вводящими в заблуждение искренними, сердечными манерами. Издатель местной газеты, унаследованной им от отца вместе со значительной недвижимостью как в самом Уитби, так и в его окрестностях. Его газета не процветает, это Рудольф знал. Но у него не было к нему сочувствия. В редакции Гаррисона работали немногочисленные, вечно пьяные, опустившиеся сотрудники, которых повыгоняли из других газет. Всем им, конечно, сильно недоплачивали. Рудольф дал себе твердый зарок никогда не верить ни одной строчке, напечатанной в этой газете, даже сообщениям о погоде.
– Ну, как дела, дружище? – спросил Гаррисон, обнимая его рукой за плечи. Они вместе пошли к административному корпусу. – У тебя все готово, чтобы сжечь всех нас, старомодных консерваторов, сегодня утром на костре? – Он громко засмеялся, демонстрируя, что мирно настроен. Рудольфу не раз приходилось иметь дело с Гаррисоном по поводу рекламы товаров Калдервуда в газете, и далеко не все встречи с ним были ему приятны. Гаррисон когда-то называл его «парень», потом «Руди», потом Джордах, а вот теперь «дружище», отметил про себя Рудольф.
– Ну, все те же рутинные предложения, – ответил Рудольф. – Как, например, сжечь здание, где размещается научный факультет, чтобы навсегда избавиться от профессора Фредерикса.
Профессор Фредерикс был деканом факультета, и Рудольф был уверен, хоть убей, что организованные им научные курсы были более низкого уровня, чем в любом другом университете, подобном Уитби, к северу от географической линии Мэйсона – Диксона1. Фредерикс с Гаррисоном – закадычные друзья, и Фредерикс часто писал научные статьи и публиковал их в газете Гаррисона, читая которые Рудольф сгорал от стыда за университет.
По меньшей мере, трижды в год Фредерикс писал статью о появлении нового лекарственного препарата для лечения рака, и она неизменно публиковалась в газете «Сентинел».
– Вам, бизнесменам, – со знанием дела говорил Гаррисон, – никогда не оценить по достоинству роль чистой науки. Вам подавай прибыль на вложенный капитал каждые полгода. Вы только и ждете, когда из каждой колбы начнут вываливаться деньги.
Гаррисон, если только это отвечало его намерениям, умел вести себя как расчетливый и практичный бизнесмен. Он владел десятками акров лучшей земли в предместье и получал свой процент на вложенный капитал в банке. В иных случаях он вновь становился издателем, перепачканным типографской краской, просветителем-литератором, открыто возмущался отменой сдачи латинского языка на выпускных экзаменах и метал громы и молнии в адрес новой программы по английской литературе за то, что в нее не включено столько произведений Чарлза Диккенса, сколько он, по его мнению, заслуживал.
Он галантно приподнял шляпу перед проходившей мимо женщиной, преподавателем с кафедры психологии. У этого Гаррисона – старомодные манеры, зато ненависть к людям – самая современная.
– Я слышал, в «Д. К. Энтерпрайсиз» происходит кое-что весьма любопытное, – сказал Гаррисон.
– В «Д. К. Энтерпрайсиз» постоянно происходит что-то интересное, – насмешливо подтвердил Рудольф.
– Я бы сказал, более интересное, чем обычно, – уточнил Гаррисон. – Пронесся слушок, что вы собираетесь уходить.
– Я никогда никуда не ухожу, – ответил Рудольф и тут же пожалел об этом. Гаррисон всегда пробуждал в его натуре все самое плохое.
– Ну а если такое все же произойдет и вы уйдете, – не отставал от него Гаррисон, – то кто будет на вашем месте? Найт?
– Вопрос об этом пока не возникал, – сказал Рудольф. На самом деле такой вопрос возникал во время встречи его с Калдервудом, но окончательное решение не было принято. Ему ужасно не хотелось лгать, но если не лгать такому человеку, как Гаррисон, то нужно быть или святым, или круглым дураком.
– Корпорация «Д. К. Энтерпрайсиз» очень много значит для нашего города, – сказал Гаррисон, – благодаря, прежде всего, предпринимаемым вами усилиям. Я – человек, не склонный к лести, но мои читатели имеют право знать, что происходит за кулисами крупнейшей корпорации города.
Банальные, вроде безобидные слова, но в них чувствовалась скрытая угроза, и это, конечно, понимали и Гаррисон и Рудольф.
– Если что-нибудь на самом деле произойдет, то читатели вашей газеты узнают об этом в первую очередь, смею вас заверить.
Поднимаясь вместе с Гаррисоном по лестнице административного корпуса, Рудольф с большим сожалением почувствовал, что так приятно начавшееся утро стремительно менялось к худшему.
Недавно прибывший из Гарварда новый президент университета, моложавый, подвижный мужчина, Дорлэкер терпеть не мог выслушивать всякий вздор от членов попечительского совета. Их с Рудольфом связывали дружеские отношения, и Дорлэкер с женой часто приходили к нему домой. Дорлэкер откровенно говорил с Рудольфом обо всем, главным образом о том, как избавиться от большинства членов совета попечителей. Он не переваривал Гаррисона.
Заседание проходило как обычно. Председатель комитета по финансам сообщил, что, хотя пожертвования увеличиваются, расходы растут куда быстрее, и в этой связи порекомендовал повысить плату за обучение, а также ограничить число стипендий. Его предложение было отклонено и, по общему мнению, требовало дальнейшего изучения.
Членам совета напоминали, что крыло для университетской библиотеки будет сдано осенью, но, к сожалению, пока нет достойного названия. На прошлом совещании мистер Джордах предложил назвать его «Флигель Кеннеди» или, что еще лучше, присвоить имя президента всему зданию, которое сейчас называется просто «Мемориальная библиотека», и называть ее «Библиотека имени Кеннеди».
Гаррисон тут же выразил свой протест, мотивируя свою точку зрения тем, что президент был довольно противоречивой фигурой, что фактически он представлял интересы населения только одной половины страны, а университетский городок – это не место для проведения разделения по политическим мотивам. В результате голосования было принято такое решение – назвать новый флигель «Флигель Кеннеди», а для всего здания оставить прежнее название – «Мемориальная библиотека».
Потом выступил один из членов совета, которому пришлось припарковать свою машину довольно далеко от административного корпуса. Огорченный этим фактом, он заявил, что необходимо установить строгое правило, запрещающее студентам на время обучения в университете иметь собственные автомобили.
– Такую принудиловку никак не назовешь мудрым решением, – заметил Дорлэкер. – Может, лучше построить новую автостоянку?
Гаррисон выразил свое беспокойство по поводу опубликованной в студенческой газете статьи, призывающей к проведению демонстрации с требованием запретить испытания ядерного оружия. По его мнению, на редактора следует наложить дисциплинарное взыскание за попытку втянуть в политику студентов и за неуважение к правительству Соединенных Штатов. Дорлэкер сразу же ему возразил.
– Университет – не то место, где можно подавлять свободу слова, – заявил он. В результате голосования было принято решение редактора газеты за статью не наказывать.
– Наш совет, насколько я понимаю, – проворчал Гаррисон, – избегает выполнения возложенных на него обязанностей.
Рудольф был самым молодым членом совета попечителей и всегда высказывался осторожно, спокойно и с дифференцированным подходом к любой проблеме. Но из-за его дружбы с Дорлэкером, его умения добиваться пожертвований от бывших студентов и различных благотворительных фондов (он уговорил Калдервуда внести пятьдесят тысяч долларов на строительство нового крыла для библиотеки), его хорошей осведомленности о жизни города и его тесной связи с университетом он считался самым влиятельным членом совета, и он прекрасно знал об этом. То, что прежде он рассматривал как свое хобби, как своеобразный ускоритель для разрастания его эго, со временем превратилось в определяющий интерес в его жизни. Теперь он с большим удовольствием верховодил в совете, проталкивая один проект за другим, наступая на глотки таким твердолобым консерваторам, как Гаррисон. Новое крыло библиотеки, расширение учебных программ по социологии и международным отношениям, введение постоянной должности художника, дополнительные помещения для факультета искусствоведения, пожертвование двухнедельных сборов театра в его торговом центре факультету драматических искусств – все это его идеи. Прошло уже много лет, но он не забыл насмешливого фырканья Бойлана и был решительно настроен до своего ухода из совета сделать все, что в его силах, чтобы больше никто, даже такой человек, как Бойлан, не осмеливался называть университет в Уитби сельскохозяйственной школой.
Кроме того, он испытывал еще большее удовлетворение от возможности в конце каждого года уменьшать размер уплачиваемого налога за счет вычитания денежных затрат на поездки как по Соединенным Штатам, так и за границу; во всех местах, где он бывал, непременно посещал школы и университеты, считая такие визиты частью своих непосредственных обязанностей члена совета попечителей университета. Знания, полученные от Джонни Хита, позволяли ему обходить налоговую инспекцию и все это делать почти машинально. «Забавы богача» – так называл Джонни такие игры с налоговым управлением.
– Насколько вам всем известно, – говорил в это время Дорлэкер, – на нашем заседании нам предстоит обсудить кандидатов на вакантные должности на следующий учебный год. Есть одна вакансия – декан экономического факультета. Мы все внимательно проанализировали, посоветовались с преподавателями факультета и теперь представляем на ваше одобрение кандидатуру бывшего декана объединенных факультетов истории и экономики: человека, который последние годы работал в Европе и накопил там ценный опыт, – профессора Лоуренса Дентона.
Когда он произнес имя профессора, то, как бы случайно, повернулся к Рудольфу и едва заметно ему подмигнул. Рудольф переписывался со своим старым преподавателем и знал, что Дентон очень хочет вернуться в Америку. «Нет, он не годится на роль человека без родины, – писал Дентон Рудольфу, – он и его жена по-прежнему сильно скучают по дому и никак не могут преодолеть своей тоски». Рудольф все рассказал Дорлэкеру о Дентоне, и тот проявил интерес к судьбе преподавателя. Дентон во многом укрепил свои позиции и не тратил зря времени в Европе. Он написал книгу об экономике Германии, которая получила высокие отзывы специалистов.
Воскрешение Дентона, подумал Рудольф, это только торжество справедливости, если выражаться поэтическим языком.
Рудольф не выступил в качестве свидетеля на расследовании антиамериканской деятельности своего преподавателя тогда, когда его защита наверняка могла бы ему помочь. Но если бы тогда он дал показания, его могли бы не избрать членом совета попечителей и, таким образом, навсегда лишить возможности реабилитировать Дентона. Слушая Дорлэкера, Рудольф улыбался про себя. Складывается странная, но приятная для него ситуация. Они с Дорлэкером заблаговременно провели работу с членами совета и собрали все нужные голоса в пользу кандидатуры Дентона. Теперь он, удобно устроившись на стуле, сидел молча, наблюдая, как Дорлэкер делает все необходимые ходы, чтобы вернуть Дентона в университет.
– Дентон! – громко произнес Гаррисон. – Мне знакомо это имя. Его когда-то выгнали из университета за прокоммунистическую деятельность.
– Я внимательно изучил его личное дело, мистер Гаррисон, – возразил Дорлэкер, – и в нем не обнаружил никаких обвинений против профессора Дентона и фактов официально проведенного расследования в отношении его деятельности. Насколько мне известно, профессор Дентон сам, добровольно подал в отставку, чтобы поработать в Европе.
– Нет, он был причастен к коммунистам, – упорствовал Гаррисон. – В нашем студенческом городке и так полно неистовых агитаторов, для чего импортировать новых?
– В те времена, – с мягкой убедительностью продолжал Дорлэкер, – страна находилась во власти таких экстремистов, как Маккарти, и в результате безвинно пострадало немало уважаемых людей. К счастью, эти времена минули, и теперь мы можем судить о человеке беспристрастно, только по его способностям и профессиональным качествам. Я, со своей стороны, счастлив продемонстрировать всем, что здесь, в университете Уитби, мы руководствуемся только академическими соображениями.
– Если вы возьмете этого человека, – угрожающе заявил Гаррисон, – то в нашей газете мы найдем что рассказать о нем.
– Я считаю ваше замечание недостойным, мистер Гаррисон, – спокойно ответил Дорлэкер. – Уверен, что, здраво обо всем поразмыслив, вы передумаете. Если больше ни у кого из присутствующих замечаний по кандидатуре нет, перехожу к голосованию.
– Джордах, – обратился к Рудольфу через стол Гаррисон, – надеюсь, вы в этом не замешаны.
– На самом деле я имею к этому отношение, – не стал отпираться Рудольф. – Профессор Дентон, по моему твердому убеждению, был самой интересной личностью из всех преподавателей в то время, когда я учился в университете. К тому же я прочитал его недавно вышедшую в свет книгу об экономике Германии и нашел ее просто блестящей.
– Голосуйте, голосуйте, – раздраженно бросил Гаррисон. – Для чего я прихожу на эти заседания? Ума не приложу!
Против Дентона был подан только один голос, и Рудольф решил, как только закончится заседание, послать ему в Женеву телеграмму.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал Дорлэкер.
Вошла секретарша.
– Простите за беспокойство, сэр, – извинилась она. – Но к телефону просят мистера Джордаха. Я объяснила, что идет заседание совета, но…
Рудольф, вскочив со своего места, вышел за секретаршей в приемную.
– Руди, – услышал он слабый голос Джин. – Приезжай домой. Поскорее. По-моему, начались схватки. – Голос Джин был счастливым и радостным.
– Еду, – сказал он. – Прошу вас, – обратился он к секретарше, – извинитесь за меня перед президентом и членами совета. Мне нужно срочно отвезти жену в больницу. Не могли бы вы, кроме того, позвонить в клинику и предупредить доктора Левина, что миссис Джордах будет в больнице через полчаса?
Выбежав из здания, Рудольф добежал до машины на стоянке. Он замешкался с замком, проклиная вора, стащившего из его автомобиля радиоприемник в Нью-Йорке. Замок не поддавался. Он бросил нетерпеливый взгляд на машину, стоявшую рядом: не лежат ли на доске ключи зажигания. Подбежал к ней. Нет, ключей не было. Вернулся назад, к своей машине. Наконец замок открылся. Он прыгнул на переднее сиденье и, нервно нажимая на педаль газа, помчался через студенческий городок по тихим улицам домой.
Рудольф просидел целый день возле Джин, не выпуская ее руку из своей, думая с тревогой о том, как она выдержит все предстоящие испытания. Доктор Левин был на удивление спокойным.
– Для первых родов все идет нормально, – успокаивал он его. Но его спокойствие заставляло Рудольфа нервничать еще больше. Весь день время от времени он заходил в палату Джин, словно наносил визит вежливости. Он предложил Рудольфу пойти пообедать в кафетерии больницы, но такое предложение привело его просто в ужас: неужели он думает, что он, Рудольф, способен оставить свою жену мучиться, а сам будет набивать себе спокойно желудок?
– Я отец, – ответил он, – а не акушер.
– Отцам, между прочим, тоже нужно есть, – засмеялся доктор Левин. – Им нужно сохранять силы.
Какой равнодушный негодяй-материалист! Если они когда-нибудь решатся завести еще одного ребенка, то он воспользуется услугами другого врача, человека, а не бездушной машины.
Джин родила перед самой полуночью. Девочка. Когда доктор Левин вышел из родильного отделения сообщить Рудольфу, что мать и младенец чувствуют себя хорошо, он уже любил доктора, не помня зла.
Он шел рядом с каталкой, на которой Джин везли в палату. Жена показалась ему такой маленькой, изможденной, а когда попыталась ему улыбнуться, то не смогла – это требовало слишком больших усилий.
– Теперь ей нужно поспать, – сказал доктор. – Можете ехать домой.
Когда Рудольф выходил из палаты, она сказала ему вслед поразительно бодрым голосом:
– Прошу тебя, Руди, завтра принеси мою «лейку». Хочется иметь реальное воспоминание о первом дне жизни дочери.
Доктор Левин проводил его в отделение для новорожденных, чтобы он увидел через стекло свою дочь. Она спала вместе с другими пятью младенцами. Доктор показал на нее пальцем:
– Вот – ваша дочь!
Все шестеро были на одно лицо. Шестеро – за один только день. Бесконечный поток новых жизней. Врачи-акушеры, должно быть, самые большие циники в мире.
Рудольф вышел из больницы. На улице похолодало. Утром было тепло, и он не захватил с собой пальто. Весь дрожа, он подошел к машине. На этот раз он забыл запереть дверцу, но радиоприемник был на месте.
Он понимал, что сейчас слишком взволнован, слишком возбужден и не заснет. Ему хотелось кому-нибудь позвонить, выпить, отпраздновать свое отцовство, но уже час ночи, и он, конечно, не имел права никого будить.
Он включил обогреватель. Подъезжая к дому, он уже согрелся. В окнах горел свет: Марта не стала его выключать, чтобы ему было видно, куда ехать. Шагая через лужайку к дому, он вдруг заметил на крыльце чью-то тень.
– Кто там? – резко спросил он.
Фигура медленно вышла на свет. Вирджиния Калдервуд, в сером пальто на меху, с шарфом, намотанным на голове.
– Боже, это ты, Вирджиния! – воскликнул он. – Что ты здесь делаешь?
Она подошла и теперь стояла рядом, очень близко от него, глядя на него в упор своими большими черными глазами на бледном, тонком, красивом лице.
– Я все время названивала в больницу, чтобы узнать, как у Джин дела. Выдавала себя за твою сестру. Я все знаю. Она родила. Этот ребенок должен был быть моим.
– Вирджиния, тебе лучше пойти домой, – сказал Рудольф, делая шаг назад, чтобы она к нему не прикоснулась. – Если твой отец узнает, что ты бродишь здесь ночью…
– Плевать я хотела, узнают, что я была здесь, или нет, – сказала Вирджиния. – Я не стыжусь…
– Может, отвезти тебя домой? – предложил он. Пусть ее семья разбирается, в своем уме она или нет. Но не он. И не в такую счастливую для него ночь. – Тебе нужно как следует выспаться и ты…
– У меня нет дома, – ответила Вирджиния. – Мой дом – твои объятия. Там мое место. Отец не знает, что я в городе. Мой дом здесь, рядом с тобой, и тут мое место.
– Нет, Вирджиния, это не твое место, – остановил ее Рудольф. Он всегда был человеком нормальным, здравомыслящим и перед лицом безумия чувствовал полную беспомощность. – Я здесь живу со своей женой.
– Она соблазнила тебя, украла у меня, – выпалила Вирджиния, – встала между нашей любовью. Боже, как я молилась сегодня, чтобы она умерла там, в больнице.
– Вирджиния, опомнись! – Прежде его никогда особо не шокировали ее слова и поступки. Они его раздражали, забавляли, вызывали жалость, но сегодня ее поведение его испугало. Впервые до него дошло, что Вирджиния может стать опасной. Как только он придет домой, немедленно позвонит в больницу, предупредит обслуживающий персонал, чтобы они не пускали Вирджинию Калдервуд ни в палату новорожденных, ни в палату жены.
– Вот что, – примирительно сказал он, – садись в машину, я отвезу тебя домой.
– Нечего обращаться со мной как с ребенком, – отмахнулась Вирджиния. – Я не ребенок. И у меня есть своя машина, стоит неподалеку, через квартал. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня куда-то отвозили.
– Вирджиния, – пытался урезонить он девушку. – Я очень устал и хочу спать. Если тебе на самом деле очень нужно со мной поговорить, позвони завтра утром.
– Я хочу заняться с тобой любовью, – сказала она, не сходя со своего места, в упор глядя на него и держа руки в карманах пальто. Со стороны – обычная, нормальная, хорошо одетая девушка. – Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня ночью. Я знаю, ты тоже этого хочешь. Я видела это по твоим глазам все эти годы. – Она перешла на едва слышный шепот. – Просто ты не осмеливался. Как и все здесь, ты боишься моего отца. Не бойся. Не пожалеешь. Ты по-прежнему считаешь меня маленькой девочкой, такой, какой увидел меня, когда впервые пришел к нам. Не беспокойся, я уже далеко не маленькая девочка. Я кое-чему научилась. Может, у меня меньше опыта, чем у твоей драгоценной жены, путавшейся со своим фотографом. Ты, я вижу, удивлен, что я знаю об этом. Я все узнала о ней и могу теперь рассказать очень и очень многое, если ты меня выслушаешь…
Рудольф больше не мог выносить этого. Открыв дверь, он с грохотом захлопнул ее за собой, закрыл на ключ – пусть Вирджиния беснуется одна на крыльце. Она забарабанила кулаками в дверь. Он проверил на первом этаже все двери и окна – надежно ли заперты. Когда вернулся снова к входной двери, стук маленьких женских кулачков прекратился. К счастью, Марта крепко спала и ничего не слышала. Позвонив в больницу, он устало поплелся к себе в спальню, в которой всегда рядом с ним в постели лежала Джин.
«Поздравляю тебя с днем рождения, дочурка! Ты родилась в тихом, респектабельном городке», – мысленно сказал он, уже засыпая.
Была суббота, но еще довольно рано, и в загородном клубе пусто, так как большинство его членов все еще пропадали на площадках для гольфа и на теннисных кортах. Рудольф сидел в баре один и пил пиво. Джин переодевалась в женской раздевалке. Ее выписали из больницы всего пять недель назад, но она уже побила его в двух сетах в теннис. Рудольф улыбался, вспоминая, какой у нее был довольный вид – вид победительницы, когда она уходила с корта.
Здание клуба – низенькое, разваливающееся прямо на глазах деревянное строение. Клуб постоянно находился на грани банкротства и поэтому с удовольствием принимал любого, кто мог заплатить довольно незначительные вступительные, а также членские взносы на лето, и в клуб вступали, как правило, на один сезон. Бар украшали выцветшие фотографии членов клуба в длинных фланелевых штанах, которые лет этак тридцать назад выигрывали здесь различные турниры, и засиженными мухами снимками Билла Тилдена и Винсента Ричардса, которые некогда сыграли на кортах клуба показательный матч.
Ожидая прихода Джин, Рудольф взял в руки свежий номер «Уитби Сентинел» и тут же пожалел об этом. На первой полосе он увидел статью о возвращении в университет профессора Дентона со всеми инсинуациями в его адрес и высказываниями неназванных лиц, выражающих опасения в связи с тем, что его назначение может оказать на впечатлительную молодежь весьма сомнительное, губительное влияние.
– Ах, Гаррисон, ах, сукин сын! – зло произнес Рудольф.
– Что-нибудь подать, мистер Джордах? – спросил бармен, читавший газету на другом конце бара.
– Пожалуйста, еще пиво, Хэнк, – сказал Рудольф, отбрасывая в сторону газету. В эту минуту он решил, что, если ему удастся, он обязательно перекупит у Гаррисона его газету. Ничего наилучшего для города не сделать! Никаких особых трудностей не должно быть. Вот уже три года подряд газета не приносит Гаррисону никакой прибыли, и если Гаррисон не узнает, кто покупатель, то продаст ее по сходной цене. Нужно поговорить в понедельник о деталях покупки с Джонни Хитом. Он медленно потягивал пиво из кружки, стараясь выбросить из головы этого негодяя Гаррисона, когда в бар вошел Брэд Найт в сопровождении трех партнеров по игре в гольф. Рудольф поморщился от яркого апельсинового цвета штанов Брэда. Все четверо подошли к стойке. Брэд дружески хлопнул Рудольфа по спине.
– Ты что, собираешься участвовать в женском турнире?
Брэд рассмеялся:
– Природа одарила самцов более ярким оперением, Руди, а по уик-эндам я – человек природы, – и обратился к бармену: – Плачу за всех, Хэнк. Сегодня я одержал крупную победу.
Каждый заказал себе выпивку, и они сели за карточный столик. Брэд и его партнер выиграли около трехсот долларов. Брэд был одним из лучших гольфистов в клубе и всегда мошенничал. Он, как правило, слабо начинал игру, противники теряли бдительность и удваивали ставки, думая, что им попался слабак. Ну да ладно, это его личное дело. Если люди запросто расстаются с такими деньгами за один субботний день, подумал Рудольф, значит, могут себе такое позволить. Но ему было все же не по себе слушать разговоры о больших проигрышах, о которых они говорили небрежно, не придавая им никакого особенного значения. Нет, он, Рудольф, никогда не станет азартным игроком.
– Я видел на корте Джин, – сказал Брэд. – Она выглядит просто великолепно!
– Она из породы крепких людей, – ответил довольный Рудольф. – Кстати, спасибо за подарок для Инид. – В девичестве мать Джин звали Инид Каннингем, и когда Джин немного оправилась после родов, она сказала, что если он не возражает, то она дала бы дочери имя матери – Инид.
– Инид Каннингем Джордах. Мы, Джордахи, всегда хотели возвыситься, достигнуть верха социальной лестницы. Раньше три имени давали только аристократам. – Рудольф не возражал. Девочку не крестили и не собирались делать этого. Джин вполне разделяла атеистические взгляды Рудольфа или, как он сам предпочитал выражаться, взгляды агностика. Он просто заполнил в свидетельстве о рождении строчку, вписав в нее имя своей дочери: Инид Каннингем Джордах. Не слишком ли много букв для крохи, весящей всего семь фунтов на старте жизни, подумал он. Брэд подарил мисочку, блюдечко и ложечку из чистого серебра, и теперь у них в доме восемь серебряных мисочек, так что Брэд не был оригинален. Но он еще открыл на имя Инид счет в банке в пятьсот долларов. А на протест Рудольфа по поводу его расточительства он спокойно ответил: «Никогда не знаешь, когда девушке придется платить за аборт, – дети так быстро растут».
Один из партнеров Брэда возглавлял в клубе спортивный комитет по гольфу, его звали Эрик Сандерлин. Он носился со своим любимым проектом расширения и улучшения площадки для игры в гольф. Рядом с клубом пустовал довольно большой участок земли с лесом и заброшенной фермой, и Сандерлин обратился к членам клуба с предложением собрать деньги, выпустив заем, купить участок.
– Для нас начнется новая эпоха, – увлеченно говорил он. – Мы могли бы даже принять участие в турнире ассоциации профессиональных игроков в гольф. Число членов сразу бы удвоилось!
Никто в Америке, подумал презрительно Рудольф, не в силах устоять перед тенденцией что-то удвоить, вступить в новую, грандиозную эпоху. Он сам в гольф не играл. Но все же был очень доволен, что они говорили в баре о гольфе, а не об этой гнусной статье в «Сентинел».
– Ну а ты, Руди? – спросил его Сандерлин, допивая свой «Том Коллинс». – Ты подпишешься на заем?
– Я пока об этом не думал, – ответил он. – Дайте мне пару недель на размышление.
– О чем тут размышлять? – напористо спросил Сандерлин.
– Ах, старина Руди, – раскатисто произнес Брэд. – Он никогда не принимает непродуманных, быстрых решений. Если ему даже нужно постричься, он раздумывает над этой проблемой недели две, не меньше.
– Если нас поддержит такой верный человек, как ты, то тем самым окажет нам бесценную помощь, – сказал Сандерлин. – Я от тебя не отстану, Руди.
– Какие могут быть сомнения, Эрик! – ответил Руди. Сандерлин рассмеялся от слов Рудольфа, словно это была похвала в его адрес.
Он и двое игроков пошли в душ, постукивая своими острыми шипами по голому деревянному полу. В клубе запрещалось находиться в шиповках: в баре, ресторане или комнате для игры в карты, но на такое правило никто не обращал никакого внимания.
Ну, если вы собираетесь вступать в новую, грандиозную эпоху, подумал Рудольф, то придется перед входом все же снять ботинки.
Брэд остался у стойки и заказал себе еще виски. Лицо у него всегда было красным, и поэтому очень трудно различить отчего: то ли от жаркой погоды, то ли от спиртного.
– Такой видный человек, – повторил Брэд слова Сандерлина. – Все в этом городе всегда говорят о тебе, как будто ты – великан ростом в десять футов.
– Вот поэтому я и привязался к городу, – ответил Рудольф.
– Ты собираешься остаться здесь, когда уйдешь из бизнеса? – спросил Брэд, не повернувшись к Хэнку, который ставил перед ним стакан с виски.
– Кто говорил о моем уходе из бизнеса? – Рудольф никогда не делился с Брэдом своими планами.
– Слухами земля полнится.
– Ну а все же, кто тебе сказал?
– Но ты ведь действительно собираешься уходить, разве не так?
– Кто тебе сказал?
– Вирджиния Калдервуд.
Снова эта чокнутая сборщица информации, шпионка, ненормальная полуночница Вирджиния Калдервуд, как призрак, оставаясь в тени, постоянно что-то вынюхивает, ко всему прислушивается.
– Последние пару месяцев я с ней часто встречался, – продолжал Брэд. – По-моему, она очень милая девушка.
Брэдфорд Найт, упрямый студент в прошлом, уроженец Оклахомы с ее необозримыми равнинами Запада, где все воспринимается так, как показалось на первый взгляд.
– Ага-а, – неопределенно выдавил в ответ Рудольф.
– Ты обсуждал со стариком, кто тебя заменит?
– Да, был разговор.
– Ну и кто, как ты думаешь?
– Мы еще не решили.
– Ну, – продолжал Брэд улыбаясь, покраснев еще сильнее, чем обычно, – слушай, надеюсь, сообщишь своему старому студенческому корешу хотя бы минут за десять до официального объявления о вашем решении.
– Обязательно. Ну, что тебе еще сообщила мисс Вирджиния Калдервуд?
– Совсем немного, – небрежно бросил Брэд. – Что она меня любит. Ну и прочий вздор. Ты ее давно видел?
– Давно. – Рудольф на самом деле не видел ее после той ночи, когда родилась Инид. Шесть недель – это действительно давно.
– Мы с ней от души веселимся, – сказал Брэд. – Ее внешность, скажу тебе, обманчива. Она очень веселая девушка.
Вот новые особенности ее характера. Любит посмеяться. Веселая девушка. Он помнит ее бурное веселье на крыльце его дома в полночь.
– По правде говоря, – продолжал Брэд, – я подумываю, не жениться ли мне на ней.
– Для чего? – спросил Рудольф, хотя, конечно, мог легко об этом догадаться.
– Мне надоело шататься по бабам. Мне скоро сорок и захотелось спокойной жизни.
– Нет, Брэд, ты далеко не откровенен.
– Может, на меня произвел сильное впечатление твой пример, – сказал Брэд. – Если брак на пользу такому видному человеку…– он широко улыбнулся, – такому большому, сильному, красноречивому, то он пригодится и не столь видному человеку, как я. Супружеское блаженство…
– Особого супружеского блаженства в первый раз ты не испытывал, – напомнил ему Рудольф.
– Это точно, – согласился Брэд. Его первая женитьба на дочери владельца нефтяных скважин не задалась, брак продлился всего полгода. – Но тогда я был моложе. И моя жена была совершенно другой девушкой, не такая порядочная и милая, как Вирджиния. Может, на этот раз мне повезет больше?
Рудольф глубоко вздохнул.
– Не надейся на это, Брэд, – тихо сказал он. И рассказал ему все о Вирджинии Калдервуд. О ее письмах, телефонных звонках, о засадах перед его домом, о последней безумной сцене шесть недель назад. Брэд выслушал его молча.
– Должно быть, здорово, когда тебя так любят, так страстно желают, дружище, – только и сказал он, когда Рудольф закончил.
К ним подошла Джин, сияющая чистотой после душа. Она уложила волосы узлом на затылке, перехватив их черной бархатной ленточкой с бантиком, на загорелых ногах без носков – туфли с узкими носами.
– Привет, мамочка, – поздоровался Брэд, слезая с высокого табурета и целуя ее. – Разреши мне угостить тебя!
Они говорили об Инид, о гольфе, теннисе и о пьесе, которой открывался в театре Уитби новый сезон на следующей неделе. Никто из них не произносил имени Вирджинии Калдервуд, и Брэд, покончив с выпивкой, сказал:
– Ну ладно, я пошел в душ.
Подписав счет, он легкой походкой направился в сторону душевой: толстеющий, стареющий мужчина в аляповатых, апельсинового цвета штанах, постукивая, словно дятел клювом, своими дорогими шиповками для гольфа по деревянному поцарапанному полу.
Через две недели Рудольф и Джин получили приглашение на бракосочетание мисс Вирджинии Калдервуд с мистером Брэдфордом Найтом.
Орган торжественно заиграл свадебный марш, и Вирджиния пошла по проходу между скамьями в церкви, положив свою руку на согнутую в локте руку отца. Такая красивая, тонкая, хрупкая, сосредоточенная и собранная в своем ослепительно белом платье невесты. Проходя мимо Рудольфа, она даже не удостоила его взглядом, хотя они с Джин стояли в первом ряду. Жених, вспотевший и красный от июньской жары, ждал ее у алтаря с шафером Джонни Хитом. Оба в брюках в клеточку и с золотыми цепочками от часов на жилетах. Все вокруг удивлялись, почему Брэд не выбрал шафером своего близкого друга Рудольфа, но Рудольфа это нисколько не удивило.
Все, что происходит, – дело моих рук, думал Рудольф, слушая службу. Я пригласил его сюда из Оклахомы. Я ввел его в корпорацию. Я отказался от невесты. А если это все – дело моих рук, не несу ли я за это ответственность?
Свадьба проходила в загородном клубе. Длинный стол был накрыт под навесом, а на лужайке в беспорядке расставлены столики под яркими разноцветными зонтиками. Оркестр играл на террасе. Жених с невестой, уже переодевшиеся в дорожные костюмы к отъезду в свадебное путешествие, танцевали первый танец, вальс. Рудольф, глядя на Брэда, удивился, что этот полный, лишенный грации человек так здорово танцует!
После венчания, как и полагалось, Рудольф поцеловал невесту. Вирджиния улыбнулась ему точно так же, как и остальным гостям. Может, подумал Рудольф, все кончено, и теперь она успокоилась.
Джин настояла, чтобы он станцевал с невестой, хотя Рудольф долго не соглашался.
– Как можно танцевать в такую жару? – возмущался он.
– Обожаю свадьбы, – призналась Джин, крепко прижимаясь к нему. Потом озорно добавила: – Может, встанешь, произнесешь тост в честь невесты? Расскажешь гостям, какой она преданный друг, как постоянно терпеливо ждала тебя каждый вечер у двери твоего дома, чтобы удостовериться, что ты благополучно добрался домой, как звонила тебе в любой час дня и ночи, чтобы убедиться, что ты не боишься темноты, как предлагала себя в компаньонши в твоей холодной одинокой постели?
– Ш-ш…– Рудольф испуганно оглянулся по сторонам. Он не рассказал Джин о той ночи, когда вернулся из больницы.
– Вирджиния на самом деле красива, – сказала Джин. – Ты не раскаиваешься в сделанном выборе?
– Я в отчаянии. Прошу тебя, давай танцевать!
Оркестранты, студенты с разных факультетов университета, играли так хорошо, что у Рудольфа даже слегка испортилось настроение. Он вспомнил их джаз-банд, как он сам в их возрасте играл на трубе. Современной молодежи сейчас удается все гораздо лучше. Ребята из легкоатлетической сборной Порт-Филипа теперь пробегали двести метров, его коронную дистанцию, быстрее, по крайней мере, на две секунды.
– Пошли отсюда к чертовой матери, – взмолился он. – Меня здесь затолкали.
Они вышли из танцевального круга и, выпив по бокалу шампанского, остановились поговорить с отцом Брэда, который приехал на свадьбу из Тулсы. Худой, с обветренным, загорелым лицом, с глубокими морщинами на шее от палящего солнца, в своей широкополой шляпе «стетсон», он совсем не был похож на человека, который то наживал, то проматывал целые состояния, скорее смахивал на киноактера, снимающегося в вестернах в эпизодах, где играл роль шерифа.
– Брэд мне много рассказывал о вас, сэр, – сказал старик Найт Рудольфу. – И о вашей красавице жене. – Он галантным жестом поднял бокал в честь Джин, а она, без шляпки, сейчас казалась юной студенткой. – Да, мистер Джордах, – продолжал старик Найт, – мой сын Брэд у вас в неоплатном долгу, и он хорошо это знает. Там, в Оклахоме, он крутился как белка в колесе, не зная, что у него будет на обед, когда вдруг ему позвонили вы и пригласили приехать сюда, на Восточное побережье. Да и сам я в то время оказался в тисках. Не стану от вас этого скрывать, не мог собрать денег даже за свое сломанное нефтяное оборудование, чтобы ему помочь. Но теперь могу с гордостью сказать, что сейчас снова стою твердо на ногах, но тогда, скажу вам, было такое тяжелое время, что бедняга старик Пит Найт уже подумывал о том, чтобы успокоиться навеки. Мы с Брэдом жили в одной комнате и ели острый красный перец три раза в неделю, чтобы не подохнуть с голоду, и вот вдруг как гром среди ясного неба: звонок от его друга Руди. Когда Брэд вернулся из армии домой, я сказал ему: «Послушай, Брэд, подумай о предложении правительства Соединенных Штатов, иди в колледж, подавай заявление как демобилизованный американский солдат, воспользуйся „Солдатским биллем о правах“, так как сейчас любой человек в этой стране и гроша ломаного не стоит, если у него нет диплома об окончании колледжа». Он славный парень, мой Брэд, он прислушался к словам отца, и вот теперь поглядите-ка на него! – Отец с сияющей улыбкой посмотрел на сына, Вирджинию и Джонни Хита, которых окружала группа гостей – молодежи, они пили шампанское. – Такой нарядный, пьет шампанское, женат на красивой богатой молодой наследнице. И если он когда-нибудь станет отрицать, будто он не обязан всем своему другу Руди, то его отец первым назовет его лжецом.
Брэд, Вирджиния и Джонни подошли к их столику, чтобы поприветствовать Найта, и старик, расчувствовавшись, пригласил на танец Вирджинию, а Брэд пригласил Джин.
– Что-то ты не очень весел сегодня, Руди, я не ошибся? – спросил его Джонни. От этих сонных глаз на гладком круглом лице ничего нельзя скрыть.
– Красивая невеста, шампанское льется рекой, солнце ярко светит, мой друг Брэд уверен, что все будет так продолжаться всю жизнь. Чего же мне печалиться? – ответил Рудольф.
– Так, показалось, извини, – бросил Джонни.
– Мой бокал пуст, – сказал Рудольф. – Давай выпьем вина. – Они подошли к длинному столу под навесом, где был сооружен бар.
– Мы получим ответ от Гаррисона в понедельник, – сказал Джонни. – Думаю, что он пойдет на сделку. И ты получишь свою игрушку.
Рудольф кивнул. Хотя у него вызвало раздражение, что Джонни, который и понятия не имел, как можно сделать большие деньги из дышащей на ладан газеты, назвал «Сентинел» игрушкой. Но какие бы чувства он к нему ни испытывал, Джонни, как всегда, своего, по-видимому, добился. Он нашел одного человека по фамилии Хэмлин, который создавал целую сеть небольших городских газет, и тот согласился сыграть роль подставного покупателя. Через три месяца он должен был перепродать газету Рудольфу. Но Хэмлин оказался тертым калачом и потребовал три процента от первоначальной суммы за сделку. Рудольф согласился, так как Хэмлину удалось существенно сбить цену.
Рудольф стоял у стойки. Вдруг кто-то хлопнул его по спине. Обернувшись, он увидел Сида Гросетта, который до предыдущих выборов был мэром Уитби. Каждые четыре года его посылали депутатом на съезд республиканцев. Добродушный, дружелюбно настроенный человек, адвокат по профессии, он умело покончил со всеми слухами о том, что брал взятки, когда был мэром, но все же не стал баллотироваться на последних выборах. Мудро поступил, говорили в городе. Нынешний мэр, демократ, стоял сейчас у другого края стойки, попивая шампанское, выставленное Калдервудом. Никто не упустил своей возможности побывать на этой свадьбе.
– Привет, молодой человек, – обратился к нему Гросетт. – О вас много говорят в последнее время.
– Хорошее или плохое? – поинтересовался Рудольф.
– Кто же может говорить что-то плохое о таком человеке, как Рудольф Джордах, – сказал Гросетт. Нет, не зря он был столько лет политиком.
– Ты слушай, слушай, – сказал Джонни Хит.
– Привет, Джонни. – Он пожал всем руку – ведь выборы пока никто не отменял. – Я слышал из надежного источника, – продолжал Гросетт, – что в конце месяца ты уходишь из «Д. К. Энтерпрайсиз».
– Ну и кто же этот источник на сей раз?
– Мистер Дункан Калдервуд.
– Из-за переживаний в такой день старик, по-видимому, потерял рассудок, – сказал Рудольф. Ему совсем не хотелось обсуждать свои планы с Гросеттом, отвечать на вопросы о том, что собирается делать в дальнейшем. У него впереди будет еще много времени.
– В следующий раз, когда из-за переживаний старик Калдервуд снова потеряет рассудок, – сказал Гросетт, – немедленно звони мне. Я тут же прибегу. Он утверждает, что ему ничего неизвестно о твоих планах на будущее, более того, говорит, что не знает, есть ли у тебя вообще какие-нибудь планы. Но если ты готов рассматривать кое-какие предложения, я…– Он повернулся на вращающемся стуле, чтобы убедиться, нет ли поблизости демократов. – Можно встретиться и поговорить через день-два. Может, заглянешь как-нибудь ко мне в офис на следующей неделе?
– На следующей неделе я уезжаю в Нью-Йорк.
– Ладно, какой смысл ходить вокруг да около? – сказал Гросетт. – Ты никогда не задумывался над тем, чтобы заняться политикой?
– Может, когда мне было двадцать лет, – сказал Рудольф. – Но теперь я постарел, стал мудрее…
– Нечего мне вешать лапшу на уши, – грубо оборвал его Гросетт. – Любой человек мечтает о политической карьере. Особенно такой, как ты. Богатый, популярный, которому всегда сопутствует успех, красавица жена. Такие, как ты, стремятся завоевать новые миры, и они их завоевывают.
– Только не говори, что советуешь мне выставить свою кандидатуру на пост президента, раз Кеннеди убит…
– Это, конечно, шутка, понимаю, – с самым серьезным видом ответил Гросетт. – Но будет ли она шуткой лет через десять – двенадцать? Кто знает? Никто. Почему бы не попробовать начать политическую карьеру на местном уровне? Здесь, в Уитби, где ты, Руди, всеобщий любимчик. Разве я не прав, Джонни? – Он с вопросительным видом повернулся к шаферу.
– Конечно, всеобщий любимчик, какие разговоры, – кивнул Джонни.
– Из бедной семьи, окончил колледж в этом же городе, красивый, образованный, в нем силен общественный дух.
– Мне всегда казалось, что во мне силен личный дух, – резко возразил Рудольф, чтобы прекратить эти славословия.
– О'кей, можешь порисоваться. Но ты только посмотри, в работе скольких комитетов ты принимаешь участие. И у тебя нет ни одного врага.
– Для чего ты меня оскорбляешь, Сид? – Рудольфу нравилось поддразнивать этого настойчивого коротышку, но он прислушивался к его словам гораздо внимательнее, чем казалось со стороны.
– Я знаю, о чем говорю.
– Но ты даже не знаешь – демократ я или республиканец. – сказал Рудольф. – Спроси у Леона Гаррисона и он тебе скажет, что я – коммунист.
– Леон Гаррисон – старый болтун, – бросил Гросетт. – Будь моя воля, то я собрал бы по подписке деньги и выкупил бы у него его газетенку.
Рудольф не смог сдержаться и подмигнул Джонни Хиту.
– Я знаю, кто ты такой, – продолжал в том же духе Гросетт. – Ты республиканец, типа Кеннеди. А такой образец обеспечит победу на выборах. Именно такой человек требуется старой партии.
– Теперь, когда ты достал меня своими похвалами, – сказал Рудольф, – тебе ничего не остается, как поставить меня на пьедестал или за стекло для всеобщего обозрения.
– Я знаю, куда тебя поставить. Твое место – в городской мэрии, – сказал Гросетт. – Ты должен стать мэром. И могу поспорить, я способен этого добиться. Ну, как тебе нравится такая перспектива? Вряд ли ты захочешь стать сенатором. Сенатором от штата Нью-Йорк? Думаю, тебе это не с руки, не правда ли?
– Сид, – мягко сказал Рудольф. – Да я же тебя поддразниваю, неужели ты не понял? Действительно, я польщен. Загляну к тебе на следующей неделе, обещаю.
– А теперь не мешает вспомнить, что мы на свадьбе, а не в прокуренном номере отеля. Я намерен потанцевать с невестой. – Поставив на стойку свой стакан, он, дружески хлопнув Сида по плечу, отправился на поиски Вирджинии. Он с ней еще не танцевал и если не станцует хотя бы раз, то, несомненно, начнутся всякие разговоры. Уитби – маленький городок, тебя повсюду преследуют острые глаза и болтливые языки.
Последовательный республиканец, потенциальный сенатор, он подошел к невесте. Она стояла под навесом, скромная, застенчивая, в веселом настроении, положив свою легкую ласковую ручку на локоть своего новоиспеченного мужа.
– Не окажете ли честь? – церемонно спросил он.
– Все, что мое, – твое, – сказал Брэд. – Ты же знаешь!
Рудольф вихрем увлек Вирджинию в круг танцующих. Она танцевала так, как и подобает невесте: ее холодная рука в его руке, ее прикосновение к плечу было легким, как перышко, ее голова была гордо откинута назад. Вирджиния понимала, что сейчас все девушки с завистью взирают на нее, искренне желая оказаться в эту минуту на ее месте, а мужчины – на месте ее мужа.
– Желаю тебе много счастья, – сказал, танцуя, Рудольф. – Много, много лет безоблачного счастья.
Она тихо засмеялась.
– Я, конечно, буду счастлива, – ответила она и чуть прижалась к нему бедром. – Не беспокойся. Брэд будет моим мужем, а ты – любовником!
– Господи, опомнись, Вирджиния!
Она прижала пальчик к его губам, чтобы он замолчал, и они в молчании закончили танец. Когда он подвел ее к Брэду, то уже понимал, что ошибся, – все не так просто. Далеко не все образуется, даже через миллион лет.
Рудольф не осыпал рисом новобрачных вместе с другими гостями, когда они на машине Брэда отъезжали в свадебное путешествие. Начинался медовый месяц. Он стоял на крыльце клуба рядом с Калдервудом. Калдервуд тоже не бросал рис. Старик хмурился, и нельзя было понять – то ли от своих мыслей, то ли из-за того, что солнце било ему прямо в глаза. Еще раньше Калдервуд сказал, что ему надо поговорить с ним, и поэтому Рудольф дал знак Джин, что они встретятся позже, и она оставила мужчин наедине.
– Ну, что ты обо всем этом думаешь? – наконец спросил его Калдервуд.
– Прекрасная свадьба!
– Я не об этом.
Рудольф пожал плечами:
– Кто знает, как сложится их совместная жизнь?
– Он теперь рассчитывает занять твою должность.
– Вполне естественно, – ответил Рудольф.
– Клянусь Богом, мне так хотелось, чтобы сейчас ты с моей дочерью ехал в свадебное путешествие.
– Жизнь далеко не всегда такая, как нам хочется.
– Ты прав, конечно. – Калдервуд покачал головой. – Все равно я ему до конца не доверяю, – сказал он. – Мне, конечно, неприятно говорить так о человеке, который работает на меня и который женился на моей дочери, но правды от себя не скроешь.
– Но со времени своего приезда сюда он не сделал ни одного неверного шага, – сказал Рудольф. «Кроме одного, – мысленно добавил он. – Не поверил тому, что я рассказал ему о Вирджинии. Или же еще хуже – поверил, но это его не остановило и он все равно женился». Но он ничего этого не мог сказать Калдервуду.
– Он ведь твой друг, я знаю, – продолжал Калдервуд. – Он хитер как лиса. Ты знаешь его очень давно и веришь ему, и, уж если ты притащил его сюда и поручил большой ответственный пост, значит, ты в нем уверен. Но в нем есть что-то такое…– Калдервуд покачал своей большой головой с желтовато-болезненным лицом, на котором уже лежала печать приближающейся смерти. – Он пьет, он любитель баб. Не нужно мне возражать, Рудольф, я знаю, что говорю… любит азартные игры, и вообще он – из Оклахомы…
Рудольф фыркнул.
– Я все знаю, – продолжал Калдервуд. – Я – старик, и у меня есть свои предрассудки. Но против реальности не попрешь. По-моему, ты избаловал меня, Руди. За всю свою долгую жизнь я никогда не доверял ни одному человеку так, как тебе. Даже если тебе удавалось заставить меня поступать вопреки моему мнению, а такое случалось не раз, я был уверен, что ты никогда не пойдешь против моих интересов, никогда не ввяжешься в интригу, не станешь подрывать мою репутацию.
– Благодарю вас за добрые слова, мистер Калдервуд.
– «Мистер Калдервуд», все время «мистер Калдервуд», – недовольно заворчал старик. – Неужели и тогда, когда я буду лежать на смертном одре, ты будешь по-прежнему называть меня «мистер Калдервуд»?
– Благодарю вас, Дункан, – сказал Рудольф. Ему, правда, с трудом удалось назвать его по имени.
– Передать Брэду Найту все свое дело, черт бы его побрал. – В надтреснутом, старческом голосе Калдервуда послышалось сожаление. – Даже если это произойдет после моей смерти. У меня душа разрывается на части. Но если ты скажешь, то…– он замолчал.
Рудольф вздохнул. Всегда в жизни приходится кого-то предавать, подумал он.
– Я ничего не говорю, – тихо ответил Рудольф. – В нашем юридическом отделе есть один молодой юрист по имени Матерс.
– Я знаю его, – сказал Калдервуд. – Парень со светлым лицом, очкарик, у него двое детишек. Из Филадельфии.
– У него ученая степень Уортонской школы бизнеса. Потом он учился на юридическом факультете Гарвардского университета. Работает у нас уже четыре года. Знает дело. Он не раз приходил ко мне в офис. Он может зарабатывать гораздо больше, чем у нас, в любой юридической фирме в Нью-Йорке, но он не хочет, ему нравится жизнь здесь, в Уитби.
– О'кей, – сказал Калдервуд. – Скажи ему об этом завтра.
– Лучше вы, Дункан. – Второй раз в жизни Рудольф назвал его по имени.
– Ну, как всегда, – ответил старик. – Мне не нравится то, что ты советуешь мне сделать, но я чувствую, что ты прав. Ну а теперь пойдем выпьем еще шампанского. Видит Бог, я выложил за него кучу денег, имею право и сам выпить.
О новом назначении было объявлено в тот день, когда новобрачные вернулись из свадебного путешествия.
Брэд воспринял новость спокойно, как и подобает джентльмену, и никогда не спрашивал у Рудольфа, кто принял такое решение. Но через три месяца ушел из корпорации и уехал с Вирджинией в Тулсу, где отец взял его в партнеры в свой нефтяной бизнес. В первый день рождения Инид он прислал чек на пятьсот долларов на ее счет в банке.
Брэд регулярно писал им веселые, беззаботные, дружеские письма. Дела у него идут хорошо, сообщал он, и он зарабатывал гораздо больше, чем раньше. Ему нравилось жить в Тулсе, где ставки в игре в гольф были куда выше, щедрее, с типично западным размахом, и за три субботы подряд он выиграл на площадке тысячу долларов. Вирджинию все здесь любят, и у нее появилась масса друзей. Она тоже увлеклась гольфом. Брэд советовал Рудольфу вложить деньги в нефть. «Это все равно что снять деньги с ветки дерева», – писал он ему. По его словам, он хочет только воздать должное Рудольфу за то, что он сделал для него, и это – прекрасная возможность расплатиться с ним за все.
Из-за грызущего чувства вины – Рудольф не мог забыть того разговора с Дунканом Калдервудом на крыльце загородного клуба, – Рудольф стал вкладывать свои деньги в нефтяную компанию Брэда «Питер Найт и сын». Кроме того, по заключению Джонни Хита, принимая во внимание двадцатисемипроцентную скидку на налоги, которая предоставлялась нефтедобывающей промышленности Соединенных Штатов, игра стоила свеч. Джонни проверил кредитоспособность компании «Питер Найт и сын» и обнаружил, что она находится в категории "А", и такие кредиты соответствовали капиталовложениям Рудольфа до последнего доллара.
Том сидел на корточках на верхней палубе, фальшиво насвистывая мотивчик, надраивая бронзовую катушку лебедки для подъема якоря. Начало июня, но уже тепло, он работал босой, обнаженный по пояс. Плечи и спина его потемнели от солнца, кожа – такая же смуглая, как и у самых загорелых греков или итальянцев на борту пароходов в бухте Антиб. Тело у него, правда, уже не такое упругое, как тогда, когда он занимался боксом. Мускулы не выпирали, как прежде, стали более плоскими, но не сглаженными. Когда он прикрывал шапочкой облысевшую голову, то казался даже моложе, чем два года назад. Он надвинул на глаза свою американскую белую матросскую панаму, опустив пониже ее поля, чтобы не резала глаза отражающая солнце рябь воды.
Из машинного отделения внизу до него доносилось ровное гудение. Там Пинки Кимболл и Дуайер возились с насосом. Завтра – их первый чартерный рейс, а во время пробного запуска слегка перегрелся двигатель. Пинки, механик, работающий на самом большом в бухте судне, – «Вега», сам предложил прийти и посмотреть, что с двигателем. Дуайер и Том сами устраняли небольшие поломки, но когда случалось что-то серьезное, им приходилось обращаться за помощью. Том подружился с Кимболлом зимой. Он уже несколько раз помогал им в подготовке «Клотильды» для летнего сезона. В Порто-Санто-Стефано они переименовали «Пенелопу» в «Клотильду», но Томас так и не объяснил, почему он это сделал. Про себя он думал, что яхту обычно называют женским именем. Почему бы в таком случае ей не быть «Клотильдой»? Но только не Тереза, упаси бог!
Он был очень доволен своей «Клотильдой», хотя, конечно, признавал, что она – не самая лучшая яхта в Средиземноморье. Он понимал, что ее надстройка немного тяжеловата, слишком большая поверхность обдувается ветром, а самая большая ее скорость – двенадцать узлов, крейсерская – десять, а довольно большой крен при шторме вызывал тревогу. Но все, что могли сделать эти два упорных человека, работая не покладая рук месяц за месяцем, они сделали. И яхта стала уютной, надежной, безопасной для любых морских переходов. Они превратили в совершенно иное старый облупившийся каркас, который приобрели два с половиной года назад в Порто-Санто-Стефано. Они уже успешно отплавали два сезона, и хотя особенно не разбогатели, но у обоих на счету в банке лежали кое-какие деньги на черный день. Предстоящий сезон, судя по всему, должен стать удачнее двух предыдущих, и Томас с затаенным удовольствием надраивал бронзовую катушку, глядя, как на ее поверхности отражается солнце.
Прежде, когда он еще не связал свою жизнь с морем, он и не предполагал, что такая простая, бездумная работа, как полировка куска металла, может доставлять ему удовольствие.
На своем судне ему все нравилось. Он любил не спеша расхаживать по палубе, взад-вперед, от кормы до носа, касаться руками ее перил, смотреть на аккуратно скрученные кругами канаты, лежащие на проконопаченной, выскобленной палубе из тиковых досок, любоваться отполированными до блеска медными рукоятками старинного рулевого колеса в рубке, старательно разложенными по своим ячейкам морскими картами и сигнальными флажками в гнездах. Он, который не вымыл ни одной тарелки в своей жизни, часами до блеска выскабливал сковородки на камбузе, мыл, не оставляя ни пятнышка, холодильник, чтобы в нем была безукоризненная чистота, надраивал плиту. Когда на борту были пассажиры, то они с Дуайером и с нанятым коком ходили в желтовато-коричневых шортах, безукоризненных белых хлопчатобумажных рубашках с открытым воротником, с оттиснутой на них надписью голубыми большими буквами «Клотильда».
По вечерам или в холодную погоду команда надевала одинаковые тяжелые темно-синие морские свитера.
Томас научился отлично смешивать всевозможные коктейли, подавая их охлажденными в чуть запотевших красивых стаканах, а компания пассажиров, сплошь американцы, клялась, что они выбрали его яхту только из-за того, что он так ловко умел делать «Кровавую Мэри». На такой яхте, в развлекательных рейсах из одной страны в другую, можно было легко спиться, учитывая ящики беспошлинного спиртного на борту, бутылку виски можно было купить всего за полтора доллара. Но Томас пил мало, за исключением умеренных доз анисового ликера и время от времени бутылочки пива. Когда на борт поднимались пассажиры, он надевал капитанскую фуражку с высокой тульей, с кокардой, на которой были изображены позолоченный якорек и морские цепи. В таком виде, конечно, больше морской экзотики. Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, и такого словарного запаса ему вполне хватало для объяснений при прохождении портовых формальностей с администрацией бухты и для покупок в магазинах, но его явно недоставало, когда возникали споры. Дуайер гораздо быстрее усваивал языки и мог запросто болтать с кем угодно.
Томас послал Гретхен фотографию «Клотильды», взлетающей на волну. И сестра написала ему, что фотография стоит на каминной доске в гостиной. «Когда-нибудь, – писала она, – я приеду, чтобы покататься на твоей яхте». Она писала, что очень занята, выполняет кое-какую работу на киностудии. Она держала свое слово и ничего не сообщала Рудольфу ни о местонахождении Томаса, ни о том, чем Томас занимается.
Гретхен стала для него единственным связующим звеном с Америкой, и когда он особенно остро чувствовал одиночество или тосковал по сыну, то писал только ей. Он попросил Дуайера написать своей девушке в Бостон, если Дуайер еще не отказался от своего намерения жениться на ней. Пусть, когда она приедет в Нью-Йорк, зайдет в гостиницу «Эгейская», поговорит с Пэппи и спросит у него о сыне. Но она пока не ответила на письмо.
Он обязательно, несмотря ни на что, скоро, может через год или два, поедет в Нью-Йорк и разыщет своего сына.
После смерти Фальконетти он ни разу больше не дрался. Фальконетти все еще ему снился. Томас, конечно, не был человеком сентиментальным, но все же ему было жаль Фальконетти, жаль, что тот утонул, и время было бессильно – ничто не могло переубедить его или заставить поверить, что этот человек бросился за борт не по его вине.
Покончив с катушкой, он выпрямился. Как приятно ощущать босыми ступнями теплую палубу. Он пошел на корму, ведя рукой по недавно покрытому лаком под красное дерево поручню борта. Гул внизу прекратился. Из люка на палубу поднялся Кимболл со своей огненно-рыжей шевелюрой. Чтобы добраться до двигателя, нужно было прежде убрать дощатые секции пола в салоне. За Кимболлом появился и Дуайер. Оба – в замасленных зеленых комбинезонах. В ограниченном пространстве машинного отделения было тесно, о чистоте там и речи быть не могло. Кимболл, вытерев руки ветошью, выбросил маслянистый комок в море.
– Ну, кажется, все, капитан. Давай опробуем – как она на ходу!
Томас вошел в рулевую рубку и запустил двигатели. Пинки, отвязав канат на пристани, поднялся на яхту, чтобы поднять якорь. Дуайер крутил одной рукой лебедку, одновременно второй смывая струей из шланга налипший на якорную цепь мусор и водоросли. Только после этого ее можно было сложить в колоду. Они выбрали несколько метров цепи, чтобы обеспечить устойчивость яхты, а когда «Клотильда» оказалась чуть не посреди гавани, Пинки дал знак, что они на свободной воде, и Дуайер, орудуя багром, помог ему вытащить на борт якорь.
Теперь Томас уверенно стоял за штурвалом яхты, и только когда они входили в бухту, где было тесно от множества судов и к тому же дул сильный ветер, он, чтобы зря не рисковать, передал управление Дуайеру. Сейчас он развернул яхту к выходу из гавани, не увеличивая скорость до предела. Взяв курс на Антибский мыс, миновал рыбаков с удочками в руках, сидевших на краю дамбы, и ограничительный буй. За ним он сразу увеличил скорость, оставляя за спиной возвышающуюся над морем крепость «Vieux Carrе». Он внимательно следил за приборами и с облегчением отметил, что один из двигателей больше не перегревается. Молодец, старина Пинки! За эту зиму он сэкономил им, по крайней мере, тысячу долларов. Судно, на котором он плавал, – «Вега», было новеньким и настолько отлаженным, что после возвращения на стоянку в бухту ему не требовалось никакого ремонта. Пинки там явно скучал без работы и поэтому всегда с удовольствием хлопотал в тесном, жарком машинном отделении «Клотильды».
У Кимболла, этого жилистого англичанина, никогда не загорало его веснушчатое лицо, только постоянно краснело от летней жары. У него была проблема с выпивкой, он и сам признавал свое пристрастие. Стоило ему выпить, как он становился драчливым, начинал приставать ко всем посетителям в баре. Он постоянно ссорился с владельцами судов и редко оставался на одной яхте больше года, но умел хорошо работать и ему ничего не стоило быстро найти себе новое место. Он работал только на очень больших яхтах, чтобы не тратить зря свое искусство по мелочам. Он вырос в Плимуте и всю жизнь был связан с морем. Пинки был просто поражен тем, что такой человек, как Томас, сумел сделаться настоящим судовладельцем и стать хозяином такой яхты, как «Клотильда», и поэтому старался из дружбы с ним выжать максимум для себя.
– Эти янки, – говорил он, покачивая головой, – чертовски способные люди, черт их подери, недаром они захватили весь мир.
Они сразу подружились с Томасом, всегда приветствовали друг друга при встрече на пристани, угощали друг друга выпивкой в маленьком баре у самого входа в бухту. Кимболл без труда догадался, что Томас бывший боксер, и Томас рассказал ему о некоторых своих матчах, как ему порой приходилось туго, о своей победе в Лондоне, о своих двух плаваниях и даже о своей последней драке с Куэйлсом в отеле Лас-Вегаса, и это особенно пришлось по душе воинственному Кимболлу. Он, правда, ничего не рассказал ему о Фальконетти, и Дуайер знал, что ему тоже лучше об этом не распространяться.
– Боже, Томми, – восхищенно говорил Кимболл, – если бы только я умел так драться, как ты, то я очистил бы от подонков все бары от Гиба до Пирея.
– И в ходе такой очистки получил бы нож между ребер, – охладил его пыл Томас.
– Ты прав, конечно, – согласился Кимболл. – Но согласись, что прежде получил бы колоссальное удовольствие!
Когда он сильно напивался и видел перед собой Тома, то громко стучал кулаком по стойке бара и орал:
– Видите этого парня? Если бы только он не был мне другом, я бы законопатил его в палубу, а он мой друг! – И сразу же нежно обнимал Тома своей татуированной рукой.
Их дружба была крепко сцементирована однажды вечером в Ницце. Дуайер с Томасом случайно забрели в один бар. Там они увидели Кимболла. Перед ним у стойки образовалось небольшое пространство, и Кимболл, как всегда, громко «выступал» перед группой посетителей, в которой они заметили несколько французских матросов и трех-четырех молодых людей, крикливо одетых и с угрожающими физиономиями. Томас сразу распознавал таких и старался держаться от них подальше. Это в основном были мелкие хулиганы, рэкетиры, выполняющие по всему побережью различные мелкие поручения своих главарей банд со штаб-квартирами в Марселе. Инстинктивно он чувствовал, что все они вооружены, если у них и нет пистолетов, то ножи есть уж наверняка.
Пинки говорил на таком языке, который Том не мог понять, но по его агрессивному тону и мрачному выражению на физиономиях постоянных клиентов этого бара он мог легко догадаться, что Кимболл поливает их всех отборными оскорблениями.
Кимболл, когда напивался, оскорблял французов. Если напивался в Италии, то оскорблял итальянцев. Если дело происходило в Испании, то оскорблял испанцев. К тому же при этом он забывал подчас про тот очевидный факт, что он один и что явный перевес на стороне его противников, часто в соотношении один к пяти. Но это его отнюдь не сдерживало, только подзадоривало к еще более скандальным приступам насквозь пропитанного презрением красноречия.
– Его сегодня прикончат, прямо здесь, в баре, – прошептал ему Дуайер, понимая большую часть тех выражений, которые употреблял вошедший в раж Кимболл. – И нас заодно, если выяснится, что мы – его приятели.
Томас, крепко сжав руку Дуайера, потащил его за собой к Кимболлу, поближе к стойке.
– Привет, Пинки, – весело сказал он.
Пинки резко повернулся, готовый к схватке с новыми врагами.
– Ах, это вы, – с облегчением произнес он. – Как я рад, что вы здесь. А я тут высказываю кое-какие истины этим сутенерам для их же блага.
– Кончай базарить, Пинки, – строго сказал Томас. Потом бросил Дуайеру: – Я сейчас скажу пару слов этим джентльменам. Переведи им. Но ясно и понятно, только максимально вежливо. – Он сердечно улыбнулся посетителям в баре, которые начинали выстраиваться зловещим полукругом вокруг них. – Как видите, джентльмены, этот англичанин – мой друг. – Он подождал, покуда Дуайер нервно переведет его обращение. Но на их недоброжелательных физиономиях не произошло никакой перемены – все то же мрачное выражение. – К тому же он пьян, – продолжал Томас. – Вполне естественно, никому не понравится, если его друга обидят, пьяного или трезвого. Я сейчас попытаюсь его урезонить, попросить, чтобы он больше не произносил перед вами оскорбительных речей, но сегодня, даже если он что-то скажет, я предупреждаю, никакой расправы не будет… Считайте, что сегодня я вроде полицейского в этом баре и я несу ответственность за поддержание здесь мирной обстановки. Пожалуйста, переведи все это поточнее, – сказал он Дуайеру.
Тот, заикаясь, переводил, а Пинки, поняв в чем дело, с отвращением громко произнес:
– Дерьмо, ребята, я вижу, вы опускаете флаг!
– А сейчас, – продолжал Томас, – я вас всех угощаю. Бармен! – Он улыбался, но чувствовал, как у него напряглись все мышцы, как сжались кулаки, и он был готов в любую секунду броситься на самого крупного из них – корсиканца с тяжелой челюстью, в черной кожаной куртке.
Французы неуверенно переглядывались. Они, конечно, пришли в бар не для драки, и, поворчав немного, все же стали по одному подходить к стойке за выпивкой, которую им поставил щедрый Томас.
– Тоже мне боксер, – презрительно фыркнул Пинки. – У вас, у янки, каждый божий день – это день перемирия.
Но все же он не стал упираться и минут через десять дал увести себя из бара. На следующий день он пришел на «Клотильду» с бутылкой анисового ликера и, протягивая Томасу бутылку, сказал:
– Спасибо тебе, Томми. Они наверняка бы проломили мне голову, если бы только не вы. Просто не знаю, что со мной происходит, стоит пропустить лишь несколько стаканчиков. И самое главное, я никогда не побеждаю в драках, весь покрыт шрамами от головы до пят – вот расплата за кураж. – Он добродушно засмеялся.
– Если тебе охота драться, – сказал Томас, вспоминая те дни, когда он сам ввязывался в драки просто так, неважно с кем, неважно по каким причинам, – то дерись только трезвым. Старайся разбираться со всеми по одному. И не заставляй меня заступаться за тебя. Я давно уже с этим покончил.
– А что бы ты сделал, Томми, – спросил Пинки, – если бы они набросились на меня?
– Ну, устроил бы для них небольшое развлечение с мордобоем, – ответил Томас, – чтобы дать достаточно времени Дуайеру улизнуть из бара, и потом сам бросился бы прочь, чтобы спасти свою шкуру.
– Развлечение, – повторил Пинки. – Я бы не пожалел пары шиллингов, чтобы посмотреть на это!
Томас никак не мог понять, что случилось в жизни Кимболла, что толкало его, превращая из милого, дружелюбного, пусть не очень далекого парня в драчливого, невменяемого зверя, стоило ему опрокинуть лишь несколько стаканчиков. Может быть, когда-нибудь Пинки сам ему это расскажет.
Пинки зашел в рубку, бросил взгляд на приборы, настороженно прислушался к ровному гудению дизелей.
– Все, можешь начинать летний сезон, парень, – ободряюще сказал он. – На собственной яхте. Как я тебе завидую!
– Нет, мы пока не готовы, – возразил Томас. – Команда не укомплектована до конца. Не хватает одного человека.
– Как? – удивился Пинки. – А где же тот испанец, которого ты нанял на прошлой неделе?
Испанца ему порекомендовали как хорошего кока и стюарда, и к тому же он не просил больших денег. Но однажды вечером, когда он уходил в увольнительную на берег, Томас заметил, как тот сунул в ботинок у щиколотки нож. Из-под штанины он был, конечно, не виден.
«Зачем тебе это?» – спросил его Томас. «Чтобы меня уважали», – ответил испанец.
На следующий день Томас уволил его. Ему не нужен на борту человек, который прибегает к ножу, чтобы заставить себя уважать. Теперь у него был недобор рабочей силы.
– Я его списал на берег, – объяснил Томас Пинки, в это время они входили в Лагарутский залив, и объяснил почему. – Мне нужен сейчас кок и стюард. Правда, дело может потерпеть недели две. Моим первым клиентам яхта нужна будет только днем, и еду они будут приносить с собой. Но на лето мне нужен человек.
– А тебе никогда не приходило в голову пригласить женщину? – спросил Пинки.
Томас скорчил гримасу.
– Но ведь придется выполнять массу другой черной тяжелой работы, не только готовить.
– Я имею в виду физически сильную женщину.
– В большинстве несчастий в моей жизни, – ответил Томас, – виноваты в одинаковой степени все женщины, как слабые, так и сильные.
– А ты не думал, сколько дней летом тебе приходится терять понапрасну? – спросил Пинки. – Пассажиры постоянно ворчат, что вынуждены терять много драгоценного времени на стоянках в богом забытых портах, чтобы постирать и погладить белье.
– Да, на самом деле, это доставляет немало хлопот, – согласился с ним Томас. – У тебя кто-то есть на примете?
– Кейт, – сказал Пинки. – Она работает стюардессой на «Веге», и ей осточертела эта работа. Она сходит с ума по морю, а вынуждена проводить все лето в прачечной на судне.
– О'кей, – сказал Томас. – Я поговорю с ней. Но предупреди ее, пусть оставит все свои женские игры дома.
Ему не нужна была женщина на борту как женщина. Во всех портах полно девиц, которых можно было подцепить в любое время. Позабавишься с ними, потратив на них несколько баксов, угостишь обедом, поведешь в ночной клуб, поставишь пару стаканчиков – и все, плывешь дальше, до следующего порта, никаких тебе забот, никаких осложнений. Он никогда не спрашивал, как Дуайер удовлетворяет свои сексуальные потребности, для чего ему это знать?
Он, развернувшись, повел «Клотильду» назад, в бухту. Да, судно теперь было готово к плаванию. Для чего зря тратить горючее? Ведь сейчас он платит за него из своего кармана, но только до завтрашнего дня, когда начнется его первый в этом сезоне чартерный рейс.
В шесть вечера он увидел, как по пристани к нему идет Пинки с какой-то женщиной. Невысокого роста, полноватая, волосы падают прядями по обе стороны головы. В хлопчатобумажных брюках, голубом свитере, босоножках. Перед тем как подняться по трапу с кормы, она их сбросила. В средиземноморских гаванях частенько приходилось швартоваться кормой, так как у пирса всегда было тесно, и очень редко можно было подойти к нему правым или левым бортом.
– Знакомься, это Кейт, – представил ее Пинки. – Я рассказал ей о тебе.
– Привет, Кейт, – протянул ей руку Томас. Она крепко ее пожала.
Слишком мягкая у нее рука, подумал Томас, для девушки, работающей все время в прачечной или выполняющей разнообразную черную работу. Она была тоже, как и Пинки, англичанкой, родом из Саутхэмптона, и на вид ей было не больше двадцати пяти. Она рассказывала о себе низким, хрипловатым голосом, что умеет готовить, стирать, может быть полезной на палубе, говорит по-французски и по-итальянски не «сногсшибательно», как выразилась она, но может понять метеосводку по радио на обоих языках, умеет сверяться с проложенным на карте курсом, может стоять на вахте и при необходимости водить машину.
Она готова была работать за то же жалованье, которое получал и этот пылкий испанец с ножом в ботинке. Красавицей ее, конечно, не назовешь, но она была на вид здоровая, полногрудая, загорелая девушка, которая при разговоре с собеседником всегда смотрела ему в глаза. Зимой, когда нет работы, она обычно возвращалась в Лондон, где работала официанткой. Она была не замужем, не обручена и настаивала на том, чтобы к ней относились точно так же, как к любому члену экипажа, – не лучше и не хуже.
– Дикая английская роза, – сказал Пинки. – Разве не так, Кейт?
– Кончай свои шуточки, Пинки, – строго сказала девушка. – Мне нужна эта работа. Надоело шататься по Средиземному морю вечно одетой в накрахмаленную форму, в белых хлопчатобумажных чулках, словно нянечка в больнице, когда все к тебе обращаются «мисс» или «мадемуазель». Проходя мимо вашей яхты, Том, я частенько смотрела на нее, и она мне очень нравится. Не такая большая, не такая роскошная, как те, в Британском королевском яхт-клубе. Но чистенькая, ухоженная, дружелюбная. И я на все сто процентов уверена, что на борту не будет много таких дам, которым в гавани Монте-Карло вдруг понадобится погладить бальные платья за один жаркий день, так как вечером у них бал во дворце.
– Ну, по сути дела, у нас на борту бывают люди далеко не нищие, – попытался заступиться за свою клиентуру Томас.
– Вы знаете, что я имею в виду, – сказала девушка. – И не желаю, чтобы вы покупали кота в мешке. Вы сегодня уже обедали?
– Нет.
Дуайер отчаянно возился на камбузе с рыбиной, принесенной им сегодня утром, но по звукам, доносившимся оттуда, Томас был уверен, что дело пока не сдвинулось с мертвой точки.
– Я сейчас приготовлю вам обед, – предложила она. – Немедленно. Если он вам понравится, то вы меня берете, и тогда я возвращаюсь на «Вегу», забираю свои вещички и сегодня же поднимаюсь на борт «Клотильды».
Войдя на камбуз, девушка внимательно огляделась. Одобрительно кивнула. Открыла холодильник, шкафы, выдвинула все ящики, чтобы ознакомиться с тем, что где лежит. Бросив взгляд на рыбину, сказала, что Дуайер понятия не имеет, какую рыбу нужно покупать, но делать нечего – когда будет готов обед, она их позовет. Пусть кто-нибудь из них сходит в город, купит свежего хлеба и две головки выдержанного сыра «Камамбер».
Они ели на корме, за рубкой, а не в маленькой столовой в передней части салона, которой они пользовались только тогда, когда на борту были клиенты. Кейт накрыла на стол, и вдруг все стало выглядеть иначе, не так, как получалось у Дуайера. Вытащив две бутылки вина из ведерка со льдом, она их быстро откупорила и поставила ведерко на стул рядом.
Кейт приготовила тушеную рыбу с картошкой, чесноком, луком, помидорами, а сверху добавила кубиками нарезанный бекон. Они сели за стол, когда было еще светло, солнце только заходило на безоблачном зеленовато-синем небе. Все трое мужчин помылись, побрились, сменили одежду и теперь сидели на палубе, потягивая из стаканчиков анисовку, вдыхая ароматные запахи, долетавшие до них со стороны камбуза. В гавани царила полная тишина, лишь раздавались всплески небольших волн, разбивавшихся о корму стоявших на якоре яхт.
Кейт принесла большую супницу с тушеной рыбой. Хлеб лежал рядом с масленкой и большой миской салата. Она положила каждому его порцию в тарелку и неторопливо села сама, не показывая никаких признаков волнения. Томас, как капитан, разлил вино. Отправив в рот первую ложку, он задумчиво стал пережевывать рыбу.
– Пинки, – сказал он, – какой же ты мне друг? Ты явно вступил в заговор, чтобы превратить меня в жирного толстяка. Кейт, ты принята!
Она подняла голову и улыбнулась. Они подняли стаканы и выпили за нового члена экипажа.
Теперь у кофе был настоящий вкус кофе.
После обеда, когда Кейт начала мыть посуду, все трое сидели молча, курили принесенные Пинки сигары и наблюдали за тем, как поднимается луна над розовато-лиловыми вершинами Приморских Альп.
– Кролик, – вспомнил вдруг прозвище Дуайера Томас, откидываясь на спинку стула и вытягивая с наслаждением ноги, – это все, о чем мы с тобой мечтали.
Дуайер не стал возражать.
Позже Томас с Кейт и Пинки отправились к стоянке «Веги». Было поздно, на судне царила темнота, горело всего несколько огней. Томас остался ждать на почтительном расстоянии, а Кейт поднялась на борт за своими вещами. Томас не хотел вступать в спор с капитаном, если тот не спал, из-за того, что у него умыкнули пару рабочих рук, поставив в известность всего за пять минут до случившегося.
Через четверть часа появилась Кейт. Она бесшумно, осторожно спускалась по трапу с саквояжем в руке. Они возвращались вдвоем, шли мимо крепостной стены, мимо лодок, привязанных одна к другой, шли к тому месту, где стояла на причале «Клотильда». Кейт остановилась, с серьезным видом рассматривая бело-голубую яхту, поскрипывающую на двух канатах на волнах, крепко пришвартованную к пирсу.
– Никогда не забуду этот вечер, – сказала она, сбросив с себя босоножки. Держа их в руке, она босиком поднялась по трапу на борт.
Их ждал Дуайер. Он поставил дополнительную койку в каюте Томаса и постелил свежие простыни на койке в своей бывшей каюте. Из-за перебитого носа Томас храпел по ночам, но ничего не поделаешь – придется привыкать. По крайней мере, пока.
Через неделю Дуайер вернулся в свою каюту, потому что Кейт перешла в каюту Томаса. По ее словам, его храп ей совсем не мешал.
Гудхарты – старая супружеская чета – приезжали на Лазурный берег каждый год в июне, останавливались в «Отель де Кап». Он был владельцем хлопкоперерабатывающих фабрик в Северной Каролине, но уже передал свое дело сыну. Высокий, прямой, медленно передвигающийся грузный мужчина с седой шевелюрой, он был похож на полковника в отставке. Миссис Гудхарт была моложе его, с мягкими седыми волосами, еще довольно стройной фигурой, позволяющей ей ходить в брюках. Гудхарты год назад зафрахтовали «Клотильду», и им так понравилось путешествовать на ней, что они в самом начале зимы списались с Томасом и зафрахтовали яхту на такой же срок.
Оба они были самыми нетребовательными клиентами. Каждое утро, ровно в десять, Томас бросал якорь как можно ближе к берегу напротив отеля, и Гудхартов на яхту доставлял быстроходный катер. Они привозили с собой целые корзины с провизией, приготовленной в ресторане отеля, коробки с бутылками вина, завернутыми в белоснежные салфетки. Им обоим было уже за шестьдесят, и когда море штормило и их поездка на катере была связана с определенным риском, то в таких случаях шофер доставлял их на «Клотильду», стоящую на причале в Антибской бухте, на машине. Иногда вместе с ними приезжали и другие супружеские пары, такие же пожилые, как и они, или же Томас забирал их знакомых в Каннах. Обычно они выходили в открытое море между Леренскими островами, расположенными в четырехстах тысячах ярдов от побережья, и там бросали якорь на целый день. Между островами всегда было очень спокойно, не дул ветер, глубина всего двенадцать футов, и вода такая прозрачная, что с борта было отчетливо видно, как колышутся на дне водоросли. Гудхарты надевали купальные костюмы, загорали, лежа на надувных матрацах, читали или дремали и время от времени ныряли, плавали в море.
Мистер Гудхарт и его жена говорили, что чувствуют себя безопасно, если рядом с ними плавали Томас или Дуайер. Миссис Гудхарт, крепкая женщина с полными плечами и молодыми, стройными ногами, превосходно плавала, но ее муж постоянно настаивал, чтобы Томас или кто-нибудь другой был рядом, и таким образом они могли спокойно наслаждаться чистой, прохладной водой и плавать, когда им вздумается.
Иногда, если у них были гости, Томас стелил на корме одеяло и они играли несколько робберов в бридж. И миссис Гудхарт, и мистер Гудхарт всегда говорили спокойно, никогда не повышая голоса, и всегда были чрезвычайно вежливы, как друг с другом, так и со всеми окружающими.
В час тридцать дня Томас смешивал им коктейль, неизменно это была «Кровавая Мэри». После этого Дуайер устанавливал на палубе навес, и супружеская пара обедала в тени всем тем, что привозила с собой в корзинах из отеля. На столе красовались холодные лангусты, холодный ростбиф, рыбный салат или зубатка под соусом из зелени, дыня, ветчина, сыр, фрукты. Они всегда привозили с собой так много провизии, что после них, даже когда они бывали на судне с друзьями, оставалось очень много еды для команды и не только на обед, но хватало еще и на ужин. К обеду у каждого из них была бутылка вина.
Томаса всегда беспокоила только одна проблема – вкусный, умело сваренный, крепкий кофе, но с появлением Кейт проблема была решена.
В первый день плавания Кейт вышла из камбуза с кофейником в руках, в белых шортах и белой рубашке, обтягивающей пышную грудь, с надписью «Клотильда». Том представил ее своим гостям, а мистер Гудхарт только одобрительно покачал головой и сказал: «Капитан, ваша яхта с каждым годом становится все лучше».
После ланча для мистера и миссис Гудхарт наступало время послеобеденной сиесты. Часто Том слышал звуки, говорившие, что они занимаются там любовью. Гудхарты были женаты уже более тридцати пяти лет, и Том, узнав об этом, искренне удивился, что они еще могут получать от секса удовольствие.
Пожилая супружеская чета Гудхартов перевернула все представления Томаса о браке.
Около четырех часов дня Гудхарты появлялись вновь на палубе, как всегда серьезные, очень церемонные, в своих купальных костюмах, и с полчасика плавали за бортом в сопровождении либо Томаса, либо Дуайера. Дуайер плавал плохо, и пару раз, когда миссис Гудхарт с ним заплывала ярдов на сто от яхты, Том очень опасался, как бы ей не пришлось буксировать его барахтающегося приятеля до судна.
Ровно в пять, после душа, аккуратно причесанный, в хлопчатобумажных штанах, белой рубашке и голубом блейзере Гудхарт поднимался снизу на палубу и говорил, обращаясь к Томасу:
– Не пора ли что-нибудь выпить, капитан? Как вы считаете?
А если на борту не было гостей, говорил:
– Не окажете ли мне честь, капитан, и присоединитесь ко мне?
Тогда Томас делал два виски с содовой, подавал знак Дуайеру, чтобы он заводил двигатели и становился к штурвалу.
Кейт поднимала на лебедке якорь, и они возвращались к берегу, взяв курс на их отель. Сидя на корме, мистер Гудхарт с Томасом потягивали виски; а их яхта, выйдя на свободное пространство, огибала остров, и они любовались розовато-белыми высотными зданиями Канн с правого борта.
Однажды Гудхарт спросил его:
– Капитан, скажите, в этих местах часто встречаются люди с фамилией Джордах?
– Не знаю, – ответил Томас. – А почему вы об этом спрашиваете?
– Дело в том, что вчера я назвал ваше имя помощнику управляющего отеля, – сказал Гудхарт, – и он мне сообщил, что мистер и миссис Рудольф Джордах в их отеле – частые гости.
Томас, не отрываясь от стакана, сказал:
– Это мой брат.
Он заметил, с каким любопытством на него посмотрел мистер Гудхарт, отлично понимая, о чем тот сейчас думает.
– Наши с ним пути разошлись, – объяснил собеседнику Томас. – Он был самым ловким и удачливым в нашей семье.
– Мне, конечно, трудно судить, – Гудхарт, потряхивая стаканчиком, разглядывал яхту, водные буруны, рассекаемые носом, желтовато-зеленые, пронизанные солнечными лучами холмы побережья. – Может, это как раз вы были самым ловким и удачливым в семье. Я работал всю свою жизнь, и, только когда состарился, у меня появилась возможность две недели в году наслаждаться отдыхом на море. – Он горестно вздохнул. – А ведь меня тоже считали в семье самым ловким и удачливым.
Тут к ним подошла миссис Гудхарт, такая же моложавая, в своих ладных брючках, в просторном свитере, и Томас, допив до конца свой стаканчик, пошел приготовить стаканчик для нее. Она никогда не отставала от своего мужа по части спиртного.
Гудхарт платил по двести пятьдесят долларов за день фрахтовки плюс еще стоимость горючего плюс двенадцать сотен старых франков на питание каждого члена экипажа. После завершения их плавания в прошлом году он выплатил Томасу пятьсот долларов премиальных. Томас с Дуайером устали подсчитывать, как же богат этот человек, позволяющий себе платить такую сумму за две недели: за эксплуатацию яхты, за двухместный номер в отеле, считающемся одним из самых дорогих в мире. Но, помучившись, они отказались от дальнейших усилий.
– Богач всегда богач, – твердил Дуайер. – Боже праведный, – возмущался он. – Представь себе, по скольку часов вынуждены трудиться тысячи несчастных людей на фабриках Гудхарта в Северной Каролине, исходить потом, стоя у его машин, кашлять, надрывая больные легкие, чтобы он мог каждый год две недели проводить на Средиземном море.
Отношение Дуайера к капиталистам сформировалось еще в молодости под влиянием его отца, социалиста. Он работал на фабрике, и, по его мнению, все рабочие страдают болезнями легких и харкают кровью.
До встречи с четой Гудхартов чувства Томаса к людям с большими деньгами если и не отличались такой неприязнью, как у Дуайера, то представляли собой смесь зависти, недоверия и подозрительности, заставившей его предполагать, что любой богач обязательно причинит как можно больше вреда любому другому человеку, если тот находится в его власти. Его предубеждение по отношению к брату, начавшееся, когда они еще были мальчишками, впоследствии только усилилось, особенно после того, как Рудольф добился своего и так разбогател. Но Гудхарты порвали путы его прежней веры. Они не только заставили его по-новому взглянуть на институт брака, но и вообще на людей, включая и людей богатых, и американцев в целом. Жаль, что Гудхарты приезжают в самом начале сезона и всего на две недели, потому что после их отъезда дела у Томаса шли обычно под гору до самого октября. Некоторые из отдыхающих, фрахтовавшие яхту, зачастую с лихвой оправдывали пессимистичный взгляд Дуайера в отношении правящих классов.
В последний день пребывания Гудхартов они отправились домой раньше обычного. Поднялся сильный ветер, и море за грядой островов покрылось белыми барашками. Даже в укрытии между островами «Клотильду» сильно кренило из стороны в сторону, а якорная цепь то и дело туго натягивалась. Гудхарт выпил больше, чем обычно, и ни он, ни его супруга не изъявили желания спуститься вниз, чтобы там, как обычно, подремать после ланча. Дуайер поднял якорь, а они стояли на палубе все еще в купальных костюмах, правда, поверх них в свитерах, чтобы защититься от холодных брызг. Они упрямо торчали на палубе, словно дети на празднике, который вот-вот должен был закончиться, и не хотели пропускать ни одного мгновения радости, доставляемой им угасающим празднеством. Мистер Гудхарт даже сорвался, позволил себе резкость в отношении Томаса, когда тот забыл смешать ему обычную дневную порцию виски.
Как только они вышли из-за укрытия со стороны островов, море уже настолько разбушевалось, что нельзя было усидеть на палубных стульях, и чете Гудхартов с Томасом пришлось пить виски с содовой, крепко держась руками за поручень кормового борта.
– Боюсь, в такую погоду не удастся причалить яхту к пристани у отеля, – сказал Томас. – Пусть Дуайер сделает круг и направит яхту прямо в Антибскую гавань.
Томас направился было к рубке, но Гудхарт задержал его, положив ему на локоть руку.
– Погодите, дайте полюбоваться, – сказал он. Глаза у него покраснели от выпитого виски. – Иногда приятно посмотреть на ненастную погоду.
– Как скажете, сэр. Я пойду скажу Дуайеру, что нужно делать, – ответил Томас.
В рубке Дуайер уже с трудом справлялся с непослушным штурвалом. Кейт сидела на скамье сзади, в глубине рубки, и жевала бутерброд с холодным ростбифом. У нее всегда был отличный аппетит, и она была отличной морячкой при любой погоде.
– Можем столкнуться с неприятностями, – сказал Дуайер. – Я поворачиваю.
– Нет, держи курс на отель.
– Ты что, с ума сошел? – удивился Дуайер. – Все катера давно, еще несколько часов назад, вернулись в бухту, и нам не причалить к пристани в шлюпке.
– Знаю, – ответил Томас. – Но они хотят полюбоваться штормом.
– Напрасная трата времени, больше ничего, – заворчал Дуайер.
Новых пассажиров они должны были взять на следующее утро в Сен-Тропезе, и они планировали выйти туда немедленно после высадки Гудхартов. Даже если бы море было спокойным и не дул свирепый ветер, возни – на целый день, и им пришлось бы готовить яхту к приему новых клиентов на ходу. Дул северный мистраль, и им придется идти как можно ближе к берегу, чтобы обезопасить яхту, но это отнимало больше времени на их переход. Кроме того, придется резко сбросить скорость, чтобы удержать корпус от опасного крена. И при такой плохой погоде во время движения они не могли выполнять никакой нужной работы внизу, в машинном отделении, об этом не могло быть и речи.
– На это уйдет всего несколько минут, – сказал Томас, пытаясь развеять тревогу Дуайера. – Они очень скоро сами убедятся, что вся их затея нереальна, и мы направимся прямо в Антибскую бухту.
– Ты здесь капитан, – отозвался Дуайер.
Большая волна ударила яхту в правый бок, и «Клотильда» сбилась в сторону от курса. Дуайер отчаянно завертел штурвалом.
Томас не уходил из рубки, где, по крайней мере, он оставался сухим. Гудхарты упрямо торчали на палубе, насквозь уже промокли от брызг, но, казалось, им все это очень нравилось. На небе не было ни облачка, и добравшееся до зенита полуденное солнце ярко светило. Когда брызги от ударявшей в борт очередной волны рассыпались над этой пожилой парочкой, вокруг них возникало множество маленьких радуг.
Когда они проходили через Жуанский залив, расположенный еще далеко от порта, и увидели, как приплясывают на гребнях волн яхты и лодки на якорях в маленькой бухточке, Гудхарт сделал Томасу знак, что им с миссис Гудхарт хочется еще выпить.
Подойдя поближе к берегу на расстояние пятисот ярдов от сада, в котором стояли коттеджи приморского отеля, они увидели, с какой яростью разбиваются громадные волны о небольшой бетонный пирс, к которому обычно швартовались скоростные моторные катера. Как и предсказывал Дуайер, там не было уже ни одного катера. Над пляжем вдоль скалы трепетал белый флаг, а лесенка, ведущая от ресторана «Райский утес» к воде, была перегорожена тяжелой цепью. Волны, вздымаясь, с грохотом обрушивались на ее ступени и откатывались назад с зеленовато-белой густой пеной, и при их откате лестница на какое-то мгновение была видна вся, до последней ступеньки. Но тут же на нее, грохоча, набрасывалась следующая волна.
Томас вышел из своего укрытия в рубке на палубу.
– Боюсь, я был прав, мистер Гудхарт. Здесь, при таких волнах, нельзя высадиться на лодке. Придется идти в порт.
– Можете идти в порт, пожалуйста, – спокойно ответил Гудхарт. – Мы с женой решили отправиться к отелю вплавь. А вас я прошу подойти к берегу настолько близко, чтобы только не повредить киль яхты.
– Поднят красный флаг опасности, – сказал Томас. – В воде ни одного человека.
– Ну что ждать от пугливых французов? – вздохнул Гудхарт. – Мы с женой плавали и не при таком прибое в Ньюпорте, не так ли, дорогая? Мы пришлем потом нашу машину за вещами в порт, капитан.
– Здесь вам не Ньюпорт, сэр, – пытался его образумить Томас. – Здесь нет пляжа с песком. Волны вас бросят на скалы, если только вы…
– Как и все во Франции, – возразил Гудхарт, – все на первый взгляд выглядит значительно хуже, чем есть на самом деле. Вас просят только об одном: подойдите как можно ближе к берегу, а об остальном не беспокойтесь. Нам обоим хочется поплавать.
– Слушаюсь, сэр, – послушно ответил Томас.
Он вернулся в рубку, где Дуайер яростно вертел рулевым колесом, маневрируя то одним, то другим двигателем. Он, делая небольшие круги, пытался подойти поближе к лестнице. Теперь до нее оставалось не больше трехсот ярдов.
– Подойди еще на сотню, – приказал Томас. – Они собираются добраться до нее вплавь.
– Они что, с ума сошли? – изумился Дуайер. – Хотят совершить самоубийство?
– Пусть ломают себе кости, ведь свои, не чужие, – сказал равнодушным тоном Томас. Повернувшись к Кейт, добавил: – Надень-ка купальник!
Сам он стоял в плавках и в свитере.
Не говоря ни слова, Кейт пошла вниз за купальником.
– Как только мы прыгнем, – сказал Томас Дуайеру, – немедленно отходи назад. Держись подальше от скал. Как увидишь, что мы в безопасности, следуй сразу же в порт. Мы приедем туда на машине. Сплавать в одну сторону – еще куда ни шло. Но возвращаться вплавь назад я не собираюсь.
Через пару минут из каюты вышла Кейт в старом полинявшем купальнике. Томас знал, что она сильная девушка, хорошая пловчиха. Томас стянул с себя свитер, и они оба пошли по палубе. Гудхарты тоже сняли свитера и теперь ждали их. В длинных купальных трусах в цветочек Гудхарт казался крупным, массивным мужчиной, отлично загоревшим за время своего отпуска. Мускулы у него сейчас, конечно, не те, что раньше, но и сейчас он оставался крепким и физически сильным человеком. На коже миссис Гудхарт были морщины, но ноги оставались стройными.
Впереди, как раз на половине расстояния, отделявшего «Клотильду» от лестницы на берегу, вытанцовывал подбрасываемый на волнах плавучий плотик. Когда его окатывала особенно большая волна, он становился на ребро и несколько мгновений торчал почти вертикально из воды.
– Прежде доплывем до плотика, – сказал Томас, – чтобы там перевести дух, отдохнуть, потом поплывем дальше.
– Кто это «мы»? – спросил Гудхарт. – Что вы имеете в виду? – Он явно был пьян. Миссис Гудхарт тоже.
– Мы с Кейт решили тоже немного поплавать, – сказал Томас.
– Ну, как будет угодно, капитан, – ответил Гудхарт.
Переступив через борт, он прыгнул в воду. За ним его жена. В зеленовато-черной воде то и дело на гребне волн взлетали две головы: его – седая и ее – совершенно белая.
– Держись за ней, – сказал Том Кейт. – А я поплыву за стариком.
Том прыгнул за борт и услышал, как следом за ним бросилась в воду Кейт.
Доплыть до плотика оказалось не так трудно. Мистер Гудхарт плавал старомодным стилем треджен. Он все время старался удерживать голову над водой. Миссис Гудхарт плыла традиционным кролем. Томас то и дело бросал в ее сторону взгляды, и ему казалось, что она уже вдоволь наглоталась воды и тяжело дышит. Но Кейт была рядом и в любую секунду могла прийти к ней на помощь. Гудхарт с Томасом вскарабкались на плотик, но на нем нельзя было устоять, и они, упав на колени, помогли взобраться туда миссис Гудхарт. У нее была легкая одышка и явно нездоровый вид.
– Думаю, нужно немного передохнуть здесь, – сказала она, стараясь удержать равновесие на мокрой, скользкой поверхности подбрасываемого на волнах плотика. – Пока море немного не успокоится.
– Боюсь, миссис Гудхарт, – сказал Томас, – будет еще хуже. Через несколько минут у вас не останется ни малейшего шанса выбраться на берег.
Дуайер, обеспокоенный тем, что яхта подошла опасно близко к берегу, преодолев еще ярдов пятьдесят, кружил на одном месте. Было совершенно ясно, что нельзя сейчас вернуть миссис Гудхарт на борт сильно раскачивающейся яхты, не причинив этой безрассудной женщине какого-нибудь увечья.
– Вы сейчас же поплывете дальше вместе с нами, – сказал ей Томас.
– Натаниель, – обратилась она к мужу, – скажи ему, что мы остаемся на плотике, подождем, пока море немного успокоится.
Мистер Гудхарт молчал. Он уже отрезвел.
– Ты слышала, что он сказал? – спросил он жену. – Ты сама хотела добираться до берега вплавь. Вот и плыви!
И он прыгнул в воду.
Теперь на скалах на берегу собралось, по меньшей мере, около двадцати зевак, сидевших в полной безопасности, далеко от пенных угрожающих волн. Они с интересом наблюдали за тем, что происходит на плотике.
Взяв миссис Гудхарт за руку, Томас сказал:
– Ну, поплыли!
Он, пошатываясь из стороны в сторону, выпрямился, поднял ее на ноги, и они, взявшись за руки, бросились в воду. На воде она не так боялась, и они поплыли рядышком по направлению к лестнице. Подплывая все ближе к скалам, они чувствовали, как их увлекают вперед волны и потом, разбившись с грохотом о камни, откатываются назад, оттаскивая их за собой. Томас уверенно держался на воде и орал во все горло, стараясь перекричать шум разъяренного моря:
– Я выйду первым! За мной, миссис Гудхарт! Следите за мной, как я буду действовать. Постараюсь на гребне волны достичь берега и крепко ухватиться за поручень лестницы. Потом дам вам сигнал, когда начать. Работайте руками как можно энергичнее. Как только подплывете к лестнице, я вас там схвачу. Держитесь за меня покрепче. Все будет хорошо!
Он, правда, в этом не был уверен на все сто процентов, но ведь нужно было что-то говорить, приободрить несчастных пловцов.
Глядя через плечо, он ожидал волны побольше. Увидев громадную, как девятый вал, он, активно заработав руками, взлетел на ее гребень, и она стремительно вынесла его на берег, сильно шмякнув о стальную лестницу.
Но Томас не растерялся. Быстро ухватившись за перила, повис на них, не давая убегавшей назад волне унести его вместе с собой. Выпрямился, посмотрел на море.
– Вперед! – крикнул он миссис Гудхарт.
Она замолотила руками что было сил. Тут ее подхватила большая волна и вынесла на берег. На какое-то мгновение она оказалась даже над головой Томаса, но тут же заскользила вниз. Томас, изловчившись, схватил ее, крепко прижал к себе, не позволяя пенящейся грозной стихии увлечь ее назад. Он торопливо подталкивал ее сзади. Она, спотыкаясь, поднималась по скользким ступенькам, но все же вовремя добралась до ровной площадки на скале, куда волны уже не достигали.
Подплыл и Гудхарт. Томас его тоже схватил, но тот оказался таким тяжелым, что Томас невольно чуть не выпустил из руки поручень, и в голове его мелькнула страшная мысль – вот сейчас их обоих смоет, унесет в открытое море. Но старик оказался жилистым, сильным. Сделав резвый рывок в воде, он ловко одной рукой ухватился за перила, а второй – за Томаса. Он не нуждался в помощи, когда взбирался по лестнице вверх, делая это неторопливо, чинно, с рисовкой, презрительно поглядывая на молчаливую группу зрителей, сгрудившихся у него над головой, так, словно он застукал их за подсматриванием в тот момент, когда те пытались сунуть свой нос в его ревниво оберегаемую частную жизнь.
Кейт довольно спокойно выбралась из воды, и они вместе взбежали вверх по лестнице.
В раздевалке они получили от дежурного полотенца, вытерлись ими насухо, но это мало помогло. Они ведь не могли снять свои купальники, промокшие насквозь.
Мистер Гудхарт позвонил в отель, попросил прислать за ним его машину. Когда его шофер подкатил, чтобы отвезти Томаса с Кейт в бухту, он произнес только одну фразу:
– Отлично, капитан!
Он взял напрокат тяжелые махровые халаты для себя и жены, заказал в баре выпивку для всех четверых, и они пили виски, понемногу согреваясь, а Кейт с Томасом помаленьку высыхали. В длинном, как тога, халате у Гудхарта был ужасно величественный вид, и никому из посторонних и в голову не могло прийти, что вот этот пожилой человек пил целый день и чуть не утопил их всех всего пятнадцать минут назад.
Он открыл дверцу перед Томасом и Кейт. Когда Томас сел в машину, он сказал:
– Мы все уладим, капитан. Будете ли вы в бухте после обеда?
Томас планировал выйти в Сен-Тропез еще до заката солнца, но вежливо ответил:
– Да, сэр. Мы будем там весь вечер.
– Очень хорошо, капитан. Мы выпьем на борту на прощание.
Томас захлопнул дверцу, и они тронулись по дороге с растущими по обочинам высокими соснами. Их ветви трещали под напором усиливающегося ветра.
Они доехали до пристани, и там Томас с Кейт вышли. На заднем сиденье осталось два мокрых пятна на дорогой обивке.
«Клотильда» еще не вошла в бухту, и они, завернувшись в полотенца, сидели на днище перевернутой лодки, дрожа от холода.
Минут через пятнадцать показалась «Клотильда». Поймав брошенные Дуайером концы и крепко привязав их к причалу, они прыгнули на борт и помчались в каюту, чтобы поскорее переодеться. Кейт сварила кофе, и они пили его из кофейника в рубке, а ветер угрожающе свистел, теребя оснастку.
– Уж эти мне богачи, – сказал Дуайер. – Они всегда найдут способ, чтобы заставить тебя заплатить за свои причуды.
Они вытащили шланг, присоединили его к водозаборной колонке на пристани, и все трое принялись за уборку. Вся яхта покрылась тонкой корочкой соли.
Кейт приготовила им обед из остатков ланча Гудхартов. Пообедав, они с Дуайером отправились в Антиб с большим узлом грязных простыней, наволочек и полотенец, собранных за целую неделю. Кейт сама стирала все их личные вещи, но постельное белье приходилось отдавать в прачечную на берегу. Ветер стих так же внезапно, как и возник, но волны все еще с ужасным грохотом разбивались о мол бухты. В самом порту было тихо, и борта «Клотильды» глухо тыкались в борт стоявших рядом с ней яхт.
Стоял теплый, ясный вечер. Томас сидел на корме, покуривая трубку и любуясь звездами в ожидании прихода мистера Гудхарта, которого уже ждал в рубке счет, составленный Томасом. Сумма не бог весть какая – стоимость горючего, стирки, нескольких бутылок виски и водки, льда плюс ежедневные двенадцать тысяч старых франков на питание – для него и его двух помощников. За аренду яхты Гудхарт выписал ему чек еще в первый день приезда. Перед уходом в город Кейт сложила все вещи Гудхартов в две большие корзины из отеля: их купальные костюмы, одежду, обувь, книги. Корзины стояли на палубе на корме.
Томас увидел свет от фар подъезжающего автомобиля Гудхарта. Когда автомобиль остановился, Гудхарт вышел из машины и стал подниматься на борт по трапу. Томас встал, чтобы его встретить.
Он был одет для вечернего выхода – серый костюм, белая рубашка, темный шелковый галстук. В таком одеянии он казался старше, каким-то щуплым, словно усох.
– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – спросил его Томас.
– Виски будет в самый раз, капитан, – ответил Гудхарт. Он сейчас был трезв как стекло. – Если только вы выпьете со мной.
Он сел на складной деревянный стул с сиденьем и спинкой из парусины, а Томас пошел в салон за выпивкой. На обратном пути зашел в рубку, взял конверт со счетом.
– У миссис Гудхарт небольшая простуда, – сказал Гудхарт. Томас протянул ему стаканчик. – Она слегла, но думаю, за ночь оклемается. Она просила меня передать, что нам очень понравились эти две недели.
– Она так добра ко мне, – сказал Томас. – Мне самому было очень приятно побыть вместе с вами.
Раз мистеру Гудхарту угодно не вспоминать о том, что произошло, он тем более не скажет ни слова.
– Я тут составил счет, сэр, – сказал он и протянул конверт Гудхарту. – Если хотите проверить…
Гудхарт небрежно взял конверт:
– Я уверен, что все здесь в порядке.
Вытащив из конверта счет, он поднес его поближе к палубному фонарю и бросил быстрый взгляд. Чековая книжка была у него с собой. Он тут же выписал Томасу чек и пробормотал:
– Я чуть добавил небольшие премиальные для вас и членов экипажа, капитан.
Томас посмотрел на чек. Пятьсот долларов. Как и в прошлом году.
– Вы очень щедры, сэр. – Побольше бы летних сезонов с такими людьми, как Гудхарт.
Гудхарт небрежно отмахнулся от его благодарности.
– На следующий год, может быть, мы приедем на месяц. Ведь, насколько мне известно, нет закона, требующего, чтобы мы проводили все лето в своем Ньюпорте, не так ли?
Он как-то рассказал Томасу, что с детства привык проводить два месяца, июль и август, в семейном доме в Ньюпорте. Теперь к ним на каникулы приезжают его женатый сын с двумя дочерьми и их детишками.
– Можно передать наш дом молодому поколению, – продолжал Гудхарт, как будто убеждая самого себя. – Могут там устраивать оргии, ходить на головах, вообще заниматься тем, чем в наши дни занимается молодежь, но только, когда там не будет нас. Может быть, удастся взять внука или внучку, а может быть даже обоих, и приехать сюда вместе с ними, чтобы поплавать на вашей яхте.
Он, устроившись поудобнее на стуле, цедил виски, обдумывая эту идею. По-видимому, она ему понравилась.
– Скажите, Томас, если в нашем распоряжении будет целый месяц, куда можно сходить?
– Ну, – стал объяснять ему Томас. – Завтра в Сен-Тропезе мы берем на борт новую группу, две французские супружеские пары. Они зафрахтовали яхту на три недели, и, если установится хорошая погода, можно сходить в Испанию, полюбоваться ее побережьем: Коста-Брава, Кадакус, Росас, Барселона, потом можно махнуть на Балеарские острова. Потом мы возвращаемся сюда, возьмем на борт английскую семью, которая хочет совершить путешествие на юг, ну это еще три недели круиза – Лигурийское побережье, Портофино, Порто-Венере, остров Эльба, Порто-Эрколе, Корсика, Сардиния, Искья, Капри…
Мистер Гудхарт фыркнул:
– После ваших слов наш Ньюпорт становится похож на Кони-Айленд в Нью-Йорке. Вы сами-то бывали во всех этих местах?
– Угу.
– И люди, наверное, неплохо платят вам за эти круизы.
– Большинство из них заставляют нас вкалывать, что называется, горбом зарабатывать свои деньги и чаевые, – сказал Томас. – Не все ведь такие щедрые, как вы с миссис Гудхарт.
– Может, мы стали мягче с возрастом, – задумчиво произнес Гудхарт. – В какой-то мере. Как вы думаете, капитан, не выпить ли мне еще?
– Если только вы не намерены поплавать еще немного сегодня ночью, – ответил Томас, вставая и забирая у Гудхарта его стакан.
Тот фыркнул:
– Такая глупость может возникнуть не в голове, а в лошадиной заднице. Что мы сегодня вытворяли, надо же!
– Это вы сказали, сэр.
Томас ужасно удивился, что мистер Гудхарт употребил такое сильное выражение. Он спустился в салон, приготовил еще два стакана виски с содовой. Вернувшись на палубу, увидел, что мистер Гудхарт, развалившись на стуле, вытянул закинутые одна на другую ноги и, задрав голову, разглядывает звезды на небе. Не меняя своего положения, он взял стакан из рук Томаса.
– Капитан, – сказал он, – я решил немного побаловать себя. И жену тоже. Сейчас вот здесь, перед вами, я беру на себя твердое обязательство. На следующий год, начиная с первого июня, мы арендуем вашу «Клотильду» на шесть недель и пойдем по морю, на юг, посетим все те заманчивые места, которые вы тут мне перечислили. Сегодня же я положу деньги на депозит на ваше имя. И если вы скажете: никому не плавать за бортом, мы вам подчинимся. Что вы на это скажете?
– Меня-то это устраивает, но…– Томас колебался, стоит ли говорить об этом.
– Но что?
– Вам нравилась «Клотильда», когда вы были на ней днем. Вы плавали до облюбованных вами островов… но шесть недель… жить на борту… большой срок… право, не знаю. Может, для кого-то это и хорошо, но не для людей, привыкших к роскоши…
– Вы имеете в виду двух таких привередливых древних кляч, как я с женой? – спросил Гудхарт. – Для нас ваша яхта недостаточно роскошна?
– Ну, – чувствуя неловкость, продолжал Томас. – Мне хочется, чтобы вы получили от путешествия удовольствие. А «Клотильду» при плохой погоде и при шторме сильно качает, и в каюте бывает очень жарко, когда мы идем при таких погодных условиях, так как приходится задраивать все иллюминаторы, к тому же на борту нет ванной комнаты, только душ, и…
– Эти трудности будут только нам на пользу. Всю жизнь мы катались как сыр в масле, не чувствуя никаких неудобств. Бросьте, капитан, это просто смешно. – Гудхарт выпрямился на стуле. – Приходится стыдиться самого себя. Вы хотите убедить меня в том, что путешествие по Средиземному морю на такой замечательной яхте, как ваша, неизбежно связано с неудобствами, тяжкими испытаниями. Да что подумают о нас люди? От одной мысли об этом у меня бегут по спине мурашки.
– Люди ведь разные, живут в разных условиях, – упорствовал Томас.
– По-видимому, вам приходилось несладко в жизни, не так ли? – проницательно спросил Гудхарт.
– Ну, не хуже, чем другим.
– Но, судя по всему, на вас это нисколько не отразилось, – заметил Гудхарт. – Могу откровенно сказать, если бы мой сын был похож на вас, я бы куда больше им гордился, чем сейчас.
– Трудно судить об этом, – сказал Томас, стараясь соблюдать нейтралитет. Если бы этот старик знал о нем все – о его жизни в Порт-Филипе; о том, как он сжег крест в День победы; как ударил отца; как брал деньги за траханье сексуально неудовлетворенных замужних дам Элизиума, штат Огайо; о его шантаже Синклера в Бостоне; о его боксерских матчах; о драке с Куэйлсом и его жене в Лас-Вегасе; о Пэппи, Терезе и Фальконетти, – то, вероятно, не стал бы сидеть здесь с ним со стаканом виски в руках, испытывая к нему, Томасу, искренние дружеские чувства, и не желал бы, чтобы его сын был похож на капитана понравившейся ему яхты.
– В жизни я совершил немало такого, чем отнюдь не горжусь, – сказал он.
– Но в этом вы ничем не отличаетесь от других, капитан, – тихо сказал Гудхарт. – Ну и пока мы тут обсуждаем эту тему, прошу вас простить меня за сегодняшний день. Я был, конечно, пьян. Целые две недели я внимательно следил за тремя молодыми счастливыми людьми, весело работающими вместе, передвигающимися по яхте с поразительной грацией, и я чувствовал, насколько я старый. И мне захотелось доказать, что я не так уж стар, захотелось тряхнуть стариной, поэтому я и рисковал вашими жизнями. И сделал я это намеренно, капитан, намеренно, потому что был уверен, что вы ни за что не отпустите нас одних, не позволите нам с женой плыть одним к берегу.
– Лучше об этом не говорить, сэр, – сказал Том. – К тому же, все обошлось.
– Старость – это патология, Том, – с горечью произнес Гудхарт. – Ужасная, извращенная патология. – Он встал, осторожно, чтоб не уронить, поставил свой стакан. – Думаю, мне пора в отель, я беспокоюсь, как там моя жена.
Он протянул Томасу руку, и тот ее крепко пожал.
– Ну, до первого июня следующего года, – сказал он и широкими шагами спустился с яхты с двумя большими корзинками в руках.
Когда вернулись Кейт с Дуайером с выстиранным постельным бельем, Томас рассказал им о визите Гудхарта.
– Итак, у нас уже есть первый клиент – шестинедельная аренда яхты на следующий год.
Дуайер наконец-то получил письмо от своей девушки. Она была в гостинице «Эгейская», но ничего не узнала для Тома, так как Пэппи убили. Его закололи ножом, а труп с кляпом во рту обнаружили в его собственной комнате. За конторкой в гостинице теперь сидит новый человек. Это случилось три месяца назад.
Томас выслушал это печальное известие без особого удивления. Пэппи занимался опасным бизнесом, и вот теперь ему пришлось за это заплатить своей жизнью.
В письме наверняка было кое-что еще, что вызвало беспокойство у Дуайера, хотя тот ничего не говорил. Но Томас догадывался, в чем дело. Его девушка, конечно, больше не хотела ждать и не хотела уезжать из Бостона, а если Дуайер еще не передумал за это время на ней жениться, то должен бросить все и вернуться домой, в Америку. Он пока не спрашивал у Томаса совета, но если Дуайер к нему обратится, то Томас решительно скажет ему, что ни одна женщина на свете не стоит того, чтобы ради нее бросать море.
Они все легли спать раньше обычного, потому что предстояло выходить из бухты в четыре утра, до того, как снова подует сильный ветер.
Кейт приготовила широкую постель в капитанской каюте для себя с Томасом, так как на борту не было клиентов. В эту ночь у них появилась возможность заниматься любовью не в тесноте, а в комфорте, и Кейт ни за что не хотела упустить этот шанс. В каюте внизу в их распоряжении были две узкие койки, причем одна над другой.
Твердое, полногрудое тело Кейт явно не было предназначено для демонстрации нарядов, а только для любви. У нее была удивительно мягкая кожа, и она занималась любовью с нежностью и страстной ненасытностью, а когда пароксизм страсти миновал и она тихо лежала в его объятиях, он мысленно благодарил свою судьбу за то, что он не стар, что его девушка не живет в Бостоне и что он позволил Пинки убедить себя взять на борт женщину.
Засыпая, Кейт спросила:
– Дуайер сказал мне сегодня вечером, что когда ты купил эту яхту, то поменял ее название. Кто эта Клотильда?
– Так звали французскую королеву, – ответил Томас. Он сильнее прижал ее к себе. – Я знал эту женщину, когда был еще мальчишкой. И от нее так же вкусно пахло, как и от тебя.
Круиз в Испанию прошел неплохо, хотя из-за дурной погоды, заставшей их неподалеку от мыса Круз, им пришлось проторчать целых пять дней в порту. Их клиентами были две французские пары – два парижских бизнесмена с животиками и две молодые особы, явно не их жены. Они постоянно менялись партнершами, но Томас бороздил воды Средиземного моря не для того, чтобы учить французских бизнесменов, как нужно себя вести. Если они вовремя платят по счетам, если не гуляют по палубе на высоких шпильках и не делают дыр в досках, то шут с ними, пусть резвятся, он не станет вмешиваться в их дела. Женщины любили загорать на палубе в одних трусиках, Кейт это очень не нравилось, но у одной из них были поистине потрясающие груди, которые не очень мешали навигации, хотя если бы по курсу вдруг встретились рифы, а за рулем в это время стоял бы Дуайер, то, вполне вероятно, они напоролись бы на них. Эта дама с пышной грудью недвусмысленно намекнула Томасу, что она не прочь погулять глубокой ночью с ним на палубе, когда ее Жюль безмятежно храпел внизу в каюте. Но Томас объяснил, что исполнение этого ее желания не предусмотрено условиями аренды яхты. Ему вполне достаточно и других осложнений с клиентами – не хватало только этого!
Из-за вызванной штормом задержки обе французские пары сошли в Марселе, чтобы добраться поездом до Парижа. Там оба бизнесмена должны были встретиться со своими женами и уехать на целое лето в Довиль. Расплачиваясь с Томасом перед мэрией в старом порту, французы дали ему пятьдесят тысяч франков сверху – совсем неплохая сумма, учитывая, что они французы. После их отъезда Томас повел Кейт с Дуайером в тот ресторан, в котором они обедали, когда впервые вошли в Марсель на своей «Элге Андерсон». Жаль, что их посудины не оказалось в порту. С каким бы удовольствием они проплыли мимо ее заржавевших бортов на своей сияющей на солнце бело-голубой «Клотильде», приспустив флаг на клотике в честь ее старого капитана, отъявленного нациста.
У них оставалось три свободных дня до принятия на борт следующих клиентов, и снова Кейт приготовила широкую кровать в главной каюте для себя с Томасом. Пришлось весь вечер держать открытыми иллюминаторы и двери, чтобы улетучился оттуда запах духов француженки.
– А эта курочка хороша, ничего не скажешь, – возмущалась Кейт в постели в темной каюте. – Щеголяла голая, как на параде. У тебя, наверное, стоял на нее все три недели.
Томас засмеялся. Кейт иногда выражалась, как грубый матрос.
– Мне не нравится твой смех, – обиделась Кейт. – Хочу предупредить: если увижу, как ты лапаешь какую-нибудь, вроде нее, я сигану в койку в любой ночлежке с первым же мужиком, которого встречу, как только сойду на берег.
– Существует только один надежный способ, заставляющий меня сохранять тебе верность, – сказал Томас.
Кейт тут же прибегла к этому надежному способу, чтобы сохранить его верность. По крайней мере, на эту ночь. Она лежала в его объятиях, а он ей нашептывал:
– Кейт, каждый раз, когда я занимаюсь с тобой любовью, я напрочь забываю что-нибудь плохое из своей жизни.
Через несколько мгновений он почувствовал на плече ее теплые слезы.
В роскошной мягкой кровати они проспали до утра и встали очень поздно. Солнце уже ярко светило. Они выкроили время, чтобы выйти из бухты и посетить местные достопримечательности. Доплыв до замка Иф, погуляли там вокруг старой крепости, в темнице которой, по преданию, был заточен закованный в цепи граф Монте-Кристо. Кейт читала книгу о нем, а Томас видел фильм. Кейт переводила ему все таблички, на которых было написано, что здесь сидели протестанты до своей отправки на галеры.
– Всегда кто-нибудь висит на шее у другого, – сказал Дуайер. – Если не протестанты на шее у католиков, то католики на шее протестантов.
– Заткнись, ты, коммунист, – добродушно сказал Томас. – А ты протестантка? – спросил он Кейт.
– Да.
– В таком случае я ссылаю тебя на свою галеру.
К тому времени, когда они вернулись на «Клотильду», в капитанской каюте наконец выдохся неистребимый, казалось, запах духов.
Они плыли под парусом без остановки, и Дуайеру пришлось отстоять ночью восемь часов у штурвала, чтобы дать возможность Томасу с Кейт спокойно поспать. Они добрались до Антиба еще до полудня. Там Томаса ждали два письма – одно от брата, а второе от кого-то другого. Почерк был незнаком Томасу.
Вначале он вскрыл письмо от Рудольфа.
"Дорогой Том, – читал он. – В конце концов я получил кое-какие сведения о тебе, и, насколько могу судить, ты – в полном порядке. Несколько дней назад ко мне в офис позвонил некто мистер Гудхарт и рассказал, что провел пару недель на твоей яхте или корабле, не знаю, уж как там называют твою яхту члены экипажа. Как выяснилось, мы с его фирмой имели кое-какие дела, и, мне кажется, ему захотелось встретиться с твоим братом, поглядеть на него, что за фрукт. Он пригласил нас с Джин к себе на коктейль, и он сам и его жена оказались очень милыми людьми, да ты, вероятно, и сам знаешь. Они просто в восторге от тебя, твоей яхты и твоего образа жизни на море. Может, ты на самом деле сделал капиталовложение века, благодаря деньгам, заработанным на акциях компании «Д. К. Энтерпрайсиз». Если бы не занятость (скорее всего, я позволю себя уговорить выставить свою кандидатуру на выборах мэра Уитби), мы с Джин немедленно сели бы на самолет и прилетели бы к тебе, чтобы побороздить на твоей яхте Средиземное море. Может, в следующем году это удастся сделать. А пока я взял на себя смелость и предложил арендовать твою «Клотильду» (как видишь, Гудхарты от меня ничего не скрыли) одному моему другу, который сейчас женится и хочет провести свой медовый месяц на Средиземном море. Ты должен его помнить. Это – Джонни Хит.
Если говорить серьезно, то я очень, очень рад за тебя, и мне хотелось бы получить от тебя весточку. Если чем-нибудь смогу тебе помочь, то не стесняйся, дай мне знать.
С любовью, твой Рудольф".
Томас болезненно поморщился. Ему не нравилось, что брат напоминал, кому он обязан приобретением «Клотильды». Но все равно, письмо было довольно дружелюбное, стоит прекрасная погода, лето наверняка будет хорошим – для чего кукситься, вспоминать старые обиды?
Аккуратно сложив письмо, он сунул его в карман. Второе было от друга Рудольфа. Он интересовался, сможет ли арендовать «Клотильду» на две недели – с пятнадцатого сентября до конца месяца. Это был конец сезона, работы, как обычно, много не бывает, да у них и нет никаких заказов на это время, считай, они случайно нашли эти деньги. Хит писал, что хочет походить под парусом вдоль побережья между Монте-Карло и Сен-Тропезом, что на борту должны быть только он с женой, и их не интересуют продолжительные переходы. Так что на такую работу в конце сезона только ленивый не согласится.
Томас тут же сел и написал Хиту письмо, сообщая ему, что встретит его в аэропорту Ниццы или на автобусной станции в Антибе пятнадцатого сентября.
Он рассказал Кейт о том, что у них появился новый клиент, что его ему устроил брат, а она тут же заставила написать Рудольфу письмо и поблагодарить его за заботу. Том, поставив свою подпись внизу, хотел было уже вложить листок в конверт и заклеить, как вдруг вспомнил слова Рудольфа: «если чем-нибудь смогу помочь, то не стесняйся, дай мне знать».
Почему бы и нет, подумал он. Какой от этого вред?
В постскриптуме он написал: «Хочу попросить тебя об одном одолжении. В силу разных причин я не мог вернуться в Нью-Йорк, но, может быть, этих причин больше не существует. Вот уже несколько лет у меня нет никаких сведений о моем маленьком сыне, я не знаю, где он, также не знаю, женат ли я еще или уже нет. Прошу тебя, узнай, где они, и, если это возможно, привези моего сына на яхту, когда приедешь. Помнишь мой бой в Куинсе, на котором ты был с Гретхен, в раздевалке я представил вам своего менеджера, назвав его Шульцем. Вообще-то его зовут Герман Шульц. Последний его адрес, о котором я знаю, – отель „Бристоль“ на Восьмой авеню, но, может, он там больше не живет. Разузнай в Сквер-Гардене, где можно найти Шульца, они должны знать, узнай, жив ли он еще, находится ли в городе. У него наверняка есть известия о моем сыне и Терезе. Пока не говори ему, где я. Только спроси, есть ли еще дым. Он поймет, о чем речь. Сообщи мне немедленно, что он скажет. Ты мне окажешь большую услугу, за которую я тебе буду очень благодарен».
Он отправил оба письма авиапочтой с почтамта в Антибе и вернулся на судно, уже готовое к приему английских клиентов.
В отеле «Бристоль» никто не помнил Германа Шульца, но когда Рудольф обратился в Бюро рекламы и информации на Мэдисон-Сквер-Гарден, там в конце концов разыскали его адрес, он жил в каких-то меблированных комнатах на Западной Пятьдесят третьей улице. Рудольф уже хорошо изучил Пятьдесят третью улицу, так как трижды в августе приезжал сюда во время каждой своей деловой поездки в Нью-Йорк. «Да, – отвечал ему владелец дома, – мистер Шульц останавливается у них, когда приезжает в Нью-Йорк, но сейчас его в городе нет». Он не знал, где он находится сейчас. Рудольф оставил ему свой номер телефона, попросил Шульца позвонить ему, но тот так и не позвонил.
Каждый раз, когда Рудольф нажимал кнопку звонка у двери, он подавлял в себе острое чувство брезгливости. Полуразвалившееся строение в заброшенном квартале, в котором явно обитали либо обреченные на скорую смерть старики, либо же молодые изгои.
Шаркающий ногами, сгорбленный старик с растрепанными волосами открыл перед ним облупившуюся дверь цвета засохшей крови. Из мрака коридора он уставился своими близорукими глазами на Рудольфа, стоявшего на крыльце на жарком сентябрьском солнце. Даже на расстоянии Рудольф чувствовал, как от него разит затхлой плесенью и мочой.
– Дома ли мистер Шульц? – спросил Рудольф.
– Четвертый этаж, в конце коридора, – ответил старик, отступая на шаг, чтобы пропустить Рудольфа.
Поднимаясь по лестнице, Рудольф понял, что разит не только от старика, так провонял весь дом. По радио где-то передавали испанские мелодии, какой-то толстый, обнаженный по пояс человек сидел на верхней ступеньке второго пролета, уронив голову себе на руки. Он даже не посмотрел на Рудольфа, когда тот протискивался между ним и перилами.
Дверь в комнату на четвертом этаже была открыта. Здесь, под самой крышей, стояла ужасная жара. Рудольф сразу узнал человека, которого ему представил Томас в раздевалке в Куинсе. Шульц сидел на неубранной кровати, на грязных простынях, уставившись в стену в трех футах от него.
Рудольф постучал о дверную раму. Шульц медленно, словно через силу, повернул к нему голову.
– Что вам угодно? – спросил он. Голос у него хриплый, враждебный.
Рудольф вошел.
– Я – брат Тома Джордаха, – сказал он, протягивая руку.
Шульц тут же спрятал свою за спину. На нем была пропитанная потом нижняя рубашка. Живот выпирал, как баскетбольный мяч. Он непрерывно двигал челюстями, словно ему мешали плотно пригнанные пластинки во рту. Одутловатое лицо, совершенно лысый.
– Я никому не пожимаю руки, извините, – сказал Шульц. – Из-за артрита.
Он не предложил Рудольфу сесть. В любом случае садиться было негде, только рядом с ним на кровать.
– Я не желаю слышать даже имени этого сукина сына, – продолжил Шульц.
Рудольф вытащил из бумажника две двадцатидолларовые купюры.
– Вот. Он просил передать вам это.
– Положите на кровать. – Безразличное выражение на его мертвенном, хищном лице не изменилось. – Он должен мне полторы сотни.
– Завтра же попрошу его выслать остальные, – сказал Рудольф.
– Давно пора, черт бы его побрал, – проворчал Шульц. – Что теперь ему нужно от меня? Что, снова кого-нибудь изуродовал?
– Нет, – ответил Рудольф. – С ним все в порядке.
– Очень жаль, – сказал Шульц.
– Он просил меня узнать у вас, идет ли еще дым? – Какие-то странные слова, ему было непривычно их произносить.
Лицо у Шульца вдруг стало хитрым, каким-то таинственным, и он старался не смотреть прямо на Рудольфа.
– Вы уверены, что завтра он вернет мне долг?
– Абсолютно, – заверил его Рудольф.
– Ну-у, – протянул Шульц. – Больше дыма нет. Вообще больше ничего нет. Эта толстая задница Куэйлс не выиграл ни одного поединка после того, как ваш засранец-братишка разделался с ним. У меня тогда был реальный шанс надежно заработать на нем. Хотя итальянцы могли обмануть и лишить меня моей доли. А ведь это я нашел Куэйлса, это я привел его на ринг. Нет, дыма уже нет. Кто уже умер, кто сидит за решеткой. Никто, по сути дела, и не помнит имени вашего братца. Может разгуливать по Пятой авеню во главе колонны на параде в честь Дня Колумба1, и никто не тронет его и пальцем. Можете сообщить ему об этом. Скажите ему, что моя новость стоит гораздо больше ста пятидесяти долларов.
– Скажу, мистер Шульц, обязательно передам. – Рудольф старательно изображал, что ему якобы понятно, о чем идет речь. – У меня еще один вопрос…
– Не много ли вопросов за такие деньги?
– Он хочет знать, как там его жена.
Шульц рассмеялся.
– Эта проститутка? – спросил он, выговаривая каждое слово по слогам. – Ее фотография попала в газету. В «Дейли ньюс». Причем дважды. Ее задержали за приставания к мужчинам в барах. Репортеру она назвалась Терезой Лаваль. Чтобы подумали, что речь идет о француженке. Но я-то сразу узнал эту сучку. Все они – б… все, до последней. Я мог бы рассказать вам многое, мистер…
– Не знаете ли вы, где она живет? – Рудольфу совсем не улыбалось проторчать весь день в этой жаркой, вонючей комнате, выслушивая мнение Шульца о женщинах. – И где их сын?
Шульц покачал головой:
– А кто знает? Я не знаю толком, где сам живу. Надо же, Тереза Лаваль, француженка. – Он снова засмеялся. – Тоже мне француженка!
– Благодарю вас, мистер Шульц, – сказал Рудольф. – Больше не буду вас беспокоить.
– Ничего страшного. Очень рад был побеседовать с вами. Вы на самом деле пришлете мои деньги завтра утром?
– Гарантирую.
– На вас такой дорогой костюм, – сказал Шульц. – Но это все же еще не гарантия.
Рудольф вышел, а Шульц так и остался сидеть на своей кровати, в жаркой комнате, покачивая головой. Даже Пятьдесят третья улица теперь показалась Рудольфу вполне привлекательной после того, как он оставил за спиной эти вонючие меблированные комнаты.
Когда он сходил по трапу самолета в аэропорту Кеннеди, в кармане у него лежала телеграмма от Рудольфа. Вместе с сотнями других пассажиров Томас встал в очередь, чтобы покончить с формальностями в секциях санитарной и иммиграционной служб. Когда он был здесь в последний раз, аэропорт назывался Айдлуайлд. Чтобы назвали аэропорт твоим именем, оказывается, достаточно получить дырку в голове. Сомнительная, весьма дорогостоящая честь.
Крупный ирландец со значком «Иммиграционная служба» на лацкане смотрел на него так, словно ему не нравилась сама мысль о том, чтобы впустить его обратно в страну. Он долго листал большую черную тетрадь, испещренную фамилиями, пытаясь отыскать на ее страницах фамилию Джордах, и, казалось, сильно расстроился, когда не обнаружил ее.
Томас прошел на таможню, где стал дожидаться своего багажа. Как много, однако, здесь народа! Казалось, все население Америки возвращается из отпусков, проведенных в Европе. Откуда у людей столько денег?
Он посмотрел на балкон, где за стеклом толпились встречающие – друзья, родственники тех, кто сейчас находился внизу. Узнавая своих, они принимались энергично махать им руками. Он указал в телеграмме Рудольфу номер своего рейса и время прибытия самолета, но не увидел его в густой толпе встречающих на балконе. Он почувствовал, как вспыхнуло раздражение. Не для того он прилетел, чтобы по всему Нью-Йорку вылавливать своего братца!
После возвращения в Антиб из рейса с Хитом и его женой Тома ждала телеграмма от Рудольфа.
«Дорогой Том, – сообщал тот в телеграмме, – здесь все о'кей. Точка. Надеюсь найти адрес сына в самое ближайшее время. С любовью Рудольф».
Он наконец увидел на конвейере свой чемодан, схватил его и занял очередь к стойке таможенника. Какой-то идиот из Сиракуз, потея, запинаясь, рассказывал инспектору длинную историю о том, где он достал два одинаковых вышитых платья с широкими юбками и кому они предназначались. У Томаса в чемодане не было никаких подарков, и инспектор пропустил его без задержки.
Он отказался от услуг носильщика и сам донес свой чемодан до выхода и тут увидел Рудольфа: тот махал ему рукой. Рудольф стоял среди толпы встречающих без головного убора, в узких брюках и спортивном пиджаке. Они пожали друг другу руки. Рудольф хотел было взять у него из рук чемодан, но Томас не позволил.
– Ну, как долетел? – спросил Рудольф, когда они вышли из здания аэровокзала.
– Отлично.
– Мой автомобиль на стоянке. Подожди здесь. Я вернусь через пару минут.
Провожая его взглядом, Томас отметил, что у Рудольфа все та же легкая скользящая походка и он абсолютно не двигает плечами при ходьбе.
Расстегнув воротник, он ослабил галстук. Хотя уже было начало октября, но стояла удушливая жара, чувствовалась влажная вонь от смога: воняло отработанным керосином. Он уже давно забыл о своеобразном климате Нью-Йорка. Как тут живут люди?
Минут через пять Рудольф подкатил к нему в голубом двухместном «бьюике». Томас бросил чемодан на заднее сиденье и сел рядом с ним. В машине работал кондиционер, это было весьма кстати. Рудольф ехал на дозволенной скорости, а Томасу вспомнилась их поездка много лет назад, когда они ехали к умирающей матери, как их задержал дорожный патруль, и бутылка бурбона, и револьвер «смит-и-вессон». Времена изменились, и явно к лучшему.
– Ну, что скажешь? – спросил Томас.
– Я нашел Шульца, – ответил Рудольф. – Вот я и послал тебе телеграмму. Шульц сказал, что дыма больше нет. Кто уже умер, кто – в тюрьме. Я не стал уточнять, что он имел в виду.
– Ну а что Тереза, малыш?
Рудольф, нахмурившись, подергал рычажок кондиционера.
– Шульц не знает, где они находятся – ни сын, ни она. Но сказал, что фотография твоей жены появлялась в газетах. Причем дважды.
– Это по какому же случаю, черт бы ее побрал? – Томас был на мгновение ошарашен. – Может, эта сумасшедшая все же пробилась на сцену? Или устроилась в каком-то ночном клубе?
– Ее арестовали за приставания к мужчинам в баре. Дважды, – подчеркнул Рудольф. – Мне, конечно, очень неприятно сообщать тебе об этом, Том.
– Забудь, – зло бросил он. – Этого следовало ожидать.
– Шульц сказал, что она назвала репортерам вымышленное имя, но он все равно ее узнал, – продолжал Рудольф. – Я навел справки. Это на самом деле она. В полиции мне дали ее адрес.
– Если она не заломит цену, – мрачно сказал Томас. – Может, стать на время ее клиентом? Может, она наконец научилась это делать как следует?
Томас видел, как гримаса исказила от его слов лицо Рудольфа, но он ведь летел через океан не для того, чтобы здесь миндальничать.
– Ну а что насчет сына?
– Он учится в военном училище возле Покипси, – сказал Рудольф. – Я это выяснил всего пару дней назад.
– Военное училище, боже мой, – произнес Томас. – Может, его приняли туда, чтобы офицеры могли трахать его мать на маневрах?
Рудольф ехал молча, не обращая внимания на слова Тома – пусть изольет свою горечь.
– Да, только об этом я и мечтал, – вздохнул Том. – Чтобы мой сын стал солдатом! Ничего себе! А как тебе удалось раздобыть все эти сведения?
– Нанял частного детектива.
– Он разговаривал с этой сукой?
– Нет.
– Значит, никто не знает, что я здесь?
– Никто, – подтвердил Рудольф. – Кроме меня, разумеется. Но я сделал еще кое-что. Надеюсь, ты на меня не обидишься.
– Что такое?
– Я поговорил с одним адвокатом, своим приятелем. Не называя никаких имен. Ты можешь получить развод и опеку над сыном. Без всяких проблем. Из-за двух ее задержаний.
– Остается только надеяться, что рано или поздно ее запрут в тюрьму, а ключ от камеры выбросят.
– Пока ее запирали на одну ночь и в первый, и во второй раз и штрафовали.
– В этом городе есть хорошие адвокаты? – Томас вдруг вспомнил те дни, что провел в тюрьме в Элизиуме. Таким образом, за решеткой побывали двое из их семьи.
– Послушай, – сказал Рудольф. – Мне сегодня вечером нужно вернуться в Уитби. Можешь поехать со мной, если хочешь. Или оставайся здесь, в моей квартире. Там сейчас никого нет. Утром приходит горничная убирать квартиру.
– Спасибо. Ловлю тебя на слове и занимаю твою квартиру. Утром мне прежде всего хотелось бы поговорить с адвокатом. Ты мне устроишь эту встречу?
– Конечно.
– У тебя есть адрес и название военного училища и все прочее?
Рудольф кивнул.
– Вот и все, больше мне ничего не требуется.
– Как долго ты думаешь пробыть в Нью-Йорке?
– Пока не получу развод. Потом съезжу за сыном и заберу его с собой в Антиб.
Рудольф помолчал. Томас смотрел из правого окошка на яхты, стоявшие на якоре в бухте Флашинг-Бей. Как хорошо, что его «Клотильда» находится в Антибской гавани, а не в этой грязной бухте-помойке.
– Джонни Хит писал мне, что он совершил чудесное путешествие с вами, – сказал Рудольф. – Его жене тоже понравилось.
– Не знаю, право, было ли у нее время для восторгов, – возразил Томас. – Она то и дело то спускалась по лесенке в свою каюту, то поднималась снова на палубу, меняя свои наряды каждые пять минут. У нее, по-моему, было штук тридцать чемоданов. Хорошо, что на борту, кроме них двоих, не было других пассажиров. Ее багажом мы заставили две свободные каюты.
Рудольф улыбнулся.
– Она – из очень богатой семьи.
– Ее богатство так из нее и прет со всех сторон. А твой друг неплохой парень. Его не пугала штормовая погода, и он просто засыпал меня вопросами о вождении яхты, так что, вероятно, уже и сам может повести под парусом «Клотильду» к берегам Туниса. Он сказал, что собирается уговорить тебя и твою жену вместе с ними совершить на моей яхте круиз следующим летом.
– Если у меня будет свободное время, – быстро среагировал Рудольф.
– А что это ты болтал по поводу выборов мэра в этом захолустном Уитби, я правильно тебя понял? – спросил Томас.
– Уитби вовсе не захолустный городок. Ну а как тебе сама идея?
– Я лично вытер бы ноги о любого, пусть даже самого лучшего политика в нашей стране, – отозвался Томас.
– Может, мне удастся переубедить тебя изменить твое отношение к политикам.
– Среди них оказался только один порядочный человек, – продолжал Томас. – Так они и его пристрелили.
– Не могут же они перестрелять всех.
– Могут попытаться, – предположил Томас.
Наклонившись вперед, он включил радиоприемник. Рев толпы заполнил салон автомобиля, послышался взволнованный голос диктора, комментирующего бейсбольную встречу: «…чистый прорыв к центру поля, игрок тянет время, он приближается все ближе, ближе, ближе, скользит по траве. Верняк! Верняк!» Томас выключил радиоприемник.
– Чемпионат страны, – пояснил Рудольф.
– Знаю. Я получаю парижское издание «Геральд трибьюн».
– Том, – спросил Рудольф. – Неужели ты никогда не скучаешь по Америке?
– А что она такого сделала для меня? – ответил он вопросом на вопрос. – Мне наплевать, увижу ли я ее когда-нибудь еще после этого моего визита.
– Не люблю, когда ты так говоришь.
– Одного патриота в семье вполне достаточно, – стоял на своем Томас.
– Ну а как же сын?
– Что сын?
– Ты надолго заберешь его в Европу?
– Навсегда, – резко ответил Томас. – Если только тебя изберут президентом страны и ты выправишь все дела в ней, посадишь за решетку всех этих мошенников, всех этих генералов, полицейских, судей, конгрессменов и высокооплачиваемых адвокатов, если, правда, они тебя прежде не пристрелят, вот тогда я, может, и разрешу ему приехать сюда, но ненадолго.
– Ну а как быть с образованием? – настойчиво продолжал расспрашивать его Рудольф.
– В Антибе тоже есть школы. Уж во всяком случае получше, чем военное училище с его палочной дисциплиной.
– Но ведь он – американец.
– Ну и что?
– А то, что он – не француз.
– Он и не будет французом, – решительно ответил Томас. – Он будет просто Уэсли Джордахом. Вот и все!
– Он будет человеком без родины.
– Ну а где моя родина? Здесь? – Томас засмеялся. – Родиной для моего сына будет яхта в Средиземном море, где он будет ходить под парусом из одной страны, где делают оливковое масло и вино, в другую, где тоже делают оливковое масло и вино.
Рудольф решил не продолжать разговор. Весь оставшийся путь они проехали молча до самой Парк-авеню, где находилась квартира Рудольфа. Он сказал швейцару, что вернется через несколько минут, и тот припарковал его машину во втором ряду. Швейцар бросил любопытный взгляд на Томаса: на его рубашку с расстегнутым воротом, с ослабленным галстуком, на его голубой костюм с широкими штанами, на зеленую фетровую шляпу с коричневой лентой, которую он купил в Генуе.
– Твой швейцар, по-видимому, не одобряет мой наряд, – сказал Томас, когда они подошли к лифту. – Скажи ему, что я одеваюсь в Марселе, и любому нормальному человеку хорошо известно, что Марсель – столица высокой моды для всех мужчин в Европе.
– Не переживай из-за мнения швейцара, – успокоил его Рудольф, приглашая войти в квартиру.
– Неплохо ты, я вижу, здесь устроился, – сказал Том, стоя посреди большой просторной гостиной с камином и длинной, обтянутой вельветом соломенного цвета кушеткой, с двумя креслами с подлокотниками, стоящими по обе ее стороны.
Свежие цветы в вазах на столах, ковер от стены до стены, яркие картины художников-модернистов на покрытых темно-зелеными обоями стенах. Окна выходили на запад, и весь день в них пробивались сквозь щели в шторах яркие солнечные лучи. Мерно гудел кондиционер, и в комнате стояла приятная прохлада.
– Мы не так часто приезжаем в город, как нам хотелось бы, – сказал Рудольф. – Джин беременна, и сейчас у нее самые трудные два месяца. – Он открыл сервант. – Вот здесь бар, – сказал он. – Лед в холодильнике. Если захочешь есть не в ресторане, а здесь, в квартире, предупреди утром горничную. Она очень хорошо готовит.
Он показал Томасу его комнату, которую Джин сделала точно такой, как комнату для гостей в фермерском доме в Уитби, на сельский манер, очень удобной. Рудольф не мог не заметить, как странно выглядит его брат в этой опрятной, убранной заботливой женской рукой комнате, с ее двумя одинаковыми кроватями и пологом на четырех столбиках и пестрыми лоскутными покрывалами.
Томас бросил свой чемодан вместе с пиджаком и шляпой на одну из кроватей, и Рудольфу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поморщиться. На своей яхте, как писал ему Джонни Хит, Томас поддерживает идеальную чистоту. По-видимому, он оставлял свои морские привычки на яхте, когда сходил на берег.
Вернувшись в гостиную, Рудольф налил себе и Томасу виски с содовой. И пока они пили, он, вытащив из ящика бумаги из полицейского департамента полиции и отчет о работе частного детектива, передал их Томасу. Позвонил в контору своему знакомому адвокату и договорился о встрече Томаса утром, в десять.
– Ну, – сказал Рудольф, когда они все допили до дна, – что тебе еще нужно? Хочешь, я съезжу с тобой в военное училище?
– Нет, я поеду один, – отказался от его предложения Том.
– У тебя есть деньги?
– Я в них просто купаюсь, – ответил Томас. – Спасибо.
– Если возникнет что-то непредвиденное, сразу звони.
– О'кей, господин мэр, – шутливо ответил Томас.
Они пожали еще раз друг другу руки. Рудольф, выходя из комнаты, увидел, что Томас стоит у стола, на котором разложил бумаги из полиции и листочки доклада частного детектива. Читая каждый документ по очереди, Том подносил его поближе к глазам. Рудольф захлопнул за собой дверь.
«Тереза Джордах, – читал он в полицейском досье, – она же Тереза Лаваль». Томас широко ухмыльнулся. Его так и подмывало позвонить ей сейчас, немедленно, пригласить к себе. Он, конечно, изменит голос при разговоре с ней по телефону.
«Квартира 14 В, мисс Лаваль. Это на Парк-авеню, между Пятьдесят седьмой и Пятьдесят восьмой улицами». Даже самая осторожная проститутка ничего не заподозрит, услыхав такой адрес. Интересно будет посмотреть на ее рожу, когда она позвонит, а дверь откроет он, ее муж. Он подошел было к телефону, поднял трубку и уже набирал последнюю цифру ее телефона, раздобытого детективом, но передумал. Он, конечно, не сможет сдержаться и не избить ее, и она вполне заслуживает такой взбучки, но разве для этого он прилетел в Америку?
Он побрился, принял душ, воспользовавшись душистым мылом, лежавшим в ванной. Выпив еще один стаканчик, надел чистую рубашку, голубой марсельский костюм. Спустился в лифте, вышел на Пятую авеню, где уже сгущались сумерки. На другой стороне он увидел закусочную, зашел, заказал себе бифштекс и полбутылки вина, неизменный яблочный пирог, чтобы таким образом поприветствовать родину. Потом отправился на Бродвей. Бродвей теперь стал куда хуже, чем прежде, из музыкальных магазинчиков лилась оглушительная музыка, реклама стала еще уродливее прежней, огромное количество болезненных на вид людей, отчаянно толкающих друг друга. Но ему все равно здесь нравилось. Он мог идти куда ему вздумается, зайти в любой бар, в любой кинотеатр. Ведь кто умер, кто в тюрьме.
Военная школа «Хиллтоп», как явствовало из ее названия, располагалась на вершине холма и на самом деле была военной1. Здание окружала высокая серая каменная стена, как в тюрьме, и Томас, въезжая на ее территорию через центральные ворота на взятом напрокат автомобиле, сразу увидел мальчиков в серо-голубой униформе, маршировавших по пыльному плацу под громкие отрывистые команды. Погода изменилась, стало холоднее, и некоторые деревья во дворе школы уже начали менять свой цвет.
Дорожка шла мимо плаца, и Томас, остановив машину, стал наблюдать за воспитанниками. Они, разбившись на четыре группы, разошлись по разным местам на площадке. Одни маршировали, другие ездили на велосипедах. Ближайшая к нему группа, в которую входило человек тридцать, включала воспитанников от двенадцати до четырнадцати лет, то есть все они были приблизительно такого возраста, что и его Уэсли. Когда они прошли мимо него строем, он, сколько ни вглядывался в их ряды, но сына среди них не узнал.
Томас снова завел машину, поехал дальше по дорожке к каменному серому зданию, похожему на небольшой замок. Вся территория была в образцовом порядке, на лужайках с подстриженной травой разбиты клумбы с цветами. Другие строения были тоже внушительные, солидные, построенные из такого же серого камня, что и маленький замок.
Тереза, вероятно, дерет с клиентов втридорога, если могла позволить себе устроить мальчишку в такое престижное учебное заведение, подумал Томас.
Выйдя из машины, он вошел в здание. В коридоре с гранитным полом было темно и прохладно. На стенах повсюду висели флаги, сабли, скрещенные ружья, мраморные доски с выбитыми золотом именами выпускников академии, погибших на испано-американской войне, во время мексиканской карательной экспедиции, Первой и Второй мировых войнах и в Корее. Все это смахивало на офис компании, рекламирующей свою продукцию. Мальчик со стрижкой ежиком и массой замысловатых шевронов на рукавах мундира спускался навстречу ему по лестнице.
– Сынок, не скажешь, где здесь главный офис? – спросил его Томас.
Мальчик тут же вытянулся перед ним по стойке «смирно», словно это не он, Томас, а генерал Макартур, и сказал:
– Прошу сюда, сэр!
По-видимому, здесь, в военной академии «Хиллтоп», воспитанников обучали оказывать почести старшему поколению. Может, поэтому Тереза и определила их мальчика сюда. Она таким образом хотела восполнить утраченное к себе уважение.
Мальчик распахнул перед ним двери в большой светлый офис. За барьером две женщины, сидя за столами, что-то писали.
– Вот мы и пришли, сэр, – сказал мальчик и, звонко щелкнув каблуками, повернулся.
Одна из женщин, оторвавшись от бумаг, на которых ставила какие-то пометки, спросила Томаса:
– Чем могу вам помочь, сэр? – На ней не было военной формы, и она не щелкала каблуками.
– В вашей школе учится мой сын, – объяснил Том. – Моя фамилия Джордах. Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из начальства.
Женщина бросила на него какой-то странный взгляд, словно названная им фамилия ей была неприятна, резала слух. Встав со своего места, она сказала:
– Я сообщу полковнику Бейнбриджу, что вы здесь, сэр. Не угодно ли присесть?
Она, указав на скамью у стены, вразвалочку пошла к двери в другом конце офиса. Толстая, лет пятидесяти, с перекрученными чулками. Они, по-видимому, здесь не слишком искушают молодых солдат сексапильными дамами, подумал Томас.
Вскоре она снова появилась и, открыв небольшую дверцу в барьере, сказала:
– Полковник Бейнбридж примет вас сейчас, сэр. Извините, что пришлось немного подождать.
Она провела Томаса в глубь комнаты в кабинет полковника Бейнбриджа. В нем было еще больше флагов и фотографии генерала Паттона, генерала Эйзенхауэра и самого полковника Бейнбриджа, со свирепым выражением на лице, в боевой куртке, с пистолетом на боку, в каске, с болтающимся на шее биноклем. Его сфотографировали на фронте, во время Второй мировой войны.
Полковник Бейнбридж в военной форме регулярной армии Соединенных Штатов стоял за столом, готовый чинно приветствовать посетителя. Он был худощавее, чем на фотографии, почти лысый, носил очки в серебряной оправе, при нем не было ни оружия, ни бинокля, и сейчас он был похож на актера из военного фильма.
– Добро пожаловать в «Хиллтоп», – радушно сказал он.
Он не стоял перед ним по стойке «смирно», но у Тома сложилось впечатление, что он вытянулся, как того требует устав.
– Не угодно ли присесть? – Он тоже бросил на него странный взгляд, точно такой же, как швейцар в доме Рудольфа.
Если мне придется остаться в Америке подольше, подумал Томас, то надо купить другой костюм.
– Мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем, полковник, – начал Томас, – но я приехал повидать своего сына Уэсли.
– Да, конечно, я вас понимаю, – ответил Бейнбридж. – Он слегка заикался. – Скоро наступит перерыв в занятиях, и мы пошлем за ним. – Он смущенно откашлялся. – Мне доставляет большое удовольствие встреча с членом семьи этого мальчика, который наконец удосужился нанести нам визит. Насколько я понимаю, вы его отец. Я прав в своем предположении?
– Я все объяснил леди в приемной.
– Надеюсь, вы меня простите, мистер… мистер Джордах, – сказал Бейнбридж, рассеянно глядя на фотографию Эйзенхауэра на стене, – но в заявлении о приеме Уэсли ясно указано, что его отец умер.
Ах эта сука, подумал Томас, вонючая, мерзкая сука.
– Ну, как видите, я жив.
– Я, конечно, вижу, – нервно продолжал Бейнбридж. – Само собой, я все вижу воочию. Но, должно быть, здесь вкралась какая-то ошибка, совершенная клерком, хотя, конечно, трудно понять, каким образом…
– Меня не было в стране несколько лет, – объяснил Томас. – Кроме того, нельзя сказать, что нас с женой связывают добрые отношения.
– Ах вон оно что, – Бейнбридж постукивал пальцами по маленькой бронзовой пушечке у него на столе. – Конечно, не принято вмешиваться в чужие семейные дела… Я никогда не имел чести встречаться с миссис Джордах. Мы с ней только переписывались. Это ведь та самая миссис Джордах? – приходя в замешательство, спросил Бейнбридж. – Та, которая занимается антиквариатом в Нью-Йорке?
– Может, среди ее клиентов и есть антиквары, – ответил Томас. – Я этого не знаю. Дело не в этом, я хочу увидеть своего сына.
– Они закончат строевую подготовку через пять минут, – сказал Бейнбридж. – Я уверен, что, увидев вас, он очень обрадуется. Очень обрадуется. Встреча с вами – вот что ему, прежде всего, требуется сейчас… в этот момент…
– Почему вы так говорите? Что с ним случилось?
– Понимаете, он – очень трудный мальчик, мистер Джордах. Очень трудный. У нас с ним постоянно возникают проблемы.
– Какие такие проблемы?..
– Он чрезвычайно… ну… он чрезвычайно драчлив. – Бейнбридж был ужасно доволен, что сумел наконец подобрать нужное слово. – Он постоянно завязывает драки. С кем угодно. Неважно, сколько лет противнику и какого он роста. В прошлом семестре он даже ударил одного преподавателя. Преподавателя естественной истории. Тот целую неделю не мог вести занятия. Он очень ловко… как бы получше выразиться… орудует своими кулаками, юный Уэсли. Конечно, нам нравится любой мальчик, демонстрирующий обычную, нормальную агрессивность в школе, такой, как наша, но Уэсли…– Бейнбридж вздохнул. – Его несогласие с чем-нибудь приводит не к обычным школьным потасовкам, а к настоящим дракам, и нам даже приходилось после них отправлять наших воспитанников в госпиталь, причем даже из старшеклассников. Буду с вами до конца откровенным, в нем преобладает злобность взрослого человека, и мы, педагоги, считаем его весьма опасным.
Ну вот, бурлит кровь Джордахов, с горечью подумал Томас, кровь Джордахов, черт бы ее побрал.
– Мне не хотелось бы вас огорчать, мистер Джордах, но весь этот семестр Уэсли проходит испытательный срок и в связи с этим лишен всех привилегий…– сказал Бейнбридж.
– Ну, полковник, – заговорил Томас. – У меня хорошая новость для вас. Я собираюсь предпринять кое-что в отношении Уэсли и решить все ваши проблемы.
– Рад это слышать от вас! Я очень рад, что вы намерены все взять в свои руки, мистер Джордах. Сколько раз мы писали его матери, но, судя по всему, она настолько занята, что у нее нет времени даже нам ответить.
– Я намерен забрать его из школы сегодня же, – сказал Томас. – И вам больше не нужно будет беспокоиться о нем.
Рука Бейнбриджа, лежавшая на маленькой игрушечной пушечке, задрожала.
– Нет, я не предлагал ничего столь радикального, сэр, смею вас заверить. – Голос у него тоже дрожал.
Сражения в Нормандии, битвы в долине Рейна давно ушли в прошлое, и теперь это был просто старик в военной форме офицера.
– Ну а я вам предлагаю, полковник, – решительно заявил Томас.
Бейнбридж поднялся из-за своего стола.
– Боюсь, что… это не положено, – сказал он. – У нас должно быть письменное разрешение от матери. В конце концов мы имели дело только с ней. Она оплатила обучение за целый учебный год. К тому же нам нужно знать, какие отношения связывают вас с этим мальчиком.
Томас, вытащив бумажник, извлек из него свой паспорт, положил его на стол перед Бейнбриджем.
– Ну, кто здесь на фото? – спросил он.
Бейнбридж открыл книжицу в зеленом переплете.
– Конечно, это вы, – сказал он, – и ваша фамилия Джордах. Но, с другой стороны… Поймите, сэр, мне просто необходимо связаться по этому поводу с матерью мальчика…
– Мне не хочется отнимать у вас драгоценное время, полковник.
Порывшись во внутреннем кармане, он вытащил из него пакет и извлек бумаги, составленные при задержании Терезы в полицейском участке, а также доклад частного сыщика по поводу Терезы Джордах, или же Терезы Лаваль.
– Вот, прошу ознакомиться, – сказал он, протягивая документы полковнику.
Бейнбридж бегло просмотрел доклад сыщика, потом, сняв очки, потер устало глаза.
– Ах, боже мой! – Он поспешно вернул бумаги Томасу, словно опасаясь, что побудь они еще несколько минут в его кабинете, то так навечно и останутся в архиве школы.
– Ну, вы все-таки намерены удерживать мальчишку? – резко спросил Томас.
– Конечно, это меняет дело, – сказал Бейнбридж. – Кардинальным образом.
Полчаса спустя они выезжали через центральные ворота военной школы «Хиллтоп». Солдатский сундучок Уэсли стоял на заднем сиденье, а сам он, в военной форме, сидел на переднем рядом с Томасом. Довольно крупный для своего возраста парнишка, с желтоватой, как у больного, кожей, весь в прыщах. Мрачный взгляд черных глаз, большой, резко очерченный рот с тонкими, мягкими губами придавал ему сходство, скорее, с Акселем Джордахом, чем с его отцом Томасом. Когда его привели к Томасу, он не проявил никаких особенно восторженных чувств и абсолютно равнодушно, не выказывая ни радости, ни огорчения, воспринял сообщение о том, что его забирают из школы, и даже не поинтересовался, куда повезет его Томас.
– Завтра, – сказал ему Томас, когда серое здание скрылось у них за спиной, – ты наденешь нормальную одежду. И имей в виду: здесь, в школе, у тебя была последняя драка.
Мальчик молчал.
– Ты меня слышишь?
– Да, сэр.
– Не называй меня сэром! Я твой отец!
За своей работой Гретхен то и дело на несколько минут забывала, что сегодня у нее день рождения – ей исполнилось ровно сорок. Сидя за звукомонтажным аппаратом, она напряженно вглядывалась в стеклянный экран, двигая то один, то другой рычажок. Она накладывала звуковую дорожку на пленку. На руках у нее были грязные хлопчатобумажные белые перчатки, сплошь в пятнах от эмульсии. Следы от пленки. Она быстро метила красным карандашом куски и отдавала их ассистентке, чтобы та склеивала и складывала в коробку по порядку. Из соседних монтажерских на этаже их здания на Бродвее, где арендовали помещения и другие кинокомпании, до нее доносились обрывки голосов, зловещие хриплые крики, взрывы, оркестровые пассажи и пронзительный визг, когда крутили назад пленку на большой скорости. Но она была настолько поглощена своей работой, что не слышала никаких посторонних шумов. Обычная обстановка монтажной – щелкающие, гудящие аппараты, искаженные звуки, круглые жестяные коробки с пленкой, сложенные на полках.
Она делала уже третью свою картину в качестве главного монтажера. Сэм Кори научил ее всему, что знал сам, когда она была у него ассистенткой, и потом, высоко отозвавшись о ней в разговоре с режиссерами и продюсерами, тем самым сделал ей рекламу, благословил Гретхен на самостоятельную работу. Обладая высоким профессионализмом, к тому же наделенный богатым воображением, без всяких амбиций и стремления занять место режиссера, что неизменно могло вызвать только зависть со стороны окружающих, Гретхен пользовалась на студии большим спросом и теперь могла сама выбирать то, что ей нравится, из всего того, что ей наперебой предлагали.
Картину, над которой она в данный момент работала, снимали в Нью-Йорке, и безличностное разнообразие этого города пленило ее, освежило после никогда не меняющейся, обманчиво веселой атмосферы «одной большой семьи» в Голливуде, где все знали друг о друге. В свободное время она продолжала заниматься политической деятельностью, которой отдавала львиную долю своего досуга в Лос-Анджелесе после гибели Колина. Со своей ассистенткой Идой Коуэн они ходили на разные митинги, где произносились пламенные речи за и против войны во Вьетнаме, горячо обсуждалась проблема перевозки учеников на школьных автобусах. Она подписывала десятки петиций, пыталась уговорить знаменитых людей в кинобизнесе тоже поставить свои подписи. Вся эта суета помогала ей избавиться от чувства вины за то, что она бросила учебу в Калифорнии. К тому же Билли уже достиг призывного возраста, и мысль о том, что ее единственного сына могут убить там, во Вьетнаме, была для нее просто невыносимой. У Иды не было сыновей, но она проявляла еще большую, чем Гретхен, активность на политических сборищах, антивоенных демонстрациях, распространяла куда больше петиций, чем она. Обе они носили на блузках и на отворотах пальто значки со словами «Запретим атомную бомбу!».
Если вечером она не ходила на митинги, то довольно часто посещала театр и делала это с куда большим удовольствием, чем прежде, словно компенсируя свое долголетнее отсутствие на Бродвее. Иногда она ходила на спектакли с Идой, маленькой, безвкусно одевающейся проницательной женщиной, с которой у нее завязалась прочная дружба, или с режиссером ее картины Эвансом Кинселлой, с которым у нее был роман, иногда с Рудольфом и Джин, если они были в городе, или же с кем-нибудь из актеров, с которыми познакомилась на съемочной площадке.
На стеклянном экране перед ней мелькали кадры, и она болезненно морщилась. Кинселла снимал картину так, что было очень трудно ухватить тональность, которая соответствовала тому или иному отрывку. Если ей не удастся исправить дело с помощью искусного монтажа или если сам Кинселла не придумает ничего нового, то всю сцену обязательно придется переснимать. Она была в этом уверена на все сто.
Она выключила аппарат, чтобы выкурить сигарету. В жестяных крышках от коробок для пленки, которые они с Идой превратили в пепельницы, всегда было полно окурков. Повсюду в монтажной стояли бумажные стаканчики для кофе со следами губной помады.
Да, сорок лет, горестно подумала она, затягиваясь сигаретой.
Пока никто ее не поздравил с днем рождения. В отеле она на всякий случай все же заглянула в свой почтовый ящик – нет ли там хоть телеграммы от Билли? Нет, телеграммы не было. Она ничего не сказала о своем дне рождения Иде, которая наматывала на бобину длинные куски пленки из большой парусиновой корзины. Иде самой уже за сорок, для чего тревожить ее душу? И, конечно, она ничего не сообщила Эвансу. Ему было всего тридцать два. Сорокалетней женщине не подобает напоминать тридцатидвухлетнему любовнику о своем дне рождения. Она вспомнила свою мать – какой она была в день ее рождения сорок лет назад? Первенец, к тому же девочка, которую она родила, когда и сама была еще, по сути, девочкой – ей было чуть за двадцать. Интересно, что Мэри Пиз Джордах говорила тогда своей новорожденной дочери, проливала ли над ней слезы? А когда родился Билли…
Дверь отворилась, и в монтажную вошел Эванс. На нем был белый с поясом плащ, вельветовые штаны, красная спортивная рубашка, кашемировый свитер. Он не делал Нью-Йорку никаких уступок в стиле одежды и одевался, как всегда, по-своему. Гретхен заметила, что его плащ – мокрый. В течение нескольких часов она ни разу не выглянула в окно и не знала, что на улице идет дождь.
– Привет, девочки, – поздоровался с ними Эванс. Высокий, худощавый, с взъерошенными черными волосами, с черной щетиной, которой постоянно требовалась бритва. Его враги утверждали, что он похож на волка. У Гретхен о его внешности пока не сложилось устойчивое мнение. То он ей казался красивым, то по-еврейски уродливым, хотя он не был евреем. Кинселла было его настоящее имя. Когда-то три года он ходил к врачу-психоаналитику. Он уже снял шесть картин, трем из них сопутствовал успех, по природе он был сибаритом – как только входил в комнату, то тут же прилипал к чему-нибудь спиной или садился прямо на стол, а если видел кушетку, то бесцеремонно заваливался на нее, задирая ноги. Он носил замшевые армейские ботинки.
Первой он поцеловал в щечку Иду, потом – Гретхен. Он сделал одну свою картину в Париже и там научился целовать всех подряд на съемочной площадке. Картина его была просто ужасной.
– Какой отвратительный день, – сказал он.
Он с размаху уселся на металлический монтажный стол. Он всегда и в любом месте чувствовал себя как дома.
– Сегодня утром начали снимать две мизансцены, как вдруг пошел дождь. Но это только к лучшему. Хейзен уже напился к полудню. (Ричард Хейзен – исполнитель главной роли. Он всегда надирался к полудню.) Ну, как дела? – осведомился он. – Все готовы? Можем смотреть?
– Почти, – сказала Гретхен. Как жаль, что она не заметила, что уже так поздно. Она бы привела в порядок волосы, освежила макияж ради Эванса.
– Ида, – сказала Гретхен, – возьми последнюю часть, а я попрошу Фредди прокрутить ее после текущего съемочного материала.
Они вместе спустились в холл, дошли до маленькой проекционной в конце коридора. Эванс незаметно ущипнул ее за руку.
– Гретхен, – сказал он, – прекрасная, неутомимая труженица.
Они сидели в темной проекционной, просматривая материал предыдущего съемочного дня, одну и ту же сцену, снятую с разных ракурсов, которая, как они все надеялись, гармонично войдет в фильм, который будет демонстрироваться на больших экранах в кинотеатрах по всей стране.
Глядя на экран, Гретхен думала о том, как проявляется причудливый, своеобразный талант Эванса на каждом дециметре снятой пленки. Она мысленно отмечала, где ей предстоит сделать первый монтажный кадр в отснятом материале. Ричард Хейзен был пьян и явно надрался вчера еще до полудня – это было прекрасно видно в кадрах. Если так будет продолжаться, то через пару лет никто ему не даст работу.
– Ну, что скажешь? – спросил Эванс, когда включили свет.
– Лучше снимать Хейзена по утрам, пока он еще не надрался, – сказала она.
– Видно, да? – спросил Эванс.
Он сидел, глубоко съехав вниз на стуле, положив ноги на спинку другого, стоявшего перед ним.
– А как ты думаешь? – спросила Гретхен.
– Ладно, придется поговорить с его агентом.
– Лучше поговори с его барменом, – посоветовала Гретхен.
– Выпивка, – вздохнул Эванс. – Проклятье Кинселлы, я имею в виду, когда пьют другие.
Проекционная вновь погрузилась в темноту, и они стали смотреть тот кусок, над которым Гретхен работала целый день. Сейчас, на большом экране, он казался ей гораздо хуже, чем тогда, в аппаратной. Но когда его прокрутили и снова включили свет, Эванс сказал:
– Отлично! Мне нравится.
Гретхен знала Эванса вот уже два года, она сделала с ним картину до этой и пришла к выводу, что режиссер ее слишком нетребователен к себе, ему всегда нравится то, что он делает. Где-то в подсознании, подспудно, он решил, что высокомерие только способствует лучшему выражению его «эго» и что для психического здоровья надо держаться независимо и не допускать, чтобы его критиковали, это чревато опасностью.
– Я не совсем уверена, – возразила Гретхен. – Мне хотелось бы еще повозиться с этим куском…
– Напрасная трата времени, – отозвался Эванс. – Я же говорю тебе – все хорошо!
Как и большинство режиссеров, он проявлял свое нетерпение в монтажной и всегда небрежно относился к деталям.
– Не знаю, – неуверенно сказала Гретхен. – По-моему, сильно растянуто.
– Именно это мне и нужно, – объяснил ей Эванс. – Я хочу, чтобы здесь все было именно растянуто. – Он возражал ей, как упрямый ребенок.
– Посмотри сам! Все эти люди входят в двери, выходят, – настаивала на своем Гретхен, – эти зловещие тени мелькают, мелькают, но в результате так ничего зловещего и не происходит…
– Не нужно делать из меня Колина Берка, – вспылил Эванс. Он вскочил на ноги. – Меня зовут Эванс Кинселла, напоминаю, если ты забыла, и оно, мое имя, таким останется впредь – Эванс Кинселла. Прошу тебя, всегда помни об этом.
– Прекрати ребячиться, – резко ответила Гретхен. Иногда две роли, которые она исполняла для Эванса-любовника и Эванса-режиссера, переплетались.
– Где мой плащ? Где я оставил этот проклятый плащ? – громко закричал он.
– Ты его оставил в монтажной.
Они возвращались в монтажную вместе. Эванс не помог ей нести коробки с только что просмотренным материалом, который она получила в киноаппаратной. Он раздраженно натягивал плащ. Ида готовила монтажный лист для фильма, который они снимали днем. Эванс подошел к двери, но вдруг остановился, вернулся к Гретхен.
– Я хотел пригласить тебя вместе пообедать, а потом – в кино, – сказал он. – Ну, как? – Он кротко ей улыбнулся. Мысль о том, что он кому-то может не понравиться даже на одно мгновение, была для него просто невыносима.
– Извини, не могу, – ответила Гретхен. – За мной должен заехать брат. На уик-энд я собираюсь к нему в Уитби.
Эванс сразу опечалился, ушел в себя. Его настроение менялось каждую секунду.
– На этот уик-энд, выходит, я свободен как птица. А я-то думал, что мы сможем…– Он посмотрел на Иду, давая понять, что она ему мешает, что она здесь лишняя. Но та, не обращая на него никакого внимания, продолжала увлеченно работать над монтажными листами.
– Я вернусь в воскресенье, как раз к ужину, – сказала Гретхен.
– О'кей. Посмотрю, что у меня выйдет. Передай привет своему брату. Поздравь его от моего имени.
– С чем это?
– Разве ты не видела его фотографию в журнале «Лук»? Он теперь знаменитость, его знает вся Америка. По меньшей мере, на одну неделю.
– Ах, это, – вспомнила Гретхен.
Журнал поместил статью под заголовком «Десять молодых, не достигших сорока, политиков, подающих большие надежды» и две фотографии Рудольфа, одна с Джин в гостиной их дома, а на второй он сидит за своим письменным столом в городской мэрии. В статье подробно рассказывалось о привлекательном молодом мэре с красивой, молодой и богатой женой, который стремительно идет вверх в республиканских кругах. Умеренный либерал, энергичный администратор, он не был еще одним оторванным от жизни политиком-теоретиком и никогда в своей жизни зря не получал жалованье. Реформировал городскую управу, способствовал развитию жилищного строительства, прижал промышленные предприятия, загрязняющие окружающую среду, посадил за решетку бывшего шефа полиции и трех полицейских за взятки, поднял вопрос о выпуске облигаций для создания новых школ, стал влиятельным попечителем университета Уитби, ввел в нем совместное обучение. Дальновидный реформатор, он провел успешный эксперимент с закрытием центра города для движения транспорта по воскресеньям и вечерами в будни, чтобы жители могли, не нервничая, спокойно прогуливаться по проезжей части улиц, делая покупки в центральных магазинах, превратил газету «Сентинел», владельцем которой стал, в пропагандистский центр, где регулярно публикуют острые, разоблачительные статьи о проблемах как местного, так и общенационального значения, и его газета не раз получала награды как лучший орган среди печатных изданий в городах с населением менее пятидесяти тысяч; произнес зажигательную речь на съезде мэров Америки в Атлантик-Сити, заслужившую восторженные аплодисменты; был принят в Белом доме вместе с группой лучших мэров страны.
– Когда читаешь эту статью, – сказала Гретхен, – складывается впечатление, что он сделал в Уитби все, что только возможно, кроме разве воскрешения мертвых. По-видимому, ее писала журналистка, безумно влюбленная в него. А мой братец умеет очаровывать, этого у него не отнимешь.
Эванс засмеялся:
– Как вижу, ты не позволяешь родственным узам влиять на твое беспристрастное мнение о родных и близких.
– Мне просто хочется надеяться, что мои родные и близкие не станут принимать всерьез всю чушь, которую о них пишут.
– Да, дорогая, твоя острая стрела попала в цель, – сказал Эванс. – Сейчас же пойду домой и сожгу там все альбомы с газетными вырезками о себе. – Он поцеловал на прощание прежде Иду, потом Гретхен и сказал ей:
– Заеду за тобой в отель в семь вечера в воскресенье.
– Буду ждать, – ответила она.
– Ухожу, чтобы в одиночестве провести сегодняшний вечер, – театрально сказал он, направляясь к двери и потуже затягивая на ходу пояс белого плаща вокруг тонкой талии – молодой «двойной» агент, играющий свою опасную роль в малобюджетном кино.
Гретхен отлично знала, каким «одиноким» будет его вечер и весь уик-энд. У него было еще две любовницы в Нью-Йорке. Она об этом прекрасно знала.
– Никогда толком не могу решить, кто он на самом деле – ничтожество или гений! – сказала Ида.
– Ни то ни другое, – ответила Гретхен, просматривая не понравившийся ей эпизод снова, чтобы понять, можно ли с ним что-нибудь сделать.
В шесть тридцать в монтажную вошел Рудольф, подающий надежды политик, в темно-синем плаще и бежевой хлопчатобумажной шляпе от дождя. Из соседней комнаты сюда долетал грохот мчащегося по рельсам поезда, а где-то в глубине холла оркестр в расширенном составе исполнял увертюру к симфонии П. И. Чайковского «1812 год». Гретхен перематывала свой кусок, и диалоги вдруг превратились в свистящую, громкую неразбериху.
– Боже, – воскликнул Рудольф. – Как можно выносить такую какофонию?
– Эти звуки ласкают мой слух, – сказала Гретхен. Закончив перемотку, она отдала бобину Иде. – А теперь немедленно отправляйся домой, – сказала она ей.
Если за Идой не следить, то, когда у нее не было вечером свидания, она вполне могла просидеть в монтажной до десяти или одиннадцати вечера. Ида ненавидела праздность и ничегонеделание.
Они с Рудольфом спустились вниз на лифте, вышли на Бродвей, но он пока не поздравил ее с днем рождения. Гретхен не хотела напоминать ему об этом. Рудольф нес ее небольшой чемоданчик, который Гретхен захватила на уик-энд. Дождь все еще шел, а такси нигде не было видно. Они пошли пешком к Парк-авеню. Утром дождя не было, и она не захватила зонтик. Когда они наконец дошли до Шестой авеню, она вымокла вся насквозь.
– Этому городу требуется еще тысяч десять такси, – сказал Рудольф. – Какое безумие – жить в громадном городе и мириться с их нехваткой.
– Энергичный администратор, умеренный либерал, дальновидный реформатор…
– А, я вижу, ты прочитала статью, – засмеялся он. – Какой вздор! – Но ей показалось, что все же он очень доволен.
Когда они вышли на Пятьдесят вторую улицу, дождь припустил еще сильнее. Перед клубом «21»1 Рудольф остановился:
– Давай где-нибудь укроемся, чего-нибудь выпьем. Швейцар позже найдет нам такси.
Ей не хотелось заходить в такое заведение, как «21», с мокрыми волосами, с заляпанными сзади грязью чулками, со значком на отвороте пальто «Запретим ядерную бомбу!», но Рудольф уже подошел к двери.
У двери стояли четверо или пятеро служащих – гардеробщицы, менеджеры и метрдотель. Все они дружно поздоровались с Рудольфом:
– Добрый вечер, мистер Джордах, – и некоторые долго трясли ему руку.
С волосами, конечно, сейчас уже ничего не сделаешь, да и с чулками тоже, поэтому Гретхен не пошла в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок, а сразу прошла вместе с Рудольфом к стойке бара. Они не собирались здесь ужинать и поэтому не стали заказывать столик. Устроились в дальнем конце стойки, где никого не было. У входа в бар за столиками сидели мужчины с гудящими, как у рекламных агентов, голосами, которые, конечно, не собирались запрещать атомную бомбу, и женщины, пользующиеся косметикой фирмы «Элизабет Арден»1, которые, судя по их виду, никогда не имели проблем с такси.
– Ты сильно рискуешь погубить здесь свою репутацию, – сказала Гретхен. – Приводишь сюда женщину в таком ужасном виде.
– Они видели и похуже, – пошутил Рудольф. – Значительно хуже.
– Большое тебе спасибо, братец.
– Я неудачно выразился, – серьезно сказал Рудольф. – На самом деле ты очень красивая женщина.
Но она не чувствовала себя красивой. Она лишь чувствовала, что промокла, что она потрепанная, старая, уставшая, легкоранимая женщина.
– Сегодня вечером я намерена жалеть себя, – сказала она. – Не обращай внимания. Как там Джин?
Вторая беременность Джин закончилась выкидышем, она тяжело это переживала. Когда Гретхен с ней встречалась, Джин ей казалась такой подавленной, такой далекой и отрешенной. Она вдруг обрывала беседу на полуфразе, поднималась из-за стола и уходила в другую комнату. Забросила свои занятия фотографией и, когда однажды Гретхен спросила, собирается ли она к ним вернуться, только печально покачала головой.
– Джин? – переспросил Рудольф. – Ей уже лучше.
К ним подошел бармен, и Рудольф заказал для себя виски, а Гретхен – мартини.
Подняв свой стакан, он сказал:
– С днем рождения!
Оказывается, он не забыл.
– Не будь таким милым со мной, – попросила она его. – Иначе я расплачусь.
Вытащив из кармана продолговатую коробочку, он положил ее на стойку перед ней.
– Ну-ка, примерь!
Она открыла коробочку с названием фирмы «Картье». Там лежали красивые золотые часики. Она тут же сняла с руки свои массивные металлические часы и, надев новые, защелкнула тонкую золотую цепочку. Ну вот – теперь ее время потечет в драгоценной, изысканной оправе. Единственный подарок за день. Она поцеловала Рудольфа в щеку, стараясь сдержать слезы. Нужно заставить себя изменить мнение о нем, подумала она, заказав себе еще один мартини.
– Ну, какие еще у тебя трофеи за сегодняшний день? – шутливо спросил Рудольф.
– Никаких.
– Ну а Билли звонил? – словно невзначай спросил он.
– Нет, не звонил.
– Пару дней назад я столкнулся с ним в студенческом городке, напомнил ему о твоей дате.
– Он, наверное, ужасно занят, – заступилась Гретхен за сына.
– Может, ему не понравилось мое напоминание, – предположил Рудольф. – К тому же он недолюбливает своего дядюшку Рудольфа.
– Он вообще всех недолюбливает, – сказала Гретхен.
Билли поступил в университет Уитби. Окончив среднюю школу в Калифорнии, он заявил ей, что собирается поступать в колледж на востоке страны. А Гретхен в глубине души надеялась, что он поступит в Лос-Анджелесский университет или в университет Южной Калифорнии, чтобы он по-прежнему жил с ней, дома. Но Билли недвусмысленно дал ей понять, что его это не устраивает. Он не хочет больше жить дома. Хотя он был довольно умным и способным юношей, но не любил перенапрягаться, и отметки его были не настолько высокими, чтобы его приняли в какое-нибудь престижное учебное высшее заведение на востоке США.
Гретхен обратилась тогда к Рудольфу с просьбой использовать свое влияние и помочь ему устроиться в Уитби. Билли был принят в университет. Он редко ей писал, иногда ничего не сообщал о себе по два месяца. А когда письма все же приходили, то были очень лаконичными, и в них он в основном перечислял те предметы, которые посещал, делился своими планами на летние каникулы, которые он проводил всегда только на востоке страны. Гретхен работала в Нью-Йорке уже больше месяца, но он ни разу к ней не приехал, хотя отсюда до Уитби рукой подать. До этого уик-энда она была слишком гордой и не хотела сама к нему ехать, но в конце концов она не смогла больше выносить разлуку с ним.
– Что происходит с мальчишкой? – спросил Рудольф.
– Не знаю. Он наказывает меня и заставляет меня так страдать, – ответила Гретхен.
– Чем ты это объясняешь?
– Все из-за Эванса. Я старалась быть осторожной, никогда не оставляла его на ночь у себя, всегда приходила ночевать домой, никогда не уезжала с ним на уик-энды, но, к сожалению, от Билли ничего нельзя было скрыть. Он скоро обо всем догадался, и в наших отношениях наступило охлаждение. Кажется, женщины больше страдают, когда у них есть дети, а не тогда, когда их нет.
– Все пройдет, – уверенно сказал Рудольф. – Это обычная подростковая ревность, больше ничего.
– Хочется надеяться. Он презирает Эванса. Называет его шарлатаном.
– А это так на самом деле?
Гретхен пожала плечами:
– Не знаю, право. Его, конечно, нельзя сравнить с Колином, но в таком случае и меня тоже нельзя сравнить…
– Не унижай себя, – мягко упрекнул ее Рудольф.
– А чем же, как не самоунижением, заняться женщине в сорок лет?
– Оставь, тебе не дашь больше тридцати, – сказал Рудольф. – И в свои тридцать ты такая красивая, такая желанная.
– Ах, дорогой мой братец!
– Эванс собирается на тебе жениться?
– В Голливуде тридцатидвухлетние режиссеры, которым сопутствует успех, не женятся на сорокалетних вдовах, если только те не знамениты и не богаты или и то и другое вместе, – ответила Гретхен.
– Он тебя любит?
– Кто знает…
– А ты?
– Тот же ответ. Мне нравится с ним спать, мне нравится на него работать, я чувствую, что к нему привязана. Он не дает мне забывать, что я женщина. Мне необходимо чувствовать привязанность к мужчине, быть ему полезной, а Эванс оказался как раз таким счастливчиком. Если бы он сделал мне предложение, я бы приняла его, не раздумывая ни секунды. Но он этого не делает.
– Да, счастливые деньки, – задумчиво произнес Рудольф. – Ну, заканчивай. Нам пора. Джин ждет нас дома.
Гретхен посмотрела на свои новые часики.
– Сейчас ровно восемнадцать минут восьмого, если верить господину Картье.
Дождь все еще лил, но к входу тут же подъехало такси. Из него вышла пара. Швейцар, держа над головой Гретхен свой большой зонтик, бежал за ней к машине. Если стоишь у клуба «21», то тебе никогда и в голову не придет, что городу не хватает десяти тысяч такси.
Рудольф пропустил вперед Гретхен. Вдруг они оба услышали какие-то неистовые звуки, словно кто-то колотил одним куском металла о другой. Рудольф кинулся в гостиную, Гретхен за ним. Джин сидела на полу, посреди комнаты, широко раздвинув ноги, словно ребенок, играющий в кубики. Молотком методично, удар за ударом, она разбивала свои фотоаппараты, запасные объективы с линзами и прочее фотооборудование, теперь горой осколков возвышающееся у нее между колен. На ней были узкие брючки и грязный свитер. Немытые волосы свешивались прядями, закрывая лицо. Склонившись, она увлеченно работала молотком.
– Джин, – крикнул ошарашенный Рудольф. – Что, черт подери, ты делаешь?!
Она, вскинув голову, лукаво посмотрела на него сквозь темную завесу волос.
– Его честь господин мэр, по-видимому, хочет знать, чем занимается его красивая, молодая, богатая жена. Могу сообщить его чести господину мэру, что его красивая, молодая, богатая жена делает. Она превращает орудия труда в кучу утиля. – Она еле ворочала языком, так она была пьяна.
Рудольф выхватил у нее молоток. Она не сопротивлялась.
– Достопочтенный мэр забрал молоток у своей красивой, молодой, богатой жены, – продолжала она в том же духе. – Но ничего, моя маленькая кучка хлама! В доме есть и другие молотки. Ты постепенно будешь увеличиваться в размерах и очень скоро станешь самой прекрасной кучей утиля в мире, и его честь господин мэр превратит тебя в городской парк для жителей Уитби.
Держа молоток в руке, Рудольф беспомощно посмотрел на Гретхен. В глазах у него промелькнул стыд, потом страх.
– Боже, Джин, опомнись, что ты делаешь! Да здесь добра, по крайней мере, на пять тысяч долларов!
– Достопочтенной супруге мэра не нужны больше фотоаппараты, – сказала Джин. – Пусть теперь другие фотографируют меня. Пусть бедняки меня фотографируют. Талантливые, бедные люди. Опля! – Она картинно, по-балетному, развела руками. – Принеси мне побольше молоток, Руди. Дорогой, не кажется ли тебе, что нужно принести чего-нибудь выпить твоей красивой, молодой, богатой женушке?
– По-моему, тебе уже достаточно.
– Рудольф, – обратилась к нему Гретхен. – Пожалуй, я пойду. Сегодня мы не поедем в Уитби.
– Прекрасный Уитби, – подхватила Джин. – Там, где красивой, молодой, богатой жене достопочтенного мэра все любезно улыбаются, и демократы и республиканцы, где она открывает благотворительные базары и всегда появляется рядом с мужем на банкетах и политических митингах, где ей непременно нужно присутствовать в день вручения дипломов выпускникам университета, в дни торжеств, посвященных общенациональному празднику – Дню независимости, на встречах футбольных студенческих команд, при освящении новых научных лабораторий и душещипательных церемониях по случаю закладки жилых домов с теплыми туалетами для цветных.
– Прекрати, Джин! – хрипло потребовал Рудольф.
– Нет, действительно, мне лучше уйти, – сказала Гретхен. – Я тебе позвоню.
– Сестра достопочтенного мэра, к чему такая спешка? Почему ты убегаешь? – упрямо продолжала Джин. – Может, в один прекрасный день ему понадобится твой голос. Оставайся с нами, и давайте все вместе, по-семейному, выпьем. Оставайся, послушай. Это может оказаться для тебя…-Она никак не могла найти нужное слово. – Поучительным. Как стать приложением к собственному мужу всего за сотню легко усваиваемых уроков. Я собираюсь отпечатать свои визитные карточки: «Миссис Джин Джордах, бывший профессиональный фотограф, теперь придаток к мужу. Один из десяти подающих самые большие надежды придатков в Соединенных Штатах. Специальность – паразитизм и лицемерие. Организует специальные курсы на тему „Как можно стать придатком“. – Она хихикнула. – Любой настоящей голубоглазой американке гарантирован диплом».
Гретхен выбежала из комнаты в коридор. Рудольф не стал ее удерживать. Он стоял в нерешительности посреди комнаты с молотком в руках, не спуская глаз со своей захмелевшей жены.
Дверь лифта открывалась прямо в квартиру, и Гретхен пришлось в прихожей подождать лифт. Когда перед ней открылась дверь, она услышала за спиной последние, по-детски жалостливые произнесенные Джин слова: «Люди почему-то всегда забирают у меня молотки!»
Вернувшись к себе в отель «Алгонкин», она позвонила в гостиницу Эванса, но в его номере никто не отвечал. Она попросила телефонистку передать ему, что миссис Берк на уик-энд не уехала и весь вечер будет у себя в номере. Потом приняла горячую ванну, переоделась и спустилась в ресторан отеля, где поужинала.
Рудольф позвонил ей на следующее утро. Она была одна. Эванс ей так и не позвонил. Рудольф сообщил, что после ее ухода Джин легла спать, а когда проснулась, ей было ужасно стыдно, и она сильно раскаивается в своем безобразном поведении. Сейчас она в полном порядке, и они все же собираются ехать в Уитби и ждут Гретхен у себя в квартире.
– Может, все же лучше вам провести вдвоем этот день? – спросила Гретхен.
– Напротив, нам гораздо лучше, когда мы не одни, – убеждал ее Рудольф. – Ты оставила у нас свой чемоданчик. Так что знай, ты его не потеряла!
– Я помню, – ответила Гретхен. – К десяти буду у вас.
Одеваясь, она с недоумением размышляла о вечерней сцене, вспоминала такое же вызывающее, странное, неистовое поведение Джин при других обстоятельствах. Теперь все становилось ясным. До сих пор она не делилась с Рудольфом своими подозрениями, потому что не так часто виделась с Джин. Но теперь не могло быть никаких сомнений: Джин – алкоголичка. Интересно, догадывается ли об этом сам Рудольф? Если да, то что он собирается предпринять?
Без четверти десять звонка от Эванса все не было.
Гретхен спустилась на лифте вниз, вышла на залитую солнцем Сорок четвертую улицу – стройная, высокая женщина с красивыми ногами, мягкими черными волосами, с белой кожей, в твидовом костюме и блузке-джерси, готовая провести уик-энд в приятной загородной местности. Лишь значок на лацкане пиджака «Запретим атомную бомбу!», который она носила как брошку, свидетельствовал, что в Америке далеко не все так благополучно, как кажется этим солнечным весенним утром 1966 года.
Все обломки фотоаппаратов и осколки линз были убраны из гостиной, когда Гретхен вошла в квартиру. Рудольф с Джин слушали по радиоприемнику фортепьянный концерт Моцарта. Рудольф казался спокойным, невозмутимым, а Джин была бледна и руки ее немного дрожали. Она подошла к Гретхен и поцеловала ее в щеку, сказав «хелло». По-видимому, она пришла в себя после вчерашнего вечера.
Бросив на Гретхен быстрый взгляд, в котором, как той показалось, мелькнула просьба о снисхождении, она своим обычным низким голосом, с непринужденными жизнерадостными нотками, сказала:
– Гретхен, ты выглядишь просто потрясающе в этом костюме. Ну-ка скажи, где можно достать такой значок? Его цвет оттеняет цвет моих глаз.
– Да, она права, – подхватил Рудольф. – Думаю, что он произведет фурор, когда в следующий раз мы поедем в Вашингтон! – сказал он ласково и, почувствовав облегчение, засмеялся.
Джин держала его за руку, словно ребенок на прогулке с отцом. Так, держась за руки, они спустились вниз, чтобы подождать там механика из гаража, который должен был пригнать их автомобиль. Каштановые волосы Джин, теперь чистые и блестящие, она заколола на затылке бантом-бабочкой, на ней была рубашка с короткими рукавами. Красивые, прямые, уже загоревшие стройные ноги были без чулок. Как всегда, ей нельзя было дать больше восемнадцати.
Когда они ждали машину, Рудольф сказал Гретхен:
– Я позвонил своей секретарше, попросил ее найти Билли и сообщить ему, что мы ждем его на ланч у нас дома.
– Спасибо тебе, Руди, – ответила Гретхен.
Она так давно не видела Билли и надеялась, что при их встрече она сумеет быстрее преодолеть неловкость, если рядом будут родные.
Механик наконец подогнал машину, обе женщины устроились на переднем сиденье рядом с Рудольфом. Он включил радиоприемник. Моцарт, этот беззаботный, весенний Моцарт сопровождал их в пути до самого Бронкса.
Они мчались по шоссе мимо кустарников кизила, мимо цветущих тюльпанов, размеченных белой краской спортивных площадок, на которых взрослые и дети играли в баскетбол. Моцарт уступил микрофон Лессеру1, потом запел Рей Болджер2, запел вдохновенно, неподражаемо: «Я крошку Эми полюбил, а разлюбить не смог», и Джин подпевала своим низким, приятным голосом. Все они прекрасно помнили, какое удовольствие он им доставил в своем мюзикле. Когда они въезжали в Уитби и окрашенные первыми сумерками лилии сворачивали в саду свои лепестки, то безобразный вечер, который предшествовал этому, ушел в прошлое, будто его никогда и не было. Будто.
Инид, которой уже исполнилось два годика, ждала их. Она подбежала к матери, и та, подхватив ее на руки, прижала к груди. Они обнимались и целовались снова и снова, не выпуская друг друга из объятий. Рудольф, с чемоданчиком Гретхен в руках, проводил ее по лестнице в комнату для гостей. В ней было чисто, и она вся сверкала от множества цветов.
Рудольф, поставив чемоданчик, сказал:
– Думаю, здесь ты найдешь все, что нужно.
– Руди, – тихо сказала Гретхен. – Давай обойдемся сегодня без выпивки!
– Это почему же? – удивленно спросил он.
– Не стоит соблазнять Джин. Даже если она сама не хочет пить, то, глядя на других…
– Ах вон оно что, – отмахнулся от нее Рудольф. – Нечего беспокоиться по этому поводу. Просто вчера вечером она была сильно расстроена…
– Нет, Руди, она алкоголичка, – мягко сказала Гретхен.
– Не преувеличивай, – небрежно ответил он. – На тебя это не похоже. Иногда она позволяет себе лишнее, только и всего. Как ты и я.
– Нет, не так, как ты или я, – стояла на своем Гретхен. – Ей нельзя ни капли спиртного. Даже глотка пива. И ей нужно постоянно держаться как можно дальше от пьющих людей. Руди, поверь, я это хорошо знаю. В Голливуде полно таких женщин. На начальной стадии они такие, как она сейчас. Но потом все переходит в другую, ужасную стадию, они доходят до ручки, а она к спиртному очень восприимчива. Ты должен оградить ее от этого, защитить.
– Никто не может меня упрекнуть в том, что я ее не оберегаю, – в голосе его зазвучали гневные нотки.
– Руди, прошу тебя, спрячь все бутылки в доме под замок, – сказала она.
– Успокойся, – ответил раздраженно Рудольф. – Здесь тебе не Голливуд.
Внизу зазвонил телефон. Оттуда раздался голос Джин:
– Гретхен, это Билли. Спускайся сюда!
– Прошу тебя, прислушайся к моим словам! – сказала Гретхен.
– Ступай, поговори с сыном! – холодно ответил он.
По телефону Билли говорил как взрослый.
– Привет, мать. Как чудесно, что ты приехала! – Он начал называть ее мать, когда на сцене появился Эванс. До этого для него она была всегда мамочкой. Тогда ей казалось, что это звучит слишком по-детски для юноши его возраста, но сейчас, слушая его по телефону, она хотела более всего услышать прежнее «мамочка». – Послушай, мне ужасно жаль, – продолжал Билли. – Но тебе придется извиниться за меня перед Рудольфом. Он пригласил меня на ланч, но в час у нас должна состояться игра в бейсбол, а я в команде – питчер, так что прошу перенести нашу встречу на другой раз.
– Хорошо, я извинюсь за тебя перед Рудольфом, – пообещала Гретхен. – Когда приедешь?
– Ну, трудно сказать. – Билли, казалось, в самом деле был в замешательстве. – Дело в том, что после игры должна состояться грандиозная вечеринка с пивом в одном из домов и…
– Где вы играете? – спросила Гретхен. – Я приду, посмотрю, на что ты способен. Можем увидеться в перерыве.
– По-моему, ты расстроилась.
– Ничего я не расстроилась, напрасно ты так говоришь. Где вы играете?
– В восточной части университетского городка, там полно спортивных площадок, – сказал Билли. – Ты легко найдешь!
– Пока, Билли! – сказала Гретхен и повесила трубку.
Она вернулась в гостиную. Джин, сидя на кушетке, укачивала маленькую Инид. Малышка о чем-то ворковала. Рудольф смешивал напитки, готовя коктейль «дайкири».
– Мой сын извиняется, – заявила Гретхен. – У него неотложные дела, и он будет занят весь день. На ланч не придет.
– Очень жаль, – сказал Рудольф.
Он на секунду плотно сжал губы, потом приготовил коктейль для себя и Гретхен. Джин, занятая с ребенком, сказала, что пить не будет.
После ланча Гретхен, сев в машину Руди, поехала в университетский городок. Она бывала и раньше в Уитби, но сейчас ее поразила спокойная, неброская сельская красота этого места со старинными уютными домами, высокими дубами и вязами, беспорядочно разбросанными на покрытых зеленой травой лужайках, усеянными гравием петляющими дорожками.
Была суббота, на территории городка осталось очень мало студентов, и он, казалось, дремал в солнечной безмятежной неподвижности, как в трансе. Это чудное место просто создано для того, чтобы вспоминать о нем, воскрешать его для грядущей ностальгии, подумала она. Если университет – это место, где готовят молодых людей для вступления в жизнь, то всех этих задумчивых лужаек, просторных холлов и аудиторий будет не хватать им в их «взрослой» жизни. Жизнь, с которой придется столкнуться выпускникам Уитби в последней трети двадцатого столетия, будет, конечно, совершенно другой, не такой, как сейчас.
На студенческих площадках проходили три игры в бейсбол. Самой вялой, в которой половину игроков составляли девушки, оказалась та, где выступал ее Билли. Одна девушка, сидя на траве, читала книгу и поднимала голову, только когда кто-то из команды кричал ей, тогда она поднималась и бежала за мячом. Игра, должно быть, уже шла какое-то время, и когда Гретхен подошла к линии первой базы, то между игроком на первой базе и его противниками завязался оживленный спор по поводу правильности счета: девятнадцать: шестнадцать или восемнадцать: пятнадцать. Было очевидно, если бы Билли не пришел на игру, его отсутствия никто бы и не заметил.
В голубых с бахромой джинсах с выцветшими пятнами, в серой рубашке с открытым воротником, Билли был питчером. Он мягко перебрасывал мяч девочкам, но довольно резко бросал его своим сверстникам. Билли сразу ее не заметил, и Гретхен с интересом наблюдала за ним: высокий, лениво и грациозно передвигающийся на площадке парень с длинными волосами, падающими на лоб, – улучшенная копия Вилли Эбботта: то же чувственное, неудовлетворенное лицо с широким, высоким лбом, глубоко посаженные, еще более темные, чем у отца, глаза, более длинный нос с широкими ноздрями, белоснежные, свойственные юности зубы. Когда он улыбался, на правой щеке появлялась, нарушая симметрию лица, одна ямочка.
Если бы только его характер соответствовал его лицу, подумала Гретхен, глядя, как сын мягко отбрасывал мяч хорошенькой, полнощекой девушке, которая, бросившись за ним, промахнулась, не поймала, громко закричав в притворном отчаянии:
– Нет, я абсолютно безнадежна!
Только после третьего иннинга Билли наконец увидел Гретхен, стоявшую позади первой базы. Он подошел к ней и поздоровался:
– Привет, мать! – Поцеловал ее в щеку. В его глазах вспыхнули насмешливые искорки, когда он увидел значок на лацкане ее пиджака «Запретим атомную бомбу!». – Я же сказал, что ты легко меня здесь найдешь!
– Надеюсь, я тебе не помешала? – спросила она, понимая, что взяла явно не тот тон, дескать, люби меня – ведь я твоя мать.
– Нет, что ты, конечно нет, – ответил он и крикнул: – Эй, ребята! Кто-нибудь не побросает за меня? Ко мне пришли. Увидимся позже в доме. – Он ее не представил никому из своих друзей. – Может, немного прогуляемся? Я покажу тебе здесь все.
– Рудольф с Джин очень огорчились из-за того, что ты не пришел на ланч, – сказала она, когда они отошли от площадки. Снова взяла неверный тон. Какая жалость!
– На самом деле? – спокойно осведомился Билли. – Мне очень жаль.
– Рудольф говорит, что неоднократно приглашал тебя к себе, но ты так ни разу и не пришел.
– Ну ты же знаешь, как это бывает, – пожал он плечами. – Всегда возникает что-то неожиданное.
– Все же мне было бы приятно, если бы ты наведывался к нему хотя бы изредка.
– Ладно, приду как-нибудь. Обсудим с ним различия между нашими поколениями. Или как в городке у нас все курят травку. Его газета очень подробно освещает эти темы.
– А ты куришь травку?
– Мать, дорогая, да вернись ты, наконец, в двадцатый век.
– Не нужно говорить со мной таким снисходительным тоном, – резко упрекнула она его.
– Какой прекрасный день, – сказал он, – я так долго тебя не видел. К чему нам ссориться? Вот это здание – общежитие, в котором я жил, когда учился на первом курсе.
– В этой игре принимала участие твоя девушка? (Он как-то в письме обмолвился, что неравнодушен к одной девушке из их группы.)
– Нет. На уик-энд сюда приезжали ее родители, и ей пришлось делать вид, будто меня не существует в природе. Ее отец меня не выносит, как, собственно, и я его. Я оказываю на нее дурное, аморальное, развращающее влияние – так утверждает он. Просто какой-то неандерталец.
– Ты можешь сказать хоть одно доброе слово в чей-либо адрес?
– Конечно могу. Например, об Альбере Камю. Но, к сожалению, он умер. Кстати, как там поживает другой мой любимец, Эванс Кинселла?
– Жив-здоров, в отличие от Камю.
– Какая замечательная новость, – воскликнул Билли. – Просто нечто сенсационное!
Если бы Колин не умер, он не вел бы себя так вызывающе, подумала Гретхен. Был бы наверняка другим. Рассеянный, деловой человек садится за руль и врезается в дерево, а последствия этого несчастного случая все расходятся и расходятся, как круги по воде, распространяясь и на другие поколения.
– Ты хоть когда-нибудь приезжаешь в Нью-Йорк?
– Очень редко.
– В следующий раз, когда соберешься, дай мне знать, – сказала она. – Я куплю билеты на какое-нибудь шоу. Привози с собой свою девушку, мне хотелось бы познакомиться с ней.
– В ней нет ничего особенного, – попытался разочаровать ее Билли.
– Все равно, предупреди меня.
– Обязательно.
– Ну а как твоя учеба? – спросила Гретхен.
Билли поморщился.
– Рудольф говорит, что у тебя далеко не все гладко. Он утверждает, что тебя могут отчислить из университета. Это вполне реально.
– Выходит, работа мэра не такая уж напряженная, – сказал Билли, – если он находит время проверять, сколько лекций я прогулял за семестр.
– Пойми, если тебя отчислят из университета, то заберут в армию. Тебе это нужно?
– Наплевать! В армии небось повеселее, чем на некоторых лекциях здесь, в университете.
– А обо мне ты никогда не думаешь? – Опять неверный тон. Абсолютно, классически неверный. Но уже ничего не исправишь. Птичка вылетела – не поймаешь. – Как ты думаешь, что будет со мной, если тебя пошлют воевать во Вьетнам?
– Мужчины воюют, женщины льют слезы, – ответил Билли. – Чем мы с тобой отличаемся от других?
– Ну а ты предпринимаешь что-нибудь, чтобы изменить ситуацию? Чтобы остановить войну, например? Очень многие студенты по всей стране трудятся не покладая рук, день и ночь…
– Придурки, – отрезал Билли. – Только зря тратят время. Война – это слишком заманчивый рэкет для сильных мира сего. Плевать им на то, что делают несколько бьющихся в судорогах молокососов. Если хочешь, я тоже могу нацепить вот такой же значок. Большие дела! Пентагон просто затрясется от страха, узнав, что Билли Эбботт выражает протест против атомной бомбы.
– Билли, – Гретхен остановилась, посмотрела ему прямо в глаза. – Ты вообще чем-нибудь интересуешься?
– Не особенно, – спокойно ответил он. – А что в этом плохого?
– Мне остается только надеяться, что это – только поза. Глупая мальчишеская поза, больше ничего.
– Нет, мать, это не поза, – возразил он. – И я давно уже не мальчик, к твоему сведению. Я взрослый мужчина и считаю, что все вокруг прогнило. На твоем месте я временно вообще забыл бы обо мне. Если тебе трудно платить за мое образование, то можешь не присылать деньги. Если я тебе не нравлюсь, если ты винишь себя за то, что я стал таким, ты, возможно, права, а может быть, и нет. Мне, конечно, жаль, что приходится разговаривать с тобой в таком тоне, но я не хочу быть лицемером. Мне кажется, ты будешь куда счастливее, если перестанешь вообще беспокоиться обо мне, вернешься к моему дорогому дяде Рудольфу и твоему дорогому Эвансу Кинселле, а я вернусь на бейсбольную площадку и продолжу игру. – И он, резко повернувшись, зашагал по тропинке к бейсбольной площадке.
Гретхен смотрела ему вслед, покуда он не превратился в маленькую серо-голубую фигурку вдали, потом и сама медленно, тяжело ступая, поплелась к припаркованному автомобилю Рудольфа.
Больше незачем было оставаться на весь уик-энд в Уитби. После тихого семейного обеда в компании Рудольфа и Джин она села на утренний поезд и возвратилась в Нью-Йорк.
В отеле ее ждала записка от Эванса. Он сообщал, что сегодня вечером не сможет с ней вместе поужинать.
Джонни Хит сидел в самолете, летевшем в Даллас, и рылся в бумагах в своем пухлом портфеле. Рудольф, сидевший рядом, рылся в своем, таком же пухлом. Он должен был вскоре представить на городской совет бюджет на следующий год и, недовольно нахмурившись, листал предварительную смету Счетного департамента. Цены неуклонно росли. Полиции, пожарникам, преподавательскому составу государственных школ, мелким чиновникам – всем им полагалось повышение зарплаты. К тому же у него нешуточную тревогу вызывал рост числа людей, получающих пособия по социальному обеспечению, особенно среди негритянского населения города. В ближайших планах было строительство завода по очистке городских стоков. Все поголовно протестовали против роста налогов, искали всевозможные лазейки, а федеральная финансовая помощь и помощь штата оставались на прежнем уровне. Ну вот, даже на высоте тридцати тысяч футов приходится заниматься финансовыми вопросами, подумал он.
Джонни Хит в кресле рядом тоже занимался финансовыми вопросами, но ему было легче, так как приходилось ломать голову над своими собственными деньгами и капиталом. После смерти отца Брэд Найт перевел свой офис из Тулсы в Даллас, и сейчас они летели в Техас, чтобы поговорить о судьбе своих капиталовложений в его нефтяную компанию «Питер Найт и сын». Такова была главная цель их поездки. Брэд утратил прежнее чутье опытного бизнесмена, и им с Джонни приходилось вкладывать деньги в одну пустую скважину за другой. Да и те нефтяные колодцы, которые вступили в эксплуатацию, то и дело сталкивались с целым рядом катастрофических неприятностей – то в нефти появлялась соленая вода, то обрушивался глинистый сланец, то у геологоразведчиков на пути возникали непредвиденные твердые геологические формации, и для бурения требовались дополнительные затраты. Джонни Хит, проведя свое негласное расследование, пришел к выводу, что Брэд «химичит», дает в отчетах ложную информацию и ворует таким образом у них деньги, и большие деньги, причем занимается этим уже давно. Представленные Джонни Рудольфу цифры показались тому вполне убедительными, но он не торопился принимать против Брэда какие-либо меры, пока все не выяснит с ним при разговоре с глазу на глаз. Разве мог человек, которого он так давно знал, оказаться такой свиньей? Просто невероятно, даже несмотря на Вирджинию Калдервуд.
Самолет приземлился, но в аэропорту Брэда не было. Он не пришел их встретить. Вместо себя он прислал своего помощника – крупного, высокого мужчину в соломенной шляпе, в матерчатом пиджаке в полоску, с узким галстуком-шнурком. Он от лица мистера Найта принес им извинения (тот был занят на каких-то важных переговорах, по словам помощника), отвез их в своем «кадиллаке», оснащенном кондиционером, по шоссе, на котором то и дело от адской жары возникали странные миражи, до отеля в центре Далласа, где Брэд снял им номер с гостиной и двумя спальнями.
Отель был новый, и номера были декорированы так, чтобы, по мысли дизайнера, затмить все, что существовало в этой области в эпоху Второй империи1.
На длинном столе у стены выстроилась батарея из шести бутылок бурбона, шести – шотландского виски, шести бутылок джина и водки плюс бутылка вермута, ведерко, набитое кубиками льда, несколько дюжин бутылочек кока-колы, целая корзина лимонов, громадное блюдо с какими-то диковинными фруктами и масса стаканов и стаканчиков разных размеров и конфигурации.
– Пиво и шампанское – в холодильнике, – сказал помощник, – если это вам больше нравится. Вы у нас уважаемые гости мистера Найта.
– Мы завтра улетаем, – сказал Рудольф.
– Мистер Найт распорядился, чтобы я устроил вас с комфортом, джентльмены, – ответил помощник. – Не забывайте, вы находитесь в Техасе!
– Если бы у защитников Аламо1 оказалась под рукой вся эта выпивка, то они держались бы там до сих пор, – сострил Рудольф.
Помощник вежливо засмеялся, сообщив им, что мистер Найт наверняка освободится к пяти часам вечера. Сейчас было только чуть больше трех.
– Не забудьте, – сказал он прощаясь, – если вам что-то понадобится, то немедленно звоните мне в контору.
– Вот она, показуха, – сказал Джонни, обводя рукой апартаменты и длинный стол с горой выпивки.
Рудольф почувствовал легкое раздражение из-за Джонни – вечно он суется со своими подозрениями.
– Мне нужно сделать несколько звонков, – сказал он. – Когда придет Брэд, постучи.
Рудольф вошел в свою спальню, закрыл за собой дверь.
Первым делом он позвонил домой. Он старался звонить Джин хотя бы трижды в день. Рудольф все же внял совету Гретхен и теперь не держал крепких напитков в доме, но ведь в Уитби было полно магазинов, торгующих ими, и еще больше баров. Но сегодня у него не было никаких причин для беспокойства. Джин казалась такой беззаботной, такой веселой. Она везла Инид на детскую вечеринку, первую в ее жизни. Два месяца назад Джин попала в аварию, будучи в нетрезвом состоянии за рулем, а их малышка сидела на заднем сиденье. Машину она разбила вдребезги, но за исключением нескольких пустяковых царапин ни одна из них серьезно не пострадала.
– Ну как там, в Далласе? – спросила она.
– Техасцам, по-видимому, нравится, – ответил Рудольф. – Но для остального человечества он просто невыносим.
– Когда возвращаешься?
– Постараюсь быстрее.
– Давай поторапливайся, – сказала Джин. Он не сказал ей, почему они полетели с Джонни в Техас. Не хотел ее расстраивать, пока до конца не прояснит ситуацию.
Потом позвонил в мэрию и подозвал к телефону своего секретаря, молодого, чуть женственного, никогда не унывающего молодого человека. Сегодня он не был таким безмятежным, как обычно. Утром перед зданием редакции газеты «Сентинел» состоялась шумная студенческая демонстрация из-за опубликованной в нем редакционной статьи в пользу продолжения существования в университете кафедры подготовки офицеров-резервистов. Рудольф сам лично одобрил статью, так как она была написана в умеренном тоне и не призывала к принудительной военной подготовке. По его мнению, на кафедру должны были приходить те студенты, которые хотели связать свое будущее с военной карьерой, и те пылкие патриоты, готовые в любую минуту в случае необходимости выступить на защиту своей страны. Но голос разума, увы, так и не сумел переубедить студентов, заставить их смягчить свою позицию. В окна полетели камни, и пришлось вызывать полицию. Секретарь сообщил, что ему звонил президент университета Дорлэкер, он был в дурном настроении и возмущался, говорил дословно следующее: «Если он мэр, то почему его нет на рабочем месте?» Рудольф не хотел раскрывать перед секретарем характер своей деловой поездки. В его офисе, оказывается, побывал шеф местной полиции Оттман, он был сильно удручен случившимся.
– Возникли серьезные, очень серьезные осложнения, – сказал он. – Мэру лучше побыстрее вернуться. Уже дважды звонили из главного полицейского управления в Олбани. Состоялась еще шумная демонстрация чернокожих, они вручили петицию, что-то насчет плавательного бассейна.
– Ладно, достаточно, Уолтер, – устало прервал его Рудольф.
Положив трубку, он лег на голубое, шелковое, скользкое покрывало. Он, как мэр города, получал десять тысяч долларов в год, но отдавал все эти деньги на нужды благотворительности. Бескорыстное служение обществу – ничего не поделаешь.
Он встал, получив постыдное удовольствие от оставленных на покрывале грязных следов от своих ботинок, и вошел в гостиную. Джонни, сидя за громадным письменным столом, в жилетке, изучал разложенные бумаги.
– Этот сукин сын неплохо нас нагрел – в этом не может быть никаких сомнений, – сказал он.
– Оставь все это на потом, – посоветовал Рудольф. – Сейчас я слишком занят, разыгрывая роль преданного слуги народа, приносящего в жертву всего себя. – Плеснув в стакан со льдом кока-колы, он подошел к окну, посмотрел на Даллас. Город сверкал на жарком солнце, устремляясь вверх со дна бесплодной долины бессмысленным вулканическим извержением металла, смешанного со стеклом, – последствие какого-то космического катаклизма.
Рудольф вернулся в спальню, назвал телефонистке номер телефона шефа полиции в Уитби. Ожидая звонка, принялся разглядывать себя в зеркале. Да, он действительно похож на утомленного человека, которому нужен отдых. Интересно, когда у него произойдет первый сердечный приступ? По статистике, в Америке инфаркты случаются только у бизнесменов – он где-то читал об этом. Но теоретически он уже давно покончил с бизнесом. Профессора живут долго, почти вечно, как и большинство генералов, – об этом он тоже где-то читал.
Судя по голосу Оттмана в трубке, тот пребывал в скорбном настроении. Но он всегда был таким. Свое ремесло – борьба с преступностью – судя по всему, он считал унизительным. Бейли, бывший шеф полиции, которого Рудольф посадил за решетку, всегда казался таким добродушным, веселым, счастливым человеком, и Рудольф жалел о том, что его пришлось посадить. Честному человеку трудно избежать приступов меланхолии.
– Мы разворошили осиное гнездо, господин мэр, – печально сказал Оттман. – Офицер Слаттери сегодня в восемь тридцать утра поймал первокурсника в Уитби. Он курил марихуану. Подумать только – в восемь тридцать утра! (Оттман, человек семейный, строго придерживался распорядка дня, и утренние часы для него были святы.) Обыскав его, полицейский обнаружил при нем унцию с лишним наркотика. Перед тем как отправить его в тюрьму, он долго с парнем беседовал. Нарушитель признался, что в общежитии, по крайней мере, пятьдесят его сверстников курят гашиш и марихуану. Если мы там произведем обыск, то найдем никак не меньше фунта зелья. У парня есть адвокат, и к вечеру его придется отпустить под залог. Но этот адвокат уже наверняка растрепался кому-нибудь о случившемся, и что теперь прикажете делать нам? Позже мне позвонил президент Дорлэкер и посоветовал больше никогда не показываться в студенческом городке. За кого же он в таком случае меня принимает? Университет Уитби – это вам не Гавана и не Буэнос-Айрес, клянусь богом, и он находится в черте города, а закон везде закон, клянусь богом.
Да, неплохой денек я выбрал для поездки в Даллас, подумал Рудольф.
– Шеф, подождите минутку, дайте подумать.
– Если я не смогу появляться на территории университета, господин мэр, – решительно заявил начальник полиции, – то можете принять мою отставку хоть сейчас.
Уж эти честные служаки, подумал Рудольф. Когда-нибудь он сам попробует марихуану и посмотрит, из-за чего весь этот шум. Может, именно это нужно Джин?
– Между прочим, адвокат задержанного – это и адвокат Леона Гаррисона, – сообщил ему Оттман. – Он уже побывал у меня, интересовался, что мы намерены в этой связи предпринять. Говорит, что нужно срочно созвать чрезвычайное совещание совета попечителей университета.
– Ладно, шеф, – примирительно сказал Рудольф. – Позвоните Дорлэкеру и скажите, что переговорили со мной и я распорядился провести обыск в общежитии сегодня в восемь вечера. Разрешение на обыск получите у судьи Сатерли. Только пусть ваши парни оставят свои дубинки дома. Мне не нужны ничьи увечья. Все, конечно, в городе вскоре узнают об этом, и может быть, у пацанов хватит ума, чтобы выбросить всю эту дрянь до нашего обыска в общежитии.
– Вы не знаете этих современных ребят, – печально сказал Оттман. – Им не хватает здравого смысла подтереть себе задницу!
Рудольф назвал ему номер своего телефона в отеле и велел перезвонить вечером, как только будет завершен обыск у студентов. Положив трубку, он допил коку. В самолете их накормили какой-то ужасной дрянью, и теперь он чувствовал сильную изжогу. К тому же, по своей глупости, он опрокинул пару коктейлей «манхэттен», которые стюардесса любезно поставила на его поднос. Почему-то он всегда, находясь в воздухе, пил «манхэттен». И никогда этого не делал на земле. Интересно, почему? Не кроется ли в этом тайный смысл?
Зазвонил телефон. Ему показалось, что это телефон в спальне Джонни. Подождал немного – пусть тот возьмет трубку. Но оказалось, звонил его телефон. Он поднял трубку.
– Алло!
– Руди? – он узнал голос Гретхен.
– Да, это я.
С того момента, когда она сказала, что Джин алкоголичка, в их отношениях явно наступило охлаждение. Гретхен оказалась права, но от этого охлаждение лишь усиливалось.
– Я позвонила тебе домой, – ответила Джин. Она сказала, где ты. Надеюсь, я тебя не побеспокоила? – Гретхен сама казалась чем-то озабоченной.
– Нет, нет, – солгал Рудольф. – Я тут бездельничаю на этом знаменитом курорте – Далласе на водах. Откуда звонишь?
– Из Лос-Анджелеса. Не стала бы тебе звонить, но я сейчас просто с ума схожу.
Она выбрала подходящее время и место, чтобы сходить с ума, подумал он.
– Что стряслось? – спросил Рудольф.
– Это все из-за Билли. Ты знал, что месяц назад он бросил университет?
– Нет, – признался Рудольф. – Ты же знаешь, что он никогда не нашептывает мне на ухо свои секреты.
– Он сейчас в Нью-Йорке, живет с какой-то девицей…
– Гретхен, дорогая, – пытался урезонить ее Рудольф. – В Нью-Йорке не меньше полумиллиона юношей возраста твоего Билли живут с какой-нибудь девушкой. Радуйся, что не с мальчиком.
– Но дело не в этом, – сказала Гретхен. – Его призывают в армию, ведь он уже больше не студент.
– Ну, может, это и к лучшему, – предположил Рудольф. – Армия за пару лет может сделать из него настоящего мужчину.
– У тебя же самого маленькая дочь, – с горечью сказала Гретхен. – Как ты можешь так разговаривать со мной? У меня только один сын. Не думаю, что, если ему прострелят голову, он станет настоящим мужчиной.
– Успокойся, Гретхен, это не значит, что раз парня призывают, то через два месяца его автоматически убьют. А сколько парней дослуживают весь срок и возвращаются домой без единой царапины.
– Именно поэтому я и звоню тебе, – продолжала Гретхен. – Я прошу тебя сделать все, чтобы он действительно вернулся домой без единой царапины.
– Да что я могу?
– Ты знаешь многих в Вашингтоне.
– Но никто, поверь, не сможет освободить призывника от воинской службы, если он бросил университет и если у него отличное состояние здоровья. Никто, даже люди из Вашингтона.
– Ну, я не столь уверена в этом, – возразила Гретхен, – по крайней мере, если судить по тому, что я слышала или читала. Я не прошу тебя отмазать Билли от службы в армии.
– В таком случае, о чем же ты меня просишь?
– Постарайся использовать свои связи, чтобы Билли, если его заберут, не послали во Вьетнам.
Рудольф тяжело вздохнул. Все дело в том, что он в самом деле знал кое-кого из влиятельных людей в Вашингтоне, которые могли бы это сделать и которые, вероятно, это сделали бы, попроси он их о таком одолжении. Но он больше всего на свете презирал эту мелочную закулисную дипломатию с целью добиться каких-то привилегий. Такие происки подрывали его незыблемые нравственные устои, ставили под сомнение истинную причину его вступления на ниву служения обществу. Другое дело – мир бизнеса.
В мире бизнеса всегда можно обратиться к кому-то из влиятельных лиц, попросить найти доходное местечко для своего племянника или кузена. Все это вполне нормально. Все зависело от того, скольким вы были обязаны такому человеку, что ожидаете получить от него в будущем, и вообще, нравится ли он вам. Да, в таком случае можно помочь племяннику или кузену и сделать это не моргнув глазом, без зазрения совести. Но использовать власть, чтобы отвести от сына сестры угрозу гибели, власть, которой ты добился с помощью голосов твоих избирателей, людей, которым ты обещал служить верой и правдой и представлять их интересы, неукоснительно соблюдая закон, нет, это – совершенно другое. Ведь тысячи других парней, таких же как Билли, такого же возраста, забирают в армию, и они могут быть убиты, а он, Рудольф, активно этому содействует и молча одобряет.
– Гретхен, – сказал он, повышая голос, чтобы не мешало гудение в трубке, – может быть, тебе поискать иной способ…
– Кроме тебя, есть только один человек, который может мне помочь, – сказала Гретхен, закипая от гнева. – Это брат Колина Берка. Он – генерал, служит в ВВС. Но он сейчас во Вьетнаме. Я уверена, что он вывернулся бы наизнанку, только бы Билли никогда не услышал ни одного боевого выстрела.
– Да не кричи ты, – сказал Рудольф, отстраняя от уха трубку. – Я тебя отлично слышу.
– Послушай, что я тебе скажу. – Теперь она уже не кричала, а орала, словно у нее началась истерика. – Если ты отказываешься мне помочь, то я приеду в Нью-Йорк и заберу с собой Билли. Мы с ним уедем либо в Канаду, либо в Швецию. И я растрезвоню повсюду, почему так поступаю.
– Боже, Гретхен, опомнись, – пытался успокоить ее Рудольф. – Что с тобой? Что у тебя, климакс?
Он слышал, как она швырнула трубку на том конце провода. Медленно поднявшись, он подошел к окну, снова обвел взглядом Даллас. Город не менялся – смотри на него хоть из спальни, хоть из салона.
Семья, подумал он. Сам не зная почему, он всегда пытался защитить свою семью. Он помогал отцу у печей, доставлял клиентам выпечку, поддерживал мать до самой смерти. Занимался темными делишками с детективами, ему пришлось вынести эту ужасную сцену с Вилли Эбботтом, это он помог Гретхен добиться развода с ним, он завязал дружеские отношения с ее вторым мужем. Сделал большие деньги для Тома, чтобы тот мог покончить со своей дикой жизнью, к которой его принудили жизненные обстоятельства. Прилетел с другого края континента на похороны Колина Берка, чтобы поддержать семью. Взял на себя всю тяжесть ответственности, когда решил забрать этого насмешника, неблагодарного Билли, из школы, где ему приходилось несладко; он устроил его в университет Уитби, хотя по его оценкам в аттестате зрелости ему была прямая дорога в техническое училище. Он разыскал Тома в гостинице «Эгейская» ради матери, все разузнал о Западной Пятьдесят третьей улице, вернул долг Тома Шульцу, заплатил адвокату, чтобы Том нашел своего сына и развелся с этой проституткой…
Он не ждал от них благодарности, горько размышлял Рудольф. Он делал все не ради благодарности, а ради того, чтобы быть всегда честным с самим собой. Он сознавал свои обязательства перед собой и перед другими, и если бы он их не выполнял, то не смог бы спокойно жить.
Но как выполнить эти обязательства до конца, если они постоянно множатся? Это и было проблемой.
Он снова подошел к телефону, заказал разговор с Гретхен в Лос-Анджелесе. Услышав в трубке ее голос, он сказал:
– Ладно, Гретхен. По пути домой я остановлюсь в Вашингтоне, посмотрю, что мне удастся сделать для тебя. Прошу только об одном – не нужно так волноваться.
– Спасибо тебе, Руди, – тихо ответила она. – Я знала, что ты позвонишь и поможешь.
Брэд, как и говорил его помощник, пришел в отель в пять тридцать. От техасского жаркого солнца и техасских крепких напитков рожа его стала еще краснее. Он явно отяжелел, расширился в объеме. На нем был темный летний костюм в полоску, мятая голубая рубашка с большими жемчужными запонками.
– Простите, что не смог встретить вас в аэропорту, – начал он с порога. – Надеюсь, мой помощник сделал для вас все, что нужно, – он плеснул в стакан на кубики со льдом бурбона и, весь сияя, смотрел на своих друзей. – Ну, давно было пора, ребята, нанести мне визит, приехать сюда, на юг, собственными глазами увидеть, откуда к вам текут денежки. Мы сейчас вводим в эксплуатацию новую скважину, и может быть, завтра я найму самолет и мы слетаем туда, посмотрим, как идут дела. А в субботу сходим на бейсбольный матч. Места лучшие. Прямо посреди трибуны, напротив пятидесятиярдовой линии. Самая главная игра сезона. Техас против Оклахомы. Там будут безумно орать тридцать тысяч блаженных пьяниц. Жаль, что в городе нет Вирджинии, чтобы поприветствовать вас лично. Она будет просто безутешна, когда узнает, что вы были здесь и уехали, не дождавшись ее. Но она сейчас на севере, гостит у папочки. Насколько я знаю, он нездоров. Остается надеяться, что ничего серьезного. Мне действительно нравится эта старая развалина…
Довольно трудно было вынести все это сразу – несдержанное, показное гостеприимство и отчаянный напор южного многословия.
– Уймись, Брэд, прошу тебя, – сказал Рудольф. – Во-первых, нам хорошо известно, почему здесь нет Вирджинии. И мы знаем, что она не гостит у папочки, как ты пытаешься это представить.
Две недели назад к нему в офис зашел Калдервуд и сообщил, что Вирджиния уехала от Брэда навсегда, так как он подцепил какую-то актрисульку в Голливуде и теперь трижды в неделю летает к ней из Далласа. К тому же у него были большие финансовые неприятности. После визита старика Рудольф и начал подозревать неладное, он позвонил Джонни.
– Пардон, – сказал Брэд, потягивая виски. – Не понимаю, о чем ты толкуешь. Я только что разговаривал с женой по телефону, и она сказала, что ее можно ожидать здесь со дня на день и…
– Ты не разговаривал с женой, и она сюда никогда больше не приедет, Брэд, – сказал Рудольф. – И ты отлично об этом знаешь.
– Как и о многом другом, – вмешался в разговор Джонни. Он стоял между Брэдом и дверью, словно опасаясь, как бы тот внезапно не убежал. – И мы тоже знаем.
– Боже, – настороженно произнес Брэд, – если бы вы не были моими друзьями, которых я знаю всю жизнь, то я бы сказал, клянусь, что вы проявляете по отношению ко мне враждебность. – Несмотря на кондиционер в номере, он весь вспотел, рубашка его покрылась темными влажными пятнами. Его короткие, толстые пальцы дрожали, когда он брал ими кусочки льда.
– Давай начистоту, Брэд, – сказал Джонни.
– Ну…– засмеялся Брэд, точнее, пытался рассмеяться. – Может, я и позволял себе кое-какие вольности по отношению к жене время от времени. Но ты же меня знаешь, Руди. У меня нет той силы характера, что у тебя, и я не в силах преодолеть соблазн, когда передо мной мелькает круглая, обтянутая штанишками женская попка. Но Вирджиния все воспринимает слишком серьезно, делает из мухи слона. Она…
– Нас не интересуешь ни ты, ни Вирджиния, – сказал Джонни. – Нас интересует только одно – куда подевались наши деньги.
– Но ведь вы каждый месяц получали финансовый отчет, – ответил Брэд.
– Да, получали, – подтвердил Джонни.
– В последнее время, правда, нам чуть не везет. – Брэд вытирал пот с лица большим льняным носовым платком с вышитой монограммой. – Как говорил мой папочка, да благословит Господь его душу, по поводу нефтяного бизнеса: не зная броду, не суйся в воду.
– Мы тут провели кое-какие проверки, – монотонно продолжал Джонни, – и пришли к выводу, что в прошлом году ты украл у каждого из нас по семьдесят тысяч долларов.
– Вы, ребята, должно быть, шутите, – сказал Брэд. Лицо у него побагровело, на нем застыла улыбка, словно припаянная навечно утюгом к его красной, туго натянутой коже над влажным, пропитанным потом воротником рубашки. – Вы что, шутите, ребята, да? Ничего себе, шутка! О боже, сто сорок тысяч долларов!
– Брэд, – предостерегающе начал Рудольф.
– Ладно, вы, конечно, не шутите. – Брэд тяжело опустился на цветастую кушетку, грузный, уставший, сразу помрачневший человек, с покатыми плечами, контрастируя с яркими тонами самой лучшей мебели в самых лучших апартаментах в самом лучшем отеле Далласа, штат Техас.
– Ладно, я расскажу вам, как все случилось.
А все случилось вот как: Брэд встретил юную звезду по имени Сандра Дилсон. Это произошло год назад, когда он уехал в Голливуд в поисках новых инвесторов для своего бизнеса. «Милая, невинная девушка», – проговорил Брэд. Он отчаянно влюбился. Но она долго не позволяла ему дотронуться до нее даже пальцем. Чтобы произвести на нее должное впечатление, он стал покупать ей драгоценные украшения.
– Вы себе даже представить не можете, сколько дерут здесь, в этом городе, за камушки, просто ужас! – возмущался Брэд. – Как будто здесь все печатают деньги. – И чтобы произвести на нее еще большее впечатление, он зачастил на скачки, где делал умопомрачительные ставки. – Сказать по правде, – продолжал он, – эта девушка носит на себе драгоценностей на сумму четыреста тысяч долларов, и я за все заплатил сполна. Но в постели с ней, – откровенничал он дальше, – я испытывал такие мгновения, что ни капли не жалею об этом. Я люблю ее, я потерял из-за нее голову – и горжусь этим, и я готов ответить за все возможные последствия.
Для того чтобы раздобыть деньги, Брэд начал подделывать свои ежемесячные доклады. Он выдавал за перспективные тощие месторождения, «бурил» скважины, которые давным-давно были вычерпаны до дна и заброшены много лет тому назад, завышал в десять, а то и в пятнадцать раз стоимость используемого нефтяного оборудования.
Вместе с ним в сговор вступил главный бухгалтер, и Брэд щедро платил ему, чтобы тот держал язык за зубами. К нему поступали тревожные запросы и от других инвесторов, но ему каким-то образом удавалось от них отбиваться.
– Сколько у тебя в данный момент инвесторов, принимающих участие в твоем бизнесе? – спросил Джонни.
– Пятьдесят два.
– Пятьдесят два идиота, – с горечью заметил Джонни.
– Я никогда ничем подобным прежде не занимался, – сказал Брэд как ни в чем не бывало. – У меня безупречная деловая репутация в Оклахоме и здесь, в Техасе. Спросите любого. Люди мне доверяли всегда, и у них были все основания для этого.
– Ты сядешь в тюрьму, Брэд, – холодно бросил Рудольф.
– Нет, ты этого не сделаешь, я же твой старый друг Брэд, который сидел с тобой на одной скамье до дня нашего выпуска. Неужели ты пойдешь на такое, Руди?
– Непременно, – огорчил его Рудольф.
– Погодите, погодите, – перебил их Джонни. – Пока рано говорить о тюрьме. Нас больше должно сейчас интересовать другое – каким образом можем мы вернуть свои деньги, прежде чем сажать этого идиота за решетку!
– Ну это другое дело. Со мной нужно разговаривать разумно.
– Какие у тебя в данный момент активы? – спросил Джонни.
– Вот это другой разговор, – повторил Брэд. – Вот теперь мы говорим по-деловому. Я пока чист. Еще пользуюсь кредитом.
– Как только ты выйдешь из этой комнаты, Брэд, – сказал Рудольф, – тебе не дадут ни в одном банке на территории всей страны и десяти центов в кредит. Уж об этом я позабочусь, будь спокоен. – Пусть знает, что он ему противен. Зачем скрывать?
– Джонни. – Брэд с мольбой в глазах повернулся к Джонни. – Но это же месть. Поговори с ним, Джонни. Я понимаю, что он на меня немного обижен, но быть настолько мстительным…
– Я спросил тебя о твоих активах, – продолжал настаивать Джонни.
– Ну, если судить по отчетности, – уныло ответил Брэд, – то картина не очень оптимистичная…– Он ухмыльнулся, не теряя надежды на то, что сможет выкрутиться. – Но мне удалось кое-что скопить. Как говорят, на черный день. Деньги лежат на депозитах, в маленьких сейфах в разных банках. Конечно, их не хватит, чтобы рассчитаться сполна, но вам, ребята, могу вернуть большую часть.
– Это случайно не деньги Вирджинии? – спросил Рудольф.
– Деньги Вирджинии! Куда хватил! – презрительно фыркнул Брэд. – Этот прижимистый старик давал деньги с такими условиями, что на них я не смог бы купить себе хот-дог, если бы подыхал с голоду в грязной канаве.
– Он оказался куда умнее нас, – сказал Рудольф.
– Боже, Рудольф, – взмолился Брэд. – Сколько можно говорить одно и то же? Мне и так не по себе.
– И сколько у тебя наличными? – спросил Джонни.
– Ты ведь понимаешь, Джонни, – ответил Брэд. – Об этих деньгах нет сведений ни в одном из финансовых отчетов компании.
– Я все понимаю, – ответил Джонни. – Сколько?
– Около ста тысяч, – ответил Брэд. – Могу выплатить каждому из вас по пятьдесят тысяч под расписку. И лично гарантировать, что остальное выплачу позже.
– Когда? – бесцеремонно спросил Рудольф напрямую.
– Ну, мы сейчас бурим кое-какие скважины…– Рудольф по его голосу сразу понял, что он лжет. – Потом могу съездить к Сандре, объяснить ей сложившуюся ситуацию. Скажу, что я сейчас в дерьме, попрошу вернуть мне кое-какие из подаренных ей драгоценностей.
Рудольф недоверчиво покачал головой:
– И ты в самом деле считаешь, что она вернет?
– Она – очень милая девочка, Руди. Как-нибудь я тебя с ней познакомлю.
– Послушай, Брэд, ради бога, да стань ты наконец взрослым человеком, – резко оборвал его Рудольф.
– Подожди здесь, – сказал Брэду Джонни. – Нам нужно переговорить с Руди наедине.
Джонни нарочито медленно взял со стола бумаги, над которыми работал, и пошел к двери спальни Рудольфа.
– Послушайте, ребята, не станете возражать, если я налью себе немного?
Рудольф последовал за Джонни, и тот закрыл за ними дверь спальни.
– Нужно принимать решение, – сказал он. – Если он не врет и у него на самом деле есть сто тысяч или около этого, можно забрать у него деньги и таким образом сократить наши потери. Выходит по нескольку десятков тысяч долларов на нос, плюс-минус несколько баксов. Если мы их не возьмем, то придется сообщить обо всем кредиторам и, вероятно, провести его через процедуру банкротства. И, может быть, возбудить против него судебный процесс. Все кредиторы в таком случае получат либо по равной доле, либо пропорционально их капиталовложениям и фактической задолженности Брэда каждому из кредиторов.
– Имеет ли он право заплатить нам и не заплатить другим?
– Но ведь он пока еще не банкрот, – ответил Джонни. – Думаю, этот вопрос не может возникнуть в суде.
– Делать нечего, – сказал Рудольф. – Пусть эти сто тысяч пойдут в общий котел. Сегодня же вечером мы отберем у него ключи от его сейфов, чтобы он не снял без нас деньги и не улизнул.
Джонни вздохнул.
– Я знал, что услышу от тебя эти слова, – сказал он с подначкой, – ты же у нас рыцарь…
– Если он мошенник, – сказал Рудольф, – то я не собираюсь сам прибегать к мошенничеству, чтобы сократить свои потери, как ты выразился.
– Я сказал только, что этот вопрос, вероятно, не всплывет в суде, – напомнил Джонни.
– Как нехорошо, – сказал Рудольф. – Только этого мне не хватало!
Джонни вопросительно посмотрел на Рудольфа:
– А что ты скажешь, если я подойду к нему и скажу: «О'кей, я беру свою половину, а на остальное мне наплевать»?
– Я сообщу о твоем поступке на встрече кредиторов, – ровным, спокойным тоном ответил Рудольф, – подам на тебя в суд и потребую возмещения нанесенного ущерба.
– Сдаюсь, дорогой, – миролюбиво сказал Джонни. – Ну что можно противопоставить честному политику?
Они вошли к Брэду в гостиную. Тот стоял у окна со стаканом в руке, лучшие билеты на самую лучшую игру сезона лежали у него в бумажнике, и глядел на свой любимый город Даллас. Джонни сказал ему, какое решение они приняли. Он молча кивнул, хотя так до конца всего и не понял.
– И завтра, имей в виду, ты должен быть здесь ровно в девять, – сказал Рудольф. – До открытия банков. Мы пойдем с тобой, посмотрим на сейфы, о которых ты рассказал, и сами позаботимся о твоих деньгах. Выпишем тебе расписку для отчетности. Если опоздаешь хотя бы на минуту, я немедленно позвоню в полицию и выдвину против тебя обвинение в мошенничестве.
– Руди…– жалостливо произнес Брэд.
– И если хочешь сохранить свои модные, дорогие жемчужные запонки, – продолжал Рудольф, – то лучше спрячь их подальше, потому что в конце месяца местный шериф явится к тебе, чтобы описать все твое имущество, включая и вот эту красивую с оборками рубашку, что на тебе, чтобы вырученными за все деньгами расплатиться за твои долги.
– Вы, ребята, – упавшим голосом начал Брэд. – Вы, ребята, и понятия не имеете, что такое оказаться в моей шкуре. Оба вы богачи – у вас богатые жены, у них миллионы, у вас есть все, что нужно, и будет все, что пожелаете. Вы и не представляете, каково сейчас мне.
– Не надрывай нам сердце, – грубо сказал Рудольф.
Его еще никто в жизни так не раздражал и не злил, как этот Брэд. Он с трудом сдерживался, чтобы не наброситься и не придушить его своими руками.
– Будь здесь, в этом номере, ровно в девять.
– Ладно, буду, – пообещал Брэд. – Вы, конечно, не согласитесь поужинать со мной…
– Убирайся отсюда, пока я тебя не убил, – прорычал Рудольф.
Брэд подошел к двери.
– Ну, – сказал он, обернувшись, – желаю вам приятно провести время в Далласе. Это очень большой город. И не забывайте, – он жестом указал на комнаты, на выпивку на длинном столе. – Все это – за мой счет.
И он вышел.
У Рудольфа утром не было времени, чтобы позвонить домой. Брэд пришел ровно в девять, как ему приказали, со связкой ключей от сейфов в разных банках Далласа, глаза у него были такими красными, словно он провел бессонную ночь. Оттман вечером не позвонил. Рудольф с Джонни поужинали в отеле, на случай, если он все же позвонит. Рудольф принял его молчание как знак того, что в университетском городке Уитби все обошлось и что страхи шефа полиции оказались явно преувеличенными.
Рудольф с Джонни и Брэдом, плетущимся позади них, словно на буксире, зашли в контору одного адвоката, знакомого Джонни. Он оформил доверенность на имя Джонни, дающую тому право действовать в качестве полноправного представителя Рудольфа. Джонни оставался на несколько дней в Далласе, чтобы разгрести всю эту кучу дерьма.
Потом в сопровождении клерка-свидетеля из адвокатской конторы они ходили от одного банка к другому, наблюдая за тем, как Брэд, уже без своих жемчужных запонок, открывал свои сейфы и вытаскивал оттуда аккуратно сложенные пачки денег. Все четверо старательно пересчитывали купюры, после чего клерк выписывал доверенность, которую подписывали Рудольф и Джонни, подтверждая своими подписями, что они получили указанную сумму от Брэда, и ставили даты. После того как клерк заверял эту бумажку, они поднимались из хранилища в операционный зал банка и там оформляли общий вклад на свои имена – Рудольфа Джордаха и Джонни Хита. Всякие изъятия денежных средств с этого счета теперь могут производиться, только если на денежном документе будут стоять обе их подписи. Всю эту процедуру Рудольф с Джонни разработали во всех деталях ночью, полностью отдавая себе отчет, что все сделки с Брэдфордом Найтом теперь требуют самого тщательного контроля.
После того как был вскрыт последний сейф, общая сумма достигла девяноста трех тысяч долларов. Брэд, таким образом, оказался довольно точным в своих подсчетах того, что отложил, как он выразился, на черный день. Ни Джонни, ни Рудольф не поинтересовались, откуда эти деньги. Пусть это выясняют другие.
После визита к адвокату и походов по далласским банкам, на которые ушло почти все утро, Рудольфу пришлось поторопиться, чтобы не опоздать на самолет, вылетавший из Далласа в Вашингтон ровно в полдень. Выбегая из своих апартаментов с чемоданом и небольшим портфелем, он бросил прощальный взгляд на батарею бутылок на столе. Открыты были лишь бутылочка кока-колы, которую выпил он, и бутылка бурбона, из которой наливал себе Брэд.
Брэд предложил отвезти его в аэропорт на своей машине.
– Сегодня утром, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – у меня еще есть «кадиллак». Так что могу им пользоваться.
Но Рудольф отказался и взял такси. Садясь в машину, он попросил Джонни позвонить ему в офис и предупредить секретаря, что сегодня вечером он домой не приедет, остановится на одну ночь в Вашингтоне, в отеле «Мейфлауэр».
В самолете он отказался как от ланча, так и от двух «манхэттенов», положенных пассажирам первого класса. Достав из портфеля смету с предварительными оценками Счетного управления, он углубился в работу, но никак не мог сконцентрировать свое внимание на цифрах перед ним. Он все еще думал о Брэде, об этом обреченном, заклейменном ими банкроте, с висящим у него над головой как дамоклов меч приговором и тюремным сроком. Разориться, и из-за чего? Из-за какой-то голливудской шлюхи, сумевшей выкачать из него деньги. Просто тошнит от всего этого. Он любит ее, уверяет Брэд, она этого достойна. Ах, эта любовь, пятый всадник Апокалипсиса. По крайней мере, здесь, в Техасе. Просто невозможно ассоциировать Брэда с такими высокими чувствами, как любовь. Этот человек рожден для салунов и борделей, Рудольф всегда был в этом уверен, но оказалось, что тот способен полюбить. Может, он знал об этом и прежде, только не хотел признаваться в этом самому себе. Может быть, отказ верить в то, что Брэд способен на любовь, объясняется его снисходительным отношением к нему? Ведь он сам любит Джин, но готов ли он разориться ради нее? Ответ, конечно, может быть только отрицательным. Неужели он не способен на такое чувство, как этот слюнявый, исходящий потом человек в мятой рубашке? И не было ли и его вины в том, что его другу пришлось пережить этот ужасный, унизительный день и впереди у него будет еще немало таких и даже более ужасных. Когда он стоял на крыльце загородного клуба рядом с Калдервудом в день свадьбы Брэда, хладнокровно лишая его всех шансов на беспечное будущее, не готовил ли он подсознательно такую горькую судьбу для Брэда? Когда он из чувства вины стал вкладывать свои деньги в бизнес Брэда, не предвидел ли он, что тот отомстит ему за все единственным доступным Брэду способом – мошенничеством? А разве он сам не хотел, чтобы такое случилось, чтобы, наконец, избавиться навсегда от Брэда, отомстить ему за то, что тот ему не поверил, когда Рудольф рассказал все о Вирджинии? Более того, что еще неприятнее, если бы он не преодолел соблазн, уступил домогательствам Вирджинии и переспал с ней, то она не вышла бы за Брэда замуж и не увезла бы его далеко, за пределы опеки над ним его друга? Ведь он все эти годы опекал Брэда, защищал его, в этом не может быть никаких сомнений. Вначале он позвал его на Восток, предложив ему работу, с которой гораздо успешнее справились бы десятки других кандидатов, потом старательно обучал его своему делу (значительно переплачивая ему в ходе учебного процесса), чтобы в мозгу у Брэда вызрела идея о возможности получения в качестве награды за свои старания высокого поста в фирме после ухода Рудольфа. Когда, с точки зрения морали, можно опекать своего друга? Может, вообще никогда?
Проще было бы направить в Даллас Джонни Хита одного, пусть он сам уладил бы там все их дела. Джонни ведь тоже друг Брэда, он был у него шафером на свадьбе, но их не связывали такие близкие отношения, какие были у Брэда с Рудольфом. Конечно, отвечать за свои поступки перед Рудольфом, глядя ему в глаза, Брэду было гораздо труднее и болезненнее. А Рудольф ведь мог запросто сослаться на свою загруженность и отправить в Даллас одного Джонни. Он думал об этом, но потом отбросил эту мысль. Нет, он не будет трусом. Он совершил эту поездку, чтобы сохранить уважение к себе самому. На самом же деле речь шла о тщеславии. Может, постоянно сопутствовавший ему успех притупил его чувства, сделал его самодовольным лицемером?
Когда будет вынесено окончательное решение о банкротстве Брэда, решил Рудольф, он назначит ему пенсию. Пять тысяч долларов в год. Он будет ему их выплачивать тайно, чтобы об этом не пронюхали ни его кредиторы, ни правительство. Достаточно ли этих денег, в которых Брэд будет отчаянно нуждаться и волей-неволей будет вынужден их принять от него, чтобы забыть об унижении, которому он подвергся от друга, повернувшегося к нему спиной в самую трудную минуту его жизни?
Загорелась надпись «Застегните привязные ремни!». Они шли на посадку. Рудольф, засунув в портфель бумаги, вздохнул и щелкнул пряжкой ремня.
В отеле «Мейфлауэр» его ждала записка от секретаря с просьбой срочно позвонить ему в Уитби.
Он поднялся в свой номер, в котором ему никто не навязывал спиртного, позвонил в контору. Дважды линия оказалась занятой, и он уже хотел было бросить всю эту нудную затею и, вместо офиса, связаться с сенатором, который мог помочь ему отмазать Билли от армии, чтобы он был жив-здоров и не оказался бы во Вьетнаме. О таких вещах, конечно, по телефону не говорят, и он хотел пригласить сенатора на ланч на следующий день, после встречи он рассчитывал успеть на самолет, вылетающий в полдень в Нью-Йорк.
С третьей попытки его все же соединили с секретарем.
– Мне ужасно жаль, господин мэр, но, боюсь, вам нужно немедленно прилететь. – Голос у Уолтера был как у утомленного бессонной ночью человека. – После того как я ушел домой, начался настоящий ад, но я узнал об этом только утром, хотел поскорее связаться с вами, но никак не мог.
– Что случилось? Что там произошло? – нетерпеливо перебил его Рудольф.
– Здесь у нас такая неразбериха, что, боюсь, не смогу вам изложить все по порядку, вразумительно рассказать обо всех событиях, – говорил Уолтер. – Когда вчера вечером Оттман попытался проникнуть в общежитие, студенты забаррикадировали вход и не пустили туда полицейских. Президент Дорлэкер пытался заставить Оттмана увести от здания своих людей, но тот наотрез отказался. Они предприняли еще одну попытку войти в здание, но студенты стали швырять в них чем попало. Оттману попали камнем в глаз, говорят, ничего серьезного, но его все равно отправили в больницу, и в результате полицейские отказались от штурма, по крайней мере вчера вечером. Тем временем другие студенты организовали массовый марш протеста, и, боюсь, сейчас они все собрались перед вашим домом. Я недавно там побывал и должен с сожалением доложить, что лужайка перед домом в ужасном состоянии. Миссис Джордах держится только на успокоительном и…
– Расскажешь об остальном, когда вернусь, – перебил его Рудольф. – Вылетаю на первом же самолете рейсом из Вашингтона.
– Я этого ожидал, – сказал Уолтер, – и взял на себя смелость отправить Скэнлона на автомобиле за вами. Он будет ждать вас в аэропорту Ла Гуардия.
Рудольф, схватив чемодан с портфелем, поспешил вниз и выписался из отеля. Военная карьера Билли Эбботта на некоторое время побудет в состоянии неопределенности.
Скэнлон, толстый, грузный мужчина, всегда сопел при разговоре. Он все еще числился в полиции, но ему было под шестьдесят, и он готовился к своей отставке. Он страдал ревматизмом и воспринял как акт милосердия свое назначение на должность шофера к Рудольфу. Чтобы всем преподать наглядный урок экономии городской казны, Рудольф продал автомобиль прежнего мэра, собственность города, и теперь ездил только на своем собственном.
– Если бы мне пришлось начинать все сначала, – громко сопя, говорил Скэнлон, – то никогда не подписал бы контракт с полицией в городе, где так много этих проклятых студентов или ниггеров, клянусь богом!
– Скэнлон, прошу вас, поосторожнее, – упрекнул его Рудольф.
Он пытался с первого дня исправить словарь своего водителя. Но все попытки оказались бесполезными. Он сидел на переднем сиденье со старым полицейским, который ехал ужасно медленно и выводил Рудольфа из себя. С ума сойти можно! Но Рудольф не мог сам сесть за руль – старик мог обидеться.
– Сэр, я прав, – не унимался Скэнлон. – Они настоящие дикари, звери. У них не больше уважения к закону, чем у стаи хищных гиен. Ну а что касается полиции, то они просто смеются над нами. Мне неудобно вмешиваться в ваши дела, господин мэр, но на вашем месте я немедленно обратился бы к губернатору штата с просьбой прислать войска.
– Не надо с этим торопиться, – сказал Рудольф.
– Помяните мои слова, – продолжал Скэнлон. – Все к этому идет. Вы только посмотрите, что они натворили в Нью-Йорке и в Калифорнии.
– Мы с вами не в Нью-Йорке и не в Калифорнии, – сказал Рудольф.
– У нас здесь полно студентов и ниггеров, – упрямо гнул свое Скэнлон. – Если бы вы только увидели собственными глазами, что они вытворяли у вашего дома, то не стали бы возражать.
– Я слышал об этом, – ответил Рудольф. – Они вытоптали всю лужайку перед домом, набезобразничали в саду.
– Они натворили куда больше, – сказал Скэнлон. – Я там сам, правда, не был, но там был Руберти, он мне все рассказал. – Руберти был тоже полицейским. – Грех даже упомянуть о том, что они делали, сказал мне Руберти. Так и сказал – грех вспоминать. Они требовали вас, распевали похабные песенки, молодые девушки изъяснялись на самом грязном, самом непристойном языке. Потом вырвали с корнем все деревья в вашем саду, а когда миссис Джордах отворила дверь…
– Неужели она открыла дверь? – в ужасе спросил Рудольф. – Для чего она это сделала?
– Ну, они стали бросать в ваш дом чем попало. Кусками дерна, грязью, пивными банками, и орали словно безумные: «Пусть выходит этот сукин сын, мать его так!» Это они про вас, господин мэр. Мне даже стыдно повторять при вас эти слова. Там находились только Руберти и Цимерманн, остальные полицейские были в студенческом городке. Ну и что эти двое могли сделать с улюлюкающими, орущими дикарями, которых там собралось не меньше трехсот? Так вот, как я сказал, миссис Джин отворила дверь и заорала на них.
– О боже! – вздохнул Рудольф.
– Я вам правду говорю, ее может подтвердить вам потом любой, – рассказывал Скэнлон. – Когда миссис Джордах открыла дверь, все увидели, что она сильно пьяна и, хуже того, – абсолютно голая.
Рудольф смотрел прямо перед собой на красные хвостовые огни впереди идущих машин, на яркие фары автомобилей, мчащихся им навстречу по другой стороне шоссе.
– Там оказался какой-то фотограф из студенческой газеты, – продолжал Скэнлон. – Он сделал несколько снимков со вспышкой. Руберти кинулся за ним, но остальные пацаны взяли его в «коробочку», и тот улизнул. Не знаю, право, для чего им понадобились такие фотографии, но они у них есть, это ясно.
Рудольф попросил Скэнлона ехать прямо к университету. Главный административный корпус был ярко освещен юпитерами, и повсюду из открытых окон выглядывали студенты. Они выбрасывали наружу тысячи разных бумаг, орали на выстроившихся в линию полицейских, оцепивших здание. Полицейских было совсем мало, что внушало большую тревогу, но в руках у них теперь были дубинки. Когда они подъехали к автомобилю Оттмана, припаркованному под деревом, Рудольф сразу увидел, для чего им понадобилась фотография его обнаженной жены. Увеличенная до громадных размеров, она теперь свисала из окна на втором этаже.
В свете прожекторов громадное изображение стройного, совершенного, без малейшего изъяна тела Джин, с ее полной грудью, с угрожающе сжатыми кулаками и безумным лицом, свешивалось, как потешное знамя, над входом в корпус, прямо над высеченными на камне словами: «Познай истину, – и она сделает тебя свободным».
Рудольф вышел из машины, несколько студентов, торчавших в проемах окон, узнав его, приветствовали диким свистом и улюлюканьем победителей. Кто-то из них, перегнувшись через подоконник, неистово размахивал фотографией голой Джин, и казалось, что она исполняет какой-то непристойный танец.
Оттман стоял у своего полицейского автомобиля, с толстой марлевой повязкой на глазу, из-за которой его фуражка съехала на затылок. Только у шестерых полицейских на головах были шлемы. Рудольф вспомнил, что это он сам не подписал заявку Оттмана на еще две дюжины шлемов полгода назад, так как ему казалось, что это лишние расходы.
– Ваш секретарь сообщил, что вы возвращаетесь, – сказал Оттман без всякой преамбулы. – Поэтому мы не стали прибегать ни к каким насильственным мерам до вашего приезда. Они в шесть вечера захватили Дорлэкера и еще двух профессоров и заперли где-то в здании.
Рудольф кивал, разглядывая административный корпус. В окне на первом этаже он увидал Квентина Макговерна. Он уже был аспирантом и даже получил работу ассистента на кафедре химии. Он насмешливо улыбался, глядя на происходящее. Рудольф был уверен, что Квентин его заметил, и чувствовал, что его наглая ухмылка предназначалась лично ему, Рудольфу.
– Что бы сегодня ни произошло, Оттман, – сказал Рудольф, обращаясь к шефу полиции, – я приказываю вам арестовать вон того чернокожего в третьем окне слева на первом этаже. Его фамилия – Макговерн, и если вам не удастся задержать его здесь, арестуйте дома.
Оттман кивнул.
– Они хотят поговорить с вами, сэр. Они хотят, чтобы вы пришли туда к ним и обсудили возникшую ситуацию.
Рудольф энергично закачал головой.
– Я ничего не намерен обсуждать с ними. – Он не собирался вступать с ними в переговоры под фотографией обнаженной жены. – Ступайте и очистите здание.
– Легко сказать, – ответил Оттман. – Я уже трижды был у них и приказывал очистить здание. Они только смеются над нами.
– По-моему, я сказал – очистить корпус. – Рудольф чувствовал, как им овладевает ярость, но пытался сохранить хладнокровие. Он знал, что делает.
– Каким образом? – спросил Оттман.
– У вас есть оружие.
– Надеюсь, вы не имеете в виду огнестрельное оружие? – недоверчиво спросил Оттман. – Насколько мне известно, все студенты не вооружены.
Рудольф колебался, не зная, как поступить.
– Нет, – наконец вымолвил он, – огонь открывать не нужно. Но у вас есть дубинки и слезоточивый газ.
– Но, может, лучше подождать, пока они все устанут и им это надоест? – спросил Оттман. Он выглядел гораздо более усталым, чем все эти студенты в здании. – И если обстановка не улучшится, то вызвать войска?
– Нет, я не желаю, чтобы вы стояли здесь и ждали.
Оттман понимал, что Рудольфу нужно в первую очередь, хотя тот и не сказал об этом ни слова. Ему нужно было убрать как можно скорее эту неприличную фотографию Джин.
– Прикажите своим людям начать с гранат со слезоточивым газом.
– Господин мэр, – возразил Оттман. – Вам придется отдать этот приказ в письменном виде. И поставить под ним свою подпись.
Оттман протянул ему блокнот, и Рудольф, положив его на крыло автомобиля шефа полиции, написал приказ, стараясь, чтобы почерк его был ясным и разборчивым. Он, поставив под приказом подпись, вернул блокнот Оттману, а тот, оторвав верхний листок с написанным и аккуратно сложив его, сунул в карман рубашки. Застегнул карман на пуговичку и только после этого направился к пикету из ожидающих распоряжений тридцати полицейских, чтобы передать им приказ мэра. Он переходил от одного к другому по шеренге, и полицейские начали натягивать противогазы.
Шеренга полицейских медленно двинулась вперед по лужайке к главному корпусу, и в свете ярко горящих прожекторов их тени четко вырисовывались на яркой зеленой траве. Их линия была изломанной и неуверенно извивалась, словно раненая змея, которая не хотела никого кусать, а лишь искала надежное место, чтобы укрыться от своих мучителей. Первая граната полетела через окно первого этажа и разорвалась. Оттуда донесся чей-то крик. В окна полетели другие гранаты, и торчавшие в них лица студентов тут же исчезли, а полицейские, помогая друг другу, стали карабкаться вверх и через окна проникать в здание.
Полицейских было, конечно, мало, и некого было послать к черному ходу, через который убежало большинство мятежных студентов. Едкий запах слезоточивого газа чувствовался уже там, где стоял Рудольф, глядя вверх на все еще висевшую в окне фотографию обнаженной жены. Наконец в окне появился полицейский и, сорвав фотографию, унес ее с собой.
Вся операция закончилась очень быстро. Было произведено около двадцати арестов. У троих студентов шла кровь из головы от полученных ран, а одного полицейские под руки вывели из корпуса. Он крепко прижимал ладони к глазам. Один полицейский сказал, что тот ослеп, но это, скорее всего, временное явление. Среди арестованных Макговерна не было.
Из здания вышел Дорлэкер с двумя профессорами, глаза у них слезились. Рудольф подошел к ним.
– Ну, с вами все в порядке? – спросил он.
Дорлэкер прищурился, чтобы получше увидеть, кто к ним обращается.
– Я не желаю с вами разговаривать, Джордах, – сказал он. – Завтра я сделаю заявление для прессы, и вы узнаете, что я о вас думаю, из своей собственной газеты.
Он сел в чью-то машину и уехал.
– Пойдемте, – обратился Рудольф к Скэнлону. – Отвезите меня домой.
Они отъезжали все дальше от студенческого городка, а машины «скорой помощи», завывая сиренами, неслись им навстречу. Позади них маячил школьный автобус с арестованными студентами.
– Скэнлон, – сказал Рудольф, – с сегодняшнего вечера я уже не мэр этого города. Как вы думаете?
Скэнлон долго молчал, лишь болезненно морщился, глядя на дорогу, да сипел, как старик, когда нужно было делать поворот.
– Да, мистер Джордах, – наконец вымолвил он. – Боюсь, вы уже больше не мэр…
В этот раз в аэропорту Кеннеди его никто не встречал. Он был в черных очках, шел неуверенно, словно на ощупь. Он не сообщил Рудольфу о своем приезде, зная от Гретхен, что у того и без него, его полуслепого брата, хлопот полон рот. Однажды зимой, в Антибе, когда он работал на палубе своей яхты, лопнувший линь хлестко ударил его по лицу, и уже на следующий день у него началось головокружение и стало двоиться перед глазами. Томас не подавал вида, убеждал всех, что все в порядке, не хотел зря волновать Кейт с Уэсли. Он написал Гудхарту письмо с просьбой порекомендовать ему какого-нибудь хорошего окулиста и, получив от него ответ, сообщил Кейт, что едет в Нью-Йорк для окончательного оформления развода. Кейт очень хотелось выйти за него замуж, и он ее понимал. Она забеременела, и ребенок должен был появиться на свет в октябре, а сейчас была уже середина апреля.
Она заставила его купить себе новый костюм, и теперь Томас мог без всякого стеснения предстать перед любым адвокатом или швейцаром фешенебельного отеля. Правда, сам он предпочитал пиджак горохового цвета, доставшийся ему от умершего здоровяка-норвежца, который все еще был в приличном виде, и ему не хотелось зря сорить деньгами.
До них в порту приземлился самолет, на котором возвращались лыжники с какого-то курорта, и весь зал ожидания был заставлен их багажом и лыжами. Ярко одетые мужчины и женщины громко разговаривали, смеялись, многие из них были не совсем трезвы. Он разыскивал свой чемодан, стараясь подавить в себе антиамериканские чувства.
Он взял такси, хотя это, конечно, было дорогое удовольствие. Но в противном случае ему пришлось бы долго ждать автобуса, потом толкаться всю дорогу в нем от аэропорта до Нью-Йорка, потом таскать чемодан по улице в поисках такси.
– Отель «Парамаунт», – сказал он водителю и, устало откинувшись на спинку заднего сиденья, закрыл глаза.
Оформив документы, он поднялся в свой маленький темный номер и сразу позвонил врачу. Он мог бы поехать к нему на прием немедленно, но медсестра сказала, что доктор будет только завтра, после одиннадцати. Что делать? Раздевшись, он лег в кровать. Было только шесть часов по нью-йоркскому времени, но в Ницце, из которой он прилетел сейчас, одиннадцать. Все тело ныло, он чувствовал себя усталым, как будто провел без сна двое суток.
– У вас частичное отслоение сетчатки, – сказал ему врач. Он долго и тщательно обследовал его глаза, и эта процедура оказалась довольно болезненной. – Боюсь, придется показать вас хирургу.
Томас кивнул. Ну вот, грозит еще одна травма.
– Сколько будет стоить операция? – спросил он. – Видите ли, я – работяга и не могу платить по расценкам, принятым на Парк-авеню.
– Я вас понимаю, – ответил доктор. – Я постараюсь объяснить доктору Халлиуэлу. Ваш телефон есть у медсестры?
– Да, есть.
– Она позвонит, скажет, когда нужно будет явиться в больницу. Я передам вас в хорошие руки. – Он улыбнулся, стараясь вселить в Томаса уверенность. У него были большие, ясные глаза, никаких швов, никаких повреждений сетчатки.
Через три недели Томас выписался. Лицо у него было изможденное, бледное, врачи предупредили его, что он длительное время должен избегать резких движений, сильного напряжения. Том за эти три недели потерял фунтов пятнадцать, и теперь воротничок рубашки свободно ерзал по шее, а костюм висел на нем, как на вешалке.
Но зато предметы вокруг утратили свое двойное изображение, и при повороте голова больше не кружилась.
За все пришлось выложить более двенадцати сотен баксов, но операция стоила того.
Он снова поселился в отеле «Парамаунт» и позвонил Рудольфу.
Тот сам подошел к телефону.
– Руди, – спросил Томас, – ну как поживаешь?
– Кто это?
– Это я, Том.
– Том! Где ты?
– Здесь, в Нью-Йорке. В отеле «Парамаунт». Может, встретимся?
– Конечно. – Чувствовалось, что Рудольф на самом деле рад его звонку. – Приезжай ко мне немедленно.
Перед входом в подъезд дома Рудольфа его остановил швейцар, плевать ему было, новый на нем костюм или старый. Когда он назвал свое имя, швейцар нажал кнопку домофона.
– Мистер Джордах, к вам пришел мистер Джордах.
Томас слышал, как брат сказал:
– Прошу вас, пусть поднимается.
По мраморному полу вестибюля он прошел к лифту.
Несмотря на надежную защиту, его все же достали, подумал Том о брате с сожалением.
Дверь лифта открылась. Перед ним в коридоре стоял Рудольф.
– Боже, неужели это ты, Том? – воскликнул он, пожимая ему руку. – Как я обрадовался, услышав твой голос.
Сделав шаг назад, он критически осмотрел Тома с головы до ног.
– Что с тобой? – спросил он. – У тебя такой вид, словно ты долго болел.
Томас хотел было ответить, что он сам выглядит нисколько не лучше, но сдержался.
– Все расскажу, – сказал Том, – если дашь что-нибудь выпить.
Врач предупредил также, чтобы он не очень налегал на спиртное.
Рудольф проводил его в гостиную, где все было точно так, как в прошлый раз, – так же удобно, так же просторно, – место, предназначенное для приятных семейных событий, а не для бед и неудач.
– Виски? – спросил его Рудольф.
Томас кивнул. Руди налил один стаканчик для него, второй – для себя. Он был в костюме, рубашке с галстуком, как будто находился в своем офисе. Томас наблюдал, как он вынимал бутылки из бара, как маленьким серебряным молоточком колол в ведерке лед. С тех пор как Томас видел его в последний раз, брат явно постарел, вокруг глаз и на лбу залегли глубокие морщины. Да и движения стали какие-то другие – неуверенные, замедленные. Он долго не мог найти открывалку для бутылки с содовой. Потом колебался, не зная, сколько долить содовой в каждый стакан.
– Садись, садись, – приговаривал он. – Рассказывай, какими судьбами оказался здесь, в Нью-Йорке? Давно ли приехал?
– Около трех недель назад. – Взяв свой стакан, он сел на деревянный стул.
– Почему же не позвонил? – спросил Рудольф, явно огорченный и даже обиженный.
– Пришлось лечь в больницу на операцию, – объяснил Томас. – На глазах. Когда я болею, то предпочитаю одиночество.
– Знаю, – сказал Рудольф, усаживаясь на стул напротив.
– Ну, сейчас, слава богу, все в порядке, – сказал Том. – Нужно какое-то время, чтобы все это пережить, вот и все. Ну, будем здоровы! – Том поднял свой стакан.
Он всегда произносил этот тост, когда пил с Пинки Кимболлом и Кейт.
– Будем! – эхом отозвался Рудольф. Он в упор посмотрел на брата. – Да, Том, ты теперь уже не похож на боксера.
– А ты – на мэра, – ответил Томас и тут же пожалел об этих обидных словах.
Но Рудольф лишь рассмеялся:
– Гретхен сказала, что написала тебе обо всем. Да, мне чуть не повезло!
– Она написала, что ты продал свой дом в Уитби, – сказал Томас.
– Какой смысл было там оставаться? – Рудольф задумчиво гонял кубики льда в стакане. – Мы там, в Уитби, достаточно пожили. Инид сейчас гуляет с няней в парке. Они вернутся через несколько минут. Можешь ее увидеть. А как твой мальчик?
– Отлично, – сказал Томас. – Ты бы послушал, как он тараторит по-французски! Он управляется со всем на борту гораздо лучше меня. И теперь никто не заставляет его маршировать на плацу.
– Как я рад, что все обошлось, – сказал Рудольф. Казалось, он говорит искренне. – Сын Гретхен, Билли, служит в Брюсселе в штаб-квартире НАТО.
– Знаю, она мне писала. Она говорит, что это ты все устроил.
– Да, это одно из последних официальных моих благодеяний, когда я находился в должности. Можно даже сказать – полуофициальных. – У него появилась новая манера разговаривать, как будто он постоянно избегает делать категоричные громкие заявления.
– Мне очень жаль, что все так произошло, Руди, – признался Томас. Впервые в жизни он пожалел брата.
Рудольф пожал плечами:
– Все могло быть куда хуже, этого студента могли и убить. А он только ослеп.
– Чем ты собираешься теперь заниматься?
– Ну, найду чем – не бездельничать же. Хотя, конечно, в Нью-Йорке широкое поле деятельности для праздного джентльмена. Когда вернется Джин, возможно, поедем с ней путешествовать. Может быть, навестим тебя.
– Где она?
– В одном заведении, на севере штата, – ответил Рудольф, громче позвякивая кубиками льда в стакане. – Это клиника для тех, кто хочет немного «просохнуть». Они там добились поразительных результатов в лечении пациентов. Джин там уже второй раз. После первого раза не брала ни капли в рот целых полгода. Мне не разрешают ее навещать – все это идиотские выдумки врачей, – но я слышал от владельца клиники, что она молодец, лечение идет ей на пользу.
Сделав глоток, он закашлялся. Виски попало не в то горло. Когда приступ кашля прошел, он сказал, улыбнувшись:
– Может, и мне стоит немного полечиться… Ну а теперь, когда с глазами все в порядке, что ты собираешься делать? Какие у тебя планы?
– Прежде всего, получить развод, – ответил Томас. – И я думал, что ты мне поможешь и на сей раз.
– Тот адвокат, к которому я тебя посылал, говорил, что никаких проблем с этим не возникнет. Нужно было тогда все и завершить.
– У меня тогда не было времени, – сказал Томас. – Нужно было скорее увезти из страны Уэсли. И приехал я в Нью-Йорк еще по одной причине. Я не хочу, чтобы Уэсли узнал что-то о моем разводе. Зачем ему знать, что его мать – проститутка? Но даже если я добьюсь развода здесь, в Нью-Йорке, придется потратить на это уйму времени. Придется долго болтаться здесь без дела, пропустить большую часть курортного сезона, а это мне не по карману. Мне нужно окончательно все оформить до октября.
– Почему?
– Ну… я живу с одной женщиной. Она – англичанка. Замечательная девушка. И она должна родить в октябре.
– Понятно, – протянул Рудольф. – Поздравляю! Племя Джордахов разрастается. Может быть, неплохо впрыснуть в него немного английской крови? Что тебе нужно от меня?
– Я не хочу разговаривать с Терезой, – ответил Томас. – Если я ее увижу, то не могу поручиться за себя, это точно. Даже сейчас. Не мог бы ты сам поговорить с ней или попросить кого-нибудь сделать это за тебя? Уговорить ее поехать в Рено или в какое другое место…
Рудольф осторожно поставил стакан и сказал:
– Конечно, я буду рад тебе помочь. – У двери послышалась возня. – Да, это Инид. Иди к нам, детка! – крикнул он.
Инид вбежала вприпрыжку в комнату в своем красном пальтишке. Увидев незнакомого человека рядом с отцом, она резко остановилась. Рудольф, обняв ее, поднял на руки и поцеловал.
– Ну-ка, поздоровайся со своим дядей Томасом, – сказал он. – Он живет на большой-пребольшой лодке.
Через три дня Томасу позвонил Рудольф и пригласил его на ланч в бар «Пи-Джей Мориарти» на Третьей авеню. Там была особая, мужская, простая атмосфера, Томас там будет чувствовать себя достаточно уютно и не станет думать, что Рудольф выпендривается.
Когда он вошел в бар, Томас сидел за стойкой, перед ним стоял стакан.
– Ну, все в порядке, – сказал Рудольф, усаживаясь на высокий стул рядом с братом. – Мадам уже на пути в Неваду.
– Ты шутишь, – недоверчиво сказал Томас.
– Я лично отвез ее в аэропорт и даже дождался, когда взлетит самолет.
– Боже, – воскликнул ошарашенный Томас, – да ты настоящий чудотворец.
– В действительности все оказалось не так уж трудно, – продолжал Рудольф.
Он заказал себе мартини, чтобы избавиться от неприятного осадка, оставшегося у него после утреннего разговора с Терезой Джордах.
– Она тоже подумывает о втором браке, – сообщил он ему. – Во всяком случае, так утверждает. – Рудольф, конечно, солгал, но сделал это вполне убедительно. – К тому же она проявила мудрость, по ее словам, она не хочет, чтобы ее честное имя пятнали на разбирательствах в судах Нью-Йорка.
– Она тебя, конечно, выпотрошила? – спросил Томас. Он-то хорошо знал свою жену. – Ты много ей дал?
– Нет, ничего, – снова солгал Рудольф. – Она утверждает, что и сама неплохо зарабатывает и вполне может позволить себе такое путешествие.
– Что-то на нее не похоже, – засомневался Томас.
– Может быть, жизнь ее исправила, – предположил с иронией в голосе Рудольф. Мартини начинал на него действовать.
Он уговаривал эту женщину целых два дня и в конце концов согласился заплатить за ее поездку туда и обратно в первом классе, оплатить ее счет в отеле в Рено за шесть недель проживания плюс еще обязался выплачивать ей по пятьсот долларов в неделю за «простой», как она сама выразилась.
Он заплатил ей половину всей суммы авансом, а остальное пообещал отдать после возвращения, когда она вручит ему свидетельство о расторжении брака.
Они за ланчем как следует подкрепились, выпили две бутылки вина, и Томас, чуть захмелев, теперь все время повторял, как он благодарен Руди за все, что тот для него сделал, и какой он был глупец, что все эти годы понятия не имел, какой отличный парень его брат. Когда принесли коньяк, он заявил:
– Послушай, ты на днях сказал мне, что собираешься отправиться в путешествие, когда твоя жена вернется из клиники. На первые две недели в июле моя яхта в вашем распоряжении. Приезжайте с женой, будете моими гостями, и мы совершим небольшой круиз. И если Гретхен сможет, привози и ее тоже. Я хочу тебя познакомить с Кейт. Боже, если к тому времени все разрешится с разводом, то ты сможешь погулять у меня на свадьбе. Приезжай, Руди, я не приму отказа.
– Все зависит от Джин, – сказал Рудольф. – Как она будет себя чувствовать…
– Ей это только пойдет на пользу. Она не найдет ничего лучше во всем мире, – возбужденно уговаривал его Томас. – Клянусь, на борту не будет ни одной бутылки спиртного. Руди, ты просто должен приехать.
– Ладно, – уступил Рудольф. – Первого июля. Может, нам на самом деле следует уехать на некоторое время из страны.
Томас хотел заплатить за ланч, горячо настаивал на этом.
– Это самое малое, что я могу, – говорил он. – Нужно же отпраздновать такое событие! Мне вернули глаз, и я избавился наконец от своей жены, и все за один месяц!
Мэр был перепоясан широкой лентой. Невеста в васильковом платье совсем не была похожа на беременную женщину. Инид в белых перчаточках держала маму за руку и все время морщила лобик, пытаясь понять, в какие это таинственные игры сейчас играют взрослые и говорят при этом на непонятном ей языке. Томас выглядел таким, как прежде: загорелым, здоровым. Он восстановил потерянный вес, и теперь воротничок рубашки плотно облегал его мощную, мускулистую шею.
Уэсли стоял за спиной отца – высокий, стройный пятнадцатилетний мальчик, с очень загорелым лицом, белокурыми, выгоревшими на средиземноморском жарком солнце волосами. Курточка была ему коротка, и руки далеко высовывались из рукавов.
Все они отлично загорели, потому что целую неделю проплавали по морю и вернулись в Антиб только ради брачной церемонии. Гретхен выглядит просто великолепно, подумал Рудольф, ее черные волосы с блестками седины строго обрамляли ее тонкое, красивое лицо с большими черными глазами. Настоящая королева – благородная и печальная. Подобный «высокий штиль» был вполне в духе бракосочетания.
Только за одну неделю, проведенную здесь, на море, Рудольф помолодел на несколько лет, он выглядел намного лучше, чем когда спускался по трапу самолета в аэропорту Ниццы, и сам хорошо знал об этом. Он внимательно слушал мэра. Тот его развлекал, когда старательно, подробно, со своим роскошным марсельским акцентом, напирая на грассирующее "р", перечислял супружеские обязанности невесты. Джин тоже понимала по-французски, и он с ней то и дело обменивался многозначительными улыбками, поглядывая на красноречивого городского голову. Джин ни разу не выпила после возвращения из клиники и теперь казалась ему такой близкой, такой родной, такой красивой, такой хрупкой в этой большой комнате, заполненной друзьями Томаса с бухты, этими тружениками моря с мужественными, обветренными смуглыми лицами, которые не соответствовали непривычным накрахмаленным воротничкам рубашек с галстуками. В этом уставленном цветами офисе мэра чувствовалась неуловимая аура солнечных морских путешествий, казалось Рудольфу, приятный запах соли и аромат тысяч портов.
Среди всех приглашенных только один Дуайер был печален. Он неловко теребил белую гвоздику в петлице лацкана. Томас рассказал Рудольфу его историю, и вот сейчас, подумал Рудольф, когда его друг так счастлив, а Дуайер далеко нет, он, по-видимому, в эту минуту вспоминает свою девушку из Бостона, которой пожертвовал ради «Клотильды».
Мэр, крепко сбитый мужчина, продолжал умело играть свою роль, и, казалось, что это ему по душе. Он был такой же смуглый, загорелый, как и все матросы вокруг.
Когда я был мэром, думал Рудольф, я очень мало бывал на солнце. Интересно, беспокоят ли этого мэра дети, которые курят травку в общежитиях, и отдает ли он приказы полиции прибегать к бомбам со слезоточивым газом? В Уитби тоже когда-то царила полная идиллия.
Увидев впервые Кейт, Рудольф был сильно разочарован выбором, сделанным его братом. Он всегда был неравнодушен к красивым женщинам, а Кейт с ее смуглым, скромным лицом, коренастым телом, конечно, никак нельзя было назвать красивой в обычном значении этого слова. Она напоминала ему таитянок на полотнах Гогена. В его отношении к женской красоте, конечно, главную роль сыграли такие журналы, как «Вог» и «Харперс базар». Все эти красотки с длинными, стройными ногами на их глянцевых страницах убивают в мужчинах восприятие более простой, примитивной красоты. Да и речь ее, робкая, неотшлифованная, грубоватая, чисто ливерпульская, резала ему ухо с самого начала. Странно, подумал Рудольф, почему американцы, сформировавшие свое представление об англичанах по заезжим актерам, актрисам и писателям, оказались такими снобами в отношении английского просторечия, не замечая точно такого изъяна у своих сограждан.
Но, понаблюдав пару дней за Кейт, за тем, как она обращается с Томом и с его сыном, как она без всякого нытья, без всяких жалоб выполняет черную работу на борту, с какой искренней любовью, без показухи, с каким доверием относится к его брату и Уэсли, он почувствовал стыд за свою первую реакцию в отношении этой девушки.
Да, Том, должно быть, счастливый человек. Рудольф сообщил ему об этом, и тот, конечно, был с ним совершенно согласен.
Речь мэра подходила к концу, новобрачные обменялись обручальными кольцами и поцеловались. Мэр тоже чмокнул невесту, весь сияя, словно он блестяще выполнил необычную, весьма деликатную миссию.
Последний раз Рудольф присутствовал на бракосочетании Брэда Найта с Вирджинией Калдервуд. Эта церемония ему понравилась больше.
Рудольф с Гретхен поставили свои подписи свидетелей в книге регистрации новобрачных. Рудольф, преодолевая колебания, поцеловал невесту. Все вокруг крепко, до онемения, пожимали друг другу руки, и вся процессия вышла на залитую солнцем улицу города, возведенного две тысячи лет назад такими же суровыми, мужественными людьми, как и вот эти, что сопровождали его брата.
В порту в баре «У Феликса» их всех ожидал ланч – шампанское, дыня, традиционная тушеная рыба в белом вине. Аккордеонист весело играл, и все гости произносили торжественные тосты. Мэр – за невесту, Пинки Кимболл – за жениха на своем саутхэмтонском французском, Рудольф – за обоих на таком отличном французском, что все гости вытаращили от удивления глаза и громко зааплодировали ему, когда он закончил. Джин принесла с собой фотоаппарат и все время щелкала им, изводя одну пленку за другой, чтобы достойным образом запечатлеть для истории такое знаменательное торжество. Она впервые делала снимки после того, как молотком разбила все свои фотоаппараты с прочими принадлежностями.
Ланч закончился в четыре часа дня, и все гости, некоторые из них пошатываясь, сопровождали, как на параде, молодую супружескую пару к стоявшей у пирса «Клотильде». На корме их ждал большой ящик, перевязанный красной ленточкой. Свадебный подарок от Рудольфа. Он распорядился доставить его на борт незаметно, когда все находились в мэрии на торжественной церемонии. Он давно отослал его на пароходе из Нью-Йорка на адрес агента Томаса со строгими инструкциями хранить все в тайне до дня их свадьбы.
Томас прочитал бирку.
– Что там? – с удивлением спросил он.
– Открой, узнаешь!
Дуайер пошел за молотком и долотом. Все гости, толпясь у ящика, дружно помогали Томасу вскрывать его. Невеста в привычной, родной атмосфере бесцеремонно щеголяла в лифчике, раздевшись до пояса. Когда ящик открыли, все ахнули. Это была замечательная радарная установка со сканером. Рудольф однажды спросил у мистера Гудхарта, что, по его мнению, сейчас больше всего нужно Томасу на «Клотильде», и тот посоветовал ему приобрести для брата радар.
Томас с торжествующим видом сжимал в руках радар, а все гости дружно аплодировали Рудольфу, как будто он сам изобрел и собрал этот прибор собственными руками.
На глаза Томаса навернулись слезы, чуть пьяные, само собой, и он энергично благодарил Рудольфа за дорогой подарок.
– Боже, радар! – причитал он. – Сколько лет я мечтал о нем!
– Кажется, это достойный свадебный подарок, как считаешь? – спросил его Рудольф. – Теперь ты точно сможешь определять линию горизонта, издалека видеть все препятствия по курсу, чтобы избежать кораблекрушения.
Кейт, его жена-морячка, нежно гладила прибор, словно девочка красивую куклу.
– Такого замечательного свадебного подарка ни у кого не бывало, точно говорю, – не скрывал своей радости Томас.
Они должны были пойти в этот день в Портофино. Оттуда пойдут вдоль берега мимо Монте-Карло, Ментоны, Сан-Ремо, пересекут Генуэзский залив ночью и высадятся на Апеннинский полуостров на следующее утро. Метеосводка была хорошей, и на все это путешествие, по подсчетам Томаса, уйдет не более пятнадцати часов.
Дуайер с Уэсли не позволяли ни Томасу, ни Кейт ничего делать на борту, даже прикасаться к линю. Они усадили их обоих на стульях на корме, как на троне, сами занялись подготовкой к выходу «Клотильды» в открытое море. Когда якорь наконец был поднят и яхта направилась к горизонту, со всех яхт в бухте до них доносились громкие гудки приветствовавших их труб и рожков, а за ними шла рыбацкая шхуна, усыпанная цветами, сопровождая их до самого ограничительного буя. Два рыбака бросали цветы в пенящийся след позади их яхты.
Они вскоре вышли в открытое море и оттуда, покачиваясь на мягких волнах, смотрели через бухту Ангелов на белоснежные высокие башни Ниццы.
– Ах, какое все же это замечательное место для жизни, – воскликнул Рудольф. – Франция!
– Особенно если ты не француз, – уточнил Томас.
Гретхен с Рудольфом сидели на стульях на палубе «Клотильды», в кормовой части, наблюдая за закатом солнца.
Они проходили мимо аэропорта Ниццы и видели, как каждые несколько минут на посадку заходил самолет. Один за другим. Их крылья поблескивали на заходящем солнце, и казалось, что, подлетая к полосе, они едва не касались серебристой поверхности моря. Взлетая, они поднимались над крутой горой Монако, с востока все еще озаренной яркими солнечными лучами. Как все же приятно идти со скоростью десять узлов и наблюдать, как другие суда развивают только пять, подумал Рудольф.
Джин внизу укладывала Инид. Когда малышка гуляла на палубе, они надевали на нее маленький спасательный круг оранжевого цвета и линем прикрепляли ее к металлическому кольцу на рулевой рубке, чтобы, не дай бог, она не соскользнула за борт. Жених ушел, чтобы проспаться после принятого шампанского. Дуайер с Кейт готовили на камбузе обед. Рудольф в связи с этим выразил свой официальный протест, сказал, что он приглашает их всех на обед в Монте-Карло или Ницце, но Кейт настояла на своем.
– Разве можно придумать что-то лучше, чем заняться в свадебный вечер? – искренне удивилась она. Уэсли, в голубом свитере-"водолазке", так как уже становилось заметно холоднее, стоял у рулевого колеса. Он уверенно ходил босой по палубе, твердой рукой вертел штурвал, словно родился на море.
Гретхен с Рудольфом тоже натянули свитера.
– Какая все же роскошь, – сказал Рудольф, – мерзнуть в июле!
– Ты рад, что приехал, да? – спросила Гретхен.
– Очень, – признался Рудольф.
– Итак, семья объединилась, – сказала Гретхен. – Нет, даже не так. Она собралась вместе, собралась впервые. И из всех нас инициативу проявил Том.
– Ему удалось понять что-то, чего не поняли мы, – заметил Рудольф.
– Да, ты прав. Ты, наверное, обратил внимание – где бы он ни появлялся, его окружает какая-то особая атмосфера любви. Возьми его жену, Дуайера, его друзей на свадьбе. Даже его сына. – Она с горечью засмеялась.
Она рассказала Рудольфу о своем посещении Билли в Брюсселе, куда съездила до их встречи в Антибе, так что Рудольф понимал, какова причина ее короткого, отнюдь не радостного смеха. Билли жив и здоров, ему ничто не угрожает в армии, он служит писарем, такой же циничный, лишенный всяких амбиций молодой человек, как и прежде, много работает, чтобы поскорее летело время службы, насмехается над всем и над всеми, не щадит даже родной матери. Якшается с глупыми девчонками в Париже и Брюсселе, меняя их как перчатки, курит марихуану, если только уже не перешел на дрянь покрепче, рискуя попасть в тюрьму, не проявляет ни к чему интереса, как и тогда, когда вылетел из университета, не меняет своего холодного отношения к ней, Гретхен. Во время их последнего обеда в Брюсселе, когда вдруг зашел разговор об Эвансе Кинселле, он закусил удила, просто взбесился.
– Знаю я всех этих людей твоего возраста, – зло бросил он. – У всех у них фальшивые великие идеалы, они взахлеб говорят о новых книгах, театральных пьесах, о политиках – в общем, обо всем, над чем молодые люди моего возраста ржут как кони. Они намерены спасти этот мир и молятся то на одного несущего всякий вздор художника, то на другого, притворяются, что они все еще молоды, радуются, что нацистов как следует вздули и что прекрасный новый мир рядом – за ближайшим углом или в чьей-то чужой постели.
– В определенном смысле, – продолжала Гретхен, – он, может, и прав. Хотя и пышет ненавистью, но прав, когда произносит слово «фальшивый». Ты ведь знаешь обо мне гораздо больше, чем другие. Когда пришло время призыва, я не сказала ему: «Если не хочешь в армию, иди в тюрьму или дезертируй!» Нет, я обратилась к своему влиятельному брату и таким образом спасла его шкуру – пусть другие матери убеждают своих уклоняющихся от призыва сыновей садиться в тюрьму, дезертировать, организовывать марши на Пентагон или умирать где-то в джунглях. В любом случае, я уже подписала свою последнюю петицию.
Ну что мог Рудольф ей ответить? Он стал ее соучастником, столь ей необходимым. Они оба были виноваты и оба осуждены.
Но вся эта неделя, проведенная на море, оказала на него такое благотворное, просто целительное воздействие, свадьба была такой веселой, вселяющей оптимизм, что он сознательно старался вытеснить все мрачные мысли из головы. Только при виде Уэсли, стоящего за рулем, такого проворного, загорелого, они оба, помимо своей воли, начинали думать о Билли, и не в его пользу.
– Ты только посмотри на него, – сказала Гретхен, не отводя пристального взгляда от Уэсли. – Воспитан проституткой. Его отец так и не окончил среднюю школу и с тех пор никогда не открывал ни одной книги. Его отца притесняли, преследовали, били и, начиная с шестнадцатилетнего возраста, он постоянно жил среди отбросов общества. Но когда, по его мнению, пришло время действовать, Том забрал из военной школы своего сына, увез его в другую страну, заставил его выучить иностранный язык, и он работает с людьми, не умеющими ни читать, ни писать. Он заставил его работать упорно, тяжело, в том возрасте, когда мой Билли выпрашивал у меня по два доллара каждую субботу на кино. Ну а что касается жизненных удобств, – она засмеялась, – вероятно, этот мальчишка умеет сохранить в неприкосновенности свою частную жизнь, хотя и живет в каюте рядом с простой, маленькой английской девушкой-крестьянкой, любовницей отца, которая носит под сердцем зачатого во грехе ребенка. Ну и каков результат? Он здоров, вежлив со всеми и занимается на судне полезным делом. И он так любит своего отца, так предан ему, что Тому не нужно никогда повышать на него голос. Ему достаточно сказать, что от того требуется, и мальчик тут же все беспрекословно выполняет. Боже! Может, мне больше не читать все эти книги о воспитании детей? И этот мальчик уверен, что на призывном пункте никто не пошлет его воевать во Вьетнам. Его отец никогда этого не допустит. Хочешь, я кое-что скажу тебе? На твоем месте, когда Инид вырастет и будет спокойно ходить по палубе без риска свалиться за борт, я прислала бы ее сюда, к Тому, пусть он займется ее воспитанием. Господи, как хочется выпить. У Тома наверняка где-то припрятана бутылка на его корабле, предназначенном для трезвенниц.
– Думаю, ты права, – согласился с ней Рудольф.
Он встал со стула. Уже темнело, и Уэсли включил сигнальные огни. Он улыбнулся проходившему мимо дяде.
– По-моему, отец сильно перевозбудился. Он даже не проверил, каким курсом я следую. Может, я рулю прямо на Альпы?
– Ну, свадьбы бывают не каждый день, – сказал Рудольф.
– Конечно нет, – согласился Уэсли. – Отцу в этом смысле повезло. Иначе даже его могучий организм не выдержал бы.
Рудольф прошел на камбуз через салон. Там Дуайер мыл в раковине зеленый салат, а Кейт, уже в обычном своем затрапезном платье, тушила в духовке мясо.
– Кейт, – обратился к ней Рудольф. – Не спрятал ли где-нибудь здесь Том бутылочку?
Кейт, захлопнув дверцу, выпрямилась, с тревогой посмотрела на Рудольфа.
– Мне казалось, он пообещал вам не держать на борту ни капли спиртного в течение всего круиза, – ответила она.
– Да ладно тебе, Кейт. – Рудольф продолжал добиваться своей цели. – Джин в каюте с ребенком. А я прошу для меня с Гретхен. Мы сидим с ней на палубе. Что-то стало холодать…
– Кролик, – сказала Кейт Дуайеру, – сходи принеси!
Дуайер сходил в каюту и вернулся оттуда с бутылкой джина в руках. Рудольф налил два стакана, разбавил тоником.
Вернувшись на палубу к Гретхен, он протянул ей стакан.
– Джин с тоником, – скорчила она физиономию. – Я ненавижу эту смесь.
– Если Джин случайно появится на палубе, можно притвориться, что мы пьем только тоник. Он заглушает запах джина.
– Мечты, мечты…
Они выпили.
– Любимый напиток Эванса, – сказала Гретхен. – И это тоже одно из различий между нами.
– Ну, как он там?
– Как обычно, – небрежно бросила она. – С каждым годом чуть хуже, но вообще-то, по существу, не меняется. Думаю, пора его бросить, но ведь я ему так нужна. Он, конечно, не очень-то понимает, что во мне нуждается, никуда не денешься, но не как в женщине. В моем возрасте это даже лучше, что в тебе нуждаются по иным причинам.
На палубе показалась Джин в своих красных, сдвинутых на бедра хлопчатобумажных брючках и кашемировом свитере. Она посмотрела на стаканы в их руках, но ничего не сказала.
– Как там Инид? – спросил Рудольф.
– Спит сном праведника. Спросила меня, сохранят ли Кейт и дядя Томас свои обручальные кольца. – Она дрожала. – Мне холодно, – сказала она, прижимаясь к плечу Рудольфа. Он поцеловал ее в щеку.
– Фи-фо-фам! – воскликнула Джин на манер знаменитого людоеда в английской сказке. – Чую кровь британца!
Тоник, конечно, не обманул. Ни на секунду не ввел в заблуждение.
– Дай капельку! – попросила она.
Рудольф колебался. Будь они одни, он, конечно, протянул бы ей свой стакан. Но здесь Гретхен. Она пристально смотрела на них. Ему не хотелось унижать перед сестрой жену. Он отдал ей свой джин. Она сделала крошечный глоток и вернула стакан.
На палубу поднялся Дуайер и начал накрывать на стол.
– Пора ужинать.
Он расставлял тяжелые медные лампы на случай урагана с горящими внутри свечами. На борту они всегда со вкусом убирали обеденный стол. По вечерам ставили свечи, клали соломенные салфетки для посуды, ставили вазочку с цветами, большую деревянную миску для салата. Следя за работой Дуайера в его опрятных, отглаженных хлопчатобумажных штанах и голубом свитере, Рудольф заметил, что у каждого из трех взрослых членов экипажа – свой собственный стиль во всем. Горящие за толстым стеклом свечи мигали, словно светлячки, образуя маленькие теплые островки света в центре большого выскобленного стола.
Вдруг раздался глухой удар по корпусу яхты, а за кормой послышался треск, что-то дробно застучало. Вся яхта задрожала, под палубой что-то лязгнуло. Уэсли тут же выключил двигатели. Дуайер подбежал к кормовому борту и, побледнев, напряженно вглядывался в оставляемый судном пенистый след.
– Черт возьми! – выругался он, указывая рукой на какой-то черный предмет в воде.
– Мы напоролись на бревно. Вон, видите?
Рудольф видел лишь какую-то тень, плывущую над поверхностью воды на высоте двух-трех дюймов. Из каюты на палубу выбежал Томас, босой, обнаженный по пояс, со свитером в руках. Кейт бежала за ним следом.
– Напоролись на бревно, – сообщил ему Дуайер. – Полетела одна, а может, обе лопасти винта.
– Мы потонем? – испуганно спросила Джин. – Может, сходить за Инид?
– Оставь ребенка в покое, – спокойно ответил Томас. – Мы не собираемся тонуть.
Натянув свитер, он вошел в рубку, взял в руки штурвал. Судно сбилось с курса и теперь немного кренилось на легком ветерке, покачиваясь на волнах. Томас запустил левый двигатель. Он работал нормально, винт исправно крутился. Но стоило ему запустить правый, как снова послышался металлический скрежет внизу под палубой и «Клотильда» начала судорожно вздрагивать. Он тут же вырубил его, и они плавно поплыли вперед.
– Все дело в винте правого двигателя. Может, и вал полетел.
Уэсли был готов расплакаться от досады.
– Папа, – сказал он, – прости меня. Я правда ничего не видел.
Томас похлопал сына по плечу.
– Это не твоя вина, Уэсли, – успокоил он мальчика. – Ну-ка спустись в машинное отделение, посмотри, нет ли там в трюме воды. – Он выключил левый двигатель, и теперь они плыли по течению. – Вот тебе и свадебный подарок от Средиземного моря, – беззлобно сказал он.
Набив табаком трубку, раскурил ее и, обняв жену за талию, ждал, когда на палубу вернется Уэсли.
– Там все сухо, – сообщил Уэсли.
– Яхта надежная, – любовно сказал Томас. – Старушка «Клотильда». – Заметив в руках Рудольфа и Гретхен стаканы, спросил: – Что, торжества продолжаются?
– Всего один глоток, – оправдывался Рудольф.
Томас кивнул.
– Уэсли, – строго сказал он, – стань к штурвалу. Возвращаемся в Антиб на одном левом двигателе. Сбавь обороты и внимательно следи за показаниями масла и охлаждением. Если резко упадет давление либо начнет перегреваться двигатель, немедленно его вырубай!
Рудольф чувствовал, что Том сам хотел стать за штурвал, но все же предоставлял это право своему сыну, чтобы мальчишка избавился от чувства вины за столкновение.
– Ну, люди, – сказал Томас, когда Уэсли запустил левый двигатель и «Клотильда» медленно повернулась носом назад, к берегу. – Улыбнулось нам Портофино!
– Ты о нас не беспокойся! – сказал ему Рудольф. – Лучше думай о своей яхте.
– Сегодня мы уже ничего не сможем сделать, – объяснил им Том. – Завтра утром наденем маски, поднырнем под нее, посмотрим, в чем там дело. Если это то, что я предполагаю, нам понадобится новый винт, а может, и новый вал. Я бы мог, конечно, пойти в Вильфранш, но в Антибе можно все приобрести куда дешевле.
– Да, ты прав, – поддержала его Джин. – Мы все очень любим Антиб.
– Какая ты милая девочка, – похвалил ее Томас. – А теперь, может, сядем за стол и поужинаем?
На одном двигателе они могли идти со скоростью только четыре узла и, когда вошли в Антиб, там стояла гробовая тишина. Никаких тебе труб, рожков, свистулек. Никто их не приветствовал. Никто не бросал цветы вслед «Клотильде».
Сквозь сон до Томаса донесся негромкий настойчивый стук в дверь. Вырываясь из крепких объятий Морфея, Томас подумал, что это Пэппи, и открыл глаза. Он был в своей каюте, лежал на своей койке, Кейт посапывала рядом с ним. Он добавил к нижней койке еще одно ложе, и теперь они могли спать вдвоем с Кейт, не испытывая особых неудобств. Днем его убирали, чтобы не мешало ходить по крохотной каюте.
Стук продолжался.
– Кто там? – прошептал он. Ему не хотелось будить Кейт.
– Это я, – послышалось в ответ. – Пинки Кимболл.
– Минутку…– Том не стал включать свет, оделся на ощупь.
Кейт спокойно спала, утомившись за трудный день.
В свитере и брюках, он босыми ногами прошлепал по полу до двери, вышел в коридор, где его ждал Пинки. От Пинки сильно разило перегаром, но в коридоре было темно, и Томас не мог точно определить, до какой стадии он надрался. Том пошел впереди него в рулевую рубку мимо каюты, в которой спали Дуайер и Уэсли. Посмотрел на часы. На фосфоресцирующем циферблате было два пятьдесят. Поднимаясь по лесенке, Пинки несколько раз споткнулся.
– Что стряслось, Пинки, черт бы тебя подрал? – раздраженно спросил Томас.
– Я только что из Канн, – сказал тот, еле ворочая языком.
– Ну и что из этого? Ты всегда будишь других, когда возвращаешься из Канн?
– Нет, ты, приятель, прежде послушай, – сказал Пинки. – Я видел там твою свояченицу.
– Ты напился, Пинки, – с отвращением сказал Томас. – Пойди проспись!
– В красных брючках. Разве мог я запомнить такую деталь, если бы ее не видел? Я ведь видел ее сегодня весь день. Провалиться мне на этом месте! И я не настолько пьян, чтобы не узнать женщину, которая целый день торчала у меня перед глазами. Я страшно удивился. Подошел к ней, спросил, почему она здесь. Я думал, что вы в это время идете к Портофино. А она сказала, что вы до Портофино не добрались, у вас произошла авария и вы прекрасно вернулись в Антиб, где вам всем чертовски хорошо.
– Она не могла сказать «чертовски хорошо»! – возразил Томас.
Ему не хотелось верить пьяной болтовне Пинки. Джин никуда не могла уйти, она сейчас спит без задних ног здесь, на «Клотильде».
– Подумаешь, речевой оборот… Но я на самом деле ее видел.
– Где именно? – Он понизил голос, чтобы не разбудить других.
– В баре со стриптизом. «Порт роз» на улице Бивак Наполеона. Она была в баре с каким-то громадным югославом или кем-то вроде этого. Этот тип был в габардиновом костюме. Я его уже прежде там видел. Он – сутенер. Отсидел срок.
– Господи! Она была пьяна?
– В стельку, – сказал Пинки. – Я предложил отвезти ее назад в Антиб. Но она отказалась, сказав: «Этот вот джентльмен отвезет меня туда, как только мы освободимся».
– Подожди здесь, – бросил Том. Спустившись в салон, он прошел по коридору мимо кают, в которых спали Гретхен и Инид. Там все было тихо, ни звука не доносилось из-за дверей. Он толкнул дверь главной каюты. В коридоре всю ночь горел свет на случай, если Инид захочет в туалет. Приоткрыв дверь пошире, он увидел Рудольфа. Тот мирно спал на широкой койке, в пижаме. Один.
– Да, ты прав, – сказал он, возвратившись к Пинки.
– Ну и что ты собираешься делать?
– Поеду туда и привезу ее на яхту.
– Мне поехать с тобой? Там довольно разношерстная компания. Грубияны.
Том покачал головой. Пинки – не ахти какой помощник и в трезвом состоянии. А в пьяном – и думать нечего.
– Спасибо. Лучше иди спать. Увидимся утром. – Пинки начал было артачиться, но Томас, не обращая на него внимания, мягко подталкивал его в спину к трапу. – Иди, иди, – приговаривал он.
Он видел, как Пинки неуверенно, пошатываясь, шел по пирсу, то пропадая в тени, то выходя на свет, направляясь на свою «Вегу». Том ощупал карманы, там была только мелочь. Он пошел назад, к своей каюте, особенно осторожно ступая, когда проходил мимо каюты Дуайера с Уэсли. Легонько постучав пальцами по плечу Кейт, разбудил ее.
– Только тихо, – предупредил он ее. – Не разбуди мне всех на яхте. – Он сообщил ей о том, что рассказал ему Пинки. – Нужно поехать и забрать ее оттуда.
– Ты поедешь один?
– Чем меньше будет народу, тем лучше, – ответил он. – Я привезу ее сюда, положу под бок мужу, а завтра он может соврать, что у его жены – сильная головная боль, и она проведет весь день в постели, в каюте. Так что никто ни о чем не догадается. Для чего Уэсли или Кролику видеть ее пьяной?
– Я еду с тобой, – решительно сказала Кейт. Она хотела встать с койки.
Он уложил ее назад.
– Для чего ей знать, что и ты видела ее пьяной, да еще в компании с сутенером? Нам теперь предстоит всю жизнь быть с ними друзьями.
– Но ты только поосторожней. Обещаешь?
– Само собой. Конечно, постараюсь быть поосторожней, – обнадежил он ее и поцеловал. – Ну, дорогая, спи спокойно, зря не волнуйся.
Любая другая женщина подняла бы невыразимый гвалт, думал он, поднимаясь на палубу. Только не Кейт! Он надел сандалии, которые всегда ставил у трапа, сошел на пирс. Ему повезло. Когда он выходил из-под арки, подъехало такси, из которого вышла пара в вечерних туалетах. Он сел в машину и сказал:
– Канны, улица Бивак Наполеона.
Когда он вошел в бар «Порт роз», ее там не было. Не было и югослава в габардиновом костюме. Двое-трое посетителей, стоя у стойки, наблюдали за шоу, рядом были две проститутки. За некоторыми столиками посетители сидели в одиночестве, недалеко от входа за одним столом сидела троица мужчин с одной из участниц представления, и рожи троих ему сразу не понравились. Шоу только начиналось. Джаз-банд громко заиграл, и рыжеволосая девица в вечернем платье, покачивая бедрами, ходила по сцене, стягивая с себя перчатку, доходившую ей чуть ли не до плеча.
Томас заказал виски с содовой, и когда бармен принес заказ, он обратился к нему по-английски:
– Я ищу одну американскую леди. Она была здесь совсем недавно. Каштановые волосы. В красных брюках. С месье в габардиновом костюме.
– Никакой американской леди я не видел, – ответил бармен.
Томас выложил сотню франков на столик.
– Погодите, может, вспомню, – сразу изменил свое мнение бармен.
Томас выложил вторую сотенную. Бармен быстро огляделся вокруг. Обе банкноты враз исчезли. Взяв в руки стакан, он старательно наводил на него блеск полотенцем. Заговорил, не глядя на Томаса. Джаз-банд в баре гремел, и никто, конечно, не мог его слышать.
– За туалетом, – быстро сообщал бармен, – увидите лестницу, она ведет в каморку. Там после работы обычно спит наша посудомойка. Фамилия этого парня – Данович. Грязный тип. Будьте с ним поосторожнее. У него здесь немало друзей.
Томас смотрел на сцену. Стриптизерша, стянув с ноги чулок, помахала им, как флажком, и сразу же начала возиться с резинкой другого. Делая вид, что поглощен представлением, он медленно двигался в глубь салона, к горящей неоном надписи «Туалеты». Все посетители, казалось, впились глазами в девушку, освещенную софитами, и на него, конечно, никто не обращал никакого внимания, он был в этом уверен на все сто. Томас юркнул под арку с неоновой надписью. Прошел мимо вонючих туалетов, за ними увидел ступеньки, ведущие вниз, в подвал. Быстро сбежал по ним, остановился перед тонкой фанерной дверью с гнилыми филенками, освещенную тусклой лампочкой. Несмотря на громкую музыку, он различил за дверью женский голос, который о чем-то истерично умолял, потом вдруг смолк, словно кто-то закрыл ей ладонью рот. Он толкнул дверь – закрыта. Отойдя от нее на пару шагов, он с размаху надавил на нее плечом. Гнилая фанера и замок на соплях не выдержали, и он очутился в каморке. На матраце лежала Джин. Она силилась подняться, сесть на кровати. Спутанные волосы закрывали ее лицо, свитер на одном плече был разорван. Данович, тип в габардиновом костюме, стоя возле нее, смотрел, ничего не понимая, на разбитую дверь. В свете одной лампочки, свешивавшейся на проводе с потолка, Томас разглядел батареи пустых винных бутылок, верстак, разбросанные вокруг столярные инструменты.
– Том! – воскликнула Джин. – Забери меня отсюда! – Она либо протрезвела от испуга, либо не была до такой степени пьяна, как утверждал Пинки. Она попыталась подняться, но этот югослав грубо ее толкнул на кровать. Он не спускал с Томаса глаз.
– Я приехал за этой леди, – сказал Томас.
– Что тебе нужно? – спросил Данович по-английски, правда, весьма неразборчиво. Он был примерно таких же габаритов, что и Томас, с мощными, покатыми плечами. На одной щеке – шрам, то ли от ножа, то ли от бритвы.
– Я приехал за этой леди, – повторил Томас, – и я хочу отвезти ее домой.
– Я сам отвезу эту леди, когда мне захочется, когда сочту нужным. А теперь пошел отсюда вон, Сэмми! – добавил он по-французски и бесцеремонно пятерней мазнул Джин по лицу, толкая ее назад, когда она предприняла еще одну безуспешную попытку подняться.
Над их головами грохот оркестра усилился, по-видимому, стриптизерша справилась со вторым чулком.
Томас подошел ближе к кровати.
– Не нарывайся на неприятности, – тихо сказал он сутенеру. – Эта леди едет со мной.
– Если она тебе так понадобилась, Сэмми, то придется тебе ее у меня отнять.
Резко повернувшись, он схватил с верстака молоток с шарообразным бойком и, зажав в кулаке, занес его над головой.
Боже, подумал Томас, повсюду меня преследует Фальконетти.
– Прошу тебя, умоляю, Том, – канючила между пьяными рыданиями Джин.
– Даю пять секунд, чтобы ты убрался отсюда! – угрожающе произнес Данович, надвигаясь на Томаса с молотком наизготовку на уровне его головы.
Томас сразу оценил обстановку. Что бы ни случилось, нужно уберечь голову от удара. Если этому типу удастся нанести ему по черепу даже скользящий удар, ему конец!
– О'кей, о'кей, – сказал Том, отступая назад и выставляя вперед обе руки для предосторожности. – Я не ищу драки. – Молоток в руке Дановича взлетел, и в то же мгновение Томас кинулся ему в ноги, ударив изо всех сил головой в пах. Но молоток все же опустился ему на плечо, и оно сразу онемело. Югослав, пошатываясь, попятился, с трудом удерживая равновесие, но Томас, обхватив его колени руками, повалил на пол, оказавшись сверху. Очевидно, он нанес удар по весьма болезненному месту, так как югослав несколько мгновений не оказывал никакого сопротивления. Томас, воспользовавшись этим, вытянул вперед руку для защиты от удара. Данович, размахнувшись, ударил его молотком по локтю. Одной рукой Томасу удалось перехватить молоток, а второй он нанес серию ударов противнику по лицу и по глазам. Данович все же вырвал молоток. Следующий удар Томас пропустил, и молоток опустился ему на колено. Острая боль пронзила его. На сей раз он крепче ухватился за молоток. Он не обращал внимания на удары, которые наносил Данович второй рукой, стараясь поскорее вырвать молоток у югослава. В процессе борьбы тот выронил молоток. Он отскочил недалеко и теперь лежал почти рядом на цементном полу. Томас прыгнул, работая коленками, чтобы опередить Дановича, не дать ему первым поднять молоток. Теперь они оба вскочили на ноги. Томасу трудно было двигаться из-за сильной боли в колене и пришлось переложить молоток в левую руку, так как онемевшее правое плечо почти не действовало.
Сквозь грохот джаза, к которому добавлялось его тяжкое, вырывавшееся со свистом дыхание, он слышал визг Джин, но ее крики доносились глухо, как будто она была где-то далеко от него.
Данович знал, что Томасу трудно двигаться, и теперь старался обойти его сзади. Томас с трудом повернулся. Данович бросился на него, но Томас нанес ему сильнейший удар молотком повыше локтя. Рука у того безжизненно повисла, но он все еще угрожающе размахивал здоровой рукой. Томас, заметив брешь в его защите, ударил его в висок – удар оказался не прямым, скользящим, но и его оказалось вполне достаточно. Данович, зашатавшись, упал на спину.
Томас кинулся к нему, сел на него верхом и занес молоток над его головой. Противник тяжело дышал, закрывая лицо одной рукой. Томас трижды опустил молоток – нанес мощные удары по кисти, по плечу, по локтю, и все было кончено. Обе руки Дановича неподвижно вытянулись вдоль туловища. Томас снова взмахнул молотком, чтобы его прикончить. Глаза югослава затуманились из-за животного страха, он зло, в упор глядел на Томаса, а из виска его текла по лицу струйка крови.
– Прошу тебя, прошу, – закричал он, умоляя. – Пожалуйста, не убивай меня. – Он уже не кричал, а визжал.
Томас все сидел на груди Дановича, восстанавливая дыхание, с молотком, все еще занесенным над его головой. Если кто и заслуживал, чтобы его убили, так только этот тип. Фальконетти тоже этого заслуживал.
– Ладно, пусть кто-нибудь другой выполняет эту грязную работу.
Томас, перевернув молоток, глубоко загнал его ручку в зияющий рот Дановича с дергающимися губами. Он слышал, как хрустнули его передние зубы. Он не мог больше убивать, но изувечить – это другое дело.
– Ну-ка помоги мне! – сказал он Джин.
Она сидела на матраце, прижав обе руки к своей груди. Тяжело дышала, как будто и она принимала участие в драке. Джин медленно встала с койки, неуверенно, пошатываясь подошла к нему и, взяв его под мышки, потянула на себя. Он с трудом поднялся на ноги и, сделав шаг, чуть не упал на дрожащее тело Дановича. У него кружилась голова, и каморка плыла у него перед глазами. Но, несмотря на это, он ясно соображал. Увидев белый плащ, висевший на спинке единственного здесь стула, он сразу понял, что это плащ Джин.
– Ну-ка надень, – сказал он ей. – Нельзя же идти через весь ночной клуб в разорванном свитере.
Может, ему вообще не придется дойти до выхода. Поднимаясь по лестнице, он обеими руками помогал своей ушибленной ноге, с трудом преодолевая одну ступеньку за другой. Данович остался там, в каморке. Он лежал на цементном полу с молотком, торчавшим из его обезображенного рта, откуда вытекала, пузырясь, кровь.
Когда они проходили под аркой с неоновыми надписями «Туалеты и телефон-автомат», на сцене уже появилась другая стриптизерша. Спектакль с раздеванием в «Порт роз» шел без остановки. К счастью, в салоне было темно, так как все софиты были повернуты в сторону «артистки», одетой в черный костюм наездницы, в котелке и с хлыстом в руках. Тяжело, всем телом опираясь на руку Джин, Томас старался не сильно хромать, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Они были уже почти у выхода, как вдруг их засекла эта троица с девушкой, сидевшая за столиком рядом с выходом. Один из них встал и крикнул по-французски: «Allo! Vous la. Les Americains. Arrкtez. Pas si vite»1.
Но им все же удалось выскользнуть за дверь на улицу. К счастью, им пришлось пройти немного – мимо проезжало такси и Томас его окликнул.
Джин с трудом затолкала его внутрь, потом протиснулась в машину сама, и такси тронулось по направлению к Антибу. Им удалось все же опередить этого клиента, который выбежал из бара за ними.
Томас, весь измочаленный, устало откинулся на спинку сиденья. Джин в своем белом плаще забилась в дальний угол, подальше от него. Он и сам с трудом переносил собственный запах, смешавшийся с запахом Дановича и крови в этом мерзком подвале, и не винил Джин за то, что она пыталась отстраниться от него, чтобы не нюхать эту вонь. Вскоре Том то ли отключился, то ли заснул. Он так и не понял. Когда открыл глаза, машина ехала по улице, ведущей в бухту. Джин безутешно плакала в своем уголке, но сегодня она уже не сможет причинить ему никакого беспокойства.
Томас вдруг фыркнул, когда они подъехали к месту швартовки «Клотильды». Этот странный звук всполошил Джин, и она даже перестала плакать.
– Чему ты радуешься, Том? – спросила она.
– Да я вспомнил врача из Нью-Йорка, – объяснил он. – Он запретил мне делать резкие движения и напрягаться. Хотелось бы посмотреть на выражение его лица, если бы он увидал меня сегодня в этой каморке.
Он заставил себя без ее помощи выбраться из машины. Расплатившись с таксистом, заковылял вверх по трапу за Джин.
Вдруг у него снова закружилась голова, и он чуть не свалился с трапа в темную воду.
– Проводить тебя до каюты? – предложила Джин, когда они наконец поднялись на палубу.
Он от нее отмахнулся.
– Иди вниз и сообщи мужу, что ты вернулась. И придумай для него любую историю, чтобы объяснить то, что случилось с тобой.
Она, подавшись к нему, поцеловала его в губы.
– Клянусь тебе, что больше не возьму в рот ни капли спиртного до конца своей жизни, – твердо сказала она.
– Ну да ладно, – сразу подобрел он. – Тем не менее у нас все сложилось удачно, не находишь?
Он потрепал ее по гладкой детской щеке, чтобы смягчить свои слова, и глядел вслед, когда она через салон шла к своей каюте. Потом, превозмогая боль в ноге, подошел к своей, открыл дверь. Кейт не спала, и в каюте горел свет. Увидев, как его разукрасили, она лишь издала хриплый сдавленный звук.
– Тс-с-с, – прошептал он ей.
– Что случилось? – тихо, тоже шепотом, спросила она.
– Кое-что весьма значительное, – сказал он. – Мне удалось не убить человека. – Он опустился на койку. – Ну а теперь одевайся и иди за доктором.
Он закрыл глаза, но слышал, как она быстро одевается. Когда она закрывала за собой дверь, он уже спал.
Он проснулся рано, разбуженный звуком льющейся воды. Это Дуайер с Уэсли поливали из шланга палубу. Они не могли заняться уборкой раньше, так как поздно вернулись в бухту. На его колене была толстая повязка, а правое плечо при каждом движении заставляло морщиться от боли. Но все могло быть гораздо хуже. Врач после осмотра сказал, что у него все кости целы, но колено сильно повреждено, может, даже разорвано какое-нибудь сухожилие. Кейт готовила завтрак на камбузе, а он лежал один на широкой койке и вспоминал, сколько раз ему приходилось вот так просыпаться по утрам, когда все тело ныло, болело из-за синяков и кровоподтеков. Не тело – а банк памяти.
Он с трудом сполз с койки и, припадая на здоровую ногу, подошел к небольшому зеркалу на маленьком серванте. Да, не лицо, а кровавое месиво. Тогда, во время драки, он ничего не чувствовал. Но когда повалил Дановича, сильно ударился физиономией о бетонный пол. Нос у него распух, одна губа вздулась, на лбу и скулах были глубокие порезы. Он минут пять натягивал штаны, а с рубашкой так и не удалось совладать.
Взяв ее с собой, он доковылял вприпрыжку до камбуза. Кофе уже был готов, а Кейт выжимала апельсины.
После того как врач сказал, что у него ничего серьезного, она успокоилась и снова стала деловой, как всегда. После ухода доктора Томас, пока не заснул, рассказал ей обо всем, что случилось.
– Не хочешь ли поцеловать прекрасное личико своего жениха? – спросил он ее.
Она нежно его поцеловала, наградив улыбкой, помогла надеть рубашку. Он не стал признаваться, как ему больно двигать плечом.
– Кто-нибудь из наших об этом знает? – спросил он.
– Я пока ничего не говорила ни Уэсли, ни Дуайеру, – сказала она, – а остальные пока не показывались.
– Ну, для всех, – сказал Том, – я подрался с каким-то пьяницей у «Ле Камео». То есть преподал человеку урок, чтобы он больше никому не портил настроение в свадебную ночь, если напьется ненароком.
Кейт понимающе кивнула.
– Уэсли уже нырял сегодня в маске, осмотрел, что там случилось под днищем яхты, – сообщила она ему. – От правого винта отвалился большой кусок и, насколько он может судить, вал тоже погнулся.
– Если мы выйдем в море через неделю, то считай, что нам сильно повезло, – сказал Томас. – Ну да ладно. Пойду на палубу и начну излагать свою ложь.
Кейт с апельсиновым соком и кофейником на подносе поднялась по лесенке. Томас пошел за ней. Увидев его на палубе, Уэсли с Дуайером ужасно удивились.
– Господи, кто же тебя так разукрасил? – спросил Дуайер.
А Уэсли только спросил:
– Папочка, что с тобой?
– Расскажу, когда все соберутся, – ответил Том. – Эту историю я расскажу только раз, не больше.
На палубу вышли Рудольф с Инид. По выражению лица Рудольфа Томас понял, что Джин либо рассказала ему все, либо большую часть из того, что с ней произошло.
– Дядя Томас, какое у тебя сегодня смешное лицо! – сказала малышка.
– Думаю, ты права, – отозвался Томас.
Рудольф особо не распространялся, только сказал, что у Джин сильно болит голова и ей придется полежать в постели. Он сам отнесет ей кофе и сок, и они с ней позавтракают в каюте. Они сидели все за столом, когда к ним подошла Гретхен.
– Боже, что с тобой, Том? – воскликнула она. – Что, черт возьми, с тобой стряслось?
– Как я ждал, когда же кто-нибудь, наконец, задаст мне такой вопрос, – съехидничал Томас. Он и ей пересказал придуманную им историю о драке с пьяницей у бара «Ле Камео». – Только, – смеясь, заключил он, – этот пьяница не был так пьян, как я сам.
– Ах, Том, – сказала расстроенная Гретхен. – Я-то думала, что ты завязал с драками.
– Ну, я-то завязал, – ответил он. – Но пьяница, по-видимому, нет!
– Ну а где же ты была, Кейт? – обвиняющим тоном спросила Гретхен.
– Как где? В кровати, спала, – спокойно ответила Кейт. – Он незаметно удрал. А то вы не знаете этих мужиков!
– Какой позор! – сокрушалась Гретхен. – Взрослые, здоровые мужчины, и дерутся как петухи!
– Конечно, позор, – согласился с ней Томас. – Особенно когда над тобой одерживают верх. Ну а теперь давайте завтракать.
Позже тем же утром Томас с Рудольфом оказались одни на носу. Кейт с Гретхен пошли за покупками на рынок, взяв с собой маленькую Инид. Уэсли с Дуайером, снова надев маски, ныряли под яхту, пытаясь точно установить характер поломки.
– Джин мне все рассказала, – признался ему Рудольф. – Не знаю, Том, как и благодарить тебя.
– Забудь об этом! Не все было настолько серьезно. У страха глаза велики. Может, такое зрелище не для глаз такой воспитанной женщины, как Джин.
– Весь день пили, пили, – с горечью в голосе говорил Рудольф. – И вот вам, последняя капля, – когда она увидала нас с Гретхен со стаканами в руках на палубе перед обедом. Она просто не могла вынести соблазна. А алкоголики – люди очень хитрые. Как ей удалось меня обмануть, вылезти из постели, неслышно одеться, уйти, не разбудив при этом меня… ума не приложу…– Он покачал головой. – Она последнее время так хорошо себя вела, что я перестал о ней беспокоиться. Но стоит ей опрокинуть пару рюмок, все идет насмарку. Она уже не отвечает за свои поступки. Становится совсем другой. Ведь когда она трезвая, то не бродит по барам и не ищет там мужиков по ночам!
– О чем ты говоришь, Руди!
– Она мне все рассказала, все, – продолжал Рудольф. – Какой-то вежливый, умеющий хорошо говорить молодой человек подошел к ней, сказал, что у него есть автомобиль, что он знает один очень приятный ночной бар в Каннах, работающий до рассвета. Не хочет ли она прокатиться с ним туда, он ее привезет назад, как только она пожелает…
– Вежливый, умеющий хорошо говорить молодой человек, – повторил за ним Томас, вспоминая этого Дановича, лежащего на цементном полу в этой каморке, с торчащим изо рта с разбитыми зубами молотком. Он фыркнул.
– Могу заверить тебя, что сегодня утром от его вежливости и хороших манер не осталось и следа.
– Когда они приехали в этот бар, в этот вертеп со стриптизом – мне даже трудно представить себе, как Джин могла оказаться в таком мерзком месте, – он сказал, что там слишком шумно, не хочет ли она спуститься с ним в один уютный клуб… ну а остальное ты и сам знаешь…– Рудольф в отчаянии покачал головой.
– Не думай больше об этом, прошу тебя, Руди, – сказал Томас.
– Почему ты не разбудил меня, поехали бы вместе, – жестко, хриплым голосом сказал Рудольф.
– Такие поездки не для тебя, Руди.
– Но ведь я же ее муж, черт возьми!
– Это еще одна причина, почему я не будил тебя, – сказал Томас.
– Но он мог тебя убить?
– Да, в какой-то момент это казалось вполне реальным, – признал Томас.
– Да и ты мог его убить.
– Вот это мне больше всего понравилось той ночью, – сказал Томас. – Я вдруг осознал, что не могу пойти на убийство. Ну, теперь пошли посмотрим, что там делают наши ныряльщики.
Он заковылял по палубе к корме, оставляя своего брата с чувствами собственной вины и искренней благодарности.
Томас сидел один на палубе, наслаждаясь тишиной, вдыхая свежий воздух позднего вечера. Кейт хлопотала внизу, а все остальные поехали на двухдневную экскурсию на автомобиле по горным городкам с заездом в Италию. Уже прошло пять суток после возвращения «Клотильды» в бухту, а они все еще ожидали, когда им пришлют из Голландии новый винт с валом. Рудольф в этой связи заметил, что небольшая поездка по историческим местам не помешает. Джин после ночи пьянства все время была подозрительно тихой, и Рудольф, чуя опасность, делал все, что мог, чтобы отвлечь ее. Он пригласил Кейт с Томасом, но они отказались. Новобрачным нужно побыть вместе наедине – объяснили они. Том даже попросил Рудольфа взять с собой Дуайера. Тот ему не давал прохода, требуя назвать имя этого пьяницы, который его избил перед баром «Ле Камео», и, по-видимому, Дуайер вынашивал план жестокой мести вместе с Уэсли. К тому же Джин повсюду ходила за ним следом, не спуская с него странного, печального, загнанного взгляда. Отважно лгать в течение пяти суток – тяжкое испытание, и теперь они, с облегчением вздохнув, остались вдвоем с Кейт на борту.
В бухте было тихо, на большинстве яхт погашены на ночь огни. Том встал, позевывая, потянулся. Теперь тело его уже не так ныло, и, хотя он все еще хромал, боли в колене прекратились, и ему уже не казалось при ходьбе, что нога у него переломлена пополам. После драки он все же занимался любовью с женой, и сегодня была такая славная ночь для этого удовольствия, размышлял он, когда вдруг увидел на пристани автомобиль. Он быстро, выключив фары, ехал по пирсу к яхте. Черный DS-19 остановился напротив «Клотильды». Дверцы отворились. Оттуда вышли двое, потом еще двое. Последним вылез Данович. Одна рука его была в гипсе.
Если бы на борту не было Кейт, он сиганул бы через перила и уплыл – пусть догоняют! Но теперь ему не оставалось ничего другого, как стоять на своем месте. На яхтах ни справа, ни слева не было ни души. Данович остался на пирсе, а трое его дружков поднялись на борт.
– Ну, джентльмены, – мирно спросил Томас. – Что вам угодно?
На него обрушился сильнейший удар.
Он только что вышел из состояния комы. В палате больницы с ним находились рядом Кейт и Уэсли.
– Больше никогда…– произнес он и снова потерял сознание.
Рудольф вызвал из Нью-Йорка специалиста по болезням мозга, но тот приехал в Ниццу, когда Томаса не стало.
– У него был проломлен череп, – объяснил врач Рудольфу, – и он потерял очень много крови.
Рудольф заставил Гретхен, Джин и Инид переехать в отель. Гретхен получила от него строгие указания ни на минуту не отходить от Джин.
Рудольф сообщил обо всем, что ему было известно, в полицию, и полицейские разговаривали по этому поводу с Джин, но через час допроса с ней произошла истерика. Она, правда, успела рассказать им все о «Порт роз», и они задержали Дановича. Но, к сожалению, никаких свидетелей избиения Томаса не было, к тому же Данович представил безукоризненное алиби на ту ночь, и к нему при всем желании нельзя было придраться.
На следующее утро после кремации Рудольф и Гретхен поехали на такси в крематорий, чтобы забрать металлическую урну с прахом брата. Потом поехали назад, в Антибскую гавань, где их возвращения ждали Кейт, Дуайер и Уэсли. Джин с Инид находились в своем номере, в отеле. Нельзя заставлять Кейт сейчас находиться рядом с Джин – слишком большая нагрузка на ее нервы, подумал Рудольф. Ну а если Джин и напьется, то для этого у нее будет веская причина.
Теперь и Гретхен знала все подробности этой свадебной ночи.
– Только про Тома можно сказать, – сказала Гретхен, когда они ехали в шумном потоке уличного движения в этом курортном городке, – что у него одного из нас жизнь удалась.
– И он умер за того из нас, у кого она не заладилась, – печально откликнулся Рудольф.
– Ты совершил только одну ошибку, – сказала Гретхен, – не проснулся вовремя в ту роковую ночь.
– Только одну, – эхом отозвался Рудольф.
Потом они уже ехали молча до самой стоянки «Клотильды». Кейт, Уэсли и Дуайер в рабочей робе ждали их, стоя на палубе. У Дуайера и Уэсли от слез покраснели глаза, а на лице Кейт не было видно ни слезинки. Рудольф поднялся на борт с урной в руках, за ним Гретхен.
Он поставил ее в рубке. Дуайер, подойдя к штурвалу, запустил единственный работающий двигатель. Уэсли поднял трап, спрыгнул на пирс, чтобы отдать концы. Кейт их поймала на лету. Уэсли, перепрыгнув через полоску воды, мягко, словно кошка, приземлился на корме. Подбежал к Кейт, чтобы помочь ей справиться с якорем.
Все было так знакомо, все так обычно, давно заведенная рутина, как это бывает всегда перед выходом в открытое море. Рудольф, стоявший на палубе, никак не мог отделаться от ощущения, что вот сейчас, в любую минуту, из рубки выйдет как ни в чем не бывало его младший брат, попыхивая трубкой.
Безукоризненно чистая бело-голубая яхта, натужно гудя единственным дизелем, выходила из тихой бухты. На ее палубе стояли только неясно очерченные фигуры в черном траурном одеянии, и сейчас она абсолютно ничем не отличалась от других судов для развлечений, уходящих от берега на целый день, чтобы доставить удовольствие своим клиентам.
Все молчали. Они еще накануне условились, что будут делать. Они плыли с час на юг, уходя все дальше от материка. Но у них работал только один двигатель, и они не рискнули слишком удаляться от берега.
Ровно через час Дуайер, развернув яхту, вырубил двигатель. Поблизости не было ни одного судна, ни одного парусника, и волны были такими маленькими, что даже не слышалось их плеска.
Рудольф вернулся в рубку, вынес урну и снял с нее крышку. К нему подошла Кейт с большим букетом белых и красных гладиолусов. Они все выстроились в шеренгу, лицом к открытому безлюдному морю. Уэсли, взяв урну из рук Рудольфа, помедлив несколько мгновений, без слезинки в глазах, стал пригоршнями разбрасывать прах отца по поверхности воды. Вся операция заняла какую-то минуту. Прах медленно поплыл прочь, матово поблескивающая черная пыль на голубой сверкающей водной глади Средиземного моря.
Тело отца тоже пропало в глубокой пучине, подумал Рудольф.
Кейт мягким, плавным жестом полных загорелых рук бросила в воду букет цветов.
Уэсли кинул за борт урну с крышкой, и они тут же камнем пошли ко дну. Уэсли пошел в рубку, завел двигатель. Теперь они взяли курс к берегу, держась прямо на вход в бухту.
Кейт спустилась вниз, в салон, а Дуайер пошел на нос, оставив на корме Рудольфа с Гретхен. Лица у них обоих были мертвенно-бледными.
Стоя в одиночестве на носу яхты, Дуайер чувствовал, как его обдувает легкий свежий бриз, он пристально вглядывался в линию берега, белоснежные особняки, старые крепостные стены, зеленые сосны, которые все увеличивались в размерах на ярком, слепящем утреннем солнечном свете.
«Вот он, благодатный простор для богача!» – вспомнил Дуайер.
Посвящается Джиму и Глории
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«По словам Моники, я пустое место. Правда, говорит она это не на полном серьезе. Что же касается меня, то я не считаю Монику пустым местом. Но раз уж я в нее влюблен, то быть объективным трудно. Подробнее об этом дальше.
Однажды она поинтересовалась, что я пишу в этой записной книжке. Я ответил, что поскольку, как неустанно твердит наш полковник, мы здесь, в НАТО, на огневом рубеже цивилизации, то грядущим поколениям будет любопытно узнать, что означало быть на огневом рубеже цивилизации в Брюсселе во второй половине двадцатого века. Вдруг какой-нибудь покрытый атомной пылью ученый, роясь в руинах города, наткнется на обугленную по краям, покрытую пятнами засохшей крови (моей собственной) записную книжку и будет благодарен У.Эбботу-младшему за его старания поведать потомкам о жизни простого американского солдата, защищавшего цивилизацию в этой части Европы, рассказать о цене на устрицы в ту пору, о форме и объеме бюста его возлюбленной, о доступных ему развлечениях вроде постельных утех и кражи армейского бензина и так далее.
«И часто ты занимаешься такой ерундой?» — спросила Моника.
«А чем мне еще заниматься?» — возразил я.
«Разве у тебя нет никаких убеждений?» — полюбопытствовала она.
«Почему же? — сказал я. — Я убежден, например, что плыть надо только по течению. А поэтому, если идет по улице процессия, я поскорее становлюсь в строй и, шагая с другими в ногу, приветствую толпу независимо от того, друзья это или враги».
«В таком случае продолжай свое сочинительство, — сказала Моника. — Только не забудь написать, что ты не истинный представитель своего поколения».
Слово «сочинительство», пожалуй, как нельзя лучше подходит для определения того, чем я занимаюсь. Я вышел из литературной среды. Мои отец и мать, так сказать, труженики пера или, скорей, были тружениками пера. Отец работал на рекламу, то есть творил в той области, которая не пользуется большим уважением ни у писателей, ни у издателей. Тем не менее, каковы бы ни были числившиеся за ним свершения или неудачи, он пришел к ним, сидя за пишущей машинкой. Сейчас он живет в Чикаго и часто, особенно когда пьян, пишет мне. Я незамедлительно отвечаю. Мы большие друзья, поскольку нас разделяют четыре тысячи миль.
Моя мать — общаемся мы предельно мало — раньше сочиняла критические статьи для каких-то безвестных журнальчиков. Сейчас она подвизается в кино. Я вырос под стук пишущих машинок, поэтому мне проще простого фиксировать свои нынешние мысли на бумаге. Развлечений здесь мало, хотя Брюссель лучше, чем Вьетнам, как говорит наш полковник.
Я играю с полковником в теннис и хвалю его за отличную подачу, хотя в этом он отнюдь не силен. Зато таким манером тоже можно делать карьеру.
Если русские не нанесут по НАТО упреждающего удара, как грозит наш полковник, я сумею продолжить свое «сочинительство». Будет чем заняться, когда затихает жизнь у нас в гараже, которым я заправляю.
Интересно, чем занят сейчас, когда я это пишу, начальник гаража при штабе войск Варшавского пакта, а?»
Журналист Александр Хаббел работал в парижском отделении журнала «Тайм». Правда, на этой неделе он мог бы и не вспоминать про работу, потому что взял отпуск и вместе с женой приехал в Антиб. После обеда жена прилегла отдохнуть в номере гостиницы, а он пошел в полицию. Уже три дня ему не давала покоя фамилия, увиденная в «Нис-матэн», — Джордах. В антибском порту на шестой день после вступления в брак был убит американец по фамилии Джордах. Убийца или убийцы разыскиваются. Пока неясны и мотивы преступления. Джордах, владелец стоявшей у причала в антибском порту яхты под названием «Клотильда», погиб на палубе собственного судна от удара по голове чем-то тяжелым.
Хаббел гордился профессиональной памятью, и его раздражало, что он никак не может вспомнить, почему фамилия убитого кажется ему знакомой. Наконец — слава богу! — вспомнил. Когда он работал еще в Нью-Йорке, в одном из номеров «Лайфа» были помещены фотографии десяти восходящих звезд на политическом небосклоне Америки, в том числе некоего Джордаха — Хаббел забыл, как его зовут, — мэра города Уитби, в ста милях от Нью-Йорка. Потом припомнилось еще кое-что. Уже после выхода в свет этого номера «Лайфа» в Уитби разразился скандал: во время студенческих беспорядков, когда демонстранты пришли к дому мэра, его жена появилась в дверях пьяная и совершенно голая. Ее удалось сфотографировать, и снимок долго ходил по редакции из рук в руки.
Ясное дело, человек, жена которого не постеснялась выйти голой к толпе улюлюкающих студентов, вполне мог от нее избавиться и жениться на другой, более скромных нравов.
Да и убитый, возможно, просто однофамилец того Джордаха, решил Хаббел, остановившись у светофора. Что общего между яхтой в антибском порту и городом Уитби в штате Нью-Йорк? Однако поинтересоваться стоит. Если это тот самый подававший надежды политический деятель, можно сочинить недурную историю. Хаббел уже пять дней был в отпуске и начал скучать.
В пустой приемной с обшарпанными стенами клевавший носом полицейский сразу оживился, когда Хаббел на отличном французском языке объяснил ему, что он журналист и хотел бы разузнать кое-какие подробности насчет убийства. Полицейский вышел в соседнюю комнату и, вернувшись через минуту, сказал, что шеф готов его принять. По-видимому, в тот день полиция Антиба не была перегружена работой.
Шеф оказался смуглым, сонным, невысокого роста человеком в голубой трикотажной рубашке и помятых хлопчатобумажных брюках. Передний зуб у него сверкал золотом.
— Чем могу служить, мсье? — спросил он.
Хаббел объяснил, что американскую общественность, несомненно, заинтересуют подробности смерти во Франции их соотечественника, особенно если убитый тот самый Джордах, которого он имеет в виду, личность довольно приметная у себя в стране. Он, Хаббел, и его редакция будут весьма признательны шефу, если тот поможет прояснить обстоятельства дела.
Шеф привык иметь дело с французскими журналистами, которые не сомневались, что это убийство — обычное сведение счетов между обитателями порта. Появление же пронырливого с виду сотрудника влиятельного журнала, расследующего гибель своего соотечественника на средиземноморском курорте, куда американцы любят приезжать отдыхать, — это нечто иное. Конечно, шефу было бы много приятнее, если бы преступника уже арестовали и посадили за решетку, но на данный момент ничего подобного не произошло.
— Имеются ли какие-либо сведения, — спросил Хаббел, — о личности убийцы или мотивах преступления?
— Мы тщательно разрабатываем все версии, — ответил шеф. — Трудимся круглые сутки.
— Есть ли какие-нибудь улики?
Шеф задумался. В кино репортеры всегда отыскивают улики, мимо которых проходит полиция. Кажется, этот американец — человек сообразительный. Может, он и в самом деле сумеет чем-нибудь помочь.
— Невестка мсье Джордаха рассказала мне, — заговорил шеф, — что ночью после своего бракосочетания мсье Джордах был вовлечен в ссору — случилось это в баре «Розовая дверь» в Канне, — в очень бурную ссору с человеком, который известен полиции. Это иностранец, югослав по фамилии Данович. Мы его допросили. У него полное алиби, но нам хотелось бы поговорить с ним еще раз. К сожалению, он куда-то исчез. В данный момент мы заняты его поисками.
— В бурную ссору, — повторил Хаббел. — То есть в драку?
— Исключительно жестокую, — подтвердил шеф. — По словам его невестки.
— Причина драки известна?
— Невестка говорит, что югослав пытался ее изнасиловать, но ему помешал мсье Джордах.
— Понятно, — протянул Хаббел. — Джордах имел привычку драться в барах?
— Никогда об этом не слышал, — ответил шеф. — Я был лично знаком с мсье Джордахом. Мы с ним иногда выпивали рюмку-другую. По-моему, он был человек уравновешенный. К нему здесь хорошо относились. Врагов у него, насколько нам известно, не было. Однако поверить в то, что в Штатах он был человеком влиятельным, как вы только что сказали, довольно трудно.
— «Нис-матэн» утверждает, что он был владельцем яхты, — возразил Хаббел. — Это одно уже свидетельствует о том, что человек он был влиятельный, — усмехнулся он.
— Это была рабочая яхта, — пояснил шеф. — Ее фрахтовали для круизов. Мсье Джордах этим и зарабатывал.
— Понятно, — повторил Хаббел. Да, трудно представить себе, чтобы один из десяти наиболее многообещающих политических деятелей принялся зарабатывать на хлеб насущный перевозкой пассажиров по Средиземному морю, сколько бы раз его жена ни появлялась перед публикой в голом виде. Хаббел начал терять интерес к этой истории. — А не замешана ли тут политика? — с надеждой спросил он.
— Сомневаюсь. Мсье Джордах не занимался политикой. Мы имеем обыкновение собирать сведения о людях, связанных с политикой.
— Наркотики?
— Вряд ли. И в этой области у нас есть информация. Или по крайней мере подозрения.
— В таком случае как вы лично могли бы его охарактеризовать? — не сдавался Хаббел, больше по привычке.
— Работяга. Приличный человек. — Очевидно, шеф хотел сказать «славный малый». В устах французского «фараона» эта сдержанная похвала прозвучала чуть снисходительно. — Честный, насколько известно, — продолжал шеф. — Но подружиться мы не успели. Он плохо говорил по-французски. Гораздо хуже вас, мсье. — Хаббел кивком головы поблагодарил за комплимент. — Что же касается моего английского, то он, к сожалению, оставляет желать лучшего. — Шеф смущенно улыбнулся. — Так что долгих и откровенных разговоров мы вести не могли.
— Известно, чем он занимался до приезда сюда?
— Служил в торговом флоте. — Шеф помолчал. Однажды, за стаканом вина, шеф обратил внимание на сломанный нос Джордаха и бесчисленные шрамы, и тот рассказал ему, что был боксером. Но попросил шефа об этом никому не говорить. В портовых кабаках разбушевавшиеся от алкоголя здоровяки имели обыкновение проверять свою мускулатуру именно на бывших боксерах. «Я поселился во Франции не для того, чтобы драться, — сказал тогда Джордах. — В этой стране мне не везет. Один раз меня здорово побили на ринге в Париже». И он засмеялся. А после осмотра тела шеф пришел к выводу, что и в последней драке ему тоже порядком досталось.
Собственно говоря, подумал шеф, а почему бы и не рассказать об этом журналисту? Джордаху это не повредит — ему ведь больше не придется пить в портовых кабаках.
— По-видимому, Джордах занимался и профессиональным боксом, — добавил он. — Даже как-то выступал в Париже. Дошел до финала. Где его и нокаутировали.
— Был боксером? — Хаббел снова оживился. Может, удастся дать материал на пару сотен слов в колонке спорта. Если убитый выступал в парижском финале, значит, он был боксером с именем. Публике небезынтересно узнать про убийство американского боксера во Франции. По телексу он передаст в редакцию информацию, которую сумеет собрать здесь, а сведения о прошлом Джордаха пусть раскопают в архиве. Все равно в Нью-Йорке любую статью перекраивают на свой лад. — Джордах? — переспросил Хаббел. — Что-то я не помню такого боксера.
— Он выступал на ринге под другой фамилией, — ответил шеф, беря себе на заметку, что ему тоже следует поинтересоваться этим периодом из жизни Джордаха. Профессиональный бокс — это бизнес, куда вечно лезут гангстеры. Может, там и отыщется мотив: нарушенное обещание, несостоявшаяся сделка. Как это он раньше не догадался! — На ринге он был Томми Джорданом.
— А! — отозвался журналист. — Теперь вспомнил. Ну конечно! Я даже помню, что о нем писали в газетах. Его считали многообещающим.
— Мне об этом ничего неизвестно, — сказал шеф. — Но, услышав про встречу в Париже, я заглянул в «Экип». По их мнению, он не оправдал надежд. — Нужно поскорее позвонить в Марсель одному менеджеру, у которого связи с milieu[1]. — Извините, но мне пора вернуться к своим обязанностям, — добавил он. — Если вас еще что-то интересует, побеседуйте с членами его семьи. С женой, с братом, с сыном.
— С братом? Он здесь?
— Здесь вся семья, — ответил шеф. — Они были вместе в круизе.
— Вы случайно не знаете, как зовут брата?
— Рудольф. Они из немцев.
Рудольф! Хаббел вспомнил. Того, из «Лайфа», звали Рудольф Джордах.
— Но это было не его бракосочетание? — спросил он.
— Нет, — нетерпеливо ответил шеф.
— А его жена тоже здесь?
— Да. Она как невестка погибшего сумеет рассказать вам гораздо больше меня…
— Невестка? — вставая, переспросил Хаббел. — Значит, это она была в баре?
— Да. Советую вам поговорить с ней, — сказал шеф. — И если вы услышите что-нибудь такое, что окажется нам полезным, не сочтите за труд посетить нас еще раз. А сейчас, к сожалению, я…
— Где ее искать?
— Она живет в отеле «Дю Кап». — Шеф потребовал, чтобы Джин Джордах временно не покидала Антиба, и забрал у нее паспорт. Она может понадобиться следствию, когда найдут Дановича. Если найдут. На допросе она была в истерике и не совсем трезвой, поэтому ее рассказ получился запутанным и бессвязным. А потом этот идиот доктор заявил, что она человек неуравновешенный, хроническая алкоголичка, что, если шеф будет продолжать свои расспросы, он за нее не ручается, и сделал ей укол снотворного. — Все остальные сейчас, по-моему, на «Клотильде», которая стоит в гавани. Благодарю вас за проявленный интерес, мсье. Надеюсь, вы не напрасно потратили время. — Он протянул руку.
— Merci, bien, monsieur[2], — сказал Хаббел. Он узнал все, что мог, и направился к выходу.
А шеф сел за стол и, подняв телефонную трубку, начал набирать марсельский номер.
Залитое лучами послеполуденного солнца, шло, покачиваясь на средиземноморской волне, небольшое белое судно. Далекий берег казался сложенной из кубиков картинкой — расположившиеся у воды и на холмах бело-розовые особняки на фоне зеленых сосен, оливковых деревьев и пальм. Дуайер, приземистый, мускулистый, с добрыми темными глазами, стоял на носу яхты и плакал. На его белоснежном свитере красовалось название яхты: «Клотильда». Из-за торчащих верхних зубов его на всю жизнь прозвали Кроликом. И, несмотря на его мускулы и матросскую форму, в нем было что-то неискоренимо женственное. «Я не гомик», — сразу же после знакомства сказал он покойному, прах которого только что высыпали в море. Затуманенными от слез глазами смотрел он на берег. «Погода для богатых», — вспомнилось ему.
Верно, думал Дуайер. Во всяком случае, такая погода не для нас с ним. Мы сделали ошибку. Не нужно было сюда приезжать.
А в рубке, в таких же, как у Дуайера, хлопчатобумажных штанах и белоснежном свитере, держа руку на руле из полированного дуба и меди, стоял Уэсли Джордах. Он не сводил глаз с клочка земли, на котором возвышалась антибская крепость. Он был не по возрасту высокий, худой, кожа да кости, но сильный, с бронзовым от загара телом и светлыми волосами, которые от яркого солнца и соленой воды местами стали совсем белыми. Как и Дуайер, он думал о человеке, прах которого сам высыпал в море, о человеке, который был его отцом.
— Эх ты, бедняга! — с горечью вырвалось у него.
Ему вспомнился тот день, когда отец, которого он не видел много лет, приехал забрать его из военной школы на Гудзоне, где он с какой-то слепой, необъяснимой, бессмысленной яростью ввязывался в драки с половиной воспитанников независимо от их возраста и роста.
«Запомни, больше ты драться не будешь», — сказал ему тогда отец.
Уэсли молчал.
«Ты меня слышал?» — сурово спросил отец.
«Да, сэр».
«Не надо называть меня так. Я тебе не сэр, а отец».
«Себе самому нужно было запретить драться», — думал юноша, не сводя глаз с крепости, в которой, как ему рассказывали, провел ночь Наполеон, арестованный после бегства с острова Эльбы.
На корме, возле поручня, стояли, одетые в траур, никак не вязавшийся с ослепительным сиянием воды и солнца Рудольф Джордах и Гретхен Берк, дядя и тетка юноши, брат и сестра убитого, городские жители, непривычные к морю, но зато свыкшиеся с трагедиями. Эти двое в черном на фоне залитого солнцем горизонта стояли поодаль друг от друга, не разговаривали и старались не встречаться взглядами. Оставшееся недосказанным не нужно было ни объяснять, ни извинять, ни оплакивать.
Женщина — лет сорока с небольшим — была высокой, изящной и стройной, ее черные волосы развевались на ветру, обрамляя матово-бледное, еще не тронутое возрастом, но уже утратившее краски молодости лицо. Красивая в юности, она была красива — только по-другому — и сейчас; горе и чувственность, отражавшиеся на этом лице, были не временным, а постоянным его выражением. Ее чуть прищуренные из-за яркого солнца глаза того синего цвета, который с переменой освещения порой становится фиолетовым, были сухи.
Этому суждено было случиться, думала она. Неминуемо. И нам следовало это понимать. Он-то, наверное, понимал. Пускай подсознательно, но понимал. Все это насилие могло кончиться только насилием. Он был истинным сыном своего отца, единственным блондином в семье, не похожим на своих темноволосых брата и сестру, хотя все трое были зачаты на одном и том же ложе.
Мужчина тоже был худощавым и аристократически стройным: это была не природная стройность, а приобретенная ценою долгих усилий и тщательно поддерживаемая. Сейчас она еще подчеркивалась превосходно сшитым темным, словно для дипломатического приема, американского покроя костюмом. Он был всего на два года младше сестры, а выглядел гораздо моложе. Что-то обманчиво юношеское было в лице и манерах этого человека, речь и движения которого всегда были рассчитанными и продуманными, — человека, который пользовался большим авторитетом, всю жизнь боролся, одерживал победы и терпел поражения, брал на себя ответственность в любой ситуации, вышел из бедной семьи и сосредоточил в своих руках большое состояние, умел, когда нужно, быть безжалостным, когда полезно — хитрым, строгим к себе и другим, но когда представлялась возможность — по-своему великодушным. Обида на судьбу, вынудившую его уйти от дел, проявлялась или, скорей, угадывалась в крепко сжатых губах и настороженном взгляде. Он чем-то напоминал еще полного юношеского задора генерала военно-воздушных сил, которого отстранили от командования за допущенную подчиненными офицерами ошибку, в чем его вины, возможно, и не было.
Он пошел один, думал Рудольф Джордах. Отворил дверь ко мне в каюту, увидел, что я сплю, тихо закрыл дверь и ушел — ушел, чтобы найти свою смерть. Он презрел мою помощь, пренебрег мною, забыв, что я тоже мужчина, ибо решил, если вообще размышлял об этом, что для данной ситуации у меня не хватит мужества.
А внизу собирала свои вещи Кейт Джордах. Сборы были короткими. Поверх других вещей она положила белый свитер с оттиснутым на нем названием судна — Томас расхохотался, увидев впервые, как растянулись буквы на ее полной груди, — и васильковое платье, которое он купил ей к свадьбе всего неделю назад.
Она заставила Томаса жениться на ней. Именно заставила. Они были счастливы, но когда она, добропорядочная англичанка, воспитанная, как и полагается низшему сословию, в духе послушания, поняла, что беременна… Отсюда и свадьба. А не будь свадьбы, у этой расфуфыренной, болтливой бабы, жены Рудольфа, не было бы повода напиться и связаться с сутенером-югославом, попытавшимся содрать с нее шикарные розовые брюки; никому не пришлось бы ее защищать, и человек, которому муж этой суки и в подметки не годится, был бы нынче жив и здоров.
«Перестань, — велела себе Кейт. — Прекрати сейчас же».
Она с силой захлопнула крышку чемодана, уселась на краю койки, сложив на коленях свои быстрые ловкие руки — в ее крепком загорелом теле уже было заметно присутствие ребенка, — и в последний раз оглядела тесную каюту, за открытым иллюминатором которой привычно шипела вода.
Томас, думала она. Томас. Томас.
«Кого звали Клотильдой?» — как-то спросила она.
«Королеву Франции. И еще женщину, которую я знал, когда был мальчишкой. У вас кожа пахнет одинаково».
Джин не было на яхте, державшей курс к французскому берегу. Она сидела в саду при отеле и смотрела, как ее дочь играет с молоденькой няней, которую Рудольф нанял ухаживать за ребенком, пока она, Джин, как выразился Рудольф, не придет в состояние, позволяющее ей самой заниматься Инид. «Когда это будет? — спрашивала себя Джин. — Через два дня, через десять лет, а может, и никогда?»
Она была в брюках и свитере. Подходящего платья у нее с собой не оказалось, и Рудольф облегченно вздохнул, когда она сказала, что не поедет на похороны. А она даже представить себе не могла, как снова ступит на борт «Клотильды» и выдержит осуждающие взгляды жены, сына и близкого друга убитого.
Утром она посмотрела на себя в зеркало и была потрясена, увидев, как изменилось за последние несколько дней ее хорошенькое девичье личико.
Казалось, вся ее кожа натянута до предела, словно на каком-то невидимом барабане, и вот-вот лопнет, а нервы обнажатся и начнут сыпать искрами и рваться, как электрические провода.
Доктор дал ей валиум, но валиум уже давно не помогал. Если бы не ребенок, она бы влезла на скалу и бросилась в море.
И, сидя на скамье в тени деревьев, где пряно пахло хвоей и нагретой солнцем лавандой, она сказала себе: «Я разрушаю все, к чему прикасаюсь».
Хаббел сидел в кафе на центральной площади и размышлял над тем, что узнал от начальника полиции. Разумеется, начальник рассказал далеко не все, что знал, но на полную откровенность рассчитывать не приходится, особенно когда полиция имеет дело с запутанным убийством. «Невестка погибшего сумеет рассказать вам гораздо больше меня», — сказал начальник. Невестка. Голая жена многообещающего молодого мэра. Ей-то наверняка найдется место в журнале. А гавань пока подождет.
Он расплатился за кофе, подошел к стоянке такси, сел в машину и велел ехать в отель «Дю Кап».
Мадам Джордах в номере нет, сказал портье. Он видел, что она вышла в сад вместе с ребенком и няней. Хаббел спросил, есть ли в отеле телекс, и узнал, что есть. Нельзя ли попозже им воспользоваться, спросил он, на что портье после минутного замешательства ответил, что можно. Его замешательство Хаббел справедливо истолковал как нежелание оказать услугу бесплатно. Ничего, заплатим, «Тайм» от этого не обеднеет. Он поблагодарил портье и пошел на террасу, откуда был выход к длинной аллее, ведущей через сад к пляжу и ресторану. Вспомнив комнату в небольшой шумной гостинице на шоссе, где сейчас отдыхала его жена, он испытал укол зависти. «Тайм» платил неплохо, но на отель «Дю Кап» этих денег не хватало.
Он спустился по ступенькам в благоухающий сад и сразу же увидел маленькую девочку в белом купальном костюме, которая перебрасывалась большим цветным мячом с какой-то девицей. А поодаль на скамье сидела женщина в брюках и свитере. Подобная идиллия плохо вязалась с убийством.
Остановившись на секунду будто полюбоваться клумбой с цветами, он медленно приблизился к ним и улыбнулся ребенку.
— Bonjour, — сказал он. — Добрый день!
— Bonjour, — ответила девочка, но женщина на скамье промолчала.
Хаббел заметил, что она прехорошенькая, с отличной спортивной фигурой, но лицо у нее заплаканное и бледное, а под глазами темнеют круги.
— Миссис Джордах? — обратился он к ней.
— Да? — Глухой и равнодушный голос, тупой взгляд.
— Я из журнала «Тайм». — Он предпочитал говорить правду и не стал прикидываться приятелем ее мужа или убитого, а то и просто американским туристом, который, услышав про их беду, пожелал по-американски откровенно выразить ей свое участие. Пусть этими фокусами занимаются, расталкивая друг друга локтями, начинающие репортеры. — Меня прислали написать статью о вашем девере. — Тоже, разумеется, ложь, но, согласно его кодексу чести, позволительная. Если работа поручена, люди часто считают себя обязанными хоть чем-нибудь да помочь.
Женщина молча смотрела на него потухшими глазами.
— Начальник полиции сказал, что вы можете сообщить мне кое-какие подробности о случившемся. Дать, так сказать, закулисную информацию.
Слово «закулисная» таило в себе некий туманный намек на то, что информация эта ни в коем случае не будет опубликована, что она нужна лишь для того, чтобы помочь достойному всяческого доверия журналисту избежать ошибок при написании статьи.
— Вы беседовали с моим мужем? — спросила Джин.
— Я еще не имел чести с ним познакомиться.
— «Не имел чести познакомиться», — повторила Джин. — Хорошо бы и мне в свое время не иметь такой чести. И он, держу пари, думает точно так же.
От того, с какой яростью это было произнесено, Хаббел растерялся не меньше, чем от смысла сказанного.
— В полиции вам объяснили, почему именно я могу дать эти сведения? — хриплым голосом резко спросила женщина.
— Нет, — снова солгал Хаббел.
Джин вдруг встала.
— Тогда расспросите моего мужа, расспросите всю его чертову семейку! Только оставьте меня в покое.
— Позвольте задать вам один лишь вопрос, миссис Джордах, — сказал Хаббел. В горле у него застрял комок. — Вы намерены привлечь к судебной ответственности человека, который напал на вас?
— А что от этого изменится? — тупо спросила она и тяжело опустилась на скамью, не сводя глаз с ребенка, бегавшего за мячом по залитой солнцем поляне. — Уходите. Прошу вас, уходите.
Хаббел вылез из такси и вошел на территорию порта. Не очень-то подходящее место для смерти, подумал он, направляясь в контору начальника порта, чтобы узнать, у какого причала швартуется «Клотильда». Начальник порта, видавший виды старик, с трубкой в зубах, нежился в лучах послеполуденного солнца.
Он показал трубкой на медленно входившую в порт белую яхту.
— Вот она. Придется ей некоторое время постоять. Поврежден гребной винт и вал. Вы американец?
— Да.
— Жуть что случилось, а?
— Да, — согласился Хаббел.
— Его прах только что высыпали в море, — объяснил начальник. — Недурное место для погребения моряка! Сам бы не возражал, чтоб меня похоронили в море. — Даже в разгар сезона начальник порта не спешил закончить беседу.
Поблагодарив его, Хаббел обошел территорию порта и уселся на опрокинутую плоскодонку возле того причала, куда входила «Клотильда». На корме стояли две фигуры в черном, позади них трепетал на ветру американский флаг. На носу колдовал над цепью приземистый мускулистый человек, а рослый светловолосый юноша крутил в рубке рулевое колесо, и судно кормой медленно приближалось к причалу. Как только затих стук двигателя, юноша, выбежав на корму, бросил канат матросу на берегу, а приземистый тоже выскочил на корму, ловко спрыгнул на причал и поймал брошенный ему юношей второй канат. Когда яхта была надежно привязана, приземистый одним прыжком вновь оказался на палубе, где они с юношей без единого слова умело и проворно установили сходни. Двое в черном, чтобы не мешать, ушли с кормы.
Понаблюдав за такой кипучей деятельностью, чувствуя себя неуклюжим и тяжеловесным, Хаббел поднялся с плоскодонки и зашагал вверх по сходням. Юноша, насупясь, смотрел на него.
— Мне хотелось бы поговорить с мистером Джордахом, — сказал Хаббел.
— Я Джордах, — ответил парень. У него был по-взрослому низкий голос.
— По-моему, мне нужен вон тот джентльмен, — возразил Хаббел, указывая на Рудольфа.
— Слушаю. — Рудольф подошел к сходням.
— Мистер Рудольф Джордах?
— Да. — Коротко.
— Я из журнала «Тайм»… — Хаббел увидел, что лицо его собеседника застыло. — Я очень сожалею о случившемся…
— Да? — нетерпеливо и вопрошающе.
— Не хотелось бы обращаться к вам в такую минуту, но… — Хаббел почувствовал себя неловко из-за того, что приходилось разговаривать на расстоянии, да еще пробиваясь сквозь невидимую стену явной неприязни со стороны юноши, а теперь к тому же и мужчины. — Но не позволите ли вы мне задать вам несколько вопросов относительно…
— Поговорите с начальником полиции. Это дело в его ведении.
— Я уже разговаривал с ним.
— Значит, вам известно столько же, сколько и мне, сэр, — сказал Рудольф и ушел. На лице юноши играла холодная улыбка.
Хаббел постоял еще с минуту, раздумывая, не ошибся ли он когда-то в выборе профессии, затем, пробормотав в пространство «извините», ибо не был способен на большее, повернулся и пошел к выходу из порта.
Когда он возвратился к себе в гостиницу, его жена, сидя на балконе, усердно загорала. Он ее очень любил, но не мог не заметить, как нелепо она выглядит в бикини.
— Где ты был весь день? — спросила она.
— Собирал материал для статьи.
— А я-то надеялась, что ты наконец отдохнешь, — вздохнула она.
— Я тоже, — сказал он, вынул портативную пишущую машинку и, сняв пиджак, принялся за работу.
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Телеграмма ото матери пришла на войсковое почтовое отделение. „Погиб дядя Том, — говорилось в телеграмме. — Постарайся приехать в Антиб на похороны. Мы с дядей Рудольфом остановились в отеле „Дю Кап“, Целую. Мама“.
Дядю Тома я видел один раз в жизни, когда еще мальчишкой прилетел из Калифорнии в Уитби на похороны бабушки. Похороны, оказывается, очень способствуют знакомству с родственниками. Жаль, что дядя Том погиб. В ту ночь, что нам довелось провести вместе в доме дяди Рудольфа, он мне понравился. На меня произвело большое впечатление, что у него был при себе пистолет. Он, думая, что я сплю, вынул пистолет из кармана и положил в ящик ночного столика. Чем дал мне пищу для размышлений во время похорон на следующий день.
Если уж моему дяде суждено было погибнуть, то я предпочел бы, чтобы погиб Рудольф. Во-первых, мы с ним никогда не дружили, а как только я стал старше, он вежливо дал мне понять, что не одобряет ни моего поведения, ни моих взглядов на общество, которые, между прочим, с той поры не очень-то изменились. «Выкристаллизовались», — сказал бы мой дядюшка, если бы дал себе труд их изучить. Во-вторых, он богат и, вполне возможно, не забыл бы про меня в своем завещании, если и не по причине особой привязанности ко мне, то из братской любви к моей матери. Что же касается Томаса Джордаха, то, судя по всему, он не из тех, от кого после смерти остается состояние.
Я показал телеграмму полковнику, и он разрешил мне поехать на десять дней в Антиб. В Антиб я не поехал, но послал телеграмму, в которой выразил свое соболезнование и сообщил, что на похороны меня не отпускают».
— К сожалению, нам пора побеседовать о том, о чем мы пока избегали говорить, — сказал Рудольф. — О наследстве. Как ни тягостны разговоры о деньгах, надо решить, что делать дальше.
Они все собрались в кают-компании «Клотильды». На Кейт было темное платье, явно старое и теперь тесное, у ног ее стоял потрепанный чемодан из искусственной кожи. Стены кают-компании были выкрашены в белый цвет с голубой каймой, иллюминаторы прикрыты голубыми занавесками, а на переборках висели старинные гравюры с изображением парусников — Томас купил их в Венеции. Все не сводили глаз с чемодана, но никто не проронил о нем ни слова.
— Кейт, Кролик, — обратился к ним Рудольф, — вы не знаете. Том оставил завещание?
— Мне он об этом ничего не говорил, — ответила Кейт.
— И мне тоже, — сказал Дуайер.
— А тебе, Уэсли?
Уэсли молча покачал головой.
Рудольф вздохнул: Том до конца остался верен себе. Семейный человек, сын, беременная жена — и не удосужился составить завещание. Он, Рудольф, первое свое завещание отнес в адвокатскую контору двадцати одного года от роду и с тех пор переписывал его раз пять-шесть, в последний раз — когда родилась Инид. А теперь, поскольку Джин все больше и больше времени проводит в клиниках, лечась от алкоголизма, он обдумывает новый вариант.
— А сейфа в банке он не арендовал?
— Я об этом не слышала, — отозвалась Кейт.
— А вы. Кролик?
— Точно — нет.
— У него были ценные бумаги?
Кейт и Дуайер недоуменно переглянулись.
— Ценные бумаги? — переспросил Дуайер. — А что это такое?
— Акции, облигации. — На каком свете живут эти люди?
— А! — отозвался Дуайер. — Том считал это одним из способов обманывать трудовой люд. — «Пусть такими делами занимается мой паразит братец», — добавлял он, но было это еще до того, как в семье воцарился мир.
— Значит, ценных бумаг тоже нет, — подытожил Рудольф. — Тогда куда же он девал деньги? — Он старался не показывать своего раздражения.
— У него были вклады в двух банках, — ответила Кейт. — Здесь, в Антибе, на обычном вкладе — франки, а в Женеве на срочном вкладе — доллары. Он предпочитал, чтобы ему платили в долларах. Правда, поскольку мы жили во Франции, он не имел права открывать счет в Швейцарии, но беспокоиться об этом не стоит. Никто этим никогда не интересовался.
Понятно, кивнул Рудольф. Оказывается, его брат был не совсем лишен практической сметки.
— Сберегательную и чековую книжки и последние отчеты из местного банка вы найдете в ящике под его койкой, — сказала Кейт. — Уэсли, сходи, пожалуйста…
Уэсли вышел из кают-компании.
— Кролик, — обратился Рудольф к Дуайеру, — скажите, как Томас вам платил?
— А он мне не платил, — ответил Дуайер. — Мы были партнерами и в конце года всю выручку делили пополам.
— Ваш договор, или соглашение, существовал на бумаге?
— Нет, — ответил Дуайер. — А зачем нужны были бумаги?
— Кому принадлежит яхта? Только ему или вам обоим? Или ему и Кейт?
— Мы поженились всего пять дней назад, Руди, — сказала Кейт. — Для серьезных дел у нас еще времени не было. «Клотильда» принадлежит Тому. Документы в том же ящике. Вместе со страховым полисом на судно и прочими бумагами.
— Я был у адвоката… — снова вздохнул Рудольф.
Еще бы, думала Гретхен. Она стояла у двери, смотрела на палубу и размышляла над телеграммой от Билли. Телеграмма была краткой, сухой и почти официальной, словно ее послал вежливый, но совершенно посторонний человек. Она, конечно, плохо разбиралась в армейских порядках, но не сомневалась, что солдату положен отпуск на похороны. Она звала Билли и на свадьбу Тома с Кейт, но он ответил, что слишком занят организацией передвижения армейских и штабных машин по дорогам Бельгии к Армагеддону, чтобы танцевать на свадьбах полузабытых родственников. Она тоже, наверное, пришла ей в голову горькая мысль, входит в число этих полузабытых родственников. «Ладно, пусть веселится в Брюсселе. Достойный сын своего отца». И попыталась снова сосредоточить внимание на брате, терпеливо старавшемся распутать клубок людских судеб. Еще бы, конечно, Руди тут же побежал к адвокату. Смерть — это уже по части законников.
— …у французского адвоката, — продолжал Рудольф, — который, к счастью, хорошо говорит по-английски. Мне рекомендовал его управляющий нашего отеля. Адвокат разъяснил мне, что, хотя вы все живете во Франции, тем не менее, поскольку ваш дом на воде, а не на суше — согласно французскому праву, плавающее под американским флагом судно является территорией Америки, — то лучше всего обратиться к американскому консулу в Ницце. Есть ли на этот счет возражения?
— Действуйте, как находите нужным, Рудольф, — откликнулась Кейт.
— Я тоже на все согласен, — сказал Дуайер. Голос у него был тоскливый, как у мальчишки, которого вызвали к доске решать задачу в ту минуту, когда за окном идет игра в бейсбол.
— Сегодня же постараюсь поговорить с консулом, — пообещал Рудольф. — Посмотрим, что он посоветует.
Вошел Уэсли, принес сберегательную и чековую книжки и банковские отчеты за последние три месяца.
— Можно мне взглянуть? — спросил Рудольф у Кейт.
— Вы его брат.
Вечно люди стараются переложить всю ответственность на Руди, подумала Гретхен. Рудольф взял у Уэсли книжки и бумаги. Проглядел баланс местного банка. На счету оставалось немногим более десяти тысяч франков. Около двух тысяч долларов, пересчитал Рудольф. Потом открыл сберегательную книжку.
— Одиннадцать тысяч шестьсот двадцать два доллара, — объявил он. Его удивило, что Томас сумел накопить такую сумму.
— Больше я ни о чем не знаю, — сказала Кейт. — По-моему, это все его, так сказать, состояние.
— И еще яхта, — напомнил Рудольф. — Что будем делать с ней?
На минуту в каюте воцарилось молчание.
— Что касается меня, — мягко и спокойно отозвалась Кейт, поднимаясь с места, — то я, например, знаю, что буду делать. Я ухожу с яхты. Сейчас же. — Она одернула подол старого, тесного платья, стараясь прикрыть пухлые, в ямках, загорелые колени.
— Подождите, Кейт, — запротестовал Рудольф, — мы должны что-то решить.
— Я заранее согласна со всем, что решите вы, — сказала Кейт. — Но оставаться на яхте еще одну ночь не намерена.
Милая простая женщина, которая крепко стоит на земле обеими ногами, думала Гретхен. Навечно распрощалась с мужем и уходит, не желая извлекать пользу из яхты, которая служила ей кровом, кормила и поила ее, стала местом, где она обрела свое счастье.
— Куда вы уходите? — спросил Рудольф.
— Для начала в гостиницу, — ответила Кейт. — А там будет видно. Уэсли, помоги мне, пожалуйста, донести чемодан до такси.
Уэсли молча взял чемодан.
— Я позвоню вам из гостиницы, Руди, как только буду в силах разговаривать, — сказала Кейт. — Спасибо за все. Вы человек хороший. — Она поцеловала его в щеку — безмолвный жест благодарности и прощения одновременно — и вслед за Уэсли прошла мимо Гретхен и вышла из кают-компании.
Рудольф опустился на стул и устало потер глаза. Гретхен подошла к нему и ласково тронула его за плечо. Ласка, давно знала она, не исключает ни осуждения, ни даже презрения.
— Не расстраивайся так, Руди, — сказала она. — За один день чужую судьбу не решишь.
— Я говорил с Уэсли, — раздался голос Дуайера. — Кейт предупредила его, что уезжает. Он хочет остаться со мной на «Клотильде». На первое время по крайней мере. Хотя бы до тех пор, пока мы не приведем в порядок гребной вал и винт. Я за ним присмотрю, не беспокойтесь.
— Пусть остается, — согласился Рудольф. Он встал, чуть ссутулившись, словно взвалил себе на плечи тяжелую ношу. — Уже поздно. Попробую-ка я добраться до Ниццы, пока в консульстве еще работают. Тебя довезти до отеля, Гретхен?
— Нет, спасибо, — отказалась Гретхен. — Я еще немного побуду здесь, мы с Кроликом выпьем. Может, и не по стаканчику, а по два. — Не стоит в такой день оставлять Дуайера одного.
— Как угодно, — отозвался Рудольф. Он положил чековую и сберегательную книжки на стол. — Если увидишь Джин, скажи ей, что я не вернусь к ужину.
— Хорошо, — пообещала Гретхен.
Разговаривать с Джин Джордах в такой день тоже не стоит, подумала она.
— Посидим лучше на палубе, — предложила Гретхен Дуайеру, когда Рудольф ушел. Кают-компания, еще недавно казавшаяся уютной, вдруг обернулась зловещей бухгалтерией, где человеческие судьбы были занесены в гроссбухи, где живые люди превратились в цифры, в кредит и дебет.
Ей уже довелось пережить нечто подобное. Когда в автомобильной катастрофе погиб ее муж, завещания тоже не нашли. Вполне возможно, что Колин Берк, который за всю свою жизнь никого не ударил, жил в окружении книг, пьес и сценариев, был вежлив и тактичен в общении со сценаристами и актерами, с которыми ему приходилось работать и которых он часто ненавидел лютой ненавистью, — вполне возможно, что он имел гораздо больше общего с ее полуграмотным и не знавшим управы братом, чем на первый взгляд могло показаться. А поскольку завещания не было, то, когда начали делить оставленное Колином наследство, возникла неразбериха. Появилась бывшая жена, получавшая до той поры алименты, выяснилось, что на дом существует закладная, под гонорары взят аванс. Вмешались адвокаты, на банковский счет наложили арест. И вот тогда, как и сейчас и как всегда, все уладил Руди.
— Пойду налью, — сказал Дуайер. — Спасибо, что не ушли. Очень уж трудно оставаться одному после всего, что нам с Томом довелось пережить. А теперь нет и Кейт. Говорят, от женщины на судне одна беда. В особенности когда мужчины столько лет были друзьями и партнерами. Ан нет, только не от Кейт. — У Дуайера чуть заметно дрожали губы. — Наша Кейт — человек что надо, верно?
— Лучше не бывает, — отозвалась Гретхен. — Налейте мне чего-нибудь покрепче, Кролик.
— Виски?
— И побольше льда, пожалуйста. — Она прошла вперед, туда, где за кают-компанией и рулевой рубкой их не было видно с набережной. Ей уже порядком надоели скорбные физиономии портовых приятелей Тома, Дуайера и Кейт, которые считали своим долгом подняться к ним на борт и выразить соболезнование. Эти люди были искренне огорчены. В собственном же огорчении она, по правде говоря, сомневалась.
На носу, где медь была начищена до блеска, палуба из тикового дерева отмыта добела, а канаты сложены аккуратно, ей открылась привычная картина, заворожившая ее еще в тот первый день: гавань, лес мачт, тысячи людей — каждый неторопливо и добросовестно занимается своим делом, одним из тех, что составляют круг повседневных обязанностей человека, который не представляет себе жизни без моря. Даже теперь, после всего, что случилось, она не могла налюбоваться спокойной красотой этого зрелища.
Сзади, бесшумно ступая босыми ногами, подошел Дуайер. В руках он держал два стакана. Один стакан он протянул ей. Хмуро улыбнувшись, она подняла стакан, словно провозглашая тост. Весь день она ничего не пила и не ела, и сейчас от первого глотка у нее защипало язык.
— Я обычно пью что-нибудь полегче, — сказал Дуайер, — но, может, действительно сейчас лучше всего виски. — Он делал маленькие глотки, привыкая к новому вкусу. — Я хотел сказать вам, — продолжал он, — что ваш брат Руди — человек необыкновенный. Видать, за что ни возьмется, обязательно доведет до конца.
— Пожалуй, — согласилась Гретхен. Подобная характеристика тоже имеет основание.
— Без него мы бы совсем увязли…
Ни в чем бы мы не увязли, подумала Гретхен, если бы Руди давал жене меньше воли и сидел бы с ней в другом полушарии.
— Без него нас обвели бы вокруг пальца, — настаивал Дуайер.
— Кто?
— Законники, — неопределенно ответил Дуайер. — Судовые маклеры, адвокаты. Все кому не лень.
Вот человек, думала Гретхен, который, когда в море разыгрывается шторм, несет свои обязанности, не ведая страха даже на исходе сил; он сумел выжить в обществе жестоких и буйных людей, но при виде клочка бумаги, при упоминании о власть имущих на суше чувствует себя совершенно беспомощным, словно явился с другой планеты. Сама Гретхен всю свою сознательную жизнь провела среди людей, которые имели дело с бумагами и в конторах чувствовали себя так же уверенно и твердо, как индеец в лесу. А ее покойный брат, по-видимому, с самого рождения тоже принадлежал к инопланетянам.
— Меня беспокоит только Уэсли, — сказал Дуайер.
Не собственная судьба, думала она, беспокоит этого человека, который не понимает, зачем должен существовать договор на бумаге, когда можно просто разделить все поровну, и который даже не имеет права стоять сейчас на этой отмытой добела палубе красивой яхты, где он трудился много лет.
— Пусть Уэсли вас не волнует, — сказала она. — Руди о нем позаботится.
— А может, Уэсли не захочет? — спросил Дуайер, делая очередной глоток. — Он мечтает быть таким, как его отец. Порой, когда смотришь на него, становится просто смешно — так он старается подражать походке отца, его речи, манерам. — Он отхлебнул побольше, вздохнул и продолжал: — По ночам, в море мы или в порту, они забирались в рубку и беседовали. Уэсли задавал вопросы, а Том не спеша, обстоятельно отвечал. Один раз я спросил у Тома, о чем они так подолгу беседуют. Том засмеялся: «Парень выспрашивает у меня про мою жизнь, а я рассказываю. Наверное, хочет наверстать те годы, когда некого было расспрашивать. Старается понять, что я собой представляю. Я тоже когда-то интересовался своим отцом, только вместо ответа получил пинок в зад». Из слов Тома, — сдержанно добавил Дуайер, — я понял, что между ним и вашим отцом большой любви не было, а?
— Пожалуй, — согласилась Гретхен. — Он был не очень ласковый человек, наш отец. И не умел любить. Если и была в нем любовь, то лишь к Рудольфу.
— Ох, уж эти семьи! — вздохнул Дуайер.
— Да, семьи, — повторила Гретхен.
— Я спросил у Тома, какие же вопросы задает ему Уэсли, — продолжал Дуайер. — «Обычные, — сказал мне Том. — Каким я был в детстве? Что представляли собой мои брат и сестра?» То есть вы и Руди. «Как я стал боксером, а потом матросом в торговом флоте? Когда впервые переспал с девицей? Что собой представляли другие женщины, с которыми я имел дело, в том числе и его чертова мамаша…» Я спросил у Тома, говорит ли он парню правду. «Только одну правду, — ответил Том. — Я современный отец. Рассказываю, откуда берутся дети, и все такое прочее». Он был не без юмора, наш Том.
— Могу себе представить, — усмехнулась Гретхен.
— «Скроешь правду — испортишь ребенка», — как-то сказал мне Том. Порой он вдруг говорил так, будто когда-то чему-то учился. Хотя на самом деле был человеком невежественным и к образованию относился с большим недоверием. Может, мне не следовало бы говорить вам об этом, — сумрачно добавил Дуайер, встряхивая остатки льда в стакане, — но он обычно приводил в пример вашего брата Руди. «Посмотри на Руди, — говорил он. — Он получил все образование, какое способен впитать в себя человеческий мозг, а чем кончил? Выжат как лимон, стал посмешищем в своем городе после того, что выкинула его пьяная жена, а теперь сидит и не знает, как провести остаток жизни».
— Я, пожалуй, выпью еще, — сказала Гретхен.
— Я тоже, — отозвался Дуайер. — Виски начинает мне нравиться. — Он взял у нее стакан и пошел на корму в кают-компанию.
Гретхен задумалась над услышанным. Оно больше говорило о самом Дуайере, чем о Томе или Уэсли. Вся его жизнь, по-видимому, была связана с Томом. Он, наверное, сумел бы слово в слово повторить все, что Том ему говорил с начала и до конца их знакомства. Будь Дуайер женщиной, можно было бы предположить, что он влюблен в Тома. Бедный Дуайер, ему, вероятно, суждено горевать больше всех. Судьба Уэсли, по правде говоря, ее не очень беспокоила. Когда она впервые поднялась на борт яхты, он показался ей здоровым юношей, умеющим себя прилично вести, и только. После смерти отца он замкнулся, искал уединения, а лицо у него сделалось непроницаемым. Руди позаботится о нем, сказала она Дуайеру. Но теперь она была не очень-то уверена, что Руди или кто-либо другой способен это сделать.
Вернулся Дуайер. Выпитое виски давало себя знать. Чуть кружилась голова, все заботы куда-то отодвинулись. Такое состояние куда приятней, чем те ощущения, которые владели ею в последнее время. Может, Джин со своими припрятанными бутылками не так уж и глупа. И Гретхен с наслаждением отпила из вновь наполненного стакана.
А вот Дуайер выглядел, наоборот, озабоченным. Он стоял, прислонившись к поручням, и, словно решая какую-то трудную проблему, возникшую перед ним в кают-компании, пока он наполнял стаканы, терзал нижнюю губу торчащими вперед зубами.
— Может, мне не следовало бы говорить это вам, миссис Берк…
— Просто Гретхен.
— Спасибо, мэм. Но мне кажется, что с вами можно быть откровенным. Руди — прекрасный человек. Я восхищаюсь им, в нашей ситуации лучшего друга не пожелаешь… но он не из тех, с кем можно поговорить. Поговорить по-настоящему. Вы меня понимаете?
— Да, — ответила она, — понимаю.
— Он прекрасный человек, как я уже сказал, — неловко продолжал Дуайер. Рот у него дергался. — Но он не такой, как Том.
— Не такой, — согласилась Гретхен.
— Уэсли говорил со мной. Он не желает иметь ничего общего с Руди. И с его женой. Что, принимая во внимание случившееся, вполне естественно для простого смертного, правда?
— Пожалуй, — подтвердила Гретхен. — Принимая во внимание случившееся.
— Если Руди начнет нажимать на парня — с самыми лучшими намерениями, не сомневаюсь, — будет беда. Большая беда. Трудно даже сказать, на что парень способен.
— Верно, — согласилась Гретхен. Раньше ей это и в голову не приходило, но, услышав слова Дуайера, она тотчас поняла, что он прав. — Но что можно сделать? Кейт ему не мать, да у нее и своих забот хватает. Остаетесь только вы.
— Я? — грустно усмехнулся Дуайер. — Я не знаю, где буду завтра. Единственное, в чем я разбираюсь, — это в судах. И потому на следующей неделе могу очутиться в Сингапуре. А через месяц — в Вальпараисо. Какой из меня отец…
— Что же вы предлагаете?
— Я внимательно наблюдал за вами, — сказал Дуайер, — хотя вы и проявили ко мне не больше интереса, чем к неодушевленному предмету…
— Перестаньте, Кролик, — смутилась Гретхен, потому что почти такая же мысль пришла ей в голову несколько минут назад.
— Я не обижаюсь на вас и не собираюсь делать из этого никаких выводов, мэм…
— Гретхен, — механически поправила она.
— Гретхен, — послушно повторил он. — Но после того, как все это случилось… И теперь, когда вы остались со мной и позволили мне трепать языком… Я увидел, что вы человек настоящий. Я не хочу сказать, что Руди не человек, — поспешно добавил Дуайер, — просто он не из тех, кого Уэсли считает людьми. А его жена… — Дуайер замолчал.
— Не будем говорить про его жену.
— Если бы вы подошли к Уэсли и прямо и честно сказали ему: «Поедем со мной», он бы согласился. Он понял бы, что вы такая женщина, которая может заменить ему мать.
Это что-то новое, подумала Гретхен: сыновья выбирают матерей. Неужели эволюция никогда не завершится?
— Вот меня-то уж никак нельзя считать образцовой матерью, — сухо сказала она. Мысль об ответственности за этого долговязого угрюмого подростка, унаследовавшего, конечно, необузданный нрав Тома, напугала ее. — Нет, Кролик, боюсь, из этого ничего не выйдет.
— А я-то надеялся, — сразу остыв, сказал Дуайер. — Уж очень мне не хотелось оставлять Уэсли без призора. Что бы он сам про себя ни думал, а по правде говоря, он еще совсем ребенок и один жить не может. Уэсли Джордаху суждено пережить еще немало треволнений.
Она не могла не улыбнуться слову «треволнений».
— Пинки Кимболл, механик с «Веги», — продолжал Дуайер, — тот самый, который встретил миссис Джордах с югославом в ночном баре, сказал мне, что Уэсли прямо преследует его. Просит помочь найти этого югослава… Я, может, ошибаюсь, но мне кажется, и Пинки со мной согласен, что Уэсли задумал отомстить за смерть отца.
— О господи! — вырвалось у Гретхен.
— Когда смотришь на все это, — и Дуайер решительным жестом обвел притихшую гавань, зеленые холмы, старую крепость с ее полуразвалившимися живописными стенами, — то невольно думаешь о том, какие здесь царят мир и благодать. А на самом деле в этих краях, от Ниццы до Марселя, не меньше убийц, чем в любом другом месте на земном шаре. Из-за проституток, наркоманов и казино с рулеткой здесь такая стрельба и поножовщина, что деваться некуда, да и молодчиков, готовых за десять тысяч франков или просто так прикончить родную мамашу, тоже хватает. Со слов Пинки Кимболла я понял, что этот малый, с которым Томас подрался, тоже из их числа. Вдруг Уэсли начнет его разыскивать, и когда найдет, то нетрудно угадать, чем это кончится. В той военной школе, где Уэсли учился, его приходилось силой отдирать от других ребят. Нет, это была не тренировка — не будь рядом взрослых, он бы всех поубивал. Раз он просит Пинки Кимболла показать ему этого югослава, значит, хочет его убить.
— О господи! — повторила Гретхен. — К чему вы это говорите, Кролик?
— К тому, что в любом случае парня из Франции надо увезти. А Рудольф Джордах не тот человек, который сумеет это сделать. Вот я и окосел, — объявил он. — А то не болтал бы об этом. Но я говорю всерьез. Пьяный или трезвый, а я от своих слов не отказываюсь.
— Спасибо за откровенность. Кролик — сказала Гретхен. Она уже жалела, что осталась с ним на яхте. Не ее это проблема, возмущалась она, да ей тут и не решить ничего. — Я поговорю с братом, — добавила она. — Может, что-нибудь и придумаем. Как вы считаете, подождать мне сейчас Уэсли, чтобы мы поужинали все втроем?
— Разрешите ответить откровенно?
— Разумеется.
— По-моему, вы Уэсли нравитесь. По правде говоря, я знаю, что нравитесь, он мне сам говорил. Но сегодня ему, наверное, не хочется быть в компании ни с кем из Джордахов. Лучше мы с ним вдвоем куда-нибудь сходим. Нам есть о чем поговорить.
Она никак не решалась поставить стакан. У нее было такое чувство, что стоит ей уйти, как Дуайер не выдержит и, сев на палубу, расплачется. Ей не хотелось, чтобы Уэсли, вернувшись, застал его в слезах.
— Сейчас допью и…
— Хотите еще? Я пойду налью.
— Спасибо, хватит.
— Итак, я начал пить виски, — заявил Дуайер. — Как вам это нравится? — Он затряс головой. — Вы верите в сны? — вдруг спросил он.
— Иногда. — Интересно, слышал ли Дуайер про Фрейда?
— Вчера ночью мне приснилось, — сказал Дуайер, — что Том лежит на полу — не помню, где это было, — неподвижно, как мертвый. Я поднял его и решил куда-нибудь отнести. На руках я его тащить не мог, поэтому взвалил на спину. А так как он был гораздо выше меня ростом, ноги его волочились по земле. Я скрестил его руки у себя на груди, ухватился за них и пошел. Он был жутко тяжелый, я был весь в поту, но шел, потому что обязан был его отнести. — И Дуайер заплакал. — Извините меня, миссис Берк.
На этот раз она не поправила его, не сказала, чтобы он называл ее просто Гретхен.
Она протянула ему руку. Он крепко схватил ее своими сильными пальцами, быстрым безотчетным движением поднес к губам и поцеловал. Потом опустил руку и отвернулся.
— Извините… Я не хотел…
— Не нужно ничего объяснять. Кролик, — ласково сказала она. Время само залечит раны. Она была в замешательстве, не знала, как утешить его.
Рука, в которой она все еще держала стакан с виски, заледенела. Гретхен поставила стакан.
— Мне пора, — сказала она. — Еще многое предстоит решить. Передайте Уэсли, если ему что-нибудь понадобится, пусть звонит мне.
— Передам, — пообещал Дуайер. Он не смотрел на нее. Губы у него дрожали, а глаза были обращены в гавань. — Вызвать вам такси?
— Нет, спасибо. Я лучше пройдусь.
Она ушла, а он, босой, в белоснежном свитере, еще долго стоял на носу «Клотильды» с двумя пустыми стаканами в руках.
По узкой улочке, уже погруженной в неприветливый мрак, она медленно поднималась от порта в центр города. Взглянула на витрину антикварной лавки. Ее внимание привлек медный корабельный фонарь. Хорошо бы купить его, привезти домой и повесить где-нибудь в углу. Но тут она вспомнила, что у нее нет своего дома, а есть лишь снятая на полгода квартира в Нью-Йорке, и фонарь-то ей повесить негде.
Она шла по городу, кругом люди что-то покупали и продавали, читали газеты за столиками в кафе, бранили детей, а потом угощали их мороженым, и никому не было дела до смерти. Ей попалась на глаза афиша кинотеатра, из которой она узнала, что вечером здесь идет американский фильм, дублированный на французский. Она решила поужинать в городе, а потом пойти в кино.
Она прошла мимо собора, остановилась полюбоваться им и чуть было не зашла внутрь. А если бы зашла, то увидела бы, что на скамье в глубине пустого зала сидит Уэсли и шепчет слова молитвы, которые так и не выучил в школе.
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Моему отцу довелось побывать в Париже сразу после войны, когда его выпустили из госпиталя. Еще до встречи с матерью. Ничего не помнит. Говорит, все три дня был так пьян, что не отличил бы Парижа от Дейтона, штат Огайо. Отец не любит рассказывать про войну, что весьма выгодно отличает его от других ветеранов, с которыми меня сталкивала судьба. Но порой в те субботы и воскресенья, что мне пришлось провести с ним согласно условиям развода, он здорово напивался — обычно с утра — и начинал иронизировать по поводу своей службы в армии. Утверждал, что его интересовали только девицы из Красного Креста да собственная безопасность, а в воздушном флоте он, мол, служил и летал на военных самолетах лишь для того, чтобы добывать для американских газет материал про наших храбрых парней.
Однако в армию он пошел добровольцем и, возвращаясь с боевого задания, был в самом деле не то ранен, не то контужен. Способен ли я на такое? Служба в армии, судя по тому, что я вижу сам и что пишут о Вьетнаме, — занятие мрачное. Правда, все говорят, что та война была не чета этой. При полковнике я держусь весьма воинственно, но, если в Европе и вправду вспыхнет война, я, наверное, при первом же выстреле дезертирую.
В НАТО полно немцев, все они прикидываются дружелюбными, держатся как товарищи по оружию и не очень отличаются от прочего зверья. Моника тоже немка, но о ней особый разговор».
Когда Рудольф вышел из здания консульства, уже почти стемнело. Консул оказался человеком любезным, вызвал помощника, слушал внимательно, даже что-то записывал, обещал сделать все возможное, но предупредил, что, во-первых, на это потребуется время, а во-вторых, он должен позвонить в Париж посольскому юрисконсульту, ибо не уверен, что адвокат из Антиба, посоветовавший Рудольфу не обращать внимания на французов, прав, поскольку для получения документов на передачу «Клотильды» новым владельцам и размораживание банковских счетов необходимо разрешение местных властей. Смерть американца за границей всегда чревата кучей осложнений, сказал консул, и в его тоне слышался намек на то, что человека, совершившего столь ответственный акт не в своей, а в чужой стране, можно считать чуть ли не предателем. В тот же день, подумал Рудольф, сотни американцев погибли во Вьетнаме — это ведь тоже не своя, а чужая страна, но их смерть почему-то не была чревата для американских консулов кучей осложнений.
Передача состояния Томаса Джордаха его наследникам будет делом нелегким, предупредил консул. За один день с ним не управиться. Рудольф вышел из консульства, чувствуя полную беспомощность, он попал в густую паутину правовых положений, и чем сильнее старался высвободиться, тем больше запутывался. Опять я завяз в чужих бедах, подумал он, и ему стало жаль себя.
Что делали исконные жители Америки, думал Рудольф, когда в бою погибал вождь племени? Кому доставались жены, дети, вампум, вигвам, уборы из перьев, копья и стрелы? Кто из мудрецов — не воин, нет, а шаман или знахарь — брал на себя роль душеприказчика и толкователя воли покойного?
Свою машину он оставил почти на берегу, перед входом в отель «Негреско» на Английском бульваре, чтобы не заблудиться на улицах незнакомого города, и в консульство поехал на такси. И сейчас шел по направлению к «Негреско», не ведая, где идет, не думая об этом и не обращая внимания на спешивших домой людей. Внезапно он остановился. У него были мокрые щеки. Он провел рукой по глазам. Он плачет. Он даже не заметил, что плачет, пока шел наугад в сторону моря. Господи, подумал он, надо же было лететь из Америки в Ниццу, чтобы заплакать, — между прочим, впервые с тех пор, как он перестал быть мальчишкой. Прохожие, по-видимому, не замечали его слез; удивленных взглядов не было. А может, французы привыкли видеть на улицах плачущих мужчин? Может, у них такая традиция — лить слезы? После всего, что Франции довелось пережить со времен Людовика Шестнадцатого, им есть о чем плакать.
Уже совсем стемнело, когда он наконец отыскал свою машину. Он прошел много переулков, поворачивал то налево, то направо. Bella Nizza[3], вспомнил он. Во время второй мировой войны итальянцы вернули ее себе. Но ненадолго. И сейчас в итальянском Пентагоне, наверное, вынашивается план захвата Ниццы в будущей драке. Добрые соседи! Нынче на полях сражений в ожидании новой войны сажают жасмин и розы. Бедные, но не утратившие надежд итальянские генералы! Стоит ли игра свеч? Стоит ли Ницца костей одного-единственного калабрийского крестьянина? Теперь это уже не Bella Nizza, а современный торговый центр с джунглями облупленных многоквартирных домов, с мусором, с оглушительной рок-музыкой, несущейся из дверей музыкальных магазинов, — город, повествующий о своем былом величии лишь в полных лжи буклетах для туристов. Все постепенно приходит в упадок.
На Английском бульваре горели фонари, отражаясь в крышах бесконечного потока машин и поблескивая на мелкой грязной волне, которая с тихим шепотом набегала на узкую полосу прибрежной гальки. В беседе с ним консул упомянул, что назначение в Ниццу считается у дипломатов удачей. Наверное, консулу известно о Ницце нечто такое, чего невооруженным глазом не усмотришь. Конечно, если раньше он служил в Конго или в Вашингтоне, тогда Ницца должна казаться ему раем. А вдруг, подумал Рудольф, на пути от консульства к берегу навстречу ему прошел убийца Тома? Вполне возможно. В Ницце полиция то и дело хватает каких-то убийц. А как, например, он бы поступил, если бы в кафе сидящий рядом с ним человек, узнав его, спокойно сказал: «Bonjour, monsieur, может быть, вам небезынтересно будет узнать, что это сделал я»?
Он открыл дверцу, но не садился в машину, думая о вечере, который ему предстоит, если вернуться в Антиб. Сначала надо будет объяснить Джин, что им придется задержаться в этом страшном для них обоих месте, потом сказать Кейт, Уэсли и Дуайеру, что ничего еще не решено, все в подвешенном состоянии, а потому им остается только сидеть и ждать. Он захлопнул дверцу машины. Нет, он не в состоянии выдержать то, что ждет его в Антибе. Пусть Ницца ему не по душе, но лучше провести вечер здесь, чем там.
Одурманенный запахами выхлопных газов, которые, по свидетельству ученых его родины, смертельно опасны для человечества, он, осторожно лавируя между машинами, пересек Английский бульвар, вошел в кафе, «сел за столик на террасе и заказал виски с содовой — испытанное временем средство, успокаивающее нервы и мгновенно разрешающее самые запутанные проблемы. Когда виски принесли, он принялся пить не спеша, радуясь, что рядом нет Джин, ибо при ней об этом нельзя и подумать. Иногда ему казалось, что и дышать в ее присутствии тоже нельзя. Над этим придется поразмыслить, решил он, делая очередной глоток.
И вдруг он почувствовал голод. Он с самого утра ничего не ел, да и утром-то только кофе с булочкой. Он расплатился за виски, дошел по набережной до «Негреско» и спросил у швейцара, где лучший в Ницце ресторан. А потом быстро зашагал в указанном направлении. Глаза у него были сухие.
В лучшем из ресторанов Ниццы горели свечи, на столиках рдели букеты роз, а из кухни доносился еле уловимый вкусный аромат. Посетителей было немного, но они производили впечатление людей преуспевающих. В зале стояла тишина, царила атмосфера серьезности, старший официант, улыбчивый итальянец с ослепительными зубами, говорил по-английски. Наверное, итальянский шпион, решил Рудольф, каждую ночь переходит границу, пряча за пазухой планы порта, которые микрофильмирует его сообщник.
Рудольф уселся за столик, накрытый белоснежной скатертью, разломил пополам хрустящую булочку и намазал маслом. Пожалуй, напрасно он решил, что этот город не стоит костей одного-единственного калабрийского крестьянина. Тем более что в Калабрии он никого не знает.
Когда принесли еду, выяснилось, что швейцар совершенно прав в оценке кухни этого ресторана. Рудольф неторопливо ел и пил, чувствуя, как с каждым куском, с каждой каплей в нем растут силы. Иногда два часа стоят целого месяца отдыха.
Покончив с клубникой, он попросил счет. Он был сыт, теперь ему захотелось пройтись, ни о чем не думая, в одиночестве посидеть в кафе, выпить кофе с коньяком. Он не поскупился на чаевые метрдотелю и официантам и неторопливо вышел. Вечерний воздух благоухал розами. Через несколько минут Рудольф очутился на берегу моря. Первое море, ставшее известным людям. Улисс переплыл его и остался в живых. Матросы привязали его к мачте, а себе заткнули воском уши, чтобы не слышать пения сирен. Много храбрецов спит на дне этого моря. Теперь среди них и Том. Рудольф стоял на выложенной камнем дорожке, а в нескольких шагах от него кружевной пеной омывала землю Франции легкая волна. Вечер был безлунный, но звезды светили ярко, и линию берега окаймляли гирлянды блестящих огоньков горевших в домах ламп.
Будь Рудольф мальчишкой, он пробежался бы по берегу, по самой его кромке, ловко увертываясь от набегающей под ноги волны. Но в его возрасте, да еще в темном костюме, вряд ли уместно привлекать к себе внимание гуляющих по набережной.
Он вернулся на бульвар, вошел в ярко освещенное кафе и сел так, чтобы видеть фланирующих по мостовой мужчин и женщин, которые, завершив рабочий день или выполнив свои туристские обязанности, теперь наслаждались теплым вечером, возможностью обменяться взглядами, не спеша пройтись по воздуху рука об руку с любимым или любимой.
Кафе было полупустым. Через столик женщина в голубом платье читала журнал, наклонив голову так, что ему не было видно ее лица. Когда он вошел, она подняла глаза, но тут же вновь принялась за чтение. Перед ней стоял бокал с белым вином. Он заметил, что у нее темные волосы и красивые ноги.
Он ощутил совсем иной голод.
Осторожно, не порти себе вечера!
Объясняясь с официантом по-английски, он заказал коньяк и кофе. Когда он заговорил, женщина снова подняла глаза. По ее лицу — или ему показалось? — пробежала улыбка. Уже не первой молодости, примерно его возраста, на вид ей лет тридцать семь — тридцать восемь, тщательно подкрашена, особенно глаза. Для проститутки старовата, но тем не менее не лишена привлекательности.
Официант принес ему кофе и коньяк вместе со счетом из кассы и вернулся к бару в глубине кафе. Рудольф отхлебнул крепкого черного кофе. Потом взял рюмку с коньяком и понюхал его. Едва он собрался сделать глоток, как женщина, словно чокаясь с ним, подняла свой бокал. На этот раз сомневаться не приходилось: она улыбалась. У нее были четко очерченные пунцовые губы и темно-серые глаза. Рудольф из учтивости тоже приподнял свою рюмку, потом немного отпил.
— Вы американец, верно? — Она говорила с едва заметным акцентом.
— Да.
— Я сразу поняла, как только вы вошли, — сказала она. — По вашему костюму. Вы приехали сюда отдыхать?
— Отчасти, — ответил он.
Стоит ли продолжать разговор? Он не умел общаться с незнакомыми людьми, а особенно с женщинами. Она не походила на нью-йоркских проституток, но он во Франции, а не в Америке — кто знает, как одеваются и ведут себя французские проститутки. Кроме того, к нему вообще редко приставали женщины. Джонни Хит, его приятель и адвокат, утверждал, что в Рудольфе чувствуется какая-то суровость, их отпугивающая. К самому Джонни приставали повсюду — на улице, в баре, на вечеринках. В нем никакой суровости, по-видимому, не было.
Еще в юности Рудольф научился держаться отчужденно и сухо, считая, что таким образом заявляет о своей принадлежности не к тем, среди кого он вырос — людям легким на знакомство, по-плебейски шумным, веселым и общительным, — а совсем к другому классу. «Не перегнул ли я на этот раз палку?» — размышлял он, глядя на женщину за соседним столиком.
— Вам нравится в Ницце? — спросила женщина. Голос у нее был низкий, даже с хрипотцой, но приятный.
— Более или менее, — ответил он.
— Вы остановились в отеле?
— Нет, — сказал он. — Я здесь проездом, — добавил он. А почему бы и нет? Иногда полезно вспомнить, что ты мужчина. Он улыбнулся женщине. Улыбаться было приятно. — Разрешите вас угостить?
Он ни разу в жизни не приглашал выпить незнакомого человека, будь то мужчина или женщина.
— Я один, — рискнул признаться он. — По-французски говорю плохо. Был бы рад с кем-нибудь познакомиться. С кем-нибудь, кто владеет английским. — Как будто нельзя было обойтись без этой лицемерной фразы, подумал он.
Женщина посмотрела на часы, делая вид, будто принимает решение.
— Что ж, — согласилась она, — можем познакомиться. — И улыбнулась ему. Улыбаясь, она становится хорошенькой, заметил он. У нее были белые зубы и премилые морщинки вокруг темно-серых глаз. Она сложила журнал, взяла свою сумку, встала и прошла три шага, разделявшие их столики. Он тоже встал, отодвинул для нее стул, и она, поблагодарив его, села.
— Я пользуюсь любой возможностью говорить по-английски, — объяснила она. — Я прожила три года в Вашингтоне среди американцев и даже стала чувствовать к ним симпатию.
Разыгрывает гамбит, подумал Рудольф, но мысль эта не отразилась на его лице. Будь я швед или грек, она сказала бы, что привыкла к обществу шведов и греков. Интересно, чем она занималась эти три года в Вашингтоне? За плату развлекала чиновников и конгрессменов в номерах мотелей?
— Я тоже — к некоторым, — отозвался он.
Она чуть усмехнулась, как и подобает благовоспитанной даме. Нет, она определенно не похожа на расфранченных девиц, бродящих в поисках добычи по улицам Нью-Йорка. Он слышал, что в Америке тоже есть благовоспитанные шлюхи, которые берут сто долларов в час, а то и больше и которых можно вызвать только по телефону: не занятые в спектаклях актрисы, манекенщицы, элегантные домашние хозяйки, зарабатывающие себе на норковую шубу, — но ему никогда не доводилось видеть их воочию. По правде говоря, он ни разу не произнес, обращаясь к проститутке, больше трех слов: «Спасибо, не надо».
— А французы вам нравятся? — спрашивала женщина.
— Более или менее, — ответил он. — А вам?
— Некоторые, — снова усмехнулась она.
Появился официант. Лицо его ничего не выражало — такие переходы от столика к столику он видел и раньше.
— La meme chose? Un vin blanc?[4] — спросил Рудольф у женщины.
— А! — сказала она. — Вы говорите по-французски?
— Un petit peu[5], — отозвался Рудольф. Он слегка захмелел и был настроен игриво. Сегодня вечер удовольствий, забав, красивых французских игрушек. Как бы ни развернулись события, дама убедится, что она имеет дело не с обычным американским туристом. — Je l'ai etudie a l'ecole[6]. В средней школе. Как это сказать по-французски?
— College? Lycee?[7]
— Lycee, — с удовольствием подтвердил он.
Официант переступил с ноги на ногу, деликатно намекая, что вовсе не обязан весь вечер стоять и слушать, как американец пытается вспомнить, чему его учили в школе на уроках французского, чтобы поразить подцепившую его дамочку.
— Monsieur? — сказал официант. — Encore un cognac?[8]
— S'il vous plait[9], — с достоинством отозвался Рудольф.
После этого они заговорили сразу на двух языках и вместе хохотали над французскими фразами, которые Рудольф с трудом выкапывал в памяти, рассказывая о пышногрудой учительнице французского языка у них в школе, о том, как считал себя влюбленным в нее, как по-французски писал ей о своей страсти, как однажды нарисовал ее обнаженной и как она отобрала у него этот рисунок. Женщина слушала его с удовольствием, поправляла ошибки, хвалила, когда он произносил без запинки больше трех слов подряд. Если все французские шлюхи похожи на нее, подумал Рудольф, тогда понятно, почему проституция считается такой уважаемой профессией во французском обществе.
Затем женщина (он спросил, как ее зовут, оказалось — Жанна) посмотрела на часы и стала вдруг серьезной.
— Уже поздно, — сказала она по-английски, взяв в руки свою сумочку и журнал. — Я должна идти.
— Сожалею, если утомил вас, — отозвался он. Язык у него еле ворочался, и он с трудом выговаривал слова.
— Мне было очень приятно с вами, Джимми. — Она встала. Он сказал, что его зовут Джимми. Прикрылся чужим именем, чтобы его нельзя было выследить. — Но я жду звонка.
Он поднялся попрощаться. Теперь ему не придется спать с ней. При мысли об этом он почувствовал и облегчение, и сожаление. Поднимаясь, он пошатнулся и уронил стул.
— Чудес… Чудесно провел время, — запинаясь, произнес он.
— Где ваш отель? — нахмурилась она.
Где его отель? На мгновение перед глазами, как в тумане, возникла карта Франции.
— Где… мой отель? — Язык у него совсем не ворочался. — В Антибе.
— Вы на машине?
— Да.
— В таком состоянии нельзя садиться за руль.
Он сконфуженно наклонил голову. Наверное, сейчас она с презрением думает об американцах: вот приезжают во Францию, а сами напиваются так, что не в состоянии править машиной. И вообще ни на что не годятся.
— Я, собственно, не пью, — сказал он виновато. — Просто у меня был трудный день.
— Наши дороги опасны, особенно в темноте, — предупредила она.
— Особенно в темноте, — согласился он.
— Может, вы поедете со мной? — спросила она.
Наконец-то, подумал он. Как человек деловой, он должен был бы спросить ее, во сколько это ему обойдется, но после дружеской беседы за вином и коньяком подобный вопрос прозвучал бы неуместно. Еще успеется. И сколько бы ни стоило, он, в конце концов, может позволить себе провести ночь с европейской куртизанкой. Он был доволен, что припомнил такое слово — «куртизанка». И вдруг в голове у него прояснилось.
— Volontiers[10], — сказал он на ее языке, желая доказать, что владеет собой. И, громко позвав официанта: — Garcon! — вынул из кармана бумажник. Бумажник он держал так, чтобы ей не было видно, сколько в нем денег. В подобных ситуациях, о которых он знал только понаслышке, следует быть осторожным.
Подошел официант и по-французски сказал, сколько с него причитается. Рудольф не понял и, смутившись, обратился к женщине:
— Что он сказал?
— Двести пятнадцать франков, — ответила она.
Он вынул из бумажника три купюры по сто франков и отмахнулся от слабых попыток официанта дать ему сдачу.
— Не надо давать на чай так много, — шепнула она, выводя его из ресторана.
— Американцы благородны и щедры.
Она засмеялась и прижалась к нему.
Показалось такси, и он залюбовался грацией, с какою она подняла руку, стройностью ее ног, мягкой линией груди.
Ехали они недолго. Она держала его за руку — больше ничего. В такси пахло духами, мускусом, еле уловимо — цветами. Машина остановилась перед невысоким многоквартирным домом на темной улице. Она расплатилась с шофером, потом снова взяла Рудольфа за руку и повела в дом. Они поднялись на один марш. Она отперла дверь, впустила его в темную прихожую, потом в комнату и щелкнула выключателем. Его поразила величина комнаты и вкус, с каким она обставлена, хотя при свете затененной абажуром лампы он мог разглядеть далеко не все. У этой женщины, наверное, щедрая клиентура, подумал он: арабы, итальянские промышленники, немецкие стальные бароны.
— А теперь… — начала она, но в эту секунду зазвонил телефон. Она не лгала, подумал он, ей действительно должны были звонить. Она медлила, словно не решаясь поднять трубку. — Будьте добры… — Она показала на дверь. — Я хотела бы остаться одна.
— Разумеется.
Он вышел в соседнюю комнату, закрыл за собой дверь и зажег свет. Это была небольшая спальня с двуспальной кроватью, уже разобранной. Из-за двери доносился ее голос. Ему показалось, что она сердится на своего собеседника, хотя слов он не различал. Он задумчиво посмотрел на большую кровать. Последняя возможность уйти. Плевать, решил он и разделся. Он в беспорядке швырнул одежду на стул, но переложил бумажник в другой карман. Потом лег и натянул на себя одеяло.
Он, должно быть, заснул, потому что вдруг почувствовал рядом теплое надушенное тело. В комнате было темно, на нем лежала гладкая упругая нога, на животе шевелилась мягкая рука, а уха касались губы, шептавшие что-то неразборчивое.
Он не знал, сколько было времени, когда он наконец замер в неподвижности, кончиками пальцев касаясь теперь уже знакомого тела, доставившего ему такое наслаждение. Он чувствовал покой и приятную теплоту. Пуританин низвергнут, а его пуританские заповеди осмеяны — и слава богу! Он поднял голову, приподнялся на локте и ласково поцеловал женщину в щеку.
— Уже, наверное, очень поздно, — прошептал он. — Мне пора.
— Будь осторожен за рулем, cheri[11], — сонно и блаженно отозвалась женщина.
— Не беспокойся, — сказал он. — Я совсем протрезвел.
Женщина повернулась и зажгла лампу на ночном столике. Он встал с кровати, гордясь своей наготой. «Юношеское тщеславие», — усмехнулся он про себя и быстро оделся. Женщина тоже встала. Лучше бы она не включала свет и не вставала. Тогда он мог бы оставить ей сто, нет, тысячу франков на камине, и темнота скрыла бы его провинциальное американское невежество в подобных делах: она бы спала, а он бы украдкой выскользнул из квартиры и из дома, и все было бы кончено. Но свет горел, женщина следила за ним, улыбаясь. Ждет?
Ничего не поделаешь. Он вынул бумажник.
— Тысячи франков достаточно? — спросил он, чуть запнувшись на последнем слове.
Она с удивлением посмотрела на него, улыбка исчезла с ее лица. И вдруг она начала смеяться. Сначала тихо, потом принялась хохотать. Она согнулась, обхватила руками голову — густые блестящие волосы темным каскадом упали на лицо — и смеялась, не в силах остановиться. Он напряженно смотрел на нее — и уже жалел, что побывал в ее постели, что пригласил ее к своему столику, что был в Ницце, жалел, что вообще очутился во Франции.
— Извини, — начал оправдываться он, — я просто не привык…
Она подняла голову, и он увидел ее смеющееся лицо. Она встала, подошла к нему и поцеловала его в щеку.
— Бедняжка, — сказала она, переводя дыхание. — А я и не знала, что так дорого стою.
— Если ты хочешь больше… — неловко произнес он.
— Гораздо больше, — ответила она. — Столько, сколько никто не может дать. Да ничего мне не нужно! Милый ты мой! Думал, что я проститутка, и был таким вежливым и ласковым. Будь все клиенты такие, как ты, мы все стали бы шлюхами. Мне и раньше нравились американцы, но теперь я люблю их еще больше.
— Господи, Жанна! — вырвалось у него. — Это случилось со мной впервые, — признался он, боясь, что она снова начнет смеяться.
— Интересно, куда смотрят американки? — удивилась она. Она пересела на край кровати и похлопала по матрасу рукой. — Иди сюда, сядь рядом, — сказала она.
Он сел рядом с ней. Она взяла его за руку, теперь уже как сестра.
— Если тебе от этого станет легче, cheri, — сказала она, — то могу признаться, что и со мной это случилось впервые. Мне было так одиноко, так тоскливо… Разве ты не понял?
— Нет, — признался он. — По правде говоря, я плохо разбираюсь в женщинах.
— «Плохо разбираюсь в женщинах», — ласково передразнила его она. — И не пьешь. Именно такой мужчина мне и нужен был сегодня. Позволь рассказать немного о себе. Я замужем. Мой муж служит в армии. Он майор и был помощником военного атташе в Вашингтоне.
Вот откуда она знает английский, подумал он. Значит, не было ни чиновников, ни конгрессменов, ни мотелей.
— А сейчас он временно служит в Париже. В Высшей военной школе, — продолжала она. — Временно. — Она коротко и резко рассмеялась. — Он там уже три месяца. Здесь, в Ницце, у меня ходят в школу двое детей. Сегодня они у бабушки.
— Но у тебя нет обручального кольца, — сказал он. — Я посмотрел.
— Я его сняла. — Лицо ее помрачнело. — Сегодня мне не хотелось быть замужем. Днем я получила телеграмму от мужа, в которой он сообщал, что будет звонить; я сразу поняла, что он мне скажет. Он скажет, что у него много работы и он снова не может приехать. У него уже три месяца много работы. По-видимому, там, в Высшей военной школе, они готовятся к чему-то необыкновенному, если бедный майор в течение трех месяцев не может даже на день слетать в Ниццу повидаться с женой. Я-то хорошо знаю, к какой войне мой муж готовится в Париже. Ты слышал, как я сказала ему по телефону…
— Нет, — ответил Рудольф. — Я не слышал, что ты говорила… Я только понял, что ты сердишься.
— Да, наша беседа была далеко не дружеской, — согласилась Жанна. — Мы ссорились. Теперь ты понимаешь, почему я очутилась в кафе без обручального кольца на руке?
— Более или менее, — ответил Рудольф.
— Когда ты вошел и сел, я собиралась расплатиться и идти домой, — тихо сказала она. — Двое мужчин уже подходили ко мне. Напыщенные позеры с опытом, любители… Как это говорится в Америке? Однодневных?..
— Однодневных гастролей, — подсказал Рудольф.
— Именно.
— Они по крайней мере не приняли тебя за шлюху, — уныло возразил он. — Прости меня.
Она погладила его по руке.
— Прощать нечего, — сказала она. — Это только внесло комическую ноту в наш вечер. Когда ты вошел и сел, я увидела твою добропорядочную и почтенную физиономию и решила не уходить. — Она улыбнулась. — Во всяком случае, не сразу. И оказывается, не ошиблась. Больше никогда не будь застенчивым. — Она снова как сестра похлопала его по руке. — Уже поздно. Ты сказал, что тебе пора… Запишешь мой телефон? Мы увидимся еще?
— Мне, наверное, тоже следует рассказать немного о себе, — заговорил Рудольф. — Прежде всего меня зовут не Джимми. Не знаю почему… — Он пожал плечами и улыбнулся. — Я стеснялся. Считал, что плохо поступаю. А если я назовусь чужим именем, то половина вины с меня вроде бы снимается. А может, из осторожности: вдруг мы когда-нибудь встретимся и я буду не один, ты скажешь: «Здравствуй, Джимми!», а я смогу ответить: «Извините, мадам, вы меня с кем-то путаете».
— Если бы я вела дневник, — сказала Жанна, — я бы описала все, что сегодня случилось. Во всех подробностях.
— Меня зовут Рудольф, — продолжал он. — Мне никогда не нравилось мое имя. Мальчишкой я считал, что оно звучит не по-американски, хотя трудно сказать, что звучит по-американски и что нет. И какое кому до этого дело. Но в школе ты начинен книгами, где героев зовут Гекльберри Финн, Дэниел Бун, Стаде Лониган… Имя Рудольф напоминало мне какое-то тяжелое немецкое блюдо. Особенно во время войны. — Он никогда никому не говорил о своем отношении к собственному имени, даже сам для себя никогда не формулировал его так четко и теперь удивился тому, что рассказывает об этом красивой, чужой или почти чужой женщине, — рассказывает легко и даже с удовольствием. Он сидел в полумраке на кровати, и ему хотелось побыть подольше с этой женщиной, под каким-нибудь предлогом отложить уход, сказать, что до зари еще далеко, хотя уйти все равно придется.
— Рудольф, — повторила Жанна. — Имя как имя, не очень красивое, но и не плохое. А если называть тебя Родольфо? Пожалуй, лучше, а?
— Гораздо лучше.
— Отлично, — засмеялась она. — Отныне я буду называть тебя Родольфо.
— Родольфо Джордах, — повторил он. Это имя придало ему в собственных глазах какую-то лихость. — Моя фамилия Джордах. Я остановился в отеле «Дю Кап». — Мосты сожжены. Имя и адрес известны. Теперь они во власти друг друга. — И еще одно. Я женат.
— Я так и думала, — сказала Жанна. — Но это твое личное дело. Как и мой брак — мое личное дело.
— Моя жена со мной в Антибе. — Ему не хотелось признаваться, что они с Джин тоже в натянутых отношениях. — Дай мне твой телефон.
Она встала, подошла к столику, где лежали ручка и бумага, и, написав номер телефона, протянула ему листок; он аккуратно сложил его и спрятал в карман.
— В следующий раз, — сказала она, — тебе придется снять номер в отеле. Дети будут дома.
В следующий раз…
— А теперь я вызову такси, — сказала она. Они перешли в гостиную, она набрала номер, что-то быстро сказала, подождала немного, согласилась: «Tres bien»[12] — и положила трубку. — Такси приедет через пять минут, — сказала она. У двери они поцеловались долгим, благодарным, целительным поцелуем. — Спокойной ночи, Родольфо, — сказала она и улыбнулась. Он понял, что долго будет помнить ее улыбку.
Такси уже стояло у подъезда, когда он вышел на улицу.
— В отель «Негреско», — сказал Рудольф, садясь в машину.
Когда такси тронулось, он оглянулся на дом. Надо запомнить его, чтобы найти снова, чтобы вспоминать во сне. Они доехали до «Негреско», и он, поглядев налево и направо, перешел улицу в том месте, где стояла его машина. Усевшись за руль, он медленно и осторожно поехал по пустому приморскому шоссе к Антибу.
Поравнявшись с портом, он поехал еще медленнее, затем круто свернул на стоянку, вылез и пошел по набережной туда, где у безмолвного причала покачивалась «Клотильда». На «Клотильде» было темно. Ему не хотелось будить Уэсли и Кролика. Сняв туфли, он спрыгнул с палубы в стоявшую рядом плоскодонку, отвязал канат, сел и бесшумно вложил весла в уключины. Без единого звука он отплыл от яхты, выгреб на середину гавани, налег на весла и направил лодку в море. От воды сильно пахло дегтем, с берега доносился аромат цветов.
Он действовал почти автоматически, не думая, зачем он это делает. Каждый взмах веслами доставлял ему физическое удовольствие, а плеск срезаемой носом волны о борта плоскодонки казался музыкой, достойной завершить эту ночь.
Лодка приближалась к красным и зеленым огням, обозначавшим выход в море, и неясные тени Антиба с редкими огоньками медленно уходили вдаль. Он греб, наслаждаясь радостным ритмом своих движений. Сколько раз эти самые весла были в руках его брата! Рудольф с трудом удерживал гладкое дерево, отполированное сильными руками Тома. Утром ладони, наверное, покроются волдырями. Это приятно.
«Томас, Томас!» — прошептал он. Лодка вышла в открытое море и закачалась на тихой волне. Он греб и вспоминал те случаи, когда они, родные братья, не оправдывали ожиданий друг друга, и конец, когда они позабыли свои распри или по крайней мере простили их друг другу.
Он подумал о своем отце, обезумевшем и жалком старике, который тоже шел на веслах во тьме, выбрав для своего последнего путешествия штормовую ночь. У отца хватило сил на самоубийство, и в смерти он обрел покой, который не мог обрести в жизни. Он же на это не способен. Он совсем другой человек, у него другие обязанности. Он глубоко вздохнул, повернул плоскодонку назад и поплыл обратно к «Клотильде». Руки у него горели.
Бесшумно привязав лодку к корме «Клотильды», он поднялся по веревочному трапу на палубу, спустился на берег. Надел туфли — обряд совершен, служба окончена, — сел в машину и включил зажигание.
Он подъехал к отелю в четвертом часу. Кроме ночного портье за конторкой, зевавшего во весь рот, в вестибюле не было никого. Он взял свой ключ и уже направился к лифту, когда портье окликнул его:
— Мистер Джордах! Миссис Берк просила сразу же позвонить ей, как только вы придете. Она сказала, что это очень важно.
— Спасибо, — устало отозвался Рудольф. Ничего, Гретхен подождет до утра.
— Миссис Берк просила и меня позвонить ей, когда вы появитесь. В любой час.
Догадалась, что он постарается уклониться от встречи, и приняла меры предосторожности.
— Понятно, — вздохнул Рудольф. — Позвоните ей, пожалуйста, и скажите, что я зайду, как только повидаюсь с женой. — Нужно было остаться на всю ночь в Ницце. Или сидеть до утра в лодке. Чтобы встретиться с тем, что его ждет, при дневном свете.
— И еще, — добавил портье, — вас тут искал один джентльмен. Некий мистер Хаббел. Из журнала «Тайм». Он пользовался нашим телексом.
— Если он придет снова и будет меня спрашивать, скажите, что меня нет.
— Ясно. Bonne nuit, monsieur[13].
Рудольф нажал кнопку лифта. Он собирался позвонить Жанне, пожелать ей спокойной ночи, попытаться объяснить, как она помогла ему, вслушаться в ее низкий, хрипловатый чувственный голос и заснуть, вспоминая о прошедшем, чтобы увидеть во сне что-нибудь приятное. Теперь об этом нечего было и думать. Тяжело ступая и чувствуя себя старым, он вошел в кабину лифта, поднялся на свой этаж и почти бесшумно отворил дверь в номер. Свет горел и в гостиной, и в комнате Джин. После убийства Тома она боялась спать в темноте.
— Рудольф? — окликнула она его, когда он проходил мимо ее двери.
— Да, дорогая, — вздохнул Рудольф. Он так надеялся, что она спит. Он вошел в комнату. Джин сидела в постели и смотрела на него. Автоматически он перевел взгляд на стол в поисках стакана или бутылки. Ни стакана, ни бутылки, и по лицу видно, что она не пила. Старой она выглядит, подумал он, старой. Изможденное лицо, погасшие глаза и кружевная ночная сорочка — такой она должна бы стать через добрых сорок лет.
— Сколько сейчас времени? — резко спросила она.
— Четвертый час. Тебе пора спать.
— Четвертый час? Не кажется ли тебе, что рабочий день консульства в Ницце несколько растянут?
— Я решил сегодня вечером отдохнуть, — сказал он.
— От чего?
— От всего, — ответил он.
— От меня, — с горечью констатировала она. — Это уже вошло в привычку, правда? Стало образом жизни?
— Может, мы отложим обсуждение до утра? — спросил он.
Она потянула носом.
— От тебя пахнет духами. Это мы тоже обсудим утром?
— Если угодно, — ответил он и направился к выходу. — Спокойной ночи.
— Не закрывай дверь! — крикнула она. — Пусть все пути к бегству будут открыты.
Он не закрыл дверь. Плохо, что он не чувствует к ней жалости.
Через гостиную он прошел к себе и закрыл за собой дверь. Потом отворил дверь, ведущую из его комнаты в коридор, и вышел. Ему не хотелось объяснять Джин, что он должен повидаться с Гретхен по делу, которое его сестра считает неотложным.
Номер Гретхен был дальше по коридору. Рудольф шел мимо туфель, выставленных для чистки. Европа, того и гляди, станет коммунистической, а бедняки по-прежнему каждую ночь с двенадцати до шести чистят чужую обувь.
Не успел он постучать, как Гретхен тотчас открыла. На ней был светло-голубой махровый халат, почти такого же цвета, как платье Жанны. Маленькое бледное лицо, темные волосы и сильное стройное тело делали ее удивительно похожей на Жанну. Как все в мире одинаково. Эта мысль пришла ему в голову впервые.
— Входи, — сказала она. — Если бы ты знал, как я беспокоилась! Где ты был?
— Долго рассказывать, — ответил он. — Может, подождем до утра?
— Нет, не подождем, — ответила она и, закрыв дверь, тоже потянула носом. — От тебя божественно пахнет, братец, — усмехнулась она. — И вид у тебя такой, будто ты только что переспал с женщиной.
— Я джентльмен, — сказал Рудольф, стараясь обратить ее слова в шутку. — А джентльмены подобные вещи не обсуждают.
— А дамы обсуждают, — сказала она. Есть в Гретхен все-таки что-то вульгарное.
— Хватит об этом, — сказал он. — Я хочу спать. Что у тебя такое важное?
Гретхен упала в большое кресло, словно ноги у нее подкосились от усталости.
— Час назад мне звонил Дуайер, — ровным тоном объявила она. — И сказал, что Уэсли в тюрьме.
— Что?
— Уэсли в тюрьме в Канне. Он затеял драку и чуть не убил человека пивной бутылкой. А потом ударил полицейского, и полиции пришлось его утихомирить. Ну как, достаточно это для тебя важно, братец?
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Сегодня в Брюсселе были волнения и рвались бомбы. И все из-за того, что, по мнению фламандцев, их дети должны обучаться на родном языке, а не на французском и что названия улиц должны быть написаны на обоих языках. В наших армейских подразделениях негры тоже поговаривают о том, чтобы устроить мятеж, если им не разрешат носить традиционную африканскую прическу. Люди готовы ПО ЛЮБОМУ ПОВОДУ растерзать друг друга. По этой причине, как ни грустно такое констатировать, я и ношу военную форму, хотя не имею ни малейшего желания причинить кому-либо вред, и, на мой взгляд, люди могут говорить на любом языке: на фламандском, баскском, сербскохорватском или на санскрите. Я только скажу „превосходно“.
Может, у меня не хватает характера?
Наверное. Если ты человек сильной воли, то тебе хочется подчинить все и всех вокруг себя. А тех, кто не говорит на твоем языке, подчинить трудно, и человек с характером начинает сердиться, как, например, американские туристы в Европе, которые принимаются кричать, когда официант не понимает, чего от него требуют. В политике же вместо крика используются полиция и слезоточивый газ.
Моника знает немецкий, английский, французский, фламандский и испанский. Говорит, что умеет читать и по-гэльски. Насколько я могу судить, в душе она такая же пацифистка, как и я, но ведь она — переводчица в НАТО, и по долгу службы ей приходится изрыгать страшные угрозы одних воинственно настроенных деятелей в адрес других воинственно настроенных деятелей.
Мы провели целый день в постели.
Время от времени мы это делаем».
Когда Рудольф подъехал на такси к зданию каннской префектуры, Дуайер уже ждал его. Лучше приехать на такси, решил Рудольф, чем на собственной машине. Он боялся, что, если явится в полицейский участок и начнет требовать освобождения племянника, у него могут взять пробу на алкоголь. Дуайер стоял, прислонившись к стене, и, несмотря на свой толстый свитер, дрожал, а лицо у него было зеленовато-бледным в жидком свете горевших перед входом в префектуру фонарей. Рудольф вылез из такси и посмотрел на часы. Пятый час. Улицы Канна были пусты — все, кроме него, либо закончили свои дела, либо отложили их до утра.
— Слава богу, вы здесь, — сказал Дуайер. — Ну и ночка, черт бы ее побрал!
— Где он? — сдержанно спросил Рудольф, стараясь успокоить Дуайера, который, судя по его лицу и по тому, как он тер костяшки пальцев одной руки о ладонь другой, мог в любой момент впасть в истерику.
— Там у них. В камере, наверное. Они не дали мне с ним повидаться. Я туда войти не могу. Они предупредили, что, если я еще раз туда сунусь, меня тоже посадят. Говорить с французской полицией — все равно что с Гитлером, — горько заключил Дуайер.
— Как он? — спросил Рудольф. Глядя на съежившегося от холода Дуайера, он тоже почувствовал озноб. Он был в том же костюме, что и днем, и, уходя из отеля, позабыл захватить с собой пальто.
— Как сейчас — не знаю, — ответил Дуайер. — Когда его притащили, он был почти в порядке, но ведь он ударил полицейского, и, что они потом с ним сделали, одному богу известно.
Нет ли тут поблизости кафе, подумал Рудольф. Просто чтоб было светло и можно было погреться. Но на узкой улице он увидел только неяркие пятна фонарей.
— Не беспокойтесь. Кролик, — мягко сказал он. — Я сейчас попробую все уладить. Но сперва расскажите мне, что произошло.
— Мы решили поужинать в городе, — начал Дуайер таким тоном, словно Рудольф его обвинял и требовал доказательств его невиновности. — Разве можно было в такой вечер оставить парня одного, как по-вашему?
— Конечно, нет.
— Мы выпили. Уэсли обычно пил вино с нами, с отцом и со мной. Отец наливал ему как взрослому, мы забывали, что он еще мальчишка… Вы ведь знаете, во Франции… — Он замолк, словно из-за этой бутылки вина, выпитой вместе с Уэсли в антибском ресторане, его опять принялись обвинять во всех смертных грехах.
— Знаю, — сказал Рудольф, стараясь не выказывать раздражения. — И что потом?
— Потом парень попросил коньяку. Двойную порцию. А почему бы и нет, решил я. В день похорон отца… Даже если он напьется, мы рядом с портом, дотащить его до яхты труда не составит. Только он не захотел возвращаться. Он вдруг встал из-за стола и говорит: «Я еду в Канн». Я его спрашиваю: «Зачем, черт побери, тебе в Канн в такую поздноту?» Он говорит: «Хочу побывать в ночном баре». Точные его слова. Побывать. Я хочу побывать в «Розовой двери». Одному богу известно, что у него с головой сделалось от коньяка и от всего вместе. Я уж его и так и эдак упрашивал. Чего только не говорил. А он меня послал подальше. Первый раз в жизни. Тут я понял: его и бульдозером с места не сдвинешь. Он говорит: «Я тебя не прошу ехать со мной. Иди спи и набирайся сил». Я догнал его уже на улице, схватил за руку. Не мог же я отпустить его одного в этот проклятый бар. Верно?
— Конечно, — устало отозвался Рудольф. — Вы поступили совершенно правильно. — Интересно, а что он сам сделал бы на месте Дуайера? Наверное, отпустил бы.
— Мы взяли такси и поехали в «Розовую дверь». — То ли от горя, то ли от страха, то ли от бессилия Дуайер разговорился и остановиться уже не мог. — Уэсли молчал всю дорогу. Ни одного слова не проронил. Сидел и смотрел в окно, как турист. Поди догадайся, что он задумал. Я не психолог, детей у меня никогда не было, да и вообще в чужую душу не влезешь. — Он снова начал оправдываться, словно кто-то сомневался в его искренности. — Я решил, что он просто распсиховался. А кто бы на его месте не распсиховался в такой день? Наверное, вбил себе в голову, что его долг перед отцом поехать и посмотреть, где все это началось. Он видел конец, сам высыпал прах в море, должен же он увидеть и начало тоже.
Начало, думал Рудольф, вспоминая необузданный нрав брата. Начало было не в ночном баре в Канне. Для этого нужно вернуться назад. На много лет назад.
— А что, думаю, может, это и не такая уж плохая мысль, — продолжал Дуайер. — Во всяком случае, одно ясно: югослава, с которым Том подрался, там не будет. Его ищет полиция, он исчез бесследно на второй день после убийства, едва его допросили. Кроме того, мы с Уэсли его ни разу не видели и не узнаем, даже если он окажется рядом с нами прямо под лампой. Радости, конечно, мало, но и вреда тоже не будет — выпьем по рюмке-другой и поедем спать, разве только голова завтра поболит малость.
— Все понятно. Кролик, — дрожа от холода, согласился Рудольф. — В данных обстоятельствах вы не могли поступить иначе.
Дуайер энергично закивал.
— А из-за чего началась драка? — спросил Рудольф. Дуайеровские оправдания можно отложить до другого раза. Пятый час утра, холодно. Уэсли в участке, и вполне возможно, что как раз в данную минуту над ним трудятся полицейские. — Кто виноват? Уэсли?
— Виноват? Разве в драке определишь, кто виноват? — У Дуайера дрожали губы. — Мы постояли в баре, помолчали, выпили две, а может, три порции виски, а рядом с нами стоял здоровый англичанин, с какого-то судна в порту, сразу видно — моряк. Он пил пиво и громко рассказывал своей девице про американцев. Наверное, что-то не очень приятное, потому что Уэсли вдруг повернулся к нему и тихо сказал: «А ну, паразит, заткни пасть и кончай тявкать про американцев!»
О господи, подумал Рудольф, нашел время и место для проявления патриотизма.
— Англичанин распространялся насчет того, что им, англичанам, пришлось-де воевать не только за себя, но и за американцев. Уэсли тогда еще и на свете-то не было, что ему за дело до этого, черт побери? Господи, да начни хоть десять англичан кричать, что все американцы трусы, сутенеры и развратники, его собственный отец ни за что не полез бы в драку. А Уэсли полез. Я ни разу не видел его в деле, но Том мне рассказывал про него: я понял, что будет, схватил его за руку и говорю: «Пошли, парень. Нам пора». Но тут этот англичанин — лет тридцати, а весу в нем, наверное, фунтов двести, да и пива он налакался порядком — повернулся к нему и говорит: «А ну-ка, сынок, повтори, что ты сказал». И Уэсли все так же тихо и вежливо повторил: «Заткни пасть, паразит, и кончай тявкать про американцев!» И даже тогда все могло кончиться тихо и мирно, потому что девица схватила англичанина за рукав и стала уговаривать: «Пойдем домой, Арнольд». Но он вырвался и спрашивает: «Ты с какого судна, приятель?» И потихоньку тянется за пивной бутылкой на стойке. «С „Клотильды“, — отвечает Уэсли, а я чувствую: он весь напрягся. „Поищи себе место на другом судне, сынок, — засмеялся англичанин. — Не думаю, что на „Клотильду“ теперь будет спрос“. По-моему, этот смех Уэсли и доконал. Он вдруг рванулся, первым схватил бутылку и как шарахнет англичанина по башке. Англичанин упал, весь в крови, вокруг поднялся крик, а Уэсли — видели бы вы тогда его физиономию — принялся бить англичанина ногами. И где он научился так драться! Лупит ногами, подумать только! И хохочет как чокнутый. Я повис на нем, стал его оттаскивать, а он-то, наверное, даже не заметил. Рядом со столиком сидели двое полицейских в штатском, они его и схватили, но он одному двинул — тот с копыт. Тогда второй полицейский вытащил дубинку, саданул Уэсли по затылку, и на этом драка закончилась. Они выволокли Уэсли из бара и посадили в полицейскую машину; меня в машину не пустили, поэтому я со всех ног побежал в участок, а навстречу мне на полной скорости, с включенной сиреной и мигалкой промчалась „скорая помощь“. В каком там виде сейчас этот англичанин? — вздохнул Дуайер. — Вот и все, — устало заключил он. — Пожалуй, все. Теперь вы понимаете, почему я позвонил вам в отель?
— Спасибо, что позвонили, — тоже вздохнул Рудольф. — Подождите здесь. Сейчас узнаю, как обстоит дело.
— Я бы пошел с вами, — сказал Дуайер, — только они еще больше разозлятся.
Расправив плечи, Рудольф вошел в полицейский участок. Глаза обожгло ярким светом, но зато там было тепло. Жаль, что он в мятом костюме, небрит и, по словам Гретхен, выглядит так, будто только что переспал с женщиной, а то бы он чувствовал себя куда уверенней. Он помнил также, что от него по-прежнему пахнет духами. Не так ты одет и не тем пахнешь, подумал он, подходя к высокой конторке, за которой, мрачно взирая на него, восседал толстый полицейский с выбритыми до синевы скулами.
Как расширяют кругозор путешествия, думал Рудольф, улыбаясь или надеясь, что улыбается полицейскому: любуешься соборами, спишь с женой европейского офицера, плаваешь над судами, затонувшими во время войны, знакомишься с иноземными обычаями, чужими товарами и напитками, полицейскими участками, крематориями…
— Моя фамилия Джордах, — медленно произнес он по-французски. — Я американец… — Слышал ли полицейский о Лафайете, плане Маршалла, дне высадки союзников во Франции? Тогда можно рассчитывать на благодарность. Если, конечно, она существует. — По-моему, у вас здесь мой племянник Уэсли Джордах.
Полицейский ответил так быстро, что Рудольф его не понял.
— Говорите помедленнее, пожалуйста, — попросил он. — Я не силен во французском.
— Приходите к восьми утра, — медленно произнес полицейский.
— Я бы хотел повидать его сейчас, — настаивал Рудольф.
— Я сказал — к восьми утра, — нарочито медленно повторил полицейский и для большей наглядности показал восемь пальцев.
Нет, ни о Лафайете, ни о дне высадки союзников полицейский явно не слышал.
— Может, ему нужна медицинская помощь? — спросил Рудольф.
— Он обеспечен самой лучшей медицинской помощью, — снова так же медленно ответил полицейский. — Приходите в восемь утра. По французскому времени. — И засмеялся.
— Здесь кто-нибудь говорит по-английски?
— Это полицейский участок, мсье, — сказал полицейский. — Вы не в Сорбонне.
Рудольфу хотелось спросить, нельзя ли взять племянника под залог, но он не знал, как это сказать по-французски. Ежегодно в Канн приезжают тысяч пятьдесят американских и английских туристов; неужели ни один из этих мерзавцев не мог взять на себя труд выучить английский язык?
— Я хотел бы поговорить с вашим начальником, — упорствовал он.
— В данный момент он отсутствует.
— Тогда с кем-нибудь еще.
— Кто-нибудь еще — это я. — Полицейский снова расхохотался. Потом нахмурился и сразу стал выглядеть более естественно. — Прошу вас уйти, мсье, — строго сказал он. — Будьте добры очистить помещение.
Не дать ли ему взятку? — подумал Рудольф. Но он уже этой ночью допустил ошибку, предложив деньги не там, где полагалось. Вторая ошибка может оказаться куда серьезнее.
— Идите, идите, мсье, — нетерпеливо взмахнул толстой рукой полицейский. — Я занят.
Потерпев поражение, Рудольф вышел на улицу.
— Ну что? — вскинулся Дуайер.
— Ничего, — ответил Рудольф. — Велели прийти в восемь утра. Пойдемте в какую-нибудь гостиницу. Нет смысла возвращаться в Антиб на два часа.
— Да, но я боюсь оставлять «Клотильду», — сказал Дуайер. — Сейчас, знаете, мало ли что… — Он не закончил мысли. — А утром я буду здесь.
— Как угодно, — отозвался Рудольф.
Он был так измочален, словно пробежал марафонскую дистанцию. Рано утром он позвонит антибскому адвокату. Он вспомнил старого Тедди Бойлана, семья которого владела кирпичным заводом в Порт-Филипе, где Рудольф родился. Тедди Бойлан, можно сказать, подружился с ним и в каком-то смысле помог ему получить образование. Тедди Бойлан советовал ему идти в адвокаты. «Миром правят адвокаты», — утверждал Бойлан. Отличный, наверное, совет для тех, кто стремится править миром. Когда-то и он был одним из них. Но теперь нет. Последуй он совету Бойлана и займись адвокатской практикой, разве посмел бы этот полицейский с синими щеками смеяться над ним и выставить его из участка! И Уэсли не сидел бы сейчас за решеткой во власти полицейского, которого ударил в пьяной драке. А может, и Том был бы жив или по крайней мере умер при других, более приличных обстоятельствах. Ну и мысли лезут в голову в четыре часа утра!
Рудольф шел не спеша по пустынным улицам, на которых сейчас не было ни проституток, ни шулеров, ни машин «скорой помощи», в сторону отеля «Карлтон». Там он снимет номер и поспит несколько часов. А Дуайер найдет такси и доедет до «Клотильды».
Вот так, наверное, сотни раз чувствовал себя отец, когда его избивали и от боли он не мог пошевелиться, думал Уэсли, лежа на откидных нарах в камере. Мысль эта была чем-то ему приятна, она сближала его с отцом, чего не смогла сделать молитва в соборе. Он успокоился, остыл. Он был рад, что его оторвали от англичанина, и надеялся, что не убил этого сукина сына.
Если этот сукин сын не подох, дядя Руди вытащит его отсюда. Мистер Руди Джордах умеет улаживать любые неприятности. Уэсли поневоле улыбнулся, хотя улыбаться было жутко больно.
Однако улыбка быстро исчезла. Слишком уж недолго он знал своего отца. Кончились длинные беседы во тьме рубки. Они наверстывали упущенное за те годы, когда мать Уэсли, сбежав вместе с ним, перекидывала его из одной жуткой школы в другую и при этом рассказывала, что отец бросил их, удрал с какой-то дешевой шлюхой, а может, уже и погиб, да это и немудрено, если жить так, как он, — пить, гулять, развратничать, драться, сорить деньгами и наживать себе врагов. Его мать за многое в ответе.
А сам он? Будь он тогда внимательнее, они не ударились бы о то плавающее бревно и им не пришлось бы возвращаться в Антиб на ремонт; шли бы сейчас вдоль побережья Италии, мимо Портофино, Эльбы, Сицилии, все внизу бы спали, а отец хриплым басом рассказывал бы ему про Клотильду Деверо, в честь которой названа их яхта, служанку в доме его дяди — толстого немца Харольда.
А если бы он, Уэсли, не спал как младенец, то услышал бы шаги на палубе — отец их слышал сквозь любой сон, как бы ни устал и как бы крепко ни спал, — и, поднявшись, увидел бы, что отец один отправляется спасать Джин Джордах; он пошел бы вместе с ним, а может, заставил бы отца вызвать полицию или по крайней мере был рядом — тогда югослав понял бы, что драться бессмысленно.
Кого я обманываю? — думал Уэсли. Не случись это здесь, случилось бы в Портофино, на Эльбе или на Сицилии. Все равно Джин Джордах впуталась бы в какую-нибудь историю и втянула бы остальных. Она с самого начала ему не понравилась, он так и сказал отцу. А отец ответил: «Верно, человек она нелегкий. Я бы на ней не женился, но Руди мыслит по-иному. Она богатая, красивая, неглупая. — Он пожал плечами. — Наверное, приходится расплачиваться за то, что имеешь богатую, красивую, неглупую жену». Только расплачиваться-то пришлось его отцу. Отец не боялся за собственную жизнь, был чересчур уверен в себе. «Мне самому много досталось из-за женщин. — И, чуть грустно усмехнувшись в темноте, рассказал сыну про близняшек из Элизиума, штат Огайо, которые утверждали, что забеременели от него, когда его посадили в тюрьму по обвинению в изнасиловании несовершеннолетних. — Теперь-то я думаю, — философски добавил Том, — может, это было и поделом, хотя в ту пору я так не считал. Мне, наверное, следовало предостеречь тебя, но ты бы вряд ли стал слушать, а, Уэсли?»
«Да я более или менее осторожен», — ответил Уэсли. Он уже в двух плаваниях имел дело с дамами, мужья которых тоже были на борту, о чем, он не сомневался, отец прекрасно знал.
«По-моему, тебе это дело нравится», — сухо заметил Том.
«Как всякому», — отозвался Уэсли.
«Мне тоже», — признался Том. Потом он стал вспоминать о мальчике, вместе с которым поджег крест на лужайке у дома Бойлана и который потом его выдал; о своем менеджере Шульце; о человеке, у которого он шантажом выманил пять тысяч долларов в Ревир-клубе; о Фальконетти, которого он высмеял в присутствии двадцати семи членов команды судна и довел до самоубийства. Он рассказывал о них обо всех, чувствуя, что подросток, истосковавшийся по отцу и наконец обретший его, может составить о нем ложное, идеализированное представление, которому он, Том, не в силах соответствовать, а потому должен скорректировать его, чтобы избавить сына от неизбежного и горького разочарования.
Его советы отличались практичностью: «Ты любишь море, вот и свяжи с ним свою жизнь. Тут и работа, и можно отдохнуть, и разнообразие, а не одно и то же все время, и ты на свежем воздухе. Рано или поздно у тебя будет „Клотильда“, а то и что-нибудь получше. И ты уже будешь знать про свое судно все-все и с удовольствием за ним ухаживать, как мы с Дуайером. И я советую тебе не путаться с пассажирками. — Том усмехнулся. Может, отцу и не положено говорить о таких вещах, но он не мог промолчать, видя повышенный интерес Уэсли к сексу. — Действуй самостоятельно, потому что нет хуже западни, чем вкалывать на другого. Изучи все. Сверху донизу. Тебе есть у кого учиться: у меня, у Кролика, у Кейт. Не экономь на оборудовании. Если тебе по какой-либо причине не по душе человек, которого ты нанял, ссади его в первом же порту. Если ты нашел у пассажира наркотики, выбрось их за борт без разговоров. По возможности не пей с пассажирами. Захочешь — вполне сможешь выпить на свои. Не жмотничай. Это сразу становится известно. Если тебе не нравится, как выглядит море, иди в порт и не слушай, что кто-то там опаздывает в Рим, Канн или Афины на важную деловую встречу или на свидание с девицей. Не ввязывайся в склоки. Не отступай, но сам на рожон не лезь…»
Надо было записать все это на пленку, подумал Уэсли, и каждый вечер перед сном прослушивать.
«Держи на борту оружие. На всякий случай. Под замком. Вдруг пригодится». Вот оно — завещание отца: «Не экономь на оборудовании и держи оружие при себе».
А где держат оружие на «Клотильде»? Кролик, наверное, знает, но черта с два скажет. Когда оно понадобилось, его под рукой не оказалось.
Отец продолжал что-то говорить во тьме, отгороженной решеткой. Голос его был спокойным, даже веселым, но слова стали неразборчивыми.
В затылке у Уэсли застучало, голос отца стихал, как звук буя, оставшегося в тумане за кормой, и он заснул.
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«У меня слабость к моему отцу, ибо он в свою очередь человек слабый. Его я простил. А вот к матери я слабости не испытываю, ибо она сильная женщина, и ее я не прощаю. Пусть археолог, которому суждено раскапывать руины Брюсселя в следующем столетии, поразмыслит над этим. Мы все часто думаем о своих родителях. А я — о своих двух отцах. Уильям Эббот, мой родной отец, был и, наверное, поныне остается веселым и очаровательным бездельником.
Колин Берк, второй муж моей матери, был блестящим, эгоистичным, талантливым человеком; он умел заставить актеров работать в полную силу, и экран у него полыхал огнем. Я любил его, восхищался им и мечтал, когда вырасту, стать таким же, как он. Не получилось. Я вырос похожим, к сожалению, на Вилли Эббота, хотя и лишен некоторых присущих ему привлекательных качеств. Его я тоже любил.
Сколько раз я укладывал его в постель пьяным.
Сегодня я на пари сыграл пять партий в теннис и все выиграл».
Он снова съездил в Ниццу в консульство, дважды побывал в тюрьме в Грасе, куда перевели Уэсли, и трижды сходил к адвокату. Консул смущался, но не мог посоветовать ничего определенного, а адвокат кое в чем помог. Чего не скажешь об Уэсли — этот молчал, раскаяния не испытывал, физически чувствовал себя неплохо и больше интересовался не собственной участью, а участью соседей по камере, один из которых воровал драгоценности, другой предъявлял краденые чеки, а третий занимался подделкой произведений искусства. Со времени ареста Уэсли не брился, оброс светлой густой щетиной и стал похож на волка; среди преступников он нисколько не выделялся. Когда он вошел, в маленькой комнате, где Рудольфу разрешили с ним побеседовать, запахло как в клетке у дикого зверя, которую плохо чистят. Этот запах перенес Рудольфа в прошлое, в комнату над пекарней, в постель, которую он делил с Томом, когда оба были подростками и когда Том являлся домой за полночь после драк на улице. Он вынул носовой платок и сделал вид, что сморкается; Уэсли, усмехаясь углом рта, уселся напротив него за некрашеным, поцарапанным столом старой провансальской работы, любезно предоставленным в их распоряжение полицией славящегося своими цветами города Граса.
Рудольф сделал серьезное лицо, чтобы мальчишка понял всю нешуточность своего положения. Полиция через адвоката дала Рудольфу знать, что случай этот непростой — пивную бутылку можно считать и опасным орудием — и что Уэсли в лучшем случае придется просидеть в тюрьме не меньше нескольких недель.
Рудольф также не раз звонил в Нью-Йорк своему адвокату Джонни Хиту, который сказал, что если он сумеет отделаться от французов, то дела Тома, по всей вероятности, можно будет уладить в Нью-Йорке — последнем, насколько известно, местожительстве покойного в Соединенных Штатах, — но что на это потребуется немало времени.
Нам суждено утонуть в бумагах, думал Рудольф. Он слушал разглагольствования Джонни Хита о том, что, скорее всего, суд назначит Кейт Джордах, жену покойного, несмотря на ее английское подданство, администратором наследства и что одна треть состояния, по всей вероятности, достанется ей, а две трети — сыну, хотя ее беременность осложняет дело, — и ему представлялось, как «Клотильда» со всеми пассажирами на борту идет ко дну в океане судебных документов, постановлений и распоряжений. Сыну, поскольку он несовершеннолетний, до восемнадцати лет положен опекун, и почему бы Рудольфу, как самому старшему и близкому из родственников мужского пола, не взять на себя эту обязанность? Имущество покойного, вероятно, придется ликвидировать, чтобы заплатить налог на наследство, а это значит, что в течение года «Клотильда» должна быть продана. Но, предупредил Хит, пока он ничего определенного сказать не может, необходимо кое с кем проконсультироваться.
Рудольф не сказал Уэсли о своих беседах с Хитом. Он просто спросил, не обижают ли его и что ему нужно. Уэсли равнодушно ответил, что к нему относятся как ко всем и что ему ничего не нужно. Непонятный молодой человек, возмущался Рудольф, и всегда он почему-то враждебно настроен. Из-за этого свои визиты в тюрьму Рудольф старался по возможности сократить.
Но когда он, усталый, возвращался в отель, его ждал не лучший прием. Даже худший, по правде говоря. Джин совсем перестала сдерживаться. Она рвалась домой, требовала, чтобы ее, как она выражалась, выпустили на свободу — вероятно, впервые за всю историю отель «Дю Кап» назвали тюрьмой. Почему-то она вбила себе в голову, что ее отъезд задерживается по вине Рудольфа, и, сколько он ни твердил ей, что ее паспорт в полиции, а не у него, она по-прежнему билась в истерике.
— Черт бы побрал твоего кретина брата! — кричала она во время последней ссоры. — Чего он полез в чужие дела? Ну изнасиловали бы меня. Подумаешь! Не первый случай с американкой во Франции. Зато я уже давно была бы дома.
От ее пронзительного голоса у него зазвенело в ушах, а перед глазами на мгновение предстала та Джин, какой она была, когда они только поженились: живая, хорошенькая, неистовая в любовных утехах, которым они предавались после полудня в выходившей на море комнате (не в той ли самой комнате она спит и сейчас?). Рудольф вспомнил, как Джин призналась, что она, которую он до свадьбы считал бедной труженицей, гораздо богаче его, и предложила купить ему яхту… Нет, лучше не вспоминать.
Узнав, что Уэсли чуть не убил человека. Джин окончательно решила, что причина всей трагедии не в ее пьянстве и психической неуравновешенности, а в присущей всем Джордахам тяге к насилию.
— Так или иначе, — визжала она, — со мной или без меня, с такими характерами оба они, твой братец и его сын, с самого начала были обречены. Это у них в крови.
Гретхен, вспомнилось ему, сказала почти то же самое, и он из-за этого с ней поругался. Он видел Уэсли в тюрьме. В жилах Уэсли текла кровь не одних только Джордахов. Он вспомнил Терезу — его мать, вечно хмурую, с жестким взглядом и соблазнительной фигурой. Кто знает, от каких сицилийских бандитов унаследовано это зловоние, эта волчья ухмылка? Вину, если это и вправду вина, следует разделить по справедливости.
— И про твоего отца-психопата я знаю, — кричала Джин, вспоминая и его запятнанных преступлениями предков-немцев. — Удивительно, как это тебе и твоей любимой сестрице удалось так долго продержаться на этом свете. Кстати, о твоей сестре — как умер ее муж?! Его тоже убили!..
— Он погиб в автомобильной катастрофе, — попытался вставить Рудольф. — Пятьдесят тысяч человек в год…
— Убили, — упорствовала Джин. — Страшно даже подумать, какая жизнь ждет ребенка, у которого такой отец, как ты…
Ее нападки делали Рудольфа беспомощным. Он чувствовал себя уверенно, когда мог рассуждать логически, но отсутствие логики вселяло в него страх, смущало его, обезоруживало. Когда он вышел из комнаты. Джин бросилась лицом вниз на кушетку и, как ребенок, колотя кулаками по подушкам, зарыдала:
— Хочу домой, хочу домой…
Гретхен молчала, но тоже становилась все более и более беспокойной. Ее ждала работа, ей звонил из Нью-Йорка мужчина, красоты Лазурного берега давно утратили для нее свою привлекательность, и Рудольф понимал, что она не уезжает только из добрых чувств. Еще один долг.
Как-то раз, когда они остались одни, она тихо спросила:
— Руди, а тебе не приходило в голову просто выйти из игры?
— То есть?
— Бросить все. Ведь ты тут ни при чем. Собраться и уехать. А они, так или иначе, и без тебя не пропадут.
— Нет, — рассердился он, — мне это не приходило в голову.
— Восхищаюсь тобой, братец, — сказала Гретхен, но в тоне ее никакого восхищения не слышалось. — Восхищаюсь тобой и удивляюсь.
— Ты ведь тоже, между прочим, можешь уехать.
— Знаю, — отозвалась она. — И вовсе не намерена оставаться здесь до скончания века. А ты, если нужно, наверное, останешься.
— Если нужно. — Его не ждала работа, никто не звонил ему из Нью-Йорка.
— И еще — мне жаль тебя, братец, — добавила Гретхен. — А теперь пойду-ка я лучше к морю, понежусь на солнышке.
Кейт пока не звонила ему из своего отеля, и Рудольф был благодарен ей за это. Но он со страхом ждал минуты, когда придется пойти к ней и рассказать, что следует делать и что это для нее означает.
Бедный Кролик Дуайер, думал он, в очередной раз медленно шагая по узким улочкам старого города к конторе адвоката. Бывший компаньон, бывший партнер — ему ничего не полагается ни по закону, ни по обычаю: дружба и многолетняя совместная работа весят меньше пушинки на весах Фемиды.
Единственное, что поддерживало душевное равновесие Рудольфа, — это два вечера, проведенных в отеле с Жанной. Никаких проблем, никаких железных оков любви или долга — только бездумное наслаждение, позволяющее забыться в полумраке комнаты, снятой на час-другой в чужом городе.
Не из-за этих ли двух необыкновенных вечеров в Ницце он на самом деле готов остаться здесь навсегда? Из-за игры в двойной адюльтер? И не потому ли им восхищаются и его жалеют, что он способен на ложь?
По мере приближения к конторе адвоката поступь его делалась тяжелее, а от яркого солнца он весь взмок.
Контора адвоката помещалась в его собственном доме у крепостного вала, где из двух скромных каменных жилищ, в которых некогда обитали антибские рыбаки, был сооружен великолепный современный особняк; нынешним его хозяевам ни разу не приходилось забрасывать сеть, садиться на весла или бороться со штормом. Вот пример того, думал Рудольф, как вопреки распространенной экономической доктрине не бедность следует за богатством, а наоборот. Во всяком случае, богатые нынче захватывают хорошие участки, случайно доставшиеся беднякам в те далекие времена, когда они были первыми гражданами города, отражали набеги пиратов, вражеский огонь и натиск стихии.
Кабинет адвоката выглядел внушительно: шкафы со сводами законов в переплетах из телячьей кожи, навощенная элегантная темная мебель восемнадцатого века и широкое окно, смотревшее прямо на море, плещущееся о стены крепостного вала. Адвокат не уступал во внушительности своему кабинету. Это был превосходно одетый пожилой, но еще прямо державший спину лысый человек с большим носом, острым подбородком и грустными глазами. Крупные ухоженные руки были испещрены коричневыми пятнами. Можно понять его грусть, думал Рудольф, пожимая руку старика, если представить себе, через что ему пришлось пройти, прежде чем он стал хозяином этого кабинета.
— У меня для вас весьма важные новости, — сказал адвокат, когда Рудольф уселся напротив него за большим полированным письменным столом. Он говорил по-английски медленно, но правильно. Он провел годы войны в Англии, о чем не преминул сообщить Рудольфу. Голос у него был сочный. — Прежде всего относительно вашей супруги. Ее паспорт у меня. — Он открыл ящик стола, слегка нагнулся, вынул паспорт и толкнул по столу в сторону Рудольфа. — Полиция нашла Дановича, человека, которого им хотелось допросить более подробно. Меня уверили, что допрос был проведен… э-э… с пристрастием. Полиция неоднократно арестовывала Дановича за различные преступления, но, к сожалению, ни разу до суда дело не доходило. Кроме того, его алиби оказалось неопровержимым. Весь день он провел в Лионе у зубного врача. Что подтверждается записью в книге регистрации пациентов.
— И что это значит?
— Это значит, — пожал плечами адвокат, — пока полиция не докажет, что либо зубной врач лжет, либо у Дановича были сообщники, которым он поручил, приказал или с которыми сговорился совершить убийство, арестовать его нельзя. На данный момент улик против него нет. Полиции, разумеется, хотелось бы продолжить допрос, но в настоящее время у них нет оснований для задержания Дановича. Если, конечно… — Он умолк.
— Если что?
— Если ваша супруга не пожелает обвинить его в попытке изнасилования.
Рудольф застонал. Он знал, что Джин ни за что не пойдет на это.
— У моей жены одно желание, — сказал он. — Уехать домой.
— Я ее вполне понимаю, — кивнул адвокат. — И кроме того, у нее нет свидетелей.
— Единственным свидетелем был мой брат, — сказал Рудольф, — но его уже нет в живых.
— В таком случае, по-моему, вашей супруге лучше как можно скорее уехать домой. Могу представить себе, каким испытанием…
Нет, не можешь, старина, подумал Рудольф, даже на минуту не можешь. Он думал скорее о себе, чем о Джин.
— Кроме того, при обвинении в изнасиловании виновность очень трудно доказуема, — заметил адвокат. — Особенно во Франции.
— В Америке тоже, — отозвался Рудольф.
— Это одно из тех преступлений, где закон не всегда оказывается на высоте, — улыбнулся старик. Он уже давно привык к несправедливости.
— Она завтра же улетит отсюда, — сказал Рудольф.
— Теперь… — адвокат любовно погладил сверкающую поверхность стола, в которой его белая рука отражалась бледным пятном; с одной проблемой было тактично покончено, — по поводу вашего племянника. — Он искоса взглянул на Рудольфа; вокруг его бесцветных глаз бугрилась желтоватая сморщенная кожа. — Он не отличается общительностью. По крайней мере со мной. И, по правде говоря, с полицией тоже. На допросе отказался объяснить причину своего нападения на человека в баре. Может, он вам что-нибудь сказал? — Снова тот же хитрый стариковский взгляд искоса.
— Мне — нет, — ответил Рудольф. — Кое-что я знаю, но… — Он пожал плечами. — Но на суде это не будет иметь никакого значения.
— Итак, защиты нет. Смягчающие вину обстоятельства отсутствуют. А нападение с применением силы во французском законодательстве рассматривается как весьма серьезное преступление. — Адвокат тяжело дышал. Либо астма, подумал Рудольф, либо таким манером он выражает свою гордость за цивилизацию во Франции, где удар пивной бутылкой считается чрезвычайно серьезным преступлением, в то время как американцы, по примеру первых поселенцев, до сих пор лупят друг друга чем попало, притом безнаказанно. — К счастью, — продолжал адвокат, отдышавшись, — англичанин вне опасности. Через несколько дней он выйдет из больницы. У него тоже было несколько стычек с местной полицией, потому вряд ли он обратится к правосудию. Кроме того, juge d'instruction[14], приняв во внимание возраст юноши и недавно постигшую его утрату, по соображениям гуманности распорядился в течение восьми дней доставить его либо к ближайшей границе, либо в аэропорт. Извините, так говорится по-французски, это значит в течение недели. — Адвокат снова улыбнулся, не чая души в своем родном языке. — Не спрашивайте меня почему. — Он опять погладил стол, Рудольф услышал легкое сухое шуршание. — Если юноша пожелает вернуться во Францию, чтобы продолжить образование, например… — Он негромко засопел в носовой платок, тем самым вежливо давая понять, что, по его мнению, спрос на образование в Америке не так уж велик. — Через год-другой, я уверен, все это забудется, и я помогу ему получить разрешение на въезд.
— Рад слышать, — отозвался Рудольф. — По словам его отца и мистера Дуайера, ему здешняя школа нравилась, и он очень хорошо учился.
— Ему следовало бы продолжать образование в лицее, пока он по крайней мере не получит baccalaureat[15]. Без этого в наши дни не обойтись.
— Я подумаю об этом. И, конечно, поговорю с мальчиком.
— Превосходно, — сказал старик. — Надеюсь, мой друг, вы согласитесь, что я служил вам верой и правдой и, позволю себе заметить, употребил то небольшое влияние, которым пользуюсь в этой… этой… — он впервые не сумел припомнить английского слова, — в этом pays[16], в этом районе побережья, на благое дело.
— Очень вам признателен, метр, — поблагодарил его Рудольф. По крайней мере он хоть знает теперь, как полагается обращаться к французскому адвокату. — А как это все будет осуществлено? Каким образом его доставят на границу? — Он нахмурился. — Я спрашиваю потому, что никого из моих знакомых еще никогда не доставляли на границу.
— Пустяки, — отмахнулся старик. Для него это было самое обычное дело. — Если вы ровно через неделю явитесь в аэропорт Ниццы с билетом для юноши, то его привезут туда в сопровождении инспектора полиции, который и поможет посадить его в самолет, отбывающий за границу. Если угодно, в Соединенные Штаты. Поскольку инспектор будет в штатском, то никакого любопытства это не вызовет — его примут за дядю или за друга семьи, который пришел проводить мальчика и пожелать ему bon voyage[17].
— Мальчику сказали об этом? — спросил Рудольф.
— Я лично поставил его в известность сегодня утром, — ответил адвокат.
— Что он сказал?
— Как всегда, ничего.
— Он выглядел довольным или огорченным? — допытывался Рудольф.
— Ни довольным, ни огорченным.
— Понятно.
— Я взял на себя смелость поинтересоваться расписанием американских авиакомпаний, которые обслуживают Ниццу. Самым удобным, по-моему, был бы самолет, вылетающий в десять тридцать утра.
— Я буду в аэропорту, — сказал Рудольф. Он взял паспорт Джин и положил его в карман.
— Я должен сделать вам комплимент, мсье Джордах, — добавил старик. — Я восхищен тем, как спокойно, по-джентльменски уравновешенно вы держались во время этих ужасных событий.
— Благодарю вас. — Стоит мне выйти из его красивого кабинета, думал Рудольф, как я утрачу все свое спокойствие и сразу перестану быть по-джентльменски уравновешенным. Он начал подниматься и вдруг почувствовал, что у него кружится голова и он вот-вот потеряет сознание. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться рукой о стол.
— Чересчур плотный обед? — удивленно посмотрел на него старик.
— Я еще не обедал. — Он не обедал уже семь дней.
— За здоровьем нужно следить, — сказал старик, — особенно за границей.
— Дать вам мой адрес в Соединенных Штатах, — спросил Рудольф, — чтобы вы могли прислать мне счет за оказанные услуги?
— В этом нет необходимости, мсье, — спокойно ответил старик. — Мой клерк уже все сделал, счет ждет вас в приемной. И не утруждайте себя возней с франками. Меня устроят и доллары, если вы будете любезны переслать чек в женевский банк, адрес которого указан в счете.
Старый адвокат, чья внешность внушала почтение, а профессиональные качества заставляли снять перед ним шляпу, владелец кабинета с мебелью восемнадцатого века и видом на море, а также не подлежащего обложению налогом счета в швейцарском банке, медленно, помня о своих преклонных летах, поднялся с места, пожал Рудольфу руку и проводил его до дверей со словами:
— Enfin[18] позвольте мне еще раз выразить соболезнование вам лично и вашей семье. Я надеюсь, что все случившееся не помешает вам в будущем вновь посетить этот прекрасный уголок земного шара.
Начнем с самого главного, думал Рудольф. Он вышел из конторы адвоката и зашагал к порту. Путь его лежал вдоль крепостного вала, мимо музея Гримальди с картинами Пикассо. Прежде всего надо покончить с дурными новостями, то есть повидать Дуайера и Кейт. Он обязан рассказать им о вчерашней беседе с Хитом. Хорошо бы сразу обоим, чтобы не было никаких недоразумений, никаких подозрений в тайном сговоре. А потом он пойдет к Джин и Гретхен с хорошими новостями, объявит им, что они могут ехать домой. Перспектива встречи со всеми этими людьми его не радовала. Потом придется еще раз побывать в тюрьме — следует решить, где, как и с кем Уэсли будет жить в Америке. Эта беседа — самая трудная. Хорошо бы мальчишка побрился. И принял душ.
Рудольф остановился и посмотрел на море. На другой стороне залива Ангелов лежала Ницца. Залив Ангелов. Французы не очень-то раздумывают при выборе названий. Например, Антиб. Греческие поселенцы назвали его Антиполис, то есть «Напротив города». Какого города? До Афин нужно было плыть тысячу миль на галере. Может, греки скучали по дому? Он сам ни по какому дому не скучал. Счастливые греки! Какие были тогда законы? Что, по мнению тогдашних неподкупных судей, было бы справедливым наказанием мальчишке, который в таверне ударил человека по голове пивной бутылкой?
Вокруг него даже на узкой, выложенной камнем дороге, идущей вдоль крепостного вала, бурлило движение. Когда-то Антиб был сонным, позабытым богом и людьми городишком, теперь же стал прибежищем фаворитов или жертв двадцатого века, убежавших от зимы в теплые края, чтобы жить здесь и работать, а не только играть в рулетку. Цветы и легкая промышленность. Он сам был человеком севера, но не отказался бы провести несколько лет на юге. Не случись то, что случилось, он мог бы уютно здесь устроиться и жить тихо и незаметно, с облегчением, как это делают некоторые, удалившись от дел в неполные сорок лет. Элементарное знание французского языка у него есть — с Жанной-то он разговаривает, мог бы еще подзаняться, научился бы читать Виктора Гюго, Жида, Кокто, новых писателей, стоящих того, чтобы их читали, ездил бы в Париж в театры. Мечты. Он может жить в любом месте, но только не в этом прекрасном уголке, где все будет напоминать о случившемся.
Он снова зашагал вдоль крепостного вала по направлению к порту. Он попросит Дуайера найти Кейт, и они посидят в кафе, потому что Кейт сказала, что больше не хочет видеть «Клотильду». Может, конечно, теперь она передумала, ибо не отличалась сентиментальностью, но уж он-то, во всяком случае, ее принуждать не будет.
Как раз у входа в порт было небольшое кафе для моряков. За крошечным столиком на террасе сидели Дуайер и спиной к Рудольфу какая-то женщина. Он окликнул Дуайера, женщина повернулась, и он узнал Кейт. Она похудела, а может, так кажется из-за черного платья. Ореховый загар ее поблек, волосы причесаны небрежно. Он почувствовал приступ гнева или чего-то похожего. Знает же, что он изо всех сил старается ей помочь, и даже не потрудилась известить его, где живет, а теперь сидит с Дуайером на солнышке — точно муж с женой обсуждают свои дела. Она встала, чтобы поздороваться, и Рудольф смутился.
— Можно присесть к вам на минутку? — спросил он. Разные бывают минутки.
Дуайер молча придвинул стул от соседнего столика. Он был, как всегда, в белом свитере с короткими рукавами и названием яхты на груди, на загорелых руках боксера легчайшего веса играли мускулы. Траур был у него в душе.
— Что будете пить? — спросил Дуайер.
— А вы что пьете?
— Пастис.
— Нет, это не для меня, — отказался Рудольф. — Можно мне рюмку коньяку?
Дуайер пошел в кафе за коньяком. Рудольф посмотрел на Кейт. Она сидела напротив него неподвижно, с бесстрастным лицом. Словно мексиканская крестьянка, подумал Рудольф, которая, покончив с делами, присела на солнце у стены хижины в ожидании возвращения мужа с поля. Кейт опустила глаза, не хотела смотреть на него, окружила свои несложные мысли глинобитной стеной. Он ощутил ее неприязнь. Не был ли прощальный поцелуй перед ее уходом с «Клотильды» лишь насмешкой? Или он был искренним, от всего сердца, и потом она об этом пожалела?
— Как Уэсли? — спросила она, по-прежнему не поднимая взгляда. — Кролик мне обо всем рассказал.
— Ничего. Ему разрешили через неделю покинуть Францию. Скорей всего, он вернется в Штаты.
Она кивнула.
— Так я и думала. — Голос ее был тихим и безучастным. — Для него это лучше. Нечего ему здесь болтаться.
— Напрасно он затеял эту драку, — заметил Рудольф. — Такая глупость! Не понимаю, что на него нашло.
— Может, он прощался с отцом, — предположила Кейт.
Рудольфу стало стыдно за свои слова, и он промолчал. Он чувствовал себя так, как в тот день, когда, выйдя из консульства, плакал прямо на улице. Не мокрые ли у него щеки и сейчас?
— Вы знаете его лучше меня, — наконец отозвался он и решил переменить тему. — А вы-то сами как? — спросил он, стараясь говорить с участием.
Она сердито хмыкнула.
— Неплохо, насколько это возможно, — ответила она. — Кролик составляет мне компанию.
Может, им пожениться, подумал Рудольф. Они люди одного толка. Прошли одну и ту же суровую школу. Составляют друг другу компанию, как она выразилась.
— А я надеялся, что вы позвоните, — солгал он.
Она подняла глаза, посмотрела на него.
— Я знала, где вас разыскать, — ровным тоном сказала она, — если б хотела с вами попрощаться.
Кролик принес коньяк и еще два пастиса. Рудольф смотрел, как они подливают в рюмки воду и пастис становится желтовато-молочным.
— Выпьем за… — Рудольф машинально поднял рюмку. Замолчал, неуверенно рассмеялся. — Нет, пожалуй, не за что. — Коньяк оказался крепким, и Рудольф чуть ойкнул, почувствовав, как ему обожгло горло. — Есть новости, о которых, мне представляется, вам следует знать… — Перестань говорить так, будто выступаешь перед членами правления, укорил он себя. — Хорошо, что я застал вас обоих вместе… — И постарался как можно доступнее объяснить значение того, что сказал ему Хит. Они слушали вежливо, но равнодушно. Он чуть не закричал: «Неужели вас не интересует ваше собственное будущее?»
— Мне не хочется быть этим, как его… — тихо сказала Кейт.
— Администратором наследства. — Хит предупредил его, что выбор судьи падет, по-видимому, именно на нее.
— Администратором наследства, — повторила Кейт. — Я в этом ничего не понимаю. И кроме того, я собираюсь вернуться в Англию. В Бат. Там у меня мама, я смогу получить на ребенка пособие, а когда устроюсь на работу, мама будет его нянчить.
— На какую работу? — спросил Рудольф.
— Я была официанткой в ресторане, пока не откликнулась на зов моря, — усмехнулась Кейт. — Официантки всегда нужны.
— Когда дела покойного будут улажены, — заметил Рудольф, — останутся деньги. Вам не обязательно работать.
— А что мне тогда делать? — спросила Кейт. — Весь день смотреть телевизор? Нет, я не умею зря коптить небо. — Тон ее был вызывающим, она явно намекала, что считает и его самого, и его женщин такими небокоптителями. — А если останутся кое-какие деньги — не думаю, что много, после всех этих адвокатов и прочих, — я отложу их на образование ребенка. Получит образование, так ей, если будет девочка, может, не придется, как ее мамаше, прислуживать за столом или гладить дамам платья в судовой прачечной.
Спорить с ней было бесполезно.
— Если вам что-нибудь понадобится, — уже ни на что не надеясь, предложил он, — пожалуйста, дайте мне знать.
— Мне ничего не понадобится, — сказала она, снова опустив глаза и вертя в руках рюмку.
— Как знать, — отозвался Рудольф. — Вдруг вам захочется побывать в Америке?
— Меня Америка не интересует, — упорствовала она. — В Америке надо мной будут смеяться.
— А повидаться с Уэсли?
— Пожалуй, — согласилась она. — Но если ему захочется меня видеть, из Америки в Лондон каждый день летают самолеты.
— Тем не менее, — продолжал Рудольф, стараясь, чтобы в его голосе не было слышно умоляющих ноток, — пока наследственные дела не закончены, вам наверняка понадобятся деньги.
— Нет, — отрезала Кейт. — У меня есть сбережения. Я заставляла Тома платить мне жалованье, как и прежде, хотя мы уже спали в одной постели и решили пожениться. Я ему говорила: любовь — это одно, а работа — другое. — После этой гордой декларации своего понимания жизни она наконец подняла рюмку и сделала несколько глотков.
— Как угодно. — Рудольф не мог скрыть раздражения. — Вы так говорите, будто я ваш злейший враг.
Она уставилась на него пустыми глазами мексиканской крестьянки.
— Разве я сказала вам что-нибудь такое, из чего можно заключить, что я считаю вас своим врагом? Вот Кролик не даст соврать.
— Я, по правде говоря, не очень-то прислушивался, — смущенно отозвался Дуайер. — И ничего сказать не могу.
— А вам? — Рудольф повернулся к нему. — Вам тоже не нужны деньги?
— Я всегда умел экономить, — ответил Дуайер. — Том часто дразнил меня жмотом и сквалыгой. Спасибо, но деньги у меня есть.
Потерпев полное поражение, Рудольф допил коньяк.
— Дайте мне хоть свои адреса, — попросил он. — Чтобы я мог поддерживать с вами контакт.
— Оставьте здесь, в порту, адрес Уэсли, — сказала Кейт. — Я буду сюда писать время от времени, и ему перешлют открытку. Должна же я сообщить ему — брату него или сестра.
— Я еще не знаю, где будет Уэсли, — сказал Рудольф. Он охрип. У него саднило в горле от коньяка и от усилий, которые пришлось приложить для беседы с этими упрямцами. — Пишите на мой адрес, а я постараюсь передать письмо ему.
Кент долго смотрела на него, потом снова поднесла рюмку ко рту и сделала несколько глотков.
— Мне бы не хотелось, чтобы ваша жена читала мои письма, — заявила она, ставя рюмку на стол.
— Моя жена не вскрывает адресованных мне писем, — ответил Рудольф. Он уже с трудом сдерживался.
— Слава богу, хоть на это у нее хватает порядочности, — отозвалась Кейт, и в глазах у нее зажегся зловещий огонек. Или ему показалось?
— Я пытаюсь лишь помочь, — устало сказал Рудольф. — Я чувствую себя обязанным… — Он замолчал, но было уже поздно.
— Очень вам признательна, — ответила Кейт, — но мне вы ничем не обязаны.
— Пожалуй, не стоит говорить об этом, мистер… Руди, — вмешался Дуайер.
— Ладно, не будем. Я пробуду в Антибе еще по меньшей мере неделю. Когда вы возвращаетесь в Англию, Кейт?
Кейт разгладила платье на коленях.
— Как только соберу вещи.
Рудольфу вспомнился ее единственный потрепанный чемодан из искусственной кожи, который вынес с «Клотильды» Уэсли. Чтобы собрать вещи, ей, наверное, требуется минут пятнадцать, не более.
— Сколько, по-вашему, это займет времени? — терпеливо переспросил Рудольф.
— Трудно сказать, — ответила Кейт. — Неделю. Две. Мне нужно кое с кем попрощаться.
— Но у меня по крайней мере должен быть ваш адрес, — не сдавался Рудольф. — Вдруг понадобится подписать у нотариуса какую-нибудь бумагу…
— Кролик знает, где я живу, — ответила она.
— Кейт, — тихо сказал Рудольф, — я хочу быть вашим другом.
— Дайте мне время, — кивнув, сурово отозвалась она.
Тогда, в кают-компании «Клотильды», она просто ничего не чувствовала, а потому и поцеловала его на прощание. За эту неделю она озлобилась. Но разве она виновата?
— А вы? — повернулся Рудольф к Дуайеру. — Сколько вы пробудете в Антибе?
— Вам это лучше знать, Руди, — ответил Дуайер. — Я буду на «Клотильде», пока меня не прогонят. На днях привезут новый вал и новый винт, потом ей придется постоять в доке дня три, самое меньшее, если, конечно, к тому времени выплатят страховку… Знаете что: если хотите сделать доброе дело, помогите получить страховку, а? На них надо нажать, иначе они будут тянуть без конца. А вы лучше меня умеете с ними разговаривать. Поэтому если…
— Идите вы к черту с вашей страховкой, — не выдержал наконец Рудольф. — Сами ею занимайтесь.
— Не к чему кричать на Кролика, — спокойно заметила Кейт. — Он просто хочет привести судно в порядок, чтобы, когда будете продавать, оно не казалось трухлявой посудиной.
— Извините, — сказал Рудольф. — У меня за это время было столько всего…
— Конечно, конечно, — согласилась Кейт. По тону не поймешь, всерьез она говорит или иронизирует.
— Мне пора в отель, — Рудольф встал. — Сколько я должен?
— Да что вы, что вы? — заспешил Дуайер. — Я заплачу.
— Буду держать вас в курсе дела, — пообещал Рудольф.
— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Дуайер. — Мне бы хотелось повидаться с Уэсли перед отъездом.
— Тогда вам придется приехать в аэропорт, — сказал Рудольф. — Его привезут туда прямо из тюрьмы. В сопровождении полицейского.
— Французские полицейские! — усмехнулся Дуайер. — Из их рук нелегко выбраться. Передайте Уэсли, что я буду в аэропорту.
— Всего вам хорошего, — попрощался Рудольф. — Будьте здоровы.
Они ничего не ответили, сидели молча — рюмки стояли на столе, — теперь уже в тени, потому что солнце, уходя на запад, скрылось за зданием на другой стороне улицы. Рудольф помахал им рукой и зашагал к туристскому агентству, чтобы купить три билета на завтрашний рейс.
Муж с женой — им и вправду следовало бы пожениться. «Что со мной такое? — с горечью размышлял он, проходя мимо антикварных магазинов, сырных лавок и газетных киосков. — Откуда у меня такая уверенность, что я могу обо всех заботиться? Решительно обо всех. Я похож на глупую гончую на собачьих бегах. Как только я чую ответственность — мою, не мою, любого человека, — я начинаю гнаться за ней, как собака гонится за механическим зайцем, даже если заранее знает, что не может его поймать. Какой болезнью я заразился еще в молодости? Суетностью? Тщеславием? Боязнью не понравиться окружающим? Это что, вместо религии? Хорошо, что мне не пришлось участвовать в войне: меня убили бы в первый же день собственные солдаты, застрелили бы за то, что помешал им отступить или вызвался пойти за боеприпасами для попавшего в засаду орудия. В следующем году, — наказал он себе, — надо будет научиться посылать всех и каждого подальше».
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Моника меня сегодня сбила с толку. Она проверяла текст речи, которую переводила с французского на английский, и вдруг, подняв глаза, сказала: „Я только что заметила, что и в английском и во французском языках, да и в большинстве других тоже, глаголы „иметь“, „быть“, „идти“ и „умереть“ все неправильные. Из них лишь глагол „умереть“ спрягается более или менее по правилам. А это значит, что человечество чувствует себя неуверенно в самых своих основных действиях: существовании, обладании, движении, смерти. Что оно пытается отказаться, избавиться, уйти от наиболее активной деятельности. А вот глагол „убивать“ — правильный глагол. Тут все ясно и определенно. Как по-твоему, есть в этом смысл?“
Я сказал: хорошо, что я не переводчик. Но ее мысль меня заставила задуматься, и я полночи не спал, размышляя о себе и о своем отношении к языкам».
Вернувшись в отель, Рудольф застал Гретхен в баре. Она пила коктейль и беседовала с молодым человеком в теннисном костюме. В последние дни она довольно много пьет, что для нее вовсе не характерно, и заговаривает с первыми попавшимися мужчинами, что, с усмешкой подумал Рудольф, для нее весьма характерно. Действительно ли он слышал ночью за дверью тихие шаги в сторону ее номера? Но, вспомнив Ниццу, он подумал, что вряд ли имеет право упрекать ее. Собственно, а почему бы ей и не искать развлечений, если они помогают избавиться от одиночества?
— Позвольте представить вам моего брата Рудольфа Джордаха, — сказала она, когда Рудольф подошел к столику, за которым они сидели. — Бэзил… Я забыла вашу фамилию, милый.
Наверное, выпила уже не меньше трех коктейлей, подумал Рудольф, если называет «милым» человека, чью фамилию не в силах вспомнить.
Молодой человек встал. Он был высокий, стройный, похожий на актера, с крашеными волосами, довольно смазливый.
— Берлинг, — чуть поклонившись, отрекомендовался молодой человек. — Ваша сестра рассказывала мне о вас.
Берлинг, Бэзил Берлинг, думал Рудольф, кивнув в ответ. Кто этот Бэзил Берлинг? Англичанин, вероятно, судя по произношению.
— Не присядете ли с нами? — спросил Бэзил Берлинг.
— Только на минуту, — не слишком любезно отозвался Рудольф. — Нам с сестрой нужно кое-что обсудить.
— Мой брат — большой любитель обсуждений, — вставила Гретхен. — Не вздумайте с ним что-либо обсуждать.
Нет, не три, а четыре коктейля, решил Рудольф.
Подошел официант.
— Что вы будете пить, сэр? — почтительно спросил Бэзил Берлинг, член английского профсоюза актеров; он, несомненно, много работал над речью, понимая, что кончил посредственную школу.
— То же, что и вы, — ответил Рудольф.
— Три раза то же самое, — сказал Бэзил Берлинг официанту.
— Он хочет меня споить, — пожаловалась Гретхен.
— Вижу.
— Рудольф — главный трезвенник в нашей семье, — скорчила гримасу Гретхен.
— Кому-то ведь надо им быть.
— О господи, сейчас начнется, — вздохнула Гретхен. — Бэзил… Как, вы сказали, ваша фамилия, милый?..
Она больше притворяется, подумал Рудольф. Чтобы позлить меня. Я сегодня у всех на прицеле.
— Берлинг, — так же почтительно повторил молодой человек.
— Мистер Берлинг — актер, — сказала Гретхен. — Подумать только, какое совпадение, — полунаивно-полупьяно восхищалась она, — совершенно случайно встретились здесь, в баре, на краю света, и выясняется, что мы оба работаем в кино, а? — Передразнивая молодого человека, она старалась говорить на английский манер, но он, по-видимому, и не думал обижаться.
— Нет, серьезно? — В голосе англичанина звучало удивление. — В самом деле? Как же я сам не догадался.
— Ну, не комплимент ли это! — Гретхен игриво дотронулась до руки Рудольфа, словно забыв, что он ее брат. — Я должна открыть вам страшную тайну, — улыбнулась она Бэзилу Берлингу и сделала очередной глоток. — Я не кинозвезда.
— Не может быть! — с наигранным удивлением воскликнул Берлинг.
Пора от него отделаться, подумал Рудольф, не то придется просить помощи у швейцара.
— Да, — продолжала Гретхен, — я за кадром. Я из девочек с трауром под ногтями. По уши в ацетатной пленке. Я занимаюсь монтажом. Вот моя тайна и открыта. Я обычный, скромный монтажер.
— Вы делаете честь своей профессии, — сказал Бэзил Берлинг.
Избави бог оказаться свидетелем чужого ухаживания, подумал Рудольф, когда Гретхен сказала: «Вы очень любезны» — и погладила Берлинга по руке. Любопытно, как она ведет себя в постели, много ли у нее было мужчин и сколько сейчас. Если спросить, она скажет.
— Гретхен, — обратился к ней Рудольф, когда она, склонив голову, уж слишком нежно смотрела на актера. — Я должен подняться наверх и сказать Джин, что она может собираться. Ее паспорт у меня, она, наверное, захочет улететь завтра же. Но сначала мне нужно поговорить с тобой.
Гретхен скорчила гримасу. Рудольф чуть не дал ей пощечину. После всех сегодняшних событий он еле сдерживался.
— Допейте, милый, — сказала Гретхен Берлингу. — Мой брат — человек деловой, пчелка, трудолюбиво перелетающая с цветка на цветок.
— Разумеется. — Актер встал. — Надо, пожалуй, переодеться. Я сыграл три партии в теннис, и не миновать мне простуды, если я не переоденусь.
— Спасибо за угощение, — поблагодарила его Гретхен.
— Да что вы, что вы!
Дуайер тоже сказал: «Да что вы!» — вспомнил Рудольф. Все сегодня чересчур вежливы, кисло подумал он. Кроме меня.
— Вечером увидимся, Гретхен? За ужином? — спросил Берлинг; высокий, но ноги тонкие и жилистые, заметил Рудольф. Я лучше выгляжу в теннисных шортах, мстительно подумал он.
— Наверное, — ответила Гретхен.
— Рад был познакомиться с вами, сэр, — обратился Берлинг к Рудольфу.
Рудольф пробурчал что-то в ответ. Раз его называют «сэром», словно он уже стоит на краю могилы, то можно позволить себе быть раздражительным, как и положено в таком возрасте.
Брат и сестра смотрели вслед актеру, ступавшему по паркету пружинистым, энергичным шагом.
— Господи, Гретхен, — взмолился Рудольф, когда актер скрылся из вида, — и где ты только их находишь?
— В это время года не очень-то приходится выбирать, — сказала Гретхен. — Хватаешь, что подворачивается под руку. А какую неприятность ты так торопился мне сообщить? — Рудольф видел, что она вовсе не пьяна.
— Насчет Инид, — ответил он. — Мне хотелось бы, чтобы ты полетела завтра вместе с Джин и Инид и приглядела за ней. Или, скорей, за ними обеими.
— О господи, — простонала Гретхен.
— Я не могу доверить Джин мою дочь, — угрюмо продолжал Рудольф.
— А ты сам не летишь?
— Нет. У меня еще масса дел. И когда вы прилетите в Нью-Йорк, поживи с ними в моей квартире. Миссис Джонсон в Сент-Луисе, ее не будет еще с неделю.
— Господи помилуй, Руди, — взмолилась Гретхен, — я уже не в том возрасте, чтобы ходить в няньках.
— После всего, что я для тебя сделал… — рассердился Рудольф.
Гретхен откинула голову и закрыла глаза, чтобы удержаться от грубости.
— Незачем ежедневно напоминать мне, что ты для меня сделал, — не открывая глаз, процедила она.
— Ежедневно? — уцепился за ее слова Рудольф. — Когда я тебе это говорил в последний раз?
— Не обязательно вслух, дорогой братец. — Она открыла глаза и выпрямилась. — Ладно, не будем спорить. — Она встала. — Считай, что няньку ты нанял. Во всяком случае, я рада вернуться туда, где убийства бывают только в газетах, а не в лоне собственной семьи. Когда летит самолет?
— В одиннадцать тридцать. Твой билет у меня.
— Ты все продумал, да?
— Да. Все.
— Что бы я без тебя делала, братец? — сказала Гретхен. — Ладно, пойду собираться. — Она улыбнулась, но он заметил, что улыбка далась ей нелегко. — Мир?
— Мир, — ответил он.
По пути к лифту он остановился возле портье взять ключ.
— Пока вас не было, мистер Джордах, — сказал портье, — заходила дама и оставила для вас письмо.
Он протянул Рудольфу ключ и конверт. На конверте женским почерком, который показался ему знакомым, была написана только его фамилия. В лифте он разорвал конверт и вынул из него листок бумаги.
Письмо было от Жанны.
«Милый мой американец!
Пожалуйста, не звони мне. Ты, наверное, понимаешь почему. Я сама позвоню тебе, как только смогу. Через неделю, а то и две. Может случиться так, что в Париже навсегда откажутся от войны. Надеюсь, что ты проводишь время в Антибе весело и не спешишь с отъездом. Я очень скучаю без тебя. Если захочешь мне написать, пиши до востребования на Главный почтамт Ниццы. Надеюсь, что в письме нет ошибок.
Будь осторожен за рулем.
Жанна».
Он смял письмо, сунул его в карман, вышел из лифта, подошел к двери номера и, приняв достойный вид, вставил ключ в замочную скважину.
Джин стояла у окна и смотрела на море. Когда он вошел, она не повернулась. Ее юная и стройная фигура в полотняном летнем платье, заключенная в рамку открытого окна, темным силуэтом вырисовывалась на фоне вечернего неба. Она напомнила ему девушек из колледжа, которые танцевали на университетских балах, где он, чтобы подработать, играл в оркестре на трубе. Стоя в дверях и видя эту иллюзию незащищенной молодости, он вдруг почувствовал непрошеный, ненужный прилив жалости.
— Добрый вечер, Джин, — сказал он и шагнул к ней.
Она медленно повернулась. Он заметил, что ее мягкие, до плеч волосы уложены, лицо подкрашено. Пожилая женщина, какой она когда-нибудь станет, исчезла.
— Добрый вечер, — печально ответила она. Голос ее тоже стал обычным; впрочем, нет — обычно он был хриплым от алкоголя, злости или самобичевания.
— Вот, пожалуйста, — он протянул ей паспорт. — Сегодня его вернули адвокату.
— Спасибо, — сказала она.
— Я взял билеты на завтрашний самолет. Можешь лететь домой.
— Спасибо, — снова поблагодарила она. — А ты?
— Я пробуду здесь еще самое меньшее неделю.
Она кивнула, открыла паспорт, посмотрела на свою фотографию и, грустно покачав головой, бросила паспорт на стол.
— Самое меньшее неделю… — повторила Джин. — Ты, наверное, устал.
— Ничего.
Он опустился в кресло. Только сейчас он почувствовал настоящую усталость. Спал он плохо, среди ночи его будили плохие сны.
— Как Инид? — спросил он.
— Ничего, — ответила Джин. — Я возила ее сегодня в Жуан-ле-Пэн и купила ей детскую тельняшку. Она в ней очаровательна и не отходит от зеркала. Она сейчас ужинает вместе с няней.
— Я попозже зайду пожелать ей спокойной ночи, — сказал он. Он расстегнул воротничок, распустил галстук. — Гретхен полетит вместе с вами, — добавил он.
— Это вовсе не обязательно, — отозвалась Джин, но без тени неудовольствия. — Она, наверное, предпочла бы задержаться. Погода превосходная, и я видела, что ее провожал с пляжа красивый молодой человек.
— Ей нужно побыстрее в Нью-Йорк, — сказал он. — Я попросил ее пожить с тобой и Инид, пока миссис Джонсон не вернется из Сент-Луиса.
— Ей будет с нами тоскливо, — возразила Джин. — Я могу и сама присмотреть за Инид. Мне все равно нечего делать. — И снова спокойно, без тени неудовольствия или вызова.
— По-моему, лучше если рядом будет Гретхен, — осторожно сказал он.
— Как хочешь. Хотя ты знаешь, неделю я могу не пить.
— Знаю, — подтвердил он. — Но, как говорится, береженого бог бережет.
— Я тут думала о нас, — снова спокойно, без враждебности сказала она. — О том, через что нам пришлось пройти.
— Почему бы не забыть о том, через что нам пришлось пройти? — спросил Рудольф. У него не было настроения выслушивать подготовленные заранее речи.
— Я думала о нас, — ровно, без враждебности повторила она. — Ради твоего блага и ради блага Инид мы должны развестись.
Наконец-то, подумал он. Хорошо, что не он первым произнес это слово.
— Почему бы нам не повременить с этим разговором? — ласково спросил он.
— Как хочешь. От меня тебе толку мало. Да и ей тоже. Я тебе больше не нужна… — Джин подняла руку, хотя он вовсе не собирался перебивать ее. — Ты уже целый год не заходил ко мне в спальню. А здесь у тебя кто-то есть, я знаю. Пожалуйста, не отрицай.
— Я и не собираюсь, — сказал он.
— Ты ни капельки не виноват, милый, — сказала она. — Я уже много лет мешаю тебе. Другой бы на твоем месте давным-давно бросил меня. И никто бы его не осудил. — Она криво улыбнулась.
— Может, нам подождать, пока мы не вернемся домой, в Америку… — начал он, хотя чувствовал, что тяжкий груз сваливается у него с плеч.
— Я предпочитаю поговорить сегодня, — возразила она, впрочем не слишком настойчиво. — Я весь день думала о нас, больше недели я не брала в рот ни капли спиртного, и в таком здравом уме и твердой памяти, как сейчас, я, наверное, никогда больше не буду. Неужели тебе не интересно узнать, о чем я думаю?
— Мне не хотелось бы, чтобы ты потом жалела о сказанном.
— Жалела! — Она неловко взмахнула рукой, словно отгоняя осу. — Я всегда жалею о сказанном. И почти всегда о сделанном. Послушай внимательно, милый. Я алкоголичка. Я себя ненавижу, но я алкоголичка и такой останусь навсегда. Вылечиться от этого невозможно.
— До сих пор мы не очень старались, — сказал он. — В тех заведениях, где ты была, по-видимому, недостаточно внимательно к тебе подошли. Существуют другие клиники, в которых…
— Можешь отправить меня в любую клинику в Америке, — сказала она. — Пусть любой психиатр копается в моих снах. Пусть мне дают антабус, от которого меня рвет до изнеможения. Все равно я буду пить. И орать на тебя как мегера, и позорить тебя… Помнишь, как я это делала, и не раз… Буду просить прощения и снова делать то же самое, буду садиться за руль пьяная и подвергать опасности жизнь моей дочери, буду, ничего не помня, искать новую бутылку, и так до тех пор, пока не умру в один прекрасный день. Хорошо бы он наступил поскорее, потому что у меня не хватает духу покончить с собой, и за это я тоже ненавижу себя…
— Прошу тебя, Джин, не говори так, — сказал он. Он встал и подошел к ней, но она отступила, словно боясь его прикосновения.
— Сейчас я не пьяная, — сказала она, — я не пила уже больше недели, поэтому давай воспользуемся этим прекрасным, неожиданным моментом, посмотрим на вещи трезво и сделаем трезвые, на удивление всему свету, выводы. Я уеду куда-нибудь подальше, с глаз долой, например в Мексику. Достаточно далеко, а? В Испанию? Знаешь, я ведь говорю по-испански. В Швейцарию? Там, мне сказали, есть необыкновенные больницы, где за два-три месяца добиваются отличных результатов.
— Хорошо, — согласился он. — Уезжай периодически на два-три месяца. Независимо от того, разведемся мы или нет.
— И не будем делать вид, что я в состоянии работать. — Ничто не могло остановить этот монотонный голос — голос человека, одержимого навязчивой идеей. — Правда, благодаря покойному папочке я могу жить, ни в чем себе не отказывая, даже расточительно. Только помоги мне перевести капитал на имя Инид и оформить опеку, потому что вдруг я буду пьяная, а мне повстречается какой-нибудь красавчик итальянец, который захочет хитростью выманить у меня все мое состояние. А чтобы ты не терзался из-за того, что пренебрег мною и отпустил одну бродить по этому темному и опасному миру, я найму какую-нибудь славную, полную сил молодую женщину, которая составит мне компанию и будет рядом, когда я напьюсь до бесчувствия… Или найдет мне, когда нужно, мужчину.
— Замолчи! Хватит! — перебил он.
— Не сердись, милый мой пуританин, — засмеялась она. — Истина в том, мой дорогой, что я устала бороться. Даже солдаты армии конфедератов и те в конце концов сдались. Я не способна больше маневрировать. Дошла до своего Аппоматокса. Как видишь, кое-что я еще помню. Я в отчаянии. Я больше не могу сражаться. Не могу бороться с тобой, с алкоголем, с чувством вины и с нашим браком, что бы это слово ни значило сейчас для нас обоих. Время от времени, когда я буду в нормальном состоянии, я буду появляться в сопровождении моей компаньонки и навещать Инид. Тебе не обязательно при этом присутствовать. Сегодня, пожалуйста, ничего не говори, но утром, когда будешь сажать меня в самолет, помни, что я предложила, и восхищайся моим самоотречением. Соглашайся, пока я не передумала, не то я всю жизнь буду висеть камнем у тебя на шее.
— Послушай, — начал он, — когда ты уедешь отсюда, вырвешься из этой мрачной атмосферы, ты…
— Между нами говоря, мы и твою жизнь вконец испоганили, — продолжала она. — А ты ведь не молодеешь. Ты не должен сидеть перед камином и глядеть в огонь еще пятьдесят лет, ты должен действовать. Скажи сегодняшнему дню спасибо. Хватайся за мое предложение. Неизвестно, долго ли оно останется в силе. А сейчас я знаю: у тебя был длинный и трудный день, ты хочешь побриться, принять горячий душ, переодеться, выпить мартини и поужинать. Пока ты будешь мыться, я закажу тебе мартини. Не бойся, до приезда в Нью-Йорк я и капли в рот не возьму. У меня бывают приливы сверхчеловеческой силы воли. А потом, пожалуйста, пригласи меня поужинать. Мы будем вдвоем, только ты и я, и будем говорить о разных вещах, например о том, как тебе жить дальше, где должна учиться Инид, на какой женщине тебе в конце концов следует жениться и с кем ты спишь здесь на Лазурном берегу. А когда уже станет поздно и мы оба устанем, мы вернемся в наш прекрасный, безумно дорогой номер в отеле и ты позволишь мне лечь с тобой в твою постель, потому что завтра я улетаю в Америку, а ты, пока погода не испортилась, останешься здесь распутывать те узлы, что я навязала.
Он встал, подошел к ней и обнял. Ее била дрожь. Лицо у нее пылало, она горела как в лихорадке.
— Извини меня, — прошептала она и, уткнувшись лицом ему в грудь, обхватила его руками. — Мне, наверное, следовало сказать все это давным-давно… может, еще до нашей свадьбы, только, по-моему, я тогда была совсем другая.
— Тес, — беспомощно прошептал он. — Вот приедешь домой, и все представится тебе в ином свете.
— Когда я приеду домой, — ответила она, — изменится только то, что я стану на день старше. — Она высвободилась из его рук и с трудом улыбнулась. — От чего никак нельзя испытывать большую радость. А теперь иди под душ. Когда ты выйдешь, я несколько утрачу свое красноречие, зато на столе, напоминая тебе о том, что не все потеряно, будет стоять мартини. Я составлю тебе компанию, но буду пить только кока-колу.
Под душем он позволил себе заплакать. В какой-то момент их совместной жизни ее, по-видимому, еще можно было спасти. Но он был слишком занят, слишком озабочен другими делами, чтобы уловить этот момент и прийти ей на помощь, когда путь к спасению еще оставался открытым.
Почему-то никак не удавалось отрегулировать воду. Она получалась то чересчур горячей, то ледяной.
Он вылез, растерся мохнатым полотенцем, глядя на себя в большое зеркало и стыдясь своего сильного, мускулистого тела, виновного в нарушении супружеской верности.
Он медленно оделся. Прикосновение дорогой, превосходно сшитой одежды было ему приятно. Тонизирующее средство для тела. Он надел тонкую шерстяную рубашку, мягкие кашемировые носки, хорошо отутюженные брюки из фланели, удобные, начищенные до блеска мокасины (спасибо беднякам в ночных коридорах), отлично пригнанный пиджак в полоску. Сейчас Гретхен не могла бы сказать, что он недавно переспал с женщиной.
Когда он снова вошел в гостиную, мартини был на столике возле кушетки, а Джин стояла у окна, глядя в благоухающий ароматом мрак, простроченный ярким пунктиром разноцветных огней, уходивших на запад от Антибского полуострова. Горела только одна лампа. В руке у Джин был стакан с кока-колой. Она обернулась на звук его шагов.
— Пока ты был в душе, звонила Гретхен. Я сказала ей, что мы будем ужинать одни. Ты не против?
— Конечно, нет.
— Ее пригласил на ужин какой-то приятель — так она по крайней мере сказала.
— Я его видел, — отозвался Рудольф.
— Выпьем за… — Она подняла стакан. — За что же мы выпьем? — Она улыбнулась. В полумраке комнаты она казалась красивой и молодой. — Скажем, за развод! — И отпила из стакана.
Рудольф поставил рюмку на стол.
— Я выпью позже, — сказал он. — Пойду пожелаю Инид спокойной ночи.
— Иди, — отозвалась Джин. — Знаешь, по-моему, француженке следует приплатить. Она такая мягкая и терпеливая и отлично смотрела за Инид.
— Ты не пойдешь со мной?
— Нет, — ответила Джин. — Я еще должна подкраситься.
— Я быстро, — пообещал он.
— Не спеши, — отозвалась она. — У нас вся ночь впереди.
Инид в полосатой тельняшке уже доедала ужин. Когда Рудольф вошел в комнату, девочка смеялась. Няня не говорила по-английски, тем не менее они, по-видимому, умудрялись превосходно понимать друг друга. Этот дар исчезнет, с болью подумал Рудольф, как только Инид начнет учиться. Он поцеловал ее в макушку, поздоровался с няней.
— Извините нас за эту рубашку, мсье. Инид уже выкупалась, но не захотела надеть пижаму. Она говорит, что сегодня будет спать в этой рубашке. Надеюсь, вы ничего не имеете против? Я не стала настаивать…
— Конечно, нет. — Француженка понимает, где следует уступить. — Зато она будет лучше спать. — Потом он попросил ее собрать утром вещи девочки, так как она улетает в Нью-Йорк. К тому времени, когда я покончу здесь со своими делами, я научусь говорить по-французски даже с полицейским-корсиканцем. Что ж, нет худа без добра.
— Bien, monsieur[19], — ответила няня.
Рудольф внимательно посмотрел на дочь. Она выглядела здоровой и довольной, щеки у нее порозовели от пребывания на солнце. Что ж, подумал он, еще один плюс. Хоть кому-то наше путешествие пошло на пользу. Она ела весело, словно это была еще одна игра, а потом вдруг схватила няню за руку, и Рудольф решил по приезде в Нью-Йорк рассчитать миссис Джонсон. Миссис Джонсон всем хороша, но ей за пятьдесят и уже не до игр.
Он еще раз поцеловал Инид в макушку и наклонился; она сказала: «Спокойной ночи, папа» — и чмокнула его в щеку, размазав по ней овсяную кашу. От Инид пахло мылом и тальком; не будь рядом няни, он поднял бы дочь со стула и крепко обнял.
— Спокойной ночи, мой морячок, приятного тебе сна, — сказал он вместо этого и вышел из комнаты.
Ужин оказался превосходным, над морем сияла луна, ресторан был почти пуст, и официанты увлеченно суетились вокруг их столика. Джин потребовала, чтобы он добавил к заказанному бутылку вина — только для себя, — и он согласился. Выяснилось, что им есть о чем побеседовать, все это были темы веселые и незначительные, поэтому разговор тек непринужденно, без неловких пауз. Джин нагнулась над тарелкой, и Рудольф, любуясь ее мягкими волосами, подумал: «Мы все резиновые — вытягиваемся из своего облика, а потом — по крайней мере внешне — снова такие же, как прежде, или почти такие же».
Сидя возле огромного окна, выходившего на темное море, по которому к еле видным вдали островам бежала серебряная дорожка дрожащего лунного света, они не спеша пили кофе и казались — он не сомневался — довольными собой и друг другом.
Потом они медленно пошли в отель, и, когда добрались до своего номера. Джин сказала:
— Ложись, милый. Я сейчас приду.
Он разделся и лежал во тьме, ожидая. Дверь тихо открылась, послышался шорох — это Джин сняла халат, — и она легла рядом с ним. Он обнял ее, тело ее было теплым, и она не дрожала. Они лежали неподвижно и вскоре оба уснули.
А в номере дальше по коридору беспокойно ворочалась Гретхен. Она спала одна — после вкусного ужина с обильными возлияниями. Молодой человек, почти самый красивый в зале, был внимателен, потом стал настойчив. Она чуть не сказала «да». Но все-таки не сказала. Прежде чем заснуть, она подумала: не ляпни мой чертов братец: «И где ты только их находишь?», я бы определенно не была сейчас одна.
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Случайно наткнулся на свежий номер европейского издания журнала „Тайм“. И вдруг в разделе „Преступления“ мне попадается заметка о Джордахах — малоприятная история нашего семейства и фотография обнаженной женщины. Короткое, но впечатляющее повествование о крахе, убийстве и позоре.
Я вырезал эту заметку и прилагаю ее к моим запискам. Она послужит моим потомкам, если таковые появятся, краткой иллюстрацией к их генеалогическому древу».
«Где, по-вашему, можно встретить троих детей эмигрировавшего в свое время из Германии и впоследствии покончившего жизнь самоубийством пекаря из маленького городка на Гудзоне? Представьте себе: на яхте возле Ривьеры. После того как недавно в антибском порту был убит Томас Джордах, более известный в прошлом как боксер среднего веса
Согласно сведениям из антибских источников, Джордан скончался от побоев вскоре после своей свадьбы и после того, как вырвал свою подвыпившую невестку из лап портового бандита в весьма подозрительном ночном баре Канна.
По словам Джин Джордах, которая живет в роскошном отеле «Дю Кап», на нее напали, когда она зашла в бар выпить. Появившийся затем Джордан зверски избил приставшего к ней человека. На следующий день Джордан был убит у себя на яхте.
Представители французской полиции заявляют, что у них на подозрении целый ряд лиц».
К счастью, обо мне в заметке ни слова. Так что вряд ли кто-нибудь догадается о моем родстве с миссис Берк, вдовой известного режиссера и бывшей женой ничем не прославившегося сочинителя рекламы по фамилии Эббот. Моника, конечно, догадалась бы, потому что я много рассказывал ей о матери, но, к счастью, Моника не читает «Тайм». Этот журнал, по ее мнению, предназначен только для развлечения публики, поэтому правды в нем нет.
Я иногда думаю: а почему бы мне не попытаться стать журналистом? Я любопытен и хитер, а это два немаловажных качества для журналиста.
Моники дома нет. На столе записка. Ее не будет несколько дней. Моника считает, что женщинам позволено больше, чем мужчинам.
Я по ней уже скучаю».
Багаж перенесли в лимузин, который заказал для них портье. Гретхен, Джин и Инид разместились на заднем сиденье. Инид — со слезами на глазах, потому что ей предстояло расставание со своей французской няней. Рудольф в третий раз проверил, на месте ли билеты, и шофер распахнул перед ним переднюю дверцу, но тут к дверям отеля подъехала машина. Из машины вылезла небольшого роста, полная, неряшливо одетая женщина с седеющими волосами, а из-за руля — маленький полный мужчина.
— Вы Рудольф Джордах? — спросила женщина, направляясь к нему.
— Да. — В женщине было что-то знакомое.
— Ты, наверное, меня не помнишь, — сказала женщина. Она повернулась к маленькому полному мужчине. — Я говорила тебе, что он меня не вспомнит.
— Да, говорила, — согласился мужчина.
— А я тебя помню, — сказала женщина Рудольфу. — Очень хорошо помню. Я жена Тома, мать Уэсли. Я приехала за своим сыном. — Она нырнула в висевшую у нее на руке большую сумку и, вытащив экземпляр «Тайма», помахала им перед носом Рудольфа.
— О господи! — простонал Рудольф. Он совсем забыл про журналиста и про телекс. А вот журналист, по-видимому, не забыл про него. Бедный Уэсли, его имя уже неделю как стало достоянием миллионов, и еще много лет на него будут смотреть с любопытством и, где бы он ни очутился, подходить и спрашивать: «Извините, не вы ли такой-то?»
— Разрешите взглянуть, что там написано, — потянулся за журналом Рудольф. Журналист приходил до того, как Уэсли попал в тюрьму, но мог, разумеется, не успокоиться и довести свою историю до конца. Рудольф нахмурился, представив себе, в каких красках «Тайм» способен расписать драку Уэсли с англичанином, оказавшимся в больнице с сотрясением мозга.
Тереза отступила и спрятала журнал за спину.
— Иди и сам купи себе журнал, — заявила она. — Судя по тому, что здесь написано, ты вполне можешь себе это позволить. Ты и твоя полоумная голая жена.
О господи, они раскопали старую фотографию! Вот было бы счастье для человечества, если бы в один прекрасный день сгорели дотла архивы всех газет на земном шаре!
— Здесь все написано, — злорадно констатировала Тереза. — На сей раз тебе не удалось с помощью денег выручить моего бывшего муженька, а? Наконец-то он получил по заслугам!
— Извините, Тереза, — сказал Рудольф. Совершенно непонятно, как Том мог на ней жениться. Наверное, в момент бракосочетания он был либо пьян в стельку, либо очумел от наркотиков. Когда Рудольф видел ее в последний раз — три года назад в конторе Хита: он дал ей денег, чтобы она могла поехать в Рино и получить развод, — она была платиновой блондинкой и весила фунтов на двадцать меньше. Но и тогда выглядела не лучше и не хуже, чем сейчас. — Извините, что не узнал вас. Вы изменились.
— Ты меня не очень-то и запомнил. — Она не скрывала своего злорадства. — Познакомься с моим мужем, мистером Крейлером.
— Добрый день, мистер Крейлер.
Мужчина что-то хрюкнул в ответ.
— Где мой сын? — резким голосом спросила Тереза.
— Руди, — окликнула его из машины Гретхен, — мы можем опоздать. — Его разговора с этими людьми она не слышала.
Рудольфа бросило в жар, хотя утро было довольно прохладным.
— Извините меня, миссис Крейлер, — сказал он, — но мы спешим в аэропорт…
— Вам не удастся улизнуть от нас, мистер Джордах, — парировала Тереза, тыча ему в лицо скрученным в трубку журналом. — Не для того я проделала весь путь через океан, чтобы ты улетел у меня из-под носа.
— Я никуда не улетаю, — тоже повысил голос Рудольф. — Я провожу свою семью и вернусь. Через два часа мы можем встретиться здесь.
— Я хочу знать, где мой сын, — настаивала Тереза, держа его за рукав и не давая сесть в машину.
— Если угодно, он в тюрьме.
— В тюрьме! — взвизгнула Тереза и трагически поднесла руку к горлу. По ее реакции Рудольф понял, что об этом в журнале не было написано.
— Возьмите себя в руки! — резко сказал Рудольф. — Ничего серьезного не произошло.
— Ты слышишь, Эдди? — не унималась она. — Мой сын за решеткой, а он говорит, что ничего серьезного не произошло.
— Я слышал, что он сказал, — отозвался мистер Крейлер.
— Вот это семейка! Отдай ребенка им в руки, — продолжала Тереза так же визгливо, — и не успеешь оглянуться, он уже попал в полицию. Счастье, что его папашу пришили, а то бы мне не узнать, где он находится, и одному богу известно, во что бы его там превратили. А знаешь, кто должен сидеть в тюрьме… — Она отпустила Рудольфа, отступила на шаг и, театрально вытянув грозный указующий перст, с дрожью в голосе выкрикнула: — Ты с твоими махинациями, взятками и грязными деньгами!
— Когда вы успокоитесь, — сказал Рудольф, делая попытку сесть в машину, — я вам все объясню. — И обратился к шоферу: — Allons-y[20].
Она рванулась вперед и снова схватила его за рукав:
— Нет, так легко вам не отделаться, мистер.
— Пустите, глупая вы женщина, — рассердился Рудольф. — У меня сейчас нет времени говорить с вами. Самолет ждать не будет, как бы громко вы ни кричали.
— Эдди! — взвизгнула Тереза. — Неужели ты позволишь ему смыться?
— Послушайте, мистер Джордах… — начал мужчина.
— Я вас не знаю, сэр, — ответил Рудольф, — и прошу не вмешиваться. Если вам угодно поговорить со мной, подождите, пока я вернусь. — Он довольно грубо стряхнул руку Терезы со своего рукава, и портье, который вышел попрощаться, с угрожающим видом двинулся в ее сторону.
Рудольф быстро сел в машину, захлопнул дверцу и защелкнул предохранитель. Шофер поскорее втиснулся за руль и включил зажигание. Когда они выезжали из ворот, Тереза стояла, гневно размахивая журналом.
— Что там такое? — спросила Гретхен. — Мы не слышали, о чем эта женщина говорила.
— Не имеет значения, — отрезал Рудольф. — Это мать Уэсли.
— Как она изменилась! — заметила Гретхен. — И не к лучшему. Что ей нужно?
— Если она верна себе, — ответил он, — значит, ей нужны деньги. — Придется отвести Гретхен в сторону и попросить ее проследить, чтобы к Джин не попал журнал «Тайм».
С открытой галереи аэровокзала Рудольф смотрел, как взлетает самолет. Попрощались они спокойно. Он обещал вернуться в Нью-Йорк при первой же возможности. Он старался не сравнивать сегодняшнее скромное прощание с праздничным весельем, царившим в аэропорту, когда они прилетели и Том встречал их вместе со своей невестой, а в гавани стояла готовая к выходу в море «Клотильда», которой предстояло, пройдя по каналу между островами, доставить их в Канн на купанье и торжественный обед.
Самолет скрылся из виду. Рудольф вздохнул и прошел через здание аэровокзала, борясь с искушением купить в газетном киоске «Тайм». Что бы там ни говорилось, рассказ этот, совершенно очевидно, радости ему не принесет. Интересно, думал он, как удается людям, о которых пишут постоянно — политическим деятелям, министрам, актерам, например, — заставить себя взять утром в руки газету.
Вспомнив, что в отеле его ждут полная седеющая женщина и ее толстый маленький муж, он снова вздохнул. Как этой жуткой особе удалось найти себе мужа? Да еще второго. Между прочим, если этот человек из «Тайма» все еще в Антибе, нужно попросить его разыскать газетный снимок, на котором Терезу — под вымышленным именем, разумеется, — забирает полиция после облавы в публичном доме. Одна фотография стоит другой. Бедный Уэсли.
Чтобы оттянуть встречу, он попросил шофера отвезти его в Ниццу. Они проехали на улицу, где жила Жанна. Улица как улица. Он не знал, что станет делать, если она случайно выйдет из дома с детьми или с мужем-офицером. Ничего, наверное. Но она не вышла.
— Поехали в отель, — сказал Рудольф. — Кружным путем, вдоль моря.
При въезде в Антиб они проехали мимо порта. Рудольф увидел «Клотильду», на палубе копошилась крошечная фигурка — Дуайер. Рудольф не попросил шофера остановиться.
— Я свои права знаю, — настаивала Тереза. Они втроем расположились на небольшой полянке в парке отеля, где никто не мог слышать их разговора. Когда Рудольф вошел в вестибюль отеля, он застал супругов в напряженном ожидании. Они сидели лицом к лицу, с явным неодобрением косясь по сторонам и всем своим видом выражая молчаливый укор праздным постояльцам отеля, которые в поисках развлечений шли мимо них на теннисный корт или в плавательный бассейн. По пути в парк Рудольф спокойно, кратко и бесстрастно рассказал им, из-за чего Уэсли попал в руки полиции и теперь должен отбыть в Америку. Они угрюмо выслушали его, и Тереза сообщила:
— В Индианаполисе, где мы с мистером Крейлером живем, мы побывали у адвоката, и мне известны мои материнские права. — Голос Терезы терзал слух Рудольфа, как скрип мела по грифельной доске. — Уэсли еще несовершеннолетний, а поскольку отец его умер, то, по словам адвоката, я его законная опекунша. Правда, адвокат это говорил, Эдди?
— Да, адвокат так говорил, — подтвердил мистер Крейлер. — Именно так.
— Когда я заберу его из тюрьмы, — продолжала Тереза, — я увезу его в приличный дом, где он вырастет истинным христианином.
— Вам не кажется, что после той жизни, какую вы вели, было бы уместнее оставить религию в покое?
— Можешь не стесняться, говори откровенно. Мистеру Крейлеру известно, какую я вела жизнь. Правда, Эдди?
— Правда, — закивал головой Эдди, и его пухлый двойной подбородок затрясся в такт кивкам.
— Я была шлюхой, и не боюсь в этом признаться, — почти с гордостью заявила Тереза. — Но я прозрела. На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся… — Она помолчала. — Дальше знаешь сам, не сомневаюсь, хотя и ты, и вся ваша семейка давным-давно забыли про бога.
— К сожалению, — с невинным видом солгал Рудольф, — я не помню, что там говорится дальше.
— Не имеет значения, — быстро парировала она. — Мистер Крейлер — мормон, и благодаря ему я приняла их веру и вернулась в лоно церкви. К твоему сведению, я больше не крашу волосы, как ты мог бы заметить, если бы хоть раз соизволил обратить на меня внимание, и не пью ни спиртных напитков, ни кофе, ни чая.
— Поздравляю вас, Тереза, — сказал Рудольф. Он где-то читал, что секта мормонов растет гораздо быстрее других христианских сект, но, приняв Терезу в свои ряды, мормоны неминуемо почувствуют, что раскинули сети чересчур широко. Он представил себе, с каким содроганием взирали на Терезу Джордах старейшины христовой церкви «святых последнего дня» в молитвенном доме в Солт-Лейк-Сити, принимая ее в свою благостную компанию. — Но я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к Уэсли.
— Прямое. Он вернется на стезю добродетели. Я знаю вашу семью. Я знаю Джордахов, можешь не сомневаться. Вы все погрязли в блуде и грехе.
Словарь Терезы, констатировал про себя Рудольф, заметно изменился с переходом в новую веру. Но к лучшему ли?
— Не думаю, что причина заключения Уэсли в тюрьму на несколько дней за драку в ночном баре кроется в моем атеизме, — сказал он. — И к вашему сведению, — добавил он, не удержавшись, — если я и погряз в блуде и грехе, то это не основное мое занятие.
— Я никого не обвиняю, — заявила Тереза, хотя в каждом ее слове и в каждом жесте сквозило обвинение, — но не станешь же ты отрицать, что он был на твоем попечении как дяди и главы семьи, когда чуть не убил человека…
— Ладно, ладно, — устало отозвался Рудольф. Ему хотелось, чтобы она ушла, исчезла вместе со своим низеньким и толстым мужем-праведником с поджатыми губами, но, когда он вспомнил, что Уэсли может оказаться во власти этой парочки из Индианаполиса, ему стало страшно. Он не представлял себе, как этому помешать, но тем не менее был намерен сделать все, что в его силах. — Чего вы хотите? — Он уже объяснил им, что Уэсли через шесть дней посадят на американский самолет, но скрыл, что принял решение поместить его на год в хорошую школу-интернат, а потом отправить для продолжения образования назад во Францию и что сам он (из эгоистических соображений или из родственного великодушия?) тоже вернется во Францию и будет приглядывать за парнем.
— Чего я хочу? — повторила Тереза. — Я хочу, чтобы он вырос приличным человеком, а не диким зверем из джунглей, каким был его отец.
— Вам, конечно, понятно, — сказал Рудольф, — что если он останется в Соединенных Штатах, то не пройдет и двух лет, как он будет призван в армию, может попасть во Вьетнам и погибнуть.
— На все воля господня, — отозвалась Тереза. — Ты согласен со мной, Эдди?
— Все в руках божьих, — подтвердил мистер Крейлер. — Мой сын тоже в армии, и я горжусь этим. От судьбы мальчику не уйти, как и всем людям на свете.
— Моему сыну не нужны поблажки, — заявила Тереза.
— Вам не кажется, что прежде всего следует спросить у самого Уэсли, чего он хочет?
— Он мой сын, — ответила Тереза, — и мне незачем его спрашивать. Я приехала сюда проследить за тем, чтобы его не надули и не утащили у него законную долю, которая ему положена при разделе отцовского состояния. — А, подумал Рудольф, вот это уже ближе к делу. — Как только продадут эту роскошную яхту, о которой написано в журнале, — тем же визгливым голосом продолжала Тереза, — я уж все силы приложу, чтобы моего сына не обошли, можешь не сомневаться. А наш адвокат каждую бумажку прочешет, будьте спокойны, мистер Джордах.
— В таком случае, — Рудольф встал, — дальнейший разговор мне представляется бесполезным. Мачеха Уэсли, которая, по всей вероятности, будет назначена администратором наследства, тоже найдет адвоката, и эти два адвоката сумеют между собой договориться. А мне некогда. Всего хорошего.
— Подожди минутку, — испугалась Тереза. — Куда ты вдруг сорвался?
— Хочу прилечь, — сказал Рудольф. — Я с самого утра на ногах.
— Почему ты не спрашиваешь, где мы остановились? — крикнула она. Победа, одержанная с такой подозрительной легкостью — наверняка это военная хитрость противника, — вдруг стала ускользать из ее рук. — И наш адрес в Америке? Мистера Крейлера очень уважают в Индианаполисе. У него свой бизнес. Он занимается разливом безалкогольных напитков. У него работают триста человек. Дай ему свою визитную карточку, Эдди.
— Не утруждайте себя, мистер Крейлер, — сказал Рудольф. — Мне не нужен ваш адрес ни здесь, ни в Индианаполисе. Я не желаю вас видеть, — не сдержался он.
— Мне хочется навестить моего мальчика, — заныла Тереза. — Я хочу посмотреть, что они сделали там, в тюрьме, с моим бедным сыночком.
— Обязательно, — сказал Рудольф. — Конечно, посмотрите. — Почему-то в конторе Хита, когда он давал ей деньги на развод, материнский инстинкт Терезы был значительно слабее, ибо при виде выписанного на ее имя чека она, не раздумывая, поставила свою подпись под документом, лишавшим ее прав на сына.
— Я намерен усыновить его по всем правилам, — вмешался мистер Крейлер. — Миссис Крейлер хочет, чтобы он забыл фамилию Джордах.
— Это должны решать он и его мать, — сказал Рудольф. — Однако я при очередном свидании могу передать ему ваше желание.
— Когда ты пойдешь в тюрьму? — спросила Тереза. — Я не хочу, чтобы ты разговаривал с ним с глазу на глаз, вливал яд в его душу… Я пойду с тобой.
— Нет, со мной вы никуда не пойдете, — ответил Рудольф. — В тюрьмы я обычно хожу без сопровождающих.
— Но я не умею говорить по-французски, — захныкала она. — И я не знаю, где тюрьма. А если полицейские не поверят, что я его мать?
— Это уж ваши проблемы, миссис Крейлер, — сказал Рудольф. — Я не хочу больше видеть ни вас, ни вашего мужа. Передайте своему адвокату, пусть он свяжется с юридической конторой «Хит, Берроуз и Гордон» на Уолл-стрит. Вы, по-моему, уже бывали там, миссис Крейлер.
— Мерзавец! — не совсем по-мормонски высказалась Тереза.
— Всего хорошего, — улыбнулся Рудольф. Он кивнул им и ушел, а они — толстые, маленькие, сердитые — остались вдвоем на поляне среди сосен. Рудольфа трясло от злости, к которой примешивалось и ощущение полной безысходности и тревоги за бедного мальчишку, сидящего в грасской тюрьме, но в эту минуту он ничем не мог ему помочь. Чтобы вырвать Уэсли из материнских объятий, требовалась специальная операция невиданных масштабов, а сегодня он не был в состоянии придумать даже первого своего шага. Хоть миссис Тереза Крейлер и стала ревностной христианкой, едва в воздухе запахло деньгами, как она тотчас припомнила нормы поведения, присущие ее прежней профессии. О боже, теперь ведь еще нужно предупредить Кейт о том, что ее ждет.
Он быстро уложил вещи. Портье заказал ему номер в «Коломб д'Ор» в Сен-Поль-де-Вансе. Отель в Грасе был бы ближе к тюрьме, куда он ходил почти ежедневно. Сен-Поль-де-Ванс ближе к Жанне. Он выбрал Сен-Поль-де-Ванс. Оставаться в отеле «Дю Кап» теперь незачем, зато выехать есть все основания. Он попросил портье пересылать приходящую на его имя почту, но ни в коем случае никому не говорить, где он живет. Он известил Жанну о своем новом местопребывании письмом, адресованным на Главный почтамт Ниццы до востребования.
Спустившись вниз, чтобы расплатиться — чемоданы его уже укладывали в машину, — он с облегчением убедился, что Крейлеры ушли. Потом взял счет и ахнул. На Лазурном берегу даже несчастье стоит дорого. Пусть это один из лучших отелей в мире, больше он сюда ни ногой. И не только из-за цены.
Сначала он поехал в порт. Над о, чтобы Дуайер и Кейт знали, где его искать. Когда Рудольф поднялся на борт яхты, Дуайер драил медяшку на носу. Увидев Рудольфа, он выпрямился и протянул ему руку.
— Как дела? — спросил Рудольф.
— Неважно, — пожал плечами Дуайер. — Винта с валом так и нет. Их купили в Италии, а итальянцы, пока счет не оплачен, не дают разрешения на провоз через границу. Я каждый день веду по телефону переговоры со страховой компанией, но они не спешат. Они никогда не спешат. Только присылают мне для заполнения все новые и новые бланки, — обиженно добавил он. — И требуют, чтобы их подписал Том. Итальянцы, видно, считают, что во Франции никто и умереть не может. Да еще надо все переводить на их язык. Хорошо у меня в городе есть приятельница-официантка, которая знает итальянский язык, только она ничего не понимает в нашем деле, и ей приходится спрашивать у других, как будет по-итальянски разное там снаряжение, ходовые огни, морские сажени, плавающие обломки и тому подобное. Я прямо с ума схожу от всего этого.
— Ладно, Кролик, — сказал Рудольф, еле удерживаясь от стона. — Пришлите все бумаги мне. Я сам займусь этим делом.
— Большое вам спасибо, Руди, — с облегчением вздохнул Дуайер.
— Я переселяюсь в Сен-Поль-де-Ванс, — сказал Рудольф. — В отель «Коломб д'Ор».
— Правильно делаете. Ваш отель, должно быть, стоит кучу денег. Смотришь вокруг на все эти огромные яхты, на дорогие отели и диву даешься, откуда у людей деньги. Я по крайней мере понять не могу.
— Кролик, — сам не зная почему, вдруг принялся оправдываться Рудольф, — в молодости я ведь был, пожалуй, беднее любого из ваших знакомых.
— Да. Том мне говорил. Вы вкалывали как лошадь. Я вовсе не против тех, кто сам выбился в люди. Я ими восхищаюсь. По-моему, вы имеете право на все, что у вас есть.
— От многого из того, что у меня есть, — ответил Рудольф, — я бы с радостью отказался.
— Я понимаю, о чем вы.
На мгновенье воцарилось неловкое молчание.
— Я надеялся застать у вас Кейт, — сказал Рудольф. — Произошло одно осложнение, о котором ей следует знать. Как она?
Дуайер задумался, потом нерешительно проговорил:
— Она уехала. Сегодня утром улетела в Англию.
— У вас есть ее адрес?
— Да, есть, — осторожно ответил Дуайер.
— Дайте-ка мне его, — сказал Рудольф. И коротко сообщил Дуайеру о визите Крейлеров, о юридических проблемах, с которыми Кейт придется столкнуться или которые по крайней мере предстоит решить от ее имени.
— Том рассказывал мне про эту свою жену, — медленно кивнул Дуайер. — Жуткая скандалистка, да?
— Это не главное ее достоинство, — ответил Рудольф. Он видел, что Дуайер не решается дать ему адрес Кейт. — Кролик, — сказал он, — я хочу задать вам один вопрос. Вы верите, что я стараюсь сделать все возможное для Кейт, для Уэсли и, между прочим, для вас тоже?
— Мне ничего не нужно, — отозвался Дуайер. — Что же касается Кейт… — Он странно, почти по-женски развел руками, словно ему было трудно объяснить Рудольфу ситуацию. — В тот день она разговаривала с вами грубо, я знаю. Нет, она вовсе не злится на вас, нет. Я бы сказал, что она… — Снова тот же жест. — Просто она… — Он не мог найти подходящего слова. — Ей причинили боль. Но она разумная женщина. Она справится. Особенно теперь, когда она вернулась домой, в Англию. У вас есть чем записать?
Рудольф вынул из кармана записную книжку и ручку. Дуайер продиктовал ему адрес.
— Телефона нет, — сказал Дуайер. — Насколько я понимаю, ее родственники в золоте не купаются.
— Я ей напишу, как только что-нибудь узнаю, — сказал Рудольф. Он бросил взгляд вокруг, увидел отмытую добела палубу, сверкающие перила и медь. — На яхте полный порядок, — заметил он.
— Порядок порядком, а всех дел не переделаешь, — ответил Дуайер. — Я договорился поставить ее на ремонт ровно через две недели. К тому времени должны прибыть из Италии эти чертовы штуки.
— Кролик, — спросил Рудольф, — сколько, по-вашему, стоит «Клотильда»? Сколько за нее дадут?
— Сколько она стоит и сколько за нее дадут — это разные вещи, — отозвался Дуайер. — Если сложить вместе ее первоначальную стоимость да всю нашу с Томом работу, все усовершенствования да новый радар, что вы подарили ему на свадьбу, — его еще надо установить, правда, — выйдет что-нибудь около ста тысяч долларов. Но если надо продать быстро, как вы сказали, когда объясняли нам про раздел имущества, еще в этом месяце, а сезон уже почти на исходе, и никому ведь неохота целую зиму платить за содержание яхты, их обычно покупают в конце весны, — так вот, если надо продать быстро, и в межсезонье, и людям известно, что вы спешите сбыть ее с рук, тогда, естественно, они возьмут вас за горло и в лучшем случае вы получите тысяч пятьдесят. Но я не собираюсь вас уговаривать. Вы должны походить, осмотреться, поговорить с маклерами здесь, в Канне и в Сен-Тропезе. Понимаете? Может, у них есть желающие приобрести яхту по сходной цене.
— А к вам еще никто не обращался? — перебил его Рудольф.
— Нет, — покачал головой Дуайер. — Думаю, что в Антибе и не обратятся. После убийства и всего прочего. По-моему, лучше вообще дать ей новое название и перегнать в другую гавань. А то и в другую страну. В Италию, Испанию или еще куда-нибудь. Может, даже в Пирей, это в Греции… Люди суеверны, когда дело касается судна.
— Кролик, — сказал Рудольф, — вы только не сердитесь, но я хочу поговорить с вами вот о чем. Кто-нибудь должен постоянно находиться на судне, пока оно не продано…
— Конечно.
— И этому человеку надо платить, так?
— Да, — нехотя согласился Дуайер.
— Сколько обычно платят в таком случае?
— Это зависит, — уклончиво ответил Дуайер, — от порученной работы, от квалификации человека и тому подобного.
— Ну, например, сколько бы получали вы, если б были на другом судне?
— Видите ли, если бы меня наняли раньше — сейчас уже все команды укомплектованы, — мне бы платили, наверное, долларов пятьсот в месяц.
— Отлично, — обрадовался Рудольф. — Вы будете получать пятьсот долларов в месяц.
— Я на это не напрашивался, — посуровел Дуайер.
— Я знаю, что не напрашивались. Но получать будете.
— Только помните, что я не напрашивался. — Дуайер протянул руку, и Рудольф пожал ее. — Жаль, — добавил Дуайер, — что Тому не узнать, как вы заботитесь о нас с Кейт, о парне и о «Клотильде».
— Я на такой комплимент тоже не напрашивался, — улыбнулся Рудольф.
— На борту, кажется, еще осталось немного виски, — намекнул Дуайер.
— Давайте выпьем, — согласился Рудольф.
— Пить виски меня научила ваша сестра, миссис Берк… Гретхен… — сказал Дуайер, когда они перешли на корму. — Она вам не рассказывала?
— Нет. Она держит ваш роман в тайне.
Но, заметив, что Дуайер не улыбнулся, он больше ни слова не сказал про Гретхен.
Они зашли в рулевую рубку и выпили теплого виски. Дуайер извинился за отсутствие льда.
Перед уходом Рудольф сказал:
— Если мы не встретимся раньше, значит, я увижу вас в аэропорту, когда будет улетать Уэсли. Не забыли?
— У меня все записано, — ответил Дуайер. — Я соберу его вещи и привезу их с собой. — Он помолчал, кашлянул. — У него целая папка фотографий. Снимки яхты, портов, куда мы заходили, фотографии его и отца, мои и Кейт… Разные снимки. Их тоже положить вместе с его вещами? — Он поднес стакан к губам и, закрыв глаза, выпил с таким видом, словно это ему ничего не стоило.
— Положите, — ответил Рудольф. — Воспоминания причиняют боль, но они необходимы.
— Хотите еще выпить?
— Нет, благодарю, — отозвался Рудольф. — Я еще не обедал. Может, пообедаем вместе?
— Спасибо, Руди, — покачал головой Дуайер, — но я уже ел. — У Дуайера своя норма, понял Рудольф. Он позволяет себе принять одно одолжение в день. Не больше.
Дуайер аккуратно вытер тряпкой оставшиеся на столе от стаканов мокрые круги и отправился на нос драить медь. А Рудольф сошел с «Клотильды» на берег.
Зарегистрировавшись в новом отеле, Рудольф пообедал на террасе с видом на долину, словно сошедшую с картины Ренуара, а затем позвонил в Антиб старику адвокату, сообщил, что «Клотильда» продается, и попросил адвоката представлять интересы владельцев яхты.
— Если вам не предложат больше ста тысяч долларов, дайте мне знать. Я сам куплю ее.
— Очень благородно с вашей стороны, — заметил адвокат.
Из-за помех его было плохо слышно.
— Чисто деловой подход.
— Понятно, — отозвался адвокат. Оба знали, что это ложь. Не имеет значения.
Затем Рудольф позвонил в Нью-Йорк Джонни Хиту и долго с ним разговаривал.
— Ну и дела! — сказал Хит. — Ладно, приму меры. И с нетерпением буду ждать письма от адвоката Крейлеров.
Потом Рудольф надел купальные трусы и сорок раз переплыл бассейн туда и обратно. В голове у него не было ни одной мысли, а тело, когда он вылез из воды, ломило от приятной усталости.
Он долго сидел на краю бассейна, потягивая холодное пиво. Ему было так хорошо, что он чувствовал себя в чем-то виноватым. Интересно, думал он, сердясь на себя за эту мысль, что бы он делал, если бы вдруг его позвали к телефону и сообщили, что самолет с его семьей на борту упал в море?
Из записной книжки Билли Эббота (1968):
«Семья тоже предмет для размышлений. Это любовь и разрушение. Не всегда. Но довольно часто. Согласно Фрейду, это подмостки, на которых разыгрывается греческая трагедия: кровосмешение, отцеубийство и прочие радости. Страшно даже вообразить, что представляла собой семейная жизнь славного доктора из Вены.
Интересно, а Юнг был более снисходительным? Нужно спросить у Моники. Она у нас кладезь премудрости. Между прочим, она почему-то никогда не говорит о своей семье. Под каждой крышей свои мыши.
Ни разу не встречался с Уэсли Джордахом. Бедный малый! Жертва очередной перетасовки карт судьбы. Интересно, окажет ли убийство отца положительное влияние на его духовный рост? Когда мой дед утонул, Рудольф и моя мать были сравнительно молоды, однако на их духовный рост это никак не повлияло.
Я любил бабушку за то, что она не чаяла во мне души. Однако к моей матери она относилась довольно прохладно, и потому даже в день похорон бабушки мать держалась в стороне. Интересно, будет ли мать держаться в стороне в день моих похорон. У меня есть предчувствие, что я умру молодым. Мать — железный человек, она будет жить вечно и переживет всех своих мужчин.
Оскорбляет ли меня ее похотливость? Да.
А моя собственная похотливость и похотливость Моники меня оскорбляют? Нет. Несправедливость — это монета, которой младшее поколение расплачивается со старшим.
Мать неразборчива в связях. Отец, когда был молод и энергичен, тоже, по его словам, разборчивостью в связях не отличался. А я — нет. Я, как сын алкоголика, держусь подальше от отцовского порока.
Сыновья бунтуют. Дочери сбегают. Я же не сделал ни того, ни другого. Я спрятался. Что оказалось нетрудным благодаря призыву в армию. Интересно было бы встретиться с моим двоюродным братом Уэсли, с которым я пока не знаком, сравнить наши мысли — ведь в наших жилах течет одна кровь.
Хиппи в своих коммунах полностью извратили понятие о семье. Я не мог бы жить в такой коммуне. Там полное отсутствие гигиены в отношениях между полами. Дикий эксперимент, обреченный на провал. Родовой строй давно в прошлом. Если я читаю, бреюсь или лежу с женой в постели, а рядом вертится чужой ребенок — радость небольшая.
Интересно, буду ли я лет этак через десять жить в пригороде, играть в бридж и всю субботу и воскресенье не отрываясь смотреть по телевизору футбол? Ездить в город на работу? Меняться женами? Голосовать за очередного Никсона?
Поздно. Я скучаю по Монике».
Уэсли, чисто выбритый и аккуратно одетый — костюм ему привез с «Клотильды» Рудольф, — сидел и ждал ажана, которому надлежало доставить его в аэропорт. Этот костюм ему купил отец больше года назад, и теперь он был тесен в груди, а руки торчали из рукавов. Как Уэсли и ожидал, дядя Рудольф все уладил. Хотя и не лучшим образом, раз предстоит улететь из Франции. В Америке он никогда не был счастлив, а во Франции он был счастлив — по крайней мере до того дня, когда погиб отец.
В грасской тюрьме оказалось не так уж плохо. Полицейский, которого он ударил, служил в Канне, в Грасе не появлялся и к нему не приставал, а для караульных и juge d'instruction, который его допрашивал, он даже стал своего рода знаменитостью благодаря обстоятельствам смерти отца, знанию французского языка и тому, что он побил англичанина, который у местной полиции пользовался репутацией драчуна. Кроме того, Уэсли держался вежливо и никого не задирал. Оказали немалое влияние и деньги, которые дядя время от времени совал караульным, и организованный им же звонок из американского консульства.
В дяде Рудольфе одно было хорошо: он ни разу даже не намекнул, что ждет от Уэсли благодарности. Уэсли с удовольствием проявил бы благодарность, если бы знал, как это сделать. Придумаю что-нибудь потом, решил он. А пока ему не о чем было говорить с дядей, которого, по-видимому, смущало, что Уэсли сидит за решеткой, словно это случилось по его, дядиной, вине.
Один из караульных сумел даже стащить из полицейских архивов фотографию Дановича. Теперь, если Уэсли встретит этого подонка, он его непременно узнает.
Об этом он никому не рассказывал. Он и прежде-то не отличался откровенностью — даже с отцом ему было нелегко говорить о себе, хотя отец про свою жизнь рассказал ему почти все, отвечал на все вопросы. А теперь Уэсли и вовсе замкнулся. Над ним нависла какая-то угроза, он это чувствовал, но не мог понять, что ему угрожает. Что бы там ни было, прежде всего нужно помалкивать. Он понял это много лет назад, когда мать определила его в проклятую военную школу.
С матерью тоже следует держать ухо востро. Она тут визжала и рыдала, кричала на него, а потом сюсюкала, обещала, что у него начнется другая жизнь, когда она вместе со своим очередным мужем увезет его в Индианаполис. На черта ему эта другая жизнь? Он спросил у дяди, обязан ли он ехать в Индианаполис, и Рудольф с грустным видом ответил: «Пока ты несовершеннолетний — да». Это имеет какое-то отношение к деньгам, но какое, он не понимал. Плевать. Поедет посмотрит, а если не понравится — удерет.
Ему сообщили, когда он должен улететь.
Он скучал по школе. Учебный год уже начался, а вместе с ним в сентябре начинаются и баскетбольные соревнования. В прошлом году он был лучшим игроком в команде и знал, что в этом году они тоже на него рассчитывают. Хорошо бы они побольше проигрывали, тогда поняли бы, как им туго без него. Странно, что его заботят такие пустяки, когда только что погиб отец, но школа занимала важное место в его жизни, и он не мог отмахнуться от нее только потому, что сейчас взрослые не придали бы этому обстоятельству никакого значения. Он чувствовал, что отец, в отличие от всех других, понял бы его.
В школе некоторые ребята смеялись над ним из-за того, что он американец и плохо говорит по-французски. У него просто руки чесались их отлупить, но он терпел, потому что знал: если отцу пожалуются, что он дерется, его ждет жуткая трепка. Теперь некого бояться, мрачно констатировал он. Вместе с тоской по отцу появилось и новое ощущение свободы. Теперь я сам буду делать ошибки, сказал он себе, и пусть люди либо прощают их, либо катятся ко всем чертям. А вот отцовскую ошибку простить очень нелегко. Он молился за отца, но будь он проклят, если простит его. Решил порисоваться, поиграть в великодушие, а он, Уэсли, теперь сидит в дерьме. В самом настоящем дерьме, думал он, одетый во все чистое.
Щелкнул замок, и в камеру вошел ажан, которому предстояло проводить его в аэропорт. Несмотря на штатский костюм — легкие брюки и спортивная куртка, — сразу было видно, что это полицейский. С таким же успехом он мог надеть и балетное трико.
А как пахло на улице! Уэсли уже забыл, каким бывает свежий воздух.
Они сели в обычную, не полицейскую машину. Уэсли поместился на переднем сиденье. Пузатый ажан, пыхтя, с трудом втиснулся за руль. Уэсли взглянул на его перебитый нос и хотел спросить, доставалось ли ему хоть раз пивной бутылкой по голове и приходилось ли убивать человека, но потом решил, что лучше поговорить о чем-нибудь другом.
Ажан опустил в машине все стекла и медленно поехал по петляющей горной дороге.
— Погодка-то какая, а? — заметил он. — Сейчас мы с тобой отлично прокатимся. — Задание предстояло нетрудное, и он старался извлечь из него максимум удовольствия. Час был ранний, но от ажана уже пахло вином. — Итак, с Францией ты прощаешься. Очень жаль. В следующий раз будешь знать, что драться надо без свидетелей, — засмеялся он своей же шутке. — Что ты собираешься делать в Америке?
— Держаться от полиции подальше, — ответил Уэсли.
— Вот это молодец, — похвалил его ажан. — Жена все пристает: «Поедем в Америку, поедем в Америку!» На полицейское-то жалованье, представляешь? — Он искоса взглянул на Уэсли. — А твой дядя — человек состоятельный? — спросил он.
— Миллионер.
— Сразу видно. — Полицейский вздохнул, посмотрел на свою помятую куртку. — Мне нравится, как он одет. И чувствуется, что человек влиятельный. Потому тебя и отправляют домой.
Домой — это сильно сказано, подумал Уэсли.
— Ничего, скоро приедешь к нам туристом и будешь сорить деньгами, — добавил ажан.
— Если у вас до тех пор не будет революции, — сказал Уэсли. В тюрьме он познакомился с двумя людьми, которые заявили, что они коммунисты и что скоро начнется революция.
— Насчет этого помалкивай, — угрюмо предупредил его ажан. — Особенно в Америке. Не то они отвернутся от нас. — И, озабоченный плохим мнением американцев о французах, добавил: — Уж не собираешься ли ты дома рассказать газетчикам, каким пыткам подвергали тебя во французской полиции, чтобы заставить сознаться?
— Мне не в чем было сознаваться, — ответил Уэсли. — Все видели, как я ударил salaud[21]. Хотя, конечно, можно рассказать, как один из ваших приятелей задал мне трепку в машине по пути в префектуру, — усмехнулся он. Ему было радостно после проведенных за решеткой недель ехать по сельской местности, мимо увешанных плодами деревьев и покрытых цветами полей. А неторопливая беседа с дружелюбным ажаном давала возможность не думать о том, что ждет его в аэропорту и в Индианаполисе.
— А ты чего хотел? — обиженно спросил ажан. — Тебя при всем честном народе какой-то сопляк одним ударом посылает в нокдаун, и чтоб ты потом ехал с ним в темной машине и не поквитался?! Все мы люди.
— Ладно, — великодушно согласился Уэсли, — буду молчать.
— Ты парень неплохой, — сказал ажан. — В Грасе о тебе хорошо отзываются. Я видел типа, с которым поссорился твой отец. Он выглядел так, будто побывал под поездом. — Ажан кивнул как человек, знающий толк в этом деле. — Твой отец лихо его разукрасил. Очень лихо. — Он снова искоса взглянул на Уэсли. Лицо его было серьезно. — Этот тип известен полиции. С плохой стороны, — добавил он. — Но пока ему удается уходить от наказания, которое он давным-давно заслужил. Он связан с опасными людьми. Тебя высылают отсюда не только ради поддержания порядка во Франции, но и ради твоей безопасности.
— Странно, — заметил Уэсли, — все знают, что он убийца, а он на свободе.
— Забудь про то, что знают все, друг мой, — строго отозвался ажан. — Забудь, поезжай домой и веди себя как следует.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уэсли, припоминая во всех подробностях лицо на фотографии: глаза-щелочки, высокие острые скулы, тонкие губы и темные курчавые волосы. Ему хотелось сказать: «Лучше вы забудьте про человека, который убил моего отца. Просто возьмите и забудьте». Но он сдержался. — У меня есть к вам одна просьба.
— Какая? — В голосе ажана появилась профессиональная подозрительность.
— Мы не можем проехать мимо порта? Мне хотелось бы еще раз взглянуть на яхту.
— Почему бы и нет, — согласился ажан, взглянув на часы. — Еще рано, времени у нас достаточно.
— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — поблагодарил его Уэсли. По-французски: «C'est tres gentil de votre part, monsieur». Одна из первых фраз, которым обучил его отец, когда привез в Антиб. Сам отец почти не говорил по-французски. Но сказал: «Есть два выражения, которые лягушатники очень любят. Первое: „S'il vous plait“, что означает „пожалуйста“. И „C'est tres gentil de votre part“. Запомнил? Повтори».
Уэсли не забыл отцовского урока.
— У меня сын твоего возраста, — сказал ажан. — Тоже с ума сходит по кораблям. Все свободное время торчит в порту. Я его предупредил: станешь моряком — знать тебя не желаю. Не будь здесь всех этих судов, полиции было бы нечего делать. Кто только сюда не тянется, — мрачно продолжал он. — Алжирцы, югославы, греки, корсиканцы, сицилийцы, нудисты, малолетние преступники из Англии, сбежавшие из дома девчонки, богатые бездельники, которые не могут жить без наркотиков… — Он качал головой, перечисляя эти не слишком приятные для полиции дары моря. — А теперь каждый вонючий городишко на побережье строит себе порт. Здесь вся французская gendarmerie[22] не справится. Возьмем, к примеру, твой случай. — И он сердито погрозил Уэсли пальцем, вспомнив, что везет преступника, которого выдворяют из Франции. — Ты думаешь, то, что с тобой произошло, могло бы произойти, если бы ты жил, например, в Клермон-Ферране?
— То, что произошло со мной, — дело случая, — отозвался Уэсли; он уже жалел, что попросил проехать мимо порта.
— Все так говорят. А кому потом наводить порядок? Полиции.
— А кем бы вы хотели видеть своего сына? — Уэсли решил, что пора переменить тему.
— Адвокатом. Вот у кого деньги-то, дружок. Мой тебе совет: возвращайся в Америку и учись на адвоката. Ты когда-нибудь слыхал, чтобы адвокат сидел в тюрьме?
— Я тоже об этом думал, — сказал Уэсли, надеясь тем самым вернуть полицейского в прежнее благодушное настроение.
— Подумай всерьез.
— Обязательно, — пообещал Уэсли, мечтая, чтобы полицейский заткнулся.
— И никогда не носи при себе оружия. Понял?
— Да, сэр.
— Послушай совета человека, который повидал жизнь и небезразличен к судьбе молодого поколения.
Теперь Уэсли было ясно, почему именно этому полицейскому поручили отвезти его в аэропорт. Чтобы хоть на время выставить его из участка и избавиться от нравоучений.
Полицейский пробормотал что-то невразумительное и закурил сигарету, на мгновение убрав руки с руля. Машина опасно вильнула в сторону. От дыма Уэсли закашлялся. Ни отец, ни Кролик не курили.
Когда они подъехали к порту, Уэсли увидел «Клотильду». На палубе никого не было. А он почему-то все ждал, что из рубки вот-вот выйдет отец и проверит канат. Отца вечно беспокоило, как бы вдруг не разразился шторм — тогда канаты не выдержат. «Перестань, — сам себе сказал Уэсли, — перестань, он больше никогда не выйдет на палубу». А что, если открыть дверцу машины, выпрыгнуть и убежать? В минуту можно скрыться от толстого полицейского, спрятаться, а с наступлением темноты пробраться на «Клотильду», вывести ее в открытое море и взять курс на Италию, потому что до Италии ближе, чем до любой другой страны. Будет ли полицейский стрелять? Из-под куртки у него торчала кобура пистолета. Нет, рискованно. Нельзя. Сегодня, во всяком случае, он должен вести себя разумно. Он еще вернется в Антиб.
— Корабли! — с презрением сказал полицейский и нажал на акселератор.
Уэсли закрыл глаза. Он больше не хотел видеть «Клотильду».
Рудольф с Дуайером ждали его возле регистрационной стойки. У ног Дуайера стоял отделанный искусственной кожей рюкзак Уэсли, а в руках он держал большой желтый конверт.
— Твоя мать и ее муж, — сказал Рудольф, — уже прошли паспортный контроль и ждут тебя. Они летят тем же самолетом.
Уэсли кивнул. Он боялся расплакаться.
— Все будет в порядке, мсье Джордах, — почтительно обратился к Рудольфу ажан. — Я пройду вместе с ним и посажу его в самолет.
— Мерси, — поблагодарил Рудольф.
— Вот твои вещи, — показал на рюкзак Дуайер. — Тебе придется поставить его на весы. — По случаю проводов Дуайер надел костюм. Уэсли ни разу не видел Дуайера в костюме, даже на свадьбе он был без пиджака. Уэсли показалось, что Дуайер стал меньше ростом и сильно постарел; на лбу и вокруг рта у него все было иссечено тонкими морщинками. — А здесь — фотографии, — добавил Дуайер, протягивая ему конверт, — ты их сохрани. Вдруг когда-нибудь захочется на них взглянуть. — Он говорил как-то рассеянно, словно издалека.
— Спасибо, Кролик, — Уэсли взял конверт.
Рудольф протянул ему листок бумаги.
— Тут два адреса: мой домашний и на всякий случай — вдруг я куда-нибудь уеду — адрес конторы моего приятеля Джонни Хита. Если тебе что-нибудь будет нужно… — Его голос тоже звучал неуверенно.
Не привык видеть, чтобы члена его семьи провожал из одной страны в другую полицейский, подумал Уэсли, сложил листок и сунул в карман.
— Береги себя, — сказал Дуайер, пока Рудольф предъявлял девушке за стойкой билет Уэсли и следил, как взвешивают его багаж.
— Не беспокойся за меня, старина, — ответил Уэсли, стараясь говорить бодро.
— А чего беспокоиться-то? — улыбнулся Дуайер, но улыбка вышла какая-то кривая. — Еще увидимся, а?
— Конечно. — Улыбнуться Уэсли не сумел.
— Пора, — по-французски сказал полицейский.
Уэсли пожал руку дяде, у которого был такой вид, будто через час-другой они снова увидятся, и Дуайеру, который, наоборот, смотрел на него так, словно они прощаются навсегда.
Не оглянувшись, Уэсли прошел в сопровождении ажана через паспортный контроль. Ажан предъявил чиновнику свое удостоверение и подмигнул.
Мать и ее муж, которого Уэсли прежде никогда не видел, ждали его у выхода на поле, словно боялись, что он может убежать.
— Ты что-то побледнел, — заметила мать. Волосы у нее растрепались. Она выглядела так, словно попала в десятибалльный шторм.
— Я чувствую себя нормально, — отозвался Уэсли. — Это мой друг, — показал он на ажана. — Он из полиции и по-английски не говорит.
Ажан чуть поклонился. Пока все шло хорошо, и он мог позволить себе быть галантным.
— Объясни им, что я обязан посадить тебя в самолет, — сказал он по-французски.
Уэсли объяснил. Мать отпрянула, словно ажан был болен заразной болезнью.
— Познакомься с твоим новым отцом, — сказала мать. — Это мистер Крейлер.
— Приветствую вас, — провозгласил мистер Крейлер тоном телевизионного ведущего и протянул Уэсли руку.
— Уберите руки, — спокойно заметил Уэсли.
— Не обращай внимания, Эдди, — заспешила мать. — Он сегодня взволнован. Что вполне естественно. Со временем он научится держать себя. Может, ты хочешь попить, малыш? Кока-колы или апельсинового сока?
— Виски, — сказал Уэсли.
— Послушайте, молодой человек, — начал мистер Крейлер.
— Он шутит, — поспешно вмешалась мать. — Правда, Уэсли?
— Нет.
Женский голос из громкоговорителей объявил о начале посадки на самолет. Ажан взял Уэсли за руку.
— Мне приказано посадить тебя на самолет, — сказал он по-французски.
Эх, надо было рискнуть, когда мы проезжали мимо порта, думал Уэсли, направляясь к выходу. Мать с мужем шли за ними по пятам.
Рудольф подвез Дуайера в Антиб. За всю дорогу они не проронили ни слова. Перед въездом в порт Дуайер сказал:
— Я выйду здесь. Мне надо кое с кем повидаться. — Оба знали, что он пойдет в кафе и напьется и что ему хочется остаться одному. — Вы еще не уезжаете?
— Пока нет, — ответил Рудольф. — Неделя, наверное, уйдет на всякие дела.
— Тогда, значит, увидимся, — сказал Дуайер и вошел в кафе. Он расстегнул воротничок рубашки, сорвал с себя галстук и, скомкав, сунул в карман.
Рудольф включил зажигание. В кармане у него лежало письмо от Жанны. Она приедет в «Коломб д'Ор» к обеду и может встречаться с ним на этой неделе ежедневно. В Париже снова заняты войной, писала она.
Когда погасло табло «Пристегните ремни» и самолет, пролетая над Монте-Карло, взял курс на запад, Уэсли достал из конверта фотографии и принялся их рассматривать. Он не заметил, как мать перешла через проход и склонилась над ним. Увидев в его руках фотографии, она нагнулась и выхватила их.
— Тебе они больше не понадобятся, — заявила она. — Бедный малыш, как много тебе предстоит забыть.
Он не хотел ссориться с ней — еще слишком рано, — потому ничего не ответил и только смотрел, как она рвет фотографии, роняя клочки на пол. Она, видно, любительница поскандалить. Значит, в Индианаполисе скучать не придется.
Он взглянул в иллюминатор и увидел, как внизу медленно отодвигается, уходя в синее море, его любимый зеленый Антибский мыс.
Из записной книжки Билли Эббота (1969):
«В НАТО много говорят о перемещенных лицах: о польских немцах, о восточных и западных немцах, о палестинцах, об армянах, о евреях из арабских стран, об итальянцах из Туниса и Ливии, о французах из Алжира. А будут говорить, несомненно, еще больше. О чем беседовать военным, которые спят и видят, как бы развязать войну?
Мне пришло в голову, что я принадлежу к перемещенным лицам, ибо нахожусь далеко от дома, начинен сентиментальными и, несомненно, приукрашенными временем и расстоянием воспоминаниями о счастливой и радостной жизни на родине, не испытываю лояльности к обществу (то есть к армии Соединенных Штатов), в котором проходят годы моей ссылки, хотя оно кормит и одевает меня, а также платит мне куда больше, чем я при моих весьма скромных способностях и полном отсутствии честолюбия сумел бы заработать в своей родной стране.
У меня нет привязанностей, а это значит, что я вполне способен на подлость. Моя привязанность к Монике — чувство в лучшем случае временное. Случись перемена места службы — полковника, к примеру, переводят в часть, расквартированную в Греции или на Гуаме, а ему желательно и там иметь хорошего партнера по теннису; либо по приказу из Вашингтона, где и понятия не имеют о моем существовании, происходит передислокация воинских подразделений, либо, наконец, Монике предлагают более высокооплачиваемую работу в другой стране, — и все будет кончено.
Кстати, наши отношения могут прекратиться и сами по себе. В последнее время Моника стала раздражительной. Все чаще и чаще приглядывается ко мне, что ничего хорошего не сулит. Только абсолютно слепой эгоист может надеяться, что это пристальное внимание вызвано грустью при мысли о возможности меня потерять.
Если мы с Моникой расстанемся, я заберусь в постель к жене полковника».
Билли Эббот, в штатском костюме, вышел под руку с Моникой из ресторана на Гранд-плас в центре Брюсселя, где они только что превосходно поужинали. Настроение у него было отличное. Правда, заплатить пришлось порядочно — во всех путеводителях ресторан этот значился как один из лучших, — но на такой ужин не жалко потратиться. К тому же днем в паре с полковником он выиграл на корте шестьдесят долларов. Полковник обожал теннис, старался играть каждый день не меньше часа и, как подобает выпускнику Уэст-Пойнта, проигрывать не любил.
Полковник видел игру Билли, когда Билли был всего лишь капралом, и ему пришлась по душе его манера. Билли действовал так хладнокровно и хитроумно, что побеждал противников, обладающих куда более сильным ударом. Кроме того, подвижный Билли в парной игре мог контролировать три четверти площадки, а именно такой партнер и требовался сорокасемилетнему полковнику. Поэтому теперь Билли был уже не капралом, а старшим сержантом и заведовал гаражом, что давало ему немалую прибавку к сержантскому жалованью, которая складывалась из чаевых, получаемых иногда от благодарных офицеров за предоставление машин для неслужебных дел, и из более регулярных доходов от тайной продажи армейского бензина по ценам, благоразумно умеренным. Полковник часто приглашал Билли ужинать. Ему, по его словам, хотелось знать, о чем думают солдаты, а жена полковника считала Билли очаровательным молодым человеком, ничуть не хуже офицера, особенно когда он был в штатском. Жена полковника тоже любила теннис и жила в надежде на то, что в один прекрасный день полковника ушлют куда-нибудь на месяц-другой и Билли останется при ней.
Армия, конечно, стала совсем не та, порой признавался полковник, но надо шагать в ногу со временем. Пока в командирах у Билли был полковник, отправка во Вьетнам ему не угрожала.
Билли знал, что от удручающего грохота вражеской канонады он с самого начала был избавлен стараниями дяди Рудольфа в Вашингтоне, и дал себе обещание когда-нибудь выказать ему свою благодарность. Как раз сейчас у него в кармане лежало письмо от дяди вместе с чеком на тысячу долларов. Из матери Билли уже выжал все, что можно, поэтому Моника, узнав о богатом дядюшке, заставила Билли попросить у него денег. Объясняя, зачем ей нужны деньги, она явно чего-то недоговаривала, но Билли уже давно привык к этой недоговоренности. Он ничего не знал ни о ее семье в Мюнхене, ни о том, почему в восемнадцатилетнем возрасте она вбила себе в голову, что ей необходимо учиться в Тринити-колледже в Дублине. Она часто уходила на какие-то таинственные встречи, но все остальное время была очень уживчивой и покладистой. При переезде в его уютную квартирку в центре города она поставила условие, что он не будет задавать ей никаких вопросов, даже если она исчезнет не только на целый вечер, но и на целую неделю. У членов делегаций в НАТО бывали такие совещания и переговоры, о которых не полагалось рассказывать. Но он и не отличался любопытством, когда дело не касалось его лично.
Моника была темноволосой, всегда растрепанной, носила туфли на низком каблуке и плотные чулки — словно нарочно старалась выглядеть похуже; зато когда она улыбалась, ее большие голубые глаза освещали все лицо. Но эти плюсы и минусы ничего не стоили рядом с ее чудесной фигуркой. Именно фигуркой, а не фигурой — для Билли это имело значение, потому что при его росте в сто шестьдесят восемь сантиметров и хрупком телосложении высокие женщины вызывали у него комплекс неполноценности.
Если бы его сегодня спросили, чем он собирается заняться после армии, он бы, вполне возможно, ответил, что останется на сверхсрочной службе. Моника довольно часто его ругала за отсутствие честолюбия. А он с обаятельной улыбкой слушал и соглашался: чего нет, того нет. Ценность этой улыбки неимоверно возрастала в сочетании с его печальными глазами под густыми черными ресницами, ибо всякий видел, что человек, чьей душой владеет грусть, все же самоотверженно старается если не развеселить, то хотя бы немного развлечь собеседника. Но Билли ею не злоупотреблял — он знал себя достаточно хорошо.
Сегодня Монике как раз предстояла одна из ее таинственных встреч.
Выйдя из ресторана, они остановились полюбоваться площадью, где в лучах прожекторов поблескивали позолотой фасады и оконные переплеты домов.
— Ложись спать, меня не жди, — сказала она. — Я приду поздно, а может, и вовсе не приду до утра.
— Так я скоро стану импотентом, — пожаловался он.
— Ладно, не прибедняйся! — возразила она. После Тринити-колледжа и нескольких лет в НАТО она говорила по-английски так, что и англичане и американцы принимали ее за соотечественницу.
Он нежно поцеловал ее в губы и стал смотреть, как она садится в такси. Она вскочила в машину, словно была не на улице, а в секторе для прыжков в длину. Он снова восхитился брызжущей из нее энергией. И снова не расслышал адреса, который она назвала шоферу. Когда бы он ни сажал ее в такси, ни разу ему не довелось услышать, куда она едет.
Пожав плечами, он направился в кафе. Домой еще рано, а больше в этот вечер ему никого не хотелось видеть.
В кафе он заказал пива и вынул из кармана конверт с дядиным письмом и чеком. После того как на глаза Билли попался журнал «Тайм» с заметкой о смерти Тома Джордаха и с жуткой фотографией голой жены Рудольфа, между ними произошел обмен довольно теплыми письмами. Разумеется, Билли ни словом не обмолвился об этой фотографии и выразил Рудольфу вполне искренние соболезнования. Дядя Рудольф подробно изложил все семейные новости. Чувствовалось, что он одинок и не знает, чем заняться; он с грустью, но сдержанно писал о своем разводе и о том, что кузена Уэсли забрала его мамаша из Индианаполиса. Рудольф умолчал о том, что мать Уэсли значится в полицейских досье как уличная проститутка, но зато Гретхен не поскупилась на детали. Письма ее были суровыми и наставительными. Она не простила сыну, что он попал в армию, она бы предпочла, чтобы он сел в тюрьму — тогда ей досталась бы почетная роль мученицы. Кому что нравится, обиженно думал он. Вот ему, например, — играть в теннис с сорокасемилетним полковником и жить в относительной роскоши в цивилизованном Брюсселе с умной, стройной, владеющей несколькими языками и, честно говоря, любимой им Fraulein[23].
Письмо к дяде с просьбой о деньгах было составлено в изящных, неназойливых и печальных выражениях. Билли намекал на карточный проигрыш, сообщал о том, что разбил машину и теперь должен купить новую… Судя по ответу, полученному сегодня утром, дядя Рудольф отнесся к бедам племянника с полным пониманием, хотя и не скрывал, что дает деньги в долг.
Моника просила приготовить ей наличные на следующее утро, так что предстояло еще сходить в банк. Интересно, зачем они ей! А черт с ними, плюнул он, это всего лишь деньги, да и то чужие. И заказал еще пива.
Утром он узнал, зачем ей деньги. Явившись на заре домой, она разбудила его, подняла, сварила ему кофе и объяснила, что деньги пойдут одному сержанту со склада оружия и боеприпасов, чтобы он пропустил туда людей, с которыми она связана — она их не назвала и ничего о них не рассказала, — на американском армейском грузовике (грузовик даст он. Билли, из своего гаража) и позволит им вывезти сколько сумеют автоматов, гранат и патронов. Сам Билли в этом деле участвовать не будет. Ему только придется ночью вывести из гаража грузовик с заполненным по всем правилам путевым листом и проехать с полмили по дороге, где его будет ждать человек в форме лейтенанта военной полиции США. Грузовик вернется в гараж до рассвета. Все это она говорила спокойно, а он молча пил кофе и думал, не спятила ли она окончательно от наркотиков. Тем же ровным тоном, точно в Тринити-колледже на семинаре, посвященном творчеству какого-нибудь малоизвестного ирландского поэта, она сообщила Билли, что он был выбран ею в любовники из-за своей должности начальника гаража, хотя с тех пор, призналась Моника, она очень, очень к нему привязалась.
— А для чего вам оружие? — помолчав, спросил он слегка дрожащим голосом.
— Этого я не имею права сказать, милый, — ответила она, ласково поглаживая его по руке. — Да тебе и самому лучше об этом не знать.
— Ты террористка, — догадался он.
— Что ж, это определение не хуже других, — пожала она плечами. — Я лично предпочитаю называться идеалисткой, борцом за справедливость, врагом тирании или просто защитником самого обычного, истерзанного жизнью, подвергнутого идеологической обработке человека. Выбирай по вкусу.
— А если я сейчас пойду в НАТО и расскажу там про тебя? Про вашу идиотскую затею? — До чего глупо сидеть в маленькой кухоньке, в одном халате на голое тело, дрожа от холода, и рассуждать о взрывах и убийствах.
— Я бы не стала делать этого, милый, — улыбнулась она. — Во-первых, тебе никогда не поверят. Я скажу, что объявила тебе о своем уходе и ты решил мне отомстить таким странным способом. Кроме того, некоторые из моих приятелей отличаются весьма скверным характером…
— Ты мне угрожаешь, — сказал он.
— Называй это как хочешь.
По ее взгляду он видел, что она не шутит. Он похолодел от страха. Впрочем, он никогда и не считал себя храбрецом и в жизни не участвовал в драке.
— Если я пойду на это, то только один раз, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — и больше мы с тобой никогда не увидимся.
— Как угодно, — тем же ровным тоном отозвалась она.
— В полдень я скажу тебе, что я решил, — сказал он, лихорадочно обдумывая, как в течение этих шести часов удрать от нее и ее приятелей с их бредовыми планами, улететь в Америку, спрятаться в Париже или Лондоне.
— Что ж, банки открыты и после обеда, — согласилась Моника. — Времени у нас хватит. Но ради твоей же безопасности предупреждаю: за тобой будут следить.
— Что ты за человек! — вскричал он срывающимся голосом.
— Если бы ты не был таким легкомысленным, беспечным и самоуверенным, — ответила она, по-прежнему не повышая тона, — то, прожив со мной столько времени, ты мог бы об этом и не спрашивать.
— Не понимаю, что легкомысленного и самоуверенного в нежелании убивать людей, — парировал он, уязвленный ее характеристикой. — Нечего задирать нос!
— Каждое утро ты надеваешь солдатскую форму, — сказала она. — А ведь тысячи парней твоего возраста, одетые в такую же форму, ежедневно убивают сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Вот что я считаю легкомыслием. — Глаза у нее потемнели от гнева.
— И ты решила этому помешать? — возвысил он голос. — Ты и горстка твоих приятелей-террористов?
— Мы пытаемся. Мы много чего пытаемся сделать, в том числе и это. По крайней мере будем утешаться тем, что пытались. А чем утешишься ты? — усмехнулась она. — Тем, что играл в теннис, пока это все происходило? Что на свете не осталось ни одного человека, который испытывал бы к тебе уважение? Что ты сидел сложа руки, пока люди, чьи сапоги ты лижешь с утра и до вечера, договаривались взорвать земной шар? Когда весь мир взлетит на воздух, ты, умирая, будешь гордиться тем, что жрал, пил и спал с женщинами, пока все это готовилось? Проснись! Нет такого закона, который требует, чтобы ты ползал как червяк!
— Все это слова, — огрызнулся он. — А что вы делаете? Угоняете израильский самолет, бьете стекла в посольстве, стреляете в полицейского регулировщика? Так, по-вашему, можно спасти мир?
— При чем тут израильтяне? У нас, в нашей группе, на этот счет разные мнения, потому можешь не беспокоиться за своих приятелей-евреев… да и моих тоже.
— Спасибо, — насмешливо поклонился он, — за твою типично немецкую снисходительность к евреям.
— Негодяй! — Она попыталась было дать ему пощечину, но он успел схватить ее за руку.
— Ты это брось! — пригрозил он. — С автоматом ты, может, и справляешься, но боксера из тебя не выйдет. Бить себя я не позволю. Ты тут орала и угрожала, требуя от меня того, за что я могу получить пулю в лоб либо сесть в тюрьму на весь остаток жизни, но так и не удосужилась ничего объяснить. — Позабыв о страхе, он перешел в наступление: — Если я и решусь помочь вам, то вовсе не из боязни и не за деньги. Ладно, давай договоримся. Ты права: нет такого закона, который требует, чтобы я ползал как червяк. Ты меня убедила, я — с вами. А теперь сядь, держи свои руки и угрозы при себе и, не трепыхаясь, объясни все по порядку. И только так, а не иначе. Ясно?!
— Пусти руку, — угрюмо сказала она.
Он отпустил ее. Она смотрела на него с ненавистью. И вдруг рассмеялась.
— Знаешь, Билли, а ведь ты, честно говоря, рассуждаешь здраво. Кто бы мог подумать? По-моему, нам надо сварить еще кофе. И ты замерз. Пойди оденься, натяни свитер, и за завтраком мы потолкуем о том, как чудесно в двадцатом веке быть живым.
В спальне, пока он одевался, его снова начало знобить. Но, даже дрожа, он чувствовал необыкновенный подъем. Впервые он не отступил, не ускользнул, не уклонился. А речь шла о жизни или смерти — это ясно. С Моникой шутки плохи. В газетах каждый день пишут об угоне самолетов, о взрывах бомб, об убийствах политических деятелей, о массовых кровопролитиях, и все это замышляют и осуществляют люди, которые сидят за соседним письменным столом, едут с тобой в одном автобусе, ложатся в твою постель, обедают вместе с тобой. Уж так ему повезло, что и Моника оказалась из их числа, а он и вправду ни о чем даже не подозревал. Она причинила ему жестокую боль, нанесла оскорбление. Одно дело — знать, что ты человек никчемный, но совсем другое — услышать это от женщины, которой ты восхищался, более того, которую ты любил и верил в ее любовь!
Ее смех в конце беседы был данью уважения, и он принял эту дань с благодарностью. Теперь в глазах Моники он стал достойным противником, с которым следовало и обращаться соответственно. До сих пор он не старался переделать мир и был доволен тем, что занял в нем теплый военный уголок. Теперь его оттуда вытащили, и ему придется на это реагировать. Хочет он или нет, а во что-то его уже втянули. И он сразу же понял, что вся жизнь его коренным образом изменилась.
Черт бы ее побрал!
Когда он снова вошел в кухню, кофе был уже готов. Моника сбросила туфли и ходила по кухне в одних чулках, растрепанная — ни дать ни взять домашняя хозяйка, только что вставшая с супружеского ложа, чтобы приготовить завтрак мужу. Странно говорить в кухне о терроре, рассуждать о кровопролитии возле горящей плиты, выбирать жертву под стук кастрюль и сковородок! Он сел за исцарапанный деревянный стол, добытый на какой-то бельгийской ферме, и Моника налила ему кофе. Кофе она варит отлично, как всякая немецкая Hausfrau[24]. Он с удовольствием сделал первый глоток. Она налила кофе себе, ласково улыбнулась. Женщина, объяснившая ему, что его выбрали ей в любовники только потому, что он распоряжается гаражом, где можно брать грузовики для выполнения опасных заданий, исчезла. На некоторое время. На десять минут этого прохладного утра, думал он, глотая обжигающий кофе.
— Ну, с чего мы начнем? — спросил он и посмотрел на часы. — Давай побыстрее. Мне пора на работу.
— Начнем с начала, — ответила она. — С того, что творится в мире. А в мире все вверх дном. Кругом фашисты…
— И в Америке?.. — спросил он. — Брось, Моника.
— В Америке они пока действуют тайно, — раздраженно ответила Моника. — Не вылезают на поверхность. А кто снабжает их оружием, деньгами, помогает скрываться? Богачи из Вашингтона, Нью-Йорка, Техаса. Впрочем, если ты бережешь невинность, то нам не о чем разговаривать.
— Ты как будто цитируешь книгу.
— Ну и что? — удивилась она. — Чем это плохо? Вообще читать книги очень полезно, и тебе тоже не помешало бы кое-что почитать. А если ты так печешься о своей любимой родине, то могу тебя обрадовать: в Америке мы сейчас не действуем — наша группа, во всяком случае. За других я не отвечаю. Бомбы рвутся везде, и в Америке тоже, а будет их еще больше, обещаю тебе. Америка — это основание пирамиды, и потому именно она главная наша мишень. Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь, как легко она рухнет, ведь построена-то она на песке — на лжи, безнравственности, ворованном богатстве, порабощении, а под этим ничего нет, пустота!
— Опять цитата? — усмехнулся он. — Может, проще взять книгу в библиотеке и дать ее мне почитать?
— И наша задача, — продолжала Моника, не обращая внимания на его насмешку, — показать это всему миру.
— И как же вы собираетесь действовать! Силами спятивших с ума гангстеров?
— Я запрещаю тебе употреблять это слово, — прошипела она.
— Называй их как хочешь. Бандиты. Наемные убийцы.
— Мы будем атаковать все чаще и чаще. Власти начнут тревожиться, почувствуют неуверенность и в конце концов испугаются. А страх заставит их делать одну ошибку за другой, и последствия с каждым разом будут все более роковыми. Примутся закручивать гайки, потом пойдут на губительные уступки, и люди, поняв, что их правители близки к поражению, поднимутся на новые схватки, пробьют новые бреши в стене.
— Может, сменишь пластинку, а? — сказал он.
— Сначала убьют президента правления банка, — вещала она в экстазе, — потом похитят посла, страну парализует забастовка, наступит девальвация. Откуда последует очередной удар, никто знать не будет, но будут знать, что он непременно последует. И тогда начнется такое закручивание гаек, что все взлетит на воздух. Тут не нужны армии… Требуется лишь горстка людей, безоговорочно верящих в идею…
— Вроде тебя? — спросил он.
— Да, а что? — вызывающе ответила она.
— А что потом, после вашей победы? — спросил он. — Восторжествует Россия? Этого вы добиваетесь?
— Дойдет очередь и до России, — ответила она. — Неужели ты считаешь меня такой дурой?
— Тогда чего же ты добиваешься?
— Чтобы земной шар перестали отравлять, чтобы мы не были обречены на вымирание, чтобы не существовало ни солдат, ни шпионов, чтобы не поднимались в воздух бомбардировщики с атомными бомбами на борту, чтобы не было продажных политиканов и убийств ради денег… Люди страдают, и я хочу, чтобы они узнали, кто заставляет их страдать и какой это приносит доход.
— Понятно, — сказал он. — Все это прекрасно, а теперь поговорим о деле. Предположим, я достану вам грузовик, предположим, вы добудете гранаты, бомбы, автоматы. Что вы конкретно собираетесь с ними делать?
— Конкретно, — ответила она, — мы намерены высадить все стекла в одном здешнем банке, подложить бомбу в испанское посольство и разделаться с одним немецким судьей — самой большой свиньей в Европе. Больше я тебе ничего не могу сказать. Ради твоей же собственной безопасности.
— Я вижу, ты готова на многое ради моей безопасности, — иронически поклонился он. — Выражаю тебе благодарность от имени моей матери, полковника и от себя лично.
— Хватит болтать, — осадила его она. — И брось этот тон.
— А у тебя такой тон, будто ты вот-вот меня прикончишь, милая моя террористочка, — ответил он, поддразнивая ее, чтобы обрести смелость.
— Я еще никого не убила, — сказала она. — И не собираюсь. У меня другие обязанности. А чтобы тебя не мучила совесть, могу тебе сообщить, что здесь, в Бельгии, мы решили обходиться без жертв. Наши действия носят чисто символический характер. Мы просто хотим лишить их спокойствия, напугать.
— Это в Бельгии, — отозвался он. — А в других местах?
— Не твое дело, — ответила она. — Тебе незачем об этом знать. Позже ты, если разделишь наши взгляды и захочешь принять более активное участие в наших действиях, пройдешь курс обучения и будешь присутствовать при обсуждениях. А сейчас от тебя требуется сходить в банк, получить деньги по чеку твоего дяди и в один прекрасный вечер дать нам на несколько часов грузовик. Черт возьми, — вдруг разозлилась она, — что тут для тебя нового? Ты же сам берешь взятки! Думаешь, я не знаю, откуда у тебя столько денег при твоем-то сержантском жалованье? И бензином ты торгуешь…
— Боже мой, Моника, — удивился он, — неужели ты не видишь разницы между мелким жульничеством и тем, о чем ты меня просишь?
— Вижу, — ответила она. — Первое — занятие вульгарное и дешевое, а второе — благородное. Ты живешь в каком-то трансе. Ты сам себе не по душе, и, судя по тому, что ты рассказывал мне про свою семью — про мать, отца, дядю, — про тех, с кем ты работаешь, ты презираешь и всех окружающих. Не отрицай, пожалуйста. — Она подняла руку, не давая ему заговорить. — На тебе словно шоры надеты. Никто еще ни разу не потребовал от тебя, чтобы ты посмотрел самому себе в лицо, распрямился, увидел, что происходит. Так вот, сейчас я этого требую.
— Одновременно намекая, что, если я не пойду вам навстречу, меня ждут большие неприятности? — сказал он.
— Именно так, дружок, — ответила она. — И пока будешь на работе, поразмысли над всем этим.
— Обязательно. — Он встал. — Мне пора.
— К обеду я зайду за тобой, — пообещала она.
— Я так и понял, — усмехнулся он и вышел.
Первая половина дня прошла как в тумане. Проверяя путевые листы, предписания, накладные, ордера, Билли принимал одно решение за другим, всесторонне их обдумывал, отвергал, принимал новые и их тоже отвергал по зрелом размышлении. Трижды он брался за телефон, чтобы позвонить полковнику, рассказать ему обо всем, попросить совета, помощи, но тут же опускал трубку на рычаг. Он просмотрел расписание самолетов, решил сходить в банк получить деньги по дядиному чеку и ночным самолетом улететь в Нью-Йорк. В Вашингтоне он пойдет в ЦРУ, объяснит, в какой попал переплет, и, провожаемый восхищенными взглядами, засадит Монику за решетку. Восхищенными ли? А может, сотрудники ЦРУ, поднаторевшие в убийствах, организации подпольной борьбы, свержении правительств, поздравят его, а в душе будут презирать за трусость? Или еще хуже — превратят в двойного агента, прикажут вернуться в Брюссель, вступить в банду, к которой принадлежит Моника, и еженедельно докладывать о ее действиях? И он правда хочет засадить Монику за решетку? Даже сегодня утром он, честно говоря, не мог бы утверждать, что не любит ее. Любит? А что такое любовь? С большинством женщин ему было скучно. Как правило, после близости с женщиной он спешил встать и уйти домой. С Моникой же все было по-другому. Такого наслаждения он никогда еще не испытывал, и, какими бы жаркими ни были их объятия ночью, он с вожделением ждал возможности лечь с ней в постель и днем.
Он не хочет умирать. Он знал это, как знал и то, что не хочет расставаться с Моникой. И было нечто возбуждающее, глубоко волнующее в мысли о том, что у него хватит смелости ночью спать с женщиной, которая, как ему известно, способна отдать приказ о его казни в полдень.
Во что превратится его жизнь, если он скажет ей: «Я с вами»? Придется вести двойное существование? Играть с полковником в теннис и, услышав поблизости шум взрыва, думать, что ты сам его подготовил? Пройти мимо банка дяди Рудольфа и тайком положить на его порог бомбу, которая взорвется утром перед открытием? Познакомиться с мечущимися из страны в страну фанатиками — в учебниках по истории о них, быть может, напишут как о героях, а пока что они убивают людей с помощью яда и голыми руками; они посвятят его в свои тайны и помогут забыть, что он всего сто шестьдесят восемь сантиметров ростом.
Он так и не позвонил полковнику, не получил деньги по чеку, не договорился насчет грузовика и не поехал в аэропорт.
Все утро он провел в каком-то оцепенении, и, когда полковник позвонил ему и пригласил в пять тридцать на игру, он сказал: «Есть, сэр, приду непременно», хотя отчетливо понимал, что к тому времени его уже может не быть в живых.
Выйдя из гаража, он обнаружил, что она ждет его у ворот. На сей раз она была причесана, и это его обрадовало, потому что все поглядывали на них понимающе — хотя и скрывали усмешку из уважения к начальству, — а ему было бы неприятно, если бы его подчиненные решили, что он связался с какой-то неряхой.
— Ну? — спросила она.
— Пошли обедать, — вместо ответа сказал он.
Он повел ее в дорогой ресторан, куда, как он знал, вряд ли пойдут его сослуживцы, даже если им надоела еда в американской столовой. Он чувствовал себя более уверенно там, где кругом хрустящие скатерти, цветы на столиках, внимательные официанты, где нет и намека на крушение мира, на помешанных заговорщиков, на рушащиеся пирамиды. Он сделал заказ для них обоих. А она прикинулась, будто ее вовсе не интересует, что она будет есть, даже не взяла меню в руки. Он злобно усмехнулся про себя, зная причину ее нежелания посмотреть меню. Чтобы прочитать названия блюд, ей пришлось бы надеть очки с толстыми линзами, а она стеснялась показываться в общественном месте с такими очками на носу. Но когда еду принесли, она ела с гораздо большим аппетитом, нежели он. Интересно, как ей удается сохранять фигуру?
За обедом они негромко и спокойно беседовали о погоде, об открывающейся на следующий день конференции, в которой ей предстояло участвовать в качестве переводчицы, о его встрече с полковником на корте в пять тридцать, о приезжающем в Брюссель театре, спектакли которого ей хотелось посмотреть. Об их утреннем разговоре не было сказано ни слова, и, только когда принесли кофе, она спросила:
— Так что же ты решил?
— Ничего, — ответил он. В уютном ресторане было не просто тепло, а жарко, но его снова затрясло. — Утром я отправил чек обратно дяде.
— Разве это не решение? — холодно улыбнулась она.
— В известной мере, — согласился он. Он лгал. Чек лежал у него в бумажнике. Он не собирался ничего такого говорить. Слова вырвались сами собой, словно у него в голове нажали кнопку. Но теперь, произнеся их, он понял, что в самом деле отправит чек назад, поблагодарит дядю и объяснит, что его финансовые дела неожиданно улучшились и в данный момент он не нуждается в помощи. Зато удобнее будет обратиться к Рудольфу в другой раз, когда действительно они ему позарез понадобятся.
— Ладно, — спокойно сказала она. — Если ты боишься, что твои деньги могут засечь, я тебя понимаю. — Она пожала плечами. — Не так уж это важно. Добудем деньги в другом месте. А как насчет грузовика?
— Я пока этим не занимался.
— У тебя еще есть вся вторая половина дня.
— Я ничего не решил.
— Не беда, — сказала она. — Притворись, что ничего не видишь, и все.
— Этого я тоже не собираюсь делать, — сказал он. — Я должен как следует подумать, прежде чем на что-то решиться. Если твои друзья задумают меня убить, — добавил он со злостью, но не повышая голоса, потому что к ним подходил официант с кофейником в руках, — передай им, что я буду вооружен. — Ему довелось однажды поупражняться с пистолетом. Он научился разбирать его и собирать, но в стрельбе по мишени выбил очень мало очков. Перестрелка в коррале, только в брюссельском! — подумал он. Кто там играл? Джон Уэйн? Интересно, как бы поступил на моем месте Джон Уэйн? Он засмеялся.
— Чего ты смеешься? — рассердилась она.
— Вспомнил один старый фильм, — ответил он.
— Да, пожалуйста, — сказала она по-французски официанту, который выжидающе стоял над ней с серебряным кофейником в руках. Официант наполнил их чашки.
— Можешь оставить пистолет дома, — криво усмехнулась она, когда официант ушел. — Никто в тебя стрелять не собирается. Ты не стоишь и одного патрона.
— Приятно слышать, — поклонился он.
— Интересно, тебя что-нибудь трогает? Производит на тебя впечатление?
— К следующей нашей встрече я приготовлю целый список и передам тебе. Если встреча состоится.
— Состоится, — сказала она.
— Когда ты съезжаешь с квартиры? — спросил он.
Она подняла на него удивленные глаза. Он не мог понять, в самом деле она удивлена или притворяется.
— Я не собиралась съезжать. А ты хочешь, чтобы я съехала?
— Не знаю, — ответил он. — Но после сегодняшнего разговора…
— Давай на некоторое время забудем наш разговор, — сказала она. — Мне нравится жить с тобой. Я пришла к выводу, что политику и секс не надо смешивать. Кое-кто, возможно, считает иначе, но я в этом убеждена. Мне с тобой хорошо. С другими мужчинами у меня так не получается, даже с единомышленниками, а мы давно уже знаем, что в постели удовольствие должен получать не только мужчина, но и женщина. Ты, мой милый, послан господом богом бедной девушке в ответ на ее молитвы — уж извини за откровенность. Кроме того, мне нравится, как кормят в ресторанах, куда ты так любезно меня водишь. Поэтому… — Она закурила сигарету. Она курила одну сигарету за другой, и все пепельницы в квартире вечно были полны окурков. Его это раздражало, потому что сам он не курил и с полной серьезностью относился к статистике о росте смертности среди курящих. Но не станет же террористка, постоянно живущая в ожидании ареста, беспокоиться о том, что может умереть от рака легких в шестьдесят лет. — Поэтому, — продолжала она, выпустив дым через нос, — я разграничу свою жизнь. Для секса, омаров и pate de foie gras[25] будешь ты, для менее серьезных дел, вроде убийства немецкого судьи, — другие. Ну, скажи, разве я не умница?
Она режет меня на куски, думал он, на крошечные кусочки.
— Отстань, — пробурчал он.
— Не смотри так мрачно, дружок, — сказала она. — Помни, от каждого по способностям. Между прочим, у меня вся вторая половина дня свободна. Ты можешь улизнуть на часок-другой?
— Могу. — Он уже давно довел систему уходов, приходов и отлучек до совершенства.
— Вот и хорошо. — Она погладила его по руке. — Пойдем домой и заберемся в постель.
Кляня себя за неспособность устоять, швырнуть на стол деньги и уйти из ресторана с гордо поднятой головой, он сказал:
— Мне нужно вернуться в гараж минут на десять. Встретимся дома.
— Жду не дождусь, — улыбнулась она, и на ее баварско-ирландском лице засияли огромные голубые глаза.
Из записной книжки Билли Эббота (1969):
«В ближайшее время я ничего писать не буду.
О Монике лучше помолчать.
Кругом ищейки. В любой момент могут нагрянуть так называемые «грабители». В Брюсселе это обычное дело.
Моника злая как ведьма.
Я ее люблю. Но она мне не верит».
Сидни Олтшелер стоял у окна в своем кабинете на одном из верхних этажей небоскреба «Тайм» — «Лайф» и смотрел на огни в соседних зданиях. Настроение у него было мрачное, потому что ему предстояло трудиться и в субботу и в воскресенье.
В дверь тихо постучали, вошла его секретарша.
— Вас хочет видеть некий Уэсли Джордах.
— Джордах? — нахмурился Олтшелер. — Не знаю никакого Джордаха. Скажите, что я занят, пусть напишет мне письмо.
Секретарша уже собралась выйти, но тут он вспомнил.
— Подождите минуту, — сказал он. — Пять или шесть месяцев назад мы напечатали заметку об убийстве. Убили человека по фамилии Джордах. Пусть войдет. У меня есть пятнадцать минут свободных, пока не пришел Тэтчер с переделанной статьей. Вдруг у этой истории про Джордаха есть какое-нибудь продолжение, которое можно использовать? — Он отвернулся к окну и, глядя на огни, которые завтра гореть не будут, потому что в субботу вице-президенты, клерки, бухгалтеры, курьеры — словом, все-все имеют право наслаждаться отдыхом, снова принялся мрачно размышлять о предстоящем трудовом уик-энде.
В дверь опять постучали, и секретарша впустила юношу в костюме, из которого он явно вырос.
— Входите, входите, — пригласил Олтшелер, усаживаясь за стол. У стола стоял еще один стул, и он указал на него юноше.
— Я вам нужна? — спросила секретарша.
— Если понадобитесь, я позову. — Он посмотрел на юношу лет шестнадцати-семнадцати, но рослого для своих лет. Худое красивое лицо, глаза как буравчики. Похоже, занимается спортом.
— Чем могу быть вам полезен, мистер Джордах? — весело спросил он.
Юноша протянул ему вырванную из «Тайма» страницу.
— Вы напечатали заметку про моего отца, — сказал он низким звучным голосом.
— Да, помню. — Олтшелер помолчал. — А кто ваш отец? Мэр?
— Нет, — ответил юноша. — Мой отец был убит.
— Понятно, — отозвался Олтшелер, стараясь говорить с участием. — Как вас зовут, молодой человек!
— Уэсли.
— Нашли убийцу?
— Нет. — Уэсли помолчал, потом добавил: — То есть формально не нашли.
— Я так и думал. В печати ничего больше не появлялось.
— В общем, я хотел увидеть человека, который написал эту заметку. Я так и сказал внизу, но они куда-то позвонили и выяснили, что ее писал человек по фамилии Хаббел и что он до сих пор во Франции. Поэтому я купил «Тайм» и увидел вашу фамилию.
— Понятно, — повторил Олтшелер. — А зачем вам понадобился мистер Хаббел? По-вашему, в заметке есть нечто обидное для вас или допущены ошибки?
— Нет. Дело совсем не в этом.
— Или с тех пор произошло что-нибудь, о чем, по-вашему, нам следует знать?
— Нет. Просто я хотел поговорить с мистером Хаббелом о моем отце и о семье моего отца. Об этом в заметке много написано.
— Ясно. Но мистер Хаббел ничем не мог бы вам помочь. Все это было написано здесь. Материал разыскали в нашем архиве.
— Я плохо знал отца, — продолжал Уэсли. — Он уехал, когда я был совсем маленьким, а встретились мы только два года назад. Мне хотелось бы узнать о нем больше.
— Я вас понимаю, Уэсли, — мягко согласился Олтшелер.
— В заметке было гораздо больше, чем я знал. Я составил список людей, с которыми мой отец встречался в разное время его жизни, и «Тайм» тоже вошел в этот список — вот и все.
— Понятно. — Олтшелер позвонил, тут же вошла секретарша. — Мисс Прентис, выясните, пожалуйста, кто готовил материал для заметки о Джордахе. По-моему, если я не ошибаюсь, мисс Ларкин. Отведите молодого человека к ней. Передайте ей, что я прошу помочь мистеру Джордаху. — Он встал. — Извините, но мне пора за работу. Спасибо, что зашли, Уэсли. Желаю удачи.
— Благодарю вас, сэр. — Уэсли встал и вышел вслед за секретаршей.
Олтшелер снова подошел к окну. Вежливый и грустный юноша. А что бы он сам стал делать, если бы убили его отца и он был уверен, что знает, кто убийца? В Йельском университете, где он получил степень бакалавра, такие проблемы не обсуждались.
Мисс Ларкин занимала маленькую комнатку без окон, с дневным светом. Это была невысокая молодая женщина в очках, немодно одетая, но хорошенькая. Она кивала головой, робко поглядывая на Уэсли, пока мисс Прентис объясняла цель его визита.
— Посидите здесь, мистер Джордах, — сказала она, — а я схожу в архив. Вы сможете прочитать все, что я раскопала.
Она спохватилась и вспыхнула, но было уже поздно. Разве можно говорить «раскопала», когда перед тобой юноша, отец которого убит? И архивный материал надо еще раз просмотреть, прежде чем показывать ему. Она очень хорошо помнила, как работала над этой историей, — в основном потому, что все это очень уж отличалось от ее собственной жизни. Она никогда не бывала на Ривьере — собственно, она вообще не выезжала из Америки, — но, пока училась в колледже, много читала, и юг Франции запечатлелся в ее воображении как место, где непрерывно происходят любовные истории и трагедии: Скотт Фицджеральд носился там по Бриллиантовому поясу Лазурного берега с одного приема на другой, отчаянный Дик Дайвер веселился на сверкающем в лучах солнца пляже, а впереди их ждали беда и полный крах. Она даже сохранила свои записи по курсу литературы, точно предчувствуя, что в один прекрасный день займется изучением литературной географии. Она посмотрела на юношу, который побывал там и столько пережил, а сейчас стоял перед ней в своем тесном костюме, и ей захотелось расспросить его, узнать, что ему известно обо всем этом.
— Не хотите ли пока кофе? — спросила она.
— Спасибо, мэм, нет, — ответил он.
— Дать вам полистать новый журнал?
— Спасибо, я купил его внизу.
— Я сейчас же вернусь, — весело сказала она. Бедный мальчик, подумала она, выйдя из комнаты. И такой красивый. Даже в этом нелепом костюме. Она была романтична, увлекалась поэзией. Сейчас он представился ей во всем черном, точно молодой Йетс на ранних фотографиях.
Когда она вернулась, держа в руках папку с архивными материалами, он сидел сгорбившись, упершись локтями в колени и свесив кисти рук, как футболист на скамье запасных.
— Здесь все, — сказала она оживленно. Она долго думала: оставить или убрать снимок голой Джин Джордах, но в конце концов решила оставить. Фотография ведь была напечатана в журнале, и он наверняка ее видел.
— Можете не торопиться, — сказала она. — У меня есть другие дела… — Она показала на кучу вырезок. — Но вы мне не помешаете. — Ей было приятно его присутствие. Не так тоскливо.
Уэсли смотрел на папку, не решаясь открыть ее, а мисс Ларкин занялась работой — что-то резала, писала. Время от времени она поглядывала на него. Наконец он это заметил, что ее порядочно смутило. Ничего, думала она, ища оправдания самой себе, пора ему привыкать ко взглядам девушек. Они за ним будут бегать табунами.
Он вынул из папки первую фотографию. Она увидела, что это фотография его отца в боксерских трусах. Отец готовился нанести удар, выражение лица у него было свирепое. Здесь он совсем молодой, наверное моих лет, подумал Уэсли. На груди и руках отчетливо была видна каждая мышца. Противники, наверно, боялись его до смерти.
Мисс Ларкин тоже обратила внимание на эту фотографию. Ей красивый боксер показался хулиганом, от которого лучше держаться подальше. Она предпочитала мужчин с интеллигентной внешностью. Юноша же впился в фотографию, забыв обо всем, и мисс Ларкин принялась откровенно рассматривать его. Он удивительно похож на отца, только в нем нет ничего хулиганского. Ему, наверное, лет девятнадцать, можно пригласить его вниз в бар. В наши дни девятнадцатилетний юноша — уже вполне зрелый мужчина. Ей самой всего двадцать четыре, не такая уж большая разница в возрасте.
Фотография была вырезана из журнала «Ринг» вместе с небольшой заметкой, в которой говорилось: «Том Джордан, многообещающий боксер второго среднего веса, одержавший победы в четырнадцати поединках, из них восемь нокаутом, едет в Лондон, где выступит в Альбертхолле против Сэмми Уэльса, претендента на звание чемпиона Англии в среднем весе. Артур Шульц, менеджер Джордана, утверждает, что еще четыре-пять поединков — и Томми будет непобедим в своей категории».
На листке, прикрепленном к фотографии, было напечатано на машинке: «Поединок в Лондоне выигран нокаутом. Через три недели дерется в Париже с Рене Бадо. Нокаут в седьмом раунде. После этого сведения нерегулярны, выступает значительно хуже. Нанят спарринг-партнером для Фредди Куэйлса из Лас-Вегаса, штат Невада. Куэйлс — основной претендент на звание чемпиона в среднем весе. Ссора межу Куэйлсом и Джорданом. Репортер из Лас-Вегаса сообщил, что, по слухам, в номере отеля была драка из-за жены Куэйлса, впоследствии статистки в Голливуде. Найден свидетель, видевший Куэйлса в больнице сильно избитым. Куэйлс не сумел восстановить форму, покинул ринг, сейчас служит продавцом в магазине спортивных товаров в Денвере, штат Колорадо. Т.Джордан исчез из Лас-Вегаса. Был выдан ордер на его арест по обвинению в краже автомобиля. С тех пор нигде не появлялся».
Вот и все. В нескольких строчках изложена целая жизнь, а итог в шести словах: «С тех пор нигде не появлялся». Очень даже появлялся — в Антибе, с горечью подумал Уэсли. Он вынул ручку и на листке бумаги записал: «Артур Шульц, Фредди Куэйлс».
Потом снова принялся рассматривать фотографию отца: левая рука выдвинута вперед, правая прикрывает подбородок, плечи подняты, свирепое выражение на молодом лице; по словам человека сведущего, еще четыре-пять поединков — и он был бы непобедим. И нигде больше не появлялся.
Уэсли посмотрел на мисс Ларкин.
— Я бы, наверное, не узнал его, если бы он сейчас вот такой вошел сюда. — Он усмехнулся. — Хорошо, что при таких плечах он не был сторонником телесных наказаний для детей.
Мисс Ларкин поняла, что Уэсли гордится мускулистым телом и задиристым нравом отца, которому тут немногим больше, чем ему самому сейчас.
— Если хотите взять эту фотографию, — сказала она, — я дам вам большой конверт, чтобы она не помялась.
— Правда? — не поверил Уэсли. — Можно ее забрать.
— Конечно.
— Вот здорово-то! — обрадовался Уэсли. — А то у меня нет его фотографий. Было несколько, но более поздних… Тогда он уже выглядел по-другому. Нет, он выглядел неплохо, — поспешно добавил он, словно испугавшись, как бы мисс Ларкин не решила, что он дурно отзывается об отце или что отец превратился в толстого лысого старика. — Только по-другому. Наверное, из-за выражения лица. Нельзя же всю жизнь выглядеть на двадцать лет.
— Разумеется, — согласилась мисс Ларкин. Она каждое утро со страхом смотрела в зеркало в поисках морщинок вокруг глаз.
Уэсли снова полез в папку и вытащил листок с собранными мисс Ларкин биографическими данными членов семьи.
Он быстро просмотрел написанное. Все это уже известно: ранний успех дяди и скандал в колледже, два замужества тетки, карьера его отца в общих чертах. Одну строку он прочитал дважды: «Когда в тридцать пять лет Рудольф Джордах ушел от дел, он считался владельцем многомиллионного состояния». Многомиллионного! Сколько бы раз его отцу пришлось выступить на ринге, сколько сезонов проплавать по Средиземному морю, чтобы заработать хоть один миллион?
Он с любопытством посмотрел на сидевшую за столом хорошенькую девушку в очках. По воле случая именно ей довелось изучить историю его семьи. Интересно, что бы она ответила, если бы он спросил ее мнение о Джордахах? Она писала, что история Рудольфа — типично американская история о том, как бедный юноша стал миллионером. Интересно, а про его отца она тоже скажет, что это типично американская история о том, как бедный юноша не сумел преуспеть в жизни?
Он фыркнул и чуть не засмеялся.
— Больше ничего нет. В этой папке все, — подняла на него глаза мисс Ларкин. — Не слишком-то много, к сожалению.
— Нет-нет, все очень хорошо, — заверил ее Уэсли. Ему не хотелось, чтобы эта милая молодая женщина сочла его неблагодарным. Он вернул ей папку и встал. — Большое вам спасибо. Мне, пожалуй, пора.
Мисс Ларкин тоже встала. Она смотрела на него странным взглядом, словно на что-то решаясь.
— Я тоже почти закончила на сегодня свои дела, — сказала она. — Может, сходим вместе в бар? — Она словно просила его, только он не мог понять о чем. — Позже у меня свидание… — Даже ему было ясно, что она лжет. — И целый час… мне некуда деваться.
— Меня не пустят в бар, — ответил Уэсли. — Мне еще нет восемнадцати.
— Правда? — вспыхнула она. — В таком случае спасибо за визит. Если придете сюда снова, вы знаете, где я сижу. А если я чем-нибудь могу вам помочь…
— Спасибо, мэм, — сказал он.
Она проводила его взглядом. Пиджак был ему явно узок в плечах. Нет восемнадцати, вспомнила она. Ну и дура же я!
Некоторое время она сидела, уставившись на разбросанные по столу бумажки. Ей почему-то стало казаться, что с ней происходит или произойдет что-то необычное. Она перечитала заметку. Убийство, богатый брат, интеллигентная сестра, ввязавшийся в драку профессиональный боксер убит, убийца не найден. Красивый сын, еще совсем мальчик, со странным, трагическим взглядом, добивается — чего? Мести?
Она писала роман о девушке, выросшей в разбитой семье и очень похожей на нее — одинокой, наделенной воображением; о ее влюбленности в учителей, о первой любви, о первом разочаровании, о переезде из маленького провинциального городка в Нью-Йорк. Теперь она думала о своем творчестве с презрением. Все это уже тысячу раз написано.
А история этого мальчика — чем не роман? Между прочим, Драйзера навела на мысль об «Американской трагедии» заметка в газете. Никого ни в драйзеровской семье, ни среди его знакомых не убивали, но все равно он написал великое произведение. А с ней в комнате всего несколько минут назад сидел красивый мальчик с трудной судьбой, несущий на своих плечах — это было почти зримо — ношу раскаяния и печали и собирающийся с силами, думала она, сладко замирая, чтобы совершить акт мести. Гамлет в обличье американского мальчика. А почему бы и нет? Месть — одна из старейших литературных традиций. Подставь другую щеку, сказано в Библии, но в ней же сказано и про око за око. Ее отец, неистовый ирландец, изрыгал страшные проклятия по адресу англичан, когда читал, что они до сих пор творят в Ирландии, но в их гостиной в годы ее детства висел портрет Парнелла.
Месть живет в наших душах, думала она, как в теле кровь. Мы любим делать вид, что слишком цивилизованны для этого в двадцатом веке, но человек из Вены, который всю свою жизнь посвятил выслеживанию нацистов, пользовался всеобщим уважением. Ее отец называл его последним героем второй мировой войны.
Жаль, что она не догадалась спросить у мальчика, где он живет. Она бы разыскала его, изучила, описала в своем романе со всем его гневом, сомнениями молодости. Конечно, это бездушно, сказала она себе, но либо ты писательница, либо нет. Если он когда-нибудь снова придет сюда, она постарается разузнать про него все-все.
Мисс Ларкин была радостно взволнована, словно нашла клад, и даже ощутила прилив вдохновения. Она осторожно сложила все бумаги обратно в папку и пошла в архив поставить ее на место.
А потом с нетерпением стала ждать минуты, когда, очутившись дома, швырнет шестьдесят страниц написанного ею романа в огонь.
Когда в дверь позвонили, Рудольф сидел за пианино и пытался подобрать песенку «В погожий день». Миссис Бэртон, уже в пальто и шляпе, пошла открывать. Она обычно проводила у них день, а к вечеру отправлялась домой в Гарлем кормить собственную семью. Из кухни доносился смех Инид — она ужинала там с няней. Рудольф никого не ждал, а потому продолжал подбирать мелодию. Хорошо, что в доме есть пианино. Ему пришло в голову купить инструмент, когда он услышал, как новая няня тихо напевает, убаюкивая Инид. Она сказала, что немного играет на фортепьяно, и Рудольф решил, что Инид пойдет только на пользу, если у них в доме зазвучит живая музыка. Может, у девочки есть способности, тогда тем более хорошо, если рядом окажется человек, который умеет играть, а не проигрыватель, делающий Баха и Бетховена обыденными и привычными, как электричество. Но через несколько дней он сам уселся за пианино и принялся подбирать мелодии. Он радовался любой возможности отвлечься и уже почти решил брать уроки музыки.
Он услышал шаги миссис Бэртон.
— Мистер Джордах, пришел молодой человек, который говорит, что он ваш племянник. Впустить его?
С тех пор как Рудольф переехал на новую квартиру, занимавшую два верхних этажа небольшого особняка без швейцара, миссис Бэртон в страхе перед ворами и грабителями постоянно держала дверь на цепочке.
Рудольф встал.
— Пойду взгляну, — сказал он. В письме, пришедшем из Брюсселя неделю назад. Билли ничего не писал о приезде в Америку. Судя по письмам, племянник, по-видимому, стал приятным и неглупым молодым человеком; и в приливе родственных чувств Рудольф послал ему тысячу долларов, которую тот попросил. Может, у Билли случилась какая-нибудь неприятность по службе и он дезертировал? Тогда понятно, зачем ему понадобились деньги. Что же касается Уэсли, то после отъезда из Ниццы — почти девять месяцев назад — он как в воду канул.
Миссис Бэртон вышла вслед за ним в холл. За приоткрытой дверью на тускло освещенной площадке стоял Уэсли.
— Все в порядке, миссис Бэртон, — сказал Рудольф и открыл дверь. — Входи, Уэсли. — Он протянул ему руку, и Уэсли, чуть помедлив, пожал ее.
— Я вам сегодня больше не нужна? — спросила миссис Бэртон.
— Спасибо, нет.
— Тогда я ухожу. Всего хорошего, мистер Джордах.
— Всего хорошего, миссис Бэртон. — Она ушла, и Рудольф закрыл за ней дверь. Уэсли стоял молча — копия своего отца в отрочестве: такое же худое, бледное и безучастное лицо, настороженный и колючий взгляд. Он был в том самом костюме, в котором вышел из грасской тюрьмы, и костюм этот стал ему сейчас еще теснее, чем тогда. С тех пор Уэсли вроде даже вырос и раздался в плечах. И подстригся, с удовольствием отметил Рудольф.
— Рад тебя видеть, — сказал Рудольф, когда они прошли в гостиную. — Выпить хочешь?
— Пива, если можно, — ответил Уэсли.
— Располагайся поудобнее. — Рудольф пошел на кухню, где вместе с няней ужинала Инид. Няня, крупная и полная женщина лет сорока, удивительно мягко управлялась с девочкой.
— Инид, к нам приехал твой кузен Уэсли, — сказал Рудольф, вынимая из холодильника бутылку пива. Он хотел было после ужина позвать девочку в гостиную поздороваться с Уэсли, но потом решил, что не стоит. Неизвестно еще, зачем Уэсли приехал. Может, у него какие-нибудь душевные переживания или разочарования, как бывает в этом возрасте; тогда появление Инид только усложнит обстановку. Он поцеловал девочку в макушку, взял бутылку и стакан и вернулся в гостиную. Уэсли неловко топтался на том же месте, где Рудольф оставил его. Рудольф налил ему пива.
— Спасибо, — поблагодарил Уэсли. — А вы сами ничего не будете пить?
— Я выпью вина за ужином. Да ты садись.
Уэсли подождал, пока сел Рудольф, после этого уселся на стул лицом к нему и стал жадно пить.
— Ну, как поживаешь? — спросил Рудольф. — Каким ветром тебя занесло в Нью-Йорк?
— Я искал вас по старому адресу, — сказал Уэсли, оставив его вопрос без ответа. — Швейцар не хотел говорить мне, куда вы переехали. Не верил, что я ваш племянник. Пришлось показать ему мой библиотечный билет. — У него был обиженный тон, словно Рудольф переехал на четыре квартала к северу специально, чтобы Уэсли не мог его найти.
— Разве ты не получил моего письма? — спросил Рудольф. — Я сообщил тебе новый адрес, как только снял эту квартиру.
— Никаких писем не получал, — покачал головой Уэсли. — Нет, сэр, ни одного письма.
— В том числе и того, где я писал, что вопрос о наследстве почти улажен и что тебе причитается…
— Ничего не получил. — Уэсли отпил еще пива.
— Что же происходит с твоей почтой? — Рудольф старался говорить спокойно.
— Вероятно, мать считает, что мне незачем получать письма. Так я думаю.
— Ты уже поужинал?
— Нет.
— За ужином я расскажу тебе, о чем писал в письме.
— Я не ради разговоров о деньгах добирался на попутках из Индианаполиса в Нью-Йорк, дядя Руди, — тихо сказал Уэсли. — Я приехал… Считайте, что я приехал просто в гости.
— Мать знает, что ты в Нью-Йорке?
Уэсли покачал головой.
— Мы с матерью не часто разговариваем.
— Ты случайно не сбежал из дому?
— Нет. Сейчас пасхальные каникулы. Я оставил записку, что приеду к началу занятий.
— Слава богу, — сухо сказал Рудольф. — Ты хорошо учишься?
— Ничего. По французскому лучше всех. — Он усмехнулся. — Уже научил ребят ругаться.
— Это им когда-нибудь пригодится, — улыбнулся Рудольф. И более серьезным тоном спросил: — А почему тебе пришлось добираться на попутных машинах?
— Из-за отсутствия денег, — ответил Уэсли.
— Твоя мать каждый месяц получает на твое содержание довольно приличную сумму, — сказал Рудольфа — Во всяком случае, на один автобусный билет до Нью-Йорка раз в год этих денег вполне хватит.
— Она мне не дает ни цента, — сказал Уэсли. — Но я не жалуюсь. Я после школы работаю. Мне хватает.
— Да? — усомнился Рудольф. — Это у тебя единственный костюм?
— Костюм? Да. Но у меня есть несколько свитеров и джинсов и еще одежда для школы и для работы. А зимой мне дают старый плащ сына мистера Крейлера — он солдат и сейчас во Вьетнаме, — так что я не мерзну.
— Придется, пожалуй, написать твоей матери, — заметил Рудольф. — Она не имеет права тратить твои деньги на себя.
— Не стоит поднимать шум, дядя Руди, — отозвался Уэсли и осторожно поставил стакан на пол. — И без того у нас хватает разговоров. Мать говорит, что отдаст мне все до последнего цента, если я буду ходить с ней и мистером Крейлером в церковь, как и подобает истинному христианину.
— Понятно, — заметил Рудольф. — Вот теперь картина начинает проясняться.
— Еще та картинка, а? — Уэсли снова усмехнулся. — Настоящая испанская инквизиция в Индианаполисе!
— Я, пожалуй, выпью, — сказал Рудольф. Он встал, подошел к бару, приготовил себе мартини. — Еще пива, Уэсли?
— Спасибо. — Уэсли поднял стакан с пола, встал и протянул его Рудольфу.
— Хочешь повидаться с Инид? Она на кухне. — Он заметил замешательство Уэсли. — Ее матери здесь нет. Я ведь писал тебе, что мы развелись. — Он раздраженно тряхнул головой. — Или ты и этого письма не получил?
— Нет.
— Черт побери! Теперь я буду писать тебе до востребования. Неужели тебя не удивляло, что тебе никто не пишет?
— Я как-то не задумывался.
— А ты сам писал Кролику или Кейт?
— Писал раза два, — ответил Уэсли. — Но ответа не получил и бросил писать. Вам что-нибудь про них известно?
— Конечно, — ответил Рудольф. Каждый месяц Дуайер присылал ему отчет по расходам на «Клотильду»; он, разумеется, знал, что ее купил Рудольф. Согласно распоряжению судебных властей, яхта была оценена — стоимость ее определили в сто тысяч долларов. Значит, Дуайер не ошибся. Но ни один покупатель не предложил ничего хотя бы приближавшегося к этой сумме. Дуайер отвел яхту на зиму в Сен-Тропез и поставил у причала. — У них все в порядке. Кейт родила тебе брата. Точнее говоря, единокровного брата.
— Бедный парень! — вздохнул Уэсли, но все же несколько повеселел. Род продолжается, подумал Рудольф. — Будете писать Кейт, — сказал Уэсли, — напишите, что я как-нибудь смотаюсь в Англию и навещу ее. Получается, что только у моего отца из всей нашей семьи больше одного ребенка. А он мне говорил, что хотел бы иметь пятерых. Знаете, он здорово умел управляться с детьми. — Уэсли смущенно повертел в руках стакан. — Не люблю хвастаться, дядя Руди, но вы посмотрите, что отец сделал из меня. Я, конечно, и сейчас ничего собой не представляю, но, пока он не вытащил меня из военной школы, я же был полным психом.
— Да, сейчас тебя психом не назовешь.
— Самое главное, — сказал Уэсли, — что я сам себя не чувствую психом. А это уже хорошо.
— Еще бы.
— Раз мы уже заговорили о детях — можно мне взглянуть на Инид?
— Конечно, — обрадовался Рудольф.
— Она по-прежнему много болтает?
— Да, — ответил Рудольф и повел его на кухню. — Даже больше, чем прежде.
Но на этот раз Инид застенчиво молчала, поэтому Уэсли сказал:
— Здравствуй, Инид! Я твой кузен Уэсли. Узнала меня?
Инид равнодушно посмотрела на него и отвернулась.
— Уже поздно, — принялась оправдываться няня. — В это время она начинает капризничать.
— Я как-нибудь зайду к вам утром, — сказал Уэсли. В маленькой кухне его по-взрослому низкий голос звучал громко и резко, и Инид закрыла уши руками.
— Мисс, ведите себя как следует, — сделала ей замечание няня.
— Это я, наверное, слишком громко говорю, — виновато заметил Уэсли, идя вслед за Рудольфом в гостиную. — На судне привыкаешь — приходится перекрикивать и ветер, и море.
В гостиной Рудольф налил себе еще мартини, выжал в него ломтик лимона и вдруг почувствовал, как он рад, что Уэсли пришел к нему в гости и захотел повидаться с Инид. Может быть, когда-нибудь в далеком будущем мы снова станем единой семьей. У меня почти нет личной жизни, с грустью подумал он, и ему стало жаль себя. Надо держаться своей семьи. Он одинок, не связан брачными узами — эпизод с Жанной ушел в прошлое и почти забылся, дочь — под надежным присмотром, к тому же она еще в таком возрасте, когда он видит в ней всего лишь прелестную игрушку, так что, едва он начнет общаться со своими племянниками, они станут ему нужнее, чем он им. И все-таки пусть это случится поскорее.
— Какая бы причина ни привела тебя в Нью-Йорк, — сказал он взволнованно и приподнял стакан в знак приветствия, — я страшно рад тебя видеть.
— Спасибо. — Уэсли, немного смущенный, тоже поднял свой стакан.
— Надеюсь, больше в барах не дерешься, — улыбнулся Рудольф.
— Не беспокойтесь, — сдержанно отозвался Уэсли. — Я с этим покончил. Хотя, бывает, кулаки так и чешутся. В нашей школе много черных, и они часто дерутся с белыми, а белые — с ними. Меня, наверное, считают трусом. Ну и плевать — переживу. Я получил хороший урок. И потом, когда отец забирал меня из военной школы, я дал ему обещание не драться. И нарушил это обещание только раз. Причем при особых обстоятельствах. — Уэсли мрачно смотрел в стакан: сейчас он казался старше своих лет. — Всего раз. Говорят, каждая собака имеет право один раз кого-нибудь укусить. В память об отце я должен держать свое обещание. Это самое малое, что я… — Он замолк, стиснул зубы. Рудольф испугался, что парнишка вот-вот расплачется.
— Конечно, должен, — поспешно сказал он. — А где ты остановился?
— В общежитии Христианской ассоциации молодых людей. Там совсем неплохо.
— Послушай, — сказал Рудольф, — завтра утром я увожу Инид в Монток к ее матери, а вернусь в воскресенье один. Хочешь прокатиться со мной, подышать морским воздухом?.. — Он замолчал, заметив встревоженный взгляд Уэсли.
— Спасибо, — поблагодарил его Уэсли. — С удовольствием, но в другой раз. Мне пора обратно в Индианаполис.
— Тебе не придется голосовать. Я дам тебе денег на самолет. — Когда наконец я перестану предлагать людям деньги вместо того, что им на самом деле нужно? — с отчаянием подумал он.
— Не стоит, — отказался Уэсли. — По правде говоря, мне даже нравится голосовать. Каких только людей не встретишь!
— Нет так нет, — обиженно сказал Рудольф, но осуждать мальчика за нежелание встретиться с Джин и заново пережить в памяти все события он не мог. — Но если хочешь переночевать, — добавил он, — я могу устроить тебя здесь на диване. Комнаты для гостей у нас нет, но мешать тебе никто не будет. — Гостеприимство по-родственному, а не доллары.
— Спасибо, — отозвался Уэсли, стараясь не обидеть дядю, — я неплохо устроился в общежитии.
— В следующий раз, когда соберешься в Нью-Йорк, предупреди заранее. Тут рядом есть очень приличные отели, и тебе будет там удобно. Сходим в театр или еще куда-нибудь… — Он не договорил. Чего доброго, парень решит, что он подлизывается…
— Обязательно, — неуверенно согласился Уэсли. — В следующий раз. А в этот раз, дядя Руди, я хочу поговорить с вами об отце. — Он испытующе вгляделся в Рудольфа. — Мне не довелось близко знать отца. Я встретился с ним мальчишкой, может, я и сейчас мальчишка, но мне хочется узнать, что он был за человек… Понимаете, о чем я говорю?
— Пожалуй.
— Я составил список людей, знавших отца в разные периоды его жизни, и вы с тетей Гретхен стоите первыми в этом списке. А как же иначе?
— Да, конечно. Как же иначе. — Рудольф боялся вопросов, которые ему могут задать, боялся ответов, которые вынужден будет дать этому высокому серьезному юноше.
— Когда мы с ним познакомились, — продолжал Уэсли, — я сразу стал смотреть на него как на героя, чуть ли не святого, потому что он так относился ко мне, к Кейт и Дуайеру, и от каждого умел добиться всего, что нужно, ни разу не повысив голоса, и, что бы ни случилось, оставался хозяином положения. Но он ведь не всегда был такой. Я смотрел на него глазами ребенка. Я хочу понять его по-настоящему. Для своего же блага. Это поможет мне понять себя. Каким я хочу стать, что делать в жизни… Извините меня, я совсем запутался… — Он раздраженно передернул широкими плечами.
— Не так уж ты далек от истины, — ласково ответил Рудольф. — Я все тебе расскажу… все, что помню. Но сначала нам следует, по-моему, пойти поужинать. — Первая заповедь цивилизации: прошлое подождет.
— Против хорошего ужина я не возражаю, — поднимаясь, согласился Уэсли. — В пути я ел что попало, а дома меня кормят… — Он скорчил гримасу. — Мать помешана на растительной пище. Но я же не белка. Дядя Руди, — улыбнулся он, — я только и слышу о том, какой вы богатый. Может, вы угостите меня бифштексом?
— На это, пожалуй, моего богатства хватит, — засмеялся Рудольф. — Во всяком случае, несколько раз в году я могу позволить себе такую роскошь. Подожди, я только попрощаюсь с Инид и надену пиджак.
Когда он вытаскивал пиджак из стенного шкафа, раздался телефонный звонок. Он поднял трубку.
— Алло!
— Руди… — услышал он голос Гретхен. — Ты где ужинаешь? — От смущения она всегда становилась довольно резкой и прямолинейной. Они давно не разговаривали, и он меньше всего ожидал ее звонка в пятницу вечером.
— Видишь ли… — Он был в нерешительности. — У меня неожиданный гость. Уэсли. Он приехал из Индианаполиса на попутных машинах. Я веду его ужинать. Пойдешь с нами?
— Ему нужно о чем-то с тобой поговорить? — разочарованно спросила Гретхен.
— Да нет. Во всяком случае, никакого секретного разговора, насколько я знаю, не предвидится.
— Мне не хотелось бы мешать вам…
— Не говори глупостей, Гретхен. Может, тебе самой нужно о чем-то со мной поговорить? — В прошлый раз, когда они вместе ужинали, Гретхен была расстроена и дала ему понять, что это из-за голливудского режиссера, у которого она работает и с которым то сходится, то расходится. Как его зовут? Кинселла. Эванс Кинселла. Надменный голливудский сукин сын. Только один раз Гретхен повезло с мужчиной, и надо же ему было врезаться на машине в дерево. Она, наверное, и звонит-то из-за этого Кинселлы, но если ей уж так приспичило излить душу, то это можно сделать и после того, как они проводят Уэсли до общежития.
— Я позвонила, — сказала Гретхен, — потому что мне сегодня вечером нечего делать. Мой приятель меня обманул. Для разнообразия. — Она невесело рассмеялась. — Вот я и вспомнила, что у меня есть родственники. Хорошо повидаться с родственниками, когда нет других занятий. А как Уэсли?
— Ничего, — ответил Рудольф. — Вырос. И такой же серьезный. Даже еще более серьезный.
— Что-нибудь случилось? — спросила она.
— Не страшнее, чем у нас с тобой, — весело ответил он.
— А как он отнесется к моему появлению?
— Прекрасно. Он сказал, что мы с тобой первые в списке тех, кого он хочет видеть.
— Что это значит? — встревожилась она.
— После ужина я тебе все объясню. Парень просит бифштекс. — Он назвал ей ресторан, положил трубку и, надев пиджак, спустился вниз. Уэсли стоял посреди гостиной и осматривался по сторонам.
— Знаете, — усмехнулся он, — вот таким, по-моему, и должен быть дом истинного христианина.
По дороге к ресторану Рудольф заметил, что Уэсли ходит точь-в-точь как отец: так же горбится, так же угрожающе поводит плечами. В детстве Рудольф думал, что Том нарочно так ходит: пусть все знают, что перед ними вырвавшийся на свободу опасный хищник, и держатся подальше. Повзрослев, Рудольф увидел в этой походке способ самозащиты. Так брат давал понять, чтобы его оставили в покое.
Узнав, что Гретхен тоже придет в ресторан, Уэсли обрадовался:
— Здорово! Она — блеск, настоящая леди. Не то что эти дамочки, которых мы катали. Деньги у них прямо из ушей сыпались… — Он смешно затряс головой. — Они день и ночь разгуливали полуголые и на всех… плевать хотели. — После двух стаканов пива у него слегка развязался язык. — Знаете, я иногда не могу понять: вот некоторые женщины за всю свою жизнь пальцем не пошевелили, а держатся так, будто им принадлежит весь мир.
— Они репетируют перед зеркалом, — сказал Рудольф.
— Репетируют перед зеркалом! — расхохотался Уэсли. — Надо запомнить. А тетя Гретхен работает, правда?
— Еще как, — ответил Рудольф.
— В этом, по-моему, все и дело. Кто не работает, тот дерьмо. Извините за выражение, — спохватился он.
— Ничего.
— Отец и покрепче выражался, — сказал Уэсли. — Вот некоторые говорят так, будто у них в заднице якорь сидит. Он таких не любил. Он говорил, что крепкие словечки — это одно дело, а похабщина — совсем другое.
— Правильно он говорил. — Интересно, подумал Рудольф, который так и не преодолел детской неприязни к ругательствам и всегда тщательно следил за своей речью, а я тоже вхожу в эту категорию людей с якорем в заднице?
— Знаете, — продолжал Уэсли. — Кролик очень высокого мнения о вашей сестре. Он сказал мне, что вам следовало бы жениться на ней.
— Тут возникли бы определенные затруднения, — возразил Рудольф, — поскольку мы брат и сестра, а я не египетский фараон.
— Как это? — не понял Уэсли.
— В Древнем Египте у фараонов было принято жениться на сестрах.
— Понятно, — отозвался Уэсли. — Я, знаете, не очень-то силен в науках.
— Ты еще молодой.
— Ага-а, — протянул Уэсли, задумавшись над своей молодостью.
Нет, в мальчишке определенно есть хорошие задатки, а теперь Крейлеры получили законное право искоренять и губить их. Это же настоящее преступление! Завтра нужно будет еще раз спросить у Джонни Хита — он и его жена едут с ними в Монток, — нет ли какой-нибудь возможности вырвать мальчишку из рук матери.
— Кстати, об образовании, — сказал Рудольф, — ты собираешься в колледж?
— Мать говорит, это пустая трата денег, — пожал плечами Уэсли. — Я много читаю, но не то, что велят в школе. Я тут заинтересовался мормонами. Наверное, хотел узнать, почему мать и мистер Крейлер такие — потому, что они мормоны, или сами по себе. — Он усмехнулся. — Я думаю, они мерзкие по природе, а от религии вся дрянь из них так и полезла. Но, — добавил он серьезнее, — религия эта необычная. Мормоны определенно были людьми храбрыми, они пошли наперекор всем Соединенным Штатам, пересекли в своих фургонах половину страны, поселились в пустыне, и пустыня, говорят, зацвела. Но эти их женщины! Смотрю я на свою мать и, клянусь вам, не понимаю, зачем люди женятся! Послушаешь ее десять минут — и всю жизнь просидишь холостяком. И вообще, брак… — Он нахмурился. — Наша семья, например. Вы развелись. Тетя Гретхен развелась, мой отец тоже… В чем тут дело, а?
— Не ты первый об этом спрашиваешь, — сказал Рудольф. — Может быть, просто такое сейчас время. Мы меняемся, стараемся приспособиться друг к другу, притереться, и ничего не получается. Наверное, мы к этому не совсем готовы.
— У нас в школе есть одна девчонка, — снова нахмурился Уэсли, — хорошенькая, постарше меня. Мы… Ну, мы с ней дурачились в машине на заднем сиденье и у нее дома, когда родителей не было… Раза два… И она уже начала поговаривать о свадьбе. Вижу, ее на этом прямо заклинило. Ну, тогда я перестал с ней встречаться. А вы женитесь еще раз? — И он подозрительно уставился на Рудольфа, словно ожидая, что вот-вот услышит звон свадебных колоколов.
— Трудно сказать, — ответил Рудольф. — Пока не собираюсь.
— Смешная вещь — религия, — вдруг ни с того ни с сего сказал Уэсли; должно быть, разговор о браке смутил его, и он решил поскорее переменить тему. — Я хочу верить в бога, — серьезно продолжал он. — Кто-то же ведь все это создал, правда? Откуда мы здесь взялись, чем заняты, как все происходит — например, откуда берется воздух, которым мы дышим, вода, которую пьем, пища, которую едим? За последние месяцы я прочитал всю Библию от корки до корки. Ответов там нет — по крайней мере я их не нашел.
Милый мой племянник, хотелось сказать Рудольфу, когда твоему дяде было шестнадцать лет, он тоже читал Библию в поисках ответов. И тоже не нашел их.
— Во что же верить? — спросил Уэсли. — Вот мормоны говорят, будто бы Джозеф Смит нашел эти медные пластинки и никому не показал. Вы верите? Неужели люди способны верить в такую чушь?
— Еще говорят, будто бы Моисей спустился с горы Синай и принес с собой десять заповедей, высеченных богом на камне, — сказал Рудольф, обрадованный тем, что Уэсли не спросил его прямо, верит ли он в бога. — И в течение тысячелетий многие люди верили в эту легенду.
— А вы верите?
— Нет.
— И в школе нас тоже учат таким вещам, от которых просто смех берет. Часами, например, талдычат, что между черными и белыми нет никакой разницы, но стоит только выйти за дверь и пройти один квартал — и оказывается, все совсем не так. Во Франции было по-другому. А может, я сам был другим во Франции. Во Франции мне жилось весело, хотя с языком приходилось нелегко, а в Индианаполисе… — Он пожал плечами. — Большинство учителей, на мой взгляд, законченное дерьмо. Ребята на уроках орут, стреляют шариками из жеваной бумаги, бывает, и ножиками пыряются, а учителя только и делают, что их утихомиривают. Если в колледже то же самое, тогда ну его… — Он вопросительно посмотрел на Рудольфа. — А вы что думаете про колледж? Идти мне туда?
— Смотря чем ты хочешь потом заниматься, — осторожно ответил Рудольф, тронутый наивной словоохотливостью Уэсли и верой в то, что дядя не предаст его миру взрослых.
— Откуда я знаю? — сказал Уэсли. — То есть я знаю, чего хочу, но я пока не могу об этом никому рассказать. — Тон его вдруг стал холодным.
— Например, — продолжал Рудольф, не обращая внимания на эту перемену, — ты кое-что знаешь о море. Тебе оно нравится, правда?
— Нравилось, — невесело ответил Уэсли.
— Ты можешь пойти в торговый флот.
— Кролик говорит, собачья жизнь.
— Не обязательно. Неужели работа на «Клотильде» была для Кролика собачьей жизнью?
— Нет.
— И совсем это не собачья жизнь, если служишь офицером на приличном судне, если станешь капитаном…
— Пожалуй.
— Здесь, в Нью-Йорке, есть училище торгового флота. По окончании его сразу получаешь офицерское звание.
— Понятно, — задумчиво отозвался Уэсли. — Может, стоит об этом поразмыслить.
— А я тем временем наведу справки, — сказал Рудольф, — и напишу тебе, о чем узнаю. Только не забудь: теперь я буду писать до востребования.
В ожидании Гретхен Рудольф выпил мартини и решил, что теперь самое время поговорить с Уэсли о наследстве.
— После уплаты всех налогов и гонорара адвокатам, — сказал Рудольф, — должно остаться немногим более ста тысяч долларов, которые подлежат дележу. — Уэсли и Кейт незачем знать, что это те деньги, которые он заплатил за «Клотильду». — Одна треть причитается самой Кейт, вторая треть — ей же как опекунше собственного ребенка… — Он умолчал о том, сколько времени спорили между собой адвокаты, прежде чем удалось достичь компромисса. Крейлеры упорно боролись за то, чтобы Тереза, как мать Уэсли, была назначена администратором наследства. Их притязания имели некоторую юридическую силу, поскольку Кейт — британская подданная, постоянно проживающая в Англии. Пришлось напомнить Терезе, что она дважды была осуждена за проституцию и на этом основании Хит может возбудить против нее дело и не позволит ей — из соображений морали — стать опекуншей Уэсли, пусть даже она его родная мать. Конечно, Рудольф никогда не допустил бы ничего подобного, чтобы не травмировать Уэсли, но все же угроза подействовала. Крейлеры сдались и согласились, чтобы администратором наследства назначили Рудольфа; теперь ему ежемесячно предстояло отвечать на длинный перечень язвительных вопросов о каждом истраченном центе. Кроме того, Крейлеры то и дело грозили подать на него в суд за неумышленно или умышленно допущенные нарушения закона при защите интересов Уэсли. Какой черт дернул Тома сделать предложение этой бабе?!
— Остается примерно одна треть… — Он умолк. — Уэсли, ты меня слушаешь?
— Конечно, — отозвался Уэсли. Прошел официант с блюдом, на котором еще шипел огромный кусок жареного мяса, и Уэсли проводил его голодным взглядом. Что бы про него ни говорили, подумал Рудольф, избалованным его не назовешь.
— Я сказал, — продолжал Рудольф, — что тебе остается приблизительно тридцать три тысячи долларов, которые следует положить в банк. Проценты с этой суммы составят около тысячи девятисот долларов в год, которые твоя мать должна тратить на твое содержание. Когда тебе исполнится восемнадцать лет, ты вступишь во владение основным капиталом и сможешь им распорядиться по своему усмотрению. Я советую тебе его не трогать. Проценты будут по-прежнему небольшими, но они помогут тебе заплатить за обучение в колледже, если ты захочешь учиться дальше. Это понятно?
Мальчишка опять не слушал его. Он с нескрываемым восхищением смотрел на яркую блондинку в норковом манто, появившуюся в сопровождении двух пузатых седых мужчин во фраках. Рудольф знал, что это любимый ресторан наиболее преуспевающих мафиози, а их спутницы вполне могут составить конкуренцию ресторанной кухне.
— Уэсли, — в отчаянии воскликнул Рудольф, — я веду разговор о деньгах!
— Знаю, — виновато отозвался Уэсли. — Но ведь тут есть на что посмотреть, а?
— Для этого и нужны деньги, Уэсли, — сказал Рудольф. Племянник должен уяснить истинную ценность денег. — Тысяча девятьсот долларов в год для тебя, возможно, не такая уж значительная сумма, но мне в твоем возрасте… — Он понял, что если закончит фразу, то напыщенно-назидательного тона не избежать. — Ладно, черт с ними, я напишу тебе обо всем в письме.
В эту минуту в зал вошла Гретхен. Он помахал ей, и, когда она подошла к их столику, оба встали. Рудольфа она клюнула в щеку, а Уэсли обняла и крепко поцеловала.
— Очень рада тебя видеть, — сказала она, и голос ее, к удивлению Рудольфа, дрогнул. Когда он увидел ее рядом с мальчиком и заметил, как она всматривается в его лицо, борясь с непонятным волнением, ему вдруг стало ее жаль. Наверное, вспоминает собственного сына, потерянного ею, отвергающего ее и под всякими предлогами не позволяющего навестить его в Брюсселе. — Ты чудно выглядишь, — добавила Гретхен, не выпуская мальчика из объятий. — Хотя новый костюмчик тебе не помешал бы.
И оба засмеялись.
— Если ты пробудешь в Нью-Йорке до понедельника, — продолжала Гретхен, разжав наконец объятия и усаживаясь, — мы сходим с тобой в «Сакс», посмотрим, нет ли там чего-нибудь подходящего.
— К сожалению, я завтра уезжаю, — ответил Уэсли.
— Неужели ты приехал всего на один день? — не поверила Гретхен.
— У него дела, — вмешался Рудольф. Ему не хотелось выслушивать гневные тирады Гретхен, которыми она, несомненно, разразится, если узнает о том, какое условие выдвинули Крейлеры относительно денег, принадлежащих Уэсли. — Ну, давайте заказывать, я ужасно проголодался.
За едой Уэсли приступил к расспросам об отце.
— Я сказал дяде Руди, — начал он, управившись с огромным куском мяса, — почему я хочу знать… должен знать, каким на самом деле был мой отец. Он сам много рассказал мне, а Кролик добавил… Но общего представления у меня пока нет. Отец рассказывал, как его боялись и ненавидели, когда он был еще подростком, а потом — постарше, в какие переделки он попадал… Как его ненавидели и как он ненавидел других. И вас с дядей Руди в том числе… — Он угрюмо посмотрел сначала на Гретхен, а потом на Рудольфа. — Но когда вы приехали к нам, у него ненависти уже не было. Он… я должен вам это сказать, он вас любил. Он мне говорил, что почти всю жизнь был несчастлив, а потом — он сам это сказал — он научился забывать врагов… быть счастливым. Вот и я тоже хочу научиться быть счастливым. — Мальчишка плакал, не стыдясь слез, и в то же время поглощал один за другим громадные куски бифштекса с таким зверским аппетитом, будто несколько недель голодал.
— Все дело в Руди, — медленно сказала Гретхен, кладя на стол вилку и нож. — Ты уж извини, если я выскажусь, Руди.
— Пожалуйста. Говори что хочешь. Если я найду, что ты не права, я тебя поправлю. — Как-нибудь в другой раз он расскажет мальчишке, каким образом и когда его отец научился быть счастливым. Расскажет о том дне, когда Том узнал, что Рудольф втайне от него вложил в дело пять тысяч долларов, которые Том получил, шантажируя адвоката-клептомана в Бостоне. Том вернул «проклятые деньги», которые пришлось заплатить их отцу, чтобы вытащить Тома из тюрьмы, куда его засадили по обвинению в изнасиловании. Он швырнул стодолларовые купюры на кровать в отеле и сказал Рудольфу: «Я хочу вернуть долг моим поганым родственникам… вот и все. Спусти их в сортир. Просади на баб. Пожертвуй на благотворительность. Я их обратно не возьму». Эти пять тысяч благодаря умелому обращению превратились в шестьдесят — хотя в те годы Рудольф понятия не имел, где Том, жив он или умер, — и в конце концов помогли Тому купить яхту, которую он назвал «Клотильдой». «Твоего отца, — скажет Рудольф когда-нибудь, — сделали счастливым преступления, случай и деньги, и у него хватило ума всем этим воспользоваться». Конечно, это едва ли поможет Уэсли. К преступлению у парня нет ни малейшей склонности, случай пока обходит его стороной, а к деньгам он равнодушен.
— В нашей семье, — тем временем говорила Гретхен, — любимчиком был Руди. Поэтому вся любовь, на какую были способны наши родители, принадлежала ему. Я не говорю, что он ее не заслуживал: именно он помогал в лавке, он получал самые высокие оценки в школе, он был лучшим в спортивной команде, он должен был пойти в университет, никто в этом не сомневался. Но только он получал подарки, его поздравляли с днем рождения, ему подавали свежевыглаженную рубашку, когда он собирался куда-нибудь пойти, ему купили дорогую трубу, чтобы он играл в оркестре. Он один был надеждой нашей семьи. Что же касается нас с Томом… — Она пожала плечами. — Мы были париями. Мне в университет? Как бы не так! Сразу после школы меня послали работать, и почти все жалованье я должна была отдавать семье. Когда Рудольф отправлялся на свидание, мать давала ему карманные деньги. А когда у меня появился мужчина, она назвала меня шлюхой. Ну а Том… Родители всегда утверждали, что он кончит тюрьмой. Разговаривая с ним — а делали они это как можно реже, — они не говорили, а рычали. Вот он, наверно, и сказал себе: «Раз так, я и буду таким». По правде говоря, я его даже боялась. Меня пугала его неуравновешенность. Я его избегала. Если шла по улице с кем-нибудь из приятелей, я делала вид, что не замечаю его. И когда он исчез из города, я обрадовалась. Много лет даже не вспоминала о нем. Теперь-то я понимаю, что была не права. Мы вдвоем должны были образовать коалицию, выступить единым фронтом против остальных. Но в ту пору я по молодости этого не понимала и боялась, что он потащит меня за собой. Снобизма во мне было хоть отбавляй — правда, меньше, чем в Руди, — и я считала Тома хулиганом и невеждой. Я приехала в Нью-Йорк, какое-то время играла на сцене, потом писала для журналов и вечно тряслась при мысли, что он может разыскать меня и я потеряю всех своих друзей. И когда Руди однажды повел меня на его матч, я пришла в ужас от него и от твоей матери. Они казались мне пришельцами из другого мира. Из мира ужасов. Мне было стыдно, что они мои родственники. Может, тебе все это неприятно слышать, Уэсли…
— Да, неприятно, — кивнул Уэсли, — но я сам попросил вас. Мне не нужны сказки…
— Надеюсь, я не слишком обидела тебя, Руди, рассказом о нашем счастливом детстве? — повернулась к нему Гретхен.
— Нет, — ответил Рудольф. — «Правда всегда прекрасна…» — дальше ты сама помнишь. Я был тупым и самодовольным, — продолжал он, растравляя старые раны, — ты, Уэсли, по-моему, об этом уже догадался. Во всяком случае, если ты так считаешь, я на тебя не обижаюсь. Твой отец, конечно, вряд ли сказал бы так. Все, что я делал, заявил бы он, поразмыслив как следует, было сплошное притворство, ибо делал я это не для себя, а чтобы произвести впечатление на других, в основном на людей солидных и влиятельных. Сейчас, оглядываясь назад, я называю себя тупым и самодовольным, но тогда я вел себя подобным образом, чтобы вырваться из того мира, в котором, как в силках, бились наши отец и мать. — Он печально улыбнулся. — И самое смешное, что мне действительно удалось вырваться.
— Вы слишком суровы к себе, дядя Руди, — тихо сказал Уэсли. — Почему бы вам хоть раз в жизни не похвалить себя за что-нибудь? Отец сказал, что вы спасли ему жизнь.
— Серьезно? — удивился Рудольф. — Мне он этого ни разу не говорил.
— Он считал, что людей нельзя хвалить в лицо, — ответил Уэсли. — Меня он тоже, честно говоря, редко хвалил… — Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Улыбка совершенно преобразила его худое, задумчивое лицо — оно стало ребячливым и открытым. Ему полезно улыбаться, подумал Рудольф. — И Кролика, и даже Кейт тоже не очень-то нахваливал… Ну, Кейт, он, конечно, хвалил за стряпню, да и то не столько хвалил, сколько подшучивал, потому что она ведь англичанка. Иногда я замечал, даже в первое время, когда еще только начал его узнавать, как он стоит один и думает, что никто его не видит, и такой грустный, будто у него в жизни было много плохого, о чем он не в силах забыть. Но что вы спасли ему жизнь, он правда, сказал.
— Я только отдал ему его же собственные деньги, — ответил Рудольф. — Надеюсь, ты понял, что Гретхен пыталась объяснить тебе, как и почему твой отец был таким в молодости. Таким его сделала семья.
— Понял, — ответил Уэсли.
— Все это верно, — продолжал Рудольф, — и в то же время не совсем. Я хочу сказать несколько слов в свое оправдание. Я не виноват в том, что оказался старшим сыном в семье, что мой отец был невежественным, неуправляемым человеком, да еще со страшным прошлым, в котором он тоже не был виноват. Не моя вина, что наша мать была истеричкой, помешанной на своем «благородном» происхождении. Не я виноват и в том, что Гретхен оказалась сентиментальной и эгоистичной дурочкой… Прости меня, — обратился он к Гретхен. — Все это я говорю не ради нас с тобой, а ради Уэсли.
— Я понимаю, — ответила Гретхен, склонившись над тарелкой так, что лица ее почти не было видно.
— В конце концов, — продолжал Рудольф, — мы все трое унаследовали одинаковые гены и воспитывались одинаково. Только что Гретхен призналась, что боялась твоего отца. А в действительности ее пугал не он, а то, что она видела в нем, ибо то же самое она видела и в себе. И старалась от этого уйти. А я видел в нем нашего отца, человека жестокого, прикованного к ненавистному занятию, патологически боявшегося умереть в нищете — настолько, что он предпочел покончить жизнь самоубийством, лишь бы не оказаться лицом к лицу с такой возможностью. Я тоже старался уйти. Только навстречу деньгам, респектабельности.
Уэсли понимающе кивнул.
— Может, и хорошо, что сын Крейлера сейчас во Вьетнаме. Не то нам с ним каждый вечер пришлось бы ужинать вместе, и тогда…
— И до твоего отца были младшие сыновья в семьях еще хуже нашей, — продолжал Рудольф. — Однако они не старались погубить все, к чему прикасались. Не хотелось бы говорить этого, Уэсли, но до похорон нашей матери я твердо верил, что твой отец по природе своей разрушитель. И его главная радость в жизни — уничтожать, разрушать, губить все, в том числе и самого себя.
— В конце концов так оно и вышло, — горько заметил Уэсли.
— Его поступок той ночью в Канне, — сказал Рудольф, — достоин восхищения. С его точки зрения. И, честно говоря, с моей тоже. Не забывай этого.
— Я постараюсь не забыть, — ответил Уэсли. — Постараюсь. Только, по-моему, все, что он тогда сделал, было зря. Никому не нужно.
— Ну, кажется, — вздохнул Рудольф, — мы рассказала тебе все, что могли, и старались не кривить душой. Забавные случаи отложим до другого раза. Ты, наверное, устал. Я пришлю тебе список людей, с которыми стоит поговорить, они могут оказать тебе большую помощь, чем мы. А теперь доедай, и я отвезу тебя в общежитие.
— Не нужно, — довольно резко отказался Уэсли. — Я пройду через парк.
— Теперь вечером в Нью-Йорке никто через парк в одиночку не ходит, — возразила Гретхен.
— А я хожу. — Уэсли холодно посмотрел на нее.
О боже, подумал Рудольф, глядя, как мальчишка управляется с последним куском бифштекса, до чего же он похож на своего отца! И внешне и говорит так же. Помоги ему, господи!
Рудольф, Инид и няня стояли на залитом утренним солнцем тротуаре и ждали Джонни Хита и его жену; Хиты тоже ехали в Монток и должны были захватить Рудольфа и Инид на своем «линкольне-континентале». У ног няни стоял чемодан. Она на целую неделю уезжала к себе в Нью-Джерси. И почему это, от нечего делать подумал Рудольф, ни одна няня не живет в том же штате, где работает?
Накануне вечером, распрощавшись с Уэсли, Рудольф проводил Гретхен до дома. Он предложил ей поехать с ним и с Хитами. Она сделала большие глаза, и он вспомнил, что у нее когда-то был роман с Хитом.
— А без свидетелей ты со своей бывшей женой уже встретиться не можешь? — спросила она.
Он не задумывался над этим прежде, но теперь, после ее слов, понял, что в них есть правда. Джин один раз приезжала к нему в сопровождении дородной массажистки, которую сделала своей компаньонкой еще в Рино. Встреча получилась неудачной, хотя Джин была совершенно трезвой, уравновешенной и тихой, даже когда играла с Инид. Она сказала, что купила себе домик в Монтоке и живет там скромно и незаметно. В Мексике она не задержалась. Климат там благоприятствует пьянству, это не для нее. Она теперь совсем не пьет и даже снова занялась фотографией. Правда, в журналы пока не обращалась. Снимает для себя. И руки у нее больше не дрожат. Если забыть о постоянном присутствии массажистки, Джин снова стала той женщиной, на которой он женился и которую так долго любил, — живой и юной, с блестящими волосами, нежным цветом лица, и Рудольф уже не знал, правильно ли поступил, согласившись на развод. Он жалел Джин, но ему было жаль и себя. Поэтому, когда несколько дней назад она попросила отпустить к ней Инид на неделю, он не стал отказывать.
Он боялся не за Инид, а за себя, боялся остаться наедине с Джин в уютном, по ее словам, домике, наполненном неуютным грохотом океана. Она сказала, что он может занять комнату для гостей, но он заказал себе номер в ближайшем мотеле. А подумав, решил пригласить и Хитов. Он боялся, что вечер, проведенный перед горящим камином в тишине, нарушаемой лишь рокотом волн, вызовет у него желание вернуться к семейному очагу. Нет, прошлое ворошить незачем. Отсюда и появление Хитов. Отсюда и вопрос Гретхен.
— Нет, свидетели мне не нужны, — ответил он. — Нам с Джонни есть о чем поговорить, а идти к нему в контору мне не хочется.
— Понятно, — не очень веря, отозвалась Гретхен и переменила тему разговора. — Как тебе Уэсли?
— Думающий парень, — сказал Рудольф. — Склонен к самоанализу, пожалуй, даже слишком… А что с ним будет дальше, целиком зависит от того, сумеет ли он выдержать мать и ее мужа до своего восемнадцатилетия.
— А ты заметил, какой он красивый? — спросила Гретхен.
— Как-то не обратил внимания.
— Такие лица любят снимать в кино, — заметила Гретхен. — Высокие скулы, приятная улыбка, ласковый взгляд и в то же время вызывает впечатление человека большой моральной силы.
— Ты, по-видимому, более наблюдательна, чем я, — только и сказал Рудольф.
— Или более ранима, — улыбнулась она.
— Когда ты позвонила, мне показалось, что ты хочешь со мной о чем-то поговорить, — вспомнил он. — Что-нибудь случилось?
— Не больше, чем всегда. — Она снова улыбнулась. — Поговорим, когда ты вернешься.
Возле дома он поцеловал ее и подождал, пока она не вошла в охраняемый швейцаром ярко освещенный вестибюль — элегантная, эффектная, способная постоять за себя. Но не всегда, подумал он. Не всегда.
Подъехал «линкольн-континентал»; Джонни Хит сидел за рулем, его жена Илейн — рядом. Няня поцеловала Инид на прощанье.
Илейн Хит вышла из машины, помогла усадить Инид на заднем сиденье и сама села рядом. Илейн была высокая, с красиво уложенными волосами, твердым и умным взглядом, как и подобает супруге владельца одной из наиболее преуспевающих контор на Уолл-стрит. Детей у Хитов не было.
Рудольф сел возле Джонни. Инид помахала рукой няне, оставшейся на тротуаре с чемоданом в руках, и они тронулись.
— Ну, вперед, к мысу Монток! — воскликнул Джонни. — Будем ловить омаров и устраивать оргии на берегу.
Лицо у него было круглое, с расплывшимися чертами, глаза — обманчиво кроткие, руки, лежавшие на руле, — белые, пухлые, а под спортивным пиджаком в крупную клетку уже намечался животик. Машину он вел умело и энергично. Другие водители вынуждены были уступать ему дорогу, подобно тому как другие адвокаты пасовали перед его напористостью на заседаниях совета директоров или в зале суда. Рудольф теперь редко виделся с Джонни. После женитьбы Хита они почему-то разошлись, и всякий раз, когда им доводилось встречаться — а между встречами проходило несколько месяцев, — Рудольф без всякого сожаления неизменно констатировал: вот и я выглядел бы, наверное, так же.
Позади радостно щебетала Инид. Илейн что-то прошептала ей на ухо, и Инид засмеялась в ответ. На первый взгляд казалось, что Илейн едва ли решится обнять ребенка, побоится, что девочка помнет или испачкает ее красивый твидовый костюм. Но, оглянувшись, Рудольф увидел, что Инид растрепала превосходно уложенные волосы Илейн, а та только радостно улыбается. Внешность обманчива, подумал Рудольф, глядя на дорогу. Они ехали по мосту Трайборо — вдоль реки тянулся в лучах по-весеннему яркого солнца Нью-Йорк: небоскребы, стекло, дымящиеся трубы. В такие вот минуты, видя этот огромный до неправдоподобия город во всем его суровом величии, Рудольф снова испытывал былое, как в молодости, волнение, снова с удовлетворением сознавал, что он тоже житель Нью-Йорка.
Внизу на воде отважно сражалась с течением небольшая яхта. Может, и я, подумал он, этим летом пойду на «Клотильде» к берегам Италии. Хоть польза будет от нее. Они ведь и тогда шли в Портофино, но так до него и не добрались. Не надо вспоминать прошлое. Уговорю Жанну на две недели удрать от мужа и детей, будем плыть со скоростью двенадцать узлов и пить местное вино из запотевшего на солнце графина где-нибудь в кафе на Лигурийском побережье. Нельзя раньше времени превращаться в старика. Fantasia Italiana[26].
— Джонни, — вернулся он в настоящее, — о чем ты хотел со мной поговорить?
— У меня есть один клиент, — сказал Джонни. — Сам он, по правде говоря, умер, но вопрос о его наследстве еще не улажен. — Джонни, мысленно усмехнулся Рудольф, зарабатывает на покойниках гораздо больше, чем все похоронные бюро города, вместе взятые. Ох уж эти адвокаты! — Наследники, как водится, перегрызлись, — добавил Джонни, — но этим-то тебя не удивишь.
— Я уже сделался профессионалом, — отозвался Рудольф.
— Чтобы избежать тяжбы, — продолжал Джонни, — решено продать часть имущества по весьма сходной цене. Огромное ранчо в Неваде. Налог там весьма умеренный, ты и сам знаешь.
— Да, знаю, — сказал Рудольф.
— В Нью-Йорке дел у тебя нет, — продолжал Джонни. — Вид у тебя скверный и отнюдь не счастливый. Не представляю себе, чем ты занят целыми днями, черт побери!
— Играю на пианино, — ответил Рудольф.
— Что-то я не видел твоей фамилии на афишах у Карнеги-холла.
— Еще увидишь, — отозвался Рудольф.
— Ты погибаешь прямо на глазах, — продолжал Джонни. — Никуда не ходишь. Ни на одной вечеринке тебя не увидишь.
— А как в Неваде с вечеринками?
— Там веселятся вовсю, это один из наиболее процветающих штатов, — принялся убеждать его Джонни. — Миллионеры растут как грибы. Чтобы ты поверил, что я не шучу, я готов войти с тобой в долю — устрою закладные, помогу найти людей, которые занялись бы хозяйством. Не думай, старик, мною движет не альтруизм, мне нужно место, куда я мог бы время от времени прятаться. И с налогами на золотом Западе мне тоже будет легче. Ранчо это я сам не видел, но документы держал в руках. Оно весьма жизнеспособно. А если туда еще кое-что вложить по-умному, то даже более чем жизнеспособно. На нем стоит большой дом — если его немного подремонтировать, будет не дом, а мечта. И для детей лучшего места не найдешь: воздух чистый, про наркотики никто и не слышал, до ближайшего города сто миль. Политикой там занимаются люди надежные, так что все будет шито-крыто, и ты будешь там себя чувствовать как рыба в воде. Про Уитби они ничего не знают. Да и вообще ту историю все давно забыли, несмотря на дурацкую заметку в «Тайме». Через десять лет станешь сенатором. Ты меня слушаешь, Руди?
— Конечно. — На самом деле последние несколько секунд он слушал вполуха. Когда Джонни сказал, что это превосходное место для детей, он заинтересовался. Он обязан заботиться об Инид, но есть еще и Уэсли и Билли. Как-никак кровная родня. О них тоже надо подумать. Билли — парень неприкаянный, еще мальчиком, в школе, был циничным, лишенным честолюбия насмешником и отщепенцем. Уэсли, судя по всему, никакими талантами не блещет, а то образование, которое уготовано ему судьбой, вряд ли увеличит его шансы на почетное место в жизни. На современном же ранчо, где идет вечная борьба с засухой, наводнениями, с истощением почвы, где требуются умение и хватка, чтобы управлять машинами и работниками и иметь рынок сбыта, обоим найдется дело, а если они займутся делом, можно уже за них не беспокоиться. Рано или поздно у них самих появятся семьи. Да и он, между прочим, тоже может еще жениться — почему бы и нет? — и завести детей. — Мечта патриарха, — произнес он вслух.
— Что? — недоуменно спросил Джонни.
— Ничего. Это я сам с собой. Вообразил себя окруженным детьми и внуками.
— Не думай, что ты будешь отрезан от цивилизации, — сказал Джонни, по ошибке приняв тон Рудольфа за иронический. — На ранчо есть взлетно-посадочная полоса. Захочешь, купишь себе самолет.
— Американская мечта, — заметил Рудольф. — Собственная взлетно-посадочная полоса.
— А что тут плохого? — рассердился Джонни. — Что плохого, если человек хочет быть мобильным? Сел в самолет — и через час ты уже в Рино или в Сан-Франциско. Тут масса преимуществ, причем это совсем не уход на покой. Это включение в активную деятельность, только в новую…
— Я подумаю, — ответил Рудольф.
— Знаешь что? Давай-ка мы с тобой слетаем туда на следующей неделе и посмотрим, — предложил Джонни. — Вреда от этого не будет, а у меня, кроме того, появится уважительная причина не показываться в эту проклятую контору. Даже если ранчо никуда не годится, мы по крайней мере проветримся. Можешь захватить с собой пианино.
Очень остроумно, подумал Рудольф. Он знал, что Джонни считает его уход от дел глупым капризом, ранним проявлением старческого маразма. Сам Джонни отправится на покой только ногами вперед. Они вместе выбрались наверх, вместе заработали кучу денег, ни разу не подвели друг друга, с полуслова друг друга понимали, и Рудольф знал, что Джонни считает своей обязанностью расшевелить его.
— Ладно, — согласился Рудольф. — Я всю жизнь мечтал скакать верхом по пустыне.
— Это не пустыня, — огрызнулся Джонни. — Это ранчо. Оно расположено у подножия гор. По его территории бежит ручей, где водится форель.
— Давай съездим на этой неделе, — сказал Рудольф. — Денька на два, пока Инид будет у Джин. Ты сможешь?
— Я беру билеты, — ответил Джонни.
Они ехали мимо нескончаемых кладбищ Лонг-Айленда, куда нью-йоркцы поколение за поколением укладывают на вечный покой своих ближних. Рудольф закрыл глаза и предался мечтам о холмах и горах серебряного штата Невада.
Обычно Гретхен любила работать в монтажной по субботам, когда в безлюдном молчаливом здании они были вдвоем — она и ее помощница Ида Коэн. Но сегодня Ида видела, что Гретхен явно не в своей тарелке. Она без конца прокручивала пленку, резко щелкала ножницами, насвистывая что-то мрачное или горько вздыхая. Ида знала, почему Гретхен с утра в плохом настроении. Эванс Кинселла, их режиссер, снова принялся за старое: снимал как бог на душу положит, часто являлся на площадку с похмелья и позволял актерам валять дурака в надежде, что Гретхен чудом сумеет отыскать рациональное зерно в ворохе пленки, которую он ей швырнул. Да и в пятницу Ида была в монтажной, когда Кинселла позвонил и сказал, что не может пойти с Гретхен в ресторан, как обещал.
Ида, всей душой преданная подруге, презирала Кинселлу с такой страстью, какую у нее вызывало только Движение за освобождение женщин: она добросовестно посещала все собрания и выступала на них с пламенными, хотя и не совсем логичными речами.
Ида, некрасивая сорокапятилетняя женщина, у которой не было ни мужа, ни любовника, способных сделать ее жизнь невыносимой, считала, что красивая и талантливая Гретхен позволяет мужчинам эксплуатировать себя. Ида уговорила Гретхен пойти с нею на два собрания, но Гретхен быстро надоели истерические вопли ораторов, и она ушла, сказав: «Когда пойдете на баррикады, можете рассчитывать на меня. Не раньше».
«Но нам нужны такие женщины, как ты», — вымолвила Ида.
«Может быть, — отозвалась Гретхен. — Зато мне они не нужны».
И Ида, потеряв надежду, горестно вздохнула — это непростительное политическое равнодушие, сказала тогда она Гретхен.
Гретхен в то утро беспокоило не только качество фильма, над которым она работала. Несколько дней назад Кинселла подбросил ей очередной сценарий, попросив прочитать и высказать свое мнение. Имя молодого автора ничего не говорило им обоим, но его литературный агент убедил Кинселлу познакомиться с текстом.
Гретхен прочла сценарий и пришла в полный восторг, о чем и сказала Кинселле, когда он позвонил ей в пятницу. «В восторг? — переспросил он. — А по-моему, обычное дерьмо. Отдай его моей секретарше, пусть вернет». И повесил трубку. До двух ночи Гретхен перечитывала сценарий. Он был написан мужчиной, но рассказывалось в нем об энергичной женщине из рабочей среды: она жила в маленьком унылом городишке среди утративших всякую надежду людей, но, единственная из всех своих сверстников, сумела благодаря уму и смелости выбраться из этого окружения и стать такой, как ей хотелось.
Гретхен верила, что из этого сценария можно сделать фильм, который внесет живую струю в поток появившихся за последнее время фильмов; в противовес голливудским сказкам со счастливым концом, так долго державшимся на экране, это были фильмы о людях, живущих бесцельно и бездумно, иногда восстающих против своей участи, но затем вновь теряющих надежду и погружающихся в апатию, — посмотрев такое, зритель и повеситься может. Если старые голливудские фильмы с их надуманным слащавым оптимизмом были насквозь пропитаны фальшью, размышляла Гретхен, то не менее лживы и сегодняшние равнодушные панихиды. Герои возникают ежедневно. Если верно, что они не рождаются вместе со своим классом, то они и не гибнут вместе с ним.
Перечитав сценарий, она убедилась, что первое впечатление не обмануло ее; если Кинселла тряхнет стариной и будет работать как в прежнее время, он сделает превосходный фильм. Она позвонила ему прямо в половине третьего ночи, но никто не ответил. Все это, словно кольцо пленки на монтажном столе, многократно повторяясь, крутилось у нее в голове, пока она корпела над дрянным материалом, отснятым Кинселлой за последнюю неделю.
Внезапно она выключила аппарат.
— Ида, я хочу попросить тебя об одном одолжении.
— Слушаю. — Ида оторвалась от работы.
Сценарий лежал в большой сумке на длинном ремне, с которой Гретхен всегда ходила на студию. Она достала его и протянула Иде.
— Я отправлюсь на часок-другой в музей, — сказала она. — А ты брось всю эту муру и почитай. Когда я вернусь, мы пойдем с тобой обедать — вдвоем, больше никого, — и ты мне скажешь, как он тебе показался.
Ида нерешительно посмотрела на Гретхен, но сценарий взяла. Гретхен никогда не уходила в середине рабочего дня. Самое большее, что она себе позволяла, — это выпить чашку кофе.
— Ладно, — согласилась Ида и, поправив очки на носу, с такой опаской посмотрела на сценарий, будто он мог взорваться.
Гретхен надела пальто и, спустившись вниз, попала в людской водоворот, который бурлил на Седьмой авеню, где помещалась их студия. Она быстро добралась до центра и вошла в Музей современного искусства с единственным намерением, как она уверяла себя, успокоить нервы созерцанием произведений подлинного искусства. Но вышла из музея такая же взбудораженная. Теперь, после общения с Пикассо, Ренуаром и Генри Муром, она даже думать не могла о том, чтобы вернуться обратно к монтажному столу, а поэтому позвонила на студию и предложила Иде встретиться прямо в ресторане.
— Подкрасься и подтяни чулки, — безжалостно распорядилась она. — Это шикарный ресторан с французской кухней. Угощаю я, потому что у меня неприятности.
В ожидании Иды она выпила виски у стойки бара. Обычно днем она не пила, но, в конце концов, законом это не запрещено. И кроме того, сегодня суббота.
Увидев Гретхен возле стойки, Ида насторожилась:
— Что ты пьешь?
— Виски.
— Значит, у тебя и вправду неприятности. — Ида считала, что находится на переднем крае современной мысли, но в повседневной жизни она оставалась сухой пуританкой.
— Два виски, пожалуйста, — сказала Гретхен бармену.
— Ты же знаешь, что я, если выпью, работать не могу, — запричитала Ида.
— На сегодня твоя работа кончена, — заявила Гретхен. — И моя тоже. Ты сама, по-моему, кричала, что женщин заставляют трудиться до седьмого пота. Особенно по субботам. Разве не ты утверждала, что в нашей стране необходима двадцатичасовая рабочая неделя?
— Теоретически да, — осторожно призналась Ида, с явным отвращением поглядывая на стакан, который поставил перед ней бармен. — Лично я предпочитаю работать больше.
— Но не сегодня, — твердо сказала Гретхен. Она подозвала метрдотеля. — Столик на двоих, пожалуйста. И пусть туда перенесут наши стаканы. — Величественным жестом она положила на стойку два доллара.
— Зачем ты ему столько дала за три виски? — прошептала Ида, когда они вслед за метрдотелем шли в глубь ресторана.
— Размер чаевых, — ответила Гретхен, — уравнивает нас с мужчинами.
Метрдотель усадил их за столик рядом с кухней.
— Видишь… — Ида обвела зал взглядом. — Ресторан почти пустой, а он сажает нас возле кухни. Только потому, что мы без мужчин.
— Пей лучше виски, — посоветовала Гретхен. — Мы отомстим им на том свете.
Ида сделала глоток и скривилась.
— Раз уж ты заказываешь, — сказала она, — то могла бы выбрать что-нибудь послаще.
— На баррикадах сладкого не подадут, — ответила Гретхен. — А теперь расскажи, как тебе понравился сценарий.
Ида просияла. Она искренне радовалась, увидев удачно снятую сцену в фильме, прочитав пришедшуюся по душе страницу в книге.
— Сценарий чудесный, — сказала она. — Знаешь, какую из него можно сделать картину!
— Беда только в том, что никто вроде не собирается ее снимать, — сказала Гретхен. — По-моему, этот сценарий уже многим показывали, и наш ненаглядный Эванс Кинселла был последней надеждой агента.
— Эванс его уже читал?
— Да, — ответила Гретхен. — И назвал дерьмом. Велел отдать сценарий секретарше, чтобы она его вернула.
— Выскочка! — взорвалась Ида. — А еще считается фигурой! Во сколько обойдется теперешняя картина?
— В три с половиной миллиона.
— Не только в кино, но и вообще в мире что-то неладно, — заметила Ида, — если такому идиоту дают три с половиной миллиона, с которыми он может поступать, как ему заблагорассудится.
— За последние три года он сделал две очень нашумевшие картины, — возразила Гретхен.
— Случайность, — отозвалась Ида. — Счастливая случайность.
— Ну, не только, — снова возразила Гретхен. — У него иногда бывают взлеты.
— Но они не стоят трех с половиной миллионов, — не сдавалась Ида. — И чего ты к нему липнешь, не понимаю. Черт знает как он с тобой обращается. И не только на работе.
— Да ладно! — воскликнула Гретхен с притворной беспечностью. — Мазохизм в небольших дозах еще никогда не приносил вреда женщине.
— Иногда с тобой можно спятить, честное слово, — поджала губы Ида.
Возле них появился официант, держа наготове блокнот и карандаш.
— Давай заказывать, — предложила Гретхен. Она пробежала глазами меню. — У них есть жареная утка с маслинами. Порции большие, одной хватит на двоих. Возьмем?
— Возьмем, — согласилась Ида. — Тем более что маслины я не люблю. Можешь их съесть все.
Гретхен заказала утку и бутылку «Пуйи фюме».
— Зачем нам целая бутылка? — запротестовала Ида. — Я больше полбокала не выпью.
— Бутылку, — повторила Гретхен официанту, не обращая внимания на Иду.
— Ты напьешься, — предупредила ее Ида.
— И хорошо, — ответила Гретхен. — Мне надо принять серьезные решения, а на трезвую голову это у меня может и не выйти.
— У тебя сегодня странные глаза, — заметила Ида.
— А ты как думаешь?! — Гретхен залпом проглотила вторую порцию виски.
— Что ты затеяла? — встревожилась Ида. — Опомнись. Ты разозлилась, а виски ты уже выпила столько…
— Правильно, разозлилась, — подтвердила Гретхен. — Но виски я выпила чуть-чуть, а вот вина, если ты мне не поможешь, выпью целую бутылку. А потом… — Она умолкла.
— Что потом?
— Что потом, не знаю, — ответила Гретхен и засмеялась. Смех ее звучал так странно, что Ида больше не сомневалась: Гретхен опьянела. — Потом я поговорю с Эвансом Кинселлой. Если разыщу его, в чем не совсем уверена.
— И что ты ему скажешь? — забеспокоилась Ида.
— Для начала несколько слов — невежливых, но зато чистой правды.
— Ты с ума сошла! — воскликнула Ида. — В каких бы отношениях вы ни были, помни: он твой босс.
— Ида, тебе никогда не говорили, что у тебя патологическое уважение к начальству?
— Вовсе не патологическое, — обиделась Ида.
— А какое? Непомерное, подхалимское, восторженное?
— Самое обычное, если тебе уж так хочется знать. И давай забудем на время обо мне. Что ты собираешься ему сказать?
— Что картина, над которой мы работаем, — дрянь. Но это будет только увертюра, — ответила Гретхен.
— Прошу тебя, Гретхен… — Ида протянула руки, словно пытаясь удержать ее от ложного шага.
— Пора кому-нибудь купить тебе кольца, — заметила Гретхен. — У тебя красивые руки, и кольца их только бы украсили. Если мы не найдем этого негодяя Кинселлу, тогда, может, потратим остаток дня на поиски колец.
Ида встревоженно огляделась. Ресторан был уже почти полон, и рядом с ними сидели двое мужчин.
— Тебя могут услышать.
— Пусть слушают, — пожала плечами Гретхен. — Умное слово всем на пользу.
У столика вновь появился официант и принялся ловко разделывать утку. Вино было в ведерке со льдом.
— Мне без маслин, — сказала Ида. — Положите их все этой даме.
Гретхен с восхищением смотрела, как умело официант делит утку на порции.
— Держу пари, что вот он не пьет во время работы, — заметила она. Все знали, что за Кинселлой водится подобная слабость.
— Тсс, — остановила ее Ида и улыбнулась официанту, словно прося извинения за свою эксцентричную приятельницу.
— Пьете? — спросила Гретхен у официанта.
— Нет, мэм, — ответил официант. — Но не отказался бы, если бы угостили, — усмехнулся он.
— Утром первым делом пошлю вам бутылку, — пообещала Гретхен.
— Гретхен, — сказала Ида, — я тебя никогда такой не видела. Что на тебя нашло?
— Бунт, — ответила Гретхен. — Я взбунтовалась. — Она попробовала утку, с удовольствием причмокнула и отпила большой глоток вина.
— На твоем месте, — заметила Ида, отщипывая маленькие кусочки, — я не стала бы этого делать в субботу или воскресенье.
— Бунт нельзя откладывать. Таков девиз нашей семьи, — сказала Гретхен. — Особенно в выходные дни. В понедельник утром нелегко бунтовать. К этому следует готовиться целую неделю.
— Кинселла никогда не простит тебе, — заметила Ида.
— А после увертюры, — продолжала Гретхен, не обращая внимания на слова Иды, — мы перейдем к самой опере. Я скажу ему, что согласилась работать над этой дрянью, которую он стряпает, только ради того, чтобы спать с ним.
— Гретхен, — с упреком воскликнула Ида, — ты же говорила мне, что любишь его! — Ей, старой деве, любовь представлялась чем-то необыкновенным.
— Когда-то любила, — согласилась Гретхен.
— Он жутко разозлится.
— Это мне и нужно, — сказала Гретхен. — А затем я объясню ему, что прочитала сценарий, который он велел вернуть агенту, и что, по-моему, это оригинальное, умное произведение, чересчур хорошее для таких, как он. Но поскольку он единственный режиссер, с которым я в данный момент нахожусь, можно считать, в сожительстве, и, несомненно, единственный из близко знакомых мне режиссеров, который может под одно свое имя получить деньги на постановку фильма, я скажу ему, что если у него еще сохранился разум, которым природа наградила его от рождения, то он завтра же купит этот сценарий — хотя бы просто потому, что об этом прошу я.
— Ты же знаешь, что он откажет, — сказала Ида.
— Возможно.
— И тогда как ты поступишь? Расплачешься и будешь просить прощения?
Гретхен посмотрела на нее с удивлением. Сарказмом Ида никогда не отличалась. Значит, разговор этот ее по-настоящему взволновал.
— Ида, милая, — ласково сказала Гретхен, — не нужно так нервничать. Ведь это мне, а не тебе придется воевать.
— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, — ответила Ида.
— Бывает, что их не избежать. Сейчас как раз такой случай. Ты спросила меня, что я буду делать, если он откажется.
—
— Я скажу ему, что немедленно ухожу из его группы.
— Но у тебя же контракт! — воскликнула Ида.
— Пусть подает на меня в суд. Может заодно потребовать, чтобы меня заставили вернуться к нему в постель.
— Тебе известно, что, если ты уйдешь, я тоже уйду, — сказала Ида, и голос ее задрожал от сдержанной гордости.
— На войне, — сурово заметила Гретхен, — порой приходится жертвовать солдатами.
— Но это не война, — возразила Ида, — а всего лишь кинофильм, каких тысячи.
— Вот именно, — сказала Гретхен. — Я не хочу всю жизнь работать над фильмами, каких тысячи. — Она увидела, что ласковые темные глаза Иды наполняются слезами и она вот-вот зарыдает. — Ты вовсе не обязана расплачиваться за мои поступки, Ида, — сказала она, — тебе незачем уходить вместе со мной.
— Не будем больше об этом говорить, — сказала Ида.
— Ладно, — согласилась Гретхен. — Значит, вопрос закрыт. А теперь займись уткой. Ты ничего не съела. Тебе не нравится?
— Очень… нравится, — всхлипнула Ида.
Некоторое время они ели молча. Гретхен подлила себе вина. По тому, как исказилось пухлое и мягкое, точно у ребенка, лицо Иды, она поняла, что та с трудом сдерживает слезы, и на секунду пожалела, что заставила Иду прочитать сценарий и обременила ее своими проблемами. Но она знала абсолютную честность и взыскательный вкус Иды и должна была услышать от нее подтверждение своей оценки. Без этого Гретхен никогда бы не рискнула выступить против Кинселлы. А Эвансу Кинселле суждено пережить нелегкие минуты, угрюмо размышляла она. Если он, конечно, дома.
Наконец Ида заговорила.
— Я считаю, — сказала она почти робко, — что можно поступить и по-другому. Ты ведь не обязана действовать в открытую, правда?
— Вероятно. Однако действовать скрытно я, к сожалению, не очень умею.
— Да уж, — усмехнулась Ида. — Но, может, на этот раз ты послушаешься меня. Мы обе знаем, что он ни за что не согласится. Особенно если ты начнешь с ним спорить.
— Откуда ты его так хорошо знаешь? — с шутливой подозрительностью спросила Гретхен. — Не завели ли вы роман у меня за спиной?
Ида громко рассмеялась.
— Как можно! — сказала она. — Ведь он другой веры.
Они обе засмеялись. Затем лицо Иды стало серьезным.
— Я предлагаю вот что: закончи монтаж картины.
— О господи!
— Тихо! Сначала послушай. Я ведь
— Еще как, — согласилась Гретхен.
— Не заговаривай с ним о сценарии. Сделай вид, что ты об этом начисто забыла.
— Но я не забыла. Он мне уже снится. Я даже сейчас вижу кадр за кадром…
— Я сказала: «Сделай вид», — рассердилась Ида. — Найди кого-нибудь, кто согласился бы дать тебе денег, и купи сценарий сама.
— Допустим, я достану деньги, — сказала Гретхен, тотчас вспомнив про беднягу Руди. — А что потом?
— А потом, — с торжеством провозгласила Ида, — сама поставь его.
Гретхен откинулась на спинку кресла. От Иды она ждала чего угодно, только не этого.
— Боже мой! — сказала она. — Ну и придумала!
— А почему нет? — с жаром спросила Ида, совсем уже забыв про еду. — В старое время многие режиссеры выходили из монтажной.
— Это было давно, — возразила Гретхен. — И все они были мужчины.
— Ты же знаешь, что я не люблю таких разговоров, — укоризненно заметила Ида.
— Извини. Я забыла. Но просто ради шутки, Ида, назови мне двадцать пять режиссеров-женщин.
— В прежние дни даже в армии не было двадцати пяти женщин. — На собраниях Движения за освобождение женщин Ида научилась спорить аргументированно. — На наши собрания ты не ходишь, брошюры не читаешь, но ты своим фильмом принесла бы нам гораздо большую пользу, чем присутствием на всех собраниях. А если у тебя есть сомнения, то позволь сказать тебе, что ты разбираешься в режиссуре куда лучше, чем Эванс Кинселла когда-либо разбирался или будет разбираться.
— Да, это мысль, — задумчиво согласилась Гретхен, — теперь я уже успокоилась и могу сказать: это — мысль.
— Такая картина обойдется очень дешево, — быстро продолжала Ида. — Небольшой городок — в основном натура и простенький павильон, народу немного, больше молодежь. На такие роли ты не найдешь актеров с именем, даже если у тебя будут деньги. Я тоже знаю людей, которые вкладывают деньги в кино, и могу к ним обратиться. А ты попросишь своего брата…
Бедняга Руди, снова подумала Гретхен.
— Во сколько обошлась первая картина Эванса Кинселлы?
— В сто двадцать пять тысяч, — не задумываясь, ответила Гретхен. Кинселла часто хвастался тем, что его первая картина, имевшая огромный коммерческий успех, стоила студии сущие гроши, и никогда не забывал сказать, сколько именно.
— В сто двадцать пять тысяч, — повторила Ида. — А теперь ему дают три с половиной миллиона.
— Кино есть кино, — заметила Гретхен.
— Времена меняются, и за сто двадцать пять тысяч сегодня картину не сделаешь. Но за семьсот пятьдесят, я уверена, можно сделать. Многие актеры согласились бы работать за почасовую оплату, а исполнители главных ролей могли бы вообще согласиться на процент от проката. Тогда почти все деньги пошли бы на съемки, и никуда больше.
— Дорогая Ида, — сказала Гретхен, — ты уже стала рассуждать как киномагнат.
— Только ты должна дать мне одно обещание, — потребовала Ида.
— Какое? — насторожилась Гретхен.
— Что ты не будешь звонить Кинселле ни сегодня, ни завтра. Обдумай все как следует по крайней мере до понедельника.
— Ладно, — помолчав, согласилась Гретхен. — А я уже приготовилась к захватывающему сражению.
— Лучше представь себе, какой будет у Кинселлы вид, когда на экраны выйдет наш фильм. У тебя к тому времени уже пропадет охота сказать ему, какое он ничтожество.
— Ладно, обещаю, — сказала Гретхен. — А теперь давай закажем на десерт что-нибудь сладкое-пресладкое. И весь остаток дня будем предаваться удовольствиям. Ты сколько раз смотрела «Земляничную поляну»?[27]
— Четыре раза.
— И я четыре, — сказала Гретхен. — Давай сегодня прогуляем работу и для ровного счета посмотрим «Поляну» еще раз.
По забитой машинами, как всегда к вечеру в воскресенье, дороге Хиты и Рудольф возвращались домой; Джонни сидел за рулем, Илейн — рядом с мужем, а Рудольф на заднем сиденье размышлял о том, как они провели время в Монтоке. В общем удачно, решил он. Домик Джин оказался уютным, как она и говорила, с чудесным видом на океан. Массажистка выглядела вполне благопристойно, а к тому же выяснилось, что она превосходно готовит. Голыми по берегу они не скакали, несмотря на предсказания Джонни, но зато все вместе подолгу гуляли вдоль кромки воды по утрамбованному отливом песку, и Инид держала мать за руку. Они обе искренне радовались друг другу, и Рудольф подумал, что, может, Инид лучше жить у матери и ходить в маленькую загородную школу, чем подвергаться опасностям на улицах Нью-Йорка. Он может видеться с ней в выходные дни и в школьные каникулы. Но если отнестись всерьез к дикой невадской затее Джонни, то ездить к ней ему будет трудновато. Правда, будет это не завтра и не на следующей неделе, а может, и не в следующем году.
У Джин был здоровый и бодрый вид. Вместе с массажисткой она каждое утро проделывала уйму всяких гимнастических упражнений, а потом часами бродила по берегу в поисках объектов для фотографирования. Она казалась довольной, чуть сонной, говорила мало и походила на ребенка, который проснулся после приятного сна. Она приветливо встретила Хитов и, судя по всему, была рада провести два дня в их обществе. Ни она, ни массажистка, которую звали Лорейн, ни разу не пытались поговорить с ним наедине. Если Джин и завела себе друзей по соседству, то никто из них не появился ни в субботу, ни в воскресенье. Когда Рудольф попросил ее показать последние работы, она ответила: «Я еще не готова. Может, через месяц».
Удобно расположившись на заднем сиденье роскошной машины, мчавшейся к городу, он с некоторой грустью констатировал, что в течение этих двух дней Джин выглядела более радостной, чем, пожалуй, за всю их совместную жизнь.
К столу подавали вино, но крепких напитков не было. Джин не тянулась к бутылке, и Рудольф не заметил, чтобы Лорейн предостерегающе поглядывала на нее.
Она, по-видимому, несколько успокоилась, решил Рудольф. О себе он этого сказать не мог.
Они въезжали в город по тому же мосту; на западе на фоне живописного заката зубчатой стеной вздымались небоскребы. В окнах уже горел свет, и мигающие остроконечные огоньки были похожи на свечи в амбразурах цитадели. Он любил такой Нью-Йорк и это время суток — улицы, по которым они ехали, были пустынными, чистыми и приветливыми. Будь всегда воскресенье, никто не стал бы уезжать из Нью-Йорка.
Когда машина остановилась перед его домом, он предложил Хитам подняться к нему, но Джонни сказал, что они и так уже опаздывают в гости. Руди поблагодарил Джонни за поездку и, наклонившись, поцеловал Илейн в щеку. После двух дней, проведенных вместе, он чувствовал к ней гораздо большее расположение, чем прежде.
— Ты весь вечер будешь один? — спросила Илейн.
— Да.
— Тогда садись обратно в машину, — предложила она. — Поедешь с нами на коктейль, а потом поужинаем в «Джино».
Ему хотелось поехать с ними, но предстояло над многим поразмыслить, а для этого лучше побыть одному. Он не мог признаться, что там, в Монтоке, его раздражало то, что вокруг были люди. Это, конечно, скоро пройдет…
— Спасибо, — поблагодарил он, — но мне нужно ответить на кучу писем. Давайте лучше пообедаем вместе как-нибудь на неделе. Мы втроем — и никого больше.
— Я позвоню тебе завтра, — предупредил Джонни, — как только закажу билеты в Неваду.
— Я весь день буду дома, — пообещал Рудольф. Машина тронулась; он смотрел им вслед и ругал себя за эти слова. Теперь, наверное, кто-нибудь из Хитов говорит: «Он будет весь день дома, потому что не знает, чем себя занять».
С чемоданом в руках он поднялся по ступенькам к входной двери. Она опять оказалась незапертой. Из-за нижних соседей. Придется с ними поговорить. Он вошел в полутемный вестибюль и услышал мужской голос:
— Стоять на месте, и чтоб ни звука. Ты у меня под прицелом.
Входная дверь захлопнулась у него за спиной.
— В какой квартире ты живешь? — спросил тот же голос.
Он ответил не сразу. Будь Инид дома, он вообще бы не ответил. Слава богу, она у матери, более чем в ста милях отсюда. И няня в Нью-Джерси. Дома никого нет. Его чем-то тронули под ребро, должно быть пистолетом.
— Тебе задали вопрос, — сказал тот же голос.
Рудольф почувствовал, что рядом стоит второй человек.
— На третьем этаже, — ответил он.
— Поднимайся! — приказал голос.
Рудольф начал подниматься по лестнице. Света из-под квартиры на втором этаже не было видно. Никого нет дома. «Воскресный вечер», — подумал он, машинально шагая по ступенькам и слыша сзади тяжелые шаги двух пар ног.
Дрожащими руками он достал ключ и отпер дверь.
— Зажги свет, — приказал тот же голос.
Рудольф не сразу-нашел выключатель. Загорелась лампа в передней, и он повернулся — перед ним было двое мужчин, которые подстерегли его в вестибюле. Оба — черные, молодые, один высокий, другой среднего роста, оба хорошо одеты. На их худых, напряженных лицах читалась ненависть. Наркоманы, подумал он. Высокий держал в руках нацеленный на него пистолет, иссиня-черный, тускло мерцавший в свете лампы.
— В гостиную, — приказал высокий.
Они прошли вслед за ним в гостиную, где второй человек включил свет. Загорелись сразу все лампы. В комнате было уютно и чисто, занавеси на окнах задернуты. Няня перед отъездом навела порядок. На камине громко тикали часы. Они показывали половину шестого.
— Давай бумажник, — сказал высокий, — и чтоб без фокусов.
Рудольф вынул из кармана пиджака бумажник. Человек с пистолетом выхватил бумажник у него из руки, кинул его напарнику.
— Посмотри, что там есть, — сказал он.
Второй заглянул в бумажник.
— Тридцать долларов, — ответил он, держа в руке деньги.
Человек с пистолетом выругался.
— А в штанах есть что-нибудь?
Рудольф вынул несколько долларов и две монеты по двадцать пять центов. Теперь второй, протянув руку, выхватил у него деньги.
— И здесь не лучше, — сказал он. — Всего восемь долларов. — Монеты он бросил на пол.
— Какой хитрый, а? Разъезжает в «линкольне», а при себе всего-навсего тридцать восемь долларов! — заметил человек с пистолетом. — Боишься, что тебя ограбят, мистер Рокфеллер?
— Извините, — ответил Рудольф, — но больше у меня ничего нет. Только кредитные карточки. — Кредитные карточки разлетелись по полу.
— Наше заведение не принимает кредитных карточек, верно, Элрой? — заметил высокий.
— К сожалению, нет, — ответил Элрой, и оба хрипло расхохотались.
Рудольфу казалось, будто все это происходит не с ним, а с каким-то крошечным, оцепеневшим от страха человечком где-то далеко-далеко.
— Где у тебя деньги? — спросил высокий с пистолетом. — Открывай сейф!
— Я не держу в доме денег, — ответил Рудольф. — И сейфа у меня нет.
— Смотри, какой хитрый! — повторил высокий и свободной рукой с силой ударил Рудольфа по глазам. Рудольф, отшатнувшись, мгновенно ослеп от слез. — Это чтобы научить тебя говорить правду, мистер, — добавил он.
— Ищите сами, — упорствовал Рудольф.
— Последний раз говорю тебе — покажи, где деньги, — пригрозил человек.
— Извините, ничем помочь вам не могу.
Человек с пистолетом дышал тяжело и нервно, глаза его метались из стороны в сторону, отражая свет многочисленных ламп.
— Что скажешь, Элрой? — спросил он.
— Дай ему как следует, — ответил Элрой.
Человек с пистолетом, мгновенно переместив оружие на ладонь, ударил Рудольфа в висок. Рудольф рухнул на пол, но ему показалось, что он медленно летит в пространстве. Ковер принял его в свои объятия, как чудесная мягкая постель. Прошло еще несколько секунд, и откуда-то издалека тот же голос произнес:
— Хватит, Элрой! Ты что, хочешь прикончить эту сволочь, что ли?»
Ему снился сон. Но даже во сне он понимал, что это ему лишь снится. Он был на берегу и искал Инид. Ревели волны. Почему-то прямо на пляже стояли автобусы, из них вылезали люди, которых он не знал и не узнавал, которые не обращали на него внимания, которые то возникали у него на пути, то куда-то исчезали, пока он проталкивался среди них, взывая: «Инид! Инид!» Он знал, что это сон, но мучился по-настоящему, понимая, что не найдет ее. Чувство утраты было невыносимым.
Потом он очнулся. По-прежнему горели лампы. Яркий свет колол ему глаза. Он лежал на полу, все у него болело, ломило голову, саднило в паху. Он не мог повернуться. Лицо у него было мокрым. Он вытер его рукой и увидел на руке кровь.
В комнате царил полный разгром. Обивка на креслах и диване изрезана в клочья, ковер засыпан снежными хлопьями поролона. Возле камина — разбитые вдребезги часы. Из письменного стола, шкафа и буфета выдернуты все ящики, и их содержимое разбросано по комнате. Вместо зеркала над камином торчат одни зазубренные осколки. Деревянные стулья, журнальный столик и маленькая тумбочка разбиты вдребезги каминной кочергой, а сама кочерга изогнута каким-то фантастическим образом. Бутылки из буфета били об стену, поэтому в комнате стоял запах виски и повсюду валялись осколки. Передняя стенка от пианино лежала возле дивана, а порванные струны торчали и висели над клавиатурой, словно выпущенные кишки. Он попробовал посмотреть на часы, чтобы определить, сколько времени он пролежал без сознания, но часы оказались срезанными с его руки — вместо них на кисти был глубокий порез, из которого сочилась кровь.
Он заставил себя подползти к телефону. Поднял трубку с рычага, прислушался. Работает. Слава богу. Он не сразу вспомнил номер Гретхен. С трудом набрал. Раздались длинные гудки. Он лежал на полу, прислонив трубку к щеке. Наконец на другом конце провода сняли трубку, и он услышал голос Гретхен.
— Алло!
— Гретхен, — сказал он.
— Где ты был? — спросила она сердито. — Я звонила тебе в пять. Ты сказал, что вернешься к…
— Гретхен, — хрипло повторил он, — приезжай. Немедленно. Если дверь заперта, вызови полицию взломать дверь. Я… — Он почувствовал, что снова теряет сознание. Он больше не мог говорить. Он лежал на полу и слышал, как Гретхен кричит: «Руди! Руди! Ты меня слышишь, Руди?..» Потом наступила тишина.
Он позволил себе расслабиться и снова потерял сознание.
Он провел в больнице две недели и так и не съездил в Неваду с Джонни Хитом.
Он привез миссис Уэрфем заказанные ею в супермаркете продукты на сумму в семнадцать долларов, и она пригласила его выпить чашку кофе. Мистер Уэрфем работал на разливочном заводе, принадлежавшем мистеру Крейлеру, и это обстоятельство, подумал Уэсли, вероятно, уничтожало в ее глазах пропасть, разделявшую зажиточную домохозяйку и шестнадцатилетнего парня, доставляющего продукты на дом. Он охотно согласился — доставка была последней, а в доме у Крейлеров кофе никогда не пили.
После кофе миссис Уэрфем, смущенно хихикая, заметила, что он очень красивый молодой человек, и пригласила его к себе в постель. В доме Крейлеров под запретом был не только кофе, а миссис Уэрфем была роскошно сложенной крашеной блондинкой. И это приглашение он тоже принял.
Кофе был хорошим, но секс еще лучше. Правда, ему пришлось торопиться, так как велосипед с ящиком для продуктов между передними колесами — собственность магазина — остался на улице, где было полно мальчишек, готовых стащить все, что ни подвернется под руку, в том числе и велосипед, на ящике которого огромными буквами значилось название магазина.
Это было ровно месяц назад. С тех пор он отвез миссис Уэрфем уже десять заказов. Доставка продуктов в дом Уэрфемов зависела от приливов и отливов жизненной энергии миссис Уэрфем.
На этот раз, когда он одевался, миссис Уэрфем уже сидела в халатике и улыбалась, словно только что съела огромное пирожное с кремом.
— Да, ты здорово сложен, — сказала она восхищенно. — Мог бы поднять моего мужа одной рукой.
— Благодарю вас, мэм, — ответил Уэсли, натягивая свитер. У него не было никакого желания поднимать одной рукой мистера Уэрфема.
— Я ведь никогда себе ничего такого не позволяю, — продолжала миссис Уэрфем, вероятно забыв, что Уэсли умеет считать, — но… — Она вздохнула. — Это ведь вносит в жизнь какое-то разнообразие, правда?
— Да, мэм.
— В следующий раз, когда повезешь заказ, добавь к нему какой-нибудь небольшой подарочек себе — ветчину или еще что-нибудь. Между тремя и пятью я всегда дома.
— Да, мэм, — неопределенно проговорил Уэсли. Больше миссис Уэрфем его не заполучит. — Мне пора. У меня там на улице велосипед.
— Я знаю. Так не забудешь про ветчину?
— Нет, мэм.
Велосипед был в целости и сохранности. Налегая на педали, он покатил к почте. Он испытывал к себе отвращение. Ветчина. Она считает, что его можно купить за какой-то кусок ветчины. Это было унизительно. Он чувствовал, что наступил решительный момент, когда все должно пойти по-другому. Больше он не польстится на то, что ему предлагают. В Америке полно славных девушек. Хотя бы та приятная и застенчивая девушка из «Тайма», пусть она и не первой молодости. Хватит довольствоваться всякой дрянью. Где-то за пределами Индианаполиса должна же быть девушка, с которой можно поговорить, посмеяться, которой можно восхищаться, рассказать об отце и о себе, — девушка, которую можно любить, которой можно гордиться и которая не заставит его чувствовать себя свиньей, когда он встанет из ее постели. А пока он будет просто ждать.
На почте его ждало два письма: одно — от Кролика, другое — от дяди Рудольфа. Теперь, когда по совету дяди ему писали не домой, а до востребования и он сам стал ходить на почту, он регулярно получал письма от Кролика и Кейт. Их письма делали его жизнь в Индианаполисе почти сносной. Не читая, он запихнул письма в карман, потому что управляющий магазином мистер Сайтрон всегда подозрительно на него поглядывал, стоило ему задержаться хотя бы на пять минут, а миссис Уэрфем и так уже слегка выбила его из графика. У мистера Сайтрона, думал Уэсли, невинно улыбаясь управляющему, наверное, в голове секундомер. «Нет ничего хуже, чем вкалывать на другого», — говорил ему отец.
В складском помещении за магазином он вынул письма из кармана. Первым он распечатал письмо Кролика. Твердый, четкий почерк создавал впечатление, что писал его человек, весивший не меньше двухсот фунтов.
«Дорогой Уэсли!
Хочу сообщить, что «Клотильду» продали за сто десять тысяч долларов. Прибавится деньжат и тебе, и Кейт с малышом. Так что поздравляю. Теперь я наконец могу тебе сказать, что настоящим ее владельцем был не Джонни Хит, как записано в бумагах, а твой дядя Рудольф. Наверное, у него были свои причины это скрывать. А я уже боялся, что мы никогда ее не продадим. Я уговаривал твоего дядю поменять ее название, но он ничего и слышать не хотел. У него все принципы — может, даже слишком много принципов. Купили ее немцы, очень приятные люди; они знают о том, что произошло, но это их как будто не беспокоит. Наверно, немцы народ не суеверный. Новая хозяйка сказала, что она влюбилась в «Клотильду» с первого взгляда. Они хотели, чтобы я остался на ней капитаном, но я не согласился. На это есть много причин, и мне незачем их тебе перечислять.
В Сен-Тропезе я познакомился с одной американской семьей — муж, жена и двое мальчиков, одиннадцати и девяти лет. У них яхта длиной в 43 фута, и они предложили мне ею заняться. Вся команда — один я, но ребята обещают помогать в уборке, а их мать говорит, что согласна готовить еду. Отец вроде умеет читать карту и может стоять за штурвалом. Посмотрим. Так что я остаюсь на добром старом Средиземном «море. Надеюсь, что все будет в порядке. Хорошо, когда на борту двое ребятишек.
Недавно получил весточку от Кейт. Она устроилась барменшей в кабачке недалеко от дома и все свободное время проводит с ребенком. Ты, наверно, знаешь, что она назвала его Томасом. Томас Джордах.
Жаль, что ты попал в такую передрягу в Индианаполисе. Но когда тебе стукнет восемнадцать, ты можешь от них уйти. До восемнадцати ждать осталось не так уж долго, а время бежит быстро, так что потерпи и не выкидывай никаких фокусов.
Мое новое судно называется «Долорес» — в честь хозяйки — и приписано к Сен-Тропезу, поэтому пиши, как и прежде, на имя начальника порта для передачи мне.
Вот какие у меня новости, дружок. Если вдруг окажешься в наших местах, загляни повидать меня.
Кролик».
Уэсли аккуратно сложил письмо и сунул его обратно в конверт. Он уже дважды спрашивал у Кролика, не слышал ли тот чего-нибудь о Дановиче, но Кролик ни разу и словом о нем не обмолвился. Он пишет, что время бежит быстро. Может, на Средиземном море оно и так, но не здесь. В Индианаполисе ему мало что нравилось. Разве что пропитанное запахом свежеиспеченного хлеба большое здание старого рынка с его высокими потолками и прилавками, заваленными фруктами и овощами. Оно напоминало портовый рынок в Антибе, и он ходил туда, как только выдавалась возможность.
Когда он вскрыл письмо от дяди, из конверта выпали две бумажки по двадцать долларов. Он поднял их и положил в карман. Он не просил денег — ни разу, — но был благодарен, когда они приходили. У дяди была привычка в самое неожиданное время оказывать всем помощь. Хорошо, когда можешь это себе позволить. А дядя Рудольф, видимо, мог. Так что нечего переживать по этому поводу. Он развернул письмо и прочел:
«Дорогой Уэсли!
Обрати внимание на адрес в верхней части страницы — я наконец-то расстался с Нью-Йорком. После того как на меня напали, город утратил для меня значительную часть своей привлекательности и я начал беспокоиться — наверное, чересчур — по поводу безопасности Инид. Здесь, в Бриджгемптоне, на Лонг-Айленде, я арендовал дом сроком пока на год. Это тихое, очаровательное место, за исключением летних месяцев, когда сюда приезжает множество народу, в основном писатели, художники и артисты. Мой дом недалеко от пляжа и минутах в пятнадцати езды от дома моей бывшей жены. Инид всю неделю живет у нее, а субботу и воскресенье проводит у меня, и при таком распорядке ей больше не нужна няня. Девочке нравится жить за городом, и ради нее стоило сюда переехать.
Я полностью оправился после двух пластических операций и, хотя, когда бегаю по пляжу, из-за повреждений в носоглотке хриплю, как старая, заигранная пластинка, в основном чувствую себя прекрасно. Врачи предлагали сделать мне еще одну операцию «для красоты», но я решил, что от добра добра не ищут. Гретхен говорит, что с расплющенным носом я стал больше похож на твоего отца.
Гретхен, кстати, избрала себе новое поле деятельности. На следующей неделе она заканчивает монтаж картины Кинселлы и собирается сама заняться режиссурой: она приобрела один очень понравившийся ей сценарий. Я его прочитал, и мне он тоже понравился. Дело в том, что мне надо куда-то вложить свои деньги, и я решил финансировать картину Гретхен, а теперь деликатно даю ей советы по деловой стороне этого предприятия. Будь осмотрителен, когда в следующий раз ее увидишь. Она считает, что ты мог бы с успехом сыграть одну из главных ролей в ее картине. В нашей семье были люди почти всех профессий, за исключением кинозвезд, и я не уверен, что их появление хорошо скажется на репутации Джордахов.
К сожалению, из-за сумятицы, сопутствовавшей нападению на меня, я забыл выполнить свое обещание и послать тебе список людей, которые могут рассказать о твоем отце. Это, во-первых, конечно, Джонни Хит, который вместе с женой плавал на «Клотильде». Я не помню, был ли ты уже в то время на яхте. Потом Гудхарты, которые тоже фрахтовали яхту несколько сезонов подряд. Я прилагаю их адреса на отдельном листке. В те далекие времена, когда твоему отцу было столько лет, сколько тебе сейчас, в Порт-Филипе был юноша — теперь уже, естественно, взрослый человек, — которого звали Клод Тинкер. Он был соучастником некоторых приключений твоего отца. Семья Тинкеров, я слышал, по-прежнему живет в Порт-Филипе. Потом есть еще человек по имени Теодор Бойлан — сейчас, должно быть, уже глубокий старик, — который был тесно связан с нашей семьей.
Как профессионального боксера я видел твоего отца всего один раз — он выступал против цветного парня по имени Вирджил Уолтерс, которому, вероятно, тоже есть о чем вспомнить. У твоего отца был менеджер по имени Шульц, и однажды, когда мне понадобилось связаться с твоим отцом, я разыскал этого Шульца через журнал «Ринг».
Если я вспомню еще какие-то фамилии, то сразу же тебе напишу. Очень жаль, что летом ты не смог навестить меня, но я надеюсь, что тебе это еще удастся сделать.
Прилагаю к письму маленький подарок в связи с наступлением нового учебного года. Если вдруг тебе понадобятся деньги, сразу же дай мне знать.
Обнимаю тебя, Рудольф».
Уэсли сложил письмо и сунул его обратно в конверт, точно так же, как сделал это с письмом Кролика. Пишет, будто у него в заднице якорь, подумал Уэсли. Ведь на Самом-то деле он совсем не такой, просто между тем, какой он есть и каким кажется, лежит пропасть. Уэсли хотелось бы, чтобы дядя вызывал у него больше симпатии.
Оба письма Уэсли отдал Джимми, чернокожему пареньку, работавшему вместе с ним на доставке продуктов. У Джимми хранилась фотография его отца в боксерских трусах, которую дала ему та женщина из «Тайма», и все полученные им письма, так как мать, по крайней мере два раза в неделю, перерывала все его вещи в поисках следов греха и всего прочего, что могло ей попасться. Письма от дяди, от Кейт и от Кролика явились бы в этом случае уликами грандиозного заговора с целью отнять у нее привязанность сына, о которой она так любила распространяться. А ему трудно было выносить периодические вспышки ее материнской любви. Она принималась целовать и обнимать его, называла его «малышом», говорила, что если бы он подстригся, то стал бы очень красивым мальчиком, а уж если бы вошел в лоно церкви, то осчастливил бы ее по гроб жизни, и что нет ничего на свете, чего бы они с мистером Крейлером для него тогда не сделали. Мать не притворялась — Уэсли знал, что она на самом деле его любит и хочет, чтобы он был счастлив, только счастье они понимали по-разному. Ее бурные проявления любви вызывали у него неловкость и смущение, и он с тоской вспоминал Кейт.
Он никогда не рассказывал Джимми ни о своей матери, ни о мистере Крейлере, хотя Джимми в этом городе был его единственным другом.
Ему не хотелось идти домой обедать — во-первых, потому, что еда, он знал, будет отвратительной, а во-вторых, дом, и так достаточно мрачный, теперь, после того как мистер Крейлер получил извещение, что его сын Макс убит во Вьетнаме, стал вообще похож на могилу. Тело Макса должны были вот-вот привезти, и время, проходившее в ожидании этого момента, напоминало затянувшиеся похороны.
Уэсли пригласил Джимми пообедать вместе.
— Сегодня я могу кутнуть, — сообщил он Джимми. — Мой богатый дядюшка кое-что мне подкинул.
Они поели в маленьком ресторане недалеко от супермаркета, где за полтора доллара давали кусок жареного мяса и не спрашивали свидетельства о рождении, когда заказываешь пиво.
Джимми увлекался рок-музыкой, он иногда приглашал Уэсли в гости и играл для него на кларнете под аккомпанемент пианино, за которым сидела одна из его сестер, в то время как другая угощала их пивом. Тесный дом Джимми, где царила дружеская атмосфера, оживляемая присутствием двух хорошеньких смеющихся девушек, был еще одним местом в Индианаполисе, которое Уэсли любил. В Индианаполисе, с его заводами и толпами рабочих на улицах в утренние и вечерние часы, с его как две капли воды похожими друг на друга рядами одинаковых домов и грязными тротуарами, Антиб вспоминался как райское местечко.
Уэсли не рассказывал матери про Джимми. Она была вежлива с черными, но считала, что они должны соблюдать дистанцию, как она выражалась. Так, по-видимому, полагалось у мормонов.
После ужина Уэсли попросил Джимми с завтрашнего дня доставлять миссис Уэрфем ее покупки, но почему — не объяснил, а Джимми и не стал спрашивать. Еще одна черта, говорившая в пользу Джимми: он не задавал глупых вопросов.
Домой Уэсли шел медленно. В доме царило негласное правило: если он возвращается домой к девяти часам, то никто не устраивает никаких сцен, сопровождаемых истерическими воплями по поводу того, что он шляется по городу и позорит семью, как в свое время его отец. Обстановка в доме и так была гнетущей, а всякие сцены, особенно поздним вечером, настолько его изматывали, что он потом долго не мог заснуть. Он все чаще подумывал о побеге, но ему хотелось дать матери еще один шанс. Должно же в ней хоть что-то быть. Ведь когда-то отец любил ее.
Когда он добрался домой, мистер Крейлер рыдал в гостиной, держа в руках фотографию сына. На фотографии Макс Крейлер был снят в солдатской форме. У него было худое лицо и такие печальные глаза, словно он знал, что его убьют прежде, чем ему исполнится двадцать один год. Мать встретила Уэсли в коридоре. Мистеру Крейлеру сообщили, прошептала она, что тело Макса привезут через два дня, и он всю вторую половину дня был занят приготовлениями к похоронам.
— Не обижай его, пожалуйста, — сказала она. — Он очень любил сына. Он хочет, чтобы ты завтра подстригся и сходил со мной в магазин — надо купить тебе темный костюм на похороны.
— Мои волосы и так в порядке, — возразил Уэсли. — И стричься я не собираюсь.
— В такой час, — шепотом продолжала мать, — ты мог бы проявить уважение хотя бы к умершему.
— Я могу проявить уважение к умершему и с длинными волосами.
— Неужели тебе трудно сделать такой пустяк, чтобы доставить удовольствие матери? — И она тоже начала плакать.
— Мне мои волосы и так нравятся. И никто, кроме тебя и его, — он сделал жест в направлении гостиной, — никогда ко мне по этому поводу не пристает.
— Ты просто упрямый и жестокий мальчишка, — сказала она, давая волю слезам. — Неужели ты никогда и ни в чем не можешь уступить?
— Могу, когда в этом есть какой-то смысл.
— Если ты не подстрижешься, мистер Крейлер не разрешит мне купить тебе новый костюм.
— Пойду в старом. Максу это безразлично.
— Так не шутят. — Она снова заплакала.
— Я и не думал ни над кем шутить.
— Этот старый костюм и волосы как у дикого индейца — мы же в церкви все сгорим от стыда.
— Пожалуйста, могу не ходить в церковь. И на кладбище не пойду. Я Макса сроду не видел. Какой во всем этом смысл?
— Мамочка, — позвал из гостиной мистер Крейлер, — поди сюда на минутку.
— Иду, дорогой, — откликнулась Тереза. Она бросила разгневанный взгляд на Уэсли и, размахнувшись, дала ему пощечину.
Уэсли ничего не сказал, он просто замер на месте. Мать вышла в гостиную, а он медленно поднялся к себе в комнату.
На этом дело и закончилось. Когда Макса Крейлера хоронили, Уэсли развозил по домам заказы.
Капрал Хили, который тоже служил во Вьетнаме, но сына мистера Крейлера не знал, сопровождал тело в Индианаполис. Мистер Крейлер, сам ветеран войны в Корее, предложил капралу, как товарищу по оружию, остановиться у него, и Уэсли пришлось спать с ним на одной кровати, потому что в комнате для гостей расположилась замужняя дочь мистера Крейлера, Дорис, которая приехала из Чикаго. Дорис, маленькая тихая молодая женщина, по мнению Уэсли, была очень похожа на мистера Крейлера.
Хили был невысокий, довольно приятный на вид парень лет двадцати трех; на рубашке у него висела медаль «Пурпурное сердце» с двумя ленточками, свидетельствовавшими о том, что он был награжден медалью дважды. Мистер Крейлер, который во время корейской войны был всего лишь делопроизводителем квартирмейстерской службы в Токио, целый день рассказывал Хили о том, как он воевал. Хили вежливо слушал, однако дал понять Уэсли, что хотел бы куда-нибудь сбежать. Воспользовавшись одной из пауз мистера Крейлера, Хили сказал, что ему хотелось бы немного пройтись, и спросил, не будут ли они против, если Уэсли пойдет с ним, на тот случай, чтобы ему не заблудиться. Мистер Крейлер тоном бывалого солдата ответил: «Разумеется, нет, капрал», и Тереза тоже кивнула. После сцены в коридоре она не сказала Уэсли ни слова, и Уэсли был благодарен Хили за то, что он дал ему возможность уйти из дому.
— Ну и ну! — сказал Хили, когда они шли по улице. — В этом доме служба не из легких. А что из себя представляет эта сестрица, как ее, Дорис?
— Не знаю, — ответил Уэсли. — Я сам только вчера в первый раз ее увидел.
— Она все время мне подмигивает. Как ты думаешь, просто так или со смыслом?
— Откуда мне знать?
— Иногда эти простенькие на вид маленькие куколки, когда доходит до дела, оказываются очень привлекательными. Ты не будешь возражать, если я займусь ею, а?
— А чего мне возражать? Только будь осторожен. Мать охраняет дом, как хорошая сторожевая собака.
— Ладно, посмотрим, как сложится ситуация, — сказал Хили. Он был родом из Виргинии, говорил мягко и нараспев. — А ваш мистер Крейлер — это что-то! Послушать его, так подумаешь, что в Токио каждый день шли рукопашные бои. А как он развесил уши, когда я рассказывал о том, как меня ранило! Одно, во всяком случае, я знаю твердо: в члены Американского легиона я вступать не намерен. Я свое отвоевал и не желаю ничего слышать ни об этой, ни о какой другой войне. Где нам с тобой тут можно выпить пивка?
— Тут неподалеку есть одно местечко. Я так и думал, что тебе захочется выпить.
— Когда сопровождаешь тело, — жаловался Хили, — то обычно выставляют угощение, чтобы все хоть немного взбодрились. А тут, прости господи, даже чашки кофе и той не дали.
— Они ведь мормоны.
— Скучная, видать, у них вера, — отозвался Хили. — Я тоже, если могу, каждое воскресенье хожу в церковь, но я ведь не плюю в лицо людям. В конце концов, бог создал виски, пиво, вино. Даже кофе и чай и то он сотворил. Для чего, по-ихнему, все это создано?
— Спроси у мистера Крейлера.
— Да-а, — печально протянул Хили.
Они сидели за столиком в ресторане, где Уэсли обедал с Джимми, и пили пиво. Уэсли объяснил Хили, что это единственное место, где его не спрашивают, исполнилось ли ему восемнадцать лет.
— Рослый ты малый, — заметил Хили. — Приятно, наверное, быть таким рослым — никто к тебе особенно не привяжется. Не то что к человеку моего роста. Нам порядком достается.
— Привязываться можно по-разному, — отозвался Уэсли, — и от роста это не зависит.
— Это верно, — согласился Хили. — Я сразу заметил, что мистер Крейлер и твоя мать не пылают к тебе особой любовью и нежностью.
— А мне-то что? — пожал плечами Уэсли. — Я посмеиваюсь и терплю.
— Между прочим, сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— А по виду все двадцать один.
— Я этим и пользуюсь.
— Что же ты думаешь делать, когда тебе исполнится восемнадцать и тебя призовут?
— Еще не решил.
— Хочешь послушать совет человека, который там побывал и чуть не остался навсегда? — спросил Хили. — Делай что хочешь, но на призывной пункт не ходи. Война — не развлечение, Уэсли.
— А что же тогда делать?
— Все что угодно. Только не дай им забрать тебя в армию. Ты и представить себе не можешь, сколько там потерявших надежду и веру людей. В них стреляют, они подрываются на минах, умирают от всевозможных болезней, заживо гниют в джунглях, и никто из них не знает, зачем он там находится… Хочешь верь, хочешь нет, Уэсли, а я пошел добровольцем. Черт побери, понимаешь —
— Отец когда-то говорил мне, — сказал Уэсли, — что ни на какие войны не надо идти добровольцем.
— Твой отец знал, что говорил. Армия умеет выбить из человека патриотизм, и я, парень, тоже его лишился не по милости противника. Последний аккорд во всей этой музыке прозвучал, когда мы с приятелем сошли с самолета в Сан-Франциско, начищенные, в парадной форме, при всех регалиях. Впереди нас шли две хорошенькие девочки, мы ускорили шаг, и, поравнявшись с ними, я спросил: «Девочки, что вы делаете сегодня вечером?» Они остановились и посмотрели на меня так, словно перед ними была змея. Они и слова не проронили, а та, что была поближе, взяла и преспокойно плюнула мне в морду. Ты только представь себе! Плюнула! Затем они повернулись и пошли дальше. — Хили покачал головой. — Всего десять минут назад мы прибыли домой с фронта, у обоих награды за ранение — «Пурпурное сердце», и чем же нас встретили! Победителям-героям, ура! — Он горько усмехнулся. — Ради таких людей, Уэсли, садиться в огонь задницей не стоит. Переезжай с одного места на другое, делай что хочешь, но только чтобы они не смогли тебя заполучить. Ребята говорят, что легче всего затеряться в Европе. Париж — точка номер один. Даже если придется зарегистрироваться в посольстве, то оттуда не станут тебя выкуривать.
Беседа у походного костра, подумал Уэсли. Старые битвы и полные любви воспоминания о доме.
— Я был в Европе, — сказал он. — И довольно хорошо говорю по-французски.
— Я бы на твоем месте слишком долго не медлил, Уэсли. Свой восемнадцатый день рождения, приятель, встречай в веселом Париже, — сказал Хили и заказал еще два пива. Гроб, который он сопровождал в Индианаполис, и в церкви, и на кладбище был накрыт национальным флагом. Мистер Крейлер принял этот флаг и за обедом сказал, что повесит его в комнате Макса, в которой теперь жил Уэсли.
Когда они вернулись, дом был погружен в темноту — и за это спасибо. Если бы мать не легла, то, учуяв исходящий от сына запах пива, опять бы зарыдала и устроила скандал.
Они тихо поднялись наверх и только начали раздеваться, как сначала раздался тихий стук, а потом дверь отворилась и вошла Дорис. Она была босиком и в ночной сорочке, сквозь которую просвечивало тело. Осторожно закрывая за собой дверь, она улыбнулась и приложила палец к губам:
— Я слышала, мальчики, как вы поднялись, и подумала, что хорошо бы немного посидеть вместе, чтобы, так сказать, получше познакомиться, — сказала она. — Ни у кого из вас нет случайно сигаретки? — Говорила она жеманно и вместе с тем застенчиво, словно в школе привыкла сюсюкать и до сих пор не разучилась. Уэсли старался на нее не смотреть, но все же заметил, что у нее обвислые груди и толстый, низко посаженный зад. Если бы я так выглядел, подумал он, я бы в таком одеянии нигде не ходил, разве что в кромешной темноте. Но Хили заулыбался, и в его глазах появился какой-то новый блеск. Он уже снял рубашку и теперь стоял обнаженный до пояса. У него тоже сложение не ахти какое, отметил про себя Уэсли.
— Пожалуйста, моя дорогая, — сказал Хили, изображая виргинского джентльмена. — У меня в кармане целая пачка. — Он прошел через комнату, где на спинке стула висела его рубашка, вынул сигареты и спички, затем начал снимать рубашку со стула.
— Для Дорис вам одеваться не надо, — сказала Дорис. Она передернула худыми плечиками и томно улыбнулась Хили. — Я замужем и знаю, как выглядят мужчины.
Значит, она
Хили галантно поднес Дорис спичку. Он предложил закурить и Уэсли. Уэсли сигареты не нравились, но он все же решил закурить — только потому, что находился в доме мистера Крейлера.
— Боже мой, — сказала Дорис, затягиваясь и выпуская дым кольцами. — Я снова в царстве живых. Бедный Макс. Он ничего особенного собой не представлял, и, чтобы испытать свой единственный миг славы, ему надо было появиться здесь мертвым. Да-а, епископу пришлось потрудиться, чтобы изобразить Макса героем. — Она сочувственно покачала головой, а затем в упор посмотрела на Уэсли. — А ты на самом деле такой плохой, как они о тебе говорят?
— Чистый дьявол, — сказал Уэсли.
— Могу себе представить. С такой внешностью. Говорят, ты гроза замужних женщин.
— Что?
— Просто хочу тебе посоветовать, потому что ты, по-моему, славный парень: скажи-ка некой миссис У., чтобы она сама вынимала по утрам письма из почтового ящика, а не ждала, когда это сделает ее муж.
— О чем это ты? — спросил Уэсли, хотя догадаться было нетрудно. Местные сплетники, должно быть, давно уже заметили велосипед с ящиком для продуктов перед домом миссис Уэрфем и сообщили об этом его матери.
— Пока вы ходили гулять по городу, ты был предметом семейного обсуждения, — сказала Дорис. — Во-первых, говорили о том, насколько ты отличаешься от Макса, причем не в лучшую сторону, могу тебе доложить.
— Еще бы, — отозвался Уэсли.
— Что касается твоего отца, то у твоей матери для него тоже не нашлось добрых слов, — продолжала Дорис. — Он, очевидно, был настоящим чудовищем, если хотя бы половина того, что она говорила, правда. А ты идешь по его стопам, сказала она, и во Франции был даже арестован за то, что по пьяной лавочке чуть не убил человека.
— Ого! — сказал Хили. — Неплохо, приятель.
— Дальше, — продолжала Дорис, — что ты, как и твой папочка, самый настоящий сексуальный маньяк. Взять хотя бы эту отвратительную миссис Уэрфем, которая годится тебе в матери, и один господь бог знает, в скольких домах ты еще бываешь и скольких хозяек обеспечиваешь не только продуктами. — Она захихикала, и ее обвислые груди запрыгали под прозрачной ночной рубашкой.
— А знаете, меня осенила блестящая мысль, — сказал Уэсли. Он чувствовал, что задыхается в этой комнатенке, полной табачного дыма, в обществе кокетничающей полуголой злобной девки и ухмыляющегося солдата. — Вам двоим, наверно, есть о чем поговорить друг с другом…
— Молодец, Уэсли, — заметил Хили.
— Мне спать не хочется, — сказал Уэсли, — и я с удовольствием подышу воздухом, а что-нибудь через час вернусь. — Он их предупредил. Ему не хотелось застать их в постели, когда он вернется.
— А я выкурю еще одну сигарету, — сказала Дорис. — Мне что-то не хочется спать.
— Как и мне, — отозвался Хили.
Уэсли начал тушить свою сигарету, как вдруг дверь распахнулась. На пороге с каменным выражением лица стояла его мать. В наступившей тишине Тереза посмотрела сначала на него, потом на Хили, затем ее взгляд задержался на Дорис. Дорис хихикнула.
— Уэсли, — сказала мать, — я не отвечаю за поведение мистера Хили или дочери мистера Крейлера — она замужняя женщина. Однако за твое поведение я несу ответственность. — Она говорила свистящим шепотом. — Я не хочу будить мистера Крейлера, так что я очень вас прошу: говорите и ведите себя тихо. А тебя, Уэсли, я попрошу спуститься со мной вниз.
Такой официальный тон был еще хуже, чем истерика. Он пошел за ней по темной лестнице вниз, в гостиную. Флаг, накрывавший утром гроб, лежал на столе.
Она повернулась к нему, лицо ее исказилось.
— Позволь мне кое-что тебе сказать, Уэсли, — проговорила она все тем же свистящим шепотом. — Ничего более мерзкого я не видела за всю свою жизнь. Кто позвал туда эту проститутку — ты? Кто собирался спать с ней первый — ты или этот солдат? — От ярости она забыла все свои благочестивые эвфемизмы. — И это в ту самую ночь, когда сын ее отца и ее брат, отдавший жизнь за родину, только что предан земле… Расскажи я мистеру Крейлеру, что творится в его доме, он тебя выпорет.
— Я ничего не собираюсь объяснять, мама, — сказал Уэсли. — А мистеру Крейлеру можешь передать, что, если он посмеет до меня дотронуться, я его убью.
Она отпрянула, словно он ее ударил.
— Я не ослышалась? Ты сказал «убью», правильно?
— Правильно.
— У тебя всегда была душа убийцы. Мне надо было оставить тебя гнить во французской тюрьме. Там твое настоящее место.
— Не передергивай, — осадил ее Уэсли. — К тому, чтобы вытащить меня из тюрьмы, ты не имела никакого отношения. Это сделал мой Дядя.
— Пусть твой дядя и берет на себя ответственность за все последствия. — Она подалась всем телом вперед, лицо ее было искажено. — Я сделала все, что от меня зависело, и потерпела неудачу. С этой секунды чтоб ноги твоей в этом доме не было. Никогда.
— Прекрасно. Как раз вовремя.
— И я предупреждаю тебя, что мой адвокат приложит все силы к тому, чтобы ты не получил ни единого цента из грязных денег твоего отца. При твоем прошлом совсем нетрудно будет убедить судью в том, что нет никакого смысла отдавать целое состояние в руки законченного убийцы. Прочь, убирайся отсюда, иди к своим проституткам и бандитам. Твой отец может тобой гордиться.
— Подавись ты этими деньгами!
— И это последнее слово, которое ты говоришь матери? — спросила она театрально.
— Да. Мое последнее слово.
Он вышел, а она продолжала стоять посреди гостиной, тяжело дыша, словно у нее вот-вот начнется сердечный приступ. Не постучав, он вошел в свою комнату. Дорис уже не было. Хили полулежал на высоко взбитых подушках. Он курил, по-прежнему без рубашки, но в брюках.
— Черт побери, — сказал он, — твоя мамаша ворвалась сюда в самый неподходящий момент.
— Да-а, — буркнул Уэсли, швыряя вещи в небольшую сумку.
Хили с любопытством наблюдал за ним.
— Куда это ты собрался, приятель?
— Куда глаза глядят. Прочь отсюда, — ответил Уэсли. Он заглянул в бумажник, чтобы убедиться, что список, к которому он постепенно добавлял все новые фамилии с тех пор, как вышел из тюрьмы, на месте. Он никогда не расставался с бумажником, чтобы мать не могла его обнаружить.
— Прямо ночью?
— Сию минуту.
— Да-а, я тебя понимаю. За завтраком здесь утром будет весело. — Он засмеялся. — В следующий раз, когда меня пошлют сопровождать гроб, я потребую полные биографические данные на всех членов семьи. Если будешь в Александрии, разыщи меня.
— Разыщу, — сказал Уэсли. Он огляделся, проверяя, не забыл ли что-нибудь важное. Вроде ничего не забыл. — Будь здоров, Хили.
— Будь здоров, приятель. — Хили стряхнул пепел сигареты на пол. — Не забудь, что я тебе говорил насчет Парижа.
— Не забуду. — Застегнув молнию на старой куртке, чтобы не замерзнуть на улице, он молча вышел из комнаты, спустился по темной лестнице и закрыл за собой дверь дома.
Подгоняемый ветром, он шел с сумкой через плечо по темной улице и вспоминал слова отца о том, что одним из лучших дней его жизни был тот день, когда он понял, что перестал ненавидеть мать. Но это наступило не сразу, сказал тогда отец.
И у меня это наступит не сразу, подумал Уэсли.
А через день он был уже в Чикаго. В ту ночь он сидел в закусочной на окраине Индианаполиса, когда там появился шофер грузовика, сказавший девушке за стойкой, что едет в Чикаго. Можно начать и с Чикаго, подумал Уэсли, и спросил шофера, не возьмет ли он его с собой. Шофер ответил, что будет рад компании, и, если не считать того, что Уэсли пришлось выслушать рассказ водителя о том, как он мучается со своей семнадцатилетней дочерью, оставшейся дома в Нью-Джерси, Уэсли получил от поездки удовольствие.
Водитель высадил его недалеко от Ригли-филд, и, заглянув в свой список, Уэсли увидел адрес Уильяма Эббота. Начну отсюда, подумал он, и направился по этому адресу. Был уже почти полдень, однако Эббот все еще разгуливал в пижаме и потрепанном купальном халате. Его жалкая однокомнатная квартирка была завалена бутылками, пластмассовыми стаканчиками из-под кофе; возле пишущей машинки валялись газеты и скомканные листы бумаги.
Уильям Эббот, делавший вид, что знает о Томасе Джордахе больше, чем знал на самом деле, не произвел на Уэсли благоприятного впечатления, и он постарался как можно скорее уйти.
Следующие два дня он пытался найти какую-нибудь работу в супермаркетах, но им никто не требовался, да к тому же его всюду просили предъявить профсоюзную карточку. Деньги у Уэсли были на исходе, и он решил, что Чикаго не для него. Он позвонил за счет абонента дяде в Бриджгемптон предупредить, что едет к нему, потому что больше ехать было некуда.
Рудольф говорил с ним по телефону как-то странно, натянуто, словно боялся, что их подслушивают.
— В чем дело? — спросил Уэсли. — Если вы не хотите, чтобы я приезжал, я не приеду.
— Не в этом суть. — Рудольф был явно обеспокоен. — Два дня назад сюда звонила твоя мать, интересовалась, нет ли тебя здесь. У нее ордер на твой арест.
—
— На твой арест, — повторил Рудольф. — Она думает, что я тебя где-то прячу.
— На арест? За что?
— Она говорит, что, уходя из дома, ты украл полтораста долларов из кувшина, что стоит над плитой на кухне и где она держит деньги на хозяйство. Грозится тебя проучить. А ты действительно взял эти деньги?
— Уж лучше бы я их взял, — с горечью отозвался Уэсли. Проклятый Хили, подумал он. Научился в армии пользоваться случаем. Или нет, наверно, эта дешевка Дорис.
— Я так или иначе все это улажу, — успокоительным тоном сказал Рудольф. — Но сейчас лучше тебе, пожалуй, не приезжать сюда. Тебе нужны деньги? Дай мне знать, где ты находишься, и я тебе переведу по почте.
— Да нет, ничего, — смутился Уэсли. — Если я буду в Нью-Йорке, я вам позвоню. — И не успел Рудольф что-либо сказать, как он повесил трубку.
Вот этого кувшина в Индианаполисе мне только и не хватало, подумал он.
И тогда он решил отправиться в Нью-Йорк. В Нью-Йорке кроме Рудольфа у него еще были знакомые. Он припомнил славную девушку из журнала «Тайм», которая сказала ему, что, если ему понадобится помощь, он может обратиться к ней. И никому не придет в голову искать его в журнале «Тайм».
На следующее утро он был уже в пути.
После телефонного звонка из Чикаго он не разговаривал с дядей около двух месяцев.
Приехав в Нью-Йорк, он сразу же направился в редакцию к Элис Ларкин. После дней, проведенных в дороге, выглядел он, наверное, ужасно, потому что, когда он вошел к ней в тот закуток, она ахнула, словно кто-то вылил на нее ведро холодной воды. Несколько дней он почти ничего не ел, спал в кабинах грузовиков, был небрит, воротник его рубашки обтрепался, а брюки были в масляных пятнах после того, как он помогал одному шоферу под Питтсбургом менять колесо на огромном трайлере; в кармане у него оставалось сорок пять центов.
Оправившись от изумления, мисс Ларкин явно обрадовалась ему и сразу же потащила его в кафетерий, хотя он даже не успел сказать, зачем он к ней пришел.
Поев и почувствовав себя вновь человеком, он рассказал ей почти обо всем. Он старался делать вид, что все происшедшее с ним не имеет столь уж большого значения, шутил над своими злоключениями: ему не хотелось, чтобы эта милая девушка считала его великовозрастным младенцем. Разговаривать с ней было легко: глаза ее за стеклами очков смотрели внимательно.
Она не прерывала его, только время от времени вздыхала или качала головой в знак сочувствия или возмущения.
— И что ты намерен делать? — спросила она, когда он закончил свой рассказ.
— Я ведь говорил вам еще в прошлый раз, когда здесь был, — сказал он, — что мне уже давно хочется разыскать людей, которые знали моего отца, и понять, каким он им казался, ну, я имею в виду — разным людям в разные периоды его жизни. Я-то знал его меньше трех лет. — Он сейчас говорил очень серьезно, не стараясь казаться ни ироничным, ни взрослым. — И поэтому у меня в голове как бы пустота в том месте, которое он должен был бы занимать… вот я и хочу по мере возможности заполнить эту пустоту. Наверное, это все очень глупо звучит…
— Нет, — возразила она, — вовсе не глупо.
— Я говорил вам, что у меня есть список людей… — Он вынул из кармана бумажник и положил на стол мятый, протершийся на сгибах листок бумаги с фамилиями. — Журнал, наверное, может отыскать любого, кто им нужен, — сказал он, — вот я и подумал, что если это вас не слишком затруднит, то, может быть, в свободное время…
— Мы совсем не так всесильны, как тебе… — Она замолчала, заметив растерянность на его лице. — Я хочу сказать, не так все хорошо знаем, как ты думаешь, но разыскивать людей мы умеем. — Она заглянула в его список. — На это потребуется время, и не могу ручаться, что я их всех найду, однако… — Она посмотрела на него с любопытством. — А ты остаешься в Нью-Йорке?
— Собираюсь.
— Где?
Он заерзал на стуле.
— Я пока еще нигде не остановился. Я, как приехал, пришел прямо сюда.
— Уэсли, — спросила мисс Ларкин, — ты можешь мне честно сказать, сколько у тебя денег?
— А какая вам разница? — насторожился он.
— Ты похож на огородное пугало, — ответила она. — А ел ты так, словно целую неделю у тебя и крошки во рту не было. Так сколько у тебя денег?
— Сорок пять центов, — растерянно улыбнулся он. — Наследник состояния Джордаха. Конечно, — поспешно добавил он, — я всегда могу позвонить дяде, и он мне поможет, просто сейчас мне не хочется к нему обращаться.
— Ты не будешь против, если я возьму этот список? — спросила мисс Ларкин. — Тебе, разумеется, придется сказать мне, кто эти люди и где приблизительно их можно найти…
— Пожалуйста.
— На это может уйти не одна неделя.
— Я не тороплюсь.
— И все это время ты собираешься жить на сорок пять центов? — сердито спросила она, точно он был в чем-то виноват.
— Что-нибудь подвернется, — ответил он неопределенно. — Не одно, так другое.
— А ты не обидишься, если я скажу, что кое-что уже подвернулось? — Неизвестно почему она покраснела.
— Что именно?
— Я, — сказала она неожиданно громко. — Подвернулась я. А теперь слушай внимательно. У меня две комнаты с маленькой кухней. Есть вполне удобный диван, на котором ты можешь спать. Готовлю я не очень хорошо, но с голоду ты не умрешь…
— Я не могу на это пойти.
— Это почему же?
— Не могу — и все. — Он снова растерянно улыбнулся.
— У тебя есть какая-нибудь другая одежда?
— Есть чистая рубашка, пара носков и кое-какое белье. Я оставил их внизу у вахтера.
Она строго кивнула.
— Есть чистая рубашка, — повторила она. — Насколько я могу судить, эти люди в твоем списке разбросаны по всей стране…
— Правильно. Мой отец не сидел на месте.
— И ты намерен разъезжать по всем Соединенным Штатам, заходить в дома этих людей и задавать им самые интимные вопросы, имея за душой лишь одну чистую рубашку?
— Я об этом особенно не раздумывал, — сказал он, защищаясь.
— Считай себя счастливым, если тебе в таком виде удастся пройти хотя бы мимо собаки, — сказала она. — Не могу понять, как тебя сюда-то пропустили.
— Последние несколько дней я не смотрел на себя в зеркало, — признался он.
— Я тебе сейчас скажу, что я собираюсь с тобой делать, — заявила она с уверенностью, которой вовсе не испытывала. — Ты остановишься у меня, и я одолжу тебе денег, чтобы ты купил себе приличную одежду и…
— Я не могу вам это позволить.
— Безусловно можешь, — сказала она твердо. — Ты слышал, я сказала «одолжу»?
— Одному богу известно, когда я получу свои деньги и вообще получу ли.
— Я могу подождать.
Он глубоко вздохнул. Она видела, какое облегчение он почувствовал.
— Не понимаю, почему вы ко мне так относитесь. Вы ведь меня почти не знаете…
— Знаю достаточно, чтобы так к тебе относиться. — Она тоже вздохнула. — Я хочу быть честной с тобой и потому открою тебе один секрет. Я поступаю так вовсе не из соображений благотворительности. У меня есть на то особая причина. Чисто личная, эгоистическая причина поступать таким образом, и лучше, если ты о ней узнаешь сразу же. Я только надеюсь, что ты не обидишься.
— Как я могу обижаться на человека, который готов приютить меня и пристойно одеть?
— Я тебе все скажу. Когда ты ушел в прошлый раз… Нет, лучше я начну с самого начала. Как почти все, кто работает в нашем журнале, я тоже хочу писать. Я считаю, мой жанр — это роман. Когда я тебя встретила, у меня было написано шестьдесят страниц романа. А когда ты ушел, я отправилась домой и порвала их.
— Почему? И какое это имеет ко мне отношение?
— Самое непосредственное. После всех моих розысков и твоего рассказа я поняла, что пишу сплошную чепуху. Все это поверхностно и вторично. И я решила написать о молодом парне, у которого убили отца…
— Ничего себе, — проговорил Уэсли. Теперь он смотрел на нее уже настороженно.
— Этот молодой парень, — продолжала она, избегая его взгляда и опустив глаза, — хочет узнать, кто это сделал, почему, как прожил свою жизнь его отец… Он не знал отца, потому что его родители развелись, когда он был еще ребенком, и отец уехал. Можешь не беспокоиться: убийство происходит не в Европе, я о Европе ничего не знаю, ни разу там не была. Но, в общем, сюжет не очень отличается от того, что ты…
— Понятно.
— Так что теперь ты знаешь, в чем заключается моя особая причина.
— Ясно.
— Ты будешь рядом, я смогу тебя изучать, а также помогу тебе найти всех людей. Словом, это можно рассматривать как взаимную помощь. Это будет тебе неприятно?
— Не думаю, — пожал плечами Уэсли. — Хотя я не очень-то представляю себя героем какой-нибудь книги.
— А от тебя этого и не требуется, — сказала мисс Ларкин. — Я буду рассматривать тебя как литературный образ и брать только те черты, которые мне нужны и которые я смогу использовать.
— А что, если окажется, что я не стою всех ваших хлопот?
— Риск невелик.
— А чем кончится ваша книга? — с любопытством спросил Уэсли. — Он найдет убийцу?
— В конечном счете да.
— И что он тогда сделает?
— Он отомстит за отца.
— В книге получается все просто, правда? — грустно усмехнулся Уэсли.
— Нет, тоже непросто.
— А что дальше будет с этим парнем?
Она снова вздохнула.
— Его убивают.
Уэсли, не глядя на нее, с отсутствующим видом постукивал пальцами по столу.
— Звучит логично, — сказал он.
— Но это же вымысел.
— Ничего себе вымысел!
— Если ты имеешь дело с писателем, — сказала она серьезно, — или хотя бы с человеком, который считает себя писателем, надо быть готовым к тому, что у тебя попытаются украсть частицу твоей души.
— А я и не знал, что у меня есть душа, — отозвался Уэсли.
— Об этом позволь судить мне, — заявила Элис. — Слушай, если все это кажется тебе неприятным и глупым, ты не обязан соглашаться.
— Но вы же все равно будете писать эту книгу?
— Попытаюсь.
— Тогда какая разница. — Он улыбнулся. — Если у меня действительно есть душа, я могу пожертвовать какой-то ее частицей, чтоб хватило на несколько страничек книги.
— Вот и отлично, — сказала она деловым тоном, хотя руки ее дрожали. Она покопалась в сумочке. — Мне надо приниматься за работу. Вот тебе моя кредитная карточка в магазине «Блумингдейл». Он на углу Пятьдесят девятой улицы и Лексингтон-авеню. — Говоря это, она писала что-то на бланке «Тайма». — Предъявишь эту записку вместе с карточкой, чтоб они знали, что я дала тебе право ею пользоваться. Купи себе пару рубашек и фланелевые брюки. Покупки пусть доставят ко мне домой, чтобы было ясно, что это мой заказ. В таком виде ты не можешь ходить. К шести часам возвращайся, и я отвезу тебя к себе. Да, тебе ведь нужны деньги на автобус. — Она снова порылась в сумочке и дала ему пять долларов, долларовыми бумажками и мелочью.
— Спасибо. И не забудьте: все, что вы мне даете, — это только взаймы. Когда мне стукнет восемнадцать, я получу тысяч тридцать долларов.
— Не забуду.
— Нет, вы запишите. Пять долларов и число.
Она скорчила гримасу.
— Пожалуйста, если хочешь. — Она взяла ручку и записную книжку. Затем через стол толкнула книжку к нему. — Удовлетворен?
Он серьезно посмотрел на открытую страницу записной книжки.
— Порядок.
Она положила записную книжку обратно в сумочку.
— Теперь, когда я стал литературным образом, должен ли я как-то по-особому себя вести? Следить за тем, как я выражаюсь, или, может быть, спасать попавших в беду девиц, или что-нибудь еще делать?
— Можешь вести себя как хочешь, — сказала она. Поняв, что он шутит, она засмеялась. — Только не старайся казаться умнее, чем ты есть.
Сейчас он ехал в Порт-Филип. Можно начать там, откуда все пошло, сказал он Элис, когда она выяснила, что Теодор Бойлан еще жив и по-прежнему живет в Порт-Филипе. Отец говорил Уэсли, что Бойлан был связан с их семьей, а Порт-Филип находится всего лишь в двух часах езды поездом от Нью-Йорка.
Теперь Уэсли был хорошо одет: фланелевые брюки, спортивный пиджак и отличные коричневые ботинки из «Блумингдейла». Элис настояла на том, чтобы он подстригся — пусть не коротко, но подровнял волосы. Она, как видно, была довольна, что он крутится в ее маленькой квартирке в Западной части города, неподалеку от Сентрал-парка. Она говорила, что ей уже стало тоскливо жить одной, а теперь, после работы, она спешит домой, зная, что он там. Когда за ней заходили молодые люди, чтобы вместе куда-нибудь пойти, она представляла его как приехавшего на несколько недель кузена со Среднего Запада.
В ожидании, пока Элис раздобудет для него нужные сведения, Уэсли с наслаждением бродил по городу. Он посмотрел много фильмов, побывал в «Радио-Сити» и в здании Организации Объединенных Наций, окунулся в пеструю, бьющую ключом жизнь Бродвея. Иногда Элис водила его в театр, который открыл для него новый мир: он никогда раньше не видел настоящего, живого представления.
Когда она в своей комнате стучала на машинке, он старался ей не мешать. Она никогда не предлагала ему прочитать то, что она написала, а он в свою очередь не задавал ей никаких вопросов. Порой, читая какой-нибудь журнал, прислушиваясь к стуку пишущей машинки, он испытывал странное чувство — ведь кто-то рядом писал о нем или по крайней мере придумывал человека, очень на него похожего. Иногда Элис выходила из комнаты и долго молча на него смотрела, словно изучала его, стараясь проникнуть в ход его мыслей, а затем возвращалась к себе и снова садилась за машинку.
Каждый раз, когда они ходили в театр или в кафе, он заставлял ее записывать истраченную на билеты или на ужин сумму.
Поезд с грохотом мчался вдоль Гудзона на север. Был ясный, солнечный день, река казалась прозрачной и чистой, и Уэсли думал о том, как хорошо было бы иметь маленькую яхту и плыть по этим просторам вверх, мимо зеленых отвесных скал, маленьких сонных городков, подходить ночью к причалу, высаживаться и смотреть, как там живут люди.
В Оссининге он увидел тяжелую, мрачную громаду тюрьмы Синг-Синг, и сердце его сжалось от ощущения близости с томящимися там людьми, которые смотрят в зарешеченные окна вниз, на великую свободную реку, и ведут счет годам. Никогда, подумал он, никогда так не будет со мной. Что бы ни случилось.
Приехав в Порт-Филип, он взял на станции такси и сказал: «В особняк Бойлана». Водитель, включая зажигание, посмотрел с любопытством на него в зеркальце.
— Я туда уже лет десять никого не возил. Собираешься там работать?
— Нет, — ответил Уэсли. — Еду в гости.
Таксист издал какой-то неопределенный звук. Трудно было понять, то ли он кашлянул, то ли хмыкнул.
Когда они проезжали через город, Уэсли смотрел в окно. Городок был обветшалый, улицы грязные, словно, убедившись в безнадежности попыток хоть немного приукрасить город, жители давным-давно махнули на него рукой. Почему-то город привел ему на ум бродяг, которые спят на скамейках в парке, а стоит их растормошить, говорят как люди, окончившие колледж.
Ворота во владения Бойлана были сломаны и сорваны с петель, дорога, ведущая по холму вверх к дому, вся в рытвинах, лужайки заросли высокой травой, живые изгороди не подстрижены. А сам дом показался Уэсли уменьшенной копией Синг-Синг.
— Подождите минуту, — попросил он водителя, выходя из такси и расплачиваясь с ним. — Еще неизвестно, впустят ли меня. — Он нажал кнопку звонка у парадной двери. В доме стояла мертвая тишина; он подождал, затем снова позвонил. Ожидая у двери, он огляделся. Сорняки на лужайке доходили почти до пояса, лозы дикого винограда оплели стены сада.
Прошло еще минуты две, и он уже собрался вернуться к такси, когда дверь открылась. С порога на него смотрел сгорбленный старик в полосатом жилете дворецкого.
— Что вам угодно?
— Мне хотелось бы поговорить с мистером Бойланом, — ответил Уэсли.
— Как прикажете доложить?
— Мистер Джордах.
Подавшись всем телом вперед, чтобы лучше его разглядеть, старик настороженно смотрел на него.
— Я узнаю, дома ли мистер Бойлан, — сказал он и закрыл дверь.
Таксист нетерпеливо посигналил.
— Подождите, пожалуйста, еще минуту, — крикнул Уэсли.
Вскоре дверь снова отворилась.
— Мистер Бойлан сейчас вас примет, — сказал старик.
Уэсли взмахом руки отпустил таксиста, и машина, рванувшись с места, промчалась по изрезанному рытвинами кругу перед домом и понеслась вниз с холма к городу.
Старик провел Уэсли по длинному темному холлу и открыл дверь.
— Прошу вас, сэр, — сказал он, пропуская его вперед.
Уэсли вошел в большую комнату, в которой тоже было темно, потому что окна были закрыты тяжелыми занавесями, хотя стоял прекрасный солнечный день. В глубоком кожаном кресле сидел человек и читал книгу. За столиком возле одного из выходивших на террасу окон, куда проникали слабые лучи солнечного света, друг против друга с картами в руках расположились две молодые женщины. Когда Уэсли вошел, они с любопытством на него посмотрели. Хотя время близилось к полудню, они были в ночных рубашках и наброшенных сверху пеньюарах со множеством рюшей.
Человек в кожаном кресле медленно встал и аккуратно положил книгу переплетом вверх на подлокотник.
— Мистер Джордах? — Голос у него был тонкий и сухой.
— Да, сэр.
— Джордах, — повторил мужчина. — Эта фамилия мне известна. — Он как-то неприятно хихикнул. — Я — Теодор Бойлан. Присаживайтесь. — Он указал на такое же кресло с подлокотниками, стоявшее напротив того, в котором он сидел. Руки он не протянул. У него были очень светлые волосы, которые он явно красил, морщинистое лицо, на котором дрожала каждая мышца, острый нос и мутные глаза.
Уэсли сел, испытывая неловкость под взглядами этих двух женщин и мысленно желая, чтобы их здесь не было.
— Чье же это ты отродье? — спросил Бойлан, снова усаживаясь. — Принца торговли или отпетого головореза?
— Мой отец — Томас Джордах.
— Ныне покойничек, — кивнул Бойлан, словно выражая одобрение такому ходу событий. — Недолго пожил в этом мире. Так ему на роду было написано. Убит, — он обращался теперь к женщинам у окна, — в прекраснейшей из стран. — Он злобно прищурился, глядя на Уэсли. — Что тебе здесь надо?
— Видите ли, — начал Уэсли, — мне сказали, что вы хорошо знали нашу семью…
— Очень хорошо знал, — ответил Бойлан. — Слишком хорошо. — И он снова обратился к женщинам у окна: — Тетка этого молодого человека, когда я ее встретил, была девственницей. А когда от меня ушла, то уже ею не была. И можете себе представить, был такой момент, когда я предлагал ей руку и сердце. Она мне отказала. — Он повернулся к Уэсли. — Она тебе об этом рассказывала?
— Нет.
— Они тебе о многом, наверное, не рассказывали. Твоя тетка и твой дядя, бывало, с большим удовольствием наведывались в этот дом. Тогда он был в лучшем состоянии. Да и я тоже. — Он снова хихикнул. — Я научил их многому, когда они были молоды и голодны. Свои первые уроки они получили вот в этом доме. И ни разу за многие годы не пришли навестить старика. Все же, как видите, молодой человек, у меня тут есть компания… — Он махнул рукой в сторону двух женщин, которые снова занялись картами. — Молодые красотки, — ухмыльнулся он, — вот оно, преимущество богатства: можно купить молодость. Приходят и через два-три месяца уходят, отбирает их для меня моя старинная приятельница — хозяйка одного из заведений в Нью-Йорке, которая не перестает удивляться их рассказам о неутолимом аппетите старика.
— Да брось ты, Тедди, — сказала одна из них, тасуя карты.
— Девочки, — сказал Бойлан, — я был бы вам очень признателен, если бы вы на некоторое время оставили мужчин.
— Пойдем, Элли, — сказала все та же, вставая, — его опять понесло.
Другая женщина тоже поднялась, и они обе направились к двери, покачивая бедрами и постукивая по паркету каблучками туфель без задников.
— В наемном труде есть одно огромное преимущество, — сказал Бойлан, когда женщины вышли, затворив за собой тяжелую дверь. — Те, кто на тебя работают, проявляют покорность. А когда становишься старым, то ценишь это качество выше всех остальных. Итак, молодой человек, вас интересуют корни вашей благородной семьи…
— По сути дела, — сказал Уэсли, — меня интересует главным образом мой отец…
— Он мне известен лишь своими поступками, — перебил его Бойлан, — но Гретхен и Рудольфа я знал, пожалуй, слишком хорошо. Твой дядя Рудольф с самого младенческого возраста страдал от широко распространенной в Америке болезни — его интересовали только деньги. Я пытался руководить им, я указал ему путь к достижению высокого положения, к пониманию прекрасного в жизни, но у него в крови бушевала страсть к всемогущему доллару. Я предупреждал его, что он губит себя, но болезнь его была неизлечимой… — Бойлан потер средним пальцем руки о большой. — Звон монет был в его ушах божественной музыкой. Не удовлетворившись состоянием, которое он нажил сам, он женился на больших деньгах, и в конце концов это его и прикончило. Его судьба была предрешена, я предостерегал его, но он слышал лишь звуки золотой арфы. — Он ликующе рассмеялся, а затем, немного успокоившись, продолжал более сдержанным тоном: — Он был человеком, у которого отсутствовало одно из основополагающих качеств — чувство благодарности. Ему пришлось заплатить за это дорогой ценой, но мне его не жаль.
— Послушайте, мистер Бойлан, — холодно сказал Уэсли, — я пришел сюда не…
— А что касается Гретхен, — продолжал Бойлан, словно не слыша его слов, — она была самой хорошенькой девушкой в городе. Расцвела, словно пион на навозной куче. Застенчивая была такая, глазки опущены, скромница. Вначале. А потом нет. Могла бы вести безбедную жизнь, пользоваться уважением, путешествовать; я готов был предложить ей все что угодно. Однажды я купил ей ярко-красное платье. И когда она входила, отбрасывая вокруг красные блики, у всех, кто ее видел, дыхание перехватывало. — Он пожал плечами. — Мое предложение она отвергла с презрением. Ей нужны были легкие победы над молодыми людьми, красивые слова и постель, постель… Своей необузданной чувственностью она себя погубила. Если увидишь ее, пожалуйста, не забудь передать ей все, что я сказал, слово в слово.
Маразм, думал Уэсли, полный маразм и потрясающее умение болтать языком. Он старался выкинуть из головы образ своей тетки Гретхен, входящей в комнату в красном платье, купленном этим сумасшедшим стариком.
— Я пришел сюда, — упрямо опять начал Уэсли, — чтобы узнать, что мой отец…
— Твой отец, — сказал Бойлан презрительно, — преступник и поджигатель, и место ему было за решеткой. Он приходил сюда шпионить за своей сестрой. Он установил на холме крест и поджег его, потому что в один из своих приходов он обнаружил, что сестра его находится наверху в моей постели, а я в этой самой комнате, голый, наливаю для нее виски. Горящий крест! Символ фанатизма и невежества! — Бойлан выплевывал слова, вновь переживая оскорбление, нанесенное ему у порога собственного дома. — Все это, конечно, выяснилось много лет спустя: мальчишка, который был его сообщником — его зовут Клод Тинкер, и он теперь уважаемый человек в городе, — сам признался мне в этом за превосходным обедом в моем же доме. Твой отец! — Бойлан сморщил длинный, тонкий, по-старчески багровый нос. — Счастливо избавился, я бы сказал. Я следил за его карьерой. Как и следовало ожидать, ему ничего не удалось, даже остаться живым.
Уэсли встал.
— Весьма благодарен вам, мистер Бойлан, — сказал он, чувствуя страшную ненависть к этому человеку. — С меня достаточно. Я ухожу.
— Как вам угодно, — безразличным тоном сказал Бойлан. — Вы знаете, где выход. Я полагал, что вы хотите услышать правду — в вашем возрасте правда часто является лучшим наставником. Я слишком стар, чтобы лгать или нянчиться с молодым забулдыгой только потому, что когда-то проявил участие к его родственникам. — Он взял книгу и снова принялся за чтение.
А Уэсли, выйдя из комнаты и направляясь быстрыми шагами к входной двери, думал: отцу не то что крест, а все это проклятое место поджечь следовало. Вместе с этим сукиным сыном.
Несколько миль до станции он прошел пешком и как раз успел к поезду.
Элис ждала его с ужином. Она видела, как стиснуты его губы, напряжен подбородок. Они поели молча. Она не спросила его, как прошла поездка в Порт-Филип.
Элис сообщила ему, что тот самый Доминик Джозеф Агостино, который в двадцатые — тридцатые годы выступал на ринге под именем Джо Агоса и имел кличку Бостонский красавчик, а затем был тренером в спортивном клубе, когда там работал Томас Джордах, еще жив и трудится на прежнем месте. Том Джордах говорил Уэсли, что Доминик хорошо к нему относился, не уволил его с работы, когда его обвинили в воровстве в раздевалке клуба, и даже убедил выступать на любительских рингах. Поэтому он ничуть не жалел, рассказывал Томас сыну, что занялся боксом, несмотря даже на то, что в конце концов из-за этого превратился в бродягу. «Я получал удовольствие от бокса, — говорил Томас сыну. — Да к тому же за это еще и платили. Во всяком случае, первое время». По словам отца, у Доминика была одна замечательная черта. С членами клуба, с которыми он боксировал, он был вежлив, как горничная какой-нибудь леди. Он всегда говорил им комплименты, объяснял, как хорошо у них все получается и как растет их умение в том, что он величал Искусством. При этом он умудрялся ни на секунду не выдать своего сокровенного и давнишнего желания — взорвать этот клуб вместе со всеми его членами, роскошными помещениями и написанными маслом портретами старой бостонской аристократии.
«Вот кто умел себя вести, — говорил Томас восторженно, — и он многому научил меня».
Уэсли взял билет на рейс из аэропорта Ла Гардия в Бостон и обратно — тридцать шесть долларов в оба конца, как он записал в заведенную им теперь книжечку, чтобы проверять, не обсчитывает ли себя Элис, одалживая ему деньги. Полет был бы весьма приятным, если бы не сидевший рядом с ним бывший парашютист, который, едва самолет вырулил на взлетную полосу, начал потеть и впивался ногтями себе в ладони, а когда они взлетели, без конца приставал к Уэсли:
— Прислушайся к звуку левого двигателя. Мне этот звук не нравится, мы непременно разобьемся, а они там, в кабине пилота, и в ус не дуют.
Чем больше о чем-нибудь знаешь, думал Уэсли, тем меньше испытываешь от этого удовольствия.
Самолет не разбился, и, как только они оказались на земле, бывший парашютист перестал потеть, а когда они выходили из самолета, уже ничем не отличался от остальных пассажиров.
В клубе «Ревир» сидевший у входа старик довольно странно посмотрел на Уэсли, когда тот спросил, не может ли он поговорить с мистером Агостино.
— Я и есть мистер Агостино, — представился старик. Он говорил сиплым шепотом, и сам он был маленький и костлявый, униформа швейцара висела на нем как мешок, и на жилистой шее вверх и вниз ходил большой кадык.
— Тот самый, что работал в спортивном зале?
— Тот самый. — Старик подозрительно его рассматривал. — Я уже лет пятнадцать там не работаю. Стар стал, черт подери. К тому же еще и артрит. Вот и сделали меня швейцаром. По сердечной доброте. А о чем ты хочешь поговорить с Агостино?
Уэсли назвал свою фамилию.
— Сын Томми Джордана? — сухо сказал Агостино. — Подумать только! Я его помню. Его вроде убили? Я где-то об этом читал. — В сиплом шепоте с сильным южнобостонским акцентом не было никаких эмоций. Если эта фамилия и пробудила какие-то приятные воспоминания в лысой голове, украшенной несколькими тонкими седыми волосками, то он этого не выдал. — Ищешь работу? — спросил он осуждающе и взглядом профессионала окинул Уэсли. — Хорошо сложен. Хочешь пойти на ринг или еще чем заняться?
— Я не боксер, — ответил Уэсли.
— Ну и хорошо. В нашем клубе боксом больше не занимаются. Решили, что для джентльменов это не спорт, когда в нем появились черные и все прочие. Теперь, когда надо разрешить спор, судятся друг с другом. — Он засмеялся, выпуская со свистом воздух сквозь щербатые зубы.
— Мне просто хотелось поговорить с вами несколько минут об отце, — сказал Уэсли, — если у вас есть время.
— Твой отец… м-м-м. У него был хороший удар правой. А левую ему можно было привязать за спину — толку от нее не было. Один раз я видел, как он выступал на профессиональном ринге. Уложил противника нокаутом. Но после боя я ему сказал: «Первоклассным боксером ты не станешь, пока не научишься работать левой». Наверно, он так и не научился. Хотя сейчас мог бы изрядно подзаработать, потому что белый. Он был неплохой парень, твой отец. Была в нем, я подозревал, какая-то воровская жилка, не то чтобы я ставил это ему в укор — в этом заведении стены все равно что долларовыми бумажками оклеены. После того как он ушел, рассказывали тут всякие истории. Будто бы он шантажировал одного из членов клуба, адвоката, чтоб он сдох, и получил от него пять тысяч долларов. Папаша адвоката про это разнюхал и всем рассказывал, что его сынок болен, страдает клептоманией. В клубе то и дело пропадали деньги, и я думаю, твой отец однажды застукал этого адвоката и заставил заплатить за молчание. Отец твой когда-нибудь об этом рассказывал?
— Рассказывал, — ответил Уэсли. — Он говорил, что это был его счастливый день.
— Неплохие деньги, пять тысяч, а? Куда же он их дел?
— Купил акции, — сказал Уэсли. — Вернее, его брат купил. И в конце концов приобрел на них яхту.
— Об этом я тоже читал в журнале, — вспомнил Агостино. — Яхта! Подумать только! Недурно иметь такого брата. Подонок подонком, а оказался владельцем яхты! — Он покачал головой. — Я отлично с ним ладил, угощал его пивом! Я и не очень удивился, когда его убили. Да-а, я охотно с тобой поболтаю, если только, кроме этого, тебе от меня ничего не нужно… — В голосе его появились нотки подозрительности. — Но ни в какой фонд памяти Тома Джордана я жертвовать не собираюсь, если ты за этим сюда явился.
— Да нет, мне ничего не надо. Я хочу только немного поговорить.
— Пожалуйста, — кивнул Агостино. — У меня сейчас будет пятнадцатиминутный перерыв. Меня здесь подменит один официант из нашего ресторана. Тут рядом есть пивная. Вот там и встретимся. Ты угощаешь.
К столику подошел полный джентльмен в черном пиджаке с бархатным воротничком.
— Добрый день, Джо. Есть для меня какие-нибудь письма? — спросил он.
— Добрый день, мистер Сондерс, — ответил Агостино, слегка кланяясь. — Очень приятно видеть вас здесь снова. Вы уже теперь совсем выписались из больницы?
— Да, до следующего раза, — ответил полный джентльмен и засмеялся.
Агостино хрипло засмеялся вместе с ним.
— Возраст, Джо, возраст, — сказал джентльмен.
— Печально, но правда, — подтвердил Агостино. Он повернулся к стене с открытыми ячейками и протянул руку к отделению, помеченному буквой «С», а Уэсли направился к выходу.
Они сидели за стойкой в глубине темного бара и пили пиво.
— Больше всего мне запомнился день, — рассказывал Агостино, — когда я разминался с одним из членов клуба — здоровый такой парень, молодой, лет двадцати пяти — двадцати шести, из старой, чтоб они, гады, провалились, бостонской семьи. — В голосе его, в его все еще горящих, черных как уголь глазах уроженца Сицилии была неподдельная ненависть. — Победитель какого-то чемпионата этих ихних колледжей. Красивый парень по фамилии Грининг. До сих пор помню эту фамилию. Так вот, этот Грининг считал, что сильнее его никого нет, был он в полутяжелом весе, а я в ту пору все еще весил сто тридцать шесть — сто тридцать восемь фунтов. И этот сукин сын — с лица у него никогда не сходило выражение превосходства, — этот сукин сын со всей силы апперкотом дает мне в подбородок. Я думал, челюсть всмятку. Я в тот день был сильно простужен, но работал в зале, соблюдая, как всегда, осторожность. Ведь если, черт побери, ударишь какого-нибудь члена клуба посильнее, чем гладишь кошку, не успеешь и глазом моргнуть, как вылетишь отсюда. А уж если из их благородных носов вытечет хоть капля крови!.. А этот сукин сын свалил меня с ног, чуть зубы все не выбил — во рту кровь, дышать не могу, а он потом будет смеяться в баре с другими такими же пижонами-кровососами, ублюдками проклятыми. — Агостино покачал головой — на лысине взлетели жалкие остатки волос — и провел рукой по костлявой челюсти, словно снова хотел убедиться, не сломана ли она; его скрипучий и возмущенный старческий голос на мгновение смолк.
Глядя теперь на него, Уэсли не мог представить себе, что этот человек был когда-то молодым, легко двигался по рингу, наносил удары. Одно я знаю точно, думал он, наблюдая, как Агостино с шумом втягивает в себя пиво, ни за что на свете не хочу быть таким старым.
— Но после этого, — продолжал Агостино, — я получил истинное наслаждение. Грининг разозлился, что тренировка сорвалась, заявил, что зря только разделся, и спросил твоего отца, не хочет ли он провести с ним раунд-другой. Я подал твоему отцу знак, и он надел перчатки. Ну, парень, на это было любо смотреть. Правда, сначала твой отец получил пару крепких ударов в голову, прежде чем с ним справился. Этот засранец и его хотел разделать. Но потом Томми просто принялся молотить Грининга, они позабыли про раунды и схватились всерьез. И тут я почувствовал, что твой отец мстит за меня, за всю мою вшивую жизнь. И в конце концов он так ему врезал, что отпрыск старой бостонской семьи стал ходить по кругу с остекленевшими глазами, словно пьяный комик. Том уже готовился прикончить его, но тут я вмешался. Я не беспокоился за Тома, он знал, что делает, а мне приходилось думать о своей работе. И вот мистер Грининг, сэр, вернулся в царство живых, его паршивая гарвардская рожа была вся в крови. Он просто вышел и даже не сказал «спасибо». У твоего отца не было никаких сомнений. «Прощай моя работа в клубе», — сказал он. «Очень может быть, — сказал я ему. — Но такой бой стоит этого. По крайней мере для меня». — Агостино весело засмеялся при воспоминании об этих далеких счастливых минутах. — А через четыре дня мне велели его уволить. Помню, я сказал ему напоследок: «Никогда не доверяй богачам», так ему и сказал. — Он взглянул на часы над стойкой. — Мне пора. Приятно было с тобой познакомиться, сынок. Спасибо за пиво. — Он взял со стойки форменную фуражку и очень прямо надел ее. Она была ему велика, и его бледное худое лицо под ней походило на личико отощавшего от голода ребенка. Он уже было направился к двери, но тут же вернулся. — Я тебе вот что скажу, сынок: многих следовало бы убить, прежде чем очередь дошла бы до твоего отца.
Он потащился к выходу, шаркая ногами, — сгорбленный, страдающий артритом старый боксер, — чтобы занять свое место за конторкой в клубе, где он будет до конца дней своих раздавать почту и подобострастно улыбаться, а в своей сицилийской душе вынашивать мечты о мести и уничтожении.
Когда Уэсли вечером вернулся в Нью-Йорк, Элис сразу увидела, что он совсем в другом настроении, чем после визита к Бойлану в Порт-Филип.
— Этот Агостино, — рассказывал он ей, помогая в кухне готовить ужин, что заключалось главным образом в том, что он ставил на стол тарелки и раскладывал вилки и ножи, — удивительный, чудаковатый старик. Ради него стоило туда съездить. — А потом пересказал ей как можно точнее все, что узнал от старого боксера. Она несколько раз заставила его повторить отдельные фразы — «прямо слово в слово, если можно, Уэсли», — как будто пыталась их запомнить, услышать голос старика, ритм его речи и представить себе его.
— Дома, в Сицилии, — сказала она, — он, вероятно, сжигал бы поля и похищал principessas[28]. Бедняга застрял в Бостоне, выдает почту. А я сегодня раздобыла для тебя еще кое-какие новости. Я послала в Элизиум, штат Огайо, письмо одному старому газетчику, который для нас пишет, когда в тех местах происходит что-нибудь интересное, и он разыскал Клотильду.
— Каким же образом он это сумел? — спросил Уэсли, хотя, после того как Элис обнаружила местопребывание Доминика Джозефа Агостино, он начал верить, что от журнала «Тайм» никому не-укрыться.
— Дело в том, что несколько лет назад в Элизиуме был громкий бракоразводный процесс, — сказала Элис, — респектабельного бюргера Харольда Джордаха — фамилия, я полагаю, тебе знакомая?..
— Ну и что было дальше?
— Его жена потребовала развода, потому что она застала его в постели со служанкой. В Элизиуме это было крупное событие, и наш корреспондент — его фамилия Фаррелл, ты сможешь разыскать его там, если у тебя останется время, — писал об этом для местной газеты. Фаррелл сказал, что жена отхватила все: дом, половину дела, алименты, — а той женщине досталось лишь презрение общества этого маленького богобоязненного городишка. Во всяком случае, ты можешь догадаться, кто была эта женщина, застигнутая in flagrante delicto[29].
— Кто? — спросил Уэсли, хотя уже догадался, как зовут женщину и даже что значит in flagrante delicto.
— Клотильда, — победоносно произнесла Элис. — Клотильда Деверо. У нее прачечная как раз на той улице, где находится газета Фаррелла. Я записала адрес.
— Завтра я уезжаю в Огайо.
Он стоял на сонной улочке перед прачечной. С автобусной станции он позвонил в гараж Джордаха, предполагая повидаться с Харольдом Джордахом, своим дальним родственником, прежде чем начать разыскивать Клотильду Деверо. Тогда с неприятной частью его путешествия будет покончено. Когда Харольд Джордах наконец подошел к телефону и Уэсли сказал ему, кто он такой, Харольд закричал в трубку:
— И дела с тобой не желаю иметь. И вообще ни с кем из вашей семьи. — Он говорил как-то странно, следы немецкого акцента из-за высокого тембра голоса стали заметнее. — На всю жизнь хватит с меня неприятностей от этих проклятых Джордахов, даже если я до девяноста лет доживу. И близко не смей подходить к моему дому, не то натравлю на тебя полицию. И вообще я не хочу иметь ничего общего с сыном человека, который опозорил мой дом. Единственно, что я могу сказать хорошего о твоем отце, — это то, что он умер. Ты меня слышишь?
— Слышу, — сказал Уэсли и повесил трубку. Он вышел из телефонной будки, покачивая головой. Его поразила аккуратность и чистота городка — подстриженные газоны, беленькие домики в стиле Новой Англии, деревянные церкви с тонкими шпилями, и он подумал о том, как в таком приятном месте человек может так долго копить злобу. Направляясь к прачечной, адрес которой дала ему Элис, он не спеша размышлял над тем, смогли бы поладить между собой его мать и этот его родственник Харольд Джордах.
Прачечная ничем не отличалась от любой другой стандартной прачечной самообслуживания — огромное зеркальное окно, за ним ряды стиральных машин и складные стульчики, на которых сидели женщины, ожидая, когда их белье постирается.
Он стоял возле прачечной и не решался войти. В голосе отца, рассказывавшего о Клотильде, о ее красоте и мягком характере, звучали такие грустные нотки тоски и сожаления, что он не мог вот так просто пройти мимо жужжавших машин и сплетничавших женщин к прилавку, где стояла коренастая, небольшого роста женщина, раскладывавшая чужое белье, и сказать: «Я сын своего отца. Он рассказывал мне, что много лет назад, когда был в моем возрасте, очень вас любил».
Но не затем же он проделал весь путь от Нью-Йорка до Огайо, чтобы глазеть в окно. Он выпрямился и вошел, не обращая внимания на любопытные взгляды.
Женщина стояла к нему спиной, укладывая на полки пакеты с чистым бельем. Ее смуглые руки были обнажены, и он заметил, какие они сильные и полные. Черные как смоль волосы, небрежно заколотые на макушке, открывали шею, и, когда она брала и клала на полку очередной пакет с бельем, он видел, как напрягались крепкие мышцы. На ней было свободное пестрое платье, в котором ее спина и плечи казались шире, чем они, по-видимому, были на самом деле. Он ждал, когда она кончит раскладывать белье и обернется.
— Слушаю вас, — любезно сказала она. Лицо у нее было широкое, с высокими скулами и почти медного цвета, что вместе с глубоко сидящими черными глазами и угольно-черными волосами делало ее похожей на женщину из индейского племени. Уэсли вспомнил: отец говорил ему, что в ней, наверное, течет кровь какого-то индейского племени с просторов Канады. Она показалась ему очень старой.
— Я ищу миссис Деверо. Миссис Клотильду Деверо, — сказал он.
Она пристально смотрела на него, не улыбаясь, немного нахмурившись, как будто стараясь что-то вспомнить.
— Я знаю тебя, — сказала она. — Ты сын Тома Джордаха, верно?
— Да.
— Господи! — воскликнула она. — А я уж было подумала, что вижу привидение. — Она улыбнулась. — Привидение в прачечной. — Она засмеялась глубоким грудным смехом, и он вдруг почувствовал к ней симпатию, однако по-прежнему не видел в этой стареющей полной женщине даже следов той красоты, о которой говорил его отец. — Нагнись, пожалуйста, немного, — попросила она.
Он наклонился над прилавком, и она, взяв его лицо в свои гладкие и твердые ладони, какое-то мгновение пристально на него смотрела, а затем поцеловала в лоб. Он услышал, как позади одна из женщин хихикнула.
Она опустила руки, и он снова выпрямился, все еще ощущая прикосновение ее мягких губ. Клотильда улыбалась тихой, почти мечтательной, печальной улыбкой.
— Боже мой, сын Тома здесь, в этом городе! — Она принялась развязывать тесемки надетого поверх платья фартука. — Мы сейчас пойдем. Здесь и поговорить-то нельзя. Сара! — крикнула она кому-то позади стоек с бельем. — Подойди, пожалуйста, сюда.
К прилавку подошла молодая женщина со светлыми растрепанными волосами, и Клотильда сказала:
— Сара, я ухожу и сегодня уже не вернусь. Все равно до закрытия остался час, а у меня важная встреча. Закроешь тут как следует, хорошо?
— Хорошо, мэм, — ответила женщина.
Клотильда повесила фартук, сделала что-то со своими волосами, и они вдруг упали ей на плечи. Так она стала еще больше похожа на индианку. Она толкнула дверцу и вышла из-за прилавка. У нее были широкие бедра, большая грудь, плотные, без чулок, сильные ноги, и он внезапно почувствовал почти щемящую боль — так сильно она напомнила ему Кейт.
Она взяла его за руку, когда они проходили мимо сидевших женщин, которые сейчас откровенно глазели на них, гаденько ухмыляясь. Когда они вышли, Клотильда сказала:
— После той истории в суде все они смотрят на меня так, словно я блудница вавилонская. — Она по-прежнему держала его за руку, и они пошли по улице. — Боже мой, — глубоко вздохнув, сказала она, — хорошо выйти на свежий воздух после того, как весь день напролет нюхаешь грязное белье. — Она искоса на него посмотрела. — Ты слышал об этом скандале?
— Да, — ответил он. — Благодаря ему я и сумел вас найти.
— Дурная слава разносится далеко, — согласилась она. — Я знаю, что твоего отца нет в живых. — Она сказала это так просто, словно давно справилась с чувствами, вызванными этим известием. — В той же заметке я прочла, что он был дважды женат. Он был счастлив?
— Во втором браке да.
Она покачала головой.
— Я боялась, что он никогда снова не найдет счастья. Они все продолжали его травить, как…
— У него была яхта, — сказал Уэсли. — На Средиземном море. Он очень любил море.
— Подумать только, — сказала она мечтательно. — Том на Средиземном море. Мне всегда хотелось путешествовать, но… — Она не договорила.
— Он назвал эту яхту «Клотильда».
— Боже мой, — воскликнула она, — «Клотильда»! — И тут он увидел, что она плачет. Слезы текли из ее темных глаз, поблескивая на густых черных ресницах.
— Когда его спрашивали, почему он выбрал для яхты такое название, он говорил, что так звали одну французскую королеву. Но мне он сказал правду.
— После всех этих лет, — не без удивления промолвила она, — после всего, что произошло. Он тебе об этом тоже рассказывал? — резко спросила она.
— Рассказывал, — ответил Уэсли. — Как его дядя узнал, что вы и отец… ну… были вместе, и пригрозил, что вас вышлют обратно в Канаду за растление малолетних…
— И про остальное рассказывал? — Голос ее стал совсем резким.
— Да. Про вас и его дядю — про то, что обнаружилось на суде и о чем писали газеты, — смущенно признался Уэсли.
— Мерзкий старик, — яростно прошептала Клотильда. — Я была служанкой в его доме. Вернуться в Канаду я не могла, мой муж убил бы меня. Я пыталась заставить Тома это понять. Но он не желал слушать. Он хотел, чтобы мы вместе убежали. Шестнадцатилетний мальчик… — Она засмеялась, смех ее звучал грустно на солнечной, обсаженной деревьями улице.
— В конце концов он понял, — сказал Уэсли. — Он говорил мне. И название яхты ведь это доказывает, правда?
— Наверно. — Она смахнула слезу тыльной стороной ладони и помолчала. — А он рассказывал тебе, как я однажды положила ему в сандвич записку, когда он пошел на работу?
— Что-то не помню.
— Я написала: «Я тебя люблю». Вот так все и началось. — Она внезапно засмеялась. — Боже мой, какой у него был аппетит! Я никогда не видела человека, который мог бы столько съесть. А какую еду я ему готовила! Ростбифы, свежие овощи, все самое лучшее, когда его дядя со своей гадкой семьей уехал в Саратогу и мы остались в доме одни. По вечерам я ждала его и пела, стоя у плиты. Эти две недели я буду помнить до последних дней своей жизни. — Она вдруг остановилась, как будто ее схватила чья-то невидимая рука, и повернулась к нему. — Зачем ты сюда приехал? Тебе что-нибудь от меня нужно?
— Мне ничего не надо. Я приехал только ради того, что вы сейчас делаете, — поговорить о нем.
Какое-то мгновение ее глаза словно что-то искали в его лице, а затем она снова поцеловала его в лоб.
— Ты так похож на него — даже жуть берет. Он был очень красивый. Я однажды сказала ему, что он похож на святого Себастьяна. Тогда он пошел в библиотеку посмотреть про него в энциклопедии. Там он узнал и откуда происходит мое имя. Трудно было даже представить себе, чтоб такой необузданный малый рылся в энциклопедии. — Ее лицо смягчилось, и Уэсли подумал, что у нее, наверное, было такое же выражение, когда его отец вернулся из библиотеки и рассказал ей, что он там узнал.
— Ты разочарован? — спросила она.
— Чем?
— После всего, что отец, наверно, рассказал тебе обо мне и назвал в мою честь яхту… Подумать только — королева Франции. — Она коротко рассмеялась. — А ты встречаешь старую толстую тетку, стоящую за прилавком в прачечной.
— Нет, я не разочарован. — Он не был вполне уверен, что говорит правду. В молодости она, наверное, была совсем другой, подумал он.
— Ты хороший мальчик, — сказала она, когда они снова двинулись по улице. — Надеюсь, что тебе живется легче, чем твоему отцу.
— Ничего живется.
— После того как мы… ну… можно сказать, расстались, хотя продолжали жить в одном доме и я видела его каждый день и подавала ему вместе со всеми еду, мы больше не сказали друг другу ни слова, за исключением «до свидания». Он словно озверел. Вечерами приходил домой весь в крови после драк, люди стали относиться к нему как к бездомной опасной собаке, он спал с каждой девкой в городе. Я, конечно, об этом слышала. Наверно, это было что-то вроде мести, но я его не винила, хотя и понимала, что в таком мерзком, лицемерном городишке добром это не кончится. Его посадили в тюрьму за изнасилование — подумать только, за изнасилование, когда все девки и бабы бегали за ним, как ребятишки за пожарной машиной. Про это он тебе рассказывал?
— Да.
— А про сестер-близняшек, в изнасиловании которых его обвинили? Их отец и подал на него в суд.
— Тоже рассказывал.
— Он, должно быть, очень тебя любил, если рассказывал такие вещи.
— Наверно, да. Он любил мне рассказывать. — Уэсли вспомнил ночи под звездным небом на палубе или во тьме штурвальной рубки.
— Конечно, они его и схватили — при такой репутации его можно было в чем хочешь обвинить, — сказала Клотильда с горечью в голосе. — Эти близняшки могли выбирать отца своим детям по крайней мере из полсотни людей! Включая и того полицейского, который Тома арестовал. Я видела их — этих близняшек, они по-прежнему живут здесь, теперь уже взрослые женщины. Вот их я не советую тебе разыскивать. Один из парней выглядит так, словно он твой брат. — Клотильда весело рассмеялась. — Наконец-то в этом городе хоть у кого-то в жилах течет частица порядочной крови. Иногда ночами, — тихо произнесла она, — я думаю: как все было бы, если бы я послушалась его безумных уговоров и убежала с ним — двадцатипятилетняя служанка и шестнадцатилетний мальчик, и оба без гроша в кармане… Разве имела я право совершить такую подлость по отношению к нему? — спросила она, словно стараясь найти себе оправдание.
— Наверное, нет, — ответил Уэсли.
— А я все говорю и говорю. Только о себе. О том, что было когда-то. А как ты? Как ты-то живешь?
— Неплохо.
— Ты доволен тем, как у тебя все получается?
— Этого я, пожалуй, не сказал бы.
— Тем не менее у тебя ухоженный вид — ты хорошо одет и выглядишь как молодой джентльмен.
— Мне просто некоторым образом повезло, — сказал Уэсли. — Кое-кто обо мне заботится.
— Ты расскажешь мне все за ужином. Ты ведь не торопишься уехать из города?
— Не особенно, — ответил Уэсли. — Я хотел уехать завтра.
— Я приготовлю тебе свинину под яблочным соусом с картошкой и красной капустой. Это было самое любимое блюдо твоего отца. — Она помолчала. — Только знаешь, Уэсли, — проговорила она неуверенно, — я ведь живу не одна. У меня есть друг, он хороший человек, мастер на мебельной фабрике. Но мы с ним не женаты. У него жена и двое ребят — они католики… Он тоже будет ужинать. Ты не против? — спросила она с тревогой.
— Это ни меня, ни отца не касается.
— Люди ведь бывают разные, никогда не знаешь, что они подумают. — Она вздохнула. — Женщина не может жить одна. По крайней мере я. Я живу двумя жизнями сразу: одна — каждодневная, когда мужчина приходит домой, садится вечером за свою газету, пьет пиво и ничего такого особенного тебе не говорит, а другая — воспоминания о чудесных днях молодости, проведенных с необузданным мальчишкой. Я должна сказать тебе, Уэсли, твой отец был самым нежным, самым ласковым мужчиной, о таком женщина может только мечтать в своих странствиях по этой земле. И у него была такая нежная кожа, словно шелк. Ничего, что я тебе все это рассказываю, а?
— Мне только это и нужно, — сказал Уэсли, чувствуя, как к глазам подступают слезы жалости — не к себе или к своему мертвому отцу, а к шедшей рядом с ним коренастой, смуглой, как индианка, стареющей женщине, на чью долю выпали лишь работа и тяжелые разочарования.
— Ты пьешь вино за ужином? — спросила Клотильда.
— С удовольствием бы выпил, — ответил Уэсли. — Я ведь долго жил во Франции.
— Мы сейчас зайдем в магазин, — оживленно сказала Клотильда, — и купим бутылку отличного красного вина, чтобы отпраздновать приезд к старой женщине красавца сына ее возлюбленного. Фрэнк — так зовут моего мастера с мебельной фабрики — может по такому случаю отказаться от своего пива.
Старик Шульц, бывший менеджер его отца, жил, как сообщила ему Элис, в доме для престарелых в Бронксе.
— Это вон тот толстый старик, который сидит в холле в котелке и в пальто, точно собрался гулять, — сказал Уэсли служитель. — Только он никуда не выходит. Сидит» вот так каждый божий день и молчит. Не знаю, станет ли он с вами разговаривать.
Уэсли прошел по пустынному вестибюлю к тому месту, где на простом деревянном стуле, уставившись полузакрытыми глазами на противоположную стену и со свистом дыша, сидел невероятно толстый, буквально выпиравший из костюма и пальто человек в котелке.
— Вы мистер Шульц? — обратился к нему Уэсли. — Можно с вами поговорить?
Морщинистые веки старика слегка приподнялись, хотя голова в котелке не изменила своего положения.
— Какая вам разница, Шульц я или не Шульц? — пробормотал старик. Голос его исходил словно из подземелья, вставные челюсти клацали.
— Меня зовут Уэсли Джордах. Много лет назад вы были менеджером моего отца. Тома Джордана.
— Том Джордан, — повторил старик. — И слышать не желаю эту фамилию. Мне говорили, что он-таки достукался — убили его. Только не надейтесь услышать, что старый Шульц о нем жалеет. Это у него в крови было — умчаться куда-нибудь и плюнуть на все. Провел две недели с английской шлюхой, ел, пил как свинья, а ведь я столько сил потратил, чтобы сделать из него боксера. И потом, когда он очутился на мели, нашел ему заработок в Лас-Вегасе. Он получал пятьдесят долларов в день, работал спарринг-партнером Фредди Куэйлса — этот парень был единственным шансом в моей менеджерской жизни заполучить чемпиона. И что, вы думаете, сотворил Том? Переспал с женой Куэйлса, а когда Куэйлс пошел к нему в номер выяснять отношения, так его разделал, что после этого Куэйлс не мог бы и мою мамочку побить… Если бы я над этим идиотом Томом не сжалился и не одолжил ему свою машину, чтобы он мог выбраться из Лас-Вегаса, его бы на кусочки изрезали. У твоего отца не было ничего, чем можно гордиться на ринге, парень, но зато уж в гостиничном номере он показывал класс. Только ведь, чтобы денежки иметь, надо выступать на ринге в двадцать четыре фута на двадцать четыре, да еще чтоб был там рефери. Вот если бы твоему отцу дали выступать в стенном шкафу, он бы до сих пор был чемпионом мира, сукин он сын. А мой единственный шанс, Фредди Куэйлс, двигался как танцор и пропал из-за бабы. Хочешь, чтобы я рассказал тебе о твоем отце? Так я тебе расскажу о нем: его тоже сгубили бабы.
— Но вы ведь знали его и до этого случая. Было же что-то и другое…
— Бабы его сгубили, — повторил старик, клацая вставными челюстями и уставившись в стену перед собой. — Я сказал свое слово. А теперь убирайся, мне некогда с тобой болтать.
Уэсли хотел сказать что-то еще, но понял, что это безнадежно. Он пожал плечами и вышел, предоставив старику в пальто и котелке смотреть на стену.
Не зная, плакать ему или смеяться, Уэсли рассказал Элис о визите к Шульцу.
— Может быть, мне и не стоит ни с кем встречаться, по крайней мере здесь, в Америке, — сказал он. — Может, есть такие вещи, которые сын и не должен слышать о своем отце. Зачем позволять, чтобы при мне его поливали грязью? В Америке, он, наверно, был совсем другим, потому что между тем человеком, которого я знал, и тем, о котором мне здесь рассказывают, нет ничего общего. Если еще кто-нибудь скажет мне, каким он был мерзавцем и как они рады, что его убили, я вернусь в Индианаполис, и пусть мать ведет меня в парикмахерскую, а потом в церковь, и я навсегда о нем забуду… — Он замолчал, увидев на лице Элис неодобрение.
— Это значит плюнуть на все.
— Может быть, к тому и идет.
— Клотильда о твоем отце так не говорила, — сказала Элис; глаза ее за стеклами очков сердито поблескивали.
— Толстая тетка из прачечной, — злобно вставил Уэсли.
— Сейчас же возьми свои слова обратно, — словно наставляя ученика, сказала Элис.
— Беру, — равнодушно отозвался Уэсли. — Извините. Но у меня такое чувство, что я понапрасну трачу время и деньги. Мое время, — криво усмехнулся он, — и ваши деньги.
— О моих деньгах можешь не беспокоиться.
— Герой вашей книги, наверно, приятный и честный человек, он никогда не впадает в отчаяние и в конце концов выясняет, что его отец был одним из благороднейших людей на свете, который при жизни только и делал, что совершал добрые поступки, помогал бедным, был вежлив со старушками и никогда не спал с женами друзей…
— Заткнись, — перебила его Элис. — Хватит. И, пожалуйста, не говори мне о том, что я пишу. Когда книга выйдет, если ей суждено выйти, можешь ее купить, и тогда расскажешь мне, что собой представляют действующие лица. Но не раньше.
Они были в гостиной; Элис сидела в кресле, а он стоял у окна и смотрел на темную улицу. Элис уже оделась, чтобы идти в гости, и теперь ждала молодого человека, который должен был за ней зайти.
— Ненавижу этот проклятый город, — сказал Уэсли, глядя вниз на пустынную улицу. — Быть бы сейчас за тысячу миль отсюда, на море! — Он отошел от окна и плашмя бросился на диван. — Господи, если бы я только мог оказаться снова во Франции, хоть на одну ночь, с людьми, которых я люблю и которые, я знаю, любят меня…
— Убери ноги в ботинках с дивана, — резко сказала Элис, — ты не в конюшне.
— Простите. — Он опустил ноги на пол. — Меня не учили хорошим манерам. Все об этом только и твердят.
И тут он услышал, что она плачет. Он вскочил и бросился к ее креслу; она сидела, закрыв лицо руками, плечи ее вздрагивали. Он стал на колени и обнял ее. В своем нарядном черном платьице она казалась маленькой и очень хрупкой.
— Простите меня, — тихо сказал он. — Это я просто так сказал, честное слово. Разозлился сам на себя, вот и вырвалось. Я вам очень благодарен за все, что вы для меня делаете, я не хотел вас обидеть, так уж получилось…
Элис подняла голову, лицо ее покраснело от слез.
— Прости, что я заплакала, — сказала она. — Ненавижу женщин, которые плачут. У меня сегодня тоже был тяжелый день — все на меня кричали. Можешь лежать на диване в ботинках сколько тебе вздумается. — Она засмеялась сквозь слезы.
— Я больше никогда не буду лежать на диване в ботинках, — сказал он, все еще обнимая ее, радуясь, что она засмеялась; ему так хотелось защитить ее от разочарований и от кричащих на нее весь день людей, защитить от всего города и своего нелегкого характера.
Они молча смотрели друг на друга; за стеклами очков ее ясные мокрые глаза казались еще больше; она робко ему улыбнулась. Он нежно притянул ее к себе и поцеловал. Она прильнула к нему. Губы у нее были удивительно мягкие — он и не представлял себе, что бывают такие губы. Наконец она его оттолкнула. Слезы ее высохли.
— Так вот, значит, что надо делать, чтобы тебя поцеловали, — засмеялась она.
Внизу у входной двери раздался звонок. Она вскочила.
— Это мой кавалер. Займи его, я приведу себя в порядок. Он археолог.
И она скрылась в ванной.
В дверь постучали, и Уэсли пошел открывать. Перед ним стоял высокий худощавый молодой человек с куполообразным лбом и в очках в стальной оправе.
— Здравствуйте, — сказал молодой человек. — Элис дома?
— Она будет готова через минуту, — ответил Уэсли, закрывая за ним дверь. — Я должен вас развлекать, пока она не соберется. Моя фамилия Джордах. Я — ее двоюродный брат.
— Робинсон, — представился молодой человек. Они пожали друг другу руки.
Чем бы его развлечь, подумал Уэсли.
— Хотите послушать радио? — спросил он.
— Не особенно. Разрешите присесть?
— Конечно.
Робинсон сел, скрестив длинные ноги, и достал из кармана сигареты.
— Курите? — спросил он, протягивая Уэсли пачку.
— Нет, спасибо. — Робинсон закурил. О чем говорят с человеком, который занимается археологией? — Я был во Франции и видел там кое-какие развалины, — начал Уэсли в надежде завязать разговор. — Амфитеатры в Ниме и Арле и тому подобное.
— Да? — сказал Робинсон, выдыхая дым. — Очень интересно.
Интересно! Интересно, останется ли он таким равнодушным, если ему сказать, что как раз перед его приходом Уэсли поцеловал Элис Ларкин — девушку, с которой у этого типа сегодня свидание, — на том самом месте, где он сейчас сидит, а перед тем довел ее до слез. С чувством снисходительного превосходства он поглядывал на долговязого парня в мешковатых брюках и пестром твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях — хотя, может, именно так одеваются все археологи и, может, такая униформа обеспечивает уважение в их кругу.
— А где вы копали? — внезапно спросил он.
— Главным образом в Сирии. И немного в Турции.
— И что вы нашли?
— В основном черепки.
— Понятно.
— Вас интересует археология?
— Умеренно.
Наступило молчание; Уэсли показалось, что Робинсон скучает.
— А как выглядит Сирия?
— Мрачная страна. Мрачная и красивая. Вам следует там когда-нибудь побывать.
— Я тоже так считаю, — согласился Уэсли.
— А в какой колледж вы поступаете?
— Я пока еще не принял окончательного решения.
— Я бы на вашем месте поступил в Стэнфорд. Конечно, если удастся. Поразительные там люди.
— Я это учту.
Робинсон, близоруко сощурившись, взглянул на него сквозь очки.
— Значит, вы двоюродный брат Элис?
— Да.
— Не знал, что у нее есть двоюродный брат. Где вы живете?
— В Индианаполисе, — не раздумывая ответил Уэсли.
— Жуткий город. А что вы делаете в Нью-Йорке?
— Приехал навестить Элис.
— Понятно. И где же вы остановились?
— Здесь, — ответил Уэсли, чувствуя себя так, словно теперь он сам превратился в объект раскопок.
— Да? — Робинсон мрачно оглядел маленькую комнатку. — Немного тесновато.
— Нет, ничего.
— Хотя, конечно, удобно: рядом Линкольн-центр и все остальное. — Робинсон явно приуныл. — А где вы спите?
— На диване.
Робинсон потушил сигарету и закурил другую.
— Да-а, — протянул он подавленно. — Я полагаю… Двоюродные…
В комнату вошла Элис, свежая как бутон. Она сменила очки на контактные линзы, чтобы, как она не раз говорила Уэсли, отправляясь на свидания, не выглядеть канцелярской крысой рядом со своими кавалерами.
— Ну, — спросила она весело, — вы тут приятно поболтали?
— Неплохо, — мрачно отозвался Робинсон, вставая. — Уже поздно. Нам пора.
Элис, видно, не очень везет, подумал Уэсли, если лучше Робинсона ей ничего не удалось найти. Всю жизнь копается в черепках. Вот было бы ему сейчас двадцать семь лет! Хорошо, что он не услышит, как Элис будет объяснять археологу, какие они двоюродные брат и сестра.
— Уэсли, — сказала Элис, — в холодильнике два сандвича с мясом и пиво, если проголодаешься. Да, совсем забыла: через Национальный союз моряков я нашла адрес и телефон человека, которого ты ищешь, мистера Ренвея, он плавал с твоим отцом. Я звонила ему сегодня, и он сказал, что с удовольствием с тобой встретится. Когда он не уходит в море, он живет у брата, тут рядом, на Девяностых улицах. По телефону он был исключительно вежлив. Ты сходишь к нему? Он завтра целый день дома.
— Не знаю, какое у меня завтра будет настроение, — не очень любезно отозвался он, и Элис укоризненно на него взглянула.
Робинсон подал Элис пальто и уже в дверях сказал:
— Не забудьте про Стэнфорд.
— Не забуду, — ответил Уэсли, подозревая, что Робинсон так настаивает на Стэнфорде только из-за того, что этот университет за три тысячи миль от Элис Ларкин.
Накрывшись одеялом, он заснул на диване и проснулся от шепота за дверью, совершенно не понимая, который час. Затем послышался звук вставляемого в замок ключа, и Элис одна тихо вошла в комнату. Он почувствовал, что она на него смотрит, но не открыл глаз, притворяясь спящим. Она вздохнула и отошла. Дверь ее комнаты закрылась, а немного погодя раздался стук пишущей машинки.
Интересно, что ей было от меня нужно? — подумал он, снова засыпая.
Калвин Ренвей напоминал Кролика Дуайера: невысокого роста, сухой и узкий в кости, с резко обозначенными мышцами рук и кожей почти такого же кофейного цвета, как у Кролика, когда тот все лето работал на солнце.
— Сегодня у нас радостный день, — сказал он, здороваясь с Уэсли в дверях дома своего брата; чувствовалось, что мягкий голос его звучит всегда вот так же учтиво. — В гости пришел сын Тома Джордаха. Входи, мальчик, входи. Дама, которая говорила со мной по телефону, сказала, что ты обязательно придешь. — Он провел Уэсли в гостиную и придвинул ему самое большое кресло. — Устраивайся, мальчик, поудобнее. Принести тебе пива? Полдень уже прошел, самое время выпить пивка.
— Нет, спасибо, мистер Ренвей.
— Называй меня просто Калвин, — сказал Ренвей. — Ну и удивился же я, когда эта дама позвонила и сказала, что ты меня ищешь… Столько лет я твоего отца не видел… Плаваешь с человеком, — который уже для тебя больше чем просто приятель, а потом каждый идет своим путем, как корабли в море, так сказать… и вдруг к тебе приходит молодой человек… ах ты, господи, как время-то летит… Я никогда не был женат, и сына у меня, к сожалению, нет, жизнь моряка — это один порт за другим, ухаживать за женщинами некогда, а тех, которые и так готовы за тебя выскочить, — он весело засмеялся, сверкнув белыми зубами, — тебе не хотелось бы видеть матерью своих детей: будешь потом всю жизнь гадать, отец ты им или нет. Понятно, о чем я говорю? По поводу тебя-то никаких сомнений быть не может. Сразу видно — сын Тома Джордаха. Да, сэр. Держу пари, отец гордится тобой…
— Мистер Ренвей… Калвин, — неловко произнес Уэсли, — разве та дама не сказала вам по телефону…
— О чем? — удивился Ренвей. — Она только спросила: «Вы тот самый мистер Ренвей, который когда-то плавал на грузовом судне с Томом Джордахом?» И когда я ответил: «Да, мэм, тот самый», она сказала, что сын Тома Джордаха сейчас в Нью-Йорке и хотел бы поговорить со мной. Вот и все. И еще она спросила, живу ли я по тому адресу, который ей дали в Союзе моряков.
— Калвин, — сказал Уэсли, — отца больше нет в живых. Его убили в Антибе.
— О господи! — прошептал Ренвей и отвернулся к стене, чтобы скрыть боль. Длинные темные кисти его рук непроизвольно сжимались и разжимались. — Убили, — тихо повторил он, наконец снова повернувшись к Уэсли. — Да, самых хороших людей убивают в первую очередь. Не рассказывай мне об этом, мальчик. Как-нибудь в другой раз. Подробности подождут, мне не к спеху. Главное, ты пришел и сказал мне, что случилось… А то я бы жил и не знал, пил бы пиво в каком-нибудь баре в Марселе или в Новом Орлеане и рассказывал бы, как мы вместе ходили на «Эльге Андерсон» — наверно, самой мерзкой посудине, бороздившей Атлантику, — и как он, образно выражаясь, спас мне жизнь, а кто-нибудь бы равнодушно сказал: «А-а, Том Джордах, да он умер давным-давно». Уж лучше узнать так, как сейчас, и я тебе очень благодарен. Я понимаю, тебе хочется поговорить о нем, мальчик, ты за этим пришел…
— Если вы не против, — сказал Уэсли.
— Тогда были другие времена. Во всяком случае, на флоте. В ту пору со словом «мистер» никто к нам не обращался, мы были «ниггеры» и никогда об этом не забывали. Твой отец не был ни каким-то особым другом черных, ни проповедником, но, когда он проходил мимо меня утром, я всегда слышал: «Привет, приятель, как жизнь?» Обычное человеческое приветствие, но на этом мерзком судне, где почти все меня презирали, оно было как музыка. Отец называл тебе когда-нибудь такую фамилию — Фальконетти?
— Кое-что о нем рассказывал.
— Хуже его ни среди белых, ни среди черных я никого не встречал, — продолжал Ренвей. — Настоящий зверь в человечьем обличье, терроризировал всю команду, избивал людей только для своего скотского удовольствия и от низости души. И вот этот Фальконетти говорит, что не намерен сидеть в одном кубрике с ниггером, а я был единственным черным на борту, и, значит, как он войдет, мне надо было вставать и уходить, даже если я не съел и половины обеда. Тогда твой отец, единственный из всей команды в двадцать восемь человек, у кого достало мужества, устроил ему — не из-за меня, Фальконетти приставал и к Кролику, Дуайеру — такую трепку, какой он в жизни не видал. Может, Том перегнул палку, как говорили в команде, а он позорил этого Фальконетти каждый день. Стоило им повстречаться, как твой отец говорил: «Подойди-ка сюда, скотина» — и бил его под дых, этот буйвол так и скрючивался, а все стояли и смотрели.
Однажды вечером в кубрик пришел Фальконетти, тихий, как ягненок, а там играет радио. Твой отец приводит меня туда и говорит: «Мы просто посидим как воспитанные джентльмены рядом с этим джентльменом и послушаем музыку». Я сел рядом с Фальконетти — сердце у меня стучало, клянусь тебе, я его все еще боялся, — но никто и бровью не повел. Так мы посидели немного, а потом твой отец говорит ему: «Теперь можешь идти, скотина». Фальконетти встал, вышел из кубрика, поднялся на палубу и прыгнул за борт.
Твоему отцу это среди команды популярности не принесло — они говорили: мол, одно дело — проучить человека, а другое — толкнуть его на смерть. Знаешь, Уэсли, я не мстительный, но я не был с ними согласен: я не мог забыть, как я сидел рядом с этим отвратительным человеком и играла музыка, а он молчал и не сказал мне ни слова, и что я тогда чувствовал. Это был лучший день в моей жизни, и я до сих пор вспоминаю о нем с удовольствием. Им я обязан твоему отцу и об этом никогда не забуду.
Ренвей говорил нараспев, глаза его были полузакрыты, словно перед ним снова развертывалась вся эта история и был он сейчас не в аккуратной, чистенькой гостиной на одной из Девяностых улиц, а в притихшем кубрике среди замолкших матросов, еще раз переживая момент высшего наслаждения под надежной защитой человека, сын которого сидел сейчас перед ним.
— Я тебе вот что скажу, мальчик. — Он открыл глаза и задумчиво посмотрел на Уэсли. — Если ты станешь хоть наполовину таким, каким был твой отец, тебе надо будет каждый день благодарить бога. Подожди-ка минутку. — Он встал и направился в дальний конец гостиной. Уэсли слышал, как он выдвинул ящик, потом снова задвинул. Вернулся Ренвей, держа в руках какой-то предмет, завернутый в папиросную бумагу. Он развернул ее, и Уэсли увидел маленькую, обтянутую кожей шкатулку с золотым тиснением.
— Я купил эту шкатулку в Италии, во Флоренции. Там они такими вещами славятся. Это — тебе. — Ренвей протянул Уэсли шкатулку. — Бери.
— Я не могу взять такую вещь. Она, наверное, стоит огромных денег, и зачем вам дарить мне ее, когда вы до вчерашнего дня даже не знали о моем существовании.
— А я тебе говорю, бери, — повысил голос Ренвей. — Пусть у сына человека, который сделал для меня то, что он сделал, будет дорогая для меня вещь. — И он осторожно вложил шкатулку в руку Уэсли.
— Какая красивая, — сказал Уэсли. — Спасибо.
— Пока не за что. А теперь я одеваюсь, мы идем на Сто двадцать пятую улицу, и я угощаю тебя самым лучшим обедом, какой можно заказать в Гарлеме.
Обед был сытный — жареные цыплята со сладким картофелем; они выпили пива, и Ренвей, забыв на время свою печаль, рассказывал Уэсли о Глазго, Рио-де-Жанейро, Пирее, Триесте и о своем брате, который все время уговаривает его оставить море, но стоит ему представить себе, что он будет жить на суше и никогда не увидит поднимающихся из воды новых городов, как ему становится ясно, что никогда он не сможет расстаться со странствиями — на хороших ли, на плохих ли судах — по океанским просторам.
На прощание Ренвей взял с Уэсли клятву, что как только Уэсли узнает о его появлении в городе, то навестит его и снова с ним пообедает.
Спускаясь в подземку, Уэсли решил выбросить свой список. После таких слов об отце уже нет смысла встречаться еще с кем-то, подумал он и почувствовал облегчение, словно с души у него свалился камень.
Рудольф сидел на террасе арендованного им дома и смотрел на открывавшуюся за высокими дюнами полосу белого песка и набегавшие на нее волны Атлантического океана. Было мягкое сентябрьское утро, солнце приятно припекало, отражаясь от сценария Гретхен, который он перечитывал. Рядом, вытянувшись на надувном матрасе, лежала в купальном костюме Элен Морисон. Дом ее находился немного поодаль, но она несколько дней в неделю проводила у Рудольфа. Она была разведена и однажды на вечеринке у соседей сама подошла к нему и представилась, сказав, что много слышала о нем. Она была приятельницей Гретхен. Познакомились они на собрании участниц Движения за освобождение женщин, организованном Идой Коэн. По словам Гретхен, ироническая деловитость, с какой Элен излагала факты и намечала программу деятельности, разительно контрастировала с неистовыми выпадами Иды, направленными против мужского коварства. У Элен, как успел заметить Рудольф, враждебности к мужскому полу не наблюдалось. «Совсем наоборот», — сказал он ей однажды, и она, засмеявшись, согласилась. Тот факт, что она жила на алименты от мистера Морисона и посылала, также за счет мистера Морисона, своего тринадцатилетнего сына в привилегированную епископальную школу для мальчиков, казалось, ее совершенно не беспокоил. Рудольф, знавший, как часто его собственные действия противоречат его же убеждениям, никогда не обсуждал с ней этой темы.
Она была высокой стройной женщиной, с лицом, которое даже во сне не теряло четкости очертаний. Она отлично обходилась без лифчика, а темные, красновато-каштановые волосы только вечером, когда он заходил за ней, чтобы идти с ней в ресторан ужинать, закалывала на макушке. Окруженная соседями-республиканцами, она активно занималась делами демократической партии и потеряла из-за этого много друзей. Она принадлежала к числу тех женщин, на которых в тяжелую минуту можно положиться больше, чем на мужчин.
Утром она уже успела поплавать, хотя воздух был прохладным и вода в океане с каждой ночью становилась все холоднее. Она не забывала о требованиях своего тела и не делала никакого секрета из своих отношений с Рудольфом.
Он к ней очень привязался. Возможно, даже больше чем привязался. Но он не принадлежал к тем людям, которые стремятся сразу же проявить свои чувства или делают опрометчивые заявления, — наступит время, можно будет дать волю и словам и чувствам.
А сейчас его мысли занимал фильм, который намеревалась поставить Гретхен. При повторном чтении сценарий понравился ему еще больше. Он назывался «Комедия реставрации»; это была игра слов, ибо сюжет сводился к тому, что молодая героиня сначала с помощью просьб и уговоров, а затем путем запугивания и угроз пытается заставить вымирающий городок в Пенсильвании под вымышленным названием Лондстон заняться реставрацией прекрасных старинных особняков на пяти улицах, пришедших в полное запустение после того, как закрыли единственную в городке фабрику. В сценарии энергичная девушка, используя женское коварство, красоту, кокетство и безграничное чувство юмора, а иногда и обман, на который она смотрела с чисто женской прагматичностью, сумела объединить циничных банкиров, бесчестных политиканов, голодающих молодых архитекторов, одиноких секретарш, закоснелых бюрократов, разорившихся подрядчиков и заставила студентов колледжа стать чернорабочими во имя создания отвечающего эстетическим требованиям, экономически независимого пригорода, где благодаря новым дорогам могли бы поселиться работающие в Филадельфии и Кэмдене люди. И хотя все в сценарии от начала до конца было вымыслом и подобного места на самом деле не существовало, Рудольфу, расчетливому и трезвому бизнесмену, сама идея восстановления города показалась практически осуществимой.
Однако его смущали два обстоятельства: во-первых, само название, по его мнению, несколько отдавало курсом английской литературы и, во-вторых, он не был уверен, что у Гретхен хватит способностей сделать картину. И все же он не из одной лишь братской снисходительности согласился взять на себя треть расходов и проводил бесчисленные совещания с Джонни Хитом, чтобы защитить интересы Гретхен при заключении контрактов. Ида Коэн и сама Гретхен нашли людей, предоставивших им недостающие средства, и, будь у них больше времени, могли бы вообще обойтись без его финансовой помощи.
Но он получал от этого удовольствие. Он охотно ездил два раза в неделю в Нью-Йорк и теперь уже не говорил друзьям, что они могут звонить ему в любое время, так как он целый день дома.
За несколько месяцев Рудольф хорошо познакомился с кинопромышленным бизнесом. Не все здесь ему понравилось, но ведь Гретхен обратилась к нему не как к ангелу-хранителю, а как к «человеку с идеями», потому что, когда они думали о том, где найти подходящую натуру, он полушутя предложил их родной городок Порт-Филип — там уже более двадцати лет в полном запустении находился целый квартал некогда прекрасных старых домов. Гретхен съездила туда с архитекторами и с художником, и все они утверждали, что место исключительно подходящее; Гретхен уже вступила в переговоры с мэром и муниципалитетом, чтобы заручиться их помощью во время съемок. Рудольф не был уверен, что найдет в себе силы посетить группу на натуре. О Порт-Филипе и прилегающем к нему Уитби у него сохранились не самые приятные воспоминания.
Он дочитал сценарий и довольно улыбнулся.
— Он тебе по-прежнему нравится? — спросила Элен.
— Даже больше, чем раньше.
По мнению Элен, в сценарии не хватало четкости позиции. Так же расценивала она и политические взгляды самого Рудольфа.
— Твой ум и сердце отравлены «холодной войной», — сказала она, — а затем к этому добавились коррупция в Вашингтоне, Вьетнам и общий атеросклероз. Когда ты последний раз принимал участие в выборах?
— Не помню, — ответил он, хотя прекрасно помнил: голосовал за Джонсона в 1964 году. После этого выборы стали казаться ему бессмысленными.
— Позор. — Элен принимала активное участие во всех выборах. Атеросклероза у нее, безусловно, не было. — Как ты считаешь, не нужен ли Гретхен консультант по политическим вопросам? Я могла бы поработать бесплатно.
— По-моему, не нужен. Даже бесплатный, — усмехнулся Рудольф.
— В конечном счете я заставлю тебя переменить взгляды.
— В какую же сторону?
— В сторону джефферсоновской демократии. Какова бы она ни была.
— Прошу тебя, избавь меня от джефферсоновской демократии, какова бы она ни была.
— Вот где надо говорить о политике, — засмеялась Элен. — На пляже, на солнышке и после хорошего заплыва. Тогда никаких войн не было бы.
Он наклонился и поцеловал ее. Почему после Жанны у него так долго не было женщины? Но теперь, когда Элен рядом, незачем пересекать океан.
— По-своему, — небрежно заметил он, — ты восхитительна.
— Ты хоть раз сказал женщине комплимент без такого вот добавления, которое сводит его на нет?
— Не помню. И вообще не помню никаких других женщин.
— Когда я завтра поеду в Нью-Йорк, надеть мне на грудь алую букву? — насмешливо спросила она.
— Не забудь захватить и монашеское покрывало.
— Как ты думаешь, если мы займемся любовью прямо здесь — я вся соленая и в песке, а ты весь в мыслях о деньгах и контрактах, — соседи будут шокированы?
— Они — нет, я буду.
— Ну, тебе еще многое надо преодолеть, — заметила она.
— Это точно. Только я ничего преодолевать не собираюсь.
— А после обеда? В моем приготовлении.
— А что на обед?
— Что-нибудь легкое, питательное и возбуждающее, — сказала она. — Например, суп из моллюсков. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать к двум часам дня. Телефон! — У нее был на удивление острый слух, и его всегда изумляло, как она в разгар оживленной беседы на одну из своих любимых тем слышит и может повторить слово в слово разговоры, которые в это время шепотом ведутся в другом конце комнаты и состоят главным образом из злобных замечаний в ее адрес. — Подойти? Я скажу, что это говорит дворецкий, а ты делаешь упражнения по системе йогов и тебя нельзя сейчас беспокоить.
— Я сам подойду, — сказал он. Ему становилось неловко, когда Элен брала трубку и довольно определенно давала понять, что она в его доме не посторонняя. — Только не уходи, я сейчас вернусь.
— Не уйду. От солнца меня клонит в сон.
От встал и вошел в дом. Женщины, которая три раза в неделю наводила порядок в доме, сегодня не было. Миновав большие стеклянные двери гостиной, выходившие на океан, он, как всегда, с удовольствием окинул взглядом удобные, обтянутые вельветом диваны со спинками из светлого дерева и широкие старые доски до блеска натертого пола.
— Рудольф, — сказала Гретхен, — у меня неприятность. Ты сейчас не занят?
Он подавил вздох. У Гретхен по крайней мере раз в неделю случались неприятности, по поводу которых она ему звонила. Будь она замужем, подумал он, ее телефонные счета были бы в два раза меньше. На прошлой неделе неприятности касались дяди Иды Коэн, бывшего голливудского продюсера, который после инсульта отошел от дел. Этот хитрый старик хорошо знал кинобизнес и, когда Ида показала ему сценарий, согласился с ними работать. Сидя в маленькой конторе в Нью-Йорке, он помогал в подборе исполнителей, занимался организацией проката будущего фильма, а также выполнял всю повседневную черную работу: сражался с агентами актеров, подписывал контракты с одними и вежливо отклонял предложения других. Но он уже в течение трех дней был болен, Гретхен боялась, что его хватил второй удар, и спрашивала, что ей теперь с ним делать. Рудольф посоветовал поговорить с врачом, и Гретхен выяснила, что у старика всего-навсего простуда.
Затем были неприятности с Билли Эбботом, которые ужасно взволновали Гретхен, и она разбудила Рудольфа среди ночи. Оказывается, из Чикаго ей позвонил отец Билли.
— На этот раз совершенно трезвый, — заметила Гретхен, подчеркивая серьезность ситуации. — Билли написал ему, что собирается остаться в армии еще на один срок. Вилли же против этого, как и я. Профессиональный солдат! Это как раз то, о чем мы мечтали для своего сына! Вилли хочет, чтобы мы вместе поехали в Брюссель и отговорили его, но ты же знаешь, я сейчас не могу ни на минуту уехать из Нью-Йорка. Тогда Вилли посоветовал взять Билли в мою картину — третьим помощником режиссера или что-нибудь в этом роде. Но Билли ведь и понятия не имеет, как делаются фильмы… наверное, и в кино-то был не больше трех раз… в наше время для молодого человека это просто ненормально… кроме того, он ленив и на него нельзя положиться… а если он согласится работать, то это будет как раз типичный случай протекции, которая погубила старые голливудские студии. К тому же, если ему платить, пусть немного, это все равно будет означать, что мы крадем деньги у тех, кто нас финансирует, в том числе и у тебя. Я сказала Вилли, что не могу дать Билли работу и не могу поехать в Брюссель и почему бы ему самому не отправиться туда и не разобраться на месте. И знаешь, что он мне ответил? Что у него нет денег и не смогу ли я одолжить ему на дорогу! Одолжить! Ха! У меня все до последнего цента вложено в картину. Тогда он сказал — почему бы мне не взять денег у тебя, и я сказала, что запрещаю ему к тебе обращаться. — По мере приближения начала съемок Гретхен говорила все торопливее, а голос ее становился все выше и напряженнее. Плохой признак, подумал Рудольф, не миновать ей нервного срыва.
— Ну а ты? — спросила тогда Гретхен, поколебавшись. — Тебе ни за чем не надо в Европу?
— Нет, не надо. На некоторое время я с ней покончил. Ну а что тут такого страшного, если твой сын останется в армии?
— Тебе не хуже моего известно, что рано или поздно начнется очередная война.
— Но вряд ли мы с тобой в состоянии ее предотвратить, — сказал Рудольф. — Не так ли?
— Тебе легко говорить, — возразила она. — У тебя дочь. — И повесила трубку.
Потом был звонок по поводу того, кому дать роль младшего брата героини — ту самую, на которую Гретхен хотела попробовать Уэсли. По сценарию это был красивый, печальный и циничный юноша, который то и дело охлаждал восторги своей сестры, а в конце каждой фразы любил повторять: «Тут уж ничего не попишешь!»; не по летам развитой и разносторонне способный, он намеренно себя губил, презирая всех и каждого, работал грузчиком в местном аэропорту, играл по воскресеньям в полупрофессиональный футбол и водился с самыми отпетыми бездельниками и головорезами. Гретхен говорила, что Уэсли удивительно подходит для этой роли, даже по внешним данным, к тому же от него не требуется умения играть, и что ни один из тех, кого она приглашала на пробы, ее не устраивает. Она много раз писала Уэсли, но все письма возвращаются с почтамта в Индианаполисе невостребованные, без указания нового адреса… так вот, не знает ли Рудольф, где сейчас Уэсли. Рудольф сказал, что после телефонного звонка из Чикаго он не имел от Уэсли никаких вестей. Он не стал говорить Гретхен о выданном в Индианаполисе ордере на арест Уэсли, так как был уверен, что Уэсли рано или поздно объявится сам, а Гретхен сейчас это сообщение ни к чему. Да и потом, Рудольф не был уверен, что из Уэсли получится актер. Если он чем-то и отличался от других, так это сдержанностью в проявлении чувств, что отнюдь не предвещает блистательной карьеры кинозвезды. Вообще Рудольф по отношению к актерской братии был неисправимым снобом, хотя никак этого не проявлял. В глубине души он считал актеров самовлюбленными людьми, которые за очень большие деньги играют в детские игры.
Стоя возле телефона, он видел, как Элен поднялась с надувного матраса и медленно начала делать сложные упражнения, вытягиваясь и изгибаясь, словно балерина. В трубке звучал, терзая его слух, пронзительный голос Гретхен.
— Сейчас это в самом деле очень серьезно. — Каждый раз она говорила то же самое, но Рудольф не стал ей об этом напоминать. — Сегодня утром позвонил Эванс Кинселла — он вчера вечером прилетел из Калифорнии. Он передумал и теперь хочет сам ставить «Комедию реставрации». Он говорит, что у него есть два миллиона на постановку, преимущественные права на прокат и два знаменитых актера на главные роли. Он готов возместить нам все расходы, а тем, кто финансирует картину, выплатить еще десять процентов.
— Сукин сын, — сказал Рудольф. — И что ты ему ответила?
— Что мне надо подумать. Мы встречаемся у него в отеле через полчаса.
— Поговори с ним и перезвони мне. Если хочешь, можно сразу отказаться, но согласия не давай, не поговорив предварительно со мной. — Он повесил трубку. Десять процентов прибыли всего через два месяца, подумал он. Совсем неплохо. Однако эта мысль его не обрадовала. Элен продолжала упражнения. После звонка Гретхен ему захотелось поскорее сесть за обед, который восстанавливает силы и возбуждает.
Гретхен тщательно подкрасилась, взбила волосы, выбрала свой самый красивый костюм и надушилась духами «Фам», которые, как когда-то сказал Эванс, ей очень подходят. Ида Коэн наверняка осудила бы меня за эти старания, подумала Гретхен, ведь предстоящая встреча будет чисто деловой и к тому же довольно неприятной. В моем возрасте, думала Гретхен, глядя на себя в большое зеркало, все труднее и труднее быть привлекательной. Последнее время она плохо спала. Она теперь часто принимала снотворное, и это было заметно. Пошел он к черту, этот Кинселла. И она еще раз брызнула на себя духами.
Чисто выбритый Эванс ждал ее в своем номере в отеле «Ридженси» на Парк-авеню. Он был в пиджаке и галстуке, хотя обычно встречал ее просто в рубашке или в халате. На этот раз он, по-видимому, решил пустить в ход все свое обаяние. Он поцеловал Гретхен на парижский манер — сначала в одну щеку, затем в другую, и она почувствовала побежавшие по спине мурашки. Она сейчас ненавидела свое тело.
В вычурно обставленной гостиной вместе с ним сидел Ричард Сэнфорд, молодой автор «Комедии реставрации», — как всегда, в шерстяной рубашке с расстегнутым воротом, в куртке, джинсах и высоких нечищеных сапогах. Он словно выставлял напоказ свою бедность и равнодушие к условностям. Интересно, подумала Гретхен, как он будет одеваться в Голливуде после своей третьей картины? Сэнфорд был приятный молодой человек с широкой улыбкой; в общении с Гретхен он неизменно проявлял дружелюбие и почтительность. Хотя они виделись почти каждый день, он ни разу и словом не обмолвился, что знает Эванса Кинселлу. Заговор, пронеслось у Гретхен в голове.
Но сегодня от дружелюбия Ричарда Сэнфорда не осталось и следа — это она почувствовала сразу. Да, он в Калифорнии далеко пойдет, этот Ричард Сэнфорд.
Держись подальше от молодых мужчин, думала Гретхен, глядя на них. Хотя Эванса Кинселлу, который в свои тридцать три года уже столькому научился, столько из чужих фильмов позаимствовал и просто украл, вряд ли можно назвать молодым человеком. Для равновесия надо было взять с собой Иду Коэн, но этот маленький вулкан тотчас начал бы извергаться. К тому же она не сказала Иде о звонке Кинселлы. Еще успеется.
— Хочешь выпить? — Кинселла указал на столик, где аккуратно были расставлены бутылки, стаканы и лед. В отелях такого класса, должно быть, есть специальный официант, эксперт в своей области, который, как только приходит телекс, извещающий о прибытии очередного магната из новой аристократии, бежит в номер расставлять бутылки, численность и качество которых строго соответствуют тому, какое место на этот момент занимает данное лицо в табели о рангах у администратора. Не без злорадства Гретхен мысленно отметила, что бар у Кинселлы самый средний. Его последняя картина провалилась, и администратор отеля в своем тайном «Almanach de Gotha»[30] не преминул это зафиксировать. — Мы с нашим молодым гением уже немножко выпили, — сказал Кинселла. — По-скромному. Чтобы к твоему приходу быть в праздничном настроении. Что даме угодно?
— Спасибо, ничего, — ответила Гретхен. — Для работающей женщины еще немного рано. — Она собиралась сохранять этот легкий и спокойный тон, пусть внутри у нее все кипит от возмущения. — Значит, молодой гений, — улыбнулась она Сэнфорду, — Эванс, как видно, изменил свое мнение о вас.
— Просто я перечитал сценарий, — торопливо сказал Кинселла. — В первый раз я, должно быть, читал его в очень неудачное время.
— Насколько я помню, — сказала Гретхен медовым голоском, — ты тогда назвал этот сценарий кучей дерьма. — Она с удовлетворением отметила, что Сэнфорд покраснел, поставил стакан и устремил взгляд на Кинселлу.
— Людям искусства свойственно ошибаться. Дик, — сказал Кинселла. (Ах, вот что, уже Дик, подумала Гретхен.) — Нас ведь буквально рвут на части. Извини меня. — Он повернулся к Гретхен и заставил себя улыбнуться. — Помимо всех прочих причин, наше маленькое совещание объясняется еще и тем, что мы с Диком, обсудив сценарий, решили внести в него некоторые изменения, причем довольно существенные. Так ведь, Дик?
— Да, — сказал Сэнфорд. Лицо у него было по-прежнему красное.
— Два дня назад, — обратилась к нему Гретхен, — вы говорили мне, что можно начинать работу и что вы не собираетесь менять ни единого слова.
— Эванс указал мне на несколько моментов, которые я упустил, — пояснил Сэнфорд тоном мальчишки, понимающего, что его могут наказать за упрямство. Заговор возник, по-видимому, уже много недель назад, а может, и месяцев.
— Давай говорить прямо, Гретхен, — сказал Кинселла. — При двух миллионах на постановку Сэнфорд получит в три раза больше, чем ты ему предлагаешь. Он небогатый человек, как тебе известно. У него жена и ребенок…
— Маэстро, — перебила его Гретхен, — тут скрипке полагается играть tremolo.
Кинселла бросил на нее злой взгляд.
— Ты забыла, что значит быть бедным и выбиваться из сил, добывая деньги, чтобы каждый месяц платить за квартиру, моя дорогая? У тебя-то при богатом братце всегда подстелена соломка. Ну а у Дика такой подстилки нет.
— А тебе не мешало бы забыть, Эванс, что у меня есть брат. Богатый или бедный. Что же до вас, Ричард… — она сделала ударение на имени, — я просила бы не забывать, что у вас заключен со мной контракт.
— Об этом я и хотел поговорить, — сказал Кинселла. Он уже взял себя в руки. — Я никоим образом не намерен отстранять от участия в картине тебя или твою приятельницу Иду, эту еврейскую Жанну д'Арк. Я с самого начала собирался предложить тебе быть директором картины, со всеми вытекающими финансовыми последствиями, конечно. Иду же сделать режиссером по монтажу. Ну что может быть справедливее? — И лицо его расплылось в улыбке.
— Я полагаю, Ричард, — сказала Гретхен, — что вы полностью согласны с Эвансом? Мне бы хотелось, чтобы вы сами об этом сказали. Вам также, безусловно, приятно слышать, что Иду Коэн, которая день и ночь гнула спину, чтобы довести ваш сценарий до экрана, называют еврейской Жанной д'Арк?
— Нет, с этим я не согласен, — снова вспыхнул Сэнфорд. — Но с тем, что, имея два миллиона, картину можно сделать лучше, чем имея семьсот пятьдесят тысяч, — с этим я согласен. И пока вы не предложили мне с вами работать, скажу вам честно, мне никогда не приходило в голову, что эту картину может поставить женщина…
— А теперь?
— Ну-у… — Он был в растерянности. — Я знаю, вы умная женщина и у вас большой опыт… но ведь не режиссера-постановщика. Это моя первая картина, Гретхен, и мне будет спокойнее, если такой человек, как Эванс Кинселла, с его репутацией режиссера, поставившего удачные фильмы…
— От его репутации несет дерьмом, — обрезала его Гретхен. — Для тех, кто понимает. Как я, например. А если он сделает еще одну картину в том же духе, как его последняя, ему в Калифорнии даже камеры напрокат не дадут.
— Видишь, Дик, — вмешался Кинселла, — я говорил тебе, она будет вести себя как самая обычная мстительная баба. Она была замужем за режиссером, которого считала вторым Станиславским. Я видел его картины, но, если бы не видел, тоже ничего бы не потерял. И поскольку он умер, она хочет получить свое с кем угодно, с каждым режиссером, и превратилась в самую большую шлюху двадцатого века. А старушка Ида, которая не может заставить ни одного мужика дотронуться до себя даже трехметровым шестом, вбивает ей в голову, что она призвана проложить женщинам-режиссерам путь к высшей награде Академии искусств.
— Мерзавец, интриган! — обрушилась на него Гретхен. — Ради одного того, чтобы посмотреть, как ты превратишь картину в ту самую кучу дерьма, с которой ты сравнивал сценарий, стоило бы отдать его тебе.
— Когда я ее нанял, — продолжал Кинселла, потеряв уже всякое самообладание, — один приятель сказал мне: никогда не нанимай богатых. Особенно богатую бабу. И ни в коем случае не спи с ней. Она тебе никогда не простит, если ты только взглянешь на другую. Убирайся отсюда, ты, сука, — завизжал он. — Я приду к тебе на премьеру и хорошо посмеюсь.
— Гретхен… — жалобно начал Сэнфорд. У него был испуганный вид, он, наверно, жалел, что вообще когда-то сел за пишущую машинку. — Пожалуйста…
— Ричард, — спокойно сказала Гретхен, чувствуя себя удивительно очистившейся и свободной до головокружения, — когда мы начнем съемки, можете поступать как вам захочется: хотите — приходите, не хотите — не надо. Всего хорошего, джентльмены. — И она с достоинством вышла из заполненной цветами, бутылками и злобой гостиной.
В лифте она улыбалась и плакала, не обращая внимания на стоявших рядом людей. Подожди, пока я расскажу все это Иде! — думала она.
А на улице она приняла твердое решение: никаких молодых людей. Отныне и впредь, если она выберет какого-нибудь мужчину, он будет старше ее, будет испытывать к ней благодарность, а не ожидать благодарности от нее. Она, правда, не знала, что скажет Ида Коэн, но ее это мало беспокоило.
Они сидели за столом и ели приготовленный Элен обед — суп-пюре из моллюсков и горячие сдобные булочки.
— Приятно готовить для человека, которому не надо следить за своим весом, — сказала Элен, и тут в дверь позвонили. Элен чертыхнулась.
Обед уже и так прерывался телефонным звонком Гретхен, которая в течение пятнадцати минут рассказывала Рудольфу об утренней встрече с Кинселлой. Она не сомневалась, что Рудольф одобрит ее действия. Однако вопреки ее ожиданиям он особого восторга не проявил.
А теперь звонок в дверь. Рудольф встал из-за стола и пошел открывать. Перед ним залитый лучами сентябрьского солнца, отражавшегося в океане, стоял Уэсли, аккуратно одетый, в фланелевых брюках и спортивном пиджаке, подстриженный и причесанный, немного похудевший, с выпирающими скулами и, как всегда, утомленным и загадочным выражением глаз.
— Здравствуй, Уэсли, — сказал Рудольф. — Я знал, что ты рано или поздно появишься. Как раз к обеду. Проходи, пожалуйста.
Билли с интересом наблюдал, как Джордж осторожно собирает на столе часовой механизм для бомбы. На самом деле Джорджа звали вовсе не Джордж, и Билли это было хорошо известно. Моника, которую Джордж называл Хейди, стояла по другую сторону стола. Лицо ее над ярким клином света от рабочей лампы было в тени.
— Ты внимательно следишь, Джон? — спросил Джордж по-английски с сильным испанским акцентом, бросив взгляд на Билли.
Джон — это имя ему дали в группе, и Моника в присутствии членов группы тоже так его называла. Все это напоминало ему игры в тайные общества, в которые он мальчишкой играл во дворе своей школы в Гринич-Виллидж. Только сейчас он имел дело не с детьми. Одна улыбка, подумал он, и они меня убьют.
Из других приятелей Джорджа и Моники-Хейди он встречал только двоих, но в этот полдень в маленькой комнатке трущобного района Брюсселя, где Джордж собирал бомбу, их не было. Билли никогда не видел Джорджа в одном и том же месте дважды. Из отдельных слов в разговоре он сделал вывод, что группы, аналогичные этой, членом которой он теперь являлся, существуют и в других городах Европы, но о том, где они находятся и чем занимаются, он пока никакого представления не имел. Несмотря на то что в интересах собственной безопасности он не особенно стремился узнать больше, чем ему сообщали, его возмущало, что к нему все еще относятся как к не проверенному в деле и почти не пользующемуся доверием постороннему, хотя он уже дважды давал им из гаража машину, а в ту ночь, когда Джордж подкладывал бомбу в испанское туристическое агентство в Амстердаме, даже сам сидел за рулем. Он не знал, в каких еще операциях принимали участие Джордж и Моника, но в газетах прочитал о взрыве в отделении Американского банка в Брюсселе и около здания компании «Олимпик эйруэйз». И если эти взрывы были делом рук Моники и Джорджа, то Моника сдержала свое обещание: ни один человек в Брюсселе, ни в Амстердаме не пострадал.
— Ну как, сможешь, если понадобится, сам это собрать? — спросил его Джордж.
— Наверно, смогу.
— Вот и хорошо, — сказал Джордж. Это был чернявый, невысокого роста парень с ласковыми печальными глазами и размеренными движениями. Говорил он всегда тихо и казался совершенно безобидным. Глядя на себя в зеркало, Билли думал, можно ли и его причислить к разряду опасных людей.
Вот Моника — совсем другое дело. Волосы у нее всегда растрепаны, а глаза сверкают, особенно когда она сердится. Но он жил с Моникой, боялся ее и любил больше прежнего. Моника велела ему остаться в армии еще на один срок. А когда он сказал, что сыт армией по горло, она в ярости набросилась на него и заявила, что это приказ, а не предложение и что она уйдет от него, если он не будет ее слушаться.
— В следующий раз, — продолжал Джордж, — я дам тебе попробовать — просто для практики.
Джордж снова приступил к работе, его тонкие маленькие руки осторожно двигались над проводами. Ни он, ни Моника не сказали Билли, где, когда и с какой целью предполагается использовать эту бомбу, а он теперь уже знал, что спрашивать бессмысленно.
— Ну вот, — сказал Джордж. — Вот и готово. — Маленькая пластиковая бомба с часовым механизмом и детонатором невинно лежала на столе, освещенная резким светом лампы. — На сегодня урок закончен. Ты теперь уходи, Джон, а Хейди еще побудет со мной. Иди к автобусу и езжай в противоположном от твоего дома направлении. Когда проедешь восемь остановок, выйди из автобуса, пройди еще три квартала пешком, затем бери такси. Дай водителю адрес отеля «Амиго». Войди в отель. Выпей в баре. А после этого иди пешком домой.
— Хорошо, Джордж, — сказал Билли. Этим и ограничивалось его участие в разговоре с Джорджем. — Ты придешь ужинать? — спросил он у Моники.
— Это зависит от Джорджа.
— От Джорджа?
— Не забудь, — напомнил Джордж, — по крайней мере десять минут в отеле «Амиго».
— Хорошо, Джордж, — сказал Билли.
Сидя в автобусе, который шел в противоположном от его дома направлении, в окружении женщин, спешивших с покупками домой, чтобы приготовить ужин, детей, возвращавшихся из школы, стариков, погруженных в вечерние газеты, он мысленно усмехался. Знали бы они, чем занимался на одной из маленьких улочек их города этот невысокий приятный молодой американец в аккуратном скромном костюме… Хотя он и старался казаться спокойным, наблюдая за работой Джорджа, собиравшего бомбу, пульс его участился от волнения. Теперь же, придя в себя и холодно глядя на окружавшую его в тряском автобусе повседневную жизнь, он, пожалуй, назвал бы это ощущение другим словом — удовольствие. Он уже испытал это странное чувство в Амстердаме, когда, оставив позади туристическое агентство, мчался куда глаза глядят и в шести кварталах позади себя услышал отдаленный взрыв.
В отличие от Моники он не верил в непрочность существующей системы и не считал, что взрыв случайной бомбы то в одном, то в другом месте покончит с ней, но зато теперь он по крайней мере уже не чувствовал себя всего лишь незначительным, легкозаменимым винтиком в этой отвратительной, бесчеловечной машине. Его действия подвергались изучению, важные лица пытались определить, кто он такой, какова его цель и где он нанесет удар в следующий раз. Он теперь с иронией относился к презрению товарищей по оружию, считавших его любимчиком полковника, — эта ирония доставляла ему тем большее удовольствие, что они не могли даже и предположить, чем он на самом деле занимается. Монике тоже пришлось признать, что она ошибалась, когда говорила, что он ничего не стоит. В конечном счете они вложат ему в руки оружие и прикажут убивать. И он будет убивать. А на следующий день, прочитав утренние газеты и втайне гордясь, будет скромно являться на службу. Он не верил, что Моника, и Джордж, и их сообщники-призраки когда-либо достигнут своих призрачных целей. Но это и не важно. Зато он теперь уже не плыл по течению, не зависел от мелких повседневных случайностей жизни солдата, вынужденного, чтобы заработать свой хлеб, покорно твердить: «Да, сэр», «Слушаюсь, сэр». Теперь он сам был судьбой, готовым воспламениться бикфордовым шнуром, человеком, который что-то значит.
Автобус тащился все дальше, и Билли считал остановки. На восьмой он вышел. Под моросящим дождем он быстро прошел еще три квартала, как велел ему Джордж, приветливо улыбаясь попадавшимся навстречу прохожим. На углу третьего квартала стояло такси, словно заранее специально для него заказанное. Он удобно устроился на заднем сиденье и с удовольствием доехал до отеля «Амиго».
Когда вошла Моника, он сидел в полутемном баре, где не было никого, кроме двух блондинов за угловым столиком, разговаривавших, по-видимому, на иврите, и допивал свое пиво.
Она забралась на соседний табурет и заказала водку со льдом.
— Тебе Джордж велел сюда прийти? — спросил Билли.
— У меня сейчас потребность пообщаться с людьми.
— Ты Моника или Хейди?
— Заткнись.
— Ты сказала, что хочешь пообщаться с людьми. Но ты же врешь. Тебя послали проверить, выполнил ли я инструкции.
— Здесь все понимают по-английски, — прошептала она. — Говори о погоде.
— О погоде, — повторил он. — Сегодня днем было довольно тепло, как ты считаешь?
— Довольно тепло. — Бармен поставил перед ней стакан, и она улыбнулась ему.
— А что ты будешь делать, если меня отправят обратно в Америку? — Билли вертел в руках кружку, где оставалось еще немного пива.
— Тебя куда-нибудь переводят? — насторожилась Моника. — Ты что-то от меня скрываешь?
— Да нет. Просто мой полковник последнее время разнервничался. Он здесь уже давно. Кроме того, в армии никогда ничего не знаешь заранее…
— Воспользуйся связями, — сказала она. — Устройся где-нибудь в Германии.
— Это не так-то просто, — возразил он.
— Но вполне возможно, — сказала она решительно. — И ты не хуже меня это знаешь.
— Тем не менее, — продолжал он, — ты не ответила на мой вопрос. Что ты тогда будешь делать?
Она пожала плечами.
— Это будет зависеть от многого.
— От чего?
— Я же говорю — от многого. Куда тебя пошлют. Что ты там будешь делать. Где я буду нужна.
— А как же любовь?
— Никак.
— На глупый вопрос получаешь глупый ответ, — засмеялся он.
— Есть более важные вещи, Джон, — сказала она, не без иронии подчеркивая его новое имя. — Мы не должны забывать о своих первоочередных задачах, правда?
— Еще бы. — Он заказал еще кружку пива. — Возможно, на следующей неделе я поеду в Париж.
Она снова внимательно на него посмотрела.
— Возможно? Или точно?
— Почти точно. Полковник считает, что ему надо ехать, и если он поедет, то возьмет и меня с собой.
— Тебе бы пора научиться заранее говорить мне о таких вещах, — сказала она.
— Я сам узнал только сегодня утром.
— Как только будешь знать наверняка, сразу же мне сообщи. Ясно?
— О господи, перестань, пожалуйста, разговаривать со мной как ротный командир!
Она пропустила его замечание мимо ушей.
— Я говорю не просто так. На следующей неделе в Париж надо доставить один пакет. Как ты полетишь? Обычным самолетом?
— Нет. Военным. Начальство летит в Версаль на какую-то церемонию.
— Прекрасно.
— А что будет в этом пакете?
— Узнаешь, когда придет время.
Он вздохнул и выпил еще пива.
— Я всегда был неравнодушен к приятным, простым и неискушенным девушкам.
— Я попробую тебе такую подыскать — лет через пять-шесть.
Он мрачно кивнул. Сидевшие в углу два блондина теперь заговорили громче — по-видимому, начали спорить.
— Это иврит? — спросил он.
Она прислушалась.
— Нет, финский.
— Они что, очень похожи — иврит и финский?
— Нет, не похожи. — Она засмеялась и поцеловала его в щеку. Он понял, что теперь она уже не Хейди, а Моника.
— Итак, — сказал он, — рабочий день окончен.
— На сегодня — да.
— На сегодня, — повторил он и допил пиво. — Ты знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?
— Чего?
— Отправиться домой и лечь с тобой в постель.
— О дорогой, — сказала она манерно, — что за солдатские разговоры!
— В результате послеобеденной деятельности мне захотелось любви.
Она засмеялась и прошептала:
— Мне тоже. Расплачивайся и пошли.
Когда они добрались до своей улицы, уже совсем стемнело. Они остановились на углу, чтобы посмотреть, не следят ли за ними. Вроде никого. Они медленно пошли — не по той стороне, где находился дом Билли, а по противоположной. Перед домом Билли стоял какой-то человек и курил сигарету. Дождь моросил по-прежнему, и шляпа у человека была нахлобучена на самый лоб. В темноте они не могли определить, попадался ли он им раньше.
— Не останавливайся, — тихо сказала Моника.
Они прошли мимо дома, завернули за угол и вошли в кафе. Билли очень хотелось выпить еще пива, но Моника заказала два кофе.
Минут через пятнадцать они вышли. Человек стоял на прежнем месте и курил.
— Ты иди дальше, — сказала Моника. — А я пройду мимо него и поднимусь наверх. Через пять минут возвращайся. Если все будет в порядке, я зажгу свет, и ты войдешь.
Билли кивнул, поцеловал ее в щеку, словно прощаясь, и пошел дальше. Дойдя до угла, он оглянулся. Профессиональный риск, подумал он. Вечные подозрения. Человек все еще стоял перед домом, но Моника исчезла. Билли снова зашел в кафе и выпил пива, на которое Моника наложила запрет. Выйдя из кафе, он быстро свернул на свою улицу. Свет в квартире горел. Не останавливаясь и опустив голову, он перешел на другую сторону, где перед домом стоял тот человек, и начал подниматься по ступенькам, доставая из кармана ключи.
— Здравствуй, Билли, — произнес человек.
— Господи! Отец! — От удивления он уронил ключи, и они с Уильямом Эбботом чуть не столкнулись лбами, одновременно нагнувшись, чтобы их поднять. Оба рассмеялись. Отец подал ему ключи, и они обнялись. Билли про себя отметил, что не почувствовал запаха джина, который у него с детства ассоциировался с отцом.
— Ну пошли, — сказал Билли. — Сколько времени ты меня тут ждешь?
— Часа два.
— Наверно, промок насквозь?
— Это неважно, — сказал Эббот. — Зато было время кое о чем поразмыслить.
— Пошли наверх, — сказал Билли, отворяя дверь подъезда. — М-м… только знаешь, отец, мы будем не одни. Там еще девушка, — добавил он, поднимаясь впереди отца по лестнице.
— Постараюсь воздержаться от крепких выражений, — отозвался Эббот.
Билли отпер дверь, они вошли в маленькую переднюю, и он помог отцу сбросить мокрый плащ. Когда Эббот снял шляпу. Билли увидел седеющие волосы и одутловатое, с желтизной лицо. Он вспомнил фотографию отца в форме капитана. Красивый молодой человек, темноволосый и смуглый, весело улыбался какой-то шутке. Теперь красивым его не назовешь. Ссутулился, обмяк, отрастил брюшко. Ни за что не стану таким в его возрасте, думал Билли, вводя отца в гостиную.
В маленькой захламленной гостиной сидела Моника и читала книгу. Она не особенно утруждала себя уборкой и не занималась хозяйством. При виде двух мужчин она встала.
— Моника, — сказал Билли, — это мой отец.
Моника улыбнулась, глаза ее приветливо засияли, и лицо осветилось. Настроение у нее меняется в одну секунду, подумал Билли, глядя, как Моника здоровается с отцом за руку.
— Добро пожаловать, сэр, — сказала она.
— А я видел, как вы входили в подъезд, — заметил Эббот. — Вы на меня так странно посмотрели.
— Моника всегда довольно странно смотрит на мужчин, — вмешался Билли. — Садись, папа. Хочешь чего-нибудь выпить?
— После такого ожидания это не помешает. — Эббот потер руки и поежился.
— Я сейчас принесу стаканы и лед, — сказала Моника и вышла на кухню.
— Уютно, — заметил Эббот, с одобрением оглядев комнату. — Тебе неплохо живется в армии, а. Билли?
— Пожалуй.
— А это временно или постоянно? — Эббот сделал жест в сторону кухни.
— Временно-постоянно.
Эббот засмеялся и сразу словно помолодел, несмотря на седые волосы и отечное лицо.
— Вечная история в семье Эбботов.
— А что привело тебя в Брюссель, папа?
— Да надо кое-что разузнать. — Эббот задумчиво посмотрел на сына. — Поговорим об этом потом, ладно?
— Конечно.
— А чем занимается молодая дама?
— Она переводчица в НАТО, — сказал Билли. Он не считал себя обязанным рассказывать отцу, что Моника также организует заговоры с целью уничтожения капиталистической системы и почти наверняка принимала участие в недавнем убийстве судьи в Гамбурге.
Моника вернулась с тремя стаканами, льдом и бутылкой шотландского виски. Билли заметил, с какой жадностью Эббот посмотрел на бутылку.
— Мне, пожалуйста, немного, — сказал Эббот. — После перелета через океан да еще бесконечного дня, проведенного в хождении по Брюсселю, я чувствую себя так, словно не спал уже несколько недель.
Билли видел, как дрожала отцовская рука, когда он брал у Моники стакан. Сердце его кольнула щемящая жалость к этому маленькому человеку, который, по его воспоминаниям, был и выше, и увереннее в себе.
— За отцов и детей. — Эббот поднял стакан. Он грустно улыбнулся и покрутил лед в стакане, но пить не спешил. — Сколько же лет мы с тобой не виделись?
— Шесть, может, семь…
— Давненько, а? Я уж избавлю вас от необходимости выслушивать избитые фразы. — Он медленно потянул виски из стакана и глубоко, благодарно выдохнул. — Эти годы на тебе не сказались. Билли, ты в прекрасной форме.
— Я много играю в теннис.
— Превосходно. С грустью должен признаться, что я в последнее время теннис забросил… — Он снова отпил из стакана. — Это моя ошибка. Но за шесть-семь лет можно наделать ошибок. Разной степени тяжести. — Он поглядел на Билли, прищурившись, словно человек, потерявший очки. — Ты изменился. Это естественно. Повзрослел, наверно, лучше сказать. Появилась сила в лице и все такое прочее. Весьма привлекателен, как вы считаете, Моника?
— Умеренно, — засмеялась Моника.
— В детстве он был очень хорошенький, — сказал Эббот, — только уж слишком серьезный. Жаль, я не захватил с собой его детских фотографий. Когда мы познакомимся поближе, я как-нибудь отведу вас в сторонку и попрошу рассказать, какого он мнения о своем отце. Просто из любопытства. Отцам всегда кажется, что у сыновей о них неверное представление. Удел отцовства, так сказать.
— Билли всегда говорит о вас с любовью, — сказала Моника.
— Преданная у тебя подружка. Билли. Как я уже говорил, людям свойственно ошибаться, и возможности для этого у них безграничны. — Он сделал еще глоток виски. — Насколько я понимаю, Моника, вы влюблены в моего сына.
— Пожалуй, да, — осторожно ответила Моника. Билли видел, что отец не произвел на нее благоприятного впечатления.
— Он, несомненно, говорил вам, что собирается остаться в армии еще на один срок. — Эббот снова покрутил стакан.
— Говорил.
А-а, подумал Билли, вот что привело его в Брюссель.
— Американская армия — это благородная и нужная организация, — сказал Эббот. — Я сам когда-то служил, если память мне не изменяет. Вы одобряете его намерение продлить свое пребывание в рядах этой нужной и благородной организации?
— Это его личное дело, — уклончиво ответила Моника. — Я уверена, у него есть на то свои причины.
— Могу я полюбопытствовать, Моника, воспользовавшись правом отца, которому небезразличен выбор сына… я надеюсь, вы не обидитесь…
— Конечно нет, мистер Эббот. Билли все обо мне знает, правда. Билли?
— Даже слишком много, — усмехнулся Билли, чувствуя, что разговор принимает какое-то совершенно ненужное направление.
— Так вот, — продолжал Эббот, — могу я полюбопытствовать… мне кажется, я уловил в вашей речи крохотный акцент… скажите, из каких вы мест? То есть откуда родом?
— Из Германии. Родилась в Мюнхене.
— А-а, Мюнхен. Однажды мне пришлось находиться в самолете, который бомбил Мюнхен. К счастью, вы настолько молоды, что не могли тогда находиться в этом прекрасном городе. Это было в начале сорок пятого.
— Я родилась в сорок четвертом.
— Прошу прощения, — сказал Эббот.
— Эти события не сохранились в моей памяти, — коротко ответила она.
— Как прекрасно иметь возможность сказать: не сохранились в моей памяти.
— Папа, — вмешался Билли, — война давно кончилась.
— Все так говорят. — Эббот медленно сделал еще один глоток. — Должно быть, это правда.
— Билли, — сказала Моника, ставя на стол недопитый стакан, — я надеюсь, ты и твой очаровательный отец извините меня. Я должна вас покинуть. У меня деловая встреча…
Эббот поднялся галантно, хотя и не без труда — так страдающий ревматизмом старик утром встает с постели.
— Надеюсь, дорогая, мы будем иметь удовольствие вместе поужинать.
— Боюсь, что нет, мистер Эббот. У меня сегодня вечер занят.
— Не обязательно сегодня…
— Конечно, — сказала Моника.
Билли вышел вместе с ней в переднюю и подал плащ. Она накинула на спутанные волосы шарф.
— Ты еще вернешься? — прошептал он.
— Скорее всего, нет. И не слушай отца, а то он тебя отговорит. Ты же знаешь, зачем он приехал.
— Знаю, не беспокойся. И возвращайся в любое время. Я тебе обещаю, что буду в форме.
Она засмеялась, поцеловала его в щеку, и дверь за ней закрылась. Он беззвучно вздохнул, изобразил на лице улыбку и пошел обратно в гостиную. Отец наливал себе виски — на этот раз изрядную порцию.
— Интересная девушка, — сказал Эббот. Его рука, когда он разбавлял виски содовой, уже не дрожала. — А она когда-нибудь причесывается?
— Ее такие вещи не интересуют.
— Я так и понял, — сказал Эббот, снова усаживаясь в кресло. — Я ей не доверяю.
— Да перестань, папа. Ты и видел-то ее ровным счетом десять минут. Почему? Только из-за того, что она немка?
— Совсем не потому. Я знаю много хороших немцев, — сказал Эббот. — Я так говорю, потому что так принято говорить, хотя это и неправда. Я никого из немцев не знаю и не питаю к ним никаких чувств — ни хороших, ни плохих. Однако к женщинам я питаю вполне определенные чувства и знаю их гораздо лучше, чем немцев. Когда она проходила в дом, она бросила на меня такой странный взгляд, что мне стало не по себе.
— Ну, на меня она никаких странных взглядов не бросает.
— Вполне возможно. — Эббот оценивающе посмотрел на Билли. — Жаль, что ростом ты в меня, а не в мать, однако с твоими красивыми глазами и умением держаться ты, наверно, вызываешь немалый интерес у женщин.
— Который они умудряются скрывать в моем присутствии, — заметил Билли.
— Восхищаюсь твоей скромностью, — засмеялся Эббот. — Я в твои годы был менее скромен. А мать пишет тебе?
— Пишет. Она прислала мне письмо после того, как ты сообщил ей, что я собираюсь остаться в армии еще на один срок. Я не знал, что вы поддерживаете такой тесный контакт.
— Ты ее сын, — сказал Эббот, и лицо его стало серьезным, — как и мой. И ни один из нас этого не забывает, несмотря на то что об очень многом мы умудряемся забывать. — Он сделал большой глоток виски.
— Пожалуйста, папа, не напивайся сегодня.
Эббот задумчиво посмотрел на стакан и вдруг бросил его в камин. Стакан разлетелся вдребезги, и на кирпичах осталось от виски темное пятно. Какое-то время они сидели молча, и в тишине Билли слышал громкое, неровное дыхание отца.
— Прости меня, Билли, — сказал Эббот. — Я не сержусь на тебя за то, что ты сказал. Совсем наоборот. Это слова заботливого и хорошего сына. Я тронут твоим беспокойством о моем здоровье. Если я на кого сержусь, то на себя. — В его голосе зазвучали горькие нотки. — Мой сын собирается совершить огромную и, возможно, непоправимую ошибку. Я занял деньги на поездку из Чикаго в Брюссель у единственного в мире человека, которого еще удается иногда уговорить одолжить мне доллар-другой. Я приехал сюда, чтобы попытаться убедить тебя… ну… передумать. Я сегодня целый день мотался под дождем, перебирая доводы, которые могли бы изменить твое решение. Я сумел удержаться и не выпил ни капли во время перелета через океан, потому что хотел появиться перед тобой в наилучшем виде. — Он криво усмехнулся. — И что я делаю? Восстанавливаю своего сына против себя из-за девушки — которой, как ты правильно заметил, я совсем не знаю, — только потому, что она странно посмотрела на меня возле подъезда, и начинаю с двойной порции виски, что должно неминуемо напомнить тебе все тягостные уик-энды, когда мать отдавала тебя отцу на субботу. Ну вот, Вилли Эббота опять понесло. — Он неожиданно встал. — Пойдем поужинаем. Обещаю тебе не брать в рот ни капли, пока ты не отвезешь меня в гостиницу. А там уж я напьюсь до потери сознания. Завтра я буду не в самой блестящей форме, но трезвым быть обещаю. Где тут у тебя уборная? Я целую вечность простоял под дождем, и мочевой пузырь у меня вот-вот лопнет. Ради тебя и армии Соединенных Штатов я не стал справлять нужду на улице, чтоб меня не обвинили в неуважении к почтенным бюргерам Брюсселя.
— Надо пройти через спальню, — сказал Билли. — Там, правда, жуткий беспорядок. Мы с Моникой уезжаем на работу рано утром и чаще всего возвращаемся лишь к ужину. — Ему не хотелось, чтобы отец подумал, что Моника неряха, хотя сам он изредка упрекал ее за хаос, в котором они живут. В учениях Маркса, Мао и Че Гевары, недавно сказал он ей, ничего не говорится о том, что настоящие революционеры должны швырять белье на пол, чтоб оно так там и лежало. — Мы убираем квартиру по субботам, — сказал он отцу.
— Я не собираюсь делать никаких замечаний о том, как вы живете, — отозвался Эббот. — Я сам не принадлежу к числу аккуратных людей, но, как это ни парадоксально, очень ценю аккуратность в женщине. Однако все это не имеет значения. Мы довольствуемся тем, что нам достается. — Он вопросительно посмотрел на Билли. — Послушай, солдат, а как это получается: ты служишь в благородной и нужной армии Соединенных Штатов и не носишь форму?
— Вне службы нам разрешают ходить в штатском.
— В мои времена было по-другому. Я не ходил в штатском четыре года. Ну ладно, войны теперь уже не те. — Он твердой походкой направился в уборную. Когда он вернулся. Билли подумал: костюм на нем по крайней мере десятилетней давности. Разрешит ли он мне купить ему новый?
За ужином отец много говорил на самые разные темы. Он настоял, чтобы Билли заказал себе вина, но, когда официант хотел налить и ему, перевернул свой бокал. Он сказал, что еда первоклассная, однако едва к ней притронулся. Он то принимал покровительственный тон, то оправдывался и выражал сожаление; его цинизм и агрессивность тут же сменялись верой и надеждой на лучшее будущее, он то ругал себя, то безудержно хвастался.
— Не считай меня человеком конченым, — говорил он, — хотя на вид, может, именно так и представляется. У меня миллион идей. Если бы я не прикладывался к бутылке, я был бы первым в сфере информации и рекламы. Так мне говорили все лучшие специалисты Чикаго в этой области… мне предлагали работу, за которую готовы были платить шестизначную сумму, если только я вступлю в общество трезвенников… но я просто не представляю себе, как это я стану публично каяться перед сборищем людей, сделавших покаяние своей профессией. Вот если бы ты отказался от своей безумной идеи остаться в армии… у меня просто в голове не укладывается, честное слово, такой блестящий молодой человек, образованный и даже не офицер… ну, что ты там целый день делаешь — выпускаешь машины из гаража, как девчонка-диспетчер, которая вызывает такси по радио? Вот если бы ты поехал со мной в Чикаго, мы могли бы организовать агентство — «Уильям Эббот и сын». Я ведь помню твои письма… я все время держу их при себе… первое, что я беру при переезде с одного места на другое, — это коробка, в которой я их храню… так вот, скажу я тебе, ты здорово пишешь. Мне бы твой талант, и в моем письменном столе не валялась бы куча незаконченных пьес, нет, сэр, уж такого бы не случилось. Мы бы их поразили… я ведь знаю эту механику и мог бы взять на себя всю техническую сторону дела, у нас отбою не будет от заказов на рекламу. Ты не думай, что Чикаго какая-то дыра. Реклама и родилась-то в Чикаго.
Я знаю, что ты думаешь о рекламном бизнесе, — продажная девка потребительского общества и все такое прочее. Но как ни крути, мы живем в этом обществе, и по закону джунглей либо ты глотаешь других, либо они проглотят тебя. Посвяти рекламе два года жизни, и потом сможешь делать все что твоей душе угодно. Хочешь, пиши книгу, хочешь — пьесу. Когда я вернусь в Чикаго, я сниму копии с твоих писем и пришлю их тебе, ты будешь поражен, когда прочтешь их все вместе. Послушай, твоя мать зарабатывала себе на жизнь — и совсем недурно — статьями для разных журналов, а в твоих письмах, написанных за несколько минут, есть нечто большее… как бы это сказать? Больше настроения, больше души, больше понимания, чем у нее даже в лучшие времена. А ведь ее многие умные люди очень высоко ставили… издатели всегда заказывали ей статьи… непонятно, почему она все это бросила. То, что она писала, нравилось издателям, нравилось публике, только ей не нравилось. Она мечтала достичь совершенства… смотри, чтоб с тобой этого не случилось… и в конце концов перестала писать. Господи, должен же хоть кто-то из семьи выбиться в люди! Она жалуется, что ты почти ей не пишешь. Я, конечно, рад, что мне ты часто пишешь, но ведь она тебе мать, и ничего с тобой не случится, если время от времени ты черкнешь ей пару строчек. Я знаю, что вел себя по отношению к ней как последняя скотина и не оправдал ее надежд, оказался плохим мужем. Она была слишком хороша для меня… во всех отношениях… и физически, и умственно, и морально. Она поглотила меня, но это не мешает мне столько лет спустя оценивать ее по достоинству. Вполне возможно, что, если бы рядом был другой человек или ей чуть больше повезло, она бы далеко пошла… А Колин Берк погиб…
Возьми ты этих Джордахов: старик покончил с собой, Томаса убили, святошу Рудольфа тоже чуть не прикончили в его же собственной квартире. Умри он, твоя мать совсем бы пала духом. Трое из троих. Два сына и муж. Каков процент? А этот парень Уэсли… я, кажется, писал тебе, что он приезжал в Чикаго и разыскал меня. Хотел, чтобы я рассказал ему про его отца… прошлое отца не дает ему покоя… дух Эльсинора… его, конечно, нельзя за это винить… но он точно привидение, и взгляд у него жуткий… одному богу известно, чем он кончит. Я с его отцом и знаком-то не был, но начал говорить, что слышал о нем много хорошего, и, наверно, хватил через край, потому что паренек вскочил на середине фразы и сказал: «Спасибо, сэр. Мне кажется, мы напрасно теряем время».
Ты наполовину Джордах… а может, и больше, чем наполовину… если женские гены вообще берут верх, то Гретхен Джордах — это именно тот случай… так что будь осторожен и не думай, что удача досталась тебе по наследству: унаследовать тебе ее было не от кого…
Я тебе вот что скажу: кончай ты с этой проклятой армией, приезжай в Чикаго, будем работать вместе, и, клянусь тебе, я никогда больше в жизни не возьму в рот ни капли. Я знаю, ты меня любишь… мы взрослые люди, можем называть вещи своими именами… ты имеешь возможность, какая редко выпадает на долю сына, — спасти жизнь своего отца. Ты сейчас ничего не говори, но по возвращении в Чикаго я хотел бы получить письмо, в котором ты сообщаешь о своем приезде. Я буду там примерно через неделю. Завтра я уезжаю в Страсбург повидаться с одним человеком. Довольно щепетильные переговоры по поводу старого долга. Химическая компания. Я должен прощупать француза — возьмет ли он плату, ну, гонорар… а попросту говоря, взятку, чтобы перевести дела моего клиента в свою фирму. Не буду говорить тебе, какие деньги с этим связаны, — ты просто ахнешь, назови я цифру. И если все пройдет удачно, я получу свою долю. Это, конечно, не самый приятный способ зарабатывать на жизнь, но только на таких условиях мне удалось занять денег, чтобы приехать сюда. Не забывай, что я тебе говорил о законе джунглей.
Время позднее, твоя девушка уже заждалась, да и я порядком устал. Итак, если тебе не совсем безразлично, как твой отец проведет остаток жизни, то, вернувшись в Чикаго, я найду твое письмо. Это, конечно, шантаж, не думай, что я не понимаю. И последнее: за ужин плачу я.
Посадив отца в такси. Билли медленно пошел домой по мокрому городу, освещенному туманным светом уличных фонарей. Войдя в квартиру, он сел за письменный стол и уставился на пишущую машинку.
Безнадежен, думал он, совершенно безнадежен. Бедный, жалкий фантазер — и такой любимый. И я так и не сказал, что мне хотелось бы купить ему новый костюм.
В постель он лег один.
Моника в эту ночь не пришла.
Она явилась утром, когда он уже собирался уходить на работу, и принесла пакет, который ему предстояло доставить на улицу Гро-Кайю в Седьмом округе Парижа. Пакет был сравнительно безобидный: всего-навсего десять тысяч французских франков в потертых купюрах и американский автоматический пистолет с глушителем.
Пистолет и запасные обоймы лежали в его теннисной сумке, когда в двадцать минут четвертого он вылез из такси на углу авеню Боске и улицы Святого Доминика. Он предварительно нашел на карте Парижа улицу Гро-Кайю, которая находилась между улицами Святого Доминика и Гренель, недалеко от Высшей военной школы. Конверт с десятью тысячами франков лежал во внутреннем кармане его пиджака.
Он пришел слишком рано. Моника сказала, что его будут ждать в три тридцать. Про себя он повторил адрес, который она заставила его заучить наизусть. Он шел не торопясь, разглядывая витрины магазинов в надежде, что его принимают за праздного американского туриста, у которого есть несколько свободных минут до встречи с партнерами по теннису. Когда до арки, за которой начиналась нужная ему улица, оставалось метров тридцать, по улице Святого Доминика против движения с воем пронеслась полицейская машина и остановилась, загородив вход на Гро-Кайю. Из нее выскочили пятеро полицейских с пистолетами в руках и бросились в арку. Билли ускорил шаг и прошел мимо арки. Перед одним из зданий уже стояли трое полицейских, подбежавших с другого конца улицы. Он услышал крики и увидел, как эти трое бросились в подъезд. Раздались выстрелы.
Он повернул обратно к авеню Боске, заставляя себя идти медленно. День был не холодный, но его трясло словно в лихорадке, и в то же время он обливался потом.
На углу улицы он увидел банк и зашел в него. Все что угодно, только не оставаться на улице. За конторкой у входа сидела девушка, и он сказал, что хотел бы арендовать сейф, с трудом выговорив по-французски «Coffre-fort». Девушка встала и подвела его к клерку, который попросил предъявить документы. Он показал свой паспорт, и клерк заполнил несколько бланков. Когда клерк спросил у него адрес, он, мгновение подумав, назвал отель, где они останавливались с Моникой, когда вместе приезжали в Париж. На этот раз он жил в другом отеле. Он заплатил вперед за год и расписался на двух карточках. Подпись показалась ему самому странной. Затем клерк отвел его в подвал и вручил ключ от сейфа охраннику у входа. Охранник подвел Билли к ряду сейфов в задней части хранилища, открыл один замок ключом Билли, а другой своим и отошел, оставив Билли одного. Билли открыл теннисную сумку и положил пистолет, патроны и конверт с десятью тысячами франков в сейф. Он закрыл дверцу и позвал охранника, который снова запер сейф и отдал Билли его ключ.
Билли поднялся наверх. Никто вроде бы не обращал на него внимания, и он решился выйти на улицу. Выстрелов больше не было слышно, полиция исчезла. Его отец, как выяснилось, был излишне пессимистичен, когда советовал ему не полагаться на наследственное везение. За прошедшие десять минут ему повезло, как никому и никогда в жизни.
Он остановил такси и дал водителю адрес своего отеля неподалеку от Елисейских полей.
Войдя в отель, он спросил, нет ли для него каких-либо писем или сообщений. Ничего не было. Он поднялся к себе в номер и, сняв трубку, назвал телефонистке номер своей квартиры в Брюсселе. Через несколько минут телефонистка сообщила, что номер не отвечает.
Полковник отпустил его на весь день, и он оставался в номере — звонил в Брюссель каждые полчаса до двенадцати ночи, когда коммутатор заканчивал работу. Но его номер так и не ответил.
Он попытался заснуть, но, едва задремав, тут же проснулся, весь мокрый от пота.
В шесть утра он снова позвонил в Брюссель, но ответа по-прежнему не было.
Он вышел на улицу и купил утренние газеты: «Фигаро» и «Геральд трибюн». За завтраком в кафе на Елисейских полях он прочел о том, что произошло. В обеих газетах об этом сообщалось мимоходом. В Седьмом округе был убит неизвестный, подозреваемый в торговле наркотиками и оказавший сопротивление полиции, которая продолжает работу по установлению его личности.
Да, они ведут себя осторожно, подумал Билли. Не сообщают в печати об известных им фактах.
Из отеля он снова позвонил в Брюссель. Ответа не было.
Через два дня он вернулся в Брюссель. Квартира была пуста, и все, что принадлежало Монике, исчезло. Никакой записки оставлено не было.
Когда несколько недель спустя полковник спросил его, собирается ли он остаться в армии, он ответил:
— Нет, сэр, я решил этого не делать.
После яркого солнечного света, заливавшего прибрежную полосу, Уэсли, проходя вслед за дядей в дом, с трудом различал предметы. Перед огромным зеркальным окном с видом на дюны и Атлантический океан за накрытым на двоих столом сидела женщина. Против света он еще плохо видел черты ее лица, и ему вдруг показалось, что это бывшая жена дяди Рудольфа. Он пожалел, что пришел. Он не видел ее со дня смерти отца и с тех пор приложил немало усилий, пытаясь ее забыть. Но когда его глаза привыкли к свету, он увидел, что это не Джин Джордах, а какая-то незнакомая высокая женщина с длинными рыжевато-каштановыми волосами. Рудольф его представил.
Женщина приветливо улыбнулась, встала и ушла в кухню. Она вернулась с подносом, на котором стоял стакан, тарелки, серебряный прибор, и накрыла стол на третью персону. От запаха, шедшего из большого глиняного горшка, и аромата только что испеченных булочек кружилась голова. Он выехал из города в семь утра, затем добирался на попутных машинах, прошел пешком две-три мили от шоссе до пляжа и еще не ел. Ему приходилось то и дело сглатывать слюну.
Женщина была в купальном костюме, очень загорелая и нисколько не походила на миссис Уэрфем. Густой суп из моллюсков так понравился Уэсли, что он старался есть помедленнее. Элис кормила его вполне прилично, но в основном тем, что попадалось под руку, когда она неслась после работы домой, — на большее у нее не хватало времени. Приятные воспоминания о пиршествах, которые устраивала Кейт на «Клотильде», тонули в потоке салатов с тунцом и сандвичей с холодным мясом, которыми кормила его Элис. Он был благодарен ей за гостеприимство; конечно, она много работает и в редакции и дома, сидя до глубокой ночи за своей машинкой, но ее интересы не распространялись на область кухни, и он частенько думал, что уж лучше бы она написала что-нибудь толковое, потому что у плиты ей славы не добиться.
Когда он съел суп и четыре булочки, из которых буквально сочилось масло, миссис Морисон подлила ему еще и принесла несколько горячих булочек.
— Да, вовремя я пришел, — усмехнулся Уэсли, управляясь со второй тарелкой супа.
За обедом Рудольф не задавал ему никаких серьезных вопросов, а только спросил, как он добрался до Бриджгемптона и как нашел дом. Сам Уэсли ничего о себе не рассказывал. Он ответит на все вопросы, когда они останутся одни.
— Мы собирались обойтись без десерта, — сказала миссис Морисон, — но для молодого члена семьи, я думаю, в холодильнике что-нибудь найдется. У меня тоже есть сын, и я знаю, какой у вас аппетит. От вчерашнего вечера, кажется, остался пирог с черникой, а в морозилке лежит мороженое.
Уэсли решил, что женщина ему нравится и что жизнь дяди сложилась бы совсем иначе, если бы он встретился с ней раньше и женился бы на ней, а не на той, другой.
После обеда женщина накинула пляжный халат и сказала, что ей надо идти. Рудольф пошел проводить ее до машины; Уэсли остался в доме.
— До чего красивый мальчик, — сказала Элен, садясь в машину.
— Гретхен считает, что он похож на молодого принца с картины одного флорентийского художника. Она хочет попробовать его на одну роль в своей картине.
— А как он к этому относится?
— Я еще его не спрашивал. В нашей семье только киноактера не хватало.
— Пришел он, к сожалению, не совсем вовремя.
— Ты права. Обед и вправду возбуждающий, как и было обещано.
— Всегда есть завтра, — засмеялась Элен.
— А почему нельзя сегодня вечером?
— Я занята. Подрываю устои республиканской партии. Да и мальчик, наверно, захочет обстоятельно поговорить с дядей. Он приехал в такую даль вовсе не ради обеда. — Она высунулась из машины, поцеловала Рудольфа и включила мотор. Он задумчиво наблюдал, как она отъезжала — женщина, имеющая цель в жизни. Интересно, появится ли и в его жизни снова какая-то цель? Он вздохнул и пошел обратно в дом.
Уэсли стоял перед окном и смотрел на океан.
— Если я когда-нибудь осяду, — сказал он, — то вот в таком месте — весь океан перед тобой.
— Мне повезло с этим домом, — сказал Рудольф.
— Да-а, определенно повезло. А какой был обед! Она приятная женщина, правда?
— Очень приятная, — сказал Рудольф. Подробности его отношений с Элен Морисон и оценка ее качеств могут и подождать. — Хочешь поплавать? Купальные трусы я тебе найду — их тут гости оставляют в большом количестве… — Он понимал, что ищет предлога оттянуть разговор, ради которого, несомненно, и приехал Уэсли. — Вода довольно прохладная, зато весь океан в твоем распоряжении.
— Поплавать — это здорово! — сказал Уэсли.
Они вышли на дощатый настил перед домом и спустились по ступенькам в маленькую кабину, где висело штук пять купальных трусов.
Наконец Уэсли в купальных трусах и с полотенцем вокруг шеи вышел из кабины, и Рудольф проводил его до самой воды. Уэсли бросил полотенце на песок и несколько секунд постоял в нерешительности. У него были мощные покатые плечи, плоский живот атлета и длинные мускулистые ноги. Лицо у него более интеллигентное, чем у отца, подумал Рудольф, а вот фигура — копия отцовской, только повыше. Может быть, думал Рудольф, когда мальчик стремительно бросился навстречу надвигавшейся волне, может быть, Гретхен и права насчет него. Уэсли нырнул в волну, затем легко поплыл вперед. А вот Инид все еще боится океана и осторожно плещется у берега. Он и не пытался привить ей смелость. Он не станет одним из тех отцов, которые за неимением сына пытаются воспитывать дочь как мальчика. Ему доводилось встречать таких девиц с чересчур развитой мускулатурой, и он знал: что бы они ни говорили про своих отцов, в глубине души они их проклинают.
Уэсли плыл все дальше и дальше, и теперь голова его в голубой блестящей дали казалась маленькой точкой. Рудольф начал беспокоиться. А вдруг мальчик приехал сюда с единственной целью — утопиться в его присутствии? К нему вернулось прежнее чувство неловкости, которое он всегда испытывал при разговоре с племянником, чувство, что в любой момент мальчик может сделать или сказать что-либо совершенно непредсказуемое, опасное или по крайней мере вызывающее замешательство. Если бы они проводили вместе больше времени, может быть, он сумел бы преодолеть ощущение, что мальчик взвешивает каждое его слово, судит о нем по каким-то одному ему известным меркам. Бесполезно махать руками и кричать, чтобы он возвращался. Рудольф резко повернулся и пошел к дому.
В полукилометре от берега Уэсли лежал на спине, глядя в безоблачное голубое небо, и испытывал почти чувственное удовольствие от того, как волны то поднимали, то опускали его. Он погрузился в мечты — ему казалось, что рядом с ним Элис, что, целуясь, они опускаются вниз, невесомые и окутанные, словно кружевом, каскадами воды, потом снова поднимаются на поверхность и глядят друг другу в лицо — возбужденные прикосновением океана, они объявляют всему миру о своей любви. После того единственного поцелуя, когда он, нагрубив, заставил ее заплакать, они не коснулись друг друга, и какое-то новое напряжение, какая-то застенчивая отчужденность, возникшие между ними, изменили их взаимоотношения — и не в лучшую сторону.
Но теперь, поднимаясь и опускаясь на ласковых волнах, он думал об Элис с желанием, в котором не посмеет ни ей, ни кому бы то ни было признаться.
Если бы сейчас на пляже вместо Рудольфа стоял его отец, он не решился бы заплыть так далеко, потому что отец не посмотрел бы, что он отлично плавает, и задал бы ему хорошую трепку. «Никогда не рискуй только ради того, чтобы всем показать, какой ты замечательный, — говорил отец. — На риск надо идти, только если в нем есть смысл».
Уэсли стало холодно, он повернулся и поплыл назад. Начался отлив, и он изо всех сил старался доплыть до того места, где волны разбивались друг о друга. Одна из них подхватила его, опрокинула в вихре пены и выбросила на гладкий и твердый песок. Собрав все силы, он поднялся и вышел из воды. Он стоял, вытирая лицо и тело полотенцем, и смотрел на уходящий до самой линии горизонта океан, на котором не было ни единого корабля. Как бы в конце концов ни сложилась у меня жизнь, подумал он, она непременно будет связана с морем.
Приняв в кабине душ и одевшись, он поднялся на террасу и вошел в дом. В гостиной дядя разговаривал по телефону: «…если он не уплыл в Португалию». Дядя ему улыбнулся и сказал в трубку:
— Подожди минутку, вот он пришел. Просолился насквозь. — Он протянул трубку Уэсли. — Это твоя тетя Гретхен. Хочет с тобой поздороваться.
Уэсли взял трубку.
— Добрый день! Как вы живете?
— Занята по горло, — ответила Гретхен. — Хорошо, что ты наконец объявился. Я несколько месяцев тебя ищу. Где ты был?
— В разных местах.
— Послушай, Уэсли! Рудольф завтра утром едет в город, мы с ним должны встретиться. Ты можешь с ним приехать? Мне необходимо тебя увидеть. Он тебе объяснит почему.
— Понимаете ли… — сказал Уэсли. — Он не предлагал мне остаться ночевать.
— Можешь считать, что предложил, — сказал Рудольф.
— Хорошо, попытаюсь.
— Не пытайся, а приезжай. Не пожалеешь.
— Передать трубку Рудольфу?
— Времени нет. До свидания, дорогой.
Уэсли положил трубку.
— А я не испорчу вам вечер? — спросил он Рудольфа.
— Наоборот, — сказал Рудольф. — Я с удовольствием проведу его с тобой.
— Она сказала, что вы должны мне что-то объяснить. Что-нибудь случилось?
— Нет, все в порядке. Давай сядем поудобнее.
Они сели друг против друга за стол у окна. При ярком свете перемены в лице Рудольфа были особенно заметны. Сломанный нос и шрам под глазом делали его более живым и близким. Теперь лицо у него как у человека, который много пережил. Уэсли впервые подумал о том, что дядя удивительно похож на его отца. До этого момента он никогда не замечал в братьях сходства.
— Эти двое парней, должно быть, здорово над вами поработали, — заметил он.
— Очень я страшный? — спросил Рудольф.
— Нет, ничего, мне даже нравится. Наверно, я просто привык к перебитым носам. Выглядит более посемейному. — Ссылка на отца далась ему легко и естественно, и они оба засмеялись.
— Гретхен уговаривает меня решиться на операцию, но я сказал, что такой нос делает меня непохожим на других. Я рад, что ты с этим согласен.
— А что вы должны мне объяснить?
— Помнишь, я писал тебе, что она собирается поставить фильм?
— Да.
— Ну так вот, теперь у нее все уже на мази, и через месяц она начинает съемки. Почему-то, — шутливо продолжал Рудольф, — она считает, что ты очень красивый молодой человек…
— Ну что вы, — смутился Уэсли.
— Как бы то ни было, о вкусах не спорят. Во всяком случае, она уверена, что ты можешь подойти для одной из ролей, и хотела бы тебя на нее попробовать.
— Меня? — изумленно спросил Уэсли. — В кино?
— Мне судить трудно, но Гретхен прекрасно разбирается в этом, и если она так считает…
— Я с удовольствием готов повидаться с Гретхен, — пожав плечами, сказал Уэсли, — но ни на какие роли я не согласен. У меня много дел, и не хочется терять попусту время. И зачем это мне, чтобы люди на улице подходили и говорили: «Я вас сразу узнал, мистер Джордах!»
— Я тоже такого мнения, — заметил Рудольф, — но мне кажется, что гораздо вежливее сначала выслушать Гретхен, а потом уж отказываться. Во всяком случае, люди на улице не будут говорить «мистер Джордах», потому что в кино любят менять фамилии актеров, а такую, как Джордах, поменяют всенепременно, поскольку никто не будет знать, как ее правильно произнести.
— Неплохая мысль — поменять мне фамилию. — Уэсли задумался. — И не только для кино.
Рудольф внимательно посмотрел на племянника. Для подростка его возраста это были странные слова. Он не совсем понимал, что за ними скрывалось, но почему-то они вызвали в нем тревогу. Пора переменить тему.
— А чем ты занимался последнее время? — спросил он.
— Я ушел из дома, — ответил Уэсли.
— Ты сказал мне об этом по телефону.
— Меня выгнали, — объяснил Уэсли. — Об этом я вам не сказал.
— Нет.
— Мать выгнала. Но я ее не виню. Мы, наверное, слишком разные люди и не можем жить под одной крышей. И, пожалуй, на одном свете… Она приставала к вам из-за меня — насчет ордера на арест и всего прочего?
— Этот вопрос решен, — ответил Рудольф.
— Я полагаю, вами? — Голос Уэсли звучал почти обвиняюще.
— Об этом не стоит говорить, — отозвался Рудольф. — Кстати, где ты был все это время?
— Во многих местах, — уклончиво ответил Уэсли. — Приезжал в Нью-Йорк несколько раз.
— Ты мне об этом не сообщал. — Рудольф постарался скрыть огорчение.
— Вам хватает и собственных забот.
— Я мог бы тебе помочь.
— Может быть, — усмехнулся Уэсли, — я приберегал вас на тот случай, когда мне на самом деле понадобится помощь. — Лицо его стало серьезным. — Мне повезло. Я нашел очень хорошего друга.
— Ты неплохо выглядишь и прилично одет… — Ему внезапно пришло в голову, что, возможно, кто-то прибрал Уэсли к рукам и использует его для темных дел: заставляет подбирать для сутенеров на автовокзале попавших в беду девчонок или перевозить наркотики. После зверского избиения в собственной квартире Нью-Йорк приобрел в глазах Рудольфа новый, зловещий ореол. А неопытный мальчик, бродящий по Нью-Йорку без цента в кармане… — Я надеюсь, ты не занимаешься ничем недозволенным?
— Нет, — засмеялся Уэсли. — По крайней мере пока нет. Мой друг работает в журнале «Тайм». Это женщина. Она помогла мне, когда я приехал в Нью-Йорк, разузнать про отца, найти людей, которые его знали. Ну, их адреса и кто они. Они там, в журнале, все обо всех знают. Наверно, ей стало меня жаль. Во всяком случае, я не ошибся: она навела меня на след многих людей.
— Этот костюм она тебе купила?
— Она одолжила мне деньги, — обороняясь, сказал Уэсли. — И выбрала. И еще кое-что.
— Сколько ей лет? — встревожился Рудольф, представив себе старую деву, завлекающую неискушенного юнца.
— Года на два больше, чем мне.
— Ну, все, что меньше тридцати, — это ничего, — улыбнулся Рудольф.
— Ей до тридцати далеко.
— У тебя с ней близкие отношения? Ты извини, что я так прямо спрашиваю.
Уэсли этот вопрос, по-видимому, не обидел.
— Нет. Я сплю на кушетке. Она называет меня двоюродным братом.
— Мне бы хотелось встретиться с этой молодой дамой.
— Она вам понравится. Она очень милая. И правда много для меня сделала.
— С кем же ты разговаривал? — с любопытством спросил Рудольф.
— С четырьмя-пятью людьми, в разных местах. Одни оказались хорошими, другие — плохими. Но если вы не против, мне не хотелось бы об этом говорить. Мне самому еще надо во всем разобраться.
— И теперь тебе кажется, что ты лучше знаешь своего отца?
— Пожалуй, нет, — серьезно ответил Уэсли. — В общем, я теперь знаю, что в молодости он попадал во
— Кажется, понимаю. А теперь объясни, зачем ты все-таки приехал? — Рудольф засмеялся. — Помимо обеда.
— Я приехал, чтобы попросить вас об одной вещи. — Уэсли замялся и опустил глаза на стол. — Даже о двух.
— О каких?
— Я хочу уехать обратно в Европу. Мне хочется повидаться с Кейт и увидеть ее ребенка. И Кролика. И Билли Эббота. Посмотреть, как он живет. И еще кое-кого в Антибе. Я почему-то не чувствую себя дома в Америке. С тех пор как я сюда приехал, у меня не было ни одного радостного дня. — В его голосе звучало такое волнение, что это нельзя было счесть просто жалобой. — Может, со временем я привыкну, но пока я здесь чужой. Вы мне когда-то говорили, что, по мнению того адвоката в Антибе, через год мне разрешат вернуться во Францию. Вот я и подумал: если бы вы написали ему и узнали…
Рудольф встал и медленно направился к камину.
— Я хочу задать тебе еще один прямой вопрос, Уэсли, — сказал он. — Ты только поэтому хочешь поехать в Европу или… — Он замолчал.
— Или что?
— Или ты предполагаешь разыскать человека, с которым у твоего отца была драка?
— Возможно, такая мысль и приходила мне в голову, — не сразу ответил Уэсли.
— Это было бы большой глупостью, Уэсли. И это очень опасно.
— Я обещаю быть осторожным.
— Надеюсь, мне не придется напоминать тебе об этом обещании. Ну а о чем еще ты хотел меня попросить?
— Это сложнее, — сказал Уэсли. Теперь взгляд его был устремлен на море. — Это касается денег. Свою долю наследства я получу только через год, когда мне исполнится восемнадцать лет. Вот я и подумал, что, если вам не слишком трудно, не смогли бы вы одолжить мне, скажем, тысячу долларов. А как только мне стукнет восемнадцать, я их верну…
— Дело не в деньгах, — сказал Рудольф, хотя у него тут же возникла мысль, что почти все его решения связаны с деньгами: откупиться от матери Уэсли и получить ее согласие на развод; помочь Гретхен на новом поприще; добиться примирения с отцом Уэсли; даже его переезд сюда, где он живет сейчас, на побережье Атлантического океана, был следствием того, что у него в кармане оказалось всего лишь несколько долларов и какая-то мелочь, когда раздосадованные неудачей бандиты избили его в Нью-Йорке. Деньги помогли и вызволить Уэсли из тюрьмы, потому что хитрому старому адвокату в Антибе на его счет под цифровым кодом в Швейцарии была переведена кругленькая сумма. — Нет, дело не в деньгах, — повторил он. — Меня больше всего беспокоит твое будущее.
— Меня самого оно беспокоит, — с горечью отозвался Уэсли. — В день своего восемнадцатилетия, когда мне предстоит стать на учет для прохождения военной службы, я хочу быть во Франции. Могила во Вьетнаме — не самое лучшее будущее.
— Этого можно избежать и не уезжая из Америки, — сказал Рудольф. Он подошел к племяннику, стоявшему у окна. — Я писал тебе об училище торгового флота…
— Я помню. Это было бы неплохо.
— Как у тебя с математикой? Для поступления это важно.
— Довольно прилично. Математика мне дается легко.
— Ну и прекрасно, — сказал Рудольф. — Но там требуется диплом об окончании средней школы и рекомендация какого-нибудь конгрессмена. Рекомендацию я могу устроить. А вот… — Внезапно ему пришла в голову новая мысль. — Ты можешь поселиться здесь и жить у меня — тебе ведь здесь нравится?
— Еще бы!
— Откровенно говоря, мне бы этого очень хотелось. Я думаю, тогда ты наконец сможешь сказать, что тебе в Америке не так уж плохо. Ты кончишь здесь школу. Конечно, если не помешает тетка и не сделает из тебя кинозвезду…
— Не беспокойтесь!
— К тому времени, как ты закончишь училище, войны уже не будет. Должна же она когда-нибудь кончиться.
— Кто это так считает?
— История.
— Я не читал такой книги, где бы об этом говорилось, — насмешливо сказал Уэсли.
— Я тебе ее разыщу. И никто не требует, чтобы ты принял решение немедленно. А я тем временем напишу адвокату. Ну как, договорились?
— Договорились, — сказал Уэсли.
Упаковывая чемоданы при отъезде из Брюсселя, Билли взглянул на выданную ему бумагу. Увольнение с положительной характеристикой. Он кисло улыбнулся и положил документ в плотный конверт.
В тот же конверт он вложил и письмо от отца. Отец радовался, что Билли принял разумное решение демобилизоваться, и выражал сожаление по поводу того, что сын не приедет в Чикаго, хотя и понимал привлекательную сторону жизни, которую сулит Европа молодому человеку. В письме были также новости, касающиеся его матери. Она ставит кинофильм. Отец считал, что Билли должен написать ей и поздравить. Самое интересное, добавлял отец, что один из ведущих актеров в ее картине — Уэсли, двоюродный брат Билли. Джордахи пекутся о членах своей семьи, писал отец. Жаль, что Билли не поддерживает с матерью более тесных отношений.
Потом Билли положил в чемодан испано-английский словарь. Бельгийский бизнесмен, с которым он играл в теннис и который занимался строительством кооперативных домов, вилл и теннисных кортов в местечке под названием Эль-Фаро под Марбеллой в Испании, предложил ему поработать там год, в качестве тренера. После жизни в Брюсселе Испания привлекала его куда больше, чем Чикаго, к тому же единственное, что он умел хорошо делать, — это играть в теннис. Работа на открытом воздухе, чистая и хорошо оплачиваемая, и он согласился. Да и на солнышке неплохо побыть. Берегись сеньорит, предупреждал его отец.
Теперь оставалось еще одно письмо. Оно не имело даты и было подписано «Хейди». Он нашел его в конверте без почтового штемпеля накануне вечером в своем почтовом ящике. «Должна срочно уехать в связи со смертью друга. Насколько я понимаю, ты демобилизуешься. Оставь новый адрес, хотя я и так смогу тебя разыскать. Нам предстоит еще завершить начатое дело».
Он без улыбки прочитал письмо, порвал на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Нового адреса он не оставил.
В Париж Билли отправился поездом. Машину он продал. Монике известна ее марка, год выпуска, номер, и как знать, сколько теперь людей, располагая этими сведениями, разыскивают его на дорогах Европы?
Он купит себе новую машину во Франции. Он может себе это позволить. В банке на углу авеню Боске в Седьмом районе Парижа его ждет скромное, но вполне приличное наследство.
— Стоп, — сказала Гретхен, и сразу же среди актеров и членов съемочной группы начались разговоры и смех. Сцена снималась на искусственной, выходящей на улицу лужайке перед старым особняком, у которого сейчас был бутафорский фасад. В сегодняшней сцене Уэсли и девушка, которая играла его сестру, вели ожесточенный спор по поводу образа жизни Уэсли. Одну эту сцену снимали с утра до вечера. Рудольф, приехавший как раз в этот день, находился на съемочной площадке, и, хотя он всего лишь помахал Уэсли рукой, из-за его присутствия Уэсли смущался несколько больше обычного. Но особенного значения это не имело, так как он играл роль молчаливого и довольно вялого парня и основную нагрузку в этой сцене несла девушка.
Первые дни Уэсли был скован перед камерой и стеснялся такой массы людей, но затем понял, что от него требовалось. Гретхен сказала, что у него все очень хорошо получается, и, хотя она похвалила его, когда они были вдвоем, он знал: она не из тех женщин, которые лгут.
Ему нравилась атмосфера, царившая в съемочной группе. Большинство ее членов были молоды и дружески настроены, постоянно шутили и проявляли готовность прийти на помощь. Он обзавелся множеством друзей.
Гретхен разрешила ему взять фамилию Джордан. В конце концов, отец уже выступал под этой фамилией, так что кое-какое право на нее Уэсли имеет. Сначала он позволил себя уговорить и согласился сниматься в фильме главным образом потому, что всего за месяц мог заработать три тысячи долларов, а это давало ему возможность расплатиться с Элис и поехать в Европу, не обращаясь к дяде за помощью. Однако теперь он каждое утро радостно мчался на съемочную площадку даже в те дни, когда сам в съемках не участвовал. Его захватил процесс съемки картины, ему нравилось все — работа операторов, осветителей и звукооператоров и воодушевление актеров, спокойная уверенность его тетки. Манерой обращения с людьми она напоминала ему отца. А по словам игравшей его сестру Фрэнсис Миллер, которая в свои двадцать два года прекрасно во всем разбиралась, так как работала в шоу-бизнесе с четырнадцати лет, такая обстановка на съемках — большая редкость.
Фрэнсис отличалась своеобразной, несколько диковатой красотой — веснушчатое треугольное личико с широко расставленными, глубоко сидящими глазами, придававшими ему задумчивое выражение, миниатюрная фигурка с восхитительными формами и удивительно нежная кожа. Она была несдержанна на язык и часто пересыпала свою речь ругательствами. Она любила выпить, а еще больше спать с Уэсли. Сразу по приезде в Порт-Филип она зашла к нему в номер, чтобы отрепетировать сцену для съемки на следующий день, и осталась на всю ночь. Уэсли был ослеплен ее красотой и тем, что она выбрала именно его. Сам он никогда бы не осмелился сделать первый шаг. Он пока еще не понимал, что исключительно хорош собой, и, когда незнакомые женщины задерживали на нем взгляд, страшно смущался. Уэсли считал, что влюблен в Элис Ларкин, и в начале романа с Фрэнсис ему было немного не по себе. Но Элис по-прежнему называла его кузеном, и, бывая в Нью-Йорке, он по-прежнему спал на кушетке в гостиной. А Фрэнсис отдавалась ему так радостно и самозабвенно, что чувствовать себя в чем-либо виноватым было невозможно.
Фрэнсис была замужем за молодым актером и постоянно жила в Калифорнии. О ее муже Уэсли старался забыть. Насколько ему было известно, никто в группе не догадывался об их отношениях, и на людях Фрэнсис вела себя так, словно он не только в картине, но и в жизни ее младший брат.
Для Гретхен их отношения, конечно, не были тайной. Однажды, пригласив его поужинать, она как бы мимоходом заметила, что, когда съемки кончатся, Фрэнсис вернется в свою Калифорнию, а затем будет сниматься в очередной картине и спать с очередным молодым героем, так что Уэсли не следует относиться к этому роману слишком серьезно.
— Я ведь не зря говорю. Она многим и постарше тебя основательно попортила жизнь. — Гретхен умолчала о том, что Фрэнсис Миллер полгода была любовницей Эванса Кинселлы и что он просил ее развестись и выйти за него замуж, а на другой день после того, как картина была закончена, она перестала отвечать на его звонки. Не сказала Гретхен и того, что она все еще ревнует его к Фрэнсис и жалеет, что именно Фрэнсис оказалась самой подходящей актрисой на главную роль в ее картине. — Постарайся запомнить мои слова, — добавила она.
— Постараюсь.
— Бедный мой человечек. — Гретхен наклонилась и поцеловала его в щеку. — Никому не давай себя в обиду. Ты даже не представляешь себе, какие жестокие люди тебя окружают.
Уэсли поужинал вместе с другими актерами, как всегда, в ресторане гостиницы. Гретхен и Ида Коэн, дядя Иды, а также художник-декоратор и Рудольф ужинали наверху, в номере Гретхен. После ужина Уэсли и Фрэнсис решили прогуляться.
Главная улица, освещенная неоновым светом жалких витрин, была почти пуста. Порт-Филип сидел у телевизоров и спать ложился рано. Фрэнсис безразлично посматривала на витрины.
— Я бы ничего здесь не купила, — сказала она. — А уж жить в такой дыре! Страшно подумать!
— Моя семья как раз отсюда, — сказал Уэсли.
— Вот бедняга.
— Сам я никогда здесь не жил. А мой отец, дед… — Он осекся, чуть не сказав «моя тетка Гретхен». Он никому не говорил, что Гретхен его тетка, а сама Гретхен относилась к нему просто как к начинающему актеру.
— Ты видишься с ними, когда здесь бываешь? — спросила Фрэнсис.
— Теперь тут уже никого не осталось — все разъехались.
— Я их вполне понимаю.
— Бабушка рассказывала отцу, что, когда она приехала сюда молоденькой девушкой, это было красивейшее место, — сказал Уэсли. Он шел по улицам города, в котором родился, провел детство и юность его отец, и ему было неприятно, что какая-то девчонка из Калифорнии считает этот городок стоячим болотом. Где-то здесь, думал он, наверняка остался след пребывания отца. Он поджег здесь крест. По крайней мере Теодор Бойлан об этом помнит. Интересно, что сказал бы отец, увидев, как он разгуливает по тем же улицам в обнимку с красивой, почти знаменитой кинозвездой. И более того, зарабатывает три тысячи долларов в месяц играючи, а не трудясь до седьмого пота, как отец. — Бабушка говорила: повсюду росли деревья, — продолжал Уэсли, — все дома были аккуратно покрашены и при каждом — большой сад. Отец частенько купался в Гудзоне — тогда вода в нем была чистая… — Он замолчал, вовремя удержавшись, чтобы не сказать ей, что, кроме всего прочего, в этой реке утопился его дед.
— Да, я давно хотела тебя спросить: в какой студии ты учился?
— В какой студии? — Он задумался. — Ни в какой.
— А играешь так, будто всю жизнь учился. Кстати, сколько тебе лет?
— Двадцать один, — сказал он, уже не задумываясь. Один раз он честно ответил Элис, и она теперь относится к нему как к ребенку. Больше он такой ошибки не сделает.
— А почему же ты не в армии?
— У меня поврежден мениск, — быстро ответил он. После возвращения в Америку он научился врать не моргнув глазом.
— Понятно, — недоверчиво протянула она. — А где ты играл раньше?
— Я? — снова глупо переспросил он. — Ну… нигде особенно.
— Как же тебе удалось получить эту роль?
— Миссис Берк… — Дико как-то называть собственную тетку миссис Берк. — Она увидела меня у одних знакомых и спросила, не хочу ли я попробовать. Почему ты спрашиваешь?
— А что особенного, если девушка хочет кое-что узнать о человеке, с которым у нее роман?.. Надо признаться, что ты оказался для меня приятным сюрпризом, — весело продолжала она. — Я знала почти всех в этом списке, кроме Уэсли Джордана. Вот уж не подозревала, что найду в куче навоза такое сокровище. Между прочим, это твоя настоящая фамилия?
— Нет, — не сразу ответил Уэсли.
— А настоящая?
— Она длинная и трудная, — сказал он уклончиво. — Плохо смотрится в титрах.
— Это твоя первая картина, — снова засмеялась она, — но ты быстро учишься.
— Хватаю на лету, — ухмыльнулся он.
— А что ты потом собираешься делать?
— Еще пока не знаю. — Он пожал плечами. — Поеду в Европу, если удастся.
— Ты талантливый парень. И это не только мое мнение. Оператор Фредди Кан уже видел весь отснятый материал и от тебя просто без ума. Поедешь в Голливуд?
— Может быть, — осторожно сказал он.
— Приезжай. Я обещаю тебе теплый прием.
Уэсли набрал воздуха в легкие.
— Но ты ведь замужем.
— Кто тебе об этом сказал? — спросила она резко.
— Не помню, кто-то говорил. В общем разговоре.
— Хорошо бы люди поменьше болтали. Это мое личное дело. А тебе не все равно?
— Что ты ответишь, если я скажу, что нет?
— Отвечу, что ты дурак.
— Тогда я этого говорить не буду.
— Так-то лучше. А ты в меня влюблен?
— Почему ты задаешь такой вопрос?
— Потому что мне больше нравится, когда в меня влюбляются. Поэтому я и стала актрисой.
— Ладно, — сказал Уэсли. — Я в тебя влюблен.
— Давай за это выпьем, — предложила она. — Вон на углу бар.
— Я дал себе слово не пить, — сказал он. Ему не хотелось, чтобы при Фрэнсис бармен попросил показать документ, подтверждающий его возраст.
— А я люблю выпить, — сказала она. — Зато мужчин люблю непьющих. Пойдем, я возьму тебе кока-колу.
Уэсли и Фрэнсис вошли в бар и увидели Рудольфа и художника-декоратора, рыжебородого молодого человека по фамилии Доннелли; они сидели за отдельным столиком и разговаривали.
— Ото! — прошептала Фрэнсис. — Начальство.
Всей съемочной группе было известно, что Рудольф финансирует производство картины и что именно он договорился с властями Порт-Филипа о разрешении на ночные съемки и о том, чтобы полиция перекрывала движение на улицах. Однако о том, что он приходится Уэсли дядей, никто не знал: в тех редких случаях, когда Уэсли разговаривал с ним при актерах, он называл его «мистер Джордах», а Рудольф, обращаясь к племяннику, говорил ему «мистер Джордан».
Фрэнсис и Уэсли пришлось пройти мимо столика, за которым сидели Рудольф и Доннелли. Рудольф улыбнулся им, встал и сказал:
— Добрый вечер, молодые люди.
Уэсли пробормотал что-то невнятное, а Фрэнсис улыбнулась своей самой обольстительной улыбкой и сказала:
— Какой заговор против нас, бедных актеров, готовят джентльмены в этой шумной берлоге?
Уэсли поморщился.
— Напротив, мы хвалим вас — двух таких талантливых актеров, — сказал Рудольф.
— А вы человек вежливый! — хихикнула Фрэнсис. — Какая восхитительная ложь.
Доннелли что-то буркнул.
— Пожалуйста, садитесь, — сказала Фрэнсис. — В Голливуде никто никогда перед статистами не встает.
Уэсли снова поморщился.
Рудольф сел. Доннелли мрачно уставился в стоящий перед ним стакан. За все время съемок никто еще не видел, чтобы он улыбнулся.
— Мистер Доннелли, — кокетливо сказала Фрэнсис, — раньше я не смела, а теперь, когда картина почти закончена, мне хотелось бы сказать вам, что я восхищена вашей работой. Я еще не видела отснятого материала и не знаю, как он выглядит на экране, но мне никогда не было так удобно двигаться перед камерой, как в ваших декорациях. — Она засмеялась, словно смущенная собственной смелостью.
Доннелли снова что-то буркнул.
Уэсли заметил, как Фрэнсис плотно сжала зубы.
— Ну, не буду вам мешать — вы сейчас, наверное, решаете наши судьбы, — сказала она. — А мне надо еще подзаняться с Уэсли, — это у нее прозвучало так, словно Уэсли было десять лет от роду, — и подготовиться к завтрашней съемке, а то у нас трудная сцена.
Уэсли потянул ее за рукав, и, озарив их ослепительной улыбкой, она последовала за ним. Около соседнего столика она остановилась, но Уэсли решительно повел ее в глубину бара, где Рудольф и Доннелли не могли их слышать.
— Зачем ты с ними так заигрывала? — спросил он, когда они сели.
— Дорогой мой, в мед попадается больше мух, чем в уксус, — сказала она сладким голоском. — А вдруг эти двое приятных мужчин будут делать другую картину и от них будет зависеть, кого возьмут в ней сниматься, а кого вышвырнут на улицу.
— Ты слишком много кривляешься.
— В этом, мой милый, и состоит искусство, — холодно ответила Фрэнсис. — И если ты хочешь чего-нибудь добиться, тебе пора это усвоить.
— Я не хочу ничего добиваться такой ценой.
— Я тоже так рассуждала, когда мне было четырнадцать лет. А когда мне исполнилось пятнадцать, я стала думать по-другому. Ты просто немного отстал в своем развитии, дорогой.
— И слава богу.
Подошел официант. Фрэнсис заказала себе джин с тоником, а ему кока-колу.
— Не пила бы ты этот джин, — сказал Уэсли, когда официант отошел к стойке.
— Это почему же?
— Потому что после джина от тебя противно пахнет.
— Не беспокойся, дорогой, — холодно сказала Фрэнсис. — Мне завтра рано утром идти к парикмахеру, и я сегодня не собираюсь заниматься никакой гимнастикой.
Уэсли угрюмо замолчал. Официант принес джин и кока-колу.
— Во всяком случае, если несколько совершенно безобидных женских штучек вызывают у тебя такое возмущение, — сказала Фрэнсис, потягивая джин с тоником, — то есть люди, которые находят их очаровательными. Вот, например, этот милашка мистер Джордах, у которого столько денег. Когда он меня видит, у него глаза так и загораются.
— Не заметил, — сказал Уэсли, оскорбленный тем, что кто-то посмел назвать его дядю «этот милашка мистер Джордах».
— А я вот заметила, — уверенно сказала Фрэнсис. — И держу пари: как мужчина он не пустяк. Я знаю такой тип — холодная внешность янки и вулкан внутри.
— Да он тебе в отцы годится.
— Только в том случае, если он начал этим заниматься очень рано. Спорим, так оно и было.
Уэсли встал.
— Мне надоело слушать подобную ерунду! Я ухожу. Посмотрим, как у тебя пойдут дела с этим милашкой мистером Джордахом, у которого столько денег.
— Ах ты, боже мой, — сказала Фрэнсис, не двигаясь с места, — какие мы сегодня чувствительные.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ровным тоном ответила Фрэнсис. — Не утруждай себя оплатой счета.
Уэсли прошел мимо столика, за которым сидели дядя и Доннелли. Ни один из них на него не взглянул. Он вышел на улицу, чувствуя себя как обиженный ребенок; в груди у него все кипело.
Пять минут спустя Фрэнсис встала и направилась к выходу. Около столика, где сидели Рудольф и Доннелли, она остановилась и попыталась завязать разговор, но они его не поддержали. В гостинице она на этот раз прошла прямо в свой номер и долго разглядывала себя в зеркало.
А в баре Доннелли и Рудольф говорили вовсе не о кино. Доннелли был архитектором, но теперь стал работать художником-декоратором, обнаружив, что проектировка убогих невысоких зданий, которые он считал недостойными своего таланта, дает ему лишь мизерные комиссионные. Во время подготовки «Комедии реставрации» он подружился с Рудольфом и сначала застенчиво, а затем все с большим воодушевлением стал рассказывать ему о своем честолюбивом плане, требующем, однако, серьезной финансовой поддержки. И сейчас он посвящал Рудольфа в детали этого плана.
— Мы живем в век переизбытка людей, как выражаются англичане, — говорил он, — и дело не только в том, что появились новые машины или возросла численность населения, но и просто в возрасте. Люди уходят в отставку — либо потому, что им надоело работать и они располагают достаточными средствами, либо потому, что уже не выдерживают постоянного напряжения, либо их вытесняет более молодое поколение. Дети вырастают и покидают родной дом. И старые дома внезапно оказываются слишком большими для их владельцев, город, в котором они живут, их либо пугает, либо теряет прежнюю привлекательность. Размер пенсий или сбережений не позволяет им держать прислугу; теперь им по карману только маленькие квартиры, но в таких домах живут обычно молодые пары с детьми, и они смотрят на стариков как на пришельцев из прошлого столетия; друзей их возраста рядом уже нет: они тоже разъехались в попытке решить аналогичные проблемы… Старики хотят сохранить независимость, но боятся одиночества. Им нужна новая среда обитания, отвечающая их новым потребностям и возможностям, — среда, где их окружали бы люди тех же лет, с теми же проблемами и нуждами; люди, которые всегда готовы прийти на помощь, но могут и сами обратиться за помощью к соседу, и одна мысль об этом заставляет человека чувствовать, что он не зря живет на свете. — Доннелли говорил убежденно, точно генерал, излагающий план освобождения осажденного гарнизона. — Это должен быть настоящий комплекс, — продолжал он, выразительно жестикулируя большими руками, словно уже клал кирпич и мешал цемент, возводя новые здания: магазин, кинотеатр, небольшую гостиницу для гостей, лужайку для гольфа, плавательные бассейны, теннисные корты, лекторий… — Все это, конечно, не для бедняков. Кому, кроме государства, по плечу решить проблему бедняков, я не знаю, и я не настолько тщеславен, чтобы думать, будто я могу преобразовать американское общество. Нет, я имею в виду людей со средним доходом, тех, чей образ жизни меняется коренным образом, когда глава семьи перестает работать. — В его голосе зазвучала гордость. — Я знаю все это по опыту своих родителей. У них есть немного денег, и я сам им помогаю, но из дружелюбных, общительных людей они превратились в мрачных, ворчливых стариков, уныло и бесполезно доживающих жизнь. Эта идея пришла мне в голову не сегодня. Она повсюду встречала одобрение, но я пока не смог заинтересовать людей со средствами, поскольку это не сулит большой выгоды. Для начала надо купить большой участок земли, где-нибудь в живописном пригороде, но не слишком отдаленном, чтобы всякий, кто пожелает, мог пользоваться прелестями городской жизни, и построить небольшой поселок, состоящий из хорошо спроектированных, но недорогих, примыкающих друг к другу домов, где легко могут управиться двое стареющих людей. Пустить автобус, обеспечить постоянное дежурство врачей и медицинских сестер и создать администрацию, которая бы умело и неназойливо всем управляла. Это будет не дом для престарелых с присущим ему отчаянием… туда будет приезжать молодежь — сыновья, дочери и внуки, их радость жизни, надежда на будущее. Ваша сестра рассказывала мне, что вас волнует то, как живет наше общество, что у вас есть связи в финансовом мире и вы хотите найти себе какое-то занятие. Насколько я могу судить, производство кинофильмов не совсем отвечает вашей идее служения обществу…
Рудольф рассмеялся.
— Не совсем, вы правы.
— Она также говорила, что вы — прирожденный строитель, что в молодости вы практически на голом месте построили торговый центр и превратили его в настоящий маленький городок. На днях я съездил посмотреть комплекс Колдервуда и был поражен… столько фантазии… подлинный шаг в будущее.
— В молодости, — задумчиво повторил Рудольф. По его лицу нельзя было сказать, о чем он думал, слушая Доннелли, но в действительности его охватило волнение, которое было чем-то новым и одновременно уже знакомым. Он давно находился в состоянии ожидания, но чего — он и сам не мог четко определить. Может быть, это как раз то, чего он ждал.
— У меня подготовлены проекты и макеты домов, сметы… В общем, все…
— Хорошо бы на них взглянуть, — сказал Рудольф.
— Вы можете завтра приехать в Нью-Йорк?
— Думаю, что да.
— Отлично. Я вам их покажу.
— Разумеется, все будет зависеть от того, какой участок удастся приобрести, как его можно использовать и, конечно, сколько он будет стоить, — сказал Рудольф.
Доннелли окинул взглядом пустой бар, словно желая убедиться, не подслушивает ли их кто-нибудь.
— Я уже нашел участок, — сказал он, понижая голос. — То, что надо. Это заброшенная фермерская земля, очень дешевая. В штате Коннектикут, живописная, холмистая местность, час езды от Нью-Хейвена и часа два от Нью-Йорка. Как будто специально для такого городка.
— Вы можете мне показать этот участок?
Доннелли бросил на собеседника настороженный взгляд, словно у него внезапно возникли подозрения относительно намерений Рудольфа.
— А вас это на самом деле интересует?
— Да, интересует.
— Хорошо, — согласился Доннелли. — Знаете что, — голос его зазвучал торжественно, — я думаю, сама судьба побудила меня дать согласие вашей сестре, когда она предложила мне работать на этой картине. Я вас обязательно туда отвезу, и вы сами все увидите.
Рудольф положил на стол деньги за выпитое и встал.
— Уже поздно, — сказал он. — Пойдемте.
— Если вы не возражаете, — сказал Доннелли, — я посижу еще.
— Примите две таблетки аспирина на ночь, — сказал Рудольф.
Когда он выходил из бара, Доннелли заказывал себе виски, чтобы отблагодарить судьбу, которая свела его с Рудольфом Джордахом.
Рудольф в одиночестве медленно шел по знакомым улицам. С тех пор как он колесил по ним на велосипеде, развозя булочки из семейной пекарни, они постарели, но сейчас ему почему-то казалось, что все здесь как прежде и он снова молод и полон грандиозных планов, которые сумеет осуществить. И снова, как тогда, на берегу моря в Ницце, ему захотелось пробежаться в темноте, еще раз почувствовать радость, охватившую его, когда он одержал победу в беге на двести двадцать ярдов с барьерами. Он сделал несколько разминочных бросков и уже совсем было побежал, но, увидев фары приближающейся машины, снова перешел на свою обычную, полную достоинства походку.
Он прошел мимо большого здания, в котором помещался универсальный магазин Колдервуда, взглянул на витрины и вспомнил, как ночами занимался их оформлением. Если считать, что его счастливая звезда взошла в каком-то определенном месте, то это произошло именно здесь. Теперь витрины выглядят убого и напоминают небрежно подкрашенную старуху — губная помада размазана, тени под глазами превратились в пятна. Имитация молодости, которой никого не обманешь. Старик Колдервуд завопил бы от ярости, увидев, во что превратилось дело всей его жизни. Полезное? А может, бессмысленное?
Рудольф вспомнил, как шел, играя на трубе, во главе колонны школьников вечером того дня, когда окончилась война, и верил, что его ждет великое будущее. Вчера в городской газете он прочитал о другой демонстрации школьников — на этот раз в знак протеста против войны во Вьетнаме. Одиннадцать человек было арестовано. Тогда Трумэн, теперь Никсон. Все катится под гору. Он вздохнул. Лучше не вспоминать.
Интересно, что почувствует Доннелли лет через десять, когда, уже достигнув многого в жизни, пройдет по улицам родного городка и не узнает ни улиц, ни домов. Рудольфу нравился Доннелли; Гретхен он тоже нравится. Интересно, есть ли что-нибудь между ними? Насколько реален и осуществим план Доннелли? Не слишком ли Доннелли молод и честолюбив? Рудольф обещал себе не торопиться, все проверить самым тщательным образом, как он это делал, когда был в возрасте Доннелли.
Он обсудит это с Элен Морисон. Она женщина трезвого ума. На нее можно положиться. Но Элен сейчас в Вашингтоне. Ей предложили работу у одного конгрессмена, которым она восхищалась, и она переехала в столицу. Придется ее разыскать.
Он подумал о Жанне. Они изредка обменивались письмами, но чем дальше, тем труднее становилось писать: та неделя на Лазурном берегу постепенно уходила в прошлое. Может быть, когда Уэсли будет во Франции, стоит воспользоваться этим предлогом и навестить Жанну. Адвокат в Антабе наконец написал ему, что все улажено и Уэсли может вернуться, но Рудольф пока ничего Уэсли не говорил. Он ждал окончания съемок, так как боялся, что Уэсли может все бросить и умчаться в Европу. Уэсли — не взбалмошный мальчик, но он весь во власти не покидающих его воспоминаний, и его поступки нельзя предсказать заранее.
Правда, сам Рудольф тоже был человеком одержимым, его гнала вперед тень собственного отца — отчаявшегося неудачника и самоубийцы, обезумевшего от нищеты и рухнувших надежд, так что отчасти он понимал племянника.
Рудольф вошел в гостиницу, где все уже давным-давно спали, поднялся в свой номер, разделся и улегся в холодную постель. Сна не было. Он лежал и думал о хорошенькой кокетливой девушке в баре, о ее бедрах, обтянутых джинсами, ее профессиональной, недвусмысленной улыбке. Интересно, как бы все было с ней? Спроси своего племянника, с завистью подумал Рудольф, он сейчас, наверное, с нею в постели. Другое поколение. Он в возрасте Уэсли еще не знал женщин. Ему было стыдно этой зависти, он не сомневался, что позже мальчику суждено страдать. Уже страдает — ушел из бара один. Не привык к таким штучкам. Но он сам ведь тоже к ним не привык. Страдаешь в зависимости от своей способности страдать, а в Уэсли эта способность видна невооруженным глазом.
Его разбудило пьяное пение на улице. Он узнал резкий и глуховатый голос Доннелли. Учился в Йельском университете, но не похож на его типичных выпускников, сквозь сон подумал Рудольф. Пение прекратилось. Он повернулся на другой бок и снова заснул.
Гретхен сидела в своем номере, готовясь к завтрашней съемке. На съемочной площадке она заставляла себя выглядеть спокойной и уверенной, даже если ей хотелось визжать от злобы и досады. Но когда она работала одна, от страха и нерешительности у нее временами тряслись руки. От нее зависело столько людей, и каждое ее решение было таким безнадежно окончательным. То же самое происходило и с Колином Берком, когда он ставил пьесу или снимал фильм, и она тогда просто не могла понять, как он с этим справляется. Теперь же ее поражало, что человек способен выдерживать в течение месяца, а то и больше такую раздвоенность.
С улицы донеслось пение Доннелли. Гретхен с грустью покачала головой, подумав о связи между талантом и алкоголем в американском искусстве. И опять вспомнила Колина Берка, которого никогда не видела пьяным. Он во многом был исключением. В эти дни она часто о нем думала, пытаясь представить себе, где бы он поставил камеру, как осадил бы капризного актера или решил сложную сцену.
Пение на улице прекратилось, и она искренне понадеялась, что утром у Доннелли не будет раскалываться голова. В его же интересах, потому что, когда он приходит на съемочную площадку с похмелья, у него такое смущенное лицо…
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Гретхен. Она никогда не запирала дверь.
Дверь открылась, и вошел Доннелли, держась почти прямо.
— Добрый вечер, — сказала она.
— Я только что провел с вашим братом знаменательный час в своей жизни. Я люблю вашего брата, и я подумал, что надо вам об этом сказать.
— Я тоже люблю своего брата, — улыбнулась она.
— Мы собираемся вместе заняться одним великим, нет, величайшим делом. Мы с ним люди одной породы.
— Вполне возможно, — добродушно ответила Гретхен. — Наша мать была ирландкой, во всяком случае, она так считала. Однако отец у нас был немец.
— Я отношусь с уважением как к ирландцам, так и к немцам, — сказал Доннелли и, чтобы не потерять равновесия, оперся о косяк двери, — но я не это имел в виду. Я говорил об общности духа. Я вам мешаю?
— Я уже почти закончила. Если вам хочется немного поболтать, было бы неплохо закрыть дверь.
Медленно и с достоинством Доннелли закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
— Хотите кофе? — Гретхен кивнула в сторону термоса, стоявшего у нее на столе. Для поддержания бодрости она выпивала не меньше двадцати чашек в день.
— Мне всегда почему-то предлагают кофе, — обиженно сказал Доннелли. — Я считаю это унизительным. Я презираю кофе.
— К сожалению, ничего более крепкого не могу вам предложить, — сказала Гретхен, помня, что в буфете стоит бутылка виски.
— Я не собираюсь пить, мадам. Я пришел сюда исключительно для того, чтобы передать сообщение.
— От кого?
— От Дэвида П.Доннелли, то есть от меня самого.
Гретхен засмеялась.
— Передавайте ваше сообщение, а затем советую вам идти спать.
— Я уже наполовину его передал. Я люблю вашего брата. Вторая часть более сложная. Я люблю его сестру.
— Вы много выпили.
— Правильно. Пьяный я люблю его сестру, и трезвый я люблю его сестру.
— Благодарю вас за сообщение, — сказала Гретхен, продолжая сидеть, хотя ей хотелось вскочить и поцеловать его.
— Вы не забудете, что я сказал? — Его глаза горели на заросшем бородой лице.
— Не забуду.
— В таком случае, — сказал он важно, — я удаляюсь спать. Спокойной ночи, мадам.
— Спокойной ночи. Спите спокойно.
— Обещаю вертеться и метаться. О, я, несчастный!
— О, вы, несчастный!.. — усмехнулась Гретхен.
Задержись он еще секунд на десять, она вскочила бы и бросилась его обнимать. Но он торжественно помахал ей в знак приветствия рукой и, почти не качаясь, вышел.
В коридоре он снова запел.
Она сидела, уставившись на дверь, и думала: а почему бы и нет? Она покачала головой. Потом, когда работа будет окончена. Может быть.
В тишине комнаты, в которой теперь стоял запах виски, она снова принялась за режиссерский сценарий.
А этажом ниже никак не мог заснуть Уэсли. Он лежал, ожидая, что вот-вот повернется дверная ручка, послышится шорох и в темную комнату войдет Фрэнсис. Но дверная ручка не поворачивалась, и не раздавалось никаких звуков, помимо стона пружин, когда он поворачивался с боку на бок.
Он сказал, что любит ее. Правда, признание было вынужденным, но когда он произносил эти слова, он в них верил. Однако если любишь, разве замечаешь, как девушка притворяется или обманывает, разве говоришь ей, что она ведет себя глупо? Говорят, что любовь захватывает тебя целиком: вот ты признался в любви, и все остальное теряет смысл. Говорят, любовь слепа. Нет, сегодня он не был слеп. Он видел, как Фрэнсис разыграла в баре лживую и отвратительную комедию, и сказал ей об этом. Может быть, ему надо учиться держать свое мнение при себе. Тогда сейчас, во втором часу ночи, он не лежал бы в постели один.
Он тосковал по прикосновению ее рук, по ее телу. Если это не любовь, то что же? Когда она была с ним в постели, он, несмотря на предупреждение Гретхен, не мог заставить себя поверить, что она вернется к мужу или увлечется другим мужчиной. Ему нравилось развлекаться с пассажирками на «Клотильде», пока их мужья спали внизу или играли в казино, ему нравилось заглядывать к миссис Уэрфем, но все это была не любовь. Не нужно особого опыта, чтобы почувствовать разницу между тем, что было тогда и что теперь — с Фрэнсис.
Он помнил, как на узкой кровати Фрэнсис лежала в его объятиях, как в темноте переплетались их тела и Фрэнсис шептала: «Я тебя люблю». Что же это означало? Он тихо застонал.
К кому обратиться, чтобы понять ее и себя? К матери? Которая, по всей вероятности, скажет, что он, как и его отец, позор и несчастье для достойных христианских семей. К дяде? Для него он, скорее всего, доставшаяся по наследству обуза, неблагодарный мальчишка, который показывается на глаза, лишь когда ему что-нибудь нужно. К тете? Чудак, по прихоти природы наделенный талантом, который он по глупости или из-за отсутствия честолюбия собирается зарыть в землю. Может быть, к Элис? Для нее он нескладный и наивный мальчик, нуждающийся в участии и материнской ласке. К Кролику? Хороший помощник на яхте, но он никогда не станет таким прекрасным человеком, как его отец. К Кейт? Единокровный брат ее сына, живое и горькое напоминание о покойном муже. Если собрать мнения всех этих людей, какой же получится человек?
Может, потому он такой, что еще молод и не уверен в себе? Отстал в развитии, сказала Фрэнсис. Но никто из его ровесников, по-видимому, так не мучается, все прекрасно понимают себя.
Лежа в одиночестве в темной комнате, Уэсли был уверен лишь в одном: он не останется прежним. Только каким он станет? Интересно, если бы он мог взглянуть на себя, когда ему будет двадцать один год, двадцать пять, а то и все тридцать, что бы он о себе сказал?
Возможно, после того как его увлечение Фрэнсис пройдет, он последует совету тетки и станет актером. Научится играть не только перед камерой, но, как Фрэнсис, ежедневно и ежеминутно. Наверное, она пришла к выводу, что мир хочет от нее именно этого, а раз так — пусть он это и получает.
Завтра утром Уэсли предстояло играть роль жестокого и необузданного парня. Это нетрудно. Может быть, год-другой он посвятит этой профессии. Такое начало ничем не хуже любого другого.
Когда он наконец заснул, ему снилось, что он сидит в гостиной у Элис, ест бутерброд с холодным мясом и пьет пиво, только за столом напротив него сидит не Элис, а Фрэнсис Миллер.
Из записной книжки Билли Эббота (1971):
«Снова сел за пишущую машинку. Дурные привычки исчезают с трудом. Кроме того, здесь после обеда соблюдают сиесту, а я никак не привыкну спать днем, и, поскольку общаться не с кем, почему бы не поговорить с самим собой? Во всяком случае, нет никаких оснований полагать, что полиция Франко заинтересуется писаниной американского теннисиста, работающего тренером в этом логове богачей на берегу синего моря. В Бельгии все было иначе.
После Брюсселя климат южной Испании кажется райским, и остается только удивляться, почему люди, имеющие возможность выбирать, продолжают жить к северу от Луары.
Приехал сюда в крохотном открытом «пежо», купленном в Париже за сходную цену у торговца подержанными машинами. Как только я пересек Пиренеи, то сразу почувствовал какую-то особую радость, будто все эти деревушки, поля и реки я встречал где-то в другой жизни и теперь после долгого путешествия возвращаюсь домой.
Если я молчу, то вполне могу сойти за испанца. Не могло ли случиться так, что члены семейства Эбботов оказались темноволосыми в результате греха, совершенного страстными андалузцами в те времена, когда «Непобедимая армада» потерпела кораблекрушение у берегов Англии и Шотландии?
Отель, в котором я живу, выстроен совсем недавно, и пройдет еще лет десять, прежде чем ветер и приливы начнут его разрушать. У меня удобный, просторный номер с видом на лужайки для гольфа и море. Помимо начинающих и разных увальней, которым я даю уроки, здесь есть и сильные игроки, и с ними часок-кругом можно ежедневно постукать по мячу. Я человек Нетребовательный, с простыми вкусами.
Испанцы — люди красивые, приятные и вежливые — резкий контраст после американской армии. Многие приехали сюда просто отдохнуть и стремятся показать себя с наилучшей стороны. Пока меня ни разу не оскорбили, и не вызвали на дуэль, и не заставили смотреть бой быков или принять участие в свержении существующего строя.
Стараюсь соблюдать максимальную корректность с дамами. Их мужья или любовники держатся в стороне, но с большим подозрением относятся к молодому американскому спортсмену, проводящему в полуголом виде по крайней мере час в день с их спутницами. Во время уроков они с мрачным видом внезапно появляются возле корта. Я вовсе не хочу, чтобы меня с позором выставили из города, обвинив в том, что я обесчестил жену или любовницу какого-нибудь испанского джентльмена. В мои намерения не входит попадать в неприятную историю.
После Моники радости холостяцкой жизни особенно приятны. Не люблю сумятицы как в постели, так и вне ее.
Я отлично загорел, нахожусь в прекрасной форме.
Платят мне хорошо и на чаевые не скупятся. У меня накапливается порядочная сумма — наверное, впервые в жизни.
Здесь чуть не каждый вечер устраиваются вечеринки, и меня почти всегда приглашают. По-видимому, как недавно приехавшего. Я стараюсь не пить слишком много и не разговаривать с одной дамой более пятнадцати минут. Теперь я уже настолько освоил испанский, что понимаю большую часть ожесточенных политических споров. Здесь частенько говорят об угрозе кровопролития, экспроприации, коммунизме и о будущем Испании после смерти старика. Я держу язык за зубами, благословляю судьбу, что поселился, пусть ненадолго, в прекрасной стране, которая так соответствует моему темпераменту; высказываю свое мнение лишь по наиболее животрепещущим вопросам — например, как держать ракетку при подаче.
Еще раз приходится сомневаться в правоте отца, предостерегавшего, что я происхожу из невезучей семьи.
Мать написала мне несколько писем. Как и раньше, адрес она узнала от отца, которому я пишу в тщеславном убеждении, что только мои письма удерживают его в этом мире и не дают броситься в озеро Мичиган. Письма матери стали значительно мягче. Она, по-видимому, думает, что я не остался в армии только по ее просьбе, и это представляется ей признаком наступления долгожданной зрелости. Теперь она подписывается «любящая тебя мама». В течение многих лет она подписывалась просто «мама», тем самым выражая свое отвращение ко мне. Я ответил ей взаимностью и закончил свое письмо словами «любящий тебя Билли».
Она пишет, что ей очень нравится заниматься режиссурой; это меня вовсе не удивляет: она всегда стремилась командовать окружающими. С восторгом рассказывает об актерских способностях моего двоюродного брата Уэсли. Это одна из профессий, о которой мне следовало бы подумать раньше, поскольку я не хуже любого другого могу быть и лживым и искренним, но теперь слишком поздно. Мать пишет, что Уэсли хочет меня навестить. Что мне сказать ему при встрече? Добро пожаловать, братец-страдалец.
Господи! Через два дня после предыдущей записи здесь появилась Моника в сопровождении немолодого немецкого бизнесмена, занимающегося продажей замороженных продуктов. У нее сейчас период процветания — вся в дорогих тряпках, хорошо причесана. Делает вид, что мы незнакомы, но, вероятно, это затишье перед бурей. Все время думаю о том, что надо бежать.
Проиграл несколько партий человеку, у которого выигрывал шесть дней подряд».
На традиционной вечеринке в павильоне нью-йоркской студии по окончании последнего дня съемок Фредди Кан, оператор, подняв руку Гретхен, дирижировал здравицей в ее честь. Актеры, работники студии и приглашенные друзья пели громко и от души. Гретхен хотелось и смеяться и плакать. Ида Коэн, ради этого случая сделавшая прическу, не скрывала слез. Кан преподнес Гретхен в подарок от актеров часы, на приобретение которых Уэсли дал пятьдесят долларов, и попросил Гретхен сказать несколько слов.
— Спасибо, большое всем спасибо, — начала Гретхен чуть дрожащим голосом. — Вы все работали превосходно, и я хочу поблагодарить каждого из вас в отдельности и всех вместе за то, что вы так помогли мне в моей первой попытке стать режиссером. Правда, в Голливуде говорят: «Покажите мне счастливую группу, и я покажу вам отвратительную картину».
Раздался смех и выкрики: «Это не про нас!»
Гретхен подняла руку, требуя тишины.
— Для всех вас работа закончена; надеюсь, что впереди вас ждут более интересные и более значительные картины, что ваши промахи будут забыты, а взлеты останутся в памяти навсегда или по крайней мере до того дня, когда Академия искусств будет присуждать вам награды. Но для некоторых из нас, для тех, кто занимается монтажом и озвучиванием, для композитора и музыкантов, а также для мистера Коэна, которому предстоит незавидная работа по продаже картины в прокат, все, по сути дела, еще только начинается. Пожелайте нам успеха, потому что впереди у нас месяцы работы и от того, что мы сделаем, зависит, ждет нас успех или провал. — Она говорила скромно, но Уэсли, который стоял неподалеку, видел в ее глазах торжествующий блеск. — Ида, — сказала она, — перестань плакать. Это еще не похороны. — Ида всхлипнула. Кто-то подал Гретхен стакан с виски, и она подняла его. — За всех нас — от самых старых до… — она повернулась к Уэсли, — до самых молодых.
Уэсли, также державший в руке стакан с виски, к которому он пока еще не притронулся, поднял его вместе со всеми. Он не улыбался, и на лице его не было восторженного выражения: он только что видел, как Фрэнсис Миллер и ее муж чокнулись и поцеловались. После того вечера в баре Порт-Филипа Уэсли и Фрэнсис помирились, и она снова приходила к нему в гостиницу, а он несколько раз ночевал в ее нью-йоркской квартире, когда они приступили к павильонным съемкам. Но три дня назад из Калифорнии приехал ее муж, блондин со спортивной фигурой, довольно красивый, хотя и на стандартный голливудский манер. Когда Уэсли увидел, какими взглядами обменялись Фрэнсис и ее муж и как они нежно поцеловались, он пожалел, что пришел на эту вечеринку.
Элис тоже была здесь, хотя сейчас он не мог ее разглядеть в тени декораций. Как всегда, она старалась не привлекать к себе внимания. После того как он несколько ночей не появлялся в квартире, она держалась довольно странно и говорила с ним свысока и довольно официально. Когда он сказал ей о вечеринке, она ответила, что ей очень бы хотелось пойти: она никогда не бывала на вечеринках в павильоне киностудии. Он пригласил Элис, желая сделать ей приятное, но это далось ему не просто. Наверно, с возрастом, думал он, стараясь не глядеть в сторону Фрэнсис и ее мужа, научишься вести себя в подобных ситуациях.
Уэсли сделал большой глоток виски с содовой, вспомнив при этом, что последний раз пил виски в баре «Розовая дверь» в Канне. Вкус виски был приятным, и он сделал еще глоток.
Гретхен ходила по площадке, кому-то пожимала руки, кого-то целовала в щеку, у многих женщин в глазах стояли слезы. Никто не уходил, словно всем хотелось подольше сохранить отношения, установившиеся за время совместной работы. Уэсли слышал, как пожилая характерная актриса сказала Гретхен:
— Благослови вас бог, дорогая: лучше, чем было, уже не будет.
Уэсли удивился, что такое привычное для актера дело, как совместное создание фильма, вызывает столько эмоций. Он с удовольствием принимал участие в съемках, но ему было безразлично, увидит он снова кого-нибудь из группы, помимо Фрэнсис и Гретхен, или нет. Может быть, несмотря на слова Гретхен, он все-таки не родился актером.
— Уэсли Джордан, я буду без тебя скучать, — сказала Гретхен, подойдя к нему, и поцеловала его в щеку. Уэсли видел, что она говорит искренне.
— Вы очень хорошо говорили.
— Спасибо тебе, милый, — поблагодарила она, продолжая оглядываться по сторонам, словно кого-то разыскивая. — Уэсли, а Рудольф не говорил тебе, что он опоздает или вообще не придет?
— Нет, не говорил. — В последние дни съемок дядя Рудольф сказал ему только, что, по словам антибского адвоката, он может вернуться во Францию. Но билета Уэсли пока еще не купил. Хоть он и не признавался себе в этом, но уехать из Америки был не готов: слишком многое оставалось здесь нерешенным.
— Он сегодня снова собирался в Коннектикут с мистером Доннелли, — сказала Гретхен, продолжая смотреть поверх голов, — но обещал вернуться к пяти часам. Сейчас уже больше семи. Это на него не похоже. Я сейчас не могу отсюда уйти, так что будь добр, позвони ему в отель и узнай, не просил ли он что-нибудь передать.
— Сейчас позвоню, — сказал Уэсли и направился к телефону-автомату за съемочной площадкой; дядя постоянно держал номер в гостинице «Алгонквин» и ночевал там, когда ему случалось задержаться в Нью-Йорке.
Уэсли пришлось подождать: по телефону, хихикая, разговаривала Фрэнсис. Он отошел в сторону, чтобы не слышать, о чем она говорит. Однако она не спешила уходить и то и дело опускала в автомат десятицентовые монеты. Он взял с собой стакан с виски и к тому времени, когда Фрэнсис закончила разговор, выпил все без остатка. Возбужденный звуком ее голоса, он упрямо твердил: «Больше никогда в жизни», хотя понимал, что лжет.
Хихикнув напоследок, Фрэнсис повесила трубку и направилась к двери в павильон, возле которой стоял Уэсли.
— А-а, — сказала она, снова хихикнув, — чудо-мальчик в полной готовности.
— Просто мне надо позвонить, но сначала… — Внезапно он схватил ее и поцеловал в губы.
— Наконец-то научился кое-чему у актеров. Например, как проявлять страсть в присутствии мужей. — Ее голос был несколько хриплым от выпитого.
— Когда мы увидимся? — Уэсли не выпускал ее рук, как будто надеялся удержать силой.
— Кто знает? — насмешливо сказала Фрэнсис. — Может, никогда, а может, когда подрастешь.
— Ты же не всерьез так думаешь.
— Никто не знает, что я думаю на самом деле. А я — тем более. Я хочу дать тебе один хороший совет. Мы неплохо повеселились, а теперь ты об этом забудь.
Дверь из павильона распахнулась, и они увидели мужа Фрэнсис.
— Пусти ее.
Уэсли разжал руки и немного отступил.
— Мне известно, чем вы до сих пор занимались. Шлюха.
— Джек, успокойся, пожалуйста, — тщательно выговаривая слова, сказала Фрэнсис.
Муж дал ей пощечину.
— А что касается тебя, ублюдок, — сказал он Уэсли, — если я еще раз увижу, что ты сшиваешься около моей жены, то сверну тебе шею.
— Супермен, — с издевкой сказала Фрэнсис. Она даже не поднесла руку к щеке, словно муж до нее и не дотрагивался. — Всюду и везде, кроме постели.
Он глубоко вздохнул и снова ударил ее по щеке еще сильнее.
Однако Фрэнсис и на этот раз не приложила руку к щеке.
— Ты такая же свинья, как и твои шпионы.
Муж схватил ее за руку.
— Сейчас ты пойдешь со мной и будешь улыбаться, потому что твой муж, которого задержали дела на Западном побережье, сумел вырваться в Нью-Йорк, чтобы провести с тобой уик-энд.
— Как тебе будет угодно, свинья, — ответила Фрэнсис. Она взяла его под руку и, не взглянув на Уэсли, пошла с мужем обратно в павильон, где теперь играла музыка и танцевали пары.
Уэсли стоял неподвижно, лицо у него подергивалось. Затем он с силой сжал пустой пластиковый стаканчик и швырнул его в стену. Так он стоял минуты две, пока не Почувствовал, что теперь уже не бросится за ними вслед и не вцепится этому человеку в горло.
Убедившись, что голос у него не дрожит, он позвонил в гостиницу, и телефонистка на коммутаторе сказала ему, что мистер Джордах ничего не просил передать. Уэсли еще немного постоял у телефона, потом вернулся в павильон, нашел тетку и передал ей слова телефонистки. После этого он подошел к бару, заказал виски, залпом выпил, заказал еще порцию и тут почувствовал на плече чью-то руку. Он повернулся и увидел рядом с собой Элис. На ее лице было то самое высокомерное выражение профессиональной медсестры, которого он уже начал побаиваться.
— Мне кажется, — спокойно сказала Элис, — было бы неплохо привести себя в порядок. У тебя все лицо в губной помаде.
— Спасибо, — ответил он деревянным голосом, вынимая носовой платок, и вытер им губы и щеки. — Так лучше?
— Намного. Ну, мне пора. Я убедилась, что у киноактеров вечеринки самые обыкновенные, хоть о них и рассказывают бог знает что.
— Спокойной ночи, — сказал Уэсли. Ему хотелось попросить у нее прощения, хотелось, чтобы ее глаза перестали быть холодными и чужими, но он не знал ни как это выразить словами, ни за что она должна его простить. — Ну пока, попозже увидимся.
— Может быть.
Боже мой, подумал он. Что я наделал! Пора убираться из Нью-Йорка. Он снова повернулся, к стойке и заказал еще виски. Когда он брал у бармена стакан, к нему подошел Рудольф.
— Хорошо проводите время, мистер Джордан?
— Чудесно. Гретхен вас ищет. Она беспокоится. Даже просила меня позвонить в отель.
— Меня задержали. Пойду поищу ее. А потом мне надо с тобой поговорить. Ты где будешь?
— Здесь.
Рудольф нахмурился.
— Не спеши, мальчик, — сказал он. — В Нью-Йорке бутылку виски найдешь и завтра утром, если постараешься. — Он дружески похлопал Уэсли по плечу и пошел разыскивать Гретхен.
Рудольф увидел ее на другой стороне площадки, где танцевали пары. Гретхен разговаривала со сценаристом Ричардом Сэнфордом. Рудольф мысленно отметил, что Сэнфорд не пожелал отказаться от неизменной куртки и, шерстяной рубашки с открытым воротом даже по случаю окончания съемок своего первого фильма.
— Больше всего меня беспокоит, — серьезно говорил Сэнфорд, — то, что в материале, который я пока видел, у героини мало крупных планов, а средним планам не хватает выразительности, а…
— Дорогой Ричард, — сказала Гретхен, — боюсь, что, подобно большинству сценаристов, вы увлеклись прелестями актрисы и не обращаете внимания на ее способности.
Сэнфорд покраснел.
— Это вы бросьте, — пробормотал он, — я с ней почти не разговаривал.
— Зато она с вами разговаривала, — сказала Гретхен. — А когда имеешь дело с такой молодой особой, этого более чем достаточно. Я очень сочувствую, что из-за других дел ей было не до вас.
— Вы меня недооцениваете, — обиделся Сэнфорд.
— Эта проблема занимает людей искусства более пяти тысяч лет. Вы еще к ней привыкнете.
— У нас с вами дружеские отношения не сложились. Вас просто раздражает то, что я мужчина. Я с самого начала это чувствовал.
— Во-первых, это не относится к делу, а во-вторых, абсолютная чушь. И если вы сами этого не знаете, то разрешите сказать вам, молодой человек, что в основе искусства лежат не дружеские отношения.
— Вы просто злобная, стареющая женщина. — Копившееся месяцами возмущение прорвалось в его голосе. — Чего вам не хватает, так это хорошего мужика. Но не находится достаточно вежливого человека, чтобы прийти вам на помощь.
Гретхен потерла глаза, прежде чем ответить.
— Вы талантливый, но неприятный молодой человек. С возрастом вы станете менее неприятным и, вероятно, менее талантливым.
— Зачем вы меня оскорбляете?
— В нашей профессии, — сказала Гретхен, — оскорбления не имеют значения. Вы меня раздражаете. И я, наверно, вас тоже. Впрочем, и это не имеет значения. — Но, дорогой Ричард, — она чуть коснулась его щеки, одновременно и ласково и угрожающе, — я обещаю служить вам исправно. Большего не просите. Я обещаю столько крупных планов и чувств, сколько может выдержать зритель. С нашей героиней проблема не в том, что ее на экране будет слишком мало, а в том, чтобы не было слишком много.
— У вас на все готов ответ. Мне ни разу не удалось вас переспорить, Кинселла предупреждал меня…
— А как поживает наш дорогой Эванс? — спросила Гретхен.
— Неплохо. — Сэнфорд смущенно переступил с ноги на ногу. — Он предложил мне написать сценарий для его новой картины.
— Значит, вы на пути в Голливуд?
— В общем… да.
— Очень рада за вас обоих. Вы, безусловно, будете довольны друг другом. А сейчас извините, мне надо поговорить с братом.
Сэнфорд безнадежно покачал головой. Когда она добралась до Рудольфа, тот посмеивался.
— Над чем это ты?
— Я видел, какое выражение лица было у этого молодого человека, когда ты от него отошла.
Гретхен скорчила гримасу.
— Мы занимались делом, требующим наибольшего напряжения творческих сил: старались как можно больше оскорбить друг друга. Одна картина, и он считает себя уже главным редактором «Кайе дю синема»[31]. Погибшая душа. Но невелика трагедия. Америка полна талантов, способных создать всего одну-единственную вещь. А где ты был все это время? Я беспокоилась.
— У нас неприятности в Коннектикуте. Доннелли готов кусать себе локти. Похоже, наш проект рухнет.
— Почему? Что произошло?
— Какое-то паршивое общество по охране окружающей среды возбудило против нас дело — требуют прекращения строительства. Мы целый день просидели с адвокатами.
— А я думала, что все в порядке.
— Я тоже так думал до вчерашнего дня. Мы-то покупали заброшенный фермерский участок. А теперь нам говорят, что это, видите ли, драгоценная заповедная земля, где полно редких птиц, чудесных оленей, прелестных змей. А за последние годы замечены даже три рыси. И вместо благодетелей стареющего человечества мы оказались городскими хапугами, намеренно загрязняющими чистый воздух суверенного штата Коннектикут, и к тому же врагами рысей. — Он полунасмешливо покачал головой.
— А что говорят адвокаты?
— Что если в конечном счете мы и выиграем, то на это уйдут годы. Доннелли чуть не плакал от досады, когда понял, сколько времени наши деньги будут заморожены.
— А где он?
— Я уложил его — он мертвецки пьян. Завтра у него настроение будет еще хуже. Да, вот еще что. Вчера мне звонил из Калифорнии один знакомый агент по фамилии Боуэн.
— Я тоже его знаю, — сказала Гретхен. — У него солидная контора.
— Он говорит, что до них дошли слухи об Уэсли и что он может устроить ему выгодный контракт. Если Уэсли собирается продолжать актерскую карьеру, то ему непременно нужен будет агент, а Боуэн ничуть не хуже других. Я хочу поговорить с Уэсли.
— Последний раз, когда я его видела, он, весь перемазанный губной помадой, атаковал бар.
— Я его тоже там видел. Постараюсь дать ему мудрый дядюшкин совет. — Рудольф наклонился и поцеловал Гретхен в щеку. — Поздравляю тебя. Ты отлично поработала. И так считает не только твой брат.
Он снова направился к бару, но Уэсли там уже не было. Бармен сказал, что он ушел пять минут назад.
Когда появился Уэсли, Элис сидела в гостиной и читала. По дороге домой он заглянул еще в два бара, где было так темно, что никто не спросил, сколько ему лет. Возвращение домой пешком оказалось делом непростым: тротуар почему-то все время ускользал из-под ног, а при переходе улиц страшно мешали обочины.
— Добрый вечер, — мрачно приветствовал он Элис.
— Добрый вечер, — бросила она, не поднимая глаз от книги. Он заметил, что на кушетке не постелено как обычно. У него было странное чувство, будто он видит перед собой не Элис, а ее отражение в покрытой рябью воде.
Пытаясь сесть, он не рассчитал расстояния и чуть не упал. А затем уставился на Элис, которая по-прежнему расплывалась у него перед глазами.
— Из меня не выйдет ничего путного. Ты напрасно тратишь на меня время.
— Во-первых, ты пьян, а во-вторых, я на тебя времени не трачу.
— Завтра, — сказал он, и звук собственного голоса показался ему далеким и странным, — я отдам тебе весь долг до последнего цента и у… у… уеду отсюда.
— Хоть сию минуту, — сказала Элис, по-прежнему глядя в книгу. — Я уверена, что тебе нетрудно будет найти другое место для ночлега. А о деньгах говорить не надо. Ты мне ничего не должен: все, что я для тебя делала, я делала не ради денег.
Он смотрел на нее, с трудом удерживая ее в фокусе.
— А ты не будешь возражать, если я скажу спасибо?
— Я возражаю против всего, что бы ты ни сказал, — бросила она. — Голливудский подонок.
— Я никогда не был в Голливуде, даже в Калифорнии не был, — сказал он глупо.
— Путаешься с проститутками! — Она швырнула книгу на пол. — И зачем я читаю эту проклятую книгу?
— Я думал, ты мне… ну… как сестра.
— Я тебе не сестра.
Уэсли подыскивал слова, но мысли и язык его не слушались.
— Ты говорила, что я умираю. В твоей книге. Ты хочешь, чтобы я был благородным и умер. Ты хочешь от меня слишком многого…
— О господи! — Она обхватила его голову и прижала к себе. — Прости меня. Я не хочу, чтобы ты умирал, Уэсли. Честное слово.
— Все хотят от меня чего-то такого, чего я не могу дать, — сказал Уэсли. — Я не знаю, где я. Ищи меня завтра в столе находок.
— Прошу тебя, Уэсли. Не говори так.
— Ты как-то сказала, что крадешь частицу моей души… Я слушаю, как ты стучишь по ночам на машинке, и говорю себе: «Вот уходит еще одна частица».
— Ну, пожалуйста, милый… — Она еще крепче прижала его голову к себе, чтобы он больше ничего не смог сказать. — Ты меня убиваешь такими словами.
— Все только и делают, что меня стыдят. Через что я прошел сегодня… А теперь ты… Я не оправдал твоих надежд… Я это знаю, но…
— Ш-ш-ш, маленький мой.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она притянула его к себе. И вдруг неожиданно засмеялась.
— Сколько же времени тебе понадобилось, чтобы об этом сказать! — Она опустилась перед ним на колени и нежно его поцеловала. — Скажи еще раз.
— Я тебя люблю.
— У тебя ужасный вид.
— Я и чувствую себя ужасно. Я второй раз в жизни напился. Прости, пожалуйста, меня сейчас вырвет. — Он с трудом встал и, нетвердо держась на ногах, двинулся в туалет. Его вырвало, однако легче ему не стало. Он медленно разделся, долго чистил зубы, а затем принял холодный душ. Вытираясь, он почувствовал себя немного лучше, хотя голова поворачивалась с трудом, а в желудке было такое ощущение, будто он наглотался гвоздей. Уэсли надел халат, который купила ему Элис, и с мокрой головой направился обратно в гостиную, держась рукой за стену.
Гостиная была пуста, и на кушетке все еще не было постелено.
— Я здесь, — раздался из спальни голос Элис. — Сегодня тебе не придется спать на кушетке.
Он побрел в спальню. Там горела лишь одна маленькая лампочка и царил полумрак, но Элис, лежавшая под одеялом на широкой кровати, все так же колыхалась и покрывалась рябью.
— Иди сюда, под одеяло.
Не снимая халата, он стал ложиться.
— Сними эту противную тряпку.
— Выключи свет. — Одна только мысль, что Элис Ларкин, эта застенчивая девушка, увидит его голым, привела его в трепет.
Она засмеялась и потушила свет.
Из записной книжки Билли Эббота (1971):
«Она все еще здесь.
Однако пока не подает и виду, что знает меня. Насколько я мог заметить, она и ее торговец замороженными продуктами из Дюссельдорфа ни с кем не разговаривают, я ни разу не видел их в чьем-либо обществе. На вечеринках мы до сих пор не встречались. Он каждый день играет в гольф. В отеле она зарегистрировалась как «сеньорита Моника Хитцман», то есть совсем не под своей фамилией. Когда мы случайно встречаемся, независимо от того, одна ли она или со своим другом, мы проходим мимо как чужие, но меня обдает таким леденящим холодом, словно я проплываю мимо айсберга.
Время от времени — иногда одна, иногда со своим другом — она появляется возле теннисных кортов и останавливается посмотреть игру.
С каждым днем я играю все хуже.
К тому же возникло еще одно осложнение. За мной ухлестывает, если так можно выразиться, одна молоденькая испанка по имени Кармен (неужели не удастся отделаться от знакомой мелодии?). Она ожесточенно и неутомимо играет в теннис; родом из Барселоны, где отец ее, как мне стало известно, занимал высокий пост во франкистском правительстве. Иногда он ее сопровождает — прямой седовласый джентльмен с жестким лицом.
Ей двадцать лет, у нее опасные темные глаза, светлые волосы и движения как у тигрицы — и на корте, и вне его: такое впечатление, что она решила не уступать героине оперы. В одиночной игре она совсем загоняла меня. После игры и вообще при всяком удобном случае она приглашает меня выпить и поверяет свои тайны, которые я вовсе не желаю знать. Она училась в Англии и хорошо говорит по-английски — правда, с сильным акцентом. При ней я играю свою дурацкую роль — изображаю спортсмена, но она, по ее словам, видит меня насквозь; боюсь, так оно и есть. Она рассказала мне, что ее отец, хоть он и каталонец, сражался на стороне Франко и придерживается тех же взглядов, что и полководцы Фердинанда и Изабеллы, изгнавшие из Испании мавров и евреев. Она обожает своего отца, однако часто приводит его в бешенство, разговаривая с ним по-каталански. По ее словам, она будет счастлива только тогда, когда над Барселоной взовьется флаг Каталонии и поэты «ее родины» начнут писать на этом языке. Они с Моникой, которая также придает большое значение делению Европы по лингвистическому признаку, сразу нашли бы общий язык, хотя Кармен еще не заложила ни одной бомбы. Она распространяет какие-то листовки, что, вполне возможно, не разрешается законом. У нее чудесная гибкая фигурка, и я не знаю, сколько еще смогу выдерживать осаду, хотя и побаиваюсь ее отца, который смотрит на меня — что, впрочем, случается редко — холодно и подозрительно. Кармен говорит, что он относится с подозрением ко всем иностранцам, и к американцам особенно, но я не могу отделаться от чувства, что его антипатия вызвана соображениями не только шовинистического характера.
Кармен похожа на испанок, чьи фотографии часто появляются в испанских газетах, — они обычно стоят у barrera[32], а матадоры в их честь закалывают быков, и совсем не похожа на девушек, которые распространяют листовки в Америке.
И еще одно сходство с Моникой: из нее тоже никогда не выйдет хорошей жены».
Следующий день оказался для Билли Эббота скверным. Моника пришла со своим другом на корт и записалась на целую неделю занятий, ежедневно с 11 утра.
Билли дал ей первый урок. Она была безнадежна. Поговорить с ней ему не удалось, так как в течение всех сорока пяти минут ее друг сидел у корта и смотрел, как они играют. Она называла Билли «мистер Эббот», а он обращался к ней «сеньорита Хитцман». Подавая ей мячи, которые она большей частью пропускала, он думал, что надо бы ее отвести в сторону и спросить, что она затевает, — не могла же ее привести в Эль-Фаро чистая случайность.
Днем Билли чуть не проиграл Кармен. Она была в плохом настроении и играла с ожесточением.
После игры, когда они сидели в баре гостиницы, он спросил ее, что случилось.
— Вы читали утренние газеты?
— Нет.
— На первой странице помещена фотография, на которой ваш адмирал получает награду от Франко.
— Адмиралы на то и существуют, — пожав плечами, ответил он. — Откровенно говоря, я ничего не имею против какой-то медали, а вот то, что он со своими кораблями и наши военно-воздушные силы с их самолетами находятся здесь, мне совсем не нравится. Я долго служил в армии и сильно сомневаюсь, что в случае кризисной ситуации от них будет большая польза.
Кармен сверкнула глазами.
— А вы бы хотели, чтобы русские захватили Европу!
— Если бы у них было такое желание, они бы уже давно ее захватили. Наши войска в Европе вызывают у них раздражение, но их слишком мало, чтобы оказать сопротивление русским. В случае войны решающее значение будут иметь ракеты, а не наземные войска. Ими пожертвуют в первый же день. Я служил в этих войсках и не испытывал большого удовольствия.
— Я просто счастлива, — саркастически заметила Кармен, — что у меня есть собственный американский военный эксперт, который разъясняет мне истинное положение вещей.
— Это все делается для рекламы, — продолжал Билли. Зачем он с ней спорит? Возможно, просто потому, что последняя партия закончилась со счетом 8:6 в ее пользу? А возможно, ему надоело, что привлекательные молодые женщины учат его политике? — Создание баз по всему миру дает военным возможность немного встряхнуться и выжать из конгресса побольше денег, чтобы потом разъезжать в роскошных автомобилях и жить раз в пять лучше, чем дома. — И, скорее чтобы поддразнить ее, чем всерьез, он добавил: — Если бы мы сняли военную форму со всех американских солдат и отправили их домой заниматься чем-то полезным, все от этого только выиграли бы — в том числе и испанцы.
— Слабые и ленивые всегда находят оправдание своей слабости и лени, — сказала Кармен. — Слава богу, что не все американцы такие, как вы. — Ее собственные политические взгляды были достаточно сложны. Она ненавидела Франко, ненавидела коммунистов, а теперь, по-видимому, и его вместе с адмиралом-американцем. — В том, что адмирал находится здесь, ничего страшного нет, а вот то, что он, американец, позволяет Франко нацеплять себе на грудь медаль, — безнравственно. Одно дело — защищать какую-то страну, и совсем другое — поддерживать отвратительный режим. Будь я американкой, я бы немедленно обратилась с протестом в конгресс, в государственный департамент, к президенту, во все газеты. Вот, если хотите сделать что-то полезное, напишите хотя бы в «Геральд трибюн».
— А сколько, по-вашему, я здесь продержусь, если это письмо напечатают?
— Двадцать четыре часа. Все равно стоит.
— Человеку, между прочим, надо есть.
— Ну конечно, — сказала Кармен пренебрежительно, — для таких людей, как вы, главное — деньги.
— Разрешите вам напомнить, что у меня нет богатого папочки, как у некоторых моих знакомых.
— Как вы смеете так говорить! Испанцы по крайней мере не мерят свою жизнь на доллары и центы.
— Испанцы, которых я вижу здесь, весьма богаты и занимаются лишь тем, что приумножают свое богатство. Скупают, например, оливковые рощи и превращают их в ловушки для туристов. И владельцы этих огромных яхт в заливе тоже не давали обета бедности.
— Это подонки, потерявшие совесть. Они делают все, что велит им Франко и его банда. Им лишь бы сохранить свои fincas[33], свои яхты и своих любовниц, а остальные пусть голодают. Я не коммунистка, но, когда я вижу, как приходится трудиться простым людям, чтобы прокормить семью, я могу понять, почему они за коммунистов.
— Так чего же вы хотите — еще одну гражданскую войну? Еще миллион убитых? Кровь на улицах?
— Если дойдет до этого, — сказала Кармен, — то виновниками окажутся ваши друзья — владельцы яхт. Конечно, я этого не хочу. Я хочу спокойных и планомерных преобразований. Если это возможно в Америке, то почему же невозможно здесь?
— Я не занимаюсь изучением национального испанского характера, но где-то я слышал, что ваши соотечественники в возбужденном состоянии кровожадны, жестоки и неистовы.
— О боже мой, как я устала от таких разговоров, — воскликнула Кармен. — Как будто Испания — это только бой быков, флагелланты да мстители за поруганную честь. Почему никто не говорит о жестокости немцев — после того, что они натворили в Европе? Или французов — после Наполеона? Я уже молчу о том, что в свое время творили американцы. Эх вы, бедный, никчемный теннисист. — Кармен презрительно подписала поданный ей счет. — Ну вот, вы сэкономили на четырех порциях джина с тоником. Разве вы не рады, что приехали в жестокую и буйную Испанию и стали здесь лакеем богачей?
— Вероятно, — обиделся Билли, — нам не следует больше встречаться. Ищите себе другого партнера.
— Вы по-прежнему будете играть со мной в теннис, потому что вам за это платят. Завтра в то же время. — Она вышла, оставив его одного в огромном пустом баре. Боже мой, думал он, а я-то считал, что она меня добивается! Сначала Моника со своими бомбами, а теперь вот эта!
На следующее утро Моника появилась на корте одна. Билли должен был признать, что выглядела она настоящей теннисисткой — маленькая, стройная, с красивыми ногами, в коротком теннисном платьице и с лентой вокруг головы, чтобы не растрепались аккуратно уложенные волосы.
Когда они вместе шли на корт. Билли тихо спросил:
— Моника, какую игру ты сейчас затеваешь?
— Мистер Эббот, меня зовут сеньорита Хитцман, — сказала она холодно.
— Если тебе нужны деньги, которые я отвозил в Париж, и… остальное, то я все тебе верну. Правда, на это, потребуется некоторое время, но я мог бы это сделать…
— Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, мистер Эббот.
— Да брось ты это, — сказал он раздраженно. — Мистер Эббот! Ты не называла меня мистером Эбботом, когда мы спали в одной постели в Брюсселе.
— Если вы будете продолжать в том же духе, мистер Эббот, я буду вынуждена сообщить администрации, что вы тратите время на разговоры, вместо того чтобы выполнять свои обязанности, то есть обучать меня игре в теннис.
— Ты никогда не научишься играть в теннис.
— В таком случае, — сказала она спокойно, — это еще одна неудача, о которой вы будете вспоминать с сожалением, когда состаритесь. А теперь, с вашего позволения, я хотела бы начать занятия.
Вздохнув, он направился на другую сторону корта и начал подавать ей мячи. Ее ответные удары были ничуть не лучше, чем накануне утром.
Когда урок закончился, она сказала:
— Благодарю вас, мистер Эббот, — и ушла с корта.
Днем он выиграл у Кармен со счетом 6:0, 6:3, нарочно перемежая свечи укороченными ударами, чтобы заставить ее побегать, пока наконец лицо ее не запылало.
— Вы играете как последний кастрат, — вот и все, что она сказала, уходя с корта. Посидеть в баре она его не пригласила и пошла в гостиницу одна. Билли смотрел ей вслед и думал о том, что Испания становится для него все менее привлекательной.
Уэсли поехал из Лондона в Бат поездом и с удовольствием любовался из окна аккуратными зелеными ландшафтами сельской Англии. После напряженности и неуверенности в Америке прогулки по Лондону действовали на него успокаивающе, он никого здесь не знал, и никто ничего от него не требовал. Однажды в какой-то закусочной Уэсли услышал голос официантки, очень похожий на голос Кейт, и вдруг почувствовал, что сильно по ней соскучился. Он доел свой сандвич, пошел на вокзал и первым же поездом отправился в Бат. Вот Кейт удивится, когда его увидит! И наверное, обрадуется.
В Бате он дал таксисту адрес и, сидя на заднем сиденье, с любопытством рассматривал аккуратные улочки и красивые дома. Да, это тебе не Индианаполис.
Такси остановилось перед маленьким белым домиком в сплошном ряду точно таких же домов. Уэсли расплатился с таксистом и позвонил. Дверь тут же открылась, и невысокая седая женщина в фартуке сказала:
— Добрый день.
— Добрый день, мэм, Кент дома?
— Простите, а вы кто?
— Уэсли Джордах, мэм.
— Господи! — Женщина широко улыбнулась и протянула ему руку. Жесткая, с мозолями, трудовая рука. — Я столько о тебе слышала. Заходи, заходи, мальчик. Я — мать Кейт.
— Очень приятно познакомиться, миссис Бейли.
Они вошли в маленькую гостиную. На полу в манеже с гуканьем ползал малыш.
— Это твой брат, — сказала миссис Бейли. — Вернее, твой единокровный брат. Его зовут Том.
— Я знаю, — сказал Уэсли, с интересом разглядывая малыша. — Отличный парень!
— Просто чудо. Такой веселый! Ты чаю хочешь?
— Нет, спасибо. А Кейт дома?
— На работе. Можешь туда сходить. Закусочная «Кингс армз», всего в нескольких шагах отсюда. То-то она обрадуется! Ты останешься ужинать?
— Пока не знаю. Здравствуй, Томми, — сказал он, подходя к манежу, — как поживаешь?
Малыш улыбнулся и загукал. Уэсли наклонился и протянул ему руку, выставив вперед один палец. Малыш сел, затем ухватился за палец, встал и победоносно засмеялся. Ну и хватка, подумал Уэсли.
— Томми, — сказал он, — а ты сильный парень.
Малыш был счастлив. Может быть, он и сам был так же счастлив в его возрасте. Интересно, надолго ли брату хватит этого счастья. При такой матери, как Кейт, может быть, и на всю жизнь.
— А где та закусочная? — спросил он. — Как туда пройти?
— Выйдешь из дома — поверни налево; это через три квартала отсюда, прямо на углу. — Миссис Бейли открыла ему входную дверь. Она стояла рядом с ним, едва доставая ему до плеча, у нее было простое, очень приятное лицо. — Я хочу, чтоб ты знал, Уэсли, — сказала она серьезно, — то время, которое моя дочь провела с твоим отцом, было лучшим в ее жизни. Она никогда этого не забудет. — Она сделала шаг назад и улыбнулась, но он увидел, что на глазах у нее слезы. — Помни, мы тебе не чужие.
— Я обязательно вернусь. Кто-то должен же научите его играть вместо крикета в бейсбол, так почему бы не я?
— Ты хороший мальчик, — засмеялась миссис Бейли. — Именно таким по рассказам Кейт я тебя и представляла себе.
Она стояла у открытой двери и смотрела, как он идет по залитой солнцем улице.
Было почти три часа — время закрываться, — и закусочная «Кингс армз» уже опустела, только один старик дремал за маленьким круглым столиком над кружкой пива. Кейт мыла стаканы, а мужчина в фартуке расставлял бутылки.
Уэсли молча стоял у стойки, ожидая, когда Кейт оторвется от своей работы. Наконец она, не оборачиваясь, спросила:
— Что вам угодно, сэр?
Уэсли засмеялся.
— Уэсли! — воскликнула она. — Сколько же времени ты здесь стоишь?
— Пятнадцать минут. Умираю от жажды.
— Хочешь пива?
— Нет. Я просто хочу посмотреть на тебя.
— Я ужасно выгляжу.
— Ну что ты. — Она почти совсем не изменилась, только лицо и грудь пополнели да загар стал бледнее. — Ты очень красивая.
Она серьезно посмотрела на него.
— Это неправда, но все равно приятно.
Часы над стойкой пробили три, и Кейт громко сказала:
— Время, джентльмены, прошу вас.
Старик за столиком встрепенулся, допил пиво и ушел.
Кейт вышла из-за стойки и остановилась перед Уэсли.
— Я так рада снова тебя видеть. — Она обняла его и поцеловала. — Как ты узнал, где меня найти?
— Я был у тебя дома.
— Видел малыша?
— Да. Мировой парень.
— Ну, не такой уж мировой, но ничего. — Уэсли видел, что она довольна. — Подожди, я сейчас накину пальто, мы выйдем на улицу, и ты расскажешь, как ты жил все это время. — Выходя, она крикнула мужчине за стойкой: — До шести, Элли.
Мужчина что-то пробурчал в ответ.
— Красивый городок, — сказал Уэсли на улице. — Должно быть, здесь приятно жить.
— Бат видел и лучшие дни. — Она пожала плечами. — Раньше сюда приезжало высшее общество — пили воды, выдавали замуж дочерей, играли в казино. А теперь здесь больше туристы, и иногда кажется, что живешь в музее. Не знаю, куда теперь ездит высшее общество. И осталось ли оно вообще на свете.
— Скучаешь по Средиземному?
— Кое по чему да… а по остальному нисколько, — ответила она, задумчиво глядя перед собой. — Давай не будем об этом говорить. Ты лучше расскажи о себе.
Уэсли рассказывал долго, и за это время они прошли почти весь город, из конца в конец. Он начал с Индианаполиса, и Кейт, слушая его, печально качала головой. Когда Уэсли перешел к людям, с которыми он встречался и разговаривал об отце, она совсем погрустнела, зато, когда он рассказал, что снимался в фильме, она стала смотреть на Уэсли чуть ли не с благоговением.
— Актер! Вот это да! Ты и дальше будешь этим заниматься?
— Может быть, но потом. Сейчас у меня есть дела в Европе.
— Где это, в Европе? — подозрительно спросила Кейт. — Уж не в Канне ли?
— Да, в Канне.
Она кивнула.
— Кролик боялся, что рано или поздно этого не миновать.
— Рано или поздно.
— Мне бы тоже хотелось отомстить всему этому проклятому миру, а я вот подаю пиво в баре. У мести где-то должен быть конец.
— Но прежде у нее должно быть начало.
— А если тебя убьют, кто отомстит? — В ее голосе теперь звучала горечь.
— Об этом придется думать уже кому-то другому.
— Я не собираюсь с тобой спорить. Ты слишком похож на своего отца. Того, если он что задумал, отговорить было невозможно. Желаю тебе удачи. А что ты будешь делать потом?
— Об этом я тоже думал. На деньги, которые я получу в наследство, и на то, что смогу заработать в кино, через пару лет я куплю яхту, что-нибудь вроде «Клотильды», я тоже буду возить пассажиров.
Кейт нетерпеливо замотала головой.
— Ты не Том, а его сын. Живи своей жизнью, Уэсли.
— Это и будет моя жизнь. Я даже подумал о том, что ты, может быть, захочешь стать моим компаньоном, а то и членом команды. К тому времени, когда мы сумеем купить яхту, малыш… Томми… он уже достаточно подрастет, и его можно будет взять с собой и…
— Мечты. Старые мечты.
Они молча прошли еще с полквартала.
— Я должна тебе кое-что сказать, Уэсли. Про деньги. У меня их больше нет.
— Кончились? — недоверчиво переспросил Уэсли. — При том, как ты живешь…
— Я знаю, как я живу, — сказала она с горечью. — Я живу как идиотка. Есть один человек, который говорит, что хочет на мне жениться. У него в Бате свое дело, небольшая контора по доставке грузов. Он попросил у меня денег, чтобы спастись от банкротства.
— И ты все ему отдала?
Она кивнула.
— Я думала, что люблю его. Ты должен меня понять. Я не могу жить одна, без мужчины. Мы видимся с ним почти каждый день после закрытия бара. Сегодня он тоже ждет меня, а когда я скажу ему, что провела это время с сыном Тома, он будет в ярости. Он ведь даже не смотрит на малыша, когда заходит за мной.
— И ты хочешь выйти замуж за такого человека?
— Он не был таким, пока не разорился. До этого он был добрый, ласковый. Со мной, с матерью, с малышом… — Она вздохнула. — Ты еще молод. По-твоему, на свете есть только черное и белое… Ну, так я тебе сейчас кое-что скажу. Для женщины моего возраста, с ребенком, некрасивой, всю жизнь занятой самой черной работой, это не так просто. — Она посмотрела на часы. — Уже почти пять. Я во время перерыва стараюсь хоть час провести с Томми.
Они молча шли к дому ее матери. Перед домом стояла машина, за рулем сидел мужчина.
— Это он, — сказала Кейт. — Ждет и злится.
Когда Уэсли и Кейт подошли к дому, человек вышел из машины. Это был высокий плотный мужчина с красным лицом, от него пахло спиртным.
— Где ты, черт побери, шляешься? — сказал он громко. — Я с трех часов тебя жду.
— Я немного прошлась с этим молодым человеком, — спокойно ответила она. — Гарри, это Уэсли Джордах, он приехал меня повидать. Гарри Доусон.
— Немного прошлась, да? — переспросил Доусон и с силой ударил ее по лицу. Это произошло так быстро, что Уэсли не успел ничего сообразить. — Я научу тебя, как немного пройтись, — выкрикивал Доусон, снова поднимая руку.
— Одну минутку, приятель, — сказал Уэсли и, схватив его за руку, оттолкнул от Кейт.
— Пусти, сволочь… янки паршивый! — прошипел Доусон, стараясь освободиться.
— На сегодня ты драться кончил, мистер. — Уэсли отталкивал Доусона плечом все дальше. Но тут Доусон вырвал руку и ударил Уэсли по голове. Уэсли покачнулся, но удержался на ногах и двинул Доусона в челюсть. Доусон повалился на него, и они оба упали на мостовую. Уэсли получил еще два удара по голове, но затем ударил Доусона коленом в пах и начал молотить его кулаками по лицу. Доусон лежал, обмякший, на мостовой, и Уэсли, встав, дважды злобно пнул Доусона ногой в голову.
Во время драки Кейт стояла, согнувшись, не произнося ни слова, но теперь она подбежала к Уэсли и, обхватив руками, стала оттаскивать от лежавшего на земле Доусона.
— Хватит, остановись, — кричала она. — Ты что, хочешь его убить?
— Именно этого я и хочу, — сказал Уэсли, дрожа от ярости. Однако из рук Кейт вырываться не стал.
— Он тебя сильно ударил? — спросила она, все еще не отпуская его.
— Не-ет, — сказал он, хотя голова у него гудела. — Ничего особенного. Можешь меня отпустить. Я не трону твоего приятеля.
— Уэсли, — быстро проговорила Кейт, — тебе надо отсюда немедленно убираться. Садись на первый же поезд и уезжай в Лондон. Когда он встанет…
— Он ничего больше не сделает — он свое получил.
— Он вернется и приведет своих дружков. И они придут не с пустыми руками. Уходи, я тебя прошу, уходи сейчас же…
— А как же ты?
— Обо мне не беспокойся. Со мной ничего не случится. Только уезжай.
— Я не могу оставить тебя с этим ворюгой. — Он поглядел на Доусона — тот шевельнулся, хотя глаз не открывал.
— Он ко мне больше не подойдет. Я с ним покончила.
— Ты это говоришь только для того, чтобы я поскорее уехал?
— Клянусь тебе, это правда. Если он только попытается ко мне подойти, я напущу на него полицию. — Она поцеловала Уэсли в губы. — До свиданья, Томми.
— Томми? — засмеялся Уэсли.
Кейт тоже засмеялась, смущенно прикрыв лицо рукой.
— Слишком много событий за один день. Береги себя, Уэсли. Жаль, что тебе пришлось впутаться в эту историю. А теперь иди.
Уэсли посмотрел на Доусона. Тот пытался сесть, бормоча что-то окровавленными губами. Уэсли опустился на колени и схватил его за галстук.
— Слушай, ты, обезьяна, — сказал он, наклонившись к распухшему уху Доусона, — если я узнаю, что ты ее тронул, я вернусь. И то, что ты получил сегодня, — это еще цветочки по сравнению с тем, что будет потом. Понял?
Доусон пробормотал что-то невнятное.
Уэсли поцеловал Кейт в щеку и пошел по улице, не оглядываясь. Голова у него все еще болела, но шел он легко, чувствуя себя с каждым шагом все лучше — воспоминание о драке наполняло его какой-то удивительной умиротворенностью. И в поезде всю дорогу до Лондона он чувствовал себя отлично.
Билли играл с Кармен — на этот раз без всякой злобы, — когда возле корта появился молодой парень с выгоревшими светлыми волосами, в джинсах и с рюкзаком за спиной; он постоял некоторое время, понаблюдал за игрой, затем снял рюкзак и удобно расположился на траве. Путешественники с рюкзаками были необычным явлением в Эль-Фаро, и Билли то и дело на него посматривал. Парень с интересом следил за игрой, однако ни восхищения удачными ударами, ни возмущения ошибками не показывал.
Билли заметил, что у Кармен он тоже вызвал любопытство и она частенько на него посматривала.
— Не знаете, кто это? — спросила она, когда они менялись сторонами.
— Первый раз его вижу, — сказал Билли, вытирая лоб полотенцем.
— Лучше он, чем эта Хитцман, — заметила Кармен. Моника ежедневно появлялась в начале пятого — то есть как только Кармен и Билли выходили на корт — и внимательно следила за их игрой. — В ней есть что-то странное, словно ее интересует не теннис, а мы сами. И интерес этот какой-то нехороший.
— Я занимаюсь с ней каждое утро, — сказал Билли. Его отец, увидев Монику в Брюсселе, тоже говорил, что в ней что-то странное. — Может быть, она решила посвятить себя изучению тенниса.
Они снова начали игру, и Билли выиграл; на этот раз Кармен не обзывала его последним кастратом.
— Спасибо, — сказала она, надевая свитер. — Сегодня было больше похоже на теннис. — Она не пригласила его в бар выпить, а проходя мимо сидевшего на траве парня, улыбнулась ему. Однако на ее улыбку ответа не последовало.
В этот день Билли больше некого было тренировать, поэтому он тоже надел свитер и собрался уходить. Парень встал.
— Мистер Эббот?
— Да. — Билли удивило, что он знает его фамилию. Парень был явно не из тех, кому по карману уроки тенниса в Эль-Фаро.
— Я твой двоюродный брат, — сказал молодой человек. — Уэсли Джордах.
— Вот это да! Я много слышал о тебе. — Они пожали друг другу руки. Рука у двоюродного брата была твердая и сильная.
— Я тоже много о тебе слышал.
— Что-нибудь хорошее?
— Не особенно, — усмехнулся Уэсли. — Ты, однако, здорово играешь в теннис.
— Роузволл[34] может спать спокойно, — скромно сказал Билли, хотя комплимент был ему приятен.
— И девушка тоже, — сказал Уэсли. — Она неплохо играет, верно?
— Она в хорошей форме.
— Если все твои ученицы так выглядят, то ты неплохо устроился.
— Они не все так выглядят. А где ты остановился?
— Нигде. Езжу с места на место.
— А сюда зачем приехал?
— Посмотреть на тебя, — серьезно ответил Уэсли.
— На меня?
— Я решил наконец посмотреть на второго представителя молодого поколения Джордахов.
— Ну и как?
— У тебя хорошая подача, и ты прилично играешь у сетки. — Оба засмеялись.
— Ну, это еще ничего, — сказал Билли. — Послушай, я просто умираю от жажды. Пойдем выпьем пива?
— С удовольствием, — сказал Уэсли, вскидывая рюкзак на плечи.
По дороге в гостиницу Билли не без зависти поглядывал на рослого, сильного парня, который так легко вскинул сейчас на плечи рюкзак, но все равно кузен ему определенно нравился.
— Мой… наш дядя Рудольф говорит, что ты знал моего отца, — сказал Уэсли.
— Я видел его всего один раз. Еще мальчишкой. В доме у бабушки — мы ночевали в одной комнате.
— Ну и как он тебе показался? — спросил Уэсли подчеркнуто безразличным тоном.
— Он мне понравился. Рядом с ним все остальные казались неженками. И мне хотелось жить так же, как он, — драться, плавать по морям в дальние края. Потом, — Билли улыбнулся, — он не спал в пижаме, как все остальные. Это стало для меня, наверно, каким-то символом свободной жизни.
— Ты, наверно, был странным парнишкой, — засмеялся Уэсли.
— Не таким уж и странным, — ответил Билли.
Они вошли в бар и заказали два пива.
В баре вместе с отцом сидела Кармен. Она с любопытством поглядела на вошедших, но больше ничем своего интереса не выразила.
— А получилось так, — продолжал Билли, — что я ни разу ни с кем не дрался, нигде не был и всегда сплю в пижаме. — Он пожал плечами. — И еще меня поразило, что у твоего отца был пистолет. Вот это да, подумал я, по крайней мере в семье есть хоть один настоящий человек. Не знаю только, зачем он был ему.
— А ни за чем. Когда пистолет понадобился, его не оказалось под рукой.
Они помолчали.
— Мне очень жаль, Уэсли, — мягко сказал Билли, — что все так произошло.
— Да-а-а.
— А какие у тебя планы? В данный момент и вообще.
— Пока никаких. Посмотрим, что подвернется.
У Билли было такое впечатление, что какие-то планы у Уэсли есть, но обсуждать этот вопрос ему не хочется.
— Мать считает, что тебя в кино ждет большое будущее.
— Я готов принять предложение, но не сейчас. Подождем, посмотрим, как пройдет картина.
— Мать пишет, вашу картину хотят послать на фестиваль в Канн.
— Это для меня новость, — сказал Уэсли. — Я рад за тетю Гретхен. Она женщина стоящая. Пора бы тебе относиться к ней помягче. Будь она моей матерью, я бы сделал для нее все, что в моих силах. Слушай, а почему бы тебе не навестить ее в Канне?
— Неплохая мысль, — задумчиво проговорил Билли. — А ты туда собираешься?
— Да. У меня там еще и другие дела.
— Давай поедем вместе на машине? Когда фестиваль?
— В конце мая.
— То есть через полтора месяца. Отличное время для поездки.
— А тебя отпустят?
— Ты слышал о «теннисном локте»? — усмехнулся Билли.
— Слышал.
— Ну вот, мне кажется, у меня скоро будет приступ, а это значит, по крайней мере две недели полного покоя. А ты чем будешь заниматься?
— Не знаю, — пожал плечами Уэсли. — Покручусь немного тут, если не возражаешь. Может, поучусь у тебя играть в теннис, а может, поработаю на пристани.
— Как у тебя с деньгами?
— Пока кое-что есть, — сказал Уэсли, — но немного деньжат не помешало бы.
— Тут в бассейне работал один парень — чистил его, вытаскивал матрацы и спасателем еще подрабатывал, так вот, он два дня назад уволился. Ты плавать умеешь?
— Вполне прилично.
— Хочешь, я спрошу про это место?
— Это было бы здорово.
— У меня в комнате две кровати. Так что можешь располагаться.
— А разве у тебя нет девушки?
— В данный момент нет, — сказал Билли. — И пока не предвидится.
— Я не хочу тебя стеснять.
— Двоюродные братья для того и существуют, — сказал Билли, — чтобы стеснять друг друга.
На следующий день Уэсли начал работать в бассейне, а вечером при свете фонарей Билли учил его играть в теннис. Уэсли был прирожденным атлетом с отличной реакцией и скоро превзошел остальных учеников Билли. Он играл с упоением, забывая обо всем на свете. Билли гордился успехами своего ученика, но сдержанная ярость в игре Уэсли вызывала у него растерянность, и временами ему хотелось сказать: «Опомнись, ведь это всего лишь игра». У него было такое, не дававшее ему покоя чувство, что игра в обычном понимании этого слова в жизни его двоюродного брата Уэсли полностью отсутствовала.
Билли наслаждался обществом Уэсли и скоро обнаружил, что он идеальный сосед, умеющий поддерживать образцовый порядок, что было приятно после беспорядочного хозяйствования Моники. Управляющий гостиницей был доволен Уэсли и поздравил Билли с удачной находкой. После того как Билли представил Уэсли Кармен, ее отношение к нему изменилось, и она вскоре стала приглашать их обоих ужинать в маленький ресторанчик неподалеку от порта, когда отца в отеле не было. Уэсли держался с Кармен спокойно и вежливо, и Билли обнаружил, что Кармен, которая до сих пор плаванием не увлекалась, теперь почти все утро проводит в бассейне. А узнав, что мать Билли была режиссером фильма, в котором снимался Уэсли, Кармен начала проявлять к нему даже признаки уважения и, когда в городе шла интересная, на ее взгляд, картина, приглашала их обоих в кино. Ей нравились фильмы, где проливалось много крови и был печальный конец, и она часто выходила из кинотеатра заплаканная.
После двух недель занятий Моника сообщила Билли, что на следующее утро она уезжает. Но, добавила она, давая ему щедрые чаевые, она непременно вернется; однако точной даты не назвала.
— Мы будем рады снова увидеться с тобой, — сказала она, не уточняя, кого она имеет в виду.
— А тебе не интересно узнать, что произошло на улице Гро-Кайю? — спросил Билли.
— Я знаю, что произошло на улице Гро-Кайю. Там по ошибке убили не того человека. И еще нескольких.
— Я тебе звонил.
— Ты забыл оставить свой адрес. Не повторяй ту же ошибку снова. Ты так и собираешься всю жизнь оставаться тренером по теннису в этой несчастной стране?
— Не знаю.
— Где ты познакомился с парнем, который работает в бассейне?
— Он просто забрел сюда в один прекрасный день, — солгал Билли. Он никому не говорил, что Уэсли его двоюродный брат: ему не хотелось, чтобы Уэсли связался с Моникой.
— Я тебе не верю, — спокойно сказала Моника.
— Ничем не могу помочь.
— У него хорошее лицо. Сильное и неистовое. Как-нибудь я должна с ним серьезно поговорить.
— Оставь его в покое.
— Пожалуйста, запомни, я в твоих указаниях не нуждаюсь.
— Запомнил. И не только это. Еще целую кучу вещей. Некоторые из них восхитительны. Как у тебя сейчас с памятью?
— Плохо. Очень плохо. Благодарю вас за терпение, проявленное по отношению ко мне на корте, хоть оно и не очень пошло на пользу, верно?
— Совсем не пошло. Ты безнадежна.
— Надеюсь, вы добьетесь больших успехов с другими учениками. Например, с этой испанской шлюхой. Сколько она платит вам? Вы ведь при ней в качестве жиголо? А в Испании жиголо должен быть членом профсоюза?
— Я не обязан выслушивать подобную мерзость, — сказал он сердито.
— Через несколько лет придется привыкнуть. Adios[35], крошка.
Он посмотрел ей вслед, потом дрожащими руками положил в карман чаевые и взял ракетку. И все же его не оставляла надежда, что Моника вернется, скажет, в каком она номере, и пригласит зайти после полуночи.
Две недели спустя Уэсли сидел за столом в их номере и писал письмо. Билли одевался, собираясь пойти на вечер фламенко. По этому случаю были приглашены цыгане, а гостей просили прийти в испанских национальных костюмах. Билли купил себе нарядную рубашку с кружевами на груди и попросил у одного из музыкантов оркестра узкие черные брюки, курточку болеро и туфли на более высоком, чем обычно, каблуке. Уэсли тоже был приглашен, но решил вместо танцев заняться письмами и добавил, что в таком наряде чувствовал бы себя настоящим идиотом.
Утром он получил письмо от Гретхен, в котором она сообщала, что «Комедия реставрации» представлена на Каннский фестиваль, и просила его туда приехать, чтобы разделить славу. Вместе с ней и Дэвидом Доннелли поедет Рудольф. Постарается приехать хотя бы на три дня и Фрэнсис Миллер. Эти две недели обещают быть интересными. Она очень рада, что они с Билли наконец познакомились и понравились друг другу. Дальше Гретхен выражала надежду, что ему удастся повлиять на Билли и убедить его тоже приехать в Канн.
— Билли, — сказал Уэсли, — я пишу письмо твоей матери. Она просит нас обоих приехать в Канн. Что ей ответить?
— Напиши… — Билли задумался; одна туфля была уже надета, вторая стояла на полу, — напиши ей… приедем, а почему бы и нет?
— Она обрадуется.
— Ладно, — сказал Билли, всовывая ногу в другую туфлю и вставая, — я полагаю, раз в десять лет человек может доставить удовольствие собственной матери. Как я выгляжу?
— По-идиотски.
— Так я и думал. Ну, я пошел к цыганам.
— Желаю повеселиться.
— Если к утру я не вернусь, значит, меня похитили. От этих цыган можно всего ожидать. Выкупа больше тринадцати с половиной долларов не давай.
И вышел, насвистывая арию тореадора из «Кармен».
Цыгане были превосходны, гитары и кастаньеты зажигали в крови огонь, музыка и пение наполняли сердце грустью, заставляли его трепетать в ожидании любви, танцоры плясали гордо и темпераментно, а вино лилось рекой. И снова, как в тот первый день в Испании, Билли почувствовал, что он оказался в стране, которая словно создана для него.
Один из танцоров подошел к Кармен и пригласил ее. Она танцевала с удовольствием и очень легко — не хуже профессиональной танцовщицы, решил Билли; ее длинные блестящие волосы развевались, лицо по обыкновению выражало гордое презрение. Вот танец окончился, и гости, в том числе и Билли, громко зааплодировали. И тут, вместо того чтобы снова сесть, Кармен подошла к нему и подняла его с места. Под общий смех и хлопки Билли начал с ней танцевать, слегка пародируя движения цыган.
Когда танец кончился, Кармен наградила взмокшего Билли поцелуем.
— Я хочу на воздух, — сказал он. Они вышли на террасу. Небо было тревожным и темным, черные рваные тучи то и дело закрывали луну.
— Ты был неподражаем, — сказала Кармен.
Билли обнял ее и поцеловал.
— Позже, — прошептал он, — я приду к тебе.
Она замерла в его объятиях, а затем оттолкнула его.
— Я готова танцевать с тобой, — холодно сказала она, — играть в теннис и спорить. Но мне бы в голову не пришло отдаться тебе…
— Но ты на меня так посмотрела…
— Во время танца все так смотрят, — сказала она, с презрением вытирая рот. — Только поэтому. Уж если я и соберусь кому-то здесь отдаться, так это тому парню, что работает в бассейне.
— Понятно, — ответил он хриплым от злости и разочарования голосом. — Хочешь, чтобы я ему об этом сказал?
— Скажи. — Вот до чего уже дошло.
— Так и сделаю. Как всегда, к вашим услугам, мадам.
— Мой номер триста один. Не забудешь?
— Буду помнить до гробовой доски.
Она засмеялась. Смех был не из приятных.
— Мне пора обратно. Все видели, как мы выходили вместе. Вы, наверное, знаете, что Испания — отсталая страна, где придается огромное значение соблюдению приличий. Вы идете со мной?
— Нет. Мне ведь надо выполнить поручение. А затем я собираюсь спать.
— Приятных сновидений. — Она повернулась и направилась в зал навстречу музыке.
А он медленно побрел к себе, внезапно ощутив всем телом ночную прохладу. Опасайся сеньорит, писал ему отец. Старик знал, о чем говорил.
Когда Билли вошел в номер, Уэсли спал. Он спал беспокойно, ворочаясь и вздрагивая, и время от времени стонал, словно какая-то неутолимая боль, которую ему удавалось отогнать от себя или не замечать днем, ночью целиком овладевала им. Билли смотрел на своего новообретенного двоюродного брата, не зная, жалеет ли он его, любит или ненавидит.
Он собирался раздеться и лечь спать, предоставив Уэсли его мрачным сновидениям, но потом подумал: ну какого черта, мы же из одной семьи — и начал расталкивать Уэсли.
— В чем дело? — встрепенулся Уэсли.
— У меня для тебя новость. В номере триста один тебя ждет дама. Ее зовут Кармен. Она просила меня передать это тебе лично.
— Ты шутишь. — Уэсли окончательно проснулся.
— Никогда в жизни не говорил более серьезно.
— Что это ее так воспламенило?
— Я бы на твоем месте не задавал вопросов, а ковал железо, пока горячо. Ты сам говорил, какая она красивая.
— Я ее не люблю, — сказал Уэсли обиженно, точно маленький мальчик, которого впервые заставляют делать что-то очень неприятное; Билли вспомнил, что между ними разница в семь лет. — Наверное, это глупо. Но не могу. Я влюблен в одну необыкновенную девушку. Она в Нью-Йорке. Может быть, скоро она приедет в Европу. Мне наплевать, что эта дама обо мне подумает, — добавил он вызывающе, — я буду ждать мою девушку.
— Потом пожалеешь, — предупредил Билли.
— Никогда. Кармен тебе ведь тоже нравится, и ты знаешь ее гораздо лучше — почему бы тебе не пойти!
— Она ясно дала понять, что меня она не ждет. Ну ладно, я свою обязанность выполнил и ложусь спать… Спокойной ночи, Уэсли. У тебя было серьезное испытание, и тебе нужен отдых.
— Да-а. Выключи ты этот чертов свет.
Билли протянул руку и погасил свет. Он долго лежал с открытыми глазами и смотрел в темный потолок. Через пять минут он услышал ровное дыхание Уэсли, изредка прерываемое тихим стоном: у парня снова начались кошмары. Билли лежал без сна до тех пор, пока в комнате не забрезжил рассвет. Издали все еще доносились звуки музыки. В Испании, подумал он, это время отведено для секса.
На следующий день ровно в четыре Кармен появилась на корте. У нее был спокойный и отдохнувший вид. Им предстояла парная игра. Партнеры уже ждали, и Кармен приветствовала их и Билли одинаково сияющей улыбкой. Оба партнера были мужчины, но играли значительно слабее Кармен, поэтому они с Билли оказались на разных сторонах площадки. Кармен превзошла себя, и ее противникам пришлось порядком побегать. При счете 4:4 после долгого обмена ударами она дала свечу над головой Билли. Отбегая назад, он заметил на ее лице ироническую усмешку, высоко подпрыгнул, успел принять мяч и с лета злобно погасил, стараясь, чтобы он упал у ног Кармен и она не смогла его отбить, но она бросилась к сетке, споткнулась, и мяч угодил ей в глаз. Кармен вскрикнула, уронила ракетку и закрыла глаз руками.
О господи, подумал Билли, перепрыгивая через сетку и устремляясь к ней, только этого мне еще не хватало.
Лицо доктора было серьезным. Глаз в опасности, сказал он. Кармен должна немедленно ехать в Барселону к опытному специалисту. Возможно, придется делать операцию.
— Я прошу вас простить меня, — сказал Билли, когда они возвращались от доктора в гостиницу.
— Вам не за что просить у меня прощения, — твердо сказала Кармен, хотя он видел, что ей очень больно. — Это не ваша вина. Мне не надо было бросаться к сетке. Я хотела спровоцировать вас, чтобы вы промазали. Вы и думать не должны, будто в чем-то виноваты.
Он наклонился и поцеловал ее в щеку. На этот раз она его не оттолкнула.
Но что бы там ни говорилось. Билли знал, что виноват, что, если бы не вчерашний вечер, он никогда бы не погасил мяч с такой силой.
На следующее утро его вызвал к себе управляющий.
— Молодой человек, кажется, вы переусердствовали. Мне только что звонил ее отец. Специалист считает, что операции можно избежать и, по-видимому, все обойдется, но отец просто в бешенстве. Что касается меня, то я нанимал вас вовсе не для того, чтобы вы увечили моих постояльцев. Отец требует, чтобы я вас уволил, и, хотя дочь тоже звонила мне и говорила, что она никогда мне этого не простит, я, к сожалению, вынужден удовлетворить желание отца. Так что собирайтесь и уезжайте. И чем скорее, тем для вас же лучше. — Управляющий достал из ящика стола конверт и протянул его Билли. — Здесь ваше месячное жалованье. Никаких вычетов я не делал.
— Благодарю вас, — скромно сказал Билли.
— Жаль, что вы уезжаете. Вы здесь всем очень нравились. — Управляющий пожал ему на прощанье руку.
Направляясь к бассейну, чтобы рассказать Уэсли, что произошло. Билли вспомнил слова отца о невезении, которое преследует Джордахов. Правда, его фамилия Эббот, а не Джордах, но это не имеет значения.
В тот же день в открытом «пежо», пригреваемые ласковым солнцем, они уже ехали во Францию. Билли пытался убедить Уэсли, что глупо ему бросать работу, но Уэсли с ним не согласился, а Билли не слишком настаивал. Он привязался к двоюродному брату, и перспектива совместного автомобильного путешествия по весенней Испании и Франции была весьма заманчива. Они ехали не спеша, осматривали достопримечательности, обедали в тени оливковых деревьев на обочине или у виноградников. Еда их состояла из колбасы, простого деревенского хлеба и бутылки вина. Мячи и ракетки они взяли с собой, и почти в каждом городке им удавалось найти корт и сыграть несколько партий.
— Если будешь тренироваться, — говорил Билли, — то через два года сможешь меня побить.
Чем дальше забирались они на север, тем больше Билли радовался, что они покинули Эль-Фаро. Ему было жаль расставаться с Испанией, зато теперь не придется каждый день думать о том, что перед ним в любой момент может появиться Моника со своими туманными намеками на будущие неприятности и полнейшим отсутствием способностей к теннису.
Уэсли стал откровеннее и рассказал ему о встречах с людьми, знавшими его отца, и о своем визите в Бат. О драке с Доусоном он умолчал и говорил только о Кейт и с чувством нежности — о своем маленьком единокровном братишке.
— Такой симпатичный малыш. Сильный, как молодой бычок. Наверное, вырастет, будет похож на своего… нашего отца. И он по-настоящему счастлив.
— А вот ты, по-моему, нет, — сказал Билли. — Ты молодой, сильный, красивый парень, мать пишет, что тебя ждет прекрасная карьера, если ты только этого пожелаешь, а на счастливого парня ты не похож.
— Я вполне счастлив, — уклончиво ответил Уэсли.
— Во всяком случае, когда ты спишь, этого сказать нельзя. Почему ты всю ночь стонешь?
— Просто мне снятся дурные сны. Это ничего не значит.
— Психиатры так не считают.
— А ты? — неожиданно спросил Уэсли.
— А я считаю, что тебя что-то гложет. Что-то страшное. Если бы ты об этом рассказал, тебе, наверное, стало бы легче.
— Может, когда-нибудь и расскажу, только не сейчас. Давай переменим тему.
Переехав французскую границу, они остановились на первый ночлег в маленькой приморской гостинице в городе Порт-Вандр.
— У меня блестящая идея, — сказал Билли. — Нас ждут в Канне только через две недели. Почему бы нам не махнуть в Париж и не погулять там?
— Нет, — покачал головой Уэсли. — Я должен ехать в Канн. Я все откладывал, а теперь пора.
— Зачем?
Уэсли как-то странно посмотрел на Билли.
— Мне надо повидаться с Кроликом — он ходил со мной на «Клотильде»… он сейчас в Сен-Тропезе. У него могут быть для меня важные сведения. Ты поезжай в Париж, а я на попутных машинах махну прямо туда.
— Какие сведения?
И снова Уэсли странно посмотрел на него.
— Я разыскиваю одного человека, и Кролик может знать, где его найти. Только и всего.
— А не может этот человек подождать пару недель?
— Он и так уже слишком долго ждет.
— А кто это?
— Это человек, из-за которого я так плохо сплю. Я каждую ночь вижу его во сне. Мне снится, что я всаживаю в него нож — снова и снова, а он не падает, стоит и смеется мне в лицо… Когда я просыпаюсь, у меня в ушах все еще звучит его смех.
— Ты узнаешь его? Я имею в виду — узнаешь во сне?
Уэсли медленно кивнул.
— Это человек, убивший моего отца.
Уэсли произнес это таким тоном, что Билли стало жутко.
— Что же ты собираешься делать, когда его найдешь?
Уэсли глубоко перевел дух.
— Рано или поздно все равно придется кому-нибудь об этом сказать, так почему бы не тебе. Я собираюсь его убить.
— О господи!
Они сидели молча и смотрели на море.
— И как ты собираешься это осуществить? — наконец спросил Билли.
— Не знаю, — пожал плечами Уэсли. — Придет время, тогда и решу. Может быть, ножом.
— А пистолет у тебя есть?
— Нет.
— А у него может быть?
— Вполне.
— Значит, тебя убьют.
— Постараюсь, чтобы этого не случилось, — мрачно сказал Уэсли.
— Ну а если тебе удастся его прикончить, тебя тут же начнет разыскивать полиция, ты это понимаешь?
— Допустим.
— В лучшем случае отделаешься двадцатью годами. Тебе так хочется сесть в тюрьму?
— Нет.
— И все же ты хочешь поехать в Канн и сделать это?
— Да.
— Послушай, Уэсли, — сказал Билли, — я не допущу, чтобы ты очертя голову шел на смерть. Я тебе помогу.
— Как?
— Прежде всего у меня в Париже спрятан пистолет с глушителем.
— Он может пригодиться, — согласился Уэсли.
— Я мог бы помочь тебе составить план… убийства. — Билли споткнулся на этом слове. — Я все же прошел солдатскую подготовку и знаю, как обращаться с оружием. Потом, я гораздо лучше тебя говорю по-французски. Я тебе сейчас кое-что скажу, о чем ты не должен говорить ни одной живой душе: когда я был в армии, я вступил в террористическую группу в Брюсселе…
— Ты? — недоверчиво переспросил Уэсли.
— Да, я. И участвовал во взрыве испанского туристического агентства в Амстердаме. Я умею собирать бомбы. Лучшего помощника в этом деле тебе не найти! Мы вот что сделаем: пока ты будешь добираться до Сен-Тропеза, я съезжу в Париж, возьму пистолет и встречусь с тобой либо в Сен-Тропезе, либо в Канне. Ну как, согласен?
Уэсли задумчиво поглядел на Билли.
— А ты не обманешь?
— Ты что? — обиделся Билли. — Никогда в жизни. А что, собственно, ты теряешь? Через несколько дней я приеду. Привезу пистолет. И достаточно патронов, чтобы ты смог попрактиковаться. Это похоже на обман?
— Пожалуй, нет. Ладно. Сообщи, где ты остановишься в Париже, и я тебе позвоню и скажу, где меня найти.
— Хорошо бы выпить, а? — сказал Билли.
— Да, пожалуй, — согласился Уэсли.
На следующий день они вместе доехали до Нима, где Билли должен был повернуть на север, к Парижу. Поставив машину на обочину в тени тополя. Билли молча сидел за рулем; Уэсли вытащил рюкзак и закинул его на спину. Они договорились, что Билли телеграфирует ему до востребования в Сен-Тропез и сообщит, в какой гостинице в Париже он остановился.
— Ну, пока, — сказал Уэсли, — смотри в оба.
— И ты тоже, — ответил Билли. — Ты без меня ничего не выкинешь?
— Нет. Обещаю. — Они пожали друг другу руки. — Я буду скучать без тенниса.
— Помни, что во французских тюрьмах в теннис не играют.
— Буду помнить, — сказал Уэсли и сделал шаг назад.
Билли включил мотор, помахал рукой, и автомобиль выкатился на дорогу. В зеркале заднего обзора видна была высокая худощавая фигура, зашагавшая в направлении Канна.
В Париже Билли снял номер в гостинице на Левом берегу и сразу же заказал разговор с Америкой. Услышав голос Рудольфа, Билли сказал:
— Дядя Рудольф, это Билли Эббот. Я в Париже в гостинице «Аламбер». Мне срочно нужна ваша помощь. С Уэсли может произойти нечто ужасное… и со мной тоже, если… — Он замолчал.
— Если что, Билли?
— Если мы кое во что не вмешаемся. Это не телефонный разговор.
— Завтра я буду в Париже.
— Слава богу! — сказал Билли. — Это самое приятное, что я мог услышать.
Он устало лег на кровать и через минуту уже крепко спал.
— А теперь, Билли, — сказал Рудольф, когда они свернули на автостраду, ведущую из аэропорта в Париж, — объясни мне, в чем дело.
— Дело в Уэсли, — сказал Билли, осторожно ведя машину. Шел дождь, и огни вечернего потока машин отражались на мокрой поверхности дороги. — Он сейчас на юге Франции, разыскивает убийцу.
Рудольф сдвинул шляпу на затылок и провел рукой по лбу, словно прогоняя боль.
— Откуда ты знаешь? — глухим голосом спросил он.
— Он сам рассказал. Мы подружились в Испании. Мы жили в одном номере. Когда он спал, можно было подумать, что он лежит в одиночном окопе, а вокруг все ближе и ближе рвутся снаряды. Я понял: парня что-то гложет. В конце концов я спросил его, и он мне все рассказал.
— Ты считаешь, он говорил серьезно?
— Конечно, серьезно. Он не из тех, кто шутит. Он даже в теннис играет так, что смотреть жутко. Я таких никогда еще не встречал, даже среди бывалых мужчин.
— А он в своем уме?
— Во всем, кроме этого.
— Почему ты не остался с ним? — осуждающе спросил Рудольф.
— Ну… — смущенно протянул Билли. — Это вторая половина истории. Я обещал ему помочь.
— Как?
Билли неловко заерзал на сиденье и перехватил руль.
— Обещал принять в этом участие и придумать что-нибудь такое, чтобы нас не поймали. Учитывая мою военную подготовку и тому подобное.
— Ну а ты-то в своем уме? — резко спросил Рудольф.
— Я всегда считал, что да.
— И ты действительно собирался выполнить свое обещание?
— Даже не знаю. Одного его я, конечно, не брошу. Вы разговариваете со мной, словно полицейский, который допрашивает заключенного.
Рудольф безнадежно махнул рукой.
— Два идиота. Два молодых дурака с одного дерева.
— Это у нас семейное, — сказал обиженно Билли. — Добро пожаловать, дядюшка, в страну дураков, в ее европейское отделение.
— А почему ты сидишь в Париже, когда он там затевает черт знает что? — Рудольф злился все больше.
— Я сказал ему, что в Париже у меня есть пистолет с глушителем, и обещал его привезти.
— И он у тебя
— Да.
— Чем, черт подери, ты тут занимался последние годы?
Билли опять неловко заерзал на сиденье.
— Я предпочел бы об этом не говорить. Лучше и для вас… да и для меня… если вы не будете знать.
Рудольф сделал глубокий вдох, затем шумно выдохнул.
— Тебя разыскивает полиция?
— Нет. Мне по крайней мере об этом неизвестно, — сказал Билли, довольный тем, что сидит за рулем и не видит выражения дядиного лица.
Рудольф устало провел рукой по небритой щеке.
— Тебе придется отдать этот пистолет мне.
— Но я обещал Уэсли привезти его через пару дней.
— Послушай, Билли, — сказал Рудольф, стараясь говорить спокойно, — ты ведь сказал, что тебе нужна помощь. Я вылетел первым же самолетом. Ты будешь делать то, что я говорю, или… — Он замолчал.
— Или что?
— Пока еще не знаю. Где сейчас Уэсли?
— В Сен-Тропезе. Мы договорились, что я сообщу ему телеграммой свой парижский адрес, он мне позвонит, и мы условимся, где и когда встретимся на юге.
— Так ты послал телеграмму?
— Сегодня утром.
— Зачем ты так спешил? Почему нельзя было дождаться моего приезда? Пожалуй, было бы лучше, чтобы он не знал, где тебя найти.
— Он и так относится ко мне с подозрением, — защищался Билли. — А если я его обману, он плюнет на меня и займется этим в одиночку.
— Может быть, ты и прав. Он уже звонил?
— Нет еще.
— Отлично. Когда позвонит, не говори, что я здесь. Скажи, что тебе не удалось достать этот проклятый пистолет, что это оказалось не так просто, как ты думал.
— И что это даст?
— А то, что у меня будет время придумать какой-то выход, — сердито сказал Рудольф. — И тебе тоже не мешало бы пошевелить мозгами. А теперь помолчи, пожалуйста. После перелета мне хочется несколько минут спокойно посидеть с закрытыми глазами — а вдруг нас с тобой осенит какая-нибудь мысль.
В отеле, прежде чем расстаться, Рудольф сказал:
— Не забудь: завтра пистолет должен быть у меня. И еще одно: чтоб Уэсли его даже не видел.
— Тогда он возьмет нож или дубинку, а то и с голыми руками пойдет. Вы его просто не знаете, — возразил Билли.
— Не знаю, и очень плохо, что начинаю узнавать его именно теперь.
— Послушайте, — сказал Билли, — если вам не хочется впутываться в это дело, я постараюсь справиться сам. Можете считать, что я вам ничего не говорил.
Рудольф задумчиво посмотрел на Билли, словно прикидывая, что его ждет, если он согласится с этим предложением, затем покачал головой.
— Наверно, разыскивать Дановича должен был я. Давным-давно. Только до сегодняшнего вечера мне это не приходило в голову. Нет, считать, что ты мне ничего не говорил, — не решение вопроса. Спокойной ночи. Билли. Если ночью у тебя возникнут идеи, позвони мне. Хорошо поспать все равно вряд ли удастся.
Он снова несколько раз провел рукой по лицу и медленно, тяжелой походкой направился к лифту.
Я ни разу не подумал о его возрасте, упрекнул себя Билли, когда дверца лифта закрылась.
Утром они позавтракали вместе. Лицо у Рудольфа было усталое, под глазами мешки, он ел молча и чашку за чашкой пил кофе.
— Сегодня ты заберешь… этот предмет, — проговорил он наконец, — и отдашь его мне.
— Вы уверены, что хотите… — начал Билли.
— Единственное, в чем я уверен, — огрызнулся Рудольф, — это в том, что не желаю слушать от тебя никаких возражений.
— Ладно, подчиняюсь. — Он произнес эти слова с большим облегчением: ответственность за принятие решения теперь лежала не только на его плечах.
В зал вошел портье и по-французски обратился к Билли:
— Вас просят к телефону в холле, мистер Эббот.
— Спасибо. — Билли поднялся. — Это, наверно, он. Больше никто не знает, что я здесь.
— Будь осторожен и не говори лишнего. Постарайся, чтобы все звучало правдоподобно.
— Постараюсь, но от этого парня можно ожидать чего угодно, — сказал Билли, выходя из ресторана. От кофе у него во рту вдруг стало горько. В холле он вошел в телефонную будку и взял трубку.
— Билли, — услышал он голос Уэсли, приглушенный расстоянием, — ты можешь говорить?
— Не очень.
— Я в отеле «Лэ Пинед» в Сен-Тропезе. Когда ты приедешь?
— Через несколько дней, не раньше, Уэсли. С этим делом возникли некоторые осложнения. — Звук собственного голоса казался ему фальшивым.
— Какие осложнения? — резко спросил Уэсли.
— Расскажу, когда увидимся.
— Так ты достанешь или нет?
— Обязательно достану. Только на это потребуется еще немного времени.
— Сколько?
— Четыре-пять дней.
— Если ты в ближайшие пять дней не появишься, я уезжаю в Канн, — сказал Уэсли. — Один. Тебе понятно, что я говорю?
— Ты не волнуйся, Уэсли. Я делаю все, что от меня зависит.
— А по-моему, ты тянешь. Билли.
— Ничего я не тяну. Просто возникли некоторые препятствия.
— Все ясно, — сказал Уэсли и повесил трубку.
Билли медленно вернулся в ресторан.
— Он в отеле «Лэ Пинед» в Сен-Тропезе, — сказал он, садясь. — Он недоволен и дал мне пять дней сроку.
Рудольф кивнул.
— Ты не сказал ему, что я здесь?
— Нет.
— Сегодня вечером я уезжаю в Антиб поездом. Я не хочу, чтоб меня осматривали в аэропорту. Если тебе потребуется со мной связаться, я буду в отеле «Коломб д'Ор» в Сен-Поль-де-Вансе.
— Вам ночью пришла в голову какая-то идея?
— Возможно. — Рудольф мрачно улыбнулся.
— Не хотите со мной поделиться?
— Не хочу. Ты сам сказал вчера вечером, что о некоторых вещах не надо говорить. Так будет лучше для нас обоих.
— По части секретов наша семейка любой даст сто очков вперед.
— Да, пожалуй. — Рудольф встал. — Сегодня я собираюсь любоваться Парижем, может, даже схожу в Лувр. Встретимся здесь в пять часов. Не наделай глупостей до этого времени.
— Постараюсь. Увидимся в пять.
После ухода Рудольфа Билли на такси отправился в банк. Он не хотел, чтобы кто-нибудь обратил внимание на «пежо» с откидывающимся верхом и, чего доброго, записал номер. Он захватил с собой теннисную сумку и, когда служитель в хранилище, открыв оба замка, удалился к своему столу, положил в нее автоматический пистолет и запасные патроны, а также то, что осталось от десяти тысяч франков. Он поднялся наверх, сказал банковскому служащему, что сейф ему больше не нужен, и вернул ключ.
Затем с сумкой в руках, снова на такси, вернулся в гостиницу, положил сумку на кровать и, не сводя с нее глаз, просидел в номере до пяти часов вечера.
Сойдя с поезда, Рудольф окунулся в залитое южным солнцем утро Антиба. Машина, заказанная им в агентстве Хертца, ждала его на вокзале. Расписываясь у стойки в ее получении, он все время прижимал ногу к стоявшему на полу чемодану.
Подъехав к отелю «Коломб д'Ор», он сам внес чемодан в холл, а сняв номер, пошел следом за носильщиком, чтобы не упускать его из виду.
Когда носильщик ушел, Рудольф позвонил старому адвокату в Антибе и договорился встретиться с ним в одиннадцать часов. Потом побрился, лег в ванну и долго дремал в воде. По нью-йоркскому времени было два часа ночи, и организм его еще не перестроился. Двигаясь словно во сне, он оделся и заказал в номер большую чашку кофе. Это был тот самый номер, где он останавливался раньше. Сюда приходила Жанна, и воспоминания о проведенных с нею часах вызвали к жизни старые желания. Он взял лист бумаги и написал: «Дорогая Жанна! Я снова в нашем отеле, и, может быть, если сейчас ты свободна…» Он не дописал и скомкал листок. Слишком давно. Уже все в прошлом.
В половине одиннадцатого он запер чемодан, спустился вниз, сел в машину и поехал в Антиб.
Старик ждал его за большим полированным столом, а за его спиной в огромном окне, словно на картине, сверкало залитое солнцем ослепительно синее море.
— Здесь можно разговаривать? — спросил Рудольф, садясь.
— Безусловно.
— Я имею в виду — здесь нет магнитофонов в столе или другой аналогичной техники?
— Есть, — признался адвокат, — но он не включен. Я пользуюсь им только по просьбе клиента.
— Надеюсь, вас не обидит, если я попрошу поставить его на стол — для большей верности.
— Как вам угодно, сэр, — холодно отозвался старик. Нахмурившись, он открыл ящик и поставил маленький аппарат на край стола.
Рудольф встал, чтобы взглянуть на него поближе. Магнитофон действительно не был включен.
— Благодарю вас, сэр, — сказал он и снова сел. — Я бы также просил вас не делать никаких записей — ни сейчас, ни после того, как я уйду.
— Хорошо, никаких записей, — кивнул старик.
— Дело, по которому я к вам приехал, очень деликатное. Речь идет о безопасности моего племянника, сына моего убитого брата.
Старик снова кивнул.
— Очень печальная история. Надеюсь, время немного залечило раны…
— Немного.
— И что наследство было разделено с минимальными… э… неприятностями.
— С максимальными, — мрачно ответил Рудольф.
— Увы, — сказал старик, — семейные проблемы…
— Мой племянник сейчас на юге Франции. О том, что я здесь, ему неизвестно, и я предпочел бы, чтобы на данном этапе такое положение сохранилось.
— Очень хорошо.
— Он приехал сюда, чтобы найти Дановича.
— О! — воскликнул старик.
— Он собирается его убить.
Старик закашлялся, словно что-то застряло у него в горле. Он достал большой белый носовой платок и вытер губы.
— Извините меня, — сказал он. — Теперь мне понятно, почему вы назвали дело «деликатным».
— Я не хочу, чтобы он нашел этого Дановича.
— Естественное желание, — отозвался адвокат. — Но чем я могу быть вам полезен?
Рудольф глубоко вздохнул.
— Если Дановича убьют до того, как мой племянник узнает о его местонахождении, то проблема будет решена.
— Понимаю, — задумчиво сказал старик. Он снова закашлялся и вытащил платок. — И как же, по-вашему, я могу помочь вам добиться желаемого результата?
— В свое время, сэр, вы наверняка занимались делами, связанными с определенной средой на этом побережье.
Адвокат кивнул.
— В свое время, — сказал он тихо, — да.
— Если бы вы познакомили меня с человеком, который знает, где находится Данович, и если бы он согласился взять на себя это дело, я был бы готов очень хорошо заплатить за его… услуги.
— Понимаю, — повторил адвокат.
— Естественно, — добавил Рудольф, — я готов перевести значительную сумму и на ваш счет в швейцарском банке.
— Естественно, — согласился адвокат, вздыхая то ли из-за возможности риска, то ли при мысли о значительной сумме в швейцарском банке.
— Это должно быть сделано быстро, — сказал Рудольф. — Мальчик глуп и нетерпелив.
— Я вам сочувствую, мсье Джордах, — кивнул адвокат, — но, как вы понимаете, такие дела не делаются за одну ночь, если делаются вообще.
— Я готов заплатить двадцать тысяч долларов.
И снова адвокат закашлялся. И снова вытирал носовым платком рот.
Долгое время в комнате стояла тишина. Рудольф мучительно раздумывал над тем, что же он делает. Всю жизнь он верил в доброту и порядочность и теперь совершает преступление. Но во имя чего он это делает? Чтобы предотвратить еще большее преступление. Порядочность может оказаться ловушкой, думал он, так же как и множество других благородных слов. Вопрос в том, что для тебя важнее: твои принципы или твоя собственная плоть и кровь!
Не поворачиваясь к Рудольфу, адвокат сказал:
— Я подумаю, что можно сделать. Постараюсь связаться с одним человеком и, если он проявит интерес, попрошу его найти вас. Я надеюсь, вы понимаете, что этим мое участие в деле и ограничится.
— Понимаю, — сказал Рудольф, вставая. — Я остановился в отеле «Коломб д'Ор» в Сен-Поль-де-Вансе. Я буду ждать звонка.
— Я ничего не обещаю, дорогой мсье, — напомнил адвокат. Он повернулся и, стоя теперь спиной к морю, с трудом выдавил из себя улыбку. — Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы убедили своего племянника отказаться от его безрассудного замысла.
— Я бы тоже, но сомневаюсь, что мне это удастся.
— Ох, уж эта молодежь, — хмуро кивнул адвокат. — Ладно, я постараюсь что-нибудь сделать.
— Спасибо. — Рудольф встал. Когда он выходил из кабинета, взгляд адвоката был снова устремлен на море. Прощаясь, они не пожали друг другу руки.
Сила денег, думал Рудольф, проезжая по улицам порта. Интересно, нанял бы Гамлет Розенкранца и Гильденстерна, чтобы убить своего дядю-короля, если бы у него были на это флорины?
Добравшись до «Коломб д'Ор», он позвонил в гостиницу «Аламбер» в Париже. К счастью. Билли был в номере. Рудольф не знал, что после поездки в банк Билли не выходил из гостиницы.
— Билли, у меня все-таки есть надежда. Я ничего не могу тебе сказать, поэтому и не спрашивай — ни сейчас, ни потом. Но все же надежда есть. Теперь главное — выиграть время. Поэтому ты должен сдерживать Уэсли. Ты хорошо меня слышишь?
— Слишком хорошо. Ну а как же я должен его сдерживать?
— Поезжай на пятый день в Сен-Тропез. Придумай какую-нибудь историю… ты же умный парень…
— Все мне об этом только и твердят, — уныло отозвался Билли.
— Не оставляй его одного, чтобы он куда-нибудь не исчез. Мы все время должны знать, где он находится. Тебе понятно?
— Понятно, — сказал Билли без всякого энтузиазма.
— Если будет необходимость, скажи ему, где я нахожусь. Я бы этого не хотел, но, если иначе его не удержишь, придется сказать.
— Сколько же времени я должен его сдерживать?
— Столько, сколько нужно.
— Симпатичный кругленький срок.
— Пожалуйста, без насмешек, — резко сказал Рудольф. — Я выполняю свою часть дела, а ты — свою.
— Слушаюсь, сэр. Следующие несколько дней я посвящаю придумыванию какой-нибудь истории.
— Вот и отлично.
— Только удастся ли заставить этого сумасшедшего в нее поверить — это уже другой вопрос.
— Желаю удачи, — сказал Рудольф и повесил трубку.
«Клотильда» стояла на якоре в порту Сен-Тропеза, неподалеку от яхты, на которой служил Кролик, и они с Уэсли отправились туда, чтобы на нее посмотреть. Кролик долго отговаривал Уэсли.
— Ты и так ее уже достаточно видел, — говорил он.
— Не беспокойся, Кролик, — сказал Уэсли, — я не заплачу и никого не прибью. Это единственный дом, где мне хорошо жилось. Я только взгляну на нее и вспомню, как все было, когда на ней ходил отец. С тех пор я насмотрелся много чего и похуже… — Поджидая Билли, он дни и ночи болтался по ночным кабакам в Сен-Тропезе и Канне. Он не решался спросить у Кролика, не встречал ли тот Дановича, потому что Кролик тотчас начал бы с ним препираться. Уэсли не мог спросить о Дановиче и никого другого: он не хотел, чтобы Данович и в конечном счете полиция узнали, что он его разыскивает. Но сам искать он мог. Он искал ежедневно и был уверен, что рано или поздно Данович где-нибудь непременно объявится. Ну а времени у Уэсли было достаточно. К его удивлению. Канн и Антиб в этот тихий предсезонный месяц действовали на него умиротворяюще. Он даже спал теперь спокойнее, и кошмарные сны, которые так долго его преследовали, больше не повторялись.
Дойдя до того места, где была пришвартована «Клотильда», они остановились. Яхта выглядела старомодной и комфортабельной, и Уэсли было приятно, что она содержится в чистоте и порядке.
— Они хорошо ее содержат, правда? — спросил он у Кролика.
— Немцы. Такая чистота — прямо хоть на палубе ешь. Хочешь подняться на борт посмотреть? Они поставили автопилот.
— Нет, — покачал головой Уэсли. — И так достаточно. Я рад, что посмотрел на нее.
Они направились обратно к яхте Кролика, где к обеду жарилась рыба. Обедать они должны были втроем, так как Кролик подружился с девушкой, которая работала в магазинчике в порту и теперь обедала с Кроликом каждый день. Это была хорошенькая темноволосая девушка, она довольно прилично говорила по-английски. Кролик был от нее без ума и, насколько мог понять Уэсли, она — от Кролика. Она приходила на яхту и после работы, а иногда оставалась на ночь. Они собирались пожениться и вместе наняться на более крупное судно.
Обед был вкусный и сытный, с бутылкой холодного вина. Уэсли попросил Кролика никому не говорить, что он снялся в картине, которую будут показывать в Канне, но, когда девушка — ее звали Надин — спросила Уэсли, чем он занимается, Кролик выпалил:
— Он, черт побери, киноактер. Как тебе это нравится — мой старый товарищ по плаванию?
Что ж, подумал Уэсли, если это только повышает шансы Кролика в глазах девушки, то ничего плохого тут нет.
— Это правда? — Надин смотрела на него недоверчиво.
— Правда. После того как картина выйдет, меня, возможно, будут считать бывшим киноактером.
— Вы что, меня разыгрываете? — спросила Надин.
— Сама убедишься, — сказал Кролик. — Он герой в кинокартине, которую будут показывать на фестивале.
— Не герой, — запротестовал Уэсли. — У меня там просто эпизодическая роль.
Надин пристально посмотрела на него.
— Я так и подумала, потому что уж слишком ты хорош собой, чтобы быть никем. Со мной работает одна девушка, — продолжала Надин, — моя лучшая подруга, удивительно милая, она просто с ума сходит по кино. Привести ее сегодня на ужин?
— Я пробуду в Сен-Тропезе недолго, — сказал Уэсли смущенно. Помня обещание Элис приехать на две недели в Европу, он не хотел, чтобы его соблазнила удивительно милая французская девушка.
— Она хорошо говорит по-английски.
— Видите ли, у меня сегодня свидание. — Это был пятый день его пребывания здесь, и он хотел встретить Билли в гостинице, когда тот появится.
— А как насчет завтрашнего вечера? — настаивала Надин.
— Завтра вечером я, наверное, буду в Канне. Как-нибудь в другой раз.
— А если мы приедем в Канн, — спросила Надин, — ты сможешь достать нам билеты на твою картину?
— Наверно, смогу. Кролик будет знать, где я остановился.
Черт побери, подумал Уэсли, только мне не хватает, чтобы две французские девицы висели у меня на шее, когда я налечу на этого сукина сына Дановича.
— А ты не забудешь? — спросила Надин, собираясь возвращаться в свой магазинчик.
— Не забуду, — солгал Уэсли.
Надин поцеловала Кролика, и они с Уэсли посмотрели вслед ее точеной маленькой фигурке, танцующей походкой быстро удалявшейся по набережной.
— Как она тебе? — спросил Кролик. Раньше он этот вопрос задать не решался.
— Очень хорошенькая.
— Ты считаешь, слишком легкомысленна, чтобы стать хорошей женой? — тревожно спросил Кролик.
— Она славная, — сказал Уэсли. Он не хотел брать на себя ответственность за такое серьезное дело, как женитьба Кролика. — Я ведь ее почти не знаю.
— Я тебе вот что скажу: с твоей внешностью и твоими киношными делами, да с тем, чему ты научился у отца, держу пари, ты теперь в сто раз лучше меня разбираешься в женщинах. У меня это всегда было слабым местом, и я боюсь ошибиться. — Он помолчал. — Тебе не показалось, что она с тобой вроде немного заигрывала?
— Ну что ты. Кролик, — удивился Уэсли.
— Я бы не хотел связать себя с женщиной, которая строит глазки моим друзьям.
— Зря волнуешься. Она мне и ресницей не моргнула.
— Рад слышать. Ну а как насчет тебя?
— Что насчет меня?
— Ты ведь приехал на Лазурный берег не только повидаться со старым приятелем и посмотреть какую-то там дурацкую картину…
— Ну что ты придумываешь. Я только…
— Ничего я не придумываю, — сказал Кролик. — Я просто хорошо тебя знаю. Знаю, когда ты в хорошем настроении. Знаю, когда тебя одолевает беспокойство. Сейчас ты что-то скрываешь. Я все время за тобой незаметно наблюдаю, и ты мне не нравишься, Уэсли.
— Чепуха все это, — сказал Уэсли резко. — Что ты охаешь, как старая баба.
— Одно я знаю точно: твоему отцу очень не хотелось бы, чтобы ты попал в беду, особенно из-за этого Дановича. Ты слушаешь меня, Уэсли?
— Слушаю.
— Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы у тебя в жизни все было хорошо. Того же хочу и я. У меня нет желания навещать тебя в тюрьме или в больнице или опознавать в морге.
— Не заставляй меня жалеть, что я приехал с тобой повидаться.
— Плевать мне, если ты меня вообще больше не увидишь, — сказал Кролик, — лишь бы вколотить в твою башку хоть что-то разумное. У тебя впереди прекрасная жизнь — не губи ее. Твоего отца нет в живых, ну ничего теперь не поделаешь. Уважай его память — вот все, о чем я тебя прошу.
— Мне пора возвращаться в отель, — сказал Уэсли. — Я жду звонка.
Кролик остался на корме, а Уэсли под его осуждающим взглядом сел на взятый напрокат одноцилиндровый мопед и с треском помчался в сторону отеля.
Подъехав, он увидел на стоянке «пежо» с откидывающимся верхом.
— Вас в баре ожидает какой-то джентльмен, — сказал ему портье, отдавая ключ от номера.
В пустом баре Билли в одиночестве потягивал пиво. Он сидел ссутулившись и казался маленьким и несчастным. Костюм его был помят, а спутанные ветром волосы так и остались непричесанными. После поездки в открытой машине в Париж, а затем сюда лицо его, и без того смуглое, стало еще темнее. Похож на араба, решил, подходя к нему, Уэсли. Билли встал, и они обменялись рукопожатиями.
— Ну, кузен, давно бы пора приехать, — сказал Уэсли.
— А по-другому ты разговаривать не умеешь? — спросил Билли раздраженно.
— Пошли ко мне, — сказал Уэсли, кинув взгляд на бармена, который у другого конца стойки чистил лимоны. — Поговорим там.
— Подожди, я допью. К тому же тебе и самому кружка пива не помешала бы.
— Мне многое не помешало бы. Допивай быстрее.
Билли огляделся.
— Хороший отель. Стоит, наверное, кучу денег.
— Я же собирался пробыть здесь всего дня два, а не весь сезон. Ну что, допил свое пиво?
— Допил, но надо еще заплатить.
— Запишите на мой счет, — бросил Уэсли бармену.
— Спасибо, — сказал Билли, выходя вслед за Уэсли из бара.
— Это самое малое, что я могу сделать, — с издевкой заметил Уэсли, — для моего верного кузена.
В номере Уэсли сразу же набросился на Билли.
— Достал? — резко спросил он.
— Сейчас я тебе все объясню. Человек, который его для меня хранил, скрывается от полиции. В Париже его нет, и его девчонка сказала, что не знает, где он. Но он будет ей звонить и…
— Когда? Когда он собирается ей звонить?
— Она точно не знает. Наверное, скоро.
— Скоро? В День независимости? Или, может быть, на рождество?
— Какого черта ты так со мной разговариваешь? Я сделал все, что от меня зависело.
— По-моему, ты врешь. Билли, — сказал Уэсли ровным тоном.
— Почему ты всех подозреваешь? Я ведь сам вызвался помочь тебе, правда? Никто меня не заставлял под дулом пистолета. Я изо всех сил старался.
— Врешь! Ты ведь знаешь, где этот пистолет… если он вообще существует…
— Он существует. Клянусь тебе.
— Тогда ты скажешь, где он находится. Сейчас же. — И Уэсли, как кошка, прыгнул на Билли и принялся его душить. Билли отчаянно сопротивлялся, но Уэсли был тяжелее его на сорок фунтов. Они молча продолжали бороться. Потеряв равновесие. Билли упал, и Уэсли придавил его коленом. Лицо его по-прежнему было спокойно, цепкие, как у маньяка, руки сдавили горло Билли. И только когда Билли уже начал терять сознание, Уэсли чуть разжал пальцы.
— Ты скажешь или нет?
— Отпусти. — Билли задыхался. — Ты мог меня задушить.
— Вполне вероятно. — Руки Уэсли снова начали сдавливать его горло.
— Рудольф… Он в Сен-Поль-де-Вансе… отель «Коломб д'Ор». Отпусти!
Уэсли медленно разжал руки и встал. Он помог Билли подняться, и Билли повалился на стул, ощупывая руками шею.
— Откуда взялся дядя Рудольф? Только без вранья.
— Я позвонил ему в Нью-Йорк. Я подумал, что уж если кто может тебе помочь, так это он. Исключительно ради тебя. Ты ведь не думаешь, что я о себе беспокоился?
— Струсил, — презрительно сказал Уэсли. — И позвал на помощь Санта-Клауса. Мне следовало бы это предвидеть. Чего еще, черт возьми, можно ожидать от теннисиста?
— Отправляйся теперь в Сен-Поль-де-Ванс, кровожадный идиот, и попытайся придушить дядю Рудольфа.
— Может быть, так и сделаю. А ты катись отсюда. И чтоб я тебя не видел, не то пожалеешь.
— Больше я к тебе без ножа не подойду, — сказал Билли, вставая. — Предупреждаю.
— Спасибо. Буду иметь в виду.
В дверях Билли обернулся.
— Еще одно слово. Что бы ты ни думал, я — твой друг.
Уэсли надменно кивнул, и Билли вышел из номера.
Снизу он позвонил в Сен-Поль-де-Ванс и рассказал Рудольфу, что произошло.
— О господи, — сказал Рудольф. — Неужели он в таком скверном состоянии!
— Даже хуже, — сказал Билли. — Лишился рассудка. Вы лучше переезжайте в другой отель, а то он и вас начнет душить.
— Никуда я переезжать не стану, — спокойно сказал Рудольф. — Пусть приходит.
— Только не встречайтесь с ним наедине, — сказал Билли, восхищаясь дядиным спокойствием.
— Я готов встретиться с ним так, как он пожелает.
— Вы что-нибудь придумали?
— Возможно.
— Я бы на вашем месте все же отделался от той вещицы до его прихода. Бросьте ее в море.
— Нет, — задумчиво сказал Рудольф, — я думаю, этого не стоит делать. Она в ближайшем будущем может пригодиться.
— Желаю удачи.
— Увидимся на следующей неделе на фестивале в Канне. Я заказал для всех нас номера в отеле «Мажестик». Ты — в одном номере с Уэсли. Но при сложившихся обстоятельствах… — он усмехнулся, — придется поместить тебя на другом этаже.
— Вы все успеваете предусмотреть, — с сарказмом сказал Билли.
— Почти все, — ответил Рудольф.
Билли повесил трубку и, подойдя к стойке портье, сказал:
— Пожалуйста, запишите этот разговор на счет мистера Джордаха.
Уэсли не позвонил ни в этот день, ни на следующий. Зато позвонил адвокат из Антиба.
— У меня есть кое-какие новости, — сказал он. — Человек, к которому я намеревался обратиться по поводу вашего дела, в настоящее время сидит в тюрьме. Но через две недели он выйдет и вернется домой в Марсель. Я с ним свяжусь и сообщу ему, где он сможет вас найти.
— Я буду в отеле «Мажестик» в Канне, — сказал Рудольф.
— Извините за задержку.
— Ничего не поделаешь. Благодарю вас за труды. Я буду ждать звонка.
Ничего не поделаешь, подумал Рудольф, вешая телефонную трубку. Хороший заголовок для истории моей жизни. Ничего не поделаешь.
Рекламный агент «Комедии реставрации» напечатал статью о Гретхен — женщине, чья первая режиссерская работа должна была вместе с другими фильмами представлять американское киноискусство на Каннском фестивале. Поэтому, когда самолет Гретхен приземлился в аэропорту Ниццы, ее уже ждали фотографы. Они снимали, как Гретхен выходит из самолета, как встречается с Билли и Рудольфом. Гретхен крепко обняла и поцеловала сына, едва удерживаясь от слез.
— Сколько времени прошло, — прошептала она.
Билли был смущен проявлением материнских чувств в присутствии фоторепортеров и мягко, но решительно высвободился из объятий матери.
— Мама, — сказал он, — давай отложим эту семейную сцену на потом.
Ему вовсе не улыбалась перспектива появиться на страницах газет чуть не задушенным в родственных объятьях, независимо от того, пойдет ли такая фотография на пользу картине или нет.
Гретхен отступила, и ее губы плотно сжались в столь хорошо знакомую Билли тонкую холодную линию.
— Билли, — сказала она официальным тоном, — разреши мне представить тебя мистеру Доннелли, нашему художнику.
Билли пожал руку рыжебородому молодому человеку.
— Очень рад познакомиться, сэр, — сказал он. Еще один. Она никак не может от них отказаться. Он отметил, с каким покровительственным видом собственника Доннелли держал мать под руку, когда они проходили через небольшую толпу, образовавшуюся у выхода из таможенного зала. Во время этой встречи — первой за столько лет — Билли собирался быть нежным и чутким, но вид матери, как всегда красивой, в шикарном светло-голубом дорожном костюме, под руку с человеком не намного старше его самого, вызвал у него раздражение.
Однако ему стало стыдно, что он позволил этому чувству одержать верх. В конце концов, мать взрослый человек, и что она делает в свободное время и кого выбирает — это ее личное дело. Поэтому сейчас, идя с ней к машине, он нежно сжал ее руку, как бы извиняясь за недавнее замечание по поводу семейной сцены. Она удивленно взглянула на него, а затем радостно улыбнулась и сказала:
— Нас ждут чудесные две недели.
— Надеюсь. Мне не терпится поскорее посмотреть твою картину.
— Тем, кто ее видел, она как будто нравится.
— Мало сказать «нравится», — вмешался в разговор Рудольф. — Все просто в восторге. Мне уже предложили продать мою долю в картине со стопроцентной прибылью, но я отказался.
— Преданный братец, — весело сказала Гретхен, но тут же нахмурилась. — Руди, ты плохо выглядишь. У тебя такой вид, словно ты ночи напролет не спишь. В чем дело?
— Ни в чем, — смущенно рассмеялся Рудольф. — Наверное, слишком подолгу засиживаюсь в казино.
— Честно говоря, я огорчена, — сказала Гретхен, пока носильщик и шофер укладывали чемоданы в машину.
— Чем?
— Что Уэсли не приехал меня встретить.
Рудольф и Билли переглянулись.
— Разве он не в одном с нами отеле? — спросила Гретхен.
— Нет, — сказал Рудольф.
— Но он ведь в Канне? После показа картины газеты и телевидение будут рвать его на части. Он должен вести себя как актер, даже если он таковым себя не считает.
— Гретхен, — осторожно сказал Рудольф, — мы не знаем, где он сейчас. Он был в Сен-Тропезе — это последнее, что о нем известно, но потом куда-то исчез.
— Что это значит?
— Да ничего, — солгал Рудольф. — Ты не беспокойся. Я уверен, он появится.
— Да уж лучше ему появиться, — сказала Гретхен, садясь с Доннелли в машину. — А то мне придется объявить розыск.
Из-за багажа в машине не осталось места для Рудольфа, и они с Билли направились на стоянку к «пежо».
— Надо срочно придумать для нее какое-то объяснение, — сказал Рудольф.
— На этот раз придумывайте сами, — сказал Билли. — То, что я придумал в последний раз, чуть не стоило мне жизни.
— Может быть, увидев в газете фотографию Гретхен, он объявится. Во время съемок он очень к ней привязался.
— Я знаю. Он мне рассказывал. Сейчас его занимает только одно — как найти некоего югослава. — Билли с любопытством посмотрел на Рудольфа. — У вас есть какие-нибудь новости?
— Возможно, будут через несколько дней.
— Вы по-прежнему не хотите сказать мне, что вы затеяли?
— Нет, — решительно ответил Рудольф. — И не выпытывай.
Некоторое время Билли молчал, сосредоточенно следя за дорогой. По случаю приезда матери он вымыл машину и надел чистый, отутюженный костюм. Ему было жаль, что отсутствие Уэсли омрачило встречу.
— Надеюсь, что он не испортит моей матери этот торжественный момент в ее жизни. В аэропорту она была в отличном настроении. И сегодня она очень красивая, правда?
— Очень.
— А что у нее с этим Доннелли? — Билли повернул голову и посмотрел на Рудольфа.
— Ничего, насколько мне известно, — ответил Рудольф довольно резко. — Они хорошо поработали вместе, а сейчас мы с ним затеяли одно дело. И здесь тоже ничего не выпытывай.
— Я просто спросил, — сказал Билли. — Естественное беспокойство сына о матери. А что он за парень?
— Отличный парень: талантливый, честолюбивый, честный, пьющий.
— К этому она уже должна была привыкнуть за время жизни с отцом. Я говорю про пьянство.
— Твоего отца она тоже приглашала сюда. Но у него теперь какая-то новая работа, и он не может уехать из Чикаго. Возможно, он наконец взял себя в руки.
— Не уверен. Хватит и того, что он сделал для своего сына одну полезную вещь.
— Что же именно?
— Привил мне отвращение к пьянству. — Билли усмехнулся. — Послушайте, у меня идея. Не по поводу родителей, а насчет Уэсли.
— Какая же?
— Вы, конечно, знаете, что полиция собирает карточки, которые заполняют при въезде в гостиницу…
— Да.
— У Уэсли здесь, в Канне, наверняка нет знакомых, остановиться ему не у кого, так что скорее всего он живет в гостинице. Можно пойти в полицию и узнать. В конце концов, он же играет в фестивальной картине… скажем, что его разыскивают, чтобы взять интервью и сфотографировать…
— Нет, этого делать нельзя. Чем меньше полиция будет интересоваться Уэсли, тем лучше для всех. Нам придется искать его самим. Поброди в районе порта, зайди в ночные клубы, вообще посматривай по сторонам. А матери пока скажи, что он стесняется — не хочет никакой шумихи до показа картины, ему кажется, что он не очень хорошо сыграл и над ним будут смеяться, а потому старается не показываться на людях…
— Вы думаете, она на это клюнет? — с сомнением спросил Билли.
— Возможно. Она знает, что парень он странный, и, вероятно, скажет, что этого от него и следовало ожидать.
— Меня только удивляет, — сказал Билли, — что он не пришел к вам и даже не позвонил.
— Я был почти уверен, что он этого не сделает. Того, что он ищет, от меня он никогда не получит, и ему это прекрасно известно.
— А пистолет еще у вас? — спросил Билли.
— У меня.
Билли снова усмехнулся.
— Держу пари, вы единственный человек на фестивале, у кого в кармане лежит пистолет с глушителем.
— От такого преимущества я бы с радостью отказался, — мрачно заметил Рудольф.
Когда они проезжали по набережной Круазетт в Канне, среди афиш фестивальных фильмов Рудольф увидел афишу «Комедии реставрации» с фамилией Гретхен.
— Теперь, — шутливо сказал Билли, — плюс ко всем другим заботам мне еще предстоит научиться быть сыном знаменитой матери. Что же мне говорить, если у меня будут брать интервью и спрашивать, каково это?
— Говори, что это потрясающе.
— Следующий вопрос, мистер Эббот. Не считаете ли вы, что ваша мать приносила вас в жертву ради карьеры? Ответ: только последние десять — пятнадцать лет.
— Так ты можешь шутить со мной, — резко сказал Рудольф, — но больше ни с кем. Надеюсь, тебе это понятно?
— Да, сэр. Конечно, я валял дурака.
— Во всяком случае, пока она еще не знаменита, и вообще, в таких местах сегодня ты знаменит, а завтра — нет. У твоей матери сейчас время сложное и напряженное, и мы должны быть к ней очень внимательны.
— Я буду поддерживать ее, как могучий дуб, и она не узнает своего непослушного сына и будет с изумлением на меня взирать.
— Хоть ты и не пьешь, как твой отец. Билли, но ты, по-видимому, унаследовал его способность производить впечатление человека, который ни к чему не относится серьезно.
— Это просто защитный прием, передаваемый от отца к сыну, чтобы скрыть от постороннего взгляда нежную и трепетную душу.
— Пусть она хоть изредка проглядывает наружу. Это тебя не погубит.
Когда они вошли в холл гостиницы, Рудольф спросил, нет ли для него каких-либо известий. Нет, ничего не было.
В глубине холла сидела Гретхен, окруженная журналистами и фотографами. Главные знаменитости в Канн еще не прибыли, и рекламный агент «Комедии реставрации» старался максимально использовать это время. Гретхен говорила хорошо, улыбалась и, по-видимому, чувствовала себя прекрасно.
Заметив их, она сделала им знак подойти, но Билли отрицательно покачал головой.
— Я ухожу, — сказал он Рудольфу, — пройдусь по порту и поищу нашего пропавшего ангелочка. Скажите матери, что я ее люблю, но у меня дела.
Рудольф подошел к Гретхен, и она представила его как своего брата и одного из тех, кто финансировал картину. Куда отправился Билли, она не спросила. Когда один из фотографов предложил им стать рядом, Рудольф спросил ее, где Доннелли.
— Догадаться нетрудно. — Она улыбнулась Рудольфу, глядя в объектив.
Рудольф пошел в бар; там с мрачным видом, сгорбившись над стаканом виски, сидел Доннелли.
— Наслаждаетесь весельем и забавами знаменитого фестиваля? — спросил Рудольф.
Доннелли бросил на него сердитый взгляд.
— Не надо было мне сюда приезжать.
— Почему? — удивился Рудольф.
— Этот мальчишка, ее сын Билли, так на меня посмотрел в аэропорту…
— Вам показалось.
— Не показалось. Боюсь, теперь он из-за меня устроит Гретхен веселую жизнь. Он что, ревнует?
— Нет. Вероятно, просто беспокоится: все-таки вы намного ее моложе, он боится, как бы ей потом не пришлось мучиться.
— Он вам это сказал?
— Нет, — признался Рудольф. — Он ничего не говорил.
— Она рассказывала мне о нем. — Доннелли допил виски и знаком велел бармену подать еще. — От него и в детстве была одна морока.
— Он сказал, что открывает в своей жизни новую страницу.
— В аэропорту в Ницце он не открывал никаких новых страниц — это уж точно. А где второй парень — этот Уэсли? Гретхен сказала, что они должны были вдвоем приехать на машине из Испании.
— Он здесь, — неопределенно ответил Рудольф.
— Где это «здесь»? — не отступался Доннелли. — Когда мы прилетели, его здесь не было, а он, черт побери, должен был ее встретить после всего, что Гретхен для него сделала. — Он с жадностью отпил из стакана. — Держу пари, все это дело рук ее сыночка.
— Ну зачем так нервничать из-за одного взгляда в аэропорту? Уверяю вас, все будет в порядке.
— Хотелось бы надеяться. Потому что, если он испортит своей матери и эти две недели, я сверну ему шею. Так и передайте. И скажите, что я сделал его матери предложение.
— И что же она ответила?
— Засмеялась.
— Поздравляю.
— Я настолько на ней помешался, что ничего не вижу кругом, — мрачно сказал Доннелли.
— Вы будете лучше видеть, если перестанете так налегать… — и Рудольф слегка постучал стаканом по стойке бара.
— Вы тоже решили меня перевоспитывать?
— По-видимому, Гретхен уже затрагивала эту тему?
— Конечно, затрагивала. Я обещал ей, что, если она за меня выйдет, я перейду на вино.
— И что она ответила?
— Опять засмеялась.
Рудольф улыбнулся.
— Желаю вам хорошо провести время в Канне.
— Постараюсь, но только если у Гретхен все будет о'кей. Между прочим, за день до нашего вылета из Нью-Йорка мне звонил адвокат и сказал, что, по его мнению, наше дело в Коннектикуте уладится до конца года.
— Вот видите, все складывается в нашу пользу, так что не надо сидеть с таким трагическим видом.
Рудольф дружески похлопал Доннелли по плечу и вышел из бара. Пресс-конференция в холле закончилась, но рекламный агент Симпсон еще собирал бумаги.
— Ну как, прошло нормально? — спросил его Рудольф.
— Прекрасно, — ответил он. — Она умеет их очаровать. Вы знаете, я был на просмотре в Париже и думаю, что одно из первых мест нам обеспечено.
Рудольф согласно кивнул, хотя, пожалуй, ни один рекламный агент на свете не признает в первую неделю работы, что его клиента ждет провал.
— Мне хотелось бы, чтобы в газетах было побольше фотографий Уэсли.
— Никаких проблем, — сказал агент. — О нем уже и так все говорят, что он — чудо, и фотографии не повредят.
— Он сейчас тоже здесь, и, если его начнут узнавать на улице, мы сразу его найдем. Тогда газетчики смогут взять у него несколько интервью еще до того, как картина будет показана.
— Будет сделано. Мне этот материал и самому пригодится.
— Спасибо, — сказал Рудольф и поднялся к себе в номер. Чемодан стоял на стуле — там, где он его оставил. Он набрал шифр и открыл его. Пистолет по-прежнему лежал на месте. Какой отвратительный предмет, подумал он, снова запирая чемодан. Он поймал себя на том, что открывает чемодан не меньше десяти раз в день.
Он пошел в ванную и принял две таблетки успокоительного. С тех пор как он приехал в Париж, он находился в крайне возбужденном состоянии — у него даже появился нервный тик. Действия таблеток хватало на два часа.
Когда он вошел в спальню, зазвонил телефон. Он снял трубку, и женский голос произнес:
— Можно попросить мистера Рудольфа Джордаха?
— Я у телефона.
— Вы меня не знаете, — сказал женский голос. — Я знакомая Уэсли. Меня зовут Элис Ларкин.
— Да, Уэсли рассказывал мне о вас. Вы где сейчас?
— В Нью-Йорке. А Уэсли с вами?
— Нет.
— Вы не знаете, где он?
— В данный момент, к сожалению, нет.
— Он должен был позвонить мне еще на прошлой неделе, — сказала Элис. — Я хотела перенести свой отпуск и на несколько дней приехать в Канн. По-моему, с отпуском все будет в порядке, но мне хотелось бы знать, не переменились ли у него планы.
— Мне кажется, вам следует немного подождать, прежде чем принимать решение. Дело в том, что Уэсли куда-то исчез. Если он появится, я скажу ему, чтобы он вам позвонил.
— С ним ничего не случилось? — с беспокойством спросила она.
— Насколько мне известно, нет, — ответил Рудольф, взвешивая каждое слово. — Хотя утверждать не берусь. Он человек непредсказуемый.
— Что верно, то верно. — Теперь ее голос звучал сердито. — Во всяком случае, если вы его все-таки увидите, пожелайте ему от меня самого большого успеха.
— Непременно. — Он медленно положил трубку. Таблетки еще не подействовали. От этого одержимого можно сойти с ума. Может, подумал он, когда я его найду, отдать ему этот проклятый пистолет и умыть руки? Рудольф подошел к окну и посмотрел на море — синее и спокойное. Внизу на набережной Круазетт гуляли люди; над их головами светило солнце и весело хлопали на ветру флаги фестиваля. Счастливцы, подумал Рудольф, глядя на пеструю толпу. Поменяться бы с кем-нибудь из них местами!
Билли вернулся в свой номер, когда уже стемнело. Весь день он мотался по старому порту, рассматривал яхты, заходил в бары и рестораны. Уэсли нигде не было. Он позвонил матери в гостиницу, но телефонистка ответила, что миссис Берк просила ни с кем ее не соединять. Наверное, в постели со своим бородачом. Лучше уж об этом не думать.
Он разделся и принял душ. После долгого жаркого дня это было настоящее блаженство — стоять под острыми струйками холодной воды, забыв обо всем на свете и чувствуя лишь их приятное покалывание.
Когда он выходил из душа, в дверь номера постучали. Билли обмотал вокруг бедер полотенце и, оставляя на ковре мокрые следы, подошел к двери. Перед ним стояла улыбающаяся Моника.
— О! — выдохнул Билли.
— Я вижу, ты готов к приему гостей, — сказала она. — Можно войти?
Он бросил взгляд в коридор, проверяя, одна ли она.
— Не беспокойся, это просто светский визит. Со мной никого нет. — Она проскользнула в номер, и Билли закрыл дверь. — Ну и ну, — сказала она, оглядывая огромную, красиво обставленную комнату. — Мы растем! Это совсем не то, что в Брюсселе. Капитализм тебе к лицу, мой мальчик.
— Как ты меня нашла? — спросил Билли, пропустив мимо ушей ее слова о Брюсселе.
— Очень просто. На этот раз ты оставил свой новый адрес.
— Постараюсь избегать подобной ошибки в дальнейшем. Что тебе надо?
— Мне просто хотелось с тобой повидаться. — Она села скрестив ноги и улыбнулась ему. — Ты не возражаешь, если я закурю?
— А если я скажу, что возражаю?
— Я все равно закурю. — Она засмеялась, вынула из сумочки сигарету, но огня к ней не поднесла.
— Пойду оденусь. Я не привык принимать посторонних дам в голом виде. — Он направился было в ванную, где были брюки и рубашка, но Моника, бросив сигарету, схватила его за руку.
— Не надо. Я вовсе не посторонняя. Кроме того, чем меньше на тебе надето, тем лучше ты выглядишь. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Поцелуй меня.
Он попытался высвободиться, но она его крепко держала.
— Ну и что ты теперь задумала? — спросил он резко, хотя уже почувствовал знакомое возбуждение.
— Все то же, — усмехнулась она.
— В Испании того же не было, — заметил он, проклиная внезапно возникшее желание.
— В Испании я была занята другими делами. И к тому же я туда приехала не одна, если ты помнишь. Теперь я одна, ничем не занята и все будет по-старому. Я, кажется, тебе как-то говорила, что «новые левые» меня не удовлетворяют. С тех пор ничего не изменилось.
— О господи! — Он был уверен, что в конечном счете пожалеет об этом. — Пойдем в постель.
— В общем-то за этим я и пришла. — Она встала, и они поцеловались. — Я по тебе скучала, — прошептала она. — Иди ложись, я разденусь.
Он лег, не снимая обмотанного вокруг бедер полотенца. Моника через голову сдернула платье. Он закрыл глаза. Один последний раз, подумал он, в конце концов, какого черта? Этажом выше мать, по-видимому, занимается тем же. Он слышал, как Моника босиком идет к кровати. Щелчок выключателя — она погасила свет. Билли отбросил полотенце. Она упала на него с тихим стоном, и он крепко ее обнял.
Он лежал на спине в душной темной комнате, а Моника уютно устроилась рядом, положила голову ему на плечо. Он вздохнул:
— Лучше не бывает. Все, кто согласен, пусть скажут «да».
— Да, — сказала Моника. — Теперь не забывай оставлять свой адрес.
— Не забуду, — сказал он, хотя не был уверен, что говорит правду. Она заставила его пройти через слишком многое, и единственным местом, где, находясь с нею, он чувствовал себя в безопасности, была постель. — А у тебя какой сейчас адрес?
— Зачем он тебе?
— Вдруг я буду проходить мимо твоего отеля и меня охватит внезапное и неодолимое желание.
— Когда неодолимое желание возникнет у меня, я навещу тебя здесь. Я не хочу, чтобы меня видели с тобой. Ты будешь достаточно часто меня видеть, но только в этой комнате.
— Черт побери! — Он высвободил руку и сел. — Почему инициатива должна всегда исходить от тебя?
— Потому что я люблю действовать таким образом.
— Действовать! Мне не нравится это слово.
— Придется привыкнуть, милый, — сказала Моника. Она тоже теперь сидела и искала сигареты на тумбочке у кровати. Вынув из пачки сигарету, она чиркнула спичкой, и пламя осветило ее лицо и глаза.
— Ты ведь, кажется, сказала, что сейчас свободна.
— Свободное время тоже когда-нибудь кончается.
— Если ты не скажешь, где я могу тебя разыскать, то это последняя наша встреча.
— Мы увидимся здесь, — сказала она, затягиваясь, — завтра в это же время.
— Сука.
— Меня всегда поражал твой лексикон. — Она встала и начала в темноте одеваться. — Между прочим, сегодня днем около одного отеля я видела твоего двоюродного брата. Того самого парня, с которым ты играл в теннис.
— Да? Кто тебе сказал, что он мой двоюродный брат?
— Я нашла его в справочнике «Кто есть кто».
— Как всегда, очень остроумно. Около какого отеля ты его видела?
— А разве он живет не с вами? — не сразу спросила Моника.
— Нет. Так около какого отеля мы должны его разыскивать?
— Кто это мы?
— Ладно, оставим это.
— Видишь ли, я забыла название отеля.
— Ты врешь.
— Может быть, — засмеялась она. — Вот если ты, как хороший мальчик, будешь завтра вечером меня здесь ждать, я могу и вспомнить.
— Ты с ним разговаривала?
— Нет. Меня интересует другой член семьи.
— Боже мой, — сказал Билли, — как ты умеешь осложнять секс.
— Секс? Когда-то ты называл это любовью.
— Это было давно, — мрачно сказал Билли.
— Пусть будет по-твоему, мальчик. — Она бросила сигарету, подошла к постели, нагнулась и поцеловала его. — Спокойной ночи, мальчик. Мне пора.
Когда дверь за ней закрылась. Билли откинулся на подушки и уставился в темный потолок. Новая проблема — говорить ли Рудольфу, что Уэсли сегодня видели в городе возле отеля, названия которого он не знает, хотя завтра может выяснить. Но тогда придется объяснять, откуда он это узнал и почему надо ждать до завтра. А объяснить что-либо, не упоминая имени Моники, он не мог. Он с раздражением покачал головой. У Рудольфа и без Моники хватает забот.
Зазвонил телефон. Это был Рудольф, который сказал ему, что через полчаса они все встречаются перед ужином в баре внизу. Повесив трубку, Билли пошел в ванную и снова принял душ. Интересно, что делает мать — может быть, тоже принимает душ?
— Нет, — говорила Гретхен, — я не хочу ничего устраивать. Я устала, хорошо бы лечь и не вставать по крайней мере двое суток. — Она сидела в гостиной своего номера вместе с Доннелли и Рудольфом.
Рудольф предложил после просмотра картины устроить праздничный ужин для членов жюри, представителей главных прокатных компаний и журналистов, с которыми у Гретхен и Рудольфа установился контакт. Чем меньше оставалось дней до показа фильма на фестивале, тем больше Гретхен волновалась, и такой вечер мог бы снять напряжение.
— Будь здесь кто-нибудь еще помимо нас троих, — сказала Гретхен, — тогда, может, и стоило бы что-то устроить. Я не хочу одна принимать все почести, если они будут, а уж лицезреть в одиночку вытянутые лица, если картина провалится, и вовсе ни к чему. Вот если бы здесь были Фрэнсис Миллер и Уэсли, я бы согласилась, но эта сучка так и не приехала, а Уэсли куда-то пропал, да и вообще я уже стара для таких сборищ…
— Отлично, — сказал Рудольф. — Мы просто поужинаем в узком кругу и поздравим друг друга. — Он взглянул на часы. — Уже поздно. Ложись и постарайся заснуть. — Он поцеловал Гретхен и направился к двери.
— Я — с вами, — сказал Доннелли, — мне тоже надо выспаться. Если, конечно, Гретхен не хочет, чтобы я остался.
— Нет, спасибо, — сказала Гретхен. — Увидимся утром.
— Мне надо поговорить с вами, Руди, — сказал Доннелли по дороге к лифту. — Я беспокоюсь. Она очень тяжело все это переносит. Не спит, принимает таблетки, плачет, когда рядом нет посторонних. Я просто не знаю, как ее успокоить.
— Хорошо быть женщиной, — отозвался Рудольф. — Я бы сам с удовольствием поплакал.
— А я-то думал, что вы полны оптимизма, — удивился Доннелли.
— Это так и есть, тут дело не в картине.
— А в чем же?
— Как-нибудь потом расскажу.
— Я ничем не могу помочь?
— Можете. Заботьтесь о Гретхен.
— А что, если мы с ней после просмотра прокатимся на машине по окрестностям — все-таки она хоть на пару дней вырвется из этого сумасшедшего дома.
— Я — за, — сказал Рудольф, — если вам удастся ее уговорить.
— Завтра утром попробую.
— Прекрасно, — сказал Рудольф. Дверь лифта открылась. — Спокойной ночи, Дэвид. Отдыхайте. — Доннелли пошел обратно по коридору и остановился перед дверью Гретхен. Он поднял было руку, чтобы постучать, но раздумал. Сегодня ей, наверное, лучше спать одной. Он вернулся к лифту и спустился в бар. Когда бармен спросил, что он будет пить, он ответил не сразу. И все-таки заказал виски с содовой. Вино пока подождет.
Открывая дверь номера, Рудольф услышал настойчивый звонок телефона. Он поспешно снял трубку.
— Мсье Джордах? — спросил мужской голос.
— Да.
— L'avocat d'Antibes m'a dit que vous vorlez me parler…[36]
— Вы говорите по-английски? — спросил Рудольф. Если это тот самый человек, то надо, чтобы он понял каждое слово.
— Говорю немного. — У него был низкий грубый голос. — Адвокат в Антибе сказал, возможно, у нас будет маленький бизнес вместе…
— Когда мы можем встретиться?
— Сейчас, — ответил мужчина.
— Где?
— A La gare. Вокзал. Я буду у стойки в буфете.
— Я приеду через десять минут, — сказал Рудольф. — Как я вас узнаю?
— Я одет в синие брюки, — сказал человек, — пиджак коричневый, я — маленький, с великий живот.
— Договорились, — сказал Рудольф. — Через десять минут. — Он повесил трубку. Синие брюки, коричневый пиджак, большой живот. В конце концов, красота и умение одеваться сейчас не самое главное. Он отпер чемодан, заглянул в него. Пистолет на месте. Он закрыл чемодан, запер его и вышел.
Спустившись вниз, он вошел в комнату кассира за стойкой портье и попросил открыть его сейф. Банк в Нью-Йорке прислал ему десять тысяч долларов, и Рудольф перевел их во франки. Он знал: то, что произойдет — хорошее или плохое, — будет стоить денег. Он оглядел аккуратные пачки банкнотов, задумался и взял пять тысяч франков. Остальные пачки он оставил в сейфе и запер его. Потом вышел из гостиницы, сел в такси и сказал: «La gare». По пути на вокзал Рудольф старался ни о чем не думать. Расплачиваясь, он неловко вытащил из кармана несколько десятифранковых бумажек. Когда он брал сдачу и давал таксисту чаевые, руки его дрожали.
Толстяка, человечка в синих брюках и коричневом пиджаке, он увидел возле стойки бара. Перед ним стоял стакан с пастисом.
— Добрый вечер, мсье, — сказал Рудольф, подходя ближе.
Человек обернулся и окинул Рудольфа оценивающим взглядом. Он был темноволосый, с жирным лицом, маленькими, глубоко посаженными черными глазками и толстыми мокрыми губами. Нелепая светло-голубая кепочка сидела у него на затылке, открывая выпуклый морщинистый лоб. При других обстоятельствах Рудольф не доверился бы такому человеку.
— Может, пойдем пройдемся, — сказал человечек. — Здесь сильный свет — это вредно глазам.
Они пошли по узкой, темной и пустынной улочке, где ничто не напоминало о яркой многолюдной шумихе фестиваля.
— Я слушаю предложение.
— Вы знаете человека по фамилии Данович? — спросил Рудольф. — Югослав.
Человечек молча прошел еще шагов десять и покачал головой.
— Может, знаю под другая фамилия. А где, по-вашему, он?
— Скорее всего, в Канне, — сказал Рудольф — Последний раз его видели в ночном клубе «Розовая дверь».
— Плохое место, — кивнул человечек. — Очень плохое.
— Верно.
— Если я найду его, что будет?
— Вы получите определенную сумму, если с ним разделаетесь.
— Что значит — разделаетесь?
— Убьете. — Господи боже, подумал Рудольф, я ли это говорю?
— Compris[37], — сказал человечек. — Теперь будем говорить про деньги. Сколько это — определенная сумма?
— Скажем, пятьдесят тысяч франков, или примерно десять тысяч долларов, если вы хотите получить в долларах.
— А сейчас задаток какой? Чтобы искать?
— У меня с собой пять тысяч франков, — сказал Рудольф. — Можете их взять.
Человечек остановился и протянул короткую толстую руку.
— Я берет деньги сейчас.
Рудольф достал бумажник и вынул деньги. Его спутник тщательно пересчитал их в тусклом свете уличного фонаря. Интересно, что он скажет, если я попрошу у него расписку. При этой мысли Рудольф чуть не рассмеялся. В мире, с которым он сейчас имеет дело, есть только одна гарантия — месть.
Человечек запихнул банкноты во внутренний карман пиджака.
— Когда я найдет его, — сказал он, — сколько я получит?
— До или после… работы?
— До.
— Двадцать тысяч, — сказал Рудольф. — Это будет ровно половина.
— D'accord[38], — сказал человечек. — А как я получит остальное?
— Как вам будет угодно.
Человечек немного подумал.
— Когда я скажет, что нашел его, вы передадите адвокату двадцать пять тысяч. Адвокат читает в «Нисматэн», что с этим человеком… как это вы называет?
— Разделались, — сказал Рудольф.
— Так вот, разделались, и мой друг идет к адвокат и берет деньги. По рукам? — И он протянул Рудольфу руку.
Рудольф в своей жизни скреплял рукопожатием множество сделок, а потом праздновал их заключение. На этот раз никакого празднования не будет.
— Будьте близко от телефон, — сказал человечек, повернулся и быстро зашагал в сторону от вокзала.
Глубоко вздохнув, Рудольф медленно пошел на набережную Круазетт в свой отель. Он думал о тех двух бандитах, которые напали на него в Нью-Йорке и пришли в ярость, обнаружив в карманах у такого богатого человека всего несколько долларов. А что, если кому-нибудь взбредет в голову ограбить его на темных улицах Канна? Обшарив его карманы, они сразу же его прикончат. Оставшихся при нем денег только-только хватило бы на такси до гостиницы.
Билли проснулся от стука в дверь. Еще не стряхнув с себя сон, он встал, подошел к двери и открыл ее. Перед ним стояла Моника. Она быстро вошла, он закрыл за ней дверь и включил лампу.
— Привет, — сказал Билли. — Я все думал, когда же ты снова появишься? — После ее визита прошло четыре дня.
— Ты по мне скучал? — Она сбросила плащ и, улыбаясь, села на смятую постель.
— Я тебе расскажу потом. Сколько сейчас времени?
— Двенадцать тридцать.
— У тебя странное расписание.
— Лучше поздно, чем никогда. Разве ты не согласен?
— Об этом я тоже скажу тебе потом. Мне дневное время нравится больше.
— Ты стал таким европеизированным.
— А ты-то чем днем занимаешься?
— Любопытство до добра не доведет, — с притворной скромностью улыбнулась Моника.
— Я вижу, у тебя сегодня вечер избитых фраз. Ты вспомнила название отеля, возле которого видела моего двоюродного брата?
— Я очень стараюсь вспомнить. Иногда мне кажется, что оно вот-вот слетит у меня с языка.
— Иди ты… — сказал Билли.
— Какое прелестное выражение. — Она бросила сигарету и втоптала ее в ковер. Билли передернуло. Одеваться она научилась, но манера вести себя дома оставалась на брюссельском уровне. Она встала, подошла к нему, обняла и поцеловала. В нем тут же вспыхнуло желание. Он пытался думать о другом — не пора ли сменить масло в машине, не пойти ли завтра поиграть в теннис и не отдать ли погладить смокинг, который ему придется надеть через два дня на вечерний просмотр «Комедии реставрации», — но это не помогало.
— Пойдем ляжем, — пробормотал он.
— А я-то все думала, когда же ты наконец это скажешь. — И она засмеялась, уверенная в своей власти над ним.
Час спустя она сказала:
— А ночью тоже неплохо, правда?
Он поцеловал ее в шею, но она высвободилась из его объятий и встала.
— Мне пора.
— Почему, черт возьми, ты не можешь остаться на ночь? Ну хоть один раз.
— Не могу. Существует более ранняя договоренность. — Она оделась и, расчесывая перед зеркалом волосы, сказала: — Кстати, мы решили получить с тебя долг.
По его телу пробежала холодная дрожь, и он натянул на себя одеяло.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие.
— Парижский долг, — сказала она. — Ты о нем помнишь, надеюсь?
Он ничего не ответил и продолжал лежать не шевелясь.
— Вот что ты должен сделать, — продолжала она, расчесывая спутанные волосы. — Послезавтра к шести вечера ты придешь в бар «Вуаль вер» на улице Антиб. Там увидишь человека с журналами «Экспресс» и «Нувель обсерватер». Ты сядешь за его столик и закажешь себе вина. Он достанет из-под стола шестнадцатимиллиметровую кинокамеру.
— Только на самом деле это будет не шестнадцатимиллиметровая кинокамера, — с горечью сказал Билли.
— Ты умнеешь.
— Да прекрати ты, ради бога, причесываться!
— С этой камерой ты войдешь во Дворец фестивалей, вынешь то, что в ней лежит, и спрячешь в укромном месте. Часовой механизм сработает в девять сорок пять. — Моника наконец положила расческу и поправила рукой волосы, стараясь при этом увидеть себя в профиль.
— Ты что, спятила? — сказал Билли. — В девять сорок пять там будут показывать картину моей матери.
— Совершенно верно. Тебя никто не заподозрит. Там будет масса людей с камерами, и ты сможешь ходить по всему зданию, и никто тебя ни о чем не спросит. Вот почему тебя и выбрали для этого задания. Не беспокойся. Никто не погибнет.
— Иными словами, это будет милая безвредная бомбочка?
— Мог бы уже бросить свои шутки. В девять часов в полицию позвонят и сообщат, что в здании заложена бомба. За пять минут они очистят помещение. Мы не собираемся никого убивать, во всяком случае сейчас.
— Тогда зачем же все это? — спросил Билли, стыдясь своего дрожащего голоса.
— Это будет демонстрация, о которой узнают все благодаря прессе и телевидению и всемирно известным знаменитостям, которые будут давить друг друга, пробиваясь к выходу. Что может убедительнее продемонстрировать гнилость всей системы, чем этот отвратительный цирк!
— А если я откажусь?
— Тобой займутся, — спокойно сказала Моника. — Если же все будет сделано как следует, я постараюсь вспомнить название отеля, где живет твой двоюродный брат. Не забудь: бар «Вуаль вер», два журнала, шесть часов вечера. Спокойной ночи, мальчик. — Она взяла сумочку, накинула плащ и вышла.
Поднимаясь по ступенькам Дворца фестивалей вместе с Гретхен, Рудольфом и Доннелли, Билли сказал, что сядет в партере, «вместе с простыми людьми», хотя у всех четверых были места на балконе. Он поцеловал мать и прошептал ей на ухо:
— Merde.
— Что? — спросила удивленно Гретхен.
— Так во французском шоу-бизнесе желают удачи.
— Надеюсь, картина тебе понравится, — улыбнулась Гретхен и чмокнула его в щеку.
— Я тоже надеюсь, — ответил Билли серьезно. Он показал свой билет и вошел в зал. Зал был уже полон, хотя до начала утреннего просмотра оставалось еще минут десять. Укромное место, думал он, где же его найти? Он прошел в мужской туалет. Там было пусто. На полу возле раковины стоял бак для использованных бумажных полотенец. За тридцать секунд, если ему никто не помешает, он успеет снять заднюю крышку камеры, вынуть бомбу и спрятать ее. Если никто не помешает.
Дверь отворилась, вошел мужчина в цветастой рубашке и сразу же направился к писсуару. Билли для виду вымыл руки и, вытянув бумажное полотенце, тщательно их вытер. Он вернулся в зал и сел в первых рядах, где еще оставалось несколько свободных мест. Он был в таком состоянии, что не знал, сможет ли досмотреть картину до конца, — вот почему ему не хотелось сидеть рядом с матерью. Но картина сразу его захватила, и в комических местах он даже смеялся вместе со всеми. А игра Уэсли его просто поразила.
Когда картина кончилась, зрители аплодировали особенно долго и дружно. Затем они повернулись к балкону, и Билли увидел, что они аплодируют его матери, которая теперь стояла у перил балкона и робко улыбалась. Взволнованный успехом матери. Билли хлопал громче всех и мысленно ругал себя за то, что столько лет относился к ней как последняя свинья!
На набережной Круазетт он увидел толпу молодых любителей автографов, окружавшую человека, который стоял к нему спиной. Билли направился было туда, но остановился. В человеке, подписывавшем программы, тетрадки и даже клочки бумаги, он узнал Уэсли. Билли усмехнулся: «Актер не удержится от соблазна на себя посмотреть, как я сразу не подумал». Он стал по возможности вежливо проталкиваться к Уэсли, который в этот момент, нагнувшись, давал автограф невысокой девушке в цыганской юбке.
— Мистер Джордан, — зашепелявил Билли высоким женским голосом, — подпишите и мне. Я от вас просто в восторге!
Уэсли поднял глаза.
— Иди ты к черту, — сказал он. Однако на его лице расплылась довольная улыбка.
Билли крепко взял его за руку.
— На сегодня все, ребята, — сказал он громко. — Мистера Джордана ждут на пресс-конференции. Пойдемте, сэр. — Он двинулся вперед, продолжая крепко держать Уэсли. Уэсли сначала слегка упирался, затем послушно зашагал рядом.
— Ты сейчас нужен матери больше всего, — сказал Билли, — и не смеешь ее подводить.
— Да-а, — протянул Уэсли. — Она просто молодчина.
— Еще бы! И ты ей непременно об этом скажешь. Знаешь, а у тебя тоже здорово получилось.
— Да, ничего, — довольно ответил Уэсли. Улыбка теперь уже не сходила с его лица.
Стоя в ожидании лифта. Билли тихо спросил:
— Ну как, нашел того человека?
Уэсли покачал головой.
— А не пора тебе об этом забыть?
Наконец Уэсли перестал улыбаться.
— Нет, не пора.
— Кинозвездам не положено бегать по городу и убивать людей.
— Я не кинозвезда.
— Сейчас в Канне твое лицо известно каждой собаке. Ты и мухи не прихлопнешь без свидетелей, не то что человека. — К лифту подошли еще двое, и Билли замолчал.
Когда Билли и Уэсли вошли в конференц-зал, Гретхен, окруженная журналистами, уже начала говорить, но, увидев их, остановилась на полуслове.
— Дамы и господа, — сказала она взволнованно, — сюда пришел один из самых многообещающих молодых актеров, каких мне доводилось встречать. Уэсли, поднимись, пожалуйста, сюда.
— О господи! — пробормотал Уэсли.
— Иди же, идиот. — Билли подтолкнул его в сторону помоста, на котором стояла Гретхен.
Уэсли медленно прошел через зал и поднялся на помост. Гретхен поцеловала его, а затем, обращаясь к аудитории, сказала:
— Имею честь представить вам Уэсли Джордана.
Зал зааплодировал, засверкали «блицы» фотографов, а на лице Уэсли снова появилась улыбка, теперь уже немного искусственная. Билли незаметно выскользнул из зала.
На набережной Круазетт он зашел в кафе, заказал пиво и, сделав глоток, попросил жетон для телефона-автомата. Внизу, в телефонной будке, он полистал справочник и набрал номер префектуры полиции.
— Алло, — ответил мужской голос.
— Сегодня вечером в кафе «Вуаль вер» на улице Антиб, — сказал Билли по-французски с характерным для жителей Южной Франции акцентом, — вы увидите человека с журналами «Экспресс» и «Нувель обсерватер»…
— Одну минутку! — полицейский явно встревожился. — Кто это говорит? Что вам нужно?
— На полу под столиком, — продолжал Билли, — будет лежать бомба.
— Бомба! — закричал полицейский. — Что вы говорите? Какая бомба?
— Механизм бомбы установлен на девять сорок пять вечера. Повторяю: сегодня в шесть, в кафе «Вуаль вер».
— Подождите! Я должен… — еще громче закричал полицейский.
Билли повесил трубку, поднялся наверх и допил пиво.
После вечернего просмотра они сидели у Гретхен и пили шампанское. Симпсон, рекламный агент, говорил:
— Мы увезем домой все призы — за лучший фильм, за лучшее исполнение женской роли, за лучшее исполнение мужской роли второго плана. Я это гарантирую. Обычно я склонен настраиваться на худшее, но теперь… — Он покачал головой, словно не в силах осмыслить ценность вверенного ему сокровища. — Я приезжаю в Канн вот уже пятнадцать лет подряд и, скажу вам, такого восторженного приема еще не видел. А что касается вас, молодой человек, — он повернулся к Уэсли, — что касается вас, даю руку на отсечение, вы отсюда без премии не уедете.
Уэсли сидел молча, с деланной застывшей улыбкой на лице. Билли встал и налил себе пятый бокал шампанского. Все начало картины он просидел, тупо уставясь на экран. То, что происходило там, казалось ему теперь лишенным смысла, а слова — пустым звуком. Он то и дело смотрел на часы, а в девять сорок пять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Гретхен, бледная и усталая, непрерывно вертела кольцо на пальце. К шампанскому она не притронулась и за весь вечер не проронила ни слова. Сидевший рядом с ней на диване Рудольф время от времени похлопывал ее по руке, стараясь приободрить. Доннелли стоял, прислонившись к камину, и пощипывал бороду. Излияния рекламного агента, по-видимому, его раздражали.
— Завтра, — не унимался Симпсон, — у вас, Гретхен, и у вас, Уэсли, напряженный день. Каждому захочется с вами поговорить и вас сфотографировать. Завтра в девять я дам вам программу и…
Рудольф и Доннелли переглянулись, и Рудольф встал.
— Если завтра у нас такой трудный день, — сказал он, прерывая Симпсона, — то Гретхен надо отдохнуть. Давайте расходиться.
— Я тоже так считаю, — поддержал Доннелли.
— Конечно, конечно, — согласился Симпсон. — Просто я сейчас настолько взволнован, что…
— Мы все понимаем, дружище, — сказал Рудольф. Он нагнулся и поцеловал Гретхен. — Спокойной ночи, сестричка.
Она через силу улыбнулась. Когда они уходили, она поднялась, подошла к Доннелли и взяла его за руку.
— Дэвид, — сказала она, — задержись на минутку.
— С радостью, — сказал Доннелли и мрачно посмотрел на Билли.
Билли попытался улыбнуться и поцеловал Гретхен в щеку.
— Спасибо, мама, — сказал он, — сегодня был такой чудесный день.
Гретхен схватила его за руку и всхлипнула.
— Извини, — сказала она, — это просто… просто слишком много всего за один день. Утром я буду в полном порядке. — И, обращаясь к уже стоявшему в дверях Уэсли, спросила: — А ты не исчезнешь?
— Нет, мэм, — ответил Уэсли. — Если я вам понадоблюсь, я всего двумя этажами ниже. — Рудольф хотел поселить кузенов в одном номере, но Билли отказался: мало ли что взбредет в голову этому сумасшедшему. Он не сказал Рудольфу, чего он опасается на самом деле и о чем, если ему. Билли, повезет, Рудольф никогда не узнает.
В коридоре Рудольф сказал:
— Мне что-то совсем не хочется спать. У меня в номере есть бутылка шампанского. Пошли разопьем ее.
— У меня завтра утром деловая встреча, — сказал Симпсон. — А вы идите. — Он стоял, прислонившись к стенке лифта, длинный и мрачный, обреченный всю жизнь хвалить других; на прощание он грустно помахал рукой дяде и двум племянникам, намеревавшимся продолжать праздничный вечер за бутылкой шампанского, и пошел готовиться к завтрашней утренней встрече.
Открывая шампанское, Рудольф заметил, что Уэсли не сводит глаз с запертого чемодана, лежавшего на стуле возле окна.
— Держу пари, — сказал Уэсли, когда пробка вылетела и Рудольф стал наполнять бокалы, — он здесь.
— Что здесь? — переспросил Рудольф.
— Вы знаете, о чем я говорю.
— Давай выпьем, — сказал Рудольф.
Уэсли неторопливо поставил бокал на стол и вытащил из кармана маленький пистолет.
— Тот мне все равно больше не нужен, — сказал он очень спокойно, — так что можете хранить его в качестве сувенира.
— Так и остался ненормальным, — заметил Билли.
— Я за это и выпью, — сказал Уэсли.
Они выпили.
Уэсли сунул пистолет обратно в карман.
— Значит, — сказал Рудольф, — ты смотрел фильм, а потом принимал поздравления, и эта штука все время была у тебя в кармане?
— Точно, — ответил Уэсли. — Ведь мишень может появиться в любую минуту.
Рудольф, нахмурившись, расхаживал взад и вперед по комнате.
— А если я тебе скажу, Уэсли, что этим делом займутся и тебе самому не надо ничего делать?
— Как это понимать — займутся?
— А так, что сейчас, когда мы здесь пьем шампанское, того человека разыскивает профессиональный убийца.
— Я не желаю, чтобы кто-то это делал за меня, — сказал Уэсли холодно, — и я больше не нуждаюсь ни в ваших, ни в чьих-либо благодеяниях.
— Я пробуду в Канне до конца фестиваля. Еще десять дней. Если к тому времени работа не будет сделана, я уезжаю домой и ставлю на этом деле точку. Только обещай мне, что в течение десяти дней ты ничего предпринимать не будешь. Потом делай что хочешь.
— Я ничего не могу обещать.
— Уэсли… — начал было Билли.
— А ты не суйся, — оборвал его Уэсли. — Хватит уже.
— Успокойтесь, — сказал Рудольф. — Оба успокойтесь. Да, вот еще что, Уэсли. На днях звонила твоя приятельница, мисс Ларкин.
— И что она сказала?
— Что хочет приехать сюда. Она считает, что получит в редакции отпуск на две недели, и ждет твоего звонка.
— Пусть подождет. — Уэсли допил шампанское.
— Она сказала — ты сам хотел, чтобы она приехала.
— Я думал, к тому времени все будет кончено. А ничего не получилось. Повидаемся после.
— Как знаешь, — сказал Рудольф. — Я не собираюсь разыгрывать из себя Купидона — у меня и так дел хватает. Давайте допьем, и я пойду спать.
— А ты что будешь сейчас делать? — спросил Билли, когда они с Уэсли вышли из отеля на улицу.
— Пойду погуляю. Хочешь, пошли вместе?
— Нет.
— А что ты вообще обо всем этом думаешь? — спросил Уэсли.
— Я до смерти боюсь, — сказал Билли. — Боюсь за всех нас.
Уэсли серьезно кивнул головой.
— Я дойду с тобой до стоянки, — сказал Билли. — Я забыл поднять верх у машины, а скоро, похоже, пойдет дождь. — На стоянке Уэсли помог ему поднять верх и задраить стекла. — Уэсли, — сказал Билли, — а все-таки, может, нам с тобой махнуть на машине в Париж? В теннис по дороге поиграем, покутим… Ты мог бы позвонить своей девушке и сказать, чтобы она приехала туда. Подумаешь, какие-то десять дней! Ведь уже столько лет прошло.
— В теннис я с тобой играть согласен, — ответил Уэсли, — но только здесь. Спокойной ночи, приятель.
Билли посмотрел вслед высокой фигуре в темном костюме со слегка оттопыривавшимся карманом, покачал головой и пошел в отель. Дверь он запер на два оборота.
На следующее утро он проснулся рано и попросил прислать в номер газеты. Ему принесли специальные выпуски, посвященные фестивалю, и «Нис-матэн». На первой странице Билли увидел фотографию человека в темных очках, стоявшего между двумя полицейскими. Лицо его показалось Билли знакомым. Он узнал приятеля Моники из Дюссельдорфа, торговца замороженными продуктами. В заметке под фотографией говорилось, что этот человек арестован по звонку в полицию неизвестного лица и что у него была найдена бомба, спрятанная в футляре кинокамеры. Человек, звонивший в полицию, говорил по-французски с сильным южным акцентом.
Читая эти строки. Билли улыбнулся. И кроме Уэсли, подумал он, в нашей семье есть актеры.
На следующее утро в маленьком открытом автомобиле они поехали в тихий загородный клуб в Жуан-ле-Пэн играть в теннис. Уэсли был в джинсах, выгоревшей хлопчатобумажной рубашке и твидовом пиджаке с обтрепанными рукавами и совсем не походил на актера, которому пресса предсказывала головокружительную карьеру. Билли с отвращением дотронулся до его кармана:
— Неужели ты не можешь расстаться с этой проклятой штукой, даже когда идешь играть в теннис? Мне все время кажется, что, если я начну выигрывать, ты возьмешь и пристрелишь меня.
— Где я, там и он, — снисходительно улыбнулся Уэсли. Когда они переоделись и отправились на корт, он накинул пиджак поверх теннисного костюма, а перед самым началом игры аккуратно свернул его и положил на скамейку возле сетки, где пиджак все время был на виду.
В первый день Уэсли играл так же самозабвенно, как и в Испании, с яростью бил по мячу и чаще всего попадал в сетку или в аут. Через два часа Билли сказал:
— На сегодня достаточно. Если бы ты в кино так играл, тебя бы даже по билету в зал не пустили.
— Молодой задор, — усмехнулся Уэсли, накидывая пиджак поверх мокрой от пота рубашки. — Обещаю исправиться.
— Это когда же?
— С завтрашнего дня, — заверил Уэсли.
В раздевалке, кроме них, никого не было, но Уэсли потребовал, чтобы они шли в душ по очереди и не оставляли пиджак без присмотра.
— Много я делал глупостей, — ворчал Билли, — но караулить пиджак мне не приходилось. — Уэсли начал раздеваться. Глядя на его мускулистую спину, длинные, крепкие ноги. Билли добавил: — Мне бы такое сложение, я бы уже давно дошел до финала в Уимблдоне.
— Нельзя иметь все сразу, — заметил Уэсли. — Ты зато умный.
— А ты разве нет?
— Похвастаться нечем.
— Ты далеко пойдешь в своей профессии.
— Если я ее выберу, — сказал Уэсли, направляясь в душ.
Минуту спустя Билли услышал сквозь шум льющейся воды голос Уэсли, который пел «Мне на голову падают капли дождя…». Если кто-нибудь зайдет в раздевалку, подумал Билли, и услышит это беззаботное пение, то в жизни не догадается, что парень днем и ночью носит при себе пистолет.
Когда они шли к машине. Билли сказал:
— Если ты бросишь кино, мать никогда тебе не простит. Да и я тоже.
Уэсли молча плюхнулся на сиденье и стал насвистывать мелодию из своего фильма.
На следующее утро Уэсли сдержал обещание и играл спокойно. Казалось, он вдруг усвоил тактику игры и чередовал удары, не стараясь гасить каждый мяч. Через два часа Билли наконец выдохся, но выиграл все четыре сета. А у Уэсли даже дыхание не участилось, хотя он бегал вдвое больше, чем Билли. И снова, как накануне, он заставил Билли караулить его пиджак, когда они пошли в душ.
На третий день им удалось поиграть всего час: Билли обещал вернуться рано, чтобы Гретхен и Доннелли могли съездить на его машине в Мужен пообедать. В Канне после демонстрации картины Гретхен не оставляли в покое ни на минуту, и постоянное напряжение стало уже сказываться.
За час Билли и Уэсли сыграли только один сет. Билли пришлось бороться за каждое очко, но все же он выиграл со счетом 6:3.
— Уф-ф-ф, — отдувался он по дороге в раздевалку. — Зря я тебя утихомиривал. Если так пойдет и дальше, от меня ничего не останется.
— Детская игра, — самодовольно сказал Уэсли.
Когда они одевались, раздался сильный взрыв.
— Это что еще? — спросил Билли.
Уэсли пожал плечами.
— Наверное, газовая труба взорвалась.
— На газовую трубу не похоже, — сказал Билли. У него слегка закружилась голова, и он сел на скамейку. В раздевалку вбежал управляющий.
— Мсье Эб-б-бот… — Он заикался от страха. — Идите скорее. Это ваша машина… Случилась беда.
— Сейчас иду, — сказал Билли, продолжая неподвижно сидеть. Послышался вой полицейской сирены. Билли надел рубашку и медленно и методично начал застегивать пуговицы; Уэсли торопливо натягивал джинсы.
— Уэсли, — сказал Билли, — не ходи туда.
— То есть как — не ходи туда?
— Неужели непонятно? Через несколько секунд там будет полиция. — Билли говорил торопливо, проглатывая слова. — Твой портрет будет во всех газетах. Сиди здесь. И спрячь свой дурацкий пистолет в укромное место. Если тебя будут спрашивать, ты ничего не знаешь.
— Но я действительно ничего не знаю…
— Ну и прекрасно. Так всем и говори. А я пойду посмотрю, что произошло. — Он кончил застегивать рубашку и не спеша вышел из раздевалки.
Из ближайших жилых домов к клубу начали стекаться люди. В ворота влетела маленькая полицейская машина с включенной сиреной и резко остановилась. Из нее выскочили двое полицейских и бросились к тому месту, где стояла машина Билли. Билли увидел, что от машины практически ничего не осталось — передних колес не было, капот лежал в нескольких футах от кузова. Какая-то женщина, отчаянно жестикулируя, говорила полицейскому, что, проходя мимо ворот, она видела мужчину, который возился в моторе, а когда она уже миновала ворота, раздался взрыв.
Полицейский спросил управляющего клубом, чья это машина; управляющий указал на Билли. Билли пробился поближе и только тогда увидел обезображенное и залитое кровью тело мужчины, лежавшего лицом вниз рядом с тем, что раньше было радиатором «пежо».
— Мсье, — сказал Билли, — это моя машина. — Не будь здесь управляющего, он сделал бы вид, что говорит только по-английски.
Когда полицейские стали переворачивать тело. Билли отвернулся. Толпа отпрянула, раздался женский крик.
— Мсье, — обратился один из полицейских к Билли, — вы узнаете этого человека?
— Я предпочитаю не смотреть, — сказал Билли, по-прежнему глядя в сторону.
— Прошу вас, мсье, — сказал полицейский, молодой парень с побелевшим от ужаса лицом. — Вы обязаны сказать нам, знаете ли вы этого человека. Если вы не сделаете этого сейчас, вам позже придется приехать в морг.
Второй полицейский стоял на коленях у тела и осматривал то, что осталось от карманов. Потом встал и покачал головой:
— Никаких документов нет.
— Прошу вас, мсье, — настаивал молодой полицейский.
Билли заставил себя посмотреть вниз. На месте груди зияла красная дыра, лицо было изуродовано, на нем застыла жуткая гримаса, обнажавшая разбитые зубы между обуглившихся губ, но Билли все же узнал это лицо. Он встречался с этим человеком в Брюсселе — там его звали Джордж.
— Извините, мсье, — покачал головой Билли, — я никогда в жизни не видел этого человека.
Билли сидел за письменным столом в пустой комнате отдела городских новостей и не сводил глаз с пишущей машинки. Всю работу на сегодня он закончил и мог отправляться домой. Но дом был скверной однокомнатной квартирой, где его никто не ждал. Он сам выбрал такой образ жизни. После событий в Жуан-ле-Пэне он сторонился людей.
На столе перед ним лежал толстый конверт — письмо от дяди Рудольфа из Канна, пришедшее уже три дня назад. Дядя писал слишком часто, соблазняя его рассказами о завидной жизни блестящих молодых людей, получающих солидное жалованье в Вашингтоне, где Рудольф теперь проводил значительную часть времени, выполняя какую-то неоплачиваемую, но, по-видимому, важную работу для демократической партии. Во всяком случае, его имя стали упоминать в газетах, иногда рядом с Элен Морисон и сенатором от штата Коннектикут, вместе с которым он совершал деловые поездки в Европу.
Билли уже собирался взять письмо, но тут зазвонил телефон. Он снял трубку.
— Эббот слушает.
— Билли, это Рода Флинн. — В трубке слышалась музыка и голоса.
— Привет, Рода, — ответил он. Рода была начинающим репортером и хорошенькой девушкой. Дела у нее шли куда лучше, чем у него, — ее материалы уже печатались с подписью. В редакции она всегда строила Билли глазки.
— У меня вечеринка, — сказала Рода, — и лишние мужчины нам не помешают. Я подумала, если ты ничем не занят…
— Извини, Рода, я еще работаю. Как-нибудь в другой раз.
— Ну, в другой так в другой… — Голос ее звучал разочарованно. — Только не слишком усердствуй. Я знаю, сколько они тебе платят, так что не стоит их баловать.
— Спасибо за совет. Желаю повеселиться.
Положив трубку, он снова остановил взгляд на пишущей машинке. Тишину нарушал лишь отдаленный стук телетайпа, а в ушах продолжали звучать шум и веселье, донесшиеся до него из телефонной трубки. Он был бы не прочь пойти на эту вечеринку, поболтать с какой-нибудь хорошенькой девушкой, но тем, о чем ему хотелось поговорить, он ни с кем не мог поделиться.
Какого черта, подумал он, если нельзя поговорить с другими, то поговорю хоть сам с собой.
Он вложил в машинку лист бумаги и принялся печатать.
«1972 год. По разным причинам после Испании я не делал никаких записей. В настоящее время я живу в одиночестве, безвестности и страхе в Чикаго.
Я считаю, что человеку моего поколения и с моей биографией есть о чем рассказать и рассказ этот будет небезынтересен молодым людям грядущих поколений.
Я становлюсь неврастеником. А может, и нет. Мне кажется, что за мной постоянно следят. Мне кажется, что незнакомые люди пристально смотрят на меня. Я приобрел привычку неожиданно оглядываться, когда иду по улице. За последние полгода я четыре раза сменил квартиру. Пока я никого у себя не застал. Может, я наделен даром предвидения и потому предчувствую, что со мной случится. А может, время идет по кругу, а не по спирали и в этом кругу кто-то движется в обратном направлении. Невроз Уильяма Эббота-младшего, пока неизвестный науке.
Если меня убьют или я погибну при странных обстоятельствах, то в этом будет виновна женщина, которая называла себя Моникой Волнер, когда она работала переводчицей в НАТО, а я служил в армии в Брюсселе, и Моникой Хитцман, когда я позже встретил ее в Испании, в маленьком городке Эль-Фаро, неподалеку от Малаги. Она была и, я думаю, остается членом террористической организации, которая, по-видимому, и сейчас действует повсюду в Европе и, возможно, имеет связи с аналогичными организациями в Америке.
Человек, который погиб при взрыве, когда закладывал бомбу в мою машину в Жуан-ле-Пэне во Франции, известен мне только под именем Джордж; он возглавлял группу, в которую входила Моника Волнер-Хитцман. Он был специалистом по огнестрельному оружию и по изготовлению взрывных устройств.
Я пишу это в отделе городских новостей газеты, «Чикаго трибюн», куда меня взяли полгода назад благодаря дружбе отца с одним из редакторов. Отец будет знать, где хранятся мои записи. Я держу эту записную книжку вместе с книгами и бумагами, старой одеждой и разными мелочами, которые у меня накопились за время путешествий, в армейском сундучке в подвале дома, где он живет, поскольку в моей крохотной комнате его негде поставить. Отец знает, что в этом сундучке находится кое-что написанное мною, но он ничего не читал. Я убедил его, что это наброски романа, который он все уговаривает меня написать.
С тех пор как я уехал из Канна, где подвергся весьма строгому допросу французской полиции (там совершенно справедливо подозревали, что между мной и человеком, которого я знал как Джорджа, существует некая связь, но ничего не могли доказать), никого из членов моей семьи не видел — скорее из боязни подвергнуть их опасности, чем из-за отсутствия привязанности. Меня не оставляет мысль, что через двадцать минут после случайного взрыва бомбы я собирался отдать машину матери и ее другу, которые собирались поехать вместе за город обедать, и сейчас я впервые нашел в себе силы написать о том, что произошло на Лазурном берегу».
Он перестал писать, вспомнив, как его допрашивали двое полицейских — сначала вежливо и участливо, а потом резко и грубо, не скрывая своей враждебности. Они угрожали ему арестом, но он понимал, что его хотят запугать, и стоял на своем, снова и снова повторяя, что приехал в Канн, только чтобы посмотреть фильм, поставленный его матерью, что никогда не встречал этого человека и что, насколько ему известно, у него нет никаких врагов. По-видимому, тут произошла какая-то трагическая ошибка.
Наконец они отпустили его, предупредив, что дело не закрыто и что между Францией и Соединенными Штатами существует соглашение о выдаче преступников.
Рудольф как-то странно на него поглядывал, но этого следовало ожидать после истории с пистолетом и глушителем.
— Ты везучий, — сказал Рудольф в аэропорту на следующий день, провожая Билли в Нью-Йорк. — Так и держись.
— Не беспокойтесь, — ответил он тогда.
Уэсли, который был с ними и теперь уже не улыбался, молча пожал ему руку.
Гретхен приехать не смогла. Когда она узнала о бомбе — скрыть это от нее не удалось, — ей сделалось плохо, и она слегла. Доктор обнаружил у нее высокую температуру, но диагноза поставить не сумел и велел ей не меньше пяти дней оставаться в постели.
Когда Билли зашел к ней попрощаться, его поразил ее вид. Она стала синевато-белой и за несколько часов словно уменьшилась.
— Билли, очень прошу тебя… ради меня… будь осторожен, — еле слышно сказала она.
— Постараюсь, — ответил он и, наклонившись, поцеловал ее в горячий лоб.
Билли покачал головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, а затем снова принялся печатать.
«Если бы я мог рассказать полицейским всю правду, мне, возможно, дали бы орден Почетного легиона. В конце концов ликвидация или по крайней мере сокращение шайки преступников, которые терроризируют Европу, — моя заслуга. Конечно, это произошло случайно, но случайности тоже — может быть, даже больше, чем что-либо еще, — следует принимать во внимание. Вся история моей семьи целиком состоит из случайностей, как хороших, так и плохих. Наверное, то же самое происходит и в других семьях.
Несмотря на то что я вроде бы избегаю встреч с родственниками, они часто мне пишут и держат меня в курсе всех своих дел. Я тоже отвечаю бодрыми пространными письмами, из которых следует, что отец почти бросил пить и что в газете у меня все блестяще. Это весьма далеко от истины, поскольку пишу я всего-навсего о работе полиции да о мелких преступлениях. И хотя я не стараюсь убедить отца, что роман, над которым я теоретически работаю, — это нечто вроде «Войны и мира» или что это Великий Американский Роман, я говорю ему, что, кажется, получается неплохо.
Дядя Рудольф — спаситель, совесть и ангел-хранитель нашей семьи — свято бережет семейные узы и, хотя в настоящее время в своей вечной погоне за добрыми делами и курсирует между Лонг-Айлендом, Коннектикутом, Вашингтоном и столицами Европы, находит время писать пространные письма с предостережениями и советами, на которые никто из нас не обращает внимания. Благодаря его усердию — я не встречал другого человека, который бы так любил писать письма, — я узнал, как поживает он сам, мать, которая теперь стала миссис Доннелли, и мой двоюродный брат Уэсли, который остался в Канне и работает матросом на какой-то яхте. Дядя Рудольф находит время и навещает его в связи с одним делом, которое…»
Он перестал печатать, встал и принялся ходить вокруг письменного стола. Затем снова сел, уставился на заложенный в машинку лист бумаги и снова начал печатать, однако теперь уже медленнее.
«Даже теперь я продолжаю считать, что ни о чем, связанном с навязчивой идеей Уэсли, лучше не писать. Мы все — мать, дядя и я — пытались увезти его с Лазурного берега. Счастливые воспоминания, мягко выражаясь, у нас с этим местом не связаны. Даже фестиваль принес сплошное разочарование. Вопреки предсказаниям Симпсона жюри не присудило нашей картине ни одной награды. Мать, которая вскоре собирается приступить к съемкам своей второй картины, пишет, что Уэсли отказался от роли, которую она ему предложила и которая должна была принести ему кучу денег, а также от всех подобных предложений. Вообще-то говоря, Уэсли сейчас, несомненно, самый потенциально богатый матрос на всем Средиземном море. В последнем письме он писал мне, что, покончив со своим „делом“ на Лазурном берегу, он намерен много работать в кино, накопить денег на яхту, чтобы потом, как его отец, возить пассажиров. Судя по письмам, настроение у него довольно бодрое, но на самом деле это может быть и не так, потому что я тоже пишу своим родственникам бодрые письма. Все же у него есть кое-что, чего нет у меня и что может служить источником бодрости. Когда ему исполнилось восемнадцать, он получил свои тридцать тысяч долларов, правда за вычетом довольно приличной суммы на уплату налогов, а его девушка перешла в парижское бюро „Тайма“ и то и дело летает к нему в Канн. Он также пишет, что, за исключением летних месяцев, много играет в теннис и сейчас, наверное, уже может у меня выиграть. Я же после Жуан-ле-Пэна за ракетку и не брался.
Полиции так и не удалось выяснить, откуда приехал Джордж и как его настоящее имя. А у меня все время такое чувство, что однажды я подниму глаза от письменного стола и увижу перед собой Монику. Она постоянно мне снится — сны эротические, счастливые, а когда я просыпаюсь, меня охватывает отчаяние».
Билли остановился, нахмурился и выругался. Он вынул напечатанную страницу из машинки и положил вместе с двумя другими в большой конверт, чтобы унести домой. Потом встал, надел пиджак и уже собирался выйти, но тут взгляд его упал на письмо дяди Рудольфа из Канна. Могу и сейчас прочитать, подумал он, когда-то все равно придется. Он вскрыл конверт и увидел старую и протертую на изгибах газетную страницу с приколотыми к ней с двух сторон записками. На первой почерком дяди было написано: «Прочти заметку, обведенную красным карандашом, а затем прочитай записку с другой стороны».
Билли раздраженно покачал головой. Шуточки, подумал он. Однако на дядю Рудольфа это совсем не похоже. Охваченный любопытством, он сел за стол, поближе к свету. В левом верхнем углу страницы было крупно напечатано «MARSEILLES»[39] и помельче — «Page Deux»[40]. Колонка под названием «Faits Divers»[41] была обведена красным карандашом.
«Mort d'un Voyou»[42], — прочитал Билли; оказывается, он еще не забыл французский. В заметке говорилось:
«Вчера вечером в Старом порту было обнаружено тело человека, которого позже полиция опознала как гражданина Югославии Яноша Дановича. Он был убит двумя выстрелами в голову. По данным полиции, он принадлежал к mulieu Лазурного берега и Марселя и неоднократно арестовывался по обвинению в сутенерстве и вооруженных ограблениях, хотя ни разу не был осужден. Полиция считает, что это убийство является еще одним случаем сведения счетов, и продолжает расследование».
Билли медленно положил газету на стол. Боже мой, подумал он, Рудольф, наверное, спятил! Зачем он посылает по почте такие вещи! А если письмо попадет не по тому адресу или его случайно кто-нибудь вскроет! Всегда найдутся какие-нибудь подонки, которых может заинтересовать, почему советник американского сенатора проявляет интерес к убийству мелкого преступника в Марселе, и начнут раскапывать… Он уже собирался порвать газету на мелкие кусочки, когда вспомнил о второй записке.
Он перевернул страницу, отколол записку и прочел: «Посмотри на дату». Билли взглянул на верхнюю часть листа. Это была первая страница газеты «Меридиональ», и на ней стояла дата: суббота, 24 октября 1970 года.
1970 год! Данович уже полгода был мертв, когда Уэсли отправился в Европу. Билли положил голову на руки и начал смеяться. Когда приступ смеха наконец прошел, он снял трубку и позвонил Роде Флинн. Услышав ее голос, он сказал:
— Привет, Рода! Вечеринка еще продолжается?
— Если можешь приехать, — ответила Рода, — то да.
— Еду. Какой адрес? — Она продиктовала ему адрес. — Буду через десять минут. Приготовь чего-нибудь покрепче. Сегодня мне это необходимо.
Когда он вышел из редакции и пошел по Мичиган-авеню, высматривая такси, ему опять показалось, что за ним следят. Он оглянулся: позади него на расстоянии в полквартала шли только две парочки.
Наверное, надо спросить Рудольфа, подумал он, не сохранился ли у него пистолет. Мало ли что, вдруг пригодится.
Затем он увидел такси, сел в него и отправился на вечеринку.
здесь: с этой средой
большое спасибо, мсье
красавица Ницца
То же самое? Белое вино?
немного
я учил его в школе
В коллеже? В лицее?
Еще коньяку?
пожалуйста
охотно
дорогой
очень хорошо
спокойной ночи, мсье
судебный следователь
степень бакалавра
крае
счастливого пути
и в заключение
хорошо, мсье
поехали
негодяя
жандармерия
девушкой
домашняя хозяйка
печеночного паштета
итальянская фантазия
Фильм известного шведского режиссера Ингмара Бергмана.
принцесс
на месте преступления
Французский журнал, посвященный проблемам киноискусства.
барьер
поместья
Известный австралийский теннисист.
прощай
Адвокат из Антиба сказал, что вы хотите со мной поговорить
понятно
согласен
Марсель
страница вторая
хроника
«Смерть хулигана»